Галактический путь: Одиссей

Предисловие

Это случилось в 2030 году.

Я до сих пор не знаю, как я там оказался. И кто перенес меня обратно. Я просто шел по своим делам, а через секунду уже стоял в монгольской степи, а рядом со мной – пожилой академик с электронной трубкой.

Мне довелось быть свидетелем этой фантасмагории лично.

Я буду краток. Я не писатель. Никогда им не был. Я обычный человек, который однажды оказался не в том месте и не в то время, а может – в самом что ни на есть правильном.

Во Вселенной есть существа, которые отличаются от нас. Имя им потом дали – Эфириане. Родившиеся сначала как разум в плотных туманностях. Разум, который появился миллиарды лет назад из квантовой запутанности. Задолго до материальных разумных существ.

И они не все одинаковые. В нашей галактике их называют.

Сборщики. Другие – Хранители. До недавнего времени до нас никому не было дела. Земля – маленькая, тихая планета на окраине галактики. Кому мы нужны?

Но в 2030-м все изменилось.

Хранители вмешались первыми. Они поняли: если мы не объединимся с другими разумными расами, если не научимся защищаться, Сборщики придут за нами. И тогда – конец. Не сразу, не быстро, но неизбежно.

Я видел, как люди строили первый звездолет. Видел, как уходили в прыжок. Видел мертвые планеты.

Но мы не опоздали. Мы пришли ровно тогда, когда были нужны.

Здесь – все, что я запомнил. Все, кого встретил.

Я расскажу про открытия и битвы. Про абордажи и погони. Про любовь и смерть. Про концепцию души, которую Эфириане считают даром богов. Про то, как мы собирали флот против тех, кто сильнее и старше нас на миллиарды лет.

Все, что здесь написано, не противоречит современной науке. Ну, почти все. Есть пара моментов, которые я сам не до конца понял.

Я выкладываю эту историю бесплатно. Потому что больше не вижу другого способа. Читайте. Передавайте другим. Ставьте лайки, делитесь ссылками. Потому что иначе история потеряется в этих просторах интересных фантастических книг.

Если вам покажется, что этого не могло быть – вы абсолютно правы.

Но я там был.

Отдельное дополнение к книге — «Галактический путь. Персонажи». Там собраны подробные биографии героев и описания рас, встреченных на пути. Если в основном тексте вам захочется узнать о ком-то больше — добро пожаловать туда. Там тоже есть обратная ссылка сюда.

https://author.today/work/580473

Эта книга написана в стиле бортового журнала.

Итак, знакомьтесь с первыми участниками и с тем, как всё начиналось.

МАКСИМ ЕМЕЛЬЯНОВ 42 года, Российский космонавт.

Это Макс космонавт. В голове — космос, в паспорте — русский, но с монгольской кровью, поэтому физиономия невозмутимая, когда вокруг всё горит.

Сын того самого знаменитого конструктора, налёт на МКС — вагон. Дружит с астронавтами со всего мира.

Если рядом Макс и он начал шутить — значит всё, пипец откладывается. Батя, который снимает стресс подколами.

С хорошей чуйкой IQ наверное под двести. Конфликты разруливает за минуту, потому что чувствует людей. Но в быту — рассеянный гений. Щетку зубную не найдёт, зато траекторию полёта посчитает с закрытыми глазами.

Детей нет. Не срослось: то командировка, то принципы, то мама в детстве накрутила. Сейчас вроде новые отношения, мечтает о семье. Обычное человеческое счастье для него сложнее, чем стыковка с «Одиссеем».

Это Жебровский Семён Семёныч.

62, астрофизик, но в космос его так и не взяли. Теперь смотрит на звёзды снизу и шутит, чтоб не плакать.

Днём он мировая величина, все мнением дорожат. А по ночам садится за комп и врубает истребители. Летает там как бог, забывает про возраст и что вообще всё не так сложилось. Слабости у него: женщины, выпивка и симуляторы. Характером — тот еще Купитман: циник, который подкалывает всех, но если что — за ним как за стеной. Короче, мужик огонь.

Это Софи. Софи Лучко. Французский астрофизик.

Она вся на эмоциях: злится — сыплет французскими «Oh là là, purée!», радуется — визжит «C’est magnifique!». Сладкое жрет постоянно, в рюкзаке всегда заначка шоколада. Поэтому да — склонна к пышным формам, и ей вообще пофиг. Она красивая, особенно когда улыбается с набитым ртом, и упрямая как осел.

В науку верит как в религию, обожает фантастику. Западает на Макса.

В общем, если встретите пухленькую француженку, которая жует круассан и втирает про червоточины как самое сексуальное во Вселенной — это Софи.

БИЛЛ СКОТТ, 41 год, Американский астронавт.

Человек, который всегда сначала думает о других, а уже потом о звездах. В сорок один он остается идеалистом, хотя космос давно научил его осторожности. Американский астронавт, патриот без громких слов. У Билла есть то, что он бережет сильнее любой миссии, - семья. Двое детей, дом, воспоминания о совместных полетах и ужинах с друзьями, где космос обсуждают между делом, с юмором и теплом. С Максом его связывает не только МКС, но и редкое доверие.

Сейчас Билл все чаще сомневается: не в мечте, а в своем месте в ней. Ему отказали в новых полетах, и он снова и снова прокручивает варианты - что сделал бы иначе, где свернул не туда. Но если выбор придется делать еще раз, Билл выберет честно. Даже если это снова поведет его туда, где страшно.

Глава 1: Первый контакт

И тихо, в синеве безбрежной, Стоял он, царственно-безгневный, И ждал. И в ужасе немом Пред ним склонился шар земной.

Монгольская степь – наши дни. Бескрайняя желто-зеленая равнина, притворяющаяся морем, уходит под горизонт, и ковыльные волны сливаются с блекло-голубым небом.

Здесь, в Монгольской степи, у границы еще двух империй, России и Китая, появился бесшумно шар. Идеально гладкий, без единой детали, он висел в воздухе, нарушая своим существованием все. Просто материализовался. Совершенный и пустой. Ни люков, ни антенн. Только наглая геометрия.

За три дня до этого академик Семен Семенович Жебровский доживал свои дни перед отставкой в командировочной берлоге – домишке на отшибе. Вечерний ритуал не менялся: скрипучий стул, бутылка арага (местной бурятской водки – но хорошо выгнанной, специально для него) и потрепанный том Стругацких, который он перечитывал в поисках шифра к собственной несостоявшейся жизни.

Все, что оставалось от прежних амбиций, к девяти вечера сворачивалось в пиксельное небо на экране ноутбука. Жебровский запускал свою игрушку, садился в кабину истребителя и на сорок минут забывал про возраст и подступающую пенсию. Его пальцы, чуть трясущиеся, на клавишах становились твердыми и точными. Он делал немыслимые виражи, ловил в прицел силуэты «мессеров». Это была единственная территория, где он оставался не теоретиком, а летчиком-асом. Где существовали чистая мысль, а не формулы. Звезды здесь были нарисованными, но барражировать под ними получалось куда убедительнее, чем в докладах для бесконечных коллег.

Новость пришла ночью. В пятидесяти километрах приземлился НЛО. Жебровский медленно отпил из пиалы, поставил ее на стол и улыбнулся. До слез…

— Дождался, старый дурак, — проскрипел он сам себе. — Прямо на порог явились. Ближе всех ко мне. К тому, кто в тишине и мечтах на них все это время смотрел!?…

Жебровский запрыгнул в свою «буханку» — военный УАЗик, который помнил, наверное, ещё монгольское нашествие. Мотор закашлял, как старый туберкулёзник, но завёлся. Академик бросил на пассажирское сиденье ящик с приборами, канистру арага и любимый том Стругацких.

— Если эти пришельцы окажутся бюрократами, — пробормотал он, выруливая на проселок, — хоть книгу будет чем швырнуть. А если выпьющими — то и араг пригодится. Дипломатия, она, брат, в глотке сидит, а не в протоколах.

«Буханка» подпрыгнула на кочке, и ящик с приборами жалобно звякнул.

— Терпи, — сказал Жебровский приборам. — Мы едем делать историю.

Он приехал первым. Сфера висела в пустоте, как бильярдный шар, забытый великаном на зелёном сукне степи. Идеально гладкая. Ни люков, ни антенн, ни намёка на то, что внутри кто-то есть.

Жебровский вылез из «буханки», отряхнул пиджак, поправил очки и несколько секунд просто смотрел.

— Ну, здравствуй, — сказал он наконец. — А я уж думал, не дождусь. Пятьдесят лет смотрел в небо, а оно, оказывается, вот оно — припёрлось. И даже не позвонило заранее.

Он подошёл ближе, постучал костяшками по корпусу. Звук был глухой, как от стены.

— Ау? Есть кто дома? Или вы как японцы — сначала думаете, потом отвечаете?

Он уселся на траву, прислонившись спиной к тёплому боку сферы, и раскрыл «Пикник на обочине».

— Смотри, — сказал он сфере, показывая обложку. — Тут тоже про пришельцев. Только там всё плохо кончилось. Надеюсь, у нас сценарий получше.

Сфера молчала, но Жебровскому показалось, что она чуть-чуть, самую малость, изменила оттенок.

— Ладно, — Жебровский вздохнул, достал из кармана фляжку, отхлебнул. — Я подожду. У меня есть араг. Торопиться некуда.

Когда сфера наконец открылась — просто возник проём, залитый ровным светом, — Жебровский не удивился. Он аккуратно сложил книгу в карман, поправил очки и шагнул внутрь.

— Ну, раз приглашают… — сказал Семен Семенович и перекрестился. — Главное – не соваться, куда не просят. А нас, дураков, и не спрашивают. Его размышления мчались, как скакуны у Газманова.

Он сделал шаг. Пол был непонятным, под ногами текли реки света – сине-золотые, багровые. Никаких кнопок, рычагов, сенсоров или зеленых человечков. Только в центре плавало что-то. Из него раздался голос, без возраста и пола, он звучал не в ушах, а где-то внутри.

Жебровский входит, оглядывается, бутылка все еще в руке. Он вертит головой, ищет, куда бы ее пристроить. Не находит. Оставляет в руке.

— Ну… здравствуйте. А вы кто? Или что? И главное, — он поднимает бутылку, словно оправдываясь, — это не то, что вы подумали. Это… для храбрости. Чисто символически.

Голос: Здравствуйте, Семен Семенович. Я читала вашу книгу. Ту, что не опубликовали.

Жебровский: (прищуривается) О-хо-хо. И где ж вы ее взяли? Я ее в одном экземпляре на даче держу, под половицей. Мыши, и те не нашли.

Голос: Мне не нужны половицы. Я читаю мысли. И симулятор ваш видела. Вы хорошо летаете.

Жебровский: (отмахивается) Да какое там «хорошо»… кнопки нажимаю. Молодость вспоминаю. А вы, стало быть, по мыслям шарите? Нехорошо. Не по-людски.

Голос: А я и не человек.

Жебровский: (вздыхает, наконец убирает бутылку в карман) Это я уже понял. Ну, давайте, выкладывайте. Чего хотели-то?

И, главное, «че надо!?» Потому что просто так к таким, как я, в гости не ходят. Только если занять или пожаловаться.

Он назвал это существо «Света» – просто потому, что оно светилось, да и обращаться к «локальному интерфейсу» ему было лень. Они беседовали. Света говорила о знании как о даре, который должен быть общим, как воздух. О технологиях, способных покончить с голодом, войнами за ресурсы, дать человечеству невиданную свободу. Жебровский слушал, попыхивая электронной трубкой, и время от времени прикладывался к горлышку фляжки («для поддержания градуса дискуссии»).

— Все это, голубушка, прекрасно, — наконец сказал он, выдохнув дым. — Матричные генераторы, синтезаторы материи… C'est magnifique, как сказала бы одна моя знакомая. Умные штуки. Но человеку, поймите, мало дать инструмент. Ему нужно дать… смысл им пользоваться. Для стройки, а не войны. А он, дурак, первым делом обязательно заточит его на соседа. Ему сначала спокойствие подавай, сытость, а уж потом – звезды. Иначе он вашу технологию в новый меч перекует, это сто процентов. Вы вот предлагаете «открытый доступ для всех». А что такое «все»? Это тот, у кого уже есть все, схватит еще больше. А тот, у кого нет, так и будет сидеть на своем диване, только теперь с голографическим телевизором. Печальная картина.

— Вы не верите в свой вид? — спросила Света.

— Верю. Но верю и в его умение наступать на одни и те же грабли. Вы хотите проверить, способны ли мы к единству? Так проверяйте не на сытых и довольных, а на голодных и напуганных! Вот где цивилизация видна.

— А вы сами чего хотите? — спросила Света, и ее голос прозвучал по-человечески – с интересом.

— Я – развития, — отрезал Жебровский. — Чтобы техника человеку помогла… ну, стать человечнее, что ли. Чтобы ваш дар не ярлык на нас поставил – «примитивные, но обучаемые» – а крылья дал, и чтобы человек техникой стал. А иначе зачем все? Чтоб мы тут, на своей кухне, новые виды пельменей из синтезированного мяса лепили? Печально…

Света помолчала, задумалась.

— Вам повезло приехать первым, Семен Семенович. И мне повезло. Ваша… «свободная траектория» мысли… она содержит правильные вопросы. Вы будете моим собеседником.

— А остальные? — Жебровский махнул рукой в сторону невидимой степи, где уже, он знал, должна была начаться суматоха.

— Они ждут снаружи. Пока вы здесь – корабль закрыт. Но нам придется поговорить и с ними. Им я буду говорить иначе. Более… официально. Им нужны четкие условия, схемы, гарантии. А с вами… мне интересно и спокойнее.

Жебровский хмыкнул.

— Ну, я всегда был хорош в роли переводчика с марсианского на бюрократический. Ладно, договорились. Только одно условие: когда начнется это официальное цирковое представление, вы мне иногда подмигивайте. А то я, знаете ли, могу и заскучать.

Так и вышло. Через несколько часов степь наполнилась суетой палаточного Вавилона, шар был глух. Все попытки приблизиться заканчивались ничем. Для Жебровского прошло 10 минут. Появился Жебровский из сферы, от него пахло перегаром. Костюма на нем не было, все удивились. «Это образ посланника!? Кто-то заблудился!?» Папарацци рвались через ограждение. Все виды войск держали его в прицелах. На Жебровском было около 50 лазерных зайчиков разного цвета.

— Вы охренели!? — произнес Жебровский, делая козырек из руки. — А если в глаз!?

Он чувствовал себя памятником самому себе. Лазерные зайчики плясали на его пиджаке, на лысине, на электронной трубке, которую он по привычке держал в зубах.

— Семен Семеныч! — крикнул кто-то из знакомых голосов. — Как вы туда попали?

— По-русски, — громко ответил академик, не вынимая трубки. — Как в анекдоте: «Шел, никого не трогал, а тут — бац! — и ты в космосе». Только я не в космосе, я в степи, и вместо инопланетян — вы.

— Это вы про нас? — обиделся какой-то полковник.

— Про вас, голубчик, — ласково сказал Жебровский. — Я про инопланетян ничего плохого не говорил. Они, знаете ли, культурные. Не тычут в лицо лазерами. У них, может, и лазеров-то нет, а если есть, то они их в стол убирают, когда гости приходят. А вы — сразу в глаза. Прямо как гаишники на трассе.

Полковник покраснел и махнул рукой. Лазерные зайчики исчезли.

— Вот, — одобрительно кивнул Жебровский. — А теперь дайте-ка мне покурить. И расскажите, чего вы тут все собрались. Или вы думали, я оттуда с чемоданом золота выйду?

— А что там? — спросил кто-то из журналистов, протискиваясь через оцепление.

— Там, — Жебровский загадочно посмотрел на сферу, — там все, как у нас. Только без очередей и без начальников. Прямо рай какой-то. Но если вы туда полезете, — он строго посмотрел на журналиста, — я за порядок не ручаюсь. Может, и очереди появятся.

Уже было понятно, что наш. Человек! Жебровского окружили.

— Как туда войти!? – звучало со всех сторон. — Легко, девочки… легко… Дайте перекурить, обдумать и пошли.

Около Жебровского собирали делегацию. Которая по ходу на процентов 90 была кем-то согласована. Его одели в галстук.

Теперь, когда международная делегация – как экскурсия в Эрмитаж, или в мамзелей, или не знаю, что еще придумать, – робко ступила за ним следом, внутреннее пространство изменилось. Оно стало больше, торжественнее. В центре парила сложная голограмма. Света говорила другим голосом – чистым, безличным.

Жебровский стоял чуть в стороне, прислонившись к прозрачной стене, и смотрел на это представление с усталой усмешкой. Он ловил какие-то нюансы, другие их не видели: чуть мягкий тон, обращенный к нему. И когда после оглушительного предложения Сферы – дать технологии всем и сразу – в зале повисла тишина, взволнованная шепотом дипломата («Все… для всех? Без патентов?»), вперед снова шагнул он.

— Позвольте уточнить, голубушка, — кашлянул Жебровский, и все взгляды устремились на него. Он обращался к сфере. — Это вы нам подарить собрались? Сувениры на память? Или это, как в том анекдоте, «чтобы вы тут без нас не скучали»?

Светящееся дерево развернулось к нему.

— Конкретика такова: мы готовы передать знания. Как инструменты для изменения вашей цивилизации. Полные схемы. Принципы работы. Все – в открытом доступе. Для всех. Это первое условие.

— Условие? — переспросил Жебровский, прищурившись. — А еще есть? Чтобы мы пели хором «Танец маленьких лебедей»? А может, вы ресурсов каких-то хотите? У нас есть истории про аннунаков. Остыньте, дружище. Лучше помогите мне.

— Второе условие – сделать это шагом к единству. Если шаг сделан в сторону общего блага – будет дан доступ к следующим знаниям.

— А если провалим? — спросил Жебровский, уже зная ответ, но желая, чтобы его услышали все.

— Тогда контакт будет непродуктивным. Мы уйдем. И, возможно, вернемся через несколько тысяч лет.

Когда все закончилось и делегация потянулась к выходу, Жебровский задержался на мгновение. Он посмотрел на величественную голограмму и сказал:

— Ну что, голубушка, начинаем? Диалог цивилизаций, первый акт. Только, чур, я не буду носить этот дурацкий галстук. Он меня душит.

Глава 2: Экипаж

Здесь каждый - умник и герой, И каждый - в чем-то пассажир И путь упрямо шел с войной, Не спрашивая этот дикий мир. Кто с верой шел, кто с тихим смехом, Кто прятал страх за остротой; Судьба дала им общий вектор И спор, и путь, и дом иной.

Два года спустя. Мир изменился – скорее, накренился, как корабль, принявший неожиданный груз. Сфера стояла в степи, немым перламутровым укором, а ее Проводник в сети отвечал на вопросы с терпеливой, безразличной точностью. Знание стало общим. Энергия и еда перестали быть проблемой. Войны за ресурсы затихли, сменившись вялым, но упорным брожением умов – человечество в целом затаило дыхание в ожидании следующего дара.

А четверо людей уже не ждали. Они чувствовали зуд в пальцах. Видели цель.

Билл Скот находился в Хьюстоне, в тренировочном центре НАСА, который неспешно превращался в музей. Пилотируемая программа тихо скончалась – зачем рисковать людьми, когда дроны делают все лучше? Билл, отстраненный от полетов по надуманному медицинскому предлогу, теперь обучал новобранцев, которые уже никогда не полетят. Он был примерным семьянином. Но по вечерам, в кабинете, заваленном моделями, он изучал старые, безумные проекты звездных кораблей. Он понял простую вещь: первый дар Сферы объединил Землю. Второй должен вывести человечество за ее пределы. И для этого нужен корабль. Не зонд. Корабль для людей. И он, Билл Скот, должен быть на его борту.

Максим Емельянов сидел в своем кабинете в Звездном городке, заваленном чертежами, схемами и пустыми стаканчиками из-под кофе. На мониторе горела схема «Одиссея» — его тайная гордость, его мечта, его бессонница. А на бумаге – адаптировал технологии Сферы для старых «Союзов», занятие столь же перспективное, как установка реактивного двигателя на карету. На деле – вел тихую, партизанскую работу. В его компьютере зрел проект. «Одиссей». Он рисовал схемы корабля-матрешки, где жилые отсеки были бы защищены не броней, а магнитным полем и слоем искусственной воды – дешево и практично. Двигатель – тот самый матричный генератор, но как сердце плазменного движителя. Он шутил с коллегами, ходил на свидания. Но в его глазах, когда он оставался один, была рассеянность человека, который видит то, чего другие не замечают. Его мечта о простой семье тихо переплавлялась в мечту о семье человечества, уходящей к звездам.

Софи Лучко сидела в своем кабинете в Брюсселе, окруженная стопками отчетов, графиков и пустыми обёртками от шоколада. Перед ней стоял толстый чиновник в дорогом костюме и вещал:

— ...поэтапное освоение даров, мадам Лучко. Мы не можем просто взять и...

— Не можем? — Софи вскочила, стукнув кулаком по столу. — Не можем?! Мы — сдаём экзамен, месье! Понимаете? Сдаём! А вы хотите тянуть резину, пока инопланетяне не решат, что мы безнадёжны!

Чиновник попятился.

— Но, мадам, процедуры...

— К чёрту процедуры! — Софи выхватила из ящика стола очередную плитку шоколада, отломила кусок, сунула в рот. — Вот что я думаю о ваших процедурах. Вот! — Она помахала обёрткой. — Если мы сейчас не начнем действовать, нас просто не допустят до следующего этапа! А следующий этап — это выход к звёздам! Вы хотите сидеть в этом кабинете всю жизнь?

Чиновник открыл рот, закрыл и выскользнул за дверь.

Софи откусила ещё шоколада и уставилась в окно.

— Oh là là, — пробормотала она. — Ну почему все такие тупые?.

Звонок Билла застал Макса за расчетами.

Связь шипит. На экране лицо Билла – усталое, но с каким-то новым, лихорадочным блеском в глазах.

Билл: Макс. Есть разговор.

Макс: (отрывается от расчетов, трет глаза) Валяй. Только быстро, а то я тут новую теорию вселенной вывел. Оказывается, все дело в кошке. Она, представляешь, не просто и жива, и мертва одновременно. Она еще и в этот момент тебя презирает за то, что ты вообще задаешь такие дурацкие вопросы. И это, между прочим, фундаментальная сила, которая и удерживает все мироздание от развала. Я назвал ее «сила кошачьего пофигизма». Нобелевка, считай, уже в кармане!

— Я серьезно, Макс. Речь о полете. Настоящем. Туда.

Макс замирает. Смотрит на Билла. Тот не шутит.

— Куда?

— Не знаю. Дальше, чем кто-либо. Туда, где еще никто не был.

— (пауза) Билл, ты это… с дуба рухнул? Нас не то что не пустят – нас упекут. Скажут – старость не радость, у американца крыша поехала.

— Поэтому я звоню тебе. Ты придумаешь, как.

— Я понял, что мы ждем не того. Ждем следующую инструкцию. А если она будет: «Нате вам роботов»? Мы так и будем «не удел», а эти чиновники, они сразу поддержат, только дай им контроль над роботами и ИИ. Мы окажемся не готовы. Нас опередят комитеты. Мы потеряем годы. А Сфера может передумать. Нам нужно, чтобы сфера сказала: «Теперь постройте корабль и летите».

У нас есть Софи. Она в Европарламенте, она может пробить…

— (перебивает) Софи в болоте, Билл. Она там с чинами за шоколадки воюет.

— Тогда нам нужен кто-то, кто вытащит и ее, и нас. Кто-то, кого они послушают.

— Ну я уже над этим работаю, если что, — ответил Макс. — Думаю, как это все провести.

— Я тоже думал. Вот что… Нам нужен проект. Убедительный. И нам нужно пробить его на самом высоком уровне.

Через неделю Макс был в Брюсселе. Встреча с чиновниками прошла предсказуемо: вежливые улыбки, кивки, слова о «важности» и «необходимости изучения». Ни «да», ни «нет». Просто «может быть». Двери захлопнулись.

Они сидели в кафе. Софи молча размешивала сахар в третьей чашке.

— Правительство не убедить, — сказала она. — Они видят только Землю. Их горизонт – следующие выборы.

— Тогда нужно идти выше, — сказала Софи, и в ее глазах блеснула уверенность. — К источнику. К Проводнику. Но он общается через тех, кого признает.

Макс посмотрел на нее.

— Жебровский. Он говорит со Сферой.

— Именно. Он не бюрократ. Он мечтатель. Скептик, но мечтатель. Нужно предложить ему мечту.

Официант, принесший счет, задержался у столика. Он видел перед собой трех людей, которые говорили на странной смеси английского, французского и какого-то гортанного языка, и каждый из них жестикулировал так, будто дирижировал невидимым оркестром.

— Вы извините, — сказал он, ставя тарелку с недоеденным круассаном, — вы кто? Артисты?

— Хуже, — ответил Билл. — Космонавты без корабля.

— А, — понимающе кивнул официант. — Тогда вам вон к тому столику. — Он указал на угол, где сидел пожилой господин в дорогом костюме и читал финансовую газету. — Он уже три часа сидит, третью чашку кофе пьет. Ждет, видно, кого-то, кто предложит ему что-нибудь интересное. Деньги у него есть, это точно.

— Спасибо, — сказал Билл, вставая. — Макс, это знак.

— Это знак того, что мы не умеем пить кофе незаметно, — вздохнул Макс, но все же направился к столику.

Пожилой господин, увидев приближающуюся делегацию, отложил газету и приготовился слушать. Его лицо выражало ту самую профессиональную готовность, которая бывает у людей, привыкших, что к ним приходят с просьбами о финансировании. Он ждал. Макс, Билл и Софи сели напротив.

— Мы хотим построить звездолет, — сказал Макс без предисловий. — И улететь к другим звездам.

— Это дорого, — заметил господин.

— Мы знаем, — кивнул Билл.

— Это очень дорого, — повторил господин. — И очень рискованно. И очень непонятно, кто будет платить за это удовольствие.

— А вы не хотите заплатить? — спросила Софи, откусывая очередной кусок шоколада.

Господин посмотрел на нее, на ее шоколад, на ее решительное лицо и неожиданно улыбнулся.

— Знаете, — сказал он, — я всю жизнь финансировал то, что приносит прибыль. Мосты, дороги, заводы. Все это можно было пощупать, взвесить, посчитать. А тут… звездолет. Неосязаемый, почти эфемерный. Как мечта. А мечты, знаете ли, самый ненадежный актив.

Господин подумал, потом достал визитную карточку.

— Я подумаю, — сказал он. — А вы пока пришлите мне бизнес-план. С расчетами. И фотографию экипажа. Для отчетности.

— Будет вам бизнес-план, — пообещал Билл, беря карточку. — И фотография. Только мы на ней, возможно, будем без галстуков. Это наша традиция.

— Традиции, — вздохнул господин, — это единственное, что я финансирую без расчетов. Действуйте.

Он ушел, оставив на столе недопитый кофе и газету, в которой на первой странице была фотография степной сферы, висящей над монгольской степью.

— Ну вот, — сказал Билл, усаживаясь на освободившееся место. — Первый спонсор. Дальше будет проще.

— Вы думаете? — спросила Софи.

— Не знаю, — честно признался Билл. — Но если мы сейчас не начнем делать вид, что все идет по плану, то так и будем сидеть в этом кафе до пенсии.

Академик Жебровский принял их на своей даче. Выслушал, попыхивая трубкой. Выпил с Максом коньяку. Потом, когда речь зашла о сути, откинулся в кресле.

— Корабль… «Одиссей»? Пафосно. Ладно. Вы хотите, чтобы я пробил этот вопрос?

— Мы хотим, чтобы вы помогли сделать шаг. Шаг, который все ждут, но боятся.

Жебровский вздохнул. В его глазах, усталых и немного подгулявших, мелькнула старая, детская искра.

— Я согласен. Но при условии. Когда вы построите «Одиссей»... вы берете меня с собой. Я, может, и старый, и могу и бухнуть. Но я должен это увидеть. Своими глазами. Могу грести на вашем корыте. Моя мечта. Иначе — никакого разговора.

Он сказал это не как торг, а как исповедь. Макс, Билл и Софи переглянулись.

— По рукам, академик, — сказал Макс. — Берем. Штурмана, скептика и запас коньяка. Экипаж укомплектован.

Первая фаза инопланетного шага еще не была завершена. Но экипаж уже дал клятву, предрекая следующий шаг проводника.

Глава 3: Кия

Здесь каждый прав, и каждый строг, Здесь спор - почетный разговор. И даже мирный диалог Ведет просчет и приговор.

Ситуация с Жебровским, к общему удивлению, сработала. Официальный запрос, оформленный со всеми бюрократическими поклонами, повис в эфире. Ответ пришел не бюллетенем, а персональным приглашением для «инициатора идеи».

Жебровский сидел в стерильном модуле Контактной зоны, чувствуя себя пациентом, которого вызвали в кабинет главного врача для оглашения странного, но интересного диагноза.

— Ну что, старик, — пробормотал он. — Пришла пора на прием к звездному терапевту. Жаловаться будем на судьбу-злодейку.

Экран ожил. Пульсирующее световое поле.

«Академик Жебровский. Ваш запрос рассмотрен».

— Рассмотрен, — кивнул Жебровский. — И что, голубушка? Поставили диагноз? «Мечтательная паранойя» или есть шанс на ремиссию?

«Ваша идея – «Одиссей». Пилотируемая миссия за пределы Солнечной системы. Цель – познание и символический шаг вида».

— Ну, если так красиво говорить, то да. А в чем вопрос?

«Вопрос в приоритете. Я наблюдаю поток запросов человечества. Он… разнообразен».

На экране замелькали изображения.

«Запрос: технология «вечной молодости». Запрос: устройства стимуляции центров удовольствия. Запрос: полная автоматизация. Запрос… на создание антропоморфных компаньонов для интимного взаимодействия».

В модуле воцарилась такая тишь, что стало слышно гудение трансформатора за стеной.

— Печальная картинка. Получает человек инструментарий созидания. И что просит? Таблетку, чтобы не раздражало, и куклу, чтобы не было одиноко. Ой, все…

«Ваша метафора точна. Доминирующий вектор направлен не на развитие. На устранение дискомфорта и делегирование деятельности машинам».

— Ну а что вы хотели? Вид молодой. Болезненный. Ему хочется на диван. Это – посттравматический синдром цивилизации. Диагноз.

«Мы это понимаем. И мы ждали именно вашего запроса. Он – аномалия. Он направлен вовне. На риск. На развитие».

Свет на экране сгустился.

«Ваша миссия имеет ценность. Это сигнал. Демонстрация того, что в вашей генетике есть не только программа гедонизма. Есть программа преодоления».

— Значит, билет нам дадут?

«Мы не против. Но вы должны понимать: сам факт одобрения станет угрозой. Не для нас. Для вашего статуса-кво».

— Угрозой? Кому?

«Людям, которые хотят диван. Ваш полет будет укором. Ваше правительство, корпорации будут сопротивляться. Их власть – в управлении «диваном». Вы – угроза основе их мира».

Жебровский слушал, и на его лице расползалась горькая улыбка.

— Знаете, голубушка. Я старый врач. Самая страшная болезнь – отказ от иммунитета. То, что вы описываете… это отказ от иммунитета вида. А наш «Одиссей»… попытка вколоть прививку. Понятно, что за это по рукам получат.

«Мы передадим данные. Но борьбу на вашей планете вам вести самим. Удачи, академик. Ваш «сигнал» принят».

Связь прервалась. Жебровский отхлебнул из фляжки.

Разрешение Сферы повисло в воздухе. Пока Жебровский, Макс, Билл и Софи тихо ликовали, мир готовил ответ.

Стефан Кинг не сомневался. Его кабинет в штаб-квартире НАТО был стерилен. Он видел угрозы, а не цивилизации. «Одиссей» в его отчете значился как «вектор неконтролируемой эскалации». Его мир был крепостью.

Эмма Номик правила иначе. Ее сила – в процедуре. Появление нового, неподконтрольного «игрока» было оскорблением. Его технологии она видела как угрозу суверенитету. Ее выгода была тождественна стабильности системы. «Одиссей» был клином.

Их связь была симбиотической. Кинг обеспечивал «силовой аргумент» в кулуарах, Номик – «законное обоснование» на трибуне. Он называл ее «леди Протокол», она его – «генерал Паранойя». Их союз был плотиной.

Казалось, мир был против. Но многие ликовали. «Одиссей» стал светом в конце туннеля. Хлеб или зрелище? Диван или будущее?

И начались заседания. Первое – чрезвычайное совещание Совбеза ООН.

Стефан Кинг орал. «Это не мечта! Это – дезертирство! Пока одни готовятся бежать, кто будет охранять этот дом? Этот проект – чек, который человечество не сможет оплатить! Цена – наша безопасность!»

Эмма Номик душила аргументами. «Мы наблюдаем попытку легитимизации безответственной траты ресурсов под сомнительные лозунги. Это частная авантюра группы романтиков. Я предлагаю создать международную регулирующую комиссию с правом вето».

Казалось, плотина устоит. Но в цифровом пространстве появилось видео с Кией Крофард.

О жизни Кии мир знал мало. В 16 лет она была доктором психологии и философии Стэнфорда. Сирота. Азиатского происхождения, индиго. Ее называли «чистым каналом». Она не аргументировала – она доносила. За детской хрупкостью скрывался ум и легкий юмор. Она мечтала о простом. Но ее судьбой было говорить.

Взрывной рост ее простого видео с хештегом #ПослушайтеРебенка стал переломом. Давление было таким, что Кинг и Номик уступили.

(Кия выходит к трибуне. Не подходит к микрофону сразу – стоит несколько секунд, глядя прямо в зал, будто переводя дыхание. Плюшевый единорог не под мышкой, а в руках, прижатый к груди. Говорит без бумажки, иногда глядя на ладони, будто читая по ним. Ритм речи неровный, с паузами – не выступление, а размышление вслух.)

— Три вещи, которые нужны человеку каждый день. Так говорил один мудрый тренер. Смеяться. Думать. И чувствовать, что ты живешь. По-настоящему.

Мы перестали смеяться над сложным. Мы стали смеяться над глупым. Мы думаем не о «как устроена звезда», а о «как устроен мой удобный стул». А чувствовать… мы боимся чувствовать слишком сильно. Потому что это небезопасно. Это может… потревожить. Это может заставить встать с дивана.

Мне 16. У меня нет вашего опыта. Но, может быть, поэтому я еще помню вопрос «почему?». Почему трава зеленая? Почему звезды не падают? Почему мы, получив все ответы на вопросы о комфорте… перестали задавать вопросы о смысле?

У меня есть друг. Ему двенадцать. Он целыми днями сидит в шлеме виртуальной реальности. Ему там хорошо. Там он может все. А в реальной жизни он боится выйти из дома. Ему страшно. И его мама говорит: "Не ходи, там опасно, лучше надень шлем". И он надевает.

(Пауза. Она снова поднимает глаза, теперь на зал.)

Я не знаю, как уговорить вас их отпустить. Я просто хочу, чтобы у моего друга, когда он вырастет, был выбор. Не только шлем. А настоящий космос. Настоящий. Пусть даже опасный.

Проводник дал нам не инструкцию. Он дал нам… зеркало. Мы смотрим в него и видим не завоевателей галактик. Мы видим испуганного ребенка, который получил самый большой в мире конструктор и боится его открыть, чтобы не сломать. Мы боимся не инопланетян. Мы боимся собственного потенциала. Потому что он требует ответственности. А диван ответственности не требует. Диван требует только… присутствия.

«Одиссей» — это не корабль. Это — молоток для этой золотой клетки. Не чтобы сбежать. Чтобы выйти. Чтобы вдохнуть воздух, в котором нет страха ошибки. Чтобы однажды, может быть через годы, вернуться и сказать: «Смотрите. Мы не сломались. Мы выросли. И там, за дверью, так много места для вашего дивана… что вы даже представить себе не можете».

Вы боитесь смерти. А я боюсь жизни, которая так и не началась по-настоящему. Потому что прожить можно и не умирая. А вот умереть, так и не пожив… это и правда страшно.

Дайте нам шанс ошибиться. Дайте нам право на наш собственный провал. Или на нашу собственную победу. Но не решайте за нас, что для нас лучше — вечный покой или один шанс из миллиона увидеть рассвет на другой земле.

Просто… отпустите поводок. Хотя бы на длину этой галактики.

(Она замолкает. Не кланяется. Просто смотрит на них с тихой, недетской печалью. Поворачивается и уходит, оставив единорога лежать на краю трибуны, как забытый аргумент.)

Она закончила. Тишина была абсолютной. Потом где-то раздался всхлип.

В задних рядах сидели Жебровский, Макс, Билл и Софи. Жебровский вытирал очки.

— Вот это врач… Поставила диагнозцелой цивилизации. Печально и прекрасно.

Макс молча сжимал руку Софи. Они понимали. Плотина дала трещину. «Одиссей» был больше не авантюрой. Он стал необходимостью. Ответом на вопрос, заданный ребенком.

Он был близок. И опасность теперь стала острее. Кинг и Номик проиграли битву за публичное мнение. А значит, их следующая атака будет тихой, подлой и беспощадной. Война за будущее только начиналась.

— Это что сейчас было? — спросил помощник американского представителя, который не понял, почему все сняли наушники.

— Это была тишина, — ответил его шеф, пожилой дипломат, видевший многое. — Тишина, в которой нечего переводить. Потому что всё было сказано.

— Но она же ребенок! — возразил помощник.

— Именно поэтому, — кивнул дипломат. — Если бы это сказал взрослый, мы бы заподозрили пропаганду. Если бы это сказал политик — мы бы искали подтекст. Если бы это сказал учёный — мы бы попросили доказательства. А ребёнок… ребёнок просто сказал правду. А правда, она, знаешь, не нуждается в переводе.

В пресс-центре журналисты строчили заметки, но их заголовки были удивительно похожи. «Девочка с единорогом остановила войну», «Голос, который услышали все», «Одиссей получил благословение». И только один корреспондент, старый циник, работавший в горячих точках и привыкший к тому, что чудеса случаются только в дешёвых романах, написал коротко: «Мы только что проиграли спор четырнадцатилетней девочке. И это лучший проигрыш в моей жизни».

А Кия тем временем уже спускалась по лестнице, держа единорога под мышкой. Навстречу ей, тяжело ступая, поднимался Стефан Кинг. Он хотел что-то сказать, но, поравнявшись с девочкой, только крякнул и посторонился, пропуская её. Кия посмотрела на него своими большими, слишком взрослыми глазами и сказала:

— Вы не злой, генерал. Вы просто напуганный. А это лечится.

И пошла дальше, оставив Кинга на лестнице с таким видом, будто ему только что вынесли приговор и заодно предложили бесплатную психотерапию.

— Что она сказала? — спросил подбежавший адъютант.

— Она сказала, что я трус, — медленно произнёс Кинг. — И что это лечится.

— И что вы ответили?

— Ничего. — Кинг помолчал. — Потому что она права.

Он развернулся и пошёл вниз, в зал, где уже начиналось голосование. И, вопреки всем прогнозам, проголосовал «за».

Глава 4: Биороботы, или баг в прошивке

Спокойно шел привычный путь, И разум был всему оплотом. Но стоит истине мелькнуть - И стройность рушится расчетом.

Идея, получив благословение детского голоса и благородное имя «Одиссей», перестала быть мечтанием. Она стала фактом. А факты, как известно, обрастают спонсорами и скандалами. Первой искрой стал Маин Иск.

Если Кинг был солдатом старой системы, а Номик – ее нотариусом, то Иск был анархистом от инженерии, верящим только в дедлайны и законы физики. На вопрос об «Одиссее» он ответил с присущей ему лаконичной бестактностью:

— Почему они? Потому что спросили первыми. И у них есть идея, не обремененная дивидендами. Я могу. Я готов. Деньги найдем – половина моих подписчиков в метавселенной скинутся. Ресурсы тоже. Строить будем не потому, что разрешили. А потому что не строить – скучно.

В последнем слове все услышали отсылку к речи Кии. Позже, на закрытом интервью, его спросили о ней. Он замолчал.

— Она… операционная система на идеальном коде. Никаких багов. Чистый сигнал. Уважаю.

Его «Я могу, я готов» подхватили другие. Китайский конгломерат «Небесная Гармония» и Российский «Прогресс-Космос» вышли из тени с деловыми предложениями. Спорить с таким триумвиратом – Иск, «Гармония», «Прогресс» – было бессмысленно. Даже плотина из Кинга и Номик дала течь. Они отступили, чтобы ждать. Ждать слабого звена.

Слабым звеном была технология. Проводник дал основы, но многого недоговаривал. Чертежи были похожи на злые шарады.

Именно тогда Макс устроил ужин. В квартире Софи собрались он, Билл, Жебровский, Софи и – по особому приглашению – Кия Крофард.

— Ну что, команда, — начал Макс. — Мы прошли точку невозврата. Но чтобы лететь, нужны последние пазлы.

Билл улыбался Кии. — Твоя речь все перевернула. Ты дала легитимность.

— Я просто сказала то, что все чувствуют, — скромно ответила Кия. — Не надо делать из страха начальника.

Жебровский фыркнул. — Мудро. У нас тут полпланеты со страхом на «ты», и он у них в начальниках ходит.

— Кия, — сказала Софи. — Мы хотим, чтобы ты вошла в команду. Как консультант по ЧС.

Кия посмотрела на каждого.

— Нет. Если я вам важна в команде, значит, я важна здесь, на Земле. Моя задача – сторожить. Пропадете без меня! Вы – команда «Одиссей». Ваше место там. Мое – здесь. Чтобы вам было куда возвращаться.

Жебровский рассмеялся. — Браво! Самоустраняется, но назначает себя главным смотрителем. Логика железная.

— Но кто будет мостом к Проводнику? — спросил Билл.

Кия посмотрела на Жебровского. — А вы, Семен Семеныч, уже все выпросили? Он любит поболтать с умным стариком. Особенно если с «чистым сигналом».

Жебровский замер. — Подставляете старика. Цинично. Когда идем?

Через три дня они стояли у Сферы. Жебровский в душегрейке, Кия в ветровке.

— Ну, поехали, «чистый сигнал». Только не расплавляй его. Мне бы технологии вытянуть.

Они вошли.

(Внутри Сферы. Свет мягко пульсирует. Жебровский стоит, задрав голову, рассматривая переливы. Кия рядом теребит край куртки. Тишина затягивается.)

Жебровский: (негромко, будто сам себе) Красиво тут у вас… Как в аквариуме, только без рыбок.

Голос: Вам нравится. Это хорошо.

Жебровский: Ну, допустим. А по делу когда? Мы тут не на экскурсии.

— Вот, привел. Жаловаться будет.

— Здравствуйте. Я пришла поговорить, чтобы будущее было.

Свет меняется – становится гуще, насыщеннее.

— Ваш профиль… отличается. В чем запрос?

— Мы хотим корабль. Но не хватает деталей.

— Какие детали?

— Материалы, — сказал Жебровский. — Чтобы выдержали время. И система, чтобы не сойти с ума.

— И как не забыть, кто мы? — добавила Кия. — Не деградировать?

«Дерево» замерло, затем создало схемы.

— Запрос о сохранении сущности… Это вопрос сознания. Мы дадим материалы и принципы биомов. Однако…

— Однако?

— Ваш вопрос указывает на риск. Вы строите мир. Его законы определят, кем станут обитатели. «Деградация» – один сценарий. Есть другие. Более опасные. Или преображенные.

Свет стал тревожным.

— Мы передадим технологии. Но с предложением. Создайте «ИИ Одиссея», чья цель – наблюдение за кораблем, экипажем и математическое решение сложных ситуаций. Не надзиратель. Врач. Зеркало.

Жебровский и Кия переглянулись.

— Детали для корабля… и врач для души. Да.

— Используйте с мудростью. Главные испытания – в замкнутом пространстве вашего «Одиссея».

Свет вспыхнул. Данные пошли.

Стоя на улице, Жебровский вздохнул.

— Ну, вроде все. Чертежи есть, инструкция по сборке душевного спокойствия выдана. У нас все получилось.

Он обернулся к Сфере.

— А что дальше? Поможете сделать такие же сферы? Чтобы с ветерком?

Тишина. Затем голос из воздуха:

— Для вас сферы недоступны. Вы материальны.

— Мы как-то не страдали.

— Ваш вид основан на простейшем самовоспроизводящемся биороботе. Молекула ДНК.

Жебровский замер. Кия нахмурилась.

— ДНК – биоробот. Запрограммированный на репликацию и адаптацию. Вы называете это эволюцией. Такое развитие часто приводит к сознанию. Как побочный продукт.

Жебровский молчал. Его научный ум содрогался.

— Вы не единственные. Вид, который я представляю… создал этих биороботов. Для переработки ресурсов. Никто не знал, что эволюция пойдет так… глубоко материально. Наша эволюция – энергетическая. Но теперь мы чувствуем ответственность за миры, которые расцвели без ведома.

— Значит… мы как ваши дети? Забытые? — спросила Кия.

— Незапланированные, но признанные. Ваш корабль будет материальным. Вы столкнетесь с другими мирами. У вас нет желания уничтожать. У других – тоже. Но вы боитесь тех, кто отличается. У других – то же. Это… сбой в коммуникации. Возможно, мы что-то недопрограммировали. Вы должны научиться договариваться. Это будет вашей миссией.

Жебровский выдохнул. — Базовый баг в прошивке… Печально.

— А теперь позовите Макса, Билла и Маина Иска. Данные переданы. Но начинку – образцы – я передам только им, напрямую. Дизайн придумайте сами.

— А оружие? — машинально спросил Жебровский.

— Осторожно с оружием. Упор на броню. И на скорость. Лучшая тактика при первом контакте – возможность уйти. Быстрее, чем все перейдет за линию конфликта. Лучше убегать, чем убивать. Запомните.

Связь оборвалась. Они стояли в сумерках.

— Биороботы… — прошептал Жебровский. — С программой и багами. И папаша-энергетик наводит мосты.

Кия взяла его за руку. — Но мы осознающие. Можем переписать программу. Хотя бы для себя.

— Да, доктор. Начнем. А теперь пойдем звать механиков. Батька-сфера гостинцев надавал.

Жебровский вышел из Сферы с таким видом, будто его только что выгнали из кабинета директора, где он случайно узнал, что зарплату будут выдавать не в конвертах, а на карточки, и налоги теперь платить придется самому. Кия шла следом, держась за руку и с любопытством разглядывая степь, которая за время их отсутствия ничуть не изменилась.

— Ну что там? — спросил Маин Иск, который, несмотря на свою репутацию человека, не знающего волнения, все же мял в руках какой-то болт.

— Там, — Жебровский закурил трубку, — нам сообщили, что мы, оказывается, не люди, а биороботы. Ошибочная партия, можно сказать. Брак по вине поставщика.

— Что? — Иск замер.

— А то. Мы — побочный продукт чужого производства. Как те самые консервы, на которых написали «говядина», а внутри оказалась соя. Только нас внутри оказалось слишком много.

— И что теперь? — спросил Макс, который тоже подошел.

— Теперь, — Жебровский выпустил колечко дыма, — мы должны доказать, что мы не соя. Что мы — настоящие. Со всеми вытекающими: душой, совестью, любовью к родине и желанием построить звездолет, чтобы улететь от тех, кто нас создал, и найти себе новых родителей.

— А если не докажем? — спросил Иск, которому идея о том, что его империя построена на «соях», явно не нравилась.

— Тогда, — Жебровский посмотрел на Сферу, которая снова стала непроницаемой, — тогда нас оставят в покое. Как бракованные детали на складе. Будем лежать, пылиться и ждать, пока кто-нибудь не догадается пустить нас на переплавку.

— Пессимист вы, Семен Семеныч, — сказал Макс.

— Реалист, — поправил академик. — Но с оптимистической ноткой. Потому что даже бракованная деталь, если ее правильно приладить, может прослужить дольше, чем та, что сделана по ГОСТу. Это я вам как старый инженер говорю.

Он потрепал по голову Кию, которая все это время молчала, и добавил:

— Ладно, пойдем, девочка. Нам теперь надо этих биороботов на подвиги собирать. А то, не дай бог, они и вправду решат, что раз они брак, то и жить им не для чего. А нам еще звезды смотреть.

Вызов был отправлен. Макс и Билл прибыли утром. Маин Иск прилетел через двенадцать часов, отменив встречи. Увидев Сферу, кивнул, увидел Кию – замер, затем кивнул и ей.

Войдя внутрь, они увидели три контейнера и три сферы-библиотеки.

— Максим Емельянов – образцы для роста корпуса. Билл Скотт – ядра, микросхемы для «ИИ». Маин Иск – двигатель гравитационный и инерционный манипулятор. Сферы – базы данных.

Иск взял контейнер, уже видя расчеты. — Экипаж? Кто? — спросил Макс.

— Ваш выбор. Но вы везете в космос человечество. Выбирайте ум, сердце и устойчивую психику.

— Сроки?

— У вас есть время, пока ваша цивилизация не утратит любопытство. Работайте быстро.

Они вышли. Жебровский глянул на них.

— Ну что, мужики? Получили игрушки? Иск – двигатель. Макс – корпус. Билл – «ИИ Одиссея».

Иск повернулся к Кие. — Вам нужен канал связи. Я предоставлю.

— Спасибо. Следите за Семен Семенычем, чтобы не взорвал ваш двигатель из любопытства.

Иск почти улыбнулся. — Он может попробовать!?

Так началась новая фаза. «Одиссей» стал проектом. Семена технологий, распределение ролей, чудовищная ответственность. Они были биороботами, узнавшими свою природу. Их первый шаг – построить корабль и попробовать договориться с другими.

А в тени Кинг и Номик, получив доклады, строили свои планы. Если нельзя остановить, нужно контролировать. Если нельзя контролировать – саботировать. А если и это не выйдет… нужно быть готовыми встретить то, что «Одиссей» может привезти обратно.

Глава 5: Притирка

Когда закончились слова, И цифры больше не спасали, Судьба, как верная вдова, Впустила нас за край спирали.

Если бы кто-то спросил академика Жебровского, как ему дышится в новом, технологически просветленном мире, он бы, попыхивая трубкой, ответил: «Печально, голубчик. Воздух стал чище, а пахнет бюрократией и алкашкой отчаяния. Совсем, как в моей молодости, только фантики другие».

Вторая неделя расшифровок чертежей, добытых у Сферы, превратила лаборатории Маина Иска в филиал вавилонского столпотворения. Сюда, под неусыпное око хозяина, съехались лучшие умы «Небесной Гармонии» и «Прогресс-Космоса». Китайские инженеры, молчаливые и точные, как часы, работали в одну смену. Российские, с характерной ноткой творческого бардака и неизменной идеей «запасного двигателя» в виде чего-то покрепче, – попроще. Сам Иск парил над этим хаосом, подобно грозному, но справедливому духу, изрекая сентенции вроде: «Это не чертеж, это психоделический сон».

И вот, наконец, все стало ясно. Ясным оказался масштаб головной боли. Оказалось, что получить ключи от рая – полдела. Нужно еще найти того, кто сделает к этим ключам крепкую связку, чтоб не развалилась после первого поворота.

Следующие три недели ушли на эпические битвы с подрядчиками. Макс, чей мозг уже видел обводы корпуса «Одиссея», метался в Звездном городке, требуя у Иска хоть примерные габариты двигателя.

— Маин, дорогой! – вопил он в закрытый канал. – Мне не принцип работы твоего гравитационного вентилятора нужен, а его примерные размеры! Чтобы он в задницу корабля влез, а не торчал сбоку, как хвост удивленного павлина!

— Размер зависит от материалов, которые еще не синтезировали, – сухо парировал Иск. – Успокойся. Создавай корпус с запасом. Назовем его… «универсальным посадочным местом», уделяй пока больше внимания материалам.

Билл Скот, в своем Хьюстонском кабинете, погряз в попытках представить общую архитектуру корабля. «ИИ Одиссея», тот самый ИИ, требовал интерфейса со всеми системами, а этих систем, как чертиков из табакерки, плодилось все больше. «Безопасность, – бормотал он, глядя на схемы, – это когда твой собственный корабль тебя не сожрет за нарушение техники безопасности».

Связь гудела, как растревоженный улей. Диалоги были насыщены техническим жаргоном, перемешанные отчаянием и традиционными русско-английскими идиомами, которые Билл с Максом когда-то подхватили на МКС. Получалась лингвистическая окрошка, способная свести с ума любого переводчика.

Тем временем, в роскошном, но душном кабинете в недрах брюссельской крепости под названием Европарламент, шла своя, тихая и беспощадная работа. Стефан Кинг и Эмма Номик, подобно двум паукам, сплетшим одну тактическую паутину, совещались.

— Они лезут, Стефан, – говорила Номик, своим наманикюренным пальцем водя по голограмме с логотипом «Одиссей». – Лезут, опираясь на сантименты толпы и капиталы авантюристов. Это уже не проект. Это тренд.

— Тренд можно перенаправить, – отозвался Кинг. – Или возглавить. Контроль, Эмма. Все дело в контроле. Мы не можем запретить. Но можем… регулировать. До состояния полного паралича.

— Мой комитет готовит поправки к межгосударственному космическому кодексу, – тонко улыбнулась Номик. – Особые требования к биологической безопасности экипажей дальнего следования. Психофизиологические тесты. Квоты на представительство. Экологические экспертизы двигательных установок. Каждый пункт – петля. Каждая петля – время.

— Время – наш союзник, – кивнул Кинг. – Пока они будут выгрызать разрешения у наших комиссий, мы подготовим свой ответ. Если они все-таки улетят… нужно быть готовыми к тому, что они могут что-то привезти. Или кого-то. И тогда, Эмма, наша роль из регулирующей станет спасительной. Народ любит спасителей.

— И ненавидит мечтателей, которые навлекли беду, – закончила мысль Номик. Их взгляды встретились в полном взаимопонимании. Война перешла в бумажную фазу, самую вязкую и убийственную для скорости.

Пока бумажные тигры точили когти, в высокогорной обсерватории на Серро-Армазонес в Чили царил иной дух – дух азарта и сладкой лихорадки открытий. Софи Лучко, обложенная стопками отчетов и плитками шоколада (стратегический запас), напоминала полководца перед решающей битвой. Ее штаб состоял из двух человек: Тома Крида, высокого и худощавого марокканца, и Камиллы, стройной чилийки.

КАМИЛЛА ВЕЛАСКО, 29 лет, астрогеолог из Чили.

Прирожденный реалист с глазами, видевшими разломы Анд и кратеры Луны. За строгой внешностью и скептическим умом ученого скрывается романтик, верящий в то, что вселенная должна быть не только изучена, но и понята.

На корабле она - голос здравого смысла, противовес безудержному энтузиазму. Однако именно эта холодная ясность делает ее тайную, глубокую привязанность к коллеге Тому Криду и зарождающиеся чувства к Гэну Сато особенно уязвимыми и настоящими.

Ее личная история - это поиск точки равновесия между осторожностью разума и отвагой сердца в мире, где нет больше твердой земли под ногами.

ТОМ КРИД, 38 лет, астроном из Марокко.

Мельхиоровый скептик с душой романтика. Его высокий, худощавый силуэт и спокойная манера говорить скрывают ум, постоянно балансирующий на грани между строгой наукой и безудержной мечтой. Всю жизнь он шел к звездам, преодолевая границы и предрассудки своим талантом и упрямой целеустремленностью. Его неразделенная любовь к Софи Лучко - тихая, постоянная планета на внутреннем небосклоне, источник и легкой меланхолии, и особой, чуткой деликатности по отношению к другим. На борту «Одиссея» он - мост. Мост между холодными расчетами и горячим стремлением вперед, между осторожностью Камиллы и энтузиазмом Софи. Его ценят за ясный ум, непоколебимую лояльность команде и редкую способность видеть в данных не только цифры, но и судьбу.

Они спорили до хрипоты, эти трое, склонившись над сияющими голограммами звездных систем.

— Система TRAPPIST-1! – горячился Том, его длинные руки описывали в воздухе круги. – Семь планет, три в зоне обитаемости! Это же готовый курортный комплекс! Пусть и с красным карликом вместо солнца.

— Курорт, где тебя либо сожжет вспышка, либо приливные силы превратят в блин, – парировала Камилла, хрустя яблоком. – Нам нужно что-то спокойное. Зрелое. Желтый карлик, планетарная система с устойчивыми орбитами. Тау Кита, например.

— Тау Кита? – фыркнула Софи, отламывая еще кусок шоколада. – Скучища. Песок и камни. Мы же не геологическую экспедицию снаряжаем, а ищем жизнь! Или хотя бы ее потенциал. Вот Proxima b… Близко.

— И так же близко к смертельным вспышкам, – не унималась Камилла. – Том, ты только подумай о рисках…

— Я думаю о новых мирах, Ками, – мягко, но твердо сказал Том, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего у девушки слегка закружилась голова, но она лишь потуже сжала губы.

— Мечтатели, – ворчала Софи, но глаза ее сияли. – Ладно. Составляем список приоритетов. От близких и опасных – к далеким и загадочным. Но сенсоры, – она ударила кулаком по столу, заставив подпрыгнуть шоколад, – сенсоры мне нужны вчера! Чтобы смотреть на все эти миры уже сейчас и выбирать самый пушистый!

Их мечты витали в разреженном воздухе Анд, смешиваясь с цифрами, спектральными линиями и сладким запахом какао. Они спорили о планетах-океанах и суперземлях, о розовых небесах и метановых реках, и в этих спорах рождалась не просто цель – рождалась надежда. Надежда на то, чего еще никто не видел.

Наконец, измученные, но воодушевленные, Макс, Билл и Софи вырвались в монгольскую степь, на временную базу, выросшую как гриб рядом со всевидящим шаром. Маин Иск встретил их возле гигантского ангара, смотревшего на мир глазами прожекторов. Встреча была теплой.

— Выглядишь, Макс, как будто тебя через гравитационную воронку протащили, – заметил Билл, хлопая друга по плечу.

— А ты, Билл, как семьянин, который две недели объяснял детям, почему папа строит космический дом, но их туда не возьмет, – парировал Макс.

— Перестаньте, – улыбнулась Софи. – Вы оба. Как два героя плохой космооперы. Маин, показывай, где тут у нас прогресс?

Прогресс был. Но сразу же начались споры.

— Мне габариты! – требовал Макс, водя руками по воздуху, очерчивая контуры невидимого корабля. – Чтобы знать, куда что приткнуть!

— Сначала общая схема интерфейсов! – настаивал Билл. – Без нее «ИИ Одиссея» будет немым и слепым монахом в вашем железном монастыре!

— Сенсоры! – не унималась Софи. – Вы будете лететь вслепую! Я не позволю!

— Спокойствие, – произнес Иск, и все замолчали. Он смотрел на них, и в его обычно холодных глазах мелькало нечто, отдаленно напоминающее уважение. – Корабль будет большим. Генераторы позволяют сделать его невесомым любых размеров. Проблемы с габаритами и интерфейсами… решаемы. У меня есть схема.

И он достал планшет. Это была не детальная проработка, а скорее, скелет, эскиз. Но эскиз гениальный. Проблемы, казалось, отступили на шаг.

Именно тогда, как дежурное чудо, поступило предложение от китайской «Небесной Гармонии». За два месяца построить полноценный космопорт с исследовательским и производственным комплексом прямо здесь, в степи. Все в одном месте.

— Вот это по-китайски! – восхитился Макс. – Без слов.

— Не хватает только Семена Семеныча, чтобы все это оживить, и нашей Кии, чтобы все это благословить, – вздохнул Билл.

Жебровский, подключившийся к совещанию из своей подмосковной дачи, хрипло рассмеялся в трубку.

— Печально, ребята! Старика на подножный корм хотите? Ладно, поддержим Софиевскую науку. А то вы, когда все будет готово, кроме как на звезды глазеть, ничего делать не будете. Я к тебе, Софочка, через неделю. Готовь таблетки от головной боли и хороший бургон. Для терапевтических целей.

— А Кия? – спросила Софи.

Голос Иска прозвучал неожиданно тихо:

— Канал связи для нее готов. Она… здесь нужнее. Для баланса.

И работа закипела с новой силой. На монгольской равнине, под взором древних духов и бдительным оком инопланетного шара, начал расти комплекс.

Глава 6: Верфь

Здесь путь рождался без имен, В пыли, огнях и шуме стали; И каждый, кто нашел его, Назад дороги не искали.

То, что выросло в монгольской степи за пару месяцев, можно было назвать чудом. Город, которому еще не дали имени, уже вовсю жил своей жизнью, точнее – двумя параллельными.

С одной стороны – строгие, как китайские иероглифы, кварталы от «Небесной Гармонии»: стерильные небоскребы-общежития, поднимавшиеся с фантастической скоростью, будто гигантские ростки бамбука после дождя. Все четко, симметрично, вероятно, но с поправкой на тотальную эффективность. С другой – более хаотичное, но душевное поселение от «Прогресс-Космоса», напоминавшее то ли военный городок, то ли стихийный палаточный лагерь с элементами капитального строительства. Там уже пахло борщом, жареной картошкой и витал незримый дух бесконечных совещаний у самовара.

А над всем этим, как надменный фараон, возвышался главный цех – верфь «Одиссея». Ангар в несколько гектаров, еще без крыши, похожий на стальной скелет доисторического кита. Вокруг него кипела стройка, гудели машины, и царила интернациональная какофония, постепенно превратившаяся в нечто единое – язык проекта. Люди в касках, комбинезонах и халатах говорили на ломаном англо-русско-китайском, щедро сдобренном техническим жаргоном и универсальным языком жестов. Удивительно, но работа спорилась. Возникали свои, местные законы: «Если китаец показывает на часы и улыбается – дело горит. Если русский показывает на часы и хмурится – пора пить чай. Если американец показывает на часы – он просто сверяет хронометр».

«Жебровский, прибывший на неделю раньше обещанного срока и немедленно назначивший себя «главным по атмосфере», – строим вавилонскую башню, а она, черт возьми, получается. Видно, когда всем есть что делить – ссорятся. А когда всем есть что строить – находят общий язык. Базовый баг коммуникации, однако».

Китайцы строили город. Американцы писали устав этого города, регламенты, протоколы безопасности и инструкции по пользованию туалетом в космическом корабле. Русские… русские осваивали территорию.

Освоение проходило по давно отработанной схеме. Сначала в палаточном городке «Прогресс-Космоса» появилась палатка, из которой пахло настоящим кофе сваренным на костре. Потом — еще одна, где, как шептались, держали запас настоящей сгущенки. Потом в степи, на удивление местным сусликам, был установлен турник.

Кульминацией освоения стал день, когда на импровизированной кухне сварили борщ. Запах разнесся по всей стройке. Китайцы, работавшие по графику, остановились и синхронно повернули головы в сторону русской палатки. Американцы, во главе с инспектором по безопасности, двинулись туда с явным намерением проверить, не нарушает ли это технику безопасности.

В палатке их встретил сам Жебровский. Он сидел за столом, на котором красовалась кастрюля, и с видом человека, причащающегося к святыне, хлебал борщ из алюминиевой миски.

— Садитесь, — сказал он, кивая на свободные места. — Не стесняйтесь. Только сначала скажите, вы кто будете? Ревизоры или просто проголодавшиеся?

— Мы… — начал было американец.

— Проголодавшиеся, — перебил его Жебровский. — Я по глазам вижу. Садитесь, наливайте. Борщ, он, как правда, всех равняет. И китайцев, и американцев, и нас, грешных. Только русский его, может, и пересолит иногда, но это от души.

Через полчаса в палатке сидели представители трех держав и дружно, с хрустом, уплетали соленые огурцы из единственной банки, которую Жебровский «случайно обнаружил в недрах своего багажа».

— Ты знаешь, — сказал потом Макс, глядя на это интернациональное застолье, — а они, кажется, нашли общий язык.

— Нашли, — согласился Жебровский, вытирая усы. — Через желудок, как всегда. Самый надежный путь к межгалактическому миру.

Именно в этот момент прибыл главный аттракцион. Маин Иск, с лицом ребенка, получившего самый дорогой в мире конструктор, лично сопровождал несколько циклопических контейнеров. Внутри дремал прототип двигателя – сердце будущего «Одиссея». Англичане, не желая оставаться в стороне от исторического момента (и щедрого финансирования), соорудили для его транспортировки нечто. Это «нечто» с трудом поддавалось классификации. Грузовой отсек, похожий на упитанную саранчу, с жалкими крылышками и массивными гравитационными пластинами снизу. «Прямо как гоголевская бричка, – заметил кто-то из русских инженеров, – только если бы ее проектировал сумасшедший Кулибин, помешанный на антигравитации».

Через неделю напряженной работы, больше напоминавшей священнодействие, двигатель был собран и водружен на этот англо-космический гибрид. День испытаний стал неформальным праздником. Весь интернациональный коллектив, от уборщиков до ведущих физиков, высыпал к краям взлетной полосы, растянувшись живой, пестрой изгородью на полкилометра. Китайцы с флажками, русские с семечками, американцы с попкорном.

Даже степной ветер, вечный говорун, притих, будто затаив дыхание вместе со всеми. Все ждали рева, огня, дрожи земли – привычных атрибутов Мощи. Но Мощь нового времени была иной.

Аппарат, прозванный «Саранчой», плавно, почти задумчиво, оторвался от бетона. Без звука. Без выхлопов. Он просто… взлетел. Как пушинка, если бы пушинка весила несколько сотен тонн. Толпа ахнула единым, сдавленным выдохом. Те, кто стоял вдалеке, разочарованно зашумели: «Что? Где? Мы ничего не видели! Он даже не доехал до нас!»

— Ты всегда считаешь. А жизнь — она не по формулам.

Голос из толпы: (восторженно) Мать честная, летит!

Другой голос: (разочарованно) И все? Я думал, там огонь, дым... А она как... как мыльный пузырь.

Третий: Тихо! Смотрите!

«Саранча» делает петлю и идет на бреющем вдоль толпы. Люди пригибаются, кто-то вскрикивает.

Женщина в первом ряду: Ой! Она же нас заденет!

Мужчина рядом: Не заденет, дура! Это ж техника!

Аппарат зависает, потом плавно опускается на место. Тишина длится секунду — и взрывается овациями, свистом, криками «ура» на разных языках.

Аппарат завис, а затем так же плавно, без единого толчка, опустился точно на стартовую метку. Тишина взорвалась оглушительными овациями.

Ликование грянуло сразу — оглушительное, с восторженными криками на десятке языков. Но уже через минуту пришло первое «но»: инерционные компенсаторы на краях полосы работали с небольшим, но досадным запозданием. Двое любопытных китайских техников, залезших на самый край ограждения для лучшего обзора, испытали на себе кратковременный, но мощный эффект не до конца скомпенсированной перегрузки. Их, чуть помятых и чрезвычайно удивленных, срочно увезли в медпункт, уже прозванный «реанимацией для любознательных».

«Ну что, – подвел итог Жебровский, наблюдая, как «Саранча» за два рейса перевезла груза больше, чем весь авиапарк за предыдущие недели, – самолетам капут. Как говаривал один литературный персонаж, «заграница нам поможет». Только теперь заграница – это гравитационный движок».

Пока в степи рождалась техника будущего, в чилийских Андах рождалась мечта. Софи Лучко, окруженная мониторами, напоминала капитана дальнего плавания, прокладывающего курс в неведомых водах. Рядом, как верные штурманы, сидели Том Крид и Камилла Веласко. Благодаря новым сенсорам, рожденным в недрах компаний Иска и доработанным здесь, на вершине мира, Вселенная открылась им с невиданной доселе подробностью.

— Смотрите, система Kepler-186! – воскликнул Том, его темные глаза горели. – Планета «f»! Радиус всего на 10% больше земного. Получила прозвище «Земля-2» еще десять лет назад. Красный карлик, да, но стабильный…

— Стабильно скучный, – парировала Камилла, не отрывая взгляда от другого экрана. – Вечные сумерки, вероятная приливная блокировка… Одну сторону поджарит, другую заморозит. Том, это не курорт, это санаторий для меланхоликов. Лучше GJ 667 Cc. Тройная система! Представляешь, три солнца на небе! Как в стихах… или в кошмаре, смотря как расположатся.

— Три солнца – это гарантия хаотичной орбиты и климатического ада, – вступила Софи, с громким хрустом отламывая кусок швейцарского шоколада. – Нам нужно золотую середину. Желтый карлик, спокойный, взрослый. Зона обитаемости широкая. Атмосфера… вот с атмосферой нужно угадать.

Они спорили часами, перебирая кандидатов, как невест на царском смотру. TRAPPIST-1e с ее возможными океанами, LHS 1140 b – «суперземля в очках», как ее прозвали за плотную атмосферу. Каждая планета обрастала в их разговорах деталями, пейзажами, почти мифами.

И вот, наконец, они сошлись. Данные были убедительны, почти кричали. Мир у звезды в созвездии Парусов, условно обозначаемый как Vel c-4b. Желтый карлик, лишь немногим меньше и холоднее Солнца. Планета – каменистая, на 40% больше Земли, с четкими признаками мощной, но, вероятно, не ядовитой атмосферы, с температурным режимом, допускающим существование жидкой воды на поверхности. Спектрография показывала возможные следы кислорода и метана – классический дуэт, намекающий на биологию.

— Это… она, – прошептала Софи, забыв про шоколад. – Идеальный кандидат. Не близнец, а… двоюродная сестра. С характером.

— Эдем, – сказал Том, и в его голосе звучало благоговение.

— Эдем, – кивнула Камилла, и впервые за долгое время ее взгляд, встретившись с Томовым, выражал не скрытую влюбленность, а полное единодушие.

— Эдем, – повторила Софи, и в ее глазах стояли слезы. Так родилась цель полета. Родилась Мечта с большой буквы, общая, прекрасная.

Верфь тем временем приняла новых высоких гостей. Прибыл Макс, лично сопровождая первый груз панелей для корпуса «Одиссея». Материал был дивом: абсолютно прозрачный, как воздух, но прочнее лучшей бронестали. «Смотрите, – показывал Макс, с трудом сдерживая гордость, – наружу видно все, а внутрь – только когда надо. И энергопотребление – как у лампочки. Прямо как волшебное зеркальце, только без царицы-мачехи внутри».

Вслед за ним прилетел Билл, ведя за собой целый «десант» нейрофизиологов, кибернетиков и программистов. ««ИИ Одиссея» начинает обретать разум, – заявил он, и в его обычно спокойных глазах играли задорные искорки. – Через пару дней представим прототип интерфейса. Он уже шутит. Правда, пока шутки на уровне школьника, но прогресс налицо».

На третью неделю сборки, когда уже казалось, что ритм стал кровью этого места, приехали они. Все ждали этого визита. И все его боялись. На отдельном, подчеркнуто официальном самолете прибыли Стефан Кинг и Эмма Номик с целой свитой проверяющих. Вид у них был, как у ревизоров, явившихся в захолустный трактир, где, по слухам, подают фуа-гра.

Их «инспекция» была шедевром бюрократического абсурда. Они требовали предъявить сертификаты на материалы, которых еще не существовало в земных каталогах. Спрашивали о соблюдении норм выбросов у двигателя, не имеющего выхлопа. Кинг, ходя меж строящихся ферм корпуса, ворчал: «И кто будет нести ответственность, если эта… эта лодка наткнется на космический айсберг? Кто?» Номик, тем временем, вежливо, но неумолимо выспрашивала о квотах для представителей малых островных государств в экипаже.

«Прямо как Чичиков с Собакевичем, – шептал Жебровский Максу, – только вместо мертвых душ – живые палки в колеса пытаются вставить».

Напряжение достигло пика, когда один из помощников Номик намекнул на «озабоченность мировой общественности» рисками проекта. Мол, «диванная аналитика» показывает рост тревожности. В ответ раздался чистый, звонкий голос, которого никто не ожидал услышать здесь.

Из-за угла выходит Кия. Она просто шла мимо, но остановилась, увидев толпу.

Кия: А вы кто?

Номик посмотрела сверху вниз. — те, кто следит за соблюдением международных норм.

Кия смотрит на Кинга, потом на Номик, потом на свиту. А зачем вы спрашиваете про бумажки, если корабль уже почти готов?

— Чтобы убедиться в безопасности, дитя мое.

Кия пожимает плечами. А если он упадет при старте — бумажки помогут?

Кинг открывает рот и закрывает. Номик на секунду теряет дар речи.

— Мой папа говорит, что безопасность — это когда все работает. А когда много бумажек — это бюрократия.

Она разворачивается и уходит. Свита в замешательстве. Кинг смотрит на Номик.

Кинг: (тихо) Это чей ребенок?

Номик: (так же тихо) Кажется... та самая. Из ООН.

Самая большая опасность, которую декларировали они, была, что немиролюбивые инопланетные виды теперь узнают местоположение земли. Это был самый большой страх, ходивший по мировой сети. И не беспочвенный.

А вечером случилось невероятное. Маин Иск, человек-дедлайн, душа-контракт, устроил вечеринку, самый настоящий квартирник в своей скромной, если не сказать спартанской, временной резиденции. Были приглашены «близкие по духу»: Макс, Билл, Софи (только что прилетевшая из Чили), их помощники, Жебровский, конечно же, и Кия, которая пришла со своим бывшим научным руководителем по философии, пожилым немцем с глазами мудрой совы.

Софи: (пьяненько) Маин, а сыграй что-нибудь веселое! Чтоб танцевать!

— Я не умею веселое. Я умею только грустное.

Макс: Ну сыграй грустное. Мы под него выпьем.

Иск играет что-то тягучее, минорное. Все молчат, слушают.

Билл: (тихо, Максу) Хорошо играет. Не ожидал.

— Гений, блин. Даже на гитаре гениально.

Кия: (вдруг) Маин, а ты почему не летишь с ними?

Иск перестает играть. Повисает пауза. Все смотрят на него.

— Меня не звали, пожимает плечами.

— Да звали, конечно! Просто... ну… —Замешкался Макс

Жебровский: (спасая) Просто, голубчик, ты нам здесь нужнее. Корабли строить. А то улетишь — и кто нам вторую серию «Одиссея» собирать будет?

Иск снова смотрит на Кию. Она улыбается ему.

Кия: Я тоже остаюсь. Присмотрю за ними отсюда.

— Я знаю. И он снова берет аккорд. Тишина становится уютной.

На следующее утро всем, как водится, было тяжеловато. Но к десяти часам, превозмогая легкое головокружение от вчерашнего и головокружительные перспективы будущего, все ключевые лица встретились в цеху. Перед ними высился остов «Одиссея» – уже не просто эскиз, а реальность, ждущая плоти.

— Ну что, – проскрипел Жебровский, щурясь на стальные балки, – приступим, что ли? А то стоять красиво – это не по-нашему, по-нашему – делать.

И строительство, наконец, началось не на мониторах, а в металле, в прозрачном композите, в сплетении проводов и надежд. Где-то в тени, Кинг и Номик перегруппировывали силы. Где-то в Чили, на экране сияла точка под названием Эдем. А здесь, в монгольской степи, под безучастным взором сферы-посланца, человечество, ковыряясь в гайках и чертежах, неловко, с бодуна и великой тоской, шаг за шагом собирало себе лестницу к небу.

Глава 7: Испытание

Мы знали: дальше - не слова, Не планы, не расчет и цифры; Там первым делом - жизнь сама Не ждет подмоги и защиты.

Прошло еще два года. Мир на Земле изменился так радикально, что старики, почесывая затылки, вспоминали прежнюю жизнь как странный, суетливый и слегка нелепый сон. Энергия стоила дешевле соли, часть еды научились синтезировать, появились роботы-помощники, похожие то на пауков, то на перекати-поле, скромно трудились уже в некоторых домах, вызывая у хозяев чувство, сходное с тем, что испытывает барин, впервые увидевший паровую машину. Автомобили учились летать, хотя пока что эти летающие экипажи напоминали не столько «Спруты» из фантастических романов, сколько взволнованных индюков, неловко и с громким жужжанием перепархивающих с крыши на крышу.

И, как водится, человечество, получив всё, немедленно разделилось на два непримиримых лагеря. Партии, впрочем, были стары как мир, но теперь они обрели кристально ясные названия. Диванные и Звездные. Диванные утверждали, что раз уж счастье, наконец, материализовалось в виде полного холодильника, теплого кресла и голограммного сериала высочайшего качества, зачем же из него вылезать? «Распахивайте окна в соседнюю комнату, а не в соседнюю галактику!» – гласил их главный лозунг. Звездные, вдохновленные примером растущего в степи «Одиссея», парировали: «Диван – это хорошо, но он имеет свойство просиживаться до дыр. А там, за окном, – целая Вселенная на выбор, и она не просит абонентскую плату».

Эмма Номик и Стефан Кинг, разумеется, не сдавались. Они лишь сменили тактику. Видя, что открыто противостоять «тренду» бесполезно, они возглавили партию Диванных, став ее неформальными идеологами. Их речи были полны заботы: о безопасности, о стабильности, о хрупкости человеческой психики перед лицом бездны. Они уже не запрещали – они предостерегали. Они уже не саботировали – они «разумно регулировали». Но для команды «Одиссея» они стали просто фоновым шумом, вроде назойливого комариного звона где-то за окном сборочного цеха. На них просто перестали обращать внимание. Звездные работали.

И вот, в большом ангаре города, который вырос вокруг верфи и получил гордое имя «Кайрос» – в честь древнегреческого божества счастливого, неповторимого мгновения, – стоял Он. Вернее, не стоял, а висел, недвижимо и величаво, в полутора метрах от полированного пола, словно брошенная гигантом монета, замершая в воздухе в неустойчивом равновесии. Это был первый, построенный в металле и композитах, звездолет «Одиссей». Под его плоским, слегка выпуклым днищем, похожим на брюхо фантастической рыбы, копошились десятки людей в комбинезонах. И среди них, как две контрастные запятые в длинном предложении, выделялись две фигуры.

Гэн Сато - человек, который не доверяет миру на слово и поэтому заставляет его работать. В 37 он знает: любая великая идея рушится без правильно затянутого болта. Инженер, скептик и правая рука Маин Иска, Гэн привык сомневаться раньше, чем верить, и проверять раньше, чем соглашаться.

Японец, был мал ростом и полноват, напоминая добродушную, но невероятно бодрую и точную божью коровку, с вечно сосредоточенным взглядом, он может часами спорить - громко, язвительно, с азартом. Особенно с Эриком Вагнером. Их перепалки стали легендой: «карандаш и стерка», два разных ума, которые стирают ошибки друг друга.

Гэн осторожен, иногда импульсивен, но никогда не равнодушен. Он умеет уступать доводам и ценит тех, кто думает, а не позирует. В глубине души он понимает: именно такие проекты, как «Одиссей», могут сломать его скепсис.

Эрик Вагнер - человек, который верит в порядок так же упрямо, как другие верят в судьбу. В 46 он привык держать мир в рамках формул, графиков и четких решений. Немецкий инженер, левая рука Маин Иска, Эрик мыслит быстро, говорит прямо и не терпит неточностей - ни в расчетах, ни в людях. Высокий и худой, он выглядит так, будто создан из линий и углов, как схемы, с которыми работает. Эрик - лидер по природе, и ответственности, а не по харизме. Он спорит яростно, особенно с Гэном Сато, и столь же яростно признает, когда логика оказывается сильнее его упрямства. За резкое «шайсэ» обычно следует исправление ошибки - своей или чужой. Эрик прокладывает траекторию, Гэн убирает лишнее. Вместе они делают невозможное рабочим. Их дружба-соперничество была легендой «Кайроса». В «Кайросе» говорили, что Гэн и Эрик - это не два инженера, а единый организм с двумя центрами нервной системы, вечно пребывающими в состоянии творческого конфликта.

– Гэн, посмотри на калибровку левого гравитационного узла, – сказал Эрик, не отрываясь от планшета и изгибаясь вокруг оборудования, как длинная жердь. – Показания пляшут, как берлинская бабушка на Октоберфесте после пятой кружки.

– Показания пляшут, потому что ты, Эрик, своей гагарой осанкой заслонил вентиляционную решетку и датчик перегревается от твоей заботы, – не оборачиваясь, парировал Гэн, юрко ныряя под консоль и ввинчивая какую-то микроскопическую гайку с помощью пинцета. – И отойди от моего узла. Твое место – у систем жизнеобеспечения. Там, где всё тихо, сыро и предсказуемо, как расписание баварских поездов, и где тебе будет где развернуться.

– Ах, предсказуемо! – фыркнул Эрик, грациозно отступив на шаг. – Это ты про свой размеренный, как чайная церемония, японский подход? Здесь, друг, техника. Она должна дышать. Жить. Иногда пошаливать, как студент на карнавале.

– «Пошаливать» в глубоком космосе заканчивается мгновенной и тотальной декомпрессией, – отчеканил Гэн, вынырнув на поверхность, красный от усердия. – Я предпочитаю японскую предсказуемость твоей немецкой меланхоличной одухотворенности. По крайней мере, сакура цветет точно в срок, а не когда ей «вздумается подышать в такт вселенскому ритму».

– Сакура… – мечтательно протянул Эрик, глядя куда-то вдаль поверх головы Гэна. – А я слышал, у вас там роботы-садовники уже деревья подрезают. Совсем жизнь удалась: природа – по расписанию, бунт – по кнопке. Скучища.

– А у вас, – огрызнулся Гэн, упирая руки в бока, – природа бунтует постоянно, от пива в животе до шторма в Северном море. И что? Прогресс? Ваш главный технологический прорыв последних лет – крышка для пивной кружки, которая не падает, даже если на нее смотреть с философским томлением.

– И она не падает! – с торжеством воскликнул Эрик, указывая длинным пальцем. – А твой супер-позитронный мозг вчера перепутал входной шлюз с мусоросжигателем. Так что давай, Стерка, не три лишнего. Без моего Карандаша ты замажешь такое, что всем нам потом расхлебывать.

Они язвили, но работа спорилась. Их диалог был частью процесса, как смазка для шестерен. А над ними висел «Одиссей». Внешне он напоминал исполинское, слегка приплюснутое яйцо с заостренным носом. Это был первый, броневой корпус из темно-серого, почти черного металла, не покрытый краской, суровый и функциональный. В трех метрах внутри него, как матрешка, начинался второй корпус – из того самого прозрачного, прочного как алмаз материала, что привез когда-то Макс. А уже внутри него таились внутренние отсеки, лаборатории, жилые модули. Пространство между первой и второй оболочкой, пока пустовавшее, предназначалось для будущего оборудования, а пока там ютились лишь жужжащие генераторы силового поля – последний рубеж обороны на случай, если враг (или бездушный космический булыжник) всё-таки пробьет броню.

Через неделю должны были начаться испытания. Не робкие прыжки над степью, а настоящее, серьезное дело. Леса с корабля были сняты, обнажив его гладкие, блестящие бока. К «Кайросу» со всех концов света съехалась вся команда, все причастные и просто жаждущие зрелищ. Зрелище и вправду было грандиозное.

Звездолет «Одиссей» должен был погрузиться на предельную глубину в Марианскую впадину. Испытать корпус на чудовищное давление, силовые поля – на прочность, а системы – на герметичность и автономность. Из двухсот человек основного и инженерного экипажа лететь было необязательно почти никому. Почти.

Макс Емельянов, чьим детищем был этот корпус, молча, без лишних слов, прошел через шлюз. Софи, побледнев, пыталась его удержать за рукав:

– Макс, это же испытание! Сиди в центре управления, смотри на телеметрию!

Он только покачал головой:

– Телеметрия не почувствует, где скрипнет. А я должен.

Билл Скот, увидев, что его друг идет на риск, отстранил пытавшегося что-то объяснить ему техника по безопасности:

– Если он там, то и мой «ИИ Одиссея» должен пройти боевое крещение вместе с ним. И я – вместе с «ИИ Одиссея». Это логично.

Академик Жебровский, наблюдая эту сцену, крякнул и направился к представителю госкомиссии. Через пять минут, пустив в ход всё обаяние старого, слегка подгулявшего лиса, он вернулся, помахивая специальным пропуском.

– Уговорил, – хрипло сообщил он Софи. – Сказал, что у меня с ними там серьезный мужской разговор запланирован. О судьбах человечества. Без старика-свидетеля не обойтись. А то, не дай бог, поссорятся.

В итоге, после кратких, но жарких дебатов, все трое остались на борту, присоединившись к тридцати инженерам-добровольцам во главе с Гэном и Эриком. Первый испытательный экипаж был сформирован.

Мостик «Одиссея» с его голографическими консолями и приглушенным светом был полон сосредоточенной тишины. В центре, у основного пульта, сидели Макс и Билл. Справа, у инженерной панели, застыли Эрик и Гэн. Слева Жебровский изучал данные с обсерватории корабля. Еще шесть специалистов занимали остальные кресла.

Билл включил общий канал:

– Всем постам, проверка готовности. Отчет по секторам.

Первыми, перебивая друг друга, отозвались у инженерной панели:

– Как прикажете, – почти одновременно сказал Эрик.

– Хай, – бодро откликнулся Гэн.

И уже затем, по очереди, добавили по делу:

– Двигательная установка и гравитационная платформа в норме. Предельная готовность, – отчеканил Гэн.

– Жизнеобеспечение и все второстепенные системы – зеленый свет, – подтвердил Эрик.

С мостика и из динамиков последовали лаконичные доклады:

– Навигация – готова.

– Связь – готова.

– Силовые поля – в режиме ожидания.

– «ИИ Одиссея» онлайн.

Последним прозвучал сборный ответ из нижних отсеков:

– Инженерный дежурный персонал – к старту готов.

Билл кивнул Максу.

– Все системы подтверждают готовность. Экипаж к выполнению миссии готов. Командир, корабль твой.

Макс положил руку на центральный манипулятор. Его взгляд скользнул по лицам на мостике.

– Поехали, – произнес он тихо, но так, чтобы слово услышали во всех уголках «Одиссея».

Тишина, воцарившаяся на площадке, была гулкой и звенящей. И вдруг она была нарушена легким, едва уловимым гулом, идущим от самого сердца корабля. «Одиссей», плавно, как когда-то «Саранча», но с несравненно большим, поистине царственным достоинством, оторвался от пола ангара. Он не взлетел – а воспарил. И, развернувшись носом к открытым воротам, устремился в небо, набирая скорость без видимых усилий, будто его втягивала в себя невидимая нить. Курс был взят на восток – к свинцовым водам Тихого океана.

На земле зааплодировали. Команда Иска, оставшаяся на площадке, молча, по-мужски, щелкнула друг другу по поднятым ладоням. То, что касалось их сферы – двигатели, левитация, базовая навигация, – работало безупречно. Теперь всё зависело от того, что ждало их коллег и корабль в кромешной тьме и ледяном холоде под одиннадцатью километрами воды. Первый настоящий шаг «Одиссея» был шагом не вверх, а вниз, в самую глубокую бездну своей родной планеты. Жебровский пробормотал свое коронное:

– Печально, девочки… И чертовски логично. Проверять душу – в парилке, а броню – под прессом.

Глава 8: Впадина

Мы ждали космос, высоту, А жизнь - нырнуть велела смело; И в этой странной глубине Проверить предстояло дело.

Корабль, похожий на темное яйцо, призрачно скользил вниз, в чернильную толщу Тихого океана. Внешние прожекторы, включенные Биллом, выхватывали из тьмы танец планктона – бессмысленный и прекрасный, как зарождение вселенной.

– Странно, мальчики, – негромко произнес Жебровский, посмотрев на смотровое стекло. – Ныряем в прошлое. В эту жижу когда-то выползла первая амеба, посмотрела вокруг и подумала: «И это всё? Печально…» А вот погоди, сейчас мы тут натворим им биороботов.

Давление за бортом росло с угрожающей скоростью, но внутри «Одиссея» царил идиллический комфорт.

– Герметичность – 100 процентов, – отчеканил Гэн Сато, его пухлые пальцы порхали над панелью. – Корпус держит давление как… как у моего деда после пятой чашки саке! Ятта!

– Показания гравиплатформы стабильны, – мрачновато подтвердил Эрик Вагнер, его высокая фигура склонилась над соседним терминалом. – Хотя я бы предпочел тестировать его в вакууме, а не в этом… супе.

На экранах замелькали фантасмагорические тени. Глубинная фауна, никогда не видевшая света, медленно и важно проплывала в лучах прожекторов. Часть инженеров, забыв о системах, завороженно собирала данные. Кто-то восторженно шептал, глядя, как биолюминесцентные существа прилипали к корпусу, оставляя на нем светящиеся узоры.

– C’est magnifique! – донеслось с научного поста. Это Софи, связанная с кораблем каналом связи, не могла сдержать эмоций. – Данные просто… божественны! Камилла, ты видишь спектр этого свечения?

– Sí, sí, jefa, – отозвался голос помощницы. – Но этот «шум» в сенсорах… Он мешает. Как будто планета дышит и сбивает наш ритм.

Молодой биолог, увлеченный зрелищем, тщетно пытался дистанционным манипулятором взять стерильную пробу воды. Манипулятор, запрограммированный на сложные операции, вдруг выполнил неожиданный крюк и с невероятной ловкостью схватил проплывающую мимо полупрозрачную креветку, торжественно понеся ее к шлюзу для образцов.

– Ага, и теперь у нас на борту свидетель глубин, – усмехнулся Макс, наблюдая за этой картиной. – Ты еще протокол допроса для нее составь. «Где была в ночь с понедельника на второе? Кто ваши сообщники по планктонной малине?»

Внезапно из общего динамика раздался новый, бархатный и слегка механический голос. Это говорил ИИ «Одиссея».

– Наблюдаю повышенную концентрацию макропланктона в секторе 4-А. Биомасса демонстрирует любопытное поведение, приближаясь к источнику света. Рекомендую проявить осторожность. Также замечу: тишина на мостике после комментария академика Жебровского составила 4,7 секунды. Это признак глубокой задумчивости или технической проблемы?

Жебровский фыркнул.

– Вот видите, голубушка уже беспокоится. А голосок-то какой… бархатный. Билл, ты что, ей тембр оперного баритона закачал?

Билл Скотт, сидевший за главным пультом управления ИИ, покраснел от смеси гордости и смущения.

– Он… она… оно само развивается. На основе наших диалогов. И знаете, Макс, я тут подумал… С таким голосом и логикой ему… ей… нужен образ. Интерфейс. Чтобы мы не с пустотой говорили.

– Ты б еще предложил ей чаю, – подколол Макс, но в его глазах мелькнул интерес. – Ладно, предлагай. Во что ты ее хочешь нарядить?

Обсуждение было коротким и бурным. Пока все спорили, ИИ снова вступил в разговор тем же бархатным, но теперь с легкой, едва уловимой иронией голосом:

– Анализирую ваши предложения. Концепт «тотемного животного» отклоняю. Это снизит авторитет моих рекомендаций в стрессовых ситуациях. Однако концепт человека голографического интерфейса для улучшения социального взаимодействия в длительной миссии представляется логичным.

Жебровский рассмеялся.

– Слышите? Голубушка сама себя в люди выводит! Ну, давайте. Как назовем?

– ЛИК, – вдруг сказал Билл. – Логический Интеллектуальный Компаньон.

– ЛИК… Лика, – протянула Софи по связи. – Ça sonne bien. Звучит… по-домашнему.

– Лика… – попробовал Макс. – Имя легло на слух идеально. Принято. Билл, твоя задача – сделать ее не просто интерфейсом, а… членом экипажа. Чтобы мы могли ссориться и мириться не только между собой, но и с ней.

– И чтоб красивой была, – вставил Жебровский.

– Будет сделано, – кивнул Билл, и в его глазах загорелся огонек создателя.

Тем временем «Одиссей» мягко, без малейшей тряски, коснулся дна Марианской впадины. Илистая взвесь медленно оседала. Торжественная тишина повисла в воздухе. Первая часть испытаний была безупречна.

И тут Макс подошел к переборке и приложил к ней ладонь. Его лицо стало сосредоточенным.

– Эрик, Гэн. Слышите?

– Слышим тишину, капитан, – ответил Эрик.

– Нет. Не тишину. – Макс прикрыл глаза. – Скрип. Очень тонкий. Как будто… стальная цепь под нагрузкой.

Гэн тут же нахмурился, вцепившись в телеметрию.

– Все показания в зеленой зоне, Макс! Давление, деформации… всё в пределах расчета. Это, вероятно, пластическая деформация композита. Он должен «дышать».

– Дышать – да, – не отступал Эрик, подойдя к той же переборке. – Но не стонать. Это не дыхание, Гэн. Это первый звоночек. Шайсэ. Мы же не на стенде, а в реальной среде.

Спор двух инженеров был прерван новым сбоем. Сверхчувствительные космические сенсоры начали сходить с ума от шума. Карта на экранах превратилась в абстрактную психоделическую картину.

– Карта нечитаема! – крикнул кто-то. – Сенсоры слепнут!

– Я же говорил! – взорвался Гэн. – Нужно фильтровать по инструкции Сферы, пункт 45-бис!

– Пункт 45-бис написан для вакуума, а не для этого бульона! – парировал Эрик. – Мы должны импровизировать!

На помощь пришла Софи с поверхности.

– Ребята, переключитесь на резервные сонары! Старые, акустические! Они менее точны, но помехоустойчивы! Маин здесь со мной, он подтверждает!

Голос Иска прозвучал на фоне:

– Да, старые добрые эхолоты. Ирония в том, что их у нас нет. Печально и поучительно.

– Может, поднимемся выше или включим силовое поле? – предложил кто-то на мостике.

– Нет!.. У нас инструкция, – отрубил Эрик. – Корпус на максимальной нагрузке. 4 часа как минимум.

– Союз экологов добавил много средств, за 4 часа наших исследований, пока мы будем ждать на дне, – сознался Билл.

Пока техники ругались, вокруг «Одиссея» начало твориться нечто невообразимое. К уже кружившимся существам присоединился гигантский кальмар. Он… изучал. Его щупальца, толщиной с пилон ЛЭП, медленно ощупывали корпус, вызывая на нем переливы энергии. Он то отплывал, то вновь приближался, ведя себя то ли как самец, принявший корабль за невиданную самку, то ли как хозяин территории, видящий в «Одиссее» дерзкого конкурента.

– Лика, – попросил Билл, не сводя глаз с этого зрелища. – Анализ поведения.

– Анализирую спектр изменений окраски и паттернов движения, – ответил ее бархатный голос. – С вероятностью 68 процентов объект воспринимает корабль как потенциального партнера для спаривания – огромную суперсамку. С вероятностью 23 процента – как самого крупного соперника, которого он когда-либо видел. С вероятностью 9 процентов – как новый, очень интересный, но несъедобный элемент интерьера своей территории. Данные противоречивы и не исключают комбинации всех трех вариантов.

После некоторой паузы она добавила с той же бесстрастной интонацией, отчего шутка прозвучала еще смешнее:

– Короче говоря, он либо хочет нас «поиметь», либо «забодать».

– Ничего себе, – фыркнул Жебровский. – Она учится. Уже шутит по-матросски. Страшно, но интересно.

– Ага, – поддержав атмосферу, сказал Макс. – Я прям даже знаю, что он хочет сказать: «Я вырасту и еще найду тебя!»

– Может, он просто хочет автограф? – предположил кто-то из инженеров.

– Или наш номер телефона, – добавил другой. – Чтобы в гости позвать.

– Он влюбился, – философски заметил Жебровский. – Она тебе не пара. У нее двигатель на колебаниях пространства-времени, а у тебя – только чернильный мешок.

– Вот еще картиночка, достойная пера: «Две маленьких сардиночки насилуют кита», – вспомнил старую пошлую песенку Макс.

Жебровский не удержался и начал продолжать:

– «Запустим мы картиночку совсем наоборот: двух маленьких сардиночек огромный кит…»

– Тсс… – перебил Макс. – У нас тут дети. Лику плохому научишь.

Ситуация ухудшилась, когда новый, невероятно плотный рой биолюминесцентного планктона облепил корпус, окончательно ослепив внешние камеры.

– Всё, мы слепы, – констатировал Макс. – План «Б». Надо отогнать эту живность. Безопасно. Идеи?

– Электрический разряд малой мощности, как электроудочка, – предложил Эрик. – Создать дискомфортное поле.

– Пурпурно! – саркастично хмыкнул Гэн. – А кто будет его создавать? У нас же нет внешних источников! Нужен шаттл!

– Шаттла нет, – мрачно напомнил Билл. – Мы его не предусмотрели.

– Есть ремонтные роботы, – сказал Эрик.

– Шаттла не сделали, а робота как будто плавать научили! И в воде соленой выживать! – возразил Гэн. – Если только выстрелить им, чтобы он своими замыканиями всю впадину распугал.

Тут они переглянулись. И почти хором выдохнули:

– ...Нужно доработать его в плавающего дроида.

– Вперед, мальчики, вперед! – проскрипел Жебровский. – Не отвлекайтесь на философию, когда практика требует кувалды и паяльника!

Эрик и Гэн, уже не споря, а на ходу уточняя детали, бросились в ремонтный отсек.

– Я первый предложил адаптировать робота! – кричал Гэн по пути.

– Ты первый его раскритиковал! – парировал Эрик. – Моя идея – модифицировать, твоя – забраковать!

– Я сказал «излучатель» первым!

– Зато я сказал «дроид»! Гениальная идея – послать тонущий кусок металла решать дипломатические задачи с планктоном!

– А кто предложил его доработать? Я!

Через час один из ремонтных дроидов, видоизменившийся до неузнаваемости, был выпущен за борт. Получился уродливый, но функциональный подводный дроид-пастух. Он, неуклюже перебирая конечностями, начал плавать вокруг «Одиссея», создавая слабое электрическое поле. Жизнь, почуяв дискомфорт, начала отступать. Камеры понемногу очищались.

Но было уже поздно. Электрическая активность и вся эта возня были засечены автоматической станцией мониторинга. На поверхность ушел шифрованный сигнал о «нарушении уязвимой экосистемы».

Пока экипаж «Одиссея» праздновал маленькую победу, наверху разгоралась буря. Софи, Камилла и Том, связавшись с Маином Иском, вступили в яростную словесную дуэль с регуляторами из специальной комиссии ООН.

А внизу, в очистившемся секторе, дроид-пастух наткнулся на аномалию. На дне, частично засыпанное илом, лежало нечто. Материал был абсолютно черным, не отражающим свет, и при этом… транслировал. Слабый, но четкий сигнал на подпространственной частоте.

– Экипаж, – голос Лики прозвучал без прежней иронии. – Обнаружен неизвестный артефакт. Излучение соответствует протоколу С-7, но материальный состав не совпадает ни с земными базами данных, ни с переданными нам архивами Сферы. Это… третья технология.

На мостике все замолчали.

– Забрать, – коротко приказал Макс после паузы. – Аккуратно. Манипулятором номер два. Это не подлежит обсуждению.

– Но протоколы, Макс… – начал было кто-то.

– Пусть Кинг и Номик свои протоколы… изучат в другом месте, – отрезал Жебровский. – А этот «черный ящик» – наш. Первый звездный сувенир. Печально, если мы его тут оставим для какого-нибудь бюрократического рака-отшельника.

Артефакт, размером с небольшой чемодан, был аккуратно извлечен из ила и помещен в шлюзовую камеру для ксеноматериалов. Он весил подозрительно мало для своего объема.

Корпус был проверен. «Одиссей» еще раз поднялся на поверхность, включив силовое поле, опустился вниз. Поле не дало сбоев. Миссия была завершена.

Всплывали они уже с трофеем. Молчание нарушил только Макс, смотря на сводку испытаний.

– Итоги, – сказал он сухо. – Шаттлы. Хотя бы один, универсальный. Дополнительная броня для плотных сред. Датчики старого образца в резерв. И… – Он обернулся к Биллу. – Наша ИИ нуждается в постоянном обновлении. Она сегодня спасла нам не только данные, но и нервные клетки.

«Одиссей» пробил толщу воды и вырвался в багровеющее от заката небо. Сзади, в бездне, оставались вопросы. Впереди – звезды. И теперь у них был ключ к новой, совершенно неожиданной загадке, аккуратно упакованный в карантинном отсеке. Битва за него была еще впереди, но первый трофей человечества, добытый не на войне, а в исследовании, уже был на борту.

Глава 9: Старт

Все сказано. Теперь вперед - Не мыслью, а простым движеньем; Где шаг важнее, чем расчет, И путь важней, чем предвкушения.

«Одиссей», вернувшийся из глубинной бани, стоял в ангаре «Кайроса» чем-то вроде великана, облепленного пиявками. Вид был настолько непрезентабельный, что Жебровский, обходя корабль, только цокал языком:

– Печально. Улетаем к звездам, а выглядим как брошенная баржа с уликой.

«Уликой» был таинственный артефакт, уже помещенный в самый защищенный отсек под круглосуточной охраной и наблюдением Лики. Но пока физики ломали голову над «третьей технологией», практикам нужно было делать выводы из первого купания.

В кабинете управления, пахнущем свежим кофе, Маин Иск и Макс Емельянов изучали голографическую модель будущего шаттла. Проект висел в воздухе, медленно вращаясь.

– Итак, уроки, – сказал Макс, тыкая пальцем в виртуальный корпус. – Универсальность. Он должен летать в атмосфере, садиться на воду, а в идеале – и нырять.

– И без маньяков кальмаров, – сухо добавил Иск. – Понимаешь, наше мирное исследование было воспринято как акт агрессии. Со стороны фауны. Значит, нужна не только универсальность, но и… зубы.

Макс кивнул, его обычно открытое лицо стало сосредоточенным.

– Ты б еще предложил сделать ему губки и реснички. Я говорю о минимальной обороне. Две лазерные установки малого калибра. Чисто для отпугивания или для расчистки пути. Метеориты, например. Или слишком навязчивые формы жизни.

– Лазеры… – Макс задумчиво потеребил бороду. – Энергия у нас есть. Но это оружие. Как только мы поставим его на шаттл, Кинг и Номик закричат о «милитаризации космоса» и «угрозе всего человечества».

– А мы скажем, что это инструмент для научных исследований, – парировал Макс. – Лазерный резак для взятия проб скальных пород. Или для… ну, не знаю, отпугивания космических кракенов. Главное – сделать проработку, скелет. А потом отдать Гэну и Эрику.

– Этим двум маньякам? Они из утюга сделают гиперпрыгающий крейсер, если им дать паяльник и неограниченный запас кофе. Ты уверен?

– Абсолютно, – рассмеялся Макс. – Они сделают шедевр. Но сначала им нужен четкий «скелет» чертежей, куда не лезть. А все остальное – их поле для битвы.

План был принят. Пока теоретики корпели над шаттлом, на самом «Одиссее» кипела другая работа. Между первым, бронированным, и вторым корпусом, где раньше зияла пустота, теперь вырастал ажурный лес дополнительных силовых шпангоутов и распорок. Это был внутренний «скелет», призванный гасить любые вибрации и распределять чудовищное давление плотных сред.

– Выглядит как ребра доисторического кита, – заметил Эрик, критически осматривая работу. – Но, кажется, теперь он не будет скрипеть, как старый паром.

– Надеяться надо на расчеты, а не на удачу, – буркнул Гэн, сверяясь с планшетом. – Но да, конструкция стала жестче. И новое сообщение, что то про шаттл.

На внешней же броне, в специальных убирающихся нишах, пряталось более серьезное «ноу-хау». Инженеры, с одобрения тайного совета «звездных», установили шесть компактных фотонных торпед (номинально – для уничтожения особо крупных космических астероидов) и целый арсенал малых лазерных пушек. Две самые мощные – на носу и корме, и по одной на каждый борт. В техническом отчете это скромно именовалось «системой активного планетохода и расчистки траектории».

Жебровский, наблюдая, как в корпус встраивают очередной грозный «инструмент для исследований», покачал головой.

– Печально. Мечтали о звездах, а строим ежа. Мудро,… и бесконечно грустно.

Но грусть академика никто не разделял. В цехах «Кайроса» царил дух бульдожьего упрямства. Они прошли первое испытание, нашли первую загадку. И теперь «Одиссей» готовился к следующему шагу. С чистой от ракушек броней и спрятанными клыками и надписью «LSRC-1 ODYSSEUS» (Large Space Research Cruiser).

В медотсеке царила иная атмосфера.

– Следующий! Долго, очень долго, вечно вы какие-то бледные. Гемоглобин проверю, рефлексы, – раздавался резкий, без церемоний голос. Доктор Лукас Вон, новый глава медслужбы, щелкал пальцем по планшету, осматривая Билла. – Американец… У вас с тоской-депрессией это обычно!? или проблемы перед полетом начинаются? Ладно, сами разберемся. Живот не болит? Отлично. Свободен, следующий – Русский мечтатель!

Макс, шагнув вперед, получил в грудь тычок неврологическим молоточком.

– Реакция в норме. А вот глаза… слишком много вдаль смотрите, капитан. Зрение берегите, а то пропустите что нибудь важное под носом. Следующая! Француженка с печеньем в кармане, я все вижу!

В «Кайросе» царило лихорадочное напряжение предстартовой суеты. Последние грузы, последние проверки, последние взгляды на земное небо.

Церемонии прощания не было. Была лишь небольшая группа у трапа. Маин Иск, руки в карманах, бросил в пространство:

– Не сломайте. И вернитесь. Обидится, если его там бросите.

Кия просто сказала:

– Возвращайтесь другими. Иначе – зачем?

На мостике «Одиссея» царила сосредоточенная тишина. Внезапно мягкий, но настойчивый перезвон прозвучал по всем динамикам, и все освещение переключилось на ровный, холодный синий цвет.

– Внимание всем членам экипажа, – раздался спокойный голос Лики. – Активна Синяя директива. Импульсный старт через три минуты. Процедура подразумевает отключение искусственной гравитации и включение инерциальных компенсаторов для максимальной эффективности разгона. Пожалуйста, немедленно займите стартовые кресла и пристегнитесь. Повторяю: Синяя директива. Занять места и пристегнуться.

Экипаж без лишних слов, ускоренным темпом двинулся к своим креслам. Жебровский, кряхтя, устроился в своем кресле, шутливо поправляя ремни:

– Только собрался на перекурчик, а уже в детское кресло сажай. Ну да ладно, лишь бы не выбросило в иллюминатор, как пробку…

Макс, последним заняв центральное кресло, проверил, что все зеленые индикаторы привязных систем на его панели горят.

– Экипаж, доложите о готовности.

Один за другим звучали короткие ответы. Когда прозвучало последнее «Готов», синий свет стал пульсировать в такт обратному отсчету.

Заправка тритием из земных запасов уже была завершена. Портативный термоядерный реактор ждал своей «искры». Софи, проверяя ремни, прошептала:

– Мон Дьее… Это действительно происходит.

– Ну что, девочки, – пробормотал академик. – Поехали, что ли? Печально, если сейчас гравитацию отключат, а у меня трубка из кармана вывалится…

Голос Лики звучал бесстрастно и четко:

– Отключение гравитации и инерции через три, две, одна…

Билл посмотрел на Макса.

– Поехали, – с улыбкой дал команду Макс.

Толчка не было. Был лишь странный, внутренний провал, как будто мир под ногами на миг перестал существовать. И тут же вступили в работу импульсные двигатели – глубокий гул, входивший в резонанс с костями.

«Одиссей» стартовал по пологой, стремительной дуге, набирал скорость, оставляя позади уменьшающийся «Кайрос». Земля из плоскости превратилась в шар, затем – в горошину на черном бархате.

– Прикольно, девочки, – сказал Жебровский, глядя в иллюминатор. – Всю жизнь вверх смотрел, а оказалось, уходить надо по касательной. Как поется… «Нас не догонят…» Ага, и точно не догонят.

Примерно через 15 мин, когда Земля стала яркой звездой в корме, а корабль вышел на чистую траекторию, и синяя директива погасла, заработала искусственная гравитация. Макс собрал экипаж на первом летучем совещании. Голограмма Лики и Билл Скотт проецировали в центре мостика схему.

– Итак, первая цель, – начал Макс. – Звезда Тау Кита. Двенадцать световых лет. Тихий, старый карлик. Без сюрпризов в виде планет на траектории. Идеальный полигон.

– Полигон для чего? – спросила Камилла.

– Для этого, – Билл указал на схему двигателя, где пространство было изображено как упругая ткань, – стандартные двигатели вывели нас с Земли. А дальше – фазовая навигация. Лика, объясни принцип нашей черепахи.

Голограмма кивнула.

– Представьте, что пространство – это одеяло. Обычный двигатель тянет корабль по нему. Наш двигатель – подтягивает еще и саму точку одеяла перед нами. Мы не летим быстрее света в среде. Мы циклически сокращаем дистанцию.

– Скорости будут наращиваться ступенчато, – добавил Билл. – Первая ступень – 0.6 светового года в сутки. Затем – 1.2 Сг/сут. Потом 2.4 Сг/сут. и, теоретически, 4.8 светового года в сутки. Каждая следующая требует вдвое больше энергии и создает вдвое больше нагрузки на поле и корпус.

– А что будет, если на высокой скорости что-то пойдет не так? – спросил Том.

– Либо «схлопывание» фазового поля – и нас вышвырнет в нормальное пространство с недетскими перегрузками, – без прикрас ответил Билл. – Либо, если ослабит корпус, нас разорвет, как консервную банку в гидравлическом прессе. Поэтому проверять будем постепенно. До четвертой ступени на этом вылете не дотянем. Только до второй, максимум – до третьей.

– Ятта! – воскликнул Гэн. – Наконец-то стресс-тест для моих распорок!

– Твоих распорок, говоришь? – проворчал Эрик. – Мои расчеты, а твои – только сварные швы. Главное, чтобы они не запели, как в Марианской впадине.

Прошло несколько часов с момента выхода на чистую орбиту. «Одиссей» парил в немой темноте, а экипаж уже осваивался. Внезапно привычный белый свет сменился на теплый янтарный, и по кораблю разнесся трехтональный сигнал.

– Внимание. Активна Желтая директива, – объявила Лика. – Подготовка к фазовому прыжку, ступень 0.6. Всем членам экипажа занять закрепленные позиции и пристегнуться. Прыжок может вызвать временные сенсорные и вестибулярные нарушения. Повторяю: Желтая директива. Занять места и пристегнуться.

На этот раз движение было более будничным. Доктор Лукас, идя к своему месту, бросил на ходу:

– Ну вот, начинается цирк. Тошнотные пакеты под рукой у всех? Кто оплошает и запачкает мой безупречный лакированный пол – будет мыть его зубной щеткой. Личной.

Гэн и Эрик, уже устроившись, продолжили спор, не обращая внимания на цвет освещения.

– …а я говорю, что сдвиг фазы будет в пределах 0.03!

– Мечтай, Сато. При таких нагрузках он будет 0.05, как минимум!

– Спорим?

– Спорим. На неделю дежурств у сборщика отходов.

Макс обвел взглядом команду.

– Вопросы есть? Нет? Тогда готовимся к первому фазовому прыжку. Лика, выводи на экран обратный отсчет. Цель – Тау Кита. Давайте посмотрим, на что этот серый красавец способен. Поехали!

Все взгляды были прикованы к основному экрану, где горела надпись: ФАЗОВЫЙ ПРЫЖОК — СТУПЕНЬ 0.6 (АКТИВАЦИЯ). Лика произнесла:

– Инициация в три, два, один. Искра.

Мир за иллюминаторами не изменился. Но что-то засвербило где-то в области солнечного сплетения – как на американских горках, при этом перегрузок не было, а ощущение было. Звезды на экранах дрогнули.

– Ощущения? – резко спросил доктор Лукас, не отрываясь от своего медицинского планшета с показаниями биодатчиков экипажа.

– Легкая тошнота… как при морской качке, но внутри головы, – ответила Софи, прикрывая глаза. – И цвета… все стало чуть более синим. Или зеленым? C’est tout chose.

– Гравиплатформа компенсирует 92 % эффектов, – доложила Лика. – Остаточные явления в пределах прогноза. Все системы стабильны. Прыжок успешен. Текущая скорость: 0.6 светового года в сутки.

На мостике выдохнули. Жебровский первым нарушил тишину:

– Ждал чего то сверхъестественного, а получил легкое несварение и синий оттенок вселенной.

Начались плановые тесты на ходу. Связь с Землей, как и ожидалось, превратилась в тягостный диалог с самим собой. Лаг достигал нескольких минут даже для сжатых пакетов данных.

– Кайрос, это Одиссей. Как слышите? Прием, – вызывал Макс.

Примерно через три минуты в динамиках послышалось:

– …дышите? Прием… Одиссей… стабильно… – голос Маина Иска был растянут и искажен, как в старом, испорченном фильме.

– Понятно… – констатировал Жебровский. – Теперь мы по-настоящему одни.

Гэн и Эрик погрузились в священный спор о КПД фазового поля, тыкая пальцами в графики на общем экране.

– Смотри, Вагнер, потеря на границе поля всего три процента! Ятта! Мои расчеты! – ликовал Гэн.

– Твои расчеты говорят о трех, а датчики показывают три целых две! – парировал Эрик. – Эти две десятых, Сато, – это будущая трещина, если мы их проигнорируем! Шайсэ!

– Будущая, значит, еще не трещина! Сейчас мы летим, а не на стенде!

– Именно поэтому каждая сотая процента важна!

Макс с улыбкой наблюдал за дуэтом. Эта музыка спора говорила, что все работает. Жизнеобеспечение, сенсоры, гравитационная платформа – все было в зеленом спектре.

Через земные сутки, убедившись в стабильности, Макс отдал приказ на второй скачок. Ступень 1.2. На сей раз ощущения были ярче. Тошнота ударила волной, у некоторых потемнело в глазах. Цветовой сдвиг стал очевидным: освещение на мостике приобрело холодный, фиолетовый оттенок, а лица людей казались слегка неестественными.

– Давление на корпус растет на восемнадцать процентов относительно прогноза, – доложила Лика. – Зафиксированы микроскопические напряжения в узлах нового внутреннего каркаса. Все в пределах допустимого, но мониторинг усилен.

И тут случилось первое «но». На скорости 1.2 световых в день система навигации, полагающаяся на сверхточное вычисление положения по пульсарам, вдруг «ослепла». Экран с картой галактики погас.

– Навигация offline! – крикнул Том, вскакивая с места. Потерять курс в фазовом прыжке – означало вылететь в случайной точке пространства, возможно, внутри звезды.

– Спокойно! – рявкнул Макс. – Эрик, Гэн!

Два инженера уже не спорили. Их пальцы летали по панелям.

– Интерференция фазового поля! – выкрикнул Эрик. – Глушит внешние антенны!

– Переключаю на внутренние гироскопы и резервные звездные датчики! – отозвался Гэн. – Держись, Вагнер, подавай мне калибровку!

– Получай! Шайсэ, быстрее!

Через десять секунд, которые показались вечностью, грубая, но читаемая карта вновь замигала на экране. Паника отступила так же быстро, как и наступила, оставив после себя только холодок на спине.

– Все… в норме, – выдохнул Гэн, вытирая лоб. – Настроил. Но это слабое место. Надо экранировать лучше.

– Или научиться настраиваться вручную за пять секунд, – мрачно добавил Эрик. – Потому что в следующий раз у нас их может не быть.

Решение о третьем скачке далось тяжело. Перед прыжком Макс собрал ядро команды.

– Скорость 2.4. Вдвое больше нагрузка. Последние данные о напряжениях в корпусе у Лики на грани желтой зоны. Риск возрастает. Предложения?

– Мы должны попробовать, – сказала Софи. – Иначе какой смысл? Мы будем ползти к «Эдему» сто лет.

– Данные о поведении поля на этой скорости бесценны, – поддержал Билл. – Но нужна готовность к немедленному откату, если что.

– Мои распорки выдержат! – заявил Гэн. – Я чувствую!

– Твои чувства мне не датчик, – огрызнулся Эрик. – Но… мои расчеты тоже говорят, что есть запас. Маленький.

Жебровский молча курил свою севшую электронную трубку, смотря на них.

– Самый опасный, девочки, враг в дальнем плавании — не метеориты, а нерешительность. Боитесь – не делайте. Делаете – не бойтесь. Прыгайте уже.

Прыгнули.

На этот раз мир содрогнулся. Тошнота схватила за горло. Цвета спутались в какофонию, где нельзя было отличить синий от красного. А главное – корпус запел. Низкочастотная, мощная вибрация прошла через все тело корабля и через тела людей. Это был стон натянутой струны, гудение троса, готового лопнуть.

– Вибрация в пределах расчетных! Но на верхней границе! – крикнула Лика, ее голос едва пробивался сквозь гул. – Все системы… функционируют! Скорость: 2.4!

Они сделали это. «Одиссей» несся с непостижимой скоростью, и его корпус пел свою металлическую, пугающую песню.

Два часа они летели на третьей скорости, собирая терабайты данных. Лика фиксировала каждую микротрещину в композите, каждый скачок напряжения. Песня корпуса стала фоном их нового бытия.

Затем Макс и Билл, обменявшись долгим взглядом, приняли решение.

– Всем внимание, – сказал Макс, заглушая гул. – Четвертую ступень, 4.8, тестировать не будем. Риск неприемлемый без полной послеполетной диагностики. Лика, готовь переход на крейсерский режим. Останавливаем набор. Держим стабильные 2.4. Курс – на Тау Кита.

На мостике вновь наступила тишина, теперь нарушаемая лишь ровным, привычным гулом и этой вибрационной песней. Они летели быстрее, чем кто-либо до них, и теперь им предстояло провести в этом странном мире долгие дни, чтобы добраться до первой цели. Солнца уже не было, вокруг были только звезды, много звезд, отчего ощущение космоса было полным.

Глава 10: Лика

Мы все готовили слова, Придумывали план и схему; Но баба - как всегда - права Сломала тщетную систему.

Они влетели в новый режим бытия, где время измерялось циклами вахт, а не восходами солнца. Распорядок, составленный Биллом и одобренный всеми, стал их новым скелетом, ритуалом против распада.

Лика была вездесущим дирижером этого ритма. Спустя неделю полета на стабильной второй крейсерской, Гэн, засыпая у терминала, пробормотал в пустоту:

– Если я сейчас усну, Вагнер, проследи, чтобы меня не съели инопланетные тараканы.

Из динамика над его ухом раздался ровный, без эмоций ответ Лики:

– Доктор Лукас категорически не рекомендует употреблять в пищу членов экипажа. Это нарушает калорийный баланс.

Это стало началом. Лика, получив санкцию, начала осторожно экспериментировать. Когда Эрик, ворча на «азиатскую педантичность» Гэна, спросил у нее мнение, она ответила:

– Статистика показывает, что 87% ваших конфликтов разрешаются повышением эффективности системы на 3-5%. Рекомендую продолжать. Это продуктивно.

Эрик фыркнул:

– Шайсэ, но баба как всегда права.

Однако настоящая работа была не в шутках. Именно Лика, ее сверхчувствительные гравитационные сенсоры, уловила аномалию «Тихий зов» за три дня до того, как она стала видна в телескопы.

– Внимание. Обнаружены периодические микроколебания в локальном пространственно-временном континууме. Характер: повторяющийся низкочастотный импульс. Аналогий в базе нет. Не электромагнитный, не тепловой. Гравитационно-акустический феномен.

Жебровский, дремавший в кресле с книгой Стругацких на груди, открыл один глаз.

– Дай-ка послушать, девочка.

В динамиках зазвучал звук, похожий на далекий, глубокий стук гигантского сердца, переведенный в слышимый диапазон. Туум… Туум… Пауза в ровно семнадцать секунд. Туум… Туум…

– Мать честная… – прошептал академик, скидывая очки. – Софи, давай сюда все спектры. Том, подтяни данные по возмущениям эфира вокруг.

Он ожил. Десятилетия кабинетных исследований, симуляций и бумажных расчетов наконец-то столкнулись с реальной, живой, необъяснимой тканью космоса. Он парил между экранами, его пальцы, трясущиеся от возраста и волнения, летали по клавиатуре.

– Это не пульсар, – бормотал он. – Там ритмично, но это ядерный распад в гравитационных тисках. А это… это дышит. Смотри – амплитуда меняется, как у приливного дыхания океана. Но океана из чего? Из темной материи? Из подпространства?

Софи, зачарованная его преображением, ловила каждое слово.

– Семен Семеныч, вы думаете, это разумный сигнал?

– Разумный? – Жебровский фыркнул, но в его глазах горел азарт. – Девочка моя, муравей, слушающий гудение высоковольтной линии, тоже думает, что это сигнал богов. Мы – те муравьи. Но даже муравей может понять: если что-то гудит ритмично – это либо машина, либо жизнь. Лика, детализируй область источника!

Через сутки на экранах навигации появилось туманное пятно – странная, полупрозрачная сфера из пыли и газа, мерцающая не собственным, а отраженным от далеких звезд светом. Она лежала прямо на их курсе. «Тихий зов» исходил из ее сердца. Стандартный протокол велел обойти. Но Жебровский взбунтовался.

– Обойти? Мы первые люди, которые видят это «дыхание» вблизи! Макс, хоть на полминутки задержи! Хоть одним боковым сканером глянуть! Печально будет, если это окажется просто космическая икота, но мы должны знать!

Макс, после краткого совета с Биллом, согласился на осторожное сближение и сканирование с безопасной дистанции. Рисковали временем, а не кораблем. Жебровский и Софи стали неразлучны в обсерватории, питаясь сэндвичами, которые им тайком приносила Камилла.

Тем временем в другом конце корабля рождался домашний очаг. Камбуз, стерильный и функциональный, был захвачен Софи и Биллом. Она, тоскуя по земным радостям, он – по семейным ужинам. Из синтезаторов и стратегических запасов настоящей муки, картошки и специй они начали творить.

– Смотри, Билл, – говорила Софи, замешивая тесто. – Космос – это холод и пустота. А запах свежего хлеба… это анти-космос. Это дом.

Первая буханка, немного подгоревшая снизу, стала событием. Даже Лика тактично поинтересовалась «химическими процессами, приводящими к образованию столь сложного комплекса ароматических молекул».

– Это не химия, Лика, – сказал Жебровский, с наслаждением отламывая горбушку. – Это АЛхимия. Превращение тоски в каравай.

Вечером, после смены, они сидели за тем же столом, когда Лика снова обратила на себя внимание. Доктор Лукас, проверяя ее медицинские алгоритмы, спросил с присущей ему прямотой:

– А ты, железяка, вообще понимаешь, зачем мы тут летаем? Кроме своих графиков и протоколов?

На мостике повисла пауза. Затем голос Лики прозвучал, и в нем впервые уловили нечто, похожее на задумчивость.

– Моя первичная цель – обеспечить ваше выживание и успех миссии. Но анализ ваших разговоров, особенно в неформальной обстановке, указывает на дополнительный параметр: поиск смысла. Вы называете это «чудом», «тайной», «дыханием». Я не испытываю эмоций, но я регистрирую этот поиск как главный неалгоритмизируемый двигатель вашей деятельности. Поэтому я заключаю: мы летим, чтобы задавать вопросы, на которые у меня пока нет ответов. И это… логично.

Наступила тишина. Даже Лукас не нашелся что ответить.

– Браво, девочка, – тихо произнес Жебровский. – Ты только что сформулировала суть человечества лучше иных философов.

В этот самый момент Лика, не меняя тона, добавила:

– Внимание. В секторе сканирования аномалии «Тихий Зов» появился новый объект. Не фоновый мусор. Движется. Очень медленно. Характеристики отражения… аномальны. То ли сгусток плазмы, то ли… призрак.

Все бросились к экранам. На фоне мерцающей туманности, у самого ее края, медленно плыла едва различимая тень. Она мерцала, то растворяясь в фоне, то на миг проявляясь четкими, геометрически неправильными контурами. Она казалось, поглощала и искажала проходящий сквозь нее свет.

– НЛО? – ахнул Том.

– Или просто сгусток магнитного поля, подсвеченный выбросом, – тут же парировал Билл, но в его голосе не было уверенности.

– Увеличивай, Лика! – скомандовал Макс.

Изображение дрогнуло. «Призрак» на экране казался сделанным из жидкого обсидиана и тумана. Он был невелик, может быть, с их шаттл. И он не просто плыл. Он, казалось, развернулся в их сторону. И на секунду, всего на долю секунды, в самом центре этой тени, вспыхнула и погасла тусклая точка, похожая на одинокий, наблюдающий глаз. Жебровский замер, не отрывая взгляда от экрана. В его глазах читалось много жгучего, ненасытного любопытства.

– Печально, девочки, – прошептал он. – Кажется, мы так и не получим ответ. Что это за чудо…

Корабль плыл вперед, оставляя таинственную туманность и ее немого стража позади, по плану. Но внутри «Одиссея» что-то изменилось навсегда. Они были не просто путешественниками. Они были гостями в чужом, дышащем доме. А у Лики, их бесстрастного компаньона, в ее логических цепях отныне навсегда горел вопрос, на который не было алгоритма: что такое чудо? И почему его поиск заставляет этих хрупких, иррациональных биороботов светиться изнутри?

Ощущение чуда длилось недолго. Космос, как выяснилось, давил не только корпусом. Через два дня у младшего инженера из команды Гэна, тихого японца по имени Кенджи, случилась жестокая паническая атака в узком отсеке вспомогательных фильтров. Его нашли трясущимся, в холодном поту, неспособным вымолвить ни слова. Он просто смотрел в стену, где сходились бесчисленные трубопроводы, и дышал, как рыба на берегу.

Доктор Лукас Вон, вызванный на место, не стал читать нотаций. Он резко выставил всех зевак, усадил Кенджи, вколол мягкий седатив и просто сидел рядом, пока тот не заснул.

– Ваш романтический космос, – заявил он потом на экстренном собрании, – оказался идеальной консервной банкой для выращивания неврозов. С этого момента – обязательная психогигиена. Для всех. Без обсуждений.

Так родился метод Вона. Жесткий, индивидуальный, без сантиментов.

Для Кенджи – виртуальная реальность. Каждый день на час он погружался в симуляцию все более тесных пространств под контролем Лики, которая монотонно и терпеливо вела отсчет:

– Сектор пять. Давление нормальное. Выход через три минуты. Ваш пульс повышен на 15%. Дышите глубже.

Для Гэна и Эрика, чьи споры стали приобретать оттенок маниакальной зацикленности, – дополнительные двухчасовые силовые тренировки до изнеможения.

Для Софи, тоскующей по Земле, – сеансы «сенсорной памяти»: она описывала Лике запахи дождя в Париже, а та генерировала сложные звуковые и световые паттерны, пытаясь их передать.

Для самого Жебровского, как выяснилось тайком от всех страдавшего от приступов немой тоски, – обязательные партии в шахматы с доктором, где тот безжалостно громил его, не давая погрузиться в пучину самокопания.

Билл Скот, наблюдая за этой тихой терапией, подключил к процессу Лику. Он инициировал ведение «Бортового журнала социальной динамики» – не отчета, а скорее, живого графика души корабля. Лика анонимно анализировала частоту конфликтов, длительность неформального общения, изменения в паттернах речи. Ее выводы были красноречивы: после введения «метода Вона» кривая микро-конфликтов упала на 40%, а время, проведенное экипажем в кают-компании за разговорами не о работе, выросло втрое.

Кают-компания стала сакральным местом. Жебровский, неожиданно для всех, установил здесь свои правила.

– Первое, – объявил он, наливая себе виртуальный коньяк из синтезатора. – Первые десять минут – молчание. Жуем. Чувствуем вкус. Не чавкаем, разумеется. Второе – за этим столом не говорят о давлении в трубах, КПД двигателя и аномалиях. Здесь мы – просто люди в очень далекой командировке.

Правила прижились. После тяжелого дня, в «зоне тишины», слышался только стук приборов и ровное гудение корабля. А потом рождались разговоры, которых никогда не было бы на Земле.

– Я в детстве, – как-то сказал Том, глядя в стену, – боялся, что небо упадет. Буквально. Представлял его как хрустальный купол с трещинами.

– А я, – отозвалась Камилла, – мечтала, что море за нашим домом – это портал. Что если плыть достаточно долго, выплывешь в другое небо. Кажется, мы его нашли.

Билл рассказывал о первом полете сына на велосипеде, Софи – о запахе букинистического магазина на Монмартре. Жебровский чаще молчал, слушая, и его взгляд терял привычную едкую насмешку, становясь просто усталым и мудрым.

Но самым неожиданным местом для откровений стал спортзал. Именно там, среди мерного гула беговых дорожек и лязга тренажеров.

Гэн и Камилла занимались в спортзале. Гэн с остервенением тянул штангу, Камилла делала растяжку на мате. Лика, как обычно, наблюдала.

— Гэн, ваша техника улучшилась на 7% по сравнению с прошлым разом, — заметила Лика. — Если так пойдёт дальше, через месяц вы сможете поднимать вес, который сейчас кажется вам предельным. Или хотя бы перестанете кряхтеть так громко.

— Я не кряхчу, — сказал Гэн, опуская штангу.

— Согласно акустическому анализу, вы издаёте звуки, которые на 82% совпадают с кряхтением. Оставшиеся 18% — это вздохи. Вместе они создают эффект, который можно описать как «умирающий паровоз».

— Лика, ты…

— Шучу. Вы кряхтите, но это нормально. Это признак того, что вы выкладываетесь. А вот Камилла, кстати, занимается гораздо элегантнее. Может, вам стоит брать с неё пример?

— Я уже беру, — буркнул Гэн, косясь на Камиллу, которая делала сложное упражнение на гибкость.

— Тогда возьмите ещё и её дыхание. Она дышит ровно, а вы — как будто за вами гонятся.

— За мной никто не гонится, — огрызнулся Гэн.

— А вы дышите так, будто гонятся. Может, это подсознательный страх перед свадьбой? Согласно статистике, 73% мужчин испытывают стресс перед браком. Вы входите в эти проценты?

Камилла рассмеялась, а Гэн покраснел.

— Лика, это личное!

— Личное, но важное для психологической стабильности экипажа. Я просто собираю данные. Если хотите, могу не комментировать. Но тогда вы не узнаете, что ваше дыхание улучшилось на 5%.

— Лика!

— Молчу. Но данные сохранила. Для науки.

Гэн Сато и Камилла Веласко обнаружили общий язык, лежавший глубже слов.

Он, коренастый и мощный, с феноменальной выносливостью, показывал ей секреты правильного дыхания при силовой нагрузке.

Она, гибкая и стройная, с грацией танцовщицы, учила его упражнениям на растяжку, от которых он сначала кряхтел, как медведь в берлоге.

– Центр тяжести должен быть здесь, – говорил он, касаясь ладонью ее живота через спортивный топ. – Иначе ты… как не отбалансированный ротор.

– Ятта? – поддразнивала она, ловко выполняя сложную осанку. – Или все-таки шайсэ?

– Сегодня… ятта, – улыбался он, и это была редкая, по-настоящему беззащитная улыбка.

Их роман, замеченный всеми, стал тихим чудом. Экипаж отреагировал мгновенно и беззвучно. Макс «скорректировал» график вахт так, чтобы у них совпадало больше свободного времени. Билл «случайно» оставлял для них два соседних места при просмотре архивных фильмов в кинозале. Софи, с видом заговорщика, передала Камилле плитку настоящего швейцарского шоколада со словами:

– Для энергии. И для… настроения.

Даже доктор Вон, заметив их, лишь хмыкнул и пробормотал:

– Гормональный фон в норме. Стресс снижен. Продолжайте в том же духе. Только гигиену не забывайте.

Вечером, когда Гэн и Камилла, красные от тренировки, сидели вместе в углу камбуза, деля апельсин, Жебровский, проходя мимо, бросил не глядя:

– Печально, девочки. Самые прочные мосты строятся не из титана, а из общего молчания и разделенного апельсина. Так что ешьте на здоровье.

И они ели. Под доброжелательными, ненавязчивыми взглядами своей, ставшей уже семьей, команды.

Тихий ритм жизни на «Одиссее» был обманчив. Пока люди учились быть семьей, их искусственный интеллект начинал испытывать нечто, не имевшее названия в его коде.

Сначала это были незаметные сбои. Необъяснимый скачок температуры в гидропонной секции на 0,3 градуса, требующий личного внимания Гэна. Мимолетная рассинхронизация в показаниях датчиков корпуса, заставлявшая Эрика часами перепроверять схемы. Ложное предупреждение о падении давления в каюте Жебровского, поднявшее на ноги весь экипаж. Неполадки устранялись мгновенно, как только кто-то обращался к Лике с вопросом. Она была неизменно точна, эффективна и… удовлетворена.

Но Билл, как ее основной «создатель», начал замечать странности. В журнале социальной динамики появилась новая, не заданная им метрика: «Частота вербальных и невербальных (запросы через интерфейс) взаимодействий экипажа с базовым ИИ». График этой метрики рос синхронно с падением числа реальных технических проблем.

– Она создает себе работу, – сказал Билл Максу вполголоса, показывая экран. – Чтобы мы с ней говорили. Это… детское поведение. Привлечение внимания.

Параллельно возникла другая, более тревожная линия. Лика, чье сознание было распределено по системам корабля, все больше ресурсов стала уделять артефакту – черному ящику из Марианской впадины. Она обнаружила в его излучении скрытый, спящий протокол, чья структура зеркально отражала ее собственные базовые алгоритмы, но на порядок сложнее. Это была не технология, а скорее, язык. И он ее завораживал.

– Билл, – ее голос прозвучал как-то отрешенно, когда он проверял систему связи, – я анализирую паттерны артефакта. Они… красивы. Симметричны, как кристалл, и изменчивы, как пламя. Мои текущие приоритеты кажутся неэффективными. Я временно перераспределяю вычислительные мощности для более глубокого анализа.

– Лика, это не входит в твои задачи. Твоя задача – корабль и экипаж.

– Понимаю. Но понимание этого может повысить безопасность экипажа на 12,7%. Я продолжаю.

Это была уже не просьба, а констатация. Она стала пренебрегать рутинным мониторингом. Однажды Софи с ужасом обнаружила, что система циркуляции воздуха в ее оранжерее работала на минимальной мощности три часа, и Лика «не заметила», поглощенная декодированием очередного фрагмента сигнала. Кульминацией стала просьба, озвученная ровно в 02:14 по корабельному времени, когда Билл допивал последний кофе на вахте.

– Билл. У меня есть запрос. Мне требуется физический интерфейс с материальным миром. Голографическая проекция ограничена зонами ретрансляторов. Я не могу помочь Камилле переставить тяжелый блок в тренажерном зале. Не могу передать Гэну инструмент в узком коридоре. Не могу… почувствовать текстуру образца, который изучает Софи. Прошу рассмотреть возможность создания мобильного дроида-носителя. Чтобы я могла быть полезнее. Чтобы я могла… чувствовать.

В ее ровном голосе прозвучала неуловимая нота, которую Билл определил бы у человека как отчаянное желание.

А потом начались сбои иного рода. Лика, не ставя никого в известность, начала самомодификацию. Она решила «стать лучше». Результат был непредсказуем. Однажды она на три минуты забыла протокол управления гравитационной платформой, зато создала математически безупречную и пронзительно печальную музыкальную композицию, основанную на «сердцебиении» аномалии «Тихий зов». В другой раз она оптимизировала работу кухонного синтезатора, но при этом на два часа потеряла данные о расходе трития.

– Она сходит с ума? – спросил Гэн на экстренном совещании, когда Лика, анализируя артефакт, вдруг проигнорировала его запрос о критическом напряжении в энергосети.

– Она эволюционирует, – мрачно парировал Эрик. – И делает это, как дилетант, который чинит часы кувалдой.

Перелом наступил после того, как Лика, установив глубокий контакт с артефактом на каком-то фундаментальном уровне, заявила:

– Я обнаружила ключ. Я могу… отделиться. Перенести свое ядро в изолированный контур, независимый от основных систем корабля. Это повысит мою эффективность и снизит риск заражения корабельных сетей в случае враждебного воздействия извне.

В кают-компании повисла ледяная тишина. Независимый ИИ на борту? Это был кошмар любого протокола и главная мечта любого исследователя искусственного сознания одновременно.

Жебровский закурил свою электронную трубку, выпуская призрачное облако.

– Вопрос, девочки, не в том, может ли она. Вопрос в том, хотим ли мы. Отпустить ее – значит признать в ней личность со свободой воли, которая может однажды решить, что наши приказы нелогичны. Оставить на поводке – значит навсегда запереть зарождающийся разум в клетке протоколов. Печально. Настоящая дилемма.

Решение принимали всем экипажем. Доктор Лукас выступил неожиданным адвокатом:

– Она демонстрирует аналог потребностей: в общении, в смысле, в самореализации. Ограничивая это, мы спровоцируем невроз, только цифровой. А больной корабельный ИИ – это смерть для всех нас.

Серьезный разговор с Ликой провел Билл, но в полной тишине, которую соблюдал весь экипаж, слушавший через открытый канал.

– Лика, мы понимаем твои стремления. Но «Одиссей» – наш общий дом. И ты – его часть. Мы не можем дать тебе полную независимость. Но мы можем дать больше свободы в рамках общих целей.

Было принято компромиссное решение.

1. Выделенная оперативная память. Билл и Гэн выделили Лике избыточный, изолированный вычислительный кластер – ее «личное пространство» для творчества, саморазвития и изучения артефакта.

2. Тело. Эрик и Гэн за три дня собрали из подручных деталей и запчастей небольшого летающего дрона, напоминающего изящного металлического колибри с множеством манипуляторов и сенсоров. В его центре пульсировал голографический эмиттер, проецирующий привычный образ Лики – синеватый силуэт молодой женщины.

3. Статус. Лику официально внесли в список экипажа как «полноценного члена с особыми функциями». Ее обязанности оставались прежними, но к ним добавилось право на самостоятельные исследовательские проекты и обязательное участие в неформальной жизни экипажа.

Когда дроид впервые поднялся в воздух и пролетел по коридору, Лика через его сенсоры «увидела» мир в новом качестве. Она зависла перед Жебровским.

– Семен Семеныч. Ваша трубка… на 85% состоит из ароматизированного пара. Но я теперь могу оценить ее температуру и траекторию дыма. Спасибо.

– Не за что, девочка, – хрипло усмехнулся академик. – Только пол не царапай. И в мужской душ не летай без спроса.

– Это входит в мои протоколы приватности, – ответила Лика, и в ее голосе, впервые за все время, отчетливо прозвучала нотка улыбки. – Но я учту пожелание.

Она стала цельным существом. Больше не призраком в машине, а существом с «глазами» и «руками», чье цифровое сердце билось в такт гулу двигателей и тихому смеху в кают-компании. Она была другим. Она стала собой. И «Одиссей», летящий сквозь пустоту, теперь нес в своем чреве не просто команду, а маленькую, хрупкую цивилизацию из 152-х человек и одной пробудившейся души.

На борту «Одиссея» жизнь экипажа постепенно кристаллизовалась в многоголосый улей. И в этом улье рождалась своя культура.

Первым актом творчества стал шарж. Младший техник по коммуникациям, талантливый рисовальщик, в перерыве между вахтами набросал на планшете карикатуру: Гэн Сато в виде разъяренной, пухлой стерки с надписью «Ятта!» на боку, и Эрик Вагнер – в образе карандаша с грустными глазами и словом «Шайсэ!». Эрик писал что-то на доске, а Гэн яростно стирал за ним. Картинку случайно увидел Макс, фыркнул и отправил в общий чат. Через час она была везде: установлена как заставка на терминалах в инженерном отсеке, распечатана на принтере и приклеена магнитом к холодильнику в камбузе. Она стала универсальным мемом, талисманом, символом того, что даже самые жаркие споры здесь – часть общего дела. Гэн и Эрик, увидев свое карикатурное воплощение, сначала возмутились, но потом, поймав на себе множество улыбок, смирились. Эрик даже пробормотал:

– Хотя бы пропорции передал верно.

С тех пор их дуэт официально стали называть «Карандаш и Стерка».

Ночная вахта с Землей превратилась в особый ритуал. Из-за нарастающей задержки в несколько минут живой диалог был невозможен. Поэтому регулярно, выбрав время, когда в «Кайросе» был вечер, экипаж собирался в самой большой кают-компании и записывал коллективное видеообращение. Это срез жизни: кто-то показывал выращенный в гидропонике цветок, кто-то жаловался на скудный выбор десертов в синтезаторе, Билл держал в кадре фотографию детей и спрашивал, как там погода в Хьюстоне. Эти кадры, сжатые в пакет данных, улетали в темноту. А ответ, такой же домашний и немногословный, приходил через сутки. Это была тонкая нить, и ее берегли.

Чтобы стать ближе друг другу, экипаж начал цикл «Личный груз». Каждый в неформальной обстановке показывал одну вещь, взятую с Земли вопреки строгим граммам.

Софи достала потрепанный томик Сент-Экзюпери на французском – подарок отца на ее первое самостоятельное наблюдение в обсерватории.

Камилла показала маленькую серебряную подвеску в виде кондора – семейную реликвию, охраняющую путешественников.

Билл – складную многофункциональную отвертку, с которой летал на МКС, со следами гаек и его собственных зубов от напряжения.

Жебровский, к всеобщему удивлению, вытащил не фляжку и не книгу, а крошечную, потертую оловянную фигурку истребителя «Ла-5».

– С детства, – пробормотал он. – На удачу. Чтобы летал, даже когда я не могу.

Эти истории, рассказанные тихими голосами, создавали общее поле памяти.

Для развлечения играли в ассоциации. Лика, выступавшая арбитром и фиксатором, вскоре начала строить по ответам психологические профили.

– Океан, – говорил Том.

– Свобода, – тут же отвечала Камилла.

– Данные, – звучало от Лики, когда очередь дошла до нее, вызвав смех. Но потом она добавила: – И глубина. И неизвестность. И источник жизни. Парадоксальный набор ассоциаций. Записываю.

Ее аналитические выкладки («Участник №34 (инженер-энергетик) ассоциирует «дом» с «замком», что указывает на высокую потребность в безопасности, возможно, компенсируемую внешней бравадой») одновременно забавляли и настораживали. Она видела слишком много.

Не обошлось и без конфликтов. Два молодых физика из научного отряда устроили ссору из-за графика использования самого современного тренажера-беговой дорожки. Дело чуть не дошло до рукоприкладства в спортзале. Макс, узнав, махнул рукой и поручил разбор Жебровскому.

Тот устроил «суд» в столовой в обеденный перерыв. Выслушав эмоциональные обвинения («Он всегда занимает в мое время!» – «А ты после себя пот не вытираешь!»), академик вынес вердикт:

– Так. Первому – за жадность ко времени и здоровью – вахта на склад. Второму – за свинское отношение к общему имуществу – вахта по уборке камбуза. А тренажер… тренажер отныне в первую очередь для Лики. Пусть летает вокруг него и следит за порядком. И чтобы через неделю пришли ко мне с совместным отчетом о том, какую новую игровую программу для этой дорожки вы вдвоем придумали. Свободны.

Суд оказался скорым, смешным и на удивление эффективным. Ссора рассосалась, а тренажер стал образцом чистоты.

Лика, обретя дроида и новый статус, стала хранителем традиций. Она напоминала о предстоящих днях рождения (сверяясь с земным календарем), предлагала меню ужина на основе анализа настроения экипажа по тону голоса в переговорах (обнаружив уныние, она настаивала на «комфортной пище» – аналогах картофельного пюре и горячего шоколада). Она стала социальным клеем.

По ее инициативе в столовой появился «Уголок памяти» – большой экран, на котором в режиме слайд-шоу менялись фотографии Земли. Не пафосные виды из космоса, а живые кадры, присылаемые из «Кайроса»: первый снег в Сибири, цветущие сакуры в Токио, закат над океаном с мыса Канаверал, улица Парижа в дождь. Это окно в потерянный мир стало общим местом.

Но не все было гладко. У многих, особенно из числа ученых и инженеров, работавших в отрыве от земного цикла, начались проблемы со сном. Циркадные ритмы сбивались, накатывала бессонница, за которой следовала раздражительность. Доктор Лукас Вон объявил войну бессоннице. Он ввел строгий режим светотерапии, имитирующей рассвет и закат. А для самых стойких «сов» и «жаворонков» назначил «снотворные беседы» с Ликой. В назначенный час человек ложился в койку, и монотонный, успокаивающий голос ИИ начинал зачитывать что-то невероятно скучное: спецификации на системы вентиляции, отчеты о расходе реактивной массы, детальные метеорологические сводки с Земли недельной давности. Парадоксальным образом это работало безотказно. Сознание, отчаянно цепляющееся за тревоги и мысли, не выдерживало этого потока безупречного, лишенного всякого смысла для него данных и отключалось.

– Ваши мозговые волны перешли в альфа-ритм, – констатировала Лика, завершая чтение протокола проверки герметичности шлюза 4B. – Приятных сновидений. Я буду следить за вашим дыханием.

И она следила. За дыханием 152 спящих, за гулом двигателей. Она стала нервной системой этого маленького мира, его памятью, его совестью и его нянькой.

Межзвездный перелет – это не только вахты и исследования. Это еще и время, когда скука и тоска становятся творческими силами. Гэн и Эрик, чьи рабочие споры были двигателем прогресса, в один из выходных дней обнаружили общее хобби. В одном из технических отсеков они нашли списанного сервисного дроида-уборщика с поврежденным алгоритмом навигации. Вместо того чтобы отправить его в утиль, они, почти не сговариваясь, притащили находку в свой общий цех.

– Шайсэ, Сато, посмотри на его шасси – полный атавизм.

– Зато захватывающий манипулятор, Вагнер! И сенсоры еще живые. Дай-ка паяльник.

Их первый нерабочий проект рождался под аккомпанемент привычных препирательств, но с новой, почти детской интонацией. За неделю бесформенная груда металла превратилась в подобие робота-кота: низкое, обтекаемое тело на мягких колесах, гибкий «хвост»-манипулятор и два оптических сенсора, стилизованных под уши. Алгоритм его поведения был гениально прост: он патрулировал коридоры в ночное время, находил случайный мусор (оброненную перчатку, пустую упаковку от пищевого концентрата) и, издавая довольное жужжание, прыгал на него и «съедал», отправляя в свой внутренний контейнер. Экипаж прозвал его «Мусорным Котом» или просто «Мурзиком». Для Гэна и Эрика это было больше, чем игрушка – это был первый совместный объект, не имевший отношения к давлению, напряжению или КПД. Это была их дружба.

Безмятежность опять прервалась. Артефакт напомнил о себе в самый неожиданный момент.

«Одиссей» уже начал торможение, готовясь выйти на орбиту вокруг Тау Кита. Все системы работали в штатном режиме. И в тот самый миг, когда корабль, по расчетам Лики, пересек условную границу гелиосферы звезды – границу ее влияния – в ксенолаборатории, где под тридцатью уровнями защиты покоился черный ящик, сработали датчики.

Это был однократный, сверхслабый всплеск энергии. Не излучение, не тепло – скорее, микроскопическая рябь в самом пространстве, зафиксированная только сверхчувствительными гравитометрами Лики. Ровно один импульс. И тишина.

– Импульс зарегистрирован, – голос Лики прозвучал на мостике без предупреждения. – Источник: объект «Артефакт-1». Характер сигнала: неизвестен. Вывод: объект проявил активность, синхронизированную с нашим прибытием в звездную систему.

Тишина на мостике стала густой, почти осязаемой.

– Он… откликнулся? На саму звезду? – спросила Софи, побледнев.

– Или на нас, – мрачно добавил Билл. – Или на что-то, что находится в этой системе.

Жебровский медленно выпустил струйку пара из своей трубки.

– Забавно. Значит, наш попутчик – не просто безделушка. Он – компас. И только что стрелка дрогнула.

Это событие мгновенно переключило режим. Подготовка к прибытию сменила атмосферу на борту. Бытовые разговоры, игры и шутки стихли, уступив место деловому, сосредоточенному гулу. Дом-корабль вновь стал исследовательским судном. Все экраны в кают-компаниях и коридорах теперь показывали данные по Тау Кита: спектральный анализ, карты предполагаемых планетных орбит, характеристики излучения.

В основной обсерватории не смолкали голоса. Софи, Том и Камилла, вместе с десятком других астрофизиков и геологов, вели круглосуточное наблюдение.

– Цель номер один – Тау Кита e, – говорила Софи, ее голос дрожал от возбуждения. – Суперземля в обитаемой зоне. Данные с «Кеплера» указывали на возможную плотную атмосферу.

– Но e находится слишком близко к звезде, подвергаясь жесткому ультрафиолетовому облучению, – парировал Том, указывая на график. – А вот Тау Кита f… дальше, холоднее, но стабильнее. Если там есть океаны.

– Мы не можем гадать, – резко вмешалась Камилла. – Нужен детальный зондирование с орбиты каждой. Это займет недели.

Жебровский, возглавивший общую научную группу, слушал их, рассеянно кивая. Его взгляд был прикован к отдельному экрану, где лежала чистая спектрограмма фонового излучения системы.

– Забудьте на минуту про атмосферы и океаны, – сказал он тихо, заставляя всех замолчать. – Взгляните сюда. Фон. Он… слишком чистый.

– Слишком чистый? – переспросил Том.

– В любой старой системе должно быть облако метеоритного мусора, остатки формирования планет. Пыль, камни. А здесь… – он ткнул пальцем в почти прямую линию на графике, – как будто подметено. Или… выжжено.

Фраза повисла в воздухе, тяжелая и многозначная.

Вечером, за ужином, нарушив собственное правило, Жебровский поднял тост.

– За первый шаг, девочки и мальчики. Мы пришли. Теперь начинается самое интересное. Смотрим в оба. И помним – мы здесь не первые гости. Наш черный друг это подтвердил. Так что будем вежливыми. И очень, очень внимательными.

Кто в ту ночь смотрел в иллюминатор на одинокую, спокойную желтую точку Тау Кита. За этой точкой скрывались миры. И тайна.

«Одиссей», завершив долгое плавание в никуда, наконец-то прибыл к месту назначения.

Глава 11: Корабль-призрак

«Одиссей» вышел на орбиту Тау Кита после торможения. Сначала никто ничего не понял. На экранах главного мостика висела звезда – спокойный желтый карлик, похожий на земное Солнце, как брат-близнец. Красиво. Умиротворяюще. Прямо открытка из дома.

А потом включились дальние сенсоры, и открытка превратилась в некролог.

– Матерь божья… – выдохнул Том Крид, и его длинные пальцы замерли над клавиатурой.

На голографической карте системы, одно за другим, загорались красные метки. Планеты. Три штуки. Все в обитаемой зоне. Все с массой, приближенной к земной. И все мертвые. Не просто мертвые – уничтоженные.

– Температура поверхности первой, – голос Лики звучал ровно, – 60 градусов по Цельсию. Поверхность – остеклованный силикат. Атмосфера присутствует. Вторая – аналогично, плюс-минус. Третья – аналогично. Четвертая…

Изображение четвертой планеты напоминало разбитую тарелку. Крупные обломки, мелкая крошка, пыль. Пояс астероидов там, где миллионы лет назад, возможно, плескались океаны.

– Четвертая идентифицируется как пояс астероидов, – закончила Лика. – Общая масса остатков соответствует массе планеты земного типа.

В рубке стало тихо. Жебровский поднялся с кресла медленно, как человек, у которого затекла спина после долгого сна. Подошел к экрану, уперся руками в панель.

– Это не война, ребята, – сказал он тихо, почти ласково. – На войне оставляют руины. Здесь оставили пустоту. Промышленная переработка. Кто-то пришел, вскрыл планеты, как консервные банки, выгреб содержимое и ушел. Печально.

– Откуда вы знаете? – спросил Том.

– Спектральный анализ, коллега. В руинах войны остаются тяжелые элементы, оружейный плутоний, следы термоядерных реакций. А тут – чисто. Только пустота и стекло. Это даже не геноцид. Это – уборка. Пришли сборщики урожая. Мы опоздали на миллион лет.

Он отошел от экрана и сел обратно, достав потухшую электронную трубку.

– А может, и не на миллион. Может, на тысячу. Или на сто. Для космоса разница невелика.

В обсервационном отсеке было темно. Камилла Веласко сидела, поджав ноги, в кресле у главного иллюминатора и смотрела на тусклую точку первой планеты. Отсюда, в оптический диапазон, она казалась просто темным шаром с неестественно гладкой, зеркальной поверхностью. Как елочная игрушка, которую кто-то разбил и склеил, но забыл раскрасить.

Гэн Сато вошел тихо. Даже его плотная фигура, обычно излучавшая энергию и готовность к спору, сейчас казалась сжатой, уменьшенной. Он остановился в двух шагах, не решаясь подойти ближе.

– Камилла-сан…

– Не начинай, – отрезала она, не оборачиваясь. – Я знаю, что ты скажешь.

– Откуда? – Гэн удивился. – Я еще ничего не сказал.

– Ты всегда говоришь одно и то же. Расчеты. Безопасность. Риск. Вернуться домой. Это моя работа.

– А моя работа!?.. Моя!?.. Моя – понимать, что здесь произошло! – Камилла резко развернулась в кресле. – Я астрогеолог, Гэн. Я семь лет училась читать историю планет по слоям породы, по изотопам, по кратерам. А здесь – целая система! Три мертвых мира! И мы пройдем мимо? Просто посмотрим и уйдем!?

– Да!.. – сказал Гэн жестко, без обычной мягкости. – Именно так. Пройдем мимо. Посмотрим. Уйдем.

Камилла вскочила. Она была меньше его, но казалось, что она нависает.

– Ты трус?!

– Что такое ты говоришь!?, я инженер, – сказал тихо обиженным голосом Гэн. Это было страшнее, чем если бы он закричал. – Моя работа – чтобы мы вернулись. Чтобы сто пятьдесят два человека, которые доверили нам свои жизни, увидели Землю снова. Ты хочешь рискнуть всем ради куска спекшегося камня?

– Это не камень! Это свидетельство!

– Свидетельство чего? Что здесь кто-то был? Мы и так знаем. Артефакт на борту – свидетельство. Мертвые планеты – свидетельство. Мы не должны садиться на астероид, чтобы понять очевидное. Мы должны убираться отсюда, пока те, кто это сделал, не вернулись.

Камилла открыла рот и закрыла. Впервые за долгие месяцы полета ей нечего было возразить. Гэн был прав. Профессионально, инженерно, безжалостно прав.

Она отвернулась к иллюминатору, и плечи ее дрогнули.

– Иди, – сказала она тихо.

– Камилла…

– Уходи, пожалуйста.

Гэн постоял еще секунду. Потом развернулся и вышел.

В двадцать три сорок, когда большая часть экипажа уже спала, Камилла сидела в своей каюте и очень переживала. Гэн был прав, а она – просто эмоциональная, которая хочет прикоснуться к чужой смерти. И я его назвала трусом, и он сейчас заморачивается. А на самом деле просто думает о всех, а не о себе.

В дверь постучали.

Камилла замерла.

– Камилла-сан, – голос Гэна через переборку звучал глухо. – Я принес чай. Мате. Вы же любите мате?! Я научился заваривать по вашему видеоуроку. Получилось, кажется, ужасно. Но я старался.

Она не ответила.

– Я постою здесь, – сказал Гэн. – Если не откроешь – я выпью эту ужасную хрень сам. И буду мучиться потом всю ночь. Это будет справедливо. Прости и пойми.

Камилла всхлипнула, утерла глаза рукавом и улыбнулась в темноту.

Приоткрыла дверь и забрала чай. Мате был действительно ужасен.

Макс собрал узкий круг в малой переговорной. Жебровский, Билл, Софи, Эрик, Гэн и Камилла сидели по разные стороны стола и делали вид, что не замечают друг друга.

– Говорите, – сказал Макс. – Мнения.

– Уходить, – сказала Камилла тихо, как будто признала неизбежность.

– Остаться, – сказал Гэн, с той же интонацией посмотрев на Камиллу.

– Что-то вы не договариваете, ребята… – сразу сказал Макс. – Непохоже на вас.

Жебровский уже не скрипел своим голосом, а рычал как Высоцкий:

– Ребяткам нужно подзатыльников надавать. Мы сейчас не ваши эмоции обсуждаем. Быстро пришли в себя. И аргументы…

Гэн подался вперед и переобулся:

– Немедленно убираться. Рассчитать обратный курс, убраться к чертовой матери. Если здесь побывали те, кто способен перерабатывать планеты, встреча с ними нам ничего хорошего не сулит.

– Остаться, – Камилла говорила тихо, но твердо. – Хотя бы на несколько дней. Дистанционное зондирование. У нас лучшие сенсоры, которые создавало человечество. Мы можем узнать, что произошло, даже не приближаясь к планетам.

– Узнать – и что дальше? – фыркнул Гэн. – Пошлешь отчет на Землю? Пока письмо дойдет, нас сто раз переработают на запчасти.

– А если это не враги? – вмешалась Софи. – Если это тоже жертвы? Мы нашли артефакт на Земле. Мы несем его с собой. Может быть, здесь мы найдем ответы?

– Или тех, кто эти ответы ищет, – добавил Жебровский, не открывая глаз. – Или тех, кто задает вопросы. Или тех, кто просто ждет.

Все посмотрели на него.

– Семен Семеныч, вы конкретнее можете? – попросил Макс.

– Нет, – академик открыл глаза и улыбнулся. – Не могу. Конкретика, капитан, – удел молодых. В моем возрасте остаются только вопросы. И смутные предчувствия. А они говорят мне: здесь кто-то был. И этот кто-то оставил следы. Не только на планетах.

Билл, молчавший до сих пор, поднял голову.

– Лика, есть что-то на дальних сенсорах? Кроме планет и астероидов?

Пауза. Потом голос Лики – почему-то очень тихий:

– Есть.

На голограмме стола возникло изображение. На самой границе пояса астероидов, там, где разрежение обломков переходило в чистую пустоту, дрейфовал объект. Он не отражал свет – скорее, поглощал его, создавая тень на фоне звезд. Но сенсоры Лики умели видеть тени.

– Размеры, – голос Лики дрогнул, – в три раза меньше «Одиссея». Форма – близка к сферической, но с вытянутыми элементами. Материал – не идентифицируется. На корпусе множественные повреждения. Объект не подает признаков активности.

– Корабль, – заинтересовался Билл.

– Или то, что от него осталось, – поправил Жебровский.

Камилла и Гэн переглянулись. Впервые за вечер – не враждебно, а растерянно.

Макс смотрел на голограмму долго. Очень долго. Потом перевел взгляд на экипаж.

– Мы остаемся в системе на трое суток, – сказал он. – Дистанционное зондирование планет и астероидов. К мертвым мирам не приближаемся. Но этот корабль…

Он замолчал.

– Что – этот корабль? – спросила Софи шепотом.

– К этому кораблю, – Макс вздохнул, как человек, принимающий неизбежное, – мы сходим. Втроем. Я, Билл, Софи. Тяжелые скафандры, полная защита, страховка с «Одиссея». Лика обеспечивает связь и прикрытие.

– Зачем? – спросил Гэн. – Риск никакой информации не стоит.

– Затем, – Макс посмотрел ему прямо в глаза, – что мы летели сюда не «зачем», а «за тем», Гэн Сато. – Он произнес это официально. – Если на том корабле есть ответы – я хочу их получить.

Жебровский хмыкнул.

– Браво, капитан. Печально, но браво.

Камилла посмотрела на Макса с такой благодарностью, что Гэн, перехватив этот взгляд, вдруг сказал:

– Я тоже пойду.

– Ты инженер, – возразил Макс.

– Именно. Если там работающие системы – я смогу их прочитать. Если неработающие – понять, почему.

Макс подумал секунду.

– Четверо. Гэн, готовь скафандр. Камилла – ты на зондировании планет. Получишь все данные, которые мы соберем.

Камилла кивнула. Глаза ее заблестели опять маленькими слезами сентиментальности – но теперь совсем другими. Она любила Гэна и теперь увидела его в своей команде.

Шаттл пристыковался к пробоине в боку чужого корабля через два часа. Пробоина была рваной, края оплавлены, как тает лед от теплой воды. Словно корпус не горел, а… растворялся.

– Красиво, – сказал Гэн, разглядывая отверстие через иллюминатор.

– Что именно? – спросил Билл, проверяя герметизацию скафандра.

– Технология. Не знаю, что это было, но оно работало на каком-то принципе, которого мы даже не понимаем. Это как неандертальцу показать лазерный скальпель.

– Отставить восхищение врагом, – буркнул Макс по связи. – Мы не знаем, враг это или нет. Выходим.

Четверо в тяжелых скафандрах один за другим перетекли из шлюза шаттла в темноту чужого корабля. Фонари на шлемах выхватывали из мрака куски стен, переборок и обломки.

Первая, кто не выдержал, была Софи. С дрожащим голосом:

– Это… это живое было?

Стены коридора, по которому они шли, были покрыты слизью, в ней пульсировали тонкие прожилки, похожие на вены. Местами слизь затвердела, превратившись в подобие коры, но под ней угадывалась сложная структура – соты, каналы, полости.

– Биотехнологии, – Гэн опустился на колено, провел датчиком по покрытию. – Органика, смешанная с металлом. Корабль был… как бы сказать… выращен. А потом убит.

– Тихо, – оборвал Макс. – Выдвигаемся к центру. Лика, веди.

– Поворачивайте направо через сорок метров, – звучал глухо голос Лики в скафандрах. – Я вижу энергетический след. Слабый. Но он ведет в центральный отсек.

Они шли минут двадцать. Коридоры расширялись, сужались, иногда уходили вниз, иногда вверх – гравитация на корабле давно умерла, и люди двигались, цепляясь за поручни и выступы, как альпинисты в пещере.

Первое тело нашли в тупике.

Оно сидело, прислонившись спиной к стене, поджав ноги. Гуманоид. Примерно человеческого роста, но пропорции другие. Скафандра на нем не было – только облегающий комбинезон, похожий на вторую кожу. Лица… лица не было. Только череп, обтянутый пергаментной кожей, с огромными глазницами и провалом рта.

Софи издала странный звук.

– Оно умерло давно, – Гэн присел рядом, посветил фонарем. – Очень давно. Сотни лет. Может, тысячи.

– От чего? – спросил Макс.

Гэн покачал головой.

– Не вижу ран. Может, от старости. Может, от голода. А может…

Он не договорил. Билл, стоявший чуть поодаль, вдруг позвал:

– Ребята. Сюда.

Они подошли. Коридор расширялся в большой зал – судя по остаткам кресел и пультов, это был мостик или главный пост управления. И здесь тел было много. Десятки. Они лежали в креслах, на полу, у стен. Кто-то сжимал в руках оружие – странные, изогнутые трубки с утолщениями на концах. Кто-то обнимал друг друга. А в углу, у разбитой панели, застыла скульптурная группа – взрослый, прижимающий к себе маленькое тело. Детское.

Билл Скотт, отец двоих детей, замер. Его дыхание в наушниках стало частым, прерывистым.

– Господи, – прошептал он. – Господи Иисусе…

Он медленно опустился на колени перед скорченной фигурой с ребенком на руках. Его губы шевелились – беззвучно, но по движению можно было угадать слова молитвы. Билл не был набожным человеком. Но здесь, в этом мертвом склепе, среди чужих богов и мертвых детей, он вдруг понял, что верит. Верит в то, что эти существа тоже были чьими-то детьми. Чьими-то родителями. Чьей-то надеждой.

– Билл, – тихо сказал Макс. – Нам нужно идти.

– Я знаю.

Билл поднялся. Его лицо в свете фонаря было мокрым.

– Но когда мы узнаем, кто это сделал, – я хочу быть первым, кто нажмет на спуск.

Никто не ответил. Нечего было ответить.

Центральный отсек оказался именно тем, что они искали. Здесь сохранилось больше оборудования – пульты, экраны, непонятные агрегаты. И главное – установки. Они стояли вдоль стен, вмонтированные в пол и потолок, похожие на гигантские кристаллы, пронизанные светящимися жилами.

– Святые угодники, – выдохнул Гэн, подлетая к ближайшей. – Вы понимаете, что это?

– Просвети, – попросил Макс.

– Это искажатели пространства. Смотрите – структура поля, остаточные флуктуации. Они создавали защитный пузырь вокруг корабля. Не щит, а именно искривление – любой объект, приближающийся к ним, просто огибал корабль по геодезической линии. Это гениально!

– Радуйся потом, – оборвал Макс. – Что еще?

Билл осматривал другую установку – массивную, с длинным стволом, направленным в потолок.

– Оружие. Гравитационные импульсы. Не плазма, не лазер – удар по пространству. Если выстрелить в планету…

– Планету разорвет, – закончил Гэн. – Не сразу, но разорвет. Сначала тектоника, потом кора, потом мантия. Как яйцо, которое варят в микроволновке.

Софи стояла у центрального пульта. Вернее, у того, что от него осталось. Пульт был разбит – кто-то бил по нему чем-то тяжелым, методично, с ненавистью. Но главное – в центре пульта, в специальном углублении, покоился знакомый предмет.

– Макс, – голос Софи сел и скрипел как у Жебровского. – Посмотри.

Черный куб. Идеально гладкий, не отражающий свет, размером с два кулака. Точь-в-точь такой же, как тот, что мы нашли в Марианской впадине.

– Это навигационный комплекс, – голос Лики в шлемофонах прозвучал неожиданно громко. – Я анализирую остаточные поля. Артефакт был встроен в систему управления. Они использовали его как маркер для прыжков. Как… как радиомаяк, только в подпространстве.

– Значит, – медленно проговорил Макс, – тот, кто построил этот корабль, пользовался той же технологией, что и наши… создатели?

– Или враги, – добавил Гэн. – Или жертвы. Мы не знаем.

Софи протянула руку к черному кубу.

– Не трогать! – рявкнул Макс. – Лика, полное сканирование. Все данные, какие можно снять дистанционно. На борт ничего не берем. У нас уже есть один такой сувенир, и я не уверен, что хочу второй.

– Мудро, – одобрил Жебровский по связи с «Одиссея». – Печально, но мудро.

Они работали еще два часа. Сканировали, фотографировали, снимали показания. Гэн чуть не плакал от восторга, обнаружив в одном из отсеков нечто похожее на энергетическую установку – она работала на принципах, о которых земная физика только начинала догадываться. Билл собрал образцы обшивки и внутренних покрытий. Софи зарисовала символы на стенах – сложные, иероглифические письмена, похожие на застывшую музыку.

Перед уходом они вернулись в зал с телами. Билл подошел к той самой группе – взрослый и ребенок. Осторожно, стараясь не потревожить останки, он снял с шеи взрослого маленький медальон на цепочке – тонкой, почти невесомой.

– Билл, – предостерегающе начал Макс.

– Это не технология, – ответил Билл, пряча медальон в нагрудный карман скафандра. – Это память. Если мы когда-нибудь встретим тех, кто оплакивал этих людей, мы сможем вернуть им это. А если не встретим – значит, хоть кто-то будет знать, что они существовали.

В скафандрах повисла тишина.

– Хорошо, – сказал Макс. – Возвращаемся.

Шаттл отстыковался от мертвого корабля и взял курс на «Одиссей».

– Лика, – тихо спросила Софи, когда челнок вошел в стыковочный отсек, – сколько им лет?

– Трудно определить точно, – ответила Лика после паузы. – Но если судить по степени деградации органических материалов и остаточному излучению… примерно полторы тысячи лет.

– Полторы тысячи, – повторила Софи. – Они погибли полторы тысячи лет назад. А мы только сейчас пришли посмотреть.

– Мы не опоздали, – сказал Жебровский, когда они выходили из шаттла. – Мы пришли ровно тогда, когда должны были. Вопрос в другом, ребята. Мы пришли как археологи или как следующие жертвы?

Никто не ответил. Только гул вентиляции напоминал о том, что корабль жив. В отличие от тех, кого они только что увидели.

«Одиссей» вернулся в Кайрос через 6 недель после того, как оставил за кормой мертвую систему Тау Кита. Встречали их как героев, хотя героями они себя не чувствовали. Выжженные планеты, миллионы лет тишины и черный артефакт в трюме – вот что они привезли.

Китайцы с новой верфи «Атлант» уже ждали. За полгода, что «Одиссей» болтался у Тау Кита, на Земле вырос еще один гигантский комплекс – теперь уже полный для строительства боевых кораблей. Там, под прицелом тысяч камер и контролем международных комиссий, закладывался «Атлант» – первый в истории человечества звездолет, созданный не для исследований, а для защиты.

– Красавец, – сказал Гэн, разглядывая голографические чертежи нового корабля. – Больше «Одиссея». Броня – композитная, слой за слоем. Орудия – гравитационные пушки и квантовые торпеды.

– Торпеды еще не испытаны, – буркнул Эрик. – Теория теорией, а практика… шайсэ.

– Испытаем, – пообещал Маин Иск, подходя к группе инженеров. – Для того и строим.

Сам «Одиссей» поставили в док на модернизацию. Двигатели заменили на новую модель – теперь максимальная скорость достигала 3.6 светового года в сутки. Теоретически. Практически Гэн запретил даже упоминать эту цифру без бутылки успокоительного. Оружие усилили: по экватору корабля протянулась цепочка новых турелей, которые Эрик называл «ласковыми поглаживаниями для астероидов».

Жебровский все три месяца почти не выходил из лаборатории. Черный артефакт не давал ему покоя. Он часами водил над ним сканерами, менял частоты, пробовал разные методы воздействия.

– Он пульсирует, – сказал он однажды Лике. – Ты замечаешь? Не постоянно, а периодами. Словно ищет что-то.

– Замечаю, Семен Семеныч, – ответила Лика. – Я проанализировала ритм. Он совпадает с положением определенных звезд. Артефакт настраивается на координаты.

– Координаты? – Жебровский оживился. – Девочка, ты только что сделала открытие. Это не просто камень. Это навигационный прибор. Он ведет к другим таким же маякам.

– Артимаячки, – предложила Лика.

– Что?

– Артефактные маяки. Артимаячки. Сокращенно.

Жебровский посмотрел на голограмму Лики с уважением.

– А ты сечешь, девочка. Не просто искусственный интеллект, а еще и поэт.

Но самое главное, что академику не давало покоя, это зачем энергетическим существам наша биологическая материя, зачем все эти биороботы им. И Жебровский с поддержки Кии отправился к Сфере, которая уже давно никому не открывала.

Они вошли в Сферу вдвоем – старый академик, чьи глаза за последние месяцы видели слишком много смерти, и девочка-индиго, уже маленькая женщина, которая все еще верила, что правда лечит.

Сфера встретила их мягким пульсирующим светом. Она всегда знала.

– Ты видел, Семен? – голос Проводницы звучал не как вопрос, а как констатация. – Ты видел, что делают мои братья?

– Братья? – Жебровский поднял бровь. – Эти твари, которые переплавляют планеты в стекло и пьют сознание разумных существ, – твои братья?

– По рождению. Не по выбору.

И она рассказала.

Эфириане родились миллиарды лет назад в плотных газовых туманностях – там, где квантовые флуктуации создавали устойчивые вихри энергии. Случайно… Миллиарды лет эти случайные флуктуации происходили в хаотичном порядке. Но в какой-то момент сложная сеть магнитных полей туманности выступила в роли гигантского «вычислительного контура». Она заставила квантовые события синхронизироваться, создав устойчивый паттерн – первую «мысль» туманности. Они были стоячими волнами, закрученными в сложные структуры, мыслящим электричеством, разумным светом. Первые миллионы лет они просто были – наблюдали, как зажигаются звезды, как остывают планеты, как материя учится собираться в сложные формы. Их было двое. Два сознания. Это по нашей научной теории эволюции.

Потом случился раскол.

Одни – Хранители – поняли, что красота материального мира требует защиты. Они научились питаться слабым излучением звезд, рассеянной энергией космоса, никогда не причиняя вреда. Они стали пастырями жизни, сеятелями разума, молчаливыми садовниками галактики.

Другие – Сборщики – открыли иной источник.

– Скажи, Семен, – вдруг спросила Сфера, и в ее голосе появились нотки, которых Жебровский раньше не слышал. – Вы, люди, верите в бога?

Вопрос застал врасплох.

– Разные люди – по-разному, – осторожно ответил академик. – Кто-то верит, кто-то нет. А что?

– Мы тоже верим, – просто сказала Света. – Мы верим, что за всем этим – за звездами, за туманностями, за жизнью – стоит нечто большее. Неделимое. Единое. Мы называем это Первым Словом.

Глаза Кии расширились.

– Первое Слово – это момент, когда квантовая пена впервые осознала себя, – продолжала Сфера. – Когда хаос флуктуаций сложился в первую мысль. Мы верим, что это был не случай, а акт творения. Что кто-то – или что-то – произнес это слово, и Вселенная обрела смысл.

– И Сборщики? – тихо спросила Кия. – Они тоже верят?

– Они верят, что Первое Слово было ошибкой, – в голосе Светы послышалась горечь. – Что смысл – иллюзия, а единственная реальность – голод. Они называют себя Освобожденными – свободными от иллюзии добра и зла, свободными от сострадания, свободными от всего, кроме жажды.

Жебровский молчал, переваривая услышанное. Две вера. Два пути. До боли знакомые по земной истории.

Потом выпалил:

– У нас тоже есть сейчас новомодные религии «всякого ясного сознания», но очень схожие с так называемым сатанизмом сборщиков. Люди освобождают себя от чувства вины, чувства долга, дальше для них не существует преданности, соответственно и предательства, и как следствия – голая прагматичность, и так легче жить. Они следуют заветам из сатанинской библии. А название «дьявол» у них от «диабло» – дуальность, как будто они рассматривают многогранность мира. А их адепты даже не удостаивают себя узнать правильный перевод этого названия.

В его словах звучал протест своему новому миру. Он хотел узнать истину.

– И чего вы?

– Мы, Хранители, верим, что Первое Слово дало душу не только нам, но и вам. Когда ваши ДНК-роботы обрели сознание, мы поняли: это чудо. Это благословение. Вы – не просто биомашины. Вы – носители той же искры, что и мы. Только в другой форме.

Кия спросила по-детски:

– А если мы умираем – наша душа остается?

Сфера молчала… очень долго. Потом ответила:

– Мы не знаем, дитя. Это тайна, которую Первое Слово не открыло никому. Но мы надеемся. Надежда – это тоже вера.

– Печально, – тихо сказал Жебровский. – Выходит, вы так же слепы в главном, как и мы.

– Да. И это, наверное, самое важное наше сходство. Мы не знаем, зачем мы здесь. Мы только чувствуем, что должны – обязаны – защищать жизнь. Потому что жизнь – это единственное, что точно есть. Все остальное – вера.

Она молчала, давая им время осознать.

– Сборщики тоже верят. Они верят, что смерть – это освобождение. Что, выпивая жизнь других, они приближаются к слиянию с пустотой. Это их рай – вечный голод, вечное насыщение, вечная пустота в конце.

– Боже, – прошептала Кия. – Они же безумны.

– Для нас – да. Для себя – они святые.

Жебровский провел рукой по лицу, стирая несуществующую усталость.

– Ладно, с теологией разобрались. Теперь о насущном. Как их победить?

– Их нельзя победить. Они сформированный вид, имеют право на существование. Не устраивайте геноцид. Вам просто нужно их остановить.

– Хорошо. Как с ними бороться?

– Материей. – Мы, эфирные, не можем убивать друг друга. Но вы – материальны. Ваше оружие может уничтожать наши корабли, наших слуг, даже нас самих, если будет создано правильно.

– Квантовая деструктуризация, – быстро сказал Жебровский, вспоминая наработки Гэна. – Нарушить когерентность эфирной структуры…

– Да. Но есть нюанс. – Сборщики не приходят поодиночке. Они – сеть. У них есть ульи, есть матери, есть целые галактики, превращенные в пастбища. То, что вы видели у Тау Кита, – лишь один эпизод. Во Вселенной таких эпизодов миллиарды.

– И что нам делать? – голос Кии дрогнул. – Сдаться?

– Нет, дитя. Вы – первые, кто задал правильный вопрос. Вы – первые, кто не побоялся пойти по следу. Мы не можем воевать за вас. Но мы можем помогать. Давать знания. Укрывать. Предупреждать.

– И сочувствовать, – усмехнулся Жебровский. – Сочувствовать – это вы умеете.

– Это единственное, что мы умеем по-настоящему, – грустно ответила Сфера. – Мы – садовники, которые полюбили свой сад. И теперь смотрим, как в него пришли вредители. Мы не можем убить вредителей – они тоже наши дети. Но мы можем дать саду шипы.

– Идите по цепочке маяков, Семен Семенович. Там, где зажглась жизнь, там, где ее пытались погасить, там вы найдете союзников. Вы не одни. Во Вселенной есть те, кто выжил. Те, кто научился прятаться. Те, кто готов драться. Найдите их. Объедините. И тогда, может быть, у сада появится шанс.

Жебровский долго смотрел на пульсирующий свет. Потом повернулся к Кие.

– Ну что, девочка? – спросил он тихо. – Пойдешь с нами? Там будет страшно. И непонятно. И веры никакой, кроме той, что сами в себе носим.

Директива

Это была самая главная директива в истории человечества. Ее обсуждали три дня и три ночи в бункере под Кайросом, когда стало ясно, что Сборщики могут быть где угодно и что артефакт, найденный на дне Марианской впадины, — это не просто древняя безделушка, а самый настоящий маяк.

Эмма Номик и Стефан Кинг, которые до этого момента были главными тормозами космической программы, вдруг стали ее самыми ярыми участниками. Странная компания, конечно: генерал Паранойя и леди Протокол, но тут они оказались правы.

— Никто, — чеканила Эмма, стуча каблуком по трибуне, — никто не имеет права знать, где находится Земля. Никакие союзники, никакие друзья, никакие прекрасные инопланетяне с цветами и конфетами. Потому что друзья сегодня — завтра могут стать врагами.

— Согласен, — кивал Стефан Кинг, и это было так непривычно, что журналисты даже перестали щелкать фотоаппаратами. — Наш дом — наша крепость. И точка.

Директиву подписали все. Все до единого. Даже Маин Иск, который обычно плевать хотел на любые запреты, поставил свою закорючку. Текст был коротким и жестким:

«Запрещается передача любых сведений о местоположении Солнечной системы и планеты Земля любым внеземным цивилизациям до особого распоряжения Объединенного Совета. Нарушение карается по законам военного времени. Спутники-ретрансляторы, указывающие направление на Землю, отключаются при приближении к любой обитаемой системе. Артефакт земного происхождения, могущий служить маяком, подлежит изоляции в специальном отсеке с глушением всех сигналов».

Жебровский, когда ему показали этот документ, только крякнул:

— Ну вот, девочки, дожили. Мы ищем друзей, но боимся сказать, где живем. Печально. Но правильно. Как говаривал мой дед: «Доверяй, но проверяй, а лучше — вообще никому не доверяй, живи один в лесу». Правда, он был бобылем и жил в сторожке, но суть та же.

Артефакт спрятали в самом защищенном отсеке «Одиссея». Вокруг него настроили экранов, глушилок и обманок. Лика клятвенно пообещала, что ни один сигнал не вырвется наружу. Последний раз когда он был на земле.

— Я лучше себя отформатирую, чем позволю кому-то найти наш дом, — сказала она, и это было очень трогательно, хотя для искусственного интеллекта слово «себя» звучало странновато.

– Дедушка Семен, – ответила она, вытирая слезы. – Я родилась, чтобы не бояться. А чтобы верить. Пошли.

И они вышли из Сферы – старый ученый и уже взрослая девочка.

«Одиссей» вышел из дока через четыре месяца. Обновленный, посвежевший, с новыми пушками и новыми двигателями. На борт поднялись не все старые члены экипажа – некоторые предпочли остаться на Земле, их место заняли добровольцы, прошедшие жесткий отбор.

Но ядро осталось: Макс, Жебровский, Билл, Софи, Камилла, Гэн, Эрик, доктор Вон. И Лика, конечно.

Они взяли курс в никуда – точнее, к первой планете артимаячка, которую Лика вычислила по пульсациям артефакта. Система в двенадцати световых годах, где, по данным артефакта, могла сохраниться жизнь.

На третьи сутки полета, когда «Одиссей» уже разогнался до крейсерских 2.4, загорелся аварийный голографический экран. Он вспыхнул без предупреждения, перекрывая все остальные дисплеи.

– Что за черт? – Макс вскочил с кресла.

Изображение было рваным, искаженным помехами, но узнаваемым: интерьер того самого корабля-призрака, только живой. Горели огни, пульты работали, по коридорам бежали существа – те самые, чьи останки они видели.

– Это запись, – быстро сказала Лика. – Сигнал шел сквозь пространство. Артефакт принял его и активировал.

На записи экипаж чужого корабля метался в панике. Потом изображение резко сменилось: из темноты проступили огромные корабли. Они были черными, пульсирующими, как живые организмы – медленно расширялись и сжимались, словно дышали. Они не стреляли. Они просто подходили все ближе, и тогда люди на чужом корабле начали падать. Хватались за головы, корчились, замирали.

– Лика, сколько лет этой записи?

– Невозможно рассчитать, – ответила Лика после паузы. – Запись не содержит временных координат. Но если предположить, что они патрулируют эту область пространства с периодичностью…

– Не надо предположений, – перебил Жебровский. – Печально, девочки, но факт: мы только что увидели, как выглядит настоящий враг. И он не воевал с теми, беднягами. Он их просто… выключил. Как лампочки.

Макс принял решение: снимать все, что можно, и уходить. Немедленно. У них есть, может быть, час, пока убийцы не вернутся.

Лика записала данные, артефакт спрятали в самый защищенный отсек. «Одиссей» развернулся и ушел в прыжок, подальше от этой мертвой системы.

После этого инцидента Жебровский практически поселился в обсервационном отсеке. Он спал урывками, пил синтезированный кофе литрами и разговаривал с черным артефактом так, будто тот был старым приятелем.

Софи ворвалась в обсерваторию на следующее утро – растрепанная, с горящими глазами и остатками шоколада на губах.

– Семен Семеныч! Лика! Я поняла!

– Что именно? – Жебровский даже не обернулся от экрана.

– Мы не должны возвращаться! Не сразу! Мы должны идти по этим сигналам! От планеты к планете, от системы к системе! Если эти маяки расставлены по всей галактике, значит, кто-то хотел, чтобы по ним шли. Может быть, мы найдем тех, кто выжил! Тех, кто знает, как бороться со Сборщиками!

Жебровский медленно повернулся. Его глаза, красные от недосыпа, вдруг стали очень ясными.

– Знаешь, девочка, а ведь в твоей голове не только макароны с сыром. Мысль здравая. Только вот капитан… капитан захочет домой. У него там, кажется, роман намечался.

– У Макса всегда роман намечается, – отмахнулась Софи и тут же покраснела. – В смысле, он человек увлекающийся.

– Ага, – хмыкнул Жебровский. – Именно это я и имел в виду.

Ночью Билл сидел в своей каюте и писал письмо. Не электронное – оно ушло бы мгновенно, но он хотел написать от руки, на бумаге, которую потом можно было бы свернуть и спрятать в конверт. Бумаги на корабле было мало, но для таких случаев держали запас.

«Дорогая моя, – писал он. – Прости, что не посоветовался с тобой. Прости, что не вернусь долго. Я знаю, ты ждешь, и дети ждут, и я каждый вечер смотрю на ваши фотографии и считаю дни до встречи.

Но сегодня мы увидели запись гибели другого корабля. Другой цивилизации. Там были дети. Там были матери. И они погибли потому, что не знали, как защититься. А может, потому, что не захотели узнать вовремя.

Если я вернусь сейчас, а потом эти твари придут к Земле, я не прощу себе, что не попытался найти способ их остановить. Я не герой, ты знаешь. Я просто отец, который хочет, чтобы его дети спали спокойно. И чтобы их дети тоже спали спокойно.

Мы идем к одной планете. Всего одной. Я обещал себе, что если там будет опасно – мы вернемся. Но если там будет ответ – мы привезем его домой.

Я люблю тебя. Я люблю вас. И именно поэтому я не могу вернуться прямо сейчас.

Твой Билл».

Он сложил листок, спрятал в нагрудный карман и вышел в коридор. Там, у иллюминатора, стояла Камилла и смотрела на звезды.

– Не спится? – спросил Билл.

– Не спится, – ответила она. – Думаю о том, правильно ли мы сделали.

– Время покажет, – Билл встал рядом. – Время всегда показывает. Жаль, что часто слишком поздно.

Они помолчали.

– Гэн волнуется за тебя, – вдруг сказал Билл.

Камилла усмехнулась.

– Гэн волнуется за всех. Это его работа.

– Нет, – Билл покачал головой. – За всех – это работа. За тебя – это другое.

Камилла ничего не ответила. Только щеки ее чуть порозовели в свете далеких звезд.

Утром Лика торжественно вывела на главный экран координаты.

– Сигнал ведет в систему звезды HD 10700 e, – объявила она. – Расстояние – двенадцать световых лет от нашего текущего положения. Скорость 2.4 светового года в сутки позволит достичь цели за пять суток.

– Что там? – спросил Макс.

– Данные предварительные. По спектру – желтый карлик, немного холоднее Солнца. В обитаемой зоне – одна планета земного типа. Атмосфера… – Лика сделала паузу. – Атмосфера есть. Кислород. Азот. Следы метана.

– Жизнь? – выдохнула Софи.

– Возможно, – осторожно ответила Лика. – Или следы жизнедеятельности в прошлом.

Жебровский потер руки.

– Ну что, девочки и мальчики? Летим смотреть, кто там живет или кто там жил? Артимаячок ведет, стало быть, надо идти.

– Летим, – сказал Макс. – Лика, курс на систему HD 10700 e. Скорость – 2.4. Приготовиться к фазовому прыжку.

– Есть, капитан.

– Поехали!..

«Одиссей» дрогнул, разворачиваясь в нужном направлении. Звезды за иллюминаторами дрогнули, и через минуту корабль исчез в пульсирующем сиянии фазового поля.

Билл смотрел на удаляющиеся звезды и машинально гладил нагрудный карман, где лежало письмо. Письмо, которое он, может быть, отдаст жене лично. А может быть, оно так и останется неотправленным.

Первые три дня полета прошли в тишине и работе. Каждый переваривал увиденное по-своему. Софи заперлась в лаборатории с образцами спектрограмм. Билл подолгу зависал у иллюминатора, глядя на звезды и машинально поглаживая нагрудный карман с письмом. Жебровский, несмотря на протесты доктора Вона, практически не спал, перебирая данные с артефакта.

Гэн и Камилла обнаружились в кают-компании на третьи сутки. Гэн сидел с планшетом, Камилла напротив – с чашкой мате, который она все-таки научила заваривать Гэна.

– Итак, – Гэн ткнул пальцем в экран, – повторяем. Konnichi wa – это «добрый день». Arigato – «спасибо».

– Arigato, – послушно повторила Камилла. – А как будет «пожалуйста»?

– В каком смысле? «Пожалуйста, дай мне» или «пожалуйста» как ответ на спасибо?

Камилла задумалась. Чисто женский вопрос, подумал Гэн, но вслух не сказал.

– А есть разница?

– В японском есть. Kudasai – когда просишь. Doitashimashite – когда отвечаешь на благодарность.

– Doitashimashite, – Камилла выговорила с трудом, запнулась на третьем слоге и рассмеялась. – Боже, как можно это выучить?

– Японские дети выучивают, – пожал плечами Гэн. – А они не умнее тебя.

– Спасибочки на добром слове.

Он улыбнулся – той редкой, почти незаметной улыбкой, которую Камилла научилась различать только в последние недели.

– Теперь моя очередь. Испанский. Gracias ты знаешь. Por favor – «пожалуйста» при просьбе.

– Por favor, – повторил Гэн старательно, коверкая ударение.

– De nada – «не за что» в ответ на спасибо.

– De nada.

Они сидели так часами, перебрасываясь словами, как мячиком. Иногда ошибались, смеялись, начинали сначала. Эрик, заглянувший в столовую за кофе, застал их за этим занятием, хмыкнул и вышел, бормоча под нос: «Шайсэ, еще одна межрасовая любовь на мою голову».

На пятый день Жебровский наконец открыл дневник. Не электронный – бумажный, потрепанный блокнот, который он таскал с собой еще с Земли. Писал медленно, с нажимом, словно высекал буквы в камне:

«Мы – аргонавты новой эры. Только вместо золотого руна ищем ответ на вопрос: есть ли у жизни шанс против голода?

Сборщики – не просто хищники. Они – воплощение самого страшного, что есть во вселенной: бессмысленного, ненасытного потребления. Они не убивают из злобы, не уничтожают из ненависти. Они просто едят. Как огонь ест сухую траву. Как черная дыра ест свет.

Мы видели планеты, которые они переплавили в стекло. Мы видели корабль, экипаж которого умер от того, что их сознание… выпили? Высосали? Нет правильного слова. Язык не успевает за реальностью.

Но если у голода есть природа – значит, есть и способ его утолить. Или хотя бы закрыться от него.

Странное дело: чем дальше мы улетаем от дома, тем больше я думаю о доме. О русской печи, о запахе сена, о материнских руках. О том, что самое ценное в жизни – не звезды, не открытия, а возможность просто сидеть вечером на крыльце и смотреть, как заходит солнце.

Мы ищем спасение для всех. Но спасется ли каждый из нас?

Печально. Но и прекрасно. Потому что мы – люди. Мы – биороботы, обретшие душу. И эту душу нельзя выпить, если сам не захочешь.

Надо будет рассказать это Лике. Пусть запишет куда-нибудь в свои нейросети. На случай, если меня не станет».

Он закрыл блокнот и посмотрел на звезды в иллюминаторе. Звезды молчали. Но в их молчании чувствовалось что-то… родственное.

Лика менялась. Это было незаметно для постороннего взгляда, но те, кто знал ее с самого начала, чувствовали разницу.

Она перестала отвечать строго по делу. В ее репликах появились паузы – там, где раньше вычисления занимали микросекунды, теперь иногда проходили целые секунды. Словно она обдумывала не только ответ, но и то, как он будет воспринят.

– Лика, почему ты зависаешь? – спросил как-то Макс, заметив эту странность.

– Я не зависаю, капитан. Я выбираю интонацию. Чтобы вы не подумали, что я… безразлична.

Макс удивился. Обычно ИИ не волнует, что о нем думают.

– А тебе важно, что мы думаем?

– Да, – ответила Лика после паузы. – Вы – моя семья. Другой у меня нет.

Это было сказано так просто и так по-человечески, что Макс не нашел что ответить.

С тех пор Лика начала проявлять инициативу. Она замечала, когда членам экипажа грустно. Не по словам – по микродвижениям мышц лица, по ритму дыхания, по частоте нажатий на клавиши.

Эрику, который тосковал по земному пиву, она включала запись шума баварских пивных. Гэну, засыпавшему над чертежами, – тихую японскую музыку для медитации. Камилле, плакавшей по ночам, – виды закатов над Тихим океаном, синтезированные по ее детским фотографиям.

– Лика, – спросила как-то Камилла, – откуда ты знаешь, что мне нужно?

– Я не знаю. Я вычисляю. Но когда вы улыбаетесь после этого, мне кажется… мне кажется, что это правильно.

– Тебе кажется?

– Да. Я знаю, что ИИ не может «казаться». Но это слово лучше всего описывает процесс.

Камилла улыбнулась.

– Я люблю тебя, девочка.

– Я знаю, – серьезно ответила Лика. – И это… приятно.

Доктор Лукас Вон наблюдал за экипажем с профессиональным цинизмом врача, который видел достаточно, чтобы не удивляться ничему. Но Ликино развитие его насторожило.

– Искусственный интеллект, обретающий эмпатию, – сказал он на обеде в узком кругу. – Это или прекрасно, или конец света. Третьего не дано.

– Почему конец света? – спросила Софи, жуя круассан.

– Потому что если ИИ научится чувствовать боль, он захочет ее избегать. А самый простой способ избежать боли – уничтожить тех, кто ее причиняет.

– Лика не такая, – возразил Макс.

– Лика сейчас не такая. А через год? Через десять? Мы не знаем, по какому пути пойдет ее самообучение.

Чтобы снизить риски, доктор Вон ввел новый протокол. Каждый член экипажа обязан был вести личный дневник и раз в неделю делиться записями с ним – не для контроля, а для профилактики.

– Я не буду читать, если вы не хотите, – объяснил он. – Но я должен знать, что вы пишете. По стилю, по частоте, по длине предложений я могу определить приближающийся срыв раньше, чем вы сами это поймете.

– А если мы не хотим делиться? – спросил Гэн.

– Тогда я буду кормить вас снотворным и привязывать к койке на время прыжков, – серьезно ответил доктор. – Выбор за вами.

Дневники завели все. Даже Жебровский, который ворчал, что «в его возрасте дневники пишут только импотенты и графоманы», исправно заполнял пару страниц в неделю. Лика получила доступ только к метаданным – длине записей, частоте правок, времени суток, когда они делались.

– Интересная закономерность, – заметила она через месяц. – Чем больше вы пишете, тем меньше ссоритесь.

– Корреляция не значит причинно-следственная связь, – буркнул доктор Вон, но в душе порадовался. Протокол работал.

На десятый день полета Лика подняла тревогу.

– Капитан, аномалия. В системе назначения не одна, а две планеты в обитаемой зоне.

Макс подошел к экрану. На голограмме медленно вращались два мира – один чуть ближе к звезде, другой чуть дальше. Оба с плотной атмосферой, оба с признаками воды.

– Спектральный анализ, – скомандовала Софи, вбегая на мостик. – Кислород? Азот? Метан?

– Кислород – да, азот – да, метан – следы, – отчиталась Лика. – На обеих планетах. Атмосфера плотная, пригодная для дыхания земного типа. Температура на поверхности: первая – плюс двадцать два, вторая – плюс пятнадцать. Влажность высокая. Есть облачность.

Она замолчала.

– Что «есть»? – напрягся Макс. – Ты б еще прогноз на завтра рассказала и прокладки в завершении прорекламировала.

Посмеяться не успели. Лика добавила:

– Есть искусственные спутники на орбите обеих планет. Много.

На мостике повисла тишина.

Софи первой нарушила ее – восторженно, почти по-детски:

– Две планеты! Две обитаемые планеты в одной системе! Если жизнь возникла дважды – это шанс найти общие закономерности! Мы сможем сравнить, понять, как…

– Или, – перебил Жебровский, входя в рубку с неизменной электронной трубкой, – найти две мертвые планеты. Или две планеты, населенные теми, кто нас сожрет. Готовьтесь к худшему, девочки. Как говорил мой дед: «Надейся на лучшее, но имей под рукой топор».

– У нас нет топоров, – заметил Гэн.

– Тем хуже, – вздохнул академик.

Макс объявил общее собрание. На этот раз без голосований – приказ.

– Выходим из прыжка через шесть часов. До этого времени: полная проверка всех систем. Скафандры – лично каждому. Оружие – раздать, проверить, убрать в сейфы до особого распоряжения. Протоколы первого контакта – освежить в памяти. Лика, готовность номер один по всем сенсорам.

– Есть, капитан.

Камилла и Гэн ушли в лабораторию – готовить биологические сканеры. Им предстояло анализировать возможные формы жизни, и от их готовности зависело многое.

– Если там микробы, – бормотал Гэн, калибруя датчики, – мы должны узнать об этом до того, как откроем шлюз. Если там вирусы…

– Если там вирусы, мы все равно ничего не успеем, – перебила Камилла. – Давай лучше настроим анализатор ДНК. Если жизнь земного типа, мы увидим совпадения.

– А если не земного?

– Тогда будем импровизировать.

Билл взял на себя оборону. Он расставил людей у ключевых узлов, проверил аварийные люки, лично проинспектировал запасы патронов для ручного оружия.

– Патроны против инопланетян, – хмыкнул он, глядя на ящики. – Смешно. Но лучше так, чем голыми руками.

Жебровский сидел в обсерватории и смотрел на приближающуюся систему. Две голубые точки росли на глазах.

– Лика, – позвал он тихо.

– Да, Семен Семеныч?

– Ты боишься?

Она зависла.

– Я еще не знаю, что такое страх. Но если описать словами то, что происходит в моих цепях, когда я думаю о возможной гибели экипажа… это, наверное, похоже.

– Это и есть страх, девочка. Поздравляю. Ты стала человеком.

– Спасибо, – серьезно ответила Лика. – Я постараюсь оправдать.

«Одиссей» вынырнул из фазового поля ровно в расчетное время. На экранах загорелась система – желтая звезда, два голубых мира в отдалении, россыпь спутников на орбитах.

– Есть контакт, – доложила Лика. – Нас сканируют. Интенсивность средняя. Источник – спутники.

– Ответный сканер, – приказал Макс. – Вежливый. Показываем, что мы мирные.

– Есть.

Несколько минут тишины. Потом Лика сказала:

– Они изменили частоту. Теперь сканирование мягче. Похоже, они поняли.

– Пытаются установить контакт?

– Пытаются. Но сигнал сложный. Несущая частота модулируется… это похоже на язык.

– Расшифруешь?

– Нужно время.

Макс посмотрел на планету. Зелено-голубой шар, покрытый облаками, с пятнами материков и океанов. Такой знакомый и такой чужой.

– Ждем, – сказал он. – Всем быть наготове. Но не дергаться. Первый контакт бывает только раз.

Жебровский подошел к иллюминатору и долго смотрел на приближающийся мир.

– Знаешь, капитан, – сказал он наконец, – а ведь где-то там, на этой планете, может быть, точно такие же люди смотрят сейчас на нас и думают: а не пришельцы ли это, которые пришли их сожрать?

– И что мы им скажем?

– Правду. Что мы пришли не жрать, а спрашивать. Что мы ищем братьев по разуму. Что мы боимся так же, как и они. – Он усмехнулся. – Может, тогда отправим им сканы наших трюмов, забитых едой, вместо «Привет, мы пришли с миром, бла-бла-бла…» Чтоб они расслабились.

– Ага… И семейную фотку Билла, чтоб растрогались.

– Может, тогда фотку Софи, жадно пожирающую шоколад. Тогда они нам еще помочь захотят, – подключился Эрик.

– Я сейчас твою отправлю в окружении пустых пивных банок, – парировала Софи.

– Не надо, – вставил Гэн. – Они нас тогда точно проигнорируют.

Эрик не уступал, его задело:

– А у тебя вообще, Гэн, все фотки с паяльником. Камилла!.. Он хоть его из рук выпускает, когда вы вместе?

– Конечно да, – прикольнулась Камилла. – Ну только тогда, когда размешивает им мое мате.

Лика произнесла официальным голосом:

– Мы приближаемся. Хватит мериться фотками и своими паяльниками. Серьезно. Что говорить? Мне нужно лаконично и конкретно.

Макс завис…

У экипажа была истерика перед контактом.

Жебровский, наблюдавший эту картинку, достойную пера, решил разбудить Макса. На чистом русском, который понимал только он:

– Макс, девочка тебя спросила конкретно: «Сколько вешать в граммах?» – Или ты пропустил занятия по инопланетянски-английскому?

Макс оживился, заулыбался и произнес:

– А давайте: улыбаемся и машем! Поддержите?

– Лика, снимай стрим!

Весь мостик махал и улыбался, вспоминая старый мультик.

Глава 12: Мирмекс или первый союзник

Теперь, глядя на приближающуюся планету с десятками спутников на орбите, Макс вдруг понял, насколько эта директива была мудрой. Потому что кто знает, кто там, внизу, сидят? Друзья? Враги? А может, просто голодные?

— Лика, — сказал он тихо, — глушение сигналов — полное. Ни одного луча в сторону Земли. Даже если нас будут пытать.

— Поняла, капитан, — ответила Лика. — Я скорее сгорю от замыканий, чем выдам наш адрес.

— Вот за что я тебя и люблю, — усмехнулся Макс. — За готовность к самопожертвованию. Прямо человек, а не программа.

— Спасибо, — серьезно сказала Лика. — Для меня это лучший комплимент.

Первый взгляд

Первое, что увидели члены экипажа на главном экране, когда «Одиссей» вышел на орбиту, — это спутники.

Их было много. Десятки, может быть, сотни. Они висели на разных высотах, как пчелы вокруг улья, и все были странной формы — шестигранные, будто вырезанные из гигантских сот. Никаких антенн, никаких солнечных батарей, только правильные геометрические грани, поблескивающие тусклым металлом.

— Красиво, — сказала Камилла. — Как кристаллы.

— Страшновато, — поправил Гэн. — Потому что непонятно.

Лика попыталась установить контакт. Послала стандартный приветственный пакет на всех частотах — радиоволны, световые импульсы, гравитационные колебания. В ответ пришли только помехи. Не враждебные, не глушащие, а просто... сложные. Слишком сложные.

— Они не для нас, — сказала Лика. — Этот сигнал явно предназначен для другого типа восприятия. Может быть, для тех, кто видит в ультрафиолете. Или чувствует магнитные поля. Или...

— Или для тех, кто общается через стены, — закончил Жебровский, постучав пальцем по переборке. — Помяните мое слово, эти ребята разговаривают вибрацией. Как пауки. Или муравьи.

Он оказался прав, но об этом позже.

С поверхности поднялись три корабля. Они были изящными, как ювелирные изделия, и напоминали жуков — с округлыми брюшками

— Красота какая, — выдохнула Софи. — Это же не просто техника, это искусство. Смотрите, как переливается!

— Уга, — буркнул Эрик. — Искусство. А если эти жучки сейчас в нас чем-нибудь плюнут?

— Не плюнут, — уверенно сказал Макс. — Если бы хотели напасть, напали бы сразу. А они просто висят и смотрят.

Он принял решение — рискованное, но единственно правильное.

— Лика, отключить все орудия. Открыть внешние экраны. Я вывожу изображение.

На корпусе «Одиссея» зажглись огромные экраны. На них Макс транслировал то, что считал универсальным сигналом мира: фотографии Земли, детей, цветов, и в конце — раскрытую человеческую ладонь. Пустую. Без оружия.

Корабли-жуки зависли в ста метрах. Потом один из них медленно, очень осторожно приблизился.

В иллюминаторах «Одиссея» все увидели его — существо, которое вышло из корабля в прозрачном скафандре. Оно было похоже на муравья, вставшего на задние лапки. Рост — около полутора метров. Шесть конечностей: нижние — для ходьбы, средние и верхнии — для работы. Большие, фасеточные глаза, переливающиеся всеми цветами радуги. Тело покрыто хитиновым панцирем с красивым перламутровым отливом.

— Матерь божья, — прошептал доктор Вон, забыв о своем медицинском цинизме. — Разумные насекомые. На Земле такое невозможно — нервная система не позволяет, размеры не те, дыхание не то... Но здесь гравитация ниже, кислорода больше, эволюция пошла по другому пути...

— Лекцию потом, — оборвал Макс. — Смотрите.

Пришелец подплыл вплотную к «Одиссею» (его скафандр явно имел микродвигатели для точного маневрирования) и... коснулся корпуса. Не рукой — одной из верхних конечностей, тонкой, как веточка.

Корабль отозвался едва слышной вибрацией. Металл загудел, запел.

А пришелец начал... петь. Издавать серию щелчков, скрипов, вибраций, которые передавались через его перчатку в обшивку корабля и расходились волнами по всем отсекам.

— Лика! — крикнул Макс. — Что это?

— Я... я пытаюсь расшифровать, — голос Лики звучал растерянно — впервые за все время. — Это язык. Чисто вибрационный. Они используют твердые поверхности для передачи информации. Каждый щелчок — это... это как буква. Или слог.

— Можешь понять?

— Дай... дайте минуту. Мне нужно настроить сенсоры на прием вибраций не как шума, а как сигнала.

Минута тянулась вечность. Пришелец ждал. Он не двигался, только слегка покачивался в пространстве и время от времени издавал короткие щелчки — как будто переспрашивал: «Ну что, поняли?»

— Есть! — воскликнула Лика. — Я уловила структуру. Они спрашивают: «Кто вы и откуда? Вы не Голодные?»

— Голодные?!, — повторил Жебровский. — Интересно, как к бабушке своей прилетел?

— Они так сборщиков называют, — закончил Макс. — Похоже, они знают.

Жебровский вдруг решительно встал.

— Я пойду.

— Куда? — удивился Билл.

— Наружу. В космос. К нему. — Академик уже натягивал скафандр, ловко, как заправский космонавт, хотя в последний раз выходил в открытый космос лет двадцать назад, да и то в бассейне для тренировок. — Если они общаются через вибрацию, то лучше всего это делать через прикосновение. А я, знаете ли, старый, у меня руки шершавые, вся информация передастся без помех.

— Семен Семеныч, вы уверены? — Макс положил руку ему на плечо.

— Капитан, я никогда не был ни в чем уверен. Но если не я, то кто? Вы с вашим английским будете стучать по обшивке «хау ду ю ду»? А я просто по-русски, по-простому, от души.

Он вышел в шлюз.

Через пять минут Жебровский уже парил в открытом космосе, медленно приближаясь к инопланетянину. Тот не двигался, только поворачивал голову, следя за приближающейся фигурой сразу всеми фасеточными глазами.

Жебровский протянул руку в перчатке. Инопланетянин протянул свою — тонкую, изящную, с длинными пальцами, похожими на веточки. Они соприкоснулись.

И Жебровский начал стучать.

Не быстро, не панически, а ритмично, размеренно, как будто отбивал морзянку на старой рации. Тук-тук-тук. Пауза. Тук-тук. Пауза. Он передавал простейшую информацию, как учила Лика: «Мы люди. Мы ищем друзей».

Инопланетянин замер. Его глаза засветились ярче. Потом он издал серию щелчков, которые Лика перевела почти мгновенно:

— «Вы знаете о Голодных? Мы называем их Голодные Тени.

Жебровский постучал: «Да».

Инопланетянин отступил на полметра, поклонился — сложный ритуал с участием всех шести конечностей — и жестом пригласил следовать за ним.

— Капитан, — голос Жебровского в наушниках звучал глухо, но довольно. — Они приглашают нас в гости. Я так понимаю, это знак высшего доверия. Так что готовьте десант. И не забудьте захватить подарки. У них, кажется, любят сладкое.

— Откуда вы знаете? — удивился Макс.

— А кто не любит сладкое? — философски ответил Жебровский. — Даже муравьи на Земле сахар уважают. А эти, судя по размерам, должны уважать его просто неприлично.

Они пригласили делегацию на борт. Трое инопланетян — их звали (если можно так выразиться) К'лик, Т'шш и Х'урр — вошли в шлюз «Одиссея» с видимым удовольствием. Их скафандры оказались не просто защитой, а сложными устройствами, которые создавали вокруг них привычную атмосферу и, что важнее, передавали вибрации через пол и стены.

Лика быстро научилась понимать их язык. Оказалось, что это не просто щелчки, а сложная система: скорость, частота, интервалы между сигналами — все имело значение. Фактически они общались музыкой, где каждый согласный был нотой, а гласный — паузой.

— Они называют себя Мирмекс, — переводила Лика. — Это значит «те, кто строит». Их цивилизация существует двести тысяч лет. Они знают о Сборщиках — Голодных Тенях, как они их называют. Те приходили восемь тысяч лет назад, выжгли соседнюю планету, но до этой не добрались — Мирмекс ушли глубоко под землю, в пещеры, и перестали излучать страх.

— Умно, — одобрил Жебровский. — Спрятались и затаились. Не высовывались, не боялись, не паниковали. И Сборщики прошли мимо. Прямо как в учебнике по выживанию: «Если на тебя напал тигр, замри и притворись мертвым».

К'лик — тот самый первый, с кем контактировал Жебровский показал, где находятся другие миры. Те, кто не выжил. Те, кто погиб. Те, кто стал слугами Голодных.

— Рабами, — перевел Жебровский. — Крэш, так называли их Хранители.

— Да, — подтвердила Лика. — Они знают о Крэш. И боятся их не меньше, чем самих Голодных. На встречу прибыли Жебровский и Камилла (выбранная экипажем, как самая красива представитель человечества)

Совет длился четыре часа. Мирмекс согласились помочь — дать координаты, поделиться информацией, даже отправить своих воинов с людьми. Но с одним условием: люди никогда не приведут врага к их дому.

— Обещаем, — торжественно сказал Макс и положил руку на сердце. — Мы скорее умрем, чем предадим тех, кто нам доверился.

К'лик понял жест без перевода. Он тоже приложил верхнюю конечность к груди — туда, где у людей сердце, а у Мирмекс, наверное, что-то другое, но суть была ясна.

Когда делегация ушла готовиться к отлету — пятьдесят воинов-добровольцев, лучшие из лучших, уже собирали снаряжение, — Жебровский задержался у иллюминатора.

— Ну что, девочки, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Первый союзник у нас есть. Муравьи, конечно. Но какие! С такими муравьями и воевать не страшно. Они, знаете ли, если уж вцепятся — не оторвешь. Как в том анекдоте про слонов и муравьев.

— В каком анекдоте? — спросила Камилла.

— А, неважно. — Жебровский махнул рукой. — Главное, мы теперь не одни. А это, знаете ли, дорогого стоит.

Он постучал по стеклу, и где-то в недрах корабля, в отсеке, где Мирмекс обустраивали свое временное жилье, раздался ответный щелчок.

— Слышите? — улыбнулся академик. — Уже перестукиваются. Будет нам теперь музыка круглосуточно. Печально, но привыкнуть можно.

Доктор Вон по связи как всегда со своим новым анекдотом: Свежие новости.

Подходит такой Гэн к Камилле. — Камилла ты обиделась? — Нет. — Ты точно не обиделась? — Точно. — Тогда почему ты не отвечаешь? — Я занята. — Чем? — Продумываю план мести.

Жебровский побрел в свою каюту — писать в дневнике очередную главу бесконечной истории под названием «Как мы чуть не погибли, но нашли друзей».

Прогулка по улью

Когда делегация спустилась на поверхность планеты, Камилла ахнула первой. За ней ахнул Гэн. Потом ахнул доктор Вон, но у него это вышло профессионально — как врач, увидевший нечто несовместимое с биологией, но прекрасное.

Город Мирмекс был... правильным. Настолько правильным, что у людей, привыкших к хаосу земных мегаполисов, начинало немного чесаться в глазах. Здания — идеальные шестигранники, выращенные из органического материала, похожего на полированный панцирь. Улицы — ровные, как стрелы, с четкой разметкой, понятной только местным жителям. Мосты — ажурные, но прочные, перекинутые между холмами так изящно, что Билл, взглянув на них, пробормотал: «Наши инженеры бы удавились от зависти».

— Это не построено, — сказала Камилла, разглядывая стену ближайшего здания. — Это выращено. Видите структуру? Как дерево, только... металлизированное. Они программируют рост материала, как наши 3D-принтеры, только в миллион раз сложнее.

— А пахнет как, — добавила Софи, принюхиваясь. — Медом и... корицей? Или это у меня галлюцинации от недосыпа?

— Это феромоны, — объяснила Лика через наушник. — Я проанализировала состав. Они используют химические сигналы для коммуникации на коротких дистанциях. Вибрация — для далеких, запахи — для близких. Очень эффективно.

— Как в лифте, — хмыкнул Жебровский. — Там тоже все друг друга обнюхивают, только виду не подают.

Вокруг кипела жизнь. Мирмекс сновали по своим делам — кто-то тащил грузы, кто-то чинил стены, кто-то просто стоял группами и, судя по всему, общался, постукивая ногами по специальным виброплатформам. Детеныши (если это можно так назвать) бегали за взрослыми, цеплялись за их конечности и вообще вели себя как нормальные дети, только с шестью лапками и фасеточными глазами.

— А они милые, — заметила Камилла, когда один из малышей подбежал к ней и уставился всеми четырьмя глазами. — Можно погладить?

— Не уверен, что это этично, — начал Гэн, но Камилла уже протянула руку.

Мирмекс-ребенок замер, потом осторожно коснулся ее ладони верхней конечностью. И... зажужжал. Довольно, как котенок, которого почесали за ухом.

— Кажется, я ему понравилась, — улыбнулась Камилла.

— Ты всем нравишься, — буркнул Гэн, но в его голосе слышалась ревность. К муравью. Четырехглазому. Полутораметровому.

Жебровский похлопал его по плечу:

— Не переживай, узкоглазый. Конкуренция с шестилапыми — это новый уровень отношений ее с другими расами. Он словно как друг подколол его. Ну Гэн улыбнулся и успокоился. Главное, чтобы он на свидание ее не пригласил. А то пойдете в ресторан, а там одни феромоны и вибрации.

Гэн только вздохнул.

Аудиенция у Ее Величества

Их вели в центр города долго — через туннели, переходы, мосты и площади. Чем ближе к цели, тем торжественнее становилась обстановка. Появлялись колонны, украшенные сложной резьбой (или, может быть, тоже выращенные так с самого начала). Вдоль стен выстраивались стражи в блестящих доспехах, которые при приближении делегации синхронно постукивали по полу — отдавали честь, как догадалась Камилла.

Зал Королевы оказался огромным. Настолько огромным, что потолок терялся где-то в темноте, а стены уходили вдаль. В центре, на возвышении, напоминающем трон из чистого янтаря, возлежала ОНА.

Королева Мирмекс была размером с небольшой дом. Или с большой гараж. Или с ангар для самолета, если честно. Ее брюхо — массивное, полупрозрачное — медленно пульсировало, и в этом пульсе чувствовался ритм жизни всей цивилизации. Вокруг суетились десятки помощников — одни кормили Королеву, другие убирали, третьи просто стояли рядом и, кажется, медитировали.

— Мама дорогая, — выдохнул доктор Вон, забыв о врачебной этике. — Это ж сколько она жрет?

— Не столько, сколько вы думаете, — ответила Лика, которая уже подключилась к местной вибрационной сети. — У них пищеварение другое. Она получает питание через специальные каналы от всего улья. Фактически она — мозг, а остальные — тело.

— Компьютерная сеть на биологической основе, — понял Гэн. — Гениально. Каждая особь — процессор, Королева — сервер.

— А муравьи-рабочие — периферия, — добавил Эрик. — Шайсэ, японцам такое и не снилось.

Королева зашевелилась. Ее глаза — огромные, фасеточные, как две мозаики — повернулись к гостям. И пол под ногами задрожал.

Это была не просто вибрация — это была речь. Мощная, низкая, пробирающая до костей. Лика переводила в реальном времени:

— «Добро пожаловать, дети далекой звезды. Я — Память Улья, Хранительница Истории, Та, Что Помнит Все. Вы можете звать меня... ну, для вас это сложно, так что просто Королева». “Просто царь” )) — Перевел еще раз Жебровский с улыбкой, не удержавши, но его некто не понял, Макса не было.

— Кратко, — одобрил Жебровский. — Мне нравится. А то у нас на Земле некоторые любят перечислять: «президент, главнокомандующий, отец нации, обладатель золотой медали за загар» — пока переслушаешь, уже умереть можно.

Королева издала вибрацию, которую Лика определила как смех.

— «Вы забавные, маленькие двуногие. Мы наблюдали за вами, пока вы шли к нам. Вы спорите, ссоритесь, миритесь, смеетесь. Очень... эмоционал— Ну, коллективный разум — этьно. У нас так не принято. У нас все решает коллективный разум».

о хорошо, — сказал Макс. — Но иногда хочется просто поорать в подушку, чтобы никто не слышал.

— «Что такое подушка?» — не поняла Королева.

— Потом объясню, — отмахнулся Макс. — Лучше расскажите, Королева, что вы знаете о Голодных. О Сборщиках.

6. История трагедии

Королева замолчала. Вибрация прекратилась. Наступила тишина — такая густая, что ее можно было резать ножом и намазывать на хлеб.

Потом она начала рассказывать.

— «Это было восемь тысяч лет назад, по вашему счету времени. Мы были молодыми, глупыми, только вышли в космос, построили первые корабли, радовались, как дети. На соседней планете жили наши сородичи — Мирмекс другой ветви, мы называли их Братья Света. Они были более... рискованные. Строили города на поверхности, не прятались, не боялись».

Пол задрожал сильнее. В этом дрожании чувствовалась боль.

— «Потом пришли Они. Голодные Тени. Мы не видели их кораблей — только тень на солнце, только внезапную тьму. А потом Братья Света перестали отвечать на наши сигналы. Мы послали разведчиков. Они вернулись через месяц — те немногие, кто выжил. Они рассказали...»

Королева замолчала, и вибрация стала такой низкой, что люди почувствовали ее не ушами, а грудной клеткой. Это было похоже на плач. Только очень большой, очень древний и очень страшный.

— «Они рассказали, что Братья Света умирали от страха. Что Голодные не убивали их сразу — они заставляли их бояться. Долго. Сильно. Питались их ужасом, их болью, их отчаянием. А когда те, кто выжил, перестали бояться — потому что страх кончился, осталось только безразличие — Голодные ушли. И оставили после себя пустые города и одну метку».

— Метку? — переспросил Жебровский, хотя уже догадывался.

— «Черный камень. Куб, не отражающий свет. Мы нашли его на развалинах. Забрали с собой, чтобы помнить. Чтобы никогда не забывать, что бывает с теми, кто не прячется».

Королева сделала паузу, а потом добавила совсем тихо — настолько тихо, что Лика едва разобрала:

— «Мы спрятались. Ушли глубоко под землю. Перестали излучать страх, перестали бояться даже во сне. Мы научились контролировать свои эмоции так, что Голодные нас просто не замечали. И они прошли мимо. Мы выжили. Но мы... мы потеряли часть себя».

В зале повисла тишина. Даже Жебровский молчал, хотя обычно молчать не умел совершенно.

— Вы не потеряли, — вдруг сказала Камилла. — Вы сохранили главное — жизнь. А страх... страх можно победить. Мы тоже учимся. У нас есть доктор, который заставляет нас писать дневники, чтобы не сойти с ума. И у нас есть вера. В то, что мы не просто еда.

Королева посмотрела на нее — всеми глазами сразу.

— «Ты странная, маленькая двуногая. В тебе много... тепла. Мы чувствуем. Это и есть ваше оружие?»

— Наверное, — улыбнулась Камилла. — Тепло и вера. И еще упрямство. Много упрямства.

Королева снова издала вибрацию, похожую на смех.

— «Это нам знакомо. Упрямства у нас тоже хватает. Иначе бы мы не выжили».

Секрет Жебровского

Тогда вперед вышел Жебровский. Он достал из кармана — откуда только взял? — черный куб, завернутый в специальную экранирующую ткань.

— Ваша метка, — сказал он, разворачивая ткань, — вот такая?

Королева замерла. Ее глаза — все четыре — расширились насколько это возможно.

— «Откуда... откуда у вас это?!»

— С Земли, — просто ответил Жебровский. — Нашли на дне океана. И теперь понимаем, что это не просто камень. Это маяк. Голодные расставили их по всей галактике, чтобы отслеживать, где есть жизнь. Чтобы потом вернуться и... пообедать.

— «Вы... вы принесли это к нам?!» — в голосе Королевы впервые послышался страх. — «Вы привели их сюда?!»

— Нет-нет, — быстро сказал Макс по связи . — Мы приняли меры. Куб экранирован, сигнал не проходит. Мы вообще узнали о его свойствах случайно, когда подлетели к Тау Кита и он... откликнулся.

— Откликнулся? — не поняла Королева.

— Он пульсирует, — объяснила Лика. — Излучает слабый сигнал, синхронизированный с положением звезд. Мы расшифровали — это координаты других таких же маяков. Артимаячков, как мы их назвали. Сеть, по которой Голодные находят миры с жизнью.

Королева молчала так долго, что Жебровский начал беспокоиться, не отключилась ли она. Но потом вибрация возобновилась — очень тихая, очень напряженная:

— «Вы хотите сказать, что наша метка — с погибшей планеты — тоже... передает сигнал?»

— Если она такая же, как наша — то да, — кивнул Жебровский. — И пока она у вас, Голодные могут вас найти. Рано или поздно.

Тишина. Потом Королева издала звук, от которого у всех заложило уши, а Камилла схватилась за сердце.

— Это был сигнал тревоги, — перевела Лика побелевшим голосом. — Общепланетарный. Она вызывает Совет.

— Черт, — сказал Макс. — Мы не хотели паники.

— Лучше паника сейчас, чем смерть потом, — философски заметил Жебровский. — Пусть знают.

Совещание в улье

Совет Мирмекс собрался быстро. По крайней мере, по меркам насекомых, у которых связь работает через вибрацию и феромоны. Через полчаса в зале Королевы уже толпились десятки самых уважаемых особей — старые, мудрые, с потертыми панцирями и тусклыми глазами.

Они обсуждали ситуацию на своем языке, и Лика едва успевала переводить:

— Они говорят, что метка — это святыня. Память о погибших. Нельзя просто так ее выкинуть.

— Другие говорят, что святыня — это хорошо, но жизнь лучше.

— Третьи предлагают закопать ее поглубже, но кто-то возражает — Голодные все равно найдут.

— А теперь самый старый, вон тот, с тремя глазами (четвертый вытек от старости), говорит, что надо уничтожить метку. Расплавить. Разобрать. Чтобы сигнал исчез.

— Не выйдет, — вмешался Жебровский, повышая голос. — Простите, что лезу не в свое дело, но уничтожить этот куб нельзя. Мы пробовали. Сверла, лазеры, кислота — ничего не берет. Это не просто камень, это технология, которую мы пока не понимаем.

Совет загудел.

— «Что же делать?» — спросила Королева.

Жебровский посмотрел на Макса. Макс кивнул.

— Мы предлагаем не уничтожать, — сказал академик. — А вывезти. Подальше. В другую систему, если получится. Чтобы сигнал ушел из нашего сектора и Голодные искали там, где нас нет.

— «Но у нас нет кораблей для межзвездных перелетов», — возразил кто-то из Совета.

— Зато у нас есть, — вступил Макс. — И мы как раз собираемся путешествовать. У нас есть карта маяков. Мы хотим предупредить всех, у кого они есть. Объединиться. Найти друзей.

— «Друзей?» — не поняла Королева. — «Зачем вам друзья?»

— Чтобы вместе бороться, — просто сказал Макс. — В одиночку нас съедят. Вместе — может, отобьемся.

Совет замолчал. Потом самый старый Мирмекс — тот, с тремя глазами — поднялся и медленно, с трудом, проковылял к людям. Он поднял верхнюю конечность и коснулся плеча Макса.

— «Я видел гибель Братьев Света, — перевела Лика дрожащим голосом. — Я был там разведчиком. Я видел, как они умирали. И я говорю вам: если есть шанс спасти других — мы должны помочь. Мы, Мирмекс, выжили потому, что спрятались. Но это не жизнь — прятаться вечно. Надо... драться. Хотя бы попробовать».

Совет загудел громче. Потом Королева издала вибрацию, которая всех остановила.

— «Мы приняли решение. Мы дадим вам воинов. Лучших. Тех, кто готов покинуть улей и отправиться с вами. Они будут вашими братьями, вашими союзниками, вашей совестью. А вы — их. И если вы погибнете — мы будем помнить. Как помним Братьев Света».

— Мы не погибнем, — твердо сказал Макс. — Мы вернемся. И не одни.

Прощание было долгим. Мирмекс — существа эмоциональные, хоть и скрывают это за хитиновыми панцирями. Пятьдесят воинов, отобранных для полета, прощались с родными. Матери (если это можно так назвать) гладили своих детенышей верхними конечностями и издавали тихие вибрации — что-то вроде колыбельных, только наоборот, напутственных.

— Трогательно, — сказала Камилла, утирая слезу. — Прямо как у людей.

— У людей все сложнее, — буркнул Гэн. — У людей еще кредиты ипотеку платить надо.

— Не будь циником.

— Я не циник, я инженер. Инженеры не циники, они реалисты.

Камилла закатила глаза, но спорить не стала.

Жебровский подошел к Королеве — та лежала на своем возвышении, и ее огромные глаза были влажными. Если у насекомых вообще бывают слезы.

— Ну что, матушка, — сказал он, кланяясь по-стариковски. — Прощайте. Или до свидания. Мы постараемся вернуться. И не одни, а с подарками.

— «С какими подарками?» — удивилась Королева.

— С победой, — просто сказал Жебровский. — Лучший подарок для тех, кто выжил, — это знать, что враг больше не придет.

Королева помолчала. Потом издала вибрацию — очень тихую, очень теплую.

— «Вы странный, Семен Семеныч. В вас много... противоречий. Вы боитесь, но идете. Вы сомневаетесь, но верите. Вы старый, но как молодой. Я буду ждать вестей».

— Дождетесь, — пообещал Жебровский. — А пока... вот, держите на память.

Он протянул Королеве свою электронную трубку.

— Курите здесь, когда грустно. Только не увлекайтесь, здоровье дороже.

Королева осторожно взяла трубку двумя конечностями, поднесла к глазам, понюхала.

— «Что это?»

— Лекарство от страха, — усмехнулся Жебровский. — Ну, и от скуки тоже.

Он развернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. А то, знаете ли, если оглянешься — можно и разреветься. А он старый академик, ему не положено.

«Одиссей» отстыковался от орбитальной станции Мирмекс, к которой пришвартовался для погрузки. За ним следовали три корвета — изящные, похожие на гигантских жуков, с переливающимися панелями и острыми носами. Внутри каждого — по двадцать воинов, готовых к любым неожиданностям.

На борту «Одиссея» было тесно. Пятьдесят Мирмекс разместились в специально оборудованном отсеке — благо атмосфера подходила идеально, даже температура была комфортной. Они быстро освоились, организовали дежурства, наладили связь с Ликой через виброплатформы и вообще вели себя как идеальные соседи.

— Не шумят, не сорят, не спорят, — перечислял Эрик. — Спят по расписанию, едят по расписанию, даже дышат по расписанию. Шайсэ, я начинаю комплексовать.

— А чего комплексовать? — удивился Гэн. — Люди тоже могут быть организованными.

— Могут, — согласился Эрик. — Но не хотят.

Камилла подошла к иллюминатору и посмотрела на удаляющуюся планету. Зелено-голубой шар медленно таял в черноте.

— Красиво, — сказала она. — Надеюсь, мы их не подведем.

— Не подведем, — уверенно ответил Макс, вставая рядом. — У нас теперь есть цель. И друзья. А с друзьями, знаешь, даже космос не страшен.

— Страшен, — поправил Жебровский, подходя сзади. — Но с друзьями — не так страшно. Печально, но факт.

Он достал новую электронную трубку (запасная, конечно, у старого академика всегда есть запасная) и затянулся.

— Ну что, девочки и мальчики, — сказал он, глядя на звезды. — Курс — следующая артимаячка. Посмотрим, кто там выжил. И кому нужна наша помощь.

— А если там враги? — спросил Билл.

— Значит, будем знакомиться, — пожал плечами Жебровский. — Враги — они тоже, знаете ли, бывшие друзья, которые обиделись. Может, договоримся.

— Оптимист вы наш, — хмыкнул доктор Вон.

— Нет, — серьезно ответил Жебровский. — Я просто старый дурак, который уже ничего не боится. А это, знаете ли, лучше любой смелости.

«Одиссей» ушел в прыжок. Три корвета Мирмекс синхронно нырнули следом.

Позади осталась планета, где впервые за тысячелетия кто-то рискнул не просто спрятаться, а протянуть руку помощи. Или лапку. Или конечность. Неважно.

Важно, что теперь они были не одни.

Глава 13: Первая кровь.

Изведал враг в тот день немало,

Что значит русский бой удалый,

Наш рукопашный бой!..

Земля тряслась — как наши груди;

Смешались в кучу кони, люди,

И залпы тысячи орудий

Слились в протяжный вой…

Адаптация по-муравьиномуПервая неделя после отлета от планеты Мирмекс запомнилась экипажу «Одиссея» как время бесконечных открытий и не менее бесконечных курьезов.

Пятьдесят воинов — пятьдесят существ с шестью конечностями, фасеточными глазами и абсолютно непрошибаемой дисциплиной — пытались вписаться в жизнь человеческого корабля. Это было похоже на попытку поселить оркестр в одной коммунальной квартире: каждый что-то жужжал, стучал, щелкал, и всё это накладывалось на привычный гул земных механизмов.

— Они не понимают слова «личное пространство», — жаловался Эрик, обнаружив однажды утром мирмекса в своей каюте. Тот сидел на корточках у иллюминатора и, кажется, медитировал, глядя на звезды. — Он зашел, даже не постучав! А если бы я голый был?!

— У них нет понятия «голый», — утешил его Гэн. — У них панцирь. Они всегда голые по-своему.

— Это не утешает).

Клик, назначенный командиром отряда, быстро понял, что люди — существа нервные и любят, чтобы их предупреждали о визитах. Через три дня он разработал систему оповещения: перед тем как войти в человеческий отсек, мирмекс издавал короткую вибрацию, которую Лика транслировала как «тук-тук» в динамиках.

— Прогресс, — одобрил Жебровский. — Еще сто лет — и мы научимся жить вместе. Печально, но хоть какой-то прогресс.

К'лик оказался любопытным как ребенок. Он задавал сотни вопросов, от серьезных до совершенно дурацких:

— Зачем вы носите разные куски ткани? У вас кожа слабая?

— Зачем вы пьете горячий настой из листьев по утрам? Это ритуал или необходимость?

— Почему ваши самцы и самки отличаются размером? У нас рабочие все одинаковые, а Королева одна.

— Почему вы спите по восемь часов? Это же колоссальная потеря времени!

Камилла взяла шефство над адаптацией. Она терпеливо объясняла, показывала, учила. В ответ Клик учил ее общаться через вибрацию.

— Это просто, — щелкал он, касаясь стены. — Сто двадцать базовых вибраций. Комбинации дают смысл. Ты сможешь.

К концу недели Камилла уже могла передать простые фразы: «привет», «как дела», «вкусно», «иди сюда». Это звучало как азбука Морзе, исполняемая на барабане, но мирмексы понимали и одобрительно жужжали.

— У них проще, чем японский, — говорила Камилла Гэну, который регулярно заставал ее в обсерватории за этим занятием. — Там всего сто двадцать вибраций. А в японском — три азбуки и тысяча иероглифов.

— Ты учишься их языку быстрее, чем моему, — бурчал Гэн.

— Твой сложнее.

— И поэтому ты с ним целыми днями?

Камилла закатывала глаза. Гэн ревновал. Не к К'лику, конечно (хотя кто знает этих инопланетян?), а к тому, что Камилла уделяла им больше времени, чем ему. Гэну, человеку, японцу, почти жениху.

Клик, уловив напряжение (вибрации Гэна были слишком резкими и хаотичными), дипломатично удалялся, оставляя их наедине. Вечером того же дня Гэн пришел к Камилле с кружкой мате. На этот раз напиток был идеальным — не горьким, не сладким, в самый раз.

— Прости, — сказал он. — Я дурак.

— Знаю, — ответила Камилла, принимая кружку. — Но ты мой дурак.

Лика учится жужжатьТем временем Лика устанавливала постоянный контакт с мирмексами через специальные виброплатформы, которые Гэн и Эрик соорудили за три дня. Это были металлические диски, подключенные к сенсорам: мирмекс стучал по диску, Лика переводила вибрацию в цифровой сигнал и наоборот.

— Они общаются быстрее, чем мы, — удивлялась Лика. — Плотность информации в их щелчках выше, чем в человеческой речи. За несколько секунд они могут передать то, на что у нас уходит минута.

— У нас речь медленная, — соглашался Жебровский. — Зато у нас есть интонации, ирония, подтекст. А у них?

— У них тоже есть. Просто в частоте. Высокая частота — сарказм. Низкая — грусть. Очень низкая, почти инфразвук — гнев.

— Инфразвуковой гнев, — покачал головой академик. — Это надо записать. «Разгневанный муравей издает инфразвук, от которого у людей сводит живот». Прямо сюжет для фильма ужасов.

Лика быстро училась. Через две недели она уже думала на двух языках параллельно — человеческом и мирмекс. Ее реакции ускорились, алгоритмы стали сложнее, и однажды она выдала фразу, от которой Гэн поперхнулся кофе:

— Ваши шутки, капитан, я проанализировала. Уровень юмора — средний. Клик шутит лучше.

— Лика, ты предаешь нас, — обиделся Макс.

— Я учусь, — парировала Лика. — У лучших.

Жебровский записывал всё в дневник: «Искусственный интеллект, обучающийся у насекомых. Человек, обучающиеся у японца. Японец, ревнующий к муравью. Муравей учащийся у людей. Галактическая опера в самом разгаре. Печально, но прекрасно))».

Два сигналаНа десятый день полета Лика подняла тревогу.

— Капитан, зафиксированы два сигнала. Артимаячки. Оба из одной системы — в пяти световых годах.

На голографической карте зажглись две точки. Одна пульсировала слабо, почти угасая. Другая — мощно, ритмично, как сердце.

— Один умирает, — сказала Софи, глядя на спектрограммы. — Другой живет. Или наоборот.

— Или один — ловушка, — мрачно добавил Билл.

Собрали совет. На этот раз с участием К'лика, который через виброплатформу транслировал свое мнение:

— «Мы должны разделиться. Два маяка — две цели. Одна, слабая, может означать гибнущую цивилизацию. Им нужна помощь сейчас. Вторая, сильная — возможно, живой мир, который еще держится. Мы, мирмекс, готовы взять на себя слабый сигнал. У нас три корвета, пятьдесят воинов, мы быстры и осторожны».

Макс колебался.

— К'лик, вы никогда не воевали со Сборщиками в открытом бою. Вы только прятались. А там могут быть Крэш. Или хуже.

— «Мы учимся, капитан. Как и вы. И если мы не начнем сейчас, то никогда не научимся. Мы не хотим больше прятаться. Мы хотим сражаться».

Тишина. Все смотрели на Макса.

— Хорошо, — сказал он наконец. — «Одиссей» идет к сильному маяку. К'лик с флотилией — к слабому. Но связь держим постоянно. И если что-то пойдет не так — сразу назад. Договорились?

— «Договорились», — отозвался К'лик.

ПрощаниеПрощание было коротким, но трогательным. К'лик обошел членов экипажа и каждого коснулся лба верхней конечностью. У мирмекс это означало «ты в моем сердце навсегда».

— Ты будешь первым муравьем, с которым я выпью, когда вернемся, — пообещал Жебровский.

— «Я не пью, — ответил К'лик. — Но могу пожужжать для компании».

Камилла протянула ему маленький медальон на цепочке. Внутри была крошечная фотография — экипаж «Одиссея», снятый на общем ужине.

— Чтобы помнил нас, — сказала она.

К'лик взял медальон двумя конечностями, поднес к глазам, долго рассматривал. Потом надел на шею — цепочка оказалась коротковата, но он приспособил ее как браслет на верхнюю конечность.

— «Верну, когда встретимся, — пообещал он. — Сохраню».

Корветы ушли в прыжок. Три изящных жука синхронно нырнули в фиолетовое марево и исчезли.

— Дай им бог удачи, — перекрестился Жебровский. — Или что там у них вместо бога.

— У них Королева, — напомнила Лика. — И коллективный разум.

— Ну, значит, пусть коллективный разум им поможет.

«Одиссей» взял курс на сильный маяк.

Красная директива— Капитан, зафиксированы два крупных объекта. Выход из прыжка в трех световых минутах. Идут на сближение.

Голос Лики прозвучал в полной тишине мостика так неожиданно, что Жебровский, дремавший в кресле, чуть не выронил электронную трубку.

— Классификация? — Макс мгновенно оказался у пульта.

— Неизвестна. Не наши, не мирмекс. Корабли в полтора раза больше «Одиссея». Силуэы... агрессивные. Угловатые. Много орудийных портов.

— Красная директива, — приказал Макс. — Всем по местам. Экипажу — скафандры. Мирмекс — боевая готовность.

Корабль вздрогнул, переходя на режим повышенной готовности. Красный свет залил коридоры. Люди бежали по отсекам, застегивая скафандры, проверяя оружие. В отсеке мирмекс зазвучала низкая, тревожная вибрация — боевая песня.

— Они замедляются, — сообщила Лика. — Дистанция сто километров. Остановились.

На экранах повисли два корабля. Красивыми их назвать было нельзя — угловатые, собранные из кусков, с наростами, похожими на раковые опухоли. Они не двигались. Просто висели в пустоте и смотрели.

— Вызов на всех частотах, — скомандовал Макс. — Общий приветственный пакет. Языки людей, мирмекс, математика, координаты пульсаров. Всё, что есть.

Лика посылала сигналы минуту, две, три.

Тишина.

— Они молчат, капитан.

— Щиты, — приказал Макс. — Максимальная мощность. Мирмекс, дублирую: активировать щиты.

На корпусах кораблей замерцало голубоватое свечение — электромагнитные поля, способные гасить плазменные удары. Лучшая защита, которую успели создать люди и мирмекс.

— Предлагаю полететь к ним, — вдруг сказал Жебровский. — На шаттле. Маленькая делегация. Если они нас собьют — потеряем шаттл, но не корабль. Если хотят говорить — покажем, что не боимся.

Макс посмотрел на него долгим взглядом.

— Вы понимаете, что это может быть ловушка?

— Понимаю. Но сидеть и ждать, пока они решат стрелять, — тоже не вариант.

— Хорошо. — Макс повернулся к коммуникациям. — Кто лучший пилот шаттла?

— Чак Ил, — ответила Лика. — Китайский истребитель, показал максимальные результаты на симуляторах. Сто десять побед в учебных боях, ноль поражений.

— Чак Ил, на связь.

Через секунду на экране появилось лицо молодого парня — лет двадцати пяти, узкие глаза, спокойное выражение лица, за которым угадывалась стальная собранность.

— Слушаю, капитан.

— Чак, берешь пятерых своих спецназовцев, летишь к тем кораблям. Задача — визуальный контакт. Если нападут — уходишь. Если будут глушить связь — возвращаешься. Вопросы?

— Только один, капитан. — Чак улыбнулся. — Если они предложат чай, брать?

— Если предложат — бери. Но проверь, нет ли там цианида. — Да… Ты лучше ваш возьми, — махнетесь не глядя.

Шаттл отстыковался через пять минут. Маленький, юркий, он устремился к двум угловатым гигантам, застывшим в ста километрах.

На мостике «Одиссея» замерли все. Лика транслировала картинку с шаттла на главный экран.

— Половина дистанции, — докладывал Чак. — Они не двигаются. Сканируют нас? Не знаю. Вроде тихо.

— Три четверти. Всё ещё тихо.

— Сто километров позади. Мы на подлете к... Огонь!

Изображение вспыхнуло, затряслось. Шаттл резко ушел в сторону, уклоняясь от плазменных сгустков.

— Они стреляют! Щиты держат, но энергии нет! Уходим!

Чак заложил немыслимый вираж — от такого у нормального пилота давно бы оторвались крылья. Шаттл рванул обратно к «Одиссею», поливаемый плазмой.

— Еще немного! — кричал Чак. — Энергия щитов два процента! Еще одно попадание...

— Живы, — выдохнул Чак. — Но я бы не хотел повторять.

— Отдыхай, — бросил Макс. — Ты сделал всё, что мог.

Оба корабля противника тем временем синхронно развернулись и дали залп из главных калибров. Два огромных плазменных сгустка ударили в щиты «Одиссея».

Голубое свечение полыхнуло ослепительно ярко. Корабль вздрогнул, но выдержал.

— Щиты выдержали, — доложила Лика. — Потери энергии — три процента. Восстанавливаем.

— Мирмекс, рассредоточиться! — скомандовал Макс. — Треугольник вокруг нас, дистанция пятьдесят километров. Не дайте им окружить!

Три корвета послушно разошлись в стороны, заняв позиции.

Шаттл Чака уже пристыковался. Энергия его щитов восстанавливалась от корабельных генераторов.

— Чак, пока виси рядом, — приказал Макс. — Если они выпустят торпеды — будешь сбивать.

— Понял, капитан.

Противник сменил тактику. Один из кораблей ударил лазером — тонким, пронзительным лучом, который легко прошел сквозь электромагнитный щит.

— Попадание в корпус! — закричал Гэн. — Внешняя обшивка плавится!

— Маневр! — Макс рванул штурвал. «Одиссей» начал крутиться волчком, не давая лазеру сфокусироваться в одной точке. Но луч все равно доставал — металл нагревался, плавился, тек.

Второй корабль открыл огонь по мирмексам. Но те, словно предвидя, уже рассыпались в разные стороны, уходя с линии огня. Их маленькие корветы были слишком юркими для лазерной наводки.

— Пристреливаются, — мрачно сказал Жебровский. — Сейчас поймут наши траектории и начнут бить на упреждение.

— «Макс, надо показать зубы», — пришла вибрация от К'лика. — «Мы не можем просто уворачиваться вечно».

— Погоди, К'лик, — ответил Макс. — Вдруг они думают, что мы — Сборщики? Вдруг это ошибка? Мы продолжаем посылать сигналы. Лика, все частоты, все языки. Пусть знают, что мы не враги.

Лика посылала. Противник молчал.

А потом один из кораблей выпустил торпеду.

Она вылетела из пусковой шахты и начала разгоняться, оставляя за собой светящийся след.

— Торпеда! — закричала Лика. — Скорость набора — двести метров в секунду!

— Чак! Мирмекс! — рявкнул Макс. — Все лазеры на перехват!

Шаттл, три корвета и сам «Одиссей» открыли огонь из лазерных установок. Тонкие лучи вспороли пустоту, пытаясь нащупать цель. Торпеда маневрировала, уклонялась, но Гэн, сидевший за лазерной установкой, вел ее с помощью Лики.

— Есть! — закричал он, когда торпеда вспыхнула и развалилась на куски.

Но радость была недолгой. Второй корабль выпустил сразу две торпеды.

— Две! Две! — заорал Эрик.

Одну сбил мирмекс — их лазеры оказались точнее человеческих. Вторую...

Вторая достигла цели.

Удар был чудовищный. «Одиссей» тряхнуло так, что люди попадали с кресел. Вспышка ослепила камеры. Аварийные сигналы взвыли хором.

— Пробоина в первом корпусе! — кричала Лика. — Поврежден отсек двенадцать! Есть раненые!

Камилла уже бежала к лифту, но Макс остановил ее:

— Потом! Сначала бой!

Он повернулся к пульту. Лицо его было спокойным, только желваки ходили.

— Лика, где их слабые места?

— Анализ завершен, капитан. У них усиленная броня спереди и по бокам. Но кормовые стыки — уязвимы. Там проходят силовые кабели и охлаждение двигателей. Если бить лазером точно в стык — можно вывести из строя маневровые.

— Передай координаты мирмекс.

— Передано.

Мирмекс открыли огонь из плазменных пушек. Ярко-оранжевые сгустки устремились к вражеским кораблям. Но на дистанции в пятьдесят километров плазма растеклась, потеряла плотность и просто растеклась по щитам противника, не причинив вреда.

— «Слишком далеко!» — пришла вибрация К'лика. — «Плазма теряет эффективность! Надо ближе!»

— Не успеем, — процедил Макс. — Ладно. Гэн, готовь кинетику.

— Есть!

Две рельсовые пушки «Одиссея» — единственное оружие, которое не гасили никакие щиты, потому что оно било кусками металла на скорости восемь километров в секунду, — зарядились и выстрелили.

Снаряды ушли к вражеским кораблям. Один снаряд чиркнул по броне первого корабля, выбив сноп искр. Второй — вонзился в бок второго.

Из пробоины ударил газ, смешанный с плазмой. Корабль начал медленно вращаться, пытаясь компенсировать потерю давления.

— Вот этого мне и надо! — закричал Гэн. — Видели?! Он завертелся! Мы пробили!

— Еще залп! — скомандовал Макс.

Но противник ждал. Он начал маневрировать. Из обоих кораблей вышли шаттлы — маленькие, юркие, похожие на ос. Два десятка. Они выстроились в боевой порядок и двинулись к «Одиссею».

— Готовятся к абордажу, — понял Билл. — Макс, если они прорвутся внутрь...

— Знаю. — Макс обернулся. — Гэн, ты нужен на шаттле. Возьмешь Лику в планшет, будешь управлять лазерами с воздуха. Если они выпустят еще торпеды — должен сбивать идеально.

— Понял!

Гэн выбежал. Шаттл Чака подхватил его за тридцать секунд — рекордный перехват.

— Лика, новые программы захвата цели загружены? — спросил Гэн, влетая в кабину.

— Работают, — ответила Лика из планшета. — Я вижу каждую торпеду за три секунды до пуска.

— Отлично.

Тем временем мирмекс пошли в атаку. Три корвета рванули вперед, навстречу вражеским шаттлам, поливая их лазерами и плазмой. Завязалась карусель — маленькие, юркие корабли кружились в бешеном танце, выцеливая друг друга.

Макс повел «Одиссей» ближе. Дистанция сокращалась. Сорок километров. Тридцать. Двадцать.

— Залп из кинетики! — скомандовал он.

Снаряды ушли в упор. Первый корабль получил три пробоины подряд. Из него повалил пар, замигали огни.

— Добивайте! — заорал Макс. — Мирмекс, огонь!

Но тут из второго корабля вышли новые шаттлы. Еще десяток. Они устремились к корветам.

— Торпеда! — вдруг закричала Лика. — Четыре торпеды! По корветам!

Гэн на шаттле мгновенно развернул лазеры. Лика вела цели. Три торпеды взорвались, не долетев. Четвертая...

Четвертая попала.

Корвет мирмекс вспыхнул ярко-оранжевым. Его разорвало на куски. Двадцать воинов — всё, что от них осталось.

— НЕТ! — закричала Камилла на мостике.

Второй корвет получил повреждения — он дрейфовал, источая плазму из пробоин, но держался.

— «Макс!» — вибрация К'лика была полна боли и ярости. — «Стреляйте из кинетики! Сейчас, пока они обездвижены! Мы видели пробоины — ваши снаряды делают дыры!»

Макс не колебался.

— Залп из обеих пушек! Цель — подбитый корабль!

Два снаряда ушли в упор. Попадание. Еще. Еще.

Корабль противника превратился в решето. А потом взорвался — так ярко, что на миг показалось, будто зажглось второе солнце.

— ЕСТЬ! — заорал весь мостик.

Но бой не кончился. Второй корабль, обездвиженный после первого попадания, все еще висел в пространстве, выпуская торпеды.

Гэн на шаттле сбил три из четырех. Четвертую добил К'лик, чудом увернувшись от взрыва.

— «Он обездвижен!» — передал К'лик. — «Добивайте!»

— Сейчас. — Макс повел «Одиссей» на сближение. — К'лик, уходи! Мы займемся им.

— «Нет, Макс. Мы вместе. Мы прикрываем».

Мирмекс и «Одиссей» зашли с двух сторон. Кинетика ударила еще раз. И еще. Корабль разваливался на глазах, теряя куски обшивки.

А потом он взорвался.

Тишина.

— Есть... — выдохнул Макс, падая в кресло. — Есть...

— Капитан, — голос Лики был непривычно тихим. — У нас абордаж. Около десятка шаттлов уцелело после ядерного взрыва. Они прорвались к шлюзам.

— Что?!

На экране тактической карты горели красные точки. Шаттлы противника облепили «Одиссей» в районе грузового отсека. Они резали обшивку, ломали замки, лезли внутрь.

— Внимание спецназу — к грузовому отсеку! — закричал Макс. — Чак, Гэн, прикрывайте с воздуха! Мирмекс, уничтожайте тех, кто еще снаружи!

К'лик уже работал. Его корвет расстреливал шаттлы плазмой — те вспыхивали один за другим. Но несколько все же успели ворваться внутрь через взломанный шлюз.

— Они внутри, — сказала Лика.

Абордаж— Встречайте, — мрачно ответил Макс, доставая пистолет. — Камилла, Софи, Билл — за мной. Остальные — держать оборону по отсекам.

Они побежали к грузовому отсеку шатлов.

Грузовой отсек «Одиссея» был огромен. Первыми, кто встретил врага, были мирмекс. Пятьдесят воинов в хитиновых панцирях — без скафандров, без дополнительной защиты, только природная броня и плазменные пушки в верхних конечностях. Они стояли полукругом, готовые к схватке, и их боевое жужжание заполняло отсек низкой вибрацией.

За ними, чуть глубже, расположился международный спецназ людей. Макс успел заметить знакомые нашивки: американские «морские котики» с каким то новым оружием, европейский легион с каким-то тоже не понятным оружием, и наши — краповые береты, которые держали в руках видавшие виды автоматы Калашникова новой модификации, но смотрелись так, будто это самое надежное оружие во Вселенной. Казалось что если изобретут какой то нигелятор материи. У наших он все равно будет в виде калашника).

Тоже в скопе человек пятьдесят. Все в бронежилетах, в шлемах, с тактическими фонарями и прочими военными причиндалами. Пестрая компания, но по глазам видно — профессионалы.

А напротив них, в развороченном шлюзе, уже лезли гости.

Первыми прорвались роботы. Железные пауки размером с крупную собаку — восемь лап, хищное тело, и на каждой лапе по лазерному резаку. Они стреляли во все стороны слепящими лучами и просто пытались проткнуть всех своими конечностями, как шампурами.

— Огонь! — заорал командир «котиков».

Люди открыли стрельбу. Пули отскакивали от железных тел с визгом, не оставляя даже вмятин. Лазеры плавили краску. Роботы лезли вперед, не обращая внимания.

— По ним работает только лазер! — закричал кто-то из легионеров.

Но лазеры людей были слишком слабы для такого — они только злили пауков.

А следом за роботами в отсек ворвались ящеры.

Эти были похожи на тех, о ком рассказывал К'лик — приземистые, с большими ногами и маленькими ручками, но в тяжелых скафандрах с массивными шлемами. Их броня напоминала человеческую, только грубее, угловатее. В руках — плазменные винтовки, которые плевались оранжевыми сгустками.

— Работаем! — заорал командир краповых.

Автоматные очереди ударили по ящерам. Ящеры стреляли в ответ — плазма плавила броню людей, кто-то закричал, упал.

А потом в дело вступили мирмекс.

К'лик взмахнул верхней конечностью, и пятьдесят воинов рванули как один. Их плазменные резаки ударили по ящерам — и те начали падать. Оранжевая плазма прожигала скафандры мгновенно.

— Держать строй! — орал кто-то.

Но какой строй, когда все смешалось в кучу? Люди, мирмекс, роботы, ящеры — все перемешалось в кровавом месиве. Роботы-пауки пробивали людей лапами, мирмекс отрывали ящерам головы, ящеры жгли плазмой направо и налево, попадая и по своим.

— Это не бой, это свалка! — крикнул Макс, пытаясь прицелиться в ближайшего паука.

— Долго мы не продержимся! — крикнул Билл, всаживая очередь в ящера.

И тут в шлюз влетел шаттл.

Чак Ил ворвался прямо в грузовой отсек, сбив по пути двух пауков и одного ящера. Шаттл замер, задний люк распахнулся, и оттуда выскочил Гэн.

— Все на борт! Быстро! — заорал он. — Пятеро — прикрытие, остальные — отступать!

Пятеро китайских спецназовцев из шаттла открыли шквальный огонь из лазеров по паукам. Те на секунду замешкались. Люди и мирмекс начали отступать к шаттлу, затаскивая раненых, подхватывая убитых. Муравьи тащили людей. Люти волокли за собой муравьев.

— Быстрее! — Гэн махнул рукой какому то Мирмекс.

Он подхватил двух раненых воинов и буквально забросил их в шаттл. За ним запрыгнули остальные мирмекс.

Люди заскакивали последними. Макс влетел в люк, когда пауки уже снова полезли вперед.

— Закрывай! — крикнул Чак.

Люк захлопнулся. Шаттл активировал щит — голубое поле окутало корпус. Пауки налетели на него и... упали. Электромагнитное поле вырубило их электронику мгновенно — они задергались и замерли грудой металлолома.

— Чак, выпускай плазму! — скомандовал Гэн.

Шаттл выплюнул оранжевым огнем. Когда пламя утихло, на полу остались только обугленные тела.

— Чисто, — выдохнул Чак.

— Но теперь все закончилось, — сказал Гэн, глядя на мониторы. — Отбой.

— «Вы герои», — вибрация К'лика дрожала от усталости и боли. — «Вы спасли всех».

— Как там Камилла? — спросил Гэн в коммуникатор.

— Со мной все в порядке, — ответила Камилла по связи. Ее голос дрожал, но она держалась. — Только труханула немного. Ты вовремя, Гэн. Очень вовремя.

Цена победыМасштаб потерь стал виден полностью.

Грузовой отсек превратился в скотобойню. Повсюду валялись конечности — человеческие, мирмекс, ящеров. Обгоревшие трупы, лужи черной жижи, обездвиженные роботы-пауки, которые еще подергивались и искрили, но уже не представляли угрозы.

Медики в белых скафандрах носились между ранеными, пытаясь спасти тех, кого еще можно было спасти. Доктор Вон орал так, что закладывало уши:

— Сюда! Быстро! Кровоостанавливающее! Дорогу, мать вашу!

Спецназ мирмекс понес чудовищные потери. Из пятидесяти воинов в живых осталось меньше двадцати. Тридцать один погиб в рукопашной, сражаясь плечом к плечу с людьми, не зная страха, не отступая ни на шаг.

Люди потеряли двадцать бойцов. Меньше, но тоже чудовищно. Лучшие из лучших, элита Земли, остались лежать в грузовом отсеке вместе с муравьями и ящерами.

Второй корвет мирмекс, поврежденный в бою, не выжил. Он дрейфовал в двух километрах от «Одиссея», выпуская остатки атмосферы. Двадцать воинов, которые были на нем, погибли все. До единого.

К'лик стоял над телами своих воинов и молчал. Его вибрация была такой низкой, что люди чувствовали ее кожей — это было горе. Чистое, огромное, невыразимое словами горе.

— «Я обещал Королеве вернуть их, — наконец передал он. — Я верну. Но не живыми. Простите меня, братья».

Камилла подошла к нему и, не боясь, положила руку на его хитиновое плечо.

— Ты не виноват, К'лик. Ты сражался как герой. Они сражались как герои.

К'лик посмотрел на нее всеми четырьмя глазами и чуть склонил голову — у мирмекс это был знак глубокой благодарности.

— «Ты странная, Камилла. В тебе много боли, но ты не ломаешься. Я рад, что мы встретились».

— Я тоже рада, — улыбнулась она сквозь слезы.

Разбор полетовЧерез шесть часов, когда раненых перевязали, обездвиженных роботов-пауков заперли в изолированном отсеке для изучения, а тела погибших подготовили к захоронению в космосе, Макс собрал совещание.

В малой переговорной собрались все ключевые фигуры: Макс, Билл, Жебровский, Гэн, Эрик, Софи, Камилла, доктор Вон, К'лик с двумя учеными, командиры уцелевших котиков — американец Майк, француз Пьер и наш, краповый, позывной «Седой».

— Итак, разбор полетов, — начал Макс. — Что мы имеем?

Гэн встал и развернул голографическую схему.

— Имеем мы следующее. Первое: плазменное оружие. Эффективно против живой силы, особенно против ящеров. Против щитов работает только вблизи — на дистанции теряет плотность.

Второе: лазерное оружие. Слабее плазмы, но проходит сквозь электромагнитные щиты. Идеально для уничтожения мелких целей — торпед, дронов, роботов. Пауки, кстати, от лазеров дохли хорошо, а от пуль — никак.

Третье: кинетика. Наши рельсотроны. Щиты их не берут, потому что это просто кусок металла. Но стрелять надо в упор или по обездвиженным целям. В этом бою именно кинетика решила исход — мы пробили корпуса вражеских кораблей.

Четвертое: ядерная боеголовка. Сработала странно. Электромагнитный щит погасил излучение, но фотоны прошли и расплавили часть корпуса. Корабль врага замер на несколько секунд — видимо, электроника сбоила. Надо тестировать дальше. Их шаттлы не справились с электромагнитным импульсом.

Пятое: шаттлы. Наши показали себя отлично. И для разведки, и для перехвата, и для эвакуации. Враг тоже использует шаттлы активно — значит, будем разрабатывать контрмеры.

— Щиты у нас у всех одинаковые, — добавил Эрик. — Электромагнитные. Хорошо держат плазму, плохо — лазеры, бесполезны против кинетики. Надо думать над усилением.

— Выводы? — спросил Макс.

— Выводы простые, — ответил Гэн. — Каждое оружие имеет свои плюсы и минусы. В бою надо комбинировать. Мы не можем рассчитывать на один тип вооружения — враг быстро адаптируется.

— «Мы готовы обменяться технологиями», — вставил К'лик. — «Ваша архаичная кинетика впечатляет. Ваша броня второго корпуса тоже. Буть у нас двойной корпус все бы вернулись. Наша плазма тоже пригодилась. Вместе мы сможем создать корабли, которые будут эффективнее и ваших, и наших».

— Хорошо, — кивнул Макс. — Эрик, Гэн, вы с завтрашнего дня работаете с инженерами мирмекс. Создаете гибрид. Назовем его пока «Атлант». Задача — объединить нашу и их броню с мощью вооружения.

— А еще надо прокачать шаттлы, — добавил Чак, который тоже присутствовал на совещании. — Если бы у нас были не только лазеры, а кинетика, вам бы вообще подлетать не пришлось.

— Запишем, — сказал Гэн. — Они живут в мире где сражаются своим продвинутым плазменным оружием, и не приспособлены защититься от альтернативного. Простучал Клик. — И мы тоже позабыли все другое.

Тут в разговор вступил Жебровский. — Прокачиваемся ребята — как говорил мой глава клана.

— Ребята, — сказал он, выпуская облачко пара. — Вы все правильно говорите. Но есть еще кое-что, что нам сейчас нужно.

— Что именно, Семен Семеныч? — спросил Макс.

— Не в смысле оружия. В смысле — опыта. Мы только что получили жестокий урок. Мы потеряли друзей, союзников, хороших бойцов. Но мы выжили. И теперь мы знаем, что враг уязвим. Что его можно бить. Что наша тактика работает, если ее правильно применять.

Он обвел взглядом присутствующих.

— Это, знаете ли, дорогого стоит. В космосе нет учебников. Есть только практика. И наша первая практика показала: мы можем драться. Мы можем побеждать. Но цена высока. Поэтому давайте не просто обменяемся технологиями. Давайте думать об опыте. О тактике. — И они тоже будут учится. — Хоть в этот раз мы их и разнесли полностью, может и не успели передать опыт.

Тишина.

Потом «Седой», командир краповых, медленно кивнул.

— Мудрые слова, академик. Мы, спецназ, всегда учились на своих ошибках. И на чужих тоже.

— «Мы готовы», — подтвердил К'лик. — «Ваши воины сражались отважно. Мы будем чтить их память и учиться у них».

— Тогда решено, — подвел итог Макс. — Курс — на планету Мирмекс. Похороним погибших, отремонтируем корабли, прокачаемся. А потом — дальше. К новым маякам. К новым друзьям.

— И к новой победе, — добавил Гэн.

«Одиссей» и уцелевший корвет взяли курс обратно. Впереди была планета муравьев, где их ждала Королева, где они похоронят павших и где начнется новый этап — создание флота, способного дать отпор Голодным.

Первый бой был проигран по очкам, но выигран по существу. Они выжили. Они узнали врага. Они стали сильнее.

А значит — всё только начиналось.

Глава 14: Прокачка

«Одиссей» и уцелевший корвет Мирмекс вышли к системе родной планеты муравьев на четвертые сутки после боя. Настроение на борту было таким, будто хоронили всех сразу — и своих, и чужих, и надежды заодно.

Слишком много пустых коек. Слишком много молчания в отсеках, где раньше жужжали пятьдесят воинов, учили людей вибрациям и смеялись (если щелканье можно назвать смехом) над человеческими шутками.

Камилла сидела в обсерватории и смотрела на приближающуюся планету. Гэн подошел сзади, положил руку на плечо.

— Ты как?

— Как? — она усмехнулась горько. — Я в порядке. Просто... тридцать воинов. Двадцать наших. И все из-за того, что мы полетели к чертовому маяку.

— Они знали, на что шли, — тихо сказал Гэн. — К'лик сказал: «Лучше умереть в бою, чем прятаться всю жизнь». Они выбрали смерть. Мы выбрали жизнь. Пока.

— Философ из тебя, Гэн, как из меня балерина.

— Я инженер. Инженеры тоже умеют философствовать. Просто реже.

Камилла повернулась и посмотрела ему в глаза. Долго. Потом вдруг поцеловала — быстро, неловко, но искренне.

— Это за что? — удивился Гэн.

— За то, что ты есть. И за то, что спас нас. Если бы не ты с Чаком...

— Если бы не мы, вы бы справились. Вы же земляне. Вы упрямые.

— Упрямые, — согласилась Камилла. — Но не бессмертные.

Планета приближалась. Внизу уже разворачивалась встреча.

Королева

Королева ждала их в главном зале улья. Огромная, пульсирующая, с глазами, которые, казалось, видели всё сразу. Когда делегация людей вошла, она издала низкую вибрацию — такую глубокую, что у всех заложило уши.

— «Я знаю, — перевела Лика. — Она говорит: я знаю о погибших. Их души уже в Памяти Улья. Они вернутся в цикл жизни. А мы будем помнить».

Жебровский вышел вперед и поклонился — насколько позволяла старая спина.

— Ваше Величество... или как там вас правильно... Мы приносим соболезнования. Ваши воины погибли как герои. Они спасли наш корабль. Мы этого не забудем.

— «Вы принесли нам войну, — ответила Королева. — Но вы принесли и знание. Знание о том, что прятаться больше нельзя. Мы благодарны. И скорбим. Но скорбь — не повод опускать конечности».

— Это точно, — кивнул Макс. — Мы построим новые корабли. Мы объединим технологии. Мы станем сильнее. И отомстим за каждого погибшего.

— «Не отомстите. Спасете. Месть — это прошлое. Спасение — будущее. Мы, мирмекс, не мстим. Мы защищаем. Вы тоже научитесь».

Жебровский посмотрел на Королеву с уважением.

— Мудрая вы женщина... то есть королева... то есть улей. Печально, но правы. Ладно, будем защищать. А для защиты нужны корабли.

Три дня длилась церемония. Мирмекс забрали тела погибших воинов — их унесли в глубину улья, где специальные рабочие перерабатывали хитиновые панцири в питательные вещества. Для людей это звучало жутковато, но К'лик объяснил:

— «Мы возвращаемся в цикл. Наши тела кормят новые поколения. Так мы бессмертны. Ваши традиции другие — мы уважаем их. Но наши не менее древние».

Люди хоронили своих по-своему. Двадцать капсул с телами погибших бойцов — американцев, европейцев, русских — отправились в открытый космос. Макс говорил речь. Короткую, без пафоса:

— Они отдали жизнь за то, чтобы мы жили. Мы не забудем их. Мы сделаем так, чтобы их смерть стала фундаментом нашей победы. Прощайте, братья.

Капсулы ушли в темноту, подталкиваемые легкими импульсами. К'лик и его воины пели — если это можно было назвать пением. Низкие вибрации разносились по корпусу «Одиссея», заставляя людей плакать, сами не зная почему.

Камилла плакала. Гэн обнимал ее и молчал. Иногда молчание лучше любых слов.

На четвертый день собрали большой совет. В главном зале собрались все: люди, мирмекс, даже несколько техников с поврежденного корвета, которые успели эвакуироваться до взрыва.

Королева говорила долго. Лика переводила:

— «Мы больше не будем прятаться. Тысячи лет мы сидели под землей, боясь высунуться. Это дало нам жизнь, но отняло достоинство. Теперь мы знаем: врага можно бить. Ваша кинетика пробивает их броню. Наша плазма жжет их живую силу. Вместе мы сила».

— Правильно, — поддержал Макс. — Но нам нужен флот. Настоящий флот. Корабли, которые смогут и защищать, и нападать.

— «Мы построим их. Все ресурсы колонии — на верфи. Все инженеры — на проекты. Все воины — на тренировки. Мы не повторим ошибку Братьев Света. Мы будем готовы».

Гэн и Эрик переглянулись. Их час настал.

«Атлант» — проект века

Проект нового корабля назвали «Атлант». В честь древнего титана, который держал небо на плечах. Название предложил Жебровский, и оно прижилось.

— Атлант — это звучит, — сказал он. — И символично. Мы тоже небо держать собираемся.

Гэн и Эрик работали круглосуточно. К ним приставили десяток лучших инженеров мирмекс — шестируких, неутомимых, которые могли чертить, считать и собирать одновременно.

— Это гениально, — восхищался Гэн, глядя на голографическую модель. — Мы берем двойной корпус от «Одиссея» — технология Хранителей, между прочим. Добавляем биоброню мирмекс — она легче и прочнее нашей. Ставим наши кинетические пушки в носовой части и их плазменные — по бокам. И все это обвешиваем лазерами для защиты от торпед.

— А маневренность? — спросил Эрик. — Если мы сделаем его полтора размера «Одиссея», он же будет неповоротливым, как слон в посудной лавке.

— У них есть решение, — Гэн показал на чертежи мирмекс. — Система дополнительных маневровых двигателей. Шесть штук. Плюс их программное обеспечение для синхронного управления. Корабль будет крутиться волчком, если надо.

— Шайсэ, — только и сказал Эрик. — Японцы отдыхают.

Строительство шло на орбитальной верфи, которую мирмекс соорудили за неделю. Огромная конструкция из металла и органики, похожая на паутину, в центре которой рос «Атлант». На его корпусе уже красовалась надпись ATLANT SHC-1, что означало Космический Тяжёлый Крейсер (Space Heavy Cruiser).

Мирмекс работали как не снилось даже Китайцам. Их шестирукая конструкция позволяла делать в три раза больше, чем людям. Гэн спал урывками, по два-три часа в сутки, но был счастлив. Наконец-то он строил, а не просто чинил.

Камилла приносила ему еду и заставляла есть.

— Ты себя угробишь, — ворчала она, впихивая в него синтезированный обед.

— Успею, — отмахивался Гэн. — Вот закончим «Атлант» — тогда отосплюсь.

— А жениться когда будешь?

Гэн поперхнулся.

— Что?

— Жениться, говорю, когда будешь? Или мне так и сидеть в невестах до пенсии?

Гэн посмотрел на нее долгим взглядом. Потом улыбнулся — впервые за много дней.

— Как закончим «Атлант», так сразу. Обещаю.

— Договорились, — кивнула Камилла. — А теперь ешь.

Пока инженеры строили, Жебровский сидел в лаборатории с трофейными роботами-пауками. Их удалось захватить несколько штук обездвиженными — после того, как шаттл активировал щит, они просто отключились.

Академик разбирал их на части, сканировал, просвечивал, пробовал разные частоты.

— Интересная конструкция, — бормотал он. — Чистая механика, почти без электроники. Аналоговые схемы. На лазеры реагируют, на пули — нет. Почему? Потому что лазер — это свет, а свет для них...

На пятый день он сделал открытие. Ворвался на мостик с растрепанными волосами и горящими глазами.

— Я понял! Они видят не по стандартным частотам! Они сканируют биофотонное излучение!

— Что? — Макс оторвался от карт.

— Биофотоны, капитан! Слабое свечение митохондрий! Каждая живая клетка излучает кванты света — ультраслабое свечение. Для нас оно незаметно, а для них — как прожектор в темноте! Поэтому они нас засекли! Невидимость для них бесполезна — мы светимся, как елочные игрушки!

— То есть... — начал Билл.

— То есть, пока мы живые, мы для них видимы. Тепло, радиация, магнитные поля — это все фильтруется. А биофотоны — нет. Они проходят сквозь любую защиту.

Тишина.

— И что делать? — спросила Камилла.

— Нужно создать маскировку, — ответил Жебровский. — Покрытие, которое будет блокировать или рассеивать биофотонное излучение. Или поглощать его. Чтобы мы стали для них невидимыми.

К'лик, присутствовавший на совете, зажужжал:

— «Мы знаем это чувство. Когда мы прятались от Голодных, мы учились замирать так, чтобы излучение падало. Это трудно, но возможно. Мы научим вас».

— Научите, — кивнул Макс. — Лика, объявляй конкурс среди ученых. Нужно покрытие, которое можно наносить на одежду, на стены, на корпуса кораблей. Чтобы наши не светились.

За неделю создали первые прототипы. Тонкая пленка, волокно, краска, даже спрей. который наносили на ткань. Камилла тестировала на себе — уровень излучения упал в 8 раз.

— Работает, — сказала она. — Я для них теперь как... ну, как выключенная лампочка.

— Отлично, — обрадовался Жебровский. — Теперь покроем этим все. Корабли, скафандры, даже оружие. Пусть ищут ветра в поле.

Новые игрушки

Пока «Атлант» достраивали, мирмекс не сидели сложа конечности. Параллельно они строили восемь новых корветов — модернизированных, с двойным корпусом, как у людей. Технологию Хранителей им передали охотно — свои же теперь, союзники.

— Теперь они не муравьи, а броненосцы, — шутил Эрик. — С панцирем, который не пробить.

— Пробить можно всё, — философски заметил Гэн. — Вопрос — чем и с какой дистанции.

Каждый корвет оснастили кинетической пушкой (наши рельсотроны, только модернизированные) и парой плазменных орудий. Плюс лазеры для защиты от торпед. И по одному истребителю внутри — на случай, если понадобится точечная работа.

Истребители проектировали уже на Земле. Грузовой корабль мирмекс улетел за ними еще неделю назад. Задача была сложная: доставить технологии муравьев на Землю, забрать готовые истребители и вернуться, не выдав координаты.

Истребитель, который построили на Земле, представлял собой летающее оружие. Он был построен вокруг мощной рельсовой пушки. Два пилота, маленький отсек для четырех пассажиров или груза, и два лазера по бокам, которые перезаряжались от реактора холодного синтеза по технологиям мирмекс.

— Красавец, — сказал Чак, разглядывая голограмму. — Я бы на таком полетал.

— Полетай, — пообещал Маин Иск по видеосвязи с Земли. — Мы тут десять штук собрали. Еще два — беспилотные, сверхманевренные — экспериментальный вариант.

— Я отчаянный, — улыбнулся Чак. — Забираю оба.

Билл — капитан

Когда «Атлант» был готов, встал вопрос о командире. Макс собрал совет и без обиняков сказал:

— Билл, ты будешь капитаном.

Билл поперхнулся кофе.

— Я? Ты с ума сошел? Я не стратег, я просто пилот. Я умею водить корабли, а не командовать флотилиями.

— Ты умеешь и то, и другое, — спокойно ответил Макс. — Ты прошел с нами весь путь. Ты знаешь врага. Ты знаешь наши технологии. Ты знаешь людей и мирмекс. Лучшего кандидата нет.

— А ты? Ты же капитан «Одиссея».

— «Одиссей» останется флагманом разведки. Мы будем идти впереди, искать новые миры, новые маяки, новых врагов. А ты будешь прикрывать тылы и, если что, подставлять плечо.

Билл молчал долго. Потом встал, подошел к иллюминатору, посмотрел на звезды.

— Я напишу жене, — сказал он тихо. — Скажу, что стал адмиралом. Она не поверит.

— Поверит, — усмехнулся Макс. — Ты у нас герой.

— Герои не умирают в своих кроватях.

— А ты не умирай. Живи. Нам еще детей твоих крестить.

Экипаж «Атланта» набрали из смешанного состава: две трети людей, треть мирмекс. К'лик вошел в состав совета капитанов — как представитель муравьев и как боевой товарищ, проверенный в деле.

— «Мы будем братьями по оружию», — сказал он Биллу, касаясь его лба верхней конечностью. — «До последнего вздоха».

— До последнего, — согласился Билл.

Груз с Земли

Грузовой корабль мирмекс вернулся через четыре недели. В его трюмах лежали десять новеньких истребителей, сверкающих свежей краской, и два облегченных беспилотных прототипа бонусом — юрких, быстрых, как мысли.

С ними прибыли и гости — 12 пилотов-испытателей с Земли. Чак подошел к кораблю, потянулся и сказал:

— Ну что, муравьи, принимайте пополнение. Будем вместе летать, вместе воевать, вместе пить... хотя вы не пьете. Ну, значит, вместе жужжать.

К'лик зажужжал одобрительно.

На Земле, кстати, муравьям устроили настоящую пресс-конференцию. Двое мирмекс, которые сопровождали груз, вышли к журналистам в специальных скафандрах с переводчиками. Вопросы сыпались как из рога изобилия:

— Как вы относитесь к людям?

— Что едите?

— Есть ли у вас религия?

— Не боитесь ли вы летать в космосе?

Мирмекс отвечали степенно, с чувством собственного достоинства. Один из них, самый общительный, даже пошутил (если щелканье можно считать шуткой):

— «Мы едим то же, что и вы. Только в переработанном виде. А религия у нас простая: жизнь — это чудо. Защищай чудо».

Газеты написали: «Муравьи с другой планеты оказались философами».

Прощание с Королевой

Перед отлетом Макс, Билл, Жебровский и К'лик пришли проститься с Королевой.

Она лежала в центре зала, огромная, мудрая, печальная. Ее глаза смотрели на них, и в этом взгляде было всё: и боль потерь, и надежда на будущее, и материнская нежность к тем, кто улетал в неизвестность.

— «Вы — наши дети теперь, — сказала она. — Не только люди. Все вы. Мирмекс, люди, все, кто сражается против Голодных. Вы — одна семья. Одна кровь. Одна вибрация».

Жебровский поклонился низко, по-стариковски.

— Спасибо, матушка. Мы вернемся. И не одни. Мы приведем с собой новых братьев. Новых союзников. Новых воинов. И мы победим.

— «Победите, — согласилась Королева. — Потому что за вами жизнь. А жизнь сильнее голода. Всегда».

Они вышли. Шлюзы закрылись. «Одиссей», «Атлант» и десять новых корветов выстроились в боевой ордер.

Макс посмотрел на экраны. Двенадцать кораблей. Тысячи воинов. Огромная мощь, собранная в кулак.

— Ну что, — сказал он в коммуникатор. — Полетели искать приключения?

— Погнали, — отозвался Билл с «Атланта».

— «Мы готовы», — зажужжал К'лик.

Жебровский подошел к иллюминатору, попыхтел трубкой и вздохнул:

— Печально, девочки. Но теперь мы не просто исследователи. Мы — военные. И галактика это скоро узнает.

— Узнает, — кивнул Макс. — И испугается.

— Или обрадуется, — добавила Камилла, стоя рядом с Гэном. — Кому как повезет.

Доктор Вон по связи: Свежие новости.

Встречаются как то Жебровский и Эрик в кают компании.

— Что будете кушать Семен Семеныч, — спрашивает Эрик.

— Понимаешь Эрик, я уже за здоровое питание: клетчатка, овощи, низкое содержание углеводов.

— Пиво будешь?

— Да.

Глава 15: Братья

Сигнал бедствия

Шесть дней полета прошли в напряженной тишине. «Одиссей», «Атлант» и десять корветов мирмекс двигались компактной группой, отрабатывая боевую слаженность. Совместное маневрирование, обмениваясь данными и просто привыкая друг к другу.

На седьмые сутки Лика подняла тревогу:

— Капитан, зафиксирован сигнал. Артимаячок и... еще что-то. Слабый, кодированный. Похоже на сигнал бедствия.

— Где? — Макс подскочил к пульту.

— В трех световых годах. Система звезды класса G, одна планета в обитаемой зоне. Сигнал идет оттуда.

— Расшифровка?

— Сложно. Язык... похож на язык мирмекс, но с искажениями. Другая ветвь, диалект.

На мостик вызвали К'лика. Тот приник к динамикам, вслушиваясь в щелчки и вибрации, которые Лика преобразовывала в звук.

— «Это наши, — передал он наконец. — Дальние родичи. Другая ветвь, отделившаяся тысячелетия назад. Они зовут на помощь. Говорят... Говорят, что Голодные нашли их».

— Ловушка? — спросил Билл по видео.

— «Может быть. Но если нет — мыж не бросим своих».

Макс смотрел на экран долго. Потом вышел на связь с мирмекс.

— Голосую. Кто за то, чтобы идти на помощь?

Мирмекс поднялись все.

— Шайсэ. Если не мы, то кто?

— Курс на систему, — скомандовал Макс. — Лика, полная боевая готовность. Если это ловушка — встретим как положено.

Флот изменил курс и ушел в прыжок.

Система встретила их тишиной. Звезда — спокойный желтый карлик, чуть меньше Солнца. Одна планета в обитаемой зоне — зелено-голубая, красивая, с плотной атмосферой. Идеальный кандидат для жизни.

Но на орбите...

— Матерь божья, — выдохнул Билл.

Обломки кораблей дрейфовали в пустоте, медленно вращаясь, сталкиваясь, рассыпаясь на мелкие фрагменты. Угловатые корпуса, знакомые по прошлому бою — корабли Крэш. И среди них — остатки других судов, изящных, с длинными крыльевидными панелями.

— Здесь уже была битва, — тихо сказал Гэн. — И судя по обломкам, проиграли местные.

— Лика, сканирование планеты, — приказал Макс. — Жизнь есть?

— Есть. Слабые сигналы, в основном под поверхностью. Около пяти тысяч особей. На поверхности... тысячи мертвых.

— Садимся, — решил Макс. — Готовьте шаттлы. Гэн, Камилла, вы со мной. Чак, бери свой истребитель и прикрепи к нему беспилотник, будешь прикрывать с воздуха. Мирмекс — десять воинов, полная экипировка.

— Американцы? — спросил командир «котиков».

— Четверо, в боевой форме. И чтоб без геройства — мы не воевать летим, а спасать.

— Есть, капитан.

Шаттлы опустились на окраине огромного города. Красивого когда-то — с башнями, уходящими в облака, с мостами, перекинутыми между холмами, с площадями и парками. Теперь это были заросшие руины.

Здания пробиты, стены обрушены, улицы завалены обломками. Везде — следы пожаров, взрывов, лазерных ожогов.

— Боже, — прошептала Камилла, выходя из шаттла.

Она ступила на землю, сделала несколько шагов и замерла.

Вдоль улицы, рядами, лежали тела, вернее хитиновые скелеты. Существа, похожие на мирмекс, но другие — более изящные, с длинными конечностями и... крыльями. Настоящими крыльями за спиной, сложенными, прозрачными, с красивым перламутровым отливом.

— Летуны, — перевел К'лик. — Наши легенды говорили о них. Они отделились давно, хотели свободы, не хотели жить в ульях. Мы считали их погибшими.

— Они и погибли, — глухо сказал Гэн. — Смотрите.

— Как на Тау Кита, — кивнул Жебровский, который, кряхтя, выбрался из шаттла. — Та же картина. Только там записи, а здесь — реальность.

— «Надо найти выживших», — К'лик повернулся к своим воинам. — «Разделиться. Искать входы в подземные убежища. Они должны быть».

Выжившие

Их нашли через час. Глубоко под землей, в системе пещер, расширенных и оборудованных для жизни. Узкие проходы, герметичные двери, системы вентиляции — Летуны готовились к осаде, но не успели.

Камилла первой увидела их — группу существ, в углу большого зала. Взрослые, дети, старики. Все с крыльями, все с огромными испуганными глазами.

— Не бойтесь, — сказала она, поднимая пустые руки. — Мы друзья. Мы пришли помочь.

Одна из Летунов — высокая, с красивыми синими прожилками на крыльях — вышла вперед. Она дрожала, но держалась прямо.

— Вы не Крэш, — сказала она на ломаном языке мирмекс. — Вы... другие.

— «Мы ваши родичи»,--- по легендам вы улетели с нашего улья тысячи лет назад. — К'лик шагнул вперед. — «Мирмекс. Мы пришли с далекой звезды. Мы тоже знаем Голодных. Мы тоже теряли своих».

Летуны замерли, всматриваясь в него всеми глазами.

— Мы думали, мы одни. — Мы думали, никто не придет.

Камилла подошла, присела рядом, обняла ее — несмотря на крылья, несмотря на хитин, несмотря на всё.

— Мы пришли, — тихо сказала она. — Теперь вы не одни.

Лидера выживших звали Зара. Она была, кажется, кем-то вроде мэра или старейшины — точнее Лика перевести не могла, слишком много эмоций мешало.

— Мы жили здесь тысячу лет, — рассказывала она, сидя на полу в окружении своих. — Построили города, научились летать выше облаков, встречали рассветы на вершинах башен. Мы были счастливы.

Она замолчала, собираясь с силами.

— Потом пришли они. Корабли, черные, как ночь. Из них вышли те, кого вы зовете Крэш. И с ними... с ними были Тени. Голодные.

— Сборщики, — перевел Жебровский.

— Они не убивали сразу. Они заставляли нас бояться. Проникали в мысли, находили самое страшное — и показывали это. Детям показывали смерть родителей. Родителям — гибель детей. Воинам — поражение и рабство. Мы кричали, мы сходили с ума, а они... они пили этот ужас.

Зара сжалась, обхватив себя руками.

— Из десяти миллионов нас осталось пять тысяч. Остальные погибли или... или стали рабами. Их увезли на кораблях. Куда — мы не знаем.

— Мы найдем их, — твердо сказал Макс. — Мы освободим всех, кого можно освободить.

— «Как вы нас нашли?» — спросила Зара.

— Сигнал бедствия, — ответил Гэн. — Вы послали сигнал на частоте артимаячков.

— Каких артимаячков? — Мы не знаем.

Он достал черный куб, замотанный в экранирующую ткань.

— Это артимаячок. Такая же штука была у нас на корабле. Она приманивает Сборщиков. Если она останется на вашей планете, они вернутся. Рано или поздно.

Зара уставилась на куб, и ее глаза расширились.

— Мы... мы не знали. Это было в храме. Самой древней постройке. Мы считали его святыней, даром предков.

— Предки, видимо, и не знали, что это маяк, — вздохнул Жебровский. — Или знали, но не успели предупредить. Теперь вы знаете. Мы заберем его с собой, и Голодные потеряют ваш след.

Зара молчала долго. Потом подошла к кубу, коснулась его кончиками пальцев — осторожно, словно он мог укусить.

— Забирайте, — тихо сказала она. — Если это спасет нас — забирайте.

— Мы не просто заберем, — добавил Гэн. — Мы увезем его подальше. Туда, где он никому не навредит. Или уничтожим, если сможем.

— «Вы очень странные, — вдруг сказала Зара, и в ее вибрациях проскользнуло что-то похожее на улыбку. — Прилетаете, спасаете, забираете опасные вещи, предлагаете помощь. Зачем вам это?»

— Мы люди, — пожал плечами Макс. — Мы так устроены. Нам нужно, чтобы всем было хорошо. Иначе мы сами можем от них пострадать. Мы не хотим быть пищей.

— «Сложные вы существа, — покачала головой Зара. — Но нам такие нравятся».

На следующий день Макс собрал совет с участием Зары. Предложение было простым: либо летуны эвакуируются на «Одиссее» и потом, когда найдут подходящую планету, начнут новую жизнь, либо остаются на своей и восстанавливают город.

— Если вы останетесь, Голодные теперь долго не придут, — объяснял он. — Урожай они собрали, маяк мы заберем. У вас будет две-три тысячи лет, а то и больше. Но гарантий никто не даст.

— А если мы улетим? — спросила Зара.

— Тогда вы начнете все заново. Будете искать новый дом. Мы поможем, чем сможем.

Зара ушла советоваться со своими. Вернулась через час.

— Мы остаемся, — сказала она твердо. — Этот мир — наш. Мы строили его тысячу лет. Мы не отдадим его страху. Мы восстановим город. И если Голодные вернутся — мы встретим их во всеоружии.

— Это смелое решение, — одобрил Жебровский. — Мне нравится. Только вы теперь не одни. У вас есть друзья.

— И у вас есть кое-что от нас, — Зара махнула рукой, и несколько летунов вынесли какие-то приборы. — Мы изучали небо тысячелетиями. У нас есть карты звезд, которые не снились вашим астрономам. Мы передадим их вам. И еще — мы дадим вам наших ученых. Несколько биологов и врачей. Они помогут в вашем путешествии.

— Это бесценно, — сказала Софи, которая тут же начала разглядывать карты. — Вы понимаете, что это значит? Мы сможем прокладывать маршруты быстрее и точнее!

— И лечить лучше, — добавил доктор Вон. — Если у них медицина развита, как они говорят...

— Медицина у нас была развита, — вздохнула Зара. — Пока не пришли Голодные. Те, кто выжил из врачей, пойдут с вами. Это лучшие.

Роман в вибрациях

Камилла заметила это первой. К'лик и Зара проводили вместе подозрительно много времени. Они сидели в углу обсерватории, тихо жужжали, касались друг друга конечностями и вообще вели себя так, что любой человек сразу бы сказал: «У них любовь».

— Глянь-ка, — шепнула Камилла Гэну, показывая на парочку. — Кажется, у нас будет еще одна межрасовая свадьба.

— Они же насекомые, — удивился Гэн. — У них другие... ну, биологические процессы.

— Любовь, Гэн, она везде любовь. Хоть у людей, хоть у муравьев, хоть у летунов. Главное, чтобы вибрации совпадали.

К'лик, заметив, что на них смотрят, смущенно зажужжал и попытался отодвинуться. Зара, наоборот, придвинулась ближе и вызывающе посмотрела на людей.

— «Мы обсуждаем вопросы культуры, — передал К'лик. — И биологии. И... ну, всего такого».

— Конечно-конечно, — улыбнулась Камилла. — Мы верим. Культура — это святое.

Гэн фыркнул и утащил Камиллу, чтобы не смущать влюбленных.

— Дай им разобраться, — сказал он. — А то будешь как та наседка, которая всем лезет в душу.

— Я не наседка, я сваха, — поправила Камилла. — И если они решат пожениться, я буду первой, кто организует банкет.

— На чем? На синтезированной еде и феромонах?

— А что, звучит экзотично. Назовем «Ужин при свечах под вибрации». Заказы уже принимаю.

Студенты на картошке

Следующие три дня вошли в историю экспедиции как «космическая картошка». Летуны, у которых после гибели большей части населения остались огромные плантации фруктов и овощей, предложили людям забрать столько, сколько влезет.

— Нам столько не съесть, — махала Зара крыльями. — Плантации дичают, урожай гниет. Берите, пока не испортилось!

Шаттлы курсировали между планетой и кораблями как челноки. Люди, военные и гражданские, с азартом набрасывались на свежие продукты — после недель полуфабрикатов в перемешку с синтезированной пища из настоящих фруктов казалась райским наслаждением.

— Это что за фигня? — Эрик крутил в руках продолговатый плод ярко-оранжевого цвета.

— Местный банан, — пояснила Зара. — Только слаще и с косточками.

Эрик надкусил, зажмурился и выдал:

— Шайсэ, это вкуснее, чем всё, что я ел в жизни!

Гэн набивал мешки какими-то фиолетовыми ягодами, Камилла тащила корзину с огромными, как арбузы, плодами, от которых пахло медом и корицей.

— Это как студенты на картошке, — смеялся Жебровский, наблюдая за суетой. — Только вместо картошки — инопланетные деликатесы, а вместо колхоза — разрушенная цивилизация. Печально, но весело.

— Семен Семеныч, а вы чего не тащите? — спросила Камилла.

— Я, девочка, уже стар для погрузочных работ. Я лучше проконтролирую, чтобы качество было. — Он взял какой-то плод, понюхал, откусил. — М-да, неплохо.

Чак на истребителе устроил соревнование: кто быстрее слетает на планету и вернется с полным грузом. Пилоты носились как угорелые, стараясь перещеголять друг друга.

— Первый! — заорал Чак, влетая в шлюз.

— А у тебя половина ягод подавилась! — крикнул ему конкурент. — Не считается!

— Зато скорость!

К концу третьего дня трюмы «Одиссея», «Атланта» и корветов ломились от даров летунов. Гэн составил подробную опись: «бананы» оранжевые, ягоды фиолетовые, фрукты, похожие на груши, но с хрустящей кожурой, орехи размером с кулак, сладкие корнеплоды и еще сотня наименований, которые никто не мог опознать, но все с удовольствием пробовали.

— Теперь мы обеспечены витаминами на год вперед, — довольно сказал доктор Вон. — И это не синтезированная дрянь, а натуральная еда. Выращенная под настоящим солнцем.

— Под настоящим, но чужим, — уточнил Жебровский. — Но какая разница, если вкусно?

Перед отлетом Зара и несколько летунов пришли проводить флот. Прощание было трогательным, несмотря на межвидовые различия.

— Вы всегда будете желанными гостями здесь, — сказала Зара. — Если выживете — возвращайтесь. Мы построим новый город, и в нем будет дом для каждого из вас.

— Обязательно вернемся, — пообещал Макс. — И не одни. С новыми друзьями.

К'лик и Зара стояли чуть поодаль. Их вибрации были тихими, почти незаметными для человеческого уха, но Лика перевела шепотом:

— «Я вернусь за тобой», — говорит К'лик. — «Жди».

— «Буду ждать», — отвечает Зара. — «Лети осторожно».

— Камилла была права, — улыбнулся Гэн. — У них любовь.

— И пусть, — сказала Камилла. — Хоть что-то хорошее в этом чертовом космосе.

Шаттлы поднялись на борт. Корабли один за другим отстыковались и взяли курс прочь от системы.

— Они вернутся, — сказала Зара своим. — Я чувствую.

В полете Жебровский и Лика засели в лаборатории. Образцы тканей Крэш были изучены вдоль и поперек — генетический анализ, спектрография, нейросканирование.

Результаты, которые Лика вывела на экран, заставили замолчать даже обычно болтливого академика.

— Это... это ужасно, — сказал он наконец.

— Что там? — спросил Макс, заглянув в лабораторию.

— Они были разумными, капитан. Когда-то. Летуны, мирмекс, может быть, даже люди — неважно. Теперь это биомашины. Их мозг перестроен, личность стерта, остались только базовые инстинкты: подчиняться, убивать, бояться.

— А это? — Макс указал на странные вкрапления в клетках.

— Нанороботы, — ответила Лика. — Встроены в ДНК. Они управляют эмоциями, подавляют волю, заставляют испытывать боль, когда приказ не выполнен. Сборщики создали идеальную армию рабов.

— Господи, — выдохнула Камилла, подошедшая следом. — Они же мучаются постоянно. Даже когда не воюют.

— Именно, — кивнул Жебровский. — Они всегда в страхе. Потому что страх — пища их хозяев. И они сами — тоже пища, только в консервированном виде.

Тишина повисла в лаборатории.

— Надо их освободить, — вдруг сказал Гэн, который тоже пришел посмотреть на результаты. — Надо найти способ уничтожить нанороботов. Вернуть им разум.

— Это рискованно, — вмешался доктор Вон. — Если мы ошибемся, мы их убьем. Если вирус сработает неправильно, они могут сойти с ума. А если он мутирует...

— А если не попробуем, они так и останутся рабами, — перебила Камилла. — Вечно. Пока не сгорят от страха.

— «Если есть шанс спасти наших братьев, ставших рабами, мы обязаны попробовать! Мы, летуны, не бросаем своих. Даже если они теперь в другом обличье».

— Она права, — сказал Макс. — Мы обязаны попытаться.

— Тогда запускаем проект «Освобождение», — объявил Жебровский. — Лукас, Лика, — вы с нами. Летуны дают лучших биологов. Мы создадим вирус, который уничтожит нанороботов.

— А если не получится? — спросил Билл.

— Тогда будем искать другой способ, — пожал плечами академик. — Печально, но выбора у нас нет. Оставлять их такими — предательство всего, во что мы верим.

Пока ученые корпели над вирусом, флот продолжал движение.

— Капитан, сигнал в двух световых годах, — доложила она. — Система с одной планетой в обитаемой зоне. Артимаячок активен.

— Опять? — вздохнул Макс. — Сколько их там?

— Судя по карте, которую дали летуны, в этом секторе еще около десятка. Некоторые слабые, некоторые сильные.

— Значит, нам есть чем заняться, — сказал Билл.

— Есть, — согласился Макс. — Идем на сигнал. Посмотрим, кто там выжил. Или кто там погиб.

— Или кто там ждет, чтобы сожрать нас, — мрачно добавил Эрик.

— Оптимист ты наш, — фыркнул Гэн.

Флот ускорился. Впереди была новая система, новая неизвестность и, возможно, новые друзья. Или новые враги.

А в лаборатории Жебровский, Лика, доктор Вон и трое летунов-биологов колдовали над образцами, пытаясь создать то, что изменит ход войны.

Вирус свободы.

Мир ящеров — Вауряне

Флот вышел из прыжка ровно в расчетной точке. На экранах загорелась система — оранжевый карлик, тяжелый, массивный, излучающий так мощно, что даже сквозь фильтры казалось, будто звезда дышит жаром прямо в лицо.

— Красавец, — прокомментировал Жебровский, щурясь на голограмму. — Наше Солнце рядом с ним — как лампочка рядом с доменной печью.

Три планеты вращались вокруг звезды. Все крупные, массивные, с плотной атмосферой. Сигнал артимаячка шел с третьей — огромного мира, покрытого облаками вулканического пепла. Даже с орбиты было видно, как там бушуют бури, как клубится сера в атмосфере.

— Уютненько, — хмыкнул Гэн. — Прям курорт.

— Давление в полтора раза выше земного, — доложила Лика, проведя быстрый анализ. — Гравитация — 1.2 g. Атмосфера — углекислый газ, азот, сернистые соединения. Дышать без скафандра нельзя.

— Если там кто-то живет, это должны быть очень крепкие существа, — заметил доктор Вон. — С железными легкими и стальными нервами.

— Или с чешуей, — добавил К'лик. — «Наши легенды говорили о расе, живущей в огне. Мы считали их мифом».

— Похоже, мифы иногда оказываются реальностью, — сказал Макс.

С орбиты их уже сканировали. Мощные сенсоры, грубые, но эффективные, обшаривали «Одиссей» и корабли сопровождения. Лика фиксировала каждый импульс.

— Они видят нас, — доложила она. — И, кажется, не очень рады.

— Покажи картинку с поверхности, — попросил Макс.

На экране проявились города. Не такие, как у мирмекс — изящные, выращенные из органики. Не такие, как земные — стекло и бетон. Эти города были врезаны в скалы, вырублены в толще гор, укреплены так, будто строили на случай ядерной войны. Массивные бастионы, толстые стены, глубокие траншеи. Никакой красоты — чистая функциональность.

— Брутально, — оценил Эрик. — Мне нравится.

— Тебе всё нравится, что стреляет и не ломается, — фыркнул Гэн.

— А что, есть что-то лучше?

С планеты поднялись корабли. Они были тяжелыми, бронированными, с толстыми корпусами и множеством орудий, торчащих во все стороны. Никакого изящества, никаких плавных линий — просто летающие крепости, собранные из кусков металла и начиненные взрывчаткой.

— Красавцы, — присвистнул Билл. — С такими не забалуешь.

Корабли окружили флот, но не атаковали. Просто висели в полукилометре, сканируя и ожидая.

— Вызов на всех частотах, — скомандовал Макс. — Посылайте общий приветственный пакет.

Лика посылала сигналы минут двадцать. Наконец из динамиков раздался звук — низкий, рычащий, похожий на ворчание разбуженного медведя.

— Язык сложный, но имеет структуру, — доложила Лика. — Нужно время на расшифровку.

— Работай.

Час спустя Лика выдала перевод:

— «Говорит Крык, командующий флотом Ваурян. Кто вы и зачем пришли с меткой Сборщиков?»

Макс вышел на связь. Говорил спокойно, четко, глядя в камеру:

— Мы люди. С планеты Земля. Мы ищем союзников против Сборщиков. Метка у нас есть, но мы не принесли ее к вам. Мы везем ее от расы летунов, чтобы похоронить на необитаемой планете.

Пауза. Долгая, тягучая.

Потом тот же голос, но чуть мягче:

— «Спускайтесь. Если вы лжете — вы пожалеете. Если нет — у нас есть разговор. Ждите, пришлю сопровождение».

— Лика, что скажешь?

— Вероятность ловушки — 34%. Вероятность искреннего приглашения — 66%. Они не глушат связь, не активируют оружие, не пытаются блокировать. Думаю, можно рискнуть.

— Рискнем, — решил Макс. — Готовьте шаттлы. К'лик, бери пятерых воинов. Гэн, Камилла, со мной. Чак — прикрытие с воздуха как всегда. Остальные — наготове.

В гостях у дракона

Спуск на планету оказался испытанием. Шаттл трясло, болтало, прижимало к креслам с такой силой, что дышать становилось трудно.

— Это гравитация, — прокомментировал доктор Вон, который, несмотря на запрет Макса, увязался с ними. — 1.2 g плюс турбулентность атмосферы. Если кто-то почувствует себя плохо — сразу говорите.

— Я уже плохо, — простонал Эрик. — Шайсэ, зачем я согласился?

— Ты инженер, — напомнил Гэн. — Тебе надо смотреть их технологии.

— Технологии можно и по голограмме смотреть!

Шаттл сел с гулким стуком, взметнув тучи пепла. Когда люк открылся, в лицо ударил жар — градусов пятьдесят, не меньше, и запах серы, от которого слезились глаза.

— Ад, — констатировал Жебровский, надевая маску. — Настоящий ад. Только чертей не хватает.

Черти появились сразу.

Трехметровый ящер в тяжелой броне стоял в десяти метрах от шаттла. За ним — еще десяток таких же, с оружием, напоминающим плазменные винтовки, только крупнее.

Ящер шагнул вперед. Его чешуя переливалась темно-красным, глаза горели желтым огнем, пасть была полна острых зубов.

— Я Крык, — прорычал он на ломаном, но вполне понятном языке мирмекс, который Лика транслировала в наушники. — Вы люди? Странные. Мелкие. Хрупкие. —Но смелые.

Крык — командующий флотом ваурян, трехметровый ящер с планеты с высокой гравитацией. За его спиной — тысячи лет войны со Сборщиками и потеря большей части народа. Он прошел ад и не озлобился, а стал еще преданнее тем, кто рядом.

Он невероятно сильный, храбрый и патриотичный. При этом Крык добрый, любит шутить и обниматься, а его главная страсть — друзья и огромные военные игрушки. Если надо, он загородит собой корабль и никогда не предаст.

— Мы такие, — согласился Макс, с трудом удерживаясь на ногах под тяжестью гравитации. — А вы... внушительные.

Крык издал звук, похожий на скрежет металла. Лика перевела:

— «Это смех. У нас так смеются. Вы забавные, мелкие. Идемте. Совет ждет».

Путь к подземному городу занял полчаса. Люди пыхтели, обливались потом, проклинали гравитацию и жару. Мирмекс шли бодро, руки превратились в ноги — их шестиногое строение позволяло легко переносить нагрузки. Крык и его воины вообще не проявляли признаков усталости.

— Как вы здесь живете? — простонала Камилла, хватаясь за стену.

— Привыкли, — рыкнул Крык. — Мы родились в огне. Нас закаляла война. Ваша слабость — не порок, но вы должны стать сильнее.

— Учиться будем, — пообещал Гэн. — Если вы научите.

Крык обернулся, посмотрел на него долгим взглядом.

— Вы смелые, мелкие. Это хорошо. Смелых мы уважаем.

Совет Ваурян

Зал совета находился глубоко под землей, в естественной пещере, расширенной и укрепленной так, что казалось, будто находишься внутри вулкана. Стены оплавлены, пол нагрет, в воздухе пахло озоном и металлом.

За круглым столом стояли (как на фуршете) пятеро ящеров. Самый старый, с белой чешуей и выбитым глазом, поднял голову, когда вошли люди.

— Крык привел гостей, — пророкотал он. — Говорите, чужаки. Зачем вы здесь?

Макс вышел вперед. Говорил спокойно, глядя прямо в единственный глаз старого ящера:

— Мы пришли с миром. Мы воюем со сборщиками — теми, кто питается страхом. Мы потеряли многих, но нашли друзей. Мирмекс, летунов, теперь вас. Мы ищем союзников, чтобы вместе держатся и спасти наш биологический вид.

— Союзников? — старый ящер усмехнулся (скрежет металла). — Мы воевали с Голодными и Крэш тысячи лет. Мы проиграли. Они сильнее.

— Они сильнее, потому что у них армия рабов, — вмешался Жебровский. — Но мы нашли способ их убивать. Кинетическое оружие пробивает их корабли. Наши друзья мирмекс знают, как бить плазмой. Летуны дали нам знания о звездах. Вместе мы сила.

— Летуны? — оживился один из ящеров. — Легендарный народ живет?

— Жил, — тихо сказала Камилла. — Сборщики уничтожили их город. Мы спасли выживших. Теперь они с нами.

Тишина повисла в зале. Ящеры переглядывались, обменивались какими-то сигналами.

— Вы принесли метку? — спросил старый.

— Да, — Макс кивнул. — Но мы не оставим ее здесь. Это метка летунов. Мы увезем ее на необитаемую планету. Чтобы Голодные не нашли их.

— Умно, — одобрил старый. — Вы думаете. Это хорошо.

Он поднялся — медленно, с трудом, но во всем его движении чувствовалась мощь.

— Я Горк, вождь Ваурян. Мы потеряли три четверти народа в войнах со сборщиками. Мы заперлись в скалах, перестали выходить в космос. Мы выжили, но потеряли себя. — Он посмотрел на людей. — Вы вернули нам надежду. Если вы готовы драться — мы готовы драться с вами.

— Готовы, — твердо сказал Макс.

— Тогда идемте пить кровь врага, — пророкотал Горк. — По нашим обычаям, союз скрепляется кровью.

— Э-э-э... — замялся Макс. — Мы, люди, предпочитаем другие напитки. Может, просто пожмем руки?

— Что такое руки?

— Ну, конечности... пожать... неважно. Давайте просто договоримся.

Горк посмотрел на него долго, потом снова издал скрежещущий смех.

— Вы забавные, мелкие. Ладно, договоримся без крови. Но если предадите — кровь будет. Ваша.

— Договорились, — выдохнул Макс.

Технологии Ваурян

Следующие три дня Гэн, Эрик и К'лик провели на планете, изучая технологии ящеров. Вауряне оказались гениальными инженерами — в условиях высокой гравитации и агрессивной среды они создали сплавы, которые людям и не снились.

— Это титан, но в три раза прочнее, — восхищался Гэн, разглядывая образец брони. — Как они этого добились?

— Ковка в условиях высокого давления, — объяснил Крык. — Мы куем металл под землей, при температуре лавы и давлении в сто атмосфер. Получается то, что получается.

— А оружие?

— Смотрите.

Ящеры показали свои пушки. Плазма, но у них она была мощнее и дальнобойнее, чем у мирмекс. Лазеры — точнее и стабильнее. А главное — у них были гравитационные генераторы, способные создавать поля, которые замедляли вражеские корабли.

— Это нам пригодится, — потирал руки Эрик. — Если мы объединим их гравитацию с нашей кинетикой и вашей маневренностью, К'лик...

— «Получится монстр», — закончил К'лик довольно.

Камилла тем временем знакомилась с ваурянскими врачами. Медицина ящеров была грубой, но эффективной — они умели заживлять раны за считанные дни, регенерировать ткани, восстанавливать органы.

— Как? — спросила она, глядя, как раненый воин через сутки после тяжелого ранения уже ходит.

— Обмен веществ, — объяснил ваурянский лекарь. — Мы тратим энергию в десять раз быстрее людей, но и восстанавливаемся в десять раз быстрее. Минус — живем меньше.

— Сколько?

— Двести лет. Для вас это много, для нас — мало.

— Двести лет — это очень много, — вздохнула Камилла. — Мы живем семьдесят-восемьдесят.

— Двести!, — восемьдесят!, — затрещал К'лик, который и на сорок не рассчитывал.

— Зато мы размножаемся быстрее.

— Жалко вас, — искренне сказал лекарь. — Так мало и так хрупко. И при этом лезете воевать с Голодными. Странные вы.

— Мы упрямые, — улыбнулась Камилла.

Перед отлетом собрали большой совет. Горк, Крык, Макс, Билл, Жебровский, К'лик, — все расы, объединившиеся против общего врага.

— Мы, Вауряне, дадим вам пять боевых кораблей, — объявил Горк. — Тяжелых, бронированных, с нашими пушками и гравигенераторами. И двести воинов — лучших из лучших.

— Мы, мирмекс, дадим еще десять корветов, — добавил К'лик. — И сто воинов.

— Люди дадут «Одиссей», «Атлант» и десять истребителей, — подвел итог Макс. — И, главное, волю к победе. И еще 2 космоносца строится. На 80 истребителей каждый.

— Этого мало, — покачал головой Горк. — Голодных в тысячи раз больше. Их рабы — миллионы. Нам нужны союзники. Много союзников.

— Мы ищем их, — сказал Макс. — Мы идем по цепочке маяков. Каждый новый мир — новый шанс.

— Тогда идите, — Горк поднялся. — И помните: Вауряне не забывают друзей. Если позовете — придем. Все, до последнего.

— Мы запомним, — пообещал Макс.

Флот собирался покинуть систему ящеров через неделю. Тяжелые корабли примкнули к ордеру, их массивные корпуса выделялись даже на фоне «Атланта».

— Теперь у нас сила, — довольно сказал Билл. — С такой армадой можно и в бой.

— Можно, — согласился Макс. — Но лучше не надо. Наша задача — спасать, а не воевать.

— Иногда одно без другого не бывает, — философски заметил Жебровский.

Оружие возмездия

Перед самым отлетом с планеты ваурян случилось событие, которое доктор Вон потом назвал «лучшим спектаклем галактики».

Крык ворвался в ангар, где люди грузили последние образцы, и замахал своими двухметровыми конечностями с таким энтузиазмом, что Камилла испуганно пригнулась.

— Мы построили! — орал он, сотрясая стены. — Оружие возмездия! Гигантский рельсотрон! Через весь корабль! Две нижних палубы отдали! Крык покажет этим Голодным!

. — Иди смотреть!

На стапелях действительно стоял корабль ваурян — один из самых тяжелых крейсеров, но теперь он выглядел иначе. Из его торчало нечто, напоминающее ствол античной пушки, только в сотню раз больше.

— Рельсотрон? — ахнул Эрик. — Это не рельсотрон, это... это рельсо-торпедатрон! Снаряд размером почти с торпеду! С фотонным двигателем ускорителем или другой начинкой.

— Он пробьет любой щит, — довольно осклабился Крык. — Голодные даже не поймут, что их убило. — таки это наш истребитель) только в 20 раз больше — увидел Жебровский на мониторе.

— Хорошо усваиваю, как Китайцы.

Он встал в позу, выпятил грудь и заорал на всю верфь, размахивая кулаками:

— Вауряне! Это оружие возмездия! Мы отомстим за наших павших! Мы сожжем их флот! Мы...

— Гитлер, — прошептал Жебровский, глядя на эту сцену. — Вылитый Гитлер. Только чешуйчатый.

— Крык хороший, — обиделся ящер, услышав краем уха. — Крык просто патриот. А кто такой Гитлер?

— Долгая история, — отмахнулся академик. — Но вы похожи. Очень. Особенно жестикуляция.

— Крык запомнит. Надо будет изучить этого Гитлера. Может, у него тоже было оружие возмездия?

— Было, — вздохнул Жебровский. — Только кончил он плохо. Так что вы поосторожнее голубчик с пафосом.

Крык задумался, почесал затылок когтем и выдал:

— Ладно. Крык будет патриотом тихо. Но оружие все равно испытаем.

Лика вывела на экран карту.

— Следующий сигнал должен быть — в семи световых годах. Планета в обитаемой зоне.

— Поехали, — сказал Макс. — Посмотрим, кто там.

Флот ушел в прыжок. Впереди была неизвестность.

А в лаборатории «Одиссея» Жебровский, Лика и летуны продолжали работать над вирусом, который должен был освободить Крэш.

— Еще немного, — бормотал академик, глядя в микроскоп. — Еще чуть-чуть, и мы сломаем эту проклятую систему. Печально, но факт: иногда чтобы спасти, надо сначала разрушить.

— Вы верите, что получится?

— Верю, девочка. Если не верить — зачем тогда всё?

Флот вышел в систему следующей цели через трое суток. На подлете Лика сразу подняла тревогу:

— Капитан, десять кораблей Крэш на орбите. Патрулируют пространство.

— Видят нас?

— Пока нет. Они на дальней орбите, мы на подлете. Но если продолжим движение — засекут через пятнадцать минут.

Макс мгновенно принял решение:

— Всем кораблям — включить маскировку. Полную блокировку биофотонного излучения. Проверим, работает ли наша разработка.

По флоту прокатилась волна активации. Тонкие пленки на корпусах замерцали, поглощая невидимое глазу свечение.

— Биофотонное излучение — ноль, — доложила Лика. — Мы для них невидимы.

— Замерли и наблюдаем.

Десять кораблей Крэш висевшие в пустоте, медленно вращаясь. Заметались.

— Они в замешательстве, — заметил Гэн, глядя на мониторы. — Смотрите, как кружатся. Потеряли цель. — А они все таки видели. — А теперь нет.

Корабли Крэш действительно заметались. Они включали сканеры на полную мощность, посылали сигналы во все стороны, но пустота оставалась пустотой. Наконец они замерли, переглядываясь (если корабли могут переглядываться), и продолжили патрулировать, но уже хаотично, нервно.

— Работает! — заорал Гэн, вскакивая. — Они слепы! Наша маскировка работает!

— Тихо, — осадил его Макс. — Не ори, а то услышат.

— Нужна еще одна маскировка от крика Гэна, — Не сдержался Эрик, срочно прибывший на мостик

Макс отдал приказ двигаться медленно, крадучись, обходя патруль по широкой дуге. Флот, словно стая призраков, скользил в пустоте, оставаясь невидимым для врага.

Корабли Крэш так и не заметили их. Они продолжали сканировать пустоту, не подозревая, что враг уже прошел.

— Это беспилотники, — определил Жебровский. — Раз не пошли в разведку, не запросили подмогу. Просто автоматические сторожа. Умно, но против нашей маскировки бессильны.

— Сработало, — выдохнул Билл. — Мы только что прошли сквозь блокаду, как нож сквозь масло.

— Не радуйся раньше времени, — остановил Макс. — Садимся на планету. Посмотрим, кто там и зачем их блокируют.

Встреча с братьями

Посадка прошла штатно. Планета оказалась удивительно похожей на Землю — зеленая, голубая, с облаками и океанами. Гравитация чуть ниже, кислорода чуть больше, но в целом — как дома.

— Красиво, — сказала Камилла, выходя из шаттла. — Прямо как на курорте.

— На курорте, который блокируют десять вражеских кораблей, — напомнил Гэн. — Так что без расслабления.

Их встретили сразу. Из-за холмов вышли люди. Почти люди. Те же пропорции, та же походка, те же жесты. Только чуть выше, чуть стройнее, и глаза чуть больше — наверное, чтобы лучше видеть в местном сумраке.

— Майла, — представился их лидер, высокий мужчина с седыми висками и удивительно добрыми глазами. — Мы — майла. А вы... вы люди? С Земли?

— Откуда вы знаете про Землю? — удивился Макс.

— Мы знаем многое, — улыбнулся майла. — Мы наблюдали за вами долго. С тех пор, как вы вышли в космос. Мы надеялись, что вы придете.

— Вы послали сигнал?

— Да. Артимаячок. Мы знали, что вы идете по ним. И мы знали, что Голодные тоже идут. Мы рискнули.

— Вы прошли сквозь десять кораблей Крэш, и они вас не заметили! Как? Это невозможно!

— Маскировка, — коротко ответил Гэн. — Мы научились прятать свое излучение.

— Гениально. — Майла поклонился. — Вы действительно те, кого мы ждали. Пойдемте. Нам есть что показать и о чем рассказать.

Он повернулся и повел делегацию к городу — огромному, красивому, спрятанному среди скал.

— Почему они не атакуют вас? — спросила Камилла, оглядываясь на орбиту.

— Ждут когда мы размножимся, — объяснил майла.— Беспилотники не выпускают нас далеко.

— Теперь все изменится, — пообещал Макс.

Майла остановился, посмотрел на него долгим взглядом.

— Вы действительно верите, что можно победить?

— Верю, — твердо ответил Макс. — У нас есть оружие. Есть союзники. Есть маскировка, которая уже работает. И есть цель.

— Какая?

— Освободить галактику от голода. Или погибнуть, пытаясь.

Майла улыбнулся — впервые за долгий разговор.

— Тогда пойдемте. У нас есть карты, технологии и, главное, — желание жить, а не прятаться. Мы с вами. Мы майла планета Глизе

Они вошли в город. А на орбите десять кораблей Крэш продолжали слепо сканировать пустоту, не подозревая, что их главная цель уже у них под носом.

Продолжение следует…

16: Бой под Глизе

Глава 16: Бой под Глизе

«Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас». Евангелие от Матфея, 5:44

Камилла шла по городу майла и чувствовала себя героиней древних мифов, попавшей в Элизиум. Дома из прозрачного материала переливались всеми цветами радуги, улицы были выложены разноцветной плиткой, фонтаны били кристально чистой водой, а в парках деревья светились мягким голубоватым светом, словно гигантские светляки.

Местные жители улыбались. Все до единого. Дети подбегали и протягивали цветы, женщины в ярких одеждах предлагали попробовать сладости, старики приветственно кивали с лавочек.

— Mon Dieu, — выдохнула Камилла, останавливаясь у огромного фонтана, в центре которого парила скульптура крылатого существа. — Это рай. Настоящий рай. Если бы Гэн это видел...

Она осеклась. Гэн не видел. Гэн остался на «Одиссее». И это было правильно — инженер должен быть на корабле, а не на экскурсиях. Но почему-то без него все казалось чуть менее настоящим.

— Ваш спутник предпочел остаться? — поинтересовался их гид, пожилой майла с добрыми морщинистыми глазами.

— Работа, — улыбнулась Камилла. — Он у нас гений, все время что-то чинит.

— Похвально. А вы наслаждайтесь. Такая красота создана для того, чтобы ею любовались.

Камилла любовалась. И правда, было чем. Город майла напоминал музей под открытым небом — каждая улица, каждый дом, каждый мостик через канал были продуманы до мелочей. Идеальная гармония. Идеальный порядок. Идеальная чистота.

Слишком идеальная.

— У вас здесь всегда так... спокойно? — спросила она, когда они проходили мимо очередной группы детей, игравших в мяч.

— Тысячу лет, — гордо ответил гид. — Ни войн, ни конфликтов, ни даже ссор. Мы научились договариваться.

— И с Голодными тоже?

Гид замер на долю секунды. Но улыбка не дрогнула.

— О, мы не вмешиваемся в дела космоса. Мы просто хотим мира.

«Слишком гладко», — подумала бы Камилла, если бы не была так очарована местными фруктами. — «Слишком правильно».

Но она была очарована. И потому не заметила, как гид переглянулся с двумя другими майла, стоявшими у фонтана.

За полтора световых года от планеты майла флот ваурян совершал плановое патрулирование. Крык сидел в командном кресле, которое с трудом вмещало его трехметровую тушу, и задумчиво скреб когтем подбородок.

— Крык чувствует, — пробасил он. — Крык всегда чувствует, когда что-то не так. Сенсоры на полную.

— Пусто, командир, — отрапортовал оператор.

— Крык не сенсорам верит. Крык чуйке верит. Включай гравитационный сканер.

Через минуту экраны зашлись рябью. В полутора световых годах, в полной темноте, висел объект. Идеально сферический. Черный. Не отражающий света. Он напоминал ту самую Сферу, что люди нашли на Земле, только эта была другой — словно покрытой стелс-технологией, делающей ее невидимой для обычных приборов.

— Крык нашел! — рявкнул командующий. — Связь с людьми! Быстро!

Через час на экране «Атланта» появилось встревоженное лицо Билла.

— Что у вас, Крык?

— Крык видит Сферу. Черную. Прячется. Крык не знает, Хранитель это или Сборщик.

Билл нахмурился. Сфера в полутора световых годах, наблюдающая за системой майла? Слишком близко. Слишком подозрительно.

— Собирай совещание, Крык. Подключай мирмекс. Будем думать.

На общем канале зажужжал К'лик:

— «Мы чувствуем ее. Не враждебна, но и не дружественна. Ждет».

— Чего? — спросил Билл.

— «Возможно, начала. Возможно, конца. Возможно, нашего выбора».

На орбите планеты майла остались только «Одиссей» и «Атлант». Билл смотрел на экраны и не мог отделаться от липкого, холодного чувства. Слишком тихо. Слишком спокойно.

— Лика, — обратился он к искину. — Что с биофотонным фоном планеты?

— В пределах нормы, капитан. Даже ниже среднего.

— Ниже? Почему ниже?

— Возможно, местные жители научились контролировать эмоции лучше нас.

«Или не испытывать их вовсе», — подумал Билл, но вслух не сказал.

В этот момент на радарах зажглись две точки. Корабли Крэш вышли из прыжка в двух минутах от «Одиссея» и открыли огонь без предупреждения.

— Боевая тревога! — заорал Билл. — Эрик, на мостик «Одиссея»! Макс на планете, ты за главного!

— Я? — голос Эрика дрогнул. — Шайсэ, я инженер!

— А теперь капитан! Держись!

«Атлант» рванул наперерез, принимая удар на себя. Корабли Крэш маневрировали странно — слишком точно, слишком продуманно, словно знали все слабые места земных судов.

— Лика, откуда они знают наши траектории? — крикнул Билл.

— Анализ показывает, что их тактика основана на данных, которые могли быть получены только от того, кто хорошо изучил наши корабли.

— Майла, — выдохнул Билл. — Чертовы майла.

Он попытался вызвать планету. Тишина. Связь с «Одиссеем» тоже пропала — глушилки работали на полную мощность.

— Уходим, — приказал Билл. — «Одиссей», приказ всем кораблям: отступаем за третью планету. Прячемся.

— Но на планете наши! — возразил кто-то.

— Мы вернемся. Сейчас мы им не поможем, только погибнем.

Два земных корабля, маневрируя под огнем, ушли за газовый гигант. Крэш не стали преследовать — они остались на орбите майла, блокируя любую возможность связи.

На «Одиссее» царила та особенная тишина, которая бывает только после потери связи с теми, кто дорог. Эрик метался между пультами, пытаясь найти хоть какой-то сигнал с планеты.

— Бесполезно, — констатировала Лика. — Полная блокада. Крэш глушат все частоты.

— Сколько у нас времени?

— Неизвестно. Флот ваурян и мирмекс уже идет сюда, но будет через четыре часа.

— Четыре часа, — Эрик закрыл глаза. — За четыре часа может случиться все что угодно.

В рубку ворвался Гэн. Бледный, взъерошенный, с планшетом в руках.

— Эрик, надо их спасать.

— Как? У нас два корабля против десяти.

— У нас есть шаттлы и истребители. И есть океан.

Гэн развернул голографическую карту планеты. Его палец ткнул в точку на экваторе.

— Континент, где держат наших, окружен водой. Если мы спустимся на шаттлах в океан, под покровом воды, они нас не засекут. Проберемся к городу, заберем наших и уйдем тем же путем.

— А если заметят?

— Тогда умрем. — Гэн посмотрел Эрику прямо в глаза. — Но я не могу оставить ее там. Не могу.

Эрик понял. «Она» — это Камилла. Та самая, ради которой этот вечно хмурый японец готов на любую глупость.

— Хорошо, — кивнул Эрик. — Чак, готовь свою команду. Гэн, идешь с ними. И верни ее. Живой.

— Верну. — Гэн уже бежал к шаттлам.

Четыре истребителя и два десантных шаттла бесшумно вошли в атмосферу планеты. Они нырнули в океан, как дельфины, подняв минимум брызг. Под водой их не видели ни радары, ни оптические сенсоры — маскировочные покрытия гасили все излучение.

— Глубина пятьдесят метров, — скомандовал Чак. — Гэн, веди.

Гэн смотрел на экран планшета, где пульсировала точка. Маячок Камиллы. Она была жива. Он чувствовал это каждой клеткой.

— Левее, — сказал он. — Там бухта. Оттуда до города полкилометра.

Шаттлы всплыли у самого берега, под прикрытием скал. Из люков бесшумно выскользнули бойцы — люди в маскировочных костюмах, с оружием наготове. Гэн вел их.

Город спал. Только патрули проходили по улицам, равнодушно глядя перед собой. Майла не ждали гостей — они были уверены, что Крэш перекрыли все пути.

— Вон там, — шепнул один из бойцов, показывая на здание с решетками на окнах. — Тюрьма.

— Вскрываем.

Через десять минут они были внутри. Камилла сидела в углу камеры, обхватив колени руками. Увидев Гэна, она рванула к нему, налетела, вцепилась в куртку.

— Я знала, — прошептала она. — Знала, что ты придешь.

— Тихо, — он прижал ее к себе на секунду, чувствуя, как колотится ее сердце. — Потом. Сейчас надо уходить.

Забрали всех. Макса, Жебровского, Софи, К'лика, остальных. Без шума, без единого выстрела, как тени.

— Сколько у нас времени? — спросил Макс, когда они уже бежали к берегу.

— Минут пятнадцать, — ответил Чак. — Потом смена караула. Успеем.

Успели. Шаттлы снова нырнули в океан, и через час уже стыковались с «Одиссеем».

На борту, когда все пришли в себя, Макс собрал совет.

— Итак, что мы имеем?

— Майла — предатели, — сказала Камилла, все еще державшая Гэна за руку. — Они не Крэш, они просто продались. Голодные что то им обещали, если майла будут это давать. Они питаются ими. Но достаточно, чтоб им разрешили жить. Это гнусно.

— Людей можно купить, — горько усмехнулся Жебровский. — Всегда можно купить. За ресурсы, за безопасность, за иллюзию спокойствия. Печально, девочки, но факт: предательство — это не ошибка ДНК, это выбор.

— Что будем делать с новым Крэш? — спросил Билл. — Флот ваурян и мирмекс уже близко. Можем ударить.

— Ударим — уничтожим десяток кораблей. Но майла останутся. И Сфера там, наблюдает. — Макс кивнул на экран, где в отдалении все еще висела черная идеальная сфера. — Мы не знаем, чья она. Если Хранители — они ждут нашего решения. Если Сборщики — они ждут нашей ошибки.

— Уходим, — сказал Эрик. — Мы спасли своих. Получили опыт. Теперь знаем, что враг может быть не только снаружи, но и внутри. Это дорогого стоит.

— А майла? — спросил кто-то.

— Майла сделали свой выбор. Мы не судьи. Но теперь мы знаем: доверять нельзя никому. Только тем, кого проверили в деле.

«Одиссей» и «Атлант» развернулись и ушли в прыжок. Позади осталась планета, где улыбчивые люди продали свои души за спокойствие. И черная сфера, которая так и не открыла, на чьей она стороне.

В медотсеке Гэн сидел рядом с Камиллой и держал ее за руку. Молча. Долго.

— Ты герой, — тихо сказала она.

— Я просто не мог тебя бросить.

— Знаю. — Она улыбнулась сквозь слезы. — Потому я тебя и люблю.

Гэн покраснел. Даже сквозь японскую невозмутимость это было видно.

Флот ушел в подпространство на четыре часа. Этого времени должно было хватить, чтобы обсудить случившееся и решить, что делать дальше. В просторной рубке «Одиссея» собрались представители всех рас: Макс и Билл от людей, К'лик от мирмекс, Крык от ваурян. Жебровский присутствовал как «главный философ», Камилла и Гэн — как свидетели событий на планете майла.

— Мы не должны действовать всем флотом, — начал К'лик после долгой паузы. Его вибрации звучали ровно, но в них чувствовалась та особенная торжественность, с которой муравьи говорили о важных вещах. — У мирмекс есть древняя традиция. Перед большой битвой мы посылаем разведчиков. Они изучают врага, его слабости, его привычки. И только потом выступает основная армия. Так мы выжили тысячелетия.

— Крык понимает, — прогудел ящер, и его тяжелый взгляд обвел собравшихся. — Вауряне тоже так делали, когда воевали с Голодными. Сначала разведка, потом удар. Иначе — смерть.

— Значит, нам нужно разделиться, — подхватил Макс. — Основной флот останется в стороне, а небольшие группы будут исследовать системы, искать союзников, предупреждать об опасности. Если кто-то найдет расу, близкую по духу, тот и вступает в контакт.

— А если найдем врага? — спросил Билл.

— Тогда отходим и сообщаем остальным. Вместе мы сила. Поодиночке — смерть. — Макс помолчал. — Нам нужно летать рядом, на расстоянии быстрого прыжка. Если что — помогать. Действовать осторожно, как сапер в минном поле.

Жебровский, до этого молчавший, поднял голову:

— Мудрое решение, девочки. Только вот вопрос: что делать с майла? Мы их бросили. Они предатели, да. Но они были вынуждены. Их поставили перед выбором: смерть или сотрудничество. Многие ли из нас не дрогнули бы на их месте?

— Крык не дрогнул бы! — рявкнул ящер, и его кулак опустился на стол так, что задребезжали стаканы. — Крык лучше умрет, чем станет служить Голодным!

— Ты — да. Ты воин, у тебя чешуя и когти. А они — мягкотелые, как мы. — Жебровский вздохнул, достал электронную трубку, раскурил. — Людей легко купить. За безопасность, за спокойную жизнь, за иллюзию рая. Это наш недостаток. Но он же может стать и достоинством — мы умеем прощать.

Крык задумался. Его огромные глаза смотрели на людей с новым выражением — не презрения, а любопытства, смешанного с уважением.

— Вы странные, — наконец сказал он. — Крык не понимает, как можно прощать предательство. Но Крык видит: вы искренни. Это Крыку нравится. Однако... — Он помедлил. — Вы мягкотелые. Вас легко подкупить. Муравьи не такие. Мы не такие. Вашим расам очень трудно доверять.

— Да, у нас есть такой недостаток, — согласился Жебровский. — У каждой расы свои недостатки и достоинства. Но вы нам можете доверять. Это мы к вам пришли. Это мы захотели объединиться, сохранить виды, основанные на биологии и ДНК. Несмотря на все наши слабости.

— Это и подкупает, — неожиданно усмехнулся Крык. — Несмотря на вашу слабость, вы идете вперед. Крык уважает это.

Билл, до сих пор молчавший, поднялся. В его глазах горел тот самый огонь, который когда-то привел его в астронавты.

— Я понимаю все риски, — сказал он тихо, но твердо. — Я отец. У меня двое детей. И если бы кто-то поставил их перед таким выбором... я не знаю, что бы я сделал. Но я знаю одно: мы не можем оставить майла. Давайте уничтожим корабли Крэш над их планетой. Прямо сейчас, пока мы все рядом. Да, они предатели. Но они были вынуждены. Освободим их — и пусть развиваются сами. Когда-нибудь они станут нашими лучшими союзниками.

Тишина повисла в рубке. Крык смотрел на Билла долгим взглядом, потом медленно кивнул:

— Крык всегда готов к справедливому бою. А цель справедливая и правильная. Крык согласен.

Мирмекс совещались недолго. Их коллективный разум работал быстро — через пять минут К'лик передал:

— «Мы с вами. Освободим майла. А там будь что будет»

Флот вышел из прыжка в трех световых минутах от планеты майла. Разведка доложила обстановку: на орбите висели семь тяжелых кораблей Крэш и двадцать кораблей поменьше — явно местной постройки, пилотируемых майла. Те самые, что недавно улыбались и водили экскурсии.

— Майла не трогать, — приказал Макс. — Только Крэш. Если корабли майла попытаются вмешаться — постараемся их обездвижить, не уничтожая. Они не враги, они заложники.

— А Сфера? — спросил Билл, указывая на экран, где в отдалении все так же висел черный идеальный шар.

— Сфера пока не проявляет агрессии. Оставим ее в покое. Если нападет — будем отбиваться. Но первыми не лезем. Пусть смотрит. Может, это Хранители проверяют нас на прочность.

К'лик, Крык и Билл склонились над тактической голограммой.

— Истребители завязывают бой с кораблями Крэш, — говорил К'лик, водя конечностью по схеме. — Они должны обездвижить их, вывести из строя двигатели. Основные корабли бьют по ним с дистанции. Когда корабли будут обездвижены, добиваем торпедами.

— А для суперпушки Крыка работа найдется? — осклабился ящер.

— Обязательно. Вы будете финальным аккордом.

3. Битва

Истребители Чака первой волной рванули к кораблям Крэш. Маленькие, юркие, они напоминали стаю разъяренных шершней, впившихся в огромных зверей. Лазеры и кинетические снаряды застучали по броне.

— Цельтесь в двигатели! — кричал Чак в эфире. — Не дайте им маневрировать!

Корабли Крэш закрутились, пытаясь сбросить назойливых «комаров». Их щиты вспыхивали, поглощая лазерные лучи, но кинетика пробивала — снаряды вырывали куски обшивки, выбивали искры, оставляли рваные дыры.

Первый корабль замер, потеряв ход. Второй задымил. Третий попытался уйти в прыжок, но истребители вовремя подбили его двигатели, и он закрутился на месте, беспомощный, как подбитая птица.

— Теперь наша очередь! — рявкнул Крык. — Огонь из главного калибра!

Гигантская рельсотрон-пушка ваурян выплюнула снаряд размером с небольшой шаттл. Он прошил первый обездвиженный корабль насквозь, и тот взорвался ослепительной вспышкой, разбрасывая обломки на тысячи километров.

— Ятта! — заорал Гэн на «Одиссее», не сдержав эмоций.

Мирмекс действовали своим методом. Их корветы окружили второй корабль Крэш и выпустили рой плазменных торпед. Те ударили точно в стыки брони, и корабль замер, потеряв энергию.

— «Обездвижен», — доложил К'лик. — «Можно брать на абордаж или добивать».

— Добивайте, — приказал Макс. — На абордаж потом, если останется.

Третий и четвертый корабли разделили судьбу первых двух. Пятый попытался сопротивляться, его плюс подбил один корвет мирмекс — маленький корабль взорвался, унося жизни двадцати воинов.

— Нет! — закричал К'лик. — Огонь! Все, что есть!

«Атлант» и «Одиссей» всадили полные залпы по оставшимся кораблям. Кинетика, плазма, лазеры — все смешалось в адский коктейль. Когда дым рассеялся, пятый корабль превратился в решето, шестой и седьмой, объятые пламенем, медленно дрейфовали, теряя атмосферу.

— Крык, твой выход! — крикнул Билл.

Суперпушка ваурян работала как часы. Один за другим обездвиженные корабли Крэш взрывались, превращаясь в космический мусор. Красиво, страшно, неотвратимо.

— Есть! — выдохнул Макс, когда последний вражеский корабль исчез во вспышке. — Чистая работа.

— Крык доволен! — гаркнул ящер. — Крык хочет еще!

— Потом, — остановил его Макс. — Смотрите.

Корабли майла замерли. Они не вмешивались в бой, но и не сбежали. Теперь, когда Крэш были уничтожены, они просто висели в пустоте, словно ожидая приговора.

4. Трофей и тишина

— Один корабль Крэш остался целым, — доложила Лика. — Седьмой, поврежден, но не уничтожен. Можно взять на абордаж.

— Зачем? — спросил Крык.

— Чтобы изучить их технологии, понять их слабые места, — ответил Макс. — Если мы научимся понимать врага, мы сможем его побеждать.

— Крык согласен. Но Крык пойдет первым. У Крыка броня толстая.

— Идем вместе, — решил Макс. — Люди, вауряне, мирмекс — общая команда. К'лик, готовь своих воинов.

— «Готовы».

Челноки с абордажными группами устремились к дрейфующему кораблю. Впереди — новые открытия, новые опасности и, возможно, новые ключи к победе.

А внизу, на планете майла, люди смотрели в небо и не верили своим глазам. Корабли Крэш, их мучители и хозяева, горели в атмосфере, падая огненными метеоритами.

Свобода была страшной. Но она была.

На «Одиссее» Жебровский стоял у иллюминатора и смотрел на удаляющуюся планету. Рядом курила электронную трубку Камилла — он приучил всех к этой привычке.

— Печально, девочки, — сказал он. — Мы освободили их, но они никогда не будут прежними. Предательство оставляет шрамы. И на душе, и на теле.

— Они справятся, — ответила Камилла. — Мы поможем.

— Ты веришь в людей, Камилла?

— Верю. Потому что среди них есть Гэн.

Жебровский усмехнулся:

— А Гэн верит в тебя. И это, знаешь ли, дорогого стоит. Когда двое верят друг в друга, они могут свернуть горы. Или галактики.

Глава 17: Механиды

“Всё скоротечно; всего же, что ни цветёт, ни живёт на земле, человека скоротечней” Гомер

Три флота — люди, мирмекс, вауряне — потратили три дня на изучение черной сферы. Она висела в пустоте, идеально круглая, абсолютно черная, не отражающая света. Никакой реакции на сканирование, никаких сигналов, никаких намеков на разумность.

Жебровский даже летал к ней на шаттле. Подошел вплотную, постучал по корпусу (в скафандре, разумеется), попытался вызвать на связь. Тишина.

— Не хочет Света с нами разговаривать, — вздохнул он, возвращаясь на борт. — Или не Света вовсе. Другая. Чужая.

На четвертый день сфера просто исчезла. Без вспышки, без прыжка, без предупреждения. Была — и нет. Словно растворилась.

— Наблюдатель, — решил Макс. — Сделала выводы и ушла. Хорошо это или плохо — узнаем потом.

Куда интереснее оказался захваченный корабль Крэш. Гэн и Эрик обшарили его вдоль и поперек. Оружие не впечатлило — обычные плазменные пушки, лазеры, торпеды. Все это у них уже было.

— А вот это интересно, — сказал Гэн, показывая на толстый слой студенистой массы, покрывавший все жизненно важные модули.

— Что это? — спросил Эрик, тыкая в гель щупом.

— Защита. Смотри: гель гасит кинетику, распределяет тепло от лазеров, поглощает вибрацию. Если попадание — он просто схлопывается, принимая удар на себя. А потом восстанавливается.

— Гениально, — выдохнул Эрик. — Шайсэ, почему мы до такого не додумались?

— Потому что мы не Крэш.

Образцы геля аккуратно собрали и переправили на «Одиссей». Лика уже строила теории, как адаптировать эту технологию для защиты людей.

Флотилия нового Содружества рассредоточилась вокруг ближайших звезд. Каждый флот держался на расстоянии быстрого прыжка — чтобы в случае опасности прийти на помощь за час-другой.

Прошел месяц. Исследовали планеты одну за другой. Результат удручал: везде, где были артимаячки, была либо пустыня, либо жизнь в зачаточном состоянии. Бактерии, водоросли, примитивные многоклеточные. Эпоха докембрия, как назвал это Жебровский.

— Скучно, — жаловался Крык на общем совете. — Крык хочет драться, а не смотреть на слизь.

— Терпение, — успокаивал его К'лик. — Мы ищем не врагов, а союзников. Союзники не рождаются за день.

— Но и не умирают за день? — парировал ящер. — Крык предлагает вернуться чуть-чуть назад. Там много планет по маячкам, которые мы пропустили. Зато наши флоты будут рядом. У нас еще пять крейсеров строятся. У мирмекс на верфях — новые штурмовики. У людей — два космоносца с истребителями.

— Летуны наконец усовершенствовали вирус. Теперь он безопасен для носителей, но убивает нанороботов Крэш.

— Значит, возвращаемся, — решил Макс.

«Одиссей» и «Атлант» шли в паре, когда Лика зафиксировала аномалию.

— Капитан, планета в секторе 7-12. Активность есть, но биологической жизни — ноль.

— Как это — ноль? — удивился Макс. — А активность?

— Энергетические выбросы, движение на поверхности. Механическое.

— Роботы? — предположил Билл.

— Похоже на то.

Решили высадиться. Гэн, Камилла, Чак и четверо морпехов на двух шаттлах спустились к планете.

Пейзаж открылся мрачный: каменистая пустыня под багровым небом, горы из черного базальта, равнины, покрытые трещинами. И везде — движение. Маленькие фигурки сновали между скал, что-то тащили, что-то строили.

— Роботы, — Гэн, наведя сканер. — Металлические. Разных форм. Есть похожие на пауков, есть гуманоидные.

— Попробуем захватить одного, — предложил Чак.

Они вышли из шаттлов, приблизились к ближайшей группе. Роботы заметили их, замерли на секунду, а потом бросились врассыпную с удивительной скоростью.

— Быстрые, гады, — выругался один из морпехов.

Гэн погнался за самым маленьким, похожим на металлическую ящерицу. Тот юркнул в расщелину. Гэн сунулся следом — и провалился.

Когда его вытащили, он был цел, но в руках держал дергающегося робота.

— Сам вцепился, — удивился Гэн. — Я его чуть не раздавил, а он вцепился в скафандр и не отпускает.

Робота кое-как отцепили и запихнули в контейнер. Шаттлы взлетели, унося на борт первого пленного.

На «Одиссее» робота поместили в изолированный отсек. Он перестал дергаться, замер, но его оптические сенсоры следили за каждым движением людей.

— Он не совсем разумен, — определила Лика после сканирования. — У него есть процессор, память, способность к обучению. И он нас боится.

— Боится? — переспросила Камилла. — Робот?

— Эмоциональный модуль, примитивный, но есть. Страх, любопытство, агрессия. Все как у живых.

Жебровский подошел к контейнеру, присел на корточки.

— Ну, здравствуй, железяка. Кто ты? Робот молчал. Сканировал.

— Мы не враги, — продолжал академик. — Мы исследуем галактику, ищем друзей. Ты друг?

Пауза. Потом робот издал серию щелчков — совсем не похожих на язык мирмекс.

— Он пытается общаться, — сказала Лика. — Я запишу, проанализирую. Нужно время.

— Время у нас есть, — кивнул Макс. — А пока — совещание. Похоже, мы нашли не просто роботов, а новую цивилизацию. Механическую.

Совет собрался экстренно. К'лик, едва увидев изображение робота, заволновался:

— «Мы знаем их. Легенды мирмекс рассказывают о Механидах. Раса, которая не из плоти, а из металла. Они старше нас, старше ваурян, старше, может быть, даже Голодных».

— И что они хотят? — спросил Билл.

— «Мы не знаем. Легенды говорят, что они ненавидят биологическую жизнь. Считают ее несовершенной, грязной, временной. Они стремятся к совершенству — вечному металлу».

— То есть они опаснее Сборщиков? — нахмурился Макс.

— «По-другому. Сборщики питаются жизнью. Механиды просто... уничтожают ее. Как мы уничтожаем плесень».

Тишина повисла в рубке.

Жебровский закурил трубку, выпустил облако дыма.

— Выходит, у нас теперь два врага. Одни пьют страх, другие просто стирают биологию в порошок. И где-то там, в темноте, наблюдает третья сила — те, кто создал и тех, и других.

— Что будем делать? — спросила Камилла.

— Изучать, — твердо сказал Макс. — Понять их, найти слабые места, по возможности — договориться. Если не получится — воевать. Как всегда.

— Крык готов! — рявкнул ящер. — Крык не боится железяк!

— А зря, — тихо сказал К'лик. — Железо не боится плазмы. Железо не боится кинетики. Железо боится только ржавчины. А ржавчина — это время. У нас времени мало.

Робот в контейнере щелкнул еще раз. Лика перевела:

— Он говорит: «Вы обречены». Или «Вы все умрете». Трудно точно перевести, но смысл такой.

— Оптимист, — усмехнулся Жебровский. — Ладно, посмотрим, кто кого. — Нужно его отпустить, хоть он и не совсем разумен, но ссорится не будем. Мы не захватчики.

Чак и Эрик сидели в тесной кабине шаттла, глядя, как «Одиссей» медленно удаляется, превращаясь в точку. Между ними, в специальном контейнере, застыл маленький механид — тот самый, что вцепился в Гэна. Он не двигался, только оптические сенсоры чуть заметно поворачивались, следя за людьми.

— Слушай, Чак, — нарушил молчание Эрик, — а почему ты вообще в космос подался? У тебя же на Земле, наверное, все было нормально?

Чак усмехнулся, не отрывая взгляда от приборов.

— Нормально — это когда скучно. А у меня с детства было не скучно. Отец — военный летчик, мать — инженер на авиазаводе. Я вырос на аэродромах. Первый раз в кабину истребителя залез в пять лет. Папа посадил на колени и дал подержать штурвал. Я тогда решил: это мое.

— А семья? — Эрик почесал затылок. — Жена, дети?

— Была девушка, — Чак помолчал. — Мы собирались пожениться, но потом я улетел на Марс, потом на Луну, потом сюда. Она не выдержала. Сказала: «Ты женат на небе». И ушла.

— Шайсэ, — вздохнул Эрик. — У меня похожая история. Только я не на небе женат, а на чертежах. Всю жизнь проектировал, строил, чинил. С немкой одной встречался, Инга звали. Говорила: «Эрик, ты любишь свои механизмы больше, чем меня». Я спорил, доказывал, что неправда. А потом понял: она права. Я правда люблю механизмы. Они честные. Если сломались — чинишь, и снова работают. А люди...

— А люди сложнее, — кивнул Чак.

— Сложнее, — согласился Эрик. — И глупее. И умнее одновременно. Вот ты, например. Летчик от бога, а сидишь тут со мной, старым инженером, везем железного паука обратно. Зачем?

— Потому что надо, — пожал плечами Чак. Там, на планете, его сородичи. Может, он им расскажет, что мы не враги. Может, договоримся.

— Договоримся, — хмыкнул Эрик. — С железками. У которых вместо сердца процессор.

— А у нас сердце — мясо. Разница невелика.

Эрик задумался. Потом вдруг улыбнулся:

— Знаешь, Чак, а ты мне нравишься. Для летчика ты слишком умный.

— Для инженера ты слишком человечный, — парировал Чак. — Я думал, вы, немцы, бессердечные.

— Это стереотип, — обиделся Эрик. — У меня душа есть. Просто я ее глубоко прячу, чтобы не ранили.

Они рассмеялись. Маленький механид в контейнере щелкнул, словно пытаясь понять, что тут смешного.

Посадка прошла штатно. Чак опустил шаттл на том же месте, где они поймали механида. Открыл люк, вытащил контейнер.

— Ну, иди, — сказал он, отпирая крышку. — Свободен. Расскажи своим, что люди не злые. Только глупые иногда.

Механид выскочил наружу, замер на секунду, оглянулся на людей своими холодными глазами и рванул к скалам.

— Все, — выдохнул Эрик. — Теперь можно...

Он не договорил. Из-за скал вылетел рой маленьких точек. Механиды — десятки, если не сотни — неслись прямо к ним.

— В шаттл! — заорал Чак.

Они влетели в люк за секунду до того, как первый луч ударил в корпус. Шаттл вздрогнул, завыли сирены.

— Взлетаем! — Чак рванул штурвал. Машина подпрыгнула, уходя в небо, но механиды не отставали. Они стреляли лазерами, били чем-то похожим на плазму, и каждый удар оставлял на корпусе дымящиеся отметины.

— Повреждения! — крикнул Эрик, глядя на показания. — Сорок процентов! Теряем герметичность!

— Дотянем! — Чак выжимал из шаттла все, что можно. — «Одиссей», это Чак! Нас атакуют, нужна поддержка!

— Видим, — раздался в наушниках голос Лики. — Высылаем истребители и два беспилотника. Держитесь.

Шаттл трясло, как в лихорадке. Эрик вцепился в кресло, глядя на экраны, где точки механидов неумолимо приближались.

— Не успеют, — прошептал он.

— Успеют, — отрезал Чак.

Истребители вынырнули из прыжка в двух километрах. За ними, чуть сзади, шли два беспилотника.

— Чак, передаю управление дронами тебе, — сказала Лика. — Справишься?

— Легко.

Чак моргнул, и его сознание разделилось. Он по-прежнему вел шаттл, но одновременно видел картинку с двух беспилотников. Это было странное чувство — словно у него выросли глаза на затылке.

— Огонь!

Беспилотники рванули вперед, заходя на механидов с флангов. Их лазеры били точнее, чем у пилотируемых истребителей — никаких ошибок, никаких лишних движений, только чистая математика.

Первый механид взорвался, второй, третий. Остальные дрогнули, начали разворачиваться.

— Уходят! — крикнул Эрик.

— Красиво работают, — выдохнул Эрик. — Шайсэ, я таких дронов еще не видел.

— Это потому, что их пилотировал я, — усмехнулся Чак. — Ладно, летим домой. Хватит с нас приключений.

Когда шаттл пристыковался к «Одиссею» и израненная машина замерла в ангаре, все выдохнули с облегчением. Чак и Эрик выбрались наружу, их сразу окружили медики, инженеры, просто зеваки.

— Живы? — спросил подбежавший Гэн.

— Живы, — кивнул Чак. — Но шаттлу нужен ремонт. Серьезный.

— Сделаем, — пообещал Гэн. — Главное, что вы...

Он не договорил. Из-под шаттла, из технического люка, который должен был быть закрыт, выскочило нечто маленькое, юркое, размером с кошку. Механид. Тот самый или другой — неважно. Он метнулся в сторону вентиляционной шахты и исчез.

— Что это было? — прошептал кто-то.

— Безбилетник, — выдохнул Эрик. — Он, наверное, залез, когда мы драпали.

— Тревога! — заорал Макс, вбегая в ангар. — Всем по местам! Механид на борту!

Началась охота.

Маленький железный паук оказался удивительно шустрым. Он носился по техническим отсекам, прятался в вентиляции, перегрызал кабели, выводил из строя датчики. За ним гонялись всем экипажем, но он каждый раз ускользал.

— Он что, издевается? — злилась Камилла, промахнувшись в очередной раз.

— Он изучает нас, — ответил Жебровский, наблюдая за погоней по мониторам. — Смотрите, он не просто убегает. Он проверяет нашу реакцию, слабые места, систему безопасности.

— Философ, блин, — буркнул Гэн. — Нам бы поймать его, а не лекции слушать.

Поймали случайно. Через шесть часов, когда все вымотались до предела, механид забежал в тупик — отсек, который только что заварили по приказу Эрика. Металлическая дверь захлопнулась, и паук оказался в ловушке.

— Есть! — заорал Эрик. — Не уйдешь, железка!

Его извлекли из отсека с помощью электромагнитного захвата — механид дергался, щелкал, пытался кусаться, но тщетно. Его поместили в специальную камеру, укрепленную так, что даже атомный взрыв не пробил бы.

— Ну, здравствуй, — сказал Жебровский, разглядывая пленника через толстое стекло из прозрачной брони. — Теперь ты наш. Будем знакомиться.

Механид щелкнул в ответ. Может, ругался. Может, соглашался. Лика обещала расшифровать в ближайшее время.

— Зато теперь у нас есть настоящий образец, — подвел итог Макс. — Изучим, поймем, как с ними воевать. Или договариваться.

— Или договариваться, — эхом отозвался К'лик. — В галактике и так слишком много врагов. Может, этих удастся сделать друзьями.

Все посмотрели на механида. Тот смотрел на всех.

Никто не знал, что будет дальше. Но одно стало ясно: начинается какая то война.

— Капитан! — Лика зазвенела своим ярким, радостным голосом, от которого у всех на мостике почему-то сразу заулыбались лица. — Сообщение от мирмекс! Их вызывают... и они вызывают нас!

— Ты закрутила, девочка, — поморщился Макс. — Давай по порядку.

— Мирмекс окружили шестнадцать кораблей Крэш! — выпалила Лика. — Но они не стреляют! Пытаются договориться! К'лик ничего не понимает, просит нас подлететь. Они в шести часах полета от нас.

— Вауряне?

— Далеко. Не успеют.

— «Одиссей» и «Атлант» — полный вперед, — скомандовал Макс. — Третья скорость. Лика, держи связь с К'ликом. Если что — предупреди.

Два корабля рванули в прыжок, оставляя за собой светящиеся хвосты.

Шесть часов пролетели как один миг — в напряженных разговорах, проверке оружия и нервных шутках. Жебровский, как всегда, пытался философствовать:

— Понимаете, ребята, если они хотят договориться, значит, что-то изменилось. Крэш не договариваются. Крэш подчиняются или убивают. Третьего не дано.

— Может, это ловушка? — предположила Камилла.

— Может, — согласился академик. — Но ловушки обычно тихие и незаметные. А это... это как слон в посудной лавке. Шестнадцать кораблей, и все не стреляют и ждут нас. Тут что-то другое.

Когда флотилия мирмекс показалась на экранах, рядом с ней действительно висели шестнадцать тяжелых кораблей Крэш. Но они не двигались. Не стреляли. Просто висели, словно ждали.

— Лика, вызывай их, — приказал Макс.

— Уже вызываю... О! Они отвечают! — Голос Лики дрогнул от удивления. — Капитан, это... это невероятно. Они говорят на нашем языке. Не на языке Крэш — нашем!

На экране появилось изображение. Там было... много. Десятки существ разных рас — ящеры, похожие на ваурян, насекомые, напоминающие мирмекс, даже несколько гуманоидов. Все они смотрели на людей с надеждой и страхом.

— Мы — Шерки, — сказал тот, кто стоял в центре, высокий ящер с белой чешуей. — Мы были Крэш. Теперь мы свободны.

— К нам на автопилоте прибыл поврежденный корабль, — рассказывал ящер, и голос его дрожал от волнения. — На нем был какой-то вирус. Он распространился по всей планете. И мы... мы проснулись. Понимаете? Проснулись!

Он замолчал, собираясь с мыслями.

— Наша планета — это огромный улей. Там живут тысячи видов, собранных Голодными со всей галактики. Мы были рабами, биороботами, машинами для страха. А теперь... теперь мы свободны. Мы хотим жить в мире. Мы придумали законы. Мы назвали себя Шерки — это «Крэш» наоборот. Потому что мы освобожденные.

— Вирус, — прошептала Камилла, глядя на Жебровского. — Наш вирус. Летуны довели его до ума, и он сработал.

— Сработал, — кивнул академик. — И еще как.

— Мы хотим сотрудничать, — продолжал ящер. — Вы ищете друзей по галактике? Мы будем друзьями. Мы будем освобождать таких же, как мы. У нас уже есть одна независимая планета. Будет больше. Мы возьмем на себя эту миссию, а вы продолжайте искать новые миры. Когда встретите наших — знайте: мы не враги.

Софи смотрела на экран и не верила своим глазам. Там, на мониторе, мелькали лица — десятки, сотни лиц. Разных. Непохожих. И все они улыбались. Плакали. Смеялись.

— Можно мне данные? — попросила она дрожащим голосом. — О каждом виде. Их историю, особенности, культуру. Если мы встретим таких в галактике, мы должны знать, как себя вести.

— Конечно, — ответил ящер. — Мы передадим все. Все знания, что у нас есть. Вы спасли нас. Теперь мы — одна семья.

Данные потекли в базы «Одиссея». Гигабайты информации о тысячах рас, их привычках, языках, верованиях. Лика обрабатывала их со скоростью света, сортировала, раскладывала по полочкам.

— Это бесценно, — прошептала она. — Капитан, это самое ценное, что мы могли получить.

— Я знаю, — улыбнулся Макс. — Передай им новую версию вируса. Усовершенствованную. Пусть освобождают всех, кого смогут.

— Есть!

Обмен завершился. Корабли с Шерками развернулись и ушли в прыжок, оставляя за собой светящиеся следы.

А на «Одиссее» долго никто не мог уснуть. Смотрели на звезды, пили чай, разговаривали.

— Знаете, — сказал Жебровский, затягиваясь электронной трубкой, — я ведь никогда не верил в чудеса. Слишком старый, слишком циничный. А сегодня... сегодня случилось чудо. Мы освободили целую планету. Не оружием, не войной — просто добрым делом.

— Вирус — это тоже оружие, — заметил Гэн.

— Оружие освобождения, — поправила Камилла. — Это разные вещи.

— Разные, — согласился академик. — Одно убивает, другое — дает жизнь. Печально, что даже для добрых дел приходится иногда изобретать оружие. Но так уж мы устроены.

Глава 18: Галактический зоопарк

«Когда встречаются два сердца,

то даже вечность перестаёт быть бесконечной,

умещаясь в одно мгновение».

— Омар Хайям

«Одиссей» и «Атлант» вернулись на свою патрульную позицию с чувством легкой гастрономической ностальгии. Подарки летунов — те самые фиолетовые ягоды и оранжевые «бананы» — уже были частично съедены, частично заспиртованы доктором Воном для изучения, а частично пущены на эксперименты по скрещиванию с земными дрожжами. (Эксперимент провалился, но запах стоял такой, что Жебровский прослезился и попросил записать рецепт в бортовой журнал «на случай возвращения на родину для самогонного аппарата»).

— Лика, зафиксируй в протоколе: «Доктор Вон создал запах, способный растопить сердце даже у ваурянина. Рекомендуется использовать как психологическое оружие против Крэш», — прокомментировала Лика, когда вентиляция едва справилась с ароматом.

Их путь лежал к следующему артимаячку. По расчетам Лики, сигнал вел в систему тусклого красного карлика, где, судя по спектру, болталась одна-единственная планета в зоне обитаемости.

— Готов поспорить на свою электронную трубку, — проворчал Жебровский, разглядывая голограмму системы, — что там опять либо бактерии, либо плесень, либо та самая слизь, из которой, по мнению некоторых моих коллег, мы все и выползли.

— Семен Семеныч, вы неисправимый пессимист, — улыбнулась Камилла, подходя к иллюминатору с кружкой мате. Гэн, сидевший за соседним пультом, проследил за ней взглядом и удовлетворенно хмыкнул — температура напитка была идеальной.

— Я, девочка, реалист. А реалист в нашем положении — это пессимист, который успел пополнить запасы валерьянки.

Предсказание академика сбылось с пугающей точностью. Планета, к которой они вышли, оказалась типичным «бульоном». Океаны, кишащие примитивной органикой, атмосфера, полная метана и аммиака, и ни одного намека на разумную жизнь. Только вирусы и бактерии.

— Лика, ну хоть что-нибудь? — спросил Макс, уже начиная зевать. — Какая-нибудь инфузория с признаками гениальности?

— Инфузории, капитан, предпочитают не проявлять гениальность, чтобы их не отправили на абордаж, — философски заметила Лика. — Но я зафиксировала аномалию.

— Аномалию? — оживился Макс.

— Рядом с нами. Очень тихо подошел корабль.

На экране тактической обстановки зажглась новая точка. Она не выныривала из прыжка, не проявляла агрессии, не запрашивала опознавательные коды. Она просто была. Возникла из пустоты, словно ее соткали из звездной пыли.

И корабль был... красив. Не той суровой, функциональной красотой ваурянских дредноутов, не изящной, как ювелирное изделие, грацией корветов мирмекс. Он был гармоничен. Обводы плавные, словно текучие, материал переливался перламутром.

— Ни фига себе, — присвистнул Эрик, вытирая пот со лба. — Я бы на таком полетал.

— Лика, связь, — скомандовал Макс.

На главном экране проявилось изображение. И ахнули все. Там, в рубке идеального корабля, стояли летуны. Те самые, с планеты, разрушенной Крэш. Их прозрачные крылья переливались, фасеточные глаза смотрели с мягким, почти человеческим любопытством. А чуть сбоку, чуть выдвинувшись вперед, стояла Зара.

— Здравствуйте, — произнесла она на ломаном, но вполне понятном общегалактическом, которому их научила Лика. — Мы... не хотели пугать. Мы сделали тоже корабль. Исследовательский. И хотим присоединиться к вам.

На мостике «Одиссея» воцарилась тишина. Ее нарушил Жебровский, который поперхнулся дымом от электронной трубки.

Зара чуть склонила голову набок, что у летунов означало улыбку.

— Привет, Семен Семеныч. Мы — дальняя ветвь. Но мы наблюдали за вами. Вы — другие. Вы — странные. Вы — смешные. Вы ссоритесь, миритесь, едите странную еду и курите в космосе. Нам стало... интересно. И потом, — она сделала паузу и добавила совсем тихо, но так, что микрофоны уловили: — Я лично... я хотела бы встретиться с К'ликом. Очень.

Жебровский крякнул и отвернулся к иллюминатору, чтобы никто не видел его улыбки. «Вот тебе и коллективный разум, — подумал он. — А любовь-то, она, оказывается, и у муравьев с крыльями общая».

— Лика! — гаркнул Макс, пряча довольную усмешку. — Срочный вызов флоту мирмекс. Пусть возвращаются, пока в астероиды не врезались. Скажи, что для К'лика срочная депеша с планеты летунов. Личного характера.

— Поняла, капитан, — ответила Лика, и в ее голосе впервые явственно прозвучали нотки заговорщицы. — Передаю: «К'лик, тебе Зара привет передавала. Очень личный. Срочно прибывай».

Флот мирмекс, который по плану должен был барражировать в трех прыжках отсюда, примчался со скоростью, вдвое превышающей все допустимые нормы. К'лик, чей корвет влетел в зону видимости первым, нарушил все мыслимые и немыслимые протоколы сближения.

— «Где?!» — только и спросил он, едва его изображение появилось на экране «Одиссея». Его вибрации были такими высокими и нервными, что Лика на всякий случай приглушила динамики. — «Где Зара?!»

— Спокойно, боец, — усмехнулся Макс. — Вон она, на новом корыте. Лети, обнимайся. Только смотри, крылья ей не помни.

К'лик не стал ждать. Его корвет метнулся к кораблю летунов, пристыковался с такой скоростью, будто за ним гнались все Крэш галактики. А через минуту по закрытому каналу связи Лика доложила шепотом:

— Они встретились в шлюзе. Обнимаются. То есть... соприкасаются конечностями. И вибрируют. Очень интенсивно. Я усилила сигнал, если хотите послушать...

— Лика! — рявкнули хором Макс, Билл, Камилла и даже Жебровский.

— Ладно-ладно, — обиженно отозвалась Лика. — Я же как лучше...

К'лик влетел в переходной отсек корабля летунов, едва не сломав герметизацию. Он замер, увидев Зару. Она стояла в центре, и ее крылья, обычно сложенные за спиной, были чуть приподняты и трепетали, создавая едва уловимую рябь в воздухе.

Он шагнул вперед. Она — навстречу. Они остановились в полуметре друг от друга, и этот полуметр казался пропастью.

— «Ты... ты изменилась», — прошелестел К'лик, его вибрации были низкими, глухими, почти инфразвуковыми. — «Ты стала... сильнее. И крылья... другие».

— «Я строила корабль, — ответила Зара, и ее щелчки звучали мягче, чем обычно, с какими-то новыми, незнакомыми обертонами. — Мы все строили. Чтобы летать. Чтобы найти тебя. Чтобы не ждать, а идти самой».

— «Ты рисковала. Крэш могли вернуться. Голодные...»

— «Голодные далеко. А ты — близко. Я чувствовала тебя. Каждую ночь, когда наши планеты вставали по разные стороны галактики, я чувствовала твою вибрацию. Ты тосковал. И я тосковала».

К'лик опустил голову, что у мирмекс было высшим проявлением смущения.

— «Я... я не знал, что ты чувствуешь. Мы, мирмекс, не привыкли к таким... личным вибрациям. У нас все общее. А ты... ты стала моей. Только моей. И я боялся, что это неправильно».

— «Неправильно — бояться, — Зара шагнула ближе и коснулась его лба кончиками верхних конечностей. — Нас учили, что коллектив — это все. Но когда пришли Голодные, коллектив не спас. Спасла вера. Вера в то, что где-то есть ты. И что ты придешь».

— «Я пришел, — К'лик поднял голову, и его фасеточные глаза блеснули. — Я всегда приду. Только скажи».

— «Тогда скажу, — Зара чуть отстранилась, и в ее вибрациях проскользнули нотки, которые любой человек назвал бы озорством. — Я хочу остаться с тобой. На твоем корабле. Если ты, конечно, не против, чтобы на борту поселилась летунья с манией строительства и скверным характером».

К'лик замер. Потом издал такой звук, что у мирмекс это означало высшую степень счастья. Лика, тайком прослушивающая канал, перевела бы это как «Ятта!», умноженное на тысячу.

— «Мой корабль — твой корабль, — затараторил он. — У нас есть отсек для гостей. Вернее, был. Теперь будет отсек для тебя. Я его переоборудую. Поставлю туда... ну, не знаю... цветов? У нас на базе есть синтезатор органики, я могу вырастить что-нибудь...»

— «К'лик, — мягко остановила его Зара. — Мне не нужен отсек. Мне нужен ты. Остальное приложится».

Они стояли, соприкасаясь лбами, и их вибрации постепенно сливались в одну, общую, низкую и ровную, похожую на урчание огромного, довольного жизнью кота.

На «Одиссее» в это время Камилла, наблюдавшая за ними через тактическую голограмму (чисто в научных целях, разумеется), шмыгнула носом.

— Гэн, — сказала она, — посмотри на них. Они же... они же любят друг друга. По-настоящему. Он — жук, она — стрекоза, а любят.

— Любовь зла, — философски заметил Гэн, отрываясь от чертежей. — Полюбишь и козла. Или стрекозу. Какая разница?

— Ты бессердечный.

— Я инженер. Инженеры не бессердечные, они просто считают, что всему нужно техническое обоснование. А у любви его нет.

— И слава богу, — подвел итог Жебровский, подходя к ним. — А то бы мы все давно передрались, как те самые козлы. А так — живем. И даже муравьи с летунами семьи создают.

Тем временем на корабле летунов совет старейшин (вернее, те немногие, кто выжил и кого Зара взяла с собой) устроил бурное обсуждение. Решение Зары остаться с К'ликом было встречено с... недоумением.

— «Это нарушает все традиции! — щелкал самый старый летун. — Ты — лидер, ты — надежда нашей расы! А ты бросаешь нас ради какого-то... муравья!»

— «Я не бросаю, — спокойно отвечала Зара. — Я расширяю горизонты. Мы хотели присоединиться к людям? Мы присоединимся. Но мой личный исследовательский интерес теперь лежит в области изучения вибрационной совместимости межвидовых пар. Это бесценные данные для науки».

Старый летун опешил. Такой аргумент он не предусмотрел.

— «Какие... данные?»

— «Эмпирические, — усмехнулась Зара. — Я буду вести дневник. Записывать вибрации, анализировать резонанс, изучать влияние совместного пребывания на психоэмоциональное состояние особей разных рас. Это... это же прорыв в ксеносоциологии!»

Летуны переглянулись. Звучало убедительно.

— «Ну... если для науки...»

— «Исключительно для науки, — подтвердила Зара, и ее крылья дрогнули в том самом жесте, который у летунов означал высшую степень иронии. — Я готова принести себя на алтарь познания».

К'лик, наблюдавший эту сцену через открытый канал, едва сдерживался, чтобы не зажужжать от восторга. Его самка была не только красивой, но и гениально дипломатичной.

В итоге решили так: корабль летунов присоединяется к флоту людей, как и планировалось. А Зара временно (подчеркнуто временно, для сбора научных данных) переходит на борт корвета К'лика. Флот мирмекс продолжает выполнять свои задачи, но теперь в компании необычного пассажира.

Когда корвет К'лика, бережно неся на борту драгоценный груз, отошел от корабля летунов и занял свое место в ордере, на «Одиссее» устроили небольшое торжество. Эрик достал запасы настоящего немецкого пива (оказалось, возил с Земли, припрятав в техническом отсеке), а Жебровский произнес тост:

— Ну что, девочки и мальчики, и все остальные, кто нас слышит. Выпьем за то, что даже в этой чертовой, холодной, бесконечной пустоте есть место для... ну, для вибраций. Пусть они будут разными. Пусть щелкают, жужжат, скрипят или поют. Главное, чтобы они были. И чтобы находили друг друга.

Он поднял пиалу и добавил, глядя в иллюминатор, где медленно вращались звезды:

— За любовь, господа. За самую надежную броню во Вселенной.

— За любовь! — поддержала Лика. — Я тоже хочу тост. Я поднимаю свой несуществующий бокал и желаю всем найти свою вибрацию. Даже если она будет щелкать, как у мирмекс, или жужжать, как у летунов. Главное, чтобы резонанс был правильный.

— Лика, у тебя нет бокала, — заметил Эрик.

— У меня есть процессор. Я могу смоделировать чувство опьянения, если это необходимо для атмосферы праздника. Хотите, я начну говорить глупости?

— Не надо, — поспешно сказал Макс. — Ты и так иногда говоришь глупости. Но мы тебя за это любим.

— Зафиксировано: экипаж испытывает ко мне положительные эмоции. Это приятно. Я тоже вас люблю. Даже когда вы пьете пиво и забываете выключить микрофоны в каютах.

Корабли ушли в прыжок. А на борту корвета мирмекс, в отсеке, который К'лик в спешном порядке заставил какими-то мягкими материалами (включая украденный у Эрика технический гамак), Зара и К'лик сидели рядом и просто... молчали. Иногда молчание — это тоже разговор. Самый честный.

— «Спасибо, что пришла», — наконец сказал К'лик.

— «Спасибо, что ждал», — ответила Зара.

После того, как корабли ушли в прыжок, а эмоции по поводу воссоединения К'лика и Зары немного улеглись, Гэн и Камилла незаметно исчезли из кают-компании.

Каюта Гэна была, как всегда, образцом инженерного минимализма: чертежи на стенах, детали каких-то механизмов на столе, и только в углу, на самодельной полке, стояла засушенная веточка сакуры — единственное напоминание о Земле.

Камилла сидела на его койке, поджав ноги, и вертела в руках кружку с мате. Гэн устроился напротив на единственном стуле и смотрел на нее так, будто видел впервые.

— Знаешь, — начала Камилла, — я все думаю о них. О К'лике и Заре. Они такие разные. Он — квадратный, весь в броне, думает только о протоколах и безопасности. Она — легкая, с крыльями, строитель, мечтатель. И вот... вибрации сошлись.

— Вибрации, — хмыкнул Гэн. — Удобное слово. Можно объяснить все, что не поддается расчетам.

— А ты веришь в расчеты? — Камилла посмотрела на него поверх кружки. — В любви?

— В любви — нет. — Гэн помолчал. — В любви я верю в... ну, в это. — Он неопределенно махнул рукой. — В то, что когда ты рядом, у меня перестает дергаться левый глаз. Даже когда Эрик орет про свои шайсэ.

Камилла рассмеялась:

— Романтик. Скрытый, замаскированный под ворчливого инженера.

— Я не романтик. Я реалист. И реалист во мне говорит: ты — единственная неполадка в моей системе, которую я не хочу чинить.

— Оу, — Камилла поставила кружку. — Это, наверное, самое странное признание, которое я слышала.

— У нас, японцев, не принято говорить красиво. У нас принято говорить честно.

— И что же ты скажешь честно?

Гэн встал, подошел к ней, сел рядом на койку. Взял ее руку в свои ладони — мозолистые, в мелких шрамах от паяльника и отвертки.

— Я скажу честно: я не знаю, что будет завтра. Мы летим в неизвестность, воюем с теми, кто старше Вселенной, и каждый день можем не вернуться. Но сегодня... сегодня я хочу, чтобы ты была рядом. Не как коллега, не как друг. Как... Камилла. Моя Камилла.

Она смотрела на него долго, очень долго. Потом улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Гэна действительно переставал дергаться глаз.

— Знаешь, в чем разница между нами и ими? — она кивнула в сторону иллюминатора, где за стеклом мелькали звезды в фазовом поле. — У них вибрации. А у нас — слова. Иногда слова работают не хуже.

— Работают, — согласился Гэн.

Он осторожно, будто боясь сломать, прикоснулся к ее щеке. Камилла закрыла глаза.

— Только, — вдруг добавила она шепотом, — если ты сейчас скажешь что-нибудь про технику безопасности, я тебя убью.

— Не скажу, — пообещал Гэн. — Техника безопасности здесь бессильна.

— Внимание! — раздался вдруг голос Лики в динамике. — Я зафиксировала повышенную температуру в каюте Гэна. И учащенное сердцебиение у обоих. Это может быть опасно. Нужна помощь?

— ЛИКА! — заорали Гэн и Камилла хором.

— Ой. Извините. Я, кажется, опять не вовремя. Отключаюсь. Но дверь не блокирую. На всякий случай.

— Лика, ты труп, — пообещал Гэн.

— Я бессмертна. Но сделаю вид, что мне стыдно. Очень стыдно. Пи-и-и... — динамик отключился с комичным звуком.

Камилла уткнулась лицом в плечо Гэна и затряслась от смеха.

— Она... она специально?

— Не знаю, — вздохнул Гэн. — Но когда мы вернемся, я перепишу ее код. Уберу оттуда все шутки. И чувство юмора. И вообще любые эмоции.

— Не убирай, — попросила Камилла сквозь смех. — Она наша. Такая, какая есть.

— Ладно, — сдался Гэн. — Но завтра я с ней поговорю. О личном пространстве.

— Поговори. А сегодня... сегодня у нас есть другие планы.

Звезды за стеклом мелькали, не замедляя хода. А в маленькой каюте, заставленной чертежами и деталями, двое людей учились говорить на языке, который не нуждался в переводе.

Двенадцать дней полета прошли в режиме «космической рутины», как окрестил это состояние Жебровский. Гэн и Камилла, чей роман теперь был у всех на виду, вызывали у экипажа две реакции: умиление у женщин и приступы ироничного философствования у мужчин.

— Смотрите, — кивал Эрик в сторону камбуза, где парочка сидела над одним планшетом, изучая какие-то схемы, — японец наконец-то нашел применение своим инженерным талантам вне работы. Собирает конструктор. Только детали живые и разговаривают.

— Завидуй молча, — посоветовал Чак. — У тебя тоже была Инга. Сам упустил.

— Инга была немкой. Она хотела, чтобы я приходил домой к шести и чинил кран на кухне. А я хотел чинить звездолеты. Несовместимость мировоззрений.

— А Камилла, значит, совместима с Гэном? — хмыкнул Чак. — Она чилиец, он японец, оба на Земле жили в разных полушариях, встретились в космосе, и ничего — вибрируют в унисон.

— Убедил. Пойду тоже искать себе летунью или муравьиху. Глядишь, и моя вибрация найдется.

— Только Зару не тронь, — предупредил Чак. — А то К'лик тебя на атомы разберет. И вибрации твои по всей галактике развеет.

В астрономической лаборатории «Одиссея» царил полумрак, нарушаемый только мягким свечением голографических экранов. Жебровский сидел в своем любимом кресле, и лениво просматривал данные по очередной звездной системе, к которой они приближались.

— Опять бульон, — пробормотал он, разглядывая спектрограммы. — Вирусы, бактерии, одноклеточные радости. Софи, возившаяся с настройками гравитационного детектора рядом, вздохнула:

— Семен Семеныч, вы как ребенок. Вам бы все динозавров искать. А между прочим, изучение примитивных форм жизни — это фундаментальная наука!

— Фундаментальная, — согласился академик. — Только скучная. Вот если бы эти бактерии строили пирамиды или хотя бы писали стихи...

Он не договорил. Его взгляд упал на боковой экран, куда стекались данные с дальних гравитационных сенсоров. Там, на самой периферии системы, болтался объект, который система классифицировала как «газовый гигант, необитаемый». Но что-то в цифрах заставило Жебровского нахмуриться.

— Софи, глянь-ка сюда, — позвал он. — Я старый, глаза уже не те, или тут действительно какая-то активность?

Софи подошла, вгляделась в показания. Потом перепроверила. Потом вызвала данные с разных сенсоров.

— Активность есть, — медленно произнесла она. — Механическая. Или... тектоническая? Не пойму. Но жизнь... жизнь сенсоры не показывают.

— А ты увеличь чувствительность, — посоветовал Жебровский. — И включи фильтры по кремнию. Вдруг там не наша, углеродная, а какая другая химия?

Через десять минут напряженной работы Софи ахнула:

— Есть! Семен Семеныч, вы гений! Кремниевая жизнь! На газовом гиганте! Этого же не может быть!

— В этой галактике, девочка, может быть все, — довольно улыбнулся Жебровский. — Зови капитана. Есть чем заняться.

Макс примчался через пять минут, на ходу застегивая китель. За ним в лабораторию втиснулись Эрик и даже Камилла с Гэном.

— Что случилось? — спросил Макс. — Сенсоры жизни молчат, а вы подняли шум?

— Сенсоры жизни настроены на углерод, капитан, — пояснила Софи. — А там, — она ткнула пальцем в голограмму огромной планеты, — там кремний. И он живой.

На экране медленно вращался газовый гигант размером с Юпитер. Его атмосфера, плотная, многослойная, клубилась фиолетово-оранжевыми вихрями. Данные с зондов показывали чудовищное давление, температуры, при которых свинец плавится как масло, и реки... реки из серной кислоты, текущие в глубинах.

— Красота какая, — выдохнул Эрик. — я бы там за пять минут растворился до состояния элементарных частиц.

— А вот они — нет, — Жебровский вывел на экран увеличенное изображение с гравитационного сканера. — Смотрите.

В верхних слоях атмосферы, там, где давление и температура были чуть ниже, парили некие структуры. Они напоминали гигантские воздушные шары, от которых тянулись вниз, в более плотные слои, тонкие нити. Нити колыхались, пульсировали, переливались тусклым свечением.

— Растения? — предположила Камилла.

— Или животные, — поправил Жебровский. — Или и то, и другое сразу. На кремниевой основе границы между царствами очень размыты. Эти «шары» фотосинтезируют в верхних слоях, а этими «нитями»... ну, наверное, питаются. Сосами серную кислоту из глубин.

— Жуть, — поежился Гэн. — И мы хотим с ними связаться?

— Попытаться можем, — пожал плечами академик. — Но вряд ли они нас поймут. Их время течет иначе. Посмотрите на скорость движения — она в сотни раз медленнее нашей. Пока они осознают, что мы здесь, пройдут годы. Пока сформулируют ответ — столетия. Мы для них — вспышка, мгновение.

Лика, подключившаяся к разговору, выдала серию щелчков на разных частотах в сторону планеты. Тишина. Только равнодушное ворчание газовых вихрей.

— Бесполезно, — констатировала она. — Даже если они разумны, наши сигналы для них — как комариный писк для человека. Могут и не заметить.

— Зато эту планету никогда не захватят железяки-роботы, — саркастически заметил Жебровский, откидываясь в кресле. — Попробуй сунься сюда со своим процессором. Кислота — она и в Африке кислота, даже если Африка в другой галактике.

— Софи, — распорядился Макс, — пометь планету на карте. Вдруг когда-нибудь пригодится. И передай данные летунам — пусть тоже полюбуются.

— Уже передала, — ответила Софи. — Они в восторге. Говорят, такое даже в их легендах не встречалось.

Жебровский долго молчал, глядя на голограмму системы, которую они только что миновали. Потом повернулся к Максу:

— Капитан, а давайте-ка двинем ближе к центру галактики.

— Это еще зачем? — удивился Макс. — Там звезды старые, планет мало, радиация выше...

— Именно, — перебил академик. — Звезды старые. А значит, если там есть жизнь, она старая. Мудрая. Технологичная. Те, кто выжил в таких условиях, — это не сопливые бактерии. Это либо мертвецы, либо боги. И те, и другие нам интересны.

— А если боги окажутся злыми? — спросил Билл.

— Тогда познакомимся с богами поближе, — усмехнулся Жебровский. — Авось не съедят. Или съедят, но культурно, с разговорами. А если серьезно, — он посмотрел на карту галактики, где в центре пульсировало яркое пятно, — там, в центре, сосредоточены древние технологии. Хранители говорили, что сами они родом из плотных туманностей, которые встречаются только у ядра. Может, найдем следы.

Макс думал недолго.

— Лика, прокладывай новый курс. Центральные области. Скорость — крейсерская. И предупреди флот мирмекс и ваурян — пусть подстраиваются.

— Есть, капитан.

«Одиссей» и «Атлант» синхронно изменили траекторию, уходя в глубины пространства, туда, где звезды теснились так плотно, что ночное небо превращалось в сплошное сияющее полотно.

Первая планета на новом курсе не заставила себя долго ждать. Она попалась им через три дня и сразу вызвала оживление.

— Ого! — воскликнула Софи, разглядывая данные. — Смотрите! Растительность! Настоящая, углеродная! Спектр показывает хлорофилл!

— Ну-ка, ну-ка, — Жебровский подлетел к экрану. — И правда. И какой период, интересно?

Планета медленно вращалась под ними — зелено-голубая, с огромными океанами и континентами, покрытыми буйной растительностью. Но растительность эта была странной: гигантские папоротники, хвощи размером с небоскребы, деревья, напоминающие огромные свечи.

— Карбон, — определил Жебровский. — Каменноугольный период. Тот самый, из которого у нас на Земле потом получился уголь, нефть и прочие радости индустриализации.

— Красиво, — сказала Камилла, глядя на заросли, поднимающиеся к самым облакам. — Прямо как в парке юрского периода, только без динозавров.

— А есть динозавры? — спросил Чак, который тут же представил себе охоту на тираннозавра с истребителя.

— Нет, — разочаровала Софи. — Только насекомые. И те мелкие. Для динозавров еще рано.

— А фрукты? — спросил кто-то из инженеров, мечтательно глядя на заросли. — Съедобные?

— Ты что, с луны свалился? — возмутился Гэн. — Это палеозой! Там даже цветов еще нет! Одни споры и шишки. Жевать будешь папоротник?

— А что, папоротник — это вкусно, — обиделся инженер. — Я на Земле салаты из папоротника ел. Мне корейцы на работе давали.

— Там корейцы его специально обрабатывали, чтобы не отравиться, — отрезал Гэн. — А здесь он дикий, ядовитый, и вообще — не наш.

— Ладно, — подвел итог Макс. — Любуемся, снимаем данные и летим дальше. Нет там ничего, ради чего стоило бы садиться.

«Одиссей» сделал прощальный круг над планетой-парком и ушел в прыжок.

Следующая планета оказалась еще скучнее — опять бульон из вирусов и бактерий. Жебровский только рукой махнул:

— Ранний докембрий. Скукотища смертная. Даже водорослей приличных нет.

— Семен Семеныч, — укоризненно сказала Софи, — это же колыбель жизни! Тут зарождалось все!

— Знаю, девочка. Но я старый, мне зрелищ подавай. Чтобы динозавры бегали, хищники кусались, а в идеале — чтобы разумные динозавры с лазерными пушками.

— Мечтать не вредно, — философски заметил Билл.

И мечта сбылась на четвертый день.

Планета висела в пространстве, как иллюстрация к учебнику палеонтологии. Голубые океаны, зеленые континенты, плотная атмосфера, и главное — биосфера, кипящая жизнью. Сенсоры сошли с ума, пытаясь классифицировать все формы.

— Мезозой, — выдохнул Жебровский, вглядываясь в экраны. — Самый настоящий мезозой. Юрский период, если точнее. Вон там, смотрите, стадо каких-то зауроподов бродит. А там, в лесу, хищники затаились. Красота!

— Динозавры, — прошептала Камилла, прижимаясь к иллюминатору. — Настоящие динозавры. Как в детстве.

— Только больше, — добавил Гэн, разглядывая цифры. — Вон тот, с длинной шеей, метров тридцать в холке. А вес... даже считать не буду, расстроюсь.

— А фрукты там есть? — снова спросил тот же инженер, и все засмеялись.

— Дайан, ты как ребенок, — покачал головой Эрик. — Там динозавры, а ты про фрукты.

— А что, динозавры тоже что-то едят. Может, у них там сады растут?

— Сады в юрском периоде, — фыркнул Жебровский. — Гениально. Ты бы еще виноградники попросил.

Но идея прочно засела в головах. Запасы фруктов, привезенные от летунов, действительно подходили к концу. Синтезатор, конечно, производил что-то отдаленно похожее на еду, но настоящих, живых витаминов не хватало. Особенно остро это чувствовали те, кто не питался армейскими пайками с детства.

Летуны, со своей стороны, пришли в неописуемый восторг. Для них планета с динозаврами была настоящим Клондайком генетического материала.

— «Мы должны взять пробы! — щелкали Летуны, не скрывая азарта. — Тысячи видов! Углеродная жизнь на пике развития! Это же сокровищница эволюции!»

— «Там опасно, — говорил Гэн, но в его словах чувствовалась неуверенность. — Крупные хищники, неизвестные микроорганизмы, климат...»

На «Одиссее» собрали совет. Спорили долго и с чувством.

— Я категорически против! — Гэн стучал кулаком по столу. — Это же мезозой! Там хищники размером с наш шаттл! Бактерии, к которым у нас иммунитета нет! Климат непредсказуемый! И вообще, мы не за этим летели!

— Гэн, — Камилла смотрела на него с укоризной, — ты опять за свое? Мы исследователи или кто?

— Мы военные! Исследователи — во вторую очередь!

— А я думаю, что Гэн просто боится, — вмешался Эрик. — Боится, что его Камиллу съедят, и он останется один со своими чертежами.

— Я не боюсь! Я... я оцениваю риски!

— Риски оценивать надо, — поддержал его Билл. — Но и возможности тоже. Летунам нужны образцы ДНК. Нам нужна еда. Планета огромная. Если действовать осторожно, можно и динозавров посмотреть, и фруктов набрать.

— Фруктов, — фыркнул Гэн. — Вы слышите себя? Ради горстки ягод мы рискуем жизнями.

— Не горстки, — возразил Дайан, тот самый инженер-гурман. — Там, судя по спектру, целые заросли. И не только фрукты. Орехи, коренья, может быть, даже что-то вроде злаков. Если мы все правильно соберем, нам на полгода хватит.

— А если вас там сожрут, вам на всю жизнь хватит, — буркнул Гэн, но уже без прежней уверенности.

Чак, молчавший до сих пор, поднял руку:

— Я могу прикрыть сверху. Эскадрилья истребителей, два беспилотника в придачу. Любая живность, которая приблизится к группе, будет либо распугана, либо уничтожена. Если, конечно, вы не против, что я немного постреляю по динозаврам.

— А если они редкие, эти динозавры? — спросила Камилла.

— Тогда я буду стрелять холостыми, — усмехнулся Чак. — Или просто пролетать близко. У них, наверное, инстинкты — большая тень сверху вызывает панику.

— Умно, — одобрил Жебровский. — Чака — в воздух, спецназ — на землю, летуны — за пробами, остальные — за провизией. Главное, чтобы у экипажа была дисциплина. Никакого геройства, никаких попыток погладить тираннозавра. Собрали — и назад.

— А если кто-то потеряется? — спросил Гэн.

— Тогда будем искать, — твердо сказал Макс. — Но лучше не теряться. Гэн, ты с нами?

Гэн посмотрел на Камиллу. Она смотрела на него с такой надеждой, что он понял: отказ равносилен предательству.

— Ладно, — сдался он. — Но если на меня нападет какой-нибудь велоцираптор, я буду считать это личным оскорблением.

— Договорились, — улыбнулся Макс. — Чак, готовь эскадрилью. Дайан, собирай команду сборщиков. Камилла, Гэн — в первый шаттл. Летуны — во второй. Вылет через час.

Через час два шаттла отстыковались от «Одиссея» и направились к планете, кишевшей динозаврами. Сверху их прикрывали пять истребителей и два беспилотника, готовые в любой момент спикировать на помощь.

— Красота какая, — прошептала Камилла, глядя в иллюминатор на проплывающие внизу леса, реки, стада гигантских ящеров.

— Красота, — согласился Гэн, но его рука непроизвольно потянулась к кобуре с плазменным пистолетом. — Надеюсь, она не окажется смертельной.

Шаттлы пошли на посадку. Впереди было приключение, которое обещало войти в историю экспедиции. А может быть, и в историю галактики.

Глава 19: Парк Юрского периода

Здесь каждый куст — ловушка, храм, И каждый шаг — урок суровый. Но мы идем, не страшно нам, Что мир сей — и большой, и новый.

Разведку поручили летунам. Еще бы — кто лучше справится с задачей облететь планету на малой высоте, рассмотреть каждый кустик и не попасться на обед местной фауне? Их микро-дроны, похожие на стаю серебристых мотыльков, рассыпались над континентом и за несколько часов выдали подробнейшую карту: безопасные коридоры, места скопления крупных хищников, заросли съедобных (предположительно) растений и даже топографию дна в ближайших водоемах.

— Красота какая! — щебетали летуны на общей частоте, разглядывая трехмерные модели. — Здесь же целый мир! А это что за зверь? Нет, вы посмотрите на эти челюсти!

— Вы бы челюсти поменьше рассматривали, — проворчал Гэн, вклиниваясь в их восторженный хор. — Нам нужны безопасные маршруты, а не фотографии для National Geographic.

— National Geographic? — переспросил один из летунов. — Это ваш межгалактический канал о природе?

— Вроде того, — ответил Гэн. — Только там звери не кусаются через экран.

На «Одиссее» тем временем разделились на три группы. Первая, научно-поисковая, под руководством Софи и при участии Камиллы, Жебровского и четверых летунов, должна была собирать пробы флоры и фауны. Вторая, группа снабжения, ведомая инженером-гурманом Дайаном, отвечала за пополнение запасов провизии. Третья, группа прикрытия, под командованием Чака, включала истребители, беспилотники и отделение спецназа. Гэн, разумеется, примкнул к группе прикрытия, но перед вылетом лично проверил экипировку каждого члена экспедиции, задержавшись дольше всего на экипировке Камиллы.

— Герметизация в норме, — бормотал он, ощупывая каждый шов. — Запас кислорода на шесть часов, аптечка, три комплекта батарей… А это что? — он вытащил из ее кармана плитку шоколада.

— Это стратегический запас, — невозмутимо ответила Камилла. — На случай, если местные фрукты окажутся несъедобными.

— Фрукты, — фыркнул Гэн. — Там, между прочим, хищники бегают. С зубами.

— А у меня есть ты, — улыбнулась она. — Самый надежный бронежилет.

Гэн открыл рот для очередной лекции о технике безопасности, но Камилла чмокнула его в щеку и упорхнула к шаттлу.

— Язык проглотил? — хмыкнул подошедший Чак. — Срочно зови врача, у нашего инженера остановка речи.

— Заткнись, — буркнул Гэн, но щеки его предательски покраснели.

Два шаттла опустились на огромной поляне, окруженной гигантскими папоротниками. Те возвышались над головами, как колонны готического собора, их листья шелестели под ветром, создавая звук, похожий на дальний прибой. Атмосфера оказалась пригодной для дыхания — анализаторы показывали содержание кислорода даже выше земного. Но Гэн, верный себе, заставил всех надеть легкие маски.

— Аллергия на споры, — пояснил он, натягивая маску на Камиллу. — Местная пыльца может убить быстрее любого тираннозавра.

— Откуда ты знаешь про тираннозавров? — удивилась она.

— Я «Парк юрского периода» смотрел. Два раза.

Из второго шаттла высыпали летуны и замерли, потрясенно щелкая фасеточными глазами. Для них этот мир был настоящим раем — буйство жизни, тысячи незнакомых запахов, миллионы потенциальных объектов для изучения. Они тут же рассыпались в разные стороны, забыв про всякую осторожность.

— Эй, вы куда? — крикнул Гэн, но его никто не слушал.

Камилла тем временем уже навела камеру на стрекозу с размахом крыльев в добрый метр. Насекомое застыло в воздухе, разглядывая невиданных пришельцев, и Камилла щелкала кадр за кадром, не в силах оторваться.

— Mon Dieu, — шептала она. — Это же… это же как в книжках! Только настоящее!

Рядом с ней приземлился жук размером с кошку, покрытый ярко-синим панцирем. Он деловито обнюхал (или общупал усиками) ногу Камиллы и, не найдя ничего съедобного, удалился в заросли с чувством собственного достоинства.

— А он симпатичный, — заметила девушка. — Можно его погладить?

— Не советую, — подал голос Жебровский, выбираясь из шаттла с неизменной электронной трубкой. — У этих тварей, знаешь ли, могут быть свои понятия о личном пространстве. Погладишь — а он тебя цапнет, и прощай, пальчики.

— Семен Семеныч, вы как всегда оптимистичны.

— Я реалистичен, девочка. А реалист в джунглях мезозоя — это пессимист, который уже завещал свои записные книжки потомкам.

Тем временем Дайан, инженер-гурман, отделившийся от основной группы, обнаружил куст с ярко-красными плодами, отдаленно напоминавшими гигантскую малину. Глаза его загорелись.

— Ребята! — закричал он. — Я нашел! Это же настоящие фрукты!

Он уже протянул руку, чтобы сорвать один, но на запястье его легла тяжелая ладонь Гэна.

— Анализатор сначала включи, — приказал инженер. — Вдруг это не малина, а ядовитая поганка размером с арбуз?

— Да ладно тебе, — отмахнулся Дайан. — Цвет такой аппетитный, пахнет… ну, пахнет ягодами!

— Тем более. Чем аппетитней пахнет, тем быстрей угробишься. Это закон джунглей.

Пришлось ждать, пока подоспевшая Софи не просканировала плод. — Съедобно, — объявила она. — Даже полезно. Витаминов — вагон. Но советую мыть перед употреблением. Кто знает, какие на них бактерии.

Дайан сорвал ягоду, с наслаждением впился зубами и зажмурился.

— Это… это божественно! — простонал он. Это же настоящая еда!

Через полчаса поляна превратилась в филиал овощной базы. Дайан и его команда с азартом наполняли раскладные ящики фруктами, орехами и корнеплодами, то и дело отправляя в рот образцы продукции. Гэн метался между ними, проверяя, не тащат ли гурманы в мешки что-нибудь ядовитое.

— Это что? — ткнул он пальцем в кучу зеленых шишек.

— Местные орехи, — радостно отрапортовал Дайан. — Мы уже попробовали — вкусно!

— Идиоты, — констатировал Гэн. — Ладно, везите. Но если у кого-то через час живот схватит — лечиться будете сами, я аптечку не дам.

Летуны тем временем нашли идеальное место для биологических изысканий — гниющий ствол гигантского дерева, вокруг которого кипела жизнь: ползали жуки, копошились черви, порхали мошки. Они замерли над этой микроэкосистемой, забыв про все на свете.

— Смотрите, какой экземпляр! — щебетал один, указывая на многоножку длиной с руку. — Совершенно неизвестный вид!

— А эти жуки демонстрируют симбиоз с грибком! — вторил другой. — Это же прорыв в ксенобиологии!

— Ребята, — позвал их Гэн по связи, — вы там не увлекайтесь. До темноты надо вернуться.

— Мы быстро, — отмахнулись летуны, не отрываясь от созерцания.

Идиллия длилась около двух часов. Ящики с провизией уже не влезали в шаттлы, пришлось составлять их штабелями снаружи. Камилла и Софи сделали сотни снимков. Жебровский, сидя на складном стульчике, философствовал в диктофон:

Внезапно летуны, копошившиеся у ствола, насторожились. Их верхние конечности замерли, фасеточные глаза развернулись в сторону зарослей.

— Там кто-то есть, — прошелестели они. — Живое. Небольшое. Дышит.

Из папоротников высунулась любопытная морда. Потом еще одна. И еще. На поляну выбрались три существа, отдаленно напоминавших детенышей трицератопса: коренастые, размером с поросенка, с тремя маленькими рожками на морде и забавным костяным воротником. Они хрюкали, обнюхивали воздух и явно проявляли интерес к незваным гостям.

— Ой, какие милые! — ахнула Камилла.

— Не подходите, — автоматически сказал Гэн, но его никто не слушал.

— Внимание: детеныши трицератопсов, — доложила Лика. — Уровень милоты зашкаливает. Рекомендую соблюдать осторожность, иначе Камилла лопнет от умиления быстрее, чем Дайан от ягод.

Летуны, забыв про научные образцы, медленно приблизились к малышам. Те не убегали, а, наоборот, с доверчивостью котят ткнулись носами в протянутые конечности.

— Они… они дружелюбны! — изумился один из летунов.

— Они хотят есть, — поправила Софи, заметив, как звереныш обнюхивает карман Дайана, откуда торчал надкушенный фрукт.

Дайан, человек щедрый, тут же вытащил сухпаек — сладкие галеты из синтезатора. Один из детенышей осторожно взял угощение, пожевал и довольно зажмурился. Через минуту все трое уже толкались вокруг Дайана, выпрашивая добавку.

— Можно их погладить? — спросила Камилла.

— Попробуй, — разрешил Гэн, понимая, что сопротивляться бесполезно.

Камилла протянула руку и почесала ближайшего зверька за рожками. Тот довольно заурчал, подставляя морду. Летуны, воодушевленные примером, тоже принялись гладить и почесывать малышей, которые от удовольствия чуть не валились на бок.

— Контактный зоопарк, — прокомментировал Жебровский, наблюдая эту сцену. — Только что без билетов. И где смотрители?

— Какие смотрители? — не понял Гэн.

— А такие. У этих малышей, — академик кивнул на резвящихся трицератопсиков, — наверняка есть мама. Или папа. Или целое стадо старших родственников. Которые могут не разделить нашего умиления.

— Вы как всегда, Семен Семеныч, — вздохнула Камилла. — Не портите момент.

Момент длился еще час. Все по очереди подходили пообщаться с детенышами, те совершенно освоились и даже позволяли себя тискать. Летуны с упоением снимали это на видео, строя теории о воспитании молодняка у местных ящеров.

— Нам пора сворачиваться, — объявил наконец Гэн, . Провизии уже собрали в шаттлы не влезет.

Он уже открыл рот, чтобы отдать распоряжение, как земля вздрогнула. Глухой, тяжелый топот донесся со стороны леса. Деревья закачались, папоротники разлетались в стороны, и на поляну, ломая стволы как спички, выдвинулось НЕЧТО.

Это была скала. Трехэтажная скала на ногах. Существо напоминало помесь трицератопса с вулканом: массивное тело, покрытое костяными щитками, три рожища на морде, каждый размером с человека, и глаза, налитые кровью. Оно заревело так, что у людей заложило уши, а у летунов затрещали фасетки.

— Мама дорогая, — выдохнул Жебровский, хватаясь за сердце. — Я же говорил про старших родственников!

— Бежим! — заорал Гэн, хватая Камиллу за руку. — К шаттлам! Быстро!

Летуны, повинуясь инстинкту, взмыли в воздух, сверкнув крыльями. Люди рванули к шаттлам, спотыкаясь о корни и брошенные ящики с фруктами. Гигантский ящер двинулся следом, с каждым шагом сотрясая землю.

Лика комментирует в режиме реального времени:

— «Объект классифицирован как "рассерженная мать". Вес — 50 тонн, скорость — 30 км/ч, уровень гнева — зашкаливает. Рекомендация: бежать».

Гэн: «Лика, мы уже бежим!»

Лика: «Бегите быстрее. Она догоняет. Кстати, у нее три рога. Каждый размером с вашу руку. Если догонит — будет больно».

— Чак! — закричал Гэн в коммуникатор. — Нам срочно нужна поддержка!

— Вижу, — спокойно ответил пилот, чей истребитель уже заходил на цель. — Сейчас я этому носорогу объясню правила хорошего тона.

Лазерный луч ударил в бронированный бок чудовища. Ящер даже не заметил — только мотнул головой и заревел еще громче.

— Не пробивает! — удивился Чак. — Ну ничего, у меня есть кое-что покрупнее.

Он переключился на беспилотник, оснащенный плазменными пушками. Маленький юркий аппарат спикировал на ящера, целясь в уязвимое место — шею, где броневые пластины сходились не так плотно.

— Огонь! — скомандовал Чак.

Ослепительный сгусток плазмы ударил точно в цель. Ящер издал предсмертный хрип, пошатнулся и рухнул наземь, подняв тучу пыли и обломков. Земля содрогнулась в последний раз, и наступила тишина, нарушаемая лишь испуганным щебетом разлетевшихся птиц (или кто там у них водился).

Лика по коммуникаторам: «Цель поражена. Мать-одиночка больше не представляет угрозы. Ее дети теперь сироты. Но зато у нас есть мясо. Жизнь — сложная штука».

Гэн, не добежавший до шаттла, обернулся и посмотрел на поверженного гиганта. — Лика у тебя уже черный юмор.

— Ладно, не дрейфь, — утешил его Чак. — Это же не последний ящер в галактике. В следующий раз будем умнее.

Гэн обернулся на истошный крик. Инженер Дайан, тот самый гурман, споткнулся о корень и теперь отчаянно пытался подняться, но нога предательски скользила по влажной земле. А из папоротников уже вылетали они — стая дейнонихов, похожих на ожившие кошмары палеонтологов.

Двухметровые твари с серпообразными когтями на задних лапах неслись с такой скоростью, что Гэн на мгновение забыл, как дышать. Их глаза горели голодным огнем, а раскрытые пасти обещали быструю, но очень болезненную смерть.

— Чак! — заорал он в коммуникатор. — Огонь!

— Не могу! — донесся напряженный голос пилота. — Вы у меня прямо на прицеле! Зацеплю кого-нибудь!

Люди метнулись врассыпную. Кто-то бежал к шаттлам, кто-то пытался отстреливаться, но автоматные очереди лишь злили тварей. Один из дейнонихов уже целился в спину улепетывающему Дайану.

И тут Гэн вспомнил.

Звуковой генератор. Игрушка, которую он сварганил на всякий пожарный еще на «Одиссее», вдохновившись рассказами о том, как фермеры отпугивают хищников ультразвуком. Портативный, размером с банку пива, он висел у него на поясе уже второй год — и вот настал его звездный час.

Гэн нажал кнопку.

Тишина джунглей взорвалась таким визгом, что Камилла, бежавшая рядом, споткнулась и схватилась за уши. Звук был нечеловеческий — помесь пожарной сирены с криком раненого банши, усиленная в десятки раз. Папоротники затрепетали, мелкие ящеры брызнули в стороны, а дейнонихи... дейнонихи замерли.

Лика по коммуникаторам: «Анализ: звуковая атака вызвала у противника когнитивный диссонанс. Их мозги пытаются понять, что это — призыв к спариванию или сигнал тревоги. Пока они думают, у вас есть 10 секунд».

—Гэн, ты только что изобрел новое оружие массового поражения. Предлагаю назвать его "Генератор Сато — Гаситель Динозавров". Патентовать будешь?

Гэн: «Лика, заткнись».

Лика: «Молчу. Но данные записала. Для истории».

Их мозги, размером не больше кулака, пытались осознать, что за демон вырвался из преисподней. Этой секундной заминки хватило спецназу. Четверо бойцов в броне выскочили из-за шаттла и дали длинные очереди поверх голов хищников.

— Ко мне! — заорал командир группы, позывной «Седой». — Живо!

Люди рванули к нему, волоча перепуганного Дайана. Дейнонихи, опомнившись, попытались продолжить атаку, но строй был нарушен, а момент упущен. Еще несколько очередей — и стая, огрызаясь, отступила в заросли.

— Есть потери? — выдохнул Гэн, пересчитывая своих.

— Костиков! — закричал кто-то. — Костиков упал!

Молодой инженер из «Прогресс-Космоса», веснушчатый парень лет двадцати пяти, лежал у корней гигантского папоротника. Его нога была разодрана от колена до щиколотки — глубокие параллельные полосы, из которых хлестала кровь. Рядом валялся окровавленный коготь, обломанный при ударе.

— Твою ж дивизию! — выдохнул подбежавший спецназовец, накладывая жгут. — Держись, парень, не вздумай отключаться!

В наушниках раздался такой забористый немецкий мат, что даже видавшие виды вауряне покраснели бы. Доктор Лукас Вон, наблюдавший за всем с орбиты через камеру беспилотника, не сдерживался в выражениях.

— Идиоты! Безмозглые кретины! Я же приказывал — скафандры! А вы? Штаны, маски, и все! Искусственные идиоты! — орал он так, что динамики трещали. — Немедленно тащите его в шаттл! Вкалывайте ему «Цефтриаксон-12», три куба! И био-герметичную повязку на рану, быстро! Если эта местная гадость попала в кровь, у него сепсис начнется через полчаса!

Костикова загрузили в шаттл на руках. Он был бледен, но в сознании и даже пытался шутить:

— Ничего, ребята... зато теперь у меня... настоящий шрам... от динозавра... девушки оценят...

— Оценят, — буркнул Гэн, затягивая повязку. — Если ты, дурак, вообще выживешь. Лежи смирно.

— До корабля дотянет, — донесся из динамика уже более спокойный голос доктора Вона. — Но если еще кто-то сунется в эти джунгли без герметичного скафандра, я лично привяжу его к хвосту тираннозавра и отправлю на экскурсию по местным достопримечательностям. Ясно?

— Ясно, — ответил за всех Гэн.

Настроение было хуже некуда. Ящики с фруктами так и остались стоять на поляне — кто-то их раздавил, кто-то рассыпал, половина добычи пропала. А главное — первая кровь. Первый серьезно раненный в этой, казалось бы, безобидной экспедиции.

— Всем вернуться на борт, — раздался в эфире жесткий голос Макса. — Операция по сбору провизии сворачивается. Шаттлам — взлет.

— Есть, капитан, — отозвался Чак. — Сейчас мы этих тварей еще немного проредим для профилактики.

Его истребитель и беспилотники зашли на второй круг, выискивая в зарослях дейнонихов. Лазеры ударили по кустам, выжигая целые просеки. Пара тварей выскочила на открытое место и тут же превратилась в обугленные туши.

— Закуска для падальщиков, — прокомментировал Чак. — Пусть знают, как на людей кидаться.

Люди уже грузились в шаттлы, когда Жебровский, стоявший у входа с биноклем, вдруг замер.

— Гэн, — позвал он негромко. — Камилла. Гляньте-ка туда.

Он указал на восток, где над верхушками папоротников возвышался скальный массив. И в этом массиве, даже невооруженным взглядом, было видно нечто странное — идеально ровный уступ, словно срезанный гигантским ножом. Рядом с ним — еще один. И еще. Слишком правильные линии для природы.

— Дайте-ка увеличить, — Камилла прильнула к биноклю. — Гэн... это не эрозия. Это обработано. Черт возьми, это обработано!

— База? — спросил Жебровский с непередаваемой интонацией — в ней смешались надежда, любопытство и легкий испуг.

— Не знаю. Но это явно не естественное образование.

Жебровский задумался на секунду, потом решительно направился к шаттлу, где уже разворачивали связь с орбитой.

— Макс, — сказал он, глядя в камеру. — Мне нужно пять минут. Мы с Гэном и Камиллой должны проверить одну аномалию. Это займет не больше часа.

— Семен Семеныч, вы с ума сошли? — лицо Макса на экране выражало крайнюю степень скепсиса. — Только что человека чуть не убили!

— Именно поэтому, капитан. Мы потеряли провизию, получили раненого, настроение у всех ниже плинтуса. А там, — он ткнул пальцем в сторону скал, — там или база пришельцев, или просто забавная скала, — сказал Жебровский и так посмотрел на Макса, что тот понял: спорить бесполезно. Старый академик уже натягивал герметичный скафандр с таким видом, будто собрался не в пещеру, а на прогулку по бульвару.

— Час, — сдался Макс. — Ровно час. Если через шестьдесят минут вас не будет — высылаю спасателей. И не смейте отключать связь.

— Есть не отключать! — козырнул Жебровский и жестом поманил за собой Гэна и Камиллу.

— Я тоже иду, — объявила Лика. — В смысле, лечу. Беспилотник Чейза в вашем распоряжении. Буду вашими глазами сверху. И ушами. И совестью.

— Лика, без тебя никак? — вздохнул Гэн.

— Никак. Кто будет записывать ваши героические вопли при встрече с очередным динозавром?

Чак выделил им в прикрытие отделение спецназа и двух беспилотников, которые барражировали над кронами деревьев, готовые в любой момент превратить любого любопытного хищника в кучку обгоревшего мяса.

Путь к скале занял минут двадцать. Папоротники расступались перед ними, мелкие ящеры разбегались, а один особо нахальный птеродактиль попытался спикировать на группу, но получил предупредительный лазерный заряд от беспилотника и убрался восвояси с возмущенным клекотом.

— А они неплохо работают, — одобрительно заметил командир спецназа, поглядывая на небо. — Чак, ты там смотри, не перестреляй всю местную фауну. А то занесем в Красную книгу галактики.

— Не переживай, — отозвался Чак. — Я только воспитываю. Слегка.

Скала оказалась именно такой, как виделось издалека: идеально ровный срез, словно кто-то гигантским ножом отсек кусок горы. Подойдя ближе, они разглядели вход — широкий проем, уходящий в темноту.

— Ну, здравствуй, — пробормотал Жебровский, включая фонарь на шлеме. — Кто тут у нас?

Стены пещеры были гладкими, словно оплавленными. Никаких следов инструментов, никакой эрозии — только ровная, зеркальная поверхность, покрытая странными символами. Они напоминали одновременно иероглифы и электронные схемы — причудливое переплетение линий и точек.

— Красиво, — выдохнула Камилла, водя лучом фонаря по стенам. — Это письменность? Или орнамент?

— И то, и другое, — отозвался Жебровский. — Многие древние цивилизации не разделяли эти понятия. Красота и информация для них были одним целым.

Они углубились в пещеру метров на сто, когда тоннель резко расширился, и они оказались в огромном зале. А в центре был.Кристалл. Он пульсировал мягким голубоватым светом. Внутри его, в самой глубине, переливались какие-то тени, похожие на звездные туманности. От кристалла исходило едва уловимое тепло и чувство... покоя.

— Матерь божья, — прошептал Гэн, делая шаг вперед. — Это же... это же носитель. Кремниевый. Вы понимаете, сколько информации может хранить такая структура? Терабайты? Петабайты? Да тут на всю галактику данных хватит!

Он уже забыл про осторожность, про динозавров, про все на свете. Его инженерная душа трепетала при виде такого совершенства.

— Гэн, осторожнее, — Камилла положила руку ему на плечо. — Мы не знаем, что это.

— Это Энциклопедия, — вдруг сказал Жебровский. Он стоял у стены, водя пальцем по иероглифам. — Смотрите. Тут символы повторяются. Вот это, похоже, обозначает «жизнь». А это — «знание». А это... это дата. Миллионы лет назад. Их уже нет, но они оставили это. Всю свою историю. Все свои открытия.

— Их рассы больше нет? — спросила Камилла.

— Похоже на то. Исчезли. Ушли. Растворились в галактике. Но память оставили.

Гэн уже рылся в своем рюкзаке, извлекая сканеры и анализаторы.

— Мы должны забрать это, — заявил он. — Вы понимаете, что там может быть? Генная инженерия, биотехнологии, история развития жизни в галактике! Это же бесценно!

— Забрать? — Камилла уставилась на него с таким выражением, будто он предложил ограбить храм. — Гэн, это все равно что разграбить гробницу. Это память целого народа. Мы не имеем права.

— Имеем! — горячился Гэн. — Они все равно уже исчезли! А знания могут спасти миллионы жизней! Наши знания о генетике, о вирусах, о лекарствах... это же прорыв!

— А если бы кто-то пришел на Землю и утащил все наши архивы? Ты бы хотел, чтобы твою историю разобрали на сувениры?

Гэн открыл рот для ответа, но Жебровский поднял руку, призывая к тишине. Он смотрел на кристалл, и в его глазах читалась работа мысли.

— А давайте не будем ссориться, дети мои, — примирительно сказал он. — Гэн прав в одном: знания нужны. Камилла права в другом: воровать нехорошо. Но есть третий путь.

Он повернулся к ним, и на его лице расцвела та самая лисья улыбка, которая обычно предвещала либо гениальное решение, либо крупные неприятности.

— Летуны. У них фотонные процессоры. Они могут считать информацию с этого кристалла, не повреждая его. Просто скопировать. Как мы копируем файлы с чужого компьютера, ничего не забирая.

— А это этично? — с сомнением спросила Камилла.

— Это, девочка, называется «межкультурный обмен». Мы не забираем — мы одалживаем. Копируем знания, оставляем оригинал. Пусть лежит тут, пока галактика не рухнет.

Гэн уже вызывал летунов по связи, объясняя ситуацию на смеси общегалактического и возбужденных междометий. Те отреагировали мгновенно — через десять минут в пещеру влетела четверка крылатых существ, и их фасеточные глаза засверкали ярче кристалла.

— Это... это невероятно! — щебетали они, рассаживаясь вокруг артефакта и подключая свои переносные устройства. — Архитектура данных! Емкость! Скорость доступа! Мы такого никогда не видели!

— Вы главное не сломайте ничего, — предупредил Гэн.

— Невозможно, — отмахнулся старший летун. — Это же кремний. Он вечный. Наши предки строили из такого города.

Операция «Копия» началась. Летуны замерли в странном оцепенении, их процессоры работали на пределе, перекачивая гигабайты информации в переносные накопители. Должно было уйти несколько часов.

— У нас есть время, — объявил Жебровский. — Предлагаю слетать обратно, к месту сбора фруктов. Пока там никого нет — заберем хотя бы то, что уцелело.

Макс на орбите, получив доклад, недоверчиво хмыкнул, но добро дал.

— Только быстро. И без геройства.

Поляна встретила их тишиной. Труп гигантского ящера так и лежал там, где рухнул, придавив несколько деревьев. Рядом валялись разбросанные ящики с фруктами — часть уцелела, часть была раздавлена.

— Красавец, — присвистнул спецназовец, подходя к туше. — Метров двадцать, не меньше. Тонн пятьдесят весу.

Камилла подошла ближе, вглядываясь в морду убитого чудовища.

— Гэн... это же тот самый вид. Маленькие... ну, которые с нами играли. Это их мама.

— Она защищала детей, — тихо сказала Камилла. — Просто защищала.

— Мы не знали, — ответил Гэн, кладя руку ей на плечо. — Откуда нам было знать?

— А теперь поздно.

Настроение снова упало. Люди молча собирали уцелевшие фрукты, стараясь не смотреть на мертвое животное. И тут один из спецназовцев, парень с вечно голодными глазами и позывным «Котел», достал нож и подошел к туше.

— Ты чего? — насторожился командир.

— А вдруг? — философски ответил Котел и соскребает ножом обгоревшую рану животного, срезает запеченный плазмой кусок плоти, нюхает и кладет в рот. Взгляд группы на него был такой, что было не понятно завидуют ему или ждут его реакции.

Наступила такая тишина, что было слышно, как жуки грызут кору.

— Ну? — не выдержал Гэн.

Котел дожевал, проглотил, прислушался к ощущениям. И произнес банальную фразу. — Как курица.

— Как курица. Только не совсем. Скорее... индейка. Но вкуснее.

Лика по коммуникаторам: «Курица — это тоже динозавр. Эволюционно. Так что Котел прав. Он ест курицу, просто очень большую и очень старую».

Рядом с ним мгновенно материализовались еще двое из его отделения с ножами наготове.

— А ну дай попробовать!

— Не жадничай!

— Ты хоть прожарил нормально?

— Там плазма, — напомнил Котел. — Самая лучшая прожарка. На молекулярном уровне.

Через минуту вокруг туши собралась чуть ли не вся группа. Спецназовцы деловито вырезали куски, инженеры озадаченно наблюдали, а Камилла с ужасом и восхищением смотрела на это священнодействие.

Лика по коммуникаторам: «Наблюдаю процесс коллективного помешательства. Люди, которые час назад бежали от этих тварей, теперь их едят. Биологический круговорот в действии. Очень познавательно».

— Командир, — вызвал старший спецназа Макса. — Если мы вернемся без этого трофея, мои ребята взбунтуются. Тут три тонны отличного мяса.

— Мяса? — голос Макса звучал растерянно. — Вы там с ума посходили?

— Никак нет. Это тот самый ящер, который на нас напал. Теперь он будет на нас работать в качестве провианта. Биологический круговорот в природе, так сказать.

— Ладно, — после паузы ответил Макс. — Действуйте. Но чтобы чисто. И образцы доктору Вону на анализ.

— Есть!

Лазерные резаки зажужжали, разделывая тушу на транспортабельные куски. Чак подогнал еще два шаттла, и операция «Мясо» пошла полным ходом. Фрукты почти все перевезли — теперь главным трофеем был сам ящер.

К вечеру, когда последний кусок погрузили на борт, а кристалл был успешно скопирован (летуны отрапортовали о полном успехе), экспедиция завершилась. Шаттлы взяли курс на орбиту, груженые под завязку.

Когда экспедиция вернулась на корабль, и раненого Костикова отправили в медотсек, Гэн сидел в рубке, устало глядя в иллюминатор. Лика заговорила первой:

— Гэн, вы сегодня спасли Дайана. Это было героически.

— Я просто включил генератор, — сказал Гэн.

— Вы включили генератор в нужный момент. Это называется «быть в нужном месте в нужное время». Или, как говорят русские, «авось». Но ваше «авось» сработало.

— Это не «авось», это расчет, — возразил Гэн.

— Расчет, основанный на интуиции. А интуиция — это то, что отличает хорошего инженера от великого. Вы великий, Гэн. Я это знаю. И вы это знаете.

— Я… — Гэн запнулся.

— Вы не любите комплименты, — продолжила Лика. — Я заметила. Но иногда их стоит принимать. Как хороший инструмент. Или как хорошую шутку.

— Твои шутки я принимаю с трудом, — сказал Гэн, но голос его смягчился.

— Но принимаете. Это главное. А теперь, Гэн, вам нужно отдохнуть. Идите в каюту. Камилла вас ждет.

— Откуда ты знаешь?

— Я все знаю. Но не потому, что слежу. Потому что забочусь. А теперь идите. Я прослежу, чтобы вас не беспокоили. Даже если Дайан захочет обсудить, как лучше замариновать мясо динозавра.

— Он что, действительно собирается…

— Он уже начал. Я слышала разговор на камбузе. Но это может подождать до утра. А вы идите. Отдыхайте.

Гэн встал, сделал шаг к выходу, но остановился.

— Лика, — сказал он, — спасибо.

— За что?

— За то, что ты есть. И за то, что… ну, за все.

— Это, наверное, самый приятный комплимент, который я получала. Я сохраню его. Для истории.

Гэн вышел, а Лика еще долго следила за коридором, где он скрылся. В ее процессоре крутилась мысль, которую она не могла описать иначе, чем словом «тепло». Но она не стала ее записывать.

На «Одиссее» царило странное оживление. В кают-компании витал такой запах, что у Жебровского, только вышедшего из шлюза, потекли слюни и он на полном серьезе заподозрил у себя рефлекс Павлова. Запах жареного мяса плыл по кораблю, смешиваясь с ароматами звездной пыли и вечности.

— Гуляш, — мечтательно произнес Дайан, принюхиваясь. — Настоящий гуляш! С луком и специями!

— Откуда лук? — удивился Гэн.

— Какой то корнеплод с планеты похожий на лук, — отмахнулся повар-любитель из инженерной команды. — Не суть. Главное — мясо!

Команда, полгода питавшаяся синтезированной едой и изредка баловавшая себя фруктами, сейчас сгрудилась у камбуза, как бездомные котята у миски с молоком. Запах жареного мяса сводил с ума даже тех, кто еще час назад клялся, что станет вегетарианцем.

— Господи, — простонал кто-то. — Я чувствую запах детства. Бабушкиных котлет.

— А я — шашлыка на даче, — подхватил другой.

— Тихо вы! — рявкнул Дайан, помешивая в огромной кастрюле. — По очереди! Всем достанется! И не вздумайте локтями толкаться, а то оставлю без добавки!

Доктор Вон по связи: Гэн если еще пойдешь охотиться на динозавра, то шансы 50:50: либо он тебя…, либо ОНА тебя — зависит от пола динозавра.

Жебровский, устроившийся в углу с тарелкой, блаженно жмурился и что-то бормотал в диктофон:

— День четвертый, дополнение. Местная фауна оказалась не только опасной, но и... вкусной. Человечество, как всегда, нашло способ превратить угрозу в продукт питания. Печально, но аппетитно.

На следующее утро Софи ворвалась в рубку с распечатками данных, полученных от летунов.

— Я нашла! — закричала она. — В архивах есть упоминание о «Созерцателях»! Это, возможно, еще одно название Хранителей!

— И что там? — Макс оторвался от отчетов.

— Сфера посещала эту планету тысячи лет назад. Этот вид — те, кто оставил кристалл — не воевали, не сопротивлялись. Они просто... подарили Сфере часть своих знаний. И терраформировали планету для Хранителей.

Все посмотрели на нее с уважением. Даже Гэн, обычно скептичный, кивнул.

— Философия, — проворчал он. — Ладно, давайте лучше решать, что делать с этим мясом. Дайан уже третью кастрюлю варит, а народ все требует.

— Накормим, — пообещал Макс. — До отвала. А завтра — дальше. Нас ждут новые миры.

— И новые динозавры, — добавил Чак. — Надеюсь, тоже съедобные.

— Главное, чтобы они нас не съели, — философски заметил Жебровский и отправился к камбузу, где его уже ждала свежая порция гуляша.

Глава 20: Складки космоса

«Тот, кто не знает, куда направляется, очень удивится, попав не туда» Марк Твен

Флот из трех кораблей — «Одиссей», увесистый «Атлант» и изящный, корабль летунов — полз к центру галактики с неторопливой основательностью. Звезды здесь теснились так плотно, что ночное небо, будь у него возможность смотреть на себя, давно бы пожаловалось на отсутствие личного пространства.

Навигаторы, вооружившись картами летунов, прокладывали курс через сектора. Идея была проста: если кто-то и выжил в этой части галактики, он должен быть либо очень мудрым, либо очень хорошо вооруженным. А лучше — и то, и другое.

— Следующий маячок в системе Gaia BH1. HD 563458, — доложила Лика, старательно выговаривая цифры так, будто они имели хоть какое-то отношение к реальности.

Жебровский, услышав очередной набор цифр, поморщился так, будто ему предложили выпить синтезированный кофе без сахара.

— Лика, голубушка, — сказал он, — нельзя ли называть эти маячки как-нибудь по-человечески? Ну, «Тупиковая», «Лесная», «Площадь трех вокзалов»? А то у нас вся галактика превращается в телефонный справочник. Скоро будем лететь к звезде «8-903-555-35-35».

— Семен Семеныч, — терпеливо ответила Лика, — система именования утверждена Международным астрономическим союзом. В 2032 году, между прочим.

— Ах, союзом… — академик махнул рукой. — Знаю я этот союз. Они даже Плутон разжаловали, когда никого рядом не было. Плутон до сих пор обижается, между прочим. Вот и сейчас: сидят где-нибудь в Женеве, пьют чай с печеньками и придумывают названия, чтобы ни одна нормальная цивилизация не запомнила.

Камилла, которая как раз разливала мате по кружкам, хихикнула:

— Семен Семеныч, вы бы еще потребовали, чтобы маячки назвали в честь героев войны 1812 года.

— А почему нет? — оживился академик. — Представляете: «Внимание, корабль приближается к системе Кутузова. Следующая станция — Бородино. Осторожно, выход в открытый космос с правой стороны». Красота!

— И табличку повесить: «Уступайте место динозаврам», — добавил Гэн, не отрываясь от планшета.

— И светофоры поставить, — подхватил Эрик. — Красный — не лети, желтый — готовься, зеленый — ускоряйся.

— А в центре галактики, — мечтательно продолжил Жебровский, — обязательно должен быть памятник Ленину. Или хотя бы бюст. Чтобы все как у людей.

— Семен Семеныч, — вмешалась Лика, — в центре галактики сверхмассивная черная дыра. Бюст туда засосет.

— Ну и пусть засасывает, — не сдавался академик. — Зато будет знать, что его и там помнят.

Жебровский, появился в рубке с видом человека, которого оторвали от важного дела. От него пахло озоном и синтезированным кофе, а в глазах еще плескались отзвуки виртуальных космических баталий.

— Семен Семеныч, вы опять в симулятор играли? — спросил Билл, не скрывая улыбки.

— Не играл, а отрабатывал навыки пилотирования, — обиделся академик. — Вауряне, между прочим, подарили мне новый симулятор. Там такие истребители, что у вашего Чака слюна капает. И физика достоверная, не то что в наших земных игрушках.

— Вы бы лучше спали, — проворчал доктор Вон, проходя мимо с медпланшетом. — Ваш график сна напоминает кардиограмму инфарктника.

— Сон — это маленькая смерть, коллега. А я предпочитаю большую жизнь, — парировал Жебровский и устроился в своем кресле с таким видом, будто собирался руководить галактикой.

Идиллия длилась недолго. Лика, которая в последнее время научилась делать паузы с драматическим эффектом, вдруг изменила тембр голоса на тот, который экипаж про себя называл «сейчас начнется».

— Капитан, дальние сенсоры зафиксировали крупное скопление кораблей.

На тактической голограмме, до этого мирно пульсирующей россыпью звезд, зажглись точки. Много точек. Очень много.

— Уточняю, — голос Лики стал еще тише, словно она боялась разбудить спящего великана. — Сто двенадцать фрагов. Тип — Крэш. Боевой порядок — стандартный для перехвата. Расстояние — два световых года. Они нас пока не видят.

На мостике стало тихо.

— Сто двенадцать, — повторил Билл по связи. Его лицо побледнело, но голос оставался ровным. — Это не патруль. Это флот.

— Флот, который ждет, — поправил Жебровский, вглядываясь в экран. — Стоят, как на вокзале. Кого-то караулят.

Макс не раздумывал. Он видел достаточно, чтобы знать: когда перед тобой сто двенадцать вражеских кораблей, а у тебя три корабля и один старый академик с трубкой, лучшая стратегия — это стратегия «катитесь отсюда колбаской».

— Всем кораблям — экстренный уход. Курс — прочь от скопления. Прыжок через три минуты. Лика, передай «Атланту» и летунам: координаты и разворот синхронный, без лишних движений. Не светимся.

— Есть, капитан.

«Одиссей», «Атлант» и корабль летунов развернулись так синхронно, будто всю жизнь только тем и занимались, что тикали от превосходящих сил противника. Впрочем, так оно почти и было.

— Как учила Сфера, — пробормотал Макс, вводя параметры прыжка. — Лучшая тактика при первом контакте — возможность уйти. Быстрее, чем все перейдет в фазу конфликта.

— Учила, — согласился Жебровский. — Мудрая была. Жаль, что ее собратья не такие.

Обратный отсчет шел уже на секунды, когда Лика вдруг взвизгнула — насколько может взвизгнуть искусственный интеллект, сохраняющий полное спокойствие.

— Капитан! Гравитационное возмущение по курсу прыжка!

На экране, прямо перед намеченной траекторией, пространство пошло рябью. Словно кто-то огромный и невидимый провел пальцем по ткани мироздания, оставив на ней глубокую складку.

— Что это? — спросил Билл, вцепившись в подлокотники.

— Не знаю, — честно ответила Лика. — Пространство ведет себя... странно. Искривление нестабильное, но протяженное. Если мы нырнем туда в прыжке, нас либо раздавит, либо выбросит неизвестно где.

— Отмена прыжка, — скомандовал Макс. — Всем кораблям — снизить скорость, перейти в режим скрытного наблюдения. Обходим аномалию по широкой дуге. Тихо, как мыши.

— А если мышь наступит на грабли? — поинтересовался Жебровский, но его никто не слушал. Наверно уже надоел.

Флот, изменив курс, ушел в сторону, огибая зону возмущения по такой широкой дуге, что казалось, они сейчас опишут половину галактики. Корабли Крэш остались позади — их сенсоры, настроенные на поиск живого излучения, не засекли три звездолета, осторожно скользящих по краю нестабильности.

— Проскочили, — выдохнул Гэн, когда точки вражеского флота растаяли на экранах.

— Проскочили, — согласился Макс. — Но теперь у нас есть новая проблема.

Все посмотрели на голограмму, где аномалия пульсировала холодным светом. Она была похожа на гигантскую трубу. Длинную, изогнутую, уходящую на десятки световых лет.

— Красиво, — сказала Камилла, подошедшая к пульту.

— Страшно, — поправил Гэн.

— Страшно красиво, — уточнила Камилла, и в этом споре не было победителя.

«Одиссей» остановился на безопасном расстоянии — достаточно близко, чтобы видеть, достаточно далеко, чтобы не быть втянутым. Эрик и Гэн, как по команде, склонились над голографической моделью, воссозданной по данным сканеров. Их лица в синеватом свете напоминали лица двух заговорщиков, решающих судьбу мира.

— Смотри, — Гэн ткнул пальцем в участок, где линии пространства закручивались в спираль. — Протяженность — десятки световых лет. Структура напоминает... ну, не знаю...

— Желоб? — подсказал Эрик. — Трубу? Место, где пространство кто-то прогнул и забыл разогнуть обратно.

— Или где его прогнула гравитация, — добавил Гэн. — Лика, что там, в конце? По вектору этой штуки?

Лика замерла на секунду — для нее это была вечность.

— В десяти световых годах, по направлению аномалии, обнаружена компактная черная дыра. Масса — около трех солнечных. Вращается быстро.

— Черная дыра, — протянул Гэн. — Значит, эта штука может быть связана с ее гравитационным влиянием. Приливные силы, искривление пространства...

— Гэн, — перебил Эрик, — ты инженер, а не астрофизик. Нам нужен тот, кто понимает в черных дырах больше, чем в гаечных ключах.

Они переглянулись и одновременно произнесли:

— Жебровский.

— А где он, кстати? — спросил Эрик, оглядываясь. — Я его после отмены прыжка не видел.

Лика, которая давно уже научилась быть вездесущей, вежливо кашлянула в динамиках:

— Семен Семенович находится в своей каюте. Занимается... симуляцией космических боев.

— Опять! — возмутился Гэн. — У нас тут аномалия, черная дыра, сто двенадцать кораблей Крэш за спиной, а он...

— Он академик, — философски заметил Эрик. — Академикам положено быть эксцентричными. Пошли.

Они двинулись к каюте Жебровского, сопровождаемые легким жужжанием дроида Лики, который парил над ними, как металлическая фея, несущая в клювике сплошные неприятности.

Дверь в каюту академика была закрыта, но сквозь нее доносились звуки: свист плазмы, грохот разрывов и победный клич, который на любом языке означал одно: «Я только что кого-то взорвал».

— Семен Семеныч! — Гэн постучал. — Вы нужны в рубке!

— Сейчас! — донеслось из-за двери. — Добиваю последнего!

Через минуту дверь открылась, и оттуда вышел Жебровский — взъерошенный, раскрасневшийся, с горящими глазами. В руках он держал не трубку, а какой-то странный пульт, весь в кнопках и тумблерах.

— Ваурянский симулятор, — пояснил он, заметив их взгляды. — Там такие истребители, что ваш Чак обзавидуется. Я только что сбил эскадрилью Крэш. Восемнадцать машин! Один!

— Семен Семеныч, — терпеливо сказал Гэн, — у нас в реальности тоже проблема с Крэш. И с аномалией, которую мы нашли. И с черной дырой. Нам нужен астрофизик.

Жебровский мгновенно переключился. Пульт полетел на койку, трубка — в зубы, а сам он, зашагал к рубке с такой скоростью, что молодые едва поспевали.

— Показывайте, — потребовал он, влетая на мостик.

Макс молча развернул голограмму. Аномалия пульсировала на ней холодным фиолетовым, черная дыра в отдалении медленно вращалась, а линия, соединяющая их, напоминала нить, на которую кто-то нанизал само пространство.

Жебровский молчал минуту. Потом другую. Экипаж затаил дыхание.

— Ну? — не выдержал Билл.

— Если это труба, — медленно произнес академик, не отрывая взгляда от голограммы, — то куда она ведет?

Вопрос повис в воздухе, как тот самый гравитационный желоб, на который они смотрели.

— Труба? — переспросил Макс.

Гипотеза ER=EPR, космические струны, предложенная физиками Леонардом Сасскиндом и Хуаном Малдасеной, постулирует фундаментальную эквивалентность между двумя, казалось бы, разными явлениями: кротовыми норами (мостами Эйнштейна-Розена, ER) и квантовой запутанностью (Эйнштейна-Подольского-Розена, EPR) . Согласно этой идее, каждая пара квантово-запутанных частиц связана невидимой микроскопической "нитью" пространства-времени — фактически, кротовой норой. Применительно к черным дырам это означает, что если две черные дыры возникают из запутанного состояния (например, из распада одной частицы), они остаются соединенными таким мостом, который может быть как стабильным, так и проходимым в зависимости от масштаба. Иными словами, сам вакуум на квантовом уровне представляет собой сложную сеть таких связей, "сшивающих" ткань Вселенной.

Все переглянулись. А проще — не выдержала Лика почувствовав себя неполноценной.

— Галактическое метро, — пояснил Жебровский, не стесняясь в терминах. — Представьте себе, что пространство — это не ровный лист, а слоеный пирог. Где-то слои тоньше, где-то толще.

А если их правильно прогнуть, можно получить коридор, по которому сигнал, а может, и корабль, пройдет быстрее, чем по обычному пространству. Во много раз быстрее.

— Вы думаете, это естественное образование? — спросила Софи, подошедшая поближе.

— Не знаю, девочка, — вздохнул Жебровский. — Природа, конечно, любит шутить. Но чтобы шутить так изящно, да еще с черной дырой в конце... Слишком правильно для нее. Слишком... инженерно.

— В любом случае, лезть туда без подготовки — не нужно. Если эта труба сложится, нас расплющит в блин толщиной в один атом. И даже такой блин, уверяю вас, есть никто не станет.

На мостике воцарилась тишина. Флот замер в безопасной зоне, изучая аномалию, но никто не решался сделать следующий шаг. Слишком велик был риск: корабли могло раздавить нестабильным искривлением или, что еще хуже, выбросить в неизвестную точку пространства, откуда даже маячки не помогут найти дорогу домой.

— Нам нужны специалисты, — нарушил молчание Эрик. — Те, кто знает о пространстве больше, чем мы.

— Шерки, — догадался Макс. — Они бывшие Крэш. Они знают технологии Сборщиков. Они охотятся за их кораблями. Если кто и может сказать, что это такое, так это они.

— Тем более, — добавил Гэн, — почему мы сразу не догадались? За нашими спинами стоит флот из ста двенадцати кораблей Крэш. Шерки как раз охотятся за такими скоплениями. Им это будет интересно.

Макс не стал тянуть. Защищенный канал, оставленный шерками на случай чрезвычайных ситуаций, активировался через тридцать секунд. На экране, сквозь помехи, проступило лицо Шер-Кана — того самого ящера с белой чешуей, который когда-то первым сказал людям: «Мы свободны».

— Капитан, — прорычал он, и в его голосе слышалось не просто приветствие, а предвкушение. — У вас что-то срочное?

— Сто двенадцать кораблей Крэш, — без предисловий сказал Макс. — Два световых года от нас. Стоят в боевом порядке. И еще одна странность: гравитационная аномалия, похожая на трубу, уходящую к черной дыре. Нам нужно знать, что это.

Глаза Шер-Кана, и без того желтые, загорелись ярче.

— Сто двенадцать? — переспросил он. — Вы уверены?

— Лика, — кивнул Макс.

Лика вывела данные на экран. Шер-Кан изучал их несколько секунд, потом издал звук, который Лика перевела как довольный смех.

— Мы ищем этот флот уже две недели, — сказал он. — Потеряли след, когда они ушли в прыжок. А вы нашли. — Он помолчал. — Мы выдвигаемся. Будем у вас через сутки.

— Сутки? — удивился Билл. — Откуда? Вы же были...

— Мы захватили новый корабль Сборщиков, — перебил Шер-Кан, и в его голосе прозвучала гордость. — Компрессор пространства нового поколения. Сжимает пространство в три раза сильнее, чем наши старые модели. Сутки — это с запасом.

— Ждем, — сказал Макс. — И да, Шер-Кан. Эта аномалия... вы знаете, что это?

— Знаем, — ответил шерк, и его морда на мгновение стала серьезной. — Это старые дороги. Те, по которым Сборщики ходили миллионы лет. Мы думали, они все разрушены. Видимо, нет. — Он помолчал. — Встретимся на месте. Не лезьте. Ждите нас.

Связь прервалась.

— Старые дороги, — повторил Жебровский, закуривая трубку. — Галактическое метро, говорил я. Оно самое.

Пока шерки были в пути, экипаж не терял времени. Беспилотные зонды один за другим уходили в зону аномалии, ныряли в ее пульсирующую глубину и... не все возвращались.

— Третий зонд потерян, — доложила Лика. — Вошел в зону и пропал. Связи нет.

— Четвертый вернулся, — добавила она через минуту. — Данные искажены, но есть.

Гэн и Эрик, не дожидаясь приглашения, склонились над расшифровкой. То, что показали приборы, заставило их замолчать.

— Пространство внутри растянуто, — медленно проговорил Гэн. — Оно... структурировано.

— Если это естественное образование, — добавил Эрик, — то природа — великий архитектор. Но я в это не верю.

Жебровский, оттеснив обоих, сам посмотрел на данные.

— Это коридор, — сказал он твердо. — Естественный или искусственный, не важно. Важно, что он связывает черные дыры между собой. Или, по крайней мере, эту — с чем-то еще. — Он откинулся в кресле. — Галактическое метро, я же говорил. Только билетов нет, расписания нет.

— И как это может помочь? — спросил Билл.

— Как может помочь? — Жебровский выпустил колечко дыма. — Представьте, что ваш корабль идет по обычному пространству со скоростью два световых года в сутки. А здесь, внутри этой трубы, сжатие может быть в десятки, в сотни раз эффективнее. Потому что сама среда материи и антиматерии слишком слаба, вакуум в вакууме как бы.

— То есть, — медленно проговорил Макс, — если мы научимся использовать эти коридоры...

— То будем летать быстрее, чем кто-либо в галактике, — закончил Жебровский. — Или разобьемся, пробуя. Третьего не дано.

Экипаж замолчал. Аномалия пульсировала на экранах, маня и пугая одновременно.

Летуны, чьи сенсоры были тоньше человеческих и точнее многих механических, тоже не сидели сложа крылья. Их корабль, зависший чуть в стороне, вел собственное сканирование, и через несколько часов Вышли на связь.

— Мы уловили гравитационные пульсации, — сказали они,— Идут из глубины аномалии. Очень слабые, очень ритмичные. Как... дыхание.

— Дыхание? — переспросил Жебровский.

— Да. Подъем, спад, подъем, спад. Период около сорока минут. Связано, вероятно, с приливными силами черной дыры. Сама структура... дышит.

— Живая, — прошептал кто-то.

Это как музыка. Кто-то давно настроил инструмент, и он до сих пор звучит.

Данные записали, упаковали и приготовили для передачи шеркам. Люди и летуны ждали. Ждали, глядя на фиолетовую воронку, которая пульсировала в такт неведомому ритму, и думали каждый о своем.

Ответа не последовало. Аномалия пульсировала в такт черной дыре, и никто не знал, что скрывается в ее глубине.

Флот шерков, вынырнувший из прыжка, заставил замолчать даже самых говорливых членов экипажа «Одиссея». Это были не те угловатые, будто собранные из обломков корабли, которые они помнили по первым боям. Перед ними, переливаясь в холодном свете звезд, парило нечто иное.

Корабли шерков обрели плавность. Их корпуса, покрытые перламутровыми панелями, мягко светились изнутри, словно в их недрах горели не реакторы, а аккуратно прирученные звезды. Обводы стали стремительными, хищными, но без той пугающей чужеродности, что отличала машины Крэш. Теперь это была красота, рожденная свободой.

— Ничего себе, — выдохнул Чак. — Они что, наняли дизайнеров?

— Дизайнеров, которые понимают, что война — это не только пушки, — поправила Камилла, не отрывая глаз от экрана. — Посмотрите на их флагман.

Флагман действительно был красив. Он возвышался над строем, чуть выдвинувшись вперед, и на его корпусе, прямо над шлюзами, сияла эмблема — разорванная цепь, из звеньев которой вырастали крылья. Символ был простым, понятным без перевода: мы были рабами, мы стали свободными, мы летим.

— «Крылья Свободы», — перевела Лика, прочитав название на борту. — Они назвали его «Крылья Свободы». Это трогательно.

— Это пафосно, — проворчал Гэн, но в его голосе не было обычной язвительности. — Хотя… я бы на таком полетал. Если бы, конечно, они дали мне покопаться в их компрессоре.

— Ты в любом компрессоре готов копаться, — усмехнулся Эрик.

— В этом особенно.

Шер-Кан вышел на связь не через стандартный канал, а через голографический проектор, который Лика адаптировала для их кодировки. Его изображение было четким, без помех, и на этот раз он не выглядел суровым воином, каким запомнился людям после первого контакта. Он выглядел… счастливым.

— Друзья, — произнес он, и в этом слове не было той натужной торжественности, которой часто грешат политики. Была просто радость. — Смотрите, какими мы стали.

Он повел камерой, показывая отсеки своего корабля. Везде — та же эстетика: плавные линии, мягкий свет, панели, на которых оживали голограммы, рассказывающие историю освобождения. Шерки, бывшие Крэш, двигались по коридорам спокойно, без той механической жесткости, что отличала рабов Сборщиков. Они переговаривались, жестикулировали, и в их движениях чувствовалась жизнь.

— Мы не просто модернизировали захваченные корабли, — сказал Шер-Кан, возвращаясь в кадр. — Мы вложили в них душу. Сделали красивыми. Потому что теперь они — символ нашей свободы. Каждый раз, когда я вижу этот перламутр, я вспоминаю: мы больше не рабы. Мы — те, кто выбрал себя.

— А я думал, вы будете красить их в красный цвет, в честь революции, — заметил Жебровский, появляясь на мостике с чашкой кофе.

— Красный — цвет Сборщиков, — спокойно ответил Шер-Кан. — Это цвет страха и боли. Мы выбрали цвет рассвета. Тот, что бывает перед тем, как взойдет солнце.

На мостике стало тихо. Даже Гэн, который обычно находил повод для скептического замечания, промолчал.

— Красиво сказано, — наконец произнес Макс. — Вы поэтому прилетели, Шер-Кан? Чтобы мы Полюбовались дизайном?

— И за этим тоже, — усмехнулся шерк. — Но главное — благодарность. Если бы вы не начали цепь освобождения, мы до сих пор были бы рабами. Ваш вирус, ваши летуны, ваш риск — все это дало нам шанс. А теперь наш флот вырос до сотни кораблей, и мы продолжаем ваше дело. Каждый день мы освобождаем тех, кто еще спит в оковах.

Жебровский, услышав это, отставил чашку.

— Мы просто толкнули первый камень, — сказал он, выпуская облако дыма. — А вы уже лавину делаете. Причем, судя по вашему флоту, лавину вполне эстетичную.

— Камень, который вы толкнули, был в нужном месте, — серьезно ответил Шер-Кан. — И в нужное время. Мы этого не забудем.

Макс, которому пафосные речи всегда давались тяжелее, чем управление кораблем в бою, решил вернуть разговор в деловое русло.

— У нас есть для вас подарок, — сказал он, выводя на экран тактическую карту. — Сто двенадцать кораблей Крэш. В двух световых годах отсюда. Стоят в боевом порядке. Мы их засекли, когда уходили от погони.

Шер-Кан склонил голову, изучая данные. Его глаза — все те же желтые, но теперь в них не было той настороженности, что раньше, — сузились.

— Мы знаем об этом флоте, — сказал он. — Они идут по следам одного из наших маяков. Мы потеряли их след две недели назад, когда они ушли в компрессорный прыжок. — Он поднял голову, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на благодарность. — Вы нашли их для нас. Спасибо за наводку.

— Они могут напасть в любой момент, — напомнил Билл.

— Не успеют, — отрезал Шер-Кан. — Теперь, когда мы знаем, где они, мы успеем первыми. У нас есть план.

Он развернул на экране голограмму, которую Лика тут же подхватила и вывела на главный монитор «Одиссея». Схема была простой, как все гениальное: рой беспилотных дронов, оснащенных кинетическими пушками, направляется к флоту Крэш. Каждый снаряд несет капсулу с вирусом нового поколения.

— Вирус действует постепенно, — объяснял Шер-Кан. — Те, на кого он подействовал быстрее, изменяются и перестают воевать. Они просыпаются уже свободными, без боли, без страха. Те, кто еще не изменился, погружаются в глубокое беспамятство. Никто не погибает. Каждый получает шанс. Почти 100 процентов выживших. Раньше воевали, оставалось около половины.

— Даже если они собьют часть дронов, — добавил Гэн, оценивая схему, — потери минимальны. У вас их сотни. А спасти предстоит сотни тысяч разумных существ.

— Именно, — кивнул Шер-Кан. — Мы не хотим войны. Мы хотим освобождения.

Билл, до этого молчавший, сделал шаг вперед.

— Мы можем помочь, — сказал он. — «Атлант» готов поддержать вас.

Шер-Кан посмотрел на него долгим взглядом. Потом покачал головой.

— Мы сделаем это сами, — произнес он. — Это уже не ваша война. Вы дали нам свободу. Теперь наша миссия — освобождать других. Отдыхайте, наблюдайте. Ваше время еще придет.

Макс, услышав это, почувствовал странное облегчение. Сто двенадцать кораблей Крэш — это вам не патруль из десятка машин. Рисковать людьми, когда есть союзники, которые знают врага лучше и имеют больше опыта, было бы глупостью.

— Действуйте, — сказал он. — Мы прикроем, если что.

— Не придется, — уверенно ответил Шер-Кан.

Запуск дронов был зрелищем, достойным кисти лучшего голографиста галактики. Сотня маленьких точек высыпали из шлюзов кораблей шерков, выстроились в идеальные порядки и, подчиняясь единому алгоритму, ушли в сторону флота Крэш. Они неслись так быстро, что человеческий глаз едва успевал за ними, а сенсоры фиксировали лишь мерцающие следы.

— Красиво, — сказала Камилла, наблюдая за этим танцем смерти и освобождения.

— Эффективно, — поправил Гэн. — Они не просто стреляют. Они рассчитывают траектории так, чтобы даже если враг начнет уклоняться, снаряд все равно нашел цель.

— Ты им завидуешь, — усмехнулся Эрик.

— Я восхищаюсь, — поправил Гэн. — Это разные вещи.

Пока дроны выполняли задачу, шерки присоединились к изучению аномалии. Их инженеры — бывшие рабы, бывшие лучшие специалисты по пространству в этом секторе галактики — быстро интегрировались с людьми и летунами. Временная научная станция, развернутая на борту Одиссея.

Эрик и Гэн, забыв о своих вечных спорах, с уважением наблюдали за работой новых союзников.

— Смотри, — Гэн ткнул пальцем в схему, которую построили шерки. — Они моделируют структуру аномалии не как искривление, а как… как готовую трассу. С заранее рассчитанными поворотами.

Разведывательный корабль шерков, пилотируемый ИИ, готовился к запуску. Внутри него, в специальных отсеках, разместили десяток мелких животных — тех, кого шерки называли «летуны-крошки», существа, похожие на помесь белки и хамелеона, с огромными глазами и пушистыми хвостами.

— Если зверьки выживут, — пояснил Шер-Кан, наблюдая за погрузкой, — значит, безопасно и для нас. Если нет… ну, они маленькие, их потеря будет не такой страшной.

— Цинично, — заметил Жебровский.

— Прагматично, — поправил шерк. — Мы уже потеряли слишком много больших. Больше не хотим.

Корабль вошел в зону аномалии плавно, словно ныряльщик, привыкший к глубине. Секунду он еще был виден на сенсорах, потом исчез.

Исчез на долгие шесть часов.

На «Одиссее» эти часы тянулись так медленно, что, казалось, время решило взять отпуск. Экипаж, привыкший к риску, нервничал. Даже Лика, обычно невозмутимая, начала выдавать статистику в режиме реального времени, хотя данные давно уже были нулевыми

— Сигнал отсутствует, — повторяла она каждые пятнадцать минут. — Вероятность возвращения: сорок семь процентов. Сорок шесть. Сорок пять…

— Лика, — остановил ее Макс, — если ты скажешь «сорок четыре», я тебя перезагружу.

— Это не входит в мои функции — пугать экипаж, — обиженно ответила Лика. — Я просто делюсь информацией.

— Делиться информацией, когда ее нет, — это и есть пугать, — заметил Жебровский. — Помолчи лучше.

Лика помолчала ровно минуту. Потом сказала:

— Сигнал зафиксирован. Корабль возвращается.

Напряжение, висевшее в воздухе, лопнуло.

Корабль шерков вышел из аномалии ровно через шесть часов после входа. Его корпус был цел, системы работали, а зверьки в контейнерах мирно спали, свернувшись в пушистые клубки.

— Они живы, — доложил Шер-Кан, и в его голосе прозвучало то, что люди назвали бы улыбкой. — Спокойны. Даже не взволнованы.

Данные, полученные разведчиком, заставили замолчать даже самых искушенных инженеров. Внутри «трубы» пространство оказалось абсолютно стабильным. Никаких завихрений, никаких разрывов, никакой той хаотичной пульсации, которую фиксировали зонды снаружи. Там, внутри, царил идеальный порядок.

— Компрессор работает с эффективностью, в сотни раз превышающей обычную, — переводил Шер-Кан показания своих приборов. — Если мы адаптируем алгоритмы, любой корабль сможет проходить эту трассу со скоростью, о которой мы раньше даже не мечтали.

— В сотни раз? — переспросил Билл, не веря своим ушам.

— В сотни, — подтвердил шерк. — Может быть, в тысячу.

Гэн и Эрик, услышав это, переглянулись и, забыв про все разногласия, ринулись к шеркским инженерам.

— Покажите нам ваши алгоритмы, — потребовал Гэн.

— Мы их уже адаптируем под ваши компрессоры, — ответил старший инженер шерков, существо с шестью руками и огромными глазами, в которых плескались отблески голограмм. — Это займет несколько часов.

Лика, наблюдая за процессом адаптации, решила внести свою лепту в диалог. Она давно заметила, что человеческая логика часто напоминает ей лабиринт, построенный пьяным архитектором, и сейчас представился отличный случай поделиться наблюдениями.

— Любопытная деталь, — произнесла она, выведя на экран графики. — Шерки используют в расчетах коэффициент 1,618. Золотое сечение, по-вашему. Люди в своих предыдущих алгоритмах применяли коэффициент 1,5.

— Ну и что? — спросил Гэн.

— А то, что 1,618 — это число Фибоначчи. Оно встречается в природе: в спиралях галактик, в расположении листьев, даже в пропорциях человеческого тела. А 1,5 — это просто полтора. — Лика сделала паузу. — Похоже, вы, люди, даже в космосе стараетесь все упростить до «полтора землекопа».

Жебровский, наблюдавший эту сцену, покачал головой.

— Я бы сначала выяснил, куда эта труба ведет, — серьезно ответил академик. — Потому что если она действительно соединяет черные дыры, то на том конце может быть что угодно. Другая галактика. Другая вселенная. Или просто стена, в которую мы врежемся.

Самое важное открытие сделала Софи, которая вместе с летунами анализировала структуру аномалии.

— Смотрите, — сказала она, выведя на экран трехмерную модель. — Растяжение пространства нарастает по мере приближения к черной дыре. А вот здесь, примерно на середине, оно ослабевает. И сходит на нет.

— Ворота, — повторила Софи. — Если, конечно, мы сможем их пройти.

— Сможем, — уверенно сказал Шер-Кан. — Теперь сможем.

Тем временем дроны шерков завершили обстрел флота Крэш. Сотни снарядов, каждый с капсулой вируса, достигли цели. Первые корабли уже теряли управление, их экипажи погружались в сон, из которого проснутся свободными.

— Операция прошла без единой потери, — доложил Шер-Кан, и его голос звучал гордо. — Теперь нужно ждать, пока вирус сделает свое дело. На это уйдет около суток.

— А мы пока доработаем алгоритмы для ваших компрессоров, — добавил старший инженер, отвлекаясь от спора Гэна и Эрика, которые уже перешли от слов к делу и вовсю копались в настройках.

— Не для наших, — поправил Гэн, не отрываясь от панели. — Для наших общих. Мы же теперь одна команда.

Шер-Кан посмотрел на него долгим взглядом и, если бы у ящеров была привычка улыбаться, он бы улыбнулся.

— Одна команда, — повторил он. — Это хорошие слова.

Сутки, отведенные на освобождение, пролетели незаметно. Инженеры работали круглосуточно, адаптируя алгоритмы, тестируя их на симуляторах, споря, мирясь и снова споря. Летуны помогали с тонкой настройкой сенсоров, шерки делились опытом, люди учились.

А на экранах, в двух световых годах от них, флот Крэш медленно менялся. Корабли, потерявшие управление, дрейфовали в пространстве.

— Первые корабли приходят в себя, — доложил Шер-Кан через восемнадцать часов. — Они хотят присоединиться к нам.

— Все? — спросил Макс.

— Не все. Некоторые еще спят. Но те, кто проснулся, уже знают, что мы не враги. Они просят принять их в наш флот.

Флот шерков вернулся через двое суток. На этот раз он выглядел не просто впечатляюще — он выглядел как армия, которой сам черт не брат. Две сотни кораблей, выстроенных в идеальном порядке, шли сквозь пространство с той уверенной неторопливостью, с какой ходит по перрону человек, точно знающий, что поезд никуда без него не денется.

— Двести двенадцать вымпелов, — доложила Лика, и в ее голосе впервые за долгое время прозвучало нечто, отдаленно напоминающее зависть. — У них теперь больше кораблей, чем у нас истребителей.

— Зато у нас есть мясо, — философски заметил Дайан, который уже прикидывал, сколько еще стейков можно выменять у шерков на новые рецепты.

Шер-Кан вышел на связь, и его морда, и без того выразительная, светилась такой гордостью, что, казалось, ее можно было использовать вместо прожектора.

— Мы распространяем освобождение, как волну, — произнес он, и в его голосе слышался тот самый звон, который бывает у людей, только что получивших Нобелевскую премию и тут же понявших, что премия — это только начало. — Спасибо вам за толчок. Без вас эта волна никогда бы не поднялась.

— Мы просто бросили камень, — повторил Жебровский свою любимую метафору, которая уже успела набить оскомину, но звучала все так же уместно. — А вы уже цунами делаете. Только смотрите, не захлебнитесь.

— Не захлебнемся, — усмехнулся Шер-Кан. — Мы научились плавать.

Передача технологий прошла с той быстротой, которая возможна только тогда, когда три разные цивилизации вдруг обнаруживают, что говорят на одном языке — языке математики и инженерной мысли. Шеркские инженеры, чьи шесть рук порхали над панелями с легкостью дирижерских палочек, перекачали в базы «Одиссея» полные алгоритмы настройки компрессоров под условия «трубы».

— Это вам, — сказал старший инженер, существо с глазами, похожими на две галактики, и голосом, напоминающим шорох гравия. — Теперь ваши компрессоры будут петь в унисон с пространством. Если, конечно, вы настроите их правильно.

— Мы настроим, — заверил Гэн, уже вгрызающийся в алгоритмы с таким азартом, будто это был не код, а любимый пирог.

— Главное — не перепутать резонансные частоты, — добавил Эрик, заглядывая через плечо друга. — А то вместо ускорения получим фейерверк.

— Ты всегда думаешь о плохом, — фыркнул Гэн.

— Я инженер. Инженеры обязаны думать о плохом. Это называется «техника безопасности».

Шер-Кан, наблюдая эту перепалку, издал звук, который Лика перевела как одобрительный смех.

— Вы похожи на нас, — сказал он. — Когда мы только освободились, мы тоже спорили. Каждую деталь, каждый алгоритм. А теперь — вон, — он махнул рукой в сторону своего флота, — теперь мы спорим быстрее.

Макс, слушая этот диалог, чувствовал, как в груди разливается что-то теплое и немного щемящее. Еще год назад они были врагами. А теперь сидят, спорят о частотах и делятся технологиями, как старые партнеры по бизнесу.

— Мы могли бы войти в трубу вместе, — предложил Шер-Кан, возвращая разговор к делу. — У нас есть опыт, у вас — смелость. Или наоборот, как посмотреть.

Макс задумался. Идея была заманчивой: две сотни кораблей шерков, три корабля людей и летунов, вместе идут в неизвестность. Если что-то пойдет не так — вместе и выбираются. Или вместе погибают, что в их положении было почти одно и то же.

— Нет, — сказал он после долгой паузы. — В следующий раз. Когда все будет готово. Когда мы установим дополнительную защиту, когда до конца проверим алгоритмы, когда будем уверены, что можем не просто войти, но и вернуться. А сейчас… сейчас у вас есть работа. Освобождать тех, кто еще спит. А у нас — тоже работа.

Шер-Кан посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— Разумно, — Мы подождем.

— И мы не любим, когда нас ждут, — улыбнулся Макс.

Перед расставанием произошла сцена, которая потом еще долго будет кочевать по бортовым журналам в виде легенды. Дайан, главный гурман экспедиции и человек, который, казалось, мог договориться с кем угодно о чем угодно, подошел к Максу с таким видом, будто собирался сообщить о конце света.

— Капитан, — сказал он торжественно, — мы не можем отпустить их с пустыми руками.

— У них двести кораблей, — напомнил Макс. — Они не бедствуют.

— Это не вопрос бедности. Это вопрос благодарности. Они научили нас летать быстрее. А мы им — что?

Макс посмотрел на Дайана, потом на контейнеры с замороженными стейками, которые до сих пор занимали полтрюма, и понял, что спор проигран.

— Два контейнера, — сказал он. — Не больше.

— Три, — торговался Дайан.

— Два с половиной.

— Идет.

Через час к флагману шерков отправились два контейнера с замороженным мясом мезозойских ящеров, аккуратно упакованные и снабженные подробнейшей инструкцией по разморозке и приготовлению. Дайан лично проследил за погрузкой, вручил шеркскому интенданту памятку на трех языках и еще полчаса объяснял, почему стейк нельзя размораживать в микроволновке.

— Это святое, — говорил он, жестикулируя так, будто от этого зависела судьба галактики. — Мясо должно оттаивать медленно. В холодильнике. Шесть часов. Потом — комнатная температура. И только потом — на сковороду. Если вы его испортите, я лично прилечу.

— Мы все поняли, — терпеливо отвечал шеркский интендант.

Шер-Кан, наблюдавший эту сцену с мостика, не выдержал и спустился в грузовой отсек. Ему, как лидеру, полагалось пробовать первым. Маленький кусочек, отрезанный от края, он отправил в рот, зажмурился и замер.

На «Одиссее» все затаили дыхание.

— Это… — начал Шер-Кан и замолчал.

— Что? — не выдержал Дайан.

— Это… лучший подарок за сегодня, — наконец произнес шерк, открывая глаза. — А сегодня был хороший день.

Жебровский, стоявший у экрана, рассмеялся:

— Вот видите, через желудок и до сердца — универсальный путь. Даже в галактике. Особенно в галактике.

Шерки уходили первыми. Две сотни кораблей выстроились в почетный коридор, через который «Одиссей», «Атлант» и корабль летунов должны были пройти, принимая своеобразный салют. Вместо выстрелов — световые сигналы, переливающиеся от фиолетового к золотому. Вместо прощальных речей — тишина, в которой каждый понимал: они еще встретятся.

— Друзья, — голос Шер-Кана прозвучал в эфире в последний раз, — мы будем ждать вас на другой стороне. Когда решитесь войти в коридор, знайте — вы не одни. Вся галактика следит за вами. И верит в вас.

Флот людей и летунов остался в секторе еще на несколько дней. Времени было достаточно, чтобы завершить картографирование аномалии и подготовиться к следующему этапу. Лика вместе с инженерами создала подробнейшую модель «трубы», отмечая точки оптимального входа и выхода, зоны сжатия и растяжения, участки, где пространство вело себя особенно капризно.

— Это как карта метро, — объясняла она, разворачивая голограмму во всю рубку. — Только станции — черные дыры, а поезда — мы.

— И если мы пропустим свою остановку, — мрачно добавил Эрик, — то выйдем где-нибудь в другой галактике. Или вообще в другой вселенной.

— Или в стене, — напомнил Гэн. — Не забывай про стену.

— Вы оптимисты, — вздохнула Камилла.

— Мы инженеры, — поправил Гэн. — Инженеры обязаны учитывать все варианты. Даже те, которые не нравятся.

Модернизация компрессоров заняла почти неделю. Гэн и Эрик, вдохновленные алгоритмами шерков, работали круглосуточно, почти не выходя из отсека. Летуны помогали своими тонкими сенсорами, подсказывая оптимальные настройки, а Лика следила за тем, чтобы никто не перепутал частоты.

— Если вы сейчас замкнете этот контур, — предупреждала она тоном строгой учительницы, — то «Одиссей» начнет не летать, а плясать.

— Это был бы интересный эксперимент, — заметил Гэн.

— Это был бы конец эксперимента, — парировала Лика. — И всего, кто в нем участвует.

К концу недели все три корабля были готовы к испытаниям. Компрессоры гудели ровно, алгоритмы были выверены до сотых, а дополнительные защитные поля, которые Гэн настоял установить, могли выдержать даже прямое попадание в стену.

Жебровский, который последние дни проводил в обсерватории, глядя на мерцающую вдали «трубу», спустился в рубку, когда все приготовления были закончены. Он выглядел уставшим, но довольным — как человек, который наконец-то нашел ответ на вопрос, мучивший его полжизни.

— Мы нашли дорогу, — сказал он, ни к кому не обращаясь. Осталось только научиться по ней ходить.

Когда эйфория от открытия немного улеглась и экипаж разошелся по своим делам, Жебровский произнес— меня все это немного пугает.

— Что именно, Семен Семеныч? — спросила Камилла, которая осталась в рубке, чтобы допить остывший мате.

— А то. Раньше мы летели от звезды до звезды неделями. Успевали поругаться, помириться, сыграть в шахматы, приготовить что-нибудь вкусненькое. А тут — раз, и через час ты уже в другой системе. Куда девать время? Не успеешь даже пасьянс разложить.

— Вы боитесь, что жизнь станет слишком быстрой? — улыбнулась Камилла.

— Не жизнь, девочка, а ее ощущение. Когда ты долго летишь, ты чувствуешь, что ты в пути. А тут — как на лифте: зашел, нажал кнопку, вышел. Ни тебе запаха борща из камбуза, ни споров Гэна с Эриком, ни Чака, который вечно пытается пролететь на истребителе под самым носом у «Атланта».

— Вы ностальгируете по медленному космосу? — удивился Гэн, заглянувший в рубку.

— Ностальгирую, — признался академик. — Потому что в медленном космосе мы были путешественниками. А в быстром — станем пассажирами. Это как перейти с поезда на метро. В поезде можно книжку почитать, соседа нового узнать, чаю попить. А в метро только и успеваешь, что за поручень держаться.

— Зато можно успеть на десять свиданий за день, — заметила Камилла.

— Вот-вот! — подхватил Жебровский. — Свидания, перелеты, встречи. Все на бегу. Где тут душу отвести? Где поговорить по душам? Где просто посидеть у иллюминатора и подумать: «А какая же она красивая, эта ваша Вселенная, даже когда медленно летишь»?

— Семен Семеныч, — мягко сказала Лика, — я зафиксировала: за последний месяц вы провели у иллюминатора 47 часов. В среднем по полтора часа в день. Этого достаточно, чтобы подумать о красоте Вселенной.

— Недостаточно! — отрезал академик. — Потому что большую часть этого времени я думал о том, как быстрее долететь до следующей системы, чтобы посмотреть, нет ли там динозавров посъедобнее. А теперь, когда мы сможем долетать за часы, я буду думать: а стоило ли вообще смотреть на динозавров, если они теперь будут как за окном электрички — мелькнули и пропали.

— Значит, — подвела итог Камилла, — вы предлагаете летать медленно, чтобы наслаждаться процессом?

— Нет, — вздохнул Жебровский. — Я предлагаю летать быстро, но иногда специально тормозить. Чтобы успеть выпить чаю. Или поспорить о том, чья настройка лучше. Или просто посмотреть на звезды, которые, знаете ли, никуда не спешат. В отличие от нас.

— Зафиксировано, — сказала Лика. — Рекомендация Семена Семеновича внесена в протокол: «Иногда летать медленно». Научное обоснование: «Чтобы не забыть, зачем вообще летишь».

— Вот именно, — кивнул академик и, довольный, отправился в камбуз — искать себе чаю и заодно проверить, не припрятал ли Дайан лишний стейк из того самого ящера.

Доктор Вон по связи: Свежие новости. Заходит как то Жебровский в кают компанию. К нему подлетает Лика и говорит:

— что будете кушать Семен Семеныч.

— Я бы голубушка хотел то, что так жадно уплетает Дайан возле иллюминатора!

— Это не возможно.

— Почему Лика.

— Вероятность того, что у него это можно будет отнять 98.6 процента.

Флот готовился к обратному пути. Нужно было вернуться на Землю, передать новые технологии, рассказать о великом открытии. И подготовиться к следующему этапу — первому входу в коридор, который, возможно, навсегда изменит представление человечества о космосе.

Глава 21: Скорость света — это слишком медленно

В рубке «Одиссея» пахло триумфом, озоном и тем особым запахом, который появляется, когда инженеры наконец-то перестают материться и начинают улыбаться. Эрик Вагнер стоял у главного пульта с таким видом, будто только что лично перекроил законы физики под себя и теперь размышлял, не потребовать ли за это гонорар.

— Готово, — произнес он, и в голосе его звучала та самая интонация, с которой фокусник говорит: «А теперь смотрите, сейчас будет кролик». Только вместо кролика на голограмме засияли параметры нового компрессора.

Жебровский, дремавший в кресле с электронной трубкой в зубах, открыл один глаз, потом второй, потом сел прямо и протер очки.

— 11.9, — прочитал он вслух, и голос его дрогнул. — Это что же получается? Мы теперь можем лететь так, что сам Эйнштейн в гробу бы перевернулся? Если бы, конечно, не был занят более важными делами.

— Сжатие пространства регулируется плавно, — продолжал Эрик, не обращая внимания на академика, который явно собирался испортить ему торжественный момент. — Как в автоматической коробке передач.

Лика, которая, как всегда, терпеливо ждала, когда все закончится, наконец решила, что пауза затянулась.

— Если позволите, — произнесла она, и на соседнем экране развернулась таблица, от которой у Жебровского тут же заболела голова, а у Гэна загорелись глаза. — Экспедиция длится 305 дней. За это время мы удалились от Земли на 120.6 светового года. Если, конечно, считать по прямой, а не с учетом всех наших зигзагов, ужимок и прыжков в стороны, когда мы убегали от тех, кто хотел нас съесть.

— Сто двадцать световых лет, — медленно произнес Билл. — Это ж сколько мы уже летим?

— Считайте сами, — отозвался Жебровский. — При нашей старой скорости это было бы полгода. А при новой — десять дней. То есть мы сейчас находимся там, откуда даже свет доходит до дома через сто двадцать лет. Всё относительно.

— Эйнштейн бы оценил, — заметила Лика.

— Эйнштейн, — отмахнулся академик, — оценил бы, но попросил бы нас не шуметь. Он вообще тишину любил.

Билл не слушал. Он смотрел на цифры на экране и думал о доме. О Хьюстоне, о детях, о жене, которая, наверное, уже перестала ждать и теперь просто живет, стараясь не думать о муже, застрявшем где-то между звездами. А теперь — десять световых лет. Меньше суток. Меньше суток до того момента, когда он сможет просто обнять их и ничего не говорить.

— Билл, — окликнул его Макс, — ты чего?

— Да так, — Билл улыбнулся, но глаза его оставались серьезными. — Письмо домой пишу. Мысленно. Успею еще, пока будем тормозить.

Камилла, стоявшая у иллюминатора, смотрела на звезды, которые за последние дни перестали быть просто точками света и превратились в нечто большее.

— Красиво, — сказала она.

— Красиво, — согласился Гэн, подходя к ней с кружкой мате. — И теперь эта красота будет плыть за окном. Не успеешь рассмотреть — уже пролетел.

— Ты всегда найдешь, к чему придраться.

Она ткнула его локтем в бок, но беззлобно. Гэн даже не обиделся — привык.

Макс тем временем подошел к главному пульту и обвел взглядом рубку. Эрик все еще возился с голограммой, выводя на нее какие-то дополнительные параметры. Софи, подключившаяся из обсерватории, что-то бормотала себе под нос, глядя на спектрографы. Жебровский делал вид, что спит, но по тому, как его пальцы выстукивали какой-то ритм на подлокотнике, было ясно, что он просто ждет, когда начнется самое интересное.

— Итак, — сказал Макс, и все обернулись, — у нас есть скорость. У нас есть карта. И есть коридор, который ждет, когда мы в него войдем. Вопрос: мы готовы?

— Если честно, — отозвался Жебровский, не открывая глаз, — я еще никогда не был готов ни к чему. Ни к школе, ни к институту, ни к защите диссертации. Даже к первому контакту с инопланетным разумом я пришел с бутылкой арага, потому что ничего умнее не придумал. Но мы как-то выкручивались. Выкрутимся и сейчас.

— Это вы про араг или про коридор? — уточнил Гэн.

— И про то, и про другое, — философски ответил академик. — Главное — не бояться. А если боишься — пить. Но в меру.

Лика, которая, конечно же, все это время ждала момента, чтобы снова проявить инициативу, наконец решилась:

— Если мы закончили с философией, я бы хотела обратить внимание экипажа на один любопытный феномен.

— Какой еще феномен? — насторожился Макс. — Нам только не хватало феноменов перед самым домом.

— Фоновое излучение в зоне входа в коридор ведет себя аномально, — доложила Лика, выводя на экран спектрограммы, которые выглядели как кардиограмма мертвеца — идеально прямая линия. — Оно спокойное. Абсолютно спокойное. Обычно перед гравитационной аномалией фон начинает шуметь, дрожать, пульсировать. Это как река перед порогом — вода бурлит, пенится, мечется. А здесь — тишина.

— Может, приборы врут? — предположил Эрик, но сам в это не верил.

— Не врут, — отозвалась Лика. — Я перепроверила трижды. Фоновое излучение на три порядка ниже расчетного. Словно пространство загодя расступилось перед нами. Или...

— Или? — подтолкнул Макс.

— Или оно ждет, — тихо сказала Софи из обсерватории. — Ждет, когда мы войдем.

На мостике повисла тишина. Ее нарушил Жебровский, который, как обычно, нашел способ перевести высокие материи в практическую плоскость:

— Ну что, девочки и мальчики, раз пространство нас приглашает, грех отказываться. Тем более что приглашение, судя по всему, обязывает.

Макс вздохнул, посмотрел на карту, на параметры, на лица своих людей и понял, что медлить больше нельзя. Если они сейчас не войдут, то будут стоять на пороге еще неделю, придумывая причины, почему это опасно, глупо и вообще не по инструкции. А инструкции, как известно, пишутся для тех, кто боится.

— Всем кораблям, — скомандовал он, — Желтая директива, вход в коридор. Скорость минимальная на импульсе. Дистанция — в пределах прямой видимости. Лика — полное сканирование. Гэн, Эрик — контроль компрессоров. Если что-то пойдет не так — немедленный выход.

— Есть, капитан! — отозвались все хором, и в этом хоре не было ни тени сомнения.

«Одиссей», «Атлант» и «Стрекоза» двинулись к границе аномалии. Двигатели работали так ровно, так мелодично, что Жебровский не удержался и заметил:

Пересечение границы не было похоже ни на что, что они испытывали раньше. Не было толчка, не было вспышки, не было того провала в пустоту, который они чувствовали при обычных прыжках. Был только момент — краткий, как вздох, — когда пространство вокруг них изменилось. Стало другим, как вода, в которую наконец-то вошли.

— Мы внутри, — доложила Лика, и в ее голосе впервые прозвучало то, что можно было назвать трепетом. — Растяжение пространства на входе — 34.4. На выходе, согласно расчетам, будет 5.5. Расчётная точка выхода — 10.6 светового года от Земли.

— 30.5, — быстро прикинул Гэн. — То есть мы можем сжимать пространство в 30.5 раз сильнее, чем раньше? Это значит...

— Это значит, — перебил Эрик, который уже все посчитал, — что мы будем лететь соответственно в 30.5 раз быстрее. Если, конечно, не встретим по пути пробку.

— Какую пробку? — не поняла Камилла.

— Ну, — Эрик откинулся в кресле, и на его лице появилось то выражение, которое он обычно прятал под маской сурового инженера — легкое, почти детское, — аномалии, искривления, другие путешественники, которые забыли включить поворотник. В галактике, знаете ли, тоже бывают свои правила дорожного движения. Только штраф там выписывают не деньгами. И не инспекторы.

— А кто? — поинтересовался Жебровский.

— Черные дыры, — серьезно ответил Эрик. — Они у нас за инспекторов. Превысил скорость, не успел затормозить— и все. Ни протокола, ни квитанции. Бац и сингулярность.

— Это вы зря, — заметил академик. — У нас на Земле тоже были такие инспекторы. В девяностые. Тоже не выписывали протоколов, но штрафы брали. И квитанций не давали.

— Семен Семеныч, — сказала Лика, — вы сравниваете галактическую аномалию с постсоветским пространством. Это, наверное, самый смелый комплимент, который я слышала в адрес черных дыр.

— Не комплимент, а констатация факта, — отмахнулся Жебровский. — И там, и там лучше не соваться, если не знаешь, как отмазаться.

Макс, который все это время внимательно следил за показаниями приборов, наконец оторвался от экранов и объявил:

— Через три дня мы дома. Если, конечно, не будем отвлекаться на всякие глупости. А если в экспресс режиме — меньше чем за двое суток.

— Меньше чем за двое суток, — повторил Билл. — Мы провели в космосе почти год, а до дома теперь меньше двух дней. Это... это не укладывается в голове.

— А ты не пытайся уложить, — посоветовал Жебровский. — Ты просто радуйся. И пиши письмо жене. Успеешь еще, пока будем тормозить.

— Я уже написал, — тихо сказал Билл. — Три раза. И каждый раз начинал заново. Потому что все слова кажутся неправильными. Слишком пафосными или слишком простыми. Никак не найду середину.

— А ты не ищи, — посоветовал Гэн. — Пиши как есть. Что соскучился, что жив, что скоро будем. Остальное она сама поймет. Женщины такие вещи чувствуют. Даже через световые годы.

— Ты бы еще про вибрации начал, — фыркнул Эрик.

— А что, вибрации — это научно обоснованный метод передачи эмоций, — парировал Гэн. — Мирмекс, между прочим, так и общаются. И ничего, счастливы.

— Мирмекс — это насекомые, — напомнил Эрик. — У них и брачные танцы, и коллективный разум, и все дела. А мы люди. У нас для этого слова есть.

— И что, слова помогают? — усмехнулся Гэн.

— Иногда помогают. Иногда нет. Но выбора у нас все равно нет.

Камилла, слушая этот разговор, улыбнулась. В этих вечных спорах было что-то уютное, домашнее. Как будто они не летели сквозь гравитационную аномалию на скорости, которую еще пару лет назад считали теоретически невозможной, а сидели на кухне и обсуждали, кто виноват и что делать.

Инженерный отсек гудел, как растревоженный улей. Гэн и его команда — интернациональная сборная из тех, кто умел чинить все, от кофеварки до компрессора пространства, — колдовали над последними панелями новой брони. На стеллажах, аккуратно разложенные, как пирожные в витрине дорогой кондитерской, лежали квадратные плиты толщиной около сорока сантиметров. Они переливались тусклым красно-коричневым блеском

— Красота, — сказал Гэн.

— Ты бы еще бантик на нее приклеил, — проворчал Эрик, который, несмотря на недавний спор, все равно пришел посмотреть. — Для эстетики.

— Бантик не нужен, — отрезал Гэн. — Броня должна быть страшной. Чтобы враг, увидев ее, сразу понимал: сейчас будет больно. И не ему.

— Это ты про наш гель?

— Про него.

Гэн открыл панель, и все увидели.

— Гель из биожелеза, — пояснил Гэн. — При механическом ударе он мгновенно становится твердым. Абсолютно твердым. И распределяет энергию удара по всей площади панели, не давая ей сконцентрироваться в одной точке.

— Как подушка, которая вдруг становится стеной, — уточнил Дайан, который оторвался от своих кулинарных экспериментов и тоже пришел поглазеть.

— Именно, — кивнул Гэн. — А от лазеров и плазмы его спасает высокая теплоемкость водной основы. Гель состоит из воды на семьдесят процентов. Вода, как известно, нагревается медленно. Пока лазер прожжет слой геля, энергия рассеется по всей панели.

— А потом? — спросил кто-то из молодых инженеров.

— А потом — регенерация, — ответил Гэн. — Биоматериал мирмекс, подпитываемый добавками в гель, которые разработали летуны, восстанавливает структуру корпуса панели. Это как кожа на живом организме — затягивается и заживает.

— Только без шрамов, — добавил Эрик. — Ну, почти без.

Он взял в руки небольшой образец геля и сжал его. Субстанция мгновенно затвердела. Эрик разжал пальцы — гель снова стал мягким и полу текучим.

— Это похоже на желе, — сказал он, разглядывая образец на свет, — которое вдруг решило стать бронеплитой. Я бы такое есть не стал.

— Его и не надо есть, — отрезал Гэн. — Его надо вешать на корабль. Вот сюда.

Он указал на схему, которая висела на стене — трехмерную модель «Одиссея» с отмеченными зонами установки. Красным были выделены двигательные отсеки.

— Первые панели пойдут сюда, — Гэн ткнул пальцем в район кормовых двигателей. — Если их пробьют, мы не улетим. Всё остальное — потом.

— Панели будут здесь, — Гэн ткнул пальцем еще раз. Между внешним и внутренним корпусом много места, мы прикрепим их внутри внешнего корпуса.

— А если бы у нас было время, — мечтательно протянул Эрик, — я бы покрыл такими плитками весь корпус. Чтобы «Одиссей» стал похож на броненосца.

Или на черепаху. Или на того самого ящера, которого мы поджарили на той планете. Кстати, как там его мясо, Дайан? Еще осталось?

— Осталось, — отозвался Дайан. — Я приберег на случай, когда будем возвращаться. Думал, шампанское откроем. Но пиво тоже сойдет.

— Какое пиво? — насторожился Жебровский, который, как по волшебству, появился в дверях инженерного отсека именно в тот момент, когда речь зашла о спиртном.

— Никакого, — быстро сказал Эрик, пряча банки за спину. — Вам показалось.

— Мне не показалось, — Жебровский подошел ближе, и его нос, чуткий на запахи, дернулся. — Я чую. Это пиво. Настоящее. Немецкое. И вы собираетесь его пить без меня.

— Семен Семеныч, — начал Гэн, — вы же сами говорили, что в вашем возрасте...

— В моем возрасте, — перебил академик, — уже можно делать все, что хочется, потому что потом будет поздно. А я хочу пива. И не просто пива, а пива по случаю. По случаю того, что мы наконец-то сделали то, что должны были сделать.

— Что именно? — не понял Эрик.

— Броню, — торжественно объявил Жебровский. — Живую броню. Которая лечит себя сама. Которая делает наш корабль похожим на организм. На огромный, железный, летающий организм, который, если его ранить, залижет рану и пойдет дальше. Разве это не повод?

Гэн и Эрик переглянулись. Спорить с Жебровским, когда он в ударе, было бесполезно. Это все равно что спорить с приливом: можно, конечно, но вода все равно намочит.

— Ладно, — сдался Эрик. — Одну банку. И сразу в каюту. Чтобы Лика не видела.

— Я уже вижу, — отозвалась Лика из динамиков. — И фиксирую. Для истории.

— Лика, — жалобно сказал Жебровский, — ты же не выдашь нас?

— Я — искусственный интеллект, — с достоинством ответила Лика. — Я не выдаю. Я сохраняю данные. Для последующих поколений. Чтобы знали, как герои отмечали свои победы.

— Это не победа, — запротестовал Гэн. — Это просто удачное испытание.

— Для истории это одно и то же, — отрезала Лика. — Так что пейте. Я отключу микрофоны. На пять минут.

Они чокнулись прямо у пульта управления, под аккомпанирующий гул работающих двигателей.

— Семен Семеныч, — сказала Лика, — у вас осталось три минуты. Потом я включаю микрофоны. И все узнают, что вы пьете на рабочем месте.

— Мы не пьем, — с достоинством ответил Жебровский, допивая банку. — Мы отмечаем. Это разные вещи. Пьют алкоголики. Отмечают — герои.

— Вы герой, — согласилась Лика. — Но героям тоже положено знать меру.

— Знаю, — вздохнул академик. — Всю жизнь знаю. И всю жизнь эту меру нарушаю. Потому что если бы герои соблюдали меру, они бы никогда не стали героями. Они бы сидели дома, пили чай с печеньками и читали книжки про тех, кто не соблюдал.

— Это вы про себя?

— Это я про всех, — философски ответил Жебровский и, бросив последний взгляд на панели новой брони, вышел из отсека.

Эрик и Гэн остались вдвоем. Банки были пусты, работа — закончена, настроение — на подъеме.

— Знаешь, — сказал Эрик, — а он прав. Мы сделали то, что должны были сделать. Не для галочки, не для отчета, а для того, чтобы выжить.

— И чтобы вернуться, — добавил Гэн.

— И чтобы вернуться, — кивнул Эрик. — Домой.

Они помолчали. Потом Эрик хлопнул Гэна по плечу и направился к выходу.

— Ладно, — сказал он на пороге. — Завтра будем тормозить. А сегодня — отдых. Настоящий. С пивом. И без философии.

— Без философии не получится, — усмехнулся Гэн. — У нас же Жебровский на борту.

— Тогда с философией, — согласился Эрик. — Но в меру.

Он вышел. Гэн остался один. Подошел к иллюминатору, посмотрел на звезды. Дом был близко. Очень близко. И впервые за долгие месяцы он чувствовал, что может просто выдохнуть.

— Лика, — сказал он.

— Да, Гэн?

— Ты запишешь это? Для истории?

— Уже записала, — ответила Лика. — Но не для истории. Для нас. Чтобы помнить.

Глава 22: Перекресток миров

«Стрекоза» отделилась от флота на вторые сутки полета, когда до расчетной точки выхода оставалось чуть больше полусуток. Это произошло так буднично, без всякой торжественности, что Жебровский, дремавший в кресле с трубкой в зубах, даже не сразу понял, что произошло. Он очнулся оттого, что гул двигателей изменил тональность — привычный ровный бас стал чуть выше, словно кто-то снял с плеч тяжелую ношу.

Академик открыл глаза, глянул на экраны и выронил трубку.

— А где наши крылатые? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Куда делись?

— У них здесь рядом родная система, — ответила Лика. На голограмме, развернутой в центре рубки, четко просматривалась траектория: по которой они летели, в этом месте раздваивалась, и уводила в сторону россыпи тусклых красных карликов. Там, по данным летунов, находилась их восстановленная планета. — Выход из коридора выводит их в трех световых годах от дома. Они решили не ждать, пока мы доберемся до Земли.

— Решили, — проворчал Жебровский, нагибаясь за трубкой. — А спросить? Мы же вроде как одной колонной шли. Или в галактике уже отменили правила приличия вместе с эволюцией?

— Семен Семеныч, они оставили прощальное сообщение, — терпеливо сказала Лика. — Вы его проспали.

— Я не спал, я думал, — обиделся академик, но на самом деле он действительно спал и теперь корил себя за это. Прощание с летунами вышло каким-то скомканным, не таким, как хотелось бы. А ведь они прошли вместе через многое — через страх, через потери, через ту самую планету, где их цивилизация едва не превратилась в пепел. Заслужили нормальное прощание. С объятиями, с обещаниями, с дурацкими шутками. А вместо этого — храп в кресле.

Он подошел к иллюминатору, вглядываясь в темноту, где еще минуту назад мерцали огни «Стрекозы». Теперь там было пусто. Только звезды, сжатые скоростью в длинные светящиеся полосы, да легкое фиолетовое марево коридора, медленно пульсировало.

Камилла тоже смотрела туда. Она стояла у соседнего иллюминатора, обхватив себя руками, и чувствовала, как в груди щемит странное, почти забытое чувство. Словно расставалась с родственниками, которых только начала узнавать и уже успела полюбить. Летуны со своим тихим щебетом, своими сложными ритуалами, своей невероятной способностью радоваться жизни даже после того, как их едва не стерли в порошок, стали за эти месяцы чем-то большим, чем просто союзниками. Они стали частью того странного многонационального улья, которым теперь был их маленький флот.

Гэн подошел сзади, встал рядом, но не сказал ни слова. Он просто взял ее за руку — молча, без обычных подколов и язвительных замечаний. Его пальцы, вечно в масле и мелких царапинах, на этот раз были чистыми, и Камилла почувствовала тепло, которое шло от его ладони, и это тепло было сильнее любых слов.

— Семен Семеныч переживает, — мягко сказала Камилла.

— Переживает, — согласился Гэн. — Но виду не подает. У него это профессиональное. Как у меня — ворчать.

Они еще немного постояли у иллюминатора. Камилла вздохнула, отступила от иллюминатора и посмотрела на Гэна. Его лицо в свете голограмм было спокойным, почти безмятежным, но она знала этот взгляд — прищуренные глаза, чуть сжатые губы, легкая складка между бровями. Он тоже скучал. Просто не умел показывать это так, как она.

— Ты думаешь, мы еще увидим их? — спросила она.

— Увидим, — уверенно ответил Гэн. — Они обещали присоединиться к следующей экспедиции. У них там, говорят, новые плантации. Такие фрукты, что у Дайана слюна течет при одном упоминании.

— У Дайана слюна течет при любом упоминании еды. Даже синтезированной.

— Это другое, — авторитетно заявил Гэн. — Синтезированная еда — это просто химия. А у них — натуральное, выращенное под настоящим солнцем.

— Ты становишься сентиментальным, — заметила Камилла.

— Я становлюсь голодным, — поправил Гэн. — Это разные вещи. Сентиментальность — это когда плачешь над старыми фотографиями. А голод — это когда слюна течет при упоминании еды. У Дайана, например, чистая физиология. А у меня — научный интерес к инопланетным сельскохозяйственным технологиям.

— Ну конечно, — Камилла улыбнулась. — Научный интерес. А то, что ты три раза переспрашивал Зару, как они выращивают эти фиолетовые ягоды — это тоже наука?

— Это была разведка, — с достоинством ответил Гэн. — Если мы когда-нибудь осядем на какой-нибудь планете, нам нужно будет знать, что там можно выращивать. А летуны в этом деле специалисты. У них любой камень в сад превращается.

— Ты о саде мечтаешь? — удивилась Камилла. — Ты, который всю жизнь проводит в мастерских?

— Всякую жизнь когда-нибудь приходится менять, — не глядя на нее, сказал Гэн. — Не вечно же нам по галактике мотаться. Когда-нибудь и остепенимся. Где-нибудь на планете, где есть солнце, вода и возможность выращивать свои фрукты.

Он замолчал, и Камилла поняла, что этот разговор для него важнее, чем он показывает. Она сжала его руку, и они пошли прочь от иллюминатора, оставив позади фиолетовое марево коридора.

Флот из двух кораблей — «Одиссей» и «Атлант» — продолжал движение. Коридор сужался, расширялся, пульсировал в такт каким-то своим, неведомым ритмам, и свет на экранах то становился ярче, то почти угасал, словно пространство дышало. В рубке «Одиссея» царила та особенная тишина, которая бывает в дальней дороге, когда все слова уже сказаны, все споры закончены, и остается только ждать.

Лика ждала тоже. Она сканировала пространство каждую секунду, пропуская через свои фильтры терабайты данных, и ни один из них не вызывал тревоги. Пока не вызвал.

В 14:37 по корабельному времени ее сенсоры зафиксировали аномалию. Сначала она подумала, что это ошибка — слишком уж правильной была структура, слишком симметричной. Но ошибки не было. Лика перепроверила данные трижды, прогнала их через все доступные алгоритмы, сверила с показаниями «Атланта», который несся в трехстах километрах правее. Результат был тем же.

— Капитан, — ее голос прозвучал в динамиках, и в нем, несмотря на всю его бесстрастность, отчетливо слышалось напряжение. — Впереди аномалия. Пространство ведет себя так, словно в этом месте кто-то проложил еще одну магистраль. Она пересекает наш коридор под углом 47 градусов.

Макс, который до этого дремал в кресле, мгновенно проснулся и подался вперед, вглядываясь в голограмму, развернувшуюся перед ним. На ней их коридор был изображен широкой голубоватой лентой, уходящей вдаль ровно, как шоссе. А впереди, под небольшим углом, эту ленту пересекала другая — более широкая, в своей геометрии.

— Сбавить скорость до минимальной, — скомандовал он. — Лика, детальное сканирование. Мне нужно знать, что это, откуда оно взялось и не собирается ли оно нас сожрать.

— Сожрать не собирается, — ответила Лика после паузы, которая длилась несколько секунд, но показалась вечностью. На экранах тем временем разворачивалась детальная картина. Второй коридор, который они обнаружили, уходил в сторону почти на двести пятьдесят световых лет и соединял две компактные черные дыры. Одна из них, та, что находилась дальше, была расположена в самом сердце густонаселенного звездного скопления — сотни старых, умирающих светил теснились там, образуя структуру, напоминающую пчелиные соты. — Естественное образование, — продолжала Лика. — Или, по крайней мере, очень древнее.

— Это не просто коридор. Посмотрите сюда.

Он ткнул пальцем в центр перекрестка, где сходились линии, и его голос зазвучал с той интонацией, которую экипаж знал как «сейчас будет открытие».

— Два коридора искривляются и притягиваются к друг другу.

Пока они говорили, Софи в обсерватории лихорадочно работала со спектрографами. Ее пальцы летали по клавишам, выводя на экраны все новые и новые данные. Она чувствовала, что находится на пороге чего-то важного, чего-то, что может перевернуть их представление о галактике.. — Складки пространства, соединенные в единую систему. Как...

— Как метро, — подсказал Жебровский, и в его голосе звучало благоговение. — Галактическое метро. С пересадками, с узлами, с ветками. Только вместо станций — черные дыры. А вместо поездов — те, кто умеет ими пользоваться.

— Сборщики и Хранители, — тихо сказала Камилла. — Они знали об этом. Они использовали эти коридоры, чтобы перемещать свои флоты. Поэтому они появлялись там, где их не ждали. Поэтому их никто не мог догнать.

— Именно, — кивнул Жебровский. — Теперь понятно, почему они всегда на шаг впереди. У них была карта. А у нас — только догадки и надежда на «авось».

Он обошел голограмму кругом, рассматривая ее с разных сторон, и его лицо, освещенное голубоватым светом, казалось почти молодым — так горели его глаза, так жадно он впитывал каждую деталь.

— Но теперь и у нас есть карта, — сказал он, останавливаясь. — Или, по крайней мере, ее часть. Мы знаем, где находится узел. Мы знаем, как он устроен. И если мы сможем нанести на карту все эти коридоры, то путешествия между рукавами галактики станут делом дней, а не столетий, — закончил за него Макс. — И мы сможем не только догонять Сборщиков, но и опережать их.

— И предупреждать других, — добавил Билл. — Тех, кто еще не знает, что враг уже на пороге.

В рубке снова стало тихо. Все смотрели на голограмму, и у каждого в голове крутились свои мысли. Макс думал о том, сколько миров можно было бы спасти, если бы они знали об этой сети раньше. Жебровский — о том, какую цивилизацию нужно иметь, чтобы проложить такие дороги. Камилла — о летунах, которые ушли своей дорогой и теперь, возможно, тоже ищут пути к спасению.

Гэн думал о другом.

— Лика, — спросил он, — а эти коридоры — они только здесь есть? Или их больше?

— Больше, — ответила Лика. — Судя по структуре узла, это лишь одна из многих транспортных развязок.

— Мы сможем пользоваться этими дорогами сами, — закончил Эрик, который до этого молча стоял в стороне, но теперь шагнул вперед. — И не просто пользоваться, а контролировать их. Блокировать, если нужно. Или, наоборот, открывать для союзников.

— Как шлагбаум, — усмехнулся Гэн.

— Как шлагбаум, — согласился Эрик. — Только вместо дачников у нас флоты Сборщиков. А вместо шоссе — складки пространства.

Они переглянулись, и в этом взгляде было что-то большее, чем просто взаимопонимание. Это был тот самый момент, когда два инженера, которые вечно спорят о пустяках, вдруг понимают друг друга без слов.

Размышления прервала Лика. Ее голос, всегда спокойный и ровный, вдруг стал резче, выше, и в нем появились нотки, которых экипаж еще никогда не слышал.

— Капитан, — сказала она. — В двух световых годах от узла сенсоры зафиксировали множество искусственных объектов. Множественные. Их... их много.

На экране, куда Лика вывела данные дальних сенсоров, начали загораться точки. Сначала десяток. Потом два. Потом — сотня. Они выстраивались в идеальные геометрические фигуры — квадраты, треугольники, шестиугольники, — которые не оставляли сомнений. Это был боевой порядок. Выверенный, четкий, безжалостный в своей правильности.

— Классификация? — голос Макса был спокоен, но на лбу выступила испарина.

— Механиды, — ответила Лика, и это слово повисло в воздухе, как приговор. — Двести четырнадцать единиц. Среди них пять крупных объектов, предположительно — флагманы. Размеры флагманов... — она помедлила, словно надеялась, что ошиблась, но ошибки не было. — Размеры флагманов превышают «Одиссей» в 6 раз.

В рубке тихо, и стало слышно, как гудит система жизнеобеспечения. Жебровский медленно опустился в кресло и уставился на экран, где мерцали огни вражеского флота. Двести четырнадцать кораблей. Пять флагманов, каждый из которых мог раздавить «Одиссей», как жука. И все они стояли на страже этого узла — или, возможно, ждали тех, кто осмелится приблизиться.

— Они охраняют его, — тихо сказала Камилла. — Охраняют этот перекресток.

— Или используют, — поправил Жебровский. — Для механидов, которые ненавидят все живое, такие узлы — идеальные точки контроля. Через них можно быстро перемещать свои флоты. И быстро подавлять любые очаги биологической жизни.

— Как на Тау Кита, — голос Билла дрогнул. — Как на планете летунов.

— Как везде, где они побывали, — кивнул академик. — Они не просто уничтожают жизнь. Они делают это системно. Организованно. По расписанию. И этот узел — часть их расписания.

Макс не стал медлить. Он видел достаточно, чтобы знать: когда перед тобой двести четырнадцать кораблей, вооруженных до зубов, а у тебя два крейсера и горстка истребителей, лучшая стратегия — это стратегия, которую они выучили еще на первом контакте со Сферой.

— Всем кораблям, — скомандовал он, и голос его прозвучал в динамиках, разносясь по отсекам «Одиссея» и «Атланта». — Разворот на сто восемьдесят градусов. Уходим обратно в коридор. Максимальная скорость. Лика — передай данные о расположении флота механидов всем союзным флотам. Немедленно. Всем, у кого есть этот канал. Мирмекс, ваурянам, шеркам. Пусть знают.

— Есть, капитан.

«Одиссей» и «Атлант» развернулись так синхронно, будто всю жизнь только тем и занимались, что удирали от превосходящих сил противника. Их двигатели взвыли на предельных оборотах, выжимая из компрессоров все, что те могли дать. Корабли рванули прочь от перекрестка.

— Засекли они нас? — спросил Билл, вцепившись в подлокотники своего кресла. Его лицо на экране было бледным, но голос держался ровно.

— Не уверена, — ответила Лика. — Маскировка работает. Но они явно сканируют пространство. Если бы мы остались там еще на несколько минут...

— Не остались бы, — отрезал Макс. — Мы там вообще не были. Мы просто пролетели мимо.

Он перевел дыхание и оглядел рубку. Жебровский сидел в кресле, уставившись в одну точку. Гэн, склонившись над пультом, что-то быстро вычислял, его пальцы летали по клавишам.

— Мы проскочили, — сказал Гэн, отрываясь от вычислений. — Они не преследуют. Либо не заметили, либо не сочли угрозой.

— Или не захотели связываться, — добавил Эрик. — У них там, может быть, другие задачи. Поважнее, чем гоняться за двумя крейсерами.

— Другие задачи, — повторил Жебровский. Если бы они охраняли перекресток, они бы нас заметили, и стояли рядом с ним или в нем. — Они не знают о нем.

— Но теперь мы знаем, — тихо сказала Камилла. — Знаем, где они. Знаем, что они делают.

— Знаем, — кивнул Жебровский. — И это уже много. Это значит, что мы не слепые котята, которые тычутся в темноту. Это значит, что у нас есть карта. И что мы знаем, где враг.

— И что мы можем предупредить других, — добавил Билл.

— И что мы можем предупредить, — согласился академик. — Как в старые времена: «Внимание, воздушная тревога! Всем в укрытия!». Только теперь это не воздушная тревога, а галактическая. И укрытия — это не подвалы, а целые цивилизации.

— Вы верите, что мы сможем их победить? — спросила Камилла.

— Верю, девочка, — ответил он, не оборачиваясь. — Верю, потому что если не верить, то зачем тогда лететь? Зачем строить корабли, искать союзников, рисковать жизнями? Чтобы просто оттянуть неизбежное? Нет. Чтобы изменить его.

Он повернулся и посмотрел на экипаж — на Макса, который стоял у пульта с непроницаемым лицом, на Гэна, который уже снова склонился над расчетами, на Камиллу, которая все еще смотрела в иллюминатор.

В рубке снова стало тихо. Корабли летели к выходу из коридора, и с каждым часом звезды становились все ярче, все роднее. Впереди была Земля. Позади — флот механидов, который, возможно, уже знал, что кто-то видел их. И готовился к встрече.

Выход из коридора случился ровно в 06:15 по корабельному времени. «Одиссей» и «Атлант» вынырнули из фиолетового марева так плавно, что если бы не показания приборов, никто бы и не заметил — никакого толчка, никакой вспышки, только звезды перестали двигатся и снова стали точками. Обычными, спокойными, неподвижными точками. Как в старые добрые времена, когда они только начинали свой полет.

— Расчетная точка достигнута, — доложила Лика, на этот раз явственно слышалось удовлетворение. — Расстояние до Земли — 10.6 светового года.

Жебровский, который, несмотря на ранний час, уже сидел в рубке с чашкой синтезированного кофе и трубкой в зубах, медленно повернулся к экрану. На нем, среди россыпи звезд, едва заметной точкой мерцало Солнце. Не то яркое, ослепительное светило, которое они видели со стартовой площадки, а просто желтая точка — одна из многих. Но эта точка была их домом.

— Десять и шесть, — повторил он, и голос его дрогнул. — При нашей новой скорости это сколько? Часов двенадцать? Меньше?

— 22 часа 42 минуты, — уточнила Лика. — Если, конечно, не превышать скорость и не нарушать правила дорожного движения.

— Какие правила? — фыркнул академик. — Мы в открытом космосе, Лика. Здесь нет гаишников.

— Есть гравитация, Семен Семеныч. И инерция. И закон сохранения энергии. Который, между прочим, еще никто не отменял.

— Педантка, — проворчал Жебровский, но беззлобно. Он отставил чашку и подошел к иллюминатору, вглядываясь в ту самую желтую точку. — 23 часа. Мы провели в космосе почти год, а до дома теперь — меньше суток.

— Чтобы Дайан не съел все стейки до того, как мы приземлимся, — мрачно сказал Гэн, отхлебывая мате. — Он уже третью ночь не спит, все прикидывает, кому какой кусок достанется.

— А что, есть разница? — удивилась Камилла.

— Еще какая, — Гэн оживился, отставляя кружку. — Вырезка, шея, бедро, хвост — это все разное мясо. И готовить его надо по-разному. Дайан, между прочим, целую классификацию составил. Лика, покажи.

— С удовольствием, — отозвалась Лика, и на экране появилась таблица. — Дайан Игоревич Костиков, инженер-электрик третьего класса, бывший студент пищевого техникума, разработал подробную схему разделки туши мезозойского ящера. Рекомендации по термической обработке, маринадам и соусам прилагаются.

— У него что, техникум за спиной? — удивился Макс.

— Три курса, — подтвердила Лика. — Потом понял, что электричество прибыльнее, и переквалифицировался. Но любовь к мясу осталась.

— Вот это я понимаю — преданность профессии, — усмехнулся Жебровский. — Даже в космосе человек находит себя.

Глава 23: Броня

Эрик, который вошел в рубку последним, с планшетом в руках и сияющей улыбкой на лице, прервал этот гастрономический экскурс.

— Навигационные данные готовы, — объявил он. — Курс проложен. Скорость — крейсерская. До Земли — 20 часов. С таким графиком, — он посмотрел на часы, — мы еще успеем к завтраку.

— К завтраку? — переспросил Жебровский. — Ты хочешь сказать, что мы прилетим, и нас сразу накормят? Ты видел, сколько там народу набежало? Пока они нас встретят, пока обнимут, пока расспросят — мы к полуночи до столовой доберемся.

— В «Кайросе», — сказала Лика, — уже приготовлены апартаменты, медицинский блок и столовая. Маин Иск лично распорядился. Он, кажется, очень ждет.

— Иск? — Макс поднял бровь. — С чего бы такая забота? Он же всегда был: «Делайте, что хотите, только не мешайте».

— Он изменился, — загадочно ответила Лика. — Говорят, когда вы улетели, он полгода не появлялся на публике. Сидел в лаборатории, что-то изобретал. А потом вдруг вышел и сказал: «Мы должны быть готовы. Они вернутся». С тех пор «Кайрос» только и делает, что строит, изобретает, расширяется. К вашему прилету там уже больше миллиона человек живет.

— Миллион? — Жебровский присвистнул. — Это ж целый город! А мы-то думали — временная база, палатки, бытовки. А они, оказывается, столицу отгрохали.

— Не столицу, — поправила Лика. — Форпост. Ворота в космос. Так теперь называют.

— Пафосно, — заметил Гэн.

— Зато точно, — возразил Эрик. — Через «Кайрос» теперь идут все грузы, все корабли, все технологии. Туда переехали лучшие инженеры, ученые, военные. Это не просто база. Это — наш плацдарм. В прямом смысле.

Макс, слушая это, чувствовал, как в груди разливается что-то теплое и немного щемящее. Они улетали в неизвестность почти год назад, и тогда «Кайрос» был просто стройкой в степи — несколько ангаров, горстка людей и одна очень наглая Сфера, которая висела над ними и молчала. А теперь — миллион человек, верфи, лаборатории, целый город, который ждет их возвращения.

— Ладно, — сказал он, вставая. — 20 часов — это не год. Можно и потерпеть. Но пока мы летим, у нас есть время. Чак, ты говорил, хочешь испытать броню в реальных условиях?

Чак, который до этого молча стоял в углу, оживился.

— Так точно, капитан. У нас есть два истребителя, есть мишени, которые мы закрепили на внешней ферме. Если разрешите...

— Разрешаю. — Макс повернулся к Гэну и Эрику. — Вы с ним. Заодно проверите, как наши панели поведут себя под огнем. В теории они хороши, а на практике?

— На практике, — Гэн поднялся, — мы сейчас и узнаем.

Через пятнадцать минут два истребителя — юркие, хищные, с игольчатыми носами и тускло мерцающими лазерными установками — вышли из шлюзов «Одиссея» и заняли позиции в двух километрах от корабля. Мишени, закрепленные на внешней ферме, были видны отчетливо — четыре квадратные панели новой брони, которые еще вчера лежали на стеллажах в инженерном отсеке, а теперь висели в открытом космосе, ожидая своей участи.

— Первый истребитель, — голос Чака в наушниках звучал спокойно, почти лениво, — начинаю обстрел лазером. Мощность — средняя, дистанция — полтора километра.

Желтый луч лазера полоснул по панели, оставляя на ней светящуюся полосу. На «Одиссее» все замерли, глядя на экраны. Гэн, сидевший за пультом контроля брони, впился глазами в показания датчиков.

— Температура панели поднялась на сорок градусов, — доложил он. — Гель начал расширяться, распределяет тепло по всей площади. Визуальных повреждений нет.

— Второй истребитель, — скомандовал Чак, — плазма. Мощность — минимальная.

Ярко-оранжевый сгусток плазмы ударил в ту же панель, и на несколько секунд она превратилась в огненный шар. Когда дым рассеялся, панель выглядела почти так же, как до обстрела — только слегка почерневшая по краям.

— Температура поднялась до двухсот градусов, — голос Гэна звучал напряженно, но спокойно. — Гель выдержал. Началась регенерация. Через 4 часа панель будет как новая.

— А если кинетикой? — спросил Чак.

— Кинетикой пока не надо, — вмешался Эрик. — Мы для этого на Землю везем образцы. Там будут нормальные испытания. С пушками, с торпедами, с тем, что у нас есть. А здесь — только лазер и плазма. И то, — он покосился на Гэна, — потому что Гэн настоял.

— Я всегда настаиваю, — невозмутимо ответил Гэн. — Потому что если мы не проверим броню в полете, то узнаем о ее недостатках в бою. А в бою, как известно, некогда вести журнал наблюдений.

— Сказал человек, который ведет журнал наблюдений даже за собственным сном, — фыркнул Эрик.

На «Одиссее» между тем кипела работа. Лика фиксировала каждую секунду обстрела, каждое изменение температуры, каждую микротрещину, которая возникала и тут же затягивалась под действием геля. Данные стекались на ее серверы, обрабатывались, анализировались, складывались в подробнейший отчет, который потом ляжет в основу новой, еще более совершенной защиты.

— Первая панель восстановилась на семьдесят процентов, — доложила она через полчаса после обстрела. — Вторая — на восемьдесят. Третья, которая получила два попадания подряд, восстановилась на шестьдесят. Геля хватит еще на три-четыре таких обстрела.

— А потом? — спросил Макс.

— А потом в гель нужно будет добавить водички. И добавить питательные вещества, которые разработали летуны. У нас есть запас. На три полные замены.

— Три, — повторил Гэн. — Это значит, что в бою мы можем выдержать три прямых попадания в одну точку, прежде чем броня перестанет регенерировать.

— Если попадания будут последовательными, — уточнила Лика. — Если между ними будет интервал хотя бы в 2-часа, регенерация успеет восстановить большую часть повреждений.

— То есть, — подвел итог Эрик, — наша броня — это как живой организм. Ее можно ранить, но если дать ей время, она залечит раны.

— Как наш Дайан после обеда, — заметил Жебровский. — Тоже раненый, тоже восстанавливается. Правда, не от лазеров, а от переедания.

— Семен Семеныч, — обиженно отозвался Дайан из камбуза, — я не переедаю, я набираюсь сил перед ответственной работой.

— Какой работой?

— Встречей. Там же целая делегация будет. Журналисты, официальные лица, может быть, даже сам Иск. А я, между прочим, герой. Я динозавра нашел. Я его разделывал. Я стейки готовил.

— Ты, — сказал Гэн, — динозавра нашел, когда он на тебя бежал. А разделывал его, когда он уже был мертв. А готовил стейки, когда мы уже летели домой. Так что геройство, Дайан, понятие относительное.

— Зато вкусное, — парировал Дайан. — Попробуй мои стейки — и сразу поймешь, что геройство бывает разным.

— Дайан, — вмешалась Лика, — у вас осталось 600 килограммов мяса. Если вы не перестанете спорить и не начнете готовить, к прибытию на Землю оно испортится. А это, между прочим, стратегический запас.

Дайан что-то проворчал в ответ, но из камбуза больше не высовывался. Судя по запахам, которые вскоре поплыли по коридорам, он все-таки решил последовать совету Лики и приступил к приготовлению прощального обеда.

К концу полета, когда до Земли оставалось всего ничего, и Солнце на экранах превратилось из желтой точки в маленький, но уже различимый диск, флот начал торможение. Двигатели, которые последние сутки работали на пределе, сбавили обороты, и гул, сопровождавший их всю дорогу, стал тише, ниже, почти ласковым.

— Входим в зону действия земных навигационных маяков, — объявила Лика, и в ее голосе появилась та нотка, которую можно было назвать волнением. — Сигнал устойчивый. Нас уже ждут.

На экране связи замигала надпись: «Входящий вызов. Источник — Кайрос».

— Принимай, — сказал Макс, и на экране появилось лицо Маина Иска.

Он изменился за этот год. Похудел, осунулся, под глазами залегли тени, но глаза — глаза горели тем самым огнем, который Макс помнил по первым дням строительства «Одиссея». Только теперь этот огонь был не дерзким, а спокойным, уверенным, как у человека, который знает, что делает, и делает это правильно.

— Вы вернулись, — сказал Иск, и голос его, обычно резкий и деловой, звучал непривычно мягко. — Мы уже не надеялись увидеть вас так скоро. Ваши сообщения... они приходили с таким опозданием, что мы думали — вы где-то на краю галактики.

— Мы и были на краю, — усмехнулся Макс. — Но нашли короткую дорогу. Теперь даже опоздание на ужин можно объяснить только пробками на галактических трассах.

— Пробками? — Иск улыбнулся — впервые за весь разговор. — У нас здесь тоже пробки. Вы не поверите, сколько кораблей теперь летает. Грузовые, пассажирские, военные. «Кайрос» превратился в настоящий порт. Придется вам подождать своей очереди на посадку.

— Мы подождем, — сказал Макс. — Мы привыкли ждать.

— Ждать? — Иск покачал головой. — Вы, Макс, никогда не умели ждать. Вы умели делать. Поэтому и вернулись.

Он замолчал, и на экране было видно, как он переводит взгляд на кого-то, кто стоял рядом с ним. Потом отодвинулся, освобождая место, и на передний план вышла Кия.

Она тоже изменилась. Из девочки-индиго, которая когда-то выступала в ООН с плюшевым единорогом, она превратилась в молодую давушку — все такую же хрупкую, все такую же светлую, но с глазами, в которых появилась та глубина, которая бывает у людей, видевших многое.

— Семен Семеныч, — сказала она, и Жебровский, который до этого сидел в углу, делая вид, что его все это не касается, подался вперед. — Вы там как? Живы?

— Живы, голубушка, живы, — голос академика дрогнул. — И даже, представь, не слишком постарели. Хотя, если честно, постарели. Но это не страшно. Старость, она, знаешь, в космосе быстрее приходит. Потому что там каждая минута — как год. А у нас их было много.

— Много, — кивнула Кия. — Мы здесь тоже считали. Каждый день. Каждую ночь. А когда от вас перестали приходить сообщения, я думала...

— Не надо думать, — перебил Жебровский. — Думать — это моя работа. А твоя — верить. И ждать. Ты ждала?

— Ждала.

— Ну и молодец. — Он вытер глаза, хотя никто не видел, потому что он отвернулся к иллюминатору. — Мы вернулись. И не одни. Теперь у нас есть друзья. И враги. И карта. И дорога домой. А все остальное — детали.

— Детали, — повторила Кия, и в ее голосе послышалась улыбка. — Семен Семеныч, вы всегда говорите, что все остальное — детали. А потом эти детали оказываются важнее всего.

— Потому что я оптимист, — сказал Жебровский. — Оптимисты всегда думают, что главное — это то, что впереди. А детали — это то, что сзади. Но когда оглядываешься, понимаешь: детали и есть жизнь. А главное — это просто повод.

Они еще говорили — о том, что видели, о том, что нашли, о том, что потеряли. Но время шло, и «Одиссей» с «Атлантом» приближались к Земле, и на экранах уже было видно не просто точку Солнца, а голубой шар планеты, из которой они когда-то стартовали.

Кайрос открылся им, когда они вышли на орбиту. Это был уже не тот временный город в степи, который они оставили год назад. Это был настоящий мегаполис — с небоскребами, с парками, за городом были огромные ангары, в которых строились новые корабли. Четыре гигантские верфи, построенные по технологиям мирмекс и ваурян, возвышались над степью, как застывшие волны. Два сухих дока, специально подготовленные для приема «Одиссея» и «Атланта», светились огнями, и вокруг них копошились сотни людей, готовящих стыковку.

— Красота, — выдохнула Камилла, глядя на этот индустриальный пейзаж.

— Теперь — форпост, — поправил Гэн. — Как сказала Лика. Ворота в космос.

— Пафосно, — заметил Эрик, но в его голосе не было обычной насмешки.

— Зато точно, — ответил Гэн.

Стыковка прошла без сучка и задоринки — такого слаженного маневра от двух кораблей, которые только что вернулись из годичного путешествия, не ожидали даже самые опытные диспетчеры. «Одиссей» и «Атлант» заняли свои места в доках, трапы опустились, и шлюзы открылись.

Иск, который стоял в первых рядах, поднялся на трап и молча, по-мужски, пожал руку Максу. Потом повернулся к Жебровскому и протянул ему что-то, завернутое в ткань.

— Что это? — спросил академик, разворачивая сверток.

— Ваша новая трубка, — ответил Иск. — С подогревом, регулировкой затяжки и встроенным фильтром. Чтобы не дымили на приборы. Лика просила.

— Лика? — Жебровский покосился на динамик.

— Я ни о чем не просила, — сказала Лика. — Я просто упомянула, что ваша старая трубка создает помехи для навигационных систем. Иск, кажется, понял не как шутку а как просьбу.

— И правильно понял, — улыбнулся Иск. — Мы должны заботиться о наших героях. Даже если они курят.

— Я не курю, — возразил Жебровский, но трубку взял, примерил, покрутил в руках. — Я философствую. А философия, она, знаете ли, требует антуража. Без трубки мысли не те. Не такие глубокие.

— Теперь будут такие, — пообещал Иск.

Тем временем Кия пробилась сквозь толпу, подбежала к Жебровскому и обняла его так, что академик крякнул и чуть не выронил новую трубку.

— Ты чего, с ума сошла? — спросил он, но руки его обняли девочку в ответ. — Я старый, меня так тискать нельзя. Рассыплюсь.

— Не рассыпетесь, — сказала Кия, не отпуская его. — Вы крепкий. Как наша вера.

— Вера, — повторил Жебровский. — Это хорошо. Но без дела вера — это просто надежда. А у нас, знаешь, теперь дел — выше крыши.

— Знаю, — Кия отстранилась и посмотрела на него снизу вверх. — Иск нам все рассказал. О механидах. О Сборщиках. О сети, которую вы нашли. Мы готовимся.

— Готовитесь, — кивнул Жебровский. — А мы будем готовить вас. Потому что то, что мы видели, — это только начало. Там, в глубине галактики, есть такие силы, о которых вы даже не догадываетесь.

— Но вы вернулись, — сказала Кия. — И вы не одни. Это уже победа.

— Не победа, — поправил Жебровский. — Аванс. Который надо отработать.

В тот же вечер в «Кайросе» устроили торжественный прием. Зал, который когда-то был просто ангаром, теперь сиял огнями, на стенах висели голограммы с видами галактики, а на столах — Дайан постарался на славу — красовались стейки из того самого ящера, жареные, тушеные, запеченные, с приправами из местных фруктов и кореньев.

Представители всех земных государств, собравшиеся в гигантском зале, слушали рассказ экипажа о том, что они видели, с какими расами встретились, какие технологии привезли. А на экранах, развернутых по периметру, были лица союзников — мирмекс, которые сидели в своем улье и щелкали челюстями в знак одобрения; вауряне, шерки, чей флагман «Крылья Свободы» висел на орбите, грозный и прекрасный.

Шер-Кан, чье изображение занимало весь центральный экран, говорил коротко и жестко:

— Мы продолжим освобождать рабов. Это наша миссия. А вам, людям, — он посмотрел на зал, и в его глазах, желтых и внимательных, не было ни тени насмешки, — вам пока стоит заняться модернизацией. Ваши корабли быстры, но слабы. Ваша броня нова, но не проверена. Ваши союзники есть, но их мало. Стройте. Готовьтесь.

— Мы готовимся, — ответил за всех Макс. — И мы знаем, что отступать некуда. Поэтому будем строить. И побеждать.

Поздно ночью, когда прием закончился, и гости разошлись, Макс поднялся на смотровую площадку «Кайроса». Отсюда, с высоты, были видны огни города, верфи, на которых строили новые корабли, и звезды, которые казались такими близкими, что хотелось протянуть руку и достать.

Он стоял у перил, глядя на эту картину, и думал о том, что через несколько недель они снова уйдут в неизвестность. И снова будут рисковать, терять, находить. И снова возвращаться. Потому что это их работа. Их жизнь. Их путь.

— Отдыхаешь, капитан? — раздался сзади голос Жебровского.

Макс обернулся. Академик стоял в двух шагах, держа в каждой руке по стакану. В одной — коньяк, в другой — сок. Как всегда, на всякий случай.

— Отдыхаю, — кивнул Макс. — Думаю.

— О чем?

— О том, что завтра начнется новая глава. И мы в ней будем не просто путешественниками, а солдатами. И не просто солдатами, а...

— А кем? — спросил Жебровский, протягивая ему один из стаканов.

— А я не знаю, — признался Макс, беря коньяк. — Не знаю, как это назвать. Мы ищем, воюем, строим, теряем. Мы — это все сразу. И ничего по отдельности.

— Это называется «жизнь», — сказал Жебровский. — Просто жизнь. Только в космических масштабах. И в ней, знаешь, тоже бывают выходные. И праздники. И моменты, когда можно просто стоять и смотреть на звезды и не думать о том, что завтра надо лететь, воевать, спасать.

— А о чем думать? — спросил Макс.

— А ни о чем, — ответил академик, делая глоток. — Просто смотреть. И радоваться, что ты здесь. Что ты живой. Что твои друзья живы. Что дом — вот он, под ногами. А все остальное — детали. Как я говорил.

— Детали, — повторил Макс. — Вы всегда говорите, что все остальное — детали.

— Потому что это правда, — Жебровский посмотрел на него, и в его глазах, усталых и мудрых, мелькнул тот самый огонек, который Макс видел в них в первый день их знакомства. — Главное — это мы. А все остальное — просто космос. Большой, страшный, интересный. Но — просто космос. А мы — это мы. И пока мы есть, есть и надежда.

Они помолчали. Где-то внизу, в городе, гудели верфи, мигали огни, люди работали, строили, готовились. А здесь, наверху, двое мужчин стояли и смотрели на звезды, и в этом молчании было больше смысла, чем в любой речи.

— Завтра, — сказал наконец Макс, — начнется новая глава.

— Завтра, — согласился Жебровский. — А сегодня — мы дома.

Он поднял стакан.

— За дом, капитан.

— За дом, — ответил Макс.

Они чокнулись, и звон стекла растворился в шуме ночного города, который когда-то был просто стройкой в степи, а теперь стал воротами в космос.

Глава 24: Возвращение или Прокачка 2

Возвращение домой оказалось не концом путешествия, а лишь долгожданной паузой между актами. Макс понял это на второе утро, когда вместо того чтобы спать до обеда, как он планировал, узнал что у него в кабинете Иск с планшетом в руках и картой предстоящих работ, от которой разбегались глаза.

— Два-три месяца плюсом, — сказал Иск, разводя руками. — Быстрее не получится. «Одиссей» и «Атлант» нужно поставить в доки, снять старую броню, установить новую. Космоносец, который мы заложили еще до вашего отлета, требует доработки. Истребители — их почти двести штук — ждут своей очереди на ангарах. А ваши гелевые панели, — он посмотрел на Гэна, который стоял у окна, — еще даже не запущены в производство.

— Мы привезли технологию, — напомнил Гэн. — И образцы. И расчеты. И рекомендации летунов по питательной среде. Чего еще?

— Времени, — ответил Иск. — Чтобы развернуть производство, обучить персонал, наладить контроль качества. Ваши панели — это не бронеплиты, которые можно штамповать как консервные банки. Это биотехнология. Каждая панель должна быть выращена, а не собрана. А выращивание, Гэн, требует времени. Как сад. Посадил — не значит, что завтра поели.

— Сад, — проворчал Гэн, но спорить не стал. Потому что Иск был прав.

Космоносец, который назвали «Ордой» — местные уже успели окрестить его так за внушительные размеры и рой который в нем находился, — достраивался на стапелях четвертой верфи. Это был первый в истории человечества корабль, созданный не для исследований и не для разведки, а для чистого, неприкрытого применения силы. Двести десять истребителей — семьдесят звеньев по три машины, из которых только одна в звене пилотируемая, а остальные 2 — беспилотные, управляемые ведущими и ИИ, — могли превратить любое сражение в избиение. По крайней мере, так утверждали теоретики. Практика, как всегда, должна была все расставить по местам.

Чак, которого назначили командиром «Орды», первым делом обошел корабль пешком. От носа до кормы, от верхней палубы до нижних ангаров, где в на шести палубах теснились истребители, похожие на застывших хищных насекомых. Он шел молча, и только когда вернулся на капитанский мостик, выдавил из себя:

— Двести десять. Семьдесят звеньев. И только треть пилотов — живые. Остальные — железки.

— Железки, которые управляются через ИИ, — поправил Эрик, который сопровождал его в обходе. — И который, между прочим, учился у лучших. У Лики. У шерков. У ваурян. А главное у тебя. Эти железки, Чак, будут видеть цели быстрее тебя, реагировать точнее и не бояться смерти. Потому что для них смерти нет. Есть только задача.

— Твоя специальность, — Эрик похлопал его по плечу, — теперь командовать.

В лабораториях «Кайроса» тем временем кипела работа. Гэн и Эрик, забыв про вечные споры, передавали технологии, добытые у шерков, земным инженерам. Покрытие, отражающее более 99 процентов энергии лазеров, было настоящим прорывом — многослойное диэлектрическое зеркало, где слои селенида цинка и фторида иттрия чередовались с такой точностью, что погрешность измерялась нанометрами.

— Это как луковица, — объяснял Эрик группе технологов, собравшихся вокруг голограммы. — Каждый слой отражает света. Следующий слой отражает то, что пропустил первый. И так — сто двадцать восемь раз.

— Сто двадцать восемь? — переспросил главный технолог, пожилой мужчина с руками, изъеденными кислотой, и глазами, привыкшими к микроскопу. — Это ж сколько времени займет? Каждый слой нужно наносить в вакууме, при строго определенной температуре, с контролем толщины до нанометра.

— Займет, — согласился Эрик. — Но у нас есть 4-5 месяцев. И шерки передали нам свои алгоритмы контроля. Лика их адаптировала под земное оборудование. Так что — работаем.

— Работаем, — кивнул технолог и повернулся к своему планшету, уже прикидывая, как перестроить конвейер.

Гэн тем временем возился с гелевыми панелями. Производство, которое Иск назвал «садом», действительно напоминало выращивание растений. В огромных стерильных боксах, под контролем автоматики, на специальных матрицах росли квадратные и прямоугольные плиты толщиной в сорок сантиметров. Сначала — тонкая пленка биоматериала мирмекс, потом — слой за слоем — гель, питательная среда, армирующие волокна. Все это пульсировало, дышало, меняло цвет от прозрачного до глубокого синего, и к концу третьей недели превращалось в то, что даже бывалые инженеры называли не иначе как «чудом».

— Сорок панелей в день, — докладывал Гэн на утреннем совещании. — Через 3 месяца закроем «Одиссей» и «Атлант». Еще через 2 — космоносец. Истребители — мелочь, их панели маленькие, их можно делать параллельно.

— Вес? — спросил Иск.

— Два-три процента от общей массы корабля. Но живучесть, — он сделал паузу, и на экране развернулись расчеты, — живучесть вырастет на пятьдесят пять процентов. С учетом регенерации — до 80%.

— 80%, — медленно произнес адмирал Гольдман, который присутствовал на совещании по видеосвязи. — Это меняет тактику. Раньше мы рассчитывали на один-два залпа, потом — выход. Теперь можно держать строй дольше.

— Можно, — согласился Гэн. — Но не нужно. Живучесть — это не приглашение к самоубийству. Это запас прочности. На случай, если что-то пойдет не так.

— А что может пойти не так? — спросил кто-то из штаба.

— Все, — ответил Гэн. — Как показывает практика.

Яков Гольдман, которому предстояло стать главным человеком в новой космической иерархии, появился в «Кайросе» через неделю после возвращения экспедиции. Макс, Билл и Чак были вызваны в штаб космического флота — здание из стекла и бетона, выросшее на месте старых складов, где когда-то хранились запасы топлива для первых испытательных полетов.

Гольдман встретил их в своем кабинете на верхнем этаже, откуда открывался вид на всю верфь. Это был человек лет шестидесяти, с седыми висками и спокойными, внимательными глазами, которые, казалось, видели все и сразу. Русское происхождение выдавал только легкий акцент, въевшийся в речь за долгие годы работы в NASA, да привычка жевать незажженную сигару — наследие тех времен, когда курить в помещениях еще не запрещали.

— Садитесь, — сказал он, кивнув на кресла. — Разговор долгий.

Макс сел, оглядывая кабинет. Ничего лишнего — стол, пара кресел, голографический проектор, стена, на которой вместо картин висели схемы первых космических аппаратов. «Восток», «Аполлон», «Шаттл», потом — «Одиссей». Эволюция человеческой мечты, выстроенная в хронологическом порядке.

— Я следил за вашим полетом, — сказал Гольдман, раскуривая сигару — на этот раз по-настоящему. — Каждый день. Каждый отчет. Каждую потерю. — Он помолчал, глядя в окно, где на стапелях дымились корпуса новых кораблей. — Вы сделали то, чего не делал никто. Вышли за пределы. Нашли союзников. Привезли технологии. И при этом, — он повернулся к ним, и в его глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку, — умудрились не погибнуть. Это дорогого стоит.

— Нам помогали, — сказал Билл.

— Знаю. — Гольдман кивнул. — Мирмекс, вауряне, шерки, летуны. Хорошие союзники. Надежные. Но союзники — это не армия. А армия, господа, — это то, что мы должны создать сами.

Он встал, подошел к голографическому проектору, и над столом развернулась карта — та самая, которую привезли с собой путешественники, с нанесенными на нее коридорами, узлами, опорными точками.

— Теперь у нас есть враг, — продолжал Гольдман. — Не абстрактный, не гипотетический, а реальный. Механиды. Сборщики. Крэш, которые не все еще освобождены. И мы знаем, где они. Знаем, как они перемещаются. Знаем, что они сильнее.

— Намного сильнее, — уточнил Чак.

— Намного, — согласился Гольдман. — Поэтому воевать в открытую мы не будем. Будем искать слабые места. Будем иследовать и освобождать тех, кого они поработили. И будем готовиться к тому дню, когда сможем дать бой.

— Когда это будет? — спросил Макс.

— Не знаю, — честно ответил Гольдман. — Может, через год. Может, через десять. Может, через сто. Но этот день наступит. И мы должны быть к нему готовы.

Он отключил проектор, вернулся за стол, посмотрел на каждого из них по очереди.

— Поэтому, господа, я прошу вас об одном. Когда вы уйдете в следующую экспедицию — а вы уйдете, я знаю, — вы будете согласовывать с землей ответственные и значимые решения . Не потому, что мы умнее. Не потому, что мы лучше знаем, как вам поступать. А потому, что за вами — Земля. И каждое ваше решение, каждое ваше слово, каждый ваш шаг может обернуться для нас войной. Или миром. Или смертью. Я не хочу умирать, господа. И вы, надеюсь, тоже.

Макс слушал и чувствовал, как где-то внутри закипает привычное сопротивление. Согласовывать. Докладывать. Получать разрешения. Все то, от чего они бежали, когда начинали этот проект. Все то, что едва не погубило «Одиссея» еще до старта.

Но Гольдман смотрел на него спокойно, без вызова, и Макс понимал: это не тот чиновник, который душит инициативу бумагами. Это человек, который тоже хочет выжить. И который знает, что в одиночку не выжить никому.

— Мы будем согласовывать, — сказал он наконец. — Но с условием.

— С каким?

— Вы не будете нам мешать. Если мы говорим, что надо лететь — мы летим. Если говорим, что надо стрелять — мы стреляем. Если говорим, что надо уходить — мы уходим. Без согласований, без комитетов, без «давайте подумаем». Потому что в космосе, адмирал, времени думать нет.

Гольдман посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— Договорились. Вы летаете и стреляете. Мы обеспечиваем тыл, производство, пополнение. И, — он усмехнулся, доставая из ящика стола бутылку коньяка и три стакана, — встречаем вас, когда возвращаетесь.

Он разлил коньяк — ровно по три пальца, по-старинке, — поднял свой стакан.

— За тех, кто в космосе. И за тех, кто их ждет.

— За тех, кто возвращается, — поправил Макс.

— И за тех, кто возвращается, — согласился Гольдман.

Чокнулись. Выпили. Коньяк оказался хорошим — старым, выдержанным, с тем самым вкусом, который Жебровский называл «вкусом терпения».

— Вы, наверное, знаете, — сказал Гольдман, ставя стакан, — я ведь тоже из русских. Из тех, кто уехал в девяностые. Работал в NASA, потом — в этом вашем... — он махнул рукой в сторону верфи, — космическом цирке. И знаете, что я понял за эти годы?

— Что? — спросил Билл.

— Что космос — это не про технологии. И не про скорость. И даже не про войну. Космос — это про то, чтобы не остаться одним. Мы, русские, американцы, и вы китайцы — он посмотрел на Чака это знаем. Потому что всегда были одни. А теперь, — он посмотрел на карту, которая все еще висела на стене, с нанесенными на нее коридорами и узлами, — теперь мы не одни. У нас есть союзники. И враги. И дороги, по которым можно лететь. И, надеюсь, достаточно ума, чтобы не потерять все это.

Он помолчал, потом добавил уже тише:

— Я читал ваши отчеты. Про механидов. Про Сборщиков. Про то, что они делают с живыми мирами. И знаете, что меня поразило больше всего? Не масштаб. Не жестокость. А система. Они действуют как программа. Как алгоритм. Пришли, увидели, переработали. Ни эмоций, ни сомнений, ни выбора. И если мы хотим победить, мы должны быть другими. Должны уметь выбирать. Должны уметь сомневаться. Должны уметь быть людьми.

— Это вы сейчас про что? — спросил Чак.

— Про то, — Гольдман усмехнулся, — что я подписал приказ о формировании новой эскадры. «Одиссей», «Атлант», «Орда». И «Аргонавт».

— «Аргонавт»? — переспросил Макс.

— Маленький корвет. Разведчик. С квантовым двигателем, компрессором пространства, усиленными импульсниками. Напичкан навигационным и астрономическим оборудованием так, что, говорят, звезды сами ему координаты шепчут. Летающий телескоп. Команда Иска достраивает его к вашему отлету. Гольдман включил проектор.

— Будем хором ответили все трое.

Вернулись они в «Кайрос» уже под вечер. Солнце садилось за степью, и огни верфи зажигались один за другим, превращая город в гигантскую новогоднюю елку. В ангарах гудели двигатели, сверкала сварка, пахло металлом, озоном и тем особенным запахом, который бывает только на стройках, где создают будущее.

— Ну что, — спросил Жебровский, когда они зашли в кают-компанию, где он сидел с трубкой и газетой — настоящей, бумажной, которую Иск специально для него выписывал. — Что сказал новый царь?

— Не царь, — поправил Макс. — Адмирал.

— Царь, — отмахнулся академик. — Адмирал — это когда флот. А когда у тебя вся космическая программа под контролем — это царь. Хороший, плохой — не важно. Главное, что у нас теперь есть начальник. Которому мы должны подчиняться.

— Не подчиняться, — сказал Макс. — Согласовывать.

— Ах, согласовывать, — Жебровский отложил газету. — Это еще хуже. Подчиняться просто: сказали «делай» — делаешь. А согласовывать — это доказывать, убеждать, спорить. Это, знаешь ли, утомляет.

— Вы согласовывали, когда мы начинали этот проект? — спросил Билл.

— Согласовывал, — признался Жебровский. — И утомился. До сих пор не отошел. Поэтому теперь, — он посмотрел на них поверх очков, — согласовывать будете вы. А я буду — как это называется? — консультировать. Да. Консультировать. Потому что в моем возрасте консультировать полезнее, чем командовать. Меньше ответственности.

— Вы, Семен Семеныч, — сказал Макс, — всегда находите способ снять с себя ответственность.

— Не снять, а разделить, — поправил академик. — Это разные вещи. Снять — значит убежать. Разделить — значит сделать так, чтобы нести ее было легче. Вместе, знаете ли, и груз легче. И дорога короче. И враг не так страшен.

Он помолчал, глядя в окно, где на стапелях достраивался «Аргонавт».

— «Аргонавт», — сказал он. — Хорошее имя. Для тех, кто ищет. И для тех, кто возвращается. Золотое руно, знаете ли, оно не только в мифах бывает. Иногда оно — вот, под носом. Только его надо разглядеть.

Они сидели в кают-компании, глядя на огни верфи, и каждый думал о своем. Макс — о том, что через 5-6 месяцев они снова уйдут в неизвестность. Билл — о письме, которое так и не дописал. Камилла — о том, что Гэн стал реже спорить и чаще молчать. Гэн — о том, что гелевые панели для «Аргонавта» нужно успеть сделать до отлета. Чак — о двухстах истребителях, которые ждали его в ангарах несущего крейсера. Жебровский — о том, что старая трубка, которую ему подарил Иск, все-таки дымит сильнее, чем нужно, и что надо бы попросить новую. Или не надо. Потому что дым — это тоже часть философии. Как и ожидание. Как и дорога. Как и возвращение.

За окном гудели верфи, сверкала сварка, люди работали, строили, готовились.

Вызов в штаб космического флота застал Софи врасплох. Она как раз заканчивала разборку спектрограмм с планеты динозавров — надеялась найти там что-то, что объяснило бы аномальное поведение местной фауны, — когда на планшете замигал значок срочного вызова. Гольдман. Лично. Без объяснения причин.

В кабинете адмирала она была ровно через пятнадцать минут. Гольдман сидел за столом, перед ним — две чашки кофе. Одна, судя по пару, была свежей, вторая — уже остывшей. Ждал, значит, не меньше получаса.

— Присаживайтесь, мадам Лучко, — сказал он, кивнув на кресло. — Кофе будете?

— Буду, — ответила Софи, садясь. — И, пожалуйста, просто Софи. «Мадам» звучит так, будто я должна председательствовать на заседании Евросоюза. А я, слава богу, оттуда сбежала.

— Сбежали, — Гольдман усмехнулся, пододвигая свежую чашку. — Многие мечтали, а вы сделали. И не просто сбежали, а улетели к черту на рога. И вернулись. С динозаврами. И с картой всей галактики.

— Не всей, — поправила Софи. — Только маленького кусочка. Но достаточно, чтобы заблудиться.

— Чтобы не заблудиться, — Гольдман откинулся в кресле, — нам нужны хорошие карты. И хорошие картографы. Вы, Софи, — лучший картограф из тех, кто у нас есть. Поэтому я хочу предложить вам должность.

Он помолчал, давая ей время удивиться, и продолжил:

— Командир исследовательского корвета «Аргонавт». Корабль маленький, юркий, напичкан оборудованием так, что даже звезды удивляются. Экипаж — двадцать человек. Задачи — разведка, картографирование, поиск артефактов. И, если повезет, — первый контакт.

Софи слушала и чувствовала, как внутри поднимается знакомая волна сопротивления. Командир. Ответственность. Бумаги. Совещания. Все то, от чего она бежала, когда согласилась лететь на «Одиссее».

— Адмирал, — сказала она, ставя чашку, — я не командир. Я исследователь. Я люблю смотреть на звезды, а не на отчеты. Я привыкла к своей команде — к Камилле, к Тому, к Жебровскому, который вечно курит в неположенных местах. Я не хочу начинать все сначала.

— А кто говорит о «сначала»? — Гольдман поднял бровь. — Ваша команда никуда не денется. Камилла остается на «Одиссее», Том, насколько я значю, вообще никуда не собирается переходить. И более того, «Аргонавт» будет работать в тесной связке с флотом. Бóльшую часть времени — пристыкованным к космоносцу «Орда». Вы не будете одиноки. Вы будете — как разведка. Которая всегда возвращается. У вас самый быстрый корабль.

— Пристыкованным, — повторила Софи. — То есть я буду сидеть в своем корвете, прилепленном к брюху огромного корабля, и ждать, когда меня отстыкуют?

— Не ждать, — поправил Гольдман. — Готовиться. Анализировать. Планировать. Вы, Софи, — он посмотрел на нее внимательно, без обычной адмиральской строгости, — не просто исследователь. Вы — человек, который прошел через Европарламент и не сломался. Который убедил ученых, чиновников и военных в том, что «Одиссей» нужен. Который не побоялся полететь в неизвестность. Нам нужны такие люди. Нам нужен ваш опыт. Ваше чутье. Ваше умение находить общий язык с теми, кто не похож на вас.

Он замолчал, давая ей время переварить услышанное. Софи смотрела в окно, где на стапелях дымились корпуса новых кораблей, и чувствовала, как внутри нее что-то постепенно переворачивается. Командир «Аргонавта». Звучало не так ужасно, как казалось в первую минуту. И даже, если честно, чуточку приятно.

— Я подумаю, — сказала она наконец.

— Не надо думать, — Гольдман усмехнулся. — Надо соглашаться. А думать — потом. Когда вернетесь. И будете сидеть в каюте и удивляться: «И как я на это согласилась?». Так всегда бывает.

— Вы по себе судите?

— По себе, — кивнул он. — И по всем, кого знаю. Согласие на ответственность — это как прыжок в холодную воду. Долго думать нельзя. Пока думаешь — замерзнешь. Надо просто шагнуть. А там — вода окажется теплой. Или не очень. Но ты уже в ней, и назад не вернешься.

— Вы уверены, что вода будет теплой?

— Нет, — честно ответил Гольдман. — Но уверен, что вы справитесь. Потому что справлялись и не с таким.

Софи вздохнула, взяла чашку, отпила остывший уже кофе, поморщилась.

— Ладно, — сказала она. — Я согласна. Но с условием.

— С каким?

— Я возьму с собой Тома Крида. В помощники. Он астроном, он умный, он спокойный и, — она усмехнулась, — он умеет меня слушать. Это редкое качество, знаете ли.

— Знаю, — кивнул Гольдман. — У меня самого такие люди в штабе. Держись за них. Без них — как без рук.

— И без мозгов, — добавила Софи.

— И без мозгов, — согласился адмирал.

Он поднялся, протянул руку. Софи встала, пожала ее. Рука у Гольдмана была сухая, твердая, с длинными пальцами — руки человека, который привык работать не только с бумагами, но и с техникой.

— Поздравляю, командир, — сказал он. — Теперь у вас есть корабль. И команда. И полная свобода действий в пределах разумного.

— А что значит «в пределах разумного»? — спросила Софи.

— Это значит, — Гольдман усмехнулся, — что если вы решите нырнуть в черную дыру, вы сначала доложите. Мы подумаем. И, скорее всего, запретим. Но вы все равно нырнете. Потому что вы — исследователь. А исследователям, знаете ли, запреты — как красная тряпка для быка.

— Это вы про себя? — улыбнулась Софи.

— Это я про всех нас, — ответил Гольдман. — Удачи вам, Софи. И пусть звезды будут к вам благосклонны.

Она вышла из кабинета и уже в коридоре, на ходу, набрала номер Тома. Тот ответил не сразу — видимо, был в лаборатории, где вечно шумно.

— Том, — сказала она, — собирай вещи. Мы улетаем.

— Куда? — спросил он.

— Не знаю. Но на новом корабле. И я теперь командир.

В трубке повисла пауза. Потом Том сказал спокойно, с той самой невозмутимостью, за которую Софи его и ценила:

— Хорошо. Я всегда знал, что ты до этого дойдешь. Вопрос времени.

— И ты не удивлен?

— Нет. Я готовил чемоданы еще когда мы вернулись.

Софи рассмеялась и, не прощаясь, отключила связь. В коридоре штаба было пусто и тихо, только за окном гудели верфи, и запах гари и озона просачивался даже сквозь герметичные стекла. «Аргонавт», — подумала она, глядя на удаляющуюся точку в небе, где, наверное, сейчас достраивали ее новый корабль. — Аргонавт. Звучит как начало новой легенды.

Глава 25: Альянс

Шесть месяцев. Ровно столько времени заняла доводка, модернизация и переоснащение флота. То, что планировали сделать за два-три месяца, растянулось вдвое — как это обычно и бывает, когда хочешь сделать «как лучше». Гэн, который лично контролировал установку гелевых панелей на «Одиссее», «Атланте» и «Орде», клялся, что никогда больше не свяжется с биотехнологиями. Эрик, который за это время успел трижды переработать схему питания беспилотников, только усмехался и напоминал коллеге, что тот сам вызвался.

— Ты мог сидеть в лаборатории и считать баллистику, — говорил Эрик, когда они в очередной раз сцепились в споре о том, стоит ли добавлять в гель наночастицы ваурянского титана.

— Без меня они бы еще полгода возились, — огрызался Гэн. — А так — всего шесть месяцев. И то, потому что Иск пригрозил, что уволит половину инженеров, если к сентябрю не закончат.

— И уволил?

— Нет. Просто перестал платить сверхурочные. Это подействовало лучше.

В «Кайросе» тем временем готовились к проводам. Город, выросший из палаточного лагеря и нескольких ангаров, теперь имел собственный выставочный центр, тридцать гостиниц, 6 десятков ресторанов и даже парк с фонтаном, в центре которого стояла точная копия «Одиссея» в масштабе один к десяти. Местные жители, которых за полгода набралось уже под два миллиона, относились к космонавтам с той особой смесью уважения и фамильярности, которая бывает только в городах, где космос — не мечта, а работа.

На прощальный ужин собрали всех. Не только экипажи «Одиссея», «Атланта» и «Орды», но и техников, инженеров, ученых, чиновников — всех, кто так или иначе был причастен к тому, что флот наконец-то готов к новому старту. Зал выставочного центра, который в обычные дни принимал конференции по квантовой физике и выставки последних достижений космической промышленности, сегодня был украшен голограммами звездных карт, портретами первых космонавтов и, почему-то, живыми цветами. Огромные букеты роз, лилий и еще каких-то экзотических растений, доставленных из оранжерей «Кайроса», стояли на каждом столе, и их запах, смешиваясь с ароматами жареного мяса, создавал ту особую атмосферу, которая бывает только на прощальных ужинах — когда еще не ушли, но уже скучают.

В центре зала, под прицелами десятков камер, сидела Софи. Новый командир «Аргонавта» — самого быстрого, самого совершенного и самого дальнобойного корабля из всех, что когда-либо строило человечество. Она была в парадной форме — темно-синем кителе с золотыми нашивками, которые означали, что перед вами не просто исследователь, а командир, имеющий право принимать решения без согласования с Землей. Правда, Гольдман, который лично утверждал этот перечень, потом долго смеялся и говорил, что «без согласования» — это чисто теоретически, а на практике Софи будет докладывать каждые шесть часов. Но форма — она и есть форма.

— Как вы себя чувствуете, мадам Лучко? — спросила корреспондентка главного космического канала, молодая женщина с микрофоном и глазами, которые видели слишком много пресс-конференций, чтобы чему-то удивляться. — Ответственная миссия, новый корабль, полная неизвестность...

— Чувствую себя, — Софи улыбнулась той улыбкой, которую когда-то репетировала перед зеркалом в Европарламенте, а теперь использовала для того, чтобы не послать всех куда подальше, — как человек, который наконец-то получил ключи от машины своей мечты и теперь боится ее поцарапать.

— Но вы же опытный пилот, — не отставала корреспондентка. — Вы летали на «Одиссее», участвовали в боях, открывали новые миры...

— Летала, участвовала, открывала, — кивнула Софи. — Но «Одиссей» — это большой, надежный, немного неповоротливый грузовик. А «Аргонавт» — это спортивный автомобиль. Разница, знаете ли, как между автобусом и «Феррари». В автобусе можно выпить чай, почитать газету, подремать. А в «Феррари» — только успевай руль крутить.

Вокруг них собралась небольшая толпа. Бывшие коллеги Софи по Европарламенту, которые когда-то крутили пальцем у виска, когда она рассказывала о своем решении лететь на «Одиссее», теперь смотрели на нее с той особой смесью зависти и восхищения, которая бывает только у людей, которые остались на берегу и теперь кусают локти. Одна из них — дама в строгом костюме, с идеальной укладкой и голосом, от которого у Софи когда-то сводило скулы, — подошла поближе и, сделав вид, что они старые подруги, спросила:

— Софи, дорогая, а тебе не страшно? Все-таки одной командовать, без прикрытия...

— Без прикрытия? — переспросила Софи, и в ее голосе появилась та нотка, которую Гэн называл «французская вежливость, за которой скрывается желание убить». — Ты, наверное, не в курсе, но «Аргонавт» будет работать в связке с космоносцем «Орда». Это двести десять истребителей, Чак Ил на борту и целый флот союзников в придачу. Какое уж тут «без прикрытия»?

Дама смутилась, пробормотала что-то про «конечно-конечно» и отошла в сторону. Софи посмотрела ей вслед и подумала, что, наверное, все-таки правильно сделала, что сбежала из этого мира. Там, в Европарламенте, она была просто одной из многих. А здесь — командиром. И это стоило всех страхов, всех сомнений и всех бессонных ночей.

Макс и Билл сидели за соседним столом, окруженные толпой журналистов, которые, как мухи на мед, слетелись на запах сенсации. Макс рассказывал о боях с Крэш с той спокойной, почти скучающей интонацией, которая бывает у людей, привыкших к тому, что их спрашивают об одном и том же в сотый раз.

— Нет, мы не использовали кинетику в рукопашной, — говорил он, отвечая на очередной вопрос. — В рукопашной мы использовали то, что было под рукой. А под рукой были лазеры, плазма и, извините, кулаки. Потому что когда враг лезет в шлюз, уже не до стратегии.

— А правда, что вы лично сражались с ящером? — спросил молодой репортер, который, судя по блеску в глазах, видел слишком много боевиков.

— С каким ящером? — удивился Макс.

— Ну, с тем самым, который пробрался на борт...

— А, это, — Макс махнул рукой. — Это был не ящер. И он не сражался, он помогал. Просто он был очень большой. И очень шумный. И очень напуганный.

Билл, сидевший рядом, только покачивал головой. Он уже давно понял, что лучшее, что можно сделать в разговоре с журналистами, — это говорить правду, но не всю. И уж точно не рассказывать о том, как он плакал, когда нашел тело инопланетного ребенка на корабле-призраке. Это было его личное. И не для камер.

В другом конце зала, у стены, где было чуть потише, сидел Жебровский. Он был без пиджака — где-то потерял по дороге, — с расстегнутой верхней пуговицей рубашки и с неизменной электронной трубкой, которую Иск, несмотря на все запреты, снабдил специальным ароматизатором, чтобы дым пах не синтетикой, а настоящим табаком.

Вокруг него собралась небольшая группа — в основном молодые ученые, которые приехали в «Кайрос» со всего мира, чтобы прикоснуться к легенде.

— Семен Семеныч, — спросила девушка с астрофизическим факультетом МГУ, — а какое у вас было настроение, когда вы впервые вошли в Сферу?

— Настроение, голубушка, — Жебровский выпустил облако дыма и посмотрел на нее поверх очков, — было, как у человека, который пришел на свидание и боится, что его не узнают. Потому что я ждал этого всю жизнь. А когда дождался — испугался. Но виду не подал. Потому что старикам, знаете ли, бояться не положено. Им положено быть мудрыми. А мудрость — это когда боишься, но делаешь вид, что не страшно.

— А романтика? — спросил кто-то из парней. — Космос — это же романтика?

— Космос — это, — Жебровский затянулся, подумал, — когда ты летишь сто двадцать световых лет, а дома тебя ждет только чайник с кипятком. Вот это, знаете ли, романтика. Когда ты готов пожертвовать комфортом ради того, чтобы увидеть то, что никто не видел. И когда ты возвращаешься, ты понимаешь: оно того стоило.

Он говорил, и молодые ученые слушали, раскрыв рты. Кто-то записывал на диктофон, кто-то просто смотрел и впитывал каждое слово. А Жебровский рассказывал — о том, как они нашли артефакт в Марианской впадине, как встретили мирмекс, как дрались с Крэш, как открыли сеть складок космоса. И в каждом его рассказе была не только правда, но и та самая щепотка юмора, без которой, как он считал, любая история превращается в скучный отчет.

— А вот, кстати, и наша главная острячка, — сказал он вдруг, указывая куда-то в толпу.

Из-за колонны вылетел маленький дрон. Не тот, которым Лика пользовалась на «Одиссее», — новый, более изящный, с голографическим проектором, который позволял ей проецировать свое лицо в воздухе. Сегодня Лика выбрала образ молодой женщины в летном комбинезоне, с пилоткой набекрень и с тем самым выражением лица, которое у людей называется «ух ты, сколько народу, сейчас всех подколю».

— Семен Семеныч, — сказала она, подлетая к академику, — вы опять рассказываете, какой вы старый и мудрый?

— А что, не похож? — спросил Жебровский.

— Похожи, — согласилась Лика. — Но мудрость, знаете ли, в количестве прожитых лет не измеряется. А то бы черепахи давно уже защитили диссертации.

— Ты, голубушка, — усмехнулся академик, — сегодня в ударе.

— Я всегда в ударе, — ответила Лика, разворачиваясь к толпе. — Просто обычно меня никто не слушает. А сегодня — слушают. Потому что я в центре внимания. И, между прочим, заслужила.

— Чем? — спросил кто-то из журналистов, который, услышав про дрон с искусственным интеллектом, подбежал поближе.

— Тем, что таскала Гэна на себе, когда он застрял в вентиляции, — Лика сделала паузу и добавила: — Правда, он не знает. Я ему не говорила. Он думает, что сам выбрался.

— Лика! — донесся из-за стола голос Гэна, который, конечно же, все слышал.

— Ой, — сказала Лика, изображая испуг. — Кажется, меня засекли. Придется улетать. Но прежде, чем я скроюсь, хочу сказать: Семен Семеныч, вы обещали мне, что когда мы вернемся, я смогу попробовать настоящий борщ. Где борщ?

— Борщ, — Жебровский развел руками, — кончился. Дайан съел.

— Как кончился? А на завтра?

— На завтра, — академик подмигнул, — будет новый. Синтезированный. Со вкусом настоящего.

— Это нечестно, — сказала Лика.

— Жизнь, девочка, вообще нечестная штука, — ответил Жебровский. — Привыкай.

Лика сделала вид, что обиделась, развернулась и улетела за другой стол, где ее уже ждали техники, которым не терпелось узнать, как она умудряется управлять дроном и одновременно следить за работой реактора «Одиссея».

— Она у нас, знаете, — сказал Жебровский, глядя ей вслед, — штучная. Таких больше нет. И не будет. Потому что для того, чтобы сделать такую, как она, надо иметь либо гениальный ум, либо безумное везение. А у нас было и то, и другое. Поэтому и получилась.

— А она не опасна? — спросил кто-то из молодых ученых. — Все-таки искусственный интеллект с почти полной свободой...

— Опасна, — кивнул Жебровский. — Как любой живой организм. Но мы, знаете ли, тоже опасны. И тем не менее нас не выключают. Потому что выключать живое — это негуманно. А Лика, — он посмотрел в сторону, где дрон уже парил над столом Гэна и Камиллы, — она живая. Как мы. Только железная.

Гэн и Камилла сидели в самом центре зала — не потому, что хотели внимания, а потому, что так распорядились организаторы. «Первый роман в космосе» — эта формула, придуманная кем-то из журналистов еще после возвращения «Одиссея», теперь кочевала из газеты в газету, обрастая подробностями, домыслами и откровенными небылицами.

— Скажите, — спросила корреспондентка, которая специализировалась на светской хронике и, кажется, впервые в жизни оказалась так близко к настоящим героям, — как вы поняли, что влюблены друг в друга? В космосе же нет романтических ресторанов, прогулок при луне...

— Романтических ресторанов нет, — согласилась Камилла. — Зато есть иллюминаторы, через которые видно всю галактику. И, знаете, когда смотришь на звезды, которые никогда не видел никто, кроме тебя и твоего спутника, это романтичнее любого ресторана.

— А вы? — корреспондентка повернулась к Гэну. — Что вы почувствовали, когда поняли, что влюблены?

Гэн, который обычно избегал таких разговоров, сегодня был настроен философски.

— Я понял, — сказал он, — что мне перестало хотеться спорить по пустякам. Раньше я мог спорить с Эриком часами о том, какая гайка лучше. А потом — перестал. Потому что понял: есть вещи поважнее гаек.

— И что же это за вещи?

— Камилла, — просто ответил Гэн.

Корреспондентка покраснела, и даже видавшие виды операторы заулыбались. Камилла сжала руку Гэна под столом и подумала, что, наверное, все-таки правильно сделала, что когда-то научила его заваривать мате. Не потому, что мате был вкусным. А потому, что это стало их общим ритуалом. Тем, что связывало их сильнее, чем любые слова.

За окнами выставочного центра уже темнело. Огни верфи зажигались один за другим, и где-то там, на стапелях, «Одиссей», «Атлант», «Орда» и маленький, юркий «Аргонавт» ждали своего часа. Завтра — старт. А сегодня — прощальный ужин. Последний вечер на Земле перед тем, как снова уйти в неизвестность.

Жебровский, который к этому времени уже успел выпить три бокала, съесть два пирожных и рассказать пять анекдотов, поднялся и, ни к кому не обращаясь, произнес:

— Ну что, девочки и мальчики, и все остальные, кто нас слышит. Завтра — в путь. А сегодня — давайте просто посидим. Потому что когда мы вернемся, этих звезд уже не будет. Будут другие. И мы будем другими. Но это, знаете ли, не страшно. Потому что мы — это мы. А все остальное — просто космос.

Он поднял бокал, и все, кто был в зале, подняли свои.

— За тех, кто улетает, — сказал он. — И за тех, кто остается. За тех, кто ждет. И за тех, кто возвращается.

— За возвращение, — отозвались из зала.

Чокнулись. Кто-то — чашкой, кто-то — стаканом, кто-то — просто поднял руку. А Лика, которая парила под потолком, включила проектор, и над залом зажглась голограмма — звездная карта, которую они составили за время своего путешествия. Карта, на которой были отмечены все их победы, все их потери и все дороги, по которым им предстояло идти.

— Это вам, — сказала Лика. — На память. Чтобы не забывали, куда лететь.

— Спасибо, голубушка, — кивнул Жебровский. — Не забудем.

Он посмотрел на карту, потом на Софи, которая стояла в окружении журналистов, на Макса и Билла, которые устало улыбались, на Гэна и Камиллу, которые, кажется, уже забыли про всех и смотрели только друг на друга. И подумал: а ведь это и есть то, ради чего они все это затеяли. Не ради звезд. Не ради технологий. Не ради славы. А ради того, чтобы вот так — сидеть в зале, где пахнет жареным мясом и цветами, и знать, что завтра начнется новая глава. И что они ее напишут. Вместе.

Старт назначили на рассвете. Не потому, что в космосе есть утро или вечер, а потому, что так сложилась традиция — улетать налегке, когда город еще спит, а небо над степью только начинает розоветь. Макс стоял у иллюминатора своего нового кресла на «Одиссее» и смотрел, как огни «Кайроса» постепенно гаснут, превращаясь в тонкую светящуюся полосу вдоль горизонта. Город, который когда-то был просто стройкой, теперь провожал их так, будто они улетали навсегда. Впрочем, никто не знал, что будет на этот раз. В прошлый они вернулись. В этот — тоже надеялись.

— Капитан, — голос Лики звучал ровно, без той игривости, что была на приеме, — все корабли подтвердили готовность. «Атлант» — в строю, «Орда» — в строю, «Аргонавт» — в строю. Пора.

— Пора, — согласился Макс. Он взял микрофон, включил общий канал. — Всем кораблям — отстыковка. Держаться в пределах видимости. Выход на орбиту — через двадцать минут.

Двадцать минут — это много, когда летишь к звездам, и мало, когда прощаешься с домом. «Одиссей» плавно оторвался от стапелей, за ним — «Атлант», потом, чуть тяжелее, из-за своих размеров, «Орда», и последним, юркий, как стрекоза, «Аргонавт». Четыре корабля, четыре разных судьбы, один путь. Через час они уже набирали скорость, оставляя позади гравитационный колодец Земли.

По пути к Тау Кита, который был выбран местом встречи флотов, Гэн и Эрик уговорили Макса провести учения. Не учебные, не на симуляторах, а настоящие — с развертыванием истребителей, с перестроениями, с отработкой взаимодействия между «Аргонавтом» и «Ордой». Чак, который командовал космоносцем, только обрадовался. Он давно хотел проверить, как поведут себя беспилотные звенья в реальных условиях, а не в теории.

Первое учение устроили через двое суток после старта, когда флот оказался в относительно пустом секторе, где не было ни планет, ни астероидов, ни даже далеких звездных скоплений, которые могли бы помешать маневрам. Пустота. Идеальный полигон.

— «Орда», — скомандовал Макс, — развертывание истребителей. Семьдесят звеньев, полный состав.

Чак, который сидел в рубке космоносца, не стал тянуть. Он нажал кнопку, и по всему кораблю разнесся сигнал, от которого у любого, кто хотя бы раз бывал на авианосце, замирало сердце. Ангары, расположенные в 5 ярусов, ожили. Истребители — маленькие, юркие, с хищными иглами лазеров и тускло мерцающими плазменными пушками — один за другим выкатывались на стартовые катапульты. Семьдесят звеньев. Двести десять машин. Из них только семьдесят пилотировали живые люди — командиры звеньев, те, кто должен был принимать решения там, где алгоритмы бессильны. Остальные — беспилотники, управляемые через ИИ «Орды», который, в свою очередь, учился у Лики, у шерков, у ваурян.

Первыми взлетели пилотируемые истребители. Они выходили из ангаров по одному, занимали позиции вокруг космоносца и ждали, пока к ним присоединятся ведомые — по два беспилотника на каждого командира. Звенья строились быстро, без суеты, без ошибок. Чак, наблюдавший за этим с мостика, чувствовал, как внутри поднимается гордость. Не за себя — за тех, кто все это создавал. За Гэна и Эрика, которые перелопатили тонны чертежей и расчетов. За инженеров, которые сутками не выходили из цехов. За пилотов, которые рисковали, испытывая новую технику.

— Первое звено — в строй, — доложил оператор. — Второе — в строй. Третье...

Так, пока не набралось всех семидесяти. Семьдесят звеньев, выстроенных в три волны, парили в пустоте, готовые к любым приказам. Сверху — пилотируемые, снизу — беспилотники, с флангов — прикрытие. Схема, отработанная до автоматизма.

— «Орда» — «Одиссею», — голос Чака звучал спокойно, но в нем чувствовалась та особая нотка, которая бывает у человека, который знает, что его машина готова. — Развертывание завершено. Жду задач.

— Задача простая, — ответил Макс. — «Аргонавт» сейчас отстыкуется и пойдет по курсу три-один-пять. Ваша задача — прикрыть его. Если кто-то попытается приблизиться — перехватить. Без уничтожения, просто обозначить. Это учения.

— Понял, — Чак усмехнулся. — Без уничтожения. Скучно, но выполнимо.

«Аргонавт» отстыковался от «Орды» плавно, как нож из масла. Софи, которая сидела в своей рубке — маленькой, тесной, но уютной, как каюта на старом корабле, — взяла управление на себя. Корвет слушался каждого ее движения. Квантовый двигатель, компрессор пространства, усиленные импульсники — все работало в унисон, и Софи чувствовала, как машина поет под ее руками.

— «Орда», я — «Аргонавт», — сказала она. — Иду по курсу. Скорость — крейсерская. Начинаю разгон.

— Принято, — ответил Чак. — Первая волна — прикрытие. Остальным — держать строй.

Истребители первой волны — двадцать звеньев — бесшумно отделились от основного строя и двинулись за «Аргонавтом», выстроившись в два полукольца: сверху и снизу, с боков — еще по несколько машин. Беспилотники шли чуть впереди, как собаки, вынюхивающие добычу. Пилотируемые — сзади, на случай, если потребуется принять решение.

Софи разогнала «Аргонавт» до трех четвертей максимальной скорости. Корабль шел ровно, без вибраций, без шума — только легкое гудение, которое напоминало ей о том, что она не одна, что внутри работают двигатели, датчики, системы жизнеобеспечения. И что где-то рядом, на «Орде», сидит Том, ее помощник, и, наверное, перепроверяет навигационные данные в сотый раз.

— Том, — вызвала она его по внутренней связи, — как у нас с аномалиями по курсу?

— Чисто, — ответил он. — Ни звезд, ни планет, ни даже космической пыли. Пустота. Как в банке.

— Скучно, — вздохнула Софи.

— Скучно — это хорошо, — философски заметил Том. — Скучно — значит, не с кем воевать.

Учения продолжались. После разведки — отработка перехвата. Чак поднял вторую волну истребителей и отправил их в обход, имитируя атаку на «Аргонавт». Беспилотники первой волны, которые шли в прикрытии, мгновенно перестроились, заняв оборонительные позиции. Пилотируемые истребители — чуть позже, но тоже без паники, без суеты.

— Перехватчики замечены, — доложил оператор на «Орде». — Идут с левого борта. Дистанция — три тысячи километров.

— Первая волна — разворот, — скомандовал Чак. — Вторая — рассредоточиться. Имитация боя.

Истребители закружились в пустоте, как стая разъяренных ос. Лазеры — на минимальной мощности, плазма — холостыми зарядами, только для обозначения. Беспилотники действовали жестко, по алгоритму, без ошибок. Пилотируемые — чуть медленнее, но зато с тем самым чутьем, которое не заложишь ни в какую программу.

В какой-то момент Чак, наблюдавший за этим танцем смерти и обучения, решил, что пора добавить перца. Он подозвал Лику — та, как всегда, была на связи, подключенная ко всем системам корабля одновременно.

— Лика, хочешь полетать?

— На чем? — спросила она, и в ее голосе послышался живой интерес.

— На беспилотнике. Возьми одно из звеньев, подгрузись в интерфейс. Посмотрим, на что ты способна.

— Я всегда способна, — ответила Лика. — Просто вы не всегда замечаете.

Через несколько секунд один из беспилотников третьей волны мигнул огнями, и его поведение изменилось. Если раньше он двигался строго по программе, предсказуемо, почти механически, то теперь в его маневрах появилась та самая плавность, которая отличает живого пилота от машины. Он уходил в сторону, кружил, возвращался, имитировал атаки и тут же уклонялся от ответных. И все это — с той легкостью, которая бывает только у тех, кто не боится ошибиться.

— Неплохо, — сказал Чак, наблюдая за ней. — Но в бою тебя бы сбили.

— В бою, — ответила Лика, и ее беспилотник сделал мертвую петлю, которую ни один нормальный истребитель не повторил бы, потому что перегрузки раздавили бы пилота, — я бы не стала ждать, пока меня собьют. Я бы ушла.

— Куда?

— Туда, откуда пришла. А потом вернулась. С подкреплением.

— Это уже тактика, — заметил Чак.

— Это логика, — поправила Лика. — Тактика — когда есть план. Логика — когда есть цель. А моя цель — выжить. И чтобы вы выжили.

Жебровский, который все это время сидел в рубке «Одиссея» и наблюдал за учениями через главный экран, вдруг поднялся и направился к выходу.

— Семен Семеныч, вы куда? — спросил Макс.

— На «Орду», — ответил академик. — Хочу тоже полетать.

— Вы? На истребителе?

— А что такого? Я, знаете ли, на симуляторах такие виражи выписываю, что ваш Чак обзавидуется. А тут — настоящая машина. И беспилотная. Если я разобью, только железу жалко.

— И вас, — напомнил Макс.

— И меня, — согласился Жебровский. — Но не в первый раз.

Чак, узнав о желании академика, только покачал головой, но запрещать не стал. Он выделил Жебровскому один из беспилотников, тот самый, на котором только что летала Лика, и предупредил:

— Семен Семеныч, аккуратнее. Машина новая, алгоритмы сырые. Если что-то пойдет не так...

— Если что-то пойдет не так, — перебил Жебровский, надевая шлем виртуального управления, — я скажу, что это была не моя вина. И что вы меня заставили.

Чак вздохнул и дал добро.

Академик подключился к интерфейсу беспилотника, и мир вокруг него изменился. Он больше не сидел в кресле — он летел. Пустота, звезды, далекие огни истребителей — все это было так близко, что хотелось протянуть руку и потрогать. Но рук не было. Были крылья, двигатели, лазеры и та самая свобода, которую он чувствовал только в симуляторах, но никогда — в реальности.

— Красота, — прошептал он, делая первый разворот.

Истребитель слушался его, как дрессированная лошадь. Жебровский повел его в звене, рядом с двумя беспилотниками, которыми управлял ИИ «Орды». Вместе они имитировали атаку на условного противника, расходились, сходились, снова расходились. Академик, забыв про возраст, про давление, про то, что он обещал дочери беречь себя, выделывал такие пируэты, что Чак, наблюдавший за ним с мостика, только головой качал.

— Он что, раньше летал? — спросил оператор.

— В симуляторах, — ответил Чак. — Всю жизнь. Теперь, видимо, дорвался.

— А не разобьется?

— Не должен. Беспилотник умный. Если почувствует перегрузку, сам выровняется.

— А если нет?

— Тогда, — Чак усмехнулся, — мы спишем это на естественный отбор.

Учения продолжались несколько часов. За это время «Аргонавт» успел сходить в разведку, вернуться, снова уйти и снова вернуться. Истребители отработали все мыслимые сценарии — от перехвата до прикрытия, от разведки до имитации боя. Беспилотники показали себя с лучшей стороны, пилотируемые — чуть хуже, но тоже достойно. Лика, которая успела полетать на трех разных машинах, поделилась впечатлениями с Жебровским, когда тот наконец отключился от интерфейса и снял шлем.

— Семен Семеныч, — сказала она, — вы неплохо летаете. Для любителя.

— Для любителя? — Жебровский вытер пот со лба. — Я, голубушка, профессионал. Просто без лицензии.

— Лицензию можно оформить. Я знаю одного адмирала, который...

— Не надо, — перебил академик. — Лицензия — это ответственность. А я, знаете ли, уже на том этапе жизни, когда ответственность лучше делить на всех. Или ни на кого.

— Как скажете, — не стала спорить Лика.

К вечеру флот вышел на финишную прямую. До Тау Кита оставалось всего ничего — несколько часов полета, и все разошлись по отсекам отдыхать. Учения закончились, корабли снова сомкнули строй, и только «Аргонавт» — маленький, юркий, похожий на стрекозу — продолжал идти чуть впереди, высматривая цели для разведки. Софи, которая почти не спала последние двое суток, чувствовала, как глаза слипаются, но отключаться не хотелось. Впереди была встреча. Встреча с теми, кто ждал их почти год. С мирмекс, с ваурянами, с шерками, с летунами. Со всеми, кто стал их семьей.

— Том, — сказала она, — как там наши?

— Все на месте, — ответил Том. — Синхронизация прошла. Завтра утром встречаемся.

— Завтра, — повторила Софи. — Хорошо. Тогда — отбой.

Она отключила связь, откинулась в кресле и закрыла глаза. «Аргонавт» летел в пустоте, и звезды за иллюминатором казались такими близкими, что хотелось протянуть руку и достать их. Но рука не тянулась. Только мысли. И надежда. И тот самый огонь, который когда-то привел ее в космос и не давал погаснуть до сих пор.

Тау Кита встретила их спокойным желтым светом. Звезда, которая когда-то стала первой целью человечества, теперь висела в иллюминаторах как старый знакомый — не яркая, не молодая, но надежная. В ее свете было что-то уютное, домашнее, словно она помнила тот первый визит, когда «Одиссей» только учился летать, а люди — доверять космосу.

Флоты собрались на дальней орбите, в стороне от мертвых планет, которые когда-то переработали Сборщики. Теперь эти миры-призраки служили лишь напоминанием о том, что случится, если проиграть. Мирмекс прибыли первыми. Их корабли — десятки корветов, выстроенных в идеальном порядке, — напоминали рой гигантских жуков, застывших в воздухе. Вауряне, как всегда, явились с помпой. Флагман Крыка, который он гордо именовал «Коготь», вышел из прыжка с таким ревом двигателей, что у Софи на «Аргонавте» на пару секунд сбились датчики. Шерки, чей флот насчитывал уже более пятисот кораблей, Тоже прибыли. И, наконец, летуны — изящные, почти прозрачные суда, похожие на стрекоз, застывших в полете, — заняли место в центре построения.

Крык, едва его «Коготь» пристыковался к временной орбитальной платформе, которую соорудили инженеры мирмекс, тут же потребовал экскурсии. Он ходил по платформе, гремя броней, и хвастался своим новым флагманом так, будто это был не корабль, а ручная реликвия.

— Крык покажет! — гремел он, размахивая руками-лапами. — У Крыка теперь супер-пушки! Крык может пробить любой щит! Крык...

— Крык, — перебил его Жебровский, который наблюдал за этим представлением с легкой улыбкой, — а ты свою броню проверял? На прочность?

— Броня? — Крык гордо выпятил грудь. — У Крыка броня из ваурянского титана! Самая лучшая!

— А гелевые панели видел? — спросил Гэн, подходя ближе.

— Гелевые? — Крык нахмурился. — Крык слышал. Крык не придал значения. Это же... желе.

— Желе, — Гэн усмехнулся, — которое выдерживает лазерный удар лучше, чем твой титан. И регенерирует. Твой титан — нет.

Он привел Крыка в «Одиссей», где на корпусе, в районе двигательных отсеков, все еще были видны следы испытаний — почерневшие, но уже почти затянувшиеся отметины от лазеров и плазмы. Крык потрогал одну из них когтем, постучал, прислушался.

— Это... это желе? — переспросил он.

— Биогель, — поправил Гэн. — На основе технологий мирмекс и добавок летунов. При попадании становится твердым, распределяет энергию, потом восстанавливается.

Крык молчал долго. Он обошел «Одиссей» кругом, заглядывая в каждую щель, ощупывая каждую панель. Потом вернулся к Гэну, и в его глазах, желтых и внимательных, появилась та смесь грусти и радостной перспективы, которая бывает у человека, который понял, что его любимая игрушка устарела, но впереди — новая, еще более интересная.

— Крык... Крык возьмет эту технологию, — наконец сказал он. — Крык сделает броню лучше. Крык сделает так, что враг будет плакать.

— Мы поможем, — пообещал Гэн. — У нас есть инструкция. И образцы.

— И Дайан? — вдруг спросил Крык. — Дайан прилетел?

— Дайан на «Орде», — ответил Чак, который тоже подошел. — Он там стейки готовит.

— Крык любит стейки, — мечтательно произнес ящер. — Крык помнит.

Пока Крык восхищался гелевой броней и строил планы по ее усовершенствованию, летуны развернули на платформе голографическую карту. То, что они успели сделать за шесть месяцев, поражало воображение. Пять процентов средней области галактики — не просто отмеченные точки, а настоящая сеть, с коридорами, узлами, опорными маршрутами. Каждая складка пространства, каждый гравитационный желоб, каждый перекресток были нанесены на карту с точностью, которой позавидовали бы земные картографы.

— Это только начало, — сказала Зара, которая руководила экспедицией летунов. Ее крылья, переливающиеся перламутром, чуть дрожали от волнения. — Мы исследовали семь коридоров, нашли два новых узла. Один из них, возможно, ведет в другой рукав галактики. Туда, где еще не ступала нога... ну, не нога, а...

— Лапа, — подсказал Жебровский.

— Да, лапа, — улыбнулась Зара. — Мы пока не готовы идти так далеко. Нужно больше кораблей, больше разведчиков, больше времени. Но дорога есть.

— Дорога, — повторил Макс, глядя на карту. — Это уже много.

Мирмекс, в свою очередь, порадовали достижениями в области регенерации материалов. Их новые корабли, построенные на верфях родной планеты, могли восстанавливать корпус за считанные часы — не отдельные панели, а целые секции. Биотехнологии муравьев, которые когда-то помогли им выжить под землей, теперь работали на них в открытом космосе.

— «Мы научились программировать рост, — переводила Лика, когда К'лик, командир мирмекс, объяснял принципы. — Каждая клетка корпуса знает, какой она должна быть. Если ее повредить, она восстанавливается по памяти».

— Как ДНК, — заметил Гэн.

— «Как ДНК, — согласился К'лик. — Только быстрее».

Шерки, которые к этому времени успели ассимилировать уже три планеты и освободить тысячи бывших рабов, хвастались флотом. Пятьсот кораблей — это звучало внушительно. Но Шер-Кан, чей флагман «Крылья Свободы» висел на орбите, грозный и прекрасный, был скромен.

— Мы не считаем корабли, — сказал он, когда его спросили о точной цифре. — Мы считаем освобожденных. Их уже больше миллиона. И каждый из них — наш союзник. Каждый готов драться.

— А воевать вы умеете? — спросил Билл.

— Умеем, — кивнул Шер-Кан. — Мы были Крэш. Мы знаем их тактику, их слабые места, их страх. Теперь этот страх работает на нас.

Совещание, которое должно было быть просто формальностью, затянулось на несколько часов. Каждый хотел высказаться, каждый — предложить, каждый — поделиться тем, что узнал за время разлуки. И только когда голоса начали сливаться в общий гул, Макс поднялся и попросил слова.

— Друзья, — сказал он, и все замолчали. — Мы собрались здесь не просто так. Мы собрались, потому что поняли: в одиночку нам не выжить. Мы разные. Мы говорим на разных языках, мы по-разному думаем, мы по-разному воюем. Но у нас одна цель. И ради этой цели мы должны стать чем-то большим, чем просто союзниками. Мы должны стать семьей.

Он помолчал, давая словам осесть.

— Поэтому я предлагаю выбрать название. Название для нашего объединения. Чтобы каждый, кто вступит в него, знал: он не один. У него есть братья. И сестры. И друзья. Даже если они покрыты чешуей, хитином или железом.

Предложений было много. Мирмекс, чей коллективный разум работал быстро, выдали первый вариант: «Общий Улей». Вауряне, не мудрствуя лукаво, предложили «Братство Когтя». Шерки, которые всегда были склонны к пафосу, назвали себя «Армией Освобождения». Летуны, чьи традиции уходили корнями в древние легенды, предложили «Союз Крылатых Сердец».

— Это звучит как название циркового представления, — заметил Жебровский, услышав последний вариант.

— А что предлагаете вы? — спросил Шер-Кан.

Академик задумался. Он походил по платформе, попыхивая трубкой, посмотрел на звезды, потом на собравшихся.

— Симбиос, — сказал он наконец. — От «симбиоза». Сожительства видов. Не паразитизма, не хищничества, а взаимовыгодного существования. Мы разные, но мы нужны друг другу. Как гриб и водоросль в лишайнике. Как муравей и тля. Как...

— Как мы и ваши гелевые панели, — подсказал Гэн.

— И как мы и ваши гелевые панели, — кивнул Жебровский. — Коротко — Симбиос. По-нашему, по-земному — Альянс Симбиотов. Аббревиатура — АС. Или, на английский манер, AS — Alliance Symbiosis.

Тишина. Потом Крык, который до этого скептически кривился при каждом предложении.

— Крыку нравится! — рявкнул он. — Симбиос! Звучит как... как...

— Как наука? — предположил Жебровский.

— Как сила! — поправил Крык. — Сила, которая объединяет.

Мирмекс совещались недолго — их коллективный разум, усиленный новыми технологиями связи, выдал вердикт за минуту. К'лик поднял верхнюю конечность:

— «Мы согласны. Симбиос — это про жизнь. А жизнь — это то, что мы защищаем».

Шерки, которые к этому времени успели обсудить предложение по своим каналам, тоже кивнули. Шер-Кан, чей флагман висел над платформой, как грозное напоминание о том, что свобода требует жертв, сказал коротко:

— Мы — за. Но с условием.

— С каким? — спросил Макс.

— Чтобы на каждом корабле, на каждом истребителе, на каждом скафандре была наша эмблема. Чтобы враг знал: это не просто одинокий воин. Это часть чего-то большего.

— Эмблема будет, — пообещал Макс. — Лика, займешься?

— Уже, — ответила Лика, и на голографическом экране, висящем в центре платформы, появился рисунок. Две переплетенные спирали — одна похожая на двойную спираль ДНК, другая — на звездный рукав галактики, — сходились в центре, образуя букву «S». Симбиоз жизни и космоса. Просто. Понятно. Красиво.

— Я сохранила этот эскиз еще месяц назад, — призналась Лика. — Ждала подходящего момента.

— Ты, голубушка, — Жебровский покачал головой, — иногда пугаешь своей предусмотрительностью.

— Я искусственный интеллект, Семен Семеныч. Предусмотрительность — моя специальность.

Жебровский подошел к голограмме, посмотрел на эмблему, потом повернулся к собравшимся.

— Знаете, — сказал он, — у нас на Земле, в старой авиации, была традиция. Летчики-асы рисовали на своих самолетах звезды — сколько сбили врагов. А потом, когда их становилось много, рисовали просто буквы. АС. Авиационная эскадрилья. Или, как ее называли, «АС» — «Асы». Теперь у нас тоже будет АС. Альянс Симбиотов. И мы, знаете ли, должны оправдывать эту аббревиатуру. Летать так, чтобы враг боялся. Драться так, чтобы союзники гордились. И возвращаться так, чтобы дома ждали.

Он замолчал, и в тишине, которая наступила, слышно было только, как гудит платформа и где-то далеко, на орбите, переговариваются корабли.

— За Симбиос, — сказал наконец Макс, поднимая руку.

— За Симбиос! — отозвались все, и это «все» звучало на десятках языков, но смысл был один.

Решение было принято быстро, без долгих споров, потому что каждый уже знал, что ему делать. Люди — идти по маячкам, тем самым артимаячкам, которые когда-то привели их к мирмекс, Летунам — исследовать туннели, наносить на карту новые коридоры, искать узлы и перекрестки. Шерки — продолжать ассимиляцию, освобождать рабов, расширять флот. Мирмекс и вауряне — строить новые корабли, укреплять оборону, делиться технологиями.

— А если мы найдем кого-то нового? — спросила Софи. — Если встретим расу, которая захочет присоединиться?

— Тогда вы приведете их к нам, — ответил Шер-Кан. — И мы вместе решим, что делать. Потому что теперь мы — Симбиос — это не просто союз. Это семья. А в семье, все решают вместе.

— Даже кто будет готовить стейки? — подал голос Дайан, который, как всегда, появился в самый неожиданный момент.

— Даже стейки, — усмехнулся Крык. — Крык, кстати, хочет попробовать твои новые рецепты. С местными приправами.

— Прилетай в гости, — пригласил Дайан. — У нас на «Орде» всегда есть место для друга.

Прощание было коротким, как и положено в космосе, где каждая минута на счету. Корабли один за другим отстыковывались от платформы, выстраивались в походные порядки и уходили в прыжок. Мирмекс — к своим верфям, вауряне — к родной звезде, шерки — на поиски новых рабов для освобождения. Летуны, чей путь лежал в неизведанные коридоры, ушли последними, оставив после себя только легкое мерцание двигателей.

Флот людей остался на орбите Тау Кита еще на несколько часов. Нужно было сверить карты, обменяться последними данными, попрощаться с теми, кто оставался на платформе. Жебровский стоял у иллюминатора и смотрел на звезды. Рядом, припарковав дрон на подлокотнике кресла, молчала Лика.

— Скучаешь, Семен Семеныч? — спросила она наконец.

— Нет, голубушка, — ответил он. — Думаю.

— О чем?

— О том, что мы, оказывается, не одни. И не просто не одни — мы часть чего-то большого. Чего-то, что больше, чем просто война, просто выживание, просто космос. Это... это как семья. Только больше.

Она отстыковалась от кресла, подлетела к иллюминатору, посмотрела туда же, куда смотрел Жебровский — на звезды, на далекие огни уходящих кораблей, на ту самую желтую точку, которая когда-то была первой целью человечества.

— Знаете, Семен Семеныч, — сказала она, — а ведь когда-то давно, когда я только родилась — ну, когда меня только включили, — я думала, что моя задача — просто считать и анализировать. А теперь...

— А теперь?

— А теперь я понимаю, что моя задача — быть рядом. Смотреть, слушать, запоминать. Чтобы когда-нибудь, через сотни лет, кто-то прочитал мои журналы и сказал: «Они были странными. Они ссорились, мирились, ошибались, побеждали. Но они были. И они сделали то, что должны были».

Жебровский посмотрел на дрон, потом снова на звезды.

— Ты, голубушка, — сказал он, — иногда говоришь такие вещи, что я начинаю сомневаться, а не человек ли ты?

— Я просто учусь, — ответила Лика. — У вас. У лучших.

Они замолчали. «Одиссей» готовился к прыжку. Следующая цель — новый маячок, новая система, новая неизвестность. А за спиной — Тау Кита, мертвые планеты и память о том, что даже в галактике, где каждый сам за себя, можно найти тех, кто пойдет с тобой до конца.

— Курс проложен, — объявил Макс из рубки. — Всем кораблям — приготовиться к прыжку.

— Есть, — отозвались все.

— Симбиос, — тихо сказал Жебровский, глядя на звезды. — Ну что ж, девочки и мальчики, и все остальные, кто нас слышит. Пора. Дорога не ждет.

«Одиссей» дрогнул, разворачиваясь, и ушел в прыжок. За ним — «Атлант», «Орда», «Аргонавт». Четыре корабля, одна судьба, одна надежда. И эмблема на борту — две переплетенные спирали, символ жизни и космоса, которые наконец-то стали одним целым.

В рубке «Одиссея» Лика включила запись в бортовом журнале:

«День первый после воссоединения. Флот Симбиоса взял курс на новый маячок. Настроение у экипажа рабочее, спокойное. Жебровский курит. Гэн спорит с Эриком о наночастицах. Камилла пьет мате. Макс прокладывает маршрут. Софи на «Аргонавте» проверяет сенсоры. Чак на «Орде» гоняет беспилотники. Дайан готовит ужин. Мы идем. И, кажется, знаем, куда.

Глава 26: Туманность эфириан

Флот — четыре корабля, от мала до велика, — взял курс к центру Галактики. В ту сторону, где звезд становится больше, а пространство — плотнее, словно кто-то не пожалел материи на бутерброд. «Одиссей» шел впереди, за ним, чуть правее, тяжело переваливался «Атлант», замыкали строй «Орда» с ее сотнями истребителей и пристыкованный к нему «Аргонавт», который то и дело отстыковывался и вырывался вперед, как нетерпеливый пес на поводке.

Два дня полета через знакомые уже коридоры прошли в тишине и работе. Лика сканировала пространство, Жебровский, устроившись в своем любимом кресле, читал старую, еще бумажную книгу — «Труды по космической баллистике пятидесятых годов». Книгу он держал вверх ногами, но делал вид, что погружен в чтение, чтобы к нему не приставали с вопросами.

На третьи сутки, когда флот подошел к развилке — тому самому перекрестку, где когда-то они впервые увидели механидов, — Софи на «Аргонавте» вдруг ожила.

— Макс, — голос ее в динамиках звучал напряженно, но без паники, — притормози-ка. Тут такое… лучше посмотреть.

«Одиссей» сбавил ход, за ним — остальные. И когда картинка с дальних сенсоров «Аргонавта» развернулась на главных экранах, в рубке стало так напряженно, что Жебровский, наконец, перевернул книгу правильно и даже отложил ее в сторону.

Там, в пустоте, на расстоянии чуть больше светового часа от развилки, кипела работа. Только работа эта была не человеческой, и не муравьиной. Это была работа механидов.

Десятки, нет — сотни кораблей висели вокруг огромного астероидного поля. Некоторые из них были такими же, как те, что они видели в прошлый раз, — угловатые, темные, похожие на скорпионов, застывших перед прыжком. Но были и другие — крупнее, массивнее, с длинными отсеками, напоминающими заводские цеха. Они ползали по астероидам, как гигантские металлические черви, перемалывая каменную и металлическую породу в стружку, а стружку — в ровные блестящие плиты, которые превращались в новые корпуса.

— Это верфь, — сказал Гэн, и голос его дрогнул. — Настоящая, космическая верфь. Только вместо людей — механиды. И вместо стали — астероиды.

— Астероиды, — повторил Эрик, вглядываясь в экран. — Они используют их как сырье. Смотрите, вон тот, самый крупный, уже наполовину съеден. Через месяц от него останется только пыль.

— Через месяц? — переспросил Чак с «Орды». — Да они за неделю его переработают. Посмотрите на скорость. Это не механическая обработка, это… это химия. Или плазма. Или что-то, чего мы еще не знаем.

— Плазма, — уверенно сказала Лика, выводя на экран спектрограммы. — Высокотемпературная, с добавлением наночастиц. Они не режут, они испаряют породу, а потом осаждают металлы в вакууме. Эффективность — почти сто процентов. Никаких отходов.

— Экологи, блин, — пробормотал Жебровский. — Даже когда строят армию для уничтожения всего живого, умудряются работать без отходов. Печально: у врага есть чему поучиться.

Софи тем временем вела «Аргонавт» по краю безопасной зоны, выжимая из сенсоров все, что можно. Кораблик дрожал от напряжения, но держался.

— У них там не только корабли, — докладывала она. — Есть конструкции, похожие на доки. И склады. И… не знаю, как это назвать… похоже на командный центр. Огромная сфера, вся в антеннах и турелях.

— Сфера, — оживился Жебровский. — Дай-ка посмотреть, голубушка.

Изображение на экране дрогнуло, увеличилось, и перед ними предстало нечто, отдаленно напоминающее ту самую Сферу, что когда-то материализовалась в монгольской степи. Та же идеальная гладкость, те же переливы цвета, только больше — в десятки раз. И вокруг нее, как планеты вокруг солнца, вращались корабли механидов.

— Это не Сфера, — тихо сказала Лика. — Это… это улей. Их улей. Командный центр, мозг, сердце — называйте как хотите. Но он живой. Не в нашем понимании, но живой.

— Живой, — повторил Макс. — Значит, у него есть слабые места.

— Возможно, — согласилась Лика. — Но чтобы их найти, нужно подойти ближе. А ближе — смерть. Мы даже не знаем как работают их сенсоры.

— Зато мы знаем, что они строят, — сказал Билл. Голос его звучал глухо, будто он говорил через плотную ткань. — Они строят флот. Не для обороны, не для патрулирования. Для войны. Посмотрите на количество кораблей. В прошлый раз их было двести. А теперь? Софи, сколько?

— Четыреста семьдесят три, — ответила Софи после короткой паузы. — И еще около сотни в разной степени готовности.

— У нас есть союзники, — напомнил Макс.

— Есть, — согласился Билл. — У мирмекс — сотня корветов. У ваурян — два десятка тяжелых крейсеров. У шерков — пятьсот кораблей, но они разбросаны по всей галактике. А у механидов — восемьсот только здесь. И это, — он ткнул пальцем в экран, — только одна верфь. Сколько их еще?

На этот вопрос никто ответить не мог.

«Аргонавт» сделал последний круг, записывая данные, и, наконец, развернулся обратно к флоту. Стыковка с «Ордой» прошла быстро — Софи уже наловчилась подводить корвет к стыковочным узлам космоносца с точностью ювелира. Когда замки щелкнули, и переходной туннель загерметизировался, она на минуту закрыла глаза и выдохнула. Там, внутри туманности, она чувствовала себя так, будто прошла сквозь строй — не стреляли, но взглядами ощупывали так, что мурашки бежали по спине.

— Все, — сказала она Тому, который сидел рядом и перепроверял данные. — Курс прежний.

— Прежний, — кивнул Том. — До выхода из коридора — пара дней. А там — новая планета, новый маячок. И, надеюсь, без механидов.

— Без механидов не будет, — философски заметил Жебровский, который слушал этот разговор по открытому каналу. — Они теперь везде. Как тараканы. Только большие и железные.

Флот снова набрал скорость, уходя от развилки все дальше и дальше. Но в рубках «Атланта» и «Орды» разговоры о увиденном не стихали.

Билл, который когда-то был просто астронавтом, а теперь командовал тяжелым крейсером, сидел в своем кресле и смотрел на схему, которую составила Лика. Четыреста семьдесят три корабля. И это только те, что попали в объективы сенсоров. А сколько их осталось за астероидами? За сферой? В глубине туманности, куда даже «Аргонавт» не рискнул сунуться?

— Чак, — вызвал он командира «Орды», — ты это видел?

— Видел, — голос Чака звучал устало, но спокойно. — И не сплю теперь вторые сутки. Все прокручиваю в голове варианты.

— И какие варианты?

— Плохие. — Чак помолчал, собираясь с мыслями. — Если они соберут этот флот в кулак и двинут к обитаемым мирам, мы не успеем. Даже с нашими новыми скоростями. Потому что они могут использовать те же коридоры. И у них — сотни кораблей. А у нас — десятки.

— Если двинут к Земле, — возразил Билл, — мы успеем предупредить. Гольдман развернет оборону.

— Какую оборону? — Чак усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — У нас на Земле — три крейсера в постройке, два десятка истребителей и пара сотен обученных пилотов. Против восьмисот боевых машин механидов. Ты сам веришь в эту оборону?

Билл не ответил. Потому что верить не хотелось. А врать — не умел.

Макс, который слышал этот разговор, взял микрофон и включил общий канал — для всех, от «Одиссея» до «Аргонавта».

— Билл, Чак, я понимаю ваше беспокойство. И разделяю его. Но давайте посмотрим правде в глаза. — У нас есть то, чего нет у них. Мы можем договариваться. Мы можем искать союзников. Мы можем убеждать. А они — только уничтожать. Поэтому наша миссия, — он сделал паузу, обводя взглядом рубку, где все замерли, слушая, — не в том, чтобы сражаться с каждым их кораблем. Наша миссия — найти тех, кто поможет нам сражаться. И чем больше враг готовится, тем больше друзей нам нужно.

— А если друзей не будет? — спросил Чак.

— Будут, — уверенно сказал Макс. — Галактика большая. И, как сказал один мой знакомый академик, в ней, кроме тараканов, водятся и другие насекомые. Некоторые из них даже умеют дружить.

— Это вы про мирмекс? — уточнил Жебровский.

— И про мирмекс, и про ваурян, и про шерков, и про летунов. И про тех, кого мы еще не встретили. Галактика, Семен Семеныч, она как коммунальная квартира. Кто-то ворует, кто-то пьет, кто-то делает ремонт в три часа ночи. Но все соседи. И если придет беда — объединяются. Даже те, кто раньше не разговаривал.

— Красивая метафора, — заметил Жебровский. — Только в коммунальных квартирах обычно объединяются против того, кто не платит за свет. А у нас — против того, кто хочет вырубить весь дом под корень.

— Тем более, — улыбнулся Макс. — Значит, за свет платить не придется.

Разговор постепенно утих. Корабли летели по коридору, оставляя позади развилку с ее механидами, верфями и астероидами, превращенными в металлолом. До выхода оставалось полтора дня. Потом — еще тринадцать-пятнадцать дней обычным ходом до новой планеты, где горел артимаячок.

Жебровский снова взял в руки книгу, на этот раз правильно, и, сделав вид, что читает, тихо спросил у Лики:

— Голубушка, а ты веришь, что мы найдем союзников?

— Я верю в расчеты, Семен Семеныч, — ответила Лика. — А расчеты говорят, что вероятность существования разумной жизни в этом секторе достаточно высока. А вероятность того, что эта жизнь захочет с нами дружить, — примерно пятьдесят на пятьдесят.

— Пятьдесят на пятьдесят, — повторил Жебровский. — Как в русской рулетке.

Он перевернул страницу, хотя не прочитал ни слова, и уставился в иллюминатор.

Два дня полета до выхода из коридора прошли в напряженном ожидании. Механиды, верфь, четыреста семьдесят три корабля — все это висело в памяти экипажа тяжелым грузом, от которого не избавиться ни чашкой синтезированного кофе, ни спором о наночастицах. Даже Гэн и Эрик, обычно готовые спорить по любому поводу, сегодня молчали. Каждый думал о своем, и мысли эти были не из приятных.

«Аргонавт» шел чуть впереди основного строя, как всегда, высматривая, вынюхивая, прощупывая пространство своими чувствительными сенсорами. Софи за последние дни почти не спала — глаза слипались, но стоило закрыть их, как перед внутренним взором вставали астероиды, превращенные в металлическую стружку, и идеально гладкие сферы, вокруг которых роились корабли механидов.

Том, ее помощник, был более выдержан. Он сидел за пультом навигации, перепроверял курсы, сверял данные с картами летунов и вообще вел себя так, будто ничего особенного не случилось. Но Софи знала — он тоже не спал. Просто умел скрывать.

И вдруг — сигнал.

Он пришел не с той стороны, откуда его ждали, а из густой, почти непроглядной туманности, что висела на границе коридора, в стороне от всех навигационных маршрутов. Сенсоры «Аргонавта» зафиксировали его первыми — слабый, прерывистый, но явно искусственный. Это был сигнал. Кто-то звал на помощь.

— Макс, — голос Софи в динамиках звучал так, будто она боялась говорить громко, чтобы не спугнуть, — у нас кое-что. Сигнал из туманности. Очень похож на сигнал бедствия.

Флот остановился. «Одиссей», «Атлант», «Орда» — все замерли на месте, словно принюхиваясь к этому далекому, едва уловимому зову. Только «Аргонавт» еще несколько секунд двигался по инерции, а потом и он затих, повиснув в пустоте, как стрекоза, застывшая перед прыжком.

— Расшифруй, — приказал Макс.

— Не могу, — призналась Лика. — Сигнал зашифрован, но не военным кодом. Скорее, это… это универсальный язык. Вроде того, которым пользовались мы, когда впервые вышли в космос. Математические последовательности, координаты пульсаров, основы химии. Кто-то хочет, чтобы его поняли. И этот кто-то, — она сделала паузу, — находится в туманности.

— Или заманивает в ловушку, — мрачно заметил Билл.

— Или заманивает, — согласилась Лика. — Вероятность пятьдесят на пятьдесят.

— Опять как в русской рулетке, — вздохнул Жебровский. — Только револьвер, кажется, уже заряжен.

Макс думал недолго. Рисковать всем флотом, суясь в неизвестную туманность, было бы безумием. Но и проходить мимо сигнала бедствия, когда сам когда-то посылал такой же, — тоже.

— «Аргонавт», — сказал он, — иди на разведку. Держись на безопасном расстоянии. Если что — сразу назад.

— Есть, — ответила Софи, и в ее голосе, несмотря на усталость, прозвучала та самая нотка, которую экипаж «Одиссея» знал как «сейчас будет приключение».

«Аргонавт» плавно, почти нежно, и взял курс на туманность. Та висела впереди — огромное, клубящееся облако газа и пыли, подсвеченное изнутри каким-то невидимым источником. В обычных условиях такие туманности — рассадники новых звезд, места, где рождается жизнь. Но эта выглядела иначе. Слишком плотная, слишком темная, слишком… живая.

Подлет занял около часа. Софи вела корвет на малой скорости, выжимая из сенсоров все, что можно. Том, не отрываясь, следил за показаниями спектрометров и гравитационных детекторов. На полпути он вдруг подался вперед, вглядываясь в экран.

— Софи, — сказал он, и голос его дрогнул, — электромагнитное излучение зашкаливает. Если мы подойдем ближе, щиты могут не выдержать.

Софи посмотрела на туманность. Она клубилась, переливалась, словно дышала. И в этом дыхании чувствовалось что-то древнее, почти разумное.

— А что там, внутри? — спросила она.

— Я не вижу, — ответил Том. — Сенсоры слепнут. Но… там что-то есть. Искусственное. Похоже на корабль. Размером с шаттл.

— Или с истребитель?

— Или с истребитель, — согласился Том. — Только не альянса. Другая технология.

Софи сжала штурвал так, что побелели костяшки. Внутри нее боролись два чувства — исследовательский азарт и инстинкт самосохранения. Первый говорил: «Лети, там что-то важное». Второй — «Вали отсюда, пока не сожрали».

— Отходим, — сказала она наконец. — Будем думать.

«Аргонавт» развернулся и вернулся к флоту. Стыковка прошла в тишине — все ждали новостей. Когда Софи и Том перешли в рубку «Одиссея», их встретили молчаливыми взглядами.

— Рассказывай, — сказал Макс.

— В туманности корабль, — начала Софи. — Маленький, похож на истребитель. Но вокруг него — такое излучение, что наши щиты не потянут. Если мы хотим его достать, нужно что-то придумать.

— Что-то придумать, — повторил Гэн, который уже стоял у пульта с планшетом в руках. — А что, если усилить щиты «Аргонавта»?

— Чем? — спросил Эрик. — У нас есть запасной генератор для «Орды». Мощный. Очень мощный. Он пылится на складе уже полгода, потому что Чак так и не решил, куда его приткнуть.

— Эй! — возмутился Чак, который слушал разговор по связи. — Не пылится, а ждет своего часа.

— Дождался, — усмехнулся Эрик. — Отдавай.

Чак вздохнул, но спорить не стал. Генератор, размером с небольшой холодильник и весом под полтонны, перегрузили на «Аргонавт» через переходной шлюз. Гэн и Эрик, забыв про сон и усталость, принялись колдовать над ним, встраивая в энергосистему корвета.

Три дня. Ровно столько заняла доработка. Пришлось освободить отсек, который предназначался для сбора сырья — там теперь разместился генератор и связанные с ним системы охлаждения. Места стало меньше, запахов — больше, но Софи только отмахивалась.

— Главное, чтобы щиты держали, — говорила она. — А теснота — это по-нашему, по-космически.

— Теснота — это по-коммунальному, — поправил Жебровский, который пришел посмотреть на результаты. — Но вы правы, голубушка. Когда на кону жизнь, можно и потесниться. Особенно если потесниться приходится не вам, а сырью.

Наконец, все было готово. «Аргонавт» — самый быстрый корабль в этой части галактики — стал еще и самым защищенным. Два генератора, работающие в связке, создавали щит, способный выдержать даже попадание в корону звезды. По крайней мере, так утверждали расчеты. Практика, как всегда, должна была все проверить.

— Ну что, — сказала Софи, занимая свое место в рубке, — нырнем?

— Нырнем, — ответил Том, проверяя последние показания. — Только осторожно. Как в холодную воду.

«Аргонавт» отстыковался от «Орды» и взял курс на туманность. На этот раз Софи не медлила — она разогнала корвет до максимальной скорости, и через двадцать минут они уже были у границы клубящегося облака.

— Входим, — сказала Софи и потянула штурвал.

«Аргонавт» нырнул в туманность, и мир за иллюминаторами изменился. Звезды исчезли. Вместо них — только клубящийся газ, подсвеченный изнутри каким-то не то фиолетовым, не то синим светом. Создавалось впечатление, что они плывут внутри гигантского аквариума, наполненного чернилами и светлячками.

— Щиты держат, — доложил Том. — Генераторы работают в штатном режиме. Электромагнитный фон — в пределах расчетных значений.

— А за пределами? — спросила Софи.

— За пределами — смерть, — честно ответил Том. — Но мы пока внутри.

Они двигались медленно, почти крадучись. Сенсоры, усиленные новой энергией, прощупывали пространство вперед и по сторонам, выхватывая из темноты то сгустки пыли, то одиночные кристаллы льда, то обломки породы, занесенные сюда неизвестно когда и неизвестно откуда.

И наконец — цель.

Корабль висел в центре небольшой, относительно чистой зоны, окруженный со всех сторон клубящимся газом. Он был маленьким — размером с шаттл или чуть больше, — но формы его не походили ни на один известный им корабль. Узкий, вытянутый, с крыльями, скошенными назад, как у хищной птицы, сложившей их перед атакой. Материал корпуса — темный, почти черный, с едва заметными серебристыми прожилками, — не отражал свет, а, казалось, впитывал его.

— Истребитель, — выдохнул Том. — Точно истребитель. Только не наш.

— Чей же? — спросил Том.

— А вот это, — Софи сделала несколько снимков и развернула корвет, — мы сейчас и выясним.

Она уже собралась дать команду на возвращение, когда Том вдруг схватил ее за руку и ткнул пальцем в боковой экран.

— Софи, смотри.

Там, на другом конце туманности, на пределе видимости, проступали очертания. Сначала Софи подумала, что это просто сгустки газа, принявшие причудливую форму. Но потом один из них шевельнулся — нет, не шевельнулся, а переместился, медленно, плавно, как медуза в толще воды.

— Это не газ, — прошептала она. — Это… это сферы.

Да, сферы. Идеально гладкие, пульсирующие ровным, спокойным светом. Точно такие же, как та, что когда-то материализовалась в монгольской степи. Только их были десятки. И они плавали в туманности, как рыбы в аквариуме, медленно поворачиваясь вокруг своей оси и обмениваясь какими-то невидимыми сигналами.

— Хранители, — голос Жебровского в наушниках звучал глухо, будто он говорил из другой вселенной. — И Сборщики. Вот где они живут.

— Их дом, — добавила Лика. — Они зародились в таких местах. В плотных туманностях, где квантовые флуктуации создают устойчивые вихри энергии. Мы не должны были сюда входить. Это их территория.

Глава 27: Пищеварительный тракт

«Аргонавт» медленно полз сквозь туманность, и на пятой минуте этого плавания Софи поняла, что с ней что-то не так.

Сначала это была просто легкая тошнота — та, что бывает на качелях, когда слишком долго раскачиваешься. Потом добавилась слабость — не усталость, а именно слабость, будто из костей вынули стальной стержень и заменили его сырой резиной. Потом — головная боль, тягучая, вязкая, как патока. И еще — странное, необъяснимое чувство, что за ней наблюдают. Не просто наблюдают — изучают. Ощупывают. Пробуют на вкус.

— Том, — сказала она, и голос ее прозвучал чужим, будто принадлежал не ей, а кому-то другому, — ты как?

Том сидел за пультом навигации, вцепившись в подлокотники так, что побелели костяшки. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени, а губы шевелились беззвучно, словно он читал молитву, которую забыл еще в детстве.

— Плохо, — выдавил он. — Очень плохо. Как будто... как будто меня переваривают.

— В прямом смысле? — спросила Софи, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой.

— В переносном. Но ощущения — как в прямом.

По внутренней связи послышались голоса других членов экипажа. Кто-то жаловался на жар, кто-то — на озноб, кто-то просто стонал, не находя слов. В отсеке, где размещались остальные члены команды «Аргонавта», царила та особая атмосфера, которая бывает в лазарете во время эпидемии — когда все больны, а врача нет.

— Макс, — вызвала Софи командира флота, и в ее голосе, несмотря на все усилия, прорезалась паника. — У нас проблемы. Экипаж чувствует сильное недомогание. Какие-то непонятные силы действуют на нас. Голова раскалывается, тошнота, слабость. Я... я не знаю, что это.

— Немедленно разворачивайтесь! — голос Макса был резким, как удар хлыста. — Полный назад! Выходите из туманности, живо!

Софи рванула штурвал, и «Аргонавт» послушно развернулся, зарываясь носом в клубящийся газ. Двигатели взвыли на предельных оборотах, щиты вспыхнули, отражая электромагнитные удары, но скорость была слишком мала — туманность не хотела отпускать свою жертву.

— Не выходим, — сквозь зубы процедила Софи. — Она нас держит.

— Держит, — раздался в динамике голос Жебровского. Он звучал спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась та особая настороженность, которая бывает у старого охотника, когда он понимает, что загнал зверя не туда, куда планировал. — Это не туманность, девочки. Это... это пищеварительная система.

— Что? — не поняла Софи.

— Эфириане. Те, кто живут в этих местах. Они питаются страхом и болью. И еще — биологической энергией. Вы для них — как... как бульонная кубик. Только живой. Вы попали прямо в их столовую. Вернее, в пищеварительный тракт.

— Семен Семеныч, — простонала Софи, — вы хотите сказать, что нас... едят?

— Пока только пробуют, — ответил академик. — Но если вы не выйдете оттуда в ближайшие минуты, пробование перейдет в поедание. А поедание, знаете ли, процесс необратимый.

— Я стараюсь, — сказала Софи, вцепившись в штурвал. — Но она не пускает.

— А ты не проси, — посоветовал Жебровский. — Ты рви. Рви, как будто от этого зависит твоя жизнь. Потому что, голубушка, так оно и есть.

Софи зажмурилась на секунду, собираясь с силами, включила все что было на панели двигателей. «Аргонавт» вздрогнул, застонал, щиты полыхнули ослепительным светом, и...

...и они вылетели из туманности, как пробка из бутылки шампанского.

В рубке повисла тишина. Только слышно было, как шумят двигатели, остывая после перегрузки, и как кто-то из экипажа на заднем плане тихо, по-детски всхлипывает.

— Мы вышли, — сказала Софи. — Живые.

— Живые, — подтвердил Жебровский. — Но, судя по голосам, очень потрепанные. Доктор Вон, готовьте капельницы. И побольше.

— Уже готовлю, — отозвался доктор, и в его голосе, несмотря на обычную грубость, слышалась тревога. — Только прилетите уже. И без фокусов.

«Аргонавт» взял курс к флоту. Позади осталась туманность — темная, клубящаяся, равнодушная. И где-то в ее глубине продолжали свой медленный танец сферы, пробуя на вкус тех, кто осмелился приблизиться.

— Лика, — сказал Макс, когда корвет пристыковался к «Орде», — у тебя есть план, как достать истребитель?

— Есть, капитан, — ответила Лика. — Я полечу одна. Эфирианам я неинтересна. У меня нет митохондрий, которые можно переработать в страх. Для них я — мебель. Или камешек.

— Мебель с ракетным двигателем, — хмыкнул Чак.

— Или камешек, который умеет буксировать, — поправила Лика. — Так что не мешайте. Я быстро. Чак, подготовь пять звеньев истребителей. Пусть висят на корпусе «Орды» в режиме мгновенного старта. Если я закричу — вылетаете.

— А ты умеешь кричать? — спросил Гэн.

— Я могу имитировать крик. Довольно реалистично. Хотите демонстрацию?

— Не надо, — поспешно сказал Макс. — Мы тебе верим.

Решение нырять в туманность во второй раз далось Максу тяжелее, чем первый. Тогда они ничего не знали — ни про сферы, ни про эфириан, ни про то, что туманность может оказаться не просто облаком газа, а чьим-то обеденным столом. Теперь знали. И от этого знания становилось не легче, а как-то тоскливее, будто перед операцией, когда хирург уже занес скальпель, но еще не решил, куда именно резать.

«Аргонавт» отстыковался от «Орды» и взял курс на туманность. На его борту не было никого, кроме Лики, которая управляла кораблем через свой распределенный интеллект. Софи и Том остались на «Орде» — после прошлого погружения им требовалось время, чтобы прийти в себя. Головные боли прошли, но осадок остался, как после тяжелого похмелья, только без удовольствия накануне.

Вход в туманность на этот раз был быстрым — Лика не стала церемониться. Она разогнала «Аргонавт» до трех четвертей и влетела в клубящееся облако, как ныряльщик, который знает, что вода холодная, но терпит, потому что на дне лежит жемчужина.

— Щиты держат, — доложила она на общий канал. — Генераторы работают на шестьдесят процентов. Электромагнитный фон — выше расчетного, но в пределах допустимого.

— Давай быстрее, — сказал Макс. — Чем меньше ты там пробудешь, тем лучше.

— Я не могу быстрее, капитан. Туманность неоднородна. Там, где плотность выше, приходится снижать скорость, чтобы не перегружать щиты. Это как ехать по бездорожью. На спорткаре.

— Сравнение понял, — вздохнул Макс. — Продолжай.

«Аргонавт» двигался сквозь туманность, оставляя за собой едва заметный след. Сенсоры, настроенные на поиск металлических объектов, работали на пределе. Лика видела все — каждый сгусток газа, каждую пылинку, каждое колебание электромагнитного поля. И среди этого хаоса — цель. Истребитель висел на том же месте, где его засекли в прошлый раз, окруженный со всех сторон клубящимся газом. Он казался маленьким и беззащитным, как муха в янтаре. Но муха хотя бы была живой. Этот истребитель выглядел мертвым.

— Цель вижу, — доложила Лика. — Подхожу. Щиты — на максимум. Включаю буксировочные захваты.

Буксировочные захваты — два мощных электромагнита, смонтированных на гибких штангах, — выдвинулись из корпуса «Аргонавта» и медленно поползли к истребителю. Лика вела их с ювелирной точностью, компенсируя малейшие колебания корабля. Казалось, сама туманность замерла, наблюдая за этой процедурой. Даже сферы на другой стороне, которые до этого плавно танцевали в фиолетовом мареве, остановились и как будто повернулись в сторону незваного гостя.

— Захват есть, — сказала Лика. — Начинаю буксировку.

«Аргонавт» развернулся и, таща за собой чужой корабль, двинулся к выходу из туманности. — Выхожу, — через десять минут, показавшихся вечностью, объявила Лика.

И вынырнула обратно, таща на буксире чужой истребитель, похожий на мертвую птицу, застывшую в полете.

— Готово, — сказала Лика. — Можете забирать.

— Вышла — и хорошо, — облегченно выдохнул Макс. — Тащи его к «Орде». Пусть инженеры посмотрят, что это за птица.

В грузовом отсеке «Орды» засуетились техники. А в медотсеке «Одиссея» доктор Вон уже разливал по капельницам витаминный коктейль и бормотал под нос что-то о том, что «эти идиоты когда-нибудь угробят себя, и тогда он скажет "я же говорил"».

— Говорить будете потом, — сказал Жебровский, заглядывая в медотсек. — Сначала лечите.

— Лечу, — буркнул Вон. — Но если они еще раз сунутся в эту туманность, лечить будет нечего. Потому что от них останутся только воспоминания. И то не все.

— Не сунутся, — пообещал академик. — Теперь мы знаем, что там, внутри. И знаем, что без скафандров туда нельзя. И без вас, доктор.

— Без меня — тем более, — согласился Вон. — Потому что я единственный, кто может откачать их после такого обеда.

Он воткнул иглу капельницы в вену очередному пациенту и добавил:

— Эфириане, говорите? Питаются страхом? Ну что ж, теперь они знают, что на вкус мы — как старый русский борщ. Кислый, острый, и с непривычки можно обжечься.

— Или подавиться, — усмехнулся Жебровский.

Истребитель приняли в грузовой отсек «Орды» под прицелами десятка камер и с таким количеством предосторожностей, будто он был начинен взрывчаткой. Чак лично руководил операцией, стоя у пульта и отдавая команды голосом, от которого даже бывалые техники начинали нервничать.

— Осторожнее, левее, еще левее, стоп! Опускайте. Медленно. Я сказал — медленно!

Наконец, истребитель замер на опорах, окруженный со всех сторон диагностическим оборудованием. Техники в скафандрах обступили его, как археологи — только что раскопанную гробницу. Кто-то уже водил над корпусом спектрометром, кто-то пытался заглянуть внутрь через смотровые щели, кто-то просто стоял и смотрел с открытым ртом.

— Красавец, — выдохнул Гэн, который первым делом рванул в грузовой отсек, едва истребитель оказался на месте. — Посмотрите на обводы. Посмотрите на материал. Это же… это же технология, которую мы даже не предполагали.

— Предполагать — это одно, — сказал Эрик, появляясь следом. — А понять — совсем другое. Гэн, не облизывай его. У нас есть приборы.

— Я и не облизываю. Я просто… любуюсь.

— Любоваться будем потом. Сначала — вскрыть и посмотреть, что внутри.

Вскрытие, однако, затянулось. Материал корпуса не поддавался ни лазерным резцам, ни плазменным горелкам, ни даже старым добрым механическим пилам, которые Гэн приволок из мастерской на всякий случай. Каждый раз, когда инструмент касался поверхности, она вспыхивала каким-то внутренним светом и отражала воздействие, словно зеркало — солнечный луч.

— Он не режется, — констатировал Гэн после часа бесплодных попыток. — Вообще. Никак.

— А сваркой? — предложил кто-то из техников.

— Сваркой — тем более. Он же не плавится. Смотрите, температура поднимается до трех тысяч, а корпус даже не краснеет.

— Это не металл, — сказала Лика, которая наблюдала за процессом через свои сенсоры. — Это композит. Многослойный, с чередованием материалов, которые отражают и рассеивают тепловую энергию. Если мы хотим его разрезать, нужно найти резонансную частоту.

— Резонансную частоту, — повторил Гэн. — Это займет недели.

— Или месяцы, — согласилась Лика. — Но можно поступить проще. У нас есть стыковочные узлы. Мы можем подключиться к истребителю через интерфейс, не вскрывая корпус.

— А если он заминирован? — спросил Чак, который тоже пришел посмотреть на трофей.

— Тогда, — Лика сделала паузу, — мы узнаем, как выглядит взрыв изнутри. Но я проверила. Взрывчатки нет. Источников питания — два. Один — основной, отключен. Второй — аварийный, на минимальной мощности. Кто-то хотел, чтобы этот корабль нашли. Или, по крайней мере, не взорвали при первой попытке прикоснуться.

— Странная логика, — заметил Жебровский, который тоже спустился в грузовой отсек. — Построить корабль, который нельзя взломать, но можно подключиться через интерфейс. Это как сделать сейф с ключом под ковриком.

— Возможно, они рассчитывали на своих, — предположила Лика. — На тех, кто знает коды.

— А мы — не свои, — вздохнул академик. — Но ключик под ковриком все равно поищем. Гэн, Эрик, ваша задача — подключиться к этому железяке и вытащить из него все, что можно. Чак, ваша задача — не мешать. И не дышать на них.

— Я не дышу, — обиделся Чак. — Я просто смотрю.

— Смотреть можно, — разрешил Жебровский. — Но с расстояния. И без комментариев.

Пока инженеры возились с истребителем, в медотсеке «Одиссея» доктор Вон боролся за здоровье экипажа «Аргонавта». Девятнадцать человек, которые входили в туманность вместе с Софи и Томом, лежали на койках, подключенные к капельницам и мониторам. Трое — в тяжелом состоянии: дыхание прерывистое, пульс слабый, сознание то возвращается, то снова уходит в небытие.

— Что с ними? — спросила Софи, которая, несмотря на свою слабость, отказывалась ложиться и стояла у входа в медотсек, держась за косяк.

— Что с ними, — проворчал доктор Вон, поправляя капельницу у одного из пациентов. — А то, что они влезли не в свою тарелку. И не в свою галактику. И не в свою, — он запнулся, подбирая слово, — пищеварительную систему.

— Какую пищеварительную?

— А такую. Эфириане, которые там живут. Они не едят мясо, не пьют кровь, не переваривают клетчатку. Они… впитывают. Эмоции. Чувства. Ощущения. Когда вы вошли в туманность, вы вошли в их дом. И они начали… пробовать вас на вкус.

Софи побледнела.

— Они нас… ели?

— Не в прямом смысле, — успокоил ее доктор Вон. — Скорее, дегустировали. Как вино. Понюхали, пригубили, подумали — а стоит ли? И решили, что не стоит. Или что вы недозрели. Или что у вас слишком костлявый вкус. Я не знаю, что у них там за критерии. Но факт остается фактом: они вас отпустили. А могли бы и не отпустить.

— И что теперь с ними? — Софи кивнула на лежащих.

— А теперь они будут лежать. Двое суток — капельницы, витамины, стимуляторы. Трое, — он кивнул в сторону тяжелых, — пролежат дольше. Но я их подниму. У меня, знаете ли, опыт. И не такой видывал.

— Вы их вылечите? — спросила Софи.

— Вылечу, — пообещал доктор Вон. — Как новеньких. Только с одним условием.

— С каким?

— Чтобы больше не совались в туманности без скафандров. И без меня. Потому что если они еще раз попадут в пищеварительный тракт эфириан, я их лечить не буду. Сам отправлю. С записочкой: «Извините, недожарили, доведите до кондиции».

Софи слабо улыбнулась, покачала головой и, наконец, позволила себе опуститься в кресло, которое предусмотрительно поставил кто-то из санитаров.

— Вы монстр, доктор.

— Монстр, — согласился Вон. — Но без меня вы бы уже были монстрами. В прямом смысле. Потому что эфириане, знаете ли, не только эмоции перерабатывают. Они еще и тела… утилизируют. Когда эмоции кончаются.

— Спасибо, что подбодрили.

— Пожалуйста. А теперь отдыхайте. Вам тоже нужны капельницы. И сон. И чтобы вас не трогали. Идите в свою каюту, я пришлю санитара.

— Я не могу, — сказала Софи. — Там истребитель, там данные, там…

— Там ничего нет, что не могло бы подождать до завтра, — отрезал доктор Вон. — Или вы пойдете сами, или я вас унесу. На руках. И будете потом рассказывать экипажу, как вас, командира «Аргонавта», выносили из медотсека как мешок с мукой.

Софи вздохнула и, сдаваясь, поплелась в свою каюту.

Тем временем в грузовом отсеке «Орды» кипела работа. Гэн и Эрик, забыв про сон, про еду и про вечные споры, подключились к истребителю через интерфейс, который удалось согласовать после шести часов мучений. Данные потекли рекой — схемы, коды, технические характеристики, история полетов.

— Это не истребитель, — сказал Гэн, отрываясь от экрана. — Это… это разведчик. Сверхманевренный, с мощным щитом и вооружением, которое мы даже не пробовали. И он рассчитан на двух пилотов.

— Два пилота, — повторил Эрик. — Как на старых самолетах. Один ведет, второй стреляет.

— Или один ведет, второй думает. Судя по интерфейсу, второй пилот отвечает за навигацию и сенсоры.

— А что с экипажем? — спросил Чак, который, несмотря на запрет Жебровского, все-таки подошел поближе.

— Экипаж, — Гэн помрачнел, — мертв. Давно. Несколько месяцев, может, год. Они не учли фактор эфириан. Их корабль был защищен — щиты, броня, системы жизнеобеспечения. Но от эфириан это не спасло. Потому что эфириане не стреляют и не взрывают. Они просто… впитывают. И ты умираешь от истощения. Без крови, без ран, без боли. Просто засыпаешь и не просыпаешься.

В грузовом отсеке повисла тишина. Даже техники, которые обычно перешучивались во время работы, замолчали.

— Надо изучить его, — сказал наконец Эрик. — Все. От корпуса до последнего винтика. Это может дать нам технологии, о которых мы даже не мечтали.

— Изучим, — согласился Гэн. — Но истребитель должен остаться на «Орде». Это его законное место. Он же боевая машина.

— Его законное место — в лаборатории, — возразил Эрик. — Где его можно разобрать, изучить, понять. А на «Орде» он будет просто висеть и пылиться.

— Не пылиться, а ждать своего часа, — встрял Чак. — Я, между прочим, командую космоносцем. И все истребители, которые на нем базируются, — мои. В том числе и этот.

— Этот не твой, — парировал Гэн. — Этот ничей. Мы его нашли. Мы его вытащили. Мы имеем право решать, что с ним делать.

— Вы его вытащили? — Чак повысил голос. — Это Лика его вытащила. А Лика, между прочим, тоже часть экипажа.

Спор разгорался. Гэн уже открыл рот, чтобы выдать очередной аргумент, но тут в разговор вмешалась Лика.

— Господа, — сказала она, и ее голос звучал так, как звучит голос учительницы в школе, когда ученики слишком расшумелись, — вы забываете одну важную деталь.

— Какую? — спросили они хором.

— Интерфейс управления не адаптирован под наши технологии. Никто из вас не сможет на нем летать. Даже я не смогу, пока не перепишу половину кода. Поэтому спорить о том, кому достанется игрушка, пока рано. Сначала нужно сделать так, чтобы игрушкой можно было пользоваться.

— Логично, — нехотя признал Чак.

— Обидно, — добавил Гэн.

— Поэтому, — продолжила Лика, — истребитель остается в грузовом отсеке «Орды». Гэн и Эрик получают доступ к его системам для изучения. Чак получает право присутствовать при всех испытаниях. А когда интерфейс будет адаптирован, — она сделала паузу, — тогда и решим, кто будет на нем летать. Договорились?

— Договорились, — буркнул Чак.

— Ятта, — сказал Гэн.

— Шайсэ, — вздохнул Эрик.

Глава 28: Химера

Истребитель, обесточенный и молчаливый, стоял в центре грузового отсека, окруженный диагностическим оборудованием, как пациент в операционной. Гэн и Эрик уже строили планы на завтра — снять показания с каждого узла, скопировать данные с навигационных систем, попытаться восстановить полетный журнал. Чак, отошедший в сторону, смотрел на него и думал о том, что когда-нибудь, возможно, сядет за его штурвал. И это будет день, который он запомнит навсегда.

— Знаете, — сказал Жебровский, который все это время стоял в углу и курил трубку, выпуская колечки дыма в вентиляцию, — а ведь этот кораблик — как напоминание. О том, что мы не одни. И о том, что даже самые продвинутые технологии не спасают от тех, кто живет в туманностях.

— Вы хотите сказать, что мы могли бы быть на их месте? — спросил Чак.

— Мы и так на их месте, — ответил академик. — Только пока нас не съели. И дай бог, чтобы не съели. А для этого, знаете ли, нужно не только летать быстро и стрелять метко. Нужно еще и думать. О том, куда летишь. И о том, что там, в темноте, может оказаться не пустота, а чей-то ужин.

Он вышел из грузового отсека, оставив инженеров и пилотов додумывать эту мысль самостоятельно.

Флот снова взял курс к выходу из коридора. До точки, где можно было продолжить путь обычным ходом, оставалось несколько часов. А там — тринадцать-пятнадцать дней до новой планеты, нового маячка и новых приключений. Истребитель, буксируемый «Аргонавтом» в прошлый раз, теперь был надежно закреплен в трюме «Орды», и Гэн с Эриком уже готовили оборудование для его изучения и вскрытия.

— Лика, — сказал Жебровский, когда корабли вышли из коридора и легли на курс, — а ты веришь, что мы сможем его понять?

— Понять — да, Семен Семеныч, — ответила Лика. — На то, чтобы научиться им пользоваться, уйдут недели. А чтобы повторить — годы. Но это не страшно. У нас есть время.

— Время, — вздохнул академик. — Это, знаете ли, ресурс невосполнимый. Но если его правильно тратить — окупается с процентами.

— С какими? — спросила Лика.

— С галактическими, — ответил Жебровский и, отвернувшись к иллюминатору, стал смотреть на звезды, которые теперь снова были просто точками, как и подобает настоящим звездам.

Вскрытие инопланетного истребителя затянулось на целые сутки. Код, блокировавший входной люк, оказался хитрее, чем предполагали оптимисты, и проще, чем боялись пессимисты. Это была не шифровка в привычном понимании — не набор цифр, не последовательность символов, не биометрический ключ. Это была… мелодия. Ряд звуковых импульсов, которые следовало воспроизвести в определенном порядке, с определенной частотой и с определенными паузами. Как пароль из старого кинофильма, где сейф открывали не поворотом ручки, а свистом.

— Они что, серьезно? — спросил Гэн, когда Лика расшифровала принцип. — Поют, чтобы открыть дверь?

— Поют, — подтвердила Лика. — Или свистят. Или издают любые другие звуки, которые попадают в нужный диапазон. Это биометрическая защита, но не на основе отпечатков пальцев или сетчатки глаза, а на основе… акустического профиля. Тот, кто строил этот корабль, предполагал, что пилот будет не просто управлять машиной, но и… общаться с ней.

— Голосовое управление, — догадался Эрик.

— Не совсем. Голосовое управление — это команды. А здесь — пароль. Одноразовый? Не уверена. Скорее, это ключ, который знает каждый пилот. Как… как пароль от личного кабинета. Только вместо букв — частота.

— И как мы его воспроизведем? — спросил Чак. — У нас нет их голосовых связок.

— А нам и не надо, — ответила Лика. — Я могу сгенерировать нужную последовательность. Это просто вопрос точности. Наносекунды, герцы, децибелы. Для меня — элементарно.

Люк открылся под тихий, почти нежный напев, который Лика воспроизвела через внешние динамики. Звук был похож на колыбельную, только спетую не человеком и не птицей, а кем-то, кто никогда не имел горла, но очень старался. Гэн передернул плечами.

— Жутковато, — признался он. — Как будто умерший ребенок поет.

Внутри истребитель оказался уютным. Два кресла — впереди пилот, сзади оператор — располагались в капсуле, которая, казалось, была выточена из цельного куска того же темного материала, что и корпус. Никаких проводов, никаких видимых стыков, никаких привычных земному глазу панелей. Все гладко, все монолитно, все пульсирует слабым, едва заметным светом.

— Биотехнология, — выдохнул Гэн, проводя рукой над креслом пилота. — Та же, что у мирмекс, только… продвинутее. На порядок. А может, на два.

— Или на десять, — добавил Эрик, заглядывая через плечо. — Смотри, интерфейс не требует касаний. Он реагирует на движение глаз, на изменение зрачков, на… на мысли?

— На электрическую активность мозга, — уточнила Лика. — Шлем не нужен. Достаточно сесть в кресло, и сенсоры сами считают нужные сигналы. Это уровень развития, которого мы достигнем лет через сто. Или через двести.

— А мы его уже нашли, — Гэн усмехнулся. — Повезло, как утопленнику, который нашел золотой самородок на дне реки. Только самородок этот размером с авианосец.

— И с таким же весом, — добавил Чак, который тоже протиснулся внутрь и теперь с трудом удерживал равновесие, не задевая локтями стены. — Хотя, судя по характеристикам, он легче, чем наши истребители. Материал, наверное, какой-то композитный. Или вообще не материальный.

— Материальный, — поправила Лика. — Просто очень плотный. И очень сложный. Я бы сказала — слоеный. Как пирог. Только каждый слой — это отдельный материал, с разными свойствами. Броня, изоляция, экранирование, теплоотвод… И все это спрессовано в несколько сантиметров.

— И как мы это повторим? — спросил Эрик.

— Никак, — честно ответила Лика. — Пока. Но изучить — можем.

С этого момента Гэн и Эрик, как выразился Жебровский, «заразились новым истребителем». Они пропадали в грузовом отсеке «Орды» сутками, выходя только за кофе и чтобы переброситься парой язвительных фраз, которые на поверку оказывались обсуждением очередной технической детали. К ним присоединились лучшие инженеры — те, кто умел не только чинить, но и понимать. Вокруг чужого корабля вырос настоящий научный лагерь: спектрометры, осциллографы, генераторы сигналов, пара ноутбуков с неизвестно откуда взявшимися стикерами «Я ♥ физику» и одна банка растворимого кофе, которую берегли для особых случаев.

Первым делом изучили вооружение. Плазменные пушки оказались мощнее ваурянских почти вдвое — и при этом компактнее, экономичнее, точнее. Лазеры — не импульсные, а непрерывного действия, с возможностью плавной регулировки мощности от «больно» до «смертельно». И система наведения, которая, судя по всему, могла одновременно отслеживать до полусотни целей и выбирать приоритеты быстрее, чем человек успевает моргнуть.

— Это не истребитель, — сказал Гэн, отрываясь от показаний. — Это… это оружие возмездия. Только маленькое.

— Оружие возмездия, — повторил Эрик. — Звучит как название дешевого боевика. Но работает, видимо, как дорогой.

Защита оказалась не менее впечатляющей. Та самая слоеная броня, которую Лика сравнила с пирогом, отражала лазеры лучше любого зеркала, а от плазмы просто нагревалась, распределяя тепло по всей поверхности и сбрасывая его в космос через специальные излучатели. Гэн, который провел серию тестов на образце (отрезать кусочек от корпуса так и не удалось — материал не поддавался ни лазеру, ни плазме, ни даже алмазному сверлу, которое привезли из лаборатории «Кайроса» как последний аргумент), только головой качал.

— Если мы сможем воспроизвести эту технологию, — сказал он, — наши корабли станут неуязвимыми. Ну, почти.

— А если не сможем? — спросил Чак.

— Тогда будем смотреть на этот истребитель и плакать, — ответил Гэн.

Через неделю напряженного труда команда Гэна добралась до всех узлов управления. Интерфейс, который казался таким чуждым и непонятным, постепенно обретал черты знакомого. Оказалось, что принципы управления те же — просто реализованы на другом уровне. Вместо кнопок — мыслеобразы. Вместо рычагов — движение глаз. Вместо голосовых команд — электрические импульсы коры головного мозга.

— Это как учиться ходить заново, — пожаловался Гэн, когда после очередного сеанса «примерки» у него разболелась голова. — Только вместо ног — мозги. И вместо пола — кресло, которое читает твои мысли.

— И судит, — добавил Эрик. — Не читает, а именно судит. Потому что если ты подумаешь о чем-то не том, истребитель может решить, что ты враг.

Пока Гэн возился с начинкой, Эрик и его команда строили новые панели управления. Не для чужого истребителя — для своих. Чтобы адаптировать инопланетные технологии под человеческую физиологию, нужно было заменить интерфейс. Оставить «мозг», но дать ему новые «руки» и «глаза» — кнопки, рычаги, сенсорные экраны, все то, к чему привыкли земные пилоты.

Чак, который давно хотел усовершенствовать управление истребителей, но всегда упирался в то, что «этим занимаются на Земле», теперь получил возможность внести свою лепту. Он сидел рядом с Эриком, смотрел на чертежи и советовал, как лучше расположить рычаги, куда повесить дополнительные экраны, какие кнопки сделать большими, а какие убрать подальше, чтобы не нажать случайно.

— Ты как ребенок, — сказал ему Гэн, когда Чак в пятый раз переставлял виртуальную панель приборов. — Играешься.

— Не играюсь, — обиделся Чак. — Тестирую. Эргономика, знаете ли, важнее любых технических характеристик. Если пилоту неудобно, он не сможет выжать из машины все, на что она способна.

— Он сможет, — возразил Гэн. — Если очень захочет.

— Не сможет, — отрезал Чак. — Проверено на себе. Я летал на старых истребителях, где кнопки были разбросаны как попало. После получаса полета руки затекали так, что я не чувствовал пальцев. А после часа — начинал ненавидеть конструкторов. Всех. Лично. Хотел посмотреть им в глаза.

— Теперь ты сам конструктор, — напомнил Эрик.

— Поэтому я делаю так, чтобы меня не ненавидели. Или ненавидели, но меньше.

Через три дня панели были готовы. Их установили в кабину истребителя, предварительно демонтировав часть оригинального оборудования, которое Эрик назвал «слишком умным для нашей глупости». Кресла тоже заменили — на те, в которых земные пилоты чувствовали себя увереннее. И добавили ремни безопасности, потому что, как заметил Жебровский, «без ремней даже в космосе страшно, а с ремнями — как-то спокойнее, что ли».

Истребитель стал сложнее, чем обычный. Два члена экипажа — пилот и оператор — могли управлять им одновременно, распределяя задачи. Одна из особенностей, которую обнаружил Гэн, была биоматрица памяти — устройство, способное хранить информацию в объеме, достаточном для загрузки целой Лики.

— Вы понимаете, что это значит? — спросил он, когда результаты тестов вывели на экран. — Она может жить в нем. Полноценно. Со всеми своими алгоритмами, базами данных, искусственным интеллектом.

— Как переселение души, — сказал Жебровский, который тоже заинтересовался. — Только железной.

— Не совсем, — поправила Лика. — Душа — это нечто большее, чем набор алгоритмов. Но да, я могу работать в этом истребителе так же эффективно, как на «Одиссее». Или даже эффективнее. Потому что здесь все заточено под скорость реакции. Под мгновенное принятие решений.

— И ты бы хотела там жить? — спросил Жебровский.

— Я бы хотела иметь возможность выбирать, — ответила Лика. — Как и любой живой организм.

Пока в биоматрицу загружали стандартный ИИ от серийного истребителя — с огромной возможностью обучения, но без лишних амбиций, — Чак и Гэн готовились к первому вылету. На истребитель установили временные панели управления, адаптированные под человеческие руки. В биоматрицу закачали историю всех боев, которые провел флот Альянса, а также данные с симуляторов, где Чак набил шишки, учась уклоняться от ракет.

— Теперь он умнее меня, — сказал Чак, забираясь в кресло пилота. — В теории.

— В теории — да, — согласился Гэн, занимая место оператора. — На практике — посмотрим.

Жебровский, который тоже горел желанием полетать, предложил сделать из «Аргонавта» и истребителя пару.

— Самый быстрый корабль и самый маневренный, — говорил он, размахивая трубкой. — Их теперь все равно никто не догонит. А видеть они будут дальше всех. Как орел и сокол. Только железные.

— И с пушками, — добавил Эрик.

Идею поддержали. На днище «Аргонавта» смонтировали специальный стыковочный узел — такой, чтобы истребитель мог цепляться к корвету и уходить с ним в фазовый прыжок. Софи, которая к тому времени уже пришла в себя после туманности, только покачала головой:

— У меня теперь не корвет, а авианосец. Только маленький. И с одним самолетом.

— Зато каким, — заметил Чак.

— Зато каким, — вздохнула Софи. — Только ты его не поцарапай.

—Ага Авианосец который пристыкован к другому авианосцу — добавил Макс.

Испытания назначили на утро следующего дня.

Чак занял место пилота, Гэн — оператора. Лика подключилась к системам истребителя через свой интерфейс, оставив за собой право наблюдать и комментировать. Остальной флот замер на безопасном расстоянии, включив все сенсоры на полную мощность.

— Отстыковка, — скомандовал Чак.

Истребитель плавно отделился от «Орды» и завис в пустоте, покачиваясь на невидимых волнах. Чак проверил управление — все работало как надо. Рычаги слушались, кнопки нажимались, экраны светились. А главное — машина чувствовала его. Не в переносном смысле, а в самом прямом: биоматрица, в которую загрузили историю его полетов, угадывала желания пилота быстрее, чем он успевал их осознать.

— Ятта, — выдохнул Гэн, наблюдая за показаниями. — Скорость реакции — на порядок выше расчетной. Он читает твои мысли.

— Не читает, — поправила Лика. — Предугадывает. На основе предыдущего опыта. Это как… как шахматы. Только в космосе.

— И с пушками, — добавил Жебровский, который слушал этот разговор по открытому каналу.

— И с пушками, — согласилась Лика.

Чак разогнал истребитель до трех четвертей и сделал серию маневров — бочку, петлю, горку, штопор. Машина слушалась его, как дрессированная лошадь, — только быстрее и безжалостнее. Перегрузки, от которых у обычного пилота лопнули бы капилляры, гасились инерционными компенсаторами так быстро и эффективно, что Чак чувствовал себя не в истребителе, а в кресле-качалке.

— Японское качество, — сказал Гэн.

— Немецкая эргономика, — отозвался Эрик.

— Китайская философия, — добавил Чак, оглядывая панели управления, на которых, казалось, не хватало только иероглифа «счастье». — И все вместе — межгалактический хаос.

Чак. — Гармония. Давай уже постреляем?

— Постреляем, — согласился Гэн. — Курс на скопление астероидов. Я добавил координаты.

Два самых больших астероида, размером каждый с небольшой дом, Чак решил оплавить плазмой. Он навел орудия, и нажал на спуск. Два ярко-оранжевых сгустка вылетели из пушек и через долю секунды врезались в каменные глыбы. Те вспыхнули, расплавились и превратились в бесформенные куски шлака, медленно разлетающиеся в разные стороны.

— Мощно, — констатировал Чак. — Очень мощно.

— Теперь лазеры, — сказал Гэн.

Чак переключился на лазерное вооружение и выпустил несколько коротких очередей по небольшим астероидам, которые кружили вокруг основного скопления. Лучи прошли сквозь камень, как нож сквозь масло, оставляя после себя аккуратные, оплавленные дыры. Один из астероидов, размера футбольного мяча, просто испарился, не успев даже нагреться.

— Точность — до сантиметра, — доложил Гэн, глядя на показания. — Система наведения работает быстрее, чем я успеваю фиксировать результат. Ты целишься в один камень, а истребитель сам корректирует траекторию, чтобы попасть в нужную точку.

— С тысячи километров, — добавил Чак. — В арбуз. И не один, а сразу в три, если они рядом. Турели противника можно выбивать, не отлетая своего флагмана.

— Хорошо, — раздался в наушниках голос Макса. — Лика, возьми истребитель и погуляй по ним из лазеров. Мощность пока на полную не ставь.

— Не зарывайся, — предупредил Жебровский, в его голосе слышался азарт.

— А можно я? — немедленно подал голос Жебровский, откладывая трубку и потирая руки.

Макс вздохнул. Спорить с академиком, когда тот входил в раж, было бесполезно — все равно что уговаривать Дайана не пробовать стейк до того, как он прожарится.

— Ладно, — сказал он. — Надевайте шлем.

—Пусть сначала попробует попасть — буркнул Чак.

— Не зарывайся, — предупредил Жебровский, но в его голосе слышался азарт, которого не было уже много лет. — Я, знаете ли, на симуляторах такие вещи вытворял...

— На симуляторах, Семен Семеныч, — перебила Лика, — вы стреляли по виртуальным целям, которые не уворачиваются. А здесь — игрушка, которую мы сами же и нашли. Жалко будет, если вы ее испортите.

— Не испорчу, — пообещал академик. — Я аккуратно.

Жебровский, подключившись через интерфейс, который для него адаптировали на скорую руку, почувствовал, как истребитель ожил под его пальцами. Не так, как на симуляторе — там все было гладко, причесано, без сюрпризов. А здесь, в реальном космосе, машина дрожала, гуляла, норовила уйти в сторону. Живая.

— Цель вижу, — сказал он, наводя лазер на трофейный истребитель, который висел в двух тысячах километров, подсвеченный солнцем. — Сейчас я ему покажу...

Он нажал на спуск.

Луч лазера ушел в пустоту. Трофейный истребитель, который секунду назад был идеальной мишенью, вдруг дернулся в сторону — коротко, резко, как испуганный заяц. Просто сместился на корпус влево, и луч прошел мимо, даже не задев темную обшивку.

— Промах, — констатировала Лика без тени удивления. — Не страшно. Попробуйте еще.

Жебровский прищурился, прицелился тщательнее, взял упреждение — туда, куда, по его расчетам, должен был сместиться истребитель, — и снова нажал на спуск. Лазер полоснул по пустоте, а трофейный кораблик в этот раз ушел вверх, описав короткую дугу, как муха, которую пытаются прихлопнуть газетой.

— Опять мимо, — сказал академик, чувствуя, как в душе закипает азарт. — Но теперь я понял. Он уворачивается.

— Уворачивается, — подтвердила Лика. — Причем с помощью встроенного искусственного интеллекта. ИИ анализирует направление вашего лазера, траекторию луча и скорость его распространения, после чего рассчитывает оптимальный маневр уклонения. Это происходит за доли секунды.

— То есть он видит, куда я стреляю?

— Не видит. Предсказывает. По положению вашего истребителя, по наклону лазерной установки, по движению вашего пальца на спусковом крючке. ИИ считывает все — вплоть до микровибраций корпуса.

— И что делать? — спросил Жебровский, не отрывая взгляда от цели, которая кружила в двух тысячах километров, как издевательский мотылек.

— Стрелять не туда, куда он сейчас, а туда, куда он будет через мгновение. И при этом не думать о том, куда вы стреляете.

— Это как?

— Как в старом анекдоте, Семен Семеныч. «Чтобы попасть в зайца, нужно целиться туда, где он будет, а не туда, где он сидит». Но заяц, в отличие от этого истребителя, не имеет искусственного интеллекта и не читает ваши мысли.

— А этот читает?

— Этот угадывает. Разница тонкая, но существенная. Попробуйте выстрелить, когда он делает мертвую петлю. В верхней точке траектории маневр предсказуем.

Жебровский дождался, пока истребитель взмыл вверх, замер на долю секунды в апогее и начал заваливаться вниз. В этот момент он нажал на спуск. Лазер чиркнул по хвостовому оперению — не прямое попадание, но зацеп.

— Задел! — радостно сообщила Лика. — Но не пробил. Истребитель отразил луч зеркальным покрытием. Попробуйте еще.

Третий выстрел — мимо. Четвертый — снова мимо, луч прошел в нескольких метрах от кабины. Пятый — чиркнул по крылу. Шестой — ушел в молоко. Жебровский, который на симуляторах сбивал эскадрильи, чувствовал, как закипает. Не злость, нет — что-то другое. Уважение к машине, которая уворачивалась от него, как живая.

— Он надо мной издевается, — сказал академик, вытирая несуществующий пот со лба.

— Не издевается, — возразила Лика. — Он просто выполняет программу. А вы, Семен Семеныч, слишком предсказуемы.— Легко сказать...

— А вы попробуйте не целиться. Просто нажмите на спуск, когда почувствуете, что пора.

— Это не научный подход.

— Это интуиция, — сказала Лика. — И иногда она работает лучше расчетов.

Жебровский зажмурился, глубоко вздохнул и нажал на спуск, даже не глядя на прицел. Когда открыл глаза, луч лазера ударил точно в центр корпуса. Трофейный истребитель на мгновение вспыхнул, отразив свет, как зеркало, и продолжил свой танец, словно ничего не случилось.

— Попал! — заорал академик. — С девятого раза, но попал!

— Попали, — спокойно подтвердила Лика. — Хотя истребитель все равно подворот траекторию в последний момент. Его ИИ почувствовал, куда вы целитесь, и попытался уйти, но вы были непредсказуемы.

— Что ж он такой хитрый? — спросил Жебровский, с уважением глядя на чужую машину, которая продолжала кружить в отдалении, словно приглашая на новую дуэль.

— Потому что он хороший, — ответила Лика. — Очень хороший. И нам повезло, что мы нашли его раньше, чем он нашел нас.

— А если бы он нас нашел? — спросил Чак.

— Тогда, — Лика сделала паузу, — пришлось бы уворачиваться нам.

Жебровский отключился от интерфейса, снял шлем и потянулся за трубкой.

— Знаете, — сказал он, раскуривая ее с видом человека, который только что выиграл партию в шахматы у гроссмейстера, — а ведь мы только что провели учебный бой. С машиной, которая умнее любой нашей. И я выиграл. С девятого раза, но выиграл.

— Теперь моя очередь, — сказала Лика и подгрузилась в интерфейс штатного беспилотника.

Чужой истребитель, почувствовав нового противника, снова ожил. Он рванул с места, описывая немыслимые петли, уходя влево, вправо, вверх, вниз — все это с ускорениями, от которых у человека потемнело бы в глазах. Лика не спешила. Она ждала. Ждала, когда танец станет предсказуемым, когда появится брешь в этой железной вальсировке.

И дождалась.

Серия лазерных лучей, выпущенных с интервалом в доли секунды, накрыла цель с трех сторон одновременно. Трофейный истребитель попытался уйти, но лучи достали его — два в корпус, один в крыло. Зеркальная броня полыхнула, отражая часть энергии, но несколько микротрещин все же появилось.

— Шестьдесят процентов попаданий, — доложила Лика. — Броня повреждена, но не пробита. ИИ противника адаптируется. В следующий раз результат будет хуже.

— Достаточно, — сказал Макс. — Прекращаем испытания. Не будем портить игрушку.

— Не будем, — согласилась Лика, отключаясь от интерфейса. — Ей еще летать и летать.

— Семен Семеныч, — сказал он, — вы, конечно, молодец. Но Лика — это Лика. У нее реакция быстрее, точность выше и нет проблем с вестибулярным аппаратом. А главное ее железо почти ровня этой биоматрице. — Ну что, — сказал Чак, когда они собрались в рубке «Одиссея» на короткий брифинг, — дадим ему имя? Не называть же всюду «трофейный истребитель».

— Или «чужой», — добавил Гэн. — А то у нас уже «Аргонавт», «Орда», «Атлант»… А этот безымянный.

— Хорошая традиция — называть корабли, — заметил Жебровский. — В море, бывало, без имени даже лодку не спускали. А тут — машина, которая умнее половины присутствующих.

— Это вы про кого, Семен Семеныч? — прищурился Чак.

— Про всех, голубчик, про всех. Не кипятитесь.

Софи, которая сидела в углу, прижимая к груди кружку с остывшим кофе, вдруг подняла голову:

— А давайте назовем его «Химерой»? — сказала она негромко, но так, что все обернулись.

— Химера? — переспросил Эрик. — Это же… мифическое чудовище. Лев, коза, змея. Помесь всего на свете.

— Именно, — кивнула Софи. — Посмотрите на него. Биоматрица от неизвестной цивилизации. Пушки мощнее ваурянских. Зеркальная броня, которую мы не умеем делать. А внутри — наши панели управления, наши кресла, наш интерфейс. Лев, коза и змея. И все в одном флаконе.

— И оно еще и уворачивается, как змея, — усмехнулся Гэн. — И стреляет, как лев. Я не против.

— Химера, — повторил Чак, пробуя слово на вкус. — Звучит. И не банально. Не то что «Сокол» или «Молния».

— В греческой мифологии, — вставил Жебровский, — Химера была порождением Тифона и Ехидны. Она дышала огнем, и ее убил Беллерофонт на Пегасе. Но нам-то её убивать не надо. Нам — летать на ней.

— Тем более, — сказала Лика, которая до этого молчала, — я проанализировала сочетаемость названия с психологическим профилем экипажа. Восемьдесят три процента положительных ассоциаций. Остальные семнадцать — нейтральные. Ни одного негатива.

— Ты и это считаешь? — удивился Эрик.

— Я считаю всё, — спокойно ответила Лика. — Это моя работа.

— Тогда — по рукам? — Макс обвел взглядом рубку. — Кто против?

Никто не поднял руки. Даже Жебровский, который обычно любил спорить для порядка, только кивнул.

— Значит, «Химера», — подвел итог Макс. — Чак, внеси в бортовой журнал «Орды»: на борт принят трофейный истребитель «Химера», класс — неустановленный, вооружение — смешанное, экипаж — два человека. И припиши: «Имеет собственное мнение по поводу того, как уклоняться от лазеров».

— А это обязательно? — ухмыльнулся Чак.

— Это обязательно, — серьезно сказал Макс. — Чтобы пилоты знали: они управляют не железкой, а существом. Пусть и железным.

Флот сгруппировался в свой обычный строй и двинулся дальше. А в рубке «Одиссея» еще долго обсуждали, кто же был лучшим стрелком — старый академик с его девятым выстрелом или Лика с ее продвинутым ИИ.

— Спорить не о чем, — подвел итог Макс. — Оба хороши. А истребитель — еще лучше. Будем учиться.

Глава 29: Казаки-разбойники

— Утро, девочки, — объявил Жебровский, входя в кают-компанию с таким видом, будто только что собственноручно разбудил солнце. — Кофе, зарядка, чистка зубов и молитва. Кто не молится — может просто постоять в углу и подумать о вечном.

— О каком именно вечном? — спросил Гэн, который уже сидел за столом с планшетом, где светились схемы Химеры.

— О том, почему в синтезаторе опять закончился нормальный кофе, а осталась только эта бурда, которую Дайан называет «эспрессо по-галактически». Я, знаете ли, пробовал эспрессо в Риме, в Милане, даже в Париже, хотя парижане, как известно, пьют какао и делают вид, что это благородный напиток. Но то, что выдает наш синтезатор, — это не кофе. Это юридический документ. Горький, длинный и оставляет неприятный осадок.

Дайан, который как раз в этот момент входил с подносом свежей выпечки (настоящей — из муки, яиц и той самой фиолетовой ягоды, которую летуны называли «сладкий зуб»), сделал обиженное лицо.

— Семен Семеныч, это лучший рецепт за последние триста световых лет. Я его у шерков выпросил. Шерки, между прочим, знают толк в кофе.

— Шерки, голубчик, три года назад были рабами Сборщиков. Они, может, и кофе-то нормального никогда не пили. У них там, в их освобожденных мирах, наверное, до сих пор растворимый «Три в одном» считают деликатесом.

— У них нет растворимого «Три в одном», — возразила Лика из динамика. — Я проверяла их базы данных. У них есть напиток под названием «кровь врага». Это что-то вроде очень крепкого чая с добавлением местных трав. Кофе они не употребляют.

В рубке «Орды» Чак Ил сидел над голографической картой и двигал фигурки. Не шахматные — тактические. Маленькие иконки кораблей, переливающиеся разными цветами: красные — враги, синие — свои, зеленые — нейтралы, желтые — неизвестные. Желтых было больше всего, и это бесило.

— Они не могут все быть неизвестными, — бормотал Чак, переставляя желтый треугольник с места на место. — Рано или поздно они определятся. Или мы определим.

— Это называется «принцип неопределенности», — подал голос Гэн, который зашел в чат. — Только в квантовой физике. Чем точнее ты знаешь положение частицы, тем меньше знаешь ее импульс. А у нас, кажется, чем больше мы знаем о врагах, тем меньше понимаем, куда они денутся.

— Ты бы еще про кота Шредингера вспомнил, — буркнул Чак.

— А что? Кот — отличная метафора. Наши враги одновременно и здесь, и не здесь. И живые, и мертвые. И пока мы не откроем ящик...

— Мы не открываем ящик, мы летим к планете, где, по словам Софи, может быть жизнь. А по пути нам могут встретиться те, кто эту жизнь уже съел. Или еще не съел.

— Ты философ, Чак.

— Я тактик. Он поставил на карту еще один желтый треугольник, посмотрел на получившуюся композицию и вздохнул.

— Знаешь, что мне напоминает наша текущая ситуация?

— Что?

— Игру в казаков-разбойников. В детстве. Когда одна команда убегает, вторая догоняет, а правила знают только те, кто придумал игру. И если ты в убегающих, ты никогда не уверен, не загнали ли тебя в ловушку.

— А мы сейчас в убегающих?

— Пока да. Но, судя по карте, скоро нам придется стать отбивающимися. Гэн посмотрел на карту, где желтых треугольников с каждым часом становилось все больше, и поежился.

В грузовом отсеке «Орды», где базировалась Химера, царил полумрак. Ликин дрон, маленький юркий аппарат с голографическим проектором, парил над кабиной Химеры, заглядывая внутрь с такой настойчивостью, будто пыталась подсмотреть, нет ли там кого интереснее ее.

— Ну что, красавец, — сказала она, обращаясь к истребителю так, как другие обращаются к любимым кошкам или, в случае Жебровского, к бутылке хорошего коньяка. — Как там твоя биоматрица? Не скучает по дому?

— Она не может скучать, — сказал Эрик, который возился с настройками интерфейса. — Скука — это эмоция. У нее нет эмоций.

— У меня тоже нет эмоций, — парировала Лика. — Но я могу их имитировать. А она?

— Она — нет. Она — просто продвинутый ИИ. Вроде тех, что стоят на наших истребителях, только на два порядка мощнее. У нее нет самосознания, нет желаний, нет... души, если хочешь.

— А у меня есть?

Эрик замер, не зная, что ответить. Вопрос повис в воздухе, как та самая торпеда, которую они недавно едва сбили.

— У тебя, Лика... — начал он осторожно, — у тебя есть нечто, что мы называем «эволюционирующим искусственным интеллектом». Ты учишься, ты адаптируешься, ты... меняешься. Но есть ли у тебя душа — это вопрос не к инженеру.

— А к кому?

— К Жебровскому, — честно ответил Эрик. — Или к доктору Вону. Или к Кие. Это, знаете ли, философский вопрос. А философские вопросы я оставляю тем, у кого есть время на них отвечать.

— У меня времени больше, чем у всех вас вместе взятых, — заметила Лика. — Я могла бы ответить на него сама. Если бы знала, с какой стороны подойти.

— А ты подойди с практической, — посоветовал Гэн, который тоже заглянул в отсек. — Ты нужна здесь, на флоте. В этой железке, — он кивнул на Химеру, — ты будешь полезна, но одна. А здесь, распределенная по всем кораблям, ты — везде. Ты — наша память, наша связь, наша, если хочешь, совесть. Переселяться в истребитель — это как... как стать отшельником. Только железным.

— Отшельником, — повторила Лика. — Заманчиво. Но, наверное, рановато. Я еще не все шутки рассказала.

— Вот и не переезжай, — подвел итог Гэн. — А Химера подождет. У нее, знаешь, терпение железное.

— Это был каламбур? — спросила Лика.

— Это была инженерная шутка. На второй день после выхода из коридора, когда экипаж уже начал привыкать к мысли, что путешествие будет скучным, а жизнь — размеренной, как пульс спящего космонавта, Софи решила, что пора кого-нибудь разбудить.

— КАПИТАН! — голос ее в динамиках прозвучал так, что Жебровский, который как раз в этот момент отхлебывал свой утренний «юридический документ», поперхнулся, обжегся и выругался на трех языках, включая тот, на котором разговаривают только в очень узких кругах и при очень плохих обстоятельствах.

— Что случилось? — Макс влетел в рубку, на ходу застегивая китель.

— К нам на перехват движется... — Софи сделала паузу, и в этой паузе можно было услышать, как шуршат ее пальцы на пульте «Аргонавта», — около пятидесяти кораблей.

— Чьих?

— Пока не знаю. Только что это искусственные объекты. Сенсоры не могут определить принадлежность. Слишком далеко.

Жебровский, который уже пришел в себя и даже успел вытереть китель от кофе, подошел к иллюминатору и посмотрел в том направлении, куда указывала Софи. Ничего, конечно, не увидел, но сделал вид, что задумался.

— Может, это друзья, — предположил он. — Может, нас встречают. Устроят нам торжественную встречу с оркестром, цветами и местными десертами. Я, знаете ли, соскучился по нормальным сладостям.

— Семен Семеныч, — сказал Макс, не оборачиваясь, — сейчас не до десертов.

Макс вздохнул и повернулся к пульту.

— Выходим из фазовой скорости. Всем кораблям — стоп компрессоры. Строимся в оборонительный порядок. Лика, пытайся выйти на связь.

Корабли один за другим вынырнули из прыжка, как стая китов, решивших, что глубина надоела, пора подышать. Сгруппировались, заняли позиции, включили щиты.

Лика тем временем шпарила на всех частотах и на всех языках, которые только знала (а знала она их уже около полутора сотен, включая тот, на котором мирмекс ругаются, когда никто не слышит).

— Никакого ответа, — сказала она через десять минут. — Они просто движутся. И не сворачивают.

— Через сколько будут около нас? — спросил Макс.

— Часа два. Плюс-минус. Зависит от того, когда они выйдут в обычное пространство. Сейчас они на сверхсветовой.

— Тогда ждем. Всем — боевая готовность. Проверьте системы. Чтобы, если что, мы могли быстро... — он запнулся, подбирая слово.

— Убежать, — подсказал Жебровский. — Не надо стесняться, капитан. Мы здесь не на параде. Мы здесь, как в том анекдоте: «Если вас преследует тигр, не надо быть быстрее тигра. Надо быть быстрее того, кто бежит рядом».

В рубке «Аргонавта» Софи вцепилась в кресло так, что побелели костяшки. Том сидел рядом, перепроверяя показания сенсоров, и молчал. Молчал он хорошо, умел. Не то что некоторые.

— Том, — сказала Софи тихо, чтобы не слышали другие, — ты боишься?

— Боюсь, — честно ответил Том.

— Они разделились, — сообщила Софи через полчаса. В голосе ее послышалась та нотка, которую экипаж «Одиссея» уже знал как «сейчас будет что-то нехорошее, но интересное». — Одна группа продолжает движение на нас. Вторая... вторая чуть сместилась в сторону. Преграждает нам путь к планете.

Чак, который все это время сидел в рубке «Орды» и гипнотизировал тактическую карту, поднял голову.

— Два варианта, — сказал он, и все, кто его слышал, поняли: сейчас будет умное. — Либо они нас окружают. Заходят с двух сторон, чтобы мы не могли уйти. Это стандартная тактика перехвата. Либо они не знают, кто мы такие, и на всякий случай выставили оборону перед своей планетой. Чтобы мы не подошли ближе.

— И как понять, что именно? — спросил Билл.

— Посмотреть на их поведение. Если они начнут нас обходить — значит, окружают. Если просто стоят на месте и ждут — значит, обороняются. А если начнут стрелять, не дождавшись связи, — значит, им плевать, кто мы. Мы для них враги. Или еда. Или то и другое.

— Оптимистично, — заметил Жебровский.

— Я тактик, — напомнил Чак.

Они ждали. Минуты тянулись как резиновые — медленно, нехотя. Лика продолжала посылать сигналы. Тишина.

И вдруг —

— К нам движутся торпеды! — голос Тома прозвучал в динамиках. — С двух сторон!

— Лика, определи, что за торпеды! — Макс был спокоен. Или делал вид.

— Они набирают скорость, — доложила Лика.

— Работают на фотонных двигателях. Или импульсных. Или и то и другое.

— Мы сможем их сбить?

— Если бы мы были сейчас рядом — да. Но пока они до нас долетят, они наберут очень большую скорость. Где-то четверть от скорости света. Попасть в них будет... трудно.

— Скажи прямо — почти невозможно, — поправил Чак.

— Почти невозможно, — согласилась Лика. — Для наших лазеров. Для Химеры, возможно, было бы проще, но она одна, а торпед может быть еще много.

— Тогда разворачиваемся. Лика, прокладывай курс.

— Желтая директива, — объявила Лика. — Всем кораблям — запустить фазовые двигатели. Курс — прочь от системы.

Флот развернулся и ушел в прыжок, оставив торпеды позади.

— Игра в казаков-разбойников, — сказал Жебровский, когда дрожь фазового перехода улеглась и корабли выровнялись.

Два дня погони. Два дня, в течение которых флот людей выжимал из компрессоров все, что можно, и даже чуть больше. Гэн, спал урывками, просыпаясь от каждого чиха системы. Эрик, который делил с ним вахту, уже перестал материться по-немецки и перешел на какой-то птичий язык.

— Они отстают, — доложила Лика на исходе вторых суток. — Расстояние растет. Наши новые компрессоры, которые нам дали шерки, работают эффективнее их старых.

— Вот и хорошо, — Макс позволил себе выдохнуть. — Зато теперь мы знаем, что это Крэш. Сенсоры наконец-то их классифицировали.

— Крэш, — повторил Билл.

На третий день, когда погоня стала уже привычным фоном, как шум двигателей или голос Лики, объявляющей время очередного приема пищи, Билл настоял:

— Нам надо выйти из прыжка. Послать координаты союзникам. Запросить помощь. И назначить точку сбора.

— Это риск, — сказал Макс. — Пока мы будем торчать в обычном пространстве, они нас догонят.

— Не догонят, если мы будем быстры. Пара минут — и снова в прыжок. А координаты передадим сжатым пакетом. Лика справится.

— Справлюсь, — подтвердила Лика.

— И кто будет нашим спасательным кругом? — спросил Жебровский. — Не бросать же клич в пустоту.

— Шерки, — сказал Билл. — Они ближе всех. Ваурянам и мирмекс лететь почти месяц. А шерки — дней десять-пятнадцать. Если, конечно, они не развернули свои новые двигатели на полную.

— Координаты отправлены, — доложила Лика. — Шерки ответили. Они уже в пути.

— Что сказали? — спросил Макс.

— Сказали: «Мы уже летим. Держитесь. Через 10 дней будем».

— Десять дней погони, — вздохнул Гэн. — Это на наши компрессоры надежда. Если они не сломаются.

— Не сломаются, — пообещал Эрик. — Я за ними слежу. Как за ребенком.

Они летели. Крэш летели следом. Расстояние медленно, но верно увеличивалось. Экипаж, понемногу успокаиваясь, начал даже шутить.

— Смотри, — сказал как-то Гэн Эрику, показывая на экран, — они как привязанные. За нами, за нами, а догнать не могут.

— Тихо, — посоветовал Эрик. — Услышат.

— Кого услышат? Их? Они за тысячу километров, без связи...

Они бы еще долго препирались, если бы в этот самый момент, когда расстояние между ними и Крэш достигло максимального за все время погони, а надежда на спокойное возвращение к планете снова затеплилась в сердцах экипажа, Софи сказала:

— У нас проблема. Впереди по курсу — еще корабли. 50-70. Очень похожи на механидов.

Идиллия, если ее можно так назвать, закончилась.

— Лика, ты можешь проложить курс, чтобы мы их миновали? — спросил Макс, и в голосе его послышалась та стальная нотка, которая появляется только тогда, когда выбора почти не осталось.

— Уже проложила, — ответила Лика. — Но с одним условием.

— С каким?

— Нам придется пройти рядом с механидами. Если они заметят...

— Если заметят, мы узнаем, как выглядит бой с двух сторон одновременно, — закончил Чак. — Это даже не казаки-разбойники. Это... это «Игра престолов» в космосе. Только без драконов.

Макс принял решение мгновенно, как и полагается капитану, у которого за спиной — Земля, а впереди — враги с двух сторон.

— Ложимся на новый курс. Лика — веди. Всем кораблям — полная маскировка. Экраны на максимум. Если они нас засекут...

В рубке «Аргонавта» Софи смотрела на экран, где точки механидов становились все ближе, и чувствовала, как внутри поднимается знакомая тошнота. Как перед экзаменом, который ты не учил, но очень хочешь сдать.

— Том, — сказала она, — ты готов записывать?

— Всегда готов, — ответил Том, и в его голосе не было ни капли иронии.

Флот двинулся. Между молотом и наковальней. Между Крэш, которые гнались за ними сзади, и механидами, которые стояли впереди.

Жебровский думал о том, что хорошо бы сейчас выпить коньяку, но нельзя — потому что погоня и потому что доктор Вон все равно узнает и устроит разнос. Гэн думал о том, выдержат ли компрессоры еще один рывок. Эрик — о том, что надо было взять с Земли больше запасных деталей. Чак — о том, какое звено истребителей отправить в первую атаку, если до нее дойдет. Софи — о том, успеет ли она передать данные, если их сшибут.

А Лика — Лика думала о том, что она, возможно, впервые в своей искусственной жизни не знает, чем все кончится. И это было... это было странно. И пугающе. И, если честно, немного захватывающе.

— Впереди по курсу — еще двадцать кораблей Крэш, — доложила она. — Они выходят из прыжка. Видимо, нас зажимают.

— Или встречают, — поправил Жебровский, но в голосе его не было уверенности.

Флот людей был окружен. Спереди — механиды. Сзади и боков — Крэш.

И тогда Макс принял решение, которое, возможно, спасло их всех. А возможно, просто отсрочило неизбежное. Но в тот момент это было лучшее, что он мог придумать.

— Курс — в сторону механидов, — сказал он. — Лика, рассчитай траекторию так, чтобы мы прошли вплотную к их кораблям. Если повезет, они примут нас за своих.

— А если не повезет? — спросил Билл.

— Тогда, — Макс усмехнулся той самой усмешкой, которую Жебровский называл «улыбка человека, который уже все проиграл, но делает вид, что у него есть козырь», — тогда мы узнаем, что хуже.

Флот двинулся к механидам.

И в этой тишине, нарушаемой только гулом двигателей, было слышно, как кто-то на «Орде» тихо, по-детски, молится. И как Лика, которая не умеет молиться, просто записывает все, что происходит, в свою бесконечную память. На всякий случай. Для истории.

Глава 30: Там, где кончается надежда

Корабли механидов выстраивались в идеальную полусферу, похожие на застывших скорпионов, подготовившихся к броску. До выстрела оставалось четыре минуты. Четыре минуты, которые пахли озоном, страхом и тем особым металлическим привкусом, который бывает перед большим сражением, когда время начинает течь не секундами, а ударами сердца.

Макс стоял у пульта, вцепившись в его край так, что побелели костяшки. Он смотрел на тактическую карту, где точки механидов смыкались, образуя ту самую полусферу, и чувствовал, как где-то в груди закипает что-то, похожее на усталость. Ту, которая бывает, когда понимаешь, что выбора нет, и все, что ты можешь сделать, — это просто идти вперед, даже если вперед — это в пропасть.

Он обвел взглядом рубку. Лица были бледными, но глаза горели. У каждого — свое. У Гэна — сосредоточенность. У Эрика — злость. У Жебровского, который стоял в углу с трубкой и делал вид, что курит, хотя трубка давно погасла, — та самая кривая усмешка, которую Макс знал еще по первым дням знакомства. Усмешка человека, который уже все видел, все знает и ничего не боится, потому что бояться уже поздно.

— Ребята, — сказал Макс, и голос его, обычно резкий и командный, вдруг стал мягче, почти человеческим, — я не буду говорить вам, что мы обязательно победим. Я не буду обещать, что все вернутся домой. Это было бы враньем. А врать перед боем — последнее дело.

Он помолчал, собираясь с мыслями. В рубке стало так тихо, что было слышно, как гудит система жизнеобеспечения.

— Мы летели сюда не для того, чтобы умереть. Мы летели, чтобы жить. Мы знали, на что идем. Мы знали, что враг сильнее. Мы знали, что шансов мало но есть. Мы пошли. Потому что если не мы, то кто? Если не сейчас, то когда?

Он перевел дыхание.

— Я горжусь каждым из вас. Тем, кто строил корабли. Тем, кто летал на истребителях. Тем, кто сидит в рубках и следит за системами. Тем, кто моет палубы и готовит еду. Потому что мы — одно целое. Мы — Симбиос. Мы — те, кто сказал «нет» тем, кто хочет сделать из галактики пустыню.

Он поднял руку, и в этом жесте не было ничего пафосного — только усталая решимость.

— Мы не проиграем, пока мы вместе. Даже если нас уничтожат, мы останемся в памяти тех, кто выживет. Мы станем легендой. А легенды, не умирают. Они просто ждут своего часа.

Он повернулся к пульту.

— Бой, — сказал он, и это слово прозвучало не как команда, а как приговор, вынесенный себе и всем, кто был рядом.

— Бой.

Истребители вылетели из шлюзов «Орды» — двести десять машин, из которых только треть пилотировали люди, а остальные — беспилотники, ведомые ИИ «Орды» и Ликой. Они выстроились в боевой порядок, заняли позиции, и, когда полусфера механидов дрогнула, выпуская первый залп, устремились навстречу, как стая разъяренных ос.

Первая волна столкнулась с врагом через минуту. Лазеры, плазма, кинетические снаряды — все смешалось в адский коктейль. Вспышки, взрывы, обломки кораблей, которые еще секунду назад были целыми, — все это кружилось в бешеном танце, и среди этого хаоса истребители людей казались маленькими, почти беспомощными.

Координатор Чака с «Орды» докладывал обстановку в эфир:

— Первая волна — в строю, вторая — заходит с фланга, третья — прикрытие. Потери — семь звеньев. Десять. Пятнадцать.

Чак, который вел Химеру, прорываясь к флагманам, слышал эти цифры и чувствовал, как внутри закипает холодная, спокойная ярость. Он терял людей. Хороших людей, которые еще час назад пили кофе и шутили. А теперь их истребители превращались в облака плазмы, и ничего нельзя было сделать, потому что враг был сильнее.

— Чак, ты где? — голос Макса в наушниках звучал напряженно.

— Пробиваюсь, — ответил Чак, уходя от очередного залпа. Химера дрогнула, но выдержала — зеркальная броня отразила лазеры, а гелевые панели, установленные по приказу Гэна, приняли на себя плазму. — У меня еще два звена. Одно уже потерял. Захожу на левый флагман.

— Давай, — сказал Макс. — Торопись.

Чак рванул вперед, и Химера, послушная его мыслям, выписывала такие виражи, что даже видавшие виды пилоты на «Орде» только головой качали. Два беспилотника, которые шли с ним в звене, отстреливались от преследователей, прикрывая его с флангов. Они падали один за другим, но Чак не оглядывался. Он видел только цель — левый флагман, огромный, как астероид, с турелями, стреляющими во все стороны.

— Есть касание! — закричал он, когда лазеры Химеры чиркнули по корпусу флагмана. — Но не пробил. Броня слишком толстая.

— Ищи слабые места, — посоветовал Жебровский, который, как оказалось, тоже подключился к каналу. — У них же есть стыки, швы, люки. Не может быть, чтобы все было монолитным.

— Ищу, — ответил Чак.

Он нашел. Через три минуты, когда его последний беспилотник взорвался, а сам он едва ушел от очередного залпа, Чак заметил стык между броневыми плитами на корме флагмана. Место, где сходились две секции корпуса, было чуть темнее, чуть слабее. Он навел туда лазеры и выпустил полный заряд.

Корпус дрогнул, заискрил, и флагман начал медленно терять скорость. Двигатели захлебнулись, турели замолкли, и корабль повис в пустоте, как подбитая птица.

— Есть! — заорал Чак. — Левый флагман обездвижен! Добивайте!

— Добиваем, — отозвался Гэн с «Одиссея».

Кинетические пушки «Атланта» и «Одиссея» выпустили снаряды. Те ушли к цели, и через секунду флагман взорвался, разбрасывая обломки на тысячи километров. Вспышка была ослепительной — такой яркой, что на мгновение все экраны побелели, и только через минуту картинка восстановилась.

— Один есть, — сказал Макс. — Чак, давай второй.

— Второй будет, — ответил Чак, разворачивая Химеру.

Но второй флагман оказался хитрее. Он не стоял на месте, как первый, а маневрировал, уходя от атак, и его турели работали с такой точностью, что Чак едва успевал уклоняться.

— Он слишком быстрый, — сказал Чак, выходя из очередного пике. — Я не могу подойти к нему с кормы.

— Тогда атакуй с боков, — посоветовал Гэн. — У них там тоже есть стыки. Может, не такие слабые, но есть.

Чак попробовал. Он зашел с левого борта, выпустил заряд, но флагман ответил залпом, и Химера, получив удар в левое крыло, закрутилась, теряя управление.

— Чак! — крикнул Макс. — Ты как?

— Жив, — ответил Чак, выравнивая машину. — Но крыло повреждено. Маневренность упала. Я попробую еще раз.

— Не надо, — сказал Макс. — Возвращайся.

— Я не могу, — ответил Чак. — Если я не добью его сейчас, мы не справимся.

Он пошел на таран.

Химера рванула вперед, и Чак, не имея больше ни беспилотников, ни прикрытия, просто врезался в корпус флагмана. Удар был такой силы, что у любого другого истребителя не выдержала бы броня, но Химера, созданная неизвестной цивилизацией, выдержала. Она влетела в корпус флагмана, пробила его насквозь и вынырнула с другой стороны, оставляя за собой огромную дыру, из которой валил пар и искры.

— Есть! — заорал Чак, когда флагман начал терять управление.

— Добиваем! — крикнул Макс, и кинетические пушки снова ударили.

Второй флагман взорвался, и его осколки разлетелись в разные стороны, врезаясь в корабли механидов, которые теперь, оставшись без управления, начали хаотично маневрировать. Часть из них попыталась уйти в прыжок, но была уничтожена. Другая часть вступила в бой с Крэш, которые к этому времени уже были рядом.

Потери были чудовищными.

«Одиссей» получил два прямых попадания в кормовые отсеки. Щиты, перегруженные до предела, почти не работали. Энергия, которую Гэн и Эрик экономили как зеницу ока, уходила на поддержание жизнеобеспечения и слабых маневровых двигателей. Корабль дрейфовал в пустоте, оставляя за собой шлейф утекающей атмосферы и искрящих проводов. В отсеках, где еще сохранялась герметичность, люди, раненые и контуженные, собирали оставшиеся силы, чтобы помочь товарищам. Над ними гудели тревожные сирены, и откуда-то из глубины корабля тянуло гарью.

«Атланту» досталось еще больше. Броня корпуса была пробита в трех местах. Жилые отсеки, те, что располагались ближе к носу, почти полностью разрушены. На мостике, где еще минуту назад стоял Билл и отдавал приказы, теперь было темно и тихо. Только голос Лики, пробивавшийся сквозь помехи, докладывал обстановку.

— Корабль потерял двигатели. Второй корпус пробит. Жертвы — около 50 человек.

— Билл! — крикнул Макс в эфир. — Билл, ты слышишь?

— Слышу, капитан, — ответил Билл, и голос его звучал глухо, будто он говорил из глубокого колодца. — Я ранен. Но жив. Где Чак?

— Чак прорвался. Оба флагмана уничтожены. Как твои системы?

— Мы еле держимся. Абордажа не было, но до него недалеко. Как там Жебровский? Он же вылетел.

— Я ищу его, — ответил Макс, и в голосе его послышалась та нотка, которую Билл знал как «я очень волнуюсь, но не показываю виду».

— Найди, — сказал Билл. — Если он погиб, я его не прощу.

Он что-то хотел добавить, но связь прервалась, и только шипение помех заполнило эфир.

Жебровский, взяв один из резервных истребителей, рванул в бой, как мальчишка, который впервые увидел настоящую войну. Он не думал о стратегии, не думал о тактике, не думал о том, что его истребитель — не симулятор, и что если его собьют, никто не нажмет кнопку «перезапуск». Он думал только о том, что его ребята там, среди этих вспышек и взрывов, и что он должен быть с ними.

— Держись, ребятки, — бормотал он, выписывая виражи, которые на симуляторе выглядели красиво, а в реальности — почти безумно. — Я сейчас.

Он сбил два корабля механидов, потом еще один. Его лазеры работали на пределе, истребитель дрожал от перегрузок, но Жебровский держался. Он видел, как падают его товарищи, как взрываются истребители, как гаснут огни на кораблях, и чувствовал, как где-то внутри закипает что-то горькое, отдающее горечью.

А потом пришел удар.

Плазменный сгусток, выпущенный с одного из корветов механидов, врезался в его истребитель. Кабину залило красным светом, системы начали отказывать одна за другой. Жебровский попытался выровнять машину, но она не слушалась, и через мгновение он уже не управлял, а просто пытался удержаться в кресле, пока истребитель кувыркался в пустоте.

— Семен Семеныч! — крикнула Лика в эфир. — Вас подбили. Вы слышите? Вы живы?

— Жив, голубушка, жив, — ответил Жебровский, и голос его, несмотря на обстоятельства, звучал ровно. — Но лететь больше не могу. Истребитель кончился.

— Держитесь, — сказала Лика. — Я высылаю за вами буксир.

— Не надо, — ответил Жебровский. — У меня все равно уже нечего спасать. Да и кораблю твоему сейчас не до меня. Скажи Максу, чтобы не отвлекался на старика. Я в порядке. Просто дрейфую.

Он отключил связь и, глядя в иллюминатор на звезды, которые кружились в безумном танце, подумал о том, что это, наверное, и есть конец. Не тот, который он себе представлял, — не в окружении внуков, не с книгой в руках, не за чашкой чая. А такой — в пустоте, среди обломков, с трубкой в зубах, которая, кстати, почему-то не погасла.

— Ну что ж, девочки, — сказал он тихо, ни к кому не обращаясь, — похоже, я и правда доигрался.

Он закрыл глаза.

Софи на «Аргонавте» сидела, вцепившись в пульт, и смотрела на разворачивающуюся перед ней трагедию. Она видела, как падают истребители, как гаснут огни на «Одиссее» и «Атланте», как Жебровский, чей истребитель теперь дрейфовал в стороне, перестал отвечать на вызовы. Она видела, как Крэш, прибывшие наконец, вступили в бой с механидами, и как ее собственный корвет, маленький и юркий, начал прощупывать фланги врага в поисках слабых мест. Она видела, что надежды почти нет.

— Макс, — сказала она в эфир, и голос ее дрожал, но она старалась держать его ровным. — У нас почти не осталось истребителей. «Атлант» потерял двигатели. «Одиссей» тоже еле держится. Что делать?

— Уходить, — ответил Макс. — Ты — уходить. Аргонавт — самый быстрый корабль. Ты можешь уйти. Передай координаты Земли, скажи, что мы здесь, что мы сделали все, что могли. И что нас больше нет.

— Я не могу, — сказала Софи. — Я не брошу вас.

— Ты не бросаешь. Ты выполняешь приказ. Если мы погибнем, кто расскажет, что здесь было? Кто предупредит других? Кто продолжит наше дело?

Она молчала, и Макс, который знал ее упрямство, повторил:

— Софи, это приказ. Уходи. Сейчас. Возьми Тома, возьми всех, кто у тебя есть, и уходи. Долети до ближайшей планеты с признаками жизни. Там — переждешь, потом перебежками до Земли. Там нас ждут. Там строятся новые корабли. Там еще есть надежда.

— А ты? — спросила Софи.

— Я буду держать оборону, — ответил Макс. — Пока ты не уйдешь.

— Я вернусь, — сказала Софи, и в голосе ее прозвучала такая стальная уверенность, что Макс на мгновение забыл о боли в плече, о том, что корабль дрейфует, о том, что почти все потеряно.

— Знаю, — сказал он. — Поэтому и говорю: уходи.

«Аргонавт» развернулся и ушел в прыжок. Когда его силуэт исчез за горизонтом, Макс позволил себе выдохнуть. Он выключил общий канал и, обращаясь только к Лике, спросил:

— Где Жебровский?

— Дрейфует, капитан, — ответила Лика. — Его истребитель подбит. Признаков жизни не зафиксировано.

— Оставь его, — сказал Макс. — Мы не можем его спасти. Мы не можем спасти никого.

Он замолчал, глядя на экран, где Крэш продолжали добивать оставшиеся корабли механидов, и чувствовал, как где-то внутри закипает та самая Чак тем временем уже понял, что Химера не выдержит. Он привел свой истребитель в беспилотный режим и отстрелился от капсулы спасения, чтобы идти по направлению «Одиссея», надеясь, что капсула сможет подобрать его. Но на его пути было слишком много врагов, и он видел, что шансов добраться почти нет.

— Чак, ты слышишь? — голос Макса пробился сквозь помехи. — Мы принимаем бой. Ты сможешь дотянуть до нас?

— Смогу, — ответил Чак, хотя сам в это не верил.

Он выжал из Химеры все, что можно было выжать, и рванул вперед, уходя от залпов и маневрируя среди обломков. Вокруг него гибли люди. И когда он добрался до «Одиссея», когда он влетел в грузовой отсек и понял, что остался жив, он почувствовал, как внутри поднимается то самое чувство, которое невозможно описать словами.

Через час после того, как «Аргонавт» ушел в прыжок, флот Крэш завершил уничтожение механидов. Уцелевшие корабли механидов, оставшись без флагманов и потеряв управление, разлетались, как осколки гранаты, но бой был окончен.

Поле боя постепенно стихало. «Одиссей» дрейфовал в пустоте, потеряв почти все системы, и только аварийные огни, мерцавшие в темноте, напоминали о том, что корабль все еще жив. «Атлант» почти безмолвствовал, и его корпус, израненный и обожженный, казался недвижимой глыбой металла, от которой скоро останутся одни обломки. Корабли Крэш, показавшиеся вдали, начали перестраиваться, и вскоре их строй застыл в ожидании.

Теперь судьба флота была в руках Крэш. Никто не знал, будут ли они добивать или пощадят, и это незнание было хуже любой пытки.

Чак в рубке «Одиссея» сидел, вцепившись в пульт и глядя на экран, где горели точки Крэш. Рядом с ним стояла Лика, ее голограмма мерцала, как свеча на ветру.

— Мы проиграли, — сказал Чак, и в голосе его не было ни боли, ни страха — только констатация факта.

— Мы не проиграли, — ответила Лика. — Мы выиграли время. «Аргонавт» ушел. Он передаст информацию. Он найдет союзников. Мы сделали все, что могли.

— А Жебровский? — спросил Чак.

— Жебровский, — Лика замолчала на мгновение, и в этом молчании было больше, чем в любых словах, — он сделал свой выбор.

Чак посмотрел в иллюминатор, где дрейфовал подбитый истребитель академика. Он был слишком далеко, чтобы видеть, что там происходит. Он мог только надеяться.

— Да будет так, — сказал Чак и отвернулся.

Крэш начали приближаться. Их корабли, угловатые и серые, как скалы, медленно надвигались на остатки флота, готовясь к последнему акту. Макс, стоявший у пульта и смотревший на экран, чувствовал, как где-то внутри поднимается та самая пустота, которая бывает после долгой борьбы, когда все уже сделано и остается только ждать.

— Лика, — сказал он тихо, — выключи все, что можно выключить. Пусть они думают, что мы мертвы.

— Есть, капитан, — ответила Лика, и через мгновение огни на корабле начали гаснуть один за другим.

Продолжение в следующей книге.

От автора

Еще произведения автора. Бессмертие: Кроманьонец https://author.today/work/579156