Гадьжо

Пролог. Коробочка

Город N, область N, 1991 год

Сашу в универмаге знали. Он приходил с Викой, с Элей, а иногда один. Сегодня продавщица заметила его раньше, чем он успел оглядеться.

Ему было пять. Худенький, с чуть оттопыренными ушами и тёмной прядью на лбу, он едва доставал глазами до верха прилавка и смотрел мимо продавщицы, на полки.

— Александр Павлович пришёл! Где Эля?

Он пожал плечами. В отделе пахло мылом и резиной. Полки стояли полупустые. У соседнего прилавка женщина спросила:

— Больше не вынесут?

— Что было, всё вынесли, — ответили ей.

Две продавщицы разговаривали за стеклом, и Саша пошёл смотреть, что лежит ниже. Когда его называли Александром Павловичем, хотелось держаться прямо и отвечать серьёзно.

На нижней полке стояла прозрачная коробочка. По отделениям лежали блестящие железки, свёрнутая нитка и красно-белая палочка. Саша присел, взял коробочку, наклонил: железки звякнули. Повертел, разглядывая крышку, и понёс к выходу.

Денег у него не было. Он смотрел на защёлку, держа коробочку перед собой обеими руками.

У самой двери женщина обернулась к прилавку:

— Девочки, вы что? Он же с товаром пошёл!

Продавщицы закричали, требуя вернуть коробку. Саша прижал её к животу и побежал. Тяжёлая дверь поддалась; он спрыгнул с крыльца, но прохожий в милицейской форме уже повернулся на крик и поймал его за плечо.

— Куда побежал?

Саша дёрнулся. Милиционер держал крепко, а следом из магазина вышла та женщина.

— Прямо с прилавка взял!

— Он маленький, — сказала продавщица из дверей. — Он не понимает.

— Да бог с ней, с коробкой. Вы только разберитесь, чей он.

Милиционер присел перед ним. Увидев погоны совсем близко, Саша перестал вырываться и крепче прижал коробочку.

— Как зовут?

— Александр Павлович.

Милиционер посмотрел на продавщицу, потом снова на него.

— Ну пойдём, Александр Павлович. Разберёмся.

В отделении Сашу усадили возле стола. Дежурный записал в журнал фамилию и адрес, спросил про домашних. Саша отвечал, следя за ручкой; коробочка лежала на коленях. По телефону дежурного вызвали в соседнюю комнату. Молодого милиционера тоже позвали из коридора.

— Сиди пока, — сказал он Саше.

Саша ждал. Сначала сидел прямо, потом поставил ноги на перекладину стула. За дверью разговаривали, но к нему не подходили. Коробку никто не забрал. Защёлка не поддавалась, и он оставил её в покое: здесь лучше ничего не трогать.

Голоса отдалились. Саша слез со стула и выглянул в коридор. Его никто не остановил. Он вышел, держа коробочку перед собой.

Крышка наконец открылась. Прозрачная нитка распустилась петлями, захлестнула пальцы и не хотела ложиться обратно. Саша снял её с руки и бросил в пыль. Повертел серый тяжёлый кусочек с отверстием, похожий на камешек, и тоже выбросил.

Крючок уколол палец. Саша сунул палец в рот, стряхнул крючок в траву и вытряхнул остальные железки. Оставил красно-белую палочку. Лёгкая, гладкая, она никак не крепилась к пустой коробочке. Он понёс её отдельно и бросил у дороги.

Саша закрыл пустую коробочку, открыл и положил у обочины. Постоял, будто ждал, не окликнут ли. Никто не окликнул. Он пошёл дальше.

Глава 1. Пока Ирина пела

1985 год

Ирине исполнялось шестнадцать, и Вика с утра хлопотала. Накануне Илья принёс дочери тонкие серебряные часики. Утром Ирина долго смотрела на них, не надевая. Эля просила примерить хоть на минуту. Ирина не дала.

Вика замечала, как Ирина поправляет волосы, держит спину у пианино; как мужчины за столом говорят тише, когда она входит. Дочь слушалась, не спорила при людях, но в молчании появилось что-то своё.

Первыми пришли товарищи Ильи из депо с начальником участка и его женой. Они помогали достать доски, машину, путёвки. Потом приехал Гордеев, давний знакомый Ильи из милиции. С собой Павел Андреевич привёл приятеля из прокуратуры.

Холодец вынесли на веранду, салаты стояли в эмалированных мисках. Продукты Вика отложила за неделю, пока не исчезли с прилавков. В духовке доходило мясо, на плите — картошка. В серванте ждали бокалы и тарелки с золотым краем. Четырнадцатилетняя Эля крутилась рядом, пока её не отправили.

— Иди к себе.

— Я только посмотрю.

— На что?

— Как ты всё ставишь.

— Потом научишься. Сейчас не мешай.

Из дверей Эля смотрела, как Вика вытирает салатник, переставляет селёдку, проверяет вилку на свет. Уходя, дверь прикрыла не до конца.

Ирина, почти с отца ростом, подавала тарелки и уносила лишнее. В новом платье она двигалась осторожно, придерживая у виска светлую прядь.

— Волосы не трогай, — сказала Вика негромко.

Ирина убрала руку.

— Видно?

— Пока нет. Вот и не трогай.

Вика поправила ей прядь у виска.

— Когда попросят — сядешь за пианино.

— А если не попросят?

— Гордеев попросит. Он всегда просит, когда выпьет вторую.

Ирина едва не улыбнулась, но сдержалась.

Илью задержали на работе. Он вошёл высокий, широкоплечий, пахнущий депо и морозом. Снимая сапоги, посмотрел на стол.

— Ну ты даёшь.

— Руки мой.

— Я с похвалой.

— Сначала руки вымой, потом хвали.

Он засмеялся и пошёл мыться. Голос у него был мягкий, бархатистый; за общим столом его узнавали прежде, чем поворачивались на слова.

Мужчины за столом заговорили о сменах, простоях, запчастях и начальстве, которое любит требовать, но не любит доставать. Потом Гордеев рассказал про кражу на складе. Прокурорский слушал, изредка уточняя:

— Сторож видел?

— Фонарь видел. В лицо никого не разглядел, — ответил Гордеев.

— Значит, не видел.

— Для тебя не видел. Для нас видел.

— Для вас и собака свидетель, если громко лает.

Мужчины засмеялись, и Илья налил гостю. Тяжёлый графин он держал легко.

— Пей, законник. А то высохнешь.

Гость взял рюмку.

— Ты, Илья, при жене смелый.

— При жене я как раз осторожный.

— Не похоже.

— Это ты Вику плохо знаешь.

Вика прошла мимо с горячим, поставила блюдо на стол.

— Ешьте, пока не остыло. Потом будете закон обсуждать хоть до утра.

— Вот, — сказал Илья. — Видишь? Осторожный.

Вика на него не посмотрела, но угол рта дрогнул.

— Ты осторожный только когда спишь.

За столом засмеялись, Илья тоже. Вика замечала, у кого опустела рюмка, кто отодвинул тарелку и кому пора налить чай.

После второго тоста Гордеев откинулся на спинку стула.

— Виктория, а Ирина сегодня играть будет?

— Если вы не начнёте подпевать.

— Я могу тихо.

— Вот этого я и боюсь.

Гордеев рассмеялся.

— Тогда не буду. Пусть сама.

Вика тихо поговорила с дочерью в детской. Через минуту Ирина прошла к пианино. Следом выглянула Эля.

— Эля, я тебя куда отправила? — бросила Вика, не повышая голоса.

— Я из-за двери. Никому не мешаю.

Эля чуть отступила, но осталась так, чтобы видеть. Вика заметила и на этот раз промолчала.

Ирина подняла крышку пианино и села, поставив ноги, как учили. Вступление сыграла осторожно, но, когда запела, голос окреп. Вика долго сомневалась, разрешать ли взрослый романс, и решила: пусть. Кто-то поставил рюмку, не донеся до губ. Женщины слушали, смягчившись лицом.

Илья сидел, опустив глаза. Когда Ирина брала верхнюю ноту, он чуть шевелил пальцами по столу, будто хотел помочь ей удержаться.

Вика с гордостью смотрела на дочь. Потом заметила: гость из прокуратуры больше не улыбается, Гордеев отвёл взгляд к окну, Илья притих. Эти взгляды тревожили её. Ирина пела.

* * *

На другой окраине города восемнадцатилетний Павел из Ключей вёл к вагонам братьев — близнеца Яна и младшего Володю, которого дома звали Кало: по-цыгански «чёрный». Оба ждали его знака: когда присесть, когда идти.

Павел был крепкий, чернокудрый, с густыми бровями и блестящими глазами. Ян — того же сложения, с той же улыбкой; из соседней комнаты их по голосу не сразу различали. У Яна росла бородка, а правый глаз он прятал под козырьком тёмно-серой восьмиклинки.

Кало шёл третьим. Неделю ходил вокруг дела, как голодный пёс у стола: хотелось участвовать, чтобы и отец узнал. Павел взял: лучше под рукой, чем сам полезет.

Под ногами хрустела схваченная морозом грязь. Где-то далеко гудел тепловоз; когда он смолк, остался ветер между составами. Павел любил эти места: всё вокруг большое, тяжёлое, железное, а ты знаешь, где сторож ленится и где замок старый.

По его жесту все остановились. Кало нетерпеливо вытянул шею, и Ян, не глядя, придержал его за рукав.

— Остынь.

Павел прислушался. Слева тихо, справа светилось окно сторожевой будки.

— Тут стой.

Ян кивнул. Павел знал, как быстро его спокойная готовность переходит в желание ударить, и старался не упускать брата из виду.

К вагону Павел отвёл Кало. В депо заранее сказали, что внутри, когда уйдёт состав. За товар в тяжёлых ящиках по знакомым давали живые деньги. Управились минут за десять; взяли только то, за чем пришли. Павел ещё до дела велел не жадничать и не шуметь.

Уже уходили, когда Кало задел сапогом старую скобу. От резкого звяканья Павел поднял руку, и все замерли. В будке скрипнуло, послышался кашель; свет фонаря мазнул по колёсам.

— Кто там? — крикнул сторож.

Павел оглянулся на Яна. Тот сжал фомку до белых костяшек, а другой рукой потянулся к ножу. Лицо опустело. Ещё полсекунды, и он кинется на сторожа.

Павел вышел из-за вагона первым и пошёл в сторону от ребят, отводя фонарь на себя.

— Дядь Миш, ты чего орёшь? — сказал он сонным, недовольным голосом. — Я чуть с насыпи не свалился из-за тебя.

Сторож поднял фонарь выше.

— Ты кто такой?

Павел отвернулся от света, оставив лицо в тени, и сделал шаг ближе к будке.

— Из ремонтных. Сказали, тут сцепку смотреть. А ты как на пожар.

— Какие ремонтные? Ночью?

— А ты у начальства спроси. Мне самому радости мало.

Пока сторож решал, верить ли усталому голосу, Кало ушёл с добычей. Ян остался у вагона с фомкой. Павел видел его краем глаза и сплюнул.

— Ты фонарём не свети в глаза. Я и так ничего не вижу.

— Документы есть?

— У мастера. Я что, с бумагами под вагон полезу?

Сторож опустил фонарь чуть ниже.

— Кто мастер?

Павел назвал фамилию человека, который здесь иногда появлялся. Сегодня его не было.

— Ладно, — сказал сторож неуверенно. — Только быстро там.

— Быстро, быстро. Все вы быстрые, когда сами не лезете.

Павел пошёл вдоль вагона, не ускоряясь. Когда фонарь отвернулся, коротко махнул Яну: уходи. Брат помедлил и исчез в темноте.

Последним ушёл Павел. Прибавить шаг он позволил себе, только когда сторож вернулся в будку, а Кало оказался за забором. Пропажу обнаружат утром.

* * *

В доме Вики Ирина допевала романс. Голос держался тонко, но уверенно; последняя строка шла всё выше.

Павел перемахнул через низкий забор и спрыгнул на мёрзлую землю.

Ирина взяла последнюю ноту.

Павел выдохнул.

В доме Вики раздались аплодисменты.

Гордеев хлопал, не жалея ладоней. Прокурорский хлопал сдержаннее. Вика положила Ирине руку на плечо.

— Хорошо, — сказала она.

Для Ирины этого было больше, чем все аплодисменты.

— Ещё! — крикнул кто-то.

— Потом, — сказала Вика.

Ирина встала. На щеках у неё был румянец. Она прошла мимо стола, не поднимая глаз, но слышала всё: молодец, голос, какая девочка, учить надо, беречь надо.

Гордеев сказал Илье:

— Смотри, Илья. Такая вырастет — отбоя не будет.

Илья перестал улыбаться.

Вика ответила раньше него:

— До «отбоя» ей ещё школу закончить.

Гордеев поднял руки.

— Молчу, молчу. Я же по-доброму.

— Вот и молчите по-доброму.

За столом снова засмеялись. Разговор пошёл дальше.

* * *

В сарае пахло мясом, сеном и собакой. На столе лежала баранина; Ключ отделял жилы, снимал плёнку, раскладывал куски. По ножу судил о хозяине: с тем, у кого лезвие тупое и липкое от грязи, дел предпочитал не иметь.

Ключу было пятьдесят шесть. Худощавый, он стоял за столом, закатав рукава. Пиджак висел у двери. Шляпа затеняла брови; на сухом лице выступал нос с горбинкой. Усы расходились в стороны, бороду тронула седина.

Он глубоко вздохнул и поднял голову. Чёрные глаза блеснули из-под полей. Павел был похож на отца, но привычная широкая улыбка сейчас исчезла с его лица.

У стола ждал жилу или кость Хромой — старый дворовый пёс, в котором смешались овчарка, лайка и бог знает кто ещё.

Когда за стеной переступил конь, Ключ прислушался и вернулся к мясу.

Павел ждал у двери в грязной куртке, с царапиной от проволоки на щеке. Дыхание выровнялось, плечи оставались напряжены. Ян стоял позади, у стены.

Верхнее веко прикрывало правый глаз Яна почти наполовину. Радужка под ним была желтовато-карей, чёрный зрачок вытягивался книзу неровным остриём; левый глаз оставался тёмным, блестящим, как у Павла.

Кало переводил взгляд с отца на Павла. Добычу уже передали дальше, а пальцы всё ещё сжимались, будто держали ящик. Хотелось, чтобы отец спросил и с него, как со взрослого, и было страшно, что спросит.

Ключ снял плёнку с мяса и бросил Хромому. Пёс взял её аккуратно, не щёлкнув зубами.

— Кто шум сделал? — спросил Ключ.

— Кало.

Кало дёрнулся, будто его назвали не по имени, а ударили.

— Почему шум сделал?

— Поторопился, — сказал Павел.

— На вас глядел, небось? Под ноги надо смотреть.

Павел молчал.

— Сторож когда вышел?

Павел сказал.

— Что ты сделал правильно?

— Вышел сам.

— Почему?

— Чтобы он смотрел на меня.

— Сторожа ты отвёл. А Яна кто бы остановил?

Ян отвернулся и усмехнулся. Ключ дождался, пока тот снова повернётся.

— Ян, я что-то смешное говорю?

— Нет.

— А тогда почему ты смеёшься?

Усмешка ушла с лица Яна, и Ключ снова повернулся к мясу.

— Правильно вышел, Павел. А то бы Ян сторожа порезал. Из-за ящика.

Он отложил хороший кусок в сторону.

— Яна далеко поставил. У него руки быстрее головы. Держи такого под боком.

Он перевёл взгляд на Кало.

— А Кало сначала научи. Он и так из штанов выпрыгивает, чтоб вы его взяли.

Хромой снова поднял глаза на руку Ключа. Ключ бросил ему маленькую кость.

— Повезло, решат люди, — обронил Ключ.

Павел молчал.

— Ещё раз на везение понадеешься — не выйдешь. Сам видел.

Он снова взялся за мясо.

— Идите. Завтра узнаем, что сторож вспомнил. Если ничего — забудем. Если что-то — будем думать.

Ян вышел первым. Павел задержался у двери. За стеной переступил конь; Хромой следил за руками Ключа. Отец не поднял головы.

— Дверь прикрой.

Павел прикрыл дверь. На улице пахло дымом, мокрой землёй и железом, хотя вагоны остались далеко. Ян ждал у забора.

— Отец тебя опять хвалит, — бросил он.

Павел посмотрел на него.

— Ты бы сторожа порезал?

Ян пожал плечом.

— Если надо.

— Не надо было.

— Сегодня не надо. Завтра надо будет.

Павел промолчал.

* * *

Вика убрала за поздними гостями посуду, проверила, чтобы хрусталь стоял не вплотную. Илья вынес бутылки. Эля заснула с книжкой на животе, хотя уверяла, что спать не хочет.

Ирина повесила платье на спинку стула и легла. В другом конце города Павел тоже не сразу уснул. Они ещё не знали друг друга. Её пальцы хранили скольжение по тёплым клавишам; он чувствовал в руках холод вагонного металла.

Глава 2. Спина к спине

Кто не ходил на сборы, тот чужой всем улицам разом, а чужого в городе бьют просто так, для порядка. Шли и они: Павел, Ян, за ними Кало, хоть его не звали. Павел уже немного отсидел на малолетке и знал, что такое зона.

На сборе говорили о делах, мерились силой, уделяли в общак, на грев тем, кто сидит. Павел отдал не считая. Стоишь со своими — платишь со всеми.

Когда Павел засмеялся, низкорослый конопатый парень с соседней улицы повернулся к нему:

— Чё?

Павел медленно развернулся всем корпусом. Челюсть закаменела.

— Что «чё»? — спросил он тихо и раздельно.

— То и «чё». Ржёшь чего?

— А ты смешной.

Кто-то рядом фыркнул, и конопатый шагнул ближе.

— Повтори.

— Ты уже услышал.

Конопатый стоял при своих и спустить чужому не мог. Тут заговорил Ян.

— Остынь.

Павел придержал кулак. Брату он такое позволял, только брату. Ян встал чуть сбоку и посмотрел на конопатого.

— Ты чего завёлся?

— Он ржёт.

— Над тобой?

— А над кем?

Ян оглянулся на остальных.

— Вы слышали, чтоб он про него хоть слово сказал?

Никто не ответил, но кто-то усмехнулся. Конопатый повернул голову на смех.

— Чего лыбишься?

— Уже не только Павел, значит, — сказал Ян.

Вокруг засмеялись громче.

— Я тебя не спрашивал.

— А ты вообще никого не спрашивал. Сам придумал, сам обиделся.

Ян говорил лениво. Все смотрели на конопатого, ждали оправданий. Тот не нашёлся и пошёл на Павла.

Дрались один на один: без своих, без железа. Павел полез первым, ещё ухмыляясь, но коренастый конопатый был тяжелее и от насмешек злее. Он подмял Павла, сел сверху. Павел уворачивался, пытаясь скинуть его, и тут конопатый полез в карман за перочинным ножом.

Может, хотел зажать в кулаке для тяжести. Может, и нет.

Ян снёс его с брата раньше, чем нож раскрылся. Повалил и принялся бить ногами куда придётся, срываясь на крик:

— Ты нож достал, тварь?! Нож?! Я тебя кончу, сука, теперь кончу!

Вот тут поднялись все. Одни кинулись оттаскивать Яна и бить его — за своего; другие вступились за Яна и за цыган. Пошло общее: куча на кучу, все на всех.

Кало тоже полез. Его мимоходом сбили, и он остался копошиться под ногами. Никто не заметил.

— Харош, басота! — крикнул Павел.

Начали растаскивать друг друга, отряхивать одежду, искать своих. Кало поднялся последним. Нашёл кепку у чьего-то сапога, вытер рукавом и натянул мокрым козырьком на лоб. Никто не спросил, цел ли он.

Старшие решили: спрос с конопатого — в честной драке полез за ножом. Объяснить он не мог. Полез и полез, будто не своей рукой.

* * *

Домой шли втроём. У Павла саднила губа, Кало прихрамывал, Ян оглядывался. Павел уже пересказывал драку, привирая в свою пользу:

— Я его почти дожал. Ещё бы чуть…

— Он на тебе сидел, — сказал Ян.

— Отдыхал я. Примерялся.

Ян хмыкнул. Под глазом у Павла наливался фонарь. Кровь из рассечённой брови Ян смахивал рукавом.

— А кто орал «кончу, кончу»? — Павел толкнул его плечом. — Я уж думал, и правда кончишь.

— Он нож достал.

— Достал, гад.

Павел на полшага посерьёзнел, потом снова расплылся:

— А ты видал, как ты его ещё до ножа? Словом же уложил. Рот раскрыл и хлопает. Откуда в тебе это, а?

Ян пожал плечом. Отвечать он не любил ни на плохое, ни на хорошее.

— Оттуда.

Павел засмеялся. Шли по тёмной улице, разбитые и довольные. Кало плёлся сзади и пытался вставить:

— А я одного тоже…

— Видели, — сказал Павел.

— Да вы не видели.

— Тогда тем более молодец.

Кало не понял, хвалят его или нет, и на всякий случай улыбнулся. Его не слушали, но и не гнали.

* * *

На следующем сборе Ян остановился за Павловым плечом. Брат поздоровался со старшими и сел на своё место. Один из мужчин подвинулся. Ян решил, что для кого-то другого, и отступил.

— Ты чего? — спросил мужчина. — Садись.

Ян оглянулся на Павла. Тот уже разговаривал с кем-то напротив и даже не смотрел в его сторону.

— Я тебе говорю, — повторил мужчина.

Ян сел на край, сцепил пальцы. Тот, кто прежде отвёл бы при нём глаза, теперь посмотрел прямо под козырёк и коротко мотнул головой:

— Свой.

Ян тоже кивнул. Домой в тот вечер он шёл чуть прямее.

Глава 3. Дом

В Самарканд Вика приехала за Ильёй: он женился на ней за два месяца до призыва и уехал служить. Она год прожила у его матери, потом нарочно завалила экзамены в мед. Врачом можно стать и позже, а Илья был сейчас.

В военном трибунале ей дали машинку. Она печатала чужие дела: фамилия, имя, отчество, год рождения, статья.

После ташкентского землетрясения Вика поехала туда секретарём судебной комиссии. Судили военных-мародёров. Пока хозяева умирали или плакали, из развалин тащили часы, ковры, посуду. Вика печатала дело за делом.

В Самарканде у Ильи пошла кровь из носа, потом стала болеть голова. Однажды он лёг «на пять минут» и проспал полдня так тяжело, что Вика сидела рядом и слушала, дышит ли.

Фельдшер сказал:

— Жара. Перегрузка. Понаблюдаем.

«Понаблюдаем» Вике не понравилось. Так говорили, когда не хотели брать на себя. Она записывала, когда у Ильи шла кровь, болела голова и когда он говорил «нормально», хотя нормального уже не было.

Из-за болезни и вернулись. Вика к тому времени заметно тяжелела, а Илья всё чаще скрывал головную боль, чтобы не тревожить её. Ирину она родила уже дома, через несколько месяцев после возвращения.

Пожили у родни, потом перебрались в тесную половину дома: зимой из угла тянуло холодом, летом мухи находили щели раньше людей. Илья устроился в депо помощником, потом стал машинистом. Вика привыкала быть женой железнодорожника и матерью.

Илья возвращался со смены пропахший соляркой и железом. Кожа на ладонях грубела, у основания пальцев держались мозоли. Сапоги у порога ставил ровно.

С трёх лет Ирина встречала его у двери, тянулась к рукам, не дожидаясь, пока умоется. Илья фыркал над тазом, плескал воду на плечи и шею. Однажды она увидела у него на боку длинный, твёрдый рубец. Тронула пальцем и подняла глаза.

— Это что?

— Старое, — сказал Илья. — Ещё до тебя.

Илья натянул рубаху. Вика, стоявшая рядом с полотенцем, промолчала. Больше про рубец не спрашивали.

* * *

Получили участок, стали искать доски и кирпич. Илья договаривался без мелких поклонов.

— Нам бы сначала стены нормально поставить, — говорил Илья.

— Кирпич достанем. Я поговорю.

— Ты только мне потом скажи, с кем договорилась.

Илья смеялся.

Стены встали, крыша перестала протекать. Купили настоящий шкаф, стол получше и стулья, уже не все разные. Вика работала в торговле, занималась коврами; для дома доставала их по одному, через знакомых.

Ковёр привозили вечером. Разворачивая его на полу, Вика поглядывала на стену. Илья стоял рядом, прислонившись к косяку.

— Может, хоть один на пол?

— На пол у нас половики.

— Ковёр вроде для пола придумали.

— Кто придумал, пусть у себя и кладёт.

Илья усмехался и помогал поднять ковёр. Когда он входил в комнату, мужчины говорили громче, женщины улыбались, дети крутились возле него.

Хрусталь Вика берегла на праздник, документы держала отдельно. Деньги лежали там, где она сказала.

Взрослые замечали Иринин голос. Просили подойти, она подходила; просили спеть, пела.

Эля слушала взрослых из детской или уходила во двор и возвращалась с грязными коленями. Иногда задавала вопрос, от которого Вика замирала.

— А почему тот дядя всегда смеётся, когда ты говоришь, что он хороший человек?

— Потому что маленькая ещё.

— Я?

Илья опустил глаза в чашку, но Вика заметила.

— Не смейся.

— Я не смеюсь.

— У тебя лицо смеётся.

Он делал серьёзный вид, но получалось плохо.

— Просто она в тебя.

— В меня она бы сначала подумала.

— Она подумала. Потом сказала.

Вика хотела ответить, но не удержалась и улыбнулась. Эля тут же убежала, пока не передумали.

* * *

Ремень висел на крючке в спальне: тёмная кожа, тяжёлая пряжка. Илья носил его каждый день. До другого его назначения доходило редко. Обычно Вике хватало назвать имя:

— Ирина.

Дочь выпрямлялась.

— Эля.

Эля сначала смотрела, нельзя ли ещё выкрутиться. А если в доме поднимался шум, Илья выходил из комнаты, большой, усталый, с ремнём на брюках, и девочки затихали.

Проводив гостей и уложив детей, Вика иногда стояла у серванта. В стекле отражались ковёр, стол, Илья с чашкой чая. Шипела радиоточка. Из кухни пахло жареным луком и мылом. Всё лежало на своих местах.

Со старшими из Ильиной родни русский за столом перемешивался с татарским. Ирина понимала, но отвечала чаще по-русски. Эля ловила отдельные слова, переспрашивала. Илья переводил не всё.

За столом появлялись пустые места, на стенах — фотографии с чёрными ленточками. Люди, учившие Вику солить огурцы, становились именами в поминальных разговорах.

К началу восьмидесятых Илья стал начальником; кроме товарищей из депо приходили люди другого веса. Вика помнила, кто похоронил отца, кому нельзя наливать и кто обидится, если посадить далеко от Ильи.

Крепкие руки Ильи отвыкли от ежедневной работы с железом; натёртости сошли.

Пианино Вика достала через знакомых: не новое, но хорошее, с потемневшими клавишами. Голос и слух у Ирины были, а за занятиями следила сама Вика. Детские песни сменились романсами. К тринадцати годам взрослые за столом ждали, когда она сядет за клавиши.

— Наша артистка, — говорил Илья потом.

— У девочки просто хороший голос.

— И характер.

— Характер у неё мой.

— Тогда бедный будущий муж.

— Ничего. Если умный попадётся — выживет.

Илья смеялся, а Ирина из другой комнаты делала вид, что не слышит.

* * *

Ирина училась легко. Стоя на линейке в белом фартуке, слушала торжественные слова и думала, не помяла ли ленту. Учителя хвалили её, Вика сдержанно принимала похвалу.

Эля забывала тетради, отвечала то, что сама подумала, а не то, о чём спрашивали. Если Ирина приносила пятёрку, дольше обычного сидела над крючками и палочками, сопела, злилась, но старалась.

По дороге домой ещё можно было придумать, как рассказать про двойку. После ужина Илья вытирал руки, отодвигал чашку и протягивал ладонь:

— Давайте.

Ирина первой клала дневник на стол. На обложке не было загнутых углов. Илья перелистывал страницы, задерживался на пятёрках и крупно расписывался. Иногда проводил пальцем по строчке:

— Вот это дело.

Ирина светлела лицом, хотя старалась не показывать.

Эля то подавала дневник слишком быстро, то медлила у двери, мяла угол обложки. Вика видела это раньше отметок.

— Что там? — спрашивал он.

— Ничего.

— За «ничего» дневник не прячут.

За тройку можно было отделаться разговором; с замечаниями всё зависело от Элиных объяснений. Вика не вмешивалась: когда отец спрашивает, перебивать нельзя.

Иногда он просто говорил:

— Иди в комнату.

Иногда доставал ремень.

Илья поддевал жену, прятал улыбку в чай, но она знала, что он на её стороне. Ей казалось, что поправить можно почти всё, если вовремя увидеть и не махнуть рукой.

* * *

Илью знали в городе, Ирина пела, Эля слушала взрослых. Вика смотрела на всё это с тяжёлой хозяйской радостью: получилось.

Гости говорили о кражах на дороге, о вагонах, уходивших легче, чем приходили, и о цыганах с третьей линии. Начальство давило за каждый ограбленный состав; Илья работал с органами как мог: ходил, договаривался, подсказывал.

Говорили, милиция знает людей с третьей линии по именам, но дела рассыпаются: находится нужный человек, кабинет, удобный ответ. Вика видела их женщин на базаре, детей на дороге, коней за заборами. Их двор её не касался.

Глава 4. Печь не гасили никогда

Дом Ключа просыпался по печи. Её не гасили ни летом, ни зимой; под утро Маша подкладывала углей, чтобы к рассвету можно было готовить.

Почему её никогда не гасили, Ключ не объяснял. И о своём не говорил — откуда он, где родные. Спросишь раз — посмотрит так, что больше не спрашиваешь. Знали: родных не осталось. Погубили их свои. Чужие пришли уже на указанное.

Уголь таскали с вагонов. Слава, худой сын Ключа с тёмными вихрами, ходил с дружками: набивали мешки на отгонах, перетаскивали через насыпь, прятали под навесом. Ровесник семиклассников, уголь для дома он уже носил сам.

У печи ели, мирились, решали дела. Здесь Ключ рассказывал сыновьям старые сказы. Любимую историю про четвёртый гвоздь начинал всегда одинаково:

— Один рассказывал: когда Пилат велел распять Христа,

То приказал гвоздей сковать и вызвать кузнеца.

Кузнец был ром, и один гвоздь он спрятал под столом,

И Бог за этот гвоздь потом простил им воровство.

Павел и Ян ещё маленькими слушали легенду у самовара, глядя на отца поверх стаканов. У печи было жарко, свисала клеёнка. Теперь сыновья знали строки наизусть.

Теперь Маше было пятьдесят три. Полная, круглолицая, она прятала поседевшие чёрные волосы под синеватый платок. Ещё сонная, уже следила за печью и детьми. Рассмешишь — улыбалась всем лицом; голос звенел, как монета о стол.

Маша вставала первой, ставила воду, месила, кормила. Во дворе ходили куры, висело бельё; в дальнем углу было стойло Гадьжо.

Ключ украл этого коня двадцать пять лет назад, ещё молодым, с богатого двора. Оттуда осталось имя: Гадьжо, чужак. Держали для себя, хотя за него, пока был в силе, давали хорошо.

Теперь Гадьжо был стар: другие на его веку родились, отработали и пали, а он всё стоял — тёмный, с провисшей спиной, с белой отметиной. В городе говорили: давно должен был умереть. Ключ не отвечал.

Чистил, выводил, кормил его сам — не доверял ни Славе, ни Павлу. Говорил: цыган без коня — не цыган. О деньгах и вагонах дома спорили; к Гадьжо без Ключа не подходил никто.

Утром Ключ сначала шёл к нему: гладил по шее, проверял ноги, говорил что-то тихо. С Гадьжо он говорил иначе, чем с людьми. В доме привыкли и не подслушивали.

Иногда Гадьжо губами поднимал щеколду на низкой дверце стойла и выходил, пока Ключ возился с кормом. Далеко не шёл: к водопою, к навесу, где сушили сено. Ключ находил его там и ворчал:

— Опять без спросу.

Конь ждал, не опуская головы к недоступному сену. Ключ снимал ему пучок. Так же Гадьжо отпирал низкую калитку из загона к задней дороге; постоит возле забора, пощиплет траву — и возвращается. Ключ давно собирался переделать обе щеколды, но всё оставлял прежние.

Наташа заплетала косы двум младшим сёстрам, подгоняла их в школу, отбрасывая с плеч свои густые волосы. Училась с Ириной, дочерью начальника депо: сидели почти рядом, иногда списывала у неё, но домами не дружили.

Слава в школу шёл, когда уголь был уже принесён. Иногда не шёл вовсе.

Павел, Ян и Кало поднимались позже, невыспавшиеся, с руками в ссадинах. Ночные вылазки отец разбирал с ними отдельно, в сарае.

Восьмиклинки Ян менял, но всегда выбирал той же формы. Снимал кепку дома, когда оставался один или с матерью.

Позавтракав, Ключ оделся и сказал Маше, что пойдёт в город. Маша не спросила, зачем. Хромой поднялся от порога.

— Со мной, — сказал Ключ.

И пёс пошёл.

* * *

У сберкассы Хромой сел у стены, в стороне от двери.

— Жди меня здесь, — сказал Ключ.

Пёс уложил морду на передние лапы.

В сберкассе очередь тянулась вдоль стены. За стеклом сидели две кассирши: пожилая, спокойная — и молодая Тамара Павловна. Нервничая, та задевала большим пальцем новое обручальное кольцо.

Ключ дождался своей очереди и подал сберкнижку.

— Всё, — сказал он.

Тамара Павловна сверила сумму и открыла кассу. Стала считать деньги, откладывая купюры в сторону.

— Крупные отдельно положи, — попросил Ключ. — Мелкие отдельно.

Она начала раскладывать заново. Очередь торопила; пожилая кассирша позвала Тамару, показала журнал. Та ответила, не отрываясь от денег, сбилась и начала считать сначала.

Ключ молчал. Видел, как она торопится и всё чаще касается кольца.

Он собрал деньги в пачку, перебрал пальцем края: больше, чем должно быть. Лицо не изменилось.

Он уже убирал деньги, когда пожилая кассирша спросила:

— Тамара, ты эту пачку второй раз считала?

Тамара Павловна застыла, держась за край кассы.

— Подождите.

— Что?

Она быстро пересчитала остаток. Щёки побледнели.

— Я могла лишнее выдать.

— Могла?

Очередь зашумела. Мужчина в рабочей куртке сказал:

— Ну что там опять?

Пожилая кассирша подошла ближе.

— Зови заведующую.

— Не надо, — сказал Ключ.

Обе замолчали.

— Заведующую всегда успеем. Ты сначала сама посчитай, где ошиблась.

Тамара Павловна глянула на очередь. Потом — на карман Ключа, куда уже исчезла пачка.

— Дайте я ещё раз ваши деньги пересчитаю.

— Ты мне сколько должна была выдать?

Она назвала сумму.

— Столько и получил.

— А если касса не сойдётся?

Ключ наклонился чуть ближе к стеклу.

— Ошибки у всех бывают, Тамара Павловна. Не все умеют их исправлять тихо.

Она ничего не ответила.

Ключ взял сберкнижку и отошёл. Мужчина в рабочей куртке посторонился у двери.

Хромой поднял голову.

— Пошли.

Пёс встал сразу, прихрамывая, и пошёл рядом.

* * *

Вечером Маша раскатывала тесто. Две младшие дочери шипели у печки. Слава, пробегая через сени, задел ведро. Маша посмотрела на него, улыбаясь. После этого Слава ходил медленно, обиженный всем телом.

За стеной переступил конь. Хромой лёг у порога. Ключ снял шляпу и повесил её на гвоздь.

Маша не обернулась.

— Есть будешь, Лёша?

— Буду.

Маша поставила хлеб, ложку, соль, подала еду. Павел чинил у стены почти целый ремешок на сумке, Ян чистил ногтем полоску на рукояти ножа.

Маша налила Славе полную кружку чая. Слава схватил её — и зашипел, обжёгшись.

— Пусть остынет, — сказал Ян, не отрываясь от ножа.

— Рустам заходил, — сказала Маша.

Ключ сел.

— Когда?

— Днём. Мяса оставил. Сказал, на скотобойне нового поставили, тот опять всё попортил.

Ключ отломил хлеб.

Рустам, старший сын, на шесть лет старше близнецов, жил с женой и тремя детьми в другом конце линии.

Появлялся реже остальных: оставлял мясо, что-нибудь для матери и детей, уходил до общего стола.

При имени Рустама Ключ становился тише. Сыну отвечал коротко и смотрел мимо.

Почему Рустам ушёл, при младших не обсуждали.

— Ругается? — спросил Ключ про скотобойню.

— Ругается.

— Значит, живой.

Маша чуть тише добавила:

— Жена его просила, если кто поедет, детям мёду передать. Кашляют.

— Передай.

— Передам.

Ключ ел молча. Слава вошёл за хлебом.

— Суп возьми, — сказала Маша.

— Не хочу.

Под её взглядом Слава взял миску. Ключ глянул на него:

— Большой стал.

Маша пододвинула Яну лучший кусок привезённого Рустамом мяса.

— Не хочу, — не глядя сказал Ян.

На Яна Маша глаз не подняла. Он снова занялся ножом.

Слава расправил плечи.

— Я давно большой.

Одна из девочек засмеялась. Младшая толкнула её локтем.

Маша сказала, не поднимая голоса:

— Большие вёдра не сшибают.

Слава сел за край стола, насупившись.

— Через пару лет и женить можно будет, — осторожно сказала Маша.

— Успеется, — сказал Ключ. — Дурное дело не хитрое.

Маша усмехнулась и снова занялась тестом.

За столом говорили о простом: у соседей сломалась телега, Славка пропадал у вагонов, младшая порвала праздничную ленту и молчит, будто лента сама виновата.

Павел всё поглядывал на отца. Ключ заметил:

— Чего?

— Ничего.

— Ну, спрашивай.

Павел помолчал.

— В сберкассе что было?

Ключ взял хлеб.

— Ошиблась кассирша.

Ян поднял глаза от ножа.

— Сильно?

— Ей хватит, чтобы запомнить.

— А тебе?

Ключ посмотрел на него.

— А мне хватит, чтобы не рассказывать за столом.

Павел снова взялся за ремешок. Руки теперь двигались медленнее.

Ключ доел и отодвинул тарелку.

— Овёс коню поменять надо, — сказал он и поднялся сам.

Слава хотел улыбнуться, но увидел Машин взгляд и уткнулся в суп.

Глава 5. Портфель из воды

После школы Ирина, Наташа Ключ и Светка пошли через мост. Наташа смеялась громче всех, училась плохо и бегала к Ирине списывать, хотя Вике бы это не понравилось. Могла послать, заступиться или сделать вид, что не знает тебя, если сам виноват.

Ирина не хотела идти через мост, но первой сказать было бы глупо. Все спорили, что наденут на школьный вечер и отчего у учительницы литературы красные глаза. Потом Светка сказала:

— Через мост быстрее.

Наташа фыркнула:

— Через мост просто меньше взрослых.

Ирина пожала плечом.

— Мне всё равно.

Мост был старый, с облезшей зелёной краской на перилах. Доски лежали неровно и глухо отвечали на шаг. Мутная вода несла ветки, траву, старые бутылки.

На уроках говорили о выпускных экзаменах, а после школы они толкались портфелями и спорили, кто кому нравится. Светка достала яблоко:

— У кого нож?

— Нож ей, — сказала Наташа. — Царица.

— У тебя, наверное, есть, — сказала Светка.

— У меня всё есть, — сказала Наташа. — Только вам не дам.

Светка откусила сама, поморщилась и протянула яблоко Ирине. Та отказалась.

— Ой, правильная, — сказала Светка.

— Не хочу.

— Она при Вике даже яблоко не так откусит, — сказала Светка.

Наташа посмотрела на Ирину.

— При Вике вы бы все молчали.

— А ты? — спросила Светка.

— И я бы молчала. Я не дурная.

Ирина засмеялась со всеми. Ветер цеплялся за юбки. Светка перегнулась через перила.

— Смотри, если плюнуть, долго летит.

— Фу, — сказала Ирина.

— А сама смотришь.

— Я на воду смотрю.

— Конечно.

Светка хлопнула Ирину портфелем по боку. Ирина отступила, потом сама стукнула Светку — не больно, для вида.

— Осторожно, — сказала она и засмеялась.

— Сама осторожно, — сказала Светка.

Ремень соскользнул с плеча. Ирина схватила его, но Светка задела её локоть. Портфель ударился о перекладину, замок щёлкнул. Он перевалился вниз, тихо плеснул. Девочки замолчали.

Портфель держался на воде боком, как маленький чёрный ящик. Из щели вылез край тетради, вода потянула его. Портфель медленно разворачивало к корягам.

— Ой, — сказала Светка.

Ирина вцепилась в перила. Представила мокрый дневник на кухонном столе, Викино лицо, Илью, медленно раскрывающего страницы. «Как?» «Зачем?» «Почему через мост?» Иногда страшнее всего было до ремня.

— Стойте, — сказала Наташа. — Его к берегу несёт.

Она шагнула к тропинке, но остановилась: берег был глиняный, скользкий, школьные туфли сразу становились бесполезными.

— Палкой надо, — сказала Светка.

— Где палка? — спросила Наташа.

— Может, он зацепится? — спросила Светка.

— Он тонет, — сказала Ирина.

Голос стал низким, сухим.

— Скажешь, украли, — быстро сказала Светка.

— Кто украл?

— Ну… мальчишки.

— Какие мальчишки?

Светка не ответила.

Светка стояла бледная, глядя вниз. Наташа смотрела на портфель — прикидывала, можно ли ещё что-то сделать.

— Не говори, что баловались, — сказала она наконец. — Скажи: ремень сорвался.

— Они всё равно поймут, — сказала Ирина.

— Тогда говори меньше.

Снизу, с берега, кто-то сказал:

— Чей?

Девочки вздрогнули. У кустов стоял парень, старше их, в тёмной куртке, с удочкой и ведёрком. Широкий в плечах, с густыми тёмными бровями, он смотрел на портфель.

— Мой, — сказала Ирина.

Парень положил удочку, снял куртку и бросил на куст.

— Ты куда? — спросила Светка.

Не ответив, он снял сапоги и вошёл в воду. Повёл плечами, когда вода дошла до колен, наклонился и ухватил портфель за ремень. Тот выскользнул. Парень шагнул глубже, сунул руку по локоть и вытащил его за бок.

Ирина бежала вниз. Наташа остановилась посреди тропинки, Светка осталась у перил. Парень вынес портфель на траву.

— Держи.

Ирина опустилась на корточки и дрожащими руками раскрыла портфель. Тетради разбухли, чернила расползлись по клеткам. Из пенала вытекала вода. Дневник намок, страницы слиплись. Учебник литературы раскрылся посередине.

Парень сел рядом и молча вытаскивал тетради.

— Не надо, — сказала Ирина.

Он даже не посмотрел.

— Так сгниёт.

Он разложил тетради на траве, отдельно — раскрытый дневник и ноты в мокрой газете. Ноты пострадали сильнее: бумага стала мягкой, края пошли волной, карандашные пометки расплылись.

Ирина хотела выхватить ноты: он распоряжался её вещами, будто имел право, но тетради лежали ровнее, чем у неё самой.

— Домой так не ходи, — сказал он. — Подсуши сперва.

— Где? Солнца нет.

Он повёл плечом.

— А звать тебя как? — спросила Наташа с тропинки.

— Коля.

Ирина разглядывала его широкое лицо с короткой тёмной щетиной. Он смотрел прямо и спокойно. С рукавов на траву стекала вода.

— А тебя? — спросил он, уже не глядя на Наташу.

— Ирина.

Он поднял тетрадь за край, посмотрел на ровную надпись. Ирина потянулась, но он придержал.

— Аккуратная.

— Не смотри.

Он закрыл тетрадь и вернул её.

Сверху крикнула Светка:

— Ир, нам идти!

— Идите, — сказала Ирина, не оборачиваясь. — Я догоню.

— Скажешь, что мальчишки! — крикнула Светка.

— Говори меньше, — повторила Наташа уже тише.

Ирина не ответила.

Наташа постояла, посмотрела на Колю, на тетради, на Ирину.

— Он на тебя смотрел, — сказала она тихо. — Не на портфель.

Ирина промолчала.

Наташа вернулась к Светке.

Девочки пошептались и ушли. Ирина осталась с Колей; он вытряхнул из портфеля воду.

— Эй, — сказала Ирина.

— Что?

— Это мой.

— Был полный воды.

Он поставил портфель вверх дном. Ирина не нашла, что возразить, и разозлилась. Коля, мокрый до колен, перекладывал листы, чтобы те меньше скручивались.

— Дома за портфель сильно влетит? — спросил он.

— Не знаю.

— Знаешь.

Ирина молчала.

Он посмотрел на мост, потом на неё.

— Меня дома ждут, — сказала Ирина.

— Подождут.

Ирина осталась сидеть.

Коля поднялся, вымыл руки и натянул сапоги на мокрые ноги.

— Мне идти надо.

Ирина быстро посмотрела на него.

— А…

Он взял удочку и ведёрко.

— Что?

— Спасибо.

Он кивнул без удивления и без радости.

— Домой так не ходи, — повторил он. — Подожди ещё.

— Ты уже говорил.

Коля кивнул и пошёл вдоль берега, не оглядываясь.

Ирина проверяла, можно ли сложить страницы. Ноты распухли, но читались. Дневник покоробило, а оценки не исчезли.

Домой надо было идти. Только не сразу.

* * *

К сумеркам тетради подсохли, их можно было сложить. Дома Вика увидела портфель ещё в сенях.

— Что случилось?

— Ремень соскочил.

— Где?

— На мосту.

Вика раскрыла дневник. Страницы выгнулись, по краям проступили серые волны. Достала ноты.

— И это тоже?

Ирина кивнула.

Илья пришёл, когда листы раскладывали на столе. Не спрашивая, кто виноват, принёс газеты и стал прокладывать мокрые страницы.

— Не закрывай до утра, — сказал он. — Слипнутся.

Вика посмотрела на дочь.

— Завтра перепишешь, что расплылось. Ноты — тоже.

Ирина ждала другого. Ремень висел в спальне на своём месте.

— Тебе кто-нибудь помог?

Она вспомнила Колю на глиняном берегу, мокрые брюки и руки на тетрадях.

— Рыбак.

— Хоть спасибо сказала?

— Сказала.

Вика больше не спрашивала. Ночью Ирина вставала переворачивать ноты. Про Колю она не сказала.

Глава 6. Там, где шутят всерьёз

Эля уже не хотела сидеть в детской, но Вика по-прежнему могла сказать: «Эля, к себе». Ирина дольше смотрела в зеркало и уходила так, будто за дверью начиналась её отдельная жизнь.

Однажды Эля надела её кофту перед зеркалом. Рукава были длинноваты, плечи висели, но на секунду показалось: почти как Ирина.

— Это моя, — сказала Ирина от двери.

Эля резко стянула кофту.

— Я знаю.

— Так не растяни.

— Очень надо.

Ирина улыбнулась.

— Надо — раз надела.

Эля бросила кофту на кровать.

— Забери.

Ирина забрала кофту, улыбаясь. Эля ушла во двор раньше обычного.

У соседнего забора сидела Зина. Все звали её Зинка, но Эля говорила «Зина»: та однажды объяснила, что «Зинка — это когда ругают». Зина была из цыганских, жила с матерью, младшими братьями и бесконечной роднёй в конце улицы.

Зина была бойкая, худая, смуглая, с непослушными чёрными волосами. Руки быстрые: выменивала у мальчишек три пуговицы на стеклянный шарик, заплетала косу так туго, что глаза тянуло к вискам.

На ней были разные туфли: коричневая и чёрная. Зина заметила Элин взгляд.

— Чего?

— У тебя туфли разные.

— Зато обе мои.

Эля засмеялась.

Зина щёлкнула семечкой и спросила:

— Пойдём?

— Куда?

— Там наши.

Эля не стала спрашивать, кто такие «наши». У Зины это звучало как достаточный ответ.

За сараями, у старых досок и ржавого кузова, играли дети. Мальчики спорили из-за рогатки, совсем мелкий держал хлеб с серыми следами пальцев.

Эля провела ладонью по доске и села на край, стараясь не испачкать юбку. Зина увидела:

— Барыня.

— Сама барыня.

— Я-то? — Зина вытянула ноги в разных туфлях. — Я царица.

Они обе засмеялись.

Мальчишка подбежал к Зине.

— Дай семечки.

— Принеси что-нибудь.

— У меня ничего нет.

— Тогда и у меня нет.

Мальчишка показал ей язык и убежал.

Малыш с хлебом подошёл к чужой. Зина отломила полкуска и сунула в рот. Он собрался заплакать; она подняла остаток повыше, подержала, пока тянулся, и отдала. Все засмеялись. Малыш — громче остальных.

Эля смотрела на Зинины разные туфли, грязные колени. Вика стыдилась бы за неё заранее, а Зине хоть бы что.

Послышались шаги, свист, короткий смех. Дети оглянулись: пришли Павел с братьями. Ключи давно считали эту улицу своей.

Павел шёл первым. Эля знала, что он Наташин родственник. При имени Ключей Вика делала лицо, будто в комнате появился дым.

Вблизи он оказался улыбчивым, живым, с лёгкой походкой. Рядом шёл Ян и быстро оглядывал собравшихся.

Сзади шёл Кало. Он был моложе Павла и Яна, но держался так, будто ему надоело, что это видно. Смеялся громче нужного и всё время посматривал на Павла: заметил или нет.

— Что сидим? — сказал Павел.

— Тебя ждём, — ответила Зина.

— Врёшь.

— Конечно.

Павел засмеялся, и дети тоже, даже те, кто не понял, чему.

Он забрал у маленького мальчишки рогатку, посмотрел, натянул резинку.

— Этим только воробьёв смешить.

— Сам сделай лучше, — буркнул мальчишка.

Павел наклонился к нему.

— Сам?

Он подержал рогатку, пока мальчишка не испугался, что не вернёт, и кинул обратно.

— Держи. Только в людей не стреляй. Вырастешь дураком.

— А ты стрелял? — спросил кто-то из маленьких.

— Я? Никогда.

Все засмеялись, кроме Эли. Она не понимала, где шутка закончилась. Павел посмотрел на неё, будто вспоминая, где видел, и спросил у Зины:

— А это кто?

— Эля.

— Какая Эля?

— Просто Эля.

— Я тебя у нас не видел.

Зина закатила глаза.

— Сестра Ирины.

Павел посмотрел внимательнее, Ян тоже, а Кало вытянул шею из-за Павлова плеча. Эля сжалась. Опять сестра Ирины.

— Та, что поёт? — спросил Ян.

Эля промолчала. «Она не только поёт» осталось при ней.

— Из того дома, где пианино? — спросил Кало.

Павел бросил на него короткий взгляд.

— Я сам спросил бы.

Кало замолчал, успев усмехнуться, словно сам решил остановиться.

Павел шагнул ближе.

— А ты тоже поёшь?

— Нет.

— Жаль.

— Почему?

— Было бы две.

Дети засмеялись.

Эля встала.

— Я домой пойду.

— Да сиди, — сказала Зина.

— Не хочу.

Павел чуть отступил, освобождая ей дорогу.

— Домой так домой.

В его голосе не было угрозы. От этого легче не стало.

Один из маленьких мальчишек схватил Элю за край рукава.

— А ты правда из того дома, где пианино?

— Отстань, — сказала Зина ему.

— Я только спросил.

Павел хлопнул мальчишку по затылку — не сильно, почти играючи.

— Сказали — отстань.

Мальчишка отскочил, потёр голову и засмеялся, потому что все смотрели. Смех вышел тонкий, ненастоящий.

Эля шагнула назад и увидела серое пятно на подоле. Захотелось уйти. Павел смотрел с почти доброй улыбкой, Ян — сухо и пристально. Она отвела глаза.

Эля прижала к себе край юбки, и Павел глянул на пятно.

— Не три. Вотрёшь только.

Она всё-таки провела пальцами. Пыль сильнее вошла в ткань.

— Мне надо.

— Иди.

Она пошла. Павел сказал ей вслед:

— Ещё придёшь.

Эля остановилась и повернулась.

— С чего ты взял?

Павел пожал плечами.

— Все приходят.

— Павел, отстань, — сказала Зина.

— Я же шучу.

Кто-то засмеялся. Девочка в красной кофте подняла куклу без ноги и стала вытирать ей лицо подолом.

Эля пошла мимо досок и сараев. Зина догнала её у поворота.

— Он всегда так, ты не думай. Шутит.

Эля посмотрела на неё.

— Это у вас шутки такие?

Зина пожала плечом.

— А у вас какие?

Эля не ответила.

До Зининого поворота дошли молча. Она махнула рукой и убежала.

Дома Вика была на кухне, Илья ещё не вернулся. Ирина сидела у окна с книгой, но не читала: смотрела за двор.

— Где была? — спросила Вика.

Эля сняла сандалии у порога.

— У Зины.

— Опять?

— Немного.

Вика двумя пальцами расправила складку на её юбке.

— Испачкалась.

Эля глянула вниз.

— Сейчас почищу.

— Сразу надо было думать.

Эля пошла в комнату.

Ирина подняла глаза от книги.

— Что у тебя лицо такое?

Эля дёрнула плечом.

— Устала.

— Тебя обидели?

— А ты всегда всё знаешь?

Ирина заложила страницу пальцем.

— Не всё.

Эле хотелось сказать: «Не ходи туда». Хотя Ирина ещё не ходила. Или ходила, кто её знает. Почему Павел так посмотрел, когда узнал, чья она сестра?

Она сняла юбку и тёрла подол щёткой, пока ткань не пошла светлыми полосами, а пыль не забилась в нитки. Ирина посмотрела и вернулась к книге.

Вечером Илья проверял дневники. Эля положила свой первой и тихо сидела, пока он листал. Ремень висел на крючке. Здесь она знала, за что спросят и когда можно уйти.

Глава 7. Оставался Ян

У Яна полгода была женщина, любившая, чтобы было накурено, шумно и без завтрашнего дня. У неё водился план. Ян курил и отпускал себя на вечер, но про дела молчал.

Она работала на Кузьмина: крутилась рядом, слушала, запоминала. Многие проговаривались, Ян ни разу; это и бесило Кузьмина.

* * *

Раз через слово не берётся — возьмём через план.

Взяли обоих у неё среди ночи. На столе остались план и стаканы. Её скрутили первой. Ян поймал её взгляд — испуганный, но не удивлённый. Она знала и всё равно налила ещё. Он и так верил одному Павлу.

Статья нашлась сразу — хранение. Он разложил её перед Яном, как пасьянс: три года, а захотим — пришьём сбыт. И бил через неё: твоя, мол, баба — ей отдельно, ей больше, подумай, каково ей там будет и кто её ждать станет.

Ян слушал и успокаивался. К этой женщине он ходил, но своей не считал и горевать не собирался. Кузьмин этого не разглядел: курил ему в лицо, менял голос, а к третьему часу вышел, хлопнув дверью.

Ян остался с пересохшим ртом. На волю не выпустили: наркотики на столе были настоящие. Оставили, пока «разбираются».

* * *

Через несколько дней, когда Ян обвыкся с камерой и решил, что о нём забыли, за ним пришёл другой. Повёл мимо стенда с пожелтевшими приказами — в комнатку с геранью на окне. На столе стояли чайник, две кружки и печенье. От этого домашнего вида стало не по себе.

— Садись, — сказал он так, будто Ян зашёл в гости. Налил две кружки, одну подвинул Яну. — Гордеев.

Сам сел не напротив — сбоку, будто зашёл не допрашивать, а переждать дождь. И заговорил про его дом.

Без вопросов, как перечисляют виденное: коня во дворе трогает только отец; Кало вечно лезет вперёд, его осаживают одним словом; на Павла отец смотрит так, будто в доме больше никого.

Ян похолодел. Часть этого со стороны знать не могли. Он не различал, где Гордеев говорил о знакомом, а где проверял догадку по его лицу.

Гордеев допил чай и посмотрел на нетронутую кружку Яна.

— Ну, бывай, — сказал он и ушёл.

Ян думал об этом всю ночь. Гордеев приходил через день, через три, через неделю. В той же комнатке наливал чай, говорил о городе, о погоде, о доме, и уходил раньше, чем Ян ожидал. Между встречами Ян снова думал о Павле.

Иногда ему представлялось, что отец зовёт его, Яна, а Павел ждёт у стены, пока разрешат вставить слово. Это было до стыда приятно. Ян сердито переворачивался. Так бывало и раньше; потом Павел смеялся, обнимал за шею — и Ян злился на себя за то, чего пожелал брату.

* * *

В один из заходов Гордеев заговорил не о погоде.

— Я вижу, к чему клонишь, — сказал Ян. — Хочешь, чтоб я брата сдал. И всё это под чаёк.

Гордеев одобрительно кивнул.

— Правильно видишь. Я бы на твоём месте так же подумал.

Гордеев замолчал. К нажиму Ян был готов, а тут заговорил сам:

— Про брата я тебе ничего не скажу.

— И не надо, — легко сказал Гордеев. — Про его дела мне не от тебя знать, у меня и так на него хватит. — Он кивнул на нетронутую кружку: остыла, мол. — Я про другое. Долго он так протянет, как думаешь?

Ян хотел сказать «не твоё дело», а ответил себе: недолго. Он знал это давно, ещё до Гордеева. Павел пёр всё наглее, фарт кружил ему голову, а фарт не вечен. Ян видел это каждый день — и каждый день загонял поглубже.

— Отец видит, куда тот катится?

— Не лезь к отцу.

— Значит, не видит. — Гордеев не настаивал. — Он в нём души не чает. А кто рядом трезвый — тот и видит. Кало? Щенок. Мать? Женщина. — Он развёл руками, будто список кончился сам.

Оставался Ян. Он не произнёс своего имени, а Гордеев допил чай и ушёл раньше обычного.

* * *

Гордеев не приходил три дня. Ян лежал на шконке и перебирал его слова: Кало щенок, мать женщина, отец слеп. Когда за ним пришли, он был зол.

— Стравить меня хочешь, — сказал он Гордееву. — Я тебя вижу. Не про Павла ты печёшься. Тебе род развалить.

— Не верь мне. Я тебе не родственник, — сказал Гордеев. — Ты сам на Павла посмотри. В прошлый раз что было?

Он подвинулся ближе — на ладонь.

— Ты за ним подчищаешь, а его хвалят. Он придумает — ты лезешь. Посмотри хоть сейчас: ты тут не первую неделю. А Павел где?

Он помолчал и добавил тише:

— Его надо остудить. Отсидит немного, зато живой будет. Остудить — не сдать, Ян. Остудить — спасти.

— Врёшь, — сказал Ян. Но слово вышло тихим.

Гордеев собрал кружки. Ян к своей так и не притронулся.

— Я тебе ничего не предлагал. Бумаги не давал. Думай сам.

У двери обернулся:

— Захочешь поговорить — знаешь, где меня найти.

И вышел.

* * *

Ян лежал и думал о Павле: горячего возьмут, а сидящий хотя бы жив.

Остудить.

Он повторил это ещё раз.