Гадина

Глава 1

Говорят, что чудеса все же случаются, но я к ним, откровенно говоря, была совсем не готова. Да не очень-то мне всяких чудес и хотелось, разве что иногда я мечтала, что подчиненные (коих у меня было аж шесть человек) начнут в конце концов делать именно то, что я от них требую. Но на такие чудеса даже тов. Христос не способен: это вам не воду в вино или пешком по воде, это из серии «может ли создать камень который не сможет поднять». Так что я смирилась и лишь иногда, причем очень редко, все же слегка повышала на ребят голос, хотя точно знала, что пользы от этого все равно будет меньше, чем вообще нисколько. И в этом я, как показала практика, не ошибалась. Поэтому, когда эти ослопотамы «для упрощения программы» вместо написания крошечной, строк на двадцать, функции подключили к проекту «стандартную библиотеку» размером в пару мегабайт (ага, для микроконтроллера, работающего внутри обычной лампочки… не совсем обычной, но все же) я на них голос повышать даже не собралась. А зайдя к начальнику, спокойно (внешне спокойно) положила ему на стол заявление «по собственному» и, выходя, в сердцах стукнула кулаком по стеклянной стенке. Не очень-то и сильно стукнула, но кто же мог предположить, что стекло, такое толстое и прочное, тоже когда-то может потерять терпение…

Следующее, что сохранилось в памяти, так это то, что я шагаю себе неспешно по слабо освещенному коридору. Причем коридор оказался каким-то странным: у него вместо стен был просто мрак. А по скудно освещенной его части так же неспешно шагали и другие люди, и никто из них ни на что внимания не обращал. Но я же с детства не терплю быть «такой как все», в школе я из-за этого и в пионеры вступать не стала. Правда, уже меньше чем через год это вообще стало никому не нужно, но я-то не вступила не из-за политики какой-то, а лишь потому, что все вступили! Так что я начала внимательно разглядывать окрестности (ну да, пялиться в мрак беспросветный) и увидела там вроде как регулировщика, направляющего людей в одну сторону с помощью, естественно, полосатой палочки. Вот только палочку этот регулировщик держал… странно. Да и сам он был…

Я пригляделась: во-первых, не был, а была: у персонажа сиськи побольше моего третьего размера были, а у мужиков – даже самых упитанных – я такого никогда не видела и даже не слышала (ну, если не считать… этих, короче). Во вторых палку эту она держала… в средней руке. То есть две руки у нее были как у людей, а третья, причем какая-то короткая, вытарчивала где-то в районе чуть повыше пупка и именно в ней она полосатую палочку и держала. Меня это очень заинтересовало: что-то подобное я давно видела, в детской комедии про Фантомаса вроде, там еще мелкий французишка полицейского играл. И мне стало интересно: это тут тоже для прикола муляж такой регулировщица на себя нацепила или какой-то чудак статую здесь веселую поставил. Но когда я подошла поближе (для чего пришлось вступить как раз «во мрак»), я узрела, что рук у… в общем, у этой чучелки было не три все же, а пять: две руки торчали… примерно на длину ладони ниже талии, короче. У кого-то фантазия явно оказалась не по размеру. Но в целом получилось забавно, я эту чучелку обошла со всех сторон, потом рискнула и ткнула в нее пальцем: интересно же, из чего такие делают? И узнала, что не делают: чучелка дернулась, затем на меня внимательно поглядела…

Хотя, наверное, все же делают, китайцы какие-то наверное? У них фантазия, бывает, и зашкаливает. Но так на живую похожа! Разве что с размером тут точно ошиблись: у чучелки руки, которые… в общем, нижние, были на уровне моих плеч.

–Извините, а можно узнать, где таких, как вы делают? Мне просто интересно, кто догадался такой красивой женщине приставить руки к заднице.

– Никто, и рук у меня вообще нет, это просто ты так меня видишь. Интересно, за все время ты первая, кто меня хоть как-то увидел.

–А эти? – я кивнула в сторону медленно бредущих людей, – Они же совсем рядом мимо вас проходят.

– Это не люди, – как-то печально ответило чучелко, – это ты так видишь матрицы тех людей, которых мы успели прочитать перед тем, как они физически умерли.

– Хм… значит, я тоже умерла? – Почему-то эта новость меня не особенно впечатлила.

– Да. И ты тоже теперь просто матрица. Но матрица забавная, у тебя эмоции остались, хотя и не очень сильные. Но тем не менее…

– А это… как-нибудь назад меня вернуть можно? А то что-то мне мертвой быть не очень хочется.

– И желания остались, очень это необычно. А вернуть… твое тело повреждено настолько, что туда вернуть тебя никто уже не сможет. Но если ты действительно просто не хочешь быть мертвой, то можно попробовать тебя вернуть в другое тело, и в другое место.

– И буду я в другом теле изображать прогрессирующую амнезию: знаю, читала.

– Мы вернем в тело, матрицу которого мы успели прочитать. Так что ты будешь помнить все то, что помнил предыдущий обладатель тела, только… безэмоционально. Потому что от эмоций предсмертных ты тоже просто умрешь или с ума сойдешь, что одно и то же. А мне интересно, что может еще сделать матрица, не утратившая эмоций. Так что тут я других вариантов не вижу.

– Надеюсь, тело-то не мужское будет? А то, знаете ли, были прецеденты, я на такое подписываться не хочу.

– Прецеденты? Не помню таких, но и не важно. Если ты настаиваешь, то подберем женское тело, и в любом случае оно будет не старше, чем было твое: в более старший мозг просто твоя матрица не ляжет правильно.

– Понятно, прощай, надежда на вторую юность – но радует, что не старость досрочная, в принципе мне походит. А можно еще попросить? Если вам все равно, то я бы хотела был красивой…

– Ты думаешь, что я – джинни? Это неверное мнение… странно, ты и на самом деле так думаешь. Ты просто будешь такой, каким был… предыдущий обладатель, изменять физическое тело мы не умеем. Но… если ты так на самом решила, что я джинни, то… у вас вроде джинам положено три желания исполнять? Мы можем исполнить три, но только про твои личные качества. Будем считать, что тебе джинни-практикантка попалась, недообученная.

– Хочу хорошо знать музыку и играть на музыкальных инструментах, – ляпнула я первое, что в голову пришло. Музыку я с детства любила, но мечты научиться играть хоть на чем-то так осуществить и не получилось.

– На каких инструментах?

– Да на любых!

– Это несложно, у нас есть матрицы очень многих музыкантов, дополним твою их знаниями. Теперь говори второе желание.

– Я хочу… я хочу, чтобы подчиненные мне люди делали то, что я хочу, вот!

– Хм… это посложнее, но исполнимо. Однако ограничим количество подчиненных числом двести пятьдесят четыре.

– А откуда такое странное ограничение?

– Ноль будет центральным хостом, а двести пятьдесят пять – это у нас будет loopback, чтобы ты сама собой точно так же управлять могла.

– А почему loopback не нулевой?

– Потому что он будет доступен при управлении по любому другому адресу: ты будешь знать, как работает каждый управляемый тобой подчиненный. А чтобы назначить подчиненному динамический адрес, тебе придется для передачи твоего желания сначала подчиненных физически коснуться, ты поймешь как именно. Теперь третье желание, оно последнее, так что подумай хорошенько.

– Мне пока вроде ничего не нужно, но если возможно будет его загадать попозже…

– Загадать можно, а вот насчет исполнить потом уже не получится: как только ты вернешься, мы с тобой контакт утратим… до следующей твоей смерти, да и то, если тебе сильно повезет умереть… правильно.

– Тогда… тогда я хочу все, что знала, помнить, и все, что узнаю, тоже. Вообще все помнить, потому что если я забуду прошлое, то это буду уже не я.

– Странное желание… но пусть будет как хочешь: ты будешь помнить все. Твои желания закончились, надеюсь, что их исполнение тебе поможет.

– А дальше что? Нужно где-то кровью расписаться? Или вы посланцы не дьявола, а ангелы?

– Нет, – чучелка усмехнулась, – я не дьявол и не ангел, и даже не господь бог. Могу объяснить, но это будет долго… и ты все равно не поймешь.

– Нет уж, не надо мне такого счастья. Ну так делать-то мне что?

– Ничего. Сейчас мы подготовим место и время переноса тебя в новое твое тело, и… все, счастливо прожить новую жизнь, забавная матрица! Не захлебнись!

Причину последнего пожелания (или совета) пятирукой чучелки я поняла уже через… в общем, сразу, как оказалась в море. Или даже в океане, но вода была теплая, по ощущениям градусов так двадцать пять, не меньше. И была я почему-то в одежде, а вокруг никого не было, и ничего, кроме моря, не видно было. Точнее, где-то вдалеке виднелся какой-то берег… далековато, но если я до него не доплыву, то на кой черт мне вообще эта вторая жизнь – столь короткая и мучительная – нужна была? Ну, я вздохнула и поплыла – и оказалось, что плаваю-то я совсем неплохо, даже в платье неплохо! Хотя плыть кролем в платье – извращение, снять я его точно не могла: оно сзади на молнию застегивалось, и молнию мне на нем в основном мама застегивала и расстегивала, сама я даже на суше на это была неспособна. И хорошо, что сейчас мини в моде: так все же плыть легче, чем в макси. Но пока я об этом думала, руки сами гребли, ноги тоже что нужно делали, и в голове мелькнула мысль о том, что до берега я доберусь довольно скоро: все же первое место на школьных соревнованиях по плаванию заняла! Правда, потом мысль стала ехидной: ага, первое место среди десятка девочек, не побоявшихся залезть в бассейн, а главной соперницей была девятиклассница Антонитта: девочка ростом в полтора метра и весом за восемьдесят кило. Правда, сильная, как слон, но все же…

Я на секунду остановилась, внимательно огляделась: берег, похоже, вообще не приблизился, а организм начал уже подсказывать, что наступает время обеда – так что я просто выбросила все мысли из головы и рванула к берегу как на соревнованиях: быстрый вдох, медленный выдох, а руки мелькают как грабли… у комбайна в поле, в смысле, или, лучше, как крылья у кита или моржа какого-то. Или что там мелькать-то должно?

Почему-то мысли мои были заняты только этим вопросом, так что я о приближении берега узнала только когда рукой при очередном гребке дно зацепила. Но раз дно, значит, до берега я все же доплыла… я встала на ноги, еще метров пятьдесят прошла по воде, вышла на красивый, но совершенно пустой песчаный пляж – и просто рухнула на песок. Устала…

Но долго отдыхать мне не пришлось: ко мне неизвестно откуда подошли три мужчины, молодых и в какой-то форме, а самый молодой из них (и единственный белый) обратился ко мне на очень узнаваемом латинос:

– Сеньорита, я за вами наблюдал буквально с того момента, как вы из-за горизонта выплыли. Я и сам неплохо плаваю, вице-чемпион части – но никогда в жизни не видел, чтобы человек проплыл дистанцию в пять миль со скоростью спринтера, плывущего стометровку. Примите мои самые искренние восхищения. А теперь перейдем к вещам, вероятно менее приятным: вы пересекли границу Республики Куба. Кто вы и откуда?

– Я… мой самолет упал в море, и я просто приплыла к ближайшему берегу.

– Самолет упал позавчера…

– Вот я как раз с него.

– Но он упал в пятидесяти милях отсюда!

– Вот поэтому мне и понадобилось двое суток, чтобы доплыть! Кстати, у вас попить что-то есть? Воды или соку я бы выпить не отказалась. А заодно и поесть было бы неплохо, вы не знаете, есть тут поблизости приличный ресторанчик?

– Вот, тут вода, пейте… а потом пройдем на нашу заставу, вам сделают сок… и постараемся что-то из еды тоже подыскать: здесь нет поблизости ресторана, но у нас в части повар готовит очень неплохо. И мы туда в любом случае должны пойти: ведь у вас, как я понимаю, нет никаких документов…

– Есть документы, но мы в любом случае к вам пойдем. Куба… это мне повезло, у вас там наверняка телефон есть, а мне нужно хотя бы с нашим посольством связаться… – я открыла все еще болтающуюся в меня в районе попы сумочку: – а документы… надеюсь, они не промокли.

Офицер-пограничник (я наконец разглядела погоны) скептически усмехнулся, когда я выливала из сумки воду – а зря. Когда мы в Байресе садились в самолет, шел страшный ливень, и стюардесса, проверяющая билеты, посадочный талон сунула в пленочный прозрачный конвертик и заклеила его скотчем: номер места прочитать можно, а талон даже в такой ливень не промокнет. А отец, это дело увидев, выпросил у нее еще несколько пакетиков и в такой же запихнул мои паспорта, причем скотчем он пакетик обмотал раза три или четыре: к самолету-то нужно было идти пешком через поле. Но тогда к моменту посадки дождь уже закончился, а теперь мне такая забота о документах оказалась очень на руку:

– Вот, смотрите: мой посадочный талон, вот мой советский паспорт… а это паспорт аргентинский, я там родилась: все люди где-то рождаются, а кое-где за это и паспорта раздают…

Советский паспорт у меня был вообще дипломатический: мама в нашем посольстве работала, и такой паспорт оказалось проще всего сделать. А отец… честно говоря, он моим отцом и не был, но родилась я уже когда мама за него замуж вышла. И он на радостях сам записал в муниципии мое имя в свидетельстве о рождении – то есть сам продиктовал его все более офигевающей в процессе заполнения документа служащей. И теперь это имя было у меня вообще во всех документах, в том числе и в самом необычном советском диппаспорте: там как раз в графе «имя» стояла ссылка: «см. стр. 5», а на пятой странице было очень мелким и аккуратным почерком написано как раз это самое имя, занимающее страницу целиком. То есть не одно имя, а все, которыми меня Алехандро наградил… И хорошо, что первым он проставил то, которое мама выбрала: Елена…

В столовой небольшого военного гарнизона я даже доесть очень неплохой обед не успела: заснула прямо с ложкой во рту. Или в руке: не помню уже. А проснулась, по словам офицеров, уже на следующее утро – и у меня болела каждая мышца, включая мышцы щек и те, над которыми на голове волосы росли. После обеда (это я про время, так как есть я тоже не могла, перебивалась вездесущим тут тростниковым соком) в гарнизон приехали работники советского консульства (включая женщину-врача), к вечеру консул оформил все необходимые бумаги – и на следующее утро я (все же поев перед отъездом) поехала в Гавану. На машине: этот консульский товарищ решил, что «после случившегося» мне на самолет даже смотреть будет страшно. Ну да, я единственная из всех, кто в самолете был, выжила – а среди более чем сотни пассажиров ведь и мои родители погибли. Но мне на самолеты было плевать (как эта чучелка и обещала, я помнила все, включая то, как я падала с высоты более десяти километров, по пути умирая от ужаса), но помнила-то я все это действительно «безэмоционально». И в Гаване я провела неделю…

Я провела неделю в Гаване в качестве мировой знаменитости, ко мне даже американцы из Америки (в смысле, из США) прилетели, получив для этого специальное разрешение от американского президента на полет гражданского американского самолета в «коммунистическую Гавану». И знаменитостью я стала именно мировой: «Нью-Йорк Таймс» на первой полосе разместило броский заголовок, напечатанный дюймовыми буквами: «Семнадцатилетняя аргентинка (далее следовало мое имя полностью) проплыла пятьдесят миль за двое суток после падения с высоты в тридцать пять тысяч футов из разрушившегося самолета». Но янки ко мне примчались не из-за рекордного заплыва, а из-за моего имени.

Вообще-то Алехандро не хотел мне такое экзотическое имя давать. Но от точно знал, что детей у него быть не может из-за какой-то перенесенной в детстве болезни, однако рождение официальной дочери ему по службе давало серьезные привилегии, а так как эта дочь была еще и дочерью советского дипломата, в муниципалию он поехал, узнав, что получил статус «советника» (как я считала, это почти на уровне генерала), и пребывал в несколько рассеянных чувствах. Поэтому он быстро продиктовал служащей ранее выбранные (из-за одинаковости с русскими) первые два имени, а вот третье у него из головы вылетело. И он просто вслух перебирал все вспоминавшиеся женские имена – а эта тетка в муниципалии, как выяснилось, писала очень быстро. А когда он наконец нужное имя (София) вспомнил, то так обрадовался, что схватил бумагу и помчался супругу радовать. А вот прочитать, что в бумаге было написано, дома собрались только дней через десять, когда орать об ошибке было поздновато.

Вот за что я уважаю американцев, так это за их систему страхования: случился случай – и они сразу страховку выплачивают, а потом уже начинают разбираться, что там и как. Но в моем случае им просто было «некуда платить», а так как я действительно стала мировой знаменитостью (в советском посольстве в Гаване для газет, в которых мое «чудесное спасение» было отмечено, отдельную комнатушку отвели), то не заплатить было бы нанести серьезный имиджевый ущерб страховой компании. А вопрос «сколько» тоже внезапно вышел на первое место…

Алехандро для нас приобрел так называемый «семейный билет», в котором в том числе и страховой сбор «суммировался». Но страховая компания все документы оформляла на компе, на «Сперри Юниваке» – и в программе на каждого, подлежащего страхованию, выделялось для имени всего три поля. А уже по аргентинским законам авиакомпании были обязаны у себя в документах указывать полное имя страхуемого пассажира. Замечательно, вот только Алехандро в пылу задумчивой мечтательности успел мне дать сорок шесть имен! Я и в этом билете (и в страховом полисе) была записана в шестнадцати отдельных записях, за каждую из которых он честно заплатил по три американских доллара и по двадцать пять одноименных центов. А за каждую такую запись мне – по условиям страховки – должны были выплатить по двести тысяч точно таких же американских! И это не считая выплат за родителей, за багаж… кстати, за мой мне страховка не полагалась: он в самолет упавший не влез и его другим рейсом отравили, так что багаж мой меня уже в Москве ждал.

Самое смешное, что янки с радостью бы мне положенные миллионы выплатили, но они не знали, куда их перевести. В посольстве мне настойчиво предлагали их отправить в фонд помощи каким-нибудь голодающим африканским, но я поступила проще и договорилась со страховой компанией, что все деньги они передадут моей бабуле. Не русской, а аргентинской, то есть матери Алехандро. Формально она была все же «претендентом второй очереди», но я-то пока еще была несовершеннолетняя…

С бабулей Фиделией у меня отношения были странные. Она знала, что я – не ее внучка, но в результате мне от нее всякой заботы на голову свалилось столько, что лишь удивляться оставалось, как я эту несчастную голову вообще держать могу. По ее настоянию я обучилась в какой-то «очень элитной» частной школе (элитность которой, правда, заключалась в том, что там у школьников родители были «из знати», а просто богатеям своих детей туда направить было невозможно), а затем еще и Центральную консерваторию Буэнос-Айреса закончила. Вообще-то «Conservatorio Central de Música de Buenos Aires» была тоже небольшой частной конторой, в которой как раз бабуля Фиделия и руководила: она сама консерваторию закончила, причем «настоящую», в Филадельфии, и считала себя практически звездой мировой величины: ведь она, кроме должности директора этой шарашки еще и «консерваторским» симфоническим оркестром руководила, так как по профессии она как раз считалась дирижером. А я получила от нее диплом хормейстера: на эту специальность «консерватория» людей вообще один год готовила. Просто бабуля искренне считала, что к музыке у меня таланта нет, а при нужде руководить сельским любительским хором я смогу и с голоду не помру.

В СССР я уже успела побывать, два года назад, когда мне шестнадцать исполнилось. Там я получила уже нормальный советский паспорт (забавную маленькую грязно-зеленую книжечку) и тогда же прописалась в квартире у бабушки Натальи. А теперь я летела в СССР уже «насовсем»: бабуля Фиделия искренне считала, что с дипломом ее «консерватории» я смогу поступить в Гнесинку и музыке все же научиться, ведь голос у меня вроде был неплохой – но теперь у меня были другие планы.

Прежде всего, я просто хотела вернуться домой, а там уже «по месту осмотреться» и заняться любимым делом. Правда, я пока еще не знала, каким оно будет – но времени на узнавания мне точно хватит: так как по закону если в катастрофе погибло несколько родственников, то сумма страховых выплат за каждого еще и увеличивается. И теперь у меня в Аргентине было чуть больше пяти миллионов вечнозеленых – это не считая того, что раньше в нашей семье набралось. К тому же я же была девочкой, в армию меня не заберут – да и с документами мне повезло, они все оказались целыми, так что ближайшее будущее выглядело… терпимо. И интересно: ведь у меня в СССР уже было все необходимое для комфортной жизни. В посольстве подтвердили мои права на квартиру, в которой я была прописана (бабушка Наталья эту кооперативную квартиру именно мне в наследство и отписала), деньги… с ними вообще никаких проблем не намечалось. И даже автомобиль там у меня был: дедова «Победа», но вроде бы в более чем приличном состоянии. Впрочем, если и в неприличном, нестрашно: в посольстве мне сказали, что за доллары я могу себе «Волгу» купить даже из аэропорта не выходя. Просто потому, что уже садясь в Гаване на Ил-62, я была уже девушкой совершеннолетней: мне как раз в этот день восемнадцать и стукнуло.

А из аэропорта в Москве я уехала на мидовской машине: все же мама была из их ведомства и там решили обо мне еще немного позаботиться. Позаботились, отвезли меня в небольшой подмосковный городок, даже помогли вещи в квартиру занести. Но их забота на этом и закончилась: паспорт мой «экзотический» мидовцы забрали, больше я к их конторе никак не относилась – и осталась я одна. И подумала о том, что чучелка меня точно не обманула: я совершенно спокойно, как к делу совершенно нормальному и даже привычному, отнеслась к тому, что из России второй четверти века двадцать первого я попала в СССР тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. А если она и насчет «трех желаний» не наврала…

С одним она точно не наврала: я действительно «помнила все». То есть память работала очень избирательно: я мгновенно вспоминала что угодно, что когда-либо в прежней жизни (в двух прежних жизнях) видела или слышала, причем в мельчайших деталях – но если хотела эти детали вспомнить. То есть могла просто текст книги побуквенно воспроизвести, а могла – если блажь такая в голову придет – визуально вспомнить каждую страницу со всеми дефектами бумаги и рисунками на полях. Могла мысленно «пересмотреть» любой фильм, а при желании вспомнить, как и где я его смотрела, включая перерывы на рекламу и даже мои попытки срочно звук приглушить. В общем, тут чучелка все по уму сделала, а если и все остальное она так же исполнила…

Но чтобы мне всем этим воспользоваться, мне требовалось как-то в СССР «социализироваться», а для этого нужно было устроиться на работу. Но кем сейчас восемнадцатилетняя девчонка может работать пойти? Монтажницей на радиозавод? Уборщицей в магазин? Но я вспомнила рассказы мамы – не секретаря советского посольства в Аргентине, а простой школьной учительницы – и придумала себе работенку поинтереснее. Права, когда я пошла на эту работу устраиваться, там на мои документы посмотрели с огромным подозрением, но все же «работе с бюрократами» я давно уже неплохо обучилась. Так что на недоуменный вопрос кадровика ответила совершенно честно:

– Да, у меня фамилия аргентинская, и отказываться от нее было бы предательством по отношению к вырастившему меня недавно погибшему отцу. А если вам просто нужно разрешение от Андрея Андреевича Громыко, то я его вам завтра же и принесу: моя мама была первым секретарем нашего посольства там.

На этом все вопросы ко мне тут же и закончились, а оставшийся до начала работы месяц я занималась делами совсем уж «личными». Очень «несоветскими» делами, но мне так было нужно – и я сумела выкупить еще две соседние квартиры, так что теперь в моем распоряжении был «целый этаж». В одном подъезде этого старого дома, но его мне уж точно на задуманное хватит. Если, конечно, мне бабуля Фиделия немного поможет – но она ведь всегда так яростно обо мне заботилась…

И первого сентября одна тысяча шестьдесят пятого года я вошла в класс, где сидели пятиклашки. Вся из себя красивая вошла, а когда дети, поприветствовавшие меня вставанием, сели, я широко улыбнулась и представилась:

– Здравствуйте, дети, я ваша новая учительница пения. Можете ко мне обращаться или по имени-отчеству, или по фамилии, как кому удобнее будет. А зовут меня Елена Александровна Гадина…

Глава 2

Вообще-то в советских школах предмет «пение» должен был преподаваться с первого аж по восьмой класс включительно. Но «кому должен, всем прощаю»: мало где это пение было, так как с учителями всегда проблемы возникали. И проблемы эти обуславливались тремя причинами, из которых первой была копеечная зарплата. Потому что выпускник любого музыкального училища даже в кружке при городском доме пионеров зарабатывал больше, а уж если ему удавалось устроиться хотя бы не в музыкальную школу, а в какую-нибудь детскую студию при Доме культуры, разница просто в глаза бросалась. То есть в относительном размере бросалась, а в абсолютных рублях музыканты-учителя все равно получали копейки.

Вторая причина была, на мой взгляд, поважнее: в школе учителя пения (внутри педагогического коллектива) были чуть ли не париями. Потому что сейчас уже даже учителя начальных классов практически все имели образование высшее, а вот «певички» чаще всего за плечами имели только училище – и к ним отношение было как к «недоучкам, посмевшим влезть в образованный коллектив». А третья заключалась в том, что и школьники, кроме разве что первоклашек и второклашек, их тоже ни в грош не ставили: тут уже «родительское воспитание» детям передавалось, от родителей, которые искренне считали, что их чада прекрасно и без музыки проживут, так что нефиг время на изучение этой ерунды тратить. И по этим трем причинам, хотя в любой школе штатное расписание вакансию учителя пения и имело, оно вакансией и оставалось, заполняясь лишь изредка, то есть когда у очередной выпускницы музучилища дети подрастали до школьного возраста.

И тут в РОНО заявилась вся из себя такая я, с дипломом, между прочим, консерватории. Уверена, что в РОНО никто на написанное в документах, кроме как на мою не очень привычную фамилию, и не поглядел: им хватило выписанного на бланке советского посольства заверенной (между прочим, лично послом) копии «диплома об окончании огого какой импортной консерватории». Об окончании с отличием (это бабуля Фиделия мне такое выписала, но в Аргентине «отличие» можно было очень много за что получить – а я его получила вообще «за победу в беге на сто метров», но в дипломе-то не было написано, за что). И наверняка в РОНО никто даже не знал, что мне всего восемнадцать. А так как клерки в РОНО каждый год регулярно получали изрядных люлей от министерства за «незаполненные вакансии», меня на работу оформили мгновенно, причем позволив самой школу для работы выбрать. Ну я и выбрала ту, что поновее – в надежде, что там по крайней мере еще не успело все развалиться. И точно зная, что все новые школы в стране старались обустроить и оборудовать максимально хорошо, то есть чем новее школа, тем изначально в ней все более качественное.

Ну, в принципе так оно и было: я ведь предварительно пару школ посетила – и обнаружила, что в них для занятий музыкой хорошо если по расстроенному пианино имеется, а вот в той, которую я выбрала, даже рояль поставили. Правда, с роялем я до начала занятий познакомиться не успела, но сам факт!

А так как я на работу оформлялась через РОНО, в школе тоже никто не знал про мой возраст – а я данный факт озвучивать пока не собиралась. И правильно не стала молодостью хвастаться: мне тут же директор предложил и классное руководство взять – а это и копеечка дополнительная (на что мне вообще чхать было), и возможность с родителями учеников поближе познакомиться. И последнее было точно нелишним: я по магазинам окрестным уже походила и поняла, что кое-чего очень нужного в них купить не получится. А если у каких-то родителей найдутся какие-то связи… впрочем, пока что мне было и так неплохо: класс я получила (как раз пятый «Б»), с кем поработать на предмет проверки чучелкиных обещаний, я нашла – ну а дальше будем посмотреть. Планов-то я себе нафантазировала просто море необъятное, но у меня с фантазией завсегда было более чем, а теперь вроде появился шанс фантазии и воплотить.

Я оглядела класс: дети как дети, вполне адекватные в большинстве своем: вон как пыжатся, стараясь не расхохотаться мне в лицо. Только один молодой человек, изобразив скучающую физиономию, поднял руку, и, когда я ему разрешила задать вопрос, поинтересовался:

– Так что, вас можно просто Гадиной называть?

– Ну да, вообще-то у меня фамилия именно такая. Но напоминаю: при обращении ко взрослым, если вы его называете человека по фамилии, нужно добавлять слово «товарищ»: например, товарищ Иванов или товарищ Гадина. А когда человек просто в разговоре упоминается, слово «товарищ» можно и не добавлять. И я вам даже разрешу обращаться ко мне вообще только по имени – но не всем, а тем, кто мое имя полностью сможет без единой ошибки вслух повторить, уложившись при этом в минуту времени. Но не сразу, а после зимних каникул.

– То есть вы думаете, что на произнесение имени «Елена» может минуты не хватить? – ехидным голосом поинтересовался тот же мальчик.

– А я сказала «полностью», то есть имя мое кто сможет целиком повторить. Имя у меня испанское, довольно длинное… но вам его пока запоминать не стоит, я его целиком напишу перед новым годом, в благодарности тем родителям, у кого дети окажутся хорошими учениками. А теперь… кто я, вы уже знаете, а теперь вы мне скажете, кто вы. Я сейчас в журнале фамилии зачитаю, и вы просто руку поднимите, чтобы я запомнила, кто из вас кто. Итак, начали: Андреев…

Первого сентября у меня уроков не было, и вообще до конца недели не было: РОНО директора порадовало тем, что вакансия заполнена, всего лишь в понедельник и до первого, то есть до среды, в школе просто не успели для уроков пения в расписании окна выделить. Но директор с завучем моему появлению очень обрадовались и успели на меня классное руководство спихнуть: других предметников на эту работенку не нашлось. Потому что школа только первый год перешла на односменное обучение: неподалеку в городке новую открыли и много учителей туда вместе со школьниками перевелись, так что по учителям образовался тут «некомплект» – а трудовика и физкультурников завуч на классы ставить очень не хотела. А так как я все же консерваторию закончила и специальность у меня «хормейстер», то они решили, что педагогической подготовки для классного руководства мне хватит. Неверно решили, но, думаю, классом руководить все же попроще будет, чем коллективом разработчиков-разгильдяев, так что… буду стараться. И за прошедший «классный час» постаралась все же понять, кого мне на воспитание подсунули.

И класс мне в целом понравился – в смысле, пятый «Б». А вот класс (в смысле уже учебного помещения) мне понравился, мягко говоря, не очень. То есть совсем не понравился: из «музыкального» в угловом классе было только вконец расстроенное пианино фабрики «Заря», еще в школе вроде был какой-то небольшой проигрыватель для пластинок. Но фиг бы с ним, с оборудованием: класс сам по себе был спроектирован очень талантливо (без шуток талантливо): комната была абсолютно «глухой». То есть в классе было тихо даже если в дальнем углу дети начали бы войнушку – но вот для преподавания музыки это никуда не годилось. И я – после того как первосентябрьские классные часы в школе закончились (то есть по окончании второго урока) поймала за шиворот завуча и с ней зашла к директору: сухонькому мужчине, изо всех сил старавшегося, как я уже узнала, сделать для школы «ну хоть что-нибудь»: кроме них я пока ни с кем в школе познакомиться не успела, да и с завучем… я ее только имя-отчество узнала, когда меня ей директор представлял.

– Добрый день, Василий Матвеевич!

– И вам того же, Елена Александровна. Как вам понравился первый день в нашей школе? – было видно, что человек вообще-то сильно делами занят, но старается быть… предельно вежливым.

– Замечательно! Мне очень класс понравился, я имею в виду пятый «Б» – и почему-то при этих моих словах и директор, и завуч посмотрели на меня… странно. – Мне другое не понравилось, но я всегда исповедую принцип «критикуя – предлагай». Так вот…

– Слушаю вас…

– Да, так вот: я прекрасно знаю, что у школы своих денег, можно сказать, и нет, и РОНО вам тоже нифигашечки не даст. Но вот пианино в моем классе – откровенный хлам. Но я хочу предложить его не выкидывать, а пока отправить куда-нибудь… в столярку: я знаю, как его привести в чувство. И ведь приведу, но пока не сделаю это – а там работенки надолго хватит – я хочу поставить в класс инструмент уже свой, очень хороший, с которым детям не стыдно будет музыку преподавать.

– Наверное, это будет можно сделать…

– Я и не сомневалась. Но дело это неспешное: во-первых, так как инструмент довольно дорогой, нужно будет хотя бы на окна поставить декоративные решетки, на это минимум месяц уйдет, а то и два. А во-вторых, помещение совершенно глухое, чтобы в нем музыку хотя бы первоклашкам преподавать, нужно там акустические экраны ставить – а на их расчет в МВТУ хотя бы, просто я там знаю к кому обратиться, тоже времени уйдет немало, а потом их еще и изготовить потребуется. Поэтому я для начала предлагаю перенести занятия музыкой в актовый зал: там акустика уже терпимая.

– А вот это не выйдет: если вы будете в зале петь на уроках, то звук другим учителям помешает вести занятия, сразу в шести или даже семи классах.

– Не помешает, если в актовом зале двери заменить. Сейчас-то там простая фанера стоит, а если поставить двери нормальные, звукоизолирующие…

– Но вы же сами мне сказали, что знаете: у школы средств нет, и РОНО нам вообще ничего не даст!

– Поэтому я и предлагаю… Вам говорили, что у меня мама была первым секретарем посольства? У меня – лично у меня – есть кое-какие связи, и я знаю, как все необходимое проделать быстро и для школы совершенно бесплатно. Если получится, то уже… нет, на этих выходных они не успеют, а вот в следующее воскресенье все будет сделано. И я лично за всем прослежу, чтобы ни у кого никаких претензий к школе не возникало. А мне не доверяете, так я могу и товарищей из КГБ пригласить, чтобы они уже за качеством работы проследили.

– Вы это серьезно? В смысле, не про Комитет, а про то, что для школы все бесплатно будет? А то ведь меня в РОНО просто сожрут…

– Не сожрут, там обо всем этом и знать не будут. А вы… вам ведь даже никаких документов подписывать не нужно будет, мне вашего устного разрешения достаточно. Данного мне вообще без свидетелей, так что вы всегда сможете сказать, что ни сном, ни духом, и это все какая-то Гадина проделала.

Василий Матвеевич, это услышав, от смеха удержаться не смог, да и завуч, на него глядя, заулыбалась – хотя и не поняла, чему так директор радуется. Так что он, отсмеявшись, ей пояснил:

– Это у Елены Александровны фамилия такая: Гадина. Ну что же, Елена Александровна, лично мне замена дверей на более качественные нравится, а уж как вы там будете… среди родителей учеников субботники организовывать – пусть на вашей совести остается. Вы же классный руководитель, я вам руководить мешать не стану…

Насчет «товарища из КГБ» я не наврала: парень, который в посольстве от этого ведомства работал, вернулся в Москву и я даже знала, как его найти. А там у него с мамой отношения были вполне рабочими и уважительными, так что считала, что по мелочи он мне помочь не откажется. А насчет «связей» было интереснее: связи у меня на самом деле уже были, хотя и более чем необычные. Я же квартиры соседские не просто так выкупила: в стране Советов просто так ничего сделать было нельзя. И квартиру просто так купить было нельзя, но некоторым людям давались «определенные привилегии». Например, «людям искусства» – и я этим воспользовалась. А еще воспользовалась связями уже в МИДе и в руководство Союза композиторов прибыла с «рекомендацией», подписанной товарищем Громыко. С рекомендацией, в которой черным по белому было написано, что товарищ Гадина Е.А. является автором нескольких страшно популярных за границей, особенно в странах Латинской Америке, музыкальных произведений, популяризующих в них советское музыкальное искусство, и руководство МИДа выражает глубокое недоумение тем, что столь известный композитор до сих пор не является членом этого творческого союза. Так что билет такого члена я получила вообще через день, а товарищ Громыко в своей рекомендации не наврал ни слова: я еще из Гаваны бабуле Фиделии оправила для исполнения на поминальной службе по Алеханро партитуры «See You Again» Халифы и «Candle in the Wind» Элтона Джона с переводами текстов на испанский – и с просьбой объявить их после поминальной службы «всеобщим достоянием». А бабуля-то была настоящим музыкантом, вещи оценила верно и все сделала, как я просила – и теперь эти произведения в Аргентине, да и кое-где в других странах исполнялись действительно часто. На похоронах, но ведь и эта часть человеческой жизни неизбежна…

Все же Алехандро Фелициано Руфино Гадин был начальником департамента по связям со странами Восточной Европы в аргентинском МИДе, а человеку с абсолютной памятью и навыками работы на клавиатуре со скоростью пулемета не составило труда написать довольно подробные характеристики на почти всех работников этого департамента – и МИДовцы, немного подумав (и, скорее всего, посовещавшись с другими товарищами) пригласили меня на должность «внештатного консультанта по вопросам отношений с Аргентиной», и поэтому-то я и о том, где знакомого КГБшника искать, знала – а для «своих» в МИДе любую бумагу с легкостью составляли, лишь бы это в работе помогало. И МИДу помогало, и его работнику работу работать во славу Родины.

А композитору-то уже «положена» дополнительная площадь – ну, если «условия позволяют», в смысле, если он сам ее изыщет. Но я-то знала, как их изыскать: одну квартиру я по сути просто выменяла на «Волгу» новенькую, другую – «купила за деньги», но не за рубли, а за сертификаты Внешпосылторга. Бабуля в заботе о внучке перевела мне (через МИД) пятьдесят тысяч долларов, которые я такими сертификатами в МИДе (по мере необходимости) и забирала – а тут даже забирать много не пришлось. Строго формально, передавать (или тем более перепродавать) сертификаты категорически запрещалось, но я и не передавала их никому, а просто с товарищами в «Березку» заехала и там им купила все, что они захотели, сама купила… Ну а чисто юридически я, как член, просто приобрела две небольших кооперативных квартиры в Москве «под студии» (оказывается, еще были в уже выстроенных кооперативах пустые, никем не приобретенные квартиры!) и быстренько их поменяла на нужные мне. Все просто… вот только соседские квартиры были абсолютно убитыми (и я не поняла, как за десять с небольшим лет в принципе так жилье можно изговнять), но мне добрые дяденьки из МИДа подсказали очень удивительный «вариант». То есть сказали мне, где можно очень качественный ремонт заказать – и я скаталась на Мосфильм. Там зашла к директору – довольно склизкому товарищу Сурину, пожаловалась на то, что никто мне квартиру под студию переделать не может, сообщила, что бабка моя – директор консерватории в Байресе, а отец был начальником департамента в МИДе (не нашем), и закончила тем, что если у него есть желание устроить гастроли в Аргентине, то мы можем друг другу помочь. А на Мосфильме декорационный цех не то что квартиру какую-то отремонтировать мог, они дворец с легкостью выстроить были способны… В общем, мы договорились «о небольшом ремонте», а затем я приехавшей бригаде объяснила, что, собственно, хочу и добавила, что если они все сделают так, что мне очень понравится, то каждый в бригаде получит сотню рублей сертификатами березковскими (ну а бригадир – две с половиной сотни). И с этими же ребятами я договорилась и о новых дверях в актовый зал. За работу (и за все, что они у себя в мастерских делали) я платила наличными рублями (советскими), так что заказать «дополнительные двери» оказалось более чем несложно: все же официально через кассу проходило и никаких претензий никто никому предъявить не мог. А то, что я им за работу по воскресеньям приплачивала – так то вообще «частная договоренность», такие в СССР закон не запрещал. К тому же я не для себя, а для школы…

А мастера на Мосфильме были действительно профессионалами, и разбирались не только в деревяшках. Мне они подсказали, что паркет из дров, который в актовом зале был положен, и тем более дощатая сцена тоже звук изрядно «съедают», так что двенадцатого сентября, когда они нужные двери поставили, я в актовый зал не «переехала». Василий Матвеевич знатно так прибалдел, когда спустя еще неделю в школу приехала довольно большая бригада, которая в зале весь паркет поменяла, а когда они уже и сцену перестраивать стали, он просто молча ходил вокруг и вздыхал. Но видел, что обещанное выполняется, причем и учебному процессу не мешает, так что то, что я творила, не критиковал – но ведь даже самый непростой ремонт когда-то заканчивается (как правило, волевым решением «пока хватит, или мы вообще никогда его не закончим»), и начиная с двадцатого я занятия по пению (и музыке – так предмет в старших классах назывался) вела уже в зале. То есть с двадцать первого: по понедельникам у меня занятий не было, а двадцатого я скаталась в ГУМ и там приобрела несколько инструментов. Хреновых, но уж какие были, а вечером, после того, как я две скрипки и альт дома «проверила», написала бабуле Фиделии «жалостное письмо». Это было уже не первое именно «жалостное», но на этот раз, боюсь, бабуля может его не совсем верно понять: раньше-то я у нее попросила купить для меня пианино, а затем и рояль концертный, а теперь списочек отправила побольше…

Все же хреново жить без интернета, и даже без простого телефона жить хреново! То есть телефон-то у меня дома был, но пользы от него… В смысле, польза от телефона была, просто ограниченная: в Байрес дозвониться пока даже теоретически было невозможно. Так что вся моя коммуникация с бабулей шла через простые совершенно бумажные письма. Я, конечно, пользовалась «служебными возможностями в личных целях»: все письма между нами вообще шли через диппочту (я это особо оговорила, нанимаясь консультантом в МИД), и на «вопрос-ответ» уходила минимум неделя. Но уж лучше так, чем никак, тем более бабулю очень вдохновил тот факт, что с ее дипломом я устроилась учительницей музыки в советскую школу. Потому что она откуда-то знала: для этого требуется окончить минимум четырехлетнее училище, например, ту же Гнесинку, так что даже ее мнение о моей «музыкальной бездарности» полностью пропало. То есть оно пропало уже после того, как я ей партитуры отослала, но моя работа стала лишь «подтверждением того, что ее однолетний курс дает почти столько же, сколько четырехлетний в прославленной Гнесинке», и поэтому все мои просьбы, касающиеся музыки (и работы) она старалась все же выполнять. Правда, несколько своеобразно: пианино она для меня купила не «Ямаху», а «Кавай», написав мне в письме, что у «Кавая» звук мягче и поэтому для школьников такой инструмент будет лучше. Ну, не знаю… я про такие пианины вообще ничего не слышала, так что пусть будет. А вот насчет концертного рояля бабуля тоже выпендрилась, но тут уже я виновата была: написала, что нужен «концертный», а что «для школы» не написала, и она взяла рояль не за килобакс, а за восемь. А уж про «скрипичный квартет» мне даже вспоминать не хочется: по закону работники МИДа и члены их семей, возвращаясь из заграничных командировок, могли беспошлинно возить «личные вещи», но все же в пределах какой-то части полученных ими за границей зарплат – и как в МИДе будут проводить эти скрипки и виолончель, мне даже представить было страшно. То есть пошлину бы я заплатила, там копейки, на «Жигуль» (который еще не выпускался, но вовсю «рекламировался» в новостях) не хватит, но таможенники – народ болтливый, а мне не хотелось бы, чтобы кто-то знал, какие скрипки я у себя дома хранить стану…

А пока я для школы закупила скрипки в ГУМе, сразу семнадцать штук закупила. Точнее, восемь скрипок, шесть альтов и три виолончели: решила, что для начала мне хватит. Инструменты, конечно, так себе, оркестровые, причем самый что ни на есть ширпотреб – но, во-первых, народ в основной своей массе лучших и не слышал, а во-вторых, я знала, как их «исправить». Я где-то когда-то слышала, что обычно скрипичные мастера сами неплохо на скрипках играть умеют, а чучелка, похоже, мне вкладывая в голову (или во что там еще) «умение играть на инструменте», воспользовалась матрицей (или даже несколькими матрицами) именно мастеров-скрипкоделов. Так что я на самом деле знала, как из этого сделать конфетку, но с этим можно и не спешить. Сначала нужно понять, не наврала ли мне чучелка насчет второго желания – но проверять это мне было пока что страшновато…

Двадцать четвертого сентября в школу пришла интересная посылка, причем на мое имя. А интересной она была тем, что ее доставил грузовик Кунцевского автохозяйства междугородних сообщений, причем доставили ее прямиком из Берлина. А вот как все доставленное в Берлин попало, я уже не интересовалась: не до того было. А приехало сразу много интересного, и самой массивной вещью в посылочке был как раз концертный рояль (и бабуля почему-то выбрала белый). А кроме рояля мне доставили несколько электрогитар, весьма неплохую ударную установку и небольшой электроорган «Вокс-Континентал». А еще шесть «комбиков» и четыре отдельных двухканальных усилителя с отдельными же колонками. И все это было мило и хорошо, только все, что можно поднять и унести, не надорвав пупок, пришлось срочно прятать в кабинете физики на втором этаже: там комната-«лаборатория» по крайней мере запиралась качественно, и шкафы в ней были «пуленепробиваемые». То есть все же простые деревянные, но с запорами «исключающими несанкционированное проникновение со стороны опытных школьников»…

Пришлось снова бежать на соседний завод и там срочно заказывать «спецмебель» для актового зала: если занятия каждый день почти идут, то просто не натаскаешься инструментов. Снова – потому что я через отца одного восьмиклассника (начальника какого-то там цеха) уже заказала для ожидаемых скрипок хитрые футляры. Очень хитрые, но строго за наличный расчет и совершенно официально… после чего этот товарищ меня сильно зауважал: ведь каждый такой титановый футляр стоил почти как «Волга». Да и на их изготовление цех взял месяца два, а то и три – а вот «спецшкафы» из простой стали (вроде как броневой, толщиной в шестнадцать всего миллиметров) там вообще за три дня сделали. И не только их в школу привезли, но и установили (у задней стены зала), и покрасили в «незаметный» розовый цвет (то есть точно такой же, каким стены и раньше были выкрашены). Так что в пятницу все инструменты удалось обратно в зал перетащить (а рояль там изначально установлен был).

А так как третьего октября в стране впервые был объявлен очень важный для всех нас (то есть учителей) праздник, на педсовете было принято решение устроить в преддверии Дня учителя небольшой концерт. И почему-то при этом все остальные учителя как-то подозрительно на меня поглядели. Ну а я что? Я вроде и не против… детишки у меня уже некоторые песни даже сверх программы выучить успели…

Концерт праздничный начался в два часа, и в зале, кроме учителей, еще и родителей набилось немало. То есть мест всем все равно хватило, все же суббота – день совершенно рабочий. И концерт этот начался как любой подобный концерт в любой советской школе: сначала какие-то старшеклассники вышли на сцену и продекламировали стихотворное поздравление учителям «собственного сочинения» (то есть учителями русского и литературы приведенное в относительно приличный вид), затем ученики класса так шестого что-то спели и сплясали, а последним номером программы должно было стать выступление первоклашек, с которыми я разучивала (причем без особого успеха) еще одну поздравительную песню. Но первоклашки – они люди совсем еще маленькие, неопытные и всего боятся, так что даже на сцену большинство выйти побоялось. То есть вообще никто не пошел – а мне срывать концерт уж точно не хотелось: как говорил Штирлиц, «запоминается последняя фраза»…

А ведущий концерта – какой-то незнакомый мне десятиклассник – уже объявлял:

– А сейчас наши первоклассники исполнят веселую песню!

Какую тут веселую: детишки стоят, только что слезы из глаз не льются! И чтобы их хоть как-то успокоить, обняла первую попавшуюся, вроде бы Машу Воробьеву, поцеловала ее в лоб:

– Это не страшно, тут бояться нечего, у тебя все получится…

И вдруг почувствовала, как внутри меня что-то эдакое зажглось. А когда я так же поцеловала следующую девочку, Аню Гусеву, внутри начал разгораться еще один огонек… и третью я целовала, уже понимая зачем: чучелка ведь предупредила, что я именно сама и пойму, как «включать подчиненных». А у меня внутри возникло очень подходящее случаю воспоминание… Правда, первоклашкам гитара великовата, им потом нужно будет поменьше сделать, размером с укулеле – но это потом, а сейчас… Гитару я взяла сама, а Маша совершенно спокойно подошла к ударной установке, взяла палочки, села поудобнее, надела наушники с прикрепленным к ним микрофоном…

Да, я могу теми, кого поцеловала, управлять полностью, и они сделают, что я хочу. Не я сделаю, используя их как орудия, а они сами сделают – потому что они от меня получили нужные знания и умения. Надолго ли – не знаю, но на концерт, на его феерическое завершение, их точно хватит. Я глубоко вздохнула, Маша взмахнула палочками, Аня чуть погодя тоже вступила а затем, не переставая работать на установке, Маша запела. И все собравшиеся в зале люди в состоянии всё усиливающегося ступора от увиденного и услышанного, прослушали «Dubidubidu», когда-то написанную для Кристелл. Но у Маши получилось куда как круче: петь, играя на барабанах – это на самом деле высший пилотаж, я на такое не способна. Или все же способна? Ведь девочка-то от меня знания получила. Нужно будет проверить…

Глава 3

Когда девочки закончили петь «Dubidubidu», я от радости из-за того, что чучелка меня не обманула, просто перецеловала всех оставшихся первоклашек из хора, столпившихся у выхода на сцену. Не чтобы ими управлять, а именно от восторга – но огоньков внутри меня сразу зажглось много. И я подумала, что концерт именно ко Дню учителя стоит несколько иначе закрывать – так что все детишки совершенно самостоятельно вышли на сцену и исполнили а капелла «Учат в школе». И лишь когда и эта песня закончилась, зал взорвался аплодисментами. Ну а я – я сидела, буквально не в силах пошевельнуться, на стульчике за занавесом сцены: оказывается, такие «поцелуи» просто бездну энергии отнимают. Но ведь получается-то хорошо!

И вот тут мне и пришла в голову мысль самой попробовать взять в руки что-то, кроме скрипки или рояля: я ведь и гитару сейчас вообще впервые в жизни в руки взяла, а играла-то я даже не задумываясь о том, что делаю! То есть все же не впервые: я эти гитары перед началом концерта еще настраивала… Обдумав пришедшую в голову мысль, я пришла к выводу, что «в следующий раз» нужно будет чучелке свои желания более четко, что ли, формулировать: ведь когда она меня спросила, на каком музыкальном инструмента я играть хочу, я ответила «на любом», имея в виду, что мне в принципе не очень важно, на каком именно, меня любой устроит. А чучелка, вероятно, поняла иначе – и я теперь, похоже, вообще на любом инструменте в мире играть умею! Впрочем, как там у классиков: «и так неплохо вышло»… Это, конечно, еще проверять и проверять нужно, но, похоже, я сейчас довольно близка к истине…

И пока я сидела, пытаясь все же придти в чувство, ко мне подошла Надежда Петровна – одна из учительниц английского:

– Елена Александровна, это дети песню на испанском пели? Я когда-то его учила… немного, но, наверное подзабыла: в песне кое-что поняла, но очень не все. А перевод вы мне подсказать не можете?

– Могу, почему бы не подсказать? А что не все поняли, объяснимо: это все же не кастильяно, а латинос, причем в чилийском варианте, там произношение заметно отличается. А перевод… Если на русский переводить близко к тексту, то получится «дуби-дуби, чапи-чапи, бум-бум», а если по смыслу, то уже с рифмой хуже выйдет: «трулюлю-траляля». И да, «бум-бум» все же и в переводе забывать не стоит.

– А почему… а почему вы им песню на испанском дали? Им же, наверное, непонятный текст выучить было… очень сложно?

– Да чего там сложного-то? И дети это и без перевода прекрасно понимают.

– На испанском? Девочка… да, вот ты, можно тебя спросить?

– Конечно! – Маша просто сияла, как жар-птица, очень довольная тем, как у нее спеть получилось.

– А ты что, понимала, о чем пела? Это же на иностранном языке песня.

– Да, на иностранном… но понимала, конечно. Разве можно петь песню на непонятном языке? – Маша снова рассмеялась и вернулась к столпившимся на сцене первоклашкам, которые бурно обсуждали свой успех… на чилийском латинос: я, как в чем-то уроженка Латинской Америки, диалекты наши различаю превосходно. Интересно тут эти… девки пляшут: оказывается, я первоклашкам не только песни в голову запихнула, но и испанский. Причем испанский не детский: первоклашки говорили как совершенно взрослые люди в каком-нибудь Сантьяго де Чили: и произношение «взрослое», и лексикон…

Это что же получается: я могу делиться со школьниками своими знаниями? А знания, как любил говорить профессор, который вел у нас в институте схемотехнику, не водка: когда ими делишься с людьми, их становится больше, а не остается меньше. А я знаю… ну, испанский – это у меня, можно сказать, родной, еще английский – профессиональный. В молодости пыталась японский изучить – безуспешно, но сейчас, когда я вспоминаю вообще все, что когда-то… я напряглась, «вспомнила» какой-то японский фильм, который в офисе мои ишакоподобные в рабочее время смотрели… Фильм был с субтитрами, но картинку я не видела, только звук слышала – его и вспомнила. И, оказывается, я японский со слуха воспринимаю! Не все, но хотя бы общий смысл… Действительно, пляски девок начинают выглядеть все более захватывающими.

Но, с другой стороны, я «подключила» к себе уже двадцать два человека, а всего у меня двести пятьдесят четыре «адреса» – так что мои «чудеса педагогики» более чем локальными получаются. И поэтому…

Додумать мысль я не успела: услышала, как первоклашки «Учат в школе» снова запели. Вот только на этот раз они ее пели немного иначе, под музыку: Маша легко вела партию на барабанах, Аня – на органе, а крошка Люда Карамышева, которую я поначалу «на гитару» пыталась настроить, эту гитару все-таки взяла. Поднять ее она просто физически не могла, так что поставила ее на стул перед собой – и спокойно и уверенно вела сольную партию. И все это они вообще без моего участия проделали! То есть, получается, я их просто научила… нет, даже не песню спеть, а почувствовать музыку научила – и теперь они уже сами, без меня, так, как сами ее чувствовали… Я аж расплакалась от умиления и радости…

И концерт получился! Его эти, еще полчаса назад едва не плачущие от страха, первоклашки сделали! Ну да, с моей помощью… и с помощью чучелки, но сделали! И они просто молодцы! Но теперь у меня возник вопрос, два вопроса. Или даже три – и первый выглядел так: первоклашки – они всего лишь маленькие люди без жизненного опыта, и как бы им такая слава голову не вскружила и жизнь потом не поломала. Вопрос второй уже технический: насколько им переданных мной в запале знаний и умений хватит. И третий вообще о числе «подчиняемых обучаемых»: у меня в запасе осталось всего двести тридцать два «адреса», на кого их теперь тратить? Число-то не очень большое…

Вроде бы чучелка говорила что-то о «динамическом назначении адресов», а не о статическом – а это значит, что скорее всего когда-то (и когда – абсолютно неизвестно) «контакт» пропадет. И что после этого будет с «реципиентом»? У него все переданное сразу пропадет или хоть что-то в голове и руках останется? Вопросы, вопросы, на которые у меня пока ответов нет. Но я эти ответы найду – и постараюсь их найти так, чтобы детишкам судьбы-то не искалечить. А вот как это проделать правильно… Чертова чучелка, чертов Экзюпери! И чертова дура я: взялась облагодетельствовать человечество, вообще не понимая, что делаю!

Все же немножко понимаю, просто еще «инструмент» свой не освоила. А это плохо: настоящий мастер – это не тот, кто может плохим инструментом сделать что-то хорошее, а тот, кто без нужного инструмента за работу вообще не берется. Так что сначала мне нужно и свой «инструмент» освоить, и детям дать инструменты годные. А это – время, причем, похоже, не самое маленькое, но время, допустим, у меня есть: когда тебе не сильно за полтинник, а всего восемнадцать, на время смотришь проще. Но ведь это – только кажимость одна, время всегда летит очень быстро, поэтому нужно поспешать. И поспешать, как любила говорить уже моя бабушка Света, не торопясь: так оно понадежнее получится…

В понедельник у меня уроков в школе не было, но я пришла в нее за полчаса до начала уроков. И спустилась в «правый» подвал, где находилась школьная «столярка». Там наш школьный «трудовик» Иван Петрович много чем занимался. То есть и мальчишек учил с деревом работать, и сам работал: мебель поломанную чинил, что-то новое мастерил для школы – и проделывал он все это неторопливо, но очень, я бы сказала, «ответственно»: из-под его рук выходили не полуфабрикаты, а подлинные шедевры деревянного зодчества. Те же парты: «магазинные», то есть которые в школу изначально с завода поставили, ломались довольно часто, а вот отремонтированные им, думаю, пережили бы и условия в эпицентре ядерного взрыва без особых для себя потерь.

Но больше всего времени Иван Петрович посвящал уходу за инструментами в столярке, и все инструменты у него были всегда в идеальном порядке. А это дело очень непростое: те же рубанки и киянки – они из довольно разнообразных деревьев делаются, и он откуда-то все необходимые деревья добывал. Не в смысле целиком, а доски, брусья, дощечки, брусочки. И вот за этим я к нему и пришла:

– Иван Петрович, а вы можете мне помочь достать кое-какие деревяшки? – Трудовик при этих словах сморщился, будто я ему незрелую хурму в рот засунула, но я продолжила: – У нас на концерте детишки выступали, первоклассники, но им на инструментах для взрослых играть очень трудно: инструменты для них слишком уж большие и тяжелые. И я хотела бы для них сделать такие же, но маленькие…

– Так дерево-то достать не особо трудно, однако из него инструмент музыкальный изготовить…

– Я знаю как. И знаю, что сама с этим справлюсь. Справилась бы, но мне просто не из чего делать то, что детям нужно.

– Понятно. А концерт вы устроили замечательный! Сразу видно: консерваторию закончили, вот как детишек-то научили… я вам с деревом помогу, конечно, да и в работе, если вам что-то сделать трудновато будет, помогу. Я же все же столяр, не плотник, дело знаю. А какое вам дерево нужно? Я про мебель только все знаю из чего и как, а вот с музыкой – мне еще в младенчестве медведь на ухо наступил. Так что заказывайте!

– Да мне поначалу немного и нужно: доску липовую дюймовую, примерно тридцать на пятьдесят сантиметров… их чем больше, тем лучше, затем бруски кленовые, миллиметров по семьдесят в сечении, метровые желательно – столько же, сколько и липовых досок. Гренадил или эбен с палисандром даже вспоминать не стану, хотя сердце от этого и разрываться потихоньку будет от жалости к себе и детям, но если есть возможность хотя бы хурму где-то найти… И все это крайне желательно многолетней сушки.

– Хе, да у вас запросы покруче, чем у краснодеревщиков каких! Но липу… я знаю, где можно в принципе массив найти, доски из него я уж сам потом напилю… только нужно будет еще машину где-то подыскать: бревна там тяжелые, да и везти неблизко. Клен… это я у знакомых с музыкальной фабрики спрошу, может и выгорит, а вот про хурму – я даже и не слышал, чтобы ее где-то заготавливают. Может, в южных республиках? Но там у меня знакомых нет. А вот насчет сердца вашего… про палисандр спрошу: вам он в каком размере нужен? Я почему спрашиваю: у знакомых на фабрике в отход рейка идет палисандровая, миллиметра в четыре толщиной и шириной от пятнадцати до двадцати пяти где-то. Длинная, метра по три, они ее у себя там сжигают, а я как-то такие брал… у нас в молотках клинья палисандровые сейчас. А вам покажу, погодите минутку… вот, такие рейки. Только у меня-то обрезок остался…

– Отлично! Только мне, Иван Петрович, важно, чтобы каждая такая доска, каждая щепочка прошла по чекам или накладным.

– Это посложнее будет, но попробую. Вы тогда у директора нашего попросите письмо: мол, школа просит для уроков труда обрезки пиломатериалов… обычно на фабриках к просьбам школ с пониманием относятся, отходы вовсе бесплатно отпускают… а вот с машиной…

– Машину я готова наличными оплатить, она в смету входить не будет.

– Так это… у вас зарплата-то какая? А в школе все же небольшие деньги есть, на хознужды выделяют кое-что…

Я задумалась: рассказывать всем, что у меня денег куры не клюют, будет абсолютной глупостью, но какой-то источник наличного финанса залегендировать мне всяко когда-то придется, так почему бы не сейчас этим заняться?

– У меня есть пятый «Б», я там классный руководитель…

– Он и намучаетесь вы с ним! В прошлом году, когда они в четвертом учились, две учительницы из-за них… то есть одна еще зимой уволилась, а вторая, как новую школу открыли, сразу в нее перевелась. Похоже, в классе вашем все хулиганы района собрались… но мы про деньги на машину говорили.

– А я как раз про них. У меня в классе сорок два человека… сколько для оплаты машины потребуется? Рублей двадцать?

– Рублей десять… но да, две ходки сделать придется: липа-то – она в Хотьково, а за кленом… в руках не перевезти, а ехать уже в Москву, если договориться выйдет. Но с родителей деньги собирать – неправильно это.

– Не с родителей, дети столько сами заработать легко смогут.

– Эти хулиганы? Заработать?

– Во-первых, они не хулиганы, а просто слишком уж… активные. Дети все мир познают, просто если их в этом познании не направлять, то они это опытным путем проделывают, не понимая еще что хорошо, а что плохо. А если направить… Каждый школьник может пять кило макулатуры набрать за день – а это уже гривенник. Четыре-двадцать в день, они нужную сумму только на макулатуре за неделю наберут. А если еще пустые бутылки в парке соберут, то и парку хорошо, так как там чище будет, и школе денежка небольшая. А так как дети к музыке тянутся, то если им сказать, что для музыки поработать недельку нужно…

– Ловко вы придумали! Ладно, задачу понял, вы ко мне еще в среду или в четверг зайдите, я все уже разузнаю…

Во вторник урок музыки в «моем» пятом «Б» был четвертым. Очень удобно: после урока я могла сразу устроить «обязательный» в школе классный час – и настропалить детишек на добычу мелкой наличности. Она, конечно, вроде мне и не нужна особо, но – имидж, а еще «привлечение детей к общественно-полезной работе». Однако сначала музыка, а лишь затем все остальное – но урок сразу пошел не по плану: дети мне выдвинули претензию, причем «серьезную»:

– Елена Александровна, а почему вы первоклашек петь и играть научили, а нас нет?

– Потому что я вас пока учу, но вы не очень стараетесь…

– Потому что она нас неправильно учит: эти первоклашки наверняка и сами играть умели, раньше научились. Нельзя так играть научиться за месяц, я вам точно говорю! – «объяснил» одноклассникам ситуацию все тот же дерзкий мальчишка, Костя Манаенков. – Я вот в музыкальной студии каждый день уже два года учусь, и мы там каждый день репетируем, но пока так играть не умеем. А здесь как научиться можно? Один урок в неделю всего! Да на него ходить даже смысла нет, только зря время тратить!

– Ну, хорошо, договорились, я тебя лично учить не буду, раз ты не хочешь. И можешь ко мне на урок вообще не приходить, я тебе прогулы ставить не стану. А если кто все же научиться играть и петь хочет… Я вам одно могу со спокойной совестью сказать: эти первоклашки, когда ко мне пришли, ни петь, ни играть вообще не умели. Но они старались – и что у них получилось, вы все видели. Но они-то – вообще дети малые, у них даже сил стараться немного, а вы уже вроде не младенцы… кто хочет научиться играть и петь гораздо лучше них?

– Ну, я хочу, – одна девочка робко ответила с места и покраснела оттого, что без разрешения учителя голос подала. Хорошая девочка, Таня Ефремова – правда, учится больше на тройки, изредка четверками перемежающимися, но все же было видно, что она старается. Точнее, старается стараться.

– Вот и хорошо, с тебя и начнем. Выйди сюда, на сцену… у тебя, часом температура не повышена? А то музыка – работа физически тяжелая, ей в больном виде заниматься не рекомендуется… все нормально. Так, кто еще желает к Тане присоединиться? Обучаться лучше всего в коллективе… Дементьев? А у тебя с температурой как? Ладно, годишься. Теперь перейдем к теоретической части: в музыке у нас главное что? Главное – это мелодия и ритм. А ритм проще всего задавать с помощью барабана, недаром первобытные люди музицировать именно с разного рода барабанов начали. Так, Таня, внимательно смотри и запоминай: палочки нужно держать вот так, ритм… я его еще педалями поддерживаю, ты отсюда посмотри… поняла как? Отлично, садись… да не туда, за установку садись! Теперь Саша, ты как раз будешь мелодию вести. То есть, пока вы не освоили именно ритм, вести будет Таня, а ты ей оказывать мелодичную помощь… на гитаре раньше играть доводилось?

– Нет… я пробовал помаленьку, но…

– Ясно. Тут на самом деле ничего сложного нет: мелодия простая… уловил?

– Вроде да…

– Вот и хорошо. Вы уже поняли, как играть и, я надеюсь, поняли что играть. А на всякий случай с третьей гитарой вам помогу, а вы… ну что сидите тут бесплатно, вас люди ждут! И ждут от вас зажигательной музыки, так что зажигайте уже, на счет три… поехали!

Да, «вести» двух новичков через не самое простое произведение оказалось не очень просто. То есть просто, но не очень: у Тани для работы сил немного не хватало. Но она все же справилась, хотя после того, как они вдвоем «Wipe Out» от Вентурис отыграли, руки у девочки тряслись. И ноги тоже: я же «вспомнила» для них пьесу в аранжировке Сины, а на такое очень не каждый даже профессиональный барабанщик способен. Но Таня просто сияла от гордости, что у нее получилось!

Однако сияние – это хорошо, а вот физическая форма…

– Ну что, Таня, понравилось?

– Очень!

– Теперь следующему ученику место уступи.

– Сейчас… отдохну–ну минутку, я просто встать пока не могу…

– Сильно устала?

– Очень…

– Дальше учиться желание не пропало?

– Нет! Я сейчас чуточку отдохну и дальше буду…

– И дальше будешь делать то, что я скажу: я же не просто так здоровье ваше проверяю, а для того, чтобы понять, кого на что хватит… Кого на что сегодня хватит: постепенно вы научитесь при работе не уставать как собаки и будете музыку именно играть, а не тяжко работать. Но чтобы играть, нужно сначала как следует поработать, и вот как вы работать станете, я буду следить очень внимательно. Итак… Манаенков, я же сказала: можешь быть свободен, ты меня больше не интересуешь. А остальным сообщаю: в горкоме комсомола вроде хотят устроить к празднику показательный концерт, скорее даже музыкальный конкурс, на котором будут выступать разные коллективы из каждой городской школы, и лично я очень хочу, чтобы наш коллектив там всем показал… кузькину мать. Кто из вас готов ко мне в этом начинании присоединиться?

Оглядев «единодушные» лица пятиклассников, я рассказала о «некоторых финансовых трудностях» подготовки к фактически конкурсу, отдельно подчеркнула, что помощь от родителей в любой форме я не приму, так как конкурс будет именно среди школьников и ученики должны самостоятельно там победить.

– Мы будем стараться, все сделаем, как вы говорите!

– И победите, в этом-то я не сомневаюсь. Я вам больше скажу: я постараюсь сделать так, чтобы вы первыми там выступили, и все остальные школы просто снимутся с конкурса, чтобы не позориться. Но вас же публика будет на «бис» вызывать, причем много раз – а вы посмотрите: Таня три с половиной минуты отыграла и уже на ноги встать не может. А если бы она сыграла минут пять, то ее на руках бы пришлось из класса выносить…

– А может, мне чему-то попроще учится? Например, на скрипке, а на барабанах пусть Наташка играет, она вон какая здоровая!

– И результат будет тот же самый. Ты сыграла просто великолепно, но твои мышцы не знают, как играть правильно и работают неправильно, поэтому ты и устала. И Наташа точно так же устанет, и вообще кто угодно – пока мышцы ваши сами не «поймут» как надо делать правильно. Потом вы спокойно и полный концерт отыграете, ни капельки не устав… а для тебя отдельно скажу: скрипачка, отыгравшая лет десять в симфоническом оркестре, пальцем левой руки легко пробьет крышку парты, а правой сможет на вытянутой руке пудовую гирю продержать полчаса, не вспотев при этом. Но это – минимум через полгода, когда ваши мышцы сами к такому подготовятся. А пока я предлагаю кое-что другое: к конкурсу будет готовиться не только один ваш класс, а все пятые и шестые – и во время выступления вы просто будете тихонько подменять друг друга. Но если кто-то начнет выступать против ребят из других классов…

– Мы, Елена Александровна, все поняли, обещаем: выступать не будем! То есть против других классов не будем…

– Вот и отлично. А теперь мы внимательно послушаем настоящую музыку, и я предлагаю начать с товарища Моцарта. Сначала мы его только послушаем, а играть начнем уже на следующих уроках…

Месяц пролетел довольно быстро, и за это время мне не удалось толком ничего и сделать. То есть школьников – пока что только три пятых класса – я к концерту-конкурсу вроде подготовила, и – уже «для внеконкурсного показа» первоклашек тоже слегка потренировала. Но главное я выяснила, что «контакт» сам по себе гаснет примерно через две недели, чуть больше – однако при этом полученные «при контакте» навыки сразу не пропадают, и если ребенок сам старается их поддерживать и развивать, он довольно долго может оставаться «в форме». Насколько долго – я за месяц, конечно, не выяснила, но если дитятка самостоятельно этим заниматься больше не хочет, то как раз еще через пару недель все его навыки развеиваются. Так что у меня в «хоре первоклассников» осталось всего четырнадцать девочек – но они действительно очень старались.

С прочими «впернутыми» в детишек знаниями оказалось смешнее, но тут «эффект» на лень списать не получилось: эти первоклашки быстро поняли, что общаться меж собой на испанском весело и приятно (ведь никто посторонний их понять-то не может), так что испанский так и остался «языком межхорового общения». Ну да, постоянная практика как-то уровень поддерживает.

А еще я полностью осознала, что я могу лишь «помогать» людям делать то, что они делать сами хотят, а вот именно заставить их что-то сделать я все же не могу. Так что пришлось мне делать упор на «начальную мотивацию» – и в плане будущего концерта это было проделать несложно, а вот что-то другое… Таню Ефремову я к усердной учебе «мотивировала» лишь тем, что «троечников на конкурс велено не допускать» – а когда увидела, что она действительно хочет учебу подтянуть, стала ей и «изнутри» помогать потихоньку. Но именно потихоньку и именно помогать, а не делать все за нее: обычно школьные знания кроме как на уроках мало в жизни используются, и если ей эти знания «впихивать», они из нее сами выпихнутся чуть ли не быстрее, чем впихнулись.

Но все это было, как я внезапно поняла, лишь фоном в подготовке будущего концерта. А поняла я это пятого ноября, когда очередной грузовик (на самом деле два грузовика) доставили в школу «посылочку» от бабули Фиделии. А так как концерт должен был состояться шестого, я сразу весь груз во Дворец культуры и выгрузила. А затем долго думала, уж не глупость ли я очередную затеваю. Но утром шестого вдруг поняла, что справлюсь: просто изнутри какая-то волна поднялась очень уверенной уверенности в успехе. А насколько эта волна окажется обоснованной, мне предстояло узнать уже скоро: в шесть без минут вечера, как раз перед самым началом концерта, я стояла за кулисами театрального зала Дворца и смотрела, как мои детишки рассаживаются на сцене. Все сразу, все девяносто шесть человек, и я каждого перед выходом на сцену успела в лобик поцеловать. Это на случай, если им вдруг помощь потребуется – но когда все они расселись и занавес медленно распахнулся, я поняла, что без помощи им точно не справиться: я вдруг – вероятно из-за обычного шума зрительного зала – вспомнила совсем не то, что мы так упорно репетировали. И мне даже удалось это детишкам «передать», так что когда кто-то из зала поинтересовался «а где дирижер», Саша Дементьев гордо ответил:

– Нам дирижер не требуется, мы музыку не работаем, а играем – и в зале зазвучала очень многим людям знакомая музыка. Знакомая буквально до слез, но абсолютно новая: Бетховен и немного Римского-Корсакова… в «роковом» исполнении… в сопровождении симфонического оркестра.

Глава 4

Ну, предчувствия меня не обманули, только я об этом чуть позже узнала. Потому что когда детишки с бешеным восторгом и вкладывая в исполнение все свои эмоции, играли классику, я тихонько сидела за кулисами (причем вообще просто на полу, так как стульев там не оказалось) и изо всех сил старалась не помереть от переутомления: оказывается, вот так сразу большому коллективу «вкладывать знания и умения» – это штука очень… энергозатратная. Да и детишки, боюсь, все уже выложились – а ведь по условиям конкурса предполагалось, что каждая «команда» по три произведения исполнит. Собственно поэтому я и выпустила на сцену все три состава… то есть все три класса: на репетициях мы договорились, что «подменять» они друг друга будут постепенно, по возможности незаметно выходя из-за задника сцены – но ситуация изменилась из-за внезапного «подарка» от бабули.

Бабуля-то у меня была именно профессиональным музыкантом, и четко понимала, что музыка – это такая же работа, и за работу нужно деньги получать. Поэтому она с моими партитурами сделала все так, как я и просила… почти так: она объявила, что «по целевому назначению» (то есть на похоронах и во время поминальных служб) «мои» произведения все могут использовать совершенно бесплатно, а вот если кто-то пожелает их использовать в коммерческих целях, то тут уже надо будет выручкой делиться. А так как избытка симфонических оркестров, согласных играть на похоронах, в Америке не наблюдалось и все предпочитали в лучшем случае пластинку с записью поставить, то только от студий звукозаписи бабуля получила чуть ли не больше, чем от страховой компании – а когда я ее попросила прислать мне инструменты для симфонического оркестра… в общем, она решила, что ее неродная внучка должна будет руководить «самым большим оркестром» и инструментов прислала на сто двадцать человек. Даже арф в посылочке было три! А еще – отдельно – я у нее заказала большие ударные установки, и их на сцену тоже сразу три выкатили: на них-то «незаметно поменять» игрока довольно трудно и мы еще на репетициях готовились к тому, что подменять друг друга они станут, поп от стула не отрывая. А раз инструментов на всю банду сразу хватило, то я и решила таким же манером их всех на сцену одновременно выставить: нефиг по задникам детишкам шастать.

Правда, мне при этом пришлось всю ночь с пятого на шестое к инструментам и микрофоны присобачивать – зато именно такая подготовка и позволила мне свою команду первой на сцену поставить: все же комсомольские работники, увидев, сколько на сцене проводов кладется, осознали, что проделать такое «на лету» хрен получится…

А детишек я, похоже, слишком уж перемотивировала: они, сообразив, что «могут», и выдали все, что им в голову пришло. То есть что им в головы было мною вложено – но под это-то исполнение мы «раскладку по подкомандам» не готовили, вот они всей толпой на музыку и навалились. Но все же получилось у них… даже в процессе неспешного помирания в уголке музыку мне было прекрасно слышала и подумала я, что это хорошо. А вот останется ли у них сил на продолжение, было совершенно неясно, тем более, что в качестве продолжения была выбрана тоже очень непростая пьеса, причем и исполнение должно было стать… непростым. Но, видимо, дети решили, что они справятся, и я услышала снова голос Саши (ну, ему – где-то с четвертой попытки – удалось все же приглушить «бурные аплодисменты, переходящие в овацию»):

– А теперь мы приготовили вам еще одно произведение, но очень хотим, чтобы все, сидящие в зале, поняли, что мы на самом деле музыку играть все же умеем. Именно играть, а не пыхтеть от натуги при исполнении тупо заученных нот, а поэтому я попрошу кого-то из зала помочь нам выбрать солистку для следующего произведения. А чтобы никто не подумал, что мы с кем-то в зале заранее договорились… вот в этом барабане лежит пятьдесят шесть шаров с номерами, а у каждой из наших девочек есть табличка с номером. Пусть кто-то… например, секретарь комсомольской организации города, вытащит из барабана случайный шар и скажет, кто из девочек будет сейчас солисткой…

Я все же скосила глаза на сцену и увидела, как мои девочки с очень напряженными физиономиями достали откуда-то (на самом деле из-под пиджаков стоящих рядом мальчиков) таблички с личными номерами и подняли их над головой. Только девочки: там нужно было еще и петь, причем именно женским голосом… Но на сцену поднялся не секретарь горкома, а директорша городской хоровой студии при Дворце культуры. Тетка неплохая, и на самом деле очень старающаяся детишкам основы музыкальной культура дать, но – конкурент, и об этом все, сидящие в зале, знали.

– Итак, вращайте барабан, теперь я открываю вот эту дверцу… вы не смотрите, просто тяните… отлично, и какой у вас выпал номер? Выпал номер тридцать седьмой… кто у нас с этим номером?

Ну, бывает, что абсолютная память может человека и до инфаркта довести: я точно помнила, что этот номер достался Лене Малютиной: девочке, мягко говоря, не богатырских статей. И сможет ли она продержаться почти восемь с лишим минут… Но, похоже, все же я слегка успела очухаться, даже села на кем-то заботливо подтащенный стул – и попробовала «подключиться» именно к Лене: я-то «знала» в том числе и как «правильно играть» даже на уровне мышц, так что когда девочка, застегивая на себе «сбрую солистки», на меня посмотрела с явным сомнением в глазах, я ей лишь ободряюще кивнула. В конце-то концов, у нас был уже отработан и сигнал «я больше не могу», так что «соло» можно при необходимости и покороче отыграть…

Но у нее (точнее, у нас двоих: я тоже тут как бы поучаствовала, причем так, что чуть со стула не свалилась от перенапряжения) все получилось: она сыграла все сольные партии из «For All Seasons» Янни, причем так Лена отыграла, что даже товарищу Хрисомаллису за нее стыдно бы не было. Но парню пока только одиннадцать стукнуло, и он о музыкальной карьере даже не помышляет, мечтая стать олимпийским чемпионом по плаванью. Надо бы ему при возможности в этом помочь – ведь, как я поняла, сейчас на планете лучше меня вообще никто плавать не умеет… но это при случае, в качестве личной, так сказать, благодарности за спернутую у него музыку. А пока…

В общем, после «сольного выступления» Лены (точнее, после того, как довольный, будто слон, Саша Дементьев объявил, что «вы сами случайным образом выбрали солистку для этого выступления, но у нас так любая девочка может. И мальчики тоже, но петь женским голосом им просто не нравится»), остальные конкурсанты просто отменили выступления. А «мои» еще час с лишним исполняли всякое, причем абсолютно самостоятельно – а закончили концерт снова исполнив (по требованию публики) произведение Янни, только уже с другой случайно выбранной солисткой (и ей оказалась Наташа Зотова: девочка физически более крепкая, так что ей моя помощь уже не потребовалась). И к концу этого концерта, так и не ставшего конкурсом, я в себя окончательно пришла.

И подумала: уж не перестаралась ли я в попытке заполучить первое место на городском конкурсе? Это, конечно, дело почетное и для детишек очень радостное, но ведь они реально очень сильно устали, им теперь бог знает сколько времени на восстановление потребуется, ведь отыграть час с лишним без длительной чисто физической подготовки – дело очень непростое и очень, очень утомительное. И хорошо еще, что они хотя бы со сбруей, когда ее на Наташу надевали, ничего не перепутали: система-то тоже была далеко не тривиальной. Просто на все прочие инструменты я микрофоны поставила, соединив их с усилителями обычными проводами, а солистка тут должна была инструменты постоянно менять, причем играя, буквально перемещаясь с места на место, и извлекать из инструментов звуки при этом не переставая. Поэтому я для солистки и изготовила эту сбрую, с двухканальным радиопередатчиком – а так как инструментов было много, их следовало поочередно подключать к одному из двух гнезд на коробке передатчика, и если бы ее повесили на Наташу криво, то втыкать «телеграфные» разъемы в гнезда «на лету» было бы почти невозможно. Но дети и тут все сделали правильно – а ведь они перед этим уже больше часа играли…

Причем играли-то они вообще «без меня»! Хотя… я «прокрутила в памяти» закончившееся выступление (оказывается, я запоминаю и то, чего лишь краем глаза зацепила, причем даже будучи в полубессознательном состоянии): они все отыграли правильно, «в три состава», постепенно друг друга подменяя по ходу выступления. И в зале, похоже, этого вообще никто не заметил, потому что не было в зале никого, кто мог на слух понять, играет малый симфонический оркестр или большой. А со всем остальным я как-нибудь уже после праздника разберусь…

Но вот придумать, что я буду после праздника делать, я просто не успела: ко мне подошел парень из горкома комсомола, который весь этот «конкурс» организовывал, и подошел не один, с ним была еще и директор Дворца культуры. И они чуть ли не хором спросили, что я собираюсь делать с инструментами, так как детишки почти все уже убежали…

– Что с инструментами делать? Я не знаю… то есть я сейчас четыре скрипки заберу, мне просто больше не унести. А завтра у вас тут какие-то мероприятия намечены?

– Да, будет торжественное заседание городского актива, – ответила мне директриса. – Но… я вижу, вы переволновались, но ваши дети действительно тут устроили чудесный концерт и даже я видела, что они очень устали, ведь вряд ли они предполагали, что их почти полтора часа зрители будут со сцены не отпускать. Так что еще и инструменты убирать их заставлять было бы неверно. Если у вас нет возражений, то мы… я имею в виду работниц нашего дворца – могли бы пока инструменты убрать в гримерные, которые гастролеры используют: они нам точно на следующей неделе не потребуются. А вы тогда в любое удобное время их и заберете… а можно с вами еще потом поговорить?

– Что? Да, конечно… а вы что хотели спросить? – поинтересовалась я у парня.

– Я это… как бы сказать… у меня ведь отчетность, и мне нужно будет в отчете написать, что именно дети тут играли. А я в музыке не разбираюсь, сам этого написать не могу…

– Вам каждое произведение перечислить?

– Это много получится, думаю, что мне будет достаточно композиторов перечислить. А то, знаете ли…

Директриса при этих словах комсомольца осуждающе хмыкнула, а я решила, что с комсомолом мне точно ссориться не стоит: мне они ничего сделать не смогут, а вот детишкам жизнь попортить – запросто. И я, зевнув (просто от усталости, а не для демонстрации моего к нему отношения) ответила просто:

– Ну, пишите. У вас есть чем и на чем записать-то?

– Да-да, конечно, я слушаю.

– Значит так, Бетховен, Римский-Корсаков, Моцарт… вроде еще Вивальди был?

– Да, «Весна», если не ошибаюсь, – пришла мне на подмогу директриса. – Но еще было довольно много… несколько произведений, которые я раньше не слышала…

– Да, Вивальди и Гадина.

– Какая гадина? – хором поинтересовались мои собеседники.

– Не какая, а Елена Гадина. Точнее… у вас один листочек для записи? А , блокнот… тогда пишите полное имя, чтобы к вам претензий от начальства не было: Елена Мария Аделита Есения Франциска… пишите, пишите, это вам точно для отчета нужно будет… Эркилия Тринидад Рокайо Палома Оделис Нерия Милагрос Лердес Мерседес Изабель Домитила Вероника Базилия Бланка Ассампкайо Анхелита Валенсия Нина Долорес Канделария Леокардия Перла Сусана Теофила Фелисидад Эстрелла Рамона Пилар Новия Крессения Иветт Бернардита Ариадна Каталина Лурд Марселина Прискила Рейна Тереса Фортунета София Александровна Гадина. Александровна – это отчество, Гадина – фамилия, а все остальное – имя.

– И как вы только такие имена запоминаете? – недоверчиво покосилась на меня директриса.

– Оказывается, запомнить собственное имя очень просто: Елена Мария и так далее София Гадина – это я. Дети тут и мою музыку играли… да, молодой человек, чтобы к вам вопросов лишних не было: я член Союза композиторов и писать и исполнять свою музыку мне разрешается без ограничений.

– У вас что, родители психи были? – не удержался комсомолец.

– Нет, они были людьми замечательными, но я родилась в Аргентине, а там такие имена детям часто дают… то есть иногда… изредка и все же как правило покороче: насколько я знаю, у меня за всю историю Аргентины самое длинное имя.

– Я сейчас подойду, с сотрудницами, – сказала директриса и вышла, захватив с собой «комсомольца», а я обратила внимание на какого-то другого парня, стоящего на краю сцены и как-то робко на меня посматривающего.

– А вы что хотели? Помочь унести инструменты?

– Нет, я журналист… корреспондент городской газеты, мне поручено написать заметку об этом концерте. Но предполагалось, что выступать будет много коллективов, я черновик заметки заранее подготовил… а только ансамбль вашей школы выступал… я бы хотел с вами согласовать текст…

– Ну, давайте, посмотрю ваш черновик… так, тут вы чушь написали, Гайдна и Чайковского мы не играли… и почему «школьный детский ансамбль учащихся школы номер»… вы бы еще добавили «состоящий из детей школьного возраста мужского и женского пола». Кто вас грамоте-то учил? Пишите проще: оркестр «Барабаны Страдивари».

– Так Страдивари вроде скрипки делал?

– Как вас вообще в журналисты-то взяли, такого необразованного? Страдивари для деревенщины скрипки делал, а для настоящих ценителей музыки он делал барабаны! Это не пишите, просто название оркестра правильно в тексте поставьте, потому что это крайне важно и с исторической, и с патриотической точки зрения…

Я парню тут же выдала краткую историю скрипок в России, рассказала о том, что еще в двенадцатом веке скрипка была основным инструментом на сельских праздниках и называлась «гудок» – в общем, провела небольшой ликбез на пару абзацев текста.

– Ну, хорошо, оркестр «Барабаны Страдивари». Под управлением?..

– У вас места в газете не хватит написать, под чьим управлением. Когда в «Нью Йорк Таймс» про меня заметку писали, то мое имя, указанное в заголовке, вообще всю первую страницу газеты целиком заняло, на саму статью всего одна строчка осталась свободной. Я ведь, кроме всего прочего, и эксперт-консультант МИДа по вопросам связей со странами Латинской Америки, и, чтобы уровень наших международных отношений не пострадал, наш МИД от прессы требует: если меня упоминают в газете или журнале, то только с указанием полного имени. Вы с МИДом поругаться хотите?

– Эээ… нет.

– Тогда просто оркестр, без «под управлением» Все понятно?

– Эээ… да.

– Тогда на этом закончим, до свидания.

Я еще минуты три посидела в зале одна, после чего все же встала и четыре скрипки уложила в титановые футляры. Затем вернулась директриса (я уже «вспомнила», как кто-то за кулисами к ней обращался: Эльвира Андреевна), а с ней пришло человек шесть женщин «еще не старух» и трое крепких мужичков, которым она поручила унести инструменты в гримерку, мне отдельно сообщив, что мужички – сами музыканты и арфы с литаврами они вынесут, не повредив. А меня пригласила зайти к ней в кабинет (и помогла мне до туда донести пару скрипок: у меня-то только две руки было, я до чучелки в этом плане не доросла). И там сделала мне воистину царское предложение:

– Товарищ… извините, не знаю, как к вам обращаться, – видимо, выговорить простую русскую фамилию у нее язык не поворачивался.

– Можете обращаться ко мне просто по имени, – я лучезарно улыбнулась, а затем, увидев, что тетка просто зависла, уточнила: – Елена. Или Елена Мария, как вам удобнее будет.

– А… спасибо. Елена, я тут подумала… у вас же инструментов очень много, а в школе… у меня сын в такую же ходит, в ту, которая напротив вашей, и, насколько я знаю, в школе просто места для хранения такого количества инструментов нет. А у нас во Дворце есть специальные помещения, которые охраняются, и в них температура и влажность особым образом поддерживаются постоянными… если вы не возражаете, инструменты можно было бы и здесь хранить. А так как театральный зал у нас вообще используется раз в неделю, то вы могли бы с детьми и репетиции у нас проводить.

– Предложение выглядит просто отлично. И в чем подвох?

Эльвира Андреевна на этих моих словах расслабилась, даже немного улыбнулась и продолжила уже нормальным голосом:

– Сразу видно: школа… я имею в виду, музыкальное образование профессиональное, вы суть сразу же ухватываете. Дворец постоянно не выполняет планы, и если ваши дети, ваш оркестр хотя бы раз в месяц мог бы дать концерты у нас… а как детей вознаградить, я знаю, мы в деталях вопрос отдельно обсудим…

– Понятно, вопрос, я думаю, решаемый. Но давайте все обсудим уже после праздника: я действительно очень устала.

– Спасибо!

– Пока не за что, да и выгода тут явно взаимной будет. Было очень приятно с вами познакомится… вы не поможете мне скрипки до машины донести?

Название оркестра я не от балды выбрала. Ну да, музыка у меня любая получалась, но я предпочитала какую-никакую, но все же классику – вот только классику я «вспоминала» и детишкам телепала, помня мудрое высказывание одного музыканта: Бах и Бетховен были родоначальниками рок-музыки, а Вивальди развил рок и создал поп-музыку. И оркестр именно такие исполнения и демонстрировал окружающим – а ведь рок без барабанов-то не бывает! А вторая часть названия объяснялась и вовсе просто: бабуля Фиделия, получив от пластиночных компаний несколько миллионов достаточно еще полновесных заокеанских денежек, мне прикупила по случаю сразу четыре скрипки Страдивари. Там еще две скрипки Гварнери были, неплохой альт Амати – но эти имена не столь популярны у нашего народа, а вот Страдивари знают даже оленьи пастухи в заполярном колхозе. Ну и анекдот, конечно, тут в тему вспомнился…

Так что с пионерским оркестром все было ясно, а вот как назвать ансамбль первоклашек, я придумать сразу не смогла. И с мыслями об этом я и уснула – дома, конечно, предварительно поместив титановые футляры со скрипками в комнатку-сейф. Гварнери и Амати тоже в эту же комнатку легли: их я оставлять во Дворце не рискнула. И во сне мне название ансамбля первоклашек и приснилось, вроде как уже с остальными скрипками связанное – жаль, утром я его вспомнить не смогла: оказывается, сны собственные я, как и раньше, запомнить не в состоянии. Ну, чучелка, ты мне за это еще ответишь! Ну да ладно, это все же не к спеху…

На сцене Дворца культуры за победу в якобы конкурсе у меня боролось всего девяносто шесть человек из ста тридцати двух пятиклассников школы: двух я сама не взяла, так как уж очень они мне не понравились, а тридцать четыре «не смогли придти», так как на каникулы их родители куда-то сплавили. А когда каникулы закончились… мне пришлось среди пятиклашек отдельную «воспитательную работу» проводить, объясняя, что неучастие в концерте отнюдь не является поводом для негативных эмоций в сторону таких несчастных ребят и девчат. И для проведения этой воспитательной работы я собрала всех пятиклассников в актовом зале после уроков, где сразу всем объяснила «новые правила поведения»:

– Во-первых, те, кто в концерте не участвовал, не виноваты, что их не было в городе, а во-вторых, они готовились не меньше вас и, я абсолютно уверена, сыграли бы не хуже. Но дело даже не в этом: нас… вас пригласили теперь постоянно концерты в нашем Дворце давать…

– Урррааа!

– Но так как уже выступившие поняли, что концерт – это очень большая нагрузка, выступать я вам разрешу в два состава, а не в три, и составы будут концерты давать по очереди: два состава в первом отделении и два во втором. То есть нам… вам всяко потребуется четыре состава, а ведь кто-то и заболеть может, и заболевших нужно будет срочно подменять… так что вместо того, чтобы хвалиться уже сделанным, вы должны вместе готовиться к будущим свершениям и во всем друг другу помогать. К тому же у нас есть еще и ансамбль первоклассников, им тоже помочь надо, правда по-другому. И этим займутся мальчики, на уроках труда… да и девочки тоже. Я уже с трудовиками договорилась… но этим вы чуть позже уже займетесь. А сейчас… да, чуть не забыла: одна тройка – и вы становитесь в очередь на пропуск концерта. Четыре тройки за месяц – и вы всю четверть на концерты не ходите. У кого какие трудности с успеваемостью будут, подходите, не стесняйтесь. Свою голову я вам, конечно, не приставлю, но вот вложить в ваши некоторые знания… говорят, лучше всего знания в голову помещаются через задницу методом вколачивания длинным кожаным изделием, но я все же стараюсь применять более гуманные методы. Всем все понятно?

Спустя неделю меня на переменке поймала завуч:

– Елена Александровна, я, откровенно говоря, в некотором затруднении. Я не знаю, что вы там говорили участникам вашего музыкального коллектива на проведенном вами собрании, но…

– Я им сказала, что те, кто будет плохо учиться по другим предметам, выступать у меня не будут. А еще, что если у них появятся трудности с какими-то предметами, то я им постараюсь помочь разобраться с тем, что они выучить не могут, и, собственно, все.

– Ну да… вот только теперь все пятиклассники из «А» и из «В» хором просят, чтобы им вас классным руководителем назначили.

– Еще чего! У меня что, работы без этого мало?

– Нет, конечно, и мы постарались пятиклассникам это объяснить. Но уже другие классы… родители учеников других классов, то есть вторых, третьих, четвертых и начиная с шестого жалуются, что вы их детей в ансамбль не принимаете. Некоторые… многие даже деньги предлагают за такое платить, хотя в школе это и запрещено, они и сами это знают, но тем не менее… И вот что им отвечать…

– Гоните их в… шею! То есть… извините, я тут, конечно, погорячилась. А родителям вот что скажите: мол, Елена Александровна пока еще отрабатывает методику обучения детей музыке и у нее просто времени на дополнительные занятия нет. Но она – то есть я – надеется, что вскоре методику правильную отработает и вот тогда и других детей по уже проверенной методике обучать станет.

– Наверное, вы правильно придумали. Но я вас должна предупредить… люди-то разные, некоторые уже грозятся в партком пожаловаться или даже в горком. Как бы у вас неприятностей не было из-за этого…

– Спасибо за предупреждение, но не волнуйтесь: у меня из-за этого точно неприятностей не будет.

– Мне бы вашу уверенность… там есть люди довольно влиятельные, сами члены парткомов.

– Да хоть генеральные секретари!

– Но вы-то наверняка ведь комсомолка, и по партийной линии они… многое могут сделать.

– Я поняла, но обещаю: постараюсь все сделать так, чтобы на школу никаких неприятностей не свалилось. Даже не так: я гарантирую, что к школе ни у кого ни малейших претензий не будет. А чтобы вы сами в это поверили… у нас двадцать седьмого будет премьерный концерт во Дворце культуры, я всем нашим педагогам пригласительные принесу. И вот там вы сами все увидите… только я пригласительные для учителей смогу достать, по одному на человека….

Референт, положив папку с документами на стол, немного помялся, но затем все же сказал:

– Андрей Андреевич, тут еще Гадина прислала приглашение на свой премьерный концерт.

– Какая гадина? А, эта наша ныряльщица с десяти километров… Что за концерт?

– В приглашении не указано, только в приложенной записке сказано, что премьерный, тут недалеко, в Подмосковье. Написано, что она очень ждет наших ответственных товарищей, я думаю, это ей для повышения авторитета нужно.

– А, помню, она вроде еще и композитором числится. Но если она думает, что нам тут делать нечего и мы очень хотим посмотреть на то, чем она там занимается…

– Смежники говорят, что ее информация оказалась очень полезной.

– Ну, с ее информацией пусть в Комитете и разбираются.

– Не Комитет, Внешторг. Мы думаем, что она возможно хочет повысить авторитет и среди своих контактов.

– Приглашение персональное?

– Нет, просто на пять человек.

– Тогда передайте его… передайте Екатерине Алексеевне, концерты – это ее епархия. Ладно, здесь у нас что наиболее срочное?

Двадцать седьмого ноября без пятнадцати пять я опять стояла за кулисами театрального зала городского Дворца культуры. А Эльвира Андреевна мне еще полчаса назад взволнованным шепотом, несмотря на то, что рядом вообще никого не было, сообщила:

– Елена, у нас вообще все билеты проданы! И у касс толпа народу стоит, я просто не знаю, что делать!

– Ну, постоят и разойдутся, вам-то что за дело?

– Так они все там ждут, что мы бронь распродавать будем, но у нас же брони вообще на сегодня нет… то есть пять мест осталось, но вы сказали, что их занимать ни в коем случае нельзя. А если окажется, что на них никто и не придет, то после окончания концерта народ может и стекла со злости бить! Уже, мне билетерши сказали, такие крики раздаются…

– Да не волнуйтесь вы: если никто не придет, посадим туда билетерш из кинотеатра или осветителей. Они рады будут, но я думаю…

Внезапно к директрисе подбежала одна из билетерш, что-то ей прошептала на ухо – и Эльвира Андреевна, явно побледнев, умчалась. Я все же понадеялась, что стекла у входа народ еще бить не начал, да и не до стекол мне было: я начала «сосредотачиваться» на детишках из первых двух составов, которые выступали в первом отделении. И у меня все получилось, причем без привычной уже некоторой слабости в теле: я на ногах держалась совершенно уверенно. И когда тяжелый занавес открылся, меня немного удивило лишь то, что обычных в таких случаях (ну, судя по клипам с ютуба обычных) аплодисментов не прозвучало. И я осторожно заглянула в зал через предназначенную для этого небольшую дырочку в кулисе…

И увидела, что на первом ряду на зарезервированных мною местах сидит Екатерина Фурцева «с группой товарищей», и морды у всех их были, я бы сказала, далеко не самыми довольными тем, что они увидели на сцене…

Глава 5

Фурцева – это было уже серьезно, эта милая дама могла мне жизнь попортить очень сильно. Министр культуры эту культуру понимала несколько… своеобразно, она могла антисоветчину найти даже в каком-нибудь арпеджио. Но все же пошлятину она умудрялась в культуру (именно советскую культуру) не допускать – то есть то, что она пошлятиной считала, и за это ей, конечно, спасибо. Вот только в музыке она не разбиралась абсолютно, и я подозреваю, что ей еще в детстве по ушам толпы медведей потоптались – а тут…

Ее недовольную морду я приписала тому, что наверняка товарищ Громыко (я надеялась, что если он сам не приедет, то хотя бы своих высокопоставленных чиновников на концерт пришлет) сказал ей, что будет концерт «известного за границей советского композитора» или что-то в этом роде – а на сцене стояли детишки в пионерской форме. Ну да, а тетка-то именно «на форму» и смотрела, для нее Зыкина была «эталоном музыкального таланта» потому что пела громко… Ну да ладно, рядом с ней все же сидели другие люди из ее же министерства, и оставался небольшой шанс, что хотя бы среди них найдется хоть кто-то, способный отличить «Чижика-пыжика» от фуги Баха. А сама Екатерина Алексеевна на такое явно не способна была – но к этому концерту мы ничего именно для нее подходящего не готовили даже, хотя…

Нет, кое-какие произведения мы, хотя и уже даже прорепетировать пару раз успели, на этом концерте исполнять не собирались, но раз уж сама товарищ министр к нам пожаловала, был смысл все же ее немного музыкой порадовать. Но чем именно, я так сразу не решила – и только протелепала начавшему объявлять концерт начавшимся Саше, что «без клоунады работать будем». Но это так, чисто на всякой случай, мы-то с ведущими (а в каждом отделении они разные были назначены) в целом программу концерта согласовали. И Саша очень торжественным голосом объявил:

– Сегодня мы в первом отделении исполним несколько произведений, написанных специально для нашего ансамбля. А начнем концерт… у нас самой младшей участнице сегодня исполняется десять лет, и мы предоставим ей открыть наш концерт произведением, которое еще пять минут назад условно называлось просто «Баллада». Но так как нашей Людочке первой выпадает честь его исполнить, отныне оно будет официально называться «Баллада для Людочки». Прошу, встречайте: Людочка Синеокова!

Ну да, Людочка действительно была самой младшей в ансамбле пятиклассников. И она была единственной не пятиклассницей, ее брат был пятиклассником, а она как-то «сама прибилась» и я поначалу даже внимания не обратила на то, что в списке классов она не значилась. Но девочка очень сильно старалась музыку именно освоить, даже когда «контакт» у нее закончился, она приходила на все репетиции и героически (а это на самом деле был настоящий героизм) старалась навыки игры на скрипке и на рояле как-то сохранить. И мне такое ее отношение к музыке очень импонировало, так что я с ней продолжила заниматься уже как с «обычной школьницей», ну а позже снова «восстановила контакт» – и теперь эта четвероклассница, неведомыми путями в школу поступившая в возрасте шести лет, вышла из-за кулисы, спокойно прошла перед уже собранным на сцене коллективом, села за рояль – и открыла концерт. «Балладой для Аделины» открыла – и я, сидя за кулисами, от умиления аж растаяла: девочка сыграла не хуже чем Стефания Детри из оркестра Андре Рьё. Даже лучше, но и все остальные детишки не подвели. Но умиление – умилением, однако за залом я следить все же не забывала, и увидела, что начальственную даму эта музыка не очень-то зацепила. То есть она все же немного расслабилась, поняв, что не придется ей слушать «взвейтесь с кострами» в исполнении хора юных доярок – но… да, медведи на ее ушах точно потоптались от души, музыку она не поняла. Ну да и хрен с ней, в конце-то концов детишки не для нее играют, а для своих родителей, друзей родителей, просто горожан. А эта «борцуха с музыкой загнивающего запада» пусть и дальше слушает свои «Валенки»… впрочем…

Я снова немного потелепала Саше – и парень мой сигнал уловил, слегка программу концерта поменяв, после чего объявил вещь, которую я планировала уже под завязку исполнить:

– Вы все к нам на концерт пришли после тяжелого рабочего дня, поэтому сейчас мы исполним для вас музыку для расслабления!

И детишки в едином порыве (то есть все же «как на репетиции», по очереди вступая) начали играть произведение скорее всего уже никогда не получившей в будущем мировой известности группы «Унылая хандра» под названием «Ночи в белом атласе». То есть «Nights in the White Satin» группы Moody Blues (я-то английский понимала без словаря и мне тут безграмотные переводчики не требовались для понимания «контекста»). Не песню исполнили, а именно симфоническую пьесу: я все же понимала, что если пионеры исполнят ее «со словами», то из-за присутствия здесь Фурцевой мы даже доиграть концерт не успеем. А исполнение я «содрала» с королевского симфонического оркестра, и получилось, на мой погляд, даже чуточку лучше: все же бабуля Фиделия инструменты-то не на барахолке для меня покупала! У меня тут даже оркестровые скрипки были на уровне тех, что британцы солистам своим давали… поглядеть, но руками не трогать!

Дальше концерт шел по плану, и я уже успокоилась: министриха больше рожу не кривила, сидела спокойно и даже периодически ободряюще головой кивала… но мне все же чего-то не хватало. Да, похоже, сидящий рядом с Фурцевой мужик в музыке все же что-то понимал и он периодически тетке что-то на ухо шептал – а школьники-то играли не абы что, а лучшие произведения из тех, что в следующие лет десять, а то и пятьдесят еще напишут, и играли они всяко не хуже, чем какой-нибудь большой симфонический оркестр всесоюзного радио и центрального телевидения (и, мне показалось, это даже до Фурцевой дошло). Но мне точно чего-то не хватало, а вот чего – я сообразила только когда уже первое отделение к концу подходило: Фурцева люто и абсолютно иррационально ненавидела зарубежную именно популярную музыку, и исключительно из-за ее запрета не состоялись в СССР гастроли битлов: она заявила, что у них «музыка паршивая». То есть она качество именно музыки Битлов другим словом назвала, сугубо рабоче-крестьянским, просто в газетах это слово у СССР печатать все же запрещалось. С ее подачи их музыку клеймили в советской прессе, а раз так… в конце-то концов я тут Гадина или кто?

Я – Гадина, а детишки – они у меня очень на многое способны, и даже не потому, что я в них «музыкальные знания вкладываю», а потому, что им нравится делать то, что они делают! Я тут детишкам только помогаю немножко… но теперь настал их черед мне немножко помочь. Тем более, что одну вещь мы на репетиции один разок отыграли и всем она вроде бы понравилась. Причем понравилась не потому, что они ее сыграть сумели, а просто понравилась. А то, что к концерту ее школьники готовить не стали – а я–то тут на что? В конце-то концов все они у меня здесь в лобик поцелованные, коннект со всеми устойчивый, как ими «управлять» я представляю… разве что раньше сразу ста тридцатью школьниками одновременно я еще управлять ни разу не пробовала, но все когда-то случается в первый раз. Чучелка-то обещала, что я смогу сразу двести пятьдесят четыре человека под контролем держать, так почему бы сейчас эту технику не попробовать? Когда я «вела» пару десятков детишек одновременно, у меня в голове они как юниты в какой-нибудь игрушке-войнушке словно на экране отображались: безликие, но идентифицируемые…

Я напряглась (сильно напряглась), построила в голове картинку… каждому юниту «сформулировала задачу» – и на сцене, без объявления новой пьесы, началось действо. Саша сел за рояль, пару секунд подумал и запел: «Пой, друг, не вешай нос»…

Конечно, из меня поэт как та самая знаменитая пуля, но память чучелка мне действительно сотворила уникальную, и я просто сассемблировала из кучи любительских переводов и пародий на «Hey Jude» что-то относительно приличное (местами все же «для благозвучия» вкорячив парочку «собственных рифм»), ну а все прочее «артистизмом и сценическим движением» ребятишки взяли. Ну и самой музыкой: она же на самом деле гениальная у сэра Пола получилась. Получится. То есть уже не получится: да уж, Гадина я самая настоящая получилась… да ну и ладно. Общую канву исполнения я взяла из того, что самой увидеть довелось, на концерте, который мне повезло в свое время посетить, «эмоцию» – уже от увиденного на Ютубе концерта Маккартни в Буэнос-Айресе, двадцатых уже годов вроде, а «сценическое движение» – сама придумала, причем уже после того, как песня началась. То есть я, управляя детишками на уровне подсознания, думала, «как бы все покрасивее обставить» – и придумала: когда собственно песня закончилась, барабанщики, как и «на настоящих концертах» просто отстукивали ритм, а весь оркестр, положив инструменты, продолжил петь припев, который подхватывала выходящая на сцену «вторая смена». И в какой-то момент его пели все сто тридцать человек… и уже половина зала. А Саша (как и сэр Пол на концерте) поющими «руководил»: «а теперь только настоящие мужчины поют», «отлично, а теперь одни красивые женщины» (тут к барабанам бас-гитара подключилась), «вы молодцы, а теперь все вместе»… – а тем временем «вторая смена» расселась по местам – и последний раз припев был исполнен уже под музыку полного симфонического оркестра. Причем даже Фурцева поддалась этому «массовому помешательству»!

Здесь я использовала довольно старый трюк: «вторую смену» я запустила на сцену не из-за кулис, а через зрительный зал, и петь они начали еще в проходах. Причем пели «взрослыми голосами», так что зрители, смотрящие все же на сцену, просто слышали, как «кто-то рядом уже поет», а так как в песне звучал и прямой призыв «пой с нами, сделай жизнь прекрасней», то многие буквально на уровне подсознания к хору присоединились, тем более что «слова учить не требовалось». Ну а затем пошла «цепная реакция» – и вскоре весь зал в едином порыве…

В общем, у детишек получилось замечательно, а я, вся погруженная в мысли об «эффектном завершении», все же от «оригинала» отвлеклась и сумела «не передать» исполнителям, что в использованной мной пародии было слово не «пой», а «пей» – а теперь очень надеялась, что никто так песню переделывать уже не станет: созвучие-то «ушло»…

А ведущий – уже Вася Дубровский – после того, как прозвучала кода, объявил… То есть он еще минут пять подождал, пока аплодисменты стихнут, а потом объявил:

– Вот так, не успело закончиться первое отделение нашего концерта, как началось второе. И сейчас мы все же сыграем для вас музыку уже классическую. Но будем ее не исполнять, а именно играть: музыка нужна для веселости души и ее… в нее нужно играть, чему нас наша учительница и научила. А вот как хорошо она это сделала, вы сейчас и услышите…

Вторая часть концерта прошла при гораздо большем оживлении в зале, и – хотя дети в основном исполняли именно «классику» (хотя все же большей частью в рок-варианте) – публика была очень довольна. Так что сам концерт еще минимум на полчаса затянулся: программу-то школьники явно решили целиком отработать, а мы при планировании не учли того, что после каждой композиции приходилось по несколько минут ждать, пока аплодисменты стихнут. Ну и завершение тоже получилось… неплохим: после исполнения последнего произведения народ начал в ладошки стучать уже крайне настойчиво, вызывая оркестр «на бис», и дети просто стояли в легкой растерянности на сцене и кланялись, кланялись… до тех пор кланялись, пока Екатерина Алексеевна не вышла на сцену сама и не предложила им «на бис» снова исполнить «Hey Jude»… В общем, последнее исполнение затянулось уже минут на десять, причем минуты три, а то и четыре пели уже только зрители (а самые хитрые детишки начали потихоньку со сцены уползать).

Фурцева снова присоединилась к поющим зрителям, и я подумала, что насчет стаи медведей немного ошиблась: голос ее (командный, громкий, хорошо поставленный) я и из-за кулис неплохо различала, и в целом она в ноты все же попадала… Но все когда-нибудь, да заканчивается, так что и этот концерт закончился…

И начался «разбор полетов»: Фурцева решительно прошла за сцену, где по ее распоряжению «сопровождающие лица» отловили Эльвиру Андреевну и поставили директрису перед светлы очи министра культуры. И на прямой вопрос Фурцевой Эльвира Андреевна выдала «заранее заготовленный ответ»:

– В соответствии с положением о самодеятельных ансамблях – а Фурцева-то пыталась всю культуру перевести «на самодеятельность», так что ответ директрисы пришелся исключительно «в кассу» – мы концерт такого самодеятельного коллектива и устроили, потому что недавнее выступление этого коллектива на концерте в честь годовщины Октября нашим гражданам очень сильно понравилось и мы получили многочисленные обращения с просьбами сделать такие выступления регулярными.

– Но, как я заметила, билеты на концерт вы за деньги продавали.

– Конечно, ведь расходы Дворца культуры на такие выступления мы обязаны покрывать из выручки. Все делается в полном соответствии с инструкцией Министерства культуры от ноября шестьдесят второго года за номером…

– Я сама ее знаю, а кто этим коллективом руководит?

– Позвольте вам представить руководителя этого коллектива, – Эльвира Андреевна сначала показала рукой на меня, все еще сидящую за кулисами на стульчике, а затем, видя, что я с этого стульчика и встаю-то с огромным трудом (все же силушки я немало потратила), совершила настоящее чудо: она нашей министрухе просто назвала мое имя и фамилию. На одном дыхании назвала, причем ни разу не сбилась и ничего не переврала. Наверное, долго учила: она действительно все министерские культурные инструкции наизусть практически знала и, чтобы к «вознаграждениям», которые Дворец собирался детям предоставить, ни у кого претензий не было, она меня взяла как раз «руководителем музыкального самодеятельного коллектива» на полставки по совместительству – а для этого нам пришлось трудовой договор заключить, в котором я была «полностью записана». Понятно, что зарплата получалась чисто символическая, но теперь детишки все проходили как участники официальной самодеятельности, и им Дворец с выручки от концертов мог и костюмы приобретать, и инструменты заказывать, и многое другое, требующее приличных затрат, проделывать. Но – что для руководства Дворца было тут самым важным – можно было за выступления деньги со зрителей брать. Мне всю эту схему директриса очень подробно расписала, так что я в нее полностью вписалась: моя личная выгода тут заключалась в том, что все мои инструменты теперь по официальному договору хранились во Дворце и их даже милиция охраняла! Причем милиции это тоже понравилось, хотя и не сразу, мне даже пришлось обратиться за помощью к своему куратору из КГБ. Но когда начальник городской милиции пожаловался, что «у него просто людей нет охрану такую обеспечивать», уже на следующий день «сверху» пришло новое штатное расписание с десятком дополнительных милицейских должностей, и все сразу стали счастливы.

А Эльвира Андреевна желаемого результата достигла: Екатерина Алексеевна, выслушав мое имя-фамилию, на некоторое время зависла – и я успела к ним подойти. И ответить на ее вымученный вопрос: «это кого вы так обозвали?»:

– Это Эльвира Андреевна никого не обозвала, просто у меня фамилия такая. И имя.

– Ну… хорошо, а у вас есть разрешение на исполнение… на публичное исполнение музыки требуется разрешение Минкульта!

– Я – член Союза композиторов, и по положению имею безусловное право свои произведения исполнять, в том числе и публично. А сейчас у меня состоялся самый первый концерт в СССР, и, насколько мне известно, Андрей Андреевич его одобрил: все же первое исполнение в нашей стране произведений очень известного за рубежом композитора, то есть меня. А так как я еще по совместительству в МИДе работаю, то мне достаточно разрешение собственного министра.

– Что значит «первый в СССР»? И где это за рубежом вы «очень известны»?

– Мои произведения постоянно исполняются в странах Западного полушария, что серьезно повышает авторитет Советского Союза в этих странах. Очень серьезно: насколько мне известно, мои произведения ежедневно исполняются сотнями коллективов музыкантов, а на пластинках в Аргентине, Бразилии, в Мексике, США и в Канаде, ну и странах поменьше, они вышли тиражом свыше пяти миллионов экземпляров. Насколько свыше, я не в курсе…

– Так, а почему об этом у нас в министерстве ничего неизвестно? Кто вам вообще дал право свои пластинки там издавать?

– Про министерство я ничего сказать не могу, а распространением моей музыки в западном полушарии занимается моя бабуля… аргентинская бабуля: она сама известный дирижер, а так как я с точки зрения тамошних законов еще несовершеннолетняя гражданка Аргентины, именно она и управляет всеми правами на мою музыку. За границей она управляет…

– Вы – гражданка Аргентины? А почему… – она с негодованием повернулась к Эльвире Андреевне, но я постаралась ее гнев пригасить:

– Я гражданка СССР, причем здесь вполне уже совершеннолетняя, но еще я и гражданство Аргентины имею, что помогает моей работе в МИДе. Но так как в СССР я вернулась недавно, то даже на полный концерт музыки написать не успела, а тут исполнялась лишь та, которую я уже здесь написала.

– Что значит «недавно»? Как я поняла, все первое отделение исполнялась ваша музыка, а это композитору работы на пару лет…

– Разные бывают композиторы. Я вернулась в СССР в это лето, а музыку детям давать начала только в сентябре…

– Так, секундочку, дайте эти новости обдумать немножко… То есть тем, что сейчас тут исполнялось, ваша бабушка распоряжаться права уже не имеет?

– Они пока этого даже не слышала. Но мне эта музыка самой понравилась, и если я захочу ее выпустить на пластинках… Бабуля Фиделия инструменты для нашего ансамбля за свои деньги покупает, ей дополнительные деньги точно не помешают: в школе, где я работаю учителем, родители очень недовольны тем, что я других детей в ансамбль не принимаю, но у меня на большее количество детей просто инструментов нет!

– Инструменты… инструменты министерство для вас купит, тут расходы невелики. Те же скрипки – ну сколько они стоят? Даже хорошие рублей двадцать семь, если я не путаю, да и остальное…

– Извините, Екатерина Алексеевна, я не могу допустить, чтобы мои дети играли на дровах. А хорошие скрипки все же стоят несколько подороже…

– И сколько, по вашему?

– У меня четыре скрипки Страдивари, их бабуле удалось купить действительно не очень дорого, от семидесяти восьми тысяч долларов до ста десяти за штуку. Две Гварнери, по девяносто тысяч, альт Амати за семьдесят две. Да и духовые… вы представляете, сколько стоит платиновая флейта? А у меня в оркестре таких три штуки… пока.

– Вы… вы шутите?

– Какие уж тут шутки, охраной инструментов даже КГБ вынужден заняться, что само по себе сильно мешает репетициям.

– Я думаю, что ваши инструменты…

– Они не мои, они являются собственностью бабули, она мне их просто поиграть дала… ненадолго.

– Жаль… но если мы захотим вашу музыку выпустить на пластинках в СССР…

– Я возражать не стану, если выпуск будет на тех же условиях, что и для других музыкантов. Правда, все же с одним дополнительным условием.

– И каким же? – видно было, что я своим упоминанием бабули успела обломать сразу несколько пришедших в голову Фурцевой затей и она все еще обдумывала «разные варианты».

– На пластинках обязательно указывать, кто является автором музыки и слов. Но так как полностью мое имя ни на какую пластинку не влезет, пусть там ставят одну мою фамилию.

– Ну, если вы так просите… я согласна на это условие, – довольно усмехнулась руководитель советской культуры.

– Вот и отлично! А теперь, с вашего позволения, я пойду: надо все же за инструментами проследить…

И уходя, я услышала, как Фурцева у директрисы спросила:

– Что ей так фамилия-то уперлась? Кстати, какая? – а после тихого ответа Эльвиры Андреевны министерка просто взревела: – Что?! Вы это серьезно?!

А я, проходя по фойе, услышала, как одна зрительница с довольным видом говорила другой:

– Теперь мы можем всем хвастаться, что пели в одном хоре с Фурцевой.

– С какой?

– С министром культуры, это она там, на первом ряду сидела…

– Да ты что?

Неделю после концерта меня никто не трогал, а затем по мою душу приперлись люди из «Мелодии», которые получили распоряжение по выпуску «моей» музыки на пластинках. Но за эту неделю мне успела придти еще одна «посылочка» от бабули, поэтому переговоры с пластиночниками прошли для них необычно:

– Вы что, смеетесь? Я не потащу детей в вашу задрипанную студию!

– Но есть указание товарища Фурцевой…

– Она что, велела детей к вам тащить? Вы головой-то своей подумайте: они в вашей студии просто не поместятся! Давайте так сделаем… у вас какие магнитофоны в студии используются?

– А вам какая разница?

– Такая: я вам готовые фонограммы просто на пленке принесу. И поверьте, у меня они получатся куда как лучше, чем вы сами сделать сумеете.

– Вы хоть понимаете, о чем говорите?

– Я-то понимаю, а вот вы… давайте пройдем, я вам кое-что покажу… вот сюда заходите. Ну, как?

Бабуля мне прислала новейший микшерский студийный пульт со всей необходимой обвязкой и с пятью разными студийными же магнитофонами. А так как я вообще-то по профессии была схемотехником и понимала, что там к чему, то уже придумала, как все это железо прилично так улучшить (для чего американских транзисторов у бабули заказала с полтонны). Правда, быстро такое проделать было все же нельзя, но я-то точно никуда не спешила. То есть спешила, но все равно «время еще было»: я зарубежников собиралась грабить начиная года так с шестьдесят седьмого (то есть их произведения воровать, с шестьдесят седьмого появлявшиеся), и уж минимум год на «железо» у меня точно был. Правда «мелодиевцам» я про грядущие улучшения даже говорить не стала, им и увиденного хватило, чтобы больше не возникать, и мы договорились, что к началу февраля я им фонограммы передам.

Но полностью отдаться творчеству сразу не получилось: следом за «музыкантами» ко мне приперлись деятели телевизионных уже искусств: Фурцева решила, что выступление детишек нужно перед Новым годом по телевизору показать. По счастью, показывать телевизионщики решили все уже в записи, и пришлось с ними крутиться в ДК, где они всю свою аппаратуру с матюгами устанавливали. То есть они и на аппаратуру свою соответствующие слова изрыгали, и на меня тоже: я у них потребовала все микрофоны подсоединить к своему пульту – а они к нему по параметрам не подходили. В конце концов и эту проблему решили: у меня разных микрофонов уже сотни три имелось, но нервы мы друг другу попортили изрядно. То есть я им попортила, а они только думали, что попортили и мне: я, чтобы лишних переживаний не переживать, просто включила «данную мне чучелкой безэмоциональность» – что, мне кажется, телевизионщиков еще сильнее бесило. Однако, когда запись прошла, все они – и техники, и ведущие концерта – ко мне подошли с выражением глубокой благодарности. Причем совершенно искренней…

А Николай Николаевич Месяцев к новогодней программе телевидения тоже отнесся «творчески». Все же председатель Гостелерадио сам когда-то был чекистом, а их «бывших» не бывает, и ко мне он (лично, особо это не афишируя) относился как к «коллеге». И сам приехал к нам к ДК на запись концерта посмотреть – а затем принял «волевое решение». И тридцать первого декабря в шесть вечера по центральному телевидению начался концерт оркестра «Барабаны Страдивари». А закончился он в половину одиннадцатого (да, я много всякого навспоминать успела и детишкам «передать»). А вот что началось уже с первого января шестьдесят шестого, мне уже вспоминать хотелось не очень. Впрочем…

Глава 6

Первого, часов в шесть вечера, у меня раздался звонок телефона. Я подняла трубку и услышала:

– Гадина? Это Николай Николаевич, Месяцев то есть. У меня к тебе… и не только у меня несколько вопросов появилось, но они не для телефона. Ты завтра что делаешь? Дома сидишь? А ко мне заехать… хотя у тебя, наверное, после всех записей руки-ноги не шевелятся, ты как смотришь, если я сам к тебе заеду? Часиков в одиннадцать утра? Адрес я знаю, жди!

А утром второго, то есть в воскресенье, когда мне хотелось вообще весь день из кроватки не вылезать, Николай Николаевич ко мне приехал и рассказал много нового и интересного. Причем он изо всех сил старался рассказывать так, чтобы меня – юную девушку – все же в краску не вгонять. А так как рассказ его был весьма эмоционален, то я – на основании небольших запинок в его речи – всю картину смогла себе представить в лицах и красках. И картина выглядела… обворожительно.

Ему после обеда первого января позвонил наш Дорогой Леонид Ильич и у них состоялся примерно следующий разговор:

– Коля, {женская профессия, не утвержденная Комитетом по труду}, вы там у себя на телевидении совсем {ментально изменились в худшую строну}? Это ты санкционировал концерт по второй программе?

– Я, Леня, но все приличное мы использовали для первой программы, расписали на весь день сегодня и на завтра. А решение было и по второй развлекательные программы без перерыва давать, вот и пришлось {выкручиваться}. А тебе что, концерт не понравился?

– Концерт-то понравился, а вот то, что вы детишек четыре с половиной часа отрабатывать заставили с одним перерывом на {пописать} – это уже беспредел!

– Да никто их четыре часа ничего не заставлял, весь концерт в записи дали, а записывали его две недели!

– Да? А кто мне жаловался, что на телевидении пленок к магнитофонам этим {нехорошим} {совсем} нет?

– Ну, я жаловался, но для этой записи нам всю пленку Гадина дала, у нее этой пленки {очень много}.

– А чего же ты ее так? И это кто у нас такой богатый?

– Я же говорю – Гадина, учительница музыки в тамошней школе. Фамилия у нее такая, и она как раз руководительница этого детского коллектива… по совместительству. Но фамилии – соответствует полностью.

– И ты поэтому на четыре с половиной часа эфирного времени расщедрился?

– Сам я выбрать, что показывать, не смог: мне всё понравилось, специалисты с телецентра тоже – так что показали просто все, что она успела приготовить, раз эфирного времени достаточно. То есть не все, повторы мы, конечно, убрали… выбрали лучшие исполнения в смысле.

– Коля, {все та же профессия}, я тебя не узнаю. Что значит «не смог выбрать», вы же на телевидении, наверное, заранее решили, что им играть?

– А вот {нет}, мы записывали все, что этой Гадине в голову приходило, а она каждый день что-то новенькое выдумывала. В концерте, между прочим, больше половины музыки и песен как раз те, что она за время записи и сочинила, а исполнение остальной классики… я, честно говоря, даже жалею, что мы не смогли все ее придумки в эфир выдать: ее детишки симфонию этого, Бетховена, вот, вроде пятую, три раза исполнили и все три раза по-разному. Но все исполнения одно другого лучше, хоть на Мелодии их на пластинках издавай. Еще одну вещицу, Вивальди какого-то, четыре раза – и ведь каждый раз иначе! А одну… она сказала, что это тот, кто самого Баха музыке учил, я фамилию забыл, так вот, его произведение детишки исполнили шесть раз: у них это было вроде разминки перед записью, но наши и это записать успели – и я специально наших инженеров попросил мне все эти записи на простой магнитофон перекинуть, чтобы дома потом слушать: там на самом деле оторваться невозможно!

– Ну, это-то я понял, сам, пока слушал их концерт, отойти от телевизора боялся. Я же не знал, что это запись, и чтобы не пропустить ничего… чуть не {описался} пару раз. А раз запись, то почему с пленками на Мелодию зайти не хочешь?

– Я бы зашел, но во-первых, это уже не моя епархия, там Екатерина Алексеевна всем заправляет. А во-вторых, у нас-то больше картинка пишется, а звук – какой получится… хотя… надо бы снова с этой Гадиной связаться: там весь звук через ее пульт шел, а у нее магнитофонов разных {более чем достаточно}…

– Так… погодь секундочку… мне тут подсказывают, что вы запись вели в каком-то чуть не сельском клубе… откуда там разные магнитофоны и пленка для телевидения? И пульт какой-то…

– Не в сельском клубе, а во дворце культуры… внекатегорийный дворец, между прочим, а пульт и магнитофоны – они даже лучше, чем те, что на Мелодии стоят, но это как раз Гадина.

– Про Гадину я уже слышал.

– А у нее бабка – аргентинская миллионерша и тоже музыкантка известная, она внучке вот все это поиграть на время и дала.

– Миллионерша, говоришь?

– Судя по всему, {очень даже} миллионерша: у Гадины в оркестре только скрипок Страдивари четыре штуки, а милиция, которая эти инструменты охраняет, говорит, что скрипки у нее – инструменты не самые дорогие.

– Милиция? С какого {рожна}?

– По просьбе Комитета нашего… то есть не моего, а того самого, и Гадина, кстати, сама там консультантом числится. А еще она у Андрея Андреевича вроде советником по Латинской Америке…

– Учительница музыки? Ты, видать, на праздник {выпил лишнего}… ладно, позвоню, когда протрезвеешь.

– Да я вообще не пил: опять язва обострилась. А… вот ты о чем: все так оно и есть, можешь сам им позвонить и уточнить. Я – звонил…

– Хм… слушай, а ты можешь эту… Гадину ко мне в гости позвать?

– И когда? Она, конечно, в школе учительницей работает… по основному месту работы в смысле, у нее сейчас каникулы начинаются…

– Но у нас-то каникул нет. Сможешь – завтра после обеда, а нет… но лучше смоги, через неделю еще неизвестно что навалится, а завтра я точно отдыхаю.

Разговаривали мы у меня на кухне: я просто не рискнула товарища Месяцева приглашать в комнаты. Потому что приличного вида у меня сейчас была только спальня, куда посторонних мужчин не приглашают, в «большой» комнате у меня стоял сколоченный из досок верстак, на котором я всю «электронику» для оркестра приводила в божеский вид, а остальные комнаты из «докупленных» квартир вообще выглядели, будто там Мамай прошел: в них я ремонт собиралась устроить уже ближе к лету. А кухня была просторной (вероятно, дом вообще проектировали «под коммуналки» и кухня получилось больше шестнадцати метров), и я уже в ней относительный порядок навела: в соседнем магазине купила довольно приличный буфет (нежно-кремового цвета, сделанный из фанерных панелей с «сотовым» наполнителем из обычной бумаги), две табуретки, столик (тоже фанерный, но с покрытием из голубенького гетинакса, его было легко мыть мокрой тряпкой). И посуду я там же купила: хотя магазин и назывался «мебель», половину его занимали прилавки как раз с посудой. Так что я поставила на стол новенькие чашки, чай заварила и налила – и мы за чаем и поговорили. То есть говорил в основном Николай Николаевич, а я просто слушала его и в голове «восстанавливала картинку в лицах и красках». А когда он свой рассказ закончил, я еще с минуту просто «додумывала картинку», а товарищ Месяцев неторопливо пил чай. Но затем, видя, что я вроде на его рассказ вообще не реагирую, задал мне естественный в данной ситуации вопрос:

– Гадина, я вот что спросить хочу: где ты чай такой хороший купила? Я такой вроде в магазинах не видел, может, заедем по дороге? И еще: тебя можно как-то иначе называть, а то фамилия твоя… мне как-то даже неудобно.

– Я же вам и раньше говорила: можете обращаться ко мне по имени.

– Издеваешься? Я твое имя не то что запомнить, прочитать целиком и то не сумел!

– Не издеваюсь, но ведь имя не обязательно каждый раз целиком воспроизводить. Елена будет вполне достаточно, только именно что Елена, а не Лена: для испаноязычных это совершенно разные имена, примерно как Анна и Настя.

– Фу… гора с плеч, спасибо… Елена.

– А чай… вы таких коробок в продаже не видели потому что в СССР чай в серебряных банках не продают.

– А где продают? И сколько же такая коробка стоит? Кому в голову вообще такая мысль пришла…

– Это чай красный китайский, восьмого класса, тут серебряная коробка по отношению к чаю выглядит дешевле жестяной, в каких у нас индийский продается. С баллами чая все просто: один балл – увеличение цены в пять раз. В Англии самые дорогие чаи имеют баллы чуть больше шести, просто дорогие, пятибалльные стоят примерно пятьдесят фунтов за килограмм. А для восьмибалльных и золотая коробка покажется дешевкой, только в золоте чай хранить плохо, серебро гораздо лучше аромат сохраняет. Мне эту коробку – их в Китае вручную делают, и они вообще все разные – бабуля на Рождество прислала в подарок, еще одну обещала на день рождения – но она всё же деньги на пустяки тратить не любит, так что, думаю, не на следующий день рождения, а на двадцатилетие пришлет.

– А… я слышал, что у тебя бабуля… Как на двадцатилетие?! А сейчас-то тебе сколько лет?

– Пока восемнадцать, но ведь в СССР считается, что я уже совершеннолетняя?

– Ну… да, совершеннолетняя… но ты же вроде консерваторию закончила?

– Ага, бабулину. Это вроде советского ПТУ музыкального, просто название громкое. Я там год после школы отучилась – и уже с дипломом хожу.

– Но… но ты же музыку пишешь… и получше многих композиторов… это как?

– У вас бабушка есть? Она о вас заботилась?

– Ну… была…

– А вам от ее заботы спрятаться всегда удавалось? А у меня бабуля, между прочим, дирижер и директор консерватории. Так себе консерватории, да и дирижер из нее не ахти, но…

– Понял, спасибо за разъяснение. Только ты Лёне не говори, что тебе восемнадцать, он не поймет. В смысле, не поймет, как это телевидение тебя всю из себя такую на четыре с половиной часа в праздничный вечер в эфир пустило – и с меня голову снимет, а мне она дорога как память. Вот когда все наладится, то тогда… ну что, поехали? – понятно, что спрашивать, согласна ли я ехать к Леониду Ильичу, он даже и не собирался…

– А вы дорогу подскажете? А то я пока что с дорогами тут не очень знакома.

– Со мной поедешь, и обратно тебя тоже привезут. Ну что, пошли уже?

Машина у Николая Николаевича было хорошая: «Чайка», и я поначалу просто наслаждалась поездкой: все же с «Победой» ее было не сравнить. А потом – я вроде топографическим кретинизмом не страдаю, но куда мы ехали, я так и не поняла. Но не очень-то и хотелось: лично я ездить в гости к Генсеку не собиралась. А Николай Николаевич мне по дороге сказал, что «лучше о том, что ты к Лёне ездила, никому не рассказывать: он… Леонид Ильич то есть, очень не любит, когда люди знакомством с них хвастаются». Ну, я пообещала, что хвастаться не буду – и на этом тема исчерпалась. И мы в основном о музыке говорили, правда, с уклоном в специфику работы Гостелерадио: как лучше программы музыкальные компоновать, в какое время что людям в эфир давать, и вообще, что людям может больше понравиться. Ему это действительно было очень важно, так как народ-то, оказывается, радио слушал, но слишком уж «избирательно» – и ему на самом деле хотелось понять, почему народ больше всякие «голоса» слушать старается. В целом разговор оказался «взаимно интересным», хотя, боюсь, он со многими моими высказываниями был совершенно не согласен – но он ведь и сам сказал, что ему хочется «понять настроения молодежи», а я, по его мнению, «могла посмотреть на ситуацию непредвзято» как какая-никакая, но вроде как «иностранка».

А затем мы приехали на какую-то дачу, и там я встретила совершенно живого и бодрого «дорогого Леонида Ильича». Совсем еще не старого, довольно бодрого мужчину, одетого… ну, в общем, как-то по-домашнему, в легкие брюки и вязаную кофту поверх рубашки. А я, как последняя дура, приперлась в нему «в чем была», то есть в чем товарища Месяцева дома встретила: в белом брючном костюме. В Аргентине женщины-то в основном платья носят, а этот костюм я как раз «для поездки в СССР» купила: зимой-то в платье холодно. Впрочем, и костюм этот на ватник мало походил: «100% полиестр», я такой сразу полюбила за то, что в нем и летом не жарко, и зимой не холодно. Но он-то у меня один был всего (то есть еще я парочку таких же в «Березке» купила, но немного «на вырост», так как с размерами там было грустновато, и их требовалось в ателье немного подшить – а времени на это я пока так и не нашла). А этот и стирался легко, и высыхал буквально за пару часов, так что я его и в пир, и в мир… в смысле, и в школе постоянно носила, и во Дворце с детишками. И теперь вот и сюда в нем приехала…

– Вот, знакомься, Леонид Ильич, – представил меня Николай Николаевич, – это наша Гадина. То есть Елена… – он запнулся и я подсказала: – Александровна.

– Очень приятно, – отозвался Генсек, и посмотрел на меня как-то… недоверчиво. – А на концерте по телевизору вы вроде несколько иначе выглядели…

– Да я на концерте вообще никак не выглядела, – машинально ответила я, а Николай Николаевич тут же мой ответ «развернул»:

– Там не она была, это ведущая из нашего телецентра мелькала, мы ее поначалу хотели поставить произведения объявлять…

– А чего она тогда не объявляла?

– Объявляла, но не все, и поэтому мы все объявления совсем вырезали: там больше половины, ну, что Елена насочинять успела, никак не называлось, ну и вот. А Елена… Александровна у нас сверкать… в общем, не любит она на экране светиться. И, думаю, правильно делает, – чуть ли не рассмеялся товарищ Месяцев, – попади она на экран, никто бы на детишек и не взглянул.

– Это ты очень точно заметил, – рассмеялся Брежнев, но почти сразу снова перешел на серьезный тон. – Я вот что спросить хотел: мне товарищ Месяцев сказал, что вы половину музыки написали, пока запись концерта шла, но ведь ее с оркестром и репетировать нужно довольно долго. Когда вы все так хорошо отрепетировать-то успели, и…

– Да чего там репетировать? Детишки в подавляющем большинстве очень талантливы, я им просто новую вещь показывала, говорила, что от них жду – а дальше они уже сами ее исполняли как ее понимали. И из-за этого, кстати, они все произведения каждый раз исполняют немного по-разному: дети все же, они все время стараются что-то новенькое добавить.

– Ну… да. А где вы в своем городе, довольно небольшом все же, столько талантливых детей разыскали? Ведь это…

– Никого я не искала, это школьники из пятых классов той школы, где я учителем работаю. Не все… в смысле, не все пятиклассники, некоторым музыку играть стало не очень интересно, но пока еще большинство интерес не потеряли, вот с ними мы запись и провели.

– Из одной школы? Что же это за школа-то такая?

– Обычная школа, в городе таких, если я не ошибаюсь, двенадцать.

– Уж не хотите ли вы сказать, что такой оркестр вы можете организовать в любой школе?

– Могу, конечно, но не хочу. Но не хочу потому что тогда другим детям на концерты ходить будет неинтересно, а еще больше не хочу, потому что другие дети не захотят уже всерьез музыкой заниматься, в тех же музыкальных школах или в разных студиях.

– И стране просто столько оркестров не нужно будет, ведь если все дети во всех школах музыкантами станут, то кто тогда работать-то пойдет?

– Да не волнуйтесь вы, Леонид Ильич, в музыканты очень мало кто решит пойти. Пока это в новинку, детям интересно поразвлекаться, но они уже начали понимать, что это – довольно тяжелая работа, и очень скоро большая часть их с музыкой завяжут. Но мне и того достаточно, что они все же музыку понимать будут, и слушать не всякую ерунду станут в последующей жизни, а именно настоящую музыку.

– Интересное мнение… но, пожалуй, вы правы.

– Я тоже думаю, что права: мне после записи этого концерта уже половина школьников сказали, что они больше выступать не хотят.

– Понятно… хотя и жаль. А я вот тогда о чем спросить хочу… – Брежнев ненадолго задумался, а затем продолжил: – Вы ведь комсомолка?

– Нет.

– То есть вы уже в партии состоите?

– Ну, в некотором смысле, да.

– Тогда у меня будет для вас партийное поручение…

– Не будет.

– Извините, не понял?

– Я в партии состою, но не в вашей. Я вообще-то член Исполкома аргентинской партии молодых социалистов-рикардистов, а у нас участие в нескольких партиях Уставом не предусматривается.

– Социалистов, говорите… ну, это неплохо. Тогда у меня к вам просьба будет, просьбы-то ваш Устав выполнять не запрещает?

– Слушаю вас внимательно… и постараюсь ее исполнить, ну, если это будет в моих силах.

– Вы самостоятельно написали очень хорошую музыку, и несколько песен неплохих… то есть очень хороших песен. А вы не могли бы написать песню для нашего участника музыкального фестиваля в Сопоте?

– Нет, и причин две. Первая: в Аргентине поляки считаются… в общем, у меня еще не прошло с детства воспитанное к ним отношение. А во-вторых, я не пишу попсу. Пробовала, не получается, то есть что получается, самой слушать противно.

– Попсу? Это что такое… а, понял. Жаль, очень жаль. А к нашим праздникам? Что-то торжественное, но такое, что народ с удовольствием слушать будет? Это у вас получается, я сам это слышал и видел. Например, для ансамбля Александрова.

– Я пишу музыку для детей. Не в том смысле, что детские песенки, а в том, что исполнять ее будут именно дети из моего ансамбля: просто я знаю, что они могут исполнить, а что нет. Но я уверена, что написанное мною тот же ансамбль Александрова будет полгода репетировать – и у них все равно получится плохо. Не в том смысле, что плохо, а в том, что не так как надо, не так, как я ее слышу. Неправильно ее исполнят, и люди ее как раз с удовольствием слушать не будут.

– Интересно вы рассуждаете, хотя вам, как композитору, наверное виднее. А к каким ближайшим праздникам вы с вашими детьми сможете такие произведения подготовить?

– Да к любым, то есть до лета которые будут: летом-то дети на каникулах разбегутся.

– Ну, ловлю вас на слове. И первого выступления буду ждать… да как раз двадцать третьего февраля, успеете?

– Это у нас что будет, среда? Если концерт будет после обеда… еще детям все же приехать нужно будет туда… а где концерт-то будет?

– В КДС, и начнется он в шесть, так что дети успеют, мы их сами туда привезем, так, Коля? А после концерта мы, конечно же, их по домам развезем, с подарками… Ну что, договорились?

– Почти. Одно условие: никаких репетиций, никаких «предварительных показов». Потому что дети…

– Что дети?

– Они в первый раз играют замечательно, но они же дети, им все быстро надоедает. И уже второе исполнение той же вещи получается скучным и невыразительным, а от третьего просто уши вянут. Я же не случайно им даю классику каждый раз в новой аранжировке: мне хочется, чтобы произведение прозвучало именно на отлично!

– Ну… Николай Николаевич, ты этой очень уверенной в себе юной даме доверяешь? У тебя же из КДС прямая трансляция пойдет.

– Лень, я на их записях концерта почти неделю сидел, и у нее ни разу что-то плохо не выходило, даже не очень хорошо не выходило. А раз она говорит, что детям нужно дать право именно первого исполнения… лично я бы дал, не задумываясь.

– Вот и ладушки, ты им… ей это право сам и дашь. И за результат ответишь!

– Елена, вы меня точно не подведете? – уже когда мы ехали обратно в мой город, поинтересовался товарищ Месяцев. – Я, конечно, вам полностью доверяю, но ведь дети…

– Дети – цветы жизни. И они, как правило, ароматы источают приятные. Возможно, не всегда привычные…

– Это точно! – рассмеялся Николай Николаевич. – Я, когда увидел, как у тебя на сцене детишки в три барабанных установки лупят, поначалу подумал, что… Но ты детишек-то куда как лучше меня понимаешь, у тебя с ними разница в возрасте лет пять всего?

– Шесть, а в таком возрасте и год – уже много. Но вы правы, я еще не забыла, каково это – быть пятиклассником.

– Во-во! И ты у нас безусловно молодец, а если тебе какая помощь потребуется, то телефон мой знаешь, звони без стеснения.

– Да, мне небольшая помощь нужна, но не от вас. Хотя… а ведь вы действительно можете мне серьезно помочь! Отправьте руководство Мосфильма в Аргентину, фильм какой-то их аргентинцам показать, я с бабулей договорюсь, она под это дело кинотеатр какой-нибудь не самый захудалый арендует. Пусть покажут, например, «Вызываем огонь на себя»: он же телевизионный…

– Это зачем? В смысле, а тебе-то какая корысть?

– А за это они мне дадут поносить их швейный цех: вы же видели: пионерская форма – она неплохо выглядит, но мои пионеры в основном не из самых богатых семей, их приодеть правильно к концерту, в парадные костюмы одеть…

– Боюсь, что у Гостелерадио на такое валюты просто нет, я бы рад, но…

– Валюта… аргентинские деньги – вообще не проблема, бабуле за мои песни каждый день поступает больше, чем на такую поездку потребуется, она там все оплатит.

– Да, я вот все спросить хотел: а какие ты такие песни написала, что их там каждый день, как ты говоришь, сотни раз исполняют?

– Поминальные, для похорон и поминок – а люди, к сожалению, постоянно толпами умирают. Я их в память об отце написала, а люди прониклись…

– Ясно… извини. Но тогда я их поездку организую, а вот ткани нам на костюмы – это все за счет моего комитета будет, и не спорь! И зарплата швеям мосфильмовским. Много ли там шить?

– Много, минимум по паре костюмов каждому. Если целое отделение отыграть, то… ведь это праздник, одежда должна соответсвовать.

– Ты что, на целое отделение музыку написать успеешь? Это же час, не меньше…

– Ну за две недели я на три часа написала, какие проблемы?

– Ну да, у вас, молодых, все просто. Но у тебя действительно получается просто… ладно, приехали. И, думаю, встретимся уже в КДС… и верю, что ты не подведешь! Спасибо тебе…

Леониду Ильичу я насчет партии не наврала, я действительно была членом исполкома этой самой партии. Маленькой, мало в Аргентине известной: ее официально зарегистрировать когда-то Алехандро через свои связи помог. Партия была хорошо известна лишь в моей школе: в нее принимали только девочек-учениц школы, начиная с седьмого класса, а «социализм» выражался в том, что девочки на совершенно социалистических принципах зарабатывали какие-то деньги и на них покупали для школьных обедов всякие торты и пирожные. И в партии даже рядовых членов не было: в ЦК партии выбиралось по одной девочке из каждого класса и члены ЦК занимались тем, что придумывали способы заработка, а все остальные девочки были как раз членами исполкома и исполняли… ну то, что для заработка и требовалось. Я, например, там занималась отправкой в ближайшие магазинчики девичьих поделок и забирала оттуда выручку… Да, а членство в партии автоматически заканчивалось не с окончанием школы, а когда человеку исполнялось девятнадцать (или когда она замуж выходила, что случалось чаще) – но, думаю, такие подробности Леониду Ильичу были бы неинтересны. Да он и не спрашивал…

К новому концерту мне и готовиться пришлось… по-новому: все же большинство моих пятиклашек действительно очень устали на записи новогоднего концерта и продолжать играть в эти игры больше не захотели. Не потому, что музыка им разонравилась, а потому, что они поняли: ни на что другое времени просто не остается – а у детей-то разных интересных занятий просто море! Так что, когда я собрала желающих еще раз «выступить всерьез», их собралось меньше двух десятков человек. Но это пятиклассников столько осталось, а в школе желающих было столько, что я отмахиваться от них не успевала. И, подумав, я организовала новую команду, взяв в нее полсотни восьмиклассников, еще с дюжину вообще десятиклассников, а из них добровольцев мало было, так что я брала всех парней, которые согласились в мероприятии поучаствовать. А парни мне потребовались, так как мне для концерта были нужны именно настоящие «мужские» голоса: все же праздник-то именно Советской армии намечался! А среди взрослых девочек… пятеро восьмиклассниц мне уже подошли «по стати», а все остальное я в них впихнуть точно сумею. Под конец подготовки, уже в феврале, я, прикинув размеры зала в КДС, подгребла еще и всех шестиклассников: среди этих «отказников» не нашлось. А чтобы «полностью выбрать квоту», которую мне чучелка установила, я и первоклашек добрала «сколько влезло». То есть поначалу я все же не совсем была уверена в том, что смогу управлять «полным составом», но после пары «проб» поняла, что сомневалась зря: девчонки у меня запели – оперные дивы от зависти сдохнут, причем все, да и парни не подвели – и двадцать третьего вся команда (на десяти специально выделенных автобусах) отправилась в КДС (куда все мои инструменты еще в понедельник перевезли).

Конечно, Александра Пахмутова – гений, и муж ее – тоже… как поэт-песенник не самый паршивый. Но мне нужно было товарища Месяцева не посрамить, а, как говорил товарищ Горький, если от многого взять немножко, это не кража а просто дележка – вот я и поделилась с величайшим советским композитором. Совесть меня, конечно, немного мучила, но я с ней все же договорилась – и концерт детишки открыли песней «И вновь продолжается бой». Немного вроде не по теме, но песня молодежная и про Ленина в чем-то, а уж правильно музыку сыграть (в сопровождении симфонического оркестра и с пятью уже ударными установками) – это мы умеем, нам такое по плечу. Надеюсь, что Александре Николаевне за такое стыдно не было бы, хотя я не совсем уверена, что исполнение в стиле хэви-метал-рок она бы полностью одобрила. Но мне-то было важнее, чтобы оно Леониду Ильичу понравилось…

Далее детишки в основном чисто инструментальную музыку исполняли, и зал после каждого номера яростно хлопал по несколько минут. А под конец первого отделения (с опозданием минут на пятнадцать против намеченного расписания) Светлана Жильцова, которую товарищ Месяцев по моей просьбе назначил ведущей концерта, объявила, что «теперь дети исполнят произведение, специально ими приготовленное к этому концерту». То есть объявила она это как-то невнятно – не в смысле речь ее невнятной была, она-то диктором телевидения от бога была, а смысл невнятный получился: непонятно было, то ли дети его сами написали, то ли просто выучили – но я ей специально такой текст подсунула. Она-то поначалу очень переживала: ведь дети-то на самом деле ни единой репетиции в КДС не провели, и было не совсем понятно, как они выступят – но когда Светлана Алексеевна поняла, что «все идет не просто хорошо, а великолепно», она немного расслабилась и выдала именно подготовленный мною текст.

Ну, выдала и выдала, и спокойно отошла к кулисам. А детишки глубоко вздохнули и выдали народу музыку. В прямом эфире выдали, на всю страну: концерт во Владивосток впервые транслировался через спутник «Молния» – и вся страна буквально прилипла к телевизорам. А первоклашки, одетые в «военную форму», очень дружно затопали сапогами – им оказалось несложным даже настоящие кирзачи подобрать «первоклашечных» размеров. И заранее «подготовленные» восьмиклассницы тоже в форму оделись, хотя и не совсем как бы советскую. И вся страна, в едином, так сказать, порыве, услышала божественные звуки Советского марша из Red Alert в «концертном» семиминутном исполнении. С «оригинальными» словами…

Глава 7

Мало кто знает, что… Обычно с этих слов в моем прошлом будущем начиналась самая тупая реклама или заголовки постов недалеких блогеров, но иногда за ними действительно следовали вещи малоизвестные, просто нафиг никому неинтересные. Однако иногда кое-что малоизвестное знать все же следовало, и я как раз в такую ситуацию и попала: детишкам-то предстояло выступать в Большом зале Кремлевского Дворца Съездов, а он имел свои непередаваемые особенности. Этот зал вообще был шедевром акустики: даже если бы все стены в нем, а так же пол с потолком обили бы пробковыми пирамидками, он вряд ли стал бы более «глухим». Но я думаю, что советские архитекторы его специально таким сделали, и причин тому было несколько. А первой было то, что зал получился очень большой, и звук со сцены до последнего ряда доносился бы больше трети секунды – а человек так устроен, что он рассинхрон видео с аудио и в четверть секунды замечает, а многим людям и ста пятидесяти миллисекунд достаточно, чтобы чувствовать физический дискомфорт.

Но нет таких крепостей, которые бы не смогли – и советские уже электрики очень даже смогли. Не знаю, как там было в веке двадцать первом (я последний раз в КДС еще при советской власти попала, на новогоднюю ёлку), а сейчас решение было выбрано просто гениальное: в ручке каждого кресла стоял маленький динамик, который очень тихо транслировал звуки со сцены. Очень-очень тихо, чтобы услышать, что звук доносится из ручки, нужно было бы к динамику ухо приложить, заткнув другое пуховой подушкой – но в КДС с подушками не пускали, а динамиков в зале было шесть с чем-то тысяч, так что звук в зале шел не со сцены, а «с пола», снизу вверх равномерно по всему залу – и люди никакого рассинхрона не замечали за отсутствием оного. А так как зал на самом деле был абсолютно глухим, то звук со сцены до них не доносился и никакой реверберации в зале не возникало, так что акустика для такого огромного зала получилась воистину идеальная, но принципиально «монофоническая».

Однако было одно место в зале, где динамиков даже не предполагалось: это «временные» ряды кресел в партере непосредственно возле сцены, куда рассаживали самых важных гостей – и вот они слышали именно то, что звучало на сцене. И – в отличие от остальных зрителей – для них и вся стереофония исполнения была доступна, а если правильно расставить мониторы, то «важные персоны» могли и слова песен, исполняемых хором, разобрать – в отличие от зала, куда звук шел «усредненный», с парочки стоящих на сцене микрофонов не лучшего качества. А у меня-то задача была «понравиться Леониду Ильичу», который, по словам товарища Месяцева, сам решил посмотреть на то, как детишки выступают, и я мониторы все «правильно расставила». Ну а раз он решил сам посмотреть, то и посмотрит, и послушает, в полном, так сказать, объеме…

Свой пульт я поставила так, чтобы мне было видно через специальную дырочку в кулисе зал, и поставила на стоящий рядом электрофон порядком запиленную пластинку. Ее я специально в какой-то «студии звукозаписи» для этого концерта сделала, на ней было записано «три минуты тишины», а затем я ее еще пару десятков раз на старом патефоне прокрутила – так что нужный фоновый звук получился просто замечательным. А когда Светлана Алексеевна объявила «последний номер», я с любопытством стала смотреть на Леонида Ильича. И когда рабочие сцены выкатили в центр пианино (вот когда мне все же пригодился школьный инструмент с его «корявым» звуком), он заулыбался, а когда на сцены вышла первоклассница, севшая за инструмент и первоклассник с гармошкой, он вообще в улыбке расплылся. Я запустила пластинку, дала сигнал детишкам – а Леонид Ильич так с широкой улыбкой на устах и сидел, пока детишки играли минутное вступление, разве что несколько недоумевая от «качества звука». Но я же не просто так на микрофоны в пианино и на гармошке фильтры поставила на четыре килогерца, и звук, как и положено, был «качеством, не уступающим старому патефону».

А когда вступил оркестр, улыбка у Брежнева исчезла – но он тут просто с некоторым удивлением музыку стал именно внимательно слушать, ну а когда старшие мальчишки запели, я поняла суть фразы «весь превратился во внимание». Ну да, мало кто знает, что… то есть очень мало кто знает именно оригинальный текст Советского марша, и даже мне со своей, чучелком данной уникальной памятью, потребовалось некоторое время, чтобы его вспомнить. Но я вспомнила – и сумела «поразить дорогого Леонида Ильича в самое сердце»: когда он услышал, что поют детишки, на лице его отразилась крайняя степень недоумения, ведь слова-то, по большому счету, вообще казались бессмысленными и вдобавок с трудом их получалось «уложить в музыку»:

Наш Советский Союз покоряет весь мир

Как огромный медведь на Востоке.

Овцы бродят бесцельно, без всяких забот

Но на охоте Советский медведь наш.

Но детишки «слова в музыку уложили», и тут вступили девочки:

Наше братство - хорошая жизнь,

Наша щедрость ни с чем не сравнится.

Все кто с нами – сильны, все кто против, держись

Чтоб нам всем не пришлось потрудится.

Недоумение с его лица спало, причем, скорее оттого, что на сцену, маршируя и яростно топая сапогами, вышли девочки-первоклашки в «солдатской форме», которые, повернувшись к залу, с самыми зверскими физиономиями стали петь следующую часть «гениального марша»:

Все народы, не стоит того,

Чтобы мы превратили вас в пепел.

Благодарны вам, низкий поклон,

От самой могущественной в мире.

Причем на второй фразе они сменили зверский оскал на широкие улыбки и действительно поклонились (причем «волной» и не прекращая пения). И Брежнев расслабился: все же чувство юмора у него было неплохое. И я тоже «расслабилась», поэтому «выпустила» на сцену следующую группу школьников. Одетых медведями, в красных в белый крупный горох жилетках, в ушанках с утрированно большими звездами, держащими в одной лапе балалайки, а в другой…

Бутылки высотой в три четверти метра с узнаваемыми бело-красно-золотыми этикетками мне сделали из плексигласа в бутафорском цеху «Мосфильма», правда, всего четыре штуки, поэтому с бутылками вышло всего четыре «медведя», а остальные восемь вышли с муляжами автоматов. И когда они вприпляску и вприсядку, размахивая «атрибутикой» выходили в центр сцены, среди публики уже начали раздаваться смешки. Ну а когда хор запел уже «привычный» большинству людей куплет из третьей части Red Alert, в зале просто началась истерика. Но началась она не только в зале, стоящая рядом со мной Светлана Алексеевна слегка так побледнела и тихо мне сообщила (меня ей представили как «руководителя ансамбля» перед самым началом концерта):

– Вас, Елена Александровна, расстреляют еще на пороге этого зала, – а затем, подумав немножко, добавила: – И меня тоже, но это будет лучшим исходом…

Однако народ в зале происходящее на сцене несколько иначе оценил, а когда заржал аки конь «и лично Леонид Ильич», зал уже сдерживаться не стал. Ну а когда отзвучала кода, все дождались, пока первоклашки, опять дружно маршируя и усиленно топая своими кирзачами, не выстроились по бокам оркестра с хором – и только тогда разразились бешеными аплодисментами…

Занавес давали четыре раза, а когда после третьего его открытия «медведи» сняли «головы», истерика в зале стала еще более буйной, ведь под медвежьими головами обнаружились головы девичьи, причем (я специально их так нарядила) с большими бантами. В общем, народ повеселился от души – но, наконец, и это закончилось, когда Светлана Жильцова после четвертого закрытия занавеса вышла на сцену и объявила перерыв. Она уже успела в себя придти и рукоплещущего Брежнева тоже увидела – но, когда Леонид Ильич в сопровождении Николая Николаевича в этом перерыве зашел к нам за кулисы, она снова разволновалась, тем более, что Брежнев сразу именно к ней и направился. Но зря она это сделала:

– Светлана Алексеевна, вы были прекрасны! – первым делом сообщил ей Генсек, – наверняка ведь знали, что объявляете, но от смеха и слова не перепутали, и с ног все же не свалились. Да вам за такое минимум медаль положена! Николай Николаевич, ты мне представление завтра занеси на товарища Жильцову. А тебе, Гадина… я еще подумаю: уж и не помню, когда так смеялся. Но музыка хорошая, ты ее отдельно запиши, мы пластинку выпустим. И ноты, ноты не забудь, пусть этот марш все военные оркестры играют. И всего остального тоже, а то знаю я тебя, музыку писать – так первая, а ноты… мне уже Екатерина Алексеевна жаловалась, что нот от тебя не дождешься.

– Пусть Екатерина Алексеевна в ВУОАП зайдет, я все свои сочинения регистрирую – а без нот там музыку не принимают.

– Ну, Гадина… ладно, не присоединишься к нам на предмет перекусить?

– Нет, мне же инструменты собирать надо.

– Ну, смотри… – а Николай Николаевич из-за спины Брежнева мне показал кулак, хотя я и не поняла, почему.

– За что он вас так? – несколько испуганно поинтересовалась у меня Светлана Жильцова, когда начальство нас покинуло.

– Как так?

– Ну, Леонид Ильич вас… обозвал…

– Нет, – тут уж я рассмеялась, – это он меня просто по фамилии назвал. Фамилия у меня такая: Гадина. А по имени… товарищ Месяцев мое имя даже прочитать целиком не может, уж больно оно длинное.

– Так вроде… мне сказали, что вас зовут просто, Елена Александровна.

– Это меня так ученики мои зовут, потому что они тоже имя целиком произнести не могут. Но это и не важно… мне интересно, куда мои лоботрясы делись, я же одна все инструменты не унесу.

– Их работники КДС в туалет повели, сейчас вернутся. А можно спросить?

– Спрашивайте.

– Он сказал, что вам все ноты нужно записать… вы что, всю музыку для этого концерта сами написали?

– Если бы так! Ничего я не написала, я музыку только сочинила, а теперь еще недели две минимум потребуется эти закорючки рисовать. И ведь детишек помочь не попросишь, из всего состава только человек пять ноты знают, а они много не напишут, да и вообще им время для учебы нужно, а не чтобы своей «певичке» помогать авторские права защищать.

– То есть как, вы без нот музыку эту играли? И дети тоже? Но как же они смогли-то… да и играли они без дирижера…

– Дети, причем практически все – существа весьма талантливые, так что я им просто показывала, что играть – а уж дальше они сами разбирались, и сами решали, кто какую партию как играть будет. Собственно, поэтому у меня с ними никаких репетиций особых и не проводится: пока им интересно, они творят, а как надоедает… а детям-то монотонная работа быстро надоедает. Так что мы обычно делаем один прогон с полным оркестром – и для выступления этого хватает. Но только для одного выступления, они повторов страшно не любят – вот и приходится мне для них каждый раз что-то новенькое придумывать.

– А вы… но чтобы им показать… в оркестре-то десятки, наверное, разных инструментов, вы что, на всех играть умеете?!

– Ну да, и дети тоже. Но вы зря удивляетесь: на самом деле все дети у меня учатся играть только на двух инструментах, и этого вполне достаточно, чтобы они любую партию на чем угодно исполнить могли.

– Вы серьезно это говорите?

– Совершенно!

– А… вы не можете мне сказать, на каких именно нужно играть учиться? Ну, если это не секрет, конечно. Я бы, думаю, два инструмента освоить смогла…

– Никаких секретов в этом нет. Инструменты эти в разных странах по-разному называются, так что я не на названия внимание обращу, а на суть – потому что в разных странах они и немного по конструкции все же отличаются. Но если освоить типовой, скажем, инструмент, сделанный в одной стране, то на аналогичных, хотя и несколько иной конструкции, вы сможете точно так же играть, разве что пару минут потратите на то, чтобы в этих различиях разобраться. А типовых инструментов на самом-то деле два всего: одни музыкальные инструменты – со струнами, а другие – без струн. И как только вы игру на них освоите, то считайте, что музыка вам уже окончательно подвластна.

Светлана Алексеевна рассмеялась:

– И долго нужно осваивать эти… типовые инструменты?

– Вовсе нет, все же большинство людей в нашей стране уже знают, как на них играть…

– Думаю, что вы ошибаетесь, играть на музыкальных инструментах все же не очень много людей умеют, я имею в виду хорошо играть. Да и плохо тоже немногие умеют, а вы говорите, что большинство.

– А я не сказала, что они играть умеют, но они именно знают, как играть. Видели в фильмах, например, те же концерты по телевизору смотрели. Вот взять, к примеру, вас: вы же весь концерт смотрели на то, как детишки играют, значит вы уже знаете, как на всех этих инструментах играть. Знаете, просто еще не умеете, но научиться – дело вообще плевое. Тут другая проблема появится…

– И какая же? – Светлана Жильцова все же собрала волю в кулак и смеяться перестала. Но в глазах смешинки ей спрятать не удалось. А тут как раз детишки подтянулись и начали инструменты разбирать, ну, из тех, которые в руках унести было можно.

– Сейчас покажу, – ответила я и, повернувшись в покидающим сцену детишкам, позвала: – Афанасьев, Саша, подойди-ка на секундочку. Ответь тете: ты у меня в оркестре сколько времени занимаешся?

– Давно уже, наверное две недели… нет, три: я как раз с первого февраля к вам записался.

– И сегодня ты на скрипке…

– Нет, на альте.

– Неважно. Покажи тете левую руку, пальцы. Сильно болят?

– Терпимо. Я же, как вы учили, с перерывами, только три произведения всерьез играл.

– Свободен, и передай всем, пусть меня внизу подождут, в гардеробе: по автобусам я вас рассаживать буду, чтобы по городу им кругами не ездить. Вот видите, – я снова повернулась к Светлане Алексеевне, – у него пальцы еще, конечно, не изуродованы, но… Он сейчас концерт-то отыграл, потому что звуки из альта извлекать научился, а вот именно играть – еще нет. Для этого будут нужны долгие и продолжительные тренировки…

– Репетиции…

– Нет, именно тренировки: исполнение музыки – это тяжелая и, честно скажем, довольно нудная работа, требующая и приличной физической силы, и определенных навыков. А также и некоторой очень специальной подготовки: гитаристы, например, специально на пальцах себе в определенных местах мозоли нарабатывают – правда, как раз любители, не желающие всерьез тренировать мышцы, им так проще кажется. И это-то как раз и проблема: научиться правильно звуки извлекать – дело буквально минутное, а вот действительно музыку играть – тут и бездна терпения нужна, и огромное желание. Чтобы руки, как у Саши, не портились, нужно сначала месяца три потихоньку, по полчасика в день, именно тренироваться – но при этом тренировки не пропускать – а на это терпения очень немногим хватает. У меня в ансамбле из первого состава – ну, из того, который я в октябре на концерт выставила – сейчас осталось всего двадцать два человека, и из них тоже человек десять завтра уже отвалятся. И это – уже те, кто на самом деле очень хочет музыке научиться, а из нынешнего состава, в котором большинство просто на экране телевизора показаться мечтало, завтра две трети от меня уйдет.

Пока я это произносила, смотрела, как рабочие сцены все «тяжелые» инструменты переставили на вращающуюся часть сцены и они, вместе с «подставкой», на которой у меня хор стоял, медленно уползали за приподнятый задник, а потому, собственно, за языком своим и не следила особо. Но Светлана Алексеевна мой рассказ приняла, похоже, слишком уж близко к сердцу – и я даже не сразу поняла, из-за чего:

– Ужас! Вас же в график поставили на Восьмое марта, а если дети уйдут…

– Это кто меня куда поставил?

– Николай Николаевич лично, он сказал, что ваш ансамбль и восьмого выступать будет… здесь же. Мне снова приказано тот концерт вести…

– Ну надо же, без меня меня женили! Впрочем, сама я и виновата: пообещала сдуру любые праздники до лета обеспечить… Но вы не волнуйтесь, у меня еще седьмые классы не окучены, девятые, а малышей во вторых наберу… Выступим в лучшем виде!

– Вы… вы это серьезно?

– Конечно. На еще один концерт детишек хватит, и даже на два…

– У вас музыкальная школа? Ведь набрать столько детей, которые умеют так играть…

– Нет, обычная средняя школа. Но у меня еще две недели, я детей играть научу, это-то нетрудно… и вы действительно мне неплохую подсказку дали: старшеклассники-то действительно стараются гитары освоить, как струны звучать должны, уже немножко понимают… а аппаратуру я сделать всяко успею.

– В такое невозможно поверить. Я, наверное, попрошу меня от следующего концерта отстранить.

– Бесполезно: я Николаю Николаевичу ультиматум поставила, что выступать мой ансамбль станет только если вы ведущей будете. Мне очень нравится, как вы КВНы ведете и я уверена, что с вами и детям концерты играть приятно будет. А насчет поверить… вы на самом деле хотите научиться играть на, скажем, скрипке? Или предпочитаете что-то другое? Давайте так договоримся: после следующего концерта, то есть восьмого, я вас на полчасика заберу и играть на том, на чем сами захотите, научу. Ну а потом… сами решите, стоит ли это умение потраченных сил. А так как, насколько я знаю, у вас сыну всего четыре года, дам лишь один совет: для исполнения колыбельных выбирайте все же инструменты со струнами…

Тем временем ребятишки уложили в титановые кофры «итальянцев», я в свою сумку спрятала флейты (те самые, платиновые – платина-то пока еще заметно дешевле золота была, но вот из нее флейту изготовить было… ну очень дорого). И почти уже со Светланой Жильцовой распрощалась, но тут снова за кулисы зашли Брежнев с Месяцевым, и Генсек твердой поступью прямо ко мне направился:

– Гадина, мне тут Николай Николаевич сказал, что тебе годков-то всего лишь восемнадцать. Он мне наврал или как?

– Или как. Да, мне восемнадцать, я уже совершеннолетняя…

– Ну ты даешь! Совершеннолетняя… удивила, честно скажу, сильно удивила. Но если у нас такая молодежь… А насчет того, что у тебя восьмого марта концерт будет, он тоже не наврал?

– Разве может Николай Николаевич врать, как у вас язык поворачивается такое говорить!

Брежнев снова рассмеялся, махнул рукой и отправился в зал. А я, распихав школьников по автобусам, сама домой отправилась. Все на той же дедовой «Победе», но с эскортом из двух милицейских «Волг» с мигалками: советской милиции сказано было «охранять ценности», и они их и охраняли…

За две недели до следующего концерта случилось много интересных событий. И начались они уже двадцать четвертого: утром, еще до того, как я в школу собралась, мне позвонил «и лично Леонид Ильич»:

– Гадина, надеюсь, не разбудил? Надеюсь, что нет: тебе же на работу… Мне тут сказали, что ты скрипки свои драгоценные возишь на «Победе», которая едва на ходу не разваливается. Как смотришь, если правительство тебе «Волгу» подарит?

– Отрицательно смотрю: у «Победы» корпус из двухмиллиметрового листа, а на «Волге» я кузов могу пальцем пробить. Но мне бабуля специальную машину для перевозки этих скрипок заказала, и если мне ее удастся через таможню провезти…

– Специальная машина для скрипок? Ну уж буржуи, навыдумывали всякого, они бы еще отдельный автомобиль для перевозки смычков сделали. Ладно, считай, что вопрос решен, можешь бабушке своей телеграмму давать, пусть машину отправляет, когда она готова будет.

– Она уже готова… я тогда телеграмму ей вечером отправлю. А на таможне мне к кому обратиться, чтобы машину забрать?

– Ты думай, кому такие вопросы задавать! Ни к кому тебе обращаться не надо, ее тебе к дому подгонят, понятно?

– Спасибо! Только мне уже в школу бежать пора…

На этом мы разговор и закончили, а уже через три дня к моему дому подъехал огромный грузовик с прицепом и с него автомобиль для скрипок и сгрузили. Простой такой автомобиль, и даже недорогой – если по цене его со скрипками сравнивать. И я подумала, что хорошо, что Брежнев у меня не спросил, какую машину мне бабуля купила, а то бы хрен я ее здесь получила – потому что она приобрела всего-навсего Мерседес 600 Пульман W100, причем с «бронированной кабиной», всего-то за жалких тридцать две тысячи баксов. Ну, скрипкам в этой машине точно будет хорошо, тепло и уютно…

Слова, которыми я мысленно наградила бабулю, были совершенно испанскими, поэтому вслух я их в русском городе произносить не стала – но мне сильно повезло, что посмотреть, что же за «машину для скрипок» мне доставили, подошел и городской начальник милиции, который – внимательно оглядев двор и не увидев там огромного гаража – тут же предложил мне машину поставить в гараж расположенного неподалеку горотдела милиции: в него, по-моему, и несколько автобусов можно было легко загнать. Так что у меня за машину переживать необходимость пропала, и я до восьмого марта просто делала свою работу. То есть учила детишек в школе музыке, а в остальное время – собирала нужную для концерта «электронику». А когда мне надоедало дышать горелой канифолью, я снова шла в школу, спускалась в мастерскую к Ивану Петровичу и дышала свежими лаками. Наш трудовик мне на самом деле очень помог: он и деревяхи нужные достал, и с пятиклассниками из них настрогал с десяток маленьких электрогитар для первоклашек. Я тоже в процессе поучаствовала, устанавливая на первую лады, но когда Иван Петрович сам разобрался, как я это делаю, он у меня пилку отобрал и все остальное уже лично изготовил: оказывается, столяры и с металлом очень даже неплохо работать могут. А к гитарам всю электронику уже я делала – правда, при помощи уже других трудовиков (которые даже в штате школы не состояли: они в мастерской металлообработки работали, которая считалась «отдельным цехом» одного из городских заводов). И у этих «других» был свободный проход на свой завод, так что разные мелкие мелочи (вроде магнитиков для звукоснимателей) они мне там и изготовили…

Но это еще до двадцать третьего они все сделали, а сейчас я «работала с деревом» – и поначалу ко мне относящийся крайне скептически Иван Петрович как-то задумчиво сказал:

– А я-то считал себя мастером, но рядом с вами, Елена Александровна, я и на подмастерье не потяну…

– Глупости говорите, Иван Петрович, вы-то с деревом умеете работать, а я – так, по мелочи кое-что поправить могу.

– Ну да, конечно: я-то даже и не подозревал, что дерево так выгнуть в принципе возможно!

– Конечно, ведь вам в работе это и не нужно никогда было. Зато я никогда, хоть меня тут режь, табуретку простую сделать не смогу. И, кстати, планки такие тоже из куска дерева не сделаю, я просто не знаю, как это проделать. А вот готовую подправить – тут просто не руки нужны, а слух музыкальный – а вы же сами говорили, что у вас с детства были с медведями принципиальные разногласия.

– Какие? С какими медведями? Когда я такое говорил?

– С теми, что по ушам вам потоптались. Впрочем, это дело, мне кажется, поправимо: бабуля, когда я маленькая была, тоже думала, что у меня слуха нет. А слух-то – он не в ушах, а в голове и в руках, вот вы дерево понимаете, просто не знаете, на что тут внимание обращать надо…

– Ну да, конечно, я тут гляжу, как вы ловко ножом этим орудуете, причем даже разметку не рисуя…

– А не нужна разметка, если вы будете деревяшку просто слышать. Я вам сейчас покажу, на что внимание обращать… ой, вы что, волосы лаком испачкали? А, нет, не пахнет, показалось… Значит так, держите вот эту досочку и внимательно, кончиками пальцев, попробуйте послушать, как она гудит. Слышите? Что тут, по вашему, лишнее?

– Наверное ее немного потоньше нужно сделать и, наверное, отсюда чуток убрать…

– Вот! Я вам просто показала, на что смотреть надо – и вы уже почувствовали. И зачем, спрашивается, что-то на ней рисовать? И так же все ясно – вам ясно, а теперь сами возьмите нож и сделайте, как вам хочется. Не думайте, а просто режьте: с вашим опытом руки сами все правильно проделают. Ну как?

– Все же потоньше нужно… а чем тут? Хотя, если шкуркой-нулевкой пройтись…

– Вот вы сами и разобрались. Ладно, я думаю, что на сегодня хватит, разве что контрабас этот разломать?

– Распарить.

– Нет, у него только задняя дека на что-то годится. Хотя… вы сами не хотите этим заняться? Чтобы просто попробовать, что у вас получится?

– Знаете что, Елена Александровна! Наверное вы правы: на сегодня хватит. А контрабас я тогда завтра разберу…

В ГУМе в отделе музыкальных инструментов меня уже издали узнавали: я там разные смычковые просто кучами закупала. Причем, что продавцов очень удивляло, я звук их вообще не проверяла, а просто брала инструмент и по нему пальчиками так: тук-тук. Потому что я заранее знала: хороших инструментов там нет. Но вот плохие иногда, и даже часто, делают из очень хороших материалов, просто у тех, кто их делал, единственные руки росли оттуда, откуда у чучелки нижние вытарчивали. Так что я их покупала просто как «качественные дрова», а дальше…

Наверное, чучелка мне умение играть на скрипках вставила именно от скрипичных мастеров все же, может от Антонио или Джузеппе, а может и от самого Николо Амати. Но я все же склонялась к тому, что Гварнери тут точно был: меня постоянно тянуло на толстые деки, так что я их в основном из контрабасов и вырезала. Но, с другой стороны, у меня и виолончель получилась довольно неплохой – а вот случайно или нет, было пока непонятно: времени на «серию» мне не хватало, а по одному инструменту судить о мастерстве изготовителя было… как там говорится: сам себя не похвалишь – ходишь как оплеванный.

Но мне и оплевывать себя было некогда: восьмое число приближалось неотвратимо. А я только второго набрала «коллектив семиклассников», и с ними пришлось заниматься в очень усиленном режиме. Хорошо еще, что я освоила свой «инструмент» уже получше: научилась детишкам «передавать» только ограниченный набор умений и после «инициации» их от усталости уже не падала. Да и детишек на этот раз было поменьше: все же женский день, на «поздравительный концерт» я одних мальчишек и взяла. Правда, мне по голосу Николая Николаевича, когда я ему позвонила и сказала, что нам и пяти автобусов хватит, показалось, что он остался не особо этим доволен. Но он просто не представлял, что на концерте будет.

Впрочем, как потом выяснилась, я это представляла еще меньше…

Глава 8

Вот чем мне понравился Советский Союз, так это праздниками. Не вообще праздниками, как таковыми, а тем, что праздники праздновались именно в день праздника: двадцать третье февраля отмечалось двадцать третьего, а Восьмое Марта – именно восьмого, а не неделей раньше. А так как день-то был вполне рабочий, праздничный концерт начинался уже после окончания рабочего дня, а точнее – в половину седьмого, чтобы зрители с работы до Кремля доехать успели. Но это зрители, детишек мне пообещали привезти на час раньше, а сама я еще до обеда туда умчалась: мне руководство школы по такому поводу устроило «короткий день», перенеся два урока со старшеклассниками на другие дни. И с собой я «отпросила» только Люду Синеокову: девочка на самом деле всерьез увлеклась музыкой, а раз на этом концерте я ее задействовать не собиралась, она попросилась туда «чтобы хоть посмотреть, а если кто заболеет по дороге, чтобы подмена была». Ну да, подмена: у нее «коннект» уже неделю как закончился, но она все равно каждый день прибегала в актовый зал и наяривала на рояле столь полюбившуюся ей «Балладу». Правда, не на «Ямахе» концертной (ее пока в КДС оставили до следующего концерта), а на школьной «Заре», которая скромно стояла в углу сцены – но я рояль настроила и в принципе на нем потихоньку тренироваться было возможно: инструмент оказался довольно приличный. А раз у девочки такая тяга к музыке, то я сочла просто невозможным отказать ей в такой просьбе…

Правда, у Людочки случился шок, когда я ее усаживала в «машину для перевозки скрипок» – но и у меня тоже что-то подобное случилось: в принципе, машины я водила разные, и даже машины с автоматом – но то, как легко было управлять этим трехтонным лимузином, я и представить себе не могла. Но все же вовремя опомнилась, да и идущая впереди меня милицейская «Волга» с мигалкой не позволила мне «втопить» – и мы до Кремля доехали без приключений. Но вот уже в Кремле приключения начались: когда я протянула ключи встретившему меня товарищу (он сказал, что машину нужно будет от центрального входа в КДС переставить), он отпрыгнул так, будто я ему в руку хотела вложить гранату с выдернутой чекой. Но все же он успел пояснить, что просто «такой машиной управлять не умеет, и вообще тут никто не умеет», так что мне самой пришлось ее переставлять в какой-то тихий дворик. А милиционеры (которые таким поездкам уже сильно радовались, так как им доставалась возможность концерт в КДС посетить и его посмотреть, хотя бы и из-за кулис) тем временем титановые кофры со скрипками отнесли в зал.

Там, собственно, все остальные инструменты уже по местам были расставлены и разложены, а теперь моей заботой было все правильно подключить. И я снова очень сильно зауважала персонал КДС: в прошлый раз мне пришлось провода как-то под «ступеньками» для хора и оркестра пропихивать – а теперь там уже были смонтированы очень удобные кабелегоны с крышками, провода в них уже уложены и на концах каждого даже бирочки были приклеены, причем их тамошние спецы умудрись сделать такими, что издали они в глаза не бросались. И это тоже было в принципе важно: у меня же микрофоны на каждом инструменте стояли, а иногда и не по одному – но вот кабели у маленьких микрофонов, которые мне бабуля закупила, тоже были «маленькие», и если игрок на скрипке окажется чуть повыше ростом, штекер с разъемом будет у него на уровне колен мелькать – а если на разъем приделали бы какую-то белую бумажку…

Но КДСовцы все сделали по уму, и теперь я только проверяла, как (и где) каждый инструмент будет звучать после моего пульта. Ну да, чучелка свое обещание сдержала: я – в отличие от подавляющего большинства оркестрантов – могла «слышать» не только собственноручно (или собственноротно) издаваемые звуки, но и то, как эти звуки будут слышны в зале. Мне когда-то бабуля рассказывала, почему далеко не каждый музыкант способен стать дирижером – так вот именно поэтому и не способен: в оркестре музыкант слышит только себя и парочку соседей, а способность «слышать» оркестр целиком или частями просто не каждому дана природой. Ну, или чучелкой, как мне…

В принципе, особой работы там не было: смычковые все (оркестровые) к моему пульту подключались через миксеры с АРУ (и КДСовцы и для них на «ступеньки» прикрепили очень удобные ящички), так как в пульте у меня было всего двадцать четыре входа, остальные тоже через миксеры, но уже рядом с пультом поставленными, подключались. А отдельно шли только валторны (к ним-то микрофон не прикрепить толком, «кулак игрока», которым тот звук регулирует, мешает – и для них микрофоны рядом на стойках крепились, а я проверяла, насколько правильно эти стойки размещены) и «итальянские» скрипки. И особенно повозиться мне пришлось со скрипками Гварнери: Джузеппе их делал грубовато, но звучали они мощно, да и обертонов у них было побогаче, чем у того же Страдивари, так что если Гварнери поставить в оркестре четвертой скрипкой, три предыдущих просто слышны не будут. Но я-то «слышу» как все это вместе звучать будет, так что всю электрику свою настроила довольно быстро. Побегать, конечно, пришлось – но ведь это моя работа, мне за нее деньги платят! Тридцать девять рублей в месяц, как совместителю…

И пока я бегала, краем глаза увидела, как на меня смотрели тетки-вахтерши или как там они называются? Ну, которые уже у входа в зал стоят и программки зрителям продают и бинокли выдают напрокат? «Капельдинеры» – тут же подсказала мне моя «абсолютная память», и я чуть не плюнула с досады: ну никаких загадок мне в жизни не осталось! Ну так эти капельдинеры смотрели на меня… наверное, как я когда-то на чучелку смотрела: с нескрываемым удивлением и затаенным восторгом. Они что, никогда не видели юную деву в белом брючном костюме? Или девушку, которая проверяет, как играет каждый инструмент в оркестре? Хотя да…

А когда я со всем этим закончила и присела отдохнуть на стульчик возле пульта, на сцене неожиданно прорезался Николай Николаевич. И, увидев меня, тут же прибежал с вопросом:

– Гадина, ты список того, что играть будете, написала, как я просил?

– Конечно, вот, держите, – я вынула из кармана и подала ему вырванный из тетрадки листок с буквочками. Чучелка-то меня «музыке научила», а почерк у меня остался прежним, так что Николай Николаевич некоторое время просто пытался прочитать, что я там накарябала. А когда ему это удалось, он аж взвился:

– Гадина, ты что, весь концерт собираешься симфоническую музыку исполнять? Это же не похороны, а женский праздник! Международный, между прочим, женский день, и в зале будет разных иностранок целая куча! И иностранцев! Я Леониду Ильичу обещал, что будет много веселых праздничных песен, а ты мне что суешь? У тебя дети-то хоть что-то спеть могут?

Я хотела было ответить, что «вы обещали – вы и пойте», но подумала, что так отвечать уже относительно пожилому человеку будет не очень-то и вежливо, поэтому ответила иначе. И опять меня подвела эта проклятая «абсолютная память», сама подсказывающая ответы на любые запросы, так что из меня вырвалась лишь одна простая фраза:

– Вы хочете песен? Их есть у меня…

Знал ли цыган Слава Макаров, впервые эту фразу выдавший народу в далеком двенадцатом году, что я его процитирую члену, между прочим, партии с хрен знает какого года и председателю Гостелерадио? Но хуже было то, что я таким образом песни ему пообещала, а с мальчишками я никаких песен вообще к концерту не готовила. Да и кто их петь-то будет, я, что ли? Да нафиг мне это надо! Хотя… я же захватила с собой Людочку, а у нее голос не самый паршивый. Да и среди семиклассников я парочку голосистых парнишек наверняка выбрать смогу…

Товарищ Месяцев на меня посмотрел с легким подозрением:

– То есть песни будут?

– Будут, причем сугубо для женщин. В смысле, мужчинам их тоже слушать не запрещается, но…

– Что «но»?

– Мне нужен зал. Малый зал, причем не весь, а только сцена пустая, буквально на полчаса после того как мальчишки приедут. Но чтобы в зал эти полчаса вообще никто не совался: дети, знаете ли, существа нервные, а мне им придется очень быстро объяснять, как мы программу концерта… немножко поменяем.

– И тогда будут песни? Веселые?

– И веселые будут. Но в основном лирические, это же Женский день. Но даже вам понравится, это я могу гарантировать.

– Ну, смотри, будет тебе зал, на полчаса. Детей сразу туда проводить?

– Да, а меня тогда, и со мной Людочка будет, немного пораньше. Людочка, ты где? Подойди сюда… мы сейчас на десять минут в буфет, все же пообедать не успели, а мальчишки приедут…

– Можешь обедать не спеша, они только через час будут…

В зал я с собой взяла только гитару, электрическую. Вы когда-нибудь играли на электрогитаре без усилителя? А я сыграла, но сыграла-то я только для того, чтобы мальчишки не очень удивлялись тому, что они сами что-то вскоре сыграют – а так получилось, что они музыку услышали, как ее играть, поняли… Да и играла-то я им не всё, с песнями-то просто: там куплеты постоянно повторяются вместе с припевами – так что уложились мы не в полчаса, конечно, но в тридцать пять минут – так точно: я же им еще и кое-какие слова сказала. И все всё поняли: все же, когда детишки такие талантливые, они почти все сами понимают и сами же сделать могут… а что не могут, уже я сама сделаю, спасибо чучелке. И сделаю так, чтобы у Николая Николаевича впредь ко мне дурацких вопросов не появлялось!

Когда мы зашли за кулисы уже Большого зала, первой меня встретила Светлана Жильцова – и видок у нее был… тот ещё:

– Елена Александровна, ну где же вы! Через пятнадцать минут уже начинать, а вас…

– Светлана Алексеевна, с вами все в порядке? Вы какая-то бледная, у вас, часом, не температура? Ой, извините, привычка: я так детишек перед выступлением обычно проверяю: больным-то на сцену выходить нельзя… Но волноваться повода нет: сейчас мальчики уже по местам расставляются, им еще и ждать занавеса придется, так что…

– Нет, я не болею… да и не волнуюсь, это что-то на меня нашло, но уже прошло. Но мне сказали, что в программе будут некоторые изменения, у вас где-то записано, что за чем исполняться будет? Мне же объявлять…

– Вас не обманули, программа немножко поменялась, но я вам лучше просто буду говорить, что дети исполнять будут.

– Вы мне лучше вот тут, на программке внесите изменения…

– Вы и сами можете внести эту программку в… урну: все, что в ней написано, исполняться не будет. Товарищ Месяцев сказал, что ему эта программа не нравится, так что мы новую подготовили.

– Понятно, такое бывает иногда. Но разве вам трудно хотя бы названия произведений мне записать? Чтобы я их внимательно прочитала и потом не перепутала слова…

– Трудно: я еще ни одного названия придумать не успела, мне времени едва хватило, чтобы музыку и слова песен сочинить.

– Что?!

– Спокойствие, только спокойствие. Слышите? Так, третий звонок прозвенел, народ в зале вроде расселся, объявляйте начало концерта. А слова скажите, чтобы как раз ничего не перепутать, примерно такие…

Да, похоже, слишком уж я сильно Светлану Алексеевну в лобик поцеловала. Или слишком уж на Николая Николаевича разозлилась: она, как и положено лучшей ведущей советских телевизионных программ, с улыбкой вышла к зрителям и объявила:

– А теперь мы начинаем праздничный концерт, посвященный Международному женскому дню Восьмого марта! И открывает наш концерт уже ставший знаменитым школьный ансамбль «Барабаны Страдивари»! В этот радостный весенний день – а ведь весна – это пора любви – они исполнят именно такие совершено весенние песни. А так как женский день – праздник международный, они свои песни дарят не только советским женщинам, но и женщинам всего международа! Встречайте: «Барабаны Страдивари»! Солисты – Людмила Синеокова и Петр Раздобудько!

Занавес не спеша открылся, Светлана Алексеевна неторопливо прошла вслед за левой кулисой, а когда дошла, наконец, за кулисы, повернулась ко мне и с потерянным видом тихо прошептала:

– Елена… вы слышали, что я там сказала? Я… я не знаю, что на меня нашло…

– Вы были великолепны и объявили все правильно! А если вам что-то послышалось, или кому-то еще послышалось, это не повод расстраиваться. Вы просто послушайте, что там детишки для вас поют!

– Для меня?

– Ну, глядя на вас, я бы не сказала, что вы – мужчина. Вы – очень даже красивая женщина, а так как день сегодня женский, то, значит, поют они и для вас. Я очень надеюсь, что вам эти песни понравятся…

– Песни, которые вы час назад сочинили…

– А хоть бы и так: надеюсь, что от того, что их после обеда сочиняли, хуже они не стали. А может и лучше: на сытый желудок как-то более радостные вещи в голову приходят…

А перед самым открытием занавеса сидящий в первом «приставном» ряду Леонид Ильич поинтересовался у сидящего рядом с ним Николая Николаевича:

– Ну а сегодня нам что детишки исполнят? Ты хоть сегодня выяснил это заранее?

– Выяснил… на свою голову. Она мне список показала, а там все какие-то симфонические пьесы, я рассердился, и сказал ей… сдуру, что народу песни нужны.

– Правильно сказал.

– А она в ответ сказала, что тогда песни будут, только ей со школьниками нужно обсудить, какие петь. И в малом зале она с ними что-то такое решала… мы, конечно, подсматривали и подслушивали, но ни хрена не увидели и не услышали: она им что-то на гитаре электрической играла, без усилителя там за пару метров уже ничего не слышно. И пела что-то вроде, но тоже шепотом почти, ни хрена не разобрать было. Ну да ничего, сейчас все увидим и услышим.

– Ну ты и рисковый у нас товарищ, концерт-то по телевизору транслируют!

– Она в курсе, а так как ее и в Комитете за свою держат… антисоветчины точно не будет.

– Да я не об этом…

– А я… все, занавес открывают, сейчас все и узнаем… насколько я рисковый…

Первой песней я выдала широким народным массам «Берегите женщин» Антонова: он товарищ плодовитый, от него не убудет. А еще он талантливый, что-то новенькое наверняка напишет, а мне веселая песня про женщин позарез нужна. Голос Петьке я «поставила» верный, людям песня зашла…

А когда народ повеселился, я, все более свирепея (ведь мне даже на подумать времени не было), решила немного пограбить товарища Зацепина, причем вместе с Дербеневым, и Людочка выдала народу «Ищу тебя» из фильма «31 июня». И хорошо, что день выдался более чем прохладный, а в СССР театры было принято посещать в лучшей одежде: Людочке я еще к первому концерту, где она на рояле играла, сшила в городском ателье костюм брючный, такой же, как у меня, только, естественно, размером поменьше и нежно-розового цвета – и она в нем со мной в КДС и поехала. Думала, что зрителем, но оно вон как повернулось. А голос… я вдруг поняла, что чучелка имела в виду под loopback'ом: я ведь реально «чувствовала» Людино напряжение в горле, понимала, на что это горло способно и могла в какой-то степени его контролировать. Голос у нее был, конечно, не оперный (в смысле мощи), но у нас микрофон зато очень даже неплохой, мы мощь им вытянем, а вот диапазон… До меня вдруг дошло, что у нее диапазон-то огого какой! Октавы четыре, даже больше – так что я решила девочку не мучить и голос Анциферовой ей не «ставить», а поставила что попроще (в этом конкретном случае попроще): голос Жанны Рождественской. Одной из лучших, между прочим, певиц СССР – и одной из самых известных (ну, пока ее пугалкина не сожрала). Правда, на уровень Жанны (которая еще где-то в музучилище только что поступила) я Людочку через микрофон и усилитель вытягивала, но получилось в целом неплохо.

Я сидела у пульта, внимательно следя за каналами усилителей и злобно бормотала: «значит, вы хочете песен…», а рядом сидела Светлана Жильцова и пыталась взять себя в руки: уж очень она переживала за «случайную оговорку» на сцене. Так что я ее старалась пока не дергать, и ребятишки все «без объявления» проделывали. И следующую песню Людочка и Петька уже вдвоем исполнили. Очень качественно исполнили, и выглядело их исполнение просто феерически: десятилетняя маленькая Людочка и высокий четырнадцатилетний Петька стоя рядом и вообще глядя не в зал, а друг на друга, исполнили «Он пришёл, этот добрый день» из того же фильма. И выглядело это… да, но если глаза закрыть – пели-то они как ух какие профессионалы! Я в дырочку в кулисе глянула – Леонид Ильич как раз глаза закрыл, а вот Николай Николаевич… если бы не противопожарная безопасность, он бы взглядом ту кулису, за которой я сидела, сжег бы нафиг!

А нечего за пять минут до концерта песен требовать! Мне сказали сделать празднично, я и сделала, причем даже сколько-то минут личного времени потратила на старания в этом занятии – и тут здрасьте! Песен им надо! Потому что праздник, видите ли, международный! Вам международа захотелось – так кушайте полной ложкой! Правда, пока народ безграмотен, важнейшим из искусств является что? Конферанс, а главным представителем этого древнего искусства является конферансье, способный публике рассказать, как на произведение следует реагировать и когда начинать хлопать. Поэтому я легонько так вздохнула…

Выводить на сцену Светлану в таком состоянии я все же не рискнула: она от волнения и упасть может, а вот сидя за кулисами – голос-то ее вся страна знает. Так что я сунула ей в руки свой «командный» микрофон, который переключила «на зал», и, когда стихли аплодисменты, зрители услышали спокойный голос любимой ведущей КВНа:

– В нашей многонациональной стране расцветает не только русская культура, но и культура многих республик. И сейчас вы услышите песню, навеянную древней азербайджанской поэмой о любви. Но так как народов в мире много, а времени на концерт отведено мало, азербайджанский эпос будет исполнен на английском языке, чтобы и англоязычные женщины прониклись всей красотой советской культуры… – и я едва успела «сама себя заткнуть», не позволив Светлане завершить фразу словами «не отходя от кассы».

Пока Светлана произносила эти слова, Петька взял гитару (изрядно изуродованный мною «Лес Пол»: я в нее еще и два хэмбакера вкорячила). А Людочка тем временем отошла с центра сцены и неторопливо, под первые аккорды «Лейлы» Эрика Клэптона, направилась к роялю. Но «сбрую» свою она не отключила и в нужных местах нужное имя все же подпевала, а так как других девочек на сцене не было, всем было ясно, чей это голос. А когда собственно песня закончилась, она, уже сидя за роялем, выдала «свою дозу радости». Вот уж не знаю, что удивило публику: исполнение песни Петькой или «импровизация на рояле», сыгранная Людочкой (хотя и оркестр мальчишечий тут сыграл «на отлично»), но после того, как смолкла кода и Людочка встала у рояля, повернувшись лицом к залу, там наступила мертвая тишина. Секунд на тридцать, в течение которых мне Светлана Алексеевна успела сообщить, что насчет расстрела у выхода из зала она в тот раз немного погорячилась и нас расстреляют уже непосредственно за кулисами. Ну да, мелодия-то явно не классика, тут все только обаянием исполнителей определяется, а дети – они же… да и я со своими не самыми актуальными «для здесь и сейчас» пристрастиями… Но едва она это договорила, зал просто взорвался аплодисментами, продолжавшимися минут уже примерно пять…

Они бы и дольше наверняка продолжались бы, но тут уже Людочка подошла к Петьке, отобрала у него гитару и сама начала играть, так что зал мгновенно смолк. А я… что я-то: погода весь день была чуть выше нуля, днем довольно сильный снег с дождем шел и ветер был неслабый, так что новая песня оказалась «по погоде»: «С любовью встретиться» в хэви-метал-рок исполнении в сопровождении симфонического оркестра тут очень кстати оказалась. То есть для публики как – я не знаю, а вот Светлана Алексеевна ожила. И следующую песню она уже объявила совершенно спокойно. Правда, я поначалу хотела «для испанских женщин» зарядить «Cancion del Mariachi» Лос Лобоса, но внезапно до меня дошло, что песня алкоголика не очень подходит для праздничного концерта и в последнюю секунду буквально заменила ее на «La Camisa Negra» Хуанеса. Тоже так себе выбор для праздника, но я решила, что сойдет: просто почему-то подходящих песен не вспомнилось. Ну, чучелка, обещала же, что помнить я буду все! Хотя да, насчет «помнить в любой момент» она вроде не обещала… а может, именно эту песню я вспомнила из-за того, что у меня настроение из-за срочного изменения программы концерта было… как раз под стать «Черной рубашке». И единственное, что меня тут несколько смутило, так это то, что Леонид Ильич, на которого я все же иногда поглядывала, при исполнении Петькой этой песни тихо смеялся в кулак…

Ну и ладно… может он анекдот какой вспомнил. Я поглядела на часы: времени оставалось слишком уж много. То есть много, исходя из того, что я успела для «песенного концерта» придумать до его начала. Но раз уж мы ударились в международ… До «Евровидения-67» еще больше года, а в буржуиниях песни не залеживаются, это же бизнес, в котором постоянно нужно «успевать первым», и от придумывания до публичного исполнения редко даже пара месяцев проходит, так что если я слегка подпорчу карьеру одной греческой певичке, никто мне ничего предъявить не сможет. Вот только эту песню мы даже в Малом зале не «репетировали», и мне придется лично всей моей школьной бандой управлять – ну так не впервой, я почему-то была уверена, что справлюсь.

Но пока я это обдумывала, Светлана объявила:

– А теперь прозвучит песня, посвященная всем мамам…

Ну да, тут и Тухманов с Харитоновым мне под руку попались. Правда я сначала «вспомнила» исполнение этого шлягера каким-то детским хором и меня чуть на пульт не стошнило – но я все же быстро смогла себя взять в руки, и Петенька «Как прекрасен мир» исполнил «по-взрослому», так, что даже Жильцова мне тихо так сказала:

– Сдается мне, что песня не мамам посвящается…

– Светлана Алексеевна, как вы могли так подумать-то! Это же дети! – но сама рассмеялась так, что чуть не пропустила начало следующей песни. Простой, но уже «международной», причем изначально международной: ее греческая певица с немецким паспортом исполнила на том самом «Евровидении-67» на французском языке, выступая на конкурсе вообще от Люксембурга – ну куда уж международнее-то! Язык я менять не стала, а вот голос Вассилики Папатанассиу (в миру известной как Вики Леандрос) меня не впечатлил: слабоват-с! И певческий диапазон никуда, а ведь можно песню исполнить куда как лучше!

И Людочка «L'amour Est Bleu» куда как лучше и исполнила, показав всю мощь Жанны Рождественской и свой широчайший диапазон. Ну казалось бы: мотивчик простенький, слова убогонькие, петь буквально нечего – но дети – они такие дети! Конечно, в зале песню поняли очень немногие, но вот в одном секторе два ряда после окончания песни не только аплодисментами бурными разразились, но и орать от восторга начали! А Светлана Алексеевна, с явным удивлением на лице, повернулась ко мне:

– Елена Александровна, что это было?

– Хм… песня.

– Я о другом: я же английский преподавать готовилась, французский у меня практически факультативом был и я считала, что его напрочь забыла – а ведь я в песне каждое слово поняла! Это как?

– Да не переживайте, это вполне объяснимо: музыка в людях пробуждает массу эмоций, люди многое из своего прошлого вспоминают, даже то, что кажется напрочь забытым… Так что все нормально. Сколько у нас времени до конца отделения осталось? Десять минут? Двенадцать даже… многовато, ну да ладно, как говорили древние, венсеремос. Объявляйте: «Песня о женщинах».

– Какая именно?

– Это название.

Прости, Валентина Васильевна, но ждать еще лет много этой песни народ (в моем лице) не может, а вам наверняка песни не хуже подберут и сочинят, и даже лучше…

А когда и эта отзвучала, я повернувшись к Светлане Алексеевне, устала произнесла:

– Все, отделение пора заканчивать. Время прощаться…

– Вы уходите?

– Нет, вы объявляйте последнюю композицию, именно с названием «Время прощаться». А так как мы далеко не весь международ с их праздником поздравить успели, то Петя и Люда ее на итальянском исполнят.

– Опять на иностранном? – несколько недовольно пробурчала Жильцова.

– На итальянском, самом что ни на есть оперном языке. Мне другие слова придумывать было некогда, но на слова никто и внимания не обратит, там весь смысл в музыке, а уж как ее мальчики исполнят… надеюсь, что не подведут. А чтобы уж из образа не выбиваться, объявляйте: «Con te partirò»…

Занавес несколько раз уже не давали: мальчишки, сразу после того, как его закрыли, побежали домой собираться. А за кулисы тут же, еще аплодисменты не стихли, прибежал Николай Николаевич:

– Гадина! Ты что творишь? Кто тебе разрешил иностранные песни…

– Не разрешил, а приказал, вы же это и сделали! Сами сколько раз мне повторяли: праздник международный, полный зал иностранных делегаций! Я с трудом успела всего несколько песен за это время придумать, у меня же всего часа полтора было!

– А если…

– Николай Николаевич, если к вам, как к председателю Гостелерадио, в течении недели не прибежит несколько разных французов с итальянцами с просьбой им предоставить запись концерта, за большие деньги, конечно, то можете в меня плюнуть! Я, конечно, тут же обижусь, плюну в ответ и уеду обратно в Аргентину…

– Гадина, – раздался голос подошедшего тихонько Леонида Ильича, – это ты песню на испанском придумала к восьмому марта поставить?

– Я ее восьмого марта и придумала: мне Николай Николаевич сказал, что нужны песни, а я готовила совсем другую программу. И настроение, сами понимаете, у меня было… вот такая песня и придумалась.

– Ты что, все песни, пока обедала, придумала?

– А когда бы мне еще было их придумывать-то? Вы мне про то, что песни нужны, только в три часа сказали! Еле успела на все отделение насочинять, а то бы совсем худо было…

– Ты это всерьез говоришь, что песни за обед сочинить успела? А когда детишки их так играть научились? Ведь последняя-то была… Думаю, что из этой девочки, Люды Синеоковой, и из Пети со смешной фамилией великие певцы вырастут.

– Не вырастут, у детей голос ломается, и будут они просто подростки как все. Я бы и рада их получше подготовить и побольше, но против природы не попрешь. То есть попереть-то можно, но… вы знаете, как в средние века детям такие голоса оставляли? Так вот я буду категорически против!

– Ну… а, ты про это? И мы все будем против… Когда следующий концерт?

– А в себя детям хотя бы придти никак?

– Понял, но ты меня держи в курсе. Николай Николаевич, пошли, не будем милым девушкам мешать…

Когда начальство нас покинуло, я снова повернулась к Светлане Алексеевне:

– Не передумали обучиться игре на инструментах? Правда, я вас сегодня научить обещала, но у вас же еще два отделения концерта…

– Нет, я только на первое ведущей была поставлена, по вашей просьбе. Так что у меня тоже работа закончена на сегодня, а если это, как вы говорите, не очень долго… я только домой позвоню. Вот только где заниматься-то?

– Поехали со мной: сейчас сколько времени, двадцать восьмого? Я вас в полдесятого прямо домой и отвезу. Привезу к вам домой великую скрипачку.

– А я хотела на гитаре…

– Какая разница? Инструменты бывают со струнами и без струн, так что… товарищи милиционеры, вы скрипки забрали? Ну что, Светлана Алексеевна, пошли? Да, телефон там у выхода в гримерки стоит…

Глава 9

Телефоны (для совершенно служебных целей) висели на стене у выхода за кулисы, и было их целых четыре штуки, причем почему-то все разных цветов. И Светлане дежурная тетка-капельдинер сказала, что звонить можно «по черному, а в город через восьмерку». Я краем уха случайно услышала, что она кому-то сказала, что «домой до десяти вернется», и мы отправились к выходу из КДС. Вышли мы через служебный вход, то есть даже не вышли, потому что на улице было сыро и мерзко, а встали возле него. И не потому, что промокнуть побоялись, а потому, что скрипки в холоде и мерзости носить не полагается. Так что я просто сказала милиционерам, что сейчас подгоню машину, а потом они поедут сопровождать уже не меня, а вовсе даже колонну автобусов со школьниками, а когда они начали было спорить, то пригрозила, что в следующий раз их вообще на концерт не возьму – и они утихли и пошли уже к своим машинам, которые – как и автобусы – стояли где-то снаружи Кремля, оставив Жильцову охранять скрипки, сложенные на какие-то подозрительные скамейки, стоящие у входа. Впрочем, там еще и вахтер сидел, причем сразу было видно, что дядька с опытом: он ни у меня, ни у милиционера, ни даже у Жильцовой вообще никаких документов не спросил, хотя бы «пропусков на вынос имущества», а ведь он всех нас вообще впервые в жизни увидел, когда мы скрипки вносили. Точно в первый: в прошлый раз там другой сидел, но тоже «с опытом», и явно не «вахтерским»… Ну и ладно, а я зашла в тот дворик, в котором стоял мой шестисотый мерседес, поудивлялась тому, что его вообще никто не охраняет… хотя кому может в голову придти хотя бы попытаться машину в Кремле угнать, тем более единственную на весь Союз? В общем, села в машину и тихохонько подъехала к служебному входу. А потом по две штуки перетаскала скрипки в машину, устроила их поудобнее в салоне – и пригласила уже Светлану Алексеевну: похоже, она решила, что скрипки отдельно, а котлеты… то есть что мы пойдем другим путем. А еще ей из холла не было видно, куда я скрипки таскаю, и когда я перед ней открыла дверь лимузина, она снова впала в ступор:

– Елена, это что? Вы куда меня собрались везти?

– Это – автомобиль, он как раз для перевозки скрипок. А мы с ними поедем как сопровождающие лица. Садитесь, тут кресла довольно удобные, хотя я бы предпочла все же анатомические. Ну уж какие есть…

– А… а зачем для перевозки скрипок такой автомобиль? Это же «Мерседес»!

– Да, шестисотый, причем «Пульман». Но вы садитесь, нечего вам тут под дождем стоять… а скрипкам такой нужен… просто скрипки редкие очень, их беречь приходится. Тут четыре Страдивари, два Гварнери, Амати… Вам удобно?

– Да… а вы где поедете?

– А я рулить буду, ведь скрипки-то сами это делать не умеют.

– Странно, – заметила Светлана Алексеевна, когда мы уже проехали Колхозную площадь, – я слышала, что Страдивари у нас только лучшим скрипачам поиграть дают, а у вас их вообще детям выдали…

– Кому хочу, тому и выдаю, вы же сами слышали: играют они всяко не хуже этих «самых лучших». Причем каждый так может, ну как мне детишек-то не побаловать?

– Вы? Вам разрешили этими скрипками самой распоряжаться?!

– Да никто мне не разрешал, они же мои собственные. То есть все же бабули моей, а она их мне поиграть прислала, но с бабулей у нас по этой части разногласий, слава богу, нет.

– А бабуля…

– Она из Аргентины, дирижер… довольно известный. И довольно небедная старушка, а так как я у нее вообще единственная внучка, то балует она меня… то есть когда прекращает меня воспитывать, балует.

– Да, если внуков других нет, то наверное…

– Внуков-то у нее полно, внучек нет. А я вот и пользуюсь моментом…

Хорошо ехать по вечерней и советской Москве: на улицах машин немного, светофоров мало, а дяденьки милиционеры разве что честь проезжающим машинам не отдают. То есть я насчет других машин не уверена, когда я на «Победе» тут рассекала, им на меня в принципе… неинтересно было, а теперь даже на то, что я несколько скоростной режим нарушала, они не реагировали. Так что до цели получилось всего за полчаса добраться…

– Это мы куда приехали? – недоуменно спросила Светлана Алексеевна, вылезая из машины.

– А это наш Дворец Культуры, мы тут с детишками занимаемся. И театральный зал сейчас вообще почти всегда в нашем распоряжении. Мы с вами там делом и займемся…

– А вы считаете, что поближе подходящих мест…

– Мест – полно, но там скрипок не разложено. А учить человека, даже такого, как вы, сразу на Страдивари, я думаю, будет несколько неверно. То есть вы на гитаре-то играть пробовали, все это освоите очень быстро, но лишнее волнение может вам и помешать. Проходите, нам сюда…

– А неплохой у вас тут зал!

– Детям нравится. И концерты они тут с удовольствием дают. Правда, со зрителями проблема…

– Что, желающих мало?

– Желающих-то слишком много, а зал всего на восемьсот мест, народу билетов не хватает, а давать по несколько концертов даже в неделю дети же не могут! А сейчас почти все билеты профком забирает, в кассах и продавать нечего, только бронь перед началом концертов распродают, но ведь это слезы… ладно, садитесь вот сюда, на этот стул, приступим к обучению. Держите скрипку… не так, вот смотрите как ее держать правильно.

– Так я на гитаре научиться хотела…

– Научитесь, но начнем с чего попроще: на гитаре у нас шесть струн, а тут всего четыре. Итак, скрипку вы держите правильно, теперь смотрите, как смычок держать… поняли? Покажите-ка… да, все правильно делаете. Теперь остался пустяк…

– Но тут даже ладов нет!

– Без ладов вам проще будет, вы, когда струну где-то зажимаете, кончиком пальца уже чувствуете, как она звучать будет. Попробуйте, чувствуете?

– Наверное да, но я не уверена…

– Глупости, вы – чувствуете. А теперь проверьте вслух, верно ли ваше чувство: смычком так по струне… вот так, а теперь сами, без моей помощи… вот видите! Теперь последняя часть обучения: вы пальцами, только пальцами, без смычка, и на руку даже не глядя, проведите по всем четырем струнам по очереди, чтобы прочувствовать, в каком месте как каждая струна звучать будет… вот так, вы просто молодец! Вы уже практически научились играть! И осталось только смычком научиться правильно двигать. Вот, я вашу руку немного подержу и в нужную сторону направлять буду, вы ее пока расслабьте… вот так. И теперь мы просто вместе попробуем из скрипки разные звуки издать, то есть длинные, короткие, плавные и резкие… вот видите, как все просто? Так что, можно считать, технику вы уже освоили, осталось базовые навыки закрепить. Обычно их закрепляют игрой какого-нибудь хорошо знакомого произведения… Вы «Полет шмеля» ведь слышали? Представить его себе можете? А то по нотам с листа играть – это на самом деле несколько лет учиться надо, да и нот у меня никаких нет… А пьеса ведь именно для скрипки и создавалась, так что с нее и начнем. И, чтобы было проще, я метроном поставлю… для начала на двести ударов в минуту. Римский-Корсаков его вообще-то на сто семьдесят вроде бы планировал, но там число уж больно какое-то некруглое выходит… А я вам на рояле подыграю, чтобы совсем уж концертное исполнение получилось. Ну, на счет четыре: раз, два, три…

Ну что, у Светланы Жильцовой «Полет шмеля» получился как на всемирном конкурсе скрипачей у занявшего там первое место, причем с большим отрывом от прочих конкурсантов. И она, когда играть закончила, скрипку опустила, долго и как-то удивлено, на нее смотрела, а спустя полминуты свое удивление озвучила:

– Вот странно, никак у меня в голове это не укладывается: по звуку – настоящий Гварнери, а по виду даже близко не похожа…

Да, похоже я несколько переборщила с передачей ей знаний и опыта скрипача-виртуоза, но что сделано, то сделано, и лично я об этом жалеть даже не собиралась:

– Это не Гварнери, но спасибо за комплимент, я ее делала как раз по звуку копией Гварнеревской «Исбель». Но вы правы, Джузеппе был довольно небрежен, а я постаралась инструмент все же еще и красивым сделать. Но он-то скрипки по вдохновению сделал, а я – по расчету: сейчас звук мало кто понимает, всем внешний вид подавай. А вы именно звук поняли, он вам понравился – и я этому вдвойне рада: ведь эту скрипку именно для вас я и сделала.

– Вы? И вам не жалко такую скрипку мне… Вы же меня даже не знаете, мы только пару раз на концерте…

– Вас вся страна знает, а хорошему человеку скрипку подарить не жалко. Себе-то я еще наделаю, – гнусно усмехнулась я. – Если потребуется, конечно, в чем я не уверена. Так, со скрипками разобрались, перейдем к гитаре. Вот гитару я вам пока не подарю, мне бабуля обещала, конечно, достать гитару работы Антонио де Торреса Хурадо, но пока ее у меня нет, мне просто не с чего копировать. Хотя… вот, возьмите пока вот эту: я таких для ребят из пятых классов с десяток сделала. Я сейчас за барабаны сяду, а вы тот же «Полет шмеля»… уже в темпе двести сорок, на гитаре электрической изобразите. То есть сначала, как на скрипке, по струнам пальцами левой руки пройдитесь… Вот видите, у вас теперь все получается! Но, хотя домой вы сейчас поедете без гитары, не расстраивайтесь: я вам где-то за неделю комбик для гитары сделаю и сможете гостей уже развлекать электрической музыкой – если захотите, конечно, а когда мне гитару Торреса привезут… мы тогда, надеюсь, еще встретимся и все обсудим. Или, что будет проще и быстрее, вы обычную гитару хоть в том же ГУМе купите, теперь вы там выбрать приличный инструмент легко сможете. А пока – учеба закончена и я отвезу вас домой, как и обещала.

– И это действительно всё? Я теперь могу на любых инструментах со струнами?

– Почти на всех, я пока вас за рояль не сажала, но у нас здесь стоит инструмент старый, не очень хороший, на нем обучение проходить точно не следует, а то вы научитесь играть неправильно… Так что на сегодня точно всё, одевайтесь и пойдем: вас дома заждались уже наверное…

Отвозя ее домой, я все же отдельно Светлану Алексеевну предупредила:

– Только я вот о чем вас предупредить хочу: вы основы техники сейчас, на волне энтузиазма, освоили – но именно что основы. И чтобы их не растерять, вам нужно будет каждый день по полчасика все же музыкой заниматься, иначе через месяц все навыки вы утратите. Хотя бы сыну колыбельные играйте…

И только высадив Светлану Алексеевну возле дома, я вдруг поняла, что в машине я с ней разговаривала на испанском, и она мне даже отвечала правильно – не в смысле языка, а так, как обычные люди разговаривают, слов особо не подбирая… Видимо я в порыве слегка все же переборщила с передачей навыков и знаний…

Инструменты из КДС в наш ДК привезли на следующий день, в среду, а в четверг после уроков я туда заехала, чтобы кое-какие из них забрать для уроков музыки. И в процессе переноса их в машину (все же в «Победу») я столкнулась с Валентиной Арсеньевной – директором городской хоровой студии, в которой больше сотни детишек музыку изучали. И она, глядя, как я стараюсь сразу четыре скрипки перенести, предложила помощь, а затем с горечью в голосе заметила:

– Теперь в музыке у нас в городе только на вас надежда, а студия наша и не нужна уж никому: раньше конкурс был на поступление, а сейчас… только за последний месяц больше двух десятков родителей детей забрать решили. Потому что, говорят, плохо мы их учим…

– Вот уж идиоты, прости господи! И чем, по их мнению, вы вдруг плохи стали? Хор-то дважды, если мне память не изменяет, первые места на всесоюзных конкурсах…

– Ну да, но все это в прошлом, а сейчас ваш ансамбль и по телевизору, и в КДС…

– Так, – я остановилась, положила скрипки на стоящие в коридоре лавочки. – Начнем с того, что они – идиоты, но это я уже говорила. Вы же детей музыке учите…

– Но вы-то учите их куда как лучше!

– Нет. Просто у меня детишки решили немножко славы откусить, а музыка для большинства – просто такой способ слегка и ненадолго прославиться. А вы музыке детей учите по-настоящему…

– Но родители-то другой результат видят!

– Да ни хрена они не видят! Они пока что увидели инструменты, которые мне бабуля дала поиграться – и которых у вашей студии просто нет.

– И не будет…

– А вот это тезис весьма спорный. То есть я вам Гварнери и Страдивари все же не дам, но обеспечить родной, можно сказать, город и лучшую хоровую студию Союза нормальными инструментами – это мой долг! То есть долг всех горожан, и потому… так, подождите минутку, я эти скрипки в машину закину, и мы немедленно пойдем и все вопросы сразу же и решим.

– С кем? Где?

– Здесь… две минутки только подождите…

Мысль у меня родилась простая, и осуществить мне ее точно поможет Николай Николаевич: он мне еще в среду вечером позвонил и поблагодарил за проведенный концерт (и поинтересовался, когда я еще один буду готова провести). А заодно я узнала, с чего это Леонид Ильич так смеялся, когда Петька «Черную рубашку» пел: оказывается, когда он учился в бронетанковом училище, хотел в Испанию добровольцем отправиться и испанский немного выучил. Разговаривать на нем все же не мог, навыка не было, да и в Испанию его тогда не взяли, другую работенку подыскали, так что практики у него в языке не было – но вот текст простенькой песни понять смог, и его развеселило то, что именно я к празднику выбрала. Ну, что вспомнила, то и выбрала – но Николай Николаевич ко мне по этому поводу претензий не имел (ему-то Брежнев песню, видимо, не переводил, просто отметил, что «наша Гадина очень к месту песню испанцам выдала»), так что товарищ Месяцев считал, что я и дальше ему помогу «поднять настроение всей стране по телевизору». А вот я как раз и подниму, просто не совсем так, как он вчера подумал, а как именно – он вскоре узнает…

А пока я притащила Валентину Арсеньевну в кабинет к Эльвире Андреевне и сообщила несколько ошарашенным моим напором женщинам:

– Тут работа хоровой студии находится под ударом ничего не понимающих в музыке родителей, и мы это дело быстренько совместными усилиями и исправим. Вы, Эльвира Андреевна, объявите, афишу там повесьте, в профкоме скажите, что в ближайшую субботу… нет, в ближайшую не успеем, девятнадцатого марта во Дворце состоится отчетный концерт учеников хоровой студии. У вас же девятнадцатого зал свободен будет?

– Вы издеваетесь? – с какой-то безнадегой в голосе поинтересовалась «хоровичка». – У нас дети из студии уходят потому что толком играть не могут научиться, какой еще концерт?

– Это тупые родители считают, что их дети играть не научились, а они очень даже это дело освоили. И не так, как мои школьники, у вас же дети с большим желанием… ну, большей частью с желанием музыкой занимались, они на самом деле играть уже умеют, причем, не побоюсь этого слова, великолепно играют! Кстати, на чем? Про оркестр народных инструментов я в курсе, там должны быть балалайки, домры… вроде и бубен есть? Ну, неважно. А что еще?

– К нам в основном приходят дети, которые учатся играть на фортепьяно, аккордеонисты есть…

– Уже замечательно!

– Еще несколько человек на скрипке… но до того уровня, как ваши, им вообще никогда…

– Вы, Валентина Арсеньевна, путаете теплое с мягким. Ваши дети играть умеют, но они просто не умеют выступать! Их именно к выступлениям не готовят, и, по большому счету, правильно вы это делаете, они же не в консерватории поступать собираются, а для себя, для души играть, друзей радовать. Но, чтобы и их родители поверили в своих детей, мы как раз выступление и организуем. И концерт этот покажут по телевизору, на всю страну вашу хоровую студию прославят!

– Ославят нас на всю страну…

– Вы мне это бросьте, вы мне это прекратите. У нас еще почти две недели на подготовку будет… кстати, Эльвира Андреевна, вы про телевидение в афише не пишите, но через профсоюз слушок пустите, надо будет ажиотаж создать.

– Да какой еще ажиотаж! Я даже не знаю, что сделать, чтобы на таком концерте не опозориться! И никакого концерта просто не будет!

– Будет, Валентина Арсеньевна, будет. Просто играть то, что дети на уроках учили, им не очень интересно: они-то в глубине души уже знают, где они опростоволоситься могут и играть во всю силу побоятся. А мы им подсунем что-то новенькое и веселое, причем просто подсунем, не заставляя их произведения по нотам разбирать… тем более что нот у меня и нет, а писать их лень. Устроим из концерта детям такое развлечение – и… я уже говорила, к вам в студию из других городов народ проситься будет. Кстати, а какие у вас есть аккордеоны? А то у меня их пока нет.

– Вельтмайстеры, два, довольно неплохих.

– Ну да, плохой Вельтмайстер – этого что-то ледяного кипятка. Более невероятным может быть лишь отвратительный Хохнер, но их уже вроде вообще не делают. Что мне еще потребуется? Виброфон у меня есть…

– Но у нас его не преподают…

– Пианист на нем прекрасно сыграет через пятнадцать минут инструктажа. Скрипки… у вас сколько скрипачей?

– Дев… уже восемь осталось.

– Вы мне адрес девятого дайте, вернем по такому поводу на денек, а потом его родители у вас же в ногах валяться будут с просьбой принять отпрыска обратно. Но это потом, а еще нам потребуется… тут как раз народные инструменты нас спасут, на литавры отбоя от желающих не будет… значит так, я проведу парочку дополнительных уроков для ваших учеников, но учить их буду не музыке, а именно спокойствию и расслабухе, то есть помогу им получать удовольствие от выступлений. И тогда удовольствие получат уже все… Эльвира Андреевна, можно позвонить? – я кивнула на стоящий у нее на столе телефон. На два телефона, и она меня поняла правильно:

– Городской – это желтый, в Москву если нужно звонить, то через восьмерку…

Я быстренько набрала знакомый номер (мне ведь теперь почти любой телефон был «знаком»):

– Николай Николаевич? Это Гадина вас беспокоит. Вы вчера спрашивали, когда будет следующий концерт, так вот: присылайте вашу телевизионную команду девятнадцатого в восемнадцать тридцать ко мне во Дворец Культуры. Нет, конечно пораньше, в шесть-тридцать уже концерт начнется. Да они уже всё тут знают, за час управятся… ну, вам виднее, но я их кормить не буду. Хорошо, договорились…

– Вы это кому звонили? – с опаской в голосе поинтересовалась Валентина Арсеньевна, а Эльвира Андреевна просто молча откинулась у себя в кресле и закатила глаза.

– Николаю Николаевичу. Ну, Месяцеву, он же у нас главный по телевизору. И я уже договорилась: телевизионщики на концерте будут.

– А может, все это еще не поздно отменить?

– Поздно, я уверена, что Николай Николаевич уже Брежневу звонит, чтобы первым ему про новый концерт рассказать.

– Боюсь, Елена, что вы несколько неверно ситуацию оцениваете, – глубоко вздохнув, сообщила мне Эльвира Андреевна. – В прошлый раз, когда отчетный концерт студии был, едва половина зала набралась, хотя вход был вообще свободным, а ведь хор-то уже первое место в стране занял! Но пришли только родители участников…

– Вы, Эльвира Андреевна, как глубоко советский человек, просто не умеете рекламу правильную давать. А я, как воспитанная в капиталистической Аргентине, эту науку немножко освоила. И если вы напишите в афише, что дети будут играть мои новые произведения…

– Это как я напишу?

– Да очень просто: напишите в афише, что Елена Мария Аделита Есения Франциска и так далее, только все же, как требует Андрей Андреевич, полное мое имя и лауреат всесоюзной премии детский хор детской хоровой студии при Дворце культуры…

– Ваше имя на афишу просто не поместится.

– И это верно, поэтому пишите короче: Гадина и дети, концерт современной музыки. И все, ничего в афише уточнять не надо – этого будет достаточно, чтобы народ на концерт аж из Калинина и Тулы ломиться стал. А уточнения вы, Валентина Арсеньевна, при открытии концерта произнесете…

– А какие новые произведения? – робко спросила Валентина Арсеньевна.

– Ну, придумаю что-нибудь, времени-то вагон. То есть я как раз неделю попридумываю, а потом мы и репетиции с детишками начнем. Я начну, только одно условие: ваши преподаватели путь даже близко к нам не подходят, пусть им сюрприз такой будет: увидят, каких замечательных музыкантов они вырастили. Договорились? Ну, я пошла думать…

И, выходя из кабинета, я услышала, как Валентина Арсеньевна вздохнула:

– Не иначе как опозорить нас хочет на всю страну…

– Это вряд ли, она сама прославится хочет. Хотя куда уж, казалось бы, больше-то?

Насчет «прославиться больше» – это Эльвира Андреевна про пластинки с моей музыкой вспомнила. Леонид-то Ильич решил, что «народу такая музыка нужна» – и Апрелевский завод пластинки с этими произведениями штамповал вообще круглосуточно. И пластинки делались разные – и «гиганты», и «миньоны», но на всех этикетках, кроме названия произведений, была одна одинаковая надпись: «Автор музыки и слов – Гадина». Говорят, Леониду Ильичу это очень понравилось – ну да, чувством юмора господь нашего Генсека не обидел.

А пластинки народ разбирал буквально в драку, ведь раньше-то люди ничего даже издали похожего на это не слышали. И разбирали именно потому, что «новое звучание», а не потому, что музыка была какой-то очень хорошей. Она была просто новой…

Впрочем, я хотела и «хорошо забытое старое» в массы пустить. И не только в советские массы, но на буржуев у меня потихоньку зрели совсем другие планы, так что пока я окучивала советский музыкальный рынок. И если на него выпустить широким потоком классику, то можно много всякого интересного получить, включая, кстати, и мировое признание. Ведь на «загнивающем Западе» тоже с классикой было пока… специфически: ее слушали в основном «эстеты», в большинстве своем в музыке вообще не разбирающиеся. И слушали ее исключительно потому, что «так положено». Да, там было много симфонических оркестров, но и в СССР их было немало – но нигде они полные залы не собирали. И я вспомнила, как на том самом «Западе» возродился интерес к классике. Случайно возродился, и виной тому стала малоизвестная группа из страны с названием «Нидерланды»: я, после одного анекдота, даже мысленно ее название произносила с ударением на последний слог. Ну как же, терпкий запах полыни, кислый вкус кумыса на губах… в общем, в начале 70-х группа Ekseption выпустила свой пятый альбом, и первая пьеса со второй стороны пластинки (которая стала, между прочим, первым голландским хитом в США) две недели звучала из каждого утюга. Простенькая пьеса: «Rondo alla turca», в народе известная как Турецкий марш Моцарта, только в рок-обработке. Голландские музыканты не первые попробовали в классику, но только после успеха (а затем не менее оглушительного провала) этого диска очень многие музыканты «вернулись к переосмыслению классики». Провал голландцев тоже был оглушительным: второй тираж диска в США вообще не продавался: народ уже понял, что «другой классики там нет». То есть там еще и музыка Бетховена была (длительностью в полминуты), и две вещицы Баха (исполненные, мягко говоря, паршиво) – но вещью, которая на самом деле перевернула музыкальный рынок, стал именно «Турецкий марш». Станет. Нет, уже не станет…

Точнее, не станет, если я здесь и сейчас все сделаю правильно – а я точно сделаю! Постараться, конечно, придется, но властью, данной мне чучелкой, я нужный мне результат точно получу. То есть… намечающийся концерт, конечно, если и покажут по телевизору, то в записи, ведь программы-то телевидения уже давно расписаны, к тому же и порежут безжалостно – но ведь хоть кое-что, но в народ-то просочится. Так что если все сделать правильно…

Хорошо, что люди изобрели такую замечательную вещь, как телеграф. А еще хорошо, что бабуля Фиделия просто гордостью изошла, узнав, что ее единственная внучка уже два «сольных концерта» в КДС отыграла. Не сама, а оркестр под ее управлением, но все же – и челесту она мне прислала вообще авиапочтой. Думаю, что почтальоны знатно охренели, получив в посылочке «пианино со вкусом колокольчиков» – но на коробке было написано «волшебное слово», даже два слова были написаны русскими буквами: «получатель Гадина», так что мне челесту прямо к дому на почтовом фургоне и доставили. Ага, а на четвертый этаж я ее сама должна была тащить, что ли? Впрочем, водитель грузовика уже сумел обзавестись одной моей пластинкой, и за вторую он перевез посылочку к нашему ДК – а там уже «музыканты», посланные Эльвирой Андреевной, ее куда надо перетащили.

Ну да, «бренд» я себе уже создала знатный, но радовало, что в лицо меня даже большинство родителей моих школьников не знали, не хватало мне еще толп восторженных поклонников. Мне и Леонида Ильича с Николаем Николаевичем вполне хватит, от них хотя бы польза есть – но вот имя… Я как-то в магазине услышала, как две тетки поругались, и одна другую как раз «гадиной» и обозвала. А вторая аж расцвела: «Я что, такая же талантливая?» – и обзывалка, плюнув с досады, повернулась и ушла…

Ну а я почти две недели трудилась как пчелка. С утра – в школе, от уроков меня никто не освобождал, да и от классного руководства тоже, а с пятым «Б» возни все же оказалось много, я и не ожидала, что детишки такие… суперактивные. После школы – в ДК, еще пришлось дома сидеть и канифолью горелой дышать: современная музыка и инструментов требует современных. Но к концерту я все успела подготовить: и инструменты были «настроены», и дети… с ними я занималась вообще под охраной городской милиции, так как не очень я понадеялась на сознательность преподавателей музыки из хоровой студии, и милиционерам там пришлось довольно непросто: гонять молодых женщин-музыкантов их явно в школе милиции не учили. Но они справились, дети тоже справились, и я все же справиться со всеми делами успела. И наступило девятнадцатое марта…

Концерт был на вечер назначен, но я в ДК пришла часа в три – и пришла, как выяснилось, очень вовремя: телевизионщики как раз подкатили и принялись свою аппаратуру устанавливать, а я с ними опять начала ругаться по поводу установки и подключения микрофонов. И когда ругань закончилась, ко мне вдруг подошла очень знакомая личность:

– Здравствуйте, Елена, товарищ Месяцев меня направил, чтобы концерт вести, но у вас, я вижу, ведущий уже назначен.

– Да, заведующая хоровой студией. Но она так волнуется, что, боюсь, от волнения в оркестровую яму шагнет и не заметит этого. Так что давайте не будем расстраивать начальство: вы концерт только откроете, а все остальное уже без вас тут сделают: когда все завертится, ей будет легче. Так что правильно вас Николай Николаевич нам на помощь послал. Вы нам поможете, а потом просто будете музыкой наслаждаться. Ну, или плеваться, музыка – она все же разная бывает.

– Хорошо. А я еще вас поблагодарить хотела: ваши слова о том, что умения, полученные на волне вдохновения, нужно поддерживать постоянными повторениями, мне очень помогли. Удивительно: я вроде немного поняла, о чем поется в вашей «Черной рубашке», заинтересовалась, стала испанский изучать – и уже почти свободно на нем разговариваю. Чудо же!

– Никакое не чудо, я же вам уже объясняла. Ну ладно, после концерта, надеюсь, найдем время поговорить, а пока… мне готовиться надо, вы уж извините…

Интересно, испанский я ей «впихнула» слегка так, чтобы она название песни правильно объявила, а получилось… То есть, выходит, если я какой-то навык человеку даю на подготовленную почву – а Светлана-то в Инязе училась – то он сохраняется? А ведь она-то вообще по профессии учительница! И если я сумею ей передать мою способность других людей таким образом «учить», то…

Но концерт уже начинался, и окончательно додумать эту мысль у меня не вышло. Но и перестать ее думать тоже не получалось… наверное, стоит попробовать, а когда она тоже так сможет, то тогда… Вот на это у меня мыслей не возникло: дети начали играть и мне пришлось «взять управление на себя» – а это было очень непросто и все «посторонние» мысли из головы вылетели…