"Гадъ"
ГАДЪ ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ГАДЪ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
И внял я неба содроганье, И горний ангелов полет, И гад морских подводный ход...
«Примечательно, что Георгий Победоносец, признанный святым как римской, так и византийской Церквями, едва ли не единственный персонаж церковных преданий, заслуживший свой высокий ранг противоборством не обычному врагу в образе злобного язычника либо бездушной стихии, ни даже, подобно ветхозаветному Даниилу, хищным зверям. Отнюдь. Противником ему был дракон – существо, в общепринятом значении, сугубо мифологическое, сказочное воплощение демонических сил. Тем не менее, зная сколь ревностно относится церковная апологетика к канонической и исторической доказательности своей фактологии, с каким инквизиционным подозрением относится она ко всякого рода фольклоризации истории христианства, мы не перестаем удивляться столь единодушному и безоговорочному доверию церкви неканоническому преданию…»
проф. богословия А. Успенский-Рождественский.
КОРЧЕВ
БЕРЕГ ПОНТИЙСКОЙ БУХТЫ
МЫС «ЗМЕИНЫЙ»
Осень 2005г.
Прибрежная окраина города выдавалась в море этаким обрывистым полуостровом, едва достаточным для помещения тесного квартала «сталинок», обросших сараюшками и гаражами, словно чердачная стреха прошлогодними осиными сотами… Немногим отличалась разросшаяся вокруг «нахаловка» - унылый сброд покосившихся рыбачьих домишек в ржавчине, во мху, в плесени и гнили рыбьих потрохов. Эти, первобытной благоустроенности, обиталища, казалось, вынырнули из XIX века, да так и позабыли помереть – развалиться. Как и их жильцы, кажется, прикипевшие к дедовскому промыслу по пьянству и неприкаянности житейской, и оттого безнадежно привыкшие удовлетворяться нищенской малостью во всём, - от быта до любви.
Пляж под обрывами, то обширный от нанесенных штормом ракушечных валов, то настолько скудный, что крался вдоль берега узкой песчаной лентой, сегодня простирался метров на десять к морю, пока не начинали лизать его слюдяные закраины штилевой ряби. Далее море можно было разглядеть только через сита и ситечки рыбачьих сетей, развешенных на, воткнутых в песок, жердинах…
- Ну, показывай, гаденыш, где? - проворчал себе под нос дед Александр, который титул «деда» носил, общем-то, не совсем заслуженно – было ему немногим за сорок. Но, поскольку в море он больше «не выходил» из-за ноги, которой заметно подволакивал, оставляя на песке темную борозду, то и статус приобрел, соответственно, иждивенческий – «дед». Зато мог теперь с видом ветеранского долженствования занимать место за любым стихийным застольем. Этакий местный «дух предков», отличавшийся, впрочем, не вполне приличной для мистического существа, болтливостью...
Мужик был рослый, с лицом морщинистым, обыкновенно плохо выбритым, и с острым взглядом из-под косматых бровей.
- Тут, дед Саня, отут! – кричал названный внук его (внук покойной сестры) белобрысый подвижный тезка лет тринадцати, в толстовке и джинсах, потерявших всякие цвет и форму.
Он забежал уже далеко вперед «деда» и теребил палкой ржавые складки рыбачьих сетей, свалявшихся свитком на отвале мидий и моллюсков, которые ненаучным языком назывались «сыкухами» и служили отличной наживкой на бычка. На «гаденыша» маленький Санька ничуть не обижался. В зависимости от случая и интонации, это имя собственное могло быть и уменьшительно-ласкательным.
- Ё, твою мать, – проглатывая, из педагогических соображений, матерщину протянул дед Саня, когда доковылял до, указанного внуком, «отут» …
Ночное волнение заколотило в самый низ сетей нечто доселе невиданное многоопытным дедом. Кряхтя и выбросив калеченую ногу вперед, дед Саня бочком, опершись одной рукой на песок, присел на корточки, чтобы получше рассмотреть ошметья огромной диковинной рыбины.
Впрочем, рыбины ли? Больше всего это «нечто» напоминало лохмотья гигантской змеиной шкуры, оставленной после линьки, но кто и когда видел змею в рыбьей чешуе? Дед Саня повернул голову вправо… и не увидел конца белесой рвани, топорщившейся характерными веерными лопастями рыбьих чешуй… Правда, шкура была местами то ли порвана, то ли присыпана черно-серыми ракушками. Но все же…
Мысленно собрать ее в единое целое было вполне возможным и тогда...
-А там? - скомандовал дед Саня тезке, кивнув в другую сторону.
Санька проворно захрустел ракушечной насыпью, выбрасывая из-под босых пяток лиловые скорлупы мидий
-Вона где! – звонко откликнулся он, отбежав на добрых пятнадцать метров…
…И тогда, при суммировании, получалось нечто вовсе несусветное.
- Ну-ка… - Только теперь дед, спохватившись, догадался измерить и возможную толщину загадочной твари. Он принялся, кряхтя и поругиваясь, разворачивать, скрученную в плотный жгут, шкуру. Затрещав веерными чешуями, та неохотно поддалась. Добившись более-менее удовлетворительного результата, дед Саня присвистнул и, по обыкновению, всуе помянул божью матушку.
Руки ему пришлось развести едва не на всю возможную ширину, на метр с добрым гаком…
-Во, тля… - констатировал дед.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
LOVE SETUP IS NOT COMPLETE
«§67: Множество подвигов к прославлению Господа и веры нашей, как свидетельствуют папские хроники, совершил рыцарь крестоносного ордена Инкарцераторов «Guards of incarceration[1]» (Стражей Заточения) Ронгальд Валлийский…
§68: Но более прочих славен он победой своей над подлинным исчадием ада – древним драконом, что обретался издавна в идоле, названном в хрониках палестинских «Каппадокийским».
§69: В идола сего, по преданию, дракон был заточен самим еще римским полководцем и христианским Святым Юрием[2] и будто бы вызволен был из заточения, спустя более полутысячи лет, языческим королем - неким Ульрихом Ульфхенднером[3], за что сей безбожник Ульрих едва не поплатился разорением королевства своего и гибелью любимой дочери.
§70: Но славный рыцарь ордена Инкарцераторов, избавил девицу сей ужасной участи, одолел дракона, а после и всю языческую клику его - царскую дружину берсерков[4] изничтожил по самые коренья.
§71: А сам «идол Каппадокийский», волею Божией низвергнут был в преисподнюю.
§72: О чем известно по верному свидетельству самого Ронгальда, приведенному им Его Святейшеству: «Прям, как стоял, так и ё-о… низвергнулся, простите Ваше Святейшество!»
§73: За кои подвиги и был впоследствии прозван доблестный Ронгальд Валлийский Ронгальдом Драконом и возведен королем французским в бароны с присвоением титульного артикля d’ не по родовому поместью, а по прозвищу, как, например, д’Жирандоль, д’Канделябр…»
Хроники Четвертого Крестового похода 1204г.
ДОЛИНА «ШАЙТАН-КАЗАН
(ЧЕРТОВЫ КОТЛЫ)».
Крымская война. Лето 1854г.
- И что, мосье д’Драген, есть какое-либо документальное подтверждение вашей семейной легенде? – скептически вскинул бровью попечитель Корчевского музея древностей отставной поручик Иван Павлович Дюрок, оглянувшись с козлов двуколки на своего пассажира и собеседника.
Французский офицер, в узком суконном кителе с золотым шитьем обшлагов и в кепи с, напущенным на самые глаза, козырьком, неопределенно пожал плечами:
-Ничего, кроме карты, да и ту, впрочем, вряд ли можно назвать документом. Она нарисована моим прапрадедом на основании того же устного предания.
-Вы позволите? – Дюрок, не выпуская поводьев из руки, перегнулся назад.
-S’il vous plait[5]…
Путешественники говорили на французском с обиходной легкостью соотечественников, поскольку и сам российской армии отставной поручик собственно Иваном Павловичем стал только 18-ти лет от роду при православном крещении Жана Поля, внебрачного отпрыска бригадирской вдовы и, обычного для той поры, французского «шаромыжника[6]», - капрала наполеоновской армии и гувернера законных детей мадам.
Детство Жана Поля, сообразно, проходило в плену дворянских исчадий «мадам» и, по инерции Наполеоновской эпохи, было вполне франкоязычным.
-Да уж… собственно картой это произведение графического искусства назвать я бы затруднился, - нахмурился Иван Павлович, вынув из правой глазницы монокль на тонкой цепочке. - Все-таки датирована 1599 годом, но даже градусной сетки я тут что-то не вижу и пропорции, соответственно, дики…
-Поверьте, - хохотнул французский капитан, задорно обнажив завидно белые зубы под узкими черточками усов. - Экспедиционная армия[7] располагает картами нисколько не лучшими, по крайней мере, не многим более свежими чем эта. Да-да… - перехватив недоуменный взгляд Дюрока, кивнул капитан Жорж д’Драген, - Сент-Арно не имеет ни единой, сколь-нибудь достоверной, топографической карты Крыма.
-Можете утешить маршала… - хмыкнул поручик, - Наш князь Меншиков[8] тоже.
Он снова углубился в разглядывание свитка плотной бумаги, покоробленного временем и пожухлого на краях будто гербарный лист.
С дотошностью монастырской работы карта была изрисована португальскими галеасами и гигантскими осьминогами, клыкастыми рыбами, драконами с селедочными хвостами, антропоидами с рыбьими головами и другими легендарными персонажами времен Великих географических открытий… Но…
Даже поверхностный взгляд выдавал работу скорее сухопутного фальсификатора, чем бывалого морского волка. По крайней мере, временное несоответствие было налицо.
Несмотря на полиграфический декор, по меньшей мере, XVI века, собственно топография карты была столь относительной, что казалась много позднейшей компиляцией арабского «блюда Идриси[9]» или русского «сундука Индикоплова»[10], а никак не достоянием европейца времен Ост-Индской кампании. Слишком уж примитивна, точно рисована со слов Страбона или Геродота. Однако, в античных береговых контурах можно было угадать и средневековую Палестину с «Иерусалимским королевством» крестоносцев, и Малую Азию турок-сельджуков, византийский Константинополь, и даже, отделенную орнаментальными волнами Русского[11] моря, далекую и загадочную Тавриду…
«Карта переписана в XVI веке с оригинала XI-го, в свою очередь переписанного с античного источника, который, в свою очередь? Бред какой-то, ей Богу…» - подытожил Иван Павлович.
Дюрок проворчал, не разгибаясь от карты, трясущейся у него на коленях, - Складывается впечатление, что ваш достойный предок умышленно пренебрег географическими познаниями своей эпохи. В его времена, смею вас уверить, здешние места были уже вдоль и поперек исхожены европейцами и отнюдь не казались им неведомой Геродотовой Гипербореей. Взять тех же генуэзцев и венецианцев…
-Не спорю, скажу больше. Этот самый предок мой барон Эль-Драго как раз в бытность тут консульства генуэзского и предпринимал в здешние места экспедицию с той же, что и у меня целью, но, заметьте, некая карта уже с ним была.
-Оригинальная. Предшественница этой… - подтвердил свою догадку Дюрок и ворчливо добавил. - По крайней мере, старинная экспедиция вашего предка не сопровождалась целой «экспедиционной армией» …
-Но я всего лишь пользуюсь случаем, ma cher! – поспешно и пылко возразил француз.
-Pardon, - смутился до румянца Иван Павлович, поправляя гримасой монокль в глазу, - Глупейшее замечание с моей стороны. Мне следовало бы быть сдержаннее. Не чужд, понимаете ли, известных патриотических чувств к многострадальному своему Отечеству, пусть и не родному несчастному моему папаше.
-Нет-нет, это мне не стоило горячиться, - с галантной предупредительностью замотал головой Жорж. - Я хорошо понимаю и принимаю ваши чувства. И, должен признаться, до сих пор удивлен, что урок вашего родителя, полученный им здесь, в России, не вразумил запальчивости французов и рационального коварства англичан. Впрочем… - спустя некоторую паузу, продолжил капитан д’Драген, лукаво щуря кошачье-зеленые глаза - …И страх перед «казаками на Рейне[12]», скажу вам, сделал эту войну для Европы едва ли не священной. Мы еще вашего Александра Васильевича «кузена короля»[13] хорошо помним, который на заднице, pardon, через Альпы махнул этак запросто разобраться в делах европейских. Так что, хотите, верьте, хотите нет, мы тут Цивилизацию, знаете ли, отстаиваем… - Жорж криво усмехнулся.
-Да уж… - в свою очередь, невесело хмыкнул и поручик. - Какой-то резон, скажу вам, в этом casus belle[14] может и есть… Россия… Телесные наказания, позорное крепостническое рабство, отсутствие суда присяжных, тогда как самая захудалая европейская монархия может похвастаться гражданскими правами contrat social[15]… Что там говорить? Варвары как есть… хоть и просвещенные. Даже по состоянию своего музея, влачащего нищенское существование, ни много, ни мало, «под патронатом Его Величества…», - последнюю фразу Дюрок процедил почти презрительно, - …можно судить о нашей… э, несколько сомнительной цивилизованности.
-Да-да, я видел вашу потрясающую коллекцию античной скульптуры… - живо закивал барон. - Ей-богу, ma sher, в Лувре или Лондонской Королевской галерее эти сокровища не будут в столь печальном небрежении[16].
Перехватив взгляд музейного попечителя, с горечью брошенный через плечо, Жорж тотчас замолчал, сделав вид, что запершило в горле.
Некоторое время они ехали молча под трещотку спиц в колесах двуколки и надрывный скрип несмазанной оси арбы, что грохотала сзади в упряжи пары флегматичных волов.
Два татарина – молодой в черном жилете поверх белой рубахи едва ли не до колен и старый в потрепанном халате неопределенно-бурого цвета, сопровождавшие путешественников, молча тряслись в арбе, поглядывая по сторонам, насупив на бритые лбы черные с орнаментом фески. Казалось бы, поглядывали с тем же тягловым безразличием, что и их волы, однако… старик время от времени неодобрительно цокал языком, теребя щепоткой правоверную бородку, окаймлявшую снизу его, сморщенное как курага, личико, а юноша что-то откровенно недовольно ворчал.
-А что это, фамильная традиция? – первым подал голос, решив свернуть со скользкой темы, Дюрок. - Каждое поколение баронов Драгенов возобновляет поиски, как вы его там окрестили, «Каппадокийского идола»?
-Насколько я знаю фамильную историю, вообразите, да! – с готовностью отозвался французский капитан, не менее русского поручика смущенный неловкостью положения военных неприятелей, случившихся приятелями по жизни. - На что уж я не разделяю энтузиазма своих предков, но и то, еще на коленах деда, впитал какую-то, почти мистическую, ответственность за исход этого предприятия.
Жорж неприязненно шевельнул усом, - Знаете ли, ma cher, есть в этом завете Ронгальда нечто… если хотите, фаталистическое. Сродни проклятию… - он на минуту задумался и проворчал негромко. - Что-то тут стряслось-таки с основателем рода, несмотря на, в целом героический, пафос предания…
«§332: Посланный Великим магистром ордена в преследование идола, что во время нашествия сарацинского был похищен из Эрги, замка Инкарцераторов в Палестине, достиг Ронгальд Валлийский, преодолев многие тревоги и немалые опасности, далекой Тавриды…
§333: Ибо, хоть и известно, что кровожадное пиратство русов в Скифском море[17] было напрочь искоренено византийцами, устроившими по всему побережью Тавриды свои торговые форты, но и, сменившие их позже, венецианцы не брезговали сим злодейским промыслом, так что, всего вернее, именно они и захватили галеру «Аль-Эридан», шедшую из Синопа в Константинополь.
§334: Ту самую галеру, на которой перевозился еврейским купцом Ефремом пресловутый «Каппадокийский идол» с тем, чтобы, (будучи превосходным трехсотфунтовым болваном из бронзы), быть переплавленным в пушки… весьма полезные для смазки обычных трений между мусульманами-сельджуками и христианами-крестоносцами.
§335: Вполне очевидно, что не большую ценность бронзовый истукан представлял и для самой Венецианской республики в торговом соревновании с республикой Генуэзской.
§ 335:1 (вот и потащили они его к себе в крепость Солдайю с крикливой радостью удачливых рудокопов)…
§336: А вот, случайно ли или умышленно напали здешние тавры, коих, к тому времени, и осталось-то всего несколько мелких королевств в горной части Тавриды, на хорошо укрепленную венецианскую Солдайю?
§336:1 (И, заметим, напали сразу же по прибытию в нее «Аль - Эридана»?) То нам неведомо, но оттого не менее загадочно.
§337: Ибо, рассказывают: ни на что более, против обыкновения, не покусились исконные разбойники той земли, но только на галеру с «Каппадокийским идолом», на «Аль-Эридана», стоявшего в это время в порту, и, сразу же по разграблению его, рассеялись в горах как стая хищных волков…
§337:1 (сравнение отнюдь не случайное, ибо, по слухам, хвосты у них волчьи и в самом деле отмечали очевидцы…)»
Хроники Четвертого Крестового похода 1204г.
- Так что, не будь этой сомнительной удачи побывать тут, на брегах Меота,[18] во время войны, пожалуй я все равно предпринял бы паломничество в ваши края… так, для очистки фамильной совести…
Барон будто встряхнулся от тягостного раздумья и продолжил гораздо бодрее, - А с вашей компанией так мне повезло вдвойне! – добавил он, учтиво приподняв утиный козырек кепи, из-под которого рассыпалась солома густой челки, - Не знаю, как там обернется с поисками драконьих сокровищ, но найти искреннего друга поистине неоценимое приобретение…
-Вы, французы, непревзойденные мастера комплимента, - польщено проворчал Дюрок, оттягивая шейный галстух, словно он вдруг стал мешать ему.
-Мы, ma cher, мы! – хохотнул Жорж, - А что там, кстати, наши проводники? – он вывалился за лакированное крыло коляски, - Сдается они нисколько не в восторге от нашего предприятия?
-Еще бы… - пожал плечами Дюрок, - Вы знаете, Жорж, как переводится с татарского Шайтан-Казан?
-Название долины?
-Именно.
-Le Shiyetan-Casan… И как же?
-Чертовы котлы. Адские, если вам угодно…
-Mon Deui, - понимающе поджал губу француз.
-Вот и они… Mon Deui.
КОРЧЕВ
БЕРЕГ ПОНТИЙСКОЙ БУХТЫ
МЫС «ЗМЕИНЫЙ»
Осень 2005г.
-И что мы с ней будем делать, дед Саня? – спросил маленький Санька, склонившись над старшим, уперев ладошки в коленки, светившиеся в драных джинсах.
-Не знаю… - вздрогнув от неожиданности, недовольно проворчал дед, - Археологам снесем, что на маяке работают… Может, хоть на полулитру дадут.
Эта мысль старшего Саню очевидно вдохновила, он облизнул сухие губы и мечтательно предположил, - Или на две?
-А на кой она археологам? – не по годам сообразительно усомнился тринадцатилетний Санька.
-И то правда, – вынужденно согласился дед, - …Не их парафия.
Впрочем, его тут же счастливо осенило, - Надо в этот! Как его, блин… В рыбный институт! В институт рыбного хозяйства! Научно-исследовательский. Вот, нехай и исследуют… рыбы ученые. Только заплатят сначала, да… и заплатят как… вот, как положено. А то им хвост и чешуя, а нам, значит, ни… одно расстройство. Мы им кусок этой хрени отдерем на образец… - дед Саня, наконец, по-деловому оживился, выйдя из мечтательных фантазий, - А весь прочий мотлох сейчас ко мне в лодочный гараж снесем. И смотри мне, гаденыш… - палец деда так строго нацелился в лоб Саньки, что тот невольно отпрянул, - Никому ни гав, ни мяв. Понял?!
- А то, - прочистив горло, сколь мог солидно, подтвердил мальчишка.
-Вот и молодец… - дед Саня одобрительно кивнул. - Что понял. А теперь беги туда, к хвосту, или что у него там, и будем выдирать этого гада из песка. Сдается мне, что он не подранный, а…
Липовый «дед», словно ткань на прочность, испытующе, в разные стороны, подергал руками шкуру, – крупные рыбьи чешуи встопорщились и заскрипели, но ни одна из них усилиям «деда» не поддалась. Он удовлетворенно хмыкнул. - Не подранный. Просто присыпанный.
Маленький Санька с готовностью вновь брызнул ракушками из-под пяток.
Добежав до того места, где белесая шкура окончательно уходила в ракушечную насыпь, он ухватился за нее обеими руками и дернул. Но, высунувшись всего по колено Санькино, чешуйчатый узор застопорился. Что-то очевидно его не пускало. Мальчишка принялся дергать шкуру туда и сюда, словно леску рыболовного крючка, застрявшего в камнях, и результат не заставил себя ждать. Раздался сухой угрожающий треск - глаза, отпрянувшего назад, Саньки округлились.
Впрочем, уже через минуту, сглотнув горлом…
-Дед, тут глянь чего! – завопил он восторженно через плечо.
-Чего?! – испуганно выронил дед свой конец добычи.
-Хвост. Здоровенный!.. – Санька ткнул пальцем в свою находку.
Это действительно был горизонтальный хвостовой плавник, мало уступавший в размерах китовому, но легонький от сухости и коричневатый как старинная восковая бумага. Едва вырвавшись из груды ракушек, он с треском распахнулся будто веер из двухметровых игл, стянутых кожистыми перепонками. Этим своим внезапным возникновением он и заставил шарахнуться Саньку вспять.
- И шипы!
Целый ряд костяных шипов, бороздя насыпь, выпростались на змеистом отростке уже после плавника – шипов с иззубренными отростками будто лезвия поржавевших алебард, наползающих друг на друга… Вроде тех, какие бывают на боках у скумбрии, вот только здесь они были устрашающе огромны…
-Тьфу на тебя… - под нос себе выругался дед Саня, - Черте что уже подумал. Хвост то и хвост…
И хотя сам едва удержался, чтобы не осенить себя крестным знамением, вслух, достаточно хладнокровно, мол, и не такое видали, чего орать-то… похвалил:
-Молодца!
Находка Санькина, с его, дедовой, точки зрения делала их трофей уж совершенно бесценным: «Динозавра, твою м-м…»
Впрочем, в следующую секунду лоб «деда», прорезали морщины тревожной озабоченности:
- «Это что же тогда… у меня тут голова должна быть? Этого… Е-ё…»
Он попытался успокоить себя здравой мыслью, что отбросить голову по ходу линьки со стороны змеи было бы несколько безрассудно… но особенного утешения это соображение не доставило. В том, что перед ним отнюдь не змея или, уж по крайней мере, не совсем обычная змея, сомнений у деда Сани теперь не оставалась. Чего только этот хвост страхолюдный стоил, да и шипастый гребень на самом кончике… Так что, черт его знает, что там из себя голова представлять будет…
Недовольно покряхтев, он потянул дрожащими руками свою часть находки… Та пошла вдохновляюще быстро и уже вскоре дед Саня облегченно вздохнул, увидев лохмотья продранной шкуры, освобождавшейся из насыпи как присохший клей со дна банки – тягучей рванью. «Все! Кажись, как и положено, никакой головы на конце шкуры нет».
- Слава тебе… - против обыкновения без претензий обратился дед Саня к Творцу, и тут сердце его тошнотворно ухнуло куда-то вниз, а море, видное краем глаза, резко подскочило вверх…
-Дед, ты че... - начала было, шепотом Санька…
В изумленных зрачках его бичом свистнул зигзаг самого кончика хвоста, разрослись костяные лезвия шипов – от одного он едва успел увернуться, даже в лицо дунуло рассеченным воздухом…
«Ты чего так тянешь-то?!» - хотел крикнуть старшему Саньке младший, из рук которого только что, саднив ладони, вырвалась загадочная шкура…
Но не успел.
Упав на спину и запрокинув назад вихрастую головенку, он только успел заметить, как конец шкуры, тревожно шипя чешуями по ракушечной насыпи, втянулся в обширную воронку… Так хлестнув на прощанье по краю китовым хвостом, что целый каскад перламутровых мидий брызнул вверх…
Ничего, кроме прозрачной морской воды, на дне воронки не было, – убедился Санька, когда, с колотящимся сердцем, решился, наконец, в нее заглянуть:
- «Ничего»…
Но вдруг с самого дна воронки, со старческим каким-то стоном, вырвались, переплетаясь жемчужным ожерельем, пузырьки воздуха.
И только тогда, испугав и его самого, у Саньки прорезался истошный недетский крик…
Несколько до того…
БЕРЕГ ПОНТИЙСКОЙ БУХТЫ
ГОТЛЕБЕНСКИЙ МАЯК.
Лето 2005г.
В комнатушке, которую Маринка с детства называла не иначе как «горенкой» застоялся, как в погребе знахарки, стойкий дух ромашки, зверобоя и чабреца, мятного чая, лекарств и, перебивая все прочие запахи, неистребимый кисловатый душок старушечьего диванного уюта, исходивший от самой Степаниды Марковны – рыхлой семидесятилетней старухи с седым узелком тощих волос на макушке и смешливыми морщинками у глаз, - обитательницы горенки. Скорее даже, дивана непосредственно.
В «красном углу» комнатки темнели лики икон в огромных окладах со стеклами и цветами бумажными из-за них. Множество старинных фотографий - некоторые с серебристым тиснением медалей и вензелей мастеров на плотных картонках, теснились на выбеленной стене над головой старухи в разновеликих рамочках или собранные в одну большую раму по тематике: семейная генеалогия, черно-белый «Привет с фронта», виды городов «Приветъ из…» и даже киноактеры, большей частью Маринке вовсе незнакомые, с кокаиновыми тенями декаданса вокруг глаз…
Усиливая впечатление колдовского быта за узкими стеклами буфета толпились целые батареи разноцветных и разнокалиберных пузырьков с настойками, доставлявшими, надо думать, немало приятных минут бабушке Степаниде своим изрядным спиртовым содержанием…
Степанида Марковна, свесив из-под одеяла ноги в полосатых ревматических носках по колена и укрыв их сверху пледом такой же красочной… «шагаловской» - как обычно подумалось Маринке… расцветки, пила чай. Впрочем, вернее это мероприятие было бы назвать: «изволили чай кушать» - с таким чинным достоинством старуха обращалась с чайниками и чайничками, чашками и блюдцами.
Маринка невольно залюбовалась этим церемониальным действом, подперши одной рукой подбородок и забыв о прежнем своем занятии: В одной руке бабкиной – обнаженной по локоть, пухлой и крупно конопатой, помещается блюдце с фольклорной синей каемочкой; в другой - фарфоровая чашка с синим же медальоном Микояна; мизинец Степанида Марковна отставляет купечески, пухлые губки вытягивает и, косоглазо сведя на чашку блекло-голубые зрачки, пьет горячий чай неспешно и совершенно беззвучно. Подлинно: «Все в прошлом» В. Максимова.
–Еще чашечку? – перехватив завороженный Маринкин взгляд, Степанида Марковна чуть взмахнула призывно раритетной усатой физиономией наркома общественного питания.
–Что ты, баб Степа… - картинно подалась назад Маринка, едва не упав с низкой табуретки, покрытой пестрым, как и все тут, вязаным кружком. - Я и так уже, чуть шелохнусь, – булькаю. Давай, я тебя лучше вареньем покормлю, а то у тебя все руки заняты!
–От, бесенок! – заколыхалась крупным телом, запеленатым в рыжий пуховой платок, старуха. - Я еще, слава тебе, Господи, сама себя соблюсти в состоянии.
–«Соблюсти!» – восторженным эхом подхватила Маринка.
Всякая антикварность «баб Степы», вплоть и даже особенно речи, очаровывала ее бесконечно, хоть и знала она старуху столько же, сколько и себя знала.
Степанида Марковна с демонстративной деликатностью отставила чашку с блюдцем на край стола, покрытый кружевной скатеркой, и взяла стеклянную розетку с айвовым вареньем и витой серебряной ложечкой.
Чтобы не смущать «баб Степу» более, Маринка подняла с полу молоток и вернулась к прежним своим заботам, – принялась звонко колоть миндаль на дне чугунной сковороды, на которой же и собиралась его поджарить.
It Unreality…
Сверстники Маринку… а было ей едва ли за двадцать… считали порядочной злюкой и даже извечную полуулыбку ее, приподнимавшую уголки длинноватых губ, считали если не вовсе презрительной, то уж скептической точно. И зря.
Равно и без всякой предвзятости Маринка обращалась практически со всем, известным ей, человечеством - с неизменной ехидной ядовитостью. Так что полуулыбка эта характерная могла быть присуща ей и как кошке – от природы, анатомически.
Как бы там ни было, но даже сейчас, когда Маринка жила студенческой вольницей на втором курсе романо-германского, у нее не только стоящих подруг не было, но и самые отъявленные «мачо» факультета, плотоядно глядя ей вслед, морщились потом платонически: Experimentum crucis! (Эксперимент креста!), а уж «ботаники» с цветочками в обертке спешили выбросить свои гербарии раньше, чем Маринка догадалась бы об их куртуазных намерениях - Experimentum crucis!
И это притом, что большеротость Маринки обворожительно смягчалась ягодной сочностью нижней губы, локоны естественной темной позолоты задорно норовили захлестнуть половину лица, по крайней мере, карие глаза с лукавой лисьей раскосинкой. И над лисьими этими глазами романтически ломались к вискам густые черные брови…
То, что Маринка, по меньшей мере, симпатична не оспаривали даже самые заклятые ее «подруги». И все-таки…
Может, смущало окружающих то, что обычная полуулыбка Маринкина приоткрывала слишком правильную заостренность слишком крупных верхних резцов, которые, то один, то другой, Маринка, имея такую дурную привычку, облизывала морковным кончиком языка, и зрелище это было довольно хищное?..
«§1119 Об этих таврах, какого они королевства и горцы ли вовсе – никто и ничего не мог сказать, наверное, ибо, посланные тотчас в преследование им, наемники никого, вплоть до перевала на Кафу, не обнаружили, да и не пользовали горцы, в большинстве своем, лошадей…
§1122 так, ишачками обходились…
§1120 Что и дало повод полагать, напавших на «Аль - Эридан», разбойников, доселе неведомым, племенем степняков из числа, бывших тут, половцев, печенегов или других каких кочевых славян[19].
§1121 Чаще всего говаривали о некоем загадочном племени «Волчьеголовых», про которых, впрочем, тоже не было никаких достоверных сведений» …
Хроники Четвертого Крестового похода 1204г.
Сама Маринка представления не имела, чем заслужила репутацию девушки неприветливой, державшейся особняком и в общении даже как-то странно агрессивной, проще говоря, «дамы с собачкой… в голове».
И поскольку тянулась эта взаимная, Маринки и человечества, неприязнь уже очень давно - едва она оформилась из ребенка, чья отчужденность казалась не более чем врожденной робостью, в барышню с изрядным самомнением, то и…
Не замечая за собой сознательно, бессознательно стала она подыгрывать мнению окружающих: в словах сарказм без повода и удержу, во мнениях цинизм «mania grandiosa»[20], в поступках непредсказуемость тихопомешанной идиотки… В целом возвела себе в принцип действовать от противного общепринятому.
И только люди которых Маринка, случалось даже неожиданно для себя, умела полюбить искренне и простодушно, знали, что теплоты и мягкости ей не занимать. Еще и одолжить станется…
Кроме нее и бабки Степаниды, - дочери и вдовы предыдущих смотрителей, в старожилах Готлебенского маяка числились только: нынешний смотритель маяка отец Маринки отставной флотский мичман, которого она проведывала при всяком удобном случае в порядке профилактики одинокого пьянства; свинья Матильда, которую обещали зарезать за дурное поведение к ближайшему же Рождеству, но так никогда этого и не сделали, развратив дурной нрав Матильды окончательно; одна странная собака, необыкновенно привязанная к Маринке, и четыре обыкновенно независимых кошки разной степени обшарпанности, отзывавшиеся и на «кис-кис!» и на «брысь, проститутки драные!» с равным восторгом как на призыв к миске. Куры же, поднадзорные бабы Степы, как существа безымянные, даже не пронумерованные…
-Ой, баб Степа, смотри! – воскликнула Маринка, когда отправилась к окну за очередной порцией миндаля, сушившегося в холщовом мешочке на открытой форточке.
-Что? Опять Матильда кур гоняет?! – всполошилась на диване Степанида Марковна, путаясь в «шагаловском» своем пледе. - Ну не свинья?!
-А кто ж еще… - смешливо фыркнула Маринка. - Нет, я не про нее. Спит вон твоя Матильда, уморилась уже курей гонять. Я тебе говорю, едет кто-то…
Она трескуче распахнула окно, расшвыряв мумифицированных насекомых, и улеглась животом на подоконник, нисколько не заботясь тем, как отразится его вековая пыль на отцовой белой форменной рубашке, только сегодня снятой с бельевой веревки. Впрочем, она же ее туда и повесила…
-На джипах едут. То есть на открытых этих… как их… ну наши, советские такие. На них еще менты до сих пор ездят.
-Советские… - хмыкнула бабка. - «Канарейки», что ли?
-Ага. Они. Только как попугайчики… зеленые.
-Зеленые? - удивилась бабка. - Может солдаты? К нам едут-то?
-А куда здесь еще ехать можно? – глянула снисходительно Маринка через плечо и снова, упершись локтями в подоконник, прищурилась на извилистую колею грунтовки, едва желтевшую в ржавых травяных волнах до горизонта.
Ехать тут, действительно, кроме как на старинный, впрочем, заново, после войны, отстроенный, Готлебенский маяк, более было некуда. Прочертив змеистый след в сарматской степи, дорога выскакивала на темные брусья громоздкого, схваченного железнодорожными болтами, деревянного моста. Погромыхав, бурыми от старости и креозота, шпалами, мост соединял островок маяка, вернее, плоскую как горная яйла, скалу, с пару километров в неровном диаметре, с обрывистым материковым берегом…
Когда, запыленные до мучной белизны, разношенные пикапы, скрипнув тормозами и, напустив вперед себя желтое облако пыли, остановились, наконец, напротив Маринкиного окна у шаткой изгороди… выяснилось, что никакие это не УАЗ-ы «советские», а самые настоящие американские джипы «willys-ы»[21] и пассажиры в них отнюдь не солдаты, хоть и в камуфляже… местами. Да и не иностранцы тоже отнюдь.
Так подумалось Маринке пока она наблюдала, как из кузовов «виллисов» вылетают совершенно нашенские лопаты, алюминиевые бидоны и рюкзаки, в которых без труда могла бы поместиться Матильда в лучшие свои годы… слышится вежливо приглушенный матерок водителя, досадующего на радиатор, который «сволочь, закипел» … Наши-наши…
В такой уверенности она пребывала и пока к окну ее подходил Он…
В тяжелых армейских ботинках, в мешковатых камуфляжных штанах, совершенно бесформенных от накладных карманов, и в таком же жилете на голое тело и, увидев Маринку…
Или ей показалось?
Рыжевато-зеленые зрачки его на мгновенье расширились; механически, должно быть, пригладил Он ладонью, выгоревшие до пшеничной желтизны, зачесанные назад, волосы и… Это мгновенье Маринка хоть и прочла сердцем безошибочно, но поверить? И, прищурившись этаким Клинт Иствудом, сказал с ненавязчивым, но вполне ощутимым, акцентом слегка грассируя «r»:
- Здравствуйте, мисс…
Уверенность ее пошатнулась настолько: «Оп-па?!» … что Маринке едва удалось сохранить беспечно-равнодушное выражение лица - с обычной своей сдержанной улыбкой, с мизинцем, примявшим нижнюю губу, с золотистым локоном, который то и дело требовалось отдуть с карих глаз.
- С вашего позволения, Тим Драгович, - представился незнакомец. - Археолог и директор… э… менеджер… - незнакомец, недовольно, будто припоминая, встряхнул головой, так что на мгновение Маринка увидела шотландскую косичку, заплетенную за его правым ухом. - Руководитель археологической экспедиции. Я бы хотел увидеть руководителя, devil[22], директора?.. Маяка. Чудесно выглядите, мисс, – закончил он с явным облегчением.
-Thank you. But you not very. Dad is not home.[23] Слышь, ба? К нам археологи приехали… - выдала Маринка одним предложением, не меняя ни безразлично-ровного тона, ни отсутствующего выражения лица.
Кошачьи зрачки его снова на мгновенье расширились.
-А чей ты с ними не по-нашенски? – недовольно откликнулась бабка Степанида.
-А у них продюсер мистер Драгович. Mr. Dragovich, it is correct?[24]
-Absolutely[25] – словно запнувшись, подтвердил он, - Только ударение на первый слог.
-Дра’гович? – переспросила Маринка. - Как-то не слишком по-англосаксонски. Not too anglo-saxon.
-Да о чем ты с ними, с басурманами? - с ощутимой враждебностью проворчала старуха, зачем-то подтянув плед чуть ли не к подбородку. - Какого им рожна тут…
-Да ни о чем, ба. Здороваемся. Ты, слышь, не ксенофобствуй особенно, а то мистер Драгович по-русски understand[26] вполне прилично, - Маринка поднялась с подоконника, прислонилась плечом к раме.
Сдерживая улыбку, Драгович вежливо чуть наклонил голову вперед,
- Thank you for my Russian[27].
-Да на здоровье, anytime[28].
Помявшись, он отошел от окна и принялся озираться вокруг с очевидно притворным любопытством, то есть косясь на Маринку будто она намагниченная. И это, против обыкновения, не только ее не раздражало, но и не забавляло даже, а… тепло становилось как-то в животе. От нехитрой повадки Драговича ощутимо несло звериным брачным мускусом.
- Так мы подождем? – поодаль окна он снова щурил на нее рыжевато-зеленые глаза против солнца. Маринка пожала плечами. Драгович кивнул еще раз и направился, будто, к своим, но, сделав несколько шагов назад, обернулся:
- Да, можно спросить?.. Какого «rogna»? Это то же самое, что и?..
-Какого хрена, - отдула Маринка золотистую челку.
-Не понял, - признался Драгович.- Но почему-то так и подумал.
ДОЛИНА «ШАЙТАН-КАЗАН».
МОГИЛА ГЛИНЯНОГО ЗМЕЯ.
Крымская война. Лето 1855г.
-Не силен я в геологии, но насколько понимаю… - Дюрок выпростал из-за ворота атласный шейный платок и, бесцеремонно вытерши им лоб под козырьком картуза, продолжил. - Насколько понимаю эти их «чертовы котлы» проявление вулканической активности.
-В Крыму есть вулканы? – удивился барон д’Драген, подавшись вперед и сцепив руки между колен.
-Действующих ни одного. Это несколько своеобразное проявление. Здешние вулканы – грязевые.
-Как это?
Дюрок поскреб моноклем за ухом, покряхтел,
- Знаете ли, mon sher, показать будет проще. Этих грязевых вулканов более чем предостаточно вблизи скифских могил куда мы… - Иван Павлович вдруг запнулся и с удивлением обернулся на своего собеседника. - Погодите-ка, Жорж, а как же этот ваш легендарный предок не упомянул никоим образом о столь заметном явлении? О вулканах?
Тот встретил взгляд поручика с кривой улыбкой под тонкими усами, пожал плечами,
- Бог его знает, mon ame. Не упомянул, да и все. Впрочем, припоминаю, один из моих не слишком отдаленных пращуров, не далее как papa[29], в письмах домой отмечал: «Об этих скифских могилах татары говорят, что место это, де, гибельное, де, смрад и стенания преисподней слышимы прямо под ногами…» Какая-то религиозная чушь в этом духе… - барон фыркнул. - Mon pere[30], видите ли, прибыл сюда в 1829 году в пасторском воротничке, чтобы принять протестантскую паству, кстати, где-то тут рядом, в вашей Мариентали. Мормон такой был, прости Господи, ревностный… три жены и все три чужие. Но это превращение истового паписта в гугенота, как вы понимаете, было необходимо только лишь для получения русского въездного паспорта. На самом деле… - Жорж сделал многозначительную паузу.
-Каппадокийский идол… - понимающе кивнул Дюрок, не оборачиваясь.
-Именно. Однако, и его экспедиция была не более удачной, чем все предыдущие и все последующие, предпринятые д’Драгенами в разные времена и эпохи…
-То есть? –
-Бедного моего падре патера Драгенштайна, этого Казанову в сутане, по романтической версии растерзали степные волки еще по дороге в «долину Проклятых», - пояснил с улыбкой Жорж.
-Волки?! – недоверчиво переспросил Иван Павлович. – Скорее уж бешеные лисы. Волков тут, наверное, и ордынцы уже не застали…
-Лишь бы не бешеные зайцы, а то как-то совсем уж… - зевнул барон. - Вопреки рыцарской традиции. Хотя всего скорее местные Отелло собрались с цепами… хоть на набожных немецких пейзан это и мало похоже, и попеняли святому отцу на безбожное любодеяние. Как бы там ни было, но миссия, в очередной раз, была провалена еще на подходе.
д’Драген самодовольно оглянулся, щурясь на, горящие в мареве, горизонты, и пробормотал, - А я так вот уже куда забрался…
Иван Павлович, пожав плечами, отвернулся к, трясущимся перед ним, конским окорокам, и спросил громко, - Вас не смущает, Жорж, что вот и батюшка ваш…
-Что ни один из моих предков так и не исполнил завещания Ронгальда Скифского? Не добрался до пресловутого «Каппадокийца»? - опередил его капитан. - Нисколько, ma sher. Я, вообще, склонен полагать, что этот идол нечто вроде семейного мифа… Как я уже говорил, скорее – проклятия, - д’Драген прочистил горло. - И, как всякое проклятье, вряд ли он материален. Смущает другое… - добавил он, спустя некоторую паузу.
Не дождавшись продолжения, Дюрок вновь обернулся,
- И что же?
Жорж взглянул на него исподлобья,
- Его действенность. Проклятья. Насколько я знаю, никто из моих предков не умер в своей постели в окружении скорбящих родственников… - и, словно предупреждая дальнейшие расспросы, он выглянул за Ивана Павловича на дорогу. - Кажется, мы приближаемся к нашей цели. Эти скалы, определенно, с вашего рисунка. Это и есть ворота в долину? Пожалуй, там, на вашем этюде, они выглядят гораздо… презентабельнее, что ли? Кажутся этаким грозным фортификационным сооружением… -
- Не обольщайтесь насчет достоверности, барон. Археология вообще, наука, требующая не в меньшей степени воображения, чем живопись или, скажем, композиторство… - виновато усмехнулся Дюрок. - Я хотел сказать, что исторический факт или артефакт, сам по себе, не более, чем нота в общей симфонии исторической науки, а уж музицирует ею каждый на свой лад… И пусть меня сожгут ученые инквизиторы, если это не так.
-Bravo! - с улыбкой воскликнул Жорж. - Эту вашу сентенцию следует запомнить для нашего офицерского салона. Впрочем, кому?.. Воображаю их рожи… А где эти «стражи», что указанны моим прапращуром на карте? Страхолюдные такие. Они должны быть нам ориентирами. И этих ваших вулканов я что-то не вижу, как их… дерьмовых?
-Грязевых, - хмыкнул Дюрок.
-Oui, конечно, грязных.
- Если приложить к вашей карте рассказы моих татарских коллег-археологов… - продолжил Иван Павлович, откидываясь далеко назад, чтобы быть лучше слышимым. - Которые безбожно растаскивают скифские кладки на постройку своих саклей, а также приплюсовать сюда видение старого Ахмета… то вроде бы мы у цели…
-Ахмет - это старик, там, сзади в арбе?
-Он самый. Со своим внуком Сервером.
-Le’ Servant?.. - не расслышал толком д’Драген, - Слуга, что ли? Странное имя.
-Нет, ваш «Л’я сервант» тут ни при чем. Сервер - весьма распространенное татарское имя. Бог его знает, что оно значит, что-то футуристическое… А вот и «стражи», о которых вы спрашивали! – крикнул через плечо Иван Павлович.
-Господи Иисусе… - почти беззвучно выдохнул барон.
« - Jesus Christ! - выдохнул я, сам себя не слыша, когда ворота в долину «Проклятых душ» предстали передо мной…
Многое повидал я за время опасного своего путешествия: встречал диковинных лютых зверей, из чьей костяной брони орлы выклевывают гниющую плоть их охотников; сражался с врагами, при виде которых у самых храбрых рыцарей выпадали копья из рук; заклинал именем Божиим демонов, что видом страшнее самых жутких легенд ночи; слышал пение морских дев и кровь стыла в моих жилах…
Видал я и мрачные замки, со стен которых вопияли отрубленные головы, а ворота скрепляли живые запоры из отрубленных рук казненных… И ко всему, казалось, привыкло сердце мое…
Но сейчас, проезжая меж двух высоких скалистых отрогов в узкое ущелье, во владения, неведомого мне, рода «Wolfhead’s[31]», затрепетало под кольчугой сердце мое…
Скалы смыкались вокруг словно угрюмые замковые стены, закопченные от многочисленных приступов. Яростный ветер гнал по дну ущелья каменистый песок, с сабельным звоном секущий кольчугу мою и железные латы на попоне коня; ветер завывал в злобных и изможденных ликах скал на удивление разными голосами: то жалобно стонущими, то свирепо ревущими…
И за два десятка шагов уже ничего не было видно в желтом вихре поднятой пыли, но когда из этих туманов появлялись Они… Конь мой, закаленный в походах и битвах Ignorabimus[32], хрипел как жеребенок, учуявший волка, а рука моя невольно тиснула оплетку рукояти меча.
И всякий раз, только приблизившись, я мог перевести дух, убеждаясь, что это не исчадия ада притаились на уступах скал и, готовятся броситься на нас с единственным моим другом, скалят хищно клыки, переминаются на когтистых лапах…
«Так, должно быть и выглядят Врата Ада…» - подумал я»
Домовая летопись Ронгальда Скифского. 1219 г.
-Так должно быть и выглядят Дантовы «Врата Ада», - сглотнув горлом, пробормотал барон д’Драген.
Почти нетореная тележная колея, вырвавшись из фазаньих перьев сухостоя, покатилась по узкому проходу между высокими глинистыми отрогами долины, больше похожей на высохшее русло реки.
Высохшее еще во времена доисторические, – так очевидны были, разноцветные: от табачно-темного, до лимонно-желтого, геологические пласты берегов, то слоившиеся пирожными коржами, то срезанные осыпью; так причудливы были, словно грибы с плоскими бурыми шляпками, валуны, оставшиеся на месте, размытых за века, песчаных островов; так загадочны были, ведущие в неизвестность, обрушенные арки ворот между отрогами…
И, может быть, не было бы в этом ничего, чего не видел бы ранее, изрядно поскитавшийся по свету, французский легионер, если бы не Они…
Звериные морды истуканов оплыли как свечной воск, но их неутоленная ярость все ещё явственно читалась в миндалевидных, приподнятых к вискам, разрезах глаз; в оскале волчьих клыков. В самих позах, наконец: с приподнятой, словно для шага вперед, когтистой передней лапой; с, опущенными низко, ниже вздыбленной холки, головами, отчего взгляд раскосых глаз казался настороженно исподлобным…
Они, казалось, провожали путников злобным прицельным прищуром, появляясь из-за поворотов внезапно, но всякий раз безошибочно глядя прямо в глаза французского капитана… Глядя так, будто знали за ним нечто такое, чего он и сам о себе не знал, нечто преступное и…
И очевидно достойное, неотвратимого даже за давностью столетий, возмездия.
-Впечатляет? – подал, наконец, голос музейный попечитель, невольно прочистив горло.
-Дурной сон… - пробормотал Жорж. - Или того хуже…кошмарное воспоминание.
«Сторожко прядя ушами, многоопытный мой Ignorabimus крадущимся шагом ступал по узким улочкам города; подолгу выстаивая у поворотов, будто прислушиваясь, и выставляя за угол плюмаж из страусовых перьев на шлеме прежде чем саму голову… в общем, испытывал мое терпение.
Будто рыжие наплывы древесного гриба, слоившиеся друг над другом, нависали над нами глинобитные стены домов с круглыми окнами и низкими, глубокими как норы, входами. Зыбкие дощатые мостки и канатные трапы, бросая под копыта коня густые перекрестья теней, служили как бы вторым и третьим ярусами городских улиц.
Город, показавшийся мне сверху, с гигантской арки городских ворот, запутанным лабиринтом, вроде вскрытого муравейника, оказался вблизи удивительно тих и безлюден, будто ехал я уже более получаса не извилистой городской улочкой, а кладбищенской тесной тропой среди безмолвных склепов народа злобного и загадочного как антиподы[33].
Сплошь и рядом к изнанке «древесных грибов» лепились глиняные светильники наподобие ласточкиных гнезд с дырами, где плавали в масле горящие фитили, освещая бугристые стены кругом и незатейливые рисунки на них кровавыми пятнами охры и черными штрихами угля: Куда-то бежит волчья стая… Куда-то волки крадутся… Волки поют свои жуткие песни, карабкаясь к Луне друг на друга… Волки терзают раненого льва… Волк «играет» с волчицей в библейском смысле… так и этак… никогда б не подумал, что этак можно…
Казалось, только эти гротескные фигурки – всего живого, что есть в мертвом городе; рычат за спиною, повизгивают… а обернешься – молча косят угольным глазом на случайного соглядатая их тайной настенной жизни.
Впрочем, повсюду бросались в глаза мне «горячие» следы и человеческих жителей Вотаны - так назвал мне столицу здешних «Wolfhead’s» древний старик-кипчак по имени J. Dyomezil[34]. Следы их недавнего присутствия и, пожалуй, что, и панического бегства: Все еще скрипело водозаборное колесо с, привязанными к нему, глиняными кувшинами; все еще блевал на каменные плиты мостовой последними глотками вина кожаный бурдюк, а в печи, дымящейся за круглым окном, прогоркло буглились забытые лепешки; хрустели под копытами черепки битой посуды, и стонала на деревянных петлях дверь… через порог ее отчаянно тянулась пустыми рукавами наружу брошенная хламида…
И торопливо, словно хлопотливая хозяйка следы похоронной процессии, улицы заметала поземка желтой песчаной пыли. Ничего, кроме завывания степного ветра и шороха…
Ignorabimus мой вдруг всхрапнул тревожно и попятился, мотая головой, точно прислушиваясь. Услышал вскоре и я… будто рокочущий бой множества, обтянутых воловьей кожей, бубнов, - вроде тех, что видел я у банту - огромных, с мельничное колесо…
Но не этот воинственный гул заставил насторожиться, испытанного в битвах, коня моего… Но отдаленные, словно из-за берегов Меотийского болота, трубные стоны в ответ. Стоны, похожие на многоголосицу охотничьих рогов и рожков, когда они перекликаются в горах и дремучих дубравах, и разгоряченные псы весело, пугая саранчу и бабочек, прыгают через буреломы, а леди Макбет… м-да… где оно все теперь…
Замораживал сердце этот пугающий звук… вымораживал как лягушку в кадушке выставленной на мороз…То взлетит вверх до медного звона, то упадет до рева органных мехов, а со временем и вовсе переходил он в утробный рык какого-то ужасного зверя из «Саги об Инглинах»[35]…
И все-же… как бы не немела душа моя от этих ужасающих звуков, но именно туда, на них, вонзив шпоры в крутые бока Ignorabimus-а, устремил я его. Мы выскочили за угол и тотчас вскинулся на дыбы конь мой и заржал изумленно: “Что это… мать моя кобылица?!”
Дорогу нам внезапно преградили каменные стены, сложенные из известняковых блоков столь огромной величины, что даже, подскакав ближе, смотрел я на вершину их, встав в стременах и задрав голову. Издали было видно, - сходясь со всех сторон произвольными коридорами, стены эти, на манер знаменитого Бристольского лабиринта[36], ведут к циклопической круглой башне, выросшей, как казалось, из сердца самой земли.
Башня эта не могла быть творением рук человеческих, - уверился я, - …если только строители Вавилонского столпа не добились успеха.
“Если и быть где идолищу Каппадокийскому…” – подумалось мне, - “…то не иначе как…”
Домовая летопись Ронгальда Скифского. 1219 г.
[1] Стражи заточения – (англ.)
[2] Покровитель европейского рыцарства, в византийской традиции Св.Влкм. Георгий
[3] Волчьеголовый – сканд.
[4] Берсерки – в скандинавской (варяжской) мифологии «ульфхеднеры» (вольчеголовые) воинская элита (дружина) князя, которая отличалась умением входить в особый боевой транс – (как при помощи наркотических средств, так и посредством воинственных песен и плясок) называемый у скандинавов «бьёдваск.» - высшую стадию воинского неистовства, практически теряя при этом человеческий облик и отождествляя себя с бешеными волками (грызут щиты, воют… – страх Господень!) С восторжествованием христианства повсеместно в Европе уничтожались наравне с ведьмами и колдунами.
[5] пожалуйста – (фр.)
[6] От французского «Cher ami» - обычного обращения «Христа ради» наполеоновских солдат зимой 12-13 гг.
[7] «Экспедиционная армия» - сводная армия вторжения Франции, Англии и турок под командованием маршала Сент-Арно и лорда Реглана, высадившаяся в 1854 на Крымский полуостров
[8] князь А.С. Меншиков - главнокомандующий русской армии в Крыму.
[9] «блюдо Идриси» - карта арабского путешественника Идриси. Выполненная в виде серебряного блюда весом 91 кг. градусная сетка отсутствовала.
[10] «сундук Индикоплова» - геоцентрическое учение Козьмы Индикоплова, едва ли не последнего из отрицавших не только шарообразность, но и «круг земли» вообще. В сундуке все уместилось.
[11] В раннем средневековье - Черного.
[12] Поэтическое выражение известного русофоба, писателя В.Гюго: «Дрожите, русский Царь уж двинул за Дунай, а вы еще на Рейн не собралися…»
[13] А.В. Суворова, лихо колошматившего Европу в XVIII веке без каких-либо видимых причин в смысле собственно Российских интересов.
[14] Повод для войны – (лат.)
[15] «общественный договор» - термин, введенный в употребление стариной Руссо.
[16] Так и вышло. Изрядная коллекция античной черноморской скульптуры и по сей день в Лондонской национальной галерее. По крайней мере, искусство доступно массам…
[17] Речь идет о «варяжских русах» собственно Рюриковичах, ярчайшим представителем которых был Святослав Завоеватель, прославившийся в Европе как многочисленными рейдами «на вы», так и работорговлей соплеменниками.
[18] Меот. Меотийское болото – древнее название Азовского моря.
[19] Что и не удивительно – не зря же, к примеру, известнейшие Великие Князья Киевской Руси Ярослав Мудрый или даже Владимир Святой (по легенде - Святитель Руси) носили одновременно титулы и Хазарских Каганов, хотя хазары, как раз-таки, славянами и не были.
[20] мании величия – (лат.)
[21] Открытый, первоначально сугубо армейский, джип.
[22] Тут – блин! (англ)
[23] Спасибо, а вы не очень, папы нет дома. (англ).
[24] Мистер Драгович, правильно? (англ)
[25] Тут – совершенно верно. (англ)
[26] тут – рубит (англ.)
[27] Спасибо за мой русский (англ)
[28] Тут – всегда пожалуйста. (англ)
[29] Папа – (фр.)
[30] родитель – (фр.)
[31] Волчьеголовых – (англ.)
[32] Ignoramus et ignorabimus – не понимаю и не пойму… (ну и черт…). - (лат.)
[33] европейский средневековый термин, обозначавший население другой стороны Земли.
[34] Ж. Дюмезиль – французский ученый, знаток индоевропейской мифологии. С его слов Вотан – еще одно имя скандинавского бога Одина покровителей воинов-оборотней (берсерков).
[35] Хотя нет полной уверенности, что английский рыцарь мог помнить эпос викингов, хорошо знакомый его (до) английским предкам, впрочем, как валлиец почему бы и нет. В конце концов и современная история Англии не стесняется версии происхождения государства Британского именно от «варягов». Ну, прям, «Летопись временных лет».
[36] Которого, впрочем, тогда еще не было и упоминание о нем в хрониках, наверное заслуга более поздних потомков барона. – (прим. автора)
Глава 2
БЕРЕГ ПОНТИЙСКОЙ БУХТЫ
ГОТЛЕБЕНСКИЙ МАЯК.
Лето 2005г.
Археологи уже с неделю работали в окрестностях маяка. Но что они, собственно говоря, ищут, что роют, если подле маяка сроду не было никаких ни древностей, ни прежних раскопок?.. Этого даже Маринка в толк взять не могла, хоть краеведом была и неравнодушным, а прочим обитателям маяка так и вовсе было оно безразлично. Никто из них особого внимания на экспедицию не обращал. За исключением, разве что Матильды, которая повадилась с настырностью дворовой собаки стоять под дощатым столом археологов, стоило им только по какому-либо поводу за него усесться, и требовала что-нибудь съестное назойливым грубоватым хрюканьем.
И Маринка… Сама не зная зачем, раздражаясь на саму себя, появлялась возле кротовьих нор археологических шурфов и косых разрезов. Против собственных правил, против собственной воли… Но каждый день…
Впрочем, довольно скоро подвернулся и вполне приличный, для ежедневных визитов, повод: археологи поголовно оказались почитателями не только водки, но и парного молока, хоть смесь эта была, по мнению Маринки, подлинным «коктейлем Молотова», однако, шевельнув бровью: «саперы, блин, перероют тут все…», она снисходительно взяла на себя труд организовать поставку последнего ингредиента адской смеси.
Что было для нее и просто и сложно одновременно. Сложно, оттого, что несмотря на отсутствие каких-либо урбанистических фобий, Маринка физически не могла приблизиться не то, чтобы к крупной рогатой, но ни к какой-либо вменяемой скотине вообще; даже кур покормить и то никак, – они от нее полошились с истерическим квохтаньем, теряя помет и перья, как от лисы. Что там куры? Самый злобный цепной пес, завидев ее приближение, скуля заползал в будку на брюхе. Кроме, конечно, личного Маринкиного пса, то ли невесть откуда взявшегося, то ли всегда бывшего, а так… В детстве это ее до слез доводило: загонит уже миленка-котенка в угол миской молока, а он шипит и, выгнувшись, орет благим матом, будто Маринка его в молоке отмачивать собралась, чтоб совсем уж сырым не жрать… Отчего так? Никто не знал, но даже добрейшая тетка Марфа, державшая коров в ближнем поселке «На Крепости», после пары визитов восьмилетней буки-Маринки с бидончиком, сказала как-то, наложив в кармашки ее сарафана груш медовых и пересиливая живодерское мычание в хлеву: «Ты, деточка, не ходи больше, сама пришлю с внуком…»
Просто же - оттого, что с посыльным теперь проблем вообще никаких не было. Когда бы Маринка ни приехала на маяк, у нее тут же обретался здесь, единственный пока, но беззаветный поклонник – тринадцатилетний Санька со «Змеиного мыса». Посылать его «на материк» за молоком к тетке Марфе не было даже эксплуатацией, а скорее лестным поощрением.
И без того, каждое утро он прикатывал на Готлебенский маяк на своем дребезжащем велике; терпеливо дожидался, всячески докучая ворчливой Матильде, также страдающей бессонницей, только не любовной уже, а старческой… пока Маринка не «изволят проснуться». И, дождавшись… вот она, потягивается на пороге, подмигнув ему почти уже ритуально: растрепанные волосы медной луковичной шелухой рассыпались по плечам, лисьи глаза жмурятся от зевоты, пальцы сцеплены на затылке, локти разведены и от этого свободная футболка вдруг остро натягивается на груди…
И Санька терся возле нее целый день с преданностью щенка, симулируя крайнюю в себе необходимость и восторженно хлопая на свою богиню по-детски длинными наивными ресницами.
Вот и сейчас он, сунув руки в карманы джинсов, с независимым видом топал следом за Маринкой и этим, нисколько и не ревнуя, а только глядя исподлобья и зло бледнея, так что рыжие канапушки казались уже, налипшим на нос, песком… - «Ну, и чего он увязался провожать их с Маринкой до дома?! Идти, блин, – пять минут на карачках. По-английски они упражняются, типа! It is a pen. It is a pencil. Is it а хрен поймешь… Да, просто не хотят, чтобы кто-нибудь догадался о тайном их сговоре - бросить тут все и всех: и отца и бабу Степу, и Матильду, и главное его, Саньку, и уехать в жирную эту их Францию или, там, в Англию, не важно, главное к этому, с косичкой за ухом!.. А ведь обещала, еще по весне обещала, что как только ему исполнится столько же, сколько и ей… А теперь, ишь как на иностранца из-под локонов зыркает, как воркуют! И ведь ни слова не разберешь, блин! Розы, ангелы, морковь, я ваша навеки…»
Тут злые размышления Санькины были прерваны истошным нечеловеческим ревом, от которого мальчишка даже отпрыгнул назад, едва не врезавшись в ненавистного археолога. Не успев ничего сообразить, он вытаращился на нечто громадное, в лоснящейся бархатисто-коричневой коже, что только что вырвалось из-под земли и с блажным воплем бросилось прочь, треща сухостоем и высоко взбрыкивая задними… копытами? и даже роняя из-под хвоста, насколько Санька успел разглядеть эту подробность, бурыми шлепками.
-Shit, bull shit![1] - скривив губы, вполголоса выругался Драгович, - Excuse me, эти ваши чертовы… коровки! – он тщательно оттирал подошву шнурованного ботинка о рыжую траву.
У Маринки жуткое происшествие вызвало только недоуменный взгляд, который тут же сменился понятливой улыбкой уголком рта.
-Ну, в таком случае, cow shit, а не bull [2], - насмешливо покосилась она на озабоченного археолога.
-Ну да, коровье, все-равно. На редкость ехидные твари, эти ваши коровки, куда ни ткнешься, а там уже: «O-ops!»…
-Кизяк.
Драгович уставился на нее непонимающе.
-Коровий «O-ops!» называется кизяк[3], - пояснила Маринка, -
Теперь и Санька больше сообразил, чем рассмотрел, что загадочный монстр цвета спелой лещины всего-навсего корова, которая мирно дремала в, нагретом солнце, высоком сухостое и которая вдруг всполошилась…
- «А, кстати, какого черта?..» - удивился Санька, - Никто и не думал пугать несчастную «Буренку, Милку…» - или кто она там такая по ветпаспорту, а сами по себе, по наблюдениям Саньки, твари эти отличались на редкость невозмутимым характером, могла бы и холмиком прикинуться…
Впрочем, ни Маринку, ни ее спутника реакция коровья на их появление… интересно - услышала или чуяла? Спала ведь… - не удивила, и Саньке даже стало как-то стыдно за свои панические козьи скачки. Он вновь прислушался к разговору - слава Богу, речь шла не о нем, не о его позорном испуге…
-И, кстати сказать, кизяк - это никак не единственный продукт жизнедеятельности чертовых коровок, с которым вы имеете дело, так что нечего… - продолжала Маринка с насмешливой гримаской.
-Of Course[4]… - подозрительно принюхиваясь, согласился Драгович, - Беру свои слова обратно. Великолепное молоко, которое даете нам вы…
-Я?.. - иронически уточнила Маринка. Она кивнула, задумчиво облизнув верхний резец, - Ну-да, как-никак млекопитающее… в перспективе.
-Я хотел сказать, - нахмурился Тим, сообразив, что сказанул что-то не совсем то, - …которое привозит ваш маленький паж?
-Ну вот его и благодарите, пока не произвели меня в священные велесовы коровы, - фыркнула Маринка.
-Thank you, guy[5]. Спасибо, ковбой. - Драгович растрепал на лбу Саньки, тщательно зачесанную с утра, белобрысую челку.
Тот, вспыхнув пунцово, вывернулся из-под вражеской ладони, едва сдержавшись, чтобы не боднуть иностранца головой в живот, - Чего он цепляется, Марин?! Голубой, что ли?
-Не знаю, Санька… - пожала плечами девушка, - Щипать меня он пока еще не пытался.
-А есть смысл попробовать? – привычно накручивая на палец косичку за ухом, Драгович прицельно прищурился на Маринкины узкие, обтянутые джинсами, бедра, - Ну, хотя бы, чтоб отвести подозрения?
-В порядке сексуальной реабилитации можно и бабушке Степаниде клозет подремонтировать… - зевнула в кулак Маринка, - Будет куда более мужественно, чем щипаться. С атлетическим торсом, знаете ли так, с топором в руке…
-Почему нет? - согласно кивнул Драгович и, скинув на локти камуфляжную жилетку, напряг мускулы живота и бицепсы, хоть и бронзового литья, но скорее все-таки поджарые, чем налитые, сурово насупил одну бровь, - How I look?[6]
Маринка, скрестив руки под грудью и склонив голову к плечу, осмотрела худощавый «атлетический торс» довольно скептически, наконец, отдула с глаз локон, - В глубоководном скафандре и с кухонным топориком… - порекомендовала она.
-Все так плохо? – стиснул улыбку Драгович, смеясь одними рыжевато-зелеными глазами.
-Ну… - Маринка неопределенно повела плечом, - Для ваших… э…
-Тридцати трех, - подсказал археолог.
-Можно было бы и более впечатляюще.
-По крайней мере жира нет, - возвращая жилет на плечи, самолюбиво возразил Драгович.
-М-да… - согласилась Маринка, - Нет… Но как-то уж совсем…
Она двинулась в сторону домишка смотрителя, бросив через плечо, - Ладно, идемте, в конце концов. Или вам в коровьем дерьме торчать так понравилось?
-С вами где угодно, - не остался в долгу Тим.
Маринка, резко остановившись, обернулась. С минуту, доводя Санькину ревность до кипения, они смотрели друг другу в глаза… Карие, несмотря на лисье свое лукавство, - внимательно и даже несколько будто растерянно: «что-то не вписывалось» … рыжевато-зеленые, с прищуром, - чуть насмешливо, но тоже словно пытаясь прочесть нечто потаенное в зрачках визави.
-Интересно, вас или меня она испугалась… - задумчиво пробормотала Маринка.
-Who?- переспросил Тим, будто не поняв, но заметно было, что вопрос этот его почему-то не удивил, - Кто?
-Проехали… - хмыкнула девушка.
-Where? - теперь непонимание археолога было искренним, - Куда?
Маринка наконец улыбнулась.
- Скажите, мистер Драгович… - проигнорировала она последний вопрос, - What are you, hell, doing here?[7] Что вы здесь делаете?
-В дерьме стою, как вы остроумно подметили… - посмотрел Драгович себе под ноги и поднял вопросительный взгляд.
-Я не о вашем мироощущении… - отмахнулась Маринка, -Чем занимается ваша экспедиция?
-Видите ли, Мари, мы копаем…
-Какой прорыв в археологии… - успела вставить Маринка, прежде чем Драгович продолжил и поощрительно кивнула.
-А как правильно? - с сомнением удивился Тим.
-Роем, - не задумываясь, подсказала девушка.
-Right[8]. Роем…
-Не щадя рыла…
-Не… - начал было он, - Какого, к черту, рыла?
-Своего… - в хронической полуулыбке Маринкиной и прочесть-то ничего невозможно было.
-Что мы, трюфеля ищем, что ли? – сердито проворчал Тим и, вроде бы, даже обиделся малость, сунул руки в карманы и недовольно уставился куда-то в бок.
-Да бросьте, Драгович, продолжайте… - Маринка подергала его за полу камуфлированной жилетки, немало при этом удивив… до сих пор даже самых невинных прикосновений она выразительно избегала, - Нет, мне действительно интересно… - с детски обезоруживающим простодушием попросила она, - Я… Ну, просто… Никогда не могу сдержаться. Это у меня возрастное. Вы привыкнете.
-Если это, вообще, возможно… - снисходительно улыбнулся Драгович и, к вящему Санькиному ужасу, взял Маринкино золотистое плечо в ладонь.
«Что? Решил, что, если она когти разок втянула, так и погладить получится?» - ревниво зашлось Санькино сердце, отчаянно при этом надеясь, что Маринка как всегда, в таких случаях… когда на «Змеином» или на «Крепости» к ней парни цеплялись… сейчас ка-ак!.. И все же…
«А может и впрямь у них…» - трусливым червячком шевельнулось в груди, - «…чего намечается?» И торжествующе отлегло: «Не-е… Ничего!»
-Нет, Санька… - подмигнула ему Маринка через руку Тимана своем загорелом плече, - Мистер Драгович у нас образцово консервативной ориентации.
Черт его знает, чтобы значили ее слова, но в ответ на это свойское Маринкино подмигивание Санька понимающе подмигнул в ответ и презрительно фыркнул: «Ну и дурак…» А мистер Драгович, сжав губы в нитку, поднял с Маринкиного плеча свою ладонь, посмотрел в нее, словно надеялся найти в ней блестки золотой пыли… и спрятал обратно в карман.
-Ладно, как у вас говорится, Get back to our rams. Вернемся к нашим баранам…
-Слышали б сейчас вас ваши коллеги. Все-все, молчу… - Маринка закусила смешливую губу острым клычком и они наконец-то зашуршали сухостоем в направлении белой башни маяка.
-Вы, конечно, знаете, чье имя носит маяк вашего отца и старинный форт, там, внизу, где поселок?
-Э.И. Готлебена, - ученически бодро начала Маринка, - Чего «Э» не помню, но «И», точно, - Иванович. Фортификации генерал-адъютант, руководитель оборонно-строительными работами при осаде Севастополя в Крымскую войну 1854-1855 годов и тут много чего наклал, то есть, заклал, заложил… А что?
-Fine…[9], - с уважительным кивком, похвалил Драгович, - Не каждая британская студентка, прилепив жвачку к дольмену Стоунхенджа, скажет, кто его соорудил...
-Да, кто ж это знает?.. – вскинула Маринка изумленный взгляд из-под медного локона.
-Yes! - по-детски самодовольно, протянул с присвистом Тим, - I catch you![10]
-Да ну вас к черту. Что у вас там с Готлебеном?
-Лично – ничего. Я ищу его маяк…
Маринка остановилась как вкопанная и недоуменно склонила голову набок, - Чего вы ищете?!
“Если и быть где идолищу Каппадокийскому, то, без сомнения, здесь…” – подумал я, направляясь к башне, стены которой уходили так высоко вверх, что терялись в грозовой мешанине туч.
То тут, то там вспышки сиреневых молний, разрывая их дымные нагромождения, высвечивали узкие бойницы, блочные балки и стрелковые террасы уже чуть видные - так высоко они были в мятущихся хлябях небесных и, похоже, что оттуда, от этого циклопического сооружения, и раздавался, по-шотландски, грозно воинственный и, одновременно, торжественно погребальный барабанный бой...
Неохотным галопом Ignorabimus мой пустился кругом, в поисках прохода между колоссальных стен лабиринта, который бы привел нас к подножию башни, освещенному пляской огненных отсветов от костров, нам отсюда невидных.
“И должно быть немаленьких костров!” – не уставал я дивиться, - “Вполне достойных кремации короля Энглина, чтобы высветить хотя бы одно только основание этого библейского Вавилонского столпа…”
Домовая летопись Ронгальда Скифского. 1219 г.
[1] Бычье дерьмо! – руг. (англ.)
[2] Коровье дерьмо, а не бычье. - (англ.)
[3] кизяк (тюрк.) коровий «Oops!» - (англ.)
[4] конечно - (англ.)
[5] Спасибо, парень – (англ.)
[6] Тут – Что скажете? – (англ.)
[7] тут – Что вы здесь, к черту, делаете? - (англ.)
[8] тут - О.К. – (англ.)
[9] Прекрасно! - (англ.)
[10] Тут – Попалась! - (англ.)
...Драгович, прошедший чуть вперед, повторил, - Маяк Готлебена…
- А-а?.. – девушка кивнула подбородком вперед, на, близкую уже, белую башню с желтоватым теневым отливом.
- Я говорю: маяк Готлебена, а не «Готлебенский» маяк.
- Драгович. Не увлекайтесь, - строго нахмурилась Маринка.
- И не думаю… - Тим, в свою очередь, ткнул большим пальцем через плечо, в сторону прибрежных обрывов, - Маяк Готлебена, построенный им в 1840-ом, стоял где-то там, на берегу… Если верить старым гидрографическим картам.
- А-а?..
- А табличка над дверью? Она со старого. Он осыпался в море еще во время II Мировой, оползень, что ли…
- Не знала… - девушка озадаченно втянула щеки, оглянулась назад и вперед… но уже следующая мысль заставила ее недоверчиво покачать головой,
- И вы хотите сказать, что притащились сюда за тысячи миль от Родины-Motherlands[1], парились с нашей таможней, посольством, Академией Наук, что, я думаю, вряд ли не бестолковей таможни… И все это только для того, чтобы раскопать заурядный керосиновый фонарь середины XIX века, в археологическом смысле, - прошлогодний? - Маринка скептически фыркнула, - Драгович, вам фамилия Станиславский ничего не говорит? Маяк!? Представляю морды наших академиков… -
- Да нормальные были у них, как вы выразились, muzzles[2]… - фыркнул Драгович, - Вполне академические…
Он снисходительно и, как показалось Маринке, с оттенком этакого «скромного величия», пояснил, - Я же спонсировал тут какое-то их трипольские гробокопание, где они, с энтузиазмом нацистского «Анненербе[3]», ищут свое шумерское происхождение…
- Вас это забавляет? - глянула на него Маринка искоса.
- Все мы с вершины Арарата[4]… - неопределенно пожал Тим плечами и продолжил, - А ваши ученые чиновники, взамен, сошлись во мнении, что, поскольку у них самих руки до XIX века не доходят, то пусть хоть я… Все вклад в копилку национальных культурных ценностей…
- Культуртрегер, блин… - недовольно морщась, проворчала Маринка, - А их не удивило, почему вас так заинтриговал именно этот объект, в смысле культурной ценности весьма сомнительный? Исторически бледный, гидрографически устаревший?.. Может вам, вообще, лопату в штабе НАТО выдали, а? А маяк - так, легенда прикрытия?
- Ну-у… - протянул Драгович, смеясь одними глазами, - Если б в штабе НАТО, то, я думаю, у меня бы ее тут из рук рвали бы, чтобы помочь в духе перемен: «We are together!..[5]»
- Или огреть в порядке ностальгии: «Go home!»…
- Нет, все намного проще… - Тим, задумавшись, словно и не расслышал язвительного замечания.
С минуту и более, будто сомневаясь, он смотрел куда-то поверх ветреной игры волос Маринки, золотящихся солнечным пухом, пока не заставил и ее оглянуться… Если и было там что, за горизонтом, то разве тайна бытия…
- Ну?.. - поторопила его девушка, повернувшись обратно и отведя пальцами, упавший на глаза, локон.
- По архивным данным, летом 1855 года, где-то тут, при обстоятельствах весьма загадочных, пропал, назначенный в караул охраны маяка, один французский офицер. Капитан Жорж д’Драген, мой предок…
[1] Земля отцов – (англ.)
[2] Морды-с – англ.
[3] «Анненербе» - «Ahnenerbe - Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков» времен III-го рейха.
[4] Места, где пристал Ноев Ковчег и откуда началось первейшее переселение народов.
[5] Мы вместе! – (англ.)
Спасибо за чтение
Вернуться к книге