Гача-изгнанник: мир битв

Глава 1

Тишина после битвы всегда обманчива. В ушах всё ещё стоял оглушительный рёв, тело саднило от сотен мелких ран, а затылок горел от перегруза. Но самый страшный звук — это тихий, прерывистый хрип Элары. Он резал слух острее любого клинка.

Я стоял на коленях, сжимая окровавленный обрубок левой руки. Боль приходила волнами — тупая, пульсирующая, невыносимая. Каждый раз, когда волна откатывала, я видел одно и то же: Дара, пытающаяся подняться на дрожащих руках; Олерия, бледная как смерть и сама Элара… её лицо, испещрённое чёрными прожилками, было похоже на карту страны, которую мы уже проиграли.

Мы сделали это. Убили дракона. И что? Ради этого? Чтобы умереть здесь, на этом проклятом острове, один за другим?

И тогда воздух задрожал.

Не так, как от шагов чудовища. Это была иная вибрация — тоньше, технологичнее. Прямо перед моим лицом пространство кристаллизовалось, и загорелся голографический интерфейс. Текст плыл перед глазами, а в мозгу звучал беззвучный, металлический голос Системы.

[УГРОЗА ЛИКВИДИРОВАНА: Морской Дракон (Молодой Прайд)]

[СТАТУС ОСТРОВА: БЕЗОПАСЕН]

[ВСЕ ВНЕШНИЕ УГРОЗЫ НЕЙТРАЛИЗОВАНЫ. СИСТЕМНЫЕ ОГРАНИЧЕНИЯ СНЯТЫ]

Я смотрел на эти строки с горькой усмешкой. Безопасен. Какая ирония. Мы лежим в лужах собственной крови, одна из нас при смерти, а остров вдруг стал «безопасным».

Но Система, как всегда, была безжалостна и деловита. Текст сменился, и у меня похолодело внутри.

[ДОСТУП К ВЫСШЕЙ ЛИГЕ ОТКРЫТ.]

[АКТИВИРОВАН ПОРТАЛ В «МИР БИТВ».]

[МИР БИТВ — конечная арена для Героев. Бескрайняя территория, насыщенная Высшей магией, уникальными ресурсами и смертоносными обитателями. Здесь можно обрести силу, недостижимую в иных реальностях. И найти смерть, что ходит здесь в тысяче обличий.]

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: После входа в Мир Битв обратный путь будет заблокирован на 72 часа. Рекомендуется тщательная подготовка.]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ: Не входить в одиночку.]

«Не входить в одиночку». Горечь подступила к горлу. Я оглянулся. Кто со мной пойдёт? Дара, которая не может встать? Олерия, которая отказывается отходить от Элары? Или сама Элара, которая может не пережить и часа?

И тут в моём сознании, как удар молнии, родилась мысль. Мир Битв… Высшая лига. Бескрайние земли, насыщенные магией. Сердце заколотилось в груди, заглушая на мгновение боль.

А что, если… Что, если там есть что-то, что может спасти её? Я посмотрел на почерневшие, обугленные руки Элары. Ресурсы острова здесь были бессильны. Но там… в мире, где сама магия была древнее и сильнее… Возможно, там есть исцеление, которое нам недоступно. Целебный источник. Цветок жизни. Артефакт, способный восстановить плоть. Надо рискнуть. Это её единственный шанс.

Последнее сообщение Системы зажглось сапфировым светом, выводя меня из раздумий.

[ПОЛУЧЕН: Артефакт — Сердце Морского Дракона.]

[Легендарный]

[При поглощении дает возможность получить уникальный навык. Так же может использоваться в качестве материала для легендарного снаряжения.]

[ВНИМАНИЕ: Процесс поглощения сопряжён с экстремальным риском. Целостность сознания и физической оболочки пользователя может быть нарушена.]

В моей правой ладони появилась тяжесть. Я разжал пальцы и увидел его. Идеальный сапфировый кристалл, размером с кулак. Внутри пульсировала живая, бездонная синева, и сквозь его грани проступали узоры, напоминавшие иней на стекле и карту далёких галактик одновременно. Он был холодным и безжалостно красивым. В нём была заключена та самая сила, что едва не убила нас.

И тут он начал звать.

Это был не звук, а вибрация, исходившая прямо из костей. Волна тупой, сладкой боли прокатилась от ладони до локтя, обещая забвение. Голова закружилась, а в ушах поднялся навязчивый, зовущий гул. «Поглоти...» — шептал ледяной хор в моем сознании. «Стань сильнее. Спаси ее сам. Зачем ждать? Стань господином этой силы...»

Мурашки побежали по спине. Моя единственная рука дрогнула, пальцы рефлекторно сжались вокруг кристалла. Искушение было огненным и мгновенным. Одна мысль — один импульс — и эта мощь будет моей. Я смогу раздавить любую угрозу в этом новом мире. Я увижу, как эти черные прожилки на лице Элары исчезают под напором моей воли.

Я зажмурился, чувствуя, как сознание затягивает в этот сапфировый водоворот. Это было так просто. Так близко.

«Целостность сознания... может быть нарушена».

Предупреждение Системы прозвучало в голове как удар хлыста. Я резко открыл глаза, заставляя себя дышать глубже, вытесняя сладкий яд обещаний холодным кислородом реальности.

Нет. Не сейчас.

Я был на пределе — измотан, истекал кровью, с одной рукой. Такое состояние — прямая дорога к тому, чтобы артефакт не просто подарил силу, а сломал меня, стер личность, превратил в еще одну угрозу для тех, кого я пытался спасти. Пойти на этот риск сейчас — значило предать их еще до начала пути.

Сжав зубы, я мысленно вызвал интерфейс инвентаря. Пространство передо мной исказилось, образовав прозрачную, мерцающую ячейку.

— Не сейчас, — прошептал я сам себе, чувствуя, как кристалл сопротивляется, пытаясь удержаться в моей ладони. — Но твой час настанет. Обещаю.

Я разжал пальцы. Сапфировый Сгусток исчез в ячейке, и та захлопнулась с тихим щелчком. Давящее присутствие в сознании исчезло, оставив после себя лишь пустоту и ледяной пот на висках. Сила была так близка, но я запер ее. Добровольно.

Я смотрел на Сердце в инвентаре, чувствуя его зов, его опасное обещание силы. Потом перевёл взгляд на предупреждение о «Мире Битв». 72 часа. Никакого пути назад.

— Ты не пойдёшь туда один.

Я поднял голову. Это была Олерия. Её лицо было маской усталости, но взгляд, устремлённый на меня, был твёрже стали. В её глазах я прочёл то же, что крутилось в моей голове. Она тоже поняла. Это не просто выбор. Это необходимость.

Рядом с ней Дара, корчась от боли, с силой ударила кулаком в песок.

— Чёрт возьми… — её голос был хриплым шёпотом, полным ярости и боли. — Ты думаешь… мы тебя отпустим одного… в такое веселье?

Я медленно кивнул, сжимая в ладони ледяной кристалл. Решение было безумным. Но это был единственный шанс не просто выжить, а спасти одну из наших.

— Я знаю, — мои собственные слова прозвучали тихо, но чётко в звенящей тишине. — Но сначала… сначала мне нужно стать сильнее. Настолько, чтобы защитить вас там.

Мой взгляд снова упал на пульсирующий сапфир. «Целостность сознания может быть нарушена».

Мы молча, как тени, пробирались через груды обломков, что ещё час назад были нашим домом. Я шёл впереди, расчищая путь единственной рукой, за мной Олерия и Дара несли Элару, сцепив руки под её спиной и ногами. Она не издавала ни звука, и эта тишина была страшнее любых стонов. Её голова безвольно запрокинулась, а почерневшие, обугленные руки болтались, как чужие.

Нам повезло — один из домов войны уцелел, хоть и лишился половины крыши. Мы уложили Элару на кровать. Олерия сразу же принялась за дело — смочила тряпку в остатках воды, начала осторожно промокать её лоб, шепча что-то успокаивающее, безнадёжное.

Я стоял и смотрел. Смотрел на чёрные, потрескавшиеся пальцы, которые ещё вчера с такой нежностью сажали растения. Смотрел на её лицо, испещрённое тёмными прожилками, словно треснувший фарфор. Зубы сжались так, что челюсти заныли. Внутри всё закипало — не просто гнев, а яростное, беспомощное бешенство против этой Системы, против дракона, против всей этой жестокой бессмысленности.

— Так больше продолжаться не может, — голос мой прозвучал хрипло и непривычно громко в тишине хижины.

Обе девушки посмотрели на меня. Олерия — с усталым вопросом, Дара — с тлеющим в глубине глаз огнём.

— Я открою портал. В «Мир Битв».

Дара попыталась резко встать, опираясь на стену, и зашипела от боли, схватившись за бок.

— И что? — выдохнула она. — Умрешь там от истощения? Тебе нужен отдых.

— Там есть правила. Обратной дороги нет семьдесят два часа. — Я сделал паузу, переводя взгляд с одной на другую. — Но там, возможно… есть что-то, что может спасти её.

В воздухе повисло напряжённое молчание. Они поняли. Поняли всё сразу.

— Я иду, — тут же, сквозь зубы, проворчала Дара.

— Нет, — так же быстро парировала Олерия. Её взгляд был холоден и практичен. — Ты едва стоишь. Тебе нужно время на восстановление.

— А ей время есть?! — Дара резко, хотя и неуверенно, махнула рукой в сторону Элары. — Сидеть тут и ждать, пока ягодка… — она не договорила, сжав кулаки.

— Кто-то должен остаться с ней, — твёрдо сказал я, разрывая этот зарождающийся спор. — Следить за состоянием. Защищать, если… если что. Этот остров «безопасен», но я уже ничему не верю.

Олерия медленно кивнула, её взгляд скользнул по моей отсутствующей руке, по измождённому лицу Дары.

— Логика проста, — произнесла она без эмоций. — Дара — наш главный ударный кулак. Её сила в ближнем бою может быть решающей в неизвестном мире. Я… — она отвела глаза на свои тонкие, ловкие пальцы, — я лучница. Мои стрелы не взяли дракона. Мои навыки здесь, сейчас, полезнее. Я останусь. Я буду ухаживать за Эларой.

Дара хотела было что-то возразить, но замолчала, сжав челюсти. Она понимала правоту этих слов. Её тело дрожало от немощи и ярости, но разум, прошедший через сотни драк, подсказывал верное решение.

— Хорошо, — проскрежетала она наконец. — Я иду с тобой. — Её горящий взгляд упёрся в меня. — Но как только эти твои семьдесят два часа выйдут… мы возвращаемся. Сразу. С чем угодно, что найдём.

— Сразу, — я твёрдо кивнул.

Олерия встала и подошла к Даре, протягивая ей небольшой свёрток с остатками еды и перевязочных средств.

--- Защищай его, --- тихо сказала она, и в её голосе впервые зазвучала не сталь, а просьба.

Дара взяла свёрток, кивнув разок, больше похожим на судорожный вздох.

Я отвлёкся от них и сделал последние шаги к кровати. Элара лежала без движения, её грудь едва заметно вздымалась. Лицо, испещрённое тёмными прожилками, выражало боль. Она мучалась, там, во сне. Я опустился на колени, и моя единственная рука сама потянулась к её лицу.

Пальцы, грубые от засохшей крови и грязи, с невероятной, почти болезненной нежностью коснулись её лба. Кожа была холодной и странно гладкой там, где её не тронули чёрные узоры. Я убрал с её лица выбившуюся прядь огненных волос, заправив её за ухо. В памяти всплыло, как всего пару дней назад она, смеясь, отмахивалась от этих же непослушных волос. Теперь её смеха не было слышно. Только тяжёлое, прерывистое дыхание.

И тогда Олерия, стоявшая с другой стороны кровати, тихо, почти беззвучно, начала напевать.

Это была обрывистая, неуверенная мелодия — та самая, что Элара напевала, сосредоточенно склонившись над своими ростками. У Олерии не было ни слуха, ни голоса для песен. Её версия была хриплой, сбивающейся с ритма, и от этого — невыносимо горькой. Она пыталась воссоздать уют, который Элара привносила в их жизнь, но получался лишь реквием по тому, что они теряли. Она пела, глядя в пустоту, а её пальцы продолжали механически смачивать тряпку и протирать неподвижное лицо подруги.

Горло у меня сжалось. Этот неумелый, полный отчаяния напев резал душу острее, чем любой боевой клич. Это был звук их общей беспомощности.

«Держись, — мысленно приказал я ей, сжимая культёй левой руки так, что побелели костяшки. — Слышишь? Она пытается спеть твою песню. Мы вернёмся. С твоим спасением. Я обещаю».

Я больше не мог здесь оставаться. Каждая секунда бездействия жгла меня изнутри. Я резко поднялся, отворачиваясь от этого зрелища, и кивком подозвал Дару.

— Пошли. Пока у нас ещё есть силы сделать этот шаг.

Интерфейс системы висел в воздухе, холодный и безразличный. Мое внимание было приковано к новой опции, которая светилась зловещим багровым светом: [ПОРТАЛ В МИР БИТВ]. Я посмотрел на Дару. Она, бледная, но с непоколебимым огнем в глазах, мотнула головой, давая понять, что готова. Ее «Молотобои» тускло светились в предрассветных сумерках нашего разрушенного острова.

Я мысленно нажал на кнопку.

Воздух перед нами затрепетал и, словно кусок полотна, был разорван по невидимым швам. Вместо привычного мира возник Портал. Он был огромен, в три человеческих роста, и не имел рамы. Его края были неровными, словно обожжёнными, и извивались, как живые. А внутри… внутри не было ничего и всё одновременно.

Смотреть в него было как смотреть в самое сердце ночного неба, лишённого луны. Беспросветная, бархатная чернота, усеянная мириадами холодных, не мерцающих звёзд. Они были не белыми, а разноцветными — кроваво-красными, ядовито-зелёными, синими, как ледник. Это зрелище затягивало и пугало, обещая бесконечность и забвение.

— Красиво, — хрипло выдохнула Дара, и в её голосе не было страха, только ледяная решимость.

Сделав последний глубокий вдох относительно чистого воздуха нашего острова, мы шагнули вперёд.

Первым, что ударило по нервам, был запах. Не просто сырости или гнили, а густой, приторно-сладковатый запах разложения, смешанный с медным привкусом свежей крови. Казалось, сам воздух здесь был пропитан смертью.

Мир перевернулся, сплющился и выпрямился снова. Мы стояли на коленях, откашливаясь, на чужой, влажной земле. Прямо перед глазами висел новый, навязчивый таймер:

[71:59:42]

Обратный отсчёт был запущен.

Мы очутились в джунглях. Гигантские деревья с кожистыми листьями цвета запёкшейся крови сплетались кронами так плотно, что не было видно неба. Вернее, неба в привычном понимании. Над нами клубилась сплошная пелена чёрных, зловещих туч, из которых то и дело с сухим треском вырывались молнии. Они на мгновение освещали этот странный мир ослепительно-белым светом, отбрасывая искажённые, прыгающие тени, в которых чудились когти и клыки. Отовсюду доносились щелчки, шипение, переливчатые трели и угрожающие рыки невидимых существ.

Я вскочил на ноги, вжимая в ладонь древко копья. Тело ломило, а в культе левой руки заныла та самая фантомная боль, отзываясь на каждый всплеск адреналина. Голова кружилась от усталости. Но я сжал зубы и заставил себя дышать глубже.

Элара. Это ради Элары. Терпи.

— Ты как? — хрипло спросил я, протягивая руку Даре.

Она оттолкнула мою помощь и поднялась сама, пошатываясь. На ее лице была видна боль, но взгляд горел знакомым огнем. — Бывало и хуже... — она провела рукой по лицу и тут же среагировала на шорох слева, мгновенно развернувшись и приняв боевую стойку. Ее «Молотобои» тускло вспыхнули в густых сумерках.

Мы огляделись. Мы были в джунглях, но это не были земные джунгли. Гигантские деревья с кожистыми листьями цвета запёкшейся крови сплетались кронами так плотно, что не было видно неба. Вернее, неба в привычном понимании. Над нами клубилась сплошная пелена чёрных, зловещих туч, из которых то и дело с сухим треском, словно ломаются кости, вырывались молнии. Они на мгновение освещали этот странный мир ослепительно-белым светом, отбрасывая искажённые, прыгающие тени, в которых чудились когти и клыки.

Я мысленно вызвал интерфейс Системы, пробуя разные вкладки. Все работало, как и прежде. Это радовало. В этом мире мы не остались совсем без помощи.

Отовсюду доносились щелчки, шипение, переливчатые трели и угрожающие рыки невидимых существ. Но это было не хаотичное гудение жизни, а чётко различимые, целенаправленные звуки охоты. Кто-то выслеживал, кто-то прятался, а кто-то уже умирал неподалёку — донесся короткий, обрывающийся визг.

— Веселое местечко, — с фальшивой бравадой выдохнула Дара, но по тому, как напряглись ее плечи, было ясно — она всецело сосредоточена.

— Долго здесь стоять нельзя, — констатировал я, чувствуя, как десятки незримых глаз впиваются в нас со всех сторон. — Мы как кролики в волчьей стае.

Мы медленно двинулись вперёд, продираясь сквозь гибкие, хлеставшие по лицу лианы, которые на ощупь казались живыми и влажными. Каждый шорох заставлял оборачиваться. Каждая тень казалась врагом. Ноги вязли в упругом, мягком мху, издававшем при каждом шаге тихий, чавкающий звук.

Именно в этот момент из зарослей справа, с резким шипением, выпорхнуло нечто. Не крупнее кошки, но с клювом, усеянным иглами, и тремя парами хищных, рубиновых глаз. Оно пикировало прямо на моё лицо.

Я не успел даже толком поднять копье. Рядом мелькнула тень, и с глухим хрустом существо было сбито в сторону и размазано по стволу дерева ударом «Молотобоя». Дара стояла в боевой стойке, тяжело дыша, ее рука еще была вытянута в ударе.

— Видишь? — она обернулась ко мне, и в ее глазах плясали адреналин и злорадство. — Я в порядке!

Не успел я что-то ответить, как ее взгляд скользнул за мою спину, и выражение лица сменилось на настороженное.

— Смотри, — внезапно прошептала Дара, останавливаясь и указывая рукой вперёд, сквозь частокол багровых стволов.

Я последовал за её взглядом и замер.

Сквозь чащу проступали очертания колоссального сооружения. Оно напоминало уступчатую пирамиду, сложенную из массивных каменных блоков цвета старой крови. Архитектура была чужой, древней и жестокой — резные узоры, изображавшие змей и хищных птиц, острые углы и крутые лестницы, уходящие в чёрную дыру входа на вершине. От него веяло таким леденящим душу возрастом и могуществом, что по коже пробежали мурашки.

— Опасно, — констатировал я, чувствуя, как по спине ползёт холодок.

— А где здесь не опасно? — парировала Дара, её пальцы сжали рукояти её кастетов. — Может, там… то, что нам нужно.

Она была права. Сидеть в этих джунглях — значит ждать нападения. Этот храм… он был точкой. Местом силы. А где сила, там и возможности. Или быстрая смерть.

Я кивнул, снова сжав копьё.

— Пошли. Осторожно.

И мы двинулись в сторону древней пирамиды, утопая в кровавых тенях от вспышек молний.

Глава 2

Пирамида манила, как магнит. Ее кроваво-красные ярусы, видневшиеся сквозь частокол багровых стволов и свисающие лианы, были единственным ориентиром в этом хаотическом, дышащем угрозой мире. Она не просто стояла там — она доминировала над ландшафтом, нависая над джунглями молчаливым укором, напоминая о чужой и безразличной мощи.

Путь к ней был кошмаром. Каждый шаг давался с трудом. Ноги вязли в упругом, влажном мху, а лианы, холодные и скользкие, как змеи, цеплялись за одежду и доспехи, пытаясь оплести, удержать. Воздух, густой и сладковато-гнилостный, обжигал легкие. Адреналин от первой стычки уже отступил, оставив после себя свинцовую усталость и ноющую боль во всех мышцах. Я шел, сжимая в единственной руке копье, и чувствовал, как фантомная боль в отсутствующей левой руке пульсирует в такт учащенному сердцебиению.

Дара шла рядом, дыша через зубы. Ее обычно несгибаемая осанка была сломлена; она передвигалась, слегка сгорбившись, прижимая локоть к ушибленным ребрам. Но взгляд ее, блуждающий по зарослям, оставался острым и сосредоточенным.

— Еще немного, — прохрипел я, больше чтобы подбодрить себя, чем ее.

И в этот момент тишина стала абсолютной.

Пропали щелчки, трели, отдаленное рычание. Воцарилась гнетущая, звенящая тишь, будто все живое в джунглях затаило дыхание. Мы инстинктивно прижались спинами к спине.

— Чувствуешь? — выдохнула Дара, ее пальцы впились в рукояти «Молотобоев». — Да, — мое горло пересохло.

Он появился из воздуха. В метре от нас, прямо из узорчатой тени, отбрасываемой гигантским листом. Один миг — было пусто, следующий — он уже был там. Существо, напоминающее саблезубую пантеру из кошмаров. Шкура его была не просто черной — она мерцала, мгновенно подстраиваясь под окружающие цвета, от багрового до гнилостно-зеленого, делая хищника почти невидимым. Длина — под три метра, мышцы перекатывались под кожей, как живые канаты. Но самое жуткое — два гибких, покрытых хитином отростка, растущих из его лопаток. Они извивались в воздухе, как хлысты, а на их концах поблескивали серповидные, ядовито-желтые шипы.

Он не рычал. Он издал низкое, урчащее шипение, и его глаза, цвета расплавленного золота, были лишены всякой эмоции, кроме голода.

Он атаковал первым. Не сделав и шага, он просто исчез, и я почувствовал свист рассекаемого воздуха сбоку. Я едва успел подставить древко копья. Один из хлыстов со всей силы врезался в него, обвился вокруг и рванул на себя. Дерево затрещало. Меня потащило вперед, к разинутой пасти.

— Отвали! — крикнула Дара.

Ее кулак, сжатый в «Молотобое», прошелся по воздуху. Послышался глухой хлопок — звук разрывающейся воздушной подушки. Невидимый кинетический удар пришелся по плечу зверя, отбрасывая его в сторону. Хлыст ослаб, и я, едва удерживая равновесие, отскочил.

— Спасибо, — выдохнул я. — Не благодари, — она уже тяжело дышала. Один удар, и на ее лбу выступил пот. Она была на пределе.

Хищник встряхнулся, будто от укуса слепня. Наша атака его не ранила, но разозлила. Он снова растворился в полупрозрачном мареве, и на этот раз его цель была ясна — Дара.

— Сзади! — закричал я, но было поздно.

Он материализовался прямо у нее за спиной. Один хлыст со свистом пошел по дуге, целясь в голову. Дара, полагаясь на рефлексы, пригнулась, но второй хлыст, который она не видела, ударил ее по ногам. Шипы прочертили кровавые борозды по ее бедру. Она с подавленным стоном рухнула на колено.

Я бросился вперед, вкладывая в удар весь вес тела. Копье вонзилось в мутировавший бок зверя, но не глубоко — скользкая, камуфлирующая шкура и мощные мышцы смягчили удар. Хищник взревел от боли и ярости, развернулся и ударил меня лапой.

Воздух с хрипом вырвался из легких. Я отлетел, ударился спиной о дерево и покатился по мху, роняя копье. Мир поплыл перед глазами.

Дара, стиснув зубы от боли, поднялась. Ее «Молотобои» засветились тусклым, но яростным золотым светом. Она не стала метать кинетические удары — на это не было сил. Она пошла в лобовую.

— Эй, урод! Ко мне!

Зверь, выдернувший мое копье из бока своим отростком, развернулся к ней. Дара рванула навстречу, уворачиваясь от первого хлыста, и нанесла короткий, сокрушительный удар кастетом по его передней лапе. Послышался сухой, удовлетворяющий хруст. Хищник взвыл, потеряв равновесие.

Но его второй хлыст был уже в воздухе. Он метил ей прямо в спину.

У меня не было оружия. Не было времени. Была только одна рука и бешено колотящееся сердце. Я оттолкнулся от земли и прыгнул, не к зверю, а к Даре.

Толкая ее в сторону, я оказался на линии атаки. Острый, как бритва, шип с глухим чавкающим звуком вошел в мое плечо, чуть выше культи. Боль была ослепительной, белой и жгучей. Меня отбросило, и я приземлился на спину, захлебываясь криком. Его шип оторвался и застрял в моем плече.

— АРТЕМ!

Яростный рев Дары слился с рыком зверя. Она, забыв про боль, про усталость, про все на свете, вскочила на спину существу, вцепившись одной рукой в его гриву. Вторую руку, сжатую в «Молотобое», она со всего размаха, с криком ярости и отчаяния, вогнала ему в основание черепа.

Раздался тот самый костоломный хруст, который я слышал раньше. Но на этот раз он был громче, окончательнее.

Золотой огонь в глазах хищника погас. Его тело на мгновение застыло, затем камуфляж погас, обнажив черную, лоснящуюся шкуру в багровых подтеках, и оно тяжело рухнуло на землю.

Дара скатилась с него, тяжело дыша, вся в крови — и своей, и чужой. Она тут же поползла ко мне.

— Идиот! — ее голос срывался на хрип. — Сквозное?

Я с трудом поднял голову, глотая воздух. Шип торчал из моего плеча. Боль была невыносимой, но, к счастью, кость, похоже, была цела.

— Нет... Не сквозное, — просипел я. — Вытаскивай.

Она, не колеблясь, обхватила основание шипа. Лицо ее было искажено гримасой сосредоточения.

— На три. Раз... Два...

Она дернула на «два». Мир снова побелел от боли. Я закричал, давясь собственным горлом. Шип с противным, сочным звуком вышел. Кровь хлынула ручьем.

Дара, дрожащими руками, оторвала часть от своей штанины и с силой прижала ее к ране.

— Держи. Надо... перевязать.

Мы сидели там, под гигантскими деревьями, два изможденных, истекающих кровью человека, а над нами нависала безмолвная пирамида, до которой оставалось может полчаса ходьбы. Таймер в углу зрения неумолимо отсчитывал:

[71:12:08]

Боль в плече была огненной, пульсирующей волной, накатывавшей с каждым ударом сердца. Я сжимал зубы, изо всех сил давя на окровавленную тряпку, которую Дара прижала к моей ране. Сквозь туман боли и усталости я видел, как она, бледная как полотно, пыталась порвать другую штанину для повязки, но ее пальцы дрожали и не слушались.

— Черт... держись... — бормотала она, больше себе, чем мне.

И в этот момент воздух перед глазами снова задрожал. Знакомое, безжалостно-холодное свечение голографического интерфейса.

[Противник побежден: Черный Заккар]

[+10 очков Мира Битв (ОМБ)]

[Поздравляем! Вами открыт магазин Мира Битв!]

Я тут же сообщил об этом Даре и начал проверять магазин. Тут было все: доспехи, оружие, ресурсы и даже артефакты. Я нашел Эссенцию. Курс был 1 к 1. Это не могло не радовать. За одного противника в Мире Битв дали столько же Эссенции, как и за первую волну на острове.

Я пролистал различные вкладки и наконец нашел то, что мне нужно. Зелья.

Они были самыми разнообразными. Некоторые увеличивали силу на короткий период времени, какие-то взрывались. Наконец я натолкнулся на Зелье лечения.

[Зелье лечения]

[Восстанавливает незначительные повреждения плоти, ускоряет регенерацию. Не эффективно против проклятий, ядов и потери конечностей]

[Стоимость: 10 ОМБ]

Десять очков. Ровно столько, сколько мы только что получили. Это не было совпадением. Это был расчет. Система дразнила нас, предлагая немедленную награду за только что пролитую кровь. Мало того, она будто специально издевалась, добавив в описание что зелье не поможет от потери конечностей.

— Что там? — хрипло спросила Дара, заметив мое напряжение.

— Зелье, — коротко ответил я, уже мысленно подтверждая покупку.

Цифра «10 ОМБ» сменилась на ноль. В моей правой ладони, сжимавшей тряпку на ране, возникла легкая тяжесть и приятное тепло. Я разжал пальцы. Там, на окровавленной тряпке, лежал небольшой стеклянный флакон, заполненный густой жидкостью цвета жидкого изумруда.

— Что это? — глаза Дары расширились от недоверия.

Не отвечая, я зубами выдернул пробку и залпом выпил содержимое. На вкус оно было как мёд с примесью металла и полыни. Тепло из горла мгновенно разлилось по всему телу, сконцентрировавшись в раненом плече. Ощущение было странным и волшебным: удушающая боль отступила, сменившись сильным зудом, будто мышцы и кожа стягивались с невероятной скоростью. Я сдернул окровавленную тряпку. Там, где еще минуту назад зияла рваная дыра, теперь была лишь свежая, розовая кожа в окружении запекшейся крови.

На мгновение я почувствовал прилив сил. Свинцовая усталость отступила, голова прояснилась. Я смог сделать полный, глубокий вдох, не поморщившись от боли.

Но это длилось всего лишь миг. Почти сразу же усталость навалилась вновь, еще тяжелее, словно требуя свою цену за кратковременное облегчение. Тело снова заныло, напоминая о перегрузе и полном истощении. Магия зелья могла залатать плоть, но не могла вернуть потраченные силы.

Я поднялся на ноги, разминая плечо. Оно было цело, лишь немного саднило.

— Ничего себе, — выдохнула Дара, с изумлением глядя на свою зажившую рану.

— Так устроен этот мир, — мой голос прозвучал плоским, лишенным эмоций. Я посмотрел на бездыханное тело Черного Заккара, затем на пирамиду, все так же молчаливо взиравшую на нас. — Сражайся и становись сильнее. Или умри.

Я протянул руку, чтобы помочь ей подняться.

— Нужно идти вперед.

Путь к пирамиде, казалось, растянулся на вечность. Каждый шаг отзывался эхом во всем теле — свинцовой тяжестью в ногах, фантомными спазмами в отсутствующей руке. Но вот, наконец, деревья расступились, и мы вышли на открытую, каменистую площадку.

Она возвышалась над нами.

Слово «возвышалась» не передавало и доли впечатления. Она подавляла. Пирамида из блоков цвета запекшейся крови уходила в самое нутро свинцового неба, теряя свою вершину в клубящихся черных тучах. Воздух у ее подножия был неподвижным и густым, будто вытесненным древней мощью постройки. От нее исходила безмолвная вибрация, слышимая не ушами, а костями, — низкочастотный гул, заставляющий внутренности сжиматься от тревоги. Резные изображения змей и хищных птиц на стенах казались живыми в мигающем свете молний, их каменные глаза следили за нами.

— Ну что, вожак, — хрипло выдохнула Дара, остановившись рядом. — Вперед, с песней?

Я кивнул, сглотнув ком нервного напряжения в горле. Элара не ждала. Каждая секунда могла быть последней. Сделав глубокий вдох этого тяжелого воздуха, я сделал шаг к черному, словно поглощающему свет, входу на вершине первой яруса.

И споткнулся.

О собственный носок ботинка. Просто потому, что мои ноги больше не слушались. Я грузно полетел вперед, и лишь резкий бросок Дары спас меня от падения на острые камни.

— Вот черт! — ее голос прозвучал прямо у уха, пока она, кряхтя, удерживала меня в вертикальном положении. Ее собственные руки дрожали от напряжения. — Все, Артем. Хватит.

— Нет... — попытался я вырваться, но мои движения были вялыми и беспомощными. — Мы должны...

— Мы должны выжить! — она рявкнула на меня, встряхнув за плечи, и я вздрогнул. Ее глаза, запавшие от усталости, горели яростной решимостью. — Посмотри на себя! Ты шатаешься, как пьяный. Я едва стою. В таком состоянии мы не спасем Элару, мы просто подарим Системе два трупа! Нам нужен отдых. Хоть пару часов.

Я хотел спорить. Хотел кричать, что у нас нет этих часов. Но ее взгляд был неумолим. И ее прагматизм, как ледяной душ, окатил мое сознание. Она была права. Войти туда сейчас, в кромешную тьму, на последних силах — это было самоубийством. Предательством по отношению к Эларе.

Я сдался. Плечи мои обмякли, и я просто кивнул, чувствуя, как последние силы покидают меня.

— Ладно, — прошептал я. — Ладно.

Мы отступили на несколько десятков метров, к гигантским корням одного из деревьев, образующим подобие ниши. Дара бегло осмотрелась.

— Сиди. Не двигайся.

Пока я бессильно опускался на землю, прислонившись спиной к шершавой коре, она принялась за дело. С поразительной для ее состояния ловкостью она собрала в округе сухой, похожий на ломкие кости хворост и сложила его в аккуратную пирамидку. Затем она с силой ударила своими «Молотобоями» друг о друга. Раздался негромкий щелчок, и с стальных суставов перчаток брызнули снопы ярких, горячих искр. Одна, вторая, третья… И вот, с треском и шипением, загорелась тонкая ветка, а за ней и весь костер. Оранжевый свет заплясал на ее усталом, испачканном кровью лице.

— Удобно, — заметил я, наблюдая за пламенем.

— Еще бы, — она хрипло усмехнулась.

Она подбросила в огонь несколько толстых веток, убедилась, что костер устойчив, и вдруг поднялась.

— Я ненадолго.

Я лишь кивнул, уже почти не соображая от усталости. Глаза сами закрывались. Я не знал, сколько прошло времени — несколько минут или полчаса, — но вот она вернулась. И тащила за собой тушу Черного Заккера.

Мое удивление, должно быть, было написано на лице, потому что она фыркнула, с силой бросив тушу на землю.

— Что уставился? Есть тоже надо. А это, — она пнула труп ногой, — честно добытое мясо.

С этими словами она достала из голенища сапога короткий, но широкий и прочный нож. И без лишних церемоний, с привычной, почти инстинктивной ловкостью, принялась разделывать добычу. Подцепила кожу у грудины, сделала точный разрез, и дальше ее руки работали быстро и эффективно, отделяя шкуру от мяса, вырезая крупные, плотные мускулы.

Я смотрел, завороженный этим жестоким, но жизненно необходимым балетом.

— Где ты… этому научилась? — наконец выдавил я.

Дара не подняла глаз, продолжая свою работу. Ее голос, когда она ответила, был лишен обычной едкой бравады, плоским и усталым.

— Когда ты голоден, по-настоящему голоден, а в карманах шуршит только ветер… тогда и не такому научишься.

Она отрезала большой, темно-багровый ломоть мяса, насадила его на заостренную палку и протянула мне.

— Держи. Белковый ужин от шеф-повара Дары. Без соли, но с душой.

Я взял палку и протянул ее к огню. Запах жареного мяса, дикий и первобытный, заполнил ноздри. Это был запах выживания.

Дара, оторвав кусок и с трудом прожевав его, вдруг тихо спросила, уставившись в пламя:

— Думаешь, Ягодка справится?

В ее голосе не было обычной едкой уверенности. Слышался тот же страх, что грыз и меня. Страх не успеть. Страх вернуться к худшему.

Я отложил почти доеденное мясо, чувствуя, как камень ложится в желудок.

— Другого выбора у нас нет, — так же тихо ответил я. — Как и у нее. Она сильная.

— Все мы тут сильные, — горько усмехнулась Дара. — До поры.

Она замолчала, и в тишину снова вернулся лишь треск огня. Я откинулся спиной к корню, закрыл глаза, и усталость на мгновение смела все — боль, страх, тяжесть пирамиды за спиной.

И тогда меня накрыло воспоминание. Внезапное и яркое, как вспышка молнии в этих черных тучах.

Не бой, не кровь, не ярость битвы. А тихий вечер на нашем острове. Солнца, садящиеся в море, окрашивали все в золото и багрянец. И Элара. Она стояла по щиколотку в теплой воде у самого края берега, босая, и ее рыжие волосы были подхвачены легким бризом. Она что-то тихо напевала — ту самую, простую и бесконечно нежную мелодию, которую так неумело пыталась повторить Олерия. Она шевелила пальцами ног, поднимая облачка песка, и смеялась, глядя на расходящиеся круги по воде. Я стоял поодаль и просто смотрел на нее. В тот миг не было ни Системы, ни драконов, ни вечной борьбы. Были только ее босые ноги в воде, ее песня и хрустальный момент полного, безмятежного покоя.

Тот образ был таким ясным, что я почти физически почувствовал тепло заходящего солнца на коже и услышал шепот прибоя.

Резкий щелчок горящего полена вернул меня в реальность. В грубую, холодную реальность Мира Битв, к запаху гари и крови, к давящему величию пирамиды и к ноющей боли в каждом мускуле.

Я открыл глаза. Дара все так же сидела, уставясь в огонь, ее плечи были ссутулены под тяжестью невысказанных мыслей.

Этот контраст — между тем миром покоя и этим адом — был настолько жестоким, что сердце сжалось от тоски. Но именно он придал новой силы.

Я выпрямился.

— Справится, — сказал я уже тверже, ловя ее взгляд. — Потому что мы обязательно вернемся.

Это был уже не просто план. Это была клятва. Клятва босым ногам в теплой воде и тихой песне, которую нужно было снова услышать.

Глава 3

Сон настиг меня, как удар дубиной по голове. Глухой, беспросветный, без сновидений. Я не видел ни кошмаров, ни светлых воспоминаний — только черную, целительную пустоту, в которой не было ни боли, ни пирамиды, ни Системы.

Я проснулся от толчка. Резкого, но не грубого. Кто-то тряс меня за здоровое плечо.

— Артем. Вставай.

Голос Дары прозвучал гораздо ближе и четче, чем в моих последних воспоминаниях. Я застонал, пытаясь разлепить веки, налитые свинцом. Все тело ныло, протестуя против возвращения в реальность, но это была уже знакомая, фоновая боль, а не острый, режущий спазм.

Я сидел, все так же прислонившись к корню дерева. Костер догорал, оставив после себя горстку тлеющих углей, от которых поднималась тонкая струйка дыма. Но мир вокруг больше не был погружен в кромешную тьму. Сквозь разрывы в клубящихся тучах пробивался призрачный, серый свет — здесь, в Мире Битв, наступало некое подобие утра.

Я перевел взгляд на Дару. Она стояла надо мной, и разница была разительной. Не сказать, чтобы она выглядела отдохнувшей — глубокие тени под глазами никуда не делись, но исчезла та смертельная бледность, что была накануне. Взгляд снова был острым, собранным, а осанка — привычно прямой. Она смотрела на меня, скрестив руки на груди, и в уголках ее губ играла едва заметная ухмылка.

— Просыпаться не любишь, это я поняла, — процедила она.

Я с трудом поднялся, разминая затекшие мышцы. Фантомная боль в отсутствующей руке отозвалась глухим эхом.

— Сколько я проспал? — голос мой был хриплым от сна.

— Достаточно, — она пожала плечами. — Часов шесть, не меньше.

Шесть часов. Шесть драгоценных, украденных у Элары часов. В груди что-то екнуло, и я тут же вызвал интерфейс. В углу зрения холодно светились цифры:

[64:12:09]

— Черт... Мы потеряли слишком много времени, — я с силой сжал кулак, чувствуя, как по спине пробежали мурашки от досады.

— Мы потеряли бы все время, и свою жизнь в придачу, если бы ты рухнул в обморок на первой же лестнице там, — ее голос стал резким, без тени насмешки. — Тебе это было нужно. Мне — тоже. Теперь у нас есть шанс не просто умереть с голодухи внутри, а что-то сделать.

Спорить было бесполезно. Она, как всегда, была права. Я видел это по ее состоянию. И чувствовал по своему. Пусть я и не был свеж, как огурчик, но я мог думать, мог двигаться, мог держать оружие. Шесть часов сна не вернули бы Элару, но, возможно, подарили ей шанс.

— Ладно, — кивнул я, смиряясь с фактом. — Что дальше?

— Дальше? — Дара наклонилась, подняла с земли длинную, прочную палку. На ее конце был туго обмотан обугленный и пропитанный чем-то жирным клок ткани — та самая оторванная штанина. — Дальше идем в гости.

Она с силой ударила «Молотобоями» друг о друга. Со щелчком вырвался сноп искр, упав на пропитанную ткань. Та вспыхнула с тихим шуршащим звуком, и через мгновение Дара держала в руке самодельный, но вполне надежный факел. Огонь отбрасывал на ее решительное лицо длинные, пляшущие тени.

— Пошли, — сказала она, и это прозвучало как приказ.

Я поднял свое копье, чувствуя его знакомую тяжесть в единственной руке, и кивнул.

Мы оставили позади пепелище костра и вышли на открытую каменную площадку перед пирамидой. В сером свете наступающего дня она выглядела еще более зловещей. Гигантские блоки, казалось, впитывали в себя скудное освещение, оставаясь густо-черными, как запекшаяся кровь. Резные змеи и хищные птицы на стенах теперь были видны четче, и их каменные взгляды казались еще более внимательными и враждебными.

Мы медленно подошли к основанию массивной лестницы, ведущей к черному входу на первом ярусе. Воздух здесь был абсолютно неподвижен. И холоден. Ледяной холод исходил от самого камня, пробиваясь сквозь подошвы ботинок и тонкую ткань одежды. Он был неестественным, не таким, как зимний холод, а более глубоким, высасывающим тепло.

Дара, держа факел высоко над головой, сделала первый шаг на лестницу. Я последовал за ней, прикрывая ее сзади. Пламя факела трепетало, будто борясь с давлением этой древней тьмы.

И вот мы стояли на пороге. Черный арочный вход был выше нас втрое и поглощал свет факела, не отражая ничего. Из него тянуло не просто холодом, а ветром забвения, пахнущим вековой пылью, остывшим камнем и чем-то еще… чем-то металлическим и чужим.

Дара обернулась ко мне. В свете огня ее лицо было напряженным, но решительным.

— Готов?

Я посмотрел в черноту за ее спиной.

— Нет, — честно ответил я. — Но другого выхода у нас нет.

И мы шагнули внутрь. Тьма поглотила нас беззвучно и мгновенно, как пасть гигантского зверя.

Тьма внутри пирамиды была иной, чем снаружи. Она не просто поглощала свет — она его сжимала, заставляя пламя факела Дары плясать вполсилы, отбрасывая дрожащий ореол на стены, сложенные из тех же массивных, кроваво-черных блоков. Воздух стоял неподвижный, спертый и густой, с явным привкусом пыли, остывшего камня и чего-то еще… сладковатого и гнилостного.

Мы двигались медленно, плечом к плечу. Я шел чуть впереди, выставив копье, Дара — сзади, освещая путь. Единственным звуком был шелест наших шагов по тонкому слою песка и камней на полу и наше собственное напряженное дыхание, которое эхом отдавалось в зловещей тишине.

И повсюду были кости.

Сначала я почти наступил на мелкие, хрупкие ребра какого-то грызуна. Потом мы переступили через огромный, потрескавшийся череп, напоминавший волчий, но с неестественно длинными клыками. Они были повсюду — белесые осколки прошлых трапез, поблекшие свидетельства того, что мы были далеко не первыми гостями в этом каменном гробу.

— Уютное местечко, — мрачно процедила Дара, ее голос гулко разнесся по коридору.

Я не ответил, лишь крепче сжал древко копья. Хват одной рукой все еще казался неестественным и ненадежным. Каждый новый поворот, каждая ниша в стене, куда не достигал свет факела, заставляли сердце биться чаще. Я ждал атаки. Ждал, что из тьмы выскочит еще один Заккар или нечто похуже.

Мы шли так, наверное, с полчаса, петляя по бесконечным, безликим коридорам, которые, казалось, не вели никуда. Отчаяние начало подбираться ко мне, холодное и липкое. Мы могли плутать здесь вечность, пока таймер не обнулится, а Элара…

И тут коридор резко оборвался, упершись в просторное помещение. Дара подняла факел выше.

И мы замерли.

Прямо перед нами, у массивного каменного стола, сидели трое. Они раздирали руками тушу какого-то крупного, покрытого шерстью существа, разрывая мясо и жадно пожирая его сырым, с хрустом ломая кости. В свете факела их мощные, сбитые фигуры были похожи на людей. Но лишь на первый взгляд.

Мозг отказывался воспринимать увиденное. Их кожа была нездорового, землисто-зеленого оттенка. Из-под спутанных черных волос торчали длинные, заостренные кверху уши. Даже сидя, было видно, что их рост под два метра, а плечи были шире моих полуторных. Это были… орки. Самые настоящие орки, словно сошедшие со страниц фэнтези-романов. Грязные, дикие, пропитанные запахом крови и звериной мощи.

Немая сцена длилась, наверное, пару секунд. Они подняли головы от своей трапезы, их маленькие, свиные глазки, тускло блестящие в полумраке, уставились на нас с немым, животным изумлением. Капли крови стекали по их тяжелым, выступающим нижним челюстям.

Замешательство прошло так же внезапно, как и возникло. Один из них, самый крупный, с шрамом через весь лоб, отшвырнул окровавленный кусок мяса и издал хриплый, гортанный вопль, не похожий ни на один человеческий звук. Это был призыв к бою, полный чистой, необузданной ярости.

В следующее мгновение они сорвались с мест, хватая свое убогое, но смертоносное оружие — массивные каменные топоры и зазубренные дубины, обитые ржавым железом.

— Ну вот, познакомились с местными, — сквозь зубы выдохнула Дара, отбрасывая факел в угол, где он продолжил гореть, и занимая боевую стойку. Ее «Молотобои» с глухим щелчком пришли в готовность.

Орки, ревя от ярости, бросились на нас, заполняя каменный зал грохотом своих тяжелых шагов.

— Держись! — крикнул я Даре, но она уже ринулась навстречу.

Первый орк, с дубиной, усеянной железными шипами, обрушил на нее чудовищный удар сверху. Дара скрестила руки, подставив «Молотобои». Глухой, металлический лязг оглушительно прокатился по залу. Я увидел, как она с трудом устояла на ногах, ее колени чуть подогнулись от нечеловеческой силы удара. Это была не техника — это была грубая, первобытная мощь, способная раздробить кости.

Второй орк, вооруженный каменным топором, устремился ко мне. Его атака была прямолинейной — широкий замах, рассчитанный на то, чтобы разрубить меня пополам. Мне не хватало левой руки, чтобы парировать, и мне пришлось резко отпрыгнуть назад. Лезвие топора с грохотом врезалось в каменный пол там, где я только что стоял, высекая сноп искр.

Третий, со шрамом, пытался зайти мне сбоку. Я отступал, работая как теннисист на корте, едва успевая уворачиваться от их тяжелых, но предсказуемых атак. Дара, тем временем, перешла в контратаку. Она не пыталась мериться с ними в силе. Она уворачивалась, как тень, и ее кулак с «Молотобоем» врезался в колено орка с дубиной. Раздался противный хруст, и великан с ревом рухнул на одно колено.

Но это не остановило его. Свирепая ярость, казалось, притупляла их боль. Орк с топором снова занес свое оружие, перекрывая мне путь к отступлению. Орк со шрамом рычал прямо передо мной, готовясь схватить меня и разорвать голыми руками. Вихрь зелени, зубов и стали сомкнулся вокруг.

И тогда во мне что-то щелкнуло. Инстинкт. Отчаяние. Ярость.

Я перестал отступать. Вместо этого я сделал шаг вперед, сконцентрировавшись на точке за спиной орка с топором. Внутри все сжалось в ледяной, пульсирующий комок.

Грозовой Рывок.

Мир взорвался в глазах. Цвета исчезли, оставив лишь черно-белую, зернистую реальность, где все двигалось мучительно медленно. Я видел, как капля слюны летит из оскаленной пасти орка. Видел, как пылинки повисают в воздухе. А сам я стал молнией. Не просто быстрым — я стал самой скоростью. Мое тело пронзило пространство, оставив за собой запах озона и раскаленный воздух. Я не бежал — я сместился, пронесясь сквозь промежуток между реальностями.

Очнулся я уже позади них, у самого входа в зал. С громким хлопком звук и цвет вернулись в мир. Я обернулся.

Орк с каменным топором все еще стоял в той же позе, но теперь в центре его груди зияла идеально круглая дыра размером с кулак. Края раны были обуглены и дымились, пахнув горелым мясом. Его глаза, еще секунду назад полные ярости, остекленели от непонимания. Он медленно, как падающее дерево, рухнул лицом на каменный пол.

Грохот его падения, казалось, разбудил двух оставшихся. Их ярость не утихла — она стала точечной, сфокусированной на мне. С оглушительным ревом они развернулись, подставляя спины Даре.

Это была их роковая ошибка.

— Эй, уроды! — крикнула она.

Ее кулак, сжатый в «Молотобое», рванулся вперед, и я увидел, как воздух перед ним содрогнулся. Невидимый кинетический снаряд с глухим бумом ударил в затылок орка со сломанным коленом. Голова его дернулась вперед с неестественной скоростью, и раздался противный чавкающий звук. Он рухнул, не успев издать звука.

Последний, орк со шрамом, замер в нерешительности, оглядываясь от меня к Даре. Этой секунды ей хватило. Она не стала стрелять. Она рванулась к нему, оттолкнувшись от пола с такой силой, что казалось, летит. Ее нога с разворота ударила его по руке, вышибая из ослабевших пальцев зазубренный топор. Пока он оглушенно смотрел на свою пустую ладонь, Дара была уже с другой стороны.

Короткий, взрывной удар в солнечное сплетение заставил его сложиться пополам. Второй удар, снизу вверх, в челюсть — отбросил голову назад. И третий, финальный, в висок, — опустил его на пол, где он и остался лежать без движения.

В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим тяжелым дыханием и потрескиванием догорающего в углу факела. Адреналин, заливавший меня во время боя, отступил, и его место мгновенно заняла тошнотворная, всепоглощающая слабость.

Я прислонился к холодной стене, чувствуя, как подкашиваются ноги. Использование Грозового Рывка было похоже на то, как будто я выжег из себя за раз всю нервную энергию. В висках стучало, а в глазах плавали черные пятна. Один такой трюк — и я превращался в легкую мишень, в полубеспомощную развалину. Эйфория от мгновенной победы испарилась, оставив после себя горький привкус осознания собственной уязвимости.

[Противник побежден: Орк-берсерк x3]

[+75 ОМБ]

По 25 за орка. Дают больше, чем за Заккара. Мне стало интересно, чем это вызвано. Одного Заккара мы одолели куда тяжелее. Может быть цена за противника зависит от его интеллекта? Под эти мысли мы с Дарой пересекли комнату.

Мы снова стали у входа в зал, за которым расстилался лабиринт темных коридоров. Слабость от Грозового Рывка все еще свинцовой тяжестью лежала в конечностях, а усталость, копившаяся с момента битвы с драконом, давила на плечи невидимым грузом, несмотря на сон. Идти вглубь в таком состоянии было бы безумием.

— Стой, — хрипло сказал я, останавливаясь. — Дальше — нет смысла.

Дара обернулась, на лице ее мелькнуло раздражение, но, взглянув на меня, она поняла. Ее собственная осанка тоже выдавала предельную усталость.

Я вызвал интерфейс Системы. Голографическое меню магазина всплыло перед глазами. На этот раз я пролистал прямиком до раздела с зельями, отсеяв все лишнее. Мое внимание сразу привлекло то, что я искал:

[Зелье бодрости]

[Восполняет физические силы, снимает умственную и мышечную усталость. Не восстанавливает серьезные раны и не лечит болезни.]

[Стоимость: 10 ОМБ]

Десять очков. Та же цена, что и за зелье лечения. Справедливо. Без колебаний я приобрел две штуки. Цифра «75 ОМБ» сменилась на «55». В моей ладони возник знакомый вес. Два небольших стеклянных флакона, заполненных густой, мерцающей жидкостью цвета чистого жидкого золота. Она переливалась и искрилась даже в тусклом свете факела, словно в ней была заключена сама энергия.

Я бросил один флакон Даре. Она поймала его на лету, разглядывая с нескрываемым любопытством.

— Что на этот раз? — поинтересовалась она, но в ее голосе уже не было прежней едкой насмешки.

— Выносливость, — коротко объяснил я, уже выдергивая пробку своего флакона. — Нам нужно быть в форме.

Я залпом выпил содержимое. На вкус оно было как холодный, крепкий чай с медом и легкой, освежающей горчинкой полыни. Эффект был не таким драматичным, как у зелья лечения, но куда более глубоким. Тепло разлилось по всему телу, смывая свинцовую усталость. Одеревеневшие мышцы расслабились, дрожь в коленях исчезла, а туман в голове рассеялся, сменившись ясностью и сосредоточенностью. Я сделал глубокий вдох, и впервые за долгое время он не потребовал усилий.

Я взглянул на Дару. Она тоже уже допивала свое зелье, смахивая тыльной стороной ладони с губ золотистые капли. И я увидел разницу: глубокие, почти фиолетовые синяки под ее глазами побледнели и стали просто темными тенями, а ее плечи распрямились без прежнего напряжения. Она пошевелила плечами, разминая шею, и на ее лицо вернулось привычное выражение готовности к бою.

— Вот это да... — она выдохнула с искренним удивлением. — Как будто и не дрались вовсе.

Она посмотрела на меня и кивнула. Благодарно и по-деловому.

— Спасибо.

Я усмехнулся, впервые за долгое время почувствовав не призрачную надежду, а твердую уверенность. Я поднял с пола свое копье. Его вес теперь казался привычным и послушным.

— Идем дальше? — спросила Дара, ее голос снова обрел стальную твердость.

— Идем, — ответил я, и мы шагнули из зала с телами орков в ждущую тьму коридоров, наконец-то готовые встретить то, что приготовили для нас глубины пирамиды.

Глава 4

Обновленные зельем бодрости, мы двигались по коридорам пирамиды с новой энергией. Но чем глубже мы уходили, тем больше менялось наше окружение. Воздух по-прежнему был спертым и холодным, но теперь в нем витали иные запахи — дым от примитивных факелов, вонь немытых тел и приглушенный, но отчетливый запах орков. Стены здесь были чище, с них исчезли паутина и пыль, а под ногами все чаще попадались обрывки шкур, обглоданные кости и прочий мусор, говорящий о постоянном присутствии.

— Здесь кто-то живет, и явно не в одиночку, — тихо прошептала Дара, ее взгляд скользил по каждому темному проему, откуда могла исходить угроза. — Где же все, черт возьми? Для такой помойки тут подозрительно тихо.

Я лишь кивнул, сжимая копье. Ее слова отражали мои собственные тревожные мысли. Эта тишина была обманчивой, она нависала над нами, словно туго натянутая струна, готовая лопнуть.

И вот коридор, наконец, расширился, упершись в массивную, почти до потолка, арочную перемычку. За ней открывалось гигантское пространство. Мы замерли на пороге, и Дара инстинктивно приглушила факел, затоптав ногой. Ткань зашипела, и нас поглотила почти полная тьма, нарушаемая лишь тусклым, мерцающим светом, исходящим изнутри зала.

Теперь мы понимали, куда подевались все обитатели пирамиды.

Зал был огромным, цилиндрическим, уходящим в непроглядную тьму над головой. И он был полон орков. Десятки, если не сотни зеленокожих великанов стояли плотными рядами, обратившись к центру. Они не ревели и не ссорились, а стояли в зловещем, почтительном молчании, что было для них куда страшнее любого боевого клича.

Мы прижались к грубым каменным колоннам, обрамлявшим вход, стараясь слиться с тенью. Отсюда, из-за уступа, нам был виден центр зала.

Там, на невысоком каменном пьедестале, стоял орк, заставлявший всех остальных казаться подростками. Его рост был под два с половиной метра, а широченные плечи были покрыты не доспехами, а темным, грубым балахоном, сшитым из шкур незнакомых существ. Его шея, руки и даже голова, лишенная волос, были увешаны десятками тотемов — маленьких высушенных лапок, перьев, зубов и резных костяных оберегов, которые тихо позванивали при его каждом движении. Но самое жуткое — это было его лицо. Оно было испещрено не шрамами, а ритуальными синими татуировками, изображавшими спирали и звериные глаза. А его собственные глаза, маленькие и пронзительные, горели холодным, интеллектуальным огнем, столь несвойственным его сородичам.

Этот орк, без сомнения, был шаманом. И он проводил ритуал.

Он протянул свои могучие, покрытые татуировками руки над предметом, лежащим на пьедестале. Это была сфера, размером с человеческую голову. Она сделана была из какого-то темного, почти черного материала, но внутри нее клокотал и переливался ослепительно-белый свет. Шаман издавал низкие, горловые звуки, похожие на песню медведя, переплетенную с шепотом ветра. Его руки совершали плавные, гипнотические пассы, и с каждым его движением свет внутри сферы вспыхивал ярче.

И тут я кое-что заметил. Сначала с краю, потом в другом месте. У одного из орков в первом ряду внезапно дернулось плечо, и от него отделился крошечный, почти невидимый вихорок искаженного воздуха, похожий на марево от жары. Он, словно железные опилки к магниту, устремился к сфере и бесследно в нее впитался. Сфера на мгновение вспыхнула чуть ярче. Затем то же самое произошло с другим орком, и с третьим.

— Смотри, — едва слышно выдохнул я, наклонясь к уху Дары. — Они... отдают ей что-то.

Дара, щурясь, кивнула. Ее взгляд был прикован к шаману.

— Как будто... высасывают из них силу? — прошептала она в ответ, и в ее голосе слышалось отвращение. — Или они сами ее отдают?

Я снова перевел взгляд на ряды орков. Их позы были не просто почтительными — они были напряженными. Некоторые из них слегка покачивались, на лицах других застыли гримасы сдержанной боли или экстаза. Они не просто присутствовали — они участвовали. Их дикая, необузданная ярость, их жизненная сила — все это собиралось, концентрировалось шаманом в этой черной сфере.

Мое сердце заколотилось чаще. Эта сфера... она была не просто артефактом. Она была аккумулятором. Батареей, заряжаемой яростью и жизнью целого племени орков. И если шаман завершит ритуал, если он высосет из своих соплеменников все до капли... что он сможет сделать с такой концентрацией силы?

Мы с Дарой переглянулись в полумраке. В ее глазах я прочел то же, что чувствовал сам: леденящий ужас и понимание. Мы наткнулись не просто на логово орков. Мы стали свидетелями чего-то гораздо более древнего, опасного и масштабного. И тишина вокруг нас больше не была пустой — она была предгрозовой, наполненной зреющей мощью, готовой вот-вот вырваться на свободу.

Мы застыли в тени колонн, наблюдая за гипнотизирующим и пугающим ритуалом. Свет сферы отбрасывал мерцающие тени на лица орков, превращая их в свирепые маски, преданные воле шамана.

— Эта сфера... — тихо прошептал я, и слова застряли в пересохшем горле. Я заставил себя продолжить. — В ней столько силы... Чистой, концентрированной энергии. Если что-то и может исцелить Элару, так это она.

Дара резко повернула ко мне голову. В полумраке ее глаза были огромными от неверия.

— Ты... Ты в своем уме? — она сдержанно, но яростно ткнула пальцем в сторону моря зеленых спин и лоснящихся затылков. — Их тут сотня, если не больше! Мы не прорвемся. И незаметно подкрасться к этому колдуну — не вариант.

— Я знаю, — сквозь зубы прошипел я, отводя взгляд от сферы и заставляя мозг лихорадочно работать. — Знаю. Но мы должны попробовать.

Я вызвал интерфейс магазина. Голографические списки поплыли перед глазами. Оружие, броня... нет, не то. Зелья, свитки... Мой взгляд выхватывал названия, отбрасывая бесполезное. И тут я нашел.

[Зелье удушающего облака]

[Создает облако едкого газа, раздражающее дыхательные пути и слизистые оболочки, вызывающее кашель и временную дезориентацию. Не летально.]

[Стоимость: 20 ОМБ]

Следом — еще одно.

[Зелье огненного всплеска]

[При контакте с воздухом или твердой поверхностью создает мгновенную область взрывного горения. Опасно в замкнутом пространстве.]

[Стоимость: 20 ОМБ]

Картинка сама собой сложилась в голове, жестокая и простая. Я тут же развернулся к Даре, загородив рукой свет интерфейса от зала.

— Слушай. Сначала забрасываем их этим, — я мысленно выделил строчку с газом и показал ей. — Дым, кашель, паника. Пока они мечутся и ничего не видят... — мой палец перешел на описание взрыва. — Подрываем газ. Огонь + дым = взрывная волна и еще больший хаос. Пока они в панике, мы прорываемся к шаману, хватаем сферу и бежим.

Дара смотрела на меня, словно я предложил пойти прогуляться по раскаленным углям. — И это сработает? — выдохнула она, скептически окидывая взглядом плотные ряды орков.

— Гарантий нет, — честно признался я, сжимая кулак. — Но шанс есть. А эта штука, — я кивнул в сторону сферы, — слишком важна, чтобы просто развернуться и уйти.

Дара закусила губу. Ее взгляд на мгновение смягчился, и в нем мелькнула та же боль, что грызла и меня — боль за подругу, оставшуюся умирать на далеком острове. Она резко кивнула, больше похоже на отрывистый судорожный вздох.

— Ладно. Рискнем. Для Элары.

Я уже собирался мысленно подтвердить покупку, как мои глаза упали на цифру в углу интерфейса: 55 ОМБ. А потом на цены: 20 и 20.

— Черт, — вырвалось у меня. — Одного набора мало. Нужно как минимум два, чтобы покрыть достаточно большую площадь. Иначе они просто отойдут и нас задавят. А это... 80 очков.

Лицо Дары снова стало каменным. Она смотрела на меня, и в ее глазах читался немой вопрос: «И что теперь?»

Я обвел взглядом зал, ища выход, и мой взгляд упал на периферию. Там, в тени у дальней стены, стояло несколько орков. Они не смотрели на шамана с тем же фанатичным блеском, а скорее дремали на ходу, их плечи были расслаблены, а головы опущены. Они были в самом глубоком трансе, полностью отдав свои силы сфере.

И тут Дара медленно, очень медленно подняла руку и указала пальцем точно на них. Потом она повернула ко мне ладонь, сжала ее в кулак и сделала резкий, скручивающий жест, словно ломая шею невидимой кукле. Ее взгляд был абсолютно серьезен.

Мое сердце пропустило удар. Она предлагала не план прорыва. Она предлагала тихую, точечную охоту. «Поиграть в ассасинов», — как сказала бы она сама.

Мысль была отвратительной и блестящей одновременно. Убрать двоих из тех, кто на окраине, пока все смотрят на шамана. Тихо. Без шума. Получить нужные очки. И тогда...

Я встретился с Дары взглядом и коротко кивнул. Решение было принято. Мы не просто воры, крадущие артефакт. Теперь мы охотники, отбирающие жизни для спасения одной-единственной.

План был безумным. Почти самоубийственным. Но другого не было.

Мы отступили вглубь коридора, за изгиб стены, где нас точно не было слышно.

— Делимся, — тихо сказал я. — Ты — левого, я — правого. Одновременно. Меньше шансов, что кого-то спугнем и он поднимет тревогу. Дара кивнула, ее пальцы уже сжимали и разжимались в предвкушении действия.

И тут я посмотрел на свою единственную руку. Правую. Как я собираюсь незаметно подкрасться и справиться с существом, которое вдвое тяжелее и втрое сильнее меня? Задушить? Мне не хватит сил. Оглушить ударом? Нужна идеальная точность, которую я не могу гарантировать.

Дара следила за моим взглядом. Ее глаза скользнули с моего лица на напряженную правую руку. Она все поняла. Без единого слова она наклонилась, достала из голенища сапога тот самый короткий, широкий нож, которым разделывала тушу Заккара. Лезвие тускло блеснуло в полумраке. Она перехватила его за клинок и протянула мне рукояткой вперед.

— Тихо. Под затылок., — шепотом проинструктировала она. — Или в основание черепа. И держи, пока не уснет.

Я взял нож. Рукоятка была шершавой и знакомой. Он лежал в моей ладони, как чуждый, но необходимый инструмент. Я кивнул, не в силах вымолвить слова благодарности за этот ужасный, но необходимый дар.

Больше нечего было говорить. Мы снова выглянули из-за уступа. Два наших целевых орка все так же стояли в отдалении, их головы были тяжело опущены на грудь. Ритуал продолжался, гул шамана нарастал, а сфера пылала все ярче, отвлекая на себя все внимание.

Мы разделились. Дара, прижимаясь к стене, как тень, поползла влево. Я — вправо. Мой путь лежал за вереницей массивных колонн, отстоявших друг от друга на несколько метров. Каждый переход между ними был подобен прыжку в бездну. Я прижимался спиной к холодному камню, делал глубокий вдох, выдыхал и стремительно перебегал в следующую точку, замирая и прислушиваясь. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его отзвуки разносятся по залу.

Один раз я задел плечом выступающий угол барельефа. С каменной стены с тихим шуршанием осыпалась пыль. Орк, стоявший ближе всех — не мой целевой, а другой, — нахмурился и медленно повернул голову, его свиной глазок блуждал в темноте. Я вжался в колонну, затаив дыхание, чувствуя, как холодный пот стекает по виску. Секунда, другая… Орк, не обнаружив ничего подозрительного, снова уставился на сферу, поддавшись гипнотическому влиянию ритуала. Я выдохнул и продолжил путь.

Наконец, я был на позиции. Моя цель — молодой, но уже могучий орк — стоял в полусотне шагов, прислонившись лбом к прохладной стене. Он почти храпел.

Я посмотрел через зал. Дара была уже на месте. Она встретила мой взгляд и подняла руку, показывая три пальца. Потом два. Потом один.

Пошли.

Я выскользнул из-за колонны и бросился вперед, пригнувшись. Последние метры преодолел бесшумно, крадучись, как кошка. Запах немытого тела и гнилого мяса ударил мне в нос.

Я видел, как Дара действует. Мгновенное, отточенное движение. Она, как призрак, возникла за спиной своего орка, одна рука резко зажала ему рот и нос, а другая с зажатым в ней «Молотобоем» нанесла короткий, сокрушительный удар в висок. Даже слышимого хруста не было — лишь глухой, мягкий звук. Тело орка обмякло, и она, не теряя ни секунды, беззвучно оттащила его за ближайшую колонну, скрыв из виду. Чисто. Профессионально.

Теперь моя очередь. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Я сжал рукоять ножа. В голове пронеслись инструкции Дары. «Под затылок. Снизу вверх.»

Я подождал, пока шаман издает особенно громкий гортанный возглас, заглушающий любой шорох. И пошел.

Не так плавно, как Дара. Не так уверенно. Я шагнул за спину орка, левая культя бессильно болталась, а правая с ножом дрожала от напряжения. Я вложил в удар весь вес тела, всю свою ярость и отчаяние.

Клинок с глухим чавкающим звуком вошел под основание черепа, точно в щель между позвонками. Орк дернулся, издав короткий, подавленный хрип. Я тут же зажал ему рот своей единственной рукой, прижимая его голову к стене. Но нож застрял в кости и мышцах. Мне попросту нечем было вытащить его, поэтому я принял решение оставить все как есть.

Я изо всех сил тащил его от стены, пытаясь, как Дара, скрыться за колонной. Но он был невероятно тяжел. Я споткнулся, его нога громко шаркнула по каменному полу. Я, задыхаясь, почти падая, втащил его за уступ колонны и рухнул рядом, прижимая его уже бездыханное тело и зажимая ему рот, хотя в этом уже не было смысла.

Я зажмурился, ожидая рева тревоги, топота десятков ног.

Но его не последовало. Ритуал достиг апогея. Шаман выл, сфера сияла, как маленькое солнце, а орки в экстазе поднимали руки, отдавая последние крохи своей энергии. Никто не услышал. Никто не заметил.

Я разжал онемевшие пальцы и отполз от тела, тяжело дыша. Отвращение и облегчение боролись во мне.

И тут в мозгу прозвучали щелчок Системы.

[Противник побежден: Орк-берсерк x2]

[+50 ОМБ]

Взгляда, которым мы обменялись, было достаточно. Мы оба понимали — мы пересекли черту. Теперь нельзя было останавливаться. Так же медленно и бесшумно, как и пробирались вперед, мы начали отступать назад, к спасительному укрытию у входа в зал.

Каждый шаг давался мне тяжелее, чем на подходе. В правой руке, сжимавшей нож, все еще чувствовался отвратительный, живой хруст кости и сопротивление плоти. Я пытался стряхнуть это ощущение, но оно въелось в пальцы, как запах смерти. Мне пришлось вытащить нож из головы орка, несмотря на все отвращение.

Мы двигались, прижимаясь к теням, и снова эти вечные переходы между колоннами, каждый из которых казался пыткой. Теперь любая тень казалась притаившимся орком, любой шорох — началом тревоги.

Наконец, мы снова оказались за массивными колоннами у арочного входа, в относительной безопасности. Мы встретились взглядами — два охотника, завершившие свою грязную работу. Без слов я разжал пальцы и вернул Даре ее нож. Она взяла его, быстрым движением смахнула темную каплю с клинка о свое бедро и так же молча спрятала обратно в голенище.

Время истекало. Я вызвал интерфейс магазина. Цифра 105 ОМБ горела зеленым светом, даруя ложное ощущение богатства. Я без колебаний приобрел два Зелья удушающего облака и два Зелья огненного всплеска. Баланс резко упал до 25 ОМБ, но сейчас это не имело значения.

В моей руке материализовались четыре флакона. Два — с мутной, болотного цвета жидкостью, двое других — с густой, алой субстанцией, в которой пульсировали крошечные искры. Едва удержав их одной рукой, я протянул по одному каждого Даре. Она взяла их, оценивающе взвесила на ладони.

— Кидать нужно одновременно, — тихо прошептал я, составляя план в голове. — Сначала газ. Даем ему секунд пять рассеяться. Потом — огонь. В идеале — прямо в облако.

Дара кивнула, ее пальцы уверенно обхватили стеклянные флаконы.

— Поняла. Газ — в толпу. Огонь — следом.

Я собирался было подтвердить, как ситуация в зале резко изменилась. Гул шамана сменился нарастающим, торжествующим рыком. Он поднял руки кверху, и сфера вспыхнула так ярко, что на мгновение ослепила нас, отбросив резкие тени от всех колонн. А потом свет начал угасать, возвращаясь к своему обычному мерцанию.

И вместе с этим орки начали шевелиться. Они выходили из транса, как из глубокого сна. Кто-то потягивался, с хрустом расправляя могучие плечи, кто-то тряс головой, кто-то глухо переговаривался на своем гортанном наречии. И вместе с ней возвращалась бдительность.

— Чертов ритуалист, — сквозь зубы выругалась Дара. — Он их не до конца опустошает. Качает сферу порциями, как аккумулятор.

Я сглотнул. Моя догадка подтвердилась. Это был не разовый акт, а часть рутины. Шаман был не просто фанатиком, он был расчетливым лидером, пестующим свой источник силы. И это делало его еще опаснее. Он не позволит просто так унести свой главный артефакт.

Но и у нас не было выбора. Сейчас, пока они еще не совсем пришли в себя, пока в зале царит легкая дезориентация после ритуала — это был наш последний шанс.

— Сейчас или никогда, — выдохнул я, сжимая в потной ладони холодные стеклянные флаконы.

Дара метнула взгляд в зал, оценивая дистанцию и расположение орков. Ее лицо было маской холодной решимости.

— Пора устраивать праздник.

Мы приготовились к броску, два одиноких человека против целого племени, затеявшие отчаянную авантюру ради спасения третьей. Воздух сгустился, ожидая первой искры, которая должна была поджечь пороховую бочку этого зала.

Я посмотрел на сферу, которая снова тускло пульсировала. В ней была не просто сила для исцеления. В ней была собранная ярость сотни орков, и от одной мысли, что мы сейчас к ней прикоснемся, по спине пробежали мурашки.

Глава 5

Грохот в моей груди постепенно стихал, уступая место сладостной пустоте. Я стоял, покачиваясь, как дерево после бури, всем существом ощущая благодатную усталость. Великий Отец забрал нашу ярость, нашу боль, нашу силу — всё, что мешало и отравляло дух. Он очистил нас. И теперь в жилах вместо огня тек медленный, тягучий мед умиротворения.

Я с благоговением смотрел на его спину, на тяжелые тотемы, позванивавшие при каждом взмахе руки. Он стоял, воздев ладони к невидимому небу зала, и сфера в его руках медленно угасала, затухая от ослепительного солнца до теплого ночного светляка. От нее исходила дрожь, слышимая только душе, — ровный, могущественный гул насыщенной силы.

Ритм клана начинал меняться. Кто-то кряхтел, встряхивая тяжелой головой, кто-то лениво тянулся, с хрустом расправляя могучие плечи. Возвращались голоса — не боевой рев, а приглушенное, довольное ворчание. Мы были стаей, накормленной и довольной после долгой охоты. Я сам глубоко вздохнул, готовясь присоединиться к своим братьям, как вдруг...

Тинг-цззззинк!

Слабый, словно падающий камешек, звук донесся со стороны входа. Два коротких, один за другим.

Я рефлекторно повернул голову, как и десятки других. И увидел, как у самых ног передних рядов что-то блеснуло и разбилось о каменный пол. Два маленьких осколка стекла. И из них, с шипением, будто разъяренная змея, выползла и начала стремительно расползаться стена едкого, желто-зеленого дыма.

Секунда непонимания — и дым ударил в нос, в глаза, в горло.

Это был не запах гнили или дыма от костра. Это было иное. Острое, как укус ледяной осы, химическое зло. Оно впивалось в ноздри, обжигало слизистую, выворачивало легкие наизнанку. Горло сжалось в спазматическом кашле, из глаз ручьем потекли слезы, застилая взор мутной пеленой.

Паника, дикая и слепая, ударила в голову, вытесняя остатки транса. Рев, но не яростный, а захлебывающийся, панический, пронесся по залу. Орки вокруг меня забились, словно стадо, попавшее в лесной пожар. Они толкались, слепые от слез, натыкаясь друг на друга, кашляя и хрипя. Я метнулся к самому крупному брату, пытаясь спрятаться за его спиной, но он, могучий берсерк, лишь бессмысленно молотил кулаками по воздуху, отшатываясь от удушающего облака.

«Великий Отец! — просило что-то внутри. — Спаси!»

И он откликнулся.

Сквозь кашель и рев я услышал его голос. Не прежний гулкий гимн, а резкое, повелительное гортанное слово. Он развернулся к хаосу, его глаза, лишенные безумия ритуала, горели холодным гневом. Он протянул руку к расползающемуся газу, и его пальцы сомкнулись в жесткой руне. Воздух вокруг него затрепетал. Он что-то делал! Он изгонял зловоние, он возвращал чистоту!

На мгновение мне показалось, что дым действительно отступает перед его волей. Я увидел в просвете его лицо, сосредоточенное и полное власти, и надежда, горячая и слепая, вспыхнула во мне. Он все исправит!

И в этот самый миг, когда его заклинание набирало силу, я снова услышал этот звук. Не стекла, нет. Это было похоже на лопнувший пузырь. Дважды. Хлоп. Хлоп.

Что-то алое и яркое, размером с кулак, упало прямо в центр желто-зеленого облака.

И мир взорвался.

Не было звука. Вернее, звук пришел позже. Сначала была Стена. Невидимая, неумолимая сила, что ударила мне в грудь, оторвала от земли и швырнула назад, как щепку. Я пролетел несколько шагов, ударился о каменную стену зала так, что в глазах потемнело, и рухнул на пол.

А потом пришел Жар. Не тепло от огня, а всепоглощающая волна, что опалила, словно меня окунули в расплавленный камень. Я закричал, но не услышал собственного крика — его заглушил оглушительный, свистящий рев взрыва, рвущий барабанные перепонки.

Дым, прежде едкий, но холодный, стал горячим и густым, как пелена в кузнечном горне. Сквозь слезы и пелену я видел, как падают тела, как языки пламени лижут древние стены, как обломки камней сыплются с потолка.

В этом аду, в клубах дыма и огня, я увидел их.

Два силуэта. Низкие, быстрые, не похожие на нас. Они пронеслись, пригнувшись, сквозь хаос, словно призраки, несущиеся сквозь строй. Они двигались к центру зала. К Великому Отцу. К Сфере.

Один из них, тот, что был ближе, на мгновение обернулся, и я поймал его взгляд. Не безумие, не ярость. Холодная, отточенная решимость.

Пришло понимание. Это не стихия. Это нападение.

Я лежал, прижавшись щекой к холодному камню. В ушах звенело, а грудь пылала, будто мне на нее вылили расплавленную смолу. Сквозь пелену слез и дыма я видел их — два призрака.

Они были у пьедестала.

Маленькая, гибкая, как змея, женщина уже вцепилась в Великого Отца. Ее руки были одеты в железные перчатки, и она била — не с размаху, как мы, а коротко и точно, по запястьям, по локтям, по гортани, куда должен был быть направлен его голос. Она была как гнус, не дающий медведю заснуть, но невероятно опасный. Каждый ее удар прерывал начатое им горловое пение, сбивал жест, ломал ритм заклинания. Я видел, как его лицо, всегда полное безмятежной мощи, исказилось яростью и усилием. Он отмахивался от нее, как от назойливого насекомого, но его могучие взмахи били по воздуху — она была слишком быстра, слишком близко.

А второй... второй был хуже.

Он был однорукий. Его правая рука, единственная, тянулась к Сфере. К нашему сердцу. К сосредоточению силы всего клана. Белая, почти сияющая в алом отсвете пожарища, кисть дрожала, но не от страха, а от страшного, кощунственного желания. Он не смотрел на бой женщины с Отцом. Все его существо было обращено к черной сфере, внутри которой забурлила, запротестовала собранная наша ярость.

«Нет... — попытался я крикнуть, но из горла вырвался лишь хриплый, кровавый шепот. — Не смей...»

Я уперся локтями в липкий от крови и копоти пол. Каждый мускул кричал от боли, просил остаться, сдаться. Голова кружилась, и в горле стоял тот самый едкий ком, рвущийся наружу кашлем. «Останься» — шептала усталость. Но тогда я увидел ногу Громового Рыка, твердо стоящую в шаге от меня. Увидел, как Кровавый Бивень, весь в ожогах, плюет кровью на пол и сжимает свой секач. Это были не просто воины. Это был стержень, на котором держался клан. Я застонал, отталкиваясь от холодного камня, чувствуя, как спина пылает огнем. Я не делал это из ярости. Я делал это потому, что иначе не мог. Потому что быть орком — значит вставать, даже когда кости превратились в свинец.

И тогда я услышал их. Сначала один, потом другой. Знакомые голоса, прорывающиеся сквозь всеобщий хаос. Не панические вопли, а хриплые, яростные команды. Это были старшие. Те, кто пережил десятки битв. Громовой Рык, наш вожак. Кровавый Бивень, седой ветеран.

«К оружию! Окружить пьедестал!» — ревел Громовой Рык, его могучая глотка, привыкшая к реву боя, побеждала кашель.

«Они у Сферы! Не дать осквернить!» — вторил ему хриплый голос Кровавого Бивня.

Их крики стали тем якорем, за который можно было ухватиться в этом бушующем море боли и страха. Я увидел, как из дыма, шатаясь, но сжимая в руках топоры, поднимались десятки моих братьев. Их глаза, еще красные и слезящиеся, горели уже не паникой, а чистой, неразбавленной ненавистью.

Их ярость стала моей.

Я сгреб ноги под себя, оттолкнулся от липкого от крови и копоти пола и встал. Колени подкашивались, в горле стоял противный, едкий ком, а легкие горели. Но я стоял. Я был одним из них. Частью стаи, поднимающейся на защиту своего сердца, своего вожака, своей веры.

Я не ревел. У меня не было сил на рев. Я лишь заковылял вперед, вместе с другими, подбирая с пола окровавленный топор какого-то павшего брата. Наша стихия — яростный, неудержимый натиск — медленно, но верно пробуждалась из кошмара, в который нас погрузили эти... твари.

Они еще думали, что грабят пирамиду. Они не понимали, что разбудили улей. И сейчас мы покажем им, что такое настоящая ярость.

Я присоединился к кольцу своих сородичей. Нас была жалкая горстка. Мой взгляд скользнул по залу, и сердце сжалось в ледяной ком. Там, где еще минуту назад стояли десятки братьев, теперь лежали обугленные, бездыханные тела. Я узнал Молодого Клыка — того, с кем мы вместе проходили обряд инициации — он лежал лицом вниз, его спина была черной и пузырящейся. Дальше, в клубах дыма, метались ослепшие, они бились головами о колонны, захлебываясь собственными легкими. Но те, кто стоял со мной... На их лицах не было ни страха, ни боли. Только холодная, отточенная резьбой по кости ненависть. Громовой Рык, Кровавый Бивень, Десятишрамый Горг... Их было мало. Но они были нашим скелетом. Нашим кулаком. И этого кулака, я верил, хватит, чтобы раздавить этих осквернителей.

И тут я увидел кощунство, от которого кровь ударила в виски.

Однорукий человек держал Сферу.

Он схватил ее своей бледной, жалкой лапой, и теперь корчился, будто его изнутри пожирал раскаленный уголь. Его рука дымилась, от пальцев тянулся едкий запах гари — пахло горелой плотью и... нашей яростью. Сфера в его руке бушевала. Ослепительно-белый свет, обычно ровный и подконтрольный, теперь яростно бился внутри черной оболочки, вырывался клочьями и молниями, опаляя все вокруг. Он кричал — не боевой клич, а стон невыносимой боли, пытаясь удержать то, что никогда не должно было принадлежать ему. Вся собранная мощь клана, наша дикая душа, отвергала его, жгла, рвала на части.

«Умри!» — прохрипел я, и мой шепот потонул в рыке десятков глоток.

Надежда вспыхнула в груди. Он не сможет ее удержать! Он сгорит заживо!

И в этот миг случилось долгожданное. Великий Отец, наконец, нашел миг между атаками той чертовки. Он не стал отмахиваться, а принял ее удар железной перчаткой в грудь, и пока она теряла равновесие, его могучая ладонь, сложенная в горстку, рванулась от сердца к невидимому небу.

Прорвался сквозь боль и помехи, его голос, низкий и сокрушительный, как обвал, произнес одно-единственное слово. Оно было коротким, как удар кинжала, но полным такой мощи, что воздух в зале сгустился и дрогнул.

Женщину, как ветром, отшвырнуло от него на добрых пять шагов. Она кувыркнулась по камням, но с кошачьей ловкостью тут же вскочила на ноги, ее лицо исказилось от боли и ярости. Но путь к Отцу был очищен.

И тогда он начал новое заклинание.

Оно не было похоже на ритуальные напевы. Оно было тяжелым, медленным, ползучим, как лава. Каждое гортанное слово падало в зал, словно камень, и земля под ногами, казалось, слабо отзывалась гулом. Воздух стал тяжелым, им стало трудно дышать. От протянутых рук Шамана поползла мгла, не дымная, а какая-то живая, вязкая, поглощающая свет факелов. От него исходила волна древнего, звериного ужаса, от которого кровь стыла в жилах, даже у нас, его преданных воинов.

Это было заклинание смерти. Не быстрой и чистой, как удар топора, а медленной, неумолимой и всепоглощающей. Он не просто хотел их убить. Он собирался стереть их с лица земли, вернуть в прах, из которого они пришли.

Громовой Рык поднял окровавленный топор, его рык стал сигналом. «ВПЕРЕД! ЗАКЛИНАНИЕ НАШЕГО ОТЦА УБЬЕТ ИХ! МЫ ДОЛЖНЫ ОТРЕЗАТЬ ИМ ПУТЬ К БЕГСТВУ!»

Мы двинулись. Не бегом, а тяжелым, неумолимым строем. Щит к щиту. Мы были живой стеной между осквернителями и выходом. Мы были молотом, что должен был расплющить их на наковальне гнева нашего шамана.

Я шагал вместе со всеми, сжимая рукоять топора, чувствуя, как ярость, та самая, что бушевала в Сфере и жгла руку тому человеку, наполняет и меня. Мы сомкнули ряды. У них не было шансов. Теперь они это поняли.

Мы сомкнули кольцо, отрезая им путь к отступлению. Громовой Рык щелкнул языком, оскаливаясь в оскале, полном презрения. Кровавый Бивень перебрасывал свой тяжелый секач из руки в руку, с наслаждением наблюдая, как дрожит тот, однорукий.

Он стоял на коленях, все еще сжимая в своей дымящейся руке Сферу. Его лицо было бледным, искаженным гримасой, в которой смешались боль и нечеловеческое усилие. Казалось, еще мгновение — и он рухнет, и мы растопчем его, как гадину.

И вдруг... он поднял взгляд.

Сквозь стиснутые зубы, сквозь боль, на его губах появилась ухмылка. Жестокая, вымученная, но настоящая. Он что-то сказал своей напарнице, его голос был хриплым, но твердым. Та женщина, что только что с яростью смотрела на шамана, резко повернулась к нему. Я увидел в ее глазах не вопрос, а мгновенную оценку, молниеносное решение. Она кивнула. Всего один раз. И... отступила.

Не для атаки. Нет. Она просто развернулась и скрылась за ближайшей массивной колонной, словно выполняя какой-то странный, бессмысленный приказ.

Непонимание заставило меня замереть. Что это за трусость? Она бросает своего? Или это какая-то уловка?

Но у того, однорукого, уже не было вида брошенного зверя. Он закрыл глаза. Его тело напряглось, все мускулы встали буграми. Он не пытался встать. Он... сосредотачивался. Будто прислушивался к чему-то внутри. К той боли, что пожирала его руку? К буре, что бушевала в Сфере?

Мы шли на него, а он... затих. И от этой тишины стало не по себе. Обычно добыча либо кричит, либо рыдает. Он же просто сидел, и от него исходила звенящая, неестественная пустота. Воздух вокруг него словно сгущался, и сквозь запах гари и дыма пробивался новый, чужой — запах крови и раскаленного металла. Шерсть на моих руках встала дыбом. Что-то было не так. Что-то было ужасно не так, но я не мог понять что. Громовой Рык, казалось, ничего не замечал, его вела вперед слепая ярость. А я... я впервые за всю атаку замедлил шаг.

И в этот миг человек открыл глаза.

Я отшатнулся, и услышал, как ахнули другие.

Его глаза... они горели. Не метафорически. Из глазниц лился ровный, кроваво-красный свет, будто вместо глаз у него были два раскаленных докрасна угля. В них не было ни боли, ни страха, ни даже отчаяния. Только холодная, бездонная злоба. И жажда. Жажда убийства, такая знакомая и родная для нас, но сейчас, в его взгляде, она казалась в тысячу раз концентрированнее и страшнее.

Он смотрел на нас теперь не как на угрозу. Он смотрел как голодный волк на стадо овец.

Его единственная рука дернулась. Он сделал ею странный, отрывистой жест, будто рвал невидимую пелену перед собой.

И Сфера... исчезла.

Она не растворилась просто так. Она будто схлопнулась, поглотив сама себя, оставив после лишь пятно искаженного воздуха, которое резануло по глазам, как взгляд на солнце. Тот самый гул, ровный и могущественный, что был слышен душе, — оборвался. В зале воцарилась на мгновение оглушительная, звенящая тишина, страшнее любого взрыва. Это была не тишина отсутствия звука, а тишина отсутствия силы. Наше «сердце» больше не билось.

И прежде чем этот вакуум в душе успел заполниться паникой, его рука снова дернулась. Воздух там, где была сфера, дернулся судорогой, и из этой судороги, будто вырванный из чрева другого мира, родилось копье. Оно не появилось — оно вонзилось в нашу реальность, с тихим свистом разрезая воздух, прежде чем рукоять шлепнулась ему в ладонь. Древко было темным, как ночь без звезд, а наконечник горел в отсветах пожара алым, как наша собственная кровь.

Он вскочил на ноги с такой звериной грацией, какой у него не могло быть. Его тело больше не содрогалось от боли. Оно было напряжено, как тетива лука. В его красных глазах читалось лишь одно простое, чудовищное намерение.

Он больше не был добычей. Он был хищником. И его копье жаждало нашей крови.

И самое жуткое было не в его глазах и не в копье, возникшем из ниоткуда. Самое жуткое было то, что мы чувствовали. От него исходила сила. Знакомая, родная, как биение собственного сердца. Это была наша ярость. Та самая, что он только что поглотил. Но теперь она была изуродована, перевернута, направлена на нас же. Он не просто украл наш артефакт. Он осквернил нашу душу и теперь намеревался проткнуть нас ею же, как этим копьем. И впервые за долгие годы, глядя в эти кровавые глаза, я почувствовал леденящий, животный страх.

Глава 6

Боль.

Не просто жжение, а ощущение, будто в мою руку вцепился рой ос из чистого, концентрированного белого света. Каждая клетка, каждый нерв кричали в унисон, умоляя отпустить, отбросить эту штуку прочь. Сфера пылала в моей ладони, и сквозь боль я чувствовал её сущность — дикую, первобытную, чужеродную. Это была не просто энергия. Это была ярость. Ярость сотни орков, их злоба, их сила воли, спрессованные в один сгусток невероятной мощи. И она не хотела меня. Она отторгала меня, как тело отторгает чужеродный орган.

Сквозь белое марево боли я видел, как из дыма и хаоса поднимаются фигуры. Орки. Не все, но самые сильные, самые стойкие. Они уже трясли головами, их слезящиеся глаза находили меня, и в них загорался знакомый огонь ненависти. Они вставали в подобие строя, их грубые лица искажались оскалами. Они приближались. Медленно, неумолимо, как ледник.

Рядом, на периферии моего зрения, металась Дара. Она была как рапира против дубины — быстрая, точная, смертоносная. Она не давала Шаману произнести заклинаний, её железные перчатки снова и снова прерывали его жесты, били по гортани, отвлекали. Но я видел, как он набирал силу. Видел, как воздух вокруг него темнел и сгущался, наполняясь обещанием небытия. Мы проигрывали по всем фронтам.

Инвентарь! — отчаянно скомандовал я мысленно, пытаясь сунуть сферу в невидимое хранилище.

Ничего не произошло. Сфера будто укоренилась в моей руке, став её частью. Она была не предметом. Она была явлением, и интерфейс отказывался её воспринимать. Система выдавала тупую, безжизненную ошибку, которую я даже не мог сейчас прочитать.

Отчаяние, холодное и липкое, подступило к горлу. Мы всё провалили. Мы убили двух орков, подняли на уши целое логово, дошли до самой цели… и всё напрасно. Я не могу её забрать. Сейчас орки растерзают нас, а Шаман сотрёт в порошок.

И в этот миг всё изменилось.

Шаман, пренебрегая защитой, принял удар Дары в грудь — я услышал глухой хруст — и его ладонь, сложенная в коготь, рванулась от сердца к небу. Прозвучало одно-единственное слово, короткое и сокрушительное, как удар молота.

Невидимая сила подхватила Дару и отшвырнула её через всё пространство. Она приземлилась рядом со мной, кувыркнувшись, и тут же вскочила на ноги, но я видел — она была оглушена. С её губ сорвалось тихое, яростное ругательство. Её глаза горели чистейшей, неразбавленной злобой. Злобой воина, которого только что унизили магией.

И тут два ощущения столкнулись во мне.

Пульсирующая, обжигающая ярость сферы в моей правой руке. И яростное, холодное, сконцентрированное бешенство Дары, которое я буквально чувствовал кожей, стоя рядом.

Как две шестерёнки, они вошли в зацепление в моём воспалённом сознании.

Безумная, сумасшедшая, самоубийственная идея ударила в голову с такой силой, что на мгновение даже заглушила боль.

«Хамелеон»! Я могу потянуть нить Дары и получить Ярость Берсерка. А что такое берсерк, как не состояние запредельной ярости? Ярости, которая может быть ключом. Которой будет говорить с этой сферой на одном языке!

Я повернулся к Даре. Голос у меня был хриплым, срывающимся, но слова я выдохнул чётко, вкладывая в них всю свою отчаянную надежду.

— Дара! Сейчас скопирую твой берсерк! Я… я не смогу себя контролировать! Но это единственный шанс совладать с этой штукой!

Её взгляд, полный ярости, встретился с моим. Я видел, как в её глазах молнией пронеслась оценка, взвешивание всех рисков. Увидел понимание. Увидел… доверие.

Она не спорила. Не задавала вопросов. Она просто резко, почти зло кивнула.

— Не убей себя, идиот, — прошипела она и, оттолкнувшись, в два прыжка скрылась за ближайшей массивной колонной, оставив меня одного перед надвигающейся стеной орков и темнеющей магией Шамана.

Глоток. Последний вздох человека, ещё помнящего о рассудке.

Я закрыл глаза и вызвал интерфейс. Нащупал ее буйную, колючую и дерзкую магическую нить, тянущуюся куда-то за колонну. Сначала аккуратно, а затем увереннее, я потянул за нее.

[Адаптирован навык: «Рукопашный бой» (Дара)]

[Получен временный навык: Ярость Берсерка]

Моя единственная рука всё ещё сжимала пылающую сферу. Я сосредоточился на уходящей в укрытие Даре, на том шлейфе ярости, что она оставила после себя. На том состоянии, в котором она была секунду назад.

И активировал навык.

Сначала ничего. Потом… будто в голове что-то щёлкнуло. Словно переключили тумблер.

Тишину в моём сознании разорвал рёв. Не снаружи. Изнутри. Глухой, первобытный, идущий из самой глубины души рёв. Тот самый гулкий, всесокрушающий гнев, что я видел в её глазах, теперь заполнил меня всего.

Боль от сферы не исчезла. Она… преобразилась. Из невыносимой пытки она превратилась в жгучую, опьяняющую силу. Ярость сферы и моя собственная слились в единый, бушующий поток. Я начал поглощать ярость из сферы, оставляя в ней лишь чистую энергию.

Я открыл глаза.

И мир залился красным. Не метафорически. Буквально. Всё — закопченные стены, тела орков, сам воздух — имело кровавый, густой оттенок. Боль от сферы исчезла, растворившись в едином, всепоглощающем чувстве — ЯРОСТИ. Она пульсировала в висках, струилась по венам вместо крови, была каждым моим вздохом.

Сфера... её больше не было в моей руке. Смутное, ускользающее воспоминание подсказало: я сумел засунуть её в инвентарь. Это был последний осознанный поступок тонущего «меня». Теперь здесь был только зверь.

А перед зверем была добыча. Десятки зеленокожих великанов. Их запах — смесь пота, крови и страха — ударил в ноздри, будто самый изысканный аромат. Их рыки были не угрозой, а музыкой, зовущей к танцу.

И я пустился в пляс.

Моё копье — оно появилось в руке само собой, по желанию, едва мелькнувшему в красном тумане, — стало продолжением моей ярости. Я не бежал. Я ринулся. Земля под ногами превратилась в смазанный пятнистый фон. Первый орк, тот, что был ближе всех, даже не успел понять, что происходит. Я не стал колоть. Я сделал взмах, короткий и мощный, как удар хлыста. Остриё копья рассекло ему горло, и алая струя, ещё более алая в моём восприятии, брызнула в воздух.

Это не утолило жажду. Это её разожгло.

Второй орк, позади, занёс свою дубину. Я почувствовал движение воздуха на спине. Мое тело среагировало само — я присел, и дубина со свистом прошла над головой. Я даже не оглядывался. Рывок, короткий удар копьём за спину. Глухой звук, похожий на удар по мокрому мешку с песком. Ещё один.

Их стало двое. Потом трое. Они поняли, что поодиночке — мясо, и попытались окружить. Хорошо. Так интереснее.

Один атаковал спереди, другой — сбоку. Я метнулся навстречу первому, заставив его промахнуться, и в ту же секунду, используя инерцию, воткнул древко копья в пол, совершил кульбит через него и с разворота пнул второго в голову. Послышался хруст. Орк рухнул. Я выдернул копьё и, не глядя, ткнул им под мышку третьему, который уже заносил свой топор.

Каждая смерть была не концом боя, а новым поленом, брошенным в костёр моей ярости. Они умирали, а я зверел. Их крики были для меня не предсмертными хрипами, а криками одобрения. Ещё! ЕЩЕ!

И тут один, хитрый, улучил момент. Пока я выдергивал копьё из грудной клетки очередного берсерка, другой, с длинным ножом, рванулся ко мне. Я отшатнулся. Лезвие с глухим скрежетом прошло по моему плечу, разрезав кожу и мышцы.

Боль.

Но не та, что парализует. Та, что приводит в бешенство.

Из моей глотки вырвался нечеловеческий, шипящий рык. Я посмотрел на рану. Кровь текла, но лишь секунду. Потом плоть под ней начала шевелиться, стягиваться, затягиваться прямо на глазах. Это было не исцеление. Это было ОТРИЦАНИЕ. Отрицание самой возможности быть раненым, пока вокруг есть те, кого можно убить. Моя ярость была таким сильным топливом, что тело отказывалось подчиняться законам биологии.

Орк с ножом отшатнулся, его глаза округлились от ужаса. Слишком поздно. Моё копьё пронзило его глазницу.

Я был ураганом. Вихрем из стали и ненависти. Они бросались на меня, а я проносился сквозь их ряды, оставляя за собой лишь горы окровавленных тел. Их было много, но в моём красном мире не было числа. Был только Я и ОНИ.

И было ещё одно. Чувство. Давление. Где-то на краю моего восприятия что-то копилось. Что-то тёмное, липкое, холодное. Что-то, что обещало не боль, а небытие. Это чувство исходило от старого орка с татуировками, того, что стоял на возвышении.

Шаман.

Он всё это время что-то бормотал, его руки чертили в воздухе сложные узоры. Его магия была единственным, что могло остановить этот хаос. Единственным, что могло остановить меня.

И это делало его главной целью.

Я пробивался к нему, прокладывая дорогу через плоть и кости. Каждый убитый орк был лишь шагом на пути к нему. К источнику этого холодного, чужеродного давления. Мне нужно было его уничтожить. Разорвать. Заставить его замолчать НАВСЕГДА.

Мир сузился до алого туннеля, на другом конце которого стоял он. Источник этого давящего, леденящего чувства. Шаман. Его гортанное пение, полное древней мощи, резало мой слух, словно ножовка по кости. Каждый слог его заклинания был каплей яда, медленной, но неумолимой. Он собирался стереть меня. Стереть Дару. Стереть всё.

Этому не бывать.

Я рванулся вперёд, оттолкнувшись от груди ещё одного орка так сильно, что услышал хруст его рёбер. Они были повсюду — эти зелёные горы мышц и ярости. Их топоры, дубины, ножи. Но в моём красном мире они двигались так медленно, словно плыли в густом мёде. Я видел каждую каплю пота на их лбах, каждое оскаленное рычанием лицо, каждый занесённый удар.

Один замахнулся секачем. Я не стал уворачиваться. Я устремился навстречу, подставив плечо. Удар пришёлся вскользь, сорвав клочья кожи, но я был уже внутри его защиты. Моё копье, будто жалящая змея, вонзилось ему под челюсть и вышло через темя. Я не стал выдёргивать. Просто бросил его, вместе с повисшим на древке телом, в следующего орка, сбив того с ног.

Еще один орк ударил меня своим топором, вонзив его в бок. Я заорал на орка, заставив сделать шаг назад, я выдернул оружие из своей плоти с рыком, не чувствуя новой волны боли, лишь прилив ярости от собственной крови, и швырнул обратно хозяину в грудь.

Два шага вперед, к моему копью. Сильный рывок из тела и вот мое оружие снова со мной.

Ещё двое. Они попытались взять меня в клещи. Я присел, пропуская над головой свист тяжёлого молота, и в тот же миг, сделав кульбит через спину, пнул второго в колено. Раздался удовлетворяющий хруст. Падая, он загородил собой товарища. Я прыгнул на него, как на платформу, и с высоты всадил копьё в шею орку с молотом.

Кровь. Её было так много. Она лилась ручьями, брызгала на стены, заливала пол. Её медный, сладковатый запах смешивался с гарью и пылью, создавая опьяняющий нектар. Каждая новая смерть не утоляла жажду, а лишь распаляла её. Я чувствовал, как их жизненная сила, их собственная ярость, вливается в меня, подпитывая мой безумный танец. Я был не просто берсерком. Я был богом ярости в этом каменном храме.

И всё это время нарастал гул. Тот самый, липкий и холодный. Шаман. Его голос крепчал, а тёмная мгла вокруг его рук сгущалась до состояния жидкой ночи. Он был почти у цели.

Я пробился сквозь последний заслон. Передо мной оставалось лишь несколько шагов до пьедестала. Орки, видя это, бросились в последнюю, отчаянную атаку, пытаясь сомкнуться вокруг меня, отдать свои жизни, чтобы дать Отцу закончить ритуал.

Но было поздно.

С рыком, в котором не осталось ничего человеческого, я сделал последний прыжок. Не бегом, не шагом — именно прыжок, длинный и стремительный, как у голодного барса.

Шаман, его лицо, испещрённое синими спиралями, исказилось не страхом, а яростью. Его заклинание было на волоске от завершения. Он не стал уворачиваться. Вместо этого он резко развернул к мне ладонь, и из неё вырвался сгусток сконцентрированной тьмы, шипящий и холодный, даже на расстоянии.

Инстинкт берсерка сработал быстрее мысли. Я не стал блокировать. Я изогнулся в воздухе, и чёрный снаряд пролетел в сантиметре от моего лица, обжигая кожу ледяным ожогом и оставляя за собой шлейф из инея в воздухе.

Я приземлился прямо перед ним, на краю пьедестала. Его глаза, маленькие и пронзительные, широко распахнулись. В них я увидел не человека, не орка, а чистую, незамутнённую магическую волю. И её нужно было сломать.

Моё копьё метнулось в его горло.

Он отреагировал с невероятной для его возраста скоростью. Его посох, увенчанный черепом, взметнулся, парируя удар. Древесина посоха, усиленная магией, с громким треском раскололась, но отвела остриё в сторону. Оно лишь пробило ему плечо, сорвав лоскут балахона и оставив кровавую борозду.

Шаман зарычал от боли и ярости, отступая. Его заклинание рухнуло. Тёмная энергия, оставшаяся без управления, с громким хлопком рассеялась, отбросив нас обоих ударной волной.

Я встряхнулся и поднялся первым. Орки вокруг замерли в нерешительности, видя, что их лидер ранен.

А я улыбнулся. Широко, по-звериному, обнажая зубы.

Шаман был силён. Силён не мышцами, а той древней, звериной магией, что пульсировала в нём. Отброшенный взрывом рассеявшейся энергии, он быстро встал. Его руки снова заплелись в паутину жестов. Из его пальцев вырвался вихрь костяных осколков, заострённых, как бритва. Они со свистом впивались в камень вокруг меня, но я был уже не там. Я ринулся вбок, и осколки лишь прожужжали у виска, оставив на щеке кровоточащие царапины.

Он попытался призвать огонь — багровый, вонючий, как болотный газ. Клуб пламени рванулся ко мне. Я не отпрыгнул. Я бросился сквозь него, чувствуя, как одежда тлеет, а кожа покрывается волдырями. Но ярость была лучшим целебным зельем — боль тут же тонула в ослепляющей жажде крови. Я оказался в полуметре от него, и моё копьё метнулось в его гортань.

Он снова парировал обломком посоха, но на этот раз я был готов. Я не просто бил. Я наносил удар за ударом, не давая ему перевести дух, не давая сложить хоть сколько-нибудь сложное заклинание. Он отступал, отбиваясь, его татуировки светились тусклым, тревожным светом. Он пытался сказать что-то, скомандовать оркам, но я вгрызался в него, как питбуль, не оставляя ни секунды на речь.

Один из орков, молодой и ярый, осмелился броситься мне в спину с рёвом. Я даже не обернулся. Просто откинул назад локоть, и он с хрустом встретился с его лицом. Пока тот падал, зажимая разбитый нос, я, не прерывая атаки на шамана, ткнул копьём назад, точно найдя мягкую точку под ребром. Ещё один хрип, ещё одна жизнь, отданная на поддержание моего пламени.

Мы кружили по залу, усеянному телами. Это был наш личный ринг. Магия против дикой, необузданной ярости. Он метал в меня всплески кислоты, от которых дымился камень, пытался опутать лианами из теней, которые я рвал одним движением. Но для чего-то большего у него не было ни времени, ни сил. Я был как лесной пожар — его нельзя остановить сложным заклинанием, от него можно только бежать. А бежать ему было некуда.

И вот его чаша терпения переполнилась. Отчаявшись, он собрал остатки силы в грубый, неотёсанный энергетический заряд и швырнул его мне в грудь. Это была ошибка. Вместо того чтобы уворачиваться, я поймал этот сгусток энергии на древко копья и каким-то невероятным движением увел его в сторону. В глазах шамана я увидел искренний шок.

В этот миг он открылся.

Моё копьё описало короткую дугу и вошло ему в живот. Не быстро. Медленно, с усилием, пробивая плотную плоть и магическую защиту. Он ахнул, его глаза выкатились от невыносимой боли и неверия. Он схватился за древко, пытаясь выдернуть его, но все было тщетно. У гиганта не хватало сил откинуть маленького человека.

Я подошёл вплотную, вглядываясь в его синее, искажённое мукой лицо. От него пахло кровью, пеплом и смертью. Он что-то просипел на своём языке. Проклятие. Мольбу. Неважно.

Я с силой выдернул копьё.

Великий Отец орков, могучий шаман, рухнул на колени, а затем навзничь, в лужу своей и чужой крови. Тишина, звенящая и тяжёлая, на мгновение воцарилась в зале.

Но в моих ушах всё ещё стоял гул ярости. В жилах всё ещё кипел огонь. Тела вокруг были лишь закуской. Мне нужно было основное блюдо.

Я медленно повернулся к уцелевшим оркам. Их было около двадцати. Они стояли, окаменев, с глазами, полными животного ужаса. Они смотрели не на воина. Они смотрели на стихию, на воплощение смерти, которую нельзя остановить.

Их воля сломалась.

Первый, потом второй, потом все разом — они повернулись и бросились бежать. Не строем, не с криком, а в паническом, диком страхе, расталкивая друг друга, лишь бы уйти от этого красноглазого кошмара.

Во мне что-то взревело от протеста. НЕТ! ЕЩЁ!

Мой взгляд упал на одного из них. Молодого. Он бежал, оглядываясь, его лицо было искажено страхом, который я когда-то сам чувствовал.

Хотя бы ещё одного.

Моё копьё рванулось вперёд. Оно просвистело над головами бегущих и с сухим, чётким звуком чвяк вошло в спину молодого орка. Он сделал ещё шаг, словно не веря, потом рухнул лицом в пыль, пронзённый насквозь.

Я стоял, тяжело дыша, в центре зала, залитого кровью и уставленного телами. Внутри всё ещё бушевал ураган. Но вокруг уже не осталось никого, кого можно было бы убить. Лишь тишина, дым и запах смерти.

И где-то в самой глубине этого кровавого ада, крошечная, чужая частичка меня с ужасом наблюдала за всем этим.

Тишина.

Она оглушала громче любого взрыва. Её давила тяжесть, пропитанная медным запахом крови и гарью. Я стоял, тяжело дыша, грудь ходила ходуном, выпуская в зал клубы пара. Внутри всё ещё кипела, бурлила, требовала выхода ярость. Огонь, что сжёг орков, не находил новой пищи и начинал пожирать меня изнутри. Мои кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони, а в ушах стучала единственная, навязчивая мысль: «Ещё… нужно ещё…»

Шорох.

Крошечный, осторожный. Но в звенящей тишине он прозвучал как выстрел.

Я резко повернул голову. Из-за груды тел и обломков, из-за тени колонны, появилась фигура. Низкая, проворная. Она пахла потом, порохом и… собой. Знакомо. Но в моём красном мире не было места «знакомо». Было только «угроза» или «добыча».

Она медленно, очень медленно сделала шаг в мою сторону. Её руки были подняты ладонями вперёд — жест, лишённый смысла для зверя.

— Артем… — её голос был тихим, обманчиво спокойным, как гладь воды перед бурей. — Всё. Всё кончено.

Артем. Это имя что-то задело в глубине. Как далёкий отголосок из другого мира. Но инстинкт тут же подавил этот шёпот. Это не «Артем». Это был я. Охотник. А передо мной — новая цель. Её осторожность, её широко открытые глаза — в них читался не страх, а трезвый, холодный расчёт. Это делало её опасной. Интересной.

Я издал низкое, предупреждающее рычание. Глубокий, животный звук, который не принадлежал мне. Моё тело напряглось, как пружина, готовое к броску.

Она замерла, поняв. Её пальцы слегка подрагивали, но взгляд не дрогнул.

— Это я, Артем. Дара.

Дара. Ещё один обломок памяти, унесённый кровавым потоком. Он ничего не значил. Она была вызовом. Последним вызовом в этом опустевшем зале.

Я сделал шаг вперёд. Всего один. Но земля, казалось, дрогнула под этим шагом. Ярость, не найдя внешнего врага, с жадностью обернулась внутрь, выжигая последние островки разума. Её фигура в моих глазах плыла, обрамлённая багровым ореолом.

Она была следующей. Следующей, кто должен был пасть.

Где-то вдали, за красной пеленой, крошечный огонёк разума кричал, умолял остановиться. Но его голос был так тих, так ничтожен по сравнению с оглушительным рёвом зверя, в которого я превратился.

Мои мышцы сжались для решающего прыжка.

Глава 7

Я замер на мгновение, изучая её. Она не была похожа на орков — высокая, но хрупкая на вид. Её стойка была собранной, но не агрессивной. Зверь внутри меня с интересом отмечал это несоответствие. Она не несла угрозы мускулами. Её опасность была в чём-то ином — в этой тишине, в этом спокойном, оценивающем взгляде, который, казалось, видел сквозь красную пелену. И это бесило ещё сильнее. Её нужно было не просто убить. Её нужно было сломать, доказать, что её хладнокровие ничего не стоит против грубой силы.

Ярость не нуждалась в оружии. Оружием было всё моё тело.

С рыком, больше похожим на лязг разорванного металла, я рванулся к ней. Копье осталось торчать в спине бегущего труса, но разве это имело значение? Мой кулак, мои ноги, мои зубы — всё горело желанием разорвать, сломать, уничтожить эту последнюю преграду.

Я начал с простого, размашистого удара правой. Удар, способный раздробить кость орка.

Она не стала блокировать. Тело, казалось, растворилось в воздухе. Легкий наклон корпуса, и мой кулак пролетел в сантиметре от её виска. Воздух свистнул.

Я не остановился. Правой не вышло — пошла левая, вернее, то, что от неё осталось. Культя рванулась ей в грудь, коротко и мощно. На этот раз она парировала предплечьем. Глухой, костяной стук. Боль, острая и яркая, ударила мне в плечо, но тут же утонула в общем море ярости. Она была твёрда, как скала.

— Вожак, очнись! — её голос был ровным, но напряжённым, как тетива. Он резал мой красный мир, как ножницами.

В ответ я послал в её голову низкий круговой удар ногой. Она снова ушла, отступив на полшага, и моя пятка со свистом рассекла воздух.

— Это я! Дара! — она кричала уже громче, но в её движениях не было паники. Была холодная, отточенная концентрация.

Я продолжал наступать. Комбинация: удар правой в корпус (она приняла его на согнутую руку, и я почувствовал, как ей тяжело), тут же колено вверх (она успела подставить бедро), и моментальный переход в попытку схватить её за шею.

Она выскользнула. Её ладонь легла мне на грудь, и сильным, но не агрессивным толчком она отбросила меня на шаг назад, создавая дистанцию.

Она не просто уворачивалась. Она использовала мою ярость. Каждый мой размашистый удар оставлял меня открытым на долю секунды, и она тут же смещалась, занимая более выгодную позицию, заставляя меня тратить больше сил на разворот. Она не пыталась пересилить — она выматывала, как опытный охотник изматывает кабана. И с каждым таким манёвром я зверел всё сильнее, понимая, что меня водят за нос. Она знала каждый мой шаг будто... Сама ни один раз была в этом состоянии.

— Ты справился, понял? Орков нет! Мы победили!

Победили. Слово было пустым. Не было «победы». Был только враг. А она была врагом. Её защита, её умение уворачиваться — всё это лишь доказывало её опасность. Она была хитрой. Не такой, как те тупые, прямолинейные орки. С ней нужно было иначе.

Я снова бросился вперёд, но на этот раз не с диким рёвом, а с тихим, шипящим выдохом. Я имитировал тот же размашистый удар, но в последний момент изменил траекторию, целясь не в голову, а в колено. Быстро, жёстко, чтобы сломать опору.

И тут она впервые за всё время среагировала не как мишень, а как боец.

Её нога встретила мою в воздухе. Голень в голень. Глухой, болезненный удар, от которого заныла даже моя плоть. Она не отступила. Пошла на встречу.

В следующее мгновение её пальцы, одетые в железо, впились мне в запястье. Резким, выкручивающим движением она попыталась вывести меня из равновесия. Это был не калечащий болевой, а сковывающий захват. Я рыкнул и дёрнулся, но её хватка была стальной. Она говорила, её слова доносились до меня сквозь гул в ушах:

— Я не твой враг! Оглянись, чёрт возьми!

Одной рукой она держала мою, второй парировала мои попытки ударить её. Она была как скалолаз, держащийся на крошечном уступе, но не падающий. Её сила была не в грубой мощи, как у меня сейчас. Её сила была в точности, в экономии движения, в знании, куда и когда надавить.

Я из последних сил рванул руку на себя. Она не стала удерживать с риском для себя и отпустила, но в тот же миг её нога зацепила мою опорную.

Я не упал. Берсерк внутри рефлекторно позволил мне сохранить равновесие, сделав несколько неуклюжих шагов назад. Но это был провал. Я атаковал, а она меня почти уронила.

Это вызвало во мне новую, свежую волну бешенства. Во мне закипело желание не просто убить, а разорвать, растоптать. Я снова увидел её не как препятствие, а как добычу, которая отчаянно сопротивляется.

И это делало её ещё интереснее.

Я выпрямился. Красная пелена перед глазами сгустилась. Ярость, не найдя выхода, начинала выжигать меня изнутри. Моё дыхание стало хриплым, похожим на рычание раненого зверя.

Она снова стояла в стойке, её лицо было серьёзным, на лбу выступили капли пота. Она понимала, что игра со мной в догонялки заканчивается. Что следующий мой бросок будет не атакой — он будет попыткой уничтожения.

— Хорошо, — тихо, будто про себя, сказала она. — Попробуем по другому.

Она распрямилась, оставила свою стойку. Затем ее железные перчатки с лязгом упали на пол. Она раскинула свои руки, подставляясь под удар. Словно приносила себя в жертву.

И это, наконец, заставило меня на мгновение замереть.

Её жест был настолько чуждым, настолько нелогичным для моего залитого яростью разума, что он дал сбой. Атака? Защита? Бегство? Нет. Она… подставлялась. Стояла безоружная, с раскинутыми руками, как будто ждала объятий, а не смерти.

Мир на секунду распался на осколки. Я видел её — хрупкую, с раскинутыми руками, но в том же зрении двоилось изображение орка, замахивающегося на меня топором. Два образа накладывались друг на друга, боролись за право быть реальным. В ушах стоял и её сдавленный шёпот, и рёв той, прежней битвы. Мой разум, этот жалкий огонёк в эпицентре урагана, метнулся между ними, не в силах найти опоры.

Во мне всё бушевало. Зверь ревел, требуя броситься вперёд, схватить это хрупкое горло, сжать, пока не хрустнет. Это было просто. Это было естественно.

Но что-то дрогнуло.

Словно далёкий луч света пробился сквозь кровавую пелену. Я стоял, тяжело дыша, и не мог двинуться с места, разрываемый изнутри. Две силы вели войну. Это было похоже на то, как два зверя рвут изнутри мою шкуру. Один — слепой, ядовитый, с когтями из раскалённого железа — тянул вперёд, к запаху её страха, к хрусту костей. Другой — истощённый, израненный, но цепкий — упирался всеми когтями в крошечный, почти невидимый образ: солнечный зайчик на воде, тёплый камень под ладонью, тихий смех. Этот образ был таким хрупким, что его мог уничтожить один лишь вздох ярости. Но он не гас.

Она воспользовалась этой паузой. Не делая резких движений, она сделала шаг. Потом ещё один.

— Всё кончилось, — её голос был тихим, но твёрдым. Он пробивался сквозь гул в моих ушах, как колокол сквозь бурю. — Мы сделали что должны. Мы взяли Сферу.

Она была уже в двух шагах. Я чувствовал её запах — пот, кровь, но под этим была она. Дара.

Я видел, как её взгляд скользнул по моему лицу, по дёргающейся щеке, по безумному блеску в глазах, за которыми явно проступало что-то иное. Она видела не берсерка. Она видела меня, запертого в клетке собственного тела. И в её взгляде не было жалости. Было понимание. И решимость эту клетку вскрыть.

— Нас ждёт Элара, — произнесла она, и это имя ударило в меня с новой силой.

Элара.

И тут оно пришло. Воспоминание. Яркое, как вспышка молнии в красном тумане.

Солнце. Бирюзовые воды бескрайнего озера. Она, Элара, смеётся, идёт босиком по самому краю берега, оставляя на мокром песке чёткие следы. Она поднимает подол платья, окуная бледные ступни в прохладную воду, и смотрит на меня через плечо, а в её глазах — вся невысказанная нежность нашего мира…

И вместе с этим образом нахлынули ощущения. Запах растущих дубов, что она так усердно сажала и заботилась. Тепло её руки в моей. Вкус ягод песчанки, которыми мы часто обедали. Эти воспоминания были такими живыми, такими настоящими, что красный мир вокруг дал трещину. Он не исчез, нет. Он взревел и сжался, пытаясь раздавить этот оазис спокойствия, выжечь его кислотой ненависти. У меня заболела голова, будто мой череп стал полем боя для двух несовместимых реальностей.

Я застонал, схватившись за голову. Это была уже не битва тел, а битва душ. Берсерк боролся за право быть единственным хозяином этого тела, а я… я из последних сил цеплялся за тот берег, за тот смех, за ту жизнь, что осталась позади.

— Возвращайся к нам, — снова сказала Дара. Она была уже совсем близко. — Возвращайся ко мне.

И она обняла меня.

Её прикосновение обожгло. Но не огнём, а ледяной водой, которая на секунду окатила всё моё существо. Сквозь панцирь ярости, сквозь гул в ушах, сквозь завесу крови я почувствовал... тепло. Простое человеческое тепло. И стук сердца. Не бешеный, как у меня, а ровный, настойчивый, как барабанный бой, выбивающий простой ритм: живой, живой, живой.

Руки обхватили мою спину. Нежно, но крепко. Она прижалась щекой к моей груди, прямо к затягивающейся ране от топора, но я почти не чувствовал этой боли. Я чувствовал её тепло. Оно было реальным. Осязаемым.

Я замер, не в силах пошевелиться. Внутри меня бушевала гражданская война. Берсерк требовал оттолкнуть её, раздавить эту слабость. Но её объятия, её слова, воспоминание об Эларе… они создавали щит.

— Всё хорошо, — прошептала она, и её голос вдруг дрогнул. — Всё позади. Мы идём домой.

И только тогда, когда её слова уже сделали свою работу, я почувствовал, как дрожит она. Её плечи под моей щекой вздрагивали, сдерживая рыдания или остатки адреналина. Её дыхание тоже было неровным. Она не была каменным идолом, бесстрашной спасительницей. Она была живым человеком, который только что рисковал всем, подставив свою жизнь под кулак безумца. И этот страх, эту человеческую слабость, которую она так отчаянно скрывала во время боя, я ощутил сейчас как последнее и самое сильное доказательство её доверия ко мне. Она боялась, но всё равно сделала это.

«Домой».

Это слово стало последним гвоздем в крышку гроба берсерка. Оно не имело ничего общего с убийством, с яростью, с кровью. Оно было о другом.

Из моей груди вырвался не рык, а сдавленный, хриплый стон. Напряжение, сковывавшее каждую мышцу, начало медленно, по капле, уходить. Ноги подкосились, и я рухнул на колени, а она не отпускала, опустившись вместе со мной.

Красный туман отступил, оставив после себя лишь выжженную пустыню усталости и опустошения. Я зажмурился, чувствуя, как по щекам текут слёзы, смешиваясь с потом, пылью и кровью на её лице.

Ярость ушла. Я не знал, надолго ли. Но она отступила.

И тогда навалилось всё остальное.

Абсолютная, костная усталость. Каждая мышца горела и кричала о перенапряжении.

Я попытался сжать пальцы — они отозвались тупой, отдалённой болью, словно принадлежали кому-то другому. Язык прилип к нёбу, сухой и шершавый, как наждак. Веки налились свинцом, но за закрытыми глазами плясали кровавые пятна и искажённые маски страха на лицах тех, кого я...

Голова раскалывалась, будто по ней били молотом изнутри. Рука онемела и горела странным, фантомным жаром — будто я всё ещё сжимал копьё, которого не было. Я сидел на коленях, опираясь лбом о её плечо, и просто дышал, пытаясь вспомнить, как это — быть просто человеком.

Но хуже всего было другое.

Я вдруг осознал: я помнил всё.

И это была не просто память наблюдателя. Это была память исполнителя. Я снова чувствовал, как сминаются под моим кулаком рёбра, как хрустит под весом моего тела ключица. Я слышал не просто крики — я слышал бульканье в глотке, в которую вошло моё копьё. Рука, эта самая рука, что сейчас беспомощно лежала на спине Дары, помнила каждый удар, каждый толчок, вонзающий железо в плоть. Она помнила упругое сопротивление живой плоти и тошнотворную податливость плоти умирающей.

Каждый удар. Каждый хруст костей. Каждый крик, который я заглушил своим рёвом. Я помнил, как смотрел в глаза тому орку перед тем, как вонзить ему копьё в горло. Помнил, как его зрачки расширились от ужаса. Помнил, как его тело обмякло. Я не просто убивал. Я наслаждался. И теперь этот образ стоял передо мной, как приговор.

Наслаждался. Это слово жгло изнутри сильнее любой ярости. Это была правда, от которой некуда было бежать. В том аду не было места герою, каким я пытался себя представить. Был только голодный зверь, и этот зверь — был мной.

Я сглотнул ком, чувствуя, как тошнота подкатывает к самому горлу. Я не герой. Я монстр. И если бы Дара не остановила меня… если бы она не подставилась… я бы убил и её.

— Прости… — выдавил я, и голос мой был хриплым, чужим даже мне самому.

Она ничего не ответила. Просто крепче прижала меня к себе, будто чувствуя, что я вот-вот развалюсь на куски.

***

Дым рассеялся. Зал, уставленный телами и залитый кровью, замер в звенящей тишине, нарушаемой лишь тяжёлым, прерывистым дыханием двух фигур, держащихся друг за друга посреди бойни.

В ином месте, за пределами восприятия смертных, в пространстве, где тень и свет переплетались в вечном танце, двое наблюдателей молча взирали на эту сцену.

Альба, её серебристые глаза, казалось, впитывали каждый лучик слабого света, пробивавшийся сквозь копоть. На её губах играла лёгкая, почти торжествующая ухмылка. Она повернулась к своему вечному противовесу.

— А я говорила. Он справится.

Её голос прозвучал тихо, но уверенно, словно колокольчик, отмеряющий победу.

Тенебр, чья форма, казалось, соткана из самой густой тьмы зала, оставался неподвижным. Лишь едва уловимый хмык выдал его присутствие.

— Это ещё ничего не доказывает, — его голос был низким, глухим, как отзвук далёкого подземного толчка. — Единичный случай. Всплеск эмоций, который заглушил зов крови. Исключение, лишь подтверждающее правило.

— Исключение? — Альба подняла бровь. Её ухмылка стала шире. — Ты видел то же, что и я. Он вырвался. Он вернулся. Этого для тебя мало?

Тенебр медленно повернул к ней свою безликую тень. Казалось, сама тьма в зале сгустилась и потяжелела.

— Да, — прозвучало просто и неоспоримо. — Мало. Он лишь прикоснулся к поверхности. Он даже не подозревает, какие бездны скрываются внутри него. Эта детская ярость берсерка — лишь первая, самая простая из его масок.

Он замолчал на несколько секунд. Тишина между ними была густой и значимой, полной невысказанных мыслей и древних споров.

— Хорошо, — наконец произнёс Тенебр, и в его голосе прозвучала леденящая душу решимость. — Если тебе нужны доказательства... мы их получим. Начнём возвращать его воспоминания.

— Это опасно, Тенебр, — голос Альбы утратил все следы торжества. В нём слышалась тревога, древняя, как они сами. — Мы не знаем, что служило предохранителем.

— Тогда мы увидим истинный масштаб того, с чем имеем дело, — безжалостно завершил её мысль Тенебр. — Риск оправдан. Пешка должна показать, способна ли она стать ферзём. Или же она сломается под грузом собственного прошлого. В любом случае... зрелище будет достойным.

— Тенебр...

— Посмотрим, как он справится со своими настоящими демонами, — продолжил он, и его слова повисли в воздухе, словно приговор. — С тем, что было до нас. С тем, что он сам старательно похоронил в самых тёмных уголках своей души. Тогда мы и узнаем, на что он действительно способен.

— Ты хочешь разбудить не демонов, Тенебр, — тихо, почти шёпотом, произнесла Альба. — Ты хочешь разбудить тюремщика. И мы оба не знаем, что останется от узника, если тюремщик снова выйдет на свободу.

Тенебр дрогнул, и в этом движении было что-то от хищного оживления.

— Возможно. Но разве не в этом суть игры? Мы не сторожа приговорённого. Мы — те, кто вскрывает раны, чтобы посмотреть, что скрывается на их дне. И его рана... она самая глубокая из всех, что я видел.

И в этих словах заключалась не угроза, а холодное, безжалостное любопытство существа, для которого душевная боль смертного была лишь интересным экспериментом.