Fullmetal Alchemist: Цена человечности

Пролог

В тесной комнате для персонала царил воодушевлённый гомон. Люди разных возрастов в белых халатах говорили, говорили и говорили, кого-то била лёгкая дрожь, кто-то не выпускал из рук чашку дымящегося кофе, а кто-то без конца что-то теребил промеж пальцев.

Всего через несколько минут свершится то, к чему все они так долго стремились, наконец-то многие месяцы кропотливой работы принесут плоды. Никто не сомневался в успехе, ошибки быть не могло, тем более что предстоящую трансмутацию курировал лучший из лучших, человек, заслуженно пользовавшийся авторитетом у каждого из здесь присутствующих.

И он тоже это понимал. Только если остальные предвкушали успех, на его плечи помимо прочего давила ещё и ответственность, в том числе и за своих подопечных. Ведь именно он всех их организовал, именно он чутко руководил исследованиями и теперь фактически добился небывалого переворота в обществе алхимиков всего мира. Всё решится через несколько минут.

Александр Саари сохранял спокойствие. Да, совсем скоро ему предстояло сотворить небывалое, но ему ли привыкать? За свою жизнь он совершил немало открытий, детский трепет перед неизведанным давно покинул его, он преследовал вовсе не сладость лавров первооткрывателя, его целью было воздвигнуть алхимию на новую ступень, фактически переступив грань невозможного. Если у него это получится, возможно, тем самым он изменит мир. И тогда, Александр верил, он искупит свою вину, что подобно гигантскому куску гранита, прикованному цепью к шее, тащилась за ним сквозь года. Ибо только поистине великое достижение затмит великую ошибку, которую он допустил много лет назад.

Лана, его жена и коллега, мягко прикоснулась к нему, просунув свои изящные пальцы между его пальцами, грубыми и мозолистыми.

— Не волнуйся, милый, — ласково прошептала она на ухо, — у тебя всё получится, я верю в тебя.

— Я не волнуюсь, — только и смог ответить он.

Лана не знала, что его гложет, да и не нужно ей было знать. Так он решил, когда впервые встретил её, и с тех пор никогда не изменял своему решению.

— Ну, пора, — объявил Александр, когда стрелки часов сровнялись на цифре двенадцать. — Коллеги, прошу по местам.

Друг за другом они вошли в просторный светлый зал, большую часть каменного пола которого занимал мудрёный круг преобразования, настолько сложный, что на выведение его формулы даже Александру пришлось потратить несчётное количество часов.

Его помощники, самые опытные алхимики, встали по граням круга в строго отведённых им местах. Подмастерья по команде подносили и клали на пьедестал в центре необходимые ингредиенты. Многие из них были очень редки, другие не составило труда купить на местном рынке, но вместе им предстояло стать новой страницей истории, артефактом, на разработку которого Александр поставил всё,— алхимическим усилителем.

Так таковой усилитель Александр создал задолго до этого знаменательного дня. Он представлял собой некий материальный объект — это могло быть что угодно, — на котором было сконцентрировано колоссальное количество алхимических печатей. Усилитель брал за основу сущие крупицы исходного материала и позволял копировать их структуру до тех пор, пока материала не станет достаточно для замысла того, кто запустил трансмутацию. Де-факто, требовались лишь пара щепоток муки и дрожжей да немного воды, чтобы создать булку хлеба. Обратной стороной сказочной перспективы являлся крайне высокий входной порог — чтобы контролировать такое количество печатей одновременно, алхимик должен был быть поистине умелым.

Но Александр придумал способ упростить применение усилителя, и если всё пройдёт удачно, им сможет воспользоваться любой алхимик, способный провести трансмутацию.

Наконец, все приготовления были завершены. Переглянувшись с женой, стоявшей позади, Александр опустился на корточки и положил ладони на грань круга. Он закрыл глаза, чтобы лучше сконцентрироваться, глубоко вдохнул и запустил реакцию. Другие алхимики поступили так же.

Через мгновение алхимическая печать засветилась ярчайшим жёлтым светом. Зал захлестнули такие мощные потоки энергии, что их пульсация была осязаема. Все заворожённо глядели на процесс трансмутации, не смея и пошевелиться. От разливающегося по телу жара у Александра выступил пот.

В вихре алхимической реакции медленно зарождалось нечто. Ингредиенты невидимой рукой подхватывались, как пушинки, и пускались в хоровод, перемежаемый вспышками молний и света. Они жались друг к другу всё ближе и ближе, молекулярная структура расщеплялась и собиралась заново, трансмутация шла хорошо и стремилась к завершению.

И вдруг Александр почувствовал что-то… странное.

Обжигающий жар, струящийся по пальцам, резко начал ослабевать, и вот уже пальцы его были холодными, как лёд. По телу прошёл озноб. Александр краем глаза видел торжествующий блеск в глазах своих коллег, которые ещё не поняли, что произошло непоправимое. В голове он непонятно зачем пытался найти ответ, почему это случилось, в то время как трансмутация всё яростней выходила из-под контроля. Он уже не мог остановить процесс.

Наконец остальные тоже поняли, что что-то не так. Яркий ровный свет сменился бешеными вспышками всего спектра цветов, изломы молний с шипением били наугад, кто-то закричал, запахло палёной плотью.

— Прочь! — сорвалось с пересохших губ Александра. — Бегите!

Но было поздно.

Трансмутация достигла апогея, колоссальные силы схлестнулись в одной крохотной точке, поглотив на мгновение весь свет и звук.

Прости, Лана. Прости меня...

Произошёл откат.

Оглушительный грохот сотряс город. Обломки здания разлетелись на много футов окрест; от исследовательского центра, занимающего почётное место во главе улицы, остались только чёрные огрызки стен и перекрытий.

Александр лежал навзничь, с хрипом глотая воздух, наполненный дымом и гарью. Он не чувствовал левой руки, что-то красное горячей лужей расползалось под ним. Сквозь застилающую глаза пелену он увидел, как неподалёку лежит его жена, большая часть её тела была погребена под бетонной плитой, а на лице восковой маской застыли боль и шок. Здесь же лежали и остальные алхимики, разорванные, изломанные… мёртвые.

И стало темно.

***

Калеб Лефрер провёл длинными пальцами по шершавой бумаге книги, раскрытой на середине. Редчайший алхимический артефакт, ценнейшие знания, заключённые в нём. Но до них не добраться.

Лефрер ударил кулаком по столу.

Проклятье! Столько лет он искал по всему свету эту чёртову штуку. И ради чего? Вот она, перед ним, всё, что ему нужно, — всё здесь, только прочесть это невозможно. Книга была написана на древнем языке ныне канувшего в лету государства Ксеркс, и перевести этот текст мог лишь носитель ксеркского языка. Но они все умерли! Провалились в бездну вместе со своей треклятой страной.

Мужчина откинулся на спинку кресла.

Должен же быть способ… Из доверенных источников он знал, что есть один такой человек, который смог бы прочесть начертанные здесь письмена. По крайней мере, был. Но о нём уже несколько лет никто не слышал.

Когда-то давно, когда Лефрер плотно сотрудничал с кое-кем влиятельным, ему доводилось слышать о поисках родоначальника ксеркской алхимии, легендарной личности — Николасе Фламеле. Каким-то образом Фламель умудрился пережить ту роковую ночь, когда Ксеркс навеки исчез с лица земли, и с тех пор, если верить слухам, скитался по свету. Его видели во множестве мест, но сказать с уверенностью, был ли это действительно он, не мог никто. Фламель, судя по всему, регулярно менял имя, подолгу нигде не задерживался. Слухи говорили лишь о высоком человеке средних лет, большого знатока алхимии, светловолосом, со специфическим цветом глаз — они были светло-карие, на солнце даже золотистыми, такие вряд ли где-то увидишь. Судить о том, что в слухах говорится именно о нём, можно было лишь по этим признакам. Соответственно, поиски его длились год за годом без особых результатов. А по последним данным, пять лет назад Фламель и вовсе сгинул в разрушительном взрыве, спровоцированном его собственным же экспериментом. Впрочем, тело так и не нашли, а учитывая недюжинные способности этого человека выживать, Лефрер тешил себя надеждой, что тот вовсе не погиб и где-то отсиживается.

Пожалуй, Фламель — единственный, кто мог помочь воплотить грандиозный план Лефрера. Захочет он того или нет. Лефрер заставит его сотрудничать. Осталось только его найти.

И он уже велел приступить к поискам. Лучшие его агенты разъехались во все концы с запада на восток, от Креты до Сина с одной только целью — отыскать Николаса Фламеля и доставить сюда. Только сколько же на это уйдёт времени?..

Глава I: Посылка из прошлого

— Доброго всем вечера, уважаемые слушатели радио «Кэпитал». Сейчас ровно шесть часов вечера, и наша ежедневная программа «Вечерняя беседа» как обычно снова с вами. Сегодня у нас в гостях особенный гость — сам фюрер Грумман, который великодушно согласился ответить на наши вопросы, волнующие, впрочем, каждого небезразличного гражданина. И конечно же самый главный из них: кто виноват в позавчерашнем взрыве, парализовавшем на несколько часов движение по Северной улице и вселившем страх в сердца граждан по всей стране? Многие даже вспомнили трагедию шестилетней давности, случившуюся в Драхме, когда целое здание в мгновение ока превратилось в пыль. Итак, фюрер Грумман, как Вы прокомментируете данную ситуацию?

— То, что произошло позавчера в городской тюрьме, — безусловно, трагедия, ведь от взрыва пострадали не только заключённые и сотрудники полиции, но и ни в чём неповинные жители Централа. Хочу выразить свою глубочайшую скорбь всем родственникам погибших и пострадавших. Знайте, государство не оставит вас и предоставит нуждающимся любую посильную помощь.

— А есть ли информация, кто ответственен за случившееся? Какая-то террористическая группировка или, быть может, недовольные властью? В последнее время мы часто становимся свидетелями оппозиционных протестов…

— На данный момент нельзя с уверенностью сказать, кто виноват. Ведётся расследование происшествия, и как только станут известны какие-то факты, их немедленно предадут огласке. Но можете не сомневаться, виновные будут найдены и наказаны в полном соответствии с весом своего преступления. О ходе расследования докладывают мне лично.

— Звучит весьма обнадёживающе, господин фюрер. А уже известно, сколько всего человек пострадало от взрыва? Многие люди сбиты с толку разнящимися данными из тех или иных источников.

— Да, известно. Десятеро погибших, в основном это заключённые тех камер, рядом с которыми и произошёл взрыв. Ещё двадцать пять человек получили травмы разной степени тяжести, все они госпитализированы и им оказана медицинская помощь.

— Знаете ли вы, с какой целью был устроен этот взрыв?

— На данный момент следствие рассматривает несколько версий. Но думаю, что целью был побег военного преступника Эдисона, одного из зачинщиков военного переворота, произошедшего два года назад.

— Даже так… Это может послужить серьёзной угрозой в будущем.

— Вряд ли. Я уже дал распоряжение создать специальную комиссию, которая вплотную займётся этим делом. Ситуация полностью под контролем государства. Кроме того, правительство Креты тоже выразило нам сочувствие и направило особых людей, чтобы помочь в раскрытии этого страшного преступления. Со дня на день мы снова откроем Северную улицу для транспорта и снимем комендантский час, так как опасность миновала. Кстати, если вдруг нас сейчас слушают устроившие взрыв экстремисты, хочу сказать вам следующее: вы подписали себе смертный приговор, господа.

— Что ж, спасибо за то, что выделили для нас своё время, господин фюрер. А с вами, дорогие радиослушатели, была программа «Вечерняя беседа», до встречи завтра в это же время.

***

— Эд! Эд, вставай, сколько можно дрыхнуть? Вставай, кому говорю!

Уинри рывком стянула с кровати одеяло, и прохладный утренний воздух тут же сковал тело рябью мурашек. Эд неуютно поёжился, нехотя разлепил глаза.

— Чего пристала? — сонно пробормотал он, тщетно пытаясь нащупать что-нибудь, чем можно было бы укрыться. — Дай поспать...

— Я те дам! Подъём! Сегодня на повестке дня куча дел.

Девушка развернулась, нарочито громко протопала к выходу из комнаты и, прежде чем исчезнуть за дверью, прочеканила:

— Чтоб через десять минут был внизу!

Дверь с треском захлопнулась.

Да что это с ней? — подумал Эд, сползая с кровати. На ватных ногах он подошёл к окну, убедился, что день таки начался, разочарованно вздохнул и поплёлся в ванную, попутно натягивая штаны и майку.

Надо было послушать Ала, — здравая мысль хоть и с небольшим опозданием осенила его, когда он умывался холодной, как февральский снег, водой. — Говорил ведь мне лечь пораньше.

Покончив с водными процедурами, юноша спустился в кухню и успел, похоже, точно к истечению срока, о чём красноречиво свидетельствовал покачивающийся в руках девушки разводной ключ.

— Прошу за стол, — промурлыкала та, пряча инструмент в кармане своего рабочего комбинезона, заляпанного машинным маслом.

— О! Брат! — воскликнул Альфонс, по-видимому, уже заканчивающий трапезу. — Ты всё-таки решил к нам присоединиться?

— Немного проголодался, — сказал Эд, недовольно покосившись на Уинри, которая клала на тарелку порцию омлета, что-то при этом негромко напевая.

— По радио, кстати, недавно передавали, что Фредерик Дженнис пока не собирается покидать Вест-Сити.

— О нём уже и по радио говорят, — закатил глаза Эдвард, усаживаясь за стол и пододвигая к себе тарелку с горячим завтраком. — Ну приехал человек в другую страну, подумаешь, великое достояние.

— А кто вчера полночи не давал мне спать разговорами про него? — со странной улыбкой осведомился младший братик.

Эд сделал вид, что не услышал его за поглощением пищи. Тем не менее, когда вчера все первые полосы наперебой запестрели заголовками, что сам Дженнис приехал из Креты сюда, в Аместрис, Эд очень заинтересовался этим известием. Учитель, бывало, упоминала его на тренировках, да и несколько книг за авторством этого человека, прочитанных в библиотеке Централа, тоже были весомым подспорьем, чтобы разжечь интерес пусть и в бывшем алхимике. Эд долго думал, как здорово было бы с ним встретиться, поначалу делясь фантазиями с Алом, а потом в одиночестве, гипнотизируя темноту за окном. Когда он, наконец, выдохся и уснул, темнота стала превращаться в предрассветный мутно-серый кисель. И вот теперь он сидел со слипающимися глазами и кое-как доедал свой завтрак. А ещё Уинри хотела что-то там сделать — опять! — и это, само собой, никак не могло обойтись без него. Короче, денёк вырисовывался тот ещё.

— …Ну да оно и так вполне объяснимо, — произнёс Ал, вытирая руки салфеткой. — С тех пор как взорвали городскую тюрьму, все радиостанции и газеты только о том и говорили. Неудивительно, что правительство пытается переключить внимание людей на что-то другое.

— Возможно. — Эду тоже приходила в голову эта мысль. — И всё же…

— Уже поел? — перебила его Уинри. Не дожидаясь ответа, она выхватила опустевшую тарелку у Эда из-под носа и сунула её в раковину. — Вот и славно, теперь за работу! У нас уже вторую неделю течёт крыша, а вызванный плотник никак из запоя не выйдет. Я вот и подумала: на кой чёрт нам в доме четыре пары мужских рук, если некому заделать одну несчастную брешь! Этим ты и займёшься. А ты, Ал, — игнорируя удивлённо-недовольное выражение лица Эдварда, сказала девушка, — подправь забор, а то он перекосился. Только не перенапрягайся; ещё не все мышцы окончательно восстановились.

— Да чего ему напрягаться, один хлопок — и дело в шляпе, — пробурчал Эд. — Не то что я...

— Поговори тут, — пригрозила пальцем Уинри. — Никакой алхимии, иначе никогда и не научитесь руками работать. Увижу вспышку, получите оба.

— А мне-то за что? — запротестовал бывший алхимик.

— За подстрекательство. Ладно, крыша и забор сами себя не починят. Гвозди, молоток — всё необходимое найдёте в сарае. Бабуля сейчас там, она подскажет, где что лежит. А теперь марш работать!

— Можно подумать, мы ничего не умеем делать, — буркнул Эдвард, когда они вышли из дома.

— Я всё слышу, — донеслось вслед.

— Да не кисни, братик, — приободрил Альфонс. — Тяжёлая работа приносит достойные плоды.

— Угу, уже весь в предвкушении.

Следующие полдня прошли на крыше дома Рокбеллов с молотком в зубах и кучей досок под мышкой. Хотя Эдвард принялся за дело с большой неохотой, вскоре ему даже начало нравиться отдирать старые, прогнившие доски и заменять их новыми. В итоге он так увлёкся, что со всего размаху шандарахнул по пальцу. Выругавшись, Эд сунул пульсирующий палец в рот и отбросил злосчастный молоток в сторону. В такие моменты он как никогда жалел, что не может использовать алхимию. Но с другой стороны, его брат вернулся в своё настоящее тело и не вынужден одиноко коротать ночи пустым доспехом, а это чего-нибудь да стоит! Он отдал бы за Ала жизнь, алхимия по сравнению с ней не такая уж страшная потеря.

Вдруг, словно поддавшись безумному импульсу, Эд привычным движением соединил ладони и опустил их на прохудившуюся доску. Сердце на миг замерло…

— И ничего, — со вздохом протянул он.

Не в силах больше терпеть ноющую боль в затёкших плечах, бывший алхимик поднялся и, выпрямившись в полный рост, подошёл к краю крыши. Отсюда открывался потрясающий вид на зелёные поля Ризенбурга, которые, казалось, тянулись своими колышущимися на тёплом июльском ветерке колосьями за горизонт.

— Хотя и так неплохо, — подытожил он.

— Эй, брат! Ты чего там застрял? — окликнул его Альфонс, взбираясь по приставленной к крыше лестнице.

— Не застрял! — огрызнулся Эд. — Я уже устал бегать по поручениям Уинри, которым конца-краю не видать! И вообще...

— Уинри печёт яблочный пирог и заваривает чай, — улыбаясь, прервал его тираду Альфонс. — Ух ты! Вот это да! — воскликнул он, поравнявшись с братом и как заворожённый уставившись на поля. — Столько раз мы ходили по этим тропкам… А посмотришь свысока — и вдруг понимаешь, насколько всё-таки огромен мир...

— Ага.

Ал повернулся к Эду, взгляд его посерьёзнел.

— Послушай, брат, думаю, нам пора обсудить кое-что. — В голосе не осталось ни намёка на недавнюю улыбку.

— Догадываюсь, о чём ты. Я и сам в последнее время подумывал об этом.

— Правда? И что надумал?

— Что поеду на запад.

— Я мог бы и сам догадаться, — почесав в затылке, хмыкнул Ал. — Ты прямо загорелся, когда услышал о приезде Дженниса.

— Не, о Дженнисе речи точно не идёт. В конце концов, кто я и кто он. — Эд лукавил. Он знал, что совершил достаточно для того, чтобы считать себя достойным этой встречи. Другой вопрос, где взять хорошенький предлог, чтобы просить о ней. Нельзя же просто заявиться к знаменитому алхимику и сказать: «Здрасьте. Есть минутка?»

— А кто он? Выдающийся алхимик из Креты. Ты — выдающийся алхимик из Аместриса. Думаю, он охотно согласиться с тобой побеседовать.

— Поправка: я не алхимик. По крайней мере, уже два года как, — Эд вздохнул. Он не любил, когда всплывала эта тема. — Ну а ты куда хочешь?

— В Син для начала, я ведь так и не освоил Восточную алхимию. А потом посмотрим...

— Хотел бы и я там побывать, но с моей ногой дальше развалин Ксеркса не протянуть... Привези оттуда сувенир что ли.

— Обязательно, — улыбнулся брат. — Когда отправишься?

— Скоро, — помолчав немного, сказал Эд. — И на самом деле, чем скорее, тем лучше. Не то я тут в раба превращусь.

— И я, наверное, скоро отправлюсь. Кстати, когда скажем Уинри?

— Она готовит нам чаепитие. Думаю, более подходящего момента не найти.

— Жалко портить ей настроение...

— Ничего, кинет в меня парочку своих ключей и придёт в норму. Потом ещё реветь будет...

Через десять минут все уже сидели на кухне в предвкушении яблочного пирога, аппетитное благоухание которого разносилось по всему дому. Эд решил, что небольшая прореха в крыше может потерпеть, скажем, до завтра, и мироздание не рухнет, если он немного передохнёт. Ал-то, вероятно, со своей работой покончил, да ещё и поощрение от Уинри получил. В голове Эдварда прямо-таки роились протесты о несправедливости распределения нагрузки, когда поставленный перед ним кусок пирога, щедро посыпанный сахарной пудрой, вмиг иссушил его возмущение до последней капли. Не в силах дожидаться, пока все получат по своей порции, он схватился за ложку, отломил кусочек, переместил его в рот. И блаженно закрыл глаза, наслаждаясь букетом вкуса. И, конечно же, не мог видеть отразившегося на лице Уинри радостного облегчения.

Пирог уплели за обе щеки с такой скоростью, что позавидовала бы выпущенная из револьвера пуля, будь у неё такая способность — завидовать. С набитыми животами разговор шёл беспечно и лениво, и ни Эд, ни Ал не отважились поднять тему отъезда, хотя всего полчаса назад бывший алхимик был стойко настроен расставить все точки над i. Тем не менее за окном ещё было светло, а потому, допив чай, Уинри выставила обоих Элриков на улицу, по горло загрузив новой работой, — осведомиться о статусе порученной ранее она нужным не сочла.

— Молодцы мы, блин, — вздохнул Эд, плетясь к по-прежнему прислонённой к крыше лестнице.

— И не говори, — не менее тягостным вздохом подтвердил Альфонс. — Ну да ладно, успеется ещё. Сейчас главное...

— Даже не продолжай, — оборвал его парень. — Если я сегодня не успею разобраться с этой чёртовой крышей, то больше мы с тобой не увидимся.

— Я не забуду тебя, старший брат, — Ал произнёс это таким серьёзным и скорбным голосом, что Эду стало не по себе. — Память о тебе вечно будет жить в моём сердце.

Стемнело быстро. Присобачив последнюю доску, Эдвард мысленно поздравил себя с проделанной работой и поспешил ретироваться вниз. По правде, за сегодняшний день он прилично вымотался. Вот что значит почти два года беззаботной оседлой жизни. Да ещё недосып сказывался...

— Далеко собрался? — от звука этого голоса парень чуть не сорвался с лестницы. В последний миг он успел ухватиться за козырёк крыши, сохранив равновесие, и оставшийся путь до земли проделал без происшествий.

— Я закончил и подумал, что можно бы и отдохнуть, — развёл руками Эд, невольно вжимая голову в плечи. Что-то подсказывало, что так безопасней.

— Я дала тебе поручение заделать крышу ещё утром, — строго произнесла Уинри, вперив руки в боки. — Сейчас уже десятый час вечера. А как же смазать дверь в гостиную, помочь бабуле разгрести скопившийся в сарае хлам и...

— Послушай, неужели всё это не может подождать до завтра? К тому же дверь ты могла бы и сама смазать, так и так весь день возишься с мас...

Эд осёкся, но было уже слишком поздно. Смертоносный ураган под названием Уинри вышел из-под контроля.

— Могла бы сама?! Когда, позволь спросить? Я каждый день напролёт безвылазно сижу в мастерской, чтобы нам было на что жить, потому что вы с братцем ни хрена не делаете! А стоило вам дать простейшие поручения, так сразу начинаются нытьё, жалобы и прочее! Хорошо, что бабуля ещё может держать в руках отвёртку и временами занимается старыми клиентами, хотя ей становится делать это всё труднее и труднее. Но вы по-прежнему отсиживаете жопы в своих комнатах! В конце концов...

— Да успокойся ты! — не выдержал Эдвард. — Во-первых, не надо приукрашивать, мы тоже как-никак делом занимаемся. Во-вторых, в мастерской насильно тебя никто не держит и от небольших перерывов наш кошелёк не оскудеет.

— О, ты разрешаешь? А я всё думала, как бы мне передохнуть-то между делом.

— Ну вот опять начинается, — закатил глаза Эд. — Пока тебя не занесло ещё сильнее, я, пожалуй, пойду спать. Завтра всё сделаю. И сарай смажу, и дверь вынесу на помойку... Что захочешь! Всё!

Оставив открывшую было рот девушку наедине со своим недовольством, Эдвард вихрем пронёсся в дом, к себе в комнату, захлопнул дверь и со злости пнул выглядывающий из-под кровати чемодан, на что его левая нога отозвалась странным скрежетом. Внутри всё кипело.

Умеет же выводить из себя! Где она только этому научилась? И вот как теперь сказать ей, что мы со дня на день уезжаем? Чтоб оно!

Через некоторое время послышались шаги, смолкшие в соседней комнате, — Альфонс вернулся. Интересно, настигла ли и его буря? Вряд ли. Уинри, похоже, заперлась в своей мастерской и отбивает молотком похоронный марш. По крайней мере, так представлялось Эду, когда он задумывался, что она с таким громом умудрялась там делать. Он плюхнулся на кровать и упорно прожигал взглядом дырку в потолке до тех пор, пока не уснул.

На следующее утро Эдвард с переменным успехом старался сливаться со стенами, чтобы не попасться на глаза ни Уинри, ни бабуле Пинако. Последняя, конечно, едва ли станет поучать его, но наградит таким пронизывающим насквозь взглядом, от которого волосы на затылке встанут дыбом. Даже гнев Уинри не так страшил его, как этот взгляд.

Крадучись, парень выбрался в гостиную, чуть не лишившись чувств, когда дверь в неё пронзительно скрипнула, мысленно дал себе затрещину и вышел на улицу. Стоял погожий тёплый денёк степенно уходящего июля. Совсем скоро с полей начнут собирать урожай ржи и пшеницы. К середине августа зарядят дожди и повеет приближающейся осенью. А там уже и до зимы рукой подать. Сне́га в Ризенбурге, конечно, ждать не приходилось, но похолодает — будь здоров. А пока надо вовсю наслаждаться погодой вместо того, чтобы заниматься всякой ерундой.

Так он и поступил. Эд любил порой побродить по знакомым с детства дорожкам, посидеть у речки, навестить могилу матери или пепелище их старого дома... И как бы он не строил маршрут, Ал каким-то образом всегда без труда его находил. Этот раз исключением не был.

— Эй, братик! — помахал ему Альфонс, когда Эд шёл дорогой к кладбищу.

Ал стоял на развилке. Рядом с ним — чемодан, а в руках он держал походную палку, которая заменила костыль в первый же месяц после их возвращения.

— Я решил отправиться в путь сегодня, — объявил он. — Поеду в Централ, навещу миссис Хьюз и ещё кое-кого, а затем в Син.

— Что же ты мне раньше не сказал? — разозлился Эдвард.

— Прости, я слишком поздно определился со сроком, а ты вечером был явно не в настроении для подобных разговоров, — растянув губы в своей всепонимающей улыбке, произнёс Ал. — А сегодня я тебя в комнате не застал.

— Ясно, — буркнул парень.

— Как устроюсь, напишу сюда письмо с обратным адресом. Если захочешь со мной связаться, Уинри и бабуля Пинако будут знать, где меня найти. И не забудь помириться с Уинри. А то я тебя знаю.

— Угу.

— Только не подходи к ней с таким лицом. — Он снова улыбнулся. — Ну, бывай, старший брат.

— Да. И ты не пропадай, младший.

Это расставание долго не шло у него из головы. Было как-то странно и тоскливо, что ли. Столько лет они всюду держались друг друга, через столько вместе прошли… А ныне их дороги разминулись. Когда теперь они встретятся? Сколько пройдёт месяцев или, быть может, лет, прежде чем братья Элрики воссоединятся, чтобы воздвигнуть алхимию на новый уровень. Да и получится ли у них это? Возможно, их поход так и окончится ничем.

Побродив по окрестностям ещё некоторое время, Эд в конце концов вернулся домой, морально готовый к взбучке. Первым делом он заглянул в сарай, но не обнаружил там ничего, кроме высоченной горы хлама, заботливо сваленной у входа. Смекнув, что именно об этом говорила девушка, он подтащил мусорный бак, стоящий по обыкновению в паре десятков футов[1] от дома, и принялся сваливать всё барахло туда. Заняло это порядка четверти часа, однако главной проблемой стала нехватка места в баке, потому особенно крупные экземпляры вроде трухлявой полки, которой на вид было лет так семьдесят-восемьдесят, или громоздкого ящика с металлическими огрызками пришлось на руках нести вслед за баком на свалку.

Когда с работой грузчика было покончено, парень критически осмотрел сарай, чтобы убедиться, ничего ли он не забыл, и тут взгляд его упал на стопку желтоватых страниц, перевязанную верёвкой. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это рукопись. На первой — самой потрёпанной — странице корявым почерком было выведено: «Ван Хоэнхайм. Научный труд о трансмутации человека».

Эд нервно сглотнул. Сначала он подумал, что ему это померещилось. Однако нет, перед ним взаправду лежала стопка листов под странным заголовком «Научный труд о трансмутации человека». Причём не понятно было, что удивило его больше: то, что Хоэнхайм изучал трансмутацию человека, или то, что у него в принципе были труды.

Недолго думая, он схватил кипу под мышку и направился к единственному человеку, который лично знал Хоэнхайма и мог бы объяснить, что всё это значит. Эд влетел в дом, миновал гостиную, вновь дав себе затрещину, что не смазал дверь, и остановился на пороге кухни. Бабуля Пинако что-то самозабвенно стряпала у плиты, но стоило юноше появиться, как точно по заказу она повернулась к нему, держа в одной руке половник, а в другой крышку от кипящей на конфорке кастрюли.

— Э-э, — Эдвард невольно сделал шаг назад, лихорадочно соображая, что бы сказать. Весь его запал куда-то испарился.

Первой нарушила молчание Пинако:

— Чего застыл, садись, — произнесла она, указывая половником на стул. — Обед почти готов.

Эд послушно сел.

— Может, расскажешь, что у вас там опять стряслось? — спросила Пинако. — Уинри со вчерашнего вечера внизу не появлялась. Она заперлась в мастерской и упорно притворяется глухонемой. А ты чуть свет куда-то пропал. Хорошо хоть Альфонс перед отъездом немного пояснил мне, что происходит. Вы с ним встретились?

— Да, — хрипловатым голосом ответил Эд. — И, думаю, я тоже скоро уеду.

— Вот как? — Пинако закончила мешать варево и отошла от плиты. — Вы все в своего отца. Что же вы ищите на этот раз?

— Ищем? — Эд задумался. — Не знаю даже. Наверное, способ доказать нашу новую теорию... Кстати, я тут спросить хотел, — он демонстративно плюхнул на стол рукопись отца, подняв в воздух тучку пыли. — Что это?

— Понятия не имею, похоже на старую кучу бумаги, — старушка недовольно провела пальцем по запылившейся столешнице. — Смотри, что ты наделал. Мы здесь едим как-никак.

— Почему тут стоит имя Хоэнхайма? — игнорируя упрёк, вопросил Эдвард. — И почему я до сих пор об этом ничего не знаю?

Пинако вернулась к плите и снова принялась помешивать варево. Она так долго молчала, что Эду начало казаться, будто ответа и вовсе не последует, однако женщина произнесла:

— Потому что Триша просила меня не показывать эти бумаги вам с Алом. Она отдала мне их перед смертью.

— То есть все эти годы…

— Они хранились у меня, — подтвердила Пинако. — Когда я сказала о них Хоэнхайму в нашу последнюю встречу, он только махнул рукой и советовал сжечь их. Он ещё удивился, что они до сих пор целы.

— Не показывать нам с Алом… Перед смертью… Неужели мама боялась, что мы… — он не договорил. В глазах почему-то защипало.

— Как бы то ни было, прошло уже много лет, да и сделанного всё равно не воротишь… Не знаю, о чём там пишет твой отец, но может оно тебе пригодится. Так что бери себе. Я, признаться, и вовсе хотела выкинуть эту бесполезную кипу. — Пинако достала из шкафчика три тарелки и поставила их на стол. — Не позовёшь Уинри обедать? Может, от твоего голоса к ней вернётся слух.

— Если бы только слух… — пробормотал под нос Эд. — Не уверен, что это хорошая идея.

— Ничего, самое то. Давай-давай и поспеши, пока не остыло.

Вздохнув, он взял бумаги и с видом мученика поднялся на второй этаж. Прежде чем идти к Уинри, Эд заскочил в свою комнату, оставил там рукопись, затем направился в мастерскую. Он уже собирался постучаться, но вдруг застыл в нерешительности.

Что ей сказать? Что обед готов? А дальше тогда что? Ладно, придумаю по ходу. Ну, была не была!

Он постучал. Ноль реакции.

— Уинри? — Эд постучал снова. — Уинри, бабуля зовёт обедать. Открой уже.

С минуту ничего не происходило, но затем Эдвард различил приближающиеся шаги, дверная ручка повернулась, и он лишь чудом успел уклониться от сверкнувшего из-за двери увесистого гаечного ключа.

Таким и убить можно!

Не успел Эд перевести дух, как девушка повторила попытку. Ключ просвистел над самым его ухом. Ничего не оставалось, кроме как схватить её за руки и втолкать назад в комнату. Но Уинри так отчаянно извивалась, стараясь вырваться, что Эд не удержал её и тотчас схлопотал локтём по лбу. Из глаз хлынули каскады искр, он выпустил Уинри и опрометью схватился за дверной косяк.

Эд ждал финального удара, который бы добил его и отправил в нокаут, но удара не последовало. Вместо этого он почувствовал, как его нежно гладят по голове.

— Эд, прости! Я не рассчитала силу, я...

— Успокойся, — проговорил Эдвард, растирая ушибленное место.— После многогодовой закалки мою голову так просто не пробить, — он вымучено улыбнулся. — Хотя синяк точно будет. Я чего, собственно, зашёл... Это, Уинри, там бабуля Пинако обед приготовила.

— Дурачок! — девушка обняла его за шею.

— Уинри, — Эд приобнял её в ответ, — прости меня. За вчерашнее...

— Уже простила.

До или после удара? — вопрос чуть не сорвался с языка, но Эдвард вовремя успел сообразить, что лучше промолчать.

— Ал уехал сегодня утром, — в полтона сказала девушка, когда они спускались вниз. — Он наговорил кучу слов о том, что хочет кого-то посетить, потом что-то выучить... Я слишком поздно поняла, что он не сказал главного — куда отправился.

— В Син, — ответил Эд. Он не видел абсолютно никакого резона скрывать это. — И я тоже скоро поеду.

Уинри никак не выказала своих чувств. Она лишь сказала:

— Я догадывалась.

— Мы скоро вернёмся.

— Врёшь, — Уинри говорила спокойно, однако Эд знал, что это спокойствие обманчиво.

— Уинри... — Эд хотел что-то сказать, но слова застряли у него в горле.

— Да?

— Ничего, забудь.

Обед прошёл тихо, за едой перебрасывались ленивыми фразами, а когда всё закончилось, Уинри незаметно улизнула в свою комнату и больше её этим вечером никто не видел. Часом позже Эд тоже вернулся к себе, всё раздумывая о словах Пинако, и, сев за стол, положил перед собой хоэнхаймовскую рукопись.

Что ж, посмотрим, что мой папаша там начеркал.

[1] 1 фут = ~30 см.

Глава II: Алхимик из Креты

«Божественное сокрыто от людей в соответствии с мудростью божьей», — гласил эпиграф к первой главе. «…когда алхимик овладеет водой из воздуха и воздухом из огня, ему откроется знание, как добыть огонь из земли. Соотнеся сухое и холодное, горячее и влажное, необходимо возвести их в нерушимое целое. Потом же нужно прибавить к их союзу одно из противоборствующих начал — огонь или воду. Если примешать воду, то откроется Серебро. Если огонь — Красный лев».

Снизу доносился размеренный ход настенных часов. Скрючившись Эд сидел и вслушивался в это неторопливое шествие. Тик-так, тик-так. В его голове творилась абсолютная неразбериха, каша из символов и понятий, они слепливались в гигантский ком, и парень всё глубже увязал в бездонной трясине домыслов.

Наконец его нервы не выдержали, Эд досадливо саданул кулаком по столу, забыв, что на дворе глубокая ночь. Опомнившись, он боязливо покосился на дверь в комнату и снова прислушался. Тихо. Лишь негромко тикают часы.

Пронесло. Эд облегчённо выдохнул, откинувшись на спинку стула, и потёр пульсирующие от напряжения виски. Испещрённая чернилами бумага заполонила всю рабочую поверхность его стола, погребя под собой их детскую фотографию с Алом и Уинри…

Нужно отдохнуть, не то моя голова взорвётся…

С этой мыслью парень аккуратно вышел из комнаты и на цыпочках прокрался в кухню. Часы у лестницы показывали третий час ночи.

Наполнив чайник, Эдвард поставил его на огонь и подошёл к окну, за которым сквозь мягкую вуаль темноты проглядывались объятые глубоким сном дома вниз по холму. Он глядел на них остекленевшим взглядом, ожидая, пока вскипит чайник, но мыслями был далеко от Ризенбурга.

Четыре элемента стихии, два противоборствующих начала, нерушимое целое… Красный лев. Снова философский камень? Огонь символизирует человеческий дух, а вода — душу. Из огня получается философский камень, а из воды… что? Не знаю. Не понимаю.

Вдруг что-то скрипнуло, пронзив тело тысячью ледяных шипов и мгновенно вырвав Эда из вихря мыслей. Он с ужасом маленького ребёнка, который нарушил строжайший запрет родителей, обернулся на звук и увидел заспанную Уинри в паре шагов от себя. Они несколько долгих секунд смотрели друг на друга не говоря ни слова, пока вскипевший чайник не просвистел о своей готовности наполнить чашки кипятком.

— Эд, ты чего не спишь? — прошептала девушка.

— Да... не спится что-то, — солгал Эдвард. Ему не хотелось забивать голову подруги детства вещами, понять которые не мог он сам. — А ты чего?

— Услышала внизу странные звуки, спустилась проверить.

Эд хотел было обратить её внимание на то, что она всё-таки девушка, и если бы в дом действительно кто-то залез, для неё это не кончилось бы ничем хорошим, но тут же вспомнил, с кем говорит, и беспокойство за Уинри перетекло в искреннюю жалость к обречённым горе-воришкам.

— Чай будешь? — спросил он вместо этого.

Девушка кивнула и тем временем, пока парень проделывал все необходимые махинации с чашками, молча разглядывала его крепкую спину. Ей вдруг вспомнился случай из детства, когда в Ризенбурге выпал долгожданный снег, и вместе с Эдом и Алом они пошли играть в снежки. Тогда Эд зарядил ей прямёхонько в лоб, и она, расплакавшись, убежала домой. А потом с покрасневшими глазами наблюдала через расписанное морозом окно, как Эд виновато топает навстречу своей маме, лицо которой несмотря ни на что светилось нежной снисходительной улыбкой. Уинри даже стало немного стыдно, что из-за такого пустяка Эд потом на целых три дня остался без сладкого — в детстве он, помнится, любил погрызть шоколадки.

— Как думаешь, можно ли назвать человеком существо, чья душа создана искусственно? — спросил Эд, опустившись на стул рядом с девушкой.

Уинри покачала головой.

— Не заморачивайся, — вздохнул он.

— А почему ты спросил?

— Да я нашёл тут писанину моего папаши, когда хлам разгребал, — Эд отхлебнул ароматного напитка, который бабуля Пинако недавно купила в бакалейной лавке. Продавец не обманул: чай действительно был неплох. — О трансмутации человека… С самого вечера пытаюсь понять, что он там понаписал, но в голове какая-то каша. И ведь понадобилось ему так зашифровывать свои исследования…

Уинри тоже сделала глоток.

— Сильно болит? — спросила она, посмотрев на проступающий даже сквозь полутень синяк, который остался после её удара.

Парень, поморщившись, прикоснулся ко лбу.

— Немного.

— Прости.

— Да ладно, забыли уже. Можно подумать — в первый раз.

Уинри смерила его недовольным взглядом, и Эд потупился.

— Не засиживайся больше так долго, — произнесла девушка более строгим тоном. — Недостаток сна вреден. А то опять станешь мелким, как фасолина.

— Всё в порядке, — зевнув, отозвался Эд, после чего отпил из чашки ещё немного. — Усыхание мне уж точно ещё долго не грозит.

— Не смешно. Я же волнуюсь.

— Говорят, волнение в небольших количествах полезно. Так что, в каком-то смысле, я о тебе даже забочусь.

— А про пользу гаечных ключей такого случайно не говорят?

— Не думаю, — замотал головой Эд.

— Жаль, я бы тебе терапию-то назначила.

— Молчу, — развёл руками парень.

— Эд, слушай…

— У?

— Тебе точно надо уезжать?

Эдвард почувствовал на себе её пристальный взгляд.

— Ты сама знаешь ответ, — помедлив, произнёс он. — Так надо.

— Да, знаю, — шёпотом сказала Уинри, и Эд невольно наклонился ближе. — Но ведь вы вернули свои тела, почему же теперь снова оставляете меня одну? Почему ты оставляешь? — Последних слов Эдвард не слышал, потому что девушка произнесла их одними губами, но в глубине души он знал, что они были произнесены.

— От алхимии пострадали не только мы с Алом. Однажды мы не смогли спасти одного нашего друга… Я никогда не смогу этого забыть. И сделаю всё, чтобы подобного больше никогда не повторилось!

Ни Эдвард, ни Альфонс эту историю Уинри не рассказывали, как и не обсуждали между собой. Уже столько лет прошло… Случившееся с Ниной оставило слишком глубокий шрам в душах юных братьев, настолько глубокий, что само время оказалось бессильно его залечить. И именно поэтому он обязан понять, что зашифровал его отец в своей корявой рукописи. Понять и сделать правильные выводы. Возможно, ответы на столь многочисленные вопросы последних лет лежали под самым носом.

— Да, кстати. Мне не помешал бы техосмотр, — сказал Эдвард, вспомнив неприятный скрежет в левой ноге позавчерашним вечером. — Эпизодически поскрипывает и пару раз там что-то скрежетало.

— Посмотрю утром. Сейчас мало клиентов, так что смогу выкроить на тебя минутку-другую.

— Вот что значит лишился госфинансирования, — вздохнул Эд. — Хорошо хоть пару минут. Ещё не всё потеряно.

— А чего ты хотел? Всем нужны деньги.

— Ты с меня и так стрясла за последние несколько лет невообразимую сумму.

— Запчасти для твоей ноги тоже, знаешь ли, не бесплатные. А учитывая качество материалов и проделанной работы…

— Ладно-ладно, я понял. — Он посмотрел Уинри в глаза, которые, несмотря на её вроде и весёлый тон, отражали какую-то грусть. — Не переживай, я ненадолго уеду.

Надеюсь.

Девушка молча кивнула. Она одним глотком осушила чашку, после чего поднялась и сказала:

— Пойду-ка я спать. Чего и тебе советую.

— Да-да, — ответил Эд. — Спокойной.

За окном светало. Эд сидел, подперев голову ладонью, и напряжённо раздумывал над смыслом этого «Серебра», которое неоднократно упоминалось в рукописи отца.

Добыть огонь из земли. Возвести в единое целое. Добавить воду для получения Серебра или огонь — для Красного льва. Если Красный лев — это философский камень, иными словами, огонь есть дух, одно из составляющих души, то Серебро должно быть антиподом философскому камню, равно как вода огню. Но Серебро и есть душа. К тому же как можно трансмутировать душу? Чтобы добыть дух, человека нужно убить, разрушив таким образом связь между этим самым духом и телом, однако душу-то добыть нельзя вообще никак, потому что она не может существовать сама по себе. Наглядный пример: отторжение души Ала от доспеха, случившееся, вероятно, из-за того, что тело было ненастоящим. Со временем оно истончилось настолько, что перестало быть надёжным вместилищем для духа, целостность души нарушилась, в результате чего дух просачивался сквозь стенки кровавой печати, то есть происходило отторжение. И что получается? Что души без духа быть не может? Тогда чем создание философского камня отличается от этого «Серебра»? Нет, я определённо где-то допускаю ошибку. Но где?

Он раз за разом перечитывал уже впечатавшиеся в мозг строки, изводил чернила с бумагой на бесконечные заметки, что-то зачёркивал, что-то обводил, подолгу всматривался в слова, будто расщепляя их взглядом на атомы, но всё равно не находил ответа. Это убивало. Испробовав, должно быть, не меньше сотни комбинаций толкований, Эд снова и снова возвращался к каждой из них, а затем отметал, сочтя неверными. Всё настойчивей напрашивался вывод, что ему не под силу расшифровать хоэнхаймовскую заумь, что он чего-то не знает или не понимает, или и то, и другое вместе…

— Эй, Эд!

Он проснулся от того, что его кто-то тряс за плечо. Продрав глаза, он увидел перед собой Уинри, которая с недовольным лицом оглядывала заваленный бумагами стол.

— Я же говорила, чтобы ты не засиживался.

— Сколько сейчас времени? — потянувшись, спросил Эд. Шея затекла и спину немного ломило. И когда он успел отрубиться?

— Час дня.

— Ух ты! — он почесал в затылке. — Прости, я не явился на техосмотр. Не думал, что просплю так долго.

— Долго? Ты во сколько уснул-то, горе луковое? Ну как ребёнок, в самом деле.

— Не знаю. Но было уже светло.

Уинри тяжело вздохнула.

— Ладно, иди умойся и спускайся. Я тебе оставила завтрак.

— Спасибо.

— Да не за что, — она дала ему лёгкий подзатыльник. — Чтобы больше так не делал. Как закончишь, зайдёшь ко мне, посмотрим, что у тебя там с ногой.

— Угу.

Такое ощущение, она и впрямь считает меня ребёнком. Возможно, идея поселиться отдельно была не такой уж и плохой…

Ополоснув лицо и подкрепившись, Эд поднялся в мастерскую, прикидывая, сколько Уинри сдерёт с него на этот раз. Тот факт, что они были друзьями детства, похоже, только усугублял ситуацию, потому что в счёте за ремонт всякий раз оказывались какие-то странные «дополнительные расходы». Уинри аргументировала их необходимыми материалами и прочими тонкостями, в которых «разбираются только механики». Однако этот раз стал самым настоящим исключением. Оказалось, что виной скрипящей ноге были износившиеся подшипники, и девушка заменила их бесплатно. «Тут делов-то на две минуты», — сказала она.

Когда же с техобслуживанием было покончено, Эд вернулся к себе. Ему в голову закралась навязчивая идея нанести визит Дженнису, который, если верить газетам, пребывал в Вест-Сити. В иных обстоятельствах Эд вряд ли бы решился на такое, однако сейчас он имел довольно убедительный предлог — рукопись Хоэнхайма. Расшифровка всё равно буксовала, а встреча с Дженнисом могла бы пролить свет на некоторые интересные моменты, став тем самым толчком — катализатором, — который поможет узнать ответ, скрытый за хоэнхаймовскими каракулями. Да и само по себе знакомство с таким человеком, как Фредерик Дженнис, весьма полезно.

Поколебавшись ещё немного, Эдвард пришёл к выводу, что глупо было бы упускать подвернувшуюся оказию. Решено. Он едет в Вест-Сити. В тот же день парень узнал, что следующий поезд до Централа отправится завтра утром. Там он пересядет на поезд в Вест-Сити и где-то через день-полтора как раз доберётся. Осталось самое трудное: сообщить обо всём Уинри и бабуле Пинако. Он ведь ненавидел прощаться.

***

Даже в такой пасмурный и промозглый вечер, как этот, Централ был многолюден и бурлил жизнью: сотни гудящих и тарахтящих машин заполонили магистрали, толпы людей спешили кто куда, а дети в парке беззаботно проводили свой досуг. Им-то хорошо — у них выходной.

У Мустанга тоже сегодня был выходной. Утром он по обыкновению проснулся в половине седьмого, с приподнятым настроением сел завтракать, довольным тем, что никуда не надо, и даже подумывал пригласить Лизу, чтобы завершить день в компании соблазнительной женщины, когда идиллию воскресенья самым наиомерзительнейшим образом разрушил телефонный звонок:

— Бригадный генерал Мустанг? Фюрер немедленно вызывает вас в Централ. Считайте, у Вас внеплановая командировка. Поспешите, — сообщил ему бесстрастный мужской голос, после чего раздался тихий щелчок, и связь прекратилась.

Пришлось сломя голову собираться, чтобы успеть на единственный идущий сегодня до Централа поезд. В итоге весь день он провёл в душном вагоне и сейчас спешно ехал в резиденцию фюрера, а от его хорошего настроения не осталось и следа. Вечно Грумман всё испортит…

Вскоре он остановился напротив главного входа, вышел из машины и направился к КПП, поёживаясь от бьющего в лицо холодного ветра. Уже больше года прошло с тех пор, как его повысили, а личным водителем он по-прежнему пренебрегал. Ему часто нахваливали эту маленькую привилегию другие члены высшего эшелона, да и встретившие его на вокзале фюреровы посыльные крайне рекомендовали свои услуги, но Мустанг лишь отмахивался. Ему нравилось водить машину самому, неужели это так странно? Кроме того, в салоне всегда тишина: никто не задаёт вопросов вроде «Где вас остановить?» или «Не желаете ли заехать в…», и никто не пытается завести бессмысленную беседу ни о чём, угодливо соглашаясь с любой ересью, какую ляпнет высокопоставленный пассажир. Просто едешь и слушаешь тишину. Отличное, чёрт возьми, чувство! Потому он просто забрал машину у навязанного эскорта и преспокойно отправился на встречу. То, что машина была одна, и оставшимся на вокзале солдатам придётся добираться назад своим ходом, его волновало мало. Во всяком случае сегодня, в его единственный выходной.

— Бригадный генерал! — дежурный за стеклом своей комнатки, которою даже с натяжкой едва можно было назвать помещением, взял под козырёк.

— Вольно.

— Вас уже ждут, проходите. — Он куда-то нажал, после чего над стеклянными дверьми зажглась зелёная лампочка, означавшая, очевидно, что проход открыт.

— Какая забота со стороны Груммана, — пробормотал Мустанг, миновав КПП.

— Заходи, — донеслось из-за двери, когда он постучал.

— Фюрер Грумман. — Мустанг приложил руку к фуражке. — Вызывали?

— Да. Есть тут одно дельце, — Грумман загадочно улыбнулся, выпрямившись в своём кресле. Любит же этот маленький старикашка плести интриги. — Присядь.

— Я, пожалуй, постою.

— Негоже отказывать старикам в просьбе. Молодёжь…

— Просьбе, значит? А я думал, что все ваши просьбы стали именоваться приказами с тех пор, как вы заняли этот кабинет, фюрер.

— Садись уже, — Грумман нетерпеливо подёргал усы. — Вечно ты отнимаешь целую уйму моего драгоценного времени.

— Я всё надеюсь, что так быстрее освободится вакантное место.

— Не дождёшься. Скорее уж Кинг Брэдли вернётся с того света, чем я оставлю моё тёпленькое кресло, — он любовно погладил кожаные подлокотники. — А теперь перейдём к делу.

— Как скажете, фюрер.

— Поступила информация, что неподалёку от западной штаб-квартиры находится прибежище террористов, поднявших недавно такой переполох. И кажется, наши названные друзья из Креты, провались они следом за Брэдли, уже напали на след этих, — он хмыкнул, — террористов. Нам надо опередить заграничных помощничков во-первых, и прекратить богомерзкие деяния злоумышленников во-вторых.

— Богомерзкие? Что ж они там делают? Приносят в жертву девственниц?

— Твой язык, Мустанг, однажды сыграет против тебя же.

— Вы же знаете, что я алхимик и не верю в Бога. Да и вы, кстати, тоже, насколько я помню. Зачем же использовать термины, значение которых кажется нам обоюдно смехотворным?

— Я всего лишь питаю слабость к красивым словам, ты должен иметь снисхождение к стариковским слабостям.

— Будет вам, фюрер Грумман. А кто, разрешите поинтересоваться, предоставил такую информацию?

— Он пожелал остаться инкогнито. Даже мои осведомители не смогли узнать, кто он и где находится. Впрочем, на данный момент меня больше волнует то, что под самым нашим носом творится такое безобразие, и если мы не успеем, Крета присвоит все заслуги себе. А это крайне пагубно скажется на мировом авторитете Аместриса. И я намерен предпринять кардинальные меры.

— А вы уверены, что сведенья надёжные? Опасно доверять тому, кто не называет своего имени, а значит, не ставит под удар свою репутацию.

— Ты говоришь как какой-нибудь мудрец, живущий в башне. Не нужно считать меня идиотом, Мустанг. Я ещё не выжил из ума. Разумеется, я проверил информацию, и, к сожалению, она подтвердилась, — мои осведомители не нашли информатора, зато нашли то, от чего я предпочёл бы избавиться… Настала пора действовать, и мне бы очень хотелось, чтобы готовящуюся операцию возглавил ты.

— Чем заслужил такую милость?

— Любой другой человек на твоём месте не задавал бы подобных вопросов. Тебе достаточно знать только то, что тебя выбрали для этой роли. И ты должен её качественно отыграть.

— Сомневаюсь, что любому другому человеку вы обязаны своим положением. Кроме того, всякий раз, когда вы впрягаете меня, дело обычно оказывается с душком, если можно так выразиться.

— Твоё счастье, малыш Рой, что я действительно обязан тебе. Но не забывай, что таким пожилым людям, как я, временами свойственно чудить. Их поступки иногда не поддаются никаким объяснениям. Возможно, однажды у меня будет плохое настроение, а на северной окраине Аместриса — свободное местечко…

Мустанг промолчал.

— Шутка! — Грумман разошёлся скрипучим смехом. — А ты уже напрягся, да? — новый прилив звуков, напоминающих скрежет несмазанных петель. — Ладно тебе, не будь таким серьёзным! — он смахнул слёзы. — Ведь правдоподобно получилось?

— Да, — ответил Мустанг. Голос его был ровным, как линия горизонта. — Вы неподражаемый актёр, фюрер Грумман.

— Ты мне льстишь. Но довольно кривляний. Мы уже заканчиваем приготовления. Послезавтра с утра ты сядешь на военный поезд до Вест-Сити. С тобой отправится двадцать первая пехотная рота особого назначения. А также несколько служащих военной полиции и мой личный представитель. Я жду хороших результатов, Мустанг. Не подведи меня.

***

Заходящее солнце било в глаза. Эдвард прислонился лбом к стеклу и рассеянно наблюдал, как уносятся прочь дома, дороги, деревья, безнадёжно отставая от рассекающего воздух, словно стрела, паровоза.

Он уже проделал половину пути. Ему дико повезло — приехав в Централ, оказалось, что поезд, следующий до Вест-Сити, отправляется в тот же час, потому парень быстренько купил билет и занял своё место в вагоне. Народу в нём оказалось под завязку, однако по мере того, как поезд удалялся от Централа, свободных мест становилось всё больше. Что ж, неудивительно. Люди редко стремятся в глубинку из столицы. А Вест-Сити, если верить слухам, был тем ещё захолустьем, особенно с тех пор, как место коменданта занял какой-то чиновник из Централа. Странно, что Дженнис до сих пор оттуда не уехал. Что же его там держит?

Устав глазеть на неизменную картину за окном, парень подложил под голову чемодан и закинул ноги на сидение — в вагоне всё равно почти никого не было, так что он не опасался показаться бестактным. Удивительно, с каких пор его волнуют подобные мелочи? Эд широко зевнул, сложил руки на животе и закрыл глаза, намереваясь вздремнуть.

Потом надо будет ещё разок пролистать рукопись. Хотя вряд ли в этом есть особый смысл, я её почти наизусть уже помню, да толку с того ноль. Не понятно ни хрена. Надеюсь, Дженнис сможет помочь. Несмотря на то, что так называемое «Серебро» символизирует душу, мой папаша наверняка вложил в него совершенно иной смысл. Я ведь, если подумать, и не встречал работ, в которых бы описывалось использование этого «Серебра» или его структурное строение. Зная Хоэнхайма, можно предположить, что «Серебро» — это некий элемент, который был известен только ксеркским алхимикам. А после того, как Ксеркс пал, все сведения о «Серебре» исчезли вместе с ним. Такой вариант, конечно, многое бы объяснил… Многое, но не то, что это долбаное «Серебро» означает! Ну почему я узнал про рукопись только сейчас, а не пару-тройку лет назад? Спросил бы напрямую у Хоэнхайма. А теперь вот попробуй, расшифруй. Да уж, никогда не думал, что окажусь в подобной ситуации. А я-то считал, что добился больши́х успехов в алхимии…

Да ещё и с Уинри не очень хорошо получилось. Хотел ведь ей нормально признаться. Так нет, наговорил какой-то белиберды про равноценный обмен. Какой к чёрту равноценный обмен?! “Я тебе половину своей жизни, а ты мне своей...” Идиот!

Он повернулся на бок.

Как же стыдно. Но, кажется, она меня поняла. Каким-то образом она всегда понимала меня с полуслова, пусть я и не посвящал её в наши с Алом дела. Она просто понимала. А я всё не мог понять её. Или не хотел понять? Я тогда думал, что превыше всего не дать Отцу и гомункулам осуществить задуманное, какая там любовь? Чёрт, я, конечно, тормоз! Давно же понял, что вижу в ней девушку, а не друга. И почему я её не поцеловал? Всегда, сломя голову, бросался в бой, а тут не хватило смелости. Сдаёшь, Эд…

На душе было как-то тоскливо. Он хоть и «признался», однако радости особой не испытывал. Отправившись в дорогу, Эд вдруг понял, что за прошедшие два года так привязался к девушке, что когда её нет рядом, он чувствует себя не в своей тарелке. Ему хотелось вернуться обратно к ней, но вместе с тем хотелось и расшифровать заумь Хоэнхайма. Хотелось осуществить их с Алом замысел. Всё это боролось в нём и жутко раздражало.

Ладно, — думал он, — может, когда встречусь с Дженнисом, забуду про это дурацкое чувство.

И убаюкиваемый размеренным стуком колёс, Эд наконец уснул.

Вест-Сити встретил его совершенно не так, как ожидал Эдвард. События с самого начала приняли неблагоприятный оборот. Сперва к нему пристал какой-то оборванный пьянчуга, едва Эд спустился на перрон. Дурнопахнущий мужик, с трудом связывая слова в сколь-нибудь осмысленную последовательность, не отлипал от него и клянчил милостыню, пока парень не вышел за пределы вокзала. А затем произошло нечто совсем из ряда вон выходящее.

Уже свечерело. Воздух наполнился прохладой, а фонари вдоль тротуара зажглись, напоминая огромные чёрные свечи. Прохожих было мало. Эд шёл вдоль по улице в поисках указателя, чтобы сориентироваться, где ближайшая гостиница. Найти Дженниса сегодня он и не рассчитывал, стоило подумать о собственном месте для ночлега. Тут он услышал испуганный вскрик и мужские голоса, перемежаемые смехом и улюлюканием. Поспешив к их источнику, Эд увидел, как трое нелицеприятных детины пристают к девушке, тщетно пытающейся от них отбиться своей крохотной сумочкой. Эд не был бы Эдом, если бы не счёл своим долгом вмешаться. В этот момент подъехала полицейская машина, из которой выскочили постовые. Два подонка тут же дали ходу, да так резво, что их без зазрения совести можно было бы выставить бежать эстафету на летних соревнованиях Аместрийской сборной. А вот их менее расторопному товарищу повезло меньше, его быстро скрутили и бросили в машину.

И всё бы ничего, но Эд тоже попал под горячую руку закона и мгновенно составил компанию горе-прилипале. Девушка объяснять ничего не стала, а полицейские не сочли нужным разбираться. Так Эд решил проблему с ночлегом. Невольно, стоит отметить.

Затем последовали несколько долгих и нудных часов, проведённых со следователем, в тщетных попытках объяснить сложившуюся ситуацию. Следователь доверием не отличался, девушка пребывала в шоковом состоянии и давать показания была не способна, а единственный настоящий преступник, которого удалось поймать, так сильно схлопотал по голове, что до сих пор не пришёл в себя. И трудно сказать, сколько бы ещё времени Эд провёл в полицейском участке, если бы дверь внезапно не распахнулась, и в тесный душный кабинет, всё свободное пространство которого занимали стол, пара стульев да несколько шкафов, не вошёл бы высокий мужчина в чёрной фетровой шляпе, впустив в помещение как никогда приятный сквознячок.

Незваным визитёром оказался никто иной, как Фредерик Дженнис. Он поставил в ступор следователя, никак не ожидавшего такого бесцеремонного вторжения, но тут же подоспел кто-то из руководства полицейского участка, и вскоре Эда отпустили, не способные противостоять вескому слову государственного посла.

Так Эд и познакомился с человеком, ради встречи с которым проделал весь этот путь из Ризенбурга.

— Господин Дженнис, вы меня знаете? — удивлённо спросил Эд, когда они выходили из полицейского участка. — И откуда вам известно, что я не причём?

— Я наслышан о вас, Эдвард Элрик, как и каждый уважающий себя алхимик. Что касается вашей невиновности, то я верю, что такой человек, как вы, не стал бы совершать подобного.

— Мне многое доводилось совершать, — мрачно произнёс Эдвард.

— Возможно. И всё же этого бы вы не сделали. Кроме того, настоящий преступник всё равно задержан и, думаю, скоро выложит им всё как есть. Не знаю уж, как с ним обойдутся, и как обошлись бы с вами, — закон, к величайшей моей скорби, слишком условен и сух. Но я вытащил вас не для того, чтобы рассуждать о такой тонкой грани, как правосудие. Я, признаться, ожидал, что вы рано или поздно нанесёте мне визит.

— Ожидали?

— Интуиция, должно быть, — загадочно улыбнувшись, сказал Дженнис. — Ведь одарённые люди всегда в поисках новых знаний, потому случаи обмена опытом — не редкость. Особенно среди алхимиков.

— Я давно не алхимик, — сказал Эд тихо.

— Но всё ещё учёный, гм? — Дженнис похлопал Эда по плечу. — Меня не просто так выбрали консулом от лица Креты.

— В этом и не могло быть сомнений, — кивнул Эд. — Кстати, уже неделя почти прошла, а вы всё ещё здесь, в Вест-Сити. Извините за нескромный вопрос, но почему? Я думал, что вы отправитесь в Централ.

— Дела, насущные дела, — весело ответил Дженнис. — Ничего примечательного, но не закончить их нельзя. Однако, что вас привело ко мне, вот что интересно.

— Не думаю, что этот разговор подходит для улицы.

— Понимаю, — серьёзно кивнул алхимик из Креты. — Не откажетесь заглянуть на чашечку чая?

— Да. Пожалуй, не откажусь.

Вскоре они уже перешагивали порог гостиницы. Здесь было светло и уютно, хотя интерьер холла состоял из немногочисленных и недорогих вещей, а в воздухе витал тонкий запах расплавленного воска. Номер Дженниса вверх по лестнице тоже изысканностью не отличался за исключением разве что перьевой ручки в золотом корпусе, лежащей на письменном столе. В остальном — те же полупрозрачные белые шторы на окнах, те же светлые обои с незамысловатым узором, тот же дешёвый дощатый пол, негромко поскрипывающий, когда кто-нибудь пересекал комнату. Местечко, конечно, чистенькое, но едва ли подходит для высокопоставленных персон, и то, что Дженнис остановился тут, выглядело по меньшей мере необычно.

­— Не ожидал, что консул живёт в такой простоте? — заметив, как Эд с удивлением осматривает комнату, хмыкнул Дженнис. — Я сам настоял на таком. Но перейдём к делу, — он сел за стол и широким жестом указал на кресло напротив. — Ну-с…

— Я… Мы с моим братом разработали новую теорию, — Эд долго ломал голову, с чего бы начать разговор, и в конце концов решил, что начнёт с этого, — противоречащую закону равноценного обмена.

— Звучит интересно…

— Согласно ей, получив, положим, десять, можно вернуть другому человеку одиннадцать, если делать это от чистого сердца. Сейчас мы работаем над доказательством этой теории, и я хотел…

— Погодите, — Дженнис потёр красные от усталости глаза, — эти слова ведь не ваши, Эдвард Элрик. Они не от чистого сердца. И за ними стоит нечто покрупнее, чем небольшая прибавка.

—Что?.. Э-э… Как вы догадались?

— Я уже сказал, что не случайно стал консулом.

Повисла долгая пауза.

— Вы правы, — выдохнул Эд, нарушив тишину. — Эта теория заключается не только в прибавке. Когда-то мы не смогли спасти кое-кого, и с тех пор я постоянно думал, мог ли что-нибудь изменить. Суть теории — это возможность исправить алхимию алхимией, игнорируя равноценный обмен, но не прибегая к вещам вроде философского камня.

— Уже ближе к истине, хотя, сдаётся мне, это тоже не вся истина. Впрочем, я понял, о чём вы говорите. Так чем я могу помочь?

— Признаться, я сомневался, стоит ли мне отвлекать вас от дел и… В общем, у меня несколько вопросов. Первый: мне хотелось бы узнать, известен ли вам какой-нибудь исследователь химер или результаты исследований такового?

— Химер? — удивился Дженнис. — Хм, дайте-ка подумать… Речь ведь идёт о тех, кто за пределом Аместриса?

Эдвард кивнул.

— Нет. Насколько я понимаю, вам нужны глубокие сведения, потому говорю: нет. Мне не доводилось слышать о людях, продвинувшихся в изучении химер сильно дальше общеизвестного.

— Тогда не знаете ли вы способа вернуть человека, посредством алхимии соединённого с животным, в исходное состояние?

— Сразу чувствуется искушённый когда-то алхимик. Но, увы, не знаю. Упомянутые химеры, к сожалению, действительно крайне мало изучены. Алхимики научились их создавать, но так и не научились обращать собственные же творения вспять.

— А как много вы знаете о Восточной алхимии?

— Основы, идею, механизм. В целом, не слишком много. Восточная алхимия — алхимия целебная. А в моём ремесле от неё проку мало. Потому знаком с ней только на уровне вежливой осведомлённости, но не более.

— Кстати, сильно ли отличается алхимия Креты от алхимии Аместриса?

— Разве что в деталях. За источник так же берётся энергия тектонических плит.

— А дальше на запад она может отличаться?

— Думаю, да. Тем не менее в государствах, опоясывающих Аместрис, особых различий в принципах алхимии нет, что, вероятно, связано с непопулярностью этой науки. Должное развитие она получила лишь в Аместрисе и на Востоке.

— Ясно. — Эд глубоко задумался. Ответы Дженниса его разочаровали, он-то надеялся хоть немного приподнять полог неизвестности над их с Алом теорией.

— Вижу, вы хотели услышать что-то большее, — проницательно сказал заграничный алхимик, опустив подбородок на сложенные домиком пальцы. — Я самоучка и достигнутых высот обязан сотням книг. Быть может, поэтому я не уделил должного внимания ответвлениям алхимии. Скажу вам по секрету, вы могли куда больше, чем я могу сейчас.

— Вряд ли, — скептически возразил Эд. — Я уверен, вы преувеличиваете.

— Нет-нет, это правда. Не думаю, что вы ожидали подобного от знаменитого Фредерика Дженниса, это и понятно. Знаете, Эдвард, я всегда восхищался такими людьми, как вы. Людьми, которые пользуются алхимией во благо других. Я ведь решил стать алхимиком, чтобы вылезти из нищеты, в которой захлёбывалась моя семья; да и сейчас пекусь главным образом лишь об этом. Мне стыдно. Я так и умру стыдясь, Эдвард. Стыдясь того, что сделал и не сделал. Такова моя судьба. Моя, но не ваша. Никогда не смейте сдаваться или сворачивать со своего пути. Поверьте, я повидал достаточно людей — всяких — и могу с уверенностью сказать, что те из них, кто продолжал двигаться вперёд, вопреки сомнениям и неудачам, в конечном счёте достигли своей цели. В вас заложен уникальный потенциал, Эдвард. Я верю, вы найдёте ответ.

— Если бы вера могла быть движителем мира, мы давно бы уже жили в утопии, — печально улыбнулся Эд. — А в нашем деле от веры больше вреда, чем пользы.

— Ошибаетесь. Как писал в одном из своих трудов Ван Хоэнхайм: «Навыки, вне всяких сомнений, бесценны, однако много ли может человек, не веря в них?» Полагаю, он имел в виду, что если вы не будете верить в свои силы, то даже будь у вас этих сил достаточно, всё равно ничего не выйдет.

— Хоэнхайм? Погодите, вы сказали в одном из своих трудов?

— Верно, так я и сказал. Ван Хоэнхайм, насколько мне известно, имеет около десятка работ… на разные темы. А что-то не так?

— Ничего. Не знал, что он был настолько плодовитым, — произнёс юноша.

— Прошу прощения?

— На самом деле главным поводом, заставившим меня приехать, было именно исследование Хоэнхайма. — Увидев, что Дженнис всё ещё не вполне понимает, он добавил: — Хоэнхайм — мой отец.

— Вот как? — алхимик из Креты выказал слабое удивление. Эду стало даже немного обидно, что его откровение произвело столь вялый эффект. — Но, судя по вашей реакции, вы не знакомы с научными трудами своего отца, я прав?

— Да, — медленно ответил Эдвард. — За свою карьеру государственного алхимика я много раз имел дело с всевозможными исследованиями других алхимиков, но никогда не встречал даже упоминаний о Хоэнхайме. Хотя алхимики горазды ссылаться друг на друга, когда им лень что-то описывать.

— Вы правы, — с усмешкой кивнул Дженнис. — Ну что ж, это и не удивительно — то, что вы не встречали имени своего отца. Он занимался очень многими исследованиями, но все они носили несколько… специфичный характер. Кроме того, Ван Хоэнхайм обычно любил заковыристые шифровки и вещи, осмыслить которые способны считанные единицы. Те же, кому всё-таки удавалось понять, о чём писал ваш отец, Эдвард, обычно отбрасывали его труд и старались как можно быстрее забыть, что вообще держали его в руках.

— Что же он такое исследовал? — со странным любопытством осведомился Эдвард. Он и представить не мог, что в добавок к старым у его отца в шкафу оказалось ещё несколько скелетов.

— Я имел удовольствие читать лишь одну его работу — рассмотрение процесса расщепления материи с последующим воссозданием целого из разрушенного. Достаточно интересные умозаключения, но крайне отталкивающие методы достижения. Как вы знаете, алхимия в наших странах черпает энергию из движения тектонических плит. Но этой энергии хватает лишь на то, чтобы запустить процесс трансмутации, который является необратимым. То есть вы можете что-либо создать, но не можете остановиться на середине создания. Ван Хоэнхайм считал, что для достижения большего контроля над непосредственно процессом нужно использовать некий катализатор. Он фактически во всех своих исследованиях использует катализаторы. Отсюда и вывод: он был либо слишком искушён в вопросах алхимии и познал те её аспекты, с которыми мы доселе не сталкивались, либо наоборот был слишком бездарен, чтобы овладеть в полной степени своим ремеслом без вспомогательных средств. Другие алхимики обычно склонялись к последнему.

— Но я знаю того, кто умеет останавливать процесс именно на расщеплении, — сказал Эдвард. — Он использует для этого объединённые школы алхимии Аместриса и Восточной алхимии.

— Да, я слышал о такой практике. Она возникла совсем недавно. Кажется, ею пользуется некий ишварец со шрамом на лице. Впрочем, это не важно. Исследование Хоэнхайма о расщеплении появилось много раньше того ишварца, и опирается оно только на нашу алхимию. Впрочем, помнится, был там кусок, который никто так и не смог толком расшифровать. Возможно, Хоэнхайм рассматривал и другие способы… Но мы снова отдалились от темы. Вы сказали, что именно конкретное исследование вашего отца привело вас сюда, верно?

Эдвард кивнул.

— Я нашёл его работу, озаглавленную как «Научный труд о трансмутации человека».

— Трансмутация человека, — понизив голос, повторил заграничный алхимик. Эд отвёл глаза, не в силах выдержать острый, как копьё, взгляд Дженниса. — В той работе, что я читал, он тоже вкратце рассматривал этот процесс. Но делал это как-то странно и неопределённо. Я пришёл к выводу, что он так и не смог разобраться во всех тонкостях человеческой трансмутации.

— Выходит, что всё-таки смог. И вынес это в другую пухленькую работу. Он пишет, что несмотря на всеобщий запрет трансмутации человека ввиду её невозможности, она всё же может быть осуществлена и при том вполне удачно. Хотя и весьма недёшево. Но суть не в этом. Как я уже говорил, мы с братом работаем над новой теорией в обход равноценного обмена, и нам нужны любые сведения, позволившие бы нам продвинуться в нашем собственном исследовании. И я не случайно спрашивал вас про химер. Проблема, однако, в следующем: Хоэнхайм особенно часто упоминает два термина: «Красный лев» и «Серебро». Также он говорит, что нужно возвести воедино сухое и холодное, горячее и влажное — иными словами, землю и ветер, — после чего прибавить к ним огонь для Красного льва или воду для Серебра. Огонь — символ духа, а вода — символ души. Красный лев — это философский камень, для создания которого использовался именно дух. И даже не спрашивайте, откуда я это знаю. Смысл в том, что можно себе представить, как отделить дух и использовать его как компонент. Это бесчеловечно, но осуществимо. Но как возможно использовать душу? Душа — это ведь квинтэссенция духа и тела. Сама по себе она не существует. И что вообще представляет из себя это «Серебро»?

— Серебро, — помолчав, начал Дженнис, — есть ничто иное как прямой антипод Красному льву или, как вы верно заметили, философскому камню. Но вы упустили из виду, что Красный лев — это именно что красный философский камень. Помимо поисков красного камня алхимики искали ещё и белый, которым и является то самое Серебро. И, как опять же вы верно заметили, для его создания используется энергия воды, то есть душа. Но, боюсь, что я опять не в силах вам помочь. Да и вряд ли кто-либо другой в силах. Видите ли, Эдвард, ещё в прошлом веке о создании любого философского камня не могло быть и речи. Многие пытались, многие экспериментировали, но результат был неутешителен, а порой и смертелен. Красный лев впервые удалось создать в Аместрисе, и здесь же, судя по всему, тайна его создания умрёт. Быть может, оно и к лучшему. Тем не менее сотворить Серебро до сих пор ещё так ни у кого и не вышло. И именно по той причине, что неясно, как использовать душу. Если убить человека, — давайте уж говорить начистоту, — мы уничтожим его тело, но получим дух — ключевой компонент для Красного льва. Однако использовать, так сказать, всего человека у нас тоже не выйдет, потому как душа заключена под оболочкой плоти, и так просто её не достать. Этот вопрос по сей день остаётся неразрешённым…

Тут Дженнис внезапно умолк и прикрыл глаза, рукой потирая изборождённый морщинами лоб. Складывалось ощущение, что он ушёл глубоко в себя, вовсе забыв об Эдварде и об их разговоре. Сбитый с толку, Эд молча смотрел на него, не решаясь даже пошевелиться. Наконец Дженнис сказал:

— Кажется, я понял, что может помочь нам в ответе на этот вопрос.

— Да?! — Эд привстал от охватившего его возбуждения.

— Ван Хоэнхайм часто ссылался на так называемый «Оракул Парацельса». И, думается мне, делал он это неспроста…

Глава III: Встреча

Эд удивлённо приподнял бровь. Чего-чего, но такого он от Фредерика Дженниса не ждал точно. Верить в подобные байки… Это свойственно новичкам, тем, кто только начал постигать основы алхимии; но людям, которые много лет алхимию практикуют, которые знают о её тонкостях и возможностях, просто неприемлемо говорить такие глупости. Это всё равно что уповать на Всевышнего, ничего не делая самому.

— Оракул Парацельса? — Он как бы попробовал эти слова на вкус. — Это, кажется, из разряда мистики…

— О, не стоит делать подобные выводы, основываясь лишь на бородатых слухах. Вы должны знать это как никто, — Дженнис выразительно посмотрел на Эда. — Вы могли подумать, что в моём возрасте и положении говорить о полумифических вещах странно, однако уверяю вас, Оракул существует, как существует и философский камень, как существуют и гомункулы.

— Гомункулы уже не существуют. — Кроме разве что одного. — Да и к тому же… создание камня и гомункулов в теории возможно. В отличие от создания книги, которая, если я правильно помню, способна ответить на любые вопросы алхимии.

— Понимаете, Эдвард, в нашем мире относительно всё. Что сегодня кажется невозможным, завтра может стать очевидным как день. И в глубине души вы со мной согласны. Просто вам проще принимать за действительность то, что у вас перед глазами. Это заблуждение многих людей. Но Оракул всё же есть, и его охраняют. А охранникам выгодней, чтобы все считали, будто его, Оракула, нет и в помине.

— Погодите-ка. Если Оракулу Парацельса на самом деле под силу ответить на любые вопросы алхимии, то почему охраняющие его люди сами не создали все те вещи, над которыми алхимики бьются на протяжении стольких лет? Они бы обрели всемирную славу и невообразимое богатство.

— Сложный вопрос. Скорее всего, потому что Оракул тоже нужно сначала расшифровать. А, согласно легенде, он — древнейшая алхимическая книга, дошедшая до наших дней. С тех времён не осталось почти никаких ключей к его разгадке.

— Хорошо. Допустим, Оракул — вовсе не сказка. Но раз он настолько древний, тогда как его прочитать? И другой немаловажный вопрос — как заполучить?

— Думаю, расшифровать его будет легче, чем заполучить, Эдвард, — со странным оттенком в голосе заметил Дженнис. — Потому что в отличие от его стражей я знаю, что делать с этой книгой.

— Хм… Получается, проблема только в том, чтобы его достать?

Дженнис неопределённо покачал головой, откинувшись на спинку стула.

— Это намного труднее, чем вам кажется, — наконец ответил алхимик.

***

Он шёл по тёмной безлюдной улице, влажной после недавнего дождя. Шёл быстро. Настолько быстро, насколько это позволяла его хромая нога. С пересохших губ то и дело слетали нечленораздельные ругательства, прерываемые протяжным сопением.

Наконец он нашёл нужный номер дома и, застыв на пару секунд перед дверью, зашёл внутрь.

— Эдисон! — тут же раздался раздражённый голос. — Где тебя носило? Я вытащил тебя из-за решётки не для того, чтобы суткам торчать в этой дыре и ждать!

— Прошу прощения, — хрипло произнёс Эдисон, сняв шляпу и неуверенно пригладив седые волосы. — Я спешил, как мог, но…

— Принёс? — перебил его сидящий за столом человек, неотрывно что-то писавший. Вошедшего он удостоил лишь мимолётным взглядом.

— Да. Вот. — Эдисон приблизился и протянул ему стопку бумаг, завёрнутую в холщовую ткань. — Все исследования здесь.

— Хорошо. — Отложив перо в сторону, человек быстро развернул свёрток и принялся просматривать исписанные страницы. — Да! То, что нужно! — с удовлетворением заключил он спустя какое-то время. — А я-то ведь уже начал опасаться, что ты окажешься бесполезным.

Эдисон сглотнул.

— Напрасные опасения, — заверил отставной бригадный генерал, нервно теребя в руках свою изношенную шляпу.

— Считай, что ты расплатился за освобождение.

— Значит, я могу уехать? — с надеждой спросил Эдисон.

— Уехать? — человек за столом удивлённо посмотрел на него. — Куда, позволь узнать? За твоей жалкой душонкой нет ни денег, ни совести. Кроме того, ты опасный военный преступник. Признайся, без меня долго тебе не протянуть. Не поймают солдаты, так от голода сдохнешь. Годы-то не те уже, верно?

— Я сделал всё, о чём вы просили, — стараясь сохранять спокойствие, произнёс Эдисон. — Мы квиты.

— Безусловно. Но это вовсе не означает конец нашего с тобой сотрудничества. И не нужно строить такую мину, твои эмоции выдают тебя с потрохами. Мерзкая особенность человеческого рода, эти чувства, не находишь? Если бы не они, наши действия были бы куда более рациональными, куда более… взвешенными, не затуманенными пустыми идеалами и страстями. Но люди только и делают, что стремятся обеспечить своё душевное спокойствие. Любыми способами. Зачастую они собственноручно, одним заведомо неверным решением, портят всю свою жизнь. На это жалко смотреть. Почему, скажи мне, они постоянно пытаются вернуть безвозвратно утраченное? Почему снова и снова наступают на одни и те же грабли, дают второй, третий, четвёртый шанс, надеясь на что-то, хотя знают, что допускают колоссальную ошибку? Люди — идиоты? Нельзя, конечно, исключать такого, но, думаю, дело не в этом. Дело в человеческой природе. Она изначально создала второсортный продукт, и то, что мы до сих пор существуем, — случайная удача, не более. Это цена человечности, как писал один зануда-философ, цена, которую уплачивает каждый из нас — в большей или меньшей степени. Эмоции. Чувства. Чтобы добиться успеха, надо дорого заплатить. Принести в жертву себя или других. Такой механизм должен был сохранять баланс, но он дал сбой. Последствия наших выборов всё больше и больше подводят нас к точке невозврата, к нашей гибели. Однако благодаря тебе, Эдисон, благодаря принесённым тобою результатам исследований, — он постучал указательным пальцем по стопке бумаг, — у человечества ещё есть шанс избавиться от этого изъяна. Каким бы никчёмным неудачником ты ни был, из тебя всё ещё можно извлечь пользу. Или ты не согласен? — человек вперил в него тяжёлый взгляд.

— Н-нет, разумеется, — потупившись, ответил Эдисон.

— Похоже, деменция ещё не окончательно возобладала над твоим рассудком, — усмехнулся человек за столом. — Что ж, отрадная новость. И прошу тебя, убери это глупое выражение со своего лица. Возможно, я перегнул палку, прости уж мне мою болтливость, каюсь. Но хватит лирических отступлений. Возьми конверт, — человек кивком указал на каминную полочку. — Этого хватит, чтобы добраться до Саус-Сити. Снимешь там себе какое-нибудь жильё, после чего свяжешься со мной. В конверте указано как. Мне пригодится твоя помощь по ходу моего… эксперимента, так что постарайся добраться побыстрее. Утром тебя подкинут до вокзала, а пока можешь оставаться здесь.

— Спасибо, — почти прошептал Эдисон, дрожащими руками пряча конверт в карман старенького пальто.

В голове его было пусто, а горло мёртвой хваткой душил спазм. Он изо всех сил старался сдержаться, сохранить самообладание, однако непрошеные слёзы предательски подступали к глазам. Как глупо, по-детски наивно было верить, что всё станет хорошо, что его былые ошибки останутся в прошлом, и ему выпадет шанс провести последние дни в спокойствии, подальше от политики и интриг. Но судьба распорядилась иначе. Что она уготовила ему дальше, не хотелось даже представлять. Одно он знал точно — надежда на тихую-мирную старость навсегда останется несбыточной. Он ужасно устал. Слёз было уже не сдержать.

***

Эд предполагал, глядя на карту, что дорога предстоит неблизкая, но она затянулась даже сильнее, чем он мог себе представить.

Прежде чем добраться, ему пришлось сменить ни один поезд — оказалось, что в такую глухомань прокладывать рельсы нужным не сочли, а ближайшее место, до которого поезда ходили, было в семидесяти милях отсюда. В конечном счёте, добрые люди подбросили его от вокзала до небольшой придорожной забегаловки в десяти милях от Харлена, но оставшуюся часть пути парень был вынужден проделать пешком.

Да, Харлен. Место, которое на карте днём с огнём не сыщешь. Эд о нём, вероятно, и не узнал бы никогда, если бы Дженнис не назначил здесь встречу. Он посеял внутри юноши зерно сомнения в том, что тот всегда считал прописной истиной. Всё же слова такого человека как Фредерик Дженнис трудно не принимать всерьёз, и — хоть с изрядной долей скептицизма — Эдвард согласился отправиться в это захолустье.

Дженнис сказал, что так называемый Оракул находится где-то неподалёку. Неужели он взаправду способен на все те вещи, о которых говорится в легенде? Мне с трудом в это верится. Как последний дурак гоняюсь за бабкиными сказками… Впрочем, философский камень тоже казался не более реальным. Прости, Ал, если впустую потрачу время.

Было уже поздно, когда парень наконец сдался и согласился с Дженнисом, что Оракул — не миф. Дженнис снял ему номер, а на следующее утро Эд отправился в Харлен.

— Я бесконечно рад, что вы всё-таки поверили мне, — сказал ему тогда Дженнис. — Я немедленно распоряжусь, чтобы вас встретили в местечке под названием Харлен. Оракул находится там.

— Кто встретит? — удивился Эд.

— Такие же искатели. Ведь прежде чем заполучить Оракул, до него надо ещё добраться. Я давно охочусь за ним, осталось протянуть руку и сжать пальцы. Вы буквально пришли на всё готовое. Вы — везунчик.

Оказалось, что Дженнис собрал команду из трёх человек. По его уверению, уже было известно место и разработан план, как достать Оракул.

— Долгое время у меня был свой человек среди стражей Оракула. Его стараниями сегодня у нас появился шанс заполучить Оракул себе и, возможно, предотвратить катастрофу.

— Катастрофу?

— Оракул сторожит одна секта, — ответил Дженнис. — Они считают, что наш мир… устарел. Ему нужно обновление, глоток свежего воздуха. Но перед обновлением его необходимо очистить.

— То есть как? — не понял Эд.

— Уничтожить значительную часть человеческого общества, — сухо произнёс Дженнис, — а затем восполнить образовавшийся пробел идеальными людьми. Насколько мне известно, Аместрис — лишь отправной пункт. Можете ничего не говорить, я вижу по вашему лицу, о чём вы подумали, и я придерживаюсь того же мнения. Однако их лидер отчаянно жаждет такой мир создать. И для этого ему нужен Оракул Парацельса. Благо, он пока не знает, как его расшифровать, но это вопрос времени. А время уходит. Чем скорее мы вырвем из его рук Оракул, тем будет лучше. Для всех.

— Идеальные люди… Это какие же?

Дженнис поморщился.

— Лишенные «низменных» чувств. Привязанность, сожаление, радость, грусть — всё это помехи на пути к светлому будущему. Идеальный человек должен мыслить рационально и непредвзято учитывать все окружающие факторы. Разумеется, такое невозможно, над нами всегда довлеют эмоции, и он хочет исправить этот изъян. Одержимый фанатик, — вздохнул Дженнис.

— Много я повидал, но такого… Что ж в этом человеке идеального, если его даже человеком назвать будет нельзя?

— Он объясняет это «ценой человечности». Чтобы что-то получить, нужно что-то отдать взамен.

— Закон равноценного обмена…

— Да. Многие из нас готовы отдать жизнь за другого человека? Разве что матери за своих детей да несколько самоотверженных безумцев. Для большинства людей важны лишь они сами, они никогда не поставят под удар себя ради какого-то незнакомца. Лидер секты одержим этой мыслью. Ведь все в природе защищают себе подобных, и только люди живут для себя самих. Он считает, что человечество зашло в тупик, оно уже не знает, что такое понятие человечности. И он хочет уничтожить нынешнее общество, чтобы создать новое, лучшее. Цена человечности, по его мнению, есть тот отчаянный шаг, на который он готов пойти во имя всеобщего блага. Мне, впрочем, его логика не ясна. Он противоречит сам себе. Да и вы сами заметили — людей, в которых не осталось ничего человеческого, даже людьми назвать нельзя. О какой человечности может идти речь?

Эд кивнул.

— Вот уж точно, фанатик… Боюсь представить, что он натворит, если ему удастся расшифровать Оракул. Кстати о нём. Вы сказали, что собрали команду из трёх человек.

— Верно.

— Но если их трое, плюс я, плюс вы… Кому этот Оракул достанется?

— Всем и никому одновременно, — уклончиво ответил Дженнис. — Кое-кто произведёт его криптоанализ, после чего каждый из нас узнает то, что ему нужно. Сама же книга останется в надёжном месте, чтобы никто иной не мог её заполучить.

— Но если Оракул на самом деле ответит…

— Общество не готово к такому резкому скачку. Надо понимать, Эдвард, что есть люди, которые ищут ответы на безответные в современных реалиях вопросы. Лишь немногим из них такой ответ узнать можно. Это те, кто действует во благо всех, кто более человечен, чем прочие. Их единицы. Вы входите в их число, и вы получите ответ.

— А насколько вы уверены в своих людях? Они вообще знают о том, что Оракул не будет в их распоряжении?

— Нет, — после непродолжительного молчания произнёс Дженнис. — И знать не должны. Вы меня поняли, Эдвард? В алхимии искушён лишь один из них, двое других — обычные люди. Полагаю, они подписались на всё это ради возможных денег… Мне была необходима их помощь. Но не считайте меня лжецом, я расплачусь с ними в полном соответствии со сложностью предстоящей миссии. Я тоже действую во имя всеобщего блага. Оракулом должен владеть один человек. Надёжный. Тот, кто никогда не применит заключённые в книгу знания и не расскажет о них.

— И кто это? — недоверчиво осведомился парень.

— Единственный, пожалуй, уцелевший потомок великого королевства Ксеркс.

Странно, на самом деле. Такое откровение. Информация ведь далеко не для всех ушей. Да и в узком кругу её не каждому расскажешь. А тут все карты вниз крапом. Почему он мне так доверился? Я, может, и заработал себе известность, но это не повод, чтобы посвящать меня в подробности с первых минут знакомства, тем более, ставить в первые ряды. Мутная история. Чувствую, вляпаться я могу по самые ноздри. Слишком много всего… подозрительного. Он не называет имён, не говорит конкретно, нанял нескольких людей, но при этом обманывает их. Я и сам могу остаться ни с чем. Но какой у меня выбор? Если я не найду ответа на наш с Алом вопрос… Кстати, как вообще Дженнис мог угадать, что я встречусь с ним? Каким бы он ни был проницательным, на такое он точно не способен — это уже экстрасенсорика какая-то, а не проницательность. Ладно, будь что будет. Я слишком далеко зашёл, чтобы теперь поворачивать обратно.

Эдвард добирался сюда три дня. И последний этап пути был самым сложным. Он забрал уйму сил и времени; десять миль пешком по гористой дороге — испытание приличное.

На узких улочках уже зажглись газовые фонари — не в пример центральному региону, где давным-давно освещение было электрическим. Невзрачная череда старых деревянных домов, самыми высокими среди которых были редкие пятиэтажки, и пустынные мостовые создавали настолько удручающее впечатление, что желание как можно скорее покинуть это место возникало само собой.

Эд так устал, что даже мысли в голове ворочались со скрипом. Чемодан неприятно оттягивал руку, а слабая освещённость подобия тротуара, из-за которой он спотыкался на каждом шагу, страшно выбешивала. Кроме того, он понятия не имел, в какой стороне гостиница, и перспектива полуночничать в незнакомом безлюдном городе всё сильнее тревожила его.

Выбившись из сил, он устало опустился на обшарпанную лавочку под голым, тонким, как копьё, деревом чуть поодаль дороги, вытянул ноги и шумно выдохнул. После целого дня, проведённого на своих двоих, эти короткие минуты передышки были пьяняще сладостными, как первый в жизни глоток вина, и казалось, будто ничему на свете не заставить его подняться.

Веяло осенью.

Тяжёлые облака, с раннего утра заволокшие небосклон, наконец-то расступились, но в бесконечно далёкой вышине не было ни одной звезды.

Эд широко зевнул и усилием воли заставил себя встать. Он так вымотался, что с удовольствием рухнул бы прямо здесь, посреди пыльной пустынной улицы, но нужно идти. Остался последний рывок.

Хорошо, что Ал меня не видит, — думал Эдвард, как неупокоенный дух влачась по разбитой мостовой. — Я так ослаб, что перед самим собой стыдно.

Он свернул в проулок. Сюда почти не доставал фонарный свет, и темнота липла к стенам домов, тротуару, ржавому забору и мусорным бакам на другом конце проулка. Эду было всё равно. Единственное, чего ему сейчас хотелось, — просто лечь спать.

И удача ему улыбнулась. Из полумрака вынырнула большая жёлтая вывеска, на которой незатейливо значилось: «Постоялый двор у Арла. Наши цены самые низкие».

Вопреки ожиданиям, Эд отреагировал на этот подарок судьбы никак. Только чемодан в руке, казалось, прибавил в весе. Толкнув массивную дверь, он попал словно в другой мир, резко контрастировавший с тем, что снаружи. Здесь было светло и уютно.

— Вы как раз вовремя! — воскликнул приземистый человек, не без труда вылезая из-за администраторской стойки. — У нас осталась одна свободная комната. Будто специально для вас.

Он так сверкал серебряными коронками на своих зубах, что Эд невольно задумался, не разойдётся ли его рот. Впрочем, улыбка эта была столь же искренней, сколь заядлый игрок — бережливый.

— Буду очень признателен, — пробормотал парень. — Особенно если мы побыстрее уладим все формальности.

— Конечно-конечно. Желание клиента — закон. Всего три минуты, и номер с тёплой мягкой постелью в вашем полном распоряжении. Будьте добры, подпишите здесь и здесь, — хозяин поочерёдно подсунул Эду несколько листов бумаги, испещрённых мелким витиеватым текстом. — Благодарю. Вижу, вы измотаны дорогой. Заплатите завтра, пока что этих бумаг будет достаточно.

— Спасибо.

— Ужинать будете? Я могу попросить повара разогреть…

— Нет, — Эдвард сказал это резче, чем намеревался. — Просто покажите, где кровать.

— Как скажете. Прошу за мной. — Хозяин засеменил куда-то одному ему известным маршрутом, сверкая лысиной в неверном свете светильников. — Должно быть, вы долго добирались. Все, когда попадают в наш городок впервые, выглядят так же. Хотя бывают иногда и исключения, если, конечно, учитывать, что гости у нас появляются довольно-таки редко. Так вот…

Эд скрипнул зубами. Бессмысленная болтовня хозяина, которого, исходя из названия заведения, звали Арлом, порядком раздражала. Его счастье, что Эдвард был слишком утомлён для беседы по душам.

— …на днях в наше захолустье пожаловала целая процессия. Ух, и подняли же они шумихи! А вот, кстати, и ваша комната. Милости прошу, — он отворил дверь с деревянной табличкой «№9». — Если есть какие-нибудь вопросы, прошу, задавайте.

— Завтра, — с трудом ворочая языком, отозвался Эд. — Всё завтра. Разве что… Мне надо встретиться кое с кем. Проблема в том, что я не знаю этих людей лично, мне только известно, что они остановились у вас. Недавно. Их должно быть трое.

— Ну, у меня действительно недавно остановилась одна троица. Возможно, это они. Я спрошу их утром и передам вам.

— Спасибо.

— Приятного отдыха.

Арл ещё раз улыбнулся своей елейной улыбкой, после чего дверь за ним бесшумной затворилась.

Оставшись наедине с собой, Эдвард благоговейно выпустил из рук чемодан, кое-как стянул ботинки и плюхнулся на кровать, не думая ни о чём, кроме сладостно манящего к себе забытья. Сон себя ждать не заставил.

День наступил пасмурный и холодный. Не такой холодный, как в горах Бриггса, — уж там-то люди знают, что такое холод, — но достаточно, чтобы начать плотнее кутаться в шарфы и воротники. Ночью ветер сменил направление, мгновенно опустив столбик термометра градусов на семь, и от вчерашней августовской погодки не осталось и следа.

Однако в гостинице было тепло. Комната, в которой Эд провёл ночь, несмотря на недостаток пространства, удивляла своей чистотой и комфортабельностью: кровать была мягкой, большое окно, обрамлённое застиранными шторами, пропускало много света и выходило на мостовую. Рядом с дверью стоял массивный самодельный шкаф, формой своей напоминавший гроб и резко выделяющийся из остальной обстановки комнаты. Пожалуй, это была единственная деталь, которая портила общую картину. И всё же хорошо чувствовалось, что о гостинице заботятся.

За времена путешествий парню не раз доводилось останавливаться в местах, где мебель разваливалась от малейшего прикосновения к ней, а в иных — и вовсе отсутствовала. Владельцы таких ночлежек наживались на безальтернативности выбора, посему обеспечивать комфорт постояльцев нужным не считали. И после такого опыта Эд испытывал некую симпатию к Арлу за его отношение к своему делу.

Эдвард проспал до двух часов пополудни. И проснулся главным образом от того, что ужасно захотел есть — за прошедший день у него не было ни крошки во рту. Потягиваясь, он медленно встал, надел башмаки, предпринял слабую попытку разгладить помявшуюся во сне одежду и вышел из комнаты. Однако привычный размашистый шаг сыграл с ним злую шутку: не рассчитав свободное пространство, он чуть не врезался в стену напротив, расстояние до которой оказалось не больше пары футов. Выругавшись, юноша закрыл дверь и отправился вниз, наградив стену уничижительным взглядом. Стена, впрочем, на этот знак внимания не отреагировала и продолжила подпирать потолок дальше.

Какая здесь, должно быть, выстраивается очередь, когда постояльцы расходятся по номерам, — открытая дверь чуть ли не полностью перегораживала проход.

Вестибюль был убран в бежевом цвете, на голых стенах из шершавого на ощупь камня красовались несколько картин, а в центре стояла античная скульптура, лишённая по каким-то причинам головы. Эд не знал, где хозяин достал весь этот антиквариат, но абсолютно не сомневался, что вкуса у него нет вовсе.

Так или иначе, людей здесь оказалось раз-два и обчёлся: опуская портье за стойкой, всего два человека, что-то тихо обсуждавших в сторонке и не обращавших на происходящее вокруг никакого внимания. Арл самозабвенно копался в кипе бумаг, параллельно щёлкая костяшками счётов; его окружающая действительность тоже заботила слабо.

— Здравствуйте, — подойдя ближе, произнёс Эд.

— О, с добрым утром! — воскликнул Арл, оторвавшись от работы. — Вернее, с добрым днём. Вы, должно быть, голодны, я прав? Я попросил оставить вам немного с завтрака. Прикажете подать?

— Не откажусь, — глотая слюну, сказал Эд. Он сейчас слона бы проглотил в один присест, живот сводило от голода.

— Пожалуйте сюда, — Арл поманил за собой в соседнюю комнату, служившую столовой.

Расправившись с поданным блюдом, которое составляли уже остывшие варёные сосиски, пюре, поджаренные тосты и апельсиновый сок, парень спросил у хозяина о троице, с которой ему предстояло встретиться.

— Не сказал бы, что они образец дружелюбия, — произнёс Арл, наморщив лоб, — но коротким ответом меня всё же удостоили. У них действительно назначена здесь встреча. Правда, они куда-то спешили и не сказали, когда возвратятся. Но из собственных наблюдений могу сказать, что где-то после шести вечера.

— Вот как. Что ж, спасибо.

— Всегда рад помочь, — отозвался Арл. — Кстати, с вас три тысячи цензов за номер и ещё сто пятьдесят цензов за завтрак.

Эд поперхнулся.

— Кхм, что-то дорого, — произнёс он.

— Так и времена нынче какие, — тут же ответил хозяин. Похоже, ответ у него был припасён уже давно. — Да и сами посмотрите, в каком состоянии наш городок — едва концы с концами сводим. На счету каждый ценз.

Почти три с половиной, выходит? Расплатиться-то я, конечно, смогу, вот только обратно на что добираться? Плюс, кто знает, для чего ещё могут понадобиться деньги?

— А может сбросите тысячу? — спросил парень. — Сорить деньгами я сейчас, так скажем, не в состоянии.

— Вы сами вчера подписали договор на проживание и договор на обслуживание, — сухо произнёс Арл, от его недавней учтивости и следа не осталось. — Я в соответствии с ними предоставил вам комнату и горячую пищу, извольте оплатить услуги.

— Да это же грабёж чистой воды! Даже в гостиницах Централа цены гуманнее.

— Но мы не в Централе.

— Тогда, может, хотя бы пятьсот цензов скинете?

— Нет, — твёрдо произнёс хозяин. — Тут вам не рынок, чтобы торговаться, а приличное заведение.

Эдвард глубоко вздохнул.

— Ладно. Тогда, будьте любезны, дайте мне ваш список расценок.

Арл бросил на него недовольный взгляд, мол, развёл тут, видите ли, не пойми что, затем извлёк из кипы бумаг на своём столе немного помятый листок и протянул его Эду.

Бегло просмотрев его, парень сначала подумал, что это шутка, потому как машинные буквы и цифры напоминали какую-то разновидность военного шифра, однако Арл хранил угрюмую невозмутимость.

— Это что? — уточнил Эд.

— Предоставляемые услуги и цены.

— Цены я вижу, а что означают эти вот письмена, те, что напротив цен? — он указал пальцем на длинные последовательности букв и цифр.

— Код предоставляемых услуг, — всё так же невозмутимо отвечал Арл.

— В таком случае, будьте любезны ещё раз, дайте мне заодно список ваших услуг с расшифровкой.

Хозяин скривился.

— Сейчас, — буркнул он.

Ну да, что и требовалось доказать, — подумал Эд, прочитав нормальный перечень услуг постоялого двора «У Арла».

— Тут сказано, что три тысячи стоит трёхсуточное проживание в вашей гостинице. Я же не провёл здесь и суток. А вот, кстати, и мой случай. Одна ночь восемьсот цензов… Ах да, ещё сотня за еду.

— Сто пятьдесят! — резко поправил Арл.

— Ага. Всего выходит девятьсот пятьдесят цензов. Хотя я бы повременил с оплатой — мне ещё встреча предстоит. Короче, вечером я либо расплачусь с вами, либо задержусь ещё на одну ночку. Но если вам станет легче, я могу расплатиться сейчас.

— Не надо, — проворчал хозяин гостиницы.

Следующие несколько часов Эдвард провёл в ожидании встречи с «агентами» Дженниса. Через окно он наблюдал за прохожими, как мыши юркавшими туда-сюда по разбитым улочкам. При свете солнца отчётливо проступала нищета городка: многие дома были кособоки, штукатурка на них давно потрескалась, а крыши, наверняка, протекали. Здесь не было машин, да и лошадей тоже увидеть доводилось нечасто — все тяжести люди таскали на себе.

Город, надо думать, строился под определённые нужды, вот только ни железной дороги, ни заводов здесь нет, значит, добыча угля, руды или иных ископаемых, скорее всего, отпадает. Но как ещё объяснить надобность его постройки в столь гористой и отдалённой от основного региона местности?

Возможно, тут ведётся какая-то научная деятельность, — размышлял Эд. — Многое тогда бы встало на места. Хотя уединённость города может означать, что исследования спонсируются правительством или вовсе нелегальны, но лучше бы я ошибался. Последнее вмешательство в подобные дела не привело ни к чему хорошему.

Арл сказал, что люди Дженниса вернутся не раньше шести, а сейчас едва пошёл четвёртый час. Чтобы скоротать время, Эд начал листать потрёпанную книжку, которую обнаружил на журнальном столике в вестибюле. Его чрезвычайно заинтересовало её название: «Путь в никуда, или цена человечности» за авторством некоего К. Лефрера, кем бы он ни был. Страницы этой книжонки были сальными и пожелтевшими, явно зачитанными, а предложения смахивали на бессвязный бред иностранца, который перебирал все известные ему слова на чужом языке. Ни объективной точки зрения, ни фактов, сплошь безумные фантазии. И лишь одна вещь интересовала Эдварда больше, чем имя человека, допустившего сей опус в печать, — откуда эта книга вообще здесь взялась?

Ближе к середине автор стал поднимать вопросы алхимии, ссылаясь то на эликсир бессмертия, то на особенности трансмутации материи. О самих же алхимиках он при этом отзывался не слишком лестно; по его мнению, они были причастны чуть ли не ко всем бедам этого мира, и главное, что до́лжно сделать человечеству, чтобы подняться на следующую ступень, — искоренить эту «лженауку». «Алхимики, — писал он, — это нарыв на теле нашего общества. Они высокомерны, тщеславны и спесивы, потому как считают, что раз в их руках сосредоточена огромная сила, им дозволено больше, чем простым смертным. Уверяю вас, они глубоко заблуждаются. Они такие же люди, как и мы с вами. И им нужно напомнить об этом. Наше государство прогнило именно из-за алхимиков, которые заполонили все верхние эшелоны власти. Мне противно, что фюрер потакает им. И это потакание наводит меня на скорбные мысли…»

— Вас не учили, что брать чужие вещи без спросу нельзя? — раздался недовольный голос. Эдвард поднял глаза от книги и увидел над собой престарелого мужчину с довольно-таки безобразным лицом.

— Прошу прощения, — произнёс Эд, закрывая книгу. — Она лежала на столе и…

— И вы решили, что она ничейная. Я так и подумал.

Человек выхватил книгу из рук Эда и с видом антикварщика бережно спрятал её в набедренную сумку. Парень только пожал плечами.

— Вовсе нет. Просто проявил любопытство.

— Любопытство надо контролировать. Детский сад, в самом деле!

— Разве что ваше поведение, — фыркнул Эд.

— Моё?! — незнакомец опешил. — Да вы хоть представляете, сколько стоит эта книга?! Это редчайший экземпляр и…

— И крайне глупый, согласен. Большего сборника чуши я ещё не читал.

— Прискорбно, что вы не понимаете, сколь необъятный полёт мысли вложен в эту книгу, — сказал человек, понизив голос. — Уважаемый Калеб Лефрер по праву считается выдающимся и заслуженным человеком в высших кругах. Каждое его слово пропитано глубочайшим смыслом, а его слог…

— Как жаль, что я мыслю слишком приземлённо и не понимаю этого его «необъятного полёта мысли», — Эдвард глянул на часы. Прошло около часа.

— Да что может понять человек, который собственные действия контролировать не может, я уж молчу про нормы приличия! Цена человечности, молодой человек, цена человечности. Лефрер пытается донести до таких как вы, что ни одна вещь в этом мире не делается просто так. Любое ваше действие будет иметь последствия. Чтобы наше общество существовало, нужно идти на определённые жертвы…

— И какова же цена человечности? — кисло осведомился Эдвард. — В геноциде алхимиков, к которому автор в открытую призывает? Или, возможно, в жёстком подавлении эмоций, чтобы они не туманили рассудок? Вы сами-то понимаете, что там написано?

— Довольно! Я не желаю разговаривать с человеком, не видящим дальше своего носа, — мужчина демонстративно развернулся и, продолжая ворчать под нос возмущения, ушёл восвояси.

Да уж… Страшно становится, когда у автора такого бреда есть столь преданные поклонники… Погодите-ка. Это имя... Калеб Лефрер. Именно его мне называл Дженнис, рассказывая про секту фанатиков, что охраняет Оракул. Вот чёрт. Не к добру это всё, чувствую, не к добру.

Оставшийся час парень просто сидел, погрузившись в довольно мрачные мысли, и терпеливо ждал, когда, в конце концов, настанет время встречи с таинственными агентами Дженниса.

— Эдвард Элрик? — подошедший человек был долговязым и небритым. Его довольно высокий голос плохо вязался с внешним видом.

Эд кивнул.

— Портье сказал, что ты, наконец, приехал. Пошли. Мы и так уже потеряли кучу времени, пока тебя ждали.

— Добрался настолько быстро, насколько это было возможным, — ответил Эдвард, поднимаясь на ноги.

— Не важно. Иди за мной.

Они направились к лестнице на второй этаж, прошли до конца коридора и остановились напротив полуоткрытой двери.

— Сейчас я представлю тебя остальным, затем изложу план действий. Так что ушами не хлопай. И надеюсь, ты хорошо выспался, — приступаем сегодня ночью.

Эд не нашёлся с ответом, потому просто кивнул.

— Вот и славно, — долговязый распахнул дверь и подтолкнул парня вперёд.

Номер мало отличался от того, в котором ночевал Эд, разве что не было гробообразного шкафа и окно скрывалось за плотно задёрнутыми шторами. Четыре светильника в закопчённых плафонах разгоняли царящий в комнате сумрак, блики их пламени забавно переливались на складках бежевых штор.

— Тот самый Эдвард Элрик, уважаемые компаньоны. Прошу любить и жаловать, — объявил долговязый.

— Явился, — проворчал бородатый мужик, расположившийся на полу с толстым рюкзаком на коленях. — И чего Дженнису приспичило ещё кого-то присылать? Троих уже по самое горло хватало.

— Дженнис иного мнения, — сухо ответил долговязый, подойдя к столу. — А мы всего лишь исполнители, так что не задавай глупых вопросов. Итак, — он разложил потрёпанную карту местности. — Прежде чем начнём, как и обещал, знакомство. Тот ворчун — Пейн. В углу с книжкой сидит Адда. Она приехала за день до тебя. Меня зовут Селвин. Отлично, формальности улажены. Теперь к делу. Рассказываю для новоприбывших, что мы будем делать.

Он проговорил всё это скороговоркой, и Эд успел лишь мельком оглядеть лица присутствующих, однако готов был поклясться, что девушка по имени Адда посмотрела на него с каким-то странным интересом. Селвин между тем подозвал всех к себе, после чего принялся излагать план, для весу подкрепляя слова тычками в карту.

— Мы здесь. Наша цель — здесь. Дорога туда извилистая и довольно опасная, через горы, есть вероятность оползней. На базу мы, конечно, просто так тоже не попадём. Периметр надёжно охраняется, пять дозорных вышек, в вооружении полно огнестрела. Иными словами…

— Соваться в парадную дверь равносильно самоубийству, — закончил Пейн.

— Да. Однако проникнуть туда можно и иначе. На базу ведут три подземных хода, так называемые «норы».

— Погодите, погодите, — проговорил Эдвард. — Вы сказали «базу»?

— Не просто базу, там целый хренов комплекс, — ответил Пейн.

— Сто с гаком тысяч квадратных ярдов, — отозвался Селвин. —Так вот, войти в эти норы можно здесь, здесь и здесь, — он указал в случайные места на карте, что мгновенно всё прояснило. — Лучше всего вот тут, подальше от дозорных вышек. Ход выведет нас в подвальные помещения, отведённые под лаборатории, оттуда поднимемся наверх, к хранилищу, где должен быть Оракул.

— Должен быть? — спросил Пейн. — Дженнис уверял, что всё уже определено. А ну как окажется, что в том хранилище никакого Оракула нет, что тогда? Дженнис говорил…

— Дженнис нанял тебя в качестве охранника, — проговорил Селвин, вперив в бородатого взгляд тёмных глаз. — Пока твой час не настал, отдыхай и помалкивай. Я тут мозг операции, поэтому…

— А обратно выбираться будем тем же путём? — вмешался Эдвард, заметив, как побелели крепко сжатые кулаки Пейна.

— По обстоятельствам. В идеале — да. На всякий случай я предусмотрел несколько альтернативных способов, однако ни один из них не является безопасным…

— Как и сама затея выкрасть Оракул, — впервые за всё время подала голос девушка. Адда, кажется. — Так не всё ли равно, каким путём мы оттуда будем выходить. Пойдём самым коротким.

— Тебя, если не ошибаюсь, тоже наняли в качестве охранника?

— Охранника? — хмыкнул Пейн. — Где это слыхано, чтоб баба с оружием управлялась? Только в россказнях трактирных завсегдатаев.

Интересно, что бы он сказал, если бы встретил Лизу Хоукай? — подумал Эд.

— Я специализируюсь не на оружии, это крайне топорный метод, — холодно ответила девушка. — Я алхимик.

— Алхимик? — удивился Селвин. — Я думал, что Дженнис прислал сюда парня с этой целью, — он посмотрел на Эдварда.

— Парнишка перестал быть алхимиком несколько лет назад, — сказала почему-то Адда, хотя Эд и сам собирался это сделать. И ему не понравилось пренебрежение в её словах.

— Как это «перестал»? — не понял Пейн. — Такое вообще бывает?

— Бывает и не такое, — произнёс Эд, опередив уже открывшую рот девушку. — А на какой алхимии вы специализируетесь, если не секрет? — спросил он её.

— На огненной.

Эд поднял брови.

— На огненной?

— Именно. Что тебя так удивило?

— Да нет, ничего. Просто я всегда думал, что секрет огненной алхимии известен всего нескольким людям. И вы в их число не входите.

— Стало быть, ты заблуждался, — безразлично отозвалась Адда. — И кончай уже выкать, терпеть не могу официоза. Что до алхимии, огонь привлекал меня с самого детства, и начав постигать алхимию, я совершенно твёрдо знала, какой стихией хочу владеть. И к чему скрывать, овладела я ею весьма и весьма недурно.

— Занимательные подробности, но давайте пока что опустим их, — взял слово Селвин. — Поскольку разработчиком и излагателем плана являюсь я, то слушать мы сейчас тоже будем меня. Обратно пойдём так же, как пришли. И пусть только кто-нибудь попробуем свернуть туда, где «короче».

— Не помню, чтобы Дженнис назначал тебя тут главенствовать, — протянул Пейн, шмыгнув носом-картошкой. — План он, видишь ли, разработал. Почём нам знать, что сведенья надёжные, и почему мы вообще должны тебя слушать, гений тактики?

— Хм, наверное, потому… — Селвин сделал вид, будто задумался. — Потому, что внутри комплекса ориентируюсь только я. И под прикрытием, рискуя своей шкурой, работал там я. Так что не сомневайся, сведенья надёжные… Что ж, надеюсь, твои крошечные мозги уже сложили эти факты воедино и пришли к выводу, что без меня у этой операции нет ни шанса.

— Но назад-то мы можем и без тебя вернуться, — угрожающе проговорил Пейн.

— Я бы не был так уверен на твоём месте, — равнодушно отозвался Селвин. — Ты никогда не был внутри и не знаешь, как устроена тамошняя система безопасности. А она, поверь мне, устроена весьма хитро. Иначе такой артефакт как Оракул Парацельса там бы не хранился. Доступно объясняю?

Ответа не последовало.

— Значит будем считать, что мы достигли консенсуса. Как и планировалось, выдвигаемся сегодня ночью. Надо ещё будет проверить запасы провизии и расплатиться с этим скрягой, Арлом. Что-то мне подсказывает, обдерёт он нас по полной…

— Три тысячи за ночь? — уточнил Эд.

— Да. Занятные расценки, верно?

— Крайне занятные, я бы сказал, — парень криво улыбнулся. — Знаете что? Я думаю, Арл предоставит нам порядочную скидку…

Глава IV: Сон

Они покинули Харлен глубоко за полночь. Шли быстро и безмолвно. Когда последние кособокие дома и жёлтая городская засветка совсем скрылись из виду, немного сбавили шаг — горная тропа была коварной, она вилась вдоль обрыва и изобиловала ухабами, а из-за чёрных туч почти не пробивался лунный свет. В довесок Селвин категорически запретил включать фонари, сославшись на то, что их могут увидеть, потому приходилось дважды думать, прежде чем куда-то ставить ногу. Вот только кто нас будет высматривать в горах посреди ночи? — спрашивал себя Эд, безнадёжно спотыкаясь в кромешной тьме.

К утру устроили привал, расположившись полукругом на мшистом уступе, изборождённом глубокими морщинами — должно быть, когда-то здесь бежала вода. Эд уселся на свой чемодан, размял уставшие руки. Его чемодан изначально был не сказать чтобы лёгким, а после сумбурного знакомства в гостинице потяжелел ещё килограмма на три — ему пришлось тащить консервы и жестяную посуду, так как в рюкзаки новых знакомых всё это уже не влезало. При этом совершенно справедливо возникал вопрос, как же они готовились к вылазке, если у них не хватало места для провианта? И, что более интересно, чем были набиты их баулы?

— Думаю, мы отошли достаточно, — сказал Селвин и отхлебнул из фляги. — Слежки вроде не было, так что пока всё идёт хорошо.

— Пока хорошо, — пропыхтел Пейн, стараясь отдышаться. Такие переходы были не для его грузного тела. — Я не удивлюсь, что за то время… которое мы там проторчали… каждый хренов житель этого хре́нового городишки… запомнил нас в лицо… И уже слил всю информацию сектантам… Голову отдам, они следили за нами день и ночь.

— Не преувеличивай. Едва ли весь Харлен повязан с сектантами, — Селвин вздохнул и плотнее закутался в шерстяной шарф, после чего вернул фляжку в недра рюкзака. — Но шпики там есть… Надеюсь, нам удалось покинуть город незамеченными.

— Надеешься, говоришь? Знаешь, что скажу я? Хреновый ты «мозг операции». Или ты действительно думаешь, что город случайно оказался так близко к обиталищу этих фанатиков?

­­­— Поверь, за год работы под прикрытием среди этих фанатиков я вынюхал всё, что только можно было. Местные с ними никак не связаны. Если кто информацию и сливал, то это засланцы самих же сектантов. Именно их я и боялся, когда мы покидали Харлен, но уж никак не местных.

— Ну-ну, посмотрим. Коль придём в западню, мне будет приятно осознавать, что перед смертью я был прав, чтоб тебя!

— Хреновый тогда из тебя наёмник, извини уж, что прибегнул к твоим эпитетам.

— Чему?

— Ничему. Собеседник из тебя тоже хреновый.

— Ты за языком-то последи, «мозг» недоделанный, я ведь с тобой…

Эдвард слушал вполуха, перебранки между этими двумя уже не вызывали у него ничего, кроме раздражения. Его внимание больше привлекала девушка, заявившая, что она-де — огненный алхимик. Что-то казалось в ней странным, не укладывающимся в единое целое. Она не хвастала болтливостью — высказывалась только по делу и максимально жёстко, обычно даже Пейн не отваживался ей возразить. Но в то же время выглядела отстранённой, и единственным, что выражало её лицо, было безразличие. Эдвард едва ли мог представить, каким она видит мир и о чём думает. Где она выучилась огненной алхимии? Для чего ей Оракул? Эти вопросы не давали Эдварду покоя, потому он краем глаза присматривал за ней. Впрочем, пару раз и на себе ловил её изучающий взгляд…

Вскоре стоянку свернули и продолжили путь, дальше в горы. Со слов Селвина, оплот сектантов находился в половине дня пути от города, но дорога туда вела крутая и опасная. Дело усугубляла погода, не задавшаяся с самого начала; в лицо бил пронизывающий северный ветер, да и тучи угрожающе сгущались, изредка посверкивали молнии. Если разразится буря, беды не миновать. На такой узкой тропке укрыться негде, а из-за ливня может случиться оползень, и тогда уже точно конец путешествию.

— Всё-таки стоило переждать, — сказал Пейн, силясь перекрыть голосом очередной порыв ветра. Замызганный грязью плащ хлестал его по икрам.

— Сам же сказал, что мы слишком долго проторчали в Харлене, — ответил Селвин.

— Захлопнись! Говорить-то говорил, вот только грозу я в расчёт не брал. Мы же околеем, если пойдёт ливень! И без того жуткая холодрыга в этих горах.

— Уже поздно поворачивать, — произнёс Селвин.

Вдруг Пейн оступился, из-под его сапога фонтаном брызнули мелкие камешки, сам он с трудом удержался на ногах.

— Паскудство! — прорычал здоровяк. — Чуть ногу не подвернул. Не дай бог я узнаю, что была другая дорога, не дай бог…

— И что ты сделаешь? — ехидно ухмыльнулся Селвин. — Другая дорога, конечно, есть. Грунтовая. Ведёт прямиком к комплексу. Через все кордоны. Мы могли бы пойти по ней, но я подумал, это было бы… небезопасно. Помимо неё, — продолжал он, войдя во вкус, — существует ещё ряд подземных ответвлений, которые выводят куда-то за горы и служат, скорее всего, для снабжения комплекса всем необходимым. Пройти по ним, пожалуй, и вовсе невозможно, потому что вход находится с другой стороны гор. Но справедливости ради забывать о них не стоит. На этом известные мне способы добраться туда исчерпываются, однако если нам удастся заполучить самые полные планы комплекса, то я, наверняка, найду ещё парочку путей…

— Да угомонись уже, — не выдержал Пейн. — Я понял.

— Правда? — удивился Селвин.

— Кроме одного — откуда тогда взялась эта тропа? Раз у них есть подземные дороги, на кой им сдался перевал?

— Не знаю. Может быть, эта дорога существовала ещё до того, как построили сам комплекс.

— Тогда каким надо быть идиотом, чтобы оставить её? Взорвать — да и дело с концом. Только лишний раз обезопасили бы себя.

— Как доберёмся, задашь вопрос лично их главарю, Калебу Лефре́ру — так, кажется, его зовут.

Ветер не утихал, пронизывая путников до костей и лишь изредка давая передышку. Будь ветер живым, можно было бы подумать, что он играет с ними — налетит, ослабнет, а затем с интересом наблюдает за реакцией, как сорванец-мальчишка, мучающий муравьёв. Извилистая тропа то круто брала вверх, то снова спускалась; местами она была столь широка, что без труда уместился бы целый экипаж с телегой, а местами — приходилось идти по одному, прижавшись к отвесной скале.

В одном из таких узких переходов их и настиг дождь.

Всё случилось быстро. Как из пушки зарядил гром, хлынул ливень. Перевал окутала густая мгла. С трудом разбирая дорогу, Эд вдруг почувствовал, как земля начинает ускользать из-под ног. Сердце ёкнуло. Секунда, и поток размытой земли унёс бы его в хищно оскалившуюся пропасть, не успей он ухватиться за толстый корень, выпирающий из расщелины. Это-то и спасло ему жизнь.

— Держись, парень! — крикнул Пейн.

Легко… сказать, — подумал Эд, тщетно пытаясь нащупать ногами опору. Оставалось надеяться, что корень выдержит его вес достаточно долго.

— Где-то была верёвка, — бормотал Селвин, лихорадочно роясь в рюкзаке.

Пейн беспомощно осматривал голые скалы. Неподалёку торчало одинокое деревце, но оно переломилось бы, привяжи к нему верёвку. А сами они пацана не вытянут, слишком скользко — скорее вместе с ним полетят с уступа. Тут его взгляд наткнулся на Адду. Девушка стояла на краю обрыва, её лицо было до дрожи невозмутимым.

Что она творит?

Только эта мысль мелькнула в голове, как девушка сделала резкое движение руками, словно стряхивая с ладони насекомое, затем ущелье озарила оранжевая вспышка, и из скалы друг за другом стали появляться своеобразные ступени из чистого металла.

Эдвард не заставил ждать. Он выпустил из онемевших пальцев корень и спрыгнул на металлическую поверхность, едва не потеряв равновесие. От твёрдой земли его отделяли лишь четыре «ступени», но расстояние между ними было приличное. Чуть оступиться, не рассчитать силу прыжка, и он сорвётся. В довесок ко всему металл под дождём ужасно скользил.

Соберись! — приказал Эд сам себе. — Пару лет назад я назвал бы это разминкой.

Помедлив ещё мгновение, он прыгнул. Потом ещё и ещё. Осталась последняя, и он на земле. Глубокий вдох. Прыжок. Прорезиненные подошвы истошно скрипнули, отрываясь от металла. Время замедлилось. Исчезли звуки. Он будто завис в воздухе, крупные капли дождя пролетали мимо, оставляя в воздухе едва различимый след. Вдруг ноги упёрлись во что-то твёрдое, вода снова хлынула неразличимым потоком, над скалами пронёсся гром.

Тяжело дыша, он упёрся руками в колени, голова шла кругом.

— Быстро соображаешь, — произнесла Адда, заматывая ладонь лоскутом ткани. — Армия лишилась ценного кадра.

— Молодец, пацан, — Селвин похлопал его по плечу. — И ты тоже, — сказал он девушке. — Не знаю, что бы мы делали, если…

— Я бы предпочла где-нибудь укрыться, — равнодушно перебила его Адда.

— Это где же? — проскрипел Пейн, даже ветру не удалось скрыть его ядовитый сарказм. — Может вон под тем тощим деревцем?!

— Она права, — сказал Селвин, кое-как запихивая обратно в рюкзак раскиданные в суматохе вещи. — Дальше есть лачуга. За мной. Скорее.

Дождь, казалось, усиливался с каждой минутой, холодные капли, словно розги, хлестали по лицам спешащих со всех ног путников, небо было жёлтым от молний. Картина под стать ночному кошмару. Оскальзываясь на каменистой земле, они добрались до лачуги, о которой говорил Селвин.

Дом стоял под выступом меж двух вековых сосен и выглядел давно заброшенным, — в иной ситуации Эд не рискнул бы в него зайти. Однако сейчас выбирать не приходилось, и путники без лишних церемоний ввалились внутрь.

Дверь оказалась не заперта, и чуть не слетела с ржавых петель, когда Пейн распахнул её. В тёмной комнате повсюду валялись полусгнившие от сырости обломки мебели, скрипучий дощатый пол покрывал толстый слой пыли, углы заросли паутиной, в щелях свистел ветер. Стоял запах плесени.

— Крыша тоже течёт, — вздохнул Селвин, критически осматривая выступающие из мрака стропила. — Даром, что домик под уступом, иначе тут можно было бы плавать.

— Не внушает мне доверия этот твой домик, — бросил Пейн. — Того и гляди развалится от порыва ветра.

— Можешь переждать бурю снаружи, — безразлично отозвался Селвин, после чего извлёк со дна рюкзака фонари и раздал остальным. — Где-то здесь есть вход в погреб, надо его найти. Возможно, в нём остались заготовки дров.

— Сырые ж, — снова возмутился Пейн. — Что мы с ними делать будем?

— Ну, у нас же есть специалист по огненной алхимии, — Селвин посмотрел на Адду, которая брезгливо светила на особенно большую паутину в дальнем углу комнаты. — Подсобишь с огоньком?

Девушка кивнула и отвела луч фонаря от паутины.

— Ищите заодно что-нибудь поглубже, поставим под течи.

Спустя полчаса в каменной печи трещал огонь, а к барабанящему по стёклам дождю присоединились падающие в вёдра капли. Компания расположилась вокруг печки, развесив промокшую насквозь одежду под потолком и подставив к пламени озябшие руки.

Этот дом, как позже объяснил Селвин, некогда служил чем-то вроде сторожки, когда ещё лабораторный комплекс строился. Здесь жило три человека, в задачу которых входила охрана территории и разведка. Впоследствии надобность в них отпала, но дом так и не снесли. Даже мебель осталась нетронутой.

Чтобы быстрее согреться, четвёрка обернулась в найденные средь прочего хлама простыни, однако всё равно стучала зубами. Пейн шумно чихнул, и точно поддержав его, за окнами пронёсся раскат грома.

— А, чёрт! У меня зуб на зуб не попадает, — возмутился он.

— Вскипячу воду, — произнесла Адда.

— Хочешь распить кипяток? — хмыкнул Пейн.

— Нет, кое-что получше. Благо, мой мешочек с травами не промок.

— Ты о чём вообще?

— Приготовлю чай. Из чертополоха.

Эд поднял на неё глаза.

— С тимьяном и брусничным листом? — спросил он.

— Да, — улыбнулась Адда.

— Что ещё за варево? — брезгливо уточнил Пейн.

— Помогает согреться, — ответил Эд, резонно решив, что смысла объяснять этому увальню свойства получаемого «варева» нет.

— Так бы стразу и сказали, — проворчал Пейн.

Вскоре всё было готово. Адда бросила в кипящую воду ингредиенты, щепотку чего-то синеватого и, — как показалось Эду, — поколебавшись, добавила несколько капель из чёрного флакончика, после чего велела дать отвару настояться минут десять.

— Какой-то странный вкус, — произнёс Пейн, отхлебнув из жестяной кружки.

— У трав всегда вкус специфичный, — равнодушно сказала Адда, неспешно потягивая свою порцию. — Зато они быстро дают эффект.

Эдвард знал это зелье. Отвар из чертополоха. Согревает, понижает чувствительность к холоду, отличное мочегонное… Считается, что изготовление подобного рода эликсиров было основополагающим в древней алхимии, затем процесс извлечения полезных свойств из различных ингредиентов всё усложнялся, придумали перегонные кубы и реторты, после нашли способ взаимодействовать с био- и электромагнитными полями планеты. Самым новым было использование энергии движения тектонических плит, открытым и преимущественно используемым только в Аместрисе. Так или иначе, но пережитки древнейшей алхимии канули в забвение ввиду своей ненужности и трудоёмкости. Именно потому Эда так и удивило, что этим ещё кто-то занимается. Сам он никогда де́ла с подобным не имел, лишь знал о полезных свойствах некоторых трав — учитель в своё время заставила братьев вызубрить ботанику от корки до корки.

— Кстати, — он вдруг вспомнил об оранжевой вспышке и металлических ступенях из скалы, — что это была за алхимия, там, на перевале? Явно не огненная.

— Обычная трансмутация, ничего более, — лениво ответила Адда.

— Что-то не припомню, чтобы обычная трансмутация давала оранжевый отблеск. Кроме того, те ступени ведь были из чистейшего железа. Чтобы их создать, потребовалось бы не меньше полусотни железных слитков…

— К чему клонишь?

— На моей памяти лишь один предмет позволял пренебрегать равноценным обменом…

Адда загадочно улыбнулась, и от этой улыбки Эду стало не по себе.

— Если ты намекаешь на философский камень, то это не он. — Девушка подняла правую руку, и на тонком пальце сверкнуло серебряное кольцо с замысловатой гравировкой. — Маленькое жульничество. Немного крови, — она показала другую, перевязанную руку, — и алхимический усилитель. Железо, содержащееся всего в нескольких каплях крови, заменяет целую гору слитков. К величайшему сожалению, официально такие усилители запрещены…

— Потому что нарушают закон равноценного обмена, — с неприязнью докончил Эд. — И их запрет совершенно оправдан.

— Заладил ты со своим равноценным обменом, — вздохнула Адда. — Не окажись у меня этой штуки, ты сорвался бы в пропасть. Нет чтоб поблагодарить, а он обвиняет.

Эдварду не нравился её нарочито обиженный тон. И её взгляд. Холодный, пронизывающий, взгляд того, кто не остановится ни перед чем.

— От вашей зауми меня в сон потянуло, — скрежетнул Пейн и демонстративно зевнул. — Думаю, вздремнуть не помешает. Всё равно пока за окном беснуется стихия далеко мы не уйдём.

— И то верно, — согласился Селвин.

Он лежал посреди дымящихся камней, солнце стояло в зените и жарко припекало макушку, ни дуновения ветерка, ни малейшего облачка на бесконечно синем небе.

Странно, ему казалось, он только что был где-то далеко, в лачуге под скрючившейся скалой... Привиделось, что ли? Кстати, а где он сейчас?

Эд приподнял голову, тут же поморщившись от пронзительной боли. Проведя рукой по мокрому лбу, он заставил себя встать — тело ныло, а в глазах мелькали тёмные пятна. Почему он лежал? Вокруг был лишь плотный горький дым, лениво вздымающийся над землёй, он обволакивал Эдварда, затруднял дыхание. Эд двинулся вперёд, чувствуя, как где-то внутри поднимается необъяснимый страх. Он всё ускорял шаг, пока не бросился бежать, поддавшись какому-то паническому позыву. Он не разбирал дороги, ему было всё равно, лишь бы вырваться из этой режущей глаза дымовой завесы. Ноги словно сами несли его отсюда, он их почти не чувствовал; тяжесть и боль исчезли без следа, их сменила странная лёгкость, как если бы он парил над землёй. Вдруг подул ветер, унося прочь дым и принося желанную свежесть. Но то, что открылось глазам Эдварда, выбило почву из-под его ног. Всё поплыло. Он упал на колени, закрыв лицо руками, отказываясь верить увиденному. Это не могло быть правдой!

До боли зажмурившись, он отнял от лица руки, надеясь, что это жара играет с ним злую шутку и на самом деле всё не так. Но картина не изменилась. Теперь было ясно, откуда поднимался дым, было ясно, почему так тихо. Перед Эдвардом лежал в руинах огромный город, тянувшийся на много миль окрест. А у подножий разрушенных зданий грудами высились обгоревшие тела — им не было счёта.

Эдвард посмотрел вниз и увидел осколки такого знакомого доспеха, искарёженные, точно разорванные гигантскими когтями. На одном из осколков виднелась полустёртая кровавая печать, которую он сам поставил много лет назад. Чуть поодаль, вытянув перед собой руки, будто в отчаянной попытке защититься от чего-то, прислонился к обвалившейся стене Хоэнхайм, кожа его была обугленной, лицо изуродовано и окровавлено, мутные глаза навеки замерли, обратив взор к небу. А за ним, выглядывая из-под вывески «Автоброня Рокбеллов», виднелись сжимающие гаечный ключ тонкие пальцы.

Из груди вырвался беззвучный крик. Ему казалось, что сердце перестало биться, что солнце не греет, и мир в одночасье утратил все краски. Все, кроме трёх: белой, чёрной и красной... Эдвард впивался пальцами в волосы, как рыба открывая и закрывая рот. По щекам катились слёзы, но он не замечал их, он ничего более не замечал. Его разрывали изнутри невыносимая боль, отчаяние, ужас... Безумие.

— Ты последний житель этой изначально обречённой страны, — раздался над ним властный голос, — и сейчас тоже станешь частью меня.

Чья-то холодная рука сжала его горло, но он ничего не почувствовал — ни страха, ни гнева. Ему было всё равно. Жизнь утратила всякий смысл, так какая разница, что будет с ним? Потом что-то лопнуло; тело пронзили тысячи ледяных игл; кто-то прошептал на ухо: «Прощай, Стальной алхимик»; солнце в вышине взорвалось, и перед глазами предстала бездна, затягивающая в своё завихряющееся пространство. А потом стало темно.

Эд подскочил, лихорадочно хватая ртом воздух. С него градом катился пот. Первые несколько мгновений он смотрел на сонные обеспокоенные лица своих компаньонов, не понимая, что происходит, и только когда осознал, что ему приснился кошмарный сон, тяжело опустился на лежак и перевёл дух.

— Ты в норме? — спросил Селвин.

— Да, — хрипло ответил Эд. — Простите, что разбудил.

— Всё равно самое время вставать, — зевая во весь рот, отозвался Пейн. — Сколько мы проспали?

— Шесть часов, — сказала Адда. Она, судя по всему, уже давно была на ногах. — Сейчас восемь вечера.

— Будить нас, я погляжу, ты не спешила, — произнёс Селвин.

— А смысл? Мне надо было поразмыслить, вы бы только мешали. Да и разве не лучше проникнуть в хранилище глубокой ночью?

— Ты ведь помнишь, кто мозг операции? — устало спросил Селвин.

Адда развела руками.

— Отсюда до базы два часа ходу, — принялся разъяснять он, — потом по тоннелям. А после всего этого ещё и бежать вприпрыжку, чтобы не схватили. Хорошо хоть дождь закончился.

— Не бузи, «мозг», — проворчал Пейн. — Спросонья голова от тебя болит.

Ветер стих. Излив всю свою ярость до последней капли, улеглась и буря, небо освободилось от оков грозовых туч, и необычайно близкие звёзды ярко сияли, серебря вековечные горы.

Подкрепив силы консервами с хлебными лепёшками и остатками чертополохового чая, они снова двинулись в путь. От бывшей сторожки дорога шла более-менее ровная и широкая, потому до входа в «нору» добрались быстро и без происшествий, что, безусловно, радовало Эда — предыдущего раза ему хватило с лихвой.

Местность здесь была не такой лысой — на склонах сквозь сумрак проступали очертания травы и кустов, а кое-где даже виднелись тощие деревья. Похоже, гора здесь плавно начинала переходить в равнину, и ниже растительности должно было быть ещё больше. Но это значило так же и то, что оплот сектантов тоже где-то неподалёку.

Жестом велев остановиться, Селвин подошёл к склону и секунд двадцать вглядывался в темноту, после чего, заприметив, видимо, нужное место, сделал несколько шагов в сторону, вытащил из своего рюкзака фонарик и складную лопату.

— Подержи-ка, — велел он Пейну, протягивая ему фонарь.

Узкий луч электрического фонаря коснулся сырой земли, но ничего особенного Эд не увидел, только островки травы да серость камня.

Такие фонари даже в Централе раздобыть не просто. Похоже, Дженнис не жалел ни сил, ни денег на эту вылазку.

Селвин пошерудил лопатой по земле, раздался глухой лязг — лопата на что-то наткнулась. Спустя минуту наслойка из земли была благополучно убрана, и компании открылась металлическая дверь, под углом входящая в гору.

— А она не заперта? — спросил Пейн, с недоверием поглядывая на находку.

— Нет, — произнёс Селвин, — входы в «норы» не закрывают, чтобы не затруднять перемещения сотрудников комплекса. Они часто пользуются этими проходами.

— То-то я смотрю, она уже травой заросла.

Селвин только пожал плечами. Он демонстративно схватился одной рукой за ручку, смотрите мол, как она легко откроется, и потянул на себя. Дверь не шелохнулась. Это, похоже, поставило его в тупик. Он схватился обеими руками, снова потянул, однако дверь по-прежнему оставалась закрытой.

— Что-то не так? — с наигранным волнением осведомилась Адда. — Может, петли заржавели от слишком частого пользования?

— Скорее «сотрудники» забыли, что дверь захлопывается, — усмехнулся Пейн.

— Злорадствуете? Действительно, чего ещё можно ждать от таких бестолковых компаньонов, как вы? Дженнису, сдаётся мне, вообще не из чего было выбирать, раз он обратился к вам.

— Желчью не подавись, — произнесла девушка, сделав несколько шагов навстречу. — Отойди-ка, «мозг операции». Давай, давай, не мешайся.

Она подняла руки, вновь вспыхнул красноватый свет, а через мгновение в двери зияла аккуратная дыра, приветливо маня внутрь.

— Прошу, господа. Вход открыт.

Вниз вели бетонные ступени, затем лаз превращался в довольно широкий тоннель, тут двое майоров Армстронгов поместилось бы плечом к плечу. Селвин вытащил из рюкзака ещё несколько фонарей и раздал остальным.

— Нора номер пять, — припомнил он, освещая тусклым лучом земляные стены. — Здесь самые новые подпорки.

— А в какую нам сторону? — поинтересовался Эд, когда луч его фонаря растворился во мраке сначала с правой, а затем и с левой стороны коридора.

— Туда, — Селвин махнул направо и первым пошёл в темноту.

Стены источали холод, тоннель тянулся и тянулся вперёд, жадно поглощая лучи фонарей, земля под ногами местами была неровной, и в темноте кто-нибудь то и дело спотыкался.

Спустя некоторое время они набрели на широкую площадку, где коридор начинал ветвиться. Указателей никаких не было, да они, впрочем, и не требовались — ведущий всех Селвин, похоже, прекрасно помнил, куда нужно идти. Повезло нам, — размышлял про себя Эд. — По незнанию в этом лабиринте можно блуждать, пока ласты не склеятся.

После сегодняшнего сна он чувствовал себя подавленным и разбитым. Казалось бы, чего тут такого? Приснился кошмар, с кем не бывает? Однако было в том кошмаре нечто такое, что заставляло всё внутри сжиматься. Что-то зловещее. Однажды Эд его уже видел — вскоре после того, как вернулся с Алом в Ризенбург. Тогда, правда, этому нашлось логичное объяснение: всё-таки пережить то, что довелось пережить ему, многих бы просто сломило, он ещё легко отделался. Но почему этот кошмар приснился теперь?

Вспомнилось прошлое, только и всего, — твердил внутренний голос, словно уговаривая разум воспринимать это наваждение не иначе как ночной бред, вызванный утомлением и стрессом. Однако облегчения это почему-то не приносило. С каких пор ты стал таким суеверным, а, Эд? Стареешь, что ли? Скоро будешь что твои бабки на задворках через плечо на каждый чих плевать? Интересно, а смогу ли я рассчитывать на пенсию, если обрисую ситуацию?

Он вымученно улыбнулся своим мыслям и повернул в крайний левый коридор, покорно следуя за новообретёнными товарищами, шагавшими в выбранном Селвином направлении.

— Помнится, тут направо, — сказал Селвин, когда они достигли очередной развилки. Как показалось Эду, немного неуверенно.

Пейн посмотрел в противоположном направлении.

— А может, налево?

­­­­­­­— Налево мы сворачивали в прошлый раз. Теперь самое время свернуть направо, это логично.

— И что в этом логичного? Эти тоннели строили не для того, чтобы запутывать людей, а чтобы соединить важные места. Логично как раз делать коридор незамороченным.

— Вздор, — отмахнулся Селвин. — Не сомневаюсь, они учитывали вероятность незваных визитёров.

— А что случится, если мы пойдём не по верному тоннелю? — спросил Эд, устав слушать идиотские препирательства компаньонов.

— Вероятно, попадём в другое место, — ответил Селвин. — Мы всё-таки не в катакомбах. А в стратегически важном объекте, предназначенном для быстрого перемещения между ключевыми позициями.

— Сумничал? А теперь пошли, — и Пейн без лишних церемоний свернул налево.

— Стой! Нам не туда! Да стой же, кому говорят!

Кому говорят, впрочем, никто так и не узнал, потому что никто Селвина и не слушал. Пейн целеустремлённо топал себе вперёд, Адде, судя по всему, было без разницы, а Эд не стал противиться мнению большинства. Сейчас ему меньше всего хотелось тратить время и силы на длинные споры, от которых всё равно никакого толку. В итоге Селвину осталось плестись в конце, недовольно надув губы.

Так прошёл где-то час. Или два. В окружении этих чёрных стен Эд окончательно потерял счёт времени, тьма давила на него — казалось, стоит лишь шагнуть за грань желтоватых лучей их фонариков, как тут же бесследно растворишься в непроглядном мраке и никогда больше не выйдешь на свет. В замкнутом пространстве темнота становится осязаемой, она будто бы обретает форму, превращается в живое существо. Однажды ему уже доводилось это чувствовать — в тоннелях под Бриггсом; да, там было так же.

Но здесь же не может жить никакой гомункул, так ведь? — с усмешкой спрашивал он сам себя.

Вдруг впереди замаячил красный уголёк. По мере приближения он становился больше, и вскоре стало понятно, что это лампа аварийного освещения, установленная над массивной металлической дверью округлой формы.

— Что же это? — проговорил Пейн. Хоть его лица Эд и не видел, он не сомневался, что тот улыбается. — А он говорит направо, помнится ему там что-то. Ну и где бы мы сейчас были, послушайся тебя? Благодаря мне мы сэкономили вагон времени…

— Если бы мы свернули направо, то, наверняка, оказались бы точно перед такой же дверью, — холодно перебила его Адда. — Мы точно пришли туда? — Она вопросительно посмотрела на Селвина.

— Похоже, что туда, — нехотя ответил тот. Ему явно не очень нравилось, что Пейн оказался прав. — Под лампой вон висит табличка с литерой «Л». Это означает, что за дверью находятся лаборатории… и камеры для подопытных. Именно отсюда я и планировал проникнуть в комплекс.

— Камеры для… подопытных? — переспросил Эд.

— Тюрьма, — подтвердил Селвин. — Старайся не смотреть по сторонам, этого лучше не видеть. Наша задача как можно быстрее подняться на уровень с жилыми помещениями и попасть оттуда в хранилище.

— Надеюсь ты хорошо знаешь, куда идти, а не как в тоннеле, — съязвил Пейн.

— Не волнуйся, — Селвин протиснулся вперёд, — не заплутаем. — Он взялся за вентиль по центру двери, тот свободно поддался. — Гасите фонари.

Внутри коридор немного расширялся, а в сплошной стене по обе стороны появились металлические двери с небольшими отверстиями на уровне глаз. Рядом с каждой дверью висела табличка, на которой значился порядковый номер и странная комбинация букв. Света здесь было не много — большинство светильников не горели за ненадобностью, — но его было достаточно, чтобы различать написанное. Сорок девять, AQS, — заметил про себя Эдвард, глянув на одну из табличек. — Ну и о чём это должно говорить?

Достигнув конца коридора, они увидели грузовой лифт и бетонную лестницу, ведущую наверх. Ступени её были узкими и приходилось внимательно смотреть под ноги, чтобы не навернуться и не превратить восхождение в боулинг. Как назло, именно здесь света было меньше всего. Но лестница оказалась не слишком длинной и через три пролёта они достигли следующего этажа.

— Нам нужно подняться ещё на один ярус, — шёпотом произнёс Селвин. — А лестница находится на другом конце этого. Идём.

По сравнению с предыдущим уровнем тут было довольно шумно. Из-за некоторых дверей доносился приглушённый гул, как если бы там без устали работали какие-то механизмы, иногда — Эд готов был поклясться — среди этого механического грохота удавалось различить человеческие голоса.

Они свернули направо, затем налево, миновали новый коридор с пронумерованными дверьми и вышли к точно такой же лестнице, от которой двинулись пять минут назад. Единственным её отличием от предыдущей было лишь отсутствие рядом лифта.

— Мы почти на месте, — констатировал Селвин.

— Поехали бы на лифте, не пришлось бы столько петлять, — проворчал Пейн.

— Так безопаснее.

— Да тут ни души, — возразил Пейн. — Тем более за этим гулом нас никто бы не услышал.

— Поэтому-то мозг тут я.

Бросив на него выразительный взгляд, Селвин начал подъём, следом за ним Адда, потом Пейн и Эд. Парень постоянно оборачивался, ему всё время чудилось, будто за ними следят, а каждый удар сердца был подобен удару в колокол. Наконец они добрались до последнего пролёта и, толкнув разделительную решётку, вышли в просторное светлое помещение, идеально подошедшее бы для проведения какого-нибудь банкета, его заполняли длинные столы с белыми скатертями и множество стульев. Больше здесь не было ничего: ни цветов, ни картин, ни даже окон — лишь несколько больших, но незамысловатых люстр над головами бросали холодный белый свет на строгие белые же стены.

— Столовая, — Селвин огляделся по сторонам. — Всегда ненавидел это место. Нам сюда.

Он повёл их к деревянной арке на другом конце зала, как вдруг послышались многочисленные шаги. Они эхом отскакивали от стен, из-за чего становилось невозможным понять, откуда они исходят.

— Назад! — позвал Пейн, но было уже поздно.

Отовсюду в зал хлынули дюжины три людей в чёрных масках и респираторах, скрывающих лица. Они мгновенно окружили незваных гостей, отсекая малейший шанс к бегству. Западня…

— Ну и почему это произошло? — надтреснутым голосом спросил Пейн.

— Пригнитесь! — Адда взмахнула руками, раздался треск и свист, над головами полыхнуло багровое пламя.

Неукротимые языки огня вмиг разнеслись по всему залу, кто-то завопил, сквозь гул пламени прорвались громкие ругательства. Девушка взмахнула ещё раз. Из красного облака молний с воем вырвался новый огненный вихрь. Воздух наполнился запахом горелой плоти. Глаза застлал чёрный дым.

Эд перестал понимать, что происходит. Вокруг кружило багровое пламя, обжигая кожу, люди метались, катались по полу, кричали так, что по телу бежали мурашки. Что делать? Ждать, пока ненасытный огонь пожрёт всё, что только сможет? Он и представить не мог, что Адда способна на подобное. Сколько жизней она уже забрала? Но не сделай она этого, убили бы их… И почему всё это так похоже на его сон? Тот же запах, выворачивающий наизнанку, то же чувство необъяснимого страха…

Вдруг о ногу Эда что-то ударилось. Сквозь разъедающий глаза дым, парень с трудом различил, как, отскочив от его ботинка, по плитке медленно катится маленький грязно-жёлтый цилиндр.

Граната!..

В следующую секунду из цилиндра с шипением вырвалось облако газа. Эд почти сразу понял, что именно это было, но он уже сделал вдох. Он почувствовал во рту сладковатый привкус, ядовитые пары мгновенно наполнили лёгкие, отравляя организм, затормаживая сердце и нервную систему. Ещё несколько секунд Эд стоял на подкашивающихся ногах, видя, как развеивается огонь, а его компаньоны падают один за другим, затем сознание погасло, и он без чувств повалился на пол.

Глава V: Тысячи глаз

Темнота. Голова раскалывается. Хреново. Очень хреново.

Эд повернулся на бок и его вырвало. Тело было ватным, малейшее движение отдавалось неприятным покалыванием и вызывало новый приступ тошноты. Его пробил озноб. Он некоторое время лежал неподвижно, едва дыша, пока рвотные позывы не прекратились, а органы чувств не перестали сходить с ума. Тогда он медленно повернулся на спину, глубоко вдохнул. Постепенно начинали проясняться мысли. Эд осознал, что лежит на холодном полу, здоровую ногу — ниже икры — что-то до боли крепко сжимало. Проморгавшись, он увидел над собой чёрный бетонный потолок, подпираемый голыми бетонными же стенами. Похоже, он в камере…

Собравшись с силами, Эдвард сел. Он по-прежнему чувствовал себя неважно. Догадка тем не менее оказалась верна, он находился в маленькой камере с металлической дверью, через узкое оконце которой в помещение проникал тоненький лучик света.

Что случилось? Кажется, это был хлороформ… Слишком много…

Он дёрнул ногой, однако что-то удерживало её, лязгнул металл.

Дьявол! Почему я прикован? Где остальные?

Вскоре он почувствовал, как разум заволакивает туманом, а на тело навалилась убийственная усталость, его опять потянуло в сон. Эд пытался сопротивляться, но безуспешно — сказывались последствия отравления. В конечном счёте он снова отключился.

Когда Эдвард в следующий раз пришёл в себя, над ним, словно дерево над ущельем, нависал человек в мешковатом балахоне и внимательно осматривал его лицо.

— Он в порядке, — заключил человек. — Судя по анализу крови и желтизне глазных яблок, небольшой токсический шок. Скоро пройдёт. Ему повезло больше, чем кое-кому из его дружков.

— Я же просил не увлекаться, — недовольно произнёс новый голос откуда-то сбоку. Эд не видел говорившего. — Как же мне надоели эти безмозглые фанатики.

— Тише, — предостерёг человек в балахоне. — Вы ведь не хотите, чтобы они усомнились в вас?

В ответ раздался свистящий вздох.

— Ну что, он подойдёт?

— Думаю, да. Сердце стабильно, восприятие, — человек в балахоне снова посмотрел Эду в глаза, — в норме. Он нас прекрасно слышит и понимает. Должен перенести хорошо.

— Тогда готовьте его и тащите в девятую лабораторию. Я буду ждать там.

Дверь скрипнула, наполнив камеру слепящим после полумрака светом. Кто-то шаркая вышел, затем кто-то вошёл, и Эд почувствовал, как его хватают под мышки и поднимают на ноги.

— Сними замок, — негромко распорядился человек в балахоне, после чего раздался щелчок, и ногу Эдварда пронзило болью. Видимо, его лицо перекосилось, потому что человек сказал: — Что, больно? Щас пройдёт, это кровоток восстанавливается. В девятую его. — Последние слова предназначались не ему.

Эд не сопротивлялся. Его куда-то тащили по длинным мрачным коридорам, в голове было пусто, как в опорожнённом кувшине, а перед глазами плыло. Он снова почувствовал, как подступает к горлу тошнота. Потом всё поглотил мрак.

Эд! Эд, вставай, сколько можно дрыхнуть? Вставай, кому говорю!

Он судорожно вдохнул и открыл глаза. Всё вокруг слепило белизной. Резко пахло формалином. Было холодно. Над ним нависала замысловатая конструкция, к которой на шарнирах крепились две яркие лампы и круглое зеркало, отражавшее помещение. Эдвард лежал на металлическом столе. Его голову, руки и ноги фиксировали тугие жгуты, на обнажённой груди висели многочисленные датчики, а к ладоням были прицеплены клеммы.

— Как хорошо, что ты пришёл в себя, Эдвард Элрик, — прозвучал скрипучий мужской голос справа от него. В зеркале отразились сутулые плечи, покрытые мятым больничным халатом, и чёрные спутанные волосы. — Знаменитый государственный алхимик… Я уж подумывал тебя будить… Рад, бесконечно рад с тобой познакомиться. Ты не представляешь, как я ждал этого!

Эд молчал. Мысли в голове едва ворочались, он с трудом осознавал, где находится.

— Несмотря на юный возраст, ты заслуженно считался настоящим гением среди алхимиков… пока не утратил свои выдающиеся способности, — продолжал мужчина в халате. — Нелегко, наверное, пришлось в шкуре обычного человека? Да, Эдвард Элрик? Ответь же!

Он подошёл вплотную к столу, и Эд смог как следует разглядеть его изнурённое лицо с ввалившимися скулами.

— Молчишь? Нечего сказать, когда тебя видят насквозь, верно? Но я тебя понимаю. Очень хорошо понимаю. Зачем говорить, когда всё понятно без слов. Ты абсолютно прав. Люди, которые не видят столь очевидной истины и тратятся на пустые слова, подчас слишком тупы, чтобы можно было считать их равными. Куда им до замыслов гениев! Поэтому они осуждают их и гонят из своего прогнившего мирка тупоголовых амёб, лишь бы чувствовать себя венцом эволюции и не видеть тех, кто умнее их самих. Я тоже долго был таким, тоже осуждал гениев, клял алхимиков за то, что те возомнили себя создателями всего сущего. Но времена меняются. Я прозрел и понял, что люди и не заслуживают к себе иного отношения. И тогда я задался вопросом: почему Эдвард Элрик отказался от алхимии? У него было всё, а он просто так взял и отрёкся от этого. Почему? После долгих раздумий я понял, что Эдварда Элрика что-то вынудило так поступить. Возможно, окружающее его общество тоже прогнило, и, устав от этого, он скинул с себя бремя знания. Ведь когда нога гниёт, её отсекают, чтобы спасти остальной организм. Так поступил и Эдвард Элрик. Однако он совершил ошибку: организм — это не он, организм — это общество. А организм отсечь нельзя. Но его можно попробовать вылечить, и я знаю, как это сделать! Ты мог бы оказать мне неоценимую помощь. Вместе мы бы создали идеальных людей! И идеальный мир!..

— Кое-кто уже пытался… изменить мир, — сквозь зубы произнёс Эдвард, с трудом выдавливая слова из пересохшего горла. — Знаешь… что с ним стало?

— Тот, кого ты имеешь в виду, не был человеком и не мог понять, что значит идеальным мир, — небрежно отмахнулся мужчина. — А мы с тобой — можем. Если сегодня всё пройдёт удачно, это будет доказательством моей правоты.

— Кто ты такой?

— Моя недалёкая мамаша назвала меня Калебом, а потом оставила гнить в детском доме. Но я вырвался оттуда. И теперь я стал тем, кто подарит тебе второй шанс, а потом начнёт новую эпоху Возрождения!

Он нажал кнопку на установленном рядом пульте, и через секунду Эд ощутил, как от клемм по всему телу начинает стремительно расползаться странное тепло. Вскоре ему стало так жарко, что с него в три ручья покатился пот. Тогда Калеб нажал что-то ещё, раздался низкий гул, как если бы заработал огромный компрессор, затем оглушительный треск, Эда с силой рвануло вверх, и если бы не жгуты, удерживающие руки-ноги, его подбросило бы на несколько футов. Через мгновение нервы вытянулись в струну — тело пронзило такой болью, что из глотки вырвался дикий вопль. Короткая передышка. Треск. Удар. Грудь словно горела изнутри. Треск. Удар. Сил кричать больше не было, дыхание стало прерывистым. Запахло палёной плотью.

— Да! Отлично! — восклицал Калеб, точно ребёнок хлопая в ладоши от удовольствия. — Сердечные ритмы зашкаливают. Ты на пределе. Настало время для следующего этапа. — Он потянул за рычаг, чтобы стол, на котором лежал Эд, принял вертикальное положение. — К сожалению, невозможно открыть запечатанные Врата алхимика. Но я нашёл способ открыть новые Врата! Для этого нам всего лишь понадобится ещё один алхимик.

Эд поднял глаза и увидел, как напротив на точно таком же столе лежит девочка-подросток так же, как и он, с обнажённой грудью и опутанная проводами. Она была без сознания.

— Эту гадкую особу я ловил целых два года. И вот наконец она попалась. У неё огромный потенциал, думаю, под стать тебе. Ну что, готов?

Не дожидаясь ответа, он повернул тумблер, активировав устрашающего вида механизм, переплетённый множеством проводов и трубок. Круглые набалдашники на двух больших излучателях начали накаливаться, светясь всё ярче и ярче. Один излучатель был направлен на Эда, второй — на девочку. Эд почувствовал, как по телу вновь разливается тепло. Калеб одел ему на голову некое подобие шлема, к которому приладил два толстых провода, затем что-то щёлкнуло, и в девочку из излучателя ударила ярко-красная молния, а Эд понял, что опять теряет сознание. Последним, что он увидел, была чрезвычайно довольная физиономия Калеба и его безумные глаза, отливающие красным цветом.

***

— Ну вот, готово, — удовлетворённо произнесла Уинри, тыльной стороной ладони утирая со лба пот. — Модель SH08* полностью откалибрована и готова к полноценной работе!

— Спасибо огромное! — светясь радостью, поблагодарил клиент, господин Джордан, после чего сжал и разжал металлические пальцы новой руки, как бы подтверждая слова девушки. — Вы, как всегда, непревзойдённы!

— Да ладно вам, я просто делаю свою работу, — смутилась Уинри. Впрочем, она не могла не признать, что ей понравилось.

— Если бы все так делали свою работу, мы бы жили в утопии, — рассмеялся мужчина, не переставая любоваться своей автобронёй, которую она поставила взамен старой, покорёженной телегой. — Теперь-то можно снова встать в строй! А то после той аварии я что корове пятая нога был. Чем мне вас отблагодарить?

— Ничего не нужно, — замотала головой девушка. — Вы уже оплатили новый протез, большего и не надо.

— Деньги, — фыркнул клиент, — деньги — это плата только за материалы; оценивать ими ваш невероятный труд было бы верхом кощунства. Так что же я могу сделать для вас?

— Правда, ничего не нужно!

— Нет, так не пойдёт… А знаете что, есть у меня одна мысль. Не могли бы вы завтра подойти на рыночную площадь?

— Вообще-то… — замялась Уинри. — У меня дел вагон, но часик выделить я, пожалуй, могла бы...

— Вот и славно! Тогда приходите после полудня, я вас там найду. И даже не думайте отнекиваться!

— Ну хорошо, — немного сбитой с толку и порядком смущённой, Уинри оставалось только согласиться.

— Вот и славно! — повторил господин Джордан.

На следующий день Уинри, как и просил господин Джордан, пришла на рыночную площадь, где уже вовсю кипела торговля. Солнце стояло высоко, небо было кристально чистым, да и снега порядком намело за прошедшие выходные. Эд и Ал, должно быть, очень этому обрадовались бы. Девушке, признаться, казалось странным, что господин Джордан не назначил более конкретное место встречи — в конце концов, рыночная площадь в Ризенбурге была отнюдь не маленькой: ежегодный фестиваль овец, столь популярный у местных жителей, неспроста проходил именно здесь. Однако опасения оказались напрасными. Не прошло и пяти минут, как её окликнул зычный голос, разом перекрыв гомон суетящихся вокруг торговцев:

— Уинри! Я безумно рад, что вы всё-таки пришли!

— Мы же договорились, — ответила девушка, неловко поглядывая на косящихся в их сторону людей.

— Идёмте. Я хочу вам кое-чего показать, — господин Джордан добродушно улыбнулся и поманил за собой.

Они потопали мимо цветастых палаток, хозяева которых расхваливали красовавшиеся на прилавках товары, тут было всё: и одежда, и обувь, и всевозможные пряности, и бакалея, и ещё сотни всякого толка вещей. Каждый, кто приходил сюда с тугим кошельком, уходил как правило обобранным до нитки, зато закупившись так, что на весь последующий год хватит. Ярмарка шла уже вторую неделю, и народу было значительно меньше, чем в первые дни после открытия, но даже несмотря на это временами приходилось протискиваться сквозь толпы зевак, пожирающих взглядами что-нибудь эдакое на прилавке.

Вскоре они пересекли торговый ряд и очутились у двухэтажного домика, который, судя по идеально ровным доскам, выкрашенным в бежевый цвет, возвели здесь совсем недавно. Господин Джордан подошёл к двери и, покопавшись в карманах в поисках ключа, снял тяжёлый замок.

— Входи, — весело сказал он.

Внутри оказалось довольно тесно из-за громадных коробок и ящиков, плотно приставленных друг к другу в несколько рядов. Стоял лёгкий запах машинного масла и металла. Оглянувшись на господина Джордана, она увидела, как тот достал с полки у двери небольшой свёрток. Мужчина вручил его ей и отошёл в сторону.

Свёрток оказался увесистым, фунтов так девять, а ткань шершавой, домотканой. Развернув его, Уинри ахнула. Она держала в руках ничто иное как универсальный полуавтоматический ключ-корректор для тонкой настройки автопротезов с восьмью положениями фиксирующего набалдашника, возможностью смазывать подшипники без снятия каркаса и набором узкопрофильных насадок для облегчения и ускорения обслуживания. Эту вещь выпустили в свет всего в пяти экземплярах, каждый из которых стоил безумное количество денег. Настоящая находка для уважающего себя механика.

— Бери себе, — сказал господин Джордан. — Мы с сыном собрались открыть в Ризенбурге магазинчик инструментов и запчастей. Этот ключ мне в качестве эксклюзива предоставил мой хороший знакомый с прежнего места работы, он был одним их тех, кто его разрабатывал.

— Что вы, у меня нет столько денег!

— А кто говорил про деньги? Это моя благодарность за твою работу. Подарок.

— Но ведь он стоит целое состояние…

— Да что ты так зациклилась на этих прокля́тых деньгах? — вздохнул господин Джордан. — Всего лишь бумажки с циферками. Посмотри вокруг, — он обвёл широким жестом помещение, — в нашем магазинчике не будет недостатка в товарах, и с голоду мы не помрём. А лишние деньги нам ни к чему.

Ничего себе «магазинчик». Да тут целую фабрику открывать можно.

— Вы уверены? Всё-таки…

— Бери-бери, — настойчиво произнёс господин Джордан, и Уинри, наконец, дала волю щенячьему восторгу, охватившему её, когда она только увидела этот ключ.

Тут дверь распахнулась, впустив морозный воздух, и в дом зашёл молодой человек в лёгком сером пальто. Его лицо было румяным с мороза. Он на секунду удивился, увидев Уинри, однако мгновенно спохватился и вежливо поприветствовал девушку, параллельно изображая некое подобие реверанса.

— Отец, тебя на молоденьких потянуло? — спросил он, наклонившись к господину Джордану. Уинри его услышала и бросила на юношу осуждающий взгляд. — О, прошу прощения. Это у меня такой специфический юмор. Я Блайд. Будем знакомы.

— Уинри, — коротко представилась девушка. — Твой отец очень любезен, — с нажимом произнесла она.

— Да, он это дело любит, — ухмыльнулся Блайд.

— Опять шутит, — промолвил господин Джордан в ответ на вопросительный взгляд Уинри. — Не обращай внимания.

— Угу, — подтвердил Блайд, сделав голос высоким и мягким, — я-то по жизни дурачок, потому шучу направо и налево, чтобы сгладить нелепость моего существования. Просто делай вид, что не слышишь меня.

— Так вы точно уверены, что хотите подарить мне эту штуку? — спросила Уинри, делая вид, что не только не слышит, но и не видит странного паренька, который, похоже, был едва ли её старше.

— Конечно! Хватит уже спрашивать. Ключ твой. — Господин Джордан улыбнулся. — Так что когда в следующий раз приду на техобслуживание, ты меня им и подлатаешь.

— Хорошо, — Уинри тоже улыбнулась, после чего её взгляд всё же упал на Блайда, который со скучающим видом копался в одном из ящиков, и улыбка её тут же сползла. На голове у парня был ободок из пружин с застрявшими меж алюминиевых колец шестернями. — Ну я тогда пойду, — медленно произнесла она. — У меня ещё дел невпроворот.

— Да-да, разумеется, — отозвался господин Джордан, тоже уже заметивший выходку своего сына. — До встречи.

— Надеюсь, скорой, — гнусаво пропел Блайд, не отрываясь от ящика.

Уинри вышла из дома и, прижимая драгоценный подарок к груди, поспешила домой. С одной стороны, её переполняла радость и бесконечная признательность господину Джордану за его доброту, но с другой, из головы всё не шёл этот Блайд. С первого взгляда и не скажешь, что он немного… не такой. Хотя Уинри была уверена, что уловила в его тёмных глазах, когда он только вошёл, нечто очень тяжёлое — будто в пропасть посмотрела. Такого взгляда не бывает у, как он выразился, «дурачков». Прикидывается? Если так, то какой в этом смысл?

Как бы то ни было, через полчаса она уже с головой погрузилась в ремонт очередного протеза, забыв обо всём на свете, кроме своей работы, и подобные вопросы сами собой выветрились у неё из головы. А ключ-корректор и впрямь оказался настоящей находкой!

***

«Стальной! Эй, Эдвард! Эд, чёрт тебя побери! Приди в себя!» — доносилось до него сквозь пелену тёплой всеобъемлющей темноты. Чей-то знакомый голос. Хотя, возможно, ему просто кажется. Лучше бы просто казалось. А то взяли манеру будить посреди такого чудесного… ничего? Погодите-ка, а где он вообще? Почему здесь так темно? И внутри странное такое ощущение, походящее на невесомость. Ладони словно горят. Он хотел подуть на них, но так и не понял, поднёс ли руки ко рту или только подумал о том, чтобы это сделать. А воздух-то тут есть? Вероятно, есть. Иначе бы ему нечем было дышать. Но он не слышит собственного дыхания и не чувствует, как кислород наполняет лёгкие. Или чувствует?

Проклятие, как сложно разобраться во всех этих хитросплетениях нервов.

Зачем человеку столько нервов? Зачем ему возможность чувствовать каждой клеточкой своего тела? Ведь всё бы было куда проще, если бы он чувствовал только то, что хотел почувствовать. Тогда количество неприятного в этой жизни значительно бы сократилось. Например, если собачка решила погадить на тротуаре, или какой-нибудь там труп начал разлагаться, или тебя пырнули ножом... А ты просто смотришь на эту красоту и ничего не чувствуешь. Ни смрада, ни отвращения, ни боли, ни гнева, ни жалости или чего бы то ни было другого. Замечательно же! Или нет? Если бы всё обстояло так, то кого тогда можно было бы назвать человеком? Ведь «человека» составляет не только лишь способность логически мыслить. Но мыслил бы он так же, как мыслит сейчас, не будь у него чувств? Интересный вопрос. Кому бы его адресовать? Эй! Здесь кто-нибудь есть? Он произнёс это вслух или только подумал о том, чтобы произнести? Почему-то возникло ощущение, что его мысли повторяются. Проклятие, снова эти чувства! Ну вот опять мысли повторились…

Забавно было ощущать себя посреди Нигде. Словно летишь из ниоткуда в никуда, а вокруг тебя ничто. Единственное, что у тебя есть — это мысли. Хотя нет, не единственное. Есть ещё эти чувства… Которых одновременно вроде и нет. Короче, есть только мысли. Ведь он размышляет о том, что он чувствует и чего не чувствует, не понимая при этом, что из этого что. Значит, мыслит. Ну так вот, весьма забавно было плыть по этому ничему, не чувствуя ничего, но раздумывая над всем.

Однако что он здесь делал? Как сюда попал? Да и вообще кто он? Как выглядит, сколько лет, как зовут? Всё слишком сложно. Неужели люди могут переваривать столько информации? Как им это удаётся? Это же просто невозможно. Столько всего. И разом…

«Стальной! Очнись!» — позвал голос на этот раз громче прежнего. Он был будто бы ближе.

Стальной? Что значит «Стальной»? Это его имя? Выходит, его кто-то зовёт? Наверное, нужно что-нибудь ответить. А как?

«Ты меня слышишь? Эдвард Элрик!»

Точно! Вспомнил! Вот его имя. Эдвард.

Чёрное и бесконечное Ничто вдруг исказилось, преобразившись в Ничто белое. Холодно. В этом Ничто было холодно. Неуютно. Как будто тысячи невидимых глаз смотрели на тебя. Отовсюду. И от них было не укрыться.

— Эдвард Элрик, — протянул высокий неестественный голос, врезаясь в самоё естество. — Алхимик. Я рад, что ты вернулся. Но сейчас тебе здесь не место, и мне нечего тебе сказать. Но мы ещё встретимся. Буду ждать. До встречи, Эдвард Элрик.

С громоподобным скрипом, что был тише тени, позади распахнулись исполинские врата. Он не видел их, но отчего-то знал, что они у него за спиной. В следующее мгновение длиною в вечность его поволокло назад. Незримая сила затягивала его вовнутрь этих врат, за которыми начиналась бесконечная спираль, переливающая всеми мыслимым и немыслимыми цветами, а над ней безмолвными созерцателями выступали из мрака тысячи глаз.

Он пришёл в себя.

Голова раскалывалась. Каждая клеточка тела стонала от боли. Внутри какое-то странное чувство, которое он, казалось, давно утратил, а теперь вновь обрёл. Такое знакомое и в то же время чужое…

— Эдвард! — он медленно открыл глаза. — Ты меня узнаешь? — в голосе проступили нотки сомнения.

— Вас, — прохрипел Эд, предпринимая слабую попытку встать, — при всём желании нельзя не узнать… полковник.

Он рухнул обратно. Тело отказывалось повиноваться.

Мустанг облегчённо выдохнул, после чего налил воды из стоящего на прикроватной тумбочке кувшина в стакан и подал его Эдварду. Тот с трудом поднёс стакан к губам и жадно осушил.

— Да уж, кого-кого, а тебя не ожидал здесь встретить, — произнёс Мустанг, устраиваясь на складном стуле рядом с кроватью Эда. — Ты как?

— Поверите, если скажу, что прекрасно? — пробормотал Эд.

— Гляжу, в норме, — ухмыльнулся Мустанг. — Хорошо. Как тебя вообще сюда занесло?

— А вас? Вы же занимались Ишварским вопросом.

— Поступил приказ свыше, чтоб я… поменял приоритеты.

— Ну, у меня тоже возникли непредвиденные обстоятельства, — ответил Эдвард, глядя в потолок. Было такое чувство, будто язык говорит сам по себе, в то время как сознание витает где-то далеко отсюда. — Я разыскивал одну вещь… — он осёкся. — Затея оказалась неудачной.

— Что произошло?

— Не знаю, — Эд отнюдь не лукавил. — Мы пробрались в это… в этот… комплекс, — припомнил он нужное слово, — но там нас ждали.

— Вас? — вскинул бровь Мустанг. — Ты имеешь в виду ту девочку?

— Девочку? — несколько секунд Эд пытался понять, о чём говорил полковник, затем в памяти всплыли последние мгновения, что он помнил, перед тем как отключиться. — Кстати, как она?

— Жива. В сознание ещё не приходила. Так ты с ней влез в эту секту?

— Нет, разумеется. Она… Я даже не знаю, как она туда попала. Со мной было трое: двое мужчин и женщина.

— Хм… Кроме вас двоих мы больше никого не обнаружили. Расскажи подробнее, как вас схватили.

— Окружили. Выпрыснули безумное количество хлороформа… — Его глаза вдруг расширились. — Позже человек, осматривавший меня, сказал, что мне повезло больше, чем кое-кому из моих спутников… — Эдвард не договорил.

— Как бы то ни было, — вздохнул Мустанг, — ничьих тел мы там не находили.

— Вы поймали главаря? — Эд резко привстал, тут же поморщившись от острой боли.

— Нет, не поймали, — спокойно произнёс Мустанг. — Там поднялась такая неразбериха, когда мы начали операцию, что я абсолютно не удивлён фактом его побега. Не вставай, тебе надо отдохнуть. Сейчас мы допрашиваем тех, кого скрутить всё-таки удалось. Возможно, они поделятся с нами интересной информацией…

— Какая на хрен неразбериха, полковник?! — перебил его Эд, опустив голову обратно на подушку. — Вы военные или кто?

— Можешь предъявить свои претензии лично фюреру, — сухо ответил Мустанг. — И, кстати, я бригадный генерал, а не полковник.

— Неудавшийся, — пробормотал себе под нос Эд. Однако Мустанг его услышал.

— Не всё, знаешь ли, зависит от меня. И пора бы тебе уже начать уважать старших…

Внезапно земля под ногами завибрировала, а потом округу сотряс оглушительный грохот, от которого заложило уши. Мустанг выскочил из палатки, послышались крики и возня, через минуту он вернулся и упавшим голосом произнёс:

— Комплекс взорван.

Примечание:

*SH08 — Steel Hand №8, разработка Уинри для широкого спектра задач, бюджетная, но качественная. Прототипом для этой модели послужила рука Эдварда. Девушке было настолько жалко, что Эду больше нет необходимости ставить протез, для которого она придумала столько модификаций, что было решено превратить его в «фирменный» протез, который Уинри ставила большинству клиентов, внося лишь небольшие поправки на индивидуальность.

Глава VI: Алхимик

В палатке воцарилось тягучее, как расплавленное стекло, молчание, в котором эхом отдавались торопливые шаги и ругань солдат снаружи. Лицо Мустанга было каменным, точно заледеневшим — таким же бледным и невозмутимым, а в тёмных глазах плясали недобрые искорки. Или то были лишь блики от масляной лампы?

— Там был… кто-нибудь? — первым нарушил колючую тишину Эдвард.

Мустанг медленно кивнул.

— Мои люди осматривали комплекс… Два десятка человек.

Эд почувствовал, как по телу прошёлся неприятный холодок.

— Бригадный генерал! — в палатку влетела Лиза Хоукай с толстой чёрной папкой под мышкой. — Вы срочно нужны в штабе! — Тут её взгляд упал на Эда. — Рада, что ты очнулся, Эдвард, — произнесла она более спокойно, хотя и до дрожи неуместно в сложившейся ситуации. Тот кивнул.

— Не вставай с постели, — сказал Мустанг. — Мне надо идти, — он переглянулся с Хоукай и приподнял полог палатки, впустив внутрь сырой воздух. Напоследок он бросил: — Не забивай себе голову тем, что выше твоих сил.

Мустанг и Хоукай удалились.

Эдвард лежал словно оглушённый, слушая назойливый звон безмолвия. Негромко потрескивало масло в лампе. Сколько уже прошло времени? Полчаса? Час? Снаружи временами слышались недоумённые перешёптывания солдат. Люди были сбиты с толку, приказов всё не поступало, ожидание сводило с ума. И чем больше проходило времени, тем язвительней становились разговоры, в которых всё чаще всплывали высокие чины.

Почему командиры так равнодушны? Казалось, их больше волновали совершенно другие вещи, до жизней погребённых под обломками солдат им дела не было. Эдвард никогда не понимал эту черту высшего эшелона — абсолютное безразличие к смертям товарищей. Разве что майор Армстронг выбивался из этого ряда восковых скульптур, очертаниями напоминавших людей.

Никто ничего не делает. По крайней мере ничего, что помогло бы несчастным под обломками. Думают, наверняка, как бы им половчее уклониться от последствий, скажут потом, что произошёл несчастный случай, что они лично сделали всё возможное, когда в действительности притворились, точно ничего и не произошло. Жестокий цинизм, воплощённый всеми этими «командирами», всегда довлел над армией. И именно он всегда пугал Эда — не приказ идти на войну, не команда вцепиться в брошенную кость, но тот цинизм, с которым такой приказ отдавался.

И он снова ничего не может. Снова беспомощен и бесполезен. Почему? Почему всякий раз, когда случается подобное, он ничего не может сделать? Из раза в раз то же самое. Эд сжал пальцами простынь. Нет уж, он должен что-нибудь предпринять. Хотя бы увидеть… Сегодня погибнут под завалами солдаты, потому что на их жизни ни у кого нет ни сил, ни времени. А что будет завтра? Если просто закрывать на реальность глаза, отбрасывая ненужное в сторону, и пускать происходящее на самотёк, во что в конечном итоге превратится мир? На кого станут похожи люди? На бездушные оболочки, существующие только для того, чтобы существовать, запуская бессмысленный цикл снова и снова?

Эдвард медленно сел, закусив от боли губу. Затем спустил с металлической койки ноги, выпрямился. Сделал шаг, потом ещё один. Левая нога плохо слушалась и поскрипывала — должно быть, так на ней сказались электрические разряды. Он был в одежде. Возможно, после того, что сделал с ним Калеб, его снова одели, или это сделали, когда принесли сюда. Неважно. Надо было только найти ботинки и пальто.

Он осмотрел палатку: смахивает на полевой госпиталь. Четыре койки, рукомойник над ведром, вешалка у выхода, на которой кто-то заботливо оставил его пыльный, замызганный плащ, и ящик с намалёванным на крышке красным крестом — вот и всё, что здесь было. Порывшись в содержимом ящика, Эд нашёл баночку с обезболивающим, проглотил несколько таблеток, после чего захлопнул крышку и снял с вешалки плащ. Накидывая его на плечи, он обнаружил в одном из карманов странную, холодную на ощупь вещь и скомканный клочок бумаги. Развернув его, Эд прочитал:

«Непомерно благодарен за помощь, Эдвард Элрик. Ты не представляешь, сколь ценен твой вклад. В награду я оставлю тебе этот алхимический усилитель, что позволит тебе не чертить круг преобразования. Чёрный камень в нём — кристаллизовавшаяся драконова кровь. Так что это весьма ценный подарок. И поздравляю тебя, Эдвард Элрик, с обретением утраченного!

P.S.: Мы ещё встретимся. Надеюсь, ты подумаешь над моими словами и сделаешь правильный выбор.

К.Л.»

Эд сглотнул.

О чём говорилось в этой записке? Что ещё за «утраченное»? И кто такой К.Л.? Через секунду до него дошло. К.Л., очевидно, был никто иной, как Калеб Лефрер.Эд внимательно осмотрел круглую штуку, с виду напоминающую медальон без цепочки и легко умещающуюся в ладони, и обнаружил на задней стороне круг преобразования. Незнакомый. Калеб Лефрер назвал эту вещь усилителем. Алхимическим. Но ведь он, Эдвард, не алхимик.

И тут в голове всё встало на свои места. «Поздравляю с обретением утраченного», значит? Так вот что это было за чувство, показавшееся ему таким знакомым, но одновременно чужим. Алхимия. Он — алхимик.

Небо на юге плавило зарево пожара. Даже отсюда были видны всполохи алого пламени, развиваемые ветром. Эд содрогнулся от мысли, что в этом адском котле находились люди. Незавидная участь…

Но что же делать? Он мог бы утихомирить огонь, мог бы раздвинуть обломки, однако много ли с того будет толку? Комплекс слишком велик, соваться туда наобум в одиночку всё равно что пытаться поймать руками дым…

И тут впервые Эд подумал, что его благой порыв на самом деле не такой уж и благой. Раньше он никогда не задумывался об этом, потому что раньше ему всегда доставало сил и возможностей действовать, как он считал нужным. Теперь же ситуация изменилась. Он остался один, и сил у него поубавилось. Он привык поступать, как хочет, привык к этому приятному чувству выполненного долга перед чем-то великим, чем-то, что он сам себе мысленно воздвиг и перед чем мысленно отчитывался. Чистейший эгоизм. Вот что двигало его поступками. Осознание этого застало его врасплох.

— Господин Элрик, — раздался мужской голос позади него. Эд резко обернулся. Оказалось, рядом с выходом из палатки стоял солдат. Эдвард его даже не заметил. — Я вынужден настаивать, чтобы вы вернулись внутрь. — Он распахнул полог и жестом позвал его войти. — У меня приказ. Пожалуйста, не противьтесь.

Эд смотрел на него как-то отстранённо, словно сквозь полупрозрачную вуаль.

— Я должен идти, — пробормотал он.

Солдат нахмурился.

— Вы… должны?

— Да! — кивнул Эдвард. — Огонь… Люди в огне. Под завалом. Им надо помочь. Я должен идти, — повторил он.

— Вы вряд ли сможете что-то сделать, — покачал головой солдат. Было видно, как он напрягся. — Вас же шатает. Вы нормально себя чувствуете?

— Абсолютно, — уверенно заявил Эд и, не дожидаясь, пока его снова начнут останавливать, развернулся и двинулся было в сторону обрушившегося комплекса, как оказался на коленях. Он сам не понял, когда упёрся руками в землю.

Солдат подбежал к нему и чуть ли не силком затащил обратно в палатку. Голова кружилась, но Эд всё равно пытался вырваться. Солдат, впрочем, игнорировал его попытки. Он уложил Эдварда обратно в кровать.

— Пожалуйста, не вставайте. Вы же сами видите, в каком вы состоянии.

Эд пытался ещё некоторое время возражать, однако вскоре язык его словно по собственной воле отказался повиноваться, да и в голове плыло. В конце концов, Эд забылся, а солдат облегчённо выдохнул. Да уж, подкинули ему работёнки.

***

— Мустанг, — сказал человек в чёрной форме, склонившись над картой. Он мельком оглядел вошедшего. — Фюрер будет ждать от вас развёрнутый доклад о произошедшем.

— Будет исполнено, — холодно ответил Мустанг.

— Разумеется. Но этим займётесь позже. Сейчас первостепенная задача — найти следы лидера сектантов. Он не мог уйти далеко. Если нам удастся его схватить...

— При всём моём уважении к вам и фюреру, боюсь, я вынужден возразить. Тот, кого вы хотите поймать, оказался слишком умным, чтобы попасться на морковку в клетке. Мы лишились трети людей из-за взрыва. Тех, что остались, недостаточно.

— Поймать его — это приказ, Мустанг, и он не обсуждается. — Тон его был сухим и бесстрастным. — Фюрер поставил вас командовать операцией, так командуйте. Задача должна быть выполнена. Любой ценой.

— Может, разумнее попытаться спасти солдат?

— Спасти? — недоумённо переспросил человек, оторвавшись наконец от карты. — Вы действительно думаете, что там ещё остались те, кого надо спасать? Мустанг, прошу вас, соберитесь, мыслите объективно. Ваша первостепенная задача поймать бежавшего лидера. Всё остальное — помехи, от которых необходимо избавиться. Не забивайте себе голову тем, что выше ваших сил. Ещё вопросы?

Мустанг мысленно усмехнулся. Только что он говорил это Эду, а теперь теми же самыми словами поучают его. Забавная вышла ирония.

— Не имею, — медленно ответил Мустанг.

— В таком случае больше вас не задерживаю.

Бригадный генерал развернулся на каблуках и вышел из штаба наружу, где его ждала Хоукай. Он не сказал ей ни слова, этого и не требовалось. И он, и она слишком хорошо понимали, как складывается ситуация и какие интересы движут командованием. Сам факт существования подпольной организации, которая под носом у Западной штаб-квартиры занималась противозаконными и аморальными вещами, мог серьёзно пошатнуть авторитет власти. И разумеется, стоящие у руля всеми силами пытались исправить допущенную оплошность. Мустанг знал также и то, что все ниточки подноготной нынешней армии ведут к Грумману. А Грумман знал, что он, Грумман, — единственный, кто на данный момент способен сохранить централизованную власть. И не гнушался этим пользоваться. Однако даже ему приходилось считаться с мнением общественности. Ведь единственным его уязвимым местом была правда. Правда, которую он так старательно скрывал.

Частью этой правды было безальтернативное возведение полковника Мустанга в чин бригадного генерала. Ведь всем, кто обитал в штабе, было ясно как день, что Грумман терпеть не мог Мустанга рядом с собой. Потому старый интриган, как только представилась возможность, сослал его в Восточную штаб-квартиру, подальше от Централа и военной верхушки. К тому же Мустанг сам изъявлял желание заняться ишварским кризисом, и Грумман просто не мог не воспользоваться столь удачной оказией.

— Солдат спасать не будут, — произнесла Лиза скорее утвердительно.

— Не будут.

— Приказания?

— Поймать бежавшего лидера сектантов. Приложить для этого все силы. Забыть о прочих факторах. Всё, как мы и ожидали.

— Эдварду не понравится такой расклад, — вздохнула Хоукай.

— А кому он понравится? У нас нет выбора — приказ есть приказ.

— Сообщишь ему сейчас?

— Нет, позже. Пусть придёт в себя. И заодно не путается под ногами.

— Ты не изменился в отношении него, бригадный генерал, — с ноткой упрёка сказала его помощница.

— Дело не во мне, дело в том, что не изменился сам Элрик.

***

Эдвард жадно вслушивался в брань и оклики солдат. Постоянно кто-то куда-то шастал — каменистая почва, на которой разбили лагерь, хорошо передавала шаги. Временами поскрипывали на ремнях ружья патрульных. Эд полностью погрузился в эти звуки, и отчасти они приносили ему облегчение — окажись он в полной тишине, наверное, сошёл бы с ума от собственных мыслей. Кроме того, действие анальгетика постепенно проходило, и возвращалась пульсирующая тяжесть в висках.

Внезапно открывшаяся истина его поступков привела Эда в смятение, он вдруг понял — всё, что он делал до этого, было простым маскарадом, спектаклем, который он играл настолько умело, что убедил в его искренности самого себя.

Вдруг полог палатки приподнялся, вошёл Мустанг, за ним тенью скользнула Хоукай.

— Похоже, я не зря оставил за тобой приглядывать, — сказал бригадный генерал уставшим голосом. — И куда тебя понесло?

Эдвард посмотрел на него со смесью измождённости и некой обиды, как будто говоря: «Твоих нотаций мне только и не хватало», а вслух вяло произнёс:

— Кто-то должен что-то делать.

— Но этот «кто-то» не ты, — прочеканил Мустанг. — Солдат должен подчиняться приказам, какими бы глупыми они ему не казались. Потому что так надо. И здесь приказы отдаю не я, значит я должен им подчиняться. А ты, — он указал пальцем на Эда, — ничего не сможешь изменить. Смирись уже с этим.

— Просто сдаться? Отбросить человечность и обо всём забыть? — всё так же отчуждённо отвечал Эдвард. — Это значит быть солдатом?

— Ты нисколько не изменился, — вздохнул Мустанг, усаживаясь на складной стул рядом с койкой Эда. — По-прежнему руководствуешься нелепыми детскими идеалами.

Эд промолчал. Где-то глубоко внутри он яро желал воспротивиться, однако что-то останавливало его. Он был слишком измотан. Слишком обескуражен.

— Не думай, что мы безразличны, — сказала внезапно Хоукай. — Нам тоже не по нутру оставлять людей на произвол судьбы. Но есть вещи, которые важнее наших желаний.

— Это жизни!

— Невозможно спасти всех, — произнёс Мустанг. — Наша первостепенная задача — не дать заразе распространиться, чтобы предотвратить новые жертвы. Участи тех, кто жертвой уже стал, можно только посочувствовать. Ошибка в расстановке приоритетов может обойтись слишком дорого.

— Да, дорого, — хрипло отозвался Эд, чувствуя при этом какую-то давящую усталость. — Однажды я совершил такую ошибку и расплачиваюсь до сих пор.

— Ты останешься пока в лагере. В скором времени мы отправимся обратно в Централ, поедешь с нами. Тебя надо показать врачу. И даже не думай что-то предпринять, ты ничем не сможешь помочь тем людям. Подумай лучше о себе.

И снова ожидание. Снова перед глазами этот серый брезентовый потолок. Он едва заметно колыхался под порывами ветра. В палатке царил полумрак и было довольно холодно.

Эд лежал, не шевелясь. Кажется, он снова уснул. Сколько сейчас времени? Может, часов десять утра. Хотя, какая разница?

Два дня прошло, а пропавшим под завалами людям по-прежнему никто не спешил на помощь. Впрочем, помогать там уже было и некому. Каждый раз, возвращаясь к этой мысли, Эдвард отчаянно тряс головой в попытке отогнать, точно докучливую муху, это неприятное наваждение, но оно неизменно возвращалось, нагоняя тоску и напрочь лишая аппетита. Но не напрасна ли эта жертва? О бежавшем Калебе тоже ничего не было слышно, военные его так и не нашли, если вообще искали, и даже Мустанг, делившийся с Эдом прогрессом — или, скорее, регрессом — операции, в последнее время перестал заходить. Видимо, нечего рассказывать, — догадывался Эдвард.

Другим предметом, занимавшим его голову в моменты, когда отпускало осознание собственной безысходности, был Оракул Парацельса. Эд и его новые знакомые, с которыми он отправился на поиски полумифической книги, так и не сумели даже увидеть этот несчастный Оракул. Их, как детей, обвели вокруг пальца и завлекли в капкан. Был ли там Оракул? Похоже, теперь ответ на этот вопрос не поведает уже никто…

После полудня в палатку заглянула Хоукай с известием, что они сворачивают лагерь и к вечеру снимутся с места. Что ж, значит Калеба здесь точно нет. Вот и выходит, что впустую было потрачено такое количество драгоценного времени, за которое можно было спасти хоть кого-то. Эдвард проклинал себя за то, что не способен действовать и отлёживается себе на долбанной койке в безопасности, вместо того чтобы разгребать тоннели. Возможно, эта ситуация была бы не столь болезненной, если бы он так же не мог использовать алхимию, но проблема заключалась именно в обратном — алхимию ему вернули, хотя он ни разу не пробовал её использовать.

За эти два дня он несколько раз спрашивал о самочувствии той девочки из комплекса, однако изменений в её состоянии не было — она пришла в себя почти одновременно с ним самим, но словно впала в апатию: не разговаривала, почти не ела, всё время глядела в пустоту. Ему было жаль её, как-то раз он даже порывался её навестить, но Хоукай отговорила.

— Она не сильно пострадала физически, но получила глубокую эмоциональную травму — кто знает, что с ней там делали. Так что лучше не трогай её пока. В Централе ей смогут помочь, а сейчас лучше оставить всё как есть, — сказала она тогда.

Ни Хоукай, ни Мустанг, ни тем более полевые врачи, конечно, не могли знать, в чём на самом деле причина. Из девочки буквально вырвали её способность к алхимии — всё равно что ослепили или отрезали руку. Смириться с этой утратой непередаваемо сложно, Эд не знал, как он сам бы повёл себя, окажись на её месте. Он отдал алхимию добровольно, полностью осознавая, на что идёт, а она пострадала ни за что, из-за прихоти какого-то психопата.

К середине дня снова зашла Хоукай и велела собираться.

— Через час мы выдвигаемся, будь готов, — произнесла она скороговоркой и удалилась.

Её сухие слова и официальный тон резали пуще ножа. Они означали, что никто и не попытается достать из-под завалов людей. Похоже, их просто признают пропавшими без вести, а их близкие даже не узнают, что случилось. Внутри Эда что-то оборвалось. Что-то в нём изменилось. Он крепко сжал кулаки.

Грумман… Все приказы исходили от него. Даже Кинг Брэдли считался с данностью, он посылал солдат на смерть, завоёвывая всё новые и новые земли, но он хотя бы признавал их жертвами войны и не скрывал обстоятельств их смерти. Брэдли нельзя было назвать гуманным и миролюбивым, его и человеком-то назвать было нельзя; однако никто бы и не назвал его малодушным лжецом. Он не боялся идти навстречу реальности, обстоятельствам и общественному мнению — он всегда умело контролировал обстановку.

С приходом же на его место Груммана страна резко изменила вектор развития на дипломатический, и поначалу многим противникам Брэдли казалось, что к власти наконец-то пришёл именно тот, кто был так нужен Аместрису… Теперь Эд понял, что радоваться тут особо нечему. Грумман лишь играл в какую-то свою игру и считался только со своими амбициями, отринув всё остальное. Человек без принципов и без совести. Над ним довлела лишь жажда власти.

Эдвард разочаровался в своём государстве. И лишь горечь осталась там, где прежде развивалось знамя надежды на лучшее будущее.

От сборов его отвлёк резкий запах гари и обеспокоенная возня военных. Выйдя из палатки, Эд увидел, как по северной окраине лагеря разъярённой волной расползается стена огня. Раздался выстрел, эхом пронёсшийся меж стройных рядов палаток и бесследно растворившийся в горах. Казалось, действительность превратилась в кисель. Бегущий навстречу солдат крикнул что-то Эду, но за общим гомоном слов было не разобрать, потом ноги солдата вдруг подкосились, и он рухнул навзничь, окрасив землю под собой в бордовый цвет.

Эдвард ещё не успел понять, что произошло, когда прогремела череда новых выстрелов. Откуда и в кого стреляли — понять не представлялось возможным, по крайней мере там, где стоял Эд. Ясно было одно: если продолжить стоять на месте, то он скоро составит компанию тому солдату. И Эд бросился бежать.

Отовсюду доносились крики, гулкие хлопки выстрелов, ругань. Люди метались из стороны в сторону. Стоял едкий запах гари. Оранжевые языки пламени стремительно приближались, охватывая одну палатку за другой. Откуда-то донёсся протяжный крик боли.

Сквозь эту гибельную какофонию Эд прорывался к дальней границе лагеря — к палатке, где должна была лежать девочка, отдавшая ему алхимию. Он не думал ни о чём. Он забыл про боль и про жалостно поскрипывающую ногу. Он знал, что если не успеет, её никто не спасёт.

Он бежал и бежал, пролетая один ряд палаток за другим. Везде было пусто. Со всех сторон раздавались выстрелы, трещало вдалеке пламя. Внезапно Эд увидел впереди несколько человек в незнакомой одежде. Они ушли прежде, чем он обнаружил себя, однако той же дорогой идти было опасно. Эд двинулся в обход. Как отсюда выбраться? Где свои?

Вопросы с невероятной скоростью проносились в мозгу, сменяя друг друга раньше, чем находился ответ. Тяжело дыша, он вертел головой, пытаясь сообразить, что делать. Его чувства были обострены до предела. Вдруг за пеленой угольно-чёрного дыма мелькнуло едва уловимое движение, которое могло оказаться лишь порывом ветра. Но Эд за долгие годы путешествий слишком часто сталкивался с такими вещами, чтобы считать их разыгравшейся фантазией. И это спасло ему жизнь.

Чуть раздался посторонний щелчок, он отскочил в сторону, а через мгновение прогремел выстрел. Пуля попала точно в то место, где он только что стоял. Времени на раздумья не оставалось. Эдвард рефлекторно соединил ладони, в любой момент готовый противостоять незримому противнику, однако по пальцам не поползло знакомое ощущение теплоты. Новая пуля просвистела у самого левого уха. Эд упал на живот — так его хотя бы укрывал остов сметённой палатки.

Почему ничего не вышло? Или этот Калеб солгал, говоря об успешно возвращённой алхимии? И тут в памяти всплыл медальон, что прилагался к записке. Эдвард медленно нащупал его в кармане пальто, крепко сжал. И вновь попытался запустить алхимическую реакцию.

На этот раз результат не заставил ждать. Мягкий свет сошёл приятным покалыванием с кончиков пальцев, сливаясь в единый энергетический поток. Эта алхимия внешне очень походила на ту, что осталась в прошлом, но и вместе с тем разительно отличалась от неё. Сосредоточившись, Эдвард направил ярко-жёлтую молнию в то место, откуда в него стреляли. Послышался глухой треск, после чего округу огласил пронзительный вопль.

Осторожно поднявшись на ноги, Эд покинул своё импровизированное укрытие и приблизился к бездвижно лежащему противнику. Это был усатый мужчина с избороздившими лицо морщинами, серый китель его замарался в копоти. Налитые кровью глаза встретились с глазами алхимика, в них отразился страх. Но Эдвард не собирался добивать его. Он лишь забрал из его рук винтовку, после чего торопливо зашагал прочь.

Страх вдруг бесследно улетучился, к Эду вернулось его самообладание. Теперь им овладели новые чувства: с одной стороны, вернувшаяся алхимия сладостно пьянила, и ему хотелось поддаться этой эйфории, с другой же стороны, на миг он испугался, что не рассчитал силу, и убил того человека. Нельзя больше допускать подобное безрассудство. Эта алхимия была ему чужда, он будто бы заменил старую добрую трость на сучковатую палку. Он не мог положиться на неё. Должен был постоянно оставаться начеку.

Так или иначе, но из лагеря нужно выбираться. Забрать девочку и поскорее валить отсюда. В поднявшейся неразберихе Мустанга всё равно не найти, а вот риск поймать пулю не идёт ни в какое сравнение.

Но куда идти? Обратно в Харлен? Рискованно. Напавшие на лагерь люди с той же вероятностью нарвались на солдат случайно, что и подкинутая монетка упадёт на ребро. Эдвард нутром чуял, что за всем этим стоял человек по имени Калеб Лефрер. Он, наверняка, и в Харлене засаду подготовил. Но в то же время, чтобы обойти городок, придётся пробираться по бездорожью, через горы, без карты, еды и воды. Это равносильно самоубийству.

Внимание Эда привлёк сдавленный крик, вылетевший из гула бушующего пламени и снова в нём потонувший. Осмотревшись, парень понял, что это была та самая палатка.Он действовал инстинктивно. Заслонив лицо руками, Эд опрометью кинулся в огонь, скрипя зубами от боли, пронзившей левую ногу. Горящий полог полоснул кожу, но Эдвард не почувствовал этого вовсе — открывшаяся его глазам картина затмевала жалкие ожоги сто крат.

Меж искрами осыпающегося брезента лежала чумазая девчонка. Её мутные глаза метались, ошалело ища выход, но измученное тело уже было не в силах продолжать борьбу.

Он поднял её на руки. Через мгновение они уже были на улице, в безопасности, там, где жар пламени и едкий дым им не угрожали. Эд опустил её на землю и мягко встряхнул за плечи, чтобы привести в чувства. Она судорожно вздохнула, словно за всё это время не сделала ни единого глотка воздуха, и часто заморгала.

Эдвард облегчённо отступил.

— Ты в порядке? — спросил он, мысленно дав себе затрещину за глупый вопрос.

— Да, — после долгой паузы произнесла девочка как-то отрешённо. — Хотя лучше бы ты оставил меня там.

Эдвард удивлённо поднял брови.

— В пламени.

Эд сглотнул. Это был тот редкий случай, когда он не знал, что ответить.

— Почему? — проговорил он хрипло.

— А какой мне смысл жить? — её тоненький голосок стал ломким. — У меня отняли всё, кроме алхимии. А теперь лишили и её. Я больше не хочу попрошайничать, воровать и опускать себя ради еды. Не хочу! Я устала быть одинокой. Никому не нужной. Чужой. НЕ ХОЧУ!!!

***

Она плакала. Горько. Навзрыд. Лежала и плакала, безвольно раскинув руки. Она обещала себе не плакать, обещала отомстить. Но не сдержала обещания. Она жалкая слабачка, пустое место, тело, выброшенное в мир. Самоё её существование бессмысленно. Так зачем попусту сотрясать воздух громкими словами о правосудии и справедливости? Это всё — только красивая обёртка, скрывающая под собой гнилую сердцевину. Глупые, нелепые слова. Фальшивые звуки. Фарс.

Если бы этот идиот не вытащил её из объятий пламени, если бы позволил ей сдаться, со всем было бы уже покончено. Она бы освободилась. Обрела покой. А что теперь? Что дальше делать? Куда идти? И ради чего продолжать жить?

Она не хотела. Она устала. Крик протеста вырывался из неё вместе со слезами, обжигая глотку и губы. Он словно взывал к небесам, моля об избавлении, о той самой фальшивой справедливости, которой столь любят бахвалиться люди. Но небо оставалось глухо к мольбам, оно и не думало внимать. Да и был ли там кто-то, кто мог внимать?

Идиот в грязно-буром плаще что-то говорил ей, должно быть пытался утешить. Он не понимал её ни на йоту, да и что он мог знать? Она ненавидела его всем своим существом, проклинала, хотела, чтобы он бесследно исчез, винила его во всём. Хотя в глубине души и понимала, что виновата только она сама.

Если бы она была более внимательна, за ней бы не проследили и никогда бы не нашли её укрытого иллюзией убежища. Но она действовала слишком неосмотрительно, и её схватили. Она ждала, что её отведут в полицию, а после отправят в какое-нибудь исправительное заведение, однако вместо этого глаза ей развязали в тёмной холодной камере. Сколько она там провела, сказать было сложно. Дня четыре, наверное. Её кормили раз в день какой-то препаскудной кашей, и после второго приёма пищи она решила, что лучше умрёт от голода, чем ещё раз притронется к этой смеси. Затем она так ослабла, что почти не приходила в сознание. А в следующий раз, открыв глаза, она обнаружила себя полуголой, привязанной к столу в комнате с кучей проводов. После была темнота. А ещё позже — неудобная койка в палатке, от металлического решётчатого днища которой спина напоминала шахматную доску.

И вот она лежит на сырой земле, вдыхая смолянистый воздух. Без смысла жить. Без желания бороться.

Почему судьба так жестока с ней? Почему не даёт умереть, но отбирает всё остальное? Почему она должна нести этот крест?

Слёзы всё лились и лились из глаз, а мысли, точно ошалелые кони, метались в мозгу, неизменно порождая один только вопрос: «Почему?»

Почему?..

***

Эдвард поднялся с земли первым, после чего рывком поставил на ноги девчонку.

— Успокойся, — проговорил он, глядя ей в глаза. — Можешь не верить, но на свете много вещей, ради которых стоит жить. Нужно лишь оглядеться. Понимаешь? — Ответа не последовало. Вздохнув, Эд произнёс: — Идём. Нужно найти место побезопаснее.

Бой всё не утихал. Горное эхо разносило хлопки винтовок и крики намного миль окрест, Эдвард почти не обращал на них внимания. Он тащил за собой девочку, лихорадочно соображая, где искать это «безопасное место», левая нога болела всё сильней. Неожиданно громкий хлопок раздался совсем рядом, в паре шагов от них. Инстинктивно Эдвард снова соединил ладони, но, вспомнив, что это бесполезно, тут же рухнул навзничь, потянув за собой девчонку.

— Вылезайте, крысы!

Снова выстрел. Снова мимо.

Взгляд Эда скользнул по массивному валуну в нескольких футах справа — достаточно большой, чтобы можно было спрятаться. Он нащупал в кармане медальон, другой рукой коснулся земли. Благо было сыро. Через мгновение их окутал пар. Не такой густой, как хотелось бы, воды в каменистой почве было не так много, но всё же лучше, чем ничего. Не теряя времени, Эд взвалил на плечи девчонку и рванул к укрытию. Вслед ему вновь просвистела пуля.

Ещё бы чуть-чуть, — подумал он, спиной прижавшись к холодному камню. — Так, что делать дальше?

— Эй, помогите-ка! Эти собаки за камнем!

Внутри всё похолодело. Он ещё мог как-то справиться с одним вооружённым противником, но с несколькими… Эд осторожно выглянул за угол, чтобы оценить ситуацию, и тут же отпрянул назад. Четверо. С винтовками. Окружают. Он тоже взял в руки винтовку — ту самую, которую отобрал у напавшего на него врага. От неё сейчас всяко больше пользы будет, алхимия с усилителем требовала значительно больше времени и сил для запуска трансмутации. Эд проверил магазин. Что ж, на парочку хватит…

Вдруг в лицо ударил горячий воздух. Раздались крики и рёв пламени. А затем знакомый голос вкрадчиво спросил:

— Вы целы?

— Руки-ноги на месте… полковник, — отозвался Эд. Он вылез из-за камня и, мельком глянув на обугленные трупы, двинулся навстречу Мустангу. Его невольная спутница предпочла остаться в укрытии. — В кои-то веки рад вас видеть.

— А мне вот не радостно, — произнёс Мустанг. — Эта атака застала нас врасплох. Люди разрознены, бо́льшая часть припасов, сгорела, многие погибли. Не подоспей я вовремя, вы с девчонкой разделили бы их участь.

— Вы только с пафосом не перегибайте, полковник. За спасение, конечно, благодарен, но хвостиком вилять не стану.

— Я не полковник, а бригадный генерал. Прошу это запомнить. Поднимай девчонку и за мной. Нужно выбираться.

— Куда выбираться? Вокруг сплошь горы. А единственный город — всё равно что добровольный восход на плаху.

— Хочешь сказать, местные тоже замешаны?

— Просто предположение.

— Весь город — одна большая секта, — впервые за всё время подала голос девочка. Она показалась из-за валуна, но подходить не спешила. — Они все за одно. И все беспрекословно слушают своего главаря.

— Ты уверена? — спросил Мустанг, стараясь смягчить голос.

— Они убили моего отца. И хотели убить меня. Потому что… потому что папа докопался слишком глубоко.

— Докопался до чего? — не удержался Эд, Мустанг бросил на него сердитый взгляд.

— До подлинной сути.

Мустанг и Эдвард переглянулись. Эд пожал плечами.

— Что ж… — Мустанг снял перчатки и спрятал их в карман. — Нам надо перегруппироваться, — заключил он. — Лиза… В смысле, капитан Хоукай должна уже построить левый фланг. Надеюсь.

— Вы не уверены? — с толикой сарказма спросил Эд.

— Мы не ждали нападения. И дорого заплатили за это. Противник атаковал с правого фланга, затем ударил в центр. В результате, люди оказались разбросаны по всему лагерю. Я приказал капитану Хоукай организовать хотя бы левый фланг — если у неё это получилось, то нападение мы, считай, отбили.

— А если не получилось?

— Тогда это наш последний разговор.

— Погодите-ка. А что вы тут делаете? — до Эда вдруг дошло, что бригадный генерал находится вдали от боя в то время, как его подчинённые сражаются.

— Не смотри на меня так, — резко ответил Мустанг. — Я был против этого, но меня… — он замялся. — Меня заставили.

— Заставили? — переспросил Эд.

— Лиза… Капитан Хоукай была непреклонна, — отвёл глаза Мустанг. — Она сказала, чтобы я нашёл вас двоих. К счастью, часть работы ты выполнил за меня.

— Да уж, вы как всегда — в своём репертуаре. Самую сложную работу за вас делают другие, полковник.

— Я бригадный генерал! И почему ты вообще меня отчитываешь?

В ответ Эд развёл руками.

— Идём, — бросил Мустанг. — Надо найти остальных.

Они шли вдоль угрюмой горной гряды, иглами впивавшейся в свинцовое небо. Выстрелы стихли. Меж гор вновь воцарилась тишина. Похоже, бой был окончен. Вот только в чью пользу?

— А как вообще такому большому количеству людей удалось подойти к вам незамеченными? — спросил Эд.

— Дозорный проглядел в поднявшейся суматохе сборки. Наказать бы его, да, боюсь, уже некого наказывать…

Мустанг осёкся. Из-за холма послышались приближающиеся шаги. Множество шагов. Эдвард соображал более заторможенно, и сперва не понял, что так насторожило полковника. Затем вскинул винтовку.

У них было немного шансов уцелеть, окажись это враг. И Эд готовил себя к худшему. Однако им повезло. Из-за поросшего редкой травой пригорка навстречу вышел строй солдат в синей аместрийской форме. Потрёпанные, перемазанные в копоти, они шли медленно, но твёрдо. Во главе стояла Лиза Хоукай, не давая усталым солдатам расслабляться раньше времени и постоянно подбадривая их.

Облегчённо выдохнув, Эдвард посмотрел на Мустанга, который расплылся в улыбке и с видом бравого генерала смотрел на приближающихся людей. Ах да, он же и впрямь теперь генерал.

При виде измотанных вояк Эд вдруг понял, насколько истощён сам. За последний час пришлось слишком рьяно бороться за жизнь, при том не только за свою, и в голову закралась мысль, что ему всё меньше хочется подвергать себя подобной опасности. Говорят, люди, привыкшие к постоянной угрозе, даже испытывают своеобразное удовлетворение, когда петля опасности сжимается туже; раньше бы он сам причислил себя к таким людям. А сейчас ему хотелось оказаться где-нибудь в тепле и уюте, рядом с Уинри и Алом и подальше от неприятностей. Что ж, времена меняются…

Глава VII: Прорыв

Сумерки в октябре сгущаются быстро — стоит отвлечься и ещё стоящее высоко солнце пропадает за горизонтом, оставив лишь небольшую полоску света, которая тоже вскоре гаснет. В горах стемнело ещё быстрее. Холодный северный ветер бил в спину и неприятно задувал за шиворот. От сырости было зябко. Как никогда хотелось глотнуть горячего чая…

Горстка уцелевших солдат возвратилась в разорённый лагерь вскоре после наступления сумерек, они развели костры и вновь поставили палатки, сохранившиеся после налёта. Провизии осталось совсем немного, но на пару дней строгого рациона хватить должно было. К тому же задерживаться здесь Мустанг явно не собирался. Он не успел ещё огласить план дальнейших действий, но Эду не требовалось обладать телепатией, чтобы догадаться, чего хочет неполковник. Между тем, к досаде последнего, выяснилось, что выжил не только отряд капитана Хоукай, как предполагалось ранее. Каким-то образом свои шкуры умудрились спасти представитель фюрера и два его телохранителя. Где они были во время боя оставалось загадкой, хотя представитель и пытался травить байки про героическую оборону оставленного солдатами лагеря. Мустанг, впрочем, весьма скептически слушал его пламенную речь, щедро приправленную обвинениями и угрозами, уголки его губ едва заметно подрагивали. Так или иначе, но со счетов представителя сбрасывать не стоило — всё же последнее слово перед фюрером оставалось за ним. Потому, как бы ни было противно терпеть этого человека, с его присутствием приходилось мириться. Эдвард, порядочно отслужив в шкуре цепного пса армии, проникся подобными тонкостями должностных отношений — по самое горло, надо сказать — и безошибочно делал выводы, глядя на кривящегося Мустанга и хранившую бесстрастное молчание Хоукай.

Первые десять минут эпического рассказа занимала геройская часть, в которой достопочтенный представитель вместе с целым отрядом своих телохранителей отбивался от сектантов, в результате чего потерял почти всех людей. Во второй части, занявшей на порядок больше времени, он принялся бросаться обвинениями во все стороны и с особым смаком доставалось как раз капитану Хоукай.

Капитан выслушала его всё с тем же невозмутимым лицом, после чего не менее спокойным голосом объяснила, что героически обороняющиеся бойцы ей на глаза не попадались, а поскольку основное сражение происходило на левом фланге, то бригадный генерал счёл наиболее целесообразным сгруппировать солдат именно там, что она, будучи его правой рукой, и сделала. Последствием этого решения стало скорое отступление противника. Затем, ввиду отсутствия бригадного генерала в непосредственной близости, она, опять же будучи его правой рукой, приняла командование на себя и приказала преследовать отступающих врагов.

— А где же всё это время был бригадный генерал? — язвительно перебил её представитель фюрера. — Не могу же я пропустить в своём отчёте столь занимательный аспект.

— Я спасал освобождённых нами заложников, господин Форстер, — взял слово Мустанг. — Потому что ваша охрана, которая, как я помню, должна была заботиться об их безопасности, куда-то пропала. Видимо, где-то героически оборонялась. Не забудьте указать в своём отчёте и это.

Лицо Форстера побагровело, напоминая теперь перезрелую сливу. Зрелище вышло довольно комичным, и у Мустанга возникло острое желание дожать его, но он знал, что не стоит перегибать палку. В конце концов, Форстер сейчас обладал куда большей властью, чем он сам, поэтому бригадный генерал превратил наступление в оборонительный манёвр, уведя разговор от словесной перепалки в более продуктивное русло:

— В любом случае, перед фюрером отчитываться придётся каждому из нас, — произнёс Мустанг. — Сейчас же надо подумать о том, как действовать дальше. Чтобы добраться до поезда, нам придётся пройти через городок Харлен, а, по новым сведениям, там может быть подготовлена засада...

— По чьим сведениям? — злобно перебил Форстер. Если бы он был собакой, то наверняка бы ещё ощерился и поднял дыбом шерсть.

— По сведениям освобождённой заложницы, — нехотя ответил Мустанг. — Она жила в Харлене, где её в конечном счёте и схватили сектанты.

— Чушь! Кто в здравом уме станет устраивать засаду посреди населённого пункта. Они же так пеклись о своей тайности, а подобное действие разом бы перечеркнуло все их труды.

— Весь город — это секта! — пискнула вдруг девочка, стоящая позади всех.

Форстер бросил на неё озадаченный взгляд. Жалкий вид девочки не придал веса её словам.

— Мустанг, мне кажется, слушать этого ребёнка, как бы помягче, глупо. Посмотрите на неё, налицо шок и помрачнение рассудка. И немудрено — в её возрасте перенести такие страшные события…

— А мне кажется, что она вполне осознаёт, что говорит.

— Мустанг, — с нажимом произнёс Форстер. — Меня назначили представителем от самого фюрера не просто так, поверьте, я прекрасно разбираюсь в людях. Кроме того, строить план наших действий на словах какой-то девчушки — абсурд. На рассвете мы выдвигаемся. Узнайте, что там с техникой, и подготовьте её, надеюсь, с этим-то вы справитесь.

Форстер деловито салютовал, показывая, что разговор окончен, и ушёл в сопровождении двух своих телохранителей к дальнему костру, прогнав оттуда несколько солдат. Эдвард перевёл взгляд на Мустанга и на мгновение подумал, что тот не сдержится. Но Мустанг сохранил самообладание, хотя трудов ему это стоило немалых. Наконец неполковник громко произнёс:

— Вы слышали приказ. На рассвете выступаем. — Он немного помолчал, затем сказал уже тише: — Капитан Хоукай, найдите мне всех водителей, какие остались, будем смотреть, что там с машинами. Если они не уцелели, добираться до Вест-Сити придётся пешком. И назначьте часовых.

— Слушаюсь, бригадный генерал, — Лиза Хоукай спешно удалилась.

— Вы действительно хотите пойти в город?! — изумился Эд. — Полковник, вы в своём уме?!

— Говори, пожалуйста, тише, — Мустанг приложил палец к губам. — Не надо подрывать дисциплину. Кроме того, я уже говорил тебе — солдат либо отдаёт приказ, либо подчиняется ему. У меня нет выбора.

— Да что за бред! С каких пор вы стали руководствоваться такой идиотской логикой?

— С каких? — Мустанг холодно посмотрел на него. — Пойти против приказа вышестоящего по званию означает измену, трибунал и расстрел.

— А пойти под пули, значит, означает долгую и счастливую жизнь?

— Ты устал Эдвард, и твоя подруга — тоже. Идите, отдохните. Я распоряжусь, чтобы вам выделили отдельную палатку. Завтра на рассвете мы отправляемся в Харлен.

Эд впился взглядом в Мустанга, но бригадный генерал сделал вид, что не заметил этого.

Полчаса спустя Мустанг с маленьким отрядом покинул лагерь и отправился к месту стоянки транспорта, на котором несколько дней назад они прибыли сюда. Машины оставили вдалеке, за горой — Форстер тогда долго распинался, мол зачем, сплошь неудобство и расточительность, но Мустанг проявил железную волю и, что в данный момент было более важным, дальновидность. Так что шанс на то, что машины остались нетронутыми, сохранялся, и это вселяло надежду на успешный прорыв через Харлен — а в том, что в Харлене уготована засада, Мустанг не сомневался. Пусть это было только предположением какой-то напуганной и забитой девчушки, но тот блеск в глазах и та уверенность, с которыми она говорила про город, для бригадного генерала были лучшим доказательством истинности её слов. Ему бы очень хотелось, чтобы она ошиблась, однако лишь спесивый болван принимает желаемое за действительное; Мустанг слишком хорошо знал жизнь, чтобы поступать столь опрометчиво. Он не мог пойти против безумного приказа Форстера, зато ему была предоставлена свобода действий. А раз засаду миновать не удастся, единственным способом не погибнуть и выполнить поставленную задачу было идти на прорыв.

И ему повезло. Вся техника стояла нетронутая и готовая к эксплуатации. Проблема была только одна — ряды солдат слишком поредели, чтобы забрать с собой её всю. В сгущающихся сумерках военные машины трудно угадывались меж кустарников и ветвей полуголых деревьев, проходящий мимо человек вряд ли бы даже заметил их. Война хорошо научила Мустанга принципам маскировки — а после песков Ишвара укрывать что бы то ни было в ветвях и листве казалось и вовсе детской забавой.

Всего их было семнадцать человек. При этом водителей только трое. Понимая, что за каждую брошенную единицу техники ему придётся отчитываться, — это не говоря уже о погибших, включая тех, что пропали под завалами, — Мустанг решил забрать два бронетранспортёра и четырёхместный офицерский внедорожник, который, наверняка, займёт Форстер. Пехотный же грузовик пришлось навсегда оставить здесь, но такое решение легко было обосновать — людей осталось слишком мало.

— Подгоним технику в лагерь, — велел Мустанг, — чтобы не терять утром времени.

Ночь прошла тихо и быстро. Когда солнце встало, ещё толком непроснувшиеся солдаты погрузились в БТР, Мустанг занял место командира в первом, капитан Хоукай — во втором. Форстер, как и предполагалось, величаво уселся во внедорожник, два места позади заняли его телохранители. Мустангу было искренне жаль его водителя, но ничего не поделаешь, машину так или иначе кто-то должен править. Эд попал в один БТР с Мустангом, рядом сидела хранившая угрюмое молчание девчонка.

Ближе к утру у Эда сильно разболелась левая нога, так что рассвет он встретил без малейших признаков сна. И не передать словами, насколько он был рад тому, что дорогу в Харлен, а оттуда в Вест-Сити не придётся преодолевать пешком — сочленение отзывалось резкой болью на любое неосторожное движение. Однако самым страшным было не это, значительно больше Эд опасался, что нога вовсе выйдет из строя, и тогда его придётся кому-то нести. Он готов был терпеть помыкания собой или необходимость по уши окунаться в грязь, без труда взялся бы за дело, которое человек своевольный ни за что бы до конца не довёл, — всё это для него не было чем-то непосильным или неуместным. А вот осознание того, что ты беспомощен, что не можешь даже сам идти и вынужден прибегать к помощи других, заставляло его содрогаться при одной только мысли. Такого его гордость позволить себе не могла.

Ему стоило больших усилий сохранить спокойное выражение лица и сесть на своё место в БТР, хотя каждый шаг был равноценен шагу по раскалённым углям. Да, стальная нога, разумеется, ничего бы не почувствовала, и всё же именно такая ассоциация возникала в голове Эдварда при очередном шаге.

Долгое время налаживали связь между машинами. Аместрийская армия хоть и была очень грозной силой, но с техническим её оснащением всё сложилось не так гладко. В период правления Брэдли большая часть ресурсов была направлена на обучение государственных алхимиков, на изучение и создание философского камня, потому техническая отрасль, сильно урезанная в финансировании, находилась в упадке. Роль танков и БТР, артиллерии и авиации исполняли за редким исключением цепные псы армии — государственные алхимики. Вполне успешно, надо сказать. Когда же пост фюрера занял Грумман, финансирование перераспределили, уделив алхимии лишь малую часть средств. Это привело к достаточно большому сокращению штата алхимиков, зато подняло многие другие отрасли, в том числе и техническую.

В машины, на которых Мустанг с отрядом солдат прибыл сюда, в окрестности Харлена, была установлена новейшая разработка военной инженерии — УКВ-радиостанция. Она, конечно, не решала проблему глобального управления, и чтобы связаться с верхами в Централе, всё так же требовалось подключиться к телефонной линии, однако весьма эффективно решала другую насущную проблему — командование танковыми и машинными подразделениями. Радиус передачи одной такой радиостанции составлял порядка трёх километров, чего вполне хватало для быстрого маневрирования боевыми единицами. Была, впрочем, одна загвоздка. Использование этих радиостанций требовало основательной подготовки, и быстрое снабжение техники передатчиками вызвало недостаток людей, способных ими пользоваться. Подобная история случилась и с Мустангом. С самого начала в его отряде не хватало радистов, а после внезапного налёта сектантов и вовсе остался один. Последнему выпало почётное задание провести полевой курс владения этим чудом инженерии, а также настроить УКВ-радиостанцию в каждой машине. На всё ушло около часа.

И вот наконец машины тронулись. Ехали довольно медленно — каменистая почва ровностью не отличалась, технику то и дело трясло. Таким ходом они достигнут Харлена за пару часов, и, если понадеяться на безумно крохотный шанс, что в Харлене им не уготована засада, к пяти вечера доберутся до Вест-Сити.

Каждая выбоина на дороге, каждый камень, попавший под колёса БТР, пронзал ногу Эдварда болью, быстро утихающей, но оттого не менее паскудной. Сжав в новом приступе зубы, он с содроганием ждал, когда пытка кончится, чтобы повториться вновь.

Должно быть, нерв переклинило, — размышлял про себя Эд, изо всех сил стараясь сохранять над собой контроль и не подавать виду, как ему на самом деле больно. Не хватало ещё, чтобы кто-нибудь увидел это. — Вернёмся в Централ... Уинри мне опять по башке настучит...

Единственным, что сейчас хоть немного приободряло его, было лицо девочки, сидящей напротив и ставшей для него невольным донором алхимии. Лицо её, впрочем, не выражало ничего, кроме ледяного безразличия. Оно было мертвецки бледным и неподвижным, как мраморное изваяние. Едва ли такое выражение могло бы кого-нибудь приободрить, но Эд чувствовал небывалое облегчение от того, что она в порядке.

Как же, в порядке! Страшно даже представить, что сейчас творится у неё внутри. Но, по крайней мере, она жива.

Пару раз он пытался заговорить с ней, но все его попытки были проигнорированы — она и взглядом его не удостоила. Всё так же тупо смотрела перед собой.

Так прошло какое-то время. Перед ними предстал Харлен. Его серые кособокие дома выглядели всё такими же заброшенными, городок всем своим обликом внушал колючее чувство безысходности и походил скорее на призрак, застрявший меж двумя измерениями. Вдруг машины встали.

— На дороге препятствие, — раздался из трубки радиостанции голос Хоукай, ехавшей в головном БТР. — Бетонные блоки. Не объехать.

Мустанг на мгновение замер. За секунду в его голове сложилось осознание неизбежного боя и возможных последствий. Надежда не оправдалась.

— Извольте разобраться, Мустанг, с этим недоразумением, — после короткого замешательства распорядился Форстер из внедорожника. — И побыстрее, нас время поджимает.

Эд сидел ближе к выходу из БТР, и лица Мустанга, занимавшего место командира экипажа, не видел. Но почему-то явственно себе представил, как тот криво усмехается, и ухмылка эта объединила в себе торжество собственной правоты и мрачное подтверждение опасений засады...

Мустанг коротко произнёс: "Слушаюсь", встал со своего места и выбрался из БТР наружу. Он не отдал никаких распоряжений, вообще не произнёс ни слова, просто молча вышел и направился к голове их маленькой колонны.

— Кажись, застряли, — со вздохом произнёс солдат рядом с Эдом.

— Вряд ли надолго, — ухмыльнулся другой. — Раз бригадный генерал решил лично разобраться с препятствием, скоро дорога будет чистой!

— И то верно. Хотя давненько генерал алхимией своей не пользовался.

— А что ему, вон подчинённых сколько. Зачем лишний раз силы тратить? Сейчас просто Форстер контролирует каждый его шаг, вот ему ничего и не остаётся, кроме как самому поработать.

— Если бы тебя слышала Хоукай, ты бы в нарядах два месяца просидел.

— Я её больше, чем Мустанга боюсь, — кивая, засмеялся второй.

— Тихо вы, — шикнул третий солдат, — Мустанг — бригадный генерал, ему виднее, когда пользоваться алхимией, а когда нет. Он к ней прибегает, когда она действительно необходима. Я сам видел, как он из земли столбы сделал, чтобы спасти от обваливающегося здания несколько человек.

— Что ж тогда он в этот раз не прибег к ней, когда наши в этом комплексе клятом остались? — вмешался ещё один. — Столько ребят под завалами сгинуло…

— Потому что ему приказали, — неожиданно даже для себя подал голос Эдвард. — Задайте лучше свой вопрос фюреру и его здешнему представителю.

Слухи о том, что один из освобождённых заложников — Эдвард Элрик, знаменитый в прошлом государственный алхимик, прошли по солдатскому лагерю с первого же дня, как его, Эда, туда принесли. Потому никто не отважился возразить ему, и воцарилось молчание.

— Как же я хочу уже домой, в Централ, — пробормотал только кто-то из солдат.

***

Мустанг осматривал препятствие, мешающее им двигаться дальше. Не бог весть какое. Три бетонных блока в ряд по сорок дюймов шириной. Их явно притащили сюда недавно — на дороге отчётливо виднелись свежие царапины, уходящие в тёмный проулок. Было как-то тихо, слишком тихо для города днём, пусть и такого захудалого и малолюдного, как Харлен. Улицы пусты, окна занавешены. Всё это действовало Мустангу на нервы. Ему и так уже по горло было произошедшего — ответственность за людей, которых Форстер приказал оставить под завалами, переложат, разумеется, на него. А теперь ещё это. Бригадный генерал ждал атаки в любую секунду. Главным образом, именно поэтому он и решил убрать препятствие с дороги лично.

Можно было бы воспользоваться «хлопковой», как окрестил её Мустанг, алхимией, доставшейся ему в память о своих былых ошибках, но он предпочёл всё же огненную. Всякий раз, когда ему приходилось хлопать в ладоши, Мустанг невольно начинал думать о вещах, думать о которых отнюдь не хотелось, посему в последнее время алхимии он сторонился. Однако теперешняя ситуация была не та, в которой Мустанг мог выкрутиться за счёт положения и спихнуть задачу на подчинённых.

Ладно, приказ есть приказ. Отчитаюсь перед Грумманом и напьюсь до беспамятства. Возможно, у мадам Кристмас появились новые девочки…

Он натянул перчатки с алхимической печатью и щёлкнул пальцами. Над бетонными блоками мгновенно взвился огонь, с рёвом вытворяя в воздухе причудливые пируэты. Казалось, языки пламени стремились вспыхнуть как можно ярче и исчезнуть, но какая-то невидимая сила удерживала их на грани, не давая огню раствориться в воздухе. Ветер ударил в лицо, и Мустанг ощутил жар, приятной волной растекающийся по телу. Он щёлкнул пальцами другой руки придав огненному вихрю ещё большую мощь. Температура его пламени составляла больше тысячи градусов, и бетон, хоть и являлся материалом тепло непроводящим, вскоре треснул. Длительное воздействие высоких температур привело к разложению гидроксида кальция и разрушению структуры цементного камня. Во все стороны брызнула крошка, монолитные блоки развалились на куски. Позволив огненной стихии побесноваться ещё несколько минут, Мустанг оставил на месте заграждения лишь груды цементной крошки, оборвал поток энергии и утёр выступивший от жара пот.

Унылые дома города были всё так же безмолвны.

Ждут, пока мы войдём в город? Тогда зачем надо было ставить эти блоки?

Мустанг подошёл к внедорожнику, в котором ждал Форстер. Тот выскочил ему навстречу вместе с телохранителями и с видом, преисполненным нетерпения, воззрился на него. Мустанга коробило отчитываться перед этим возомнившим себя невесть кем «представителем фюрера», тупым как пробка и разбирающимся в военном деле, как сельская баба. Он вечно подлизывался к Грумману и пёкся только о своей карьере, при этом считая себя пупом Земли. Печально было понимать, что половина верхушки армии — подобные ему люди; даже жёсткая чистка после переворота не помогла. Хотя здесь и нечему было удивляться, во всяком случае, пока у власти находился Грумман.

Мустанг уже набрал воздуха в грудь, чтобы заговорить, как вдруг прогремела автоматная очередь. К ней присоединилась ещё одна. Несколько пуль пролетели над самой макушкой Мустанга, сбив с него фуражку. Подняв глаза, он увидел, как Форстер, растерянно схватившись за грудь, медленно оседает наземь. Два его охранника лежали рядом. Мустанг не медлил. Он ринулся в ещё открытую дверь внедорожника и гаркнул водителю:

— Вылезай! За мной!

Пригнувшись, он поднял стену огня со стороны обстрела, чтобы ухудшить видимость противнику, добрался до БТР и укрылся внутри, водитель внедорожника — следом.

— Если у них нет ничего крупнокалиберного, мы в относительной безопасности, — сказал Мустанг.

Вот только отбиваться нам нечем. Для БТРовских пулемётов нет патронов, а винтовки под таким шквалом бесполезны. Остаётся только одно…

— Будем прорываться, — заключил он вслух. Взяв трубку радиостанции, Мустанг произнёс: — Капитан Хоукай, полный вперёд. Напролом. Не останавливаться ни при каких обстоятельствах, пока не пересечём город. Как поняли?

— Вас поняла, бригадный генерал, — прозвучал уверенный ответ.

— Жми, — велел Мустанг водителю БТР.

Два бронетранспортёра рванулись вперёд. Узкие улочки города не давали маневрировать, приходилось двигаться друг за другом и принимать сыплющиеся со всех сторон пули. Похоже, к их визиту подготовились основательно, и Мустанг всерьёз начал опасаться, что даже за бронёй шанс вырваться отсюда у них невелик. Сектанты были вооружены куда лучше, чем предполагалось ранее — первое время их обстреливали из автоматов и винтовок, но убедившись, что это бесполезно, по БТР начал работать пулемётчик и, возможно, не один. Время от времени о корпус разбивались бутылки с зажигательной смесью. Броня пока что выдерживала, однако если они увязнут на этой улочке, всё пропало.

К несчастью, люди, устроившие засаду, это тоже понимали. Бетонные блоки на въезде в город оказались лишь началом, и, добравшись до центра Харлена, машины встали во второй раз. В центре сходились шесть дорог, пять из которых были плотно завалены бетоном.

Солдаты нервно шептались, они не видели, что творится снаружи, но отлично слышали непрекращающиеся выстрелы и угрожающий стук пуль о корпус, и внезапная остановка не могла значить ничего хорошего. Мустанг видел немногим больше, обзор ему заслонял впередистоящий БТР, однако спустя несколько секунд вкрадчивый голос капитана Хоукай восполнил недостаток информации.

— Препятствие. Движение продолжать не могу, как слышно?

— Вас понял. Ждите распоряжений.

Не положив трубку, Мустанг смотрел прямо перед собой, мысли в его голове ошалело метались. Надо было срочно что-то предпринять! Сейчас от него зависят полтора десятка жизней, если он допустит хоть малейшую ошибку, они оборвутся. Оборвутся по его вине. Но что он может сделать? Выйти наружу лично и попытаться повторить трюк с огнём? Исключено. Стоит ему покинуть укрытие, как его мгновенно изрешетят. Действовать на расстоянии тоже затруднительно, он должен видеть цель. А его пламя должно иметь выход, чтобы до этой цели добраться. И если первая проблема ещё решаема посредством навигации Хоукай, находящейся спереди, то для решения второй проблемы всё равно надо выбраться наружу. Разве что…

— Полковник! — его отвлёк голос Эдварда. — Алхимия Истины! Используйте её, чтоб убрать преграду!

Он что, прочитал мои мысли?

— Именно это я и хотел сделать, — спокойно ответил Мустанг. — Но раз уж мы мыслим одинаково, может, у тебя есть идея, как мне выйти и коснуться земли раньше, чем меня превратят в решето?

Эд на секунду задумался, затем произнёс не вполне уверенно:

— Я вас прикрою.

— Сдурел что ли?! Что ты сможешь сделать в таком...

— Я... снова могу владеть алхимией.

На мгновение стало очень тихо. Даже выстрелы, казалось, смолкли. Люди, знавшие, кто такой Эдвард Элрик, посмотрели на него с удивлением, но больше всех удивились двое — Мустанг и девчонка, разделившая с Эдом безумный "эксперимент" Калеба. Она не знала, что произошло в ходе этого эксперимента. Наверное, ей казалось, что её просто лишили алхимии; для чего Калебу нужен был второй человек, она, скорее всего, даже не думала. Теперь её безжизненные, пустые глаза вспыхнули ненавистью. Она поняла, куда делась её алхимия, то единственное, что не давало сдаться до сих пор, то, ради чего она жила и с помощью чего выживала.

Мустанг же никак не выказал того, о чём в действительности подумал. В отличие от девочки он ещё не до конца понял, что произошло в лаборатории сектантов, в его голове вспыхнула другая, не менее важная мысль — запечатанные врата алхимика можно распахнуть вновь. Если это действительно так, перед учёными, и военными в частности, могут открыться колоссальные перспективы... вплоть до создания искусственных алхимиков. В то же время он понимал, что с Эдварда не слезут до последних его дней, и такой участи своему другу и бывшему подопечному он отнюдь не желал. Так или иначе, это всё лишние мысли. Сейчас надо было полностью сконцентрироваться на бушующем бое. Об остальном можно будет подумать позже.

— Даже не буду спрашивать, как, — сказал бригадный генерал. — Спрошу лишь, ты знаешь, что делать?

— Обвалю здание, подниму тучу пыли и внесу неразбериху. Короче, секунд пять вам выиграю.

— Звучит куда более времязатратно, чем то, что буду делать я.

— С помощью алхимии Истины — да. Но мне нет нужды касаться какой-либо поверхности, чтобы воспользоваться её свойствами.

Эдвард достал усилитель.

— Это скорее сродни вашей огненной алхимии, полковник, — заключил Эд. — Я использую мощный электрический разряд. Дома здесь преимущественно деревянные, без металлических вставок, поэтому разрушающая сила молнии будет максимальной — дерево отвратительно проводит ток. Долбану по перекрытиям, и стены повалятся друг на друга.

— А не проще мне устроить вокруг нас огненный шторм? — скептически произнёс Мустанг.

— И чего вы этим добьётесь? Вам не удастся одновременно удерживать пламя и использовать алхимию Истины.

— Тоже верно.

— Хотя... Вы можете поджечь развалины, — размышлял Эд, войдя во вкус. — Это, вероятно, создаст ещё больший хаос среди сектантов. Тогда для верности можно обрушить два здания — по обе стороны дороги.

— Не слишком ли много разрушений? Мне потом за всё это отчитываться, — напомнил Мустанг.

— Вам важнее бюрократия или жизнь?

Мустанг глубоко вздохнул.

— Ладно. Приступай. — Он поднёс трубку ко рту и произнёс: — Капитан Хоукай, как только я устраню препятствие, возобновить движение.

— Бригадный генерал... Что вы собрались де...

— Как поняли? — перебил Мустанг.

— Вас поняла, генерал!

— Тебя это тоже касается, — сказал он сидящему рядом водителю.

Между тем солдаты помогли приоткрыть дверь БТР — буквально на пару сантиметров, чтобы Эдвард смог увидеть дома, которые предстояло обрушить. С трудом встав, он оценил расстояние до целей, сконцентрировался, переглянулся с Мустангом и, получив утвердительный кивок, запустил реакцию.

Воздух вокруг мгновенно наэлектризовался, волосы у всех стоящих рядом встали дыбом. Запахло озоном, раздался оглушительный треск, затем по глазам ударила ярко-жёлтая вспышка. Кто-то снаружи вскрикнул, послышался грохот обрушающегося здания. Через секунду повторилось то же самое.

Настал черёд Мустанга. Распахнув тяжёлую бронированную дверь, он выскочил наружу, дважды щёлкнул пальцами, мгновенно распалив два гигантских костра на месте развалин, и под прикрытием дыма, суматохи и облака пыли со всех ног кинулся к преграждавшим дорогу бетонным блокам. Хлопнув в ладоши, он коснулся земли. Исполинские подобия рук из глины и остатков гранитной мостовой по его велению словно тюк с пухом смели преграду с пути и, едва застывшая глина вернулась обратно в землю, головной БТР дал по газам. За ним второй. У Мустанга было не больше пары секунд, чтобы успеть запрыгнуть в раскрытую дверь БТР, ещё мгновение, и он остался бы под пулями врага. Он прыгнул, не очень удачно, потерял равновесие, но успел ухватиться за дверной проём. Два солдата втащили его внутрь. Тяжело дыша, Мустанг осел на металлический пол.

— Вы превзошли себя, полковник, — с улыбкой произнёс Эд.

***

— Что значит «прорвались»?! — гаркнул человек в старой полевой аместрийской форме. Это был один из приближенных Калеба, оставленный в Харлене, чтобы уничтожить отряд военных. — Ты же утверждал, что загнал их!

— Так и было, — лепетал перед ним подчинённый, с ног до головы закутанный в тёмно-серый плащ, как надлежало всем послушникам. — Но они посеяли в нашей засаде неразбериху, а потом... уничтожили заграждение...

Человек в полевой форме выхватил из притороченных к ремню ножен длинный кинжал и полоснул стоящего перед ним послушника по шее. Его рука была точна и тверда. Один верный удар словно масло рассёк кожу, мышцы и сосуды; он остановился, лишь упёршись в кость. Послушник рефлекторно заломил руки, хрипя и пятясь осел и вскоре затих. Его тёмно-серый плащ стал чёрным от крови.

Другие послушники, стоявшие на отдалении, зашептались и невольно отступили подальше, страшась гнева своего "наставника" — именно так называли приближённых Калеба члены этой организации. Однако наставник больше никого не убил, его ярость улеглась так же быстро, как и вспыхнула. Он вытер о рукав свой кинжал и сунул его обратно в ножны.

— Воля нашего лидера была не выполнена, — обманчиво спокойно проговорил он. — Это недопустимо. Единственный способ искупить вину — не дать беглецам сесть на поезд, ждущий в Вест-Сити. Они не смогут связаться с городом, поэтому перед отправкой будут мешкать. За это время мы с вами должны сорвать их планы. И если потребуется взорвать пути и полгорода в придачу — да будет так...

— Неплохо сказано, — прозвучал женский голос откуда-то из-за толпы послушников. Те вздрогнули. Ни у кого из них никогда бы не хватило смелости так дерзить своему наставнику, они слишком хорошо знали, какое наказание последует за такой выходкой.

Опешив от наглости говорившего, наставник, с трудом сохраняя самообладание, произнёс:

— Я не ослышался? Кто-то здесь недоволен? — голос его звучал по-прежнему ровно, но появилась в нём какая-то новая нотка, заставившая послушников мигом разойтись, чтобы обличить осмелившегося дерзить человека.

— Не то что бы не доволен...

Говорила девушка с рыжими волосами, выбивающимися из-под капюшона. Когда послушники расступились, она нисколько не смутилась, продолжая стоять всё в той же насмешливо-вызывающей позе, скрестив руки на груди. Куртка и штаны её были порядочно измазаны копотью и грязью.

— Так ты выжила, — с долей разочарования констатировал наставник. Голос его мгновенно изменился, теперь зазвучав хрипло и раздражённо. — Но мозгов у тебя явно немного, раз припёрлась сюда.

Девушка ухмыльнулась.

— Я торчу тут уже несколько часов. Считаю важным тебе сообщить об этом. И знаешь, я бы даже могла просто уйти, узнав всё, что мне надо. К сожалению, вы горазды только пустословить. А когда ты начал нести всю эту хрень, прикрываясь волей лидера вашей псевдорелигиозной организации… Не знаю, во мне взыграла совесть.

Наставник медленно приближался к ней, его нож давно уже покинул ножны и угрожающе поблескивал в цепких, жилистых руках. Однако девушка, словно и не замечая этого, продолжала:

— Хотя, пожалуй, я солгала. Мне глубоко безразлично, что вы там затеваете. Проблема только в том, что в этой игре больно много игроков. Лефрер лишний. А значит, лишние и вы…

Она резко взмахнула руками. Послушники не успели даже зажмуриться, как обжигающее пламя взметнулось над их головами и с жадностью принялось уничтожать всё, до чего могло добраться. Огненный шторм в считанные мгновения охватил всю толпу фанатиков, заставляя глаза вскипать, а кожу сползать с костей. Кто-то успел завопить, но и это длилось недолго, ярость пламени была столь буйной, что люди превращались в обугленные скелеты всего за пару десятков секунд.

Наконец взгляд девушки упал на наставника. Настал его черёд пятиться.

— Перед тем, как превратить тебя в вонючую кучку пепла, я хочу кое-что прояснить. Мне нужна всего парочка подробностей, — произнесла она. — Где Лефрер? Куда он отправился? И что с Оракулом?

— Тупая девка! Ты думаешь, я вот так тебе всё расскажу? Да ты...

Договорить ему не дал поток огня, воспламенивший его сальные, спутанные волосы. Он захрипел, силясь сдержаться, пламя тут же угасло, оставив вместо беспорядочной копны на его голове дымящийся ожог.

— Говори. Я могу долго с тобой развлекаться.

— Пошла к...

На этот раз удар пришёлся на левое предплечье, уничтожив рукав кителя и наградив наставника новым клеймом. Он закусил от боли губу, но не издал ни звука. Вдруг здоровой рукой он перехватил кинжал и, замахнувшись, ринулся к девушке. Напрасно. Не успел он сделать и трёх шагов, как огненная стихия ужалила его в другую руку. Кинжал расплавился, залив раскалённым железом пальцы. На этот раз подавить крик адской боли он не смог.

— Ты всё ещё не понял? У тебя нет шансов. — Девушка говорила холодно, вперив в него кровожадный взгляд. — Поэтому давай не будем тратить время друг друга.Отвечай на мои вопросы.

Она вновь окатила его огненным потоком. Теперь в жертву стихии были принесены уши. Девушка специально не испепелила их мгновенно, оставив медленно тлеть, раздирая в клочья нервы.

— Он уехал... в Саус-Сити! — сквозь вопль агонии пробились слова. — Оракул с ним! Больше не знаю!

Он снова зашёлся в страшном вое.

— Вот видишь, как это просто, — лукаво улыбнулась Адда. Затем она довершила начатое.

***

Ночка выдалась бессонной. Уинри устало сгребла в ящик горстку болтов и гаек, отправила следом богатый набор отвёрток и гаечных ключей, встала и сладко потянулась. Вроде всё. Любовно завернув в тряпочку подаренный ключ-корректор и водрузив его на самую верхнюю полку, она направилась в свою комнату.

Из-за того, что сегодня днём опять припёрся этот парень, Блайд, половину запланированной работы пришлось доделывать ночью, чтобы не выпасть из графика. Повадился он в последнее время ходить «в гости».

Клинья что ли подбивает? — размышляла девушка, ковыляя к кровати. — Такими темпами я вообще ничего успевать не буду. — Она зевнула. — Зато с ним весело, он разбавляет эту рутину. — Уинри стянула с себя комбинезон и майку, после чего юркнула в постель. — Но если начнёт клеиться, придётся прояснить ему парочку моментов…

Во сне она видела Эда и Ала, смеющихся вместе с ней. Потом братья куда-то пропали, оставив её одну. Уинри тоскливо выглянула в окно и увидела сгущающуюся темноту, которую прошивали изломы молний, и деревья, припадающие от мощного ветра к са́мой земле. Она испугалась и отвела взгляд. Ей вдруг стало холодно и одиноко. Она увидела, как просачивается сквозь стекло беспросветная темень, стремительно расползаясь по комнате. Уинри зажмурилась, а когда снова открыла глаза всюду царил лишь мрак.

Её разбудил лай Дэна и стук в дверь. Повернувшись на спину, девушка увидела, что комнату заливает солнечный свет, в котором плавали, точно крохотные мальки, пылинки. Наверное, уже за полдень. Снова раздался стук в дверь.

Бабули нету что ли? — подумала Уинри. — Кого там принесло? Сегодня вроде не должно быть клиентов.

Она нехотя вылезла из-под одеяла и оделась. Спустившись в гостиную, девушка отворила дверь и увидела Блайда, чесавшего Дэна за ухом.

— Привет, — сказал он. Заметив её заспанное лицо, он спросил: — Я не вовремя?

— Да нет, — произнесла Уинри, прикрывая рукой рот. — Просто я только проснулась.

— Только проснулась? — удивился Блайд, делая вид, что ничего не видел. — Ну ты соня.

— Чё лыбишься? Это, между прочим, ты виноват.

— Я?!

— Ты, ты. Из-за того, что ты меня полдня отвлекал, мне пришлось работать ночью.

— О как. Что-то не помню, чтобы ты особо возражала.

Уинри предпочла промолчать.

Блайд впервые заявился неделю назад. Заявился во время обеда, попросил посоветовать масло для автопротеза его отца. После впечатления, которое он произвёл на неё при первой встрече, девушка была не особо рада его визиту. Однако в этот раз он показался ей каким-то не таким, словно тот чудаковатый паренёк с пружиной на голове был совершенно другим, лишь внешне похожим на Блайда человеком. Этот же Блайд оказался до неприличия приличным. Он был вежлив, весел, проницателен. С ним не было скучно, он всегда находил тему для разговора, буквально заставлял забыть про время. Да и с бабулей мгновенно нашёл общий язык, чему тоже оставалось только дивиться — Пинако всегда славилась своим нравом и избирательностью.

С тех пор он регулярно заглядывал к Рокбеллам и явно старался увеличивать продолжительность визита.

В последнюю пару недель Уинри пребывала не в лучшем настроении — несмотря на то, что её любовь к Эду оказалась взаимной, вместе они всё равно будут нескоро, — потому общение с Блайдом стало для неё своеобразной отдушиной, способом заполнить внутреннюю пустоту. И хотя ей было не очень приятно признавать это, в глубине Уинри радовалась, когда тот приходил.

— Ладно, прости, — Блайд скорбно склонил голову. — Постараюсь больше не отнимать у тебя время. — Он демонстративно развернулся.

— Сегодня у меня выходной, — спешно проговорила девушка. Она даже подумать не успела, как солгала.

Погоди-ка, я что, заволновалась, что он уйдёт?

— М-м, даже так, — Блайд развернулся к ней лицом. — Получается, на этот раз я не бесполезен. Какая замечательная новость.

— Я не это имела в виду.

Он мягко рассмеялся.

— Я просто пошутил. Не воспринимай мои слова с таким серьёзным видом.

— Несмешная шутка.

— Да, мне часто говорят подобное, — он вздохнул, а взгляд его на секунду помутнел. — Таково уж моё чувство юмора.

Уинри показалось, что в его голосе прозвучали грустные нотки.

— Так что, впустишь?

— Ну, входи, — она отошла в сторону.

— Спасибо, — юноша проследовал в кухню и уселся за стол. — Нравится мне у вас. Уютненько и чистенько. С хозяйством ты управляешься не хуже, чем с автопротезами.

— Ну, хозяйством в основном занимается бабуля, — немного смущённо ответила девушка. — Я денно и нощно торчу в мастерской.

— Я думал, ты шутила, когда позавчера говорила об этом.

— У меня не такой специфичный юмор.

— Повезло. Кстати, отец всё спрашивает, как тебе ключ-корректор?

— Отличная вещь! — воскликнула Уинри, глаза её сию минуту вспыхнули одержимым блеском. — Он невероятно упрощает работу. Благодаря этому ключу я закончила сегодня в четыре часа ночи.

— Ух ты, — подперев голову рукой, произнёс Блайд. — А без него во сколько бы закончила?

— Ну, — протянула девушка, ставя чайник на огонь, — к твоему приходу бы, наверное, точно.

— Эх, говорил я папаше, что не надо было его за так отдавать. — Он усмехнулся. — На самом деле, я даже удивился, что этот «ключ-корректор» покинул стены мастерской, в которой его разрабатывали. Я помню ещё, когда отец с его чертежами возился.

— Твой отец разрабатывал этот ключ? — искренне удивилась Уинри. — Он же вроде сказал, что ему знакомый подарил.

— Не знаю, что он там сказал, но отец был одним из ведущих разработчиков. Он ведь, как никак, занимал высокую должность в научно-исследовательском институте Драхмы.

— Хм, ни за что бы не подумала, — произнесла девушка. Она сняла с плиты чайник и разлила по чашкам кипяток. — Так вы родом из Драхмы? Почему же вы переехали Аместрис, тем более в такую глушь?

— Были… причины. Я бы сказал, что это было вынужденным решением. Мне довольно неприятно говорить об этом, ты уж прости.

— Да ладно, ничего страшного. Если не хочешь говорить — не говори.

— Спасибо. — Блайд быстро помассировал веки. — Давай сменим тему. Скажем, как ты решила стать механиком? Обычно девушки выбирают что-нибудь более… женственное.

— По-твоему, я недостаточно женственна?

— Нет-нет, в этом-то и парадокс. По тебе и не скажешь, что ты постоянно возишься с автозапчастями и машинным маслом.

— Я с детства была окружена маслёнками и гаечными ключами. Любовь к механизмам у меня от бабушки. Возможно, я могла бы стать врачом, но Ишварский конфликт внёс коррективы в судьбы многих людей. Я — не исключение.

— Ты кого-то потеряла на той войне?

— Своих родителей.

Блайд вздохнул.

— Печально... Сколько тебе тогда было?

— Лет шесть где-то. Я даже их лиц толком не помню. Настоящих лиц, не тех, что на фотографиях. Помню только их спины, когда они уходили на фронт. Они были врачами. Спасали всех: и аместрийцев, и ишварцев. Они были истинными героями. Эта мысль приносит мне облегчение.

— Могу понять твои чувства. Я потерял мать. Два года назад… Забавно, вернулись к той же теме, от которой ушли.

— Поэтому ты не хотел говорить о причинах переезда?

— Да. Это одна из причин. Мама вместе с отцом работала. Была учёным-экспериментатором. При испытаниях очередного проекта произошёл несчастный случай. Она погибла, а отец потерял руку. После этого он долго не мог работать и в конце концов лишился места. Затем мы переехали сюда, в Ризенбург.

— Не знаю даже, что сказать…

— Ничего не говори. Это была тяжкая утрата, но прошедшие годы немного сгладили острые углы. Я смирился. И стараюсь вообще не вспоминать об этом.

— Да, думаю, ты прав.

Уинри смотрела в карие глаза Блайда и отчётливо понимала, что эти воспоминания вовсе не остались для него в прошлом. Они до сих пор преследовали его. И та маска, которую он ежедневно являл миру, маска простачка и безнадёжного шутника, была его величайшим подвигом. Девушка и не подозревала всё это время, что на самом деле творится в душе Блайда, что кроется за его внешней безалаберностью и беспечностью. Конечно, они знакомы-то всего несколько дней, однако, несмотря на столь недолгое общение, Уинри казалось, будто она знает его много лет. И то, что он открылся ей, рассказал о глубочайших своих переживаниях, наталкивало на мысль, что и парень испытывает схожие чувства. Если вспомнить, он ведь говорил, что ему с ней легко. Тогда Уинри не вполне поняла смысл его слов, но теперь всё стало предельно ясно.

Она налила кипяток в чашку с заваркой и поставила перед Блайдом. Только Уинри хотела предложить сахар, как парень нежно перехватил её руку, притянув к себе, на миг их глаза встретились, он приблизил свои губы к её губам и поцеловал девушку.

Уинри хотела было отпихнуть его, но не нашла сил. Возмущение капитулировало перед таким сладким, уносящим сквозь пространство, головокружительным чувством теплоты, наполнившим её с головы до ног. Она не могла сопротивляться.

Глава VIII: Возвращение в Централ

Когда гремящие, все в копоти и вмятинах бронетранспортёры въехали в Вест-Сити, многие горожане, мимо которых пронеслись эти две массивные машины, успели перепугаться, надумать себе невесть что, рассказать знакомым и в конце концов поднять такой гвалт, что уже в завтрашней утренней газете на повестку дня был вынесен заголовок «Военная боевая техника на улицах Вест-Сити. Аместрис снова встал на путь войны?», а нелепым и раздутым размышлениям автора статьи уделили целую страницу. Вскоре этот бред дошёл и до фюрера, после чего автор статьи лишился жалования и больше на страницах той газетёнки не появлялся.

Эдвард долго продержался, но вскоре после того, как БТР вырвались из Харлена, понял, что больше скрывать адскую боль не в силах. В Вест-Сити Мустанг обеспечил его лошадиной дозой обезболивающего и посулил положить в больницу по прибытии в Централ, не взирая на протесты самого Эда. Эдвард нисколько во врачах не нуждался, по крайней мере в их обследованиях, — единственный, кто ему был нужен, это его механик, Уинри. По всей видимости, менять придётся полностью весь протез, включая сочленение, в котором и сходились все нервные окончания, передававшие импульсы автопротезу. Более того, Эд небезосновательно подозревал, что причина почти неутихающей боли кроется именно в нём. До этого ему ещё не приходилось проводить замену сочленения — несмотря на все передряги, в которых он побывал, Эд всегда отделывался поломкой только самого протеза. Теперь же была повреждена часть, отвечающая за единение биологического и механического, а справиться с такой поломкой под силу далеко не каждому. Но уж кто-кто, а Уинри справится точно, Эд верил в неё.

В Вест-Сити их ждал поезд, на котором военные сюда и прибыли, как догадывался Эд. Отправка затянулась на несколько часов, так как уцелевшие солдаты нагрянули внезапно, и машинисту пришлось долго выбивать разрешение встать на рельсы. Но, судя по монотонному тарахтению, поезд с минуты на минуту должен был уже тронуться.

Вдруг через открытое окно купе раздалось несколько голосов — два мужских и один женский. Люди разговаривали громко, так что каждое их слово было отлично слышно. Впрочем, на разговор это походило отдалённо, и лучше подходило определение — перепалка. Хоть Эд и не слышал начало разговора, тем не менее быстро понял, что обладатели мужских голосов — вероятно, солдаты — настойчиво просили кого-то уйти, но этот кто-то — женщина — уходить не собирался, напротив, требуя, чтобы позвали командование. Женский голос показался Эду знакомым, он навострил уши. Женщина из раза в раз повторяла, что располагает некими важными сведениями и ей надо немедленно поговорить с командованием, на что получала насмешливые ответы вроде «Ну да, как же» или «Если ты не полоумная, то я стану следующим фюрером» и всё в том же духе. Чем больше Эд вслушивался, тем отчётливей осознавал, что ему не показалось. Но возможно ли такое? Ведь при том взрыве погибли все, кто находился в комплексе…

Он попытался встать. Нога тут же отозвалась пронзительной болью, и Эдвард повалился обратно. Так дело дальше не пойдёт. Между тем, пока он пытался найти в себе силы подняться, женщина сама добилась желаемого. На её преисполненные негодования крики пришла Хоукай, ледяным тоном призвала к спокойствию, выслушала, велела подождать и удалилась. Эд прямо чувствовал, как воздух вокруг наполнился торжеством Адды — а то, что это была именно она, Эдвард уже не сомневался.

Некоторое время тишину нарушал только низкий рокот паровоза. Эд лежал на спине, прикрыв глаза и обратившись во слух, чтобы не пропустить дальнейшего развития действий. Он размышлял, стоит ли увидеться с ней, подобраться к окну и обратить на себя внимание — отчасти Эд чувствовал себя в чём-то виноватым, отчасти ему не хотелось нарушать сложившийся ход вещей, отчасти он хотел убедиться, в порядке ли она. Множество противоречивых чувств наполняли его, пока Эдвард вслушивался в осеннюю тишину за мутным окном поезда. После долгого и насыщенного на события дня его тянуло в сон.

Возможно, он действительно бы уснул, не раздайся быстро приближающиеся шаги.

— Вольно, рядовые, — прозвучал голос Мустанга. — Вы хотели меня видеть? — вопрос был адресован, очевидно, Адде.

— Если вы представляете тут командование, то да, — небрежно ответила девушка.

— Тогда выкладывайте, из-за чего подняли столько шума. Мне пришлось прервать разговор с фюрером.

Ответа не последовало.

— Если вы переживаете по поводу караульных, то можете говорить при них, — нетерпеливо, как показалось Эду, сказал Мустанг.

— Вкратце, — начала Адда, — я чуть не осталась под завалами комплекса, однако спаслась, как видите, и случайно получила интересные сведения… О том, где находится лидер сектантов. Шла за вами, чтобы поделиться этими сведениями. Едва успела.

— И?..

— И хотела бы получить гарантии, что меня отвезут в Централ, предоставят лечение и… переоденут. Государство ведь оказывает помощь заложникам, так?

— Безусловно, но я тоже хотел бы получить гарантии, что ваша информация окажется достоверной.

— Ну как же, разве мой внешний вид не является достаточным доказательством?

— Измазаться в грязи и копоти нетрудно, — равнодушно произнёс Мустанг. — Я не знаю, кто вы и откуда, а чужим словам верить перестал давным-давно. Мне надо что-то более весомое.

— Что же, например? Удостоверение личности? Снимки, как меня держат в заложниках? Или, быть может, письменные показания кого-нибудь из сектантов?

— Как вы попали в заложники? — игнорируя саркастический настрой девушки, спросил Мустанг.

— Я отправилась в комплекс сектантов с целью найти там кое-какую вещь алхимического толка.

— Одна?

— Разумеется, нет. С группой соискателей. Однако нас ждали и застали врасплох. После я очнулась в сырой камере, какое-то время ничего не происходило, потом раздался оглушительный грохот, запахло гарью. Я поняла, что надо выбираться. К счастью, мне не связали руки, и я обломком камня начертила круг преобразования и таким образом спаслась.

— Занятно, — пробормотал неполковник. — Так вы — алхимик?

— Да, — протянула Адда. — И это спасло мне жизнь.

— Ну, хорошо. Я побеседую с вами. Сопроводите её в третий вагон. И завяжите руки за спиной.

— Слушаюсь! — в один голос произнесли часовые.

— Вы поступаете не очень по-рыцарски…

— А вы не похожи на прекрасную даму, — парировал Мустанг. — Глаз с неё не спускайте.

Раздались удаляющиеся шаги.

Спустя пару минут дверь в купе Эда открылась, и внутрь вошёл Мустанг, разбавив царящий внутри полумрак светом из коридора. Его взгляд скользнул по открытой форточке, затем остановился на Эде.

— Ты слышал?

— Да, — хриплым от долгого молчания голосом ответил Эдвард.

— И что скажешь? Знаешь её?

— Знаю. Она была с нами.

— Значит, правду говорит, — задумчиво произнёс неполковник. — Вот только откуда она про нас разнюхала?

Эд тоже задумался. Мустанг попал точно в цель. Если бы Адда выбралась из комплекса тем же путём, что и попала туда, то оказалась бы посреди гор, далеко от лагеря военных. Вернувшись в Харлен, её ждала бы засада. Даже если предположить, что она сумела её избежать, то всё равно неясно, каким образом она узнала про военных и тем более куда они направлялись. Также удивлял тот факт, что ей известно местонахождение лидера сектантов — Лефрера. У Мустанга, судя по всему, возникли те же вопросы.

— Надо поговорить с ней, — резюмировал Эд. — Возможно, со мной она будет более откровенна.

— Сомневаюсь, — покачал головой Мустанг. — Но попробовать стоит. Можешь встать?

Эд скривился. Мустанг не стал утруждать его ответом.

После мучительного перехода из шестого вагона в третий Эд, поддерживаемый Мустангом, остановился перед дверью одного из купе, рядом с которым стоял часовой.

— Извини уж, что не привёл её к тебе, но здесь проще организовать охрану, — сказал Мустанг.

Эд кивнул.

— Откройте дверь.

Внутри купе выглядело намного беднее, чем то, в которое положили Эда. Здесь были две проржавевшие одноярусные кровати, незанавешенное окно и крохотный столик с погнутыми металлическими краями. Надо думать, тут военные размещали пленных и не особо важных гостей. Хотя Адде, казалось, не было никакого дела до интерьера. Выпрямившись, она сидела на одной из коек со связанными за спиной руками и бесстрастно глядела на вошедших. То, что Эд цел, она восприняла без удивления или радости, просто как данность. С другой стороны, сам Эд тоже испытывал нечто похожее по отношению к ней.

— Привели свидетеля? — с едва заметной усмешкой спросила Адда. Мустанг усмешку заметил.

— Не только. Ещё я привёл протоколиста и охранника.

Как по команде, названные друг за другом вошли в купе. Мустанг посадил Эда на свободную койку, сам встал рядом с Аддой, протоколист примостился рядом с Эдвардом, достав толстый блокнот и ручку, а охранник встал в дверях.

— Сколько суеты, — вздохнула Адда. — Вам не кажется, мальчики, что здесь стало немного тесновато?

— Не кажется, — холодно ответил Мустанг. — Перейдём к делу. Вы сказали, что знаете, где находится Калеб Лефрер.

— Сперва я хочу получить…

— Получите. И в Централ отвезём, и предоставим всё необходимое. А теперь говорите.

— Вы всё ещё не поняли, что я за человек? — наигранно удивилась Адда. — Что мне до ваших слов? Слова лишь напускают тумана. А я предпочитаю видеть ясно.

— Всё мною сказанное внесено в протокол, — возразил Мустанг.

— Во-первых, что мешает вам выбросить эту бумажку, как только выйдите отсюда? Во-вторых… Ваш протоколист ещё ни разу не коснулся бумаги.

Повисла пауза.

— Какое же подтверждение вам надо?

— Скажем… Я хотела бы провести ночь с вами в одной кровати.

Мустанг наградил её ледяным взглядом.

— Какие вы все серьёзные, — пожала плечами Адда. — Мне просто стало интересно, как вы отреагируете. В качестве гарантии можете дать мне что-нибудь ценное. Знак государственного алхимика, например.

— Как вы узнали? — вопрос не звучал удивлённо, скорее угрожающе.

— У вас из правого кармана брюк торчит серебряная цепочка, а военным украшения носить не полагается. Кроме того, я чувствую в вас родственную стихию. Вы тоже огненный алхимик, не так ли?

Вот теперь Мустанг действительно удивился. И удивился не столько точности выводов девушки, сколько тому, что встретил другого огненного алхимика. Его учитель был одарён редкими способностями. Он был гением алхимии. И однажды он сказал: «Нет стихии более смертоносной, чем огонь. И более сложной в освоении. Во всём мире лишь единицам подвластно пламя». Мустангу всегда казалось громким это заявление, потому что алхимия широко распространена была только в Аместрисе и Сине, в остальных же государствах она существовала весьма прозрачно. Тем не менее огненных алхимиков он действительно встречал нечасто. Пожалуй, единственным на его памяти, кто владел стихией огня, кроме учителя, был Кимбли. Но Кимбли давно уже мёртв, да и мастерство его назвать выдающимся не поворачивался язык. Он умел лишь мастерски взрывать…

Отогнав мрачные воспоминания, от которых по телу расползался неприятный холодок, Мустанг произнёс:

— Это невозможно. Знак государственного алхимика запрещено передавать кому-либо, кроме его владельца.

— Тогда может поручиться мне? — спросил Эд, обращаясь к Адде. — Я ведь обязан тебе жизнью.

Адда смерила его испытующим взглядом. Мустанг тоже посмотрел на Эдварда немного странно, но промолчал. Наконец, девушка сказала, чуть улыбнувшись:

— Ладно. Если военные со мной плохо обойдутся, это будет на твоей совести.

— Не обойдутся, — уверенно произнёс Эд.

— Раз с формальностями мы в конце концов покончили, — вмешался Мустанг, — то давайте уже начнём. Поезд скоро тронется и, в зависимости от сказанного вами, вы отправитесь с нами или останетесь в Вест-Сити.

— Калеб Лефрер сейчас на пути на юг, в Саус-Сити. Подозреваю, что штамм чумы вместе с ним.

— Что вместе с ним?!

Мустанг посмотрел на Эда, но тот удивился не меньше.

— Вы не знали? Я думала, это было главной причиной, по которой военные уничтожили комплекс и пытались схватить Лефрера.

— Комплекс взорвали не мы.

— Правда? — Адда как-то странно ухмыльнулась.

— Что за штамм?

— Экспериментальная разработка, способная, как мне известно, за считанные дни выкосить город. Сомневаюсь, правда, что Лефрер её использует в ближайшее время, потому что она является его страховкой — планом «Б», если хотите. Но я бы поспешила его обезвредить.

— Подстраховкой от чего?

— От стороны-нанимателя, которую он благополучно облапошил.

— Кто эти люди?

— Боюсь, этого не знает никто, кроме самого Лефрера.

— А откуда известно всё остальное?

— Откуда? От моего нанимателя. Почтенного консула Креты Фредерика Дженниса. Я отправилась в тот комплекс, чтобы разузнать новые сведения, — она на секунду отвела глаза, — но безуспешно.

Эд понимал, что Адда не договаривает. Ведь весь их отряд — Селвин, Пейн, он и Адда — отправился в комплекс за Оракулом Парацельса. Именно с этой целью Дженнис затеял всё это. Адда же сказала что-то совершенно иное, при этом ни слова об Оракуле. Эд и сам не спешил рассказывать Мустангу о нём, и дело было даже не в доверии. Однако слова Адды разожгли в нём уголёк сомнения. Вся история с поисками Оракула порождала множество вопросов, и с самого начала Эд чувствовал, что Дженнис темнит — разоткровенничался с незнакомым, пусть и известным в прошлом человеком, посвятил его в секретный план, записал в отряд искателей… К тому же Дженнис не собирался отдавать Оракул им, он сказал лишь, что даст возможность узнать из этой книги ответы на вопросы. Да и компания собралась весьма разношёрстная. Словом, исключительно странным было всё с начала и до конца. Теперь, оглядев события последнего месяца с высоты произошедшего, Эд отчётливо осознал, в насколько запутанную историю он влез.

— Фредерик Дженнис, — задумчиво повторил Мустанг. — Лефрер на пути в Саус-Сити. Штамм чумы… Что ж, это ценные сведения, я позабочусь, чтобы им нашлось подобающее применение. Но прежде чем я позволю вам отправиться вместе с нами… последние два вопроса. Как вы узнали, куда направляется Лефрер? И как узнали, куда направляемся мы?

Адда и бровью не повела. Продолжая смотреть в глаза Мустангу, девушка неторопливо произнесла:

— Ответ на первый вопрос вас разочарует: я услышала об этом, когда выбиралась из горящего комплекса. Удачное совпадение. Что же касается второго вопроса… Я видела, как вы с боем прорывались через Харлен. А куда вы направлялись — догадаться не трудно, учитывая, что в округе нет больше ни одного города с железной дорогой, кроме Вест-Сити.

***

За свою недолгую, но оттого не менее насыщенную жизнь девочка попадала в такое количество передряг, что и не счесть. Однажды она поняла, что сама уже сбилась со счёта, и с тех пор перестала думать о своей несчастной судьбе. Вместо этого она просто принимала происходящее с ней как данность, стечение обстоятельств, невезение и продолжала грести дальше, вперёд по бурлящей реке жизни. Девочке вдруг стало всё равно, что было в прошлом, всё равно, что случится в будущем, всё равно, что творится сейчас. Её цель — выжить. А цель оправдывает все средства. Воровство, жульничество, если совсем прижмёт — убийство. Она не остановится ни перед чем. Иначе она пропадёт. Исчезнет. И никто никогда не вспомнит о ней. Никто никогда даже не узнает, что она существовала. Она сама по себе. Она должна быть сильной.

Так девочка себя убеждала. За долгие годы одиночества и голода, попрошайничества, скитаний и страха — страха, что её найдут, — девочка поверила в то, что сама придумала и что повторяла себе ночью перед тревожным сном. У неё не было выбора, иначе бы она не выжила.

И всё же это не уберегло её. Она слишком расслабилась, слишком смирилась со своей отрешённостью, что забыла об опасности. Она была одинока, но не была одна. Про неё не забыли, её искали. И нашли. По её вине. Она позволила этому случиться. В ту же ночь в её дом ворвались злые люди. Они схватили её и отволокли в какие-то катакомбы, бросили в холодную камеру и оставили там. Как-то раз к ней пришёл человек, лицо которого она видела лишь единожды, несколько лет назад, но помнила так же отчётливо, как своё отражение в зеркале. Человек долго задавал один и тот же вопрос, причиняя ей боль, пока она наконец не открыла то, что он хотел услышать, а затем человек сказал, что настало ей время разделить участь своего отца. Девочка уже приготовилась к смерти, однако смерть не забрала её. Только отняла алхимию.

Ей было ужасно обидно, её терзало чувство несправедливости, хотелось рыдать, кричать, бить, пинать и крушить всё, что попадётся под руку. Но вместо этого горло сжимал спазм, руки дрожали, а опухшие глаза были сухи, как земля в знойный летний день.

Зачем её вытащили из той темницы? Лучше бы уж она осталась там и воссоединилась, наконец, с папой и мамой. Она не знала, есть ли что-нибудь за темнотой и холодом, есть ли место лучшее, чем этот мир. Не знала, ждёт ли её отец вместе с мамой, волнуются ли они за неё, или их просто нет. И её бы просто не было. Она не хотела думать об этом. Она просто устала от такой жизни. Она была сломлена. Раздавлена. Пережёвана и выплюнута на обочину бытия. Может, на самом деле люди — это ничтожная пресмыкающаяся форма жизни в чьём-то гигантском террариуме, и кому-то доставляет удовольствие отрывать от человека по кусочку его мира, точно лапки у муравьёв, и смотреть, что будет после. А когда забава наскучит, просто вышвырнуть этот сгусток плоти и костей, пригодный теперь только чтобы лежать, глядя полыми глазами в никуда. Это очень злая игра. Злая и безжалостная.

Из сырой камеры её бросили на лабораторный стол, накачали какими-то препаратами, из-за которых девочка потеряла сознание. Очнулась она уже в палатке в лагере военных со страшно ноющим телом и чувством пустоты внутри. Она сразу поняла, что лишилась чего-то важного. А вскоре пришло осознание, чего именно. Затем был пожар. Девочка думала, что он-то освободит её, но ей снова не дали умереть. Тот парень, который украл у неё алхимию, зачем-то вытащил её из объятий пламени. И вот теперь она здесь, в вагоне поезда, который едет, судя по тому, что она слышала, в Централ — кажется, в этом городе девочка бывала лишь единожды, ещё с отцом, много лет назад.

Почему её куда-то везут? Что с ней хотят сделать? Она боялась того, что её ждёт. Боялась и вместе с тем была равнодушна. Терять ей нечего. А жизнь лишилась смысла. Она закрыла глаза и забылась.

***

Поезд прибыл в Централ ранним утром. К удивлению Мустанга, прямо на перроне их ждал эскорт из пяти человек военной полиции в неизменных чёрных кителях. Выяснилось, что Грумман ждёт немедленного отчёта. Мустанг знал, с чем ему предстоит столкнуться, и готовил себя к этому всю дорогу, однако внутри всё равно чувствовал неприятный трепет. Отчасти это обуславливалось тем, что операция, для которой правительство и организовало вылазку, по факту кончилась чуть ли не полным провалом. То, что призвано было уничтожить угрозу в зачатке, вылилось в бойню и гибель одного из личных представителей фюрера. Мустанг проинформировал об этом Груммана незадолго до отправки поезда из Вест-Сити. Уже тогда, в том роковом телефонном разговоре по выделенной линии, Грумман пришёл в ярость от услышанного, но участь быть отстранённым от службы прямо на месте миновала Мустанга благодаря Хоукай, известившей, что его немедленно требует незнакомая женщина. Мустанг, сославшись на возникшую чрезвычайную ситуацию, положил трубку. Теперь же оборванный на полуслове фюрер, вне всяких сомнений, наверстает упущенное с лихвой.

Оставив работу с личным составом капитану Хоукай и распорядившись, чтоб Эдварда, молчаливую девчонку и Адду доставили в госпиталь, Мустанг пообещал справиться об их состоянии днём, после чего в окружении пятерых угрюмых полицейских отправился к Грумману, стараясь сохранять мысли чистыми.

Резиденция в этот час была непривычно пустой и безмолвной. Торопливые шаги отскакивали от неприступных стен, этот звук действовал Мустангу на нервы. Миновав величественные колонны парадного входа и длинный коридор, они оказались перед плотно затворёнными дверями из белого дерева.

— Входите, — велел один из сопровождающих.

В кабинете крепко пахло табаком. Грумман сидел за столом, заслонив рукой глаза; он, казалось, дремал. Окно закрывали синие шторы, и в царившем полумраке было не разобрать, глядел он на Мустанга или вовсе сидел с опущенными веками.

Дверь за Мустангом тут же затворилась, и он остался с фюрером один на один. Что ж, стоило отдать старикашке должное, гнетущую атмосферу он умел создать превосходно.

Глубоко вздохнув, Мустанг с достоинством двинулся к столу.

— Бригадный генерал Мустанг, — как бы объявил Грумман, отняв от лица руку. — Вы наконец вернулись. Наверное, вы задаётесь вопросом, для чего я позвал вас в такую рань, не дав даже времени переодеться с дороги? Кстати, благодарю, что пришли.

— Не стоит благодарности, ваши люди были весьма любезны, — сухо откликнулся Мустанг.

— Довольно, — мягко произнёс фюрер, слишком резко, однако, вскинув руку. — Я жду объяснений, Мустанг, и надеюсь, они будут убедительными.

— Я руководствовался военным кодексом Аместриса. Он предписывает, что в случае смерти вышестоящего по званию, командование переходит к следующему по старшинству офицеру.

— Я не об этом спрашивал! — уже с плохо скрываемым бешенством перебил Грумман. — Я хочу знать, почему не был выполнен мой приказ и почему ты устроил перестрелку в городе?!

— Населённый пункт был занят террористической группировкой, как я и сообщил вам по телефону. Когда мы вошли в город, по нам открыли огонь, мы оборонялись. По поводу вашего приказа… Произошли непредвиденные осложнения. Нам было оказано вооружённое сопротивление, в результате пленных взять не удалось, а вскоре после занятия нами базы противника произошёл мощнейший взрыв, вызванный, скорее всего, самими террористами. Попытки вытащить из-под обломков личный состав были пресечены господином Форстером, он же отдал приказ уходить.

— Что за жалкие оправдания?! — вскричал Грумман. — Ты бригадный генерал и должен был предвидеть…

— Боюсь, что мои экстрасенсорные способности блокировал ваш представитель, ничего не смыслящий в тактике, и из-за которого я лишился половины людей и вынужден теперь буду лгать их родным, что они пропали без вести! Тем не менее база противника уничтожена, как и большинство террористов.

— Но их лидера ты не взял.

— Из-за того, что противник был предупреждён, их лидеру удалось бежать. Я сделал всё от меня зависящее.

— Хватит с меня твоих самоуверенных ответов. Предоставь мне подробный письменный отчёт до сегодняшнего вечера, — чеканя каждое слово, проговорил Грумман. — Этого я тебе с рук не спущу. Ты остаёшься в Централе до окончания внутреннего расследования, после которого… мы посмотрим, что с тобой делать. И ещё одно. Никто не должен знать о произошедшем в том городишке. Если это дойдёт до общественности… Не сомневайся, Мустанг, твоя голова полетит одной из первых.

***

Эдвард изнывал от скуки в своей светлой и пропахшей формалином палате, когда вошла Хоукай и с обеспокоенным лицом вручила ему утренний выпуск «Централ Ньюс». Заголовок первой полосы гласил: «Устранение несогласных. Фюрер Грумман злоупотребляет должностью».

— Что за вброс? — спросил Эд, бегло пройдясь по тексту статьи. Там говорилось о стычке в Харлене и последующем появлении военной техники в Вест-Сити.

— Надо думать, антипропаганда, — ответила Хоукай. — Выпуск снят с продажи, но боюсь уже слишком много копий разошлось по рукам. Это больно ударит по фюреру, а вместе с ним по всей верхушке, включая бригадного генерала.

— Кстати, как прошла его встреча с фюрером?

Хоукай вздохнула.

— Он навестит тебя после полудня.

С этими словами она ушла.

Ну и что это было?

Покачав головой, он опустился на подушку и задумался.

Несколько часов назад, когда его с компанией доставили в госпиталь, врач сначала не поверил, выслушав их историю. Он тщательно осмотрел каждого и не обнаружил на теле никаких следов, которые должны были бы остаться после таких ударов током, каким их подверг Лефрер. Аритмия в работе сердца отсутствовала, ни последствий болевого шока, ни некроза кожных покровов. У Эда, впрочем, осталась маленькая метка справа на груди — именно туда ударила последняя молния, вернувшая ему алхимию. Метка напоминала снежинку. Разведя руками, врач прописал препараты и велел оставаться в больнице ещё некоторое время под наблюдением, чтобы исключить возможность скрытых последствий. Эд вынужден был подчиниться — всё равно пока Уинри не починит ногу, далеко он не уйдёт. Да и денег у него ни ценза нет, номер в гостинице тоже не снять. Короче, застрял он тут надолго.

Ещё и вся эта история с сектантами… Эд опасался, что отзвуки той перестрелки аукнутся самым неприятным образом. Главное умело этим воспользоваться — а Лефрер, несомненно, сумеет. Сейчас Мустангу, да и всей военной верхушке, было не позавидовать. Но разгорающийся пожар грозил опалить много больше горстки стоящих у руля. История Аместриса уже знала случай, когда один единственный выстрел развязал долгую и кровопролитную войну.

Уинри обо всём этом лучше пока не рассказывать.

Так прошло около часа. В больнице время тянулось, как патока, а в голову лезли мрачные мысли. Может быть, виной тому был терпкий запах формалина?

Наконец дверь в палату распахнулась и вошёл Мустанг, мрачный и усталый.

— Врач сказал, что со всеми вами всё в порядке, — проговорил неполковник. — Он очень долго удивлялся, я с трудом от него отделался.

— Да, мне он тоже проел уши, — припомнил Эд. — Как прошло с фюрером?

Мустанг подошёл к окну.

— Фюрер… был довольно сдержан. Никому не рассказывай о произошедшем. Никому. Эти сведения составляют государственную тайну, и если какие-то подробности просочатся, полетят головы.

— Уже просочились.

— Если ты про утреннюю газету, то в ней не было ни одно факта, подтверждающего истину. Скоро в той же газете выйдет опровержение, и всё уляжется.

— Сомневаюсь, что сектанты дадут всему улечься…

— Не заморачивайся этим вопросом. В первую очередь подробности не нужны Грумману, а он, будь уверен, найдёт способ их скрыть. — Мустанг присел на стул рядом с кроватью Эда. Под его глазами залегли тени. — Скажи лучше, что ты забыл в том комплексе. Сейчас самое подходящее время всё рассказать.

— Я уже говорил, мы с братом выдвинули новую теорию и ищем способ её доказать. В комплексе находился один алхимический труд, который мог бы нам помочь.

— Что за труд?

— Ничего особенного, сочинения какого-то малоизвестного алхимика. Просто Дженнис дал наводку и сказал, что возможно там что-то будет. Я решил рискнуть.

— Дженнис? — переспросил Мустанг без явного, впрочем, удивления. — Фредерик Дженнис? Тот самый?

Эд кивнул.

— Что-то его имя слишком часто всплывает в последнее время… С ним-то ты как связался?

— Услышал по радио, что он приехал в Аместрис. Навестил его. Думал уточнить кое-что, однако он толком ничего не сказал. Только про тот труд…

— Не юли, — Мустанг пристально вглядывался в его лицо. — Что это был за труд? И что ты хотел уточнить у Дженниса? Ты не полез бы в такую дыру без причины.

— Причина — наша с братом теория, — с нажимом произнёс Эд.

— Правда? Какая-то гипотеза заставила твоего брата уехать в Син, тебя отправиться к Фредерику Дженнису, а после — в рассадник сектантов?

— Да.

— Не делай из меня дурака. Чтобы рисковать жизнью, нужно что-то большее, чем просто предположение.

— Не меряйте других по себе, полковник.

— Ты мне не доверяешь? — спросил Мустанг. — Или чего-то боишься? Пойми, от того, что ты мне расскажешь, может зависеть безопасность государства. Калеб Лефрер — террорист, и если он располагает чем-то, что может способствовать его целям, я должен знать об этом.

— Я не знаю, располагает ли он чем-то или нет. Дженнис лишь указал на возможность, а не на факт.

— Что это за труд? — повторил вопрос Мустанг.

Эдвард вызывающе посмотрел на него. В этом взгляде была какая-то тяжесть, которая передалась и Мустангу. Казалось, внутри юного Элрика шла жестокая борьба.

— Оракул Парацельса, — нехотя произнёс Эд.

Мустанг удивлённо моргнул.

— Что-что?

— Я тоже не поверил Дженнису, когда он рассказал мне о нём. «Бабкины сказки», ответил я ему.

— Но всё равно отправился в тот комплекс, — сказал Мустанг.

— Но всё равно отправился в тот комплекс.

— По общеизвестным байкам, Оракул — это «книга, способная ответить на любой вопрос алхимии». Но такого быть не может. И даже если Оракул есть, он должен быть несколько более конкретизированным.

— Дома я нашёл рукопись своего отца. В ней он размышлял о трансмутации человека. Однако она оказалась настолько зашифрована, что я так и не смог полностью понять, о чём конкретно там шла речь. С этим вопросом я и отправился к Дженнису, надеясь, что он-то сможет чего подсказать. Я ошибся. Дженнис не знал ничего. Зато он рассказал, что есть вещь, которая, возможно, сумеет помочь мне. Мифический Оракул Парацельса. Мне казалось странным, почему Дженнис считает его реальностью. Он организовал целую команду, чтобы раздобыть Оракул. Но ещё больше меня удивило то, что он мгновенно вписал в эту команду меня. Вот так просто. На самом деле, мне стоило бы отказаться… Я согласился. В комплексе нас ждали. А был ли там действительно Оракул — неизвестно.

— Зачем тебе рукопись о трансмутации человека? Уж ты-то точно не должен был загореться этой идеей.

— В ней рассматривалась возможность обратной трансмутации. Тот случай с дочерью Такера…

— Ты до сих пор вспоминаешь об этом?

Эд посмотрел на него со смесью вызова и удивления.

— Всегда. Ни на день я не забывал о том, что произошло с Ниной. Мы с Алом долго искали способ… Рукопись моего отца — тот самый ключ, который помог бы нам. Но я не могу им воспользоваться, потому что не понимаю, о чём там говорится. Это и заставило меня ухватиться за ту безумную идею с Оракулом. Сомневаюсь, конечно, что он настолько всемогущ, но Дженнис говорил не о чём-то абстрактном, а о вполне конкретном ответе.

Мустанг приблизился.

— И что же это?

— Серебро.

— Серебро?

— В рукописи Хоэнхайма было два ключевых термина. «Серебро» и «Красный лев».

— То есть философский камень.

— Да. Красный лев — дух, а Серебро — душа. Как получали философский камень мы знаем… Разгадка в том, как получить Серебро. Оно — антипод Красному льву. Философский камень в обход закона равноценного обмена способен творить немыслимые вещи, подчас необратимые… Серебро же может вернуть всё как было. С ним Нина была бы жива и… не обречена оставаться до конца дней химерой, в которую превратил её Такер.

— Сами алхимики порой творят страшные и необратимые вещи. Без всякого философского камня. Такер тому пример.

— И мы с Альфонсом тоже, — горько усмехнулся Эд. — Я хочу найти способ спасти тех, кто совершил ошибку. С философским камнем мы могли бы вернуть свои тела сразу, но заплатили бы за это чужими жизнями. С Серебром же можно будет обращать трансмутацию вспять, не жертвуя ничьими жизнями. По крайней мере, я надеюсь на это.

— А если в жертву надо будет принести себя?

— Значит я сделаю это. Это равноценный обмен. И я не буду спорить с вами, — предупреждая возражения Мустанга, добавил Эд. — Но и не отступлюсь.

— Ты никогда не слушал старших, — вздохнул Мустанг. Он встал, потёр глаза. — Хорошо. Что планируешь делать дальше?

— Отремонтировать ногу для начала, — Эд поморщился. Он не ломал её уже больше двух лет, но теперь-то у Уинри будет повод затянуть свою любимую песню. — Потом посмотрим. Оракул либо погребён под обломками, либо у Лефрера, наверняка добравшегося уже до Саус-Сити.

— Вся эта история почему-то напоминает мне философский камень, — ворчливо ответил Мустанг. — Не наступи снова на те же грабли.

— Не наступлю. Но и без Оракула никак.

— Кстати, а где рукопись твоего отца? Я бы тоже не отказался прочесть её.

— Она… в тоннелях комплекса. Я оставил её там вместе с другими нашими вещами. Мы должны были их забрать на обратном пути, но теперь… Надеюсь, я ничего не упустил из той писанины.

— Ясно. Я постараюсь узнать что-нибудь о Лефрере, мне тоже интересны некоторые подробности о нём. Если хочешь мой совет — не доверяй Фредерику Дженнису и не теряй голову, если всё же найдёшь Оракул.

— Как же иначе, — улыбнулся Эд.

— Когда выписка?

— Через пару дней — больше я тут не протяну. Уинри к тому моменту должна будет закончить ремонт.

— Держи меня в курсе. Я навещу тебя, когда что-нибудь узнаю.

Он направился к выходу.

— Полковник, — окликнул Эд. — Вы заходили к Адде и… к ней.

— Мисс Адда прекрасно себя чувствует и требует лучших условий. А девочка всё так же молчит и мало ест, — через плечо ответил Мустанг. — Врач сказал, что скоро ей займётся психолог. И ещё… я — бригадный генерал!

Дверь за ним захлопнулась.

— Да хоть сам фюрер, — фыркнул Эд.

Ближе к вечеру ему, наконец, позволили встать с кровати и выйти из палаты. Эд сразу же позвонил Уинри. Твёрдо решив, что не станет ей рассказывать подробности, он набрал номер. В итоге девушка согласилась приехать завтра. То, что предшествовало её согласию, Эд благополучно пропустил мимо ушей, причём буквально — Уинри так орала, что трубку пришлось держать на почтительном расстоянии. После не самого приятного разговора Эд вернулся в палату, где застал весьма неожиданного гостя…

Глава IX: Сделка

Благовония источали мягкий аромат трав, красноватый полумрак, создаваемый бордовыми шторами на высоких окнах, немного разбавляли светильники, украшенные довольно изысканным орнаментом — обнажённые женщины в самых смелых позах, поддерживающие светящийся шар. В дальнем конце комнаты за изящным круглым столом сидели три девицы в полупрозрачных парео, составляющие основной источник прибыли этого заведения. Они тихо шушукались меж собой, искоса поглядывая на барную стойку, по одну сторону которой расположился Мустанг, а по другую стояла мадам Кристмас, крутя в пухлых пальцах белый резной мундштук.

— Знаешь, малыш Рой, — хриплым от постоянного курения голосом проговорила она, — в последний раз, когда ты приходил ко мне с подобной просьбой, это кончилось тем, что я осталась без моего драгоценного борделя.

— В последний раз нам противостояла особая полиция, теперь они на нашей стороне. Не беспокойся о заведении, с ним ничего не случится.

— Дело будет не из дешёвых, — предупредила престарелая дама, после чего вставила в мундштук сигарету и поднесла к ярко накрашенным губам.

— Грумман сейчас на взводе и пойдёт на всё, лишь бы сохранить своё кресло. Скажи, сколько нужно — я уговорю его.

— Если он пойдёт на всё, что мешает ему избавиться от нас, как от одних из посвящённых. В последнее время он стал жутким параноиком.

— Боюсь, таких гарантий я дать не смогу. Но, в любом случае, лучше сотрудничать с государством, чем отсиживаться в подполье. Грумман, может, и перегибает палку, но он ещё не выжил из ума.

— Эх, Рой, ты слишком наивен. Вроде прошёл войну, а говоришь такие вещи…

— У меня было много практики, и я знаю достаточно, чтобы утверждать «такие вещи». Даже наше предыдущее правительство не уничтожало всех несогласных; мы представляем для Груммана слишком высокую ценность. Он будет сколько угодно угрожать мне, но не уберёт от себя до тех пор, пока я могу выполнять его приказы. А выполнить их могут немногие.

— Я тут слышала, что ты провалил своё последнее задание, малыш Рой.

— В том нет моей вины, и фюрер это хорошо осознаёт, — холодно парировал Мустанг. — Следующее его поручение я буду выполнять, командуя единолично. Вот увидишь.

Мадам Кристмас только вздохнула, стряхнув с сигареты пепел.

— И потом, — через паузу произнёс Мустанг, — есть ещё личные причины… Я хочу найти этого Лефрера. И убить.

— Это из-за погибших солдат?

— Откуда… А, впрочем, чему я удивляюсь?

— Не позволяй мести диктовать твои желания, — с улыбкой сказала мадам Кристмас. — Не наступай на те же грабли.

— Мною не движет месть. Но я не могу простить себе такой оплошности. И должен исправить ошибку.

— Ну, хорошо, — помолчав, сказала дама. — Я покопаю на этого человека, благо бордели есть в каждом городе, и между ними существует негласное сотрудничество. Рано или поздно мы узнаем, где находится твой человек.

— Иногда меня пугает глобальность вашей сети осведомителей.

— Иначе и невозможно, — загадочно улыбнулась мадам Кристмас. — Наши девочки умеют не только хорошо работать, они ещё и прекрасные собеседницы. А слухи, как известно, распространяются быстро.

— Рассчитываю на тебя.

— А я на тебя, малыш Рой. Двести тысяч. На меньшее я не согласна.

— Хорошо.

Они помолчали. Мустанг водил пальцем по краю стакана, наполненного терпким виски, мадам Кристмас не спеша потягивала табачный дым. Из дальнего угла до них то и дело долетали смешки и шушуканье — девочкам, похоже, было весело.

— Ты хочешь попросить меня о чём-то ещё? — произнесла мадам Кристмас.

— Фредерик Дженнис, — с запозданием ответил Мустанг. — Консул от Креты и не последняя личность в кругу алхимиков. Можешь разузнать что-нибудь и про него?

— Зачем он тебе?

— Его имя фигурирует в слишком многих событиях, связанных с Лефрером. Я хочу знать, какую он играет роль во всём этом.

— Новая просьба — новая цена, — предупредила дама.

— Ты же сделаешь скидку за оптовый заказ?

— Ещё пятьдесят тысяч. Так и быть, малыш Рой, я возьму меньше, чем обычно.

— Ты очень щедра, — улыбнулся Мустанг.

Он одним глотком осушил стакан, коротко попрощался и покинул бордель. Девочки в дальнем углу комнаты глупо захихикали.

***

— Добрый вечер, Эдвард, — с небольшим акцентом произнёс мужчина, сидящий на прикроватном стуле для посетителей. На его усталое лицо падал неверный свет фонарей за окном.

— Господин Дженнис… — от удивления Эд на секунду потерял дар речи.

— Мне сообщили, что вы здесь. Я позавчера встречался с фюрером и ещё не успел покинуть Централ, так что решил навестить вас.

— Но часы для посещения кончились…

— Для меня сделали исключение.

— Кто вам сообщил? Хотя… можете не говорить, я, кажется, знаю.

— Адда рассказала мне, что произошло. Я, к своему стыду, не смог предвидеть такого…

Эд прикрыл дверь в палату, после чего, опираясь на костыли, доковылял до кровати и сел ровно напротив Дженниса.

— Вряд ли кто-нибудь смог бы, — произнёс он бесстрастно, словно речь шла о погоде на завтра. — Наверное, нас заметили на подступах и приготовились.

— Да, возможно, — задумчиво пробормотал Дженнис, глядя в окно, и Эд не видел его лица.

— Теперь уже всё это не имеет значения, — вздохнул Эдвард. — Комплекс разрушен, многие погибли… А Оракул, если он там был, погребён под завалами или сгорел.

— Сильно сомневаюсь, что Калеб Лефрер дал бы ему пропасть, Эдвард, — возразил Дженнис, снова вернувшись в настоящее и оборотившись к Эду. — Первым делом он забрал из хранилища Оракул, это вне всяких сомнений. Найдём Калеба, там отыщется и Оракул.

— В руках Лефрера есть кое-что значительно важнее Оракула, — Эд говорил медленно, внимательно следя за реакцией заграничного алхимика. — Он везёт с собой штамм чумы.

На лице Дженниса не дрогнул ни один мускул.

— Адда сказала?

Эд кивнул.

— Давно вы знали об этом? — спросил он несколько разочарованно. Всё же Дженнис внушал уважение, и было обидно признавать, что такой человек — лжец.

— С самого начала.

— Почему же тогда вы не проинформировали об этом фюрера? Полицию? — изумился Эдвард.

— Потому что не хотел поднимать ненужную шумиху. Если бы я поставил в известность фюрера Аместриса, то в дело мгновенно бы вмешались военные. Это могло иметь самые непредсказуемые последствия. Вы стали свидетелем наиболее щадящего сценария. Впрочем, неизвестно, что Калеб планирует делать дальше.

— Но что-то вы должны были предпринять! Нельзя было пускать на самотёк настолько опасную ситуацию…

— Я и предпринял, — спокойной произнёс Дженнис. — Я организовал специальную группу, в задачу которой входило не дать Калебу использовать вирус. Я сказал, что они идут на поиски Оракула Парацельса, на случай, если секта Лефрера прознает о незваных визитёрах. Но всё пошло совсем не по плану.

— Почему вы не сказали мне?

— Вы отправились туда за Оракулом, я сказал вам то, что вам надо было знать. Разборки с Калебом — это не дело Аместриса, это дело Креты. Вас оно не касалось. В идеале все бы получили желаемое, а ситуацию с сектантами удалось бы замять по-тихому. К сожалению, теперь она раздулась до международного масштаба. Вскоре ваш фюрер потребует от Креты разъяснений, — Адда ведь рассказала о штамме не одному вам? — и скандала не избежать. А после всех политических проволочек начнётся череда военных операций на деньги Креты и Аместриса, которые должны будут положить конец Калебу Лефреру и той угрозе, которую он представляет. — Дженнис устало провёл рукой по тронутым сединой волосам. — Как видите, во всём этом нет ничего радостного. Я прибыл в Аместрис с миссией остановить Калеба до того, как случится то, что случилось, и я провалил её. Мне жаль, что я втянул вас в эту историю, но я поступил так из добрых побуждений. И вы ещё можете сыграть свою роль, впрочем, решать вам. Если вы всё ещё хотите найти Оракул, то вам придётся согласиться.

Они сидели друг напротив друга, и каждый пристально всматривался в лицо собеседника. Как Эдвард ни пытался прочесть Дженниса, у него ничего не выходило, алхимик из Креты казался изваянием из мрамора. В то же время Дженнис видел мысли Эда, как открытую перед собой книгу.

— Согласиться на что? — осторожно спросил Эд.

— Найти Калеба.

— Но ведь точно неизвестно, где он.

— Уже сегодня состоится непростой телефонный разговор двух лидеров государств… Тогда и дадут отмашку всем особым службам. Не сомневайтесь, Калеба найдут быстро. Важнее то, кто доберётся до него первым. От этого будет зависеть исход всего.

— Я не вполне понимаю…

— Я хочу попросить вас об услуге. Взамен я отдам вам Оракул, делайте с ним, что сочтёте нужным.

— Какой услуге?

— Ваш фюрер никогда этого не признает, но в интересах обеих стран, чтобы Калеб достался Крете. Он наш преступник и нам его судить. При таком раскладе всё закончится публичными извинениями, громкими политическими заявлениями и миром. Если он достанется Аместрису, скорее всего, вновь обострятся отношения с Кретой, кроме того, ваш фюрер рискует остаться без должности, потому что позволил такому случиться у себя под носом.

— Но ведь он рискует остаться без должности при любом раскладе, — возразил Эдвард.

— Отнюдь. Если Калеб достанется Крете, всю вину возьмёт на себя она. Ваш фюрер не несёт ответственности за ошибки другой страны, и его репутация останется незапятнанной. Однако Крета не будет брать на себя ответственность, попади Калеб в руки аместрийцев.

— Это… подло.

— Это политика. Ей неведомо слово «справедливость». Только «выгода». Поймите меня верно, я хочу блага для обоих государств, и будет лучше, чтобы Калеб попал к нам. В этом моя просьба.

— Как вы себе представляете мою помощь?

— Вместе с Аддой вы схватите Калеба и передадите его мне. Это задание трудно выполнить в одиночку, а искать новых людей абсолютно нет времени. Надо действовать решительно.

— Мне необходим ремонт автопротеза, — Эд слегка ударил костылём по нерабочей ноге, — на это потребуется какое-то время.

— Оно у вас будет. Несмотря на то, что его мало, оно на нашей стороне. Пока особые службы Аместриса завершат стадию бюрократии, вы уже будете далеко от Централа. Направление у нас есть, а конкретное место я назову, когда вы доберётесь до Саус-Сити. Адда знает, как со мной связаться. Ну, так что? Согласитесь помочь мне?

— Мы не знаем, действительно ли Оракул у Лефрера, — ответил Эдвард. — Если нет, то мне нет смысла в этом участвовать, в конце концов, это измена.

— Есть вещи более важные, чем верность своей родине — мировое благо. Иногда поступать надо некрасиво, но во имя всех. Это реальность. Что же касается Оракула… Если случится так, что при Калебе его не окажется, я найду иной способ помочь вам в ваших исследованиях, даю слово. Я не последний человек и в политике, и в алхимии.

— Почему я должен вам верить?

— Не должны. Но ведь вы не позволите допустить несправедливость и гибель невинных? Вы сами понимаете, что мои слова верны. А я готов вознаградить вашу помощь в полной мере. Решайте.

Мысли Эда метались. Он понимал, что его хотят использовать. И понимал, что именно об этом предупреждал Мустанг, когда говорил не доверять Дженнису. Однако и в словах Дженниса присутствовал смысл. Ведь новый накал отношений с Кретой, до того уже переходивший порог войны, вне всяких сомнений вновь разгорится пожаром. А шаткое положение фюрера точно не обернётся благом для Аместриса в случае боевых действий. Кроме того, Эду трудно было противиться награде в виде Оракула, который будет полностью в его распоряжении…

— Я могу немного подумать? Хотя бы до завершения ремонта моего протеза…

— Можете, — согласился Дженнис. Похоже он ждал такого ответа. — Но не затягивайте. Как только вы снова встанете на ноги, ответ должен быть готов.

— Я понял.

— И кое-что ещё… Вы переезжаете в другую больницу.

— В какую? — от удивления Эд привстал.

— В безопасную. Сектанты мстительны и многочисленны, их сети опутывают все крупные города. Врачи, медсёстры, охранники, военные, уборщицы… Они могут проникнуть везде и невозможно предвидеть, кто и где вас заметит. Им уже, без сомнения, известно, где вы находитесь, и когда они придут — лишь вопрос времени. Я не могу этого допустить. И уже распорядился, чтобы вас перевели в другую больницу, надёжную. По документам я забираю вас в частную клинику, адрес и название, разумеется, ложные. Там вас ещё раз осмотрят — на всякий случай.

— А какой настоящий адрес? Я уже вызвал сюда моего механика, надо сообщить ему, что я в другом месте.

— Боюсь, я вынужден настаивать, чтобы вы воспользовались услугами другого механика, доверенного. О деньгах не беспокойтесь.

— Мой механик вполне доверенный, — настойчиво произнёс Эд. — И вряд ли найдётся кто-то искусней него.

— И всё же вам лучше воспользоваться услугами другого. Поймите, это ради вашей же безопасности.

— Вы же не думаете, что мой механик сдаст меня сектантам? — начал выходить из себя Эд.

— Не в этом дело, — покачал головой Дженнис. — Вы недооцениваете их возможности. Они могут отследить звонок, могут проследить за вашим механиком или как-то на него воздействовать… Всё что угодно.

— Я ценю вашу заботу, и всё же настаиваю на своём механике. Вы ведь знаете, что автоброню может чинить только тот механик, который собрал её? Кто-то другой вряд ли разберётся.

— Ну, хорошо, — неохотно согласился Дженнис. — Но учтите, что никто не должен больше знать, где вы находитесь. И когда выпишитесь, тоже никому не рассказывайте, где были.

— Я понял, — несколько раздражённо кивнул Эдвард.

Он с безграничным уважением относился к Дженнису, однако сейчас алхимик из Креты вёл себя слишком навязчиво. Эду это не нравилось.

— Собирайте вещи, машина уже ждёт нас.

— А что мой механик?

— Позвоните ему по приезде. Там телефонная линия выделенная, к ней труднее подключиться.

Вскоре Эдвард сидел на заднем сидении автомобиля, до которого его довезли в инвалидной коляске — то ещё унижение, но его чуть ли не силой усадили в неё. Эд до последнего порывался идти сам — опираясь на костыли, но сам, — однако санитары были непреклонны. К тому же их постоянно подгонял Дженнис. Последний между тем расположился спереди, рядом с шофёром, и хранил задумчивое молчание. Эду казалось, что тот был чем-то сильно озабочен. Рядом же с Эдвардом пассажирское сидение делила Адда, кокетливо улыбнувшаяся ему, когда он садился внутрь.

Где-то через полчаса машина остановилась рядом с трёхэтажным кирпичным зданием, ограждённым высоким орнаментным забором. У калитки ждали два человека с новой инвалидной коляской. Эдвард скривился.

— Сейчас вас доставят на осмотр, — проговорил Дженнис, подзывая жестом санитаров.

— Да здоров я, — проворчал Эд, порядочно уже уставший раздеваться-одеваться, дышать-не дышать и выполнять прочие идиотские указания терапевтов. — Лучше дайте мне уже позвонить механику. Она не любит, когда я тревожу её поздно.

***

День, начавшийся с неприятной вести об урезании жалования, означился ещё одним странным известием. Придя в больницу, Мустанг с удивлением узнал, что пациент по фамилии Элрик переехал в некую частную клинику, о которой здесь все ни сном, ни духом, а приставленные к нему охранники на вопрос, куда они смотрели, когда это произошло, замялись и ответили, что их обманом заставили отлучиться.

— То есть как «переехал»? — вопросил Мустанг, вперев руки в регистрационную стойку. — Я, кажется, отдал ясный приказ за ним приглядывать!

— Там документы были… — чуть не плача, отвечала медсестра. — Я сказала, что господина Элрика нельзя выписать, а мне ткнули в лицо кучей бумаг с подписями и печатями…

— Кто это был? Внешний вид, приметы? — резко произнёс Мустанг.

— Высокий человек в плаще и шляпе… Не знаю…У него акцент был, хотя говорил он очень хорошо…

— Весьма информативно! — Мустанг прикрыл глаза. — Где главврач?

— С-секунду, — медсестра выбежала из приёмной и скрылась на другом конце коридора.

Мустанг посмотрел на двух рядовых, которые отвечали за охрану, те с любопытством разглядывали пол.

Спустя пару минут медсестра вернулась с худощавым человеком в белом халате. К его груди был приколот бейдж с фамилией и должностью — «Главный врач».

— Чем могу? — осведомился он, бесстрастно глядя в глаза Мустангу.

— Потрудитесь объяснить, почему мой приказ был не выполнен? — со сталью в голосе произнёс Мустанг.

— Я не обязан выполнять ваши приказы, я гражданский врач и следую гражданским законам. Господина Элрика забрали с его согласия и предоставили все необходимые для этого документы.

— Вы ведь понимаете, что подвергли жизнь вашего пациента опасности? Если с ним что-то случится, это будет в первую очередь на вашей совести.

— Послушайте, бригадный генерал, что вы от меня хотите? — устало спросил пожилой мужчина. — Вы ведь оставили людей сторожить его, спросите лучше с них. Я выполнил всё, что от меня требовалось. За сим откланяюсь, у меня и без вас много работы.

Он развернулся на каблуках и ушёл. Медсестра осталась на том же месте, растерянно глядя по сторонам и явно ожидая худшего. Мустанг некоторое время сверлил взглядом спину удаляющегося мужчины, крепко сжав кулаки, а когда тот скрылся, обратился к медсестре:

— Остальные два пациента, которых мы сюда доставили, надеюсь, здесь?

Медсестра покачала головой.

— Девочка здесь, а женщина выписалась вместе с господином Элриком.

В мозгу что-то щёлкнуло. Мустанг спросил:

— Значит их забрал высокий человек с акцентом, верно?

Медсестра горячо закивала.

— Ясно. Выписывайте девчонку, а вы двое, — велел он неудавшимся охранникам, — за мной.

— Но её реабилитация ещё не…

Бригадный генерал смерил её взглядом.

— Все бумаги, которые вас так беспокоят, я предоставлю. Приступайте.

Не дожидаясь ответа, Мустанг направился в палату молчуньи, как он про себя её окрестил.

Замечательно! Мало мне проблем, прибавилась ещё одна. Высокий человек. С акцентом. Забрал с собой Эда и эту бабу… Что-то мне подсказывает, я знаю, кто он. К тому же, это объясняет, почему Эдвард ушёл добровольно, зная, в какой опасности находится. Вот только… Как его найти? Надо для начала проверить адрес этой «частной клиники», вдруг что прояснится. Хотя в это верится слабо.

— Рядовой Коллинс, — подозвал он сопровождающего.

— Я! — подскочил тот.

— Возьми у медсестры адрес той клиники и проверь, что там.

— Слушаюсь!

Девчонку эту надо забрать, заодно спрошу, не видела ли она чего. Хотя и так уже всё ясно. Дженнис действует слишком неосторожно. Интересно, почему?

Он остановился напротив нужной палаты, бесцеремонно распахнул дверь и зашёл внутрь, оставив второго рядового ждать снаружи. Такого приказа, конечно, не поступало, но захлопнутая перед самым носом дверь была достаточно красноречива. Рядовой ссутулился и выдохнул, прикидывая, каково будет наказание. Он уже двадцать раз пожалел, что отлучился со своего поста.

— Девочка, — сказал Мустанг с порога. Прозвучало это, как констатация факта. В действительности бригадный генерал не знал, как к ней обратиться, ведь имени своего она так и не назвала, а придуманное им прозвище могло быть для неё обидным. — Я знаю, ты не любишь разговаривать, но сейчас постарайся, пожалуйста, побыть чуточку более многословной. Двух человек, которых вместе с тобой положили сюда, забрали в какое-то другое место неизвестные люди. Нам нужна любая информация. Ты видела что-нибудь?

Девочка отрицательно покачала головой. Она лежала в полусне и чуть не подскочила, когда вошёл Мустанг. Его резкая, быстрая речь сбивала с толку, потому между вопросом и ответным действием прошло секунд десять. Она действительно ничего не видела, она не покидала палату и просто не могла знать, что происходит снаружи. Да её это и не волновало.

Мустанг разочарованно вздохнул. Хотя чего он ждал? Солдат, отправившийся по адресу, скорее всего, тоже вернётся ни с чем. И несмотря на то, что Мустанг был совершенно уверен в точности своей догадки, для обличения требовались факты повесомее. Дженниса надо было взять с поличным. Но искать его без зацепок — затея гиблая, Дженнис явно представлял в Аместрисе что-то более серьёзное, чем простого консула Креты, а значит следовало опасаться тузов в его рукаве. И чтобы быстро найти его — или хотя бы Эдварда, — на ум приходил лишь один вариант. Эдварду нужен был автомеханик, и он никогда ни на кого его не променяет. А раз он переехал, то должен был рассказать об этом Уинри Рокбелл. Осталось выяснить, когда девушка с такими именем и фамилией должна прибыть в Централ, и спросить у неё, где находится Эд.

— Тебя выписывают, так что собирайся, — велел Мустанг девочке, после чего покинул палату.

Бригадный генерал, сплетя пальцы, сидел в своём временном кабинете в штабе, глаза его были прикрыты. Едва вернувшись из больницы, он сразу же сделал запрос в службу безопасности c пометкой «СРОЧНО» и выяснил, что Уинри Рокбелл прибывает в Централ завтра на полуденном поезде. Завтра настало. Он поначалу порывался сам отправиться на вокзал, но Лиза отговорила. «Подумай! Если тебя узнают, всё может сорваться. Раз Эдварда так стараются от нас спрятать, значит и за мисс Рокбелл, вероятно, будут следить. Мы должны действовать предельно осторожно». Хоукай была права, Мустанг прекрасно это понимал. Но тут присутствовала и обратная сторона. Единственный, кто вызывает минимум подозрений у возможных наблюдателей, — патрульный, который остановит мисс Рокбелл для проверки документов. В соответствии с последней директивой правительства полиция останавливает всех подряд, выискивая нелегальных гостей столицы, поэтому вмешательство полицейских будет выглядеть вполне реалистично. Однако не факт, что девушка скажет правду незнакомому патрульному, в конце концов, Хоукай и Мустанга она хотя бы знает…

Надо найти доверенного патрульного, чтобы не рассказал посторонним. Пусть ссылается на меня, когда остановит Рокбелл. Надеюсь, этого будет достаточно, чтобы она сказала всё, что нам надо. Лишь бы этот патрульный дров не наломал… Не доверяю я непроверенным людям. Вот ведь! Не думал, что окажусь в такой идиотской ситуации…

От мыслей его отвлёк звук распахнувшейся двери. Мустанг открыл глаза. В комнату вошла Лиза Хоукай вместе с незнакомым ему человеком. Человек был невысоким, коренастым мужчиной с рыжей аккуратной бородкой и возрастом уже перевалившим за тридцать. Вошедшие остановились перед столом, мужчина кивнул в знак приветствия — странный жест для военного.

— Кто это? — спросил Мустанг.

— Наш подставной патрульный, — ответила Хоукай.

— Джозеф Уэсли, актёр, — мягким, но звучным голосом представился мужчина.

— Джо — мой приятель ещё со школы, — пояснила Хоукай, — мы с ним, правда, редко видимся, он почти всегда занят в театре. Он надёжный человек, ему можно верить.

Мустанг оценивающе вглядывался в лицо этого Джо. Оно ничего не выражало, мускулы были неподвижны, и лишь серые глаза смотрели на него с едва уловимым азартом.

— Почему вы хотите помочь нам? — спросил Мустанг, продолжая пристально глядеть на Джо.

— Я подумал, что это может быть очень интересный опыт. Мне довелось исполнить множество ролей, но до сих пор я был прикован к сцене театра. Это утомляет… Хочется чего-то необычного, новых ощущений.

— Новых ощущений, — повторил Мустанг и перевёл взгляд на Хоукай. — Значит ему можно верить?

— Да, — твёрдо ответила Лиза.

Мустанг прикинул шансы. Шансы оказались не особо высокими. Ему не понравилось, как человек этот говорил о жажде новых ощущений, потому как это может поставить под удар миссию — ощущения-то он новые получит при любом раскладе. При неудачном, возможно, даже более яркие. С другой стороны, мужчина, стоящий перед ним, в любом другом случае не вызвал бы у Мустанга ни малейшего интереса — невыразительное лицо, дурацкая бородка, какую носит каждый третий житель Централа, низкорослый. Такой патрульный не оставит в памяти прохожих никакого следа. Разве что от бородёнки ему придётся избавиться, чтобы соответствовать требованиям устава. Но мало быть просто незаметным, чтобы выполнить его поручение, потребуется ещё и харизма… Самоуверенность тона это человека, однако, явно означала его беззастенчивость, он говорил непринуждённо и уверенно. В принципе, он мог бы справиться с задачей, но что-то в нём смущало Мустанга. Возможно, та самая самоуверенность. По своему опыту он отлично знал, к чему она могла привести, и потому был склонен не доверять самоуверенным людям. Но был ли у него выбор? Времени оставалось менее суток, а помимо поиска самого подставного патрульного, нужно было ещё уладить его нахождение на территории вокзала — неловко бы вышло, сорвись всё из-за того, что кто-то из псевдоколлег-патрульных по незнанию скрутит шарлатана в полицейской форме. Похоже Мустангу ничего не оставалось, кроме как понадеяться на удачу.

— Джозеф, верно? — уточнил он. — У вас будет довольно простое, но крайне ответственное задание. Если вы справитесь с ним, мы найдём способ отплатить достойно. Полагаю, капитан Хоукай уже ввела вас в курс дела?

— Бегло, — отозвался Джо. — Я должен подойти к некоей девушке и узнать у неё, где находится человек по имени Эдвард Эндрик.

— Элрик, — сухо поправил Мустанг. — У вас будет только один шанс, так что постарайтесь сделать всё идеально. Если эта девушка засомневается, то никогда не скажет правду.

— Понимаю, — серьёзно кивнул Джо. — Не беспокойтесь, я хорошо играю свои роли.

Мустанг покачал головой.

— И ещё кое-что. Вам придётся сбрить свою бороду.

Глава X: Слова, которые должны были быть произнесены давно

Колёса заскрипели, и поезд начал сбавлять ход. Необъятные, увядающие в преддверии зимы поля за окном сменили высокие деревянные столбы, невозмутимыми часовыми выстроившиеся вдоль путей и словно паутиной опутанные проводами, затем их сменил монолитный перрон с толпами суетящихся людей. Поезд дёрнулся в последний раз и замер. Раздался протяжный гудок.

Уинри как по команде вскочила с места и направилась к выходу из вагона. Наконец-то эта долгая поездка кончилась, думала она. Уинри терпеть не могла сидеть без дела, особенно она не любила сидеть без дела в поезде — деревянные лавки, в впритык поставленные друг напротив друга, были очень жёсткими, и задница к концу пути буквально отваливалась. Потерев её, девушка ловко соскочила с подножки на платформу и огляделась по сторонам, припоминая, куда тут идти. Среди толп людей ориентироваться было непросто — все указатели обязательно заслоняла чья-нибудь голова, и Уинри решила двигаться пока за потоком прибывших. Но не прошла она и десятка шагов, как к ней подлетел человек в полицейской форме и элегантно салютовал. Её немного удивил этот жест.

— Мисс Рокбелл? — осведомился мужчина мягким голосом, выпустив изо рта облачко пара.

Девушка озадаченно кивнула.

— Сержант Уэсли. Разрешите взглянуть на ваши документы?

— Д-да, конечно, — Уинри рассеянно полезла в карман штанов и после непродолжительного поиска нащупала удостоверение. Она протянула его полицейскому.

Сержант Уэсли демонстративно раскрыл корочку и глянул на данные.

— Слушайте внимательно, — он говорил тише, чем до этого, — меня послал бригадный генерал Рой Мустанг.

Услышав это имя, Уинри напряглась. Мустанг остался в её памяти человеком жёстким и практичным. А ещё она знала, что если его имя каким бы то ни было образом относится к Эдварду, значит дело серьёзное.

— Господина Элрика без ведома бригадного генерала и приставленной охраны перевезли в некую «частную клинику». Полагаю, он вам сообщил адрес? Проблема в том, что господин Элрик может не знать, с кем имеет дело. Бригадный генерал этим сильно обеспокоен и просит вас сказать, где именно находится Эдвард.

— Если бригадному генералу что-то нужно, пусть спросит сам. Я вас не знаю, — решительно ответила Уинри. Она была сбита с толку, однако не утратила подозрительности. — Эд… Эдвард по поводу этого мне ничего не говорил.

— Бригадный генерал слишком заметен, кроме того, кто-то очень постарался, чтобы господин Элрик буквально пропал из поля зрения военных. Если этот кто-то узнает, что бригадный генерал связался с вами… В общем, лично явиться он не может.

— Сожалею, но вам я ничего не скажу, верните, пожалуйста, мой паспорт.

Она не знала, говорит ли этот человек правду или лжёт. Эд действительно ничего не сказал ей про Роя Мустанга, да и голос его не звучал как-то иначе, чем обычно. Он обосновал переезд тем, что в другой клинике лучше доктора. Конечно, звучало это довольно странно, учитывая, что Эд терпеть не мог врачей в принципе, но если бы что-то было не так, он непременно бы сообщил ей. Поэтому девушка решила твёрдо стоять на своём и ни за что не говорить этому странному полицейскому адрес, где сейчас находился Эд.

— Вы ведь понимаете, что совершаете ошибку и ставите безопасность господина Элрика под угрозу? — спросил сержант, двумя пальцами закрыв тонкую серую книжку, на лицевой стороне которой чёрными буквами было напечатано «Паспорт». Он протянул её девушке, но прежде чем отпустить, добавил: — К тому же неподчинение стражам правопорядка является серьёзным правонарушением.

— Вот пугать меня не нужно, — Уинри выхватила свой паспорт и спрятала в сумку. — Я ничего не нарушила. А вы вообще на полицейского не похожи. Так что дайте мне пройти, не то я сама пойду в полицию.

Человек, представившийся сержантом Уэсли, устало пожал плечами и с непринуждённым кивком произнёс: «Ваши документы в порядке, мисс Рокбелл», после чего растворился в толпе. Уинри озадаченно поглядела ему вслед и побрела к выходу с вокзала. Внутри росло беспокойство за Эда — куда он влез на этот раз?

***

Мустанг расположился на заднем сидении автомобиля, прикрыв глаза. За рулём сидела Лиза Хоукай, внимательно высматривая среди потока толпы, льющегося из широких дверей Центрального вокзала, их общую знакомую.

План с подставным патрульным себя не оправдал, что, впрочем, мало удивило Мустанга. Ему с самого начала не понравился этот Джозеф Уэсли — уж больно много он о себе думал. Когда же он связался по рации и сообщил, что у него ничего не вышло, Уэсли говорил даже весело, в его голосе не было ни намёка на раскаяние.

К счастью, Мустанг, ожидая такого исхода, подстраховался и придумал план «Б». План «Б» предпочитался меньше, потому что был более муторным. Надо было не проглядеть среди сотен пассажиров одну единственную девушку — благо, Уэсли удосужился хотя бы запомнить, во что она одета. И эта непростая задача легла на плечи Хоукай в качестве наказания.

— Ну, что там? — спросил бригадный генерал, лениво открыв левый глаз.

— Вижу её, — через продолжительную паузу ответила Хоукай. — Действовать?

Она была как всегда строга и прямолинейна. Трудно сказать, испытывала ли она чувство вины, что убедила его согласиться на трюк с Джозефом Уэсли, но своей хватки точно не утратила и к приказу отнеслась со всей свойственной ей серьёзностью.

— Да, — кивнул Мустанг.

Бригадный генерал принял нормальное положение — до этого он сидел развалившись и мог показаться спящим. Делал он так, исходя из двух соображений: конспирации и собственной лени. В конце концов, никогда нельзя угадать, кто тебя увидит и узнает. Для пущей убедительности он напялил чёрное бесформенное пальто и глубокую шляпу. Хоукай тоже несколько сменила имидж: распустила волосы, надела очки, а синей военной форме предпочла коричневую заношенную куртку и тёмные брюки.

Машина, на крышу которой для полного образа прикрепили знак «Такси», тронулась к выходу с вокзала. Подгадав момент, Хоукай открыла окно и прокричала:

— Недорого доставим в любой конец Централа! Только сегодня — цены ниже в два раза!

Многие выходящие с перрона пассажиры заинтересовались предложением, но ближе всех оказалась Уинри, она замахала свободной от сумки рукой и подбежала к машине.

— Здравствуйте! Мне… — тут девушка осеклась.

— Садись, — с приветливой улыбкой произнесла Хоукай.

Нам туда же, — добавил с заднего сидения Мустанг.

Уинри растерялась и на пару мгновений словно примёрзла к земле. Мустанг поторопил её, и девушка пришла в себя. Она оглянулась — видимо, на то место, где её остановил подставной сержант, после чего потянула ручку дверцы на себя и села на переднее сидение. Чемодан, в котором при любом движении что-то звенело, она поместила себе на колени. Очевидно, расположиться на заднем сидении можно было бы с значительно большим комфортом… Мустанг вздохнул.

— А мне казалось, что я нравлюсь девушкам, — пробормотал он. Хоукай бросила на него осудительный взгляд через зеркало заднего вида. — Трогай.

Машина мягко снялась с места.

— Куда ехать? — спросила Хоукай.

— Пока прямо. Я надеюсь, что сейчас мы узнаем более конкретное место. — Он кашлянул. — Извини нас за такой… не слишком радушный приём в Централе. Могу представить, о чём ты сейчас думаешь.

Уинри не ответила.

— Не знаю, что тебе наговорил тот недополицейский, у него немного завышенная самооценка, однако дело действительно важное.

Машина остановилась на светофоре. Люди за окном куда-то спешили.

— Эдвард внезапно переехал в некую «частную клинику», адрес и название которой ложные, его сопровождал какой-то подозрительный тип, о котором мы тоже ничего не знаем. И всё это произошло у нас под носом в обход выделенной мной охраны…

— Мне уже сказали, — ответила девушка. — Но Эд ничего об этом не говорил. И голос его тоже не звучал как-то не так. Может, он не хочет, чтобы вы его нашли?

— Сомневаюсь, — Мустанг подался вперёд и облокотился о передние сидения, чтобы его лицо оказалось рядом с Уинри. — Мы вытащили Эда из серьёзной передряги, вместе с ним прорвались через оцепление террористической организации, — Уинри вздрогнула, Мустанг продолжал, — привезли его сюда. После чего заявился какой-то незнакомец и забрал Эдварда с собой неизвестно куда. Причём тот ушёл добровольно. Во всяком случае, показания всех сходятся на том, что причин для подозрений не было. Понимаешь? Ситуация крайне серьёзная.

— А как так получилось, что ваша охрана позволила этому произойти? — выпалила вдруг Уинри. Судя по всему, Мустангу удалось пробить её защиту, и теперь осталось преодолеть последний рубеж.

Бригадный генерал издал непонятный звук, напоминающий одновременно усмешку и вздох разочарования.

— Мне тоже это интересно. Но варианта два: либо их отвлекли, либо они — идиоты… Как бы то ни было, звание выше рядового им не светит ещё долго.

— А откуда вы вытащили Эда? — с настороженностью спросила Уинри.

Мустанг поймал в зеркале предостерегающий взгляд Хоукай. Он и сам знал, что наговорил больше, чем следовало, но в то же время на девушку надо было оказать мощное воздействие, иначе бы ничего не вышло. Теперь он решил действовать чуть осторожнее. Иначе потом Эдвард ему взорвёт мозг — а это у юного Элрика получалось мастерски.

— Я не знаю всех подробностей, — Эд пусть сам выкручивается, по крайней мере, не скажет лишнего. — Мы вытащили его из лап одной недобросовестной шайки, после чего они попытались нам помешать вернуться в Централ… Но у них не вышло. И у меня есть основания опасаться, что теперешнее исчезновение Эдварда может быть тоже их рук делом. Не бойся, мы не станем вламываться туда, где он сейчас находится, или предпринимать иные неразумные действия. Думаю, пока он в относительной безопасности. Вопрос лишь в том, чтонужно тем людям, которые его забрали? Надо навести справки… Именно поэтому нам важно знать, где он находится. Иначе я не смогу защитить его.

— Он… на Первой Восточной улице, дом пять. Так он мне сказал.

Мустанг удовлетворённо кивнул.

— Отлично. Вези нас туда, — велел он Хоукай.

***

Ночь в частной клинике мало чем отличалась от ночи в обычной больнице, она тянулась долго, а сон упорно не шёл даже несмотря на более мягкие кровати. Эдвард, пожалуй, несколько часов смотрел, как плывут по потолку отблески фар машин снаружи. Под утро он наконец уснул, чтобы вскоре проснуться от писклявого голоса медсестры, пришедшей объявить о начале завтрака.

Так начался этот день. Во второй его половине приехала Уинри с тяжеленным чемоданом, без которого не обходился ни один её визит. Эду порой казалось, что она запихивает туда всю свою мастерскую, а на логичный вопрос, как ей это удаётся, он отвечал себе, что девушка продала душу механодьяволу. Хорошо, что он никогда не говорил этого вслух...

— Почему все твои отъезды заканчиваются больницей и поломкой автоброни? — проворчала Уинри, швырнув чемодан на пол и принявшись в нём копаться. От Эда, впрочем, не укрылся её взволнованный взгляд и частое дыхание. — Так, ладно. Снимай штаны.

— Может ты хотя бы дверь закроешь, — с долей смущения произнёс Эд.

— С каких пор ты стал таким стеснительным? — она толкнула бедром распахнутую дверь, и та захлопнулась. — Ну, всё?

Эд вздохнул. Под пристальным взглядом Уинри он чувствовал себя жутко неловко. Не то чтобы он сильно стеснялся, в конце концов, ногу в прошлом приходилось ремонтировать немногим меньше руки, и сверкать трусами перед своим механиком ему приходилось часто, но теперь что-то было не так, как прежде. Прежде Уинри смотрела на него с исключительно инженерным блеском в глазах, сейчас он заметил в её взгляде нетерпение и даже какую-то игривость. Не похоже, что она думала об одном лишь ремонте.

— Эх, месяц едва-едва прошёл с последнего техобслуживания, — вздохнула девушка, сняв протез и внимательно изучив сочленение. — Лучше бы никуда не уезжал — мне меньше возни. — Она сунула руку в чемодан и извлекла оттуда необычный инструмент, который Эду видеть ещё не доводилось. — Раньше это хотя бы оправдывалось денежным вознаграждением… А теперь что с тебя взять?

Она сняла защитную металлическую крышку с коленного сустава, закрывавшую вязь тоненьких проводков, и просунула туда свой инструмент.

— Кстати, а что это? — спросил Эд, стараясь не думать о том, что его в любую секунду может пронзить невыносимая боль. Малейшее вмешательство в искусственную нервную систему, будь то установка, замена или калибровка автопротеза, было сродни походу к зубодёру. Это чувство невозможно было забыть. — Не помню, чтобы видел у тебя эту штуку.

— «Эта штука», — проворчала Уинри, — к твоему сведению, есть ни что иное, как полуавтоматический ключ-корректор. Мне его подарил один мой хороший клиент, господин Джордан. Ох, был бы он у меня раньше, я бы столько…

— Да, да, я понял, — перебил Эд.

— Ну ты и зануда.

— Кто бы говорил.

— Фасолина!

— Маньячка-механик!

На несколько долгих секунд их глаза встретились, Эд и Уинри молча глядели друг на друга, а затем вдруг громко рассмеялись.

— Эд, куда ты опять влез? — совсем уже другим тоном произнесла девушка.

— Никуда я не влезал, просто не повезло.

— Я слышала, что через Вест-Сити прошла колонна военной техники, а где-то в окрестностях города и вовсе стреляли, — проделывая замысловатые махинации с его ногой, сказала Уинри. Она не смотрела на него и говорила спокойно, даже слишком. — Люди в поезде всё утро об этом судачили.

— Послушай, ничего не было, это дурацкий слух, пущенный жёлтой газетёнкой. Её сняли с продажи в тот же день, когда она вышла. Причина в том, что наш фюрер, как оказалось, находится в неблагоприятной ситуации, и его политические противники всячески пытаются его сместить. В том числе такими вот методами. Так что не стоит сейчас верить тому, что пишут в газетах.

— Даже если и так, слухи же не рождаются из ничего. Я ведь волнуюсь за тебя.

— Ты воспринимаешь всё слишком серьёзно, — успокаивающе сказал Эд. — И к тому же, за кого ты меня принимаешь? Я Эдвард Элрик, Стальной алхимик… пусть и в прошлом, — прибавил он через паузу, испугавшись, что Уинри может что-то заподозрить. Ещё не время. — В скольких я бывал передрягах и выходил невредимым?

— Невредимым? — Уинри с силой надавила на ключ-корректор, и заевший сустав с тихим скрипом поддался. Эдвард стиснул зубы. — Да, знаешь, не особо часто.

— Со мной всё будет в порядке, обещаю, — сжимая пальцами простынь, ответил Эд. Он был уверен, что девушка сделала это специально.

— Кстати, — сохраняя непринуждённый тон, сказала Уинри, — по дороге к тебе я встретила бригадного генерала Мустанга. Он тоже обеспокоен.

Эд почувствовал, как засосало под ложечкой. Похоже, вот он, корень всех зол. Чёрт знает, что Мустанг мог ей наговорить, а теперь и не узнаешь. Хренов неполковник.

— Он сказал, — продолжала девушка, — что тебя без его ведома перевезли в другую больницу, и что тебя не могут найти.

— Так получилось. Я пообещал одному человеку, что не расскажу об этом месте никому, кроме тебя. И то, мне пришлось долго его упрашивать — он настаивал на своём механике.

— Проводить глубокий ремонт или замену протеза может только тот механик, который этот протез ставил. Это общеизвестно.

— Это я и привёл как аргумент. Вторым аргументом было то, что лучше тебя всё равно механиков нет.

Эд надеялся, что комплимент поможет смягчить девушку и уйти от неудобной темы, однако Уинри не собиралась оставлять этот разговор.

— Бригадный генерал встретил меня у вокзала. Признаться, мне не хотелось рассказывать ему где ты; я питала к нему недоверие с первого нашего с ним знакомства, когда он приехал в Ризенбург, чтобы предложить тебе стать государственным алхимиком.

— Ты питаешь недоверие ко всем военным…

— Но бригадный генерал Мустанг выглядел действительно сильно озадаченным твоим исчезновением. А ещё он рассказал, как незадолго до этого вытащил тебя из рук какой-то шайки…

Уинри оторвалась от возни с его ногой и подняла глаза к лицу Эда.

— Может ты всё же прекратишь от меня утаивать, что с тобой происходит? Если ты думаешь, что я буду только больше волноваться, то представь, каково мне, когда я не знаю, что с тобой, но зато вижу все последствия! И каждый раз, когда ты звонишь, моё сердце сжимается до размеров песчинки…

Уинри смотрела на него сверху вниз, и Эду некуда было отвести взгляд. Ясные глаза девушки глядели в самую душу, сейчас единственное, что он мог сказать ей, была правда, Уинри прижала его, увильнуть он больше не мог.

— Не смотри на меня так, — не выдержав, прошептал Эд. — Я просто хочу как лучше…

— Но так не лучше! — воскликнула девушка. — Неведение ещё страшнее правды. — Она вдруг замолчала, а потом очень тихо произнесла: — Я боюсь, что однажды мне позвонят и скажут… скажут, что ты…

— Не скажут, — мягко произнёс Эд. — Ты ведь знаешь, меня так просто не сломать.

— Эд, — Уинри встала, и теперь он смотрел на неё снизу вверх. — Пожалуйста.

Эдвард тоже поднялся на здоровой ноге, поморщившись от боли. Одновременно опираясь, он обнял девушку — так нежно, как только мог в сложившейся ситуации, приблизил губы к самому её уху и едва слышно произнёс:

— Хорошо. Обещаю.

Они стояли так некоторое время, не решаясь пошевелиться и нарушить тишину, словно опасаясь, что комната растает, а эти мгновения, что они стоят рядом, окажутся последними. Наконец Уинри сказала:

— Что ты будешь делать после того, как я починю ногу?

Она аккуратно высвободилась из объятий и снова полезла в свой чемодан с инструментами.

Эд опустился на кровать, в горле у него отчего-то пересохло, в то время как в груди бешено колотилось сердце.

— Что буду делать? — повторил Эд. — Поеду в Саус-Сити, чтобы помешать одному психу воплотить свои планы. И постараюсь найти ключ к писанине моего папаши.

Эда не отпускало чувство, что он говорит лишнее, но он обещал быть искренним, Уинри хотела знать — пусть знает. Он не будет вдаваться в подробности, однако и утаивать ничего не станет.

— Ясно, — она принялась что-то мастерить в отсеке с проводами. — Я поеду с тобой.

— Сдурела?! — Эд даже привстал, забыв о последующей за этим боли. Уинри спокойно усадила его на место. — Об этом не может быть и речи, — довершил Эдвард.

— Почему? — с вызовом спросила девушка.

— Мы уже проходили это, — вздохнул Эд. — Я могу позаботиться о себе, один я полностью сосредоточен. А если со мной будешь ты, мне придётся отвлекаться на тебя, что в конечном итоге не приведёт ни к чему хорошему. Ты и сама об этом прекрасно знаешь. — Эд прикоснулся к её плечу. Девушка отвлеклась от работы, их глаза снова встретились. — Уинри, я хочу поговорить с тобой кое о чём.

— О чём же?

— Не здесь. Завтра я выпишусь, меня тут ничто не держит, кроме сломанной ноги… Скажи, где ты остановилась?

— Нигде. Я не планировала оставаться в Централе, к тому же у тебя здесь поломка несерьёзная, провода сгорели, их сменить — плёвое дело.

— Вот как…

— А что ты хотел-то?

— Да так, разговор есть кое-какой…

— А почему не поговорить здесь?

— Обстановка дурацкая. И у меня ощущение, что здесь лучше вообще не разговаривать, мало ли кто услышит, — он обвёл взглядом свою палату.

— Ерунда какая-то…

— Возможно, — прошептал Эд самому себе.

— Ну если ты так хочешь, я могу попроситься переночевать у миссис Хьюз. Уверена, она не откажет.

— Хьюз… Я так и не зашёл к ней с тех пор, как…

— Вот и будет повод зайти, — твёрдо произнесла девушка, опять принявшись возиться с протезом.

Не прошло и пары часов, как с ремонтом было покончено. Уинри отлично знала своё дело, она поменяла проводки, ведущие к нервам, сменила прохудившиеся подшипники и вернула всё на место. Последний этап был самым неприятным — подключение. За столько лет Эдвард так и не смог к нему привыкнуть. Благо ловкость его драгоценного механика делала этот процесс краткосрочным. Эд заметил, что за всё время работы Уинри выпустила «ключ-корректор» лишь единожды — когда паяла провода. Раньше она использовала значительно больше инструментов.

Неужто эта штука настолько универсальна, — размышлял Эдвард. — Интересно, что за мастер её сделал? Как его там? Джонсон? Дженрад? Неважно.

Окончив ремонт, девушка отправилась к миссис Хьюз, она буквально засветилась, когда Эд попросил передать «привет» малышке Элиссии. Хотя она ведь не такая уж и малышка, прошло больше двух лет, а дети растут быстро. Сам Эдвард почувствовал некую пустоту внутри, когда Уинри скрылась за дверями «частной клиники», как окрестил её Дженнис.

Глядя вслед девушке, Эд понял, как комфортно ему было, пока она находилась здесь, рядом с ним, возясь с его ногой и треща о гайках и болтиках. Он лишний раз уверился в своих намерениях. Завтра он сделает то, что должен был сделать давным-давно.

Остаток дня тянулся на редкость медленно, словно патока на столовой ложке. Сначала Эд разминался и испытывал идеально работающую ногу, которая теперь была точно его собственная, из плоти и крови. Но радость от вновь обретённой возможности двигаться вскоре улеглась, и на него нахлынул приступ меланхолии, совершенно ему несвойственной. Он лежал несколько часов на кровати, не шевелясь и глядя в идеально белый, как свежевыпавший снег, потолок. Потом он уснул, чтобы проснуться поздней ночью и проваляться ещё несколько часов в полудрёме. На прикроватной тумбочке он обнаружил давно остывший ужин. Но желания притронуться к нему так и не возникло. Наконец он снова провалился в сон без сновидений, и проснулся чуть медсестра пошла на утренний осмотр.

Меланхолия сменилась воодушевлением. Он не стал дожидаться завтрака, он даже не стал дожидаться прихода лечащего врача, вместо этого Эд, уговорив медсестру вернуть ему одежду, под шумок утренней суеты слинял из дурацкой клиники. В конце концов, она была частной, а Дженнис уже оплатил его нахождение в ней. Конечно, это было не самое почтительное отношение к чужим деньгам, и тем не менее он нисколько не колебался, фактически сбегая оттуда. Он ненавидел больницы. И очень хотел увидеть Уинри. Последнее Эд осознал, когда летел по знакомым улицам Централа, прямым как копьё и таким же незамысловатым, к дому, где жило семейство Хьюзов. Эту дорогу он не вспоминал несколько лет, и только сейчас решился на то, что должно было сделать значительно, значительно раньше — простить себя и отпустить прошлое. Сделать то, что сделал его брат. Ал всегда был сильнее, Эд это признавал. Алу не требовалось того импульса, что подтолкнул Эда, Ал просто перешагнул через глупые, мнимые предрассудки, а Эд был вынужден прикрываться Уинри. Ему стало стыдно, и на мгновение откуда-то вновь поднялось острое нежелание идти в этот дом, к этим людям, но Эд отогнал наваждение и прибавил хода.

Вся эта ерунда — детский лепет, он забивает голову идиотскими мыслями, словно какой-то подросток. Пора уже повзрослеть. Не то Мустанг окажется прав, чтоб его! Эд не мог этого допустить.

Сегодня судьбоносный день. Сегодня он должен быть максимально решительным, в конце концов, он остановил гомункулов и разгадал загадку философского камня, после этого — что такое поцеловать Уинри?

Он ухмыльнулся самому себе. Выходило, что поцелуй действительно был труднее, чем спасение мира.

Над городом светило ноябрьское солнце — яркое и холодное. На синем небе не было ни облачка. По заснеженным дорогам ползли машины. Ноябрь только начался, однако мороз стоял крепкий, походивший скорее на февральский, а воздух был густым, как желе. Эд поёжился, когда ему в лицо ударил ветер, взъерошивший хлопья снега на тротуаре. Его плащ уже не спасал от собачьего холода. Эд и не рассчитывал отлучаться из дома так надолго, потому не взял с собой тёплой одежды. Да даже если бы и взял, то всё равно бы потерял её в тоннелях под горами близ Харлена. Вместе с рукописью Хоэнхайма.

Эта потеря тяготила его, в потрёпанной рукописи говорилось о таких аспектах трансмутации, что и подумать было нельзя, и хоть все они стояли явно за чертой дозволенного, знание о них могло оказаться бесценным. Особенно если с помощью Оракула удалось бы разгадать отцовские аллегории. Но теперь нет смысла об этом думать.

Между тем просторный переулок, в который Эд свернул несколько минут назад, привёл его к серой семиэтажке, такой же, как и десяток других в округе. Но не для Эда. За прошедшие года он не забыл ни номер дома, ни дорогу к подъезду. Он шёл через двор, а затем поднимался на третий этаж, словно только вчера вышел из квартиры Хьюза. Вот он поднёс руку к звонку, чтобы известить хозяев о своём визите, да так и застыл. Он прислушался к себе, внутри пульсировало колючее чувство нерешительности. Эд понял — это страх. Сделав глубокий вдох, он преодолел оставшиеся до звонка дюймы и надавил на кнопку. Раздался протяжный звон, затем из-за двери послышались приближающиеся шаги. Щёлкнул замок, лакированная ручка пошла вниз, Эд тщетно пытался унять колотящееся сердце.

— О, Эдвард. Мы ждали тебя, — прозвучал приветливый голос миссис Хьюз, звонкий и жизнерадостный. — Рада тебя видеть.

— Здравствуйте, миссис Хьюз, — произнёс Эдвард.

Вот и всё, самое страшное осталось позади. Миссис Хьюз улыбалась искренней тёплой улыбкой, от которой становилось спокойно на душе, а все надуманные опасения рассеивались, как утренний туман. Женщина, стоящая перед Эдом, была ещё молода, на ней красовалось аккуратное платье ниже колена, подчёркивающее её фигуру и тёмно-зелёные глаза. Каштановые волосы были распущены и доходили до плеч. Она почти не изменилась за исключением причёски и прибавившихся у глаз морщинок.

— Вы очень… красивы, — пробормотал Эд, понимая, что пауза затягивается.

— Спасибо, Эдвард, — снова улыбнулась миссис Хьюз, — но, боюсь, твоя девушка будет ревновать.

— Моя де… — тут взгляд Эда скользнул за фигуру миссис Хьюз, туда, где стояла Уинри, укутавшись в шерстяной свитер. Вид у неё был заспанный.

— Довольно слов, — строго произнесла хозяйка, отходя в сторону. — Уже время завтрака. Прошу, Эдвард, — она жестом пригласила его войти. — Уинри проводит тебя на кухню, а я пока пойду разбужу Элиссию.

Эд неуверенно кивнул. Он шагнул через порог, одновременно закрывая дверь.

— Привет, — сказал он Уинри.

— Привет. Разувайся и ай-да за стол, я недавно поставила чайник.

С мороза горячий кофе был живительным нектаром. Обхватив чашку замёрзшими руками, Эд наслаждался ароматом свежемолотых кофейных зёрен, что столбиком пара поднимался от чашки.

Уинри села рядом и теперь неспешно потягивала из своей чашки. Эду хотелось что-нибудь сказать, завязать разговор, но слова отказывались сходить с языка. В конце концов первой заговорила Уинри.

— Ты прямо совсем рано. Я ждала тебя где-то к полудню.

— Я свалил оттуда, как только объявили подъём. Наверно, лечащий врач будет удивлён, когда обнаружит пустую кровать…

— Хочешь сказать, ты ушёл, никого не предупредив? — насупилась девушка.

— Почему? Медсестра, выдавшая мне шмотки, знает, что я ушёл.

Уинри покачала головой.

— Может, лучше было бы дождаться решения доктора?

— Я здоров, — с нажимом произнёс Эд. — Единственная причина, по которой я был вынужден там торчать, это отказавшая нога. Меня обследовали раз двадцать и ничего не нашли. Так что мне там делать нечего. Буквально и фигурально.

Вдруг в кухню влетела маленькая девочка. Она направлялась к Уинри, но, увидев Эда, резко замерла, внимательно уставившись на него ясными зелёными глазками.

— Это Эд, помнишь его? — ласково спросила Уинри. — Брат Ала.

— Эдвард?

Элиссия энергично закивала. Она вновь оживилась и, точно никакой заминки не произошло, со смехом бросилась в объятия Уинри.

— Привет, Эдвард! — пропищала она.

— Здравствуй, — улыбнулся Эд.

Элиссия заметно подросла с их последней встречи. Сейчас ей, пожалуй, исполнилось лет шесть.

Следом за дочкой вошла миссис Хьюз. Она подошла к Элиссии и, схватив её за руку, усадила напротив Эда и Уинри.

— Сколько раз я говорила, что за столом не играются, — строго произнесла она.

— Но я не игралась, — надулась Элиссия.

Когда миссис Хьюз подала завтрак, Эд понял, насколько голоден. Он в два присеста уплёл тарелку молочной каши с ягодным джемом, довершив это дело парочкой тостов с ореховым маслом.

После еды довлевшая неловкость куда-то улетучилась, разговор пошёл охотнее, и Эд сам не заметил, как разболтал миссис Хьюз всё, что накопилось у него на душе. Она выслушала его с мягкой улыбкой, она улыбалась почти всегда, но подкупало не это, а неподдельная искренность её улыбки. После миссис Хьюз сказала:

— То, что случилось с Мэйсом… Я ведь уже говорила тебе, ты ни в чём не виноват. Я никогда бы не стала тебя винить. Мэйс был хорошим человеком. А ещё он умел разбираться в людях. И, поверь, среди его друзей не было подлецов. Я уверена в каждом, кого Мэйс назвал другом.

— Знаю, — вздохнул Эд. — И всё же…

— Послушай, — перебила Уинри, — ты вечно винишь себя в том, что от тебя никак не зависит. Ты не знаешь будущего и не можешь предугадать, что с кем случится. Нужно жить настоящим, что было — то прошло.

Эд поднял на девушку взгляд, его золотистые глаза в лучах утреннего солнца, льющегося через полупрозрачный тюль на окне, показались Уинри горящими, и на миг она испугалась, что сказала лишнее.

— Ты права, — помолчав, произнёс Эд.

Больше он не произнёс ни слова.

Между тем большие орнаментные часы на стене показали семь часов утра. Миссис Хьюз, извинившись, отправилась провожать дочку в школу, Эд и Уинри остались наедине. Они молчали. Тихо тикали часы.

— Так что ты хотел мне сказать? — наконец спросила Уинри. — Там, в палате? Здесь ведь место более подходящее?

— Знаешь, пока я шёл сюда, то всё храбрился, боялся переступить порог этого дома, боялся увидеть семью Хьюза… И боялся момента, когда придёт время для нашего с тобой разговора. Я чувствую себя каким-то ребёнком… Не могу справиться с собой и прекратить забивать голову идиотскими мыслями.

— Вряд ли ребёнок дошёл бы до тех мыслей, что приходят в твою голову. Ты много думаешь о других и перенимаешь на себя чужие проблемы. С этим непросто жить. Но в то же время мне нравится в тебе эта черта. Ты очень великодушен. Хотя и та ещё вредина, — со смешком добавила она.

— Ты спросила, что я хотел сказать? — Эд сцепил пальцы в замок и смотрел перед собой. — Я… Я должен был произнести эти слова давным-давно... Вместо той ерунды, которую наговорил тогда на перроне… Я много думал… Эх… Короче. Уинри… — Эд набрал в грудь воздуха, большим усилием воли заставил себя посмотреть в глаза сидящей рядом Уинри. — Я люблю… Я люблю тебя.

Уинри моргнула, словно не веря в услышанное. Она смотрела Эду в глаза, пытаясь в них прочесть заветные слова. Неужели он наконец-то произнёс их? Те самые слова, истинные, не прикрытые алхимическими аналогиями. Такие сложные и такие простые.

— Думала, ты никогда не скажешь, — улыбнувшись, прошептала Уинри. На глазах её выступили слёзы.

— Ты чего плачешь? — Эд смутился ещё сильнее.

— Просто это так… так странно.

Вот он, подходящий момент. Её лицо всего лишь в нескольких дюймах от его. Нужно только лишь пересилить себя, приблизиться ещё чуть-чуть и…

Эд на мгновение замер. Затем аккуратно отёр слёзы на щеках девушки и обнял её. Он не смог.

***

Мустанг захлопнул дверь автомобиля и огляделся. Морозный воздух наполнил лёгкие, на погоны упало несколько снежинок. Небо сделалось свинцовым, явно грозясь разразиться снегопадом.

Чёртов снег, — подумал Мустанг, быстро зашагав по обледенелому тротуару. — Всего два часа назад же светило солнце.

Дорога, которой он сейчас шёл, ощущалась, словно путь домой, нехоженый несколько лет и теперь отдающий горько-сладким привкусом ностальгии. Вот только дом был не его, он принадлежал очень близкому другу, с которым Мустанг прошёл через огонь и смерть, через Ишвар, через то, чего не пожелаешь никому, и которого ныне взяла земля.

Мустанг давненько тут не был. Он изредка звонил Грейсии Хьюз, чтобы справиться о её делах и делах её дочери Элиссии, но никогда с момента похорон Мэйса не виделся с ними. Даже на поминки он не пришёл, сославшись на гору работы. Ему было больно вспоминать о друге, со смертью Хьюза из его жизни исчезло нечто крайне важное, незримое, но невосполнимое. Стоило ему увидеть семью Хьюза, и к горлу подступал ком.

Тем не менее сегодня Мустанг изменил своему негласному правилу, которое он не осмеливался озвучить даже самому себе. Поводом к этому послужил — смешно подумать — Эдвард Элрик, источник половины его проблем и вечная заноза в жопе.

Он ни на миг не сомневался, что Эдвард будет действовать как угодно, но не так, как надо для спокойной жизни, потому вынужденно прибег к небольшой хитрости. Это было немного нечестно по отношению к парню и к его подруге детства, однако иначе бы он не смог в ближайшее время поговорить с Эдвардом. А поговорить было действительно нужно.

Как и Эд, Уинри Рокбелл была на редкость упряма, она ни за что бы не согласилась провернуть задуманное Мустангом. Когда он встретил её у вокзала и убедил рассказать, где находится Эд, Мустанг и не думал заявиться по указанному адресу — это, несомненно, привлекло бы ненужное внимание кое-каких людей. Вместо этого он организовал слежку за местом, а дальше обстоятельства сами сложились самым подходящим образом. Неприятной неожиданностью стало только то, что Эд и Уинри остановились у Хьюзов, вынудив его вновь прикоснуться к прошлому.

Впрочем, чего здесь такого уж неожиданного, — размышлял Мустанг. — Как раз наоборот — очень даже ожидаемо, учитывая, что у обоих нет денег на гостиницу.

Миновав угол дома, Мустанг прошёл через просторный двор с детской площадкой и оказался у подъезда, в котором находилась квартира Хьюзов. Спустя пару минут он уже звонил в дверь.

Пока скрипел отпираемый замок, Мустанг судорожно перебирал в голове, что сказать Грейсии, но на пороге перед ним предстала отнюдь не она.

— Что вы тут делаете? — спросила Уинри Рокбелл. Голос её не звучал приветливо.

— Эдвард здесь? — спросил Мустанг вместо приветствия. Он сразу понял, что Уинри не настроена на диалог, поэтому перешёл к сути.

— А что? — она вперила руки в боки.

— Да, здесь, — из-за её спины появился Эд, оттеснив девушку. — Чего хотели, полковник?

— Не против? — Мустанг жестом попросил войти. Эд отошёл в сторону и закрыл за ним дверь. — Давно я сюда не приходил, — бегло оглядев прихожую, произнёс Мустанг.

— Я, пожалуй, даже больше, — пробормотал Эд.

— Нет, — вздохнул Мустанг, — меньше. — Он с горечью усмехнулся. — Но хватит сантиментов. Объясни-ка мне, как так вышло, что ты оказался не пойми где без моего ведома, хотя я тебя просил держать меня в курсе?

— Я не ваш подчинённый, полковник, и мне не десять лет.

— Я бригадный генерал, сколько можно повторять?

— Сколько хотите. Полковник.

Мустанг подавил раздражение. Эдвард целенаправленно выводит его из себя, чтобы он поскорее ушёл. Глупо вестись на его провокации.

— Ты же отлично понимаешь, что находишься в опасности… — Он осёкся, вспомнив, что рядом Уинри.

— И что вы хотите меня защитить, — довершил Эд.

— Тогда зачем делать всё, чтобы помешать этому?

— Зачем? — Эд скрестил на груди руки. — Затем, чтобы найти Оракул, вы сами в курсе.

— Что найти? — подняла брови Уинри.

— Оракул, — повторил Эд, глядя на удивлённое лицо Мустанга. — Это книга, в которой могут содержаться ключи к некоторым загадкам алхимии. В частности — к записям моего отца, найденным в кладовой Пинако.

— Так ты поэтому уехал из Ризенбурга?

— В общем и целом. Это напрямую связано с моей и Ала теорией.

— Прошу прощения, что прерываю этот занятный ликбез, — перебил Мустанг, — но, боюсь, ты, Эдвард, не вполне представляешь, с чем и с кем имеешь дело.

— О нет, отчего же? Отлично представляю.

— Неужели? — в голосе Мустанга явственно проступили саркастические нотки. — Ты впрямь представляешь, кто такой твой покровитель, Фредерик Дженнис? Знаешь, кто он?

— Знаю, что он — моя единственная возможность получить и прочитать Оракул.

— Вот поэтому я и беспокоюсь, — возвысил голос Мустанг. — Ты рассматриваешь только ту часть картины, которая тебе нужна, и не видишь всего целиком. А знаешь, в чём проблема? В том, что никто не знает, кто такой Фредерик Дженнис. Я попросил кое-кого покопать на этого человека и не узнал ровным счётом ничего, кроме того, что и так известно.

— Он — консул от Креты, — произнёс Эд. — И выполняет задание своего государства. Неудивительно, что его личная информация скрывается.

— Ты не понял, — повёл плечами Мустанг. — Личность Дженниса не просто засекречена, она — словно чистый лист. И, можешь поверить моему опыту, такого даже в самой верхушке правительства не бывает. Любая деятельность, особенно политическая, оставляет следы. А если следов нет, это повод насторожиться. Подумай сам, кому под силу затереть все следы?

— Понятия не имею, — честно ответил Эд, помедлив.

— Я тоже. Но одно знаю наверняка — этот кто-то очень могущественный.

— Что вы хотите от меня? —устало спросил Эдвард.

— Чтобы ты не вёл себя как несмышлёный подросток, — жёстко произнёс Мустанг. — Ты уже вступил в игру, и так просто из неё всё равно не выйти. Извини уж, что я откровенничаю, но, как я понял, от мисс Рокбелл у тебя больше нет секретов. Тебе помимо воли придётся доигрывать свою роль. Я лишь прошу о сотрудничестве. Знаю, ты не любишь всю эту хрень, и всё же призываю тебя помочь мне. Ты и сам должен видеть, что в стране творится что-то не то. Участились вбросы в газетах и радиовещании, провокации против государственной политики, военных, фюрера… Чтобы всё это провернуть, нужны огромные деньги и колоссальное влияние. Это не дело рук так называемых «сектантов» Калеба Лефрера. Они — пыль в глаза. И слишком уж тут подозрительна деятельность консула Креты. Я нутром чую, что он не с миротворческой целью прибыл в Аместрис, помяни моё слово. Поэтому, — подчеркнул Мустанг, — поэтому я прошу тебя о сотрудничестве. Дженнис наверняка хочет, чтобы ты помог ему схватить Лефрера и передать в распоряжение Креты, так?

Эд не ответил.

— Этого нельзя допустить. Напрямую с Дженнисом нам не разобраться, потому надо действовать в обход. Всё, что хочет от тебя Дженнис, все свои и его намерения сообщай мне. Слышишь?

— Предлагаете сделать из меня двойного агента? — презрительно скривил губы Эд.

— Что-то вроде того. Я хочу предложить тебе сотрудничество. Ты делаешь вид, что работаешь на Дженниса, при этом постоянно держишь меня в курсе того, что он от тебя хочет. В конечном итоге ты получишь Оракул, я же сделаю всё возможное, чтобы Лефрер не попал в руки Креты, а Дженнис свалил восвояси. Со своей стороны я предоставлю тебе счёт в банке и защиту от возможных попыток Дженниса сунуть нос в твои и мои дела. Как тебе предложение?

— Звучит как авантюра из дешёвого романа, — сказала Уинри, переглянувшись с Эдом. — Ты мне десять минут назад якобы рассказал, во что впутался. Но оказывается, ты и трети мне не поведал.

— Я сказал тебе суть. А всё, что здесь только что прозвучало, находится в области домыслов и не имеет доказательств.

— В смысле? — Уинри нахмурилась.

— Как учёный, я имею привычку говорить по существу, иными словами — только то, в чём уверен.

— Ну так что? — поторопил Мустанг, постукивая пальцами левой руки по бедру.

— Мне не нравится затея, — произнесла Уинри. Мустанг сделал вид, что не услышал её, он пристально глядел на Эда.

— Счёт в банке и защиту данных, говорите? — после продолжительного молчания повторил, почёсывая в затылке, Эдвард. — Защитите лучше её, — он ткнул в сторону Уинри. — Тогда соглашусь.

— Мисс Рокбелл и так ничего не угрожает, — возразил Мустанг.

— Пока что. Но я не могу быть в этом уверенным, если ввяжусь в ваши интриги, полковник.

Мустанг посмотрел на девушку как-то отстранённо, как бы сквозь, словно на что-то, видное лишь ему одному.

— Хорошо, — произнёс он медленно. — Я могу включить мисс Рокбелл в программу защиты свидетелей, за ней будут приглядывать.

— Я против! — воскликнула Уинри. — Не хватало ещё, чтобы за мной следили.

— Ты даже не заметишь этого, — попытался успокоить её Мустанг, но девушка смерила его острым взглядом и произнесла:

— Это как раз мне и не нравится.

— Зато ты будешь в безопасности, — сказал Эд. — А я буду спокоен.

— А может ты просто не будешь вмешиваться во всё это?

— Мне нужен Оракул.

— А Аместрису нужны решительные действия и решительные люди, — ввернул Мустанг. — В данной ситуации не вмешиваться — весьма неразумное решение.

— Неразумное решение — рисковать жизнью почём зря, — парировала Уинри.

— Кто-то должен, — холодно отозвался Мустанг.

— Вот и рискуйте своей, — с нажимом произнесла девушка, с надеждой посмотрев на Эда, ища поддержки.

Эдвард повёл плечами.

— Он сейчас прав, как бы паршиво это ни звучало. Я согласен, — обратился он к Мустангу. — Но если с Уинри что-нибудь случится…

— Не случится, — твёрдо заверил Мустанг.

— То есть моё мнение никого не волнует? — вспыхнула девушка. — Я не хочу, чтобы кто-то там следил за мной.

— За тобой никто не будет следить, успокойся уже, — раздражённо проговорил Эд. — Только приглядывать. И это не обсуждается. Как и моё участие во всём этом, — добавил он, не дав заговорить открывшей было рот Уинри.

Девушка стиснула кулаки и, тяжело дыша, демонстративно удалилась куда-то в другую комнату. Если Мустангу не изменяла память, в той стороне находилась кухня.

Кажется, Эдварда ждёт тяжёлый разговор, — подумал он. — Да уж, нелегко ему с ней, чего и говорить.

— Денег на счету, надеюсь, достаточно, — спросил Эд, продолжая смотреть на дверь, за которой скрылась Уинри.

— Достаточно, — ответил Мустанг.

Он лукавил. В действительности не было не только денег — не было даже счёта. Чтобы сдержать слово и выполнить поставленные им самим же условия, Мустангу предстояло провернуть целую серию манипуляций с привлечением самых разных людей. Он изначально ждал этого мига с чувством неохоты, а теперь ещё и Эдвард подкинул ему лишней работёнки — включить в программу защиты свидетелей постороннего человека без каких-либо оснований… Такое мог лишь начальник службы безопасности, прямого влияния на которого Мустанг не имел. В конечном итоге всё упиралось в деньги. Вплоть до того, что даже для получения денег требовались деньги.

Общая сумма предстоящих затрат становилась всё непомерней — продумывая план по захвату Лефрера, Мустанг руководствовался в первую очередь результативностью, деньги были вопросом вторичным. Мустанг рассчитывал на поддержку со стороны фюрера, ведь именно Грумман больше всех нуждался в успешности этой миссии.

— Сегодня вечером, — продолжил Эд, — мы вместе с Аддой — думаю, вы её помните — отправимся в Саус-Сити. Именно там, если верить Дженнису, находится сейчас Лефрер. Где именно, я пока не знаю, Дженнис сказал, что с нами свяжутся по прибытии. Раз уж мы с вами сотрудничаем, полагаю, эта информация покажется вам интересной.

— Саус-Сити, значит, — Мустанг прикоснулся к гладковыбритому подбородку и задумался. — В Саус-Сити, если я правильно помню, полицией заведует полковник Дуглас. Тип малоприятный, но преданный своему делу…

— Это не тот, который занимался делом Марии Росс? — удивился Эд.

— Да, он самый. Тебе ещё повезло, ты с ним почти не контактировал. Пока что…

Эду не понравилось, как Мустанг произнёс последние слова.

— Подозреваю, он будет не в восторге, — продолжал Мустанг, — когда я ему позвоню. Впрочем, переживёт.

— Погодите, а почему он в Саус-Сити, он же бы начальником военной полиции Централа, разве не так?

— Был, — губ Мустанга коснулась тень улыбки. — Но когда выяснилось, что Мария Росс жива, а незадолго до её мнимой смерти её обвинили в государственной измене, не имея для того оснований, несчастному Дугласу пришлось убраться с насиженного местечка подальше, чтобы не потерять своё звание.

— Я так понимаю, не без вашей помощи, полковник?

— Возможно…

— Поступок, достойный бригадного генерала, — с иронией произнёс Эдвард.

— Вот видишь, можешь же запомнить, сколько у меня на погонах звёзд. Что до Дугласа… К его несчастью, я злопамятен.

— А он? Вы уверены, что он будет помогать?

— Его не просят о помощи, ему отдают приказ. Ему придётся подчиниться.

— Надеюсь, что так. Я бы не хотел оказаться меж двух огней ваших разборок. Короче, полковник, давайте номер счёта и проваливайте по своим делам. Как только я что-то узнаю, то свяжусь с вами.

— Не всё так просто, — поводил пальцем Мустанг. — Номер счёта я смогу сказать где-то после обеда, не раньше. Если бы не твоя выходка, мне не пришлось бы сломя голову искать тебя, и к этому времени я всё бы уже уладил.

— Не надо оправдываться, — кисло отозвался Эд. — Вы вынуждаете меня лицезреть вашу физиономию дольше, чем надо. Перед отъездом я хотел навестить Хьюза… Уинри ещё не знает. Подходите к его могиле, там и уладим все дела.

— Хорошенькое ты выбрал место, Эдвард, — произнёс Мустанг бесцветным голосом. — Хорошо. Встретимся там.

— Я буду ждать, не затягивайте, полковник.

Мустанг вышел из дома в странных для себя самого чувствах; наглость Эдварда немного подбешивала — это было типично после общения с ним, однако вместе с тем на душе стало как-то тоскливо не понятно отчего. Он постарался не думать об этом, сейчас хватало дел поважнее, чем бессмысленная меланхолия, терпеть которую Мустанг не мог категорически. Надо было позвонить друзьям из банка и открыть счёт, причём с достаточным количеством денег. Провернуть подобное за несколько часов было бы попросту невозможным, не окажись у него подходящих связей. Однако Мустанг опасался, что спешка добавит нулей к и без того немалой цене за эту… услугу.

Кроме того, ему предстояло ещё связаться с Дугласом, и разговор не сулил ничего приятного.

Ах да, — вспомнил Мустанг, садясь за руль своего автомобиля, изрядно уже присыпанного снегом. — Надо ещё купить цветы.

***

Гудели компрессоры и перегонные установки. В просторном светлом помещении было прохладно, стены и пол отливали белизной. На металлическом столе лежало бездвижное тело, предварительно тщательно вымытое и завёрнутое в холщовую ткань. При жизни оно принадлежало какому-то пьянчуге, побирающемуся по углам с единственной лишь целью — напиться. Ни к чему хорошему это, разумеется, не привело, и вот теперь оно лежало здесь, холодное и бездыханное.

Рядом, склонившись над аккуратно выставленными пробирками с разноцветными жидкостями, стоял долговязый человек в белом халате, педантично просчитывая в голове необходимые пропорции. Для успешного результата требовалось идеально соотнести реагенты, иному учёному пришлось бы потратить не один день и не одну ночь, чтобы провести такой анализ, не говоря уже о кипе исписанной расчётами бумаги. Калебу Лефреру понадобилось несколько часов. Всего за несколько часов он построил в голове сложную формулу и вывел из неё предполагаемое количество действующего вещества — лоцина, редкого химического реагента, открытого алхимиками совсем недавно. Сейчас ему оставалось только в правильной последовательности добавить вспомогательные вещества и получить эликсир новой жизни, как назвал его про себя Лефрер.

Этот эликсир он создал для эксперимента, который пытался провести уже не впервые, но доселе безуспешно. Каждый раз ему казалось, что успех на расстоянии вытянутой руки, осталось только сомкнуть пальцы, однако каждый раз его ждало разочарование. На новую попытку он возлагал большие надежды, к ней Лефрер готовился основательно — даже смоделировал процесс, правда, с другими энергиями, но вполне удачно, что следовало из доклада его помощников, — Эдвард Элрик пользовался алхимией. Сейчас предстояло повторить то, что он сделал в горах Харлена, только ключевой компонент трансмутации будет другим и энергия иного толка.

Длинными пальцами Лефрер схватил пробирку с синей жидкостью и осторожно её взболтал. Жидкость начала пениться. Это был нулевой раствор — основа для будущего эликсира. Затем он добавил в пробирку несколько капель красной жидкости, пена тотчас исчезла, подсказав, что раствор успешно принял добавленный ингредиент. Ещё несколько махинаций превратили содержимое пробирки в тягучую иссиня-чёрную субстанцию — эликсир был почти готов, пришла пора добавить последний и самый важный ингредиент, лоцин. Лефрер откупорил флакончик с полупрозрачной золотистой субстанцией и точно выверенными движениями тонких пальцев влил содержимое в пробирку. Несколько секунд ничего не происходило, а затем прямо на глазах цвет эликсира стал меняться, превратившись в светло-голубой.

— Замечательно, — довольно протянул Лефрер, легонько постучав пальцем по пробирке. — Да начнётся эксперимент.

Он на каблуках развернулся к телу, от которого, подобно змеям, тянулись многочисленные трубки, другими концами вставленные в резервуары с растворами. Один из резервуаров пустовал. Лефрер подошёл к нему, отбросил тяжёлую крышку с резиновой окантовкой, встряхнул пробирку и вылил её содержимое внутрь. После чего запустил перегонную установку, шум компрессоров которой сразу же потонул в общем гвалте, царившем здесь.

Трубки, до того полупрозрачные, тут же наполнились жидкостями, толчками приливающими к телу. Так продолжалось несколько минут, пока Лефрер не опустился на колени и не коснулся руками пола. На чёрной плитке мелом был очерчен круг с замысловатыми формулами внутри, центром которого являлся стол с бездыханным телом. Сейчас он собирался трансмутировать труп в живого человека — сделать то, чего ещё не удалось никому и ни в каком виде. Это не было воскрешением, Лефрер преследовал куда более высокую цель, пленившую его много лет назад. Он желал создать идеального человека.

Тело, что лежало на столе, отнюдь не соответствовало идеальному, с какой стороны ни посмотри — лишний вес, безобразное лицо, отравленные дешёвым алкоголем органы… Но Калеб знал, что эксперимент кончится неудачей, иначе и быть не могло. Он только намеревался узнать, выдержат ли ткани человеческого тела мощь той энергии, какая наполнит их. И самое главное — выдержит ли мозг перезаписи личности, ведь это было наиважнейшим условием идеала. Лефрер разрушал сложившиеся нейронные связи и сплетал их заново — так, как диктовало ему ви́дение идеальности. Если у него получится, значит, выведенная формула верна, и можно будет начать создавать куклы — те самые, что когда-то создавал Первый Гомункул, высокомерно именовавший себя Отцом. А благодаря Эдисону, Лефрер теперь тоже знал секрет их создания.

Проблема кукол заключалась в сложности трансмутации и ужасающей неполноценности конечного продукта. У них не было ни личности, ни сознания, они могли лишь бормотать бессвязный бред. Последнее, как подозревал Лефрер, являлось следствием применения философского камня, приводившего к хаотичным вспышкам отголосков душ, что использовались в качестве основы энергии философского камня. И Лефрер намеревался решить эту проблему.

Полностью исключить философский камень было невозможно, так как создать телесную оболочку мог только он, ибо закон равноценного обмена не допускал игру в творца. Но с помощью документов, что Эдисон привёз из Централа, сделать достаточное количество философских камней стало задачей нетрудной. Помощники Лефрера отыскивали на улицах бродяг, беспризорников и пьяниц — тех, кого не хватятся и о ком не вспомнят, и доставляли их в лабораторию, где Лефрер превращал их никчёмные душонки в чистую энергию — философский камень.

На этом схожесть с безумной деятельностью Первого Гомункула заканчивалась. Лефрер презирал его мелочные страсти. Власть над миром и невообразимая мощь воистину может прельщать только гомункула — жалкую пародию на человека. Калеб же восхищался человечеством, рукотворными шедеврами искусства, архитектуры, литературы, музыки, историческими памятниками древности, тех времён, когда люди ещё не были испорчены прогрессом и многовековыми заблуждениями. И он намеревался вернуть человечество на верный, истинный путь. Для этого всего-навсего требовалось воплотить в жизнь его план. И он уже был близок к цели.

В созданную телесную оболочку надо было поместить душу, которая и определит каким будет жизненный путь этого искусственно рождённого, но не менее настоящего человека. Чтобы синтезировать душу, Лефрер много лет проводил исследования — как алхимических, так и ментальных. В конечном итоге он пришёл к выводу, что воссоздать такую материю обычными средствами нельзя, требовался какой-то катализатор. И сейчас, в эту самую минуту, решалось, удалось ему получить этот катализатор или нет.

Лефрер почувствовал, как тёплая пульсирующая энергия поднимается откуда-то из глубины, стремясь к кончикам пальцев. В тот же миг алхимический круг засветился мягким зеленоватым светом, послышался треск преломляемого пространства, свет становился всё ярче, и Лефрер невольно сощурился. Полы его белого халата вздыбились от ветра, порождённого завихряемым воздухом. Гул нарастал, пальцы неприятно щипало, словно с мороза, летели во все стороны жёлтые искры. И вот наконец всё кончилось.

Лефрер несколько секунд не шевелился, будто прислушиваясь, затем медленно встал, выпрямился. Взгляд его серых глаз остановился на столе — грудная клетка мертвеца судорожно вздымалась.

Глава XI: Снова в путь

Время шло, близился час отъезда Эда. Уинри ждала его со смесью грусти и неохоты; поначалу миг разлуки казался ещё таким нескорым, до него был целый день, а теперь оставалась лишь пара часов. И на душе от этого скребли кошки. Ей отчаянно не хотелось, чтобы Эд уезжал.

После обеда Эд попросил составить ему компанию. Он не сказал, куда собирался, обмолвился лишь, что хочет повидаться кое с кем. Уинри немного удивилась, но не видела причин отказываться — всё же лишний повод побыть рядом с Эдом. Догадываться, куда он собрался, девушка начала, когда Эд попросил её купить две гвоздики, у самого него, понятное дело, денег не было вовсе. И догадка вскоре подтвердилась. Из-за аккуратного ряда голых деревьев, что по весне представляли собой пышную зелёную стену, чёрными пиками вылезла металлическая ограда, за которой простирались разномастные надгробия.

В смерти все равны. Всем земля дала последнее пристанище. Но отголоски былого богатства пробиваются даже через вуаль смерти — едва ли под инкрустированной могильной плитой лежал пьяница из подворотни, вряд ли за ржавым обелиском покоился казначей.

Эд шёл быстро и молча, Уинри было непросто поспевать за размахом его длинных ног. Удивительно, но когда-то он был ниже её на полторы головы, а теперь ей недоставало порядка пяти дюймов, чтобы поравняться с его светлой макушкой. Девушка уже запыхалась, однако не просила Эда притормозить, ей одинаково хотелось и поприветствовать Хьюза, и поскорее убраться отсюда. Могильные кресты нагоняли уныние и чувство необъяснимой тревоги.

Они ступили на мощёную крупным булыжником тропинку, которую никто не потрудился расчистить от снега, Уинри пристроилась за Эдом и шла след в след, чтобы не утопать в нетоптаных сугробах, укрывших тропу неравномерным слоем. Кое-где виднелись серые прорехи камня. Дойдя до перекрёстка, Уинри заметила, что в том же направлении, в котором шли они, вилась цепочка ещё чьих-то одиноких следов, вывернувшая, видимо, с другого входа на кладбище.

Следы эти сопровождали их теперь на протяжении всего оставшегося пути, а когда Уинри увидела высокого мужчину в чёрном пальто, склонившего непокрытую голову в скорбном почтении, она восприняла это как должное, точно Мустанг и должен был здесь находиться, подобно фонарям и орнаментному заборчику вдоль тропы.

Эдвард тоже нисколько не выглядел удивлённым, он всё теми же широкими шагами покрыл оставшееся расстояние до могилы и остановился рядом с Мустангом. Уинри скромно встала позади них.

— Когда я в последний раз стоял напротив этого надгробия, — заговорил негромко Мустанг, — я был полковником и возмущался, что этот негодяй обогнал меня, получив бригадного генерала посмертно. Наконец я поравнялся с ним. Наконец я пришёл к нему. Забавно, верно?

— Нет, — холодно ответил Эдвард.

— Конечно, нет, — со вздохом согласился Мустанг, стряхнув рукой в кожаной перчатке с чёрных волос снег. — Как и обещал, всё готово. Пришлось немного попотеть, — в голосе бригадного генерала вновь проступила свойственная ему елейность, — так что, надеюсь, оно того стоило. Ты ведь не передумал?

— Не передумал. Сообщите уже номер моего счёта и сколько там денег, — произнёс Эдвард, осторожно опустив купленные гвоздики на могилу Хьюза. Снег на ней был расчищен. Рядом лежало четыре гиацинта.

Мустанг равнодушно глядел на эту дань памяти. Он назвал несколько цифр, являющихся номером счёта в банке, и заверил, что денег там для необходимых расходов предостаточно.

— Только держи себя в узде, — заключил Мустанг, — и не трать деньги, как ты это делал, будучи государственным алхимиком. Добиться, чтобы кредит одобрили, было трудно.

— Я учту, — кивнул Эд, плотнее укутавшись в тёмно-коричневый плащ. — Я свяжусь с вами, как только что-нибудь узнаю.

— Не надо. Как что-нибудь узнаешь, иди к полковнику Дугласу в полицейское управление. Он обо всём проинформирован и проинструктирован, — Мустанг при этих словах улыбнулся краешком рта.

Уинри смотрела на него с настороженностью. Всё в его словах и мимике казалось ей признаками затаившейся беды, в глазах девушки Мустанг сам по себе был вестником тёмных событий. Со своей стороны, впрочем, она была права, ведь каждый раз, когда при ней появлялся этот человек, следом приходили какие-то заботы и скорая необходимость ремонта протезов Эда.

Ей не нравилось, что Эд снова ввязывается во что-то по науськиванию Мустанга, однако парень больше не таился от неё, и девушка была благодарна ему хотя бы за это.

— И без глупостей, — выдернул её из мыслей низкий голос Мустанга. — Речь идёт о благополучии государства, так что контролируй свои выходки.

— Мои выходки не помешали мне остановить гомункулов, — повёл плечами Эд. — Я знаю, что делаю.

Эдвард редко упоминал гомункулов, и как бы Уинри ни пыталась разговорить парня, конкретики он озвучивал мало. Его брат тоже помалкивал. Уинри вдруг захотелось вновь поднять эту тему — уж теперь-то Эд не сможет отвертеться, он обещал, — но тут же отбросила неуместную мысль. Будет ещё время.

— Когда же ты повзрослеешь? — вздохнул Мустанг.

— Ждите новостей, полковник, — улыбнулся Эд, впервые за всё время разговора оторвав взгляд от каменного надгробия и встретившись глазами с Мустангом.

Уинри только сейчас поняла, что Эд был вопреки обычному немногословен, а его речь — несколько заторможенной. Причиной тому, как догадалась девушка, был внутренний его разговор с Хьюзом, от которого он отвлекался на Мустанга.

— Бригадный генерал, — поправил Мустанг.

Дело было сделано, и Эд, не тратя лишнего времени, зашагал прочь, потащив под руку Уинри. Девушка успела лишь мысленно передать Хьюзу, что его дочь растёт замечательной, энергичной девочкой, а его жена всё так же красива и добра к людям. Но она не была сильно против, что её прервали, кладбище словно вытягивало из неё всю энергию, вгоняло в беспричинную тоску, поэтому она с радостью покинула это угрюмое место.

Мустанг остался там. По этому поводу Уинри сожалела ещё меньше. Эд уверенно вёл её за собой, и она без колебаний доверилась парню, как корабль во мраке — свету маяка.

Когда каменные кресты, извечные стражи тишины и скорби, скрылась за деревьями и домами, когда вновь затарахтели на дорогах машины, а по тротуару засновали в разные стороны люди, Уинри вздохнула с облегчением. Не понятно отчего, но на душе было странное чувство усталости и некой пустоты, словно после напряжённой работы, которая занимала голову долгое время. Девушка шла рядом с Эдом, крепко сжимая его тёплую руку, и думала только об одном: он опять уезжает. Каждый новый шаг приближал миг расставания, её сердечко сжималось при мысли об этом, а со свинцового неба крупными хлопьями падал и падал снег.

Вдруг Эд свернул, увлекая её за собой с прежнего маршрута, и двинулся к Центральному парку, находящемуся неподалёку. Уинри невольно удивилась, ею овладело любопытство.

Центральный парк был достаточно большим, он раскинулся между трёх главных улиц, получив название по одной из них, и в действительности находился довольно далеко от центра города. Сейчас он представлял собой просто большой участок земли, огороженный высоким забором, с многочисленными деревьями, что точно копья торчали вокруг мутного от мороза пруда. Летом тут было куда живописней, повсюду цвели пышные клумбы, вдоль дорожек зеленели аккуратно подстриженные кустики… Зима превратила парк в безликое, подёрнутое пеленой сна место, где всё, казалось, замерло в ожидании весны.

Эдвард замедлил шаг, и теперь они вполне сошли бы за пару, прогуливающуюся у воды. Уинри улыбнулась, подумав об этом. Она взглянула на Эда, пытаясь догадаться, о чём думает парень, однако, поймав взгляд его золотистых глаз, тут же посмотрела в другую сторону.

Витиеватые дорожки пустовали, в такую погоду мало кому хотелось вылезать на улицу, и если вдруг находился редкий прохожий, он старался побыстрее пересечь парк и укрыться где-нибудь в тепле.

— Тебя сегодня тянет погулять? — осведомилась Уинри, очередной порыв ветра взъерошил её выбивающиеся из-под белой шапочки волосы. — Мне приятно, что у тебя нет опыта, и я твоя первая девушка, но в такую холодрыгу обычно…

— Я хочу попросить тебя кое о чём, — перебил Эд.

— О чём же? — Уинри обогнала Эда и встала напротив него. Она и сама толком не знала, зачем это сделала, просто поддалась порыву.

— Об этом…

Эд, не растерявшись, выпустил руку девушки и обнял её за талию. Вышло немного грубовато, однако это была в нём одна из любимых черт Уинри. Она чувствовала, как колотится в груди сердце. А затем он приблизил свои губы к её губам и нежно поцеловал.

Уинри обмякла в крепких, но осторожных объятиях Эда. Когда их языки встретились, перед закрытыми глазами девушки будто взорвался фейерверк, расплескав во тьме прикрытых век целую палитру красок. Тепло и осознание близости вскружили ей голову, ей чудилось, что она оторвалась от земли, стремительно набирая высоту. И хотелось, чтобы этот их первый поцелуй длился как можно дольше, но всему рано или поздно приходит конец.

Эд целовался плохо, его острый в разговоре язык оказался весьма неловок в выражении самых тёплых чувств, впрочем, Уинри это было даже приятно. Сама она имела чуть больше опыта, и осознание этого покалывало где-то в мозгу, ей было совестно, что она поддалась тогда минутной слабости. Пожалуй, лучше не рассказывать Эду, — подумала Уинри, как заворожённая глядя в его золотистые, бесконечно глубокие глаза. — То, о чём он не узнает, ему не повредит. Этого ведь не повторится…

***

В полутёмной комнате стоял терпкий запах курительной смеси, которую Дженнис предпочитал обычному табаку. Он привёз её с собой из Креты и израсходовал уже большую часть своих запасов. Мысль о том, что скоро вернутся страшные головные боли, сильно заботила его, и он в который раз задумывался, не послать ли телеграмму с просьбой выслать сюда ещё жизненно необходимой смеси. Но он боролся с искушением, ведь назвать адрес означало поставить под угрозу его безопасность и его миссию. Он регулярно менял гостиницы, останавливался в них под ложными именами, старался как можно меньше светиться на людях.

Дженнис создал образ посла из другой страны и вполне успешно играл роль, теперь, правда, несколько утратившую былое значение. И вместе с тем он мало-помалу отошёл на второй план. Людям свойственно забывать порой самые неожиданные вещи, и то, что ещё неделю назад будоражило общественность, уже завтра может полностью исчезнуть из её памяти — достаточно лишь перестать говорить об этом. Избавившись от навязчивых журналистов, Дженнис вздохнул с облегчением. Теперь ему стоило опасаться только тайную службу под чутким контролем фюрера, но он умел скрываться от их глаз и ловко заметал следы. Кроме того, Дженнис не предпринимал никаких действий, способных привлечь ненужное внимание, по крайней мере, лично. Он занимался той деятельностью, которую подразумевал его образ: изредка посещал дипломатические собрания и лениво поддерживал переписку с власть имущими Аместриса, повторяя везде одни и те же предложения от лица Креты, которые изначально никому не были интересны. Он умело пустил пыль в глаза, превратив свою видную фигуру в незаметного посла, принёсшего весть о скисшем молоке в соседней деревне. Таким образом, почва для свободных действий была успешно подготовлена.

Дженнис вынул трубку изо рта и потёр виски, которых уже коснулась седина. Усталость давала о себе знать — мысли в голове путались, как сотня ниток, брошенная в одну кучу, он тщетно пытался упорядочить их.

Похоже, пора ложиться спать, — подумал Дженнис и встал из-за стола, занимавшего четверть съёмной комнатушки. — Я ничего уже не соображаю.

Он сделал несколько шагов в направлении кровати — такой же убогой, как и всё небогатое убранство комнаты, с тонким штопаным одеялом и матрасом в пролежнях, как вдруг в дверь негромко постучали. Кроткий женский голос спросил:

— Господин Бэрнс? Вы здесь? Вас к телефону…

Дженнис прикрыл глаза и медленно выдохнул, словно стараясь выспаться за эти короткие мгновения; затем он отворил дверь.

— Вас к телефону, — повторила низенькая женщина в простом, но аккуратном платье, из-под которого выглядывали потёртые туфли.

— Хорошо. Благодарю, — устало произнёс Дженнис и, ссутулившись, двинулся в гостиную, где на косоногой тумбе лежала снятая телефонная трубка. — Слушаю, — обратился он к звонившему.

— Это Селвин, — раздался звонкий голос на другом конце провода.

— Говори, что узнал.

— Господин Роджер снял квартиру на окраине Саус-Сити, семья вместе с ним.

— Ясно. Я скажу гостям, чтоб связались с тобой. Не пропусти звонок.

Дженнис положил трубку. Наконец-то его агент нашёл Лефрера. Понадобилось больше времени, чем он рассчитывал, однако это было некритично, Адда ещё не покинула Централ и сейчас, должно быть, как раз садилась на поезд вместе с мальчишкой Элриком. Связаться с ней в данный момент не представлялось Дженнису возможным, тем более его просто валило с ног. Разумнее было подождать, пока она доберётся до города и сама с ним свяжется. Да, именно так он и поступит.

С трудом передвигая ноги, Дженнис вернулся в комнатку, которую снимал в этом доме. Хозяйка едва сводила концы с концами, и сумма, что Дженнис платил ей за проживание, превратила её из домовладелицы в домоработницу; помимо прочего, он платил ей ещё три тысячи цензов сверху, чтобы держала язык за зубами. Простота жилища его не пугала, Дженнис вырос в нищете и чувствовал себя вполне комфортно в такой обстановке, хотя, стоит отметить, не гнушался и побаловать себя дорогими благами.

Уже практически сквозь сон Дженнис задвинул засов на двери и не раздеваясь упал на кровать. За окном сквозь дырочки в застиранных плотных шторах просачивались алые лучики заката, в которых плавали мальками пылинки. Пару секунд он смотрел на них, а потом провалился в сон. Он знал, что спать ему суждено недолго, и наслаждался этими мгновениями чёрной пустоты и тишины.

Дженнис долгое время страдал от кошмаров, не дававших выспаться и неизменно будивших его из раза в раз. Ему снились то неясные, тревожные образы, то призраки прошлого, искажённые до неузнаваемости, то просто бессвязные, бессмысленные видения, порождённые воспалённым мозгом.

Сон для Дженниса превратился в пытку, потому он подолгу не спал, много курил особую смесь с тонизирующими травами и непрерывно пил крепкий чай. Попытки лечения его кошмаров ни к чему не привели, равно как и осталась неизвестна вызвавшая их причина. Ложился он приблизительно раз в двое суток, что благотворно сказывалось на объёме выполненной работы, однако весьма негативно отражалось на нём самом. Тонизирующий эффект обходился дорого, за него приходилось платить здоровьем и самочувствием. Дженнис всегда ощущал усталость, его глаза всегда были красны от недосыпа, а лицо осунулось и постарело раньше срока.

Отчаявшись найти избавление в медицине, он обратился к алхимии. Но и тут его ждало разочарование — школы, которые практиковали в Крете и Аместрисе, несмотря на многочисленные различия, были едины в одном: они не могли исцелить его.

Тогда-то он и встретился с одним мудрецом из Сина, что путешествовал по миру и волею судеб оказался в Крете. Дженнис слышал о специфике синской алхимии, хотя и не вдавался никогда в подробности, и, испробовав всё, он готов был прибегнуть даже к бабкиной ворожбе, лишь бы обрести спокойный сон. Мудрец тем не менее тоже оказался бессилен. Он обладал широкими познаниями алхимии своего края, но и их не хватило, чтобы снять с Дженниса этот крест. Странный путешественник только сказал, что его, Дженниса, жизненное поле, которое согласно учению алхимии Сина окружает всё живое, искажено и рано или поздно вовсе разорвётся на части — иными словами, организм не выдержит и наступит смерть. Чем это вызвано, мудрец не знал, он говорил, что встречал подобное, но никогда не слыхал, чтобы это побеждали. Проблема крылась в энергиях, что подобно крови в жилах струились по миру, струились в каждом живом существе. Они по какой-то причине вышли из своего русла внутри него, потому вернуть умиротворение можно было лишь вернув энергетические потоки в надлежащие им каналы. Существующие алхимические школы не давали ответа, как это сделать, ибо ответ лежал далеко за пределами творения человеческих рук. Помочь, по его словам, во всём мире мог лишь один предмет, в существование которого Дженнис никогда прежде не верил, — Оракул Парацельса. В нём должен был быть рецепт лекарства от недуга.

Так Дженнис и ввязался в поиски полумифического Оракула. С того разговора с мудрецом прошло много лет, много лет кропотливой работы и бессонных ночей. В одиночку Дженнис никогда бы не смог даже приблизиться к Оракулу, он это отлично понимал, поэтому и присоединился к тем, кто специализировался на алхимических артефактах и чьи руки были достаточно длинными, чтобы дотянуться до любой точки света, — к Ордену Истинного Знания.

***

Грохот удаляющегося поезда заставил Адду поморщиться, отчего на её лбу залегла маленькая морщинка. Она и Эдвард только что прибыли в Саус-Сити и едва-едва отошли от многолюдного вокзала. Ехали всю ночь и добрую часть утра, из-за чего выспаться толком не получилось, и её веснушчатую мордашку то и дело искажали долгие зевания. Эдвард шёл рядом, на его долю выпала участь носильщика — и если все его собственные вещи были непосредственно на нём, то у Адды багажа хватало порядочно. Она и так взяла с собой наиболее необходимое: лишь три смены одежды, предметы туалета, алхимический инвентарь. Всего вышло два чемодана, каждый из которых весил, как пудовая гиря.

Саус-Сити встретил гостей жёлтым солнцем и теплом, отчего по спине одетой не по погоде Адды катился ручьями пот. Она, конечно, знала, что в южном регионе зима больше походила на раннюю осень, однако не ожидала, что будет настолько жарко.

Расстегнув воротник своего пальто и стянув с шеи пушистый шарф, Адда легко двигалась вперёд, ища глазами вывеску какой-нибудь гостиницы. Эдвард плёлся где-то позади. Она не оборачивалась, она знала, что он никуда не денется, Эдвард был прост, как детская книга — прочитать его не оставляло ни малейшего труда. На кону стояли его интересы, а значит, он сам играл по тем правилам, которые устраивали Адду, не пытаясь мухлевать. Он не отличался от многих других мужчин, встречавшихся Адде прежде, от тех самоуверенных, ослеплённых иллюзией своей правоты и своего могущества дураков, наивно видевших в ней ягнёнка. И каждого из них она обвела вокруг пальца, взяв необходимое и отбросив бесполезное отселе тело.

Предпоследним таким идиотом был грубый, жёсткий человек, научивший её огненной алхимии, который мнил себя чуть ли не хранителем таинства мироздания. Он неохотно делился с ней знаниями, обходился, как с прислугой, и глядел сверху вниз, точно на жалкое насекомое. Сейчас Адда едва ли могла вспомнить его имя, лишь фамилию — Хоукай.

В конечном итоге она сама добралась до секрета огненной школы алхимии — этот болван запечатлел тайну на спине своей единственной дочери, при том весьма изощрённо: татуировкой. Адда случайно увидела формулу, когда девчонка переодевалась. Ночью Адда пробралась в её комнату и перенесла формулу на бумагу. Больше её ничто не сдерживало. Не забыв угнетений, которым подверг её «наставник», девушка отплатила ему сполна, подсыпав в еду медленный, но смертоносный яд, после чего ушла куда глаза глядят. Что с ним сталось впоследствии, она не знала, но судя по словам недавно встреченного офицера, так же владевшего огненной алхимией, её «наставник» благополучно покоился в земле. Возможно, с тем офицером её объединяло большее, чем случайная встреча, ведь в одном он был прав точно — огненных алхимиков в мире почти нет.

А последним самоуверенным дурачком, считавшим, что держит её на коротком поводке, стал Дженнис. Адда с трудом сохраняла маску покорности и хладнокровия при контактировании с ним, её до трясучки бесила нарочито учтивая манера общения, с которой он давал ей распоряжения и властно осведомлялся о результатах. Она не знала его мотивов, но предполагала, что им движет воля хозяев, — Адда прознала о них из подслушанного телефонного разговора, хотя и не могла сказать, кто они.

Впрочем, что Дженнис — никакой не консул, было ясно как день. Сотрудничество с этим человеком будет продолжаться исключительно до тех пор, пока приносит ей выгоду. Как только она заполучит Оракул, Дженнис о ней никогда больше не услышит, равно как и об Оракуле.

Что до Эдварда, то он не интересовал Адду, потому она планировала просто отпустить его, если парнишка не будет путаться под ногами, когда пробьёт час «Х». Сейчас же он по большому счёту был бесполезен, хотя вещи таскал неплохо. Эдвард ещё мог пригодиться, он был пронырлив и упёрт, Адда подумывала использовать его, чтобы заполучить Оракул.

Размышляя о том о сём, она мысленно готовила себя к разговору с Дженнисом, которому предстояло случиться в ближайшие часы. Как только они найдут достойное пристанище. Благо на деньги Дженнис — или тот, кто стоял за ним, — не скупился.

Они шли просторной улицей, гудящей, словно улей, среди потока людей и машин. Пейзажи мало чем отличались от облика Централа — и сами улицы, и архитектура домов, плотным строем обступивших дорогу, были как две капли воды с улицами и домами Централа. Не было только снега, укутавшего столицу белым покрывалом.

Адда привыкла к тому, что многие города Аместриса копируют друг друга, ей довелось побывать во многих из них, и сперва она находила это сходство странным; Адда задавалась вопросом, почему архитекторы из раза в раз лепят одну и ту же серокаменную безвкусицу. Ответ нашёлся в какой-то книге по истории, которую девушка открыла совершенно случайно. Оказалось, что всё до неприличия просто и прозаично — так как Аместрис рос очень быстро, города требовалось возводить с той же скоростью, а поскольку тогдашний фюрер Кинг Брэдли хотел видеть центрами регионов новые города, заложенные в определённом месте, было решено возводить их по образу и подобию Централа. Для ускорения процесса.

Наконец, после часа блужданий, Адда нашла, что искала. Велев запыхавшемуся Эдварду пошевеливаться, она первой вошла в высокие деревянные двери, обитые металлическими вставками. Внутри оказалось чистенько и светло, простой, но строгий интерьер подобно офицеру в отставке, чьи седины нисколько не убавили годовой выправки, весьма неплохо смотрелся и создавал образ молчаливой важности. Адда удовлетворённо кивнула своим мыслям — эта гостиница отлично подойдёт. Девушка никогда не стремилась к роскоши, она вполне довольствовалась и обычными, лишёнными изыска апартаментами, но чем она никогда и ни за что не пренебрегала, так это ухоженностью места, которое становилось её домом на пару дней, недель или даже месяцев.

Уладив все вопросы с размещением, Адда отправила Эдварда с багажом в номер, а сама отошла позвонить в телефонную будку неподалёку. Воспользоваться телефоном гостиницы она не решилась.

В трубке раздался голос телефонистки, вежливо спросивший, с кем соединить. Адда назвала телефон съёмной квартиры Дженниса. Спустя пару секунд знакомый, пробирающий до дрожи от неприязни баритон вкрадчиво произнёс:

— Да?

— Это Адда. Я приехала в гости, но что-то заплутала, — она чувствовала себя круглой дурой, следуя инструкции, которой её снабдил Дженнис.

— Хорошо. — Дженнис назвал последовательность цифр, не позаботившись даже спросить, готова ли Адда записать их. К счастью, она была готова всегда. — Позвони по этому номеру, тебе подскажут, как добраться. Отзвонись, как доберёшься.

На другом конце раздались короткие гудки.

Адда нахмурилась, и на её лбу вновь залегла морщинка. Обычно Дженнис не выступал в качестве посредника и сам сообщал всю необходимую информацию. В этот раз он поступил несвойственно своей манере.

Чего это он? Шифруется что ли?

Пожав плечами, девушка попросила телефонистку соединить с номером, который сообщил Дженнис.

На этот раз ответил звонкий голос, скороговоркой произнёсший: «Алан Джонс, чем могу быть полезен?» Адда могла поклясться, что где-то слышала этот голос. Пытаясь вспомнить, где она могла пересекаться с человеком на другом конце провода, девушка забыла, что собеседник всё ещё ждёт ответа и, спохватившись, сказала:

— Меня зовут Адда. Наш общий знакомый попросил меня позвонить по этому номеру. Я немного заплутала и хотела бы узнать дорогу…

— А… ясно, — после короткой паузы раздалось в трубке. — Господин Роджерс снял квартиру на Второй Парковой улице, третье строение. Это на окраине Саус-Сити. Чаепитие скоро начнётся, гости уже собрались. Так что советую поторопиться. Надеюсь, был полезен. До свидания.

Трубку, не дожидаясь ответа, положили. Адда только вздохнула. Сегодня почему-то никто не желал поддерживать беседу. Впрочем, она узнала всё необходимое, пришла пора действовать, а заморочки Дженниса можно было и потерпеть — в конце концов, он являлся лишь инструментом.

Адда вернулась в гостиницу и поднялась в номер. Она мельком оглядела добротную мебель из лакированного дерева и светлые обои, украшенные абстрактными фигурами, цветы на подоконнике и несколько незамысловатых картин на стенах, удовлетворённо кивнула и подошла к своему багажу, который Эдвард скинул в ближайшем углу.

Сам парень сидел на кровати, изучая какую-то книжку, взятую, очевидно, с книжной полки у двери.

— Здесь уютненько, — произнёс он, не отрываясь от книги, — но тут всего одна комната. Ладно хоть кроватей две.

— Стесняешься? — бесцветным тоном осведомилась Адда, принявшись рыться в одном из чемоданов.

— Нет, всего лишь констатирую факт, — Эдвард перевернул страницу.

— Подчёркиваешь очевидное, — девушка откопала подходящую одежду и разложила её на свободной кровати.

— Я просто хотел быть тактичным. Я имею в виду, что если ты захочешь переодеться…

Эдвард оторвался от книги, но тут же покраснел и уткнулся обратно. Адда криво усмехнулась. К этому моменту она уде сняла с себя пропахшие потом и пылью вещи и стояла в нижнем белье.

— Не стоит утруждаться, — произнесла девушка. — Я в душ. Сегодня ночью предстоит много дел…

Продолжая улыбаться, Адда прошла мимо смущённого парня, нарочно покачивая бёдрами, и скрылась в ванной комнате.

Ей доставляло удовольствие, как у мужчин пропадал дар речи, и они терялись, стоило только внезапно заговорить о самых естественных вещах или предстать перед ними без одежды. Они были такими детьми… Детьми, усиленно строившими из себя важных и деловых взрослых. Жалкое зрелище.

Прохладная вода освежала после местного солнцепёка и словно восстанавливала оставленные в дороге силы.

Покончив с водными процедурами и приведя себя в порядок, Адда облачилась в излюбленный свой костюм — плотные штаны серого цвета и кожаную куртку, после чего вынула из другого чемодана карту города, разложила её на столе и принялась изучать окрестности третьего строения на Второй Парковой.

— Ты узнала, где он? — спросил Эдвард.

Девушка молча кивнула.

— И где же?

— В самой жопе этого города. И, судя по карте, убежище у него немаленькое.

— Значит, мы можем начинать? — Эд приблизился к карте и внимательно посмотрел на указанное Аддой место.

— Разумеется, нет, — Адда посмотрела на парня со смесью гнева и раздражения. — Сначала надо разведать всё, прощупать почву и так далее и тому подобное.

— Не надо разговаривать со мной, как с недоразвитым.

— Не надо задавать тупых вопросов.

—Ну, так когда мы будем заниматься «прощупыванием почвы»? — не унимался Эдвард.

Адда начинала понимать, почему об этом пареньке ей рассказывали с зловредной ухмылкой. Он явно не понимал, что пора бы ему уже заткнуться.

— Не будет никаких «мы», — стараясь сохранить бесцветный тон, произнесла девушка. — Я сама схожу сегодня ночью на место и узнаю, что к чему. Касательно тебя, — опережая возмущения, подняла руку Адда, — то, скорее всего, мы начнём завтра. Возможно, я найду применение твоим… способностям.

По лицу Эдварда было видно, что он хотел что-то сказать, но только шумно выдохнул и направился к выходу из номера.

— Куда ты?

— Прогуляюсь.

Дверь за ним закрылась. Адда повела плечами, с пару секунд глядя на пустое место, где только что стоял Эдвард Элрик, после чего вернулась к окрестностям третьего строения.

По-хорошему, ей не стоило отпускать его невесть куда, ведь в её задачу помимо Оракула входил и контроль за парнем. Но сейчас она была занята более важным делом, кроме того, путь сюда выдался выматывающим, и Адде хотелось спокойно отдохнуть перед предстоящей вылазкой.

Да и куда он денется? — размышляла она. — Не маленький — не потеряется. Дженнис слишком много требует, перебьётся. Не хватало мне ещё за эксцентричными подростками бегать.

Работая над картой, она сама не заметила, как задремала. Ей снилось что-то тревожное, а когда она очнулась, за окном уже стемнело, и сквозь полупрозрачную занавеску в комнату падали оранжевые лучи фонарей. Девушка протёрла глаза. Эдвард лежал на соседней кровати, положив руку на оголившийся живот. Он не стал утруждать себя раздеванием и плюхнулся в том же, в чём ходил, сняв только ботинки. Часы на стене показывали девятый час. Что ж, самое время выдвигаться.

Адда бесшумно собралась и вышла из гостиницы. Город, погружённый в сумерки, нисколько не сбавил темпа жизни: всё так же гудели машины, всё так же куда-то шли люди. Но не там, куда направлялась Адда. Третье строение на Второй Парковой улице находилось в промышленной зоне, потому здесь в это время было тихо и безлюдно. Самое то, решила Адда. Никто не помешает.

Она двигалась легко, не издавая ни звука; с помощью алхимии девушка сделала в заборе дыру и проникла на территорию. Здание было большим, почти без окон, высотой в три этажа и оборудованное многочисленными антеннами и трубами, из которых клубами поднимался пар.

По огороженной территории лениво передвигались несколько патрулей, обойти их не составило труда. Адда приметила, что у каждой двери тоже стоят часовые.

Похоже, Лефрер не хочет видеть незваных гостей, — подумала девушка, спрятавшись за колонной, чтобы внезапно появившаяся из гаража машина проехала мимо.

Эта же машина указала Адде на слабое место в оцеплении здания. Выезд из гаражей охранял всего один человек. Его можно будет ликвидировать, и этого никто не заметит. Но не сегодня. Она здесь для разведки, пора решительных действий настанет завтра. Прошмыгнув мимо часового, девушка проникла внутрь и убедилась, что отсюда можно попасть в головную часть здания. Благо, на стенах висели планы помещения, вполне достаточные для построения маршрута.

Днём здесь, должно быть, кипит работа, чем бы Лефрер ни занимался. А сейчас почти никого. Похоже, я удачно выбрала время.

Убедившись ещё раз в том, что хорошо запомнила дорогу, Адда так же незаметно убралась восвояси, вернув продырявленному забору прежний вид.

Глава XII: Логово Лефрера

Эд проснулся посреди ночи. В комнате было темно, лишь неяркий свет фонарей пробивался через занавеси, выхватывая из мрака очертания мебели и предметов. Проехала машина, нарушив тишину. Проморгавшись, чтобы глаза быстрее привыкли к темноте, Эдвард перевёл взгляд на соседнюю кровать и, увидев её пустой, поначалу удивился, куда это понесло его непутёвую спутницу. Но потом заспанный мозг сообразил, что она намеревалась отправиться на разведку, и Эд снова откинулся на кровати.

Спать ему уже не хотелось, но и вставать не было никакого желания, он просто лежал, глядя в тёмный потолок, и размышлял о непростом положении, в котором оказался.

Вся эта игра в двойного агента действовала на нервы, причём трудно было сказать, что раздражало больше — сама игра или необходимость в неё играть. Головой Эд понимал, что Мустанг исходит из интересов государства, потому помощь ему — скорее обязанность, нежели услуга, однако где-то в глубине души парня грызло навязчивое чувство подлости и обманутого доверия, с которым он не мог ничего поделать. Эд успокаивал себя тем, что Дженнис тоже нечист на руку, а истинные его мотивы туманны, и всё же ему претило поступать так, как хотел Мустанг.

Так или иначе, Эд последовал плану неполковника, он сходил в полицейское управление, которое оказалось неподалёку, и напросился на встречу с начальником, полковником Генри Дугласом. Эд был уверен, что Адда не последует за ним, не станет следить, хотя не сомневался, что Дженнис и поставил перед ней такую задачу. Он не мог с точностью назвать причину своей уверенности, просто чувствовал, что прав, а Эд привык доверять своим ощущениям.

Как и пророчил Мустанг, полковник Дуглас не встретил его тёплым приёмом, на протяжении всего разговора не уставая напоминать, что думает о Мустанге и его планах. Но он был обязан подчиняться, потому нескончаемые потоки желчи Эд пропускал мимо ушей, сухо поставив Дугласа перед фактом. План не пестрел изощрённостью: когда Эдвард подаст сигнал, Дуглас произведёт захват преступника. Разумеется, прежде Эд намеревался "пообщаться" с Лефрером, забрав штамм болезни и Оракул. Именно для этого он обговорил, что между сигналом и началом активных действий должно пройти около трёх часов. За этот промежуток парень рассчитывал всё провернуть.

Таким образом, полагал Эд, он играет по правилам и Дженниса, и Мустанга, при этом в первую очередь потакая своим интересам.

В реальность Эда вернул звук отпираемой двери. В комнату пролился тонкий лучик света, в котором юркнула тень, после чего всё вновь утонуло во мраке.

— Как успехи? — спросил Эд, дав силуэту приблизиться к соседней кровати. Он удовлетворённо ухмыльнулся, когда силуэт вздрогнул.

— Чтоб тебя, пацан! Я думала, ты спишь.

— Знаю. Ну так что?

— Да ничего особенного, я ожидала большего, — устало ответила Адда. — Охраны мало, в основном патрули. Так что попасть туда проблемой не будет.

— А дальше, внутри?

— Я нашла более-менее безопасный путь через гараж.

— Там есть гараж? — Эд приподнялся на локтях. — Каких же размеров его убежище?

— Там есть вещи поинтереснее, — спокойно ответила девушка, упав на кровать. — Здание представляет собой заброшенный завод, обнесённый колючкой и высоким забором. Завтра ночью сам увидишь. А теперь дай мне поспать.

Эд не стал до неё допытываться, хотя на языке так и вертелись вопросы. Он повернулся на бок и попытался уснуть.

***

Девочка сидела, поджав колени, на подоконнике. За окном плыли хмурые снеговые тучи, такие же хмурые, как её настроение; девочка следила за их чинным, неторопливым шествием и думала, в какие дали лежит их путь. Ей хотелось туда, к ним, обернуться птицей и взвиться в небо, чтобы встречный ветер играл её перьями, а жизнь была беззаботной и вольной, лишённой людских границ.

Сегодня пошёл третий день, как она находилась в этом месте, полном голосов и людей и разукрашенном в яркие, раздражающие девочку цвета. Всё тут — стены, пол, потолок, мебель, даже двери и окна «украшали» цветочки, облачка, солнышко… И это так жёстко контрастировало с пейзажем за окном, серым и однотипным.

Она находилась в детском доме, куда отвезли её из госпиталя по решению Мустанга. Девочке было безразлично — с самого того момента, когда её лишили алхимии, ей было безразлично, что с ней происходит. Она не хотела ничего, кроме избавления. А оно всё не приходило.

За её спиной пятеро детей увлечённо играли во что-то, девочка не знала ни правил, ни названия игры. Её позвали однажды, но она проигнорировала пригласившую её блондинку одного с нею возраста, и больше к ней не подходили. Девочку это устраивало.

К сожалению, в действительности всё обстояло несколько иначе, чем ей казалось. Другие дети не знали и не понимали причин, по которым она сторонилась других, и толковали её поведение по-своему, жестоко и несправедливо.

Она не глядела на них, делала вид, что не слышит и не замечает их присутствия. А воспитатели не обращали на это внимания; они, как и дети, столкнулись со стеной глухого безразличия и ответили тем же — в их оклад не входила забота о душевном благополучии своих подопечных.

К дому подъехала чёрная машина, с водительского сидения которой вышла светловолосая женщина в военной форме. Она осмотрелась по сторонам, затем быстро зашагала ко входу и вскоре исчезла из поля зрения девочки.

Девочка помнила эту женщину — та всегда была рядом с Мустангом. То, что сейчас она здесь, было даже немного странным, хотя и мало заботило девочку. Но огонёк опасения на краткий миг колыхнулся в её мозгу. Ей почему не хотелось снова видеться с этой женщиной.

Только она хотела уйти куда-нибудь, где поспокойнее, как в голову ей врезался пластиковый кубик, с тихим стуком упав на пол. Рефлекторно вскинув руку к ушибленной макушке, девочка посмотрела в сторону, откуда прилетел кубик. Пятеро детей рассмеялись и убежали. Она вздохнула. Ну почему просто нельзя оставить её в покое?

Девочка слезла с подоконника, бросив холодный взгляд на кубик, неподвижно лежащий там, куда упал. Так её и застала Лиза Хоукай, зайдя в комнату вместе с заведующей детским домом.

— Она очень замкнутая, — продолжая, по-видимому, начатый ранее разговор, прошептала заведующая, но девочка услышала её. — Мы пытались поговорить с ней, однако она молчит, как воды в рот набрала, и…

— Я поняла, — перебила Хоукай. — Не могли бы вы позволить побыть с ней наедине?

— Да ради бога, — протянула заведующая, после чего дверь за ней закрылась.

Хоукай покачала головой. Она подошла к девочке и присела, чтобы их лица оказались на одном уровне. Девочка смотрела на неё с недоверием, но глаз не отводила, она не боялась её.

— Послушай, — тихо проговорила Хоукай, — я могу представить, каково тебе. Однако не могу помочь, как бы этого ни желала. Это под силу лишь тебе.

— Почему вы все не отстанете от меня?! — внезапно разозлившись, воскликнула девочка. Она сама не ожидала от себя подобного.

— Потому что, — всё так же спокойно продолжала Хоукай, — ты должна понимать, что не одна. Ты права, тебе не нужна помощь. Тебе нужна поддержка. Ты ведь сильная, верно? Сильные люди всегда сами решают свои проблемы, но даже им нужен кто-то, кто их выслушает и просто побудет рядом в трудный час. Поэтому ты зря отгораживаешься от мира. — Хоукай протянула руку и провела по тёмным волосам девочки. Та подавила желание отстраниться. — Мир не чёрно-белый, как тебе может сейчас казаться, он полон красок. Ты только приглядись.

— Вам легко говорить, — отрывисто произнесла девочка, чувствуя, как к глазам подступают предательские слёзы. — Вы… не подвергались тому… через что прошла я.

Лиза Хоукай улыбнулась.

— Поверь, мне тоже довелось пройти через такое, отчего кровь стынет в жилах, — сказала она.

— Через что же?

— Ты правда хочешь знать?

Девочка не ответила. Она не решалась и шевельнуться, слова комом застряли у неё в горле. Девочка вдруг поняла, что действительно хочет узнать; поняла, что этой женщине в военной форме как-то удалось пробиться сквозь стену безразличия, которая так долго укрывала её от внешнего мира. Она невольно сделала шаг назад.

— Ну, тогда слушай, — Хоукай глубоко вдохнула, как бы собираясь с мыслями. — Мой отец был искусным алхимиком, его успехи по-настоящему потрясали, но однажды он серьёзно заболел… Болезнь в конечном итоге свела его в могилу. Незадолго до смерти он запечатлел тайну своей алхимии на моей спине. Мне тогда было лет семнадцать. — Хоукай помолчала, откинула с лица выбившийся локон. Она почувствовала, что задела нужную струнку. — Алхимическая печать была слишком тяжким бременем для подростка, в какой-то момент я стала такой же, как ты. Мне помог ученик моего отца, он разделил со мной это бремя. Он оберегал меня от посягательств и помогал нести мой крест. Так продолжалось, пока не началась Ишварская война. Страшная, бессмысленная война. Ученик отца, узнав запечатлённую на моей спине тайну, стал государственным алхимиком и отправился на фронт. Я чувствовала себя обязанной ему, потому отправилась следом, в надежде, что встречусь с ним. В стране на тот момент как раз была объявлена мобилизация. На фронте я зарекомендовала себя хорошим снайпером. Ты понимаешь, кто такой снайпер? Если он спускает курок, то его пуля всегда попадает в цель. Мои руки по локоть обагрила кровь ишварцев. Тогда-то я и встретила вновь Роя Мустанга, ученика отца. Но в его глазах я не нашла того, что видела прежде, напротив, они были лишь отражением моих собственных. В них стояли боль и опустошённость. После мне довелось неоднократно стать свидетелем того, на что способна алхимия, секрет которой хранила моя спина. И я испугалась, что кто-то может завладеть ею. Пройдя пожар Ишвара, я попросила Роя уничтожить эту страшную тайну, чтобы больше никто не познал мощь огненной алхимии. Так тяжесть алхимии отца спала с моих плеч. С тех пор я обязана Рою и по сей день отдаю этот должок…

Хоукай кивнула своим мыслям. Она молчала, её рассказ был окончен. Молчала и девочка, не зная, что сказать. Вдруг она произнесла:

— Джилл.

— Что? — не поняла Хоукай.

— Моё имя. Джилл.

Лицо Хоукай просияло. Теперь это была совсем другая улыбка, за ней не крылись какие-то мысли или жалость. Это была искренняя улыбка радости.

— Лиза, — Хоукай протянула руку, и девочка, поколебавшись, пожала её. — Очень приятно.

Джилл кивнула в знак согласия.

— Послушай, Джилл, — Хоукай выпрямилась, — я пришла спросить тебя кое о чём. Если не хочешь, не отвечай, я пойму. И всё же постарайся рассказать, что тебе известно. Хорошо?

Джилл снова кивнула.

— Насколько я знаю, ты выросла в городке Харлен, что севернее Вест-Сити, верно?

— Нет.

— Ты приехала туда?

— Меня привёз отец.

— А где он? — Хоукай понимала, что ходит по тонкому льду, но интуиция толкала её рискнуть.

— Умер.

Джилл произнесла это совершенно бесстрастно, как будто речь шла о рыбках в аквариуме. Хоукай пристально смотрела на неё.

— Он был болен?

— Его убили. Калеб Лефрер. Он убил.

Хоукай отчётливо видела, как непросто девочке удаётся сохранять самообладание. Она хотела казаться невозмутимой, но крепко сжатые кулачки и чуть дёргающиеся уголки губ выдавали эмоции, охватившие её.

— За что?

— Не знаю. Он работал у Лефрера, а потом перестал. Мы скрывались. А затем… Затем… — она не смогла договорить.

— Как ты оказалась в плену у Лефрера?

— Меня схватили.

— Зачем? — Хоукай чувствовала, что приближается к ответу, её глаза заблестели. — Зачем ты была ему нужна?

— Не знаю, — растерянно повторила Джилл. — Я… Меня бросили в камеру, где я провела какое-то время. А потом… Он всё спрашивал меня об имени.

— Имени?

— Он повторял «Имя! Назови его имя!», но я не понимала, чьё имя он хотел услышать. — Голос Джилл стал совсем слабым, она почти шептала.

— И у тебя нет никаких догадок? Совсем?

— Незадолго до смерти, — помолчав, произнесла Джилл, — отец дал мне записку и велел надёжно хранить её, чтобы никто не узнал. Когда же я увидела бездыханное тело отца… Я сожгла её. А текст запомнила. В ней говорилось: «Ник Ф. — Р. Джордан. Он — ключ ко всему»…

***

Стакан с виски опустился на тёмную крышку стола. На кухне было сильно накурено, с запахом табака мешался запах подгоревшей яичницы, бесформенной кучей лежащей в тарелке.

Мустанг сидел, подперев голову рукой, взгляд его тёмных глаз был затуманен.

Сегодняшний день выдался на редкость паскудным, от самого его начала и до конца. Даже теперь вот яичница сгорела.

Мустанг запустил процесс, контролировать который оказался не способен, и тот быстро вышел за рамки. Ему не следовало полагаться на пустые надежды — в конце концов, Мустанг никогда не мог похвастаться чуткой интуицией. И всё же ему казалось, что тут ошибка исключена, ведь предлагаемый им вариант так хорошо совпадал с видением ситуации Грумманом. Но Грумман и слушать не захотел о том, чтобы спонсировать «какие-то там теневые операции», он заявил, что более чем уверен в своих агентах и не нуждается в других осведомителях.

Лиза до сих пор не вернулась, хотя часы на стене показывали десятый час вечера. Где-то её носит?

Мустанг сделал крупный глоток и закурил очередную сигарету. На душе было паршиво, а в голове пусто, как в стоящей рядом бутылке из-под виски. И когда он успел её всю выпить? Он нетвёрдой рукой поднёс бутылку к глазам, повертел её без особого замысла, после чего небрежно поставил на место, откинувшись на спинку стула и закрыв руками лицо.

Чёрт! Да где же шляется Хоукай?

В последнее время дела с ней шли не ахти как, Мустанг очень уставал и был несколько раздражительным, он напивался до беспамятства и засыпал; Лизе всё это совсем не нравилось, что нередко становилось повод для ссоры.

Мустанг и сам понимал, что это не приведёт ни к чему хорошему, и не раз давал себе на утро зарок больше не пить, хотя подспорьем к тому была скорее гудящая голова, нежели здравый смысл. Вечером, впрочем, груз забот и вызванная на нервной почве меланхолия вновь наваливались на него, и картина прошлого дня обращалась вспять.

Получался порочный круг, разорвать который, казалось, невозможно — чтобы не сорваться, надо было выпить, а чтобы не выпивать, надо было разобраться с причиной нервотрёпки. Как водится, последнее упиралось в деньги. Будь у него деньги, он бы разом решил проблему и с мадам Кристмас, и с банкирами, к чьим услугам вынужден был прибегнуть, открывая счёт Элрику. С другой стороны, будь у него деньги, он и не оказался бы по уши в долгах.

Мотнув головой, словно отгоняя дурацкие мысли, Мустанг вдруг застыл, где-то среди замутнённого спиртным разума вспыхнула искорка, едва уловимая, ускользающая, как вода через растопыренные пальцы. Он осторожно, с опаской принялся раздувать её, и вот искорка уже полыхала огнём. Его осенило. Догадка оказалась настолько будоражащей, что Мустанг даже немного протрезвел.

Да, определённо такое решение будет иметь самый быстрый и эффективный результат. Едва, впрочем, эйфория озарения поулеглась, Мустангу открылась и обратная сторона, в большей степени моральная, нежели практическая. Дело было в том, что он хотел злоупотребить положением и воспользоваться криминальными услугами, если можно так выразиться. Через полицейские участки Централа ежедневно проходили десятки мелких и не очень преступников: торговцев дурью, подпольным спиртным, контрабандистов… А у него как раз имелась парочка знакомых в управлении, которая за небольшой процент с радостью предоставит «крышу» таким малькам криминального мира.

В целом, при минимальном вреде получался неплохой выигрыш… За исключением того, что поступать так было отнюдь не в правилах Мустанга. Он всегда пресекал подобные сделки и наказывал уличённых должностных лиц по всей строгости закона. Но теперь разве у него был выбор? Он слишком переоценил свои силы, что привело его на край пропасти — одно неловкое движение, и он сгинет в ней. По большому счёту, это был уже вопрос не морали и законопослушности, это был вопрос жизни и смерти.

Возможно, будь здесь Хоукай, ей удалось бы отговорить его, пока не стало поздно. Однако её здесь не было, а значит, поздно уже стало. Мустанг принял решение. Он пожертвовал частью своих идеалов во благо оставшихся. Он добился слишком многого, чтобы так просто, по своей же глупости, лишиться этого. Он принял решение.

***

Наступивший день выдался пасмурным. Пару раз из-за тяжёлых тёмных туч пробивалось солнце на клочке синего неба, однако миг просветления длился недолго, и тёплые лучи вновь исчезали за непроницаемой пеленой дождя. Вдобавок ко всему поднялся промозглый ветер, потому на улице находиться стало вовсе неуютно. Вынужденные прохожие кутались в пальто и шарфы, стараясь провести как можно меньше времени на пронизывающем ветру, со стороны их неуклюжие попытки справиться с зонтами выглядели комично.

Эдвард бросил через стекло сочувствующий взгляд на бедолаг и снял с плиты вскипевший чайник. Ночью ему предстояло самому пройтись по этим холодным, мокрым от дождя улицам, но пока что он находился в тепле и не мог отказать себе в удовольствии выпить чашечку горячего чая.

Адда всё ещё спала, хотя стрелки часов давно уже перевалили за полдень. Впрочем, она вернулась поздно ночью, да и погода располагала, так что ничего удивительного. Эд при этой мысли широко зевнул, сцепив холодные пальцы на дымящейся чашке с крепким чаем. Интересно, как там Уинри? Она говорила, в Ризенбурге эта зима снежная…

Часы до вылазки Эд коротал за старой, читанной-перечитанной книгой, которая приглянулась ему ещё вчера по приезде. Это оказалась книга из его детства, он прочёл её одной из первых в своей жизни. Она повествовала о приключениях юного алхимика в средневековом мире, сюжет был незамысловатым, но читалась эта книга так легко, словно Эд знал её наизусть и сейчас просто пробегался по знакомым строкам. И хотя он предпочитал научные книги, из которых можно было почерпнуть что-нибудь новое, страницы детской сказки у него в руках давали какую-то особенную теплоту и покой, которых ему так недоставало.

Эд не заметил, как угрюмый день сменился сырым вечером, и в туманной мгле, как светлячки, зажглись скрюченные фонари. Адда проснулась незадолго до этого. Она прошла мимо Эда по полутёмной комнате, освещаемой лишь лампой рядом с парнем, — казалось, она его не заметила, — после чего скрылась в широком арочном проёме, ведущем на кухню. Спустя какое-то время оттуда донёсся аппетитный запах чего-то явно вкусного, немедленно заставивший живот Эда требовательно заурчать. Только сейчас парень вспомнил, что за исключением пары бутербродов за чашкой чая он сегодня ничего не ел, и вынужден был отложить книгу. Оказалось, что Адда приготовила целый набор блюд: тут был и овощной салат, и соус, и жареное мясо с картошкой в качестве гарнира…

— Выбор продуктов оказался небогатым, — сказала Адда, — извернулась, как смогла.

Ничего себе «как смогла», — подумал Эд.

После еды его вновь потянуло в сон, и Эд вроде бы даже задремал на кресле с раскрытой книжкой в руках, когда его растолкала Адда и велела собираться. Глянув на часы, висевшие над комодом, он увидел, что стрелки показывают первый час ночи.

— Я думал, мы пойдём раньше, — потягиваясь, произнёс Эд. В голове мелькнула мысль, не заснул ли Генри Дуглас, ожидая его звонка.

— Самое время, — бросила Адда, проверяя содержимое карманов. — Давай быстрее, я буду ждать на улице.

С этими словами она вышла из номера, а Эд лишний раз подивился тому, как удачно в последнее время складываются обстоятельства. Ему даже не пришлось искать повода, чтобы улизнуть позвонить.

Он давно был готов. Выждав пару минут, пока Адда уйдёт, Эд вышел в коридор, тихо прикрыв за собой дверь. Несмотря на поздний час, тут было светло — большая стеклянная люстра в центре холла освещала даже самые дальние уголки помещения. Немного выцветший красный ковёр приглушал тяжёлые шаги. Эд быстро спустился на первый этаж и направился к администраторской стойке, где, как он помнил, должен был быть телефон.

— Полицейское управление, полковник Дуглас, — раздался настороженный голос, когда Эд дозвонился до полицейского участка. Ответил он весьма быстро.

— Это Эдвард Элрик. Начинаем.

— Хорошо.

Связь с негромким щелчком прервалась.

Эд вышел наружу и последовал за Аддой, ему пришлось прибавить хода, чтобы идти с ней наравне. Он надеялся, Дуглас не проявит инициативу и будет придерживаться плана, в противном случае всё может сорваться…У Эда не было ни малейшего желания начинать всё сначала, когда цель его поисков — Оракул Парацельса — находилась так близко.

Ветер улёгся, и на улице было относительно тепло, разве что сырость после моросившего весь день дождя мешала вздохнуть полной грудью.

А идти оказалось не так уж и далеко. Где-то через час они вышли на окраину города, дома здесь если и встречались, то сплошь деревянные, невысокие и в основном заброшенные. Дорога превратилась в грунтовую, следы от шин перемежались со следами лошадей и колёс повозок. Фонари отсутствовали вовсе, но, к счастью, расступившиеся тучи явили звёзды и луну — их света вполне хватало, чтобы разбирать дорогу.

Через ещё четверть часа перед ними выросла чёрная громада, огороженная забором с колючей проволокой.

— Пришли, — тихо произнесла Адда.

— Впечатляет, — пробормотал Эд. — Я ожидал увидеть какую-нибудь наполовину раздолбанную фабрику или что-нибудь вроде того. А тут всё серьёзно.

— Лишь с виду, — фыркнула девушка. — Для охраны такой территории надо куда больше людей. Давай, двигай за мной.

Эд последовал за Аддой, которая уверенно двинулась к ограде. Вдруг она застыла, прислушалась. Эд тоже замер. Видимо, не уловив ничего настораживающего, Адда провела рукой по сплошному металлическому забору. Возникло неяркое оранжевое свечение, а спустя секунду в ограде образовалась дыра с человеческий рост, словно металл просто расплавился. При этом всё произошло почти бесшумно.

— Снова твой усилитель, — Эд покосился на безымянный палец девушки, где сверкнуло в лунном свете серебряное кольцо.

— Отчасти. Благо в этот раз мне нет нужды резать себе руки —я воспользовалась обыкновенным преобразованием. Для практичности я нанесла круг на кольцо.

Они юркнули в дыру. Адда вела через кусты, обходя освещённые участки, откуда доносились шаги, а подчас — голоса. Обойдя здание с запада, они увидели многочисленные ворота, ведущие внутрь. Адда огляделась и направилась к ближайшим воротам. Тут было достаточно светло, и Эд разглядел на них следы алхимической реакции — очевидно, в прошлый раз девушка проникла в здание именно здесь.

Снова неяркое свечение с тем же результатом.

— Нам вон в ту дверь, — сказала Адда, указав на другой конец просторного зала, в котором они оказались. По щелчку пальцев дыра за её спиной вновь заросла металлом.

— Это и есть тот гараж?

— Угу.

— И ни одной машины…

— Вчера кто-то выехал отсюда. Наверное, это была единственная машина, которая занимает гараж, — пожала плечами девушка.

Дверь вела на лестницу, поднявшись по которой, они попали в тёмное помещение; здесь было прохладно — изо рта шёл пар, широкий проход огораживали полиэтиленовые стены. Стоял монотонный гул. Наверное, холодильные установки, — решил Эдвард.

— Для чего здесь всё обтянуто полиэтиленом? — задал он вопрос, не рассчитывая получить ответа.

Поддавшись любопытству, он пробил дыру в импровизированной стене и заглянул внутрь. То, что он увидел, заставило его отшатнуться. Его глазам предстали беспорядочно сваленные в кучу окровавленные тела. К горлу тотчас подступила рвота, но усилием воли Эд сдержался. Их здесь было несколько десятков. Несколько десятков мёртвых людей!

На Адду зрелище произвело куда более скромный эффект, она лишь негромко присвистнула да двинулась дальше. Когда Эд догнал её, девушка уже успела скрыться за углом.

— Теперь ясно для чего тут такая холодрыга, — равнодушно произнесла она. — Непонятно, на кой чёрт ему столько трупов? Он вообще не боится внезапной проверки какой-нибудь там пожарной инспекции, я не знаю, или полиции на худой конец?

— Мне кажется, они тут не залёживаются.

— С чего ты взял? — тон Адды по-прежнему оставался бесцветным.

— Почему-то у меня есть чувство, что я знаю, как погибли эти люди.

Адда промычала что-то невнятное.

Но лучше бы я ошибался, — Эдвард провёл рукой по вспотевшему лбу. Он вдруг понял, что, несмотря на холод, весь покрылся испариной.

Вскоре коридор, образованный двумя полиэтиленовые стенами, упёрся в тяжёлую деревянную дверь, лет которой на вид было больше, чем Эду. Как назло, петли предательски заскрипели, стоило едва приоткрыть её. Через щель тут же донеслись голоса, ведущие оживлённый спор, к счастью, их обладатели так галдели, что скрипа двери услышать не смогли бы при всём желании.

Адда резким движением открыла дверь настолько, чтобы можно было пройти, пронзительный скрип при этом заставил Эда передёрнуться. В его мозгу вмиг предстала картина, как сюда сбегается вся охрана, однако голоса не прервали своего спора. Адда пошла вперёд, поманив за собой Эда, но тот не нуждался в приглашении.

Они оказались в каком-то явно складском помещении, всё видимое пространство занимали широкие стеллажи, на которых на несколько футов в высоту громоздились деревянные ящики всевозможных форм и размеров. Вдалеке стояли большие цистерны. Пахло древесиной и пылью.

Медленно двигаясь к источнику голосов, Эд краем глаза уловил какое-то движение меж ящиков слева. Он резко повернулся в ту сторону, но никого не увидел.

Показалось что ли?

Адда между тем уже вплотную подошла к говорившим — их разделял массивный стеллаж. Эд поспешил к ней. Через щели между ящиками он разглядел пятерых мужчин. Четверо из них были в белых халатах. Пятый же выделялся из прочих: на нём была затасканная сальная куртка, тёмные штаны, замызганные в грязи ботинки, а лицо его, обрамлённое спутанной седой бородкой, пряталось за большими квадратными очками с толстыми стёклами.

— Эдисон? — то ли удивлённо, то ли с сомнением произнёс Эд.

Он видел его всего несколько раз — и то мельком; последний был в день ареста. Тем не менее лицо этого человека уж больно походило на лицо Эдисона, пусть и постаревшее лет на десять. К тому же загадочное исчезновение последнего из тюрьмы, поднявшее в Централе столько шума, и так совпавшее его появление здесь развеивало все сомнения, ещё оставшиеся в голове.

— Кто это? — Адда оттолкнула от щели Эда и принялась сама рассматривать говоривших.

— Политический преступник. В бегах, — добавил Эд.

— Как удачно, ещё и беглого зэка сцапаем, — усмехнулась девушка.

Эд не слушал её. В его мозгу внезапно что-то щёлкнуло, и воедино сложились разрозненные паззлы. Какие-то террористы помогли Эдисону бежать из тюрьмы, Мустанг упоминал о пропавших тогда же документах под грифом «Секретно», оставшиеся ещё от гомункулов. Потом эта груда тел в холодильнике… И эксперимент Лефрера.

Неужели эта мразь занималась здесь созданием философского камня?!

Адда ещё что-то говорила, когда Эдвард выпрямился и прямо на глазах изумлённой девушки вышел из-за стеллажа навстречу типам в халатах. Их разговор оборвался на полуслове, они вылупились на незваного визитёра. Первым опомнился Эдисон.

— Стальной алхимик?! Какого…

Не успел он договорить, как пространство вокруг озарилось ярким светом, земля под ногами дрогнула, а в следующий миг из неё выросли толстые прутья, образовав нечто вроде решётки. А потом всё стихло.

Все пятеро оказались в клетке. Эдвард медленно приблизился к ним, кулаки его были крепко сжаты.

— Я два года как не Стальной алхимик, — с неприязнью процедил он, — к вашему сожалению. Потому что теперь меня ничто не останавливает от того, чтобы добавить к той куче трупов ваши! Чем вы здесь занимались, твари?!

Эдисон неприятно улыбнулся. А затем бросил:

— Убей его!

Эд скорее почувствовал, чем увидел летящую в него справа бочку. Он резко отпрянул назад, запнулся, потерял равновесие. Бочка пролетела в паре дюймов от его носа и с грохотом врезалась в противоположную стену. Но Эд этого не видел; ещё до того, как раздался дикий грохот, на него налетела чёрная тень. Эдвард перекатился, рядом с ним звякнула увесистая арматурина.

Существо — а это совершенно точно был не человек — вновь бросилось на Эда. Его скорость поражала. Однако теперь Эдвард был готов. Запустив трансмутацию, он вытащил из пола подобие меча и с пронзительным скрежетом металла о металл отвёл атаку. Едва арматурина ушла в сторону, Эд ударил странное существо автопротезом в живот. Но существо схватило его за ногу и потянуло на себя. Эдвард снова потерял равновесие, и противник этим мгновенно воспользовался, нанеся косой удар арматурой.

Эд не успел защититься и, отлетев на несколько футов, врезался в стеллаж. Существо приближалось. Казалось, удар, который нанёс ему Эд, не причинил ни малейшего вреда. Тщетно силясь подняться, Эдвард с запоздалым осознанием наблюдал, как замахивается существо, чтобы добить его. Ещё немного и…

Внезапно вспыхнувшее пламя заставило Эда зажмуриться, а когда он открыл глаза, его противник лежал без движения, сжираемый огнём Адды.

— Знаменитый Стальной алхимик! — раздался её голос. — Я всегда говорила, что не стоит верить слухам. В них сильно преувеличивают.

С насмешливой улыбкой она подошла к клетке и оглядела её содержимое.

— Хотя тут ты выступил эффектно, — заключила девушка. — Столько пафоса я в жизни не видела.

Эд не ответил. Он с трудом поднялся и, хромая, приблизился к ней. Удар арматурой пришёлся под рёбра и задел почки. Парень старался не выдавать, насколько ему больно. Он знал: если заговорит, надтреснувший голос выдаст его с потрохами.

— Ты в порядке?

Эд кивнул.

— Ладно. Вернёмся к этим… — Адда вновь повернулась к клетке. — Сразу проясню: время я терять ненавижу, потому рассчитываю на ваше понимание, господа. Итак, вопрос первый: где Калеб Лефрер?

Никто не ответил.

— Хорошо. Вопрос второй: где Оракул Парацельса?

Тот же результат.

— Вижу, вы не поняли. Я ненавижу терять время!

Она щёлкнула пальцами, и металлический пол внутри клетки стал нагреваться. Вскоре он покраснел, а заключённые в клетку люди теперь походили на извивающихся угрей. Тогда Адда снова щёлкнула пальцами, и пол перестал греться.

— Такгде Оракул? — улыбнувшись, повторила вопрос девушка.

Мужчины переглянулись. Но заговорить никто не решился.

— Как с вами трудно... — с раздражением вздохнула Адда. — Что же, попробуем иначе. Отвечать на мои вопросы будет кто-нибудь один. Хм... Давай ты, белая ворона, — она указала на Эдисона, который на фоне людей в больничных халатах действительно выделялся. — Где Оракул?

Не получив ответ, она опять щелкнула пальцами — на сей раз в жертву пламени была принесена хлипкая бородёнка Эдисона. Вспыхнув, как сухая солома, волосы за долю секунды истлели, и огонь коснулся кожи. Эдисон коротко вскрикнул, но Адда тут же остановила в алхимическую реакцию.

— Не вынуждай меня повторять ещё раз, — произнесла девушка.

Эдисон выглядел готовым разрыдаться. Казалось, он до сих пор колебался, когда шумный выдох Адды разбил его мужество на мелкие осколки.

— Книга у Лефрера. Он уехал из города вчера вечером. Я больше ничего не знаю, не пытайте меня! — скороговоркой пролепетал Эдисон.

— Куда он уехал?! — Адда схватилась за прутья решётки, приблизив лицо вплотную к лицу Эдисона.

— Не знаю! — пискнул тот. — Знаю только, что отправился на поиски какого-то Р. Джордана. Больше ничего!

— Чем вы здесь занимались? — тихо проговорил Эд.

— Лефлер создавал «куклы», — пробормотал Эдисон, — с помощью философского камня.

Эдвард покосился на недавнего противника, от которого остались одни тлеющие кости.

— Зачем?

— Не знаю! Это правда, не знаю!

— А где штамм чумы? Тоже у Лефрера?

— Нет. Он у одной из кукол. В Сенне. Тут неподалеку.

— Почему ты сразу не сказал, — прорычала Адда, заставив лысину Эдисона загореться.

Тот истошно завопил, хотя пламя уже угасло.

— На его крики сбежится вся охрана, — предостерёг Эдвард.

— Плевать, он меня бесит!

— Где именно эта кукла? — спросил Эд.

Но ответить Эдисон не успел. Раздались выстрелы. Затем ещё и ещё.

— Что за хрень? — пробормотала Адда.

Эд догадывался, что это было. Похоже, Дуглас начал действовать, причём он явно не стал утруждать себя конспирацией. Сквозь поднявшийся гвалт прорезался усиленный мегафоном голос:

— Это полиция. Сдавайтесь!

— Чёрт. Они-то что тут забыли? — Адда поочерёдно посмотрела на Эда и тех, кто находился в клетке.

— Где эта кукла?! — громче повторил Эд.

— В Сенне есть крупная винодельня, стоящая на реке, — обречённо ответил Эдисон. — Лефрер отправил куклу туда.

— Уходим, — сказала Адда парню.

— А с этими что?

— Оставим в подарок полицейским.

В гостиницу они вернулись под утро. Из здания, осажденного полицией, выбраться большого труда не составило — они проследовали тем же путем, что и проникли в него, не встретив ни одной живой души. Эд едва поспевал за девушкой, полученные синяки отзывались ноющей болью при каждом движении.

По возвращению Адда тут же позвонила Дженнису и сообщила о результатах. Тот велел пока ничего не предпринимать и ждать дальнейших его указаний.

Эдварда не удивило такое распоряжение — Дженнису, видимо, имя Р. Джордан ничего не говорило, и сейчас он скорее всего поднимает своих осведомителей. А то, что ему было плевать на опасно скорую вспышку болезни, лишний раз заставило Эда убедиться в сомнительных мотивах Дженниса. Эдвард сильно ошибся в этом человеке.

Адда просто пожала плечами. Она заявила, что ночные приключения порядком её измотали и, раз уж спешить некуда, она на боковую. Эдварда тоже тянуло в сон, но ему спать было некогда. По дороге назад он всё размышлял, где слышал это имя, названное Эдисоном, оно прочно засело в голове, вызывая навязчивое ощущение чего-то расплывчатого, но очень важного. И наконец он вспомнил, вспомнил, почему оно показалось ему знакомым: его называла Уинри, рассказывая о своем суперключе.

И тут страшная картина встала перед его глазами. Из слов девушки следовало, что она часто видится с Джорданом. А если Лефрер отправился в Ризенбург, она в опасности!

Возможно, это только совпадение — в конце концов, мало ли в стране Джорданов. Эд не знал его имени, Уинри никогда не называла его, однако хоть малейший шанс, что имя этого Джордана начинается на "Р", заставлял сердце Эда сжиматься от страха за девушку. Он не имел права позволить себе надеяться на удачу, пустив всё насамотёк.

Эдварду стоило большого труда сохранить самообладание и не сорваться на вокзал в ту же минуту. Он убедил себя, что в этот час всё равно поездов нет, а сброшенная раньше времени маска лояльности ни к чему хорошему не приведёт. Сперва стоило дождаться, пока Адда сделает доклад и ослабит бдительность. Теперь этот миг настал. Стрелки на настенных часах приближались к шести часам утра, значит скоро пойдут первые поезда и можно идти на вокзал. Эд взял свой чемодан и, бросив короткий взгляд на посапывающую Адду, вышел из номера. Ему еще надо было известить обо всём Мустанга, впрочем, сейчас звонить смысла не имело, он ещё не пришёл на рабочее место. Эд решил связаться с ним, когда поезд сделает остановку.

Становилось не по себе, когда он представлял, что кукла со штаммом чумы разгуливает по Сенне, а он, Эдвард, отправляется в совершенно противоположном направлении, но иначе парень не мог — жизнь Уинри для него была дороже,чем что бы то ни было.

Глава XIII: Исход

В кабинетах Военного Управления Централа кипела работа. Люди разных чинов и званий бегали из кабинета в кабинет, перелистывали бумаги, без конца куда-то звонили. Относительно спокойно было лишь в отделе Мустанга, хотя по важности дел, которыми в нём занимались, он стоял далеко не на последнем месте.

Мустанг сидел за столом и заворожённо глядел через открытую дверь на суетящихся штабных крыс, снующих взад-вперёд и ничего, кроме бумажек, в своей жизни не видавших. Вся эта мышиная возня началась из-за одного-единственного телефонного звонка, прозвучавшего в его кабинете час назад.

Из головы всё не шла мысль, что Эдвард Элрик — настоящий гений в усложнении жизни другим, хотя в этот раз, пожалуй, он был лишь гонцом с плохими известиями. Но тем не менее почётный венец возмутителя порядка принадлежал всецело ему. А дело было в том, что вирус смертоносной болезни, если верить его докладу, находится в городке Сенна неподалеку от Саус-Сити и вскоре может разойтись по всему Аместрису. Калеб Лефрер, кроме того, отправился на поиски некоего Р. Джордана, и настоящее его местонахождение неизвестно. Правда, были и хорошие новости: Фредерик Дженнис сейчас отошёл на второй план и ждёт новых сведений, а в Саус-Сити удалось накрыть крупную базу сектантов и задержать беглого Эдисона, что подтвердил и полковник Дуглас.

Мустанг велел Эдварду не вызывать подозрений и продолжать работу под прикрытием, однако Эд ответил как-то скомкано и повесил трубку. Это вызвало опасения у Мустанга.

Чувствую, опять он что-то натворит, — со вздохом подумал бригадный генерал.

Как бы там ни было, ему оставалось теперь только ждать результата — всё от себя зависящее Мустанг сделал. Если ничего не изменится, к вечеру Хоукай с отрядом уже доберутся до Сенны; что же касается Лефрера, то,по удачному стечению обстоятельств, Хоукай позавчера разузнала о нём весьма интересную информацию...

Каким-то образом ей удалось разговорить молчунью, даже не хотелось думать, на какие ухищрения она пошла, чтобы этого добиться. Но результат превзошёл всякие ожидания.

Оказалось, что между всеми событиями последних месяцев красной нитью проходит весьма занятный подтекст. Из слов молчуньи становилось ясно, что Калебу Лефреру крайне важно было узнать имя некоего человека. Настолько важно, что он долгое время разыскивал какую-то оборванную девчонку, прячущуюся в глуши, только ради того, чтобы она назвала ему имя.

«Ник Ф. — Р. Джордан. Он — ключ ко всему». Записку с таким текстом дал молчунье её отец. Мустангу этот набор слов не говорил ровным счётом ни о чём, и тогда он полез в архивы, чтобы выяснить, кем же был отец молчуньи. Сам бы он, пожалуй, ковырялся бы в пыльных бумагах ни одну неделю, если бы не помощь кое-кого с поистине поразительной памятью. Ческа быстро нашла нужные документы. И тут выяснилось, что отец молчуньи, звали которого Уолтер Хейг, плотно сотрудничал с Лефрером, числился в розыске за участие в запрещённой деятельности, а ранее был вхож в армейские архивы с повышенным уровнем доступа. Причём исследования, которые он проводил до встречи с Лефрером, были засекречены до сих пор. Что ж, это объясняло его ценность для Лефрера. На почве чего у них возник конфликт узнать теперь не представлялось возможным, да это было и не особо важно. Также интерес вызывало примечание в заключении криминалиста, осматривавшего труп Хейга, который категорично заявил — Хейг совершил самоубийство. А это вразрез шло со словами молчуньи, заявившей, что её отца убил Лефрер лично.

Сложив имеющиеся факты воедино, Мустанг построил предположительную модель событий. Хейг занимал высокую должность при научном корпусе Аместриса, однако по какой-то причине завязал с легальной исследовательской деятельностью и переметнулся на сторону Лефрера. После нескольких лет сотрудничества между ним и Лефрером разгорелся конфликт. Возможно, Хейг выяснил что-то, что было крайне важно для Лефрера, но пришёл к выводу, что последнему лучше не знать этого. Однако вряд ли в логове Лефрера что-то происходило без ведома самого Лефрера, и умолчать о сделанном открытии у Хейга не вышло. Бежать он не мог, так как был уже немолод, да и фигурой являлся довольно заметной. Он знал, что если не скажет по-хорошему, Лефрер найдёт иной способ выведать нужную ему информацию. Тогда Хейг передал свой секрет дочери и отправил в бега её, полагая, что у маленькой девочки больше шансов укрыться от длинный рук Лефрера, а сам застрелился.

Если всё обстояло действительно так, то время недвусмысленно показало все слабые места его «плана». Но Мустанг старался не давать оценку действиям, сейчас это было уже неважно.

Куда важнее было выяснить, о ком говорилось в той записке, кто такие Ник Ф. и Р. Джордан? Ну, принимая во внимание контекст и род деятельности Хейга и Лефрера, можно было предположить, что Ник. Ф. — это Николас Фламель, легендарная личность в истории алхимии, хотя и мифическая, как всегда считал Мустанг. Однако Эдвард гонялся за не менее мифическим Оракулом Парацельса, так что не стоило исключать и существование Фламеля.

Ответить на вопрос, кто такой Р. Джордан, ему вновь помогла Ческа, поднявшая реестр с перечнем населения и выяснившая, что в Аместрисе лишь три человека подходят под указанные инициалы. Одному было три года от роду, второй скончался на девяносто восьмом году в прошлом месяце где-то на окраине Восточного Округа, а третий разменял пятый десяток и, по странному стечению обстоятельств, недавно перебрался в Ризенбург, а информация о его прежнем месте жительства отсутствовала. Ричард Джордан. Дело оставалось за малым — поговорить с ним по душам, наверняка, всплывёт что-то увлекательное.

Как раз кстати в Ризенбурге находился Армстронг, которого Мустанг отправил туда приглядывать за Уинри Рокбелл. Теперь для него нашлась новая работёнка.

Так что хоть один лучик света, да был во всём этом круговороте неприятностей и суматохи, как снежный ком наваливающихся одно за другим.

Мустанг болезненно потёр виски и попросил помощницу принести воды. С похмелья у него ужасно болела голова, что усугублялось бурным началом рабочего дня и несмолкающим гулом, царившим в управлении. Выпив обезболивающее, он осведомился, не поступала ли новая информация, и удостоверившись, что всё по-прежнему, вышел из кабинета.

— Скажи, что в туалете, — через плечо бросил он помощнице, когда та поспешно спросила, куда он.

На улице сегодня было солнечно и морозно. Такая погода нравилась Мустангу больше, чем валящий часами снег и ветер, как вчера. По дороге застёгивая бушлат, он взял широкий шаг и направился в заведение через два квартала отсюда. Будет неловко, если его увидят там в рабочее время, но дело не терпело отлагательств, особенно в свете последних событий.

Звякнул, переливаясь, колокольчик, когда Мустанг толкнул тяжелую деревянную дверь с орнаментным узором. Он повесил бушлат на вешалку у входа и проследовал вглубь салона. Его шаги громко отдавались по лакированному паркетному полу.

За барной стойкой суетилась женщина в зелёном меховом полушубке. При приближении Мустанг она отвлеклась от своего занятия и загадочно улыбнулась, после чего вставила в рот красный мундштук и закурила.

— Малыш Рой, — произнесла мадам Кристмас, выпустив облачко дыма. — Добро пожаловать в мой салон.

— Здравствуй, — Мустанг уселся на высокий стул и опёрся о стойку. — А где девочки? Здесь на удивление тихо.

— Работают. В последнее время работы много.

— Это уж точно, — Мустанг тоже закурил. — Я как раз пришёл по делу. Удалось что-нибудь разузнать?

Мадам Кристмас кивнула.

— Не всё вышло так, как планировалось, — произнесла она. — Про человека по имени Калеб Лефрер, к моему стыду, не удалось вызнать ровным счётом ничего полезного. Он нелюдим и на контакт идёт крайне редко. Только пара-тройка торгашей видели его воочию, когда заключали сделку по поставке оборудования и некоторых реактивов. Все они сходились в том, что Лефрер жёсткий, деловой и немногословный. Но вот зато про второго клиента я узнала даже больше, чем рассчитывала… Сам он услугами борделей не пользуется, сильно шифруется и действует в основном через посредников. Но до Лефрера ему всё же далеко. Его выдал один крупный заказ какой-то особенной курительной смеси, который он сделал лично. А дальше дело техники… В общем, никакой он не консул. Более того, он вообще не состоит при правительстве Креты.

— А само правительство Креты знает, что их консул в Аместрисе?

Мадам отрицательно покачала головой.

— Но кому под силу поднять такую шумиху и превратить в консула того, кто им не является? — Мустанг на пару секунд замолчал. — Ведь его визиту должно было предшествовать извещение от их правительства нашему. Значит ли это, что где-то сидит подставное лицо? Причём не просто где-то, а в самом сердце Креты.

— Ты мыслишь в правильном направлении, — произнесла мадам Кристмас. — Мне удалось выяснить, что твоего Дженниса подослала организация, пафосно называющая себя Орденом Истинного Знания. Полагаю, ответ на твой вопрос — это она. Дальше я не стала капать, малыш Рой. Если они работают на уровне государственного управления, это уже слишком опасно. Я таким не занимаюсь.

— Да, да, понимаю, — прошептал Мустанг, его тёмные глаза остекленели.

В голове вдруг что-то щёлкнуло, он мысленно представил себе картину произошедшего и того, чему предстояло случиться. Сразу обрело смысл, почему Дженнис не стал ничего предпринимать, когда узнал, где штамм чумы. Ему было выгодно, чтобы чума вырвалась на свободу. И в тоже время прояснялась причина его приезда — Оракул Парацельса, за которым гонится Эдвард. Ведь если подумать, Дженнис очень быстро перестал вести переговоры, а его предложения изначально не представляли для Аместриса интереса. Это было только прикрытием, пылью, умело пущенной в глаза. До сего момента Мустанг и не смел представить, что за Дженнисом стоит кто-то другой, вовсе не правительство Креты. После такого Дженниса ждёт арест как политического преступника и долгий разговор с лучшими краснобаями тайной полиции. Была лишь одна проблема — его надо было поймать.

— За провал с Лефрером я так и быть сделаю скидку, — вырвал его из мыслей хрипловатый голос мадам. — В остальном же надеюсь на своевременную оплату.

— Разумеется, — ответил Мустанг. — Деньги скоро будут.

— Это лишь моё предположение, малыш Рой, но мне кажется, Лефрер, Дженнис и этот Орден — все они связаны между собой. Тебе следует соблюдать предельную осторожность.

— О, не беспокойтесь, мадам, — улыбнулся Мустанг, — я осторожен как никогда.

Мадам Кристмас нахмурилась, дым от сигареты в мундштуке синеватой змейкой взвивался к потолку. Мустанг очень редко видел её без сигареты, мадам много курила. Впрочем, убеждать её было пустой затеей, она скорее откажется от своего борделя, чем от табака.

— Раз тебе удалось выяснить о заказе Дженниса, — произнёс бригадный генерал, — полагаю, где находится сам Дженнис тебе тоже известно?

— Да, — медленно ответила мадам Кристмас.

— Не подскажешь адресок?

Мустанг вышел от мадам Кристмас воодушевлённым. Лефрер разыскивает Оракул Парацельса и Николаса Фламеля. Дженнис никакой не консул, а подставной агент. И где-то над всеми ними, за туманом и темнотой, дёргает за ниточки незримый Орден Истинного знания, держащий на коротком поводке правительство целого государства. Да... Похоже, играть действительно предстояло по-крупному.

***

Путь до Ризенбурга был долгим и совершенно не таким, какой сейчас был нужен Эду. Как назло, всё складывалось против него: частые остановки, задержки, несколько пересадок… Ему пришлось сделать приличный крюк через Централ, прежде чем за окном вагона появились знакомые пейзажи родной деревушки.

Одной из отличительных особенностей Аместриса была буквально волшебная смена климата от одного округа к другому. Выехав из Саус-Сити ранней осенью, Эд прибыл в Ризенбург глубокой снежной зимой. Здесь взаправду выпало очень много снега, парень видел такое лишь однажды в здешних краях, давным-давно. Тогда мама была ещё жива…

Эд потряс головой. Это всего лишь снег, кристаллизовавшаяся вода. А ему не восемь лет, чтобы восторгаться всякой ерундой. Сейчас речь, возможно, шла о жизни Уинри, он должен быть максимально сосредоточен.

Едва поезд остановился, Эдвард со всех ног поспешил домой. От суточного недосыпа неприятно крутило живот — в дороге Эд так и не смог толком поспать, а от волнения кусок в горло не лез.

Заснеженные поля, обледеневшая дорожка меж холмов, покрывшийся инеем забор… Всё это выглядело так странно, так непривычно, словно сказка, сошедшая со страниц детской книжки… Магия зимы изменила дорогие сердцу пейзажи до неузнаваемости. Но Эд лишь мельком окинул их взглядом. Всю дорогу домой перед глазами стоял только облик Уинри, все мысли были о ней одной.

У самого дома Эд не сдержался и побежал. Он дёрнул ручку двери. Дверь оказалась заперта. Начинался снег. Эд давил на звонок, стучался и кричал — ничего. Единственный ответ, которого он добился, был приветливый лай Дэна, узнавшей по запаху старого приятеля.

Эдвард оставил чемодан на крыльце и бросился к соседям. Оливер, сын фермера, что жил неподалёку, посмотрел на него с удивлением, но сказал, что видел, как Уинри уходила пару часов назад в сторону торговой площади — возможно, в гости к Джорданам, их дом стоял в той же стороне.

Парень поспешил туда. Оливер исчерпывающе описал жилище Джорданов, найти его не составило труда — они жили в двухэтажном доме, на первом этаже которого находилась торговая лавка. Дом стоял на отшибе, в окружении невысоких ветвистых деревьев — летом тут было красиво.

За пару ярдов он сбавил ход, сделал несколько глубоких вдохов, чтобы восстановить дыхание, и медленно приблизился к дому. Ему хотелось с разбегу влететь внутрь и найти Уинри, однако здравомыслие подсказывало действовать осторожно.

Передвигаясь с пятки на носок, Эд украдкой заглянул в окно — в лавке было спокойно. Он обошёл здание, попробовал войти через чёрный ход, но дверь была заперта. Сжав пальцами холодный медальон в кармане, Эд прикоснулся другой рукой к замку. Вспыхнул желтоватый свет, и дверь чуть заметно дрогнула. Эдвард превратил засов в металлическую крошку, теперь ему ничто не мешало.

Продолжая двигаться максимально бесшумно, он миновал прилавок, складское помещение и поднялся по лестнице в жилую часть здания. Ему сразу бросилась в глаза дыра в стене, у неё была продолговатая форма, словно кусок доски вырвали и использовали как копьё. На неестественно гладких краях прослеживались следы трансмутации.

На втором этаже находились три комнаты, дверь в одну из них лежала в нескольких футах от проёма. Стараясь не поддаваться усиливающемуся волнению, Эд аккуратно заглянул в первую комнату. Никого.

Тут раздался чей-то кашель в дальней комнате. Эд замер. Послышались шаги. Кто-то вздохнул.

— Ты перестарался.

Эд мгновенно узнал голос. В памяти тут же вспыхнуло воспоминание, как его тело пронзает электрическим разрядом. Он осторожно двинулся дальше.

— Мне нужно, чтобы он говорил, а не пускал слюни.

— Вы сказали проучить его…

Эд заглянул во вторую комнату, и его сердце пропустило удар. Он увидел Уинри. Она была привязана к стулу и, кажется, без сознания. Рядом с ней в таком же состоянии находился незнакомый Эду парень.

— Да, он должен был осознать, что играть в молчанку плохо, а сейчас он вряд ли в состоянии что-то осознать.

Эд прикрыл за собой дверь, мысленно скрестив пальцы на то, что Джорданы регулярно смазывают петли, и, продолжая двигаться с осторожностью, приложил два пальца к шее девушки, нащупал пульсирующую жилку. С души как камень свалился.

— Просто лучше усвоит, — отозвался второй голос, он был хрипловатым и низким.

— Идиот! Мы время теряем, ты понимаешь?

Из-за закрытой двери голоса звучали приглушённо, но голос Лефрера нисколько не утратил выразительности.

Эдвард пошарил по карманам в поисках чего-нибудь острого. Чёрт! Он оставил перочинный нож в чемодане. Вдруг его пальцы легли на что-то холодное, он не сразу вспомнил, что это. Эд и думать забыл о пистолете, который дал ему Мустанг перед тем, как парень отправился в Саус-Сити. Эдвард изначально не собирался им пользоваться, но Мустанг настоял, пришлось взять.

Алхимик обвёл взглядом комнату. У окна лежал набор гаечных ключей. Сойдёт. Взяв один из них, Эд сжал медальон в кармане, железка в его руке вытянулась, края стали острыми.

Спустя четверть минуты верёвка лежала на полу. Эд подхватил Уинри, чтобы она не упала. Колеблясь, он посмотрел на парня рядом.

— Иди притащи сюда его молокососа.

В полной тишине раздались приближающиеся шаги. Всё ближе и ближе. Эд сглотнул. Он отпустил девушку и отошёл к двери. Пальцы крепче сжали вернувшийся в прежнюю форму гаечный ключ.

Сейчас некто зайдёт в комнату, увидит, что на одном из пленников нет верёвки. У Эда будет пара секунд, пока тот не опомнится.

Шаги стихли. Эд видел, как опускается ручка двери, видел, как в образовавшейся щели возник тёмный силуэт. Вот дверь распахнулась, в комнату шагнул массивный увалень в тёмной куртке, подбитой мехом. Первоначальный план садануть его гаечным ключом потерял смысл — скорее ключ погнётся о его лысину. Пришлось действовать иначе…

Эд стоял в слепой зоне верзилы, он в один прыжок переместился к нему за спину и мощным ударом автопротеза сбил с ног. Он отлично помнил наставления учителя. В следующий миг он прижал горло противника и держал его до тех пор, пока тот не провалился в сон. Эффективный был бы приём, если бы не адский грохот, сотрясший деревянные стены дома, когда эта туша повалилась на пол.

Эдвард быстро поднялся и, приняв боевую стойку, встал в направлении открытой двери. Несколько долгих секунд он слышал только своё учащенное дыхание. Он заставил напряжённые мускулы расслабиться, его тело заслоняло Уинри. Если Лефрер зайдёт сюда, врасплох он Эда не застанет.

Так размышлял Эдвард, готовый в любой момент принять удар, однако Лефреру всё же удалось появиться внезапно и эффектно. Стена справа от парня треснула, алхимик не успел обернуться, как она разлетелась во все стороны грудой щепок и пыли. Эд рефлекторно поднял руки, чтобы заслонить лицо. В этот миг он ощутил мощный удар в живот. Земля перевернулась вверх тормашками, дыхание перехватило, точно в атмосфере кончился кислород. Он нетвёрдой рукой нащупал опору и встал, голова после падения шла кругом. Подняв глаза, он увидел двух людей, один из которых по комплекции походил на того, что лежал сейчас у входа. Он, очевидно, и нанёс удар. Вторым был Лефрер, с надменным видом стоящий чуть поодаль.

— Вот мы и встретились снова, — улыбнувшись, произнес он. — Слышал, ты не терял времени и весьма успешно используешь мой подарок. Я польщён.

— Не неси чушь, — пробормотал Эдвард, прикидывая, насколько проворен здоровяк. Вряд ли очень. — Твой подарок слишком дорого обошёлся другим, и единственный способ, оправдывающий его использование, это возмездие.

Лефрер не сдержал смешка.

— Хорошо сказано, — кивнул он. — Хорошо. Только, боюсь, ты стал жертвой подмены понятий. — Лефрер щёлкнул пальцами, и увалень с толстой мордой начал медленно двигаться на Эда. — Это не возмездие, это инструмент упорядочивания. Ведь, согласись, насколько бы лучше стал мир, если бы всё в нём подчинялось законам гармонии, а люди не знали жажды денег и крови...

Эдвард не сводил глаз с амбала. Расстояние между ними стремительно сокращалось. Драться с ним по-честному — безумие, он задавит массой. А прибегнуть к стратегии изнурения почти наверняка не позволит Лефрер. Эд не сомневался, что этот болтливый псих ждёт удобного шанса. Оставалось лишь непонятным, для чего Лефрер создал сложившуюся ситуацию. Эд решил тянуть время.

— Ты хочешь убить меня? — спросил алхимик.

— Не хотелось бы, — ответил Лефрер. — Но это как получится. Мне было бы бесконечно приятно видеть тебя своим союзником.

— Для этого ты вернул мне алхимию?

Эдвард пятился, здоровяк наступал.

— Отчасти. Откровенно говоря, ты был в первую очередь подопытным, но я не исключал возможности сотрудничества в случае... успеха.

— Не слишком ли большой риск ради призрачного шанса?

— В моём деле любой риск оправдан. — Лефрер тоже сделал шаг вперед. — Но хватит болтовни. Сейчас я предлагаю тебе выбор: присоединиться, или мне придётся пойти на крайность.

Эдвард хорошо представлял свои шансы против грубой силы, подкреплённой алхимией безумца, кроме того, в опасной близости находилась Уинри. И если бы ему ничего не мешало, Эд, возможно, и дерзнул бы дёрнуть судьбу за хвост, однако при нынешнем раскладе безрассудство было неприемлемо. Даже сама мысль.

Так или иначе, выкручиваться как-то надо было. Эд чувствовал, как скатывается по спине струйка пота. Самым разумным, пожалуй, было сыграть в поддавки, пустив пыль в глаза, попытаться заговорить Лефрера или выторговать хотя бы безопасность Уинри. Пусть он её отпустит, тогда уже можно будет помериться силами. Эдвард мельком глянул на парня в нескольких шагах от себя. Договориться и за него?.. Нет, это слишком много, Лефрер заподозрит обман. Разве что поставить условием сотрудничества освобождение всех заложников...

— Ну же, — нарочито мягко проговорил Лефрер. В этот момент амбал загнал Эда в тупик, больше отступать было некуда.

— Я готов принять твоё предложение, — медленно произнёс Эд, словно не веря в собственные слова, — с одним условием. Ты отпустишь девушку и семью Джорданов.

Лефрер посмотрел на него странным взглядом, который с одинаковым успехом сошёл бы и за сочувствующий, и за насмешливый. Эду стало не по себе.

— Ты зря принимаешь меня за глупца, Эдвард Элрик. Хочешь, чтобы я отпустил их и остался без козыря? Впрочем, из всех них нужен только один человек, до прочих мне дела нет. И если ты согласишься принять мою сторону, я оставлю их в покое.

— Кто тебе нужен? — насторожился Эдвард.

— Источник будущего, — ответил Лефрер. — А теперь ответь: ты согласен? Больше спрашивать я не буду.

Эдвард смотрел в упор на верзилу. Язык отказывался повиноваться, алхимик знал, что разумнее согласиться, но что-то глубоко внутри не давало этого сделать. Пауза затянулась. От напряжения заболели плечи. Наконец Лефрер печально вздохнул и вновь щёлкнул пальцами.

Верзила с каким-то звериным неистовством бросился вперёд, такой прыти Эдвард и не мог предположить. Внезапный удар застал его врасплох, массивный кулак выбил весь воздух из лёгких и отбросил его на стену. Алхимик безвольно сполз на пол, как рыба открывая и закрывая рот, силясь схватить хоть немного воздуха. Он попытался подняться и принять защитную стойку, когда его настиг ещё один удар — на этот раз в лицо.

Извернувшись, Эдвард ударил автопротезом по икре противника, чем сумел дезориентировать его на пару секунд. Этого времени хватило, чтобы с трудом подняться на ноги. Лёгкие всё ещё судорожно сжимались. Эд ударил ногой снизу-вверх. Верзила повалился на спину, носом у него шла кровь.

Алхимик попытался воспользоваться выигранной передышкой, чтобы отдышаться, но амбал, ещё секунду назад растянувшийся на полу, резко вскочил и всем телом навалился на Эда.

Он с отчаянием понимал, что задыхается, что не в силах высвободиться из-под туши громилы, прижавшего его к полу. В глазах уже начинало темнеть, когда неподъёмный груз куда-то исчез, и кислород наконец наполнил изголодавшиеся лёгкие.

Только теперь Эдвард осознал, насколько шумно стало вокруг. Немного заторможено обведя глазами комнату, алхимик увидел, как его противник лежит в нескольких футах от него, его куртка стала серой от пыли. Посмотрев в другую сторону, он увидел ещё одну гору мускулов, подозрительно при том знакомую.

Лефрер изумлённо воззрился на незваного гостя. Из тучи пыли возвышался гигант в белой рубашке и чёрных штанах, за его могучей спиной зияла дыра в стене.

— Чёрт меня возьми, — прошептал Эдвард.

— Ты ещё кто?! — гаркнул Лефрер, злость в его голосе была почти осязаемой.

— Перед тобой майор Центральной армии Аместриса Алекс Луи Армстронг, и сейчас я продемонстрирую тебе искусство боя, передаваемое в моей семье из поколения в поколение!

Едва последние слова сорвались с его губ, в Лефрера полетело с десяток острых обломков стены, обретших жизнь благодаря алхимии. Лефрер не шелохнулся. Он коротко взмахнул рукой, и деревянные обломки с треском врезались в деревянную же баррикаду, выросшую из пола.

Красная вспышка отбросила на комнату зловещие тени. Эдвард сразу понял, что это, и что Армстронгу придётся туго.

С лязгом навстречу майору устремились металлические штыки, взявшиеся буквально из ниоткуда. Армстронг сумел уклониться, но уже в следующую секунду в него ударила красная молния. Его подбросило на пару футов вверх, словно невесомую песчинку, в нос тут же ударил запах палёной плоти.

— Твоё «искусство» не впечатляет, — фыркнул Лефрер.

Армстронг издал хрипящий звук, похожий на смешок.

— Погоди, — рыкнул он, поднимаясь. — Это была разминка.

Лефрер удивлённо вскинул бровь.

— На-ка, подержи!

Армстронг резко ударил по стене, запуская алхимическую реакцию. Тонкая линия витиевато пробежала к потолку, в следующий миг Лефрер исчез под грудой обвалившихся перекрытий. Но не успел майор отнять руку от стены, как в отблеске багровой вспышки обломки потолка превратились в шипастую бесформенную массу, смертоносным шквалом обрушившуюся на Армстронга.

От незавидной участи его спас Эдвард, пустив в надвигающуюся бурю сноп молний, расщепивших творение философского камня. Однако высвобожденная в результате этого энергия привела к взрыву, разнёсшему остатки комнаты. Не думая ни секунды, Эд прыгнул на лежащую без чувств Уинри, укрыв её своим телом. Взрыв вынес фронтальную часть стены, вырвав перекрытия. Пол вдруг пошатнулся. Затем Эд ощутил, как его тянет в сторону, вновь раздался оглушительный треск, а потом последовал мощный удар о землю. В последний момент Эд успел взвалить Уинри на себя и крепко прижать. Весь удар пришелся ему на спину.

Он лежал, не разжимая рук, державших девушку, ещё какое-то время, пока звуки ломающихся досок не стихли. Эд не ожидал такого исхода. Запуская реакцию, он остановил процесс трансмутации на расщеплении — приёме, которому он научился у Шрама, — и дополнил его силой медальона, полученного от Лефрера. Таким образом, возникли разрушительные молнии, но максимум они бы привели к куче щепок, разлетевшихся во все стороны. Видимо, взрыв возник из-за соприкосновения с энергией философского камня. Об этом артефакте Эд знал по-прежнему очень мало, а когда ему стал известен способ его получения, он и вовсе прекратился исследования. Возможно, напрасно.

В конце концов, Эдвард осторожно вылез из-под Уинри и не без труда поднялся на ноги. Быстро ощупав себя, он убедился, что ничего не сломал, после чего осмотрелся по сторонам. Они упали в лавку на первом этаже, повсюду лежали обломки, в воздухе стоял пыльный туман. Армстронг кряхтел неподалёку, Лефрера не было видно. Парень, который был привязан к стулу, судя по огрызкам потолка, вниз не упал — оставалось надеяться, его не сильно зацепило взрывом.

Не приметив опасности, Эд поспешил на помощь Армстронгу, которому, похоже, хорошо досталось. Левый рукав его рубашки был в крови.

— Майор Армстронг! — Эд опустился на колени и принялся осматривать руку, ища рану.

— Ерунда, — пробормотал тот. — Были у меня раны посерьёзнее, это так, царапина, — он закашлялся от пыли.

— Само собой, — ответил Эд.

Обнаруженные раны вовсе не казались царапиной. Он разорвал рукав рубашки и наскоро перевязал порез — видимо, Армстронг задел что-то острое, когда падал.

— На эталон не претендует, но вы хотя бы потеряете меньше крови, пока мы не доберёмся до врача.

Армстронг отмахнулся.

— Что, чёрт меня дери, сейчас произошло? — спросил он.

— Полагаю, несовместимость энергией. Но меня больше интересует, где...

— Отлично сыграно, — раздался сзади голос Лефрера.

Эд резко обернулся. Лефрер стоял над Уинри, руки его были опасно приподняты.

— У тебя вновь получилось меня удивить, Эдвард Элрик. Уничтожить порождение философского камня обыкновенной алхимией сможет не каждый. Знаешь, я вдруг понял, что ты мне жизненно необходим. Да. Раньше я считал, что обойдусь, если ты откажешься сотрудничать, однако теперь я вижу, насколько заблуждался. Я хочу, чтобы ты помогал мне строить новый мир!

— Ты психопат, — покачал головой Эд.

— Разумеется, отказавшись однажды, ты не передумаешь. Поэтому, боюсь, у меня не остаётся... альтернативы. Я заставлю тебя сотрудничать. Ты сам открыл своё слабое место.

Он медленно, будто вальяжно, опустился на корточки, с нарочитым сожалением глядя на Уинри. Эд невольно сделал шаг вперёд, но тут Лефрер поднял руку и погрозил пальцем.

— Не советую, — произнес он. — Ты не успеешь ничего предпринять. — Лефрер провёл другой рукой по светлым волосам девушки, по лицу, на его губах стояла печальная улыбка. — Она такая красивая, верно? Прискорбно, если её красота увянет… Но ты можешь не допустить столь вопиющей расточительности — тебе всего лишь надо сказать мне "да". Я повторю: ты поможешь мне создать новый мир?

Эд стоял, не смея даже вздохнуть. Он не мог заставить себя согласиться, не мог выдавить из себя одно коротенькое слово. Мысли в голове лихорадочно метались. Как можно было извернуться? Не позволить причинить вред Уинри и не тешить самолюбие Лефрера? Он уже понял, что пытаться обмануть этого человека бессмысленно, Лефрер не позволит просто так увести девушку в безопасное место.

— Не вынуждай меня, — поторопил Лефрер. — Сам подумай, современный мир — жалкая пародия на идеалы прошлого. Процветает разврат, коррупция, безнравственность и преступность. То, что в будущем должно было стать перевёрнутой страницей истории, превратилось в столпы, на которых зиждется общество. В конечном итоге это приведёт к вековому кровопролитию, не прекратящемуся, пока не останется никого. А до тех пор власть денег и беззаконие будут лишь набирать силу. Города превратятся в моровые рассадники. Страны станут обителями порока. Мир сожрёт сам себя. Я же хочу спасти его от этой участи. Я стану чистильщиком, уничтожу сорную траву, чтобы дать взойти благородным побегам. Да, придётся пожертвовать кем-то, но то жертва во благо, всегда приходится чем-то жертвовать. Я отнюдь не безумец. Я просто тот, кому дано что-то изменить. И я изменю. Люди избавятся от своего грешного начала, станут чистыми, мир вновь обретёт краски, произойдёт небывалый расцвет культуры и образования, науки... Наступит настоящая гармония. Для этого надо не так уж и много — изменить человека.

Он отодвинул полу плаща и показал толстую книгу в чёрной кожаной обложке, двумя ремнями пристёгнутой наискось к поясу. На обложке символически была изображена алхимическая триада — сера, ртуть и мышьяк.

— В этой книге содержатся все ответы, — сказал Лефрер, постучав по переплёту. — Любая тайна алхимии перестанет быть тайной, как только я расшифрую древние письмена, содержащиеся здесь. И я уже в шаге от этого. Да, — кивнул он, увидев изменившееся лицо Эда, — ты правильно понял. Это Оракул Парацельса!

За этой книгой он столько гонялся, впутался во всю эту историю с сектантами и политикой. И вот Оракул здесь, совсем рядом. В руках безумного алхимика.

Затем Лефрер вытащил из внутреннего кармана плаща небольшой камень красного цвета.

— Это концентрат порока, сотни и сотни грехов, собранные в единое целое. Их мощь настолько велика, что ей под силу пренебрегать законами мироздания, равноценного обмена. Я обращу человеческое зло против тех, кто его породил. И сделаю так, чтобы оно более никогда не осквернило человечество.

Эдвард бесстрастно посмотрел на философский камень. Он уже знал, что намерен сделать Лефрер. Под Уинри, слабо мерцая, проступили алхимические письмена, заключённые в энергетический круг. Лефреру оставалось лишь коснуться круга и запустить реакцию.

Он размышлял об этом как-то отстранённо, не чувствуя ни страха, ни гнева. Эд вспомнил, что в кармане плаща у него лежит пистолет Мустанга. Решение пришло само собой, он принял его не колеблясь.

— Хорошо, — произнес алхимик. — Я согласен.

Глаза Лефрера блеснули. Он широко улыбнулся и выпрямился, его пальцы отдалились от круга преобразования.

— Эдвард Элрик, — прошептал Армстронг. — Не дури.

Майор был слишком легковерен. Впрочем, какое сейчас это имеет значение?

Лефрер попался на удочку, нужно только ещё чуть-чуть его отвлечь, увеличить расстояние до Уинри.

— Ради неё я пойду на всё, — тихо произнес Эдвард. — На всё.

— Ты сделал верный выбор, — кивнул Лефрер. Он встал; камень блестел в его пальцах.

Вот оно. Теперь он не сможет сразу коснуться круга. Момент подходящий, лучше вряд ли представится. Нужно только сунуть руку в карман, достать пистолет, снять предохранитель и спустить курок. Лефрер на расстоянии трёх шагов. Просто навести дуло на него и выстрелить.

Давай, Эд. Это единственный выход. Иначе пострадает Уинри. Давай!

Он действовал быстро и безошибочно, малейшее промедление, кратчайшее сомнение — и всё пойдёт прахом. Щёлкнул предохранитель. Эд видел, как меняется лицо Лефрера, видел, как сползает улыбка с его худого лица, видел, как льдисто-голубые глаза сначала расширились от удивления, а потом в них мелькнуло осознание.

Грянул выстрел. Оглушительно громкий, такой, что заложило уши. В потоках огня из ствола вылетела пуля. Воздух наполнился терпким запахом пороха.

Лефрер попятился, медленно поднёс руку к сердцу, глядя прямо в глаза Эду. Его взгляд выражал только бесконечную грусть. А потом льдисто-голубые глаза точно потухли. Он опустился на колени и повалился назад. Его сердце больше не билось.

Эдвард выпустил из ослабших пальцев ещё дымящийся пистолет. Он смотрел стеклянными глазами на творение своих рук, не веря до конца в то, что сделал. В себя его привела мысль об Уинри. Эд осторожно поднял её на руки и вынес из полуобвалившегося дома. Она была вся в пыли и саже, волосы спутались, грудь мерно вздымалась. Похоже, её усыпили.

Тем лучше, меньше вероятность получить повреждения — мышцы не напрягались.

Вдалеке звонили колокола, кто-то спешил сюда по дороге. Наверное, пожарные. Услышали взрыв.

Со свинцового неба падал крупными хлопьями снег. Ветер кружил их самыми замысловатыми хороводами. От дома Джорданов поднимался тонкой струйкой дым.

Прислонив Уинри к деревянной изгороди по другую сторону дороги, Эдвард вернулся в дом. Армстронга внизу уже не было. Он нашёлся на обломках второго этажа и отвязывал от стула парня, когда поднялся Эд.

— Он в порядке, — произнес Армстронг, — почти ни царапины.

— Чего не скажешь о вас, — пробормотал Эдвард, посмотрев на влажную от крови повязку на руке майора.

Один из амбалов — тот, которого придушил Эд, — лежал неподалёку, второго видно не было, должно быть, упал в лавку, и его засыпало обломками.

Эдвард прошёл остатками коридора в дальнюю комнату, взрывом её не задело. Это, по-видимому, был рабочий кабинет, вполне себе приличный в иное время. Сейчас он представлял собой свалку из каких-то бумаг, книг, перевёрнутых ящиков и полок. В дальнем углу лежал мужчина, лицо его было окровавлено — похоже, над ним хорошо поизмывались. Проверив пульс, Эд убедился, что он жив, затем взял его под мышки и потащил наружу.

К тому моменту, когда он добрался до выхода, у дома стояли несколько человек из пожарной дружины. Майор Армстронг что-то говорил им. Эд устало опустил мужчину, а сам сел рядом на снег.

Внутри было странное чувство опустошённости, снова навалилась бесконечная усталость. Хотелось поскорее убраться отсюда, куда-нибудь в тихое место, где нет никого, и просто закрыть глаза, ни о чём не думать и ничего не слышать.

Эд не знал, сколько так просидел. В голове было пусто. Подошёл Армстронг, повязка на его руке сменилась чистой. Он потрепал Эдварда по волосам, отряхнув с них снег, и приблизил своё лицо к лицу Эда.

— Тебе нужно поесть, — внушительно произнёс он, вглядываясь в глаза алхимика. — И поспать.

— Уинри... — слабо сказал Эд, сам удивившись звучанию собственного голоса.

— С ней всё хорошо, она спит. Я отнесу её в ваш дом. А двух других дружинники доставят в лазарет.

— Майор, я… убийца, — бесцветным тоном проговорил парень, смотря перед собой и ничего не видя.

— Ты спас четверых. Не беспокойся о последствиях, здесь была военная операция по ликвидации опасного террориста.

— Почему вы здесь? Я не говорил полковнику, куда направляюсь.

— Ты просил его включить мисс Рокбелл в программу защиты, и он приставил для охраны меня.

— Тогда… получается, вы не справились с задачей.

— Возможно, — отозвался Армстронг. — Поговорим об этом потом. А сейчас пошли домой.

Он рывком поднял Эда на ноги и потянул за собой.

— Погодите.

Эдвард глубоко вдохнул, развернулся и вошёл обратно в дом Джорданов. Он приблизился к телу Лефрера, стараясь не смотреть на него, откинул полы плаща. Под ними ремнями к поясу был пристёгнут пресловутый Оракул Парацельса. Эд снял его с ремней. Из внутреннего кармана плаща выглядывала ещё какая-то книжка, похожая на записную. Поколебавшись, алхимик взял и её. Затем он поднял упавший на пол философский камень, подобрал свой пистолет и вышел вон.

***

На поверку Сенна оказалась тем ещё захолустьем с разбитыми дорогами и маленькими небогатыми домами. Это и городком-то язык не поворачивался назвать. Единственное, что здесь внушало, это размах виноградных полей, на данный момент, впрочем, голых.

Поселение возникло вокруг винодельни, из которой вино, как слышала Адда, развозили по всему Аместрису. Но увидев окружающее запустение, она усомнилась в этом.

Она приехала сюда сразу после побега Эдварда. Признаться, парень сумел её удивить, Адда никак не ожидала, что он даст дёру, наплевав на Оракул Парацельса. С другой стороны, стоило предположить, что в нём взыграет чувство долга, и он отправится спасать невинных и несчастных людей от нависшей над ними опасности. Хренов герой... Этот болван знатно усложнил ей жизнь. Если Дженнис узнает, что он сбежал, вся её кропотливая работа пойдёт насмарку. Но ничего. Элрик должен быть где-то здесь. Найти его в этой дыре труда не составит, а уж потом она проучит его, как следует.

Зная парня, искать его надо было в непосредственной близости от куклы Лефрера со штаммом чумы. А кукла, исходя из слов Эдисона, должна была быть на винодельне. И действительно, трудно найти место лучшее, чем это, —винодельня стояла на реке, что позволит распространить чуму через воду внутри города, а большие объёмы выпускаемой продукции сделают то же самое по всей стране.

Прибыв в Сенну после полудня, Адда отправилась к винодельне и принялась ждать. Городишко жил своей унылой жизнью: в окнах домов кто-то суетился, по грязным дорогам то и дело проезжали телеги, запряжённые лошадьми, люди занимались будничными делами. Ничто не вызывало подозрений, из чего Адда сделала обнадёживающий вывод, что не опоздала, — кукла Лефрера ещё не осуществила замысел своего создателя.

Гостиницу тут искать было делом гиблым, да и задерживаться девушка не собиралась. Она приехала налегке, оставив вещи в Саус-Сити. Адда рассчитывала в кратчайшие сроки найти Элрика и вернуться обратно, сделав перед Дженнисом вид, будто ничего не случилось. Она выбрала для наблюдения небольшой холм неподалёку, с которого открывался хороший обзор на окрестности винодельни. Там ей пришлось провести ни один час, прежде чем произошло хоть что-то примечательное.

Когда солнце начало клониться к закату, и винодельня опустела, к запертым воротам подошли двое мужчин: один был закутан в чёрный плащ с капюшоном, второй одет в бежевую куртку и песочные брюки. Издалека Адда не видела его лица, но что-то показалось ей смутно знакомым в его походке. Неизвестные без церемонии сбили амбарный замок с ворот и вошли внутрь. Сомнений в их намерениях у Адды не возникло, совершенно однозначно один из вошедших был той самой куклой со штаммом, личность второго же не вызывала у неё ни малейшего интереса.

Её больше интересовало, где носит Элрика. Соваться внутрь винодельни и ввязываться в сомнительную авантюру ей отнюдь не хотелось, поначалу она даже решила подождать ещё, но потом Адда вдруг подумала, что Элрик может быть уже внутри, придя заблаговременно, чтобы расставить ловушку. Вообще-то в духе Элрика больше было бы ввалиться в винодельню без всякого плана и начать буянить, но проклятая мысль, что он уже там, не давала ей покоя, и под её влиянием Адда снялась с насиженного места.

Осторожно пройдя следом за куклой, Адда оказалась в винодельческой цеху, полном ванн для давления винограда и каких-то перегонных устройств. Было тихо. В этой тишине отчётливо различался малейший шорох, а кукла со своим компаньоном и вовсе не утруждали себя скрытностью. Адда слышала этих двоих, словно они находились в паре футов от неё, все их слова, шаги… Но не слышала кого-то третьего, кого-то, чья фамилия начиналась бы на "Элрик".

Возможно, он попытался помешать им раньше, каким-то образом выследив их по дороге или в укрытии, и не рассчитал силы. В этом случае искать его следовало где угодно, но не на винодельне. И вряд ли живым.

— Сольём сюда, — донёсся до неё мягкий голос. Адда могла поклясться, что слышала его раньше. — Отсюда болезнь завтра попадёт и в реку, и в вино.

Слишком много в последнее время было этих ощущений чего-то отдалённо знакомого, но неуловимого. Любопытство, поднявшееся из глубины сознания, быстро победило здравый смысл, и Адда решила подойти поближе, чтобы как следует рассмотреть причину возбуждённого интереса.

Она двигалась под прикрытием цистерн и бочек из-под вина, шла бесшумно, как кошка, внимательно слушая разговор. Деревянный пол под ногами на счастье не скрипел, а сапоги без каблука ступали мягко. Она подбиралась всё ближе и ближе.

— Эпидемия разрастётся быстро, — продолжал говорить тот же голос. — Горожане даже понять не успеют, откуда пришла напасть, а когда до них, наконец, дойдёт, будет уже поздно. Завтра партия вина, находящаяся в этих цистернах, попадёт в бутылки и разойдётся по всем регионам. Но предварительно вино разбавят водой — я узнал об этом от владельца винодельни. Дурак так налакался собственного пойла, что сам не понял, что сказал.

Последовал короткий смешок.

Адда украдкой выглянула из-за угла цистерны. Говорившие стояли спиной, девушка видела лишь короткие тёмные волосы на затылке того, чей голос и походка показались ей знакомыми.

— Хватит говорить, — впервые прозвучал голос человека в капюшоне. Он походил на скрежет заржавевшего железа и казался неестественным. — Твоя заслуга во всём минимальна. Твоя задача проследить за успешным выполнением миссии, которую дал Создатель. Твоя ошибка — твоё самомнение.

— Ну, знаешь, — обиженно отозвался второй. — Я всего лишь делюсь впечатлениями. Но я действительно забыл, что ты — только макет человека, и не более того. Впредь я буду это учитывать.

— Делай что хочешь, только молчи.

Внезапно кукла обернулась. Адда резко отпрянула, зажав рот и нос рукой. Неужели её заметили?

— Эй, ты куда? — удивился второй голос. Ответа не последовало.

Адда не услышала ничего, она повернулась больше по наитию, нежели по какой-то иной, конкретной причине. Девушка не успела и вздрогнуть, как прямо перед ней возникла кукла. Из-под капюшона выглядывали красные глаза.

Окажись она к кукле боком, удар пришёлся бы ей в висок, и вряд ли бы она сумела после него подняться. Вместо этого Адда получила тяжёлым кулаком по лицу. Сила удара заставила её попятиться, но девушка удержалась на ногах.

Дальнейшее произошло всего за несколько секунд. Адда запустила реакцию, мгновенно вскипятив вино в цистерне и превратив её в гигантскую бомбу. Взорвись она — и вся винодельня обрушилась бы им на головы, однако Адда вовсе не собиралась сгинуть под развалинами. Она заключила высвобожденную энергию взрыва в жёсткие рамки, установленные её мастерством и волей, и направила разрушительный поток в куклу. Мощь оказалась настолько большой, что плоть куклы отделилась от костей с лёгкостью ощипываемых перьев, обугленный скелет отлетел на другой конец винодельни и разлетелся во все стороны.

Адда решительно двинулась ко второму человеку, теперь она видела его лицо; лицо, искажённое страхом. Она сразу узнала этого человека, и тот факт, что он стоял здесь живой и здоровый немало её удивил.

Адда была в полной уверенности, что он остался под руинами комплекса в горах западнее Вест-Сити. Но, по крайней мере, это объясняло, почему его голос казался ей знакомым. И в тот раз, когда она связалась с информатором Дженниса, — Адда не сомневалась, — с ней разговаривал именно этот человек.

— Не ожидала тебя увидеть, Селвин, — произнесла девушка, приблизившись на расстояние вытянутой руки. — Как дела?

— Шли неплохо. До сего момента, — пробормотал тот.

— Вот как. Что ж, мне жаль, что я испортила тебе настроение.

— Послушай, — затараторил Селвин, — я догадываюсь, о чём ты думаешь, но мы с тобой на одной стороне. Мы оба работаем на одного и того же человека и оба преследуем одну и ту же цель.

— Неужели?

— Я тоже был удивлён, — и не скажу, что приятно, — когда узнал, что мы с тобой в одной лодке.

— Мы не в одной лодке, — прочеканила Адда. — Ты — никчёмное пресмыкающееся, пекущееся исключительно о себе. Я преследую свою цель, и Дженнис — мой инструмент, а не наоборот.

— Как угодно, — повёл плечами Селвин. — Тем не менее мы оба сейчас здесь, и вряд ли случайно. Или ты решила сорвать свою, — он скривился, — маску?

— Наша встреча действительно случайность, — равнодушно ответила Адда. — Я ожидала найти кое-кого другого, а тут ты... Скажи мне, вы с этим... существом встречали Эдварда Элрика? И только попробуй солгать.

— И в мыслях не было, — Селвин приподнял руки. — А мальца я не встречал со времён нашего совместного предприятия в горах Вест-Сити. Я думал, он должен быть с тобой.

Адда сощурилась.

— Откуда ты знаешь?

— Знать — моя работа. Так что, где он? Неужто сбежал?

— Не ёрничай, — прошипела девушка, — твоя жизнь висит на волоске, помни об этом.

Селвин только вздохнул.

— И вообще, как ты выбрался из того комплекса?

— Любопытно, да? — он едва заметно ухмыльнулся. — Скажем так, я предусмотрителен. Когда нас схватили, то не особо утруждались с обыском карманов, видимо, бегло обшмонали да и бросили в камеру. А дальше уже дело техники. Я предпочитаю более деликатные методы, чем ты, так что если бы не твоя выходка, то сектанты и вовсе бы не заметили, что одним пленником стало меньше.

— Хочешь поспорить с эффективностью моих методов? — ласково спросила Адда, угрожающе хрустнув костяшками пальцев.

— Отнюдь. Я даже не стану интересоваться, как выбралась ты. Подозреваю, что просто разнесла всё к чертям.

— Какой догадливый. Хотя, сказать по правде, уничтожать весь комплекс в мои планы не входило. Не ожидала, что рядом с камерами у них окажется склад горючего.

— Это стоило жизни кое-кому из наших попутчиков, не говоря о всех тех сектантах и военных.

— Мне никогда не нравился тот увалень, чего уж говорить о сектантах и военных, — равнодушно отозвалась Адда.

— Не думал, что ты настолько жестока, — скривился Селвин.

— А зря. И, кстати, следующий на очереди ты...

— Зачем же так поспешно делать выводы, — замотал головой Селвин. — Раз ты здесь в поисках пропажи, то, полагаю, тебе незачем мне мешать. Я лишь выполняю свою работу, и больше мы не увидимся. Взамен я не расскажу своему работодателю о нашей встрече и твоих... затруднениях. Как тебе?

— Свою работу? — повторила Адда. — Это какую же? Заразить город чумой?

Селвин кивнул.

— Я знаю, ты куда более цинична, нежели твоя пропажа. И ты понимаешь, что каждый делает то, что должен.

— Ты правда думаешь, что я позволю тебе сделать это?

— Да, — просто ответил Селвин. — Нужно только сойтись в цене.

Адда задумалась на мгновение. Если Элрика здесь нет и не было, тогда где он? Выходило, что парень знал, кто такой этот Р. Джордан, и направился к нему, наплевав на судьбу Сенны. Не похоже на него. Разве что... Разве что Р. Джордан каким-то образом был важнее невинных горожан.

Так или иначе, теперь след Элрика затерялся окончательно, и у неё не выйдет сделать перед Дженнисом невинное лицо. Посему, надо полагать, её сотрудничеству с ним пришёл конец. И лучше ей первой воспользоваться этим знанием.

— Есть кое-что, о чём я хотела бы узнать.

— И что же? — оживился Селвин.

— Где находится человек по имени Фредерик Дженнис?

Глава XIV: Последний житель Ксеркса

Эдвард сидел у окна, подперев рукой подбородок. Прошла ночь с тех пор, как он встретил Лефрера. Несмотря на смертельную усталость, Эд почти не спал — лишь на несколько часов он сумел прикрыть глаза и погрузиться в беззвучную темноту.

Рядом на кровати лежала Уинри, она так и не приходила в себя. Эдвард почти не отлучался от девушки, оберегая её покой, хотя и понимал, что смысла в этом немного. Будь здесь бабуля Пинако, она вытолкала бы его взашей из комнаты внучки и заставила бы лечь спать, пропустив все возражения мимо ушей. Но она гостила в Раш-Велли и не слышала о случившемся здесь. Возможно, и к лучшему. Эд не знал, как бы смог смотреть ей в глаза после того, чтобы позволил сделать с Уинри.

За окном крупными хлопьями падал снег. Он не прекращался с того самого момента, как Эдвард вынес из дома Джорданов Уинри. В этом году выдалась просто небывалая зима. Как жаль, что не получалось насладиться её красотами, столь редкими в Ризенбурге.

Эд перевёл взгляд на Уинри. Её безмятежное лицо казалось болезненно-серым — быть может, то было игрой света. Он без конца корил себя за случившееся, за то, что должен был предвидеть такой исход и обезопасить девушку. На Мустанга не стоило надеяться, он как обычно оказался бесполезен. Посылать Армстронга, чтобы тот приглядывал за ней… Майор, конечно, человек надёжный, но слишком уж простой, едва ли он мог предположить, что невинный визит в гости к соседям способен обернуться трагедией.

Сам Армстронг сидел внизу на кухне, его было не слышно и не видно, так что Эд усомнился бы в его присутствии, если бы сам не спускался туда час назад. Майор выглядел глубоко озадаченным, он даже ни разу не моргнул, пока Эд находился рядом. Парень догадывался, что тот сильно переживает и пробудет в таком состоянии до тех пор, покуда все жертвы инцидента не придут в себя.

Джорданов поместили в лазарет. Там они пролежат вплоть до выздоровления, возвращаться им всё равно теперь некуда, хотя местные жители без вопросов помогут им отстроить дом заново — Эд слышал, что Джорданы были в хороших отношениях с ризенбуржцами. Врачи сказали, что причин для опасений нет, Джордан-младший в том же состоянии, что и Уинри, — вероятно действие какого-то наркотика, которое пройдёт со временем, — старшему досталось больше, у него были сломаны нос и рёбра.

Их судьбы, хоть и вызывали сочувствие, но совершенно не волновали Эда. Он со страхом понимал, что изменился, и это перемена была отнюдь не радостной. То же он чувствовал, когда отказался от погони за штаммом чумы и выбрал Уинри, прекрасно осознавая возможные последствия.

Когда он спустил курок, а Лефрер упал замертво, внутри Эда что-то окончательно оборвалось, одна из ниточек, что не давала его мировоззрению рухнуть под влиянием извне. И она была далеко не первой. Эд не знал, сколько таких нитей осталось, но точно немного — ещё чуть-чуть, и он перестанет быть прежним собой.

Оракул Парацельса лежал на подоконнике, раскрытый где-то на середине. Как и говорил Дженнис, его требовалось сначала расшифровать, и речь шла не об обычных алхимических аллегориях и замысловатых загадках, к которым нет ключа, тут всё обстояло куда сложнее. Весь Оракул, от первой и до последней страницы, был написан на языке, которого Эд не встречал за всю свою практику алхимии, а всевозможных книг он прочитал гигантское количество. Тут же Эд не смог разобрать ни слова, лишь некоторые рисунки косвенно намекали, о чём шла речь. И что теперь делать с ним, у Эдварда не было ни малейшего представления, ясным оставалось одно — через Дженниса путь закрыт.

Как бы то ни было, Оракул в данный момент заботил Эдварда меньше всего. Пока Уинри находилась в таком состоянии, он не мог думать ни о чём другом, кроме как о её благополучии…

Между тем время шло. Скверное расположение духа, пасмурная погода и усталость в конечном итоге возобладали над истощённым разумом, Эд так и уснул, подперев голову рукою. А когда очнулся, обнаружил себя в постели, укрытым пушистым пледом. За окном стемнело. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что он по-прежнему находится в комнате Уинри, но самой девушки здесь нет.

Эдвард спустился вниз. Уинри и майор Армстронг сидели на кухне и пили чай. Армстронг немного повеселел, Эд слышал его взбудораженный голос, спускаясь по лестнице. Увидев Эда, девушка просияла.

— Эд! — воскликнула она, привстав. — Майор Армстронг рассказал мне о случившемся…

— Всё уже закончилось, — пробормотал Эдвард, зевнув. — Сколько я проспал?

— Полдня. Майор сказал, ты не отходил от меня, пока я была в отключке. Это очень… мило.

Щёки Уинри тронул едва заметный румянец. Эда её слова напротив совершенно не смутили — вопреки даже его собственным ожиданиям.

— Тебя спасла оказия, — хладнокровно заметил он. — Твоя болтливость за работой и то, что я случайно запомнил названное тобой имя. Произойди хоть что-нибудь из этого ряда иначе, или случись малейшая заминка, и всё могло обернуться бы по-другому. Понимаешь?

В его словах проступила жёсткость, которую он вовсе не хотел в них вложить изначально. В нём вдруг поднялась такая ярость, что Эд не мог не дать ей выхода. Даже если бы захотел.

От неожиданности Уинри села обратно на стул, молчаливо воззрившись на парня. Стиснув кулаки, Эд смотрел на неё в ответ, в его золотистых глазах полыхал гнев.

— С тобой всё в порядке? — наконец выдавила из себя Уинри.

— Со мной всё замечательно, а вот с тобой — нет, — тем же тоном произнёс Эдвард. — Ты стояла на краю гибели. По своей же вине! А теперь ты пьёшь чай и улыбаешься, точно ничего и не было!

— Да что на тебя нашло? — пискнула Уинри, на её больших синих глазах выступили слёзы.

— Довольно, Эдвард Элрик, — пробасил Армстронг, поднявшись из-за стола. — Ты говоришь глупые вещи, постыдись!

— Я говорю глупые вещи?! — вспылил Эд, сделав шаг вперёд.

— Именно, — спокойно ответил Армстронг. — Мне кажется, ты плохо выспался. Ступай обратно в спальню, поговорим на рассвете.

Эдвард хотел что-то возразить, но в последний момент прикусил язык и ушёл.

Армстронг был прав, чёрт бы его побрал. Зачем он наговорил всё это, доведя Уинри до слёз? Эду стало дурно. В животе мутило, в висках стучала тупая боль. Да что же с ним происходит?

Приди в себя, Эд! Прекрати вести себя как последний дурак.

Он поднялся в свою комнату — вернее, комнату, которую по обыкновению занимал, когда гостил у Рокбеллов, и последние два года в частности — разделся, побросав одежду в кучу, лёг в бережно заправленную, чистую постель и закрыл глаза.

Что ж, по крайней мере Уинри очнулась, и с ней всё хорошо. Теперь он со спокойной душой мог позволить себе нормально поспать. Повернувшись на бок, Эд подумал, что завтра надо будет извиниться перед ней и сказать те слова, которые хотел сказать на самом деле.

Только он подумал об этом, как сознание его угасло, изнурённое грузом последних событий, и Эд уснул мертвецким сном без сновидений.

***

— Не обижайся на него девочка, — произнёс Армстронг, невинно потягивая из чашки чай, словно бы ничего и не случилось. — На долю Эдварда выпал слишком тяжёлый для него груз. Сейчас он пытается справиться с ним, но понимает, что ничего не выходит, и осознание этого давит на него ещё сильнее.

— Но что я сделала не так? — вытирая слёзы, спросила Уинри. — Я просто обрадовалась, когда увидела его...

— Я думаю, он обрадовался не меньше твоего.

— По-моему, он был злым, а не радостным.

— Ты ведь знаешь Эдварда намного дольше моего. Приглядись получше. В нём говорила не злость, а волнение за тебя. Он готов ради тебя на всё.

— Даже на ненависть ко мне? Я заметила.

— Ты сейчас ведёшь себя в точности как он. В тебе говорит обида. Вы вдвоём очень похожи, вам повезло, что вы друг у друга есть.

— Что конкретно случилось в том доме? — после паузы спросила Уинри. — Куда забрали взявших нас в заложники людей? Вы сказали, что преступники получили по заслугам, а вы вместе с Эдом спасли нас.

— Я сказал, что помог Эдварду, но, к моему стыду, в одиночку бы вряд ли сумел управиться со всеми. Вас всех спас Эдвард. И меня в том числе.

Уинри вопросительно склонила голову набок.

— Я не уверен, что в праве рассказывать всё, что там случилось, — замялся Армстронг.

— Или вы рассказываете начистоту, или я обижусь и на вас тоже. К слову, Эд обещал ничего больше от меня не скрывать, так что рано или поздно я всё равно узнаю.

— Ну, хорошо, — поколебавшись, сказал майор. — Я расскажу. Приготовься, история не из приятных...

Уинри сидела молча, обдумывая услышанное. Майор Армстронг закончил своё повествование несколько минут назад, с тех пор в кухне стояла звенящая тишина. Сам майор явно был не в восторге от того, что сделал.

— Он выстрелил в того человека, — прошептала девушка, — спасая меня...

В памяти сразу ожили события трехлетней давности — тогда Эд вытащил у неё из рук пистолет, которым она целилась в Шрама, и сказал, что её руки не для того, чтобы стрелять в людей.

Убийство... Страшное преступление против самой природы человека. Эд едва ли согласился бы пойти на него, ведь все годы, что девушка его знала, он всячески старался спасти других. Быть может, до сего момента он не попадал в ситуацию, в которой спасение одного неизменно повлекло бы смерть другого. Тот выбор, что он сделал, спасая её, — сожалеет ли он о нём?

Обида при этой мысли сменилось страхом: вдруг Эд теперь ненавидит её за то, что ему пришлось совершить. Но ведь она не виновата... Или всё же виновата? Эд предупреждал её быть начеку, а она не придала его словам большого значения. Она была слишком беспечной, и случилось то, что случилось.

Армстронг кашлянул. Уинри подняла на него глаза и поймала его пристальный взгляд. Похоже, он глядел на неё уже продолжительное время.

— Ты ведь не надумала чего лишнего? — строго осведомился он.

Уинри открыла рот, однако ничего не сказала, точно забыв в одночасье все слова.

— Значит, надумала. Этого я и боялся.

Он встал, задвинул за собой стул, положил пустую чашку в раковину.

— Не нужно придумывать того, чего не было, — назидательно произнес Армстронг. — Я уверен, завтра он сам тебе всё объяснит. До тех пор не забивай голову беспочвенными доводами.

Майор проследовал к гостиной, где Эд постелил ему на диване. Вообще-то в доме была целая комната, в которой жили либо тяжелые пациенты, либо гости. Но Эдвард почему-то решил обойтись гостиной. Так или иначе, Армстронг прихотливостью не отличался и прекрасно обходился тем, что есть. В дверях он остановился и, обернувшись, добавил:

— Ты поняла меня, девочка?

Тон его был таким безапелляционным, что Уинри помимо воли энергично закивала.

— Вот и славно.

Армстронг исчез за дверью, и девушка осталась одна.

Может, он и прав? Пусть Эд сам скажет мне, что думает. А толку себя накручивать действительно нет.

Проспал Эдвард долго. Лишь во второй половине дня он вышел из комнаты, чтобы жадно наброситься на поздний завтрак, хронологически стоящий между обедом и ужином.

Сама Уинри спала этой ночью мало, часто просыпалась, пока в конце концов не встала окончательно часов в семь утра. Работа с протезами не шла, потому Уинри сперва наготовила кучу еды, а после отправилась в лазарет навестить Джорданов.

Блайд, как и она, пришёл в себя прошлым вечером и чувствовал себя хорошо. Его отец тоже очнулся, хотя того же про него сказать было сложно. Но он держался на позитиве, долго расспрашивал Уинри, в порядке ли всё с ней. Когда она рассказала, как все они спаслись, господин Джордан захотел увидеться с Эдвардом и лично его поблагодарить. Девушка пообещала передать пожелание.

Однако сейчас, сидя напротив уплетающего за обе щеки Эда, она не осмеливалась заговорить от Джорданах и затронуть опасную тему. Первым делом Эд извинился перед ней за вчерашнее и нежно поцеловал её. И Уинри не желала первой поднимать разговор, которому суждено было случиться, но к которому так не хотелось возвращаться, когда всё приняло столь благоприятные рамки.

Тем не менее Уинри вполне отдавала себе отчёт, что происходящее в сию минуту — видимость. Эда по-прежнему терзали какие-то мрачные мысли, хоть он и старался их не показывать, а значит, больная тема скоро всплывёт, сколько от неё ни бегай.

Покончив с едой, Эд вдруг предложил ей прогуляться. Уинри не видела причин отказываться, и вскоре они шли рука об руку по узкой тропинке, петляющей между заснеженными холмами. Снег наконец перестал, серые тучи разошлись, открыв сапфирово-синее небо.

Не имея конкретной цели, Эд и Уинри просто шли вперёд, позволив тропинке вести их, и разговаривали о всяких пустяках.

Эд часто улыбался, он охотно поддерживал любую тему, которую заводила девушка, даже о тонкостях механики и новых тенденциях в области автопротезов, хотя Уинри точно знала, что Эд терпеть не может "всякую околомеханическую чепуху". Сам он при этом держался роли пассивного собеседника, предоставив инициативу целиком и полностью девушке.

Уинри овладевало беспокойство. Эд был сам не свой, сколько бы он ни пытался этого скрыть, но что на самом деле творилось у парня в душе, она не знала. Может, её догадка была верна, и Эд взаправду её ненавидит за то, что застрелил человека? Что он вообще думает на этот счёт? И для чего позвал на прогулку?

— Постой, — не выдержала девушка, внезапно остановившись посреди тропы.

— Ну чего? — вновь улыбнулся Эд. — Вспомнила ещё что-то о протезах?

— Нет, — тряхнула головой Уинри. — Я… Ты какой-то не такой…

— В смысле? — удивился Эдвард. — Такой же, как всегда.

— Нет, — повторила девушка. — Ты никогда не разговаривал со мной о механике. В принципе.

— И что? Мне просто хочется поговорить с тобой, только и всего.

— Вчера я расспросила майора Армстронга о произошедшем. И… я знаю, что ты сделал.

— А что я сделал? — пожал плечами Эд, он смотрел куда-то в сторону.

— Не прикидывайся, будто не понимаешь, о чём я, — рассердилась Уинри. — Тебе пришлось стрелять в другого человека.

Эд медленно перевёл взгляд на неё. На короткий миг, кажется, ей удалось увидеть его настоящего, однако он быстро овладел собой, вернув своему лицу восковую маску.

— Я сделал, что должно, — спокойно ответил он. — А майор слишком болтлив.

— Майор Армстронг защищал тебя, когда ты вчера ушёл. Он беспокоится о тебе и… о нас.

— Он лезет, куда не следует, — сказал Эд, в его голосе проступило раздражение. — Для чего ты вернулась к этому разговору? Я думал, мы оставили его.

— Ты ненавидишь меня? — глубоко вздохнув, спросила Уинри. — Скажи, ненавидишь, да?

— Что? — на этот раз удивление парня была вполне искренним. — Почему ты так решила?

— Я стала причиной, заставившей тебя поступиться с принципами, — дрожащим голосом проговорила Уинри. Она боялась, что снова не сможет сдержать слёз. — И опять стала для тебя обузой. Не отвечай, я знаю правду. Ты вполне ясно дал мне это понять.

— Уинри, на тебя упал разводной ключ? Или это побочное действие наркотика? Ты несёшь какой-то бред.

— Разве не так? Ты накричал на меня, упрекая в беспечности. Из-за неё ты пошёл на… на…

— Хватит. — Эд взял её руки в свои, приблизился. — Случившееся вчера… Я переволновался. Когда я впервые увидел, как ты без чувств привязана к стулу… Ты не представляешь, как я испугался. А потом, когда Лефрер, прикрываясь тобой, пытался заставить меня сотрудничать, когда начертил под тобой круг преобразования, я не колебался ни секунды. И ни в коем случае не жалею об этом. И уж тем более не виню тебя. Я пойду на всё, только бы с тобой всё было в порядке.

Эдвард крепче сжал ладони и улыбнулся, Уинри наконец увидела его искреннюю, неподдельную улыбку.

— А теперь, — произнёс он, — давай оставим эту тему и не будем к ней больше возвращаться. Мне тяжело говорить. — Его лицо вновь помрачнело. — На моих руках чужая смерть, мне нужно время, чтобы принять это. Поэтому не трогай рану, позволь ей затянуться. Прошу.

Девушка кивнула. Эд очень редко просил её о чём-то подобном, редко открывал свою слабость, и если всё-таки шёл на это, то действительно нуждался в понимании. Уинри чувствовала себя бесконечно обязанной Эду, невозможно было представить способ расплатиться с ним равноценно, и удовлетворить его просьбу — меньше, что она могла сделать.

— Спасибо. — Эд отпустил её руки и не спеша зашагал дальше, приглашая девушку присоединиться.

— Эд, послушай, — нагнав его, сказала Уинри.

— Чего?

— Пока ты спал, я ходила навестить Джорданов.

— И как они?

— Нормально. Господин Джордан, узнав, что ты спас нас, захотел увидеться с тобой и просил передать тебе его просьбу.

— Вот как, — Эд почесал затылок. — Хм... Ну, давай пойдём прямо сейчас. В лазарете же нет ограничений по посетителям?

— Давай, — просияла Уинри. Она, признаться, опасалась и ждала другой реакции.

На развилке они свернули к западной окраине Ризенбурга, где в окружении невысоких деревянных домиков и огородов стояло двухэтажное здание из красного кирпича; оно разительно выделялось и волей-неволей притягивало взгляд.

— Кажется, я что-то пропустил, — пробормотал Эдвард. — Это ведь лазарет, или я что-то путаю?

— Нет, ничего. Лазарет перестроили ещё два года назад, незадолго до того, как ты вернулся.

— И за два года я ни разу не ходил этой дорогой… Забавно.

— За два года ты вообще очень мало ходил, — заметила Уинри. — Ты… и Ал тоже. Вы чуть ли не безвылазно сидели в комнате и что-то там сочиняли.

— Мы занимались доказательством нашей теории, — возразил Эд.

Внутри здание производило несколько меньшее впечатление, нежели снаружи; похоже, основная часть убранства перебралась сюда из прежнего лазарета и дышала стариной. Однако всё было чистенько, стены и занавеси на высоких окнах отливали белизной, а унылую строгость больничного интерьера разбавляли многочисленные картины в деревянных рамочках — от детских рисунков до вполне профессиональных работ.

Дежурная медсестра вежливо осведомилась о цели их визита, после чего вновь вернулась к своим делам — казалось, её вовсе не интересовало происходящее вокруг.

Уинри уверенно шла впереди, показывая дорогу. Сегодня утром ей пришлось немного прогуляться по коридорам в поисках нужной палаты, зато теперь она чувствовала себя бывалым сталкером.

Остановившись у нужной двери — такой же белой, как и стены, — она постучалась и, выждав пару секунд, вошла в палату.

— Господин Джордан, вы не спите? — приветливо произнесла она. — Это снова я.

В палате стояли четыре койки, три из которых пустовали.

Странно, — подумала Уинри. — Блайд куда-то вышел? Утром пустовали только две. Ну, и к лучшему, пожалуй.

Господин Джордан оторвался от пухлой книги и улыбнулся. Потом он увидел Эдварда. Сперва он посмотрел на него как-то изумлённо, как показалось девушке, но затем его улыбка стала ещё шире.

— А, мисс Рокбелл, — сказал господин Джордан, — и, полагаю, господин Эдвард Элрик. Приятно вас видеть. Не ожидал, признаться, что вы так скоро придёте.

— Уинри передала, что вы хотели меня видеть, — Эд подался вперёд. — Рад познакомиться.

Он выглядел вполне учтивым, но руки не протянул, да и слова его были скорее данью приличию.

— И я, и я, — закивал господин Джордан. — Благодарю, что пришли. Вам когда-нибудь говорили, как вы похожи на вашего отца?

Эд опешил. Уинри удивилась не меньше. Она сама-то последний раз видела отца Эда в глубоком детстве и по тому, что помнила, не могла бы сказать, что они похожи.

— А вы знали его? — наконец нашёлся Эдвард.

— О, да, — сказал господин Джордан. — И весьма хорошо.

— Откуда?

— Это давняя история, — господин Джордан вздохнул, привстав на постели. Его заплывшее от ударов лицо ожесточилось. — Я позвал вас, чтобы выразить признательность за спасение меня и моего сына, который, к сожалению, отошёл. Однако теперь чувствую, что обязан поведать вам ещё кое о чём, раз уж так совпало… Видите ли, в Ризенбург мы с сыном приехали в поисках укрытия, и я отчасти виноват, что мисс Рокбелл оказалась втянута в произошедшее. Считайте то, о чём я вам сейчас расскажу, извинением за это.

В следующий миг дверь в палату распахнулась от импульсивного толчка, и вошёл темноволосый юноша, в котором девушка тут же узнала Блайда. Парень немного растерялся, увидев гостей, но быстро взял себя в руки и как ни в чём не бывало произнёс:

— Привет, Уинри. Здравствуй, светловолосый незнакомец. Вы пришли к моему отцу? Не сочтите за оскорбление присущее ему занудство, он очень хороший человек.

От Уинри не укрылось, как Эд посмотрел на Блайда. Этот взгляд не сулил ничего приятного. Хотя едва ли тут было чему дивиться, Эдвард терпеть не мог фамильярности, а у Блайда деланная манерность как всегда зашкаливала. Блайд, впрочем, тоже наградил Эда не слишком-то дружелюбным взглядом. Они прежде не встречались, да и Уинри вроде бы не упоминала об Эде, но Блайд мог видеть его на фотографиях, когда заходил к ней, или просто догадаться. Так или иначе, но девушке не нравилось, как складывалась ситуация.

— Прекращай свои кривляния, — строго произнёс господин Джордан. — Этому молодому человеку мы оба обязаны жизнью, веди себя прилично.

— Ну вот. Именно то, о чём я говорил, — вздохнул Блайд.

— То, что я собирался поведать господину Элрику, — пропустив высказывание сына мимо ушей, продолжил господин Джордан, — касается, к слову, и тебя, Блайд. Кстати, мой сын, — представил он парня.

— Приятно познакомиться, — безэмоционально произнёс Эд.

Блайд изобразил подобие улыбки.

— Так о чём вы хотели сообщить мне? — спросил Эд, даже не посмотрев в сторону парня.

— Не буду ходить вокруг да около, — размеренно произнёс господин Джордан. — Моё настоящее имя Николас Фламель, и вашего отца я знал в те времена, когда ещё существовало государство Ксеркс.

***

Комната была погружена в полумрак. Дженнис любил такую атмосферу, она вдохновляла его на романтические мысли, воскрешая в нём давно отброшенную за бесполезностью черту.

Зажав в зубах гравированную дубовую трубку, он склонился над письмом, которое писал уже некоторое время.

«Дорогой Альберт, — говорилось в письме, — надеюсь, у тебя всё хорошо, а учёба даётся тебе с лёгкостью и интересом. Помни, образование в наше время — вещь неисключимая для цивилизованного человека с планами на будущее. Мне стоило немалых усилий устроить тебя в Квирскую Академию, но оно того, несомненно, стоило, ведь речь идёт о тебе, мой сын. Я просто хочу, чтобы ты понимал это. Деньги за очередной семестр я уже перевёл на счёт Академии, так что можешь не волноваться по этому поводу.

Безумно хочу тебя увидеть, однако по долгу службы вынужден ещё на какое-то время задержаться в Аместрисе, рассчитываю на твоё понимание. В конечном итоге, это всё ради твоего блага.

Прошу, передай своей матери, что со мной всё хорошо, пусть не беспокоится попусту. Я написал бы и ей, но времени категорически не хватает. С возрастом ты тоже столкнёшься с этим. Время — вещь парадоксальная, в молодости кажется, что его в избытке, а когда годы берут своё, начинаешь цепляться за каждую минуту…»

Его отвлёк стук в дверь. Дженнис раздражённо осведомился, что случилось, и хозяйка дома попросила взять телефонную трубку.

Взглянув на недописанное письмо, Дженнис покачал головой и вышел в гостиную, где на круглой тумбе рядом с чёрной телефонной коробкой лежала снятая трубка.

— Слушаю, — отрывисто произнёс он.

— Всё готово к осуществлению плана «Красный мак». Завтра в десять утра. Данная информация передаётся циркулярно, ваш объект информирования — Селвин Дейт. Как поняли?

— Передам, — ответил Дженнис.

— Хорошо. Дейт последний в списке оповещаемых. Знание — сила.

— Знание — сила.

Трубку на другом конце положили.

Дженнис почувствовал себя обделённым. Ни слов благодарности, ни намёка на проделанную им работу. А ведь именно он дал начало плану «Красный мак», именно благодаря ему осуществление этого плана стало в принципе возможным. Впрочем, чёрт с ним. После смещения фюрера проклятого Аместриса к власти придёт ставленник Ордена, а Орден не забывает друзей и врагов.

Дженнис вернулся обратно в свою тихую, полутёмную комнату, насквозь пропахшую его курительной смесью. Он приблизился к столу с недописанным письмом, открыл нижний ящик. В нём осталось смеси всего на несколько дней. Дженнис уже выслал телеграмму с просьбой прислать ещё, но всерьёз опасался, что посылка не успеет. Если это случится… Лучше даже не думать, что тогда будет.

Он потёр виски, снова возвращались боль и усталость. Забив трубку очередной порцией смеси, Дженнис жадно раскурил её и откинулся на спинку стула. Нужно быть экономичнее, противиться желанию закурить как можно дольше, чтобы отсрочить час, когда запасы иссякнут.

Спазм вскоре прошёл. Вновь обретя способность ясно мыслить, Дженнис подумал, что пора бы сделать новый ход; Селвин доложил об успешном выполнении задания, хотя весть о гибели куклы Лефрера показалась Дженнису странной, Селвин не вдавался в подробности.

Да, Лефрер всё же применил своё секретное оружие, но это было даже на руку. Чума распространится быстро — из деревни в деревню, из города в город. Людей охватит страх, их разум помутится; подставной фюрер воспользуется этим, чтобы разжечь пламя недовольства. Не пройдёт и полугода, как разразится гражданская война. В этот-то самый миг Орден и нанесёт решающий удар, под которым ослабленный болезнью и распрями Аместрис не устоит. И хотя роль Дженниса на этом официально заканчивалась, он вовсе не собирался выходить из игры.

Второй его задачей было найти Калеба Лефрера и Оракула Парацельса, который тот украл из хранилища Ордена. Тут-то Дженнис и намеревался схитрить. Поймав Лефрера, он заберёт Оракул себе, а в Орден доложит о его безвозвратной утрате. Провал этой миссии не затмит успеха предыдущей, и Дженнис останется в двойном выигрыше. Осталось только грамотно передвинуть фигуры на шахматной доске его замысла.

Адда сказала, что Лефрер отправился к некоему Р. Джордану. Запрос в Орден в тот же день позволил Дженнису узнать, кто Р. Джордан таков и где его искать. О его личности было известно мало, хотя адрес фактического места нахождения удивил Дженниса. Он сразу же отправил туда Селвина, а вот Адде с мальчишкой Элриком говорить ничего не стал. С тех пор прошло больше суток, Селвин вскоре должен был связаться с ним и доложить о результатах.

Обдумывая дальнейшие действия, Дженнис вернулся к письму. У него было несколько готовых решений. Ну, а пока шестерни вращаются, можно было немного отвлечься от всех этих интриг и закончить письмо домой…

***

— В те времена никто не знал, что такое алхимия, её ещё не существовало, — рассказывал Николас Фламель, Лжеджордан. — Фактически я положил начало всему тому, что ныне человечеству известно об алхимии. Разумеется, я начал не с пустого места, существовало множество разрозненных познаний в той или иной области, но тогда люди приписывали чудотворные свойства мистике и божествам… В каком-то смысле они были правы, — усмехнулся он, имея в виду, очевидно, Истину.

Видел ли он Её? — спросил себя Эдвард. Он не знал наверняка, но был почти уверен, что видел.

— Плодом моей долгой и кропотливой работы по упорядочиванию и доработке имеющихся знаний стал беспрецедентный эксперимент, который не повторил ещё ни один человек — я создал бессмертную сущность, наделённую чувствами и разумом. Тебе она, должно быть, известна под именем Первый Гомункул.

— «Отец»… — пробормотал Эд.

— Да, именно так он назвал себя впоследствии, — мрачно подтвердил Фламель. — К сожалению, эксперимент вышел из-под контроля, дав начало долгой цепочке малоприятных событий… Да, безумно жаль, — задумчиво протянул он.

Эду почему-то показалось, что говорил Фламель вовсе не о колоссальном количестве жертв, которые повлёк за собой его «эксперимент».

— Но разговор не о том. У меня был ученик. Я обучил его всему, что знал. Несмотря на своё происхождение, он демонстрировал невероятные способности. Очень быстро я укрепился во мнении, что его ждёт великое будущее. Однажды я посвятил его в свой эксперимент. Возможно, это была роковая ошибка. Хотя, вероятно, моё творение всё равно достигло бы желаемого. Рано или поздно. Мой ученик всего лишь ускорил этот процесс. Сущность в пробирке оказалась на редкость хитрой, ей удалось провести всех: от Великого императора до своего создателя и его ученика…

— Погодите, — перебил Эдвард. — Вы хотите сказать, что мой отец…

— Был моим учеником, вы верно поняли, — кивнул Фламель. — В день, когда всё случилось, меня не было в Ксерксе, таким образом меня не постигла кара за мои ошибки. Так я думал. Но на самом деле я сам наказал себя, долгое время того не осознавая. Опьянённый успехом создания сущности в пробирки, я думал, что не стоит останавливаться на достигнутом и что должен воплотить то, о чём человечество мечтало с незапамятных времён, — бессмертие. Способов его обрести много, разнятся лишь методы. В момент, когда Первый Гомункул уничтожал мою родину, я находился очень далеко и заканчивал создание эликсира бессмертия. Когда же я вернулся домой… Я горько пожалел о том, что не могу отныне умереть ни от голода, ни от жажды, ни от возраста или болезни. И я отправился в скитания по свету. Тогда я ещё не знал, что мой ученик жив и тоже путешествует. Свела меня с ним случайность. Однажды я прознал про могучего алхимика, известно под именем Парацельс, и захотел с ним встретиться. Каково же было моё удивление, когда, разыскав его, я увидел Ван Хоэнхайма. Думаю, он удивился не меньше моего.

— Иными словами, автором Оракула Парацельса тоже является мой отец?! — Эдвард почувствовал сухость во рту.

Это на многое проливало свет. В частности на то, почему Оракул так удачно объяснял поднятые в отцовской рукописи вопросы… Но это казалось немыслимым. Сколько же он ещё не знает о своём папаше?

— Да. Он поведал мне, что случилось в Ксерксе. Вместе мы разработали план по уничтожению Первого Гомункула, после чего вновь расстались. Он отправился подготавливать почву, а я отвлёк внимание Гомункула на себя. Не сделай я этого, у твоего отца вряд ли бы получилось уничтожить моё творение, оно бы не позволило ему. Но Гомункулом настолько завладело желание уничтожить меня, что Он и думать забыл о Хоэнхайме. Привлечь внимание трудности не составило, значительно труднее было укрыться от Его длинных рук. Когда Гомункул понял, что самому Ему со мной справиться будет трудно, Он пошёл на сговор с некоторыми искушёнными людьми, в чьих руках была сосредоточена значительная власть. Разумеется, Он обманул их, Он был настолько виртуозен в обмане, что ни у кого не возникло и малейших сомнений. Если бы всё прошло так, как Он задумывал… Страшно представить будущее человечества. К счастью, Хоэнхайм справился. Не без вашей, как мне известно, помощи, Эдвард. Я же научился жить скрытно. Очень много лет я переезжал с места на место, менял внешность, имя и гражданство. Мне удалось сбить моих преследователей, но они никогда не прекращали поисков. Даже после поражения Первого Гомункула они не остановились. Теперь ими движет иная цель. Они жаждут узнать самые сокровенные тайны алхимии.

Фламель замолчал на какое-то время. Затем произнёс:

— Как-то я надолго осел в одном городке, что в Драхме… Там я занимался исследовательской деятельностью. Мы разрабатывали методы, которые позволили бы пустить алхимию в бытовое русло, сделать её более массовой и эффективной. В команде исследователей была очаровательная девушка, которая покорила даже меня, прожившего уже ни одну человеческую жизнь. Лана… Оказалось, что у неё был маленький сын. Я понимал, что мне нельзя привязываться, но ничего не мог с собой поделать…

Эдвард заметил, как Блайд, который с начала рассказа стоял лицом к окну и не шевелился, сжал кулаки и напрягся.

— Я женился на Лане и усыновил её ребёнка. Несколько лет мы жили душа в душу, и я позволил себе забыть о Гомункуле и о той опасности, которую нёс в себе. Однако вместе с тем меня обуревало чувство вины, во сне мне являлись лица людей, погибших по моей вине. И я подумал, что должен как-то искупить свою вину. Если не перед ними, то хотя бы перед человечеством. После долгих исследований я вывел формулу артефакта, который мог бы перевернуть всё. Это был совершенный алхимический усилитель. Но этот артефакт оказался бомбой замедленного действия… И вот раздался взрыв, — голос Фламеля дрогнул. — Моя жена и почти вся команда погибли. Повезло лишь двум аспирантам… и мне. Я лишь потерял руку. — Он пошевелил протезом, о котором так много рассказывала Эду Уинри целую, казалось, вечность назад. — Иронично, правда? Смерть словно специально обходила меня стороной, забирая то, что мне дорого…

Блайд вдруг резко развернулся. Он не сказал ни слова. С перекошенным лицом парень вышел и палаты, хлопнув дверью, и какое-то время в полной тишине были слышны лишь его удаляющиеся шаги.

— Ему нужно время, чтобы осмыслить услышанное, — произнёс Фламель. — Он был тем ребёнком, которого я усыновил, женившись на Лане…

Глава XV: Откровение шпиона

Эдвард задумчиво перелистывал древние страницы Оракула Парацельса, испещрённые убористым почерком на неизвестном ему языке. Вот они — ответы на все его вопросы, которыми он задавался с тех пор, как нашёл рукопись своего отца о трансмутации, они лежали прямо перед носом, но Эд не мог прочесть их.

За окном давно стемнело, и липкую темноту в комнате разгоняла лишь одна керосиновая лампа, стоящая рядом на столе. От электрической света было бы больше, но Эду хватало и этого, к тому же он не хотел почём зря расходовать электроэнергию.

Снизу доносился равномерный храп Армстронга, такой громкий, что даже сквозь закрытую дверь его было отчётливо слышно, — он единственный нарушал ночную тишь. Эд едва ли замечал его.

Рассказ Николаса Фламеля возымел на Эдварда мощный эффект. Все его мысли вертелись вокруг произнесённых Фламелем слов. Последний представитель давно исчезнувшего народа. Последний, кто помнит.

Эд вглядывался в таинственные письмена. Несмотря на то, что он понятия не имел об их значении, совершенно точно Эд прежде видел некоторые из них. Вот только где? За долгие часы раздумий он наконец вспомнил — вернее, выудил из других, менее подходящих воспоминаний. Эдвард встречал такие же письмена на руинах Ксеркса.

Если Фламель действительно родом из ныне канувшего в лету Ксеркса, то, возможно, он сможет прочесть написанное здесь?

Идея прочно засела в голове. Но сейчас идти к Фламелю слишком поздно, придётся ждать утра. А в охватившем его возбуждении это будет непросто.Вот почему озарение всегда приходит в столь поздний час?

Захваченный предвкушением возможности, Эд ненадолго перестал думать даже о запятнавшей его руки крови Калеба Лефрера, довлевшей над ним всё это время. Он не мог принять совершённого, не мог заставить себя поверить в правильности своих действий, сколь безальтернативной и безнадёжной ни была та ситуация. Он не видел для себя оправдания, несмотря ни на что.

Его угрюмость и самобичевание привели к тому, что Уинри забеспокоилась о нём и, не зная полной картины, придумала себе невесть чего. В результате чуть не разразилась глупая ссора на ровном месте, благо у Эда хватило мозгов спокойно уладить недопонимание. Однако если так продолжится и впредь, страшно представить, как в конечном итоге всё может обернуться. Нужно что-то делать, что-то менять.

Хоть Эд и сказал просто дать ему время осмыслить произошедшее, на самом деле это была ложь. Сколько бы времени ни прошло: день, неделя, пусть несколько месяцев или даже лет, алхимик знал — ничего не изменится. Он никогда не смирится со смертью на своих руках, никогда себя не простит. Тем не менее надо как-то скрыть это от девушки, чтобы она не волновалась лишний раз. Ей и без того пришлось натерпеться по его же вине, Эдвард не вправе был позволить ей беспокоиться и теперь. Вот только как?

Решение Эд отложил на потом, недельку-другую ничего страшного не случится, а уж к тому моменту он, безусловно, что-нибудь придумает. Кроме того, возник ещё один немаловажный вопрос, требующий скорейшего решения, и алхимик намеревался сосредоточиться сперва на нём. Оракул Парацельса должен был быть прочтён.

Поздний рассвет настал в причудливом хороводе тяжёлых серых облаков, которые ночью ветер принёс с севера. Эд долго рассматривал хмурое зимнее небо, местами пошедшие золотистыми прорехами, сквозь которые проглядывали синие лоскуты. Он не спал сегодня. Это начинало входить в привычку. Слишком много дел требовали тщательного осмысления, слишком непозволительной роскошью был сладкий сон. Эд пообещал себе, что вволю выспится, когда всё уладит, а пока он спустился на кухню и поставил вариться кофе. Запах свежемолотых кофейных зёрен приятно щекотал ноздри.

Прикончив лёгкий завтрак, Эд вышел из дома и глубоко вдохнул свежий морозный воздух. В деревне утро начинается рано, на большаке уже скрипели колёса первых телег торговцев, едущих на рыночную площадь, в хлевах доили коров, и их мычание мешалось с шуршанием мехов кузница на западной окраине Ризенбурга. В Централе или Саус-Сити в этот час не спали разве что полицейские да редкие работяги, вынужденные пахать от зари до зари, чтобы выжить.

Эд направился в лазарет. Древнюю книгу он захватил с собой, аккуратно завернув в плотную ткань. Он не знал, во сколько начинаются в лазарете часы приёма, но по своему обыкновению не занимал голову этой мелкой особенностью больничного регламента. Если Фламель будет спать, когда он придёт, придётся его разбудить. Но Николас Фламель, как оказалось, не спал.

Когда Эдвард вошёл в палату, Фламель посмотрел на него без тени удивления, словно знал, что тот придёт. Мужчина приветственно кивнул. Эд заметил, что кровать рядом с Фламелем свободна и, судя по всему, её даже не расправляли.

— Где ваш... В смысле, где Блайд? — спросил Эд, осёкшись. Он вспомнил, что юноша не приходится Фламелю сыном.

— Ушёл, — бесцветным голосом ответил Фламель. — Ещё вчера, вскоре после моего рассказа. Думаю, ему нужно время всё осмыслить.

Время нужно всем, — подумал Эдвард, вспомнив собственные мысли. — Вот только его на всех не хватит. Она стремительно ускользает, не принося ни малейшего облегчения...

— Что вас привело? — сменил тему Фламель. Несмотря на то, что он казался спокойным и бесстрастным, внутри него клокотали эмоции. Эд безошибочно чувствовал это.

— Вы сказали, что застали расцвет и падение Ксеркса. Значит, вы знаете ксеркский язык, верно?

Фламель медленно кивнул.

— Человек, взявший вас в заложники, Калеб Лефрер, что-то хотел от вас?

— Я вчера уже рассказал, всё что знаю, — пробормотал Фламель.

— Однако не были полностью откровенны, — возразил Эд. — Я считаю, вы хорошо знали, зачем пришёл Лефрер. Не удивлюсь, если и в Ризенбург вы приехали, скрываясь от него. Но я пришёл не за тем, чтобы упрекать вас во лжи. Так вышло, что мы с Лефрером преследовали одну и ту же цель. Разве что мотивы у нас разнились.

— Боюсь, я не вполне понимаю...

— Оракул Парацельса, — раздражённо произнёс Эд, повысив голос. Спохватившись, он обернулся в коридор и, никого там не увидев, закрыл дверь в палату. — Лефрер разыскивал вас, чтобы вы перевели Оракул. Так ведь?

Фламель не ответил.

— Больше нет людей, способных на это. И я пришёл сюда просить вас о помощи.

— Для чего вам Оракул? — осведомился Фламель, его глаза встретились с глазами Эда.

От этого проницательного взгляда Эдвард почувствовал себя абсолютно беззащитным перед человеком, сидящим в постели, словно тот глядел в самоё его естество сквозь одежду, плоть и кости. Усилием воли он отогнал оцепенение и взял себя в руки.

— Откровенность за откровенность? Хорошо. Несколько месяцев назад я нашёл записки Хоэнхайма весьма странного толка. Они касались трансмутации человека...

— Записи моего ученика?

— Там рассматривалась как прямая трансмутация, так и обратная. Меня интересовала именно последняя. Обратить уродство вспять, вернуть нарушенный порядок природы на круги своя. Нас с братом давно пленила эта мысль, и вот готовый ответ сам попал мне в руки. Но скоро я столкнулся с препятствием, которое оказался не способен преодолеть. И название этому препятствию было белый философский камень, иначе — Серебро. Дальнейшее вы можете додумать сами.

— Вы попытались узнать, как создать Серебро, и в конечном итоге вышли на так называемой Оракул Парацельса, — произнёс Фламель скорее утвердительно. Похоже, его нисколько не удивила история Эдварда.

— Именно, — кивнул Эд. — Вы ведь понимаете, насколько это важно? Я никогда не отзывался тепло о Хоэн... О своём отце... Но это его исследование... Оно может спасти огромное число людей, павших жертвой злого умысла или собственной глупости...

...как мы когда-то, — докончил про себя Эд.

— В ваших словах есть благородство, но Серебро — вещь куда более неоднозначная. И куда более опасная. — Фламель помолчал, как бы давая Эду возможность обдумать услышанное. — Я не сомневаюсь в ваших намерениях, как не сомневаетесь и вы, и всё же Серебро может стать непосильным бременем.

— Оно — единственный, быть может, способ обратить необратимое! — пылко воскликнул Эдвард. — Не принося в жертву ничьи жизни, — добавил он уже тише. — Я смогу с ним справиться, я уверен.

— Алхимики много старше вас говорили так же, — отозвался Фламель. — Но не получилось ни у кого.

— Вы знали тех, кто пытался создать Серебро? — оживился Эд.

Фламель молча кивнул.

— И? Что с ними стало?

— Из десяти мне известных желаемого добились лишь трое. Однако и их успех был скоротечным... Могущество Серебра опьянило их, они начали использовать своё творение вопреки предназначению.

— И что с ними случилось?

— Они исчезли. Словно бы их никогда и не существовало. Серебро всегда пропадало вместе с ними.

— Пусть даже так. Лучше рискнуть, чем жить с сожалением. — Эдвард сделал шаг вперёд. — Помогите мне узнать тайну Серебра!

С того разговора минул ни один час. Фламель нехотя согласился перевести древние письмена, однако он поставил условие, пойти на которое Эду было непросто. Будучи учёным, Эд видел в Оракуле гигантский потенциал. Фламель, очевидно, тоже понимал это, потому он и потребовал в отместку за рецепт Серебра забрать Оракул себе.

"Я стану его хранителем, — сказал Эду Фламель, — и уйду туда, где никто и никогда не сможет до него добраться. Так будет лучше".

"Разве не разумнее держать последнего носителя ксеркского языка и написанный на ксеркском Оракул порознь?" — удивился Эд.

"Я — не единственный способ прочесть Оракул, — загадочно улыбнулся Фламель, улыбка эта, впрочем, выглядела на его заплывшем гематомой лице зловеще. — Но мне ведомо, как защитить его от посягательств..."

В конечном счёте, Эд вынужден был согласиться. Хоть Оракул и представлял огромный академический интерес, тайна Серебра волновала юного алхимика куда больше. Кроме того, кому как не бессмертному страннику лучше всего известен способ уберечь столь могущественный артефакт? Пусть это бремя ляжет на его плечи, Эду хватало и своих забот.

И он терпеливо ждал. Сидел в приёмной, отливающей белизной, считая минуты. А они всё шли и шли.

Уинри небось уже давно проснулась, и, обнаружив его отсутствие, начала беспокоиться — и стоило ли её винить; после последних событий дивиться тут было нечему. Он не рассчитывал на долгую отлучку, хотя, пожалуй, не особо об этом задумывался. Как бы то ни было, оставалось смириться со сложившимся ходом вещей и просто дождаться, пока Фламель закончит. Судя по солнцу, видневшемуся из большого окна приёмной, дело двигалось к полудню, когда дежурная медсестра сообщила Эду, что господин Джордан зовёт его в палату.

Фламель передал ему листок, плотно исписанный размашистым почерком.

— Рецепт Серебра, — констатировал он. — Советую всё же ещё раз подумать.

— Да, разумеется, — пробормотал Эд, пробегаясь глазами по тексту. Что-то начинало, наконец, проясняться.

Тут он наткнулся на строку: "...третий компонент требует от алхимика не только мастерства, но и чистоту помыслов. Чтобы трансмутировать воду, необходимо принести себя в жертву, лишь тогда откроется истина..."

Эд зачитал эти слова вслух.

— Что это значит? — недоумённо спросил он. — В смысле принести себя в жертву?

— Так и написано у Парацельса, — невозмутимо ответил Фламель. — Я бы предположил, что имеется в виду способность к самопожертвованию. Ведь у создателя Серебра душа должна быть чистой.

— Понятней не стало.

— Как и все в алхимические трактаты, рецепт не обделён символизмом и завуалированными намёками. Только от вас зависит, насколько верно вы истолкуете их...

Домой Эдвард вернулся озадаченным. После всего пережитого из-за этого Оракула Эд незаметно для себя самого поверил, что когда он заполучит его, то все секреты достанутся на блюдечке. Что ж, реальность как всегда кардинально отличалась от иллюзий.

Оракул он, как и обещал, оставил Фламелю, возможно, так действительно будет лучше, как ни посмотри. Это было странное чувство: с одной стороны, он столько времени и сил потратил, чтобы найти Оракул, с другой, он получил, что хотел, желать большего — значит, опуститься до животного начала и потерять самого себя.

Тем не менее до конца пути было ещё вовсе не так уж и близко, предстояло выяснить, какой смысл запрятал Парацельс за грудой высокопарных слов, каким бы он ни был.

Уинри встретила его в полном соответствии с ожиданиями, Эд даже внимания особого не обратил, и девушка, поняв, что всё хорошо, мало-помалу успокоилась. Эд честно рассказал, куда он ходил. Девушка не удивилась. Похоже, её больше волновало иное событие, и она весь разговор за запоздалым завтраком будто бы невзначай прощупывала почву, открыто темы не касаясь, но то и дело задавая наводящие вопросы. Эдвард счёл за благо проигнорировать её назойливое щебетание, не то они опять поругаются, а Эд отнюдь не хотел этого.

Наевшись, он попросил Уинри дать ему немного поработать и не беспокоить какое-то время. Нелепую причину выдумывать отныне не было нужды, потому со спокойной совестью Эд вернулся в свою комнату и, разложив перед собой листы с переведённым рецептом Серебра, принялся внимательно изучать их.

В памяти всплывали строки из рукописи отца: "Возвести воедино землю и ветер и прибавить к их союзу в воду для Серебра или огонь, чтобы получить Красный Лев".

Огонь в символике алхимиков олицетворял дух — жизненную энергию, наполнявшую каждое живое существо. Вода же являла собой душу — субстанцию куда более высокого порядка, синтезировать которую было попросту невозможно. Равно как и трансмутировать. При создании философского камня гомункулы использовали людей — готовый набор всех трёх ингредиентов, они убивали несчастных и преобразовывали их жизненную энергию в орудие смерти. По-видимому, в ходе преобразования материй конечный продукт получался не вполне чистым — отголоски души всё-таки проникали в философский камень вместе с духом и навеки оставались в нём, лишённые сознания. Возможно, именно поэтому философский камень, идеальный по сути источник энергии, был столь недолговечен...

Сама мысль о Красном Льве вызывала у Эда отвращение, но он заставил себя размышлять абстрагировано от собственных страстей и с максимальной циничностью, присущей учёным.

Ему был понятен механизм создания философского камня, а вот Серебро оставалось подёрнутым завесой тайны. Перевод Фламеля гласил: «Белый философский камень в создании схож с Красным Львом — необходимо возвести в нерушимое целое землю и ветер, понимая, однако, что компонент земли должен обладать достаточной твёрдостью, а компонент ветра — потенциалом, способным усмирить необузданную энергию и пустить её в русло созидания. Добившись этого, следует прибавить к получившейся субстанции компонент воды, который определит исход процесса. Третий компонент требует от алхимика не только мастерства, но и чистоту помыслов. Чтобы трансмутировать воду, необходимо принести себя в жертву, лишь тогда откроется Истина и не возьмёт с него плату. Человеку, чьи страсти неизменны и застилают разум, не следует приступать к выполнению данного рецепта под страхом невиданного ужаса, кроющегося по ту сторону. Если же отважившийся считает себя достойным, то за основу каждого из начал он может взять неогранённый алмаз, драконову кровь и своё собственное Я и провести трансмутацию по правилам Высшей школы алхимии I порядка. Формула приведена ниже».

Несмотря на исчерпывающее описание от Эда по-прежнему ускользала суть. Можно, конечно, было просто последовать рецепту, что называется, вслепую и посмотреть на результат. Несколько лет назад он, вероятно, так и поступил бы, опьянённый перспективой и совершенно необременённый размышлениями о возможных последствиях. Ныне всё обстояло иначе. Горький опыт оставил слишком глубокие следы на теле и в душе, чтобы пренебрегать им. А последствия бездумного преобразования могли быть воистину ужасными.

Эдвард догадывался, что имел в виду Парацельс, упоминая невиданный ужас по ту сторону. Заигрывание с материями вроде философского камня или Серебра всегда граничили с бездной, ибо вторгались в область запретного человеку. Истина. Ужасней места, пожалуй, не существовало во всей Вселенной.

Когда он видел Истину в последний раз, тот сказал, что им суждено ещё встретиться. Раньше Эд считал это расплывчатое воспоминание бредом воспалённого мозга, вызванное жестоким экспериментом Лефрера... Что ж, возможно, он ошибался. Столкнувшись с откровением Парацельса, воспоминание внезапно перестало казаться бредом.

Потому, прежде чем начертить круг преобразования, надлежало сперва расставить все точки над i, иными словами, полностью развеять сомнения относительно каждого из компонентов.

Эд посчитал, что не стоит пренебрегать рекомендациями Парацельса — неогранённый алмаз для земли и драконова кровь для ветра. Алмаз достать будет нетрудно, вряд ли Мустанг откажет ему в доступе к хранилищу государственных алхимиков, а там такого добра не счесть.

Что касается драконовой крови, то тут дело обстояло сложнее. Эду доводилось сталкиваться в прошлых исследованиях с названием этого ингредиента. Весьма редкий и сложный в получении, стоит отметить. Драконовой кровью называли сока драконова дерева, произрастающего лишь в Сине на местах пролегания так называемых жил дракона — источника алхимии Сина. Насколько всё это действительно обстояло так, Эд точно не знал, он мог судить только по прочитанным книгам. В любом случае такой реликт даже в кладовых государственных алхимиков днём с огнём не сыщешь, а значит добыть его можно исключительно на родине — в Империи Син.

Раздумывая над этим, Эд видел единственный способ попытаться достать драконову кровь — попросить о помощи Ала. Но в Син не вели линии телефонных проводов, связаться с братом можно было лишь письмом, которое вместе с торговым караваном дойдёт до Восточной империи в лучшем случае через несколько месяцев. После ещё неизвестное количество времени уйдет у Ала на поиски драконовой крови. Да ещё дорога обратно. Способ не внушал оптимизма — такими темпами Эдвард чёрт знает сколько месяцев убьет только на сбор компонентов. Не говоря уже о "принесении себя в жертву с чистыми помыслами", что для Эда было чистой воды какой-то околесицей.

Вдруг что-то шевельнулось в мозгу. Эд встал и, пошарив по карманам своего плаща, висевшего на прибитой к двери вешалке, достал измятый клочок бумаги, о котором он забыл, едва впервые его прочтя. То было послание Калеба Лефрера, оставленное Эду вместе с медальоном после болезненной процедуры возвращения алхимии. Тогда Эд счёл записку придурью сумасшедшего. Однако было в ней кое-что, заслуживающее внимания теперь.

"...в знак моих надежд я оставляю тебе этот усилитель, что позволит тебе не чертить круг преобразования, он уже нанесён на оправу. Чёрный камень в нём — кристаллизовавшаяся драконова кровь. Так что это весьма ценный подарок", — прочитал Эд.

Неужто Лефрер и впрямь сделал ему такой щедрый подарок? Эду не верилось в это. Он вытащил из брюк медальон и поднёс к глазам. В гранях чёрного камня внутри металлической оправы переливался свет. Можно ли верить Лефреру? Эд понятия не имел, как выглядит драконова кровь, не знал её свойств. Нет, на слово верить Эд позволить себе однозначно не мог — прежде чем что-то делать с этим медальоном, его надо было изучить.

Отложив медальон в сторону, он снова вернулся к переводу Фламеля.

"...добавить к получившейся субстанции компонент воды". Фламель предполагал, что речь идёт о способности к самопожертвованию, но как можно трансмутировать свои моральные качества? Он, впрочем, ещё добавил, что рецептура Парацельса не лишена символизма...

И что символизирует самопожертвование? — негодовал про себя Эд. — Бессмыслица, да и только.

Или — если предположить, что ритуал создания, так сказать, курирует Истина, — речь идёт о буквальный готовности принести себя в жертву? Вполне в духе Истины. Плата за могущество. Эд познал на себе её методы.

Чем больше он размышлял о ритуале, тем больше сомневался в собственных силах и навыках. Не зарвался ли он, решив, будто ему удастся создать Серебро? Может, лучше оставить всё как есть и попытаться найти иные способы реализовать свою теорию? И пустить потраченные силы насмарку... Нет, так поступил бы трус, а Эд не считал себя трусливым человеком.

В конечном итоге он решил действовать последовательно, постепенно. Шаг за шагом подготовиться к ритуалу. Не исключено, что вопросы сами разрешатся к тому времени, или хотя бы появятся сподвижки. В подобных ситуациях Эдвард предпочитал оставаться оптимистом.

В тот же день он позвонил Мустангу. Намеренно опустив тему с Армстронгом и всем произошедшем, Эд попросил доступ к хранилищу государственных алхимиков. В детали он вдаваться не стал. Мустанг то ли уже свыкшись с манерой Эда, то ли в силу каких-то других причин предоставил ему такой доступ. Но чтобы забрать ингредиент, придётся ехать в Централ. Эду очень не хотелось оставлять Уинри сейчас, однако выбирать тоже не приходилось.

В конце концов, это ненадолго, — говорил он девушке. — За сутки обернусь, ты и соскучиться не успеешь.

Майора Армстронга он захватил с собой, избавив заодно дом от его назойливого присутствия. Армстронг всегда раздражал Эда своей чрезмерной заботливостью и экспрессивностью. Здоровяка убедить было непросто, упрямство майора ничуть не уступало его докучливости, но Эд был неумолим, к тому же внятных аргументов продолжать охрану у Армстронга не нашлось. И вместе они сели на послеобеденный поезд, идущий в столицу.

***

Ещё никто не знал, что случилось. Город спал. Однако на подступах к резиденции фюрера задолго до наступления рассвета появились люди в чёрной форме с винтовками наперевес. В воздухе висела напряжённая тишина, предвещая недоброе. Ещё никто не знал, что случилось…

В условиях строжайшей секретности Мустанг приехал во дворец Централа под покровом темноты, сопровождаемый военной полицией. Глубокой ночью его разбудил телефонный звонок, разговор был коротким, а содержание — пугающим. Мустанг тут же сорвался из дома, под окнами его уже ждала машина, немедленно доставившая бригадного генерала в самое сердце Централа. Люди в чёрной форме были молчаливы, а их лица каменны, подобно равнодушным изваяниям львов по обе стороны парадной лестницы. Мустанг недолюбливал военную полицию, их присутствие всегда служило символом крупных неприятностей.

В сопровождении нескольких офицеров полиции он прошёл длинными коридорами дворца, в ночной тиши их шаги разносились далеко вперёд. У двери в приёмную фюрера Мустанг на пару мгновений замер, пальцами сжав изящную позолоченную ручку. Он знал, что там увидит. И знал, что за этим последует. Закрыв глаза и глубоко вдохнув, бригадный генерал вошёл в кабинет.

Богато обставленная комната, в которой Мустангу в последнее время доводилось бывать чаще, чем ему бы хотелось, выглядела точно так же, какой он помнил её по последнему визиту. Вычурная роскошь, кричащая о высоком положении её обладателя, и запах табака, въевшийся в мебель. Окна были плотно занавешены, большая люстра под потолком освещала комнату тёплым, уютным светом, что казалось совершенно неуместным в царившей здесь обстановке.

Высокий человек в чёрном плаще стоял у стола фюрера, заслоняя собой рабочее место главы государства, рядом с ним тенью расположился невзрачный госслужащий, усердно что-то записывающий в блокнот. Лишь когда Мустанг подошёл к столу, человек в плаще обратил на него внимание, будто только сейчас заметив его присутствие.

— Благодарю за скорое прибытие, — проговорил он. Голос был неприятный и ассоциировался с инквизитором, уличившим оппонента в ереси.

Что ж, ощущение не так уж далеко от истины, — решил Мустанг, всмотревшись в его худое, жёсткое лицо. Это был начальник военной полиции полковник Уэлсон, сменивший на посту Генри Дугласа.

— Иначе было и нельзя, — сказал Мустанг.

Теперь он видел, что скрывалось за фигурой Уэлсона. Зрелище, несмотря на всю неприязнь Мустанга к старикашке Грумману, было безрадостным. Грумман сидел в своём кресле, свесив голову на грудь. Одна рука покоилась на коленях, вторая безвольно повисла над полом, а под ней лежал выпавший из пальцев пистолет. На правом виске фюрера, окрасив седые волосы багрянцем, пестрела запёкшаяся кровь.

— Давно он тут лежит? — спросил Мустанг, стараясь припомнить, когда в последний раз слышал упоминание о Груммане.

— Судя по оценке криминалистов, с прошлого утра. Почти сутки, — ответил Уэлсон. — Бригадный генерал Мустанг, вы догадываетесь, зачем вы здесь?

— Надеюсь, не для того, чтобы выйти из этой комнаты арестованным по подозрению в убийстве, — пожал плечами Мустанг.

Уголок тонких губ Уэлсона дрогнул.

— Вижу, вас не трогает картина смерти, раз вы позволяете себе шутить, — безэмоционально произнёс он.

— Я видел достаточно смертей, чтобы не впечатляться их видом, — в тон Уэлсону ответил Мустанг. — Ну, так для чего меня вызвали сюда в этот час? Остальным ведь членам правительства страшная правда откроется только утром?

— От вас пахнет спиртным, — заметил Уэлсон.

— Не вижу проблемы.

— Полагаю, я отвлёк вас от отдыха. Сожалею.

— В три часа ночи вы в любом случае отвлекли бы меня от отдыха. Говорите уже, чего хотели.

— Фюрер покончил жизнь самоубийством. Есть заключение криминалистов, хотя это видно и невооружённым взглядом. До моего ведомства дошли сведения, что вы с фюрером в последнее время не ладили...

— Значит, вы всё же хотите обвинить во всём меня, — скривился Мустанг.

— Скажите, каковы были последние заботы фюрера? — невозмутимо продолжал Уэлсон, как бы и не услышав слова Мустанга. — Возможно, несвойственное поведение? Паранойя? Гиперактивность? Раздражительность? Страх? Что-то...

— Его заботы, как и всегда, крутились вокруг своего благополучия, — перебил Мустанг. — А поведение соответствовало неспокойной обстановке в Аместрисе. В свете последних событий, я не удивился бы нервному срыву или даже его отставке — вряд ли, впрочем, добровольной. Однако Грумман слишком любил жить и слишком боялся смерти, чтобы решиться на самоубийство.

— И всё же решился, — констатировал Уэлсон. — Или, быть может, его довели?

— Исключено, — протянул Мустанг, глядя на свисающую руку старика. — Это был непробиваемый человек.

— Но, как и все, смертный. — Уэлсон обратился к своей тени, которая наконец закончила что-то строчить в блокнот: — Введите бригадного генерала в курс дела.

— В соответствии с директивой №51, в случае, если по какой-либо причине фюрер Аместриса не способен исполнять свои обязанности, его полномочия переходят к его непосредственному заместителю или к фельдмаршалу армии Аместриса при невозможности передачи власти заместителю.

— К сожалению, я не являюсь ни тем, ни другим, — картинно вздохнув, произнёс Мустанг. — А посему всё ещё не понимаю, что тут делаю.

— По закону временно исполняющим обязанности главы государства назначат некоего Антуа Ровелли, являющегося первым заместителем фюрера, — продолжила тень Уэлсона.

— Что? — удивился Мустанг. — Это вообще кто такой? Заместителем фюрера был вовсе не...

— Фюрер издал указ вчера, согласно которому его новым заместителем является господин Ровелли, — сказал Уэлсон. — А на следующий день он совершает суицид.

— Занимательное совпадение. Но, позвольте, вы минуту назад сами ткнули меня носом в то, что это был именно суицид.

— Нисколько в том и не сомневаюсь, — спокойно ответил Уэлсон. — Фюрер Грумман, без сомнения, покончил с собой исключительно собственными руками. Однако накануне, в день назначения господина Ровелли, фюрер созвал экстренное совещание. По окончанию этого совещания он больше не выходил из комнаты. Детали и стенография пока засекречены, что является лишь вопросом времени. Скоро я доберусь до подробностей, и тогда, поверьте, все виновные получат по заслугам. До тех пор мне потребуется ваша помощь, бригадный генерал. Именно с этой целью я и вызвал вас сюда.

— И чем же я могу помочь вам?

— Налицо политический заговор, в котором господин Ровелли однозначно играет непоследнюю роль. Но он защищён, напрямую к нему не подступиться. Действовать надо в обход, и я знаю, что у вас есть такая... возможность. Воспользуйтесь ею. Узнайте, кто стоит за случившимся.

— А какая в этой авантюре моя выгода? — нахмурившись, спросил Мустанг. Он с неприятным удивлением слушал стоящего перед ним высокого, мрачного во всех смыслах человека, фактически открыто заявившего, что следит за ним.

— Как? Я думал, вы патриот. Разве патриотизм требует личной выгоды?

— Патриотизм — нет, а благополучие — да. Я предпочитаю руководствоваться вторым.

— Осторожнее, — предупредил Уэлсон. — Ваши слова можно интерпретировать как нигилизм или даже измену...

— Вы мне угрожаете? — резко осведомился Мустанг. Его начала раздражать это игра в кошки-мышки.

— Отнюдь, — покачал головой Уэлсон. — Я предлагаю вам сотрудничество, и раз уж мы заговорили о практической стороне вопроса, ваша выгода в этой, как вы выразились, авантюре очень проста — вас не тронут, когда начнется чистка госаппарата.

— Что?

— Гибель фюрера — верный сигнал к великим переменам. Если его замом стал никому неизвестный человек, чья биография и послужной список идеальны настолько, что аж тошнит, а смерть сопровождается рядом подозрительных событий, то вывод очевиден и неутешителен. Вы хорошо должны это понимать. Моё ведомство занимается безопасностью страны, я не могу позволить разбить Аместрис изнутри, тем более когда факты говорят сами за себя. Готовится переворот...

— Вы не привели ни одного доказательства своим словам, — холодно отозвался Мустанг. — Подобные заявления сродни параноидальной шизофрении.

— Перемены близки, — невозмутимо повторил Уэлсон. — И только от нас с вами зависит, устоит ли Аместрис или развалится на куски. Я уже объявил о начале операции по противодействию перевороту и намерен действовать крайне решительно. Поэтому предупреждаю: лучше будьте на моей стороне, иначе ваши регулярные визиты в бордель могут быть расценены как пособничество перевороту. И не смотрите на меня такими глазами, господин бригадный генерал, мне известны ваши оппозиционные взгляды и сомнительные связи со шлюхами. При необходимости это легко можно обернуть против вас. Но я не идиот, я понимаю, что вы можете принести неоценимую пользу. Так что ступайте в свой бордель и найдите мне виновников заговора. Взамен я гарантирую вам неприкосновенность со стороны моего ведомства. Вам и вашим, — он усмехнулся, — шлюхам.

Мустанг шел по улицам, преисполненный негодования и унижения, которому его подверг этот напыщенный дылда в чёрном плаще. Его практически смешали с грязью, Уэлсон наглядно продемонстрировал, что Мустанг у него в руках и он может вертеть им, как хочет. Это была весьма болезненная пощечина по самолюбию генерала.

С другой стороны, Уэлсон был прав относительно того, что что-то зреет. И зреть начало уже давно. Ещё когда произошёл взрыв в Первой Центральской тюрьме, и бежал Эдисон, Мустанг знал — случилось нечто с далеко идущими последствиями и глубокими корнями. А парадигма последующих событий только подтвердила это. Но убийство старика Груммана — Мустанг не сомневался, что тот просто не мог наложить на себя руки, — стало для него совершенно неожиданным. Выходило, Мустанг недооценил невидимого противника и чуть ли не собственноручно отдал инициативу какому-то там Уэлсону. Теперь Мустанг помимо воли стал его марионеткой.

Как это мерзко… — сопя, думал он, широко шагая по заснеженному тротуару. — Я должен плясать под дудку какого-то клерка из полицейского управления. Вдвойне омерзительно, что я сам позволил такому произойти. — Он пересёк парк и оказался в переулке, на другом конце которого находился дом удовольствий мадам Кристмас. — Ну, ничего. Еще посмотрим, кто в конце концов станет кукловодом.

Последствия минувшей ночи, одолевавшие Мустанг весь разговор с Уэлсоном, как рукой сняло. Гнев и уязвленная гордость оказались эффективней всякого аспирина.

Мустанг толкнул массивную деревянную дверь заведения своей крёстной, однако та не поддалась.

— Что за?.. — пробормотал он, громко постучав.

— Извините, сейчас мы закрыты, — последовал короткий ответ через некоторое время.

— Это ты, Роззи? — спросил Мустанг, пытаясь понять по приглашённому голосу, кто из "девочек" с ним разговаривает. — Открой, у меня срочное дело.

Казалось, Роззи — если это была она — колебалась. Наконец раздался звук отпираемого замка, и дверь отворилась.

— Мадам Кристмас занята, — пролепетала Роззи. — У неё клиент.

— Ничего страшного.

Не сбавляя шага, Мустанг проследовал в главный зал, где за барной стойкой в неизменном зелёном платье стояла мадам Кристмас, а напротив неё на высоком стуле сидел худой мужчина с соломенными волосами. Он поглядел на вошедшего со смесью изумления и неприязни, какая отражается в глазах кобеля, отгоняемого от сучки. Мустанг не обратил на него особого внимания. Он подошёл к стойке и, встав рядом со странным посетителем, попросил мадам чего-нибудь выпить.

— Ты несколько невовремя, малыш Рой, — сказала крёстная, вперив руки в боки, давая тем самым понять, что выпивка Мустангу не светит.

— Малыш Рой, — усмехнулся мужчина на стуле.

Мустанг смерил его тяжёлым взглядом.

— Боюсь, тебе придется отложить свой визит, — произнёс он строгим, угрожающим тоном. — У меня неотложное дело.

— Рой! — прошипела мадам Кристмас. — Это мой осведомитель.

— А я бригадный генерал и советник при фюрере, — огрызнулся Мустанг. — И пришёл сюда с государственным делом. Чрезвычайным, а потому не терпящим отлагательств.

— Вероятно, вы здесь из-за убийства фюрера Груммана, — подал голос незнакомец. — Я угадал?

На этот раз Мустанг посмотрел на него совершенно другим, ясным взглядом, словно впервые заметив посетителя.

— Кто ты?

— Моё имя Селвин, я осведомитель. Большего знать вам нет нужды.

— Ты сказал убийство... — медленно произнес Мустанг.

Селвин кивнул.

— Но Грумман совершил суицид...

— Или убийца хотел, чтобы смерть фюрера выглядела как суицид, — закончил мысль Селвин.

— Выкладывай, что тебе известно, — приказал Мустанг.

Селвин переглянулся с мадам Кристмас, как бы спрашивая разрешения. Это не укрылось от бригадного генерала, но он подавил раздражение.

— Ну... История длинная, — начал Селвин. — Чтобы вы всё поняли, мне придется рассказать её целиком.

— Мадам, — сказал Мустанг, глядя, тем не менее, исключительно на Селвина. — Может вы всё же не откажете мне в стаканчике виски?

— Ты много пьешь, Рой, — покачала головой крёстная.

— Нам предстоит долгий разговор, — отозвался Мустанг. — Начинай, осведомитель.

— Что ж, — Селвин прикрыл на мгновение глаза, а потом вполголоса заговорил. — Я давно работаю с мадам Кристмас и по её заданию втёрся в доверие к господину по имени Фредерик Дженнис. Я выполнял для него ту же работу, что и для мадам, став тем самым двойным агентом. Разумеется, сведения, которые я поставлял Дженнису, были либо неполными, либо неточными.

Мадам Кристмас поставила на стойку полный стакан. На поверхности плавали кубики льда.

— Дженнис велел мне приблизиться к Калебу Лефреру — по сути, то же, что велела мадам относительно его самого. Таким образом, я сливал информацию Дженнису и заочно информировал мадам о них обоих. Лефрер дураком не был, он не доверял мне, потому поручил задание, какое редкий шпион выполнил бы. Он владел Оракулом Парацельса — алхимическим артефактом — и знал, что Дженнис предпримет попытку завладеть им. Я должен был внедриться в группу диверсантов и помешать им. Но он не догадывался, что Дженнис уже предпринял такую попытку — Оракул заполучить поручили именно мне. А та группа была создана по моей просьбе для отвлекающего манёвра. Как и условились, я рассказывал Лефреру обо всех передвижениях этой группы, а когда мы пришли к нему на базу, я завёл их в заранее подготовленную ловушку.

— То есть по твоей вине несколько людей стали жертвами безумного эксперимента, а два моих отделения солдат оказались погребены под обломками комплекса? — обманчиво спокойно уточнил Мустанг.

— Я не знал о намерениях Лефрера такого рода, — пожал плечами Селвин. — Произошедшее с Элриком и этой девочкой — издержки. Печальные, но всё же.

— Как и взрыв, надо думать, — приподнял бровь Мустанг.

— Да. Событие абсолютно неожиданное и сильно осложнившее мне жизнь. Виной тому взрыву стала моя псевдоспутница, участница подставного отряда диверсантов. Она, правда, не знала, что он подставной.

— Кажется, я догадываюсь, о ком ты говоришь. Её звали… хм… Адда, верно?

— Её звали Адда, — согласился Селвин. — Мы недооценили её, она воспользовалась алхимией и разрушила базу Лефрера, что привело к множеству жертв, в том числе и одного из нашей группы диверсантов. Я вместе с Лефрером выбрался из-под обломков. Мы отправились в Саус-Сити на запасную базу. По дороге Лефрер получал доклады о попытках аместрийских военных прорваться через засаду его людей.

— Попытки увенчались успехом, — прищурился Мустанг. — Я там был.

Селвин отвёл взгляд и продолжил рассказ:

— В Саус-Сити нас ожидал человек по фамилии Эдисон. Он занимался там «подготовкой производства», как назвал это Лефрер. В действительности там была лаборатория. Лефрер пытался создать «идеальную модель человека», взяв за основу документы Эдисона, но у него получались только недоработанные поделки. Недоработанными они были, правда, лишь с его точки зрения. Одной из таких моделей он поручил… — Селвин вдруг запнулся, будто вспомнив что-то, однако затем продолжил как ни в чём не бывало. — Поручил заразить деревеньку неподалёку какой-то болезнью. Я был приставлен к ней для наблюдения. Сам Лефрер уехал куда-то в известном ему одному направлении. Я доложил обо всём Дженнису, тот сказал не вызывать подозрений.

— И болезнь была успешно распространена, — закончил Мустанг. Он получил доклад об этом два дня назад от находящейся сейчас в Сенне Хоукай. — И ты не помешал этому.

— Я только информатор, — снова пожал плечами Селвин. — Я выполняю свою работу, остальное — забота не моя.

— Где же сейчас эта «модель человека»?

— Погибла от рук полицейских. Полагаю, те приехали, в общем-то, по моей наводке. Я снова связался с Дженнисом. Теперь мне предстоит найти Лефрера, но он не выходит на связь. Отчасти потому я здесь.

— Калеб Лефрер мёртв, — произнёс Мустанг, внимательно наблюдая за реакцией Селвина. У того не дрогнул на лице ни единой мускул.

— Это… плохо, — после паузы отозвался осведомитель. — Дженнису он был нужен живым.

— Или, скорее, ему был нужен артефакт, которым владел Лефрер.

— В том числе. Однако теперь это уже не имеет значения.

— Не имеет, — согласно кивнул Мустанг. Его стакан с виски опустел.

— Собственно, предыстория окончена. Дженнис, как вам, вероятно, известно, никакой не консул. Он работает на некую организацию и в Аместрис прибыл с двумя целями: захватить Лефрера и подготовить почву для государственного переворота. Убийство фюрера на его руках. Это был решающий ход в партии. Скоро начнётся активная фаза переворота.

— Кто такой Антуа Ровелли?

— Не имею ни малейшего понятия, его имя никогда не слышал и в круг моих целей он тоже не входил. Но раз вы его упомянули, то, осмелюсь предположить, что он как-то связан с организацией, на которую работает и Дженнис.

— Где найти Дженниса?

Селвин ухмыльнулся.

Картина в голове Мустанга внезапно обрела невероятную яркость. Недоставало лишь пары деталей: имён заговорщиков и их конкретные планы. Эту неясность развеет Дженнис, уж Мустанг об этом позаботится. Едва узнав адрес местонахождения этого человека, Мустанг тут же отправился туда. Он никого не известил об этом и не собирался. В особенности полковника Уэлсона.

Ехать предстояло недалеко, во второй половине дня, если повезёт, он доберётся до убежища Дженниса и заставит его держать ответ за все его действия. Его и эту чёртову организацию, стоящую за ним.

Глава XVI: Серебро

Пламя свечи слегка подрагивало, едва-едва разгоняя темноту зимнего вечера. В этой темноте тонуло всё скромное убранство комнаты, являя собой лишь неясные силуэты. Окна, за которыми шёл битый час снег, были плотно занавешены.

Адда пристально смотрела на колышущееся пламя и ждала. В маленьком оранжевом огоньке она видела картины прошлого, всплывающие одна за другой помимо её воли. Так всегда происходило, стоило ей остаться один на один с огнём...

Это было давно. Ей тогда исполнилось одиннадцать, и в честь дня рождения её родители — небогатые в общем-то люди — устроили Адде незабываемый праздник. Вместе они пришли на ярмарку, раз в несколько лет заезжавшую в их захолустье, где Адда вволю наелась сладкой ваты, леденцов и впервые в жизни покаталась на цветастых аттракционах. Впоследствии оказалось, тот раз так и останется единственным, а воспоминания о нём из самых ярких и тёплых превратятся в очень болезненные.

Спустя неделю к ним в дом пришёл человек в дорогом чёрном пальто, шляпе и с тростью. Его странная манера речи навсегда запечатлелась в памяти девочки. Он говорил громко и зло, мама увела Адду наверх, в её комнату, и велела не выходить оттуда. А вскоре раздался страшный грохот и треск, сквозь который прорезался крик мамы.

Адда украдкой подсмотрела за происходящим и, увидев, что незнакомец поднимается наверх, бросилась бежать через окно — благо напротив росло раскидистое дерево, не раз помогавшее ей вылезать на улицу. Она даже в одиннадцать лет хорошо поняла, что произошло, а инстинкт самосохранения сделал всё остальное. Через пару дней Адда отважилась вернуться домой, но обнаружила там лишь пепелище.

В один краткий миг маленькая девочка лишилась дома, семьи и беззаботного детства. С тех пор она не знала отдыха и умиротворения, ей приходилось бороться за каждый новый день, за каждую крошку хлеба, за дырявую крышу над головой и клоповую постель.

Слишком рано выпавшие на её долю испытания ожесточили и изменили её. Целеустремлённость, доставшаяся ей от природы, вкупе с приобретённым остервенением явили собой адскую смесь, поднявшую Адду из ямы общества, в которой она оказалась, на уровень лицемерных горожан, считавших себя успешными.

Однажды эти качества подарили ей билет в будущее. Она познакомилась с Бертольдом Хоукай, могущественным алхимиком, раскрывшим в ней потенциал алхимии. Но он был весьма консервативен в вопросах наставничества, а Адде хотелось всего и сразу. В конце концов, две абсолютно противоположный идеологии привели к сильнейшей конфронтации — неизбежной и всё же неожиданной для Хоукай. Тот полагал своё слово незыблемой истиной, с которой должен считаться весь мир. Адда раскрыла ему глаза.

Понимая, что больше от наставника ничего не добьётся, она подсыпала ему редкий яд в еду и исчезла. Смерть Хоукай стала отместкой за его отношение к ней, за унижения и синяки. И за его глупость. Яд действовал медленно, а выявить его было трудно. Она заполучила его, побираясь по улицам и случайно набредя на лавку с экзотическими смесями. С тех пор Адда об учителе ничего не слышала.

Спустя годы судьба, в которую девушка никогда не верила, дала ей шанс поквитаться за все тяготы, через которые ей пришлось пройти. И теперь Адда была готова.

Созданная ею репутация дошла до человека, волею которого она и стала такой. Он предложил ей работу, даже не подозревая о том, что она — та самая девочка, чьих родителей он убил десять лет назад. Зато она узнала его. Она обвела его вокруг пальца, до поры до времени прилежно играя отведённую роль, и вот, наконец, настала пора сорвать все маски.

Скрипнула дверь, и в комнату скользнула полоска света. Адда неспешно поднялась со стула и повернулась лицом к вошедшему. Как обычно, неизменные шляпа, пальто и трость. Пламя свечи трепетало.

— Адда? — удивился вошедший. — Как вы здесь оказались?

Адда резко взмахнула руками. Темнота в комнате в один миг превратилась в кроваво-красное марево, а в нос ударил запах гари. Крохотное пламя свечи, только что боязливо дрожащее на сквозняке, превратилось во всепожирающего монстра, вырвавшегося на свободу. От жара полы и обои пошли пузырями. Нечеловеческая мощь обрушилась на игрушечную по сравнению с ней фигуру Дженниса и поглотила, закрыв за чёрно-красной вуалью стихии.

Ненадолго она позволила себе поверить, что всё кончено, вот так быстро и просто. Но лишь ненадолго.

А потом огонь стал ослабевать, вести себя совершенно не так, как повелевала Адда. Он будто бы скукожился, превратился из необузданного зверя в беззащитного детёныша, пугающегося каждого шороха. Он застыл в воздухе, словно снятый на фотоплёнку, и вдруг исчез. Дженнис стоял невредимый. Более того — он ухмылялся.

И вновь всё потонуло во мраке.

— Признаться, не ждал гостей, — прозвучал его низкий голос. — Чем обязан?

В кромешной тьме раздались его шаги. Размеренные, уверенные.

— Меня зовут Адда Майер. Десять лет назад ты пришёл в наш дом и убил моих родителей. Я хочу, чтобы перед смертью ты вспомнил их лица. И как следует запомнил моё.

— Что вы несёте? Я не знаю никаких Майеров.

Полыхнуло пламя, выхватив стоящего в четырёх шагах Дженниса. Она вздрогнула. Адда не ожидала, что он окажется так близко.

— И потрудитесь мне объяснить, — спокойно продолжал Дженнис со своим неизменным акцентом, — почему не выполняете поставленную задачу? Где юный Элрик? Где Лефрер и Оракул Парацельса?

Адда сжала кулаки. Он издевался над ней. Она не могла стерпеть такого пренебрежения.

Снова взревело пламя. Гнев придавал Адде сил, и вместе с тем возросла ярость её пламени. В прошлый раз Дженнис развеял огонь, очевидно, убрав из окружающего пространства кислород, хотя она не заметила, как он запускал трансмутацию. Но иного объяснения быть просто не могло. Теперь Адда это учитывала.

Она попыталась обмануть Дженниса, обрушив огненный вихрь на него сзади, рассчитывая воспользоваться его заминкой и ударить в лоб, пока тот не видит.

Однако Дженнис даже не обернулся. Сверкнул набалдашник его трости, которую он поднял вверх, и огонь опять угас, а в Адду устремился сверкающий молниями ураган — настоящая буря в миниатюре. Адда не знала свойств этого явления, потому пытаться его отразить было слишком опасно, и девушка отпрянула в сторону.

С треском непонятное облако прошло мимо, растворившись у дальней стены. Под покровом темноты Адда перебежками попыталась зайти Дженнису за спину. Грубой силой его было не взять, привычные методы девушки оказались тут не действенны. Придётся импровизировать...

Но Дженнис отнюдь не собирался выпускать инициативу из своих рук. Адда почувствовала запах озона, будто за окном только что кончилась гроза. Из ниоткуда подул сильный ветер послышался шелест бумаги, трепет занавесей, подхваченных остервеневшими потоками воздуха, разбилось что-то стеклянное. В этот миг Адда поняла, что ветер всё настойчивее толкает её к центру комнаты. Вскоре она была уже не в состоянии противиться ему, её просто сносило с места.

Адда не знала, что её там ждёт, очевидно было лишь одно — ничего хорошего, если она ничего не сделает. Вот только что? Взывать к огню не имело смысла, на таком ветру она просто не сможет контролировать своё же пламя.

Решение пришло, когда она вспомнила об Эдварде. Ей не требовался круг преобразования — его прекрасно заменял усилитель у неё на пальце. Адда сконцентрировалась на том, что собиралась сделать, и дотронулась другой рукой до кольца.

Тут же блеснул красный свет, пол дрогнул, и вокруг девушки выросла стена, оградив её от ветра. Затем она запустила новую реакцию. Заграждение из дерева, камня и земли вмиг треснуло, разлетевшись во все стороны острыми, как лезвия, осколками. Судя по звуку, походившему на скрип песка, её атака действия не возымела. Ну, хотя бы ветер перестал.

Так или иначе, продолжать битву в кромешной тьме было глупо, темнота, может, и укрывала девушку, но в той же степени играла против неё. Адда в очередной раз разожгла огонь — только теперь он был направлен не в Дженниса. От адского жара мебель вспыхнула, точно спички, в мгновение ока пламя разошлось по комнате, озарив её ярче солнца.

Адда всё раздувала ярость пламени. Быстрее, быстрее. Затрещали перекрытия, огненными обломками посыпался потолок. Но Дженнис как будто и не замечал. Адда почувствовала, как вновь завихряются воздушные потоки, как трудно становится дышать. В отчаянии, Адда собрала энергию бушующего пламени в кулак и резко выпустил её на волю.

Она знала, что произойдёт взрыв, который погребёт под пылающими руинами и Дженниса, и её саму. Но лучше так, чем дать победить этой твари.

Грянул оглушительный грохот, высвобожденная мощь в щепки разнесла оставшуюся мебель, стены, перекрытия. Адда поняла, что земля ушла из-под ног, её, словно пёрышко, сдуло с места. Она спиной пробила окно и, кувыркаясь, вылетела наружу. В уголке мозга успело скользнуть осознание, что сейчас она встретится с твёрдой землёй, высота второго этажа была смертельна.

Вдруг что-то больно хлестнуло её по лицу, снова и снова, Адда болезненно врезалась в ствол дерева и, цепляясь за голые ветки, сползла вниз. Это её и спасло.

В глазах темнело. Адда до последнего старалась не терять сознание, но силы быстро покидали её. Сквозь красный туман девушка различила тёмный силуэт, медленно приближающийся к ней от разнесённого дома.

— Ну, — вздохнул Дженнис, остановившись напротив неё. — Непростительная глупость. — Он был цел и невредим. Адда поняла, что плачет. — Глупая-глупая девчонка.

Он уже занёс трость, чтобы всё закончить, как внезапная вспышка огня заставила его отскочить. Не её огня.

— Что здесь происходит? — раздался низкий голос. — Ты — Фредерик Дженнис, верно?

— С кем имею честь?

— Бригадный генерал Рой Мустанг. И именем Аместриса арестовываю тебя по обвинению в государственном шпионаже и диверсии.

— Неужели? Вечер нынче богат на сюрпризы.

Дженнис двинулся навстречу Мустангу. Он повернулся к Адде спиной. Он уже не видел в ней угрозы.

— Непростительная глупость, — хрипло прошептала она, нащупав рядом обломок ветки.

Сойдёт.

Шатаясь, она поднялась, крепко сжимая ветку. Дженнис не видел её, он был слишком увлечён новым противником. До него было не больше пяти шагов. Один. Два. Три. Она боялась споткнуться. Ноги подгибались под ней. Четыре! Пять!

С исступлением она бросилась на Дженниса. Удар. Удар. Удар. Ветку обагрила кровь.

— За мою семью! — прошипела Адда ему на ухо.

— Нет! — закричал Мустанг, бросившись к ним.

— За что ты убил их? — вопрошала она.

Дженнис медленно повернул к ней голову. Его тёмные глаза встретились с её. И вдруг он улыбнулся, показав красные от крови зубы.

— Не знаю, — прохрипел Дженнис. — Я не помню их.

Он опустился на колени и затих. Он не выглядел побеждённым. Ухмылка так и не сошла с его губ, став посмертной маской.

— Ублюдок! — выплюнула Адда.

Она упала рядом с ним.

Открыв глаза, девушка увидела перед собой дощатый потолок и паутину в углу. Темноту разгоняла керосиновая лампа на пыльном столе рядом с кроватью.

Спустя минуту девушка начала вспоминать, что случилось. Каждый участок тела болел, будто по ней проехались пару раз телегой. Не пошевелиться.

Где она? Грудь туго стягивали бинты. Каждый вдох отдавался неприятным покалыванием.

Адда неподвижно лежала в тишине и полумраке. Только её мысли ошалело метались.

Дженнис мёртв. Она — нет. У неё получилось. Она убила его. Свершила месть. После стольких лет наконец всё кончено… Но она не чувствовала удовлетворения. Отчего-то ей был совершенно безразличен собственный успех, смерть Дженниса вовсе не освободила Адду из плена, в котором прозябала её душа. Вместо этого внутри была пустота. Глухая, чёрная пустота. И больше ничего.

Вдруг раздался скрип половиц и тяжёлые шаги — кто-то шёл сюда. Адда напряглась. Судорожно сжав пальцы левой руки, она поняла, что кольца с усилителем нет. Когда дверь отворилась, в комнату вошёл коренастый мужчина. На нём была белая рубашка явно уже не первой свежести.

— Иди ты, очнулась! — буркнул он, встретившись с её взглядом. — Быстро же. Только не пытайся вставать и шляться по моему дому. Ненавижу, когда пациенты своевольничают. — Он вздохнул, поставив на стол кувшин с водой. — Слушай внимательно. Я — доктор Нокс, выхаживаю людей, которых мне постоянно подсовывает Мустанг. А вообще я патологоанатом. Тебе в отличие от большинства моих «пациентов» повезло больше. Всего лишь два сломанных ребра, несколько мелких ран и гематом. Через несколько дней я со спокойной совестью мог бы от тебя отделаться…

Он помолчал и добавил:

— Но это зависит от решения Мустанга. Я не лезу в его дела и не интересуюсь людьми, которых он приводит, однако он просил, чтобы ты дождалась его. — Он критически осмотрел её. — Болей нет? Жара? Каких-то странных ощущений?

Адда отрицательно покачала головой.

— Тогда настоятельно советую тебе поспать. И не дай бог я узнаю, что ты вставала с кровати кроме как в туалет! Он, к слову, по правую руку в конце коридора. И постельный режим! Ни в коем случае нельзя нарушать постельный режим! — Доктор Нокс сверкнул глазами и вышел из комнаты.

С пару минут Адда не двигалась, продолжая глядеть на закрытую дверь. В её голове со скрипом пыталась сложиться картина произошедшего.

Выходит, после того, как она убила Дженниса и потеряла сознание, Мустанг принёс её сюда. Зачем?

Она глядела в потолок, всё глубже увязая в холодной трясине разочарования и безвыходности. Что будет дальше? Что ей делать? Она посвятила всю жизнь мщению. И вот месть свершилась. Пустая, безрадостная, тупая месть. Идя к цели, Адда не оставляла концов, обрубала все нити, у неё не было дома, не было друзей и близких. Раньше её не волновал этот факт, мечта восполняла все лишения. Теперь цели нет. И смысла существовать нет.

Звенящая тишина. Ни звука. Всё явственней она осознавала своё положение. Ей суждено было умереть там, в доме Дженниса, она переоценила свои силы и проиграла поединок. Но из ниоткуда пришёл Мустанг. Она не виделась с ним с того самого момента, как уговорила его пустить её на поезд. В Централе он приставил людей за ней присматривать, но Адда без особых усилий ускользнула из-под надзора. И вот, похоже, их дороги пересеклись вновь.

Что же он хочет от неё? Если арестовать, то почему сразу не отдал в руки полицейских, потом бы просто навестил её в камере. Возможно, он как-то узнал, что она не помешала применению чумы в Сенне. Эта крыса, Селвин! Наверняка, его рук дело. Или Мустангу нужен был Дженнис, а она убила его… Или всплыло что-то ещё из её прежней деятельности, заинтересовавшее аместрийскую армию.

В любом случае, встреча с Мустангом не сулила ничего хорошего. Надо бы отсюда выбираться, пока не поздно, и бежать. Но куда ей бежать? Укрыться негде. Она даже не знала, где находится сейчас. У неё отобрали алхимический усилитель, вещи, одежду… Тело отзывалось ужасной болью на любое движение. У неё нет шансов. Да и какой смысл? Ради чего?..

Прошло два дня. Адда так и не попыталась сбежать, она почти не вставала с кровати, и большую часть времени проводила в забытье. Доктор Нокс кормил её отвратной овсянкой и ещё какой-то гадостью, громко возмущаясь, стоило ей не доесть положенную порцию.

На утро третьего дня явился Мустанг. Он пришёл рано. По случайному совпадению, Адда тоже проснулась в этот день чуть свет, и визит Мустанга не застал её врасплох.

Перед тем как войти, он постучал. Строгая форма подчёркивала его внушительную фигуру, однако на его лице отчётливо читались усталость и обеспокоенность. Мустанг говорил тихо, почти безэмоционально. Покрасневшие глаза свидетельствовали о регулярном недосыпании.

— Зачем ты убила человека, известного нам под именем Фредерик Дженнис?

Мустанг не стал тратить время на прелюдии и глупые вопросы о её состоянии.

— Потому что он это заслужил, — спокойно ответила Адда, глядя мужчине в глаза.

Мустанг вздохнул.

— Я бы хотел сказать, что только Верховный Суд может приговорить его к смерти, но… ты права. Проблема, однако, в том, что от него живого пользы было бы больше. Он располагал слишком важными сведениями.

— Он бы ни за что не раскрыл их аместрийским военным, — тем же тоном возразила девушка. — Если бы тебе даже удалось его прижать, он скорее совершил бы самоубийство, чем пошёл навстречу.

— Откуда такая уверенность?

Адда изобразила подобие улыбки.

— Люди, на которых он работал, пострашнее каких-то там военных.

— Ты знаешь, кто они?

— Нет, — Адда говорила искренне. — Вернее, знаю не больше твоего. Называют себя Орденом Истинного Знания, коллекционируют артефакты алхимии, плетут интриги по всему миру… Где они находятся и кто отмечен их знаком, мне не известно.

— Поэтому мне и нужен был Дженнис, — отозвался Мустанг. — О твоей роли во всей этой истории мне, кстати, тоже известно.

Адда напряглась. Но не выказала обеспокоенности.

— По твоей вине произошло обрушение комплекса в горах, приведшее к смерти многих солдат. Ты работала на Дженниса и направляла Эдварда Элрика по нужному пути. Частично была замешана в манипуляциях, из-за которых в стране сейчас политическая неразбериха…

— Я выживала, — только и ответила Адда. — Моей целью изначально была месть Дженнису. Всё, что я делала, было именно для этого. Обрушение комплекса не входило в мои планы, это случайность. Я тоже чуть там не осталась. К пацану Элрику у меня претензий нет, он неплохой парень, хотя и порядком бесит. Да, я его использовала. Но я не желала ему зла. И потом он всё равно пошёл своей дорогой, осложнив мне жизнь…

Мустанг ни словом не обмолвился про чуму. Знает ли он, что она не помешала Селвину распространить её? Не проверяет ли он её сейчас на искренность? Пожалуй, лучше молчать. В любом случае.

— Удовлетворена местью? — спросил Мустанг, подойдя к окну. Теперь он стоял к ней спиной, и Адда не видела его лица.

— Нет, — прошептала девушка. —Я… ничего не чувствую.

— Понятно.

Он развернулся на каблуках, ещё раз посмотрел на неё, после чего двинулся к выходу из комнаты.

— Будь фюрер жив, я арестовал бы тебя и передал уполномоченным должностным лицам, — на ходу произнёс бригадный генерал. — Когда оправишься, можешь быть свободна.

С этими словами Мустанг оставил её. Адда нервно сглотнула. На миг она усомнилась в реальности происходящего. И лишь по прошествии некоторого времени вздохнула с облегчением.

***

— Эд! Эд, ты в порядке? — донёсся из мастерской обеспокоенный голос Уинри.

— Да, — крикнул в ответ Эдвард, стерев с лица следы копоти. — Ничего страшного.

Он пытался, отколов кусочек от чёрного камня в медальоне Лефрера, провести анализ структуры, чтобы определить, действительно ли эта штука является кристаллизовавшейся кровью дракона. Однако результат оказался неожиданным — стоило ему запустить трансмутацию, как чёрное вещество задымилось и взорвалось, наполнив комнату походившим на хвою запахом.

Эдвард вернулся из Централа утром вчерашнего дня. В столице он провел всего несколько часов, которые в основном ушли на ожидание подтверждения того, что ему действительно разрешили доступ к хранилищу государственных алхимиков. Это заняло бы куда меньше времени, будь Мустанг, выписавший ему разрешение, на месте. Но Мустанга как назло чёрт дёрнул куда-то слинять, хотя ещё утром этого же дня он был у себя. Так или иначе, Эд забрал неогранённый алмаз, а заодно кое-какие бумаги, касающиеся крови дракона. Из них следовало, что она обладает горючими свойствами и похожим на свежую хвою запахом.

Отдельной песней было то, как он отделался от Армстронга, который даже в Централе продолжал пытаться убедить Эда в необходимости его присутствия в качестве защитника. В конце концов, Эд не выдержал и максимально доступно объяснил майору, что не хочет его видеть. Он знал, Армстронг — душа ранимая, и грубости, которые он наговорил, майор, наверняка, воспримет близко к сердцу. Но это в самом деле уже пересекло все границы. Эд не особо сожалел о произошедшем. Заодно он отдал ему пистолет Мустанга.

Почесав в затылке, Эдвард откинулся на спинку стула. Не сказать, чтобы проведённый им опыт был удачным, однако определённого успеха он достиг — по всем признакам лежащее перед ним вещество являлось именно пресловутой кровью дракона.

Выходило, что два из трёх начал были собраны. Оставалось последнее, самое важное и вместе с тем самое неоднозначное, то, что от Эдварда требовало готовности к самопожертвованию.

Эд много думал об этом, пока катался туда-обратно. Так и время в дороге быстрее шло, и от тяжелых мыслей отвлекало, что чудовищным грузом давили на него, стоило только очнуться ото сна. Да и во сне избавление приходило не всегда.

За часы размышлений он пришёл к выводу, что под компонентом души, интерпретированным Хоэнхаймом-Парацельсом как самопожертвование и чистые помыслы, имеется в виду сам человек, который намеревался создать Серебро. Фактически себя действительно надо было принести в жертву, только от человека требовалась не жизнь. Требовались его намерения. Он должен был самозабвенно провести трансмутацию и надеяться, что Истина сочтёт его достойным. По крайней мере так считал Эд.

Проверить верность своего умозаключения можно было лишь одним способом. Эд рисковал. Рисковал сильно. Но наука всегда была сопряжена с опасностью. Эдвард давно к ней привык. Оставалось как-то сказать обо всём Уинри, она-то в отличие от Эда такой привычкой похвастать не могла.

Он решил провести ритуал вечером, на руинах своего старого дома — последствия были слишком непредсказуемыми, а там тихо и пусто, лучшего места не найти. Кроме того, было в этом что-то символичное — воплотить будущее на обломках прошлого…

Поколебавшись, Эдвард пришёл к выводу, что настал тот момент, когда лучше недосказать правду ради общего благополучия. Сегодня у Уинри как раз был рабочий день, и она безотлучно сидела в своей мастерской, возясь с автопротезами. Сославшись на срочную необходимость в чае, Эд вышел из дома якобы в магазин, однако путь его лежал в прямо противоположном направлении.

В глубине души Эда грызла совесть, ведь если что-то пойдёт не так, и с ним что-нибудь случится... Об этом не хотелось думать. С другой стороны, расскажи он о возможных последствиях, Уинри ни за что бы не позволила ему осуществить трансмутацию. А в необходимости её проведения у парня не было никаких сомнений.

Денёк стоял ясный, морозный. Под ногами задорно скрипел снег, кристально чистую синеву небосклона не нарушало ни единое облачко. Быстрым шагом Эдвард поднялся на холм, от которого до его старого дома было рукой подать. По дороге ему не встретилось знакомых лиц, и Эд счёл это за благо.

Вскоре показались перекрытия и остатки стен его жилища, чёрными копьями впивающиеся в синее небо. Остановившись перед руинами, он смерил их долгим взглядом, сердце сжалось от воспоминаний. Наверное, с этим он будет жить до последнего вздоха, раскаиваясь за ошибки прошлого.

Ладно, хватит меланхолии, — сказал себе Эд, глубоко вдохнув. С его губ сорвалось облачко пара. — Пора за дело.

Хоэнхайм говорил, что трансмутация должна осуществляться по правилам Высшей школы алхимии I порядка. Уровень мастеров. Далеко не каждый мог продемонстрировать такие навыки. Но Эдвард недаром долгие годы носил при себе серебряные часы — государственные алхимики при всех своих недостатках алхимией владели отменно.

Эд выбрал незанесённое снегом место и принялся рисовать круг преобразования. На морозе пальцы плохо слушались, из-за чего приходилось делать перерывы, чтобы отогреть руки. Иначе было нельзя, малейшая неточность в начертании могла иметь самые страшные последствия — этот уровень алхимии не прощал ошибок. Жутко представить, сколько трудов и, возможно, жизней ушло на то, чтобы вывести эту формулу.

Знак за знаком, фигура за фигурой плелось сложнейшее алхимическое полотно. От долгого стояния на коленях затекли ноги, а руки на морозе болели, но Эд упорно продолжал чертить мелом формулу, пока работа не была закончена. И лишь тогда он позволил себе расслабиться и распрямиться. Вечерело.

Он поместил алмаз и кровь дракона в центр круга. Два из трёх. Третьим компонентом был он сам, потому реакцию Эдвард запустил не из-за пределов круга преобразования, как предписывали все алхимические трактаты, а из центра. Он действовал по наитию, так, как подсказывали ему чувства. И в этом плане Эд полностью был уверен в себе, чутьё подводило его редко.

Грани круга запульсировали энергией, они загорелись голубым светом — сперва слабым, тусклым, но постепенно усиливающимся и засиявшим в конечном итоге до рези в глазах. Эд ощутил, как начинает крутиться вокруг него пространство, в животе мутило. Он не мог определить, действительно ли всё вращается или это у него кружится голова. Пальцы, лежащие на силовых линиях, уже жгло. Вращение становилось всё быстрее. Мир слился в неразборчивую кляксу, в то время как сознание постепенно уплывало. Эд чувствовал, что теряет связь с реальностью, поле зрения сузилось до пульсирующего разноцветного пятна, его будто затягивало куда-то, отрывало от земли и уносило в неведомое. Наконец стало совсем темно.

Он понял, что всё кончилось. Эд лежал — да, кажется, лежал — с закрытыми глазами, тяжело дыша. Сердце отчаянно колотилось. Он пытался прислушиваться к своим чувствам, но рецепторы молчали. Не было ни холодно, ни жарко, отсутствовал запах, не ощущалась даже твердь под собой. Эдвард открыл глаза.

Место, где он находился, отливало морозной белизной. Позади него высились гигантские врата, на которых были начертаны древние алхимические символы, чьё значение терялось в пыли веков. А прямо перед ним парил в воздухе безликий силуэт; на отсутствующем лице вырисовывался лишь рот, осклабившийся в самодовольной улыбке.

— Вот ты и снова здесь, Эдвард Элрик, — произнесли призрачный губы. Голос не поддавался определению, он был одновременно и мужским, и женским, и строгим, и луковым. — Как и было предначертано.

— Было предначертано? — повторил Эдвард, медленно вставая на ноги. Голова всё ещё шла кругом.

— Ты прикоснулся к материи, существо которой не предназначено для людей.

— Как и философский камень. Как и человеческая трансмутация. Но они есть, и противопоставить им нечего, — Эд обернулся к вратам.

За ними лежала Истина. Запретное знание о том, что было, будет или могло бы быть. За ними лежало то, за прикосновение к чему взималась высочайшая плата, то, чего лучше порой не знать никогда.

— Потому, — продолжил Эд, — если ничего не делаешь ты, то должен сделать кто-то другой.

— Например, ты, — улыбнулся Истина. — Тебе не занимать самоуверенности, Эдвард Элрик. Прошлое ничему не учит тебя.

— Нет, прошлое научило меня многому.

— Неужели? Чему же?

— Тому, что ошибки случаются, но они не должны становиться бременем до конца жизни. Я сделаю всё, чтобы не появилось людей с судьбой, подобной моей.

— Однако свою судьбу ты выбрал себе сам. Впрочем, ты никогда не был фаталистом.

— Чего ты от меня хочешь?

— Вопрос неверный. Чего от меня хочешь ты?

— Тебе и так известно, — фыркнул Эд.

— Я хочу, чтобы ты произнёс это. Подчас люди совершенно по-разному трактуют свои желания про себя и вслух. Я должен быть уверенным, что твои помыслы чисты.

— Так значит, я правильно понял смысл компонента воды?

— Возможно. Правильность и неправильность — понятия субъективные. Они размыты. И совершенно невозможно с уверенностью говорить о том, что верно, а что нет. Каждый сам решает, где кончается одно и начинается другое.

Эдвард кивнул. Словоохотливость Истины при полном отсутствии конкретики действовала ему на нервы. Однако тот факт, что Истина затеял этот разговор, наводил на оптимистические догадки.

— Чего я от тебя хочу, говоришь? Мне нужен инструмент, чтобы обращать вспять необратимое. Что-то, чему под силу исправить человеческую глупость. Мне нужно Серебро.

— Занятно, — продолжал улыбаться Истина. — Но ведь тебе известен рецепт философского камня, его вполне можно использовать так, как хочешь ты.

— Философский камень работает за счёт чужих жизней. Как я могу использовать его на благо, когда другой рукой буду забирать жизни тех, кому помогаю?

— Не все люди хорошие, ты вполне можешь принести в жертву худших из них.

Эдвард покачал головой.

— Никто не заслуживает участи стать частью философского камня, даже самые отъявленные преступники. Философский камень создан для разрушения, его использование нельзя оправдать ничем.

— Даже так?.. Что ж, Серебро в самом деле не требует чьих-то жизней. Ему нужна лишь одна. Готов ли ты принести себя в жертву, Эдвард Элрик?

Эд сглотнул. Перед ликом Истины его решимость куда-то вдруг исчезла без следа. Он стоял в растерянности. Головой парень понимал, что Истина специально нагоняет страху и пытается заставить его пойти на попятную, чтобы проверить, насколько он достоин владеть Серебром. В то же время откуда-то из глубины тянули свои цепкие щупальца сомнения — а вдруг Истина не блефует и заберёт его, Эда, жизнь, оставив на месте трансмутации вожделенное Серебро и труп зарвавшегося алхимика? Это казалось абсурдом, но Истина коварен и жесток. Быть может всякое.

Секунды шли, Эд стоял в нерешительности и молчал, Истина с извечным своим оскалом парил напротив. Чтобы этот тип там ни затевал, Эд чувствовал — сейчас решается всё, к чему он так долго шёл. Одно короткое слово. Мысли постоянно возвращались к Уинри и к брату. Каково будет им, когда они узнают, что его больше нет? Уинри расплачется. Ал уйдёт в себя. Изменится ли что-то, если его не станет?

Одно Эд знал наверняка: что-то изменится, если у него удастся создать Серебро.

— Готов… — хрипло ответил он. — Я готов.

— Пути обратно не будет.

— Я готов! — повторил Эдвард.

— В таком случае, — Истина хлопнул в ладоши, осклабившись ещё сильнее, хотя казалось, шире улыбаться уже невозможно, — узри же Истину.

Врата за спиной алхимика распахнулись, явив скрытые прежде тысячи и тысячи глаз, выступающих из кромешной тьмы. Из того потустороннего пространства к Эду потянулись чёрные, как смоль, руки, которые с непреодолимой силой потянули его во Врата. Эд не сопротивлялся. Он знал, что его там ждёт.

Все звуки пропали. Едва только темнота сомкнулась над ним, Эд ощутил, как пропала реальность, он словно плыл под водой на огромной глубине, не видя и не слыша ничего. Осталось только чувство движения. Движения и холода.

Внезапно мрак разверзся ярким калейдоскопом всевозможных картинок. Они двигались, напоминая киноленту, правда, цветную. В них Эд узнавал себя и знакомых, узнавал места и события, видел уже случившиеся и совершенно незнакомые эпизоды. Едва проносясь мимо, они забывались, будто никогда и не встреченные, навеки оставаясь тайной.

Тут глазам Эдварда предстала сцена, на которой разворачивались ужасные вещи. Там царили смерть и боль, люди кричали, всюду горело пламя и клубился чёрный дым.

Ты видишь городишко на окраине своей страны, — раздался в голове голос Истины. — В нём правит бал хаос, созданный руками человека. Простые люди, живущие своей рутинной, размеренной жизнью, гибнут ни за что, они всего лишь оказались жертвами чьей-то сумасшедшей идеи.

Действие на картине переменилось. Теперь огнём была объята вся страна. Места сменялись одно за другим с такой скоростью, что голова шла кругом.

Пожар человеческих грехов может вспыхнуть как стог сена в жаркий день. Порой достаточно лишь искры.

Круговорот разрушения и смертей всё не останавливался. Эд понял, что в адском котле уже весь мир, все народы. Они кричали и плакали, заломив изуродованные какими-то струпьями руки, голоса сливались в один жуткий вопль, от которого в жилах стыла кровь.

Гибель всего сущего, — продолжал комментировать видение Истина. — Апокалипсис. Конец всему. Что может быть хуже?

Так же неожиданно, как и началось, видение переменилось на совершенно противоположное. Светило солнце. На развалинах городов свежий ветер колыхал океан травы. А затем появились люди. Они улыбались и строили новую цивилизацию. Их лица были похожи. Эд с удивлением заметил на них следы трансмутации — это были куклы. Те самые, которых создавал Калеб Лефрер, видоизменённые, очеловеченные. Этот новый мир сочился красками и буквально излучал гармонию.

Но из осколков прошлого может возродиться светлое будущее. Не всегда смерть означает конец. Иногда она необходима, чтобы дать взойти молодым побегам.

Видение поблёкло и исчезло. Перед Эдом предстал небольшой серебристый камешек с неровными гранями, над которым светился ореол живой энергии.

То, что ты видел, — произнёс Истина, — более недостижимое будущее. По крайней мере, последняя его часть. Гибель же преследует ваш род по пятам и сейчас как никогда подошла близко. Отныне в твоих руках то, что постигнет человечество. Как и все люди, ты мыслил слишком узко, глядя на мир исключительно через призму своих страстей. Я ведь сказал: прошлое тебя ничему не научило. Но ты сделал выбор, теперь пути назад нет. В наказание за твою недальновидность тебе придётся взвалить на свои плечи ответственность за будущее этого мира, ибо отныне ты владеешь инструментом упорядочивания материи и в твоих руках грядущее. Если ты дашь человечеству сойти в пропасть, его постигнет увиденная тобою участь. Хочу сразу предупредить, ты не имеешь права свернуть с выбранного пути. Иначе Бездна поглотит и тебя...

Пространство вокруг исказилось. Эда поволокло назад. Быстрее и быстрее. Темнота вновь сомкнулась над ним. Грудь сдавило, а сознание начало уплывать. И в последний миг всё прекратилось.

Эд открыл глаза и понял, что лежит навзничь посреди развалин своего старого дома. Со свинцового неба, кружась, падали снежинки. Эдвард медленно поднялся на ноги, чувствуя лёгкое головокружение, в мозгу воедино пытались собраться разрозненные фрагменты. То, что он только что видел, это взаправду? Или в результате трансмутации произошёл откат, и Эд вырубился, а все эти видения — игра воспалённого мозга?

Он посмотрел на расчерчивающую пол формулу. И тут его сердце замерло. В центре круга преобразования лежал небольшой камень, переливающийся серебром.

— Не может быть, — прошептал Эд.

Алхимик на четвереньках приблизился к камню и нетвёрдой рукой поднёс его к глазам.

— Серебро... У меня… получилось.

***

В кабинете было тихо. Мустанг вслушивался в эту тишину, подперев руками подбородок. За окном давно стемнело.

На столе перед ним лежала телеграмма, пришедшая из Сенны несколько часов назад. Хоукай докладывала, что обстановка в городке неутешительная и продолжает нагнетаться. "Вспышка болезни, — говорилось в докладе, — стремительно разрастается. Оцепление Сенны личным составом привело к обострению паники среди населения и стычкам между солдатами и гражданскими лицами. На данный момент нам удаётся контролировать волнения, однако если в ближайшее время заболевшим не будет оказана помощь, недовольства могут перерасти в полномасштабный конфликт, в результате которого мы будем вынуждены применить оружие".

Хоукай говорила сухим военным языком, называя вещи своими именами и производя впечатление полного равнодушия. Но Мустанг слишком хорошо знал Лизу, чтобы поверить в это, за её точно выверенными словами крылись страх и боль.

Мысль о Хоукай воскресила в нём воспоминания об их последнем разговоре, состоявшемся неделю назад, перед тем, как он отправил её в Сенну. Тогда он уже был подвыпивший. Лиза в очередной раз упрекала его за возросшее в последнее время пристрастие к алкоголю. Мустанг вспылил, они крепко поругались, а на следующий день она отправилась в командировку.

Поначалу предполагалось, что Хоукай прибудет с отрядом в Сенну, в кратчайшие сроки произведёт захват противника, располагающего штаммом болезни, и через пару дней вернётся обратно.

Мустанг понимал, что был неправ, вымещая свой гнев на Лизе, но извиняться не спешил. Он хотел переждать эти пару дней, чтобы и Хоукай остыла, и самому собраться с мыслями, однако операция приняла неожиданный оборот, сильно осложнилась и затянулась. Теперь он начинал жалеть, что медлил, в глубине сердца зарождались неясные опасения, Мустанг старался не давать им воли.

Тем не менее доклад Лизы серьёзно обеспокоил его, теперь на опасения он уже не мог не обращать внимания. Ситуация накалялась настолько быстро, что малейшая ошибка способна была привести к настоящей катастрофе, особенно учитывая политическую неопределённость в стране.

С каждым днём количество поводов для головной боли увеличивалось, и совершенно отсутствовали хотя бы малейшие сподвижки к их разрешению. Его небольшой гамбит, построенный в обход ведомства военной полиции, с треском провалился, а лавры разоблачителя политического заговора, которые могли бы помочь ему выкарабкаться, так и остались несбыточной мечтой. Зато его внезапная отлучка из Централа не осталась без внимания этого придурка Уэлсона. Удар был ниже пояса.

Выбора не оставалось. Вернувшись, Мустанг доложил ему об узнанном от мадам Кристмас и о найденном трупе Дженниса, подведя таким образом черту под своими напрасными усилиями. Про роль Адды он, разумеется, умолчал. Уэлсон выказал напускное сожаление по поводу того, что единственный человек, в подробностях знавший о заговоре, погиб, и отпустил Мустанга, больше не сказав ему ни слова. После этого Мустанг взял выходной и крепко напился. И вот теперь, спустя три дня, он получил телеграмму о прогрессировании болезни в Сенне.

Казалось, всё работает против него — стоило ему разобраться с одной проблемой, её место занимала новая. В связи со смертью фюрера Мустангу, как одному из членов высшего эшелона, приходилось без продыху строчить нескончаемые бумажки, а со дня на день должны были назначить временно исполняющего обязанности правителя Аместриса, вместе с тем публично объявив о смерти Груммана, которая до сих пор держалась в тайне.

Со всей этой кутерьмой Мустанг фактически забросил свои должностные обязанности, и их решение накладывалось дополнительной нагрузкой. За день он так выматывался, что домой приходил под ночь полностью опустошённый и, прикончив бутылку с виски, засыпал пьяным сном.

Сегодня он ушёл из управления раньше обычного, хотя, с точки зрения часового на дверях, всё равно был припозднившейся птахой, последним из работников покинувшим здание. Надо было всё как следует обмозговать, в спокойной обстановке и подальше от набившей оскомину унылой строгости его рабочего кабинета. Но сперва не помешало бы расслабиться.

Он проследовал знакомой дорогой в старое доброе заведение, которое держала его крёстная, однако сегодня он пришёл сюда не за информацией, а по непосредственному профилю данной организации. Здесь ему всегда предоставляли скидку, да и девочки мадам Кристмас отменно знали своё дело.

От выпитого в голове немного шумело, что, впрочем, нисколько не мешало Мустангу. Он давно привык к такому состоянию, в нём он находил своеобразное успокоение, так ему лучше думалось. Пока шлюха, чья милое личико совершенно не способствовало запоминанию её имени, прыгала на нём, издавая картины вздохи, Мустанг всё размышлял о своих дальнейших действиях.

Уэлсон не остановится даже несмотря на то, что главный кукловод свершившегося заговора мёртв. Он продолжит копать и дойдёт в конечном итоге до заказчика, а после таинственным образом исчезнет, потому Мустанг не придавал его персоне особого значения. Да, Уэлсон порядком раздражал его, но за свою карьеру Мустанг повидал достаточно подобных ему и научился не замечать. К тому же Уэлсон действовал излишне грубо и самоуверенно, что неизменно сыграет с ним злую шутку. Словом, этот выскочка волновал Мустанг меньше всего.

Значительно более весомой проблемой был некто по имени Антуа Ровелли, который со дня на день вступал в должность фактического правителя страны. Тут Мустанг вынужден был согласиться с Уэлсоном, за его никому неизвестной фигурой однозначно стоял кто-то могущественный, которому в свою очередь было что-то нужно. Попахивало попыткой другого государства воздействовать на Аместрис изнутри. Что именно это было за государство, ответ напрашивался сам с собой — Крета.

Соответственно, позволить Ровелли спокойно получить власть означало то же самое, что самому устроить диверсию на благо Креты. И уступить дорогу какому-то левому типу на пути к своей заветной цели. Разумеется, допустить этого Мустанг не мог. Он из кожи вон вылезет, но помешает планам Ровелли во что бы то ни стало.

Но времени для контратаки оставалось мало. Единственным выходом, который имел бы гарантированный результат, было вынести вотум недоверия Антуа Ровелли, запустив тем самым долгий процесс разбирательства и значительно ослабив позиции Ровелли, однако у Мустанга не хватало полномочий для подобного жеста. Усомниться в столь высоком политике имел право лишь Высший Совет, который объединял всех советников фюрера и влиятельных людей страны.

Проблема всех их крылась в том, что они признавали только один аргумент, не разбираясь особо в правоте, — деньги. И, вне всяких сомнений, Ровелли знал и учитывал это. Иными словами, чтобы помешать Ровелли и самому заполучить власть, надо было переплюнуть его ставку Высшему Совету. Безумное количество денег...

Шлюха прижалась крепче, прильнув к его груди своей мягкой, тёплой грудью. Мустанг обхватил её бёдра руками. Аромат её тёмных волос отдавал мёдом.

Да, безумное количество денег. Ещё недавно Мустанг вынужден был бы отказаться от этого плана просто потому, что банально бы не смог оплатить его. Теперь же — отчасти благодаря Эдварду, как ни странно, — деньги текли к нему рекой, и это было ещё одной причиной постоянных ссор с Лизой. Ей не нравилось, каким способом он получал их. Мустанг и сам не был в восторге, но ради своего и общего блага он поступился с совестью. В конце концов, деньги не пахнут.

Этой ночью Мустанг уснул поздно, измождённый, пьяный и довольный, что в последнее время было явлением редким. Обычно он засыпал просто пьяным.

Глава XVII: Наследие безумца

«Доброе утро, дорогие слушатели радио "Кэпитал", в эфире новостная программа "Час X", и у нас сегодня действительно горячие новости! Как нам стало известно, минувшей ночью в городке Сенна, что на окраине Южного округа, были подавлены массовые волнения, причиной которых, по словам отдельных источников, стала вспышка болезни, стремительно распространяющаяся по городку. Аместрийская армия, взявшая Сенну в оцепление, уверяет, что обстановка под контролем и причин для опасений нет. "В ближайшее время будет доставлена вакцина от болезни и произведено лечение населения", — говорит капитан Хоукай нашим репортёрам. В резиденции фюрера тем не менее ситуацию комментировать отказались. Мы попытались связаться с господином Грумманом через его секретариат, однако не сумели дозвониться. По официальным данным, жертвами болезни, получившей прозвище "Каменное поветрие", стали более пятнадцати человек, количество пострадавших в ходе волнения не называется. Мы будем держать вас в курсе происходящего. А теперь к другим новостям…»

Эдвард наблюдал, как по запотевшему стеклу медленно скатываются капельки воды.

Недавно кончился дождь. Это был поразительный контраст между непролазными сугробами на востоке и промозглой мерзопакостью на юге Аместриса.

Рядом, уронив голову ему на плечо, посапывала Уинри, больше в купе никого не было. Поезд мчался вперёд, рассекая вечерний полумрак.Всё больше приближался злополучный час Х.

Вернувшись домой после успешной трансмутации Серебра, Эд случайно услышал голос диктора, доносившийся из радиоприёмника в мастерской Уинри. Диктор говорил о том, что общественность давно не видела фюрера Груммана и кое-кто якобы начал уже задавать вопросы, где он? А потом прозвучала новость, заставившая Эда застыть как вкопанного, — в Сенне произошла вспышка Каменного поветрия.

В голове как наяву вспыхнуло воспоминание об увиденном во Вратах Истины: город в огне, гибнущие в муках люди… И осознание, что всё это из-за него.

Сомнений не было, причиной болезни в Сенне послужил именно штамм Лефрера— слишком много совпадений, слишком высок был риск, на который пошёл Эдвард. Если ничего не предпринять, вспыхнет такой пожар, какой уже не удастся остановить никому, и мир превратится в адский котёл из видения Истины.

Если ничего не предпринять, — усмехнулся собственным мыслям Эдвард. — Как будто я знаю, что…

Первым на ум приходило, разумеется, Серебро, обладателем которого он отныне стал. Но Серебро было рождено алхимией и, несмотря на «игнорирование равноценного обмена», подчинялось алхимических законам — в первую очередь его действие распространялось на другие алхимические явления. Хоэнхайм писал, что при всех чудесных возможностях Серебра, этот артефакт бесполезен, если речь идёт о мутациях и явлениях естественного — иными словами, неалхимического — происхождения. Следовательно, вирус, являющийся, по сути, генетической мутацией микроорганизмов, был неуязвим для Серебра. Однако Лефрера при всех его странностях вряд ли бы кто назвал биологом, зато алхимиком тот был, без преувеличения, гениальным. Это наводило на мысль о происхождении так называемого Каменного поветрия. Но прежде чем действовать, надо узнать наверняка, в самом ли деле болезнь рождена алхимией, ибо в противном случае могло стать ещё хуже — соединение двух противоположных по природе материй неспроста строжайше запрещалось в основах основ алхимии.

Размышляя, как удостовериться в своём предположении, Эд вспомнил о потерянной книжке, найденной им на теле Лефрера. До сих пор парень был не в том состоянии, чтобы заниматься чтением записей безумца, но теперь всё предстало совсем в ином свете.

Его отсутствие осталось незамеченным; так же незаметно Эд вернулся в свою комнату, порывшись в вещах, нашёл пухленькую записную книжку, пошарпанную временем, и уселся за чтение.

«Сентябрь, 1890.

Орден поручил мне создать оружие массового поражения… Не знаю, зачем коллекционерам алхимических побрякушек понадобилось такое оружие, но их доверие льстит. Битый год я занимаюсь для них всякой ерундой, и тут — такое. Похоже, мои таланты наконец-то оценили по достоинству».

1890 год, — подумал Эдвард. —За девять лет до моего рождения…

«Январь, 1891.

Уже четыре месяца прошло, я перепробовал множество вариантов, но Орден все их отметает по тем или иным причинам. Что же им, чёрт побери, надо?! Впрочем, есть у меня ещё одна затея, достаточно жестокий способ. Мои предыдущие попытки были более гуманными… Хотя, кого это волнует? Точно не меня.

Мою идею одобрили. Я набросал несколько формул и подробно описал механизм действия. Ордену понравилось. Не понимаю, для чего ему потребовалось такое долгое и мучительное воздействие на людей, но не моего это ума дело. Разумеется, я не отдам Ордену своё творение просто так, чтобы от меня избавились или обделили. Я не настолько самонадеян. И не настолько глуп. Я сделаю так, что без меня применить это оружие будет нельзя и нельзя будет прекратить его действие. Да… Думаю, это достаточно надёжная подстраховка».

Далее следовали многочисленные записи с описанием успехов и неудач Лефрера на пути создания этого оружия для некоего Ордена… Похоже, долгое время он сам не знал точно, каким оно должно получиться, так как всегда называл его достаточно условно: «моё творение», «оружие», «оно» и тому подобное. Насколько Эдвард видел, Лефрер всё не мог определиться, как именно будет действовать его «оружие», не мог добиться того, чтобы результат стал той самой подстраховкой, о которой он писал.

Формулы внушали ужас просто от одного взгляда на них. Витиеватые хитросплетения молекулярных связей, тщательный анализ и многочисленные варианты… Было видно, как Лефрер всё усложнял и усложнял своё страшное творение, чётко прослеживалось всё более угнетающее воздействие вещества на организм человека. Лефрер рассматривал варианты с газами, жидкостями, непосредственным алхимическим воздействием и остановился на комбинации… Больше прочего ужасало, с какой методичностью и хладнокровием он комментировал свои попытки… Словно жизнь людей для него была чем-то несущественным, как жизнь какого-то насекомого.

«Май, 1896.

Мои давние опасения подтвердились. Орден захотел получить мой вирус и избавиться от меня. Идиоты. Они и вправду думали, что у них это выйдет? Я изначально предусмотрел такой исход, но раз я узнал об их намерениях до официальной презентации моего творения, не вижу смысла в дальнейшем сотрудничестве.

Денег, которые Орден выделял мне на исследования и разработку на протяжении этих лет, хватит, чтобы начать всё сначала. Так, как угодно мне. К счастью, я додумался откладывать их и обманывать Орден, выдумывая траты для отчётности. Решено. Собираю вещи и ухожу. Каково же будет удивление Ордена, когда они обнаружат мою пропажу…

Июль, 1896.

В моей голове давно зрела идея восстановления справедливости. Раньше это касалось только меня, но теперь, когда я так кстати создал штамм смертоносной и непобедимой чумы, мои амбиции возросли. Да… Теперь я сделаю справедливым весь мир! Чума — лишь первый шаг. Именно так действовали гениальные умы древности — уничтожали железо железом, камень камнем, а плоть плотью. Моя болезнь подготовит землю. Очистит пространство от людской заразы. А потом несовершенный, тупиковый вид сменит другой, обновлённый, лишённый былых недостатков. Но тут и лежит самая главная проблема — надо создать такой вид.

Март, 1897.

Почти год прошёл с того момента, как я покинул Орден. Разумеется, меня преследуют. Ищут. И всё безуспешно. Куда им до меня?.. На их деньги я начал возводить укромную лабораторию в горах, подальше от крупных населённых пунктов, дорог и людей. Там я смогу развернуться наполную.

Август, 1901.

Не так давно началась война на востоке страны… Аместрийцы уничтожают ишварцев. Ишварцы уничтожают аместрийцев. Очередное доказательство того, что человечество в тупике своего развития. Поколениями люди планомерно вырезают друг друга, а их моральные и духовные устои размываются с каждым годом.

Как не прискорбно признавать, мои исследования по созданию обновлённого человека почти не продвинулись. За четыре года я перепробовал множество различных комбинаций, что и подробно описал ранее, но ни одна из них не дала удовлетворительный результат.

Моя лаборатория разрослась до настоящего научного комплекса. Я нашёл единомышленников. Наладил производство лекарственных препаратов и менее легальных средств… Благодаря этому мне удаётся держаться на плаву. Мои исследования требуют много денег.

Ноябрь, 1906.

Времени вести дневник всё меньше, забот всё больше. Я почти не вылезаю из лаборатории, а в те крохи свободного от исследований времени мне приходится улаживать вопросы с поставками и конспирацией нашего предприятия. Я уверен, что Орден уже давно вычислил меня. Но теперь у них связаны руки. Теперь я не учёный-одиночка. За мной стоит целая организация. Моя организация. И так просто ко мне не подступиться.

Я всё больше разочаровываюсь в себе. Кажется, я перепробовал уже сотни, если не тысячи вариантов, но все мои начинания идут прахом. Выведенные из пробирки люди не живут. Не мыслят. Они даже нормальную форму принять не могут, случаи мутаций составляют около восьмидесяти процентов. Мне нужно что-то, что подарит свежий взгляд на мою идею…

Апрель, 1907.

Похоже, я напал на след знания, которое совершит прорыв. Это древний артефакт, чудом дошедший до наших дней. Он долгое время был сокрыт под пеплом истории, но всё рано или поздно становится явным. Он зовётся Оракулом Парацельса, это книга алхимических откровений, записанных величайшим алхимиком древности Парацельсом. Источники сообщают, что он ответит на любой вопрос, связанный с алхимией. Но не всё так просто. Оракул спрятан где-то на руинах королевства Ксеркс. Я уже отправил туда доверенных людей. Надеюсь, они успеют. Орден Истинного Знания, насколько мне известно, тоже пронюхал об Оракуле. Нельзя допустить, чтобы они добрались до него первыми.

Октябрь, 1908.

Наконец Оракул у меня! Полтора года я гонялся за ним. Это мне стоило немалых сил и денег. Но цель оправдывает любые средства. К сожалению, не всё так просто, как хотелось бы. Книга написана на древнем ксеркском языке, и во всём мире по пальцам можно пересчитать людей, способных его прочесть. К счастью, я знаю одного такого человека, работа на Орден в своё время подарила мне эти ценные сведения. Николас Фламель. Последний житель Ксеркса, который ещё не сгинул. По крайней мере, я надеюсь на это, ибо тот взрыв в Драхме, произошедший, несомненно, по его вине, был чертовски разрушительным. Не знаю, с чем он там заигрывал, но если его постиг откат… Но я не верю, что тот, кто прожил столько лет, мог сдохнуть так нелепо. Я уже поднял всех своих осведомителей, но не тешу себя иллюзиями — поиск человека, привыкшего вести скрытный образ жизни, займёт длительное время. Возможно даже слишком длительное. Надо попытаться как-то ускорить поиски.

Октябрь, 1912.

Мой помощник, Уолтер Хейг, прежде работавший на армию, кажется, что-то раскопал про Фламеля. Изначально он с энтузиазмом принялся исполнять моё поручение, но когда я виделся с ним в последний раз, он выглядел подавленно. Он почему-то спросил меня, для чего мне нужен Оракул. Я посчитал его достаточно доверенным лицом, поэтому рассказал свой истинный замысел — очистить грехи человечества. После этого я его не видел несколько дней. Не нравится мне это. Завтра я лично нанесу ему визит и узнаю всё, что он недоговаривает.

Интуиция не подвела меня, Хейг действительно узнал то, что мне так нужно. Он узнал, под какой личиной скрывается Фламель. Я был на подступах к его дому, когда увидел, как через задний двор шмыгнула куда-то маленькая девчонка лет девяти, его дочь. Не придав этому значения, я вошёл внутрь. Хейг явно ждал меня. Он назвал меня безумцем, а когда я потребовал, чтобы он рассказал всё, что выяснил, Хейг достал пистолет и застрелился прямо у меня на глазах. Чёртов болван! Раньше он мне не казался таким малодушным. Вскоре я догадался, что он передал что-то своей дочери. Я оставил людей сторожить дом на случай, если она вернётся. Я должен заполучить эти сведений во что бы то ни стало!»

Следующие несколько лет Лефрер редко делал записи в дневник, они были короткими и напоминали больше статистический отчёт о проделанной работе. Несколько раз он упоминал об очередных неудачных попытках создать идеального человека. Про Оракул ограничивался отрывистым «без изменений». События, произошедшие в Аместрисе в период свержения Отца и его гомункулов, почти не отразились в писанине этого безумного учёного.

«Июль, 1918.

План прошёл как по маслу. Эти олухи из полиции даже опомниться не успели, как всё уже закончилось. Осталось только забрать у Эдисона бумаги, и тогда мой грандиозный замысел в конце концов сдвинется с мёртвой точки. Я искренне надеюсь, мои информаторы не ошиблись насчёт этого старика.

Эдисон не производит впечатление надёжного человека, но я не был бы собой, если бы не умел выжать выгоду при любом раскладе. Его можно использовать, что я и сделал. У меня ещё много забот здесь, в моём главном оплоте, а Эдисон пока подготовит запасную базу, рано или поздно придётся перебраться туда. Хотелось бы, чтоб там всё было готово к моему приезду. Но самое главное, что документы, которые мне отдал Эдисон в обмен на своё спасение, действительно крайне ценны. Он даже не подозревает, насколько. Иначе бы не отдал их так просто. Старый дурак.

Август, 1918.

Дошли слухи, что Орден замыслил предпринять новую попытку схватить меня. Но, похоже, они совсем отчаялись, раз пошли на такие колоссальные траты и манипуляции. Запустили в Аместрис своего человека, некоего Фредерика Дженниса, да с каким размахом… Сделали его консулом, наделили полномочиями. Интересно, как они сумели склонить правительство Креты к столь… дерзкому шагу. Ведь если подставной консул напортачит, быть войне, в которой у Креты нет ни единого шанса. Впрочем, это всё не моё дело. От их дурацких политических игр только блевать тянет. Ничего. Уже скоро я сделаю так, что мир навеки забудет про войны и интриги.

Однако мне не хотелось бы, чтобы Орден вставлял мне палки в колёса, когда я почти достиг своей цели. Мне нужен надёжный информатор. И желательно, чтобы он находился на коротком поводке с этой марионеткой Ордена, псевдоконсулом. Надо хорошенько подумать, кто сгодится для такой роли.

Подбор нужного человека потребовал определённых усилий, но я его нашёл. Всё прошло даже лучше, чем я ожидал. Чтобы не вызвать подозрений, ему мало было просто предложить свои услуги, Дженнис, наверняка, заподозрил бы уловку. Поэтому я распорядился, чтобы мой агент сливал обо мне некоторые сведения, таким образом, Дженнис его сочтёт полезным и даже если начнём подозревать, не сможет сразу отказаться от столь лакомого куска. А мне будет достаточно знать о планах и перемещениях этого осла, таким образом, он не сможет мне помешать при всём его желании.

Между тем поиски Фламеля, наконец, дали результаты. Теперь мне точно известно, что он жив и, по воле случая, где-то в Аместрисе. Да, неудачное он выбрал время, чтобы приехать в эту страну. Уже скоро я отыщу его. И тогда Оракул откроет мне все свои тайны.

Сентябрь, 1918.

Мой шпик, приставленный к Дженнису, доложил, что тот готовит группу, которая проникнет в мой комплекс и попытается выкрасть Оракул. Странно, я думал, что Орден в первую очередь жаждет схватить меня, но чёрт его знает, что у них там на уме. Это, по сути, и неважно. Диверсанты придут в мой дом и наткнуться на западню.

Агент сообщил, что к группе диверсантов внезапно присоединился Эдвард Элрик. Я наслышан об этом человеке, его считают настоящим гением алхимии. Если бы мне удалось склонить его на мою сторону, это бы сильно помогло мне в исследованиях. Но, как мне кажется, он не захочет так просто присоединиться, имеющиеся о нём сведения недвусмысленно указывают на его моральные принципы. Ну что ж, придётся постараться, но, думаю, игра стоит свеч. Я смогу сломать ошибочные моральные устои Элрика и докажу, что я прав. Однако чтобы расположить его к себе, ему нужно сделать какой-то ценный подарок… Кажется, он запечатал свои Врата несколько лет назад ради спасения брата. Благородный поступок. Но сколь бы парень ни был гениальным, без способности к алхимии от него толку мало. Зато если я сумею вернуть ему Врата… Да. Так я убью сразу двух зайцев: и возвращу ему алхимию, и расположу к себе. Осталось только найти способ снова открыть запечатанные Врата.

Две бессонных ночи и кипа алхимических трактатов… С прискорбием я узнал, что вновь открыть Врата невозможно. Зато я нашёл способ, как обменяться Вратами с тем, у кого они не запечатаны. Как кстати на днях мне удалось поймать одного подходящего кандидата для этой цели. Маленькая мерзавка. Шесть долгих лет я разыскивал её. Дочка Хейга. А она всё это время жила в занюханном городке на подступах к моему комплексу. Оказывается, Хейг научил её иллюзорной алхимии, что и позволило ей скрываться так долго. Но теперь-то она мне всё расскажет, я уж об этом позабочусь. В конце концов, мне не нужно её целое тело. Даже если после допроса она будет при смерти, это не помешает мне передать её Врата Элрику».

Так значит это была она! Та девочка! — Эд сглотнул. Странное поведение молчаливой девчонки теперь уже не казалось таким странным. — Немыслимо… Сколько же судеб он поломал ради своих амбиций?..

«Всё готово к эксперименту. Увы, нет гарантий, что передача Врат пройдёт гладко и безболезненно, нет гарантий, что подопытные вообще выживут, но это оправданный риск, и я готов на него пойти. Диверсанты уже близко. Скоро всё решится.

Ситуация приняла совершенно неожиданный оборот. С диверсантами мы разделались быстро, но вскоре вслед за ними пришла толпа вояк, к этому я не был готов, пришлось в экстренном порядке покинуть комплекс и перебраться на запасную базу. Я осуществил перенос Врат, но не могу удостовериться в результате, так как вынужден бежать, Элрик без сознания, я не могу взять его с собой, это слишком осложнит передвижение. Но я оставил ему записку и особенный алхимический усилитель с мощным проводником на случай, если эксперимент завершился удачно.

Ускользнуть от военных особого труда не составило, более того, они даже не знают, как я выгляжу. Эдисон, к счастью, успешно справился с поставленной задачей, и запасная база в Саус-Сити полностью готова для продолжения моей деятельности. Дочь Хейга, по всей видимости, сама не поняла, что за секрет ей доверил отец, она достаточно быстро раскололась. Теперь мне известно липовое имя Фламеля, он себя величает Р. Джорданом. У меня хватает агентов в армии, так что скоро Фламель будет обнаружен. А пока что я продолжу пытаться вывести идеального человека.

Декабрь, 1908.

Фламель с каким-то пацаном, видимо, приёмным сыном, живёт в Ризенбурге. Замечательно. Меня переполняет нетерпение. Очень вовремя. Ибо, вынужден признать, без Оракула у меня не выйдет создать идеальное творение. Лучшая из кукол, что получилась, может сама соображать и анализировать происходящее, но всё равно без чёткой воли создателя она ни на что не способна. Я нашёл ей применение. Раз уж разгадка Оракула почти у меня в кармане, настало время приступить к чистке. Кукла распространит штамм чумы через городишко Сенна, а к тому времени, когда болезнь расползётся достаточно, я уже доведу своих кукол до ума».

Последняя запись в дневнике выделялась из прочих корявостью почерка, Лефрер явно спешил, когда оставлял её.

«Эдвард Элрик, ты удивил меня, остановив трансмутацию, запущенную моим философским камнем. Через минуту я спущусь к тебе, и там решится наша с тобой судьба. Если всё пройдёт не так, как я задумал, я хочу, чтобы ты продолжил моё дело. Надеюсь, ты найдёшь мой дневник и, прочитав его, поймёшь, чего я хотел. Ты поймёшь в любом случае. Рано или поздно. Если я проиграл, а ты сейчас это читаешь, знай, все мои поступки были во благо человечества».

Окончив чтение, Эдварду на мгновение показалось, что Лефрер стоит прямо у него за спиной, но, обернувшись, увидел лишь пустую комнату. Складывалось ощущение, что этот человек наперёд просчитал всю свою жизнь, даже смерть не стала для него сюрпризом. Но больше пугала его фанатичная убеждённость в своей правоте…

Из дневника следовало, что Каменное поветрие было результатом опытов Лефрера, а преследовавший его Дженнис, тот самый знаменитый Фредерик Дженнис, отправивший Эда в это путешествие,был тайным агентом некоего Ордена Истинного Знания. Осмыслить это было непросто. Эд давно подозревал Дженниса в чём-то нечистом, но прочитанное превзошло все мыслимые границы.

Однако предаваться долгим рассуждениям было некогда. Каждый час приближал воплощение видения Истины в реальность, и Эд узнал, что хотел узнать. Каменное поветрие — продукт алхимии, а значит, Серебро сможет побороть его. Обо всё остальном можно будет поразмыслить и позже.

Он собрался в тот же день и отправился в Сенну. Он не знал, что сделает, что может сделать, но что-то предпринять был обязан,ведь в его руках находилось Серебро, а значит, и судьба тех людей.

Уинри увязалась вместе с ним, Эд так и не смог отговорить её от поездки. Девушка смотрела на него ясными, словно морозное небо, и такими же синими глазами, а губы её шептали слова, от которых у Эда по спине бежали мурашки и сердце выпрыгивало из груди. В тот момент он понял, что не желает отпустить её от себя ни на шаг, хочет всегда быть с ней, что бы ни случилось.

С тех пор прошла ночь и настал новый день. Эдвард спал мало, в мозгу всё роились мысли о сделанном им выборе тогда в Саус-Сити. Он выбрал Уинри, принеся в жертву чёрт знает сколько человек, а после запятнав руки кровью ещё одного… Истина ничего не сказал об этом, ничего не сказал о цене, которую Эд уплатил за Серебро на самом деле. Душа означала вовсе не способность к самопожертвованию, а бремя выбора, что ляжет на эту душу. Эду пришлось поступиться со своими идеалами, он понял, насколько в действительности малодушен, ведь жизни тех людей в Сенне, тех мужчин, женщин и детей, павших жертвой безумства Лефрера, были несоизмеримы с жизнью одной только девушки. Но для Эда они ничего не значили, лишь Уинри имела для него смысл. И осознал, что не изменил бы своего выбора, даже если бы мог обратить время вспять.

Хуже всего было то, что он не знал, как жить с этим бременем, оно свободно вздохнуть, навалившись на грудь неподъемным грузом. Возможно, Уинри, её улыбка и её тепло помогут ему справиться, выдержать эту ношу. Эду хотелось так думать. Хотелось верить.

Когда поезд прибыл в Саус-Сити, шёл дождь, а дома тонули в вязкой серой дымке. В Сенну поезда не ходили, и Эд порядочно промок, прежде чем нашёл шофёра, согласившегося ехать в нужном направлении — в свете последних событий дорога на Сенну не пользовалась популярностью. Ключевую роль сыграла кругленькая сумма, которой Эд помаячил перед носом водителя, благо незадолго до этого он снял с открытого Мустангом счёта часть денег.

К вечеру, особенно сумрачному и сырому, Эд и Уинри добрались до городка, вернее, до границы оцепления, дальше которой ехать было запрещено. Часовые поначалу не хотели их пускать, пришлось звать начальство, на что последние тоже пошли не сразу. Но Эд умел убеждать. Из радионовостей он знал, что военными здесь руководит Хоукай, с ней юноша был давно знаком и не сомневался, что сможет объяснить всю важность своего присутствия, хотя сам толком не знал, что будет делать.

Асфальтированная дорога кончилась ещё в окрестностях Саус-Сити, превратившись в грунтовый тракт, из-за дождя больше напоминавший грязевое болото. Выбрав более-менее не размытое место, Эд ждал Хоукай, наблюдая за подсвеченными прожекторами каплями дождя, сплошной стеной сыплющимися с неба. Уинри стояла рядом, натянув посильнее капюшон прорезиненного серого плаща, и не решалась нарушить молчание.

Издалека доносился шум голосов и какие-то расплывчатые звуки, определить источник которых было невозможно. Эд внимательно вслушивался в них, но ничего толкового различить не мог, барабанная дробь ливня превращала всё в смазанную кашу. Сквозь пелену дождя и колючую проволоку наскоро возведённого периметра с трудом проглядывались огни Сенны.

Было холодно. Уинри дрожала, и Эд обнял её за плечи. По такой погоде ожидание напоминало пытку. К счастью, Хоукай это понимала, наверное. Она пришла минут через десять и выглядела удивлённой, что было вполне ожидаемым, Эд сам бы удивился, увидев знакомое лицо здесь.

Хоукай отвела их в свою палатку, где было на порядок теплее и светлее, а главное — сухо.

Долго объяснять, зачем он приехал сюда, не пришлось — едва заикнувшись о происхождении Каменного поветрия и своём намерении, Эдвард стал свидетелем крайне редкого явления: Лиза Хоукай не только утратила привычную маску холодной решимости на лице, но и буквально засветилась облегчением. Оказалось, что обстановка в Сенне куда хуже, чем передавали по радио, и ситуация начала выходить из-под контроля.

— Мне нужно в город, — настаивал Эд, — чтобы понять, с чем конкретно я имею дело.

Хоукай отрицательно покачала головой.

— В городе обстановка критическая, — отвечала она таким голосом, словно произошедшее было целиком и полностью её виной. — Половина населения заражена, а другая пытается вырваться из оцепления, обезумев от страха. Я не могу позволить тебе лезть туда.

— Иначе нельзя — не отступал Эд. — Я доподлинно знаю, что болезнь — творение алхимии, однако для обратной трансмутации мне требуется образец, не вслепую же проводить реакцию.

Женщина хотела что-то возразить, но, ненадолго задумавшись, произнесла, вернув свойственное ей самообладание:

— Возможно, мои слова прозвучат несколько цинично… Я могу дать тебе такой образец. Только он мёртв.

Эдвард вздохнул. Он чувствовал на себе взгляд Уинри, стоящей за его спиной. Эд знал, что ей не по душе сказанное Хоукай, с другой стороны, с ещё меньшим оптимизмом она оценила бы идею соваться в объятую волнениями Сенну.

Осмотреть труп было самым, пожалуй, разумным в данной ситуации решением, пусть и не самым приятным. Эд к циничности науки привык давно, он без особых колебаний ответил:

— Показывайте.

Из светлой палатки, надёжно защищающей от дождя и ветра, они вновь вышли под стоящий стеной ливень. Уинри осталась в палатке, Эду даже не пришлось упрашивать. Он молча шёл за Хоукай, которая вела его через посты оцепления куда-то прочь, дальше и дальше от небольшого палаточного городка, раскинувшегося на подступах к Сенне.

Вскоре из пелены сырости и мрака проступило двухэтажное здание, сколоченное чёрт знает когда из толстых брёвен. У входа стоял человек с керосиновым фонариком и винтовкой на груди. Завидев приближающиеся силуэты, он напрягся, но вскоре узнал в одном из них Хоукай, и рука его плавно отпустила спусковой крючок.

— Капитан Хоукай, — рапортовал он, — всё спокойно. Подозрительных лиц не обнаружено.

— Доклад принят, часовой. Откройте нам дверь.

Внутри пахло пылью. Пол под ногами жалобно скрипел, когда они шли по длинному коридору с чёрными провалами дверных проёмов. Узкий круг света от лампы Хоукай выхватывал из темноты пошедшие плесенью перекрытия и облезлые стены. Они проследовали до конца коридора, где находилась арка, что вела в просторную залу.

Здание походило на постоялый двор, а зала, в которую они вошли, напоминала обедню, решил Эд. По крайней мере так могло быть когда-то очень давно, скорее всего, ещё до того, как в Сенне созрел первый урожай винограда.

Сперва зала показалось Эду пустой, звук шагов звонко разлетался во все стороны. Затем в свете фонаря появились лежащие на полу фигуры, завёрнутые в грубую серую ткань. Их было не меньше десятка.

— Первые жертвы поветрия, — сказала Хоукай. — Именно о них сообщалось в новостях. Тогда мы ещё не знали, во что всё выльется, а эти люди были живы… Врачи пытались им помочь, но болезнь не поддавалась их методам. А через несколько дней заражённые умерли один за другим.

Эд опустился на корточки перед ближайшим трупом и прикоснулся к шершавой на ощупь ткани.

— Зрелище не из приятных, — предупредила Хоукай.

Эд кивнул и одёрнул ткань.

Это была женщина со спутанными тёмными волосами. Эдвард затруднялся определить её возраст — лицо и шею женщины сплошняком покрывали струпья, напоминающие окаменелости.

Недуг не оставил на лице ни эмоций, ни морщинок — ничего, что помогло бы определить чувства умершей. Хотя догадаться, что она ощущала перед смертью, было нетрудно.

Разница между первым сообщением об инфицированных в Сенне и часом, когда Эдвард увидел тело, составляла около двух суток, плюс-минус день на информационную задержку. Выходило, что болезнь прогрессировала очень быстро, даже если учесть, что женщина уже какое-то время проходила заражённой, прежде чем ей попытались помочь.

— В каком состоянии были эти люди, когда прибыли врачи? — спросил Эд.

— Их лица ещё были чистыми, — помолчав, произнесла Хоукай. — На руках у некоторых я видела язвы. Скорее всего, на теле они тоже были. Эти люди жаловались на жар и слабость, боль в конечностях, тошноту…

Эдвард снова посмотрел на бездыханное тело. Значит, буквально за сутки до смерти, женщина могла ходить, говорить и чувствовать. Симптомы не казались какими-то особенными, за исключением язв, распространяющихся по всему телу и, по всей видимости, превращающихся в похожие на камень струпья. Кроме того, тела лежат здесь уже не один день, однако на них отсутствовали следы гниения. И не было характерного запаха. Видимо, Каменное поветрие каким-то образом консервировало тело жертвы…

— Вскоре после смерти тела начали источать какой-то газ, — добавила Хоукай. — У тех, кто находился рядом, в скором времени тоже проступили признаки болезни, хотя ни у кого, кто контактировал с больными при жизни, но не вдыхал тот газ, симптомов не обнаружили.

— Значит, вот что ты придумал, — пробормотал Эд под нос.

Механизм болезни начинал обретать ясность. Будь здесь Ал или Мэй, кто-нибудь из них уже предложил бы формулу лечения заболевших. Возможно, этому нашлось бы даже эффективное применение, но ни Ала, ни Мэй рядом не было, а познания самого Эда в целебной алхимии ограничивались лишь книжками по основам. Углублять эти познания категорически не было времени, да и способностями для восточной школы Эд не вышел. Зато в его руках находилось Серебро, а в голове складывалась картина трансмутации, в принципе, большего и не требовалось.

— А где сейчас находятся врачи?

— Которые выжили — в лагере, остальные… —Хоукай оглядела мёртвые тела. — Сюда стянули всех докторов Южного округа. Но они ничего не могут сделать…

Лефрер, вероятно, создал вирус с расчётом, что тот постепенно уничтожит человека изнутри, заменив его клетки своими. Эдвард знал этот тип алхимии — её использовали для врачевания алхимики прошлого века, но впоследствии отказались из-за трудоёмкости процесса и больших затрат времени. Лефрер перевернул её вверх дном и создал орудие смерти с примитивной, однако, структурой. Обратить вспять действие такой алхимии с помощью Серебра не должно было стать проблемой.

Эдвард достал из кармана серебряный камешек, мысленно нарисовал пентаграмму, коснулся свободной рукой пола рядом с телом. Вспыхнуло мягкое белое свечение, Эду показалось, будто он слышит очень тихий звон крохотных колокольчиков, каменные струпья на лице женщины начали исчезать и вскоре пропали бесследно. Свечение погасло. Звон пропал.

— Я имею право снять блокаду Сенны, — произнесла вдруг Хоукай, — только по приказу Централа. Если у тебя не получится…

— Все люди в городе погибнут, — завершил Эдвард.

— Половина ринется на винтовки и будет расстреляна. Я должна защищать мирное население, но вместо этого получила приказ по нему стрелять. — Она посмотрела ему прямо в глаза и прошептала: — Не допусти, чтобы дошло до этого.

Ливень всё не переставал. Эдвард промок насквозь, но словно и не замечал, как тело бьёт дрожь, а в ботинках противно хлюпает. Из дома с трупами он отправился к возвышенности, с которой в более лучшую погоду открывался хороший вид на Сенну. Сейчас же он видел только красное зарево, проступающее через черноту и дождь. Похоже, в городе бушевал пожар. Видение всё больше начинало сбываться.

Эд пришёл сюда по совету Хоукай. Ему требовалось место, с которого он мог бы обозреть весь город. В такую погоду видимость была не ахти какая, но всё же лучше, чем ничего. Огонь подсветил ему дома, Эд смог представить размеры города.

Ему требовалось провести трансмутацию, чтобы вернуть организмам заражённых людей их прежнюю структуру. По одному лечить пострадавших пришлось бы слишком долго. И слишком опасно. Единственным приходившим на ум способом сделать всё быстро было заключить в круг преобразования весь город разом. Эдвард счёл бы это невозможным, если бы уже не видел однажды подобного. Тогда на создание круга преобразования ушли многие годы, его буквально вырыли в земле. Но был другой способ. Эд не питал уверенности, сработает ли он, но выбирать не приходилось.

Свойства Серебра походили на свойства философского камня, поэтому в теории могли помочь сотворить задуманное. К сожалению, теория и практика на деле часто оказывались слишком отличными друг от друга.

Всё было просто. Эдвард сконцентрировался, сжал в пальцах серебряный камешек и, представив круг преобразования, запустил реакцию. От него не требовалось замысловатых пассов руками или какой-то особенной подготовки к ритуалу, только лишь чёткость представления того, что требуется, остальное за него сделает Серебро. Именно такой был механизм у философского камня, исходя из рассказа Ала.

Рядом с ним возник небольшой шар, излучающий яркий серебряный свет. Долю секунды он висел неподвижно, а в следующий миг распался на сотни тонких нитей, подобно стрелам разлетевшихся во все стороны. Они опоясывали Сенну широким кольцом, переплетаясь друг с другом, и по мере их удаления от эпицентра вязкая темнота уступала под натиском белого свечения.

Не прошло и минуты, как Сенна оказалась заключена в переливающийся серебром круг преобразования. Ночь разрезал пронзительный звон, от которого заложило уши, а потом свечение начало пульсировать, нарастать. Эд зажмурился, не в силах терпеть резь в глазах. Мир слился в слепящий, оглушающий, сбивающий с толку хаос. В какой-то момент Эд забыл, для чего стоит здесь и держит в руках Серебро. Казалось, пытка не кончится никогда. Эд стиснул зубы — так сильно, что заболела челюсть. И когда он готов уже был прыгнуть с уступа вниз, лишь бы перестать слышать этот сверлящий мозг звук, лишь бы увидеть за закрытыми веками темноту, всё прекратилось.

Эдвард опустился на колени, ноги внезапно подогнулись под ним. Он почувствовал такое облегчение, словно простоял на краю скалы в невыносимой какофонии целую вечность.

Чтобы прийти в себя, потребовалось некоторое время. Высвобожденная энергия оказалась слишком мощной, Эд не был готов к контролю такой силы. Тем не менее его до постыдного неумелая трансмутация вроде бы прошла успешно. В ушах всё ещё звенело, когда Эдвард поднялся на ноги и оглядел проступающие сквозь мрак силуэты Сенны. Возможно, дело было в оглушении, но ему показалось, что вой города, прежде доносившийся сюда, стих.

Спустя час по дымным улицам Сенны под усиленным сопровождением сновали санитары, вытаскивая из домов и поднимая с мостовых обессиленных жертв Каменного поветрия. Эдвард и Уинри тоже не остались в стороне. В городе было всё ещё опасно, поэтому Эд уговорил девушку отправиться в полевой госпиталь и помогать врачам там, а сам остался в Сенне.

Осуществляя трансмутацию, Эд не учёл одного: Серебро обратило вспять саму болезнь, но не исцелило вред, который она успела нанести. Люди были настолько истощены, что не могли даже позвать на помощь, подать хотя бы какой-нибудь сигнал. Многие из них так и не оправятся, их жизнь всё равно заберёт с собой Каменное поветрие. И от этого было тяжело на душе. Именно Эдвард допустил, чтобы такое случилось, по его вине страдали другие. У него так и не получилось всё исправить.

В одном из разбитых беспорядками домов Эдвард нашёл маленькую девочку — не старше Нины. Её родители лежали здесь же, для них было уже слишком поздно. Сердце девочки же ещё билось, на её крохотном запястье едва прощупывался пульс. Но он был.

Эдвард подхватил её на руки — она была словно пушинка, болезнь в считанные дни превратила девочку в обтянутый кожей скелет. Вскоре он принёс её в разбитый военными госпиталь и передал врачам. Уинри лично принялась её выхаживать.

— Судьбу девочки решит только удача, — бесстрастно сказал один из докторов, когда Эд уложил девушку на жёсткую койку в госпитале. — Мы можем лишь помочь ей бороться. Остальное зависит от её воли к жизни.

С того момента он не отходил от койки девочки. Уинри несколько раз пыталась его уговорить отдохнуть, но Эд наотрез отказывался отлучаться, словно его присутствие могло что-то изменить. В конце концов, Уинри оставила его в покое, лишь время от времени принося ему чашку горячего чая или чего-нибудь поесть.

Эдвард долго противился одолевшему его сну, невольно сам уверовав в неотвратимую важность своего присутствия здесь. Рядом, на соседних койках, стонали в забытье другие жертвы болезни, их Эд будто бы не замечал, не знал об их присутствии. Иногда мимо проходила дежурная медсестра. На неё алхимик тоже не обращал внимания.

Жизнь этой неизвестной девочки тесно переплелась с его, Эд едва ли способен был объяснить, в чём причина. Возможно, она слишком сильно напоминала ему Нину. Или, быть может, её жизнь на подсознательном уровне он оценил выше прочих. Всё произошедшее странным образом сошлось в одной маленькой точке, в этой чуть дышащей девчушке, её будущее определит будущее самого Эдварда.

Глядя на её напряжённое лицо — лицо, на котором не должны отражаться такие страшные тени, — алхимик уснул. Тело не разделяло озабоченности разума, оно было измучено и истощено, ему требовался отдых, и оно взяло своё.

Проснулся он от бившего в глаза солнечного света. Тучи над Сенной разошлись, явив небу полуразрушенный город, над которым ещё плавал клочьями чёрный дым. Эдвард посмотрел на девочку, её лицо было безмятежно, точно она просто спала, набираясь сил после бурного дня. Он позволил себе на миг обрадоваться, что ей стало лучше. Но когда он прикоснулся к её маленькой ручке, внутри него что-то оборвалось. Пульса не было.

Глава XVIII: Старые часы

Никогда ещё Мустанга не окружало столько людей с блокнотами и фотоаппаратами. Они наперебой что-то говорили, спрашивали, слепили нескончаемыми вспышками, от которых в глазах плавали зайчики.

— Скажите, бригадный генерал, как вы реализовали эту операцию? — писклявым голосом тараторила журналистка с идиотской прической. — Вы как-то заполучили образец того страшного вируса и приготовили антидот? Или же в ходу были иные технологии?

— Я уже отвечал на этот вопрос, — кривился Мустанг. — По моему приказу в город был направлен специальный отряд государственных алхимиков, который сумел побороть болезнь. Более конкретные данные я не могу вам раскрыть.

— Но страна должна знать своих героев! — не унималась журналистка. — Назовите хотя бы их имена.

— Всему своё время. Скоро мы проведём обширную пресс-конференцию, где и наградим, без сомнения, заслуживающих этого людей. Там же, возможно, будут освещены некоторые новые факты.

— Членов отряда утверждали лично вы?

— Да. Я назначил алхимиков и курировал каждый их шаг.

— Иными словами, спасением Сенны мы обязаны вам, бригадный генерал?

— Это колоссальный труд и самоотверженность каждого, кто принимал участие в операции…

Поглощённый урегулированием поднявшейся вокруг Сенны шумихи, Мустанг не заметил, как пролетела целая неделя. Когда Хоукай сообщила о том, что эпидемия остановлена, положение Мустанга на посту советника фюрера было настолько шатким, что каждый день для него мог оказаться последним в этой должности, и приятная весть от Лизы стала глотком свежего воздуха. Затем началась беспросветная бумажная волокита, каждый шаг Мустанга сопровождала толпа журналистов, а больницы всех регионов наводнили жертвы Каменного поветрия, исцелённые от недуга, но нуждающиеся в долгом уходе. Разумеется, все расходы по их реабилитации государственный аппарат в лице Мустанга, Ровелли и ещё нескольких политиков взял на себя.

Но издержки политики не особо отягощали Мустанга, ведь вершками стали стремительно нарастающая популярность среди населения и политические вес, резко прибавившийся к его фигуре. Почувствовав, что гребень волны близко, Мустанг начал действовать немедля. Столько лет и столько трудов ушло ради того, чтобы добиться желанного, и вот он — шанс; упускать его бригадный генерал не собирался ни при каких обстоятельствах.

И всё же, как бы ни были благоприятны сопутствующие обстоятельства, за стремительным взлётом неизменно следует падение, порой не менее стремительное. Помня об этом, Мустанг понимал, что долго выруливать на одном лишь сиюминутном успехе он не сможет, кроме этого, Ровелли тоже не сидел сложа руки. Поэтому Мустанг пошёл на не очень честный, зато продуктивный шаг — присвоил себе чужую славу. Именно тогда и родился мифический отряд государственных алхимиков, собранный и отправленный в Сенну якобы по его приказу. Это был тот редкий случай, когда непредсказуемая импульсивность Элрика сыграла на руку. То, что он, никому ничего не сказав, остановил эпидемию, Мустанг умело перевёл в нужную себе плоскость. И выиграл тем самым важный раунд, обойдя Ровелли ещё на чуть-чуть. Он действовал грамотно, не оставляя следов и не давая противникам возможности подкопаться. Было лишь одно слабое место, которое надлежало срочно закрыть, — общественность желала видеть тех, кто остановил Каменное поветрие, а значит, кого-то надо было назвать... и наградить.

Выбор пал на наиболее преданных соратников по цеху и, чтобы хоть как-то уважить совесть, Мустанг задним числом включил в список приставленных к награде единственного человека, который её заслуживал, — Эдварда Элрика.

Домой Мустанг пришёл под ночь. Лиза уже спала, он не стал её будить. Они помирились в день, когда она вернулась из Сенны. Увидев её живой и здоровой, Мустанг не сумел сдержать эмоции, при всех крепко обнял её и, целуя, держал до тех пор, пока Хоукай сама не начала вырываться. В тот миг он действительно осознал, насколько боялся её не увидеть и насколько она дорога для него — не как верный друг и незаменимый помощник, но как женщина и будущая мать его детей.

К сожалению, проблемы, мешающие им спокойно жить, никуда не делись, а нарастающая политическая мощь Мустанга не позволяла ему отказаться от неодобряемых Лизой методов. Он, что называется, погряз в пороках, пучина уже сомкнулась над его головой, и вырваться из липкого плена у Мустанга не вышло бы при всём желании.

Он неслышно прошёл в кухню, зажёг свет и, достав из шкафа наполовину выпитую бутылку с виски, сел за стол. Так он коротал многие ночи, сидя без сна, глядя в окно и выпивая за стаканом стакан.

Мустанг всё думал, стоило ли ему прибегать к криминалу, чтобы заработать, стоило ли, по сути, способствовать коррупции и мелкой преступности? Он ведь хотел стать фюрером не для того, чтобы превратить Аместрис в оплот беззакония. Он хотел изменить страну к лучшему, а выходит, выбранный им курс — дорога в бездну. Так же продолжать нельзя. Но если он откажется от спонсирования, где тогда брать деньги? Счёт, открытый им для Элрика, парень самолично и закрыл ещё неделю назад, это немного сократило статью расходов. Однако политические махинации никуда не пропали. И наоборот, по мере роста его амбиций увеличивалось количество расходов на продвижение своей кандидатуры и оттеснение чужих, в особенности одной из них.

Ровелли… Отныне все его проблемы так или иначе сходились на этом человеке. Мустанг впервые увидел его, когда выступал на высшем совете обвинителем, где и добился-таки приостановки передачи полномочий Ровелли до окончания разбирательства. Эта маленькая победа обошлась ему в четыре годовых жалования, которыми он склонил остальных советников на свою сторону. А выиграл при этом он не так уж и много времени. Здесь весьма кстати проявил себя Эдвард Элрик, сам о том не ведая нанеся сокрушительный удар по позициям Ровелли. Сейчас Мустангу предстояло затмить собой Ровелли и стать единственным возможным исполняющим обязанности фюрера с последующим карьерным ростом до фюрера непосредственно. И для этого требовалось в десятки раз больше того, что он уже заплатил.

И вот как при таком раскладе ему отказаться от чёрных денег?

Бутылка постепенно опустела. Мустанг, положив голову на руки, забылся пьяным сном. Днём он продолжит эту измождающую головоломку, борясь с самим собой, а после работы снова сядет у окна с новой бутылкой виски. Пока же можно было немного поспать.

***

Издав оглушительно гудок, поезд тронулся со станции, от его тяжёлого хода в номере Эдварда задрожали стёкла. Эд раздражённо вздохнул и повернулся на другой бок. Вот и начался этот день…

Он приехал вчера вечером, изначально не слишком рассчитывая на пятизвёздочные условия — поездку и проживание оплачивала администрация фюрера, — но это было чересчур даже для скряг из правительства. Ладно бы он прибыл на какое-нибудь бюрократическое разбирательство, их можно было бы понять, однако его пригласили для вручения правительственной награды за заслуги перед страной. Что ж, Эду привыкать не приходилось, лицемерие и жадность высших чинов он принимал как должное, давно махнув рукой на эстетическую сторону вопроса.

Эд и ехать-то не хотел, полагая торжественную церемонию вручения раздутой до неприличия показухой, о чём он собственно и сказал Уинри. Но девушка была непреклонна.

«Езжай и без награды не возвращайся, — сказала она ему. — Ты заслужил её».

Если уж разбираться, — размышлял Эдвард, — мне много за что можно было вручить награду. Что-то раньше это никого не заботило. А тут вдруг целый ворох писем с вежливыми просьбами посетить церемонию. Чувствую, затея тут в чём-то другом, а я — так, предлог.

В любом случае, вот он здесь, в назначенный день и в ожидании назначенного часа. Эд даже костюм нацепил, который Уинри нашла где-то в вещах бабули Пинако и который странным образом сел на него почти идеально. Будто всё работало на то, чтобы он приехал на эту злополучную церемонию.

Осталось ещё чтобы звезды образовали на небе моё имя. Ну, чисто для полноты картины, — ухмыльнулся про себя Эдвард.

Во второй половине дня к дверям гостиницы подъехал чёрный автомобиль. Спустя пару минут в номер постучался человек в строгом костюме, представившийся личным шофером Эда.

— Церемония скоро начнётся, — сказал он. — Я доставлю вас к месту её проведения. Пожалуйста, пойдёмте.

Вновь за окном плыли скучные центральские пейзажи. Какие-то люди куда-то шли, плыли по течению своих серых будней, не представляя о том, какие страсти порой разыгрываются за порогом их уютненького дома. Эд вдруг понял, что ему противно смотреть на них, и он откинулся на сиденье.

Улица за улицей, поворот за поворотом, здания мчались навстречу, мотор монотонно гудел, а Эдвард безнадёжно боролся со скукой, одолевавшей его всю дорогу. В животе немного мутило. Ему хотелось поскорее домой.

Наконец, машина остановилась напротив дворца правительства. Лакей услужливо открыл дверь автомобиля и замер, точно статуя, ожидая, пока Эдвард выйдет. Эд не стал утруждать его ожиданием.

Площадь перед дворцом была полна народу, то и дело сверкали вспышки фотоаппаратов, со всех сторон сыпались вопросы, разобрать которые не смог бы человек даже с тончайшим на свете слухом. Эд шёл по ограждённой дорожке к дворцу, ему постоянно что-то говорили, фотографировали, изредка раздавались аплодисменты. В кои-то веки парень не пожалел, что нацепил этот дурацкий костюм.

У дверей Эд обернулся. Напротив дворца высилась помпезная громада резиденции фюрера. Так близко. Грумман свёл счёты с жизнью всего в нескольких шагах от места, где сегодня чествовали ликвидаторов Каменного поветрия. Покачав головой, Эд прошёл в распахнутые перед ним двери. Наверное, он никогда не поймёт этих бумагомарателей.

Его проводили до первого ряда и указали место. Гости ещё собирались, Эд пришёл одним из первых. Вскоре места рядом с ним заняли мужчины в парадной военной форме, на поясе каждого из них поблёскивала серебряная цепочка, уходящая в карман. Они все были государственными алхимиками.

Потом на сцену вышел человек в элегантном фраке, свет в зале приглушили, и он заговорил зычным голосом. Он говорил об ужасной трагедии, постигшей Сенну, многочисленных жертвах, горе и утрате, почтил погибших минутой молчания и, в конце концов, перешёл к вручению наград.

Тут он уступил место другому оратору, и на сцену вышел Мустанг. Он уверенной походкой прошествовал к трибуне и, выждав, пока овации и перешептывания смолкнут, начал речь:

— Дорогие друзья! Уважаемые граждане Аместриса! Сегодняшний день посвящён светлой памяти жертв Каменного поветрия. По моей инициативе утверждён указ о присвоении этому дню статуса дня памяти и скорби, который будет ежегодно напоминать каждому из нас о трагедии, о погибших и о героизме, проявленном всеми ликвидаторами вспышки болезни и отрядом государственных алхимиков в частности. Меня долго просили назвать их имена, но в силу определённых причин я не мог этого сделать. И вот настал тот час, когда пришла пора сорвать все маски и явить стране её героев!

Зал разразился бурными овациями.

— Все они отправились в Сенну добровольно, без принуждения и, рискуя собственной жизнью, нашли способ избавить несчастных жертв поветрия от недуга. За это присуждаю каждому из них особую правительственную награду. Итак, встречайте…

Пошли чьи-то имена, перечень заслуг, поздравления, болтовня, болтовня, болтовня…

Эдвард сидел с каменным лицом, глядя на этот аншлаг с чувством самого собой разумеющегося хода событий. Откуда взялись все эти люди? Что они делали? Кто выписывал им награды? Эд не задавался подобными вопросами. Всё было и без того ясно.

Назывались новые и новые имена. Люди вставали со своих мест, под гром аплодисментов поднимались на сцену, жали друг другу руки и преисполненные гордости крепили золотистые значки на грудь. Эд не знал никого из них, просто незнакомые люди, которых он видел первый и последний раз.

Церемония близилась к завершению. Мустанг поднёс к глазам последний лист с приказом и немного охрипшим от долгого говорения голосом зачитал:

— Эдвард Элрик.

Дождавшись, пока Эд поднимется на сцену, он продолжил:

— Приказом номер 7821а от имени правительства Аместриса торжественно вручаю господину Эдварду Элрику высшую правительственную награду за заслуги перед Аместрисом!

Мустанг пожал Эду руку, извлёк из отделанной чёрным бархатом коробочки золотой прямоугольный значок с аместрийским гербом и закрепил его на груди юноши.

— Зайди в мой кабинет после церемонии, — шепнул Мустанг, после чего снова пожал ему руку, жестом приглашая вернуться на место.

Затем слово вновь взял мужчина во фраке. Он ещё раз поздравил всех с получением награды, долго говорил о заслугах бригадного генерала Роя Мустанга, курировавшего операцию, желал ему успехов по службе, заикнулся пару раз о напрашивающихся переменах в госаппарате, после чего наконец-то объявил о закрытии этого идиотского цирка. О погибших людях никто уже не вспоминал.

Поначалу Эд хотел сразу же отправиться обратно на вокзал, чтобы не тешить и без того раздутое самомнение Мустанга. Но всё же передумал. Он никогда не хватался за справедливость оценки собственных действий, ему приходилось сталкиваться со всяким. Сейчас он руководствовался исключительно любопытством. Любопытно, насколько далеко может зайти неполковник в своей лжи.

Кабинет Мустанга находился в резиденции фюрера, так что идти было недалеко. Эд уже готовился к привычной перепалке с охраной, как это обычно бывало при нештатных просьбах Мустанга зайти к нему в кабинет, но сегодня ему не выпала такая возможность. У самых дверей резиденции Мустанг сам нагнал его, без лишнего словоблудия проведя внутрь здания.

— Я, признаться, не ожидал, что ты так просто придёшь, — сказал Мустанг, пока они шли пустыми коридорами.

— Стало интересно послушать, что вы ещё скажите, полковник, — бесцветным тоном отозвался Эдвард.

— Тебе не понравилась церемония? — Мустанг вставил ключ в замок и открыл дверь. — Располагайся.

— Я давно привык к показухе, — вздохнул Эд. — Вопрос один: кто все эти люди?

— Те, кто спас Сенну от болезни, — будничным тоном ответил Мустанг, усевшись за рабочий стол.

— Вот как. Удивительно, как я оказался в этом списке, — Эд передвинул кресло из-за пустого стола и плюхнулся напротив Мустанга.

— Людям нужны герои, а стране нужен сильный лидер и стабильность. — Мустанг сцепил на столе пальцы. — Смерть Груммана поставила оба этих условия на грань. Я действовал в интересах государства, иначе было нельзя.

— Так вы себя оправдываете?

— Именно. Политика — грязная вещь.

— А вы, помнится, хотели стать фюрером, чтобы изменить Аместрис к лучшему, — покачивая ногой, произнёс Эд.

Мустанг промолчал.

— Ну, так что вы хотели мне сказать?

Неполковник отодвинул ящик стола и вынул из него серебряные часы с цепочкой, на крышке которых был выгравирован герб Аместриса.

— Это твои часы, — тихо произнёс Мустанг. — Государственные алхимики, ушедшие со службы, больше никогда их не видят. Для тебя сделано исключение. Я возвращаю их тебе, считай это персональной наградой за спасение Сенны.

— Ух ты.

Эд впервые не нашёл, что ответить. Он даже не знал, как реагировать.

— Вижу, ты не особо рад, — сказал Мустанг. — Но большего предложить тебе не могу.

— Если бы мне нужна была награда, — Эд взял часы и повертел их перед глазами, — я бы нашёл способ заявить о себе.

— Не сомневаюсь.

— Знаете, чем эти часы отличаются, ну, хотя бы от ваших?

— Нет.

Эд провёл пальцем по аккуратному шву, не позволяющему открыть крышку часов. Улыбнувшись уголками губ, он положил их на стол и запустил короткую трансмутацию. Вспыхнул серебристый свет, и шов на крышке пропал.

— Смотрите.

Эд открыл крышку и показал часы Мустангу.

— «Не забывай 3.окт.10», — прочитал он.

— Это дата человеческой трансмутации, которую мы с братом провели, чтобы вернуть маму, — пояснил Эдвард. — Глупая надпись, сделанная глупым ребёнком. Но она заставляла меня всегда помнить этот жестокий урок, что преподнёс нам Истина.

— Что… это была за алхимия? Только что? — спросил Мустанг. — Я никогда не видел белого света у трансмутации.

— Это то, что спасло Сенну, — ответил Эд. — И то, с чем я буду жить до последнего вздоха.

— Какая-то особая школа?

— Можно сказать и так. Это жертва, которую я принёс, чтобы спасти любимого человека.

— Ты изменился, — помолчав, произнёс Мустанг. — Я больше не вижу перед собой наивного пацана, пытающегося спасти всех на свете.

Эдвард горько усмехнулся. Он терпеть не мог признавать свою неправоту.

— Вы тоже изменились, — негромко сказал Эд. — Вы больше похожи на того себя, который чуть не убил Зависть. Вы встали на опасный путь, полковник.

— Я бригадный генерал, — не поднимая глаз, отозвался Мустанг.

***

Уинри смахнула пот со лба и, поставив только что испечённый яблочный пирог на стол, устало оперлась о столешницу.

За окном стоял погожий апрельский денёк. На деревьях распускались первые почки, и лёгкий ветерок разносил их сладковатый аромат по всему Ризенбургу.

Сегодня девушка проснулась в отличном настроении, бьющая ключом энергия пробуждающейся природы невольно передалась и ей. Или дело было в том, что в этот день из Централа возвращался Эд после трёхдневной командировки? Уинри соскучилась по нему даже за столь недолгий срок.

Его поезд должен был прибыть через два часа, времени оставалось не так уж и много. Она навела везде порядок, приготовила любимое лакомство Эда, осталось только привести в порядок себя. Что же надеть?

Тут раздался стук в дверь. Уинри вздрогнула. Гостей она не ждала — неужели Эд приехал раньше? Девушка подошла к входной двери и, предприняв безуспешную попытку поправить растрёпанную причёску, робко спросила:

— Кто там?

— Уинри? — голос был знакомый, хотя девушка и не сразу узнала его. — Это я, Блайд. Открой, пожалуйста, я хочу поговорить.

Вот так сюрприз, — пронеслось в голове.

Блайда она не видела, пожалуй, месяца два. С тех пор, как его отец, господин Джордан, ушёл в неизвестном направлении, оставив на прощание лишь короткую записку, Блайд замкнулся в себе и перестал поддерживать общение с кем бы то ни было. Он почти безвылазно сидел дома, — по просьбе Уинри Эд восстановил жилище Джорданов с помощью алхимии, — и девушка мало-помалу перестала пытаться заговорить с ним. Хотя поначалу она чуть ли не по пять раз на дню наведывалась к парню, получая в ответ на все свои попытки глухое молчание. Эд тогда посоветовал ей оставить Блайда в покое, к чему в конечном итоге она и прислушалась.

Поколебавшись, Уинри отодвинула засов и открыла дверь. Блайд глядел на неё отсутствующим взглядом, под глазами у него залегли тени, а лицо было бледным, как молоко. Увидь она его мимолётом на улице, должно быть, и не признала бы.

— Привет, — немного нелепо произнёс он.

— Здравствуй, — ответила девушка, не решаясь отчего-то распахнуть дверь шире.

— Я долго думал… Прошу, пойми, я не хотел бы, чтобы наши отношения закончились так глупо.

— Между нами не было отношений, Блайд, — произнесла Уинри, стараясь преподнести сказанное как можно мягче. — Тот поцелуй… был ошибкой. Ты ни в чём не виноват, но и изменить ничего не сможешь.

— Уинри, я пришёл сюда, к тебе, потому что мне некуда было идти. Не говори таких слов. Пожалуйста. Я остался без отца. Узнал, что столько лет рос во лжи. Не лишай меня последнего лучика света, за который я хватаюсь. Если ты прогонишь меня, я не знаю, что сделаю.

— Мне жаль, — искренне сказала девушка, и голос её дрогнул. — Прости, Блайд, я не могу дать того, о чём ты просишь. Мы можем дружить, общаться. Но не более. Я люблю другого человека.

Блайд шумно выдохнул. Казалось, внутри него шла невидимая, однако оттого не менее жёсткая борьба; его лицо выражало боль и обиду.

— Кого? — выдавил он наконец. — Кого ты любишь? Этого белобрысого? Он достоин больше меня?

— Ты говоришь глупости, Блайд. Дело не в том, кто больше достоин…

— Да его никогда рядом нет! — прокричал Блайд. — Всё то время, что я живу в Ризенбурге, он появился здесь лишь однажды. И даже сейчас — где он? Его опять нет!

Уинри потупилась.

— Скажешь, не так? — не унимался Блайд. — Ну, не так?! Его никогда не будет рядом, я знаю такой тип людей. А кончится всё тем, что в один прекрасный момент он просто исчезнет… как мой отец… не предупредив. И всё, что тебе останется в память о нём, жалкий клочок бумаги с прощальными словами… — на глазах парня выступили слезы. — Я же буду с тобой всегда. Я буду любить тебя, как единственную девушку на свете. Только не гони меня…

Уинри тоже с трудом сдерживала слёзы. Сама не зная почему, она всегда начинала плакать, если рядом плакал кто-то ещё. Сейчас в довесок Блайд говорил вещи поистине грустные, а она никак не могла утешить его, только ещё больше опечалить.

— Мы можем остаться друзьями, — с трудом произнесла она, — но не более. Давай просто дружить, Блайд.

Парень посмотрел на неё, словно впервые увидев. По его лицу скользнула странная тень, истолковать которую Уинри затруднялась. Он стоял, тяжело дыша, и молчал. Девушка невольно попятилась, непонятные эмоции на лице Блайда пугали её.

— Это твоё окончательное решение? — не своим, нарочито спокойным голосом спросил Блайд.

Уинри не нашла силы ответить и лишь украдкой кивнула. Блайд склонил голову, утёр рукавом слёзы. Затем повернулся и, не проронив больше ни слова, поплёлся прочь. Девушка окликнула его, но тот не обернулся.

Затворив дверь, она сползла по стенке на пол, закрыв лицо руками, и просидела так какое-то время. Из кухни доносился лёгкий аромат яблочного пирога.

Из оцепенения её вырвал протяжный гудок, подобно призывной трубе разнёсшийся по всей деревеньке. Уинри, будто очнувшись ото сна, вскочила на ноги и бросилась в ванную комнату. Сегодня днём прибывал только один поезд, только тот самый. Сколько же она просидела у двери?

Умывшись и кое-как наведя марафет, девушка опрометью кинулась в кухню, чтобы поставить уже остывший пирог обратно в духовку и немного подогреть его. Не успела Уинри перевести дух, как в дверь постучали.

— Секунду, — крикнула она, сбиваясь с ног.

Прильнув к двери, девушка сделала слабую попытку отдышаться и, чуть переведя дух, открыла дверь.

— А спросить, кто, — проворчал Эдвард, в одной руке держа чемодан, а свободной опёршись на дверной косяк. — Ничему тебя жизнь не учит.

— И тебе привет, — слегка обиженно сказала Уинри.

Эд пробормотал что-то приветственное, разбавив это дело жалобами на усталость и жуткую некомфортабельность поездов, после чего ввалился в дом.

Оставив чемодан на входе, он двинулся в направлении кухни, по пути расстегивая походный плащ, который сам себе и наалхимичил, как про себя говорила девушка, из лоскута ткани взамен старому. Уинри хвостиком последовала за ним.

— Как… всё прошло? — спросила девушка, поняв, что сам Эд рассказывать ничего не собирается.

— Да так, — буркнул парень, усаживаясь за стол. — Показуха, одним словом. — Он вынул из кармана серебряные часы и положил их перед собой. — Помнишь их? Ты единственная узнала, что написано на оборотной стороне крышки.

— Ты что… снова стал государственным алхимиком? — Уинри почувствовала, как бегут по спине мурашки.

«Его никогда не будет рядом, я знаю такой тип людей...» — тотчас ожили в голове слова Блайда.

Эд ухмыльнулся, но затем снова посерьёзнел.

— Не пугайся ты так, — произнёс он. — Мне вручили эти часы в знак признательности за мои действия в Сенне. — Эд бросил на них косой взгляд. — Маленький утешительный приз за то, что все лавры отошли Мустангу.

Уинри вспомнила, как вскоре после окончания истории с Сенной во всех газетах писали про точно выверенные действия бригадного генерала Роя Мустанга, благодаря которым Сенну удалось спасти. Девушка сразу же возмутилась столь наглой лжи, но Эд тогда, отмахнувшись, сказал не обращать внимания.

— Я думала, тебе было безразлично.

— До тех пор, пока Мустанг не вручил мне эти несчастные часы, — раздражённо отозвался Эдвард, — оправдав свой поступок политикой. «Это ради страны», заявил он. Скотина.

— Ты же всегда открещивался от славы, — хитро прищурившись, проговорила Уинри.

— И всегда ненавидел, когда меня используют. Вопрос не в славе, даром она мне не сдалась. Вопрос в том, насколько низко могут пасть люди ради своих амбиций.

— А мне он никогда не нравился, — закивала девушка, довольная, что её мнение о Рое Мустанге наконец-то разделяют.

— Но в одном он всё же оказался прав, — вздохнул Эд, — хотя я много лет спорил с ним. Как же бесит…

Уинри ждала продолжения, однако парень молчал.

— И в чём же? — не выдержала она.

— Хм?

— В чём он оказался прав?

— Всех не спасти, — сухо произнёс Эдвард.

Дни возвращались в привычное русло, снова росли горы работы, Уинри часто задерживалась в мастерской до полуночи, без бабули приходилось туговато. Пинако обещала вернуться в следующем месяце, тогда станет полегче, а пока что оставалось только терпеть и ждать, ведь больше механиков в Ризенбурге не было.

Эдвард устроился помощником дежурного по железнодорожной станции. Уинри не сомневалась, что долго он там не протянет — такая работа не подходила его нраву. Хотя он и изменился в последнее время. Стал более молчаливым и задумчивым, улыбался куда реже, старался не сидеть без дела. Даже когда у него был выходной, Эд либо помогал по мере возможностей Уинри в мастерской, либо находил себе ещё какое-нибудь занятие.

Гиперактивность пришла на смену апатии, в которой Эдвард пребывал какое-то время после того, как они вернулись из Сенны. Он всегда отшучивался или менял тему разговора, когда Уинри спрашивала его, о чём он думает. Девушка и сама чувствовала себя не в своей тарелке после увиденного в том городке. Но она столкнулась лишь с малой частью того, через что пришлось пройти Эду. И Эд не выдержал. Уинри понимала это, но не могла помочь. Эдвард ушёл глубоко в себя, и пока он не примет произошедшее, ничто не могло ему помочь. Уинри поддерживала его, окружила заботой и старалась делать вид, что ничего не замечает. Это всё, что было в её силах. Оставалось только ждать.

Ей не приходилось привыкать. Она ждала, сколько себя помнила. Ждала родителей. Ждала братьев Элриков. Ждала бабулю. Ждала, когда Эд вернётся к ней. Видимо, такова была её судьба…

Как-то раз почтальон принёс небольшой свёрток, адресатом указывался Э. Элрик. Когда Эд вернулся с работы, Уинри передала ему посылку, и Эд, не утруждая себя ожиданием, сразу же распаковал её.

Внутри оказалась потрёпанная книга, озаглавленная как «Ван Хоэнхайм. Научный труд о трансмутации человека», и коротенькая записка.

— «Возвращаю обратно. Я захватила её с собой, когда выбиралась из комплекса. P.S.: Ты мне стоил половины всех моих нервных окончаний, но в то же время благодаря тебе я воплотила то, чего желала очень много лет. Так что мы квиты. С наилучшими пожеланиями, А.», — прочитал Эд.

— Кто такая эта «А.»? — спросила Уинри.

— Одна стервозная баба, приставленная за мной приглядывать кое-кем.

— И где она сейчас? — насупилась девушка.

— И знать не хочу, — откликнулся Эдвард.

Эпилог

Блайд стоял на Главной площади столицы перед зданием правительства. Здесь собралось множество людей, множество зевак и тунеядцев, которым нечем было занять себя этим утром. Все они пришли сюда, чтобы поглядеть на редкое и оттого весьма будоражащее зрелище. Им скучно жилось, они жаждали хлеба и зрелищ.

Блайд оказался здесь случайно. Он шёл мимо, когда увидел скопище улюлюкающей толпы и, поскольку спешить ему тоже было некуда, он решил узнать, что так привлекло горожан.

В центре площади высился наскоро возведённый эшафот, на котором, понуро склонив голову, стоял изуродованный ожогами мужчина в тюремной робе.

В один момент на эшафот взошли три солдата с винтовками и человек в чёрной мантии. Он поднял правую руку, призывая толпу к молчанию, и, дождавшись, когда последние возгласы стихнут, заговорил:

— Жители Централа! Перед вами в наручниках стоит опаснейший преступник, на чьей совести кровь многих наших соотечественников, в том числе и погибших в Сенне от Каменного поветрия. Да, это страшная болезнь тоже его рук дело!

По толпе прошёл гул презрения.

— Но усилиями нашей полиции, наших отважных стражей спокойствия и порядка, он был схвачен и доставлен в Централ для справедливого суда. Слушайте же приговор! Подсудимый Норис Р. Эдисон, обвиняемый в многочисленных преступлениях против Аместриса, пособничестве политическим преступникам, хищении документов, представляющих военную и государственную тайну, массовом убийстве людей и террористической деятельности, постановлением военного суда номер 3846 приговаривается к высшей мере наказания — смертной казни!

Толпа взорвалась одобрительными криками и аплодисментами.

— Приговор привести в исполнение немедленно через расстрел.

Солдаты вскинули винтовки, прицелились. Мужчина в ожогах не шелохнулся. Он так и стоял, склонив голову. Блайду показалось, что губы мужчины шевелятся, словно он судорожно читал молитву.

— Огонь! — скомандовал человек в чёрной мантии.

Раздалось три выстрела. Затем ещё три. Стройные, чёткие, громкие. Ветер разнёс над площадью запах пороха.

Эдисон лежал на спине, навеки воздев глаза к небу.

Представление было окончено.

Блайд двинулся дальше. Он не знал, кем был этот Эдисон, не знал, правда ли старик совершил всё то, в чём его обвинили. Ему, в сущности, было плевать. Он видел лишь тщедушного, усталого старика с изуродованным лицом и впалыми щеками.

Люди шли вслед за ним, шли навстречу, шли и шли, куда-то спешили или телились перед самым носом. Их было так много, что возникни у него желание сосчитать их, он непременно сбился бы со счёта. И он растворился в этой массе, такой же серый и безликий.

***

Мустанг наблюдал за ходом казни из окна своего кабинета. Столько слов и такая быстрая развязка. Но ужаснейший из преступников казнён, это должно было удовлетворить общественность.

Идея повесить всех собак на Эдисона принадлежала Мустангу. Обстоятельства смерти Калеба Лефрера засекретили, даже его существование теперь носило больше полумифический оттенок, однако простым людям трудно объяснить подобные тонкости. Люди должны видеть, что государство справляется со своими обязанностями. Людям должно казаться, что они держат руку на пульсе. Мустанг дал им такую возможность…

— Рой, — произнесла Лиза, — всё закончилось?

Она не смотрела на творящееся внизу представление. Она изначально была против.

— Закончилось, — подтвердил Мустанг, отойдя от окна и встав рядом с ней.

— Это неправильно, — тихо сказала Хоукай.

— Его в любом случае ждал расстрел. Одним грехом больше, одним меньше — для него уже не было разницы, — Мустанг обнял её за плечи, зарывшись носом в светлые волосы. Они пахли цветами.

— Казнь — наказание, а не показуха. Что бы он ни сделал, он всё равно оставался человеком.

— Подлым и никчёмным человеком, — уточнил Мустанг. — Нечего его жалеть, он получил по заслугам.

— Я не жалею его, — Лиза отстранилась. — Мне не нравится, как ты использовал чужую жизнь себе на благо.

Мустанг тяжело вздохнул.

— Иначе было нельзя, — ответил он.

— Это твоя любимая отговорка, — отмахнулась Хоукай. — У тебя всегда нельзя по-другому.

— Не начинай. — Мустанг уселся в кресло и придвинул к глазам газету, которую Лиза принесла с собой. — «Из сиротского дома на Пятой Парковой пропала девочка», — прочёл он заголовок.

— Речь идёт о Джилл, — сказала Лиза. — Я им звонила. Джилл бежала два дня назад. Кто-то слил информацию прессе.

— Это та девчонка, которая прикидывалась глухонемой?

— У неё была глубокая психологическая травма, — холодно поправила Хоукай.

— Не помешавшая ей сбежать, — заметил Мустанг.

— Я уже связалась с полицией и дала указание держать меня в курсе.

— Ничего себе. А мне казалось, это не в твоих полномочиях, — ухмыльнулся Мустанг.

— Поэтому я действовала от твоего имени.

— Хм… Теперь я занимаюсь пропавшими детьми? Интересно.

— Это лучше, чем устраивать представление из казни преступника.

— Лиза…

— Ты изменяешься не в лучшую сторону, Рой, — жёстко произнесла Хоукай. — Ты пытаешься пробиться на верх, но сам при этом падаешь на дно. — Она развернулась и пошла к выходу из кабинета. — Нужен ли стране лидер, чьи методы и моральные качества такие же, как у расстреливаемых им преступников? Подумай об этом.

Она хлопнула дверью.

Мустанг долго смотрел ей вслед, не замечая, как пальцы его руки, точно по собственной воле, барабанят по тёмному дереву стола. «Вы больше похожи на того себя, который чуть не убил Зависть, — прозвучали в голове слова мальчишки-Элрика. — Вы встали на опасный путь, полковник».

Он с силой ударил по столу.

— Я бригадный генерал, чтоб тебя! — пробормотал Мустанг.

***

«Здравствуй, Ал! Надеюсь, дела у тебя идут хорошо, и ты узнал много нового из древних искусств Сина. Уверен, Мэй стала для тебя отличным гидом по премудростям Востока. С нетерпением жду, когда мы снова встретимся и объединим наши знания. Мне есть, что тебе рассказать. Это способно перевернуть абсолютно всё. К сожалению, я не могу доверить эти сведения бумаге, но, поверь мне наслово, речь идёт об очень серьезных вещах.

Передавай привет Мэй. С наилучшими пожеланиями, твой брат.

P.S.: Сообщай мне о случаях неудачной трансмутации, жертвами которых стали люди. Возможно, я смогу им помочь».

Эд написал ещё три письма со схожей просьбой: учителю, Мустангу и майору Армстронгу. Насчёт последнего Эд долго колебался, однако мысль, что Мустанг, скорее всего, промолчит о половине случаев, склонила чашу весов в пользу Армстронга.

Это стало отправной точкой. Эд не сомневался, уже скоро придут первые отклики. Дураков много, случайных жертв чужой глупости ещё больше. А алхимия жестоко наказывает за ошибки. Между тем он не проработал на станции и пары месяцев, уволившись оттуда и посвятив освободившееся время изучению свойств Серебра и рукописи Хоэнхайма, которую ему прислала Адда. Удивительно, но у этой стервы, похоже, всё-таки была совесть…

Тяжесть пережитого постепенно спала с груди, дав мыслям юноши проясниться. Он понял, что самобичевание ни к чему не приведёт, в его руках находился мощнейший инструмент упорядочивания порождённого алхимией хаоса, а он вместо этого занимается чёрт пойми чем. Не для того он уплатил столь высокую цену, своеобразную цену человечности, чтобы убиваться по невозвратному. Истина ведь предупреждал: «Не потеряй себя». Кроме того, сама натура Эда не позволяла ему превратиться в тень с человеческим лицом. Всех не спасти. Это так, но что-то делать он всё равно должен.

И Эд знал, что. Калеб Лефрер в своём безумии указал Эдварду на одну важную правду — бессмысленно бороться с последствиями, надо рубить под корень. Но Лефрер действовал чересчур радикально, геноцид человечества — не выход. Вместо этого Эд намеревался находить нарушителей Запрета и действовать по обстоятельствам. Эд не сомневался, что у него получится. Ведь в этом был весь он.

Они сидели на берегу реки, глядя на невозмутимый ток воды, с успокаивающим журчанием уносящийся вслед за облаками. Было тепло. Май стоял в самом разгаре.

Уинри прильнула к плечу Эда, а Эд обнимал её за талию, и так они сидели под ласковыми лучами солнышка, болтая о всяких пустяках.

Эд старался проводить с девушкой как можно больше времени. Он знал, ему скоро в дорогу. Может быть завтра, может быть через месяц, но этот день настанет, и ему вновь придётся проститься с ней. И кто знает, на сколько? А до тех пор надо было как следует насладиться друг другом.

— Послушай, Эд, — произнесла Уинри.

— Чего?

— Я давно хотела спросить...

— Да?

— Что ты собираешься делать дальше?

— Не знаю, — пожал плечами Эдвард. — Исправлять чужие ошибки.

— В смысле? — наморщила лоб девушка.

— Ты так мило выглядишь, когда чего-то не понимаешь, — усмехнулся Эд.

— Ты не ответил, — смутилась Уинри.

— Спроси меня как-нибудь в другой раз.

— Почему это? Эй… Эд! Что ты…

Он повалил Уинри на спину и прильнул к её губам.