Frostborn: Пепел забытого пути

«Зазубрины на старой кости»

Параллельный и дополняющий сюжет в записях. Можно пропустить.

Пророчество:

Когда угаснет сталь и выгорит костёр,

И Хаос развернёт над миром свой шатёр,

Твоё время придёт — не цепляйся за лёд,

Небо умрёт, защищая покой.

Там, где искрой золотой рассыплется строй,

Где каждый за жизнь твою жизнь отдаст,

Ты вернёшься домой — но уже не герой.

Мёртвые ждут за высокой стеной.

Взгляд зверя согреет остывший порог,

Пепел путей заметет твой чертог.

Смерть умерла. Ты остался один.

Сам себе раб. Сам себе господин.

Обрывки разбросанных записей:

...надеюсь, Валькирии еще слышат нас. Говорят, на севере появился тот, кто не может умереть по-настоящему. Бессмертный. Если это правда, возможно, у Мидгарда есть шанс. Но я боюсь, что цена этого бессмертия слишком высока...

Земля стонала под тяжестью предательства. Когда Локи сорвал печати с врат Хельхейма, первым погиб не воин, а надежда. Леса окрасились в цвет запекшейся крови, а реки стали холодными, как дыхание инеистого великана.

Мы пришли за золотом ярлов, а нашли лишь голод. Мой побратим съел свои сапоги, а вчера начал смотреть на мою руку. Я слышу, как за стеной скребется что-то огромное... кажется, хозяин гробницы проснулся и он очень недоволен.

Не открывайте саркофаг с печатью ворона. В нем заперто то, что должно было сгореть в пламени Сурта. Хель обещала ему вечную жизнь, и он её получил. Но жизни в нем не больше, чем в холодном камне.

Мы думали, что в Мидгарде не осталось существ, готовых нести на себе человека, не пытаясь его сожрать. Но зов Валькирий коснулся не только нас. Лошади, волки и даже яростные медведи начали приходить к огням Нового Хейма. Они не боятся нашей Искры, они ищут её тепла. Мы построили Стойла, чтобы вернуть себе скорость ветра и силу зверя...

Хроники знаний:

Знание — это единственное оружие, которое Хель не может сломать. В этих свитках записано, как ковать сталь, способную ранить тень. Но помните: каждая страница была оплачена кровью тех, кто входил в Запретные залы. Не читайте вслух заклинания на языке инеистых великанов, если не готовы к вечной зиме в своей душе.

Он не спит. Он стал частью книжных полок и магии этого места. Его задача следить, чтобы никто не вынес правду о том, что Один сделал с первыми воинами. Его глаза это руны, его голос шелест мертвых страниц.

...Библиотека была построена не для людей, а для хранения того, что люди не должны знать. Когда боги начали уходить, они заперли здесь свои секреты. Но Хель нашла ключ. Теперь знания о том, как убить бога, соседствуют с рецептами вечного безумия. Если ты читаешь это, значит, защитные руны на дверях уже не действуют.

Чтобы остановить Тень, нельзя использовать обычный огонь. Нужен холодный свет синего пламени, который мы нашли в недрах Одина. Только тот, кто уже мертв внутри, может коснуться этих страниц и не лишиться рассудка.

Вторжение началось. Заставы пали. Мы больше не можем сдерживать их на границах. Мертвецы идут не просто ради плоти они ищут знания, запертые в недрах Одина. Если Архивы падут, Хель получит ключи к самому источнику жизни.

Святилище Одина было построено, чтобы хранить дары асов, но теперь оно стало их тюрьмой. Великаны и павшие герои, охранявшие залы, больше не подчиняются приказам Всеотца. Их разум выжжен синим пламенем, осталась лишь слепая верность долгу - убивать любого, кто нарушит покой залов. Чтобы пройти мимо них, нужно не только мастерство меча, но и сердце, холодное как лёд.

Мы искали виноватых среди мертвецов, но предатель всегда был среди нас. В самом дальнем зале Библиотеки стоит зеркало, которое не отражает лицо OHO отражает твои страхи. Говорят, Локи оставил в нём частицу своего смеха. Именно этот смех открыл засовы на книгах, которые должны были молчать до конца времён. Библиотека не была взломана силой она была открыта шёпотом лжи, в которую мы слишком охотно поверили.

Холодная тишина:

Золотые девы спустились на поля сражений, где вповалку лежали герои и предатели. Они не выбирали лучших Они выбирали тех, чья ярость была сильнее смерти. Коснувшись их сердец холодным копьём, Валькирии вдохнули в них Искру Одина. Тот, кто был прахом, стал пламенем. Тот, кто был мёртв, открыл глаза у священного Костра. Так родились Бессмертные те, кто обречён умирать тысячи раз, чтобы Мидгард не погиб окончательно ни разу.

Лед — это не просто холод. Это память земли. Великаны возвращаются не ради войны, они возвращаются домой. Мы для них лишь искры костра, которые скоро погаснут в вечной зиме.

Первый уход:

Море больше не несет рыбу, оно несет только обломки. Когда Великий Туман опустился на побережье, вода стала густой, как смола. Те, кто пытался уплыть на драккарах, не вернулись, но их корабли прибило к берегу через месяц. На палубах не было ни души, только мокрый пепел и следы когтей на мачтах. Теперь мы знаем: море не спит, оно ждет, когда мы сделаем первый шаг в его владения.

Старые маяки погасли один за другим, но их свет заменило синее мерцание из глубин. В заброшенных портах на севере до сих пор слышны звуки молотов, но это не кузнецы - это мертвецы, которые пытаются собрать свои разбитые корабли. Они строят флот для Хель, и если мы не захватим эти верфи первыми, туман придет в Новый Хейм прямо по воде.

Обычный компас в тумане бесполезен. Стрелка кружится, словно обезумевшая птица. Только Искра в груди Бессмертного может указать путь. Мы научились чувствовать направление по тому, как холоднее становится в груди. Чем ближе к эпицентру шторма, тем ярче горит наш внутренний Костер. Мы - единственные капитаны, способные провести драккар сквозь призрачный флот.

Те клочки земли, что еще возвышаются над волнами, это не просто камни. Это последние бастионы, которые отказались уйти под воду. На Островах время течет иначе: там можно встретить воинов в доспехах, которые носили сотни лет назад, но они всё ещё стоят на посту, превратившись в соляные статуи. Если ты высадился на берег, не бери ничего, кроме того, за чем пришел. Острова помнят каждого, кто ступил на их песок, и они не любят отдавать свои трофеи бесплатно.

В самой темной бухте Хельхейма строится корабль, который не знает весел. Его борта сложены из ногтей мертвецов, которые не были сожжены по обычаю предков. Нагльфар - это памятник нашему забвению. С каждым небрежным погребением, с каждым забытым именем его киль становится длиннее. Когда он будет достроен, море выйдет из берегов, и мертвые придут за живыми не как тени, а как хозяева. Корабль ждет лишь последнего гвоздя, и этот гвоздь - наша слабость.

Небо тоже горит:

Драконы не вернулись, чтобы спасти нас от Хель. Они вернулись, чтобы забрать то, что когда-то принадлежало им право сжигать всё, что посмеет поднять голову. Их тень накрыла Грозные скалы, и даже мертвецы в страхе зарылись глубже в землю.

Мы поняли, что сталь не может догнать тень дракона в небе, и тогда мы решили сделать небо своим домом. Первые всадники не использовали кожу или цепи; они вплетали свои руны прямо в чешую зверей, связывая свою Искру с их пылающим сердцем. Это была сделка: дракон давал крылья, а Бессмертный направление для его ярости.

На ледяных равнинах севера столкнулись две бездны. Легионы Хель, не знающие боли, и Драконьи лорды, не знающие пощады. Мы видели, как пламя плавило мертвый лед, превращая его в пар, в котором исчезали целые армии.

Основано на игровых событиях. [Многие ники не фигурируют в книге, другие изменены]

Игровые имена: Разветчик. PORT. Тиммей. Валькала. Лолка343. Чипиздрик. Slavik. Маг целитель. Бёрн Железнобокий. 20144527. Аня. DBORF. Супер пуля. Marin03. venom364. Павший_Кололь. _Storm_Shadow_. Rimuru_Tempest. киберспорт__3000. _BALTAZAR_1. ФетиС.

Кланы: Кожаные_Ублюдки. OVERLORD.

Дань памяти тем, кого ещё помню.

«Глава 1» Ледяная купель

Снежная гробница не прощала ошибок. Мой отряд — лучшие воины, которых я знал, — теперь лежал багровыми пятнами на вечном льду земель великанов. Я слышал, как затихает последний хрип моего побратима, пригвожденного к стене ледяным копьем. Я шел первым. Я всегда шел первым, прощупывая путь сквозь метель. Это и спасло меня... на лишние несколько минут.

Когда великаны вышли из тумана, молитвы не помогли. Боги, которым мы приносили жертвы, молчали. Небо над северными землями было пустым и холодным, как глаз мертвеца. Один отвернулся от нас. Тор не ударил молотом. Они просто ушли, оставив нас гнить в этой ледяной ловушке.

Я чувствовал, как холод забирается под кольчугу, как замирает сердце. Я был самым живучим из всех, но и мой предел настал. Привалившись к ледяной глыбе, я смотрел, как мои пальцы чернеют от мороза.

— Брошены... — сорвалось с моих губ вместе с последним облаком пара.

В этот момент что-то изменилось. Вместо сияния Вальгаллы я увидел холодное, тошнотворно-голубое свечение. Оно не грело. Оно тянуло за собой. Хель не ждала, когда мы придем к ней — она сама пришла за нами, когда боги дезертировали с поля боя. Я не умер. Но и живым я быть перестал.

Холод. Это было первое, что я почувствовал. Но не тот смертельный мороз ледяных гробниц, от которого лопаются кости, а колючий, утренний воздух предгорья. Я открыл глаза. Надо мной было серое, тяжелое небо. Я лежал на спине, а в лицо летел липкий снег вперемешку с хлопьями сажи. В груди зияла пустота — там, где раньше билось сердце, теперь разливался странный, ледяной покой.

Я сел. Вокруг были руины. Обгоревшие балки моего... дома? Я не помнил его стен, но каждый камень здесь казался знакомым на ощупь. Память была чиста, как свежий сугроб, но в мышцах жила странная, чужая уверенность.

Рычание заставило меня замереть. Из-за обломков забора вышли трое. Волки. Тощие, с клочковатой шерстью и голодным блеском в глазах. А за ними, пошатываясь, брела фигура, от которой пахло старой смертью. Драугр. Бывший человек, чей разум давно вытек через проломленный череп, оставив лишь жажду плоти. Моя рука сама потянулась к обломку тяжелой ветки, лежащей в углях. Пальцы сжались на дереве так плотно, будто это была рукоять боевого молота.

«Пригнись», — шепнул интуитивный голос в затылке. «Они тебя не видят, пока ты в тени».

Я опустился на одно колено, чувствуя, как мир вокруг замедляется. Это была Скрытность — базовая способность, выжженная в моем существе. Я больше не был добычей. Я стал тенью.

Когда последний драугр осел в серый снег, разрубленный самодельным колом, тишина над руинами стала невыносимой. Я тяжело дышал, но пар не шел из моих легких — холод не пугал меня, он был частью меня.

Я огляделся. Мой взор скользнул по тому, что когда-то было моим миром. Вокруг чернели остатки скали — длинного дома, от которого остались лишь две уцелевшие стены, похожие на обломанные клыки великана. Справа зиял провал на месте хеври — конюшни; там всё еще пахло старой соломой и конским навозом, хотя животных давно не было. Рядом высились скелеты утбура — пристроек и сараев, где когда-то хранилось зерно и вяленое мясо. Теперь там пировал только ветер.

Мой взгляд зацепился за окованный железом сундук, чудом уцелевший под рухнувшей балкой. Я сорвал замок ударом камня. Внутри, среди истлевшей ветоши, лежал сакс — простой короткий меч с прямым лезвием. На его стали не было рун, но он был верным, тяжелым и острым. Рядом лежали куски плотной льняной ткани и кожаные ремни.

Пальцы сами начали работу. Без иголок и ниток, просто пробивая отверстия острием меча и продевая ремни, я соорудил подобие кюртля — легкой дорожной одежды. Она сидела грубо, но закрывала тело от колючего снега. Я встал, поправив пояс. Теперь я не был просто голым призраком на пепелище.

«Ньосретчик...» — снова шепнуло в голове.

Запах крови драугра — тяжелый, сладковато-гнилoй — разнесся по пепелищу быстрее, чем улегся поднятый боем снег. Я не успел вложить сакс в самодельные ножны, как из тумана у края скали выплыл силуэт. Этот волк был старым, его шкура была серой, как скалы, а один глаз заменял рваный шрам. Он не рычал. Он просто шел, уверенный в праве сильного забрать добычу.

Он резко прыгнул в мою сторону. Я ушел в сторону, но когти полоснули по предплечью, разрывая свежесвязанный кюртль. Боли не было — лишь холодная вспышка в голове.

«Удар под челюсть. Встречай на движении», — проскрежетал внутренний голос.

Я шагнул навстречу зверю, когда тот заходил на второй круг. Сакс вошел в мягкое горло волка по самую рукоять. Горячая кровь брызнула мне на лицо, и в этот миг мир вокруг на секунду стал невыносимо четким.

В глубине груди, там, где застыл лед, что-то провернулось. Тяжесть, давившая на плечи с момента пробуждения, вдруг схлынула. Я почувствовал, как края раны на руке стягиваются сами собой, оставляя лишь тонкий след. Тело наполнилось гудящей силой, будто я только что выпил кружку крепкого меда. Я вытер клинок о шкуру зверя. Теперь у меня было мясо и мех, но небо наливалось свинцом. Надвигалась метель, которая могла похоронить меня окончательно.

Нужно было обустраивать вирки — хотя бы временное укрепление. Времени на полноценный тын не было. Я начал собирать обломки утбура и уцелевшие жерди из орешника. Вбивая их в мерзлую землю и переплетая гибкими ветками ивовой лозы, я возводил стену, способную сдержать ветер и мелкое лесное отродье. Пальцы двигались с пугающей скоростью, словно я строил такие заслоны тысячи раз.

Метель выла всю ночь, пытаясь прорвать хлипкое плетение из веток. Но когда утро пробилось сквозь серую хмарь, мои вирки выстояли. Внутри было тихо. Холод больше не был врагом — он стал тихим спутником.

Я проверил тушу волка. Освежеванное мясо уже подсыхало на самодельной решетке над углями, пропитываясь горьким дымом. Голод не терзал желудок, как раньше, но я понимал: это топливо. Без него мой новый лед внутри рано или поздно остановится.

У самого выхода из руин, в круге камней, лениво лизал воздух костер. Рядом я закрепил широкий обломок кровельной дранки, направив его в горлышки стеклянных флаконов, что нашел в подполе скали. Снег, тая от жара углей, медленно стекал чистыми каплями, наполняя сосуды. Вода — жизнь, даже для того, кто наполовину принадлежит Хель. Я поправил сакс на поясе. Пора. Ресурсы пепелища были скудны, а лес манил темной стеной на горизонте.

«Иди на север», — прошелестело в сознании, словно ветер задел старую струну. «Там, где сосны впиваются в скалы, найдешь железо и смолу. Без них ты не построишь ничего крепче этой корзины из прутьев».

Я перешагнул через порог своего убежища. Снег под ногами не хрустел — я инстинктивно выбирал участки с настом, двигаясь почти бесшумно. Лес встретил меня запахом хвои и затаившейся угрозы. Где-то там, среди вековых стволов, бродили те, кто выжег мой дом. И теперь я шел за ними. Не ради мести — я её ещё не помнил. Ради того, чтобы понять, кто я такой и почему смерть выплюнула меня обратно.

Лес оказался не так пуст, как виделось издалека. Мертвая тишина была обманчивой: за каждым вторым стволом угадывались заиндевевшие фигуры. Драугров здесь было куда больше, чем на моем пепелище. Они стояли неподвижно, словно ждали приказа, который некому было отдать.

Я двигался между ними, как сквозняк. Взгляд выцепил нечто чужеродное среди корней — окованный медью угол сундука. Я бесшумно скользнул к нему. Крышка поддалась с сухим треском.

Внутри не было золота. На дне тускло мерцала драконья чешуя — твердая, как закаленная сталь, но легкая. Рядом переливался холодным внутренним светом камень душ. Обычные вещи для тех, кто знает им цену, но для меня сейчас — бесценное сокровище. Это не просто ресурсы, это семена моей будущей силы.

Второй сундук стоял чуть поодаль, наполовину заваренный рухнувшей сосной. Но прежде чем открыть его, я замер. Рядом с сундуком на свежем насте отпечатались четкие следы. Не шаркающая походка мертвеца и не когти зверя. Кто-то живой, в тяжелых сапогах, проходил здесь совсем недавно.

«Охотники? Или те, кто пришел за остатками?» — мелькнула чужая мысль.

Я посмотрел в сторону уходящего следа, но вовремя одернул себя. Идти по следу сейчас — значит ввязаться в бой, к которому я не готов. Мои вирки — всего лишь куча веток, а не крепость. Без стен я легкая добыча для любого, кто придет ночью.

Я начал методично собирать сухую древесину и тяжелые речные камни, вывернутые из-под снега корнями деревьев. Плечи ныли, но с каждым поднятым камнем в теле росла странная, холодная уверенность. Камень к камню. Дерево к дереву. Когда я вернулся в лагерь, груженый добычей, костер почти догорел. Я бросил охапку дров в пламя и посмотрел на свои руки. Они были в крови и саже, но не дрожали.

Работа закипела. Я разбирал остовы старой скали, вырывая из пепелища уцелевшие бревна. Тело не знало усталости, только холодную исполнительность. Вместо прутьев поднялись настоящие стены — грубые, из тесаного дерева, способные выдержать напор зимнего волка или заблудшего мертвеца. Внутри появились первые станки: грубый верстак для камня и стойка для просушки кож. Я зачистил округу, собрав всё до последней щепки и кости, превращая руины в маленькую, ощетинившуюся кольями крепость.

Но ночью пришел тот, кого дерево не могло остановить. Хруст ломаемых стен прозвучал как гром. Те самые перекрытия, что я возводил с такой уверенностью, разлетались в щепки под ударами чего-то за гранью физической силы. В пролом шагнула фигура в серых, смердящих плесенью лохмотьях. Лица не было видно под капюшоном, но в руках пришелец сжимал тошнотворный артефакт: длинный костяной посох, венчал который иссохшая человеческая рука с длинным указательным пальцем. Этот палец качнулся в мою сторону.

«Беги...» — впервые голос в голове сорвался на крик, полный первобытного ужаса.

Я вскинул сакс, но рука с посохом сделала резкий жест, будто отмахиваясь от назойливого насекомого. Воздух превратился в свинец. Грудь сдавило так, что ребра затрещали. Взгляд пришельца — если там были глаза — пригвоздил меня к месту.

Палец на посохе дернулся. Тьма, густая и липкая, ударила из пустоты, разрывая мой новый кюртль и плоть под ним. Я упал на колени, чувствуя, как лед внутри меня, мой единственный источник жизни, начинает трескаться и таять. Мир померк. Снова холод, снова пустота. Но в последний миг, перед тем как сознание окончательно угасло, я почувствовал, как камень душ в моем кармане пульсирует в такт моему умирающему сердцу. Это был конец. Или... очередное начало?

Свет в глазах вспыхнул так же внезапно, как и в первый раз. Я снова лежал на спине, глядя в серое небо, а в лицо летел тот же колючий снег. Место было прежним, но чувство внутри изменилось — к ледяному покою примешалась жгучая, первобытная ярость.

Я вскочил. В паре шагов виднелись мои вещи: сакс, куски кожи, флаконы. Тела не было, словно оно испарилось, оставив лишь оболочку. А над ними всё так же возвышалась тень в лохмотьях. Посох снова качнулся. Тьма захлестнула меня, но в этот раз я не просто ждал конца. Гнев, вскипевший в груди, вдруг нашел выход. Пальцы сами сложились в незнакомый, но интуитивно понятный жест.

— Это моё! — прохрипел я.

Из моих ладоней вырвался ревущий сгусток пламени. Огненный шар ударил в грудь пришельца, впечатывая его в обломки стены. Запах горелой ткани и мертвечины ударил в нос. На секунду мне показалось, что я победил, но враг лишь встряхнул лохмотьями. Из его посоха вырвалась волна тошнотворно-зеленой ауры — на моих глазах черные ожоги на его теле затянулись, не оставив и следа.

Мир снова качнулся. Удар магической силы вышиб дух из моего нового тела. Снова тьма. Снова пробуждение. Я поднялся уже медленнее. Руки сами повторили жест. Я понял: я не могу умереть окончательно. Каждая смерть возвращает меня, но она же открывает запертые двери в памяти. Огненный шар — это не заклинание, это часть меня, которую я вспомнил через боль.

Враг занес посох для третьего, окончательного удара, но в этот момент воздух над руинами разорвал свист. Тяжелый, окованный серебром топор перерубил костяной посох. Из метели вышла фигура в тяжелой броне, покрытой инеем. Незнакомец одним движением вогнал клинок в горло мага, обрывая его неестественную жизнь.

— Вставай, бессмертный, — голос пришельца был подобен сходу лавины. — Рано тебе ещё в Хель почивать. Нам предстоит работа поважнее, чем возведение заборов из веток.

Незнакомец опустил топор. Он не дышал, как и я. Его броня была изрезана глубокими шрамами, которые не получишь от обычного зверя. Он посмотрел на кучу пепла, оставшуюся от мага.

— Не трать гнев на прах, — бросил он, поворачиваясь ко мне. — Его тело тоже рассыпалось. Он такой же, как мы. Бессмертный. Только выбравший другой путь.

Он протянул руку, помогая мне подняться.

— Я — Вельт. Пробудился раньше тебя на несколько лун. Память у нас у всех как дырявый щит, но суть одна: Хель забрала власть, пока асы молчат. Мы не можем умереть, пока наши души привязаны к этому холоду. Но за это приходится платить.

Вельт указал топором в сторону леса, где сквозь метель проглядывал шпиль далекого строения.

— Там, на севере, стоит Холл Сбора. Всё, что ты добудешь, облагается налогом. Ресурсы уходят туда, на поддержание стен. Но сейчас там кипит котел — мертвецы жмут со всех сторон, а среди наших начались распри.

Он подошел ближе, его глаза светились тем же холодным светом, что и мои.

— Нам нужны те, кто помнит, как держать сакс и кидать пламя, не глядя в книгу заклинаний. Один в этих лесах ты только кормишь свою ярость, а в Семье ты станешь силой. Мы — разведчики этих земель. Идем с нами, или оставайся здесь ждать, пока тот колдун вернется с десятком драугров. Его «палец» уже запомнил вкус твоей искры.

Я посмотрел на свои ладони. Огонь всё еще покалывал кончики пальцев. Мысль о том, что маг вернется, не пугала — она заставляла лед внутри звенеть.

— Если я вступлю в Семью, я узнаю, кто я? — мой голос был хриплым.

Вельт коротко хохотнул, и этот звук напомнил треск ломающегося льда.

— Ты узнаешь, на что ты способен сейчас. Прошлое — это груз для мертвецов. Мы же — начало пути.

Вельт подошел вплотную. Его фигура казалась монолитом на фоне руин.

— Семья — это не просто слово, — пробасил он, глядя на то место, где я пытался сложить камни. — Это узы четырех. Золотое число Тотема. Больше нельзя, меньше — опасно.

Он указал в центр моего лагеря, туда, где под слоем пепла и снега угадывался странный выступ, похожий на корень старого дуба, вырезанный из камня.

— Ты его не видишь, потому что не звал. Склони колено. Одного раза достаточно, чтобы он признал тебя своим.

Я опустился на землю, чувствуя, как холод проникает сквозь колени. Закрыв глаза, я просто потянулся мыслями к этой глыбе. Внутри отозвалось — глухое, утробное гудение земли. В этот момент Вельт положил тяжелую ладонь мне на плечо.

Мир вспыхнул. Синее, ледяное сияние рвануло от камня вверх, прошивая метель. Воздух зазвенел, и я почувствовал, как невидимая нить связала моё сердце с этим камнем и с Вельтом. Я стал четвертым.

— Теперь ты в круге, — Вельт огляделся. Синее марево начало медленно накрывать периметр лагеря, создавая призрачный купол. — Тотем — наш щит. Он отводит глаза нежити и гасит магию таких, как тот колдун. Но камню нужен отдых. Периодически щит затухает, чтобы набраться сил. Именно в такой миг тот гнилой маг и просочился к тебе.

Он пнул обломок моей деревянной стены.

— Пока щит горит, давай перестроим твои «спички». Тотем объединяет наши земли — мои ресурсы теперь текут к тебе быстрее, а твои стены станут частью общей обороны.

Мы начали работать в четыре руки. Под защитой синего купола бревна ложились плотнее, а камни словно сами находили свои места. Теперь это был не просто лагерь беглеца — это был укрепленный форпост Семьи.

— Запомни, — Вельт поправил топор, — налог в Холл Сбора всё равно придется платить. Крепкие стены стоят дорого, а мертвецы не любят, когда у них под носом вырастают такие зубы.

Когда стены встали в полный рост, из метели, игнорируя купол Тотема, вышли ещё двое. Порд был широк в плечах, как горный тролль, но в его движениях чувствовалась уверенность старого стейрмана, который десятилетиями вел драккар сквозь шторма. Его взгляд всегда искал «прорехи» в пространстве, словно он видел невидимые течения магии.

— Хватит болтать, — Вельт прервал Грима, который уже вовсю примерял мой пояс. — К северу отсюда, за старым хольмом, мертвецы пробили брешь в скале. Оттуда тянет гнилью Хель так сильно, что Тотем начинает гаснуть. Налог мы сегодня не понесем. Мы пойдем и заткнем эту дыру их же костями.

Мы выдвинулись вчетвером. Я сжимал в руках свой первый «Огонек» — посох из ясеня с вкраплениями драконьей чешуи. Он был слабым, едва теплился оранжевым светом, но в морозных сумерках лесов это была моя единственная опора.

Грим шел впереди, постоянно оглядываясь и ворча, что мои кинжалы, которые он мне «всучил», сбалансированы лучше, чем его собственные.

— Видишь ту расщелину? — Порд указал на черноту между двумя гранитными пиками. — Там не просто драугры. Там что-то, что выпивает силы из земли.

В этот момент из тьмы выплеснулась волна холода, от которой даже мой «Огонек» едва не потух. Это не был просто мороз. Это был зов. И я почувствовал, как искра внутри меня — та самая, что позволила мне воскреснуть — отозвалась дрожью.

Из расщелины выплыло нечто, от чего воздух стал колючим и горьким. Это был Бранд Водитель — когда-то великий вождь, а теперь лишь колоссальный синий призрак, чье тело соткали из чистого холода и ярости Хель. Он возвышался над нами, занося прозрачный меч размером с добрую сосну.

— Не стой столбом! — гаркнул Вельт.

Он вскинул свой посох, и из снежного вихря соткался ответный силуэт — синий призрак обычного человеческого роста. Морок Вельта бросился под ноги Бранду, отвлекая его внимание пустыми замахами.

— Жги, новичок! — Порд толкнул меня в плечо.

Я направил «Огонек» вперед. Оранжевая вспышка сорвалась с чешуи, прошивая призрачную плоть Бранда. В тот же миг Вельт и Порд обрушили свои удары. Огромный дух не выдержал натиска четырех воль и рассыпался ледяной крошкой, оставив после себя лишь звенящую тишину.

Из тени валуна, отряхивая бороду от инея, вышел гном. Его кожа была цвета старой меди, а в руках он сжимал молот, исписанный рунами починки.

— Хватит рушить, бессмертные! — проскрипел он, оглядывая заваленную камнями расщелину. — Отойдите. Я всё починю, пока вы тут окончательно всё не развалили.

Пока мы наблюдали, как гном споро латает камни, я заметил, что Грим подозрительно быстро отпрянул от того места, где только что развеялся прах Бранда.

— Ну, что там? Пусто? — спросил я, чувствуя подвох.

Грим скорчил кислую мину и небрежно подбросил на ладони старый, зазубренный метательный топор.

— Только эта железка, — буркнул он, пряча руку глубоко в складки своих лохмотьев. — Старый Бранд был беднее церковной крысы. Почти даром махали саксами.

Я успел заметить лишь на мгновение: в кулаке Грима блеснуло массивное кольцо. Но прежде чем я успел открыть рот, Грим уже сунул мне в руки тот самый побитый топор.

— На, владей. Равноценный обмен за твои нервы.

«Глава 2» Дань у порога Хель

Мы спустились в Гробницу за деталями для станка гнома. Здесь пахло не просто старостью, а застывшим временем. Среди костей и обломков, в кулаке скелета, зажатого дверью, Грим выудил клочок пергамента.

— Глянь-ка, — он брезгливо протянул мне бумагу, — кто-то из первых оставил привет.

Я взял записку. Буквы были неровными, рука писавшего дрожала. В тексте говорилось о братьях, которые пали, а потом встали с горящими синими глазами. О том, как дерево хижины трещало под их напором. О предательстве лиц тех, кого ты любил. Я медленно сложил пергамент.

— Они не понимали, что происходит, — мой голос в тишине склепа прозвучал глухо. — Для них это был конец. Страх, хижина, запертая дверь... Они верили, что смерть — это финал, и ужаснулись, когда она оказалась лишь дверью.

Грим хмыкнул, проверяя заточку кинжала.

— Глупцы. Заперлись в деревянной коробке. Сейчас бы мы просто зачистили эту хижину, собрали ресурсы и пошли дальше.

— В этом и беда, Грим, — я посмотрел на синие огни, мерцающие в глубине коридора. — Мы привыкли. Мы называем это циклом. А для них это была потеря души. Эта записка пахнет живым страхом, которого у нас почти не осталось.

— Страх не наполнит сундуки, — отрезал Грим, но я заметил, как он на секунду задержал взгляд на скелете у двери. — Иди вперед, «Огонёк». Там, за углом, явно есть что-то железное. И, надеюсь, оно не будет носить лицо твоего друга.

Грим спрятал записку в сумку, его пальцы привычно прощупали рукояти кинжалов.

— Ресурсы, — буркнул он, словно поправляя самого себя. — Страх не наполнит мешки ресурсами. Иди вперед, Ньосретчик.

Мы вышли к массивным кованым дверям, за которыми пульсировало тяжелое, гнилостное марево. Здесь нас уже ждал Порд. Он замер у входа, приложив ладонь к холодному камню.

— Стойте, — его голос был тихим, но в нем лязгнула сталь. — Там, за порогом, Свирепый Страж. Он не из тех, кто бродит по лесам. Эти твари никогда не покидают своих покоев. Нам нужно подготовиться, иначе наши искры погаснут быстрее, чем вы успеете моргнуть.

Я почувствовал, как в груди медленно восстанавливается поток. Моя способность Очищения — дар, позволяющий сбрасывать оковы вражеской магии — ещё только «остывала» после стычки в коридорах. Нужно было время. Я проверил свой посох: ледяная стрела была готова сорваться с наконечника. Это мой единственный шанс замедлить ту нежить, что ждет внутри, дать Порду секунду на замах.

Грим и Порд встали по бокам от двери. Они начали нашептывать слова древнего призыва. Воздух вокруг них задрожал, и из тени соткались два прозрачных силуэта — призрачные лучники. Они замерли, наложив стрелы на тетивы, готовые обрушить ливень смерти по первому знаку. Я попытался сделать то же самое. Сосредоточился на холоде внутри, представил, как он обретает форму воина... Но искра лишь болезненно кольнула ладонь. Дух-помощник не отозвался. Я всё еще был слишком слаб для полноценного призыва.

— Не тужься, малец, — Порд коротко взглянул на мои пустые руки. — Держи наготове лед. Как только я приму удар — бей ему по ногам. Нам нужно выиграть время для лучников.

Он покрепче перехватил щит.

— Пошли. Хель заждалась своих гостей.

Двери распахнулись с утробным стоном, и на нас пахнуло вековым холодом и запекшейся кровью. В центре зала, среди разбитых саркофагов, возвышался он — Свирепый Страж. Этот гигантский воитель-драугр, чьи доспехи вросли в иссохшую плоть, сжимал двуручный меч, покрытый зазубринами и инеем. Его глаза полыхали синим пламенем Хель.

— Скьяльдборг! — гаркнул Порд, принимая на щит первый удар, от которого по залу прошел гул, как от горного обвала.

Бой превратился в бесконечный танец на краю. Страж двигался с неестественной скоростью, его меч рассекал воздух со свистом, предвещающим вечный сон. Порд стоял как вкопанный, его ноги вязли в каменной крошке, но он не отступал ни на пядь. Мы же с Гримом кружили серыми тенями, выискивая бреши.

Я вскинул «Огонек». Ледяная стрела сорвалась с навершия, окутывая ноги великана инеем. Это замедлило его, давая Гриму шанс нанести удар под колено. Но Страж ответил коротким, страшным толчком эфеса — Грим отлетел к стене, и его глаза начали тускнеть, заволакиваясь серой пеленой угасающей искры.

— Пал! — выдохнул Порд сквозь стиснутые зубы, с трудом сдерживая очередной замах мертвеца.

Мир для Грима начал меркнуть, но я уже был рядом. Упав на колени перед товарищем, я начал быстро чертить в морозном воздухе светящийся символ сплочения. Пальцы покалывало от магии, пока я шептал слова заговора, связывающие наши жизни.

— Вернись, брат. Хель подождет, — я вложил в этот шепот остаток тепла своей искры.

Грим судорожно вдохнул, туман в его глазах рассеялся, и он превозмогая боль, снова вскочил в бой. В этом круговороте мы падали по очереди. Когда Страж зацепил меня краем лезвия, и я почувствовал, как сознание уплывает в серую пустоту, уже Грим, отбросив свой прагматизм, закрывал меня собой, рисуя руны восстановления на моих доспехах.

Я едва успевал менять пропитанные кровью бинты на ранах Порда. Моя способность Очищения стала нашим единственным спасением от трупного яда, что сочился из зазубрин меча Стража. Бой затягивался. Порд, единственный, кто так и не коснулся коленями земли, казался воплощением древнего бога войны, высеченным из гранита.

— Пора заканчивать! — Порд заблокировал удар, и его щит жалобно треснул. — Ньосретчик, лед!

Я вложил все силы в последнюю стрелу. Ноги Стража буквально приморозило к плитам. В этот момент Грим, едва стоящий на ногах, нанес решающий удар в сочленение шлема. Синее пламя в глазах исполина дрогнуло и погасло. С грохотом Страж рухнул, рассыпаясь в прах. Мы стояли в тишине, пошатываясь от усталости.

Этот момент стал передышкой, которой мы жаждали. Гробница погрузилась в относительную тишину, нарушаемую лишь свистом ветра в щелях и нашим тяжелым дыханием. Мы методично обшаривали останки Стража и разбитые сундуки в нишах, вырывая из вековой пыли то, за чем пришли: тяжелые кованые шестерни и куски закаленной стали. Когда мешки были наполнены, мы осели прямо на холодные плиты. Грим, ворча, выудил из кожаного мешка полоски засушенной, жесткой как подошва оленины.

— Силен был ублюдок, — выдохнул он, разрывая зубами волокна мяса. — Видел, как он одним махом развеял обоих призраков-лучников?

Я молча жевал свою порцию. Странное чувство: еда для нас, Бессмертных, была не просто трапезой. Это было топливо для угасающей искры. Я чувствовал, как с каждым куском Эйд-нау — целебная сытость — разливается по жилам, буквально на глазах стягивая рваную рану на плече. Холод в груди отступал. Порд сидел напротив, опершись спиной о разбитый саркофаг. Его щит, испещренный зазубринами, лежал рядом.

— Страж — это полбеды, Ньосретчик, — Порд посмотрел на меня тяжелым, свинцовым взглядом. — Это просто гора мертвого мяса. Страшнее те, кто всё ещё носит человечье обличье, но уже не принадлежит нашему кругу. Отступники.

Я замер, перестав жевать. Порд продолжил, и голос его стал тише, почти сливаясь со стоном сквозняка:

— Это Бессмертные, которые добровольно надели Кольца Хель. Их сила... она в разы отличается от наших примитивных умений. Твой «Огонек» покажется тебе детской забавой рядом с их мощью. Говорят, некоторые из них могут пить кровь врага прямо в пылу сечи, заживляя раны на ходу. Другие — контролируют разум, заставляя брата поднять меч на брата.

Грим нервно дернул плечом, его рука непроизвольно коснулась складок одежды.

— Но и это не самое жуткое, — Порд нахмурился, глядя в темноту коридора. — Сама ткань этого мира начала рваться. Тотемы ведут себя странно. В Холле Сбора шепчутся, что Бессмертные возвращаются домой, но находят... пустоту. Стены, сундуки, ресурсы — всё пропадает, оставляя лишь голую землю. Или на месте твоего дома вырастает чужой забор. Словно боги мешают наши земли, стирая годы нашего труда.

— Где сейчас Вельт? — спросил я.

— Он ушел к Армейскому лагерю, — ответил Порд, тяжело поднимаясь. — Там сейчас настоящая бойня. Войска стягиваются к границам, а Бессмертные пытаются удержать валы от натиска нежити. Ему нужна помощь каждого меча, но сначала мы должны доставить эти детали Гному. Он не начнет ковку верстака, пока не увидит металл.

Я поднял свой посох. Слова Порда об исчезающих землях осели внутри тревожным холодком. За что мы сражаемся, если даже земля под нашими ногами может предать?

— Пора, — бросил Грим, взваливая мешок на плечо. — Лес не станет дружелюбнее от того, что мы убили одного Стража.

Как только мы переступили порог гробницы, мир на мгновение содрогнулся. Воздух стал плотным, как застывшая смола, а снежинки замерли в полете, превратившись в белые ледяные иглы. Это длилось лишь миг — тошнотворный провал в ткани бытия, который мы, Бессмертные, научились узнавать кожей. Кто-то новый ступил на эти земли.

— Скверный знак, — Порд пригнулся, его рука инстинктивно легла на рукоять топора. — Мир снова споткнулся. Кто-то идет, и этот «кто-то» не из тех, кто ищет дружбы.

Я тоже почувствовал это — чужое присутствие, тяжелое и жадное. Из-за вековых елей, окутанных туманом, показались тени. Трое. На них не было Колец Хель, это были обычные Бессмертные, но в том, как они перехватывали свои копья, не было ничего братского. Они не были Отступниками, но были теми, кто живет за счет чужой боли, отбирая ресурсы у слабых.

— Мародёры, — прошипел Грим, прижимаясь к камням. — Видите, как смотрят? Им не нужен Страж, им нужны наши мешки с деталями.

— Уходим, — Порд сделал знак рукой. — Сейчас не время для честной сечи. В туман, быстро!

Мы скользнули в серую хмарь, выбирая тропы, известные лишь Разведчикам. Я чувствовал их взгляды на своей спине, пока завеса леса не скрыла нас окончательно. Мы двигались к дому, петляя и путая следы, пока знакомый контур нашей скали не показался впереди. У самого порога Порд остановился. Его лицо в сумерках казалось высеченным из камня.

— Детали у нас, но этого мало, — он кивнул на мой мешок. — Гному нужны точные чертежи, без них он не соберет верстак, способный чинить сталь. Я отправлюсь к нему один, короткими тропами.

Он посмотрел на меня и Грима.

— А вы двое... Вам нужно найти ещё одну гробницу. Те черные скалы на востоке — там, по слухам, скрыты остатки древних механизмов. Без них наш новый дом — лишь груда бревен.

— Снова под землю? — Грим недовольно скривился, но по его глазам было видно: он уже прикидывает, что еще можно выудить из пыльных саркофагов. — Ну, пошли, Ньосретчик. Надеюсь, в той дыре будет поменьше магии и побольше ценного лома.

Порд кивнул нам и растворился в метели, а мы с Гримом, перехватив оружие, двинулись в сторону черных скал.

Ветер здесь завывал иначе, словно проталкивался сквозь узкие горла каменных идолов. Грим достал тот самый обрывок дневника, который мы нашли у Стража, и перечитал его в сотый раз, щурясь от летящей в глаза снежной крошки.

— «В них больше нет человеческого тепла, только холодная решимость»... — Грим сложил пергамент и посмотрел на меня. — Слышишь, Ньосретчик? Это про нас. Про то, как мы ржём, когда сталь входит в рёбра, потому что знаем — через минуту снова будем греть руки у костра.

Я промолчал, глядя на свои ладони. Тепла в них и правда не было.

— Как думаешь, Грим... откуда мы взялись? — мой голос прозвучал глухо под каменным сводом. — Может, мы просто тени тех, кто жил здесь до ухода богов? Забыли свои имена, свои семьи, и теперь кружим по лесам, как заведённые механизмы.

Грим сплюнул на иней.

— Или мы просто разумные драугры. Те, чьи мозги не успели вытечь, когда Хель позвала обратно. Какая разница? Мы здесь, мы держим сталь и мы хотим жрать. Этого достаточно для смысла жизни.

Он замолчал, перекладывая вещи в сумке, а потом выудил оттуда тяжелую, окованную железом дубину, которую подобрал в коридорах. Посмотрел на секиру, что висела у него за спиной — ту самую, трофейную, — и скептически хмыкнул.

— Знаешь, малец, — он протянул мне дубинку, — бери-ка ты это. Секира — это красиво, песни петь... Но в тесном склепе, когда на тебя прет кусок гнилого мяса в латах, эта дубина куда практичнее. Секира может застрять в кости или задеть стену, а эта штука просто дробит всё, во что попадает. Череп драугра лопается от неё, как переспелая тыква.

Я принял тяжелое дерево. Вес был правильный, надежный.

— Практичность против красоты, — я криво усмехнулся. — Типичный ты, Грим.

— Типичный выживший, — поправил он, обнажая кинжал. — Идём. Посмотрим, чью «холодную решимость» нам придется проверять на прочность в этой дыре.

Мы вышли на открытое плато Пепельного склепа. Здесь мир окончательно потерял краски: серая пыль толстым слоем укрывала всё — от остовов старых телег до скрюченных деревьев. Монстры здесь не таились — они были частью этого пейзажа. Стоило нам сделать шаг, как из пепла начали подниматься иссохшие фигуры.

— Работай дубиной, Ньосретчик! — крикнул Грим, уходя перекатом от замаха ржавого меча.

Я нагнал первого мертвеца. Удар тяжелого дерева пришелся точно в грудину, раздробив кости в труху. Секира бы тут завязла, а дубина просто вминала доспехи внутрь. Мы прорубались сквозь них методично, как жнецы на поле. Грим мелькал серой тенью, подрезая сухожилия, а я завершал дело одним тяжелым замахом.

Когда последний костяк осыпался прахом, мы спустились в первый склеп. Тяжелый дух тлена ударил в нос. В конце короткого коридора нас встретила та самая дверь. Массивная, холодная, с тремя глубокими выемками под кольца. Грим замер, глядя на пустые лунки, а потом перевел взгляд на то кольцо, что сжимал в кулаке.

— Проклятье... — прошипел он. — Здесь нужно три. Одно у нас, а остальные, видать, разбросаны по всему этому чертовому лесу.

Он приложил свое кольцо к первой выемке. Камень на двери на секунду вспыхнул багровым и погас. Дверь даже не шелохнулась.

— Бесполезно, — я покачал головой. — Без полного набора мы внутрь не попадем. Нужно искать в другом месте.

Мы развернулись и вышли обратно на поверхность, под колючий ветер. Рядом, буквально в сотне шагов, зиял провал другой, более глубокой гробницы. Оттуда не тянуло пеплом — оттуда веяло старым железом и сырым камнем.

— Спускаемся здесь, — Грим первым прыгнул в темноту пролома. — Если чертежи для верстака существуют, они должны быть в этих катакомбах. И, надеюсь, там двери попроще.

Я последовал за ним, чувствуя, как дубина в руке становится всё тяжелее. Мы уходили вглубь, оставляя за спиной серые равнины, навстречу тому, что не требовало колец, но наверняка требовало крови. Мы спускались всё глубже, и здесь, в отличие от верхних ярусов, воздух был спертым, пропитанным гарью и старым металлом. Грим шел впереди, постоянно проверяя плиты под ногами, а я замыкал наш строй, сжимая в руках посох и дубину.

— Готовься, Ньосретчик, — прошептал Грим. — Здесь не просто гробница, здесь было логово тех, кто не дождался конца света, а призвал его.

Из теней начали отделяться фигуры. Не просто кости, а обтянутые сухой кожей скелеты в обрывках мантий. Они не просто бросались на нас — они завывали, призывая саму тьму. Но мы были готовы.

— Мина! — крикнул я.

Яркая вспышка магического огня расцвела под ногами наступающих мертвецов. Грохот взрыва заполнил узкий коридор, разметая скелетов в разные стороны. Тех, кто уцелел, встречала моя дубина. Тяжелое дерево с хрустом дробило черепа, превращая остатки разума в пыль. Мы пробивались сквозь них, как сквозь сухостой.

Среди груд пепла и костей мы находили обрывки старых записей. Это были хроники падения: отчеты о голоде, когда люди начали есть коней и собак, записки о панике, где матери прятали детей в подполах, надеясь, что синеглазые мертвецы пройдут мимо. Но среди этого бумажного мусора, в кожаном мешке одного из павших магов, Грим выудил нечто иное. Это был манускрипт, от которого веяло холодом Хель.

— Слушай это... — Грим начал читать, его голос дрогнул. — «Почему мы должны ждать милости от Одина, если он молчит? Хель дает силу здесь и сейчас... Мы омоем камни кровью тех, кто всё еще шепчет имена асов. Скоро Мидгард станет ее садом».

Я посмотрел на Грима. В его глазах отражалось пламя моего посоха. Это были слова одного из первых Отступников. Тех, кто предал живых ради временного могущества.

— Они не просто погибли, — я поднял обломок черепа у своих ног. — Они выбрали это. Они променяли верность на право не умирать окончательно.

— Практичный выбор, — Грим попытался усмехнуться, но вышло криво. — Но их сад зарос костями. Идем дальше. Нам нужны детали, а не проповеди предателей.

Мы двинулись вперед, оставляя за спиной записки о былом ужасе, понимая, что те, кто их писал, возможно, всё еще бродят где-то в этой темноте, сжимая в руках Кольца Хель.

Центральный зал гробницы не встретил нас пылью веков. Напротив, он гудел от мощи. В центре, под сводами, затянутыми инеем, стоял Бессмертный в тяжелой броне. Его доспехи из вороненой стали казались непробиваемыми, а за спиной висел огромный молот, от которого исходило тяжелое, удушливое давление. Он не произнес ни слова. Просто шагнул навстречу.

Грим, привыкший к быстрым стычкам, бросился в сторону, пытаясь зайти в тыл, но тяжеловес двигался с пугающей точностью. Короткий взмах молота — и Грим отлетел к стене, ломая ребра о холодный гранит. Я вскинул посох, пытаясь выпустить огненный шар, но сапог в стальном сабатоне впечатался мне в грудь раньше, чем искра коснулась пола.

Мы очнулись у Тотема в нашем лагере. Ярость жгла изнутри.

— Ещё раз! — выплюнул Грим, хватая запасные клинки.

Вторая попытка оказалась ещё короче. Этот молчаливый страж в броне словно читал наши мысли. Он сломал нас двоих, даже не сбив дыхания. Мы снова пали, и на этот раз Грим вернулся в лагерь с пустыми ножнами — часть его лучшего снаряжения осталась там, в пыли гробницы, под ногами этого неуязвимого чудовища.

Мы сидели у костра, подавленные и пустые. Но из тумана вышел Порд. В руках сжимал тугой свиток из плотной кожи.

— Я добыл их, — коротко бросил он. — Чертежи у нас.

Вместе с вернувшимся из Армейского лагеря Вельтом они принялись за работу. К ночи посреди нашей скали возвышался он — Первый Ремонтный Верстак. Это было массивное сооружение из камня и железа, внутри которого билось яростное, неестественное пламя.

— Он не просит слитков или кожи для починки, — Вельт бросил на наковальню свой изрубленный топор. — Но он заберет время. Много времени.

Огонь жадно лизнул сталь. Верстак загудел, раскаляясь добела. Это пламя обжигало саму суть вещей, медленно возвращая им былую остроту, но заставляя нас ждать часами, пока металл «остынет».

— Это только начало, — Порд посмотрел на нас с Гримом. — Верстак стоит, но для его работы и нашей жизни всё еще нужны ресурсы. И прежде чем мы пойдем за ними, мы должны отдать долг.

Он указал на тяжелые мешки, собранные в углу.

— Налог в Холл Сбора. Мы не можем игнорировать правила, если хотим, чтобы эти стены стояли завтра. Собирайтесь. Пора платить по счетам Мидгарда.

Дорога к Холлу Сбора стелилась под ногами обманчиво ровной белой лентой. Тишина в лесу стояла такая, что было слышно, как оседает иней на ветвях вековых сосен. Но чем ближе мы подходили к скалистым отрогам, где возвышался оплот Бессмертных, тем тяжелее становился воздух. Нас не встречал звон стали или крики дозорных — только низкий, утробный гул, идущий из-под самой земли.

Понимание ударило в лицо вместе с запахом горелой кости и талого льда. Хельхейм перешел в осаду. Тени мертвецов, ведомые невидимой волей, облепили склоны, словно черная плесень. Мы знали: те Бессмертные, что пали в первых рядах, сейчас пробуждаются на своих далеких алтарях. Они вернутся, но не скоро — мир, погруженный в хаос, не дает тропам открываться дважды в один час. Мы были одни.

Грим, чье лицо застыло в злой гримасе, покрепче перехватил свою тяжелую секиру. Ту самую, которую он чудом успел вырвать из-под ног молчаливого Бессмертного в гробнице. На ее лезвии ещё виднелись зазубрины, но она всё ещё была способна колоть черепа.

Я отложил посох, чувствуя, что в этой резне мне понадобится не только искра. Мои пальцы легли на холодное дерево арбалета. Тяжелая тетива подалась с сухим треском, фиксируя стальной болт. В тесноте проходов Холла Сбора стрела надежнее капризного пламени.

Вельт, возвышаясь над нами, вскинул свой огромный, окованный железом топор. Его руны тускло мерцали, предвещая скорую жатву. Он не произнес ни слова, но в его осанке читалось: сегодня мы либо заплатим налог кровью врагов, либо наши искры погаснут здесь окончательно.

Порд первым шагнул на обледенелые ступени. Его верный меч с тихим звоном покинул ножны, а щит закрыл грудь, словно стена драккара.

— Кинна! — негромко выдохнул он, и воздух рядом с ним пошел рябью.

Из серого тумана соткался призрачный лучник. Его полупрозрачные пальцы уже наложили стрелу на тетиву, выискивая цель среди копошащихся внизу теней.

Мы несли налог, но теперь это были не просто ресурсы. Это был залог нашего выживания.

— За Хельхейм! — Порд ударил мечом о край щита, и этот звук разорвал тишину, как удар грома.

Мы бросились вперед, в самую гущу мертвой осады, понимая: если Холл падет, бежать нам будет некуда.

«Глава 3» Осколки и Истоки

Я открыл глаза и сразу понял: это не мой дом. Моя балка была с сучком у правого края, я смотрел на него каждое утро, просыпаясь. Привычка, о которой не задумываешься, пока она не исчезает. Эта балка была чистой, гладкой, чужой. Сосна, а не ель.

Я сел на лежанке, и рука сама потянулась к саксу. В доме было тихо, но тишина была не моя — в ней не хватало скрипа половицы у двери, к которому я привык за луны. Не хватало зазубрины на косяке, о которую я вешал плащ. Не хватало всего.

Первая мысль: нападение. Мародеры. Соседи, решившие, что ресурсы нужнее тем, кто успел первым. Я слышал такие истории — семьи ссорились за клочок леса, за медную жилу, за сухой клен. Но здесь не было следов боя. Дверь цела, стены целы, вещи — чужие, но не тронутые — лежали на местах.

Я вышел наружу, сжимая сакс, готовый к любому противнику, который решит выпрыгнуть из-за угла. Никого. Снег падал крупными хлопьями, лениво, как бывает только в затишье между метелями. Я посмотрел на знамя. Их было три.

Связь порвалась. Земля отделилась. Ни стен, ни частокола — Грим ушёл, оставив пустоту, которую теперь предстояло заполнять нам. Я подошел к общему Тотему, положил ладонь на холодный камень. Он отозвался слабым гудением — связь с Пордом и Вельтом всё еще держалась. Значит, Грим ушел не со скандалом, не через кровь. Просто собрал вещи и шагнул за границу, разорвав нить своим уходом. Мир не изменился. Но я чувствовал эту потерю кожей — общая земля стала чуть меньше, общая защита чуть слабее.

Я обошел дом и замер. На соседней земле, там, где должен был стоять дом Порда, возвышались мои стены. Мои бревна, моя крыша, запах дыма из трубы. А перед ними, задрав голову к небу, стоял сам Порд и кричал так, что снег, кажется, плавился от его ярости.

— Где справедливость?! — его голос рвал утреннюю тишину. — Я три луны ставил эти стены! Три луны таскал бревна из дальнего леса! А теперь это стоит у него?!

Он замолчал, тяжело дыша, и я увидел, как его плечи опускаются. Не от усталости — от бессилия. Порд, который держал строй против сильный врагов, стоял сейчас перед чужим домом и не знал, что делать.

— Порд, — окликнул я.

Он резко обернулся. В его глазах полыхнуло что-то — гнев, надежда, отчаяние — и погасло, когда он узнал меня.

— Ньосретчик, — выдохнул он. — Ты тоже.

— Давно? — спросил я.

— Сегодня ночью, — Порд махнул рукой в сторону своего дома — того, что теперь стоял на моей земле. — Проснулся — стены чужие. Вышел — вижу твой дом на своем месте. Думал, сплю. Ущипнул себя. Даже умер на всякий случай. — Он криво усмехнулся. — Вернулся к тому же тотему. Ничего не изменилось.

Я посмотрел на свои руки. Сакс был при мне. Пояс, сапоги, куртка — мои. Только дом нет.

— Вельт знает? — спросил я.

— Он ушел, — Порд нахмурился. — Ещё до того, как это случилось. Говорил, что нашел зацепку. Способ вернуть дом, если напасть дойдет до нас. Я не придал значения — думал, это где-то далеко, у других Семей. А оно вон как...

Он сплюнул в снег.

— Теперь сидим и ждем. Если Вельт не вернется — мы даже не знаем, куда идти.

Я молчал. Где-то в лесу хрустнула ветка. Зверь? Мертвец? Или просто мир сходил с ума дальше.

— Грим, — вспомнил я. — Ты видел его?

Порд посмотрел на меня с горькой усмешкой.

— Видел. Отделился. Ушел в ночь, даже не попрощался. Собрал вещи — все, до последнего кинжала — и шагнул за границу.

— Знал, — тихо сказал я. — Он знал, что аномалия придет.

— Знал или нет — теперь не важно, — отрезал Порд. — Его здесь нет. А мы есть. И у нас нет стен.

Мы стояли на снегу, два Бессмертных, потерявших свои дома. Вокруг нас мир дышал ровно, спокойно, будто ничего не случилось. Где-то в вышине кружил ворон — то ли живой, то ли чей-то дух-разведчик.

— Что будем делать? — спросил я.

Порд долго молчал. Потом посмотрел на свой дом — тот, что стоял на моем участке — и покачал головой.

— Ждем Вельта. Если он не вернется через три дня — пойдем искать сами. Я не для того ставил эти стены, чтобы смотреть, как их кто-то забирает по прихоти сломанного мира.

Он развернулся и пошел к моему — своему, чужому, теперь уже непонятно чьему — дому. На пороге остановился, не оборачиваясь.

— Заходи, если что. Места много. Дом-то большой, — в его голосе мелькнула горькая усмешка. — Теперь он твой, я так понимаю.

Я остался один. Снег падал и падал, засыпая следы, границы, понятия "свое" и "чужое". Где-то там, за лесами, Вельт искал ответы. Где-то там Грим уже строил новые планы в новой семье, унеся с собой только то, что смог унести. А здесь, на пепелище старого порядка, мы с Пордом начинали сначала. Два знамени. Две земли. Одна общая пустота. Я посмотрел на небо. Серое, тяжелое, равнодушное.

— Справедливость, — прошептал я, пробуя слово на вкус. — Смешное слово для тех, кто не умеет умирать.

Ворон каркнул и исчез в тумане. Я пошел к дому — чужому дому, который отныне должен был стать моим. Я не стал ждать три дня.

Мысль пришла не сразу — она выползала из темноты, и чем дольше я сидел в чужом доме, тем громче она стучала в висках: а что, если я уйду? Что, если разорву связь с семьей — и всё встанет на свои места?

Глупость. Я и сам это понимал. Но понимание не заглушало голос. К утру второго дня я принял решение.

Порд ещё спал — или делал вид, что спит. Я перешагнул порог чужого дома, прошел мимо общего Тотема и остановился на границе участка. Там, где невидимая стена отделяла нашу землю от леса. Я положил ладонь на границу. Мысленно потянул ту нить, что связывала меня с семьёй, с Пордом, с ушедшим Вельтом.

Вспышка резанула по глазам. На секунду мир стал прозрачным, холодным, чужим. А потом отпустил. Связь с семьей оборвалась. Но земля — моя земля, с чужим домом осталась на месте. Тотем не переносил лагеря. Он только связывал их.

Я обернулся. Ничего не изменилось. Дом Порда так и стоял там, где должен был стоять мой. Мои стены — на его участке. Тишина. Снег. Пустота.

— Глупо, — сказал я вслух и пошел прочь.

Лес встретил меня цепкими ветвями и колючим снегом в лицо. Я шел на юг, туда, где в прошлые вылазки видел чужие земли. Где-то там жили Бессмертные, которых я почти не знал.

В скором времени я вышел к границе чужой семьи. Три дома, добротные стены, ровный синий свет над тотемом. Люди у костра заметили меня не сразу, а когда заметили — один поднялся и пошел навстречу. Среднего роста, с лицом, которое хотелось назвать открытым, если бы я ещё верил в такие вещи.

— Ты откуда? — спросил он без злобы, скорее с любопытством.

— С севера, — ответил я. — Ищу новое место.

— Один?

— Один.

Он оглянулся на своих, переглянулся с женщиной у костра. Та кивнула.

— Заходи. Поговорим.

Меня приняли. Посадили у огня, сунули в руки миску с похлебкой. Расспрашивали — не настырно, а так, будто просто интересовались. Я рассказал про аномалию, про дома, которые поменялись местами, про то, что ушел из семьи. Не стал врать — сил не было.

— Тяжело, — сказала женщина. Ее звали Хильда. — Мы с таким не сталкивались, но слухи ходят.

— Вступай к нам, — предложил тот, первый. Эгиль. — Место есть. Чем сможем поможем.

Я смотрел на них. Обычные лица. Усталые, обветренные, с мозолями на руках.

— Вступлю, — сказал я.

Синяя вспышка. Новая нить, новое знамя. Теперь моя земля стала частью их семьи. Первый день прошел спокойно. Эгиль показал постройки, Хильда рассказала, где лучше собирать хворост. Я расслабился. Свои.

На второй день они зашли ко мне.

— Слушай, — Хильда оглядывала мой дом — чужой дом, который теперь был моим. — У тебя сундуки стоят. Что там?

— Железо, — ответил я. — Оружие, броня. Остатки с прошлых вылазок.

— Открой, — улыбнулся Эгиль. — Посмотрим, может, обменяемся чем. Мы не жадные, по-честному.

Я поколебался. Секунду. Тотем связал нас, они свои. Какая разница? Я открыл. Они заглянули внутрь, и что-то в их глазах изменилось. Мелькнуло и спряталось. Но я успел заметить.

— Ого, — выдохнула Хильда. — А железа-то сколько. И броня почти новая.

— Делим, — коротко бросил Эгиль.

Я не сразу понял, что он сказал. А когда понял — было поздно.

Они начали выгребать. Мое железо, мое оружие, мою броню. Складывали в мешки, не спрашивая, не глядя на меня.

— Эй! — шагнул я вперед. — Вы чего?

— А чего? — Хильда обернулась, в её глазах не осталось ни капли вчерашнего тепла. — Ты открыл. Мы посмотрели. Теперь делим.

— Это мое!

— Было твое, — усмехнулся Эгиль. — А теперь общее. Ты в семье, забыл?

Я рванул к нему, занося кулак. Хотел ударить так, чтобы он упал. Чтобы запомнил. Кулак замер в воздухе. Невидимая стена. Упругая, холодная, непробиваемая. Тотем. Наш тотем, связавший нас, не дал ударить члена семьи.

— Смотри-ка, — хмыкнул третий, до этого молчавший. Его звали Хальвар. — Дергается, а сделать ничего не может.

Я бился в пустоте. Кулак замирал снова и снова. Тотем не пускал. Ему было плевать на правду, на то, что меня только что обобрали. Мы были одна семья. Своих не бьют. Они выгребли всё. До последнего гвоздя.

— Ну, бывай, — бросил Эгиль, закидывая мешок на плечо. — Ты мужик нормальный, не обижайся.

— Вы... — я задыхался. — Вы хуже мертвецов.

— Может быть, — согласилась Хильда. — Но нам всё равно.

Они ушли. Я стоял посреди пустого дома и смотрел на раскрытые сундуки. Пустые. Голые доски. Я вышел наружу. Вспышка — и связь разорвалась. Я снова был один. Земля осталась на месте. Ресурсов на ней больше не было. Я лежал на лежанке и смотрел в стену.

Прошло много времени. Дом вернулся. Не весь — часть стены со стороны леса была новее, светлее, будто её только вчера сложили из брёвен, которых я не рубил. Сундуки стояли на своих местах. Внутри снова лежало железо, клён, медь — то самое, что забрали чужие. Точно такое же. Словно время вернули назад и сказали: «Попробуй снова».

Я не пробовал. Я раздал всё.

Приходили другие Бессмертные — с пустыми руками и голодными глазами. Я открывал сундуки и говорил: «Берите». Они брали. Кто-то благодарил, кто-то просто уходил, не оборачиваясь. Мне было всё равно. Я пытался умереть.

Настоящая смерть, не та, после которой просыпаешься у тотема с пустыми руками. Я искал её в лесу, под копьями драугров, в пасти снежных волков, на краю обрывов. Но Хель не принимала. Каждый раз вспышка, холод, пустота — и я снова открывал глаза. Бессмертные говорили: «Это дар». Я думал иначе. Теперь я просто лежал.

За стенами выл ветер. Где-то там, за лесами, Вельт искал ответы. Где-то там Грим строил новые планы. Порд молча рубил дрова у своего дома. Я закрыл глаза.

Вспомнилось.

...Я стою на краю скалы. Внизу — ледяная река, чёрная вода, камни. Я шагаю в пустоту. Холод, удар, темнота. А потом — свет. Тотем. Я снова здесь.

...Я сижу у костра один. Рядом лежит мёртвый волк. Я жду, когда вернутся те, кому я отдал броню. Они не возвращаются.

...Я зову. В пустоту, в небо, в тишину. Никто не отвечает.

Я открыл глаза.

Надо мной висел призрачный лучник. Полупрозрачный, сотканный из холодного воздуха и синего свечения. Он смотрел на меня пустыми глазницами, в его руках была натянута тетива.

— Ты здесь, — сказал я тихо.

Он не ответил. Он просто ждал. Я сел на кровати. Лучник качнулся, но не исчез. Я призвал его сам, не думая, не желая, — просто потому что тело запомнило. Способность, которая приходит после сотни смертей. Дух, который будет стоять рядом какое-то время.

— Глупо, — сказал я ему. — Сила есть. А стен нет.

Я встал. Подошёл к окну. За ним — снег, лес и тотем. Я не вернулся в семью. Я просто...

— Значит, снова, — сказал я вслух. — Стены. Ресурсы. Всё сначала.

Лучник качнулся — то ли соглашаясь, то ли просто от ветра. Я положил руку на стену. Дерево было холодным, твёрдым, настоящим. Как и всё, что меня окружало.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда начнём.

Время текло как смола — медленно, тягуче, не оставляя следов. Стены моего лагеря росли и падали. Их жгли, ломали, разбирали по брёвнам те, кто приходил с пустыми руками и уходил с набитыми мешками. Я смотрел на них из тени и не мешал. Иногда они замечали меня — и тогда убивали. Быстро или медленно, неважно. Я снова стоял у тотема, голый, пустой, живой.

Ресурсы можно было собрать заново. Железо — в старых гробницах, клён — в дальнем лесу, медь... Всё это было. Вопрос был только в том, зачем. Я перестал понимать.

Призрачный лучник появлялся рядом всё реже. Моя собственная искра — та самая, что когда-то вырвалась из груди огнём против мага — теперь едва теплилась. Не потому что я стал слабее. Просто не откликалась. Скука. Пустота. Бесконечность, в которой нет цели.

Я сидел у потухшего костра и смотрел, как снег засыпает мои руки. Холод не чувствовался. Давно уже не чувствовался.

— Чем ещё заниматься? — спросил я у пустоты.

Пустота молчала. Синяя вспышка ударила неожиданно. Я даже не сразу понял, что это значит. Связь. Новая семья. Кто-то позвал, а я отозвался — сам не знаю как. Может, рука сама легла на тотем. Может, искра дёрнулась в последний раз, прежде чем погаснуть совсем.

Я поднялся и пошёл туда, где горел новый флаг. Лагерь был большим. Стены — высокими, сложенными на совесть. У входа стоял Бессмертный в лёгкой броне, с топором в руке. Он узнал меня не сразу, а когда узнал — посторонился.

— Проходи.

Я прошёл. Он стоял ко мне спиной — широкоплечий, тяжёлый, опёршись на топор. Рядом с ним высился дом. Его дом. Тот самый, что когда-то стоял на моей земле, а потом исчез в аномалии.

— Порд, — позвал я.

Он обернулся. Время прошло и по нему. Глубже стали морщины у глаз, седины в волосах прибавилось. Но взгляд остался тем же — твёрдым, спокойным, чуть усталым.

— Ньосретчик, — сказал он без удивления. — Я чувствовал, что ты где-то рядом.

Я кивнул на дом.

— Вернулся?

— Вернулся, — Порд усмехнулся. — Не сразу. Не весь. Но стены встали на место. А это главное.

— Ты ушёл, — сказал я. — Из семьи.

Порд помолчал, глядя куда-то в сторону леса.

— Вельт... — ответил он наконец. — Решил помогать тем, кто не понимает, кто он и зачем проснулся. Ходит по лагерям, рассказывает, объясняет. Говорит, так легче.

— А ты?

— А я остался, — Порд посмотрел на меня. — Только не с ним. Сам по себе. А потом нашёл этих. — Он кивнул в сторону лагеря. — Таких же, как мы. Кто устал терять стены и находить пепел. Теперь я им помогаю.

Я молчал. Порд смотрел на меня долго, изучающе.

— Твой дом тоже вернулся, — сказал он. — Я видел, когда проходил мимо. Стены стоят. Тотем горит.

— Стоят, — согласился я.

— Почему ушёл?

Вопрос повис в воздухе. Простой, как удар топора. И такой же тяжёлый. Я не знал, что ответить. Сказать, что искал смерть и не нашёл? Что раздал всё, потому что надоело копить? Что искра внутри погасла от скуки и бессмысленности?

— Не знаю, — ответил я честно.

Порд кивнул, будто ждал этого.

— Бывает, — сказал он. — Со всеми бывает. Рано или поздно каждый спрашивает себя: зачем мы здесь?

— И что ты отвечаешь?

Он усмехнулся, поправил топор на плече.

— Ничего. Просто делаю, что должен. Стены чинить, новеньким помогать, драугров гонять. А ответ... — он пожал плечами. — Может, его и нет.

Я смотрел на него. На его дом. На лагерь, где кипела жизнь — кто-то таскал брёвна, кто-то точил оружие.

— Я помогу, — сказал я.

Порд поднял бровь.

— Поможешь?

— Да, — я почувствовал, как в груди что-то шевельнулось. Слабо, едва заметно. Но шевельнулось. — Новеньким. Стены чинить. Драугров гонять.

Он смотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Тогда пошли. Работы хватает.

Мы пошли к тотему. Синий свет горел ровно, спокойно. Рядом с флагом семьи висел ещё один — пониже, поменьше. Мой.

— Давно ждал, — сказал Порд, не оборачиваясь. — Думал, не дождусь.

Я не ответил. Просто положил руку на камень. Искра внутри дрогнула. Завтра предстояла работа.

\/

Я вышел за клёном на рассвете. Деревья, что давали хорошую древесину, росли далеко. Туда я и направился, прихватив топор и лёгкую броню. Призрачный лучник шёл следом, бесшумный, прозрачный, равнодушный.

Лес кончился неожиданно. Я вышел на открытое пространство и замер. Оно стояло прямо передо мной — старое, сложенное из почерневшего камня, вросшее в землю так глубоко, будто стояло здесь всегда. Святилище. Не похожее на те, что я видел раньше. Высокие стены, узкие окна без стёкол, тяжёлые двери, обитые железом, — всё это давило, заставляло дышать глубже.

Я подошёл ближе. Двери были заперты. Не просто закрыты — завалены камнями снаружи. Кто-то уходил отсюда в спешке и не хотел, чтобы за ним вернулись. Я обошёл святилище по кругу. Тишина стояла такая, что уши закладывало. Ни ветра, ни птиц, ни хруста снега под ногами — ничего. На другой стороне, прямо на камне, кто-то выбил слова. Я провёл пальцем по буквам.

«Святилище больше не свято. Слышны стоны из нижних залов. Жрецы пытались провести ритуал очищения, но тени сожрали их свет. Мы запираем ворота снаружи. Пусть Один сам разбирается с тем, что поселилось в его доме. Мы уходим в Грозные скалы».

Я перечитал дважды. В кармане лежала старая страница — та самая, что мы нашли с Гримом в гробнице, когда ещё были вместе. Я достал её, развернул, прижал к камню.

«Двери не поддаются. Мы слышим скрежет с той стороны. Маги говорят, что Один покинул это место, но что-то иное заняло его трон. Мы выставили караул, но каждую ночь один из нас исчезает без следа. Туман становится гуще...»

Один почерк. Одна рука. Начало и конец одной истории. Я спрятал страницу обратно и ещё раз оглядел святилище. Там, за этими дверями, за камнями и железом, что-то было. Что-то, что заставило людей заваливать вход и уходить в скалы.

Призрачный лучник качнулся рядом — то ли спрашивая, то ли предупреждая.

— Надо рассказать Порду, — сказал я вслух.

Я развернулся и пошёл обратно в лагерь.

\/

Порд нашёлся у тотема — сидел на камне, правил топор.

— Рано вернулся, — сказал он, не поднимая головы. — Где клён?

— Не до клёна, — я присел рядом. — Там, за лесом, святилище.

Порд поднял голову. Взгляд стал внимательным.

— Старое?

— Старое. Запертое снаружи. Камнями завалено. — Я достал страницу, протянул ему. — И вот это.

Он читал долго. Потом вернул.

— Значит, не пустое.

— Там вторая надпись есть. На стене. Те, кто уходил, написали: «Пусть Один разбирается сам».

Порд хмыкнул.

— Один не разбирается. Он ушёл.

— Знаю.

Мы помолчали. Где-то в лагере стучали топоры, перекликались новенькие. Жизнь шла своим чередом.

— Что думаешь? — спросил Порд.

Я посмотрел в сторону леса. Там, за деревьями, стояло святилище. Ждало.

— Думаю, что туда надо идти.

Порд кивнул, будто ждал этого.

— Не один.

— Не один, — согласился я.

Он поднялся, поправил топор.

— Соберу остальных. Завтра на рассвете.

Я кивнул.

«Глава 4» Берите только сталь

Лестница кончилась неожиданно — последняя ступень ушла вниз, и мы ступили на каменный пол следующего зала. Туман стелился по полу, скрывая ноги по щиколотку. В свете факелов он казался живым — шевелился, дышал, тянулся к нам.

— Тихо, — Сванхильд подняла топор.

Мы замерли, вслушиваясь. Гул. Множество голосов, слитых в один. Дыхание. Шарканье. Скрежет костей по камню.

— Сколько их там? — прошептал Хеймир.

Ответ пришёл сам. Из тумана, справа и слева, начали подниматься фигуры. Драугры. Десятки. Сотни. Они выходили из стен, из пола, из самой темноты — иссохшая плоть, пустые глазницы, ржавое оружие в руках. А за ними, в глубине зала, возвышались тени побольше. Великаны. Трое. Может, четверо. В тумане не разглядеть.

— Мать, — Эйвинд шагнул вперёд, заслоняя Сванхильд.

— Не загораживай, — отрезала она. — Я ещё вижу.

— Дружина! — рявкнул Порд, и его голос перекрыл гул. — В круг! Прикрываем друг друга!

Мы встали спинами, образовав кольцо. Сванхильд и Эйвинд — слева, Порд и Торкель — справа, я с Ингунн и Хеймиром — в центре.

— Их слишком много, — выдохнул Хеймир, глядя, как драугры выползают из тьмы.

— Ничего, — Торкель поправил секиру. — Мы тоже не подарок.

— Держите строй! — крикнул Порд. — Не дайте себя разорвать!

Драугры нахлынули волной. Я бил саксом — коротко, часто, целя в шеи и сочленения. Ингунн работала ножами, её движения были быстрыми, экономными — ни одного лишнего.

Торкель рубил секирой широко, размашисто, отбрасывая сразу по несколько тварей.

— Хеймир, не отставай! — рявкнул он, заметив, что молодой замер.

Хеймир встряхнулся, взмахнул топором, снёс голову ближайшему драугру.

— Я в порядке!

— Вижу!

Из глубины зала донёсся гул — великаны тронулись с места.

— Сейчас начнётся, — процедила Сванхильд. — Эйвинд, держись рядом.

— Всегда, мать.

Первый великан вышел из тумана. Огромный, втрое выше человека, с дубиной, вырубленной из цельного ствола. Его глаза горели синим — тем же светом, что и у драугров, только ярче, злее.

— Держать строй! — крикнул Порд.

Великан взмахнул дубиной, целя в нашу сторону.

— Падай! — Торкель толкнул Хеймира, и дубина пронеслась над их головами, выбив искры из каменного пола.

— Торкель! — крикнул кто-то из чужих.

Я обернулся. Торкель стоял на колене, прижимая руку к боку. Между пальцев текла кровь.

— Жив! — крикнул он. — Задело только!

— Ингунн! — позвал я.

Она уже была рядом. Короткий взгляд на рану, быстрый жест — кусок ткани, прижатый к боку.

— Держи, — бросила она Торкелю. — Не помирай.

— Не собирался, — оскалился он.

Второй великан надвигался слева. И третий — справа.

— Их слишком много! — крикнул Хеймир. — Нас раздавят!

— Не раздавят, — отрезал Порд.

Он поднял секиру, и я увидел, как воздух вокруг него пошёл рябью. Синий свет. Тёплый, знакомый.

Из пустоты соткались фигуры. Духи. Лучники. Трое. Они встали перед нами, наложили стрелы на тетивы и выстрелили почти одновременно. Три стрелы — три драугра упали.

— Давно бы так! — крикнул Торкель.

— Помоги! — рявкнул кто-то из чужих.

Я обернулся. Эйвинд бился с великаном один. Его топор врубался в ногу чудовища, но великан даже не замечал — заносил дубину для удара.

— Эйвинд! — крикнула Сванхильд, бросаясь к сыну.

Я рванул следом. Великан ударил. Дубина обрушилась на то место, где только что стоял Эйвинд — он успел откатиться, но потерял топор.

— Держи! — я швырнул ему свой сакс.

Эйвинд поймал на лету, вскочил, рубанул по руке великана.

— Мать, справа!

Сванхильд уже была там. Её топор описал дугу и врубился великану в бок. Чудовище заревело. Не по-человечески — низко, утробно, так, что заложило уши.

— Добивай! — крикнула Сванхильд.

Мы ударили вместе. Эйвинд — в ногу, я — в спину, Сванхильд — в грудь. Великан покачнулся и рухнул, подминая под себя десяток драугров.

— Двое осталось! — крикнул Порд.

— Вижу! — отозвался я.

Торкель, зажимая рану, всё ещё рубился с мелкими тварями. Духи-лучники стреляли без остановки, их стрелы пробивали сразу по несколько врагов.

— Хеймир, прикрой его! — крикнула Ингунн.

Хеймир метнулся к Торкелю, сшиб с ног драугра, уже занёсшего ржавый клинок.

— Я же говорил — не геройствуй! — прохрипел Торкель.

— Я и не…

— Помолчите оба! — рявкнула Ингунн. — Слева!

Последний великан шёл прямо на нас. Огромный, с секирой в руках — такой тяжёлой, что обычный человек и не поднял бы.

— Вместе, — сказал Порд, вставая рядом со мной. — Как тогда...

— Как тогда, — кивнул я.

Мы ударили одновременно. Порд — секирой по ногам, я — саксом в колено. Великан покачнулся, взревел, взмахнул секирой, но промахнулся — духи-лучники ослепили его стрелами.

— Сванхильд! — крикнул Порд.

Она уже была там. Её топор врубился великану в шею. Чудовище замерло на миг — и рухнуло. Тишина. Тяжёлая, звенящая, навалилась так, что уши заложило. Драугров больше не было. Только груды костей и истлевшей плоти вокруг нас.

— Все живы? — спросил Порд, тяжело дыша.

— Торкель ранен, — ответила Ингунн. — Остальные — царапины.

— Хорошо, — Порд обвёл взглядом зал. — Где выход?

— Там, — Сванхильд указала в глубину, где туман редел, открывая проход. — И, кажется, там что-то есть.

— Что?

— Не знаю.

Мы переглянулись.

— Идём, — сказал Порд. — Осторожно.

Мы двинулись вперёд, оставляя за спиной груды костей и тишину. Развели костер прямо на каменном полу. Дрова нашлись в одном из боковых залов — старые скамьи, разломанные на части. Огонь трещал, выбрасывая искры в темноту, и это был единственный звук, который не заставлял сжимать рукоять топора.

— Еда кончается, — сказала Ингунн, перебирая наши припасы. — Дня на два, не больше.

— Значит, завтра идём наверх, — ответил Порд. — Заодно проверим, не открылись ли проходы.

— Я схожу, — вызвался Торкель. — Вы тут отдыхайте, а я обернусь. Ноги помнят дорогу.

— Один? — Сванхильд подняла бровь.

— Один, — Торкель усмехнулся, хотя при каждом вдохе морщился — рана в боку всё ещё давала о себе знать. — Я не помру от пары драугров. А даже если помру — проснусь у тотема, соберу припасы и вернусь. К закату управлюсь.

— Смерть как способ сбегать домой, — хмыкнул Эйвинд. — Дороговато, но быстро.

— Тотем у меня за северным склоном, — пояснил Торкель. — Пока туда доберусь, пока соберусь — к закату вернусь. Или чуть позже. Припасы принесу, зелья захвачу — у меня в сундуке пара фляг той синей жидкости оставалась. Целебная, самая крепкая. Поедите — и ран как и не было.

— Ты в Хельхейме давно был? — спросил вдруг Порд.

Торкель замер.

— С луну назад. А что?

— Слухи ходят, — ответил за Порда Эйвинд. — Что там с едой совсем худо.

Торкель помрачнел. Улыбка сползла с его лица, впервые за всё время он стал похож на человека, который видел что-то по-настоящему страшное.

— Худо, — сказал он тихо. — Не то слово. Я когда мимо проходил, заглянул. Дозорные на стенах стоят, а в глазах пустота. Говорят, разведчики возвращаются всё реже. Кто уходит в лес — назад приходит каждый третий. А то и каждый пятый.

— А еда? — спросила Ингунн.

— Еды нет, — Торкель развёл руками. — Совсем. Налоги в Хельхейм платят, а оттуда уже нечего раздавать. Все запасы, что были, съели ещё в прошлую зиму. Теперь кто как выживает.

— Значит, нам тем более нельзя тут застревать, — подвела черту Сванхильд. — Закончим здесь — и в Хельхейм. Поможем, чем сможем.

— Поможем, — кивнул Порд.

— Доживём ли? — тихо спросил Хеймир.

— Доживём, — ответил Торкель. — Мы бессмертные. На то и расчёт.

Он хлопнул Хеймира по плечу и шагнул в темноту. Шаги стихли быстро — будто туман проглотил их.

— Хороший воин, — заметил Хеймир.

— Хороший, — согласился Порд. — Если башку на плечах носит.

— Носит, — буркнула Ингунн. — Пока носит.

Когда туман за окнами (если это можно было назвать окнами) стал совсем чёрным, мы поняли — ночь. Торкель не вернулся.

— Может, задержался? — предположил Хеймир. — Сундуки открыть, зелья собрать...

— Может, — Порд нахмурился. — Но я не люблю ждать.

Мы двинулись дальше без него. Прошли ещё два зала. В одном нашли остатки жреческой трапезной — длинный стол, каменные чаши, кости. В другом — алтарь, разбитый, с вывороченными камнями. Ингунн остановилась у стены.

— Здесь, — сказала она.

На полу, возле груды камней, лежала горстка серого пепла. Рядом — секира Торкеля, его нож, пара фляг и мешок, который он брал с собой.

— Вот и сходил, — тихо сказал Эйвинд.

— Значит, напоролся на драугра, — Сванхильд присела на корточки, разглядывая пепел. — Одного не заметил. Или не один был.

— Вещи целы, — заметил Хеймир.

— Целы, — кивнул Порд. — Значит, сейчас он у тотема. Соберётся и придёт.

— К полудню вернётся, — сказала Ингунн. — С едой и зельями.

Мы обыскали зал. В углу, за грудой камней, нашёлся проход. Узкий, низкий, уходящий в темноту.

— Туда потом, — сказал Порд. — Сначала Торкель.

Он вернулся, когда тени поползли к востоку — ближе к полудню. Вынырнул из темноты, запыхавшийся, с двумя мешками на плечах и сияющей улыбкой на лице.

— Ну что, скучали без меня? — громыхнул он, сбрасывая ношу на пол. — Я там такое видел! По дороге обратно, уже после тотема...

— Ты как? — перебила Ингунн.

— А что я? — Торкель хлопнул себя по груди. — Целый. Новый даже лучше старого. Смерть — она как баня: очищает и бодрит.

— Копьё в груди — это тебя очистило? — хмыкнул Хеймир.

— Ещё как! — Торкель уже развязывал мешки. — Вот, держите. Еда, зелья, пара топоров запасных.

Синие фляги перекочевали к Ингунн. Она открыла одну, понюхала.

— Та самая.

— Та самая, — кивнул Торкель. — Поедите — и раны затянутся. Проверено.

Хеймир взял флягу, отпил глоток, поморщился.

— Гадость.

— Зато лечит, — наставительно сказал Торкель. — Не нравится — можешь дальше с дыркой ходить.

Хеймир отпил ещё. Мы перекусили. Торкель притащил вяленого мяса, сушёной рыбы, даже немного супа — роскошь по нынешним временам. Еда делала своё дело: раны стягивались, силы возвращались.

— Хорошо, — сказал Порд, откладывая кость. — Теперь можно дальше.

— Ага, — Торкель уже заглядывал в найденный проход. — Я пока бегал, думал: может, там сокровищница?

— Посмотрим, — сказала Сванхильд. — Мы тут кое-что нашли.

Она развязала мешок и высыпала на пол десяток кулонов на кожаных шнурках. Простые, медные, с одним и тем же знаком.

— С мёртвых сняли, — пояснил Эйвинд. — На каждом втором теле такие.

— Ключи, — Торкель присвистнул. — Значит, где-то здесь есть двери, которые только с ними открываются. Сокровищницы наверху, может быть.

— И вот это, — Ингунн достала свиток. Старый, пожелтевший, исписанный рунами, которых никто из нас не знал.

— Может магия, — определил Торкель. — Старая. Надо показать тому, кто разбирается. В Хельхейме есть такие.

— Если туда ещё можно попасть, — тихо сказал Хеймир.

Повисла тишина.

— Можно, — ответил Торкель после паузы. — Пока можно. Но надолго ли...

Он не договорил.

— А это? — Эйвинд показал ключ. Тяжёлый, железный, с замысловатой бородкой.

— Нашли в сундуке, — пояснила Сванхильд. — Под кучей тряпья.

— Похож на дверь в главном зале, — сказал Порд. — Ту самую, большую.

— Значит, надо возвращаться, — решил я. — Сначала главный зал, потом — если останемся живы — сокровищницы наверху.

— Разумно, — кивнул Порд. — Пошли.

Мы собрались и двинулись обратно. Торкель шагал впереди, насвистывая что-то весёлое. Очередная смерть ничуть его не изменила — разве что прибавила рассказов.

Вернулись в главный зал к исходу дня. Туман здесь стал гуще — белая муть клубилась у пола, лизала стены, прятала колонны. Свет факелов выхватывал только то, что рядом, а дальше начиналось ничто.

— Не нравится мне это, — буркнул Торкель, озираясь. — Утром здесь чище было.

— Утром мы не заходили так глубоко, — ответила Ингунн. — Может, туман оттуда, снизу.

— Или то, что его гонит, — добавил Эйвинд.

Порд подошёл к большой двери в дальнем конце зала. Та самая, которую мы заметили в первый день. Высокая, окованная железом, с прорезью посередине.

— Ключ, — сказал он.

Эйвинд шагнул вперёд, вставил железку в прорезь. Тишина.

— Не подходит, — нахмурился он.

— Дай сюда, — Сванхильд отодвинула сына, попробовала сама. Бесполезно.

— Значит, не та дверь, — Торкель пожал плечами. — Или ключ от чего-то другого.

— Или замок заел, — предположил Хеймир.

— Или мы не там ищем, — сказал я.

Порд обвёл взглядом зал. Колонны. Тени. Туман.

— Здесь где-то должен быть проход дальше, — сказал он. — Такие святилища не строят с одной комнатой.

— Под полом, — вдруг сказала Ингунн.

Все посмотрели на неё.

— Что?

— Под полом, — повторила она. — Слышите?

Мы замерли. Сначала ничего — только ветер в щелях, только треск факелов. А потом — далеко, глухо — скрежет.

— Там кто-то есть, — выдохнул Хеймир.

— Или что-то, — поправил Торкель. — Я в таких местах бывал. Если слышишь звук снизу — значит, туда и надо.

Порд принял решение.

— Ищем спуск. По стенам, по углам. Осторожно.

Все разошлись по залу. Я пошёл вдоль левой стены, считая шаги, ощупывая камни. Гладкие, холодные, старые. Местами — следы копоти. Местами — глубокие царапины, будто кто-то скрёб здесь когтями.

— Ньосретчик, — позвала Ингунн. — Сюда.

Она стояла у одной из колонн, в самой глубине зала, где туман почти скрывал её. Я подошёл. Колонна была не цельной. В её основании зиял пролом — узкий, тёмный, уходящий вниз. Оттуда тянуло холодом и сыростью.

— Лестница, — сказала Ингунн. — Была когда-то.

— Была? — переспросил Хеймир, подходя.

— Обвалилась. Но пролезть можно.

Порд оценил взглядом.

— Вдвоём не пройдём. По одному.

— Я первый, — вызвался Торкель.

— Нет, — остановила Сванхильд. — Ты уже умирал сегодня. Давай другие.

— Я пойду, — сказал я.

Порд посмотрел на меня, кивнул.

— Страхуйте сверху.

Я лёг на живот, просунул голову в пролом. Лестница — точнее, то, что от неё осталось — уходила круто вниз. Ступени осыпались, но держаться ещё можно.

— Иду.

Я протиснулся в дыру, нащупал ногой первую ступень. Камень дрогнул, но устоял.

— Далеко? — крикнул сверху Торкель.

— Пока не видно, — отозвался я.

Шаг. Ещё шаг. Туман здесь был такой густой, что факел почти не давал света. Только на шаг вперёд, только на шаг назад. Снизу тянуло запахом. Старая кровь. Плесень. И что-то ещё — сладковатое, тошнотворное.

Я спустился до конца. Ещё один пролом, но уже в стене. За ним — зал. Большой. С колоннами. С алтарём в центре. Там что-то лежало. Я шагнул внутрь.

— Ньосретчик? — донёсся сверху голос Порда. — Что там?

— Зал, — ответил я. — Ещё один. Ниже.

— Есть кто..?

— Не знаю.

Я подошёл ближе к алтарю. На нём, на каменной плите, лежало тело. Человек. В жреческом одеянии. Руки сложены на груди, глаза закрыты. Слишком хорошо сохранился. Слишком свежий.

Я протянул руку, чтобы коснуться, и в этот момент он открыл глаза. Синие. Горящие. Бешеные.

— Оно идёт, — прошептали иссохшие губы. — Оно уже здесь.

И стены зала начали двигаться. Сначала я подумал, что мне кажется — туман, усталость, тысячи смертей за спиной. Но стены действительно двигались. Они сжимались, дышали, пульсировали, будто за ними билось огромное сердце.

Тело на алтаре дёрнулось. Сухие пальцы вцепились в камень, голова повернулась ко мне, я увидел глаза полные голода.

— Беги, — прошипел он. — Беги, пока можешь.

Я не побежал. Я смотрел, как из темноты за алтарём поднимается нечто. Огромное. Выше великана. В плаще, который струился чернотой и фиолетовым, будто сотканным из ночного неба и старой крови. В руках — коса. Длинная, острая, кривая, как лезвие, которым жнут не зерно — души.

— Ньосретчик! — донёсся сверху крик Порда. — Что там?

Я не успел ответить. Фигура взмахнула косой, и воздух вокруг меня взорвался холодом. Такой холод я чувствовал только однажды... Но тот холод был смертью. Этот был чем-то хуже.

Тело на алтаре встало. Мертвец, только что говоривший со мной, теперь поднимался, ведомый чужой волей. Его руки потянулись ко мне, глаза горели ровным синим. Я отшатнулся, споткнулся о камень, упал. Фигура с косой шагнула вперёд.

И тогда я позвал. Не думал, не выбирал — просто рванул искру внутри себя, ту самую, что теплилась в груди все эти луны. Воздух рядом со мной пошёл рябью, из пустоты соткался призрачный лучник. Прозрачный, холодный, с натянутой тетивой.

— Стреляй! — крикнул я.

Лучник выстрелил. Фиолетовая тень качнулась, пропуская стрелу сквозь себя — та прошла насквозь, не причинив вреда. Но это дало мне мгновение. Одно мгновение, чтобы вскочить, чтобы рвануть назад, к лестнице, к пролому в стене. Мертвец на алтаре шагнул следом. Его пальцы скользнули по моему плечу, и кожа под ними начала неметь.

— Порд! — кричал я, карабкаясь вверх. — Наверх! Быстро!

Лучник стрелял снова и снова, задерживая тварей. Фигура с косой даже не смотрела на него — она смотрела на меня. И в этом взгляде не было злобы. Только спокойствие. Только знание: ты мой. Рано или поздно. Я вывалился из пролома в главный зал.

— Заваливай! — рявкнул Порд.

Мы навалились на камни. Торкель, Эйвинд, Сванхильд, Ингунн, Хеймир — все толкали тяжелые глыбы, закрывая проход. Снизу донёсся звук. Скрежет. Шаги. Много шагов.

— Ещё! — крикнул я.

Последний камень встал на место. Проход исчез под грудой обломков. Тишина. Мы стояли, тяжело дыша, глядя друг на друга.

— Что это было? — спросил Хеймир.

— Не знаю, — ответил я. — Но оно подняло мёртвого жреца. Сделало из него... нежить.

— А та фигура? С косой? — спросил Торкель. — Я мельком увидел, пока ты лез.

— Не знаю, — повторил я. — Но нам нужно убираться отсюда.

Порд кивнул.

— Наверх. К сокровищницам. Там отдышимся.

Мы поднялись на поверхность, когда солнце уже клонилось к закату. Свежий воздух ударил в голову, холодный, чистый, живой. После подземелья он казался сладким, как мёд.

— Сюда, — Сванхильд повела нас вдоль колонн. — Там, за поворотом, должны быть двери.

Двери нашлись. Несколько штук, врезанных прямо в стену, с круглыми углублениями посередине — ровно под наши кулоны.

— Работаем, — скомандовал Порд.

Мы прикладывали кулоны по очереди. Двери открывались со скрежетом, являя взгляду мешки, заваленные добром. Медь, железо, гвозди, старые доспехи, оружие, заржавевшее, но ещё годное. Сундуки с тканями, с посудой, с инструментами.

— Богато жили жрецы, — присвистнул Торкель, заглядывая в очередную нишу.

— Жили, — буркнул Эйвинд. — Пока не докопались до того, что внизу.

— Добро не пропадать, — отрезала Сванхильд. — Грузите. В всё пригодится.

Мы грузили мешки, когда Хеймир отошёл к выводу, вдруг замер.

— Порд, — позвал он тихо. — Глянь.

Он держал в руках не медь и не железо. Клочок пергамента, прибитый к двери ржавым гвоздём. Порд взял, прочитал вслух. Голос его с каждой фразой становился тяжелее.

«Всем уцелевшим двигаться к Новому Хейму. Старый мир пал. Не пытайтесь забрать вещи — берите только сталь. Если ваш побратим упал и не дышит — отсеките ему голову немедленно, иначе через минуту он станет вашим врагом».

Тишина.

Сванхильд выругалась сквозь зубы. Эйвинд побелел. Торкель перестал улыбаться.

— Пал, — тихо сказала Ингунн. — Старый Хейм пал.

— Туман, — повторил я. — Тот самый, что в святилище?

— Или другой, — ответил Порд. — Но суть одна.

— Что теперь? — спросил Хеймир. Голос его дрожал.

Порд посмотрел на запад, туда, где за лесами когда-то стоял Хельхейм. Теперь там, наверное, только пепел и туман.

— Идём к Новому Хейму, — сказал он. — Заберём, что успеем. И — в путь.

— А они? — Торкель кивнул на святилище за спиной.

— Пусть стоит, — ответил я. — Мы своё взяли. А то, что внизу... пусть спит дальше.

— Если оно спит, — буркнул Эйвинд.

Никто не ответил.

Мы подхватили мешки и двинулись. За спиной оставалось святилище с его тайнами, мёртвый жрец, фигура в фиолетовом плаще и старый мир, которого больше не было. Впереди был только холод, туман и дорога.

«Глава 5» Вот бы это не кончалось

Мы вышли к Грозным скалам на исходе третьего дня. Туман остался за спиной — серый, тягучий, живой. Он не преследовал, но и не отставал. Просто висел на горизонте, ждал.

Впереди открылось побережье. Я ожидал увидеть пепелище. Руины. Хаос. Вместо этого — сотни людей, вбивающих колья в мёрзлую землю.

— Неплохо, — присвистнул Торкель. — А я думал, тут всё с начала.

— С сначала и есть, — ответил Эйвинд. — Просто этого начала у них много.

Лагерь раскинулся на пологом склоне, уходящем к морю. Временные стены — хлипкие, наспех сколоченные из того, что нашлось под рукой — тянулись по земле, огораживая место для жизни. Внутри теснились шалаши, пара десятков домов, сложенных настолько наспех, что они, казалось, держались только на честном слове.

— Долго не простоят, — заметил Хеймир.

— А им и не надо долго, — отозвалась Сванхильд. — Лишь бы зиму пережить.

Мы спустились в лагерь. Нас встречали без лишних слов. Бессмертные сновали туда-сюда с брёвнами на плечах, обычные люди таскали камни, собирали хворост. Все были при деле.

— Куда теперь? — спросил Торкель.

— К старцу, — ответил Порд. — Где старец — там и ответы.

Старец нашёлся в самой середине лагеря, у большого костра. Он сидел на камне, закутавшись в плащ, и смотрел на пламя. Рядом суетились двое молодых — подкидывали дрова, поправляли котелок с похлёбкой.

— Вы из святилища, — сказал старец, не оборачиваясь. — Я чую на вас туман.

— Мы его там оставили, — ответил Порд. — Надеюсь, навсегда.

— Надежда — хорошее дело. — Старец повернулся. Лицо у него было старое, но глаза — молодые, острые, почти бессмертные. — Что нашли?

Ингунн протянула свиток. Старец взял его бережно, как берут младенца. Развернул. Читал долго, шевеля губами, водя пальцем по строкам.

— Хм, — сказал он наконец. — Хм-хм.

— Плохо? — спросил Хеймир.

— Хорошо, — старец поднял глаза. — Очень хорошо. Это древние руны. Сила, которую мы потеряли. С их помощью Бессмертные смогут стать... больше.

— Больше? — переспросил Торкель.

— Сильнее. Быстрее. Выносливее. Не просто воины — нечто иное.

— И что для этого нужно?

Старец усмехнулся.

— Время. И спокойствие. Ни того, ни другого у нас нет.

Он свернул свиток, спрятал за пазуху.

— Но я займусь. А вы — отдыхайте. Завтра поговорим.

Мы отошли от костра. Нам выделили место под навесом, дали похлёбки, хлеба, вяленого мяса.

— Неплохо, — повторил Торкель, жуя. — Прямо как дома.

— Дома нет, — тихо сказала Ингунн. — Старый Хейм пал.

— Здесь будет новый.

Мы ели молча. Ночь опустилась на лагерь быстро. Костры гасили один за другим — берегли дрова. Тьма сгущалась, и в ней тонули звуки: скрип веток, далёкий шум моря, чьи-то шаги.

Я сидел у своего навеса и смотрел на небо. Звёзд не было — тучи закрыли всё. Рядом опустилась Ингунн.

— Не спится? — спросила она.

— Нет.

— Мне тоже.

Мы молчали.

— Странно, — сказала вдруг Ингунн.

— Что?

— Мы не дышим. — она посмотрела на меня. — Совсем. Можем, если захотим — для разговора, для запаха. Но не обязаны. Лёгкие пустые, а мы живём.

— Живём, — согласился я.

— Почему мы тогда делаем это? Вдыхаем, выдыхаем? Привычка? Тело помнит, каково это — быть живым?

Я не знал ответа.

— Может, — сказал я после паузы. — А может, чтобы не забыть, кем мы были.

Ингунн кивнула.

— Торкель вон храпит. А лёгкие пустые.

Я усмехнулся.

— Торкель и мёртвый найдёт способ шуметь.

Она улыбнулась — впервые за долгое время.

— Спи, Ньосретчик. Завтра будет день.

— Завтра всегда день, — ответил я. — И всегда работа.

Она ушла в темноту. Я остался. Где-то там, за туманом, осталось святилище. Где-то там, под камнями, лежал мёртвый жрец и ждала фигура с косой. А здесь, на незатуманенном побережье, строился новый дом. Я глубоко вздохнул — хотя мог и не вздыхать. Привычка.

Утро пришло с моря — холодное, туманное, но туман здесь был обычный, морской, без той липкой жути, что осталась в святилище. Лагерь гудел с рассвета. Стук топоров, скрип телег, крики — всё смешалось в один голос, которым дышало это место.

— Подъём, — Торкель уже стоял над нами, жуя кусок вяленого мяса. — Старец зовёт.

Мы нашли его там же, у костра. Рядом с ним стоял ещё один — кряжистый, широкоплечий, с руками в саже и мозолях. Кузнец.

— Садитесь, — старец указал на камни вокруг огня. — Дело есть.

Мы расселись. Торкель пристроился с краю, Хеймир рядом с Ингунн, Сванхильд с Эйвиндом держались чуть поодаль. Порд встал за моей спиной, опершись на топор.

— Свиток, что вы принесли, — начал старец, — древнее, чем мы думали. В нём не просто сила. В нём память.

— Память? — переспросил Хеймир.

— Память предков. Тех, кто жил здесь до нас. Тех, кто знал, как побеждать туман. Тех, кто строил святилища не для молитв — для защиты.

Старец помолчал, глядя в огонь.

— Мы можем вернуть эту память. Не всё сразу, по крупицам. Но вернуть.

— Как? — спросил я.

— Котёл, — ответил кузнец. Голос у него был низкий, прокуренный. — Особый. Не для еды — для силы.

— Я таких не ковал, — добавил он. — Никто не ковал. Со времён первых. Но чертежи есть. В свитке.

— И что нужно? — спросил Торкель, уже прикидывая, видимо, где брать добро.

— Сталь, — кузнец развёл руками. — Много стали. Очень много. Больше, чем у нас есть.

— А у нас сколько? — спросил Эйвинд.

— На пятую часть, — старец покачал головой. — Может, на четверть, если совсем ужаться.

Тишина.

— Где брать? — спросил я.

— Везде, — ответил старец. — В старых лагерях, в гробницах, в святилищах. У тех, кто погиб и больше не встанет. Везде, где есть железо и уголь.

— И время, — добавил кузнец. — Котёл нельзя спешить. Ошибёшься на волос — всё сначала.

— Сколько ждать? — спросил Торкель.

— Луны, — старец пожал плечами. — Много лун. Может больше. Но оно того стоит.

— Почему? — тихо спросила Ингунн.

Старец посмотрел на неё долгим взглядом.

— Потому что память предков — это не просто знание. Это умение. Тот, кто вспомнит, сможет видеть туман насквозь. Сможет не бояться того, что внизу. Сможет... — он запнулся. — Сможет помнить, кем был до того, как стал этим.

— До того, как стал бессмертным? — спросил Хеймир.

— До того, как стал ничем, — жёстко ответил старец.

Мы молчали. Каждый думал о своём.

— Что от нас нужно? — спросил Порд.

— То, что вы умеете лучше всего, — усмехнулся старец. — Добывать. Лагеря бессмертных стоят по всему побережью. Ваш — не единственный. У других есть сталь, есть уголь, есть еда. Всё это нужно свозить сюда.

— А наши лагеря? — спросил Эйвинд. — Мы там тоже живём.

— Живите, — кивнул старец. — Хейм — не замена дому. Он — второй дом. Место, куда приходят, когда нужна защита. Когда туман наступает. Когда своих сил мало.

— Как сейчас, — тихо сказала Ингунн.

— Как сейчас, — согласился старец.

Он обвёл взглядом нас всех.

— У бессмертных есть свои угодья, свои тотемы, свои семьи. Это не отнять. Но Хейм — общий. Здесь мы держимся вместе. Здесь мы строим то, что поможет всем.

— Я займусь котлом, — сказал кузнец. — Вы — сталью. И углём. И едой для тех, кто будет работать.

— А туман? — спросил Хеймир. — Он ведь придёт. Рано или поздно.

— Придёт, — старец кивнул. — Но к тому времени мы либо будем готовы, либо...

Он не договорил.

— Либо не будем, — закончил Торкель.

— Именно.

Мы поднялись. Разговор был окончен.

— Ты как? — спросил меня Порд, когда мы отошли от костра.

— Нормально, — ответил я. — Думаю.

— О чём?

— О том, что я ничего не помню. Из той жизни. До того, как стал этим.

Порд усмехнулся.

— Я тоже. Может, оно и к лучшему.

— Может быть.

Мы пошли в лагерь, где уже кипела работа. Люди таскали брёвна, собирали хворост, варили похлёбку. Бессмертные сновали туда-сюда — кто с топором, кто с мешком, кто просто с вопросом в глазах. Где-то там, в глубине лагеря, кузнец уже разжигал горн. Где-то там старец склонился над свитком, разбирая древние руны.

А мы — мы пойдём добывать сталь.

Время потекло иначе. Я ушёл из семьи. Не со зла, не из-за ссоры — просто понял, что так надо. Порд кивнул, когда я сказал ему. Торкель хлопнул по плечу. Ингунн долго смотрела вслед, но ничего не сказала.

— Возвращайся, когда намаешься, — буркнул Эйвинд.

— Намаюсь, — ответил я. — Обязательно.

И ушёл. Дальше были луны. Много лун. Я ходил по чужим лагерям, помогал тем, кто не умел выживать сам. Показывал, где искать руду, как ставить стены, чтобы ветер не валил, как бить драугров так, чтобы они рассыпались в пепел с одного удара. Новенькие смотрели на меня с благоговением. Старые — с усталостью и пониманием.

— Ты тот самый, из святилища? — спрашивали они.

— Тот самый, — отвечал я.

— Говорят, ты видел ту фигуру с косой.

— Видел. И как?

— Большая. Страшная. Но мы её победили.

Они кивали и шли дальше. А я оставался и думал: победили ли?

\/

Вы думаете, я буду описывать скучные будни? Как я месяцами бегаю по лесам в поисках меди? Как таскаю брёвна для чужих стен? Как в сотый раз объясняю, что драугров надо бить в шею, а не в грудь?

Многие из вас, кто это читает, такие же, как я. Вы это переживали. И не раз.

Бессмертные — мы все через это прошли. Через усталость, через бессмысленность, через вопросы, на которые нет ответов. Через попытки умереть по-настоящему — и через возвращение обратно, потому что Хель не принимает. Поэтому — коротко.

\/

То святилище, где мы нашли свиток, зачистили. Полностью. Сначала пошли малыми группами — разведка. Потом — ватагами. Бессмертные стекались со всего побережья, потому что слух разошёлся быстро: там, внизу, есть сила. И сталь. И ответы.

Мы спускались ярус за ярусом. Жрецы вставали на пути — мы их жгли. Тени выходили из стен — мы их рассеивали. Ловушки — а их там хватало — мы проходили ценой крови и смертей, но проходили.

Та фигура с косой? Она не выдержала натиска. Когда на неё пошли три десятка бессмертных сразу — с топорами, с огнём, с духами-лучниками, с проклятиями и молитвами, которых никто не слышал — она дрогнула.

В первый раз. Коса описала круг, срезала троих, но остальные не отступили. Сванхильд врубилась ей в бок. Торкель подрубил ногу. Ингунн метнула нож прямо в глазницу под капюшоном.

Она закричала. Не по-человечески. Так, что уши закладывало, а стены пошли трещинами. И рассыпалась. Фиолетовый прах осел на пол, смешался с серым пеплом павших. И всё стихло.

— Готов, — выдохнул кто-то.

— Готов, — согласился я.

Дальше была кузня.

Её нашли в самом низу, за дверью, которую открыл тот самый ключ. Зал, полный ловушек. Пол, который проваливался. Потолок, который падал. Стены, которые дышали огнём.

Мы потеряли там ещё пятерых. Но дошли. Горн стоял в центре — огромный, чёрный, холодный. Рядом — груды стали, древней, чистой, какой сейчас уже не плавят. Кузнец, тот самый, из Нового Хейма, ходил вокруг и бормотал.

— Быть того не может... Это же... Это та самая...

— Работает? — спросил я.

— Работает, — выдохнул он. — Ещё как работает.

Котёл построили.

Не сразу. Луны ушли на то, чтобы перетаскать сталь, настроить горны, не сгореть в ловушках. Но построили. Старец провёл обряд. Долгий, тягучий, с рунами и шепотом. Когда он закончил, котёл засветился изнутри ровным синим светом.

— Готово, — сказал он. — Теперь память предков вернётся.

— Не сразу, — добавил кузнец. — По капле. Но вернётся.

Я смотрел на этот свет и думал о том, сколько ещё лун пройдёт, прежде чем я вспомню, кем был до того, как стал ничем.

В Новом Хейме тем временем кипела жизнь. Бессмертные приходили и уходили. Кто-то нёс сталь, кто-то уходил в разведку и не возвращался, кто-то возвращался спустя луны — с пустыми руками, но живой.

Обычные люди работали в кузнях, таскали камни, ставили новые стены. Старые стены, те самые хлипкие, уже заменили на настоящие — высокие, крепкие, с дозорными вышками.

— Не узнаёшь место? — спросил Порд, когда я вернулся в очередной раз.

— Узнаю, — ответил я. — Растёт.

— Растёт, — согласился он.

Мы сидели у костра, грели руки. Холодно было всегда, даже летом.

— Слышал новость? — спросил Торкель, подсаживаясь.

— Какую?

— Слух идёт. Про одного бессмертного.

— Что за слух?

Торкель понизил голос:

— Говорят, кто-то научился управлять несколькими телами сразу. С одной искрой.

Я замер.

— Как это?

— А вот так. Ходит слух, что есть бессмертный — или бессмертная, никто не знает точно — который может быть в двух местах одновременно. Два тела, одна воля.

— Это как духи? — спросил Хеймир.

— Нет, — Торкель покачал головой. — Духи — это призыв, они временные. А тут — настоящие тела, плоть кровь, бессмертные.

— И что он делает?

— Пока никто не знает. Говорят, видели его в разных лагерях в один день. Слишком далеко, чтобы успеть пешком. Даже если бежать без остановки.

Мы переглянулись.

— Если это правда, — медленно сказал Порд, — то это меняет всё.

— Почему? — спросил Хеймир.

— Потому что если можно управлять двумя телами, значит, можно и тремя. И четырьмя. Можно быть везде сразу. Можно добывать ресурсы быстрее, можно защищать сразу несколько лагерей, можно...

— Можно стать богом, — закончил я.

Повисла тишина.

— Боги ушли, — тихо сказала Ингунн.

— Значит, их место кто-то займёт, — ответил Торкель.

Никто не нашёлся, что сказать. Я смотрел на огонь и думал об одной искре, которая может гореть в нескольких телах сразу. О том, кто этот бессмертный. О том, что будет, когда таких станет двое или трое. Туман за стенами сгущался. Но теперь у нас был котёл. Была память предков. И был слух, от которого внутри что-то шевелилось. Не страх. Любопытство.

Котёл засветился тёплым цветом чистого огня на исходе третьей луны. Мы стояли вокруг — все, кто участвовал в походах, кто таскал сталь, кто погибал в ловушках и возвращался, чтобы снова таскать сталь. Кузнец подбросил последнюю охапку клинков в жерло. Сталь зашипела, расплавляясь.

И тогда свет ударил в небо. Тёплый, золотой, чистый — он взметнулся вверх, пробил тучи и разошёлся во все стороны волной. Я чувствовал, как проходит сквозь меня, как касается каждого камня, каждого дерева, каждой твари в лесу.

А потом всё изменилось. Я оглядел себя. Призвал искру — ту самую, что годами теплилась в груди. Она горела. Но иначе. Сильнее.

— Ньосретчик? — голос Порда донёсся будто издалека. — Ты как?

— Я... — начал я и осекся.

Вокруг происходило то же самое. Кто-то хватался за грудь, кто-то тряс головой, кто-то просто стоял и смотрел на свои руки.

— Котёл, — выдохнул Торкель. — Он... он работает.

— Не просто работает, — старец вышел вперёд, щурясь на свет. — Он изменил всех. Каждого бессмертного, где бы тот ни был.

— Всех? — переспросил Хеймир.

— Чувствуете?

Я прислушался к себе. Старые способности — ледяная стрела, призыв духов — ушли. Вместо них пришло что-то новое. Что-то, что ждало, когда я коснусь оружия.

— Возьмите клинки, — сказал старец.

Я взял сакс. Старый, проверенный, с зазубриной на лезвии. И почувствовал. Он будто заговорил со мной. Лёгкий, послушный, живой. Я взмахнул — и лезвие рассекло воздух с такой скоростью, что свист заложил уши.

— Ого, — выдохнул Торкель, вертя в руках секиру. — Она будто... легче стала.

— Не легче, — поправил кузнец. — Ты сильнее. Все вы сильнее.

— А броня? — спросил Эйвинд.

— Примерьте.

Мы надели доспехи. Старые, потрёпанные, в зазубринах. И вдруг они стали другими. Тяжесть ушла, но плотность осталась. Я провёл пальцем по вмятине — она будто затягивалась на глазах.

— Само заживает? — удивился Хеймир.

— Это вы заживляете, — ответил старец. — Связь. Теперь вы и ваше снаряжение — одно.

Мы вышли на поляну за стенами Нового Хейма. Старец объяснял:

— Стезя Инхерья не одна. Их много. Кто-то теперь станет целителем — раны будут затягиваться быстрее, если в руках нужный посох. Кто-то — берсерком: без брони, но с топором в две руки. Кто-то — бандитом: быстрым, хитрым, с клинками.

— А как понять, кто есть кто? — спросил Торкель.

— Попробуйте.

Мы пробовали весь день. Торкель с секирой в две руки рубил чучела так, что щепки летели до вечера. Берсерк, чистой воды. Ингунн с парными ножами двигалась быстрее ветра. Бандит. Эйвинд со щитом и топором стоял насмерть под градом ударов. Воин. А я взял посох — и почувствовал, как тепло разливается по телу. Раны на руках, полученные в тренировке, стягивались на глазах.

— Целитель, — усмехнулся Порд. — Кто бы мог подумать.

— А ты? — спросил я.

Он пожал плечами, взял свой тяжёлый топор, и рубанул по камню так, что камень треснул пополам.

— Тоже берсерк, видать, — сказал он. — Староват для такого.

— В самый раз, — ответил Торкель.

Но самое удивительное открылось позже.

— Смотри, — Ингунн подозвала меня вечером. Она водила пальцем в воздухе, и за ним оставался светящийся след. Руна. Простая, знакомая.

— Что это?

— Попробуй сам.

Я повторил. Руна загорелась, погасла. И вдруг я почувствовал... другое. Не целителя — воина. Тяжесть щита на руке, уверенность топора.

— Это меняет Стезю? — спросил я.

— Похоже на то, — ответил Хеймир, который тоже пробовал. — Берсерк, целитель, бандит... Мы можем... Рисуешь руну — и становишься другим.

— Надолго?

— Пока не нарисуешь другую.

Мы переглянулись.

— Это меняет всё, — сказал Порд.

Новую семью собрали быстро.

Я — лидер. Целитель, но если надо — воин или бандит. Порд — берсерк, надёжный как скала. Ещё двое: Кипи-Рик, молодой, быстрый, с вечным смехом в глазах, и Слави, молчаливый здоровяк, который говорил редко, но бил так, что враги разлетались.

— Четверо, — сказал Порд. — Хватит.

— Хватит, — согласился я.

Луны летели. Мы добывали ресурсы — таскали медь из старых штолен, рубили клён в дальних лесах, охотились на драугров. Лагерь наш рос, стены крепли, сундуки полнились.

Сила росла с каждым подношением котлу. Лишние клинки, старые доспехи, редкие вещи из гробниц — всё уходило в тёплое пламя. И взамен мы чувствовали, как крепнет связь с оружием, как быстрее затягиваются раны, как острее становится взгляд.

Мой посох лечил быстрее. Топор Порда рубил глубже. Ножи Ингунн становились невидимыми в движении.

— Хорошо идём, — довольно крякал Торкель, принося очередную охапку мечей.

Но было кое-что ещё. Тролль. Огромный, лохматый, с дубиной размером с добрый дом. Он жил в тех самых лесах, где рос лучший клён. И иногда — редко, но метко — выходил на охоту.

— Опять он, — вздыхал Кипи-Рик, замечая знакомую тень меж деревьев.

— Бежим! — орал Торкель, и мы бежали.

В эти моменты не было ни великих воинов, ни лидеров семей, ни героев, прошедших святилища. Была просто стая бессмертных, улепётывающих от огромной туши, которая могла прихлопнуть одним ударом.

— Быстрее! — кричал я, хотя сам едва не падал, спотыкаясь о корни.

— Ньосретчик, ты же целитель! — смеялся Кипи-Рик. — Исцели себя от трусости!

— Я тебя исцелю сейчас от жизни!

Тролль ревел за спиной. Дубина сносила деревья. Мы неслись сквозь лес, в этом полёте было что-то... родное. Однажды Слави, молчаливый здоровяк, споткнулся и покатился кубарем. Тролль уже занёс дубину.

— Слави! — кричали мы хором.

Он вскочил, отряхнулся, посмотрел на тролля... и побежал дальше, даже быстрее, чем раньше.

— Я думал, он мёртв! — выдохнул Порд.

— Он бессмертный, — ответил я. — Мы все тут бессмертные.

— Ну так и помереть мог красиво!

— Не дождёшься!

Мы добежали до границы леса, где тролль не ходил — там начинались людские тропы, он их почему-то боялся. Повалились на траву, тяжело дыша — хотя дышать нам было необязательно.

— Знал бы я, что бессмертие — это вечные пробежки от тролля, — простонал Торкель, — может, и не просыпался бы вовсе.

— Врёшь, — Кипи-Рик ткнул его в бок. — Ты ж без этого не можешь.

— Могу.

— Не можешь.

— Могу!

— А ну докажи — сходи к троллю один.

— А вот и схожу!

Торкель встал, сделал шаг в сторону леса... и сел обратно.

— Завтра схожу.

Мы смеялись так, что птицы с деревьев попадали.

— Вот бы это не кончалось, — сказал вдруг Кипи-Рик тихо, когда мы уже шли обратно к лагерю.

— Что? — спросил я.

— Всё. — он обвёл рукой вокруг. — Лес. Тролль. Друзья. Беготня. Жизнь.

Я посмотрел на него. Молодой, глупый, вечно с улыбкой.

— Не кончится, — ответил я. — Пока мы есть — не кончится.

Он улыбнулся. А вдалеке, за лесом, снова заревел тролль. Видимо, искал, кого бы ещё погонять. Мы прибавили шагу.

«Глава 6» Огрызки нашего прошлого

Я сидел у костра и смотрел на огонь. Раньше здесь было тесно. Четыре человека, четыре тени, четыре голоса, которые перебивали друг друга, спорили, смеялись, рассказывали одно и то же по сотни раз. Теперь — только я и треск дров.

— Слави, ты куда идёшь? Там тролль!

— Вижу.

— И идёшь?!

— Успею.

Слави не успевал никогда. Но каждый раз делал вид, что успеет. Мы смеялись, Кипи-Рик падал с корней и катился кубарем, а Слави в последний момент уворачивался от дубины и бежал дальше, даже не запыхавшись.

— Он бессмертный, — говорил Порд, когда мы валялись на траве у границы леса.

— Нервы! — выдыхал Кипи-Рик. — У меня нервы, Порд! Я за него переживаю!

— Переживаешь он — и прёшь прямо под дубину?

— Ну...

— Ну и молчи.

Я подбросил дров в костёр.

— «Горм».

Это имя всплывало в памяти каждый раз, когда я проходил мимо старых гробниц. Красный признак. Бессмертный, который появлялся в одном и том же месте снова и снова, сколько бы его ни убивали.

Мы обыскали его гробницу много лун назад. Тогда ещё были все. Торкель ворчал, что зря тратим время, Кипи-Рик лез в каждую щель, Слави молча таскал камни, а Порд стоял на страже и смотрел, чтоб никто не подкрался.

Внутри было пусто. Ни свитков, ни артефактов, ни даже костей. Только старая пыль и чьи-то следы — другие бессмертные побывали здесь до нас.

— И зачем он возвращается? — спросил тогда Кипи-Рик.

— Не знаю, — ответил я. — Может, не может уйти.

— Как это?

— А так. Есть места, которые держат. Даже мёртвых.

Мы тогда ушли, так ничего и не найдя. Но Горм всё равно появлялся. Каждые несколько лун — красная вспышка в одном и том же месте. Кто-то ходил проверять, убивал его, а он возвращался. Почему?

— Порд, ты чего молчишь?

— Думаю.

— О чём?

— О том же, о чём и вы. Только молча.

Кипи-Рик фыркнул и ткнул его в бок.

— Умный нашёлся.

— Умный, — согласился Порд. — Потому и молчу.

Мы сидели у костра, грели руки. За спиной выл ветер.

— Завтра ухожу, — сказал вдруг Торкель.

Все замолчали.

— Куда? — спросил я.

— В армейский лагерь. Слышал, там ещё держатся. Орды мертвых прут, а они стоят.

— Надолго?

— Не знаю. Может, насовсем.

Кипи-Рик хлопнул его по плечу.

— Не пропадай.

— Не пропаду.

— А если пропадёшь?

— Тогда ищите.

— Где?

— Где найдёте.

Мы посмеялись. Тогда ещё казалось, что это шутка.

Торкель ушёл на рассвете. Мы стояли у границы лагеря и смотрели, как его фигура тает в тумане. Он обернулся один раз, махнул рукой и скрылся за деревьями.

— Вернётся, — сказал Кипи-Рик.

— Вернётся, — согласился Порд.

Не вернулся.

\/

— А я, наверное, пойду на восток, — сказал Кипи-Рик через несколько лун.

— Зачем?

— Там говорят, есть место, где клён растёт сам собой. Без троллей. Без драугров. Просто лес.

— Врёшь.

— Может, и вру. Но проверить надо.

— А если правда?

— Тогда вернусь и вас заберу.

— А если нет?

— Тогда... ну, значит, нет.

Он ушёл так же, как Торкель. На рассвете, с мешком за плечами и улыбкой на лице.

— Не скучайте! — крикнул напоследок.

Мы не скучали. Мы ждали.

\/

Слави ушёл молча. Просто не пришёл к костру вечером. А утром мы нашли его записку, прижатую камнем.

«Пошёл посмотреть. Вернусь».

Он не вернулся.

\/

— Ты тоже уйдёшь? — спросил я Порда тогда, когда мы остались вдвоём.

Он долго молчал, глядя на огонь.

— Нет, — сказал наконец. — Я останусь. Пока ты здесь.

— А если я уйду?

— Тогда и я, наверное, пойду.

— Куда?

— Туда же, куда и ты.

Мы замолчали.

\/

Порд ушёл через год. Не потому, что хотел. Просто однажды утром он сказал:

— Мне надо. В реальности...

Я кивнул. Я знал, что это значит.

— Вернёшься?

— Когда смогу.

Он ушёл, его шаги стихли в тумане. А я остался сидеть у костра. Один.

\/

Где они сейчас?

Торкель — может, всё ещё в армейском лагере. Держит строй вместе с другими бессмертными, рубит мертвецов и обучает новеньких, чтоб не лезли под дубины.

Кипи-Рик — может, нашёл тот самый лес. Сидит где-нибудь на поляне, жуёт кленовую смолу и улыбается своей вечной улыбкой.

Слави — молча идёт куда-то, куда сам себе сказал идти. Или уже пришёл.

Порд — там, где не достучаться.

А я здесь. Смотрю на огонь и вспоминаю, как мы бегали от тролля, как умирали со смеху, как сидели вчетвером и грели руки у одного костра.

\/

Про Пепельный склеп я узнал случайно. Зашли бессмертные с юга, уставшие, в броне, покрытой копотью. Сели к костру, попросили еды. Я дал. Они говорили между собой, не таясь.

— Открыли, — сказал один. — Всё забрали.

— И что там было?

— В конце — тело. Огненный великан.

— Логи, — выдохнул другой. — Тот, что победил Локи.

— Он самый.

Я слушал, не перебивая.

— Три кольца надо было, — продолжал первый. — Кольца призраки охраняли. Древние воины. При жизни не могли победить эту стихию...

— А бессмертные смогли.

Они помолчали.

— И никто не знал о склепе.

— Знали те, кто запер. Потому и колец три понадобилось. Чтоб никто не открыл случайно.

— А мы открыли.

Они допили похлёбку и ушли. А я сидел и смотрел в огонь. Логи. Огненный великан. Победитель Локи.

И всё это время он ждал под землёй, пока мы ходили над ним, искали ответы, умирали и воскресали. Теперь понятно, почему дверь была закрыта.

\/

— Где Вельт? — спросил я как-то у проходящих мимо бессмертных.

Они переглянулись.

— Давно не видели, — ответил один. — С того раза, как ушёл.

— А когда он ушёл?

— Давно. Очень давно.

— Сколько?

Они пожали плечами.

— Лет пятьдесят. Может, больше.

Я кивнул. А мне казалось — луна. Я горько улыбнулся.

— Вот бы... А хотя, уже поздно...

Я не договорил. Да и не нужно было.

\/

Костер догорал. Угли светились красным, как глаза Горма. Как глаза Логи, может быть, пока он не умер. Где-то вдалеке заревел тролль. Тот же самый. Всё ещё живой. Всё ещё злой. Всё ещё гоняет бессмертных по лесу, хотя кого там гонять? Новенькие приходят, новенькие уходят. Кто-то остаётся, кто-то нет.

Я остался.

\/

Пятьдесят лет.

Я попробовал вспомнить, что было вчера. Не смог. Попробовал вспомнить лица — Торкеля, Кипи-Рика, Слави, Порда. Получилось. Значит, ещё не всё потеряно.

— Эй, — сказал я в темноту. — Тролль.

Он ответил ревом.

— Ты тоже один?

Рев. Я принял это за «да».

— Ну, бывает.

Утром пришли новые. Молодые, глупые, с горящими глазами. Искали клён, искали приключения, искали себя. Я указал им, где лес, где тролль, где лучше не соваться.

— А ты чего здесь сидишь? — спросил один.

— Жду, — ответил я.

— Кого?

Я посмотрел на него. Молодой. Совсем молодой. Может, год как проснулся.

— Друзей, — сказал я.

Он кивнул, будто понял. Ушли. Вечером костер снова разгорелся. Я сидел и смотрел на огонь. Сколько лет прошло? Я уже не помню.

Я вырезал имена на стене своего дома, чтобы не забывать. Торкель. Кипи-Рик. Слави. Порд. Четыре имени, четыре человека, четыре тени у моего костра.

Это не может так продолжаться. Если надо будет, они вернутся. Я всегда так думал. Каждое утро просыпался с этой мыслью. Каждый вечер засыпал с ней же. Но... вернутся ли? Я сидел у стены и проводил пальцем по рунам. Глубокие, на века. Камень помнит лучше, чем я.

Я вернулся в Новый Хейм. Тот же старец. Те же стены. Те же места, по которым когда-то мы бегали с Торкелем, споря, кто быстрее притащит бревно. Те же костры, у которых мы сидели вчетвером. Но не было тех, кого я знал когда-то. Совсем.

Даже знакомых. Только новые лица. Они смотрели на меня, когда я проходил мимо, и в их глазах не было узнавания. Кто этот старик с бородой до пояса и молодым телом? Откуда он взялся?

— Ты местный? — спросил кто-то.

— Был когда-то, — ответил я.

Он кивнул и пошёл дальше. Ему было всё равно.

\/

Я создал новую семью. Долго не решался. А потом понял: если сидеть и ждать, можно просидеть ещё пятьдесят лет. Или сто. А имена на стене не станут ближе.

Пришли двое.

Валькаль — молчаливый, с глазами, которые видели больше, чем хотели бы. Он не задавал вопросов. Просто делал, что нужно.

Лодлек — полная противоположность. Говорил много, улыбался часто, лез куда не просят. Чем-то напоминал Кипи-Рика. Тем же вечным смехом, той же лёгкостью.

— Ты давно здесь? — спросил он в первый же вечер.

— Давно.

— А мы недавно. Расскажешь?

— Расскажу. Потом.

Он кивнул и не настаивал. Хорошая черта.

Я встал с колен. Сам. Без чужой помощи. Построил конюшню.

— Так сейчас говорят? — спросил я у Лодлека.

— Конюшня? — он удивился. — А как ещё?

— Раньше по-другому называли. Забыл.

Он пожал плечами и помог таскать доски.

У нового поколения бессмертных странные имена. Я встречал их в Хейме, на тропах, у чужих костров. Они проходили мимо, кивали, иногда заговаривали. Но я не знал их. И они не знали меня.

Эра наездников — так это теперь называют. Пока я ждал, мир изменился. Кони перестали быть редкостью. Теперь их было много — в Хейме, в лагерях, у семей. Бессмертные ездили верхом, таскали грузы, уходили в разведку быстрее, чем раньше.

Но не только кони. Появились огромные волки. Те, кого можно оседлать. Они встречались только прирученные — диких никто не видел. Такие же, как и их сородичи, но крупнее. Гораздо крупнее. С холками в человеческий рост, с глазами, в которых горел холодный ум.

— Откуда они? — спросил я у старца.

— Всегда были, — ответил он. — Просто раньше никто не мог их приручить. А теперь могут.

— Кто научил?

Он пожал плечами.

— Сами научились.

Я смотрел, как мимо проезжает бессмертный на огромном волке. Зверь ступал мягко, почти бесшумно, но каждый его шаг чувствовался в земле.

— И медведи, — добавил старец. — Тоже есть. Тоже ездят.

— Медведи?

— Медведи. Такие же крупные.

Я покачал головой. Пятьдесят лет. Или больше. Я перестал считать.

\/

Вечером, мы сидели у костра втроём. Я, Валькаль и Лодлек.

— Расскажи про тех, кого ждёшь, — попросил Лодлек.

Я посмотрел на огонь.

— Четверо было, — сказал я. — Торкель, Кипи-Рик, Слави, Порд.

— И где они?

— Ушли.

— Вернутся?

Я долго молчал.

— Не знаю.

Лодлек кивнул и подбросил дров в костёр. Валькаль молча смотрел на угли, будто видел там что-то, чего не видели мы.

— Ты их ищешь? — спросил он вдруг.

Вопрос застал врасплох. Я правда не думал об этом. Просто сидел и ждал. Годы, десятилетия.

— Нет, — ответил я честно. — Не искал.

— Почему?

— Думал, сами вернутся.

Валькаль покачал головой.

— Не вернутся, — сказал он тихо. — Если не идти.

Лодлек толкнул его в бок.

— Ты чего каркаешь? Может, вернутся.

— Может, — согласился Валькаль. — Но я бы не стал ждать.

Я смотрел на них. Два бессмертных, два новых лица, два разных взгляда на одну и ту же жизнь.

— А ты бы пошёл? — спросил я Валькаля.

— Пошёл.

— Куда?

— Куда глаза глядят. Искать тех, кого потерял.

Лодлек фыркнул.

— Нашёл бы?

— Может, да. Может, нет. Но не сидел бы на месте.

Я молчал. В словах его была правда, которую я не хотел слышать все эти годы.

На следующее утро я принял решение.

— Ухожу, — сказал я им.

Лодлек удивился.

— Куда?

— Искать.

Валькаль кивнул, будто ждал этого.

— Мы с тобой, — сказал он.

— Зачем?

— А нам здесь сидеть? — усмехнулся Лодлек. — Мы твоя семья теперь. Куда ты, туда и мы.

Я посмотрел на них. Двое. Всего двое. Но лучше, чем никого.

— Собирайтесь, — сказал я. — Выходим на рассвете.

Мы шли на запад. Туда, где когда-то стоял армейский лагерь. Торкель говорил о нём в последнюю ночь. Может, он всё ещё там. Может, его следы остались.

Лодлек болтал без умолку, показывал на деревья, на камни, на птиц в небе.

— А это что? А туда ходили? А тролли тут водятся?

— Водятся, — ответил Валькаль. — Заткнись.

— Чего сразу заткнись? Я интересуюсь!

— Интересуйся тихо.

Я шёл впереди и слушал их перепалку. Где-то внутри шевельнулось знакомое тепло. Так было раньше. С теми, чьи имена вырезаны на стене.

Армейский лагерь встретил нас тишиной. Стены стояли. Частично обвалились, но стояли. Ворота распахнуты настежь. Внутри — никого.

— Пусто, — сказал Лодлек.

— Давно пусто, — добавил Валькаль, проводя рукой по ржавому клинку, торчащему из земли.

Я ходил между развалинами, смотрел по сторонам. Кости, обломки, проржавевшее оружие. Кто-то здесь держался до последнего. Кто-то пал.

— Торкель! — крикнул я в пустоту.

Никто не ответил. Лодлек подошёл ближе.

— Думаешь, он был здесь?

— Был, — ответил я. — Говорил, что пойдёт сюда.

— И что теперь?

Я оглядел развалины.

— Ищем следы. Что-нибудь, что укажет, куда он пошёл дальше.

Мы искали до вечера. Валькаль нашёл старую нашивку на стене — чей-то знак, вырезанный ножом. Лодлек откопал в золе полуистлевшую записную книжку.

Я листал её при свете костра. Имена, даты, скупая хроника боёв. И в самом конце — знакомый почерк.

«Если кто-то будет искать меня — я ушёл на восток. Там говорят, есть место, где клён растёт сам. Без троллей. Без драугров. Просто лес. Надеюсь, Кипи-Рик не врёт»

Подпись: Торкель.

Я закрыл книжку и посмотрел на восток.

— Туда, — сказал я. — Завтра идём туда.

\/

Мы шли через леса, через ручьи, через старые гробницы, которых здесь было полно. Лодлек всё так же болтал, Валькаль молчал, а я смотрел вперёд и думал. Кипи-Рик не врал. Значит, он тоже был там. Или собирался быть. А если он был там, то мог встретить Торкеля. А если они встретились...

— Командир, — позвал Лодлек. — Там впереди дым.

Я поднял голову. Тонкая струйка поднималась над лесом. Костер. Чей-то лагерь.

— Проверим, — сказал я.

Мы пошли на дым. Лодлек первым заметил, что костёр не простой — слишком ровный, слишком высокий. Лагерный. Люди.

— Много их? — спросил Валькаль.

— По дыму не поймёшь, — ответил я. — Но не меньше трёх-четырёх.

Мы вышли к поляне на закате. Лагерь стоял у подножия скалы. Три добротных шатра, загон для животных, костёр в центре. Люди — обычные, не бессмертные — возились у котла, чистили снаряжение, таскали хворост. И двое у самого края. Не люди. Тонкие, светловолосые, с острыми ушами и глазами, в которых отражался закат. Эльфы.

— Никогда не видел, — выдохнул Лодлек.

— Я тоже, — признался я.

Нас заметили быстро. Один из людей поднял руку, и все замерли. Потом вышел вперёд, опираясь на посох, и крикнул:

— Кто такие?

— Путники, — ответил я. — Ищем своих. Можно к огню?

Он смотрел долго, изучающе. Потом кивнул.

— Заходите. Оружие оставьте у входа. Мы сидели у костра, грели руки. Люди косились на нас, но молчали. Эльфы — мужчина и женщина — сидели чуть поодаль и о чём-то тихо переговаривались на своём языке.

— Давно здесь? — спросил я старика с посохом. Его звали Хакон.

— С месяц. Пережидаем.

— Что?

Он помолчал, помешивая похлёбку.

— Альфов.

— Одичавшие тёмные эльфы, — пояснил Хакон. — Раньше о них только легенды ходили. А теперь вот, встретили.

— Опасны?

Он усмехнулся.

— Если заметил одного — спастись почти нельзя. У них стайный инстинкт. Один крик — и вся стая тут как тут. Быстрее ветра, злее волков.

— А те двое? — я кивнул в сторону эльфов.

— Светлые. Предупредили нас. Теперь вместе держимся.

Эльфийка подняла голову и посмотрела на меня. Взгляд был холодным, но не враждебным.

— Ты ищешь кого-то, — сказала она. Голос тихий, но каждое слово слышно чётко.

— Ищу, — ответил я.

— Далеко.

— Откуда знаешь?

— Вижу.

Она отвернулась и снова заговорила со своим спутником.

— Странные они, — прошептал Лодлек.

— Странные, — согласился я. — Но не враги.

\/

Ночью я не спал. Сидел у костра, смотрел на огонь. Ко мне подошёл Валькаль.

— Думаешь, они там? — спросил он.

— Кто?

— Те, кого ищешь.

Я покачал головой.

— Не знаю. Но если не идти — точно не найду.

Он кивнул и сел рядом.

— Альфы — это плохо, — сказал он после долгого молчания.

— Знаю.

— Если пойдём дальше, можем встретить.

— Можем.

— И что тогда?

Я посмотрел на него.

— Тогда будем бежать быстрее.

Он усмехнулся. Редко, когда он улыбался.

— Ездовые нужны, — сказал он. — Волки или кони. Тогда есть шанс.

— Где их взять?

— У эльфов спросить.

\/

Утром я подошёл к светлым.

— Где взять ездовых? — спросил прямо.

Мужчина посмотрел на женщину. Та кивнула.

— На востоке, — ответил он. — Дня три пути. Там лагерь наших. Могут помочь.

— А Альфы?

— Их там нет. Пока.

— Проведёте?

Они переглянулись.

— Нет, — сказала женщина. — Нам на запад. Домой.

Я кивнул.

— Понимаю.

— Но запомни, — добавила она. — Если заметил Альфа — не жди. Беги. Кричи. Жги всё вокруг. И молись, чтобы туман пришёл.

— Туман?

— Они в тумане слепнут. Если успеешь уйти в туман — спасешься.

— Я запомнил.

Мы собрались через час. Хакон дал нам вяленого мяса, воды, старую карту на бересте.

— Держитесь востока, — сказал он. — Не сворачивайте к скалам. Там Альфы.

— Спасибо.

— Ступайте.

Мы ушли на рассвете. Лагерь остался за спиной, эльфы провожали нас взглядами.

Лодлек шёл первым и насвистывал. Валькаль замыкал, то и дело оглядываясь. А я смотрел на восток. Три дня пути. А там, может быть, следы.

Три дня пути растянулись в пять. Карта Хакона оказалась старой — половины примет уже не было. Леса сменились пустошами, пустоши — редколесьем, а потом снова леса. Мы шли, почти не отдыхая. Лодлек перестал болтать на второй день — берег силы. Валькаль молчал всегда, так что разницы не было.

На пятый день мы вышли к лагерю. Он стоял в низине, укрытый от ветра скальными выступами. Четыре длинных дома, загоны для животных, кузня — дым из трубы тянулся вверх, обещая тепло.

— Люди, — выдохнул Лодлек.

— И не только, — добавил Валькаль.

У ворот стояли двое. Светлые эльфы — такие же, как те, что предупреждали нас об Альфах. Увидели нас, переглянулись, но оружие не подняли.

— Кто такие? — спросил один.

— Путники, — ответил я. — С запада. Ищем своих. И ездовых, если можно.

— Своих?

— Тех, кто ушёл раньше.

Эльф посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.

— Заходи. К огню иди. Там поговорим.

Внутри лагеря было людно. Люди, эльфы, даже пара бессмертных — я почувствовал их сразу. Они сидели у костра, грели руки, жевали вяленое мясо.

— Садитесь, — сказал один из них, широкоплечий, с топором на поясе. — Есть чем поделиться?

— Мясо есть, — ответил я. — Воды бы.

Нам дали воды, пододвинули ближе к огню.

— Давно здесь? — спросил я.

— С месяц, — ответил бессмертный. — Пережидаем.

— Альфы?

Он кивнул.

— На севере стая. Мы еле ушли. Хорошо, эльфы предупредили.

Я посмотрел на загоны. Там стояли кони — обычные, но крепкие. И два волка. Огромные, с холками в человеческий рост, с жёлтыми глазами, которые следили за каждым движением.

— Продадите? — спросил я.

— Не продаём, — ответил эльф, подходя ближе. — Делимся. Если надо — бери. Вернёшь когда-нибудь.

— Спасибо.

— Не за что. Ты не первый, кто идёт на восток.

Я замер.

— Кто ещё?

Эльф пожал плечами.

— Разные. Много лун назад двое проходили. Один высокий, с секирой. Второй — поменьше, всё время улыбался.

У меня внутри что-то оборвалось.

— Торкель? — выдохнул я. — Кипи-Рик?

— Имён не спрашивали, — эльф покачал головой. — Но на Кипи-Рика тот улыбчивый был похож. Сказали, идут к кленовому лесу. Где клён сам растёт, без троллей.

— И они прошли?

— Прошли. Мы дали им ездовых.

Я смотрел на восток. Туда, где за лесами и пустошами лежал тот самый лес, о котором говорил Кипи-Рик.

— А ещё? — спросил я. — Ещё кто-то проходил?

— Были, — кивнул эльф. — Один молчаливый. Совсем молчаливый. Прошёл, даже не спросил ничего.

Слави.

— И последний, — добавил эльф. — С тяжёлым взглядом. Сказал, что ищет своих. Что должен вернуться, но сначала проверить.

Порд.

Я закрыл глаза. Все четверо прошли здесь. Все четверо были живы. Все четверо ушли дальше.

— Куда они пошли? — спросил я.

— На восток, — ответил эльф. — Все на восток. К кленовому лесу.

— А ты куда? — спросил тот бессмертный с топором.

Я открыл глаза.

— Туда же.

Валькаль и Лодлек молчали. Но в их глазах я видел: они со мной. Эльф кивнул.

— Тогда завтра на рассвете. Волки ждать не любят.

Я посмотрел на небо. Звёзды начинали загораться одна за другой.

— Завтра, — согласился я.

Утром мы отправились.

Два волка — мне и Валькалю. Конь для Лодлека — он боялся волков, хоть и не признавался. Эльфы вышли проводить.

— Держитесь востока, — сказал тот, что говорил с нами. — Не сворачивайте. К вечеру третьего дня будет лес.

— А Альфы?

— Их там нет. Пока.

— Спасибо.

— Иди.

Мы тронулись. Волки ступали мягко, почти бесшумно. Лодлек на коне пыхтел, пытаясь не отстать. Я смотрел вперёд. Где-то там, за лесами, за пустошами, за пятьюдесятью годами ожидания, шли они. Торкель, Кипи-Рик, Слави, Порд.

Живые. Идущие. Может быть, даже ждущие. Ветер дул в лицо. Холодный, как всегда. Но внутри почему-то стало теплее.

«Глава 7» Дорога без обещаний

Мы шли на восток уже седьмой день. Кленовый лес оказался не просто лесом — он тянулся бесконечно, однообразный, тихий, давящий. Деревья здесь росли так плотно, что солнце почти не пробивалось. Только серый свет и шорох листвы под ногами. Лодлек больше не насвистывал. Даже он устал.

— Долго ещё? — спросил он в который раз.

— Пока не дойдём, — ответил я.

Валькаль молчал. Но я замечал, как он иногда смотрит по сторонам — не как разведчик, а как человек, который ищет что-то знакомое. На привале он сам заговорил.

— Я здесь был, — сказал он тихо, глядя в огонь.

— Где? — не понял Лодлек.

— В этом лесу. Давно.

Я посмотрел на него.

— Как давно?

— Когда всё только начиналось, — Валькаль помешал угли палкой. — Я тогда был другим.

— Каким?

Он усмехнулся. Криво, невесело.

— Хитрым. Жадным. Таким, каких ты, Ньосретчик, встречал в той семье, где тебя обобрали.

— Ты про те сундуки? Когда железо забрали?

— Про них, — Валькаль кивнул. — Я таких людей знаю. Потому что сам таким был.

Лодлек перестал жевать.

— Врёшь, — сказал он.

— Нет, — Валькаль покачал головой. — Не вру. Я обманывал бессмертных. Забирал ресурсы, уводил из семей, толкал на глупости. Много лун этим жил.

— И что случилось? — спросил я.

Он долго молчал.

— Однажды я обманул не того, — сказал наконец. — Думал, что сильнее. А он оказался проще. Не бил, не грабил. Просто посмотрел в глаза и сказал: «Ты пустой. В тебе ничего нет, кроме жадности. Ты даже не живёшь — ты просто тянешь».

— И ты поверил?

— Поверил. Потому что это была правда.

Валькаль подбросил ветку в костёр.

— С тех пор — только честные торги. И охота на отступников.

— На тех, кто тоже обманывает? — спросил Лодлек.

— На тех, кто выбрал кольца Хель. Кто продался за силу. Их я убиваю. Без жалости.

Я смотрел на него и видел по-новому. Не молчаливого напарника — человека, который прошёл через то же, через что прошёл я. Только с другой стороны.

— Поэтому ты со мной пошёл? — спросил я.

Валькаль посмотрел на меня.

— Ты старый, — сказал он. — Очень старый. Я таких чувствую. Ты не врёшь. Не тянешь. Просто идёшь. Захотелось с тобой.

Лодлек фыркнул.

— А я?

— А ты дурак, — буркнул Валькаль, но в голосе не было злости. — Но дураки иногда нужны.

— Спасибо, — обиженно сказал Лодлек.

Мы сидели у костра, и впервые за много дней я чувствовал что-то похожее на тепло. Не от огня — от людей рядом.

— Дальше что? — спросил Лодлек.

— Дальше идём, — ответил я. — Лес не вечный.

Валькаль кивнул.

— За лесом будут скалы. Там отступники любят прятаться.

— Откуда знаешь?

— Был. Давно. Когда ещё обманывал.

Я посмотрел на восток. Тьма, деревья, тишина.

— Значит, туда.

Мы замолчали. Костер догорал. Где-то вдалеке ухнула птица — или не птица. Валькаль поднял голову.

— Альфов нет, — сказал он. — Пока.

— Откуда знаешь?

— Тишина. Они тишину не любят. Если бы были — лес бы молчал по-другому.

Лодлек поёжился.

— Жутковато с тобой, Валькаль.

— Это хорошо, — усмехнулся тот. — Значит, живой.

Я лёг на спину, глядя в небо сквозь кроны. Звёзд не было видно, но я знал, что они там. Где-то там, за облаками, за лесами, за годами. Как и те, кого я когда-то знал. Но это неважно. Важно — кто рядом сейчас.

— Спите, — сказал я. — Завтра рано вставать.

— Ты караулить будешь? — спросил Лодлек.

— Буду.

— Один?

— Не один, — отозвался Валькаль, садясь ближе к огню. — Я тоже не сплю.

Мы сидели вдвоём у догорающих углей. Каждый думал о своём. Но это было молчание двоих, которые друг другу верили.

\/

Утро пришло серое, тягучее, с туманом, который выползал из-под корней и стелился по земле.

— Плохо, — сказал Валькаль, глядя на белую муть.

— Что? — Лодлек зевнул, потирая глаза.

— Туман. В нём не видно следов.

Я поднялся, отряхнул плащ. Костёр догорел до углей, но тепло ещё держалось.

— Идём, — сказал я. — Осторожно. Держимся ближе.

Мы двинулись дальше. Лес редел. Клёны уступали место соснам, сосны — голым скалам, торчащим из земли, как зубы древнего великана. Тропа, если это можно было назвать тропой, вилась меж камней, терялась, находилась снова.

Валькаль шёл первым. Он двигался бесшумно, хотя под ногами хрустел камень. Я заметил это только сейчас — за всё время пути он ни разу не наступил на сухую ветку, не сдвинул камешек. Словно сам был тенью.

— Ты кем был до того, как остепенился? — спросил я.

— Наёмником, — ответил он просто. — Из тех, что нанимаются за ресурсы.

— И много убивал?

— Много. Но это было давно.

Лодлек покосился на него, но промолчал.

\/

К полудню туман рассеялся, и мы увидели их. Трое. Стояли на выходе из ущелья, перекрывая путь. Один — высокий, тощий, с неестественно бледной кожей. Второй — коренастый, с бутылью в руках, от которой исходило зелёное свечение. Третий прятался в тени скалы, но я заметил движение.

— Отступники, — тихо сказал Валькаль.

— Уверен?

— Знаки на броне. И этот, — он кивнул на бледного, — кровопийца. Пьёт кровь и восстанавливается.

— А с бутылью?

— Не знаю. Не видел такого.

Бледный шагнул вперёд. Губы его растянулись в улыбке.

— Гости, — сказал он. Голос был сиплым, будто из пустой бочки. — Давно тут никто не ходил.

— Мы пройдём, — ответил я.

— Не пройдёте.

Он двинулся к нам. Быстро. Слишком быстро.

— В круг! — крикнул я.

Лодлек вскинул лук. Ледяная стрела сорвалась с тетивы и вонзилась бледному в плечо. Он дёрнулся, но не остановился.

— Не берёт! — крикнул Лодлек.

— Он восстанавливается, — Валькаль уже сместился в сторону, прячась за валун. — Я займусь им. Прикройте.

Я ударил посохом о землю. Тёплый свет разлился вокруг, накрывая нас прозрачным куполом. Лодлек выдохнул — его царапины на руке, полученные утром, начали затягиваться.

— Хорошо идёт! — крикнул он и снова выстрелил.

На этот раз — стрела Локи. Она вонзилась бледному в грудь, и тот замер на мгновение, оглушённый. Этого хватило.

Валькаль вышел из-за валуна. Сделал шаг — и исчез. Прямо на глазах. Будто его и не было. А через мгновение возник за спиной кровопийцы. Один удар — короткий, точный, в шею. Бледный даже вскрикнуть не успел. Рухнул, рассыпаясь серым пеплом.

— Шаг сквозь тень, — сказал Валькаль, вытирая клинок. — Я же говорил...

— Ни хрена себе, — выдохнул Лодлек.

Но второй уже был рядом. Коренастый взмахнул бутылью, и зелёная жижа плеснула в нашу сторону. Я едва успел уйти в сторону — там, где упали капли, камень зашипел и оплавился.

— Что это за дрянь? — крикнул Лодлек.

— Души, — ответил тот, усмехаясь. — Мастер душ, понял? Я ваши души в бутыль соберу!

Он шагнул к нам, и я увидел, что за поясом у него ещё несколько таких же сосудов. Все светились разным цветом.

— Лодлек, стреляй! — крикнул я.

Ледяная стрела ударила ему в ногу, замедляя. Он споткнулся, но не упал. Взмахнул бутылью снова. Я поднял посох. Купол вспыхнул ярче, принимая на себя часть зелёной волны. Свет и тьма столкнулись, и меня отбросило назад.

— Ньосретчик! — Лодлек рванул ко мне.

— Добивай! — прохрипел я.

Он выстрелил. Стрела Локи вонзилась ему в грудь. Тот замер, выпучив глаза.

Валькаль уже снова исчез. Возник прямо перед коренастым, рубанул по руке, держащей бутыль. Сосуд упал, разбился, и зелёный свет плеснул во все стороны. Отступник закричал. Не по-человечески — так, что уши заложило. Его тело начало плавиться, рассыпаться, превращаться в прах.

— Что с ним? — крикнул Лодлек.

— Души забрали своё, — ответил Валькаль, отступая. — Он их копил, они его и сожрали.

Третий попытался бежать.

— Не уйдёшь, — сказал Валькаль.

Он сделал шаг — и исчез. Появился через мгновение прямо перед беглецом. Короткий взмах — и тот присоединился к остальным.

Тишина. Я сидел на земле, тяжело дыша. Купол погас, посох едва теплился.

— Жив? — Лодлек склонился надо мной.

— Жив, — ответил я. — Ты как?

— Цел.

Валькаль подошёл, всё ещё сжимая клинок.

— Чисто, — сказал он. — Больше никого.

Я поднялся, опираясь на посох.

— Бутыли, — сказал я. — Соберите бутыли. Надо показать старцу. Такое оружие мы раньше не видели.

Лодлек аккуратно подобрал уцелевшие сосуды. Две штуки. Зелёный свет в них всё ещё пульсировал, но слабее.

— Что это? — спросил он.

— Души, — ответил я. — Как он и сказал.

— Чьи?

Я покачал головой.

— Не знаю. Может, бессмертных. Может, обычных людей. Может, эльфов.

Валькаль посмотрел на восток.

— Идти надо, — сказал он. — На шум могли прийти другие.

— Идём, — согласился я.

Мы двинулись дальше. За спиной остались три кучки серого пепла. Впереди ждали скалы, альфы и неизвестность.

Лодлек шёл и тихо насвистывал. Валькаль молчал, но теперь я знал, что он умеет исчезать. А посох в руке всё ещё грел ладонь. Значит, пока справляемся.

Мы шли дальше. Скалы становились выше, воздух — холоднее. Кленовый лес остался за спиной, теперь вокруг был только камень, редкий кустарник и ветер, который выл в расщелинах так, будто оплакивал кого-то.

— Долго ещё? — спросил Лодлек.

— Не знаю, — ответил я.

Валькаль молчал третьи сутки. С того боя с отступниками он почти не разговаривал. Просто шёл впереди, всматривался в горизонт, иногда исчезал на несколько минут — проверял путь.

— Что с ним? — шепнул Лодлек.

— Думает, — ответил я.

— О чём?

— О том же, о чём и мы...

На четвёртый день мы нашли пепелище. Когда-то здесь был лагерь. Небольшой, может быть на пять-шесть человек. Теперь — только обгоревшие брёвна, кости и пепел.

— Давно, — сказал Валькаль, вороша угли. — Луны две назад.

— Отступники?

— Не похоже. Следов нет. Просто... ушёл.

— Кто?

Он пожал плечами. Мы обыскали остатки. Лодлек нашёл полуистлевшую карту. Я — обломок посоха, очень похожего на мой.

— Кто-то из своих, — сказал я.

— Может, — согласился Валькаль.

Мы закопали кости. Просто так, по привычке. Бессмертные не оставляют тел, но эти были людьми.

— Дальше? — спросил Лодлек.

— Дальше, — ответил я.

Ещё три дня пути. Скалы кончились, началась пустошь. Голая земля, редкая трава, холодный ветер. Ни души.

— Здесь ничего нет, — сказал Лодлек на вечерней стоянке.

— Есть, — возразил Валькаль. — Вон там.

Он указал на восток. Там, на горизонте, что-то темнело. Похожее на строения.

— Поселение?

— Руины.

Мы пошли туда на рассвете. Руины оказались старыми. Очень старыми. Стены, сложенные из огромных камней, поросли мхом. Внутри — пустота. Ни вещей, ни костей, ни следов жизни.

— Здесь кто-то был, — сказал Валькаль, разглядывая едва заметные отметины на стенах. — Давно. Очень давно.

— Кто?

— Не знаю.

Мы ходили меж развалин до вечера. Лодлек нашёл старый колодец, заваленный камнями. Я — остатки алтаря, разбитого вдребезги. Валькаль сидел на камне и смотрел на закат.

— Здесь ничего нет, — сказал он.

Я подошёл, сел рядом.

— Знаю.

— Дальше идти смысла нет.

— Знаю.

Мы молчали. Закат догорал, красно-золотой, красивый, как в первый день мира.

— Домой, — сказал Валькаль. Не спросил — утвердил.

Я кивнул.

Обратный путь всегда короче. Хотя должен быть длиннее. Мы шли молча. Лодлек даже не насвистывал. Валькаль больше не исчезал — просто шагал рядом. Кленовый лес встретил нас тишиной.

— Здесь ничего нет, — повторил Лодлек. Теперь это звучало иначе.

— Есть, — ответил я. — Мы есть.

Он посмотрел на меня, хотел что-то сказать, но передумал.

На стоянке, у костра, Валькаль вдруг заговорил.

— Я думал, мы что-то найдём, — сказал он. — Ответы. Смысл. Тех, кто ушёл.

— Я тоже, — ответил я.

— А нашли пустоту.

— Не пустоту, — возразил Лодлек. — Мы нашли бутыли с душами. Нашли руины. Нашли следы.

— Следы чего?

— Того, что здесь кто-то был. Жил. Сражался. Умирал.

Валькаль посмотрел на него.

— Ты всегда такой?

— Какой?

— Который во всём ищет хорошее.

Лодлек улыбнулся. Впервые за много дней.

— Нет. Просто если не искать — совсем тоскливо станет.

Я смотрел на огонь и думал о том, что он прав. Мы не нашли тех, кого искали. Не нашли ответов. Не нашли смысла. Но нашли бутыли с душами. Руины древнего поселения. Следы тех, кто жил до нас. И нашли друг друга. Снова.

— Завтра идём домой, — сказал я.

— В Новый Хейм? — спросил Лодлек.

— В Новый Хейм.

Валькаль кивнул.

— Там старец. Разберёмся с бутылями. И с тем, что дальше.

— А дальше? — спросил Лодлек.

Я посмотрел на звёзды. Они были те же, что и пятьдесят лет назад. И сто. И всегда.

— Дальше будет видно, — ответил я.

Мы вышли к опушке на пятый день обратного пути. Лодлек первым заметил, что что-то не так.

— Там пусто, — сказал он, всматриваясь в то место, где мы оставляли волков и коня.

Я прибавил шаг. Деревья, к которым мы привязывали животных, стояли на месте. Следы кострища — тоже. Но поводья болтались на ветках, обрезанные. Не развязанные — именно обрезанные.

— Вот дерьмо, — выдохнул Лодлек.

Валькаль уже обходил поляну, вглядываясь в землю.

— Следы есть, — сказал он. — Много.

— Люди?

— Звери. И люди. Перепутано.

Я подошёл к тому месту, где должен был стоять мой волк. Трава примята, клочья шерсти на кустах. Без крови.

— Их не убили, — сказал Валькаль, будто прочитав мои мысли. — Увели.

— Кто?

— Либо сами ушли, когда надоело ждать, — он показал на обрезанные поводья, — либо кто-то помог.

— Отступники?

— Не похоже. Следы не те.

Лодлек стоял рядом и молчал. Впервые за всё время он не нашёлся, что сказать.

— Что делать будем? — спросил наконец.

Я смотрел на пустую поляну и думал. Волки стоили дорого. Конь — тем более. Но дело было не в цене.

— Идём по следам, — решил я. — Если их увели недавно — догоним.

— А если нет? — спросил Валькаль.

— Тогда хоть узнаем, кто это сделал.

Следы вели на север. Не на восток, куда мы шли, и не на запад, откуда пришли. На север. Туда, где скалы сменялись редколесьем, а потом снова скалами.

— Там ничего нет, — сказал Валькаль. — Я бывал.

— Значит, есть что-то, чего ты не видел.

Он не стал спорить. Мы шли весь день. Следы не терялись — волки оставляли глубокие отпечатки, даже когда их вели насильно. Лодлек то и дело нагибался, проверяя, туда ли идём.

К вечеру лес кончился. Перед нами открылась долина. Небольшая, укрытая со всех сторон скалами. В центре — несколько строений, загон, костёр.

— Лагерь, — сказал Валькаль.

— Чей?

— Не вижу отсюда.

Мы спрятались за камнями и стали ждать.

Стемнело быстро. В долине зажглись огни — не только костёр, но и факелы на стенах. Люди ходили туда-сюда, но слишком далеко, чтобы разглядеть лица.

— Волки там, — сказал Лодлек, всматриваясь. — В загоне. И конь рядом.

Я тоже увидел. Три тени в загоне — две крупные, одна поменьше.

— Живы, — выдохнул Лодлек.

— Пока живы, — поправил Валькаль.

— Что делать будем?

Я смотрел на лагерь. Небольшой, человек на десять. Если брать с боем — шумно. Если красться — можно попробовать.

— Ждём до полуночи, — сказал я. — Когда все уснут, пойдём.

— А если не уснут?

— Значит, будем думать на месте.

Мы залегли за камнями. Время тянулось медленно, как смола.

В полночь в лагере погасили факелы. Остался только костёр и один часовой у ворот.

— Я пойду, — сказал Валькаль. — Один. Так тише.

— Уверен?

— Шаг сквозь тень, забыл?

Я кивнул.

— Если что — кричи.

— Не буду кричать. Сразу убью.

Он исчез в темноте. Мы с Лодлеком замерли, вслушиваясь. Тишина. Потом лёгкое движение у загона. Потом ещё. Часовой у ворот стоял, но смотрел в другую сторону.

— Заходим, — шепнул я.

Мы перебежали к загону. Валькаль уже был там — резал поводья, успокаивая волков тихим шепотом.

— Уходим, — сказал он.

— Часовой?

— Спит. Я помог.

Я не стал уточнять, как именно. Мы вывели животных из загона. Волки узнали нас — ткнулись мордами, заворчали довольно. Конь Лодлека тихо заржал, но Валькаль шикнул, и тот затих.

— На запад, — скомандовал я. — Быстро, но тихо.

Мы двинулись обратно в лес. Лагерь за нами так и не проснулся.

Утром, когда мы остановились на привал, Лодлек наконец выдохнул.

— Нормально сходили, — сказал он. — И бутыли с душами нашли, и волков вернули.

— И ничего не нашли, — добавил Валькаль.

— Того, что искали? — Лодлек пожал плечами. — Может, искали не там.

Я сидел у костра и смотрел на огонь. Волк рядом положил голову мне на колено.

— Может, и не там, — сказал я. — Может, и не то.

— А что тогда искали?

Я не ответил.

— Домой, — сказал я. — В Новый Хейм. Там разберёмся.

Мы тронулись в путь. За спиной оставались скалы, лагерь неизвестных людей, пустые руины и кленовый лес, который так ничего и не открыл.

Впереди были стены, старец, старые бутыли с душами и новые вопросы. Но волки шли рядом. И Лодлек насвистывал. И Валькаль молчал, но это было его молчание — привычное, почти родное.

\/

Мы вернулись в Новый Хейм на закате. Стены встретили нас знакомым серым камнем, дымом из труб, гомоном голосов. Кто-то узнавал, кивал, кто-то проходил мимо. Обычный вечер обычного поселения, где бессмертные и люди давно научились жить рядом.

Волков мы сдали в общий загон. Коня Лодлек лично отвёл к знакомому конюху — поблагодарить за то, что вообще выжил.

Старец ждал нас у котла. Он сидел на том же месте, где и пятьдесят лет назад. Тот же плащ, те же руки на посохе, те же глаза — старые, но цепкие.

— Вернулись, — сказал он. Не спросил — утвердил.

— Вернулись, — ответил я.

Он посмотрел на Валькаля, на Лодлека, на бутыли с зелёным светом, что мы принесли.

— Нашли?

— Никого, — ответил я. — Только это.

Я выложил бутыли на камень перед ним. Старец наклонился, всмотрелся, провёл пальцем по стеклу.

— Мастер душ, — сказал он тихо. — Редкая дрянь. Думал, таких уже не осталось.

— Остались, — буркнул Валькаль. — Мы одного убили.

— Хорошо, — старец кивнул. — Такое оружие не должно гулять по миру.

— Что с ними делать? — спросил Лодлек.

— Котёл съест. Переварит. Может, что-то хорошее выйдет.

Он поднялся, взял бутыли, бережно, как младенцев, и понёс к котлу. Мы остались у костра.

Ночь опустилась на Хейм быстро. Звёзды зажглись одна за другой, холодные и далёкие.

Лодлек уснул первым — сказывалась дорога. Валькаль сидел рядом, смотрел на огонь.

— Дальше что? — спросил он.

Я долго молчал.

— Не знаю, — ответил честно. — Жить дальше. Стены чинить. В разведку ходить. Новых учить.

— А искать?

— Искать? — я покачал головой. — Я искал пятьдесят лет. Вернее, ждал. А теперь... теперь не знаю.

Валькаль кивнул.

— Понимаю.

Мы сидели молча. Каждый думал о своём. Где-то вдалеке заревел тролль. Тот же самый. Всё ещё жив.

— Смешно, — сказал я.

— Что?

— Тролль. Он всё там же. А мы... мы уже старые.

Валькаль усмехнулся.

— Бессмертные не стареют.

— Душа стареет.

Он не ответил.

Утром я пошёл к стене. Той самой, где когда-то вырезал имена. Торкель. Кипи-Рик. Слави. Порд. Четыре имени, четыре человека, четыре тени. Я долго смотрел на них. Потом достал нож и добавил два новых.

"Валькаль"

"Лодлек"

Не потому что они ушли. А потому что они остались.

— Что делаешь? — спросил Лодлек, подходя сзади.

— Память, — ответил я. — Чтобы не забывать.

Он посмотрел на стену, прочитал имена.

— А мы ещё тут, — сказал он. — Зачем резать?

— Затем, — ответил я. — Чтобы помнить, что вы есть.

Лодлек хотел пошутить, но передумал. Просто кивнул и отошёл. Я ещё раз провёл пальцем по буквам. Старые имена. Новые имена. Все они — часть одного пути.

Вечером мы сидели у костра втроём. Лодлек рассказывал очередную историю, Валькаль молча слушал, а я смотрел на огонь и думал о том, что дорога никуда не делась. Она просто сделала круг и привела нас обратно.

Но теперь нас было трое. А не один. Где-то там, за стенами, ревел тролль. Где-то там, в темноте, бродили альфы и отступники. Где-то там, в прошлом, остались те, кто ушёл и не вернулся. А здесь, у костра, сидели мы. И пока мы есть — всё идёт правильно.

— Эй, Ньосретчик, — позвал Лодлек. — Ты чего молчишь?

— Думаю, — ответил я.

— О чём?

Я улыбнулся.

— О том, что вот бы это не кончалось.

Лодлек замер. Потом улыбнулся в ответ.

— Хорошая фраза, — сказал он. — Запомню.

Валькаль хмыкнул, но ничего не сказал. А костёр горел. И ночь была тихой. И звёзды светили. Хорошо.

«Глава 8» Наследие мертвецов: Вековой сувенир

— Ты уверен, что он не сожрёт меня по дороге? — Лодлек косился на медведя, на котором я сидел.

— Уверен, — ответил я.

— Откуда?

— Я спросил. Он сказал, что нет.

Лодлек хмыкнул, но спорить не стал. Его конь — обычный, не чета нашим зверям — нервно прядал ушами, но шёл.

Валькаль ехал на северном волке. Серый, поджарый, с глазами, в которых горел холодный ум. Он появился у лагеря месяц назад — сам пришёл, сам дал себя оседлать. Валькаль даже не удивился.

— Зверь чует родственную душу, — сказал он тогда. — Тоже из тени.

Мы шли на север уже восемь дней. Дорога в Йотунхейм не была тайной. Великаны не прятались. Их земли лежали за хребтом, за ледяными равнинами, за туманом, который здесь называли Дыханием Хель. Бессмертные ходили туда давно — за медью, за клёном, за железом, которого в человеческих землях становилось всё меньше.

— Не первые, — сказал Валькаль, когда мы проходили мимо старого кострища. — И не последние.

— Много тут было? — спросил Лодлек.

— Судя по следам — хватает.

Мы ехали молча. Медведь подо мной ступал тяжело, но ровно. Волк Валькаля скользил почти бесшумно. Конь Лодлека пыхтел, но держался.

На десятый день земля изменилась. Снег стал глубже, камни — острее, воздух — таким холодным, что дыхание застывало на лету. Мы остановились у скалы, развели костёр.

— Дальше так не пройдём, — сказал Лодлек, глядя на белое безмолвие. — Замёрзнем.

— Не замёрзнем, — ответил я. — Бессмертные не замерзают.

— Есть хочется.

— Это да.

Валькаль молча развязал мешок, бросил нам вяленого мяса. Мы жевали, глядя на север.

На двенадцатый день мы увидели первого великана. Он стоял на скале — огромный, в шкурах, с дубиной на плече. Смотрел на нас без злобы, без интереса, просто смотрел.

— Подходим, — сказал я.

Великан ждал.

— Люди, — сказал он, когда мы приблизились. Голос низкий, спокойный. — Давно не видел людей.

— Мы за ресурсами, — ответил я. — За медью, за клёном.

— Все за этим приходят.

— Мы заплатим.

Он усмехнулся. Звук был похож на камнепад.

— Знаю. Проходите. Костры найдёте сами.

— Как тебя зовут?

— Имир.

— Спасибо, Имир.

Он кивнул и остался стоять на скале. Провожал взглядом.

Лагерь нашли к вечеру. Он стоял в распадке между скал — несколько шатров из шкур, костёр, кузница. Люди. Бессмертные. Трое.

— Свои, — сказал один, поднимая руку. — Давно не видел новых.

— Давно тут?

— Третий месяц. Копаем медь.

— Много?

— Хватает.

Мы спешились. Великаны не мешали — смотрели издалека, но не подходили.

— Торгуют? — спросил Лодлек.

— Торгуют. Дают медь, железо, клён. Берут оружие, ткани, эль.

— А тот, первый? Имир?

— Имир — старший. Если с ним договоришься — остальные не тронут.

Я посмотрел на север. Там, за скалами, угадывались огни. Ещё лагеря. Ещё люди. Ещё великаны.

— Долго тут?

— Сколько надо.

Мы развели свой костёр. Валькаль сел, прислонившись к скале. Лодлек возился с конём. Медведь лёг рядом, положил голову на лапы. Где-то вдалеке завыла метель. Дыхание Хель. Но здесь, у костра, было тепло. Я достал флягу. Отпил. Передал дальше.

— За тех, кто придёт после нас, — сказал я.

Валькаль кивнул. Лодлек улыбнулся. Мы сидели у огня, и ночь была длинной. Но холод отступал. Утром нас разбудил грохот. Где-то за скалами великаны рубили камень — тяжело, размеренно, будто сама земля вздрагивала от каждого удара. Лодлек приподнялся, зевнул, потёр глаза.

— А поспать дадут?

— Вставай, — Валькаль уже сидел у костра, затачивая клинок. — Местные хотят поговорить.

К нам шёл Имир. За ним — ещё двое великанов, помоложе, с тяжёлыми взглядами.

— Доброе утро, люди, — сказал Имир, останавливаясь у костра. — Выспались?

— Бывало хуже, — ответил я.

Он кивнул на север.

— Дальше пойдёте?

— Пойдём. За ресурсами.

— Тогда слушайте.

Имир сел на камень — огромный, он даже сидя возвышался над нами. Великаны за его спиной остались стоять.

— В Йотунхейме не только мы, — начал он. — Есть те, кто потерял себя. Ледяные драугры. Великаны, у которых в голове только холод и голод. Если пойдёте без подготовки — не вернётесь.

— Что посоветуешь? — спросил Валькаль.

— Держаться вместе. Не отходить от костров надолго. И знать, с чем идёте.

Я кивнул. Потом поднял руку и провёл пальцем в воздухе. Руна загорелась фиолетовым. Из пустоты, из тени, из самого холода соткались два клинка. Длинные, изогнутые, с фиолетовым свечением на лезвиях.

— Потрошитель, — сказал я. — Редкая вещь. Один удар двумя кинжалами — и противник забывает, как держать оружие. На несколько секунд.

Имир смотрел с интересом.

— Люди научились многому, — сказал он.

— Не все, — ответил я. — Только те, кто выжил.

Валькаль поднялся. Провёл рукой в воздухе — его руна засветилась тёмно-серым. Посох. Тяжёлый, чёрный, с красными прожилками, будто внутри него текла кровь.

— Посох гнева, — сказал он. — Иллюзионист. Могу перемещаться вспышкой. Дальше, чем сквозь тень.

Он исчез. Возник в двадцати шагах, за спинами великанов. Те даже не успели моргнуть.

— Полезно, — одобрил Имир.

Валькаль вернулся на место так же быстро.

Лодлек крякнул, встал. Провёл рукой — руна зелёная, чуть светящаяся.

— А я следопыт, — сказал он. — Могу метку кинуть. Видите?

Он указал пальцем на валун в стороне. На камне вспыхнула зелёная точка.

— Теперь по этому валуну любой урон — будь то стрела, топор или просто камень — будет сильнее. Увеличивается. На всё, что помечу.

Имир кивнул.

— Хорошая семья, — сказал он. — Разные, но вместе. Это правильно.

— Проведёшь? — спросил я.

— Проведу до первых костров. Дальше сами.

Мы собрались. Медведь подошел ко мне, ткнулся мордой в плечо. Волк Валькаля уже стоял наготове. Конь Лодлека прядал ушами, но держался.

— Идём, — сказал Имир.

Мы двинулись на север. Имир вёл нас до вечера. Дорога петляла между скал, иногда ныряла в расщелины, иногда выходила на открытые пространства, где ветер бил так, что приходилось пригибаться к шеям зверей. Медведь шёл ровно, волк скользил тенью, конь Лодлека начал уставать.

— Скоро костры, — сказал Имир, останавливаясь. — Видите?

Вдалеке, у подножия скалы, мерцали огни. Несколько костров, шатры, силуэты людей и великанов.

— Там всегда кто-то есть, — пояснил он. — Бессмертные приходят, уходят. Великаны торгуют, меняются, отдыхают. Место безопасное.

— А дальше? — спросил Валькаль.

— Дальше начинаются земли тех, кто потерял себя. Туда я с вами не пойду.

— Понимаем.

Мы спустились к лагерю. Людей здесь было больше, чем я думал. Человек десять — пятнадцать, не считая нас. Кто-то сидел у костров, кто-то чистил оружие, кто-то просто спал, закутавшись в шкуры. Великанов тоже хватало — пятеро, может, шестеро. Они держались отдельно, но не враждебно.

— Бывалые, — сказал Лодлек, оглядываясь. — По глазам видно.

— Тут все бывалые, — ответил Валькаль. — Новички сюда не доходят.

Мы нашли свободное место у дальнего костра, спешились. Медведь сразу лёг, волк устроился рядом, конь наконец-то расслабился. К нам подошёл бессмертный. Старый, в шрамах, с топором на поясе.

— Давно тут? — спросил он.

— Только пришли, — ответил я.

— Надолго?

— Пока не добудем, сколько надо.

Он кивнул, глянул на наших зверей.

— Хорошие. Долго шли?

— Двенадцать дней.

— Быстро. Я месяц добирался.

— Повезло, — Он усмехнулся.

— В Йотунхейме везёт только мёртвым. А вы живы — значит, не везёт, а умеете.

— Может, и так.

Он протянул руку.

— Торд.

— Ньосретчик.

— Странное имя.

— Бывает.

Он сел к нашему костру, подбросил дров.

— Завтра пойдёте?

— Завтра.

— Тогда слушайте. Я тут три луны. Знаю, где медь, где железо, где клён. И знаю, где драконий цветок.

— Где?

Он усмехнулся.

— Там, где скелеты драконов. Но туда без лопаты не суйтесь. Цветок жжётся так, что бессмертные кричат.

— Предупреждён — значит жив, — сказал Валькаль.

Торд кивнул.

— И ещё. Если встретите громилу с секирой — не стойте рядом, когда он прыгает. Вокруг него шипы. Спасает только сильная броня.

— А с дубиной?

— Бьёт в землю — волна шипов вперёд. Уходите в сторону, не стойте на линии.

Он поднялся.

— Бывайте. Может, встретимся ещё.

— Бывай.

Он ушёл к своему костру. Мы сидели у огня, глядя на звёзды. Где-то вдалеке завыла метель — Дыхание Хель начинало свою песню.

— Завтра, — сказал я. — На рассвете.

Валькаль кивнул. Лодлек зевнул.

— Успеем выспаться?

— Успеем.

Костер трещал. Холод отступал. Ночь была длинной, но спокойной.

Торд указал нам направление — туда, где за скалами начинались кленовые рощи и медные жилы. Имир провожал взглядом, но остался у костров.

— Дальше сами, — сказал он напоследок. — Помните: не отходите от костров надолго. И слушайте ветер.

— Что слушать? — не понял Лодлек.

— Дыхание Хель. Оно приходит с криком. Услышите — ищите огонь.

\/

Первые полдня прошли спокойно. Клён здесь рос не так, как в человеческих землях — стволы толще, кора темнее, древесина плотнее на ощупь. Лодлек нарубил сколько мог, Валькаль таскал к общей куче. Я нашёл медную жилу у подножия скалы — прямо на поверхности, бери не хочу.

— Богато, — сказал Лодлек, разглядывая самородки. — У нас за такое убивают.

— Здесь тоже убивают, — ответил Валькаль. — Просто другие.

Мы работали до вечера. Куча росла, настроение — тоже. В Йотунхейме можно было жить. Если знать, где прятаться от метели. Но на второй день что-то изменилось. Я почувствовал это первым.

— Стойте, — сказал я, замирая.

Валькаль мгновенно ушёл в тень. Лодлек натянул лук.

— Что там?

— Не знаю. Но... знакомое.

Я всматривался в скалы. Ничего особенного — камень, снег, редкие деревья. Но внутри шевельнулось то самое чувство, которое не обманывало пятьдесят лет.

— Туда, — я указал на проход между скал.

— Зачем? — спросил Лодлек. — Там не наши ресурсы.

— Не знаю. Но надо.

Валькаль вышел из тени.

— Я с тобой.

— И я, — вздохнул Лодлек. — Без меня вы пропадёте.

Мы двинулись в проход. Тропа вилась меж скал, то поднимаясь, то ныряя вниз. Чем дальше мы шли, тем сильнее становилось это чувство. Будто я уже был здесь. Будто кто-то звал.

— Ньосретчик, — тихо сказал Валькаль. — Следы.

Я посмотрел под ноги. На снегу — отпечатки. Крупные, тяжёлые, свежие.

— Великан, — определил Лодлек. — И не один.

Мы пошли дальше. Тропа вывела нас на открытое пространство — ровную площадку меж скал, заваленную камнями и костями. Здесь что-то случилось. Давно. Но следы были свежими. И тогда я понял.

— Я здесь был, — сказал я.

— Когда?

— Давно. Очень давно. В другой жизни.

Валькаль и Лодлек переглянулись.

— И что тут было?

— Не помню. Но...

Воздух изменился. Ветер стих. Тишина стала тяжёлой, давящей. А потом из-за скал вышли они.

Первым — великан. Огромный, с дубиной, глаза белые, без зрачков. Безумный. За ним — двое лучников. Ледяные драугры с луками наготове. А сбоку, из-за валуна, поднялся громила. Секира в руках, взгляд пустой.

— Вот же... — выдохнул Лодлек.

— В круг, — скомандовал я. — Быстро.

Мы встали спинами. Великан занёс дубину. Громила шагнул вперёд. Лучники натянули тетивы.

— Держим строй, — сказал я. — И не дёргаемся.

Тишина длилась ещё секунду. А потом они бросились.

— Назад! — крикнул я, уходя перекатом от дубины великана.

Медведь рванул в сторону, унося мои припасы, но сам я остался на ногах — клинки уже горели фиолетовым. Валькаль исчез, появился за спиной лучника, рубанул. Тот рассыпался, но второй уже целился в Лодлека.

— Метку! — заорал я.

Лодлек взмахнул рукой — зелёная точка вспыхнула на груди громилы с секирой. В ту же секунду Валькаль ударил его в спину. Клинок вошёл глубоко, но громила даже не покачнулся — развернулся и замахнулся секирой.

Валькаль исчез за мгновение до удара. Великан снова занёс дубину. Я рванул вперёд, уходя под удар, и рубанул по ноге. Фиолетовые искры брызнули в стороны — Потрошитель сработал. Великан замер, выпучив глаза, забыв, как держать оружие.

— Лодлек, добей!

Ледяная стрела вошла ему в горло. Великан рухнул. Остался громила и один лучник.

— Валькаль, прикрой!

Он уже был там. Копии — двое — выскочили из тени, побежали на громилу. Тот рубанул по одному — один рассыпался, но второй ткнул его клинком в бок. Лучник выстрелил — стрела прошла сквозь копию.

Я метнул колючки под ноги громиле. Шипы взметнулись из земли, пробивая ледяную броню. Он заревел, рухнул на колено.

— Метка! — крикнул Лодлек.

Зелёная точка вспыхнула на голове громилы. Валькаль возник перед ним, рубанул по шее. Голова покатилась по снегу. Лучник побежал.

— Не уйдёт, — сказал Лодлек.

Стрела догнала его в трёх шагах от скал. Мы стояли, тяжело дыша. Медведь подошёл ко мне, ткнулся мордой. Волк Валькаля обнюхивал труп великана. Конь Лодлека дрожал, но держался.

— Живы? — спросил я.

— Вроде, — ответил Лодлек, потирая плечо. — Зацепило, но не сильно.

Валькаль молча вытер клинок.

— Дальше? — спросил он.

Я смотрел в проход меж скал. Там, за поворотом, что-то было. То самое, что позвало меня.

— Дальше, — сказал я.

\/

Тропа вывела нас к подножию ледяной скалы. Здесь было тихо. Слишком тихо. Даже ветер не дул. Только холод — такой, что пробирал до костей, несмотря на огненный эль в флягах.

— Смотрите, — Лодлек указал вперёд.

Гробница. Огромная, врезанная в скалу, с колоннами изо льда и чёрного камня. Вход — тёмный проём, из которого тянуло чем-то древним и страшным. А вокруг... Вокруг были горы. Горы тел.

Люди, драугры, великаны. Они лежали вперемешку, застывшие, окаменевшие от холода. Кто-то сжимал оружие, кто-то тянул руки к выходу, кто-то так и замер в последнем ударе.

— Сколько их тут? — выдохнул Лодлек.

— Сотни, — ответил Валькаль.

Я смотрел на это поле смерти и чувствовал, как внутри поднимается то самое знакомое чувство. Я знал это место.

— Ньосретчик? — позвал Лодлек. — Ты чего?

— Я здесь был, — сказал я.

— Когда?

— Не помню. Но был.

Валькаль подошёл ближе.

— Вход открыт.

Я посмотрел на тёмный проём. Там, в глубине, что-то ждало. Монстры, ловушки, ответы.

— Идём, — сказал я.

— Прямо сейчас? — Лодлек сглотнул.

— Прямо сейчас.

Мы оставили зверей у входа — они не хотели идти дальше. Медведь зарычал, но остался. Волк лёг, положив морду на лапы. Конь дрожал, но не убегал.

— Вернёмся, — сказал я им. — Ждите.

Мы шагнули внутрь. Тьма сомкнулась за спиной. Впереди были только холод, тишина и шорох чего-то живого в глубине.

Не просто темно — темно так, что свет факелов ел лишь маленький круг в два шага, а дальше начиналось ничто. Стены терялись во мраке, пол уходил куда-то вниз, потолка не было видно совсем.

— Держимся вместе, — сказал я.

Мы двинулись вглубь. Коридор вился меж ледяных колонн, нырял вниз, расширялся, сужался. Где-то скрежетал лёд. Где-то — совсем рядом — кто-то дышал.

— Здесь есть живые, — тихо сказал Валькаль.

— Не живые, — поправил Лодлек. — Дышащие.

— Какая разница?

— Никакой.

Мы вышли в первый зал. Здесь тел было ещё больше. Они лежали так, будто кто-то специально складывал их друг на друга. Люди, великаны, драугры — все вперемешку, все застывшие, окаменевшие, мёртвые.

— Что тут произошло? — прошептал Лодлек.

— Битва, — ответил Валькаль. — Большая. Давно.

Я смотрел на лица. Мёртвые, застывшие, но не злые. Уставшие. Будто они просто легли отдохнуть и не встали.

— Идём дальше.

Второй зал был хуже. Здесь пахло смертью так сильно, что даже мы, бессмертные, привыкшие ко всему, зажимали носы. Лодлек выпил глоток огненного эля, закашлялся.

— Как они могут вонять, если замёрзли?

— Не знаю. И знать не хочу.

В центре зала возвышался алтарь. Ледяной, чёрный, с рунами, которых я никогда не видел. Вокруг — тела. Много тел. Они лежали кругом, будто защищали алтарь до последнего.

— Осторожно, — сказал Валькаль. — Здесь магия.

— Чувствую.

Мы обошли алтарь стороной. Не время. Не место.

Третий зал оказался последним. Здесь был туман. Густой, белый, стелющийся по полу. В нём что-то двигалось. Много чего.

— Приготовились, — сказал я.

Они вышли из тумана без звука. Ледяные драугры — десятки. Великаны — трое. И между ними — тени. Быстрые, почти невидимые, с клинками в руках.

— В круг! — крикнул я.

Бой начался. Лодлек стрелял без остановки — ледяные стрелы, стрелы Локи, просто стрелы. Валькаль исчезал и появлялся, оставляя за собой кучки пепла. Я бил клинками, ставил колючки, уходил от ударов. Мы дрались долго. Очень долго.

Когда последний драугр рассыпался, я упал на колено. Лодлек сидел на камне, зажимая рану. Валькаль стоял, опираясь на клинок.

— Живы? — спросил я.

— Кажется, — ответил Лодлек.

— Здесь... — Валькаль указал вперёд.

Я поднялся и подошёл к одному из тел. Оно лежало на возвышении — одно среди десятков. Не такое, как другие. В доспехах, каких давно уже не носят. С мечом в руках — мечом, который показался мне смутно знакомым.

— Ньосретчик? — позвал Лодлек. — Ты чего?

Я не ответил. Протянул руку и коснулся его лица. Холодное. Мёртвое. Давно.

• Я стоял на льду.

Вокруг выла метель. Не та, что в Йотунхейме — другая, злее, старее. Ветер сбивал с ног, снег слепил глаза, холод пробирал до самых костей. Рядом были люди. Они падали один за другим.

— Держать строй! — крикнул кто-то, но голос сорвался.

Великаны вышли из тумана. Огромные, ледяные, с глазами без зрачков. Они не кричали — просто убивали. Я смотрел, как мой побратим падает, пригвождённый ледяным копьём к скале. Как другие рассыпаются багровыми пятнами на белом снегу.

Я шёл первым. Я всегда шёл первым. А теперь сидел, привалясь к ледяной глыбе, и смотрел, как чернеют пальцы.

— Брошены... — сорвалось с губ вместе с последним облаком пара.

Я умирал. По-настоящему. Не как бессмертный — как человек. Холод забирался под кольчугу, сжимал сердце, гасил последнюю искру. Боги молчали. Один отвернулся. Тор не ударил молотом.

Я закрыл глаза. И в этот момент что-то изменилось. Не сияние Вальгаллы. Не тепло. Холодное, тошнотворно-голубое свечение. Оно не грело. Оно тянуло за собой. Хель не ждала, когда мы придём к ней — она сама пришла за нами.

• Я умер...

Я открыл глаза. Лодлек тряс меня за плечо. Валькаль стоял рядом с клинком наготове.

— Ньосретчик! Ты чего?!

— Я... — я посмотрел на свои руки. Живые. Тёплые. Бессмертные.

— Что случилось? — спросил Лодлек.

Я повернулся к телу. Оно лежало всё там же — мёртвое, холодное, вечное. Моё лицо. Мои доспехи. Мой меч.

— Это я, — сказал я тихо.

— Что? — не понял Лодлек.

— Это я. Тот, кем я был до того, как стал этим.

Валькаль подошёл ближе, всмотрелся в лицо мёртвого.

— Похож, — сказал он. — Очень похож.

Я протянул руку и взял то, что лежало на груди. Маленький амулет. Медный, старый, с выцветшей руной. Он был тёплым — единственное тёплое в этом ледяном аду. Пальцы помнили его вес. Ладонь помнила форму.

— Я носил это, — сказал я. — Когда был человеком.

— Откуда знаешь? — спросил Лодлек.

— Знаю.

Я спрятал амулет за пазуху. Там, где когда-то билось сердце, теперь было пусто. Но стало теплее.

— Идём, — сказал я. — Здесь больше ничего нет.

— А тело? — спросил Валькаль.

Я посмотрел на него в последний раз.

— Пусть лежит. Оно заслужило покой.

Мы пошли к выходу. За спиной остались сотни мёртвых. И один — самый главный.

«Глава 9» Три пути и тонкая грань

Утро в нашем лагере выдалось тихим. Слишком тихим. Я сидел у костра, грел руки над огнём — привычка, от которой не избавиться даже за сотню лет. Валькаль точил клинок за дальним камнем, сидел в своей обычной тени. Лодлек возился своего дома дольше обычного. Я заметил это не сразу...

— Давно решил? — спросил я, не оборачиваясь.

Лодлек замер. Потом усмехнулся — той самой улыбкой, которая никогда не предвещала ничего плохого.

— А ты всегда всё замечаешь, да?

— Не всегда. Но тут несложно.

Он бросил скатывать мешок, подошёл к костру, сел напротив. Валькаль даже головы не поднял, но я знал — он слушает.

— Давно, — сказал Лодлек. — Ещё когда в Йотунхейм шли, думал. А теперь понял — пора.

— Куда?

— В земли эльфов. Говорят, там можно стать сильнее. Настоящие лучники, настоящая магия. Не то что наши игрушки.

— Твои стрелы неплохо били.

— Били, — согласился он. — Но мало. Я хочу больше.

Я кивнул. Возражать было нечего.

— Надолго?

— Не знаю. Может, навсегда.

Мы помолчали. Где-то за скалами было тихо — ни ветра, ни зверей. Тролль не ревел уже третью ночь. То ли впал в спячку, то ли просто устал гонять бессмертных по лесу.

— Тролль молчит, — сказал Лодлек, будто прочитав мои мысли. — Хороший знак.

— Для кого как.

Он хмыкнул, подбросил ветку в костёр.

— Я пойду на рассвете. Не хочу прощаться долго.

Валькаль наконец поднял голову.

— Дойдёшь?

— Дойду. Я не один год по лесам хожу.

— Другое спросил, — Валькаль смотрел на него в упор. — Дойдёшь до эльфов?

Лодлек помолчал.

— Дойду, — сказал твёрже. — Или не дойду. Но попробовать надо.

Валькаль кивнул и снова уткнулся в клинок. Мы сидели у костра дотемна. Почти не говорили. Лодлек пару раз травил свои старые байки, но как-то без обычного задора. Валькаль молчал. Я смотрел на огонь. Когда звёзды зажглись, Лодлек поднялся.

— Я посплю немного. На рассвете уйду, будить не надо.

— Не будем, — ответил я.

Он ушёл в дом. Валькаль проводил его взглядом.

— Жалко, — сказал он тихо.

— Да, — согласился я.

— Но правильно.

— Наверное.

Мы ещё долго сидели у костра. Каждый думал о своём.

\/

Утро пришло серое, морозное. Лодлек стоял у края лагеря, полностью собранный. Лук за спиной, мешок с припасами, на поясе — пара ножей.

— Ну, я пошёл, — сказал он.

Я подошёл. Валькаль остался у костра — не любил прощания.

— Дойдёшь — передавай привет эльфам, — сказал я.

Он усмехнулся, протянул руку. Я пожал.

— Спасибо за всё, Ньосретчик. Ты... ты научил меня ждать. Это я сам не умел.

Он развернулся, шагнул в сторону леса. Потом остановился, обернулся.

— Валькалю скажи... ну, он сам знает.

— Скажу.

Лодлек махнул рукой и пошёл. Быстро, не оглядываясь.

Я смотрел, как его фигура тает в утреннем тумане. А потом синяя вспышка. Короткая, почти незаметная. Где-то там, на границе восприятия, лопнула нить, связывавшая наши земли. Всё. Теперь он сам по себе. Я вернулся к костру. Валькаль сидел, глядя на огонь.

— Ушёл.

Валькаль кивнул.

— Правильно.

Я сел рядом.

\/

Мы вернулись в Новый Хейм через три дня. Без Лодлека путь казался длиннее. Валькаль молчал ещё больше обычного, и я не пытался разговорить его. Иногда тишина — лучший разговор. Лагерь встретил нас привычным гулом. Кто-то рубил дрова, кто-то спорил у кузницы. Бессмертные, обычные люди — всё шло своим чередом. Я уже хотел направиться к старцу, когда меня окликнули.

— Ньосретчик! Постой!

Из толпы вышел один из молодых — Хальв, кажется. Он держал в руках что-то свёрнутое, перевязанное кожей.

— Тебе ворон принёс.

Я взял. Вес знакомый — не свиток, не записка. Кожа, плотная бумага, восковая печать.

— От кого?

— Не знаю. Ворон сел на тотем и улетел. Мы не тронули, поняли, что к тебе.

Я сломал печать, развернул лист. Почерк Порда. Узнал бы из тысячи.

«Ньосретчик.

Если ты это читаешь — значит, ворон долетел. Не спрашивай, где я его нашёл. История длинная, и не вся она хорошая.

Я на дальних островах. За морем, за туманом, за тем, что мы считали краем мира. Здесь время течёт иначе — я ушёл месяц назад, а прошло, говорят, уже три. Всё путается.

Но не это главное. Я нашёл то, что искал. Или оно нашло меня. Не важно.

Важно другое: если я умру здесь, я вернусь к своему тотему. Знаю, ты скажешь — и что такого? Мы все так делаем.

Но здесь — по-другому. Если я уйду, те, кто остался на острове, не смогут выбраться. Их закроет туман, время, что-то ещё. Не знаю точно. Знаю только, что я не могу уйти. Пока они не уйдут первыми.

Я пишу это, потому что хочу, чтобы кто-то знал. Не жди меня. Не ищи. Если я выживу — вернусь. Если нет... ну, значит, нет.

Порд».

Я перечитал дважды. Потом свернул письмо, сунул за пазуху, к амулету. Валькаль смотрел на меня, не спрашивая.

— От Порда, — сказал я. — Он на дальних островах.

Валькаль кивнул.

— Вернётся?

Я подумал.

— Не знаю.

— И не будем ждать?

— Нет. Сказал, чтобы не ждали.

Валькаль посмотрел на меня. Потом на небо.

— Тогда идём дальше, — сказал он.

\/

Мы вышли из Нового Хейма к полудню. Орехалк не ждал. Разломы Хельхейма — там, где грань между мирами истончилась — звали нас дальше, туда, где даже бессмертные ходили редко. Я шёл и чувствовал тяжесть амулета на груди. Рядом с ним лежало письмо Порда. Мы с Валькалем шли молча. Разговор впереди был. Но не сейчас.

Мы вышли к Разломам на пятый день. Земля здесь была больной. Не просто мёрзлой — словно под ней кто-то умер и не мог уйти. Трещины уходили вглубь, края их оплыли, как старая рана, и изнутри тянуло голубовато-зелёным светом. Холодным. Неживым.

— Здесь, — сказал Валькаль, останавливаясь.

Я огляделся. Разломов было несколько — они тянулись вдоль скал, пересекались, расходились, создавая причудливый узор на мёрзлой земле. Свет из них струился слабо, но ровно, будто там, в глубине, горел один огромный костёр. Только костёр этот был мёртвым.

— Мир мёртвых начинает вторгаться, — тихо сказал я.

— Пока что вторгается, — поправил Валькаль.

Мы пошли вдоль разломов, высматривая залежи. Орехалк, говорили, лежит на поверхности — там, где трещины расходятся шире всего. Первый камень мы нашли у края глубокой расселины. Он лежал открыто, вросший в землю наполовину. Тёмно-зелёная оболочка, неровная, шершавая, а внутри — мягкий, светло-зелёный свет. Живой. Настоящий.

— Красивый, — сказал Валькаль.

— Хорошо бы, он ещё был прочным.

Я вытащил кирку. Размахнулся, ударил. Кирка отскочила, будто я бил по камню деревяшкой.

— Ничего себе, — выдохнул Валькаль.

Я провёл пальцем по месту удара. Ни царапины.

— Дай я.

Валькаль взял кирку. Ударил сильнее — с разворота. Кирка взвизгнула, но камень даже не дрогнул.

— Чёрт, — сказал он.

Я сел на корточки, рассматривая руду. Свет из разлома падал на неё, и в этом свете оболочка казалась почти прозрачной.

— Смотри, — я указал на край, где она тоньше. — Здесь бьём.

Валькаль примерился. Ударил — и кусок оболочки откололся, обнажив сердцевину.

— Работает, — сказал он.

Я подобрал осколок. Тяжёлый, холодный, но сердцевина внутри всё ещё светилась мягким зелёным светом.

— Что это вообще? — я повертел осколок в руках.

Валькаль пожал плечами.

— Говорят, когда грань истончается, земля пытается затянуть рану. Руда — как рубец. Живое, которое сопротивляется мёртвому.

— Откуда знаешь?

— Слышал. От тех, кто ходил сюда до нас.

Я посмотрел на разлом. Свет из него струился ровно, спокойно. Никто оттуда не лез. Ничего не пыталось выбраться. Просто свет. Просто холод.

— И охрана, — сказал я. — Зачем она?

Валькаль усмехнулся.

— Чтобы не брали.

— Кто?

— Те, кому этот рубец нужен.

Мы переглянулись.

— И они здесь?

Валькаль кивнул на север, где разломы сходились в один широкий провал.

— Там.

Мы двинулись к большой залежи. Руда здесь лежала россыпью — куски разного размера, от детской ладони до камня в половину человеческого роста. Тёмно-зелёные оболочки, внутри — живой свет. А вокруг — тишина. Такая, которая бывает только перед тем, как кто-то выйдет из тени. Валькаль первым заметил движение.

— Стоять, — сказал он тихо.

Я замер. Они вышли из-за камней бесшумно.

Великан. Огромный, с голубоватой кожей, сжимающий дубину. Маг — в рваном плаще, из-под которого виднелся тот же холодный свет. Лучник — с луком, уже натянутым, и стрелой, готовой сорваться. Они не нападали. Просто стояли между нами и рудой.

— Не хотят, чтобы мы брали, — сказал Валькаль.

— Вижу.

— Возвращаемся?

Я посмотрел на мешок за спиной. В нём было уже достаточно. Хватило бы на броню. На новую, крепкую.

— Возвращаемся, — сказал я.

Валькаль кивнул. Мы начали отступать медленно, не поворачиваясь спиной. Трое стояли неподвижно, глядя пустыми глазами. Не преследовали. Не нападали. Только смотрели. Когда мы отошли на безопасное расстояние, Валькаль выдохнул.

— Почему не напали?

— Не знаю, — ответил я. — Может, ждали, что мы сами полезем.

— А мы не полезли.

Я ещё раз оглянулся. Трое сторожей всё ещё стояли у залежи. В голубовато-зелёном свете разломов они казались частью этого места. Мёртвого, холодного, чужого.

Мы уже повернулись к выходу, когда свет изменился. Голубовато-зелёное свечение разломов полыхнуло ярче, на миг ослепив. А когда пелена спала, сторожа стояли уже не на месте — они надвигались.

Великан шагнул вперёд первым. Дубина описала дугу, и я успел заметить, что на ней, в трещинах, застыли капли льда — не белого, голубого, плотного, как закалённая сталь.

— В круг! — крикнул я.

Мы встали спинами. Мешок с рудой я сбросил на землю — тяжесть только мешала.

— Порядок? — спросил Валькаль.

— Маг опаснее всех. Три сгустка за раз — не увернуться.

— Я займусь.

— Нет. Лучник первым. Его завеса оглушает, если подойти. Я сниму.

Валькаль кивнул. Маг поднял руки. В воздухе замерцали три синих шара — они росли, пульсировали, готовясь сорваться.

— Сейчас! — крикнул я.

Мы рванули в разные стороны. Сгустки пронеслись мимо, ударили в камни, взорвались голубым льдом.

Я выбросил вперёд посох. Целительский купол накрыл нас — не для лечения, для защиты. Свет смягчил следующий залп, приняв часть энергии на себя.

— Лодлек бы сейчас пригодился, — прохрипел Валькаль, уходя в тень.

— Справлялись и без него.

Лучник натянул тетиву. Вокруг него начала сгущаться дымка — завеса, готовая оглушить любого, кто подойдёт на расстояние удара.

— Не подходи! — крикнул я.

Валькаль и так понял. Он исчез, возник за спиной великана, рубанул по ноге. Тот даже не покачнулся — развернулся, занёс дубину.

Маг снова поднял руки. Три сгустка — быстрее, чем в первый раз. Я прыгнул за валун. Лёд взорвался за спиной, окатил холодом.

— Ньосретчик! — крикнул Валькаль. — Купол!

Я выскочил из-за камня, ударил посохом. Свет накрыл нас, но магические шары уже летели. Один попал в край купола, разорвал его, второй ударил в землю рядом со мной. Меня отбросило, посох вылетел из рук.

— Держись! — Валькаль появился рядом, подхватил меня.

— Лучник! — прохрипел я. — Сними лучника!

Он понял. Шаг сквозь тень — и Валькаль оказался за спиной лучника. Тот даже не успел развернуться — удар, и лучник рассыпался голубоватым пеплом. Завеса исчезла.

— Теперь маг, — сказал я, поднимаясь.

Но маг уже готовил новый залп. Три сгустка замерцали в воздухе, ярче, быстрее, злее.

— Прикрой меня, — сказал Валькаль.

— Чем?

— Тем, что умеешь.

Он исчез. А я поднял посох, сосредоточился и ударил куполом не на нас — на мага. Свет накрыл его, ослепил, сбил прицел. Сгустки ушли в сторону, взорвали скалу. Этого хватило. Валькаль возник за спиной мага. Удар — и маг рассыпался следом за лучником.

Остался великан. Он стоял посреди поля боя, сжимая дубину, и смотрел на нас пустыми глазами. Голубоватая кожа, голубой лёд на оружии, голубой свет из разломов — он был частью этого места.

— Как его? — спросил Валькаль.

— Как великанов в Йотунхейме, — ответил я. — Только лёд плотнее.

— Уходим?

— Не уйдём. Он не отпустит.

Великан шагнул вперёд. Дубина ударила о землю, и волна голубых шипов пошла прямо на нас.

— Ложись!

Я толкнул Валькаля в сторону, сам упал. Шипы пронеслись над головой, взрывая камни.

— У него один удар, — сказал Валькаль, поднимаясь. — Потом долго восстанавливается.

— Откуда знаешь?

— Видел в Йотунхейме.

— Тогда бей, пока не восстановился!

Валькаль исчез. Появился за спиной великана, рубанул по ногам. Тот рухнул на колено, замахнулся дубиной, но Валькаль уже ушёл в тень.

— Его броня крепкая! — крикнул он, возникнув рядом. — Обычным клинком не взять!

— Тогда руду!

— Что?

— Руда! Она острая!

Я подхватил с земли кусок орехалка — тёмно-зелёный, с живой сердцевиной. Тяжёлый, острый по краям. Валькаль понял. Схватил второй кусок. Великан поднимался, занося дубину.

— Сейчас! — крикнул я.

Мы ударили одновременно. Я — в шею, Валькаль — в грудь. Руда вошла в голубоватую плоть, как нож в масло.

Великан замер. Глаза его — пустые, белые — на миг вспыхнули, и погасли.

Он рухнул, рассыпаясь голубоватым пеплом. Тишина.

Я сел на землю, тяжело дыша. Посох валялся в трёх шагах. Мешок с рудой — цел. Валькаль стоял рядом, опираясь на клинок.

— Жив? — спросил я.

— Вроде, — ответил он. — Ты как?

— Цел. Руда цела.

— Тогда идём.

Я поднялся, подобрал посох, закинул мешок за спину. Оглянулся на место боя — голубоватый пепел уже смешивался с землёй, свет из разломов снова стал ровным, спокойным.

— Могли бы просто уйти, — сказал Валькаль.

— Могли, — согласился я. — Но тогда они бы запомнили, что мы испугались.

— А теперь запомнили, что мы сильнее.

— Теперь запомнят.

Мы пошли к выходу. Лагерь встретил нас тишиной.

\/

Костёр прогорел почти дотла, угли ещё светились, но тепла почти не давали.

— Дров нет? — спросил Валькаль.

— Есть. За домом.

Он принёс охапку сушняка, бросил в угли. Пламя лизнуло сухие ветки, ожило. Мы сели у костра.

— Долго ещё тут будем? — спросил Валькаль.

— Завтра в Новый Хейм. Сдадим руду старцу.

— А потом?

— Потом... — я помолчал. — Не знаю.

Он кивнул.

Валькаль ушёл в свой дом через час. Сказал, что соберёт вещи. Я остался у костра.

\/

Утром он стоял у тотема. Мешок за спиной, клинок на поясе. Волк ждал рядом.

— Уходишь? — спросил я.

— Ухожу.

— Куда?

— На юг. Туда, где тепло.

Я подошёл. Мы смотрели друг на друга.

— Давно решил?

— Давно.

— Не передумаешь?

— Нет.

Он протянул руку. Я пожал.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За всё. За то, что не бросил. За то, что был рядом. За то, что научил.

— Научил чему?

— Ждать.

Я усмехнулся.

— Лодлека подслушал?

— Почти...

Он сел на волка, тронул поводья.

— Бывай, Ньосретчик.

— Бывай.

Синяя вспышка. Короткая. Он ушёл на юг, не оглядываясь. Я остался у костра. Мешок с рудой лежал у дома. Я занёс его внутрь, вышел, сел на ступени. Костер догорал. Достал письмо Порда, перечитал последние строки. И убрал письмо. Взял кусок орехалка. Тёмно-зелёный, со светом внутри.

— Сделаем броню, — сказал я. — Хорошую. Крепкую.

Никто не ответил. Я отпил огненного эля. Гадость редкостная.

\/

В Новом Хейме говорили о странном. Я пришёл сдавать руду, когда услышал впервые. Двое бессмертных сидели у костра, переговаривались вполголоса. Я не вслушивался, но слова сами цеплялись за уши.

— …высоко, говорят. Так высоко, что не разобрать.

— А огонь?

— Огонь видели. Тёмный, тяжелый. Лес сжег — и всё. Драугров тех больше нет.

— А наши?

— Наши ушли. Кто успел.

Я прошёл мимо, не останавливаясь. Старец принял руду, кивнул.

— Хорошая. Крепкая броня выйдет.

— Я слышал, на западе что-то было.

— Было, — он не стал отнекиваться. — Лес горел. Говорят, нежить там зачистили.

— Кто?

— Не знаю. Сверху пришло.

Я ждал подробностей, но старец только покачал головой.

— Мало кто видел. А кто видел — не понял.

Он ушёл в кузницу.

К вечеру в Хейм пришли двое — грязные, усталые, с запахом гари. Они сели у дальнего костра, и я подошёл послушать.

— …оно как ударит, а он пропал. Совсем.

— Не вернулся?

— Не знаю. Мы не ждали.

— А что делать?

— А что делать? Бежать. Бежать и не оглядываться.

— А если снова придёт?

— Тогда снова бежать.

Они замолчали. Я отошёл. Медведь ждал меня у ворот. Я сел на него, и мы пошли домой. В лесу было тихо. Даже ветер не шевелил ветки. Мы ехали молча. За спиной оставался Хейм, впереди — мой дом, моя земля, мой костёр.

— Говорят, огонь тёмный, — сказал я. — И приходит сверху.

Медведь не ответил.

— Надо броню ковать. Крепкую.

Он ускорил шаг. Дома я развёл костёр, достал флягу с элем. Отпил. Посмотрел на небо. Тихо. Пусто. Ничего.

— Может, и не было ничего, — сказал я. — Может, придумали.

Медведь лёг у огня, положил голову на лапы. Не поверил. Я тоже не поверил. Но огонь был далеко. А я — здесь. И пока здесь — надо жить. Ковать броню. Ждать письма. Смотреть на звёзды. Я допил эль, бросил в костёр последнюю ветку.

— Завтра, — сказал я. — Завтра начнём.

Медведь вздохнул. Мы сидели у огня, и ночь была тихой.

«Глава 10» Тот, кто не умирает

Броня легла на плечи тяжело, но правильно. Кузнец отошёл на шаг, оглядел меня со всех сторон. Орехалк в пластинах отсвечивал зелёным, метеоритная сталь на нагруднике ловила свет, переливаясь тёмным серебром.

— Сидит, — сказал он довольно. — В такой и под удар великана можно встать.

— Проверим, — ответил я.

Он хмыкнул и протянул клинки. Два. Не такие, как Потрошители — проще, крепче, без лишней магии. Орехалковая сердцевина, стальные обкладки. Убивать.

— Руду не жалел, — сказал кузнец. — Добрая вышла.

Я взял клинки, взвесил в руках. Хорошо.

— Забирай. Платить чем будешь?

— Долг запиши. Как разбогатею — отдам.

Кузнец усмехнулся, махнул рукой.

— Иди уже. Сто лет тебя знаю — не обманешь.

Я вышел из кузницы. Солнце стояло высоко, снег блестел, в воздухе пахло весной. Почти. Медведь ждал у ворот со стороны кузницы, лениво перебирал лапами, поглядывая на проходящих бессмертных.

— На тебя броню ковать будем, — сказал я ему.

Он фыркнул.

— Серьёзно. Метеоритный сплав. Никакой драугр не прокусит.

Медведь зевнул. Я погладил его по загривку.

— Сначала стены укреплю. Потом на рыбалку сходим. А там видно будет.

Он прищурился. Я понял это как «давай уже, чего стоишь».

Я направился к главному выходу из Хейма, что смотрел на север. Нужно было пройти через всё посередине, мимо внутренней площади, мимо старых складов, мимо тотема, что стоял в центре. У внутренней площади взгляд зацепился за странное.

Виверна сидела на камне, сложив крылья, и смотрела на проходящих бессмертных с ленивым любопытством. Никто к ней не подходил, она ни на кого не нападала.

Чуть дальше, у стены одного из складов, стоял скелет медведя в обрывках брони. Кости светились голубоватым — нежить, чистой воды. Но он не рычал, не нападал, просто стоял и смотрел в одну точку. Мимо прошёл бессмертный, даже не обернулся. Скелет даже головы не повернул.

А в тени тотема, свернувшись калачиком, спала огромная лиса. Хвост её закрывал полдороги. Бессмертные обходили её стороной, но без страха. Лиса даже ухом не вела.

Медведь зарычал — тихо, вопросительно.

— Не знаю, — ответил я. — Нежить их не трогает. Значит, либо они часть её, либо она их боится.

Медведь остановился, посмотрел на меня. Я понял — он тоже не знает. Мы пошли дальше к выходу. У главных ворот сидел на камне Валькаль. Мешок с добром открыт, на земле разложены ножи, фляги, пара старых амулетов. Волка рядом не было.

— Торгуешь? — спросил я, подходя.

— Торгую, — он поднял голову. — Жить-то надо.

— Как волк?

— Ушёл. Ему на юге не понравилось.

Он усмехнулся, протянул мне флягу. Я отпил.

— Слышал новости? — спросил он.

— Какие?

— Драконов видели на севере. Ещё говорят, печать ворона сломали. Что-то вышло оттуда.

— Посланник Хель?

— Говорят. Он уже несколько отрядов положил. Бессмертные гибнут, возрождаются, снова идут — и снова гибнут.

Я отдал флягу.

— И что делать?

— Объединяться, — Валькаль пожал плечами. — Как в старые времена.

Мы с Валькалем вернулись к тотему, где уже стояли трое. Один сидел на бревне, насвистывая какую-то весёлую мелодию. Увидел нас, спрыгнул, протянул руку.

— Тимм-Р. А ты, видать, тот самый Ньосретчик?

— Тот самый.

— А я думал, ты выше, — он усмехнулся, но руку не убрал. Я пожал.

Второй поднялся из-за камня, где что-то быстро записывал на бересте. Глянул внимательно, кивнул, снова уткнулся в записи.

— Эвл, — представил его Тимм-Р. — Всё запоминает. Говорит, в бою лишней не будет.

— Не будет, — согласился я.

Третий стоял у тотема. Крупный, в тяжёлой броне, с большим щитом за спиной. Движения медленные, уверенные. Он повернулся, глянул на меня, на Валькаля.

— Даг, — сказал коротко. — Лидер.

— Ньосретчик.

— Знаю. Пришёл вступать?

— Пришёл.

— Хорошо.

Он кивнул и указал на тотем. Я подошёл, положил руку на камень. Синий свет вспыхнул ровнее, теплее. Синяя вспышка, новая нить.

— Добро пожаловать в семью, — сказал Даг.

Тимм-Р хлопнул меня по плечу. Эвл поднял голову от записей, улыбнулся.

— Давно пора, — сказал Тимм-Р. — А то мы уже думали, придётся самим Посланника валить.

— Не придётся, — ответил я. — Вместе пойдём.

Старец вышел из кузницы, вытирая руки. Оглядел нас, кивнул.

— Собрались? Хорошо.

— Не все ещё, — ответил Даг. — Где остальные?

— В Хейме уже две семьи готовятся. Ещё три с юга подходят. Кто верхом, кто пешком. К закату будет человек двадцать. Может, больше.

— Двадцать? — переспросил Даг. — А Посланник, говорят, отряды по десять человек кладёт.

— Кладёт, — старец не стал спорить. — Потому и зовём всех. Одной семьёй его не взять.

Тимм-Р присвистнул.

— И что, он правда такой сильный?

— Правда, — ответил Валькаль. — Я видел тех, кто вернулся. Они не помнили, что с ними было. Просто... пустые. Будто их души заморозили вместе с телами.

— Они вернулись, — заметил Эвл, не поднимая головы.

— Вернулись, — согласился Валькаль. — Но не все. Некоторые вообще не пришли к тотемам. Ни через день, ни через месяц.

Тимм-Р перестал улыбаться.

— То есть он может убить по-настоящему?

— Может, — сказал старец. — Или не убить, а запереть там, откуда не выбраться. Никто не знает. Те, кто встречался с ним, не рассказывают.

— Потому что не помнят, — напомнил Валькаль.

— Или потому что не хотят помнить.

Даг поправил щит за спиной.

— Сколько их уже полегло?

— Три отряда, — ответил старец. — Тридцать человек. Может, больше. Счёт потеряли.

— И никто не вернулся?

— Вернулись. Но не все.

Повисла тишина.

Я смотрел на тотем. Синий свет горел ровно, спокойно. Будто ничего не случилось. Будто на западе не стоял тот, кто выкашивал отряды бессмертных, как жнец — пшеницу.

— Когда выступаем? — спросил Даг.

— Завтра на рассвете, — ответил я. — Вместе со всеми.

— А если к закату подойдут не все?

— Подойдут, — сказал старец. — Я их знаю. Они не пропустят такой бой.

Эвл поднял голову, посмотрел на старца.

— Ты сам-то пойдёшь?

— Нет, — старец покачал головой. — Я стар. Моя война давно кончилась. Но котёл я разожгу. И броню вам сделаю. Всё, что смогу.

Даг кивнул.

— Этого достаточно.

Мы сидели у тотема до вечера. Подходили бессмертные — поодиночке, семьями, с волками, с медведями, с конями. Кто-то шутил, кто-то молчал, кто-то проверял оружие, перекидываясь короткими фразами. К закату их собралось больше двадцати. Я сидел на бревне, медведь у моих ног. Валькаль куда-то ушёл, вернулся с новой флягой.

— Для храбрости, — сказал он, протягивая мне.

— Я и так храбрый.

— Для тепла.

Я отпил. Эль был крепкий, жгучий.

— Ты с нами? — спросил я.

— А то как же, — он сел рядом. — Торговля подождёт.

Мы молчали, глядя на запад. Там, за лесом, за горами, за туманом, стоял кто-то, кого мы должны были остановить. Или погибнуть. Но бессмертные умеют умирать и возвращаться. Если повезёт.

\/

Утро пришло серое, холодное, с низкими тучами, которые обещали снег. На площади перед тотемом уже стояли люди. Много. Я нашёл Дага у костра. Он сидел на камне, проверял крепления щита. Рядом возились Эвл и Тимм-Р — первый записывал что-то в бересту, второй точил клинок, насвистывая.

— Нас мало, — кивнул Даг.

— Много, — возразил Тимм-Р. — Если каждый из нас возьмёт по пять драугров, то...

— Это не драугры, — перебил Эвл, не поднимая головы. — Это Посланник. Он один положил три отряда.

— Позитивнее надо, — Тимм-Р отложил клинок. — А то мы ещё не вышли, а уже проиграли.

— Не проиграли, — сказал Даг. — Пока мы здесь — не проиграли.

Он поднялся, оглядел площадь. Бессмертные разбились на группы — семьи держались вместе, но все поглядывали на запад. Ждали.

— Кто поведёт? — спросил я.

— Все, — ответил Даг. — Вместе. Без главного. Если командир падёт первым — остальные растеряются. А так — каждый знает, что делать.

— А если не знает?

— Тогда его научат, — Даг кивнул на Валькаля, который стоял у тотема, перекидываясь словами с каким-то старым бессмертным. — У нас есть те, кто уже был в таких боях.

Старец вышел из кузницы, неся в руках свёрток. Подошёл к Дагу, развернул.

— Броня. С орехалком. Держать будет.

Даг принял, приложил к груди.

— Спасибо.

— Не за что. Вернись.

— Вернусь.

Старец повернулся ко мне.

— Ты с ними?

— С ними.

— Тогда держи.

Он протянул мне маленький кожаный мешочек. Я заглянул внутрь — там лежал амулет. Не тот, старый, медный, который я носил сто лет. Другой. Из тёмного металла, с руной, вырезанной глубоко.

— Что это?

— Защита. Не от Посланника — от того, что он оставляет после себя.

Я надел амулет поверх брони. Он лёг тяжело, холодно.

— Спасибо.

— Возвращайся, — повторил старец.

\/

К полудню все были готовы. Даг построил нас не в колонну — в широкую цепь. Чтобы никто не остался один, чтобы каждый видел соседа слева и справа.

— Держим строй, — сказал он, проходя вдоль рядов. — Не разрываем. Если кто пал — подхватываем. Если кто побежал — останавливаем.

— А если побежит много? — спросил кто-то с краю.

— Не побегут.

Я шёл рядом с Валькалем. Медведь — слева, тяжёлый, спокойный, готовый. Валькаль молчал, но я знал — он считает шаги. Всегда считал, когда боялся.

— Боишься? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Но уважаю.

— Кого?

— Того, кто может убить меня по-настоящему.

Мы вышли за ворота Хейма. Лес расступился, открывая дорогу на запад. Там, где туман сгущался, стоял Посланник. Или только казалось.

Дорога вывела нас на равнину, где не было ничего — ни деревьев, ни камней, ни снега. Только серая земля и туман, который стелился по ней, поднимался выше, сгущался, пока не закрыл горизонт.

— Стойте, — Даг поднял руку.

Я всматривался в белую муть, но ничего не видел. Только холод, который пробирал даже через броню из орехалка.

— Здесь, — сказал Валькаль тихо.

— Что?

— Здесь они пали. Первый отряд.

Я посмотрел под ноги. Земля была пустой — ни костей, ни пепла, ни обломков оружия. Ничего. Будто люди просто растворились.

— Тридцать человек, — сказал один из берсерков, здоровенный детина с секирой в две руки. — И даже следа не осталось.

— Осталось, — ответил Эвл. Он стоял на коленях, разглядывая что-то на земле. — Смотрите.

Я подошёл. На серой глине виднелся отпечаток — не ноги, не копыта. Что-то большое, с широкой подошвой, продавившее землю так глубоко, будто здесь стояла гора.

— Посланник, — сказал Даг.

— Или его стража, — добавил Валькаль.

Тимм-Р оглянулся на остальных. Кто-то уже начал перешёптываться, поглядывая на туман.

— Строй держать, — напомнил Даг. — Не разрываемся. Берсерки — вперёд. Громилы — за ними. Остальные — в центре.

Двое берсерков вышли вперёд, сжимая секиры. За ними встали Даг и ещё трое в тяжёлых доспехах со щитами. Остальные сомкнулись в центре — лучники, маги, убийцы, алхимики.

Мы двинулись дальше. Туман сгущался. Шаг — и он поднимался до пояса. Ещё шаг — до груди. Ещё — закрыл лица, и я видел только спины берсерков впереди и морду медведя слева.

— Ньосретчик, — голос Эвла донёсся будто издалека.

— Здесь.

— Ты чувствуешь?

Я прислушался. Под ногами, глубоко в земле, что-то гудело. Не звук — вибрация. Будто сердце билось. Огромное, холодное, мёртвое.

— Чувствую.

— Это он, — сказал Даг откуда-то из тумана. — Он знает, что мы здесь.

— Идём? — спросил Тимм-Р. Голос его дрогнул, но он держался.

— Идём.

Они вышли из тумана бесшумно. Первая волна — драугры. Не обычные. Крупнее, быстрее, с голубым свечением в пустых глазницах. Их было много. Десятки.

— В круг! — крикнул Даг.

Берсерки бросились вперёд. Секиры взметнулись, и первые ряды драугров рассыпались в голубоватый пепел.

— Не дайте им разорвать строй! — заорал один из громил, закрывая щитом левый фланг.

Из тумана вылетела стрела — не обычная, ледяная, с меткой, которая засветилась над раненым берсерком.

— Отступники! — крикнул Эвл. — Ледяные лучники!

— Шаманы! — рявкнул Даг. — Снимите их!

Двое шаманов подняли руки. Туман над головами отступников сгустился, и я увидел, как они замерли, схватившись за головы. Испуг.

— Алхимики! — крикнул я.

Фляги полетели в строй отступников. Взрывы осветили равнину, и я успел разглядеть их — трое лучников в чёрном, уже готовивших новые стрелы.

— Убийцы! — Валькаль исчез. За ним — ещё двое. Они появились за спинами отступников, и ледяные лучники рухнули один за другим.

Но врагов становилось больше. Из тумана вышли оборотни. Огромные, с горящими глазами, они бросились на берсерков.

Трое бессмертных шагнули вперёд и начали меняться. Кожа наливалась шерстью, тела росли, руки превращались в лапы. Через мгновение на оборотней бросились медведи — такие же огромные, такие же яростные.

— Кровососы! — крикнул Тимм-Р, указывая вправо.

Они вышли из тени — высокие, бледные, с неестественно длинными руками. Рыцари Хель — за ними, в тяжёлых доспехах, с синим свечением в глазах.

— Валькирии! — скомандовал Даг.

Стрелы взметнулись в воздух, сияя золотым. Они вонзились в кровососов, и те замерли, оглушённые. Второй залп упал на берсерков — раны на их плечах начали затягиваться.

Лучники с огненными, ледяными и отравленными стрелами вышли вперёд. Их стрелы пошли в рыцарей Хель, пробивая тяжёлые доспехи.

Фиолетовые лучи ударили из строя, превращая двух рыцарей в кур. Те беспомощно забились на земле, пока остальные отступники не растоптали их.

— Держать строй! — орал Даг. — Не разрываться!

Бой кипел вокруг. Берсерки рубились с оборотнями, медведи-друиды сцепились с теми, кто успел перекинуться. Убийцы мелькали тенями, добивая лучников и кровососов. Алхимики взрывали скопления врагов, знахари и целители держали куполы, не давая раненым падать.

Я бился в центре, рядом с Валькалем. Клинки мелькали, фиолетовые колючки взметались под ногами отступников. Медведь рядом валил по трое за раз. Когда последний драугр рухнул, я упал на колено. Руки дрожали, клинки казались тяжелее камня. Медведь лёг рядом, тяжело дыша.

— Сколько? — спросил я.

— Семеро, — ответил Даг, оглядывая строй. — Семеро пали.

— Вернутся, — сказал Тимм-Р, зажимая рану на плече.

— Вернутся, — согласился Валькаль. — Но не сейчас.

Я поднялся. В тумане было тихо. Слишком тихо.

— Где он? — спросил я.

Даг посмотрел на запад.

— Там.

Из белой мути начали проступать очертания. Высокое, с рогами на шлеме, в тяжёлых доспехах, покрытых инеем. В руках — топор. Огромный, с тремя элементами на лезвии: яд, огонь, лёд. Они переливались, сменяя друг друга, и даже на расстоянии я чувствовал исходящую от него мощь.

— Боги... — выдохнул кто-то из мастеров элементов. — Как такое возможно?

— Посланник Хель, — сказал Даг. — Держать строй!

Бессмертные поднялись. Берсерки встали в первой линии, громилы сомкнули щиты. Лучники натянули тетивы, маги подняли посохи. Посланник шагнул вперёд. И туман взорвался огнём. Пламя ударило из тумана, разметая первых берсерков.

— Щиты! — заорал Даг.

Громилы сомкнулись, принимая удар на себя. Огонь лизал металл, но броня из орехалка держалась. Я видел, как один из защитников упал на колено — его щит треснул, но он не отступил.

Знахари бросились вперёд, поднимая куполы над ранеными. Целители работали в центре, стягивая раны, возвращая к жизни тех, кто ещё не успел рассыпаться в пепел.

Посланник шагнул снова. Теперь я видел его чётко. Скелет в тяжёлых доспехах, шлем с рогами, из-под которых светились пустые глазницы. В руках — топор. Три элемента кружились на лезвии, переливаясь зелёным, красным, синим.

— Мастера элементов! — крикнул один из лучников. — Смотрите! Три стихии в одном оружии!

— Не отвлекаться! — рявкнул Даг. — Берсерки, вперёд!

Пятеро берсерков бросились на Посланника. Секиры взметнулись, но он даже не пошевелился. Топор описал дугу, и двое упали, рассечённые от плеча до пояса.

— Отход! — заорал я.

Трое оставшихся откатились назад, их места заняли громилы. Даг поднял щит, принимая удар на себя. Металл заскрежетал, Дага отбросило на три шага, но он устоял.

— Валькирии! — крикнул он.

Золотые стрелы взметнулись в воздух, ударили Посланника в грудь. Он пошатнулся — впервые. Оглушение сработало, но только на мгновение.

— Не хватит, — сказал Валькаль, появляясь рядом. — Он слишком силён.

— Тогда бьём все сразу, — ответил я.

— Алхимики! — скомандовал Даг. — Взрывайте строй!

Фляги полетели в Посланника. Взрывы окутали его дымом и огнём, но когда дым рассеялся, он всё ещё стоял. Доспехи покрылись копотью, но даже не треснули.

Мы рванули вперёд — четверо с парными клинками. Я ударил первым, оставляя фиолетовые следы на броне Посланника. Рядом били остальные — короткие, быстрые удары, каждый из которых заставлял его отступать на шаг. Но он не падал.

Топор описал круг, и двое потрошителей отлетели, рассыпаясь в пепел. Я едва успел уйти в сторону — лезвие прошло в волосе от лица.

— Отходим! — крикнул я.

— Шаманы! — добавил Даг.

Синяя дымка накрыла Посланника. Испуг. Он замер на миг, и этого хватило, чтобы архимаги успели подготовить удар. Фиолетовые лучи ударили из строя, но Посланник даже не превратился... Он просто стоял, и лучи гасли, не достигая цели.

— Не берёт, — сказал Эвл.

— Тогда по-другому, — ответил Даг. — Берсерки, готовьтесь. Потрошители, заходите с флангов. Убийцы — в тень.

Я отбежал к центру строя. Медведь был рядом — шерсть дыбом, глаза горят.

— Сейчас, — сказал я ему.

Посланник поднял топор над головой. Три элемента закрутились быстрее, сливаясь в один — белый, ослепительный.

— Уходите! — заорал кто-то.

Белая волна ударила в центр строя. Громилы, стоявшие в первой линии, разлетелись, как щепки. Трое рассыпались в пепел, ещё двое упали, истекая кровью.

— Лекари! — крикнул я.

Знахари бросились к раненым, но их было слишком мало. Целители работали на пределе, куполы вспыхивали и гасли.

— Если он ещё раз так ударит, — сказал Валькаль, появляясь рядом, — мы все ляжем.

— Не ляжем, — ответил я. — Друиды!

Трое медведей бросились на Посланника. Они не пытались убить — они просто сцепились с ним, вцепились в руки, в топор, не давая поднять оружие.

— Сейчас! — крикнул Даг.

Берсерки ударили с фронта. Потрошители — с флангов. Убийцы вышли из тени, нанося удары в спину. Валькирии стреляли без остановки, оглушая, леча, поддерживая.

Я бил вместе со всеми. Клинки входили в броню, оставляя глубокие царапины, но не пробивая. Посланник ревел — нечеловеческим, ледяным рёвом, от которого закладывало уши.

— Не берут! — крикнул Тимм-Р.

— Держать! — ответил Даг.

Один из медведей рухнул, превращаясь обратно в человека. Он лежал неподвижно, глаза открыты, но пусты.

— Целителя! — заорал я.

— Некому! — ответил кто-то.

Я рванул к нему, но Валькаль схватил меня за плечо.

— Поздно. Он уже не вернётся.

Я смотрел на пустые глаза и не мог поверить. Посланник вырвался. Друиды отлетели в стороны, берсерки отступили. Он стоял в центре поля, окружённый пеплом павших, и поднимал топор для нового удара.

— Всё, — сказал Тимм-Р.

— Нет, — ответил Даг. — Алхимики! Всё, что есть!

Фляги полетели в Посланника. Десятки. Взрывы окутали его огнём и дымом, и когда дым рассеялся, я увидел — он упал на одно колено.

— Бей! — заорал я.

Потрошители ударили первыми. Я рубанул по руке, сжимающей топор. Клинок вошёл в сочленение доспеха, и Посланник выпустил оружие.

— Поднять! — крикнул Валькаль.

Четверо подхватили топор, оттащили в сторону. Посланник попытался подняться, но берсерки навалились на него, вгоняя клинки в щели между пластинами.

— Не дайте ему встать! — орал Даг.

Я бил снова и снова. Клинки входили в броню, выходили, входили снова. Посланник не кричал, не стонал — просто пытался встать. Но он не падал. Даже на коленях, без оружия, он оставался "живым." Броня держала удары, клинки скользили по металлу, не находя уязвимых мест.

— Не берут! — крикнул кто-то.

— Тогда не бейте, — сказал Валькаль. — Держите его.

Мы навалились все вместе. Берсерки, громилы, потрошители — мы просто давили, не давая подняться, вжимая в землю. Посланник замер.

— Уходит, — сказал Даг.

— Куда?

— Не знаю.

Из-под брони, из трещин в доспехах, начал сочиться туман. Холодный, липкий, он затягивал Посланника, стирал его очертания.

— Он сбегает! — крикнул Тимм-Р.

— Не дайте!

Мы били, но клинки проходили сквозь туман, не встречая сопротивления. Посланник таял на глазах, превращаясь в дым, в холод, в ничто.

А потом из тумана вышли отступники. Их было много. Кровососы, оборотни, рыцари Хель. Они прикрывали уход Посланника, и мы не могли пробиться через них.

— Где он? — спросил я.

— Ушёл, — ответил Валькаль.

— Куда?

— Не знаю. Но мы его ранили. В следующий раз он будет слабее.

— Если будет следующий раз, — добавил Даг.

В этот момент небо над нами раскололось. Не гром, не молния — огонь. Живой, настоящий, он ударил с высоты, сжигая отступников, которые стояли между нами и туманом.

Я поднял голову. Над полем боя, над пеплом павших, над туманом, кружил дракон. Огромный, с чешуёй, которая переливалась в свете огня, с крыльями, закрывавшими полнеба. А на нём — всадник.

Я не мог разглядеть лица — слишком высоко, слишком ярко. Но голос, который раздался сверху, я знал.

— Уведите его к кругу камней! — крикнул всадник, и голос его перекрыл шум битвы. — Кто не хочет сражаться с Посланником — идите в святилище Одина. Там нужна помощь.

Дракон взмахнул крыльями, поднимая ветер, который разогнал туман. Отступники бежали, оставляя своих мёртвых и раненых.

— Кто это? — спросил Эвл, глядя на небо.

— Не знаю, — ответил я.

— Он сказал — святилище Одина.

Всадник развернул дракона и улетел. Я смотрел ему вслед, пока дракон не скрылся в облаках.

— Ты идёшь? — спросил Даг.

— Иду, — ответил я.

— В святилище?

— Конечно.

Валькаль хлопнул меня по плечу.

— Тогда я с тобой.

Медведь поднялся, стряхивая пепел.

— Ну что, — сказал я ему. — Пошли узнавать, кто это был.

«Глава 11» Сделка с Муспельхеймом

Святилище Одина встретило нас тяжёлым запахом гари и придавленным скулежом зверей. Те из бессмертных, кто пришёл на быстрых волках и конях, замерли. Их маунты жались к камням, не смея поднять глаз на того, кто занял почти всё пространство перед входом в Библиотеку.

Огромная чешуйчатая туша едва втиснулась между древними колоннами. Дракон дышал тяжело, с хрипом, и каждое облако пара из его ноздрей плавило снег на плитах. Хвост зверя, усеянный шипами, лениво бил по граниту, кроша его в пыль. Для такого исполина вход в здание казался не больше мышиной норы.

Всадник стоял у самой морды ящера. Никакой упряжи, никаких цепей — золотистые руны были вплетены прямо в живую чешую, намертво связывая Искру человека с пылающим сердцем зверя.

Он легко спрыгнул на камни, звук его шагов прозвучал суше и жёстче, чем лязг стали. Всадник не оборачивался к дракону — зверь и так знал свою задачу. Огромная крылатая тень осталась снаружи, перекрывая вход своим телом, словно живой заслон.

— Здесь слишком тесно для него, — голос всадника, приглушённый шлемом, заставил выживших замереть.

Он повернулся к нам, и я почувствовал, как по спине пробежал холод. В его осанке было что-то, что не вязалось с обычным бессмертным.

— Мы идём внутрь. Нам нужно Зеркало Локи. Только оно заставит Посланника Хель захлебнуться собственным холодом.

Всадник выхватил меч.

— Слушайте меня внимательно: не смейте смотреть в него. Кто увидит своё отражение — встретится со своим главным страхом. И эта встреча станет последней.

Он первым шагнул под своды Библиотеки, и мы последовали за ним. Внутри было тихо. Слишком тихо. Пахло старой бумагой, пылью и тем гнилостным душком, что обычно тянется за нежитью. Наши шаги гулко отдавались от высоких потолков, где в тени затаились те, кто уже не помнит своего имени.

Путь через Библиотеку превратился в сплошную давку. Нас было слишком много для этих узких переходов, заваленных обломками стеллажей и истлевшими свитками. Никакого строя — просто злая, потная толпа бессмертных в тяжелом железе, пробивающая себе дорогу грубой силой. Мы шли плечом к плечу, наступая на пятки впереди идущим, матерясь и толкаясь в густой пыли.

Даг шел в самом авангарде. Он выставил перед собой ростовой щит из орехалка и работал им как таран. С той стороны в него летели стрелы, звенела сталь драугров, но Даг только хрипел, вминая мертвецов в стены и превращая их древние доспехи в плоское крошево.

В этой свалке, пользуясь каждой щелью, работал Валькаль. Его лезвия мелькали короткими, жалящими уколами: под челюсть, в сочленение доспеха, в пустую глазницу. Он возникал за плечом Дага и тут же исчезал, оставляя после себя осевших на пол стражей.

Я вгрызался в тех, кого Громилы успели сбить с ног. В тесноте мои кинжалы были надежнее мечей. Я не рубил — я рвал. Вскрывал кольчуги, выдирал куски подгнившей плоти, лишая драугров возможности подняться. Под ногами хрустели кости и рваная бумага, воздух стал липким от копоти магических искр и вековой пыли.

Всадник шел в самой гуще, прямо за нами. Его присутствие давило сильнее, чем низкие своды потолка. Мы не верили в богов — за век в этом льду мы разучились верить во что-либо, кроме стали, — но от него веяло такой силой, что даже самые дерзкие помалкивали.

Наконец, толпа уперлась в массивную дверь, покрытую толстой коркой инея. Она отделяла нас от последнего зала.

— Здесь, — коротко бросил всадник. Его перчатка соскребла лед с темного металла.

Он обернулся к нам, и в узком коридоре сразу стало слишком тихо. Лишь чье-то тяжелое дыхание и звон капающей воды.

— Слушайте меня. Зеркало ищет ваш страх. Не смейте смотреть в него. Кто поймает собственный взгляд — встретит то, от чего не сможет убежать. И тогда Посланник Хель покажется вам избавлением. Поняли?

Он навалился плечом, и дверь со скрежетом поддалась, открывая темноту последнего зала. Внутри было пусто. Ни засад, ни мертвецов — только холодные плиты пола и гулкая тишина. В самом центре на постаменте стояло оно. Высокое, затянутое маслянистой пеленой стекло в раме из переплетенных костяных змей. Оно словно высасывало свет из наших факелов, оставаясь мертвым провалом в пространстве.

— Окружить постамент! — приказал всадник.

Бессмертные хлынули внутрь, заполняя зал. Мы обступили артефакт, но держались на расстоянии. Каждый чувствовал, как Искра внутри начинает мелко дрожать, словно пытаясь вырваться и заглянуть в эту темную, манящую глубину.

— Мы заберем его сейчас, — всадник подошел к зеркалу вплотную, не поднимая глаз на стекло. — И помните: если ткань сползет — зажмурьтесь или умрите.

\/

Выход из подземелий был тяжелее, чем путь внутрь. Мы тащили Зеркало Локи, обмотанное ветхим знаменем. Громилы во главе с Дагом обливались потом, удерживая тяжелую раму, а мы с Валькалем шли по бокам, готовые перехватить груз, если ткань хоть на дюйм сползет с проклятого стекла. Шепот из-под обмотки — вкрадчивый, зовущий голосами мертвых — преследовал каждого, вгрызаясь в голову.

Когда впереди забрезжил серый свет выхода, толпа прибавила шаг. Мы вывалились на морозный воздух Святилища, жадно хватая ртом ледяную колючую влагу.

Дракон ждал. Огромный, он казался частью скалы, пока не открыл горящие глаза. Всадник молча указал на бок зверя. Мы, срывая жилы, притянули артефакт к рунным пластинам чешуи, намертво затягивая кожаные ремни. Когда последний узел был затянут, всадник медленно поднял руки и снял тяжелый шлем.

Я замер. Дыхание перехватило от узнавания. Изрезанное шрамами, опаленное огнем Дальних Островов, но это было лицо Порда. Того самого, кто ушел из Семьи сто лет назад. Теперь он смотрел на нас не как соратник, а как вожак стаи, переросший этот мир.

— Порд?.. — выдохнул я, делая шаг вперед.

Он не ответил. Лишь коротко кивнул, признавая старое знакомство, но в его глазах плескалось чужое, драконье пламя.

— Времени нет, Ньосретчик. Хель не ждет.

В этот момент небо над Святилищем взорвалось ревом. Из низких облаков, разрезая туман, показались ещё двое всадников. Их спикировали на площадку, поднимая бурю из пыли и пепла.

Началась лихорадочная суматоха. Всадники собирали тех, кто был готов идти до конца. Бессмертные, забыв про усталость, карабкались на загривки ящеров.

— Медведя! Присмотри за ним! — крикнул я Валькалю, передавая поводья своего зверя.

Я не мог остаться. Мне нужно было догнать Порда, вытрясти из него ответы, которые копились целый век. Я прыгнул на чешую вслед за остальными, вцепляясь в костяные наросты.

Дракон оттолкнулся от плит. Мир под ногами рухнул. Это не было похоже на бег волка или мерную поступь медведя. Это был первобытный ужас и восторг одновременно. Желудок подкатил к горлу, когда зверь мощными толчками крыльев начал взлетать в небо. Холодный ветер ударил в лицо так, что заслезились глаза, а орехалк и сталь доспехов стал ледяным за секунды.

Под нами проплывали верхушки сосен, превратившиеся в крошечные иглы, а заброшенные вирки бессмертных казались детскими игрушками, разбросанными в снегу. Я чувствовал через чешую, как бьется огромное, горячее сердце дракона, и это биение входило в резонанс с моей собственной Искрой. Мы больше не были привязаны к земле. Мы стали тенью, несущей смерть Посланнику.

Порд летел впереди, ведя нас к кругу камней, где должна была решиться судьба Нового Хейма. Я смотрел на его широкую спину и знал: когда всё закончится, когда Зеркало Локи разобьет лед Хель, мы поговорим. Сто лет одиночества стоили этой встречи.

\/

Небо над Кругом Камней превратилось в кипящий котёл из сажи и пламени. Драконы заходили на бреющем полёте, и широкие полосы живого огня расчерчивали снег, превращая отступников в кричащие факелы. Сверху казалось, что мы выжигаем заразу с тела земли, но в самом центре этого ада неподвижно замер он.

Посланник Хель. Драконье пламя лизало его доспехи, окутывало рогатый шлем, но густой иней на его плечах даже не подтаял. Он стоял, широко расставив ноги, и медленно поднимал молот. Огромное навершие, исписанное рунами смерти, гудело так, что вибрировали кости.

— Прыгайте! — сорвался чей-то крик сверху.

Первыми пошли самые безумные. Те, кому было плевать на переломы, лишь бы вцепиться врагу в глотку. Они срывались с чешуйчатых спин прямо в гущу боя. Я видел, как один берсерк в тяжёлом доспехе рухнул в толпу отступников, сминая двоих своим весом, и тут же закрутился стальным вихрем.

Я медлил, дожидаясь, пока ящер притрётся боком к выступу скалы. Едва когти дракона полоснули по камню, я соскользнул вниз перекатом. Драконы приземлялись тяжело, снося крыльями остатки вековых елей. Едва лапы касались плит, бессмертные посыпались вниз, как горох из дырявого мешка.

Порядок исчез сразу. Наездники были заняты небом и Зеркалом, и некому было собрать нас в кулак. Сотни бессмертных бросились врассыпную — каждый сам за себя.

— Добивайте живых! Не дайте им окружить камни! — орал Даг, размахивая щитом где-то впереди, но его голос тонул в рёве пламени.

Я выхватил кинжалы, чувствуя непривычную пустоту за спиной. Валькаля не было рядом. Теперь я был просто Потрошителем в обезумевшей толпе. Я вгрызался в ряды отступников, работая на одних инстинктах. Моя сталь находила горла тех, кто пытался уклониться от драконьего огня.

А в центре круга Посланник начал свою жатву. Его молот опустился на землю, ударная волна холода сбила с ног добрый десяток бессмертных. Тела тех, кто попал под удар, мгновенно покрывались коркой льда — их Искры замерзали внутри, не в силах вырваться в пепел.

— Отвлекайте его! — закричал я, вонзая кинжал в сочленение доспеха очередного предателя.

Бессмертные, как стая голодных псов, окружили великана. Мы знали, что обычная сталь его не берёт, но нам нужно было выиграть секунды. Пока драконы выжигали тылы отступников, мы превратились в живой заслон. Мы гибли под ногами колосса, давая наездникам шанс развернуть артефакт.

Дракон Порда спикировал в самый центр Круга Камней, прорезая крыльями копоть и ледяную изморось. Посланник Хель уже заносил свой молот для сокрушительного удара, но всадник был быстрее. Одним резким движением Порд сорвал истлевшее знамя с груза, притороченного к чешуе зверя.

Зеркало Локи вспыхнуло мертвенным, сосущим светом. Посланник, не успев отвести взгляд, замер с поднятым молотом. Секунда тишины и прямо в головах бессмертных, зазвучал зловещий, дребезжащий смех. Это не был звук воздуха, это был смех самой Бездны.

По стеклу зеркала побежала паутина трещин. Оно не выдержало того, что отразилось в нем из-под шлема Посланника. Раздался звон разбитого льда, и зеркало рассыпалось на тысячи осколков, но дело было сделано. Великан рухнул на колени. Его доспехи, ещё минуту назад казавшиеся несокрушимыми, начали осыпаться серой пылью. Молот выпал из замерзших пальцев, со звоном ударившись о камни.

— Я знаю, кто вы... — голос Посланника не был хрипом, он звучал как шелест тысяч мертвых языков прямо у нас под кожей. — Я знаю, что вы все... боитесь умирать.

С этими словами он рассыпался пеплом. В центре серой кучи на мгновение вспыхнуло странное синее свечение — чистое, холодное, пульсирующее. Оно дрогнуло и угасло, оставив после себя лишь запах пепла и пустоты. Поле боя затихло. Отступники, лишившись своего предводителя, бросали оружие и бежали в туман, но нам было не до них.

Те бессмертные, что лежали на камнях, скованные льдом Посланника — те, чьи Искры считались запертыми навсегда — внезапно вздохнули. Глубокий, предсмертный хрип пронесся над Кругом Камней. Их тела, замерзшие в жутких позах, начали стремительно превращаться в пепел.

— Смотрите! Они уходят! — Выкрикнул кто-то.

Я стоял посреди этого пепелища, тяжело дыша. Мои кинжалы были по рукоять в черной крови отступников, но взгляд был прикован к Порду. Он стоял у своего дракона, положив руку на его тяжелую морду. Зверь тяжело дышал, и из его пасти вместо огня вырывался лишь слабый сизый дым. Я подошел ближе, переступая через обломки щитов и мертвых отступников. Порд не оборачивался, но я знал, что он чувствует мое приближение.

— Ты выжил, Ньосретчик, — негромко произнес он, снимая латную перчатку. — Сто лет в этом гниющем мире не сломали тебя.

— Я искал тебя, Порд. Мы искали. А ты просто исчез, оставив меня одного.

Он медленно повернулся. Его лицо, освещенное догорающими кострами, казалось высеченным из камня. В его глазах больше не было того, с которым мы когда-то делили последний кусок вяленого мяса в нашем первом вирке.

— Я искал ответы, — Порд обвел рукой горизонт. — Пока вы строили стены, я читал запретные фолианты, что остались от Старого Хейма. В них говорилось об Островах, где время течет по иным законам. Год здесь — десятилетие там. Я уплыл туда в поисках оружия, способного убить даже богов. И я нашел его. Но цена оказалась выше, чем мы думали.

Он тяжело опустился на обломок колонны. Дракон за его спиной издал жалобный звук и прикрыл глаза.

— Там, на Островах, мы встретили Сурта. Древний владыка огня, изгнанный Асами в океан Пустоты. Он веками копил ярость, и он предложил нам сделку. Он дал нам своих детей — этих драконов, способных выжигать лед Хель. Сурт думал обмануть нас, надеялся, что через связь Искр он сможет поработить бессмертных и вернуться в Мидгард на наших плечах. Он не учел одного: мы уже были мертвы. Нам нечего было терять.

Порд горько усмехнулся.

— Мы научились приручать его ярость. Мы вплели руны прямо в чешую драконов, подчинив их своей воле. Но каждый раз, когда этот зверь дышит огнем, Сурт там, в своем изгнании, слабеет. Мы пьем его силу, чтобы сжечь Твердыню Хель. Это и будет наше очищение.

Он замолчал, глядя на кучу пепла, оставшуюся от Посланника. Затем медленно залез в подсумок и достал ключ. Массивный, отлитый из странного темного металла, который, казалось, вибрировал в такт самому мирозданию. Синее свечение, которое я видел в пепле, теперь исходило от него, едва заметно пульсируя.

— Посланник нес его не просто так. Это один из ключей от Врат Хельхейма, — Порд поднял его на уровень глаз. — Старец из Нового Хейма уже отдал мне свой. Мы собрали два. Осталось дождаться остальных всадников. Когда все ключи будут у нас, мы закончим эту вечную петлю. Мы откроем двери, которые Один запер и вырежем гниль из самого сердца этого мира.

Я смотрел на ключ, затем на Порда. Он стоял на пороге великой войны, о которой мы даже не смели мечтать. Его голос был твердым, но я видел, как дрожат его пальцы.

— Ты готов к этому, Ньосретчик? — спросил он, глядя мне прямо в душу. — Больше не будет вирков, не будет сбора ресурсов и пряток по лесам. Будет только огонь и падение Твердыни.

Я сжал рукояти своих кинжалов. Валькаль ждал меня у Святилища, семья Порда, а теперь и моя ждала ответов, но путь теперь лежал только вперед — туда, куда указывала тень драконьих крыльев.

— Я ждал этого сто лет, Порд. Веди.

\/

Вирк встретил нас привычным скрипом тяжелой двери и запахом сухих трав. После грохота битвы и рева драконов тишина здесь казалась почти осязаемой.

Валькаль остановился на пороге. Он не зашел внутрь — его взгляд был устремлен куда-то в сторону заснеженных гор, где уже собирались тучи.

— Дальше вы сами, Ньосретчик, — негромко сказал он. — В моей группе «убийц» уже ждут. Мы пойдем в первой волне, будем вскрывать тылы, пока вы штурмуете Врата.

Я подошел к нему и крепко сжал его предплечье. Мы не были семьей по привычным правилам, но за это время стали ближе, чем братья по крови.

— Увидимся на той стороне, Валькаль. Не вздумай погаснуть раньше времени.

Он лишь коротко кивнул и, не оборачиваясь, растворился в сумерках. Я знал: его клинок будет жалить врага из тени, но наши пути разошлись. Теперь нас осталось четверо.

— Хватит меланхолии! — Даг с грохотом бросил свой щит на верстак. — Эвл, разжигай алхимический стол! Тимм-Р, тащи сталь из сундуков, будем латать дыры!

Весь вечер дом гудел. Даг, как истинный Громила, оккупировал кузню. Звон его молота разносился по всей округе. Он перековывал наши доспехи, вбивая в металл руны стойкости, которые мы вынесли из Библиотеки. Его лицо, измазанное сажей, светилось мрачным азартом — он готовил нас к тому, чтобы выдержать удар самой Хель.

Эвл и Тимм-Р заставили стол ретортами. Воздух стал едким от паров морозника и дикого меда. Мы варили всё: от сильных регенератов до зелий увеличивающих скорость. Для меня эти склянки были единственным шансом стать быстрее ледяных теней.

Когда всё было готово, и мои товарищи уснули прямо у верстаков, я вышел во двор. Мой медведь лежал у коновязи, положив тяжелую голову на лапы. Увидев меня, он глухо заурчал и ткнулся мокрым носом в ладонь. Я долго чесал его за ухом, глядя на темные окна.

— Остаешься здесь, старый друг, — прошептал я. — Охраняй дом. Если мы не вернемся... значит, охранять будет уже нечего.

Зверь лизнул мою руку и тихо улегся обратно, не сводя с меня умных, печальных глаз. Я оставил ему двойную порцию мяса и вернулся в дом.

На столе лежал мой шлем, начищенный Дагом до блеска. Завтра этот уют исчезнет. Завтра нас ждет поход в Твердыню. Я проверил заточку кинжалов в последний раз и лег на шкуры, слушая, как потрескивают угли в очаге. Это была последняя мирная ночь...

«Глава 12» Закат искры: Право на смерть

Я никогда не видел Мидгард таким тесным. Подножие плато, где высилась черная башня, скрылось под морем щитов и мехов. На этот зов откликнулись все: матерые воины в тяжелом железе и те, кому нечего было терять, кроме своих зазубренных топоров. Воздух дрожал от топота сотен медведей, а над головами, закрывая солнце, кружили драконы. Их мерный рык заставлял вибрировать кости внутри тела.

Мимо нас проносились всадники на призрачных конях, оставляя за собой ледяной туман. С флангов небо расчертили золотые росчерки — стрелы, бьющие чистым светом. Там, где они вонзались в снег, нежить просто испарялась, оставляя после себя лишь запах пепла. Кто-то из бойцов впереди на мгновение стал зыбкой тенью, пропуская сквозь себя удар великана, и тут же возник за его спиной, вгоняя сталь в затылок.

Твердыня высилась впереди — уродливая башня из камня и проклятого льда. У её подножия земля треснула, и из сизых Разломов начали вываливаться Отпрыски Хель. Сквозь их кожу пульсировали синие вены, сочащиеся могильным холодом. Они волочили по снегу каменные палицы, снося за раз по пять-шесть человек.

— Держи центр! — рявкнул я, выхватывая кинжалы.

Даг не ответил, просто выставил свой ростовой щит и пошел на таран. Первая волна мертвецов разбилась о его металл, как вода о скалу. Глухой удар, хруст — и Даг опрокинул троих, вминая их в камни.

Эвл на ходу разбил склянку, и мир вокруг стал тягучим, а наши движения — пугающе быстрыми. Я шагнул в брешь, которую пробил Даг. Мои клинки работали без остановки: под колено, в сочленение доспеха, в пульсирующую шею.

Вокруг кипел ад. Бессмертные падали десятками. Вспышки золотого света озаряли поле боя каждую секунду — каждый раз, когда кто-то из наших падал, его тело рассыпалось искрами, чтобы начать долгий путь от своего тотема. Один из Рыцарей Хель, закованный в лед, замахнулся на Эвла, но я успел вогнать сталь ему под забрало.

— Не останавливаться! К Вратам! — Тимм-р вскинул посох, обрушивая ледяную бурю на нападающих.

Мы вгрызались в толпу, прокладывая путь среди обломков щитов и тел. Мы были лишь малой частью этого океана, но именно мы неслись прямо к запертым дверям, которые не поддавались уже целый век.

Прорыв к черному железу Врат напоминал попытку продраться сквозь камнепад. Нас вжимали в холодный камень цитадели, сверху, с выступов, поливали градом стрел, а под ногами мешались обломки чужих щитов и куски замерзшей плоти. Воздух здесь был таким густым от гари и могильного холода, что каждый вдох обжигал легкие.

Мы вывалились на пятачок перед входом. Порд и ещё пара Наездников уже спрыгнули на плиты, их ящеры, прижавшись мощными телами к створкам, поливали огнем всё, что лезло из ближайших Разломов. Огромные лапы зверей дробили камни, пока всадники пытались совладать с механизмами.

Порд уже вставил два последних тяжелых ключа в крайние скважины. Что-то внутри ворот провернулось с утробным, тяжелым скрежетом, механизмы загудели, сотрясая саму землю, но центральный замок — самый широкий и глубокий — оставался неподвижным.

— Где еще один?! — проорал вождь Наездников, вытирая смешанную с копотью кровь с лица. — Нам нужен последний! Время уходит!

Бессмертные падали десятками, их тела вспыхивали золотым светом и тут же рассыпались пылью, оставляя после себя пустые доспехи. Путь от тотема был долгим, и каждый павший означал брешь в нашей обороне. И тут, прямо у сапог вождя, среди этого ада и смерти, я увидел две жирные, серые курицы.

Они совершенно спокойно копошились в грязи, пепле и перемешанном с кровью снегу, невозмутимо склевывая что-то с каменных плит. Эти птицы были какой-то больной шуткой нашего мира. Я видел их в Новом Хейме, где они вечно путались под ногами. Я видел их на берегу, среди обломков кораблей, где они бродили по песку, игнорируя шум прибоя. Даже в коридорах Святилища Одина, среди элитной нежити и запаха вечного тления, они умудрялись спокойно клевать пыль веков. За сто лет к ним привыкли как к части декорации — нелепой, вездесущей и абсолютно бесполезной. И вот они здесь, под стенами Хель, в самом центре бойни, ведут себя так, будто ничего не происходит.

Вождь Наездников, доведенный до исступления тем, что замок не поддается, замахнулся тяжелым сапогом, чтобы просто отшвырнуть их с дороги.

— Пошли вон, падальщики! — рявкнул он.

Раздался резкий, сухой хлопок, словно треснуло вековое дерево. В ту же секунду по глазам ударила яркая вспышка, заставив всех на мгновение ослепнуть. Когда зрение вернулось, на камнях вместо птиц валялись две половины массивного сломанного пополам золотистого ключа. А в небо, надсадно и хрипло каркая, улетали две черные тени — вороны за секунды скрылись в густом дыму, оставив нас в тишине, которую тут же разорвал вой огромного волка в далее.

Вождь схватил обломки, попытался прижать их друг к другу, но края были рваными и холодными. Божественный металл не желал срастаться, словно отвергая саму попытку быть целым.

— Не трать силы, бессмертный. Всё равно не склеишь, — раздался скрипучий, надтреснутый голос.

Из густой кучи бойцов, отплевываясь от копоти и вытирая засаленные руки о подол, вылезли двое гномов. Один из них, тот самый мастер, которого я видел больше века назад, в своей "первой" жизни. Он почти не изменился, только борода стала ещё гуще от пыли, а шрамов на лице прибавилось столько, что они казались картой неведомых гор. Он выглядел как ожившая скала — приземистый, хмурый, с тяжелым молотом, висевшим на плече.

— Ключ дохлый, — буркнул он, кивнув на желтые обломки в руках вождя. — Обычный горн такую сталь не возьмет, только испортишь вещь.

— У нас нет времени искать горн! — Порд рубанул мечом лезущего на него мертвеца, едва не задев плечо гнома. — Говори, что делать, коротышка!

— А искать ничего не надо, — гном ткнул коротким, засаленным пальцем вверх, на дракона, чей жар обжигал нам спины. — Вон твоя печка. Только его пламя, если раздуть его как следует, размягчит эту дрянь. Хватай нас, летун. Подымай выше облаков, к самому солнцу. Там и сварим, если не сгорим по дороге.

Вождь не стал тратить слова на споры. Он сгреб обоих гномов под мышки, словно мешки с зерном, и одним рывком запрыгнул в седло, вросшее в чешую ящера. Дракон взревел, ударил мощными крыльями по набегающей нежити, разбрасывая её в стороны, и свечой ушел в небо, мгновенно растворяясь в серой мгле облаков.

— Держать строй! — рявкнул Даг, выставляя перед собой избитый, зазубренный щит. — Пока они там в небе жарятся, мы отсюда не уйдем!

В небе стало тише, а на земле — в сотни раз жарче. Мы остались втроем против бесконечной, медленно наступающей волны мертвецов, прижатые спинами к закрытым дверям, за которыми ждала сама Хель.

Небо над Твердыней, затянутое едким дымом, то и дело вспыхивало багровым и золотым — это драконы проносились над нашими головами, выжигая целые просеки в рядах отступников. Рёв ящеров был настолько сильный, что перепонки едва не лопались, а волны жара от их дыхания на мгновение превращали ледяной воздух в раскалённое марево. Когда очередной зверь бил пламенем Муспелля в гущу Отпрысков Хель, земля содрогалась, а вонь горелой гнили и серы становилась невыносимой.

— Фланг! Держите левый фланг! — сорванный голос где-то в стороне утонул в грохоте падающей колонны.

— Маги! Где поддержка?! Нас сейчас раздавят! — вторил ему другой, полный отчаяния крик.

Вокруг кипело безумное море стали и криков. Сотни бессмертных, забыв о клановой вражде, сбились в одну окровавленную массу. Я видел, как совсем рядом Наездник на призрачном коне пытался прорубиться к Вратам, но его скакуна просто смело ударом Каменного великана. Вспышка золотого света — и всадник исчез, оставив после себя лишь горсть пепла.

— Стоять, псы Мидгарда! Костьми ляжем, но не отступим! — этот рык принадлежал какому-то ветерану в избитых доспехах, который в одиночку сдерживал троих Драугров-налетчиков.

Даг хрипел, упершись плечом в свой щит, который уже больше напоминал кусок искореженного железа. По его доспехам стекала черная жижа, а пальцы, сжимавшие рукоять, побелели от напряжения. Каждый удар великанов по нашему пятачку отзывался в камнях стоном.

— Эвл, зелья! Быстрее! — заорал я, полосуя кинжалом горло отступника, который пытался пролезть под щит Громилы.

— Это последнее... — Эвл дрожащими руками разбил склянку, и на мгновение нас окутала сизая дымка. Маг был на пределе, его Искра внутри мерцала так слабо, что казалось, вот-вот погаснет сама собой. — Я пуст, Ньосретчик...

А драконы в небе продолжали свою неистовую пляску. Один из ящеров, подбитый ледяным копьем Рыцаря Хель, с надрывным криком начал падать, крутясь в воздухе и поливая всё вокруг хаотичными струями огня. Он рухнул где-то в тылу врага, вызвав сильный взрыв, который на секунду осветил всё поле боя.

В этом свете я увидел Тимм-ра. Он был далеко, на самом краю горизонта, едва различимая точка, бегущая от своего тотема обратно в это пекло. Но даже оттуда он видел то же, что и мы — ослепительный, яростный росчерк в самой вышине, над облаками. Там, где вождь и гномы перековывали нашу судьбу, небо наливалось неестественным, белым жаром.

— Они окружают! — Даг пошатнулся, когда огромный Отпрыск Хель обрушил свою палицу прямо на край нашего строя. — Ещё немного...

Звуки битвы слились в один бесконечный гул. Лязг металла, хруст ломающихся щитов, шипение магии и предсмертные хрипы тысяч существ. Это был ад, в котором не было места героям — только живым преградам, которые отказывались умирать окончательно. Каждый из нас понимал: если сейчас вождь не вернется, этот пятачок у Врат станет нашей общей могилой, а пепел бессмертных покроет всё плато до самой весны, которая может никогда не наступить.

Из Разломов потянуло новым холодом — ещё более глубоким и мертвенным. Это шли новые Рыцари Хель, их ледяные клинки уже поблескивали в дыму, готовясь нанести решающий удар по нашему измотанному строю.

— К бою... — выдохнул я, перехватывая кинжалы обратным хватом. — Встречаем их здесь.

Небо над нашими головами перестало быть черным. Оно стало белым, выжженным до самой основы. Пламя Муспельхейма, раздутое в стратосфере яростью древнего огня и молотами гномов, обрушилось вниз ослепительным столбом. Жар был таким, что кровь на доспехах закипала, а лед на стенах Твердыни испарялся, окутывая всё поле боя густым, непроглядным паром.

В этом мареве я увидел Дага. Наш Громила стоял, широко расставив ноги, по колено в костях и пепле. Его щит, служивший нам стеной весь этот бесконечный час, превратился в бесформенный кусок искореженного железа. Огромный Рыцарь Хель, окутанный мертвенным сиянием, обрушил свой двуручный ледяной клинок прямо сверху, вкладывая в удар всю мощь Разломов. Раздался оглушительный, сухой хруст. Не металла — костей.

— Даг! — мой крик захлебнулся в рёве пламени.

Вспышка золотого света была такой яркой, что на миг ослепила врагов. Даг исчез, оставив после себя лишь оплавленный след на камнях. Последний защитник нашей семьи пал, уходя в долгий путь от дальнего тотема. Путь к нам был открыт, нежить уже тянула свои костлявые лапы, но в этот момент горизонт взорвался новыми криками.

— За Мидгард! За живых!

Со склонов, из-за пелены дыма и снега, на помощь измотанной армии хлынули те, кого мы уже не надеялись увидеть.

Стройные ряды эльфов Альвхейма с луками из звездного света рассыпались по флангам, засыпая Отпрысков Хель стрелами, бьющими чистой магией. Из тумана вышли последние из вольных великанов — те, кто сохранил рассудок и верность старым клятвам. Их холодные топоры крушили черепа нежити с глухим рокотом обвалов. За ними шли гномы в тяжелых, пышущих паром доспехах, и люди — обычные смертные воины, ярлы и дружинники дальних земель. У них не было права на ошибку. У них не было тотемов.

Я видел, как смертный воин, пронзенный копьем Рыцаря Хель, не падал на колени. Его тело мгновенно вспыхивало яростным, белым огнем, выжигая всё нечестивое вокруг себя в радиусе десяти шагов. Они умирали один раз и навсегда, превращаясь в живые факелы, чтобы не дать Хель забрать свои тела и поднять их в виде бездумных марионеток. Запах паленой плоти перемешался с ароматом священного пламени. Живые сгорали дотла, очищая дорогу нам, бессмертным.

И под этот неистовый клич подкрепления Твердыня содрогнулась. Центральный замок — Око Одина — наконец принял раскаленный, сочащийся солнечным жаром ключ. Послышался громкий, натужный скрежет вековых механизмов. Огромные створки Врат, весом в тысячи воинов, содрогнулись и начали медленно, дюйм за дюймом, расходиться. Из темноты нутра цитадели пахнуло таким могильным холодом, что даже пламя Муспельхейма на миг притихло.

— С дороги! — взревел вождь Наездников, пикируя на своем драконе прямо к открывающемуся пролому.

Три исполинские тени накрыли вход. Драконы, зависнув в воздухе перед самыми дверями, одновременно выдохнули в темный зев коридора. Сплошная стена огня Муспельхейма хлынула внутрь Твердыни, превращая затаившихся в засаде драугров в невесомый пепел за доли секунды. Камень плавился и тек по стенам, как воск.

— На штурм! Внутри только смерть или победа! — Порд развернул своего зверя, указывая в пылающий зев.

Я сорвался с места, перепрыгивая через дымящиеся остатки врагов. Эвл, бледный и осунувшийся, едва поспевал за мной, сжимая в руках посох. Мы вбежали в Твердыню по раскаленным плитам, чувствуя, как жар Муспельхейма жжет спины. Сзади напирала объединенная армия живых — людей, эльфов и великанов, — впереди ждала неизвестность черных залов Хельхейма. А где-то там, далеко за снежными полями, Даг и Тимм-р уже сбивали ноги в кровь, бежав от своих тотемов обратно, к этому свету, который наконец-то пробил брешь в вечной ночи.

\/

Твердыня Хель гудела под нашими сапогами. Мы больше не были добычей. Мы вошли в дом своего врага. Финальный рывок превратил коридоры Твердыни в пылающую глотку вулкана. Драконы, сложив крылья, втискивались в высокие своды, выжигая всё живое и мертвое на сотни шагов вперед. Пламя Муспельхейма не просто горело — оно пожирало саму суть ледяного камня, превращая засады элитных драугров в лужи расплавленного шлака.

Бессмертные, почуяв близость конца, сражались с неистовой, почти безумной яростью. В воздухе разлилось нечто новое — тяжелое, властное присутствие. Асы. Мы не видели их лиц, но каждый чувствовал, как Искра внутри наливается нечеловеческой мощью. Раны затягивались сами собой, а удары клинков дробили гранит. Боги Грома и Войны смотрели на нас из пустоты, и это внимание жгло сильнее драконьего огня.

Мы ворвались в Тронный Зал. Там, среди циклопических ледяных колонн, окутанная сизым туманом Пустоты, стояла она. Хель. Половина её лица была прекрасна, как первый снег, другая — гнилой оскал разложившейся плоти. Она подняла руку, и коридоры содрогнулись. Тысячи ледяных шипов вырвались из пола, прошивая насквозь и своих, и чужих. Одним движением она превращала бессмертных в ледяные статуи, которые тут же рассыпались под ударами её гвардии.

— Кровь за Мидгард! — взревел Порд, направляя своего зверя прямо в центр зала.

Драконы одновременно выдохнули. Три струи первородного огня Сурта ударили в Хель, сплетаясь в один ослепительный вихрь. Она закрылась щитом из душ павших, и пламя с шипением билось о невидимую преграду, заставляя саму реальность трещать по швам.

В этот момент в бой вступили живые. Эльфы, великаны, гномы и люди, ведомые яростью смертников, бросились в лобовую атаку. Они били её всем: зачарованными стрелами, каменными палицами, простыми топорами. Каждый смертный, павший от её руки, вспыхивал прощальным огнем, вгрызаясь в ледяную ауру богини смерти. Мы, бессмертные, кружили вокруг этой схватки, вырезая остатки монстров. Мои кинжалы мелькали в дыму, находя уязвимые места в доспехах Рыцарей Хель, которые пытались закрыть свою госпожу.

— Назад! — закричал я Эвлу, когда очередная волна могильного холода едва не сбила нас с ног.

Хель отступала. Пламя Сурта, закаленное веками ненависти, медленно, но верно пожирало её силу. Она видела, как её армия превращается в пепел под копытами призрачных коней и ударами наших топоров. Над Твердыней пронесся звук рога, от которого задрожали сами небеса. Асы были близко. Но мы знали — этот бой должны закончить мы. Люди и бессмертные, в едином порыве выжигающие гниль из сердца своего мира.

Тронный зал содрогался от ярости огня и льда. Хель стояла в центре этого безумия, её крик, полный боли и гнева, раскалывал ледяные колонны. Драконы не ослабляли натиска: пламя Муспельхейма, напитанное яростью Сурта, плавило саму суть богини. Она медленно опускалась на колени, её ледяная аура трещала и осыпалась серым инеем под ударами эльфов, великанов и тысяч бессмертных. Когда казалось, что ещё один удар и...

Воздух стал тяжелым, как расплавленный свинец. Грохот битвы мгновенно смолк, сменившись звенящей, божественной тишиной. Над залом, раздвигая дым и пепел, проступили исполинские тени. Асы вернулись.

— Довольно, — голос одного из них прозвучал не в ушах, а внутри самой Искры. — Вы сделали свою работу, дети Мидгарда. Дальше мы позаботимся обо всём сами.

Хель, обессиленная и скованная рунами света, начала погружаться обратно в недра земли, уходя в свои законные владения, но теперь — под надзор богов. Мир замер в хрупком балансе. И тут я почувствовал, как моя Искра начинает вибрировать. Это не была боль, это было странное, забытое чувство тепла. Мои руки, закованные в избитое железо, начали светиться золотом. Взгляд затуманился.

Перед глазами поплыли образы: шум колосьев на поле, запах печеного хлеба, лицо матери, смех друзей... всё то, что я когда-то забыл, становясь вечно возрождающимся убийцей. Я вспомнил свое имя до того, как стал Ньосретчиком. Я вспомнил, каково это — хотеть жить ради завтрашнего дня, а не ради следующего воскрешения. Мир вокруг рассыпался искрами.

Я открыл глаза. Холодный воздух Мидгарда вошел в легкие с резкой, обжигающей болью. Я лежал на снегу у своего вирка. Мой тотем, вековой оберег из камня и рун, который возвращал меня к жизни сотни раз, теперь представлял собой груду серого песка. Он рассыпался, выполнив свою задачу.

Рядом послышалось тяжелое сопение. Огромная лохматая голова ткнулась мне в плечо. Медведь ждал меня. Он лизнул мою ладонь, и я почувствовал... холод. Настоящий холод, от которого кожа покрылась мурашками. Сердце в груди билось ровно и тяжело. Я сел, опираясь на обломки камня. В этом мире больше не было нежити. Туман Разломов рассеялся, и солнце, впервые за сто лет, по-настоящему согревало землю.

— Теперь у нас нет права на ошибку. — прошептал я, глядя на свои ладони, лишенные золотистого сияния Искры.

Тотем был сломан. Магия, удерживающая эти земли для бессмертных, ушла вслед за Асами. Здесь больше нечего было охранять и некому было мстить. Я поднялся, чувствуя непривычную тяжесть собственного тела и острую, человеческую жажду.

— Пошли, старый друг, — я похлопал медведя по загривку. — Пора в Новый Хейм. Пора начинать жить по-настоящему.

Когда Твердыня Хель окончательно погрузилась в молчание богов, армии смертных начали свой уход. Эльфы растворились в лесной тени, великаны ушли в каменные расщелины гор, а обычные люди — те, кто выжил в этом огне — молча побрели к своим домам. Их битва была окончена, их долг перед живыми был выплачен сполна.

В небесах началось последнее очищение. Истинные Валькирии, девы Одина в сияющих доспехах, спикировали из Вальгаллы. Их золотые стрелы, сотканные из чистого солнечного света, пронзили крылатых чудовищ, пришедших из Муспельхейма. Драконы падали, превращаясь в прах ещё в воздухе — небо должно было остаться чистым, а хаосу огня Сурта более не было места в Мидгарде. Баланс восстанавливался железной рукой Всеотца.

В этот миг всё изменилось. Сияние Искр, веками горевшее в наших телах, погасло. Мы больше не чувствовали привычного зова тотемов, не слышали шепота системы. Мы стали... обычными. Тяжелыми. Смертными.

В Новом Хейме, у костра, который больше не давал магического тепла, а просто трещал настоящими сосновыми ветками, сидели четверо.

Хромунд, которого мы знали как Порда, молча смотрел на пламя, потирая старый шрам на руке — теперь он заживал медленно, по-человечески. Дагфинн, наш верный Громила, снял свой треснувший шлем, подставив лицо прохладному ветру. Адальбьярт, чей посох теперь был просто куском дерева, разливал по чашам обычный эль. А в тени, прислонившись к стене, сидел Вифиль, задумчиво точа нож — он больше не был Убийцей из легенд, но его рука всё так же твердо держала сталь.

Я, Мольдр, подошел к ним, чувствуя, как ноют мышцы после долгого перехода. Мой медведь глухо заурчал, укладываясь у моих ног. Я посмотрел на своих друзей, на этот мир, который перестал быть игрой и стал судьбой.

— Мы были Эйнхериями, воинами без смерти и страха, — мой голос звучал непривычно глубоко в наступившей тишине. — Мы привыкли к тому, что любая ошибка — это лишь новый круг. Но сегодня боги вернули нам самое ценное и самое страшное, что у нас было. Наше время.

Я поднял чашу, глядя на гаснущие искры костра, улетающие в темное, но теперь живое небо.

— Больше нет нежити, нет бесконечного бега и нет вторых шансов. У нас осталась только эта жизнь, этот холод и наши мечи. Мы победили смерть, чтобы наконец-то получить право умереть как люди. И клянусь всеми девятью мирами — я не жалею ни об одном прожитом дне.