Фронтовик

Глава 1

Жизнь, вообще-то, штука странная.

Нет, может у других не так. Может у них всё по-другому, что захотел то и сбывается. И вообще, никаких таких закидонов и неприятных сюрпризов она им не подкидывает.

У меня тоже время от времени кое-что сбывается. Но каждый раз как-то неожиданно и обязательно как-нибудь извращённо.

Точнее говоря, всё что не подкинет мне жизнь, почему-то обязательно получается через известное место. Вот и в этот раз.

Сознание резко включилось.

Выпрыгнуло из темноты, как пробка от шампанского.

И если ещё секунду назад у меня было ощущение, что я огромен как космос и растворён в тягучей как кисель темноте, то сейчас я будто схлопнулся. Схлопнулся так резко, что едва не разорвал в клочья это маленькое хрупкое тело, которое цепляясь невидимыми щупальцами, корёжимое судорогой, пытается удержать меня в себе…

Мучительно попытаюсь вдохнуть, но втянуть в себя воздух не получается. Оказывается, лежу опрокинутый навзничь. Раскрытый рот полон горькой тягучей слюны, которая тут же забила лёгкие. Охваченный паникой, дёргаюсь непослушным телом. С трудом, с третьей попытки переваливаюсь на живот. Кашляя, как простуженная собака, пытаюсь прочистить трахеи. В конце концов, уже теряя сознание, делаю маленький вдох. Затем, другой. И наконец-то дышу. Дышу жадно, чувствуя жгучую боль в бронхах и неописуемое облегчение от того, что не задохнулся.

Дышать…как всё-таки это здорово!

И вдруг: «грах», «грах», «грах» — звонкий заполошный бой зениток, переплетающийся с треском спаренных пулемётов. Орудия бьют где-то совсем рядом. Каждый их выстрел оглушает и отдаётся гулким ударом в мозгах.

Что это ещё за "кино и немцы"!

Мысленно усмехаюсь над явной несуразностью происходящего. Сейчас в моде объемный звук в кинотеатрах. Вроде как эффект присутствия усиливает.

Но тут явно не кино!

Перед глазами покрытый тоненькой коркой наста грязный снег. В нос шибает горечь дыма, кислый запах пороха и ещё непонятно чего. Всё однозначно сигналит о том, что это явно не фильм о войне.

А что же тогда?

И вообще, где это я?

Осторожно приподнимаю голову, пытаясь оглядеться. Обзор так себе: лежу в какой-то ложбине, утопая в снегу. Фокус зрения нарушен, в глазах все расплывается и двоится. Да и подташнивает противно так. Похоже у меня сотрясение. Приходилось уже такое переживать в раннем детстве.

Рядом, в сугробе ещё кто-то лежит, одетый в шинель.

— Ты кто? — с трудом подавив кашель, совершенно чужим голосом спрашиваю его.

— Так это же я, пулемётчик Дойн, — удивлённо округляет глаза чумазый парень, явно пытаясь улыбаться трясущимися губами. — Неужто не узнаёте, товарищ лейтенант?

Так… я, получается, его ещё и узнавать должен. Не помню, чтобы среди моих знакомых был хоть один пулемётчик по фамилии Дойн. Точнее, без сомнения помню, что никакого пулемётчика Дойна у меня в знакомых нет и никогда не было. Однако однозначно, что у кого-то из нас двоих проблемы с головой.

Неужели у меня?

— И что тут у нас происходит, товарищ пулемётчик?

По мере возможности стараюсь скрыть сарказм и пытаюсь разглядеть его получше. Обычный молодой парень, лет наверно девятнадцати-двадцати. Чумазый, темно русый, с карими глазами. На воротниках шинели малиновые петлицы с эмблемами, которые сейчас разглядеть не могу, из-за проблем со зрением.

— Воздух у нас, товарищ лейтенант! «Мессеры», гады, налетели и лупят по нам! — выдаёт Дойн.

Вон оно как!

Интересно, однако!

Только спокойно… Говорю себе. Прекрасно осознаю, что тут лучше обойтись без истерики… Буду считать, что всё так и задумано — всё идёт по плану.

А это значить, что я теперь товарищ лейтенант, а рядом со мной чумазый пулемётчик. Только он почему-то без пулемёта.

Неплохо для начала!

И всё это похоже на то, что я попал!..

Причём, самым серьёзным образом!

Вот тут, кажется, уже можно начинать истерически ржать, но мне почему-то не хочется. Хотя, казалось бы, чего тут страшного, что я лейтенантом что ли никогда не был?

Шутка это!

Говоря честно, лейтенантом-то я никогда не был. В срочную дослужился до сержанта и командира отделения. Да и то, дай Бог памяти: когда это было?

Ох…ох…ох!

Сильно напрягает, что все эти мои мысли словно чужие витают где снаружи. К телу, в котором я неизвестно как оказался, они вроде бы никакого отношения не имеют. Странное это ощущение. Но и оно не долгое беспокоит.

Чувствую, как сознание снова медленно угасает, а перед взором мелькают кадры старой кинохроники, в которой разыгрывается самая настоящая война.

Глава 2

В холодном сером небе, отблёскивая на солнце плоскостями и плексигласом, кружит пара «мессершимиттов». Раз за разом они отвесно падают со стороны солнца на застывший посреди заснеженной равнины эшелон, из которого выскакивают бойцы и суматошно мечутся, пытаясь найти укрытие в голом, плоском как стол, заснеженном поле. Два зенитных орудия, расположенных в начале и в конце состава, безуспешно пытаются помешать безнаказанному разгрому эшелона.

— Санитара!.. Санитара!.. Сестра!

Это снова сознание выплывает из бесконечности, где я, кажется, с кем-то спорил и что-то горячась доказывал. Но, судя по тающему эху унылого чувства разочарования и тревоги, переубедить собеседника мне явно не удалось.

Оказалось, снова лежу на спине. Рядом истерично голосит всё тот же пулемётчик Дойн, а в стороне к нам спешит санинструктор: молоденькая девушка с белой повязкой на руке и холщовой сумкой на боку.

С трудом оторвав одеревеневшее тело от земли, усаживаюсь в сугроб. Оглядываюсь.

Это действительно не кино!

Это самая настоящая война!

Низко над самыми вагонами эшелона летит немецкий истребитель, а где-то позади него, перед застывшим паровозом, гулко разорвалась бомба. Следом на паровоз заходит ещё истребитель.

Надо что-то делать!

Зенитки похоже не смогут справиться с налетающими один за другим самолётами. А мы тут, на белом снегу, для фашистов словно мишени в тире.

— Огонь! — ору что есть мочи.

Одеревеневшее тело слушается плохо. Я вылитый Буратино, двигаюсь как марионетка, мало того, что глаза никак не могу собрать в кучу, так ещё и руки с ногами болтаются, будто привязанные на ниточках.

Шатаясь поднялся на колени, но тут коршуном подлетает санинструктор. Опрокинув меня обратно в сугроб, вцепилась как клещ, придавив грудью.

Да что же ты за ёжика мать!

В другой ситуации, я бы даже по ржал над этим. Но сейчас-то мне не до смеха. Пытаюсь спихнуть её с себя.

— Товарищ лейтенант!.. Не вставайте! Подождите, вы ранены! Я сейчас наложу повязку.

Вот ведь дура!

—Слезьте с меня немедленно, —кричу ей в лицо. — Иначе отправлю под трибунал за домогательство во время боя.

— Товарищ лейтенант!.. Прошу вас!..

Всё-таки удалось спихнуть её и подняться. Впереди, рядом с вагонами растерянно мечутся фигурки бойцов.

Да что же они, как дети малые!

— Не бегать! — ору срывая голос. — Никому не бегать, всем лежать!.. Отползайте подальше от вагонов и огонь из винтовок по самолетам!

Тут же, по другую сторону сугроба замечаю чумазую физиономию пулемётчика: брови удивлённо скошены, глаза очумело расширены.

— Товарищ лейтенант! Там в поезде есть пулемёт.

— Дойн, давай его немедленно сюда.

Боец низко пригибаясь мчится к составу, я тоже зигзагами — от слабости и головокружения, а не от большого ума — бегу за ним.

В вагоне семь человек рядовых, жмутся по углам и не решаются выбраться наружу.

— Все вон из вагона! —рычу, грозно глядя на них.

Бойцы, толкаясь, ломятся на выход. У четверых в руках винтовки — мосинки. Остальные бегут с пустыми руками. Хватаю за шиворот ближайшего, дергаю на себя. Немного перестарался. Бедолага заваливается на спину. Я пытаюсь удержать и едва не валюсь на него сверху. Все замерли, в недоумении таращатся на меня.

— Где ваше оружие?

Вроде, дошло. Двое метнулись обратно в вагон. Уроненный мной вояка, даже не пытаясь встать, стартует на четвереньках. А тут и Дойн появился. В одной руке пулемёт Дектярёва, тот который с блином сверху, а в другой холщовая сумка с каким-то железом.

— Что там у тебя в торбе? — спрашиваю, недоумевая: зачем он ещё и эту байду с собой тащит?

— Диски запасные.

— Ясно.

Я перехватываю у него запаски .

— Давай занимай позицию у того бугра где мы валялись и огонь по самолётам. Упреждение выноси на один корпус. Понял?

— Понял, товарищ лейтенант!

Бежим обратно. Пытаюсь вспомнить хоть какой-нибудь фильм с подобной ситуацией, но как назло ничего путного не идёт на память. Перед глазами один лишь Арнольд, со своим многоствольным пулемётом. Но у меня такого нет.

Так что, пусть идёт мимо!

Что делать в таком положении, думаю, никто из окружающих не знает, а значит главное действовать уверенно, чтобы не было вокруг паники.

Пока Дойн устанавливает на пригорок пулемёт, я бросаю рядом с ним сумку с дисками и достаю из кобуры пистолет. Стрелять из него по самолёту, конечно, дурь полная, но размахивать пустыми руками когда все воюют, тоже как-то не то.

— Всем слушать сюда! — кричу я, глядя как один из истребителей заходит на нас. — Изготовить винтовки к бою!.. По самолёту залпом огонь!

Успеваю выстрелить трижды, прежде чем огненный коридор из трассирующих пуль, выбивающих с хлюпаньем фонтанчики, стремительно накрывает меня. В голове набатом разрывается звон чудовищного колокола и брызгают в разные стороны, взвихряющиеся радужные узоры.

Глава 3

Мы постепенно, с самого рождения, приучаемся через сознание воспринимать окружающий мир. Систематизируем и фиксируем в памяти его элементы. Учимся взаимодействовать и манипулировать ими. Это необходимо для выживания нашего материального тела. Но для души, для бессознательного нашего «я», предметы и события окружающего мира всего лишь символы-образы, как знаки, как иероглифы. И наше бессознательное «я» читает их как слова в тексте, извлекая сокрытый смысл. Но мозг человека активно блокирует все эти образы и скрытые смыслы, чтобы они не перегрузили сознание и не мешали нам выживать в этом очень опасном материальном мире.

И снова, в заполненной звоном колокола черноте, я спорю и яростно убеждаю кого-то в чём-то. Но, видно, безуспешно. В этот раз, помимо разочарования и досады, я явственно ощущаю сильнейший пинок под зад. И вновь выныриваю из небытия.

Симпатичная девушка с застывшими в глазах слезами бинтует мне голову, которую аккуратно придерживает паренёк в устаревшей шинели с малиновыми петлицами. Раненная голова болит, но не так сильно, как отбитый пинком копчик. А ещё нудно ноет душа, от обиды и злости на кого-то неведомого.

Судя по всему, я опять на войне.

А по тому как болит крестец, можно предположить, что нахожусь здесь принудительно-добровольно. А значит, всё это намного серьёзнее чем просто шутка и скорее всего я здесь надолго. Во всяком случае, насколько это возможно на войне.

— Кто я?

Это первое, что мне захотелось выяснить.

— Так это, — растерянно лепечет боец. — Вы лейтенант Непомнящий, наш командир взвода.

Ой, как смешно!!!

Шутки-то какие дебильные!!!

Только почему-то никто не ржёт. Лишь девушка, перевязывающая мне голову, перестала сдерживаться и заревела в голос.

— Ну, ну… — попытаюсь её успокоить. — Главное, что живой, а остальное всё ерунда. Как звать-то меня?

— Николай… Васильевич…

Это уже санинструктор, сквозь рыдания.

Значит буду тёской Гоголю. Не сказать, что я в восторге. Но сойдёт пока и так. Честно говоря, могло быть намного хуже. В это время вроде было модно сочинять всякие заковыристые имена, вроде Дзержинальдов и Индустриев.

Смотрю пристально на бойца, что-то рожа его мне кажется знакомой.

— Как тебя звать воин?

— Так вы уже спрашивали, Дойн я, Поликарп. То есть, пулемётчик Дойн.

— Отлично! Пулемётчик Дойн, где самолёты?

Теперь мне окончательно стало ясно где я, только не понятно за что?

— Улетели гады. Расстреляли, видать, весь боезапас и улетели.

— Не сбили мы ни одного?

Спрашиваю с наивной надеждой, а вдруг… как в каком-то фильме. Но реальность вновь разочаровывает.

— Как же его собьёшь махину такую, — удивляется Дойн.

Ну да, это же не кино. Здесь так просто самолёт из винтовки или пистолета не завалишь.

Жалко, конечно!

Над нами серое зимнее небо. Тусклое пятно солнца висит по правую руку, высоко над горизонтом. Из чего делаю вывод, что время ближе к обеду.

— Вон старший лейтенант Зайцев к нам идёт, товарищ командир, — вдруг засуетился боец.

— Помоги подняться, — прошу его.

Координация вроде бы и улучшилась, но теперь навалилась слабость, на руки не могу опереться. Подташнивает и голова трясётся. Да и копчик болит жутко. Не знаю, как буду ходить.

Блин, закосить в госпиталь что ли? Немного отлежаться, войти в роль, акклиматизироваться типа. Надо будет медсестре намекнуть, что с памятью у меня «полный улёт». Ведь не знаю ничего про этого лейтенанта. Да и вообще: что я знаю об этом времени? Спроси о чём-нибудь конкретном: вроде цены на водку или о стоимости проезда на трамвае — и я засыплюсь. Ясно же, что я ни разу не Штирлиц, а НКВД тут, судя по фильмам, ничем не лучше гестапо.

— Он кто у нас? — тихонько спрашиваю у Дойна.

— Командир роты, — стараясь как можно тише, подсказывает пулемётчик.

Но после прошедшего боя уши у нас, похоже, заложило основательно. Вижу, старлей прекрасно расслышал весь наш диалог.

— Что с вами лейтенант? — не дойдя шага четыре до нас спрашивает Зайцев.

— Нормально всё, — как можно спокойней отвечаю я. — Ранило чуток, но жить, похоже, ещё буду. Хотя, скорее всего, не долго, но зато весело.

Гляжу как медленно вытягивается у старшего лейтенанта лицо и запоздало соображаю, что он ждал какого-то другого ответа. Но тут выручил Дойн.

— Контузило его, товарищ старший лейтенант, сильно… и дважды в голову ранило. Память совсем отшибло. Взводный даже имя своё забыл.

— Тьфу ты…

Зайцев с досады сплюнул на снег.

— Командовать сможете, лейтенант?

Я за опасался что-то говорить, как бы опять не вякнуть не в тему, а потому просто кивнул.

— Стройте свой взвод и доложите об убитых и раненых.

Глава 4

Старший лейтенант Зайцев пошёл дальше. А я нахлобучиваю на забинтованную голову, ставшую очень маленькой шапку. Удивительно, что она ничуть не пострадала в этой передряге.

— Займитесь другими ранеными — прошу санинструктора.

Она как-то очень неторопливо, несколько раз оглянувшись, уходит. Что-то мне подсказывает, что я очень ей нравлюсь. Не в том своём старом обличье, конечно, а в этом новом, лейтенантском. Судя по тому, что я на голову выше всех, во мне росту не меньше ста восьмидесяти сантиметров. Жаль не вижу своего лица, но думаю, что должен быть симпатичным. Иначе чего бы эта девчушка так на меня заглядывалась.

— Взвод строиться! Привести всем себя в порядок! Командирам отделений проверить личный состав и доложить!

А пока народ строится и приводит себя в порядок, забираю у Дойна свой пистолет. Видно, что он не новый, слегка потёртый ТТшник. Пытаюсь всунуть его в кобуру на боку, что-то уж больно не удобно. А как его выхватывать, если вдруг понадобиться, вообще не представляю.Не мудрствуя сдвигаю кобуру на живот, иначе быстро вложить или вынуть пистолет будет проблемно.

Оказалось, что у нас никого не убило. Трое легко раненых, не считая меня. Это радует. Я-то опасался, что половину людей выкосило. Но у немцев видать тоже, не все снайперы. Так что мы отделались царапинами и лёгким испугом.

Это уже внушает немножечко оптимизма.

Судя по снегу, укрывающему округу, я попал не в самое начало войны, ну как минимум на полгода позже, так это тоже позволяет надеяться, что ещё поживу.

А может ещё и награду какую-нибудь получу. Мелькнула вдруг мысль. А что? Буду орденоносец. Жаль, конечно, что без предупреждения меня сюда зашвырнули. Так бы, я поднабрался на форумах немного информации — как и что тут правильно делать. Глядишь и к самому Сталину удалось бы пристроится советником или кем-то ещё.

Но мне как всегда не везёт. Даже самолёт не сбил. Вот за него бы точно наградили, а так сейчас, может объявят благодарность и всё…

Вернулся старший лейтенант Зайцев. Докладываю ему о раненых.

— Командир дивизии с комиссаром идут к нам, — говорит Зайцев. — Ты уж, Непомнящий, постарайся действовать и отвечать по уставу, если спросят что-нибудь.

— Понял, — говорю.

А капитан странно так коситься на меня. Вроде как сомневается. Ну не дурак же я совсем. Понял, что с большим начальством надо только по уставу. Так это и в наше время не иначе.

Как и о чем докладывает Зайцев я не слышал. И вот, вся небольшая компания из пяти человек вдруг направилась ко мне. Полагаю, их внимание привлёк мой безусловно геройский вид. Дело в том, что на забинтованную голову шапка не налезла и пришлось её кое-как приладить на макушке. В мою бытность в армии, так носили головные уборы «деды».

— Это ты, лейтенант, организовал тут стрельбу по самолётам? — спрашивает меня ласково командир дивизии.

А глаза у него от чего-то очень невесёлые. Да и лицо как-то подозрительно начинает наливаться кровью.

— Так точно, товарищ полковник! — отчеканиваю я.

Бодрячком вытягиваюсь и слегка подаюсь вперёд, прям как в учебке когда-то натаскивали перед присягой.

И тут меня пробило сомнение: а правильно ли я его обозвал? У них, вроде бы, в это время должны быть более смешные звания, типа комбриги, комдивы, наркомы или командармы. А вот офицеров с солдатами, вроде бы, пока быть не должно. Ведь ни у кого не видно погонов. У всех петлицы с эмблемами на воротниках и галочки со звёздами пришиты на рукавах. Но сейчас уже вряд ли смогу с этим разобраться. Тяжело ведь когда не знал, да ещё и забыл.

— Ты кто у нас, а? — продолжая наливаться кровью, вкрадчиво так, строго глядя в глаза интересуется начальник.

Я не на шутку пугаюсь. Похоже меня тут с ходу раскрыли и уже начинают активно допрашивать. Даже в сторонку не отвели. А я к этому, как назло, не успел подготовиться. Да и как они смогли так с ходу догадаться, что я — подсадной, а не лейтенант.

Как?..

В чём я прокололся?..

Чушь какая-то!

Но, на всякий случай, думаю, лучше косить под дурака.

— Неужели ты рассчитывали сбить фашиста? — продолжает допытываться командир дивизии.

— Так точно! — говорю, делая самые честные глаза.

И тут же замечаю, что комиссар очень неприязненно и пристально смотрит на кобуру у меня на животе.

Ёж твою мать!

Запоздало вспоминаю, что в фильмах пистолеты так носят немцы, а наши носят их на боку или даже где-то на заднице. Ну надо же так обмишулиться.

— И что, вы весь боезапас расстреляли? — спрашивает полковник.

О чём это он?

К чему клонит?

Глава 5

Как-то все идёт не в ту степь. Я до боли в голове пытаюсь сосредоточится на том, о чём допытывается начальник. Но похоже торможу ещё сильнее.

Да блин в чём тут дело?

— И что, вы весь боезапас расстреляли? — теперь уже слишком наиграно безразлично, стрельнув холодными серыми глазами, по-отечески ласково интересуется любопытный комдив.

А я-то ведь и не в курсе, сколько мы настреляли.

Постой!..

Постой!..

Похоже, у них тут действительно выдано по пять патронов на бойца. Если не меньше. Где-то я читал или слышал такое. Но дело, похоже, даже не в этом. Просто этот перец пытается кого-то назначить крайним, за то, что сам где-то прохлопал ушами.

Точно!

Ты только глянь на него!

Вот ведь сука!

Я тут, понимаешь ли, корчу из себя терминатора, башкой отбиваю пули, не жалея здоровья и сил. Жду наивно, если уж не ордена, так хотя бы просто благодарности. А он меня в наглую пытаются определить в паникёры или враги народа.

Ну ты полковник!..

Ну ты и даёшь, блин!..

Да ты же, вообще, черт безрогий!

Покрываюсь холодной испариной. До слёз в глазах захотелось обратно домой. Туда где нормальные люди, где нет всех этих тупых заморочек, где тёплый сортир и горячая ванна. А эти деятели пусть сами играют в свою войнушку. Ну их всех к Сталину, со всеми местными дебильными загибами и перегибами.

И ведь всё это далеко не шутки!

Всё это вполне серьёзно и очень так по-взрослому!

Сейчас выведут меня «болезного», поставят перед строем и шлёпнут. И скажут всем, что так и надо. Что это я во всём виноват. И никто не вякнет. И их, таких правильных, за это даже судить никто не будет, не то, чтобы сажать.

— Никак нет, — в отчаянии гаркаю я, прикидывая как буду выхватывать свой ТТ и куда пробиваться. Только вот колени как-то по-предательски ослабли и дрожат, да и голова вдруг по-дурацки начала дёргаться.

Да что же это такое, а?

Неужели я так сильно испугался вот этого плюгавого мужика, который корчит из себя проницательного дознавателя? Да он сопляк рядом со мной. Я же уже одну жизнь прожил до смерти. Собираюсь ещё и вторую прожить, пусть и не долго. А этот тип младше меня того лет на двадцать, наверное.

Что он вообще знает?

А я ведь знаю… точно знаю, сколько народу сгинет ни за что из-за таких вот тупых и бездарных комдивов. В конце концов, ведь это не я довёл Рабоче-крестьянскую Красную армию до того, что ей даже стрелять нечем.

Меня тут вообще близко не было! Если что.

Это ведь вот эти деятели лупоглазые, с хитрым прищуром и пышными усами, собирались шапками закидать врага. Тогда понятно — нахер им патроны, если они такие шапкомёты. Только вот когда мессеры тут кружили, что-то не увидел я рядом ни одного из этих метателей.

Ой как стыдно!

Мля!

Я же тут, на полном серьёзе, чуть в штаны не наделал.

— Откуда в вас вот это… фельдфебельское? — подозрительно глядя мне в глаза, вдруг влез молчавший до того комиссар. — Ведь вы ещё совсем молодой, не застали наверняка их.

Что сказать, этому очкастому умнику. У него у самого усы как сопли подносом. Явно косит под Гитлера, гад. Объяснить ему, что я попаданец и что тут не по своему хотению, а по чьей-то неумной шутке или злой воле?

Но пока я решаю извечный для Руси вопрос: что делать? и куда бежать? — санинструктор, бинтовавшая мне голову, вдруг оказывается рядом со мной. И заявляет:

— Лейтенант Непомнящий был контужен близким разрывом снаряда и дважды ранен в голову, товарищ дивизионный комиссар. Вследствие чего, полностью утратил память. Ретроградная амнезия у него. Даже имя своё забыл. В бессознательном состоянии он вёл огонь из пистолета по самолёту и требовал того же от подчинённых.

— Вы это серьёзно? — неприязненно обернулся к ней комдив.

— И фамилия у него какая подходящая, — вставил свои три копейки комиссар.

Все уставились на меня, будто выискивая что-то необычное.

Солнце что ли пробилось из-за серой мутной пелены или что-то ещё, но вдруг стало как-то светлее. В глаза бросилось бескрайность поля, застывшего словно ледяное море.

Фух!!!

Кажется, пронесло.

Комдив развернулся и пошёл дальше, как ни в чём не бывало. Будто это не он — всего секунду назад, как доморощенный следак из дешёвого сериала о ментах — пытался подвести меня под расстрельную статью.

Тварь!

Гнида!

Мне жутко захотелось напиться, хоть я и не любитель этого дела. А ещё — жестоко набить морду этому лупоглазому полковнику и всей его свите, вместе с умником комиссаром. Отомстить за тот страх и унижение, что мне тут перед ними пришлось испытать.

Ладно…

"Будем еще делать посмотреть" — как говаривал в прошлой жизни дворник-таджик, убиравший территорию у моего подъезда. А там, война покажет, кто есть «ху», а кто дважды «ху».

Глава 6

Свита медленно потянулась следом за полковником. Только капитан-особист отстал и теперь беседует с Зайцевым и медичкой.

Даю команду взводу:

— Вольно! Разойдись!

А сам отхожу поближе к нашему вагону, чтобы лишний раз не отсвечивать, да и нервы немного успокоить.

— Фельдфебель, — слышу наглый такой голос за спиной и плохо сдерживаемые смешки.

На душе пустота после испытанного стресса. А тут ещё и обида колыхнулась: не боятся, видать, и не уважают молоденького лейтенанта Непомнящего — если позволяют себе так открыто глумиться в спину.

И кто же позволяет себе вольность?

Почти все, поголовно, низкорослые доходяги с впалыми щеками. С кормёжкой в стране Советов, видать, не богато. Раньше, в той ещё жизни, глядя на пухленьких актеров в сериалах про войну, как-то и не задумывался об этой стороне вопроса. А ведь знал: и про глодавшее Поволжье, и про людоедство в СССР в эти года, и про голодомор на юге Украины.

При этом основная масса бойцов вчерашние колхозники, у которых три класса образования. Но эти-то, вроде, молчаливые, себе на уме. Над ними при случае подтрунивают городские. А вот они, у большинства из которых аж семь классов образования (просто очуметь), ходят тут «гоголями» и любят умничать. Не все конечно. Это уже от характера, наверно, зависит. Но таких тоже, кажется, не мало.

Ну что же, фельдфебель говорите, будет вам фельдфебель!

Я в той жизни реально побывал «дедом» и знаю, как держать молодых в кулаке, чтобы шуршали и не нарушали дисциплины. А ведь та «дедовщина» пришла к нам из этого времени, из этих военных окопов.

С неба начал сыпаться мелкий снежок. Вроде бы не морозно. Но если постоять на месте минут двадцать, то начинает пробирать холод. А у моих бойцов и сапог-то нет. Все в ботинках и обмотках.

Нужно чтобы они двигались, иначе замёрзнут.

Вспомнил далёкую учебку и её незыблемое правило: чем бы боец не занимался, лишь бы за…мотался. И ещё важно, чтобы свободного времени у воина практически не было, дабы не возникло желания поглумиться над своим взводным.

— Командиры отделений ко мне, — приказываю не оборачиваясь.

Подбежали два сержанта, один младший сержант и ефрейтор, у которого оказался расстёгнут верхний крючок на шинели и ремень свободно болтается на пузе. Хватаю его за пряжку и с силой дёргая на себя, ткнув кулаком в живот. Конечно, всё это не красиво, да и отвык я за годы гражданской жизни от такого. Но деваться некуда. Да и как по другом, если честно, даже не представляю.

— Застегните крючок и подтяните ремень, — говорю тихо уткнувшись лицом в его лицо. — И чтобы больше я такого у вас не видел. Ясно?

— Ясно, товарищ лейтенант!

Растеряно моргает боец. Не ожидал, видать, такого наезда.

— Отвечать нужно: так точно, товарищ лейтенант! Понял?

Он едва не сказал: понял — но вовремя спохватывается.

— Так точно, товарищ лейтенант!

— Вот и отлично! А теперь слушайте сюда. Сейчас начнём окапываться. Ваша задача — проверить, чтобы у каждого бойца был шанцевый инструмент. Выполнять.

Распределяя бойцов копать ячейки, сам тоже пристраиваюсь радом с ними. Вокруг кружат любопытные из других взводов. Близко, правда не подходят, а так из далека подначивают моих воинов. Те время от времени бросают в меня пылкие многоговорящие взгляды, а я делаю вид, будто ничего не замечаю.

Это длилось минут сорок, как раз только разогрелись — тут и комиссар появился, с газетой и тупым вопросом:

— А что это вы тут делаете?

— Метро копаем — хотел ответить ему, но смолчал.

— Не уж-то немецкий самолёт вас так напугал, — театрально изумляется наш очкарик. — А вот вы послушайте как другие смело воюют, пока вы тут пытаетесь в норках попрятаться.

И начинает заливать о том, что некий боец М. из Н-ской дивизии во время боя лично накрошил из пулемёта «Максим» два батальона немцев и был представлен к награде, за свой подвиг. Мои воины зачарованы —слушают этого ловца человеческих душ раскрыв рот. Побросали копать на половину отрытые ячейки и радостно обсуждают неизвестного героя. А меня всё подмывает нечистая спросить: «Где ж он патронов столько взял, неужто армию свою грабанул?» А вот в то, что некий лётчик Т. на истребителе таранил бомбовоз — верю. А что ему оставалось, если стрелять бедолаге было не чем? Ладно если его ещё не обвинили в порче вверенного имущества и не расстреляли в назидание другим. С самолётами-то у нас тоже не густо пока. И не дай бог, сейчас вякнуть про то, что как же так все лихо воюют, а тупой и трусливый немец уже под Москвой. За подобные вопросы сразу расстреляют.

Возможно, я слишком эмоционирую от стресса и не совсем прав. Но уж больно я зол на этого комиссара и его не прикрытую, рассчитанную на дураков, демагогию. Да и, вообще, я на всех зол. И ничего пока с этим не могу поделать.

Глава 7

Вдруг все вокруг всколыхнулись: прошёл слух, что обед готов. Нагрузили четверых бойцов котелками и, с сержантом во главе, отправили в хозвзвод, к поварам.

Пока ели пшённую кашу (похоже, что с американской тушёнкой) и пили жидкий морковный чай, пришёл комроты Зайцев с сообщением, что паровоз не удалось починить, а потому через пол часа строимся и выдвигаемся своим ходом вдоль «железки».

И вот мы топаем, как толпа цыган.

По «железке» и вдвоём-то идти неудобно, а строем и поротно — вообще, невозможно. Потому я смирился и шагаю во главе этой банды. Дистанция между взводами метров 20-30. Бойцы радуются: им идти кажется приятней, чем мёрзлую землю ковырять. Ну-ну. Поглядим, что запоют через пару часов. Ведь всё своё тащим на себе.

У меня, кстати, вместо вещмешка (по-местному сидора) оказался фанерный чемодан. Я был в ауте. Как увидел это чудо, помчался галопом к старшине. А тот даже не поверил, что я серьёзно собираюсь сменять это сокровище на обычный сидор. Но тут уже я сообразил, что туплю и слупил с него дополнительный комплект нижнего белья и запасные портянки. Так что теперь шагаю как все с сидором за плечом, а не как стильный парень с фанерным чемоданом.

Топаем в темпе весь оставшийся день. Бойцы курят на ходу. За последние часа четыре-пять всего пара коротких привалов. Я, в той жизни, бросил лет за десять до смерти, а в этой даже начинать не хочу.

Долгая прогулка по шпалам начала утомлять. Каша давно уже рассосалась и теперь снова хочется есть, но ужина похоже не будет. Кухни-то остались в эшелоне.

Уже стемнело.

Над горизонтом выплыл наполовину обгрызенный месяц, когда дошли до переезда. Дальше топаем по накатанной дороге. Благодаря снегу светло. Все освещено ярко голубым светом, как в далёких голливудских ужастиках.

Идти вроде полегче. Временами, сдвигая на обочину, нас обгоняют грузовики с прицепленными пушками. Народ утверждает, что это не то «Студебеккеры» не то «Доджи», но мне как-то уже не до них.

Что-то притомился очень. Почти сдыхаю, но фасон стараюсь держать. Время уже за полночь, а мы всё топаем и топаем.

Нас обгоняют пара танков с десантом, народ воодушевился не на шутку.

«Ты глянь, какая силища!»

А я уже даже материться про себя устал от всей этой нищеты и убогости.

Поспать удалось часа три или четыре. На окраине какого-то села, в сарае с буржуйкой по середине. Назначили дневальных и попадали прямо на землю подоткнув под головы вещмешки и захрапели, не взирая на холод.

Уже в дрёме почудилось, что слышу буханье разрывов. Значит фронт рядом. Это, наверное, не плохо. Иначе, чую, доконают меня эти пешие прогулки на свежем морозном воздухе.

Просыпаюсь от жуткого холода. Тело бревно бревном и ноет так, будто меня по камням катали. Ноги не гнуться. Ну за что такое наказание? Вроде и жил прилично и грешил не больше других, а ты глянь, как обернулось.

В сарае темно, лишь слабый отсвет от буржуйки. Иду к ней, там вроде должно быть теплее. Сплошняком, под ногами лежат бойцы. Иду с трудом протискивая ноги между телами.

Печка почти затухла. Ели тлеют, под слоем седого пепла, последние угольки. Дневальный спит тут же на ногах других бойцов. Свернулся калачиком и голова скрыта воротником. Пинаю его по подошве ботинка.

— Дневальный, ты же всех нас по морозишь тут скотина!

Боец заполошно вскочил и начинает суетится.

— Как же так, товарищ лейтенант, вроде только глаза прикрыл и как убило, — лебезит он.

Я снова раздражён и мне неприятно слушать его униженно заискивающую лабуду. Не могу смотреть на нарочитую бодрость провинившегося.

Пробираюсь снова на своё место, втискиваюсь между спящими бойцами и как не странно быстро проваливаюсь в дремоту.

В сарае суета и броуновское движение. Взвод выходит строится. Начали перекличку. Старший лейтенант Зайцев тоже здесь. Это он нас поднял.

Сержант Носков докладывает, что одного бойца не досчитались. Что за ерунда? Пытаюсь выяснить кого нет. Скидан? Это тот самый боец что был дневальным. Да куда же он мог деться?

Оказалось, последний раз его видели примерно час назад, когда сменялись дневальные.

— Иди ищи в деревне, — говорит мне старлей. — Здесь без вести пропавших быть не может. Сам знаешь, как называются те, кто пропал в тылу. И что нам с тобой за это будет, думаю, догадываешься. Постарайся найти его. Рота выдвигается через двадцать минут, так что поторопись. А я пока побуду у тебя во взводе.

Глава 8

Что нам за пропавшего бойца может быть я представляю плохо, но в одном уверен, что хорошего это не сулит: ни мне, ни Зайцеву. Поэтому лёгкой трусцой бегу к деревне. Что делать, вообще не представляю. Добежал до крайней избы и уже хотел пойти постучатся и спросить у хозяев о пропавшем, но тут услышал скрип колодезного ворота, а невдалеке увидел и сам колодец, и кого-то из деревенских набирающего воду.

— Вы на хлеб будете меняться, — встретила меня вопросом молодая женщина, едва я подошёл к колодцу. — Я дам пол каравая за исподнее, если оно новое.

— Я не буду меняться, — говорю ей. — Я ищу военного. Он должен быть где-то здесь. Может вы видели его.

— Нет не видела.

Женщина подцепила коромыслом полные вёдра и уже уходя сказала:

— Если он за самогоном приходил, то должно быть заглядывал к Игнату. Спросите у него, — она кивнула в сторону избы мимо которой я прошёл. — За самогоном обычно идут к нему.

Едва я подошёл к избе, как дверь распахнулась и на пороге показался Скидан.

— О! Товарищ лейтенант, уж не меня ли вы ищете? — как-то фальшиво радостно удивился мой пропавший боец.

— Кто Вам разрешил отлучиться, Скидан? Немедленно идёмте обратно. Рота уже выступает.

— Виноват, как есть, товарищ лейтенант. Можете наказать. Тут уж ваше право. А я вот решил сменять своё исподнее на каравай хлеба.

Воин скинул на ходу с плеча сидор и потряс им перед собой.

— Вы знаете, Скидан, что может быть за разбазаривание имущества?

— А что такого, лейтенант, — боец уж как-то очень снисходительно высокомерно усмехнулся мне. — Всё равно дальше фронта не пошлют, больше пули не дадут.

«Что-то тут не так!» — бьётся у меня в голове.

Вот только пару часов назад он был такой весь заискивающий и суетливый, а теперь его будто подменили. С чего бы это?

— Стоп! — говорю бойцу. — Стоять на месте и не двигаться.

А сам мчусь обратно к избе.

В сенцах темно. Зацепил, видать, подолом шинели ведро — загромыхало и плескануло на пол водой.

Чертыхаясь открыл дверь в избу и замер.

На полу в пятне крови лежал старик, должно быть тот самый Игнат-самогонщик. Чуть в стороне в несуразной позе фигура бабки. Под ней тоже кровь.

Осторожно обходя кровавые лужи подхожу к печке. Там закуток занавешен. Отдёргиваю.

Железная кровать. На ней растерзанная фигурка девчушки лет пятнадцати. Крови немного, но видно, что она уже мертва, открытые глаза остекленели.

Осторожно вышел обратно в сенцы. Под ногами опять загрохотало ведро и тут же с улицы ударил выстрел. В середине двери, на уровне головы появилось круглое отверстие и дверь слегка приоткрылась, пропуская в глухое помещение свет. Краем глаза вижу торчащую у себя из правой щеки огромную занозу.

Надо же! Вот опять меня ранило.

Выдернув занозу, достаю оружие и аккуратно, чтобы сильно не перепачкаться в разлитой воде, лезу под лавку и прижимаюсь к стене. Дотянувшись до двери, слегка приоткрываю её, так чтобы видеть Скидана. Грохочет ещё один выстрел. Мне тут не совсем удобно под лавкой, стрелять придётся с левой руки. Но огромный плюс в том, что противник меня не видит.

После пятого выстрела пистолет становиться на задержку. Что за ерунда? Вспомнил про баталию с самолётом.

Вот говорил же тебе полковник нехер пулять по самолётам, зенитчик недоделанный!

Чтоб ты сейчас делал без патронов?

Чертыхаясь лезу за запасной обоймой, а Скидан разворачивается и убегает. Выбираюсь из-под лавки и мчусь следом за ним. Замечаю, что у моего противника проблемы. Бежит он как-то криво, скособочившись. А метров через десять вообще падает и сучит ногами, будто пытается бежать лёжа.

Крадучись подхожу ближе, но противник уже затих. Может потерял сознание, а может и «кони двинул». Но рисковать, что-то мне не хочется. Метров с трёх всадил ему в грудь две пули.

Вот теперь кажется всё!

Отбегался зимагор!

Там же присел на корточки. Жуть как хочется пить. Сунул в рот жменю снега. Заломило зубы. Я весь мокрый, даже не заметил, как упрел.

От деревни к нам идут человек восемь. Близко не стали подходить. Стоят в сторонке, шепчутся.

Надо забрать документы убитого, а мне немного не по себе и вроде как брезгливо даже к шинели его прикасаться.

Но пересилил себя забрал бумаги, винтовку, подсумок с патронами вместе с ремнём, две гранаты «ргдшки» и финку, что обнаружил у него за голенищем сапога. Видать этим ножом гад стариков и зарезал. Даже кровь нормально не оттёр.

— Это немецкий шпион, — стараюсь говорить, подражая комиссару. — Он был заслан, чтобы убить нашего командира дивизии. Вот его документы. Я их забираю. Прикопайте этого гада где-нибудь в сторонке, чтобы не вонял тут. И там, в избе убитые — похороните их. И помните, что сейчас очень много переодетых в нашу форму врагов совершают бессмысленные ужасные преступления, для того, чтобы настроить граждан против Советской власти.

Вроде всё сказал как надо. Потопал обратно. Интересно, сколько времени? Ушла уже рота или нет? Если ушла, где искать её? Вот ещё одна морока.

Глава 9

На полпути к сараю, навстречу попался комиссар с автоматчиками из охраны штаба.

— Это вы опять стреляли лейтенант? Что снова самолёт увидели?

Тоже мне юморист местный. Докладываю ему о Скидане.

— Вот и почин у вас получился. Правда начали вы не с немцев, а со своего бойца.

Он глумится что ли надо мной?

Постояли, помолчали.

— Сдайте оружие и идемте с нами — перешёл на официальный тон комиссар.

Отдал ему свой пистолет, документы убитого и финку, как «вещдок». Винтовку с подсумком забрали охранники. Дальше иду под конвоем.

В сарае обустраивались штабные. Появились несколько столов. В углу радист как попугай зазывал «берёзу».

Меня усадили на землю в пустом углу и приставили охранять бойца с автоматом.

Буржуйка раскочегарена до красна, в сарае очень тепло. Я пригрелся и даже не замечаю, как заснул.

Проспал до обеда. Разбудил автоматчик, охраняющий мой безмятежный сон. Оказывается, принесли кашу. Гречневую. Я её двести лет уже не ел. Правда масло добавлено какое непривычное. Немного горчит. Может льняное? Никогда его не ел.

Спросонок, от радости, даже сморозил глупость.

— О, завтрак! — говорю, ощущая, что вот оно счастье.

— Обед уже, — недовольно бурчит мой персональный телохранитель.

Понятно.

Он мне завидует.

Я тут сплю пол дня, понимаешь ли, как сурок. И в ус не дую. А он даже к стенке прислониться не может. Вокруг суета. Начальство опять же под боком.

Ну вот помяни только чёрта!

Появился полковник в сопровождении нач. штаба. Злой как зверь. А я тут кашу уминаю в уголочке. Зыркнул опять на меня своими выпученными глазами.

— Уберите этого куда-нибудь, — кивает на меня.

— Некуда пока, — говорит ему нач. штаба. — Чуть позже уберём.

Это вот о чём он сейчас сказал?

Куда это они меня собираются убрать?

И почему держат тут под охраной и не отсылают в роту? За пол дня-то можно было уже во всём разобраться. Что-то стало мне тревожно и счастье в момент улетучилось. Даже не заметил, как смолотил кашу и выпил чай.

Прошусь во двор.

Надо уже.

Да и оглядеться нужно вокруг: не роют ли мне уединённый уголок, размером метр на два, в мороженом грунте.

Вроде не видно.

Это немного успокаивает.

Но не так чтобы совсем. Какая-то неясность тут, которая беспокоит.

Снова забиваюсь в ставший уже немного родным угол сарая. Пытаюсь заглянуть внутрь себя: может интуиция чего подскажет? Нет. Молчит. Никакой опасности не чувствует. Только приятная тяжесть в животе и тепло. Снова не заметил, как задремал, обняв свой сидор.

Через часа два разбудил наш особист, капитал «молчи молчи». Вроде, так его тут обзывают за глаза.

С ним ещё один боец из охраны штаба. Тот отобрал у меня вещмешок, а после ощупал, обыскал всего и полез в сидор, откуда вынул четыре гранаты: «ргдешки», которые я забрал у Скидана, и мои две «эфки».

— С какой целью утаили гранаты, — серьёзно так спрашивает особист.

Офигеть!

У меня пропал дар речи.

Да что же за непруха–то такая!

Я ведь и забыл про них напрочь. Да и не требовал никто, чтобы я гранаты сдал. А чего тогда про них вспоминать? Фашистов-то вокруг вроде не видно.

Сказать ему, что штаб хотел взорвать? Так уже взорвал бы давно! Аж четыре раза! Только вот боюсь он юмора не оценит.

Короче, мурыжил капитан меня часа полтора, по пять раз по-разному переспрашивая об одном и том же. Запрели оба. Тяжёлая оказывается это вещь — допрос.

Только он смылся, прошло минут двадцать, появился комиссар. И тоже взялся допрашивать.

Ну думаю, началась игра в доброго и злого следка. Я по телеку такое не раз видел. Но… толи из комиссара актёр никудышный, толи ещё почему — спектакль не получился. Всё-таки комиссар гражданский человек, не кадровый военный, это сразу видно. Вот и допрос этот прошёл намного легче чем первый. Или это я уже стал привыкать к роли арестанта?

Но особенно удивил следующий дознаватель. Пришёл самый настоящий участковый мент. Точнее участковый уполномоченный какого-то там районного отдела НКВД младший лейтенант милиции Ерофеев. Я-то грешным делом, почему-то был уверен, что все нквдешники давно уже обосновались во втором эшелоне в заградотрядах, а оказалось нет. Несут службу на своих участках. А что же он будет делать, когда немцы сюда придут? Стартанёт в сторону Москвы, а может останется тут, в подполье или в партизанском отряде, чтобы и дальше следить за вверенным участком?

Интересно, но спросить как-то не удобно.

И я даже, вроде как, зауважал. Нет. Не огульно всех ментов, а конкретно вот этого мамлея. Да и допрос он вёл как-то по-другому. Трудно даже объяснить. Наши допрашивали сухо, обидно, а этот немного почеловечнее. Явно как свидетеля, а не как подозреваемого.

Конец первой части. Продолжение тут https://author.today/work/103723

*Автор благодарит читателей под никами: Е.С.А.; Alvmet; Fedya45; — за реальную помощь.