Фронтовая разведка

WELCOME TO ФИНЛЯНДИЯ

Январь 1940 года, Карельский перешеек

Если бы мне в детстве сказали, что я буду мчаться на проржавевшей полуторке сквозь финскую метель, спасаясь от шальных снарядов и при этом споря с лучшим другом о достоинствах женщин-снайперов, я бы рассмеялся тому в лицо и предложил лечь в «санаторий для буйных». Но вот он, Лёха, сидит напротив, закутанный в тулуп, как взъерошенный медвежонок, и с упоением доказывает, что идеальная женщина должна не только варить борщ, но и уметь вышибить глаз белке с пятисот метров.

— Ты просто завидуешь, — прохрипел я, вжимаясь в борт. — Твоя Таня с Воронежа, я помню, максимум — из рогатки по банкам стреляла.

— Моя Таня, — передразнил он, пытаясь раскурить папиросу на ветру, — имела здравый смысл выйти замуж за слесаря и остаться в теплой квартире.

Шофер, мужик с лицом, вырезанным из мореного дуба, хрипло бросил через плечо:

— Помолчали бы, товарищи командиры. Тут «кукушки» по деревьям любят на таких «тихих» охотиться.

Полуторка рывком рванула с колеи, и Лёха со всего маху приложился затылком о кабину.

— Вот, — с удовлетворением сказал я, — первое боевое ранение.

Он поморщился, потер шишку, а потом вдруг ухмыльнулся:

— Ладно. Снайперша так снайперша. Но борщ она все равно должна варить идеальный.

Только Лёха закончил свою тираду, как воздух с шипением разрезала ослепительная белая ракета. На мгновение застывший мир вспыхнул призрачным, нереальным светом – сугробы, исковерканные деревья, наши перекошенные лица. А потом этот свет погас, и на его место обрушилась адская какофония.

— Ложись! — заорал я, но было уже поздно.

Глухой удар! В бок полуторки врезалась очередь из автомата. Стекло кабины звонко осыпалось. Наш водитель, не издав ни звука, грузно повалился на руль. Машина, потерявшая управление, с грохотом въехала в сугроб и накренилась, зарывшись носом в снег.

— Вот тебе и засада, — сипло выдохнул Лёха, уже выдергивая из кобуры свой ТТ. — Прямо в лоб. Как по-джентльменски.

Из леса, пользуясь моментом, выскочило несколько темных фигур в белых маскхалатах. Стреляли на ходу, короткими, точными очередями. Снег вокруг нас вскипал от пуль.

— Какие, нахрен, джентльмены! — отозвался я, перекатываясь за колесо застрявшей полуторки и сдирая с предохранителя свой наган. — Болтали себе. Никого не трогали...

Лёха, припав к противоположному колесу, сделал два выстрела. Одна из фигур дернулась и рухнула в снег.

— Один готов! — крикнул он.

— Сейчас, еще будет? — рявкнул я, целясь в мелькающую между деревьями тень. — А у патроны еще есть?

— Нету! — парировал Лёха, перезаряжая пистолет. — Лопата есть, но она в кузове. Надо?

Стрельба усилилась. Пули цокали по металлу кабины, звеня разбитыми стеклами. Нас прижали. Шансов отстреливаться долго не было – ни гранат, ни диска к ППД. Только пистолеты да одно везение, которое таяло на глазах, как снег на мушке ствола.

И тут Лёха, сняв с пояса сигнальную ракетницу, озорно подмигнул мне.

— У тебя всё это время ракетница была? — рявкнул я.

Он резко встал во весь рост, не обращая внимания на свистевшие пули, и почти не целясь, выстрелил из ракетницы в сторону дороги, откуда мы приехали. Ослепительный шар красного огня рванулся в небо, прочертив по серому полотну заката кровавый след.

— Вызываешь подмогу?

— Нет, — Лёха снова нырнул за укрытие, отряхивая снег. — Сообщаю командованию, что мы нашли врага. Ну, или что враг нашел нас.

Финны, ошарашенные этим внезапным фейерверком, на секунду притихли. Этой секунды хватило, чтобы с дальнего конца поляны донесся нарастающий гул моторов и очередь из крупнокалиберного пулемета. Наша подмога! Услышав стрельбу, они подошли ближе, и сигнал Лёхи стал последней точкой на карте.

Давящий огонь со стороны леса тут же ослаб. Темные фигуры начали быстро отходить, утаскивая раненых.

Я облокотился на колесо, вдруг почувствовав дикую усталость. Руки дрожали.

Лёха подполз ко мне,его лицо было черным от пороха и мороза, но глаза по-прежнему смеялись.

— Видишь? Сработало.

— Ты рисковал, как последний...

— Герой... герой!

***

Подмога оказалась лыжным отрядом, человек пять, таких же замерзших и усталых, как мы. Они быстро осмотрели нашу подбитую полуторку, забрали тело шофера, и их старший, сержант с пышными усами, коротко бросил:

— До вашей части отсюда кило́метров семь. Машину не протащить – дорогу засыпало после вчерашнего. Уж лучше пешком, товарищ лейтенант!

Лёха только фыркнул.

После показав направление, они развернулись и отправились в свой полк, оставив нас наедине с финской зимой. Мы переглянулись. Снаряги на нас – как кот наплакал, ТТ за поясом, да вещмешок с запасными портянками и куском хлеба.

— Что, пешком по зимней сказке? — спросил Лёха, подтягивая ремень.

— Ага, — буркнул я, проверяя направление ветра облизанным пальцем. — Погнали.

Мы двинулись. Первые полчаса шли молча, прислушиваясь к каждому шороху. Лес стоял неестественно тихий, приглушенный толстым слоем снега. Каждый шаг отдавался в ушах громким хрустом. Снег налипал на валенки, превращая каждый подъем в упражнение по тяжелой атлетике.

— Знаешь, — нарушил молчание Лёха, — есть моя такая логическая мудрость: лучше быстрая и короткая перебежка, чем долгая и мучительная.

— Это ты к чему?

— А к тому, что мы идем уже, наверное, час со скоростью раненой черепахи. Я предлагаю разделить дистанцию на отрезки. До той кривой сосны – бегом, потом передышка.

Не успел я ответить, как он рванул с места. Я, ругнувшись про себя, поплелся за ним. Бежать по снегу выше колена – то еще удовольствие. Добежав до сосны, мы рухнули в сугроб, задыхаясь, как паровозы.

— Мудрость... — выдохнул я, вытирая пот со лба. — Говорил бы уж сразу — вред здоровью.

— Зато весело! — Лёха сиял. — И тепло стало.

Так мы и шли – перебежками, от дерева до дерева. С каждой очередной «быстрой и короткой перебежкой» мое желание придушить Лёху крепло.

— Смотри-ка, — указал я на заячьи следы. — Местный курьер. Может, донесет до части, что мы идем?

— Донесет.

Через пару часов мы вышли на просеку. Ветер здесь гулял вовсю, сбивая с ног и заметая следы. Идти стало еще тяжелее.

—Знаешь, о чем я думаю? — спросил Алексей, проваливаясь по пояс в очередную снежную ловушку.

—О борще? — угадал я, вытаскивая его за шинель.

—Нет. Ну об этом тоже конечно, но нет. О том, что таких сугробов не было даже когда мы в детстве с тобой на двоих три лопаты сломали от количества снега.

Я не выдержал и рассмеялся. Сразу вспомнился дом. Внутри потеплело. Хорошее было время, воспоминая которые останутся со мной навсегда.

Когда начало смеркаться, мы наконец увидели впереди огни – несколько землянок, замаскированных под холмы, и дымок из печных труб. У будки из снежных кирпичей нас окликнул часовой.

— Стой! Кто идет?

— Да спокойно, свои боец! — крикнул Лёха, едва шевеля закоченевшими губами.

Часовой, молодой парень в ушанке, вскинул винтовку и недоуменно уставился на нас.

— Какие ещё свои? Документы?

— Лейтенанты Крутов и Орлов, — добавил я уже серьезно, доставая документы. — К месту службы.

Часовой кивнул и пропустил нас внутрь периметра.

Мы стояли у входа в блиндаж, отряхиваясь от снега. Оттуда пахло дегтем, махоркой и чем-то съестным.

Лёха толкнул меня локтем.

— Ну что, браток, прибыли. Теперь главное – выяснить, где тут у них кухня, а то сил нет как жрать охота.

ЯЗЫК

— Да погоди ты, — начал я, — в штаб сначала, доложить. А уж потом и харча, и банька!

Мы едва успели переступить порог блиндажа, как нас обдало волной теплого, спертого воздуха, пахшего махоркой, дегтем и густой тушенкой. В углу потрескивала железная печка-буржуйка, освещая дымным светом несколько усталых лиц, склонившихся над картами. Командир, майор Зайцев с усталым, испещренным морщинами лицом и проседью на висках, поднял на нас глаза. Он, похоже, не спал уже несколько суток.

— Лейтенант Крутов и мл. лейтенант Орлов, — я вытянулся в струнку, насколько позволяла закоченевшая спина. — Прибыли для прохождения службы.

Майор, не глядя, ткнул пальцем в наши лежащие на столе документы.

— Крутов и Орлов... — пробурчал он. — Вы где, мать вашу, так долго были!? На прогулке что-ли!?

— На засаду нарвались, товарищ майор, — вступил Алексей. — Шофёра убило. Хорошо что хоть...

Майор резко поднял руку, обрывая его. Его взгляд, тяжелый и сосредоточенный, уперся в нас.

— С 64-го полка мне уже сообщили, что помогли вам, — без тени иронии констатировал он. — Задание для вас есть. Срочное.

Мое сердце неприятно ушло в пятки. Лёха рядом замер, но я почувствовал, как он внутренне насторожился, как охотничья собака.

— Вчера разбили одну нашу роту, — Зайцев ткнул пальцем в карту. — Вот здесь. Отошли, закрепились. Но связь с ними нет. Что там, сколько их, какие силы – неизвестно. Рации молчат. Штабу нужен язык. Чтобы не били, как слепые котята.

Он перевел взгляд с карты на нас.

— Задание: к утру быть там. Выяснить обстановку. И доставить мне одного языка, да посолиднее. Желательно офицера. Целым и, по возможности, говорящим. Вас двое, больше никого выделить не могу. Все резервы на передке. Вопросы есть?

В голове у меня пронеслось: «Да, товарищ майор, миллион вопросов! Мы только что вылезли из сугроба, мы не ели, не спали, мы даже толком не знаем, где тут у нас что находится!» Но рот уже сам выдал отработанную фразу:

— Так точно!

Лёха стоял с каменным лицом, глядя в одну точку. Майор кивнул.

— На складе получите белые маскхалаты, пару автоматов. И боеприпасов. Через полчаса быть готовыми к выдвижению. Свободны.

Мы вышли из блиндажа обратно в колючий морозный воздух. Дверь захлопнулась. Мы несколько секунд молча стояли, глядя друг на друга в сгущающихся сумерках.

— Ну что, — наконец сказал Лёша с какой-то исступленной веселостью в голосе. — У нас полчаса, пожрать успеем!

— Ну, учитывая какой я голодный, время ещё останется! — добавил, идя следом в сторону полевой кухни.

***

Мы уже с Алексеем достаточно далеко отошли от части, но я, вдруг вспомнив, его резко остановил.

— Лёх.

— А?

— А ты гранаты взял?

— Да.

— Отлично.

Мы пошли дальше.

— А сколько? — вдруг я решил поинтересоваться.

— Да блин, две! — рявкнул Леха.

— А...?

— Осколочные!

И мы зашагали дальше по снегу, оставляя за спиной теплое пятно штабного блиндажа и устремляясь в холодную, полную неизвестности ночь.

***

— Сдохните твари, а-а-а! — кричал Леха отстреливаясь с трофейного пулемёта.

Запах гари, раскаленного металла и влажной земли бил в нос. Снег вокруг был изрыт и черен от взрывов. Сверху, с свистом рассекая воздух, снова и снова хлестали очереди, шлепались мины. Где-то совсем рядом, за гребнем, слышались гортанные крики, лай команд, прерывистый треск автоматных очередей.

Мы рухнули в промерзшую яму, затащив за шиворот нашего «гостя» – белобрысого финского ефрейтора с подбитой ногой. Он стонал, уставившись в грязное небо стеклянными от страха глазами.

— Ну, поздравляю с первым уловом! — просипел я, выплевывая землю. Адреналин зашкаливал. В ушах гудело, тело ломило от бега по вздыбленной, мерзлой земле.

Лёха, привстав на колено, на секунду рискнул высунуться за борт воронки. Пули тут же врезались в противоположный край, осыпая нас комьями мерзлого грунта.

— Твою мать! — он рухнул обратно, дав хорошего «леща» ефрейтору. Говоря тем самым, что, мол, он виноват. Привел их сюда. — Нихрена их там много!

Он посмотрел на меня, глаза горели в запыленном лице.

— Целый взвод, не меньше! — констатировал я. — Идут в цепь!

Обрывки свинца завывали над нашими головами, словно стая невидимых ос. Еще один взрыв, ближе прежнего, оглушительно хлопнул где-то в двадцати шагах. Земля содрогнулась. Наш «язык» взвыл.

Вдох. Выдох.

— Выбираться пора, — рискнул я. Голос прозвучал удивительно спокойно, будто не я это сказал. — Пока минами не накрыли.

Лёха молча кивнул и со всей силы кинул гранату. Его взгляд скользнул по склону холма, в сторону наших позиций, через поле, усеянное воронками и телами.

— Понеслась? — он кивнул на пленного.

— Погнали, — я резко дернул ефрейтора за шинель. — По моей команде – перекат, потом бег к той разбитой сосне. Понял?

Лёха снова кивнул, его пальцы побелели на рукоятке автомата.

— Понял. Только давай быстрее. А то они там, — он мотнул головой в сторону финских позиций, — уже слюнки пускают.

Очередь прострочила прямо над головами, напоминая, что счет идет на секунды. Мы переглянулись в последний раз.

— Пошли!

Мы вывалились из воронки как один, подхватив орущего финна. Казалось, весь мир взорвался огнем и свинцом. Лёха, не выпуская трофейный пулемёт, давил на спуск, поливая свинцом финские позиции короткими, яростными очередями.

— Беги, беги, беги! — кричал он, отступая за мной спиной вперед.

Пули выбивали снежную пыль у наших ног. Каждый вздох обжигал легкие. Пленный, волоча ногу, тяжело повисал на нас, и мы тащили его, как мешок с картошкой, который внезапно начал молиться на своем гортанном языке.

До разбитой сосны оставалось метров тридцать. Они показались километром. В висках стучало: «Живым бы остаться, мне ж, сука, и 20 нет...»

— Сань, гранатой прикрой! — заорал Лёха, меняя магазин одним ловким движением.

Я швырнул последнюю «лимонку» в сторону самого активного огня. Взрыв на секунду заставил финнов прижать головы. Мы воспользовались передышкой, сделав еще несколько шагов.

И тут — удар. Не звук, а именно удар в спину, от которого звенело в ушах. Оглушительный треск. Я обернулся и увидел, как на месте нашей воронки взметнулся черный фонтан земли и снега. Миномет.

— Охренеть! — закричал я, срываясь на хрип. — Вовремя мы, ха-ха-ха!

Лёха, не оборачиваясь, только дико ухмыльнулся, его лицо было перекошено адреналином и какой-то первобытной яростью.

— Ага, еще бы чуть-чуть... — он не договорил, давая очередь.

Мы рухнули за ствол поваленной сосны, едва добежав. Дышали, как загнанные лошади, пар вырывался клубами. Пленный лежал ничком, всхлипывая. Лёха прислонился спиной к дереву, закрыл глаза на секунду.

— Ну что, — выдохнул он, смотря на меня поверх ствола. — Язык есть. Теперь главное — самим выбраться.

Отдышавшись, мы снова двинулись в путь, уже более скрытно, от укрытия к укрытию, таща за собой нашу живую ношу. С каждым шагом к своим грохот боя оставался позади, но в ушах все еще стоял его оглушительный звон.

Лёха шел первым, его плечи были напряжены, но в походке чувствовалась та самая, знакомая мне, упрямая уверенность. Он резко обернулся, поймав мой взгляд.

— Ничё, брат. Очередная история для внуков.

— Пошли уже, дед хренов!

Мы плелись по темному проселку, почти падая от усталости. Пленный, тяжело опираясь на нас, хромал и что-то бессвязно бормотал. Казалось, этот путь позади растянулся на целую вечность. Но вот впереди, в разрыве между елями, показалась знакомая вышка, а следом и окопы первой линии обороны.

— Стой! Кто идет? — из темноты выросла фигура часового, и резкий луч фонаря ударил нам в лица, выхватывая из мрака наши закопченные, изможденные физиономии и бледное, испуганное лицо финна.

— Свои, черт возьми! — хрипло крикнул Лёха, опуская ствол автомата. — С задания идём.

Часовой, узнав нас, опустил винтовку.

— С "языком" гляжу?

— Подарочек майору, — я толкнул ефрейтора вперед. — Живой... почти.

Дальше был коридор в проволочном заграждении, знакомые силуэты блиндажей и, наконец, световая точка входа в командный пункт. Мы шли, и с нас буквально текло, оставляя на снегу темные пятна — смесь пота, грязи и чужой крови.

Дверь в блиндаж Зайцева открылась, и нас снова окатило волной спертого, табачного тепла. Майор сидел за тем же столом.

— Ну? — односложно бросил он.

— Задание выполнено, товарищ майор. Обстановку выяснили. Остатки врадеской роты закрепились на старом рубеже, мы на них нарвались, но они понесли тяжелые потери. А это... — я отпихнул ефрейтора к столу. — Как и просили. Раненый правда. Мы когда на финнов наткнулись, бой развязался, а этот вообще в рукопашку пошёл, ну Лёха его и подранил.

Майор медленно перевел взгляд на пленного. Финн, под этим тяжелым взглядом, съежился и замер, перестал даже стонать.

— Переводчик! — негромко крикнул Зайцев в сторону связистов. Потом снова посмотрел на нас. Его взгляд скользнул по нашим грязным, обмороженным лицам, по порванным маскхалатам. — Сами как? В норме?

— Так точно, товарищ майор, — ответил за нас обоих Лёха. — Так, царапины.

— Ладно, — майор мотнул головой в сторону выхода. — Свободны. Идите в санчасть, пусть обследуют, потом в столовую. Отсыпайтесь.

— Есть! — в один голос сказали мы.

«Ни спасибо, ни «молодцы», но по меркам войны это и было высшим признанием. Задание выполнено, а остальное неважно».

Мы вывалились обратно на мороз. Дверь захлопнулась, отсекая штабное тепло. Мы с Лёхой несколько секунд просто стояли, прислонившись к бревенчатой стене блиндажа, и молча смотрели на заснеженное небо, на редкие, неяркие звезды. Тело гудело, ныли все мышцы, в висках стучало.

— Ну что, — наконец выдавил я. — Сначала в санчасть, а потом... Пожрать?

Лёха повернул ко мне свое почерневшее, усталое лицо. В уголках его глаз собрались морщинки — подобие улыбки.

— Нет, браток, — хрипло сказал он. — Сначала пожрать.

И, не сказав больше ни слова, мы поплелись по утоптанному снегу к полевой кухне. В воздухе висел тот самый запах — гречневой каши с тушенкой, дыма и мерзлого валенка. Очереди почти не было — стояли лишь несколько уставших бойцов, молча жующих из котелков.

Повар, огромный мужик в засаленном фартуке, увидев нас, молча черпнул по две полные порции в наши протянутые котелки, а сверху положил по увесистому ломтю черного хлеба.

— На, герои, — буркнул он без всякой иронии. — Смотри, котелки не проглотите вместе с кашей, хахаха!

Мы не стали искать место, а просто прислонились к бревенчатой стенке землянки и начали есть, почти не разжевывая, чувствуя, как тепло еды разливается по измученному, закоченевшему телу. Это был не просто ужин. Это было таинство, возвращающее к жизни.

— Ох... — обреченно выдохнул Лёха, когда в котелке не осталось ни крошки. — Теперь бы прикурнуть...

— В санчасть сначала, — напомнил я, с трудом отрываясь от стены. Все тело протестовало, требуя одного — немедленно рухнуть и отключиться.

Санчасть оказалась переполненной. Санитары метались между носилками. Пахло йодом, кровью и карболкой. Пожилой врач в окровавленном халате, мельком глянув на нас, махнул рукой:

— Идите спать. Мороз — лучший антисептик, все царапины уже давно прихватило.

Это была лучшая новость за весь вечер.

Наша землянка находилась в глубине обороны. Мы спустились по скрипящим ступеням вниз, в тесное, натопленное помещение, освещенное единственной коптилкой. На двухъярусных нарах вповалку спали бойцы. Найдя свободное место, мы скинули с себя промокшие шинели, валенки и рухнули на жесткий матрас, набитый соломой.

Тело немело от нахлынувшей усталости, но сон не шел. Перед глазами снова и снова проплывали вспышки выстрелов, черные фонтанцы взрывов, стеклянные глаза пленного...

— Лёх, — тихо позвал я в темноту.

— А?

— Живые.

— Живые, — он помолчал. — Пока что.

Через мгновение его дыхание стало ровным и тяжелым.

Я еще некоторое время лежал, слушая этот звук, смешанный с храпом и вздохами других солдат, с далеким, приглушенным грохотом на передовой.

Спустя мгновения сон накрыл и меня.

МИНА

Сон был тяжелым, каменным, без сновидений. Я провалился в него, как в бездонный колодец, и был выдернут обратно резким, грубым толчком в плечо.

— Товарищ лейтенант! Вставайте!

Я открыл глаза, и мир медленно встал на место: бревенчатый потолок, тусклый свет коптилки, нары, заставленные спящими телами. Над нами стоял связной из штаба, младший сержант, его лицо было серьезным.

— К майору вызывают. Срочно.

Рядом Лёха уже сидел, потирая ладонью лицо, с которого не сходила усталость. Мы переглянулись. «Срочно» после вчерашнего — это никогда не было добрым знаком.

Минут через десять, едва успев умыться ледяной водой и натянуть обмундирование, мы снова стояли в том же блиндаже перед майором Зайцевым. На столе перед ним уже лежала новая карта, а в углу дымил чайник.

— В общем так, — бросил он, не глядя на нас. — Ваш «подарок» кое-что рассказал, но подтвердить нужно на месте. Вот здесь. — Его палец ткнул в точку километрах в пяти северо-восточнее нашего участка. — По его данным финны перебросили туда свежую роту егерей и устанавливают новые минометные позиции. Если это правда, они готовят фланговый удар по нашим соседям. Штабу нужны точные координаты, схема расположения огневых точек, примерная численность. И, по возможности, образец нового типа мин, которые они используют. Говорят, с увеличенной поражающей площадью.

Лёха, стоявший навытяжку, слегка пошевелил бровью. «Образец» означало либо тихо снять мину с установки, либо, что более вероятно, доставить сапера, который её обезвредит и вытащит. Лишний человек, лишняя сложность.

— Задание: глубокая разведка с проникновением на территорию противника. Срок — до рассвета послезавтра. Взять с собой сапера, сержанта Черенка, он уже проинструктирован. Выдвигаться — сегодня в двадцать три ноль-ноль.

Мы вышли. Было еще темно. Предрассветный холод пробирал до костей.

— Вот тебе и новый день, —процедил Лёха, доставая кисет. — Еще и мины эти...

— Согласен, — отозвался я, чувствуя, как адреналин начинает понемногу прогонять остатки свинцовой усталости. — Пошли завтракать. Потом — к Черенку. Надо понять, с кем нам идти.

Сержант оказался невысоким, коренастым мужиком с лицом, изрытым оспинами, и спокойными, внимательными глазами, которые видели всё. Мы нашли его у землянки саперов, где он, не торопясь, наматывал на катушку тонкий, как паутина, бикфордов шнур.

***

— Понимаете, товарищи лейтенанты, — говорил он ровным, методичным голосом, будто читал лекцию, — мина — она как зверь. Смирная с виду, но...

— Так. Я наверное на улицу выйду. — дернул Лёха и вышел из землянки. Вот, блин, жук навозный. С языка снял. Я тоже так хотел сделать. Слушать эти его романы с минами, как-то не очень-то хотелось. Поэтому я решил сразу перейти к делу.

— Товарищ сержант, — прервал его беседу. — Вы взять мину сможете? Из под носа?

— Нуу, постараюсь.

— Ну вот и прекрасно.

Я резко встал и покину землянку.

***

В двадцать три ноль-ноль мы, трое теней в белых маскхалатах, растворились в ночном лесу. За спиной оставалась знакомая тропа, а впереди лежала «нейтралка» — заснеженное, простреливаемое поле, утыканное черными пальцами сгоревших деревьев.

Переход через открытое пространство был всегда адом. Мы ползли по-пластунски, метр за метром, чувствуя, как снег набивается за воротник и леденит кожу. Каждый нерв был натянут, ожидая ослепительной вспышки ракеты или сухого треска пулемета. Но на этот раз обошлось — тишину нарушал только свист ветра и наше собственное тяжелое дыхание.

По ту сторону, в еловом подлеске, стало легче дышать. Мы двигались цепью: Лёха впереди, я за ним, Морозов замыкал, его глаза безошибочно находили в снегу едва заметные бугорки и проволочки-растяжки, которые я бы прошел, не заметив.

— Стой, — Лёха резко поднял руку. Мы замерли. Он припал к земле, потом дал знак подползти. Впереди, сквозь частокол стволов, виднелась поляна. И на ней — темные, неестественные силуэты: минометы, прикрытые маскировочными сетками, и несколько брезентовых палаток. От одной из них шел слабый свет, и доносились приглушенные голоса.

«Попали в точку», — пронеслось у меня в голове.

Мы залегли в сугробе на опушке, занеся в блокнот координаты и схему расположения огневых точек. Часовые лениво прохаживались по периметру, куря. Но нас интересовало другое — склад боеприпасов, который должен был быть где-то рядом.

Его мы нашли минут через двадцать: небольшой блиндаж, врытый в склон холма, прикрытый сверху бревнами и дерном. У входа — один часовой.

— Черенок, — тихо сказал я. — Твоя очередь. Нам нужна хотя бы одна «штучка».

Сапер молча кивнул. Лёха жестом показал на часового, потом на себя и на мою винтовку с глушителем. Я прильнул к прицелу.

Мы работали синхронно, как шестеренки одного механизма. Лёха, крадучись, как кошка, обошел с тыла и в нужный момент швырнул горсть снега в сторону от входа. Часовой невольно обернулся на шорох. В этот момент Черенок, пригнувшись, метнулся к двери блиндажа.

Но случилось то, чего мы боялись больше всего. Часовой, обернувшись, все же уловил движение краем глаза. Он резко вскинул автомат и что-то крикнул по-фински. Звук выстрела с глушителем был похож на резкий хлопок. Часовой осел, но тревога была поднята.

Из палаток посыпались финские солдаты.

— Отход! — крикнул Лёха, давая очередь из ППШ по выбегающим.

Мы рванули назад, в лес, отстреливаясь на ходу. Сзади застрочили автоматы, засвистели пули, щекоча ветки над головами. Сапёр бежал, прижимая к груди увесистый, черный цилиндр, завернутый в тряпку.

— Опять заметили! — задыхаясь, выкрикнул я, слыша за спиной не только выстрелы, но и топот ног по хрустящему снегу.

Мы мчались сквозь чащу, сбивая с веток иней, петляя между деревьями, пытаясь оторваться. Но финны знали местность лучше и бежали быстрее. Расстояние сокращалось.

И тут Лёха резко остановился возле огромной, поваленной буреломом ели.

— Сюда давай! — он просипел, нырнув в лабиринт из стволов и ветвей.

Мы последовали за ним. Укрытие было хорошим, почти естественным укреплением.

— И опыт сын ошибок трудных... — сказал я, напоминая, что мы уже второй раз не можем тихо выполнить задание.

— И не говори, — глаза Лёхи блеснули вновь азартным огоньком. — Сержант, у тебя же шнур остался?

Пока мы с Лёхой короткими очередями сдерживали финнов, не давая им подойти близко, сапер, дрожащими от напряжения руками, но с хирургической точностью, стал обматывать бикфордовым шнуром стволы нескольких соседних елей, крепя к коре маленькие шашки тола.

— Что он делает?

— Подарок. — усмехнулся Лёха.

Черенок закончил, чиркнул зажигалкой, и тонкий дымок пополз по шнуру.

— Теперь бежим! — скомандовал Лёха. — И не оглядываемся!

Мы рванули с места, заставляя ноги работать через силу. Сзади раздался оглушительный, раскатистый грохот. Не взрыв мины, а мощный, древесный хруст — будто ломались рёбра великана. Мы рискнули обернуться. Там, где мы только что были, стояла стена из поваленных, переломанных деревьев, сметающих всё на своём пути. Взрыв не столько убил, сколько создал непроходимый, шумный завал, надолго задержавший погоню.

Мы бежали, пока в легких не стало жечь огнем, и не вышли, наконец, на свою «нейтралку». Обратный путь через поле казался уже не таким страшным.

Когда мы, покрытые инеем, с обмороженными лицами, но с горящими глазами, ввалились в блиндаж Зайцева, выложили на стол блокнот с записями и черный цилиндр мины. Майор аж подавился чаем, посмотрел на нас, потом на трофей.

— Нихрена!

— А главное без потерь, товарищ майор, — добавил Лёха.

Зайцев медленно кивнул. В уголке его рта дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку.

— Свободны.

На этот раз, выходя, мы уже не просто плелись. Мы летели. Потому что снова обманули смерть. Потому что задание было выполнено. И потому что впереди, в полевой кухне, нас ждал тот самый, выстраданный, прекрасный запах гречки с тушенкой.

ОСОБОЕ ЗАДАНИЕ

Февраль для нашего 136-го стрелкового полка выдался достаточно молчаливым, если слово «молчаливый» вообще применимо к войне.

Сидя в землянке, я выводил на обрывке бумаги свое очередное письмо родителям.

«Дорогие мои родители! Жив, здоров, обо мне не беспокойтесь...»

Рука сама потянулась к зашитой в гимнастерке фотографии. Это была единственная фотография с родителями, где мне 8 лет и надкусаным пирожков в руках. Всё-таки родились мы с Лёшей в одной деревне, и фотографы у нас были большой редкостью, да и дорого это было...

Напротив, на корточках, Лёха с усердием разбирал и чистил свой ТТ. Запах оружейной смазки, керосина из коптилки и махорочного дыма был нашим привычным воздухом.

— Ну что? — хрипло спросил он, не отрываясь от ствола. — Как там дядь Ваня с тёть Леной? Что пишут хоть?

— Ну-у, — положив карандаш, начал я, — Снега, говорят, много выпало, зерно со складов кто-то тырит, поймать не могут.

Ну и Федьку, помнишь с Обращихи?

— Это конопатый который? — попробовал вспомнить Алексей.

— Да. Призвали тоже, пишут. На флот.

— О как. — удивился Лёша, — Я тоже поначалу думал на флот пойти. Да что-то — как-то...

Дверь землянки скрипнула, и внутрь, сбивая с ног струю ледяного воздуха, вошел адъютант майора Зайцева, политрук Семёнов. Его вычищенная форма и бледное, нетронутое ветром лицо всегда казались здесь инородным телом.

— К майору. Приказ. Немедленно.

Лёха и я переглянулись. Односложное «задание» после месяца относительного затишья сулило ничего хорошего. Месяц мы ходили в ближние поиски, отсиживались на передовой под артобстрелами и вроде как даже привыкли к этой чехарде. Но чувство, с которым мы шли к штабному блиндажу, было знакомым — тот же ком в горле, тот же холодок под сердцем.

В блиндаже Зайцева пахло не только махоркой, но и дорогим, «генеральским» табаком. Майор сидел за своим столом, а рядом, развалившись на табурете, дымил папиросой в длинном мундштуке незнакомый подполковник. Лицо у него было обветренное, с умными, пронзительными глазами, которые оценивающе скользнули по нам с ног до головы, будто пытаясь сразу определить, на что мы годимся. Петлицы фронтовой разведки говорили сами за себя.

— Вот они, мои «охотники», — без предисловий сказал Зайцев, кивком указывая на нас. — Крутов и Орлов. Месяц назад «языка» добыли, с тех пор в «прогулках» не последние.

Подполковник медленно выпустил дым.

— Обстановка, товарищи разведчики, такая, что финны слишком хорошо осведомлены о наших передвижениях. Перед крупными операциями наша связь встает колом, артподготовка бьет по пустому месту, зато их бьет точно в цель. Мы долго искали причину и нашли. — Он отложил папиросу и развернул на столе карту. — Здесь, в шести километрах за линией фронта, в районе старой финской усадьбы «Хаапала», они развернули мощный узел связи. Передвижной, хорошо замаскированный. По нашим данным, он координирует работу их артиллерии и разведгрупп на всем нашем участке.

— Задача, — чеканя каждое слово продолжил подполковник, — найти и уничтожить. Полностью. Оборудование, если возможно — захватить, нет — уничтожить. Штаб дает вам трое суток, до начала нашего наступления. Группа — пять человек.

— Пять? — не удержался я. Против укрепленного узла связи — это самоубийство.

— Вы вдвоём и еще трое бойцов из разведроты, — пояснил Зайцев. — Красноармейцы: Соколов, Жарков, Васин. Вы с ними, я слышал, знакомы.

Мы кивнули.

Соколов — тихий, крепкий уралец, мастер на все руки. Жарков — юморист с Одессы. Васин — молодой, пылкий, из Москвы. Все уже были обстреляны. Хорошие солдаты. Но пятеро на гарнизон, охраняющий стратегический объект...

— Охрана? — спросил Лёша, глядя прямо на подполковника.

— По разведданным — взвод. Около тридцати человек. Плюс персонал связистов. Объект окружен минными полями и проволочными заграждениями в несколько рядов. Подходы простреливаются.

В блиндаже повисла тишина. Зайцев смотрел на нас, его лицо не выражало ничего.

— Вопросы есть? — наконец спросил он.

— Никак нет, товарищ майор, — отчеканил я за нас обоих.

— Готовьтесь. Группа ждет вас у склада в двадцать ноль-ноль. Получите снаряжение, белые маскхалаты. В двадцать тридцать — выход, — поднялся Зайцев. — Задание особой важности. Удачи.

«Это «удачи» прозвучало как приговор, одной её будет маловато».

Выйдя на улицу Лёха молча достал кисет, свернул толстую цигарку и закурив, сказал.

— Целый взвод... твою дивизию... — прошептал Лёха, выпуская струйку дыма. — От нас, что, избавится хотят, что-ли!?

— Или просто другого выхода нет, — возразил я, хотя в душе был с ним согласен.

— Ладно. — Лёха швырнул окурок под ноги. — Идем, Сань. Надо с ребятами повидаться. Перед смертью, как говорится, не надышишься.

Мы побрели к землянке разведроты.

***

Застали мы их за привычным для фронта делом: Соколов наточенным ножом вырезал из куска дерева какую-то фигурку, Жарко́в чистил затвор своей винтовки, а Васин, уткнувшись в маленький потрёпанный томик, что-то бормотал про «мороз и солнце».

Увидев нас, все трое вытянулись по струнке. Они прочитали всё в наших лицах.

— Ну что, герои, — первым нарушил молчание Алексей, — От командования дело есть, особой важности.

— Других не знаем, товарищ лейтенант, — сев на табуретку ответил Соколов.

Я кратко изложил суть задания. По мере того как я говорил, лица становились всё серьёзнее. Даже Жарков перестал ухмыляться. Васин побледнел и незаметно сглотнул, закрыв книгу.

— Тридцать человек... — тихо свистнул Соколов, откладывая нож и свою поделку. — А если там больше?

— Не в лоб же лезть, — рявкнул Лёха.

— А план у нас есть? — спросил Васин.

— План, — сказал я, глядя на их оживившиеся лица, — Будет. Собирайтесь. Через час у склада.

***

В двадцать ноль-ноль мы получали снаряжение. Кроме стандартных автоматов, гранат и запасов продовольствия, нам выдали две снайперские винтовки с оптикой — для Васина и Соколова, который оказался метким стрелком, трофейный финский Suomi для Лёхи, который любил плотный огонь на короткой дистанции, и два мощных заряда взрывчатки с бикфордовым шнуром. Санитар Жарков получил дополнительную сумку с медикаментами.

Ровно в двадцать тридцать мы, как тени, растворились в ночном лесу, оставив за спиной огни и шум наших позиций. Впереди была тишина, мороз и семь километров вражеской территории.

Первый переход дался относительно легко. Двигались по старой, знакомой по прошлым вылазкам тропе, обходя известные нам посты. Лёха шёл первым, его фигура в маскхалате сливалась с заснеженными елями. Я замыкал колонну, постоянно оглядываясь.

К утру второго дня мы вышли на опушку леса, за которой виднелись контуры старой усадьбы — тёмные строения на фоне белого снега. Отсюда уже был виден периметр — ряды колючей проволоки, и тёмные фигуры часовых, неторопливо прохаживающиеся вдоль забора.

— Ничего себе «передвижной узел», — прошептал Жарков, лёг рядом со мной в снег. — Закопались, сволочи, по полной.

Мы залегли в сугробе у опушки, замаскировавшись, и начали вести наблюдение. Целый день мы сменяли друг друга, занося в блокнот расписание смен караула, маршруты патрулей, расположение пулемётных гнёзд. Обстановка была хуже, чем мы ожидали. Подходы к усадьбе были открытыми полями, простреливаемыми насквозь. Проволока была в три ряда, и между ними угадывались участки, похожие на минное поле.

Вечером, собравшись в землянке, которую нашли в глубине леса, мы стали обсуждать план.

— Нам нужна диверсия. — констатировал я, глядя на зарисовки.

— Я присмотрел одно местечко, — сказал Соколов, тыча своим корявым пальцем в схему. — Видите, здесь, с северной стороны, к усадьбе подходит овраг. По дну его течёт ручей. Подходы там охраняются слабее — они считают его непроходимым из-за обледеневших склонов.

— А он проходим? — спросил Лёха.

— Для нас — проходим, — усмехнулся Соколов. — Я сегодня пробрался, посмотрел. Склон крутой, но есть выступы, за которые можно зацепиться. Можно подобраться почти к самому забору.

— Хорошо, — кивнул я. — Значит, заходим через овраг. Задача — проникнуть внутрь, заложить заряды в главном здании, где, по данным, стоит аппаратура, и уходить тем же путём.

— А часовые? — спросил Васин. — По периметру их не меньше десяти.

— Часовых по дороге будем снимать, — сказал Лёха мрачно. — Тихо. Бесшумно. У Васина и Соколова — винтовки с глушителями. Если что — прикроют.

— А если поднимут тревогу? — не унимался Васин.

— Тогда, браток, — Лёха хлопнул его по плечу, — Будем отстреливаться до последнего. Главное — успеть взорвать узел. Остальное — потом.

Мы ждали до глубокой ночи. Было решено идти в три часа ночи, в час, когда у людей самый крепкий сон, а бдительность часовых притупляется.

Перед выходом мы в последний раз проверили оружие и снаряжение.

— Ну что, пошли, — тихо сказал я, поднимаясь.

— За Родину. — добавил Соколов.

— За дом родимый, — автоматически, откликнулся Васин.

Лёха фыркнул в темноте:

— За то, чтобы живыми вернуться, черт возьми.

И мы, как призраки, выскользнули из землянки и двинулись в сторону тёмного силуэта усадьбы, навстречу своей судьбе.

Мы крались по дну оврага, как тени. Лед под ногами хрустел, но его приглушал шум ручья. Склон и впрямь был крутой, обледенелый. Мы карабкались, цепляясь руками и ножами за лед. Каждый звук казался громом. Сердце колотилось где-то в горле.

Вот и проволока в три ряда. Соколов бесшумно подполз, ловкими движениями кусачками перекусил нижние нити. Мы проползли по-пластунски, затаив дыхание.

Дальше — открытое пространство до стен главного здания. Два часовых у входа. Лёха жестом показал на Васина и Соколова. Те прильнули к прицелам. Два почти беззвучных хлопка. Часовые осели, как подкошенные.

— Вперед! — мой шепот прозвучал как крик.

Мы рванули к зданию. Из-за угла вышел третий, с автоматом. Лёха, не сбавляя хода, всадил в него всю обойму из «Суоми». Финн отлетел к стене, не успев издать звука.

Распахнули дверь. Внутри — полумрак, гул генераторов и удивленные лица связистов. Лёха и Жарков дали длинные очереди по комнате. Крики, звон разбитой аппаратуры.

— Заряды! — скомандовал я.

Соколов и Васин бросились устанавливать взрывчатку у стоек с аппаратурой. Я прикрывал дверь. Снаружи уже поднялась тревога. Послышались выстрелы, крики на финском.

— Готово! — крикнул Соколов.

— Отходим!

Мы выскочили обратно. Со всех сторон бежали финские солдаты. Пули засвистели вокруг.

— Прикрывать! — Лёха и Жарков залегли за угол и открыли шквальный огонь, сдерживая натиск.

Мы с Васиным и Соколовым побежали к проволоке. Вдруг Васин вскрикнул и упал, хватаясь за ногу. Пуля пробила бедро.

— Ща, брат! — Соколов подхватил его и потащил.

Сзади Лёха и Жарков вели бой. Финны наседали. Граната разорвалась в метре от них. Жарков покачнулся, его автомат умолк.

— Лёха! — закричал я.

— Уходи! — его голос прозвучал хрипло. — Выполняй задачу!

Он швырнул в наступающих последнюю гранату и продолжил отстреливаться, стоя над телом Жаркова.

Мы с Соколовым, волоча раненого Васина, переползли через проволоку и скатились в овраг. Я обернулся. Из здания усадьбы повалил дым. Послышался оглушительный взрыв, затем второй. Окна выбило, стена рухнула. Пламя взметнулось к небу. Узел связи был уничтожен.

Но из усадьбы доносились еще выстрелы. Лёха держался.

— Бегите! — крикнул я Соколову. — Вывези Васина!

— А вы?

— Я за Лёхой!

Я вскарабкался обратно наверх. Картина была адская. Горящая усадьба, крики, дым. Лёха отстреливался из последнего диска, стоя на колене рядом с телом Жаркова. Финны окружили его.

— Лёха! — закричал я, давая очередь по группе солдат.

Он обернулся. Его лицо было черным от копоти, но глаза горели.

— Глупый... — прохрипел он.

В этот момент пуля ударила ему в грудь. Он покачнулся, но устоял, выпустив последние патроны в офицера, командовавшего атакой.

Я бросился к нему, стреляя на ходу. Подхватил под мышки.

— Держись, Лёша, держись! — рычал я, оттаскивая его к обрыву.

Сзади наседали финны. Пули свистели у виска. Я развернулся, швырнул в них последнюю гранату и, собрав все силы, свалился с Лёхой в овраг. Мы кубарем полетели вниз, по ледяному склону, ударяясь о камни.

Внизу меня поймали крепкие руки Соколова. Он уже перевязал Васина.

— Жив? — только и спросил он.

Я посмотрел на Лёху. Он был без сознания, но грудь поднималась, пусть и прерывисто.

— Жив. Тащи!

Мы понеслись по дну оврага, унося с собой двух раненых. Сзади горела усадьба, слышались отчаянные крики финнов, оставшихся без связи.

Нас нашли свои на нейтралке, когда мы, истекая кровью, выползли из леса. Увидев горящее за спиной небо и наших израненных разведчиков, они поняли все без слов.

Через две недели все потихоньку шли на поправку. А еще через неделю мы были представлены к государственным наградам. Я и Соколов по приказу майора, каждый день навещали своих боевых товарищей: то тушёнки принесем, то по рюмке, пока медсестры не видят.

В конце февраля наш полк участвовал в прорыве укрепрайона финнов, еще недавно тыл врага.

МАРТОВСКИЙ АРТОБСТРЕЛ

Достаточно незаметно пролетел ещё один месяц. Еще неделю назад мы с Лёшей, по-тихому обмывали свою первую награду, медаль — «За отвагу». А сейчас мы сидели в одиночестве, в нашей тесной землянке, обедая пшеничной кашей. За окном сыпался мелкий, противный дождь со снегом, превращая все в серо-бурую хмарь.

— Слушай, Сань! Я вот чё вспомнил...

Я сразу насторожился, отложив ложку. Мало ли чего он там вспомнил за десять лет нашей дружбы. С одного села всё-таки.

— Помнится ты, — продолжил Лёха, ковыряя в своей порции, — в автогонках участвовал. Года два назад?

У меня даже отлегло. Ожидал чего-то более щекотливого.

— Ну ты вспомнил, — проворчал я. — Было дело. Там любительские гонки шли. Ты, кстати, тогда в наряде был.

— Ну ты мне тогда так толком и не рассказал! — оживился Лёха. — Только и сказал, что приехал. На каком месте?

Я вздохнул, но внутри что-то потеплело. Вспоминать мирное, почти беззаботное, было сейчас роскошью.

— Ну, короче, гуляю я по городу, ем мороженое. Отмечаю, так сказать, увольнительный. Смотрю, а там гонки устраивают. Думаю, дай, подойду поближе, посмотрю что у них там.

— Ага. — Лёха слушал с таким интересом, что начал уплетать кашу как семечки.

— Тут раз, ко мне девушка подошла, говорит, мол, не хотите ли сыграть в любительской автогонке? У нас как раз одного участника не хватает.

Пять рублей вносите, как и ещё 9 участников и проезжаете 10 кругов. Финишируете первым все деньги ваши.

— Интересно! — Алексей, расправившись со своей порцией, на автомате, начал уплетать уже мою тарелку каши.

— Ну я «репу» почесал, посчитал. Думаю, а что не сыграть то. Ну в общем, сажусь я в эту их гоночную машину, уже очки надеваю. Тут меня спрашивает девушка: «А у вас права то есть, молодой человек?». Ну я и соврал, что есть. Так-то я вон, только на «полуторке» в училище.

Помнишь, когда нас отправили сапоги, да, шинели отвезти?

— Помню-помню, ты не отвлекайся! — сквозь полный рот каши пробубнил Лёша.

— Ага. Ну, короче девушке ничего не оставалось, как поверить. Всё-таки спросила за 10 секунд до старта. Мы стартанули, — перешел я к сути, — все уже поехали, я один стою еще. Первая скорость, газ. А она на удивление шустрая оказалась, я так втопил, что пару раз задел догнавших соперников.

Алексей от такой новости даже «хрюкнул».

— Ну ты даёшь!

— Сам в шоке. — я разложился более удобно, — И таким Макаром, я и поехал 10 кругов, но финишировал вторым. Ну правильно меня там так заносило на поворотах.

— Жаль, — Леха с неподдельной тоской стукнул по столу, — Я б на эти деньги...

Он не успел договорить.

Сначала был звук. Какой-то странный, нарастающий шелест, похожий на гигантский рой разъяренных ос. Потом мир взорвался.

Оглушительный, разрывающий барабанные перепонки грохот обрушился сверху. Землянка вздрогнула, как живая, с потолка посыпалась густая пыль, смешанная с щепками. Свет коптилки погас, погрузив всё в кромешную тьму, прошиваемую лишь багровыми вспышками, пробивавшимися сквозь смотровую щель.

— Артобстрел! — крикнул я, но мой собственный голос прозвучал приглушенно, словно из-под воды.

— А я думаю, артобстрел!

Лёха уже не сидел. Он мгновенно оказался на полу, прижавшись к самой прочной, несущей стене.

Я последовал его примеру, нащупывая в темноте свой автомат.

Грохот нарастал. Это была уже не одна случайная мина. Это был шквал. Адская какофония, в которой невозможно было выделить отдельные взрывы – сплошной, рвущий нервы рёв, от которого дрожали внутренности. Землянку трясло, как скорлупку в гигантской руке. В воздухе запахло гарью, пылью и едкой вонью тротила.

— Чё это они вдруг решили! — орал Лёха, пытаясь перекричать грохот.

— Целятся по штабу, твари! — прокричал я в ответ, понимая по звуку и силе взрывов, что основной удар приходится на центр расположения части. Наша землянка на окраине пока была в относительной безопасности.

Вдруг страшный, сокрушающий удар пришёлся совсем рядом. Казалось, взорвалось прямо над нами. Раздался оглушительный треск – лопнула одна из толстых балок, державших потолок. Сверху рухнул ком земли и досок. Меня ударило чем-то тяжелым по плечу, засыпало грязью. Я захлебнулся пылью, ослеп.

— Санька! — услышал я сквозь звон в ушах голос Лёхи, резкий, как удар ножа.

Он был рядом. Его рука в темноте нащупала мою, с силой выдернула из-под обломков.

— Цел?

Я лишь откашливаясь кивнул.

Обстрел не стихал. Он менял рисунок, перемещаясь, накрывая всё новые квадраты. Где-то совсем рядом, сквозь рёв разрывов, послышался отчаянный человеческий крик, обрывающийся самым страшным образом – внезапно.

Мы сидели, прижавшись друг к другу спинами к холодной земляной стене, вонзаясь в неё плечами, будто пытаясь пролезть ещё глубже. Автоматы были наготове, но против этого безумия они были бесполезны. Оставалось только ждать. Ждать, пока огненный каток прокатится дальше или пока наша землянка не превратится в общую могилу.

Вспышка. Грохот. Вздрагивающая земля. Тьма, наполненная скрежетом и воем.

И вдруг наступила тишина. Не полная, конечно – где-то горело, что-то рушилось, стонали раненые. Но этот оглушительный, всепоглощающий рёв прекратился. Артналёт кончился так же внезапно, как и начался.

Мы несколько секунд сидели в онемевшей тишине, не веря своим ушам. Потом Лёха первым пошевелился, отряхивая с себя землю.

— Всё. Концерт окончен. Выходим на бис.

Мы выбрались из полуразрушенной землянки. Картина была шокирующей. Дым, гарь, воронки. Где-то горела штабная землянка. Слышались команды, крики санитаров.

Мы переглянулись. Ни слова не сказав, схватили лопаты и побежали туда, откуда неслись самые отчаянные крики о помощи.

***

Мы бежали по изрытой воронками земле, спотыкаясь о развороченные корни и щепки от бревен. Воздух был густым, едким — пахло гарью, развороченной землёй и еще чем-то сладковато-противным, от чего сводило желудок.

Штабная землянка была почти уничтожена. Прямое попадание. От неё осталась воронка, похожая на раскрытую чудовищную пасть, и груда почерневших, тлеющих бревен. Из-под них доносились приглушенные стоны. Уже метались фигуры в шинелях — санитары и такие же, как они, уцелевшие бойцы, сбивая с бревен землю, пытаясь подцепить их ломиками.

— Держись, браток! Сейчас! — кричал кто-то хрипло.

Лёха, не раздумывая, впился лопатой под огромную балку, из-под которой торчала чья-то рука. Я схватился за другой конец, уперся ногой в скользкую землю.

— Раз-два, взяли!

Балка с жутким скрежетом подалась,её подхватили другие руки. Под ней оказался молоденький связист, весь в саже и крови. Лицо белое, как мел, глаза широко открыты, смотрят в небо, но видят ли его — непонятно. Санитары осторожно вытащили его на плащ-палатку.

Работа закипела. Сознание сузилось до простых действий: увидел торчащую ногу — копай, услышал стон — раскапывай, подцепляй бревно, тащи. Лопатой, руками. Пальцы быстро ободрались в кровь о щепки и мерзлую землю, но боли не чувствовалось — только жгучее, не дающее передышки чувство: «Может, живой. Еще есть шанс».

Лёха вдруг замер, наклонившись над грудой обломков. Он осторожно, почти нежно, отгребал землю руками. Я подошел, заглянул через плечо. Из-под тонкого настила досок, присыпанного землей, смотрело лицо. Лицо капитана, их ротного. Непромокаемая плащ-палатка на нем была аккуратно застегнута на все пуговицы, как на параде. Глаза были закрыты, лицо спокойно, лишь тонкая струйка запекшейся крови из угла рта нарушала эту странную безмятежность. Он лежал, будто спал, укрытый не бревнами, а простыней.

— Нашли? — хрипло спросил подбежавший старшина.

— Ротный… — глухо отозвался Лёха.

Старшина снял ушанку, молча постоял секунду. Потом вздохнул, этот вздох был больше похож на стон.

— Ладно. Не трогайте пока. Забирайте живых.

Он тронул Лёху за плечо, и тот вздрогнул, словно очнувшись. Потом резко кивнул, отвернулся, и снова впился лопатой в обломки, но теперь движения его были яростными, резкими, слепыми.

Через полчаса все прекратилось. Живых больше не находили. Мы, сгорбившись, сидели на развороченном бревне, Лёха курил самокрутку, я переваривал произошедшее. Снег с дождем превратил землю в липкую, коричневую кашу, в которой темнели пятна другого цвета.

— Девушка та… на гонках… — внезапно, сквозь зубы, сказал Лёха, не глядя. — Красивая?

Я посмотрел на него, не понимая. Потом дошло.

— Да… ничего такая, — хрипло ответил. — В белом сарафане. Улыбалась.

— В белом… — Лёха кивнул, представил. — А на втором месте… это ж тоже приз был?

— Пачка шоколада. Съел тогда же.

— И правильно. Надо ж было силы восстанавливать, — Лёха бросил окурок в лужу, где он с шипом погас. Он встал, потянулся так, что хрустнули кости. Лицо его было серым от усталости и сажи. — Ну что, Сань? Пойдем доложимся, что живы. А то вон... уже начштаба список собирает.

Я поднялся. В ушах, поверх звенящей тишины, все еще стоял тот оглушительный вой. Затем вздохнул и поправил автомат на плече.

— Да, — сказал я просто. — Пойдем.

И мы пошли, утопая в грязи, два серых силуэта на фоне серо-бурой погоды.

В этот день на календаре я заметил дату — 13 марта.

Через пару часов по уцелевшей рации сообщили, что война закончена...

Майора Зайцева повысили в звании и направили в управление разведки. Соколов и Васин после госпиталя вернулись домой. Черенок продолжил служить, только теперь на юге. А нас, спустя два месяца, перевели в Белорусский Военный Округ, недалеко от Минска.

Георгия Жаркова похоронили недалеко от места гибели, под Выборгом. Ему было 23...

БВО

Май 1940 года, Белорусский Военный Округ, 80 км в западе от Минска

Нас с Лёшей распределили в одну из частей, раскинувшихся на территории небольшой деревушки. Сама часть ютилась в перестроенных колхозных амбарах и конюшнях, а нас, офицеров, поселили на постой к местным. Нам досталась половина просторной, но видавшей виды хаты на краю деревни, принадлежавшей одинокой старушке — тёте Мане, как представилась она нам, сухощавая, с живыми, умными глазами, в которых читалась вся нескончаемая крестьянская усталость. Жила она одна, из семьи у нее был лишь кот Василий.

Хата пахла совсем иначе, чем наши прежние землянки — сушеными травами, печным дымом и кислым тестом. Это был мирный, глубокий запах, к которому наши нервы, еще не отошедшие от воя мин и треска пулеметов, отучались привыкать.

Первые дни мы приходили с занятий и замирали, словно в музее. Тишина была оглушительной. Лёха, оправившийся от ранения, только ходил из угла в угол, потирал ладонь о ладонь и повторял:

— Тишина-то какая, Санька... Ничего не слышно. Как после контузии.

Тётя Маня поначалу относилась к нам с подозрительной осторожностью, как к нежданным и не совсем понятным постояльцам. Но однажды Лёха, увидев, как она с трудом тащит ведро с водой от колодца, молча подошел, взял ведро и отнес в хату. Старушка остановилась, посмотрела ему вслед, что-то про себя пробормотала и ушла в свою половину.

На следующий вечер, вернувшись с учений, мы застали на своем столе глиняный горшок со сметаной и краюху свежего хлеба.

—Это что? — удивился Лёха.

—Это, сынок, благодарность, — ответил я.

С тех пор все и началось. Помощь стала нашим естественным, нигде не оговоренным делом. В субботу я колол дрова, сложенные у сарая. Лёха, найдя где-то старую пилу-ножовку, принялся приводить в порядок покосившийся забор. Он работал молча, с тем же упорством, с которым когда-то отбивался от финнов, только теперь его врагами были трухлявые столбы, да, ржавые гвозди.

Как-то раз тётя Маня, стоя на крыльце и наблюдая, как Лёха, весь в поту, ворочает тяжелое бревно, сказала мне, выносившему мусор:

— Швидкий він твій, сердитий. Як той горобей.

Я улыбнулся:

— Он скорее серьёзный, тёть Мань.

Она покачала головой, но в ее глазах мелькнуло одобрение.

Деревня жила своей, неспешной и основательной жизнью, в которую мы вписались как два новых, немного неуклюжих персонажа. Помимо помощи тёте Мане, служба и быт преподносили свои, порой неожиданные, сюжеты.

Учения проходили на заливном лугу за околицей. Командование, видимо, решило, что после финских снегов белорусская грязь – лучшее лекарство от излишней самоуверенности. Мы ползали по промозглой, холодной земле, отрабатывая атаку на условного противника. Пахло мокрой шинелью, потом и прелыми листьями.

Наш взвод занял оборону на опушке леска. Я, лёжа за бугорком, вёл условный огонь из карабина, а Лёха, сидя рядом, с усмешкой комментировал действия «противника» – отделения лейтенанта Громова, которое перебежками приближалось с другой стороны поляны.

Вдруг из-за спины Громова, из кустов, с громким блеянием выскочила огромная пестрая коза по кличке Зорька, принадлежавшая местному пастуху. Вид ползающих людей, видимо, показался ей верхом неприличия. Пренебрегая условностями боя, она сходу атаковала Громова, боднув его в бок.

Тот, не ожидая удара в тыл, с перекошенным лицом откатился в сторону.

— Отставить панику! Нештабная ситуация! — закричал наш ротный, но было поздно.

Зорька, воодушевленная первым успехом, ринулась в гущу наступления. Солдаты, пытавшиеся сохранить строй, разбегались с криками, путаясь в противогазах и винтовках. Картина была сюрреалистичной: условное наступление захлебнулось под натиском рогатого «диверсанта».

Мы же наблюдая за этим, хохотали, давясь слезами и стуча кулаками по земле.

— Смотри, Саш! Тактический приём, прям!

В итоге козу отловил подоспевший пастух, извиняясь перед красным от ярости и смущения лейтенантом Громовым. А нам потом неделю пришлось отрабатывать действия при внезапной атаке с тыла, причём ротный в качестве примера всё время приводил «козью тактику».

Другой запоминающийся случай произошел вечером, когда мы с Лёхой возвращались с караула. Из деревенского клуба, где в тот день выдали пайковый спирт отличившимся трактористам, доносились песни и гомон. Вдруг дверь распахнулась, и на улицу, размахивая пустой бутылкой, вывалился дед Архип – местный знаменитый выпивоха и балагур.

Увидев нас при форме, он обрадовался, как старым друзьям.

— Ооо, хлопцы вы наши! Защитники! — заревел он, обнимая Лёху, который скривился от густого перегарного амбре. — Дайте трёшку на опохмел! Или лучше пятёрку! Я вам за это... я вам за это всё село покажу! Всех девок красивых!

— Дед, успокойся, — попытался я его образумить. — Иди домой, спать пора.

— Какой дом?! — возмутился дед. — Я тут власть представляю! Колхозную! Вы, военные, мне не указ!

Он уселся посреди дороги и начал орать патриотические песни на похабный лад. Ситуация осложнялась тем, что по этой же дороге в любой момент мог проехать начальник караула с проверкой. Картина – два офицера и поющий мужик – была бы не лучшим отчетом о несении службы.

Лёха, вздохнув, подошел к деду.

— Дед, — сказал он строго. — Встать, тревога! Диверсанты!

Дед Архип мгновенно умолк, его пьяные глаза попытались сфокусироваться.

— Диверсанты? Где? — прошептал он с внезапной трезвостью в голосе.

— Вон, в огороде у тёти Шуры прячутся! — без тени смущения соврал Лёха. — Беги в штаб, докладывай! Мы пока их задержим!

Дед Архип, забыв и о бутылке, и о песнях, с неожиданной для его возраста и состояния прытью вскочил и побежал в сторону сельсовета, бормоча:

—Шпиёны, гады... я их....

Мы постояли, глядя ему вслед.

— А он там шуму не наведёт? — спросил я.

— Не думаю, — махнул рукой Лёха. — Его там знают. Отругают, пошлют, да, домой отправят.

На следующее утро дед Архип, увидев нас, смущённо козырнул:

— Прошлое, парни, не в счёт.

— Не в счёт, дед, — улыбнулся Лёха, покуривая табак. — Главное – бдительность, ахахах!

НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

В июне месяце, по нашим многочисленным просьбам, отпуск нам, в конце концов, выбили – новый комполка, майор Неверин, оказался человеком понимающим. «Отдыхайте, товарищи лейтенанты, – сказал он, подписывая рапорт. – Финская кампания – дело серьезное. Только чтобы к положенному сроку явились, как штыки».

И на радостях мы ломанулись в Минск: гуляли по центру, города заглядывали в кафе, где пили тёмное, с горчинкой, пиво. Ходили в кино – смотрели «Чапаева» в переполненном зале, где Лёха хохотал громче всех, а потом всю дорогу до гостиницы цитировал Петьку с особым, ему одному ведомым, пафосом. Ночовали в скромной, но чистой гостинице «Свислочь», и это казалось верхом роскоши после землянок и деревенской хаты.

Но на третий день Лёха слёг. Сначала думали – отравился, или солнце напекло. Но температура подскочила под сорок, начался жуткий кашель. Вызвали врача – тот, послушав, покачал головой и велел немедленно в больницу. — Двустороннее воспаление лёгких, — коротко пояснил он. — Скорее всего, последствия фронтового переохлаждения. Не до конца вылечился.

Так Лёха оказался в минском госпитале. Я навещал его каждый день. Он лежал бледный, осунувшийся, но держался.

— Слышь, Сань, — хрипел он, — тут сёстры одна другой краше. Глаз радуется. Одна только, кажется, главная, – ходячий айсберг в белом халате.

— Тебе бы выздоравливать, а не на сестёр заглядываться, — ворчал я, поправляя на нем одеяло.

В один из таких визитов, выходя из его палаты, я и столкнулся с судьбой. В прямом смысле. Только я взялся за ручку двери, чтобы выйти, как створка с силой распахнулась навстречу мне. Что-то твёрдое и тяжёлое – позже я понял, что это был металлический поднос – со всего размаху угодило мне переносицу. Раздался оглушительный треск – в ушах или в костях, я не понял. Болевой шок ударил в мозг, из носа хлынула горячая струя. Я почувствовал, как подкашиваются ноги, и, спотыкаясь о свой же упавший с руки портфель, грузно рухнул на кафельный пол.

Помутневшим сознанием я уловил испуганный женский вскрик, топот быстрых шагов и громкий, раскатистый голос, который мог принадлежать только начальству:

— Кисло́ва! Безобразие! Я же говорил – не бегать! Всю больницу перевернёте!

Боль и накатывающая тошнота были сильнее любопытства. Пол уходил из-под спины, и я, пытаясь ухватиться за скользкий кафель, погрузился в густой, тёмный туман, уносящий прочь и боль, и голоса.

Очнулся я на койке в незнакомой полутемной палате. Голова гудела, переносица пылала огнём, но сознание было ясно. Осмотрелся – я был один. Стыд от собственной нелепости – офицер, фронтовик, а сбит с ног юной девчонкой – заставил меня быстро подняться. Никого не видя и не желая ни с кем разговаривать, я, прижимая к носу окровавленный платок, выбрался из палаты и, стараясь не привлекать внимания, покинул корпус.

Чистый воздух ударил в голову. Я постоял на крыльце, закрыв глаза, пытаясь прийти в себя. Солнце слепило даже сквозь веки.

— Товарищ лейтенант! — раздался за моей спиной сдавленный, виноватый голос.

Я обернулся. Передо мной, красная как маков цвет, стояла та самая девушка. Невысокая, в белом халате и пилотке, съехавшей на затылок. Из-под неё выбивались непослушные рыжие пряди. В её огромных, полных ужаса и раскаяния глазах, казалось, плавала вся вселенная.

— Простите меня, пожалуйста! — выпалила она, судорожно сжимая и разжимая пальцы. — Я так виновата! Я не заметила... я бежала... — голос её дрожал — Вы... вы как? Я прибежала, а вас уже нет!

Она смотрела на меня с таким искренним отчаянием, что вся моя досада и злость мгновенно испарились. Я даже попытался улыбнуться, хотя гримаса от боли вышла скорее кривой и клоунской.

— Ничего страшного, — сипло проговорил я, отнимая платок от носа. — Жив, как видите... Кислова, кажется?

Она кивнула, сглотнув.

— Анастасия. Практикантка. Меня главрач... — она махнула рукой, словно отмахиваясь от неприятного воспоминания. — Я за вами бежала, чтобы извиниться. И... и проводить до палаты. Вам надо к врачу, нос нужно посмотреть!

Я посмотрел на её взволнованное лицо, на испуганные, но тёплые глаза, и понял, что не хочу никуда идти. Хочу стоять здесь, на этом крыльце, и слушать, как она тревожится из-за меня.

— Договоримся так, Анастасия, — сказал я, и на этот раз улыбка вышла более естественной. — Вы меня проводите не до палаты, а до буфета. Да и простите, пожалуйста, за испорченный поднос.

Она смотрела на меня с недоумением, а потом вдруг рассмеялась. Звонко, по-девичьи, заливисто.

— Идёмте, — сказала она, всё ещё улыбаясь и смахивая с ресниц последнюю слезинку. — Только сначала всё-таки к дежурному врачу. А то вы еще качаетесь...

***

После той памятной встречи наши свидания с Анастасией были редкими и короткими. Её практика в госпитале скоро закончилась, и она вернулась в медицинский техникум, а мы с Лёхой – к своей части в деревне. Расстояние и армейский график превращали каждую возможность встретиться в маленький, выстраданный праздник.

Лёха довольно быстро пошёл на поправку и вскоре вернулся в строй, бодрый и полный едких комментариев по поводу моего «романтического ранения».

— Ну что, Вань, — прищуривался он, заставая меня за чисткой сапог перед увольнительной, — Опять на свидание к своему личному врагу? Смотри, как бы она тебе на этот раз не гирей по голове не въехала. Для симметрии.

— Иди в баню, — бурчал я, стараясь вывести щёткой особенно стойкое пятно. — Она не враг. Она... милая.

— Ага, милая, — хмыкал он, разваливаясь на кровати. — У неё, я гляжу, милый правый хук. Ты бы её в нашу разведроту взял – финнов бы одними подносами положила.

Но за этими подначками скрывалась искренняя радость за меня. Он видел, как преображались эти редкие дни, когда я, урвав несколько часов, мчался на попутной грузовой полуторке в Минск.

Встречи наши были простыми. Мы гуляли по берегу Свислочи, сидели в скверах, ели мороженое — Настя всегда смеялась, что я делаю это с таким видом, будто разминирую бомбу. Иногда ходили в кино, и в темноте зала я снова, как в тот первый раз, чувствовал её лёгкое, робкое прикосновение.

Она была удивительной. Хрупкая с виду, но с стальным стержнем внутри – дочь погибшего на Халхин-Голе командира, она твёрдо решила стать врачом. В её рассказах о учёбе, о пациентах, о будущем была такая ясность и уверенность.

Как-то раз, провожая её до общежития, я сказал:

— Знаешь, с тобой как-то... спокойно.

Она улыбнулась, взяла меня под руку.

— А с тобой... интересно. Как будто смотрю хороший, захватывающий фильм, где главный герой всё время попадает в истории, но всегда выходит сухим из воды.

— Не всегда, — усмехнулся я, потирая переносицу. — Иногда получает подносом.

Она рассмеялась, и этот смех был лучшей музыкой.

Возвращался я в часть всегда с лёгким сердцем и неизменным подарком от Насти – то коробочкой домашних пирожков, то банкой варенья. Лёха встречал меня у ворот с церемонным видом.

— Ну что, доложи обстановку, — требовал он, снимая с меня шинель. — Враг не нанёс новых телесных повреждений? Всё на месте? — И, получив свой законный пирожок, добавлял: — Ладно, живи. А то я уж думал, тебя обратно в госпиталь придётся везти. С подносом на шее, хахаха!

***

Сентябрь раскис от затяжных дождей, но в тот день, словно по заказу, выглянуло бледное, но упрямое солнце. У нас с Лёшей была увольнительная. Он, не раздумывая, объявил, что направляется в свою обжитую столовку за вокзалом – «проверить, не развалились ли без него их котлеты».

— Там хоть кормят по-человечески, а не как у нас, — буркнул он, начищая пуговицы кителя. — А ты что намерен делать? Опять по крышам с своей медсестричкой лазить?

— Не совсем, — ответил я, стараясь говорить как можно небрежнее. — Пойдём… к её матери. Знакомиться.

Лёха замер с тряпкой в руке, его лицо выразило неподдельное изумление, а затем расплылось в широкой, понимающей ухмылке.

— О-о-о! — протянул он. — Серьёзные намерения, товарищ лейтенант! На порог дома приглашают! Ну, держись, только смотри, не опозорься.

— Да заткнись ты, — огрызнулся я, но было уже поздно — Лёха принялся напевать похабную частушку про свадьбу.

***

Настя ждала меня у входа в парк. В простом синем платье, с непослушными кудрями, выбивавшимися из-под берета, она казалась мне самым красивым существом на свете.

— Готова? — спросил я, беря её под руку.

— Я-то готова, — она глубоко вздохнула. — А вот ты… Ну, ты не пугайся, она у меня… с характером.

Дом, а точнее, небольшая квартира в двухэтажном бревенчатом бараке, оказался таким же опрятным и пахнущим свежей выпечкой. Меня встретила высокая, худая женщина с усталым, но умным лицом, в котором я сразу узнал будущие черты дочери.

— Так это и есть тот самый лейтенант, которого ты подносом огрела? — спросила она, окидывая меня оценивающим взглядом, вместо приветствия.

— Мама! — вспыхнула Настя.

— Анна Викторовна, — попытался я взять под козырёк, но она меня остановила.

— Проходи... Александр, да?

Пока Настя хлопотала на крохотной кухне, Анна Викторовна усадила меня за стол, заставленный скромными, но вкусными закусками, и начала допрос с пристрастием.

— Откуда будешь? Родители? Чем занимаются? — её вопросы были чёткими, как выстрелы.

Я, стараясь не путаться, рассказывал про свою деревню, про родителей - учительницу и начальника колхоза.

— И воевал, поди? — последовал следующий вопрос.

— Финляндия. В разведке.

Она внимательно посмотрела на меня, и в её глазах что-то дрогнуло.

— Мой муж тоже был офицером, — тихо сказала она. — Да, погиб на Халхин-Голе. Так что я знаю, что это такое.

В её голосе не было упрёка, лишь глубокая, застарелая печаль.

— Я к Насте… я отношусь очень серьёзно, Анна Викторовна, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Я её… очень люблю и ценю.

Она молча кивнула, отхлебнув чаю.

— Вижу. Только смотри, Саш, — её голос снова стал твёрдым. — Если обидишь – сама найду. Меня в госпитале «злая санитарка» звали.

Я не и сомневался. Мы сидели, пили чай с малиновым вареньем. Анна Викторовна стала расспрашивать уже не с допросом, а с участием – про службу, про Лёху, даже про тётю Маню. А потом достала старый фотоальбом и стала показывать фотографии маленькой Насти.

Когда мы уходили, она, провожая нас до двери, сунула мне в руку свёрток с пирогами.

— На дорожку. И ты… заходи, если что.

На улице я выдохнул.

— Ну что? — тревожно спросила Настя, вцепляясь мне в руку.

— Как будто с боя вышел.

— Я же говорила, что она с характером, — улыбнулась Настя.

Мы шли по мокрому от дождя асфальту, и я чувствовал, что перешёл какой-то важный, невидимый рубеж. И за спиной у меня был уже не просто город, а место, где меня ждали. Где пахло пирогами и где жила девушка, ради улыбки которой стоило вынести и трудности, и Лёхины шутки.

НОВЫЙ ГОД

День 31 декабря начинался совсем не празднично. С утра мы с Лёхой торчали в наряде по гарнизонной гауптвахте.

— Ну и нахрена ты этому старлею нос сломал? — спросил я, глядя на Алексея.

— Не, ну а чё он!

— Аргумент. — боком прислонился к стене. — Разнял называется.

Так бы и сидели, если бы не одно «но». Помощник дежурного, пожилой старшина, отозвал нас в сторонку и тихо, оглядываясь по сторонам, сказал:

— Ребята, тут дело такое... Со склада пропало три ящика гранат РГД-33. Аккуратненько так пропали, по документам — будто вывезли на утилизацию. Но комиссия только через неделю будет. А печати на накладных левые, я как погляжу. Если шум поднимать — Новый год всем испортим и сами под трибунал пойдем за халатность. Может, глянете по-тихому?

Мы переглянулись. До Нового года оставалось часов десять. Какие могут быть гранаты?

— А чего мы-то? — Лёха лениво зевнул, но в глазах у него уже загорелся тот самый азартный огонёк.

— А вы люди надёжные, — старшина развел руками. — И не из нашего батальона, меньше вопросов будет.

Через час мы уже тряслись в кузове попутного полуторки, который подбросил нас до окраины, где, по словам кладовщика, видели подозрительного сержанта Петренко из хозвзвода. Сержант этот в части был на хорошем счету, но последнее время, говорили, зачастил в город, завел сомнительные знакомства.

Петренко мы засекли у рынка. Он нервно оглядывался, мял в руках какую-то бумажку, явно кого-то ждал. Мы с Лёхой пристроились за будкой с газетами, делая вид, что смолим папироски.

— Смотри, Сань, — шепнул Лёха, кивая в сторону.

К сержанту подошли двое. По виду — типичная шпана: кепки-восьмиклинки надвинуты на глаза, в зубах папироски, руки в карманах бушлатов.

— Товар при тебе? — спросил тот, что пониже.

Петренко кивнул, озираясь. Все трое свернули в проулок между складскими постройками. Мы двинули за ними.

— Тихо, как мыши, — приказал я. — Сначала посмотрим, потом действуем.

В проулке уже шел торг. Сержант открыл неприметную дверь, за которой обнаружился подвал. На ящиках, при свете керосиновой лампы, сидело еще человек пять уголовного вида. А на земляном полу стояли три новеньких зеленых ящика с надписью «РГД-33. Снаряжать в войсках».

— Ну всё, — прошептал Лёха, — увидели достаточно. Берем?

— Погоди, — я лихорадочно соображал. — Их там человек восемь. Нас двое. Надо внезапно.

Но внезапности не вышло. Какой-то пацан, видно, стоявший на стреме с обратной стороны, заорал: «Братва, шухер!»

— Лёха, вперед! — рявкнул я, и мы вломились в подвал.

Драка началась мгновенно. Лёха, с его-то габаритами, сразу снёс двоих, просто смел их, как кегли. Петренко метнулся было к выходу, но я перехватил его, свалил подсечкой, заломил руку.

— Лежать, сержант! Всё уже, доигрался!

Но основные силы были ещё впереди. Главарь, здоровенный детина с наколками на пальцах, выхватил откуда-то обрезок черенка от лопаты и с размаху врезал Лёхе по спине. Звук был — будто по мокрому мешку ударили. Лёха охнул, пошатнулся, но устоял.

— Ах ты, тварь! — взревел он и, развернувшись, влепил обидчику так, что тот отлетел к стене.

Я же в это время схватился с низеньким — тем самым, с рынка. Он оказался вёртким, как уж. Вцепился в меня, и мы, потеряв равновесие, рухнули на лестницу, ведущую на второй, антресольный этаж склада. Ступеньки затрещали под нашим весом, перила подломились, и мы с бандитом, сцепившись, полетели вниз, на кучу пустых мешков.

Приземлился я удачно — на него. У него от удара дыхание перехватило, а я, хоть и приложился плечом о цементный пол, тут же скрутил ему руки. Встал, шатаясь.

Лёха к этому моменту уже утихомирил оставшихся. Картина была та ещё: пятеро на полу стонут, один пытается ползти к выходу, Петренко, белый как мел, лежит лицом вниз.

— Сань, ты как? — Лёха потирал спину, морщась. — Мне этот гад черенком по хребту врезал, сука... Теперь все праздники спина болеть будет.

— Жить буду, — я присел на ящик, переводя дух. — Жаль только, гимнастику порвал. Ты милицию вызвал?

— Сами уже бегут. Вон, слышишь свистки?

Через десять минут подвал наполнился людьми в шинелях. Бандитов повязали, гранаты опечатали, Петренко увели под конвоем — он рыдал и клялся, что «бес попутал, хотел только разок подзаработать». Начальник отделения, немолодой капитан с усталыми глазами, долго тряс нам руки.

— Ну, орлы, ну даёте! Это же банда Седого, мы их полгода выслеживали! Если бы не вы — эти гранаты завтра пошли бы по всем малинам города. Спасибо, ребята. Представлю к поощрению.

— Только можно поощрение после праздников? — попросил Лёха, морщась и держась за спину. — А то у меня, кажется, позвонки пересчитывать надо.

Капитан рассмеялся, вызвал дежурную машину, чтобы нас доставить до дома. В машине мы, уставшие, побитые, но довольные, сидели молча. Я смотрел в окно на пролетающие мимо праздничные витрины, на ёлки в окнах, и думал о том, что скоро увижу Настю.

— Знаешь, Сань, — Лёха прервал молчание, потирая спину, — вот так и живём. Днём бандитов ловим, а вечером... А что у тебя вечером?

— Новый год с Настей, — улыбнулся я.

— Счастливый ты, — беззлобно вздохнул он. — А у меня... в столовке наверное соберутся.

***

Вот так незаметно и пролетел, полный красок, и хороших, и плохих, этот год. Через пару часов я встречал новый 1941-й в квартире у Насти, тихо и по-домашнему. Анна Викторовна, сославшись на головную боль (хотя в её взгляде я прочитал намёк), ушла к соседке посидеть, оставив нас одних. На столе, накрытом скромной, но чистой скатертью, дымилась картошка в мундире, стояли селедка под шубой, которую Настя старательно делала сама, и бутылка полусладкого «Абрау-Дюрсо», добытая где-то с большим трудом. По радио тихо играли вальсы. Мы сидели на старом диване, плечи касались, и в этой тишине, нарушаемой только шипением пластинки и редкими хлопками петард за окном, было больше счастья, чем во всех бальных залах мира. — А почему ты не в форме, — тихо сказала Настя, глядя на мою рубашку с отцовским пиджаком, которую я старательно наглаживал, — она тебе очень идёт, особенно с медалью? — Правда?, — взял её руку. — Я наоборот старался выглядеть по-домашнему, по-праздничному. А не как на парад. Не, ну парад, конечно, тоже праздник. Просто там своя одежда, тут другая. И вообще, ты же меня не за форму полюбила. Она улыбнулась, прижалась ко мне. В двенадцать пробили куранты. Мы чокнулись хрустальными рюмочками. Звон был тонким, чистым. — С новым годом, Саш, — прошептала Настя. — С новый годом! За нас, — добавил я. И поцеловал её. Это был не первый наш поцелуй, но в эту секунду, под бой курантов, знаменующих неизвестное будущее, он казался обещанием. Обещание в том, что будущее у нас будет. Обязательно. Мы сидели, слушая, как затихает город, погружаясь в первую ночь нового года. И тут в тишине лестничной клетки послышался грохот, неуверенные шаги и громкое, совершенно не предназначенное для ночной тишины бормотание: — Где тут... квартира Кисловых? Шестая... или седьмая... Сань! Отзовись, браток! Настя вздрогнула, глаза её округлились. Я вздохнул, встал и открыл дверь. На пороге стоял Алексей. Вернее, покачивался. Его китель был расстёгнут, фуражка съехала набекрень, а в глазах стояло то знакомое, пьяное и безбашенное веселье. От него разило перегаром и папиросами. — О, нашёл! — торжествующе воскликнул он, увидев меня, и попытался сделать шаг вперёд, но чуть не рухнул, ухватившись за косяк. — Поздравляю! С новым годом, с новым... как её... счастьем! А это, надо полагать, — он сделал неуклюжий полупоклон в сторону Насти, — виновница торжества? Красавица. Ты за него держись. Он хоть и дурак, но... — Лёша задумался, подбирая слово, — надёжный. Как танк. Только меньше. — Лёха, ты в дрова, – констатировал я, пытаясь взять его под руку. — Заходи, давай. — Дрова? — возмутился он, позволяя втянуть себя в прихожую. – Я не дрова! Я... новогоднее настроение! В столовке, знаешь, народ собрался... Ну, выпили за новый год, за партию... Потом ещё за что-то выпили... А я думаю – а где мой Санька? У людей праздник, а он тут... — он снова кивнул на Настю, которая, улыбаясь, наблюдала за этой сценой, — культурно, понимаете ли, отдыхает. Непорядок! Он тяжело рухнул на стул на кухне. — А у вас, я смотрю, всё по-семейному, — продолжил он, водя мутным взглядом по столу. — И шампанское! Дворяне что-ли? Можно я? За вас выпью? Не дожидаясь ответа, он налил из нашей бутылки в гранёный стакан, который Настя молча подставила, и залпом выпил. — Н-да... Сладенькое. Бабское. Но в целом – ничё так. Он сидел, обхватив голову руками, и его пьяное веселье внезапно куда-то ушло. В глазах появилась усталость. — Хорошо у вас тут, — шепотом произнёс он. — Тихо. По-человечески. Рад за тебя, Сань. Правда. Потом он поднял на меня взгляд. — Только ты смотри... Не засиживайся. У нас учения 4-го! — Он попытался встать, пошатнулся. — Ладно, я пойду. Не буду мешать. — Куда ты пойдёшь в таком виде? — остановила его Настя, уже ставя на плиту чайник. — Сейчас чаю попьёшь и на диване отдохни. Мама до утра у соседки. Лёха посмотрел на неё с немым удивлением. — Чаю? А баранки есть? Через полчаса он, выпив два стакана крепкого чая, мирно похрапывал на диване, укрытый бабушкиным пледом. Мы с Настей сидели на кухне, притушив свет, и слушали, как за окном робко начинается новый, 41-й год. — Он хороший, твой Лёша, — тихо сказала Настя. — Ага, — саркастично согласился я. — Самый лучший.

ВОЙНА

Недалеко от военной части, раннее утро 22 июня 1941 года

Тишина в то утро стояла такая, что звенело в ушах. Даже комары, и те, казалось, еще дрыхли, укутавшись в прибрежный туман. Мы с Лехой сидели на старых списаных ящиках из-под снарядов, приспособленных под стулья, и гипнотизировали поплавки.

— Сань, ты не дергайся, — лениво протянул он, жуя травинку. — Ну что ты как не знаю кто? Поплавок туда-сюда, туда-сюда… У меня уже голова закружилась, а мы еще даже не выпили.

— Леш, отстань, а? — я машинально поправил воображаемый галстук на своей старой клетчатой рубахе. — У меня, знаешь ли, через три дня свадьба. Я должен быть спокоен... как удав.

— Ага, спокоен он, — хмыкнул Леха. — Ты уже третий раз удочку перезакинул за пять минут. Рыбу распугаешь. И невесту распугаешь, если так и будешь дергаться перед ЗАГСом.

— Настю не распугаешь, — улыбнулся я, наконец расслабляясь. — Она сама кого хочешь напугает. И «втащит» если надо.

— Это да, — согласился Леха, разливая прозрачную жидкость по жестяным кружкам.

Я вздохнул. Подготовка к свадьбе вымотала меня больше, чем полковые учения с боевой стрельбой. Эта бесконечная беготня: достань скатерти, договорись про оркестр, успокой тещу, которая уже три раза меняла меню...

— Леха, ты как свидетель, просто обязан меня прикрывать, — сказал я, принимая кружку. — Если я в ЗАГСе начну засыпать стоя.

— Есть, товарищ лейтенант, обеспечить бодрость духа и тела! — гаркнул он, салютуя кружкой. — За тебя, Санек! За то, чтобы твоя семейная жизнь была тихой и спокойной, как это утро. Ну, давай...

Мы чокнулись. И в этот самый момент утро перестало быть тихим.

Сначала мы услышали звук. Странный, нарастающий, похожий на гул гигантского шмеля. Он шел с запада, со стороны границы. Мы замерли, не донеся кружки до рта.

— Ишь ты, рано авиаторы летать начали, — пробормотал Леха, вглядываясь в небо.

А потом земля вздрогнула. Где-то в стороне нашего гарнизона, километрах в десяти, поднялся столб дыма и пыли. Гул перерос в тяжелый, утробный рев. В чистом небе, как черные кресты на похоронной процессии, показались самолеты. Много. Очень много. Я бы даже сказал дохрена.

— ...ный самовар, — выдохнул Леха, и это было единственным цензурным словом за следующие полчаса.

Мы не сговариваясь, синхронно просили свои кружки. Я рванул к мотоциклу. Леха, споткнувшись о ведро, бросился следом, даже не подумав сматывать удочки.

— Погнали, погнали, погнали! — занервничал Лёха.

Когда мы влетели в расположение части на моем «Урале», в коляске которого Леха болтался как мешок с картошкой, целыми оставались только штаб да склад ГСМ, да и то чудом, я считаю. Казармы зияли провалами окон. В воздухе висела кирпичная взвесь и запах гари. Крики, стоны, лошадиное ржание — всё смешалось в один непрекращающийся вой.

Мы спрыгнули с мотоцикла прямо в чем были — я в рубахе в красно-черную клетку, которую мне подарила Настя «для хозяйства», и в резиновых сапогах до колена. Леха — в выцветшей тельняшке и закатанных до колен штанах. Форменные гимнастерки остались аккуратно сложенными на тумбочках. Врагу мы предстали во всей красе — два заправских рыбачка, у которых сорвалась самая крупная щука в истории. (Мы поэтому и пошли на рыбалку, что один старый рыбак сказал нам, что поймал большую щуку, да она сорвалась в последний момент).

В штабе, в комнате, где еще вчера мы с Лехой чертили примерную схему свадебной рассадки, было темно и пыльно. Окно занавешено какой-то плащ-палаткой. На полу, привалившись спиной к сейфу, сидел командир полка майор Неверин. Лицо его было серым от штукатурки, а из-под разорванной гимнастерки на груди сочилась кровь. Связист с перемотанной наспех головой судорожно крутил ручку полевого телефона.

— Товарищ майор!.. — начал было я, рванувшись к нему.

Неверин поднял на нас мутные от боли и ярости глаза. На секунду в них мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Крутой… Орлов… — он закашлялся и сплюнул на пол густую слюну с кровью. — Слушай боевой приказ, лейтенант. Пока тихо, через час тут будут. Связи с соседней стрелковой дивизией нет. Срочно выдвигайтесь на запад, на Минское шоссе. Найдите их, передайте пакет. — Он ткнул пальцем в зажатую в кулаке промасленную папку. — Установите локтевую связь. Мы должны встретить их вместе. Иначе… иначе они пройдут здесь.

— Но… — Леха ошарашенно оглядел себя. — Товарищ майор, у нас даже оружия нет. Только сачок и две фляги.

Майор скрипнул зубами.

— В оружейке, что уцелела, — в углу, возле пожарного щита, ящик с «лимонками» и два ППШ. Хватит, чтобы прорваться. Всё, лейтенанты! Это война, походу.

Он швырнул мне папку. Я поймал ее, чувствуя, как внутри всё холодеет. «Война». Мысли о Насте, о белом платье, о цветах — всё это в один миг свернулось в тугой, колючий комок, который застрял где-то глубоко в груди, заменив собой сердце.

Мы выскочили на крыльцо штаба. Гул стихал, но дымы на востоке и западе поднимались к небу десятками черных нитей. Мир за одно мгновение стал чужеродным и страшным.

— Сань, — тихо позвал Леха, когда мы набивали карманы рыбацких штанов гранатами, а ППШ привычно легли на плечи. Он смотрел на меня серьезно и без тени обычной дурашливости. — А Настя как же?..

Я передернул затвор. Сухой металлический лязг прозвучал как точка в нашем разговоре о свадьбе на последующие время.

— А Настя... Надеюсь с ней все в порядке, — я посмотрел на запад, куда нам предстояло ехать.

***

Двор части напоминал растревоженный улей, в который кто-то со всей дури врезал оглоблей. Красноармейцы в наспех натянутых гимнастерках, полуодетые, бежали кто куда. Старшина в каске орал на бойцов. Из уцелевшей конюшни выводили обезумевших лошадей, и они, храпя и кося глазами, шарахались от каждой тени. — Рота! Стройся у каптёрки! — надрывался знакомый голос. Я узнал капитана Звягинцева, который одной рукой застегивал портупею, а другой тряс перед носом молоденького сержанта каким-то списком. — Товарищ капитан! — окликнул я его, перекрикивая шум. — Майор Неверин приказал нам в соседнюю дивизию, за связью! Какая обстановка? Звягинцев обернулся, мазнул по нам с Лехой диким взглядом и, кажется, даже не заметил нашего рыбацкой формы. — Крутов? Обстановка — дрянь! — рявкнул он. — Танки, говорят, прорвались где-то севернее! Авиация у них, как у нас комаров! Дуй к соседям, времени нет! И.. Он не договорил. Новый свист, раздирающий небо, заставил всех инстинктивно пригнуться. Где-то за штабом снова ухнуло, и в небо взметнулся фонтан земли. Леха дернул меня за рукав. — Саня, валим! Мы больше не мешкали. Я ударом ноги завел «Урал», и верный мотоцикл, чихнув сизым дымом, довольно заурчал. Леха плюхнулся в коляску, пристроив ППШ на колени и вцепившись в скобу. — Жми, Санек! — крикнул он, поглядывая в небо. Я рванул с места так, что гравий из-под колес брызнул веером. Мы вылетели за ворота части и понеслись по разбитой проселочной дороге на запад. Вокруг проносились смазанные картины: догорающие остовы грузовиков, брошенные повозки, одинокая лошадь, безучастно жующая придорожный клевер. Ветер ревел в ушах, заглушая далекую канонаду. Леха что-то кричал мне, показывая пальцем в небо, но я слышал только обрывки: «...пикирует, гад!..». Дорога вилась среди перелесков и полян. Я старался держаться ближе к деревьям, хотя понимал — от серьезного обстрела это не спасет. Нужная нам стрелковая дивизия, по расчетам майора, должна была находиться километрах в пятнадцати западнее. Мы вылетели на открытый участок — ровное поле, за которым темнела спасительная лесопосадка. И тут земля вдруг вздохнула. Звук был не свистящий, а какой-то нарастающий, утробный, идущий будто бы из-под земли. Миномет. Первая мина разорвалась метрах в пятидесяти справа, подбросив в воздух комья дерна. Вторая — слева, и я почувствовал, как в бок больно ударил мелкий осколок щебня. — Газу, Сашка, газуй! — заорал Леха, вжимая голову в плечи. Я выкрутил ручку газа до упора. Мотор взвыл на пределе. Третьей мины я не услышал — только ослепительную вспышку где-то совсем рядом, за спиной. Взрывная волна ударила чудовищным кулаком в зад «Урала». Мотоцикл подбросило, как детскую игрушку. Руль вырвало из рук. Мир перевернулся: небо — земля — небо — удар. Последнее, что я запомнил, был куст бузины, в который я летел лицом. Тишина. Странная, ватная тишина, в которой звенит лишь одинокий комар. Я открыл глаза и тут же пожалел об этом — в голове словно ядро перекатывалось. Я лежал, распластавшись в неглубокой канаве у края лесопосадки. Рядом, в неестественной позе, закинув ногу на покореженную коляску, лежал Леха. «Урал» дымился чуть поодаль, перевернутый на бок с жалобно крутящимся колесом. — Леха... Леха, мать твою... — прохрипел я, пытаясь подняться. Алексей застонал и перевернулся на спину. Лицо его было в грязи и ссадинах, из разбитой губы сочилась кровь, но глаза были открыты и злы. — Живой, Санек...— просипел он. — А мне, кажется, каляской по хребту прилетело... Ох, ё... Я хотел ответить, но в этот момент мое ухо, прижатое к земле, уловило другой звук. Четкий, ритмичный топот десятков кованых сапог. Лязг металла. Гортанная чужая речь. Я замер и поднял руку, призывая Леху к молчанию. Осторожно, стараясь не шуметь, я выглянул из-за кустов. По дороге, по которой мы только что ехали, маршировал небольшой отряд немецкой пехоты. Человек тридцать, не больше. Шли вольготно, с закатанными рукавами, некоторые курили. Впереди — унтер с пистолетом-пулеметом на изготовку. Замыкающий тащил на плече пулемет МГ. Они явно не ждали здесь сопротивления. Поляна после минометного обстрела казалась им мертвой. — Немцы, — одними губами сказал я Лехе. Тот, превозмогая боль, уже подтягивал к себе свой ППШ, который чудом не улетел далеко. — Сколько? — так же беззвучно спросил он. — Около взвода. Идут прямо на нас. В лоб не остановим — сомнут. Леха быстро оценил обстановку. Глаза его, как всегда в момент опасности, стали колючими и цепкими. — У меня четыре «лимонки», — прошептал он. — Давай встретим их гостинцами. Подпустим поближе, забросаем, а пока они очухаются — из ППШ прочешем и ходу к мотоциклу. — А давай-ка! — я кивнул и вытащил из кармана две гранаты. Руки слегка дрожали, скорее от злости, чем от страха. Немцы приближались. Я уже мог различить лица: молодые, самоуверенные, потные. Унтер что-то весело рассказывал, и солдаты смеялись. Ничего, сейчас вам будет не до смеха. — Давай! — крикнул я, выдергивая чеку. Мы синхронно, как на учениях, швырнули гранаты. Две, потом еще две. Тяжелые «лимонки» описали дугу и упали точно в гущу наступающих. Одному даже по каске попало. Четыре взрыва слились в один грохочущий. Крики, дым, комья земли. Не дожидаясь, пока осядет пыль, мы вскочили. Два ствола ППШ ударили длинными, злыми очередями. Я стрелял короткими перебежками, как учили, стараясь не тратить патроны зря. Леха бил от бедра, поливая свинцом всё, что шевелилось в дыму. Уцелевшие немцы, не ожидавшие такого отпора, залегли, открыв беспорядочную ответную стрельбу. — Уходим! — скомандовал я, меняя опустевший диск. — К мотоциклу! Мы рванули к перевернутому «Уралу». Вдвоем, на адреналине, мы поставили тяжелую машину на колеса за считанные секунды. Я прыгнул на сиденье, отчаянно молясь, чтобы мотор завелся. Леха уже палил из коляски, не давая немцам поднять головы. — Давай, родной, давай! — рычал я. Мотор чихнул, кашлянул... и взревел. Я выжал сцепление и рванул вдоль лесопосадки, подальше от злополучной поляны. Вслед нам неслись запоздалые выстрелы, но они уже не могли причинить вреда. Мы оторвались. Я гнал мотоцикл, маневрируя между деревьями, и чувствовал, как бешено колотится сердце.

КОТЁЛ

До позиций соседней стрелковой дивизии мы добрались уже затемно, когда июньское небо наконец-то перестало плеваться железом. В штабном блиндаже, наспех отрытом на опушке леса, нас встретил комдив — сухой, подтянутый полковник с усталыми, воспаленными глазами и фамилией Громов, которую я запомнил сразу — уж больно она ему шла. Голос у него был как раз соответствующий.

Он разорвал пакет, пробежал глазами приказ и несколько секунд молча смотрел на карту, расстеленную на снарядном ящике. Мы с Лехой стояли навытяжку, всё в тех же рыбацких обносках, и, честно говоря, чувствовали себя полными идиотами. Но полковнику было плевать на наш внешний вид.

— Значит, так, орлы, — сказал он наконец, оторвавшись от карты. — Приказ ясен: наступаем навстречу врагу. Окапываемся вот здесь, — он ткнул карандашом в точку на карте, — у высоты севернее деревни Дубровка. Там удобный рубеж: овраг, речушка, лесопосадки. Встретим тварей как положено. Вы, будете у меня на левом фланге. А пока... — он смерил нас оценивающим взглядом, — поступаете в распоряжение капитана Зотова, командира третьего батальона. Он вас хоть в форму приведет и оружие справное выдаст.

— Товарищ полковник, — не удержался Леха, — может, нам еще и по сто грамм?

Громов на секунду замер, потом неожиданно хмыкнул:

— Нахальный ты, мл. лейтенант. Но нахальные мне сейчас и нужны. Сто грамм получишь после боя.

Вот так мы и оказались в третьем батальоне. Капитан Зотов, кряжистый мужик с пшеничными усами, выдал нам гимнастерки (правда, на два размера больше), сапоги и по полному боекомплекту. А главное — прикрепил к нашему импровизированному взводу пятнадцать бойцов. В основном молодых, необстрелянных, проходящих срочную службу.

Оборону заняли к утру 23 июня. Место и правда было удобное: пологий холм, за ним овраг, поросший кустарником, а дальше — открытое поле, простреливаемое насквозь. Мы вгрызлись в землю, оборудовали пулеметные гнезда, замаскировали позиции. Леха, как заправский прораб, бегал от окопа к окопу, подбадривая бойцов шутками:

— Глубже рой, Кузнецов! Земля — она и от пули, и от осколка мать родная! А для ленивых — мачеха! — это нам говорил еще наш инструктор по стрельбе, когда мы были ещё курсантами.

Первую атаку немцы предприняли ближе к полудню. Сначала ударила артиллерия били так, что кровь стыла в жилах. А потом из-за дальнего перелеска выползли танки. Три серые коробки с черными крестами, а за ними — пехота.

— Без паники! — орал я, перекрикивая грохот. — Бойцы, приготовиться! Подпускаем на бросок!

Танки шли уверенно, покачиваясь на ухабах. Я видел, как у молодого бойца слева дрожат руки. Положил ему ладонь на плечо:

— Спокойно. Они железные, но не бессмертные. Вон, гляди — у головного гусеница блестит слабее. Туда и целься.

Первый танк мы подбили бутылкой с горючей смесью — метнул сержант Шинбаев, бывший тракторист. Бутылка разбилась о решетку моторного отсека, и танк вспыхнул, как спичечный коробок. Второй подорвался от гранаты. Третий, не дожидаясь такой же участи, развернулся и уполз обратно. А вот пехоту мы встретили шквальным огнем. Немцы залегли, потом попытались обойти нас с фланга, но там их уже ждали бойцы Лехи. Двумя фланкирующими очередями он прижал их к земле, а потом мы дружно ударили в штыки, и фрицы побежали, не желая вступать в рукопашный бой.

— Ну что, — тяжело дыша, сказал Леха, когда мы вернулись в окопы. — День прожили — и прекрасно.

Я невесело усмехнулся. В тот момент мне почему-то до жути захотелось увидеть Настю. Жива ли она? Успела ли эвакуироваться?

Три дня мы держали оборону у Дубровки. Три долгих, кровавых дня. Мы отбили двенадцать атак, подбили еще 6 танков и бронетранспортер, положили, наверное, не меньше роты вражеской пехоты. Но и наших полегло порядком. Из пятнадцати бойцов, что дал мне Зотов, в живых осталось семеро.

А на четвертый день случилось страшное.

Немцы, видимо, поняли, что в лоб нас не взять, и ночью обошли наши позиции с севера и юга. Мы проснулись от стрельбы в тылу. Связь со штабом дивизии оборвалась. Посыльный, которого я отправил к капитану Зотову, не вернулся. Зато вернулся раненый связной из соседнего батальона:

— Всё, товарищ лейтенант!.. — прохрипел он, хватаясь за простреленное плечо. — Немцы замкнули кольцо! Мы в котле!

Вот так и начался наш путь из окружения.

Прорывались мы уже разрозненными группами. Полковник Громов, погиб на второй день, прикрывая отход штаба. Капитан Зотов пропал без вести. Я принял командование над тем, что осталось от батальона: около сорока бойцов, половина из которых — раненые.

Шли по ночам, ориентируясь по звездам и карте, которую чудом сохранил наш начштаба, лейтенант Горелик. Днем прятались в лесах, в болотах, в заброшенных сараях. Немцы прочесывали местность, и каждый раз уходить от погони было всё труднее.

Леху ранило на пятый день, когда мы переходили шоссе у деревни Заболотье. Случайная пуля, шальная, дурацкая — ударила ему в бедро, чуть выше колена. Он охнул, сделал еще два шага и рухнул как подкошенный.

— Санек, кажись, приплыли, — прошептал он, зажимая рану рукой. Кровь текла сквозь пальцы, черная в лунном свете.

— Тише, ты чё орёшь, — рявкнул я, разрывая на полосы остатки своей несчастной клетчатой рубахи (а она всё еще была при мне). — Немчура на каждом углу!

Я перетянул ему ногу жгутом, наложил повязку и взвалил на себя. Леха, стиснув зубы, старался не стонать, но я чувствовал, как напрягается каждый его мускул при каждом шаге. Вторую половину ночи мы шли так: я тащил Леху на спине, двое бойцов прикрывали нас с флангов, остальные — впереди и сзади. Шли медленно, но всё же шли.

Следующие дни слились в один бесконечный кошмар. Голод, жажда, грязь, вши, страх. Мы ели сырые грибы, жевали какие-то коренья, пили болотную воду, процеживая ее через гимнастерку. У Лехи начался жар, рана воспалилась. Я тащил его то на спине, то на импровизированных носилках, которые мы сделали из двух винтовок и плащ-палатки. Бойцы менялись, помогая нести замкома. И ни один не пожаловался, наоборот подбодряли друг-друга. За это я благодарен им до конца жизни.

Однажды ночью, когда силы были уже на исходе, мы наткнулись на отряд таких же окруженцев — остатки танкового батальона. У них даже сохранился один танк «БТ-7», правда без горючего. Но у них был майор-танкист по фамилии Рокотов и карта с отмеченными безопасными проходами. Он и вывел нас к своим.

В ночь на 3 июля мы перешли линию фронта. Точнее, то, что от нее оставалось в той неразберихе отступления. Нас встретили бойцы заградительного отряда — хмурые, недоверчивые. Проверили документы, расспросили, переписали фамилии. А потом дали хлеба. Настоящего, черного, чуть кисловатого хлеба. И по кружке горячего чая.

Мы сидели на земле, грязные, оборванные, обросшие щетиной, и молча жевали этот хлеб. Леха, которому наконец-то обработали рану настоящий врач, лежал рядом на носилках и смотрел в небо.

— Саш, — тихо позвал он.

— А?

— Знаешь, о чем я сейчас подумал?

— О чем?

— Нам бы сейчас в баню сходить...

Я усмехнулся и отломил ему кусок от своего пайка.

— Да... Было бы славно.

Он слабо улыбнулся и прикрыл глаза. А я сидел, смотрел на восход и думал о том, что где-то там, ждет меня Настя.

ДОПРОС

Я и не думал, что на следующий день приедут товарищи из НКВД и начнется допрос с пристрастием всех тридцати восьми окруженцев, считая нас.

Честно говоря, я этих «особенных товарищей» невзлюбил еще с финской. Тогда, в сороковом, один такой же вот, в чистенькой гимнастерке и с глазами-буравчиками, допрашивал нашего ротного после выхода из окружения. Хороший мужик был. Из окружения вышел, людей вывел, а его вместо ордена — на севера. За то, что «мог сопротивляться активнее». Так что, когда к нашему лагерю подкатил пыльный «эмка» с тремя офицерами в фуражках с малиновым околышем, у меня сжалось ниже ремня.

Старший из них, капитан с узким бледным лицом и фамилией Чистов, что было написано у него на лице крупными буквами (хотя на самом деле в документах значилось Листов), первым делом приказал построить всех вышедших из окружения. Мы стояли в две шеренги — грязные, оборванные, перебинтованные кое-как, но с оружием. Леха, опираясь на самодельный костыль, пристроился с краю.

— Товарищи бойцы и командиры, — начал капитан Чистов, прохаживаясь вдоль строя, и голос у него был скрипучий, как несмазанная дверь. — Вы вышли из окружения. Это факт. Но как вы там оказались и как вышли — вот в этом нам и предстоит разобраться.

Я почувствовал, как стоявший рядом сержант Шинбаев напрягся. Леха метнул в мою сторону быстрый взгляд — мол, Саня, начинается цирк.

— А чего тут разбираться, товарищ капитан? — не выдержал кто-то из задней шеренги. — Воевали мы! Танки жгли! Из окружения прорывались с боями!

Чистов остановился и медленно, как удав, повернул голову в сторону говорившего.

— Фамилия?

— Красноармеец Ковальчук!

— Так вот, красноармеец Ковальчук, — процедил Чистов, — то, что вы воевали, еще доказать надо. А пока мы видим тридцать с лишним человек, которые каким-то чудом прошли через немецкие порядки и остались живы. Вызывает вопросы, не правда ли?

Повисла тяжелая тишина. Я смотрел на бледное лицо капитана и думал, что этот человек, похоже, ни разу в жизни не держал в руках гранату и не смотрел в глаза смерти. Он воевал по-другому — карандашом и бумагой. И от этого его оружие было порой страшнее танка.

Нас допрашивали по одному. Вызывали в отдельную палатку, которую спешно разбили на краю расположения. Оттуда выходили бледные, с трясущимися руками. Некоторые — со следами побоев на лице. Я сидел на пеньке, ждал своей очереди и пытался собраться с мыслями. Что говорить? Как объяснить этому тыловому хорьку, что такое — сутками без сна, с раненым другом на спине, по болотам, где каждый шаг может стать последним?

— Лейтенант Крутов! — донеслось из палатки. — Заходи!

Внутри было душно и сумрачно. За грубо сколоченным столом сидел Чистов, а рядом с ним — хмурый сержант с каменным лицом и огромными кулаками, сложенными на коленях. На столе горела керосиновая лампа, лежали мои документы и карта, которую мы сохранили при выходе.

— Присаживайтесь, лейтенант, — Чистов кивнул на табурет напротив. Я сел. — Итак, рассказывайте. Подробно. Где приняли бой?

Я сжал зубы, но ответил ровно:

— Бой приняли у деревни Дубровка. Обороняли левый фланг дивизии. Отбили двенадцать атак. Подбили шесть танков и бронетранспортер. В окружение попали на четвертый день, когда немцы обошли нас с флангов.

— Двенадцать атак? Шесть танков? — Чистов скептически поднял бровь. — И кто это может подтвердить?

— Мои бойцы. Те, что вышли со мной. И майор Рокотов из танкового батальона — он нас вывел.

— Майора Рокотова мы уже допросили, — холодно сказал Чистов. — И его показания... скажем так, не совсем совпадают с вашими. Он утверждает, что вы присоединились к его группе несколько позже. А до этого — где вы были? Чем занимались? Может, отсиживались в лесу, пока ваши товарищи гибли?

Я почувствовал, как кровь прилила к лицу.

— Товарищ капитан, я тащил на себе своего зама! На это есть свидетели!

— Свидетели? — Чистов усмехнулся. — Ваши свидетели — такие же окруженцы. Их показания ничего не стоят, пока не доказано обратное. А вот то, что вы, лейтенант, оказались в первый день войны не в части, а на рыбалке — это факт. Факт, который очень похож на дезертирство, вам не кажется?

Вот тут я едва не сорвался. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. В висках застучала кровь. Дезертирство. Я, который сутками не спал, который на своем горбу тащил раненого друга, который... Стоп. Спокойно, Крутов. Именно этого он и добивается.

— Разрешите обратиться, товарищ капитан? — я старался, чтобы голос звучал ровно.

— Обращайтесь.

— В ночь на двадцать второе июня я находился в увольнительной, что могут подтвердить записи в журнале части, если таковой уцелел. После начала бомбардировки я немедленно вернулся в расположение и получил боевой приказ от майора Неверина. Приказ доставить пакет в соседнюю дивизию я выполнил. Пакет был передан лично полковнику Громову. Дальнейшие мои действия — оборона вверенного участка и выход из окружения с группой бойцов. Если это дезертирство, тогда я не знаю, что такое героизм.

В палатке повисла тишина. Чистов сверлил меня взглядом, а я сидел и думал только об одном — что будет с Лехой. Если меня сейчас загребут, кто о нем позаботится?

За стенками палатки послышались голоса. Громкие, возбужденные. Кто-то кричал. Чистов нахмурился и кивнул сержанту — проверь, мол, что там. Тот вышел и почти сразу вернулся, наклонился к уху капитана и что-то зашептал. Лицо Чистова вытянулось.

— Выйдите пока, лейтенант, — сказал он неожиданно сухо. — Вызовем.

Я вышел из палатки и увидел, что весь наш лагерь гудит как потревоженный улей. В центре, возле штабной землянки, стоял знакомый «виллис», а рядом с ним — высокий генерал в новенькой форме. Я пригляделся и не поверил своим глазам — генерал Рокоссовский собственной персоной. Оказывается, майор Рокотов, пока нас допрашивали, сумел каким-то чудом связаться со штабом и доложить о выходе группы. И генерал лично приехал разбираться.

Через час всех нас, тридцать восемь человек, построили снова. Генерал обошел строй, вглядываясь в лица, задержался возле Лехи, который стоял бледный, но по стойке смирно, опираясь на костыль.

Рокоссовский повернулся к Чистову, и взгляд его не предвещал ничего хорошего.

— Капитан, у вас есть конкретные факты предательства или дезертирства среди этих людей?

Чистов побледнел.

— Так точно... то есть, никак нет, товарищ генерал. Проводим плановую проверку.

— Плановую проверку, — задумчиво повторил Рокоссовский. — Знаете что, капитан, у меня тут каждый боец на вес золота. А вы мне их тут допросами изводите, вместо того чтобы дать им помыться, поесть и привести себя в порядок. Вот что — сворачивайте свою канцелярию и возвращайтесь в штаб. А эти люди мне нужны для дальнейшего прохождения службы. Вопросы есть?

— Никак нет, товарищ генерал! — вытянулся Чистов.

Вот так закончился наш допрос. Генерал уехал, а мы остались стоять, не веря своему счастью. Леха повернулся ко мне и тихо, чтобы никто не слышал, прошептал:

— Сань, ты видел? Сам Рокоссовский! Вот это я понимаю — кавалерист! Не то что эти... — он кивнул в сторону удаляющейся фигуры Чистова и добавил такое, что я не решусь повторить. Да впрочем и не надо, я думаю.

А вечером мы сидели у костра, чистые, накормленные, и смотрели на звезды. Леха, не торопясь прихлебывал чай из жестяной кружки.

— Что дальше-то будет?

— А что будет? Переформируют нас, дадут пополнение — и снова в бой. Война, Леха, кажись только начинается.

ИЗ РАЗВЕДКИ В ПВО

Прошло еще две недели. Две недели зализывания ран, переформирования и бесконечных маршей. А потом нас вызвали в штаб и огорошили новостью, от которой у меня поначалу отвисла челюсть.

— Лейтенант Крутов, — сказал сухой, как вобла, кадровик, поправляя очки, — приказом командования вы назначаетесь командиром подразделения ПВО заградительных аэростатов. Ваш заместитель — младший лейтенант Орлов.

Я переглянулся с Лехой. Тот стоял, опираясь на трость (рана заживала, но до строевой было еще далеко), и глаза его медленно, но верно лезли на лоб.

— Разрешите уточнить, — осторожно начал я. — Каких именно аэростатов?

— Заградительных, — терпеливо повторил кадровик. — Это такие большие резиновые штуки, которые висят в небе и мешают вражеской авиации бомбить наши позиции. В Смоленске формируется женское подразделение. Девушки есть, а командира с боевым опытом нет. Вы двое — с опытом, было решено направить вас.

— Женское?.. — выдохнул Леха и как-то странно улыбнулся.

Вот так мы и оказались в Смоленске. Город жил тревожной прифронтовой жизнью: на улицах — мешки с песком, окна заклеены крест-накрест бумажными полосами, повсюду патрули. Нас поселили в бывшей школе на окраине, где теперь располагался пост ПВО. И вот туда-то, на следующее утро, и прибыло мое новое войско.

Пятьдесят девушек. Пятьдесят! От восемнадцати до двадцати пяти лет — студентки, работницы фабрик, даже одна бывшая балерина. Они стояли в две шеренги, в новеньких, еще не обмявшихся гимнастерках, в пилотках, из-под которых выбивались косы и кудри, и смотрели на меня с любопытством и легкой насмешкой. Я почувствовал, что краснею.

— Товарищи бойцы! — начал я, стараясь говорить командным голосом. — С сегодняшнего дня я ваш командир, лейтенант Крутов. Это мой заместитель, младший лейтенант Орлов. Мы будем учить вас обращаться с заградительными аэростатами и защищать небо Смоленска от фашистских стервятников.

— Товарищ лейтенант, — вдруг звонко спросила одна, с рыжими косичками, — а вы женаты?

Строй прыснул. Я побагровел. Леха за моей спиной издал какой-то странный звук — не то кашель, не то смех.

— Фамилия? — рявкнул я.

— Красноармеец Зинаида Соловьева!

— Так вот, красноармеец Соловьева, оставьте это на послевоенное время. А пока — два наряда вне очереди за нарушение дисциплины!

Рыжая нисколько не смутилась, а только улыбнулась еще шире. Я понял, что командование этими нимфами будет, пожалуй, посложнее.

Аэростаты оказались огромными, неуклюжими серебристыми тушами, которые наполнялись водородом и поднимались в небо на тросах. Идея была простая: самолет врага налетает на трос и повреждает крылья или винт. Теоретически. На практике же управляться с этими махинами было полным геморроем. Тросы путались, лебедки заедали, водород норовил улетучиться. Девушки старались изо всех сил, но проблем хватало.

На четвертый день нашей службы случился казус.

Было раннее утро. Мы с Лехой проверяли аэростат номер четыре, который ночью почему-то снизился почти до земли. Я полез в корзину проверить крепление троса, Леха страховал снизу. И вдруг — то ли трос перетерся, то ли крепление разболталось, но аэростат вдруг дернулся и начал стремительно подниматься. (В тот день, кстати, ещё и ветер был сильный).

— Саня!!! — заорал Леха.

Я вцепился в борт корзины. Леха, недолго думая, прыгнул и ухватился за свисающий конец троса. Аэростат, почувствовав свободу, рванул вверх так, что уши заложило.

— Ты что наделал, идиот?! — заорал я, втаскивая его в корзину.

— Я что сделал? Это ты что сделал!? — отозвался Леха.

Мы поднимались всё выше. Смоленск внизу становился игрушечным, потом и вовсе скрылся за облаками. Ветра на высоте дули совсем не туда, куда нам было нужно. Мы неслись на запад, и я с ужасом понимал, что каждая минута относит нас к линии фронта, а то и за нее.

— Леха, мы летим к немцам! — крикнул я, перекрикивая ветер.

— Походу! — он вцепился в корзину.

После аэростат зашипел и начал терять высоту. Земля приближалась слишком быстро. Мы неслись над какими-то полями, перелесками, деревушками. А потом я увидел внизу стоги сена.

— Туда! — заорал я. — Целься в стог!

Мы рухнули в сено, как два мешка с картошкой. Удар был мягким, но ощутимым. В глазах потемнело, изо рта посыпалась труха. Последнее, что я услышал перед тем, как провалиться в забытье, был хлопок уносимого ветром аэростата.

Проснулся я от странного звука — гортанной немецкой речи где-то совсем рядом. Осторожно раздвинул сено и обмер. Вокруг нашего стога, метрах в двадцати, суетились немецкие солдаты. Они стаскивали маскировку с соседних стогов, и я с ужасом увидел, что под ними скрываются замаскированные зенитные орудия. Четыре 88-миллиметровых зенитки, аккуратно укрытые сеном. А наш стог... утреннее солнце осветило аккуратные штабеля снарядных ящиков прямо под нами. Мы сидели на вражеском складе боеприпасов.

— Леха, — прошептал я, толкая друга. — Просыпайся, мать твою.

Орлов открыл глаза, оценил обстановку и тихо присвистнул.

— Саня, это ж надо так вляпаться. Мы на пороховой бочке.

— Тише ты! Смотри.

Немцы, ничего не подозревая, продолжали работу. Офицер что-то громко командовал, солдаты таскали снаряды к орудиям. Я лихорадочно соображал, что делать. С пистолетом много не навоюешь — вокруг не меньше взвода. Бежать? Заметят сразу.

И тут Леха, глядя на всё это безобразие, машинально сунул в рот папиросу и чиркнул зажигалкой.

— Ты что делаешь?! — зашипел я, но было поздно.

Искра. Маленькая искра упала на сухое сено, пропитанное парами бензина от маскировочных работ. Сено вспыхнуло мгновенно, как порох.

— Ой, — сказал Леха.

Дальше всё происходило как в немом кино. Пламя лизнуло снарядные ящики. Немцы заорали. Мы с Лехой, забыв о конспирации, кубарем скатились со стога и рванули прочь со скоростью, которой позавидовал бы любой бегун. За нашими спинами раздался первый взрыв. Потом второй. Потом загрохотало так, что земля задрожала.

— Бежим, бежим, бежим!!! — орал я.

Немцы бежали рядом с нами. Буквально. Какой-то молодой ефрейтор с вытаращенными от ужаса глазами несся слева, даже не глядя на нас. Всеобщая паника — великая вещь. Снаряды рвались один за другим, разнося в клочья зенитные орудия, грузовики и всё, что находилось в радиусе ста метров.

Мы заскочили в какую-то канаву и зарылись в грязь. Неподалеку плюхнулись те самые немцы, что бежали вместе с нами. Минуты две мы лежали молча, приходя в себя, а потом ефрейтор повернул голову, увидел наши советские гимнастерки и побледнел.

— Russen! — выдохнул он.

— Сами в шоке, — ответил Леха и врезал ему кулаком. Немец обмяк.

Когда грохот стих, мы осторожно выбрались из канавы. Батарея была уничтожена полностью. Догорали остовы орудий, валялись перевернутые грузовики. Над полем стелился черный маслянистый дым.

— Леха... — сказал я, вытирая грязь с лица.

— Кажись, мы уничтожили вражескую зенитную батарею, — он почесал затылок. — Случайно.

— Случайно, — повторил я.

В этот момент из-за ближайшего сарая показались две фигуры. Старуха в платке и мальчишка лет двенадцати, босой, в драной рубахе. Они смотрели на нас с опаской, но без страха.

— Наши? — тихо спросила старуха.

— Наши, бабуся, наши, — выдохнул я.

И тут земля снова вздрогнула — где-то на краю поля сдетонировал последний уцелевший снаряд. Старуха охнула, мальчишка вжался в нее. Я инстинктивно прикрыл их собой. (Ну как прикрыл, скорее резко сбил с ног). Взрыв грянул в стороне, только осыпав нас комьями земли.

— Живые, — охнула старуха, крестясь.

Немного отдышавшись, Лёха спросил.

— Бабуль, а как нам к своим пробраться?

— А никак, сынки, — вздохнула старуха. — Дорогу фрицы заняли. Посты у них кругом. В вашей-то форме вас в момент схватят. Тут и гадать нечего.

Я переглянулся с Лехой. Положение было аховое.

— Но вы не горюйте, — вдруг сказала старуха и подмигнула. — У меня от покойного деда одёжа осталась. Я вам ее отдам, а вы мне свою форму оставьте. Мне с нее Митяю рубахи сошью. Ткань-то добрая, армейская.

— Бабушка, — начал я, — да мы же...

— И слушать ничего не желаю! — отрезала она. — Скидавайте гимнастерки, хлопцы. Будете теперь колхозниками. Авось прорветесь.

Через час мы с Лехой стояли посреди хаты и разглядывали друг друга. Я был в просторной льняной рубахе до колен, в штанах с заплаткой на колене и в картузе, изъеденном молью. Леха — в застиранной косоворотке, жилетке и опорках на босую ногу. За плечами у нас болтались пустые мешки — для маскировки.

— Сань, — задумчиво произнес Леха, оглядывая свой наряд, — мы с тобой кого только не изображали.

— Главное, до своих теперь дойти... — проворчал я. — Снова.

Старуха перекрестила нас на дорогу, Митяй сунул в руки узелок с хлебом и салом. Мы поклонились им до земли и вышли в серое июльское утро.

***

До своих было еще шагать и шагать, а немецкие патрули уже прочесывали местность — ещё бы, взрыв артиллерийского склада произвел на фрицев неизгладимое впечатление. Мы шли лесополосами, обходя деревни стороной, питаясь тем, что сердобольная бабушка положила в узелок. Но сало кончилось быстро, а хлеб — еще быстрее.

На третий день наших блужданий мы вышли к небольшой речушке. На берегу, уткнувшись носом в песок, стоял он — немецкий автомобиль-амфибия «Трипель». Новенький, блестящий, с пулеметом на турели. И главное — совершенно без присмотра. Два гитлеровца копошились у воды, видимо решая какие-то технические проблемы, и о чем-то громко спорили.

— Леха, ты видишь то же, что и я? — прошептал я, прячась за кустом.

— Если ты про эту посудину на колесах, то вижу. — отозвался Орлов, жадно разглядывая амфибию.

— Тогда чего ждем? Заводи — и ходу.

Мы дождались, пока немцы отвернутся, и тенями скользнули к машине. Лёша нырнул за руль, я — на пассажирское сиденье, успев попутно прихватить с берега немецкий автомат, беспечно оставленный у воды. Ключ торчал в замке зажигания. Алексей повернул его, мотор довольно заурчал, и мы рванули с места, подняв фонтан песка.

— Halt! Halt! — заорали с берега, но было поздно. Мы уже неслись вдоль реки, подпрыгивая на кочках.

— Вот это я понимаю — трофей! — радовался Леха, выкручивая руль. — Не то что пешком по болотам! Саня, глянь, нет ли там сухпайка?

Я пошарил под сиденьем и действительно нашел плоскую флягу со шнапсом и сверток с галетами. Жестом показал Лехе что есть. Тот радостно присвистнул.

Но радость наша была недолгой. Сзади послышался рев моторов — немцы организовали погоню. Два мотоцикла с колясками мчались за нами, стреляя из пулеметов. Пули засвистели над головой.

— Жми, Леха, давай!

— Я и так жму! — он вывернул руль, направляя амфибию прямо в реку. — В воду уйдем, там они нас не достанут!

Машина с разгона влетела в реку, подняв тучу брызг. На секунду мы погрузились почти с головой, но амфибия, как и было обещано немецкими инженерами, поплыла. Двигатель работал исправно, винт крутился. Мы двинулись вниз по течению.

Мотоциклисты остановились на берегу и открыли бешеную стрельбу. Я ответил из трофейного автомата, целясь поверх голов — не столько чтобы убить, сколько чтобы заставить их залечь. Это сработало. Мы отрывались всё дальше и дальше. Уже когда берег скрылся за поворотом, я перевел дух.

— Кажется, ушли...

И в этот момент мотор чихнул. Раз, другой. И заглох.

— Что случилось?! — вскинулся я.

— Бензин! — Леха в отчаянии ударил по рулю. — Кончился, сука!

Амфибия, лишившись хода, начала стремительно погружаться. Вода хлынула через борта. Мы, не сговариваясь, сиганули в реку и поплыли к берегу. Благо, он был уже недалеко. Последнее, что я видел, обернувшись, — это тонущий автомобиль, уходящий под воду с тихим бульканьем.

На берег мы выползли мокрые, как мыши, злые и голодные. Леха долго отплевывался и ругался сквозь зубы, поминая немецких конструкторов, их матерей и всех родственников до седьмого колена.

— Ладно, — сказал я, выжимая рубаху. — Надо идти. Скоро стемнеет.

Часа через два блужданий по лесу мы наткнулись на то, что когда-то было школой. Двухэтажное кирпичное здание с выбитыми окнами и обрушенной крышей. Но из уцелевшей трубы шел дым. А главное — ветер донес до нас умопомрачительный запах. Запах свежеиспеченного хлеба.

— Саня... — простонал Леха, втягивая носом воздух. — Ты это чувствуешь?

— Ага. Они там хлеб пекут, твари. На нашей муке и в нашей школе...

Мы подползли ближе. Во дворе школы кипела работа. Немцы оборудовали здесь полевую пекарню. Три грузовика с мукой стояли у входа. Солдаты таскали дрова, двое поваров в белых фартуках выносили готовые буханки — румяные, пышущие жаром. У меня аж слюнки потекли.

— Надо брать, — твердо сказал Леха. — Хотя бы одну.

— Как? Их там человек пятнадцать, не меньше!

— Ща будет!

Есть хотелось так, что я согласился.

Леха, пригнувшись и напустив на лицо самое глупое выражение, на какое был способен, зашел во двор школы. Я спрятался за грузовиком и ждал. Орлов подошел поближе к пекарне, сделал вид, что рассматривает оборудование, и уже протянул руку к буханке, лежавшей на подоконнике...

— Эй! Junge! — раздался грозный окрик.

Здоровенный немецкий повар с красным лицом и засученными рукавами схватил Леху за шкирку. Орлов что-то залепетал тонким голоском, изображая испуганного подростка, но повар был неумолим.

— Arbeiten! — рявкнул он и сунул Лехе в руки вязанку дров. — Таскать дрова! Schnell!

Вот так мой заместитель оказался на должности подсобного рабочего при немецкой полевой пекарне. Я видел, как он, скрипя зубами, таскает дрова, а повар покрикивает на него и подгоняет.

Надо было действовать. И быстро.

Обходя школу с другой стороны, я наткнулся на полуподвальное помещение с выбитой дверью. Заглянул внутрь — и обомлел. Это был склад боеприпасов. Ящики с гранатами, с патронами, с какими-то минами — целый арсенал. Видимо, до пекарни здесь был немецкий опорный пункт, а склад второпях не вывезли.

Я не раздумывал ни секунды. Схватил две гранаты, потом еще две, рассовал по карманам своих необъятных штанов. Потом увидел старую деревянную лестницу, ведущую на чердак. Забрался на крышу через пролом.

Сверху двор школы был виден как на ладони. Немцы суетились у пекарни, таскали хлеб, курили, смеялись. Никто не смотрел наверх. Идеально.

Я выдернул чеку первой гранаты и швырнул ее точно в центр двора.

Взрыв грянул, как гром среди ясного неба. Немцы посыпались в разные стороны. Вторая граната полетела в грузовик с боеприпасами — и тут же рвануло так, что в соседней деревне, наверное, подумали, что начался артобстрел. Третью я отправил в группу солдат, бежавших к школе.

Внизу началась паника. Крики, дым, беспорядочная стрельба. Немцы не понимали, откуда ведется огонь. Я, не теряя времени, спустился с крыши по водосточной трубе и, вооружившись подвернувшейся под руку кочергой (видимо, от пекарни), бросился в гущу событий.

Первого немца я встретил на углу здания. Он выскочил из-за поворота, ничего не соображая, и получил кочергой по каске с таким звоном, что сел на землю, как подкошенный. Второго, бежавшего на помощь, я сбил с ног подсечкой, а потом добавил прикладом его же винтовки. Третьему просто дал в челюсть.

В этот момент из пекарни, как черт из табакерки, выскочил Леха. В одной руке он держал буханку хлеба, в другой — дымящийся автомат, явно отобранный у незадачливого охранника.

— Саня! Живой! — заорал он радостно. — А я уж думал, тебя того...

— Рано хоронишь! — отозвался я, всаживая очередь из трофейного автомата в стену над головами пытающихся контратаковать немцев. — Прикрой справа!

Мы залегли за перевернутым столом для разделки теста. Леха, пристроив буханку как величайшую ценность за пазуху, открыл огонь. Я поддерживал его слева. Немцы, потеряв нескольких человек убитыми и ранеными, начали отступать к школе, пытаясь занять оборону.

Но мы их опередили. Я метнул в окно школы последнюю гранату. Взрыв выбил стекла, и из окон повалил черный дым. Немцы, кашляя и отплевываясь, начали выбегать наружу, бросая оружие.

— Hände hoch, мать вашу! — заорал я. И пятеро уцелевших солдат подняли руки. Остальные лежали во дворе.

Мы с Лехой стояли посреди разрушенной пекарни, тяжело дыша и оглядывая поле боя. Пять пленных, поломанное здание, догорающий грузовик и румяная буханка хлеба за пазухой.

— Ну что, командир, — сказал Леха, утирая пот со лба, — Неплохо для «простых гражданских».

— Да, Леха, — я устало опустился на перевернутый ящик. — Но знаешь, что самое обидное?

— Что?

— Мы так и не поели.

Леха бережно извлек из-за пазухи буханку, разломил ее пополам и протянул мне половину. Хлеб был еще теплый, с хрустящей корочкой, пахнущий домом и мирной жизнью.

— Держи.

Мы сидели среди дымящихся развалин, ели свежий хлеб и смотрели на пленных немцев.

— Слушай, — задумчиво произнес Леха, прожевав хлеб, — а как мы их, кстати, до своих-то доведем? Ни транспорта , ни бензина. Пешком?

— Пешком, Леха. Пешком. Построим в колонну по одному — и марш на восток.

Я поднялся, забросил автомат на плечо и скомандовал пленным строиться.

***

С пленными мы провозились до темноты. Связали им руки их же ремнями, построили в колонну по одному и погнали на восток. Леха шел в голове, я замыкал. Пленные немцы, надо отдать им должное, особо не рыпались — видимо, были слишком ошарашены тем фактом, что их взяли в плен двое. — Сань, — окликнул меня Леха через час ходьбы, — у меня нога опять разнылась. И жрать охота, хоть волком вой. Хлеб-то мы съели, а у этих, — он кивнул на пленных, — ничего, кроме сигарет. — Терпи, Лёш. Где-то тут должна быть дорога. И вдруг из-за поворота показалось именно то, о чем я мечтал. Брошенный у обочины грузовик. Немецкий «Опель-Блиц», целехонький, только бензобак пробит пулей. Но таких машин на дороге валялось много, и рядом стояли еще два — один обгорелый, другой без колес. — Леха, гляди! Может, что найдем! Мы загнали пленных в кузов обгорелого грузовика под присмотр (и пригрозили им так, что они сидели тише воды), а сами обшарили уцелевший «Опель». Бензина в баке — на донышке, но в кузове обнаружилось сокровище: ящик с сухими пайками, несколько комплектов немецкой полевой формы и даже фляга шнапса. — О! — Леха немедленно приложился к фляге. — Лекарство от всех болезней! Я тем временем разглядывал форму. Мундиры, брюки, сапоги, пилотки. Даже ремни и кобура. Комплекта четыре, разных размеров. — Слушай, — медленно произнес я, и в голове моей начал складываться план, — а что, если нам... — Переодеться? — закончил за меня Леха. — Именно. Смотри: форма интендантская, не боевая. Никаких нашивок полевых частей. Едем на восток, изображаем тыловиков. Если что — мы отстали от обоза, везем продовольствие, ищем свою часть. — А пленные? — Пленных переоденем тоже. Скажем — конвоируем дезертиров. Или штрафников. Придумаем что-нибудь. Главное — на дороге не вызывать подозрений. Через час мы преобразились. Я стал обер-ефрейтором интендантской службы. Леха, поворчав для приличия, натянул мундир унтер-офицера. Бензин мы перелили из пробитого бака обгорелой машины — там чудом сохранилось литров двадцать. Мотор завелся с пол-оборота, и мы покатили на восток, подпрыгивая на ухабах разбитой дороги. — Знаешь, Саня, — задумчиво произнес Леха, крутя баранку, — я себя чувствую каким-то актером театра. — Главное, чтобы не покойником, — резонно заметил я. — Смотри за дорогой. Впереди пост. Мы въезжали в какую-то деревушку. У околицы стоял шлагбаум, дежурили двое солдат полевой жандармерии с бляхами на груди. Я нацепил на лицо самое надменное выражение и высунулся из окна. — Интендантская служба! — рявкнул я на немецком. — Везем продовольствие и штрафников в распоряжение комендатуры! Жандарм лениво отдал честь и заглянул в кузов. Увидел связанных — кивнул. Увидел Леху, который старательно ковырялся в двигателе, делая вид, что что-то чинит, — потерял интерес. — Проезжайте! Мы проехали. Леха вытер пот со лба. — Чует мое сердце, Саня, что добром эта маскировка не кончится. Когда-нибудь нас поймают и расстреляют как шпионов. — Не каркай. Лучше на дорогу смотри. Где тут линия фронта? А линия фронта была уже близко. Чем дальше мы ехали на восток, тем чаще встречались разбитые орудия, воронки от бомб, остовы сгоревших танков — и наших, и немецких. Воздух пах гарью. Где-то на горизонте глухо ухали взрывы. Мы свернули с основной дороги на проселочную, надеясь обойти позиции немцев и выйти к своим где-нибудь на стыке. Грузовик прыгал по ухабам, пленных трясло в кузове, а мы с Лехой напряженно вглядывались в темнеющий лес. И тут из кустов, как черти из табакерки, выскочили люди. Человек десять. В советской форме. С автоматами наперевес. Передний — коренастый старшина с лихим чубом из-под пилотки и гранатой в руке. — А ну, стоять, фрицы! — заорал он по-русски, и от этого родного мата у меня чуть слезы на глаза не навернулись. — Руки в гору! — Свои! — заорал я, поднимая руки. — Свои, старшина! Лейтенант Крутов, младший лейтенант Орлов! Старшина опешил, но автомата не опустил. — Какие ж вы свои? — А ты, старшина, проверь документы! В левом кармане у меня красноармейская книжка! Он осторожно, не спуская с нас глаз, извлек мои документы. Долго вглядывался, сверял фотографию с моей заросшей, грязной физиономией. Потом вдруг расхохотался. — Ну, артисты! Ну, даете! — он махнул бойцам. — Свои, хлопцы! Опускай оружие! Нас обступили, хлопали по плечам, тискали. Кто-то сунул Лехе флягу с водой, кто-то — кисет с махоркой. Пленных немцев, которые в кузове тихо молились всем богам, разведчики приняли как дорогой подарок — радостно загоготали. — Это ж надо, — приговаривал старшина, которого звали Степаном Ковтуном, — фрицев в плен взяли, грузовик угнали, форму добыли! Вы, товарищи лейтенанты, часом не из разведки будете? — Да. Но сейчас мы, старшина, вообще в ПВО, — скромно заметил Леха. — Аэростаты заградительные. Ковтун поперхнулся махоркой. — Чего?! — Долгая история, — сказал я. — Ты лучше скажи, как до штаба добраться. Нам бы доложиться, да и в Смоленск вернуться надо. У нас там подразделение, девушки ждут. — Девушки? — глаза старшины загорелись. — Так вы что, товарищ лейтенант, командуете женским батальоном? — Подразделением ПВО, — поправил я. — Надеюсь временно. Ковтун присвистнул. — Ладно, давайте так: мы вас проводим до штаба полка. Там разберетесь. До штаба мы добрались уже к вечеру. Нас, уставших, грязных, но довольных, провели к командиру — подполковнику с усталыми глазами и вечной папиросой в углу рта. Он долго слушал наш доклад. И с каждым новым эпизодом брови его ползли всё выше. После связавшись с нашей частью и установив, что мы за ней чистимся, подполковник передал нам приказ о возвращении в Смоленск. — Товарищ подполковник, — осторожно спросил я, — а транспорт нам какой-нибудь дадут? А то мы, знаете ли, пешком уже наскитались... — Транспорт будет, — он усмехнулся. — Завтра утром грузовик идет в Смоленск с боеприпасами. С вами поедет и пополнение. Так что выспитесь и приведите себя в порядок. Ночь мы провели в землянке.

ПЕРЕВОД

Утро встретило нас ревом мотора и запахом солярки. Грузовик, старый, потрепанный ЗиС-5 с деревянными бортами, уже пыхтел у штабной землянки, готовый везти боеприпасы в Смоленск. Мы с Лехой, умытые, побритые (спасибо старшине Ковтуну, раздобывшему где-то опасную бритву), забрались в кузов и устроились на ящиках со снарядами. Попутчиками нашими были молодые ребята из пополнения — человек десять, почти мальчишки. Они смотрели на нас с благоговейным ужасом, видимо уже прослышав от разведчиков про двух «артистов», которые на угнанном грузовике привезли пятерых пленных. — Товарищ лейтенант, — робко спросил один, совсем безусый, с веснушками на носу, — а правду говорят, что вы на аэростате через линию фронта перелетели? — Правду, — вздохнул я. — Только изначально это был несчастный случай. Не советую повторять. Мальчишки захихикали, но взгляды их оставались восхищенными. Я же смотрел на дорогу, убегающую под колеса, и думал о Смоленске. О девчонках-аэростатчицах, которые, наверное, уже похоронили нас мысленно. И самое главное о Насте. Где она? Жива ли? Эвакуировалась ли из Минска? Последний раз я с ней виделся за день до войны, и с тех пор — тишина. Смоленск встретил нас суетой прифронтового города. Грузовик высадил нас у комендатуры, и мы, поправив гимнастерки, направились в расположение своей части. Школа, где базировалось наше подразделение, стояла на месте, хотя один снаряд и разворотил угол спортзала. Аэростаты серебристыми тушами покачивались в небе. Идиллия. Но идиллия кончилась, едва мы вошли во двор. — Смир-р-рно!!! — звонкий девичий голос прорезал воздух. Рыжая Зинаида Соловьева, стоявшая на крыльце с планшетом в руках, заметила нас первой. Пятьдесят девушек высыпали во двор. Пятьдесят голосов загалдели одновременно: — Товарищ лейтенант! Живые! — А мы уж думали — всё! — Где вы пропадали? — А правда, что вы фрицев там в тылу били?.. Я поднял руку, призывая к тишине. Девушки затихли. — Доложить обстановку! — скомандовал я. — За время вашего отсутствия, товарищ лейтенант, — отрапортовала Соловьева, вытянувшись в струнку, — подразделение несло боевое дежурство в штатном режиме. Аэростаты номер один, два и три — в воздухе. Номер четыре — утерян вместе с командиром и замкомандира. О чем мною был составлен соответствующий рапорт. — Рапорт, значит, — я усмехнулся. — Похвально, красноармеец. Только аэростат мы не теряли. Он сам улетел. А мы вернулись. С трофеями и пленными. — С пленными?! — ахнули девушки. — Пятерых фрицев взяли, — небрежно бросил Леха. — Ну и зенитную батарею подорвали заодно. Случайно, правда. Рыжая Зинаида смотрела на нас круглыми глазами. Кажется, впервые за всё время нашего знакомства она лишилась дара речи. Вечером, когда страсти улеглись и я наконец-то добрался до своей комнатушки, дежурный связист вручил мне конверт. Маленький, помятый, с размазанным штемпелем полевой почты. Я взглянул на обратный адрес — и сердце мое пропустило удар. «Саратов. Анастасия...» Я разорвал конверт. Письмо было написано Настиным летящим почерком, кое-где с помарками — видимо, писала наспех, может быть, между сменами.

«Сашенька, родной мой!

Надеюсь, это письмо дошло до тебя, что ты жив и в полном здравии. Я молю об этом каждый день, каждую минуту с того самого страшного утра. Когда началась бомбежка, я была на смене. Мы с мамой бежали под обстрелами, чудом сели в последний эшелон. Я видела такое, Саша, что не описать словами. Но мы вырвались. Сейчас мы в Саратове, у дяди Вовы — помнишь, я тебе рассказывала, мамин брат? Домик у него маленький, но нам хватило места.

Сейчас работаю в госпитале. Санитаркой. Меня дядь Вова пристроил. Приношу раненым бинты, воду, пишу за них письма домой. Знаешь, Саша, когда я вижу этих мальчиков — искалеченных, но живых, — я думаю о тебе. И молю, чтобы ты был цел. Чтобы ты не попал в этот госпиталь. Чтобы ты вообще ни в какой госпиталь не попал.

Я узнала, где ты находишься — через твоих сослуживцев, через какого-то сержанта из твоей части, который проезжал через Саратов. Он сказал, что ты в Смоленске. Пожалуйста, Саша, береги себя. Не лезь на рожон. Помни, что я тебя жду. Жду и верю.

Когда кончится война, мы обязательно сыграем нашу свадьбу. Обязательно. Я уже и платье сохранила — то самое, белое, которое мы выбирали в Минске. Успела забрать, представляешь? Даже под бомбами о нем думала. Дура, наверное.

Саша, родной, пиши мне, если сможешь. Хоть пару слов. Чтобы я знала, что ты жив.

Твоя Настя.

P.S. Передавай привет Лёше!».

Я перечитал письмо трижды. Потом сложил его аккуратно и спрятал в нагрудный карман — поближе к сердцу. Жива. Жива, родная моя. Эвакуировалась. Работает в госпитале. И ждет. Ждет меня. Я стоял у окна, смотрел на закатное небо, перечеркнутое тросами аэростатов, и чувствовал, как к горлу подступает комок. Я боялся моргнуть — боялся, что слезы, стоявшие в глазах, все-таки прольются. — Сань, — в дверь просунулась голова Лехи. — Ты чего такой... Ты это, случилось чего? Настя написала? Я молча кивнул. — Жива? — Жива. В Саратове у дяди. Леха шумно выдохнул, и я увидел, как у него самого заблестели глаза. — Хорошая новость, — сказал он тихо. — Значит, не зря мы с тобой из окружения ползли. Не зря. Он подошел и молча обнял меня. Мы стояли так минуту, а потом в дверь снова постучали. На этот раз — дежурный. — Товарищ лейтенант, товарищ младший лейтенант! Срочно в штаб! Вызывает подполковник Горин! Мы переглянулись. Срочный вызов в штаб никогда не предвещал ничего хорошего. Штаб располагался в подвале бывшего обкома партии — крепком, еще дореволюционной постройки здании. Подполковник Горин, сухощавый, подтянутый офицер с седыми висками и орденом Красного Знамени на груди, ждал нас в своем кабинете. На столе перед ним лежала раскрытая папка и карта. — Товарищ лейтенант Крутов, товарищ младший лейтенант Орлов, по вашему приказанию прибыли! — доложил я. — Вольно, — Горин кивнул на стулья. — Садитесь. Мы сели. Подполковник прошелся по кабинету, потом остановился и посмотрел на нас долгим, оценивающим взглядом. — Я ознакомился с вашими рапортами, — начал он. — И с показаниями пленных. И с докладной старшины Ковтуна. Должен признать, лейтенанты, за последние три недели вы наворотили дел больше, чем иной разведвзвод за полгода. Впечатляет. Именно такие люди и нужны фронтовой разведке. У меня внутри что-то екнуло. Леха напрягся. — В связи с вышеизложенным, — продолжал Горин, — командованием принято решение. Вы, лейтенант Крутов, и вы, младший лейтенант Орлов, переводитесь в распоряжение разведывательного отдела Западного фронта. С завтрашнего дня вы — командиры разведгруппы. Ваша задача — рейды в тыл противника, сбор разведданных, диверсионная работа. Приказ уже подписан. Повисла пауза. Я посмотрел на Леху. Леха посмотрел на меня. Потом он медленно поднял руку, как прилежный школьник. — Товарищ подполковник, разрешите вопрос? — Разрешаю. — А как же наше подразделение? — Вместо вас уже назначен новый командир, — ответил Горин. — Прибудет завтра. Вопросы? Вопросов у нас была масса. Но все они относились к разряду риторических. Мы встали. — Разрешите идти? — Идите. Вечером мы сидели с Лехой на крыльце школы и смотрели, как в небе медленно покачиваются аэростаты. Где-то вдалеке громыхали зенитки. Фронт дышал совсем рядом, и этот звук уже стал привычным, как биение сердца. — Значит, разведка, — задумчиво произнес Леха. — Разведка, — подтвердил я. — Знаешь, Саня, я всё думаю... Может, это судьба? Может, всё, что с нами случилось — может, это просто проверка? На профпригодность? — Может, и проверка, — согласился я. — Только знаешь, что я тебе скажу? — Что? — Если уж нас угораздило стать разведчиками, давай станем лучшими разведчиками на этом фронте. Чтобы немцы боялись даже звука наших фамилий. Чтобы Настя, когда получит следующее письмо, знала — ее жених не просто воюет. Он бьет врага в самом его логове. Леха улыбнулся своей фирменной улыбкой — широкой, немного бесшабашной. — Добро, командир. Тогда уговор: ты доводишь меня до конца войны, а я тебя — до свадьбы. Идет? — Идет. Мы ударили по рукам. А на следующее утро, попрощавшись с девушками (рыжая Соловьева даже всплакнула, хотя и пыталась это скрыть), мы отправились в разведотдел.

СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ

Август 1941 года

До Москвы добирались поездом — военным эшелоном, который вез на запад пополнение и боеприпасы, а обратно, на восток, — раненых и эвакуированное заводское оборудование. Нам с Лехой выделили места в товарном вагоне, приспособленном под перевозку людей — жесткие нары в два яруса, печка-буржуйка в углу, да, тусклая лампочка под потолком. Вагон мерно покачивало, колеса выстукивали свою бесконечную дорожную песню. Леха, свернувшись калачиком на верхних нарах, давно посапывал, иногда всхрапывая и что-то бормоча во сне. А я, пристроившись у печки, при свете коптилки писал письмо Насте. Карандаш скрипел по бумаге, и строчки ложились одна за другой — может, коряво, может, не очень складно, но зато от души.

«Настенька, родная моя!

Пишу тебе из вагона военного эшелона. Едем в Москву — меня и Леху переводят в разведотдел. Теперь мы не полковая разведка, а фронтовая. От наших действий будет зависеть судьба всего фронта. И это настораживает...

Настя, я получил твое письмо. Ты даже не представляешь, что я почувствовал, когда увидел твой почерк на конверте. Я, наверное, минут пять просто держал его в руках, боясь открыть — боялся, что там что-то страшное. Но ты жива. Я очень счастлив и горд за тебя! Ты там, в тылу, делаешь не меньше нашего. А может, и больше.

У нас с Лехой всё хорошо. За последние недели мы пережили столько, что хватило бы на несколько приключенческих романа. Мы... В общем, скучать не приходится. Леха передает тебе привет и говорит, что танец на свадьбе он помнит и обязательно станцует. Ты же знаешь этого клоуна.

Настя, я хочу, чтобы ты знала: где бы я ни был, что бы ни делал, я всегда помню о тебе. Твое письмо лежит у меня в нагрудном кармане, рядом с сердцем. И когда становится совсем тяжко, я достаю его, перечитываю — и становится легче. Потому что я знаю: ты ждешь. А когда есть кому возвращаться — возвращаешься обязательно.

Береги себя, моя дорогая. Передавай привет маме и дяде Вове. Пиши мне на адрес полевой почты, который я укажу в конце письма. Я буду с нетерпением ждать каждого твоего письма.

Навсегда твой, Саша.

P.S. Нас с Лёшей представили к ордену Красной Звезды. Так что твой жених теперь — орденоносец. Но я и без этого самый счастливый человек на свете. Потому что у меня есть ты».

Я перечитал написанное, аккуратно сложил письмо треугольником и спрятал в карман. В Москве — на почту. Москва встретила нас суровой красотой прифронтовой столицы. Город жил по законам военного времени: улицы перегорожены противотанковыми ежами, окна заклеены бумажными полосами, на перекрестках — патрули, проверяющие документы. Но город всё-таки жил. Работали театры, ходили трамваи, и на Арбате всё так же шумела толпа — только теперь в ней было больше военных, чем гражданских. Первым делом мы разыскали отделение военной почты. Я сдал письмо — заветный треугольник с саратовским адресом — и почувствовал, как с души упал камень. — Дойдет? — с тревогой спросил я у почтового служащего, пожилого интенданта с нашивками сержанта. — Куда ж оно денется, товарищ лейтенант, — добродушно ответил тот. Потом мы отправились по адресу, указанному в предписании: улица Знаменка, здание Наркомата обороны. Именно там располагалось 5-е управление Красной Армии — то самое, которое занималось фронтовой разведкой. Здание впечатляло. Массивное, серое, с гранитными ступенями и суровыми часовыми у входа. Мы предъявили документы, прошли через три поста проверки и оказались в длинном гулком коридоре, где пахло казенной краской, табаком и еще чем-то неуловимым — наверное, большой и серьезной работой. Кабинет начальника управления находился на третьем этаже. На массивной дубовой двери красовалась табличка: «Генерал-майор Шилин Борис Николаевич». Мы постучали. — Войдите! — донеслось из-за двери. Мы вошли и вытянулись по стойке смирно. Кабинет был огромный, с лепниной на потолке и портретом Сталина на стене. За массивным письменным столом сидел грузный, рыхлый мужчина лет пятидесяти с лишним. Генеральский китель на нем был расстегнут, а на столе среди бумаг стояла наполовину пустая бутылка коньяка и стакан. Генерал-майор Шилин смотрел на нас мутноватыми глазами и, кажется, не совсем понимал, кто мы и зачем здесь. — А-а-а... — протянул он, потирая переносицу. — Это вы... Пополнение. Разведчики. Ну-ну. Докладывайте. Я начал докладывать, но генерал, не дослушав, махнул рукой. — Ладно, ладно, не до этого сейчас. Голова трещит — сил нет. Вы это... к Зайцеву идите. Он у нас тут всем занимается. Заместитель мой. Он вас в курс дела введет. А я пока...поработаю немного. С этими словами он снова потянулся к бутылке. Я переглянулся с Лехой. Тот едва заметно пожал плечами — мол, чего с такого возьмешь. — Разрешите идти, товарищ генерал-майор? — Идите, идите... — пробормотал Шилин, уже наливая себе новую порцию. — Зайцев в двенадцатом кабинете. Мы вышли в коридор, и Леха тихо присвистнул: — Ну и начальничек. Коньячок с утра пораньше. Интересно, он всегда так «работает»? — Похоже, что да. Ладно, пошли к Зайцеву. Фамилия знакомая... — Думаешь, тот самый Зайцев? — Сейчас узнаем. Мы нашли двенадцатый кабинет. Табличка на двери гласила: «Подполковник Зайцев Василий Сергеевич». Я постучал. Знакомый голос — сухой, командный — ответил: «Войдите!». Мы вошли, и я сразу узнал его. Те же острые, цепкие глаза, те же седые виски над молодым еще лицом. Тот самый Зайцев, что командовал нашим разведбатальоном в финскую. — Товарищ подполковник... — начал я, но он уже поднялся из-за стола и шагнул к нам. — Крутов! Орлов! — он широко улыбнулся и по очереди сгреб нас в медвежьи объятия. — Живы, черти! — Так точно, живы, товарищ подполковник! — ответил я, чувствуя, как к горлу подступает теплая волна. — А вы-то как? — О, чуть не погиб тогда при обстреле, — Зайцев постучал себя по левому плечу. — Осколок в сантиметре от сердца прошел. Полгода по госпиталям. Потом — комиссовали из полевых войск, перевели в управление. Теперь вот тут, — он обвел рукой кабинет, — бумажная работа, аналитика, эта. Но я, признаться, живу мечтой снова на фронт попасть. — Товарищ подполковник, — вмешался Леха, — а вы, получается, нас специально сюда вызвали? — Именно, — Зайцев усадил нас на стулья, а сам вернулся за стол. — Когда я узнал, что два каких-то лейтенанта устроили переполох в немецком тылу, я первым делом запросил фамилии. И когда прочитал «Крутов» и «Орлов» — чуть со стула не упал. Сразу подал прошение о вашем переводе. — Так это вы нас в разведку... — начал я. — Я, — подтвердил Зайцев. — Всё-таки я вас с Финляндии помню, знаю на что способны. Всё-таки вы умеете действовать не по шаблону, а по обстановке. Умеете импровизировать. А это в фронтовой разведке ценится. — Товарищ подполковник, — осторожно спросил я, — а как же генерал Шилин? Мы к нему заходили... При упоминании Шилина лицо Зайцева помрачнело. — Шилин, — сказал он, понизив голос, — это... особая история. Он к работе относится, скажем так, без души. Всё управление на мне, да, на моём начштаба — майоре Лукашине. Он только подписывает бумаги, которые я кладу ему на стол, и проводит совещания, на которых порой засыпает. Но связи у него большие, поэтому сидит в этом кресле крепко. Мы тут с вами ничего поделать не можем. Поэтому просто делаем свою работу на благо Родины. Пусть это на его совести будет... — Ясно, — протянул Леха. — Конкретные задачи получите позже, — поменял тему Зайцев, — а пока — обустройство, знакомство с управлением, работа с картами и документами. Жить будете в общежитии на Пречистенке. Вопросы есть? — Так точно, есть, — сказал я. — Когда первое задание? Зайцев усмехнулся. — Не терпится? Понимаю. Но сначала — подготовка. Неделя, может, две. А потом — в тыл. И запомните, парни: я за вас поручился. Я сказал наверху, что вы — лучшие. Не подведите. — Не подведем, товарищ подполковник, — твердо сказал я. — Не подведем, — эхом отозвался Леха. Мы вышли из кабинета Зайцева. — Ну что, Леха, — сказал я, когда мы спускались по лестнице, — повоюем?. — Повоюем. — согласился он.

***

Прошло чуть меньше двух недель. Все это время мы только и делали что занимались подготовкой: карты, ориентирование на местности, минно-взрывное дело, радиосвязь, немецкий язык — всё то, что мы с Лехой, в общем-то, знали, но теперь оттачивали до совершенства. (Немецкий Леха, как не любил ещё с учебки, так и не любит. Ну, не давался он ему, что поделать).

И вот, в середине августа, нас вызвали в кабинет Зайцева. На этот раз он был не один — рядом с ним стоял незнакомый майор с усталыми глазами.

— Знакомьтесь, — сказал Зайцев. — Майор Лукашин, мой начальник штаба. Он объяснит вам боевую задачу.

Майор кивнул и развернул на столе карту Белоруссии.

— Вот здесь, товарищи лейтенанты, — он ткнул пальцем в точку на карте. — Железнодорожный мост через реку Березину. Вот здесь, севернее Бобруйска. По этому мосту немцы гонят эшелоны на восток — подкрепления, боеприпасы, горючее. Если мы этот мост взорвем — движение встанет минимум на две недели. Для фрицев это будет серьезный удар.

— Задача ясна, — сказал я. — Как планируем действовать?

— Вас забросят в район деревни Глухово, — продолжал Лукашин. — Там, в лесах, базируется партизанский отряд «Мститель» под командованием капитана Руденко. Связной уже предупрежден, вас встретят. У них там чем взрывать нету, вы доставите им. Дальше — вместе с партизанами выдвигаетесь к мосту, закладываете взрывчатку и рвете его к чертовой матери. После этого возвращаетесь обратно через линию фронта. Вопросы?

— Разрешите, товарищ майор? — подал голос Леха. — А сколько у партизан людей?

— Около тридцати человек. Есть местные — они помогут с разведкой и проводниками.

— Понятно, — задумчиво произнес я. — Значит, упор делаем на внезапность и неожиданность.

— Именно, — улыбнувшись кивнул Лукашин. — И вот еще что: по данным разведки, мост охраняет усиленный взвод. Есть пулеметные гнезда и, возможно, зенитка. Но основные силы немцев — в Бобруйске, в пятнадцати километрах. Если поднимется тревога, они прибудут через полчаса. Значит, у вас будет полчаса на всё.

— Справимся, — твердо сказал я.

— Не сомневаюсь, — Лукашин улыбнулся шире. — Василий Сергеевич говорил, что вы везучие.

— Мы не везучие, товарищ майор, — поправил Леха. — Мы просто слишком глупые, чтобы не справиться.

Лукашин расхохотался. Зайцев, пряча улыбку, покачал головой.

***

Переход линии фронта — дело нервное. Особенно когда вокруг — августовские белорусские леса, набитые немецкими патрулями. Нас перебрасывали вместе с группой снабжения для партизан — три грузовика с оружием и медикаментами, которые должны были проскочить через коридор в немецкой обороне. Коридор этот держали разведчики из соседнего полка, и «окно» было открыто всего на пару часов.

Мы сидели в кузове головного грузовика, в полной темноте, и слушали, как где-то вдали грохочут взрывы — наша артиллерия специально вела отвлекающий огонь, чтобы немцы не заметили передвижения.

За бортом промелькнули тени деревьев — мы въехали в лес. Еще через полчаса машина остановилась, и сопровождающий сержант постучал по кабине:

— Всё, товарищи. Дальше пешком. Вон там, за оврагом — уже нейтральная полоса. А там и партизанский связной должен быть.

Мы спрыгнули на землю. Лес был густой, пахло прелыми листьями и хвоей. Где-то в темноте ухала сова, и от этого звука становилось немного не по себе. Мы проверили оружие, подтянули лямки вещмешков и двинулись в темноту.

Связного нашли быстро — коренастый мужик в телогрейке и с трофейным «шмайссером» вышел из-за дерева, когда мы уже начали волноваться.

— Крутов? Орлов? — тихо спросил он.

— Так точно, — ответил я.

— За мной. Отряд ждет.

До партизанского лагеря шли еще часа два — через буреломы, болотца, овраги. Местами приходилось идти по колено в воде. Лехина нога опять разнылась, но он только скрипел зубами и не жаловался.

Лагерь «Мстителя» оказался хорошо укрытой базой в глухом еловом лесу. Землянки, замаскированные ветками, шалаши, костровище, оборудованное так, чтобы дым не поднимался выше крон деревьев. Командир отряда, капитан Руденко — высокий, сухощавый человек с обветренным лицом и пронзительными светлыми глазами — встретил нас у штабной землянки.

— Прибыли, значит, — он крепко пожал нам руки. — Вовремя. У нас тут разведка донесла: через два дня по мосту пойдет эшелон с горючим. Если мы его вместе с мостом подорвем — будет фрицам двойной подарок.

— Успеем.

Весь следующий день мы изучали подступы к мосту. Местный партизан, бывший лесник дядя Ефрем, провел нас скрытыми тропами к самой реке. Мы залегли в кустарнике и через бинокль разглядывали объект.

Мост был внушительный — железнодорожный, на каменных опорах, метров сто в длину. По обеим сторонам — пулеметные гнезда, обложенные мешками с песком. У въезда — будка охраны, рядом — мотоцикл с коляской. Часовые прохаживались по мосту с методичностью заводных игрушек.

— Охрана — человек двадцать, — прошептал я, опуская бинокль. — Плюс пулеметчики. Ну и возможно, казарма вон в том бараке, у опушки.

— Есть идея. — усмехнулся Леха.

— Какая?

— Смотрите, — Леха развернул на земле самодельную карту. — Вон там, в излучине, река делает поворот. Если подойти с той стороны, часовые на мосту нас не заметят. Мы с Сашкой и двумя партизанами подплываем на лодке, закладываем взрывчатку под центральную опору. А вы с основной группой в это время отвлекаете немцев на том берегу — устраиваете перестрелку. Пока они будут палить в вашу сторону, мы тихо-мирно делаем дело.

— Рискованно, — нахмурился Руденко. — Если вас заметят — выбраться не успеете.

— А кто сказал, что мы собираемся выбираться? — спокойно произнес я. — У нас будет запас времени, пока горит шнур. Если что — уходим вплавь вниз по течению. Там нас подберет лодка.

— А если не подберет?

— Тогда вплавь до леса. Мы люди привычные.

Руденко посмотрел на нас долгим взглядом, потом кивнул:

— Добро. Готовьте взрывчатку.

Ночь выдалась облачная, безлунная — то, что надо для диверсии. Мы натянули поверх формы ватники, чтобы не выдать себя блеском пуговиц, намазали лица сажей и погрузились в лодку. Вместе с нами шли двое партизан — здоровяк по прозвищу Медведь и тихий, но шустрый паренек Миша, бывший студент-химик.

Лодка скользила по темной воде почти бесшумно. Весла были обмотаны тряпками — чтобы не плескать. На носу лежали два ящика с толовыми шашками, соединенными в одну связку. Бикфордов шнур был рассчитан на три минуты горения — достаточно, чтобы отплыть на безопасное расстояние.

В условленное время на том берегу раздались выстрелы. Это группа Руденко начала отвлекающий маневр. Мы услышали, как на мосту закричали немцы, застучал пулемет — длинными очередями, в темноту.

— Давай! — скомандовал я.

Миша и Медведь, как заправские гребцы, подогнали лодку к центральной опоре моста. Я, балансируя на качающейся лодке, уложил толовые шашки в нишу между камнями и поджег шнур. Запальный шнур зашипел, разбрасывая искры в темноте.

— Уходим! Быстро!

Мы налегли на весла. Лодка, набирая ход, понеслась вниз по течению, подальше от моста. Я считал секунды. Сто двадцать... сто пятьдесят... сто восемьдесят...

Взрыв грянул такой силы, что нас, уже отплывших метров на двести, обдало волной горячего воздуха. Над рекой взметнулся столб огня и дыма. Опоры моста дрогнули, и центральный пролет начал медленно оседать, а затем рухнул в воду с чудовищным грохотом. Эхо разнеслось по всему лесу.

— Получилось! — заорал Леха, забыв о конспирации. — Саня, получилось! Мы его сделали!

— Греби давай! — одернул я его.

Мы причалили в условленном месте и, даже не вытащив лодку на берег, бросились в лес. За нашими спинами догорал мост, валил черный дым, рвались какие-то боеприпасы — видимо, на том берегу задело склад. Партизаны Руденко уже отходили, забирая с собой двух раненых — операция прошла успешно.

Через час мы собрались в условленном месте — на дальней лесной поляне. Капитан Руденко, грязный, пропахший порохом, но довольный, обнял нас по очереди.

— Ну, парни... Это было красиво.

ПАРТИЗАНЫ

Алексей, сидевший на поваленном дереве, уже разматывал портянки — его раненая нога опять давала о себе знать. Но настроение у него было отличное.

— Надо бы где-то записывать, а то потом не упомним. Заведем счет: мосты, склады, эшелоны, пленные...

— Ты еще бухгалтерию разведи, — хмыкнул я. — Дебет-кредит, сальдо-бульдо...

— А что? После войны мемуары напишем. «Фронтовая разведка» — бестселлер будет!

Партизаны, сгрудившиеся вокруг нас, посмеивались. Атмосфера была почти праздничная — люди, измотанные многомесячной войной в лесах, получили редкую возможность порадоваться по-настоящему.

Но я помнил о деле. Мы отошли с Руденко и радистом — молодым пареньком по фамилии Скворцов, который таскал за спиной громоздкую рацию «Север» — и развернули сеанс связи. Скворцов поколдовал над настройкой, поймал волну и передал мне наушники.

— «Заря», «Заря», я — «Сокол», — проговорил я в микрофон. — Объект ликвидирован. Ждем дальнейших указаний.

В наушниках затрещало, потом сквозь помехи пробился далекий, но узнаваемый голос майора Лукашина:

— «Сокол», я — «Заря». Поздравляю с успешным выполнением. Молодцы. Однако обстановка изменилась. Возвращаться через линию фронта сейчас рискованно — немцы усилили патрулирование. Приказываю: оставаться в распоряжении капитана Руденко. Действовать в тылу врага, уничтожать живую силу и технику противника, нарушать коммуникации. О дальнейшем — сообщим дополнительно.

Я переглянулся с Лехой. Тот, услышав разговор, понимающе кивнул. Оставаться — значит оставаться. Мы и не рассчитывали, что будет легко.

— Вас понял, «Заря». Остаемся. Конец связи.

Я отдал наушники Скворцову и повернулся к Руденко:

— Ну что, товарищ капитан, принимайте пополнение.

— Давно пора, — усмехнулся Руденко.

Август в белорусских лесах — время особое. Днем еще по-летнему тепло, но ночами уже тянет холодком, напоминая о том, что осень не за горами. Леса стояли зеленые, полные грибов и ягод — партизаны знали каждую полянку, каждую тропку, где можно разжиться подножным кормом. Но война давала о себе знать постоянно: гул вражеских самолетов в небе, далекая канонада, карательные рейды, прочесывающие леса.

Мы не сидели сложа руки. Руденко, опытный командир, быстро нашел нам применение. Я, как старший по званию, стал чем-то вроде начальника штаба — помогал планировать операции, работал с картами, координировал связь с Большой землей. Леха, несмотря на хромоту, взялся за обучение молодых партизан — учил их минно-взрывному делу, тактике засад, обращению с трофейным оружием.

— Смотрите, хлопцы, — говорил он, разбирая перед строем немецкий пулемет MG-34, захваченный в одной из засад. — Это вам не ваша эта трехлинейка. Эта штука строчит, как швейная машинка. Если умеючи — можно целый взвод положить. Но у нее есть слабое место — перегрев ствола. Как только ствол задымился — меняйте, иначе заклинит. И смазывать, смазывать, смазывать! Фрицы свой металл уважают маслом, а мы чем хуже?

Партизаны слушали его, раскрыв рты. У Лехи был талант объяснять сложное простыми словами, да еще и с шутками-прибаутками. А уж когда он начинал травить байки про наши похождения — народ вообще ложился от смеха. Даже суровый Руденко, и тот нет-нет да и улыбнется в усы.

Первая наша совместная операция состоялась в конце августа. Разведка донесла: на станцию Глухово прибыл состав с горючим — те самые цистерны, которые должны были идти через взорванный мост. Немцы, не имея возможности переправить их на восток, устроили временный склад прямо на станции. Цистерны стояли на запасных путях, охрана — усиленная, но без тяжелой техники.

— Берем, — сказал я, изучив данные разведки. — Но там пулеметные вышки, положат нас на подходах.

— Предлагаю переодеться в немецкую форму, — подал голос Леха. — У нас как раз есть несколько комплектов с прошлого раза.

План разработали детальный. Пятеро партизан, включая нас с Лехой, переодевались в немецкую полевую форму. Мы изображали патруль, который сопровождает «пленных» — на самом деле еще пятерых партизан, связанных для виду. Подходим к станции, предъявляем документы — благо, у нас были трофейные бланки — и требуем допуска к складу. А дальше — по обстановке.

Операция прошла как по нотам. Часовой на въезде, ленивый ефрейтор с сигаретой в зубах, едва взглянул на наши документы и махнул рукой — проходите. Видимо, на этой глухой станции немецкие патрули бывали редко, и всякая проверка казалась им досадной формальностью. Мы проникли на станцию, рассредоточились и одновременно заложили взрывчатку под три цистерны и под стрелочный механизм. А когда рвануло — это был фейерверк. Горящий бензин разлился по путям, поджег еще три цистерны, и через полчаса станция Глухово представляла собой один огромный костер. Немцы в панике бегали, пытаясь потушить пожар, но куда там — такой огонь водой не зальешь. Мы отошли без потерь.

— Плюс один склад, — сказал Леха, когда мы вернулись в лагерь. — Записывай, Саня.

Сентябрь прошел в череде непрерывных операций. Мы устраивали засады на дорогах, взрывали мосты и переправы, пускали под откос эшелоны, нападали на обозы, захватывали оружие и боеприпасы. С каждой неделей отряд пополнялся новыми людьми — выходившими из окружения красноармейцами, местными жителями, которые не желали мириться с оккупацией. К концу сентября в «Мстителе» было уже почти восемьдесят бойцов. Мы разбились на три взвода, обзавелись даже минометом — трофейным, разумеется.

Лехина нога понемногу заживала, хотя он всё еще прихрамывал. Но это не мешало ему участвовать во всех вылазках. Однажды, возвращаясь с разведки, мы наткнулись на немецкий патруль — и Леха в одиночку уложил троих, прежде чем я успел добежать до него. За это Руденко в шутку прозвал его «Орлом-одиночкой».

А в свободное время — которое выпадало нечасто — мы сидели у костра и говорили. О доме. О довоенной жизни. О том, что будет, когда всё это кончится.

— Я, Сань, после войны, наверное, в цирк пойду, — сказал как-то Леха, задумчиво глядя в огонь. — Фокусником. Буду показывать фокус «исчезающий немец». Кидаю гранату — и немец исчезает. Публика в восторге.

— Ага, — подхватил я, — а я буду твоим ассистентом. Достаю из шляпы зайца, а вместо зайца — трофейный «вальтер». Тоже весело, я считаю.

— А если серьезно, — Леха вдруг стал серьезным. — То я хочу вернуться домой. К матери, обнять её. Съездить с ней на базар, купить семечек, посидеть на лавочке у дома, как мы обычно это делали. Просто жить. Без этих выстрелов, взрывов и всякой этой суеты.

— Я тоже бы, — сказал я. — После войны, взял бы Настю и поехать с ней домой к родителям. Писем я, кстати, от них с начала войны не получал. Хотя сам уже парочку отправил.

— Затерялись может? — предположил он.

— Может...

Октябрь пришел неожиданно. Леса пожелтели, зарядили холодные дожди, а по ночам подмораживало так, что вода в котелке покрывалась ледяной коркой. Мы перебрались в зимние землянки, утеплили их лапником, запаслись дровами. Фронт, по слухам, приближался к Москве, и немцы, стремясь обезопасить свои тылы, начали масштабную антипартизанскую операцию. На наш район бросили целый батальон полевой жандармерии с бронетехникой.

Три дня мы уходили от облав. Отряд понес потери — пятеро убитых, двенадцать раненых. Мы ушли в самые глухие леса, куда не могла пройти техника, и затаились.

И вот тогда-то, на четвертый день, когда мы сидели в сырой землянке и слушали, как где-то вдалеке лают овчарки — немецкие ищейки прочесывали лес — Леха вдруг сказал:

— Сань, а помнишь ту щуку?

— Какую щуку? — не понял я.

— Ну, на рыбалке. В июне, которая сорвалась. Мы же за ней пошли, помнишь? Старый рыбак сказал, что видел огромную щуку. Вот мы и поперлись в такую рань.

Я усмехнулся.

— Помню. Щука была, наверное, во-о-от такая, — я развел руки на полметра.

— Знаешь, что я думаю? — Леха посмотрел на меня своими светлыми, чуть насмешливыми глазами. — Может, та щука была не просто рыбой. Может, это судьба была. Которая нас на эту войну закинула. Чтобы мы тут, в лесах, фрицам покоя не давали.

— Красиво завернул, замком. Прямо поэт.

— А что? Я, может, после войны стихи писать буду. «Баллада о хитрой щуке». Или «Ода аэростату».

ДРОВА

Большие Тополя, октябрь 1941 года

— Э-э-э... — протянул я, застыв на пороге.

В горнице, за грубо сколоченным столом, сидели трое. Трое немецких офицеров в расстегнутых мундирах, с раскрасневшимися от самогона лицами. Перед ними стояла литровая бутыль мутноватой жидкости, тарелка с квашеной капустой и нарезанное сало. Увидев нас, они замерли. Один так и остался сидеть с поднесенной ко рту кружкой. Второй, тот что помоложе, с нашивками обер-лейтенанта, медленно опустил руку под стол — явно к кобуре. Третий, самый старший — майор с Железным крестом на шее — уставился на нас мутными, но еще соображающими глазами.

В воздухе повисла такая тишина, что я слышал, как тикают чьи-то наручные часы.

До этого момента всё шло по плану. Мы с Лехой отправились в деревню Большие Тополя — ту самую, что стояла на перекрестке дорог в десяти километрах от нашего лагеря. Руденко хотел знать, какие части стоят в деревне, сменился ли гарнизон, не подтянули ли немцы технику. Для такого дела нужен был надежный человек на месте. И такой человек был — Зинаида Федоровна, местная жительница лет пятидесяти, вдова, державшая на околице небольшую хату с палисадником.

Она помогала партизанам с самого начала. В ее доме никогда не квартировали немцы — то ли брезговали бедностью, то ли хата стояла слишком далеко от комендатуры. Через нее мы получали сведения: сколько солдат, где посты, когда сменяется караул. Пару раз в месяц кто-нибудь из наших пробирался к ней под видом племянника из соседней деревни, и она, угощая чаем на травах, выкладывала всё, что знала.

В этот раз пошли мы с Лехой. Переоделись в крестьянскую одежду, хранившуюся у нас еще с прошлых похождений, нацепили драные картузы и двинулись в путь. Шли огородами, задами, прячась в тени плетней. Деревня жила своей оккупированной жизнью: где-то мычала недоеная корова, на площади фрицы маршировали строем, у комендатуры висел флаг со свастикой. Улицы были пусты — местные старались не высовываться без нужды.

К Зинаиде Федоровне мы подошли с черного хода. Дверь, как обычно, была не заперта — она ждала. Мы тихо постучали условным стуком: три коротких, пауза, два длинных. Ответа не последовало. Я насторожился, но Леха уже толкнул дверь и шагнул внутрь. Я за ним.

И вот теперь мы стояли в горнице и смотрели на трех офицеров, которые смотрели на нас.

Мысль работала с бешеной скоростью. Оружия у нас с собой не было — только ножи за голенищем, да и те предназначались скорее для хозяйственных нужд. Офицеры, судя по кобурам на спинках стульев, были вооружены. Бежать? Поздно. Драться? Глупо. Оставалось одно — импровизировать.

— Entschuldigung! — выпалил я, придавая лицу самое подобострастное выражение, какое только мог изобразить. — Wir sind... wir sind Holzlieferanten! Дрова привезли! Для Зинаиды Федоровны!

Немцы переглянулись. Леха, сориентировавшись мгновенно, согнулся в поклоне и закивал, подтверждая мои слова с самым идиотским видом. Майор, тот что с крестом, медленно поставил кружку на стол.

— Holzhändler? — переспросил он с сильным баварским акцентом, оглядывая наши драные картузы и пустые руки. — Wo ist das Holz?

— Там, на телеге, герр майор! — я махнул рукой куда-то в сторону несуществующей телеги. — Сейчас принесем! Один момент!

И тут, на наше счастье — или несчастье, это уж как посмотреть — из кухни вышла Зинаида Федоровна. Лицо ее, обычно спокойное и доброжелательное, было бледным, но держалась она с удивительным самообладанием. В руках она несла новую бутыль самогона.

— Ой, мальчики мои! — воскликнула она, обращаясь к нам, и в ее голосе прозвучала материнская забота, совсем не наигранная. — Я вас совсем заждалась! Вы дрова-то занесите, а потом на кухню идите, я вас чаем напою!

Она ловко втиснулась между нами и офицерами, поставила самогон на стол и затараторила по-немецки — на удивление бойко, хотя раньше при нас она говорила только по-русски.

— Герр майор, это мои племянники, Коля и Петя, из соседней деревни. Я же вам говорила, что дрова заказала? Вот они и приехали.

Майор, выслушав эту тираду, хмыкнул. Обер-лейтенант, тот что помоложе, убрал руку из-под стола и снова взялся за кружку. Третий офицер, толстый капитан с багровым лицом, и вовсе потерял к нам интерес — самогон был явно сильнее бдительности.

— Gut, — махнул рукой майор. — Пусть заносят дрова и уходят. Schnell!

Мы с Лехой, пятясь и кланяясь, вышли из горницы. Оказавшись на кухне, я прислонился к стене и вытер пот со лба. Сердце колотилось где-то в горле.

— Саня, — прошептал Леха, — у нас нет никакой телеги с дровами.

— Я знаю.

В кухню вплыла Зинаида Федоровна. Она прижала палец к губам — мол, тихо — и зашептала:

— Простите, ребятушки, не ждала я вас сегодня. Фрицы эти нагрянули как снег на голову — решили у меня самогон пить, паразиты. Я и отказать не могу — сами понимаете. Но вы не бойтесь, я их сейчас так напою, что они и родную мать не узнают, не то что двух партизан. А вы пока идите в сарай, там дрова лежат — старые, еще с весны. Отнесете им пару полешек, для виду. А потом — на сеновал. Как уснут — я свистну.

— Зинаида Федоровна, — тихо сказал я, — вы — чудо. Честное слово.

— Чудо не чудо, а прожила с фрицами уже сколько и знаю, как с ними управляться. Самогон — он любого с ног свалит, был бы человек хороший. А эти — хуже плохих.

Мы с Лехой вышли в сарай, нашли охапку дров и, изображая усердных племянников, занесли их в хату. Офицеры к тому времени уже допивали вторую бутыль. Майор что-то громко рассказывал про Париж, обер-лейтенант пытался петь «Лили Марлен», а толстый капитан спал, положив голову на стол.

— Danke, danke, — пробормотал майор, едва взглянув на нас. — Gehen Sie jetzt. Уходите.

Мы не заставили себя просить дважды. Выйдя из хаты, мы забрались на сеновал и затаились в душистом сене.

— Сань, — прошептал Алексей, — вот скажи мне: у нас когда-нибудь бывает тихо и спокойно?

— По-моему, это слово не про нас, Леха. Не про нас. Причем с детства.

Через час, когда из хаты донесся дружный храп, а на крыльцо вышла Зинаида Федоровна и трижды свистнула — мы спустились. В горнице было тихо. Три офицера спали вповалку — кто на лавке, кто прямо на полу. Хозяйка уже успела собрать их оружие и сложить в отдельный угол.

— Вот, — сказала она, вытирая руки о передник, — готовы, голубчики. Теперь рассказывайте, зачем пришли.

И мы рассказали. Она, кивая, выложила всё, что знала: гарнизон сменился неделю назад, теперь тут стоят тыловики из снабжения, человек пятьдесят; бронетехники нет, но есть три грузовика и полевой склад с провиантом на околице; посты — на въезде и у комендатуры, в ночное время сменяются каждые четыре часа.

— А мост через овраг, что за деревней, — добавила она напоследок, — они укрепили. Бревна новые положили. Теперь по нему хоть танк пускай.

— Спасибо, Зинаида Федоровна, — я сжал ее натруженную руку. — Вы нам очень помогли.

— Свои люди — сочтемся, — отмахнулась она. — Идите уже, пока эти не проснулись. А с этими, — она кивнула на спящих офицеров, — я разберусь.

Мы ушли задами, растворяясь в октябрьских сумерках. Когда деревня осталась позади, Леха вдруг расхохотался — тихо, чтобы не привлекать внимания, но искренне.

— Ты чего? — не понял я.

— «Дрова привезли»!

ВОЛОКОЛАМСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ

Спустя почти два месяца пришла радиограмма.

Скворцов прибежал ко мне в землянку рано утром, когда я еще только натягивал сапоги. Лицо у него было взволнованное.

— Товарищ лейтенант! Шифровка из Центра! Вас и товарища Орлова вызывают в Москву.

Я разбудил Леху. Тот спросонья никак не мог понять, почему его тормошат в такую рань, но, услышав слово «Москва», мгновенно проснулся.

— Москва? Опять?!

— Снова. Собирай вещи.

Прощание с отрядом было коротким, но теплым. Руденко обнял нас по очереди и сунул в руки узелок с хлебом — «на дорожку».

— Возвращайтесь, товарищи лейтенанты! — крикнул кто-то. — С вами воевать веселее!

— Как начальство скажет! — ответил Леха. — Хотя, куда мы денемся!

До линии фронта нас провожал бывший лесник Николай Михайлович — теми самыми скрытыми тропами, которые знал только он. Переходили ночью, под проливным дождем, по грязи, в которой ноги вязли по щиколотку. В какой-то момент Леха поскользнулся на мокрой глине и съехал в овраг, но отделался только синяками и грязью с ног до головы.

— Да-а, вот это я сейчас проехал, — ворчал он, выбираясь из оврага, — Как по накатанной, зараза...

— А разведчики всегда идут самой трудной дорогой. Зато самой интересной.

— Ага, «интересной», — передразнил он. — Вот кончится война, я куплю билет в мягкий вагон и буду ехать от Москвы и до самого Владивостока с комфортом. И никакой этой грязи.

— Ага, — ответил я разглядывая по сторонам, — Ты там помечай в голове, а то вдруг забудешь.

На рассвете мы вышли к позициям наших войск. Усталые, грязные. Часовой, молодой парнишка с винтовкой, долго всматривался в наши документы, потом вызвал командира. Тот, узнав, что мы — разведчики из 5-го управления, распорядился выделить нам машину до ближайшей станции. А там — товарный эшелон до Москвы. Снова вагон, снова нары, снова мерный стук колес. И возвращались мы не с пустыми руками: в моей полевой сумке лежал подробный отчет о действиях отряда «Мститель», схемы расположения немецких гарнизонов и список рекомендаций по усилению партизанского движения в районе Бобруйска.

Москва встретила нас октябрьским холодом. Город изменился — стал еще суровее, еще собраннее. На улицах появились противотанковые надолбы, многие здания были замаскированы маскировочными сетями, витрины магазинов заложены мешками с песком. Чувствовалось дыхание близкого фронта.

В управлении нас ждали. Зайцев, увидев нас в дверях, поднялся из-за стола и шагнул навстречу:

— Живы, орлы! Проходите, садитесь. Разговор есть.

Мы сели. Зайцев разложил на столе оперативную карту и провел по ней рукой:

— Обстановка стала еще тяжелее. Немцы рвутся к Москве. На Волоколамском направлении создалась критическая ситуация. Туда переброшена 16-я армия — командует генерал-лейтенант Рокоссовский. Знает такого?

— Так точно, — кивнул я. — Он нас из-под ареста освободил, когда особисты допрашивали.

— Вот-вот. Рокоссовский — человек дела. И ему сейчас нужны опытные разведчики. И я рекомендовал вас. Итак, приказ, — Зайцев встал. — Лейтенант Крутов назначается командиром отдельного разведывательного взвода 16-й армии. Младший лейтенант Орлов — его заместителем. Ваша задача: разведка переднего края противника, захват контрольных пленных, выявление огневых точек, диверсионные рейды в ближний тыл врага. Штаб армии — в районе Волоколамска. Туда выезжаете завтра на рассвете. Вопросы?

— Разрешите, товарищ подполковник? — подал голос Леха.

— Разрешаю.

— А взвод нам какой дадут? Люди опытные или опять новобранцы?

Зайцев усмехнулся:

— Людей вам подобрали хороших. В основном — бывшие пограничники, народ стреляный, обстрелянный в боях. Но есть и молодые — куда без них. Сколотите взвод, Орлов. Не сомневаюсь.

***

Октябрь под Волоколамском выдался холодным и промозглым. С утра землю укрывал иней, а к полудню его сменяла непролазная грязь, в которой вязли и люди, и техника. Но нам, разведчикам, такая погода была только на руку: в серой пелене дождя легче проскользнуть мимо вражеских постов, а грязь заглушает шаги.

Взвод приняли быстро. Зайцев не обманул: люди подобрались что надо. Двадцать три человека — в основном бывшие пограничники, народ тертый, знающий цену дисциплине и умеющий ждать в засаде часами. Старшина Сидорчук — громадный, медлительный с виду белорус, который в рукопашной стоил троих. Сержант Магомедов — из Дагестана, прирожденный следопыт, способный читать следы на земле, как газету. Красноармеец Копин — маленький, юркий, с вечно хитрым прищуром, бывший карманник из Ростова, который мог открыть любой замок и снять часового без единого звука. И еще двадцать таких же — разных, но объединенных одним: все они хотели бить врага.

Первого «языка» мы взяли на вторую ночь после прибытия.

Разведка донесла: на хуторе, что в трех километрах за линией фронта, расквартирован немецкий штаб. Охрана — человек десять, но главное — там, по слухам, ночует какой-то важный офицер из Берлина, инспектирующий передовые части. Рокоссовский, узнав об этом, лично поставил задачу: «Языка» взять живым. Желательно — с документами.

Готовились тщательно. Магомедов целый день изучал подходы к хутору, нарисовал подробную схему: где посты, когда сменяются, где собаки. Сидорчук отобрал пятерых для группы захвата. Я шел старшим, Леха — на подстраховке, с пулеметным расчетом.

Вышли в ночь. Дождь, к счастью, прекратился, но небо оставалось затянуто тучами — ни звездочки, ни лунного света. Ползли по-пластунски через мокрое поле, стараясь не выдать себя ни звуком. Часового у входа снял Копин — подобрался со спины, и тот осел на землю, даже не пискнув.

В дом проникли через окно. В первой комнате спали четверо — их повязали мгновенно, не дав опомниться. Во второй, на кровати с периной, храпел грузный оберст — полковник. Рядом, на стуле, висел его мундир, а на столе лежал раскрытый портфель с бумагами.

Брали тихо. Леха зажал немцу рот, я приставил нож к горлу и на ломаном немецком объяснил расклад: или он идет с нами молча, или остается здесь навсегда. Оберст, выпучив глаза, закивал. Документы сгребли в вещмешок, самого «языка» связали, вставили кляп и тем же путем — через окно — вытащили наружу.

Уходили быстро, но без суеты. Сзади, на хуторе, пока было тихо — охранение еще не хватилось пропажи. А когда хватилось, мы были уже на нейтральной полосе.

— Вот тебе и «язык», — сказал Леха, когда мы сдали оберста контрразведчикам. — Надеюсь, всё расскажет.

— Расскажет, — уверил я. — Куда он денется.

Оберст действительно заговорил. Через сутки нам передали благодарность от командующего: данные оказались ценнейшими.

Но не всегда мы охотились сами. Иногда охота шла на нас.

В середине октября немцы предприняли мощное наступление на Волоколамск. Танковые клинья рвали оборону, и на одном из участков фронта создалась критическая ситуация. Наш разведвзвод, как это часто бывало, бросили затыкать дыру. Двадцать три разведчика против батальона мотопехоты при поддержке пяти танков. Соотношение — сами понимаете.

Мы окопались на высотке у деревни Спасское. Позиция была удобная: холм господствовал над местностью, впереди — открытое поле, справа — овраг, слева — лес. Танки могли пройти только по центру, прямо на нас.

— Сидорчук! — крикнул я. — Противотанковые ружья — на прямую наводку! Гранатометчикам — рассредоточиться по флангам! Магомедов — пулемет на левый скат, прикроешь от пехоты! Леха — ты со мной, в центре!

— Понял, командир! — Леха, уже припавший к брустверу, поправил каску и хмыкнул: — Сань, вот скажи: у них — пять танков и целый батальон. Это, по-твоему, честно?

— А мы, Леха, не за честность воюем.

Первая атака началась в полдень. Танки выползли из-за дальнего перелеска и двинулись на нас, утюжа гусеницами мокрую землю. За ними, пригибаясь, бежала пехота — серые фигурки в характерных касках.

— Подпускаем! — командовал я. — Без приказа не стрелять!

Танки приближались. Триста метров. Двести. Сто пятьдесят.

— Огонь!

Заработали противотанковые ружья. Первый выстрел — мимо. Второй — попадание в гусеницу! Головной танк крутанулся на месте и замер, беспомощно вращая уцелевшей гусеницей. Но остальные четыре шли вперед.

— Гранаты! Давай!

Двое бойцов метнулись навстречу танкам. Один упал, скошенный пулеметной очередью. Второй — Копин! — изловчился и метнул связку гранат точно под днище. Танк вздрогнул, окутался дымом и встал.

Но третий танк был уже совсем близко. Я видел, как его башня медленно поворачивается в нашу сторону. Земля вздыбилась от разрыва, в ушах зазвенело, лицо засыпало комьями грязи. Когда я поднял голову, танк утюжил наш правый фланг.

— Алексей! — заорал я. — Бутылки!

Леха, пригнувшись, перебежал в соседний окоп, где лежали бутылки с зажигательной смесью. Он поджег запал и, дождавшись, когда танк подойдет поближе, швырнул бутылку на моторный отсек. Огненная жидкость растеклась по броне, танк вспыхнул. Из люка попытался выбраться танкист — Леха срезал его короткой очередью.

— Плюс один! — крикнул он, оборачиваясь ко мне. Лицо у него было черное от копоти, но глаза сияли.

— Не отвлекайся! Пехота слева!

Магомедов со своим пулеметом уже косил наступающих. Но их было слишком много. Немцы упорно лезли вперед, не считаясь с потерями. Я видел, как падают наши — один, второй, третий... Сидорчук, получив ранение в плечо, продолжал вести огонь, пока не потерял сознание.

Мы держались. Два часа. Три. Четыре. Кончились патроны к пулемету — перешли на винтовки. Кончились гранаты — отбивались штыками и прикладами. Леха, когда у него заклинило автомат, схватил саперную лопатку и бросился на немца, который спрыгнул в окоп. Я не успел выстрелить — Леха сам справился, но получил удар прикладом по каске и на минуту потерял ориентацию.

— Живой? — крикнул я, оттаскивая его в угол окопа.

— Кажется, да... — пробормотал он, тряся головой. — Только перед глазами всё плывет, собака!

— Лежи, я прикрою.

Пятый танк мы подбили уже под вечер, когда начало смеркаться. И то — чудом. Снаряд противотанкового ружья попал в смотровую щель механика-водителя. Танк вильнул, съехал в овраг и перевернулся. А пехота, лишившись броневой поддержки, начала отходить.

Когда подошло подкрепление — стрелковый батальон с соседнего участка — от нашего взвода в строю оставалось семеро. Остальные — убитые и раненые.

Вечером мы сидели в блиндаже. Коптилка едва освещала усталые, перепачканные лица. Мы сидели молча. Прихлебывая горячий чай и задумчиво смотрели на огонь, не желая нарушать тишину, и свои личные мысли.