Фронтовая бригада "Огонек" 1942

Глава 1

Прежде, чем нам с Иосифом Самуиловичем отправиться в ЦДКА, мы заехали в цирк. Снова непередаваемая цирковая атмосфера, снова запах опилок, рев цирковых животных…

Дядя Ёся быстро договорился о том, чтобы предоставили время на арене для репетиции номера — Михалычу и Вове, который сегодня согласился оставить тамтамы в общежитии и теперь смотрел вокруг так, будто попал в сказку. Он даже опустил с плеча мешок с гирями и, задрав голову, глядел на воздушных гимнастов.

— Как птицы летают! Я тоже так хочу, — воскликнул он.

— Вова, таки ты имеешь счастье наблюдать, какие гимнасты маленькие. А ты большой, тебя веревки не выдержат, — сразу же аргументировал дядя Ёся.

Оставив наших гиревиков тренироваться, пешком прогулялись до Центрального Дома Красной Армии. Я улыбался, разглядывая людей. Предновогодняя Москва похорошела. Мы прошли мимо стола, установленного прямо на тротуаре. Над ним плакат: «Подарки бойцам на фронт». К столу то и дело подходили люди, передавали девушкам свертки и коробки.

— Доченьки, это вот нашим солдатикам, — старушка, опираясь на тросточку, долго искала что-то в объемной сумке, но, наконец, выудила несколько пар носков, связанных из разноцветных ниток. — Это я старые шарфики распускала и вязала. Пусть ножки в тепле будут.

— Тетеньки, а я открытку нарисовал, — мальчишка лет восьми передал картонку, на которой был нарисован кремль и криво написано: «С Новым годам нашы гирои!», — я старался, — добавил он, смущаясь.

— Красивая открытка, — улыбнулась ему девушка с красной повязкой на рукаве. — Бойцы Красной Армии будут рады.

— Точно? — недоверчиво переспросил мальчик.

— Честное слово! — ответили вторая девушка.

— Честное комсомольское? — мальчик даже слегка подпрыгивал, ожидая ответа.

— Честное комсомольское, — подтвердили девушки, стараясь не рассмеяться.

Люди улыбаются, это уже хорошо. И то, что не смотря на войну, все равно будет праздник — это тоже отлично, это надежда на то, что прекратятся бомбежки и что вернется обычная, нормальная жизнь.

У самых дверей ЦДКА собралась небольшая толпа, в основном женщины и дети. Тут же работали артисты, один был наряжен в костюм жирафа. Костюм такой, что сделал бы честь любому аниматору в моей прошлой жизни, выполнен отлично, но — почему-то жираф был синим.

— А кто у нас пришел на ёлку? — воскликнул артист, наклонившись синей жирафьей мордой к девочке лет трех.

Она испугалась, заревела, уткнулась в полу шубы стоящей рядом женщины. Мать подняла ребенка на руки, улыбнулась, уговаривая:

— Машенька, ну что ж ты испугалась? Это жирафик, он не страшный. Погладь его?

Девочка перестала реветь, посмотрела на синего жирафа и, шмыгнув носом, стукнула маленьким кулачком между ушей. Зрители засмеялись, а жираф — артист в костюме жирафа — сказал:

— Молодец, девочка! Когда страшно — бей первой.

— Таки это не самое хорошее пожелание ребенку, — мимоходом заметил Иосиф Самуилович. — Все беды и все войны на свете от страхов. Люди должны иметь смелость сначала узнать, что за страх, познакомиться с ним, а не делать мордобой. Так часто бывает, защищаются от тех, кто не нападает.

Я ничего не ответил, как раз подошли к серьезным резным дверям и дядя Ёся, остановившись, церемонно раскланялся с очередным своим знакомцем.

— Таки как поживают ваши дети, чтобы им быть здоровенькими, как чувствует себя ваша мама, которая счастье имеет жить до ста лет? — поинтересовался он.

— Иосиф Самуилович, да все в порядке, вашими молитвами. А ты вот что, — знакомец настройщика прищурился, поправил съехавшую на затылок шапку, — загляни на Пушечную улицу. Пушечная девять… — он кашлянул, достал платок, шумно высморкался. — Тебя там давно ждут, подозреваю, что не с добром.

— Ой-вэй, таки зачем понадобился старый еврей работникам искусства? — притворно удивился Иосиф Самуилович. — Я конечно, тоже имею некоторое отношение к искусству, но, скорее, как чернорабочий.

— Да там какое дело, — знакомец Иосифа Самуиловича усмехнулся, — пережить никак не могут, что твоя агитбригада мимо них прошла. Так-то ЦДРИ занимается организацией агитбригад и их маршрутами, про себя говорят важно, мол, мы — штаб по организации агитбригад. А вы каким-то образом мимо штаба прошли.

— Ага, а штаб из-за этого мимо кассы прошел, — хохотнул в ответ дядя Ёся. — Но спасибо, предупредил, буду иметь в виду что нас хотят таки иметь в Доме искусств.

В фойе людно, все бегают, все суетятся, впрочем, так всегда бывает перед большим мероприятием. Иосиф Самуилович выдернул из «потока» какого-то человека, тот отмахнулся:

— Ёся, не до тебя, некогда.

— А кто отвечает за организацию концерта? — крикнул ему вслед Иосиф Самуилович.

— Федотов, — не оборачиваясь, ответил мужчина. — Там… — и неопределённо махнул рукой куда-то в сторону.

— Вот что, Коля, ты иди на… — дядя Ёся остановился у доски объявлений, — на выставку пока. — Их ЦДКА имеет три штуки. Давай чтобы не потеряться здесь, пока я буду бегать имея найти Федотова, ты посмотришь вот тут выставку «Художники фронту». Или трофейную выставку?

— Иосиф Самуилович, я вас на улице подожду, посмотрю, как проходит детский праздник.

Он кивнул и нырнул в людской поток, сразу затерявшись. Я вышел на воздух, морозный, свежий после натопленного помещения. Дети водили хоровод возле ёлки, рядом сидел гармонист с трехрядкой и пел: «В лесу родилась ёлочка». Я внимательно смотрел на его лицо, отмеченное печатью горя: глубокие скорбные морщины возле рта, в глазах боль. Видел, что поет он, мягко говоря, с комком в горле.

Вот так артисты всегда, пой, пляши, весели людей, зажигай бодростью и отвагой. И никому не интересно, что вот у этого гармониста, быть может, семья погибла во время бомбежки, и поэтому он сейчас смотрит на чужих детей, а на глаза наворачиваются слезы. Или как наша Зинаида Ованесовна — поет добрые песни, а её сердце в это время разрывается от боли за сына…

Но — жизнь продолжается, она не останавливается ни на миг, и этот миг становится единственным, что порой остается человеку. Война тем страшна, что лишает людей будущего…

Иосиф Самуилович отсутствовал с полчаса. Выбежал потный, даже взмыленный.

— Дядь Ёсь, вы там то ли в баню попали? — пошутил я.

— В бане таки было бы куда полезнее находиться, — ответил он. — Репетиция завтра утром, в десять часов. Надо три номера подготовить, но как мне говорит мой таки очень богатый опыт, что лучше шесть. Обязательно что-нибудь не понравится, а еще что-нибудь забракуют, придравшись к такому ма-а-аленькому слову, таки даже не понимая, что это слово держит на себе всю песню. А теперь давай прогуляемся до Центрального дома работников искусств.

— Это обязательно сегодня делать? — уточнил я. — Надо бы порепетировать получше, с песнями определиться.

— Это и желательно, и обязательно, — ответил настройщик.

Он шел на полшага впереди меня и рассказывал:

— Лёня… Леонид Утесов, он будет ведущим концерта. Тоже только что сказал, что задают много вопросов по поводу нас. И надо сходить, чтобы таки снять эти вопросы. Потому что вопросы без ответов порождают новые вопросы — а это очень плохо. Потому что когда вопросов накапливается столько, сколько постиранного белья на любой веревке в Одесском дворике на Привозе, то есть большая вероятность, что на такой же веревке нас могут подвесить на зависть панталонам тети Софы. Сейчас представимся, поговорим, сделаем нам на радость, чтобы они про нас забыли.

Через пятнадцать минут мы пришли в ЦДРИ. Та же предпраздничная суета, много детей, артисты, поэты, писатели. На первом этаже работал знаменитый ресторан. Я удивился, вот уж кому всегда все удовольствия, так это людям, которые называют себя богемой.

— Ресторан коммэрческий, — счел нужным просветить меня дядя Ёся. — Цены соответствующие. Но тот же Леня Утесов вполне может себе позволить здесь питаться три раза в день.

— А он питается? — улыбнулся я.

— Нет, Утесов рядом с такими местами сразу вспоминает, что он таки Васбейн, и принципиально не делает рэсторану выручку, — ответил Иосиф Самуилович и вдруг крикнул:

— Боря! Ты сделал радость моему взгляду!

На этот возглас оглянулся невысокий мужчина в очках с очень толстыми линзами. Мне он чем-то напомнил крота из мультфильма «Дюймовочка» — покатый лоб и такой же длинный, загнутый к низу, нос.

— О, явление хлюста народу, — сморщился «крот». — Анархисты пожаловали?

— Ой-вэй, какая анархия? — всплеснул руками дядя Ёся. — Но если вы таки настаиваете, я передам ваше мнение в Главполитуправление Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

— Да нет. Просто наслышаны о вашей деятельности, и вам необходимо согласовывать ваши поездки в части Красной Армии с нами. Нехорошо будет, если приедут сразу две бригады в одну часть, — ответил человек, которого Иосиф Самуилович назвал Борей.

Подозреваю, что эти двое тоже росли в одном дворике на Привозе и болтать могут долго, витиевато, с завуалированными вербальными уколами.

— Вот что, сейчас до концерта у нас не будет поездок, — я взял инициативу в свои руки. — А вот после того, как проведут большой концерт, я сам лично приду к вам и согласую маршрут. Естественно, перед этим поставив в известность наше руководство.

Этого намека оказалось достаточно, Боря замахал руками, будто отталкивая и мое предложение, и меня самого.

— Что вы, что вы, молодой человек! Мы же все артисты, одна большая семья. Мы должны друг друга поддерживать. Но слухи о ваших песнях разносятся быстро, — он бросил на меня оценивающий взгляд поверх очков. — Вы ведь учились у Шебалина Виссариона Яковлевича?

Я бы еще знал, у кого учился настоящий Коля Шестаков, в его памяти об этом ничего не было. Но выручил, сам того не зная, Иосиф Самуилович.

— Да-да-да, — протараторил он. — Но Виссарион Яковлевич, на большое счастье для его слабого здоровья, сейчас в эвакуации. Если что имеете спросить за Колю Шестакова, то вот он сам, перед вами.

— Нет, дело просто в том, что репертуар у вас очень уж нестандартный. Всего две знакомых песни, и те исполняют одну Утесов, а вторую Шульженко. А остальные все в первый раз слышим. И тут еще пришло ходатайство от самого Мехлиса, мы в растерянности.

— Имею любопытство спросить, о чем Лев Захарович ходатайствует? — сделал невинное лицо Иосиф Самуилович.

— Да то и удивительно, что о приеме этого молодого человека в Союз композиторов, — и он глянул на меня, на рыхлом лице с размытыми чертами проступила неприязнь. — Некоторые только ближе к старости вступают в Союз. А вы, я смотрю, еще совсем… — не знаю, каким словом он хотел охарактеризовать меня, но сдержался и произнес:

— Вы совсем студент…

— Талант и возраст редко находятся в равновесии, — отмахнулся я. — Всего доброго.

— И вам тоже, и вам, — он улыбнулся. — Небольшой дружеский совет позволите?

Я кивнул.

— В Союзе композиторов наши академики очень скептически настроены по поводу фронтовых скороспелок, — его полные губы скривились, изо рта вырвался сухой, дребезжащий смешок. — Впрочем, рад с вами познакомиться, и если вам нужны будут еще люди в вашу агитбригаду, то только скажите. Желающих очень много.

И он, тут же повернувшись к нам спиной, рысцой убежал куда-то в другой конец фойе…

Все следующие дни мы проводили в Доме Красной Армии. Репетиции казались бесконечными. Как мы и предполагали, забраковали несколько наших номеров. Стихотворение «жди меня» тоже отклонили, хотя сам Симонов, присутствующий на репетиции, был в восторге. Услышав знакомые строчки, он удивленно поднял брови.

— Откуда это у вас? — повернулся ко мне с вопросом. — Я же только недавно написал это стихотворение, оно еще не опубликовано… — он нахмурившись, задумался и, хлопнув себя ладонью по лбу, воскликнул:

— Совсем забыл! Я же девятого декабря читал его на Радио! А вы знаете, Николай, я сам хотел, чтобы «Жди меня» положили на музыку, чтобы сделали песню. Но ваш вариант мелодекломации даже лучше.

Песню «Грустные ивы» тоже не пропустили.

— Хорошая песня, — коричневая Капитолина из Главреперткома, осуществляющая на концерте контроль утерла слезу, — душевная песня. Но — не подойдет. Нет бодрости, нет подъема духа.

— Но синий платочек тоже не бодрая песня, — тут же возразил дядя Ёся.

— Вы не сравнивайте, кто поет «Синий платочек»! Где Клавдия Шульженко и кто, извините меня, вы?

— Я — Зинаида Казарян, — ответила Зинаида Ованесовна тоном королевы, — заслуженная артистка Армянской Советской Социалистической Республики.

И, смерив коричневую тетку презрительным взглядом, отошла в сторону.

— Да что вы обижаетесь, я же все понимаю, дружба народов и все остальное, — дама из реперткома побежала за нашей оперной дивой. — Товарищ Микоян будет на концерте, и не только он. Но и вы поймите меня тоже…

Что следовало понять, она сказать не успела. Её перебил появившийся в это время на сцене Утесов.

— Что за шум, а драки нет?! Капа, ты опять здесь свою бюрократию развела? — воскликнул он. — Пусть люди споют то, что считают нужным, и что бойцам на фронте нравится. Под мою ответственность.

Больше коричневая Капитолина нам не досаждала.

Перед самым Новым годом нам выдали зарплату — в Гавполитуправлении. Суммы получились очень хорошие. Пока мы расписались, пока вышли, Вовы нигде не было.

— Да куда ж он делся? Да еще с деньгами! — забегал у крыльца заполошный дядя Ёся. — Столько дурных людей имеют желание сделать нашего дорого мальчика еще более добрым, но без денег. Ой-вэй!

— Иосиф Самуилович, вы что так волнуетесь? Как-то же наш Вова дожил до своих лет? — попытался успокоить его. — Он у нас, конечно, не от мира сего, но ведь не дурак.

Вова пришел в общежитие часа через два, довольный до невозможности.

— Вот! — сказал он и высыпал из кулька на стол, который, кстати, женщины уже начали накрывать к празднику, яркие, оранжевые мандарины.

— Боже мой, какое чудо! — Зоя взяла один мандарин, поднесла его к носу и вдохнула воздух. — Какой аромат! Новым годом пахнет. Я их один раз пробовала. Никто не сказал, что их чистить надо от шкурки, так я и откусила, как яблоко… Горько было. Но потом уже показали, что шкурка легко снимается…

Дядя Ёся, который хотел возмутиться Вовиному расточительству, после её слов осекся.

— Так понимаю, в коммерческом магазине брал? — только уточнил он.

— Ага! — кивнул Вова.

— Там четыре бутылки водки и четыре булки хлеба стоят пятьсот рублей. Стесняюсь спросить, Вова, сколько ты отдал за эти чудные южные дары? — все-таки не удержался настройщик.

— Да всю зарплату, — Вова смотрел на мандарины счастливыми глазами. — Все семьсот рублей. А вы что будете покупать?

— Я ничего не буду покупать, — ответила ему Зинаида Ованесовна. — Я деньги копить буду, Ашотику на новый самолет.

Я молча достал свои деньги из вещмешка. Мне, как командиру и руководителю, зарплата полагалась выше — тысяча двести рублей. Подошел к Зинаиде, положил свои деньги сверху её купюр.

— Это от меня, на самолет, — сказал ей.

— И от меня, — тут же отдала свою зарплату Зоя. — Когда найдем Ашотика, пусть он снова летает!

— Ой-вэй, вы имеете неосторожность убить старого еврея своей щедростью! — воскликнул дядя Ёся. — Самолет Акшотику нужен, но половину зарплаты — своей — я оставлю на всякое неизбежно случайное происшествие.

И он быстро пересчитал свои деньги, сунув половину купюр в карман.

Проводили Старый год, а вот дожидаться двенадцати часов, чтобы встретить Новый год, не стали — завтра концерт, день предстоял трудный. У всех было желание выспаться.

Первого января тысяча девятьсот сорок второго нового года. В шесть часов вечера начался концерт и был полон сюрпризов — для меня.

Первым сюрпризом стало присутствие в правительственной ложе Иосифа Виссарионовича Сталина. Я попытался выглянуть из-за занавеси, но тут же был остановлен человеком в штатском.

— Не высовываться, не выглядывать, — сказал он бесстрастно.

Следующим сюрпризом стало то, что Утесов, который вел концерт, объявил меня первым номером…

Я вышел, посмотрел в темный зал и вдруг запел совсем не ту песню, что исполнял на репетициях. Первоначально собирался исполнить «Огонек», но сейчас, растянув меха аккордеона, вдруг понял, что играю совсем другую мелодию. Не стал исправляться, не прекратил нажимать клавиши, просто запел:

— Светит незнакомая звезда, Снова мы оторваны от дома. Снова между нами города, Взлётные огни аэродрома. Здесь у нас туманы и дожди, Здесь у нас холодные рассветы. Здесь на неизведанном пути Ждут замысловатые сюжеты…

Пел от всего сердца, всей душой, казалось, что в этих словах, которые в той, другой моей жизни будут написаны только в середине семидесятых, собраны все чаяния всех советских людей. И мои тоже…

— Ты поверь, что здесь, издалека Многое теряется из виду. Тают грозовые облака, Кажутся нелепыми обиды. Надо только выучиться ждать, Надо быть спокойным и упрямым, Чтоб порой от жизни получать Радости скупые телеграммы…

Припев пел с некоторой грустинкой, о доме действительно вспоминал с тихой тоской…

Надежда — мой компас земной, А удача — награда за смелость. А песни довольно одной, Чтоб только о доме в ней пелось.

Перед следующим куплетом случайно глянул в сторону кулис. Утесов, заметив мой взгляд, показал большой палец.

— И забыть по-прежнему нельзя Всё, что мы когда-то не допели. Милые, усталые глаза, Синие московские метели. Снова между нами города, Жизнь нас разлучает, как и прежде. В небе незнакомая звезда Светит словно памятник надежде…

Зал взорвался аплодисментами. Утесов объявил следующего исполнителя и на сцену вышла Зинаида Ованесовна в концертном черном платье с большой брошью у декольте. Пока она исполняла «Грустные ивы», Утесов, по-свойски положив руку мне на плечо, склонился ко мне и сказал:

— Специально поставил вас первым номером. Публика всегда лучше запоминает тех, кто выступает первыми, и тех, кто завершает концерт. Ну, завершать буду я, так уж получилось, — он лукаво ухмыльнулся. — Но вот что я имею тебе сказать, — произнес он тем же самым тоном, которым обычно говорил дядя Ёся, — с такими песнями вас забыть невозможно, хоть в начале концерта, хоть в середине, а хоть и после него…

Третий сюрприз ждал меня после концерта, но вот приятный или нет — не знаю. Ко мне подошел человек в штатском и произнес:

— Николай Шестаков? Пройдёмте со мной.

Глава 2

О том, что Аллилуеву, жену Сталина, звали Надеждой, я вспомнил, только поднимаясь на второй этаж, где были расположены входы в ложи. Что-то раньше об этом я даже не подумал, просто вышел на сцену и спел хорошую, правильную песню, просто не стал противиться порыву. А подумать надо было: знаю же, что в это время и за меньшее отправляются на север — ёлки валить.

Вслед за чекистом в сером костюме я вошел в небольшой тамбур, где сидела охрана товарища Сталина. Налево был вход непосредственно в ложу, направо — в комнату отдыха.

Товарищ в сером костюме кивнул чекистам, приветствуя их, постучал в дверь, толкнул её и жестом пригласил меня войти в комнату отдыха. Потом закрыл за мной дверь, сам оставшись снаружи. Напротив входа стоял товарищ Сталин, за его спиной блестело пенсне плотного мужчины, в котором я без труда узнал Берию. Лаврентий Павлович оказался точно таким, как на фотографиях: лицо не эмоциональное, взгляд вроде бы рассеянный, мимика скудная. Он посмотрел на меня так холодно, что я невольно почувствовал озноб. Причин бояться его у меня не было, но энергетика у этого человека была настолько тяжелой, что ощущалась, как говорится, кожей.

Впрочем, у всех, кто находился в комнате энергетика была мощной…

Тут же находился Клим Ворошилов, как всегда в военной форме. И еще человек пять-шесть в штатском — чьи-то лица мне были смутно знакомы, а кого-то в упор не узнал. Когда один из них отошел в сторону, я увидел Мехлиса и обрадовался: хоть кто-то, с кем знаком лично.

Я замер, впервые не зная, как себя вести. В комнате, в углу, был накрыт стол с легкими закусками: сыр, икра, хлеб, фрукты, какие-то сладости. Почему-то уставился на стол, не в силах перевести взгляд на присутствующих.

— А, товарищ артист пожаловал? Проходите, кушайте, — предложил Иосиф Виссарионович.

— Да я не голоден, спасибо, товарищ Сталин, — ответил я, посмотрев вождю в глаза.

— Слущай, такой молодой, а уже обманывать пытаешься? — нахмурился Сталин. — Молодые всегда голодные.

Он подошел к столу, сел и похлопал ладонью по соседнему стулу, приглашая меня. Я заметил, что присутствующие уже, видимо, успели принять некоторое количество горячительного: в комнате царило веселое послепраздничное возбуждение, гул голосов, иногда слышался смех. Прошел к столу, селя рядом с Иосифом Виссарионовичем. Он уже положил на мою тарелку сыра, мясной нарезки, пододвинул ко мне розетку с икрой и плетенку с хлебом.

— Кушайте, товарищ артист, — он улыбнулся в усы и добавил:

— Не стесняйтесь, здесь все свои.

Честно говоря, не думал, что кусок в горло полезет, но когда начал есть, почувствовал зверский аппетит. Переволновался, что ли?

— Хорошая песня, мне понравилась, — похвалил мое выступление Сталин. — Без уверенности, что все будет хорошо, жить невозможно. Ви очень точно подобрали слова в этой песне, он говорил, а я отметил, что слово «Надежда» он избегает произносить. — А кто её написал?

Тут я поперхнулся, потянулся за стаканом, сделал глоток минералки. Вместо меня ответил Мехлис, чему я был очень рад — не пришлось врать.

— Сам и пишет. И слова, и музыку, — сообщил Лев Захарович.

— «Грустные ивы» тоже сам? — Сталин слегка нахмурился.

Я почувствовал, как кровь прилила к лицу, как загорелись уши, и смог только кивнуть. А что бы я сказал? Что эти песни напишут еще не скоро? Что я попал сюда из будущего? Ну-ну, со Сталиным точно не стоит так шутить.

— Хорошая песня, грустная, грустная, но очень дущевная. А где нащ Леонид? — спросил Сталин и в этот же момент, словно в ответ на его вопрос, снова открылась дверь.

Утесов придержал её, пропуская вперед Зинаиду Ованесовну, вошел сам и следом за ним, как-то бочком, прошмыгнул в комнату отдыха дядя Ёся. Я усмехнулся: пропустить такое событие наш ушлый настройщик никак не мог!

Сталин встал, я тоже.

— Проходите, товарищи артисты, — он отодвинул стул, помогая усесться Зинаиде Ованесовне. — Ви, товарищ Казарян, поете очень правильные песни, — Иосиф Виссарионович сделал комплимент нашей приме, — и ви их очень хорошо поете. А ви, товарищ, что пели? — он посмотрел на нашего настройщика. — Что-то я вас на сцене не видел?

— Не пропустили песню, товарищи из Главреперткома перестраховались, — ответил дядя Ёся с самым невинным видом.

— А ну-ка, спойте, мы послушаем, — попросил Сталин.

— Это песня наших союзников, перевод с английского, — спешно пояснил я. Не хватало еще попасть впросак из-за такой мелочи: сейчас я под угрозой расстрела не вспомню, когда впервые исполнили эту песню на английском языке.

— Союзники — хорошо, — кивнул Сталин, — ждем второй фронт. Пока помогают чем могут. Прощу, — и он два раза хлопнул в ладоши.

Все, кто присутствовал в комнате, тут же поддержали эти хлопки аплодисментами. Мне тут же подали аккордеон — не мой, но совершенно новый и хорошо настроенный. Тоже, кстати, «Вельтмастер».

Дядя Ёся запел:

-Был озабочен очень воздушный наш народ: К нам не вернулся ночью с бомбежки самолет. Радисты скребли в эфире, волну найдя едва, И вот без пяти четыре услышали слова…

Здесь дядя Ёся сделал трагическую паузу, прямо по Станиславскому и продолжил уже совсем другим тоном:

— «Мы летим, ковыляя во мгле, Мы ползем на последнем крыле. Бак пробит, хвост горит и машина летит На честном слове и на одном крыле…»

Дальше шел небольшой проигрыш, я обратил внимание, как слушает эту песню Утесов, явно проговаривая в уме слова.

— Ну, дела! Ночь была! В нас зенитки били с каждого угла, Вражьи стаи летали во мгле — «мессершмитты», орел на орле. «Мессершмитт» нами сбит А наш «птенчик» летит На честном слове и на одном крыле…

На самом деле эту песню будет петь Утесов — в сорок третьем году, и сейчас мне было стыдно смотреть ему в глаза.

— Ну, дела! Ночь была! Их объекты разбомбили мы дотла. Мы ушли, ковыляя во мгле, Мы к родной подлетаем земле. Вся команда цела и машина пришла На честном слове и на одном крыле! — бодро закончил Иосиф Виссарионович.

У него получилось неплохо, его хрипловатый голос как нельзя лучше подходил для исполнения этой песни. Но Сталин, когда в комнате закончили аплодировать, сказал:

— Хорошая песня. Леонид, а ви почему её не спели?

— Я её первый раз услышал, — пожал плечами Утесов. — Эти ребята вытаскивают такие песни, что я просто диву даюсь! И откуда это все берется?

— Из этой молодой, но талантливой головы, — и дядя Ёся погладил меня по волосам.

Я невольно дернул головой, его одесская непосредственность кого угодно могла поставить в неловкое положение.

— Подарите мне эту песню? — попросил Леонид Осипович.

— Лёня, я таки её тебе на блюдечке принесу, имею щедрость порадовать друга, — ответил дядя Ёся.

— Про золотую каемочку не забудь, — усмехнулся Утесов.

Сталин благодушно улыбался, слушая их пикировку.

— Как в Одессу вернулся, — заметил Мехлис, тоже присаживаясь к столу.

— Леонид, спойте мою любимую? — попросил Сталин.

Я знал, какую песню будет сейчас петь Утесов. Кто другой бы решил её спеть — точно бы запретили. Но хулиганская манера пения Утесова и то, что товарищ Сталин одобрил песню, открыло этой блатной песне дорогу на большую сцену. Хотя первый раз, как я читал, Утесов спел её на свой страх и риск.

Мелодию я знал, играл в своей прошлой жизни: в девяностые часто приходилось зарабатывать в кабаке, где собиралась в то время соответствующая публика и репертуар состоял в основном из блатных песен. Растянул меха, пальцы привычно нажимали клавиши.

Утесов встал, улыбнулся свой фирменной улыбкой, его лицо стало сразу как-то совершенно одесским. Он пел, а я вдруг поймал себя на мысли: «Надо же, повезло в живую слушать Утесова!», но тут же подумал, что везение в моем случае очень сомнительное.

— С одесского кичмана — пел Утесов, — бежали два уркана, бежали два уркана да на волю. На Средней на малине они остановились. Они остановились отдохнуть.

Первым начал похлопывать в такт песне Клим Ворошилов. Он улыбался, его круглое лицо перестало быть серьезным, небольшие усики на длинной верхней губе топорщились щеткой.

— Один — герой гражданской, махновец партизанский, добраться невредимым не сумел, — даже о грустном Утесов умел петь с таким задором, с такой заразительной удалью, что невозможно было оставаться равнодушным.

Разговоры в комнате стихли, люди постепенно собрались вокруг стола.

— Он весь в бинты одетый и водкой подогретый, и песенку такую он запел: — Товарищ, товарищ, болят мои раны, болят мои раны в животе, — тут он показал на себе раны, а дядя Ёся едва слышно проворчал: «На себе не показывай». — Одна не заживает, другая нарывает, а третья засела в глыбоке…

— За что же мы боролись? За что же мы сражались? За что ж мы проливали свою кровь? Они же там пируют, они же там гуляют, они же там имеют гроши вновь…

Он пел, а я припомнил, что когда-то читал в интернете о том, что в тридцатые годы Керженцев, председатель Комитета по делам искусств, фактически руливший всем Главреперткомом, лично запрещал Утесову эту песню. Он говорил:

— Утесов, если еще раз споете «С одесского кичмана», «Лимончики» или «Гоп со смыком», то это будет ваша лебединая песня…

Но уже сорок первый, и где сейчас тот Кержинцев? А Утесов все еще поет:

— Товарищ, товарищ, зарой ты мое тело, зарой ты мое тело в глыбоке Покрой могилу камнем, улыбку на уста мне, улыбку на уста мне положи! — он улыбнулся, каким-то невообразимым образом у него это получилось одновременно и трагично, и комично. — Товарищ, товарищ, скажи ты моей маме, что сын ее погибнул на войне. С винтовкою в рукою, с винтовкою в другою, и с песнею веселой на губе!

На последних строках песни из глаз Зинаиды Ованесовны, до этого сидевшей молча, полились слезы. Я понимал, что она хочет спросить про сына, но смущается, не зная, как отреагирует товарищ Сталин. Дядя Ёся заботливо подал ей салфетку, а я, резко сдвинув меха аккордеона, обратился к Иосифу Виссарионовичу:

— Товарищ Сталин, у нас есть просьба. Сын Зинаиды Ованесовны, Ашот Казарян, не вернулся из полета. Не можем получить никаких известий о нем.

Сталин нахмурился.

— Ну что ж, это наша общая беда, — он вздохнул взял со стола трубку и её указал в сторону Берии:

— Лаврентий Павлович, ви слышали просьбу матери? Помогите ей найти сына.

Берия кивнул, достал блокнот и что-то написал. Потом негромко сказал:

— К вам подойдут, уточнить. Расскажете все, что знаете.

Провожая, нам вручили подарки. Дядя Ёся нес коробку, у меня руки были заняты яркими бумажными пакетами, какие дарили детям на Кремлевской ёлке.

Зинаида Ованесовна немного задержалась, к ней подошел человек в форме и они минут пять беседовали.

С концерта ехали уставшие, но довольные. Особенно Вова, который на репетициях присутствовал, но Капитолина забраковала все его номера. Зоя тоже не выступала, она сидела в зале, вместе с Михалычем.

— Подарки! — воскликнул Вова, увидев бумажные мешки, с которых улыбался красноносый, бородатый дед Мороз на фоне зимнего леса и с ППШ в руках. — Как в детстве! А дед Мороз что, тоже сейчас на фронте?

Я не смог ответить на этот наивный вопрос, не нашел слов. Дядя Ёся тоже промолчал, только глаза закатил и отдал один подарок нашему великану. Тот сразу же залез в бумажный мешочек и, достав шоколадку, протянул её Зое.

— Попробуй! Это самая вкусная!

Зоя сняла обертку, пошуршала фольгой и, отломив дольку, отдала назад, Вове. Тот в минуту умял плитку, а Зоя, только откусив, вдруг побледнела, зажала рукой рот и побежала к кабине.

— Михалыч, выпусти её на улицу, — крикнул я. — Быстрее!

Зоя пробкой вылетела в открывшиеся двери, я взял у дяди Ёси фляжку с водой и вышел следом. Девушку полоскало так, что она минут пять не могла разогнуться. Я полил ей на руки, потом отдал фляжку, чтобы прополоскала рот и попила воды. Она сделала несколько глотков и прошептала:

— Наверное, съела что-то не то…

— А по-моему, еда тут не при чем, — я улыбнулся.

— А что причем? — она действительно не поняла, о чем я.

— А причем тут, Зоенька, я думаю, твоя первая брачная ночь, — «просветил» её.

Зоя густо покраснела, смутилась и едва слышно прошептала:

— Мы всего один раз…

Вернулись в автобус молча. Вова шуршал фантиками, а Зинаида была погружена в свои мысли, а дяде Ёсе объяснять, что случилось, не потребовалось.

— Таки нашей гимнастке надо менять работу. Иметь глупость прыгать и кувыркаться в твоем положении — это иметь гарантию потерять ребенка. — сказал он, провожая Зою в тамбур, к кровати.

— Голова кружится, — пожаловалась девушка, всхлипнув.

— Ничего, пройдет, — утешил её дядя Ёся, — месяца через три-четыре.

Я задумался. Еще одна проблема встает: куда устроить Зою? Как получить разрешение на то, чтобы она осталась в нашем общежитии? И — главное — кем заменить её в нашей агитбригаде?

Желающих, конечно, много, но вольются ли они в наш маленький коллектив так же естественно, как Зоя? Человек может быть отличным певцом или музыкантом, или танцором, но если у него характер как, например, у Нагибина, то упаси Боже от такого «пополнения».

— Я в госпиталь вернусь, — прошептала Зоя. — И там же жить буду, с медсестрами в комнате.

— Зачем такие скоропалительные жертвы в такой счастливый момент? — воскликнул Иосиф Самуилович. — Сейчас поговорим с нашим очень мне иногда дорогим комендантом, он поговорит с товарищем главным политруком. А Виктор Иванович Корзунов уже обязательно знает о том, что нас приглашал сам товарищ Сталин. И тебе, чтобы твой ребеночек имел здоровье как у нашего Вовы, дадут работу прямо в нашем общежитии. У Егорыча таки склад имеет беспорядок, полы моют дежурные после смены у дверей, готовить некому, а людей приезжает много последнее время. Так что прорвемся, — он посмотрел на меня с упреком и проворчал:

— Хорошо, что я имел предусмотрительность оставить деньги на всякий случай… А случаи, имею вам сказать, бывают разные, и беременность Зои очень не вовремя. Хотя, когда человеку родиться и когда умереть, решают где-то там… — и он ткнул указательным пальцем в крышу автобуса.

Утром Иосиф Самуилович отправился ждать коменданта, а я пошел на Фрунзенскую улицу, к Корзунову. Как командир я несу ответственность за наш «Огонёк». С Иосифом Самуиловичем договорились встретиться в Центральном Доме Работников Искусств.

С Корзуновым говорили недолго, на бегу, он, как всегда был занят. Во время пятиминутной беседы ему занесли на подпись бумаги, и три раза позвонили.

Я четко и быстро изложил суть проблемы, он кивнул и сказал всего одно слово:

— Решим.

Я уже попрощался, направился к выходу, когда он окликнул меня:

— Коля!

Я оглянулся, посмотрел на него с вопросом в глазах.

— Товарищ Сталин очень доволен вашей агитбригадой, — сообщил Корзунов и снова схватил трубку начавшего трезвонить телефона.

— Ало?

Я осторожно прикрыл за собой дверь, вышел из приемной и быстро спустился вниз. Уже вышел на крыльцо, когда столкнулся с молодым парнем.

Знаете, как бывает? Вы делаете шаг в сторону, чтобы обойти человека и он, невольно, тоже делает шаг в ту же сторону. Вы делаете шаг в другую, и прохожий, отзеркаливая, тоже делает шаг туда же.

— Проще перепрыгнуть, чем обойти, — буркнул я.

— Рискни здоровьем, — недобро усмехнулся парень.

Эти слова и недоброжелательный тон настолько не вязались с его внешним видом, что я усмехнулся. Вспомнил сериал, который очень нравился моей Валентине. Я тоже смотрел, куда мне, с подводной лодки? Сериал назывался «Жуки» и артист, на которого как две капли воды был похож преградивший мне дорогу человек, играл крутого программиста Дена.

Человек, нагрубивший мне, был кареглазым, щекастым, с такой же шапкой кудрявых, темных волос. Полнота, разрез глаз, полные губы — он выглядел заправским добряком. Но в этом случае внешность оказалась обманчивой.

Я не стал отвечать на его хамство, тем более, что сам спровоцировал, просто обошел его и направился по своим делам.

Глава 3

В Центральный Дом Работников Искусства я пришел раньше дяди Ёси. Минут пятнадцать ждал его на крыльце. Погода была хорошей, солнечно, но, как это всегда бывает в солнечные дни зимой, морозно. Однако я с удовольствием вдыхал холодный воздух и заходить в помещение совсем не хотелось. Поднял голову, закрыл глаза и подумал, что еще каких-то два-три месяца, и солнце будет не только светить, но и греть. И вот так же, подставлю лицо, радуясь первому теплу. Если доживу…

В лицо прилетел снежок.

— Ой! — испугался мальчишка. — Я не хотел в тебя попасть.

— А я хотел! — рассмеялся в ответ, сгреб ладонями снег и, слепив в небольшой комок, бросил его в пацана.

Тот с визгом увернулся, ему на помощь из-за сугроба выбежали еще трое. Я попал под серьезный «обстрел». Скоро был весь в снегу, бросал в ответ. Замахнулся, хотел бросить снежок, но мне «прилетело» раньше, сбив с носа очки.

— Ой-вэй, если снег бесплатный, то им можно кидать в людей, которые имеют риск идти мимо? — услышал я знакомое ворчание, но не успел остановить замах и мой снежок прилетел прямо в лицо нашего настройщика.

— Дядя Ёся, осторожнее, очки слетели! — воскликнул я, пытаясь руками нашарить оправу.

Мир вокруг потерял четкие очертания, перед глазами все поплыло, люди казались размытыми пятнами.

— Это тебя Бог наказал за хулиганство, — беззлобно проворчал Иосиф Самуилович.

Он нагнулся, выудил из снега мои очки и протянул мне. Я достал из-за пазухи носовой платок, протер линзы, нацепил на нос. Надо будет приладить к дужкам какую-нибудь цепочку, или, на худой конец, веревочку привязать. Не хватало еще, чтобы очки слетели во время выступления. Да и все-таки выступаем на линии фронта, мало ли какие ситуации могут быть? Оказаться рядом с врагом и при этом быть слепым, как крот — приятного мало.

Про крота я подумал, что называется, «в цвет» — к нам спешил знакомец Иосифа Самуиловича.

Кажется, Боря? Похожий на унылого крота мужчина семенил к нам, протягивая Иосифу Самуиловичу ладонь.

— Ёся, ты прямо во-время! Сейчас как раз будем артистов распределять, формировать агитбригады, — сообщил он, шмыгнув мясистым, загнутым вниз носом. — Ты звонил утром, что тебе нужен человек, вот я к тебе определю певца.

— Хотел бы я иметь полномочия принимать людей в наш маленький, но талантливый коллектив, — Иосиф Самуилович хлопнул меня по плечу, слегка подвинув вперед. — Вот командир агитбригады и он сам тебе скажет, что певцов у нас таки дефицита не имеется, танцор тоже чечетку бьет бодро, а куплетистов таки не одного, но хорошо бы двоих.

Я пожал вялую, холодную ладонь Бори и представился:

— Николай Шестаков.

— Филиппов Борис Михайлович, — представился «крот» и со значением добавил:

— Директор этого храма искусств.

— Ой-вэй, Боря, ты имел неосторожность перепутать храм с питейным заведением? — Иосиф Самуилович поднял брови и с невинным удивлением посмотрел на директора ЦДРИ. — У нас к тебе рабочие вопросы, таки ты имеешь отдать нам куплетистов или ты их имеешь усилить не такую популярную агитбригаду, чем наша?

Борис Михайлович прищурился, ноздри слегка дрогнули, а губы сжались в тонкую злую нитку.

— Куплетистов, говоришь? Будут тебе куплетисты, только потом не жалуйся, — он открыл дверь и кивнул:

— Пойдемте.

Мы с Иосифом Самуиловичем переглянулись. Директор шел быстро, здороваясь по пути с людьми. Мы слегка приотстали.

— Если Боря решил сделать нам свое обычное свинство, то он имеет неприятность ошибиться, — тихо сказал мне Иосиф Самуилович. — То, что не нравится ему, обычно имеет свойство быть высшего качества.

В кабинете директора стоял стол, стулья, у стены небольшой диван, обтянутый черной кожей. Я такой видел у соседа в деревне — спинка высокая, неудобная, но старик берег его, как «память об отце».

Присели на диван, Борис Михайлович поднял телефон и отдал кому-то распоряжение:

— Зайцева и Капусту ко мне.

— Что-то дуэт куплетистов, судя по фамилиям, уже кажется мне смешным, — заметил я.

— Вот и будете смеяться, а мне совсем не весело, когда из-за них дергают то в Главрепертком, то в Главполитуправление. — «крот» сказал это с такой обидой, что я уверился — выбор будет правильным.

— Враг коричневой Капитолины — наш друг, — прошептал я едва слышно.

— Истину говоришь, — так же тихо согласился со мной Иосиф Самуилович.

Дверь открылась и, увидев вошедшего, я едва не рассмеялся: воистину, случайности не случайны! В кабинет вошел недавний парень, с которым я столкнулся у Главполитуправления. Второй вошел через пару минут, и был полной противоположностью первому куплетисту. Определить, сколько ему лет по внешнему виду невозможно: худой, с серьезной лысиной, жилистый. Плечи покатые, руки длинные. Лицо с высокими скулами, костлявое, обтянутое желтоватой кожей. Усы густые. Свисают подковой вокруг рта. Казалось, от него исходит аура абсолютного уныния.

Эти двое, даже просто стоя рядом, уже вызывали улыбку. Интересно, кто из них Зайцев, а кто Капуста?

— Знакомьтесь, это Лев Зайцев, — директор сделал жест в сторону толстяка. — И его напарник Вацлав Капуста, — он показал рукой на тощего.

— Только не надо сразу говорить, что мы Пат и Паташон, — тут же резко перешел в «нападение» толстяк. — Мы артисты-куплетисты!

— И бойцы-пропагандисты, — тут же вставил тощий, как мне показалось, скорее, по привычке, на автомате.

— Вот, рифмует все, что ни скажешь при нем. Я как-то года два назад речь говорил на встрече с молодыми талантами, эти рядом стояли. Рассказывал о том, что будет в далеком будущем, какой будет наша страна и надо было мне сказать: «Расселят коммуналки»… так этот тут же продолжил: «В двухтысячном году». А кого потом на ковер начальство вызвало? Кому выговор влепило за дискредитацию наших строительных организаций? Вашему покорному слуге.

— Это все интересно, но у меня вопрос к товарищу Зайцеву, — я встал, посмотрел ему прямо в лицо. — Что вы сегодня в Главполитуправлении делали?

— Вот то же самое, что он, — тряхнул он двойным подбородком в сторону директора. — Писал объяснительную в связи с дискредитацией нашей химической промышленности.

— Ого! Имею редкую возможность удивиться! — воскликнул дядя Ёся.

— Это как? Даже предположить не могу, — я действительно не мог придумать ничего, что связывало бы юмористические куплеты и химическую промышленность.

Тощий поднял руку, в которой он, оказывается, держал маленькую, кругленькую гармошку, заиграл и пропел начало куплета:

— Родила царица в ночь то ли сына, то ли дочь…

— А жила она, ребята, возле нефтекомбината, — тут же подхватил Лев Зайцев.

— И что, это таки сейчас наказуемо? — удивился Иосиф Самуилович.

— Сейчас наказуемо все, — скривил полные губы Лев Зайцев.

— Вот что, ребята, к нам в агитбригаду «Огонек» нужны новые номера. Исполните что-нибудь? — попросил куплетистов.

Они переглянулись, тощий вопросительно поднял брови, толстый кивнул. «Эти двое спелись так хорошо, что понимают друг друга без слов», — подумал я.

Заиграла гармошка, Капуста играл отрешенно, все с тем же унылым видом. А Зайцев начал пританцовывать, притопывать. Надо заметить, что пластика у него на уровне и, не смотря на полноту, движения очень грациозные. Ну… это насколько может быть грациозным слон.

Иосиф Самуилович точно читает мои мысли!

— Между прочим, немецкий ученый Брэм имеет считать, что слоны — самые грациозные животные, — тихо сказал он мне. — И знаешь, наблюдая за нашим куплетистом, я начинаю ему верить.

Тут Зайцев запел:

— Чтобы было веселей мы частушки пропоем, только вы не обижайтесь…

— В них совсем не про людей, — уныло, будто ворча, допел Капуста.

— Вот зачем тебе Кошей делать людям гадости? — пел Зайцев, пританцовывая вокруг Капусты, и заглядывая ему в лицо.

— А поживи с иглой в яйце, то-то будет радости, — ответил унылый Капуста.

Спел это с такой обидой, что я невольно прыснул.

— Кулинарил дед вчера, щи сварил из топора, кашу сделал из рубанка…

— Все срубали на «Ура»… — закончил куплет Вацлав.

Мне эти парни решительно нравились!

— Жил Иванушка без бед, но нашел с водою след, выпил он и превратился…

Спел Зайцев, а Капуста тут же подхватил:

— Не в козла — в велосипед.

Улыбаясь во весь рот, толстый продолжил:

— Сунул Грека руку в реку и остался без руки…

Тощий закончил куплет:

— В речке Ниле крокодилы тоже знать не дураки.

— Ну сказки сейчас, веселят, конечно, однако не думаю, что на фронте будет до сказок нашим бойцам, — нахмурился директор, сделавшись еще больше похожим на крота. — Спойте что-нибудь жизненное.

Куплетисты переглянулись, я заметил, как Лев Зайцев подмигнул Вацлаву Капусте.

— Не желаем тебе денег, заработаешь их сам. Не в деньгах, Бориска, счастье… — пропел толстяк с таким удовольствием глядя на директора, что я невольно подался вперед, ожидая завершения куплета.

Капуста оправдал ожидания.

— Главное, чтоб… дом… стоял! — закончил он, сделав в нужном месте круглые глаза.

Иосиф Самуилович рассмеялся, а Борис Михайлович хлопнул ладонью по столу.

— Хулиганы! Выйдите вон отсюда! — крикнул директор, краснея.

— Но таки очень талантливые хулиганы, — тут же возразил ему дядя Ёся.

— Если понравились, забирайте. Я с удовольствием расстанусь с ними, одна головная боль, — Борис Михайлович выпил еще воды. — Оформлять сами будете, где вы там числитесь?

«Оформлял» куплетистов Иосиф Самуилович. Я же договорился с Зайцевым и Капустой, что репетиция завтра, в консерватории. Но попросил зайти вечером к нам в общежитие, чтобы предварительно разучить новую песню.

— Не совсем куплеты, но близко к тому, — уверил их.

Шел назад, обдумывая идею, пришедшую в голову там, в кабинете директора. С этими двумя должно пойти на «Ура». Хотел, как приду, сразу заняться переделкой песни, подогнать её под текущий момент, но этим планам не суждено было сбыться. Вернувшись в общежитие, застал в комнате переполох. Зоя металась из угла в угол, плакала, хватала вещи и роняла их, будто сама не знала, что ей нужно. Зинаида Ованесовна пыталась её успокоить, бегала за ней. Вова сидел на кровати и, судя по выражению его лица, готовился зареветь в голос.

— А ну все стоп! — командирским голосом, очень громко, сказал я.

Женщины замерли, Зоя опустилась на кровать, будто ноги перестали держать её. Зинаида села рядом и обняла девушку. Вова захлопнул рот, сразу передумав реветь.

— Что случилось?

— Сережа… — всхлипнула Зоя. — Он ранен. В госпитале сейчас.

— Так что ты сидишь? Знаешь, в каком? — спросил её.

Девушка покачала головой.

— Я оставляла номер телефона общежития мужу. От него позвонили, сказали, что в Москву в госпиталь отвезли. А в какой не сообщили, — и она заплакала.

— Прекращай реветь, собирайся. Я сейчас позвоню в гараж, попрошу Михалыча приехать. Найдем твоего Серегу Иванова.

Михалыч приехал через полчаса и мы начали методично объезжать близлежащие госпитали. Зоиного мужа нашли в шестом по счету.

— Понимаю, что вы супруга, — сказал нам усталый врач, — но и вы меня поймите: он чудом остался жив, руки-ноги целы, но обгорел очень сильно. Лицо, руки… Постараемся сохранить зрение.

— Но я его жена, мне к нему можно, — продолжала настаивать Зоя.

— Нельзя, палата для тяжелых, там только медсестры, — и врач уже хотел отойти, но Зоя схватила его за рукав халата.

— Я тоже медсестра, — почти выкрикнула она. — Я буду у вас работать, за мужем ухаживать.

— В ожоговой палате сейчас десять человек таких. Это очень тяжело, — врач с сомнением смотрел на Зою.

— Я знаю, я как за родными за всеми ходить буду! — с жаром воскликнула Зоя.

— Хорошо, нам не хватает младшего медицинского персонала, — врач кивнул и попросил:

— Идите за мной.

— Коля, скажи Зинаиде Ованесовне, пусть соберет мои вещи, — попросила Зоя. — Привезете сюда?

— Документы не забудьте положить, — добавил врач.

Назад вернулись без нее. Михалыч забрал вещмешок и небольшой Зоин чемоданчик, ушел. Я присел к столу. Песня, которую надо до вечера сделать зажигательной, призывающей к победе над врагом, никак не давалась. Настроения после госпиталя никакого. Надеюсь, Серега будет видеть. Завалился на кровать и заснул.

Проснулся с готовым текстом, то ли во сне мозги работали правильно? То ли кто нашептал, пока я спал? Быстро записал и успел как раз к приходу новеньких.

Куплетисты вошли, не постучавшись. Первым Лев зайцев, за ним Вацлав Капуста. Капуста, увидев Зинаиду Ованесовну, смутился.

— Не знал, что здесь женщины, — пролепетал он, краснея. — Левушка, стучаться надо.

— Тебя забыл спросить, — огрызнулся Лев. — Закрываться надо, если не хотят незваных гостей.

— Ты тон сбавь, — тут же осадил его. — Работать будешь в команде, и твои недовольства никому не интересны. А вот элементарной вежливостью не мешало бы обзавестись. А теперь давайте знакомиться. Дядю Ёсю вы уже видели в ЦДРИ. Это Вова, — я подошел к нашему богатырю, положил руку ему на плечо. — Чечетка, барабаны, гири. Сразу предупреждаю, Вова — глухой. Он понимает, что ему говорят, читает по губам. Поэтому разговаривать с ним надо четко артикулируя. Зинаида Ованесовна раньше пела в Ереванской опере. Теперь поет для бойцов Красной Армии. Я играю на скрипке, на аккордеоне. Иногда на гитаре. Гитар у нас в наличии две. Если нужно, — я посмотрел Зайцеву прямо в глаза, — то вы можете одну взять. Я заметил сегодня, что вы без инструмента.

— Ага, щас, как же! — воскликнул пухлый Лев и достал из кармана губную гармошку.

Приложил её к губам, и тут же зазвучала веселенькая мелодия.

— Отлично, давайте сейчас накидаю вам слова и наиграю мелодию, я потянулся за кофром с аккордеоном.

— Так мы вроде не певцы, мы куплетисты, — тут же возразил Зайцев.

Капуста в это время стоял рядом с Вовой, с восхищением разглядывая его тамтамы. Вова, обрадованный вниманием, рассказывал историю своих «малышей», — так он ласково называл инструменты.

Я прошел к столу, быстро набросал слова песни, которая станет новой. Так-то песня старинная, и почти неизвестна. Её только в году семидесятом адаптируют к современности, и она станет очень популярной как во время выступления театров юмора и сатиры или народных театров, так и во время семейных застолий.

— Отлично! — одобрил Зайцев. — Можно разыграть как следует.

— А «Яблочко» поете? — вдруг вспомнил я про популярные на фронте частушки.

— А то? — хохотнул Зайцев и, взъерошив густую шевелюру толстыми короткими пальцами, кивнул напарнику:

— Ну что, Капуста, зажжем?!

И они запели:

— Ой, яблочко, росло над Вислою, у врага под Москвой дело кислое!

Дальше Зайцев заиграл на губной гармошке, а Капуста пел. Голос у него был приятный, высокий, и его тенор идеально сочетался с глубоким баритоном Зайцева.

— Ой, яблочко, да с червоточинкой, немцу взять Ленинград нету моченьки!

Вова начала постукивать по барабанам, я подошел и, глядя прямо в лицо, четко произнес:

— Не сегодня, Вова. Завтра в большом зале будешь барабанить.

— Правда? — совсем по-детски уточнил Вова.

— Правда, — успокоил его.

— Эх, яблочко да с Дону катится, от Ростова фашист задом пятится!

— Эх яблочко, да из Америки, доведешь ты врага да до истерики!

— Эх, яблочко, да из Британии, будет помнить тебя вся Германия!

«Да уж, пресловутый второй фронт, — подумал я. — Его откроют только в июне сорок четвертого года. Впереди два года горя, боев, крови и угона советской молодежи на работу в Германию»…

— Эх яблочко, да наливается, наша Русь на врага да поднимается, — пропел я куплет.

— Эх яблочко, — неожиданно поддержала Зинаида, — растет-красуется, не так страшен фашист, как малюется!

— Эх яблочко, да так и сочится, враг живым не уйдет, не воротится, — спели в унисон куплетисты.

— Ой яблочко, да розмариново, да всех врагов истребим до единого, — раздался хрипловаты голос Иосифа Самуиловича. Он вошел в комнату, посмотрел на новеньких и сказал:

— Имею поздороваться еще раз, молодые люди, — он нахмурился и сообщил:

— По пути я встретил для вас неприятную новость, которую пришлось взять с собой. — он оглянулся в коридор и прикрикнул:

— Таки и что встал? Если пришел инспектировать, то не задерживай хорошим людям ужин.

За спиной Иосифа Самуиловича маячил Нагибин.

Глава 4

— Мы не ждали вас, а вы приперлися… — проворчал я. — И что на этот раз тебе от нас надо, Нагибин?

— Мне в ЦДРИ настойчиво рекомендовали проверить ваш репертуар на предмет наличия пораженческих настроений и особо порекомендовали обратить внимание на наличие грубых оскорбительных выражений.

— А что нас проверять? У нас все весело, и все очень культурно, — тут же сообщил дядя Ёся.

— И ни одного слова грубого. Да, ребята? — я подмигнул куплетистам. Судя по их лицам, ребята готовы пошалить в любой момент, хоть среди ночи их разбуди. — Подыграйте мне?

Тут же запиликала гармошка и я запел:

— Я на фронте бью врага, мне на грудь дадут звезду…

Зайцев тут же подхватил:

— Если ты боишься фрицев, то тогда иди в…

— …в хозвзвод, снабжать нашу Красную Армию вещами первой необходимости, — уныло закончил Капуста.

Веселый проигрыш и я спел еще одну:

— Гитлер зря ты к нам полез, так теперь не ахай…

Зайцев блеснул глазами и ухмыляясь продолжил:

— Будем гнать пинками в зад, отправляйся на…

И тут Капуста со своим унылым речитативом:

— На Фридрих-Штрассе, в имперскую канцелярию, пока её еще не разбомбили летчики Красной Армии.

Нагибин возмутился:

— Да что вы себе позволяете? Я тут, между прочим, официально, хочу вам помочь…

— Вот что, помощничек, пойдем выйдем, — я подошел к нему вплотную, крепко взял за локоток и потянул к дверям.

Он попытался упереться, но Лева придал ускорения, слегка подтолкнув его животом в спину. В коридоре я четко, внятно, спокойно произнес:

— Ты сам решишь все вопросы с Капитолиной Ивановной. Как хочешь, устраивай себе перевод в другую агитбригаду. Предупреждаю один раз, повторять не буду, но чтобы больше я тебя рядом с нами не видел.

— А то что? — Нагибин с вызовом посмотрел на меня. — Побьешь? Я тебя предупреждаю, я имею первый разряд по боксу! Я был призером юношеского чемпионата Москвы! Могу и изувечить!

Я вздохнул: молодость не всегда глупость, но, кажется, не в этом случае.

— Даже руки об тебя марать не буду. Мы просто забудем тебя в поле, где-нибудь в самой близости от линии фронта, — его лицо, пока я это говорил, перекосила гримаса страха.

— Вы не посмеете! — выдавил он.

— Хочешь проверить? — я усмехнулся. — Не советую.

— Вы мерзкие, низкие люди! — срываясь на визг, крикнул Нагибин.

В это время выглянул Вова, покачивая на весу пудовую гирю и улыбнувшись Нагибину, добродушно предложил:

— Давай позанимаемся? — он качнул рукой, пока не выпуская гирю, и воскликнул:

— Лови!

Юрий Нагибин отшатнулся, оступился и съехал на спине по ступеням. Я немного подождал — вдруг помощь нужна будет? — но нет, он встал, нервно передернул плечами и побежал вниз по второму пролету.

— Вы меня еще вспомните! — крикнул он уже снизу. — Я вас уничтожу, вы у меня землю будете жрать, и умолять, чтобы я вас простил! Быдло, какое вы все быдло! Несчастные фигляры!

Тут же раздался звук удара, сдавленный стон и стук дверей. Я еще немного постоял на площадке и услышал ворчание коменданта.

— Боксер он, как же. Быдло — это не тот, у кого образование или воспитание подкачало, — ворчал Василий Егорович. — Быдло, это тот, кто людей за людей не считает…

Я был полностью согласен с ним.

— А ты чего сидишь тут? — комендант сразу же переключился на дежурного. — У тебя тут, на твоих глазах, ведро опрокинули, а ты что?

— А я что? Я полы мою, — пробубнил дежурный.

Не стал дослушивать их перепалку, вернулся к нашим гостям. Вечер провели за дружескими разговорами, поужинали все вместе, познакомились с новичками поближе. Время пролетело незаметно.

Вацлав Капуста оказался по национальности белорусом, хотя я сначала подумал, что поляк.

— Мать у меня полька, а отец полещук. И сам я с Полесья родом, из Пинска — рассказывал Капуста, как-то спокойно, неторопливо подъедая картофельное рагу. — Но учился в Москве, тут и остался. А петь вот с ним начал, Лева меня просто затащил на эстраду, как заправский буксир.

«Буксир» хохотнул.

— А что было делать, если я ни с кем больше спеться не смог? Вот кто ко мне в дуэт не пойдет, так либо скандалом заканчивается, либо дракой, либо заявлением в милицию, — толстяк принял тарелку от Зинаиды Ованесовны и тут же попросил:

— Много наложили, мне бы половину от этого. Вы не смотрите, что я толстый, я всегда такой. Врачи говорят, что-то с сердцем, из-за этого вес не пропадает.

Капуста тем временем с восхитительной рассеянностью умял еще порцию.

Я усмехнулся и спросил белоруса:

— А с Зайцевым ты не дрался?

— Куда уж капусте против зайца выступать? — он уныло вздохнул.

— Чтобы наш Вацек озверел и начал убивать, ему надо увидеть, как горит «хата батьков» — и это как минимум. Ничто другое его не сможет вывести из спокойствия. И поверьте, все остальное в этой жизни не стоит того, чтобы он даже заметил, не то что бы отреагировал, — хохотнул Лева. — Вот он сейчас сметелил две порции, и не заметил этого. Да ладно бы он сам не заметил, его организм тоже как-то странно забывчив — ни грамма жира не прибавится!

Расстались незадолго до начала комендантского часа, довольные друг другом. Куплетисты жили где-то недалеко от нашего общежития. Лева Зайцев был прописан в большой квартире, доставшейся от умершего три года назад отца-профессора. Жил с мамой и бабушкой, а Капуста поселился у них в свободной комнате — на правах постоянного гостя, который как-то незаметно стал членом семьи.

На следующий день встретились в консерватории. Спели хором «Богатырскую нашу силу», причем дядя Ёся взял на себя обязанности регента. Новую песню отрепетировали особенно тщательно. Петь её перед бойцами будут куплетисты — это помимо их собственных частушек и куплетов. Но подпевать надо ухарски и хором.

— Тут свист нужен в припеве, — заметил я. — Но у меня получится плохо, по-дворовому. Максимум, на что способен — остановить свистом кого-то из знакомых.

Капуста сложил пальцы кольцом, сунул под усы и выдал заливистую, почти соловьиную трель.

— Любую птицу передразнить могу, — сообщил он.

Второй раз припев песни уже репетировали со свистом. Репетиция прошла отлично, и я порадовался: не ошибся, парни прекрасно вписались в наш маленький коллектив. Посмотрим, как они покажут себя в поездке.

После концерта Иосиф Самуилович сослался на «таки неотложные дела» и убежал куда-то. Михалыч подвез Зинаиду Ованесовну до общежития.

— Вова, иди домой, — ласково попросил он нашего барабанщика. — Поможешь Зинаиде обед готовить, — и повернулся к нам:

— А мы с вами, ребята, на стрельбище, — сказал он нам с парнями.

Стрельбище было устроено неподалеку от Москвы. Огневые позиции для стрельбы стоя, лежа, все оборудованы с умом. На вышке наблюдатель с биноклем. Командовал этим полигоном пожилой старшина. Он сразу подошел к Михалычу и поприветствовал его, как давнего знакомого.

— Наконец-то до меня добрался! Я уж думал, совсем родню позабыл? — попенял ему старшина.

— Да ладно тебе, Гриша, сейчас не до семейных посиделок, — ответил ему Михалыч и повернулся ко мне:

— Николай, идите с парнями, разгрузите оружейный отсек.

Мы вернулись в автобус и я, откинув лежанку нижней кровати, показал им наш арсенал. У Капусты сразу загорелись глаза.

— Ого-го, вот это хорошее дело! — сказал он, бережно взяв в руки «Шмайсер» и снял с предохранителя.

— А ну не здесь, — раздался голос Михалыча, который в этот момент заглянул в салон автобуса.

Следующие три часа мы стреляли — стоя, лежа, на бегу. Михалыч гонял нас, как новобранцев в армии. Я несколько раз мысленно поблагодарил судьбу за то, что мышечная память настоящего Коли Шестакова не подвела.

После окончания стрельб «инструктор» построил нас в шеренгу и объявил:

— По итогам стрельб что могу сказать. Молодцы. Капуста — пять с плюсом, все в яблочко, ни одна пуля не ушла не то что в молоко, в девятку даже. Где так стрелять научился?

— Да с дедом с малолетства на охоту ходил. Белке в глаз бью, — ответил Вацек. — Потом спортивной стрельбой занимался.

— Так, а почему ты не на фронте?! — удивлению Михалыча не было предела. — С такими-то талантами тебе цены бы не было, хоть снайпером, хоть в диверсанты!

Капуста ничего не ответил, просто потупил взгляд.

— А ну скидывай валенок, — прикрикнул на него Зайцев.

Вацлав отрицательно мотнул головой.

— Да скидывай, кому говорю! — закричал Лева и, нагнувшись, подставил напарнику плечо.

Капуста уперся рукой, приподнял правую ступню, Зайцев стащил с его ноги валенок. Потом дернул вверх штанину и мы увидели хорошо сделанный протез.

— Вопрос снят, — смутился Михалыч.

— Вторая нога такая же, — сообщил Лева, помогая другу обуться.

— Я несколько раз писал заявление в военкомат, — печально ответил Капуста. — Комиссия не пропускает. Забраковывает каждый раз. Как увидят трость, сразу без разговоров отправляют назад. Я трость не взял вчера, думал. Тоже увидите, что я инвалид, и тоже не примете в агитбригаду… А у Левы сердце, сегодняшний бег по стрельбищу у него сожрет лет пять жизни, — сообщил он с то же грустью.

Лева сердито глянул на Капусту, но дышал он после стрельбищ с большим трудом. Видимо, ему действительно было очень плохо, потому что, плюнув на гонор, достал из кармана склянку, вытряхнул на ладонь большую таблетку и тут же сунул её под язык.

Н-да, на всю нашу агитбригаду один здоровый человек — Михалыч. Слепой аккордеонист, глухой барабанщик, певица с гипертонией, а теперь вот куплетисты — один безногий, инвалид по сути, а второй сердечник, подозреваю, что тоже с инвалидностью.

Я не стал ничего говорить, просто молча пожал каждому руки: сухую, костлявую ладонь Капусты, и пухлую, как игольная подушка, ладонь Зайцева.

— Ну и какого хрена ты не сказал, что у тебя больное сердце?! — рассердился Михалыч. — Тебе же физические нагрузки противопоказаны! Сейчас бы помер здесь, кто бы отвечал потом? Он вон, — кивнул в мою сторону, — как командир, и я, как организатор стрельб?! Башкой своей думай иногда?!

— Я думаю, — огрызнулсяЛева. — А почему вы за меня тут решаете, что я могу делать, а что не могу?! — тем же тоном, что и Михалыч, в ответ заорал Зайцев. — Если вы такие бюрократы, то я вам сейчас расписку напишу, что делаю все по собственному желанию и добровольно, без принуждения с вашей стороны.

— Ладно, Лева, остынь, — я положил руку ему на плечо, успокаивая. — Делай, как считаешь нужным. Все, Михалыч, на сегодня хватит. Поехали по домам.

— Э, стоп-стоп, а оружие чистить? — водитель занырнул в автобус и тут же бросил на снег кучку ветоши.

Чистили оружие еще час, Михалыч, тем временем, объяснял нам особенности сборки и разборки немецкого оружия, рассказывал о каких-то мелких нюансах, о которых ему, по его должности водителя, знать не полагалось. Но я не стал лезть к нему с вопросами, захочет — сам расскажет.

Уже когда ехали назад, подумал, что время сейчас такое — показывает настоящих людей. И никто, ни один человек, способный приблизить победу, не остался в стороне от общего дела.

После обеда поехали проведать Зою. Она вышла к нам уставшая, под глазами залегли темные тени, но в глазах светилось такое счастье, что даже не задавая вопросов, было ясно — её Серега жив.

— Он будет видеть, — сообщила она. — Ему с глаз уже повязку сняли. Стесняется, говорит, что я его за красоту полюбила, а теперь брошу, потому что он урод. Вот дурной такой, я уж ему объясняла, что любят сердцем, а не глазами, все равно не верит.

— Про ребенка-то сказала? Как он? — спросила Зинаида Ованесовна.

— Сказала, — смутилась Зоя. — Сначала даже не поверил, а потом сказал, что как только на ноги встанет. Сразу на фронт вернется. Чтобы наш сын… — тут она покраснела. — Представляете, даже думать не хочет, что может быть дочка… Так вот, чтобы ребенок родился уже под мирным небом.

— Таки что имею сказать за детей, — вклинился в разговор Иосиф Самуилович. — Тут у меня для первого времени кое-что есть для твоего малыша.

Он протянул девушке большую самошитую сумку.

— Ой, ну что вы, ну зачем? — смутилась Зоя.

— Ой-вэй, это ребенку. — отмахнулся Иосиф Самуилович. — А это тебе, — и он вручил ей вторую. — Тут фрукты и еще кое-что. Я там банку икры из подарков Сталина поставил. Много не надо. Но по одной столовой ложке в день чтобы ела. Это полный запас витаминов и прочего необходимого, чтобы твоему малышу всегда быть здоровеньким.

Вернулись домой — я поймал себя на том, что уже не в первый раз называю комнату в общежитии «домом» — уже под вечер.

Не успели раздеться, как в комнату вошел Корзунов.

— Добрый вечер, рад, что все на месте. Зинаида Ованесовна, я, собственно, к вам, — и он быстро скинул полушубок, повесив его поверх нашей одежды на крючок.

— Ашотик… — выдохнула певица, грузно осев на ближайшую кровать.

Я тут же кинулся за водой, поддержал стакан, который она никак не могла взять трясущимися руками, помог ей напиться.

— Нет-нет, не волнуйтесь, — поспешил успокоить её Корзунов. — С ним все в порядке.

После этих слов у Зинаиды Ованесовны будто плотину прорвало — она зарыдала, слезы лились по её полным щекам, она что-то говорила на армянском. Спрашивала Корзунова, не замечая, что он не понимает ни слова.

Дядя Ёся действительно волшебник, он поднес нашей приме валерьянку, хотя откуда достал — секрет.

— Ой-вэй, таки зачем так увлеченно плакать, когда есть хорошие новости, которым ваши рыдания мешают добраться к ушам? — задал он вопрос.

Зинаида выпила валерьянку и, наконец, взяла себя в руки.

— Простите, — тихо прошептала она. — Я столько времени заставляла себя не думать, что Ашотик мертв, столько убеждала себя в обратном, а все равно боялась. Что с моим сыном?

Корзунов прошел к столу, сел. Иосиф Самуилович быстро организовал чай, поломал на блюдце шоколадку из своих «стратегических» запасов, которую, впрочем, как всегда непосредственно, подъел Вова.

— Итак, товарищ Сталин сам дал приказ найти вашего сына. Дали команду Виктору Абакумову и тот сам, лично, занимался поисками, наводил справки и следил за сообщениями с фронта в том районе, где пропал ваш сын. Его бы все равно нашли, — тут Корзунов кашлянул, а Зинаида Ованесовна на какой-то миг от волнения перестала дышать. — Но никто не думал, что его найдут живым. Его самолет действительно был сбит над севером Смоленской области. И ему повезло, тут другого слова нет. Его нашли местные жители и спрятали у себя на хуторе. Немцы послали поисковую команду, чтобы захватить летчика, но нашли только парашют и полынью в болоте. Решили, что утонул и прекратили поиски. После этого вашего сына удалось переправить к партизанам. В Демидовском районе есть такой поселок — Слобода. К нему просто так не пробраться, вокруг болота, непроходимые леса, тоже заболоченные, но местные жители знают все тропки на болоте. Там сейчас большое партизанское соединение. Что главное — имеют связь с Большой землей. Есть сухопутный коридор, который поддерживается и партизанами, и нашими войсками, — тут Корзунов прервался, шумно сделал глоток чая и продолжил:

— Откуда узнали о вашем сыне? Командир партизанского соединения представил его к награде за проявленное мужество и героизм. Так что, Зинаида Ованесовна, можете гордиться своим сыном. Казарян Ашот Анастасович будет награжден орденом Красной Звезды. А это серьезная награда!

— Спасибо, родной вы мой! — воскликнула Зинаида Ованесовна и, обняв Корзунова, расцеловала его в обе щеки.

Корзунов смутился и быстро метнулся к вешалке. Он надел полушубок и, посмотрев на нас, сказал:

— Совсем забыл. Завтра прямо рано с утра у вас поездка на фронт. Выезжаете в пять утра, дорога дальняя.

Глава 5

Утром Корзунов приехал проводить нас. Как всегда, Виктор Иванович был свеж, выбрит и подтянут — не смотря на раннее утро.

— Ну что, Николай, поездка важная. Это вот, — он протянул мне пакет, обернутый в серую почтовую бумагу, перевязанный бечевкой и проштампованный сургучом, — передашь генералу Еременко лично в руки. Едете на фронт, в четвертую ударную армию. Северо-Западный фронт. И осторожнее там, все-таки линия фронта, и хоть немцев гоним, но бои там идут серьезные.

— Есть быть осторожнее, — весело ответил ему, козырнув.

— Все шутишь, — Корзунов поморщился. — Давай только без этой твоей лихости. Она на сцене хороша, не на фронте.

Зайцев с Капустой — Господи, дай силы не ржать, когда произношу их фамилии рядом! — уже сидели в автобусе. Михалыч заехал за ними сразу из гаража.

— Ну что, Капуста, дадим прикурить немцам? — подначивал друга Зайцев.

— Там есть кому давать прикуривать, наше дело — запал зажечь, — ответил ему Капуста так спокойно, будто не на фронт ехали, а в санаторий.

— Запал зажечь — тоже серьезное дело, — не унимался Зайцев.

— Долго ли умеючи? — ответил Вацек так же уныло, как обычно.

— Лева, что хочу спросить… — я подсел к толстяку. — Тебя почему Львом назвали?

— Что, в сочетании с фамилией уши дерет? — тут же вскинулся Зайцев.

— Есть немного, — я не стал кривить душой.

Куплетист рассмеялся.

— Ты не представляешь, сколько меня в школе дразнили из-за имени. То «Заячий лев», то «Львиный заяц». А назвали в честь Троцкого. Отец с ним служил в Красной Армии когда-то — Троцкий первый нарком военмор был. Но — это еще задолго до профессуры, и до моего рождения.

— Что я имею вам сказать, — Иосиф Самуилович присел на соседнее место и повернулся к нам, положив руку на спинку сиденья, — едем мы в опасную близость славного города Торопец, а там наш таки очень любимый Михал Михалыч всю свою сознательную молодость провел. И что он имел мне сказать… — тут дядя Ёся сделал многозначительную паузу, подогревая наш интерес.

— Иосиф Самуилович, вам только кота за яйца тянуть, — сердито проворчал Зайцев.

— Ой-вэй, юноша, зачем так жестоко? — всплеснул руками дядя Ёся.

— Коты тоже люди, — пробухтел Капуста, сидевший рядом с нами, через проход.

Он сегодня был с тростью, сейчас держал её между ног, упираясь обоими руками в набалдашник.

— Когда старшие говорят, молодежь имеет свойство благодарно слушать и учиться, — Иосиф Самуилович со значением посмотрел на нас, потом глянул в сторону отсека с кроватями, где, сидя за столом, Зинаида Иосифовна что-то писала на листе бумаги авторучкой, которую забыл в автобусе в прошлую поездку Нагибин, и продолжил еще тише:

— Таки что мне имел сообщить наш водитель? А имел он сообщить, что от того места, куда мы едем, до партизанского соединения, где имеет счастье быть живым сын нашей оперной дивы, рукой подать. Но там сейчас бои, и партизаны в лесах, шесть соединений, а отрядов гораздо больше. Однако он обещал передать Ашотику, чтобы он был здоровеньким, письмо от нашей Зинаиды Ованесовны.

— Я так рад, что он жив, — я тоже посмотрел в конец автобуса, — Зинаида извелась вся, переживая за сына.

— Если сын на фронт пошел, то страдать не надо, — как-то по-особому торжественно продекламировал Зайцев.

— Пусть с наградой он придет, мама будет рада, — закончил куплет Капуста.

— Да ну вас, — я махнул рукой и передразнил:

— Крошка сын к отцу пришел и спросила кроха: «Что такое хорошо и что такое плохо?»… Экспромт — дело хорошее, но вы тему-то немного учитывайте, не на родительском собрании в школе выступать будем.

— Сидит Гитлер на березе, а береза гнется… Посмотри товарищ Сталин, как он пиз.....ся! — пропел Зайцев, с вызовом глянув на меня.

— С неба звездочка упала, прямо Гитлеру в штаны. Полштанины оторвало, он кричит: «Конец войны», — пробубнил Капуста.

— Да ну вас, — снова проворчал я и махнул рукой на куплетистов.

Отвернулся к окну. Темно, до рассвета еще часа три. Автобус еле полз по дороге, то и дело останавливаясь возле постов. Еще из Москвы не выехали. Пропуск-вездеход открывал все дороги, но проверок он, к сожалению, не отменял — слишком уж у нас автобус «специфический». Спать не хотелось, заняться по большому счету было нечем, и я сам не заметил, как начал напевать:

— Эх, дороги… Пыль да туман, холода, тревоги. да степной бурьян. Знать не можешь доли своей: может, крылья сложишь посреди степей…

Иосиф Самуилович открыл футляр и хотел достать скрипку.

— Нет, — я покачал головой и прошел в конец автобуса, вернувшись с аккордеоном. — Эта песня под скрипку не пойдет.

Песня была моей любимой когда-то, мы её пели вместе с Валентиной, вечером, сидя на крыльце своего дома. Лето, теплынь, запах цветов в июльский травостой. И мы с ней — я с аккордеоном, она в простом ситцевом платье, с павлово-посадским платком на плечах — поем на два голоса.

— Вьется пыль под сапогами — степями, полями… А кругом бушует пламя, да пули свистят…

Иногда мне не верится, что когда-то у меня была другая жизнь. Порой кажется, что все то будущее, которое я уже прожил, мне приснилось — в кошмарном сне. Сейчас, здесь, во время войны, в непосредственной близости от фронта, я не мог понять, как могла развалиться страна, в которой — вот реально, без смеха — один за всех и все за одного? Плечом к плечу, сплотившись во время беды, и с одной песней на всех во время праздничного застолья?.. — Эх, дороги… Пыль да туман, холода, тревоги да степной бурьян. Выстрел грянет, ворон кружит, твой дружок в бурьяне неживой лежит. А дорога дальше мчится, пылится, клубится… А кругом земля дымится — чужая земля!

Аккордеон рыдал, заполняя салон звуком, не оставляя места для равнодушия, для безразличия… — Край сосновый. Солнце встает. У крыльца родного мать сыночка ждет. И бескрайними путями, степями, полями — все глядят вослед за нами родные глаза. — Зиночку расстроил, плачет, — прошептал дядя Ёся.

Капуста слушал хмуро, тяжелым взглядом уставившись на свою трость. Где он потерял ноги? Спрашивать я об этом, конечно, не буду, надеюсь сам расскажет. Или Зайцев проговорится, у него слова с языка слетают быстрее, чем он успевает подумать. Лева, в отличии от Вацека, слушал песню и лицо его светлело, взгляд стал рассеянным, будто смотрел он не на меня, а куда-то внутрь себя… — Снег ли, ветер вспомним, друзья. …Нам дороги эти позабыть нельзя…

Дорога вилась по истерзанной земле, воронки, разрушенные дома, противотанковые ежи, еще не убранные с обочин. Ехали молча. Каждый думал о своем. Тихо всхлипывала Зинаида Ованесовна, держа в руках фотографию Ашота. На верхней кровати похрапывал Вова.

Дорога заняла весь день, в Калинин приехали уже по темноте. В прошлый раз на самолете с командующим ВВС куда быстрее вышло. Доложил в штабе о нашем прибытии, но ночевать решили в автобусе. В штабе к нам прикомандировали военного, его, как оказалось, специально послали нас встретить и доставить в штаб четвертой армии. Молодой политрук, самой обычной, рязанской, внешности. Стеснительный, легко краснеющий, конопатый, даже не смотря на зиму.

— Я Степа, — представился он и, покраснев, поправился:

— Политрук Бабушкин Степан Филиппович.

Ночевал он с нами, в автобусе. Михалыч раскочегарил печку так, что было даже жарко.

Капуста снял протезы, прислонил их к соседнему сиденью. Зайцев укрыл его полушубком и сам устроился на боковом сиденье в конце автобуса — напротив кроватей. Ему с его габаритами было неудобно, но Вову сгонять с верхней кровати не стали, ему там-то места не хватало, спал, поджав ноги. Ладно, не до удобств.

Следующий день тоже прошел в дороге, ехали на север, в сторону Ленинграда. Политрук Бабушкин, показывая куда ехать, совершенно изменился: в голосе появились стальные нотки, командовал четко, указания давал Михалычу детальные и точнейшие.

— Здесь мины, возьмите вправо, — распоряжался он.

Или:

— Сейчас через сто метров дорога разбита совсем. Воронки. Сворачивайте на проселочную, тут придется крюк делать, объезжать…

— Михалыч, делай остановку, — сказал я после четырех часов пути. — Не железный же.

— Да так-то прав ты, Коля, но хочется быстрее до места добраться, — ответил Михалыч.

— Да в чем вопрос? — подхватился со своего места Зайцев. — Давай я поведу?

— А ты умеешь? — наш водитель окинул рыхлого Леву взглядом, в котором читалось сомнение.

— А то! — хохотнул Зайцев. — Меня отец в театральный не пустил, скандал устроил. Мол, он уважаемый человек, серьезный ученый, филолог, знаток испанской литературы и испанского классического языка. И его сын вдруг фигляр — ну это мой покойный батюшка так выразился. Мол, поступаешь в ИФЛИ, и не жужжать чтобы. Ну я и поступил — на шоферские курсы. Это тоже престижно, — Зайцев криво усмехнулся. — Окончил, дали мне полуторку — разбитую, в хлам. Я её всю перебрал. Так-то мне нравится техника, но отец, когда я весь пропахший бензином, домой приходил, кривился. Нет, ну вот что за человек, а?

— Учитывая, что ты сейчас в ЦДРИ дверь пинком открываешь, отец дал добро на учебу в Вахтанговском училище? — предположил я.

— А куда ему было деваться? У него аллергия на запахи. Как в автобус или в машину садился, так сразу чихать начинал, а тут я — весь в бензине — Зайцев сел на водительское место, любовно погладил руль и сказал:

— Соскучился по баранке.

— Таки а что дальше ваш достойный отец делал с вашим образованием? — дядя Ёся не мог сдержать любопытство.

— Да что делал? Ходил на концерты с моим участием, — Зайцев помрачнел и уже совсем другим голосом добавил:

— Пока жив был… Сердце, — пояснил он, заметив вопрос в глазах дяди Ёси. — У меня то же самое. Наследственность хреновая.

— А Капуста? — не унимался Иосиф Самуилович. — Он то лет на десять старше тебя? Как вы с таким немножко заметным разрывом в возрасте друзьями стали?

— На двенадцать старше. Мне двадцать четыре, Вацеку — тридцать шесть. А друзьями… Его отец привел к нам, еще в тридцать шестом. Он тогда испанский преподавал на специальных курсах, с учетом диалектов каждой провинции, а Вацлав у него учился, ему жить негде было. Потом он в Испании был… Ноги там потерял. Как — не говорит. Рассказал только, что его вывезли во Францию. Там лечился, там же протезы ему сделали. Что он за человек и что пережил — я не знаю. Не простой, это точно. Но я и не спрашиваю. Он к отцу пришел, как раз на похороны попал. Ну а мне нужен был напарник на куплеты. Я предложил. Так и спелись. А так-то он просто друг.

— Ты просто баранку крути, — проворчал Михалыч. — Я спать. Коля, через два часа разбуди, — попросил он меня.

Потом прошел в конец автобуса и, согнав Вову с его «насеста», запрыгнул на верхний ярус кровати. Через минуту салон заполнил храп, больше похожий на рычание крупного хищника.

Следующие два часа мы «развлекали» Вову. Он был любопытен примерно так же, как пятилетний ребенок.

— А почему люди воюют? — задал он вопрос, на который у нас ответа не было.

— Потому что боятся, — нашелся Иосиф Самуилович. — Вот тебя когда бьют, тебе больно?

— Нет, — простодушно ответил Вова. — Я знаю, что такое боль, когда мы тол с пацанами выжигали и бабахнуло — уши сильно больно было. А так я вообще боли не чувствую. Вот, смотрите! — и он, схватив со стола нож, полоснул по краю ладони.

— Сдурел?! — заорал я, схватив его руку и сжал края раны. — Вова, ты как барабанить будешь?

Зинаида Ованесовна достала из аптечки бинт, быстро перевязала ему руку.

— Я не подумал про барабаны, — расстроился Вова.

— Думать — это таки очень полезное занятие, — заметил дядя Ёся, но, посмотрев на Вову, вздохнул:

— Только боюсь таки не совсем твоё.

— Вы поспать дадите, когда угомонитесь уже? — донеслось с верхней кровати.

— Ой, дядю Мишу разбудили, — снова расстроился Вова.

— Вова, бери свой маленький барабанчик, и пойдем новую песню выучим? — предложил я. — Только потихоньку.

— Хорошо, я пальцами слушать буду, — кивнул Вова.

Чтобы не мешать Михалычу отдыхать, мы прошли в начало автобуса, к кабине. Песню, которую я предложил, под барабаны было лучше всего исполнять — ритм зажигательный, четкий, исполнение должно быть таким же.

Я приложил руку Вовы к своему горлу и пропел мелодию. Вова, надо отдать ему должное, схватывал ритм на лету.

К нам подсел Капуста, внимательно слушая песню. Бабушкин, стоя у кабины, то и дело отвлекался от дороги и улыбался, бросая взгляды на нас с Вовой.

— Как-то летом на рассвете заглянул в соседний сад, там смуглянка-молдаванка собирает виноград. Я бледнею, я краснею захотелось вдруг сказать: «Станем над рекою зорьки летние встречать!», — пел я вполголоса.

Эта песня написана еще в сороковом году композитором Анатолием Новиковым. Он и поэт Яков Шведов подготовили «Смуглянку» для ансамбля песни и пляски Киевского особого военного округа. Посвящена она была герою Гражданской войны Григорию Котовскому. Капуста, оказывается, слышал эту песню и знал слова. Подпевал он с тем же унылым лицом, которое ну никак не сочеталось с зажигательной мелодией.

— Ой-вэй, Вацек, ты или улыбнись, или усы вверх закрути, — покачал головой дядя Ёся. — Даже если твоя фамилия нечаянно Капуста, это таки не значит, что она обязана быть кислой!

Тут я засмеялся, вспомнив анекдот про трусы и крестик, вот прямо один в один получилось! Но Иосиф Самуилович фыркнул, строго глянул на меня и громко спел припев:

— Раскудрявый клён зелёный, лист резной, я влюблённый и смущённый пред тобой. Клён зелёный, да клён кудрявый, да раскудрявый, резной! — потом посмотрел на Капусту и спросил:

— Разве немножко влюбленный имеет такое выражение лица?

Я с трудом сделал серьезное лицо и пропел дальше:

— А смуглянка-молдаванка отвечала парню в лад: «Партизанский, молдаванский собираем мы отряд. Нынче рано партизаны дом покинули родной, ждет тебя дорога к партизанам в лес густой»…

К припеву подключилась Зинаида Ованесовна, но прежде сказала:

— За молдаванку на сцене я петь буду.

Последний куплет пели уже вместе, я порадовался, что слова и мелодию все знают, хотя песня не была популярной. Её представят большой публике только в сорок четвертом году, именно тогда она начнет «греметь» на фронтах. Даже позабудется, что посвящена она героям Гражданской войны, из-за эмоционального настроя она станет не просто востребованной, но и своевременной.

— И смуглянка-молдаванка по тропинке в лес ушла, в том обиду я увидел, что с собой не позвала. О смуглянке-молдаванке часто думал по ночам… Вдруг свою смуглянку я в отряде повстречал…

Последний припев мы не спели — автобус вдруг повело влево и Зайцев с трудом затормозил.

— Да раз-йеть-ти ж твою медь! — выругался Михалыч, спрыгнув с кровати. — Помощничек, чтоб тебя!

Следующие полчаса меняли колесо. Дальше наше везение закончилось. Два раза попали под обстрел мессершмидтов. Приходилось прятаться в лесу, под деревьями. Михалыч успевал уйти под защиту леса, не задели ни разу. Но потом буквально на себе вытаскивали автобус из снега.

Михалыч посадил за руль Зайцева, а сам, вместе с нами, толкал сзади. Зинаида Ованесовна тоже взялась толкать, но Михалыч прогнал её.

— Совсем сдурела баба! — рыкнул он на нашу оперную приму. — Надорвешься, кто тогда петь будет?

Вова, который сначала толкал автобус с нами, спросил:

— А вам обязательно его толкать?

— Не понял вопроса, — проворчал Михалыч с надрывом.

— А я так могу, — и Вова приподнял автобус сзади — не намного, но хватило, чтобы я просунул доску под колесо.

Дальше пошло легче. Скоро мы уже сидели в салоне, потные, грязные, но довольные. Два раза пропустили колонны — вывозили раненых с фронта. Попадалась раскуроченная техника — как немецкая, так и наша.

По мере приближения к фронту нарастал тяжелый, надсадный гул артиллерии.

— Вот она, война, слышите? — произнес Бабушкин. — Линия фронта не устоялась еще. Мы наступаем, но рвано. Немцы могут выскочить в любой момент. Михалыч, ты сейчас внимательней, тут будет проселочная...

Но закончить фразу он не успел. Михалыч закричал:

— Немцы!

Глава 6

Мы все инстинктивно пригнулись, но выстрелов не последовало. Михалыч все так же гнал по дороге, Бабушкин стоял рядом, только стянул шапку с красной звездой и держал в руке «ТТ».

Я поднял голову и посмотрел в окно. Прямо на дороге, метрах в ста от нас, стоял танк со свастиками на боках. Одна гусеница была разорвана, звенья вывернуты наружу. Возле неё возились два танкиста. Чуть поодаль стояла немецкая передвижная мастерская. Прислонившись к боку танка, тут же стояли несколько автоматчиков в серых шинелях и курили.

Нас спасло то, что автобус, подаренный генералом Коневым, был не просто немецким, а штабным. Автоматчики тут же подобрались, перехватили автоматы. Но выстрелов не последовало. От передвижной мастерской к танку бежал пожилой фельдфебель, на ходу вытирая руки ветошью.

Дальше все было быстро. Куплетисты переглянулись, Зайцев вытащил губную гармошку и заиграл. Капуста, открыв возле своего места форточку, громко запел:

— Aufder Heide blüht ein kleines Blümelein

Und das heißt: Erika, Heiß von hunderttausend kleinen Bienelein Wird umschwärmt, Erika.

Denn ihr Herz ist voller Süßigkeit,

Zarter Duft entströmt dem Blütenkleid.

Auf der Heide blüht ein kleines Blümelein Und das heißt: Erika.

Немцы приветственно замахали руками, кто-то из них свистнул.

— Гони, Михалыч, — прошептал Бабушкин. — Проскочим похоже.

Песня «Эрика» сама по себе совершенно невинная. Слова простые, смысл — тем более: «Ветка вереска на родине моей, имя ей — Эрика. Пчёлки вьются день-деньской над ней, ведь она — Эрика. В сердце сладость, на душе светло, всё, что грустно, то давно прошло.На лугу моём цветочек есть, он всегда — Эрика!»…

Я растянул меха и подхватил марш.

Фельдфебель не добежал до нас, остановился и, растерянно разведя руками, смотрел вслед нашему автобусу.

Проскочили?..

— In der Heimat wohnt ein kleines Mägdelein

Und das heißt: Erika.

Dieses Mädel ist mein treues Schätzelein

Und mein Glück, Erika.

Wenn das Heidekraut rot-lila blüht,

Singe ich zum Gruß ihr dieses Lied.

Auf der Heide blüht ein kleines Blümelein

Und das heißt: Erika.

Капуста пел. Иосиф Самуилович, было, взялся ему подпевать, но я покачал головой и приказал:

— Заткнитесь, — но тут же, увидев, как вытянулось лицо старого еврея, пожалел о своей резкости. — Немцы идиш на раз-два вычисляют. У вас акцент соответствующий, — тихо объяснил ему.

Кто бы мог подумать, что песня о любви спасет нас? В голове крутился русский текст простенькой песенки, которая из-за бодрого мотива стала маршем гитлеровской армии: «Девушка живёт на родине моей, имя ей— Эрика. Думы все мои о ней, о ней: ведь она— Эрика! Счастье в жизни я уже нашёл — то волос её чудесный шёлк.И душа моя тепла-светла — в ней всегда Эрика!»…

Эрика… это слово едва не стало последним в нашей жизни. На полной скорости мы вылетели за поворот и тут же грянул выстрел. Автобус качнуло взрывной волной, Михалыч каким-то чудом повернул влево и затормозил.

— Хенде хох! — услышали мы и переднюю дверь рывком открыл красноармеец.

Он влетел в салон с новеньким ППШ в руках.

Снова танк, на этот раз со звездой на боку, башня стала поворачиваться в нашу сторону, готовясь расстрелять автобус в упор.

— Выходите с поднятыми руками, — скомандовал красноармеец.

— Да свои мы, свои, — сказал я.

— Сейчас разберемся, какие «свои», — и он махнул стволом автомата в сторону двери.

Бабушкин тут же показал ему приказ с печатью и подписью. Он был в шапке со звездой, я даже не успел заметить, когда Степан нахлобучил её обратно.

— Да ты еще и шпион! — закричал автоматчик.

— Там немцы за поворотом, — спокойно сообщил я. — А вы успокойтесь, пожалуйста. Мы не шпионы, мы — агитбригада.

— Сидорчук, что там? — крикнули снаружи.

— Товарищ капитан, шпионов поймали, за наших пытаются себя выдать.

В автобус заскочил капитан, по возрасту ближе к сорока. Он окинул быстрым, острым взглядом нашу команду и вдруг, увидев Вацека, расплылся в улыбке.

— Камрад! — воскликнул он. — Вацек?! Не верю своим глазам!

— Время не теряйте, — пробубнил Капуста. — Там немцы за поворотом. Танк у них разулся, пытаются отремонтировать. Людей до взвода, и ремонтная мастерская.

— Понял, — кивнул капитан и, прежде чем выйти, распорядился:

— Сидорчук, ты остаешься здесь. За артистов головой отвечаешь. Проведешь через наших.

Он побежал к танку, махнул рукой и что-то прокричал. Танк объехал нас, а красноармейцы рассыпались цепью и двинулись в лесу.

— Живьем будут брать, — прокомментировал Сидорчук с завистью в голосе. — А я тут с вами. Так бы медаль дали, или даже орден.

Видимо, мы попали в расположение какой-то крупной части. В леске стояло несколько танков, на поляне, на утоптанном снегу, дымила полевая кухня. К ней подтягивались бойцы.

— Давай к штабу рули, — показывал дорогу Сидорчук. — Вон туда, левее, левее.

Мы, наконец, остановились. Я оглянулся на своих. Вова с любопытством смотрел в окно. Зинаида Ованесовна сидела бледная, прижав руки к груди. Зайцев, чья находчивость спасла нам жизнь, что-то тихо говорил Капусте, обильно жестикулируя. Капуста молча кивал, соглашаясь с ним.

Наш сопровождающий открыл дверь, но спрыгнуть на снег не успел — Бабушкин ухватил его за рукав.

— Ты куда нас ведешь? — строго спросил он.

— К командиру батальона. Он дальше распорядится, куда вас определить и что вообще с вами делать.

В землянку, которую занимал командир батальона, мы пошли вдвоем — я и Бабушкин. Комбат был молод. Видно, недавно назначили. Он быстро прочел приказ, который подал ему Степан и, вернув бумагу назад, уточнил:

— Вы с нашими разведчиками столкнулись?

— Не только с разведчиками, мы и с фрицами столкнулись, практически в тылу у вас, — ответил Бабушкин.

— Но вас же потом боевое охранение остановило? Остановило. И про немцев мы в курсе. Сейчас там зачистят, — немного виновато, будто оправдываясь, сказал он.

Затрезвонил телефон и связист крикнул:

— Товарищ комбат, вас из штаба армии!

Комбат взял у него трубку.

— Так точно! Встретили. Все живы. Утром к вам сопровожу, — четко отвечал он и, уже в самом конце разговора попросил:

— Может моим ребятам концерт дадут?.. Понял, — и расцвел:

— Спасибо!

Комбат повернулся к нам и сообщил:

— Сейчас мы вас накормим, вы как раз к ужину подоспели, а потом споете для моих бойцов? Хоть пару песен?

Пока шли на поляну с походной кухней, я внимательно смотрел по сторонам. Батальон, как я понял, был запасным. Скоро должно было подойти пополнение, а пока здесь были собраны люди из разных частей, сюда же прибились тыловые части — «чернорабочие войны», как их иногда называли.

— Здесь у нас не лётчики, не разведчики, — рассказывал комбат. — Хотя танковая рота стоит рядом, — он кивнул в сторону Т-34. — И разведрота соседствует — вон в том лесочке у них землянки. А так-то меня недавно поставили запасным батальоном командовать, после легкой контузии.

Так, за разговорами, подошли к походной кухне.

— Товарищи, товарищи, пропустите артистов! — громко крикнул Сидорчук.

Бойцы расступились, пропуская нас вперед.

— На здоровье! — улыбнулся повар, накладывая нам кашу вот прямо от души — с горкой.

Самая обычная каша — перловка с тушенкой, но какой же она была вкусной! Адреналин, бурливший в крови во время встречи с немцами, и потом — когда наш, советский танк навел на нас дуло, теперь схлынул. Мы молча ели.

— А хитро вы мимо немцев проскочили, — неожиданная похвала от комбата заставила меня поперхнуться.

— Таки что делать? На войне либо стреляешь первым, либо таки вспоминаешь, что главное оружие — мозги, чтобы им не знать склероза до самой старости, — заметил дядя Ёся, похлопав меня по спине. — Смелость, она, конечно, города берет, но таки хитрость тоже когда отставала?

И он со вздохом уселся на скамью.

Концерт у нас действительно получился коротким. После ужина красноармейцы подтянулись поближе, и я, окинув взглядом зрителей, выводы сделал. Здесь были не конники генерала Белова, не летчики, совсем другие люди — в основном не молодые, много видевшие, много работавшие и очень уставшие.

Я взял аккордеон и заиграл. Иосиф Самуилович сделал большие глаза и как-то с особой еврейской грустью вздохнул:

— Таки я думаю, Леня не будет против, если мы споем его песню в предпоследний раз…

И он кивнул мне.

— Служили два товарища в нашему полку — пой песню, пой, — начал я. — И часто ссорились эти друзья, пой песню, пой… — И если один из них говорил «Да», «Нет» — говорил другой, — подхватил дядя Ёся. — И кто бы подумать мог, друзья, пой песню, пой, — к нам подошли наши куплетисты и очень органично продолжили: — Что был один из них ранен в бою, что жизнь ему спас другой. — И нынче их вызвал к себе командир, пой песню, пой. «На Запад поедет один из вас, на Дальний Восток другой», — снова я.

Вова настукивал на барабанах что-то спокойное, простенькое, размеренное. Бойцы слушали молча, кто-то хмурился, кто-то улыбался — грустно, как-то даже ностальгически. — Друзья улыбнулись: «Ну что ж пустяк», — пой песню, пой, — пропел Иосиф Самуилович. — «Ты мне надоел, заявил один», — это Зайцев. — «И ты мне», — сказал другой, — «ответил» ему Вацек. — Северный ветер кричал «Крепись!», пой песню, пой. Один из них вытер слезу рукавом, ладонью смахнул другой, — закончили мы хором.

Дальше я кивнул Зинаиде Ованесовне и она исполнила «Землянку», потом «Синий платочек». Аплодировали ей от души, долго. Когда бойцы затихли, вперед вышли куплетисты. Запела гармошка в руках Капусты, я поддержал. Зрители заулыбались, кто-то свистнул. Частушка — на имеет свойство с первых звуков поднимать настроение, даже больше — оживлять! Выражение лиц бойцов менялось, в глазах читалось предвкушение.

— Ты сыграй, моя гармошка, да на полный разворот, как советские гвардейцы взяли фрицев в оборот! — спел Зайцев. — Снеги пали, снеги пали — пали, да растаяли. Наши немцев потрепали — отступать заставили! — выйдя из образа «грустного Пьерро», пропел Капуста.

Я подхватил: — Скоро, скоро снег растает, с гор покатится вода. Крепко бьются наши братья, занимают города!

Кто-то из бойцов свистел, очень виртуозно. Зинаида, расправив шаль, как в русском танце с косынками, пошла по кругу. Совсем как обычная русская баба где-нибудь в деревне, она покрикивала вместо припева:

— И-ух, ух, ух!

К ней подскочил повар, все так же в халате поверх полушубка, и пустился вприсядку. Вова тоже не смог усидеть на месте, он колотил своими огромными ступнями, утаптывая снег. Хотя чечетку на снегу не слышно, но все равно получалось у него очень зажигательно! — У реки растет береза, зеленеют завитки. У фашистов зубы долги, только лапы коротки! — боец, спевший эту частушку, присел на корточки, сложил руки на груди и, выкидывая коленца, гуськом пошел по кругу. — Из колодца вода льется — настоящий леденец. Красна Армия дерется, скоро Гитлеру конец! — спел лева Зайцев, а Капуста тут же продолжил: — Скоро Гитлеру могила, скоро Гитлеру капут, а советские машины по Берлину побегут… — Товарищи, ну еще одну песню! — кричали нам, после того, как смолкли частушки.

— Ребята, да когда еще нам споют так душевно? — крикнул еще кто-то.

Я посмотрел вверх. Темнело, все устали. Но отказывать людям не стал, подозвал к себе Зайцева и тихо сказал:

— Давай последнюю, что репетировали в консерватории.

Он ухмыльнулся, достал из кармана кусок ткани и подвязал его, как косынку, кокетливо расправив концы под подбородком.

— Что ты веселишься, милый мой дедочек? — запел он, мастерски пародируя старушечий голос. — Что ты веселишься, лысый голубочек?

— А сто граммов водка, а сто граммов, Любка! А сто граммов ты моя, сизая голубка! — под хохот публики густо спел Вацлав.

— Ты куда собрался, милый мой дедочек? Ты куда собрался, сизый голубочек? — уморительно гримасничая, спел пухлый Лева.

— Да на фронт я, бабка, да на фронт я, Любка! Воевать с врагом пойду, сизая голубка! — ответил «бабке» серьезный, даже торжественный «дедочек».

— Если вдруг погибнешь, милый мой дедочек? Если вдруг погибнешь, сизый голубочек?..

Они пели песню, которую я немного переделал. Еще один вариант, интересно, какой по счету: десятый, двадцатый?.. В семидесятые годы эта песня была очень популярна, и пели её, что называется, кто во что горазд. Каждый придумывал свой текст, вкладывал свой смысл. Помнится, были варианты с профкомом, санаторием и ледорубом…

Слушал наших куплетистов и мне вспоминались совсем другие слова и совершенно другие люди рядом…

Наро-Фоминск, тот, послевоенный, восстановленный, и мы в гостях у родителей Валентины. Отмечали день рождения тещи. За длинным столом, во дворе, собралась вся родня. Народу много — тетки, дядьки, сестры с братьями — двоюродные, троюродные — да все! Тогда было принято знать «род», уважать родню и любить. И ведь действительно мы были родными — это впитывалось с молоком матери. Соседи тут же — как без них?

Тут же бегали ребятишки, визжа и смеясь. Как это было принято, после тостов и поздравлений, после пельменей, холодца, селедки под шубой и оливье, начались песни. Эта была любимой песней тещи, и они с тестем пели ничуть не хуже Зайцева с Капустой. С тем же «драйвом», как стали говорить позже, уже в двухтысячных.

— Что же тогда делать, милый мой дедочек? Что же тогда делать, лысый голубочек? — хитро глядя на мужа, пела теща.

— Спекулируй, бабка, спекулируй, Любка, спекулируй ты моя, сизая голубка! — густым басом отвечал тесть.

— А когда вернешься, милый мой дедочек? А когда вернешься, сизый голубочек? — удержаться и не подпевать было невозможно.

Мы с Валентиной и подпевали.

— Погуляем бабка, погуляем Любка, погуляем ты моя сизая голубка!

Помню, Валюша тогда положила мне голову на плечо, и посмотрела такими глазами, что я не удержался и крепко поцеловал её. Она вырвалась, смутилась и прошипела: «Ты что, люде же смотрят!», а я рассмеялся. Тогда думал, что всю жизнь так будем — вместе, держась за руку…

Парни пели, а я, глядя на них, вдруг вспомнил совсем другие строки: «Валя-Валентина, что с тобой теперь? Белая палата, крашеная дверь»… Душу скрутило, завязало в тугой узел. Где теперь моя Валя-Валентина? Что с ней? Здорова ли? Жива ли вообще?..

— Хватит ли нам денег, милый мой дедочек, хватит ли нам денег, сизый голубочек?..

Текст семидесятых был почти пророческим. К девяностым в песне появились куплеты про «делюгу», тюрьму и новых русских.

Все в нашей жизни было, и спекуляция, и торговля на рынке, и поездки за дешевым товаром в Китай. Был и шансон в кабаках — по всей ночи. И денег нам с женой часто не хватало. Все тогда так жили. Но у нас с Валей было то, чего не купишь ни за какие деньги — мы с ней были родными друг другу. Родными душами…

А Зайцев с Капустой под рев и хохот слушателей разошлись не на шутку!

— Ты когда вернешься, милый мой дедочек? Ты когда вернешься, лысый голубочек?..

— В день Победы, бабка, в день Победы, Любка! В день Победы ты моя сизая голубка!

И несколько раз повторили финальные строки песни:

— Кому войну надо? Никому не надо! Кому войну нужно? Никому не нужно!

После концерта нас долго благодарили, обнимали. хлопали по плечам.

— Наконец-то и к нам артисты приехали!

— А то как сироты тут — ко всем едут, да мимо нас!

Наконец, мы отправились на ночлег — к автобусу.

— Ну вы и дали прикурить! — Михалыч, от которого обычно не дождешься доброго слова, восхищенно смотрел на куплетистов.

— Да что мы-то? — Зайцев рассмеялся. — Это вон Коля все, его песня!

Я шел позади своей команды, слегка приотстав.

— Подождите пожалуйста! — окликнули меня.

Оглянулся и остановился, поджидая девушку с медицинской сумкой на плече.

— Вы простите, я, наверное, нескромно себя веду? Мне, вы уж поверьте, очень неудобно, неловко даже… Но вы такой талантливый, такой красивый! Давайте познакомимся, вы мне очень понравились! — сестричка, вопреки своим же словам, совершенно не выглядела смущенной, даже больше — она смотрела на меня с неприкрытым вызовом в глазах. — Меня вот Валей зовут. Валентиной, — представилась она.

— Валя? — переспросил я, вздохнув. — Идите спать, Валя, поздно уже.

И прибавил шагу, догоняя своих.

— Я вам писать буду, я вас обязательно найду! — прокричала она мне вслед.

— Ну и зачем поклонницу обидел? — дядя Ёся, похоже, имел глаза на спине.

То, что слух у него острый, известно всем и что язык как помело — тоже.

— И чем тебе девушка не понравилась? Имя у неё хорошее — Валя. Доброе имя, ласковое таки.

— Не та Валя, дядь Ёсь, совсем не та, — ответил ему.

— Ой-вэй, а сердце нашего командира таки уже зарезервировано? — Иосиф Самуилович понимающе покачал головой, но выводы сделал совершенно неожиданные:

— Тамара — да, просто амазонка! Этакая Брунхильда-воительница!

Я не стал ничего объяснять, возражать — что тут объяснишь?

Мы подошли к автобусу. Бабушкин первым рванул дверь на себя, но войти не успел — раздался грохот, что-то упало сверху. Тут же послышался стук. Кто-то был в автобусе и шарился в наших вещах.

— Ой-вэй! Мой заварочный чайник! — крикнул Иосиф Самуилович одновременно со звоном разбитой посуды.

Он схватился за сердца, покачнулся, и мне пришлось подхватить его, чтобы он не упал.

— Девятнадцатый век… антиквариат… мейсенский фарфор, — сокрушался он, едва шевеля побелевшими губами.

Бабушкин выхватил пистолет и первым влетел в автобус…