Фронтовая бригада "Огонёк" 1942 (3)

Глава 1

В три дня не уложились, Иосиф Самуилович пробегал с документами до пятницы. Петька всё это время ходил, как в воду опущенный.

— Ну что мне там делать? Я на фронте хочу петь! Для красноармейцев! — говорил он. — Дядь Коль, может, ну его, этот хор? У вас же с меня толку будет больше!

— Петя, давай ты немного подрастешь, и потом тебя спокойно возьмут хоть на фронт, хоть в военное училище, — убеждал его.

— Но я хочу стать героем! — выкрикнул мальчик мне в лицо и отвернулся к окну.

— Героем? А ты знаешь, кто такие герои? — спросил его.

Взял мальчика за плечи, развернул его к себе и посмотрел в глаза долгим, серьезным взглядом.

— Герои, Петя, это люди, у которых есть великая цель. Она выше всего, она выше жизни и смерти. И они к этой цели идут. Они живут ради этой цели. И умирают тоже ради великой цели. Они падают — и встают. Их убивают, а они встают. Они умирают — и оживают, и все равно идут к этой цели. У тебя есть такая цель?

Жестко, но мне нужно было достучаться до мальчишки.

Он отрицательно мотнул головой, потом задумался и тихо сказал:

— Я не знаю.

— Это нормально, Петя. Пока ты этого не знаешь, но когда будешь знать, то ты пойдешь к своей великой цели и тебя много раз люди назовут героем. Я в этом уверен, — я улыбнулся и тихо продолжил:

— А пока учись. Учись в школе, учись петь, продолжай осваивать балалайку и аккордеон. Учись всему, что могут дать тебе взрослые люди и твоя страна. А, знаешь, зачем?

— Чтобы стать героем? — ответил он, но в голосе мальчика слышалось сомнение.

— Чтобы умножить то, что тебе дали, улучшить, а потом вернуть своей стране. Ты меня понял? — я в упор смотрел на него.

— Понял, — он кивнул и я порадовался, что в его голосе не было прежнего протеста и без возмущения.

— Тогда давай, начинай потихоньку собираться, — я направился к дверям нашей комнаты, но мальчик окликнул меня:

— Дядь Коль, а у тебя есть великая цель?

Я остановился, посмотрел на него с улыбкой.

— У меня-то? Да, Петя, у меня есть великая цель, — ответил и сам понял, что сказал истинную правду.

— Какая? — не унимался мальчуган.

— Допеть до Победы, Петя. Допеть до победы и увидеть красный флаг над Берлином.

— А потом? — не унимался мальчик. — Когда мы победим фашистов, твоя великая цель кончится?

— Нет. Я пойду к следующей великой цели. Я буду делать всё, чтобы больше не было войны и этот красный флаг с серпом и молотом реял над нашей страной всегда.

Петька замолчал, посмотрел в окно, но взгляд был таким, будто он был далеко от меня, от этой комнаты и вообще от этого мира.

Я снова повернулся к дверям, когда он сказал:

— А можно я еще буду с вами петь? Пока вы не уехали?

— Конечно, — ответил я и вышел в коридор.

Пока суть да дело, дали три концерта: один для бойцов Красной Армии, там же, на вокзале, перед отправкой эшелонов, и еще два в госпиталях.

Попутно успел получить продукты, сделал запас боеприпасов — в прошлый раз немецкие шмайссеры нас неплохо выручили. Кто знает, какой будет эта поездка?

В четверг всей агитбригадой забирали Зою из роддома. Она вышла бледная, на руках дочка, закутанная в две пеленки — ситцевую и байковую, поверх накинуто тоненькое стеганое одеялко. На голове у малышки красивый чепчик с кружевными оборками.

Чепчик и одеялко сшила Зинаида Ованесовна, шила в основном по ночам, сидя на кухне. Вова ей помогал — подавал ножницы и вдевал нитки в иголки. Но в после девяти вечера Вова начинал зевать, и наша прима отправляла его спать. Тогда его место занимал сначала Петька, потом я.

Зинаида же выбирала, в чем забирать Зою и ребенка из роддома, ругаясь на армянском и на Капусту, и на Иосифа Самуиловича, который предусмотрел всё, кроме пеленок. На пеленки пустили новые простыни.

Лёва Зайцев позаботился о цветах, пришел к роддому с целой охапкой садовых ромашек.

Зоя, увидев нас всех, заплакала.

— Ой-вэй, девочка, что-то не так? Что-то с ребенком? — всполошился Иосиф Самуилович.

— Всё хорошо, это от счастья, — ответила ему Зоя, улыбаясь действительно искренне.

Я смотрел на неё и не находил ни одного подтверждения тому, что она знает о смерти своего мужа. Хорошо, что тогда я не отдал листы из дневника, на которых рисовали дети. Мало того, что себя накрутил, я бы накрутил ещё и Капусту. А он, как это заметил давно, только с виду такой невозмутимый. Теперь-то я знаю, как остро он переживает любую мелочь, особенно, если она касается Зои.

Вацлав подошел к девушке и прошептал:

— Можно?..

Зоя протянула ему ребенка, откинув край одеялка. Посмотреть на новорожденную хотелось всем, но Вацлав строго сказал:

— Пока нельзя. Маленькая еще, не обижайтесь, — и, прежде чем закрыть ребенку личико кружевным уголком пеленки, прошептал:

— Кшемжничка моя.

— А что он сказал? — тут же спросил Петька.

— Что-то вроде принцессы, только на польском языке, — объяснил я, взъерошив его рыжие волосы.

Он дернул головой и серьезно ответил:

— Нельзя так детей называть, разбалуется, сразу прямо в пеленках. Потом с ней никакого сладу не будет.

Мы с Михалычем переглянулись и рассмеялись.

— С женщинами только так и надо, — философски заметил Михал Михалыч.

Довезли их до дома, помогли подняться, но заходить не стали. Действительно, девочка новорожденная, еще и недоношенная, мало ли какую заразу можем занести?

Однако для Амалии закон был не писан. Она появилась буквально через пару минут после того, как мы поднялись на этаж. Одета с иголочки, в костюмчике с отложным воротником, застегнутом на все перламутровые пуговицы снизу до верху, с ниткой жемчуга на шее и в такой восхитительно бессмысленной шляпке, что я не сразу понял, что у неё венчает прическу. Она медленно стянула тонкие белые перчатки и окинула нашу компанию строгим взглядом.

— Ребенка быстро заносите в квартиру, нечего на сквозняке держать. Цветы лучше выбросить, нам еще не хватало насморка. Вацлав, сразу готовь ванночку и включай колонку, — командовать арфистка начала сразу. — Лёва, квартиру отмыли так, как я просила?

— Да, мам, на три раза промыли всё, с хозяйственным мылом и содой, — тут же отчитался ей Лёва.

— Вот что, Лёвушка, сейчас ты иди домой, поможешь бабушке с мальчиками. Приведешь их сюда завтра утром. Я первую ночь останусь здесь, помогу. А что мы все здесь толпимся? Встретились, поздравили, помогли приехать — и молодцы, теперь попрошу освободить подъезд.

Мы не спорили.

— Такая маленькая женщина, а такая злая, — заметила простая и добродушная армянка уже в автобусе. — Как такое можно?

— Маленькие собачки — они вообще злые, компенсируют рост и вес характером, — хохотнул Михалыч. — Спорить с такими — себе дороже будет.

— Вы правы, Михал Михалыч, против лома нет приёма, — согласился с ним я.

— Но какой изящный «лом», — поцокал языком дядя Ёся.

— Дядь Коль, а про маленьких, но с сильным характером… Это дядя Миша только про собак сказал или к людям это тоже относится? — вдруг очень серьезно спросил Петя.

— Не важно, сколько тебе лет, какого ты роста, сильный ты физически или нет. Всё дело в том, есть ли в тебе характер. Именно сила характера — главная сила, — ответил ему так же серьезно. — Ты читал роман «Как закалялась сталь»?

Мальчик отрицательно покачал головой.

— Тогда слушай.

И я начал рассказывать ему историю Павки Корчагина. Сначала коротко, потом сам увлекся. Продолжил уже в общежитии, до самой ночи пересказывал ему историю человека, который так верил в светлое будущее, что отдал для этого всё. Включая своё здоровье. Когда дошел до того момента, где Павка Корчагин, прикованный к кровати, пишет книгу, Петя шмыгнул носом и сказал:

— Я хочу прочитать её!

— Обязательно прочтёшь. Эта книга должна быть в библиотеке Центрального дома железнодорожников, — ответил ему.

Пашка натянул на голову одеяло и засопел, делая вид, что спит.

Утром мы пели на вокзальной площади.

Петя тоже выступал вместе с агитбригадой на нашем последнем концерте в Москве.

— В юном месяце апреле в старом парке стает снег, и веселые качели начинают свой разбег. Позабыто всё на свете, сердце замерло в груди, только небо, только ветер, только радость впереди, — пел рыжий конопатый мальчишка, и люди вокруг улыбались, слушая его.

— Взмывая, выше ели, не ведая преград, крылатые качели летят, летят, летят.

Он совсем не был ни на Электроника, ни на его двойника-школьника, наш Петька скорее смахивал характером на хулигана Гусева, но голос, голос…

— Детство кончится когда-то, ведь оно не навсегда. Станут взрослыми ребята, разлетятся кто куда. А пока мы только дети, нам расти еще расти, только небо, только ветер, только радость впереди…

— Где та радость, в войну-то, — проворчала где-то совсем рядом женщина в чёрном платке.

— Взлетая, выше ели, не ведая преград, крылатые качели летят, летят, летят, — спел припев Петя, а я порадовался, что мальчик научился не обращать внимания на зрительское одобрение или неодобрение и держит песню.

— Шар земной быстрей кружится от весенней кутерьмы, и поют над нами птицы, и поем как птицы мы. Позабыто всё на свете, сердце замерло в груди, только небо, только ветер, только радость впереди. Только небо, только ветер, только радость впереди!

Последний припев поддержали и мы с Иосифом Самуиловичем, и Зинаида Ованесовна:

— Взмывая, выше ели, не ведая преград, крылатые качели летят, летят, летят. Крылатые качели летят, летят, летят.

Когда закончили песню, к нам через толпу протолкался пожилой красноармеец. Он обнял Петю, и тихо сказал:

— Спасибо, сынок! Пока слушал тебя, будто в мирную жизнь вернулся. Спасибо, родной!

Нас окружили еще бойцы, в основном молодые.

— А спойте что-то для нас! — выкрикнули юношеским голосом. — Для нашего комсомольского батальона!

Господи, ну пусть меня простит Галич, но я не стал ждать до сорок седьмого года! Эта песня нужна сейчас, этим молодым ребятам.

— Товарищи! Песня для вас, комсомольцев! — аккордеон зазвучал торжественно, маршево и я запел:

— Протрубили трубачи тревогу, всем по форме к бою снаряжен, собирался в дальнюю дорогу комсомольский сводный батальон. До свиданья, мама, не горюй, на прощанье сына поцелуй; до свиданья, мама, не грусти, пожелай нам доброго пути!

Этих ребят провожали в основном матери, девушек тоже было много, но не так, как матерей.

— Прощай, края родные, звезда победы нам свети. До свиданья, мама, не горюй, не грусти, пожелай нам доброго пути!

Неподалеку от меня старушка-мать пыталась сунуть сыну (или внуку?) какой-то узелок, тот отказывался, обнимал её, вытирал ей слезы.

— Всё, что с детства любим и храним, никогда врагу не отдадим. Лучше сложим голову в бою, защищая родину свою. До свиданья, мама, не горюй, на прощанье сына поцелуй, до свиданья, мама, не грусти, пожелай нам дорого пути!

— По вагонам! — раздалась команда где-то у начала состава.

Бойцы хлынули к теплушкам. Поезд запыхтел, колеса стукнули раз, другой, закрутились быстрее.

— Прощай, края родные, звезда победы нам свети. До свиданья, мама, не горюй, не грусти, пожелай нам доброго пути!

Женщины бежали за вагонами, чтобы хоть на миг, хоть еще раз — возможно, последний — увидеть родные лица…

Не знаю, как врачи привыкают к чужой боли, у меня не получается. Каждый раз после концерта понимаю, что к этому невозможно привыкнуть.

После обеда были сборы в дорогу. Зинаида Ованесовна паковала свои сценические костюмы. Иосиф Самуилович решил провести ревизию продовольствия и сразу загрузить в автобус. Вова только успевал таскать вещи в автобус. Инструменты уложили отдельно. Петька крутился тут же, помогал, хватался за все. Мне кажется, он еще надеялся, что мы передумаем и возьмем его с собой.

Ужинали все вместе. Зинаида Ованесовна и дядя Ёся постарались, чтобы ужин был праздничным. Даже умудрились сделать что-то похожее на оладьи. Полили сверху вареньем, посыпали орехами — получилось очень вкусно.

— Это тебе, Петя, — Зинаида Ованесовна принесла из комнаты теплый жилет. — Зимой холодно, будешь надевать и вспоминать нас.

— И у меня подарок есть, — я многозначительно посмотрел на Иосифа Самуиловича.

— Таки да, сейчас, — тут же подхватился настройщик и убежал с кухни.

Вернулся с подарками в руках.

— Это от Коли, — и протянул мальчику книгу «Как закалялась сталь». — А это таки от меня, — и вручил ему балалайку Авроры.

— А я? Я тоже хочу подарить подарок! — воскликнул Вова.

Я думал, он сейчас притащит кошку — с него станется, но Вова вернулся с медными тарелками в руках.

— Во! Ни такие громкие, что даже я немного слышу! — и громыхнул ими так, что в ушах зазвенело.

У Пети дергался подбородок, но он не заплакал. Только тихо сказал спасибо.

— Долгие сборы — лишние слезы, — Михалыч встал из-за стола, положил руку на плечо Колобка и сказал:

— Пойдем, парень, отвезу тебя на новое место жительства.

— Документы! — снова подхватился Иосиф Самуилович, убежал в комнату и вернулся с картонной папкой, завязанной тесемками на бантик.

— Вот, отдашь прямо в руки и убедись. Что комната не сырая, а постель хорошая, мягкая, — наставлял он водителя.

— Да разберемся, — отмахнулся Михалыч, взял папку и они первыми пошли к лестнице. Мы вышли следом.

Петя в автобусе буквально прилип к стеклу. Мы махали ему рукой, пока автобус не скрылся за поворотом.

— Хороший мальчик, — Зинаида Ованесовна тяжело вздохнула. — Я уже и привыкла к нему, и полюбила, как родного. Но, Иосиф, ты прав, ты полностью прав. Если голос не сломается, из него выйдет великий певец.

— Таки, а я что говорил? Я для него старался, а он на меня обиделся, — пожаловался Иосиф Самуилович.

На кухню вернулись, убрать со стола. Я бы не заметил, но Вова зацепил ногой и из-под края длинной клеёнки с грохотом выкатились медные оркестровые тарелки.

— Смотрите! — обрадовался Вова. — Еще одни!

И с силой стукнул ими друг о друга.

Я присел, отвернул скатерть и заглянул под стол. Когда достал оттуда и вязаную жилетку Зинаиды, и балалайку и подаренную мной книгу, то все на меня уставились с непониманием.

— Он что, совсем ничего от нас взять не захотел? — настройщик сел на табурет, взъерошил волосы. — Как объяснить ребенку, что это для его же блага?

— Никак, — ответила ему Зинаида. — Дети не понимают этого.

— Есть еще одна сторона вопроса: если он это забыл, то плохо. Лучше бы, если действительно не захотел брать и спрятал, — я положил книгу на стол, балалайку прислонил к стене.

— Почему ты имеешь это мнение? — удивился Иосиф Самуилович.

— Потому что примета плохая. Забыл — значит вернётся. — ответил ему и вышел из комнаты.

За окном начинало краснеть небо, закат. В комнату заскочила кошка и сразу стрелой к Вове на кровать. Вова обнял её, погладил и, засыпая, пробормотал6

— Пушок, ты хороший.

— Зинаида Ованесовна, завтра рано вставать, вы бы тоже ложились. А мы с дядей Ёсей пойдем, позвоним в гараж. Спросим, как мальчик устроился в Доме детей железнодорожников.

Армянка вытащила из прически шпильки, жгут волос раскрутился и она, взяв с полки у зеркала свою щетку для волос, сказала:

— Вы идите, а я подожду. Пока найду чем заняться.

Мы вышли. По лестнице спускались молча. На посту, положив голову на руки, спал дежурный. В кабинете Василия Егоровича горел свет, видно, сегодня решил остаться ночевать здесь.

Пока Иосиф Самуилович ждал соединения с гаражом, я вышел на крыльцо, спустился и присел на последнюю ступеньку. Иосиф Самуилович вышел, присел рядом.

— Не приехал, — даже без вопроса произнес я.

— Не приехал, — горестно вздохнул дядя Ёся.

Когда на полной скорости из-за поворота показался наш автобус, то даже не удивился. Я ждал чего-то подобного. Михалыч остановил автобус, спрыгнул из кабины на проезжую часть и подошел к нам.

— Сбежал? — спросил я.

— Сбежал, чертенок, — развел руками водитель.

— Да как ты мог такое важное дело не сделать?! — настройщик вскочил, взмахнул кулаками и едва не кинулся на Михалыча.

— А что я? Я не нянька! — заорал тот в ответ. — Я на минуту выскочил, курева купить. Ну и мороженое увидел. Думаю. Побалую пацана напоследок. Меня минут пять не было. Вернулся — автобус пустой. Я все улицы поблизости от магазина объездил, а пойди найди его.

— Что будем делать? Где искать? — из дяди Ёси словно выпустили воздух, он опустился на ступеньку, будто ноги перестали держать его.

— В Москве искать мальчишку, который знает, как выживать на улице, бесполезно, — ответил я.- Все равно, что иголку из стога сена выуживать.