Фронтовая бригада "Огонёк" 1942 (2)

Глава 1

В марте дни мелькали так быстро, что не успевал следить за календарем. Концерты наша агитбригада давала в основном по Москве — в госпиталях, на вокзале, встречая и провожая эшелоны, но я принимал в них участие только по выходным, в будни меня не отпускали с учебы. Всю неделю Огоньки пели без меня, и в такие дни Иосиф Самуилович брал руководство в свои руки. Слава Богу, что учился не на казарменном положении! Вечерами с удовольствием слушал рассказы о том, как прошел день, что опять учудил наш добродушный Вова, и как плохо без Капусты — некому «гасить» Левин злой сарказм.

— Иосиф Самуилович, а вы у нас просто сама доброта и милота, и вам нечего противопоставить Левиному плохому настроению? — спрашивал его.

— Ой-вэй, Коля, не делай мне нервы! — обычно восклицал дядя Ёся, отмахиваясь от меня. — Хватит того что Лева мне делает нервы, а тут еще ты!

Вечера стали поспокойнее, в основном был занят тем, что зубрил учебные материалы. Из новых песен выучили только одну, её должны написать в сорок четвертом году. Но песня понравилась дяде Ёсе и мы решили, что он её будет исполнять сам.

— Присели на досуге погреться у костра две девушки-подруги: связистка и сестра. Не раз девчата эти бывали под огнём, ходили в снег и ветер, под зноем и дождем, — пел дядя Ёся.

— Надо было в Севастополе на концерте эту песню исполнить, — заметила мимоходом Зинаида Ованесовна.

— А нынче на привале, присев у огонька, тихонько напевали про милого дружка. Как будто на крылечке присели вечерком, иль где-нибудь на речке с песчаным бережком, — продолжил песню Иосиф Самуилович.

Вова поставил в ряд тамтамы и подошел «послушать» мелодию. Он приложил ладонь к тонкой шее настройщика, тот сбился с дыхания и закашлялся.

— Вова, разожми пальцы, — четко произнес я. — Ты сильный, а шея у дядя Ёси тонкая.

Он не сразу понял и я повторил медленнее:

— Вова! Дяде Ёсе больно.

Вова тут же убрал руку и расстроился до слез:

— Дядя Ёся, прости меня!

— Слушай, — я взял Вовину руку, прижал к своей груди и напел:

— А нынче на привале, присев у огонька, тихонько напевали про милого дружка… — задрал голову, заглянул нашему великану в лицо и спросил:

— Услышал?

— Да! — радостно воскликнул Вова и тут же метнулся к тамтамам.

Я снова взял в руки аккордеон.

— А им под эту песню припомнилось потом, что есть на свете где-то родной далекий дом… — Иосиф Самуилович пел и в то же время о чем-то размышлял — его брови то сходились к переносице, то взлетали вверх, почти к самой линии роста волос.

— Такие песни тоже там вечером звучат, и девушки похожи на этих двух девчат. А завтра в путь суровый, в туманный час утра уйдут с бойцами снова связистка и сестра, — пока я делал проигрыш, Иосиф Самуилович пошевелил губами, что-то беззвучно прошептав.

Хмыкнув, я сам с собой поспорил: как пить дать, думает, за сколько «продать» эту песню Утесову. И ведь угадал!

Иосиф Самуилович допел последний куплет:

— Две девушки родные. Сумевшие в пути и песенки родные, и юность пронести, — и после этого воскликнул:

— Таки я уже вижу, как алчно загораются глаза Утесова на эту песенку! Зинаида, дорогая, сколько нам еще на самолет для твоего Ашотика не хватает?

— Много, — ответила Зинаида Ованесовна, вздохнув. — Как он там? Больше писем от него не было, хоть бы живой был!

— Вот и не надо беду раньше времени звать! — я отложил в сторону инструмент. — Ваше дело верить и думать, что с сыном все будет хорошо!

— Таки да, поддерживаю. Зиночка, он вас еще на новом самолете покатает! — воскликнул настройщик и Зинаида Ованесовна в ответ слабо улыбнулась.

— Давай другую песню! — тут же потребовал Иосиф Самуилович.

— Да пожалуйста! — я пожал плечами и напел начало песни, которая появится только в сорок пятом году:

— Долго ночка длится, лютый ветер злится, по траншеям нашим бьет крылом. Скоро ль до рассвета, до весны, до лета мы с тобой товарищ доживем…

— Коля, я имею возмутиться: эта песня тоже как будто специально для Леонида написана. Думаешь. Он её пропустит? — дядя Ёся помолчал и сам же ответил на свой вопрос:

— Таки нет. Не пропустит, он обязательно её отметит и будет снова торговаться, как на Привозе! Давай другую… А ту запиши, зачем отказывать хорошему человеку? Что у тебя еще есть в твоей голове, чтобы ей всегда быть талантливой?!

— На сегодня хватит, спать пора, — отказался я и натурально зевнул.

Глаза действительно слипались уже.

Мой размеренный ритм жизни был нарушен в конце месяца — Корзунов вызвал меня в Главполитуправление. Причем сообщили мне об этом с утра, прямо на курсах политруков.

Я получил увольнение с занятий и с удовольствием прошелся по весенней Москве. Снега уже не было, деревья в зеленой дымке. Возле колонки остановился.

— Дядя! Помоги нажать, у меня не получается, — попросил мальчишка лет семи, худенький, в бедной — заплатка на заплатке — одежде, но при этом опрятный.

— Тебе мамка-то разрешает воду из-под колонки пить? — поинтересовался шутя.

— Нет, не разрешает. Говорит, горло заболит, но тут вкуснее, — сообщил мне пацаненок.

Улыбнулся, нажал рычаг, подождал, пока мальчик напьется. Потом подставил под струю горсть и сам утолил жажду. Вытерев губы ладонью, хмыкнул: а ведь, действительно, вкуснее!

До Главполитуправления дошел не спеша, примерно за час. Толкнул дверь и… словно попал в растревоженный муравейник. Люди двигались хаотично, задрав головы вверх, сталкивались друг с другом.

Но самым ярким пятном всего этого хаоса оказалась столь нелюбимая мной Капитолина Ивановна.

— Воздух! Ложись! — закричали откуда-то сверху.

Чиновница из Главреперткома рухнула плашмя на пол, прикрыла руками голову. К ней подошел молодой мужчина в штатском, помог подняться и подтолкнул к выходу.

Послышались звуки выстрелов, потом рев сирены противовоздушной обороны.

— Саперов, саперов вызывайте! — закричала Капитолина Ивановна и ринулась к дверям. — Сейчас взорвется!

— Что происходит? — я облокотился на стойку пропускного пункта, с другой стороны стола дежурного, и посмотрел на него с вопросом.

— Не знаю, — ответил он. — Вот действительно не знаю, но что-то непонятное.

Я я отступил, пропустив обезумевшую Капитолину к выходу, потом помог ей открыть дверь, которую она начала толкать, вместо того, чтобы потянуть на себя. Уже хотел подняться в приемную Корзунова, как услышал громкое: «Ложись! Атунг!» и длинную пулеметную очередь.

Дежурный красноармеец потянулся за пистолетом.

— Замри, — сказал ему так спокойно, как только смог. — Спугнешь.

Я скинул шинель и быстро бросил её на стул позади дежурного, рванулся следом и прижал ткань плотнее к «нарушителю».

— Снаряд! Еще снаряд! Ложись, сейчас рванет! — из-под ткани доносился резкий старческий голос.

— Что там? — настороженно и в то же время с любопытством в голосе, спросил дежурный.

— Провокатора вашего поймал, — я рассмеялся, освобождая из «плена» большого попугая.

Птица распушила шикарный хохолок и почти ласково сказала:

— Гоша хороший, Гоша хочет кушать! — и тут же больно клюнула меня куда-то в плечо.

Завернул шинель так, чтобы пернатый хулиган не смог выбраться и пошел по лестнице. Да, к старшему политруку Корзунову, а куда еще можно пойти с попугаем?

В приемной, на столе помощника Корзунова стояла большая клетка, дверца открыта, темная ткань провисла между металлических прутьев.

Рядом со смущенным помощником стоял человек, на первый взгляд интеллигентный, но он открыл рот и выдал в адрес бедного секретаря такую тираду, что я почувствовал себя действительно зеленым юнцом, а не прожившим долгую жизнь человеком, каким был по сути. Мне невольно вспомнился старый советский фразеологизм: «А еще в шляпе!». Старик был действительно в шляпе, с пенсне на длинном носу, в идеально отглаженном костюме, поверх которого надето кашемировое черное пальто, сейчас расстегнутое. Галстук под застегнутым на все пуговицы воротником, булавка на галстуке, а когда интеллигент поднимал руки, я заметил в манжетах запонки, явно дорогие. Но вот то, что он говорил, вызывало у меня когнитивный диссонанс. У помощника Корзунова, видимо, тоже - судя по его растерянному лицу.

Попугай под сукном встрепенулся и заорал, повторяя за разъяренным стариком:

— Якорь тебе в жо…

Услышав это ругательство, интеллигент умолк, подбежал ко мне. Я тут же сунул ему крылатого матершинника, с удовольствием освободившись от этой беспокойной ноши.

— Гошенька, — едва не прослезился пожилой человек. — Иди ко мне, маленький!

И, забрав у меня своего пернатого питомца, быстро сунул попугая в клетку, тут же накрыв её тканью.

— Приношу свои глубочайшие извинения, молодой человек, — старик очень культурно попросил прощения.

— Да ладно. Сам виноват, не надо было клетку открывать, — ответил ему помощник Корзунова и вдруг рассмеялся:

— Но он у вас совсем бешеный! Собаки не надо!

Из клетки донесся вполне натуральный собачий лай.

Открылась дверь кабинета, выглянул Корзунов.

— О, смотрю уже познакомились? — сказал Виктор Иванович. — Ну что ж, проходите, будем разговаривать, — и распахнул дверь настежь.

Старик хотел оставить клетку на столе, но, глянув на помощника, взял её за медное кольцо и занес в кабинет. Я вошел следом, мысленно прикидывая, причем тут я? Вывод напрашивался всего один: этот человек, так похожий на лектора в фильме «Карнавальная ночь» в исполнении Филиппова, заменит в нашем коллективе Вацлава Капусту.

Я не ошибся. Корзунов, подождав, пока мы усядемся, представил меня:

— Командир агитбригады «Огонек», а в скором времени и политрук этой бригады, Шестаков Николай Петрович.

— Очень приятно, — ответил «лектор». — Имею честь представиться: Норберт Максимилиан Хазе, — он встал и церемонно поклонился мне. — Но вы можете обращаться ко мне Максим Гансович, я давно живу в России и давно привык.

— Максим Гансович займет место Вацлава Капусты, — сообщил Корзунов, с усмешкой ожидая моей реакции.

И где, интересно мне знать, Виктор Иванович отыскивает таких чудаков? И что этот интеллигентный старец будет делать на концертах? Показывать номера с бесноватым хулиганом Гошей-хорошим? А какое количество доносов ляжет на стол к Корзунову, когда выяснится, что в нашей агитбригаде появился участник, по национальности немец? Впрочем, это его дело, он сам подобрал нам артиста.

И самый главный вопрос: я уверен, что словесные перепалки между этим странным стариком, дядей Ёсей и Левой Зайцевым будут переходить в полноценные баталии, а гасить конфликты придется мне — вот только как это сделать?..

Я посмотрел на Корзунова, потом перевел взгляд на Хазе, смутно припоминая, что «Хазе» в переводе с немецкого, если не ошибаюсь, означает «заяц».

— Репертуар вашего… гм… товарища, — я кивнул на клетку, — я уже полностью прослушал в коридоре, пока его ловили всем Главполитуправлением. А вы сами что делаете? Поете, пляшете, жонглируете?

— Я, молодой человек, показываю фокусы, — и он положил на стол мои часы, фотографию летчицы Лены с пятном помады и подписью на обратной стороне, мои часы, деньги и носовой платок.

— Лихо вы, — я хмыкнул. — Но нам бы вокалиста в коллектив, — я еще надеялся отвязаться от этого чудака.

— Не лед трещит, не комар пищит, это кум до кумы судака тащит! — запел он таким шикарным басом, что я, слушая, невольно подался вперед. — ой, кумушка, да ты голубушка, Свари куму судака, чтобы юшка была! Эх, юшечка, да с петрушечкой, эх поцелуй ме-еееня…

И тут же из клетки Гоша-хороший прокомментировал:

— Все бабы — шлюхи. От них сифилис и рога.

Корзунов прыснул, но тут же прикрыл рот ладонью.

— Однако, — он покачал головой.

— Что у хозяина на уме, то у его попугая на языке, — я вздохнул и, глядя в смеющиеся глаза Виктора Ивановича, спросил прямо:

— Я могу отказаться?

— Нет, — так же прямо ответил он. — Максим Гансович уже оформлен в агитбригаду «Огонек» иллюзионистом.

— Цирк уехал, клоунов забыли, — вздохнул я. — Виктор Иванович, вы хорошо подумали, когда решили укомплектовать нашу команду… — я посмотрел на старика, — …попугаем-матершинником? Я уже представляю, в каком восторге будет от «птички» наш Вова, хорошо, хоть по «губам» не прочтет, не поймет, что Гоша-хороший говорит.

— Николай, это приказ, а приказы не обсуждаются, приказы выполняются, — Корзунов произнес это уже командирским голосом.

Я встал, вытянулся по стойке смирно и ответил:

— Есть, выполнять приказ, — посмотрел на нового товарища, вздохнул. — Максим Гансович, когда вы будете готовы познакомиться к товарищами по агитбригаде?

— Мне надо еще два дня на подготовку, юноша, — ответил старик, — потом я весь в вашем распоряжении.

Этим же вечером мы проводили Вацлава Капусту. Расставаться с ним было грустно, все привыкли к этому немногословному человеку.

— Да что вы так переживаете? Будто на фронт провожаете, — заметил он во время чаепития, которое мы устроили в его честь прямо в нашей комнате. — В Москве же буду, встретимся еще не раз. Москва хоть и большой город, но на самом деле не настолько.

— А мальчишки с кем будут? Амалии на воспитание отдашь? — поинтересовался дядя Ёся. — И тогда у тебя в придачу к этому, — он кивнул на Леву, — будут еще два маленьких «левызайцевых».

— Дядь Ёсь, тебе, когда ты молодым был, наверное часто морду били? — не остался в долгу Лева. — За длинный язык?

— Имею задать вам тот же самый вопрос, — парировал Иосиф Самуилович.

— Может хватит уже собачиться? — попросил их.

— Коля, им нравится ругаться, это их манера общения, — заметила Зинаида Ованесовна. — Так кто с детьми будет оставаться, пока ты на работе? И работа у тебя ненормированная, могут вызвать в любое время суток.

— С мальчиками будет сидеть Зоя, — удивил нас Вацек. — Я разговаривал с Корзуновым, он помог с квартирой. Так что теперь буду жить на Стромынке. А Зое дают в моей квартире комнату — на подселении. И она будет под моим присмотром, и мальчиками займется, пока детский сад не определим.

— А почему сейчас детсад не дали? — спросил я.

— Усыновить их вначале надо, без этого их оформить только в детский дом могут, а у меня ведь и жены официальной нет, — грустно сообщил Капуста.

— Вот люди! — Лева хлопнул ладонями по своим толстым бедрам. — Война идет, а бюрократия никуда не делась!

— Подожди, а как Серега Иванов Зою к тебе жить отпустил? — я сидел напротив Вацлава и видел, что после этого вопроса он помрачнел.

— С трудом, — вздохнул Вацек. — Но я просто разложил по полочкам все выгоды от такого сотрудничества. И Зоя будет не одна, и мне детей можно будет спокойно оставить с ней. Дело в том, что Сергей возвращается на фронт…

— Ой-вэй, добился таки?! — дядя Ёся вскочил, зачем-то добежал до окна, на секунду амер и вернулся к столу. — А как же зрение? — спросил он. — Восстановилось?

— Нет, один глаз по-прежнему плохо видит, но он как-то убедил комиссию, и думаю, это было не трудно, — Вацлав похлопал себя по протезу, — меня вот тоже без ног в уголовный розыск взяли. Мы завтра хотим устроить небольшое новоселье, — он улыбнулся, одними губами, глаза по-прежнему были грустными. — Придете? Заодно Зоиного мужа проводим на фронт.

— Обязательно придем, — я положил руку ему на плечо. — И Вацлав, ты сам не забывай, что у тебя есть друзья.

— Я помню, — лаконично, как, впрочем, и всегда, ответил Вацек.

Он встал, попрощался, Лева тоже поднялся, но выйти они не успели. Дверь открылась и мне на минуту показалось, что в комнату ввалился цыганский табор: темноволосые парни занесли корзины, глиняные кувшины, оплетенные лозой, какие-то тюки. Между собой они разговаривали резко, эмоционально, четко произнося гласные и взрываясь на гортанных согласных.

За их спинами в дверях маячил комендант.

— Василий Егорович, имею сказать, что мстительность — плохая черта характера, чтобы тебе самому в старости иметь таких соседей за стенкой коммунальной квартиры! — выпалил возмущенный дядя Ёся. — Мы имели возможность спать в этой комнате, и ты устроил нам то, что теперь возможности для хорошего сна мы не будем иметь?

А я в этот день уже ничему не удивлялся. Посмотрел на старшего из вновь прибывших — крепкого, кряжистого мужчину с черной шевелюрой, тронутой на висках сединой, и меланхолично подумал: «Возвращение Будулая я сегодня не планировал»…

Глава 2

Зинаида Ованесовна кинулась к седому красавцу, воскликнув:

— Дядя Патвакан!

Он обнял нашу приму, прижал к своей могучей груди, потом отстранился и что-то быстро заговорил — на армянском, как я теперь понимал. Потом подошел сначала к Иосифу Самуиловичу, долго тряс его руку, приговаривая:

— Дорогой! Здравствуй Ёсиф! Зана писала о тебе, я тебя таким и представлял!

Потом по старшинству так же эмоционально поздоровался со всеми по очереди: с Капустой, с Левой, с Вовой и последним подошел ко мне.

— Вах, дорогой, такой молодой, а уже такой знаменитый! Мы слушали твои песни по радио и наша бабушка Ануш сказала написать тебе письмо. Мы написали — прямо на радио. Такие песни правильные, э, где такие слова берешь? — меня он тоже обнял, едва не раздавив.

Ребята, как я понял, тоже родственники нашей Зинаиды, тем временем уже накрыли на стол. Вова смотрелна угощения такими восторженными глазами, что дядя Патвакан пододвинул ему тарелку с черешней и ласково предложил:

— Кушай, дорогой Вова, кушай! Зачем такими голодными глазами смотришь? Вам привезли!

Капуста с Зайцевым все-таки не остались на ужин.

— Дети дома одни, — кратко объяснил Вацлав.

— Дети — это святое! Это наша гордость, наша радость и наша спокойная старость, — изрек дядя Патвакан.

Он кивнул парням, те поняли без слов. Скоро и Лева, и Вацлав были нагружены, как мулы. Дядя Патвакан комментировал:

— Сыр козий, детям будет полезно. Тут сушеный инжир, сушеные перски, слива, да, тоже есть. Еще яблоки, хороший сорт, с прошлой осени хранится, а как свежий. Армен, положи для детей орехи. Чурчхелутоже положи, побольше.

— А здесь что? — Иосиф Самуилович подошел к бутылям. — Вино?

— Зачем вино? — воскликнул дядя Патвакан. — Лучше! Здесь мед! Наш, знаменитый! В Мегри самый лучший мед во всей стране. Да что там, в стране — на всей земле лучший!

Тем временем распаковали один из тюков. Патваван самолично вытащил оттуда стеганое одеяло, украшенное вышивкой.

— Из козьего пуха. Легкое, маленькое, а в самый мороз не замерзнешь под ним, — «разрекламировал» он и вручил два одеяла Вацлаву.

Остальные перекочевали к нам на кровати — большой, пышной стопкой.

— А здесь, — он похлопал рукой второй тюк, — носки, тоже из козы, и шарфы. Чтобы всегда тепло было! И женщины всем теплые кофты связали. Эти… — он пощелкал пальцами, — как это… С большой воротник! Мы много привезли, но все сдали для Красной Армии. Еще много в детский дом привезли. А это специально для вашей бригады сделали. Все женщины готовили!

— Дядя Патвакан, спасибо! — Зинаида благодарила родственника, но он уже переключился на Василия Егоровича:

— Дарагой, ты тут начальник, скажи, где еще стол взять? Сейчас ужин будет, тосты говорить будем, за твое здоровье пить будем!

Не знаю, что такого было в этом пожилом армянине, наверное, невероятное радушие, но комендант не отказал. Скоро мы сидели за тремя сдвинутыми столами, два притащили из кухни племянники Зинаиды Ованесовны. Егорыч был тоже с нами. Отнесли угощение и дежурному, Патвакан распорядился:

— Армен, иди передай, мы тут за полным столом, а он там сидит один. Нехорошо.

Я обратился внимание на то, что парни слушаются его беспрекословно.

— Внуки на фронт пойдут, добровольцами. Летчиками хотят стать, как Ашотджан. И вот что я хочу передать от всего нашего городка… — он вышел из-за стола, вернулся с небольшим мешочком. Патвакан запустил в него руку и, одну за другой, выложил на стол несколько пачек купюр. — Когда ты написала, что собираете Ашоту на самолет, мы не могли остаться в стороне. Это от родственников и земляков!

— Дядя Патвакан! — воскликнула Зинаида Ованесовна и заплакала.

Я встал, пожал руку пчеловоду, потом его обступили остальные: настройщик долго тряс его руку, комендант хлопал по плечу, а Вова греб их своими длинными руками и приподнял от пола.

— Вы споете нам? Когда еще получится по радио вас услышать? — попросил Патвакан. — Такую песню, чтобы мои орлы… — он показал рукой на парней, скромно сидящих за столом, — с этой песней в учились летать!

Я встал, прошел к Вовиной кровати, взял один из тамтамов — самый маленький, вернулся к столу и сунул его Вове в руки.

— Смотри, — и я отстучал ритм.

Потом взял аккордеон, заиграл мелодию, знакомую мне с детства. Иосиф Самуилович даже подался вперед, на лице — предвкушение новой песни. Я не обманул его ожиданий, запел:

— Орлята учатся летать, им салютует шум прибоя, в глазах их небо голубое… Ничем орлят не испугать! Орлята учатся летать, — смотрел на родственников Зинаиды — они заулыбались, дядя Патвакан сказал «Вах!»…

— Орлята учатся летать, то прямо к солнцу в пламень алый, то камнем падая на скалы и начиная жизнь опять. Орлята учатся летать! — Вова улыбался, стучал по тамтаму и не сводил взгляда с моих губ.

— Не просто спорить с высотой, еще труднее быть непримиримым, но жизнь не зря зовут борьбой, и рано нам трубить отбой! В бой! В бой! — я пел, а Зинаида тихо переводила на армянский, кто-то из ребят не очень хорошо понимал русский язык.

— Орлята учатся летать, а где-то в гнездах шепчут птицы, что так недолго и разбиться, что вряд ли стоит рисковать… Орлята учатся летать! Орлята учатся летать, вдали почти неразличимы, года как горные вершины, а их не так-то просто взять. Орлята учатся летать!

Я пел, а сам думал: «Я проживаю вторую жизнь не в другом теле и не в другом времени, я проживаю вторую жизнь в этих песнях. В строках и мелодиях, с которыми рос, становился на ноги, влюблялся. Под которые верил, справлялся с трудностями, радовался. Моя жизнь — в музыке, под которую промелькнули мои зрелые годы. И песни всегда были стержнем той моей жизни, которая, как теперь понимаю ясно и четко, была невероятно счастливой»…

— Орлята учатся летать. Гудят встревоженные горны, что завтра злее будут штормы, но что же… Нам не привыкать! Орлята учатся летать…

— Орлята учатся летать, они сумеют встретить горе, поднять на сильных крыльях зори. Не умирать, а побеждать! Орлята учатся летать! Орлята учатся летать!

— Правильно спел, не орлы ещё — орлята! — воскликнул дядя Патвакан. — Ашот — орел, и вы, — он посмотрел на племянников (или внуков?) и добавил:

— Но из орлят вырастают орлы!

На этой пафосной ноте наш импровизированный праздник закончился. Ночевать гости остались у нас, комендант даже слова против не сказал.

Утром они быстро собрались и, простившись, отправились по своим делам. Я выглянул в окно — солнце, день обещал быть теплым. Я быстро собрался и тоже выдвинулся из общежития.

В этот день в самом конце занятий, мне сообщили, что меня приглашают на радио. Предложили участвовать в передаче «Письма с фронта и на фронт», которая дважды в день выходила с августа сорок первого года. Письма с фронта не только шли отдельными передачами, их часто зачитывали между песнями во время трансляции программы.

На Малую Никитскую прошелся пешком. Москва ожила после зимы и после того, как фронт откатился на Запад. Во всю шли ремонтные работы, большая часть завалов была разобрана. Люди спешили по своим делам. Но дети еще не вернулись из эвакуации, и не реально увидеть сейчас пионеров, идущих строем, или воспитательницу, за которой бы, словно цыплята, шли ребятишки.

На скамейке, жмурясь, сидел кот — рыжий, с порванными ушами. Казалось, дремлет, но — миг — и он молнией упал на стайку голубей. Птицы взлетели, но кот с добычей в зубах метнулся к ближайшему дому и скрылся, прыгнув в подвальное окно.

В Доме Радио было, как и в прошлый раз. Многолюдно и суетно. Меня сразу ухватила за рукав шинели женщина из отдела писем.

— Николай Шестаков? Наконец-то дождались вас! — она упрекнула так, будто меня приглашали сто раз, а я не соизволил явиться. — Там вам столько писем пришло, столько писем пришло… — говорила она быстро, несмотря на одышку, шла тоже быстро, успевая не только изложить мне тему, но и здороваться, перекидываясь парой слов с коллегами. — …решили сделать передачу исключительно по вашим письмам. Отобрали несколько самых интересных. Письма не только от граждан, но и от бойцов с фронта. Передача пройдет в форме беседы, сейчас быстро посмотрите сценарий… мы тут набросали…

Сценарий простенький: вопрос, ответ, песня. Время передачи — тридцать минут.

Диктор поздоровался, представил меня, рассказал, что много писем с фронта и из тех городов, куда не докатился фронт, адресовано агитбригаде «Огонек» и лично её командиру — Николаю Шестакову. Зачитала одно письмо:

— Вот что нам пишет один из экипажей женского N-ского полка, — диктор не назвал номер полка, но я тепло улыбнулся, вспомнив концерт в Энгельсе.

— Дорогой Николай Шестаков и вся ваша бригада! Мы отправляемся на фронт, бить фашистов. Недавно вы выступали у нас в полку с большой программой. Мы вспоминаем ваши песни и поем их. А песня «Ночные ведьмы» стала любимой песней нашего полка. Мечтаем, чтобы вы снова приехали к нам с концертом, чтобы услышать ваши новые песни…. — диктор кивнул и я заиграл на аккордеоне.

Инструмент не мой, но настроен хорошо, и звук тоже отличный.

— Письма, письма лично на почту ношу, — запел я, подобрав песню в тему передачи. — Словно я роман с продолженьем пишу. Знаю, знаю точно где мой адресат, в доме, где резной палисад. Где же моя темноглазая, где? В Вологде-где-где-где, в Вологде-где, в доме, где резной палисад, — я обратил внимание, что за стеклянной перегородкой женщина из отдела писем покачивается в такт песне. — Шлю я, шлю я ей за пакетом пакет, только, только нет мне не слова в ответ. Значит, значит надо иметь ей ввиду, сам я за ответом приду. Чтоб не случилось, я к милой приду, в Вологду-гду-гду-гду, в Вологду-гду, сам я за ответом приду…

Диктор слушал, улыбался и машинально «дирижировал» карандашом.

— Вижу, вижу алые кисти рябин, вижу, вижу дом её номер один. Вижу, вижу сад со скамьей у ворот. Город, где судьба меня ждет. Вот потому-то мила мила мне всегда Вологда-гда-гда-гда, Вологда-гда, город, где судьба меня ждет.

Песня в той моей жизни была написана в пятьдесят шестом году и, попав на слух людям, особенно, после того, как в семьдесят пятом её исполнили «Песняры», стала одной из самых любимых. Не знаю, пожалуй в Советском Союзе не было человека, который бы хотя бы раз не пел её.

Следующее письмо написано жителями Подмосковья:

— Дорогая редакция! Хотим рассказать о подвиге наших бойцов. Поздней осенью фашисты рвались к Москве. Они были буквально на подступах к нашей столице. И тут на их пути встали совсем молодые ребята, курсанты. Ни все погибли возле нашей деревни, но не пропустили врага, пишут нам жители деревни в Солнечногорском районе.

— Я спою вам о тех, кто погиб на подступах к Москве, но не отступил ни на шаг, — сказал я в микрофон и запел:

— Шел в атаку яростный сорок первый год, у деревни Крюково погибает взвод. Все патроны кончились, больше нет гранат, их в живых осталось только семеро молодых ребят. Командир израненный прохрипел: «Вперед!», у деревни Крюково погибает взвод, но штыки горячие бьют не наугад, их в живых осталось только семеро молодых солдат, — я смотрел на стеклянную перегородку.

В комнату за ней набилось народу, слушали трансляцию для контроля качества записи. Мне было видно, что женщины подносят к глазам носовые платки, украдкой вытирая слезы.

— Будут плакать матери ночи напролет, у деревни Крюково погибает взвод. Не сдадут позиции, не уйдут назад, их в живых осталось только семеро молодых ребят, — дальше я немного изменил текст песни, подгоняя под сегодняшний день:

— Отпылал пожарами сорок первый год, у деревни Крюково шел стрелковый взвод, отдавая почести, замерев стоят в карауле у холма печального семеро ребят. Так судьбой назначено, чтобы в эти дни у деревни Крюково встретились они. Где погиб со славою тот бессмертный взвод, там шумит, шумит сосна высокая, птица гнезда вьет, — не скажу, что я заплакал, но был близко к этому — слезы подступали к глазам.

Все эти песни тогда, в той моей жизни, были просто песнями, сейчас они стали хроникой, репортажами с фронтов Великой Отечественной Войны.

— Мы, коллектив колхоза «Красный доброволец», Тамбовской области, — диктор зачитал следующее письмо, — на общем собрании, в ответ на призыв товарища Сталина, решили начать сбор средств для постройки танковой колонны, которую решили назвать «Тамбовский колхозник». Мы призываем всех граждан Советского Союза поддержать нашу Красную Армию и помочь фронту.

Я наклонился к микрофону и произнес:

— А я со своей стороны хочу добавить, что мы — артисты фронтовой бригады «Огонек» собираем средства на постройку самолета для летчика Ашота Казаряна, который сейчас сражается в партизанском отряде, но хочет вернуться в небо. Следующая песня для всех тружеников тыла. Всех, кто сейчас в эвакуации, и всех, кто на фронтах защищает нашу Родину.

— А вот письмо из солнечного Узбекистана, от работниц комбината «Красная роза», — диктор сдержал кашель, быстро сделал глоток воды и только после этого прочел:

- Мы, ткачихи комбината „Красная роза“ здесь, в Ташкенте, работаем в две, а то и в три смены, чтобы у бойцов Красной Армии была парашютная ткань. Здесь. в Ташкенте, живут хорошие люди, нас и приняли тепло, и помогли всем чем могли. Наладили здесь производство, обучаем местные кадры. Здесь тепло, фруктов столько, сколько раньше и представить не могли, люди добрые и гостеприимные, но все мы мечтаем вернуться в Москву.

Случайно бросил взгляд на женщину из отдела писем, она плакала, не стесняясь своих слез. Я запел:

— Ушло тепло с полей, и стаю журавлей ведет вожак в заморский край зеленый, летит печально клин и весел лишь один, один какой-то журавленок несмышленый. Он рвется в облака, торопит вожака, но говорит ему вожак сурово: «Хоть та земля теплей, а Родина милей, запомни журавленок это слово. Запомни шум берез и тот крутой откос, где мать тебя увидела летящим, запомни навсегда, иначе никогда, дружок, не станешь журавлем ты настоящим»…

Диктор показал мне кулак с оттопыренным большим пальцем, я машинально подумал: «поставил лайк» и едва не сбился. Да что б меня! Такие вот «проколы», слава Богу, случаются только в мыслях. Пока шла передача, и диктор читал письма, я почему-то вспоминал передачу по ТВ, где письма с фронта читала Бузова. Ничего более уродливого и циничного придумать было нельзя, та передача была даже не дном — днищем…

— У нас лежат снега, у нас гудит пурга, и голосов совсем не слышно птичьих, а где-то там вдали, курлычут журавли они о Родине заснеженной курлычут…

Когда я уже уходил, меня окликнули:

— Коля! Как хорошо, что я тебя встретил!

Обернулся и увидел Утесова. Леонид Осипович помахал мне рукой.

— Задержись еще на полчаса? Дело есть, — попросил он и тут же поспешил в студию звукозаписи.

Я присел на откидное кресло, напротив проходной, закинул ногу на ногу. Люди входили и выходили, я закрыл глаза, чтобы не видеть этого мельтешения и заснул.

— Не спи, замерзнешь, — услышал голос Утесова и вскочил на ноги.

Он рассмеялся, прокомментировав:

— Готов к труду и обороне! Что хочу тебе сказать: я просто восхищен! Первый раз слышал, чтобы вот так, экспромтом, и выдать такие песни! И какие песни! А про деревню Крюково, так душу узлом завязало, умеешь ты, Николай, влезть под шкуру — в хорошем смысле.

— Спасибо, — ответил коротко и поинтересовался:

— Вы хотели только похвалить песни или у вас еще что-то?

— Смотри. Какой ты деловущий, — он рассмеялся. — Это точно Ёська на тебя так влияет! Сейчас поехали со мной, добавлю вам на самолет для Ашота.

В квартире Утесова нас встретила Эдита, и как я не отказывался, усадила меня за стол. Домработница проворчала, что о гостях надо предупреждать заранее, но подала на стол.

— Что у нас сегодня на ужин? — поинтересовался Леонид Осипович.

— Ваша «вкусная риба фиш», — домработница сказала это таким тоном, как будто плюнула.

«Как они её вообще держат в доме? Хамка — и хамка», — подумал я. Аппетит пропал.

— Леонид Осипович, спасибо за предложение, но я пожалуй, откажусь. Действительно, времени немного, — я встал из-за стола. — Давайте сразу к делам.

— Ну как знаешь, — Утесов плеснул себе из графинчика коричневой жидкости, быстро выпил и подцепил пальцами лимончик — с блюдца, стоящего тут же, на буфете. — Пошли, — он махнул рукой.

Мы прошли в кабинет.

— Смотри! — утесов раскрыл дверцы шкафа и отошел в сторону.

Я присвистнул: полки были забиты треугольниками писем.

Утсов прошел к столу, раскрыл лежащую на столе книгу — между страниц, как закладка, лежал такой же солдатский треугольник, на котором было написано: «Москва. Утесову».

— Письма почтальонка уже в мешках мне носит… Ты знаешь. Коля, я человек не сентиментальный, скорее наоборот, но это письмо перечитываю часто, — поделился он. — Слушай…

Развернул треугольник и прочел:

— «Когда радио начинает передавать ваше выступление, наши ребята говорят, что сейчас Утесыч начнет драконить фрицев. Мы, краснофлотцы и старшины части морской пехоты в песнях и музыке очень нуждаемся. Ваше искусство вдохновляет нас на беспощадную борьбу с врагом. Мы боремся в далеком Заполярье и часто в морозную полярную ночь, сидя у костра, слушаем ваши песни. И от них становится теплее. От имени коллектива, старшина первой статьи В. Ф. Добронравов»…

— И вот еще одно, — он раскрыл книгу на другой закладке, достал письмо и, развернув его, сказал:

— Послушай! — кашлянул, прежде чем зачитать:

— «Я вас очень прошу спеть по радио песню, которую вы исполняли только один раз: „не ты ли моряк в рукопашном бою“, — больше слов не знаю. Я жена фронтовика, мой муж с первых дней Отечественной Войны находится на фронте. Эта фраза из вашей песни напомнила мне моего мужа. Правда он не моряк, но рукопашный бой — это для него. Буду ждать».

— Как вы успеваете на них отвечать? — задал я вопрос и тут же понял, что сглупил.

— На эти вот ответил, еще на какие-то возможно написал ответ. Но большинство просто физически не успеваю прочитать, — Утесов подошел к стене, отодвинул картину и открыл спрятанный за ней сейф. К столу вернулся с пачкой денег в руках. — Держи! Добавляю на самолет. И не благодари! Даже ничего слышать не хочу. Все, я ужинать, меня ждет вкусная риба фиш!

Деньги я завернул в газету, и до общежития даже не шел — летел, как на крыльях. Представлял радость Зинаиды Ованесовны, гордость остальных «Огоньков» и хотелось поскорее передать деньги.

Рванул дверь общежития, пробежал мимо дежурного и, перескакивая через две ступеньки, взбежал по лестнице.

— Зинаида Ованесовна! Вам еще деньги передали! Утесов, на самолет для Ашотика! — выпалил на одном дыхании и протянул ей сверток.

Она сначала замерла, потом подошла и обняла меня, и только потом взяла пачку купюр. Зашла за ширму, зашуршала вещами и закричала:

— Где деньги? Деньги на самолет пропали!

Иосиф Самуилович кинулся туда, опрокинув ширму, я тоже. Зинаида Ованесовна опустилась на кровать так грузно, будто ноги перестали её держать. В руках певица держала раскрытую женскую сумку — пустую.

Иосиф Самуилович оглядел комнату и спросил:

— А где Вова? Скоро комендантский час начнется, а его нет на месте.

Ночевать Вова не пришел.