Фронтовая бригада "Огонек" 1941

Глава 1

У кого-то полушария прикрыты черепом, а у кого-то штанами… Фраза правильная, не знаю, откуда уж она ко мне привязалась, скорее всего, где-то в интернете прочел - и прилипла. Вот именно ее вспомнил, когда лопата стукнула по металлу. Нет бы отойти в сторону и позвонить в милицию — для начала. Я же со всей дури долбанул лопатой еще раз… Дальше буквально один миг: взрыв… меня отбросило в сторону…

А все кум! Он мне помогал копать погреб. Ну как «помогал»? Сидел неподалеку на табуреточке хрустел соленым огурчиком под самогоночку и давал советы. Услышав, как лопата зазвенела, стукнувшись о металл, он заорал:

— Ваня! Клад!!! — и вскочил на ноги, опрокинув табуретку.

Ну я по инерции со всей дури и долбанул еще раз лопатой, в последний миг перед взрывом подумав: «Идиот! Здесь же были бои! Здесь же почти месяц наши солдаты бились против фашистов, отстояли Москву»…

Потом вроде пришел в себя, в больнице. Открыл глаза — потолок, белый. Рядом с кроватью сидит жена — плачет, тихонько причитая:

— Старый дурак, да что ж ты наделал?

А что я наделал? С кумом копали погреб на участке. Старый завалился совсем. Сама же каждый день упрекала, что сентябрь уже, скоро картошку копать, а ссыпать будет некуда.

— Валь, тише, — прохрипел я с трудом, каждый звук как наждаком по гортани. — Ну чего ты? Живой же.

— Ваня, ты меня видишь? — спросила жена.

Она говорила, а слезы так и катились по щекам. Невыносимо смотреть, как она плачет. Я отвел взгляд и уставился в белый больничный потолок.

— Вижу, — хотел ей ответить, но с губ сорвался едва слышный хрип.

И тут же жена завыла — громко, как воют бабы у гроба, на кладбище.

Хотел сказать ей, мол, ты что, стыдно же, что люди скажут, но не смог. Потолок перед глазами поплыл рябью, в ушах загремело, темнота поглотила меня полностью.

И сразу — будто попал в черно-белый фильм про войну. Взрывы, выстрелы, крики, шлепки по щекам. Взгляд сфокусировать не могу, все вокруг размыто.

— Шестаков? Коля?! — кто-то бил меня по щекам. — Живой?!

Что-то взорвалось рядом. Сверху посыпалась земля. Я с трудом разлепил глаза, но мир вокруг был мутным. Где я? Только что лежал в больнице, рядом плакала жена — точно помню это… Я попытался вспомнить события предыдущих часов, но одно накладывалось на другое и в голове была такая каша…

Снова голоса.

— Шестаков?! Коля! Живой, зараза такая! А мы думали ты того... все, готов, — сказал кто-то совсем рядом.

У меня в глазах по-прежнему было все мутно, сфокусировать взгляд не получалось. Лицо человека, который говорил со мной, казалось размытым пятном.

— Да не кричи, контуженый он, — сказали рядом, но другим голосом.

— Какой контуженый? У него полбашки в крови, — возразил тот, который назвал меня Колей. — Просто очки где-то потерял. Во время взрыва слетели. Посмотри, может где рядом?

Очки? У меня? Мысли были вялыми, я не совсем понимал, что происходит. И почему они называют меня Колей?..

Я — Иван Соболев, мне семьдесят три года. Всю жизнь проработал в клубе. Когда-то поступал в музыкальное училище, не взяли. Но все равно всю жизнь в культуре. Кем только не был: освоил все виды кинопроекторов, начиная с самого древнего, который еще ручкой крутили, читал лекции, ездил по деревням с агитбригадой, устраивал встречи с писателями и поэтами, танцевал в народном ансамбле и пел в самодеятельном хоре. Зарплата по всем временам небольшая, но я зарабатывал по-другому, руки растут из нужного места. Кому крышу перекрыть, кому баню срубить, а кому чайник электрический починить. Да и аккордеон выручал — играл на концертах в клубе, на свадьбах, на похоронах. В общем, на жизнь хватало. Кто ж знал, что жизнь эта из-за моей собственной глупости закончится?..

Голоса были хриплыми, прокуренными, с округлым южным говорком, какой можно услышать где-нибудь в Сочи или Анапе.

— Нашел! Васька, с тебя причитается! — закричал один из тех, что были рядом, и водрузил мне на нос очки с толстыми стеклами. У этого говор был наш, московский, ударение, по крайней мере, ставил так же, в середине слова.

Мир обрел четкость.

Я поднял голову и сфокусировал взгляд на лицах.

— Коля, смотри на меня, не закрывай глаза! Слышишь, не закрывай! Сейчас санитары подъедут, — воскликнул один из парней.

— Да вон они! Эй! Сюда! — второй вскочил на ноги и замахал руками.

Молодые парни в грязных гимнастерках, лет по двадцать — не больше. Лица черные от копоти, глаза красные от бессонницы. Солдаты, но не в форме современной российской армии, в другой. Такую форму я видел только в фильмах о Великой Отечественной.

— Где я? — прохрипел я совершенно другим голосом, чем тот, к которому привык.

Голос был более тонким и, более молодым, что ли?

Рядом остановилась машина. Надо же, какой раритет! Не думал, что ГАЗ-АА можно увидеть где-то, кроме музея. Но это был именно такой автомобиль — старый, весь в грязи, с деревянной кабиной.

Открылась дверца, на землю из кабины спрыгнула девушка, тоже в гимнастерке, штанах, кирзовых сапогах. На рукаве — белая повязка с красным крестом. Через плечо — сумка, сшитая из мешковины. На сумке тоже красный крест.

Медсестра присела рядом, осторожно осмотрела рану и, достав бинт, быстро замотала мне голову.

— Ребята, мест в машине нет, там тяжелые. Выбирайтесь сами, — и быстро вернулась в кабину старенькой полуторки. — Иваныч, помогите его в кузов погрузить. Парни сами едва на ногах стоят. А у этого черепно-мозговая травма, надеюсь, довезем живым до полевого госпиталя.

— Да где искать эти полевые госпитали, все бегут, все драпают, — крикнул шофер.

Он вылез из кабины, подхватил меня подмышки. Парни взяли за ноги. Рывок — и меня уже принимают в кузове.

— Ребята, уходите, немцы скоро здесь будут, — крикнула девушка уже из кабины.

— Вода есть? — прохрипел я и, получив в руки фляжку, надолго припал к ней.

Утолив жажду, вытер рот рукавом и спросил:

— Где мы?

— На войне, где ж еще, — ответил мне лежащий рядом солдат с перевязанным по самые глаза лицом.

Война. Слово ударило меня, как пощечина. Я замер. Смотрел на раненых солдат, на их гимнастерки, на перевязанные конечности и слушал стоны. Кто-то бредил за моей спиной:

— Снаряды… Тащи еще снаряды, да что вы как неживые…

Я с трудом повернул голову. Сразу за мной лежал человек без ноги. Культя была обмотала бинтом, насквозь промокшим от крови.

Поднял руку, потрогал свою повязку. Бинт на голове был сырым, пальцы — в крови. Над нами пролетели самолеты — один, второй. Ноющий звук бомбы. Взрыв. Еще взрыв… Еще…

Водитель лавировал, гнал на пределе, но все равно в кузов то и дело залетали комья земли.

— Суки, видят же, что машина с красным крестом, и все равно лупят! — выругался кто-то в кузове.

— Так по красному кресту и бьют, целиться удобней, — ответили ему.

— Не может быть, — раздалось откуда-то слева. — Немцы — культурная нация, Женевскую конвенцию соблюдают…

— Ты бы заткнулся, интеллигент хренов! Попадешь к немцам в плен, там тебе покажут и Женевскую конвенцию, и еще Кузькину мать в придачу, — грубо ответил раненому тот, что сидел рядом со мной, с перетянутой бинтами грудью и рукой на перевязи. Он закашлялся, на губах появилась кровь. Сплюнул и прохрипел:

— Из окружения солдаты выходили, рассказывали, как твои культурные немцы расстреливают тех, кто с белым флагом идет навстречу.

Я пытался слушать, но шум в голове усиливался. Снял очки, положил их в нагрудный карман гимнастёрки — чтобы не потерять. Без них — это уже понял — я слеп как крот.

Веки становились все тяжелее и тяжелее, сознание уплывало, звуки доносились, но словно через вату. Очередной вой падающей бомбы, противный, надрывный — и где-то совсем рядом. Машину снова тряхнуло. Свет в глазах погас… звуки тоже пропали…

Когда снова открыл глаза, подумал, что все это бред — и чужая фамилия, и машина с деревянной кабиной, и взрывы, и даже девочка-медсестра. Перед глазами опять был потолок. Но — другой.

«Странный какой-то потолок», — подумал я прежде, чем осознал, что вообще жив. Я смотрел вверх, пытаясь понять, что именно меня смущает. Потолок высокий, беленый, с лепниной — какие-то амурчики, облупленные, с отбитыми крыльями. В центре люстра, тяжелая, на цепях.

— Очухался? — сказали где-то слева, голос женский, слегка хрипловатый, усталый до зевоты. — Смотри, Зойка, наш солдатик очухался.

Я попытался повернуть голову. Не смог, шея сразу заныла. Тут же вспомнился взрыв, вой жены и… кажется, я умер?

После этого вспомнил взрывы, кузов санитарной машины…

Потрогал рукой лицо, вяло подумал: «Очки… где очки?»…

Пошарил рукой по груди, надеясь нащупать очки в кармане. На мне что-то вроде пижамы.

— Очки ищешь? — догадалась одна из медсестер.

Она подошла ближе, взяла что-то с тумбочки в изголовье и подала мне. Я нацепил очки на нос.

Значит, я не сошел с ума, и то, что, что было там, на поле боя — все это на самом деле! Все-таки повернул голову, хоть и с трудом. Увидел двух женщин в белых халатах. На головах косынки с красными крестами. Но лица… Таких лиц не бывает у медсестер в мирное время. Опухшие от бессонницы, серые, с нечеловечески черными тенями вокруг глаз.

Сердце кольнуло от сочувствия.

— Где я? — спросил едва слышно.

— В госпитале, где ж еще? — ответила та, что постарше, грузная, с натруженными красными руками. — В Москве. Эвакогоспиталь. Школа тут раньше была. Теперь нам отдали. А ты, солдатик, у нас уже третьи сутки. Кто ж тебя на войну-то послал? Дите ведь совсем, да и не видишь ничего — очки вон какие, толстые-то. Так-то тебя со Смоленского направления привезли. Голова пробита, сильная контузия, и осколочное в левое плечо — но это так, царапина, можно сказать… По нынешним-то временам… — она поднесла мне к губам стакан с водой и помогла напиться. — Ты спи, сынок, спи, сон — он тоже лечит.

Я не стал ничего говорить, закрыл глаза. В голове кружились мысли, одна безумнее другой. Но я все-таки сформулировал для себя главное: «Я не в две тысячи двадцать шестом году. Это сорок первый год. Война. Настоящая. И я солдат на этой войне. Моё имя… Как меня зовут? Кажется, там, под взрывами меня называли Колей. Фамилия… Черт, забыл…»…

Я ощупал себя здоровой рукой. Нос — курносый, на подбородке юношеский пушок, не та жесткая щетина, которую привык сбривать каждый день. Ресницы — длинные, густые, кажется. А вот брови едва прощупываются. У меня очень густые брови были, почти сросшиеся на переносице. Потрогал шею — длинная, тонкая, как у цыпленка.

Продолжил…

Ткань больничной рубахи, повязка на плече. Под рубахой — чужое тело. Плечи уже, чем я помню, грудь — хлипче. Волос на груди почти нет. На шее веревочка с медальоном на ней. Я вытащил его, открыл глаза и посмотрел. Солдатский медальон, карболитовый. Отвинтил верхнюю часть, достал свернутый рулончиком листок бумаги — вкладыш с фамилией, годом рождения и, если не ошибаюсь, адресом.

Да, все так. Шестаков Николай Петрович, рядовой, тысяча девятьсот двадцать третьего года рождения. Это получается, мне сейчас восемнадцать лет. Скорее всего этот парень пошел на фронт добровольцем. Уроженец РСФСР, Московская область, город Наро-Фоминск, прочерк в графе «сельсовет».

Дальше читаю адрес семьи. Тоже Наро-Фоминск, и фамилия та же — Шестаковы.

Итак, я — Коля Шестаков, мне восемнадцать лет. Я лежу в госпитале, и за окном сорок первый год.

Положил бумагу обратно, завернул крышечку медальона. Уставился в потолок, зачем-то пристально рассматривая люстру. Медсестры продолжали говорить обо мне. Повернул голову — стояли ко мне спиной, совсем недалеко.

— Молодой такой, и уже ранен, — сказала та, что помоложе, с длинной русой косой вдоль худенькой спины.

Она повернулась, посмотрела на меня и улыбнулась.

— Вы не переживайте! У нас тут хороший хирург, недавно приезжал, смотрел вас, сказал — оклемаетесь, — девушка постаралась утешить меня.

— Сестра… — донесся стон с другой кровати, и она поспешила туда.

«Оклемаюсь, — подумал я. — Оклемаюсь, блин. Я, мать вашу, в сорок первом году! Немцы под Москвой! А я — красноармеец, которого пристрелят в первом же бою, потому что я понятия не имею, как обращаться с оружием. Я всю жизнь опаснее топора и электродрели ничего не держал. Но с топором на фашиста не кинешься. Эх, как хотел в армию! Но не взяли, и причина-то самая неприятная была - плоскостопие. А в тысяча девятьсот семьдесят втором году, когда мне в той жизни было восемнадцать, не служить считалось позором»…

Осторожно уперся рукой в край кровати, попытался сесть. Голова закружилась, но я все-таки дотянулся до кружки — железной, с отбитой эмалью. Вода была теплая, с едва заметным привкусом хлорки и чего-то больничного.

Пожилая медсестра подошла ко мне.

— Ну вот, на поправку идете, — сказала она. — Вы, главное, не волнуйтесь. Полежите недельку, и в строй. А если повезет, то и в тыл, это если комиссия признает негодным.

Я кивнул, не знал что ей ответить. Я сейчас вообще не знал, кому и что отвечать. Откинулся на подушку. С потолка на меня смотрел облупленный амурчик. Где-то слева стонал человек — монотонно, на одной ноте. Пахло карболкой, йодом и чем-то сладковатым, от чего начинало подташнивать. Я вспомнил, что так описывали запах гангрены в книгах про Великую Отечественную. Я их много читал - о войне. И смотрел фильмы. Позже, когда подсел на интернет, не вылезал из Википедии. Даже выходил на шествие Бессмертного полка… Но — это были книги, это было кино, это была история.

А здесь — настоящая война.

Поднял руку, посмотрел, пошевелил пальцами. У меня рука была шире, пальцы короче и толще. У Коли Шестакова рука тонкая, пальцы длинные, музыкальные. На подушечках — гитарные мозоли. Значит он играл на гитаре.

«Настоящий Коля Шестаков умер? Или очнулся там, в больнице? В теле старика?», — подумал я. Мысль была настолько чудовищной, что я отогнал ее.

— А вещи мои где? — спросил медсестру.

Не думал, что услышит, она склонилась над стонущим человеком. Но услышала.

— В тумбочке вещмешок. Там все, что было при вас, — ответила она. — Комсомольский билет, смена белья, письма какие-то. Может еще что есть. Как сможете вставать, сами посмотрите.

И пошла дальше, останавливаясь то у одной кровати, то у другой.

Кроватей в этом зале, похожем на актовый, было много. Стоны и крики сливались в общий гул. Не осознавая этого, я вдруг стал напевать:

— Вьется в тесной печурке огонь, на поленьях смола как слеза, и поет мне в землянке гармонь про улыбку твою и глаза. Про тебя мне шептали кусты в белоснежных полях под Москвой. Я хочу чтобы слышала ты, как тоскует мой голос живой…

Не сразу сообразил, что вокруг стихли стоны, что рядом всхлипывает молоденькая медсестра.

— Хорошо поешь! — это сказал человек в форме, в фуражке и с планшетом на боку. Рядом с ним стоял врач, тоже с кругами усталости под глазами. Я и не заметил, как они подошли ко мне.

— Доктор, — обратился военный к высокому врачу в очках и белом колпаке, со стетоскопом на шее, — что с бойцом?

— Сильная степень близорукости, непонятно как его вообще в армию взяли. А с учетом контузии можно прогнозировать дальнейшее ухудшение зрения. К строевой службе не годен.

— А к нестроевой? — тут же задал вопрос человек в форме.

— К нестроевой, товарищ старший политрук, на усмотрение комиссии, — ответил врач и продолжил обход.

— Я — старший политрук Корзунов, но ты можешь называть меня просто — Виктор Борисович, — представился человек в форме и открыл планшет. — Смотрю, у тебя здесь первый курс консерватории по классу струнных инструментов. А до этого что? Музыкальная школа? — я кивнул в ответ, он хмыкнул, перевернул лист, закрыл планшет. — Давай выздоравливай быстрее, думаю, найду тебе место в красной армии.

Он пошел, было, прочь, но остановился, оглянулся и сказал:

— Хорошая песня. Очень хорошая. Правильная. Никогда раньше не слышал.

Политрук, было, пошел дальше, но тут же вытянулся по стойке смирно и, приложив руку к фуражке. Он попытался крикнуть, но голос сорвался в середине фразы:

— Здравствуйте, товарищ генерал!

И тут же кто-то рядом произнес:

— Товарищ Рокоссовский, вы же под следствием? Как вы тут?..

Глава 2

Я повернул голову — с трудом, но получилось. Рокоссовский был поджарым, улыбчивым человеком. Внешность благородная, даже, пожалуй, аристократическая: брови вразлет, нос прямой, глаза ясные, подбородок крепкий, улыбка заразительная.

— У вас устаревшая информация, — ответил он раненому, вспомнившему о «следствии». — Давно со всем разобрались, еще год назад. Выздоравливайте, товарищи!

И пошел вперед. Политрук Корзунов, было, последовал за ним, но остановился. Он оглянулся и погрозил мне пальцем: типа, я тебя помню. Ну-ну…

Почему-то вдруг стало смешно…

Я много читал в своей прошлой жизни, залипну в интернете, в АТ, и читаю, читаю… Про попаданцев особенно: попал такой в жопу мира и словил кайф — драконы, мамонты, товарищ Сталин…. А главгер направо-налево подвиги совершает, крошит супостатов…

На самом деле все не так. Когда испытываешь это на своей шкуре, все совсем не так. Абсолютно…

Я попытался сесть. С пробитой башкой и простреленным плечом… Получилось с трудом. Актовый зал…

Рядами кровати…

На кроватях раненые…

Запах крови. Запах гниющего мяса. Гангрена у парня на соседней кровати….

Запах немытых тел…

Почему начал смеяться? Потому что так не бывает! Ну не бывает так!

Нервное, не иначе…

Тихое хихиканье перешло в громкий смех. Потом в рыдание.

Херня какая-то…

Попаданец должен подвиги геройствовать, побеждать всех направо и налево. А я блин… плачу…

— Тихо, тихо, сынок, — большая, сильная рука охватила меня за плечи и уткнула в грудь — шестого размера, не меньше. — Тихо, малыш, тихо…

— Зинаида Ованесовна, вот валерьянка… — ещё один голос — нежный, шепчущий.

— Давай сюда, Зоенька, — и холодное стекло у рта.

Я стукнул зубами о край стакана.

— Пей, пей, малыш, — послышался добрый голос. — Ложись, давай на подушку.

— Не бывает так, — я всхлипнул.

— Не бывает, — согласилась женщина. — Не должно быть. Детей на войне вообще не должно быть. Тебе лет-то сколько, сынок?

— Не знаю, — я хлюпнул носом.

Женщина подала платок — самый обычный, с полосками по краям. Высморкался. Утерся.

— Это правда война? — тупейший вопрос, но что брякнул — то брякнул.

— Правда, — ответила санитарка. — Ты поспи. Я тебе колыбельную спою, — сказала она и на самом деле запела:

— Среди кустов смородины, среди сухих ветвей, свила синичка гнездышко и вывела детей. Однажды поздно вечером летит она домой, вдруг выстрел раздается, взвилась она стрелой. Упала возле гнездышка, головкой повела, взмахнуть хотела крылышком и тихо умерла. Пищат птенцы лохматые, все маму ждут домой, но нет теперь их мамочки, их мамы дорогой…

— Тетя Зина, и так страшно, а вы еще песни такие жалостливые поете! — воскликнула медсестра помладше и заплакала.

— Страшно, Зоенька, когда детей воевать заставляют, — Зинаида Ованесовна кивнула в мою сторону. — Совсем ребенок, — она покачала головой и сердито поджала губы.

— Колоратурное сопрано… — зачем-то пробормотал я и заснул: крепко, будто провалился куда.

Успел только услышать:

— …было когда-то…

Проснулся как от пинка. Нащупал на тумбочке очки, надел. Похоже, рефлекс у парня…

Во рту сухо, мочевой под завязку. С трудом сел на кровати, нашарил ногами тапочки, пошел. — медленно, опираясь о спинки кроватей.

— Куда вы? — услышал вопрос.

Голос знакомый, нежный.

— Я вам сейчас утку принесу, — предложила медсестра.

— Еще чего не хватало, — проворчал я.

Девушка сидела за столом, положив голову на руки. Дремала, пока меня нелегкая не вынесла.

— Вы спите, — я вдруг вспомнил, как к ней обращалась пожилая санитарка и добавил:

— Спите, Зоенька. Просто скажите, где здесь туалет?

— Сейчас прямо, там коридор, вторая дверь, — пробормотала девушка и, перекинув толстую косу на плечо, снова опустила голову на руки.

Коридор обычный, школьный, панели покрашены синим, сверху побелка. В туалете раковина, над ней зеркало.

Твою ж дивизию!!!

И угораздило же меня попасть в такого цыпленка?!

Тонкая шея, веснушки на курносом носу, уши большие, оттопыренные, ресницы белесые, брови вообще не просматриваются. И на вид лет пятнадцать. Что там политрук говорил? Первый курс консерватории? Ну-ну, видимо, только первый курс закончил… И сразу в Восьмую дивизию народного ополчения. С корабля — и на бал. Точнее — наоборот. От скрипки — к трехлинейке.

Смотрел на свое отражение в зеркале и понимал, почему Зинаида Ованесовна мне колыбельную спела. Внешность такая, что все материнские инстинкты на раз-два будит. Кстати, отчество у нее армянское. Акцент — неуловимый, но есть. И голос… Колоратурное сопрано. Явно не мое выражение.

Коля Шестаков, мальчик из интеллигентной семьи…

Откуда я это знаю?

Воспоминания Коленьки хлынули сразу же, стоило только увидеть свое (его?) отражение в зеркале.

Мать — учительница музыки. Отец — главный инженер Наро-Фоминской прядильно-ткацкой фабрики. Бабушка с материнской стороны преподавала вокал в Московской консерватории. Её мнение и было главным, когда перед Колей встал выбор профессии. Хотя — девять лет музыкальной школы по классу скрипки и абсолютный слух — тут и выбирать-то особо не пришлось.

Пацан явно ботаник…

Сомневаюсь, что это нежное личико когда-нибудь украшали синяки. Не тот типаж, чтобы драться, хулиганить, дергать девочек за косички.

Я повернулся одним боком, другим, потер подбородок рукой. Бриться недавно начал, еще нет нормальной бороды — так, три щетинки в два ряда. Но восемнадцать точно есть, иначе бы в ополчение не взяли.

Ладно, что есть — то есть. Будем жить дальше, а, Коля Шестаков?

Я вернулся в актовый зал.

Медсестра все так же спала, уронив голову на руки.

Нашел свое место. Лег на кровать, положил руку на глаза.

Сорок первый год.

Восьмая дивизия народного ополчения.

Когда восьмую дивизию раскатали практически в землю немцы? Я ведь читал об этом. Точно помню, что читал.

Ржевско-Вяземская линия обороны. Там стояла восьмая дивизия народного ополчения. И если я не ошибаюсь, то сейчас октябрь. Точно помню, что восьмого октября восьмая дивизия перестала существовать. Или шестого? Не суть важно.

В народное ополчение шли все — студенты и преподаватели Московского университета, писательская рота там же была, консерватории — Коля оттуда. Вояки еще те. Жалко людей. Шли на голом энтузиазме. Шли защищать Родину.

Коле повезло — машина, на которой его (меня?) вывезли с поля боя, явно была последней, которой удалось прорваться из окружения. Там, под Ельней, полегли почти все.

В мое время, в две тысячи двадцать шестом году, про войну читать особо не любят — типа, тяжело, нет позитива, и вообще после долгого рабочего дня и длинных пробок не то чтиво. А как жить во время войны?

Это мне предстоит узнать.

В госпитале провалялся неделю. Парень на соседней кровати — тот, с ампутированной ногой — умер. Его место осталось свободным. Медработники иногда занимали кровать — передохнуть, подремать. Точнее — санитарка, та, что постарше. Медсестричка — та вообще старалась к этому месту не подходить.

— Зинаида Ованесовна, примета плохая — после покойника спать, — предостерегала старшую товарку молоденькая девушка с косой. — На этой кровати все, кого ложили, умерли. Может, убрать ее? Несчастливая кровать.

— Причем здесь кровать? — возражала ей Зинаида Ованесовна. — Это люди несчастливые. Кому эта война понадобилась? Жили — не тужили, и вот на тебе…

— Риторический вопрос, — ответила девушка, переплетая распустившуюся косу.

Коса была в руку толщиной, явно толще моей руки. Раньше, когда читал в книгах выражения «цвета спелой пшеницы» или «глаза — как васильки в поле» — всегда смех пробирал: надо так оторваться от реальности? Но у Зойки коса была именно такой — цвета спелой пшеницы, а глаза точно как васильки — густого, синего цвета. Медсестру бы переодеть в сарафан, кокошник на голову — и в любую русскую сказку. А вот Зинаида Ованесовна вполне сошла бы за злую мачеху: жгучая брюнетка лет сорока пяти — пятидесяти, с крупной черной родинкой на щеке, с шикарным бюстом оперной дивы…

— Кормить тебя хорошо надо, — вздыхала Зинаида Ованесовна, глядя на меня. — Хорошее питание, и на ноги бы быстрее встал. А все война проклятая… Какое-тут питание, с провиантом в Москве плохо.

Она то и дело старалась сунуть мне то сухарь, то булку. Я отказывался, прекрасно понимая, что добрая женщина отрывает от себя.

— Зойку угостите, — говорил ей. — Почти прозрачная уже.

— Она свою пайку собаке скармливает, — сообщила санитарка. — Добрая душа, не может пройти мимо. Я уж и ругалась на нее, и объясняла, что при такой работе нельзя не есть, а все одно. Она на ветврача училась, а теперь вот медсестрой.

— Теть Зин! — обиженно воскликнула подошедшая в этот момент Зоя. — Ну зачем вы всем рассказываете?

— Затем, что есть надо, хотя бы половину из того, что тебе полагается. Не все животным скармливать, — резко ответила Зинаида.

В госпитале кормили неплохо, рацион для выздоравливающих был неплохой — даже кружка молока вечером. Сегодня молоко принесла Зоя.

— Коля, а вы мне ту песню еще раз споете? — она присела на край моей кровати, с опаской посмотрев на соседнюю.

— Какую? — не сразу понял ее.

— Про огонек, — девушка смутилась, покраснела. — Хотя… вам, наверное, больно петь? Хирург сказал, что завтра снимок будут делать.

«Если пленка будет, — подумал я. — В сорок первом году с рентгеном напряженка, девочка». Но песню спел. Даже не для нее — для себя, скорее. Когда к нам подошла Зинаида Ованесовна, не заметил. Просто в какой-то момент ее голос присоединился к моему:

— …где ж ты девушка милая, где ж ты мой огонек…

— И все-таки колоратурное сопрано, — я даже не успел подумать, как мысль настоящего Коли Шестакова вырвалась словами.

— Было когда-то, — ответила теми же словами, что и в первый раз, санитарка. — Пела в театре музкомедии, потом голос сорвала. Петь-то могу, но уже не на профессиональном уровне. Ладно, Зойка, пойдем перевязочный материал готовить, скоро вечерняя перевязка…

Следующее утро началось с обхода. Врач на этот раз был другой, совсем пожилой человек — лет семидесяти, не меньше. Он ощупал мою голову, посмотрел плечо и пробормотал:

— Ну что, молодцом, молодцом… Можно уже выписывать. Есть куда ночевать идти?

Вместо меня ответила Зинаида Ованесовна:

— Да уж приютим, поди, что ж мы ребенка на улице оставим что ли?

Ребенок?!

Едва не выматерился вслух, но во-время прикусил язык — студент консерватории вряд ли вообще знал те слова, которые едва не сорвались с моих губ.

— Политрук Корзунов о тебе спрашивал, — уже уходя, вспомнил врач. — Просил передать, чтобы зашел после выписки на улицу Фрунзе, в Главное политуправление. У него для тебя что-то есть. Сказал, новое место службы, — врач окинул меня оценивающим взглядом и горестно хмыкнул:

— Ну-ну, служака… Господи, какие дети воюют… За справкой после обхода зайди.

— За какой справкой? — не понял сразу.

— За справкой о том, что ты выздоравливающий. А то первый же патруль отведет в комендатуру, — врач снова посмотрел на меня с сочувствием и добавил:

— Время военное, всех проверяют.

Он пошел дальше, останавливаясь то у одной кровати, то у другой. Ко мне подошла Зинаида Ованесовна.

— Держи вот, — санитарка протянула стопку одежды. — Постирала, заштопала, — сообщила она с таким видом, какой бывает у бабушки, зовущей внуков на пироги. — Ты заглядывай к нам, Коленька, если сразу на фронт не пошлют. И на фронте береги себя, под пули-то не подставляйся сильно, — она заплакала, закатила глаза вверх, попыталась проморгаться, но махнула рукой и пошла прочь. По ее круглому лицу катились слезы.

К моей кровати подошла Зоя. Она положила на кровать шинель — тоже вычищенную, тоже в латках.

— У нее сын на фронте, — девушка тяжело вздохнула, глядя вслед Зинаиде Ованесовне. — Она из Еревана в Москву к сыну в гости приехала, в июне. Как раз двадцать второго числа. Он одним из первых добровольцем ушел. Переживает сильно, не знает где он сейчас. Их часть в окружение попала. Она тоже хотела на фронт пойти, но ее не взяли, сказали, что здесь люди тоже нужны. А она с сыном хотела воевать, рядом, — Зоя рассказывала сумбурно, торопясь, явно сдерживая слезы.

Я отметил, что у меня будто какой-то эмоциональный ступор. Кажется, что смотрю кино про войну. Или еще не до конца поверил, что все это взаправду?

— Не переживай, сестренка, — подал голос раненый, поступивший этой ночью — он занял пустую кровать рядом с моей. — Скоро победим фашистов и победу отпразднуем! Вернутся домой бойцы.

«Отпразднуем. Через четыре года», — подумал я, но вслух ничего не сказал. Вера — пожалуй самое главное оружие советских людей. Особенно сейчас, когда немцы под Москвой и Ленинград в блокаде.

Я надел форму, сунул в карман комсомольский билет. В тумбочке еще лежали перетянутые ленточкой письма — три штуки. Два от родителей, одно от бабушки. И фотография. Семейная.

Посмотрел на фото и подумал: «Живы? Вряд ли»…

По крайней мере, у Коли Шестакова нет воспоминаний о том, что провожал свою семью в эвакуацию.

Да они бы и не успели — немцы подошли очень быстро. За два месяца, пока город переходил из рук в руки, его почти стерли с лица земли. Самые ожесточенные бои проходили именно там: Наро-Фоминск оказался на направлении главного удара фашистов.

Страшно даже представить, что пережили люди, оставшиеся там…

Доктор, завершив обход, присел у стола. Я подошел к нему.

— Держи, — он протянул мне листок с красным штампиком и синей печатью. — Потеряешь — считай, пропал. Очень долго будешь объясняться в комендатуре, — предупредил он.

— Разберемся, — ответил врачу и помахав рукой Зое, пошел на выход.

В коридоре пахло хлоркой и, почему-то, кислой капустой, из приоткрытых входных дверей тянуло табаком. Я вышел.

На крыльце, упираясь плечом на костыль, стоял раненый. Он затянулся козьей ножкой, выпустил струю дыма и тут же закашлялся.

— На все четыре? — спросил раненый, не глядя на меня.

— На все, — ответил ему.

— С богом, сынок, — пожелал он. — Постарайся выжить. А я вон, не боец уже, — попенял он, все так же не глядя на меня. — Вы идете воевать, а я тут стою, со стыда сгораю. Ты выживи, — повторил он.

— Выживу, батя, — я вдруг подумал, что на самом деле я старше этого человека, и намного: ему от силы лет сорок, сорок пять, нога ампутирована, чуть ниже колена.

Я немного постоял на крыльце, будто впитывая в себя атмосферу прифронтовой Москвы.

Накрапывает дождь.

По мокрой дороге едет «эмка».

Трамвай — старенький, круглый, идет полупустым, дребезжит.

Противотанковые ежи.

Баррикады из мешков с песком у дома напротив.

Свежий ветер ударил в лицо. Я поднял воротник и спустился с крыльца.

— Коля! — меня окликнула Зинаида Ованесовна. — Коленька, я тут адрес написала. Ты заходи, если не отправят на фронт.

Она сунула мне клочок бумаги и тут же, повернувшись к раненому бойцу, строго спросила:

— Сколько можно дымить, дядя Ваня? Каждые полчаса курить ходите!

— А что еще тут делать? Кури да кури, — мрачно отшутился фронтовик.

— А ну пошли в кровать, у вас постельный режим, а вы игнорируете! — санитарка придержала дверь, ожидая, пока он пройдет.

Я сделал шаг, другой. Плечо побаливало, голова немного кружилась, но что странно — я чувствовал себя живым. Пожалуй, впервые за долгие годы все это ощущал так остро: ветер, капли дождя, запах мокрого асфальта.

Я был по-настоящему живым, вот уж не знал, что для этого надо сначала умереть.

В моем времени — в две тысячи двадцать шестом жизнь давно стала какой-то пластиковой, что ли? Вакуумной. Безвкусной.

Летом еще куда не шло, лето проводили в в доме у кума — чтоб ему пусто было, крикнул под руку! — а зимой в городе становилось порой так тоскливо. Телевизор, кондиционер, доставка еды. Интернет практически заменил реальную жизнь — но это если не залипать в Тик-токе или в Одноклассниках. Выручает Википедия. И еще очень много хорошей документалистики в виртуальных библиотеках. Ну и книжки, да — про попаданцев. Вот уж не думал, что сам окажусь в их шкуре! Но жить теперь придется здесь.

Попаданство — это билет в один конец.

Глава 3

Сегодня у нас пятнадцатое октября. Температура — градусов семь-восемь ниже ноля. Самая неприятная погода. Октябрь не люблю — сыро, промозгло. В той моей жизни, которую я уже прожил, я в октябре — на непогоду — порой с трудом вставал с кровати. Простреливало спину, ломило ноги, руки. Дождь чувствовал лучше любого барометра, прогнозом погоды можно было не интересоваться.

Сейчас я ощущал себя странно. Не физически, нет — с этим все в порядке. На душе было погано, будто я специально забрал чужую жизнь. Понимаю, что настоящий Коля Шестаков погиб там, при взрыве. Я не знаю, что такое душа на самом деле, как ее вырвало из моего тела в две тысячи двадцать шестом году, как закинуло сюда — в тысяча девятьсот сорок первый год? Но рефлексировать по этому поводу не буду — не то время. Да и место не располагает.

Спустился по ступеням, зачем-то пересчитав их. Семь штук. И пандус для колясок и каталок не предусмотрен.

Я осмотрелся. Шаболовка, места знакомые. Эвакогоспиталь в семнадцатой бывшей школе. Наискосок за домами виднеется знаменитая Шуховская телебашня. В моем двадцать шестом году это уже памятник. Останкинскую построят в шестьдесят седьмом году, пока ее нет даже в проекте.

В Главное политуправление надо идти на улицу Фрунзе, в моем времени это Знаменка. Сказать, что не мандражировал, не могу. Подтряхивало, пока шел. Куда товарищ политрук решил меня определить?

Можно, конечно, на метро было проехать — на Арбат, но решил прогуляться ножками — оттягивал, что ли неизбежное?..

Когда подошел к старому зданию Генштаба, уже напридумывал себе кучу вариантов: причем, начиная от посадки в тюрьму, и заканчивая высшей мерой наказания — как засланному казачку.

Меня толкнули раз, другой. Почему столько народа на улицах? Люди идут семьями, несут какие-то узлы, чемоданы. У многих на руках дети.

Уже почти дошел, когда меня остановил патруль.

— Ваши документы? — спросил молодой парень в темно-синей милицейской форме.

За его спиной стояли еще два милиционера в касках, вооружены с самозарядными винтовками Токарева.

Все-таки внешность мне досталась зачетная — милиционеры, посмотрев мне в лицо, опустили стволы, а командир патруля заулыбался и спросил:

— Тебе сколько лет, мальчик?

Потом добавил:

— Вот если бы не военная форма, паренек, мы мимо бы прошли, — он потрепал меня за волосы. — Ты кто такой будешь и куда идешь?

— Да вот, — я полез в карман, достал справку. — Только с госпиталя. Приказали к Корзунову явиться в Главное политуправление.

— Надо же… Какая ты у нас важная птица, — усмехнулся милиционер. — Вроде пацан — пацаном, а гляди-ка, куда позвали. Аж в Главное политуправление! Ну, иди уже, не будем задерживать.

Он отдал мне справку, козырнул и патруль пошел дальше — по улице. А я вошел в здание Генерального штаба. Здание старое, с колоннами. В двадцать шестом году это уже памятник архитектуры.

И бюст Фрунзе перед ним — кстати, он так и стоит в моем прошлом времени. В той — другой жизни. Что-то скрутило душу — так домой захотелось. К жене. Валя у меня женщина хорошая. Добрая. А какие она вареники делает пальчики оближешь!

Но взял себя в руки — куда сбежишь с подводной лодки? — и вошел в здание.

На проходной меня остановил суровый человек в форме без знаков различия:

— Вы к кому? Вы зачем? — строго спросил он.

— К Корзунову. Виктор Иванович просил сразу после госпиталя явиться, — и я протянул ему справку.

— А, еще один артист, — усмехнулся человек в форме. — Давай на второй этаж, седьмой кабинет. Там уже один ожидает — глухой, как пень. Вообще не слышит. Я его за руку отвел к кабинету. Тебя вести не надо?

— Да не, сам дойду, — рассмеялся я.

Пока шел, пытался представить того — глухого артиста. Но фантазия отказала — впервые в жизни. Да и народ бегал по коридорам — рабочая суета, шум, гам.

Зашел в седьмой кабинет и озяб: такой будки я никогда не видел! Человек, сидевший в кабинете, имел такую морду лица, что захотелось сматериться. Шириной с мои узкие в этом теле плечи — не меньше. И румянец во всю щеку.

— Ты кто? — ляпнул я, даже не успев подумать.

— Я Вова! — разулыбался он. — А ты что сказал? Я так-то глухой, а представляюсь так — на всякий случай. Всегда, когда меня видят, имя спрашивают. Я уже привык.

Он встал и я окончательно погас — в парне было больше двух метров росту, косая сажень — это не про него, у него в плечах минимум полтора метра — по крайней мере, мне так показалось. Былинный русский богатырь.: Илья Муромец помноженный на Добрыню Никитича.

Распахнулась дверь и в кабинет буквально влетел Корзунов.

— А вот… уже… познакомились… — почти выкрикнул он. Прошел за стол и рухнул на стул. — Ребята, спать хочу — просто отключаюсь. Третьи сутки без сна. Но — давайте с вами разберемся. Задача у вас простая — агитбригада. Немец прет на Москву, у людей дух падает. Все тут говорят, что не до того, что пулеметы нужны, снаряды, патроны, а я так понимаю, что дух надо поднимать… Пулеметы сами не стреляют, самолеты сами не летают, люди — наше главное оружие. Мобилизовали всех артистов — и Шульженко, и Утесова, и Русланову. Но не хватает. Вы направляетесь в агитбригаду. Название только пока не придумали. Надо что-то зажигательное… Что-то горячее…

— Огонек? — предложил я.

— О! Отлично! — обрадовался Корзунов. — Вова у нас барабанщик. Только глухой. После контузии. Сейчас давайте. Все делайте быстро-быстро-быстро. Подберите людей, надо еще минимум три человека. Чтобы петь, плясать там. Сами разберетесь. Ты, Коля, в консерватории скрипку мучил? Сложно…

— Да я так-то на аккордеоне могу, — заметил я. — И на баяне.

— О! Отлично! — Корзунов залез куда-то под стол и достал кофр. Внутри загремело так, что я невольно поморщился. — Тут немецкий аккордеон, — сообщил он с таким видом, будто готовил меня к награждению звездой героя, — правда в виде запчастей, — продвинул кофр ко мне. — Соберешь? Трофейный. Мне сказали, что очень хороший, но я пока даже не знаю, как этот металлолом играть будет. Ты, парень, первым делом к Кушнеру загляни. Иосиф Самуилович у нас лучший настройщик в Москве. Да что я тебе объясняю? Ты же в консерватории учился, не я.

Я охренел. Не — так-то руки у меня из нужного места растут, но когда я открыл кофр, реально — выпал в осадок. Взял одну из клавиш — белую — погладил ее пальцами и толкнул Вову в его богатырское плечо:

— Как думаешь, справимся?

Вова опять улыбнулся. Вообще парень, как я понял, не совсем от мира сего — добрый, безобидный. Хотя внешне весьма угрожающий — одни кулаки чего стоят, как кувалды. Мимо такого гиганта проходить надо бочком и с опаской.

— А я по губам читать умею, — радостно сообщил он. — У меня контузия давно была. В детстве. Нашли старый снаряд, еще с империалистической остался. Ну тол решили достать, а он рванул. Так ба-бах — и все полегли. Я вот живой остался, а друг мой, Петька, осколок в висок получил. Я так плакал, когда его хоронили. Жалко друга. Он хороший был, обзываться на меня никому не давал.

— А барабанщиком ты как стал? Без слуха-то? — спросил я.

— Да никак. Он вон, — Вова кивнул в сторону клюющего носом Корзунова, — когда я чечетку бил, увидел меня. Потом пришел, сказал, что надо по барабанам стучать. А я чё? Я ничё. Я сказал: надо стучать — буду стучать. У меня в душе всегда музыка играет. Что я, ритм не подберу? Да и тяжести таскать привычен. Всяко полезен буду. И машину вожу. Тайком от бати научился. Батя-то меня за руль не пускал, говорил, что я дурачок и машину угроблю. А я все равно научился! Ну и сплясать могу. Знаешь, как я чечетку стучу? Хочешь покажу?

Он вскочил, топнул одной ногой, потом другой, и — дальше выдал такой бешеный ритм, что стол Корзунова съехал в сторону.

— Вова, *лять!!! — заорал политрук. — Пол провалишь! — Вова растерялся, замер и обиженно посмотрел на политрука. Тот сразу сбавил тон и заговорил с ним, как с ребенком:

— Вова, я вижу, вижу, ты все можешь! Вова, я тебе говорил, что в помещении танцевать нельзя — с твоими-то габаритами?! Так, все, ребята, давайте шуруйте в канцелярию, — Корзунов устало махнул рукой в сторону двери. — Там приказ. Внесете данные. И довольствие получите. Да, жить-то вам есть где? — вдруг спохватился он. — Тут на улице Фрунзе есть общежитие, скажете Машеньке — она выпишет ордер. И еще двоих подберите. Минимум четыре человека должно быть в агитбригаде, а лучше пять… Впрочем, повторяюсь. Совсем уже зарапортовался… Завтра с духовым оркестром наркомата поедете на Белорусский вокзал, к семи часам подойдете в управление — не опоздайте. Люди с Белорусского вокзала на смерть идут. Надо, чтобы на жизнь шли. Песню подготовьте. Такую, чтобы народ аплодировал. А теперь все, ушли. Я спать.

И он тут же отключился. Просто рухнул головой на стол и уснул. И захрапел. Громко. Раскатисто.

В канцелярии мы пробыли недолго. Девочка, тоже с красными от недосыпа глазами, потребовала:

— Фамилия-имя-отчество? Питаться будете в нашей столовой, приписываю вас к ней. Продаттестат если потеряете, будете святым духом питаться.

Потом быстро заполнила бумажки, выписала ордер на заселение в общежитие и попросила:

— Дверью только не стучите, когда выходить будете.

— Голова болит? — участливо поинтересовался Вова.

Она всхлипнула:

— Спать хочу. Заменить меня некому, всех на фронт забрали. Кто-то в эвакуацию поехал. А я тут одна осталась. Раньше в отделе кадров пять человек работали.

— Машенька, а хочешь я за тебя посижу здесь? — предложил добрый Вова.

— Ага. Напишешь чего попало, а меня потом под трибунал отдадут, — девушка сердито нахмурилась, откинула со лба черную челку и, подняв голову, посмотрела на Вову миндалевидными глазами.

— Я не Машенька, я Марьям, я узбечка. Машенькой меня только Корзунов зовет. А ты чего такой большой, толстый и не в армии?

Да, девочка деликатностью явно не страдает. Прямолинейная особа. Хотя — война, какая уж тут деликатность?

— А я глухой, — гаркнул Вова. — Меня не взяли. Теперь вон, — он кивнул в мою сторону, — детей защищать буду.

— Вова, тебе сколько лет? — спросил собрата по агитбригаде, когда вышли в коридор.

— Восемнадцать, — ответил он радостно. — Я совершеннолетний уже.

— Читай по губам, совершеннолетний, — я притормозил его, схватив за рукав. — Если ты еще раз назовешь меня ребенком, рыло начищу, не посмотрю, что ты такой большой, — сказал напарнику. — Мы с тобой почти одного возраста, и я — заруби себе на носу — твой командир. Усёк?!

Вова прочитал по губам. Поднес руку к пустой голове и гаркнул:

— Есть зарубить себе на носу, товарищ командир! Усёк!!!

— К пустой голове руку не прикладывают, — сказал ему, поймав себя на том, что по-стариковский ворчлив.

Вова умственно отсталый? Или, как пишут в моем времени в демотиваторах: «Психически здоров, просто дурак»? Пожалуй, второе будет вернее.

— А где гармошку будем ремонтировать? — Вова потряс кофром.

— Ты осторожнее, доломаешь окончательно, — одернул его. — Давай мне кофр, ну тебя. Пошли в консерваторию.

Память тела Коли Шестакова все-таки много значит. До Большой Никитской шел буквально на автопилоте. Ноги будто сами находили дорогу. В здание вошел уверенно, точно зная, куда идти.

Остановился перед неприметной дверцей, за такой, скорее, можно было ожидать увидеть кладовку, толкнул ее — и попал в огромную мастерскую, заставленную, заваленную, засыпанную инструментами всех видов. Не говорю ничего про флейты, арфы, рояль, но вот увидеть здесь клавесин я точно не ожидал!

Тут же вспомнил, что именно за этим клавесином чаще всего проводил время настоящий Коля Шестаков, а старый одинокий еврей привечал его, видимо, компенсируя недостаток общения.

— Мой дорогой Коля! — воскликнул человек с внешностью почти анекдотической: копна седых волос, орлиный нос, роста небольшого, сутулый, в саржевом фартуке и нарукавниках. — Таки я рад тебя видеть живым! Как-то ты изменился, но не пойму в чем? Вроде и тот же Коля, и не тот, — он нахмурился, покрутил локон, заправил его за ухо. — Стоишь по другому, смотришь по-другому…

— После контузии я вообще рад, что стою и смотрю, — ответил ему неопределенно.

— О, барабаны! — Вова вовремя переключил внимание настройщика на себя.

— Это африканские барабаны, молодой человек, вам они точно не нужны, — Иосиф Самуилович строго посмотрел на моего напарника - тот уже стоял в обнимку с двумя тамтамами.

Я закатил глаза, только сейчас начиная осознавать, как мне будет весело с такой командой!

— Рад вас видеть, Иосиф Самуилович! — поприветствовал я, наконец, настройщика и скомандовал:

— Вова, покажи мастеру инструмент! Где кофр с аккордеоном?

— Где-то здесь, — пробормотал Вова и, поставив барабаны на стол, лихо отстучал на них «Москву майскую»: «…утро красит нежным цветом стены древнего Кремля»…

— …просыпается с рассветом вся Советская страна… - напел Кушнер. - У вас хороший слух. юноша!

- А я глухой так-то, - сообщил ему Вова.

- Бетховен тоже глухим был, - серьезно произнес еврей. - Если вы не можете слышать чужую музыку, пишите свою.

Зря он это сказал: аккордеон мы искали под стук африканских барабанов.

— Думаешь, получится их отобрать у этого мальчика? — пробормотал Иосиф Самуилович, поглядывая на Вову с опаской.

— Вряд ли, я бы не стал рисковать. Реву будет, все равно, что у ребенка конфету забрать, — я пожал плечами, понимая, что дал сейчас самую точную оценку ситуации.

Но тут нашелся кофр и настройщик, открыв его, забыл и про Вову, и про барабаны.

— Ай-вэй! Инструментом это станет, когда Иосиф Самуилович над ним поколдует. Какой же варвар так над музыкой изгалялся?! — воскликнул старый настройщик, почему-то взглянув на Вову — скорбно, обвиняюще.

— Это не я! Честно! — богатырь даже отступил к двери, но с барабанами не расстался.

— Да понимаю, что не вы, юноша, — Кушнер мотнул гривой в сторону стульев. — Ты, Коля, присаживайся, а вы, юноша, постойте — вас стулья не выдержат, — и он снова посмотрел на Вову строго, даже, сердито.

«Ревизию» запчастей мастер закончил минут через пятнадцать.

— Варвары, такой замечательный инструмент… — ворчал он. — Это же настоящий Вельтмастер! Вам когда на нем играть захочется?

— Захочется завтра с утра, — сообщил я настройщику, усмехаясь. — Это согласно приказу. Но будем играть, когда у вас этот конструктор собрать получится.

— Завтра утром приходите, будет как новый, — сказал старый еврей, не глядя на нас. — И барабаны поставьте пожалуйста. Придете за аккордеоном, заберете.

Вова недоверчиво посмотрел на настройщика, но просьбу выполнил.

Музыкальные, нервные руки мастера будто жили какой-то своей жизнью, быстро перебирая детальки, кнопочки, клавиши. Я засмотрелся, но, встряхнувшись, вышел. Вова следом за мной, хотя было видно, что покидать мастерскую ему очень не хочется.

Мы уже шли по коридору, но вслед все еще доносилось:

— …какие варвары, ой-вэй, какие варвары…

— Вова, а у тебя семья есть? — спросил спутника, когда шли назад, на улицу Фрунзе.

Вова в этот момент смотрел на зависший в небе аэростат и ничего не ответил, Я дернул его за рукав — его локоть был где-то на уровне моего уха — и повторил вопрос. На этот раз он смотрел на мои губы и ответил сразу — снова очень громко, и очень радостно:

— Не-а. Меня отец из дома выгнал, сказал - взрослый, сам живи. Я только на выходные к нему приезжал. А так-то работал в городе.

- Дворником? - я ткнул пальцем в небо, но попал.

- Ага! - ответил Вова.

Вот уж во истину — всегда счастливыми бывают только идиоты! А мне достался идиот классический, еще и глухой. Сирену ПВО он не услышал. Встал посреди улицы — эдаким слоном в посудной лавке и, глупо улыбаясь, спросил:

— А куда все бегут?

Я схватил его за рукав и почти потащил за собой — к метро. Вой сирены был пронзительным. Из репродукторов металлический голос:

— Граждане, воздушная тревога!

Люди в панике. Бегут к метро. Бегут в бомбоубежище. Какая-то женщина споткнулась, упала. Вова подхватил ее.

— Вам плохо? — спросил он

— Кому сейчас хорошо, — горестно произнесла она.

До метро добежали быстро. Народу было на станции — не протолкнуться. Обстановка накаленная.

— А говорили, до Москвы не долетят. А бомбят…

— Да как? Вы не слышали? Скоро Москву сдадут, — вещал какой-то низкорослый человечек, вскочив на скамью. — Начальнички вон, все уже драпают.

Я подошел к мужичонке, Вова следом за мной. Собственно, даже не пришлось просить его заткнуться. Увидев моего товарища, он тут же спрыгнул на перрон куда-то пропал, затерялся в толпе.

Я вскочил на скамью.

— Товарищи! Никто не сдаст Москву! — закричал я.

— Ты, пацаненок, откуда знаешь? — крикнули из толпы. — Откуда такая информация?! Все уже убежали! И Сталин, и Молотов! Бросили нас!

Какая-то женщина в толпе заголосила, к ней присоединился еще один женский голос.

— Вранье! — закричал я. — Никто нас не бросал! Мы победим фашистов!

— Ишь ты, какой идейный победитель выискался! — в толпе явно находился провокатор и, что самое удивительное — не было патрулей.

— А ты выйди сюда, посмотри людям в лицо, и скажи, что думаешь! — крикнул я в толпу. — Кишка тонка?

— Да что тонка — не тонка, — к скамейке пробился высокий парень в кепке-восьмиклинке, в бушлате. Он улыбнулся, сверкнув золотым зубом.

— Ну чё, вот он я? И чё скажешь? — он явно нарывался на драку.

— Тебе сейчас плохо, — его приобнял за плечо Вова. — Им вон всем плохо, — другой рукой он обвел толпу. - Война идет. Всем плохо.

Блеснуло лезвие.

— А вот этого не надо делать… — я спрыгнул к ним и почти не лету перехватил руку с финкой. — Ты не шали, парень. У страны беда, а вы тут шакалите. Кошельки подрезаешь? Продуктовые карточки у баб воруешь, скотина?!

— Бейте его! — завизжала в толпе какая-то женщина.

Парень рванулся прочь, к эскалатору. Вова нагнулся. Поднял нож.

— Давай-ка его сюда, от греха подальше. Еще порежешься, — забрал у него финку, подкинул в руке — хороший нож, сбалансированный. Патруль появился спустя пару минут после инцидента.

— Пошли отсюда, еще не хватало объясняться…

Я по привычке разговаривал с Вовой, но в острых ситуациях время тратить на слова глупо: дернул его за руку и поманил за собой. Вова, как ледокол, раздвигал толпу плечами. Без него меня бы — мелкого — затоптали на раз-два.

Я слишком поздно вспомнил о панике, которая началась в Москве пятнадцатого октября тысяча девятьсот сорок первого года… И о любителях ловить рыбку в мутной воде. Вот уж правильно старые люди говорили: кому война, а кому мать родна.

Глава 4

Я точно помнил, что паника в столице СССР началась пятнадцатого октября. Спонтанные «митинги» и выступления невесть откуда взявшихся «провокаторов». С немецких самолетов разбрасывались листовки, их не успевали убирать с улиц. Да это и невозможно было. Массовое бегство руководящих работников с мест работы начнется завтра. Оно задаст цепную реакцию. Видя массовый драп те, кому ехать-то было, в общем, некуда, тоже собирались и уходили. Пешком, на автомобилях, а те, кто оставался в городе, либо прятались по подвалам, либо занимались мародерством. На эти три дня встали заводы и фабрики — почти все, пожалуй, за исключением военных заводов и хлебокомбинатов. Продовольствие — в приоритете.

Мародеров, если ловили, расстреливали на месте, что тоже не добавляло спокойствия людям.

Шоссе Энтузиастов — бывшая Владимирка, по которой когда-то гнали ссыльных на Урал и в Сибирь — стояло колом, забитое автомобилями. Некоторые машины были просто брошены, люди ушли пешком, когда кончился бензин.

Об этом я читал… Во времена Перестройки этот позорный эпизод смаковался с особым восторгом и с циничной издевкой. Будто не было Бухенвальда и Освенцима, будто не было победы над фашистами, и красный советский флаг не был водружен на Берлинский рейхстаг. Писали о минутной слабости, забывая, что наш народ победил самую страшную беду двадцатого века.

Смаковали панику, вполне естественную для перепуганных обывателей, над чьими головами ревели вражеские самолеты и на чьи дома падали бомбы.

Но Георгий Константинович Жуков очень быстро навел порядок — буквально железной рукой взял столицу в кулак. За «паникерство, провокации и мародерство» — смертная казнь на месте, без суда и следствия. Был введен комендантский час — с двенадцати до пяти утра. Усилили воздушную оборону. Заработали заводы, те. Кто не успел далеко уйти, вернулись на рабочие места.

Мне «повезло» попасть именно в эти три дня. Но сейчас я не обращал внимания на толпы людей. У меня стояла задача посерьезнее — надо было накормить Вову и поесть самому. Я бы потерпел, не впервой живот затягивать, но Вова посмотрел на меня своими детскими глазами и, стесняясь, спросил:

— Коля, а мы кушать сегодня будем?..

И вот что с ним делать? У меня такое чувство, что вожусь с шестилетним ребенком…

Мы вернулись в политуправление.

В столовой народу почти не было. Раздатчица хмуро глянула в продовольственные аттестаты, скользнула по нам безразличным взглядом и наложила еду. Потом посмотрела на счастливого Вову — снизу вверх — нахмурилась и добавила ему еще одну поварешку каши.

— А хлеба только по одному куску, нормировано, — она протянула нам по четвертинке булки серого хлеба. — Мальчики, вы имейте ввиду, что на ужин надо будет оставить, не съедайте все сразу. Неизвестно, когда с продуктами наладится.

Как я сметелил эту кашу! Вот за ушами точно трещало, но Вова со своей порцией управился в два раза быстрее. И хлеб съел — весь, забыв про предупреждение, запил все жиденьким компотом. Потом смел крошки со стола и закинул их с ладони в рот.

Я сунул свой кусок в карман галифе и первым пошел на выход.

— Спасибо за обед! — громко поблагодарил раздатчицу.

— О, на ловца и зверь бежит, — оглянувшись на буфетную стойку, я в дверях едва не столкнулся с Корзуновым. — А у меня для вас пополнение, — сообщил он и пропустил в столовую Зинаиду Ованесовну и… Зою?!

С Зиной все понятно, она опереточная певица и Корзунов точно об этом знал -не зря же он в госпиталях изучал личные дела. Но вот девушка, которая училась на ветеринара — она-то зачем в агитбригаде?

— Ты пляшешь или поешь? — посмотрев на Зою, ляпнул Вова, словно прочел мои мысли. — Или как я, на барабанах стучишь? А хочешь, я тебя чечетке научу?

— Обойдется без чечетки, — политрук прошел к столу, женщины проследовали за ним. — Зоя Иванова у нас — победительница чемпионата Ленинграда по художественной гимнастике. В апреле первое место заняла. Уж станцевать и покувыркаться точно сможет.

— Логично, — тихо пробормотал я.

— А если я тебя подкину, ты в воздухе будешь кувыркаться? — вдруг оживился Вова и я вздохнул, заметив в его глазах азартный блеск. — А если сильно подкину, полететь сможешь?

Вздохнул и закрыл лицо ладонью: цирк уехал, клоунов забыли!

Корзунов, словно прочитал мои мысли:

— Понимаю тебя, Коля. Цирк с конями. А куда деваться? С конями или без коней, но программу надо подготовить и с утра в семь… нет, лучше в шесть, принести мне для утверждения.

«Как-то слишком явно на моем лице отражаются мысли», — подумал я.

— Хорошо, будем готовы к шести, — не стал с ним спорить.

Кстати, как я понял, он как-то автоматически поставил меня на роль художественного руководителя.

— Ты, Николай, я смотрю, парень хваткий, Вова, опять же, тебя слушается…- начал он, но Вова перебил его:

— Так Коля сказал, что он командир, а командиров надо слушаться. А мне такие барабаны красивые подарили! — перескочил он с темы.

— Барабаны завтра посмотрим, — политрук говорил с ним ласково, как с ребенком. Потом повернулся ко мне:

— Заниматься будете в консерватории, — продолжил «инструктаж» Корзунов. — Все равно пустая стоит. Я уже звонил Якову Самуиловичу, он сказал, что присмотрит за вами. Ему сейчас все равно нечем заняться, так что, возможно, присоединится к вам. Как я про него раньше не подумал? Он же на всех инструментах играть умеет. Человек-оркестр. Да и его житейская хватка вам не помешает. Вы здесь все зеленые, — тут Зинаида Ованесовна кашлянула и Корзунов вдруг смутился, сбился на середине предложения и продолжать не стал — сменил тему:

— Выступать будете пока по госпиталям. Позже организуем вам грузовик — и сцена, и средство передвижения, — он внимательно посмотрел на Зинаиду Ованесовну, потом перевел взгляд на Вову. — А вот с обмундированием будут проблемы, как-то я сразу об этом не подумал.

— Это надо же, за столь короткий отрезок времени вы умудрились обозвать меня и старой, и толстой. Вас жена давно бросила? — певица смотрела на политрука тем взглядом, после которого мужчина либо идет в ЗАГС, либо топиться.

Корзунов покраснел, как юноша — даже шея стала красной.

— Да что ж вы, Зинаида, такое говорите? Я имел ввиду только то, что у вас грудь шикарная, — он глянул на ее грудь еще раз. Смутился еще больше и отвел глаза. — Гимнастерок таких размеров нет.

— Да что я, сама себе гимнастерку не сошью?! — воскликнула армянка, нахмурившись. — Да я всю ночь с иглой сидеть буду! И потом, артистам форма не обязательна! Форма практична, но если ее не будет — это не беда. Петь можно и без формы.

— Если эти артисты не состоят на службе в Красной армии, — парировал Корзунов. — А вы состоите.

Раздатчица принесла ему обед. Политрук поставил перед собой тарелку с дымящейся пшенной кашей, но, заметив, каким голодным взглядом Вова посмотрел на его еду, пододвинул тарелку к нему.

— Ешь, Вова, — сказал он, грустно улыбнувшись, — тебе нужнее.

И вздохнул, отщипнув кусочек хлеба от своей пайки.

Съел ровно половину куска, запил компотом, остаток завернул в салфетку и спрятал в карман.

— Ну все, товарищи, — политрук встал, пожал руку мне, Вове и слегка склонил голову, прощаясь с женщинами. — Приступайте к несению службы. Бумагу и письменные принадлежности можете взять у Машеньки в канцелярии.

— Её зовут Марьям! — вдруг воскликнул Вова. — Ей очень не нравится, когда вы ее Машенькой называете.

— Дочку мою так звали, — тихо сказал Корзунов. — Они в Бресте гостили, с женой, к теще на лето поехали.

— Простите, товарищ политрук, — прошептала Зинаида Ованесовна, — я не знала.

Корзунов ничего не ответил ей, вышел из столовой.

После разговора у всех остался нехороший осадок. Такой бывает, когда нечаянно заденешь чужую рану, или прикоснешься к чужой беде.

До консерватории шли молча.

Первой заговорила Зинаида:

— Я сына найду. Он в первый месяц войны пропал. Он у меня летчик, не вернулся с задания, — сообщила она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Всю страну пройду, а найду его. Полевая почта тридцать пять тысяч четыреста пятьдесят два. Истребительно-авиационный полк.

— А если его фашисты в плен взяли? — это спросила Зоя.

«Эх, молодая, бестолковая«, — подумал я. Но вслух выразился мягче:

— Зоя, нельзя лишать человека надежды.

Девушка смутилась, видимо, поняла, какую оплошность допустила.

Я смотрел на Зинаиду. Говорят, что первое впечатление — самое верное. Когда я глянул на нее впервые, женщина мне не понравилась. Даже не знаю, в чем тут дело? Скорее всего, на контрасте с молодой, гибкой, красивой Зоей она показалась мне страшноватой. Сейчас рассмотрел ее поближе: строгое, восточное лицо, густые, волнистые волосы, глаза — большие, глубоко посаженные, обрамлены пушистыми ресницами. И только сейчас заметил, что родинка на ее щеке прилеплена специально. Как их женщины называют? Мушка, кажется. Но — что удивляться, со зрением у меня тоже не очень.

Так-то Зинаида вполне контактная, добрая женщина. Но на язык остра.

В консерватории мы подошли к Кушнеру.

— Иосиф Самуилович, — начал я, но он, не отвлекаясь от аккордеона, которому уже придал узнаваемую форму, перебил меня.

— Коля, идите в любую аудиторию. В любой зал. Я пока не закончу, отвлекаться не буду. И скажи большому мальчику, пусть заберет тамтамы, мне они теперь без надобности. Это мне студенты из экспедиции привезли, в подарок.

— Ой, спасибо! — расцвел Вова.

В пустой аудитории наши голоса казались очень громкими, акустика была великолепной.

— Ну и что мы петь будем? — вопрос, скорее, риторический, и Зинаида задала его, только чтобы не молчать.

— Чечетку будем! — воскликнул Вова и пустился вприсядку. — А я еще так могу! И еще вот так! — он с таким восторгом колотил себя по плечам и коленям, так вытанцовывал, что аплодисменты, раздавшиеся от двери, показались естественными.

— Твой аккордеон, Коля, — Иосиф Самуилович подал мне кофр.

— Быстро вы его в порядок привели, — удивился я.

— Ты сыграй, хотя у меня-таки есть вопрос: почему не скрипка? — и он, прищурившись, внимательно посмотрел на меня.

Я не стал отвечать, просто пожал плечами. Накинул ремень, растянул меха, пальцы привычно пробежали по клавишам и кнопкам. Звук идеальный!

— Коля, а вы можете ту песню спеть? Про огонек? — смущаясь, Зоя теребила кончик косы.

Я спел. Я прекрасно помнил, что песня станет популярной только к сорок третьему году, хотя написана раньше, польским композитором на стихи Михаила Исаковского. И не думаю, что я чем-то могу им навредить.

Припев подхватили все. И, надо сказать, получилось очень неплохо.

— Так, товарищи, — командовать я начал как-то неосознанно, само собой получилось, — средняя длительность выступления полтора часа. Теперь давайте, песня — три минуты. Вова, твоя чечетка — тут тебе придется научить Зою, минут десять…

— А я могу и полтора часа стучать пятками! — обрадовался Вова.

— Не будем забывать про разговорный жанр, — подал голос Иосиф Самуилович. -Люди хотят услышать веселые истории, шутки, стихотворения. Даже анекдоты. Просто для того, чтобы забыть не надолго о войне.

— А нам товарищ политрук сказал, что надо вызывать патриотические чувства, — пролепетала Зоя.

— Патриотические чувства у наших бойцов вызывают их поруганные дома, убитые друзья, родные, а мы должны немного облегчить груз… Война итак очень тяжелое дело, так что, молодые люди, не будем усугублять.

— Вы правы, товарищ Кушнер, — Зинаида Ованесовна улыбнулась и, раскинув руки, запела:

— Сердце краса-авицы склонно к изме-ене и к перемене, как ветер в мае…

— Браво, подойдет, — одобрил я. — Теперь ты, Зоя. Что ты можешь показать бойцам?

Девушка улыбнулась, скинула сапоги, поправила на груди тоненький свитерок и спросила:

— Вова, что ты там про полеты говорил? А ну-ка, покажи. Как высоко сможешь запустить меня в воздух?

Вову два раза просить не надо было, он протянул руку, Зоя вложила в его «экскаваторный ковш» свою махонькую лапку, рывок и… Я даже не понял, как она взлетела в воздух — птичкой. Перевернулась, сделав грациозное сальто.

Вова с восхищением проследил за ее полетом, и вдруг отошел в сторону, зааплодировав.

Я кинулся к девушке, пытаясь поймать её. С другой стороны рванулась Зинаида Ованесовна. Споткнулась. Рухнула на меня. Я на спину. Килограммов в даме порядочно, не меньше восьмидесяти. Да, Коля Шестаков, подкачал ты с ростом…

Зоя приземлилась рядом с нами — на ноги, гимнастическая стойка, равновесие, и тут же легкий поклон.

— Разрешите вам помочь? — Иосиф Самуилович подал руку певице, помог ей подняться с меня.

— Вова!!! — заорал я, не в силах смотреть на этого идиота. — Надо было ее ловить! Так, Зоя, объясняешь ему каждое действие. Поэтапно. Где встать, как поднять руки. Покажи ему, как делать поддержку. В общем, он твой.

— А барабаны? — напомнил богатырь, нимало не смущенный происшествием.

— Давай, — я обреченно махнул рукой и сел на ближайшую скамью.

Но барабанил Вова виртуозно, он так увлекся, что я едва его смог остановить.

— Какой талантливый юноша, — прокомментировал Иосиф Самуилович. Он опустил манжет, прикрыв часы, на которые, оказывается, всё это время смотрел. — Итого у вас получится примерно час и двадцать минут. Танцы, гимнастические номера, пение, аккордеон, барабаны, чечетка. Десять минут остается на разговорный жанр. Есть варианты?

Я только развел руками.

— Ну что ж, я заполню пока экспромтом. Одесский юмор, думаю, всегда будет востребован, — и Иосиф Самуилович, поклонившись, простился с нами.

На Вову долго злиться не получалось. Он ходячий позитив.

Вечером, уже в общежитии, я завалился на кровать и попытался заснуть. Комната большая. На восемь мест, но заняты были только две кровати — в дальнем углу. Соседей по комнате не было, в эту ночь они не пришли. Вова выбрал место у окна. Я благоразумно занял кровать подальше от него. Если он храпит так же громко, как разговаривает, то ночка мне предстоит веселая.

Но Вова не храпел. У него урчало в животе, причем так громко, что мне с моего места было прекрасно слышно.

Я достал из кармана кусок хлеба и отдал ему:

— На вот, поешь. И спать. Завтра тяжелый день предстоит.

Говоря это, я даже не подозревал, насколько тяжелый. Одно дело читать о панике в Москве, и совсем другое дело — стать участником этих событий.

И все бы было в порядке, если бы не Вова.

Шестнадцатого октября закрыли метрополитен. Это событие стало своего рода спусковым крючком. Я знал, что метро подготовили к взрыву, на случай, если немцы все-таки войдут в город.

Мы утром встретились с Корзуновым, он проводил нас до автобуса, в который грузился духовой оркестр. Оркестранты сидели молча, не было разговоров, которые обычно бывают между работающими вместе людьми, не было шуток, настроение у людей такое, что им самим помощь нужна.

На Белорусский вокзал приехали во-время. Но там уже было не протолкнуться. Люди пытались уехать в ближнее Подмосковье, выбраться на любую, не занятую врагом, территорию. И, глянув на толпы народа, дирижер оркестра пробормотал:

— Впору похоронный марш играть…

— Быстро разобрали инструменты и присоединяйтесь, — я достал аккордеон из кофра, растянул меха и запел:

— Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…

— С фашистской силой темною, — присоединилась ко мне Зинаида.

— Пусть ярость благородная вскипает как волна, — рядом с нами встала Зоя.

И тут грянул оркестр.

Все-таки Корзунов прав! Музыка — великая сила. Я пел и смотрел, как успокаиваются люди, как кто-то, махнув рукой, отходит от вагонов, как прекращаются потасовки и толчея.

Скоро вокруг нас уже был целый хор:

— Идет война народная…

— Священная война…

Глава 5

С вокзала вернулись в Главное политуправление.

— Вот что, товарищи, в городе неспокойно, введено военное положение и комендантский час, — с порога сообщил Корзунов. — Пока поживете в нашем общежитие — все. И, вот еще что, я уже связался с гаражом Московской комендатуры, вам для бригады машину выделяют. Водитель тоже оттуда будет, из комендатуры. За вещами, Зинаида Ованесовна, Зоя, вас отвезут на моей машине. Прямо сейчас.

— О, таки отлично, — тут же возбудился Иосиф Самуилович. — Меня тогда до гаража подвезите, Виктор Иванович? Я на машине в консерваторию заеду. Забрать кое-что надо. Инструменты, куда без них?

— И, товарищи, вам всем объявляю благодарность за то, что провели концерт. Особенно, вам, товарищ Шестаков, — и старший политрук пожал нам всем руки, по очереди.

Когда он стоял рядом со старым настройщиком, я услышал, как Виктор Иванович тихо шепнул:

— Водителя сразу предупреди, чтобы Вову за руль не пускал.

— За этим мы все проследим, — так же тихо ответил ему Иосиф Самуилович.

Настройщик приоткрыл двери, пропуская Зинаиду и Зою, галантно помог им усесться в старенькую «эмку».

То, что Вовы нет рядом, я заметил только ближе к обеду, когда уже был в общежитии. Вот только вертелся рядом, приставал с глупыми вопросами — и пропал. Одернул себя: как-то же он дожил до своих лет? В конце концов, я ему не нянька. Но все равно не отпускало чувство вины за то, что не уследил за парнем.

Работало радио. Голос диктора — серьезный, торжественный:

— Внимание, товарищи! Сейчас будет передано обращение председателя Моссовета товарища Пронина, — и сразу другой голос — спокойный, домашний, с легкой хрипотцой:

— Дорогие москвичи! На улицах нашего города замечены случаи паники и мародерства. В это тяжелое время враги нашей страны пытаются вызвать недоверие к советскому руководству. Москву никто не сдаст, и нам всем нужно готовиться к предстоящей зиме. Заниматься утеплением домов, квартир. Будет проведена согласно нормам, предоставленным домоуправлениями, выдача дров… — и дальше он так по-будничному, по-бытовому, перевел тему с войны и паники на текущие дела.

Завершил свое выступление фразой:

— Излишки муки, имеющиеся на данный момент в городе, будут розданы населению согласно установленной нормы, — и назвал адреса складов и магазинов, где будет проходить раздача муки.

Хлопнула дверь, в комнату вошел Вова. Я оглянулся на него и обалдел: под его синим глазом наливался фиолетовый фингал.

— Вова, скажи мне, лошадь мимо пролетала и тебя копытом нечаянно задела? — спросил его, так и не сообразив, кто мог рискнуть напасть на Вову, а главное, как он достал до Вовиной скулы? Не иначе, как в прыжке.

— Не, не лошадь, — здоровяк поставил на стол мешок — обычный, в таких в магазины крупы завозят, сахар, другие сыпучие продукты. — Это я в дверь не сразу вместился — с мешком.

Он начал выкладывать на стол плитки шоколада — килограмма по полтора каждая, коробки с чаем, жестяные банки желудевого кофе.

Я подошел, взял в руки плитку прессованного фруктового чая.

— Откуда? — обалдев, бросил плитку на столешницу, в гору других продуктов.

Недоверчиво посмотрел на соратника по предстоящей агитработе. Он не мародерствовал, нет, я уверен, что Вова даже не знает, что такое мародерство. Но его «простота» в это время именно как в поговорке: хуже воровства.

— А, вы уже здесь, юноша? — в дверь, напоминая маленького заезженного пони, влетел Иосиф Самуилович — всклоченный, потный. — И мешок мой донесли. Прекрасно, прекрасно, — он потер ладони. — Жить я буду у вас. И водитель тоже, кровати свободные есть?

— Шесть штук! — ответил ему Вова, с гордостью посчитав кровати пальцем. — Дядя Ёся, а вы мне дадите шоколад, когда я остальные мешки принесу?

— А сколько их? — вопрос я задал резонный, но ответил мне на него снова Вова:

— Тоже шесть. И еще ящики с тушенкой.

— Откуда продукты? — все-таки спросил я.

— Ой-вэй, Коля, когда вы успели стать таким подозрительным? — Иосиф Самуилович возмущенно всплеснул руками. — Просто наша Москва на самом деле — очень маленькая Одесса. Разве далеко позвонить двоюродному племяннику своей тетки и сообщить, где что можно взять вовремя? Вот мне моя родственница Роза Марковна и позвонила. С кондитерской фабрики «Ударница». Там половина цехов стоит, часть оборудования вывезли в эвакуацию, часть демонтируют, а продукты портятся. Разрешили отдать населению. Ну — в первую очередь, конечно, работникам, — он так хитро улыбнулся, что я хмыкнул: а половина оставшихся на фабрике работников ему кем приходятся?.. — А тушенку нам выдали в качестве сухого пайка, в столовой политуправления — в дорогу. Мы же к ним прикреплены. Я вот думаю, а если еще на склады съездить, в частном порядке муки взять? Муку всегда либо обменять можно, либо хлеба напечь да сухарей насушить?

Послышался шум, выстрелы. Я подбежал к окну и второй раз за последние десять минут обалдел: Вова, рыча, не хуже танка «Клим Ворошилов», «закатывал в асфальт» толпу в человек в пять — просто сгреб их в охапку и повалил.

Летел, перепрыгивая через три-четыре ступени вниз, через пару минут я уже был там.

Но пока прибежал, напавших на Вову не обнаружил — разбежались. Или расползлись, уж не знаю, после встречи с Вовиными кулаками все возможно. Комендант общежития, по возрасту очень старый, убирал в кобуру пистолет.

— Давайте, несите паек к себе на верх, и передайте Иосифу, что на своей территории я его махинации и прочие темные делишки не потреплю! — сказал он сердито, а я подумал, что Иосиф Самуилович, оказывается, очень известный в определенных кругах человек.

Раздались гудки автомобиля. По улице ехал грузовик. В кузове трое бойцов Красной армии, один стоял, держась правой рукой за борт, а в левой придерживал за огромный репродуктор, из которого лились звуки «Катюши» — еще старой, довоенной.

Вернувшись в комнату, спросил его:

— Давай. рассказывай?

— А что рассказывать?.. Не знаю, что рассказывать… я иду себе, никого не трогаю…

И он развел руки в стороны… Я среагировал быстро, подхватил ящик с тушенкой, чтобы не упал.

После этого, поставив ящик под кровать Иосифа Самуиловича, все же предупредил настройщика, чтобы он аккуратнее с «родственниками» во всех ключевых точках снабжения.

— Иосиф Самуилович, время военное. Понимаю, родственные связи, и все прочее. И понимаю, что у вас, евреев, семейственность сильно развита. И взаимопомощь, кстати, тоже, но вряд ли это сейчас приветствуется, — на правах командира агитбригады отчитал его.

— Коля, вот я тебе что имею сказать: тебя, видимо, таки, контузило очень сильно, — и он, посчитав коробки, которые, наконец, закончил носить Вова, сообщил мне:

— Этого нам хватит на неделю. А если будем сильно ужиматься, то на месяц. А дальше как Бог пошлет… — он помолчал и добавил:

— Или, куда пошлет… Простите, молодые люди, мне мою прямоту.

Но уже буквально через полчаса от моего раздражения не осталось и следа. Я только начинал понимать, какую услугу оказал мне Корзунов, включив Иосифа Самуиловича в агитбригаду. За те полдня, что я бился над сценарием для нашего седого «артиста разговорного жанра», Иосиф Самуилович успел уже где-то добыть военную форму, причем размеры каким-то чудом подобрал правильные. Даже подгонять не пришлось. Когда вернулись женщины, больше всего радовалась Зинаида Ованесовна.

— И как вы, уважаемый Иосиф, так верно определили размер? — охала она, примерив шинель поверх платья.

— Зиночка, девочка моя, я скрипку Страдивари настраивал, что ж я, по фигуре не определю скрытый потенциал женщины? — он стоял с совершенно невинным видом, и Зинаида растаяла, заулыбалась, приняв его слова за комплимент.

— Шутки у вас такие, не очень правильные, — нахмурилась Зоя.

— Уж какие есть, — ответил настройщик.

— Давайте чай пить, — предложила девушка, но смутилась, отвела голодный взгляд от шоколада.

Иосиф Самуилович взял нож и точными движениями отделил от большой плитки шесть небольших кусочков. Чай заварили в фарфоровом чайничке, который запасливый еврей прихватил из консерватории. Настоящий Коля Шестаков помнил этот чайничек, и то, как им дорожил Иосиф, он тоже хорошо знал.

Я осторожно отодвинул чайник от локтя Вовы, который в этот момент положил в рот кусочек шоколада. На лице нашего верзилы появилось такое блаженное выражение, что не смог сдержать улыбку.

Я хлопнул себя ладонью по лбу. Я знаю, что делать с разговорным жанром! Тут же метнулся к тумбочке, достал бумагу, карандаш и быстро начал строчить на листе. Надеюсь, артисты в будущем не сильно пострадают, но у меня просто не было выхода, грех не использовать такой колоритный Вовин типаж!

Через полчаса появился шофер — угрюмый, усатый дядька лет сорока.

— Михалыч, — представился он и, отдельно выделив Зинаиду Ованесовну, добавил:

— А для вас, девушка, просто Миша.

— Михал Михалыч нас возить будет, — заметив удивленный взгляд Зои, проинформировал Иосиф Самуилович.

Я закончил писать и подошел к столу. Положил тетрадку так, будто это была почетная грамота, как минимум.

— Вова, у тебя память хорошая? — только сейчас подумал об этом.

Ели у парня еще и с памятью проблемы, то весь мой расчет провалится, даже не начавшись.

— Да. Я же читать в школе научился, прежде, чем оглох. Я столько сказок прочел! Все их помню. Наизусть! — и он, встав, как будто действительно перед учителем, продекламировал: “Однажды холодным февральским днем два джентльмена сидели за бутылкой вина в богато убранной столовой в городе Н. В штате Кентукки. Прислуги в комнате не было, и они, близко придвинувшись друг к другу, по-видимому, обсуждали какое-то очень важное дело». А что это за город такой — «Н»? — Вова обвел нас вопросительным взглядом. — Я у всех спрашивал — никто не знает. А я хотел туда из дома сбежать и освободить негров из рабства! — он сжал кулаки и я невольно посочувствовал американским рабовладельцам — они бы разделили судьбу тех мародеров, что вконец обнаглели и хотели отобрать у Вовы тушенку.

— Ой-вэй, — выдохнул Иосиф Самуилович, — какой изверг такому доброму юноше такую взрослую книжку дал?

Я не стал отвлекаться от основного вопроса. Протестировал Вову тут же: давал ему прочесть отрывки из разных книг и требовал рассказать, что он запомнил. Зрительная память у него оказалась тоже феноменальной. Но на всякий случай дальше поэкспериментировал: беззвучно шевеля губами, но при этом четко артикулируя, прошептал стихотворение Константина Симонова.

И совершенно обалдел, когда Вова, внимательно следивший за моими губами, после того, как я закончил, четко повторил:

— Жди меня, и я вернусь, только очень жди, жди, когда наводят грусть…

Иосиф Самуилович молча достал из-под своей кровати скрипку и протянул мне. Руки сами взяли инструмент, сами взмахнули смычком, глаза сами закрылись. Я заиграл, не сразу поняв, что исполняю романс из моего прошлого (будущего?), тот, который много раз слышал в кинофильме «Овод». Эта мелодия Шостаковича мне очень нравилась и на аккордеоне я исполнял ее без нот. Не думал, что получится на скрипке…

Мелодекломация — это было модное направление в начале двадцатого века. А когда я жил, то уже стала практически уходящей натурой. Но стихи идеально легли на музыку. И то, как Вова читал их — четко, выговаривая каждый звук, и эта рвущая душу музыка, — все сложилось в одно чувство.

Да, Вова — это находка. Ему Бог дал много ума, но совсем, совсем не дал разума — видимо, впихнуть хоть небольшое разумение в его череп уже не получилось — не хватило места.

Когда мы закончили, раздались аплодисменты. В коридоре общежития собрались жильцы во главе с комендантом. Комендант — суровый мужчина — поднес руку к глазам, прикрыл их пальцами и сказал:

— Вы бы осторожнее, ребята, со своим искусством. Душу рвет.

Когда они ушли, я снова положил тетрадку на стол. Иосиф, которого с легкой руки Вовы стали звать дядей Ёсей все, включая сурового Михалыча, прочел и заметил:

— Тут надо конферансье, эту роль я возьму на себя. А здесь переписать, подвести под патриотическую тему, — потом посмотрел на Вову и рассмеялся:

— Идеально! У нас, дорогие мои огоньки, будет аншлаг на первом же концерте!

Репетировали долго, пока Вова не уснул прямо за столом. Когда он спал, его лицо становилось совсем детским, он улыбался и слегка посапывал. Михалыч посмотрел на него, потом на меня.

— Сволочи, — он выругался. — Детям учиться надо, институты заканчивать, свадьбы играть. А им под пули да взрывы лезть приходится…

Я сделал вид, что не слышу. Отвернулся к стене, натянув одеяло на голову. «Взрослые» еще долго беседовали о чем-то своем.

«А я ведь старше каждого из них», — подумал, уже засыпая.

Утро семнадцатого октября порадовало погодой. Шел легкий снег, но таял прямо в воздухе. Пропала промозглость, слякоть еще не успела скопиться на московских улицах.

Первый концерт нам предстояло дать в госпитале на Шаболовке. Пошли пешком — полтора километра от общежития всего. Взяли инструмент, нагрузив реквизитом Вову. Михалыч с утра отправился в гараж по каким-то своим делам, и должен был забрать нас через два-два с половиной часа.

Дорога пролегала мимо кондитерской фабрики «Ударница». Здесь все еще было людно, хотя на других улицах народ уже успокоился. Возле проходной толпились люди. То один, то другой выныривал из толпы, нагруженный коробками или с мешком муки на плече.

Мы, было, прошли мимо женщины, которая пыталась перетащить мешок килограммов сорок, но мешок порвался и часть муки высыпалась на землю. Она села на мешок и заплакала — горько, по-бабьи причитая.

— Вова, давай нам инструменты, помоги женщине, — скомандовал я.

Вова поднял мешок на плечо, взял женщину за руку и гаркнул:

— Ведите, куда вам?

— Ой, да мне тут близенько, мне совсем тут близенько, — залепетала женщина.

— Ой-вэй, — покачал головой дядя Ёся. — Боюсь я его одного отпускать, — и, сунув мне свою скрипку, поспешил за ними.

Но тут с Вовиного плеча на землю из мешка тонкой струйкой посыпалась мука. Вова снял мешок, а Зинаида Ованесовна, тут же раскрыв мешок с реквизитами, достала концертное платье из яркой, изумрудного цвета, тафты. Она вздохнула, но тут же поджала губы и протянула платье женщине:

- Перетяните там, где дырки в мешке. Нельзя, чтобы хлеб на землю сыпался.

Откуда подъехал автомобиль Сталина, мы, занятые «переупаковкой» мешка в концертное платье Зинаиды Ованесовны, которым удалось прикрыть дыры и предотвратить порчу драгоценного в это время продукта, не заметили. Не смотрели по сторонам.

Рыбин — сотрудник охраны Сталина — вынырнул, будто из-под земли.

— Посторонитесь, товарищи! — закричал он.

Из бронированного «Паккарда» вышел Иосиф Виссарионович.

— Здравствуйте, товарищи! — сказал он негромко, но все разговоры вокруг стихли мгновенно.

Послышались шепотки:

— Врут все…

— Не убежали из Москвы!..

Кто-то смелый спросил — громко, не скрываясь в толпе:

— Когда ж мы, товарищ Сталин, остановим врага?

Сталин остро взглянул на него своими желтыми, почти тигриными, глазами и ответил:

— Погодите, товарищи. Придет время — прогоним всех. А ви берите продукты, только в очередь и достойно. Товарищ Пронин вчера правильно сказал в обращении: нам нужно готовиться к долгой зиме. Но ми будем к ней готовы, товарищи, — он посмотрел на нас, потом поднял голову и усмехнулся в усы, видимо, оценив Вовины фонари под глазами.

Я заметил, что у женщины подкашиваются колени — со страха. Не хватало, чтобы еще в обморок тут рухнула. Я подошел с другой стороны и поддержал ее.

— А ви кто такие будете? — обратился к нам Сталин.

— Фронтовая агитбригада «Огонек», товарищ Сталин, — четко отрапортовал я, приложив руку к шапке-ушанке со звездой, которые раздобыл для нас все тот же Иосиф Самуилович. — Едем давать концерт в госпиталь на Шаболовке.

— Товарищ Рыбин, ви помогите женщине донести муку. Пусть кто-нибудь из охраны проводит ее до дома. Не будем задерживать товарищей артистов, — и, повернувшись, пошел к автомобилю.

К нам подбежали двое в форме НКВД, один снял мешок с плеча Вовы, второй взял женщину под руку. Но она будто замерла, смотрела вслед отъехавшему автомобилю, и крестилась, крестилась.

Мы подхватили инструменты, пошли своей дорогой. Я на ходу заглядывал в лица своих спутников. Зоя шла с совершенно круглыми глазами, с приоткрытым ртом. С губ то и дело срывалось:

— Ой, как страшно… Сам Сталин…

Зинаида Ованесовна тоже тихонько причитала:

— Да что ж я растерялась так?.. Что ж не спросила про сына?.. Говорят, мой Ашот с Микояном и сыном Сталина в одном полку служил…

— Да, Зина, это ты точно упустила, — ответил на ее риторические вопросы Иосиф Самуилович. — Товарищ Сталин тебе бы всю диспозицию выложил бы. Прямо здесь — посреди улицы. Что творится, ой-вэй, что творится…

Вова шел гордый — он снова нес аккордеон и скрипки. А я сорвал с ближайшего забора листовку с обращением Пронина и, сложив в четверо, сунул в карман шинели.

Не думал, что вернусь снова в семнадцатую школу. Поднялись на крыльцо, охране Иосиф Самуилович сразу сунул бумаги.

— Зиночка! Зоенька! — на крыльцо выскочила старшая медсестра. — Как хорошо, что вы к нам… А тут слухи ходят, что Москву фашисту сдадут. А у нас тяжело раненые, их эвакуировать нельзя. Вот, готовимся воевать…

Она заплакала, но быстро взяла себя в руки и попросила:

— Вы поговорите с ними, мы когда узнали, что концерт будет, там же, где вы лежали. Коля, — она меня узнала, — то еще вчера со сцены кровати убрали, раненых перенесли вниз, в зал.

И она поманила нас за собой.

Мы прошли в зал. Со всех сторон раздавались вопросы. Кто-то жидко аплодировал.

Прошли на сцену и тут вступил в работу Иосиф Самуилович:

— Товарищи! Никто не пустит фашиста в Москву! Можете поверить нам, только что по дороге мы встретили товарища Сталина — он ехал в Кремль. И давайте сейчас просто послушаем музыку, песни наших артистов. А пока они готовят инструменты, я расскажу вам историю. А поможет мне мой друг Вова!

Вова, сияя, как начищенный самовар, вышел вперед, улыбнулся. А я смотрел, как в ответ на его заразительную улыбку пропадает с лиц бойцов отчаянная решимость отдать свою жизнь очень дорого. Эта парочка сама по себе была комичной — как Тарапунька и Штепсель.

— Товарищи бойцы! — начал Иосиф Самуилович хорошо поставленным голосом. — Баня — это очень важно на фронте! Баня помогает поддерживать чистоту. Но баня — это прежде всего отдых, особенно, после боя! И принять сто наркомовских грамм — святое дело. Вот еще великий русский полководец — Александр Васильевич Суворов говорил: «Боец, если коптенармус забыл тебе налить чарку, продай штык-нож, а выпей». И как мой друг Вова мылся в бане, он сам вам сейчас расскажет!

Я отметил себе, что надо будет просветить дядю Ёсю: во времена Суворова штык-ножей не было. Хотя... старый еврейский настройщик таких тонкостей знать не может в самом принципе. Как хороший конферансье он сказал то, что было понятно публике. Если бы он сказал: "...продай багинет", то семьдесят процентов слушателей его бы просто не поняли.

Раздались дружные аплодисменты. Я волновался, но Вова не подвел! Она расставил ноги на ширину плеч, руки немного отвел от тела и вроде бы смущенно произнес:

— А чё рассказывать-та?.. Че рассказывать-та… Ну-у, иду я, значит-ся, после бани, морда кра-а-асная…

Зал взорвался хохотом… дальше мы с Иосифом Самуиловичем переделали монолог, в воду наш герой загонял фашистов, которые расслабились на фоне последних побед.

На фразе:

— Ну я вырвал березу и загнал всех в воду. Маленькая березка, такая вот… — он показал, какой толщины ствол. — Правда, пару наших чуть не попались под руку, но вовремя увернулись. Не, а когда бы я их там сортировал?..

Зал просто взорвался — сначала смехом, потом аплодисментами. Люди сбрасывали напряжение и переживания, копившиеся долгое время.

Глава 6

Я этот концерт никогда не забуду. Сейчас, глядя в зал, я очень ясно понял, что немцы под Москвой, что им осталось пройти всего восемьдесят километров до столицы нашей Родины — а это всего час быстрой езды по шоссе. И что каждая минута из этого часа оплачена десятками, сотнями жизней…

Играла скрипка, вынимая душу из людей. Вова декламировал. А я в этот момент ясно понимал, что любые слова, которые можно сказать о войне, будут фальшивыми. Что нет таких слов, чтобы описать страдания людей, чтобы показать выжженную землю, разрушенные города. Нет таких слов, которые могут выразить всю преступную суть массовых убийств…

Завыла воздушная сирена. Но люди в госпитале не сдвинулись с мест — раненые не могли самостоятельно дойти до бомбоубежища, а медперсонал не мог оставить их одних. А мы не могли прекратить концерт, и не имели на это морального права.

Я играл так, как никогда в жизни не играл: ни я на своем аккордеоне в своей прошлой жизни, ни настоящий Коля Шестаков на своей скрипке. Играл, вкладывая в музыку всю душу. Звуки не могли заглушить рев самолетов в небе над Москвой, вой падающих бомб, грохот взрывов. Но звуки отвлекали, перетягивали внимание на себя, гасили страх.

В зале стояла оглушительная тишина. Не было ничего, кроме скрипки, кроме громкого, четкого голоса Вовы:

— Жди меня, и я вернусь, только очень жди… — декламировал он строки, которые еще не опубликованы.

…Сейчас фронт изломанной линией тянется через всю Советскую страну. На севере, у стен Ленинграда, немцы затягивают петлю блокады. Город умирает, но не сдается. Сейчас там, в Синявинских болотах, бойцы Красной армии и ополченцы вгрызаются в промерзающую с каждым днем землю и каждый день, прожитый под обстрелом, для них — подвиг.

На Московском направлении ситуация не менее тяжелая. Тысячи танков, моторизированные колонны, «юнкерсы» с черными крестами… Группа армий «Центр», в которую входят лучшие дивизии Вермахта, прорвала линию обороны. Лавина фашистских войск катится на восток. Западный фронт еще держится, но бои идут уже не линией — очагами — там, где еще есть люди и снаряды.

— Жди, когда наводят грусть желтые дожди… — голос Вовы и звуки скрипки — то замирающие, то зовущие за собой…

Почти все начало октября шли дожди… Именно сегодня, семнадцатого октября, немцы прорвутся к Химкам и будут остановлены отдельной мотострелковой бригадой НКВД. Этот бой станет показательным для всей войны, хотя еще несколько дней назад — после падения Калинина — казалось, что все — надежды у советских людей больше нет…

— Жди, когда из дальних мест писем не придет… — взрыв где-то совсем рядом, зазвенели стекла, чудом удерживаясь на белых бумажных крестах…

В тот самый день, когда пал Калинин, на Дальнем Востоке, в режиме строжайшей секретности — чтобы информация не дошла до Японии, ожидающей падения Москвы, и готовой напасть на Советский Союз — идет посадка в железнодорожные составы войск Дальневосточного и Забайкальского округов. Сталин и Жуков рисковали, оголяя границу с японскими владениями в Китае и Манчжурии, но именно это решение стало спасительным. Воинские эшалоны уже мчатся по стране с предельной скоростью — к Западному фронту.

Еще десять дней — и на помощь войскам, стоящим на смерть под Москвой, подойдут двенадцать стрелковых, пять танковых и одна моторизированная дивизии. Больше ста двадцати тысяч солдат и офицеров, почти три тысячи орудий и минометов, больше двух тысяч легких танков, двенадцать тысяч автомашин и больше тысячи тракторов и тягачей.

— Жди меня, и я вернусь всем смертям на зло, кто не ждал меня, тот пусть скажет: — Повезло…

Сибирские дивизии оказались для врага большой неожиданностью. И где-то там, на полях боев, уже рождался день, когда погонят фашистов. Но — не сейчас, не сегодня.

Сегодня мы закончили концерт в полной тишине… Так совпало, что именно в этот момент прекратилась бомбежка города и все стихло. Еще через десять минут приехал Михалыч — забрать нас, но мы задержались в госпитале еще на час. Нас не отпускали. Каждый, кто присутствовал на концерте, старался остановить, поблагодарить, что-то рассказать.

— Сынок, запиши мне это стихотворение, — попросил меня человек, лежащий на той самой «несчастливой» кровати, на которую так боялась присесть Зоя, когда работала здесь. — Оно самое правильное, оно про меня. Я из танка весь в огне вылез, упал. Сам не помню, как сюда попал. Очнулся, а руки вон что, — он приподнял замотанные бинтами до самых плеч руки. — Я живым не должен был остаться. А остался. Потому что меня жена дома ждет. Сказала, что всю жизнь ждать будет…

За моей спиной всхлипнула Зоя — один раз, потом другой.

Я услышал голос Зинаиды Ованесовны:

— Зоенька, пойдем на воздух, пойдем, девочка моя, — и шаги.

Бумаги под рукой не было. Я пошарил по карманам, нащупал сложенный вчетверо листок и достал его. Записал стихи на обратной стороне листовки с обращением Пронина.

-Ты мне под подушку положи его, — попросил обожженный танкист, — мне медсестры потом почитают…

Человека в форме НКВД, в фуражке с темно-синим околышем, я заметил слишком поздно. Он стоял в глубокой нише окна и что-то отмечал в блокноте. Когда я был недалеко от него, НКВДшник поднял руки и тихо хлопнул в ладоши несколько раз, врлоде бы выражая свое одобрение. Потом поднял руку к фуражке, козырнул и направился к выходу — так ничего и не сказав нам.

Через час погрузились в машину, но ехали молча. Бомбежка закончилась, слышался женский плач возле полуразрушенного дома.

Впервые за несколько дней ненадолго выглянуло солнце, немного сняв общее тяжелое впечатление после тяжелых двух предыдущих дней.

Михалыч доставил нас к общежитию политуправления.

Он подождал, пока сгрузим инструменты и, попыхивая папиросой «Казбек», попросил:

— Николай, задержись, пожалуйста. Разговор есть.

Я притормозил. Михалыч затянулся, подождал, пока за остальными закроется дверь, и только потом спросил:

— Кто ты такой, Коля Шестаков? — и снова затянулся.

— Прошу прощения, а в каком смысле «кто такой»? — я прищурился, посмотрев на него с тем же подозрением, что и он на меня.

— Да вот я тоже не знаю, в каком… — Михалыч бросил окурок, растер его ногой. — Вроде бы щегол — щеглом, зеленый еще. Тебя плевком перешибить можно. На скрипочке пиликал, семья обычная. Откуда к тебе такое внимание? Особенно, от НКВД? И сам товарищ Сталин мимо не проехал? — он снова замолчал.

— Загнул, — я хмыкнул. — Где я, и где товарищ Сталин? Так совпало. Он остановился из-за толпы возле «Ударницы», а вовсе не из-за меня.

— Пока вы с ранеными прощались, я ждал. Как раз в дверях… — с деланым равнодушием сообщил шофер, — столкнулся с одним сотрудником. Страшный человек. Жестокий, безжалостный. Он за нашим гаражом присматривает от НКВД. При нем слова лишнего не скажи. Последствий пока не было, но береженого бог бережет, сам понимаешь — время военное. А на вашем концерте он что-то себе в блокнот черкал. Когда он так в гараже с блокнотом проверку устроил, то потом начальник гаража пропал. Был человек — и нет человека. Говорят, что сняли, но я не верю. Вот и думаю, что тут будет — посадят или наградят? — задумчиво произнес он и он вдруг смутился. — Пойми, тут не к тебе претензия. Просто чутьё у меня на неприятности — как у зверя. Я давно служу в спецгараже. Там все про всех знают, сам понимаешь, кого (!) мы возим и куда. Ты, Коля, смотри, осторожнее с выступлениями. А то так и себя под молотки подставишь, и тех, кто рядом с тобой, под твою скрипку пляшут, тоже под монастырь подведешь. Могу только сказать, что будь готов, точно вызовут на разговор. Корзунов, конечно, вступится за вас. Ты знаешь. что Корзунов — очень непростой человек, до войны большим начальником был, — Михалыч поднял руку с вытянутым указательным пальцем и ткнул куда-то неопределенно в верх. — Потом что-то случилось, Корзунов был под следствием. Вместе с Рокоссовским. А потом его оправдали, тоже вместе с Рокосовским…

— Подробности, Михалыч, интересные, но я тут точно мимо: где я, и где Рокоссовский? — я попытался свести разговор на шутку, но он не дал мне этого сделать.

— Ходят слухи, что у Корзунова где-то под Москвой сын растет. У нас в гараже болтали, что он раньше — до своего ареста — мотался куда-то, смотрел издалека, как пацан в школу ходит, но близко не подходил. Не ты ли это будешь? — и он снова с подозрением посмотрел на меня, но тут же смутился:

— Ты пойми, Коля, я к тебе под шкуру не лезу. Просто мы одно дело делаем, под одним огнем выживать будем. Я должен быть уверен во всех, как в самом себе. Война только началась, а я уж столько дерьма видел. За всю жизнь столько не видел, сколько сейчас его из людей лезет…

— Кажется, из тебя, Михалыч, сейчас тоже оно лезет, — ответил ему. — Ты прежде подумай, как нам с тобой будет, если каждого во всем подозревать станешь?

Я повернулся и быстро взбежал по ступеням к дверям. Подумал, Михалыч — просто идеальный источник информации. Гараж особого назначения — место, где работают люди, которые знают, какой начальник куда едет, о чем говорит, и — главное — с кем говорит. Но сомнения он во мне заронил: а действительно, кто ты такой, настоящий Коля Шестаков?..

Нет, дело тут не в Корзунове и его запутанных семейных тайнах, отнюдь. Дело в том, что я, попав сюда, в это время, сначала чувствовал себя виноватым за этого мальчика — с того самого момента, как увидел свое новое отражение в зеркале, там, в госпитале. А дальше просто переключился на текущие события. Не плыл по течению — нет! — скорее, нырнул в бурлящий поток. И не нашел в себе сил, прочесть письма настоящего Коли Шестакова, каждый вечер обещая себе, что сделаю это завтра.

Михалыч своими подозрениями просто напомнил мне, в каком я времени. О том, как быстро разбираются при товарище Сталине с любым подозрением, он тоже напомнил. Надо будет очень осторожно обращаться с темами для концертов. Особенно — с разговорным жанром…

И обязательно прочесть письма. Внимательно. Может, подстегнут Колины воспоминания. И я не буду сопоставлять куски его жизни, как мозаику? Контузия и частичная амнезия после нее — объяснение почти нормальное. Но в том-то и дело, что «почти».

Есть еще один момент, о котором я совсем забыл. Даже больше — просто не считал это важным. Уже «поторопил» два произведения: «На позицию девушка» и, особенно, «Жди меня и я вернусь». А ведь сразу после войны, как я помню по прочитанным в той жизни воспоминаниями мемуарам, разгорелся настоящий скандал, даже больше — целая серия скандалов, вызванных выяснением авторства песен, звучащих во время войны из каждого репродуктора и из каждого радиоприемника. И, кстати, в большинстве своем, ставших народными.

Основная причина скандала была в разнице вариантов текста одной и той же песни. Были вроде бы реальные авторы, и были те, кто делал песню действительно народной. Взять тот же «Синий платочек». Довоенная песня, но во время войны ее исполняли в десятке вариантов. А песня «Волховская застольная»? Я читал, что исполнителям пришлось очень долго доказывать, что эта песня не имеет ничего общего с песней «Наш тост». Текст «Волховской застольной» написал бывший шахтер, простой боец Красной армии, Матвей Косенко. А вот корреспондента Павла Шубина, обработавшего эту песню и опубликовавшего в газете, едва не посадили, вменив в вину то, что он, якобы, выбросил из песни слова «…Выпьем за Сталина»…

Ладно. Будем с этим разбираться позже. В любом случае, подавать «заявки на авторские права» я не собираюсь. Желающих примазаться к величию народного творчества, народной души, будет и без меня огромное количество. Вспомнить хотя бы того же Арсения Тарковского, пытавшегося присвоить «Волховскую застольную»…

А письма надо прочесть, причем сразу же.

Но когда я поднялся на второй этаж, про письма даже не вспомнил. На общей общежитской кухне стоял шум. Что-то гремело, стучало, хорошо поставленный голос Зинаиды взлетал крещендо.

Дверь из нашей комнаты отворилась, в коридор вышел Вова с мешком на плече.

— Вова, ты куда опять прешь? — притормозил его. — Помедленнее, у тебя два фингала уже есть, третий некуда влепить будет, если опять в дверной проем не впишешься.

— А я на кухню! Кашу будем варить! Дядя Ёся сказал, что завтра хлебушек будем печь, — радостно улыбаясь, сообщил он мне.

Я поспешил за ним.

На кухне пахло чем угодно, только не пищей. Было видно, что здесь давно никто не готовил, но сейчас на двухкомфорочном керогазе стоял большой армейский котелок: нечто среднее между автоклавом и скороваркой, крышка откинута, слышно бульканье кипящей воды. Зинаида Ованесовна, увидев Вову с мешком, только головой покачала:

— Вова, я просила тебя в чашку набрать гречки, а не тащить весь мешок.

Вова осторожно положил мешок на длинный, обитый жестью, стол и похвалился:

— А я весь мешок могу принести! Я сильный!

— И таки, видимо, весьма голодный, — усмехнулся Иосиф Самуилович. — Профессор Семашко неоднократно подчеркивал, что правильное питание способствует росту творческой активности. И особенно оно необходимо людям творческой профессии. То есть, нам с вами.

Он быстро открыл мешок, быстро набрал чашку гречневой крупы, быстро высыпал в бачок. Повторил. Потом лотно прикрыл крышкой, но завинчивать винт не стал.

После этого настройщик посмотрел на часы.

— Таки у нас есть время для песен? — полувопросительно произнес он. — Гречка варится пятнадцать минут. Потом еще пять минут для тушенки. Можно спеть что-нибудь душевное.

— Какую именно песню вы хотите услышать? — поинтересовалась Зинаида Ованесовна.

— Застольную, — хитро улыбнулся старый настройщик. — Вы про хлеб песни знаете? Потому что мы его будем сегодня выпекать в большом количестве. Коля, прошу тебя, там мне должны были принести кое-что, — буква «Ч» у Иосифа Самуиловича звучала четко, слова с этой буквой в его произношении не имели даже малейшего намека на звук «ш», часто используемый для замены в разговорной речи; его «Ч», скорее, звучало так: «ЧТ». — Коля, сходи, спроси у дежурного был ли мне презент? Таки, должны были оставить у него.

Я кивнул. Что уж там опять выкружил для нашей агитбригады ушлый еврей, я не знаю, но готов к любым сюрпризам — так я думал, спускаясь по лестнице.

Оказалось, совершенно не готов. Уже осталось вывернуть в небольшое фойе перед входной дверью, где находился пост дежурного, как раздался громкий хлопок, потом звук удара, потом звон осыпавшегося стекла, потом по коридору поплыл запах — кислый, похожий на запах браги. Да ну неужели?! Дядя Ёся вроде не выпивоха…

Но все оказалось гораздо фееричнее: дежурный стоял над десятилитровой флягой и обтекал — в самом прямом смысле слова. Его лицо, одежда, стол за его спиной, бумаги на столе, стена справа, входная дверь — все было облеплено бурыми ошметками. Дежурный стоял спиной к возможным посетителям и входной двери, пытаясь отлепить тянущиеся шматки неизвестной «субстанции», похожей на жидкую пенящуюся резину, от своей физиономии. Они длинными нитями тянулись за руками, свисали бурыми подтеками с бровей, стекали с лица на одежду.

За его спиной находилась дверь в кабинет коменданта, стекло в которой теперь надо будет менять. Комендант, открыв дверь с пинка, пулей вылетел в фойе. В руках он держал крышку от фляги.

— Это что такое?! — взрычал он, замахиваясь крышкой на дежурного.

Рев его был настолько громким, настолько яростным, что все, кто находился в общежитии, поспешили «на помощь».

Я мысленно поблагодарил Бога за то, что не спустился сюда буквально на одну минуту раньше, иначе бы сейчас «обтекал» рядом с несчастным дежурным. Я подошел к столу, мазнул пальцем по луже густой, бурой пены, поднес к лицу, понюхал. Потом лизнул. По консистенции и вкусу это похоже на забродившее тесто для оладий.

— Хм… Солод, ржаная мука точно, сахар, кажется, патока… Если не ошибаюсь, то это что-то вроде закваски, — предположил я. — В принципе, очень питательно.

— Кто?! Я спрашиваю, кто разрешил?! — заорал комендант, топорща усы.

— Таки никто не разрешал трогать чужие вещи, — из-за моей спины вынырнул Иосиф Самуилович, следом за ним появился Вова. — Разве юношу не учили, что нельзя трогать чужое?

— Ты?! — комендант, казалось, сейчас взорвется от ярости.

Не найдя слов, он запустил в Иосифа Самуиловича крышкой от фляги.

Еврей пригнулся, а Вова среагировал мгновенно: отбил крышку обратно, как баскетбольный мяч. Комендант такой молниеносной реакцией не обладал, он отшатнулся от летящего ему прямо в лицо предмета, зацепился за что-то ногой, потерял равновесие и рухнул на спину. Крышка благополучно вернулась в кабинет, «добив» остатки матового стекла.

— Ой-вэй! — всплеснул руками наш дядя Ёся. — Сколько сил впустую, сколько сил! Это самая лучшая хлебная закваска в Москве! А ведь я за ней имел обратиться к таким людям, таких занятых людей побеспокоил! Самого профессора Когана потревожил, а Всеволод Михайлович, таки, страшно подумать, директор Института питания. Я тоже не какой-нибудь шлимазл, но где я, — Иосиф Самуилович опустил ладонь на уровень своего плеча, — и где он! — ладонь поднялась вверх и остановилась на уровне его уха.

Комендант оперся руками о пол, хотел встать, но в этот момент с потолка сорвался большой кусок закваски и, смачно булькнув, упал ему на лицо.

Глава 7

Он вдруг успокоился. Левой рукой снял с лица закваску и неожиданно для всех спросил:

— А это что, можно есть?

— Таки пока не совсем, товарищ комендант, — ответил Ёся, подтолкнув Вову.

Тот без команды понял, что надо сделать. Он подошел к коменданту, быстро подхватил его под руки и поставил на ноги. Потом забрал из рук остолбеневшего дежурного флягу. Прошел в кабинет, нашел там крышку и, вернувшись, бухнул ее на алюминиевое горлышко емкости с остатками закваски. Осторожно поднял ее и понес на кухню. Зинаида Ованесовна и Зиночка уже стояли тут, с ведрами, тряпками и щетками на длинных ручках. Потом появился Вова с большой кастрюлей и ложкой.

— Вова, аккуратно отделяй то, что налипло на потолке, на стенах, и чтобы ни одна капля не упала больше на пол, — распорядился дядя Йося. — Высушим на керогазе, ссыпем в мешочки, и потом хоть в похлебку добавляй, хоть так зажевать можно. Паштэт из неё можно делать. А можно и по прямому назначению — как дрожжи использовать, — просвещал настройщик. — Я вчера имел долгий разговор с Севой, он мне все рассказал. И про белки, и про минеральные элементы, и про пищевую ценность. Так что это будет наш НЗ.

Кастрюлю отправили с Вовой на кухню. Иосиф Самуилович пошел сушить закваску, сказав, что белковые дрожжи требуют его чуткости лучшего настройщика. А мы следующие полтора часа отмывали фойе. Дежурный отмылся сам, пришел, когда уже закончили, чистый, с мокрой головой. Я как раз закончил остеклять дверь в кабинет коменданта. Матового стекла не нашли, но вездесущий Иосиф Самуилович. Спустившись с кухни, откуда-то принес стеклянную банку с белой краской.

— Потом можно сверху плакат прилепить, — примирительно сообщил он. — таки будет очень оригинально. Вы уж не обижайтесь на нас, Василий Егорович.

Плакат тоже принес Иосиф Самуилович. Тот самый, знаменитый: «Ты записался добровольцем?!»…

— Да ладно, дежурный сам виноват, перебдел. Хотя в этом конкретном случае было бы лучше допустить халатность, — комендант махнул рукой, кхекнул с досадой.

— Тридцать восемь литров закваски таки как за бесплатно отдал! — сокрушался дядя Ёся. — Экспериментальная, специально для быстрого приготовления хлеба нашим бойцам разработана. Из института с оказией передали.

— Да ладно вам плакаться, Иосиф Самуилович, — постарался успокоить нашего, как уже исторически сложилось, самовыдвинувшегося завхоза. — Ничего страшного, то, что осталось, подмолодим. Добавим воды, муки и оживим вашу закваску.

— Нашу, Коля, нашу закваску, из которой потом будем печь хлеб на керогазе и далее сушить сухари, — напомнил мне Иосиф Самуилович. — Я что имею вам сказать, Василий Егорович, увас там кладовка в крайне запущенном состоянии, — вдруг сменил тему дядя Ёся.

— В запущенном — это потому, что она от вещей ломится? — комендант тут же набычился и посмотрел на ушлого еврея исподлобья. — Или запущенная, потому что тебя туда запустили по чьей-то глупости, — и он уже в который раз сурово глянул на дежурного.

— Ой-вэй, таки зачем сердиться? — всплеснул руками настройщик. — У вас пылится — мы отмоем и используем. Между прочим, на нужды нашей агитбригады. Для военных, таки, целей, можно сказать без ложной скромности.

— И на что ты положил свой алчный глаз?! — прорычал комендант. Готовый лечь на кладовку, как на амбразуру — грудью.

— О, вы только не подумайте, что Ёся хочет сделать небольшой гешефт. Ёся хочет большой гешефт сделать. Очень большой! Для вас, между прочим, в ущерб себе, — мурлыкал, как кот Баюн, почуявший выгоду Иосиф Самуилович. — Ви нам свое ненужное, ми вам свое нужное. И все остаются довольны. Я же не предлагаю вам отдать, я предлагаю обменять. И этот неравноценный обмен таки вызывает горячую слезу в моем сердце.

Мне стало интересно, что такого в кладовке общежития присмотрел наш самый старый член агитбригады. Как не пытался представить — не смог. Пошел за ними следом. «Кладовкой» Иосиф Самуилович скромно назвал небольшой склад, в котором, в связи с военным временем, не наблюдалось завхоза. Здесь стояли лишние стулья. На полках лежали стопки постельного белья. В углу транспаранты и портреты руководителей и членов Политбюро на длинных палках — видимо, с ними ходили на демонстрации. Мешки с кухонной утварью. Бархатные скатерти. Здесь же фортепиано, а за ним… за ним, почти не видные с моего места, стояли две гитары. Пыльные, видно, что к ним давно никто не прикасался.

— Наш командир сейчас пишет вам просьбу выдать инструмент на нужды агитбригады Огонек, — сообщил коменданту Иосиф Самуилович.

У Василия Егоровича сразу отлегло от сердца, он расслабился, заулыбался и, с интересом глянув на еврея, все-таки уточнил:

— А в чем «гешефт»? Я что-то не пойму.

Настройщик поманил его пальцем, тот немного нагнулся и дядя Ёся что-то быстро зашептал ему в ухо.

Комендант откинул голову, громко захохотал и хлопнул еврея по плечу. Тот покачнулся, но устоял на ногах.

— Договорились.

Я, в принципе, был не против, поскольку шептал Иосиф Самуилович громко, и словосочетание «переноска тяжестей» я уловил прекрасно. Вот ведь хитрая бестия! Ешил нашего Вову в аренду сдать? Так сказать, за гитары продал парня на сутки в условное бытовое рабство? Я рассмеялся и, приметив там же, за фортепиано, почти в самом углу, две большие оркестровые тарелки, достал их, протиснувшись у узкую щель между инструментом и стеной. Благо, телосложение позволяло.

— Этот инструмент тоже возьмем, — сообщил вмиг расстроившемуся Иосифу Самуиловичу.

— Ой-вэй, Коля, мои уши не винесут такого горя, если это звонкое удовольствие окажется в руках у нашего активного мальчика, — запричитал он. — Может, как давние друзья, ограничимся моими тамтамами? — он взял меня за рукав гимнастерки и доверительно заглянул в глаза. — Ви таки подумайте за слух!

— За чей? За Вовин? — я рассмеялся. — Иосиф Самуилович, ну зачем лишать нашего большого товарища радости?

И я вышел, сунув тарелки под мышку одной руки, вял в другую гитару — ту, что показалась мне крепче.

Иосиф Самуилович, расстроенный, ушел на кухню. Я, вслед за комендантом, отправился в его кабинет.

Обстановка обычная. Все аскетично. Все минимально. Стол, стул. Стул напротив. Стулья вдоль одной стены. Металлический сейф в Углу. Портрет Ленина. Портрет Сталина. Красное знамя с серпом и молотом в углу.

Василий Егорович положил передо мной лист бумаги и продиктовал текст просьбы. Я быстро написал и, перечитав, уже хотел поблагодарить коменданта и уйти, но обратил внимание на небольшую деталь: почерк был мне незнаком. С одной стороны покоробило. Будто моей рукой водил кто другой. Но, пока шел в нашу комнату, решил, что так даже лучше. Время все-таки сталинское и, случись что, не докажешь потом, почему внезапно изменился почерк. И контузией это уж точно не объяснишь.

Я поднялся в нашу комнату, чтобы оставить оркестровые тарелки, и толкнул дверь. И остолбенел, вдруг смутившись. Забыл, что теперь с нами в комнате живут женщины и надо стучаться. Как-то совсем вылетело из головы.

Возле тазика с водой стояла Зоя, раздетая по пояс. Она сушила волосы тоненьким вафельным полотенцем и не видела меня. Я не то, чтобы уставился на ее грудь, что я, женщин не видел? Просто в этот момент почему-то вспомнил свою бывшую жену, ту, которая осталась где-то там, в будущем, которое наступит через много-много лет. Вспомнил ее молодой, смеющейся, такой — у-ух!.. такой девушкой, мимо которой пройти спокойно невозможно. Я и не прошел, тогда, в своей первой молодости.

Тарелки выскользнули из рук, загремели. Зоя взвизгнула и окатила меня водой из тазика.

Я, как говорят, за минуту до, отступил. И наш многострадальный сегодня комендант второй раз получил неприятности из-за нашего творческого коллектива.

Зоя стащила полотенце с головы, прикрылась им, прошептала:

— Извините… — и убежала в тот угол, где стояла ее кровать.

— Э-эх, а еще комсомолка… Закрываться надо! — возмутился комендант и, повернувшись, ушел.

— Василий Егорович, а что приходили-то?! — крикнул ему вслед.

Но он не ответил, только махнул рукой, не оборачиваясь.

Про гречку с тушенкой вспомнили, когда окончательно справились с беспорядком и суматоха в общежитии улеглась. Фойе, стол дежурного и сам дежурный сияли чистотой. Но запах стоял тяжелый. Сверху, из кухни тянуло так, будто дядя Ёся не дрожжи сушил, а действительно гнал самогон. Учитывая недавно покрашенное стекло и банку краски рядом со столом дежурного, впечатление складывалось, что гонит он её из опилок.

Но Иосиф Самуилович, пока мы делали генеральную уборку внизу, спел замесить тесто и испечь булку белого хлеба. Булка получилась кособокой, но пышной, корочка почернела, но была такой же вкусной! Эту первую булку мы съели здесь же, за обедом (ужином?), отрезав изрядный ломоть коменданту и дежурному.

За стол сели уже когда уже на улице начало темнеть. Зоя старалась не встречаться со мной взглядом. Если это случалось, краснела, что называется, до самых ушей. Уши у нее, кстати. Тоже краснели.

Накрыли там же, на кухне. Молчали, орудуя ложками. Гречка показалась невероятной, и никого не смущало. Что она давно остыла. По этим временам она, считай, что деликатес.

Вечером разучивали новую песню. Я отодвинул в сторону все этические вопросы. Будущее будет, и пусть оно разбирается само с авторскими правами и прочими юридическими заморочками. А сейчас единственное, чем я могу помочь своей стране, своему народу, так это тем, что помогу поднимать боевой дух. Помогу выдержать поражения и добиться победы. Я здесь не супер-пупер-мен, я не убиваю взглядом и не даю советы Сталину и Жукову в ставке, не изобретаю новые виды оружия и атомные бомбы. Я в теле тщедушного мальчика-скрипача, и моя война — это музыка. Такая, чтобы била врага словом и нотой. И да простят меня потомки, что все песни, какие я знаю и помню — это мое оружие.

Я не долго сидел над словами, переделывал. Блин, на эту мелодию идеально ложился немецкий марш. Даже привязался. В какой-то момент поймал себя на том, что бормочу: «Дойчен зольдатен унтер офицырын, геен нах остен нихт капитулирен». Сплюнул, выматерился — тоже тихонько. Вообще-то это народный вариант «Эрика». Для самих немцев звучит просто как бессмысленный набор слов. Дворовая песня, Бог знает каких лет. Кажется, во времена застоя появилась — с легкой руки КВНщиков. Господи, сколько же мусора у меня в памяти?! И ведь знаю много песен, бессчетное количество, а не могу подобрать подходящую. Тот же «белорусский вокзал» — душу рвет! Но там такие строчки: «От Курска и Орла война нас довела, до самых вражеских ворот. Такие, брат, дела»…

Хотя… кто мне мешает убрать второй припев? Просто два раза спеть первый?

Решил пока отложить — до лучших времен. Завтра выступаем на Белорусском вокзале, провожаем бойцов на фронт и я решил, что успеем выучить другую песню. По памяти записал слова, заменив всего ничего — только те, что не соответствовали текущему моменту. Песня бодрая, жизнеутверждающая, как раз подойдет в напутствие бойцам, отбывающим на фронт.

Когда первый раз исполнили эту песню, закончив, все долго молчали. Я показал Вове ритм и он прекрасно подхватил его с первой попытки.

— Что я имею сказать, — нарушил общее молчание дядя Ёся, — к этой песни очень нужна скрипка. А лучше — две, — и он вытащил свой инструмент.

Никто с ним спорить не стал, я — тем более.

Пела Зинаида Ованесовна, голос её был сильным, но не настолько, чтобы держать большую аудиторию. Потом мы исполнили ее хором. Потом я показал Вове ритм и он с первой попытки ухватил его. Я положил скрипку, взял аккордеон — пошло лучше.

Стук в дверь не то, чтобы стал неожиданностью, хотя никого не ждали. Общежитие — мало ли кому что нужно? Но появление в комнате соседей, с которыми пока еще не пересекались, внесло некоторое неудобство.

Иосиф Самуилович быстро вышел и уже через несколько минут появился комендант.

— Товарищи, — обратился он к нашим соседям. — Эту комнату решено отдать под нужны агитбригады, — сразу перешел к делу. — Чтобы вы могли спокойно выспаться перед службой, прошу вас пройти со мной. Здесь, сами видите — аккордеон, барабаны. Выспаться точно не получится.

Но выспаться в эту ночь не получилось ни у кого. Горд бомбили несколько раз за эту ночь.

«Дежурные» пытались «организовать» нас в бомбоубежище, но Иосиф Самуилович сказал:

— А смысл?..

И никто из нашей агитбригады не стал спорить с ним.

Ревели сирены, небо прочерчивали лучи прожекторов, ревели немецкие самолеты. И бомбы падали, падали, падали… Грохот рушащихся где-то вдалеке зданий. Взрывы. Орущие громкоговорители.

Спать невозможно. И мы репетировали.

К утру уже настолько хорошо исполняли, что даже у дяди Ёси, который объявил себя экспертом по части музыки не было замечаний.

Михалыч приехал за нами в шесть утра. Погрузились быстро и на белорусский вокзал прибыли раньше духового оркестра. Эшелоны стояли длинными лентами вдоль перрона. Людей много, но сегодня уже не было тех. Кто в панике покидал город. Стоял плачь, женщины провожали своих мужей, отцов, сыновей. Дочерей и матерей тоже провожали. На фронт шли все, независимо от возраста, пола, семейного положения.

Я не стал ждать. Кивнул Вове, тот забарабанил. Тут же я растянул меха аккордеона. Старый настройщик взмахнул смычком. Мы запели. Гомон вокруг нас стих. Толпа стала плотнее. Люди слушали. Горестные морщины разглаживались. Лица светлели.

А мы пели. Пели так, как наверное, никогда в жизни раньше не пели:

Прожектор шарит осторожно по пригорку, И ночь поэтому нам кажется темней. Который месяц не снимал я гимнастерку, Который месяц не расстегивал ремней! Есть у меня в запасе гильза от снаряда, В кисете вышитом душистый самосад. Бойцу ведьлишнего имущества не надо, Махнем не глядя, как на фронте говорят…

Народ стал хлопать в такт и мы повторили последние две строчки. Второй куплет прошел на ура. Начала Зинаида Ованесовна:

Солдат хранит в кармане выцветшей шинели Письмо от матери да горсть родной земли. Мы для победы ничего не пожалеем, Мы даже сердце, как «эн-зэ», не берегли. Что пожелать тебе сегодня перед боем? Ведь мы в огонь и дым идем не для наград. Давай с тобою поменяемся судьбою, Махнем не глядя, как на фронте говорят…

Во втором куплете нам уже подпевали все, кто нас слушал. А третий куплет начинал я. Выступил вперед с аккордеоном и запел:

Мы научились под огнем ходить не горбясь, С жильем случайным расставаться не скорбя. Вот потому-то, наш родной гвардейский корпус, Сто грамм «с прицепом» надо выпить за тебя! Покуда тучи над землей еще теснятся, Для нас покоя нет, и нет пути назад. Так чем с тобой мне на прощанье обменяться? Махнем не глядя, как на фронте говорят…

Аплодировали, кричали, просили:

— Братки, сестренки, спойте еще?!

— Вьется в тесной печурке огонь… — начала Зинаида Ованесовна, Иосиф Самуилович играл на скрипке. Подоспевший духовой оркестр подхватил мелодию. Экспромтом, но у них получилось с первого раза.

Я немного отошел в сторону. Раздался громкий крик:

— Коля! Коленька!!!

И мне на шею кинулась девушка в военной форме. Она была крепкой, плечистой, спортивной. Её можно было брать натурщицей и лепить всех двушек с веслом и девушек с мячом для всего Советского Союза. Шинель сидела на ней, как влитая, за спиной винтовка, вещмешок, сбоку болтается походный котелок. Через плечо сумка. Скрученная рулоном плащ палатка через другое плечо. Волосы коротко подстрижены — чуть ниже ушей, черные кончики торчат из-под шапки ушанки. На ногах штаны, сапоги.

Да чтоб меня! Я же так и не прочел Колины письма…

Глава 8

Девчонка крепко поцеловала меня, в губы. Отстранилась и, не замечая совершенно, что я не просто растерян — я ошарашен — быстро заговорила:

- Коленька, я так рада, так рада! Ты пиши мне! И я тебе писать буду. Я из Наро-Фоминска уехала буквально за день до того, как немцы его первый раз заняли. Твой отец на фабрике был, возглавлял ополчение. Бабушку успели отправить в эвакуацию. А мама твоя наотрез отказалась уезжать. Сказала, рядом с твоим отцом воевать встанет. Но тебе письма передали, я их уже давно с собой ношу, все надеюсь, вдруг встречу тебя, - она сунула руку куда-то в запах шинели, достала смятые конверты и отдала мне в руки. - Там и мой адрес. Полевая почта 1412. Номер простой, запомнишь. Ты вон ноты пачками запоминаешь. Пиши, ладно?

Раздался длинный паровозный гудок.

- Мне пора, - девушка еще раз обняла меня, крепко, так, что ребра затрещали. - Жаль, что мы с тобой не успели расписаться до войны. Но война скоро закончится, и мы поженимся! Не буду прощаться, мы скоро победим фашистов и снова встретимся!

И она, так же стремительно, как до этого обнимала меня, метнулась к вагонам. Я смотрел ей вслед и думал: «Милая девочка… Дай Бог тебе выжить в этой мясорубке»…

Ко мне подошел Иосиф Самуилович.

- Таки что, чемпионка Наро-Фоминска по биатлону орлиным взглядом таки вычислила свою любовную цель? - даже когда старый еврей говорил очень благожелательно, в его глазах светилась такая едкая хитринка, что в любом предложении, казалось, была скрыта издевка.

- Иосиф Самуилович, мне нужна ваша помощь, - повернулся, посмотрел соратнику в глаза — прямо, открыто. - У меня после контузии проблемы с памятью. Я даже не смог вспомнить имя этой девушки. С моими воспоминаниями вообще творится что-то непонятное. Скрипку помню, вас помню, консерваторию помню. А вот девушку, которая утверждает, что она моя невеста, не помню совсем. Хоть убей!

- Ой-вэй, такой изящный способ отказаться от свадьбы я вижу впервые! Таки что мне тебя убивать? Это она тебя бы убила, скажи ты ей, что не помнишь имени, - он хлопнул меня по плечу и добавил очень серьезно:

- Вечером поговорим. Сейчас еще один концерт в госпитале, потом надо будет все-таки разобраться с закваской, хлебом и сухарями. Пойдем грузиться.

Я подхватил аккордеон, скрипку и, стараясь не терять возвышающуюся над толпой макушку Вовы, поспешил за своими. Передо мной шла Зоя.

- Зой, подожди, - окликнул девушку.

Но она сердито оглянулась на меня и прибавила шагу. Да, у Коли явно в отношениях, как говорили в мое время, было «все сложно»…

Второй концерт давали в эвакуационном госпитале, располагавшимся в корпусах общежитий Темирязевской сельскохозяйственной академии. Сначала там. Потом в школе, которая примыкала к территории общежитий. Потом снова в общежитиях. Ставших корпусами огромного госпиталя.

Госпиталь номер 2386 был огромен. Мы сначала дали общий концерт в актовом зале. Вова со своим монологом «Морда красная» имел оглушительный успех. Песня «На позицию девушка провожала бойца» тоже. Когда спели «Махнем не глядя», все, кто мог стоять, аплодировали нам стоя. И «Жди меня», под рвущие сердце звуки скрипки...

- Иосиф Самуилович, сегодня еще концерты есть по плану? - спросил нашего конферансье, пока Вова с Зоей показывали акробатические номера.

Причем роль Вовы заключалась в том, чтобы ровно стоять, вовремя подкидывать и вовремя ловить Зою. Она взлетала в воздух, красная лента на палочке, которую держала наша гимнастка, взвивалась в воздух вместе с ней, закручивалась спиралями, выписывала узоры вокруг тоненькой фигурки девушки.

Я уже специально искал глазами НКВДшника с блокнотом. И ведь нашел! Он снова был на нашем концерте, снова стоял, слушал и делал пометки. Наше выступление зрители принимали на «Ура!», но мой мозг сверлила поганенькая мысль: «Высоко летим, да где-то сядем». Нехорошее предчувствие поселилось под ложечкой. Но пока пусть идет, как идет.

Отогнав дурные мысли, я все-таки переключился на выступление. После дали еще несколько концертов в других отделениях госпиталя, потом по просьбе главного врача прошли по палатам лежачих больных — тоже пели, плясали. И разговаривали, разговаривали. На обед был небольшой перерыв, закусили нехитрой больничной пищей, выпили по стакану чая и дальше.

Очень много времени занимали переходы из отделения в отделение, а разговоры с ранеными оказались самой тяжелой нагрузкой. Я видел, как украдкой утирает слезы Зинаида Ованесовна, как едва сдерживается, чтобы не разрыдаться Зоя.

- Дочка, посиди со мной, - попросил ее боец с ампутированными ногами. - У меня дома такая же осталась. В колхозе работает, замуж недавно вышла. Какую свадьбу мы сыграли! Веселую, вся деревня гуляла! А председатель от правления поросенка подарил… Только свадьбу сыграли, а на утро война. Так меня на фронт забрали и дочкиного мужа тоже на фронт забрали. Меня-то сюда, под Москву, а его куда-то на Север. Как она одна там управляется? Ждет поди, плачет.

- Ну ничего, вот поправитесь, поедете к дочери, - попыталась утешить его Зоя. - Поможете ей, мужа ее с войны дождетесь.

- Да толку с меня сейчас? Такой себе помощник без ног-то, - вздохнул раненый.

- Ну да ладно, руки-то у меня есть, голова тоже на месте. Как-нибудь проживем, - раненый улыбнулся и добавил:

- Хорошо поете вы, товарищи. Вот прямо в душу слова ложатся…

Только сейчас, в этом огромном госпитале, занявшем все корпуса студенческих общежитий, я впервые осознал весь масштаб беды, обрушившейся на нашу страну. Одно дело было читать о Великой Отечественной, и даже смотреть фильмы, и совершенно другое вот так, ходить между кроватей раненых, и понимать, что на самом деле людей, которых искалечила война, намного, намного больше…

И мы снова пели:

- Вставай, страна огромная…

- Вьется в тесной печурке огонь…

- Да мы с тобою поменяемся судьбою…

И Вова буквально в каждой палате:

- Иду, никого не трогаю, морда кра-аасная…

И смех, сквозь стоны, но смех — дружный, радостный. И каждый из тяжелых, изломанных, искалеченных людей, я в этом был уверен, в момент Вовиного выступления представлял, как румяный русский богатырь вырывает с корнем березу и загоняет поганых фашистов в воду...

В общежитие вернулись уставшие, промерзшие, но довольные. Во время концертов всегда так, всегда чувствуешь прилив сил, энергию, идущую от восторженных зрителей. И чем больше ты выкладываешься на подмостках, тем больше отдает тебе зритель: отдает радость, отдает сопричастие, отдает благодарность.

Пока разгружали инструменты, Михалыч, как всегда куривший во время разгрузки, подозвал меня к себе.

- Коля, - махнул он рукой, - тормозни на пару слов. - Кушнер, ты тоже выдели минутку, тебя это касается.

Мы с настройщиком остались, сгрузив последние реквизиты на безотказного Вову. Михалыч не торопился с началом разговора, подождал, пока останемся возле машины одни.

- Таки что за секретность? - не выдержал Иосиф Самуилович.

- А вы не догадываетесь? - вопросом на вопрос ответил водитель.

- Так, все устали, - я в зародыше прекратил готовый начаться спор. - Михаил Михайлович, если у вас есть что сообщить, то мы все во внимании.

- Пока вы пели, подходил тут ко мне один человечек, - Михалыч затянулся, потом сплюнул, - скользкий, как угорь. Сказал, что он от Наркомата культуры. И сразу же начал вопросы сыпать: кто главный в агитбригаде, кому подчиняетесь, кто утверждает репертуар.

- А вы что? - я смотрел на водителя и понимал, что сейчас у нас происходит то, что в некоторых книгах пафосно называют моментом истины. В любом случае будет видно, кто есть кто.

- А я что? Я человек маленький. Спросил, мол, а вы с какой целью интересуетесь и кто вы вообще такой? А ну-ка, говорю, предъявите-ка документы, - ответил Михалыч.

- А он что? - я хотел узнать все и сразу, но Михалыч говорил медленно, основательно, информацию выдавал по чайной ложке в час.

- А он сначала заюлил, глазенки забегали, а потом вытащил корочки. Наркоматом культуры там и не пахло, удостоверение выдано всесоюзным театральным обществом, а человечка этого зовут Неклюдовым Германом Ивановичем и по должности он заместитель начальника репертуарного отдела. Я внимательно документ прочел, он несколько раз пытался свое удостоверение у меня из рук вырвать, но у меня разве вырвешь? - и Михалыч усмехнулся. - Он тогда едва не завизжал, мол, отдайте чужие документы.

- А вы? - поторопил водителя, решившего прерваться на следующую пару затяжек.

- А я сказал, мол, пройдемте-ка в комендатуру. Уж больно вы подозрительный товарищ. А тут мимо как раз патруль проходил, ну я его патрулю и сдал, вместе с документом. Как он вырывался, ну чистый шпион! Так бы я с ними сходил, заявление бы написал, да разве ж я технику брошу? Самуилыч, ты куда побежал?! - крикнул он вслед Иосифу, метнувшемуся к крыльцу общежития.

- Мне срочно нужно позвонить, - не оборачиваясь, ответил настройщик.

- Спасибо, Михаил Михайлович, - я пожал руку нашему водителю.

- Да ладно тебе, парнишка, что уж сразу «спасибо». Одно же дело делаем. И это… Коля, «Михалыча» будет достаточно, - он улыбнулся, впервые за те два дня, что был с нами. - А поете вы действительно здорово. Я уж своим в гараже всем рассказал. Сказали, будут просить, чтобы к ним с концертом приехали. Там про нашего Вову уже слава такая пошла, хотят своими ушами послушать.

Когда я вошел в общагу, Иосиф Самуилович уже заканчивал разговор. Но коротко говорить даже «До свидания» старый еврей не умел, не мог физически, видимо, в силу национальных особенностей.

- Хорошо, Ося, как только будет возможность, свяжи меня с Львом Захаровичем. Понимаю, что он сейчас генералов расстреливает... Понимаю, что на фронте… Понимаю, что занят, но все мы одно дело делаем. А как только будет в Москве, то мне к нему без предупреждения в гости идти не захочется, таки большой человек стал. Но ты ему напомни про тётю Соню с Привоза, когда он в Одессе учился, в коммерческом училище... Обязательно напомни, Ося, иначе тетя Соня обидится. А она нам такие биточки из тюлечки жарила! Да не переживай, маме твоей звонить не буду. Но когда освободим Одессу, таки я ей за тебя много скажу, а вот хорошего или плохого, это зависит от того, устроишь ты мне встречу или нет.

Наконец, он повесил тяжелую эбонитовую трубку на аппарат и. слегка поклонившись коменданту, произнес:

- Чувствительно вам благодарен за предоставленную возможность!

Тот ничего не ответил, махнул рукой.

Мы поднялись в свою комнату и, вспомнив вчерашний инцидент, я постучал в дверь.

- Войдите, - раздался громкий голос Зинаиды Ованесовны.

- Отлично, все в сборе, - я решил не откладывать разговор.

Вова не в счет, но исключать его из общего собрания я не стал. Подошел, похлопал парня по плечу и, когда он взглянул мне в лицо, четко произнес:

- Читай по губам.

Говорил раздельно, медленно и четко артикулируя специально для него. Зинаида и Зоя слушали внимательно.

- Нами интересуются непонятные люди. Впредь большая просьба, товарищи, следить за тем, что говорите и кому говорите. О планах нашей агитбригады, о том, что мы исполняем, откуда берутся тексты и мелодии наших песен — об этом не распространяться. Во всех случаях ссылайтесь на меня. Я — командир агитбригады и я несу ответственность.

На этом короткое собрание закончилось. Зоя облокотилась на подушку и полулежала, вид у нее был измученный. Я впервые задумался, а каково этой девочке вертеться под потолком? У нее же явный дефицит веса, вчера своими глазами видел, что ее ребра похожи на стиральную доску.

- Зоя, - обратился к ней. - Ты завтра остаешься в общежитии. Твоя задача отдохнуть и выспаться. И желательно показаться врачу. Мне очень не нравится твое состояние эти два дня.

- Я комсомолка, я умру, но сделаю! - возразила она.

- Во первых, это приказ, - я поднял руку, останавливая дальнейшие препирательства. - Во-вторых, я командир. А в третьих, если хочешь все-таки что-то сделать, то умирать тебе не надо — тебе жить надо!

- Таки девочку надо кормить, девочка у нас совсем худенькая, - тут же подхватился Иосиф Самуилович.

Он выдвинул из-под кровати один из ящиков и достал оттуда две банки тушенки и плитку шоколада. Потом посмотрел на нас и добавил к пайку плитку фруктового прессованного чая.

- Сегодня устроим маленький праздник!

Свой фарфоровый чайничек на кухню он брать не стал. Через минуту на керогазе кипел металлический чайник, куда дядя Ёся булькнул прямо половину плитки чая. На другой конфорке в армейском котелке грелась вода. Иосиф Самуилович засыпал туда пшенку и сразу выложил консервы. Завинтил крышку и, посмотрев на нас, спросил:

- А что сидим? Разливаем по кружкам чай, греемся, пока каша варится!

Я взял свою кружку, эмалированную, зеленую, сбитую на донышке до железа, поднес к губам. Чай имел запах яблок, вишни, и такого родного, такого ностальгически школьного компота из сухофруктов. Сделал глоток, чувствуя, как разливается по пищеводу тепло.

Пока каша варилась, дядя Ёся проверил закваску.

- Таки живая. Но хлеб надо печь, а то в любой момент пошлют на фронт, и все наши запасы станут достоянием общественности, а мы станем достоянием голодной смерти, - запричитал он.

- Иосиф Самуилович, прекратите такие упаднические разговоры, - одернул его. - Каша в этом котелке будет готова минут через пять. Спокойно поедим, потом уже займемся выпечкой.

И точно, когда отвинтили крышку, по кухне поплыл непередаваемый аромат пшенки. И снова ели молча, быстро, сосредоточенно. После ужина Зинаида Ованесовна, отодвинув на вторые роли дядю Ёсю, занялась хлебом.

- Армянская женщина, да чтобы не смогла испечь хлеб? - возмутилась она, когда Иосиф Самуилович осторожно поинтересовался, для оперной ли певицы это занятие.

Оперная дива оттеснила его от стола крепким боком и ультимативно потребовала фартук. Дядя Ёся отдал свой, тот, в котором он обычно работал в мастерской консерватории, по его лицу видел, что оторвал буквально от сердца. Но завязки не сошлись на талии нашей новоявленной кулинарки и еврей, метнувшись в кладовую коменданта, прилетел назад со старой скатертью в руках. Свой фартук, после того, как помог Зинаиде обмотаться тканью, он с благоговением сложил аккуратной стопочкой. В глазах его было такое выражение, что я без слов понял — он сейчас душой там, в мастерской, возвращает к жизни очередной инструмент, который будет дарить людям радость благодаря чутким рукам настройщика.

Завтра нам предстояло снова начать утро выступлением на Белорусском вокзале. И песня «Нам нужна одна победа» из фильма «Белорусский вокзал» не давала мне покоя. Она она соответствовала времени и моменту. Эта песня вполне дополнит бравурную «Вставай, страна огромная» тем личным, тем сокровенным, тем потаенным, что прячется глубоко в душе каждого человека, идущего на фронт.

Я сходил за бумагой, карандашом, заметив для себя, что надо носить с собой постоянно письменные принадлежности. Уселся с другого конца длинного стола, на котором Зинаида Ованесовна замешивала тесто, и начал записывать. Не весь текст песни — пока, пока только припев, не соответствующий моменту:

- «От Курска и Орла

Война нас довела

До самых вражеских ворот.

Такие, брат, дела»...

Я прочел, подумал: «Замена же совсем простая!» и записал:

- От Курска и Орла

Война нас доведет

До самых вражеских ворот,

Такие брат дела.

Шею что-то защекотало и я невольно отогнал муху, только через секунду сообразив, что мухам вообще-то не сезон. Поднял голову. Надо моим плечом склонилась Зоя. Это ее коса, свесившись, щекотала мне кожу.

- Тогда уж лучше так: От Курска и Орла война нас доведет до самых вражеских ворот, такой брат поворот, - она выпрямилась, закинула косу за плечо и добавила:

- Меняется полностью рифма, а не одно слово.

- Спасибо, Зоя, - поблагодарил ее.

- А та снайперша на вокзале, она твоя невеста? - осторожно спросила девушка.

Я растерялся. Не знал, что ей ответить. Зоя смотрела на меня не с любопытством - с затаенной обидой и в то же время с надеждой. Так ждут ответа от человека, которого любят. Я выпучил глаза: да ну, не может быть! Этого еще мне не хватало?!

Эта девочка в самом нереальном развитии сюжета не смогла бы привлечь меня. Я помню, что я выгляжу как цыпленок, что вид у меня почти детский, но в душе-то я взрослый, матерый мужик с давно сложившимися потребностями и предпочтениями. И если уж быть честным с самим собой, то чисто гипотетически меня скорее могла бы привлечь Зинаида Ованесовна своей зрелой, жгучей красотой, чем эта худенькая девочка, которая сама, по сути, почти ребенок. Я захлопнул рот. Снова открыл его и ответил четко и жестко:

- Да. Да, Зоя, это была моя невеста.

Глава 9

Глаза девушки наполнились слезами и она, резко развернувшись на каблуках, вышла из кухни. Иосиф Самуилович с Зинаидой Ованесовной были заняты и на наш с Зоей разговор не обратили никакого внимания.

Они уже развели закваску, добавили соль.

— Пару комков рафинада положите, — я сказал это, не подумав, просто само сорвалось с языка. — И чайную ложку соды разгасите в уксусе. Так-то в дрожжевое тесто не обязательно, но если добавить соду, хлеб будет более пышным и вкус раскроется лучше.

— Ты-то откуда знаешь? — удивился дядя Ёся.

— Мои так пекли, — ответил ему, снова уткнувшись в бумаги.

Даже специально что-то черкнул карандашом, всем своим видом показывая, что занят. Я не соврал, действительно так пекли «мои». Точнее, моя — жена. Та, что осталась оплакивать меня где-то в будущем, в той, другой жизни.

Там у меня было все стабильно, все привычно, все пенсионно.

«Великолепная пятерка», восемь сезонов по вечерам — чтобы уснуть, вместо таблеток от бессонницы. Досмотришь до восьмого сезона и можно начинать сначала, с первого — уже позабудешь, с чего там все закрутилось. Или «Сваты» — уже, практически, классика. Или с женой «Великолепный век» посмотреть — ярко, красиво, в гареме бабы за мужика глотки друг другу грызут, пока он войны воюет. Ну куда денешься — общий досуг. В выходные гости, иногда застолье, у меня аккордеон и песни. Неплохо, но уже совсем не так, как было у моих родителей, когда собиралась огромная семья — все дядьки и тетки, все двоюродные, троюродные братья и сестры — и за столом пели песни. »В глубокой теснине Дарьяла, где роется Терек во мгле, старинная башня стояла, чернея на черной скале» — на мотив «По диким степям Забайкалья»…

И многие-многие другие: и «По долинам и по взгорьям», и «Льют свинцовые ливни, нам пророчат беду», и «Чайка смело пролетела», и «Эх, махорочка, махорка», и даже «Батяня комбат»…

Все те тексты, что я сейчас стараюсь переделать для своей агитбригады. Потому что сейчас у меня одна цель: допеть до Победы!

Это раньше было: по будням огород, дом, телевизор с новостями, от которых тошнило. Реальная жизнь отличалась от той, которую показывали в новостях, как небо от земли. Ложь сквозила в каждом слове дикторов. В интернете еще хуже, там вообще кто во что горазд, и легче было найти ноги у змеи, чем правду в том моем будущем, которое для меня, к счастью, кончилось.

Единственное, о чем я жалел, и что сидело тихой болью где-то глубоко в душе, это тоска по своей жене. По сорока годам, что мы прожили бок о бок, понимая друг друга без слов. Она вот так же, на нашей кухне, пекла хлеб. И комментировала свои действия. Объясняла, зачем нужна сода, как делать опару, смеялась. Ставила в духовку противень с формами, в которых уже поднялись будущие булки. Я сидел так же, на кухне, за столом, ремонтировал электрический чайник, который принесла соседка с просьбой «только глянуть». Я был самым обычным человеком. И чувства у меня были самые обычные, но настоящие. Я не предавал свою жену там, не изменял ей. И сейчас не изменяю ей — в своей памяти.

В прошлой жизни много читал. Книги про войну, про то, как наш человек — мой современник — помогает своей стране. Но вот одного не мог понять: пусть ты стал молодым — физически, но прожитые-то годы никуда не денешь? Ты же не переродился полностью, и твоя личность осталась при тебе, как и твоя память, как и опыт всех прожитых тобой лет. Ладно, если тебе «попаданцу по неволе» досталась в нагрузку к телу жена и пара-тройка детей, тут уж деться некуда, придется соответствовать образу. Но если этого нет, то откуда вдруг возьмется «внезапно внеземная» любовь к молоденьким девочкам? Нечестно, в первую очередь по отношению к самим этим юным созданиям.

Да к черту это все!.. Где-то там, в двадцать шестом году, моя Валентина сейчас сидит у моей могилы и плачет. И разговаривает со мной, рассказывает последние новости, передает приветы от знакомых так, будто те все посходили с ума и действительно передают приветы умершему человеку. А еще говорит, что скоро мы будем вместе и что «на том свете встретимся»… Знала бы она про «тот свет»…

Но с памятью надо что-то делать. Я встал, сгреб со столешницы листы и прошел в нашу комнату. Вова спал. Его ноги в шерстяных носках высунулись за прутья кроватной спинки, голова уперлась в другую спинку. Панцирная сетка под его телом провисла почти до пола.

В своем углу сидела Зоя, делала вид, что читает книгу. Светомаскировочные занавески уже были опущены, под потолком горела лампа. Я прошел к своей кровати. Достал из тумбочки письма. И те, что были при мне, когда я попал в госпиталь, и те, что передала девушка с веслом… в смысле, с винтовкой. Невеста… Вспомнить бы, как эту невесту зовут…

Развернул первое письмо. От бабушки. Судя по дате, Коля получил его перед тем, как немцы пошли в наступление под Вязьмой.

Начал читать.

«Дорогой Коленька! Не могу спать, все думаю о тебе. Береги руки, все-таки на войне может быть разное, а тебе еще на скрипке играть. Еще жить и жить. Вчера заходила Тамара. Она тоже идет на фронт. Учитывая ее достижения в стрельбе, скорее всего, станет снайпером. Она хорошая девочка, хотя не нашего круга. Про таких Некрасов писал: „Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет“. За ней, конечно, как за каменной стеной, но боюсь, что через эту „каменную стену“ к тебе не пробьется ни Рахманинов, ни другие композиторы, ни стихи, ни произведения великих писателей. Про художников я уже ничего не говорю, для Тамары все шедевры мировой живописи заключаются в предложении: „какая красивая картинка“. А шестая симфония Чайковского её словами — это „хорошая песенка, только очень сумбурная и длинная, уснуть нельзя, но глаза слипаются“. Понимаю, Коленька, что сердцу не прикажешь, но может ты не будешь торопиться? Ну зачем тебе девочка с лыжами и винтовкой? Я не против биатлона, но есть же какой-то предел? Хотя, о чем я? Главное, чтобы ты пришел с фронта живым. Твоя мама настаивает, чтобы я ехала в эвакуацию. Я отказываюсь, но, видимо, все-таки поеду. Не думала, что на старости лет придется на чужбине доживать оставшиеся годы. Отец почти не покидает фабрику. Твоя мама чаще всего с ним. Но иногда собираемся вместе и тогда вспоминаем тебя. Победим фашиста, соберемся, как прежде, за столом, ты возьмешь скрипку, я сяду за фортепиано и мы с тобой исполним дуэт для скрипки и фортепиано Франца Шуберта. Наш любимый. Помнишь? Я люблю тебя, Коленька, и хотя не хожу в церковь, все равно буду молить Бога, чтобы он сберег тебя. Не для нас — для музыки. Целую тебя, твоя бабушка»…

Глаза защипало, будто это письмо действительно адресовано мне. Эх, Коля, Коля, эта война не для тебя… Хотя, для кого вообще война?..

А невесту, значит, зовут Тамарой?.. То, что она коня на скаку остановит и ноги ему поломает, это я понял за те три минуты встречи на вокзале. Боюсь, у настоящего Коли не было ни единого шанса избежать свадьбы с решительной спортсменкой-разрядницей. Слишком уж он культурный парень. А его невеста из тех девушек, которые живут под девизом: «Цель вижу, в себя верю» — еще и с винтовкой в руках.

Скорее всего, биатлонистка Тамара попала в лыжные батальоны. Или в диверсанты, которыми, как я помню, занимается Судоплатов. Но в любом случае я желаю ей удачи и сил. Пусть вернется живой. И письма я ей писать буду, просто для того, чтобы она хоть от кого-то получала их.

Прочел письмо от родителей. Писал отец.

«Николай, писать длинно не буду, очень много работы. Часть оборудования уже демонтировали и отправили в эвакуацию. Фабрику укрепляем на случай внезапного прорыва фашистов. Будем защищать свой город. В ополчение встали все, кого не отправили на фронт. Никто не хочет ехать в эвакуацию. Отправляем буквально силой. Женщины с детьми — у них, понятно, нет выбора. А такие вот, как моя мама — тут просто за голову хватаюсь — отказываются наотрез. Старики собрались стоять на смерть и достучаться до их здравого смысла я не могу. Все, некогда писать. Береги себя, сын».

Хорошая семья у Коли Шестакова. Крепкая, любящая, дружная. Мысленно пожелал этим людям выжить. Именно об этот город споткнулась знаменитая четвертая армия Ганса Гюнтера фон Клюге. Того самого, который громил поляков, который окружил союзников под Дюнкерком, который блокировал западный фронт в Белостокском котле.

Что я помню о боях под Москвой? После того, как немцы начали топтаться на месте на севере — знаменитый бой под деревней Крюково — южное направление стало направлением главного удара. Как им казалось, Наро-Фоминск — это кратчайший путь с выходом на юго-запад Москвы. Тем более, что особого сопротивления они не предполагали: город защищала недавно сформированная тридцать третья армия. Но фашисты столкнулись с силами народной обороны, фактически с ополченцами — и были остановлены. Город переходил из рук в руки, бои шли за каждый дом, за каждый подвал. Но защитников трикотажной фабрики врагу не удалось выбить из подвалов того, что осталось от производственных корпусов…

Я быстро прочел остальные письма. Долго смотрел на фотографию. «Вы, главное, останьтесь в живых, добрые люди», — думал я. Потом развернул письмо от Тамары, в него была вложена фотографическая карточка. Тамара в лыжном костюме, в обнимку с лыжами, улыбается. На голове вязаная шапочка. Черные брови вразлет, карие глаза смеются, улыбка до ушей. Хорошая девчонка, правильная.

Зоя уронила книгу. Отвлекся, посмотрел на неё и хмыкнул: везет Коле на спортсменок!

Отправился на кухню. Все-таки мне с дядей Ёсей и Зинаидой как-то комфортнее.

— А если вдруг придут с проверкой, а мы тут хлеб печем? — спросила Зинаида Ованесовна, как раз в тот момент, когда я вошел на кухню.

— Хороший вопрос, Зиночка. А каждый хороший вопрос требует, таки, хорошего ответа, — Иосиф Самуилович стоял к нам спиной и повернувшись, улыбнулся так хитро, что я приготовился: сейчас что-то будет, какой-то поворот, которого я даже предположить не могу. В такие моменты у Иосифа Самуиловича лицо становилось таким, что слушатели невольно чувствовали себя в Одессе, на Привозе.

Но, кажется, наша оперная дива накаркала: распахнулась дверь кухни, влетел всклоченный и бледный комендант.

— Так, Иосиф, быстро убирайте тут все, проверка!

Зинаида Ованесовна кинулась к плите, но дядя Ёся легко остановил ее, приобняв за талию:

— Не надо суетиться. Суета — это признание своей таки вины, — произнес он с тем же плутовским выражением лица.

Комендант посторонился, пропуская в кухню серьезного человека в пальто и каракулевой шапке-пирожке. На толстом, картошкой, носу проверяющего сидели очечки в тонкой оправе, губы брезгливо поджаты, глаза прищурены. Руки он держал в карманах пальто.

За ним следом на кухню прошли две женщины конторского вида, у каждой в руках папка. Одна держала папку как планшет, и что-то писала на листе химическим карандашом. Карандаш она иногда слюнила, отчего на губах оставались синие пятна.

— Так! Что это такое?! Что тут происходит?! — сразу пошел в наступление проверяющий.

— Товарищ Панин, это артисты. Вернулись с выступления, готовят себе поесть, — попытался заступиться комендант.

— Что вы говорите, товарищ комендант?! Вот прямо из мешка муки и готовят скромный ужин?! — чиновник посмотрел на Василия Егоровича так, будто перед ним был вообще не человек, а собачка, посмевшая гавкнуть в его присутствии. — Какие артисты — мы еще разберемся потом. Но вот откуда мука в военное время, и почему выпекается хлеб в неприспособленном помещении, это мы будем разбираться сейчас. Компетентные органы выяснят, откуда мука и как она сюда попала.

Из-за его плеча выглянула одна из женщин — та, что без карандаша, и поддакнула:

— Органы у нас очень компетентные, работают хорошо, и поверьте уж моему опыту, выявят всю вашу преступную цепочку. Лучше сразу чистосердечно признавайтесь.

— Товарищи проверяющие, — я выступил вперед. — Прежде чем угрожать нам, попрошу представиться, предоставить документы, удостоверяющие личность, а так же документы, согласно которым проходит проверка. Чтобы мы знали вашу должность, цель проверки, и кто направил вас. Нам надо убедиться, что вы не шпионы.

Чиновник опешил. Одна дамочка за его спиной закатила глаза, другая замерла с карандашом во рту. Я сделал шаг вперед: с такими как этот иначе нельзя, и вообще, давно известно, что нападение — лучший способ самозащиты. Но тут в разговор включился Иосиф Самуилович. Кстати, он проверяющего знал, потому что обратился к нему по имени-отчеству.

— Таки зачем столько шума делать совершенно из ничего, уважаемый Сан Саныч? Я так понимаю, в Горкоме вас сейчас бросили на проверку соблюдения светомаскировки? Это понижение, дорогой товарищ Панин, по сравнению с вашим довоенным уровнем — ой, это ж понижение, — с самым невинным видом произнес старый еврей. — Хотя понимаю, война, каждый человек на счету. И каждый делает свое дело на своем посту, там, куда его направит партия, — но в конце своей тирады дядя Ёся все-таки не удержался от шпильки:

— Но такое понижение, что ж вы такого сделали? — пробормотал он вроде бы про себя, но так, чтобы слышали все.

Василий Егорович за спинами проверяющих замахал руками, приложил палец к губам, но Иосиф Самуилович, хотя прекрасно видел знаки, которые подавал комендант, проигнорировал их.

Панин покраснел, открыл рот, но слов, ответить наглому еврею, не нашел. Было такое чувство, что он сейчас либо лопнет, либо у него из ушей пойдет пар. Женщина за его спиной, наконец, опомнилась, убрала карандаш и сквозь синие губы прошипела:

— Вы тут нам демагогию не разводите. С вашими лицами вообще демагогию разводить не стоит! — после ее слов Зинаида Ованесовна уперла кулаки в бока и набрала полную грудь воздуха.

Я, не хуже коменданта, сделал большие глаза и прижал палец ко рту, чтобы остановить готовую к скандалу оперную диву. Но дядя Ёся просто погладил певицу по руке и, улыбнувшись, сказал мягким, бархатистым голосом:

— Зиночка, вам таки нужно беречь голос от скандалов. Завтра предстоит тяжелый день, много выступлений, — тут он повернулся к проверяющим, уже с другим выражением лица и, демонстративно усилив одесский говор, произнес:

— Таки какие могут быть проблемы между советскими гражданами? У нас есть разрешения на все. На муку есть разрешение. На выпечку хлеба в любых условиях есть разрешение. Вот, посмотрите сами.

Иосиф Самуилович прошел к подоконнику и взял в руки синюю картонную папку, на которую я как-то не обратил внимания, когда вошел на кухню. Он медленно, с каким-то особым наслаждением, развязал тесемки и достал лист бумаги с напечатанным текстом, подписями внизу и печатью — круглой, фиолетовой.

— Дайте сюда! — наконец, отмер Панин.

Он ринулся к Иосифу Самуиловичу, протянул руку и попытался вырвать документ своими толстыми пальцами. Еврей взмахнул рукой — пара легких движений, неожиданных для чиновника.

— Нет-нет-нет, что вы! Только в моих руках читайте. И, пожалуйста, держите свои руки подальше от этого важного, я таки не побоюсь этого слова, исторического, документа, — и он на вытянутой руке поднес бумагу почти к самому лицу Панина.

Не знаю, что уж там прочел проверяющий, но он вытянулся по стойке смирно и перестал дышать на какую-то минуту-две. Потом развернулся и, скомандовав своим теткам:

— За мной! — направился к выходу.

— А как же? А керогаз? А опара? — заволновались помощницы.

— Пишите, что нарушений не найдено, и замечаний нет, — почти выкрикнул он и пулей вылетел с кухни. Дамы, как дрессированные крыски, засеменили за ним. Комендант по должности был обязан проводить их, но по лицу было видно — его тоже разбирало любопытство.

— Смотрю, у вас на каждый возможный случай есть соломка, чтобы подстелить? — заметил я. — Иосиф Самуилович, мне-то можно посмотреть?

— Да всегда пожалуйста, Коля. Вы знаете почерк нашего наркома Микояна? Таки имею сказать, что вот он, — и еврей с улыбкой протянул мне документ.

Зинаида Ованесовна подошла ко мне и читали вместе. Это было письмо Пронина, председателя Мосгорисполкома на бланке Моссовета, как раз с докладом о состоянии запасов муки, скоропортящихся продуктов и в конце просьба разрешить раздать излишки во избежание повторения ситуации с Бадаевскими складами в Ленинграде. Резолюция: «Разрешить», а ниже, влезая на текст письма, размашистая, выгнутая дугой, подпись — А.Микоян.

— Как вы это достали? — удивилась певица, а я рассмеялся.

Уселся на стул и хохотал, не мог остановиться.

— Что я такого смешного сказала? — вдруг обиделась Зинаида Ованесовна.

— Да так, анекдот вспомнил, — ответил ей.

— Таки зачем смеяться одному, когда вокруг столько людей? — дядя Ёся убрал бумагу в папку и теперь завязывал тесемки — аккуратным бантиком.

Я рассказал анекдот о том, как на трех необитаемых островах для эксперимента поселили три тройки людей — по двое мужчин и с ними одну женщину. Про то, как англичане десять лет жили, не разговаривая друг с другом, потому что их не представили; про то, как французы устроили график — через день, и нарожали кучу детей, не разбирая, кто чей; и в конце про то, как у евреев вдруг получилось две полноценные семьи.

— Так вот, комиссия спрашивает евреев, откуда взялась вторая женщина, — подошел я к финалу, но анекдот, неожиданно для меня, закончил дядя Ёся:

— Таки что тут думать? Трудно было, но они достали!

Я рассмеялся, а Зинаида Ованесовна проворчала:

— Не понимаю я этих французов, ни стыда у них, ни совести. Давайте уже с хлебом заканчивать. Нам еще его на сухари пересушить надо. Коля, отнеси, пожалуйста, булку Василию Егоровичу, — и она протянула мне еще горячий хлеб, завернутый в чистое вафельное полотенце.

Я осторожно взял буханку, прижал к груди и отправился вниз, к дежурному. Василий Егорович был там же. В фойе. Он уже проводил чиновника с его «свитой» и теперь отчитывал дежурного.

— Егорыч, да все уже, пережили налет проверяющих, — я подошел к нему, отдал хлеб.

— Надеюсь, ночь будет спокойной, — вздохнул комендант.

Но, видно, не судьба. Дверь открылась, вошел человек в шинели, с портупеей, в фуражке с голубым околышем.

— Николай Шестаков? — сразу обратился он ко мне. — Вы-то мне и нужны. Пройдемте с нами.

— Одеться можно? — спросил я.

— Не нужно, мы на машине. И нам недалеко ехать.

Уже когда выходил, обратил внимание на то, как побледнел комендант.

— Он что, арестован?.. — спросил он вслед.

Вопрос остался без ответа.