Фронтир по смете

Глава 1 Колодец

При минус двадцати восьми любая авария перестаёт быть технической проблемой и становится вопросом личной обиды.

Я стоял посреди двора на улице Строителей, в оранжевой куртке с надписью «Аварийная служба» на спине, и обижался. На мороз, на погоду, на людей, которые сто лет назад проложили эту трубу, и особенно на себя за то, что в четыре утра взял трубку.

Из-под асфальта бил фонтан. Настоящий, с паром, метра на два. Кипяток падал на землю и тут же превращался в лёд, так что детская площадка медленно становилась филиалом Антарктиды: горка блестела как каток, а качели вмёрзли в грунт по самые цепи.

— Красиво, Игорь Андреич, — сказал слесарь Витя. Он приплясывал рядом с лопатой и смотрел на фонтан с искренним уважением. — Прям Петергоф.

— Петергоф, Витя, не заливает сорок шесть квартир.

— Зато у него вид.

С балконов на нас смотрели жильцы. Кто в одеялах, кто в тулупах, кто в одеялах поверх тулупов. Человек двадцать снимали происходящее на телефоны. Я чувствовал себя героем документального фильма, который никто не заказывал.

— Игорь Андреевич! — крикнула с третьего этажа Зинаида Павловна. — Вы нас заморозите!

— Зинаида Павловна, я как раз стараюсь вас не заморозить!

— Так старайтесь быстрее! У меня рассада!

Рассада. Минус двадцать восемь, прорыв магистрали, горячая вода превращается в лёд, а у человека рассада. Я кивнул ей, как кивают начальству, и достал рацию.

— Диспетчерская, участок на связи. Магистраль, колодец у второго подъезда. Задвижку надо перекрывать.

— Участок, поняла, — зашуршал голос Тамары. — Директор спрашивает, сколько ещё.

— Столько, сколько понадобится.

— Он так и сказал, что вы так ответите. И велел передать: к девяти должно быть тепло.

Я посмотрел на часы. Шесть двадцать.

— Передай директору, что я очень ценю его веру в физику.

— Он говорит, что физика тут ни при чём, а при чём приказ.

Я убрал рацию. Директор вообще очень верил в чудеса. Особенно когда их творил кто-то другой.

Если честно, мне было не до чудес. К тридцати восьми годам у меня набрались ипотека, бывшая жена, которая звонила только по вопросам коммуналки, и кот Борис, терпевший меня исключительно из соображений экономии. Зато была одна вещь, которой я гордился: за восемнадцать лет работы я ни разу не оставил людей без тепла дольше чем на сутки.

Это не героизм. Это гигиена. Но в такие утра гигиена начинает казаться подвигом.

Нужный колодец нашёлся не сразу. По схеме он стоял в пяти метрах от дома. По факту в одиннадцати, под бывшей клумбой, на которую кто-то лет двадцать назад насыпал песка, потому что «так аккуратнее». Мы с Витей откопали люк за двадцать минут, сбили лёд и открыли крышку ломом.

Из колодца потянуло теплом и паром. Внизу что-то глухо гудело, как недовольный сосед за стенкой.

— Я полезу, — сказал я.

— Игорь Андреич, там же ржавчина. Может, ну её? Подождём бригаду из района.

— Подождём. Часа через четыре. — Я проверил карабин на поясе. — Пока ты будешь ждать, у Зинаиды Павловны рассада превратится в скульптуру.

— Так я вниз полезу! Вы же начальник!

— Поэтому и лезу я. Скоба там одна, держит одного, а ты тяжелее.

— Я не тяжелее! Я крупнее!

— Это вопрос терминологии, Витя. Страхуй.

Он страховал. Я спускался. Скобы были скользкими, как намыленные, пар бил в лицо, фонарик на лбу мигал и вырывал из тумана такие тени, что любой другой уже читал бы молитвы. Я не читал. Я считал скобы. Четыре. Пять. Шесть. На седьмой стало жарко, на восьмой очень жарко.

— Игорь Андреич! — донеслось сверху, гулко, как из бочки. — Зинаида Павловна спрашивает, вы там живой?

— Скажи, что живой!

— Она говорит, если живой, то пусть пока не умирает, потому что у неё документы на субсидию в вашей конторе!

— Передай, что я учту!

— И Тамара по рации спрашивает, сколько осталось!

— Скажи, что я уже на месте и вижу объект!

— Какой объект?

— Задвижку, Витя! Задвижку!

— А-а. А я думал, вы там клад нашли.

Задвижка стояла в самом низу. Огромное чугунное колесо, толстое, как руль грузовика, всё в наростах ржавчины и чего-то зелёного, живого. Вода хлестала из соседнего фланца, и по щиколотку мне стояла лужа, которая то парила, то леденела, в зависимости от того, с какой стороны на неё посмотреть.

А на самом колесе, прямо между спицами, висела табличка.

Не казённая. Не из тех, что мы клеим на двери: «Закрывайте плотно, не хлопайте». Старая медная пластина, потемневшая, с гравировкой, которую я прочитал, не сразу поверив глазам.

«Принять объект по акту».

— Что за ерунда, — сказал я вслух.

— Чего? — крикнул сверху Витя.

— Ничего! Тут табличка!

— Какая?

— Про приёмку! Объекта!

— А-а. — Пауза. — Игорь Андреич, вы там не угорели?

Хороший вопрос. Я проверил: дышу, в глазах не двоится, руки на месте. Угорел или нет, но человек, который восемнадцать лет принимает дома по актам, не может пройти мимо такой надписи без уважительного кивка.

Я кивнул табличке. Потом упёрся ногой в бетонную стенку, обеими руками взялся за колесо и налёг всем весом.

Колесо не шелохнулось. Я налёг сильнее. Оно хрустнуло, как старый сустав, и пошло. Неохотно, со скрипом, по четверти оборота. Труба загудела тонко и сердито. Вода у фланца стихла, пар начал редеть, и вдруг фонарик на лбу мигнул и погас.

Стало совсем тихо. Я успел подумать, что это, наверное, хороший знак. А потом внутри меня что-то щёлкнуло, коротко и отчётливо, будто кто-то нажал кнопку, о существовании которой я не подозревал.

«Объект принят», — сказал в голове чей-то голос. Спокойный. Деловой. Почти бухгалтерский.

— Игорь Андреич?.. — донёсся сверху Витин голос, уже очень далеко.

Это было последнее, что я услышал.

Нет, неправда. Последнее, о чём я успел подумать, это что не покормил Бориса. Борис мне этого не простит. Надеюсь, он хотя бы отомстит директору.

*

Первое, что я понял: меня везут.

Второе: по дороге, которую строили люди, ненавидевшие колёса.

Третье: пахнет не хлоркой, не мазутом и не подъездом, а кожей, мокрой шерстью и яблоками.

Я лежал на узкой скамье, накрытый чем-то колючим, и смотрел на деревянный потолок. Обивка над головой когда-то была бархатной, а теперь стала просто тряпкой с претензиями. Каждые три секунды потолок подпрыгивал, и я вместе с ним.

Дорога, судя по ощущениям, была выстроена по принципу «положим камень и посмотрим, что получится». Я бы за такое покрытие выставил подрядчику неустойку и вызвал прокурора. Но прокурора здесь, видимо, заменяли колёса.

Кома? Нет. В коме не пахнет яблоками.

Я шевельнул пальцами. Пальцы шевельнулись, но чужие: тонкие, длинные, без мозолей и без шрама на левом указательном, который я заработал в две тысячи четвёртом на гаражном кооперативе. На безымянном сидел тяжёлый серебряный перстень с чёрной птицей.

Мда.

Первые пять минут я паниковал. Тихо, внутренне, дисциплинированно, как положено человеку, у которого за плечами восемнадцать лет коммунальных аварий. Следующие пять минут я составлял список. Проверить: руки, ноги, голову, документы, количество людей в радиусе трёх метров. Паника — занятие для тех, у кого нет списка.

Людей в радиусе трёх метров был один. Он сидел напротив, в кожаной куртке с металлическими бляхами, держал между колен алебарду и смотрел на меня так, будто я мог вот-вот взорваться.

Ему было лет девятнадцать. Нос в веснушках, уши торчат, на подбородке пух, который в его представлении, по-видимому, считался бородой.

— Ваша светлость, — шёпотом сказал он. — Вы проснулись.

— Похоже на то. — Голос оказался чужим: выше и мягче моего, с лёгкой хрипотцой. — Что случилось?

— Вы кричали.

— Что кричал?

— «Задвижку». Раз сорок. Потом «акт». Потом «Витя, страхуй». — Он сделал паузу. — Я не знаю, кто такой Витя.

— Слесарь.

— А-а. — Он кивнул так, будто это всё объясняло. — Я записал.

— Что ты сделал?

— Записал. Мне велено записывать всё, что вы говорите. Для господина казначея.

Он достал из-за пазухи измятый листок, исписанный углём. Почерк у парня был ужасный, зато старательный. Я прочитал: «Задвижка. Акт. Витя. Страхуй. Рассада (?)».

— Рассада — это тоже я?

— Вы очень волновались.

Я вернул ему листок. Хорошая новость: мой слесарь теперь попадёт в архив королевской казны. Плохая: я, кажется, угодил в мир, где за мной следит казначей.

— Яблоко хотите? — спросил Лука, протягивая мне сморщенное, но вполне честное яблоко. — Оно с прошлого года. Не бойтесь, ему только два.

— Спасибо, не надо.

— Вы же любите.

— Я? — Я посмотрел на яблоко. Яблоко посмотрело на меня. — Ладно, давай.

Оно оказалось кислым, твёрдым и удивительно вкусным. Видимо, чужое тело любило яблоки сильнее, чем я любил своё.

— Как тебя зовут?

— Лука, ваша светлость. Я ваш конвой. То есть сопровождение. То есть… — Он покраснел. — Официально конвой, но вы не подумайте, я человек не злой.

— Верю. Лука, можно зеркало?

— Зеркало? — Он растерялся, потом полез в сумку и достал плоскую железную флягу, отполированную до блеска. — Только оно кривое.

Зеркала у них не нашлось, зато нашёлся бок фляги. Я поднёс его к лицу и увидел чужого человека.

Молодой, лет двадцати четырёх. Светлые волосы до плеч, нос тонкий, скулы острые, глаза голубые, с вечной искоркой, какая бывает у людей, которые любят пошутить не вовремя. Красивый, зараза. Тощий, как жердь. Ни брюшка, ни лысины, ни радикулита.

Единственная хорошая новость за утро: волосы. Тридцать восемь лет я их терял, а теперь они у меня были. Правда, не мои.

Я на всякий случай обыскал карманы. Платок с вышитой монограммой, расчёска, кусок засохшего сыра и три медные монеты. Три. Начальный капитал, подумал я. Для стартапа вполне.

В голове всплыло имя. Не моё. Но почему-то я знал: Эрик. Эрик фон Гарст.

— Вы сильно изменились, ваша светлость, — сочувственно сказал Лука. — Вас вчера хватил удар. Ну, в смысле, вы упали, когда вам зачитали указ.

— Какой указ?

— Тот самый. — Он замялся. — Его вам три раза зачитывали. После первого вы сказали, что у вас шутка получалась лучше. После второго засмеялись. После третьего упали.

— Какая шутка?

— Про казначея. Вы сказали, что казна у него как ваши дела: вроде есть, а считать нечего.

— Неплохо, — признал я.

— Господин казначей не оценил.

— А вообще, каким я был? — осторожно спросил я. — Ну, до удара.

— При дворе вас называли остряком, ваша светлость. — Лука просиял. — Все смеялись. Почти все.

— А казначей?

— Он не смеялся. Он записывал.

Хорошо. Значит, теперь меня будут называть «опись». Тоже ничего.

Я вздохнул. Всё складывалось. Опальный дворянин, указ, дорога в никуда. Прежний хозяин этого тела явно потерял сознание от избытка чувств, а освободившееся место занял я. Не самая справедливая сделка, но выбирать мне не приходилось.

Я, конечно, на секунду подумал, что сошёл с ума. Но у сумасшествия обычно сюжет поярче. Моя галлюцинация состояла из протёртого бархата, фляги и мальчика с алебардой. Слишком скучно для бреда. Слишком подробно для сна.

— Лука, давай по порядку. Куда мы едем?

— В Серый Брод, ваша светлость. Вас назначили смотрителем Предела.

— А что такое Предел?

Лука посмотрел на меня как на человека, который спрашивает, мокрая ли вода.

— Это граница, ваша светлость. Последняя крепость перед Диким Краем. Дальше только монстры.

— А до границы сколько?

— Две недели пути. Мы уже одиннадцать дней едем.

— Понятно. Кто там сейчас главный?

— Сержант Рох. Он держит гарнизон.

— Сколько человек в гарнизоне?

— Шесть. — Он подумал. — И три козы.

— Козы чьи?

— Ничьи. Козы.

Я потёр переносицу. Чужую, тонкую, с лёгкой горбинкой.

— Население?

— Человек сорок. Если с козами, сорок три.

— Стена?

— Ну… — Лука отвёл глаза. — Была.

— Колодец?

— Один. Но вода в нём, говорят, с характером.

— Последний ремонт?

— Лет тридцать назад, при прежнем смотрителе. — Он понизил голос. — Он потом пропал.

— В смысле, уехал?

— В смысле, пропал. Говорят, его Предел съел.

— Слушай, а что вообще держит монстров на той стороне? Стена?

— Стена? — Лука фыркнул. — Какая стена, ваша светлость. Очаг.

— Очаг?

— Ну да. Вдоль границы стоят крепости, а в каждой горит Очаг. Пока он горит, монстры в Предел не лезут. Мелочь, конечно, лезет. Но большие нет.

— А если Очаг гаснет?

— Тогда лезут большие.

— А в Сером Броде он горит?

Лука задумался. Подбирал слово. Нашёл.

— Он… тлеет.

— Это как «работает»?

— Это как «работает, но лучше не смотреть».

Я мысленно записал в опись: «Отопление. Состояние: тлеет». Привычка.

Я посмотрел на Луку, потом на бок фляги, потом в окно. За окном тянулись серые холмы, редкий лес и грязная колея, по которой карета ползла со скоростью очень уставшей улитки.

— А документы на объект есть?

— Какие документы?

— Передаточный акт. Опись имущества. Ведомость износа. — Я заметил, как лицо Луки становится всё более потерянным. — Ну хоть что-нибудь, где написано, что именно мы принимаем.

— Есть указ, ваша светлость. И ещё письмо казначея. — Он достал из сумки сложенный вчетверо лист с красной печатью. — Тут написано: «Передано без описи».

Я развернул бумагу. Плотная, почерк казённый, печать с гербом, а внизу мелко, приписка: «И без претензий».

Без описи. Без претензий. Без стены, без людей и, возможно, без смысла.

И знаете, что я сделал? Улыбнулся.

Любой нормальный человек на моём месте ужаснулся бы. А я восемнадцать лет принимал дома по актам, где в графе «недостатки» помещался роман в трёх томах. Объект без описи не катастрофа. Это чистый лист. Ну или катастрофа, но с очень хорошими возможностями для учёта.

— Лука, — сказал я. — Дай угольный карандаш и бумагу.

— Зачем?

— Составлять опись.

— Чего?

— Всего.

Он молча протянул мне уголь и чистый лист из сумки, на котором раньше, судя по пятнам, лежал бутерброд.

— Вы меня пугаете, ваша светлость, — честно сказал он.

— Это пройдёт, — пообещал я. — Лет через десять привыкнешь.

Я начал писать. «Опись имущества. Серый Брод. Стена (состояние?). Колодец (с характером). Гарнизон: шесть человек. Козы: три (уточнить: чьи)». Карета подпрыгивала, уголь ломался, строчки получались кривыми, но впервые за это безумное утро мне стало спокойно. Есть список, значит, есть работа. Есть работа, значит, будем жить.

Последние вёрсты дорога шла по берегу реки. Река называлась Мгла и название своё оправдывала: над водой висел плотный туман, в котором плавали обломки льда и что-то ещё, тёмное, похожее на бревно, только это бревно двигалось против течения.

— Лука, — осторожно сказал я. — Бревно плывёт против течения.

— Это не бревно, ваша светлость.

— А что?

— Лучше не знать. Лучше смотреть вперёд. — Он вцепился в алебарду. — Вперёд очень хорошо видно.

Я посмотрел вперёд. Потом снова в окно. Бревно уже ушло под воду. На том берегу, за туманом, стоял чёрный лес, густой, как щётка, и в этом лесу что-то шевельнулось. Большое. Неторопливое. Оно не пряталось. Оно смотрело.

— Ваша светлость, — сдавленно сказал сверху кучер. — Вы бы окошко задвинули.

Я задвинул. И добавил в опись ещё одну строчку: «Соседи. Состав: уточнить. Характер: не располагает».

Карета вдруг качнулась и встала. Снаружи ругнулся кучер, потом постучал кнутовищем в стенку.

— Ваша светлость! Приехали. Дальше не повезу, кони не идут.

— Почему?

— Они читали указ.

— Лошади читали указ?

— Нет, — после паузы признал кучер. — Но чувствуют.

Я открыл дверцу и вышел.

Ветер ударил в лицо, холодный, сырой, пахнущий дымом и чем-то гнилым, болотным. Небо висело низко и серо, как сырая простыня. Передо мной на холме стоял Серый Брод.

Крепость выглядела как предмет, который уронили, потом пожалели, потом уронили снова. Две трети стены лежали на земле, аккуратно, будто их сложили для будущего вывоза. Из оставшейся трети торчали три башни: одна кривая, одна без крыши и одна с козой на верхушке.

— Вон коза, — сказал Лука.

— Вижу.

— Одна.

— И что?

— Вторая у ворот. Значит, уже две. — Он нахмурился. — Ну, началась инвентаризация.

Я не стал его поправлять. Человек, который сам, без подсказки, начал считать козлов, заслуживал уважения.

Мы подошли к воротам. Створки висели криво: одна держалась на одной петле, вторая просто лежала на земле, прислонившись к стене с видом усталого человека. Над воротами шла толстая каменная балка, вся поросшая мхом, с остатками резьбы.

К нам подошла коза. Не торопясь, с видом инспектора, который пришёл проверять, чем тут вообще занимаются. Постояла, осмотрела меня жёлтыми глазами, потом аккуратно вытащила из руки Луки листок с записями и начала жевать.

— Это Верховная, — сказал Лука с печальным достоинством. — Она всегда так. Остальных зовут Налоговая и Вторник.

— Почему Вторник?

— Потому что она в тот день родилась.

— А Налоговая?

— Она всё забирает.

Я посмотрел, как Верховная доедает «Задвижку, акт, Витю и рассаду», и вздохнул.

— Жалко. Это был отчёт для казначея.

— Теперь мне придётся писать новый, — убитым голосом сказал Лука.

— Не придётся. Напишем, что объект принят в эксплуатацию первым делом козой. Это даже лучше, чем акт.

— Орнамент, — заметил Лука. — Очень старый. Говорят, ещё до крепости.

Я посмотрел на балку. И мне вдруг стало холоднее, чем от ветра.

Это был не орнамент. Это были буквы. Знакомые, родные, кириллические. Выбитые в камне так глубоко, что мох не смог их закрыть. Строка в одну линию, ровная, деловитая, без единой завитушки.

«ПРИНЯТЬ ОБЪЕКТ ПО АКТУ».

— Вы что-то увидели, ваша светлость? — спросил Лука.

— Нет, — сказал я. — Просто красиво.

Красиво. И очень, очень странно для мира, где никто никогда не слышал слова «акт». Кто-то оставил эту надпись давно. Судя по мху, лет за двести до моего рождения. Кто бы это ни был, он знал, что я приду.

И, судя по мху, терпеливо ждал.

Глава 2 Назначение

Человек, которого встречает новый начальник, обычно чувствует по этому поводу что-нибудь вроде радости. Или хотя бы тревоги. Сержант, вышедший нам навстречу из-за створки, чувствовал только усталость. Давнюю, накопленную, как налог.

Ему было лет сорок семь. Высокий, сухой, жилистый, с лицом, на котором каждая морщина отвечала за отдельную потерю. Кольчуга сидела на нём как на вешалке: вешалка давно похудела, а кольчугу никто не ушил. Копьё он держал не как оружие, а как костыль для настроения.

— Новый? — спросил он.

— Смотритель, — ответил я.

— Они все так говорят.

— Кто «все»?

— Предыдущие. — Он оглядел меня с головы до ног, задержался на перстне и вздохнул так, будто быстро пересчитал в уме то, что от меня останется. — Сержант Рох. Гарнизон. Стена, ворота, в общем, что осталось.

— Эрик фон Гарст. — Я с удивлением понял, что произношу чужое имя уверенно, как будто завязываю шнурки. — Назначен смотрителем Предела.

— Знаю. Писали.

— Писали?

— Две недели назад пришло письмо. «Направляется смотритель». — Рох помолчал. — Мы думали, пришлют человека.

— А я кто?

Он посмотрел на мои тонкие руки, на узкие плечи, на сапоги, которые не видели грязи глубже паркета.

— Вы пока барон.

За спиной тихо хихикнул Лука и тут же сделал вид, что закашлялся.

— Ясно, — сказал я. — Тогда давайте начнём с того, что мы оба знаем, что ничего не знаем. Это экономит время.

Рох впервые посмотрел на меня внимательнее. Не потеплее, нет. Просто внимательнее, как смотрят на сломанную вещь, которая неожиданно издала не тот звук.

— Пройдёмте, — сказал он. — По уставу вас положено представить гарнизону.

*

Двор Серого Брода был устроен как подкова, которую кто-то долго и безуспешно пытался выпрямить. Слева стояла казарма с провалившейся крышей, из дыры в которой торчали две балки и чьи-то штаны. Справа, под навесом, держался склад, он же конюшня, он же, судя по запаху, место жительства всех трёх коз. В глубине виднелась кузница без кузнеца: молот на наковальне лежал в той позе, в которой его оставили, когда уходили очень быстро.

В центре двора стоял колодец. Круглый, каменный, с кривым воротом и деревянной табличкой, на которой чем-то коричневым было выведено: «До рассвета не пить». Я решил пока не спрашивать, чем именно и кем именно это написано.

А в дальнем углу, под лестницей, вела вниз низкая железная дверь. Из щели под ней сочился слабый красноватый свет, неровный, как пульс у больного.

— Это Очаг, — сказал Рох, проследив мой взгляд. — Туда без меня не ходите.

— Почему?

— Потому что Очаг вас не знает. А он, когда не знает, нервничает.

— Нервничает?

— Тлеет сильнее, — сухо пояснил он. — Или гаснет. Мы пока не определились, что хуже.

Он подошёл к обрубку рельса, подвешенному на цепи у казармы, и трижды ударил в него молотом. Звук вышел такой, будто кто-то уронил кастрюлю в колодец.

Через минуту из разных частей двора начали выползать люди.

Я не сразу понял, что это и есть гарнизон. Люди выходили по одному, неторопливо, с видом тех, кого вытащили с обеда или со сна, но кто всё равно считает своим долгом соблюсти приличия. Рох выстроил их в линию. Получилось шесть человек, одна кольчуга на четверых и полное отсутствие энтузиазма.

— Гарнизон Серого Брода, — объявил Рох. — По списку. Бурый.

Вперёд шагнул огромный парень лет тридцати, с руками как окорока и взглядом человека, который помнит, где лежит еда.

— Гвоздь.

Тощий, длинный, с лицом, которое будто забыли доделать. Он козырнул, чуть не потерял шлем, поймал его и вернул на место с видом фокусника.

— Сивый.

Седой дед с бородой до пояса. Козырнул, не дожидаясь команды, и громко сказал:

— Чего?

— Он глуховат, — пояснил Рох. — Зато на рассвете слышит всё, что надо.

— Тихон.

Одноглазый мужик с половником за поясом, который он, судя по всему, считал главным оружием гарнизона и, как выяснилось позже, был недалёк от истины.

— Заяц.

Невысокий, юркий, с бегающими глазами и привычкой смотреть не на собеседника, а на ближайший выход.

— И Малой.

Парнишка лет семнадцати, веснушчатый, в слишком большом шлеме. Он стоял по стойке «смирно» с такой яростью, что вся его фигура дрожала.

— Шестеро, — подытожил Рох. — Ещё три козы. Списочный состав, как говорится, полный.

— Козы тоже в списке?

— Козы в списке самые надёжные. Только они не отказывались от службы.

Я кивнул. Потом посмотрел на строй. Шесть человек смотрели на меня так, как смотрят на ремонтную бригаду, приехавшую чинить то, что чинить уже поздно. Без надежды. Но вежливо.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Чего? — отозвался Сивый.

— Здравствуйте, говорю!

— А-а. Здравствуйте.

— Прежде чем мы начнём, мне нужно прочитать вам указ, — сказал я. — Лука?

Лука, который до этого момента благоразумно держался сзади, достал из сумки свиток с красной печатью. Бережно, двумя руками, как достают младенца из люльки. Я развернул лист, откашлялся и прочитал вслух:

— «Мы, Теобальд Четвёртый, милостью Божьей король Эрдейна, повелеваем: барона Эрика фон Гарста за неуместную остроту, произнесённую в присутствии Нашего казначея и Нашего двора, назначить смотрителем Предела Серый Брод сроком до окончания осеннего Паводка».

Я сделал паузу. Строй стоял неподвижно, только Бурый перестал жевать.

— «Буде смотритель удержит Предел до окончания Паводка, вины с него снимаются, титул и имущество возвращаются. Буде не удержит, ничего возвращать не придётся, ибо возвращать будет некому».

— Это он шутит? — тихо спросил Гвоздь.

— Это королевский стиль, — так же тихо ответил Рох.

— «Содержание смотрителю не назначается. При смотрителе состоять писарю Луке для ведения отчётности. Передано без описи».

Я закончил. Над двором повисла тишина, нарушаемая только далёким блеянием.

— Меня в писари? — потрясённо переспросил Лука.

— Повышение, — сказал я.

— Но я же конвой.

— Теперь вы конвой с должностью.

— Господин казначей будет недоволен.

— Он будет недоволен в любом случае, — сказал я, и это, как ни странно, оказалось самой правдивой фразой за весь день.

Малой поднял руку, как в школе.

— А что такое «Паводок», ваша светлость?

Строй дёрнулся. Не сильно, едва заметно, как дёргается стадо, услышавшее далёкий выстрел. Рох перевёл взгляд на землю. Тихон снял с пояса половник и принялся его разглядывать.

— Потом объясню, — сухо сказал сержант. — После обеда.

— А обед будет? — с надеждой спросил Бурый.

— Будет, если Тихон найдёт крупу.

— Найду, — сказал одноглазый, не отрываясь от половника. — Я всегда нахожу. Вопрос, какую.

*

Пока строй расходился, я стоял посреди двора и смотрел на подкову из руин, которую мне только что вручили вместе с королевской печатью.

И вдруг, совершенно непрошено, в голове раскрылась чужая память. Как коробка с фотографиями, которую смахнули со стола.

Большой зал. Хрустальные люстры, запах воска и жареной дичи. Эрик, двадцать четыре года, с бокалом в руке, ослепительно красивый и очень слегка пьяный, стоит возле колонны. Вокруг смеются. Он говорил что-то, всё равно что, потому что в этом зале его слушали всегда, и вдруг, повинуясь внезапному желанию блеснуть, повернулся к человеку у стола:

«Господин казначей, у вас казна как мои дела: вроде есть, а считать нечего».

Казначей. Тощий, лет пятидесяти, с лицом налогового инспектора, который любит свою работу сильнее, чем людей. Ипат Кроткин. Он не засмеялся. Весь зал смеялся, а он достал из рукава маленькую книжечку и записал.

Вот тогда прежний Эрик понял, что шутка закончилась и начался протокол.

Отец, граф Гарст, стоял у стены и не вмешался. Старший брат Магнус отвёл глаза. Мать... я не нашёл в памяти матери, только духи, дальше пустота. Король, глядя куда-то поверх голов, подписал бумагу двумя днями позже.

Картина погасла так же внезапно, как возникла. Я моргнул. Двор. Козы. Лука с пером в зубах.

Прежний Эрик, оказывается, был не просто остряком. Он был человеком, которого никто никогда по-настоящему не защищал, и который об этом не догадывался. Смешно. В смысле грустно. В смысле, у нас с ним оказалось что-то общее.

— Ваша светлость, — сказал Лука. — Вы побледнели.

— Это от бумаг, — сказал я. — Перечитывал мысленно.

*

Обед, как ни странно, состоялся. Тихон нашёл крупу, нашёл лук, нашёл где-то кусок сала, и всё это превратилось в густую, тёмную кашу, которая пахла дымом, надеждой и слегка козой. Мы сидели за длинным столом в казарме, под дырой в крыше, через которую на скатерть падал лучик серого света. Гарнизон ел молча, быстро и с такой сосредоточенностью, что я понял: если здесь кого-то и убивают, то не за слова, а за сухари.

Я съел свою порцию до дна. Не потому что было вкусно, хотя вкусно было. А потому что я уже несколько часов жил в этом мире на одном яблоке.

— Рох, — сказал я, отодвигая миску. — Что такое Паводок?

Сержант положил ложку.

— Вы действительно не знаете?

— Мне зачитали указ три раза, и у меня случился обморок. Считайте, что я пропустил вводную лекцию.

Он помолчал. Остальные стали есть тише.

— Паводок, — сказал Рох, — это когда Дикий Край решает, что мы тут слишком долго живём.

— Это метафора?

— Это график. — Он вытер усы тыльной стороной ладони. — Раз в год, осенью, когда падает лист и встаёт река, из-за Мглы идут они. Не мелочь. Не те, что по ночам ходят. Все. Сразу. Стаями, волнами, по несколько дней. Бывают годы, когда доходит до стены и откатывает. Бывают годы, когда не откатывает.

— Когда следующий?

— Через сорок два дня. Плюс-минус неделя.

— Вы считаете?

— Я считаю мёртвых, смотритель. — Рох сказал это ровным голосом, как другой сказал бы «я считаю овец». — Выходит похоже.

Я посмотрел на указ, лежащий на столе. «Сроком до окончания осеннего Паводка». Значит, мой срок службы заканчивался вместе с Паводком. И был довольно жёстко привязан к тому, чем Паводок закончится для всех остальных.

— То есть, — медленно сказал я, — если мы удержим Серый Брод, то все свободны. А если нет...

— Возвращать будет некому, — подсказал Лука, сверившись с указом.

— Спасибо, Лука.

— Не за что, ваша светлость. Это моя новая должность.

Я встал. Подошёл к дыре в крыше, посмотрел на серое небо, потом на строй за столом: шесть человек, три козы, одна ржавая стена. Достал из кармана кусок бумаги, который мы с Лукой исписали в карете. «Опись имущества. Стена (состояние?). Колодец (с характером)».

— Хорошо, — сказал я. — Давайте так. Я не воин. Я не умею драться. Я не знаю, как здесь всё устроено. Но я умею другое. Я умею считать, что у нас есть, и что нам нужно. Поэтому прямо сейчас каждый из вас скажет мне одну вещь, без которой вам хуже всего. Одну. Не самую важную. Самую нужную.

— Зачем? — спросил Гвоздь.

— Затем, что любая работа начинается с заявки. А заявка начинается с того, что кто-то сказал: «Мне плохо без этого».

Тишина. Потом Бурый, не отрываясь от миски, пробубнил:

— Каши побольше.

— Записал. Дальше.

— Стену, — сказал Гвоздь.

— Стена в плане. Дальше.

— Чего? — спросил Сивый.

— Что вам нужно?

— А-а. — Он подумал. — Чтобы потише говорили.

— Записал, — серьёзно сказал я. Лука записал вместе со мной.

— Соли, — сказал Тихон.

— Чтобы по ночам не выходить, — быстро сказал Заяц. — На стену. Одному.

— Принято. Малой?

Парень покраснел до ушей.

— Чтобы Верховная не ела мои носки.

За столом кто-то хмыкнул. Потом хмыкнул второй. Потом Бурый впервые за обед засмеялся, осторожно, будто боялся что-то расплескать. Даже Рох на секунду дрогнул уголком рта. Только на секунду. Больше я эту улыбку в тот день не видел.

— Отлично, — сказал я. — Это наш первый список. Его не нужно выполнять сегодня. Его нужно выполнить до Паводка. Всё остальное — детали.

— Вы это серьёзно? — тихо спросил Рох.

— Я всегда серьёзно. Просто вы пока не заметили.

*

После обеда Тихон повёл меня в кладовую. Путь лежал через двор, потом по узкой лестнице вниз, в подвал с земляным полом и сводчатым потолком, на котором висели пучки сушёной травы и, кажется, один сапог.

— Вот, — сказал он с гордостью человека, показывающего собственное наследие. — Кладовая.

Я достал листок и уголь.

— Мука?

— Четыре мешка. — Он ткнул половником. — Один из них с мышами, но мыши свои, местные.

— Крупа?

— Полтора мешка. Ячмень в основном. И вот это, — он приподнял мешок поменьше, — я не знаю что. Но оно не двигалось уже два дня, так что думаю, что съедобное.

— Сало?

— Примерно половина того, что вы видели в каше.

— Соль?

— Щепотка и надежда.

— А вот это? — Я показал на бочку в углу, откуда шёл тонкий, но настойчивый запах.

— Солёная рыба. Пока не открывали.

— Почему?

— Она как-то слишком тихо там сидит.

Я мысленно сложил цифры. Потом ещё раз, потому что результат мне не понравился. На сорок человек, а в слободе за стеной жило ещё тридцать четыре, считая детей, двух безработных кузнецов и некую Лукерью, которая «просто там живёт», хватило бы на девятнадцать дней. При аккуратной раздаче. Без Паводка.

— Тихон, — сказал я. — Ты когда-нибудь вёл учёт?

— Вёл. — Он ткнул половником в висок. — Здесь.

— Предлагаю перенести на бумагу. Лука покажет как.

— Лука писарь, — подтвердил Лука из темноты лестницы. — Мне положено.

— А если бумага кончится?

— Тогда будет учёт в голове, — сказал я. — Но у нас с вами уже будет, с чем сравнивать.

Тихон посмотрел на меня единственным глазом с тем осторожным уважением, с каким повар смотрит на человека, который не требует «чего-нибудь вкусненького».

*

К закату я поднялся на уцелевший участок стены. Это была единственная часть укреплений, где можно было стоять, не рискуя проверить на себе законы гравитации. Тут же, привалившись спиной к камню, сидел Заяц. Он смотрел на другой берег Мглы так, как смотрят на дверь в комнату, где сидит сердитая тёща.

— Не помешаю? — спросил я.

— Вы смотритель, — осторожно сказал Заяц. — Вам можно.

С высоты стены был виден весь Предел, как на ладони. Слева, у реки, торчали остатки старой пристани. Справа, на склоне, прилепились домишки слободы, из труб которых вился слабый дым. А впереди, по ту сторону Мглы, лежал Дикий Край. Серый лес, чёрные холмы, и над всем этим низкое небо, в котором плыли первые, ещё бледные звёзды.

— Вот, — сказал Заяц шёпотом. — Смотрите. Видите?

Я прищурился. Вдали, у кромки леса, зажглись два огонька. Потом ещё два. Потом ещё. Они были небольшие, жёлтые, и двигались как светлячки, но на светлячков не походили.

— Кто это?

— Крысоволки. Мелочь. Они приходят каждый вечер, когда темнеет. — Заяц сглотнул. — Сегодня их, кажется, шестеро. Вчера было восемь. Иногда двадцать.

— И что они делают?

— Ходят вдоль реки. Нюхают. Иногда пробуют воду. Иногда лезут. — Он перевёл дух. — Если лезет один, это ещё ничего. Если двадцать, тоже ещё ничего. Если двести, это уже Паводок.

— Всегда приходят одновременно?

— Ну... как стемнеет.

— А точнее?

— Точнее никто не считал.

Я посмотрел на пары огоньков. Они не прятались. Они просто стояли и ждали, как люди в очереди, у которых пока нет номерка.

— Заяц, — сказал я. — Завтра на закате принеси мне песочные часы. Или любые часы. Нужно записать, когда они выходят, сколько их и в какую сторону идут.

— Зачем?

— Чтобы знать, когда они придут в следующий раз.

— А если они придут не вовремя?

— Всё приходит вовремя, — сказал я. — Просто иногда мы не знаем, во сколько.

Заяц посмотрел на меня как на человека, который только что предложил дрессировать грозу. Потом кивнул, неуверенно, но кивнул. Видимо, в Сером Броду было принято соглашаться со смотрителями, пока те не начнут делать что-то опасное.

*

Когда стемнело окончательно, Рох отвёл меня в комнату, которую он назвал «покоями смотрителя». Это была каморка над воротами, с кроватью, столом и окном, в котором уцелело одно стекло из двух. Второе заменяла доска, прибитая криво, с тем самым выражением безнадёжности, которое бывает у людей и вещей, когда их чинили в последний момент.

Я сел на кровать. Она скрипнула с таким достоинством, что я решил её не обижать.

Рох ещё не успел уйти, а я уже поймал себя на том, что прислушиваюсь, не зазвонит ли рация.

Не зазвонила. Конечно. Витя, наверное, до сих пор стоит у колодца и пытается понять, закрыл ли я задвижку. Зинаида Павловна, наверное, уже написала жалобу в районную администрацию, что начальник участка сбежал, оставив рассаду на произвол судьбы. А кот Борис сидит у миски и смотрит на дверь с видом, который я мог бы расшифровать, если бы у меня хватило духу.

Я никогда не узнаю, остался ли дом без тепла. И это было, пожалуй, самое неприятное из всего, что случилось за день. Не чужое тело и не козы. А то, что отчёт остался недописанным.

— Ужин вам принесут, — сказал Рох от двери.

— Рох.

— Да?

Я не сразу нашёл вопрос. Он вертелся у меня в голове с самого обеда, как заноза: простой, почти бухгалтерский. Я сидел и смотрел на потолок, по которому ползла трещина, как нарисованная молния.

— Сколько человек жило в Сером Броду в прошлый Паводок?

Рох не ответил сразу. Он стоял в дверях, огромный, сухой, с лицом, на котором усталость превратилась в архитектуру. За его спиной был тёмный коридор, за окном двор, колодец и железная дверь в углу, из-под которой всё так же сочился неровный красный свет.

— Триста двенадцать, — сказал он.

— А сейчас?

— Сорок.

— Что случилось с остальными?

Рох молчал. Потом, впервые за этот день, посмотрел мне прямо в глаза.

— Недостача, — сказал он и закрыл за собой дверь.