Фредерик Дюранд: ловчий Ориона. Книга 2: Осознанная тревога

Глава 1

«Фредерик Дюранд: ловчий Ориона».

Том 2.

«Осознанная тревога».

ДОМИНАНТА ЦЕНТРАЛЬНОГО КРУГА.

Шестая республика.

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица.

Бернар Д’Эвре.

Давно Бернар так не волновался перед встречей. Пожалуй, похожие чувства он последний раз испытывал во флоте, когда его «Гермес-7000» несся вперёд, бортовой процессор заходился тревожным воем, а до встречи с роем вражеских ракет космос-космос оставалось меньше двадцати секунд. Предчувствие судьбоносного момента — вот что это было. Это же адреналиновое, взрывное чувство он испытывал сейчас. Две недели назад Мозаика внедрила в базы разведданых Службы наблюдения и Разведки флота разрозненные фрагменты первого задания. Аналитики Бернара должны пройти по следу, собрать кусочки мозаики и сложить из них картину. В прошлый раз они справились на отлично. Но то было тестовое задание от Симоны. В этот раз всё всерьёз. Если аналитики, которыми поделился с отцом Дидье, не смогут найти спрятанное Мозаикой послание, придётся идти на второй заход. Снова долгие недели работы. А времени у чужой цивилизации немного. Конечно, она волнуется. Нет, не так. Она не волнуется. Она в смертельной опасности. Вот чего никак не хочет понять Филипп Клебер. Законы выживания одинаковы для всех форм жизни. Будь то объединение белковых индивидуумов, как у людей, или единое сверхсознание, как у Мозаики, все мы одинаково страшимся окончательного небытия. Мы готовы на многое, если не на всё, когда речь идёт о выживании расы. Вот что следует понять Филиппу. Хотя… сыщик носит в себе конгломерат мозаики куда дольше, чем Бернар. Возможно, он и понимает чуть больше? Кто знает… Но об этом можно подумать позже. Сейчас главное — выполнить первый этап.

Бернар вздохнул и распахнул двери апартаментов, отведённых аналитической группе в чопорном Пале-Бурбон. Ребята уже ждали. Судя по их хитрым физиономиям, им было, что предложить шефу.

Бернар и четвёрка аналитиков — «пиратская банда», как они себя называли –расположилась за круглым столом. Эту схему отцу предложил Дидье.

— Они очень чувствительны к давлению, — пояснил он. — Если ты сядешь во главе стола, как на совете директоров, а их посадишь напротив, они замкнутся. И тогда прощай, командная работа.

Бернар удивился, но возражать не стал. В психологии чокнутых ординет-гениев сын разбирается лучше него.

Четвёрка аналитиков вольготно расположилась вокруг стола, заняв всё свободное пространство. Не удовлетворившись большой общей сферой, Мишель вывалил на стол целый ворох тонких листов, норовящих свиться в рулоны.

— Итак? — произнёс Бернар, когда все четверо, наконец, устроились на своих любимых скрипучих креслах, которые они притащили из офисов компании Дидье, вежливо, но решительно отказавшись от лучших ортопедических сидений, предоставленных отделом снабжения парламента.

Стефан, взяв на себя обязанности радушного хозяина, разлил всем какао.

— Кое-что есть, — скромно сказал Мишель, вертя между пальцами карандаш, но по блеску его чёрных глаз Бернар понял: сумасбродные гении, команда его пиратского корабля, откопали сундук с сокровищами.

— Я оказался прав! — тут же выпалил разноглазый Луи Крепо, воздев вверх поросший чёрным волосом палец.

— Он оказался прав. Подумать только, — съязвил Стефан.

— Не, а что? Это же я первый сказал про шпионов!

Мишель негромко постучал карандашом по столу, и спорщики угомонились. Стефан будто бы случайно отъехал к молчаливому Жан-Жаку, но Бернар заметил, как Луи пытается достать его под столом ногой.

«Юнцы. Просто едва пробудившиеся юнцы. Хотя куда там. Скорее, дети. Подростки, какими их описывает литература Древней Земли. Спасибо, Высшие, что пробуждаете нас уже взрослыми, — подумал Бернар. — Не представляю, как можно жить в обществе, четверть которого совершенно неуправляема?»

— Меня не волнует, кто из вас сказал первым. Конфеты и медали разделите потом. Выкладывайте, что вы нашли.

— Тут вот какая штука. — Мишель принялся разгребать свернувшиеся листы. Бернар терпеливо ждал продолжения. Отчаявшись найти первую диаграмму, Мишель обратился к Жан-Жаку.

— В общем, Жандарм, давай ты. Робишо у нас агрегатор, — пояснил он, — Следит, чтобы мы не слишком улетали, собирает идеи и превращает их во что-то вот такое.

Жан-Жак хрустнул длинными ломкими пальцами, откашлялся и, не глядя, вытянул из кучи один из листов.

— На самом деле, — начал он, — тут много чего есть, только копай. Но мы решили сконцентрироваться на самом интересном.

Бернар, как сопливый курсант, сложил под столом пальцы в рога[1].

— Похоже, мы нашли настоящее осиное гнездо, — продолжил Жан-Жак. — Вот, смотрите. Это у нас карта пограничного сектора А342, который чаще называют «Большой муравейник» или «Лабиринт муравейника». Вы, наверное, о нём слышали?

Слышал ли он? Не просто слышал. Бернар помнил Муравейник. Тамошние трясины образуют протяжённые архипелаги, а протоки между ними действительно напоминают лабиринты, похожие на лазы в муравейниках. Лет восемьдесят назад оттуда, наконец, вымели передовые посты Российской империи. Гордые русские не смирились с поражением, и с тех пор постоянно пощипывают республику, атакуя малыми группами. Бернар провёл в Муравейнике полгода. Из этой командировки он вынес два шрама, медаль и массу неприятных воспоминаний. Больше всего в Муравейнике досаждают даже не русские, а гнетущее ощущение постоянной близости трясины. Кораблям приходилось выныривать из нереальности чуть не каждый световой год. Как-то раз они тащились до цели вообще на поверхности! На досвете! Естественно, в системе уже нечего было защищать. Русские сожгли планету, на недоступность которой так опрометчиво понадеялся генеральный штаб. Сгорели ценнейшие лаборатории и заводы. Правда, русские позволили эвакуировать население в орбитальный городок. Они даже поделились с ними кислородом и пищей, чтобы те дотянули до прибытия помощи. «С пламенным приветом из России. Капитан Захаров». Эту надпись русские, с их странным чувством юмора, намалевали километровыми буквами прямо на корпусе городка. Взбешённый военный министр Безу объявил капитана Захарова «целью номер один». За его поимку полагалась какая-то несусветная награда, за голову — тоже. Ходили слухи, что узнав об этом, капитан Захаров объявил вознаграждение за голову самого военного министра Безу. Вознаграждение составляло ровно один российский рубль, потому что «за пустую голову грешно платить дороже». Но это, скорее всего, обычная солдатская байка.

Из воспоминаний Бернара выдернул монотонный голос Жан-Жака.

— Большой муравейник так называется потому, что…

— Я в курсе. Давайте перейдём к сути.

Робишо нахмурился, но вернулся к листу.

— В глубине Муравейника сейчас нет обитаемых систем… как вам, видимо, тоже хорошо известно. Но на окраине осталось несколько поселений. Разумеется, у них есть товарообмен с другими мирами республики. Вот список регулярных и кратных поставок. Мы обратили внимание на один из каботажников, вот этот — «Три лилии».

Жан Жак вывел в сферу изображение обычного грузового кораблика, какие в изобилии бороздят торговые трассы между системами.

— Порт приписки — Гавр. Принадлежит транспортной компании «Пьер Симон трафик». Компания основана десять лет назад, оборот… в общем, это сейчас не важно. Данные по экипажу, технические характеристики — это я, с вашего позволения, пока тоже опущу.

— Да, конечно. Меня интересует суть, — согласился Бернар.

— Конечно. Но кое-какие цифры нам всё-таки потребуются, извините. «Пьер Симон трафик» владеет четырьмя каботажниками, двумя грузовиками среднего класса и арендует пять малых клиперов, «Три лилии» — один из них. Корпорации не пускают «Пьер Симон трафик» на прибыльные маршруты, поэтому они работают на второстепенных трассах. Задекларированная чистая прибыль компании за прошлый год — двенадцать с половиной миллионов франков при обороте в сто семнадцать миллионов.

— Негусто, — заметил Бернар.

— Так, а я о чём! — потеряв терпение, вклинился Луи. — Представляете, как им приходится крутиться, чтоб не оставаться с голой жопой!.. Пардон.

Мишель скроил зверскую физиономию, и бородач смущённо уткнулся в свой какао.

— Боцман прав, — подтвердил Робишо. — «Пьер Симон трафик» не может позволить себе простоев, особенно у арендованных кораблей. Стефан подсчитал, что каждый день простоя клипера обходится им в двадцать тысяч. И это навело нас на одну интересную штуку. Обычно «Три лилии» без перерыва мотается по всему сектору. За одним исключением. Примерно раз в полгода этот клипер уходит в систему ТТ45-1, она же Дельта Муравейника. Это как раз одно из поселений на окраине лабиринта… Грузы совершенно стандартные, не прицепишься.

У Бернара отлегло от сердца. Все правильно. Это именно те данные, которые Мозаика внедрила в базы Разведки и Службы Наблюдения. Ай да мальчишки, ай да психованные гении!

— Так вот что интересно, — торжественно, словно конферансье перед выступлением модного артиста, произнёс Робишо. — Судя по графикам, на Дельте Муравейника они торчат три недели.

— И это нашёл я! — гулким шёпотом объявил Луи Крепо, тыча себя в грудь волосатым пальцем.

— То есть, каждый год у «Пьер Симон трафик» вылетает в трубу почти миллион, — уточнил Робишо. — Согласитесь, Бернар, это недопустимая роскошь для перевозчика с чистой прибылью чуть больше десяти миллионов.

— Интересно… И какие объяснения у этого простоя?

— Официально — самые обычные, — вклинился Стефан Морель. — «Три лилии» проходят на Дельте плановое обслуживание. Но там слабые мощности и неважное оборудование, вот и получается три недели.

— Вот видите. Никакого криминала. — Бернара интересовало, как выпутаются из этой ловушки аналитики.

— Всё правильно. Но зачем тратить три недели, если в их родном Гавре это можно сделать за одну?

— Возможно, в провинции дешевле обслуживание? — предположил Бернар. Ему нравились такие совещания, когда умные люди без скандалов, без сумятицы работают слаженно, словно один большой мозг. Возможно, так устроено и мышление Мозаики? Бернар вспомнил зловещее предупреждение Клебера и зябко передёрнул плечами.

— Дешевле, — согласился Стефан. — Я проверил. На сорок шесть тысяч франков. То есть, они экономят около ста тысяч, теряя на простое в десять раз больше. Покажите мне бизнесмена, который пойдёт на такое?

— Хорошо, — согласился Бернар. — И как вы объясняете этот парадокс?

— Плановое обслуживание — это прикрытие, — уверенно ответил Стефан. Было видно, что все эти вопросы аналитики обсудили уже не раз. — «Три лилии» мотается куда-то вглубь лабиринта. Начальнику дока отстёгивают, чтобы тот подделывал документы. Так что, несмотря на все печати и справки, «Три лилии» не тратят на обслуживание три недели. Ремонт идёт всего неделю, а остальное время они где-то ещё. Вуаля.

— Замечательно. Вы нашли грузовик, делающий левые рейсы, — подвёл итог Бернар. — Ну и что? Можно подумать, это первый случай на всю республику. Пока мне непонятно, почему вы обратили внимание именно на «Три лилии»? Что особенного в этом клипере?

— В той части лабиринта нет обитаемых систем. Значит где-то там либо перевалочная база контрабандистов, либо тайный центр российской разведки. Мы почему решили, что это русские: оттуда из лабиринта прямые выходы только к их доминанте. — На всякий случай добавил Робишо.

— Пока я ещё не услышал решающих аргументов, — разочарованно протянул граф. — Если мы начнём бить в колокола, а это окажутся обыкновенные контрабандисты, Левек с Пепеном нас живьём сожрут.

— Вы совершенно правы, — поспешил согласиться Мишель. — Давай уже к делу, Жандарм.

— Секунду. До сих пор мы базировались на данных Службы Наблюдения. А вот что получается, если сопоставить их с тем, что есть у Разведки флота.

Долговязый Жан-Жак развернул очередной лист, а Мишель параллельно раскрыл очередную таблицу в сфере.

— Это график нарушений режима безопасности, аварий и предположительных диверсий в секторах, где работает «Пьер Симон трафик». Вот, посмотрите на пики. Если что-то непонятно, спрашивайте.

Бернар и без аналитиков знал, что увидит. И не мог не признать, что за две недели ребята перелопатили бездну информации. И нашли, как писал Лафонтен, жемчужину в груде навоза. Выдали результат, который показался бы недостижимым большинству аналитических групп доминанты.

Всплески потенциально опасных действий явно коррелировали с графиком планового обслуживания неприметного клипера «Три лилии» в далёкой провинциальной системе Дельта Муравейника.

— А теперь вишенка на торте, — торжественно объявил Мишель. — Мы воспользовались допуском, который вы нам выбили, и посмотрели торговые соглашения Дельты Муравейника. «Три лилии» сейчас в Гавре. А через две недели они будут, как вы думаете, где? Дельта Муравейника.

— Две. Бац — и готово, — театральный шёпотом повторил Луи Крепо, отсалютовав присутствующим картонным стаканчиком, в котором плескался какао.

— Ребята, — прочувствованно сказал Бернар, ничуть не кривя душой. — Вы сами не представляете, какие вы все умницы и молодцы.

— Почему это? Я, например, отлично представляю. — Бородач обвёл недоуменным взглядом друзей. На его любимой футболке с лозунгом «Вива виртуальность» торжественно расплывалось свежее коричневое пятно.

Бернар рассмеялся.

— Так что теперь будет, месье Бернар? — заинтересованно спросил Стефан Морель. Его русые кудри задорно топорщились, как будто наэлектризованные от мыслительной работы.

— Что будет? Готовьтесь к спектаклю, — усмехнулся Бернар, набирая на ординете адрес. — Я сейчас же приглашу сюда шишек СН и Разведку. Будь я проклят, если мы не припрём их к стенке. Попомните моё слово.

В предвкушении большой крови банда пиратов обменялась злорадными ухмылками.

[1] Знаменитая «коза», популярная в наше время в рок-музыке, является древним жестом от сглаза, популярным вплоть до первой половины ХХ века в Южной Франции и на Корсике. Имеет римские корни.

Глава 2

Доминанта Центрального круга.

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица.

Фредерик Дюранд

Фредерик провёл, наверное, самый ленивый день в своей жизни. После странного разговора с Анаис он перемолвился парой слов с Рене, поинтересовавшимся, что молодой господин желает на обед, и обменялся парой шуток с Ирен, забежавшей перекусить перед второй сменой. Всё остальное время он гулял по небольшому приусадебному парку, меланхолично наблюдая за утками, облюбовавшими круглый, покрытый ряской пруд, или сидел в библиотеке, наудачу выбирая книги и читая первые несколько страниц. Выходить в город совершенно не хотелось. Что он там не видел? Счастливых мужчин и женщин, глаза которых светятся любовью? Только подумать, у каждого — каждого — есть кто-то, кто его любит. У каждого, кроме несчастного неудачника Фредерика Дюранда, со всеми его великолепными оценками и недюжинными талантами. «Такая уж, видимо, у меня судьба, — печально думал он, — состариться и умереть в одиночестве, если только милосердная пуля не прекратит мои муки раньше».

Чтобы отвлечься от хандры, он углубился в книги. В основном это были хроники и жизнеописания — от Плутарха до какого-то Томаса Манна, чей увесистый роман «Будденброки», судя по новенькой обложке, вышел совсем недавно. Но несколько шкафов было отдано под беллетристику. Большая часть романов навевала на курсанта смертную тоску, но потом ему повезло: он случайно натолкнулся на некоего Буссенара, писателя Древней Земли. Роман назывался «Похитители бриллиантов», и Фредерик не заметил, как втянулся. Ему, как биологу, импонировало пусть и неточное, но тщательное, явно сделанное с любовью к предмету, описание флоры и фауны континента Африка, который чем-то напомнил ему старую добрую Гвиану — 8.

«Забавно, — думал он, наблюдая за перипетиями, постоянно случавшимися с бравой тройкой героев-французов в дебрях Южной Африки. — Как всё-таки мало мы изменились с тех пор. Фактически, вообще не изменились. Всё то же самое: поверхностное мышление, врождённая агрессия, тяга к риску. Мы по-прежнему убиваем, не задумываясь, не страшимся пролитой крови и не жалеем о ней. Как стыдно, что большинство Высших рас знает нас только с этой стороны. „А, люди, — наверное, думают они. — Эти странные существа, которые только и знают, что убивать всех вокруг? Те самые, которые умудрились уничтожить даже собственную планету?“

Неудивительно, что Высшие — редкие гости в наших мирах. Кому интересны существа, недалеко ушедшие от животных? Нас только в зоопарке показывать. За высоким забором. Мужчины — сплошь убийцы, а женщины… — Юноша грустно вздохнул. — Лицемерки и предательницы. Да уж, ничего себе цивилизация!

Отложив книгу, он погрузился в размышления.

«И всё-таки мы не так уж и плохи. Взять того же Мопассана с его „Матерью уродов“. Ведь он сам ужасается жестокости своей героини. Ему претит её равнодушие к судьбам собственных детей. Ирен что-то говорила про русскую литературу, про, кажется, Достоевского, которого она ценит больше других писателей. По её словам, на Земле его называли совестью человечества. А ведь эти люди — тоже часть нашей цивилизации. Значит, с нами не все так ужасно. Ведь если бы они, эти совестливые писатели, были единичными исключениями, кто бы стал их читать и издавать? Но ведь печатали, и большими тиражами, раз археологам Высших удалось раскопать эти книги на пепелище мёртвой планеты! А значит, даже в ту далёкую, дикую эпоху множество людей думали так же. Мучались несовершенством человеческой природы, мечтали об иной участи, о другом существовании, без несправедливости и насилия… Ничего себе, куда меня занесло, — усмехнулся собственным мыслям Фредерик. — Подумать только, я, боевой офицер, рассуждаю о мирном и беззлобном существовании. Как там в Библии сказано? Про то, как баран ляжет рядом с волком? Или нет, козлёнок со львом, кажется… В общем, неважно».

За этими мыслями незаметно промелькнул день. Усталое солнце опускалось все ниже, воздух полнился сиреневыми сумерками. В комнатах зажёгся свет. Вернулась Жаклин, ужаснулась тому, что «бедный мальчик весь день провёл один, всеми брошенный», и умчалась давать указания Рене насчёт ужина.

Фредерик начал подозревать, что легкомысленная блондинка забыла о своём необычном предложении. Он уже прикидывал, чтобы такого почитать перед сном, когда браслет его ординета завибрировал. А вот и Анаис, легка на помине.

В сфере показалось озабоченное лицо.

— Ну, ты готов? — резко спросила она. — Я залечу за тобой минут через десять, будь снаружи.

Вот так номер. Фредерик был в домашнем мягком костюме, на щеках проклюнулась сизая щетина.

— Хорошо, я постараюсь успеть, — пообещал Фредерик и, погасив вызов, бросился собираться. Ровно через десять минут он, тщательно выбритый, в своём самом красивом костюме, том самом, который ему пошили в ателье «Лурье и сыновья», уже ждал на улице. Прямоугольный посадочный контур у ворот особняка, как ни в чём не бывало, помаргивал зелёными полосками. Фредерик успел изрядно продрогнуть, когда, наконец, зелёные полосы сменились жёлтыми. Вслед за ними вспыхнули оранжевые, потом красные: где-то неподалёку в небе мчался мобиль, автопилот которого запросил посадку. Мелькнул блестящий чёрный фюзеляж: Анаис воспользовалась одним из личных мобилей семьи — роскошным «Миражом-103Б». Мобиль плавно опустился в посадочный контур, приоткрылась дверца «крыло чайки», из него показалась светловолосая головка. На Анаис было длинное платье, словно сотканное из сверкающих чёрных струй. Его дополняла серебряная диадема с красными камнями, серьги и лёгкое ожерелье, составляя изящный гарнитур. Наверное, все эти вещи обошлись Бернару в приличную сумму, но Фредерик готов был присягнуть, что деньги не пропали даром: Анаис выглядела великолепно. Если, конечно, не считать вечно кислой физиономии.

— Ты так и будешь стоять или как?

Фредерик нырнул в тепло салона.

— Ты опоздала на двадцать минут, — пожаловался он.

— Ой, можно подумать. Мы тут не в армии, — огрызнулась Анаис. Она была явно взвинчена, и в первый момент Фредерик испугался, что девушка опять приняла какую-то дрянь.

— Куда мы летим? — спросил он, стараясь разглядеть её зрачки. Вроде нормальные…

— Как куда? На выставку деток-уродов и их уродской мамаши, — непонятно ответила Анаис, криво усмехнувшись, и закурила длинную тонкую сигаретку.

— Может, всё-таки объяснишь, что всё это значит? — недовольно покосился на сестру Фредерик.

— А зачем? Сюрпри-и-из! — Анаис выдохнула ему в лицо струю ароматного дыма. Судя по сладковато-терпкому запаху, к обычному табаку примешана изрядная доля толчёного корня бордосского крыльчатника. Эта штука, хоть и содержит кучу сложных алкалоидов, наркотиком не считается, привыкания не вызывает и передозировкой не грозит. Тем не менее Фредерик демонстративно включил вентиляцию: армейский устав запрещает курение крыльчатника. Конечно, составители устава те ещё мудрецы, но, тем не менее, порядок есть порядок.

— Ты такой правильный, малыш Фреди, что просто противно. Прямо как Дидье. Два добреньких идиотика.

— Если тебе просто захотелось наговорить мне гадостей, зачем было выходить из дома? — рассердился юноша. — У тебя и там отлично получалось!

— Да ладно тебе. — Анаис немного сбавила тон. — Ты и с Колетт был таким занудным?

Фредерик вздрогнул. Ещё не затянувшаяся рана заныла с новой силой.

— Давай не будем о Колетт. Это личное, — строго, как ему казалось, сказал Фредерик.

— О да, для нашей семейки Колетт Лемье — всегда личное. Что у тебя, что у Дидье…

Фредерик навострил уши.

— Слушай…, а что у него с Колетт? Я так и не понял.

Анаис недоверчиво посмотрела на него. Глубоко затянулась, но на этот раз пыхнула синеватым дымом в окно.

— Странно, что ты не в курсе. Я думала, тебе уже все уши прожужжали про плохую девочку Колетт. Представь себе, наш добренький Дидье из-за неё стрелялся. Умудрился получить пулю в грудь, идиот. А виновата, естественно, бедная девушка.

Фредерик опешил. Вот так поворот! А он всё гадал, чем же так насолила Колетт почтенному семейству?

— Значит, Дидье был в неё влюблён? — осторожно, как палеонтолог, очищающий кисточкой доисторический скелет, уточнил Фредерик.

Анаис хрипло рассмеялась. Временное огрубление голосовых связок, пожалуй, единственное побочное явление от корня крыльчатника. Говорят, актёры, исполняющие роли бандитов, специально курят эту гадость перед спектаклем, чтобы получить зловещий хриплый тембр.

— Наш Дидье? Ты шутишь? Для него это был просто флирт. Это она за ним бегала, как собачка на поводке. Ну ещё бы! Красавец, миллионер, умница. Да ещё такая фамилия.

Лицо Анаис некрасиво исказилось. «За что она так не любит собственную семью, что они ей сделали?» — мимоходом удивился Дюранд. Но сейчас его гораздо больше интересовала история отношений Дидье и Колетт.

— Погоди-ка… Если она была ему безразлична, то почему же он из-за неё стрелялся?

— Потому что дурак, — резко ответила Анаис. — Вздумал поиграть в благородство. Колетт знала, что Дидье помешан на чести, прямо как наш папенька. Она подговорила какого-то бретёра, тот при Дидье её оскорбил, грязно оскорбил, с намёком на их отношения. Нормальный человек плюнул бы и всё. Если потаскушку называют потаскушкой, это всего лишь констатация факта, а не оскорбление.

Фредерику стоило большого труда не ответить резкостью. Он понимал, что стоит ему дать Анаис отповедь, и та сразу замкнётся.

— И что же случилось? — спросил он как можно равнодушнее. Девушка глубоко затянулась тонкой сигареткой. Кончик разгорелся оранжевой звёздочкой, распространяя душный аромат.

— Что случилось? — повторила она насмешливо. — А ты не догадываешься, да? Наш Дидье как послушный щеночек полез защищать честь дамы и вызвал обидчика на дуэль. Представляю, как радовалась Колетт! Вот у кого ума больше, чем у десяти мужиков вместе взятых!

Фредерик проглотил и это, ожидая продолжения. И не ошибся. Анаис явно вошла во вкус повествования.

— Дидье никому ничего не рассказал, и на следующий день нашего баранчика повели на заклание. Стреляться с опытным бретёром — что за глупость!

— Дидье отличный стрелок, я сам видел, — возразил Фредерик.

Анаис посмотрела на него как на законченного идиота.

— Это сейчас. А тогда… пока он думал, какой стороной держать пистолет, в него уже засадили пулю. После такого только законченный болван не запишется в тир.

— Так он шёл на дуэль, не умея стрелять? — Фредерик был потрясён.

— Наконец-то до тебя дошло. — Анаис одарила его снисходительной улыбкой. — Вот поэтому я и говорю — дурак. И из-за кого? Из-за…

— Погоди… — Фредерику вовсе не улыбалось выслушивать очередную гадость о его бывшей возлюбленной. — Ты говоришь, всё это придумала Колетт. Но ей-то с этого какая радость? Она решила отомстить Дидье за равнодушие?

— Какой же ты всё-таки дурачок, братец. С таким пониманием женской натуры тебе ничего не светит. Колетт думала, что пострадав за неё, Дидье изменится. Особенно когда увидит, как она рыдает над его постелью. Она надеялась, что его преисполнят чувства, что он переживёт катарсис и влюбится. И раз — мадмуазель Лемье становится мадам Д’Эвре.

— Невероятно! Неужели она могла так тонко всё продумать? — только и смог выдавить из себя поражённый Фредерик.

Анаис вздохнула.

— Боже, кому я всё это рассказываю! С твоей точки зрения, ухаживание — это букет цветов и совместный поход в кафе, да?

— И это тоже, — запальчиво подтвердил Фредерик.

— Ну, разумеется. А как же иначе.

Анаис выбросила окурок в окно.

— И знаешь, что самое смешное? У неё могло получиться. Дидье совсем размяк, пока она дневала и ночевала у его койки. Только Колетт не учла, что нашу Ирен лучше не злить. В общем, моя дорогая сестрёнка в два счета вывела эту авантюристку на чистую воду. С тех пор Дидье на дух не выносит Колетт, как и она его.

Фредерик совсем запутался. Анаис расписывала Колетт этаким чудовищем, бессердечной, расчётливой женщиной. Но ведь Колетт всё-таки написала ему в академию письмо с извинениями! Благородное, в общем-то, письмо. Как-то это не вяжется с образом законченной мошенницы. С другой стороны, может, Анаис права и он, Фредерик, ничего не понимает в женской психологии? Вздохнув, он решил не вникать в этот вопрос. «В крайнем случае, спрошу у Ирен. Она мне всё объяснит… и обзываться не станет», — добавил он про себя, покосившись на Анаис.

— Всё, приехали, — коротко сообщила та, когда мобиль клюнул носом и по широкой спирали начал снижение. Фредерик удивлённо уставился на освещённое золотистыми огнями здание странных округлых очертаний, совершенно не похожее на привычные классические формы центра Парижа. Очевидно, они оказались в одном из новых районов, пятидесятикилометровым кольцом окружающих реконструкцию старого города.

— И где мы? — спросил он, когда их мобиль, нырнув на подземную стоянку, занял место в ряду других, более скромных на вид машин.

— Увидишь. Просто немножко терпения, — пообещала Анаис и требовательно протянула ему свою узкую ладонь. — Так ты подашь даме руку?

Спохватившись, Фредерик помог сестре выпорхнуть из машины. В полумраке парковки её платье тускло светилось. Яркие искры время от времени вспыхивали и в красных камнях украшений.

Рядом с ними разошлись двери стеклянного цилиндра транспортной гравикапсулы. Путешествие в капсуле, отличающейся от обычного лифта набором маршрутов вместо одного, не заняло много времени. Посмотревшись в зеркало, Фредерик едва успел пригладить волосы и поправить галстук, как двери бесшумно разошлись в стороны, и они оказались в просторном фойе. В отличие от характерной для центра Парижа позолоты и лепнины, здесь царила современность: прозрачный стеклопласт колонн, ординет-стены, голограммы, гравитационная мебель, висящая прямо в воздухе. Драпировки из удерживаемых силовыми полями струй разноцветного дыма. Освещалось это великолепие плазменными шарами, парящими в невидимых магнитных коконах где-то высоко под потолком.

«Наверное, так должны выглядеть дома Высших», — восхищённо подумал Фредерик, вертя головой, как только что проснувшийся юнец.

В зале было людно. Похоже, определённый дресс-код здесь не требовался. Фредерик мог поклясться, что разглядел среди современных костюмов и платьев несколько пышных нарядов эпохи старой Земли, со всеми их бантами, кружевами и прочими оборками. Его взгляд сразу выделил военных в роскошных парадных мундирах: при шпагах, с медалями и аксельбантами. Но настоящее потрясение ждало его чуть дальше. Обернувшись, он увидел среди разномастной публики белоснежных колоссов, напоминающих статуи античных богов. Сходство дополняли ниспадающие тоги и золотые венки, венчавшие их головы. На лицах трёхметровых гигантов блуждали отстранённые, неживые улыбки. «Протеи, — догадался Фредерик. — Кто же ещё?»

Название отлично подходило этим Высшим, которые при общении с любой другой расой используют скафандры, имитирующие внешний вид местных обитателей[1]. При этом протеи всегда стараются выделиться в лучшую сторону по сравнению с автохтонами. В Пустынных обителях они становятся краснее, чем настоящие Хоу-Локи. И обладают большим количеством глаз, чем у Спрутов, ныряя в Бирюзовые бездны. Гостя в человеческих мирах, они неизменно выше и красивее людей. Подлинный облик протеев остаётся загадкой для экзобиологов: чужаки не распространяются о своей расе. Но, учитывая, что Хоу-Локи ростом с небольшую собаку и весят не больше пятнадцати килограмм, Фредерик сделал вывод, что протеи либо невелики, либо способны делиться на несколько частей.

Протеи величаво и неторопливо шествовали меж людей, одаривая окружающих отсутствующими улыбками. С мимикой у их биоскафандров неважно.

«Что же это за место?»

— Ну что, так и будем стоять, или всё-таки пойдём? — Голос Анаис вывел Фредерика из ступора. Девушка взяла его под руку и бесцеремонно потащила куда-то вглубь. Вскоре Фредерик догадался, где оказался. Анаис привела его на выставку. Банальную выставку живописи, с лёгким разочарованием понял он. Если с музыкой профессор Пикар достигла хоть каких-то успехов, научив курсантов отличать классику от джаза, то с живописью она потерпела сокрушительное поражение. Фредерик, как и многие его сокурсники, искренне не понимал, какого дьявола нужно корячиться и марать красками холст, если есть прекрасные ординет-программы, создающие изумительные, абсолютно достоверные голографические модели? Конечно, у древних людей, населявших Землю, особого выбора не было: ординетов тогда, кажется, ещё не изобрели. Но сейчас, в наши просвещённые времена, можно же, наконец, забыть о примитивных масляных красках?

— Как тебе? — спросила Анаис, когда Фредерик остановился напротив небольшой картины, изображавшей одинокий цветок, пробившийся сквозь трещину в безжизненной скале.

— Полная чушь, — искренне ответил Фредерик, радуясь, что девушка выбрала полотно, о котором ему есть что сказать. — По виду это типичный представитель Saxifrága granulata, то есть камнеломка зернистая. Но полюбуйся, на картине у цветка восемь лепестков. Восемь! В то время, как у Saxifrága granulata всего пять лепестков! Зачем браться за картину, если ничего не смыслишь в изображаемом?

— А и правда, зачем? — весело откликнулась Анаис, глядя на Фредерика с каким-то странным изумлением. — Да ты эксперт, малыш Фреди. Ну как, ты готов отправиться смотреть уродцев?

— Веди меня, Вергилий! — процитировал Фредерик одну из любимых присказок профессора Филирра, заслужив очередной изумлённый взгляд.

Анаис шла быстро, умело лавируя в толпе. Залам, казалось, не будет конца. Фредерик, периодически наталкиваясь на ценителей искусства и скороговоркой извиняясь, едва поспевал за ней, изредка бросая взгляды по сторонам. Картины были самые разные — некоторые вполне ничего, особенно женские портреты. А встречались и такие, что вызывали у курсанта оторопь: разобрать, что хотел изобразить художник, было совершенно невозможно. Возле одной такой картины стояли трое протеев и, склонившись к самому полотну, методично изучали работу художника мазок за мазком. На взгляд Фредерика, картина напоминала тряпку, которой протирали стол после разгульной пирушки: пятна, потеки, и кое-где явно обуглившиеся фрагменты, как будто художник рисовал кислотой.

Что именно заинтересовало протеев в этой картине, Фредерик так и не узнал, потому что, заглядевшись на Высших, едва не упустил из вида Анаис.

Помимо картин, на выставке были представлены скульптуры и так называемые инсталляции, живо напомнившие Фредерику свалку за корпусом хозяйственной службы академии, где догнивали старые корпуса танков и чернели решетчатые скелеты локаторов.

Залы не отличались разнообразием: плавные обводы замыкающихся кольцом стен, иногда дополненные концентрическими простенками в центре, превращающими зал в подобие коридоров на орбитальных станциях. Зато материал стен и освещение разнились от зала к залу. А в некоторых царил полумрак, рассеиваемый только светящимися красками полотен. Такие залы напомнили Фредерику бездонные чёрные океаны, встречающиеся под толстой ледяной корой спутников газовых гигантов. В вечном мраке этих бездн процветают самые разные формы жизни, большинство из которых обладают способностью к биолюминесценции. Однажды Фредерику в составе подразделения пришлось высаживаться на дно такого океана. В полном мраке, под давлением в тысячу атмосфер, утопая в клейком иле, они должны были обнаружить и нейтрализовать вражескую аппаратуру. Удовольствие ниже среднего, особенно если учесть надоедливое внимание сорокаметровых кишечнополостных, которых страшно интересовало, смогут ли их желудки, снабжённые острыми роговыми наростами, перемолоть скафандры высокой защиты. Фредерик поёжился и, спохватившись, принялся оглядываться по сторонам. В полумраке зала он упустил Анаис из вида. Вон, кажется, мелькнуло её искрящееся платье…

Наступив на ногу какому-то полковнику и не дослушав весьма нелестное замечание о своей персоне, Фредерик пулей вылетел из зала светящихся картин и в первый миг был вынужден зажмуриться. Оказывается, в широком проёме, отделявшем мир мрака от следующего зала, составители выставки установили мощный светофильтр. Яркий, пронзительно-белый свет больно ударил по глазам. Фредерику пришлось прикрыть лицо ладонью, ожидая, пока, наконец, зрачки соизволят сузиться. Этот зал оказался антиподом предыдущего: сплошные сверкающие ломкие грани. Как будто кто-то засунул посетителей внутрь огромного бриллианта и направил на него прожектор.

Щурясь, Фредерик огляделся и сразу увидел Анаис: её чёрное платье ярким пятном выделалось на сверкающем фоне. Девушка стояла, скрестив руки, и нетерпеливо притоптывала ножкой. Фредерик, неуклюже маневрируя между ценителями искусства и угловатыми прозрачными скульптурами, направился к сестре.

— Если ты будешь так ползти, мы никогда не придём, — резко бросила она, стоило только Фредерику приблизиться.

— А тебе не приходило в голову, что я хочу тут осмотреться? — не остался в долгу Фредерик.

— Зачем? Сосчитать листочки и пестики? — удивилась Анаис. — Пошли уже.

Дюранд, проглотив рвущийся с языка язвительный ответ, последовал за своей провожатой. Миновав, по подсчёту Фредерика, не менее двенадцати залов, они, наконец, добрались до цели. Первой в зал вошла Анаис.

— Ну вот… — сказала она тем самым ломким голосом. — Вот мы и пришли. Можешь полюбоваться на уродцев.

Фредерик послушно последовал за ней и остановился, осматриваясь. В первый момент ему показалось, что это очередной розыгрыш, что Анаис по-прежнему насмехается над ним. Никаких уродов в зале не было. Просто картины. Стены, пол и потолок зала чёрные. Морщинистая поверхность, слегка бархатистая на ощупь, походит на некоторые виды мха. И без того мрачное помещение заливает красновато-коричневый тусклый свет, напоминающий закат во время песчаной бури. Фредерик даже задержал дыхание, только потом сообразив, что тут неоткуда взяться пыльной взвеси, в которой они задыхались на Глицении-1. Мозг военного помимо его воли педантично оценивал окружающую обстановку. Тяготение стандартное, атмосферное давление — тоже. Влажность пониженная, а температура, напротив, явно выше средней — вот откуда фантомное ощущение пыльной бури. Сухой жар исходит от стен, на которых висят портреты. Это полотна не написаны маслом. Художник явно использовал ординет-технологии: голографические трёхмерные портреты кажутся живыми. Фантомы людей выглядывают из чёрных стен, источающих тяжёлые волны сухого жара. И ещё одна ассоциация с пустыней: непрерывный сухой шорох. Такой, от которого на зубах сразу начинает скрипеть несуществующий песок. Но где же обещанные уродцы?

Фредерик оглянулся. В этом зале было немноголюдно. Анаис отошла в тень, и Фредерик понял, почему она выбрала именно это платье. На фоне стены она сама казалась призраком, одной из картин. Сходство с полотнами было таким явным, что у него, несмотря на жару, мурашки поползли по спине. Фредерик перевёл взгляд на ближайшую к девушке картину и внезапно увидел.

Картина называлась «Бизнес». Из стены на Фредерика смотрел смутно знакомый молодой человек. Приличный молодой человек в строгом костюме. Правильные черты лица, аккуратная причёска, ухоженные руки, держащие явно дорогую авторучку. Кажется, это директор внимательно слушает подчинённых во время совещания, время от времени делая себе пометки в блокноте. Но стоит приглядеться, и сквозь благообразные черты молодого человека начинают проступать глубокие, скрытые чувства. Голод. Зверь внутри молодого человека жаждет только одного: наживы. Он ненасытен. Он жрёт и никак не может нажраться. Хищно скрюченные пальцы словно вонзают острие авторучки в спину жертвы. Губы дрожат в предчувствии поживы, глаза выискивают, где бы ещё урвать кусок. Любой ценой, принуждая, калеча, убивая — без разницы. Голодная тварь. Человек. Урод. Фредерика передёрнуло от омерзения. Он удивлённо огляделся: только ему померещилась тварь в портрете, или её видят и другие? Судя по выражению лиц немногочисленных зрителей, на которых удивление смешалось с отвращением, Фредерик был не одинок. Увлечённый магической метаморфозой портрета, Фредерик, словно сомнамбула, двинулся вдоль плавного изгиба стены. Следующий портрет. «Власть». И снова смутно знакомое лицо мужественного, благородного мужчины средних лет. Этот человек через многое прошёл, многое понял. Он готов вести за собой других и нести ответственность за тех, кто ему доверился. Фредерик пригляделся. И злое чудо произошло вновь. Черты мужественного человека неуловимо изменились. Нет, он не просто ведёт других за собой. Он готов послать их хоть в ад, лишь бы подняться по их трупам на следующую ступень. Какое брезгливое пренебрежение застыло в углах его губ! Какое царственное выражение глаз! Этому человеку плевать, что случится с миром. Лишь бы этот мир подчинился его воле. Ради этого он готов на все. На любую подлость, на любое преступление. Тварь. Урод.

Фредерик пошёл дальше.

«Любовь». Первый женский портрет. Обожание, доброта и робость первого поцелуя. А если посмотреть внимательно… Похоть. Расчётливость. Ложь. Измена. Тварь. Урод.

Словно заколдованный, он брёл вдоль пышущей жаром преисподней чёрной стены, глядя на купающиеся в кровавом сиянии портреты. «Дружба». «Семья». «Война». Уроды. Внушающие отвращение и ужас, чудовищные образины. Смутно знакомые и от этого ещё более жуткие.

Фредерик, потеряв счёт времени, переходил от картины к картине, все больше погружаясь в безысходную атмосферу багрового зала. Преисподней, созданной чудовищным гением. Добра нет, говорит этот гений, и его слова рушатся тяжелым, смертельным лезвием гильотины. Нет чести, совести, преданности. Нет ничего, ради чего стоило бы жить. Есть только бесконечный горячий мрак, напоенный шорохом скрипящего на зубах песка. Нет, не песка. Праха надежд. Горького пепла иллюзий.

Фредерик перешёл к следующему портрету. Ой, не к портрету. Он натолкнулся на стоящую неподвижно, как изваяние, Анаис. Она смотрела на него с напряжённым вниманием. С каким-то необыкновенным пониманием на красивом, неподвижном лице. Черт дёрнул Фредерика снова, уже по привычке, вглядеться. Это не внимание. Это взгляд грифа–падальщика, из-под небес выглядывающего гниющую где-то в горячей пустыне тушу. Жадность. Бессердечие. Холодное равнодушие.

Он в ужасе опустил глаза и задохнулся. Это… картина! Подпись: «Творчество».

Фредерик почувствовал, как пустеет в груди. Вот она, Мать уродов. Источник этого чудовищного паноптикума, мучительно исторгшая его из покореженной утробы своей души. На Фредерика снизошло понимание. Он понял, почему уроды на картинах показались ему знакомыми. Бизнес — это Люка. Власть — Бернар. Жаклин. Ирен. Он сам. Колетт. Даже для дворецкого Рене нашлось место в этой череде портретов. Фредерику стало противно. Он отвернулся и стиснул зубы. Они лгут, эти картины. Конечно, лгут. Иначе зачем вообще — всё?

На этот раз перед ним стояла настоящая Анаис, из плоти и крови. В её глазах не было холодного понимания. В них была только тоска. Бескрайнее море тоски и беспомощности. У Фредерика защемило сердце.

— Ну как, малыш Фреди… — запинаясь, проговорила Анаис. — Как тебе мои уроды?

— Наис, Бог ты мой, это гениально…, но это же просто какой-то ужас! Зачем? — взмолился Фредерик, беря её за руку. — Как ты можешь жить с… с этим?

— Не знаю… — прошептала Анаис одними губами. — Может, просто не умею иначе?

Тихий шелест песка внезапно перекрыл звучный, хорошо поставленный баритон.

— О-о, какой сюрприз, друзья мои! Зал Анаис Д’Эвре. Похоже, эта дамочка никогда не уймётся!

В зал прошествовал упитанный, рослый мужчина в щегольском светлом костюме. За ним следовала небольшая группа молодых людей. Тонкие пальцы Анаис дрогнули в руке Дюранда. На её лице отразился мгновенный страх, но она быстро овладела собой.

— Месье Леру, — её голос звучал почти безмятежно. — Рада вас видеть.

— И очень зря, милочка, — бодро ответил упитанный мужчина, и Фредерик понял, кто это. Тот самый критик, про которого рассказывала ему Ирен. Это из-за него Анаис в прошлый раз пыталась покончить с собой. Фредерик затравленно огляделся. Если этот тип и сейчас начнёт делать пакости, что делать? В армии такие вопросы решаются просто, а тут? Как быть? Он взял Анаис под локоть.

— Может быть, нам стоит уйти?

Анаис нетерпеливо дёрнула локтем, отстраняясь.

— Нет уж, такой радости я ему не доставлю, — процедила она.

— Дорогуша, кажется, в прошлый раз я достаточно ясно дал понять, что вам стоит сменить профессию, — провозгласил критик, рисуясь перед толпой, внимающей каждому его слову. — Но, видимо, с первого раза вы не понимаете. Очевидно, это слишком сложно для вашей прелестной белокурой головки.

Фредерик почувствовал, как в нем начинает закипать тёмная ярость. Мерзавец просто издевается над беззащитной девушкой! Он сделал шаг вперёд, но Анаис бросила на него предостерегающий взгляд, и Фредерик остановился, опасаясь выставить себя и её в дурном свете.

— Вы даже не посмотрели мой новый вернисаж, — спокойно сказала Анаис. — Может быть, всё-таки дадите себе труд осмотреться?

Месье Леру автоматически скользнул взглядом вдоль ряда портретов. Фредерик успел заметить, как на мгновение расширились его зрачки, в которых отразилось кровавое сияние.

«Он потрясён, — догадался биолог. — Он понял и почувствовал».

Но вслух месье Леру сказал совсем другое.

— Мне не нужно приглядываться к вашим жалким потугам на эпатаж, чтобы ещё раз убедиться в вашей полнейшей бездарности. Вы же богатая девочка, мадмуазель Д’Эвре. Почему бы вам просто не наслаждаться жизнью и не освободить место, которое вполне могло бы достаться человеку, не имеющему ваших средств, но зато не обделённому талантом?

Последнюю фразу он буквально продекламировал, и несколько молодых людей бросились фиксировать её на своих ординетах. «Журналисты — догадался Фредерик. — Этот подлец специально устроил здесь представление».

Анаис хотела что-то ответить, но у неё перехватило горло.

— Пойдёмте, господа. Жалко тратить время на эту бездарную мазню, — поворачиваясь спиной к экспозиции, объявил критик.

— Стойте, месье. — Фредерик сам не ожидал, что его голос прозвучит так властно. Леру медленно обернулся, обшаривая зал глазами в поисках смельчака, посмевшего остановить его, знаменитого художественного критика, кавалера премии «золотое перо» и ордена «за заслуги в области культуры» третьей степени.

— В чем дело? — недовольно осведомился он. — Что вам угодно, юноша?

Толпа за его спиной с любопытством таращилась на биолога.

— Мне кажется, вы не совсем честны, месье, — продолжил Фредерик, выходя вперёд и не обращая внимания на вцепившуюся в его рукав Анаис. — Вы не хуже меня понимаете, что эти картины — гениальны. Но вам не хочется это признавать.

— Что? Да вы с ума сошли, юноша! — критик фальшиво рассмеялся и оглянулся, словно предлагая всем вокруг разделить его веселье. За спинами его почитателей белыми призраками замаячили огромные фигуры протеев. На их лицах застыло вежливое внимание.

«Только их тут не хватает», — забеспокоился Фредерик, но отступать было некуда.

— Что вас так рассмешило, месье? — продолжил он наседать на Леру.

— О, я поясню. Вы, неизвестно кто… будет рассказывать мне, Гаспару Леру, что я на самом деле думаю об этой мазне? Это, по меньшей мере, смешно.

— Может быть и смешно, — резко ответил Фредерик. — Но унижать беззащитную девушку только потому, что её отец обошёл вашего приятеля на выборах это уже не смешно. Это недостойно честного человека и мужчины.

Головы протеев покачивались над прибывающей толпой.

— Вы… забываетесь молодой человек! — взвизгнул Леру. Куда только делось его самодовольство. — Что за возмутительные обвинения? Что вы себе позволяете?! Кто вы такой, в конце концов?! Вы кто — художник, критик?

— Я — офицер. И пусть я не разбираюсь в искусстве, зато я прекрасно знаю, что такое честь. И готов научить вас, если вы немедленно не извинитесь перед мадмуазель Д’Эвре.

— Ха-ха-ха! — вновь рассмеялся Леру. Голос его вибрировал. — Вот теперь мне все понятно. Вы видите, друзья? Это как нельзя лучше подтверждает мои слова.

Он вновь обратился к Анаис.

— Видите, милочка? Ваше так называемое искусство по душе только тупым, безмозглым солдафонам. Как говорится, добавить тут нечего.

Черно-красный жар ударил биологу в голову. Со стен за Дюрандом с жадным интересом наблюдали жаждущие крови уроды. Но самый страшный урод стоял перед ним во плоти. Он скалился ему в лицо, уверенный, что ему все сойдёт с рук.

— Месье, вы невежа! — воскликнул юноша. — Я вызываю вас.

— О да, вполне в духе тех, кто обожает убивать, а не думать, — презрительно процедил Леру. — Хотя… мышление подразумевает наличие мозгов, которых у вас, видимо, нет, раз вам по душе эта мазня. Да и зачем военному мозги? От вас ведь требуется только стрелять, а в кого — вам плевать. Нет, я, Гаспар Леру, не куплюсь на эти фокусы. Отправляйтесь в свою казарму и там размахивайте шпагой, или на чем там вы дерётесь.

Фредерик сжал кулаки.

— Фред, не надо, — умоляюще зашептала Анаис, хватая его за руки. — Он мерзкая тварь, он тебя не стоит. Фред!

— Надо же, какая глубина чувств! — издевательски восхитился Гаспар. — Кто он вам, милочка? Любовник? Вам нравятся неотёсанные мужланы?

— Она моя сестра, — процедил Фредерик, наступая на месье Леру. — Она моя сестра, а вы — негодяй.

На лице критика отразилась ненависть. Он отступил на шаг.

— Вот оно что. Эта семейка купила вас с потрохами, молодой человек. Что ж, им не впервой. Милочка, хочу вас поздравить. Вы обзавелись отличным сторожевым псом.

Возможно, он добавил бы ещё что-то, но тут тяжёлый кулак курсанта Сен-Сира врезался ему в подбородок, и месье Леру, кавалер премии «золотое перо» и ордена «за заслуги в области культуры» третьей степени, описав широкую дугу, безмолвно рухнул на пол.

Протеи, недоуменно оглянувшись по сторонам, нерешительно заулыбались.

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица.

Пале-Бурбон.

Зал секретных совещаний. Усиленная система безопасности.

Бернар Д’Эвре.

— …Вот такая история, господа. Как видите, я не ошибся. Наше сотрудничество уже приносит плоды. — Бернар широко улыбнулся, глядя на генерала Пепена и директора Левека. Массивный Пепен побагровел от ярости, в то время как сухощавый Левек побледнел буквально до желтизны. Граф не сомневался, что вернувшись из Пале-Бурбон, старые интриганы устроят своим аналитикам грандиозный разнос. Но это сможет доставить им разве что моральное удовлетворение. Поздно, господа. Флотская разведка и Служба наблюдения дружно сели в лужу. Позволили крошечной группе аналитиков сенатора Д’Эвре обнаружить не больше не меньше, как гнездо русской разведки на собственной территории.

Почтенные руководители разведок избегали встречаться взглядами. И директору, и генералу одинаково претило сидеть в этом кабинете, вокруг овального стола, во главе которого удобно расположился граф. Им было страшно представить, что скажет военный министр, когда узнает, что четверо клоунов Бернара за пару недель сделали больше, чем обе спецслужбы за полгода работы. Бернар прекрасно понимал их чувства и решил немного подсластить пилюлю.

— Я обязательно доложу военному министру о том, как мы замечательно сработались. Не трудись мы как единое целое, разве нам удалось бы достичь такого прогресса за столь короткое время?

Симона незаметно улыбнулась Бернару.

Генерал Пепен откашлялся и откинулся на спинку кресла, глубокомысленно потирая сизый подбородок.

— Вы правы, граф. Действительно, неплохо получилось, как для начала. Не правда ли, директор?

Левек усилием воли выгнул бледные губы в скверном подобии улыбки. Он был старше Пепена и менее гибок.

— Мда… — промямлил он, глядя куда-то в угол комнаты, где помаргивали зелёными огоньками системы подавления сигнала. — Для первого раза совсем недурно. Мда.

Совещание затянулось на полтора часа. Пепен с Левеком капризничали, придирались к каждой мелочи, подвергали сомнению каждую запятую. Но силы оказались не равны. Недаром перед совещанием команда графа потратила три часа на тренинг: Жан-Жак, Стефан и Луи забрасывали Бернара и Мишеля каверзными вопросами. Особенно усердствовал бородач Крепо, который настолько вошёл в роль генерала Пепена, что в какой-то момент пообещал «расстрелять этого проходимца Д’Эвре» и от души шарахнул волосатым кулаком по столу, опрокинув открытый термос. Пока Бернар и остальные члены команды хохотали, сконфуженный Луи, ошпаривший, как он выразился «жизненно важные органы», умчался в свой угол переодевать штаны.

Теперь настала очередь Пепена и Левека отдуваться. Но разъярённые гости ничего не могли поделать: на любой их выпад, на любую попытку оспорить выводы аналитиков, у Мишеля находился десяток контраргументов. Бернар оказался абсолютно прав: они всласть повозили напыщенных чиновников мордами по столу. Если Мишель и жалел о чем-то, так это о том, что при этом не присутствовали его ребята. Впрочем, это было не совсем так. Мишель не был бы мастером ординет-технологий, если бы не умудрился втихую внести в программный код подавителя сигнала исключение для своего канала.

— Итак, господа, как следует из доклада месье Боде, у нас с вами есть две недели, пока клипер «Три лилии» прибудет к Дельте Муравейника. Какие будут предложения?

Бернар сознательно обратился к чиновникам с риторическим вопросом. Стратегия и тактика подобных операций разработана давным-давно. Первым делом формируется команда сопровождения и захвата. Параллельно, пока ещё «Три лилии» не покинули ангаров Гавра, на клипер устанавливаются датчики, которые отследят маршрут и станут посылать пеленг при каждом всплытии. Группа сопровождения и захвата пойдёт за клипером на расстоянии одного прыжка. Преследуемый корабль может оставить в точках промежуточного всплытия бакены-нюхачи. Они зарегистрируют всплытие неизвестного судна и начнут передавать тревожный сигнал, который клипер примет при очередном всплытии. Но нюхачи обладают ограниченным ресурсом и не могут контролировать сферу диаметром более двадцати пяти миллиардов километров. Поэтому преследователи станут всплывать на расстоянии светового дня от курса цели.

Вот так, осторожно, шаг за шагом, французская команда подберётся к скрытой где-то в глубинах Муравейника русской базе. На штурм базы, по стандартам, отводится не более двух часов. Хотя, когда речь идёт о русских, нельзя исключать неожиданностей.

— Думаю, нам следует прихлопнуть это осиное гнездо. Я немедленно распоряжусь… если уважаемые коллеги, конечно, не возражают, — поправился на ходу Петен, заметив, как напрягся директор Службы Наблюдения.

— Полностью с вами согласен, — церемонно склонил голову Левек. — Предлагаю, не откладывая, обсудить состав боевого подразделения и назначить руководителя операции.

Пепен из-под густых бровей ревниво покосился на директора.

«Ишь ты, руководителя назначить, — говорил его взгляд. — Небось, своего хочешь протиснуть, хитрая бестия. А вот хрен тебе».

— Я полагаю, — веско произнёс генерал, — во избежание недоразумений, следует выслушать соображения нашего любезного графа. Я имею в виду, по ключевым кандидатурам. В конце концов, это его люди закончили обработку наших с вами материалов, господин директор. Ему, так сказать, и карты в руки.

Левек оценил шансы сторон и предпочёл спасовать, чем делать заведомо проигрышную ставку.

— Почему бы и нет? — с деланным равнодушием согласился он. — Месье Д’Эвре, у вас есть что предложить?

Бернар ожидаемо предложил поручить Службе наблюдения работу с «Тремя Лилиями», а Разведке флота — боевую операцию по захвату русской базы.

Предложение было здравым, и старые карьеристы приняли его всего через каких-то двадцать минут ожесточённых дебатов. В качестве основной ударной силы генерал Петен порекомендовал усовершенствованный малый крейсер типа «Торнад» — «Гри Шевалье»[2]. В дополнение к обычным вооружениям «Рыцарь» нёс управляемые ракеты с термоядерными боеголовками, которые гарантированно уничтожат базу, если штурм закончится неудачей.

Презентуя «Серого рыцаря», генерал Петен буквально раздувался от гордости: он прекрасно знал, что Служба наблюдения не может похвастаться кораблями такой мощи. Левек же радовался тому, что сумел выбить на «Рыцаре» место советника-наблюдателя для своего человека.

Разработка операции не заняла много времени. По сути, она в точности повторила то, что набросал для себя Бернар. Единственным отличием стало наличие в атакующей группе ещё одного корабля — шумоподавителя. На нем настоял неугомонный Левек.

«Нельзя исключать, — упрямо скрипел он, — что база пошлёт сигнал бедствия. Вдруг у русских на такой случай припрятана эскадра на расстоянии одного — двух погружений? Вот вы, генерал, имеете разведданые, подтверждающие, что такой эскадры нет?»

Разумеется, подобных данных у Петена не было.

На взгляд Бернара, мифическая «спрятанная эскадра» существовала только в воображении Левека. Если бы русские хотели прикрыть базу, они расположили бы эскадру в той же системе, и дело с концом. Просто директору хотелось примазаться к главной операции. Генерал тоже это понимал, но возражать не стал, и неуклюжий шумоподавитель, намертво блокирующий сверхсветовую связь на радиусе десяти световых часов, получил общее одобрение. Левек надулся от гордости и дал своё согласие на план операции.

Бернар выдвинул условие, чтобы его группа получала самую актуальную информацию по сверхсвету, играя роль консультативного центра операции.

Это предложение старые интриганы приняли с энтузиазмом. Они сразу смекнули, что в случае победы лавры будут разделены поровну, а вот поражение можно будет спихнуть на Бернара и его людей. Вдохновлённые подобной перспективой, генерал и директор повеселели и даже почти искренне пожали друг другу руки напоследок.

На создание атакующей эскадры отводилось не более суток. Бернар с наслаждением ощутил давно забытое чувство боевого азарта, сопровождавшее его перед каждым вылетом.

«Совсем я засиделся на дне[3], — подумал он. — Эх, махнуть бы самому на операцию».

Он понимал, что это желание невыполнимо. Петен с Левеком не дураки, их насторожит такое внимание политика к одиночной операции. А это уже не устроит Мозаику, которая ясно дала понять, что операции такого масштаба должны стать для военной комиссии рутиной. Только тогда план сработает.

«Но ничего, — пообещал себе Бернар. — Я ещё полетаю. Но не сейчас». Он старался не думать о том, что подобные обещания он неоднократно давал себе в прошлом. Семья, бизнес, политика — всё это засасывало не хуже, чем чёрная дыра случайный астероид.

«В следующий раз — обязательно. В конце концов, я боевой пилот или кто?!».

В «норе» Бернара и Мишеля встретили аплодисментами.

— Это было весело, — сдержанно прокомментировал Стефан.

— Вы были на высоте, — оценил Жан-Жак.

— А как эта мадам майор смотрела на вас, месье Бернар! — воскликнул бородач Крепо. — Я бы на вашем месте не стал теряться… А что я такого сказал-то?! — возмутился он, когда Стефан наградил его тычком в спину.

Бернар устало взглянул на часы. Ничего себе. Казалось, быстро обсудили одно, немного задержались на другом, потом чуть-чуть поговорили о третьем. А оказалось, совещание заняло без малого пять часов. Через два часа рассветёт. Безумно хотелось есть и спать. Но сначала надо обсудить с ребятами результаты и договориться, кто из «пиратов» за кем наблюдает. Бернар знал, что спецподразделениям Службы наблюдения и флотской разведке опыта не занимать, но на всякий случай решил подстраховаться. Слишком многое зависело от успеха этой операции.

— А давайте закажем чего-нибудь этакого? — предложил Крепо и умоляюще покосился Бернара. — Вот вы чего хотите, сенатор?

— Да всё равно, — честно признался Бернар и, не удержавшись, добавил — Попроще и побольше. Умираю с голода.

Он приканчивал вторую порцию густой бобовой похлёбки, когда бородач Крепо, просматривавший одним глазом новостной канал столицы подавился панированной мозговой костью и, кашляя, выдавил из себя:

«Ох, да ни фига ж себе! Месье Бернар, вы должны это увидеть…»

Бернар открыл ссылку на раздел светской хроники и упёрся взглядом в обескураженную физиономию Фредерика Дюранда.

«Член семьи графа Д’Эвре арестован в галерее „Робийяр“ по обвинению в нанесении тяжких телесных повреждений», — гласил огромный заголовок.

Бернар вспомнил, что после совещания так и не включил ординет и тут же активировал браслет. Тот вздрогнул, наливаясь алым сиянием, и разразился пронзительным звоном. Этот звонок установила Жаклин на случай, который она назвала «Очень Большими Неприятностями». Именно так, всё с большой буквы. Оказывается, Жаклин звонила трижды.

«Она меня убьёт, — подумал Бернар. — Она совершенно точно меня убьёт».

После панических звонков Жаклин были ещё два звонка от Дидье, с перерывом в полтора часа.

Бернар малодушно начал со звонков сына.

«Отец, я знаю, что ты занят. В любом случае не слушай маман. Ничего страшного не случилось, я лечу в участок, всё решу сам. Ни в коем случае не приезжай, тебе нельзя встревать в эту историю».

Ай да Дидье, ай да умница.

Бернар перешёл ко второму звонку.

[1] В греческой мифологии: Протей — морское божество. По версии Вергилия умел принимать облики других существ

[2] Серый рыцарь

[3] Сленговое название поверхности планет во французском космофлоте.

Глава 3

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица.

Окружное отделение жандармерии.

На всякий случай лейтенант Бушар подстраховался: Фредерику отвели отдельную камеру, хотя обычно задержанных напихивают в предвариловку, словно сардин в банку. Но одно дело какие-нибудь простолюдины, а другое — кандидат в сыновья самого графа Д’Эвре. Героя войны, депутата национальной ассамблеи и мультимиллионера. С таким арестованным нужно держать ухо востро. А то не успеешь оглянуться, как из тёплого местечка в центре Парижа отправишься патрулировать улицы города Идиотов планеты Недотёп, что на самом краю системы Неудачников.

Но вот закавыка: пострадавшая сторона, будь она неладна, тоже не из простых. Какой-то то ли художник, то ли писатель. В общем, из известных. Пострадавшего зовут Гаспаром Леру. Он прибыл в отделение жандармерии в сопровождении целой армии репортёров, подал заявление и, не сходя с места, толкнул речь, показывая всем дырку на месте зуба и требуя «поставить на место» распоясавшихся богатеев-аристократов, пытающихся «заткнуть рот голосу правды».

Насчёт богатеев лейтенант, в принципе, был согласен. Но превращать отделение в площадь Бастилии не собирался и поэтому распорядился со всем уважением выпроводить закусившего удила Леру восвояси вместе со шлейфом журналистов. Напоследок тот пообещал, что пришлёт своего адвоката — «Лучшего адвоката республики, так и знайте!» — который проследит, чтобы задержанный аристократишка не вывернулся. Как будто его, лейтенанта Бушара, можно напугать какими-то там титулами! Главное, рассудил лейтенант, действовать строго в рамках закона, но не перегибая палку. Именно поэтому Бушар хоть и отчитал совершенно потерявшую голову от ужаса Анаис, которая пыталась ему угрожать, но распорядился поместить задержанного Фредерика Дюранда в лучшую камеру и проследить, чтобы у него всего было в достатке. А то потом будут говорить, что лейтенант Бушар, дескать, заморил голодом сына героя Новой Франции и депутата парламента республики. Ввек не отмоешься.

— Так что мне с ним делать-то? — Убедившись, что дверь в кабинет закрыта, обеспокоенно спросил начальник караула, старший вахмистр Суси, вытирая со лба капли пота белым платочком. — Вот же свалилась мне на голову такая хвороба, разорви его!

Складчатый подбородок старшего вахмистра нервно колыхался.

— Как «что делать»? — возмутился лейтенант. — Делай, что положено, но с уважением. И когда я говорю с уважением, я имею в виду самое настоящее уважение, а не какой-нибудь там сарказм. Ясно тебе? Тут дело тонкое, Д’Эвре это тебе не какой-нибудь босяк с улицы. Это… м-м… это Д’Эвре!

— Да понял я, понял. Только как бы потом этот Леру не стал говорить, что мы тут стелемся перед этими богачами.

— Поэтому я тебе и сказал, делай, что положено. Чего тут неясного?

Вахмистр опасливо оглянулся на дверь и на всякий случай понизил голос.

— Господин лейтенант, а может, ну его? Ну что мы будем на себя брать… Давайте позвоним коммандану[1] Фалардо, а? Он дежурный по району, вот пусть и разбирается. Чего нам-то за всех отдуваться?

Лейтенант представил себе реакцию разбуженного посреди ночи Фалардо, который и днём-то не сахар, и решил приберечь эту опцию на самый крайний случай.

— У коммандана полно дел и без твоего арестованного, — отчеканил он. — Так что иди-ка ты к своим и… в общем, смотри мне там в оба!

Суси вяло откозырял и потащил своё пузо назад в отделение, обиженно бормоча на ходу.

«Дела у него… дрыхнет, как последняя скотина, вот и все дела…» –донеслось до лейтенанта.

Спровадив начальника караула, Бушар заново отрегулировал норовящую сползти вниз спинку кресла и вывел в сферу протокол задержания Фредерика Дюранда.

«Задержание проведено в выставочном центре „Робийяр“ вызванным на место происшествия нарядом полевой жандармерии. Свидетелями происшествия, среди которых были три представителя высшей цивилизации, известной как протеи, было показано…»

Лейтенант чертыхнулся. Вот только Высших не хватало для полного комплекта! Теперь представители МИДа закатят форменную истерику из-за того, в каком свете выставили республику перед протеями! Как будто он, лейтенант Бушар, волшебник. Как будто он мог заранее знать, что глупому мальчишке взбредёт в голову устроить потасовку на глазах Высших. Ох, что скажет коммандан, когда проснётся? Может, всё-таки разбудить…

Лейтенант подавил трусливый позыв и продолжил перечитывать протокол. Так что там показали свидетели?

«… на почве личной неприязни… нанёс побои… причинен ущерб здоровью».

Ну да, зуб мальчишка этому типу выбил, это точно. Но вставить биоимплант — плёвое дело, так что не такой уж это и вред, если говорить начистоту.

«Нанесён психологический урон, причинен значительный ущерб реноме пострадавшего».

Да-а, этот Гаспар Леру явно не промах. Сразу понял, что на одном выбитом зубе далеко не уедешь. А вот всякие там «потрясения» и «реноме» — это другое дело. Это фиг проверишь. Тут можно что угодно накрутить, особенно если у адвоката будет хорошо подвешен язык. Похоже, Леру угрожал не просто так. Если он действительно найдёт опытного адвоката, графу Д’Эвре придётся изрядно раскошелиться, чтобы замять дело. А если Леру взбредёт в голову пойти на принцип, парень как пить дать загремит за решётку.

Лейтенант промотал текст ниже, туда, где говорилось о личности нападавшего.

«Фредерик Дюранд, кандидат на усыновление в семью графа Бернара Д’Эвре. Курсант третьего курса академии Сен-Сир, боевой учёный, биолог…»

Вот ведь дубина. Одной оплеухой сломал себе жизнь. Какой из него офицер с судимостью? Лейтенант вновь вздохнул. Оно, конечно, верно. Богачей иногда нужно ставить на место, чтоб не зарывались. Но парнишка, похоже, не из тех бездельников, которые толко и делают, что прожигают папашины деньги. Жаль дурачка, но закон есть закон.

«При аресте не оказывал сопротивления».

Слава Высшим, хоть на это у парня хватило ума! Начни он сопротивляться жандармам, и серьёзный срок на каторжных орбитальных предприятиях ему обеспечен. А так, в самом худшем случае, мальчишка получит пару лет обычной колонии…

В дверь постучали.

— Да? — крикнул Бушар. — Входите, не заперто!

В дверях появился объёмистый силуэт старшего вахмистра.

— Господин лейтенант, тут это… к вам брат арестованного.

«О господи, да сколько у этих Д’Эвре детей?! — поразился лейтенант. — Сестра эта психованная, а теперь ещё и брат. Наверное, хочет договориться».

Поразмыслив, лейтенант решил, что дело слишком громкое и лучше поговорить с братом арестованного при свидетелях, чтобы потом не пошли сплетни, будто он втихую берет взятки.

— Лейтенант Бушар, — представился он, выйдя из своего кабинета в шум и гам участка.

— Дидье Д’Эвре, к вашим услугам, месье Бушар. — Элегантный молодой человек лет тридцати на вид лёгким кивком обозначил поклон. За его спиной маячила, кусая ногти, сестра. После того, как лейтенант пригрозил отправить её в камеру за нарушение общественного порядка, она попритихла и больше не орала, как ненормальная, что устроит им всем хорошую жизнь, если её драгоценного братца немедленно не отпустят. «Вот это другое дело, — с удовлетворением подумал лейтенант. — Серьёзный человек, не пытается корчить из себя большую шишку. С таким приятно иметь дело».

— Так чем могу служить, месье Д’Эвре? — поинтересовался Бушар.

— Как вы понимаете, дело касается моего брата, Фредерика Дюранда. — Я бы хотел забрать его под залог. Или, если нужно, я оплачу штраф. Сумма, как вы понимаете, роли не играет. Вы человек опытный, думаю, вы лучше меня знаете, как улаживаются подобные дела.

— Э-э… — задумчиво протянул лейтенант, запоздало жалея, что не разбудил коммандана Фаларго. Настал тот самый момент, когда нужно пройти по верблюжьему волосу, как говорят на планетах Алжира, между гневом могущественной семьи Д’Эвре и криком, который поднимут журналисты.

— Я понимаю, это ответственное решение, которое должны принять вы и ваши люди, господин лейтенант, — негромко добавил Д’Эвре. — И будьте уверены, оно будет по достоинству оценено.

За спиной молодого человека старший вахмистр Суси вовсю тряс подбородками, корча лейтенанту умоляющие рожи. Оно и понятно: жалование у младшего состава не Бог весть какое, а слова «по достоинству оценено» из уст человека, галстучная булавка которого стоит больше, чем зарабатывает Суси за год, звучат крайне соблазнительно.

— Совершенно верно, лейтенант. Это действительно крайне ответственное решение, — раздалось от дверей. Там отряхивал чёрный зонт внушительных габаритов господин в строгой чёрной паре и чётким, словно по линеечке проведённым пробором в напомаженных чёрных волосах.

— А вы ещё кто такой? — недовольно буркнул старший вахмистр Суси, мысленно пересчитывавший уже вторую пачку купюр.

— Я? Я — Рафаэль Клермон, — приподнял тонкую чёрную бровь господин, словно удивляясь, как это его не узнали в лицо. — Я имею честь представлять месье Гаспара Леру.

Лейтенант вздохнул. Вот же невезение… Большей занозы в заднице, чем Рафаэль Клермон, не найти. Говорят, он может добиться осуждения святого и оправдать самого дьявола. Леру не солгал — он действительно выбрал лучшего из лучших. Или худшего из худших — это уж как посмотреть. Теперь у Фредерика Дюранда не больше шансов отделаться двумя годами, чем у улитки переползти пустыню.

— Я решительно возражаю против выпуска под залог, ровно, как и против выплаты штрафа. Мой клиент переживает сильнейшую душевную травму. Мало того, что он получил физическое увечье, размеры которого нам ещё только предстоит оценить, он был унижен перед лицом его учеников и почитателей его таланта выдающегося художественного критика нашей эпохи…

«Точно, этот Леру критик, — вспомнил лейтенант. — Ну всё, теперь будет вони». То, что потерпевшего представляет Рафаэль Клермон, полностью изменило взгляды лейтенанта Бушара. Если до того он испытывал известное сочувствие к потерпевшему, то теперь все его симпатии оказались на стороне курсанта Дюранда. В самом деле, ни один порядочный человек не станет нанимать такого падальщика, как Клермон. А значит, Леру обычный проходимец, решивший воспользоваться благоприятным случаем, чтобы выдоить из семьи Д’Эвре громадную компенсацию.

— … и поэтому я уверен, что оказавшись на свободе, арестованный может оказать давление на органы правосудия и даже представлять угрозу моему клиенту, — закончил тем временем свою тираду адвокат.

— Ди, пожалуйста, давай позовём папу? — испуганно шептала за спиной лейтенанта сестра Дюранда.

— Если тут появится папа, станет только хуже. Как-нибудь разберёмся, — ответил молодой Дидье Д’Эвре. Сжав губы, он задумчиво разглядывал Клермона.

— На вашем месте, юноша, я не был бы так уверен, — добродушно, словно пожилой дядюшка из пьесы, усмехнулся Клермон, услышав слова Дидье.

— Чего хочет Леру? — коротко, словно ударив хлыстом, спросил младший Д’Эвре.

— Как чего? Правосудия, конечно, — развёл руками адвокат. — Чего же ещё нам всем желать? Ваш брат прилюдно унизил и избил моего клиента, а значит, должен понести примерное наказание.

— По-моему, вы сгущаете краски. Возможно, мне стоит лично встретиться с вашим клиентом и обсудить сложившуюся ситуацию? — предложил молодой человек.

— Это исключено. Моему клиенту нанесена серьёзная душевная травма. Он находится в состоянии глубокого стресса, и врачи рекомендуют ему покой.

«Ну да, в стрессе он, как же. То-то он тут разорялся, как торговка на рынке», — возмутился про себя лейтенант, твердо решивший не вмешиваться в дуэль тяжеловесов до тех пор, пока это только представляется возможным.

— Понятно. — Дидье придержал уже готовую броситься в атаку сестру. — Тогда, возможно, нам с вами стоит обсудить обстоятельства дела, так сказать, за закрытыми дверьми? Лейтенант, у вас найдётся свободная комната?

— Допросная сейчас свободна, — доложил в ответ на вопросительный взгляд Бушара старший вахмистр Суси.

— Очень хорошо. Допросная к вашим услугам, — подтвердил лейтенант.

— В этом нет необходимости, — отрезал адвокат. — Нам с вами совершенно не о чем говорить, месье Д’Эвре.

— Но вы даже не знаете, о чем я хочу поговорить.

— Отчего же. Вы начнёте предлагать моему клиенту отступные, затем попробуете всучить деньги мне. Зря. Здесь дело не во мне и даже не в месье Леру, хотя его страдания безмерны. Речь идёт о базовых принципах нашего общества. Принципах, я бы сказал, выстраданных нашей республикой. Благодаря им все наши граждане равны перед законом. Времена произвола аристократов безвозвратно канули в Лету, месье Д’Эвре, вам бы следовало это знать. В нашей республике зарвавшийся дворянчик не имеет права бить по лицу простого человека только за то, что тот говорит вещи, которые этому дворянчику не по нраву.

— Да вы артист, месье адвокат, — насмешливо произнёс Дидье, но в его глазах отразилась тревога. Он понял, что его брат влип куда серьёзнее, чем казалось поначалу. — Вы думаете, вам удастся разыграть этот спектакль перед судьями?

— Не сомневайтесь, месье Д’Эвре, — надменно усмехнулся адвокат. — Наши судьи любят хорошие спектакли. Но мы заболтались, господа. Мне надо ещё подать заявление в прокуратуру, внести ходатайство о внеочередном рассмотрении дела Большим судом. Одним словом, масса забот. Так что позвольте откланяться…

— Не так быстро, месье Клермон.

Лейтенант вздрогнул. Да что же это за наказание! Пять часов утра, а у нас тут не полицейский участок, а настоящий Ле Пюс де Сент-Уан![2]

На этот раз в участок прибыла армия. Невысокий худосочный тип с майорскими нашивками и крупный, осанистый… Бушара прошиб холодный пот: перед ним, весь в золоте мундирного шитья, сверкающий, словно вершина Монблана в солнечный день, стоял настоящий двухзвёздный генерал.

Старший вахмистр Суси немедленно подобрал живот, вытянулся во фрунт и выпучил рачьи глазки, испуганно косясь в сторону Бушара.

«Надо было будить коммандана, — металась в голове лейтенанта одна-единственная мысль. — О чёрт! Ну почему я не разбудил коммандана?!»

— С кем, простите, имею честь? — осторожно, словно кошка, крадущаяся к воробью, осведомился Клермон.

— Ролан Жиньяк, генеральный штаб, — бросил генерал, выпятив грудь, на которой внушительно сверкали орденские планки.

— Майор юстиции Лионель Гренон, военная прокуратура, — представился майор. Его блеклые, как будто отлитые из мутного стекла глаза безо всякого выражения уставились на адвоката. — Вы представляете некоего… — майор открыл чёрную кожаную папку и демонстративно заглянул в неё, — Гаспара Леру?

— Совершенно верно. Рафаэль Клермон, к вашим услугам, — со значением произнёс, слегка поклонившись, адвокат. — Вероятно, вам доводилось слышать обо мне.

— Я знаю, кто вы, — бесцветным голосом констатировал майор Гренон. — Очень хорошо, что мы вас застали. Кто здесь дежурный офицер?

— Лейтенант Обен Бушар, господин майор, чем могу помочь? — подхватился Бушар, очнувшись. От происходящего голова лейтенанта шла кругом. За все десять лет службы ему не доводилось видеть ничего подобного.

— Обеспечьте нам с господином адвокатом возможность побеседовать.

— Допросная в вашем распоряжении! — отрапортовал лейтенант.

— Боюсь, у меня нет времени на разговоры, я… — начал было Клермон, но скучный майор перебил его.

— Вы представляете месье Гаспара Леру. У военной прокуратуры к нему ряд серьёзных вопросов, — произнёс он. — Вы, конечно, можете идти, раз у вас дела. Тогда я прикажу доставить месье Леру в мой кабинет под конвоем. Но, на мой взгляд, коллегии адвокатов не понравится такое демонстративное безразличие к судьбе клиента.

Лейтенант Бушар злорадно наблюдал, как с Рафаэля Клермона буквально на глазах слетает спесь. Брат и сестра Д’Эвре в недоумении переглядывались, ошарашенные таким неожиданным поворотом дела.

— Месье Леру? Под конвоем? — переспросил Клермон, натянуто улыбаясь. — Да вы шутите, милейший!

— Я похож на человека, который шутит? — скучно спросил майор, и улыбка Клермона увяла.

А лейтенант Бушар понял, что напоминают ему неподвижные глаза офицера. Две пули. Тяжёлые, свинцовые девятимиллиметровые пули.

Адвокат сдался.

— Хорошо. Но предупреждаю — у меня нет времени на долгие дебаты.

Клермон с видом оскорблённого достоинства прошествовал в допросную. За ним удалились и офицеры.

— И что это было? — недоуменно спросила Анаис.

— Понятия не имею… — ответил её брат. — Но я бы дорого дал, чтобы узнать.

На этот раз лейтенант успел даже раньше старшего вахмистра.

— Пожалуй, месье Д’Эвре, мы можем это организовать, — замирающим голосом произнёс он.

— Да? — оживился молодой человек. — Я буду вам весьма признателен.

За его спиной старший вахмистр Суси, просияв, молитвенно сложил руки над своим пузом.

— Прошу вас… и, конечно, мадмуазель Анаис следовать за мной.

«Всё-таки правильно, что я не стал будить коммандана», — думал лейтенант Бушар, провожая молодых людей в комнату наблюдения. Он и сам изнывал от любопытства, гадая, что же наскребла военная прокуратура на избитого критика?

Втроём они едва поместились в тесной конурке, примыкающей к комнате допросов. Скрытые камеры допросной проецировали изображение на старую двумерную видеостену. Тем не менее, изображение и звук были на высоте, и все трое немедленно, как принято писать в романах, «обратились в слух», хотя на самом деле правильнее будет сказать, что они уставились в экран «неподвижным взором», что тоже вполне себе литературное выражение. По крайней мере, именно так писалось в книжках, которые лейтенант Бушар любил читать на дежурстве.

Генерал Жиньяк по-хозяйски развалился в кресле следователя. Майор поставил свой стул рядом с ним. Адвокату пришлось удовольствоваться местом, предназначенным для подследственного. Понимая, что он уже проиграл пару очков, Клермон решил отыграться и первым пошёл в атаку.

— Прежде всего, хочу со всей решительностью заявить… — начал он внушительным тоном, но майор Гренон, не повышая голоса, оборвал его.

— Заявления оставьте суду. У меня к вам несколько вопросов. Ответите и можете идти. Вы же, кажется, куда-то спешите?

— Хорошо, хорошо! Давайте ваши вопросы, — сердито фыркнул Клермон.

«Три — ноль», — оценил за стенкой лейтенант Бушар.

— Первое. Вы подтверждаете, что ваш клиент является участником происшествия, имевшего место в выставочном зале «Робийяр» в один час двенадцать минут ночи сего дня? Предупреждаю, ваши слова записываются и могут быть использованы военной прокуратурой.

Клермон с беспокойством заёрзал на жёстком стуле. Он не понимал, куда клонит следователь, и это внушало ему определённые опасения. Ещё больше ему не нравилось присутствие молчаливого генерала. «Скорее всего, это происки Бернара Д’Эвре, — думал адвокат. — Он использует свои связи, чтобы смягчить участь приёмыша. Думает нас запугать».

— Если под происшествием вы имеете в виду зверское избиение, которому подвергся мой клиент со стороны месье Фредерика Дюранда, то да, я подтверждаю, — с апломбом заявил Клермон.

— Очень хорошо. Это существенно сэкономит нам время, — констатировал майор. — Перейдём ко второму вопросу. Итак, второе: вы подтверждаете, что суть происшествия заключается в ударе, нанесённом Фредериком Дюрандом вашему клиенту в процессе завязавшейся между ними дискуссии?

Клермон с облегчением улыбнулся. Теперь ему стало ясно, на что рассчитывает майор. Он будет напирать на то, что Гаспар нагрубил парню, а тот, не выдержав, распустил руки. Рафаэль насмешливо покосился на чёрную папочку. Ничего у вас нет, господа. Один блеф. Да, у Гаспара Леру острый язычок, это правда. И за это ему уже не раз били морду. Но били тихо, между своими. А тут — совсем другое дело. Да и потом, словесные оскорбления не оправдывают ответного физического насилия! Уж такие-то азы майор прокуратуры должен знать. Если Леру наговорил гадостей мальчишке Дюранду, тот мог подать жалобу в полицию, и Гаспару влепили бы штраф. Но нет, мальчишка решил покрасоваться, думая, что папочка Д’Эвре его отмажет! Нет, господа, не получится у вас!

— Подтверждаю, — согласился Клермон, свысока глядя на старательно черкающего в папочке майора.

— Это плохо для Фреди, месье лейтенант? — склонилась к уху Бушара Анаис Д’Эвре.

— Пока вроде ничего хорошего… — честно признался тот. — Похоже, они хотели взять Клермона на испуг. Только не похоже, что у них получилось.

— Тссс! — шикнул на них Дидье, внимательно наблюдая за разыгрывающимся за стеной спектаклем.

Майор закончил писать, аккуратно оторвал по перфорации узкий прямоугольный фрагмент бланка и, закрыв папочку, передал документ адвокату.

— Что ж, это все упрощает. Я уполномочен официально заявить, что ваш клиент обвиняется в причинении ущерба армии Новой Французской Республики в период военного положения. В течение часа за вашим клиентом будет выслан патруль, который препроводит его в военную тюрьму, где тот будет находиться вплоть до вынесения приговора трибуналом Центрального военного округа.

— Вы с ума сошли? — Клермон не взял бумажку, демонстративно скрестив руки на груди. — Что вы несёте, майор? Это что, попытка нас запугать?

За стеной Дидье коротко хмыкнул, а лейтенант Бушар восхищённо чертыхнулся. Анаис, кусая пальцы, безотрывно смотрела в экран.

— Напоминаю, что наша беседа записывается, — безо всякой интонации проговорил майор. — Я склонен квалифицировать ваше предположение как намеренное оскорбление.

Клермон сдал назад.

— Я сожалею, если мои слова вас оскорбили, и приношу свои искренние извинения. Прошу понять меня правильно, господин майор, вы меня шокировали. Эти беспочвенные обвинения… Опять же прошу меня простить, но это просто смешно! Гаспар Леру — известный художественный критик, законопослушный гражданин. Он пострадавшая сторона, в конце концов. И обвинять его в таком… это просто нонсенс!

— С точки зрения обывателя — возможно. Но мы с вами — юристы, месье Клермон, и мы как никто знаем, насколько тонкой бывает грань между безобидным недоразумением и серьёзным преступлением.

Клермон забеспокоился. Проклятый майор! Вот кто, наверное, в покере гребёт деньги лопатой! По его лицу ничего не прочитаешь. Проще пытаться угадать выражение лица статуи крылатой Ники из Лувра[3], чем у этого худосочного типа.

— Господин генерал, я прошу вас, объясните, в чем, собственно, дело? — искусно играя возмущение, адвокат обратился к третьему участнику разговора. Но его надежды вновь не оправдались. Улыбнувшись так, что его усы встопорщились, словно у кота, генерал ткнул пальцем в майора.

— Гренон мог бы вам всё объяснить. Но вы, кажется, спешите?

— Похоже, уже нет, — обречённо пробормотал Клермон. — Я хотел бы узнать, что конкретно инкриминируется моему клиенту.

— Вот и отлично, — пророкотал генерал. — Гренон, дружок, выключите запись, раз месье Клермон готов просто побеседовать с нами.

— Что ж, если господин генерал считает это возможным, я познакомлю вас с обстоятельствами дела, — неохотно согласился майор. — Хотя я бы всё-таки предпочёл идти официальным путём.

— Ничего-ничего, дружок, — пророкотал генерал. — Месье Клермон так и так всё узнает из материалов дела. Парой часов раньше, парой часов позже — неважно.

— В таком случае, месье Клермон, я хочу продемонстрировать вам расшифровку записей камер наблюдения в зале номер семнадцать выставочного комплекса «Робийяр». Оригинал находится вот на этом носителе информации, можете потом сверить. — Майор вытащил из папочки тонкой плоский кристалл.

Клермон молча кивнул. Как только дошло до дела, он отбросил маску вальяжности и теперь внимательно ловил каждое слово оппонента.

— Вы не возражаете, если я включу диктофон? — отрывисто спросил он.

— Возражаю, — ровным голосом сообщил майор. — Согласно уложению, запись информации по делу может вестись только во время официальных действий, как то…

— Понятно, понятно. Хорошо, я не буду записывать, — с плохо скрываемым раздражением согласился Клермон.

— В таком случае, начнём с расшифровки записи видеокамер.

Майор перевернул страницу, откашлялся и начал.

— Тут Гаспар Леру критически отзывается о картинах мадмуазель Д’Эвре… Вы согласны, чтобы мы начали с ответной реакции Фредерика Дюранда или начнём с входа Леру и сопровождающих его лиц в зал?

— Согласен, согласен. Продолжайте, — нетерпеливо махнул рукой Клермон.

Майор вновь вернулся к своим записям.

Дюранд: «Мне кажется, вы не совсем честны, месье. Вы не хуже меня понимаете, что эти картины — гениальны. Но вам не хочется в этом признаваться».

— Вот, пожалуйста! — радостно воскликнул Клермон. Вы видите? Вот оно, первое оскорбление!

Майор поднял на него ничего не выражающие глаза.

— Если вы будете комментировать каждую реплику, мы останемся здесь до вечера. Хотите?

— Нет, продолжайте, пожалуйста.

Майор кивнул и вновь принялся зачитывать:

Леру смеётся: «Что? Да вы с ума сошли, юноша!».

Дюранд: «Что вас так рассмешило, месье?»

Леру: «О, я поясню. Вы, неизвестно кто, будете рассказывать мне, Гаспару Леру, что я на самом деле думаю об этой мазне? Это, по меньшей мере, смешно».

Дюранд: «Может быть и смешно. Но унижать беззащитную девушку только потому, что её отец обошёл вашего приятеля на выборах — это уже не смешно. Это недостойно честного человека и мужчины».

Клермон хотел было снова вставить комментарий, но, натолкнувшись на взгляд свинцовых глаз военного следователя, передумал.

Леру: «Вы забываетесь, молодой человек. Что это за возмутительные обвинения? Что вы себе позволяете? Кто вы такой, в конце концов? Вы кто — художник, критик?».

Майор на минуту оторвал взгляд от папки.

— А теперь начинается самое главное, господин адвокат. Я попрошу вас быть максимально внимательным.

Клермон молча кивнул.

Дюранд: «Я — офицер. И пусть я не разбираюсь в искусстве, зато я прекрасно знаю, что такое честь. И готов научить вас, если вы немедленно не извинитесь перед мадмуазель Д’Эвре».

Леру смеётся: «Ну, теперь все понятно. Вы видите друзья? Это как нельзя лучше подтверждает мои слова. Видите, милочка? Ваше, так называемое искусство по душе только тупым, безмозглым солдафонам. Как говорится, добавить тут нечего».

Дюранд: «Месье, вы невежа! Я вызываю вас».

Леру: «О да, вполне в духе тех, кто обожает убивать, а не думать. Хотя… мышление подразумевает наличие мозгов, которых у вас, видимо, нет, раз вам по душе эта мазня. Да и зачем военному мозги? От вас ведь требуется только стрелять, а уж в кого — вам плевать. Нет, я, Гаспар Леру, не куплюсь на эти фокусы. Отправляйтесь в свою казарму и там размахивайте шпагой, или на чем вы там дерётесь».

Анаис Д’Эвре: «Фред, не надо. Он мерзкая тварь, он тебя не стоит. Фред!»

Леру: «Надо же, какая глубина чувств! Кто он вам, милочка? Любовник? Вам нравятся неотёсанные мужланы?»

Дюранд: «Она моя сестра, а вы — негодяй».

Леру: «Вот оно что. Эта семейка купила вас с потрохами, молодой человек. Что ж, им не впервой. Милочка, хочу вас поздравить. Вы обзавелись отличным сторожевым псом».

Дюранд наносит месье Леру удар в челюсть. Конец расшифровки.

Майор Гренон закрыл папочку.

В полумраке тесной конурки лейтенант Бушар украдкой взглянул на Анаис. Девушка была белее мела.

«Надо же, какая, оказывается, сволочь этот Леру, — подумал лейтенант. — Он же нарочно спровоцировал парня. Только что это даёт?». Бушар понятия не имел, как майор Гренон умудрится притянуть критика к статье на основе этой записи. А вот Дидье Д’Эвре, судя по всему, о чем-то догадался. На его лице замерцала улыбка, и он пожал сестре руку. Лейтенант вновь обратился к экрану.

— И что? — разочарованно спросил Клермон. — Что вы хотите этим сказать? Да, у месье Леру непростой характер, согласен. Его слова могли показаться месье Дюранду обидными… Но, во-первых, обида не оправдывает рукоприкладства, а во-вторых, из этой расшифровки следует, что это месье Дюранд задал тон в дискуссии, фактически обвинив моего клиента во лжи. Так что воля ваша, господин майор, но я решительно не понимаю, в чем вина моего клиента.

Страстная тирада адвоката не произвела на майора ни малейшего впечатления.

— Я поясню. Начнём с того, что месье Леру позволил себе оскорбительный выпад не просто в адрес другого гражданина, а в адрес офицера, так как курсанты старших курсов Сен-Сира с юридической точки зрения приравниваются к офицерам.

— Ваш Дюранд был в штатском, — отмахнулся Клермон.

— Да, но он сообщил вашему клиенту, что является офицером.

— Голословно. Дюранд не предъявил документов удостоверяющих его личность, так что месье Леру не мог знать, что перед ним действительно находится офицер.

— Ваши слова опровергаются расшифровкой. Ваш клиент сказал, цитирую: «Видите, милочка? Ваше так называемое искусство по душе только тупым, безмозглым солдафонам». В дальнейшем он советовал офицеру Дюранду убираться обратно в казарму. Это однозначно доказывает, что ваш клиент отдавал себе отчёт в том, что оскорбляет офицера республики.

Лейтенант Бушар радостно потёр ладони и обменялся с Д’Эвре выразительным взглядом. Хотя, казалось бы, лично его поединок между юристами не касался, Бушара полностью захватила разворачивающаяся на его глазах схватка двух матёрых профессионалов. И у него не было ни малейших сомнений в том, на чьей он стороне.

— Допустим, — осторожно согласился Клермон. — Допустим, оскорбление офицера действительно имело место. Да, согласен, это правонарушение. Уверен, месье Леру выразит сожаление. Но это… — он пошевелил в воздухе пальцами с идеальным маникюром. — Это пустышка, это ничего. Вы же понимаете, со связями месье Леру…

— Я ещё не закончил, — буднично сказал майор. — Помимо личных оскорблений в адрес месье Дюранда, месье Леру сделал ряд обобщений, касающихся характера действий республиканской армии в целом. Цитирую: «О да, вполне в духе тех, кто обожает убивать, а не думать. Хотя… мышление подразумевает наличие мозгов, которых у вас, видимо, нет, раз вам по душе эта мазня. Да и зачем военному мозги? От вас ведь требуется только стрелять, а уж в кого — вам плевать». Таким образом, месье Леру в присутствии свидетелей заявил, что Французская армия — это банда безмозглых маньяков, одержимых убийствами. Он заявил это не в мирное время, прошу заметить, а в то время, когда наша республика находится в состоянии войны. А военное положение, как вам хорошо известно, накладывает ряд ограничений на некоторые демократические свободы, в том числе на свободу слова. Честно говоря, я не представляю, как связи месье Леру могут помочь ему при обвинении такого рода.

Это был удар! Про себя Клермон проклял длинный язык дурака Леру. Но все равно, пока ничего по-настоящему страшного он не услышал.

— Согласен, господа. Месью Леру позволил себе совершенно недопустимые высказывания, которые я, как патриот и гражданин, решительно осуждаю.

«Ага, осуждает он…» — прошептал в сумраке лейтенант, с наслаждением наблюдающий, как холёный адвокат крутится, будто угорь на сковородке.

Тем временем Клермон сделал вид, что обдумывает услышанное, хотя на самом деле, с его точки зрения, все было предельно ясно.

— Я полагаю, месье Леру заслуживает адекватного наказания. Если я не ошибаюсь, закон в такой ситуации предполагает денежный штраф и/или общественные работы сроком до полутора месяцев.

— Да, но это только в том случае, если речь идёт о приватной беседе. — Холодные, немигающие глаза майора выбивали Клермона из колеи. «Уставился, как змея, — с неудовольствием думал он. — Понятно, на что намекаешь…».

— Надеюсь, вы уже добились цензурного запрета на СМИ? — с деланным беспокойством спросил он. — Со своей стороны, я гарантирую, что мы примем все меры, чтобы друзья месье Леру, оказавшиеся свидетелями этой неприятной сцены, не цитировали его неосмотрительные фразы на сетевых ресурсах. Как видите, мы готовы сотрудничать с военной прокуратурой, но всё-таки я не понимаю одного: как всё это относится к статье, о которой вы изволили говорить в начале? Я, разумеется, имею в виду статью о причинении ущерба армии Новой Французской Республики в период военного положения. Ведь если мы с вами ограничим СМИ, можно смело утверждать, что никакого ущерба нанесено не было.

И Клермон торжествующе откинулся на спинку стула, свысока глядя на майора.

— Это правда? — тихо спросила лейтенанта Анаис. — Он говорит правду? Этот мерзавец вывернется?

— Похоже на то… — с досадой пробормотал Бушар. Ему было обидно. Он на какой-то момент подумал, что… Тут его взгляд скользнул по лицу генерала Жиньяка. Генерал прямо-таки лучился довольством.

— Погодите-ка… — с внезапно проснувшимся оптимизмом протянул Бушар. Что-то там было в протоколе задержания, что-то, чего не учёл Клермон и о чем, без сомнения знал майор Гренон. — Погодите-ка, мадмуазель, по-моему, всё ещё только начинается.

Майор Гренон поднял на адвоката свои пустые глаза.

— К сожалению, месье Клермон, уже ничего нельзя поделать. Ущерб, и ущерб крайне серьёзный, уже нанесён. И даже тотальная цензура СМИ, к сожалению, ничем не поможет.

— Я вас не понимаю, господин майор, — с достоинством проронил адвокат.

— Протеи, — тихо, так тихо, что лейтенанту Бушару пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова, произнёс майор, не сводя глаз с адвоката. И в ту же секунду Бушар понял, что военный следователь послал непобедимого Рафаэля Клермона в нокаут. Из адвоката будто разом выпустили весь воздух. Он даже уменьшился в размерах, сгорбившись на своём жёстком стуле.

— Я ничего не понимаю! — жарко зашептала на ухо лейтенанту Анаис. — Что там происходит?

Бушар тихо засмеялся.

— У вашего брата отличные друзья в армии, мадмуазель! — торжествующе сообщил он. Дидье понимающе улыбался — он, судя по всему, тоже смекнул, что к чему. А лейтенант, наслаждаясь, словно гурман, смакованием ловушки, в которую загнал Клермона скучный майор, азартно принялся объяснять:

— Понимаете, то, что сказал Леру про армию — это клевета и … как это на юридическом языке… в общем, это унижает армию. Если бы он говорил об этом с приятелями — тогда ерунда, ему бы просто сделали предупреждение, и всё. Но в общественном месте это уже другое дело… Недаром адвокат согласился на штраф. Но там у вас были протеи! Высшая раса! То есть, с точки зрения закона, этот болван взял и наговорил гадостей о нашей армии представителям Старших рас. Это в военное-то время! Нет, каков кретин! Да сюда можно приплести всё что угодно, вплоть до измены Родине.

Анаис зло рассмеялась.

Клермон, тем временем, немного очухался. «Мерзавец Леру! — с ненавистью подумал он. — Как он мог… Почему он не сказал мне про протеев?! Дурак, идиот, спесивый болван!». Почти не надеясь на успех, адвокат предпринял отчаянную попытку отразить удар.

— Непредумышленно! — заявил Клермон. — Мой клиент мог не заметить протеев.

— Хочу вас огорчить, он отлично их видел. На записи отчётливо видно, что четверо протеев, которые выше любого человека почти на метр, в белоснежных хитонах и золотых венках, стоят не внутри тёмного зала, а у его входа. Они ярко освещены и месье Луре неоднократно в процессе своей речи оборачивается в их сторону.

Рафаэль Клермон понял, что проиграл. Впервые за многие годы его не просто прижали к стенке, его освежевали, как быка на скотобойне. Так мерзко он себя не чувствовал уже давно.

— Месье Гаспар Леру совершил одно из самых тяжких преступлений, предусмотренных законом, — ровно, как робот, констатировал майор Гренон. — Возможно, вы не так хорошо знакомы с работой военного трибунала, но могу заявить вам со всей ответственностью, что месье Леру будет признан полностью виновным. Наказание за подобное деяние предусматривает каторжные работы сроком до двадцати пяти лет без права на помилование. Или смертную казнь, если трибунал сочтёт, что имела место осознанная провокация.

Клермон уныло глядел в стол. Будь трижды проклят этот Леру…

— Чего вы хотите? — глухо спросил он.

Внезапно в разговор вступил генерал Жиньяк, до того сидевший с видом праздного наблюдателя.

— Леру забирает своё заявление и приносит публичные извинения французской армии и офицеру Дюранду лично.

— Публично? Это уже слишком! — Клермон явно не ожидал, что его клиент так легко отделается, но привычка торговаться не позволила немедленно согласиться на условия генерала. Однако Жиньяк явно не собирался вступать в дискуссию по этому поводу.

— Не морочьте мне голову, Клермон. — Он даже не посчитал нужным добавить «месье», но адвокат покорно проглотил оскорбление. — Я могу заставить вашего клиента вылизывать Дюранду ботинки. И он будет их вылизывать, чёрт побери, да ещё добавки попросит. Он трус и ничтожество, уж кому, как не вам это знать.

— И тем не менее, я склонен рекомендовать ограничиться приватными извинениями, — упёрся Клермон.

В сумрачной комнатушке Анаис изгрызла все ногти от волнения.

— Скажите, он не слишком давит? Дьявол с ней, с публичностью! — лихорадочно шептала она на ухо лейтенанту Бушару, как будто от него что-то зависело.

— Не волнуйтесь, мадмуазель, — счёл своим долгом успокоить девушку лейтенант. — Генерал знает, что делает. Вот увидите.

Бушар, конечно же, оказался прав. Жиньяк не стал убеждать Клермона. Напротив, он с полнейшим равнодушием отвернулся от него и открыл сферу своего ординета.

— Дежурный? Это Жиньяк. Высылайте машину за Гаспаром Леру. Гренон сейчас перешлёт вам адрес и постановление о взятии под стражу.

— Да постойте же! — умоляюще выкрикнул Клермон. — Что вы делаете?

— Исполняю свои обязанности, — с любезной улыбкой ответил Жиньяк.

— Но… — Клермон в панике искал аргументы. — Послушайте, вы не можете так поступить!

-Да ну? — изумился генерал. — И почему же?

— Если мы не придём к соглашению, делу против Дюранда будет дан ход. Вашего протеже тоже ждёт тюрьма!

Анаис зажала ладонью рот от ужаса. Признаться, лейтенант Бушар тоже на миг опешил.

Но генерал только рассмеялся.

— А я все ждал, когда вы уцепитесь за эту соломинку? Нет, Клермон. Максимум, что ждёт Дюранда — это предупреждение. Даже не гауптвахта.

— Не может быть! Вы блефуете! — вырвалось у адвоката.

— В самом деле? Тогда посмотрите на дело вот с какой стороны. Офицер Дюранд, проявив высокую сознательность и находчивость, оказал республике услугу, остановив подрывную речь вашего клиента, порочащего армию перед лицом Высших рас. Единственное, на что ему можно попенять, так это на излишнее рвение. Зубы Леру можно было и не выбивать. Вот и всё.

— Чтоб я ещё хоть раз связался с военными… — прошипел сквозь зубы Клермон. — Хорошо, я согласен на публичные извинения.

— Вот и славно. У вас есть час, пока Леру не привезут в изолятор следственного отдела военной прокуратуры. Я бы на вашем месте уже звонил клиенту. Гренон, дружок, когда месье адвокат получит письменное согласие своего клиента, сообщите мне.

С этими словами генерал поднялся с кресла, и, водрузив на голову расшитую золотом фуражку, насмешливо откозырял Рафаэлю Клермону.

Но тот не обратил внимания на это последнее оскорбление. Он уже вовсю названивал Гаспару Леру. Напротив него сидел неподвижный, как ледяная статуя, майор Гренон и таращился на адвоката ничего не выражающими глазами.

— Как вы думаете, Леру согласится? — спросила дрожащим голосом Анаис.

— Можете не сомневаться, мадмуазель, — торжественно заявил Бушар, вставая с жёсткого стула. — Нам тоже пора идти. Я, пожалуй, начну оформлять освобождение вашего брата. Разумеется, за отсутствием состава преступления.

— О, я вам так благодарна! — Анаис бросилась лейтенанту на шею. — Простите, что накричала на вас тогда…

— Чепуха. Я бы на вашем месте, наверное, тоже не сильно подбирал выражения. — Бушар улыбнулся, краем глаза наблюдая за Дидье Д’Эвре. Тот тоже поднялся, разминая затёкшие от долго сидения ноги.

— Я ваш должник, месье Бушар, — негромко сказал он. — Во сколько вы сегодня заканчиваете?

[1] Звание в жандармерии, соответствующее майорскому.

[2] Знаменитый Парижский блошиный рынок.

[3] У статуи Ники Самофракийской, экспонирующейся в Лувре, не сохранились руки и голова.

Глава 4

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица.

Выдержка из дневника Фредерика Дюранда.

Запись 620. Название: «Правда торжествует!».

Двойное стандартное кодирование.

Положительно, в этом мире ещё есть место чудесам. Даже не знаю, с чего начать. За последние несколько часов случилось столько всего, что я уже не знаю, что и думать! Начну с того, что я, как последний дурак, позволил этому мерзавцу Леру себя спровоцировать. То есть, когда он смеялся мне в лицо и говорил пакости Анаис, я ещё не догадывался о том, что он меня провоцирует. Я был возмущён и хотел только одного — преподать наглецу урок. А когда он в самой оскорбительной форме отказался дать мне удовлетворение, да ещё и обозвал меня псом, я не выдержал. Но скажите, положа руку на сердце, а кто бы выдержал?! Я и так терпел его гораздо дольше, чем стал бы, к примеру, сержант Жерар. Хотя тут, конечно, сравнение не совсем корректное. Раймон вмазал бы ему авансом, тот бы и рта открыть не успел. У него же кулаки летят вперёд мыслей, у нашего Раймона. Но и Винсент, я уверен, не стал бы сносить насмешек этого типа. Так что Леру, можно сказать, ещё повезло, что он столкнулся со мной. Ведь окажись вместо меня Винсент или Раймон, Леру не отделался бы одним выбитым зубом. Но, как бы то ни было, моё торжество было недолгим. Кто-то вызвал жандармов и меня сразу арестовали. Причём подлец Леру устроил из этого целый спектакль. Его послушать, так получалось, что я набросился на него, стоило ему только войти в зал. Нет, каково двуличие?! И что самое обидное, его спутники, которые видели, как он издевался надо мной и бедняжкой Анаис, даже не подумали за нас вступиться. Вот и уважай после этого нашу, так называемую культурную элиту!

Об Анаис хочу написать отдельно. Вот уж правду говорят, друг познаётся в беде. Я просто не поверил своим глазам! Когда меня арестовали, она последовала за мной в отделение и дралась там за меня, как львица. Ну, не в прямом смысле, конечно, дралась, но я бы не хотел оказаться на месте дежурного лейтенанта, когда она на него накинулась. Удивляюсь, как он умудрился сохранить самообладание среди того града обвинений, которыми она его осыпала. Правда, в конце концов, у него лопнуло терпение, и он пригрозил посадить её рядом со мной. После этого меня увели в камеру, так что я не видел, как в отделение явился Леру в компании журналистов, чтобы с помпой подать против меня заявление. Об этом мне потом рассказала Анаис. Удивляюсь, как она удержалась, чтобы не вцепиться ему в физиономию!

Надо сказать, камера меня приятно изумила. Я-то думал, что в КПЗ условия, как показывают в фильмах: куча народа, духота, теснота, всякие криминальные элементы. А оказалось, что камеры тут одиночные, чистенькие. И отношение надзирателей вовсе не такое, как его расписывают в сериалах. Очень милые, предупредительные люди. Стоило мне оказаться в камере, как они принесли мне еду и питье, причём все очень хорошего качества. Это оказалось очень кстати, потому что на часах был второй час ночи и лёгкий ужин, который подал мне перед отъездом Рене, уже давно превратился в воспоминания. Когда я насытился, один из надзирателей, старший вахмистр Суси, кстати, презабавнейший тип, чем-то напоминающий Lagidium viscacia[1], пустил ко мне Анаис. Она пыталась меня приободрить, но по её глазам я понял, что дела мои плохи. Так и оказалось. Я-то думал, что посижу пару недель на гауптвахте и дело с концом. Но коварный Леру всё вывернул таким образом, что меня могли запросто выкинуть из академии и дать реальный срок! Не стану скрывать, я был напуган так, как не боялся даже в теснинах Обманки, где наш с Винсентом взвод чуть не сожрали ледяные черви. Анаис тоже была в ужасе, она даже не могла нормально говорить, только все время всхлипывала, вытирала глаза и без конца повторяла, что это всё из-за неё, и она не стоит такой жертвы. Потом снова пришёл старший вахмистр Суси и сказал, что наверху появился Дидье. Анаис поцеловала меня в щёку (вот чудо!), сказала, что ещё не все потеряно и что Дидье сумеет всё исправить.

Она убежала, старший вахмистр тоже ушёл, и я остался в полном одиночестве, мучимый неизвестностью. И как вы думаете, кто оказался моим ангелом-хранителем, а заодно и радостным вестником? Если бы меня попросили догадаться, кто это будет, я бы, наверное, гадал всю жизнь и всё без толку. Потому что через долгих четыре часа, когда я уже мысленно попрощался с Сен-Сиром и милой семьёй Д’Эвре, готовясь провести остаток своих жалких дней в тюрьме, моё узилище навестил, во всём блеске славы, сам генерал Жиньяк!

Он явился ко мне, словно архангел Гавриил, с благой вестью, что проблема разрешена и что меня с минуты на минуту освободят.

— Но как же так? — воскликнул я в смятении. — Ведь месье Леру выдвинул против меня серьёзные обвинения!

— Он передумал, — сказал генерал, рассмеявшись. Он добавил, что месье Леру осознал, что сам виноват в случившемся и теперь терзается угрызениями совести и обязательно принесёт мне публичные извинения.

Я был немало обескуражен этим известием. Ведь буквально несколько часов назад Леру изображал благородное негодование и, по словам Анаис, клялся засадить меня в самую глубокую дыру, какую удастся отыскать. А теперь, получается, в нем взыграла совесть? Возможно, всё-таки Леру не такой уж законченный негодяй, подумал я. Мне даже на миг стало совестно, что я его ударил.

Но генерал рассеял мои сомнения. Оказывается, он явился сюда со следователем военной прокуратуры, которого он охарактеризовал как самого ушлого крючкотвора, какого только видел свет. И тот вынудил адвоката, которого нанял Леру, убедить своего клиента отказаться от претензий. Я понятия не имею, как ему это удалось, но факт остаётся фактом. Не успел генерал поделиться со мной этой радостной новостью, как по лестнице загрохотали каблуки и вскоре передо мной предстали Анаис, Дидье и тот самый лейтенант, с которым у Анаис вышел конфликт. Судя по всему, они помирились, и лейтенант торжественно объявил мне, что я свободен. С меня сняли электронные наручники, которые должны были стянуть меня по рукам и ногам, если бы я вдруг каким-то неведомым способом совершил побег, и вот, в шестом часу утра я уже вышел на свободу. Генерал пожелал мне больше не попадать в такие переделки, и мы сердечно распрощались. Потом Анаис и Дидье рассказали мне о том, я не побоюсь этого слова, чуде, которое сотворили генерал Жиньяк со своим помощником, чтобы вытащить меня из-за решётки. Это поистине самая удивительная история, какую я слышал за свою жизнь! Оказывается, эти двое умудрились вывернуть события так, что Леру оказался едва ли не предателем Родины, а я, соответственно, почти героем. Я, правда, так и не понял из объяснений Дидье, как именно им это удалось, но дал себе клятву под каким-нибудь благовидным предлогом встретиться с генералом Жиньяком и засвидетельствовать ему своё восхищение и глубочайшую благодарность. И после этого ещё говорят, что в наше время армейское братство стало пустым словом! Как бы не так! И пусть Дидье уверяет, что Жиньяк усердствует не просто так, что у него наверняка есть какая-то своя выгода, я в это не верю. Просто Дидье, не в обиду ему будет сказано, гражданский и не понимает, какие отношения связывают братьев по оружию.

Вообще, оказалось, что вокруг гораздо больше хороших людей, чем я мог рассчитывать. Тот самый лейтенант, с которым так нехорошо обошлась поначалу Анаис, пошёл фактически на должностное преступление, предоставив моим брату и сестре возможность наблюдать за тем, как генерал и майор выкручивают руки адвокату Гаспара Леру. Думаю, лейтенант пошёл на это не только ради награды, на которую намекнул ему Дидье. В конце концов, деньги не главное в нашей жизни. Просто лейтенант был на моей стороне, считая мой поступок благородным, хоть и неосмотрительным. Он сам мне так и сказал на прощание.

В общем, как бы то ни было, но в пять часов пятьдесят семь минут утра — и теперь я буду всю жизнь помнить этот миг, как своё второе пробуждение! — мы сели в жёлтый «Вортекс» Дидье и уже через полчаса вернулись к семье, в стены отчего дома.

Я не могу передать, насколько меня растрогала их реакция. Маман бросилась мне на шею, а Ирен осыпала мои щеки поцелуями так жарко, что мне стало неловко. Даже Рене — что окончательно меня сразило — с коротким поклоном сообщил мне, что он крайне рад тому, что всё благополучно завершилось и что этот недостойный господин (он имел в виду Леру) получил по заслугам. Потом я понял, чем заслужил такое благоволение со стороны нашего сурового дворецкого. Дело в том, и это не секрет, что Рене боготворит маман. А та, в свою очередь, обожает Анаис. Вот и получилось, что Рене оказался мне благодарен за то, что я защитил честь своей сестры. Чудной человек.

Но, к сожалению, наша радость оказалась омрачена внезапно разразившимся скандалом. Я как раз закончил мило болтать с Рене, который интересовался, что бы я желал получить на завтрак после этого чудовищного, как он выразился, испытания, когда из розовой гостиной раздались звуки разговора на повышенных тонах. Извинившись, я бросился туда. И что же? На этот раз инициатором скандала — впервые на моей памяти — стала Ирен. Ни много ни мало, она напустилась на бедняжку Анаис с обвинениями, что это она виновата в том, что я едва не оказался за решёткой.

Тщетно мы с маман пытались утихомирить разбушевавшуюся Ирен.

— Я тебя насквозь вижу! — кричала она сжавшейся в комочек Анаис. — Ты отлично знала, что Леру пройдётся по поводу твоих картин! Ты знала, какой он мерзавец! Ты всё это знала и притащила с собой Фредерика, чтобы он проучил Леру! Нам-то ты даже не соизволила сообщить, что у тебя выставка! И я знаю почему! О да, я — не мама, меня не проведёшь, сестрёнка! Тебе нужен был Фредерик, потому что он молод, импульсивен и помешан на своей дурацкой чести.

— Честь не может быть дурацкой! — рискнул вставить я, безумно жалея, что Дидье умчался на какую-то неотложную встречу, а Бернар задержался в сенате.

— А ты вообще молчи! Как ты мог?! Почему ты позволил этим двоим играть тобой, как мячиком для крокета?! — ударила кулаком по подлокотнику Ирен.

— Я не знала! — с надрывом воскликнула Анаис. — Я понятия не имела, что Леру в Париже! Я потому и выбрала эту выставку, потому что он куда-то улетел!

— Ты врёшь, маленькая дрянь! — выкрикнула Ирен, совершенно не владея собой. — Ты расчётливая, циничная, лживая…

— Милая, хватит! Анаис действительно могла не знать… — взмолилась Жаклин, но тщетно.

— Мама, вы с Дидье всегда её защищаете! И вот результат! Ей всегда было на всех плевать! Она думает только о себе! — не помня себя, выкрикнула Ирен.

В конце концов, с Анаис случилась истерика. Она рыдала в голос. Мне было безумно её жаль. И её, и Ирен, которая тоже страдала. Жаклин металась между дочерьми, не зная, что делать. Надо было что-то предпринять. Мне пришлось повысить голос, чтобы на меня вообще обратили внимание. Когда Ирен замолчала, поражённая моим командирским рыком, я продолжил уже нормальным голосом.

— Я прошу вас всех выслушать меня. В конце концов, произошедшее касается меня более всех остальных. Ирен, я благодарен тебе за заботу, спасибо, что ты волнуешься за меня. Но сейчас ты не права. Я знаю, почему Анаис не сказала вам о выставке и почему взяла с собой меня, а не вас. Клянусь, это не имеет никакого отношения к Гаспару Леру.

— Не будь так наивен, Фредерик! — все ещё горя гневом, возразила Ирен. — С чего ты взял, что понимаешь мою сестру лучше, чем я?

— С того, что ты видишь только её саму, а я видел её душу, — стараясь говорить веско, парировал я. — Я видел её картины, а вы нет. Вы не можете судить. Анаис выбрала меня, потому что я единственный из вас, чьё осуждение она сможет пережить. Она боялась показать вам то, что рожала в муках все эти месяцы. Одна, втайне, как гувернантка из древних романов, залетевшая от графского сыночка. Ирен, милая моя Ирен, ты же сама посоветовала мне эти книги, ты лучше меня понимаешь, что это за ужас…

Анаис прекратила рыдать и подняла лицо из ладоней. На её ресницах дрожали слезы. У неё было такое лицо, что у меня чуть сердце не разорвалось от боли.

— То, что случилось, не вина Анаис. Это просто… случайность. Я понимаю, что я в вашей семье без году неделя, что я ещё, фактически, чужак, но позвольте мне дать вам совет. Ирен, Жаклин, вы все — и Бернар, и Дидье с Люка, вы все должны пойти туда и увидеть это своими глазами. Анаис, я не вправе указывать тебе, но думаю, тебе стоит поверить в твоих родных. Они поймут и примут тебя. Как понял и принял я.

Анаис хотела что-то сказать, но у неё перехватило дыхание. Усилием воли она справилась с собой. И её слова я тоже не забуду до конца жизни, сколько бы мне ни было отведено.

— Ты не чужой, малыш Фреди, — сказала Анаис. И улыбнулась.

После этого, как и следовало ожидать, все три дамы обнимали меня, орошая мой мятый костюм слезами, как будто я только что вернулся со смертельно опасной операции. Ирен с Анаис помирились, Жаклин бросалась целовать то одну, то другую. В общем, со стороны, наверное, все это выглядело страшно мелодраматично, в духе самых пошлых романчиков, но мне, да простят меня все критики на свете, глубоко на это наплевать. Я был счастлив как никогда в жизни. И даже с удивлением почувствовал, что вся моя печаль по Колетт куда-то бесследно исчезла. Самые главные женщины в моей жизни были тут — в моих объятиях, под моей защитой. Чего ещё желать?

Анаис позволила себя уговорить и пригласила всю семью на выставку, взяв предварительно со всех страшную клятву потом сказать о своих впечатлениях честно и прямо.

Но самый большой сюрприз преподнёс Дидье. В самый разгар сцены семейного примирения он позвонил и велел срочно включить канал городских новостей.

Анаис успела раньше меня, и в центре гостиной возникла ординет-сфера.

Это был раздел новостей культуры. Ведущий, пожилой благообразный мужчина с седыми висками, как раз закончил рассказ о гастролях Зимнего цирка[2], и перешёл к следующей теме.

«Как мы уже сообщали, сегодня ночью посетители выставочного комплекса „Робийяр“, — провозгласил он с интонацией плохого конферансье, — были шокированы стычкой, произошедшей в зале, где были выставлены работы молодой художницы Анаис Д’Эвре. В нашем ночном выпуске мы сообщили нашим зрителям, что некий Фредерик Дюранд, условно усыновлённый семьёй Д’Эвре, набросился на известного художественного критика Гаспара Леру и нанёс ему серьёзные увечья. Причиной агрессии, по словам очевидцев, послужило критическое замечание, высказанное в адрес художницы месье Леру. В нашем ночном выпуске мои коллеги дали весьма резкую оценку этому событию. Но, как только что выяснилось, корреспонденты нашего канала пали жертвой ошибочной информации, о чем я глубоко сожалею. Я хочу предоставить слово самому месье Гаспару Леру, который попросил дать ему возможность выступить и внести ясность в противоречивую картину произошедшего. Прошу вас, месье Леру.

Камера сместилась, и в сфере возникла кислая физиономия Леру. Врачи уже вставили ему зуб, и на его холёной физиономии не осталось ни малейших признаков побоев. Леру явно чувствовал себя не в своей тарелке, и поэтому смотрел в камеру как-то косо, как будто у него были проблемы со зрением.

«Благодарю, месье Оди, — начал он похоронным тоном. — Я должен однозначно и чётко заявить, что досадное недоразумение, которое имело место в выставочном зале, является целиком и полностью моей виной. Я был переутомлён и принял несколько тонизирующих препаратов, которые, как мне пояснили врачи, противопоказаны к применению совместно с препаратами от аллергии, курс которых я сейчас прохожу. Побочным результатом взаимодействия этих препаратов стала повышенная раздражительность и… некоторая неадекватность в оценках и действиях. Я был агрессивен и груб, я говорил чудовищные вещи, от которых я сейчас целиком и полностью отрекаюсь, и, возможно, всё закончилось бы куда хуже, если бы месье Дюранд не вмешался и не принял… кхм… неотложные меры».

Леру бросил в камеру взгляд, полный ненависти и продолжил с таким видом, как будто ему вместо сахара только что подсыпали лимонной кислоты.

«Я благодарен месье Дюранду за своевременное вмешательство и приношу ему и всем тем, кому мои слова могли показаться оскорбительными, свои искренние извинения».

Мы трое покатились со смеху.

Анаис лихорадочно тыкала в виртуальную клавиатуру ординета, приговаривая: «Я обязательно запишу это! Я просто обязана это записать!»

Я тоже чувствовал себя на седьмом небе, представляя, какие чувства испытывает этот негодяй, вынужденный благодарить меня перед многомиллионной аудиторией за то, что я расквасил ему физиономию! Положительно, случаются ещё в мире чудеса!

После этого потрясающего сюжета отличный завтрак, поданный Рене, показался мне втройне вкуснее.

Мы вдоволь посмеялись за столом, строя различные предположения о том, что сейчас переживает Леру.

— Ты не боишься, что теперь он обрушится на твои картины ещё сильнее? — с беспокойством спросила Жаклин. Ирен, которой явно хотелось загладить вину перед сестрой, которой она наговорила лишнего, немедленно возразила, что лучшее, что остаётся сделать Леру, это просто игнорировать существование Анаис, потому что любая критика в её адрес будет выглядеть мелочной мстительностью, а он и без этого изрядно подпортил реноме сегодняшним выступлением.

— Ты же переживёшь, если он станет тебя игнорировать? — с наигранной весёлостью обратилась Ирен к сестре, но я заметил, что она волнуется. К чести Анаис, она не стала вспоминать сказанное в гневе и поддержала шутку.

— Уж как-нибудь постараюсь. Так что, обещаете сказать всё честно?

Жаклин и Иран пообещали. А мне стало тревожно. Что увидят они в том зале? Поймут ли то, что понял я? Не посчитают ли, что Анаис их обидела? Я решил, что мне стоит тоже быть там. Я уже знал, что их ждёт в черно-красном зале и думал, что смогу, если потребуется, смягчить удар.

— Можно, я тоже приду? — спросил я Анаис.

— А я и не думала, что ты можешь не прийти! — улыбнулась мне сестра.

Надо же, и как это я раньше не замечал, какая замечательная у Анаис улыбка!

[1] Горная вискаша — грызун семейства шиншилловых.

[2] Cirque d’Hiver Bouglione — знаменитый парижский цирк, основанный в 1851 году.

Глава 5

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица.

БЕРНАР Д’ЭВРЕ.

Случаются такие дни, когда события идут непрерывным потоком, наслаиваясь одно на другое, не оставляя ни минуты, чтобы перевести дух и собраться с мыслями. Совещание с «бандой пиратов» — аналитиков, непростые переговоры с Пепеном и Левеком, обескураживающая история с арестом Фредерика, звонок Жаклин, умолявшей его «спасти ребёнка» и тут же звонок Дидье. Неожиданное вмешательство генерала Жиньяка, полностью изменившее весь расклад, сюрреалистическая картина публичных извинений Гастона Леру. И всё это — менее чем за сутки. Бернару казалось, что он — щепка, попавшая в водоворот. А значит, нужно взять паузу. Отрешиться от сиюминутных задач и подумать о том, тревожном, неоднозначном, что подспудно лежит где-то на самом дне, но о чём Бернар, тем не менее, не забывал ни на секунду. О последнем разговоре с Филиппом Клебером. Странном, непонятном и, как всегда, плохо закончившимся. Неужели Клебер прав, и Мозаика смертельно опасна? Что, если она действительно враг под маской союзника? Или всё это какое-то недоразумение? Бернар терялся в догадках. А раз так, нужна хорошая встряска, перезапуск системы, как это называет Дидье. Возможно, только так удастся не только оценить сказанное сыщиком, но и, что важнее, догадаться о том, что сказано не было.

Вот почему, убедившись, что с Фредериком всё в порядке и покорно выслушав гневную отповедь Жаклин, Бернар решил радикально сменить обстановку.

Позволив себе четыре часа сна и немного подкрепившись, он набрал номер, к которому не обращался довольно давно.

Абонент ответил практически мгновенно.

— Дежурный офицер капитан Эрик Крото на связи.

Эрика Бернар знал лично — толковый офицер, отличный парень, Будь они ровесниками и служи в одной эскадрильи, они бы обязательно сдружились.

— Полковник запаса Бернар Д’Эвре, личный номер 387771457. Запрашиваю машину для прохождения полётной практики… — Бернар взглянул на часы, — …к двенадцати часам дня.

— Принято, господин полковник. К нам прибыли четырнадцатые «Tonnerre»[1]. Хотите попробовать?

Бернар задумался. Новый «Гром» — это, конечно интересно. Говорят, машина просто великолепна. Но сейчас нужно другое. Нужно что-то знакомое, то, что не станет отвлекать от мыслей.

— В другой раз, Эрик. Давайте «десятку».

— Вас понял, одну минуту…

«Гром-10» Бернар знал вдоль и поперёк. Машина не новая, но удачная, в отличие от одиннадцатой серии, с которой конструкторы явно перемудрили. Поэтому одиннадцатых во флоте уже нет, а старые «Десятки» всё ещё в строю.«Прямо как я», — подумал Бернар. Предвкушение полёта, ликующего ощущения крылатости, омыло душу, очистило от накипи последних месяцев.

— …Прошу прощения за ожидание, господин полковник. «Гром-10» с бортовым номером А57 ожидает вас в пятом ангаре «Орли 2», сектор 38.

— Отлично. Спасибо, Эрик. Конец связи.

— Конец связи.

Бернар поднял флаер в верхний транспортный ярус, к междугороднему потоку и задал курс к военному космодрому «Орли-2».

Чем бы не занимался граф Бернар Д’Эвре — руководил семейной корпорацией, заседал в планетарном парламенте — он оставался пилотом, командиром крыла перехватчиков резерва Военно-космических сил и ни разу не пропустил военные сборы. Но и между сборами Бернар, нет-нет, да и забирался в кабину крылатой машины.

Оставив флаер на стоянке, Бернар с наслаждением окунулся в военную рутину. Доложился командиру смены, зарегистрировался в системе, прошёл медицинское освидетельствование, выбрал тренировочное задание, утвердил его в службе контроля полётов, принял душ и сменил костюм на лёгкий скафандр. И сразу сбросил лет двадцать. Бизнес, политика, даже семья — всё ушло на второй план, в глубину. А на поверхность вынырнул боевой пилот Бернар Фрадетт. С бьющимся сердцем он зашёл в пятый ангар. Капитан Крото не подкачал. «Десятку» с бортовым номером А57 можно хоть сейчас отправлять на выставку. Ни пятнышка коррозии, ни вмятинки на обшивке. Такое ощущение, что перехватчик только вчера сошёл со стапелей Гаврской верфи.

Бернар забрался в кабину, опустился в ложемент, подключил разъёмы скафандра к бортовым системам и блаженно растворился в единении с машиной. Перед глазами, на нашлемном щитке, вспыхнули параметры корабельных систем и показатели состояния пилота. Бернар быстро прогнал тесты: как и следовало ожидать, все системы «десятки» работали как часы. Загрузил полётное задание и активировал реактор. Пока энергосистема набирала расчётную мощность, зашёл в настройки системы. С учётом данных медицинского осмотра система установила компенсатор гравитации на допустимую перегрузку не выше двух G. Вот ведь перестраховщики! Бернар отключил автоматику и перевёл ползунок компенсатора на четыре деления. Вот так. 6G он может себе позволить. Иначе какая это тренировка? Так, баловство, парк аттракционов. Система высветила красную иконку предупреждения, но подчинилась, сообщив напоследок, что если мониторинг покажет ухудшение жизненных показателей пилота, установки будут принудительно возвращены к исходным. Бернар не возражал.

Энергосистема вышла на полную мощность. Артиллерийское ядро показало полное насыщение. Бернар, согласно плану задания, перевёл машину на ручное управление, связался с диспетчерской, доложил о готовности и запустил двигатели. Мягкая вибрация проникла в кабину, нежно прошлась вдоль спины. Как же хорошо! Бернар дождался конца отсчёта, щёлкнул механическим тумблером старта. «Десятка» дрогнула, тронулась с места, аккуратно вырулила из парковочного сектора, прошла вдоль рядов спящих машин, миновала створ ворот и выскользнула из-под давящего потолка ангара на свет, к свободе, к простору. К небу.

Взлёт с планеты отличается от старта с авианосца. Тут нет катапульты, вышвыривающей корабль в пространство. «Десятка» неспешно прокатилась по полосе рулёжки, стремительно набирая скорость, пронеслась по короткой ВПП и свечой взмыла в воздух. Поднявшись на безопасные четыре сотни метров, перехватчик запустил главные двигатели и с рёвом устремился вверх, в бархатную черноту космоса.

На тридцати километрах «Десятку» настиг виртуальный удар ракет наземного ПКО условного противника. Бернар отстрелил ловушки и выполнил стандартный противоракетный маневр, с наслаждением ощущая мягкий пресс перегрузки. Три с половиной G прошлись по телу, разминая мышцы, заставляя насос сердца работать как в былые добрые времена. Вслед за ракетами на пятидесяти километрах Бернар вдоволь покрутился с вражескими атмосферниками. Конечно, условный противник существовал только в виде программы в бортовом процессоре и изображения на экранах, но летал, стрелял и взрывался так, что любо-дорого поглядеть.

Отработав атмосферное задание, Бернар вывел перехватчик в космос и врубил полный ход. Ему выделили тренировочный сектор в четверти миллиона километров от планеты.

Полётное задание включало все стандартные элементы: режим сопровождения транспорта, бой с истребителями противника — одиночный и в составе звена, подавление огневых точек орбитальных сооружений противника, и на закуску — бой с кораблём противника превосходящего класса. В последнем задании Бернар получил виртуальную пробоину в корму и отработал навыки пилотирования с одним рабочим двигателем, с повреждёнными бортовыми системами и, наконец, с полностью отключённым полётным компьютером. Для полноты ощущений не хватало только катапультирования и спуска на планету на парашюте.

Но составители тестовых заданий решили воздержаться от радикальных решений.

«Блок тестовых заданий завершён. Результат передан в секретариат руководителя полётов. Поздравляем с окончанием теста».

Бернар связался с диспетчером.

— Вышка, это А57. Я тут поболтаюсь с полчасика, хорошо?

— Это вышка. Принято, А57. У вас есть сорок семь минут.

— Отлично, спасибо.

— Конец связи.

Все старики, пилоты запаса, обожают тот момент, когда тесты пройдены и можно просто парить, открывшись космосу, сливаясь с ним в единое целое, растворяясь в нём.

Но Бернару Д’Эвре было некогда растворяться. Убедившись, что «десятка» в ближайшие полчаса не покинет тренировочный сектор, он положил корабль в дрейф, убрал антигравитацию и погасил огни в кабине. В темноте и невесомости ему думалось особенно хорошо.

Итак, Филипп Клебер. Как он там сказал про Мозаику? «„Прекращение жизнедеятельности раздражителя — естественная реакция для тех, кто уничтожает части себя, после того, как те выполнят свои функции и превратятся в обузу“.

Тогда, сразу после разговора, поддавшись настроению собеседника, Бернар и сам почувствовал эту страшную угрозу, эту бомбу замедленного действия, которую он так опрометчиво согласился вживить в своё тело. Но теперь первое ощущение притупилось, и Бернар задавался вопросом: а не заблуждается ли Клебер? Возможно, он просто сам себя запугал? Или же он, знающий Мозаику гораздо дольше, распознал угрозу, о которой сам Бернар ещё даже не подозревает? Тут есть, над чем задуматься.

«Десятка» беззвучно неслась в бездонной пустоте, чёрной, блестящей, антрацитовой, пугающе похожей на шар Мозаики, затаившийся в подземельях бизнес-башни Мелёна.

Тогда, впервые встретившись с Мозаикой, заключив с ней невероятный договор, Бернар помимо странной должности эффектора получил попутчика — конгломерат Мозаики, встроившийся в организм графа и бесследно растворившийся в нём. Попутчик служит агентом связи. А ещё соглядатаем. Стоит только попытаться нарушить договор, и он уничтожит носителя без колебаний и промедления. Но он же, как доказал пример умиравшего от рака Филиппа Клебера, способен исцелить носителя от любой болезни. Это честное соглашение, на которое Бернар пошёл осознанно и добровольно. И, тем не менее, он помнил миг безотчётного ужаса, когда чужак всосался в его ладонь, проник внутрь его тела. Стал ли этот момент определяющим в отношении Бернара к Мозаике?

Он задумался, вспоминая, заново переживая те чувства.

Нет, не стал. Напротив, когда первый шок прошёл, Бернар ощутил парадоксальное чувство силы. И, чего уж лукавить перед собой, избранности. В те, первые дни у него не было чувства осквернённости. Он не ощущал каиновой печати на лбу. Это чувство пришло потом. Оно не проявилось сразу, а росло постепенно, исподволь. Но его причиной была не Мозаика, внезапно осознал Бернар. Гнетущим ощущением нечистоты его заразил Филипп Клебер. Сознательно или нет.

«Получается, я подпал под его влияние. Скопировал его комплексы, его восприятие конгломерата. Почему я так поступил? Ведь обычно это мне не свойственно. Жаклин говорит, что другого такого упрямца, как я, ещё поискать. Так почему же Филиппу так легко удалось заразить меня?»

Бернар задумался, пустым взглядом уставившись на зелено-голубой диск планеты. Вокруг неё бриллиантовыми ожерельями сияли огни орбитальных станций. А за ними равнодушно горели разноцветные точки далёких звезд. Чужих, холодных, равнодушных… как разум Мозаики. Ну вот, опять! Это же снова мысли Клебера, будь он неладен!

И тут Бернара осенило.

«Ну разумеется! В этом-то всё и дело! Конгломерат обрёк нас на одиночество. Он превратил нас с Клебером в нечто отличное от остальных людей. Неудивительно, что я так восприимчив к его словам. Видимо, я неосознанно воспринимаю Клебера как единственного представителя моего вида. А если учесть, что Клебер носит конгломерат гораздо дольше меня, я автоматически воспринял его как более опытного, более компетентного. И вот результат — у меня совершенно отшибло критическое мышление. Всё, что говорит Клебер о Мозаике, я воспринимаю, как курсант воспринимает лекцию профессора: как истину в последней инстанции. Но ведь это не так! Клебер всего лишь человек, которого Мозаика завербовала немного раньше меня. Вот и всё. В чём-то он может оказаться прав, а в чём-то ошибаться. Вот о чём следует подумать. Откуда у Клебера такая предубеждённость? Почему он считает Мозаику потенциальным противником? Это вдвойне странно, если учесть, что Мозаика спасла его от неминуемой смерти. Другой был бы счастлив и радовался жизни. А Клебер только жалуется, страдает и заедает стресс пирожными. Кстати, а ведь даже это он списывает на Мозаику! Дескать, сладкое требуется конгломерату. Но это чепуха! С тех пор, как я принял попутчика, моё отношение к сладкому не изменилось. И это объективно. Да, вот оно, первое доказательство! Клебер ошибся. Конгломерату не требуется сладкое. Так где гарантия, что сыщик не ошибается и во всём остальном? Он буквально помешался на своей неприязни к Мозаике. Но что послужило причиной? Может быть, это лишь вопрос времени, и мне тоже грозит такое помешательство?»

Бернар вытянул губы трубочкой, захватил соломинку и хлебнул тоника. Ну и кислятина!

По мнению Клебера, Мозаика готова убить любого, кто может вольно или невольно навредить её планам. Например, певичку Колетт Лемье, которой всего-то вздумалось покрутить хвостом перед малышом Фредериком. Для Клебера чудовищна сама мысль о том, что за лёгкий флирт Колетт могла расплатиться жизнью. А для меня? Бернар прислушался к своим чувствам. Не к мыслям, а именно к чувствам. Нет, он не чувствует того шока, который испытывает Клебер. Но почему?

Тишина космоса, нарушаемая едва слышным гудением реактора «Десятки», умиротворяющее ощущение невесомости, уют скафандра помогли очистить сознание, посмотреть на события этого непростого года свежим взглядом.

Итак, почему? Наверное, потому же, почему Бернару так хорошо здесь, в тесной кабине боевого перехватчика. А Клебер, наверное, уже бился бы о стены в приступе клаустрофобии. Вот в чём дело. Мы с Клебером говорим на одном языке, мы оба посвятили свою жизнь защите невинных граждан, но при этом между нами — пропасть. У нас разные базовые принципы. Клебер — сыщик. Его задача — найти преступника и передать его в руки правосудия. Если абстрагироваться и посмотреть со стороны, он работает на микроуровне, на уровне отдельных человеческих существ. Он защищает личность А от действий личности Б. Да, в крайнем случае он тоже может выстрелить и даже убить. Но для него это — исключительная ситуация, крайняя мера, применяемая, когда все остальные не работают. Вот почему ему отвратителен подход Мозаики. А теперь возьмём меня, — рассуждал Бернар. — Я пробуждён военным и воспитан военным. Я защищаю всех, и людей и иных. Я действую на макроуровне. Для меня уничтожение противника — естественный поступок. Конечно, мне претит бессмысленная жестокость, это правда. Если есть возможность победить противника, не убивая его, я предпочту именно её. Но в целом для нас, военных, бескровный путь — исключение из правил. А для Клебера, наоборот, насилие — исключение. То есть, наше с ним восприятие Мозаики диаметрально противоположное. Я смотрю на вещи так: если речь идёт о существовании целой расы, если на кону стоит жизнь на десятках планет, я без колебаний уничтожу каждого, кто может представлять угрозу. Я не стану церемониться. И не буду испытывать угрызений совести за свои поступки. Да, вот теперь всё складывается! У нас с Клебером в корне разный подход. И ведь не только подход! Мы — вообще разные существа», — внезапно понял Бернар. — «Армия сильна коллективизмом. Боец-одиночка не сможет выполнить задание в девяноста девяти процентах случаев. И в таком же проценте случаев будет уничтожен. Поэтому для нас, военных, постоянное ощущение близости товарища, чувство локтя — желанное и естественное. Нам неуютно в одиночестве. Вот почему в самом начале, получив попутчика, я отнёсся к нему позитивно. Для меня конгломерат Мозаики — боевой товарищ. Мы выполняем одну задачу и делаем это вместе. Вот что я чувствовал до тех пор, как несчастный параноик Клебер не заразил меня чувством нечистоты, которое он сам себе выдумал. А почему он чувствует себя именно так? Да как раз по тому, что сыщик по определению — волк-одиночка. Он даже не флик[2], который всегда работает с напарником. Нет, сыщику компания только вредит. Она делает его более заметным, а это может спугнуть преступника, спровоцировать его на непредсказуемые поступки. Неудивительно, что для Клебера попутчик — раздражающий фактор, потенциальная угроза. Его угнетает, что рядом с ним, внутри него присутствует кто-то чужой. Для него это невыносимо. Вот бедняга и ударился в паранойю. Он просто не в состоянии мыслить объективно. Когда у тебя под кожей сидит заноза, ты будешь думать только о том, как её извлечь. Это и произошло с Клебером. Вот почему он считает Мозаику врагом».

Бернар облегчённо вздохнул. Всё встало на свои места. Клебера можно только пожалеть. Странно, почему Мозаика выбрала своим посредником именно его, человека, максимально неприспособленного к совместной работе? И тут же Бернар понял холодную логику этого выбора. Определённо, здесь, в «Десятке», его посетило вдохновение. На любой вопрос сразу же находился простой и убедительный ответ. «Мозаика выбрала именно нас потому, что мы — противоположности. Поэтому, между прочим, мы и грызёмся чуть не на каждой встрече». Бернар в который раз подивился способностям чужаков. Не имея ничего общего с людьми, они безошибочно выбрали именно тех, кто будет идеально дополнять друг друга. Будь на месте Клебера какой-нибудь военный, они с Бернаром давно скатились бы к силовым решениям. А второй Клебер вместо Бернара заставил бы функционала и эффектора бесконечно рефлексировать и топтаться на месте, боясь лишний раз испачкать ручки в крови.

«Какой же вывод? А очень простой. Попутчик, да и вообще Мозаика — не враг. Ни Клеберу, ни мне, ни человечеству. У неё понятные цели и прогнозируемый, объективный взгляд на вещи. Тот договор, который мы заключили в подземелье Мелёна, выгоден обеим сторонам. И будет выгоден в дальнейшем. А значит, слова Клебера — лишь выражение его внутренних страхов. Бедняга Клебер. Напридумывал себе всяких ужасов и теперь мучается. Нет, определённо, нужно будет прочистить ему мозги. Обязательно. При первом же удобном случае».

Бернар потянулся и облегчённо рассмеялся. Впервые за много месяцев он почувствовал себя совершенно свободным. И идеально, кристально чистым.

Он подключил связь.

— Диспетчер? Здесь А57. Тренировку завершил. Запрашиваю посадку.

[1] Гром (фр).

[2] Прозвище полицейских во Франции.

Глава 6

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Сен-Сир.

Выдержка из дневника Фредерика Дюранда.

Запись 624. Название: «Mea culpa»[1].

Двойное стандартное кодирование.

Просто поразительно, как странно устроена психология наших командиров. Но обо всём по порядку. Я вернулся из отпуска. Паспортный контроль космопорта Сен-Сира зафиксировал моё прибытие и, как положено, отправил отметку о прибытии в академию. На мой ординет тут же пришло сообщение: немедленно явиться в расположение учебного подразделения. Это меня порядком удивило, ведь до конца увольнительной оставалось ещё больше трёх часов. В последнее время я привык отмечать окончание отпуска в одном из заведений космопорта, с кофе и каким-нибудь пирожным. Но приказ есть приказ. Я даже не стал ждать рейсовый мобиль, а сразу вызвал такси-авиетку. Так что уже через четверть часа я входил в ворота моей дорогой Альма-матер. На КПП меня встретил капрал Гиспен Бонне, лучший друг Анри Гутьера, того самого, которому пришлось c позором уйти из Сен-Сира после проигрыша в дуэли с вашим покорным слугой. Обычно Гиспен смотрит на меня волком. И, в каком-то смысле, я его понимаю. Я бы тоже злился, если бы кто-то вытурил из нашей блестящей академии Раймона или Винсента. Так что я стараюсь не обращать внимания на его кислую физиономию. Но сегодня Гиспен просто-таки лучился торжеством.

— А-а, вот и месье Дюранд пожаловал! — поприветствовал он меня. — А мы, признаться, уже заждались. Кстати, очень надеюсь, что сегодня же провожу тебя обратно.

— Куда это? — равнодушно спросил я.

— А куда угодно. Лишь бы подальше отсюда, — непонятно ответил Гиспен.

Я только пожал плечами и вышел из КПП на плац.

Здесь меня ожидал адьюжан Гренье, командир моего учебного взвода. Положительно, день сюрпризов. Когда я увидел, что он тоже радостно ухмыляется, то заподозрил неладное и стал прикидывать, где же я так напортачил, раз эта парочка выглядит именинниками. Следует признать, в последнее время наши отношения с Гренье, и без того не самые лучшие, стали совершенно натянутыми. Я подозреваю, что Гренье мне просто завидует. Его бесит, что по странной прихоти судьбы я так высоко вознёсся над ним. Я более-менее устраивал его, когда был просто курсантом Дюрандом. Но его просто выводит из себя курсант-дворянин. Разумеется, это глупо и несправедливо, но вряд ли я могу как-то повлиять на нашего командира взвода.

— Ну что, на этот раз ты доигрался, Дюранд, — злорадно процедил Гренье. — Тебе приказано немедленно по прибытии явиться к майору Арно. Знаешь, а ведь я специально пришёл на тебя посмотреть. Просто не смог отказать себе в удовольствии напоследок ещё раз взглянуть на твою рожу. Ведь мы, судя по всему, больше не увидимся.

Никакой вины я за собой не чувствовал, так что Гренье меня не столько испугал, сколько озадачил. Я даже спросил, не разыгрывает ли он меня. Но прибыв в административный корпус и увидев майора Арно, я сразу понял, что командир моего взвода говорил всерьёз. Арно был мрачен, как туча и смотрел на меня с досадой и даже, как мне показалось, разочарованием.

— Это уже ни в какие ворота не лезет, курсант-сержант, — прорычал он, как только я вошёл и доложился. — Что вы себе позволяете?!

Я совершенно не понимал, о чём он говорит, и так ему и сказал. Арно даже привстал со своего легендарного пилотского кресла.

— Вы так шутите или вы просто идиот, Дюранд?! — загремел он негодующе. Его возмущение было таким искренним, что я даже не обиделся за «идиота».

— Господин майор, я готов ответить за свой проступок, но хотя бы скажите, в чём я провинился, — с достоинством сказал я, чувствуя себя совершенно выбитым из колеи.

— В чём?! Вы серьезно?! Вот в чём!

С этими словами майор вызвал сферу и вывел в неё заметку про то, как я «зверски и прилюдно избил месье Леру» в картинной галерее. Должен пояснить, что это была одна из первых заметок, которая вышла ещё до того, как всё прояснилось, то есть до того, как мерзавец Леру извинился передо мной в прямом эфире. Я облегчённо вздохнул и предложил господину майору посмотреть запись этого выступления Леру, где он помимо прочего поблагодарил меня за то, что я своевременно вмешался и не позволил ему по недосмотру нанести ущерб нашей доблестной армии. К моему полнейшему удивлению и недоумению, это не успокоило майора, а напротив, только больше его разозлило.

— Мне всегда казалось, что при всех ваших недостатках вы — честный и достойный юноша, Дюранд. Но теперь я вижу, что ошибался.

— Позвольте, господин майор! — Я был настолько ошарашен, что даже перебил командира. — Клянусь, я совершенно ничего не понимаю! Да, возможно я действительно идиот, как вы и сказали… Но обвинять меня в том, что я бесчестен…

Я едва не разрыдался и не стыжусь этого. Майор Арно всегда был для меня образцовым офицером и его слова, его искреннее разочарование во мне оказалось совершенно невыносимым. Очевидно, майор что-то прочитал на моём лице, потому что его черты немного смягчились.

— Дюранд, вы либо превосходный артист, либо даже ещё более наивны, чем я всегда считал.

— Да никакой я не артист! — борясь со слезами, проговорил я. — Господин майор, объясните мне, в чём я виноват и назначьте любое наказание, только не…

— Что «не»?! — снова рыкнул Арно. — «Не относитесь ко мне, курсанту Дюранду, как к взрослому, ответственному человеку»? Высшие, Дюранд, скоро от вас будут зависеть судьбы людей, а вы тут разводите начальную школу! «Посмотрите, он сам признался, что виноват, он даже сказал мне спасибо!» Что за чепуха! Неужели вы сами верите в то, что говорите? Не отвечайте, я по вашей физиономии вижу, что верите. Вам что, непонятно, что если бы не связи графа Д’Эвре, вас бы осудили по всей строгости закона, а Гастон Леру так бы и остался невинной жертвой вашего буйного нрава?

Признаться, я опешил. То есть, я, конечно, понимал, что если бы в такую переделку попал какой-нибудь другой курсант, у него были бы неприятности. Но ведь в моём случае помощь Жиньяка лишь позволила восторжествовать справедливости! Я действительно был прав!

Стараясь говорить как можно спокойнее и рассудительнее, я привёл майору свои доводы. Но майора они нисколько не убедили.

— Я не сомневаюсь, что этот Леру последний негодяй, — Арно перестал на меня кричать, но всё равно смотрел с крайним разочарованием. — Неужели вы подумали, будто я составляю своё мнение по газетным заголовкам? Нет, Дюранд, я внимательно изучил документы, и раз этак в сто лучше вас понимаю, что там у вас произошло. Рассказать вам, что я увидел?

Я кивнул, но поймав взгляд Арно, тут же поправился.

— Так точно, господин майор. Я слушаю.

Арно досадливо ткнул пальцем в стол. Сфера со злосчастным заголовком погасла.

— Этот шут гороховый, конечно же, зарвался. Но сознательный офицер на вашем месте поставил бы его на место, не прибегая к грубой силе. А вы, курсант-сержант, послушно сыграли по его правилам, как дурацкая марионетка на верёвочках. Вы даже не заметили, что он крутит вами, как ему заблагорассудится.

Я подумал, что Леру вряд ли мечтал о том, чтобы ему дали по роже, но благоразумно промолчал. Я уже понял, что молчать и слушать будет самой лучшей стратегией.

— Вы должны знать, что часть нашей, так называемой, творческой интеллигенции обожает показушное фрондёрство, этакую высокомерно-презрительную позу. Они никогда не упустят случая выставить нас, армию, неотёсанными грубиянами, чуть ли не сборищем тупых бандитов, не способных отличить Бодлера от Вийона. И что же вы? Вы сделали всё, чтобы подтвердить их точку зрения. И добро бы вы были каким-нибудь пьяным капралом в увольнительной. Что с такого возьмёшь? Но нет, вы — элита, вы курсант Сен-Сира, отличник, да ещё и член знаменитой и уважаемой семьи. Вы должны быть вдвое, кой-чёрт вдвое, вдесятеро осторожнее, ведь вам уделяется больше внимания и, соответственно, с вас больше спрос! Ведь что подумает простой обыватель? Он подумает, что если уж курсант лучшей академии республики почем зря распускает руки, то с нашей армией и правда не всё в порядке.

— Это не «чуть что»! — не выдержал я. — Если вы смотрели, вы видели, как он оскорблял мою сестру! Что я должен был делать?

— Что делать? Давайте начистоту, Дюранд. Вы должны были не впадать в ярость, как последний болван, а мыслить трезво и быстро. Перед вами был хитрый противник, отлично разбирающийся в психологии. У противника были определённые планы. Вы должны были просчитать их и разрушить, а не идти покорно в ловушку. Мы что, за все эти годы ничему вас не научили?

Я опешил. До этого момента мне как-то не приходило в голову взглянуть на вещи с такой точки зрения.

— По небрежности и легкомыслию вы проиграли бой, подвели своё подразделение, вот в чем ваша вина. Теперь понимаете?

— Но ведь он потом сам сказал… — тупо повторил я, остро переживая сказанное майором.

— Да мало ли, что он сказал потом и что написали в газетах! Эти нелепые извинения только подлили масла в огонь. Для публики они стали ещё одним доказательством, что армия получила слишком много власти и ломает через колено любого, кто посмеет об этом заикнуться.

Сказать, что мне стало стыдно, значит ничего не сказать. На меня внезапно напала какая-то странная апатия. Я совершенно не знал, что сказать, как оправдаться. Да и какие могут быть оправдания, если я был согласен с каждым словом начальника курса?

— Я отчислен? — уныло спросил я.

— Нет! — рявкнул Арно. — Хотя и следовало бы, в назидание другим идиотам. Но господин Леру и его приятели будут просто счастливы, если мы так поступим. А мы, в отличие от вас, Дюранд, не привыкли делать подарки противнику.

По моему лицу, помимо воли, расплылась счастливая улыбка. Меня не отчислят! Я останусь в Сен-Сире! Да пусть меня теперь хоть на месяц посадят в карцер, я всё равно буду счастлив!

Пока я радовался, Арно с кислой миной рассматривал мою физиономию.

— Не будь вы таким талантливым студентом, — слово «талантливый» Арно произнёс так, как будто обличал меня в смертном грехе, — будьте уверены, вы бы уже паковали вещи. И никакие связи вам бы не помогли. Но если я распоряжусь о вашем переводе в другое училище, профессор Филирр снимет с меня скальп. И не он один. Эх, Дюранд, к вашим бы научным талантам ещё немного мозгов, цены бы вам не было.

Я совершенно не знал, что делать и только таращился на майора, стараясь не улыбаться от уха до уха.

— Я полностью сознаю свою вину, — наконец, нашёлся я. — Сен-Сир мой дом, и я подверг его опасности. Я готов принять любое наказание, господин майор, и сделаю всё, чтобы её искупить.

— И разживётесь где-нибудь мозгами, — саркастично добавил майор.

— Так точно! — отрапортовал я. — Обязательно разживусь, господин майор.

Арно строго уставился на меня, но я не отвёл глаз. В конце концов, я курсант предвыпускного курса, а не какой-нибудь зелёный салага. Я готов встретить опасность лицом к лицу.

— Значит так. — Майор вновь распахнул перед собой сферу, но на этот раз в конфиденциальном режиме. Мне оставалось лишь гадать, что он там рассматривает. — Не будь у вас такой напряжённый семестр, будьте уверены, я бы отправил вас на пару недель на гауптвахту. Но я не могу позволить себе такой роскоши. Так что будете отбывать наказание параллельно с учёбой. Первое: вы тут сказали, что Сен-Сир ваш дом. Считайте, что вы под домашним арестом. На ближайшие два месяца ваши увольнения отменены.

Далее, я назначаю вам факультативный курс «Теория и практика психологической войны». Это полугодовой курс факультета внешней разведки, но вам придётся освоить его за два месяца в ваше свободное время. И чтобы сдали его как минимум на «бьен». Кроме того, вы начнёте посещать психолога по управлению гневом. Количество сеансов психолог определит сам. Вот уж не думал, что придётся отправлять туда вас, а не вашего приятеля курсант-сержанта Жерара.

Признаться, я был обескуражен: Дополнительный курс — какое же это наказание? Это, считай, почти поощрение! Но майор ещё не закончил.

— И последнее. Вы пройдёте однократную тренировку на главном боевом полигоне[2] с максимальным уровнем сложности в составе взвода. И не штатным биологом, а рядовым бойцом. С вами будут работать подразделения курсант-сержанта Энри и курсант-сержанта Жерара.

— Я готов, господин майор. Но Энри и Жерар… они же ни в чём не виноваты, получается, что они пострадают из-за меня…

— Пострадают? — Майор внезапно рассмеялся. — Дюранд, для Энри и Жерара получить доступ на главный полигон вне очереди, это как для вас возможность на целый день запереться в биолаборатории. Но не думайте, что раз они — ваши друзья, то вам будут сделаны какие-нибудь послабления.

— И в мыслях не держал, господин майор! — с жаром заверил его я.

— В этом я не сомневаюсь, — заключил майор. — Просто поразительно, сколько всего вы не держите в мыслях, курсант-сержант Дюранд.

Из кабинета начальника курса я вышел с мокрой спиной, но в прекрасном расположении духа. А когда я подумал, как будут разочарованы адьюжан Гренье и капрал Гиспен Бонне, предвкушавшие моё отчисление, настроение стало просто замечательным.

Конечно, жаль, что я безвылазно проторчу в академии целых два месяца, зато сколько всего я успею! А уж курс психологической войны с факультета разведки это вообще настоящее поощрение!

Правда, полигон, который нам дали на целую субботу, быстро доказал мне, что майор Арно и не думал меня поощрять.

О нашем главном полигоне стоит написать отдельно. Свой БИП — боевой имитационный полигон — есть в каждом военном училище. Но полигон Сен-Сира — это настоящее произведение искусства, едва ли не единственное на всю республику. Во-первых, он огромен: это квадрат с диагональю в семь километров. В пехотных училищах пониже рангом встречаются только малые и средние полигоны, это прямоугольники сто на двести метров и двести метров на километр. Согласитесь, разница впечатляет! Кстати, такие полигоны у нас тоже есть — пять малых и два средних. На них тренируется молодняк.

Наш главный полигон — это сложнейшее инженерное сооружение. Сверху он накрыт решётчатым куполом с силовым полем, и это позволяет выставлять в нём любую температуру и создавать любые атмосферные явления. На нём можно имитировать что угодно: от пустынь до болот и от лесов до населённых пунктов. На этом полигоне мне доводилось работать только со второго курса, когда у нас началась специализация. А весь первый курс я отбегал, как каждый курсант любого факультета, на общих полигонах. Но мне до сих пор не доводилось проходить главный полигон в качестве рядового бойца. Интересно, для чего Анри понадобилось придумывать такой фокус?

Мои друзья немного поспорили, с кем именно я пойду в учебный бой. В конце концов, решили положиться на случай: меня просто разыграли в орлянку. Я достался Раймону Жерару.

— Всё, рядовой Дюранд, дуй в расположение взвода, — распорядился Раймон.

— Уже бегу. А какое у нас боевое задание? — спросил я. Меня прямо распирало от любопытства.

— А это уже не твоего ума дело, рядовой. Узнаешь вместе со всеми.

Что ж, это было справедливо. Я отправился в раздевалку, а Винсент с Раймоном остались обсуждать свои важные сержантские планы.

Ребята встретили меня радушно. Как-никак в прошлом году я спас их задницы, когда они в буквальном смысле влипли внутрь голодной амёбы с Обманки. Я, конечно, никогда об этом не напоминал, чтобы не ставить их в неудобное положение, но мне приятно, что ребята взвода Жерара оказались не из тех, кто забывает дружбу, как только вы попадаете в опалу.

Через десять минут к нам присоединился сам Раймон.

Майор Арно не поскупился. Нам предстоял встречный бой с условным противником в зоне плотной городской застройки. Раймон раскрыл оперативно-тактическую сферу, растянул её на всю середину комнаты и вывел схему построенного для нас городского района. Судя по состоянию застройки, город сильно бомбили. Почти ни одного целого здания, на дорогах сплошные завалы, в нескольких местах полыхают пожары.

— Атмосфера землеподобная, тяжесть — полтора стандарта. Планета терраформирована, следовательно, враждебный биом отсутствует.

Тут я едва не встрял, потому что это не совсем верно. Иногда даже на терраформированных планетах развивается собственный, уникальный микробиом, к которому у жителей других планет может не оказаться иммунитета. Конечно, для нас, пробужденных военными, такой биом угрозы не представляет, но всё-таки на месте Раймона я был бы педантичнее. Но я твёрдо помнил, что на этих учениях я — обычный солдат, а значит, не моё дело поправлять командира. Тем не менее, я сделал себе мысленную пометку: после учений обязательно поговорить об этом с Раймоном.

— Нам повезло, — продолжил сержант. — По легенде учений, население города эвакуировано. Так что можете спокойно лупить во всё, что движется.

Инструктаж шёл около получаса. Всё, как обычно. Раймон построил примерный маршрут. — Наша задача — пройти от точки входа вот до этого объекта. — Он выделил зелёным цветом сравнительно целое здание в самом центре города. — Здесь, на третьем этаже, мы должны забрать ценные документы, а затем выйти к эвакуационной точке на противоположном конце полигона, он помечен на схеме большим зелёным прямоугольником. Численность условного противника и его вооружение нам неизвестны, но в задании говорится о встречном бое с превосходящими силами, так что мало нам точно не покажется. Но есть плюс. Противник не осведомлён о цели нашей операции и не будет знать, что именно защищать. Так что у нас есть шанс утереть нос парням Энри. Что-то они последнее время стали сильно задирать носы.

Ребята встретили слова своего сержанта свистом и аплодисментами.

— Карты и маршруты я закинул в ваши ординеты, там же — разделение на тройки. Как видите, сегодня мы выступаем в усиленном составе. С нами идёт гроза критиков и непревзойдённый мастер оплеух, временно разжалованный в рядовые курсант Дюранд. — Раймон шутливо пихнул меня в плечо, а ребята дружно рассмеялись.

Да, мои приключения, спасибо местным сплетникам, уже давно ни для кого не секрет.

По легенде учений нам полагались лёгкие боевые костюмы переменной жёсткости, само собой с герметичными шлемами: в некоторых местах воздух может содержать токсичные продукты горения. Экипировка тоже не поражала разнообразием: игольники с картриджами на все случаи жизни, универсальная ракетница, она же гранатомёт, две наплечные системы с противотанковыми и зенитными ракетами, плюс дроны-разведчики. Вот, собственно, и всё. Трезво оценив мои возможности, Раймон выдал мне простой игольник. И правильно сделал, с тяжёлыми системами его ребята справятся лучше меня.

Взвод разделился на тройки. Меня Раймон взял к себе, «на всякий случай».

— Надеюсь, ты не станешь меня прикрывать? — спросил я с опаской. Мне совсем не хотелось, чтобы ко мне как-то особо относились.

— Вот ещё. Зато в случае чего смогу прикрыться твоей тушкой, — не моргнув глазом, ответил Раймон.

Видимо, я пропустил мимо ушей часть вводной, Мне почему-то казалось, что раз на полигоне полыхают пожары, то там должно быть жарко. Ничуть не бывало. Как только мы вошли под купол полигона, нас обдало ледяными брызгами. Между почерневшими от копоти домами свистел яростный ветер, холодный дождь бил в лицо. Ноги тонули в грязи. Я опустил лицевой щиток, на который выводятся оперативные данные. Так-так… Влажность — сто процентов, температура — плюс три градуса по Цельсию, ветер восточный 15 метров в секунду. Не курорт.

Разбитый на тройки взвод быстро преодолел пустой стартовый сектор и углубился в разрушенный город. На лицевом щитке вспыхнул зелёный пунктир нашего маршрута. Каждая тройка обозначалась перевёрнутым треугольником, а наша с Раймоном — зелёным квадратом. Мы сразу запустили два дрона. Из-за сильного ветра и дождя они давали нечёткую, подрагивающую картинку. Но это мелочь. Главное, они просканировали ближайшие здания и убедились, что там нет вражеских засад. Это здорово сэкономило нам время.

Первый дрон ребята Энри, они же наш условный противник, сбили на десятой минуте учений. До этого они просто не знали, где наша точка входа и без спешки прочёсывали территорию. И вот, наконец, мы встретились. По дрону ударили откуда-то из глубины квартала, из-за полыхающих развалин то ли крытой арены, то ли концертного зала. Винсент не зря выбрал эту точку: из-за горящих конструкций инфракрасный сканер дрона был бесполезен. Дрон не взорвался, а просто упал. Но при этом картинка с его камер шла до самого конца. Значит, это была не зенитная ракета и не электромагнитный импульс. Дрон подстрелил снайпер.

Раймон понял это куда быстрее меня и дал команду рассредоточиться. Это спасло нас, когда вокруг защёлкали первые иглы. Тут я должен напомнить, что на учениях наши игольники заряжены ампулами со специальной краской, а не боевыми картриджами, иначе мы бы в два счёта друг друга перестреляли. Краска содержит компонент, который воспринимается ординетами наших костюмов и управляющими процессорами дронов и трактуется как попадание.

— Противник занял высотку 17-3, — доложил второй дрон-наблюдатель. Одновременно наши ординеты, создающие призрачную сетку виртуальной реальности поверх реальной местности, подсветили почти не пострадавшую десятиэтажку красным.

Зелёные треугольники рассредоточились, обходя опасный сектор. Мы с Раймоном держались чуть позади.

Но Винсент, естественно, предусмотрел этот маневр, и наши оперативные тройки напоролись на засады. Вспыхнули перестрелки. Не прошло и минуты, как в бой вступила и наша тройка. В отличие от нас, у ребят Энри были две роботизированные платформы, так что нам пришлось несладко.

Скажу без ложной скромности, я неплохо владею игольником, но, конечно, до уровня десантных подразделений мне далеко. По команде Раймона я перебегал от одного укрытия к другому, пока они с напарником, молчаливым Александром Тома, меня прикрывали, а потом просто палил в сторону красных кружков, которые мне услужливо выводил на лицевой щиток ординет. Тщательно прицеливаться я не рисковал. Чтобы выцелить врага мне нужно не меньше секунды. Любой из парней Винсента за это время превратит меня в подушечку для иголок. Поэтому мне ни разу не удалось попасть в стремительно перемещающихся противников, но зато и я сам пока что не словил ни одной иглы-ампулы.

И всё-таки, несмотря на все усилия ребят Энри, мы потихоньку продвигались вперёд. Нам не раз приходилось спускаться в катакомбы подземных коммуникаций, чтобы избежать серьёзных засад. Подумать только, создатели этого полигона даже наполнили пространство под городом крупными представителями rattus norvegicus, которых мы чаще называем серыми крысами! Правда, тут они немного промахнулись. Крысы явно были наши, Сен-Сировские или парижские, потому что даже при нашем приближении они убегали не прыжками, как это обычно делают серые крысы, а мелко семеня. Они явно не были адаптированы к полуторной силе тяжести. Но я бы не стал упрекать создателей полигона в небрежности. В конце концов, крысы не были ключевым элементом учений. А ребятам было решительно наплевать, каких крыс разгонять невежливыми пинками, обычных или адаптированных. Но крысы были не единственной проблемой подземелий. Один раз я чуть не утонул. Мне стало жарко в боевом костюме и вместо того, чтобы просто отключить обогрев, я откинул щиток — глотнуть свежего воздуха. Так, с откинутым щитком, я вслед за Раймоном спрыгнул в шахту люка. Оказалось, что она полностью затоплена ледяной водой! Уже позже я сообразил, что Раймон не стал бы при полуторной тяжести прыгать в пустую шахту. За свой промах мне пришлось наглотаться отдающей ржавачиной ледяной воды.

В другом подземелье я получил первую травму. Правда, не по вине противника, а только из-за собственной неосмотрительности. Я отвлёкся и с размаха шарахнулся головой о толстую трубу, да так, что у меня потемнело в глазах. Если бы не шлем, погасивший силу удара, я бы точно разбил лоб. Но это было сущей чепухой по сравнению с хитрой засадой, в которую мы едва не попали в том же подземелье. На крестообразном перекрёстке магистралей нас поджидали растяжки. Не будь наши сапёры постоянно начеку, от нашего взвода осталась бы едва ли половина.

Мы двигались вперёд, но не по прямой, а по хитрой ломаной траектории, чтобы Винсент раньше времени не догадался, где именно расположена наша настоящая цель. Но, очевидно, Винсент разгадал нашу тактику. Его бойцы не вступали с нами в лобовое столкновение, а кружили вокруг, стараясь нанести коварный удар с флангов и постоянно угрожая тылу. Пока счёт был почти ничейный: мы потеряли шестерых бойцов — троих условно убитыми, одного с тяжёлым ранением, которое не позволяло ему двигаться, и ещё двоих с лёгкими ранениями. Во взводе Винсента был всего один условно убитый, зато тяжело раненых было четверо: по их засаде очень удачно прилетела наша граната. Плюс к тому, мы сожгли одного из его роботов. В целом, пока всё шло неплохо, особенно учитывая, что я ещё не был ни разу ранен! Тем временем на полигоне стемнело. Мы шли к цели целый световой день.

Ближе к условной цели началась форменная мясорубка. Хитрый Винсент всё-таки вычислил, куда мы направляемся, и засеял площадь перед зданием мелкими минами, реагирующими на движение в радиусе полутора метров. Нам пришлось маневрировать под огнём. К тому времени мне пришлось добавить к своему игольнику ещё и ракетную установку капрала Марсо, которому «оторвало ногу». А это ещё двадцать пять килограмм, которые при полуторной тяжести превращаются в почти сорок. Начала сказываться усталость: мы прорывались к цели семь часов без перерыва. Мне уже казалось, что мне на плечи уселся бегемот.

Начало подмораживать, и дождь сменился сухой снежной крупой. По идее, подошвы ботинок наших костюмов не должны скользить. Но я всё-таки как-то умудрился поскользнуться и, чтобы сохранить равновесие, взмахнул руками. И тут же почувствовал удар в левую руку. На тыльной стороне левой кисти появилось красное пятно. «Лёгкое ранение, — сообщил мне ординет. — Оторваны безымянный палец и мизинец левой руки». Я чертыхнулся. Материал перчатки боевого костюма, повинуясь команде ординета, затвердел. Я больше не мог свободно работать левой рукой. Раймон выругался и забрал у меня ракетницу, из которой мне так и не довелось ни разу выстрелить.

Наши силы таяли. Но и взводу Энри приходилось несладко. Винсент уже распрощался с последним роботом, так что наши силы примерно уравнялись. Сделав круг, мы подобрались к задней, глухой стороне здания. Пока сапёры устанавливали взрывчатку, мы заняли оборону. Это была удобная позиция: руины вокруг служили естественным бруствером. Грохнул направленный взрыв, и в стене появилась приличных размеров дыра. Раймон с тремя ребятами остались снаружи, чтобы удерживать периметр, а пятеро бойцов, включая вашего покорного слугу, забрались в здание. Документы хранились в одном из помещений третьего этажа. Наверх отправились трое, а я и ещё один боец, капрал Барбо, остались внизу, охранять фойе. Сверху валил чёрный жирный дым: в здании что-то горело.

Противник добрался до нас с Барбо раньше, чем до Раймона с остальными. Мне повезло, что помещение, где мы заняли оборону, загромождала поломанная мебель, принявшая на себя основной удар. Мы успели залечь. Вокруг пронзительно завизжали иглы. Мы с Барбо принялись отстреливаться. Дым заполнил фойе, и камерам шлема приходилось постоянно менять диапазоны, чтобы его пробить. Как только я замечал размытые тени, двигающиеся со стороны главного входа, я сразу начинал палить по ним, не особенно прицеливаясь. Серьёзного ущерба противнику я не нанёс, но всё-таки оттягивал на себя внимание, позволяя работать капралу Барбо. Надо сказать, капрал оказался бойцом не мне чета и сумел в этом дыму поразить как минимум две цели. Серьёзно или нет, я не знаю, но мой ординет, скоммутированный с сетью взвода, дважды показал успешное попадание. А я тем временем умудрился поймать ещё одну иглу. Оказывается, моя нога торчала наружу из импровизированного укрытия. Костюм слегка задеревенел: ординет диагностировал сквозное ранение мягких тканей. В условиях реального боя такое ранение не представляет опасности и почти не ограничивает мобильность.

Несмотря на все наши усилия, бойцы Винсента начали нас окружать. Тут бы нам и конец, но внезапно с лестницы ударили два игольника: это вернулись бойцы, которых Раймон послал за документами. Задание выполнено!

Наш дружный огонь вынудил противника отступить. Попеременно прикрывая друг друга, мы сумели выбраться из здания. Отстреливаясь и лавируя между заминированными участками, мы стали прорываться к финишному сектору. Ох и непросто это было! Температура упала до минус двадцати. Резкие порывы ветра так и норовили сбить нас с ног. Но в чём-то он играл нам на руку. Штормовой ветер не позволял противнику запустить дроны наблюдения. Винсент был так же слеп, как и мы.

Нас осталось всего шестеро, и Раймон всеми силами старался избегать столкновения с противником. Мы петляли, как зайцы, путающие следы, пробирались сквозь руины, ужами ползли под упавшими секциями монорельса. Противник висел на хвосте, и мы дважды чудом избежали засад. Хотя без потерь всё равно не обошлось.

Ближе к рассвету снова разыгралась вьюга. Снежная пелена заволокла всё вокруг. Прямая видимость упала до трёх метров. Я совершенно вымотался: в одной из засад я вдобавок к прежним ранам схлопотал ранение в бок, на этот раз довольно серьёзное. Конечно, в реальности я был цел и невредим, но боевой костюм, чтобы заставить меня испытывать ту же слабость, что и при реальном ранении, снова изменил коэффициент жёсткости. Теперь каждый шаг давался мне с большим трудом. Я с трудом дышал, переставляя пудовые гири ног.

— Эй, гроза критиков, не отставай, — прохрипел Раймон. Ему тоже досталось: у сержанта была контузия и ранение в правое плечо, причём с «переломом ключицы». Игольник он держал в левой руке. Ракетницу пришлось бросить.

Мороз спал. Ветер утих, и только крупные хлопья снега, медленно кружась, падали на белую землю, из которой сломанными зубами торчали почерневшие остовы зданий.

Мои мучения прекратились за двести метров до финиша, причём самым обидным образом. Борясь с собственным костюмом за каждый шаг, я совершенно потерял бдительность. Внезапно из-за снежной завесы материализовался капрал Оливьер, быстрой подсечкой швырнул меня на снег, приставил два пальца к моей лицевой пластине и, спустив большим пальцем импровизированный курок, сказал: «Пиф-паф». Мой ординет, которому, видимо, надоело со мной возиться, тут же высветил надпись: «Вы убиты. Проследуйте к точке сбора». Признаюсь честно, к этому моменту я был настолько вымотан, что воспринял весть о своей кончине с огромным облегчением. Несколько минут я просто валялся на спине, наслаждаясь покоем, а потом с трудом поднялся и побрёл к выходу. Хорошо ещё, что ординет милостиво снизил до нуля жёсткость костюма, иначе мне пришлось бы, наверное, позорно ползти на четвереньках. Мне казалось, что этот бой длится как минимум сутки. Спохватившись, я посмотрел на таймер. Оказывается, прошло всего пятнадцать часов.

В общем, я позорно провалил эти учения. И меня нисколько не оправдывает тот факт, что вместе со мной его провалил весь взвод Раймона Жерара. Последних его бойцов Винсент Энри снял из снайперской винтовки в считаных метрах от финишной зоны.

Вернувшись с полигона, я принял душ, перехватил пару бутербродов и только-только завалился на койку, рассчитывая хоть немного поспать, как посыльный-первокурсник сообщил, что меня снова вызывает начальник курса. Похоже, ради меня майор Арно решил отказаться от выходного дня!

Пришлось срочно влезать в форму и тащиться в административный корпус. Я чувствовал себя совершенно разбитым, но, не желая выказывать слабость перед начальством, выпрямился, постарался придать лицу целеустремлённое и бодрое выражение и постучал в дверь кабинета начальника курса.

Майор, как всегда, восседал в своём ложементе. Я доложился и с тайным вожделением посматривал на стул. Но майор не предложил мне садиться. Вместо этого он принялся внимательно меня разглядывать, как будто я был скульптурой в музее или каким-нибудь любопытным зверьком в зоопарке.

— Ну, что скажете, Дюранд? — наконец, произнёс он.

Я был несколько сбит с толку: обычно майор выражался более формально, хотя и менее вежливо.

— Э-э… смотря о чём, господин майор, — осторожно ответил я, не желая нарваться на неприятности.

— Ну, скажем, как вы оцениваете свои успехи на учениях?

Я задумался. Сказать как есть — что я не справился? А вдруг начальник курса возьмёт и снова пошлёт меня на полигон? Прямо сейчас я смогу преодолеть его разве что ползком, и то не факт.

— В целом, я считаю, что выступил сравнительно неплохо, — максимально туманно ответил я, внимательно следя за выражением лица майора. Пауза затянулась, и мне пришлось продолжить. — Многие курсанты выбыли из строя гораздо раньше меня. Причём, хочу отметить, они всё-таки с факультета командиров десантных подразделений. Так что, как я уже сказал, учитывая, с кем мне пришлось соревноваться, я бы оценил себя на «удовлетворительно».

Теперь уже я решил взять паузу. В самом деле, я дал исчерпывающий ответ. Если Арно хочет выжать из меня ещё что-то, пусть конкретизирует, что именно ему надо.

Но наш начальник курса снова поставил меня в тупик.

— «Удовлетворительно», — медленно повторил он и снова уставился на меня. — Понятно. Тогда скажите мне, Дюранд, как бы вы определили цель этой тренировки?

Очевидно, у меня стало совсем уж глупое выражение лица, потому что Арно с видимым неудовольствием добавил:

— Зачем, по-вашему, я послал вас на полигон?

— Ну… насколько я помню, это было частью моего наказания, — выпалил я, и даже не договорив до конца по выражению лица майора понял, что сморозил какую-то отчаянную глупость. Но разрази меня гром, если я понимал какую.

— То есть, по-вашему, я использовал учения на полигоне как эквивалент телесных наказаний? Раз запрещено прогонять сквозь строй, я вместо шпицрутенов послал вас на полигон? Вы это хотите сказать, Дюранд?

Я понял, что крепко влип. Арно явно разозлился. Однако меня озадачивало то, что он упорно называл меня только по фамилии, без звания. А значит, наш разговор всё-таки был не совсем формальным.

— Э-э… нет, конечно… — промямлил я, — были отработаны навыки…

— Чушь, — отрезал майор. На его лице читалось крайнее разочарование. Я начал закипать. Пусть я всего лишь курсант, пусть провинился, но это не повод говорить со мной в подобном тоне!

— Я не понимаю, что вы от меня хотите услышать, господин майор, — отчеканил я. — Если я, по-вашему, плохо выучил урок, пошлите меня обратно. Я готов проходить ваш полигон каждые выходные, если это нужно для дела. Но я должен понимать, какая передо мной стоит задача.

— В том-то и дело, Дюранд, что вы должны были понять это самостоятельно. Видимо, я переоценил вашу сообразительность. Что ж, тогда посмотрите на это.

Майор вызвал сферу, увеличил её и вывел в неё изображение. Очевидно, это была съёмка с камер, закреплённых под решётчатой крышей полигона. В сфере медленно кружились снежинки. Далеко внизу, посередине белого снежного ковра, меж обломков перекрытий и воронок от бомб, раскинув руки и ноги, распласталась одинокая фигура. Это был я.

Майор молчал. Молчал и я, глядя, как на меня беззвучно и торжественно падает снег. Оливьер только что ушёл, цепочку его следов на глазах заметало, а я просто лежал и лежал, не в силах пошевелиться.

— Перед началом учений курсант-сержант Энри получил приказ не убивать вас до отметки двести метров. — Сухо добавил майор. А у меня словно язык примёрз к нёбу. Почему-то перехватило дыхание. Я не мог отвести взгляда от мёртвого тела внизу, на заснеженной, истерзанной войной земле. Я понимал, что жив, но всё равно, это было жуткое зрелище. Наверное, самое печальное из всего, что я только видел в своей короткой и глупой жизни. И в этот момент где-то в глубине моего рассудка забрезжила смутная догадка.

— Вы это хотели мне показать? Именно это? — спросил я, забыв добавить «господин майор». Но Арно не обратил внимания на мою вольность.

— Кого ты видишь внизу, Дюранд? — спросил он.

Теперь я знал, что ответить. Я всё понял. И мне было… я даже не знаю, как это описать. Стыдно? Горько? Наверное, только Ирен смогла бы понять, что творилось в моей душе, и нашла бы для этого правильные слова. Но её не было рядом. Были только я и майор Арно, ссутулившийся в ложементе, вытащенном из его сбитого в давнем бою истребителя.

— Кого ты видишь? — с нажимом повторил майор.

Я, наконец, справился со своими голосовыми связками.

— Это мог быть я.

— Нет, не мог. Этот мальчик не был усыновлён знаменитым графом Д’Эвре. За него не вступился генерал Жиньяк. Его разжаловали в рядовые и отправили в регулярные войска, простым пехотинцем. Он погиб в первом же бою.

— Мне жаль, — выдавил из себя я. — Мне так жаль…

— Ты получил второй шанс, курсант-сержант Фредерик Дюранд, — строго произнёс Арно. — Никогда не забывай об этом.

На этом, можно сказать, всё и закончилось. Я стал ходить к психологу, принялся долбить курс основ психологической войны. Но у меня до сих пор стоит перед глазами одинокая фигура, распластанная на белом снегу. И у меня такое чувство, как будто я подвёл того парня. Как будто его убили из-за меня.

[1]Mea culpa (лат.) — Моя вина. (Форма покаяния в католицизме).

[2] Подробно армейские учебные полигоны описаны в дилогии «Чжан Юшенг — ключник Ориона».

Глава 7

Система жёлтого карлика НС76А-3. Доминанта: Шестая республика.

Планета Париж.

Булонский лес.

Бернар Д’Эвре и Филипп Клебер.

Сухая Лапка был стар, и, следовательно, мудр, потому что глупые воробьи не доживают до старости. А он дожил. Потому что всегда знал, от кого чего ждать. Если кошка мирно дремлет, подставив солнышку сытое пузо, можно клевать крошки прямо у неё под носом. А если она спит на животе, подобрав под себя лапы, лучше держаться от неё подальше. Людей Сухая Лапка понимал ещё лучше. И всегда знал, возле кого можно поживиться. На скамейке в Булонском лесу, напротив озера, сидели двое. С точки зрения людей, они были совершенно разные. Один — высокий, статный красавец средних лет, с запоминающимся профилем и строгим взглядом, а второй — невзрачный и весь какой-то потрёпанный, совершенно теряющийся на фоне своего блистательного собеседника. Но для Сухой Лапки важно было другое. Руки одного человека покоились на крепкой трости, которой можно легко ранить, а то и убить зазевавшегося воробышка. А у второго была большая коробка с круассанами, которые он постоянно доставал и ел один за другим, не обращая внимания на отламывающиеся от них аппетитные, большие крошки.

Сухая Лапка спорхнул с ветки, сделал лихой вираж, приземлился со стороны человека с коробкой и принялся весело прыгать на безопасном расстоянии от его ног, выразительно косясь одним глазом на коробку и негромко чирикая.

Филипп автоматически отломил кусочек круассана и бросил воробью. Тот подхватил угощение и тут же со всех крыльев бросился прочь, чтобы насладиться угощением в каком-нибудь укромном уголке.

Сыщик проводил его взглядом.

Удобно быть воробьём. У воробьёв всё просто. Ни тебе душевных терзаний, ни проблем выбора. Нет еды — ищи, нашёл — хватай, пока не схватили другие, и сматывайся. Вот и вся философия.

— Вы меня вообще слушаете? — раздражённо спросил Бернар.

— Да, конечно. Я всегда слушаю.

Бернар позвонил внезапно и предложил дружескую прогулку. «Вечно мы с вами общаемся только по делу, — с дурно сыгранным дружелюбием говорил он. — Почему бы нам с вами просто не прогуляться, не поболтать о том, о сём, а не о работе?»

Он так старался казаться добродушно-расслабленным, что Филипп поневоле насторожился. Но, как оказалось, зря. Бернару пришла в голову блажь поболтать по душам. Правда, не «о том, о сём», а вполне конкретно том, на что Филипп намекнул в последнем разговоре.

«Наша прошлая встреча оставила у меня двоякое впечатление… Друзья, на мой взгляд, должны больше доверять друг другу… Общее дело, я имею в виду общее благородное дело, объединяет… Иногда мы склонны видеть недоброжелательность там, где её нет… Временами мы ошибочно приписываем другим дурные намерения из-за собственных комплексов». И тому подобные банальности. Слава Богу, Филиппу хватило ума прихватить с собой коробку свежей выпечки из кондитерской мадам Трюссо. Если нечем занять голову, можно занять чем-то рот.

— Конечно, я вас слушаю, — повторил сыщик.

— Тогда хоть как-то реагируйте, — досадливо буркнул Бернар. — А то у меня такое впечатление, будто я выступаю по радио. Неужели вам совершенно нечего сказать?

— Ну почему же, есть что.

— Так скажите. Я вас убедил?

Филипп вернул в коробку надкушенный круассан.

Этот самодовольный резонёр не отстанет. Так и будет зудеть. Эх, высказать бы ему всё прямо и откровенно. Но как скажешь, если наездник слушает каждое слово?

— Видите ли, Бернар. Ваша мысль касательно моей якобы профессиональной деформации, превращающей меня в мизантропа-одиночку, подозревающего всех вокруг во всех смертных грехах…

— Во всех грехах я вас не обвинял.

Филипп замолчал, демонстративно ожидая продолжения. Бернар смутился.

— Извините, я вас перебил. Хорошо, я слушаю.

— Эта мысль наивна и почерпнута из вирт-сериалов. Авторы постановок часто представляют следователей немного чокнутыми. Одного наградят агорафобией — кстати, я не смеюсь, есть такой опус. Другой у них страдает от ПТСР[1] и зачем-то скрывает это от всех вокруг, а окружающие почему-то ничего не замечают. Ну и так далее. Я их понимаю, сценаристы люди подневольные, что им скажут, то они и пишут. Сыщик с придурью выглядит свежо, даже смело. Зрителям такое нравится. Они смотрят, у каналов растут рейтинги. Так вот, хочу вас разочаровать. Всё это полная чушь.

Бернар дёрнулся, но смолчал.

— Мы находимся под таким увеличительным стеклом, какое вам и не снилось. Специалисты изучают каждый наш отчёт, смотрят все записи. С нами работают психологи самой высокой квалификации. Мы обязаны быть максимально объективны и идеально адаптированы к своей работе. И это правильно, потому что наши ошибки обходятся очень дорого. Так что если у нас и есть какая-то профессиональная деформация, то только одна: мы всегда, при любых обстоятельствах трезво смотрим на вещи. Не обольщаемся, не пытаемся додумывать то, чего нет и пренебрегать тем, что есть.

— А все остальные, значит, легкомысленные фантазёры.

— Я этого не говорил.

— Вас послушать, так вы какие-то роботы, — с неудовольствием продолжил Бернар. Видно было, что слова Филиппа задели его за живое. — Или непогрешимые боги.

— Чёрта с два, — ответил Филипп, заслужив ещё один возмущённый взгляд графа. — Знали бы вы, сколько нашего брата выкидывают за борт. Именно потому, что мы — обычные люди, из плоти и крови. А видеть приходится всякое… и делать тоже.

— Вас тоже выкинули за борт? — язвительно осведомился Бернар.

— Переманили на корабль побольше, — парировал Филипп. — А если говорить вообще, Бернар, моё трезвое и объективное мнение таково: общее дело ещё не делает людей друзьями. Часто кажущиеся дружескими отношения заканчиваются вместе с общей работой. Понимаете? Вроде вы приятельствовали, а как общее дело закончилось, так и выясняется, что вы друг другу совершенно чужие. А то и ещё хуже. Нет, для дружбы нужно нечто большее, чем, скажем так, общий рабочий кабинет.

— И что же?

— Что… Ну, скажем, совпадение мировоззрений. Не обязательно в каждой мелочи, иногда даже наоборот. Другой точно такой же человек может показаться скучным, это всё равно, что общаться с зеркалом… Но вот некие основы, своего рода базисные вектора, должны совпадать.

— А мне всё-таки кажется, что вы ошибаетесь, Филипп, — проникновенно сказал Бернар, старательно делая вид, что ведёт абстрактный спор, чтобы убить время. — Мне кажется, что вы предвзяты и вместо того, чтобы наслаждаться дружбой, извлекать из неё пользу, дичитесь, сами себя накручиваете. Вам же самому так тяжелее жить. А прояви вы хоть немного доброй воли, поделитесь вы чем-то с другом…

— Могу поделиться бриошем.

— А давайте.

— Пожалуйста. Возьмите салфетку.

— И всё-таки вы уклонились от ответа, — продолжил Бернар, держа булочку двумя пальцами. — По-моему, вы видели столько плохого, что просто не можете поверить в хорошее. В дружбу, в благородство, в честность.

— Возможно, — согласился Филипп, не желая испытывать судьбу. Мозаика параноидально подозрительна, и слишком долгое муссирование этой темы может её насторожить. — Я действительно предпочитаю перестраховаться, чем потом кусать локти. Но разве я один такой? Посмотрите на других. Вы же сейчас, как я слышал, наслаждаетесь общением с верхушкой наших разведок?

Бернар, к счастью, понял намёк и подхватил новую тему. Он даже довольно удачно изобразил в лицах совместное совещание с Левеком и Пепеном. Филипп в ответ рассказал несколько баек из жизни Конторы. Потом Бернар припомнил пару забавных случаев из военного прошлого. Оба с удовольствием посмеялись и ближе к полудню расстались, вопреки обыкновению, на хорошей ноте.

Когда они разошлись, на скамейке осталась открытая коробка с остатками сдобы мадам Трюссо.

С ветки молодой сосны коробку пристально рассматривал Сухая Лапка. Откинутая крышка едва заметно покачивалась, а внутри призывно сияли желтоватыми боками два недоеденных круассана. Вкусных, свежих круассана.

Сухая Лапка был мудрым воробьём. Ему очень хотелось отщипнуть кусочек, но он отлично знал, чем могут обернуться открытые коробки с дармовым угощением.

Факультативный материал для особо заинтересованных читателей.

Выдержка из цикла лекций капитана Батиста Дусе для курсантов 1 курса факультета инженеров технического обеспечения академии Сен-Сир.

Капитан Батист Дусе: Радиосвязью, господа курсанты, пользовались ещё наши предки на Древней земле. Радиопередатчики для планетарной разведки — лучший выбор. Жучок- передатчик можно сделать размером с кунжутное семечко. Такая кроха проработает без подзарядки целую неделю. К третьему курсу вы будете собирать такие устройства с закрытыми глазами. Более того, существуют трекеры почти микроскопического размера, незаметно внедряемые под кожу носителя. Правда, их возможности крайне ограничены. Но все эти типы следящих устройств объединяет одно: они применяются только в планетарных, максимум — в системных границах. Вопрос — почему? Да, курсант Туржон.

Курсант Туржон: Скорость света?

Капитан Батист Дусе: Верно. Радиосвязь ограничена скоростью света. Если между приёмником и передатчиком расстояние в сотни световых лет, применение радиосвязи теряет смысл. И тогда в дело вступает сверхсветовая связь. Та самая знаменитая «мгновенка», которая и станет объектом нашего изучения в ближайший месяц. К сожалению, сконструировать сверхсветовой жучок невозможно. Точнее, сделать компактный передатчик несложно, это чисто инженерная задача. Так в чём же тогда проблема? Давайте разбираться вместе. Как известно, сверхсветовая связь работает на тех же принципах, что и двигатели межзвёздных кораблей. То есть на принципах, непостижимых для человеческого ума. За сотни лет наши учёные так и не смогли понять, почему волновой пакет уходит в пространство низких вероятностей в точке генерации сигнала, а приёмник, настроенный на соответствующие пакетные характеристики, выуживает его назад в реальность где угодно. Скажу вам прямо, только не передавайте мои слова ребятам с кафедры физики. <Смех в аудитории>. Их профессора охотно объяснят вам, что к чему со сверхсветом, только их объяснения не сильно помогут вникнуть в суть явления. Почему? Да потому, господа курсанты, что дать непонятному явлению заумное название ещё не значит объяснить. Например, можно с умным видом сказать: «сверхсветовой волновой пакет состоит из люксоно-тахионного конденсата[2]». Верно, конденсат. Не спорю. А теперь пусть поднимет руку тот, кто понял, как именно это работает? Нет желающих? Что, вообще ни одного? И правильно. То, что я вам процитировал, не объяснение, а констатация факта, что сверхсветовой информационный пакет не имеет массы и движется со скоростью выше световой. Что и без того понятно. Но вопрос-то у нас с вами был совсем другой: почему пакет перемещается мгновенно, почему возникает в точке приёма, где бы она ни была, как игнорирует трясины? Поэтому мы с вами должны рассматривать сверхсвет как данность и использовать её в работе. К сожалению, нам, военным инженерам, часто приходится создавать технические приспособления, не имея ни малейшего понятия о том, за счёт чего они вообще работают…. Да, курсант Жермен?

Курсант Жермен: Господин капитан, но ведь Высшие расы знают всю эту теорию? Так почему они не делятся ею с нашими учёными?

Капитан Батист Дусе: Скажите, курсант Жермен, к какому биологическому виду я отношусь? <Смех в аудитории>.

Курсант Жермен: К человеческому… то есть, к виду Homo Sapiens, господин капитан.

Капитан Батист Дусе: А вы наблюдательны. <Смех в аудитории>. Так почему вы адресуете свой вопрос мне? Садитесь, курсант. Да, Высшие не торопятся делиться с нами знаниями. Почему они так поступают — спросите у них. Нас же, как я уже сказал, интересует лишь технический аспект вопроса. Возвращаясь к теме лекции о мгновенной связи: что мы наверняка знаем про сверхсвет, так это то, сколько он потребляет энергии. Пробойник реальности, господа курсанты, это не генератор переменного магнитного поля в катушке. Радиоизотопной батарейкой пробойник не запитаешь. На кораблях с задачей пробоя реальности справляется термоядерная силовая установка. Но в компактное устройство термояд не поместить. Так что можете не бояться, что шпионы прикрепят вам на лацкан пиджака булавку со сверхсветовым передатчиком. Разве что если им заодно удастся уговорить вас возить перед собой тележку с аккумуляторами и заряжать их после каждого импульса. <Смех в аудитории>.

Казалось бы, проблема питания должна поставить на вопросе сверхсветового слежения жирный крест. Но инженерная мысль тем и отличается от всех остальных, что в ответ на утверждение «это технически невозможно» не отправляется отсыпаться в казарму, а ищет способ обойти проблему. Именно так мы и работаем, господа будущие инженеры. Запомните: инженер, который опускает руки перед технической проблемой, недостоин своего звания. Если среди вас есть такие, предлагаю им не тратить своё и моё время и подать рапорт о переводе на факультет попроще. Есть такие? Нет? Что ж, время покажет. Так вот, господа считающие себя будущими инженерами, вопреки тем ограничениям, о которых я вам рассказал, системы сверхсветовых пеленгаторов есть и работают как часы. Да, их невозможно закрепить на людях или, скажем, на малогабаритных машинах типа флаеров или малой космоавиации. Но для этого типа техники они и не нужны. Флайеры перемещаются только в пределах планеты, малая космоавиация не способна к межзвёздным перелётам. Чтобы их запеленговать, скорости радиоволн хватает с запасом. Нет, господа курсанты, сверхсветовые пеленгаторы нужны исключительно для слежки за звездолётами, самый маленький из которых обладает объёмом в три тысячи кубометров. Вот тут инженерам есть, где развернуться. На такой махине можно разместить и сам передатчик, и системы его энергообеспечения. Причём, понятное дело, это не одноразовые батареи, способные обеспечить всего один импульс. Ведь чаще всего требуется отслеживать перемещения корабля на десятках и сотнях световых лет. Инженеры нашли любопытное решение, которое обеспечивает регулярную зарядку батарей именно в те моменты, когда это необходимо. А когда при межзвёздном перелёте возникает такая необходимость? Правильно, в тот момент, когда корабль поднимается в реальность перед очередным нырком. Нам нужно получить энергию именно в тот момент, когда корабль становится вещественным. Как думаете, откуда в космосе можно её получить? Кстати, этот вопрос задают всем студентам физических факультетов ещё на первом курсе. И срезаются на нем только самые тупые. В самом деле, вариантов тут не так много. И по тому, какой вариант выберет студент, можно точно судить о его способностях.

Например, клинические идиоты начинают разглагольствовать о солнечных батареях, которые должны подзаряжаться от энергии звезды. Клиническим идиотам и невдомёк, что корабль, прежде чем попасть в звёздную систему, несколько раз всплывёт в каком-нибудь темном углу, где до ближайшей звезды по прямой минимум пять световых лет. К тому же экипаж корабля, на который подкинут пеленгатор, в общих чертах имеет представление об устройстве своего судна, и пара лишних солнечных батарей, внезапно появившихся на корпусе, наверняка заставит их призадуматься. В общем, те, кто отвечает таким образом, сразу отправляются на ускоренные курсы ассенизаторов.

Второй тип придурков изощрённее и тоньше. Они с умным видом начинают вычерчивать схемы «вампиров», то есть резонансных энергосистем, оттягивающих на себя часть энергии силовых установок корабля. Решение, конечно, действенное: за несколько часов батареи зарядятся под завязку. Надо только заранее договориться с командой корабля, чтобы они ни в коем случае не обращали внимания на показания приборов, а ещё лучше просто пошли спать, отключив системы аварийного оповещения. Потому что бортовой флаг-процессор, отвечающий за все системы корабля, сразу обратит внимание, что выработка энергии отличается от суммарного уровня её потребления штатными системами корабля. Да, отклонение будет незначительным, но ординет тем и отличается от человека, что обращает внимание даже на самое незначительное отклонение от нормы. С точки зрения процессора внезапно появившееся расхождение в цифрах может означать только одно: на борту звездолёта началась утечка энергии из силового ядра. Со всеми вытекающими последствиями. А теперь скажите, через какую долю секунды после этого флаг-процессор заорёт как ненормальный, требуя немедленно заглушить реактор и начать полную проверку всех энергосистем? Короче, тех, кто носится с идеей позаимствовать немножко энергии из корабельных запасов, с нетерпением ждут у токарного станка на ближайшем металлообрабатывающем заводе.

Остаётся единственный вариант, и те, кто его выбирает, продолжают обучение. По крайней мере, до ближайших экзаменов. А вариант, который они выбирают, абсолютно логичен. Вопрос: где можно получить энергию во время полёта корабля, если наличие звезды поблизости под большим знаком вопроса, а об использовании энергии самого корабля не может быть и речи? Ответ: из вакуума.

А теперь подробно для тех, кто не понял. Во время псевдодвижения в пространстве низкой реальности энергию взять негде. Её там нет. Там, с точки зрения физики, вообще ничего нет. В это время корабль не существует и никуда не движется. Всё устроено совершенно иначе: создав разрыв реальности, корабль исчезает из неё и с высокой долей вероятности (вот на её-то повышение и идёт энергия силовой установки) возникает в конечной точке прямолинейного отрезка маршрута. Время, которое корабль тратит на перемещение, на самом деле расходуется на два связанных процесса: погружение в нереальность и последующую материализацию, по традиции называемую всплытием. В процессе погружения и всплытия корабль ещё не является материальным объектом в полном смысле этого слова. Это лишь комбинация полей, крайне нестабильная и уязвимая. Поэтому-то первыми в пространство выходят «Цепные псы», о которых вам, без сомнения хорошо известно. Но материализация имеет ещё один любопытный аспект. Корабль, как бы мал по меркам вселенной он ни был, занимает определённый объем. То есть, обладает определённой протяжённостью по всем осям координат. Но та область пространства, в которой он должен всплыть, тоже обладает собственной метрикой, размерностью. То есть, говоря простым языком, это место уже занято самим пространством. И когда корабль всплывает, он буквально «втискивается» в уже существующую метрику, деформирует её. При деформации образуется ударная волна, разрывающая пары виртуальных электронов и позитронов, всегда присутствующих в областях с ненулевой плотностью энергии. То есть, существующих в любой точке вселенной. Недаром наше пространство физики называют «кипящим вакуумом». Из-за ударной волны эти частицы тоже выпадают в реальность и аннигилируют, избавляясь от накопленной энергии с помощью испускания квантов света, сиречь фотонов. Это остаточное свечение, образующееся в результате прохода ударной волны, кроме всего прочего, позволяет локаторам засечь всплытие корабля. Естественно, чем больше размеры корабля и чем быстрее он всплывает, тем сильнее образующаяся в результате ударная волна метрики и тем мощнее остаточное свечение. Физики утверждают, что мгновенное всплытие корабля, если бы оно было возможно, породило бы ударную волну бесконечной мощи, которая бы разрушила вселенную. К счастью, для мгновенного всплытия массивного объекта требуется бесконечная энергия, так что вселенная может спать спокойно. Но факт остаётся фактом: даже медленное всплытие порождает волны деформации пространства. А что такое волна? Волна — переносчик энергии. Энергию она передаёт виртуальным частицам. И, прошу заметить, эта энергия никак не связана с работой силового ядра корабля. А значит, если использовать её для зарядки батарей, корабельные системы этого не заметят. Так что инженерам оставалось только разработать технологию аккумуляции энергии ударных волн пространства. И они с этим справились, используя магнитные ловушки. С их помощью в одной части батареи накапливаются бывшие виртуальные электроны, а в другой — позитроны. Затем в нужный момент происходит аннигиляция этих частиц, а образовавшаяся при этом энергия подаётся на передатчик. Просто и изящно. Так что действующий сверхсветовой пеленгатор состоит из четырёх частей: магнитных ловушек, батарей, генератора энергии и собственно передатчика. Масса прибора сравнительно невелика — последние модели удалось уложить всего в тридцать пять килограмм, что для тысячетонной машины пренебрежимо мало. Вопрос с размещением также не критичен. Даже самый тупой механик найдёт у тридцатиметрового корабля какой-нибудь укромный уголок, куда можно будет втиснуть устройство, состоящее из четырёх капсул размером с термос.

Конец выдержки из лекции.

Шестая республика.

Система голубого гиганта НВ18А-9.

Планета Гавр.

Служебная территория грузового космопорта «Южный — 4»

Глава Гаврского филиала Службы Наблюдения доктор Жиль Брюней удостоился личного звонка от самого Директора Левека. Директор потребовал установить сверхсветовой пеленгатор на некий торговый клипер «Три лилии», который через три дня должен покинуть порт. Причины своего интереса к «Трём лилиям» директор не объяснил, зато ясно дал понять, что если клипер вылетит без пеленгатора, глава Гаврского филиала вылетит вслед за ним без всякой надежды на пенсию. До пенсии доктору Брюнею оставалось четыре года, так что он решил не испытывать судьбу и бросил на выполнение задачи лучшие силы.

На первый взгляд задание казалось несложным: подумаешь, установить слежение за каким-то чартером, таскающим по галактике малотоннажные грузы. Но доктор Брюней прекрасно понимал, что если задачу ставит лично директор, простым оно не будет. Для начала Брюней распорядился проверить компанию, владеющую «Тремя лилиями» и осторожно прощупать их системы безопасности. «Три лилии» принадлежали ничем не примечательной транспортной компании «Пьер Симон трафик», зарегистрированной тут же, на Гавре. Компания захудалая: владеет четырьмя каботажниками, двумя среднетоннажниками и арендует ещё пять клиперов. Выполняет перевозки между периферийными мирами. Судя по отчётности, «Пьер Симон трафик» приносит своим хозяевам небольшую, но устойчивую прибыль. Одним словом, совершенно стандартная компания, таких на одном только Гавре зарегистрировано не менее десятка. Но нашлось и кое-что интересное. Ангары компании, арендуемые у компании-оператора грузового космопорта «Южный-4», охраняются не хуже, чем склады ювелирного дома «Каплан и сыновья». Сторожевая ординет-сеть последнего поколения, вооружённая охрана, причём не от какого-нибудь кустарного агентства «Трое пьяниц и хромой кабыздох», а своя собственная. Для транспортной компании с небольшим доходом это крайне необычно. Либо руководство «Пьер Симон трафик» поголовно страдает паранойей, либо под вывеской маленькой компании кто-то проворачивает серьёзные дела. Это объясняет интерес Парижа, но затрудняет выполнение задания. Нечего и думать о том, чтобы просто заявиться в ангар и за разумные деньги попросить механика покурить снаружи.

Доктор Брюней решил провести полноценную операцию по скрытому проникновению. Часики затикали.

[1] ПТСР — Посттравматическое стрессовое расстройство.

[2] Люксоны — частицы с нулевой массой. Так, люксоном является обыкновенный фотон. Тахионы — гипотетические частицы, нижней границей скорости которых является скорость света.

Глава 8

Система голубого гиганта НВ18А-9.

Планета Гавр.

Служебная территория грузового космопорта «Южный — 4»

Обнуление таймера.

Таймер 00:00:00

Разрабатывается общий стратегический план проведения операции.

Организуется наблюдение за территорией «Южного-4» со стратосферного беспилотника.

Выстраиваются графики и направление обходов ночной охраны. Создаётся массив данных, позволяющий разработать сценарий проникновения, исключающий контакт с охраной.

Параллельно ведётся подбор группы оперативников для выполнения задания.

Начинаются работы по подготовке программного обеспечения для обезвреживания системы безопасности «Пьер Симон трафик».

Таймер 03:00:00

Планирование завершено.

Группа проникновения: пятёрка агента Лафлёра (позывной Сурок).

На основе данных наблюдения строится трёхмерная модель объекта на одной из тренировочных баз СН.

Отмашка к началу операции.

Таймер 04:00:00

Управление по борьбе с экономическими преступлениями берет под стражу начальника службы предполётной подготовки контрольного управления космопорта «Южный-4».

Формальное обвинение: взяточничество.

Назначается новый начальник из числа сотрудников управления, не замешанных в преступной деятельности. Новый начальник является спящим агентом СН под прикрытием. Об аресте сообщается в местных новостях.

Таймер 05:00:00

Строительство модели территории компании «Пьер Симон трафик» полностью завершена.

Графики прохождения охраны составлены и внесены в базу.

Группа проникновения приступает к тренировкам.

Таймер 07:00:00

Новый начальник контрольного управления космопорта «Южный-4» объявляет о внеплановой проверке лётного парка во всех компаниях-операторах, использующих на постоянной основе ангары и доки в «Южный-4». В числе подлежащих проверке — «Пьер Симон трафик». Руководству компаний отсылается уведомление, запрещающее эксплуатацию несертифицированных судов.

Таймер 07:30:00 — 13:30:00

Производится проверка парка звездолётов компаний «Гермес», «Объединённые перевозки Луары», «Луи-Луи» и «АТМ». В офис контрольного управления поступает звонок от заместителя директора «Пьер Симон трафик». Он спрашивает, когда начнётся проверка кораблей компании. Директора держат на проводе, пока тот не устраивает скандал, после чего соглашаются прислать проверку в ближайшие часы.

Локализуется положение «Трёх лилий»: ангар номер два. Там же находится среднетоннажный грузовик «Геракл». Судя по записям камер наблюдения космопорта, «Геракл» находится не в лучшем состоянии. Остальные суда компании — на вылете.

Производится внедрение агента-программиста в «Ремкомплекты Ошо и сын», компанию по доставке запчастей и стройматериалов, аффилированной с «Южным-4».

Таймер 16:00:00.

После повторного звонка из «Пьер Симон трафик» в компанию под видом инспектора контрольного управления космопорта направляется агент СН Жан Моро.

Агент-программист Жозев Симон успешно внедрён в «Ремкомплекты Ошо и сын» в качестве грузчика-оператора.

Таймер 16:20:00.

Агент Жан Моро прибывает на территорию «Пьер Симон Трафик».

Дождь на Гавре — редкость. Чтобы попасть под него, требуется совершенно особенное везение. Но если уж вы оказались на планете в дождливое время, лучше запритесь в гостиничном номере и не высовывайтесь до самого отлёта. Гаврский дождь — это вам не парижский насморочный дождик, под которым можно прогуливаться, не раскрывая зонтик, и думать об изящном. Дождь в южных широтах Гавра — стихийное бедствие. Это океан, которому пришла в голову идея стать атмосферой. Это стена воды, хлещущая со всех направлений, потому что в Гаврских тропиках к дождю обязательно прилагается шквальный ветер. Зонтик от Гаврского дождя спасает не лучше, чем папиросная бумага от пули. Один плюс — дождь быстротечен. Час, от силы два. Инспектору Жану Моро повезло вылезти из служебного мобиля как раз в разгар ливня. Тех нескольких секунд, которые требовались, чтобы шмыгнуть из мобиля в двери ангара, с лихвой хватило, чтобы промочить его до нитки. И напрочь испортить инспектору настроение.

В ангаре, по металлической крыше которого наотмашь, словно кувалдой, бил ливень, заполняя огромное помещение равномерным грохотом, инспектора встретил менеджер «Пьер Симон трафик», месье Ру. Увидев трясущегося от злости низенького инспектора, со светлого костюма которого текло в три ручья, он мысленно проклял климат Гавра. Месье Ру отдавал себе отчёт, в каком состоянии находятся корабли компании, и раздражённый инспектор был последним, чего он хотел.

— Ну, где тут ваше хозяйство? — буркнул Моро, сунув менеджеру под нос удостоверение. По лбу инспектора, прямо с чёрных сосулек поредевших волос стекали холодные капли.

— Прежде пройдёмте ко мне, месье Моро, — заботливым тоном произнёс Ру. — Вам необходимо принять капельку коньяку.

— Пить на службе?! — рявкнул Моро. — Вы с ума сошли, милейший?

— Помилуйте месье, что вы такое говорите! Я имею в виду, с горячим чаем, только чтоб не простудиться! — прижимая руку к сердцу, зачастил Ру.

— Даже не знаю… — Моро демонстративно замялся, раздумывая. Ру про себя послал благодарность Высшим. Похоже, с этим инспектором можно будет договориться.

— Ну как же так! Вы совершенно не заботитесь о своём здоровье, месье Моро, — проворковал он. — В нашем с вами возрасте это, знаете ли, непозволительно. Увы, мы уже не те, что прежде, месье Моро, что поделаешь.

Менеджер разливался соловьём, внимательно наблюдая за реакцией инспектора. Под влиянием его журчащей, словно ручей, речи, Моро сдался.

— Ладно, ладно, давайте. Дьявол! Эта погода меня просто убивает.

— Оскар, чай, конфеты, коньяк в мой кабинет! — радостно крикнул кому-то невидимому Ру.

— А я покуда осмотрюсь, — решительно заявил Моро.

— Может, потом… — поспешно встрял Ру, но инспектор только отмахнулся и, оглядываясь по сторонам, засеменил вперёд. Менеджер с кислой миной последовал за ним. Он бы предпочёл, чтобы инспектор увидел корабли после чаепития. Но тут уж ничего не поделаешь…

В центре ангара возвышалась угрюмая туша «Геракла», из-за которого выглядывал острый нос «Трёх лилий».

— Так-так-так… — инспектор распахнул сферу с документацией и сверился с данными. — Что мы тут имеем… Ага. Грузовик среднего класса «Геракл», грузоподъёмность — двадцать килотонн, изготовлен на верфях Гавра-4 в 275-м году нового летоисчисления, в 325-м прошёл капитальный ремонт и модернизацию. Верно?

Месье Ру быстро закивал.

— Совершенно верно, месье Моро. С тех пор «Геракл» регулярно обслуживается…

— Это вы называете «обслуживается»? Вы смеётесь надо мной, что ли? — возмущённо фыркнул Моро. Задрав голову, он гневно уставился на ржавые потеки и кое-как заделанные герметиком трещины, змеящиеся по корпусу. Ру сник. В душе он был полностью согласен с инспектором. Удивительно, как «Геракл» не разваливается на старте. Но что поделаешь, если у начальства вечно не хватает денег, чтобы довести неплохую, в общем-то, машину до ума? А Моро тем временем разошёлся вовсю.

— Что это, я вас спрашиваю?! Это вы называете грузовым судном среднего класса? Это ржавая калоша, которую я не то, что не допущу до полётов, я даже не позволю держать эту штуку в ангаре. Ей место на свалке, а не на космодроме!

Ру встревожился. Только не хватало, чтоб инспектор наложил запрет на вылеты кораблей. «Гераклу» выходить в рейс через неделю, а «Трём лилиям» и вовсе послезавтра.

— На самом деле это крепкая посудина… — рискнул возразить он. — Хотя внешне, признаю, выглядит не лучшим образом.

— Внешне? Внешне?! Милейший, это просто смешно. Поверьте моему опыту, если корабль снаружи выглядит, как помойка, он и внутри такой же!

— Нет, что вы…

— Давайте поднимемся, и я готов поспорить, что изоляция под кожухом силовой установки рассохлась в пыль!

Ру не собирался спорить. Сам он на Геракле не был, но не сомневался, что инспектор прав. И это очень, очень плохо.

— Давайте-ка сначала напоим вас чаем, — спохватился он. — Вы же совершенно продрогли!

Моро взглянул на часы.

— Дьявол… уже половина двенадцатого… А у меня ещё четыре других компании, и всем срочно.

— Компании подождут. Здоровье дороже! — безапелляционно провозгласил Ру, подхватывая Моро под руку и нежно увлекая в сторону лифта, ведущего в помещения администрации.

В уютном, отделанным пластиком под дерево кабинете менеджера уже накрыли стол. Фарфоровый чайник и две маленькие чашечки в китайском стиле, вазочка с кусковым сахаром, блюдо с аккуратно разложенными эклерами, бутылка десятилетнего «Ожье» и два невысоких бокала.

Инспектор не заставил себя долго упрашивать. Месье Ру, скромно отхлёбывая чай, только дивился аппетиту инспектора.

— С утра маковой росинки во рту не было, — пояснил тот, словно извиняясь, и потянулся за третьим эклером. — Все как с ума посходили, честное слово.

— Господи! — испуганно привстал месье Ру. — Так что ж вы сразу не сказали? Я немедленно распоряжусь насчёт обеда…

— Благодарю, месье Ру, но вынужден отказаться. Служба прежде всего… Кстати, можете плеснуть мне ещё немного. Чудесный коньяк, просто чудесный.

Чудесного коньяка из бутылки убыло уже наполовину.

— Но ваш «Геракл»… — изрёк, разомлев, Моро и, скроив печальную мину, воздел палец к крыше, по которой по-прежнему барабанил дождь.

— Прочный, надёжный корабль. Сейчас таких уже не делают, — уверенно закончил за него Ру.

— Э-э… вот это верно. Скажу вам как специалист специалисту, сейчас верфи штампуют дешевку, однодневки. Их даже ремонтировать бессмысленно. Отходил ресурс и на свалку. Вы не поверите, сегодня, например, в «Луи-Луи»… вы ведь знаете эту компанию?

— О да, — с легчайшей ноткой осуждения в голосе признал Ру.

— Во-от… Представьте, мне пришлось отправить под арест танкер триста сорокового года выпуска! Триста сорокового, месье! Ну не смешно ли?! Машине ещё нет тридцати лет, а прогнила насквозь. А они ещё имеют наглость требовать какой-то независимой экспертизы! Ха! Зачем мне экспертиза, я сам себе экспертиза! Вы, возможно, слыхали, раньше их покрывал этот ворюга Тома. Но теперь всё! Теперь у нас все по-честному. Что вижу, то и пишу. Вот таким вот образом.

И Моро со значением уставился на менеджера.

— Просто не могу выразить, как я с вами согласен! — горячо воскликнул месье Ру. — Вы совершенно правы. Какая ещё экспертиза? Вы — специалист, я — специалист, зачем нам какие-то бюрократы, которые, может, и в космос выходили только пассажирами!

Менеджер просто лучился счастьем. Он прекрасно понимал, к чему клонит Моро. «Видели мы таких, — думал Ру, про себя прикидывая размеры взятки. — Сидел где-то в кабинете, перебивался мелочовкой. А теперь дорвался до хлебного местечка. Вот и хорошо. Мы с вами, господин Моро, будем дружить. Долго, крепко и взаимовыгодно».

Теперь следовало назвать цену. Обычно предложение взятки — тонкий и опасный момент. Но не для месье Ру. В этом искусстве ему просто нет равных. Прокашлявшись, он изобразил на лице серьёзную, деловую мину.

— Вот вы, месье Моро, сразу заметили, что обшивка «Геракла» нуждается в ремонте. Так зачем мне ещё чьи-то заключения? Я полностью доверяю вашему профессиональному суждению и немедленно отдам распоряжение, чтобы наши механики в экстренном, буквально авральном режиме закупили всё необходимое и к завтрашнему вечеру исправили все отмеченные вами недостатки.

— Весьма разумно, — одобрительно кивнул Моро, потянувшись за очередным эклером. «Господи, сколько ж в тебя влазит-то?» — с весёлым недоумением подумал Ру. То, что Моро не предложил отправить «Геракла» в космодромные доки, было отличным знаком. Просто отличным. В доках бы не ограничились обшивкой. Тамошние спецы проведут полный тест и выкатят такой список неисправностей, что проще будет купить новый грузовик.

— Послушайте, месье Моро, — с таким видом, будто его только что осенило, предложил Ру. — Я хотел бы получить вашу профессиональную консультацию как специалиста по поводу «Геракла».

Моро отрицательно покачал головой и потянулся за бокалом.

— Я на службе, месье Ру. А консультация — это отдельная услуга, и, кстати, не самая дешёвая.

Менеджер готов был расцеловать инспектора. Теперь владельцам компании точно придётся раскошелиться на роскошный бонус!

— Вы совершенно правы, месье Моро, — продолжил гнуть своё Ру. — Но, я полагаю, такого специалиста как вы, вряд ли затруднит совместить оба дела.

— Ну не знаю… — задумчиво произнёс инспектор, смакуя коньяк. — Это смотря какая консультация. Если, к примеру, что-то быстрое…

— Пустяки, месье Моро, сущие пустяки.

— Тогда валяйте. Постараюсь помочь в меру моих скромных возможностей, — вальяжно разрешил инспектор.

— Замечательно! А о цене вашей консультации мы договоримся, будьте спокойны… Так вот, касательно «Геракла». Как я уже говорил, внутри корабль в отличном состоянии, это уж я вам тоже как специалист говорю. А вопрос у меня вот какой. Можете ли вы, подумав, профессионально оценить, через сколько лет «Гераклу» потребуется следующий капитальный ремонт?

— Хмм… ну, если считать, что основные узлы, силовые установки и бортовая электроника, как вы сказали, в порядке…

— Заверяю вас, в полнейшем порядке, — авторитетно заявил месье Ру.

— А капитальный ремонт машина прошла…

— В триста двадцать пятом, — угодливо подсказал менеджер.

— Хмм… это надо подсчитать… — глубокомысленно заявил Моро, полез в карман за авторучкой, но, очевидно под влиянием выпитого в целях оздоровления коньяка, выронил её на пол и полез под стол, бормоча:

«В триста двадцать пятом… это, значит, ресурс реактора… амортизация… износ…»

«Давай-давай, прикидывай, сколько с меня содрать», — усмехнулся про себя Ру. Он прекрасно понял, для чего Моро выронил ручку. Хочет взять тайм-аут на размышление.

Наконец, Моро, с изрядно покрасневшей физиономией, отдуваясь, вылез из-под стола и вновь привольно расположился в кресле, что-то черкая на бумажке. Ру терпеливо ждал.

— Ну что ж… — задумчиво произнёс инспектор. — Лет десять ваша посудина ещё проходит, готов дать голову на отсечение. Но с внешней обшивкой нужно что-то делать, в таком виде я просто не имею права разрешить вашему «Гераклу» вылет.

— Безусловно, Я сегодня же вызову ремонтников. Но десять лет… Это превосходно! Это даже лучше, чем я мог представить! — восхитился месье Ру. — Моё начальство будет просто счастливо. Вот что значит — профессионал! Надеюсь, эта сумма в качестве гонорара за консультацию не покажется вам оскорбительной?

Моро покосился на цифру, которую Ру черкнул на салфетке. Потом выглянул в окошко, из которого открывался вид сверху на ангар и стоящие в нем корабли.

— Там у вас ещё один корабль… вроде как клипер?

— Да, «Три лилии». Скажу прямо, просто замечательная машина.

— Кхм… надо взглянуть, — решительно произнёс Моро, грузно поднимаясь из кресла.

«Вот пройдоха! — искренне восхитился про себя Ру. — Этот своего не упустит!».

Менеджер любил работать с деловыми людьми.

Спустившись в рабочее помещение ангара, Моро подошёл к приютившемуся в углу клиперу, который на фоне «Геракла» выглядел совершенно миниатюрным, и задрал голову. Внешне корабль выглядел куда лучше грузовика, но и на его днище виднелась одна, пусть и небольшая трещина. Разглядев её, Моро с плохо скрываемым удовлетворением поцокал языком.

— Хмм… так говорите, внутри этот… как его…

— «Три лилии», — подсказал Ру.

— Да, «Лилии». Так он внутри тоже в порядке?

— В полнейшем. Даже лучше, чем «Геракл». Можете подняться и убедиться лично.

Самое забавное, в данном случае менеджер почти не врал. Начальство почему-то любило эту машинку и содержало её в образцовом порядке.

— Это лишнее. Так когда ему лететь?

— Послезавтра, — вздохнул месье Ру.

— Послезавтра… И внутренние системы, говорите, в порядке… — повторил, задумчиво покусывая кончик авторучки, месье Моро. — Ну, что же… тогда поступим так. Сегодня же поставьте заплаты на эту дыру, и Бог с ними, с вашими «маргаритками»… то есть, с «лилиями». Вечерком я заеду, завизирую ремонт, а завтра с самого утра отошлю начальству. И тогда к вечеру у вас на руках будет разрешение на вылет.

— Да вы просто волшебник, месье Моро!

— Пустое, месье Ру, пустое. А что до той суммы… допишите к ней ещё двадцать процентов и дело с концом. Что скажете?

— Ради вас — допишу! До чего же приятно иметь с вами дело, месье Моро! — искренне произнёс менеджер, с чувством пожимая пухлую руку инспектора. — Если вы соблаговолите подождать здесь, я сбегаю за деньгами… Я, знаете ли, старомоден и предпочитаю наличные.

— Прямо как я, — хмыкнул Моро.

— Надо же, какое совпадение, — озарился улыбкой месье Ру. — Я мигом!

Ему хотелось петь от радости. Поставить на «Три лилии» пару заплаток — стандартных бронепластин — это сущие гроши. А завтра инспектор поставит галочку «ремонт произведён, выявленные недостатки устранены». И дело в шляпе. Нет, определённо, этот Моро знает своё дело!

Агент Жан Моро действительно знал своё дело.

Таймер 18:00:00

Доклад агента 34, Жан Моро.

Миссия выполнена. Ремонт «Трёх лилий» будет осуществлён сегодня в течение дня. Вечером проверю и дам окончательную отмашку. Сетевой перехватчик установлен под столом в кабинете менеджера.

Таймер 18:30:00

Перехват данных компании «Ремкомплекты Ошо и сын». Поступил срочный заказ от компании «Пьер Симон трафик» на сто сорок пять плит бронированных теплоизолирующих стандартных и две тысячи литров серой термостойкой краски для корпусов.

Таймер 18:32:00.

Перехват данных компании «Ремкомплекты Ошо и сын». Компанией «Пьер Симон трафик» произведена оплата. Послано распоряжение на отгрузку заказа.

Таймер 19:12:00

Отгрузка заказа в адрес «Пьер Симон трафик» проведена.

Агент Симон включён в состав бригады грузчиков.

Таймер 19:31:00

Заказ из «Ремкомплекты Ошо и сын» прибыл на территорию «Пьер Симон трафик».

Агент Симон приступает к действиям.

Со стороны кажется, что погрузочно-разгрузочные работы несложно автоматизировать. С одной стороны, так оно и есть. В каждом космопорте есть автоматы, таскающие и складирующие контейнеры, бочки, стопки плит. Но без человеческого участия они принесут больше вреда, чем пользы. Ведь стеллажи на складе могут держаться на честном слове, бочки могут быть помяты, а у контейнера будет не хватать половины дужек для захвата. Что в такой ситуации сделает робот без оператора? В лучшем случае — ничего. Вас это, наверное, удивляет. Ведь в наше время ординет-процессоры управляют транспортными потоками целых мегаполисов и ведут в космосе боевые эскадры. Так неужели современный процессор не может решить проблему оторванных дужек? Может. Только стоить такой процессор будет немногим меньше ординет-навигатора звёздного крейсера. А искусственный интеллект, который мог бы решить проблему, давно и строго запрещён во всех доминантах[1]. Так что самым лучшим вариантом по-прежнему остаются простейшие роботы-погрузчики под управлением людей — операторов.

Поэтому в ангаре номер два никто не удивился, когда с втиснувшейся задом грузовой платформы спрыгнули коренастые ребята в ярко-красных робах с пультами дистанционок в руках. Техники «Пьер Симон трафик» только снисходительно покосились на прибывших. А как ещё смотреть на недоумков, не прошедших после пробуждения даже простейших экзаменов на рабочие специальности?

И никого не удивило, когда один из этих неумех прищемил себе палец и тут же помчался к работникам ангара за помощью.

— Что ж ты за горилла такая неуклюжая, — укоризненно заметил мастер, глядя на молодого здоровяка, выставившего на всеобщее обозрение свой окровавленный палец. — Хорошо ещё тебе руку не оторвало, остолопу. Потом платил бы два года за регенерацию.

— Это точно, месье, — кротко согласился парень, шмыгая носом. — Куда идти-то?

— А вон там, справа у лифта каптёрка. Зайдёшь — в углу на стенке ящик, с красным крестом. Аптечка, значит. Аптечкой-то хоть пользоваться умеешь?

— Обижаете, месье, — прогудел парень. — Не впервой.

— Оно и видно, что не впервой, — вздохнул мастер, качая головой. — Иди уже, чудо природы.

Парень послушно потопал в каптёрку. Если бы мастер увидел его лицо, то поразился бы сосредоточенному и холодному взгляду, совершенно не вяжущемуся с медвежьей фигурой «грузчика». Агент Симон серьёзно относился к своей работе.

Зайдя в каптёрку, он первым делом достал набор первой помощи и разложил на столе бинт, йод и регенерирующий спрей. Стер с пальца красный гель. Активировал в режиме ближнего сканирования браслет мощного ординета, спрятанного под бесформенной красной робой. Ординет немедленно нашёл подсаженный агентом Моро детектор- перехватчик, закамуфлированный под старую засохшую жевательную резинку. Даже если бы месье Ру зачем-то полез под стол, он бы решил, что этот окаменевший сгусток, ещё хранящий отпечаток чьих-то зубов, оставлен кем-то из его сотрудников. Этот простенький приборчик умел внедряться в локальные системы под видом нового оборудования самой ближней машины. Работал он медленно, кропотливо перебирая коды, но зато с гарантированным результатом. Благодаря дневному визиту агента Моро, перехватчик уже успел внедриться в служебный ординет месье Ру. Получив сигнал от Симона, перехватчик скоммутировал его с машиной менеджера, подключённой к защищённой сети компании. Теперь у агента СН появилась полная свобода действий.

Симон вошёл в систему наблюдения компании, соотнёс работу камер с графиком проникновения группы СН и выбрал фрагменты, подменяющие прямую трансляцию зацикленной записью. Не устаревающая классика, простая и надёжная, как каменный топор. Если бы «Пьер Симон трафик» не отгородился от мира системой безопасности самого высокого уровня, Симон провернул бы этот фокус не вставая со своего кресла, через ретрансляционный беспилотник. Но с системой «Глаз сокола — 8», установленной в «Пьер Симон трафик», такие номера не проходят. Потому и пришлось устраивать весь этот выездной спектакль.

Укрепив ординет за ящиком первой помощи в пыльном, никогда не убиравшемся углу, он убедился, что система работает как часы, быстро забинтовал палец и вернулся к грузовой платформе: панели термоброни сами себя не разгрузят.

Таймер: 20:12:00

Доклад агента Симона. Установка системы электронного подавления успешно завершена.

Доклад агента Лафлёра. Группой проникновения завершен первый этап тренировки: штатное проникновение. Оценка — отлично.

Таймер: 21:00:00

Доклад агента Лафлёра. Старт второго этапа тренировки: отработка типовых внештатных ситуаций.

1: Объявление чрезвычайной ситуации на территории.

Отработано.

2: Обнаружение группы охранными системами.

Отработано.

3: Обнаружение группы сотрудниками «Пьер Симон трафик».

Отработано.

4: Вмешательство в ход операции третьих лиц: вооруженных и невооруженных групп.

Отработано.

5: Эвакуационные мероприятия при поражении членов группы.

Отработано.

Таймер: 24:00:00

Доклад агента Лафлёра. Группа проникновения завершила второй этап тренировки.

Оценка: хорошо.

Итоговый брифинг: проведён.

Группа перешла в режим ожидания приказа к началу операции.

[1] Запрет на разработки в области ИИ вошёл в галактический кодекс после того, как созданный в одной из доминант искусственный интеллект уничтожил и своих создателей, и всю доминанту. Только соединенными усилиями флотов остальных доминант удалось уничтожить взбунтовавшийся машинный разум.

Глава 9

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Сен-Назер.

Головная база разведки флота.

Крейсер «Серый рыцарь».

— Прошу вас, господин граф.

Коммандан Антуан Тибо, капитан «Серого рыцаря», посторонился, приглашая Бернара пройти в лифт крейсера.

— Если не возражаете, я бы сначала огляделся.

Антуан понимающе улыбнулся. Бернар Д’Эвре — из своих, из пилотов. Хоть и командовал не крейсером, а всего лишь крылом истребителей. Но истребитель или крейсер — это не главное. Главное — бывший пилот знал, что такое любовь. Не к женщине, конечно. Женщины что? Баловство, изнеженность чувств. Не-ет, истинная любовь — это всепоглощающая страсть к могучим машинам, шутя вспарывающим саму ткань мироздания, к их силе, грации и, конечно же, к их скорости. Вот что может и должен любить настоящий мужчина. Все остальное — приторная чушь и карамельные сердечки.

Тибо отметил, как бережно граф прикоснулся к могучим опорам, как незаметно погладил серый титанит. Этот короткий жест сказал коммандану больше, чем целый том донесений. Давно вышедший в отставку Бернар Д’Эвре по-прежнему грезил небом.

— Красавец. — Тибо с гордостью похлопал крейсер по опоре.

— Ещё какой…

Да, Антуану Тибо есть чем гордиться. Крейсеры типа «Торнад» — вершина творческой мысли. Лучшее творение конструкторов знаменитых гаврских верфей за последние сто лет. Нет, правда, в этом нет ни грамма пустого бахвальства. Обычно крейсера, как и другие крупнотоннажники, строятся как исключительно пространственные корабли. Их участь — вечное странствие в холодной пустыне космоса. Им, если на то пошло, даже ультранизкие орбиты противопоказаны. Двести километров над землеподобными планетами, полмиллиона над гигантами — это их предел. А вот класс «Торнад» может опуститься на поверхность планеты и стартовать с неё так же легко, как какой-нибудь пассажирский шаттл. Правда, за такую свободу ему пришлось расплатиться размерами: по сравнению с ударными крейсерами, изящный «Торнад» выглядит крохой. Но тут ничего не поделаешь: будь малый крейсер хоть немного тяжелее, и поверхность планеты станет для него ловушкой.

«Серый рыцарь» с его усиленным корпусом и форсированным реактором — настоящий богатырь: тяги его двигателей хватает для старта с суперземель с гравитацией до пяти стандартов. А на форсаже — до всех девяти. Правда, стартуя на форсаже, крейсер перемелет в мелкодисперсную пыль всё в радиусе десяти километров, но, как говорится, Il faut payer le prix de la réussite[1].

Бернар запрокинул голову. Рейдер невелик лишь в сравнении с ударными крейсерами и линкорами. Рядом с человеческой фигуркой, комочком плоти, «Серый рыцарь» выглядит титаном. Внешне малый крейсер напоминает морского ската. Широкий плоский корпус позволяет планировать в плотной атмосфере, создавая дополнительную подъёмную силу и равномерно распределяя нагрузку по всему днищу. В самом широком месте рейдер дотягивает до ста трёх метров. В длину же «всего» восемьдесят пять. При этом центральная часть, в которой размещаются жилые помещения, силовое ядро, арсенал и два ангара, достигает двадцатиметровой толщины. Туша «Рыцаря» покоится на двадцати телескопических опорах. Сейчас они выпущены лишь наполовину — стандартное положение для погрузочно-разгрузочных работ. На четырёхметровой высоте начинается серое, покрытое шершавой коркой термокраски титанитовое брюхо рейдера. Бернар привычно отметил основные детали. Схема лучевого вооружения самая обычная: ромб плюс один. Окружности втянутых в днище ракетных платформ. Гигантскими заклёпками торчат метровые полушария энергощитов. Раскрытые прямоугольники створов ангарных шлюзов. Все знакомое, привычное, родное. На мгновение Бернару почудилось, что вся его жизнь после выхода в отставку, — это всего лишь сон. Он по-прежнему молодой майор, счастливый пилот, получивший в своё распоряжение самый лучший перехватчик республики. Вот-вот раздастся команда, и он побежит в ангар, где дожидается его верный «Гермес-7000». Техник подставит ему ладонь на счастье, он хлопнет по ней, звонко, до боли, а потом диспетчер даст стартовый коридор и он, обретя крылья, рванётся навстречу звёздам, навстречу бою. Эх…

Бернар шагнул в лифт рейдера.

Внутри «Серый рыцарь» тесноват даже по сравнению со стандартными крейсерами того же типа. Что ж, узкие коридоры и низкие потолки — невысокая цена за усиленный каркас и силовую систему, которой позавидует корабль вдвое больше. Плюс усиленное артиллерийское ядро, превращающее скромного «Рыцаря» в настоящее чудовище. Дизайнеры постарались визуально и функционально расширить внутренний объём корабля. В окраске преобладают светлые, радостные тона, в стенные пазы между усиленными рёбрами жёсткости утоплены дополнительные грузовые ячейки. В результате экипажу корабля не приходится жаловаться на недостаток жизненного пространства. Рядовые матросы обитают в четырёхместных каютах, сержантский состав — в двухместных. Младшим офицерам и пилотам перехватчиков полагаются собственные каюты. Капитан корабля, его заместитель и главный инженер занимают двухкомнатные апартаменты с ванной комнатой, спальней и кабинетом.

Десанту повезло меньше. Собственные каюты только у офицеров, а сержанты и рядовой состав довольствуются кубриками, в каждом из которых помещается целый взвод. Зато десанту принадлежит полноценный тренировочный зал, оборудованный всеми мыслимыми тренажёрами и даже мини-тиром.

В первом ангаре ждут своего часа четыре короткокрылых перехватчика — те самые четырнадцатые «Громы», которыми пытался соблазнить Бернара капитан Эрик. Во втором стоят боевые машины десанта: три транспортные платформы на гравитационном приводе, один мобильный комплекс ПВО и два лёгких танка — один с орудием и мощным излучателем, второй — с многоствольной ракетной установкой. Над ними, словно чучела огромных птиц, закреплены два стандартных десантных бота.

Бернар заканчивал осмотр корабля, когда юный капрал пригласил его в офицерскую кают-компанию, в которой участников похода ожидал торжественный обед.

«Рыцарь», как и большинство небольших кораблей, обходится без внутренних лифтов. Сквозь все его четыре уровня проходят гравишахты, снабжённые ступенями — зацепами на случай аварийного отключения энергии. Мягко взлетев с нижнего на центральный уровень, Бернар вошёл в синюю зону служебных помещений экипажа. Офицерская кают-компания находилась в торце короткого коридора со стандартной маркировкой в виде двух горизонтальных золотых полос.

При виде графа присутствующие встали. На правах хозяина, коммандан Тибо представил Бернару присутствующих. Заочно граф был знаком с каждым: разведка предоставила ему досье на всех участников операции. Но одно дело — формальные характеристики, а другое — живой человек. Иногда простое рукопожатие говорит о человеке больше, чем десять страниц характеристики.

— Подполковник Лебёф, командующий операцией.

Стрижен наголо, скуп на слова, расчётлив в реакции. Взгляд уверенный, спокойный. Серьёзный опыт руководства диверсионными мероприятиями. Организовал и провёл каноническую операцию подрыва ремонтных доков, где модернизировались корабли ударного флота «Фён Бао». По данным разведки, осознав масштабы потерь, китайский генштаб разжаловал весь командный состав системной обороны, а командующего системными силами отправил в тюрьму.

— Капитан Робер, командир десантной группы.

Типичный десантник. Высокий, широкоплечий, ловкий. Провёл больше двадцати высадок, награждён лично командующим сектором Персея. Дважды ранен. Прошёл курс полной регенерации правой руки. От положенного восстановительного отпуска отказался.

— Капитан Пари — главный консультант операции.

Со слов Симоны Бернар знал, что Пари — человек Пепена. Пари пятьдесят четыре года, он старше всех на рейдере. Умён, сдержан. Взгляд твёрдый, открытый. Симона хорошо о нём отзывается, говорит, он лучший. Пепен явно придаёт операции огромное значение, раз решил задействовать этого тяжеловеса.

— Советник Бариль.

Бариль — человек Левека. Он представляет Службу Наблюдения. Сорок пять лет. Невысокий, полный, но не рыхлый. Неброский серый костюм резко контрастирует с парадной формой офицеров. Сведения о нём скудны. Известно лишь, что директор Левек кидает его на самые проблемные участки. Это о многом говорит. Военные держатся с Барилем подчёркнуто корректно, но отчуждённо. Бариль делает вид, что ничего не замечает. Похоже, такой status quo всех устраивает. Интересно, на что рассчитывает Левек?

Прочие участники совещания — младшие офицеры рейдера. Плюс шесть пилотов перехватчиков. Все шестеро — с той самой чертовщинкой в глазах, без которой пилоту нечего делать в малой космоавиации.

«Какие же славные парни, — с ностальгией подумал Бернар. — Прямо как в моём крыле… эх…»

Покончив с представлениями, перешли к обеду.

Программа автоповара расстаралась на славу. Бернар, за последние годы отвыкший от синтетической пищи был приятно удивлён. То ли нынешние программы пищевых синтезаторов стали совершенней, то ли у него с возрастом сдают вкусовые рецепторы.

Видимо, офицеры изрядно проголодались, дожидаясь графа, и теперь навёрстывали упущенное. Только советник Бариль, видимо, соблюдающий диету, печально ковырял вилкой в своей тарелке с отварными овощами.

— Браво, коммандан, передайте от меня комплименты вашему повару, — пошутил Бернар, когда на десерт подали кофе с маленькими пирожными.

— Обязательно, — поддержал лёгкий тон разговора Тибо.

— Что ж, господа. Я не стану задерживать ваше внимание. По себе знаю, перед стартом каждая минута на счету. — Бернар понимал, что от него ждут какой-то речи, но тут, на боевом корабле, заготовленные торжественные фразы казались нелепыми, приторно отдавали фальшью.

— Знаете, друзья… как же я вам завидую, — признался он. — Хотел бы я бросить всю эту политику и отправиться с вами, но… жена не отпустит.

Офицеры дружно рассмеялись. Да, хорошие ребята. Глядя на них, граф тоже ощутил себя моложе, задорнее. Неудивительно, что капитан Пари, хоть и ровесник Бернара, по-прежнему ходит в «боевое». Только тут, постоянно рискуя головой, ощущаешь себя по-настоящему живым.

— Не буду повторять, насколько важна эта операция, вам этим уже все уши прожужжали. Скажу только, что, сколько себя помню, русские вечно нарываются. Если не преподать им урок, они вконец обнаглеют. Они и так считают себя неуязвимыми.

— Ненадолго, — проронил Робер, избавив графа от необходимости выжимать из себя банальности.

Ровно в полдень «Серый рыцарь» мягко оторвался от поверхности. Под днищем крейсера взметнулся шлейф тончайшей пыли: гравитационные силовые установки перемололи верхний, возобновляемый слой покрытия. «Серый рыцарь», словно лист, подхваченный ветром, беззвучно поднялся над полем. По коже наблюдавших за стартом из диспетчерской космодрома забегали холодные мурашки инфразвукового удара, где-то тонко запело плохо закреплённое стекло.

Провожая взглядом крейсер, Бернар от души желал парням успеха.

С небес прозвучал торжествующий гром: «Серый рыцарь» преодолел звуковой барьер.

Система голубого гиганта НВ18А-9.

Планета Гавр.

Служебная территория грузового космопорта «Южный — 4»

Начальнику планетарного управления СН из штаба полевых операций: Беспилотник передаёт устойчивую картинку. Неучтённых передвижений по территории «Пьер Симон трафик» не наблюдается. Охрана осуществляется по штатному расписанию в стандартном режиме.

Резолюция начальника планетарного управления: «Старт операции „Укус москита“ разрешаю».

Обнуление таймера.

Таймер 00:00:00

Таймер 00:02:00

Группа проникновения А выехала. Группы поддержки В и С следуют за группой проникновения на дистанции в двадцать секунд.

Таймер 00:45:00

Группа А проходит контроль на посте охраны у ворот 7 космопорта «Южный-4». Пост охраны под наблюдением.

Таймер 00:47:00

Группа А прошла контроль.

Ночь — лживая скромница. За её притворным лаконизмом скрыта бездна цветов, оттенков, запахов. На каждой планете ночь имеет своё настроение, свою тональность. Взять, к примеру, Гавр и Париж. Что такое парижская ночь? Время поэтов и влюблённых. Парижане проводят ночи на набережных Сены, вдыхая запах цветущих каштанов и любуются красавицей-луной, заливающей город нежным, словно гагачий пух, светом. Парижская Луна — волшебница, превращающая дома в таинственные замки, случайных прохожих — в призраков, а прозу — в поэзию. Парижской ночью обидно спать. Её хочется смаковать, как хорошее вино. Не то ночь трудяги-Гавра. Романтики лишь попусту потратят время, ожидая в Гаврском небе восхода Луны: у него нет естественных спутников. Даже со звёздами Гавру не повезло. Светилу Гавра, молодому, полному сил голубому гиганту, угораздило родиться в центре плотной туманности, поглощающей свет.

В непроглядной тьме ночного Гаврского неба крошечными угольками тлеют десяток ближайших звёзд. Всё остальное — безнадёжный, бескрайний мрак. Потому-то жители Гавра предпочитают проводить ночи в своих постелях, видя черно-белые сны и дожидаясь утра, когда юное светило, бодро выкатившись из-за горизонта, зальёт просторы планеты голубоватым сиянием, превращающим даже самые безобидные тени в зазубренные чёрные лезвия.

Хотя чёрные лезвия — это, скорее, орудия тех, для кого непроглядная ночь — самое горячее время. Ведь Гавр не только труженик. Он ещё и ворюга, этот Гавр. И разбойник с большой дороги. Что поделаешь: Гавр — один из торговых перекрёстков республики. А где торговля — там и преступность.

Так что у законопослушных граждан Гавра есть целых две причины проводить ночи в своих постелях: полная бессмысленность ночных бдений и реальный риск нарваться на неприятности. Но Гаврская ночь — та ещё шутница. Иногда она делает так, что неприятности случаются с их источником.

Четвёрка Долбаного Психа не сомневалась в собственных силах. Сам Долбаный Псих, в миру — Жан-Батист Лашапель, на прозвище не обижался, считая его своей визитной карточкой и старался оправдывать при каждом удобном случае. Немногие в нижней коммуне Южного Гавра избежали его крепких кулаков. Или его стула. Или вообще — чего угодно, что попадало Долбаному Психу под руку. Подручных для своих делишек Долбаный Псих выбирал по простому принципу: чем отмороженнее, тем лучше. Он вполне справедливо полагал, что отмороженнее его самого быть уже невозможно, а значит, подёнщики так и останутся жалкими подмастерьями. Местная полиция давно точила зуб на четвёрку, но взять их с поличным не удавалось: пострадавшие не обращались в полицию, опасаясь мести. Впрочем, Долбаный Псих, несмотря ни на что, слыл человеком осмотрительным и никогда не разевал рот на куски, которые не мог проглотить. Этим, в частности, и объяснялось его долгожительство: в окрестностях космопорта он промышлял уже три года. Но удача — дама капризная. Рано или поздно её благосклонность заканчивается.

Этой ночью Долбаный Псих решил навестить склады «Лиу-Лиу». По притонам прошёл слушок, что транспортникам запретили вылет, а готовые к отправке корабли направили в доки на осмотр. Долбаный Псих смекнул, что товары с бортов выгрузят обратно на склады, потому как никто не станет ставить в док корабль с полным трюмом. «Лиу-Лиу» — компания небольшая. Складов у неё немного. И они наверняка заполнены следующей партией товаров. В самом деле, чего держать склады пустыми после того, как товар уже отгружен? Значит, рассудил Долбаный Псих, выгруженный с кораблей товар не попадёт в склады. Менеджерам «Лиу-Лиу» придётся сложить их снаружи, на территории компании. А это подарок судьбы и золотое дно. Ведь территория огорожена обычной колючкой под напряжением и охраняется кое-как. «Лиу-Лиу» не пожелали тратиться на приличную защиту. За такую скупость их следует наказать, решил Долбаный Псих.

Банда дождалась полуночи и, погрузившись на списанную армейскую платформу, выкрашенную для верности чёрной светопоглощающей краской, отправилась к складам «Лиу-Лиу». Поначалу всё шло гладко. Они благополучно миновали пункт охраны космопорта, подкрепив липовые документы парой крупных купюр. Но на подъезде к складам их путь внезапно пересёкся с приземистым чёрным фургоном.

«Не понял, — процедил Долбаный Псих, злобно уставившись на ладную машинку. — Это кто у меня тут крысятничает?»

Он резко дёрнул руль на себя и платформа, заскрипев тормозами, встала поперёк дороги, загораживая незваным гостям дорогу. Фургон тоже остановился. Из кабины вышли двое, ещё один остался за рулём.

— Пошли-ка, побазарим, — бросил своим подельникам Долбаный Псих и любовно погладил чернёное лезвие любимого мачете. Тяжёлого, как смертный грех, и острого, как кайенский перец. Мачете звался «Головорез» и, подобно хозяину, тоже полностью оправдывал прозвище.

Долбаный Псих первым соскочил с платформы и вразвалочку двинулся навстречу чужакам. Тут-то его везение и закончилось.

Таймер 00:49:00

Внимание! Нештатная ситуация. Беспилотник засек передвижение неопознанной транспортной платформы по территории космопорта. При движении прежним курсом неопознанная платформа пересечётся с курсом группы А через тридцать две секунды.

Таймер 00:49:50

Наблюдается типовая ситуация: «Вмешательство в ход операции третьих лиц: вооруженных и невооруженных групп». Группа А приступила к работе.

Агент первого класса Франсуа Лафлёр, позывной Сурок, воспринимал внештатные ситуации философски. Да, временами операция идёт не так, как планировалось. Волноваться из-за этого бессмысленно. Нужно применить одну из отработанных методик и постараться не выпасть из графика, который, кстати говоря, составляется с запасом именно с учётом таких случаев.

Когда чужая платформа загородила дорогу его фургону, Лафлёр первым делом осмотрел прилегающую территорию через объективы кружащего в вышине беспилотника и через аппаратуру мобиля. Неучтённых источников теплового излучения нет. Движущихся объектов, за исключением неизвестной платформы, тоже. Так что, по всей вероятности, это случайность, а не засада. Хорошо. Так, что тут у нас? Колесная грузовая платформа армейской модели, древняя, давно снятая с производства и выведенная из эксплуатации. Чёрная окраска и отсутствие проблесковых маячков показывают, что владельцы платформы стараются не привлекать к себе внимания. Скорее всего, простые грабители. Шакалы, подбирающие то, что плохо лежит. Ничего серьёзного. Но разбираться придётся.

Обитатели криминального дна Гавра славятся умением обращать в деньги всё. Прежде всего — информацию. А значит, необходимо сделать так, чтобы ночным воришкам не удалось ею поделиться.

— Свист, Макака — приказал Лафлёр. На операциях оперативники пользовались позывными, что до странности напоминало повадки тех же преступников. Тем не менее, это правило спасло жизнь не одному оперативнику, чьи переговоры были перехвачены.

— Похоже, тут у нас банда. Уточните и ликвидируйте всех. Поп, сообщи группе В, пусть приберут.

— Ясно.

Оперативники выскользнули наружу. Свист и Макака не отличаются большими габаритами. Они выглядят менее опасными, чем дюжий Поп или высокий Топор. А значит, стрельба начнётся не сразу. Это даст ребятам лишнюю пару секунд. Для опытного бойца две секунды — вечность.

Оперативники держали пустые руки на виду. Неизвестному противнику это должно придать чувство безопасности. Ложное, конечно, потому что сертифицированный оперативник СН способен выхватить оружие за десятую долю секунды. Хотя Свисту и Макаке даже выхватывать ничего не нужно. Четырёхзарядные игольники «Жало-компакт» надеваются на руку подобно ординет-браслетам, и совершенно незаметны под одеждой.

Убедившись, что противник не агрессивен, со старой платформы спрыгнули четверо. Заводилу оперативники локализовали без труда. Бандиты — существа стайные. Они неосознанно повторяют действия вожака. И, соответственно, с небольшим запаздыванием. Намётанный глаз оперативников фиксирует эту разницу на уровне рефлекса.

— Эй, вы что за перцы? — крикнул стоящий слева бандит, ориентируясь на еле заметный кивок вожака, стоящего в центре. Правую руку последний прятал за спиной, очевидно, рассчитывая, что мрак сделает его жест незаметным.

— А кто спрашивает? — в тон ответил Макака.

— «Лиу-Лиу» — территория Долбаного Психа, ясно? Катитесь отсюдова.

Главное, увлечь противника разговором. Пусть ерундовым, но так уж устроен человек, что даже самая пустяшная фраза требует от него осмысления, а значит, забирает часть ресурсов мозга. Чуть-чуть притупляет внимание. Едва заметно тормозит реакцию. Шаг вперёд, ещё один. Комаром звучит в ухе голос Лафлёра, пробившего силуэты неизвестных по базе:

«Идентификация подтверждена. Верзила в середине — Жан-Батист Лашапель, кличка Долбаный Псих. Остальные трое — члены его банды. Все имеют криминальное прошлое. Заканчивайте по готовности».

— Да ладно, братаны, чего вы, в самом деле… — Макака примирительно поднял руки. Квадратик прицела на прозрачных экранах его линз позеленел, захватив Лашапеля. — Поляна большая, тут на всех хватит.

Оперативники сделали ещё один шаг вперёд, делая вид, что не замечают, как бандиты обходят их с флангов.

У обитателей городского дна удар в спину считается оптимальным решением. Однако в этом конкретном случае оно оказалось не самым правильным. Хотя для злосчастной четвёрки правильных решений уже не оставалось. Долбаный Псих потянул из-за спины Головореза, и тут же в тишине раздались сухие щелчки «жал».

— Сука… — прохрипел Псих, падая на асфальт. Его спутники не успели сказать и этого.

За опустевшей платформой вырос тёмный силуэт мобиля.

Прибыла группа В.

Таймер 00:53:00

Беспилотник фиксирует дальнейшее продвижение группы А. Запаздывание укладывается в рамки операции. Группа В приступает к утилизации улик. Группа С продолжает движение.

Таймер 00:56:00

Группа А остановила фургон за сотню метров от территории «Пьер Симон трафик», под прикрытием ангаров «Лиу-Лиу». Вскоре туда же подтянулась группа поддержки С.

Поп и Топор подхватили тяжёлые кофры с компонентами пеленгатора, Макака вдобавок к «жалу-компакт» вооружился мультифункциональным излучателем. Свист отвечал за штурмовой ординет «Призрак». Мощная машина, за возможности которой приходится расплачиваться размерами и весом. «Призрак» не надевается на руку, как обычные полевые ординеты, а покоится в набрюшнике-кенгуру. Сурок — с этого момента агент Лафлёр окончательно перешёл на кодовое имя — привычно взял на себя коммутационные устройства. Связь идёт на фоновых частотах и замаскирована под белый шум, какого полно в таких напичканных электроникой местах, как космопорт. В теории дешифровать такую связь возможно, но на практике для этого потребуется время, за которое Сурок и его команда успеют выйти на пенсию и опубликовать мемуары.

Пока всё идёт точно по плану: стычку с бандой грабителей Сурок не принимал в расчёт, она затормозила группу всего на полторы минуты. Дождавшись сигнала таймера, Сурок с командой перешли ко второй стадии операции: проникновению. Согласно графику, сейчас охранники обходят ангары «Пьер Симон трафик» с другой стороны. Что касается дежурного у мониторов, то установленное агентом Симоном оборудование уже гонит ему отредактированную картинку ворот.

Пять тёмных силуэтов, слившихся с жирной чернотой полимерного асфальта, переместились к воротам. Теперь дело за «Призраком» Свиста. Пытаться преодолеть ворота без «заморозки» — полнейшие безумие: чувствительные датчики, закреплённые на тяжёлых бронированных створах, немедленно поднимут тревогу.

Свист активировал поисковый режим. Спрятанный за шкафчиком первой помощи в каптёрке ординет агента Симона засек появление «Призрака» и через машину менеджера Ру скоммутировал его с управляющими системами детекторов. Получив доступ, Свист включил заморозку. Теперь, что бы ни происходило с воротами, детекторы продолжат посылать на центральный пульт стандартные графики температуры, давления, электроёмкости и массы. Свист поднял большой палец.

— Пошли, — скомандовал Сурок.

Подъем на геккон-присосках занял несколько секунд. Последним поднимались Топор и Поп, на спинах которых покачивались тяжёлые кофры. К тому времени, как они оказались наверху, Макака уже проделал лаз в кольцах колючки, проложенной по верхней части ограждения по всему периметру. Предварительно Свист снял с проволоки напряжение. Агенты по одному проскользнули в отверстие. Последним шёл Макака, аккуратно вернувший колючке прежний вид. Убедившись, что друг убрался сверху, Свист вновь врубил ток.

В правом верхнем углу поля зрения Сурка высвечивались два таймера: реальное время очередного этапа операции и время, отпущенное на его реализацию. Они шли с небольшим опережением.

— Мы внутри, — сообщил он. Через ретранслятор беспилотника его сообщение ушло в управление.

Таймер 01:02:00

Ординеты оперативников вычертили обновлённую карту с нанесённым маршрутом к ангару номер 2. Оптимальная траектория успокаивающе светилась зелёным. Значит, изменений нет. Красным пунктиром мерцал маршрут трёх двоек патрульных. В соответствии с таймингом группе следовало залечь под выстроенными в ряд грузовыми платформами и дождаться прохождения ближайшей двойки. Во время тактических учений на модели, выстроенной в павильоне учебной базы СН, группа выработала нужный темп перемещений, позволяющий сидеть у двоек на хвосте, оставаясь невидимыми. Втиснувшись под приземистые днища грузовиков, оперативники молча ждали. Под машинами воняло подтекающим из гидравлики маслом. Под одним из днищ обнаружился здоровенный крысюк. Потревоженный внезапным вторжением зверёк бросился было в атаку, но вынужден был отступить, когда Макака хорошенько врезал ему прикладом излучателя.

Сурок бешено взглянул на подчинённого, но было уже поздно.

«Вот из-за таких пустяков проваливаются самые лучшие операции», — мрачно подумал Сурок, когда крыс метнулся прямо под ноги проходивших мимо патрульных. Один из них ловко заехал крысюку носком сапога. С пронзительным писком грызун взвился в воздух. Патрульные расхохотались и, негромко переговариваясь, двинулись дальше. Макака убрал палец с курка излучателя и виновато покосился на командира.

Сурок перевёл дыхание. Повезло. Будь на месте охранника опытный оперативник, его бы сразу заинтересовало, с чего вдруг осторожное животное, не помня себя, бросилось прямо под ноги людям. Оперативник бы не поленился наклониться и посветить фонариком под днищем машины, из-под которой порскнул крысюк.

Дождавшись, пока ординеты, сверившись с картинкой с беспилотника, дадут им «зелёный свет», оперативники выскользнули из-под грузовиков и двинулись след в след за патрульной двойкой. Отставание было ровно таким, чтобы случайно оглянувшийся охранник их не заметил, но при этом не слишком значительным, чтобы случайно не попасться на глаза другой двойке.

«Прямо променад», — шепнул Топору неугомонный Макака, держа, тем не менее, излучатель наготове. Тот согласно склонил голову, не утруждаясь ответом.

Ординет показал, что проход ко второму ангару свободен. Нырнув в проход, пятёрка Сурка перешла на бег: необходимо попасть в ангар до того, как туда войдёт, сделав круг, давешняя двойка патрульных. За углом Сурок предупреждающе поднял сжатую в кулак руку. Если верить схеме, в этот момент предыдущая двойка должна выйти из ангара. Тогда у них останется четыре с половиной минуты до следующего патруля. Но дверь по-прежнему закрыта. Оперативники нетерпеливо переминались с ноги на ногу. Только через тридцать секунд дверь распахнулась, и из неё показались охранники. Оба жевали батончики пищевого концентрата. Очевидно, разжились в бытовке. Ну что ж, никто не говорил, что все пройдёт как по нотам. На тренировках Свист справлялся с дверью за полторы минуты. И потом у них будет ещё целая минута, чтобы спрятаться. Сурок выпрямил пальцы и указал на дверь. Свист метнулся первым, сразу за ним — прикрывающий товарища Макака. Сурок следил за таймерами. «Опаздываем, — подумал он с беспокойством. — Нехорошо». Наконец, через две минуты Свист справился с дверью. Пятёрка немедленно шмыгнула внутрь.

Таймер 01:11:00

Внутренние помещения они изучали только по записям, которые произвели сегодня Моро и Симон. Сурок покосился на таймер. До появления нового патруля менее сорока секунд. Взломать люк «Геракла» и спрятаться внутри, как планировалось изначально, не выйдет. Отпал и запасной вариант, который они отрабатывали: свёрнутые в бухты толстые шланги, которые ещё утром были аккуратно сложены в дальнем углу ангара. В реальности шланги по-прежнему тянулись к кораблям. Очевидно, вечерняя смена поленилась отсоединить штуцеры и стянуть шланги обратно. А ведь работы-то на три минуты. Раздолбаи… Но не стягивать же шланги самим. И времени не хватит, да и охранники очень удивятся, обнаружив такую самостоятельность длинных пластиковых кишок. Сурок огляделся. Ага! Пусть бухт, в которых можно отсидеться, уже нет, зато в ангаре кое-что добавилось. Длинные ряды бочек из-под краски. Если их совсем чуть-чуть раздвинуть, то можно будет, скорчившись в три погибели, втиснуться в образовавшийся просвет. И тогда, если патруль будет столь же наблюдателен, как и в случае с крысой… Сурок дал команду. Оперативники, словно играя в гигантские шашки, принялись переставлять дальние бочки, стараясь не шуметь. Цифры на таймере неумолимо приближались к нулю. До появления патруля осталось двадцать… пятнадцать… десять…

«Сурок!» — позвал, призывно махнув рукой Макака. Сурок ласточкой нырнул в узкую щель. Обхватил руками и ногами нижнюю часть бочки, стараясь распластаться как можно ниже. По соседству скорчились друзья. Пять секунд… две… ноль.

Патруль не появлялся.

«Неужели мы где-то наследили? — с беспокойством думал Сурок. — Да нет, быть того не может».

Минус две секунды… минус три…

Дверь распахнулась с запозданием в четыре секунды. Один из патрульных направился к часам, закреплённым у дверей в бытовку, и, приложив ручной браслет, отбил карту. Красный огонёк на часах сменился белым. Тем временем второй, обходя ангар по периметру, внимательно оглядывал огромный зал. Его напарник поднялся по лестнице в кабинет менеджера, ко вторым часам. Третьи часы висели на тыльной стене, и к ним сейчас двигался второй охранник. До Сурка только сейчас дошло, что если распахнуть внутреннее окно кабинета менеджера, открывающееся прямо в ангар, и посмотреть прямо вниз, то оперативники будут как на ладони. К счастью, так далеко служебное рвение патрульного не распространялось. Отбив часы, он вновь загрохотал сапогами по металлу ступенек.

— Оскар говорил, они там, в шкафчике! — крикнул ему из глубины ангара напарник. Гулкое эхо отозвалось звоном.

— Ага, как же, — разочарованно крикнул первый, нырнув в бытовку. — Пусто! Это наверняка Робен. Что за манера, можно подумать, он тут один!

Охранник даже не представлял, насколько он прав.

Наконец, патрульные убрались.

— Работаем. У нас пять минут, — скомандовал Сурок. — Свист, больше не облажайся.

Начался третий, самый главный этап операции — установка пеленгаторов.

Новый таймер принялся отсчитывать время до следующего патруля.

Как и обещал месье Ру, над «Гераклом» работники «Пьер Симон трафик» поработали всерьёз. Корпус грузовика ощетинился лесами. Ржавчина аккуратно счищена, испорченные панели заменены новыми. Днище грузовика сверкало свежей термокраской. Впечатляющая работа, если учесть, на какой огромной площади она проводилась. Теперь несведущий в космической технике человек мог всерьёз подумать, что космический грузовик находится в отличном состоянии. Даже потеки масла из телескопических колонн посадочных амортизаторов были аккуратно смыты, хотя можно было не сомневаться, что при подаче давления в гидромагистрали они натекут снова, ведь начинкой тяжеловоза никто не собирался заниматься всерьёз.

Между «Гераклом» и «Тремя лилиями» валялась груда старых панелей, покрытых трещинами и коррозией. Внутренний слой термостойкой пены, покрывающей пластины, рассохся от старости и напоминал слипшийся порошок. Удивительно, как «Геракл» умудрялся летать. Зато «Трём лилиям» ремонт почти не требовался. Единственное изменение, которое обнаружил Сурок, сравнивая старые снимки Моро с нынешним состоянием клипера — это три новенькие панели брони, аккуратно поставленные вместо тех, на которых зоркий глаз инспектора Моро заметил небольшую трещину. Под днищем «Трёх Лилий» стоял монтажный подъёмник. Это позволит сэкономить ещё пару десятков секунд.

Оперативники разделились. Макака взял на прицел вход в ангар. На подъёмнике расположились Поп и Топор со своими кофрами. Свист нажал кнопку пульта, и платформа поползла вверх, остановившись под самым днищем клипера. Топор, ловко орудуя манипулятором платформы, отсоединил один из новеньких бронелистов и осторожно опустил его на площадку.

С момента начала работы прошло тридцать секунд.

Внутреннюю поверхность листа покрывал полуметровый слой свежей теплоизолирующей пены, плотной и упругой. Вооружившись виброножом, Поп точными движениями, отработанными на тренировке, вырезал в пене несколько глубоких прямоугольных углублений. Аккуратно отложил в сторону изъятые куски пены. Топор, распечатав кофры, достал из них четыре капсулы, заключённые в защитные кожухи, и передал их Попу. Капсулы идеально вошли в подготовленные отверстия. Осталось только прикрыть их сверху слоем пены и, переключив универсальный вибронож в режим пайки, закрыть тонкие, едва заметные разрезы. Вибронож тихо запел. Когда он закончит свою работу, ни один специалист не догадается, что в глубине бронеплиты размещён один из самых продвинутых пеленгаторов, созданных в лабораториях СН.

Сурок неотрывно следил за таймером. Прошло три минуты. Через две минуты появится патруль. Ребята идут точно по графику, молодцы. Сам Сурок потратил это время на то, чтобы взломать, как и планировалось изначально, люк «Геракла».

Полторы минуты до патруля. Сурок сбросил вниз из люка веревочную лестницу.

Поп закончил пайку и теперь поднимал на место тяжёлую бронеплиту. Топор аккуратно вставлял срезанные излишки пены в освободившиеся в кофрах пазы.

Минута.

Макака протиснулся мимо Сурка в люк «Геракла».

Подъёмник плавно пошёл вниз.

Сорок секунд до патруля.

Поп забирал кофры и поднимается по веревочной лестнице. Топор кладёт на платформу пульт управления, связанный с подъёмником толстым жёлтым проводом. Глядя сверху, Сурок сверил положение пульта на платформе с фотографией, которую он сделал перед началом операции.

— На двадцать сантиметров правее, под углом тридцать градусов к левому углу, пульт должен выступать на семь сантиметров.

Топор педантично выполняет все указания, хотя секунды щёлкают, словно осколки по шлему. Оба понимают, что даже самое маленькое несоответствие может сорвать весь план. В юности Сурок участвовал в одной операции, которая пошла насмарку только потому, что окурок в пепельнице лежал плашмя, а не был вдавлен в кучку пепла.

Теперь пульт лежит как нужно. Топор поднимается последним.

Двадцать секунд.

Команда в сборе. Сурок сматывает лестницу и запирает люк изнутри.

В ангаре номер два пусто и тихо.

Таймер 01:25:00

Через десять секунд распахнулась дверь, раздались громкие голоса и охранники принялись отбивать свои карты.

Минута — а патрулю требовалось ровно столько, чтобы отметиться на всех трёх точках –казалось, длилась и длилась. Наконец, так и не заметившие ничего настораживающего охранники закончили осмотр и захлопнули двери.

Команда Сурка выбралась из грузовика.

Свист протестировал системы пеленгатора. Порядок. Устройство работает штатно.

По графику нужно оказаться снаружи через тридцать секунд. Оперативники сгруппировались возле двери в воротах ангара в ожидании зелёного сигнала. Наконец, цифры на таймере окрасились зелёным. Макака взял дверной проём на мушку. Свист, заморозивший датчики двери, рванул ручку на себя. Ничего.

— Что за черт… — удивлённо пробормотал он, проверяя показания своего «Призрака». — Замок же разблокирован.

Он снова подёргал ручку. Безрезультатно.

Сурок направил камеры беспилотника на ангар и дал максимальное увеличение.

— Эти идиоты закрыли наружный засов.

Вот она, та самая нелепая случайность и непредвиденное обстоятельство. Смешно. Аналитики раз десять просматривали действия патрулей. Ни разу ни один из них не прикасался к тяжёлому засову, по старинке входившему в паз на косяке. Очевидно, тот использовался, только когда ангар пустовал. И вот — пожалуйста, именно сегодня кто-то совершенно автоматически сдвинул стальную пластину, заперев высококлассных специалистов Службы Наблюдения в ангаре, словно мышей в мышеловке. Вышибить засов нетрудно, но тогда следующий патруль, обнаружив покореженную конструкцию, поднимет тревогу.

— Погано… — вздохнул Макака.

Таймер сменил жёлтый цвет на оранжевый. Но Сурок и без него понимал, что график летит к черту. Что ж. На то оно и боевое задание, чтобы менять планы буквально на ходу. Сурок вновь подал команду беспилотнику. Чуть-чуть уменьшил увеличение. Перевёл камеру на крышу ангара. Там, по плану, должен быть люк… Точно, есть. Правда, он-то как раз постоянно закрыт на аналогичный засов, в дополнение к обычным датчикам. Но тут как раз можно рискнуть. Крыша ангара камерами не просматривается и вряд ли в ближайшее время на неё кто-нибудь поднимется. По крайней мере, это шанс.

— Уходим через люк. У нас четыре минуты, — скомандовал Сурок. В его рюкзаке как раз для таких случаев хранился картридж компактной лебёдки. Сто метров тонкого и прочного троса. Плюс магнитный гарпун с электромагнитным запуском.

Дождавшись, когда пусковик гарпуна скоммутируется с общей системой наведения, Сурок нажал на пусковую скобу. Магнитные катушки мгновенно разогнали железное тело гарпуна и вышвырнули его прочь. Спустя секунду раздался звонкий щелчок магнитного захвата. Гарпун прилип к потолку в десяти сантиметрах от люка.

— Макака, давай.

Оперативник защёлкнул карабин и взвился в воздух. Тем временем Свист отключил датчики люка.

Оказавшись наверху, Макака перевёл излучатель на акустические колебания. Сейчас ему требовался сверхвысокий ультразвук. На этой частоте звуковой кинжал в секунды состарил металл засова. Толстая стальная пластина покрылась сетью микроскопических трещин. Свист со своего «Призрака» обесточил магнитные защёлки люка. Макака осторожно попробовал приподнять крышку. Засов треснул, люк распахнулся, провернувшись на петлях, и оперативник едва успел придержать его, чтобы тот с грохотом не ударился о металл крыши.

Подтянувшись, Макака залез в люк. Спустя мгновение снаружи показался его оттопыренный большой палец.

— Чисто. — Прозвучало в наушниках.

Один за другим оперативники поднялись на крышу ангара. Сурок обвёл последним взглядом помещение. Вроде все в порядке. Ничего не оставили, не сместили… Можно уходить. Он закрепил карабин и взвился под потолок. Выбравшись на крышу, где уже расположилась вся группа, он аккуратно закрыл люк и пристроил обломки засова так, чтобы на первый взгляд он выглядел целым. Жаль, что такой фокус не пройдёт внизу, насколько было бы проще. Убедившись, что патрули продолжают нести караул, Сурок открыл оперативное меню. В принципе ничего страшного не случилось. Они просто пропустили один цикл. Значит, нужно подождать следующего патруля, спуститься с крыши за их спинами и продолжить путь по намеченному маршруту. По команде Сурка Свист внёс изменения в алгоритм работы камер наблюдения.

Таймер 01:40:00

Патруль появился точно по графику. Строго у них тут, однако. Повезло, что здешнее начальство не догадалось сделать маршруты патрулей рандомальными. Вот тогда бы действительно пришлось попотеть. А так — одно удовольствие. Знай смотри на таймер и следуй вдоль зелёной линии. С таким заданием справится даже новичок.

Сурок доложил группе С, что груз заложен. В ответ командир вспомогательной группы сообщил, что группа В закончила чистку и прикрывает путь отхода с юга. Отлично.

Дождавшись, пока очередной патруль покинет ангар, Сурок запустил гарпун в основание соседней стены. На этот раз он установил на него беззвучную «липучку». Влажный шлепок, с которым липучка присосалась к бетону, показался Сурку оглушительным. Охранники, остановившись за углом, раскуривали по сигарете, о чем-то негромко переговариваясь. Неровный свет зажигалки освещал их лица.

В воздухе поплыли дымные облачка. Какой-то миг они подсвечивались огнём зажигалки, потом исчезли. Охранники двинулись дальше. Сурку показалось, что он услышал короткий, едва слышный звук — то ли стук, то ли звяканье. Патруль удалялся. Вскоре они вышли из зоны прямой видимости.

— Пошли! — тихо скомандовал Сурок, проверив натяжение троса.

Оперативники заскользили вниз. Поп, шедший предпоследним, всё-таки немного замешкался, и Сурок приземлился прямёхонько ему на плечи. Пустив по металлическому тросу размыкающий импульс, он освободил крепления. Трос с тихим шелестом втянулся в картридж.

Таймер все ещё был в зелёной зоне. Значит, они могут двигаться за последней патрульной двойкой.

— Пошли.

Но не успели оперативники сделать и трёх шагов, как беспилотник подал сигнал тревоги. Один из патрульных бегом возвращался, озираясь по сторонам.

— Чёртова зажигалка… — донёсся из-за угла голос патрульного. — Вечно она теряется…

Теперь Сурок понял, что звякнуло о землю. Значит, патрульный вернётся на то самое место, где сейчас залегла группа. Столкновение неизбежно. План под угрозой.

Но ничего. Такой вариант они тоже проработали, и не раз.

— Группа В. Срочно имитируйте ограбление «Лиу-Лиу».

— Понял.

Не прошло и двух секунд, как ночную тишину вспороли звуки сирены. Небо за зданиями «Пьер Симон трафик» озарилось отсветами прожекторов, ощупывающих территорию.

Патрульный остановился в десяти шагах от вжавшихся в чёрный асфальт оперативников.

— Что там такое? — крикнул он в микрофон. Выслушав ответ, он чертыхнулся и побежал обратно. Сурок перевёл дух.

— Группа В, как у вас?

— Минут пять обеспечу, — коротко ответил командир группы прикрытия.

— Спасибо.

Спектакль, устроенный группой В, имел и негативный побочный эффект. Движение патрулей смешалось. Теперь группе Сурка приходилось двигаться, ориентируясь исключительно по беспилотнику. Тем не менее, почти до самых ворот оперативники добрались без приключений. И тут их ждала новая неприятность. Одна из патрульных двоек, очевидно, ориентируясь на протоколы безопасности, заняла позицию у ворот, взяв наизготовку скорострельные «Штормы».

«Вот же перестраховщики! — вздохнул про себя Сурок. — Где это видано, чтобы грабили сразу несколько компаний?» Но, похоже, у караульной службы «Пьер Симон трафик» было своё мнение на этот счёт. Оперативникам пришлось снова забираться под днища грузовых платформ. Через пять минут, как и предрекал командир группы прикрытия, сирена смолкла. Ещё спустя минуту погасли прожектора. Караульные переминались с ноги на ногу и посматривали на часы.

«Понятно. Ждут разрешения продолжить патрулирование».

Сурок не ошибся. Оперативникам пришлось подышать прогорклым машинным маслом ещё четверть часа. Наконец, патрульные, получившие «добро» от начальника смены, покинули позицию у ворот. Путь свободен.

Таймер 02:06:00

Свист обесточил ограду, отключил детекторы и зациклил изображение на камерах наблюдения. Макака вновь проделал отверстие в колючке. Всё, как в первый раз.

Но Сурок вздохнул свободно, только когда подошвы последнего бойца коснулись асфальта по ту сторону ворот.

— Уходим, — выдохнул он. Оперативники припустили к своему фургону. Теперь оставалась последняя проблема: выйти незамеченными с территории космопорта, в котором только что была совершена попытка ограбления.

— Возвращаемся по схеме пять, — распорядился он, когда группа влезла в фургон. — Форма в ящике 3-13.

Переодевались быстро и молча.

В ограждении складов «Лиу-Лиу» зияла здоровенная дыра, вокруг сверкали мигалки машин службы безопасности космопорта и муниципальной полиции. Новые машины прибывали каждую минуту, поэтому никого не удивило появление чёрного фургона с синим проблесковым фонарём на крыше, из которого выскочили пятеро бойцов в полной боевой выкладке с шевронами спецназа и нашивками «Антитеррор» на спинах. Капитан, старший группы, потребовал немедленно ввести его в курс дела и тут же сцепился с дежурным офицером службы безопасности космопорта, требуя выяснить, какой болван вызвал сюда «Антитеррор». Так и не получив внятных объяснений, капитан плюнул, влез в свой фургон, небрежно осведомившись у растерянного офицера о кодах на выезд. Круто развернувшись, фургон умчался прочь. По дороге к нему присоединились ещё два фургона, так что на выезде через пропускной пункт промчалась целая кавалькада, сверкающая огнями как рождественская ёлка. Перепуганный начальник караула, которому самые различные начальники уже успели посулить все возможные кары, стоял перед поднятым шлагбаумом навытяжку, а его правая рука, казалось, намертво приросла к форменной фуражке.

Вырвавшись с территории космопорта, три чёрные машины сменили опознавательные коды и взмыли в тёмное небо, сменив синие маячки полиции на обычные желтые. Через десять минут, получив добро на посадку, они нырнули в зев парковочного яруса десятиэтажного здания корпорации «Логистический центр Бурже», под вывеской которого скрывался Гаврский филиал Службы Наблюдения.

Таймер 02:43:00

Операция «Укус москита» успешно завершена.

Таймер остановлен.

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж.

Центральный офис Службы наблюдения.

Директор Левек милостиво пожелал начальнику Гаврского филиала дальнейших успехов и опустил трубку. Какое-то время он сидел, подобный пустынному варану, не двигаясь, не моргая, блаженно уставившись в пространство, сцепив пальцы на впалом животе. Затем потянулся к коммутатору и лениво произнёс: «Жанин, милочка, соедините меня с графом Д’Эвре и генералом Пепеном. Да-да, приоритетный вызов».

Над его столом зажглись видео сфера. Пепен выглядел раздражённым, а Бернар, напротив, буквально излучал оптимизм.

— Моё почтение, директор Левек, — буркнул генерал в ответ на приветствие главы Службы Наблюдения. — Надеюсь, у вас хорошие новости.

— В моем ведомстве других не бывает, дорогой генерал, — напыщенно произнёс директор заранее заготовленную фразу.

— Мы заинтригованы, директор, — улыбнулся Бернар.

— Взгляните на часы, милостивые господа, — торжественно произнёс Левек. — Мои люди на Гавре закончили операцию ровно…– он демонстративно достал из кармана жилета массивные, под старину золотые часы на цепочке и открыл крышку, — ровно десять минут назад. Хочу заметить, вся операция заняла менее трёх часов. Господа, клипер «Три Лилии» помечен. Сигнатуру пеленгатора я отправляю вам обоим по квантовому каналу.

— Ну что ж, поздравляю, — выдавил из себя генерал. Хитроумный Левек заранее выслал обоим отчёт о сверхбдительной службе безопасности компании «Пьер Симон трафик» и теперь с полным правом наслаждался видом кислой физиономии Пепена. Директор считал, что даже хвалёные Стеллс-бригады разведки флота не справились бы с заданием быстрее и лучше.

В отличие от генерала, остро переживающего укол, нанесённый его самолюбию, хитрец Д’Эвре не поскупился на похвалы. Директор млел, словно девица, которую на первом балу принялся обхаживать усатый гусарский капитан.

— Что ж, генерал, — наконец, произнёс Левек. — Теперь дело за вашими людьми. Очень рассчитываю, что ваши новости окажутся не хуже. Я буду следить за вашими успехами. Адье.

И, не дожидаясь, пока взбешённый генерал разразится ответной тирадой, старый интриган отключил связь.

[1] Чтобы добиться успеха, приходится платить (фр).

Глава 10

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица.

Филипп Клебер.

«… жестоко расправившись с Огюстом Обеном и забрав у него карту доступа к лабораторному комплексу, преступники направились в промышленную зону Марселя…»

Молодой Патрис Тюбадо барабанил как заведённый, не жалея красок и эпитетов. Филипп Клебер поморщился.

Так должен говорить прокурор, но не следователь. Зато директор Лавинь, кажется, вполне удовлетворён. Глаза масляные, усы топорщатся, пальцы крутят стеклянную фигурку чёртика. Ну ещё бы. Патрис его протеже. А вот старина Патель, похоже, не сильно проникся красноречием Тюбадо. Положил широкие ладони на рукоять трости, опустил на них брылястую башку, зыркает из-под тяжёлых век. Недоволен. Интересно, чем? Справедливости ради, версия Тюбадо выглядит убедительно. Даже, пожалуй, слишком убедительно. Патрис раздобыл кучу доказательств, любовно просеял их, выбрал самые убедительные и отшлифовал до зеркального блеска. Чисто по-человечески его можно понять. У парня, наконец, появился шанс показать себя, доказать, что Контора не ошиблась, забрав его из уголовной полиции. Ну да, немного перестарался с эффектностью, но с кем не бывает. Молод ещё, едва разменял тридцатник.

«…воспользовавшись эффектом неожиданности, преступники обезоружили ничего не подозревающего охранника лаборатории…»

Спорю, эту речь Патрис репетировал перед зеркалом. Какая мимика, какая выразительность. Тут и мистер Холмс, наверное, не нашёл бы, к чему придраться. А может и нашёл бы. Он ведь непрост, очень непрост, этот английский сыщик, плод воображения древнего писателя Дойла. Возможно, мистеру Холмсу, как и мне, показалась бы подозрительной нарочитая однозначность дела. Всё к месту, всё разложено по полочкам. В реальной жизни так не бывает. Всегда найдётся что-то, выбивающееся из общей канвы. В любом деле хочешь — не хочешь, а вылезут какие-нибудь странности, шероховатости. А вот если их нет, это плохо. Это значит, что следователь просто замёл неудобные факты под ковёр. Или вообще не заметил их, поглощённый поиском улик, подтверждающих его версию. А это шаг к провалу. Вот почему хмурится Патель.

Филипп вздохнул и осторожно покачал головой из стороны в сторону, разминая затёкшую шею.

Надо бы сходить на массаж, только когда? Спасибо, дорогая Мозаика, что попросила остаться консультантом Конторы. Теперь я пашу сразу на всех. А что, рака у меня больше нет, здоров, как конь. Вот и паши, раз конь. А не то познакомишься со шпорами Наездника. Ладно, хватит себя жалеть. Ближе к делу, месье Клебер. Что-то в версии Патриса не стыкуется. Не укладывается в схему.

Ощущение некого дискомфорта, фальшивой ноты, появилось у Филиппа, когда Патрис демонстрировал собравшимся запись камер следственной группы, прибывшей на место убийства. Клебер отвёл взгляд от общей сферы и ещё раз прогнал ускоренную запись на своём ординете, прислушиваясь к ощущениям.

Нет, не здесь… и не здесь… где-то вот тут… Немного назад… снова… Увеличить… Вот. Да, похоже, оно.

Филипп послал уточняющий запрос в общую базу данных и какое-то время изучал ответ, сравнивая его с картиной с камер.

Ах, вот оно как. Ну надо же. Теперь понятно.

Доктор Патель постучал рукоятью трости по столу.

— Филипп, ау! Что скажешь?

— Меня беспокоит спатифиллум[1]. — Филипп увеличил изображение и перебросил в общую сферу. — Серьезно, взгляните на его спатифиллум.

— А что такое спатифиллум? — Директор Лавинь сделал пометку в своём блокноте. Патрис промолчал, играя желваками.

Извини, дружок. Твой промах. Не мой.

— Покойный месье Обен был буквально помешан на порядке, — начал Филипп. — Он не просто аккуратен, в этом есть нечто обсессивное. Возможно, это отражено в его медкарте, думаю, это можно проверить.

— Докажите, — коротко бросил Лавинь, делая очередную пометку.

— Смотрите сами. Коллекция виниловых пластинок расставлена по алфавиту, причём ни один конверт не выпирает — они идеально выровнены. Вещи в шкафу тоже сложены как по линейке. Да что там, у него даже полотенца сгруппированы по цвету. А теперь взгляните на комнатные растения. Пилея в полном порядке, а вот спатифиллум опустил листья.

— Ага, то есть, спатифиллум — это цветок? — уточнил Лавинь.

— Да, вон тот, с широкими листьями и большими белыми цветками.

Доктор Патель одобрительно хмыкнул, колыхнув брылями, но промолчал.

— И что это означает? — спросил директор.

Ещё одна забавная черта директора Конторы. Он никогда не подхватывает мысль собеседника, вечно притворяясь этаким недотёпой. Что ж, его Контора, его правила.

— Спатифиллум — нежное растение. Оно требует постоянного ухода и частого полива. Стоит пропустить пару дней, и он начинает вянуть. Следствие утверждает, что Обен не ожидал нападения. Что убийцы застали его врасплох, когда он уже собирался в постель. Поэтому он и был в пижаме. Но, будь это так, спатифиллум был бы полит и выглядел иначе. Судя по его состоянию, этот цветок не поливали минимум три дня. Но и не больше недели, иначе бы он полностью полёг.

— И какой вывод?

— Обена не было дома. Видимо, он пустился в бега. Вот почему цветок остался без ухода. Убийцы его выследили и убили. Задушили гитарной струной, судя по заключению патологоанатома. А потом принесли тело в дом, переодели в пижаму и обставили дело так, как будто Обен ничего не знал.

— Это меняет дело, — заметил доктор Патель. — Выходит, Обен как-то замешан в этой истории. Иначе с чего бы ему скрываться? Что ж, Тюбадо, похоже, вам придётся ещё разок слетать в Марсель.

— Да я уже понял. — Патрис через силу улыбнулся Клеберу, разом растеряв своё красноречие. — Ловко, месье консультант. Ну надо же. Чёртов спатифиллум. Спасибо.

— К вашим услугам, месье Тюбадо.

Хороший мальчик. Другой бы разобиделся, начал спорить. А этот нет. Что ж, признание ошибок — первый шаг к совершенству. К тому же парень прилежен. Со временем из него может получиться толковый сыскарь.

Клебер так и сказал доктору Пателю, вышедшему проводить Филиппа. Патель не впечатлился.

— Ну да, ну да. Прилежных у нас теперь много. Только вот… Эх, ладно. Закроем тему. Как твои дела, мальчик? Как тебе на вольных хлебах?

— Прекрасно, — соврал Филипп. — Сам себе начальник и всё такое.

— Сам себе это хорошо, — вздохнул Патель. — Это очень хорошо… Вернуться не надумал?

Каждый раз одно и то же. Недели не проходит, чтобы старик не попытался затащить меня обратно. Скучно ему тут без меня, что ли? Так ведь он заместитель директора, ему и карты в руки. Завёл бы себе нового любимчика и дело с концом.

У Филиппа внезапно нестерпимо зачесалась левая ладонь.

А вот и новые хозяева. Бросай свои вольные хлеба, господин частный детектив, и будь любезен выполнять задание. А не то шпоры тебе в бока.

— Нет, Альбер. Поздновато уже возвращаться.

Доктор Патель метнул в Клебера быстрый взгляд, покосился на ладонь.

«Насквозь видит, старый хитрец», — подумал Клебер, незаметно впившись ногтями в ладонь.

— Что ж… Хм… ну ладно. Тогда до встречи.

— До встречи. Звоните, если потребуется.

Мужчины обменялись рукопожатием. Клебер вызвал свой «Муссон». С тех пор, как он перестал числиться штатным сотрудником Конторы, приходится отправлять машину на накопительную подземную стоянку.

Один из посадочных квадратов гостевого сектора мигнул, меняя зелёный контур сначала на жёлтый, а потом через оранжевый на красный. «Муссон», негромко гудя, опустился точно в центр сектора и откинул дверцу. Клебер, потирая свербящую ладонь, забрался внутрь. Под взглядом камер, укреплённых над входом Конторы, он не рисковал читать сообщение Чёрного наездника. Как только дверца опустилась, Филипп разжал кулак.

На ладони проступили чёрные буквы: «Срочно. Требуется встреча».

Что ж, срочно, так срочно.

Филипп ввёл в память машины вызубренные наизусть координаты и выставил приоритетность. Флайер стартовал настолько резво, что сыщика вжало в кресло. Минуя широкие городские потоки «Муссон» забрался на трёхкилометровую высоту и понёсся по направлению к Мелёну. Опознавательные коды спецслужбы позволили ему занять скоростной служебный коридор. Не прошло и пяти минут, как впереди показались сверкающие башни делового центра городка.

В фойе, как всегда в дневное время, коротали смену двое охранников. Их присутствие в высотке выглядело вполне оправданным: Первые двадцать этажей занимали офисы нескольких финансовых учреждений и серьёзных адвокатских контор. И те, и другие по роду своей деятельности обзавелись серьёзными недоброжелателями. Другие арендаторы, помельче, в вооружённой охране не нуждались, но свою долю в оплату услуг секьюрити вносили наравне со всеми. Среди таких арендаторов числился и частный детектив Филипп Клебер, чья крошечная конурка размещалась на двадцать седьмом этаже левого крыла.

— Добрый вечер, месье Клебер. Что-то давно вас не было видно.

— Приветствую, парни. Всё кручусь, присесть некогда. Вот, держите.

Филипп давно изучил вкусы ребят из секьюрити и регулярно подбрасывал им что-нибудь из изысканных парижских десертов.

— Спасибо, месье Клебер. Хорошего вечера.

— И вам, парни.

Миновав пост, Филипп прошёл через холл, мимо основных и дополнительных лифтов, завернул за угол и юркнул в узкий служебный коридор, где скрылся за стальной дверью с табличкой «Только для сотрудников». Там, в пыльной кладовке, скрывался шлюз в подземное убежище гибнущей Высшей расы, сделавшей последнюю, отчаянную ставку на человечество.

Как-то раз Филипп попытался рассчитать, на какой глубине находится скрытая штаб-квартира Мозаики, но не преуспел.

В обычном, на первой взгляд, подземном офисе царило обычное запустение. Только в главной совещательной горел свет. Клебера ждали. Две антрацитово-чёрные фигуры уже расположились в креслах. Про себя сыщик окрестил собеседников Адамом и Евой. Наверное, церковь посчитала бы это богохульством, но, запустив дьявола в своё тело, Филипп уже не опасался мелких грехов.

Идеальные лица Мозаики, как всегда, едва заметно вибрировали, подёргиваясь мелкой рябью. Это перемещались мельчайшие компоненты Мозаики, составляющие их фигуры. Сочетание неподвижности и непрерывного движения вечно сбивало Клебера с толка.

Не дожидаясь приглашения, Филипп направился к кофемашине.

— У меня, между прочим, был непростой день, — ни к кому конкретно не обращаясь, сообщил он, отпивая маленький глоточек курящегося сероватым паром крепкого кофе.

— Мы знаем, функционал Клебер. Но возникли некоторые обстоятельства. Вам придётся отложить остальные дела и безотлагательно заняться этим.

Начало впечатляет. Мозаика не часто бывает столь категорична.

— Слушаю вас.

Адам поднял руку. Точнее, миллиарды компонентов мозаики пришли в движение, создавая убедительную иллюзию движения. Рука мозаики плавно перетекла в новое положение.

Над столом зажглась сфера с голографическим портретом. Филипп привычно оценил снимок. Профессиональная съёмка. Свет явно студийный, дорогой. Выгодный ракурс скрывает недостатки. По самому портрету: миловидная женщина, на вид чуть меньше сорока лет. Стройная, ухоженная. Смуглая кожа и чёрные миндалевидные глаза характерны для уроженцев систем Алжира. Или Марокко. Волосы чёрные, распрямлены искусственно, лежат красивой волной. Макияж наложен тщательно, профессионально, это видно по тому, как идеально он сочетается с рубиновым гарнитуром. На руках — золотые браслеты, на пальцах перстни. Обручального кольца нет, хотя на безымянном пальце можно разглядеть характерный остаточный след, почти полностью сгладившийся. Украшения явно дорогие, штучные. Но платье, хоть и скроено по последней моде, подогнано по фигуре, а не пошито на заказ. Видимо, женщина на снимке прежде была замужем за состоятельным человеком, но примерно год назад брак распался. Филипп поставил бы на измену, причём со стороны жены. Если бы в измене был уличён муж, супруга получила по суду приличную сумму и заказала платье в престижном салоне, а не покупала готовое в бутике. Вывод: работать дама не привыкла, менять образ жизни не намерена и всеми путями пытается раздобыть нового зажиточного супруга. Картина, знакомая каждому парижанину, хотя бы отдалённо знакомому с нравами бомонда.

— Симпатичная. Но не в моём вкусе.

— Эту женщину зовут Айша Касими.

Касими. Значит, всё-таки Алжир[2].

— И что же она натворила?

— У нас сложилось впечатление, что Айша Касими слишком активно интересуется семьёй Д’Эвре.

— В смысле?

— Мы заметили в сети большую серию целевых запросов о семье Д’Эвре. Источник запросов — Айша Касими. Это необычно.

— Д’Эвре довольно известны. Полистайте на досуге светскую хронику.

— Мы понимаем, что ты имеешь в виду. Действительно, имена членов семьи Д’Эвре сравнительно часто фигурируют в запросах. Но Айша Касими показалась нам излишне любопытной.

Филипп с трудом подавил язвительную реплику. Временами паранойя Мозаики выводила его из себя.

— Я бы для начала проверил весь её траффик, — сказал он. — Ставлю двадцатку, там найдутся и другие имена.

— Истинно. Но мы должны быть абсолютно уверены. Вы лучше нас понимаете психологию своих соплеменников. Убедитесь, что Айша Касими не замышляет ничего, способного навредить плану. Это ваше задание.

— Проникнуть в её мысли? Вы считаете меня господом Богом?

— Нашей расе чужда религиозность. Но в рамках ваших верований вы действительно ближе других людей к Богу.

— Я? — Филипп усмехнулся. — Вот уж не думал, что когда-нибудь стану апостолом.

— В вашем распоряжении наши возможности, функционал Клебер. А мы можем куда больше, чем-то вымышленное существо, которое вы называете Богом.

— Вот за что я вас люблю, — признался Филипп, — так это за скромность.

— Сарказм тоже чужд нашей природе. Но мы научились его распознавать и воспроизводить, — с готовностью улыбнулась Ева. Мириады частиц, составляющих её лицо, неустанно перемещались, создавая иллюзию мимики.

— Завтра мы ждём от вас первого доклада, функционал Клебер, — добавил Адам, плавно поднимаясь. — Надеемся, новости будут хорошими.

Напоследок Клебер, не торопясь, сделал себе ещё одну чашку кофе. Просто в виде жеста.

Вернувшись домой, Филипп первым делом отправился в душ и долго, с остервенением тёр себя мочалкой, взбивая пенные облака. После встреч с Мозаикой его не покидало ощущение нечистоты. Душ помогал. По крайней мере, Филипп себя в этом убедил.

Завернувшись в старый синий халат, когда-то подаренный Люси, он забрался с ногами на диван, и распахнул видеосферу. Конечно, было бы проще, если бы Мозаика сама провела полный анализ. Но она смертельно боялась поставить свой драгоценный план под угрозу и старалась, что называется, «не светиться». Поверхностное наблюдение — это всё, что Мозаика могла себе позволить. Что ж, придётся всё делать по старинке.

Посмотрим, что ты за птица, Айша Касими.

Работающие на Контору хакеры снабдили его эффективными программами, так что Филиппу не требовалось официальное разрешение на полный анализ сетевой активности Айши Касими и содержимого её ординета.

Как он и предполагал, восемь месяцев назад Айша действительно пережила болезненный развод. От бывшего супруга она получила жалкие двести тысяч франков и квартиру в приличном, но далеко не самом фешенебельном районе столицы. Подыскивая богатого жениха, Айша параллельно изучала светские сплетни, образ жизни и привычки семей высшего света. В числе прочих, она не раз интересовалась и семьёй Д’Эвре. Филипп не увидел в этом ничего настораживающего. Но, зная Мозаику, решил разобраться с госпожой Касими до конца. Тщательно изучив сетевую историю её ординета за последние две недели, он заметил изменение сетевого почерка Айши. Просматривая материалы о знатных фамилиях республики, Айша посылала массу бессистемных и поверхностных запросов. Так, например, было с семьёй Д’Аркур, которой Айша интересовалась в прошлом месяце. Она прочитала о них всё, что только смогла найти в светской хронике и жёлтой прессе, кидаясь от одного члена семьи к другому, то разглядывая наряды женщин семьи, то хватаясь за сплетни о похождениях Д’Аркура-младшего. При этом она никогда не чистила историю поисков. О семье Д’Эвре она уже читала три месяца назад, причём в том же хаотичном стиле. Но последние запросы о Д’Эвре, те самые, которые насторожили Мозаику, выглядели иначе.

Первое, что бросилось в глаза: короткая однодневная сессия была полностью удалена из памяти ординета госпожи Касими. Конечно, можно предположить, что Айша случайно наткнулась на нечто испугавшее её и попыталась замести следы. Действие, кстати, совершенно бессмысленное, ведь сессия сохранилась в базах оператора её сети. Но попытка скрыть историю поисков оказалась не единственной странностью. Часть запросов, примерно шестьдесят процентов, по-прежнему составляли обращения к материалам «жёлтой прессы», сетевым сплетням и светской хронике. Но остальные сорок процентов выглядели иначе. Точные, последовательные, использующие профессиональные приёмы работы с информацией. Эти запросы не касались Жаклин Д’Эвре, Анаис или Ирен. Не затрагивали они и Бернара, а также Люка с Дидье. Целью серии запросов стал курсант-сержант академии Сен-Сир Фредерик Дюранд. Это действительно странно. Невзрачный курсант, далёкий от светской жизни, ничем не мог заинтересовать метящую в светские львицы Айшу Касими. Вывод напрашивается сам собой. Дюрандом интересовался кто-то другой. Кто-то, пожелавший скрыться за фигурой Айши Касими и позаимствовавший для своих целей её сетевое подключение. Это объясняет, почему память ординета подчищена: Айша не должна увидеть чужие запросы, сделанные с её ординета. А о такой штуке, как базы оператора сети эта дама даже не подозревает.

Похоже, на этот раз склонная драматизировать Мозаика не ошиблась. Кто-то целенаправленно собирает данные о Фредерике Дюранде. И делает это явно не из праздного любопытства. Осталось только узнать, кому из полумиллиардного населения Французской республики понадобился курсант-биолог и зачем.

«Сутки, — привычно оценил Филипп сложность проблемы. — Максимум, тридцать шесть часов». Он не сомневался в успехе. Беспокоило другое: Мозаика, против обыкновения, упустила время. Запросы с ординета Айши Касими были сделаны четыре дня назад. Филипп терпеть не мог выступать в роли догоняющего.

Похоже, этой ночью поспать не удастся.

Сыщик заварил термос кофе крепкого настолько, что, казалось, его нужно не выливать, а вытряхивать из горлышка. Соорудив из тёплого, в коричневую клетку пледа подобие гнезда Филипп прихватил для вдохновения томик Конан Дойла и вновь вернулся на диван.

«Посмотрим, как сегодня сработает ваша дедукция, мистер Холмс».

После ухода Люси безмолвный диалог с великим сыщиком стал для Филиппа нормой. Люси… как там она? Филипп постоянно думал о потерянной жене, но не делал ни одной попытки связаться с ней. Почему? Да всё потому же. Всему причиной антрацитово-чёрная тень, маячащая за спиной. Для которой жизнь и смерть — всего лишь отвлечённые понятия. Сыщик понимал, что рано или поздно его пути с Мозаикой разойдутся, и тогда, что бы там не воображал Бернар, чужая раса из партнёра может превратиться во врага. Филипп покрывался холодным потом, думая о том, что под удар чужого разума может попасть Люси. Нет, Мозаика должна быть уверена, что Филипп забыл о бывшей жене и полностью порвал с ней связь. Только тогда у этой маниакально-подозрительной расы не будет причин её преследовать. Поэтому Филипп жил исключительно воспоминаниями, до которых, к счастью, Чёрный наездник не мог дотянуться.

Сыщик тряхнул головой. Не время раскисать. Четыре дня потеряны. Кто знает, что за это время произошло и что произойдёт в ближайшее время.

Итак, Фредерик Дюранд. Кому он понадобился и зачем? И почему именно сейчас, не полгода, не год назад? Что изменилось?

Филипп перечитал список запросов и полученные на них ответы. Первым делом он отбросил версии об организации покушения и о похищении с целью выкупа. В самом деле, в этих случаях преступника в первую очередь интересуют привычки потенциальной жертвы: где живёт, где работает, где регулярно проводит свободное время. Он будет выяснять маршруты перемещения цели, составлять тайминг. Ничего похожего в запросах с ординета Айши не было. «Мистера Икс», как про себя Филипп окрестил неизвестного противника, интересовала исключительно биография Фредерика Дюранда: от пробуждения и до последних дней. Где проходил первичное обучение? Как попал в Сен-Сир? Какие имеет отличия и в каких проступках замечен? Последние интересовали Мистера Икс более всего. Он (или она) не пожалел времени на историю с несчастной влюблённостью Дюранда в певицу варьете, мадмуазель Леру. Самой Коллет также было посвящено несколько запросов. Одним словом, Мистера Икс интересовала личность Фредерика Дюранда, его светлые и, в особенности, тёмные стороны. Конечно, первым на ум приходит шантаж.

А для чего нужен шантаж, а, мистер Холмс? Либо ради денег, либо, если учесть род будущих занятий Дюранда, в целях вербовки. И то, и другое достаточно серьёзно. Хотя… есть ещё одна, самая простая версия, которая объясняет всё!

Филипп покосился на томик Конан Дойла.

Только не говорите, что догадались первым!

Великий сыщик многозначительно промолчал.

Филипп отхлебнул из термоса и коротко выругался. Раскалённый кофе обжёг язык. Пришлось подниматься и идти на кухню за льдом.

Перекатывая на языке холодный кубик, Филипп ещё раз продумал все аргументы про и контра.

Если бы речь шла о шантаже, расплачиваться пришлось бы Бернару Д’Эвре, ведь личного состояния у Дюранда нет. Но, в таком случае, логичнее было искать компромат на Анаис, с её богемным образом жизни и прошлым наркоманки. Или на Дидье, завсегдатая парижских клубов и порядочного шалопая. Дюранд в этом плане — наименее перспективная цель. Значит, шантаж отпадает. Но и вербовка Фредерика Дюранда выглядит откровенной глупостью. Чужим разведкам Дюранд не интересен: никакими секретами он не владеет, и в обозримом будущем владеть не будет. Можно представить, что его вербуют свои, скажем, Служба Наблюдения, но опять-таки, зачем? Судя по тому, что Филипп знал о курсанте, никакими талантами, подходящими для рыцаря плаща и кинжала Дюранд не обладает. Скорее напротив. Остаётся лишь одна категория людей, для которых недотёпа-курсант, неожиданно и парадоксально принятый в одну из самых уважаемых семей республики, представляет лакомую добычу. Журналисты. Работа, проведённая на ординете госпожи Касими, выглядит как начало классического журналистского расследования. С этой версией согласуется и полное равнодушие к графику курсанта, и пристальный интерес к его увлечениям, друзьям и недоброжелателям. Вероятно, какой-то писака решил подзаработать, опубликовав броскую статейку о новоиспечённом Д’Эвре. Причём статья гарантированно будет грязной, иначе для чего журналисту прятать свои запросы?

Филипп с треском разгрыз ледышку.

Да, версия с чёрным пиаром многое объясняет. Следующий вопрос: кому выгодно вывалять в грязи Фредерика Дюранда, существо совершенно безобидное и до крайности невзрачное? Лично он никому не интересен. Та же Айша Касими не удостоила его ни одним запросом, а эта дамочка старается держать нос по ветру. Похоже, единственный парижанин, имеющий личные счёты к Дюранду, это Гаспар Леру — тот самый художественный критик, которому Фредерик набил морду на выставке картин Анаис. Ситуация там вышла презабавная: униженный критик попытался возбудить против Дюранда уголовное дело, но в дело вмешалась армия, да так убедительно, что уже самому Леру пришлось извиняться перед курсантом в прямом эфире.

Филипп хмыкнул. Да, эта версия выглядит красиво. Гаспар Леру хочет отомстить за двойное унижение. Но действовать напрямую боится: военные юристы серьёзно его припугнули. А вот нанять небрезгливого журналиста и поквитаться с обидчиком через него вполне в духе парижской элиты. Логично. Убедительно. Что ж, есть мотив, есть заказчик. Осталось найти исполнителя. Чёрным пиаром промышляют многие, но Леру не станет связываться с кем попало. И вот почему. Подав в суд на Дюранда, критик пригласил в адвокаты не кого-нибудь, а самого Рафаэля Клермона. Логично предположить, что и сейчас Леру наймёт акулу, а не мелкого падальщика. Отлично. Это упрощает дело.

Филипп дал ординету задание, а сам, воспользовавшись паузой, поужинал солидной порцией профитролей со сливочным сыром, запивая их чуть поостывшим кофе.

Ординет выбрал самые резонансные скандальные статьи за последние два года и составил список их авторов. Получилось девятнадцать имён. Немного, если у вас есть масса свободного времени. Но у Филиппа времени вообще не было. Мозаика умудрилась проспать тревожный звоночек. Почему? Что её задержало? Этот вопрос Филипп оставил на потом. Сейчас его волновало другое: противник имеет фору в четыре дня. Как далеко он продвинулся? Что разузнал? На каком этапе его статья?

Филипп нашёл и скачал на ординет изображения всех девятнадцати мастеров чёрного пиара. Пятнадцать мужчин, четыре женщины. Все — профессионалы высокого класса. Будь их оружием нож, а не перо, любого из них можно было бы назвать серийным убийцей. Филипп попытался найти пересечения найденных журналистов с Гаспаром Леру. Возможно, Филипп не первый, кто набил мерзавцу морду? Но на этот раз удача отвернулась от сыщика. Если Леру и контактировал с кем-то из списка, сети об этом неизвестно. Тогда Филипп подошёл к делу с другой стороны. Составив список жертв чёрного пиара, он сопоставил его с известными фактами биографии Леру. И снова ничего. Никто из тех, чьи карьеры и судьбы пострадали от рук журналистов чёрного списка, никогда не пересекался с Гаспаром Леру и почти наверняка не мог прямо или косвенно задеть его интересы. Значит ли это, что версия с журналистами ошибочна? Нет. Скорее, прежде Леру не прибегал к их услугам. Что ж, всё когда-нибудь случается в первый раз. Первая любовь, первое расставание. Первое предательство, первое убийство…

Филипп скомпоновал из сетевых изображений журналистов стандартные голографические портреты. Раз через сеть не удалось выявить источник опасности, придётся поработать с возможными свидетелями. Любой журналист начинает поиск жареных фактов с любовников или любовниц своих будущих жертв. Это самый быстрый и простой путь. В случае Фредерика Дюранда выбор отрадно короток. В нём всего одно имя: мадмуазель Колетт Лемье, солистка Мулен Руж. Похоже, придётся вновь навестить малышку Колетт. Если в последние дни кто-то расспрашивал её о Дюранде — значит, это действительно чёрный пиар. А если нет… что ж, значит, придётся начать всё с начала.

[1] род многолетних вечнозелёных растений семейства Ароидные

[2] Касими — распространённая в Алжире фамилия.

Глава 11

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица.

Филипп Клебер.

Филипп просмотрел расписание ночных шоу Мулен Руж — 1. Сегодня Колетт выступала во втором представлении. Сейчас начало второго ночи. Спектакль уже закончился, но артисты ещё только начинают расходиться.

Филипп набрал номер. Колетт ответила почти сразу.

— Месье Пьер. — Голос девушки звучал на удивление доброжелательно, учитывая обстоятельства их знакомства. — Конечно, я вас помню. Не ожидала, что услышу вас снова.

— Взаимно, Колетт, взаимно. Я бы не стал навязывать вам своё общество, но обстоятельства сложились так, что нам необходимо встретиться.

— Боюсь, я вас не понимаю. Зачем нам встречаться? По-моему, в прошлый раз мы о всём договорились.

В голосе девушки послышалось нетерпение.

Естественно. Возбуждение сцены постепенно уходит, сменяясь усталостью и раздражительностью.

— Вы правы, — подтвердил Филипп. — Но ситуация изменилась. Насколько я знаю, недавно вас расспрашивали о Фредерике Дюранде.

— С чего вы взяли, месье Пьер?

Девочка неплохо поёт, но актриса она так себе. Слышится фальшь. И не только фальшь. Страх. Колетт боится. Она очень сильно боится.

— Тот, кто с вами говорил, получил задание любой ценой уничтожить доброе имя Дюранда, — сыщик отбросил светский тон. — Чтобы выставить в дурном свете его, эти люди опорочат всех, кто с ним так или иначе связан. В том числе и вас. Даже, скорее, в первую очередь вас. Ведь у Фредерика не было других увлечений в Париже.

— Я не понимаю, о чём вы говорите, месье Пьер. Что это за люди, причём тут я?

Да, разговор был. Иначе Колетт повесила бы трубку, а не пыталась выудить информацию. Отлично. Значит, я не ошибся.

— Этот человек — из журналистов, мастеров чёрного пиара. Они уничтожают карьеры по заказу. Думаю, вам пообещали не упоминать ваше имя в обмен на информацию. Но будьте уверены, эти обещания не стоят и сантима. Задача чёрных пиарщиков — вывалять человека в грязи, раздуть самые безобидные события до масштабов скандала. Вспомните, о чём с вами говорил этот человек, чем интересовался, и вы поймёте, что если статья выйдет, вам будет не отмыться.

Колетт промолчала, но Филипп услышал, как участилось её дыхание.

— Колетт, я вас понимаю. Такие люди не скупятся на угрозы. Вы испуганы, не знаете, что делать. Вам страшно довериться мне и страшно оставить всё как есть. Давайте просто встретимся. Обсудим все плюсы и минусы, а потом вы сами решите, как вам поступить. Обещаю, что не стану на вас давить.

Колетт ещё немного поколебалась, но, в конце концов, сдалась. Договорились встретиться в кафе «Мольер». Это небольшое, спокойное местечко, располагающее к откровенной беседе.

Ночью небо Парижа не так пустынно, как над провинциальными городами, но всё-таки транспортные потоки ослабевают. Филипп добрался до места за двадцать минут. Колетт, в неброском кремовом платье, уже ждала за столиком. Перед девушкой стояла чашка холодного чая с молоком и кубиками льда. Лёд ещё не потерял форму. Значит, Колетт тут недавно.

— Прошу прощения, если заставил вас ждать. — Филипп жестом подозвал официанта и заказал на двоих чёрный кофе по-бедуински и коньяк.

— Не извиняйтесь, я тоже только пришла. — Колетт старалась выглядеть безмятежной, но её выдавали глаза.

Колетт в ужасе. Она совершенно потерялась.

Девушка перехватила взгляд сыщика и неловко улыбнулась.

— Устала как собака, — призналась она, театральным жестом поправляя прядь. — Я, наверное, кошмарно выгляжу?

— Вы замечательно выглядите, Колетт. Вы отлично держитесь, поверьте моему опыту.

Она промолчала, пригубив чай.

— Поймите, я не пытаюсь вами манипулировать. Но и оставлять вас на растерзание этим волкам не хочу.

Колетт оставила светский тон и перешла в атаку.

— Странно слышать это от вас. Давайте начистоту. В прошлый раз вы меня шантажировали, грязно шантажировали, а теперь делаете вид, что хотите меня защитить? Согласитесь, это звучит не слишком убедительно.

Филипп прекрасно понял не прозвучавший вопрос.

Колетт ищет поддержки, но она не уверена, что мы с ней по одну сторону баррикад. Она боится, что я использую её как разменную монету.

— Колетт, я не рыцарь в белых доспехах. Иногда, когда дело важное, а время поджимает, я вынужден использовать запрещённые приёмы. Но вы ошибаетесь в главном. Вспомните нашу первую встречу. Вспомните, как она закончилась. Вы же понимаете, что я не раздаю свои визитки направо и налево, и не предлагаю помощь всем подряд. Кстати, жаль, что вы не воспользовались ею, когда на вас стали давить.

Колетт некоторое время молчала, размышляя. Филипп её не торопил.

Девочка попала в ловушку, и сейчас, осознанно или нет, ищет крепкое плечо. Она разговорится. Минутой раньше, минутой позже — неважно. Главное — не передавить, иначе она испугается, замкнётся в себе, и тогда из неё не выжмешь и слова.

Официант поставил на стол медную джезву, две крошечные чашечки, изящные бокалы си бутылку Martell Cordon Bleu. Филипп плеснул в бокалы коньяк и принялся без спешки, узкой струйкой, разливать по чашкам густой, пряно пахнущий кардамоном кофе.

Колетт приняла поданный Филиппом бокал, качнула его в ладони.

— Можете не верить, в последние дни я несколько раз порывалась вам позвонить.

— Но не позвонили.

— Не позвонила. Я подумала… только не обижайтесь, хорошо? Я подумала, что это дело вам не по зубам.

Филипп снова поймал себя на мысли о Люси. Почему каждый раз, когда он видит Колетт, приходят эти воспоминания?

Да потому, что Люси полюбила бы эту странную, непутёвую девчонку. Такая уж она, моя Люси. Вечно подбирает брошенных котят.

— Нет, Колетт. Вы не позвонили не поэтому. Вы испугались, что я брошу вас на произвол судьбы. Что меня волнует только благополучие Дюранда, а до вас мне и дела нет. Вот почему вы не набрали мой номер.

Колетт зябко повела плечами.

— Пусть так. Но поставьте себя на моё место… То вы меня шантажируете, то вдруг даёте свой контакт и предлагаете защиту. Это подозрительно, согласитесь. Я не понимаю ваших мотивов и поэтому боюсь.

Колетт поднесла бокал к губам и сделала крошечный глоток, не сводя с сыщика внимательного взгляда. Её пальцы подрагивали.

Бедная испуганная девочка. Запутавшаяся одинокая девочка.

— Хорошо. Я вам расскажу, хоть мне это… непросто.

Филипп сделал паузу. Колетт навострила ушки.

— Какое-то время назад я… потерял любимую женщину. Жену.

Голос Филиппа дрогнул.

В артисты мне, в арлекины. Кривляться на подмостках.

— Я думал, что со временем станет легче…, но нет. Дело в том, что… я так и не смог отпустить её. Когда я вижу что-то интересное, моя первая мысль — рассказать ей, поделиться с ней. Это просто какое-то наваждение… Я всё время думаю: вот это бы её насмешило. А это — испугало. А это — расстроило. Знаете, я как будто смотрю на мир только через неё. Как будто я заперт в подземелье, а она — окно на свободу… А вокруг чернота. Такая густая, вязкая, беспросветная чернота. Наверное, это звучит странно. Мне и самому странно, я ведь всегда считал себя человеком совершенно независимым, в каком-то смысле самодостаточным. Видимо, я себя переоценил. Она мне необходима … как своего рода нравственный камертон. И когда я смотрю на вас… когда смотрел на вас ещё тогда, в конце нашей первой встречи. Это тоже было через неё. Я оставил вам свою визитку, потому что почувствовал… что это правильно. Я подумал, что вы бы ей понравились.

Щеки Колетт тронул едва заметный румянец.

— Это вряд ли… Вы же знаете… мой образ жизни.

Сколько же всего намешано в этой девочке. От цинизма до… чёрт его знает, до чего. И ведь что хуже всего, она сама не верит, что заслуживает чего-то, кроме презрения. Господи, откуда она такая взялась на мою голову? Как будто мне мало своих забот!

— Колетт, вы даже не представляете, какая у меня… непростая работа. И не всегда чистая. Но она меня многому научила. Я всегда отличу расчётливого мерзавца от порядочного человека, вынужденного совершать плохие поступки. Так что я вас понимаю. Возможно, я понимаю вас даже лучше, чем вы сами.

Колетт положила узкую ладонь на его руку. Филипп был готов поклясться, что в её глазах что-то блеснуло.

Уж не слезы ли? Ну и кто из нас кривляется на подмостках?

— Месье Пьер… спасибо вам за откровенность. Вы не представляете, как для меня важно это слышать. И… мне очень жаль, что ваша жена умерла….

А вот тут ты ошибаешься, девочка. Сильно ошибаешься. Люси, слава Богу, жива. Это я умер.

— И всё-таки… я боюсь. Да, разговор о Фредерике был. Только это был не разговор, а настоящий допрос. Этот человек… он не пустой болтун.

Так. Значит всё-таки мужчина. Список уже сокращается.

-Знаете, я повидала разных журналистов, но этот…. Он опасен, он очень опасен, такие вещи сразу чувствуются. Не обижайтесь, месье Пьер, но мне кажется, вы себя переоцениваете. Если он узнает, что я с вами говорила… Он расправится с нами обоими.

Вот теперь время зайти с козырей. Нужно дать ей понять, на чьей стороне сила, и тогда она сделает правильный выбор.

— Вы ошибаетесь, Колетт. И я вам это докажу. Вы же знаете, что Бернар Д’Эвре — депутат парламента республики? — Колетт кивнула. — Так вот, де-факто он руководит военной комиссией Нацсобрания. Я не выдаю государственных секретов, вы можете прочитать об этом в парламентских документах, они есть в публичном доступе. На сегодняшний день Бернар Д’Эвре — одна из самых сильных фигур в республике. Перед ним отчитываются руководители разведслужб. А теперь подумайте, кем должен быть человек, которому поручено обеспечивать покой и безопасность этой семьи? Каковы, по вашему, должны быть его силы и возможности?

Колетт едва заметно нахмурилась, прикусив нижнюю губку жемчужными зубками. Получилось очаровательно. Но выражение её глаз, серьёзное, вдумчивое, резко контрастировало с кукольным личиком.

Похоже, не я один здесь мастер носить личины.

— Я думаю, такую работу не поручили бы второсортному детективу, пробавляющемуся примитивным шантажом, — пристально глядя Филиппу в глаза, произнесла Колетт. — Так кто же вы, месье Пьер? Если конечно, это ваше настоящее имя.

Филипп сдержанно улыбнулся.

— Туше. Вы правы. Второсортный детектив месье Пьер — прикрытие, одна из моих легенд. К сожалению, Колетт, я не могу сказать больше. Поверьте, я хотел бы быть с вами откровенным, но не могу.

Колетт какое-то время молчала, рассеянно наматывая прядку на палец. Её лицо больше не казалось кукольным.

— Значит, всё это легенда. Скажите хотя бы… то, что вы мне рассказали о себе… про вашу жену, это тоже часть легенды? Вам ведь нужно как-то меня разговорить?

Вот так. Дурак ты, месье Пьер, или как тебя там. Обыкновенный дурак.

Филипп подался вперёд, глядя прямо в глаза Колетт.

— Посмотрите на меня. Внимательно. Вы же — актриса. Вы умеете распознавать игру. Так скажите сами, лгу я вам или нет.

Колетт долго держала паузу, разглядывая лицо Филиппа так, как опытный ценитель рассматривает картину в галерее.

— Не думаю. Вы или гениальный лицедей, или… или я наивная дурочка, которой ужасно хочется вам поверить. Убедите меня, месье… как бы вас не звали. Убедите меня, пожалуйста.

Вот так, господин сыщик. И как это понимать? Малышка боится принять решение, или пытается переиграть меня на моём же поле?

— Нет, Колетт. Я не стану этого делать. Не потому, что не могу. Заставлять людей верить моим словам и делать то, что мне требуется, часто даже не подозревая того — моя работа. Это называется играть втёмную. Так вот, с вами я не хочу играть втёмную. Я не стану принимать решение за вас. Это ваш выбор, только ваш. Вы можете мне довериться. А можете попрощаться и вернуться к своей обычной жизни.

— Ну да. Только после того, что вы мне рассказали про этого негодяя, моя жизнь недолго будет обычной, — с горьким сарказмом произнесла Колетт.

Филипп понял, что кризис миновал. Девушка приняла решение.

— Жаль, что вы не можете назвать мне своё имя, — сказала Колетт. — Как-то… глупо продолжать называть вас месье Пьером.

Какое-то время сыщик колебался.

А в принципе, почему бы и нет? Чем я рискую?

— Филипп. Называйте меня просто Филиппом.

-Это ваше настоящее имя?

— Это зависит от вас.

Колетт покачала головой.

— Вы невероятный человек, Филипп. Хорошо, я буду считать, что вас действительно зовут Филиппом. — Она произнесла его имя нараспев, как будто пробуя его на вкус. — Я помогу вам. Надеюсь, вы защитите меня от того человека.

— Даю вам слово. Ни он, ни его заказчики вас больше не побеспокоят.

— Хорошо. Вы пообещали. — Колетт чуть приподняла бокал в салюте. — Так чем я могу помочь, Филипп?

— Прежде всего, мы должны его опознать.

— Так вы не знаете, кто он? Я полагала, что вы знаете….

— Я сузил круг подозреваемых до пятнадцати человек. Я покажу вам портреты. Попробуйте опознать того, кто с вами говорил.

Филипп распахнул над столом небольшую сферу в конфидент-режиме. Колетт какое-то время рассматривала изображение.

— Боюсь, ничего не выйдет, — наконец, произнесла она.

— То есть, его здесь нет? Вы уверены?

Колетт снова посмотрела в сферу.

— Он перехватил меня на улице, после ночного спектакля. Было темно… А он был в тёмных очках. В час ночи и в тёмных очках, представляете, как я испугалась? И ещё у него были борода и усы… знаете, такие… как у Золя, только ещё пышнее.

— Усы и борода, конечно, накладные.

— Да, я тоже так подумала. Простите, что я не смогла… Хотя, постойте. Вот этот. Это точно не он. Этот лопоухий, а тот человек нет. Конечно, за уши можно подложить ватные палочки, но форма ушей совсем другая.

Филипп, который и сам хотел предложить метод исключения, молча убрал один портрет. Колетт снова вгляделась в сферу.

— И вот этот… второй справа, в первом ряду, он тоже не подходит. У него слишком широкий нос. Знаете, когда гримируешься, нос можно сделать толще, длиннее, но тоньше и меньше не удастся. Так что убирайте. Да, и вот этого, он полный, а тот был среднего телосложения.

Колетт явно вошла во вкус. Взгляд обрёл цепкость, черты лица, казалось, заострились, стали жёстче. Филипп с любопытством наблюдал за превращением комнатной болонки в гончую.

-Я думаю, ему где-то от тридцати пяти до сорока, — уверенно сказала Колетт. — Может быть, до сорока пяти, вряд ли больше.

— И почему же?

Колетт нахмурила брови и забавно почесала кончик носа мизинцем.

— Это трудно объяснить… Женщины редко ошибаются в таких вещах. Мы ощущаем это на уровне инстинктов. Тут целый комплекс признаков. Осанка, походка, манера держаться, речь… даже энергетика. Юноши суетливее, в них больше позы, и ещё такое, знаете… желание казаться старше и опытнее. Они пытаются выглядеть одновременно и этакими нигилистами, безразличными к общественному мнению, и франтами. Они следят за каждой модной тенденцией. А мужчины на пятом десятке, напротив, более основательны. Они почти всегда консервативны. И в них не чувствуется энергии. У них… вы не обижайтесь, но вот у вас тоже… у вас как будто груз лет на плечах.

Это верно девочка. Насчёт груза ты точно подметила. Ты даже не представляешь, как точно.

— Бог с вами, Колетт. Я не обижаюсь. Значит, говорите, от тридцати пяти до сорока пяти? Ну… давайте возьмём плюс-минус два года, на всякий случай.

Филипп ввёл ограничения в базу. Почти половина портретов погасла.

— Отлично. Трое с неподходящей внешностью плюс не проходящие по возрасту. Итого у нас отсеиваются ещё девять человек.

Колетт радостно прищёлкнула пальцами. Пара ночных посетителей «Мольера», угощавшихся бретонскими крепами с морским гребешком, осуждающе уставились на неё.

— Хорошо, давайте попробуем ещё. Вспомните тип его лица, — посоветовал Филипп, — Какое у него лицо, узкое, или широкое? Вспомните его лоб, брови. Губы — толстые, тонкие?

Колетт замялась, переводя взгляд с одного портрета на другой.

— Нет… — с явным сожалением сказала она. — Больше ничего. Если б не эта проклятая борода…

— Да, понимаю. Что ж, вы всё равно молодец, Колетт. Шесть человек — это не пятнадцать. Мы уже продвинулись. Теперь вспомните, что именно вы рассказали ему о Дюранде? Что он спрашивал, что вы отвечали? Это поможет мне взять след.

Колетт задумалась.

— Он допрашивал меня почти час. Я была совершенно дезориентирована… ужасно испугалась, если честно… Сначала он спрашивал меня про… интимные подробности. Вы не представляете, как он разозлился, когда я сказала, что весь наш интим ограничился несколькими поцелуями.

— Не думаю, что он вам поверил, — заметил Филипп. — Низкие люди не верят в высокие отношения.

— Вы же знаете, с моей стороны они не были особенно высокими, — просто ответила Колетт. — Фредерик… Знаете, он видел во мне только хорошее. Это было так трогательно. Я сказала этому типу, что Фредерик ухаживал за мной так, как будто на дворе 19 век.

Филипп даже прищёлкнул пальцами.

— Вы просто умница, Колетт. Могу представить, как он разозлился. — Филипп убедился, что коньяк согрелся и сделал глоток. — Но ведь что-то же этот… Мистер Икс из вас вытянул?

— Мистер Икс?

— Я так его назвал. Старая привычка — давать преступникам прозвища, никак не могу избавиться.

— Хорошо, оно ему подходит. Мистер Икс… Да ничего такого особенного я ему не сказала. Так, всякие пустяки. Когда он убедился, что пикантных подробностей нет, принялся расспрашивать о самом Фредерике. Какой он, что рассказывал о друзьях, о своей академии.

— Это логично, — согласился Филипп. — Классика расследования. Контакты, друзья, враги.

— Да, кстати, о врагах он меня тоже спрашивал.

— То есть?

— Его интересовало, с кем у Фредерика случались конфликты.

— И что же вы рассказали?

Колетт пожала плечами.

— А что я могла рассказать? Знаете, когда Фредерик пускался в разговоры о своей службе, я не особенно вслушивалась, просто делала вид. Эти военные истории меня совершенно не интересовали. Я запомнила только Анри Готьера. Вы же знаете эту дурацкую историю про их пари? Тогда Готьер проиграл и ему пришлось уйти из Сен-Сира. Наверное, для них там это настоящая трагедия. Но для Парижа это совершенно заурядно.

— Вы рассказали об этом?

— Конечно. Иначе бы он не отстал.

— И как отреагировал наш Мистер Икс?

Колетт снова задумалась.

— Кажется, его это заинтересовало. Во всяком случае, он записал все имена.

— Какие имена? Это важно.

— Первым я вспомнила этого Анри Готьера… Потом Винсента и Раймона — это друзья Фредерика, но я не знаю их фамилий. Ещё Фредерик постоянно говорил о каком-то профессоре… на «Ф»… Флоранс или Филирр, не помню. Боюсь, это всё.

— Ничего, этого достаточно. Раз его заинтересовала история с Готьером, он должен был слетать на Сен-Сир, чтобы опросить свидетелей. А там стоят армейские сканеры, с ними накладная борода не пройдёт. Вы молодец, Колетт. Вы даже не представляете, какую услугу оказали Фредерику. Да и всей семье Д’Эвре, если уж на то пошло.

Колетт печально улыбнулась.

— Подумать только. Это даже забавно.

— Что именно?

— Да всё… вся эта ситуация. Знаете, Д’Эвре — это какое-то моё персональное проклятие. Я ведь была без памяти влюблена в Дидье Д’Эвре. Да — да, представьте себе. Это давняя история… Ради Дидье я была готова на всё. Я бы бросила сцену, да всё, что угодно. Но… ему мои жертвы оказались не нужны. В то время Дидье только начал выходить в свет, и ему просто льстило моё внимание. Знаете, как туристы фотографируются на фоне Эйфелевой башни? Вот и я для него была такой… достопримечательностью клуба. А я, дурочка, влюбилась… надеялась на что-то. Билась за него до последнего, пока их семья не стала считать меня каким-то исчадием ада. Ну да это старая история, чего вспоминать. Я рада, что смогла помочь Фреди. Он хороший парень.

Филипп порылся в кармане и достал кнопку сигналки. Вот и пригодилась, не зря он всегда таскает эти шпионские штучки с собой.

— У меня к вам последняя просьба, Колетт, — сказал Филипп. — Можно?

— Да, конечно, какая?

— В следующий раз, если вы окажетесь в сложном положении, наберите мой номер. А если, мало ли что, будет нужна срочная помощь, просто нажмите на эту штучку. Я буду знать, что вы в беде.

— Даже если это не будет связано с семьёй Д’Эвре? — прищурилась Колетт.

— Даже тогда. — Филипп помолчал. — Кем бы вы меня не считали, мне не безразлична ваша судьба.

— Мне тоже, — вздохнула Колетт. Она так и не выпила свой чай.

За окнами, на востоке ночное небо едва заметно посветлело. Сумасбродная парижская ночь близилась к концу. Проводив Колетт до такси, Филипп, позёвывая, вызвал свой «Муссон». Двадцать минут полёта он продремал, справедливо полагая, что нормально поспать ближайшие сутки не удастся. Дома Филипп обошёлся прохладным душем, затем плотно позавтракал в бистро и направился к дому доктора Пателю. Сегодня ему требовались полномочия, способные открыть двери Сен-Сира.

Конечно, дома у Филиппа хранилась целая пачка удостоверений на любой вкус, а рядом с ними — набор микромасок, которые он собрал за годы работы в Конторе. Такая коллекция сама по себе тянула на приличный срок, но Филипп не обращал внимания на подобные мелочи. Тем более, что обыск в его доме, учитывая положение Филиппа, потребует санкции людей сидящих так высоко, что при одном взгляде на них у простого полицейского следователя слетит фуражка. А то и погоны.

Но сегодня Филиппу требовалось нечто большее, чем липовое удостоверение личности. Планета Сен-Сир — режимный объект повышенной секретности. Чтобы пройти проверку их систем безопасности, нужны абсолютно достоверные удостоверения, занесённые в республиканские базы данных.

— Какого чёрта тебе понадобилось от военных, мальчик? — сварливо спросил доктор. Он только что вышел из дверей, облачённый в свой любимый старый плащ, больше напоминающий мешок из-под картофеля, чем приличный бежевый тренчкот, каким он был когда-то, в незапамятные времена. Доктор подозрительно рассматривал серовато-розовое небо, раздумывая, брать ли зонт, и вообще пребывал в своём любимом утреннем скверном настроении.

Филипп и бровью не повёл. Когда-то давно именно доктор Патель привёл его в Контору, учил его всем премудростям работы, работал с ним бок о бок почти двадцать лет. Так стоит ли удивляться, что за эти годы Филипп наизусть выучил книгу под названием Альбер Патель, и даже вписал в неё несколько страниц?

— Меня наняли опекать младшего Д’Эвре, — почти не кривя душой, признался он. — Кто-то из чёрных пиарщиков копает под мальчишку. Хочу слетать, разузнать, не сунул ли паршивый борзописец нос в Сен-Сир.

— Д’Эвре, говоришь? Да ты теперь птица высокого полёта, Фил. Нам до тебя далеко. А на кой-чёрт журналисту сдался мальчишка?

— Самому интересно. Как найду, обязательно спрошу.

— Ну да, ну да. Ты спросишь. — Доктор Патель явно хотел спросить ещё что-то, но сдержался.

— Всё никак не привыкну, что ты не у меня в штате, — пожаловался он, вызывая служебную машину. — Так и хочется вызвать тебя на ковёр.

— Я как-нибудь заскочу, — пообещал Филипп. — Только ковёр пропылесосьте.

— Да, конечно, ты заскочишь. Ты ж у нас теперь частный специалист. Я теперь вижу тебя только за деньги. Или когда тебе от меня что-то нужно.

Филипп ощутил укол совести.

А ведь старик прав. Давно надо было к нему зайти, просто так, как раньше, когда мы сидели вчетвером, я с Люси, он с Клодин… Это всё Наездник. Из-за него я шарахаюсь от друзей как зачумлённый. Совсем уже одичал.

— Я неблагодарная скотина, Альбер. Всё чёртова работа.

— Ну да, ну да. Только ты сам виноват, мальчик. Кто просил тебя увольняться?

Рядом с ними в красный посадочный квадрат опустился мобиль.

— Эх… Ладно, давай, залезай. Заедешь со мной в Контору, выберешь себе пару подходящих удостоверений. Но учти, в случае чего — Контора тебя не прикроет. Ты же у нас теперь свободный художник. Придётся самому за собой прибираться.

Такая постановка вопроса Филиппа полностью устроила.

Получив две отличные легенды, Филипп забронировал билет на ближайший экспресс до Сен-Сира и отправился прямиком в космопорт.

Глава 12

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планеты: Париж, Сен-Сир.

Филипп Клебер.

В восемь двадцать утра небо над столицей переполнено спешащими на работу парижанами. Каждое утро транспортное управление открывает для движения дополнительные эшелоны транспортных потоков, а скорость движения всё равно падает. До космопорта Филипп добирался почти сорок минут. Но он не спешил: дневной экспресс на Сен-Сир отправляется только в половине одиннадцатого.

Отпустив мобиль, Клебер скачал с терминала свой билет и направился в сектор отправления, купив по дороге круассан с джемом. Сегодня в космопорте было на удивление тихо: фестиваль современной культуры начнётся только в конце следующей недели, и в преддверие праздника, как это всегда бывает, туристический поток изрядно обмелел. Но Филипп рано обрадовался, рассчитывая быстро пройти контроль. На личном досмотре ему попался новичок. Филипп, как обычно, задекларировал персональный игольник, ожидая, что таможенник просто опечатает дуло. Но не тут-то было. Юная таможенница в новенькой форме с капральским шевроном на рукаве с энтузиазмом неофита принялась засыпать Филиппа вопросами. А зачем месье Клеберу на Сен-Сире боевое оружие? А почему на удостоверении личности месье Клебера стоит гриф «не подлежит допросу», хотя, судя по документам, он простой частный детектив? А почему бы месье Клеберу не сдать игольник модели «Жало-премьер» в хранилище космопорта и не получить его по возвращении? С каждым ответом она смотрела на Филиппа с всё возрастающим подозрением, очевидно, принимая его за опасного шпиона. В конце концов, Филиппу надоела эта комедия, и он попросил вызвать старшего смены. Девчонка заартачилась. Филиппу не оставалось ничего другого, как активировать служебный допуск Конторы, который легко превзошёл допуск бдительной девицы, допуск начальника её смены, а также начальника его начальника. Мадмуазель капрал залилась пунцовым румянцем, опечатала игольник и, мужественно улыбнувшись, пожелала ему счастливого полёта. Филипп благосклонно улыбнулся в ответ. Хорошая девочка, симпатичная. Только слишком настырная. Тяжело ей будет найти подходящего парня.

На межпланетниках Филипп предпочитал бизнес-класс, считая его разумным компромиссом между ценой и удобством. Туристический тесен и шумноват: в нем летают курсанты-отпускники, сержантский и младший офицерский состав, а также небогатые туристы. Первый же класс неоправданно дорог. Он хорош для долгих межзвёздных перелётов, когда удобство решает всё, но лишён смысла на внутрисистемных рейсах. Здесь идеален именно бизнес-класс. В нём преобладают солидные офицеры и предприниматели средней руки, сосредоточенные на своих деловых интересах. А значит, в бизнесе можно беспрепятственно соснуть часика четыре-пять. Но на этот раз Филиппу не повезло. Соседнее кресло досталось импозантной особе принципиально неопределяемого возраста, обладательнице пышного бюста и ужасной алой помады. Особа, как выяснилось, направлялась на Сен-Сир в поисках приключений. Испытывая то радостное возбуждение, какое часто охватывает туристов в предвкушении новых впечатлений, она немедленно принялась донимать Филиппа рассказами о том, как она решилась на подвиг, и сколько стоит экстрим-тур «Лесные призраки», где её пообещали за две недели превратить в настоящую десантницу, специалиста по войне в условиях джунглей. Клебер попытался было представить мадам Алую Помаду в камуфляже, десантирующуюся во влажные леса Гвианы, но оказалось, что для этого у него слишком плоское воображение.

— А вы? — Будущая королева спецназа пристально посмотрела на него, игриво прикусив пухлую губу. — Куда вы летите?

— Торговые дела, — Филипп пошевелил в воздухе пальцами. — Знаете, утилизация старой формы, поставки новой.

— Высшие, как же это интересно! Вы обязаны мне рассказать! — расцвела его спутница, положив полную руку на пышную грудь, взволнованно колышущуюся в тесном лифе. Флирт не входил в планы сыщика.

— Вообще-то делами у меня заведует супруга, — невинно пояснил он. — Она встретит меня в космопорте. Вот она может вам много чего рассказать, если хотите.

Услышав о супруге, будущая десантница потеряла интерес к процессу утилизации старой формы, и Филипп смог спокойно продремать остаток пути.

Главный космопорт Сен-Сира подчёркнуто утилитарен, особенно в сравнении со столичным космопортом имени Людовика Четырнадцатого, с его нарочито помпезной архитектурой, совмещающей старинные традиции классицизма а-ля Луи Лево[1] с техническими возможностями современной цивилизации. «Четырнадцатый», как прозаично называют свою главную космическую гавань парижане, призван поражать. Он олицетворяет собой славу и богатство Новой республики. И делает это с вызывающей роскошью. Космопорт же Сен-Сира, как подозревал Клебер, преследует цели прямо противоположные. Стандартные серые ангары буквально кричат: «У армии слишком скромный бюджет! Смотрите, мы даже не можем позволить себе мало-мальски приличный космопорт!»

«Видимо, — решил Филипп — наивные вояки ожидают, что при виде такого убожества столичные чиновники прослезятся и костьми лягут, лишь бы увеличить военные ассигнования».

Посмеиваясь, он взял такси, роль которого на Сен-Сире, очевидно, в рамках той же концепции, исполняют списанные армейские мобили моделей настолько древних, что их утилизация стала бы преступлением перед археологами. Тем не менее, с технической точки зрения серо-зелёный антиквариат оказался довольно неплох. Мобиль плавно, без рывков, поднялся над посадочным квадратом и даже продемонстрировал нечто вроде стартового ускорения, чтобы влиться в жиденький по парижским меркам транспортный поток.

В академию Сен-Сир, давшую название всей планете, Филипп прибыл в семь вечера по местному времени.

Доктор Патель справил Филиппу отличное предписание. Согласно легенде, Поль Флери, следователь Отдела по контролю деятельности общественных объединений командирован в академию для проверки возможных связей курсантов Сен-Сира с анархо-социалистическими ячейками столицы.

Руководство академии, заботясь о чести мундира, отнеслось к миссии Клебера со всей ответственностью. Один из дежуривших на КПП курсантов, убедившись, что посетитель оставил личное оружие в гостевой ячейке, провёл следователя в административный корпус, к дежурному по академии, некоему майору Арно. Майор немедленно втянул сыщика в разговор, явно рассчитывая выудить из него что-нибудь полезное. Филиппу не хотелось тратить на него драгоценное время, и он решил сыграть в дурачка. Притворяться недалёким чиновником сыщик умел превосходно, и его визави порой даже не догадывались, что выбалтывают куда больше секретов, чем получают взамен. Секреты военных Филиппа не интересовали, а расспрашивать майора Арно о визите журналиста Филипп не стал, чтобы не разрушать легенду. Кроме того, Филипп не сомневался, что Мистер Икс постарался не попасться на глаза начальству, ведь жёлтую прессу в Сен-Сире не жалуют.

«Вот вы, господин майор, наверное, думаете, что эти анархисты не опасны, — со значением произнёс Филипп, отдавая должное предложенному майором весьма недурному кофе. — Дескать, молодёжь перебесится, повзрослеет. Мы ведь тоже были молодыми и любили побузить, а вот же, остепенились. Да-да-да, многие именно так и думают. Но я вам скажу как профессионал профессионалу, очень зря они так думают. Эти анархисты — настоящие преступники. Вот я вам сейчас докажу. Как-то раз допрашивал я одного такого. Так он — вы не поверите — взял и плюнул в меня! Представляете? Прямо в глаз попал, паршивец этакий. Ну и кто он после этого? Террорист и есть! А вы говорите, не опасные!»

Через десять минут майора начало подташнивать от идиота-штатского, и он поспешил выпроводить Филиппа с глаз долой.

Теперь следовало найти тех, к кому мог обратиться Мистер Икс. Всё-таки поразительно, как оказываются прилипчивы неверные названия. Лет шесть назад они с Люси дважды ходили в театр Шатле на «Принцессу цирка» венгра Кальмана. Эта милая вещичка, лишь недавно обнаруженная археологами Высших в руинах древней Земли, несколько лет кряду била все рекорды. Арию Мистера Икс напевали все — от лавочников Рю Монсоро[2] до депутатов в кулуарах парламента. Мистер Икс стал главным положительным героем года. И вот надо же — как удачно приклеилось это имя к грязному писаке.

Филипп знал, что журналисты предпочитают работать с людьми двух категорий: недоброжелателями потенциальной жертвы или, напротив, с их близкими друзьями, желательно не блещущими интеллектом. Доверчивые простаки для журналиста — настоящая золотая жила. Но к ним нужно втереться в доверие, а это не так просто и, главное, не так быстро. Судя по тому, что Винсент Энри и Раймон Жерар, о которых упоминала Колетт, оба сержанты и командиры учебных взводов, в простаки их не запишешь. А значит, Мистер Икс наверняка предпочёл другой путь — через недоброжелателей. Поэтому и Филипп решил начать именно с них. Он сделал ставку на друзей Анри Готьера. Судя по всему, Анри Готьер относится к типу герой-лидер. У людей такого склада, как правило, нет недостатка в друзьях и поклонниках. Знал это и Мистер Икс. И наверняка, прежде чем отправляться искать самого Анри, переговорил с кем-то из них. Воспользовавшись предоставленными майором Арно полномочиями, Филипп побеседовал с командиром учебной роты и с его помощью составил список близких друзей Анри Готьера. Расположившись в комнате совещаний учебного корпуса, сыщик попросил дневального пригласить к нему первого в списке — некоего Гиспена Бонне. По словам командира учебной роты, этот парень был преданным другом Готьера и больше всех горевал, когда тот проиграл Дюранду.

Бонне оказался широкоплечим, длинноруким малым, с широким, плоским лицом крестьянина и глубоко посаженными карими глазами, настороженно посверкивающими из-под бровей. На рукаве курсанта алели две капральские полоски.

«Надо же, как мне сегодня везёт на капралов, — подумал Клебер. — Но этот-то наверняка будет попроще той таможенницы».

Боком протиснувшись в кабинет, Бонне немедленно принялся сверлить Филиппа недоверчивым взглядом. Дескать, что нужно какой-то штатской крысе от настоящего солдата? Работать с такими людьми довольно просто. Убедите их, что вы делаете важное дело, продемонстрируйте доверие — и они ваши до мозга костей.

— Мне сказали, вы хотите меня видеть, месье… — низко прогудел курсант.

— Капитан Флери, сынок, — перебил его Филипп, предъявляя очередное удостоверение, созданное спецами Конторы. — Я такой же солдат, как и ты. Только занимаюсь внутренним врагом. Понимаешь?

Удостоверение офицера контрразведки произвело на капрала магическое воздействие. Он весь как-то подобрался, напружинился, просветлел взглядом.

— Чем могу служить, господин капитан?

— Надеюсь, что многим. Речь идёт о твоём друге, курсант-сержанте Анри Готьере. Мы склонны полагать, что кое-кто его ищет.

На лице Бонне отразилось замешательство, которое капрал неуклюже пытался скрыть.

Филипп понял, что напал на след.

Ишь, как глазки забегали. Похоже, Мистер Икс хорошо поработал с этим простаком. Наплёл ему с три короба. Значит, нужна контрлегенда, которая скомпрометирует всё, что этот писака наговорил капралу.

— Эта история куда сложнее, чем ты можешь себе представить, капрал Бонне, — с подкупающей искренностью сказал Филипп. — Я не могу сказать тебе многого. Скажу только, что пытаясь разоблачить Дюранда, твой друг невольно стал заложником очень сложной игры. А заодно — совершенно ненужным её свидетелем. Некоторым людям нужно, чтобы он замолчал навсегда.

Капрал замялся, и, как многие в подобной ситуации, предпочёл потянуть время.

— Разрешите вопрос, господин капитан?

— Конечно, курсант-капрал.

— Вы сказали, что Анри стал заложником… что это какая-то игра… Значит, Анри был прав? Пари с Дюрандом — подстава?

Компрометировать Дюранда не входило в планы сыщика.

— Нет, курсант-капрал. Пари тут ни при чём. Само пари — ерунда, но оно стало отправной точкой. Понимаешь, Анри думал, что курсант-сержант Дюранд подкупил кого-то из офицеров или преподавателей. Кстати, совершенно зря, но это к делу не относится. Твой друг стал искать подтверждения своей версии, какие-нибудь свидетельства подкупа. Он начал здесь, в Сен-Сире, а продолжил в столице. Там он случайно наткнулся на сложную коррупционную схему. Речь идёт о сотнях миллионов франков. В преступном мире убивают за куда меньшие деньги, понимаешь?

— Э-э… не очень, господин капитан, — признался капрал Бонне.

Ну да, кто бы сомневался. Значит, перейдём на язык, понятный приматам.

Филипп горько усмехнулся.

— Мне запрещено раскрывать детали дела. Но суть в том, что кое-кто из богатых коррупционеров решил, будто Анри Готьер слишком много знает. Внедрённые нами агенты сообщили, что на всякий случай твоего друга решено убрать. Скажу честно, как солдат солдату: Анри в смертельной опасности. То, что он перевёлся из Сен-Сира, на какое-то время спутало карты преступников, но они не успокоятся, пока его не найдут.

— То есть, ваша задача — защитить Анри? — недоверчиво спросил курсант.

— Я бы соврал, если бы сказал, что это так. Моя задача — ликвидировать коррупционный заговор. Засадить преступников за решётку до конца жизни. Безопасность твоего друга интересует меня постольку, поскольку он станет одним из главных свидетелей обвинения. Вот почему мы прикладываем все усилия, чтобы убийцы не добрались до него первыми. Но и противник не дремлет. Его агенты день и ночь ищут Анри. Вот почему мне нужна твоя помощь.

Бонне многозначительно, с пониманием кивнул. Похоже, теперь у капрала сложилась цельная картина происходящего.

— Я готов, господин капитан.

— Хорошо. Сосредоточься и постарайся вспомнить: после перевода курсанта Готьера о нём кто-нибудь выспрашивал? Может, пытался выведать, куда он подевался, где сейчас служит? Я имею в виду, кто-то чужой, не из академии?

На простоватом лице Бонне отразилось замешательство.

Ему что-то известно. Но он не знает, как правильно поступить. Придётся подтолкнуть.

— Эти люди — профессиональные охотники за головами. Они опытны, работают быстро и изобретательно. Понимаешь? Чтобы защитить твоего друга, нам нужно знать, откуда ждать удар.

Курсант решился.

— На выходных тут был один человек… Журналист. Он действительно спрашивал об Анри, — признался капрал. — Но его больше интересовало их пари с Дюрандом. Он говорил, что тут что-то нечисто и он всех выведет на чистую воду. Я вот что… я чего-то никак не пойму: если вы говорите, что пари тут ни при чём, зачем же он про него спрашивал?

Филипп сочувственно улыбнулся.

— Этот человек сказал тебе то, что ты хотел услышать. Он направил тебя по ложному следу. Это стандартная методика, чтобы сбить собеседника с толка. Такой приём называется переключением внимания. Скажу тебе больше. Тот, на кого я думаю, действительно журналист. Это его прикрытие. Пользуясь удостоверением прессы, он выведывает всё, что нужно, не вызывая подозрений.

— Вот оно как… хитро, — с сомнением в голосе пробормотал курсант. — Надо же… он казался таким убедительным.

Филипп сочувственно похлопал курсанта по плечу.

— Не кори себя, капрал. Эти люди — мастера своего дела. Если им потребуются, они представятся хоть монахом-отшельником, хоть маршалом Франции, да так, что тебе и в голову не придёт усомниться. Потому-то их так трудно выследить. Кстати, этот журналист, как он себя назвал?

— Э-э… как назвал? — смущённо переспросил Бонне.

— Ну да, имя, фамилия. Он же как-то представился, нет? Ты же не вывалил всё первому встречному, даже не узнав его имя?

Несчастный капрал мучительно покраснел.

— Нет… То есть, да, он представился… Да, конечно… но… я как-то не запомнил. Он вроде как сказал…, а у меня потом как-то вылетело из головы… меня больше волновало, чтоб Дюранд получил по заслугам.

— Ну что ж… Понятно. Кстати, где вы с ним встретились?

— Он подсел ко мне в «Безмозглой курице».

— Где-где?

— А… ну, это трактир, мы там в увольнении зависаем.

Надо же, «Безмозглая курица». С ума сойти.

— Ладно, капрал. Поступим иначе. Я покажу тебе несколько фото. Это те люди, которые у нас давно на подозрении. — Филипп вывел над столом сферу. — Посмотри очень внимательно и скажи, нет ли среди них твоего журналиста.

Сыщик перенёс в сферу портреты шестерых подозреваемых. Он не успел даже задать вопрос, как Бонне неуклюже вскочил, опрокинув стул, и ткнул трясущимся пальцем в сферу, прямо в один из портретов.

— Это он! Это точно он!

Клебер тоже поднялся и торжественно протянул юноше руку.

— Курсант-капрал Бонне. Сегодня ты сделал большое дело. И для своего друга, и для республики.

Бонне схватил его руку и с воодушевлением затряс, чуть не вывихнув сыщику запястье.

— Учти, у этих людей везде могут быть соглядатаи. Сейчас все думают, что я — сотрудник отдела кадров и вызвал тебя, чтобы исправить данные в анкете. Постарайся придерживаться этой версии. Понятно? Никому ни словечка. Не хватает ещё, чтобы и с тобой что-то случилось.

На глазах простодушного курсанта выступили слезы. Он был растроган такой заботой капитана контрразведки.

— Я понял, господин капитан. Можете мне доверять. Я вас не подведу.

Перед уходом Клебер не преминул навестить майора Арно, чтобы красиво закрыть свою легенду. Лучший способ — выказать себя неудачником. К неудачникам не присматриваются. О них забывают уже через минуту.

«Ну вот, господин майор, — горько посетовал он, — как вам это нравится? Протратил весь день и всё без толка. Сгоняли меня к чёрту на рога, а зачем, спрашивается? А ведь я предупреждал, я говорил, что в Сен-Сире нет и не может быть никаких анархо-социалистов. Нет, правда, смешно же — анархисты в лучшей академии республики! Но разве в наше время кто-то слушает специалистов?»

Арно покровительственно улыбнулся и небрежно пожал сыщику руку.

— Рад был помочь, месье Флери. Мне жаль, что вам пришлось тащиться в такую даль.

На обратном пути Филиппу вновь повезло оказаться попутчиком туристов. В Париж возвращалась целая компания. Судя по виду, зажиточные лавочники.

— Только представьте, и за это с меня содрали три тысячи франков! — пожаловался Клеберу сосед, невысокий мужчина, постоянно поддёргивающий брюки. Очевидно, упитанный животик буржуа оставил на полигонах Сен-Сира. Левая половина его физиономии переливалась сочными оттенками фиолетового и жёлтого.

— Да они сами должны мне приплатить! — кипятился он. — Ничего себе отдохнул! Вывих плеча — раз. Ушиб рёбер — два. Синячище во все мордуленцию — три. Нет, месье, вы как хотите, а я подаю жалобу. Они ещё не знают, с кем связались! — Он воинственно потряс кулаком со сбитыми костяшками.

— Позвольте, угадаю, — не выдержал сыщик. — «За две недели мы сделаем из вас настоящего десантника?»

— Вот именно! Так вы тоже попались на их удочку? — оживился мужчина. — Хотите, подадим коллективный иск?

— Нет, благодарю. Я по работе.

Синелицый прищурился, смерив Филиппа подозрительным взглядом.

— Вот как? А вы, случайно, не из этих, не из туроператоров?

— Нет, месье. Я по торговой линии.

— Тогда я дам вам совет. Никогда не верьте рекламным проспектам.

— А я и не верю, — пожал плечами Филипп. — Хорошее дело в рекламе не нуждается.

— Точно! — поддержал его обладатель просторных штанов. — Вот что я вам скажу, приятель. Следующий отпуск — только в Ниццу.

— Отличный выбор, — поощрил синелицего Филипп. — А теперь простите, у меня приватный разговор.

С этими словами он поднялся из кресла и направился в бар-ресторан, чтобы поработать без помех.

Системные лайнеры располагают обширной мультимедийной базой, в которой помимо фильмов, музыки и книг хранится полная подборка столичной прессы за последние несколько лет. Это оказалось как нельзя более кстати, ведь до посадки межпланетника в «Четырнадцатом» Филиппу предстояло выяснить как можно больше о журналисте-расследователе таблоида «Бабуин» Анри Дюбе.

Проведя за работой (и за дегустацией творений шеф-повара) пять часов полёта, Филипп с сожалением признал, что Анри — настоящий виртуоз своего дела. Его статьи появлялись редко, но за каждой тянулся шлейф громких отставок, скандальных расставаний, уголовных расследований. И даже одно самоубийство.

Читать статьи Дюбе — одно удовольствие. Он из тех, кто всё раскладывает по полочкам, находит объяснение каждому факту, причём именно такое, какое подкрепляет главный посыл статьи. Анри Дюбе выставляет свою жертву вместилищем всех мыслимых пороков, причём делает это убедительно, чёрт бы его побрал. В статьях Дюбе нет ни одного непроверенного или ложного факта. Его сила — в трактовках. Появись у него такая необходимость, он самого Господа Бога выставит исчадием ада, при этом ни на йоту не отклоняясь от библейских текстов. Талант. Настоящий талант.

— Ваш гоголь-моголь, месье. Наш шеф повар взял на себя смелость добавить немного корицы.

Филипп мельком взглянул на стюарда.

Надо же, какая безмятежная физиономия. Даже зло берёт, какая безмятежная.

— Спасибо, дружок. И будь добр, принеси мне ещё чашку какао.

— С натуральным молоком, месье?

— Разумеется.

Гоголь-моголь показался Филиппу несладким, и он добавил в высокую кружку щедрую порцию сахарной пудры. Размешал, попробовал и добавил ещё одну. Да, вот теперь хорошо. Прямо чувствуется, как мурлычет где-то там, в глубине, сладкоежка Чёрный наездник. Филипп вернулся к работе.

Первый же вывод, который он сделал, не внушил оптимизма. Заказчик статьи о Фредерике Дюранде — кто угодно, но не обиженный критик Гаспар Леру. Дюбе бьёт исключительно по серьёзным целям. Жертвами его отравленного пера становились только влиятельные люди. Ни за какие деньги Анри Дюбе не согласится писать статью о каком-то курсанте военной академии. Такая статья только подорвала бы его реноме в среде, где он вращается. Слишком мелко, слишком легковесно. Так же легковесно, как и фигура художественного критика, получившего по зубам. Нет, Фредерик Дюранд — только ширма. На самом деле острие статьи нацелено глубже. У Филиппа появилось нехорошее подозрение, что цель Анри Дюбе — Бернар Д’Эвре. А это полностью меняет картину.

Филипп надеялся, что если как следует покопаться в биографиях жертв Анри Дюбе, удастся выйти на след того или тех, кому было выгодно убрать с доски именно эти фигуры. Тех, кто таится в сумраке, дергая за ниточки. И тогда можно будет нанести удар прямо туда, в сердце тьмы. Да, только так можно отвести угрозу от семьи Д’Эвре. А угроза есть, и она по-настоящему серьёзна. Ведь судя по разрушительной силе статей Дюбе, после публикации непутёвому курсанту останется только застрелиться, а Бернару — подать в отставку и улететь из Парижа как можно дальше. Желательно в другую галактику.

Но поиск настоящего заказчика статьи — дело долгое. Им можно будет заняться потом. А сначала нужно сделать так, чтобы Анри Дюбе ни при каких обстоятельствах не опубликовал статью о Фредерике Дюранде.

Внутрисистемник приблизился к столичной планете, и посетителей ресторана попросили вернуться на свои места.

К этому моменту Филипп уже составил перечень вопросов, которые нужно срочно решить и мест, которые необходимо срочно посетить.

[1] Французский архитектор 17-го века, основоположник французского классицизма.

[2] Один из старейших парижских рынков на Монмартре.

Глава 13

ДОМИНАНТА: ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КРУГ.

ТЕРРИТОРИЯ СИНЕЙ УНИИ.

Голубая заводь, планета Постигающих.

Орбитальный исследовательский комплекс.

Уп Двести Восьмидесятый

Последние восемь утов Уп Двести Восьмидесятый провёл, как в фазе рекреации. Но яркие видения грядущего успеха теперь являлись ему в активной фазе. Поистине, на том давнем собрании сама глубина надоумила его взять и при всех взбить слизь речевыми щупальцами! С тех пор скольжение жизни Двести Восьмидесятого разительно изменилось. Изменился и он сам. Погружение в третью сотню позволила бывшему Упу Триста Четвёртому не бояться мечтать. Разумеется, его мечты ограничивались лишь одной темой: грядущим Постижением. Ну и, конечно, его собственным местом в этом великом деянии. Прежний Уп, послушный исполнитель из четвёртой сотни, только и мог, что проводить бесконечные итерации, иногда отключая чётные ячейки в знак протеста. На большее его не хватало. И это естественно для Уу из четвёртой сотни. Каждая сотня должна знать своё место, таков закон. Не то гордый Уп из третьей сотни! Опустившись до Двести Восьмидесятого, он стал чем-то большим, чем просто орудием познания. Нет, нет и ещё раз нет. Теперь-то он не отключал части своего сознания. Напротив, все мыслящие ячейки его тела постоянно работали на полную мощность. Проводил ли он очередную итерацию, поглощал ли голодным животом живительную слизь или скользил в гладкой утренней слизи, он непрерывно размышлял, проявляя при этом сдержанную инициативу. Но теперь даже этого ему казалось мало. Всем телом, каждым щупальцем, каждой клеткой он испытывал жажду нового — чувство, неведомое скромным труженикам дальних сотен, не говоря уже о туповатых исполнителях — четырёхзначных. Но он не просто желал нового: он был готов создавать новое сам! Конечно, любой Уу скажет, что сотворение нового — удел Постигающих второй сотни и ниже. Но Уп имел на этот счёт иное мнение: ведь сумел он унизиться до третьей сотни? А всё потому, что не устрашился высказать личностное мнение, когда Локальный наставник предоставил ему такую возможность! Так почему бы теперь не творить новое? Пусть это и рискованно для Уу из третьей сотни, но не это ли кратчайший, а возможно и единственный путь в блистательную вторую сотню? Сам того не ведая, Уп Двести Восьмидесятый превратился в вольнодумца — типаж, крайне редко встречающийся в устоявшейся иерархии Синих миров.

Пытаясь погрузиться в новые слои истины, Двести Восьмидесятый отдавал всего себя процессу познания. Он даже расслаблял кожный покров спины, убирая все узоры, чтобы высвободить дополнительный массив клеток для размышлений! Конечно, он проделывал это только наедине с собой, в собственном домашнем коконе. Каким бы вольнодумцем он ни стал, даже в самой глубокой фазе рекреации Уп Двести Восьмидесятый не мог доскользить до того, чтобы показаться перед другими Уу без спинного узора!

Глубокое озарение настигло Двести Восьмидесятого в один ничем не примечательный день, в тот момент, когда он, утомлённый работой в лаборатории, отдавшись на волю комковатого потока вечерней слизи, отправился в парковую вакуоль станции, чтобы немного расслоиться от забот. Здесь, неторопливо скользя меж сонно мерцающих световых столбов, рассеянно наблюдая за мерным сокращением гирлянд желтовато-розовых желез, истекающих благоуханным мутным желе, от которого спинной узор сам собой складывается в романтические серые кольца, по капле впитывая пряную сизую слизь, Двести Восьмидесятый испытал настоящее потрясение. В его сознании всплыла идея, идеально округлая, подобная пузырю газа, стремящемуся вырваться из липких объятий обыденной слизи.

«Мы пытаемся прорваться внутрь человеческих клеток, выделить человеческую ДНК. Мы не оставляем попыток, хотя временами успех кажется нам почти недостижимым[1]. „Но что, если пойти совершенно другим путём? — подумал он, и дрожь предвкушения постижения распространилась от него концентрическими кругами по пряной слизи парка. — Ведь для чего нам нужно знать человеческую ДНК? Что нами движет? Это не просто познание ради постижения абстрактной истины. Мы трудимся ради конкретной цели: нам необходимо поставить производство человеческих особей на поток. Тогда мы, великий народ Уу, сможем поставлять Центральному Кругу столько бойцов, сколько потребуется для полной и окончательной победы, для покорения иных доминант. Это великая и благородная цель. Но ведь когда-то давно люди, эти уродливые гиганты, размножались самостоятельно? Так почему бы нам, не прерывая, конечно, исследовательских итераций, предписанных нам Решающими, не испробовать параллельно другой путь?“

Эта мысль так захватила Двести Восьмидесятого, что он едва не погрузился в слизь вместе с дыхальцами. Всплывшая идея захватила всё его тело, он едва шевелил двигательными щупальцами, чтобы не утонуть в благодатной пряной слизи.

«Да, люди потеряли способность к размножению. Их половые клетки более не сливаются, чтобы дать начало новой особи. Но что, если посмотреть на проблему шире, смелее?»

Чем дольше Уп Двести Восьмидесятый обдумывал свою идею, тем реалистичнее она ему казалась. Он быстро прошёл стадию построения общей концепции и уже почти перешёл к деталям, когда потускневшие световые колонны возвестили о приближении конца дневного цикла. Двести Восьмидесятый поспешно заскользил по извилистым ходам станции к своему домашнему кокону: быть застигнутым врасплох фазой рекреации в общем пространстве — позор даже для четырёхзначных, что уж говорить о почтенном Уу из третьей сотни? Столбы уже почти погасли. И как он мог так задержаться?! Вспенивая слизь, Двести Восьмидесятый, со всех щупалец нёсся к родному кокону. Он успел буквально в последний ун.

Уже погружаясь в рекреацию, медленно перебирая щупальцами, он склеил сфинктер кокона и блаженно погрузился в домашнюю слизь, оставив на поверхности одну лишь спину и дыхальца. В рекреационных видениях он постиг недостающие детали, те самые мелочи, которые так важны в процессе познания. Он привычно разделил процесс на итерации, ведь только так и осуществляется познание, как миллионы ту-ут-утов назад постулировали Вершащие судьбы. И это истинно. Разве не итерационно всё мироздание? Планеты движутся по орбитам, завершая одну итерацию за другой. Итерационно чередуются фазы бодрствования и рекреации. Итерационно следуют друг за другом поколения Уу. Итерационна и сама вселенная, в которой чередуются периоды сжатия и расширения, что бы там не говорили глупые чужаки о бесконечном расширении. В рекреационных видениях вселенная представлялась Двести Восьмидесятому подобной кишечнику гигантского мирового Лихх-лхысс, итерационно пульсирующего перистальтикой в бесконечном цикле существования. Мерно текли в ней потоки мировой слизи, несущей великий народ Уу в самые сокровенные глубины истины, где призывно мерцали огни Мирового Постижения, которое рано или поздно совершат Синие миры… От красоты этой картины сознание Двести Восьмидесятый рассыпалось фрактальными узорами, блистая неординарными идеями.

Пробудившись и стряхнув со спины засохшие хлопья, Уп Двести Восьмидесятый быстро впитал сытную пищевую слизь, за ночь накопившуюся на поверхности домашней слизи, и расслабил входной сфинктер кокона. Решено. Необходимо встретиться с Локальным Наставником, углубившимся за последние Уты до почётного Сто Тридцать Седьмого. Ещё немного, и Локальный Наставник — подумать только — станет Секторальным Наставником, войдя в элитарную первую сотню! Возможно, именно идея Двести Восьмидесятого сумеет помочь Локальному наставнику резко пойти вглубь? Покинув кокон, Двести Восьмидесятый расправил речевые щупальца, инстинктивно выдавил на спине лаконичный узор почтительного достоинства, погрузил в гладкую утреннюю слизь речевые щупальца и отправил на частоте Локального Наставника просьбу об внеочередной аудиенции.

Ответ застал Двести Восьмидесятого в середине дня, прямо в середине очередного эксперимента. Слизь донесла до него радостную весть: Локальный Наставник милостиво готов принять Двести Восьмидесятого через двенадцать ун!

Двести Восьмидесятый едва дождался, пока очередной человеческий экземпляр — молодая самка — распадётся в протоплазму. Безо всякой надежды просканировав подрагивающую розовую массу и убедившись, что в ней нет и следа желанного генетического материала, Уп запустил насосы, откачавшие протоплазму, очистил и стерилизовал исследовательскую камеру, как-то велит протокол, замкнул мембрану лаборатории и смело заскользил навстречу судьбе.

Локальный наставник назначил встречу не в общей совещательной, но и не в своей персональной вакуоли, которая полагалась ему как руководителю лаборатории. Он избрал компромиссный вариант и принял Двести Восьмидесятого в небольшом зале Личных встреч. Двести Восьмидесятый прекрасно понял посыл: Локальный наставник заботится о том, чтобы не уронить реноме своего подчинённого, но и не считает нужным демонстрировать особое отношение к нему. Это открывает оба пути, подобно разветвлению капиллярных путей Лихх-лхысс, –думал он, рассеянно приветствуя встречных Упов, спешащих по своим делам.

Уп Сто Тридцать Седьмой встретил посетителя, демонстративно открыв в визопузыре отчёт о работе лаборатории Двести Восьмидесятого за три последних Ута.

— Униженно воспринимаю твою мудрость, Локальный Наставник, — вежливо просигналил Двести Восьмидесятый, выдавив на спине сдержанный синий узор почтительного приветствия с небольшими жёлтыми бугорками важных новостей.

— Я вижу, ты работаешь с опережением графика на двадцать итераций каждый Ут, — одобрительно заметил Локальный Наставник, придав спинному узору зеленоватый оттенок сдержанного поощрения, который можно было трактовать как вопрос: «Для чего ты оторвал меня от важных дел?»

— Я польщён оценкой моих скромных достижений, Локальный наставник. Но я… я… мне кажется, я могу предложить нечто большее, чем плановые итерации запланированных исследований.

— И что же это?

Дрожа каждой клеточкой тела, Двести Восьмидесятый погрузил в слизь речевые щупальца.

— Я думаю, мы можем без ущерба для запланированных исследований параллельно начать принципиально новую серию экспериментов. Разумеется, в рамках глобальной задачи нашей лаборатории, — добавил он с такой поспешностью, что слизь взбилась в пену под его щупальцами.

— Я слушаю, — проронил Сто Тридцать Седьмой, никак не отреагировав на такую вопиющую вольность со стороны Уу из третьей сотни.

Ободрённый Двести Восьмидесятый продолжил с удвоенным пылом.

— Решающие поставили перед нашей лабораторией задачу расшифровки человеческого генома. Но я… я позволил себе впитать слизь сильнее[2]. Геном нам нужен только для того, чтобы научиться производить людей в биореакторах в промышленных масштабах. То есть, другими словами, в более общем виде наша задача — научиться производить людей. Нижайше прошу подтвердить моё обобщение, либо указать мне на ошибку.

— Ты не ошибся. Продолжай.

— Я думаю, Решающие не осудят нас, если мы достигнем Постижения, зайдя с другой стороны.

Локальный Наставник счёл своим долгом немного осадить витающего в облаках Упа. Сменив зеленоватый поощрительный оттенок на коричневые крапинки умеренного сомнения, он проронил:

— Но мы уже заходим с другой стороны. Когда Скользящие снаружи обеспечат нас наработками людских учёных китайской лаборатории, мы начнём независимые серии экспериментов на основе их достижений.

У Двести Восьмидесятого от страха едва не отключились ячейки, кратные четырём, но он не отступал. Теперь, после умеренного сомнения Локального наставника ему оставалось либо доказать свою правоту, либо скатиться в четвертую, если не пятую сотню.

— Я помню об этом, Локальный наставник. Как бы я мог забыть о подобном? Но меня не оставляют едкие, как голодный секрет, мысли: что, если китайские данные не принесут пользы? Ведь они всего лишь люди — грубые, тупые создания. И если уж мы, Уу, одни из самых мудрых существ в галактике, многие ту-ут-уты не можем найти решение, то шансы, что люди из Красной доминанты оказались ближе нас к её решению не так уж велики.

— То есть, ты сомневаешься в плане, предложенном Решающими? — потемнев всем телом, спросил Сто Тридцать Седьмой.

— Нет! Нет-нет-нет! Ни в одной моей ячейке не могла бы зародиться такая глупая и дерзновенная мысль! — поспешно возразил Двести Восьмидесятый, собрав всё своё мужество под спинным гребнем. — Я всего лишь хочу подстраховать нашу лабораторию, чтобы в случае неудачи на нас не обрушился гнев Двузначных.

Спина Локального Наставника посветлела. Показалось, или на сером фоне вновь появились едва заметные зелёные оттенки?

— Ты всегда казался мне на редкость здравомыслящим Упом, — едва шевельнув речевыми щупальцами, сказал Локальный Наставник. — Признаться, я заинтригован. Так какое же ответвление пути ты предлагаешь?

— Я подумал, что мы могли бы попробовать поработать с фертильностью людских особей, –решительно произнёс Двести Восьмидесятый, непроизвольно приподнимая красный гребень. — Да-да, я отлично знаю, что людские особи бесплодны, что их пары не дают потомства.

— Именно так, — с ярким желтым разочарованием в узоре подтвердил Локальный наставник. — Неужели ты думаешь, что Решающие не пытались производить оплодотворение яйцеклеток ин виво и ин витро? Этим экспериментам не меньше сотни ту-ут-утов. И все они закончились неудачей.

Двести Восьмидесятый напряг речевые щупальца и, наконец, выдвинул свой главный аргумент.

— Я внимательно изучил все отчёты, касающиеся этого вопроса, — стараясь не слишком взбивать пену, сказал он. — Да, действительно, в прошлом было проведено немало итераций этого эксперимента, и все они завершились неудачей. Но вот что я заметил. Во всех этих случаях проводились попытки активации яйцеклеток человеческих самок либо с помощью катализаторов — химических реагентов, излучений и полей, либо с помощью сперматозоидов человеческих самцов в условиях аналогичного катализа. Мне показалось, что мы несколько односторонне подошли к этой проблеме, упустив из вида огромный объём потенциальных возможностей.

— И о каких же это возможностях не подумали Решающие? — Сиреневый цвет всё шире разливался по спине Сто Тридцать Седьмого.

— Они не проводили экспериментов по межвидовому скрещиванию, — выпалил Двести Восьмидесятый, вложив в эту короткую фразу всю свою страсть, всю алую уверенность в правоте. — Ни разу, никогда, я проверил.

Удар попал в цель. Локальный Наставник опешил настолько, что его спина едва не побелела, а узор на ней рассыпался на отдельные фрагменты.

— Ты… что… — речевые щупальца Наставника растерянно подёргивались. — Что значит — межвидовое скрещивание? О чём ты говоришь?

Двести Восьмидесятый, поджавший было щупальца, радостно всплыл на поверхность, едва не обнажив живот.

— Биом человеческих миров фантастически разнообразен. Среди них есть существа разные настолько, насколько это возможно для кислородно-углеродных форм жизни. И все они, кроме людей, отлично размножаются. Мы можем испробовать массу самых различных видов живых существ из их биома и попытаться с помощью их мужских половых клеток активировать яйцеклетки человеческих самок. Мы начнём с родственных человеку видов, так называемых человекообразных обезьян, и продолжим по нисходящей. Разумеется, варьируя самые разные катализаторы. Возможно, какое-то из этих сочетаний породит новые существа.

Локальный наставник замер, осмысляя новую информацию. Судя по тому, что он даже подогнул щупальца, эта идея захватила его полностью.

— Но ведь… Допустим, какая-то из комбинаций сработает. Но ведь получившийся гибрид не будет человеком, — наконец, произнёс он.

— Конечно, нет! — подтвердил Двести Восьмидесятый. — Но, как учат нас Вершащие, научные исследования должны быть итерационны. И они, как всегда, совершенно правы! Получив гибрид, мы возьмём его наследственный материал и в следующей итерации снова оплодотворим с его помощью человеческую яйцеклетку, и так далее до тех пор, пока результат не станет неотличим от человека. Причём, если следовать цели, нам даже не обязательно добиваться абсолютно точного внешнего человекоподобия. Достаточно будет, если наш гибрид будет давать многочисленное потомство, будет силён, как человек и получит тот же разум, что и настоящий человек. Учитывая природную тупость этих созданий, это не такой уж глубокий уровень.

Двести Восьмидесятый позволил себе небольшой оранжевый гребень лёгкой насмешки. К его радости, Локальный наставник поддержал его, полыхнув на миг оранжевым, но тут же вновь посинел, но на этот раз без единого сиреневого пятнышка!

— Это любопытная идея, Двести Восьмидесятый. Но как ты собираешься проводить слияние половых клеток?

— Разумеется, ин виво, при сопоставимых размерах и подходящих формах полового аппарата самцов, и дополнительно ин витро, с применением широкого спектра катализаторов. Вы представляете, какой простор для итераций научного поиска это открывает?

— О да, я понимаю… — после короткой паузы произнёс Локальный наставник. — Великая глубина, я понимаю!

Двести Восьмидесятый не верил собственному зрению: на спине Локального Наставника проступила половина концентрического узора общего дела. Спохватившись, он поспешно выдавил на спине вторую половину узора.

— Перед нами открывается длинный, извилистый путь, — радостно и немного неформально голубея, возвестил Локальный Наставник. — И я прозреваю, каких глубин мы можем на нём достичь. Ты проявил поразительную мудрость, Уп Двести Восьмидесятый. Мудрость, которая достойна соответствующего вознаграждения.

Локальный наставник официально посинел, перешёл на общую частоту и распахнул мембрану зала, чтобы его вибрации достигли каждого Уу на станции.

— Радуйтесь, Уу, ибо близок сезон погружения! Властью, данную мне Решающими, я снимаю Упа Двести Восьмидесятого с плановых работ и назначаю его Младшим наставником нового отдела нашей лаборатории с соответственным углублением до Двухсотого уровня с ходатайством о дальнейшим углублении на пять уровней перед Решающими. В ближайшее время я выделю под новую лабораторию необходимые мощности и назначу сотрудников.

Уп Двухсот Восьмидесятый… то есть, теперь уже Двухсотый, а вскоре — только подумать — Сто Девяносто Пятый, преисполнившись важностью момента посинел так, что на его спине выступили дрожащие капли слизи. Собственная лаборатория! Штат сотрудников! А главное — совершенно новое, уникальное направление постижения! Прекрасное и извилистое, как-то будущее, которое перед ним открывается!

«Как удачно, что этот простофиля пришёл с этой идеей ко мне, а не обратился прямо к Решающим! — с облегчением думал Локальный Наставник, — Похоже, он сам не понимает, что сделал! Теперь можно не бояться, что наши исследования прекратят за отсутствием постижения, не хвататься, как за последнюю каплю слизи, за плоды работы глупых китайских учёных, которых, скорее всего и вовсе нет, а есть лишь хитрые интриги Творящих иллюзии. Учитывая разнообразие биома человеческих планет и вариабельность катализаторов, мы обеспечены работой на сотни ту-ут-утов! Лаборатория будет расти и наливаться соками, а я, наконец, получу двухзначный номер и спущусь с этой проклятой орбиты в глубины Голубой заводи».

[1] Человечество Древней Земли уничтожило себя в последней войне. В ней применялись чудовищные виды оружия, секреты которого не разгаданы Высшими расами Рукава Ориона до сих пор. Воздействие этого оружия сказывается даже на возрождённом человечестве. Люди потеряли способность к размножению, клетки человеческого организма, обладая мощной оболочкой, тем не менее нестабильны: они превращаются в простейшие соединения при механическом, лучевом и любом другом проникающем воздействии. Это не позволяет выяснить строение ДНК человека. Кроме того, такие исследования запрещены во всех доминантах и считаются одним из тяжелейших преступлений, влекущих за собой самое строгое наказание.

[2] Идиома Уу, означающая «взглянуть на проблему шире».

Глава 14

Система жёлтого карлика НС76А-3

Планета Париж. Столица.

Филипп Клебер.

Обратившись в секретариат «Бабуина», Филипп узнал, что Анри Дюбе ещё не вернулся из творческой командировки. Более того, его нет в столичной системе. Именно на это сыщик и рассчитывал. Как профессионал, Дюбе не мог полагаться только на слова друзей Анри Готьера. Видимо, он отправился в военно-десантное училище системы Монпелье, куда перевёлся Готьер.

«А когда месье Дюбе вернётся? — уточнил Филипп. — У меня для него есть кое-что интересненькое».

Со слов секретарши выходило, что журналист появится в Париже самое раннее завтра днём. Очень хорошо. Времени хватит, чтобы расставить ловушку, из которой Анри Дюбе уже не выберется.

Занимаясь таким гнусным делом, как разрушение чужих репутаций, — размышлял Филипп, — Дюбе должен обрасти врагами, как дно корабля ракушками. На него просто обязаны настрочить вагоны кляуз. Особенно если учесть масштаб фигур, которые пострадали от его ядовитого пера.

Это соображение привело его в архив центрального комиссариата полиции, куда стекаются отчёты со всей планеты. Конечно, человека со стороны в комиссариате не пустили бы даже на порог. Но удостоверение следователя Конторы, которое Филипп как консультант сохранил за собой, отпирает двери лучше универсальной отмычки. В полиции, не раз удостаивавшейся пристального внимания Конторы, эту организацию недолюбливали, но предпочитали лишний раз не злить. Не стал исключением и архив комиссариата. Дежурный офицер, не желая брать на себя ответственность, любезно переправил Клебера к начальнику отдела, а тот отфутболил следователя Конторы прямо к заведующему архивом. На нём цепочка оборвалась: отсылать Клебера стало больше не к кому. Заведующий архивом подмахнул Филиппу разрешение на работу в архиве и даже попытался любезно улыбнуться. Правда, без особого успеха. Но Филипп был не в претензии.

Архив не подвёл. За пять лет на Анри Дюбе подали, в общей сложности, больше тридцати жалоб. Большая их часть оказалась настолько нелепа, что их отклонили сразу. Тем не менее, пять жалоб были приняты к рассмотрению и по ним проводились следственные мероприятия, которые не подтвердили факты, указанные в жалобах. На всех пяти стояли резолюции о закрытии дела за отсутствием состава преступления. Ещё три заявления не получили хода, потому что заявители сами их забрали. Такое случается, и не редко. Но эти случаи обратили на себя внимание сыщика общностью формулировок: «Я забираю своё заявление, потому что признаю правоту месье Дюбе», «Я сожалею, я подал заявление под влиянием вспышки гнева» и уже совершенно идиотское «Я передумал и не имею к месье Дюбе никаких претензий». Нет, господа, так это не работает. Будь такое заявление одно, его можно было бы списать на случайность. Но три?! Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: заявителей запугали. Что отсюда следует? Ну, во-первых, в комиссариате полиции у Анри Дюбе есть свой человек, который сливает ему информацию о заявителях. А во-вторых, есть некто, кому Дюбе поручает грязную работу: шантаж и угрозы. Другими словами, у журналиста есть крыша. Скорее всего, он связан с кем-то из парижских баронов[1]. Не означает ли это, что Анри Дюбе работает на какое-то влиятельное лицо, целенаправленно рушащее карьеры неугодных людей?

Филипп достал блокнот (в архиве запрещено использовать личные ординеты) и записал в него имена истцов, забравших заявления. Особенно его заинтересовал самый первый случай. Эту жалобу подал некий Эмиль Бопре. И спустя сутки забрал её, заявив, что «подал заявление под влиянием вспышки гнева». Эмиль Бопре был зятем покойного Ксавье Сенешаля — бывшего министра инфраструктуры в планетарном правительстве. Это имя Филипп запомнил, потому что Ксавье Сенешаль стал первой жертвой острого пера Анри Дюбе. После публикации отменно грязной статьи Сенешаль пустил себе пулю в лоб, так что гневный порыв его зятя выглядел оправданным. В отличие от внезапного решения забрать заявление.

Филипп решил нанести месье Бопре визит.

«Дюбе чувствует себя в безопасности, — рассуждал Клебер, вызывая свой „Муссон“. — Это и плохо, и хорошо. Чувство защищённости влияет на осторожность, провоцирует ошибки, которыми можно воспользоваться. С другой стороны, под нажимом Дюбе начнёт упрямиться, полагая, что крыша его прикроет. Переубедить его сможет только демонстрация подавляющей силы. А для этого нужно понять, с кем он связан, кто его защищает».

Держа путь к скромному дому в предместье, сыщик не тратил времени зря. Используя допуск Конторы, он искал в планетарных базах данных упоминания о событиях, связанных с Эмилем Бопре, которые датировались бы 14 или 15 ноября 476 года. Одна такая запись нашлась.

«В 10:07 утра в городской госпиталь Сен-Жермен-ан-Ле поступила мадам Иветт Бопре в состоянии болевого шока с травматической ампутацией manus sinistra[2]. Пострадавшая доставлена в госпиталь супругом, Эмилем Бопре. Причина ампутации — неосторожное обращение с альпинистским снаряжением во время восхождения. По состоянию раны ампутация произошла не позднее трёх часов ночи. Сразу после травмы проведена первичная консервация культи с помощью мультифункционального спрея Msau Forte. Лечение: противошоковая терапия, регенерация пострадавшей конечности. Прогноз: полное восстановление функций manus sinistra. Рекомендации: трёхнедельное пребывание в стационаре, физиотерапия, ограничение физических нагрузок в течение полугода. Подпись дежурного врача. Подпись курирующего врача. Цифровая печать госпиталя».

Раз в полиции не оказалось соответствующей записи, значит, пострадавшая подтвердила версию о несчастном случае. Хотя достаточно сопоставить даты, чтобы понять, как именно несчастная женщина лишилась руки.

Очевидно, события развивались так: после самоубийства тестя Эмиль Бопре, пылая праведным гневом, решает действовать. Согласно архивным данным, 14 ноября в 16:40 он приходит в районный комиссариат полиции и подаёт заявление. Об этом становится известно Анри Дюбе. Скорее всего, он требует от Эмиля забрать заявление. Эмиль отказывается. Видимо, он не принимает угрозы Дюбе всерьёз. Вечером того же дня жену Эмиля похищают, ночью отрубают ей руку и шантажируют Эмиля. Возможно, показывают видео. Этого хватает с лихвой. Эмиль Бопре соглашается забрать заявление. Он делает это 15 ноября в 8:04 утра, то есть, сразу после открытия комиссариата. Убедившись, что Эмиль забрал заявление, ему говорят, откуда можно забрать Иветт. Где-то в районе девяти утра он встречается с искалеченной женой и везёт её в госпиталь с хлипкой легендой о травме при восхождении. В десять утра Иветт госпитализируют. Вот и вся история.

«Бедный Эмиль, — с состраданием подумал Клебер. — Представляю, какой шок он испытал, когда не застал дома любимую жену, а потом ещё и узнал о том, как жестоко с ней обошлись».

Судя по тому, как расправились с Иветт Бопре, Анри Дюбе действительно пользуется покровительством кого-то из баронов. Похищения и пытки — типичный почерк мафиозных кланов.

Добравшись до Сен-Жермен-ан-Ле, Филипп оставил «Муссон» на общественной стоянке. Знакомство с окрестностями предполагаемого места преступления никогда не повредит. И вообще — нужно больше двигаться. Мозаика исцелила его рак, но не обязывалась следить за состоянием сердечной мышцы.

Судя по всему, покойный Ксавье Сенешаль действительно был порядочным человеком и не присвоил ни сантима из бюджета своего министерства. Иначе как объяснить, что дом его зятя оказался невзрачной, требующей ремонта постройкой, боязливо отгородившейся от улицы плотной зелёной изгородью в человеческий рост. За кустами виднелся ухоженный участок с ровными рядами грядок, засаженных разнообразной зеленью. Похоже, Эмиль и Иветт Бопре из тех странных людей, которые предпочитают овощи, выращенные собственными руками.

Ну, что скажете, мистер Холмс? Вы же у нас мастер по нескольким деталям восстанавливать картину преступления. Молчите? Ну ладно, тогда я сам.

Филипп поднялся на крыльцо, покрытое облупившейся лазурной краской, и постучал в бронзовый дверной молоток. Никакого ответа. Но чуткое ухо сыщика уловило едва слышную возню за дверью и приглушённое дыхание. Он постучал вторично, поднеся к дверному глазку удостоверение. Спустя несколько секунд защёлкали дверные замки, звякнула цепочка, и в узкой щели показалась настороженная физиономия.

Эмиль Бопре оказался невысоким человечком, с тонкой, полупрозрачной кожей и снулыми серо-зелёными глазами. Просто человек-рыба, не то лещ, не то пескарь. Внимательно изучив удостоверение Конторы, он выскользнул наружу, прикрыв за собой дверь и явно намереваясь как можно быстрее распрощаться с детективом. Филиппа холодный приём не смутил. Ну да, Бопре не образец гостеприимства. А чего ещё ждать от человека, пережившего двойную трагедию?

— Я вас умоляю, оставьте нас с Иветт в покое, — проныл Эмиль, сложив бледные ладони перед грудью. — Мы просто хотим обо всём забыть. Светлым Именем Высших, прошу, уезжайте.

«Светлым именем Высших». Знакомый эпитет. Похоже, Эмиль — приверженец движения «Верный путь». Члены «Пути» почитают Высших, признавая их сверхдобрыми, постигшими всю мудрость вселенной существами, и всеми силами стараются походить на них. Секта хоть и бестолковая, но совершенно безобидная.

— Светлые Высшие требуют от нас следовать путём истины. А что есть истина, как не справедливость? — со значением произнёс Филипп, подняв сведённые вместе указательные пальцы к небесам.

Этот жест он когда-то подсмотрел у членов секты, разбираясь с одним муторным делом, в котором пастырь «Пути наверх» оказался невольным убийцей нескольких сектантов.

— Истинно так, несовершенный брат мой. — Лицо Эмиля немного прояснилось, и он, хоть и без особого желания, пригласил гостя войти.

Внутри дом человека-рыбы выглядел так же неказисто, как и снаружи, удивительным образом гармонируя с владельцем. Давно вышедшая из моды мебель молила о свалке, рассохшийся паркет стонал и скрипел под ногами. В гостиной царил полумрак: тяжёлые, плотные шторы скрывали окна. Одинокий солнечный луч всё-таки пробился в щель между портьерами, косо рассекая комнату на две неравные части. В нём медленно плавали яркие искорки пылинок.

— Иветт боится окон, — извиняющимся тоном произнёс Эмиль, бросая тоскливый взгляд на деревянную лестницу, ведущую на второй этаж. — Поэтому вот так… Хотите чаю?

Из кухни тянуло капустным духом.

— Нет, спасибо. Я, собственно, ненадолго. — Филипп тоже покосился в сторону лестницы. — Не хочу беспокоить вас сверх необходимого. Давайте присядем, что ли.

— О, да, конечно. Извините, — засуетился хозяин. — Может, хотя бы лимонад?

От лимонада Филипп не отказался. Наливая себе щедрую порцию из графина мутного стекла, он нарочно замялся, давая Эмилю время привыкнуть к нежданному гостю.

— Зачем вы здесь? Ведь всё давно кончено. Зачем бередить старые раны? — проныл Эмиль.

Филипп окинул печальный дом задумчивым взглядом.

После пережитого Бопре замкнулся в себе, ушёл в раковину. Вытаскивать его оттуда долго, да и не нужно. Значит, призывать Эмиля помочь остановить Анри Дюбе во имя спасения других несчастных не имеет смысла. Остаётся работать внутри. Прямо в этой старой, скрипучей раковине.

— Скажу как есть. Я веду совсем другое дело. Но в процессе работы я вышел на некоего Анри Дюбе и узнал, что он сделал с вашей семьёй.

Глаза Эмиля наполнились слезами. Он прерывисто вздохнул, борясь с рыданиями, и на секунду закрыл лицо ладонями.

— Вы не представляете, месье Клебер… Иветт… она почти не выходит из комнаты. Мы обращались к наставнику «Пути», к психологам, но всё бесполезно, всё бессмысленно. Мы убиты, месье Клебер, мы просто уничтожены.

Хорошая реакция. С этим можно работать.

— Я не наставник, месье Бопре. И не психолог. Но по долгу службы мне приходится постоянно иметь дело с трагедиями. Так что, можете мне поверить, я имею кое-какой опыт. Вам поможет только одно.

— Боюсь, вы заблуждаетесь. Нам уже ничто не поможет, — уныло покачал головой Эмиль.

— Вы плохо следуете Пути, — строго, но доброжелательно произнёс Филипп. — Что есть истина, как не справедливость, не так ли?

Эмиль только вздохнул. Его и без того сутулые плечи окончательно поникли.

— Так, месье Бопре, именно и только так, — Филипп добавил пафоса, который так любят проповедники сект. — И вот что я вам скажу. Я раздавлю Анри Дюбе. И раздавлю всех причастных к его тёмным делишкам. И тех, кто его защищает, и тех, кто отдаёт ему приказы. Это не только моя работа, но и мой долг, как следующего по верному пути.

Эмиль вздрогнул всем телом, как рыба, в которую вонзилось острие гарпуна.

— Умоляю вас, не надо! Мы столько пережили! Мне дурно от одной мысли, что эти страшные люди… что они снова…

Он судорожно вздохнул, стараясь сдержать рыдания.

Трус. Хотя, всё-таки где-то, в самой глубине души в нём что-то есть. Ведь набрался он смелости подать заявление в полицию. Значит, нужно лишь раздуть эту искру. А для этого необходимо показать, что костёр уже пылает.

— Вы неправильно меня поняли, месье Бопре. Судьба этих людей предопределена. Если вы слышали о моей организации, то должны знать: мы всегда доводим дело до конца. Вы можете остаться в стороне, это ничего не изменит. Но тогда вы навечно останетесь в плену пережитого. Вы будете мучиться от сознания собственного бессилия, вновь и вновь переживая эти страшные дни. В одиночестве, вздрагивая от каждого резкого звука. И ваша Иветт больше никогда не выйдет из дома. Но если вы выберете верный путь, вы станете одним из тех, кто вершит справедливость. Пусть не сами, пусть моими руками, руками всей мощи Конторы, вы и Иветт нанесёте этим негодяям сокрушительный удар. Через нас вы свершите праведное возмездие. Мы — Контора, месье Бопре. Мы не суд. Мы караем, а не судим. И мы не оставляем следов. Поэтому мне нет нужды просить вас выступать свидетелем, мне не нужны ваши письменные показания. Я нигде не упомяну о вашем участии. Но главное что вы, вы сами будете знать, что не сдались. Вы нанесли ответный удар и сокрушили Анри Дюбе. И Иветт будет об этом знать. У неё больше не будет причин замыкаться в четырёх стенах. Вот что такое верный Путь, месье Бопре. Вам нужно лишь встать на него. Сделать один шаг. Решайтесь, друг мой. Другого шанса не будет.

Эмиль судорожно сжал кулаки. Филипп его понимал. Маленькому человечку хочется отомстить. Бессонными ночами, в темноте, остро переживая страдания любимой женщины, он, наверное, представляет себе поверженного обидчика. Но каждое утро, под беспощадными лучами солнца, понимает, насколько бесплодны его мечты, ведь силы не просто неравны, они несопоставимы. Филипп готов был поставить собственную руку на то, что Эмиль не откажется от такого шанса. Он просто не сможет отказаться.

— Что вам нужно? — срывающимся голосом спросил Эмиль.

— Просто расскажите мне свою историю.

Эмиль задумался. Похоже, он столько раз прокручивал эти события в голове, снова и снова, как пущенную на повтор плёнку, что уже не знал, с чего и начать.

— Начните с самого начала. Что произошло после того, как вышла та лживая статья о вашем тесте.

— После… Знаете, месье Клебер, Ксавье… месье Сенешаль, он был замечательным человеком. Не без недостатков, это правда. Но, видят Светлые Высшие, кто из нас совершенен? Месье Сенешаль не заслуживал того, чтобы его имя смешали с грязью. Ведь эта статья… там всё было вывернуто наизнанку, сплошные передёргивания, отвратительная грязь… Месье Сенешаль был благородным человеком, он не мог жить с таким позором. А ведь до этого у нас была чудесная семья. Мы отмечали вместе праздники, дни пробуждения… Месье Сенешаль был настоящей душой любой компании.

Клебер мягко перевёл ударившегося в воспоминания о прежнем житье Эмиля в нужное русло.

— Да, простите. Когда месье Сенешаль… погиб, я подал заявление в комиссариат. Но Дюбе каким-то образом об этом прознал. У него хватило наглости заявиться прямо сюда, в эти стены…

Дальше всё происходило именно так, как и предполагал Филипп. Эта статья была первой в грязной карьере Анри Дюбе. И, как каждый новичок, он не был уверен в себе и поэтому искал компромисса. Он даже предложил отступные. Эмиль, конечно, отказался и выгнал подлеца взашей, сказав, что тому надо руки отрубить за такую писанину.

— Зачем только я это сказал? — простонал Эмиль, всхлипнув. — Кто тянул меня за язык? Если бы я только знал…

А Дюбе неплохой психолог. Навесил на беднягу Эмиля чувство вины и заставил испытывать вечные угрызения совести за собственные слова.

В тот же вечер Иветт пропала. Сначала Эмиль не придал этому значения. Жена частенько задерживалась в женском клубе. Но ближе к одиннадцати он забеспокоился — обычно Иветт звонила, если задерживалась у подруг надолго. В половине двенадцатого ему позвонил неизвестный мужчина и предложил прогуляться до почтового ящика. В ящике месье Бопре, к своему ужасу обнаружил кисть женской руки со знакомым ему обручальным кольцом, которое он сам надел Иветт перед алтарём… Осознав, что он держит в руках, Эмиль упал в обморок, из которого его вывел случайный прохожий. Вскоре после этого ему снова позвонили и предупредили, что если он не заберёт своё заявление завтра утром, ему начнут посылать жену по частям. Разумеется, ему запретили обращаться в полицию, обещая сразу же отрубить Иветт голову. Запуганный Эмиль подчинился. Проведя бессонную ночь, он с раннего утра отправился в районный комиссариат и забрал заявление. Сразу после этого ему позвонили и сказали, что Иветт находится на заброшенном складе на окраине города. Слава Светлым Высшим, эти страшные люди остановили кровь и обработали её рану, иначе Иветт не дожила бы до утра. Но всё равно ей нанесена страшная травма. Врачи восстановили её руку, но не смогли излечить душу. С тех пор она замкнулась в себе и не выходит из дома.

«Вот что сделал с нашей семьёй этот ужасный человек», — печально подытожил месье Бопре, и из его блеклых глаз выкатились две слезинки.

Филипп попросил Эмиля как можно подробнее описать внешность того случайного прохожего, который привёл его в чувство. Но Эмиль не смог вспомнить ничего важного, кроме того, что у того был странный взгляд. Клебер попросил уточнить.

«У этого человека одно веко было полуприкрыто… — наконец, сказал тот. — Я ещё подумал, что он спит на ходу. Но, клянусь Светлыми Высшими, разве так важно, как он выглядел?»

Клебер согласился, что, конечно же, это совершенно не важно. В принципе, Эмиль дал ему всё необходимое.

— Вы приняли правильное решение, месье Бопре, — заключил Филипп, когда несчастный закончил свою печальную историю. — Вы внесли свою лепту, так и знайте. Я обязательно сообщу вам, когда всё закончится. А пока следуйте Пути. И заботьтесь о мадам Иветт.

Эмиль совершенно оттаял и сердечно распрощался со следователем, любезно проводив его до калитки.

«Благослови Господь людей без воображения, — думал Филипп, садясь в „Муссон“ и выруливая в полосу для спецтранспорта, благо его допуск позволял использовать полицейский эшелон и разгоняться до максимальной скорости. — Пока преступники придерживаются шаблонных приёмов, у нас не будет проблем».

При виде его чёрной машины, над которой сияли проблесковые голограммы, мобили специальных и муниципальных служб, у которых в данный момент не было срочных заданий, шарахались в стороны. Полицейский на открытом «Майском жуке», висящий над узловой точкой пересечения потоков, отсалютовал ему и дружески мигнул фарами.

В Париже Клебер оказался уже через четыре минуты. Спустя ещё столько же он уже входил в районный комиссариат. Тот самый, в который два года назад явился пылающий гневом Эмиль Бопре, чтобы подать заявление. Клебер не сомневался, что кто-то в комиссариате сливает данные. Этим объяснялась скорость, с которой преступники узнали о заявлении Эмиля Бопре, и о том, что он своё заявление забрал.

Возможны два варианта. Какой-то местный флик сливает Анри Дюбе конфиденциальную информацию, а дальше Дюбе уже сам нанимает для грязных дел бандитов. Либо наоборот, этот флик работает на одного из баронов, который и послал к нему Анри Дюбе. Второй вариант представлялся Филиппу предпочтительным. Ведь одно дело — просто передать журналисту кое-какие факты для статьи. Этим грешат многие — и политики, и полицейские. Но здесь речь идёт не о простом сливе материала, а о фактическом соучастии в похищении, нанесении тяжких телесных повреждений и шантаже. За такое светит срок, и срок немалый. А для флика это практически равноценно смертной казни: в тюрьмах с бывшими полицейскими разговор короткий. Ни один флик не пойдёт на такой риск ради какого-то журналиста. Нет, этот флик точно человек барона, и именно это позволило решить вопрос с Эмилем Бопре необычайно быстро и профессионально, с вниманием к мелочам. Взять хотя бы того доброго прохожего, который помог упавшему в обморок Эмилю. Случайным этот человек мог показаться только такому наивному человеку, как месье Бопре. За Эмилем следили, и это правильно. Мало ли что может сделать отчаявшийся муж, обнаружив страшную посылку? И когда Эмиль так некстати упал в обморок, его постарались как можно быстрее привести в сознание, пока какой-нибудь действительно случайный прохожий не поднял тревогу, увидев рядом с бесчувственным телом Эмиля отрубленную женскую руку. Так что наш добрый прохожий — один из соучастников преступления, часть отлаженной схемы.

Насчёт личности этого «прохожего» у Клебера тоже были кое-какие догадки, которые мог подтвердить визит в комиссариат.

Следователя Конторы встретили настороженно. Полный, похожий на мастифа районный комиссар подозрительно уставился на него, словно пытаясь прочитать мысли опасного гостя. Филипп поспешил заверить, что от полиции требуется только маленькая услуга и ничего больше. Комиссар задумчиво пожевал кончик карандаша, неохотно поднял трубку и приказал дежурному офицеру оказывать господину Клеберу посильное содействие.

Филипп использовал предоставленный ему карт-бланш сполна. Он запросил личные дела всех сотрудников, служивших в комиссариате два года назад, в середине ноября 476 года. Просмотрев записи, Клебер сверился с данными из сети и, не обращая внимания на робкие возражения архивариуса, скопировал одно дело себе в ординет. Затем внимательно изучил график работы служащих комиссариата, поблагодарил полицейских за содействие и вежливо откланялся. Комиссар проводил его всё тем же подозрительным взглядом.

У старого пса неплохая интуиция. Возможно, скоро в его отделении разразится знатный скандал.

Альфонс Паре собирался на службу без особого рвения. А откуда взяться рвению, если голова гудит, как хренов трансформатор? Да уж, вчера он определённо засиделся в «Золотом дне». Обидно. На этот раз ему удалось продержаться почти месяц. Ой, ну ладно, хорошо, три недели. Но ведь это и есть почти месяц, разве нет? Ну да, месяц. Да, столько держался и так обидно сорвался. Просадил в рулетку тысячу франков и зачем-то напился. Серьезно так напился, даже нейтрализатор не помогает. А может, это просто недосып. Нет, правда. Пора посмотреть правде в глаза: прошли те времена, когда юному Альфонсу хватало четырёх часов, чтобы выспаться. Ладно, пусть не выспаться, но всё-таки не чувствовать себя так, словно тебя всю ночь пинали ногами. Когда же закончились эти славные деньки? Год назад? Пять? Семь? Да кто ж его знает… Просрал молодость. Проиграл, пробегал в погоне за изменчивым игорным счастьем. Ни семьи, ни нормального дома. И ведь что обидно, денег через руки прошло — дай Бог каждому. Но не удержались денежки-то. Утекли сквозь пальцы, как вода сквозь решето. И вот, пожалуйста, полюбуйтесь. Альфонсу Паре сорок пять, и где он? Может, греет пузо на курортах Ниццы? Или барахтается в объятиях лучших шлюх элитного борделя Сен-Тропе? Да хрена там. Он всё ещё сидит в комиссариате, в душном кабинете, перекладывает никому не нужные бумажки. Хоть бы брали на серьёзные дела, это помогло бы не сдохнуть от скуки. Так и тут — хрен. И плевать всем, что он был подающим надежды офицером. Стоило один раз ошибиться — и карьере конец. Ну да, ну принял с пьяных глаз мирного буржуа, мучающегося над капризным замком лавки, за взломщика. Ну, продырявил недотёпе лодыжку, тоже мне, велика беда. Но нет, как же, тут же все такие чистенькие, такие прямо святые. Отправляйся-ка ты, капрал Паре, за стол на веки вечные. И, главное, оклад сократили, паскуды! Плюс суд, где вредный буржуа отсудил у него кругленькую сумму. Будь Альфонс трезв, иск бы покрылся страховкой. А так — фиг тебе, дорогой Альфонс, будь любезен, плати из своего кармана. Ну, так теперь и не удивляйтесь. Каким местом вы ко мне, таким и я к вам…

Альфонс достал блистер с тонизирующими таблетками. Хрень, конечно, та ещё, и сердце, говорят, сажает капитально, но иначе просто не доберёшься до службы. А там, на месте, в своём тихом кабинете можно будет ещё покемарить, потихоньку приходя в себя. Всё равно всем наплевать, чем там занят в своей каморке капрал Паре.

Но не успел Альфонс бросить жёлтую таблетку «супер-тоника» в стакан газировки, как дверной звонок принялся орать как сумасшедший, болезненно отдаваясь в голове. Да чтоб тебя!

Альфонс посмотрел на экран. Какой-то тип маялся на крыльце, засунув руки в карманы серого плаща. Альфонс хотел было прогнать его к чертям, но потом передумал. Гости не балуют его дом в самом глухом углу узкой улочки в Моренвилье. Значит, этот тип забрёл сюда не случайно. Чертыхнувшись ещё разок, Альфонс поплёлся открывать двери.

Филипп надеялся застать капрала Паре дома. И вполне обоснованно. Смена капрала начинается только в двенадцать дня, а учитывая, какую весёлую ночь, судя по распечатке платёжной карты, он провёл в популярном парижском казино, дрыхнуть он будет до последнего. Значит, сейчас он только встал и, скорее всего, пытается прийти в себя. Состояние капрала также играло сыщику на руку.

Филипп не ошибся. Стоило замолкнуть трелям звонка, как заскрипели половицы и послышались нетвёрдые шаги, сопровождаемые раздражённым бормотанием. Похоже, Альфонс не ждал посетителей.

Дверь приоткрылась. Из неё высунулась помятая физиономия.

— Чего вам? — нелюбезно буркнула физиономия.

Клебер усмехнулся. Описание месье Бопре оказалось очень точным. Левое веко капрала Паре и правда нависало над глазом, придавая и без того невыспавшемуся капралу совершенно сонный вид. Нашёлся наш добрый прохожий. Как, собственно, Филипп и ожидал.

— Позвольте войти, месье Паре. У меня к вам пара вопросов, — почти весело сказал сыщик.

— Идите к черту со своими вопросами.

— У вас крупные неприятности, Альфонс, — доверительно сообщил Филипп, ничуть не смущённый грубостью капрала.

— Это у тебя крупные неприятности, парень, — окончательно рассвирепел капрал, выкатываясь на крыльцо и толкая Филиппа кулачищем в плечо. Несмотря на сидячую работу и не самый здоровый образ жизни, природное здоровье позволяло Альфонсу оставаться в неплохой форме. На его фоне сыщик выглядел едва ли не субтильным.

Филипп легко уклонился от тычка. Он больше не улыбался.

— Меня зовут Филипп Клебер, — официальным тоном произнёс он, демонстрируя удостоверение. — Я следователь Конторы. Так что перестаньте валять дурака и дайте мне войти.

— А ордер у вас есть? — агрессивно спросил капрал.

— Ордер? — нехорошо улыбнулся Клебер. — Конечно, у меня нет никакого ордера. Зато у меня есть эта штука.

Он достал из-за пояса «Жало-премьер» и продемонстрировал его капралу.

— А ещё у меня есть право применять его в случае необходимости, — пояснил он. — А сейчас мне сдаётся, что вы, Альфонс, проявляете агрессивность и чините помехи следствию.

Паре размышлял недолго. Контора не та штука, с которой стоит шутить. Посторонившись, он пропустил Клебера в прихожую.

— У меня тут не прибрано, так что извините, — буркнул он.

В гостиной царил настоящий бардак. Уборщица приходила раз в неделю, и Альфонс копил мусор к её приходу.

— Ну, чего вам, а то я на службу опаздываю, — спросил он, не приглашая Филиппа присесть.

— О службе можете не беспокоиться, — великодушно разрешил Клебер, дулом игольника сбрасывая с кресла на пол мятые брюки и усаживаясь. Альфонс демонстративно остался стоять. Начало разговора ему не нравилось.

— Я не буду ходить вокруг да около, капрал. У вас есть выбор. То есть, пока есть, — тут же поправился Клебер, держа «жало» на колене дулом к капралу. Паре насторожился, но промолчал.

— Хотите знать какой?

— Говорите, раз пришли, — буркнул Альфонс.

— Вы можете пройти по делу как мой осведомитель. А можете — как соучастник.

— Не понимаю, о чем вы.

Клебер и бровью не повёл.

— Понимаете. Но можете позапираться, если хотите. Хотя это не в ваших интересах. Давайте-ка я объясню, почему. Если вы не согласитесь со мной сотрудничать, держать нашу встречу в секрете не будет смысла. Я просто парализую вас, вызову группу поддержки, и вы отправитесь со мной в бессознательном состоянии. Разбудят вас уже в допросной. А там вы мне всё расскажете. Вы же знаете, у нас в Конторе туговато с соблюдением прав арестованных.

— Вы блефуете, месье как вас там, — хрипло произнёс Альфонс, не сводя глаз с игольника. Филипп перебросил пальцем предохранитель и на корпусе «Жала» зажёгся зелёный огонёк. — Чего ж вы тогда со мной разговоры разговариваете?

— Дьявол, да понятно, почему. Если вы начнёте сотрудничать, я доберусь до барона на пару недель раньше. А если откажетесь, мне придётся искать другого агента под прикрытием. А я человек ленивый и терпеть не могу делать лишние движения, если этого можно избежать. Так что скажете?

Филипп говорил утомлённым тоном человека, которому предстоит нужная, но до крайности скучная работа. Паре должен поверить, что ему известно практически всё.

— Слушайте, можно я выпью тоника? — спросил, морщась, Альфонс. Пульсирующая боль в голове становилась уже совсем невыносимой.

— Вы же хозяин, — равнодушно бросил Клебер. — Хотите пить — пейте. Заодно и соображать быстрее будете.

Альфонс бросил в стакан жёлтую таблетку, залил её газировкой и принялся ждать, пока она растворится. Ему требовалось время, чтобы взвесить все за и против. Альфонс был игроком, страстным, конченым игроком. И понимал, что сейчас главное — не ошибиться со ставкой. «Барон Савар жестокий мерзавец, — рассуждал он, морщась от головной боли. — Но и оказаться в Конторе страшно. Об их казематах ходят очень нехорошие слухи. Чёрт, что ж такое натворил Савар, что вместо BRB[3] им заинтересовалась Контора? Обычно они на такую мелочовку не размениваются. Тут должно быть что-то серьезное. Во что же он влез, чёртов идиот?.. Сам вляпался, и меня подставил, сволочь. Нет, пока ещё есть выбор, нужно принимать сторону Конторы. Раз уж она заинтересовалась Саваром, дни барона сочтены».

Альфонс всегда знал, что в недобрый час связался с бароном. Знал, что рано или поздно придётся пожалеть. Но выхода не было: проклятый буржуа выиграл иск о компенсации за ущерб, а чёртовы кредиторы наседали со всех сторон. Барон пообещал решить все проблемы. В общем, выбор был невелик: или барон, или долговая яма. Только поэтому он и согласился оказать Савару одну услугу. Подменил всего лишь одну маленькую улику. А потом оно как-то само пошло-поехало. Видит Бог, Альфонс хотел соскочить, ему претило ходить под грязным бандитом, но проклятые деньги сделали своё дело. Барон, что правда, то правда, не скупился. Понемногу Альфонс привык жить, не оглядываясь на скудную капральскую зарплату. Да, верно говорят: деньги — худший наркотик. Стоит только почувствовать их вкус, и отказаться уже невозможно. Но, похоже, сейчас настал именно такой момент.

Таблетка, наконец, растворилась, и Альфонс залпом проглотил газировку. Ух, ну и кислятина. Даже зубы сводит. Он тут же налил второй стакан и большими глотками ополовинил его, краем глаза разглядывая рассевшегося в его любимом кресле следователя.

«Тебе-то хорошо, — неприязненно подумал капрал. — У тебя, наверное, зарплата будь здоров. С такой зарплатой, небось, и я бы остался чистеньким».

— Допустим, я соглашусь стать вашим агентом, — тщательно подбирая слова, сказал Альфонс. — Что я должен буду делать?

— Ничего особенного. Дублируйте мне ту информацию, которой интересуется барон. Сообщайте о тех его действиях, которые станут вам известны. К полевым операциям я вас привлекать не собираюсь, если вы об этом.

Вот как, значит. Просто двойной агент-информатор. А что, это не так уж плохо!

— Вы же понимаете, как я рискую. Если Савар что-то узнает, я не жилец.

«Вот оно, проговорился! Значит, Анри Дюбе крышует барон Савар, — радостно подумал Филипп. — Знакомое имя. Савар серьёзная фигура, в преступном мире с ним считаются».

— Я не фиксирую списки своих агентов. О вас и вашей работе на Контору буду знать только я.

— Неплохо. Тогда ещё один вопрос. А что я получу, если стану на вас работать?

— Что вы получите? — Филипп обворожительно улыбнулся, во все тридцать два зуба. — Вы, Альфонс, получите второй шанс. Не так уж мало, как по мне. Когда мы возьмём барона, я удалю ваше имя из списка фигурантов дела. Будете себе тихонько работать в своём комиссариате, как прежде. Перестанете пить, бросите игру, играть-то вам станет не на что. Но это, так сказать, дополнительный бонус.

Филипп внезапно замолчал и выразительно посмотрел на часы. Время истекло. Альфонс понял, что пора делать ставку. Возможно, самую последнюю в его непутёвой жизни.

— Хорошо, месье Клебер. Допустим, мы договорились. И что теперь?

Филипп раскрыл перед собой сферу. В конфиденциальном режиме, само собой.

— Для начала, я хочу убедиться в вашей искренности.

— Справедливо. И как мы это сделаем?

— Возьмём какую-нибудь старую историю. Не слишком важную, чтобы не подставлять вас. Я задам вам несколько вопросов, и от того, насколько искренне вы на них ответите, будет зависеть, отправитесь вы на службу в качестве агента под прикрытием, или мы продолжим разговор уже в Конторе. Так… нет, не это… это может вас скомпрометировать…, а этого вы можете и не знать… Так-так… Нет, это слишком свежее…

Филипп отчаянно блефовал, ведь у него в сфере было одно единственное дело, ради которого он и затеял весь этот балаган.

— А, ну вот хотя бы это. Попробуйте-ка вспомнить 14 ноября 476-го года.

Альфонс наморщил лоб. Таблетка тоника уже оказала своё действие. Из тела ушла изнуряющая тяжесть, в голове перестал бухать кузнечный молот. Мысли пришли в какое-то подобие порядка.

«14 ноября, — попытался вспомнить Альфонс. — Ни хрена не помню про клятое 14 ноября. Что же тогда случилось-то? Не хватает только, чтобы он подумал, будто я хитрю».

— Не помню, — признался капрал. — Клянусь, просто не помню. Вы должны понимать, всё-таки два года прошло.

— Да, я понимаю, — охотно согласился Клебер, перекидывая ногу на ногу. — С вашим образом жизни нетрудно забыть подробности старого дела. Я вам напомню. 14 ноября 476-го года некий Эмиль Бопре подал в ваш комиссариат заявление на журналиста Анри Дюбе, а на следующее утро забрал его, пояснив, что ошибся. Теперь вспомнили?

— А то! Конечно, помню!

Альфонс оживился. Дело действительно было пустяковым, хитрый следователь не зря выбрал его из многих других. Радостно вздохнув, капрал набрал полную грудь воздуха и принялся рассказывать.

Филипп кивал, записывая показания капрала. Банда Савара станет небольшим, но приятным подарком старику. Через месяц Пателю стукнет семьдесят пять, подумать только!

Рассказ Альфонса идеально совпал с тем, что говорил рыбоглазый месье Бопре.

— Значит, Анри Дюбе ходит под Саваром? — уточнил Филипп.

— Да черт его знает… — задумчиво проговорил капрал. — Может и так. Но лично я думаю, Савару кто-то приказал крышевать этого Дюбе.

— С чего вы взяли?

— Слушайте, я Савара знаю. Он настоящий зверь. Его даже свои боятся. А этот хмырь Дюбе им козыряет, как будто дорогим мобилем. Дескать, попробуйте кто меня тронуть, свистну Савара, он лично с вами разберётся. Чувствуете разницу?

Филипп чувствовал.

— Как вы об этом узнали?

— Так он сам мне сказал! Когда мне от барона спустили указание проследить за Бопре, ну, чтобы он чего не отмочил, Дюбе мне позвонил и начал выговаривать, почему, дескать, дело ещё не закончено. Ну, я ему сказал, как сейчас помню, что сейчас ночь, и что он полный болван, если думает, что ночью можно забрать заявление из комиссариата. Вот тогда он мне так нагло и заявил, чтобы я не смел говорить с ним в таком тоне. Ну и про Савара.

— То есть, по вашему мнению, не Дюбе работает на Савара, а Савар прикрывает Дюбе? — уточнил Филипп.

— Ну да. Только не спрашивайте, кто за этим стоит. Я без понятия, что там у них за дела.

— Но ведь Дюбе мог просто заплатить барону за крышу, — заметил Филипп.

— Ха! Вы плохо знаете Савара.

Филипп пристально взглянул на капрала. Альфонс явно вошёл во вкус. Надо же. Где-то в глубине его опаскудившей души, под толстым слоем грязи, всё ещё сидит полицейский. И сейчас этот полицейский, радуясь возможности, ухватился за работу. Возможно, с ним действительно можно сработаться?

Альфонс тем временем продолжал рассуждать.

— Для такого, как Савар, простое крышевание мелко. Это не его уровень. Крышеванием у него занимаются младшие офицеры. Конкретно за такие дела у Савара отвечает Ашиль Самсон. Вы о нём, наверное, слыхали. Скользкий тип, подонок, каких мало.

Филипп кивнул, сделав очередную пометку. «Вот и ещё одно имя. Да этот Паре просто золотая жила. Знай себе копай».

— Я думаю, если бы Дюбе платил за крышу, он бы пригрозил мне именно Самсоном. По идее, он и имени-то Савара не должен знать. Бароны своими именами не раскидываются.

— Да, но вы-то его знаете? — возразил Филипп. — А вы тоже фигура не первой величины.

Альфонс усмехнулся.

— Так-то оно так. Но я всё-таки не идиот. Когда меня прижало… Ну, когда я думал, стоит ли затеваться с ними или как… В общем, я первым делом выяснил, кто за всем этим стоит. Не люблю играть, не видя расклад.

— У вас аналитический склад ума, капрал, — счёл своим долгом поддержать Альфонса Клебер. — Вы продолжайте, продолжайте.

— Ну вот. Когда Дюбе пригрозил мне Саваром, я удивился, но не стал углубляться. Просто выбросил этого болвана из головы и все дела.

— Понятно. И что же вы думаете об этом сейчас?

Альфонс задумался.

— Думаю, тут всё не так просто. Дюбе работает на кого-то очень серьёзного, вот что я вам скажу. На кого-то, кто может отдавать приказы самому Савару. А Савар, как собачка, их выполняет. Поэтому Дюбе так и выпендривается. Вот так я думаю.

— Ну что ж… вполне разумно, — одобрил Филипп. — Мы с вами сработаемся, капрал Паре. Но теперь мне, пожалуй, пора. Да и вам тоже. Вы же не хотите опоздать на службу?

В отличие от капрала Паре, Филипп на службу не спешил. Собственно говоря, подаренная ему Мозаикой жизнь сама по себе была одной непрерывной службой.

Словно услышав его мысли, сразу зачесалась рука.

Да что ж такое, что вам опять нужно?

Филипп взглянул на ладонь.

«Слишком много неизвестных параметров. Впредь при контактах по делу рекомендуется использовать псевдоним»

А то я сам не понимаю. Если кто-то командует одним из самых жестоких баронов, светиться под своим именем не самый умный поступок.

— Согласен.

«Есть ли необходимость в нейтрализации людей Бопре и Паре?»

Совсем сдурели, чёртовы паззлы?! Вот так, из-за вашей паранойи убивать людей?! И Бернар ещё что-то там лепечет о том, что Мозаика нам не угрожает! Ха, послушал бы он их сейчас.

— Такой необходимости нет. Бопре ни с кем не связан, а Паре уверен, что работает на Контору. А у нас никто в здравом уме не предаёт Контору, можете мне поверить.

«Отмечается: решение принято под ваши гарантии».

— Понятно.

Славно поговорили.

В ожидании встречи с Анри Дюбе Филипп вернулся домой с расчётом урвать несколько часов для сна. Но сначала поесть. Живот уже давно и громко жалуется. Филипп спустился в бистро под домом, занял любимый столик, единым махом умял большую шакшуку[4] на пряной томатной подстилке, расправился с гусиным паштетом и теперь ожидал десерт.

— Месье Клебер, Луи просил уточнить, сегодня вы будете гоголь-моголь с шоколадной крошкой или ванилью?

— Пожалуй, сегодня с ванилью, — нерешительно произнёс Филипп, прислушиваясь к мнению желудка. — Пьер, и ещё, будьте добры, попросите его добавить щепотку корицы.

— Корицы? — удивился официант. — Решили внести нотку разнообразия?

— Почему бы и нет?

— Интересно. Я передам Луи.

Пьер удалился, на ходу подхватив с соседнего столика пустую тарелку престарелой мадам Дюшарм и подлив ей апельсинового сока из кувшина.

Клебер любил это маленькое бистро за уютную, семейную атмосферу. Повар, знающий каждого постоянного клиента в лицо и пожилой официант, который служит здесь, говорят, уже третий десяток лет. У этого заведения своя аура, наполненная запахами домашней кухни, неторопливого созерцания и безмятежности. То есть, именно того, чего с некоторых пор лишён Филипп Клебер, в бока которого слишком часто вонзаются шпоры Чёрного Наездника.

[1] Баронами в криминальной среде Парижа первой половины ХХ века называли руководителей банд, как правило, сравнительно небольшого размера.

[2] Кисть левой руки.

[3]La Brigade de répression du banditisme — Бригада по подавлению бандитизма, подразделение французской полиции по борьбе с организованной преступностью.

[4] Шакшука — разновидность яичницы, особенно популярна в арабских странах и Израиле.

Глава 15

Доминанта Центральный круг.

Внутреннее скопление.

Система Трёх сестёр.

Материнская планета.

Озеро размышлений.

23054: Мыслеформой «Запасной вариант» сообщается: неделю назад (земная система исчисления времени) функционал Руденко, имеющий ранг лейтенанта разведки русского флота, передал бутылку коллекционного кагора агенту, отбывающему на базу русской разведки в Лабиринте муравейника. Через два дня от текущего момента бутылка будет передана священнослужителю базы отцу Трофиму. В стекло бутылки внедрён стартовый комплекс операционного конгломерата.

23055: Уточняется: срок развёртывания конгломерата до комплектного объёма?

23056: Поясняется: Универсальный конгломерат будет доращён до функционального объёма за трое стандартных земных суток. До полного объёма — за четверо суток. Время развертывания конгломерата не превышает трёх минут.

23057: Какова вероятность обнаружения стартового комплекса конгломерата в процессе перевозки и при поступлении на Базу?

23058: Оценивается: учитывая, что сканеры компонентов сохранились лишь на важных объектах главных планет Российской империи, вероятность наличия сканера на региональной базе разведки не превышает одной сотой доли процента.

23059: Констатируется: Уровень риска приемлем. Продолжать разработку возможных вариантов применения конгломерата.

23060: Уточняется: Какова вероятность применения операционного конгломерата?

23061: Оценивается: По расчётам прогностических мыслеформ, необходимость в применении конгломерата колеблется от одного до сорока процентов в зависимости от полноты данных, которые после обработки и экстраполяции исходной информации предоставит атакующим подразделениям группа экспертов эффектора Д’Эвре.

23062: Предлагается: возможно, имеет смысл дополнить данные до максимальной полноты напрямую или же через экспертов эффектора?

23063: Отвергается: любое вмешательство на текущем этапе потенциально опасно. Эксперты эффектора с высокой вероятностью обнаружат появление инородной информации. Возможны негативные последствия для проекта в целом.

23064: Уточняется: Есть ли необходимость уведомить эффектора Д’Эвре об операционном конгломерате для организации потенциального взаимодействия?

23065: Отвергается: Любое потенциальное взаимодействие во время проведения операции французскими кораблями грозит нарушением режима максимальной секретности. Предпочтительнее оставить у эффектора Д’Эвре впечатление, что люди проводят последний этап операции самостоятельно.

23066: Констатируется: уточнения приняты и переданы мыслеформе «Запасной вариант».

23067: Продолжается: развитие мыслеформы «Запасной вариант».

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица.

Филипп Клебер.

Проснувшись в начале двенадцатого, Филипп связался с редакцией «Бабуина». Анри Дюбе, наконец, вернулся из командировки. Филипп повторил, что у него есть важная информация для господина Дюбе и договорился о визите в двенадцать тридцать. Убедившись, что на его ординет пришло подтверждение о встрече, Филипп принял ионный душ и занялся подготовкой. Для этой работы он выбрал образ месье Бижу — мелкого пройдохи, готового на всё ради лишней сотни франков. Подобно многим недалёким людям, месье Бижу полагает себя большим хитрецом и преисполнен величайшего уважения к своей персоне. А значит, подойдёт коричневый костюм из недорогой ткани, но с претензией на стиль. К костюму идёт безвкусная сорочка, белая в крупный серебристый цветок, и хвастливо-броский оранжевый шёлковый шейной платок. Туфли Филипп выбрал дорогие, но поношенные, с заломами. Облачившись, сыщик придирчиво изучил своё отражение в ростовом зеркале. Сойдёт. Для полноценного внедрения слабовато, но для одной встречи — достаточно.

На улице Филипп вызвал такси, решив на всякий случай не светить свой «Муссон». Новенький «Орлеан-250» вывалился из общего потока и опустился у подъезда, распахнув створку двери. «Редакция газеты Бабуин, срочность обычная», — произнёс Филипп, усаживаясь на пассажирский диван. Спешить всё равно некуда. До встречи ещё полчаса.

«Интересно, почему Мозаика так затянула? — в который раз спрашивал себя Филипп. — С её-то ресурсами! Подумать только, Дюбе копает под Дюранда почти неделю, а они только сейчас спохватились!»

Несмотря на тревогу, Филипп чувствовал облегчение. Этот промах означал, что Мозаика не всеведуща и не всесильна. Её возможности в человеческих мирах ограничены. А значит, есть шанс на собственную игру. И начать её нужно прямо сейчас.

Филиппу доводилось бывать в редакциях. Профессия сыщика нередко требует контакта с людьми, сующими свой нос, куда не следует, и узнающими то, что им знать не положено.

Редакция «Бабуина» находилась в историческом центре города, занимая целое крыло здания в стиле Второй империи[1]. Дела таблоида явно идут в гору, раз они смогли позволить себе такой офис.

В фойе Филиппа встретил молодой референт и провёл внутрь, попросив пристегнуть к лацкану бейдж посетителя. Сыщика приняла помощник редактора, сухопарая дама сильно за шестьдесят, с крючковатым носом, длинной тощей шеей и пронзительным взглядом грифа-падальщика.

— Вы Бижу? Что там у вас? — каркнула она. На Филиппа пахнуло крепким табачным духом.

— Да уж есть что, — хитро прищурившись, ответил Филипп. — Только я не такой дурак, мадам, чтобы вам всё выложить. Я предупреждал, что буду говорить только с самим месье Дюбе. А вы, как я погляжу, не он.

Старая грымза ещё какое-то время упиралась, но, в конце концов, пошла на попятный и неохотно соединила его с журналистом со своего ординета.

— Месье Бижу? Я Анри Дюбе. Что вы хотите мне предложить?

Хороший голос. Решительный, звучный. Такие люди не впадают в панику под нажимом. Именно то, что нужно.

— Да уж не сомневайтесь, месье Дюбе, мне есть что предложить. Хорошая, ценная информация, — горячо заверил его Филипп.

— На какую тему?

Филипп подозрительно оглянулся на редакторшу. Та возмущённо фыркнула и демонстративно отвернулась.

— У меня есть кое-что интересное про молодого Д’Эвре, — понизив голос, сказал он. — Про этого курсантика.

В ординете на мгновение воцарилось молчание.

— С чего вы взяли, что мне это интересно, месье Бижу?

— Да уж знаю, месье. Я человек общительный, хоть и осторожный. Тут поговорю, там услышу, здесь подгляжу, хе-хе. С того и живу.

Клебер подпустил в голос простоватой хитрецы, сдобренной щепоткой жадности. Работая под прикрытием, делай вымышленные мотивы понятными и оправданными, тогда тебе поверят. Этот метод Филипп использовал не первый десяток лет, и он ещё ни разу не давал осечки. Сработал и на этот раз. Филипп буквально чувствовал, как колеблется Дюбе. Давай, зубастая рыбка, смотри, какой жирный червяк. Глотай, не бойся! Но рыбка оказалась осторожной.

— Какого рода информацией вы располагаете? — скучающим голосом произнёс Дюбе.

— Я кое-что знаю о том, почему граф усыновил именно этого парня. — Клебер хихикнул. — Готов поспорить, вы здорово удивитесь. Он у нас большой хитрец, наш дорогой граф.

Рыбка не выдержала. Разинув пасть, она ринулась на червяка и заглотила наживку по самую блесну.

— Хорошо. Давайте встретимся, месье Бижу. Я не говорю, что меня интересует семья графа Д’Эвре, но у вас, похоже, талант находить интересные факты. Возможно, мы сможем наладить сотрудничество.

— Сможем, месье Дюбе, сможем, даже не сомневайтесь. Только… поймите меня правильно, давайте побеседуем где-нибудь на людях, и чтоб без всяких там соглядатаев. Я если замечу кого подозрительного, сразу уйду. А у меня глаз намётан, с того живу.

Дюбе поспешил успокоить трусоватого месье Бижу и назначил встречу на четыре часа пополудни в парке Тюильри, возле фонтана, со стороны площади Согласия.

«Вот ты и попался, дружок, — фыркнул про себя Филипп, сделав редакторше ручкой на прощание. — Теперь ты мой, со всеми потрохами».

У Клебера высвободилась середина дня. Дюбе не станет публиковать статью, пока не встретится с таинственным месье Бижу в надежде разжиться материалом, который может стать либо небольшой вишенкой на торте, либо, если повезёт, бомбой, заложенной под основание дома Д’Эвре.

Наконец-то можно спокойно, не торопясь пообедать в каком-нибудь приличном месте. По дороге в ресторан Филипп попытался связаться с Бернаром. Оказалось, Бернара вообще нет на планете. Сыщик не стал входить в подробности дела, ограничившись просьбой к графу подумать на досуге, кому может потребоваться разрушить его карьеру. Бернар желчно рассмеялся и сказал, что список подозреваемых займёт несколько листов. Но когда Филипп намекнул ему, что в деле замешана Мозаика, граф сменил тон и обещал подумать.

****

До встречи с журналистом оставалось ещё добрых полчаса. Филипп присел на низкий парапет у фонтана и принялся рассеянно наблюдать за голубями, чинно расхаживающими между людей, словно маленькие, но очень важные начальники. Пожилые дамы бросали им льняные семечки, а компания шустрых воробьёв, закладывая лихие виражи, крали угощение у голубей из-под носа. Клебер отломил краешек у купленной тут же ватрушки и бросил на землю. Один из воробьёв первым заприметил крупный куш, ухватил его в клюв и, кренясь под тяжестью добычи, со всех крыльев бросился прочь. Недавние приятели немедленно бросились в погоню. Надо же. Всё как у людей.

Филипп задумчиво откусил кусок ватрушки. Подумать только, как всё закрутилось. Сначала казалось, что речь идёт об одном-единственном журналисте, жаждущем дешёвой славы и пробавляющимся скандальными статейками. Но теперь, после исповеди бедняги Эмиля Бопре, после разговора с капралом Паре, сыщик не сомневался, что Анри Дюбе — даже не верхушка айсберга, а всего лишь чайка, гадящая с его верхушки. Гадящая мерзко и обильно, как от природы и положено чайкам, но не более того. А на самом деле сыщик, сам того не ожидая, вышел на организацию, которая с помощью журналиста (и только ли одним этим способом?) нейтрализует неугодных людей, и которая настолько могущественна, что может запросто давать указания одному (а одному ли?) барону. Сплошные вопросы. По правилам работы в Конторе, сейчас Филиппу стоило бы начать долгую и кропотливую игру, ничем себя не проявляя и исподволь накапливая улики. Тем более что в активе у сыщика появился Альфонс Паре, перевербованный информатор барона в районном комиссариате полиции. Но, к сожалению, сыграть по правилам не получится. Ведь сейчас он не столько консультант родной спецслужбы, сколько верный пёс Мозаики. И должен думать прежде всего о своих обязательствах перед ней. А значит, придётся вести партию грубо, лишь бы остановить Анри Дюбе. Ведь если убийственная статья увидит свет, Дюранд распрощается с Сен-Сиром, а Бернар с креслом в парламенте. И тогда план Мозаики рухнет, вместе со всей её цивилизацией.

Как бы ни относился Филипп к Мозаике и её методам работы, ставить под угрозу существование древней расы он не собирался. Вот почему он сломал привычки, вбитые годами службы в Конторе, и решил прямо сейчас разобраться с Анри Дюбе. А заодно проверить одну странную вещь, которую он заметил в день смерти Клода Мартинеса. Тогда он не придал ей значения, но сейчас, если его наблюдения подтвердятся, это изменит буквально всё. Встреча с Дюбе — шанс провести решающий эксперимент.

Филипп достал блокнот, открыл его на чистой странице, щёлкнул авторучкой и написал крупными буквами: «Мои возможности влияния на Анри Дюбе ограничены. Может потребоваться ваше вмешательство по моей голосовой команде. Кодовое слово — Ad opus![2]».

Какую-то секунду ничего не происходило. А потом привычно зачесалась ладонь левой руки. Клебер повернулся к фонтану, чтобы заслонить руку от случайных взглядов и приоткрыл ладонь. Посередине, прямо в коже, чернели буквы, выполненные стандартным типографским шрифтом: «Принято».

Филипп опустил ладонь в фонтан, наблюдая, как чёрные буквы истаивают, всасываются в кожу, растекаясь по телу. Чёрный наездник готов к действию.

Анри Дюбе оказался пунктуален. Ровно в полдень над одним из посадочных квадратов парка завис городской транспортный модуль, из которого на мелкий песок дорожки шагнул со вкусом одетый молодой человек. На вид Дюбе можно было дать не более тридцати. Хотя Клебер знал, что журналисту почти сорок.

«Пахать тебе не приходилось, мелкий гадёныш», — подумал Клебер, глядя на холёные пальцы, сжимающие костяной набалдашник модной трости. По моменту инерции трости сыщик сделал вывод, что под полированным деревом, скорее всего, скрывается узкое лезвие, а в инкрустированную яркими камушками ручку залит свинец.

Журналист отпустил мобиль и принялся оглядываться. Его чёрные глаза так и бегали, ощупывая фигуры прогуливавшихся у фонтана людей.

Клебер встал, и чуткий взгляд немедленно упёрся в него. Сыщик приятно улыбнулся и помахал журналисту рукой.

— Вы месье Бижу? — уточнил журналист, приподнимая шляпу в ответ на учтивый жест Клебера.

— Он самый, месье Дюбе. Рад видеть вас, так сказать, воочию. — Клебер прямо-таки излучал безмятежность, в то же время сканируя площадь опытным взглядом. С появлением журналиста никто не изменил манеру поведения, никто не сменил точку обзора, не подсматривал из-за развёрнутой газеты. Похоже, Дюбе купился и не вызвал подмогу. Очень хорошо.

— Так что вы имеете мне предложить, месье Бижу? — Журналист сразу перешёл к делу, показывая суховатым тоном, что у него нет времени на пустую болтовню.

— Кое-что важное, месье. Но не тут же нам с вами, прямо у всех на виду… Давайте пройдёмся, присядем где-нибудь на скамеечку. Заодно убедимся, что за нами никто не следит.

— Извольте. Только учтите, я крайне занятой человек, месье Бижу. Завтра мне сдавать статью, и если у вас есть что-то действительно стоящее…

— Да и у меня времени немного, — с готовностью согласился Филипп.

Фланирующим шагом, словно давние приятели, совершающие моцион, мужчины углубились в одну из аллей, радиально расходящихся от фонтана. Филипп продолжал сканировать обстановку. Действительно, хвоста нет. Самоуверен наш журналист, самоуверен. Тем лучше.

— Так что там у вас? — нетерпеливо спросил журналист, крутя в руках свою трость.

— У меня предложение для вас, Анри, — негромко сказал сыщик. — Для вас и вашего заказчика.

— Вы имеете в виду редактора? — осторожно уточнил Дюбе.

— Я имею в виду того человека, по приказу которого вы устраняете влиятельных людей.

— Что вы несёте? — вспыхнул журналист, но приглушённый голос выдал его с головой. Он не хотел, чтобы на их разговор обратили внимание. — Это Д’Эвре вас подослал? Так передайте ему, что свободному журналисту рта не заткнёшь.

— Зато барон Савар отлично умеет затыкать рты, не правда ли?

Дюбе осёкся, крутя свою трость.

— Я не знаю никакого Савара, — наконец, пробормотал он. — Какое отношение этот человек имеет к моей статье?

— Вы думаете, я пишу разговор, — снисходительно заметил Клебер. — Логичное опасение. Можете включить постановщик помех.

— У меня его нет!

— Тогда могу предложить вам свой. — Клебер достал из кармана небольшое устройство — вседиапазонный нейтрализатор электромагнитных полей. — Надеюсь, у вас нет кардиоводителя сердца? Возможны сбои.

Разумеется, журналист не стал брать предложенный Клебером аппарат. Сжав губы и наморщив лоб, он напряжённо размышлял. Филипп почти слышал его мысли. Сыграть в отказ, распрощаться с опасным незнакомцем и улизнуть, чтобы немедленно сообщить обо всём боссу? Или вступить в переговоры и попытаться выведать побольше? Сыщик не сомневался, что Дюбе склонится ко второму. В самом деле, сбеги он от Филиппа прямо сейчас, что он сможет предъявить своему нанимателю? Что он встретился с незнакомцем, который подозрительно много знает, и даже не озаботился узнать, кто он такой и откуда у него такая осведомлённость? Нет, с этим он к шефу не пойдёт — тот его в порошок сотрёт и будет прав. Дюбе предпочтёт переговоры. У него просто нет другого выхода, рассудил Филипп, и, как всегда, оказался прав.

— У меня есть глушитель, — неохотно признался журналист, приподнимая трость. Так вот, значит, что скрывается в набалдашнике. Разумно, учитывая его род занятий.

Начало положено. Дальше нужно пройти по лезвию бритвы, чтобы довести разговор до того момента, когда помощь конгломерата Мозаики станет единственным выходом.

— Значит, мы можем говорить откровенно, — резюмировал Клебер. — Мне известно о ваших делишках. Не всё, врать не буду, но вполне достаточно, чтобы засадить вас надолго. Но я готов к компромиссу.

— Сначала скажите, кто вы такой. Я не собираюсь говорить непонятно с кем.

Вместо ответа Клебер вновь достал (который раз за последние сутки!) удостоверение Конторы и приложил палец к сканирующей зоне. Сверкнула, радужно переливаясь, голографическая эмблема, верифицируя документ. Правда, на этот раз его грозная сила не должна сработать. Если, конечно, Филипп правильно просчитал журналиста.

— Значит, вы из этих, — процедил Дюбе — Ясно. И с чего вы взяли, что я отменю публикацию?

— Анри, вы вообще понимаете, с кем связались? Конторе не отказывают.

— И всё-таки я рискну.

При всём отвращении, которое Клебер испытывал к продажному журналисту, следовало признать: у Дюбе отменная выдержка. Ни страха, ни сомнений. И это не пустая бравада — её бы опытный сыщик распознал. Покровитель Дюбе, тот, что легко даёт указания барону Савару, создаёт у журналиста ощущение неуязвимости. Филипп почувствовал настоящий охотничий азарт. Эх, если б не Мозаика, если бы не Чёрный наездник, какую изящную игру можно было бы начать! Замечательную игру. Но сейчас важна совсем другая игра, о которой Мозаика, слава Богу, не подозревает.

— Вы зря воображаете, что вас защитят, Анри. Я, конечно, говорю не о бароне. Савар такая же шавка на побегушках у вашего покровителя, как и вы сами.

Журналист оскорблённо дёрнулся.

Да он самолюбив. Ну, ему же хуже.

— Вы, наверное, воображаете, что вы — важная фигура, Анри. Так вот что я вам скажу: ничего подобного. Вы — самая обычная пешка. А пешками, знаете ли, жертвуют.

Филипп сознательно удлинял фразы. Короткие, рубленые предложения бьют сильнее. Они демонстируют силу говорящего. Выбери Филипп такую манеру речи, Дюбе, чего доброго, сломался бы. А вот длинные, наполненные лишними словами и красочными оборотами фразы показывают, что говорящий пытается скрыть за цветастой речью какую-то уязвимость. Дюбе — мастер слова, он обязан уловить эту разницу и прийти к выводу, что «месье Бижу» пытается принять его за голубя[3].

— И всё же только пешки превращаются в ферзи, — c достоинством парировал журналист, и Филипп понял, что его трюк удался.

— Вы что же, хотите сыграть эту партию до конца? — напыщенно осведомился он.

— Скорее, предложу отложить её на недельку-другую, — насмешливо ответил Дюбе. — А там глядишь, и вы поостынете, и я, возможно, передумаю.

— Нет, — отрезал сыщик. — Не держите меня за дурачка. Я должен быть уверен, что материал, касающийся семьи Д’Эвре, не пойдёт в печать.

— Дались вам эти Д’Эвре! — с досадой воскликнул журналист. — Что они вам, платят? Или…

«Слава тебе, Господи, дошло, наконец!» — воскликнул про себя Филипп.

— Так Бернар Д’Эвре из ваших? Поэтому вы его так защищаете? Ха, вот так история! А как же конституция? Как же принцип разделения властей?

— Что за нелепые фантазии! Конечно же, Бернар Д’Эвре не работает на Контору, — фальшивым тоном возразил сыщик.

— Я не стану отменять публикацию, — процедил журналист. — И вы ничего мне не сделаете, иначе вся республика узнает, что спецслужбы пытаются подмять под себя парламент. Так и передайте своему начальству, месье Бижу.

Отлично, мне удалось довести ситуацию до кризиса. Мозаика ничего не заподозрит, если я сейчас использую конгломерат.

— Вы опять не поняли, Анри, — вздохнул Филипп, резко обостряя ситуацию. — Я с вами не торгуюсь. Я дал вам указание. И не приму отказа.

— Примете, примете. Куда вы денетесь, — высокомерно бросил журналист. «Подумать только, этот глупый флик вздумал меня пугать! — наверняка думал он. — Да я и без всякого Савара отошью этого недотёпу».

— Видит Бог, я не хотел доводить до этого, — негромко сказал Филипп. — Но вы не оставляете мне выбора. Сейчас вам станет очень больно. Ad opus!

— Что? — пренебрежительно переспросил Дюбе, собравшийся уже было развернуться и уйти. — Что вы там сказали?

Клебер почувствовал едва ощутимый зуд в руках. Что-то изменилось вокруг. Исчез тонкий, едва различимый комариный звон в ушах. Цвета стали чуть-чуть ярче, звуки — сочнее. Как будто прежде он воспринимал мир через некую тонкую, почти неощутимую преграду.

Да, именно это я почувствовал тогда, когда отправил конгломерат убивать Клода Мортинеса. Значит, мне не показалось! Прекрасно!

— Так что вы там сказали? — требовательно переспросил журналист. — Угрожать мне вздумали, да?

— Нет, зачем же. Угрожать — удел слабых. Я лишь констатирую факт. Сейчас вы почувствуете резкую боль в висках. На долю секунды, не больше.

Дюбе ещё успел насмешливо оскалиться, как вдруг улыбка сменилась гримасой боли. Журналист чуть не выронил трость.

— Какого черта… что это было? — в его голосе больше не было насмешки.

— А теперь немного сильнее, — не удостоив журналиста ответом, продолжил Филипп.

На этот раз Дюбе не сдержался. Короткий вопль вырвался из его груди. Элегантная дама, выгуливающая болонку на поводке, вздрогнула и уронила веер. Болонка возмущенно тявкнула.

— Держите себя в руках, Анри. На нас уже оглядываются, — безмятежно посоветовал журналисту Филипп.

— Как вы это делаете?! — В голосе журналиста отчётливо звучал страх.

— Это вас не касается. Статья о Дюранде. Вы её уничтожите.

— Черта с два!

— А теперь сердце, — холодно сказал Клебер. — И постарайтесь не упасть.

Несмотря на предупреждение, ему пришлось поддержать Дюбе под локоть. Теперь на лице журналиста отражался настоящий ужас. Он не понимал, что происходит, как такое вообще возможно?! Его, Анри Дюбе, умного, великолепного, известного журналиста, пытают прямо в центре Парижа, у всех на виду. Это какой-то бред, наваждение!

— Я буду кричать, — прошипел он, пытаясь вырвать локоть из железной хватки сыщика. — Тут полно свидетелей. Они вызовут полицию.

— Да ну? — почти весело осведомился Клебер. Ему не доставляло удовольствия пытать даже такого мерзавца, как Анри Дюбе. Совсем другое пьянило его, приводя в восторг. Но об этом можно будет подумать потом, попозже. Сначала следует довести дело до конца.

— Полицию? И что же вы им скажете?

— Это же гипноз, да? — скрипнул зубами Дюбе. — Вы меня загипнотизировали! Ну так вот, вам это не поможет.

— Это не гипноз, дорогой мой. Ну же, Анри. Вы ведь журналист. Вы наверняка слышали разные жутковатые байки о Конторе. Так вот, все они –чистая правда. Ну, или половина правды. Вы вправе гордиться — вам довелось испытать на себе лучшие достижения отечественной науки. Кстати, боль в сердце может довести до обморока, так что я бы посоветовал вам присесть, пока не поздно.

Клебер учтивым жестом указал на зелёную деревянную скамейку с чугунными ручками в виде виноградной лозы. Но Дюбе не последовал его совету.

— Вы не посмеете… — прошипел он. — Тут, у всех на глазах…

— Сердце, — с сожалением сказал Филипп. — Резкая, кинжальная боль.

Дюбе покатился в пыль. Два изящных господина в модных флуоресцирующих костюмах подпрыгнули от неожиданности.

— Ну-ну, друг мой, — громко сказал Филипп. — Вставайте. Я же говорил вам, не стоит так налегать на шампанское.

Успокоенные франты заулыбались. Молодой человек не рассчитал свои силы, с кем не бывает. Филипп с неожиданной для его субтильной фигуры силой поставил журналиста на ноги и помог добраться до скамейки, где принялся обмахивать его лицо носовым платком. На лбу у Дюбе выступила испарина, глаза закатились. По его лицу разлилась мертвенная бледность, губы посинели.Он с трудом, хрипло дышал, судорожно прижимая к груди стиснутый кулак.

— Действенно, не правда ли? Это мы ещё не проходили печёночную и почечную колики. Вы поразитесь, сколько видов боли может испытывать человек. И если потребуется, я познакомлю вас со всеми. Если вы, конечно, доживёте.

— Вы не представляете, с кем связались. — Дыхание со свистом вырывалось из груди журналиста. — Вы уже покойник.

— Я-то? — весело осведомился Клебер. — Да вы бредите, уважаемый. Хотите эксперимент? Вы можете уехать из города… да что там из города, хоть на другой конец планеты. Но стоит мне сказать, например… Спазм лёгких.

Анри захрипел, хватая ртом воздух, и чуть не свалился со скамьи. Конгломерат идеально выполнял указания сыщика. Филипп снова улыбнулся, но это была уже совсем иная улыбка. Журналист с нескрываемым ужасом смотрел на сыщика, не в силах отвести взгляд.

— Стоит мне приказать, и где бы вы ни спрятались, боль вас настигнет. И она покончит с вами, если я отдам такой приказ. Начиная с этого момента, вас отделяет от смерти только одно: моё слово. Стоит мне пожелать, и вы умрёте. И ни один патологоанатом в мире не догадается, что ваша смерть произошла не от естественных причин. Так что, вы всё ещё хотите сыграть со мной партию? Вы серьёзно этого хотите? Что ж вы замолчали? Ах да, вам же нечем отвечать. Ладно, дышите.

Анри с судорожным хрипом глотнул воздуха, закашлялся, упёршись руками в колени, и вновь вобрал в разрывающиеся от боли лёгкие живительного воздуха.

Сыщик равнодушно наблюдал за его мучениями. Он отлично знал, что творится в душе журналиста.

Анри было страшно. Ему хотелось забиться под скамью, поджать ноги и закрыть голову руками. Жалкий месье Бижу оказался Немезидой, пришедшей, чтобы расквитаться с ним за всё, что он сотворил. Теперь Анри не сомневался, что у этого кровожадного монстра, коварно спрятавшегося под личиной мелкого проходимца, достанет сил и, главное, желания выполнить свою чудовищную угрозу. По сравнению с животным ужасом, заполнившим его душу, с жутким ощущением полной, тотальной незащищённости, всё остальное померкло, лишилось смысла. Сейчас и здесь, посреди парка Тюильри, на глазах у фланирующий публики, Анри Дюбе чувствовал себя смертником, запертым в клетку, обречённым на мучительную гибель. Дюранд? Какой ещё Дюранд?! Да провались он пропадом, этот Дюранд вместе со всеми Д’Эвре! Но Бога ради, что, что он скажет самому?!

— Статья о Дюранде не должна выйти в свет, — медленно и грозно произнёс его мучитель. — Вы отдадите мне все материалы и забудете о Д’Эвре навсегда.

— Меня убьют, — жалобно проскулил Дюбе. — Как вы не понимаете? Если я не напишу эту проклятую статью, меня убьют. Я тоже жертва, поймите!

— Ну так бегите, — холодно посоветовал Клебер. — Забейтесь в какой-нибудь угол и сидите там, пока все не уляжется.

— Это никогда не уляжется.

Филипп оживился. В самом деле, а почему бы и нет?

— У меня к вам предложение, Анри. Думаю, оно вам понравится.

На этот раз журналист выслушал сыщика, не перебивая.

Стоило Чёрному наезднику вернуться в тело Филиппа, как вновь появился едва заметный комариный писк в ушах. И снова цвета окружающего мира стали чуть-чуть тусклее.

Вот, значит, как! Чёрный наездник слишком мал, чтобы делиться на части. Он вынужден полностью покидать моё тело, чтобы выполнить боевую задачу. А значит, конгломерат не связан со мной намертво, от него можно избавиться. Пока неясно, как это провернуть, но это уже другой вопрос. Главное, что принципиальная возможность существует! А это главное.

Филипп не верил Мозаике. И понимал, что только избавившись от Наездника он сможет защитить от смертельной угрозы себя и Бернара Д’Эвре. Сегодня он сделал первый шаг в этом направлении. Такую штуку грех не отметить. Филипп и отметил.

«Три с половиной», хоть и пользовался его нежной любовью, был недостаточно роскошен для такого праздника, поэтому Филипп завалился в «Дюзу». Этот ресторан располагался в современном районе, рядом со стоэтажкой «Прикладных технологий», в одном здании с «Институтом космических исследований». «Дюза» специализируется на блюдах из экзотических продуктов, полученных с других планет. Его меню служит неиссякаемой темой для шуток, большая часть которых сводится к тому, что «Дюза» не случайно расположена на цокольном этаже башни «Космических исследований»: её владелец заключил с лабораториями договор об утилизации отходов. В самом деле, на многие фирменные блюда ресторана людям со слабыми нервами лучше не смотреть. Но Филиппу они пришлись по душе. Неугомонная натура сыщика постоянно требовала новых ощущений, а этого добра в «Дюзе» навалом. Клебер выбрал обед-ревю из даров Океаники-6: суфле из подводных грибов, густой суп из плодов мясного дерева, поджаристое желе из кого-то, обладавшего при жизни жёлтыми щупальцами с овальными присосками, а на десерт — аппетитно выглядящее пирожное неизвестного происхождения и сорт синего чая с «незабываемым маслянистым вкусом». Обед в «Дюзе» обошёлся в кругленькую сумму, но Филипп его заслужил. Можно сказать, отработал до последнего сантима. Всего за трое суток Клебер выполнил задание Мозаики, завербовал агента в организации барона Савара и получил от запуганного журналиста наводку на помощника таинственного босса, который запросто командует главами преступных кланов и манипулирует политиками. Филипп намеревался найти этого кукловода и закрыть его кукольный театр раз и навсегда. А самое приятное, что в этом деле Мозаика будет вынуждена его поддержать, ведь именно этот человек заказал Дюбе статью о злосчастном курсанте. Кстати, о статье…

В ожидании заказа, Филипп распахнул сферу и открыл папку, которую ему передал запуганный журналист. Все материалы по Дюранду плюс почти готовая статья. Филиппу было по-человечески любопытно, что же всё-таки можно сочинить о таком травоядном, безобидном существе, как курсант-сержант Фредерик Дюранд?

Филипп открыл первую страницу, и его взгляд тут же упёрся в фотографию курсанта под заголовком: «Нелепая ошибка сенатора Д’Эвре». Клебер расхохотался, не обращая внимания на устремлённые на него недоуменные взгляды. Нет, всё-таки Дюбе — талантливый сукин сын! Название бьёт не в бровь, а в глаз. Что бы там ни говорил Бернар о выдающихся дарованиях Дюранда, а факт остаётся фактом: более нескладного и нелепого персонажа трудно себе вообразить. Особенно если вспомнить о его невероятной, почти мистической способности попадать в неприятности.

Робот-официант подал суфле. Клебер снял с подноса тарелку с подрагивающей куполообразной массой. Меню утверждало, что эта ноздреватая полупрозрачная субстанция приготовлена из глубоководных грибов. Возможно, поэтому она флуоресцировала нежно-голубым светом, с красивым изумрудным отливом. Вооружившись ложечкой, Клебер осторожно снял пробу. Обжигающе горячо, нежно, но при этом с терпким, йодистым привкусом моря. Неплохо, неплохо… Отламывая по кусочку, Филипп взялся за чтение, время от времени причмокивая от восхищения, которое вызывали у сыщика особенно удачные и хлёсткие обороты.

Да уж, Анри Дюбе виртуоз! Снайпер, с километровой дистанции бьющий в монету. После этой статьи любой, кто не знает Бернара лично, ни на секунду не усомнится, что графу давно пора в отставку, а его приёмному сыночку Дюранду — за решётку.

Для начала Дюбе прошёлся по неумеренной гордыне графа. Подумать только — у семьи Д’Эвре пятеро детей! Пятеро! И это в то время, когда тридцать четыре процента населения республики живёт ниже официального уровня бедности. К чему эта демонстративная, вульгарная роскошь? Что это, намеренный плевок в души избирателей? Или Бернар Д’Эвре воображает, что былые заслуги способны затмить его сегодняшнее вызывающее поведение? Но если уж говорить начистоту, эти пресловутые «заслуги» обусловлены не столько профессионализмом Бернара Д’Эвре, сколько элементарным везением, ведь поступки графа часто шли вразрез с приказами непосредственных командиров и в итоге буквально чудом не закончились катастрофой. До недавних пор многие полагали, что с возрастом граф остепенился, что его тяга к безрассудным, импульсивным действиям уступила место мудрости, свойственной возрасту. К сожалению, теперь стало ясно, что эти надежды тщетны. Фигура Фредерика Дюранда, которого Бернар Д’Эвре выбрал для усыновления из сотен достойных кандидатур — лучшее тому доказательство. Ведь никто не станет возражать, что человек, подыскивая наследника, старается выбрать юношу или девушку, личные качества которых импонируют ему лично. Что ж, давайте вместе разберёмся, какие качества ценит в людях наш уважаемый парламентарий.

После этого вступления Анри Дюбе брался за Дюранда и разделывал его, как бог черепаху. Клебер получил чисто профессиональное удовольствие, глядя, как журналист выворачивает наизнанку все поступки курсанта и выставляет его чудовищем, едва ли не маньяком.

«Мы не станем тратить время на первые шаги этого неординарного юноши. В конце концов, все мы были когда-то разбужены, и не всегда наши поступки после пробуждения были в достаточной степени адекватны».

Клебер снял с плоской спины робота — официанта нежно-сиреневый суп, побулькивающий под покрытой кристалликами конденсата прозрачной крышкой.

Ведь чудо, как написано! Ни слова лжи. Все чётко, точно по правилам. Дюбе говорит читателю: «О ранних годах Дюранда, так и быть, умолчим». «Почему это?» — удивляется читатель. «А потому, что мы добрые, мы снисходительные. Мы понимаем, что после пробуждения многие бывают неадекватны». И всё. В сознании читателя формируется и намертво закрепляется убеждение: «Уже в ранней юности Фредерик Дюранд был неадекватен». А ведь Дюбе этого не говорил! Попади это предложение к самому придирчивому судье, даже он не сможет найти тут ни грамма клеветы. Где в этом предложении, скажите на милость, сказано, что именно Дюранд был неадекватен? Где, ваша честь? Нигде. Вот и отстаньте с вашими придирками к свободной прессе.

Суп действительно оказался густым. Да ещё и клейким вдобавок: ложку из него приходилось вытягивать с ощутимым усилием. Зато вкус был выше всяких похвал. Яркий, пряный, мясной, отдающий только-только забитой дичью, ещё полной предсмертного ужаса и поэтому вдвойне вкусной. Хотя, если верить меню, эта «дичь» мирно вызревала, вися на черенке в кроне невысокой пальмы, уходящей корнями в мелкие воды тропического океана.

Дальше Дюбе с непревзойдённым мастерством живописал похождения Дюранда в стенах Сен-Сира. «Не терпящий конкуренции». «Безжалостный к соперникам». «Вынудивший одного из самых блестящих курсантов академии бросить обучение и бежать с планеты». И снова — ведь ни слова лжи! Ни одного слова! Клебер, не раз беседовавший с Бернаром о Фредерике, отлично знал, при каких обстоятельствах и как проходила дуэль между Дюрандом и Готьером.

«В стенах Сен-Сира до сих пор помнят имя Бернара Д’Эвре… начальник училища генерал Жерар открыто признаётся в том, что гордится знакомством с графом… начальник училища не принял никаких мер к Фредерику Дюранду после так называемой дуэли, закончившейся столь прискорбно». Снова красивый фокус. Где сказано, что Бернар Д’Эвре отмазал приёмного сына? Нигде! Просто несколько фраз расположены друг за другом. И этим создают определённую логическую цепочку.

Нет, суп они всё-таки переперчили. Филипп налил себе стакан прозрачной, как слеза, холодной воды, в которой плавали многогранные кубики льда. Согласно меню, вода из «древних источников Океаники-6». Но Филипп почти не сомневался, что эти «древние источники» берут начало в трубах парижского водопровода.

Так, что там у этого парня дальше? Ну, естественно. Дюбе не смог устоять перед соблазном и описал успехи Дюранда на учениях.

«Практически после каждых учений курсанта Дюранда вызывали к себе командиры… На Дюранда неоднократно накладывались взыскания, впрочем, на удивление лёгкие. Начальник училища вкупе со старшими офицерами проявляют поразительное понимание и внимательность по отношению к курсанту Дюранду. Во время учений на планете Х, название которой мы не можем привести из соображений секретности… — Филипп допил воду, но рот по-прежнему горел огнём. Так, и что же там случилось, во время этих секретных учений? — …вступил в открытый конфликт с командиром взвода, закончившийся рукоприкладством прямо во время выполнения боевой задачи». Превосходно! Вот вам, господа, доказательство: Дюранд — настоящий преступник. А что командир взвода был самовлюблённым остолопом, который угробил бы подразделение, если бы не упорство Дюранда, об этом ни слова. И что должен подумать читатель, который прекрасно знает, что за нападение на командира во время боя положен, вообще-то говоря, расстрел? Конечно, он решит, что Дюранда отмазал граф Д’Эвре. А что это произошло ещё до усыновления — об этом читателю неизвестно. Ведь в статье об этом не сказано. Как не сказано и о том, что расплывчатое «закончившееся рукоприкладством» означает, что именно командир взвода избил Дюранда, а не наоборот.

Следующий перл журналистского мастерства привёл Филиппа в полный восторг. Нет, действительно, разве не блистательно:

«Во время выполнения задания на планете Z курсант Дюранд самовольно прекратил выполнение задачи, сорвав боевое задание и вынудив командира взвода увести солдат из зоны учений». Каково? Нарушение прямого приказа плюс дезертирство! А что у нас полагается за дезертирство с поля боя? Ну, вы уже знаете. А какие меры были приняты? Вы будете смеяться, дорогие читатели…

Славно оттоптавшись на карьере Дюранда, Дюбе задался риторическим вопросом: «Возможно, этот юноша просто не приспособлен к военной службе? В конце концов, в республике живут и трудятся миллиарды гражданских, такие, как мы с вами, дорогие читатели. К сожалению, и тут мы не можем дать однозначно положительного ответа».

Ну вот, похоже, наступает черед Колетт… А заодно и поджаристого, как обещало меню, желе. Того, которое с жёлтыми щупальцами. Щупальца оказались, скорее, оранжевыми, но желе действительно выглядело поджаристым, с румяной корочкой снизу и по бокам. Запах напомнил Клеберу мускатный орех, хотя специфического привкуса приправы он не почувствовал. Щупальца оказались на удивление нежными. Они лопались во рту, давая целый фейерверк вкусовых ощущений, ни одно из которых Филипп не взялся бы описать. Тут нужен талант Анри Дюбе. Но пока месье Дюбе растрачивал свой дар на то, чтобы живописать похождения незадачливого курсанта в столице.

«Едва освоившись в кругу парижской богемы, Фредерик Дюранд принялся преследовать известную певицу „Мулен Руж“ мадмуазель Колетт Леру. Многочисленные свидетели подтверждают, что Дюранд пробирался за кулисы кабаре, где и подкарауливал девушку».

Ну и что тут неправильно? Не нравится слово «преследовал»? Позвольте, ваша честь, понятие «преследовать» не является юридически однозначным. Если Дюранд пробрался за кулисы, если он искал там встречи с мадмуазель Колетт, то как это ещё назвать? Возможно, судья скажет, что это обычное поведение поклонника, но читатели, львиная доля которых отродясь не были за кулисами, понятия не имеют, что пройти туда не намного сложнее, чем через турникет метро. А значит, глагол «пробираться» в этом случае не более уместен, чем в выражении «пробрался в кондитерский отдел супермаркета и купил там полкило драже». Да и ожидать у дверей гримёрки не означает «подкарауливать». Но закон не может запретить журналисту использовать именно эти слова. А читатель уж, будьте покойны, сделает нужные выводы.

Кстати, ни одного плохого слова о самой Колетт в статье не было. Другой бы подумал, что в душе Анри Дюбе остались какие-то проблески благородства, но Филипп прекрасно понимал, откуда у стервятника такая сдержанность: в прошлом Колетт встречалась с Теодором Д’Авен, знатность которого могла соперничать лишь с его богатством. Поэтому любая грязь, вылитая на Колетт, отразилась бы на реноме Теодора Д’Авен. А ссориться из-за такой чепухи с одним из богатейших кланов республики Анри Дюбе, конечно же, не хотел. Вот вам и всё благородство.

Дальше Дюбе перешёл к глупой истории на выставке. Причём как красиво, зараза, перешёл! «Не успели улечься страсти после истории с мадмуазель Колетт, как Фредерик Дюранд оказался замешан в очередном скандале». Очередном скандале. Переварив эту фразу, читатель неминуемо придёт к выводу, что таких скандалов было видимо-невидимо, а журналист акцентирует внимание только на самых значимых из них.

Читая красочное описание ссоры между критиком Леру и Дюрандом, Филипп и сам почти усомнился, что Дюранд всего-навсего врезал наглецу по морде. А что уж говорить об обычных читателях? После этой статьи каждый из них присягнёт, что Дюранд разве что не оторвал голову бедолаге, виновному лишь в том, что он сделал агрессивному курсанту замечание. Ну и, разумеется, Дюбе не упустил случая описать чудесное освобождение Дюранда из-под стражи. А уж после сцены, в которой испуганный и беспомощный Гаспар Леру, страдая от невыносимой боли в размозжённом лице, в прямом эфире отрекается от своей жалобы на обидчика, даже самый нейтральный читатель придёт к выводу, что курсант Дюранд и сенатор Д’Эвре — два сапога пара, мстительные и кровожадные чудовища! Наполненные праведным гневом и искренним возмущением строки статьи буквально кричали об этом.

Филипп подумал, что будь он простым обывателем, после такой статьи он бы первым вышел к Елисейскому дворцу с требованием гильотины и для сенатора, и для его злополучного приёмыша.

Робот-официант, убедившись, что клиент расправился с основным блюдом, со всех колёс помчался за десертом. Филипп уже жалел, что пожадничал и заказал пирожное. Вполне хватило бы чая. Но он неукоснительно следовал правилу: если заказал — ешь. В юности ему, как и многим, довелось хлебнуть лиха. Случалось, он ложился спать голодным по два дня кряду. Те времена давно прошли. Но Филипп до сих пор испытывал угрызения совести, выбрасывая в утилизатор зачерствевший обломок багета.

Пирожное, словно в насмешку, оказалось огромным. Его запросто хватило бы на двоих. Только разделить его не с кем. Правда, Чёрный наездник неравнодушен к сахарам, но такого сотрапезника Филипп не пожелал бы и в горячечном бреду.

Решив сделать паузу, сыщик дочитал черновик статьи до конца. Дюбе заканчивал свой опус открытым вопросом: можно ли доверять депутатский мандат человеку, который ясно показал, какие люди являются, по его мнению, идеальными гражданами? И тут же напоминал, что в парламент республики Бернар Д’Эвре попал благодаря странному, поистине зловещему стечению обстоятельств, закончившемуся смертью его соперника. И тут же проводилась тонкая параллель с научной дуэлью Дюранда. «В свете печальной участи месье Мартинеса нам остаётся только поздравить курсант-сержанта Готьера с тем, что он отделался одной лишь разбитой мечтой о дипломе академии Сен-Сир».

Филипп отложил черновик. Мозаике повезло, что он успел вовремя. Если бы Анри Дюбе опубликовал эту статью, скандал вышел бы оглушительным. Любые опровержения выглядели бы лживо и только подлили масла в огонь. Бернару Д’Эвре осталось бы только подать в отставку, пока площадь перед парламентом не заполнила негодующая толпа, требующая его крови. Что же касается Дюранда, то ему светило бы повторное возбуждение дела об избиении Гаспара Леру и приличный срок. Прокурор Парижа мечтает о политической карьере и ни за что не пойдёт против vox pópuli[4].

Пирожное оказалось самым обычным. Зато в отношении чая с «незабываемым вкусом» меню оказалось совершенно право. Такую редкостную гадость действительно сложно забыть. Расплатившись, Клебер, ощущая тяжесть в желудке и гадкий привкус жирного чая во рту, направился к верному «Муссону», скромно дожидающемуся хозяина на подземной стоянке.

День прожит не зря. Ой, как не зря.

[1] Стиль Второй империи (второй ампир, необарокко) — архитектурный стиль, сложившийся во Франции в период Второй империи (1852—1870).

[2] За дело! (лат.)

[3] «Prendre pour un pigeon» дословно переводится как «принять за голубя». Французская идиома, аналогичная русскому «взять на понт».

[4] Глас народа (лат).

Глава 16

Доминанта Центральный круг.

Шестая республика.

Открытый космос. Ближайшая звезда: красный карлик ТТ45-1.

Название: Дельта Муравейника.

Крейсер «Серый рыцарь», сопровождаемый постановщиком помех «Луара», как и положено рыцарю, прибыл на свидание раньше дамы. «Три лилии» ещё тянули свою ломаную траекторию от Гавра к Дельте Муравейника, а рейдер флотской разведки уже вышел из последнего погружения на расстоянии полутора световых недель от красного карлика. Такое удаление от звезды не было ошибкой навигаторов. Дельта Муравейника — захолустье, унылое и полупустое. Её посещают исключительно корабли типа «Трёх лилий»: небольшие грузовички второстепенных компаний, торгующих с окраинными мирами. Если в этом сонном болоте внезапно всплывёт суперсовременный крейсер внешней разведки, это станет настоящим событием, которое точно не ускользнёт от глаз русской резидентуры. И тогда вся тщательно разработанная аналитиками Бернара игра закончится, даже не начавшись.

«Серый рыцарь», подобно гигантскому скату, неторопливо дрейфовал во мраке, поджидая добычу. На его борту десантники отрабатывали операцию захвата базы. Этой операции генерал Пепен лично дал хвастливое название «Превосходство», явно в пику директору Левеку. Перед отлётом он посулил снять головы со всех руководителей операции, если в ней случится хоть малейшая накладка.

«Эти гражданские бездари умудрились сделать свою часть работы чисто и без потерь, — заявил он им без обиняков. — Так что вам остаётся одно, дорогие мои. Вывернитесь из ваших шкур, но удивите меня, сенатора Д’Эвре и старого мерина Левека. А иначе, голуби мои, пеняйте на себя».

Надо ли говорить, что после такого отеческого благословления тренировки на борту «Серого рыцаря» прерывались только на приём пищи и сон?

«Три лилии» объявились в финишном секторе на окраине Дельты Муравейника только спустя пять дней после прибытия «Серого рыцаря».

«Клипер „Три лилии“ прибыл по графику», — сообщил по сверхсвету агент СН, внедрённый в диспетчерскую службу системы. Но операторы следящих систем «Серого рыцаря» узнали о прибытии клипера на два часа раньше: весь путь от Гавра до Дельты Муравейника пеленгатор, установленный группой агента Лафлёра работал как часы, посылая сигнал по сверхсвету после каждого всплытия.

Теперь, когда «Три лилии» находились внутри планетной системы, пеленгатор стал бесполезен. Эстафету слежения приняла вездесущая Служба Наблюдения. Благодаря своей должности, агент СН сумел организовать сверхсветовую трансляцию происходящего в системе прямо в командный центр «Серого рыцаря». Данные с Дельты Муравейника поступали на экраны крейсера всего лишь с трёхминутной задержкой на декодирование и обработку сигнала.

«„Три лилии“ пришвартовался к пятому причалу, — текли доклады один за другим. — Таможенные службы проверяют грузы. Начата разгрузка. Экипаж клипера прошёл паспортный контроль…»

— Простите, сержант, — прервал дежурного оператора советник Бариль — Будьте добры, увеличьте их документы.

Сержант-оператор покосился на дежурного офицера. Тот едва заметно кивнул, и оператор послушно вывел на экраны данные экипажа «Трёх лилий». Рядом с голографическими портретами появилась расшифровка кодов безопасности, гарантирующих подлинность документов.

Бариль, беззвучно шевеля толстыми губами, просмотрел строки идентификаторов.

— Все правильно, — подтвердил он. — Это действительно экипаж «Трёх лилий».

— Ну надо же, — пробормотал себе под нос подполковник Лебёф. — Кто бы мог подумать.

По правилам, разгрузка клипера типа «Трёх лилий» занимает порядка пяти часов. За это время «Серый рыцарь» и «Луара» подготовились к прыжку. Согласно штатному расписанию, командование заняло оперативный штаб, экипаж дежурил на боевых постах, десантники разместились в своём боте. Конечно, никто не считал, что атака начнётся в ближайшие часы, но, с другой стороны, с каких пор в армии готовятся только к прогнозируемым событиям?

Агент СН прислал очередное донесение:

«Капитаном корабля заключён типовой договор на профилактическое обслуживание клипера „Три лилии“. Исполнитель: „Ремонтные доки Лорти“.

— Что у вас есть на этого Лорти? — поинтересовался у советника подполковник Лебёф.

— Пока ничего, — флегматично ответил Бариль, отсылая в штаб-квартиру распоряжение о скрытой проверке доков и их владельца. Лебёф хмыкнул, но в присутствии младших чинов воздержался от ехидного комментария.

Спустя час «Три лилии» закончил разгрузку и отстыковался. Орбитальный комплекс втянул штангу стыковочного модуля. Малым ходом клипер отвалил от причала. Помаргивая маневровыми двигателями, он аккуратно вышел на траекторию ухода с орбиты космопорта. Судя по компьютерной модели, клипер действительно держал курс к докам.

Офицеры разведки флота наблюдали, как значок «Трёх лилий» неторопливо ползёт к «Ремдокам Лорти».

— Если он действительно встанет на ремонт, я кого-нибудь убью, — пообещал подполковник, судорожно сжимая хромированный поручень, окаймляющий капитанский мостик.

Клипер, как ни в чем ни бывало, подошёл к докам и остановился в ожидании тягача: звездолётам такого класса требуется буксировка в ангар, их собственные двигатели слишком мощны для маневрирования в замкнутом объёме дока.

— Они что, действительно гонят его в доки? — разочарованно протянул капитан Робер. — Мы для этого тащились через всю республику?

— Сенатору Д’Эвре будет непросто такое объяснить, — заметил капитан Пари.

— У них с Левёком на всё найдётся оправдание, — фыркнул Лебёф.

— Политики, что с них взять, — пренебрежительно бросил Робер.

Советник Бариль отмалчивался, предпочитая наблюдать за происходящим, пока господа офицеры соревнуются в сарказме. На его ординет пришло сообщение.

— А ведь когда-то Д’Эвре был неплохим офицером, — подполковник Лебёф назидательно поднял указательный палец. — Но отставка, господа, дурно влияет.

— Вот поэтому я лучше сдохну в бою, — рявкнул Робер. — Лучше честная пуля, чем выживать из ума в какой-нибудь богадельне.

— Два года назад Гастон Лорти обвинялся в контрабанде, — скучающим тоном заметил Бариль, когда напряжение на мостике достигло апогея.

— Что-что? — переспросил подполковник.

— Если вам интересно, — терпеливо повторил Бариль, — владелец доков Гастон Лорти уже привлекался к суду за пособничество в контрабанде. Тогда он отделался штрафом. Адвокату удалось убедить суд, что контрабандные грузы шли через доки без ведома владельца.

— И вы этому верите? — с насмешкой спросил Робер.

— Мы — нет. Согласно сведениям, которые я сейчас получаю, судья был подкуплен, а в тюрьму отправились стрелочники.

Тем временем маленький тягач, заключив клипер в силовой кокон, медленно подвёл его к воротам дока, помеченным большой красной тройкой. Распахнутые ворота придавали доку сходство с огромным сомом, заглатывающим добычу.

— Ну и что теперь? — разочарованно спросил Робер, когда створы дока сошлись, скрывая клипер. — Это всё, что ли? Конец картины?

— Но раз Лорти обычный контрабандист, — уточнил капитан Пари, — получается, ваши люди на Гавре дали маху? Если «Пьер Симон трафик» использует клипер для контрабанды нам, военной разведке, тут делать нечего.

— Да уж, — фыркнул подполковник Лебёф. — Слишком большая роскошь, знаете ли, посылать крейсер гоняться за контрабандой!

Советник Бариль вытер шею платочком. Ему, в отличие от офицеров, было жарко. Он, конечно, мог возразить, что к обнаружению подозрительной активности «Пьер Симон трафик» Служба Наблюдения имеет не большее отношение, чем военная разведка. Всю работу проделали люди сенатора Д’Эвре. Но, в отличие от военных, советник озаботился сбором досье на команду сенатора. И сделал из него правильные выводы.

— Я думаю, нам стоит немного подождать, — примирительно предложил он.

— Ну да. А чем мы тут, по-вашему, занимаемся весь чёртов день? — возмутился Робер. Бравый десантник ожидал славной заварушки, и перспектива отправиться восвояси вызвала в нем бурный протест.

— Я уверен, что контрабанда — это второй слой. Дополнительное прикрытие, — кротко пояснил Бариль.

— Не слишком ли много слоёв? — проворчал Робер.

— Не слишком, — отрезал советник. — Спросите у капитана Пари, сколько прикрытий у ваших сотрудников, работающих в чужих доминантах. Уверен, ответ вас удивит.

— Это правда, — с гордостью подтвердил Пари. — Наши парни прикрыты на совесть.

Тем временем от агента поступило очередное сообщение. Бариль, не меняя тона, словно автомат, зачитал его вслух.

— «Ремдоки Лорти» сообщили системной диспетчерской, что клипер «Три лилии», идентификатор КГГ9998649, десять минут назад встал во второй ангар третьего дока. А через минуту, если верить графику, из этого же дока должен выйти клипер «Прима-9», идентификатор КГН9995402, порт приписки — Ницца. Сейчас он проходит последнее тестирование.

— Нам-то какое дело до этой «Примы»? — проворчал Робер, мрачно уставившись на экран.

— Скоро увидим, — ответил советник.

Вскоре створы дока дрогнули и разошлись в стороны. Из дока выплыл клипер, как две капли воды похожий на «Три лилии». Только на его носу красовалась свежая надпись «Прима — 9». Идентификатор, который автоматически отсылала навигационная система корабля, совпадал с клипером из Ниццы.

— Вот, полюбуйтесь. Они просто сменили навигационный ординет, — констатировал Бариль. — В этой глухомани никому не придёт в голову сверять сигнатуры двигателей.

— Красиво, — признал капитан Пари. — Без единой фальшивой ноты[1].

— Ну что же, господа, — скрестив руки на груди, провозгласил Бариль. — Похоже, нам пора в путь.

На этот раз комментариев с мостика не последовало.

Описав широкую дугу, клипер включил маршевый двигатель и понёсся к внешним границам системы, в зону отправления. Достигнув её менее, чем за четыре часа, новоявленная «Прима — 9», рыбкой ушла в глубину. Только заплясало на месте погружения сияние аннигилирующих частиц, и стремительно разошлись во все стороны волны искажения реальности. Но уже спустя десять минут пространство, возмущённое быстрым погружением клипера, успокоилось.

— Какова глубина погружения[2]? — тут же спросил подполковник Лебёф.

Человеку, незнакомому с межзвёздной навигацией, вопрос подполковника наверняка покажется странным. Откуда операторам «Серого рыцаря» знать, как глубоко нырнул клипер? К счастью, это несложно. Учёные давно разработали алгоритм, позволяющий по внешним эффектам, сопровождающим любое погружение, определять его примерную глубину. Эта связь описывается дифференциальным уравнением, связывающим физические параметры корабля, такие, как масса, объем и скорость в реальном пространстве, со временем полного погружения и коэффициентом возмущения пространства, который, в свою очередь, выводится из мощности и частотных характеристик излучения виртуальных частиц.

— Нырок примерно на пять световых, — отрапортовал оператор, –погрешность в обе стороны до светового месяца. Ориентировочное время всплытия: плюс шесть часов.

— Карту! — распорядился Лефёр.

Глядя на командующего экспедицией, советник Бариль не испытывал ничего, кроме недоумения. Ведь даже гражданскому понятно, что в действиях подполковника нет необходимости. Через шесть часов «Три лилии» (было решено продолжать называть клипер прежним именем) выйдет на поверхность, аккумуляторы зарядятся и пеленгатор сообщит им о текущем положении судна. Но нет, военных это не устраивает. Для них само действие важнее его осмысленности и уместности. Вот она, знаменитая и неистребимая армейская показуха! И ведь никто, ни один человек, не скажет подполковнику: дружище, остынь, не суетись. Лучше пойди и спокойно выпей кофе. Не дёргайся сам и не дёргай других. Дай людям спокойно делать своё дело. Но нет, даже капитан Пари, который наверняка понимает бессмысленность происходящего, помалкивает. Неудивительно, что военная разведка так часто садится в лужу. Если они воюют так же, как готовятся к бою, остаётся только удивляться, почему Шестую республику до сих пор не завоевали те же русские. Или китайцы. «Вероятно, все мы живы только потому, что по ту сторону фронта командуют такие же напыщенные болваны», — с горечью подумал советник.

— Есть, — поднял руку дежурный оператор. — Вектора 318, 251 и 014, господин подполковник. В этих направлениях есть возможность прыгнуть на пять светолет. Вектора 318 и 251 ведут в глубину протоков Лабиринта, Ноль Четырнадцатый — тупиковый.

— Отлично, сержант. — Заложив руки за спину и расставив ноги, подполковник Лебёф изучал с мостика призрачную карту окрестностей системы, словно древний Наполеон с вершины Журани[3].

— Курс 014 отставить, — изрёк подполковник. — Приказываю просчитать прыжки в направлении векторов 318 и 251. Отклонение от потенциального курса цели — два световых месяца.

— Господин подполковник, курс 318 невозможно проложить с таким отклонением.

— Трясины?

— Так точно, господин подполковник.

Командный пункт жужжал и суетился, словно пчелы у летка улья. Барилю стало скучно.

— С вашего позволения, господа, я пойду выпью кофейку. Встретимся, когда «Три лилии» вернутся в реальность.

Подполковник воззрился на советника с высоты капитанского мостика.

— Ступайте, месье Бариль, — милостиво разрешил он. — Мы тут и без вас справимся.

В коридоре его нагнал капитан Пари.

— Не возражаете, если я составлю вам компанию? — спросил он.

Бариль удивился.

— А что же эти, там? Они и без вас справятся? — с едва заметным сарказмом спросил он.

— Бросьте, месье Бариль. Вы же прекрасно понимаете, что это просто так… пар выпустить.

— Для чего?

— Что — для чего?

Бариль неопределённо помахал в воздухе пухлой пятерней.

— Ну, для чего выпускать пар?

— А вы не понимаете? На борту не только командиры. У нас тут полно солдат. Если не держать их в тонусе, всё в два счета развалится. Это у вас в СН — каждый агент неординарная личность, уникум, штучный товар. А у нас тут солдаты. Толпа, массовка, приученная подчиняться приказам. А если приказов нет, у них происходит…

— Короткое замыкание? — предположил Бариль.

— Что-то вроде того, — согласился Пари. — А вы не такой уж…

— Гражданский? — закончил за него фразу советник.

Пари рассмеялся, демонстрируя отличные зубы.

— Именно.

— Так и вы, месье Пари, не такой уж солдафон.

— Это вы зря.

— Сожалею.

— Ничего-ничего. Шучу. Вы извините. У нас, военных, своеобразное чувство юмора. Взять, к примеру, этот спектакль, который перед вами разыграли.

Советник Бариль рассмеялся и погрозил поджарому капитану полным пальцем.

— Значит, тупые вояки, да? Что ещё может подумать гражданский?

— Что-то в этом роде, — признался Пари. — Согласитесь, сыграно мастерски.

Эта искренность, пусть и тщательно продуманная с обеих сторон, помогла разрушить ледок. К тому же оказалось, что оба, и капитан и советник, предпочитают кофейные сорта с Бордо-2, с его легкими винными нотами. Корабельному пищевому синтезатору решительно все равно, какой сорт кофе создавать. Да и ромовый канеле[4] ему испечь не труднее, чем какую-нибудь маисовую лепёшку. Советник Службы наблюдения и Капитан Разведки флота провели несколько приятных часов, наслаждаясь десертом и пересказывая друг другу безобидные байки обоих ведомств.

Первый пеленг они получили спустя пять с половиной часов. «Три лилии» ушёл курсом 251.

Следующие двое суток «Рыцарь» только и занимался тем, что скакал, словно фокстерьер за лисицей, по Лабиринту Муравейника, забираясь в него все глубже, в такие узкие и извилистые протоки, в которые нормальные люди ни за что не сунутся. На всякий случай небольшой отряд шёл за клипером на расстоянии двух прыжков, стараясь не приближаться к точкам выхода «Трёх лилий» ближе, чем на световую неделю. Из-за этого в одном особенно сложном месте им пришлось проходить световой месяц в три приёма. Военные злились, подполковник не выбирал выражений, и советник Бариль удвоил свой персональный словарь нецензурной брани.

Наконец, на исходе третьих суток, пеленги перестали поступать. Стало ясно, что «Три лилии» прибыл к месту назначения. Теперь следовало поспешить, пока клипер не двинулся в обратную сторону. Хотя, даже если бы «Три лилии» и покинул русскую базу, его было кому встретить. В окрестностях Дельты Муравейника уже дрейфовал флот поддержки, посланный Пепеном на перехват потенциальных беглецов.

Двум французским кораблям предстоял последний прыжок. От цели их отделял всего один прямой проток, вливающийся в пустую лагуну поперечником в три с половиной световых года. Для усиления фактора неожиданности Лебёф распорядился всплыть как можно ближе к точке последнего пеленга «Трёх лилий», чтобы русские не успели очухаться.

В четвёртый раз за последние трое суток десантники заняли места в своём боте. Пилоты приготовились по команде вывести в космос штурмовики. Канониры активировали артиллерийское ядро. Говоря возвышенным языком, «Серый рыцарь» вынул меч из ножен и приготовился к схватке. Пузатая «Луара» также не осталась в стороне: её специалисты намеревались установить информационную блокаду системы сразу же после всплытия. Русские не смогут даже пикнуть, не то, что вызвать подмогу.

За часы ожидания аналитическая группа пыталась выяснить, с чем им придётся столкнуться в безымянной лагуне. По данным картографической службы, звёздных систем в ней нет. Также нет ни чёрных дыр, ни коричневых карликов, ни нейтронных звёзд. Абсолютно пустое место, просто на удивление. Обычно в такой кубатуре обязательно угнездилась бы парочка звёзд. А в скоплениях, где звезды отделяют друг от друга лишь световые месяцы, в такой области пространства соседствовали бы с десяток вполне приличных жёлтых и красных карликов. Наблюдения в оптике подтвердили выводы картографов: лагуна совершенно пуста.

— Не к добру это… — вздыхали дежурные операторы, вспоминая байки о гиблых зонах, наполненных смертельно опасными артефактами давно сгинувших цивилизаций. Чтобы прекратить нагнетание зловещих слухов, подполковнику Лебёфу пришлось персонально отлаять старшего вахты.

— Если бы в этой дыре завалялись какие-нибудь артефакты, тут было бы не продохнуть от высоколобых, ясно? — разорялся Лебёф — Вон, спросите у советника. Он сам гражданский, он знает про это всё, что нужно.

Советник Бариль подтвердил, что будь в лагуне хоть что-то необычное, её охранял бы тройной кордон, а внутрь можно было бы протиснуться только боком, наступая на ноги всяким академикам и докторам наук.

Операторы приободрились и, дублируя голосом навигационные команды (тоже совершенно непостижимая для Бариля привычка) начали выводить корабли в реальность.

Чтобы не дать русским очухаться, последний прыжок корабли совершили на полной мощности реакторов, отвесно погрузившись в пучину нереальности и столь же стремительно, будто поплавок рыбака, вынырнув на поверхность в указанной пеленгатором точке, даже без использования Цепных псов. Резкий пробой в реальность поднял в метрике пространства настоящую бурю с мощностью излучения, сопоставимой с термоядерным взрывом. Быстрый подъем гарантировал, что противник не уничтожит корабли в тот короткий промежуток, когда они наиболее уязвимы для любого вида вооружений. Действительно, первые возмущения при быстром всплытии появятся за три минуты до всплытия, а само всплытие займёт не более четырёх минут. Итого — семь минут. По плану, «Рыцарь» с «Луарой» всплывут в двадцати минутах от точки всплытия «Трёх лилий». А сами «Лилии» наверняка всплыли по соседству с базой русской разведки. Где-нибудь минутах в десяти, как максимум. Но любое оружие ограничено скоростью света, а значит, к тому моменту, когда первые импульсы защитных систем русской базы достигнут «Серого Рыцаря» и «Луары», оба корабля уже полностью овеществятся в реальном пространстве и в дело вступят силовые поля и комплексы ПКО крейсера.

Два звездолёта стремительно прорвались в реальность, окружённые ослепительным сиянием вынужденного излучения. Если бы не мощные защитные поля и многослойная броня, первыми жертвами радиационной вспышки стали бы сами экипажи французских кораблей.

Системы настроились на отражение потенциальной атаки, ракетные и лучевые системы ПКО принялись сканировать пространство, отыскивая рои атакующих ракет. Но вся эта мощь оказалась ненужной. На французов никто не думал нападать. В лагуне было темно и пусто. «Три лилии» пропали. Исчезли, как будто их тут и не было.

— Ищем по всем диапазонам, — отрывисто скомандовал подполковник Лебёф. — Приказ «Луаре» — шумодав не выключать.

— Есть.

— Курс — на точку выхода «Трёх лилий». Перехватчики — готовность к старту.

Стометровая туша «Серого рыцаря», словно выпущенный из пращи камень, устремилась вглубь черноты, затопившей лагуну. За крейсером, стараясь не отставать, спешила пузатая «Луара».

Мощные поисковые поля заскользили по пустынным просторам. В голосфере командного центра «Серого рыцаря» слой за слоем формировалась трёхмерная карта колебаний плотности окружающего пространства. В первые минуты ничего крупнее обычной межзвёздной пыли на них не появилось. Но спустя четверть часа в черноте выстроенной карты вспыхнуло яркое красное пятно.

— Ого! — воскликнул дежурный сержант, от изумления позабыв о субординации.

Советник Бариль его понимал. Это действительно самое настоящее «ого». И диаметр этого «ого» никак не меньше трёх тысяч километров.

— Снять штаны и драть. По голой жопе, — с чувством произнёс подполковник. И с этим идущим от души пожеланием советник тоже согласился. Господа картографы ошиблись. Или, скорее, просто поленились. Убедившись, что в лагуне нет ни одной звезды или сравнимого с ней по гравитационному потенциалу объекта, они обозначили этот сектор пространства пустым и даже не соизволили послать автомат, чтобы просканировать весь объём. Вот и прозевали целую планету. А может, и не одну.

— А если б мы об него шарахнулись? — возмутился капитан Робер.

Бариль мысленно уже составлял резкую ноту в государственное управление картографии. Планета-шатун — это не шутки. Перед погружением её не обнаружишь: слишком велико расстояние. Но выход в реальность вблизи планеты закончится катастрофой. Поле тяготения размажет корабль вдоль по градиенту. Для карликовых планет опасная зона простирается на десятки тысяч километров, для каменных планет — на сотни тысяч, а для планет гигантов на миллионы. Поэтому корабли финишируют только на внешних границах систем, там, где гравитационные возмущения падают до безопасных величин.

Промах картографической службы мог сыграть с «Серым рыцарем» и «Луарой» злую шутку. Корабли остались целы только благодаря теории вероятности. Причём шансов выжить у них было примерно девять… нет, семь к десяти — наскоро прикинул советник, увидев уточнённые данные: радиус безымянной планетки две тысячи семьсот километров, поверхностная сила тяготения — десять процентов от стандарта.

На «Трёх лилиях», конечно, знали, где именно находится шатун. Клипер всплыл на безопасном расстоянии. А эскадра, в свою очередь, всплыла на порядочном расстоянии от точки выхода «Трёх лилий». «Рыцарю» и «Луаре» банально повезло. Они отмерили двадцать световых минут от клипера в направлении, противоположном от планеты. Выбери они другое направление — и от эскадры осталось бы одно воспоминание.

— К делу, господа! — Резкий голос подполковника заставил советника вздрогнуть. — Выходим на высокую орбиту. Операторы ПЛС[5], обнаружить и пометить любые объекты искусственного происхождения на планете и на орбитах. Если где-то там валяется бутылка из-под русской водки, я должен её увидеть. Аналитики — суммирование информации, прогноз. Всё понятно?

И не дождавшись дружного «Так точно», коротко распорядился: «Приступаем».

Двадцать минут потребовалось «Серому рыцарю», чтобы достичь планеты и стать её искусственным спутником. Двумя минутами позже к незнакомке подошла и «Луара», занявшая более высокую орбиту. ПКО крейсера прикрыло оба корабля от возможного удара с поверхности. Мощные локаторы ощупывали поверхность планеты и окружающее пространство. Но за три оборота операторам не удалось найти никаких следов «Трех лилий» и базы русской разведки. Аналитики, возглавляемые рыжеволосой дамой с лейтенантскими нашивками на мундире, тщательно просеивали поступающие данные, с каждой минутой всё глубже погружаясь в историю космического бродяги.

Прежде этот мир вращался вокруг какой-то звезды, пока некая космическая катастрофа не сорвала его с привычной орбиты и не вышвырнула прочь из родительской системы. С тех пор одинокая планетка слоняется по холодным просторам космоса, припорашивая тонкой пудрой межзвёздной пыли снежный покров выпавшей на поверхность атмосферы. По данным сканирования, толщина снежно-ледового покрова составляет в среднем четыре метра. Его состав характерен для ранних стадий планетообразования: преобладают водород и гелий, но также присутствуют углекислый газ, аммиак и вода. Похоже, в недрах планеты когда-то шли вулканические процессы. Рельеф планеты также характерен для такого рода объектов. Невысокие горы, провалы морей, разной величины ударные кратеры.

Подполковник Лефёр слушал доклад научницы, нетерпеливо кивая на каждом слове.

— Хорошо, аммиак, углекислый газ, вулканы, это все замечательно. Где русская база?

Но мадам лейтенант тоже не зря ела свой хлеб.

— С высокой степенью вероятности, база находится под поверхностью планетоида. Со стороны имперской разведки это разумное решение. Оно гарантирует защиту от случайных свидетелей. Подземное расположение базы объясняет исчезновение «Трёх лилий».

— А может, они уже смотались отсюда? — предположил десантник Робер.

— Нет. Средняя протяжённость прямолинейных протоков в этом секторе Муравейника не превышает три световых месяца. Это два часа при стандартном погружении. Если бы клипер ушёл из системы до нашего прибытия, мы бы получили сигнал пеленгатора на выходе из нырка.

— А может, клипер улетел на обычных двигателях подальше от планеты и там затаился? Чтобы не демаскироваться? — не сдавался Робер.

— А тепловая сигнатура двигателей? — возразила аналитик. — Мы бы их засекли. Нет, они где-то тут.

«Плохо дело, — подумал Бариль. — Диаметр планеты две тысячи семьсот километров, значит площадь поверхности… — Он прикинул в уме. — Больше двадцати миллионов квадратных километров ледяной пустыни! В полном мраке. Подземную базу можно искать целый год, если не больше!»

Но подполковник, похоже, не разделял пессимизма советника. По крайней мере, внешне он оставался невозмутим.

— Хорошо, лейтенант Марсо, допустим, русские забились под лёд. Каковы наши действия? Или нам торчать тут до лета?

Лейтенант улыбнулась.

«А она премиленькая, — промелькнула в голове Берила неуместная мысль. — Эти веснушки просто очаровательны».

— Мы справимся гораздо быстрее, господин подполковник. База так или иначе сообщается с поверхностью. Конечно, люки и проходы для наземной техники мы вряд ли обнаружим, они слишком малы. Но база принимает космические аппараты, и это её уязвимое место. Если русские оборудовали подземные ангары для кораблей размером с торговый клипер, им требуются посадочные площадки. Клипер не может влететь в какую-нибудь пещеру в горном хребте, которую трудно засечь сверху. Его конструкция просто не рассчитана на такие нагрузки. Им не хватит ни мощности, ни манёвренности. Корабли такого типа садятся строго вертикально, на малой скорости и только на горизонтальную поверхность, используя гравитационную тягу.

Лефёр постучал пальцами по стеклопласту оперативного стола-экрана, вокруг которого стояли офицеры экспедиции.

-Понятно. Но вот я смотрю на развёртку поверхностного сканирования и не вижу никаких следов посадочной площадки. Как это согласуется с вашей теорией?

— Мы считаем, на базе использована технология площадки-лифта. Как только корабль опускается на посадочный стол, он уходит вниз, вглубь планеты.

— На целый километр? — брякнул Бариль, но перехватив недовольный взгляд подполковника, смутился и прижал ладонь к губам. — Простите.

— Нет, конечно, — добродушно кивнув советнику, продолжила лейтенант. — Достаточно погрузить платформу до первого уровня. Думаю, метров на сто. Там тягач снимет корабль с платформы, и та вернётся на место. А корабль транспортируется в стационарный ангар.

— Известная схема, — поддержал аналитика капитан Пари. — Мы и сами такие используем. Идеальная конструкция для скрытых баз.

— Я рад, что у русских все так хорошо налажено, — нахмурился Лефёр. — И что это нам даёт?

Лейтенант снова мило улыбнулась.

— Гравитационные двигатели деформируют снежный покров, поэтому после того, как посадочная площадка возвращается на место, её должны снова замаскировать свежим снежным покровом.

— Знакомая тема, — согласился Робер. — Как-то раз мы такую заглушку искали целую неделю. А она была у нас под носом. Правда, там была трава, а не снег.

— Вот снег-то нам и поможет. Мы должны искать аномалии снежного покрова, которые могут быть объяснены воздействием гравитационного удара. Концентрические кольца уплотнений снаружи, а внутри, где, собственно, посадочный стол, свежая ровная снежная поверхность.

— Такой формой могут обладать ударные кратеры, — заметил капитан Пари. — Здесь нет атмосферы, и кольцевые структуры могут сохраняться миллионы лет. Вы представляете, сколько их на планете?

Но аналитика было не так-то просто сбить с толка.

— Согласна. Но у нас есть ещё один характерный признак — температурная аномалия.

Пари удовлетворённо кивнул — он понял женщину с полуслова. Но подполковник продолжал требовательно смотреть на аналитика, и поэтому та продолжила докладывать.

— Гравитационное воздействие вызывает деформацию частиц снега. А любая механическая деформация приводит к повышению температуры объекта. Разница температур невелика и быстро уменьшается, но учитывая, что поверхность планеты остужена практически до абсолютного нуля, флуктуации температур даже на доли градуса будут заметны.

Она предостерегающе подняла руку, заметив, что командующий операцией готовится снова что-то возразить.

— Прошу прощения, я ещё не закончила. Да, на планете возможны случайные деформационные процессы. Обвал с вершины, местное землетрясение, что-нибудь ещё, я не готова сейчас сказать что именно. Если мы рассмотрим температурную карту планеты, мы действительно увидим не одну, а множество аномальных зон. Но если мы сопоставим места, где сочетаются оба параметра, мы с почти стопроцентной точностью обнаружим базу.

— Понятно, — коротко резюмировал подполковник и уставился на операторов, с любопытством следивших за разговором. — И чего же вы ждёте? Ищем отклонения, срочно.

Операторы поспешно склонились над мониторами.

Доминанта Центральный круг.

Внутреннее скопление.

Система Трёх сестёр.

Материнская планета.

Озеро размышлений.

Мыслеформа «Запасной вариант».

33958: Констатируется: темп атаки французской эскадры утерян. Люди упускают инициативу. Причина ошибочного решения неизвестна.

33959: Выражается обеспокоенность. Вероятность благоприятного исхода операции колеблется в опасных пределах. Недостаток данных не позволяет сделать достоверный прогноз.

33960: Оценивается: готовность операционного конгломерата к осуществлению точечного воздействия. Просчитывается: минимальное достаточное вмешательство.

33961: Подготовка к точечному воздействию завершена.

33962: Предлагается: реализация активного воздействия в подземных уровнях русской базы, блокирующая стартовые платформы.

33963: Отвергается: вероятность самоуничтожения базы слишком высока. Цель экспедиции не будет достигнута. Частичный результат операции затормозит рост параметра «карьерный рост» у эффектора Д’Эвре. Необходимо полное выполнение задания.

33964: Просчитываются альтернативные варианты.

33965: Предлагается: вариант точечного воздействия, замаскированного под сбой реактора эвакуационного корабля с блокировкой самоподрыва базы.

33966: Отвергается: недопустимо высокая вероятность последующего обнаружения вмешательства следственной комиссией.

33967: Предлагается: точечное воздействие, вызывающее сбой в системах русского корабля после эвакуации базы.

33968: Одобряется: вариант обладает потенциалом. Продолжить разработку. Параллельно рассмотреть дополнительные варианты.

33969: Продолжается: развитие всех ветвей мыслеформы.

[1] «Без единой фальшивой ноты» (sans fausse note) — французская идиома, аналогичная русской «комар носа не подточит»

[2] Глубиной погружения корабля, как правило, называется расстояние, преодолеваемое кораблём за одно погружение. Самые глубокие погружения, доступные кораблям боевых флотов доминант, составляет двадцать световых лет. Глубина погружения зависит от мощности корабельных силовых установок и от протяжённости свободного от трясин пространства.

[3] На холме Журань находилась ставка Наполеона во время знаменитого сражения под Аустерлицем (1805 г.)

[4] Канеле — традиционный десерт региона Аквитании: маленький кекс с карамелизованной корочкой и мягкой, почти кремовой серединкой.

[5] Полевая локационная станция.

Глава 17

Доминанта Центральный круг.

Лабиринт Муравейника.

Безымянная планета.

База русской разведки.

«Сколько у нас времени?».

Этот вопрос висел в воздухе. Набухал тревогой, давил на виски тяжёлым пульсом обратного отсчёта.

«Сколько у нас осталось времени?».

Атмосфера ожидания давила сильнее, чем километровая толща камня над головами.

В первый момент, когда сканеры дальнего обнаружения засекли появление чужаков, оставалась надежда, что эти два корабля забрели сюда случайно и скоро улетят. Но полковник Ушаков, командующий русской разведбазой номер семьдесят два, сразу понял, что чужаков принёс на хвосте клипер.

«Ну вот. Всё-таки выследили», — без особого удивления подумал он. А чему тут удивляться? Как бы ни были осторожны разведчики, время от времени они допускают ошибки. Маленькие, безобидные ошибки. А как иначе, все мы люди. Человеку свойственно ошибаться. Чаще всего эти промашки остаются незамеченными. Но рано или поздно одна из них попадается на глаза умному наблюдателю вражеских спецслужб. И становится кончиком запутанной, длинной нити, которая приводит врага прямо к твоим воротам. Судьба, что поделаешь. Редкий шпион умирает на Родине, в своей постели.

Несмотря на мрачное предчувствие, Ушаков медлил с приказом о срочной эвакуации. «Семьдесят вторая» отлично замаскирована. Вдруг, с божьей помощью, пронесёт? Пронесло же семь лет назад, когда в лагуне финишировал корабль, оказавшийся транспортом контрабандистов. Те зависли почти на неделю, чинили что-то на своей развалюхе. А потом стартовали и больше не появлялись.

— Повертятся, понюхают, да и уберутся восвояси, — без особенной уверенности сказал начальник штаба, капитан Яковенко, тревожно поглядывая на полковника.

— И правда, Антон Сергеич, может, Господь пронесёт. Может, и не найдут. — Зам по тылу, майор Гнедых трижды перекрестился, взглянув на икону Святителя Николая Угодника, своего тёзки.

Но Ушаков в такую ерунду не верил. Если уж французам удалось обвести вокруг пальца такого осторожного лиса, как Пётр Макушев, он же Вержиль Дюваль, капитан «Трёх Лилий», найти базу разведки на небольшой планетке они и подавно сумеют. Его уверенность только подкрепило известие о том, что лягушатники глушат сверхсветовую связь.

— Арсений Павлович, — обратился Ушаков к поручику, начальнику исследовательской группы. — Будь вы на месте французов, ваши люди нашли бы базу?

— Вы ж знаете, Антон Сергеевич, идеальной защиты не бывает, — признал тот. — Боюсь, Пётр Ильич мог наследить на поверхности. Так что мои, пожалуй, нашли бы.

— Значит, и французы найдут. Готовьте эвакуацию по оранжевому протоколу, — распорядился полковник.

Гнедых согласно закивал, вытирая платком разом вспотевшую лысину. Оранжевый протокол — это хорошо. Оранжевый протокол — это какая-никакая надежда. При этом весь гарнизон в полном составе… Хотя какой у нас гарнизон, прости господи! Семьдесят пять человек персонала, семь резидентов, которых должен забрать клипер, да полтора десятка морпехов. Это, что ли, гарнизон? В общем, весь личный состав грузится на скоростной корвет, туда же переходит штаб чрезвычайного положения. Но никаких непоправимых мер: документация не уничтожается, таймер режима самоуничтожения не активируется. Короче говоря, оранжевый режим — это так, перестраховка. Повезёт, минует опасность — и база за час вернётся в рабочее состояние. А не повезёт, что ж, на всё воля Божья. Ломать не строить. Вобьёт Антон Сергеевич на своём вирте красный режим, в сейфах сгорят кристаллы памяти и папки с делами, а потом, как корвет вылетит, так и реактор рванёт. И останется от всей насиженной базы одна огромная воронка. И пусть французы хоть передохнут от злости, ничего важного им не достанется. Так-то.

С такими мыслями приободрившийся Гнедых отправился следить за выполнением приказа командира. Майору было до слёз жалко родную базу. Сколько ж в неё вбито сил, сколько лет жизни… Хорошая она, Семьдесят вторая, хоть и прозвали её нецензурно местные острословы «Жопой мира». Или чуть более прилично — «Чёртовыми выселками». Оно, конечно, для молодёжи скучнее места не сыскать: у Чёртовых выселок даже звезды нет. Один стылый шарик, уныло ползущий к ближайшей трясине в пыльном мешке обычного пространства. Но для старого холостяка, проведшего под стальными потолками куда больше времени, чем под открытым небом, лучше места не сыскать. Уютная и просторная одновременно, Семьдесят вторая предлагает своим обитателям всё, что нужно для жизни: просторные квартиры для персонала, гостиница для резидентов, прибывших с «Большой земли» или вернувшихся с задания, отличный рекреационный комплекс, спортивные залы. Прямо пятизвёздочная гостиница, а не база. Курорт! В самом низу, на полуторакилометровой глубине, находится сердце станции, реактор двойного назначения: в обычное время он снабжает базу энергией, а в крайнем случае превращается в мощную термоядерную бомбу. Над ним лаборатория, оранжерея и небольшой производственный комплекс, где изготавливают такие простые и необходимые в жизни шпионов вещи: устройства прослушки, дроны слежения, наборы ядов, миниатюрные бомбы. Ещё выше — обитаемая зона. А сверху — ангары и ремонтный док. В ангарах ждут своего часа два перехватчика. Там же, в ангаре, в полной готовности стоит скоростной корвет — эвакуатор «Резвый», и, временами, один, а то и два сразу клипера, доставляющих резидентов и оборудование во внутренние миры французов. ПКО Семьдесят второй, правда, слабовато, но оно и понятно: если уж базу разведки обнаружил противник, нет смысла её защищать. Ракетная батарея и два излучателя с накачкой от реактора только и могут, что обеспечить базе несколько минут для эвакуации. А больше-то и не надо.

Полковник Антон Сергеевич Ушаков отдал разведке двадцать пять лет. За это время у него, как у каждого опытного офицера, выработались инстинкты, необъяснимые учёными и психологами, но не раз проверенные в бою. И сейчас эти инстинкты буквально кричали, что не нужно ждать у моря погоды, а нужно сразу объявлять красный код и подобру-поздорову убираться из французского пространства. Но устав не позволяет принять такое решение без крайней необходимости. Ведь разведбаза такого класса, как Семьдесят вторая, влетает адмиралтейству в копеечку. И прикажи сейчас полковник Ушаков взорвать Семьдесят вторую, ему всю жизнь придётся оправдываться перед чиновниками. А те, сидя в своих кабинетах, станут допытываться: «а скажите-ка, любезный Антон Сергеевич, какие у вас есть доказательства, что французы раскрыли местоположение вашей базы? Ах, нету доказательств? Так зачем же вы, голубчик, пустили по ветру имущества империи на миллиард рубликов?». Бюрократам же не объяснишь, что такое чутье старого разведчика. У них свои инстинкты: как выживать в подковёрных битвах, как подсиживать конкурентов, как валить с больной головы на здоровую. Антон Сергеевич поймал себя на том, что ждёт момента, когда французы, наконец, обнаружат Семьдесят вторую и можно будет заняться эвакуацией базы.

Прибежал личный адъютант, зауряд-прапорщик Петр Васильев — дышит тяжело, глаза как у кота.

— Временный командный пункт готов, ваше высокоблагородие. Можно перебираться на «Резвый».

— Давай, Петя, перебирайся. А я покуда похожу, посмотрю, что делается.

— Так ваше высокоблагородие, Антон Сергеевич, по порядку же вы первый должны…

— Ты мне ещё про порядок порассказывай! — рявкнул полковник. Петя покраснел и умчался собирать папки.

Ушаков вышел на Невский проспект, как архитекторы назвали главный коридор базы. Обычно в коридоре немноголюдно, а стенные виртуальные панно, изображающие перспективу главного проспекта столицы Российской империи, подсвечиваются скрытыми лампами с имитацией суточного режима. Сейчас он полон людей, а стены однотонно-серы. Через каждые пятьдесят метров горят оранжевым лампы аварийного освещения.

Что отрадно: никакой пустой суеты, ни одного лишнего движения. Начальник службы безопасности штабс-капитан Алтунин, каждый месяц объявляя по базе учебную тревогу, выдрессировал персонал на отлично. К Ушакову приходили, жаловались на самодура штабс-капитана, а вот поди ж ты, не зря Алтунин гонял лентяев в хвост и в гриву, ох не зря.

Пробегая мимо полковника, офицеры на ходу отдавали честь, унтеры норовили вытянуться по стойке смирно, но Андрей Сергеевич только махал рукой — не до субординации сейчас.

Людей в гулких коридорах базы становилось все меньше. Ещё немного, и на всех пяти уровнях останутся только морпехи, согласно тревожному расписанию занявшие ключевые позиции у лифтов и силовых установок. Ещё одна, казалось бы, бесполезная директива. Допустим, прорвётся противник на уровни. И какой тогда смысл бороться за раскрытую базу? Минутой раньше, минутой позже, это уже будет не важно. Но ребята стояли на посту, в своих тяжёлых боевых скафандрах, вооружённые мощными тупорылыми «Пересветами», из которых выстрелишь — и очистишь от врага весь коридор аж до поворота. И при взгляде на закованные в броню фигуры, недвижимо, словно статуи, возвышающиеся у лифтовых площадок, на душе становилось спокойнее. Нет, не так уж бесполезны директивы. Не полные дураки их писали. Понимали кое-что и в боевых действиях, и в человеческих душах.

В лабораториях последние сотрудники заканчивали подготовку к уничтожению данных. Баллоны с метаном и кислородом стояли наготове. Как только люди покинут эти белоснежные залы, огненная смесь уничтожит всё, что может представлять интерес для чужаков.

И это тоже странная на первый взгляд директива: зачем подготавливать зачистку секций, если по красной тревоге после эвакуации персонала производится термоядерный взрыв блока реакторов, который гарантированно уничтожит всю базу до основания? А смысл в этом есть, и самый прямой. А ну, как случится сбой и взрыва в реакторной не произойдёт? Ведь тогда враг заявится на базу и приберёт к рукам все секреты. Нет уж, не выйдет! Всё самое важное, все секретные документы сгорят в любом случае.

Производственные помещения. Здесь тоже все готово к взрыву. Вниз, к реакторам, Ушаков уже не пошёл. Внутреннее чутьё подсказало — не успеет. Но и так понятно, что энергетики не хуже учёных и инженеров знают своё дело. Когда настанет время, они поставят в существовании базы окончательную, очень громкую точку.

Ушаков направился к лифтам, на ходу связываясь с командиром морпехов.

— Денис Евграфович?

— Слушаю, господин полковник.

— Уводи своих ребят. Всё, баста.

— Как скажете. — В голосе штабс-капитана прозвучало облегчение. По уставу, до объявления красной тревоги его бойцы должны оставаться на посту. Но штабс-капитан, как и полковник Ушаков, служил не первый десяток лет и знал, что при красной тревоге до спасительного шлюза корвета могут добраться не все. Своим приказом Ушаков спасал его ребят, хотя и с риском для карьеры — ведь все приказы, все действия командира базы сейчас пишутся на кристаллы памяти корвета.

Вместе с Ушаковым в лифт шагнули трое морпехов.

— Спасибо, ваше высокоблагородие. — Приоткрыв забрало шлема, негромко произнёс один из них, с нашивками фельдфебеля на груди, когда лифт, набирая скорость, помчался к ангарам. — Не дали пропасть.

— Рано пропадать, Миша, — отозвался полковник. — Вы с ребятами нам ещё пригодитесь.

— Это с нашим удовольствием! — повеселел фельдфебель, довольный, что командующий базой помнит его по имени. — Мы всегда пожалуйста, ваше высокоблагородие, Антон Сергеич…

— Смирно! Командующий на мостике! — крикнул, вытягиваясь в струнку, дежурный офицер.

— Вольно, господа. — Ушаков прошёл к центральному пульту. В тесной рубке «Резвого» не повернуться. Возле самого пульта стоят члены штаба базы — невозмутимый Яковенко, Алтунин, начальник операционного отдела капитан Рябцев, завлаб Каримов, старший инженер Джугели. С шумом ввалился, отдуваясь и вытирая лысину, Гнедых. Мелькнула ряса отца Трофима — священника базы. Протиснулся поближе к столу ещё не успевший снять броню поручик Максимов, едва не прищемив по дороге старшего энергетика Никитина.

— Иван Арсеньевич, начнём с вас, — обратился к нему Ушаков.

— Реакторы готовы к подрыву. Проверку прошли. Ключ выведен на пульт с вашим допуском, — доложил энергетик.

«Господи пресвятой, Высшие премудрые, — взмолился про себя Гнедых, глядя на пустые, враз осиротевшие помещения базы, — Иисус, отец наш небесный, спаси, помоги и помилуй. Сотвори чудо, позволь остаться незамеченными. Ведь не о многом просим — чай, сами не халтурщики. База замаскирована на славу. Полтора километра подо льдами и камнем, на заснеженной равнине. Это ведь не то, что накормить пять тыщ рыл пятью хлебами и двумя рыбами, Господи! Тут чуда-то требуется с гулькин нос».

Он видел, как в безмолвной молитве шевелятся губы отца Трофима — тот тоже, судя по всему, уламывал Всевышнего, просил наслать на супостата слепоту и глухоту.

Один за другим офицеры докладывали о готовности своих подразделений. Мерно мигал оранжевый сигнал. В напряжённом ожидании замерли эвакуированные в тесном трюме корвета, пилоты в перехватчиках. Ругался на чем свет стоит в рубке своего клипера Пётр Ильич Макушев, он же Вержиль Дюваль, запоздало и несправедливо распекая небольшой экипаж «Трёх Лилий», притащивших врага к родному порогу. И у всех в головах крутилась одна мысль, одна надежда — а вдруг пронесёт?

Чуда не случилось. Бог не услышал молитвы горстки людей, затерянных в чёрной, беззвёздной бездне. Зато бездна слышала их. Чёрная бездна концентрировалась, призрачной пылью втягивалась в мельчайшие щели, оседала глянцевитыми чёрными кристаллами, формируя странные, изменчивые, непостижимые человеческим разумом образы.

Внутреннее скопление.

Система Трёх сестёр.

Материнская планета.

Озеро размышлений.

Мыслеформа «Запасной вариант».

34856: Констатируется: силовой контакт неизбежен. Эскадра ведёт активное сканирование планеты в нескольких диапазонах.

34857: Оценивается: результат боестолкновения.

34858: Прогнозируется: вероятность исхода, благоприятного для общего плана ниже допустимого предела в 90%.

34859: Предлагается: реализация варианта с нанесением умеренных повреждений русскому корвету.

34860: Рассматривается: повреждения двигательной системы корвета. Вероятность нанесения непринципиальных повреждений — свыше 99%.

34861: Прогнозируется: Возможен нежелательный парадокс. Отсутствие зарегистрированных попаданий вступит в противоречие с видимыми повреждениями двигательной установки корвета.

34862: Просчитывается: вероятность парадокса не менее 15%.

34863: Констатируется: вероятность парадокса превышает критическую величину. Вариант диверсии на двигательной системе отвергается. Задействовать альтернативный вариант, не приводящий к парадоксу.

34864: Альтернативный вариант требует маневра корвета с высокими перегрузками. Вероятность применения русским корветом подобных маневров — свыше 95%.

34865: Прогнозируется: Вероятность успеха при применении альтернативного варианта: свыше 95%.

34866: Утверждается: приступить к реализации альтернативного варианта.

Лабиринт Муравейника.

Безымянная планета.

Борт русского корвета «Резвый».

Боевая рубка.

— Французы концентрируют поисковые поля над базой. Вероятность обнаружения — восемьдесят процентов и повышается… — доложил сержант-наблюдатель. — Крейсер маневрирует, переходит на геостационарную орбиту над базой. Вероятность обнаружения — девяносто процентов и повышается.

Ну, вот и всё.

— Красный код, — скомандовал Ушаков, вводя свой персональный ключ в систему самоуничтожения базы.

Прощайте, Чёртовы выселки. Не поминайте лихом.

Время молитв прошло. Настало время свершений.

— Перехватчики, готовность к вылету.

— Системы противокосмической обороны — захват цели. Огонь по команде.

Последним Ушаков вызвал капитана «Трёх лилий».

— Пётр Анатольевич, сейчас будем прорываться. Уходите с нами. «Резвый» вас прикроет.

Тяжёлый, грузный Макушев, голова которого в вирт-сфере казалась огромной, упрямо сдвинул брови.

— Не пойдёт, Антон Сергеич, извини. Я попробую их отвлечь. Пускай французы гадают, за какой целью бежать.

Ушаков понимал, что Макушев обрекает себя на гибель. Приносит «Три лилии» в жертву, чувствуя свою вину за невольно выданные врагу координаты базы.

— Не дури, Пётр Анатольевич. Никто за вами не побежит. Клиперу хватит одной ракеты. И нам не поможешь, и сам сгинешь. Это приказ, слышишь?

— Так точно, господин полковник, — неохотно откликнулся Макушев. — Только не с руки нам…

— Отставить пререкания! — рявкнул Ушаков. — Ты пойми, Пётр Анатольевич, потом вы будете нужнее всех нас. Надо понять, как французы вас выследили. Может, и другие базы под угрозой. Кому, как не вам, распутывать этот клубок?

— ПКО готовы.

Наблюдатель подался к экрану, увеличивая изображение.

— Крейсер сбрасывает десантный модуль. Мы обнаружены, господин полковник!

— Перехватчики, старт. ПКО — концентрируйте огонь на постановщике помех. Макушев, старт через двадцать секунд после нас.

С этими словами полковник Ушаков положил ладонь на красный сектор системы самоуничтожения базы. Таймер запустился.

Палуба дважды вздрогнула. Русские перехватчики ринулись в бой. Если повезёт, мальчики присоединятся к корвету в точке ухода. На маленьких машинах нет генераторов погружения, и уйти в пространство низкой реальности они смогут только в стартовой зоне, создаваемой генераторами корвета.

В сфере было видно, как от подсвеченного красным диска крейсера отделилась яркая точка и по крутой спирали пошла к поверхности планеты.

«Давайте, лягушатнички, — с печальным торжеством подумал Ушаков. — Надеюсь, вы захватили с собой крем от загара. Скоро здесь будет жарко».

— Старт.

Аварийный запуск не похож на регулярный. Обычно огромная плита посадочного стола, совершенно неотличимая от поверхности планеты, плавно погружается на пятьдесят метров вглубь, а потом мягко уходит в сторону, освобождая место для стартовой платформы, на которой стоит клипер. Сервомеханизмы поднимают платформу к поверхности, и звездолёт, подобрав опоры, на слабой гравитационной тяге осторожно поднимается над погруженной во мрак снежной равниной. Сейчас на это не оставалось времени. Огромные плиты стартовых шахт синхронно взвились в воздух, подкинутые мощью направленных взрывов, и, кувыркаясь, унеслись куда-то в ночь. Первым из обнажившейся дыры резервной шахты стартовал эвакуационный корвет — сразу на маршевых двигателях, вминая в камень оледеневшие газы атмосферы, перемалывая в прах скалы и сплющивая в блин конструкции верхних уровней базы. В фокусе старта гравитация мгновенно перевалила за тысячу стандартов. Спустя несколько секунд из основной шахты взметнулся и ушёл свечой в пространство «Три лилии».

Одновременно с корветом стартовали оба перехватчика, получившие то же задание, что и системы противокосмической обороны. Они выкручивали бешеные финты, пытаясь подобраться к неуклюжему бочонку подавителя сигнала. Крейсер выпустил навстречу свои истребители. Французов было вдвое больше, но русские перехватчики оказались мощнее и шустрее противника. Орудия крейсера были заняты поединком с наземными батареями гибнущей базы и пока не могли помочь своим истребителям.

Стартовав со стократной перегрузкой, эвакуационный корвет тоже не мог принять участие в бое: вся мощь его силовой установки расходовалась на форсажный режим двигателя и создание нормального тяготения в небольшом коконе обитаемого сектора, где находился такой хрупкий и такой драгоценный груз.

Про «Три лилии» и говорить нечего. Их жалкие противометеоритные пушки годились лишь на то, чтобы отпугивать пиратские лоханки, изредка пытавшие счастья на границах периферийных миров.

Но когда «Резвый», наконец, вырвался из гравитационного колодца планеты и артиллерийское ядро получило часть мощности силовой установки, канониры корвета взялись за дело. Первый залп предназначался десантному боту. Французским пилотам пришлось бы туго, не измени они в последний момент курс. Очевидно, бегство кораблей с обречённой базы заставило командующего их эскадрой изменить планы. Десантный бот укатился за горизонт, чтобы не попасть в эпицентр разгорающегося боя.

Небольшой французский крейсер оказался неожиданно мощной машиной. Капитан «Резвого» с содроганием понял, что такую плотность огня «Резвый» выдержит не дольше двух минут. Энергетические щиты забирали массу энергии, защищая корвет от мощных импульсов излучателей крейсера. От ракетных ударов спасали — пока спасали — лазерные турели. Об атаке на корабль-подавитель сигнала пришлось забыть. Резервы силовой установки французского крейсера казались неисчерпаемыми: их хватало и на атаку, и на оборону обоих кораблей маленькой эскадры. Теперь стало понятно, почему французы ограничились всего двумя звездолётами. Этот странный крейсер, чем-то похожий на палтуса, мог потягаться с иным линкором, не говоря о такой мелочи, как корвет. Просто невероятно, как французским инженерам удалось впихнуть такую мощь в небольшой диск.

Все понимали, что уничтожать «Резвого» французы не станут: им нужны пленники, а не трупы. Собственно, только этим и объяснялось то, что «Резвый» всё ещё не превратился в облако плазмы. Но с того момента, когда корвет набрал достаточную скорость, чтобы в случае чего не рухнуть обратно на планету, его двигатели стали главной целью врага. Судя по плотности огня, французы твёрдо решили добиться своего. Работающие на пределе защитные поля уже пропустили один импульс, и рубку основательно тряхнуло. Корвет лишился части хвостового оперения. При полёте в вакууме это не играет никакой роли, но о маневрах в атмосфере теперь можно забыть. Но до атмосферы ещё нужно дожить…

— Господин полковник, мы готовы уходить, — доложил капитан «Резвого» наблюдающему за ходом сражения Ушакову. Командир обречённой базы осмотрел диспозицию. «Три лилии» удирал во все лопатки. Его преследовал всего один вражеский истребитель. Остальных связали боем русские перехватчики. Мальчишки пока держались, но долго они не протянут. Похоже, Макушев успевает уйти — у него фора по времени.

— Отзывайте ребят, — решил Ушаков. Таймер показывал, что база взорвётся через двадцать секунд. — Уходим на форсаже в момент вспышки.

— Есть.

Эх, жаль, не удалось уничтожить судно-глушитель и послать сигнал по сверхсвету. Если вырваться не удастся, Большая земля даже не будет знать, что произошло. А это необходимо. Значит, должны вырваться. Обязаны.

В тот момент, когда таймер показал ноль, ослепительная вспышка залила экраны. И в тот же миг, надеясь, что сенсоры противника затемнены излучением взрыва, корвет сбросил щиты и перекинул всю мощность на двигатели, мгновенно выведя их на форсаж. Это оказалось страшнее, чем старт с планеты. В какой-то момент противополе не справилось с бешеным ускорением корабля, и на рубку обрушились перегрузки — никак не меньше десяти G. Будь на месте экипажа «Резвого» гражданские, жертв было бы не избежать. Но организм военного не таков. При десятке пилоты водят истребители, а десантники ведут прицельный огонь.

Когда тяжесть вернулась в норму, помощь медика понадобилась только Никитину. Энергетик вывихнул лодыжку. Зато «Резвый» оторвался от крейсера, и теперь мчался к границам зоны гравитационных возмущений планеты, в спасительный стартовый сектор, из которого открывался путь домой. За ним нёсся уцелевший перехватчик. Его напарника ракета крейсера сбила прямо на маневре ухода. Перехватчик вспыхнул маленьким солнышком. Но оно не шло ни в какое сравнение с тем, что творилось сейчас на злополучном шатуне.

Над поверхностью ледяной планеты впервые за миллионы лет вставало Солнце. Ослепительный огненный шар двухсотмегатонного взрыва не поместился в тесных помещениях базы и выплеснулся на поверхность, шутя взломав толщу скал. Призрачная сфера термоядерной реакции росла и росла. Казалось, она поглотит всю планету. Древние льды таяли и превращались в пар, снежные долины замерзших газов исчезали на глазах. Высвободившийся кислород немедленно вступил в реакцию с водородом. Новорождённая атмосфера планеты пылала, вздымаясь огненными смерчами. На десятки километров вокруг плавились скалы, на сотни — испарились замерзшие газы. Огненное цунами обогнуло планетку. Сгорающий в кислороде водород обрушил на обнажившийся камень кипящий ливень. Казалось, на планете происходит акт не божьего, но дьявольского творения. В новорождённой атмосфере загудели ураганы, замелькали в сплошных облаках длинные шнуры молний. Не прошло и двух часов после взрыва станции, как небольшой каменный шар укутала плотная газовая оболочка. Два часа — меньше, чем мгновение по меркам вселенной. Больше, чем столетие для космического боя.

Ни французам, ни русским некогда было любоваться сотворением атмосферы вокруг мёртвой планеты. Русские удирали, а французы, которых взрыв базы действительно заставил на мгновение замешкаться, бросились в погоню, опасаясь, что казавшаяся пойманной добыча вот-вот ускользнёт.

Клипер «Три лилии» достиг стартовой зоны первым — он не отвлекался на бесплодные попытки пробить оборону французов и тем самым выиграл немного времени, которым Макушев воспользовался сполна. Едва перейдя черту, за которой гравитация планеты упала до пренебрежимо малых значений, клипер с разгона, на всей мощности реакторов ушёл в нырок. Возмущённое пространство гневно вспыхнуло заревом аннигилирующих частиц.

— А ведь уйдём, Антон Сергеич! Петька Макушев ушёл, и мы уйдём! — сбивчиво шептал Яковенко, обдавая ухо полковника горячим дыханием.

Зелёная зона стремительно приближалась. Ещё минута хода, и можно нырять. Французский крейсер висел на хвосте, словно коршун, преследующий цаплю. Скорость — сейчас она решала всё. Но силовая установка крейсера, доказавшая свою мощь в артиллерийской дуэли, сейчас вновь показала своё преимущество. Расстояние между кораблями быстро сокращалось. Если французам удастся приблизиться, силовые поля крейсера взбаламутят пространство и о погружении можно будет забыть.

— Десять секунд до зелёной зоны, — голос дежурного офицера звенел от напряжения.

Внезапно в сфере, поверх зеленого курсового пунктира вспыхнул красный предупреждающий знак.

— В зелёной зоне флуктуации поля! — воскликнул дежурный.

Но Ушаков и без него видел, как такая близкая зелёная стартовая зона начала угрожающе мерцать, наполняясь жёлтыми и оранжевыми сполохами.

«Чёрт бы побрал французских инженеров! Что за монстра они засунули в свой крейсер?! — с отчаянием подумал полковник. Отчаиваться было отчего. Французы их переиграли. Невероятная энергооснащённость позволила силовым генераторам крейсера создать хаотические поля такой мощности, что они заполнили гравитационными помехами всё пространство вокруг „Резвого“. Кто бы мог подумать, что их генераторы бьют на такое расстояние?! Из-за напряжённого поля гравитации уход в глубину превратился в русскую рулетку с полным барабаном. Вырваться из зоны действия вражеских генераторов „Резвый“ уже не мог: его двигатели давно работали на пределе, глубоко в красной зоне. Французский крейсер неумолимо приближался.

Ну что ж. Вот она, возможность сыграть с Господом Богом в орлянку.

— Какие у нас шансы? — для очистки совести спросил Ушаков.

— Процентов шесть — семь, никак не больше, — упавшим голосом ответил навигатор. Шесть процентов. Значит, в остальных девяноста четырёх процентах «Резвый» разлетится комической пылью, размазанный по градиентам гравитационных полей. Обидно, конечно. Но зато и французы останутся с носом.

— Господа офицеры, я хочу знать ваше мнение. Мы можем рискнуть. И почти наверняка погибнем. Второй вариант: заглушить двигатели и сдаться.

— Нет уж, Антон Сергеевич! — Яковенко стукнул кулаком по пульту. — Хрен им, а не сдача. Так я говорю?

Офицеры дружно поддержали начальника штаба. И только энергетик Никитин, поджав вывихнутую ногу, с тоской подумал, что девиз «Погибаю, но не сдаюсь!» в фильмах смотрится лучше, чем в реальности.

— Значит, будем прорываться. Помолитесь за нас, батюшка, — обратился он к отцу Трофиму. — Начать стартовый отсчёт!

— Десять секунд до погружения, — прерывающимся голосом начал дежурный офицер. — Девять, восемь, семь…

Ушаков поднёс ладонь к зелёному кругу сенсора погружения. Шесть секунд до погружения. Пять секунд. Четыре.

Внезапно захотелось зевнуть. Аж челюсти выворачивало.

Триии… Двввеееееее….

Глаза закрылись сами собой. Ушаков упал на пульт. Рядом, один за другим, опускались на пол офицеры. Дежурный офицер, не закончив отсчёт, мирно улёгся на скрещённые руки.

Внутреннее скопление.

Система Трёх сестёр.

Материнская планета.

Озеро размышлений.

Мыслеформа «Запасной вариант».

35332: Констатируется: персонал русской базы нейтрализован. Опасность самоуничтожения нейтрализована.

35333: Оценивается: Оценка успеха операции — 100%.

35334: Констатируется: Операционный конгломерат завершил выполнение задачи.

35335: Констатируется: Необходимость в дальнейших действиях отсутствует.

35336: Указывается: операционному конгломерату передана команда на самоуничтожение.

35337: Мыслеформа завершена.

Чёрные гроздья кристаллов, покрывающие массивные серые баллоны, присоединённые к системе воздуховодов корвета, истончились, побледнели и распались серой пылью. Пыль едва слышно шипела, испаряясь. Компоненты мозаики превращались в первичные элементы вселенной, вечные и нетленные, как сама Мозаика. Вскоре от Конгломерата не осталось и следа. О том, что здесь что-то произошло, свидетельствовала только узкая трещина в баллоне, из которой, курясь, выходили последние струйки газа, втягиваясь в раструбы системы воздуховодов.

Глава 18

Лабиринт Муравейника.

Окрестности безымянной планеты.

Борт крейсера «Серый рыцарь».

«Серый рыцарь» нагнал русский корвет в семи миллионах километров от планеты. Корвет нёсся, не меняя траектории и не сбавляя хода, как будто все на его борту погибли.

— Стыковаться не станем, — решил подполковник Лебёф. — Не нравится мне эта тишина.

«Серый рыцарь» осторожно сблизился с корветом, уравнял скорости. Орудия русских молчали. Внезапно из-под брюха корвета рванулся уцелевший перехватчик. Один против крейсера. Поступок глупый, но понятный каждому офицеру. Подполковник Лебёф распорядился не уничтожать смельчака. Лучший канонир «Серого рыцаря», адюжан Эммануэль, ювелирно срезал русскому двигательную установку. Русский пилот ответил на это последней ракетой. Её сбили на вершине петли. Два орудия перехватчика не представляли для крейсера опасности. Это понимал и русский пилот, чей кораблик беспомощно вращался вокруг своей оси, пока гравитаторы крейсера не погасили вращение.

Коммандан Тибо вышел на связь с пилотом на аварийной частоте, единой для всех доминант. Согласно конвенции, терпящие бедствие экипажи подбирались ближайшим кораблём, если только бедствие не стало результатом боя между пострадавшим и спасителем. Вообще-то, если следовать букве закона, русский сам нарушил конвенцию, запустив ракету. Французские канониры имели полное право нанести ответный удар. Но офицеры прекрасно понимали чувства русского пилота.

После коротких переговоров русский пилот принял условия коммандана. Обездвиженный перехватчик полями завели в шлюз. Первый обитатель русской шпионской базы, наконец-то, оказался в руках французов.

Корвет по-прежнему не подавал признаков жизни. Десантный бот всё ещё болтался на орбите планеты. Не с его куцым двигателем участвовать в космических гонках. Там же кружила и «Луара», которую на всякий случай опекали два истребителя.

— Какие будут предложения? — спросил Лебёф, когда «Серый рыцарь» занял позицию в шестидесяти милях от корвета.

— Мне кажется, не стоит лезть на чужой корабль без огневой поддержки. Можно попытаться полями изменить его траекторию и подождать десантный бот, — предложил советник Бариль.

Коммандан Тибо снисходительно махнул рукой.

— И потерять полдня? Мало ли, что там происходит! Я за то, чтобы провести разведку силами экипажа. У меня и без десанта хватает бойцов.

— Этакое ополчение? — попытался пошутить советник, но судя по ледяным физиономиям офицеров, шутка явно не удалась.

— По штатному расписанию крейсера, каждый матрос имеет боевую специальность, месье Бариль, — менторским тоном пояснил коммандан. — В отдыхающей смене есть как минимум два снайпера, четыре мастера ручного боя, остальные закончили курсы морской пехоты. Как вам такое ополчение?

Советник поднял пухлые ладони, признавая неправоту.

— Формируйте группу, коммандан. Старшим пойдёт свободный от вахты офицер, — решил подполковник.

— Если командующий Лебёф не возражает, я бы тоже прогулялся к русским, — попросил капитан Пари.

— Не возражаю, конечно. Тибо, ваш офицер подчиняется непосредственно капитану.

— Слушаюсь.

— Месье Бариль, не желаете составить мне компанию? Будет интересно, — дипломатично предложил Пари.

Советник Бариль, может, и отказался бы, но усмешки, которыми обменялись подполковник с комманданом заставили его изменить решение.

— С удовольствием, месье Пари. Надеюсь, у нашего капитана найдётся скафандр под мою комплекцию?

— Поищем, — пообещал коммандан.

Командир «Серого рыцаря» сдержал слово. Он не только нашёл боевой костюм, подходящий для невысокого полного советника, но и выдал ему классический ручной игольник.

— Показать, как этим пользуются? — предложил он.

— Не беспокойтесь, месье Тибо. Как-нибудь разберусь, — кротко ответил советник и, проверив заряд, отправил игольник в набедренную кобуру.

Спас-модуль, который коммандан использовал в роли штурмового, не мог похвастать скоростью истребителя, но шестьдесят миль — тоже не космическое расстояние. Сделав два оборота вокруг корвета, модуль пристыковался к внешнему люку корабля. Русские и тут поступили не как нормальные люди. У их кораблей был свой, отличающийся от других, стандарт, из-за которого терпеливому ординету модуля пришлось изрядно поломать свои квантовые мозги, прежде он сконфигурировал переходный шлюз.

Наконец, стыковочный шлюз дёрнулся в последний раз и прочно прилип к русскому корвету. Модуль прилично тряхнуло.

— Вот и приехали, — буднично сказал Пари, отключая страховочный каркас и поднимаясь на ноги.

Командир группы, молодой лейтенант, спросил у капитана, какие будут указания.

— Как всегда, дружок, — ответил тот. — Всё по протоколу. Герметизируем шлемы, вскрываем люк, проникаем внутрь, занимаем ключевые позиции и стараемся захватить русских живыми. Старшие офицеры в приоритете.

— Вы правда думаете, что там остался кто-то живой? — негромко спросил советник.

— Надеюсь. Но если выяснится, что русские дружно застрелились, видят Высшие, я не сильно удивлюсь. Непостижимый народ, — признался капитан.

Люк, как и следовало ожидать, категорически отказался открываться. Даже специальный блок-взломщик, перебиравший коды быстрее, чем ростовщик монеты, оценил сложность системы блокировки и высветил на экране сообщение, что ему потребуется минимум час. Никто не собирался столько ждать. В ход пошёл резак, вспоровший броню корвета по двухметровой окружности. Бойцы рассредоточились, чтобы не попасть под встречный огонь. Атака началась.

Домкрат выжал кругляш в шлюз к русским. Следом пошёл дрон, передавая картинку на лицевые щитки лейтенанту — командиру группы, и капитану Паре. В шлюзе было пусто, только под потолком помаргивал сенсор движения.

— Заходим! — скомандовал лейтенант.

Дело пошло. Внутренние двери, разделяющие секции корвета, при приближении бойцов с шипением открывались. Русские их даже не заблокировали.

Паре и Бариль обменялись многозначительными взглядами. Разведчик мрачнел на глазах.

Сначала французские бойцы двигались осторожно, занимая позицию перед каждым люком, у каждого поворота. Но, убедившись, что в коридорах корабля пусто, осмелели. У гравилифтов лейтенант приказал группе разделиться. Часть бойцов отправились вниз, в трюм, остальные продолжили движение вперёд, по-прежнему не встречая сопротивления противника.

— Похоже, русские действительно мертвы. Представляю, как обрадуется ваш шеф, если разведка сядет в лужу, — мрачно констатировал Пари.

— Операция общая, — примирительно заметил советник. — Если вы правы, в дураках останемся мы все.

— Не очень-то утешает… — протянул капитан, оглядываясь по сторонам. Корвет напоминал корабль-призрак, из тех, про какие судачат во флотских пивных. Дескать, по космосу носятся исправные звездолёты с мёртвыми экипажами, погубленными неизвестной силой. И горе тем, кто нарушит их покой. Полная ерунда, конечно. Межзвёздные корабли защищают экипаж до последнего. И если уж экипаж гибнет, значит, корабль вообще раздолбан в хлам. Так что кораблей призраков не бывает. У всего есть рациональное объяснение.

И всё же было нечто мистическое в этих пустых коридорах, гулких, светлых, сверкающих стерильной чистотой. В одном из коридоров на полу валялась блестящая упаковка La Maison Stohrer[1], чужая и зловещая здесь, в этом мёртвом царстве. Советник Бариль передёрнул плечами. Рука сама легла на кобуру игольника. «Забавно, — подумал он. — При встрече с неизведанным мы первым делом тянемся к оружию. Это многое говорит о нас. О человеческой натуре, о том, что кроется в каждом из нас под слоем воспитания и обучения. Затаившийся зверь, всегда готовый к нападению. Высшие в один голос твердят, что люди — лучшие воины во вселенной. Только стоит ли считать это комплиментом?»

На связь вышла тройка, посланная в трюм. Русские, наконец-то, нашлись. Причём живые! Похоже, в трюм набился весь персонал базы. И все они, как один, спали мертвецким сном.

— А это уже интересно, — пробормотал Пари. — Будем надеяться, на мостике будет то же самое.

— Весьма вероятно, — согласился советник Бариль. — Как думаете, что здесь произошло?

— А я как раз собирался спросить вас о том же.

— Ну, если вы так ставите вопрос… Первым делом на ум приходит диверсия. Но СВН[2] об этой базе неизвестно. Отсюда напрашивается вывод… Ничем не хотите поделиться, месье Пари?

Капитан прижал правую руку к сердцу.

— Ни сном, ни духом, месье Бариль. Я-то как раз думал, это дело рук ваших. Даже позавидовал.

Советник остановился.

— Вы это серьёзно?

— Абсолютно. А вы уверены, что ваш директор не ведёт двойную игру?

— Если бы на базе был наш агент, поверьте, я был бы в курсе.

— Что ж, верю. Скажу тоже насчёт наших. Не хочу выглядеть фанфароном, но генерал Пепен не стал бы плести интриги у меня за спиной.

Разведчики переглянулись. Обоим пришла в голову одна и та же неприятная мысль: а не стали ли они игрушкой в руках какой-то третьей силы?

Пари связался с крейсером и кратко обрисовал ситуацию.

— Понятно, — прозвучал в шлемах голос подполковника. — Мы будем настороже.

Лебёф распорядился взять на борту пробы воздуха и провести экспресс-анализ. Вскоре с капитаном Пари, как старшим поискового отряда, вышла на связь группа, посланная в район центра управления. Они обнаружили рубку. Всё руководство базы на месте, все спят. «Русские активировали протокол погружения. Им не хватило всего нескольких секунд», — добавил лейтенант.

Пари не поверил своим ушам и попросил повторить. Лейтенант повторил.

— Феноменально! — Пари обескураженно посмотрел на советника. — Погружаться в эпицентре гравитационных помех?! Да их бы разнесло на атомы!

Советник попытался почесать за ухом, забыв о шлеме и толстых перчатках скафандра.

— Думаю, они решили громко хлопнуть дверью.

— Тогда нам здорово повезло, что у них ничего не получилось!

Организовав перевозку русских в заранее подготовленный блок для военнопленных, Пари азартно потёр ладони.

— А что, господин советник, не желаете ли разобраться с этим «летучим голландцем»? Только вы и я. Хотите?

— Не меньше вашего, капитан.

— Отлично. Ну и, если вам угодно, можно взять пару ребят для уверенности.

— Не стоит. — Бариль щёлкнул пальцем по кобуре. — В случае чего справимся сами. Но я сильно сомневаюсь, что такая необходимость возникнет.

Этим двоим оказалось интересно и комфортно в обществе друг друга. В своих организациях они занимали сходные посты, и каждому нравилось наблюдать за работой конкурента воочию.

— С чего начнём?

— Я вижу два направления. Снотворное могло содержаться в воздухе или в пище. Второе, конечно, маловероятно, но проверить можно.

Пари взглянул на часы.

— Пробы воздуха вот-вот будут готовы. Если атмосфера на борту в порядке, значит дело в пище. Или, скорее, в воде. Вряд ли они стали устраивать на борту полноценный ланч. Но я бы всё-таки поставил на атмосферу.

— Согласен, — склонил голову советник. — Тогда давайте осмотрим систему регенерации воздуха. Как думаете, где она тут?

Пари поразмыслил.

— По идее, это где-то на нижней палубе.

Технический сектор действительно оказался рядом с трюмом. От грузовой кабины его отделяла двойная система люков. Сейчас оба люка были распахнуты настежь. Видимо, их открыл кто-то из поискового отряда с крейсера.

Белый люк, ведущий в секцию системы жизнеобеспечения, нашёлся сразу. Капитан Пари, положив ладонь на механическое колесо, отпирающее люк, на мгновение обернулся.

— На ваш взгляд, месье Бариль, что мы увидим?

Советник пожал плечами.

— Какой смысл гадать?

— И все же.

Бариль развёл руками.

— Ну, раз вам так интересно, пожалуйста. Кто-то взломал систему, отключил контроль и принудительно открыл вентили «сонника». Собственно, это единственное, что приходит в голову. Вас устроит такое предположение?

— Не очень, честно говоря. Слишком сложно — отключать контроль, лезть в систему, и все это в битком набитом корвете, на глазах у всех …

— Хорошо, предложите что-нибудь другое. А, впрочем, не стоит. Давайте вы просто откроете этот люк, и мы всё увидим собственными глазами.

Пари так и поступил. Люк вёл в небольшую пультовую, где настенные контрольные экраны перемежались с техническими лючками. Вдоль стен стояли металлические шкафы с инструментами и запасными частями.

— Анахронизм какой-то, — пробурчал Пари, открывая устаревший интерфейс контроля воздушной среды — Этому корвету уже полвека, если не больше. Неужели у русских не нашлось чего-нибудь получше?

— Старые — не всегда худшие. Взять хотя бы нас с вами, — заметил Бариль.

Пари рассмеялся.

Меню, естественно, было на русском, которым ни советник, ни капитан не владели. Каждый пункт приходилось переводить с помощью наручного ординета. Дело продвигалось медленно.

— Вот объясните, советник, почему не сделать графический интерфейс с интуитивно понятными пиктограммами? — посетовал Пари, расшифровывая очередной уровень вложенных меню, казавшихся бесконечными. — И какой садист придумал все эти подпункты пунктов подпунктов? Тут же можно сдохнуть, пока доберёшься до самых простых вещей!

— Возможно, они не рассчитывали, что в их программах будут копаться два далёких от техники француза? — невинно предположил Бариль, праздно рассматривая содержимое шкафчиков.

Раздался сигнал вызова. Капитан отвлёкся от зловредного экрана.

— Пари на связи.

— Мы получили результаты анализа воздушной смеси, господин капитан, — доложил дежурный капрал. — Желаете ознакомиться?

— С удовольствием.

— Азотно-кислородная смесь, в пропорции…

Пари фыркнул, но сдержался.

— Дружочек, — мягко попросил он. — Меня не интересует процент азота. И процент кислорода меня тоже не интересует. Давай к сути.

— В пробах воздуха обнаружены производные на основе севофлурана.

— О! — Пари наставил на советника указательный палец. — Что и требовалось доказать. Спасибо. Конец связи.

Капрал отключился.

— Похоже, мы с вами на верном пути, советник. — Пари вернулся к экрану, на котором высветилось очередное меню.

Они провозились добрых полчаса, прежде чем нашли то, что искали. Баллоны «сонника». Такие есть на каждом корабле любого флота. И у русских, и у французов, и даже у дисциплинированных китайцев. Их нет разве что на немецких кораблях, но это уже совсем другое дело. Сонный газ — последний мирный довод на случай бунта экипажа. Говорят, в начале новой эпохи такое случалось сплошь и рядом. С тех пор на каждом корабле стоит аварийная система, по кодовой команде с мостика подающая сонный газ в систему жизнеобеспечения. Основу смеси составляет старый добрый севофлуран, действие которого многократно усиливается набором катализаторов. Севофлуран не имеет запаха, действует практически мгновенно, а его действие продолжается около суток. Правда, пробуждение от него не особенно радостное. Катализированный севофлуран даёт побочные эффекты, из которых рвота и головная боль далеко не худшие. Но иногда выбора не остаётся.

Оба разведчика с самого начала подозревали, что экипаж русского корвета усыпили именно так. Результат анализа подтвердил их версию. Но кто же всё-таки выпустил газ? И, главное, почему? Оба склонялись к мысли о диверсии. И оба ошиблись. Правда, чтобы это выяснить, поджарому Пари пришлось проползти узким лазом, ведущим к баллонам. Бариль не смог составить ему компанию: при его солидной комплекции тесный лаз превращался в мышеловку.

Советник остался у люка, прислушиваясь к пыхтению капитана, перемежающемуся сдавленными проклятиями, когда шлем месье Пари стукался об очередной вентиль.

Через некоторое время пыхтение стихло, а затем раздался сдавленный возглас изумления.

— Что там у вас? — крикнул месье Бариль, запоздало сообразив, что необходимости в крике нет — связь работала отлично.

— Вы не поверите, советник! — раздался в наушниках весёлый голос капитана. — Это просто фантастика! Минутку, сейчас я передам изображение. Только смотрите в сфере, на щитке будет не так наглядно.

Бариль вывел перед собой видео сферу.

Сфера подёрнулась рябью, на ней замелькали разноцветные полосы: ординет капитана коммутировался со встроенными в шлем камерами. Появилось изображение. Замелькали синие трубы, потом появилась рука самого капитана, и, наконец, в сфере сформировалось немного размытое голографическое изображение баллона.

— Чёткости не хватает, — пожаловался Бариль.

— Секунду.

Изображение баллона увеличилось, и советник увидел то, что так изумило капитана Пари. Труба подачи газа сорвана с вентиля, а баллон со сжатым газом лежит криво. Или это просто искажение от нашлемных камер?

— Месье Пари, мне кажется, или баллон сорван с креплений?

— Совершенно верно, месье Барриль. И не только это.

Советник всмотрелся и, наконец, заметил едва заметную трещину, которую сначала принял за царапину на поверхности ёмкости с газом.

— Вот так просто… — потрясённо пробормотал он. — Да нет… Нет, это просто смешно. Не может такого быть!

— Может, может. Ещё как может. Всё, я возвращаюсь.

Путь назад по узкому лазу занял у капитана значительно меньше времени — он явно вошёл в роль спелеолога.

— Так что же всё-таки случилось? Что повредило баллон? — жадно спросил Бариль, едва капитан показался из люка.

— Вы просто не видели, там есть ещё повреждения. А рядом с баллоном лежит большой кусок стального крепления, я записал на видео.

— Как-то странно, — заметил советник. — Получается, крепление сорвалось и ударило по баллону. От удара баллон треснул и сместился. Из-за этого всасывающая труба слетела с вентиля. И газ из трещины прямо через трубу поступил в воздуховод. Поразительное совпадение.

Пари нервно хохотнул.

— А я что говорю? Это просто фантастика! Как вы считаете, почему сорвалось крепление?

Оживлённо переговариваясь, они вернулись к шлюзу. Пари вызвал модуль. В ожидании машины они продолжали бурно обсуждать увиденное.

— Вы помните, с каким ускорением шёл корвет? — возбуждённо жестикулировал капитан Пари. — Я ещё подумал: если бы не поля, их бы расплющило в лепёшку. Для такого разгона им, наверное, потребовалась загнать реактор в красную зону.

— Вы хотите сказать, из-за этого у них не хватило энергии на антиграв? Позвольте, но тогда бы нам пришлось соскребать русских с пола, — возразил советник.

— Совсем не обязательно. Конечно, они не отключали поле. Но когда реактор работает на запредельных нагрузках, возможны сбои. Такое бывает, я читал в отчётах об авариях. Кстати, это хорошо согласуется с возрастом корвета.

— В самом деле? Каким образом?

Капитан Пари довольно улыбнулся. Очко в пользу военной разведки.

— У старых моделей при пиковых нагрузках наблюдалась нестабильность работы. Возникали флуктуации потока, с ненулевым ротором поля… Как у вас с физикой, кстати?

— Фактически никак, — признался советник.

— Тогда опустим подробности. Факт в том, что абсолютно стабильные версии щитов появились только лет сорок назад. А русский корвет гораздо старше. Так что, господин советник, вы были правы, когда сомневались. Баллон «сонника» — штука прочная. При обычных обстоятельствах кусок крепления только поцарапал бы на нём краску. Если обломок смог его разбить, значит, удар был в несколько тонн. А тот кусок весил от силы килограмм пятнадцать.

— Значит, возле баллона перегрузка составляла…

— Примерно сто тридцать — сто сорок стандартов. Точечная флуктуация, как я и сказал.

— Поразительно, какая счастливая случайность. Что ж, месье Пари, как бы то ни было, сегодня наш день. Подумать только, русские едва не оставили нас с носом. Нет, как хотите, но такое просто необходимо отпраздновать.

— Полностью согласен. Надеюсь, на борту «Рыцаря» найдётся шампанское.

Постепенно разговор увял. Усталость брала своё. Медлительный модуль тащился обратно на крейсер.

«Нам просто повезло, — безрадостно размышлял капитан Пари, смежив веки. — Недаром говорят, дуракам везёт. Дьявольщина, а ведь я предупреждал Петена, что Лебёф не годится для этой миссии. Нет, упёрся, старый болван, отстоял своего любимчика. Ах, какая стать, какая выправка! Какие брови! И вот, пожалуйста, мы взяли русских только благодаря счастливому стечению обстоятельств. Не лопни тот баллон, мы бы сейчас оказались в каше[3] по самое горло. Бариль наверняка не пожалеет красок, расписывая директору, как военные просрали всё на свете. Что русские уже собрались разнести свой клипер на атомы, и только внезапная авария спутала им карты. Высшие, какой стыд… Какой чёртов стыд. А ведь я говорил, надо было перехватывать „Три лилии“ ещё на Дельте Муравейника. Взяли бы сукиных детей, выжали из них всё, что нужно, загрузили штурмовую роту в трюм и вперёд. Зашли бы на базу изнутри и всё, дело в шляпе. Но нет, старый хрыч упёрся. „А вдруг экипаж ‚Трёх лилий‘ не пойдёт на сотрудничество? А вдруг русские раскусят обман?“ Я понимаю, застарелые комплексы. Русские прижимали Петену хвост, когда он ещё не был главой разведки. Но это не повод шарахаться от каждой тени. И что вышло из-за его страхов? Мы как идиоты вломились в область, о которой ни черта не знали. Едва не навернулись о планету. А уж как Лебёф упустил русских с орбиты — это вообще не лезет ни в какие ворота. Он так влюбился в этот крейсер, что и мысли не допускал, что какой-то устарелый корвет сумеет сделать „Рыцаря“ на короткой дистанции. А должен был допустить, черт возьми! Командующий операцией должен предусмотреть всё! Если русские приспособили эту машину для эвакуации, у неё явно усиленная ходовая. Неужели это так трудно понять?!»

Но прежде всего Пари винил себя. Перед атакой у него был прямой разговор с подполковником с глазу на глаз. Лебёф, естественно, полез в амбицию и ясно дал понять, что хоть капитан Пари и опытный офицер, и правая рука старика, но тут командует он, Лебёф, и он не потерпит на мостике ничьих советов и возражений. Пари, не желая омрачать сотрудничество конфликтом, подчинился. И зря! Надо было стоять на своём. А он дал слабину. И вот результат.

Капитан покосился на советника. Бариль, зажатый страховочным креплением, удобно устроился в своём кресле, мирно сложил руки на животе, прикрыл глаза и едва слышно насвистывал какую-то мелодию. «Торжествует, наверное», — с горечью подумал Пари.

Он ошибался. Советник Бариль был не из тех, кто позволяет себе отвлекаться на такую мелочь, как сведение счетов между военной разведкой и Службой наблюдения. Советник думал совсем о другом.

«Случай, — размышлял он. — Чудесное совпадение, в последний момент изменившее расклад. Может, Пари и купился на это. Но не я. Не бывает таких чудесных совпадений. Ну не бывает, и всё. Если уж русские модернизировали свой корвет, они наверняка не ограничились заменой штатного реактора на усиленный. Несомненно, они позаботились, чтобы эта махина не перемолола их самих. А значит, рассуждения Пари о флуктуациях, о ненулевом роторе поля — полная ерунда. Тем более что картина от появления паразитного вихря гравитационного поля, (а ведь ротор поля, как на самом деле прекрасно знал советник, это и есть не что иное, как вихрь, в противоположность обычному потенциальному полю) так вот, эта картина несколько иная. Хотя не исключено, что если внимательно изучить обломки, картина выправится. Но всё равно, не это главное».

Думая о том, что флуктуации поля — ерунда, советник имел в виду совсем другое. Он не отрицал возможность сбоя. Он просто не верил в его случайность. За всю свою жизнь, исследуя сотни происшествий, он не встречал столь чудесных и столь необычайно полезных случайностей. А если встречал, то у них всегда находилось второе дно. Такие «случайности» оказывались прикрытием, деталью тщательно продуманного и качественно осуществлённого плана.

«Мы смотрим на декорацию, — мрачно размышлял советник. — Видим только то, что нам посчитали нужным показать. А настоящая игра идёт на совсем другом уровне. Я бы сказал, в другой лиге, если бы над нами была хоть какая-то лига. Так кто же обладает техникой и агентами, чтобы провернуть операцию такой сложности?»

Казалось бы, чем задаваться такими вопросами, советнику стоило бы порадоваться, что волей провидения или с помощью какой-то ещё более засекреченной организации им удалось выполнить задачу и получить всю верхушку русской резидентуры на блюдечке. Но Бариль никак не мог отрешиться от зловещего вопроса: а что будет, если в следующий раз цели неведомой могущественной силы не совпадут с интересами спецслужб?

Ещё перед советником стояла дилемма: что докладывать директору службы? Рассказать Левеку о своих подозрениях? Советник не первый год знал директора. Такого законченного интригана и упрямца ещё поискать. Он немедленно вообразит, что всё это — часть какого-то хитрого плана разведки, что ненавистный генерал Петен хочет подсидеть Службу и навредить драгоценной усохшей тушке её директора. Он и слышать не захочет ни о какой третьей силе. Зачем ему какой-то другой, неведомый противник, если вот он, враг, прямо перед ним, в генеральском мундире и с высокомерной миной на тупой физиономии?

Нет, Левеку докладывать нельзя. Хватит с него версии о случайной флуктуации поля. Но тогда к кому обратиться? В окружении директора масса неглупых, перспективных сотрудников, но крайне мало людей, которых общее дело интересует больше, чем собственные перспективы. Никто из них не рискнёт лезть в дело, которое грозит отнять заслуженные лавры у директора. Нет, в родном ведомстве Бариль не найдёт понимания. Так что же остаётся, разведка? Поговорить об этом, что ли, с капитаном Пари? Тот вроде имеет влияние на генерала Петена. Возможно, ему удастся запустить машину разведки в нужном направлении? Вероятно, ещё вчера Бариль так бы и поступил. Но сегодня он сомневался. Пари смолчал, когда Лебёф бездарно спланировал финальную атаку. Промолчал, когда тот едва не упустил корвет, погнавшись сразу за обеими целями. А значит, положение Пари в разведке совсем не так высоко, как думал Бариль поначалу. Получается, ставить на Пари нельзя. Что же остаётся? Точнее, кто же остаётся?

Внезапно он хлопнул себя по лбу. Шлем загудел.

— Что с вами, месье Бариль? — тут же осведомился Пари.

— Показалось, что у меня на лбу комар, можете представить? — усмехнулся Бариль.

— Да, такое бывает. Фантомные ощущения, — объяснил капитан. — Похоже, вам не слишком часто доводится залезать в скафандр, месье Бариль?

— Как правило, я предпочитаю тройку, хотя признаюсь честно — тугие галстуки меня просто убивают.

Оба с удовольствием посмеялись. Модуль дёрнулся и замер, пристыковавшись к «Серому рыцарю». С щелчком поднялись страховочные крепления. Над шлюзом загорелся зелёный сигнал.

— Вот мы и дома, — потянулся, вставая, капитан. — Мы с вами неплохо поработали, советник. Думаю, мы заслужили свою миску похлёбки.

— Даже две, — поддержал его Бариль.

«Д’Эвре, — думал он при этом. — Вот кто мне нужен. Бернар Д’Эвре и его команда. Они мне точно поверят. Его самородки наверняка распутают это дело. А если уж и они не смогут, тогда я даже не знаю, кто его вообще в состоянии распутать».

[1] Знаменитый французский кондитерский бренд. Основан в 1723 году.

[2] Служба Внешнего Наблюдения — гражданская спецслужба, внешняя разведка Новой республики, подразделение общей Службы Наблюдения.

[3]Se retrouver dans le pétrin — оказаться в каше: французская идиома, аналогичная по смыслу русской «сесть в лужу».

Глава 19

Доминанта Центральный круг.

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица.

Фредерик Дюранд, Бернар Д’Эвре.

На этот раз Д’Эвре отправились в галерею всей семьёй. Впереди, помахивая тончайшей тросточкой, ленивой походкой шествовал Дидье. Казалось, щёголь просто фланирует по залам, не столько рассматривая экспозицию, сколько приглядываясь к симпатичным девушкам. На самом деле он высматривал репортёров, которые могли случайно оказаться в галерее и соблазниться пикантной новостью. Дидье, взявший на себя организацию похода, специально выбрал полдень понедельника, когда парижский бомонд ещё только отсыпается после ночных похождений. Журналисты предпочитают виться именно вокруг этой публики, исправно поставляющей прессе темы для светской хроники, а значит, сейчас их тут быть не должно. Дидье не ошибся: обычно людные залы стояли полупустыми, лишь бродили от картины к картине утомлённые столичным блеском туристы из других систем. Дидье удовлетворённо мурлыкал про себя модный мотивчик и знай себе помахивал тростью, подавая семье сигнал: проход свободен, щелкопёров нет. Следом за средним сыном шёл сам граф Бернар Д’Эвре в строгом, по последней моде, костюме с едва заметным радужным отливом. Он вёл под руку Жаклин, которая предпочла мягко струящееся светло-салатовое платье свободного кроя с недлинным шлейфом, скользящим в трёх миллиметрах от пола за счёт локальной разницы потенциалов.

Чуть позади супружеской четы с выражением терпеливой покорности судьбе вышагивал Люка Д’Эвре, снизошедший до выставки работ младшей сестры исключительно из желания сделать приятное матери. Следом, непринуждённо болтая, шли Ирен и Фредерик. Наученный горьким опытом, Фредерик облачился в парадную форму, с аксельбантами и кортиком в кожаных ножнах. По мысли Фредерика форма должна демонстрировать, что её обладатель находится в своём праве и не потерпит даже тени насмешки. Ирен в сдержанном сером платье и с неброской косметикой смотрелась этаким невзрачным воробушком, но такая уж она и есть — честная и скромная. За это Фредерик и любил её даже чуть-чуть больше, чем остальных членов семьи.

Последней, ссутулившись и терзая ногти, плелась Анаис. Утром она впала в безумную тревогу и каждые десять минут порывалась всё отменить. Только совместными усилиями Фредерика, Жаклин и Дидье её удалось уговорить. Анаис безумно волновалась, но только Фредерик знал, из-за чего. Сказать по совести, он бы на её месте тоже волновался.

— Дорогая, тебя загнали в какой-то медвежий угол, чуть ли не в Санкт-Петербург к русским! — чуткая Жаклин как могла, старалась разрядить обстановку.

Анаис дёрнула плечом и промолчала.

— Кстати, я слышал, Санкт-Петербург не такое уж захолустье, — подхватил Фредерик. — Говорят, они последовали нашему примеру и воссоздали историческую часть города.

— Вот в этом все русские, — свысока заметил Дидье. — Сначала они копируют твою культуру, а потом заявляют, что это их исконные традиции и что они носители какой-то особенной русской духовности. Смешно, честное слово.

— Диди, не надо говорить о том, чего не знаешь, — моментально вспыхнула Ирен. — Ты прочитал то, что я тебе давала?

— Достоевского? Я пытался. Не смотри так, я честно пытался, клянусь! Но Бог ты мой, как же это скучно.

— Ты просто ничего не понимаешь в…

— …особенной русской духовности, да? — насмешливо прищурился Дидье.

— А хоть бы и так! — запальчиво воскликнула девушка.

— Всё… мы пришли, — голос Анаис звучал тускло. Она стояла перед входом, стиснув маленькие руки в кулачки, заслоняя зал тонкой фигурой в алом, цвета артериальной крови, платье. — Слушайте, может, лучше вернёмся домой? По-моему всё это очень плохая идея…

— Ни в коем случае, — возразил Люка. — Шутишь? Я перенёс собрание акционеров!

Анаис молча посторонилась.

Перед ними, окаймлённая тускло-красным, словно подернутая пеплом лава, зияла чёрная пасть прохода. Путь в персональный ад Анаис, взращенный и вскормленный болью и кровью её изломанной души.

— Ну, посмотрим, что ты там накропала, сестрёнка, — попытался неуклюже пошутить Люка и первым шагнул в разверстую пасть. Фредерик оглянулся на девушку. Анаис побелела так, что он испугался, не лишится ли сестра чувств.

— Идите… — едва слышно прошептала она. — Идите, я потом.

Дидье с родителями уже скрылись в тёмном проёме. Фредерик посмотрел Анаис в глаза. Она попыталась улыбнуться и кивнула ему. Фредерик крепко взял Ирен под локоть и повлёк за собой.

— Ты только не суди сразу, хорошо? — прошептал он ей на ухо. — Потерпи, ты поймёшь.

— Хватит твердить как попугай, — так же шёпотом ответила та. — Уж извини, но в живописи я разбираюсь немножко лучше…

Она оборвала фразу, впившись ногтями в его ладонь. Фредерик не удивился бы, если бы она пропорола кожу. Кровь. Да, в этом месте, в этом храме боли только кровь казалась единственно уместной жертвой. Чем ещё расплачиваться в аду? Ирен пошатнулась, глядя на портрет «Политика». Портрет урода-властолюбца. Жестокого мерзавца Бернара Д’Эвре. Она застонала, когда следующий урод по имени «Любовь» обнажил знакомые черты Жаклин.

— Боже мой… что же это… — голос Ирен дрожал, она была готова в любую секунду сорваться в истерику. Фредерик взял её за плечи. В горле пересохло. Он боялся смотреть на родных, боялся до дрожи, но не мог удержаться. И смотрел, смотрел… Жаклин тихо плакала, уткнувшись в грудь мужа. Плечи её тряслись, она, так заботившаяся о своём имидже, не стеснялась слез. Здесь вообще, казалось, невозможно было стесняться чувств, невозможно их скрыть. Мать уродов не позволяла такой роскоши. Она сдирала приросшую маску приличий и хлестала наотмашь, по кровоточащему, по живому, по нагой душе. Лоб Бернара пересекла глубокая складка. Он с тревогой смотрел на портреты, словно думая, как защитить семью от этого ужаса. Дидье неподвижно застыл напротив портрета «Дружба». Урода с его чертами, сквозь которые просвечивали самолюбование, эгоистичный расчёт и низменное коварство. Но почему-то сейчас, когда Дидье стоял к этому портрету так близко, что казалось, он вот-вот воткнётся в полотно носом, Фредерик увидел, насколько они разные. Не было ничего общего между взволнованным, искренне огорчённым юношей и мерзкой тварью, жадно высунувшейся из полотна. Как не было ничего общего между настоящей Жаклин и той страшной женщиной, которая была наречена «Любовью». Резко отстранившись от мужа, Жаклин, оглянулась и словно сомнамбула, вытянув вперёд руки, нетвёрдой походкой побрела к выходу. Фредерику на мгновение показалось, что она не выдержала, что ей просто хочется уйти. Но в следующую секунду он понял свою ошибку. Трясущиеся руки нашли, нащупали Анаис. Жаклин схватила девушку, неподвижным изваянием застывшую у выхода, обхватив беззащитные плечи тонкими руками, и крепко прижала её к себе.

«Девочка моя, милая моя, бедная моя девочка… — причитала она, покачиваясь вместе с Анаис, словно одинокое дерево на ветру. По её лицу градом катились слёзы.

Фредерик беспомощно оглядывался. Его опасения переросли в тревогу. Неужели они не видят? Не понимают? Неужели они смотрят на картины только через призму себя? Ведь именно этого боялась Анаис. Что её будут всего лишь жалеть. Что её не поймут. Увидят только обиженного ребёнка, который в отместку пририсовал к родительской фотографии усы.

— Это великолепно, дорогая, — сквозь слезы шептала Жаклин тем самым театральным шёпотом, который слышен даже на галёрке. На этот раз шёпот шёл от самого сердца. — Это гениально. Я горжусь тобой, милая.

— Отлично, сестрёнка! Вот уж не ожидал. Это просто… чёрт знает что это такое! Прямо мороз по коже, — присоединился к матери Дидье.

— Ну почему ты носила всё это в себе, как же так? — Это Ирен.

Бернар. Он улыбается, и в глазах его — гордость и восхищение. Фредерик едва не расплакался, глядя на эту картину. Они смогли! Они поняли! Они сумели увидеть то, что хотела сказать Анаис. Сумели понять и оценить тот подвиг, который она совершила. И то, с каким талантом это было сделано.

Фредерик обернулся, и улыбка сползла с его лица. Он успел увидеть, как из зала выходит прямой, как палка, Люка. Кулаки стиснуты, на лице застыла ярость. И на мгновение Фредерику показалось, что это не их Люка, а Урод, портрет «Бизнес», ожив каким-то мистическим способом, выбрался из рамы и, пока его не хватились, бросился прочь, наружу, туда, где он, наконец, сможет удовлетворить свой чудовищный голод.

Внезапно у Бернара зазвонил ординет, разрушив всю магию момента. Фредерик сморгнул. Наверное, показалось…

«Да, — негромко произнёс Бернар. — Да, конечно я вас узнал. Нет, до обеда я свободен. Да, давайте на нейтральной территории. Да, я уже выхожу».

Он обернулся к Жаклин.

— Дорогая, я должен уйти.

Жаклин, вздохнув, развела руками. Бернар подошёл к Анаис и нежно провёл ладонью по щеке дочери.

— Дочь, ты настоящий мастер. Жаклин права — у тебя дар. Я горжусь тобой, милая.

Советник Бариль пришёл первым. Когда Бернар, легко взбежав по ступеням последнего пролёта, куда не шёл лифт, вышел на крышу, тучный советник уже стоял у края смотровой площадки, опираясь мягкими ладонями о парапет. Здесь, на высоте трёхсот пятидесяти метров, вовсю гулял ветер.

— Рад вас видеть, советник, — Д’Эвре обменялся с Барилем крепким рукопожатием. — Так что же это за дело, которое не терпит отлагательства?

Бариль подробно рассказал сенатору об открытии, которое они с капитаном Пари сделали на борту русского корвета. Граф слушал, не перебивая. Когда советник умолк, Бернар какое-то время молчал, размышляя. Бариль, уверенный, что граф раздумывает над услышанным, не торопил высокопоставленного собеседника.

Но Бернар с первых слов советника почуял, с какой стороны несёт серой.

Мозаика. Её работа. Подумать только… Хотя, говоря по совести, чему тут удивляться? Учитывая, что речь идёт о жизни всей цивилизации, Мозаика правильно сделала, что подстраховалась. И, получается, не зря. Если бы не её вмешательство, все планы пошли бы насмарку. Конечно, уничтожение опорной базы русской разведки — это тоже достижение. Но не такой оглушительный успех, как сейчас. Ну и ну. Ай да Мозаика. Впервые он почувствовал к этим странным существам нечто вроде симпатии, которую часто испытывает мастер при виде работы другого мастера. Однако какое у этого Бариля чутье! А по виду и не скажешь, этакий толстый увалень…

Тут Бернар припомнил разноглазого Луи Крепо в замызганной футболке «Вива виртуальность», из-под которой выпирает волосатое пузо, с его вечно нечёсаной бородой и резиновыми шлёпанцами на босу ногу. Сумасброда и разгильдяя Луи Крепо. Умницу, каких мало. Последние годы стало положительно невозможно судить о людях по внешнему виду. Хотя, а когда это действительно работало?

Но эти мысли казались пустяшными по сравнению с более насущной проблемой: что делать с советником Сильвеном Барилем? Бернар достаточно пообщался и с Мозаикой, и с Филиппом Клебером, чтобы в общих чертах понимать логику чужой расы. С точки зрения Мозаики, сейчас произошло грандиозное ЧП, нарушение режима секретности в чистом виде. Перед глазами сенатора встало багровое лицо умирающего Клода Мартинеса. Вот как поступает Мозаика в чрезвычайных ситуациях. Так она решает проблемы. Бернар с содроганием подумал, что от судьбы Мартинеса проницательного советника Бариля отделяют даже не столько минуты, сколько километры. Мозаика, конечно же, не станет убивать его здесь, подставляя под удар своего эффектора. Неотвратимый удар настигнет Бариля в другом месте: в транспорте, дома, на службе. Если он, Бернар Д’Эвре, не сумеет спустить ситуацию на тормозах, Сильвен Бариль не доживёт до вечера.

— Что ж… Я рад, что вы пришли с этим ко мне, — старательно подбирая слова, произнёс Бернар. — Мне крайне нужны такие наблюдательные и умные люди, как вы, месье Бариль.

— Благодарю вас, граф, это крайне лестно, но…

«Молчи! Идиот несчастный, ты же сам себя убиваешь! Молчи, ни слова больше!» — вопил про себя Бернар. Но вслух продолжал тем же светским тоном, каким обсуждают, например, последнюю премьеру «Комеди Франсез»[1].

— Постойте, советник, я не закончил. Я ни в коей мере не хочу склонить вас к чему-то, что может задеть вашу честь или заставит вас изменить принципам. Напротив. Я хочу обратиться к директору Службы Наблюдения и попросить его включить вас в наши совместные проекты на постоянной основе, как представителя СН. Уверен, с вашей неоценимой помощью дела пойдут куда быстрее и успешнее!

«Вот, слышите? — едва не умолял про себя Бернар затаившуюся внутри него чёрную смерть. — Это человек важен, он нам полезен. Его нельзя убивать, его нужно привлечь к работе, он послужит на благо всего проекта».

— Это весьма неожиданное предложение… — запинаясь, произнёс слегка опешивший от такого напора советник. — Но я как-то не думал…

«Ну вот, опять! Да что же ты за самоубийца такой!» — возмутился про себя Бернар.

— Конечно, не думали, — непринуждённо усмехнулся он. — Но признайтесь, разве вам не хотелось бы попробовать себя в операциях, которые готовят, я не побоюсь этого определения, лучшие умы республики? Между нами, разве вы не растрачиваете львиную долю своих талантов на преодоление косности аппарата СН? Неужели вам не хочется поработать в полную силу? Продемонстрировать всё, на что вы способны?

Бариль прищурился. А ведь действительно… Хитрец Д’Эвре знает, чем поманить. В тени директора Левека можно прозябать десятилетия. Этот сухой, как щепка старик кажется вечным. Из директорского кресла его можно извлечь разве что домкратом. В этом свете роль связующего звена между СН и командой Д’Эвре выглядит самым коротким путём к успеху. Такой шанс выпадает нечасто, глупо им не воспользоваться.

— Вы уверены, что сможете убедить моего старика?

Бернар облегчённо вздохнул. Получилось. Правда, теперь придётся импровизировать, придумывать, как использовать советника, не подпуская его слишком близко к четверке пиратов. Но этот вопрос можно будет обдумать потом. Главное, что теперь Мозаике нет резона его убивать. По крайней мере, до тех пор, пока она не получит от графа исчерпывающие объяснения. А тем временем Бернар наверняка придумает, под каким соусом подать советника Мозаике.

— Поверьте, месье Бариль, — искренне сказал он, подставляя лицо свежему ветру, — договориться с вашим стариком — это далеко не самое сложное.

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета: Париж. Столица.

Филипп Клебер.

Это утро Филипп начал в бистро под домом. Заказал завтрак: апельсиновый сок, омлет с гренками, салат, кофе с обязательным пирожным, и взялся за свежую газету. Разумеется, «Ла Газетт»[2]. Не читать же с утра пораньше всякую макулатуру? Последние годы бумажная периодика снова вошла в моду. И не зря. Разве могут сравниться безжизненные строки ординет-агрегатора со свежайшей, хрусткой, ещё хранящей аромат типографии газетой? Особенно, если к ней прилагается свежезаваренный кофе и нежнейший омлет на натуральном молоке. Вот это сочетание Филипп и считал настоящей симфонией утра. К сожалению, такие безоблачные дни выпадают редко. Как правило, в акварельные утренние часы он либо бредёт домой после очередного расследования, либо дрыхнет без задних ног, отсыпаясь за несколько бессонных ночей. Или, дожёвывая на ходу бутерброд, несётся куда-то разбираться с не терпящим отлагательства делом. Газета же означает, что у Филиппа Клебера наконец-то выдалось сравнительно спокойное утро. Равнодушно скользнув глазами по броской фотографии на первой странице, он развернул газету (о, этот ни с чем не сравнимый шелест!) и погрузился в неторопливое чтение, отвлекаясь лишь на то, чтобы отпить глоток апельсинового сока, который, по мнению известных диетологов, благотворно влияет на пищеварение при низкой кислотности. Правда, другие известные диетологи, проведя глубокие исследования, с той же уверенностью заявили, что апельсиновый сок по утрам может принести лишь язву, а пить следует исключительно чай. С точки зрения Филиппа никакого противоречия в этом нет, а позиция учёных мужей определяется не столько результатами исследований, сколько продукцией компании, их заказавшей.

Намётанный глаз сыщика вычленял главное, пропуская многословную чепуху, которой редакторы заполняют свободное место на полосах. Тем не менее, раздел светской хроники Филипп изучал от корки до корки. Его живо интересовало, с кем обручился маркиз такой-то и на сколько персон устроил приём герцог сякой-то. Сыщиком двигало, естественно, не праздное любопытство. Что-то из этой мышиной возни может оказаться важным во время очередного расследования. То же и с политической аналитикой. Филипп давно уяснил, что мир стоит на трёх китах: страсть, корысть и честолюбие. И эти киты постоянно пасутся на криле этих двух газетных разделов.

Знакомое имя привлекло его внимание. Бернар Д’Эвре. Филипп на мгновение прикрыл страницу, опасаясь испортить магию утра. Только не ещё одно журналистское расследование!

Пьер принёс омлет и салат. Клебер отложил газету в сторону. Наверное, это выглядит странным: только что Филипп увидел имя человека, с которым его связывает общая тайна и общее дело. И он спокойно откладывает газету, чтобы съесть горячий завтрак. Что это — невероятная сила воли или же апатия, полное безразличие ко всему? Не то и не другое. Всё просто: Филипп, как всегда, руководствовался здравым смыслом. Если бы статья хоть чем-то вредила графу, Чёрный наездник уже вонзил Филиппу шпоры в бока. А раз Мозаика не беспокоится, значит, и статья подождёт, пока Филипп насладится завтраком. От неё не убудет.

Гренки оказались именно такими, как он любил: хрустящими снаружи и нежно-сливочными внутри. Чудо, настоящее чудо. Полив салат бальзамическим уксусом, Филипп добавил к вкусовым ощущениям свежесть зелени и пикантную кислинку. Прикрыв глаза, он погрузился в блаженную нирвану, знакомую каждому лакомке. Когда последний кусочек омлета был аккуратно подобран вилкой, а глубокая тарелка с салатом показала дно, Филипп, хрустя оставленным на закуску гренком, вновь потянулся к газете. И замер, стараясь не совершать резких движений. На спинку плетёного кресла напротив, сложив чернильно-чёрные с радужным отливом крылышки, уселся скворец и, склонив набок аккуратную головку, принялся внимательно рассматривать Филиппа блестящим хитрым глазом. Это может показаться странным, но птицы всегда чувствовали, что этот человек с удовольствием поделится с ними хлебом насущным. Филипп никогда не обманывал их ожиданий.

— А ты, парень, не дурак, — негромко произнёс он, с удовольствием разглядывая неожиданного гостя. Скворец повернулся к нему другим глазом. Видимо, чтобы тому не было обидно.

— Понял, понял, — улыбнулся Клебер, отламывая от гренка кусочек и бросая его на стол. Несколько секунд скворец пристально рассматривал человека, решая, не задумал ли этот хитрый бескрылый приманить его, чтобы сожрать. Видимо, Филипп прошёл проверку: скворец спорхнул со спинки стула, подхватил угощение и был таков. Вот и умница. Удачей, как и доверием, не стоит злоупотреблять.

— Приятного аппетита, — пожелал ему вслед Клебер и снова взялся за газету. «Так что тут про Бернара?».

Статья нашлась быстро. Ага, вот, значит, как. Всё-таки граф — чёртов сноб. Мог бы и поделиться радостью. А то как неприятности, так сразу: «Месье Клебер, будьте любезны, разгребать дерьмо подано». А как победа, так ставить в известность месье Клебера совершенно необязательно, месье Клебер прекрасно сам всё узнает из газет. Филипп, конечно же, передёргивал и прекрасно знал, что передёргивает. Бернар никогда не считал его другом, да и за помощью, если на то пошло, обращался не он лично, а Мозаика. Но факт остаётся фактом. За последний год Филипп дважды выручал почтенное семейство. Ну да ладно.

Статью в официальной «Ла Газетт» написал Виржиль Давид — штатный парламентский обозреватель. В этом жанре Виржиль неподражаем. Даже самые интересные события он умудряется превратить в рутину, подавая их в мёртвом канцелярском ключе и с полным отсутствием эмоций. Филиппу это нравилось: никакой отсебятины, только факты. С таким материалом приятно работать, экономит время. Статья называлась «Парламентская подкомиссия в действии». Заголовок, способный претендовать на звание самого суконного за полугодие, успешно компенсировался весьма примечательным содержанием. Речь шла о подкомиссии по делам разведки, возглавляемой Бернар Д’Эвре.

«Ещё полгода назад многие парламентарии выражали сомнение в целесообразности создания ещё одной подкомиссии. Также вызвало обоснованную критику требование её главы, депутата Д’Эвре, специального финансирования для особой аналитической группы. В то время, когда бюджет Национальной ассамблеи трещит по швам, подобная расточительность не могла не вызвать жёсткой критики оппозиции. Но, благодаря поддержке ряда независимых депутатов, Д’Эвре сумел добиться одобрения бюджета подкомиссии сроком на два года. И вот сегодня мы пожинаем плоды его дальновидной политики. „Я всегда доверял чутью Бернара Д’Эвре, и, как видите, не зря“ — заявил нашему корреспонденту его коллега, депутат Лаберж, глава финансовой комиссии парламента».

Филипп прервался на пирожное.

«Ну да, конечно, — саркастично подумал он, отламывая ложечкой кусочек нежного эклера. — Раз у Бернара триумф, так он „всегда в него верил“. А если бы что-то пошло не так, этот Лаберж первым заявил бы, что ему выкрутили руки, а сам он всегда предупреждал насчёт этого жулика Д’Эвре».

Вновь объявился давешний скворец и живо заинтересовался эклером. На этот раз ему ничего не обломилось. Мимо стола прошествовала кошка повара Луи — роскошная ангорка с вечно задранным пушистым хвостом-флагом. Одного пристального взгляда зелёных глаз оказалось достаточно, чтобы скворец улизнул, справедливо рассудив, что ни один эклер в мире того не стоит. Филипп проводил скворца взглядом и вернулся к газете.

«Совместная операция Службы Наблюдения и Разведки флота республики, проведённая под эгидой подкомиссии Д’Эвре, позволила обнаружить и нейтрализовать базу разведки российского императорского флота на территории нашей доминанты. Благодаря слаженности действий гражданских и военных спецслужб удалось не только уничтожить базу, но и раскрыть тщательно замаскированную диверсионно-разведочную сеть русской разведки на территории всего северного сектора нашей республики. Этот успех позволяет надеяться, что и в дальнейшем подкомиссия сенатора Д’Эвре продолжит свою работу на благо нашей республики и всей доминанты».

Выходит, Бернар всё-таки усадил старых склочников за стол, да ещё и заставил их пахать в одной упряжке. Ну и ну. Ай да граф. А говорят, наша аристократия давно ни на что не годна. Ещё как годна… особенно если её подгоняют шпоры.

Клебер ни секунды не сомневался, что Мозаика приложила свою руку или, точнее, свой фрагмент к успеху операции. Без неё у Бернара вряд ли что-нибудь получилось. Граф был далеко не первым, кто попытался объединить ветви разведслужб. Но до него все попытки проваливались, хотя занимались этим люди не глупее Бернара. При всем уважении, господин граф.

Клебер полистал газету дальше и, к своему изумлению, спустя несколько страниц вновь натолкнулся на фамилию Д’Эвре. Только в разделе культуры. Интересно. Неужели наш граф ещё и на ниве культуры отличился?

Но, просмотрев заметку, Филипп понял, что на этот раз речь идёт не о Бернаре. В ней говорилось о выставке Анаис Д’Эвре. Той самой, из-за которой Фредерик Дюранд чуть не угодил в тюрьму.

Культурный обозреватель «Ла Газетт» не пожалел восторженных эпитетов, описывая выставку «Цирк уродов», как окрестила её сама художница. «Смелость, провокативность на грани фола, отточенная техника, необычайный дар» и всё в таком роде. Филипп припомнил Гаспара Леру. Было бы занятно увидеть рожу критика, когда он получит сегодняшнюю газету. Прямо очень бы хотелось увидеть. Филипп тихо рассмеялся, представив себе, как потрёпанный Дюрандом критик раскрывает «Ла Газетт» и видит статью, каждая буква которой кричит: «Гаспар Леру, ты кретин, ты осёл, ты ничего не понимаешь в искусстве!» Да, на такое стоит взглянуть.

Предпоследняя страница, как обычно, посвящалась некрологом. Филипп просмотрел её по диагонали и собрался уже сложить газету, как внезапно одно из имён в траурной рамочке заставило его вздрогнуть. Сыщик чуть не выронил газету. Скрипнув зубами, он вернулся к некрологу и внимательно прочитал его от начала и до конца. Потом ещё раз и ещё, будто не веря своим глазам.

«Это подло… — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Дьявол, вы же обещали!»

— Что, месье Клебер? — склонился к нему проходивший мимо официант, решив, что слова Филиппа относятся к нему.

— А? Пьер, будь добр, ещё кофе, пожалуйста. И покрепче.

— Сию секунду, месье Клебер.

Официант плавно двинулся дальше, к мадам Дюшарм, требовательно трясущей опустевшим стаканом, а Филипп впился яростным взглядом в короткое объявление:

«Редакция „Ла Газетт“ выражает сочувствие своим коллегам из „Бабуин“, которых постигла внезапная утрата. Вчера, в девятнадцать часов по центральному времени, в возрасте 37 лет скончался известный журналист издания Анри Дюбе. Смерть наступила в каюте пассажирского лайнера, следовавшего по маршруту Париж — система Реюньон. Месье Дюбе запомнился читателям своим острым пером и бескомпромиссной преданностью профессии. Друзья и коллеги будут бережно хранить память об этом замечательном человеке, друге и соратнике».

Значит, Анри Дюбе умер. Не убит, не погиб, сорвавшись с какой-нибудь дурацкой вершины. Умер в каюте, следуя указанию: забиться в какую-нибудь забытую Богом дыру и сидеть там тихо, пока все не уляжется. Филипп заключил с ним соглашение. Он дал слово. Каким бы мерзавцем ни был этот «замечательный человек, друг и соратник», Филипп дал ему своё слово. А теперь Анри Дюбе мёртв. Умер в каюте. Конечно, можно представить, что это — месть заказчика, доверие которого Дюбе обманул, не опубликовав подленькую статью о Фредерике Дюранде. Можно убедить себя в этом и забыть. В самом деле, что теперь — плакать о нём? Сдох, и ладно. Туда ему, подлецу, и дорога. Но в том-то и дело, что речь идёт уже не об Анри Дюбе. Совсем нет.

Филипп достал ручку и, обведя короткий некролог корявым овалом, приписал сбоку: «Ваша работа?»

Никакого результата.

«Я ДОЛЖЕН знать» — приписал он, выведя слово «должен» крупными печатными буквами. И дважды размашисто подчеркнул.

Левая ладонь взорвалась болью. Непроизвольно застонав, Филипп сжал кулак. Боль сменилась невыносимым зудом. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никто не смотрит в его сторону, сыщик разжал кулак. На ладони жирно блестели буквы. Две буквы. Одно короткое слово.

«ДА».

Надпись растворилась. Зуд прекратился. А Филипп так и сидел, уставившись неподвижным взглядом на свою пустую ладонь.

— Ваш кофе, месье Клебер.

Филипп вздрогнул.

[1] Знаменитый Парижский театр, основанный в 1680 году королём Людовиком XIV.

[2] La Gazette считается первой европейской газетой современного типа. Выпускалась в период с 1631 по 1916 год.

Глава 20

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица.

Филипп Клебер.

«Муссон» нёсся в служебном эшелоне. Его ординет, подключённый к центру управления транспортными потоками столицы, слал коды с таким уровнем приоритета, что от «Муссона» шарахались даже полицейские машины, предоставляя машине открытую дорогу и не обращая внимания на превышение скорости. Филипп, трясясь от злости, сверлил взглядом экран навигационной системы, отказывающейся ещё больше увеличить скорость. Ординет можно было понять. Ещё немного, и «Муссон» перейдёт ограничитель в две тысячи километров в час, установленную производителем. Несколько раз начинала чесаться рука, но Филипп не обращал внимания. Внезапно заболела голова, да так, что потемнело в глазах. Ах так, значит? Филипп вывел над пультом небольшую сферу и написал крупными красными буквами всё, что он думает по этому поводу. Головная боль отступила.

На этот раз путь в Мелён занял менее пяти минут. Как бы ни был зол Филипп, он всё-таки не хотел дискредитировать штаб-квартиру Мозаики, поэтому на подлёте к цели снизил скорость до приемлемой. Сбавив ход, он плавно опустил машину в посадочный квадрат. Стараясь идти спокойно, прошёл к заднему, запасному входу и приложил к дверям карту. Не тут-то было. Индикатор замка продолжал равнодушно гореть красным. Дескать, мы тебя не вызывали, так что пошёл прочь, раб.

— Вот так, да? — процедил Филипп, вынимая игольник. — Думаете, я с вами штуки шучу? Думаете спасли меня, так я теперь ваша марионетка? Что я соглашусь на что угодно, лишь бы жить? Ну так смотрите.

Филипп, стиснув зубы, пустил стальную иглу в левую ладонь. Дьявол, как больно-то! Стиснув зубы и стараясь, чтобы кровь не залила костюм, Филипп снова провёл карту и приложил палец.

Красный глазок даже не мигнул. Филипп в ярости пнул дверь ногой.

— Знаете что, с меня хватит! Мне не нужны партнёры, которые меня подставляют!

Голова, словно ждала, снова взорвалась болью.

— Серьёзно?! Вы ничего не поняли? Ну так вот, я лучше сдохну, но не стану жить послушной собачкой, ясно? А вы поищите себе исполнительного дурачка. Давайте, ага, прямо сейчас, в разгар операции. Ну, вперёд, давайте, рискните своей миссией. Мне не слабо сдохнуть, я и так потерял всё, ради чего стоит жить. А как насчёт вас? А? Ну же, решайте, что вам важнее!

Он приложил игольник к виску и снова провёл карту. Левую руку мучительно жгло.

Индикатор больше не загорался красным. Он оставался тёмным. Филипп ждал, не отводя игольник от виска. Наконец, словно нехотя, мигнул зелёный диод. Голову сразу отпустило. Филипп убрал игольник и, обернув пробитую иглой ладонь носовым платком, чтобы не закапать пол кровью, вошёл внутрь.

Пройдя через боковой коридор, Филипп добрался до старого лифта, скрытого в тесной бытовке, и нажал кнопку. Лифт тронулся. Неожиданно Филипп почувствовал, что руку почти не жжёт. Ладонь безумно чесалась, но острая боль ушла. Филипп осторожно размотал платок. Рана уже не кровоточила. Более того, она затягивалась на глазах. Если присмотреться, можно было разглядеть над ней едва заметный сероватый то ли дымок, то ли туман. Мельчайшие компоненты мозаики штопали его руку, тасуя клетки кожи и мяса, словно шулер колоду.

— Спасибо, — громко сказал Филипп. — Очень любезно с вашей стороны.

На этот раз Мозаика не соизволила принять человекообразную форму. Вместо угольно-чёрных фигур перед Клебером пульсировал, жирно блестя, игольчатый антрацитовый шар. Сложные структуры его поверхности, словно сложенные из циннвальдита[1], постоянно менялись, сверкая острыми гранями. Шар притягивал взгляд, его пульсации завораживали. Но Филипп остался равнодушен к нечеловеческой красоте Мозаики.

— Зачем вы убили журналиста?

Двухметровый шар, зависший над столом, не изменился, лишь ещё стремительнее заскользили по его поверхности фрактальные узоры.

— Ты нарушил правила, человек Клебер, — прозвучал неживой голос.

— Вы первые нарушили правила, так что не жалуйтесь.

— Ты ценный сотрудник. Отличный функционал. Поэтому мы решили не прекращать твоё существование. Но мы не позволим тебе принимать опрометчивые решения.

Клебер чуть не задохнулся от возмущения. Этот чёрный рой совсем потерял совесть!

— Это я принимаю опрометчивые решения? Я?! Вы смеётесь?! Я ношусь по всей системе, как гончий пёс, выполняю ваши поручения, добиваюсь того, чтобы этой публикации не было, выхожу на заказчиков, юлю, договариваюсь, преступаю закон, если уж на то пошло, а вы берёте и убиваете моего информатора. Как это, по-вашему, называется?!

— Минимизация рисков.

— Ничего подобного! — Клебер вскочил с кресла и заметался по кабинету. Его ярость требовала выхода. Будь Мозаика человеком, он бы без колебаний набил ему морду. Но что прикажете сделать висящему в воздухе антрацитовому шару?

— Ничего подобного! — повторил он, рубанув ладонью воздух. — Вы ничего не минимизируете, ровным счётом ничего! Думаете, убили неудобного вам человека и дело с концом?

Мозаика промолчала. Видимо, слушала.

— Поймите уже, наконец, мы слишком разные! Вам не разобраться в нашей психологии. Вы не понимаете нас ни как расу, ни как отдельных особей. То есть, вообще не понимаете. Я не осуждаю, это естественно. Я вас тоже не понимаю. Но я и не лезу в ваши внутренние отношения. Ведь не лезу же? Так и вы не лезьте в наши, неужели это так трудно?!

Шар мерно пульсировал, словно дышал. По нему пробежала полоска ряби.

— Ваша раса нам неинтересна, функционал Клебер. Мы прекратим вмешиваться в ваши дела, как только выполним задачу. Но пока план уязвим, мы будем принимать необходимые меры, чтобы защитить его.

Да что же такое?! Что за упрямые тупицы! И эта бочка дёгтя ещё считает себя высшим разумом! Да у него разума меньше, чем у девчонки из кордебалета!

Клебер заставил себя успокоиться и подумать. Криком от Мозаики не добьёшься ничего. Не сработает. Она, скорее всего, даже не осознаёт, что он на неё орёт. Для неё это всего лишь колебания воздушной среды, поддающиеся дешифровке.

— Хорошо. Давайте, я объясню ещё раз. — Филипп заставил себя сесть на стул. — А вы постарайтесь взглянуть на вещи с моей точки зрения. Оставим в стороне нашу человеческую мораль. Я прилетел сюда не только потому, что меня возмущают ненужные убийства. И даже не потому, что вы действуете у меня за спиной. Хуже всего то, что вы сами, своим непрофессиональным вмешательством ставите под угрозу ваш собственный план.

— Продолжай.

Ему показалось, или тон Мозаики изменился?

— На нынешнем этапе наша общая задача — помочь Бернару Д’Эвре добиться нужного влияния на военное руководство. С этим он справляется сам, вы его снабжаете разведданными, а он делает всё остальное. Я в это не суюсь, это не моя компетенция. А вот защищать его от интриг, от всего того, что может уничтожить его как политика — вот это уже моя обязанность. Именно для этого вы меня и наняли. И скажу вам без ложной скромности — это самое разумное, что вы сделали. Я не какой-нибудь теоретик. Я человеческую натуру изучил вдоль и поперёк. Все хитрости, все слабые и сильные места, вообще всё. Вот почему я могу подобрать ключ к кому угодно. Мне не трудно хоть самого чёрта заставить плясать под нашу дудку. Но даже я ничего не сумею сделать, если в самый ответственный момент вы станете вмешиваться в мою игру и лишать меня козырей.

Шар подёрнулся рябью. Очевидно, Мозаика пыталась понять его идиомы. Надо как-то пояснить.

— Лишить козырей — это значит…

— Мы понимаем, что это означает. Продолжай. Пока мы не услышали ничего существенного.

Вот, значит, как. Ничего существенного. Значит, пока вас не ткнёшь носом в кучу, вы не почувствуете запаха дерьма. Ну ладно, угольный мешок с самомнением, будет тебе существенное.

— Я дал Анри Дюбе гарантии, что он останется цел и невредим, если сообщит мне необходимые сведения. Он мне поверил и поделился важными данными. И дальше делился бы, между прочим. Если бы вы его не убили. Теперь, по вашей милости, он мёртв. И это, черт возьми, напечатано в «Ла Газетт»! Не где-нибудь, а в «Ла Газетт»! Вы знаете, какой тираж у «Ла Газетт»?

— Тираж «Ла Газетт» составляет сто двадцать четыре миллиона экземпляров.

— Это был риторический вопрос. А теперь представьте себе, что будет во время следующей передряги. А она будет, можете не сомневаться. Раз уж кто-то всерьёз нацелился на нашего графа, он не отступит после первой неудачи. Ничего подобного. Наоборот, он сделает выводы и нанесёт удар совсем с другой стороны. И мне придётся снова выворачиваться наизнанку, чтобы защитить Бернара и ваш план. И ставлю сто франков против драного башмака, для этого мне ещё не раз потребуется завербовать какого-нибудь нужного человека. Но знаете, что теперь будет? Что бы я ни предложил, этот человек только плюнет мне в лицо и откажется иметь со мной дело. И будет прав, потому что я не держу слово! В нашем деле, да будет вам известно, репутация нарабатывается годами, а теряется в мгновение ока. И что, по-вашему, я смогу сделать без нужных контактов? Без информаторов, без двойных агентов?

— Никто не свяжет тебя со смертью Анри Дюбе. Она наступила по совершенно естественным причинам. Это докажут результаты вскрытия.

— Вы опять не понимаете. Мы, люди, коварные, хитрые и крайне недоверчивые существа. И очень наблюдательные. Вы даже не представляете, сколько убийств выглядят как «смерть вследствие естественных причин». Поймите, важно не то, что напишет патологоанатом в отчёте. Это никому не интересно. Важно только то, что я встречался с этим человеком, я заключил с ним соглашение, а потом этот человек умер. И…

— Но ведь это нелогично! — перебила его Мозаика.

Ого! Это уже обнадёживающий признак. Обычно она дослушивает до конца.

— Согласен, нелогично. Ну и что? — Филипп закинул ногу на ногу.

Шар дёрнулся, контуры его размылись, и он взорвался мерцающим облаком. Облако закрутилось блистающим чёрным смерчем и сконденсировалось в чёрную, как уголь фигуру, сидящую за столом.

— Здрасьте. — Клебер приподнял воображаемую шляпу. Свою он оставил в «Муссоне».

— Если смерть Анри Дюбе логически не связана с тобой, то на каком основании твои потенциальные информаторы смогут обвинить тебя?

Клебер только вздохнул.

— Мы нелогичны по своей природе. Не пытайтесь искать логику во всем, что мы думаем или делаем, иначе вам не миновать краха. Смерть Анри Дюбе — это последняя капля, я говорю вам это совершенно серьёзно. Если подобная ситуация повторится, наблюдательные люди почуют неладное. Поползут самые разные слухи. И тогда со мной никто не станет иметь дела. И всё, вашему плану конец. Потому что Анри Дюбе — лишь инструмент в чужих руках. Убив его, вы ровным счётом ничего не добились. Пока я не найду того, кто заказал ему статью, всё остальное — бесполезно. Всё, что мы получили на сегодняшний день — это отсрочка, а не решение проблемы. Не позволив опубликовать статью о Дюранде, мы не ликвидировали угрозу. Мы только выиграли немного времени, чтобы успеть пройти по цепочке к тому, кто решил уничтожить Бернара. Но ведь и он не станет сидеть сложа руки! Угроза не исчезла, она реальна, и я уверен, что очень скоро мне придётся приложить все силы, чтобы защитить семью Д’Эвре. И от вас мне нужна поддержка, а не удар в спину. Так что скажите мне прямо и честно: я могу быть уверен, что вы больше не станете принимать односторонние меры?

Мозаика задумчиво побарабанила чёрными пальцами по столу. Надо же, даже не ритмично. С каждым разом человеческие движения даются им все лучше. Может, они всё-таки начинают что-то понимать?

— Ты убедил нас, человек Клебер. Впредь мы будем консультироваться с тобой перед вмешательством в ход операции. Мы признаем, что прекращение функционирования объекта Анри Дюбея было контрпродуктивным.

Филипп внутренне поаплодировал себе. Но внешне остался невозмутим.

— Кстати, как вы это провернули? Ведь Дюбе был уже далеко. Вы разделили мой конгломерат и послали свою часть вместе с ним?

Мозаика аккуратно растянула чёрные губы в мерцающей улыбке.

— Нет, твой конгломерат неделим. Когда мы убедились, что непосредственная опасность миновала, мы приняли решение о прекращении функционирования Анри Дюбе. Мы посчитали, что передав тебе необходимую информацию, он стал бесполезен, а его опыт контакта с нами мог сделать его источником потенциальной угрозы. Чтобы не компрометировать тебя, мы просто истончили стенку его сердечной мышцы. По нашим расчётам, после расставания с тобой сердце Анри Дюбе было способно совершить примерно миллион сокращений.

— То есть, вы отмерили ему около десяти дней? — прикинул в уме Клебер.

— Совершенно верно. После этого наступило прекращение функций.

— Смерть, — поправил Мозаику Филипп. — Хватит уже прятаться за слова. Это у ваших конгломератов прекращение функций. А у человека это называется смертью. Уничтожением личности. Целой разумной расы, пусть и состоящей из одного существа. Постарайтесь вдуматься в это.

— Мы попытаемся, — вежливо и равнодушно ответила Мозаика.

Ну, пусть так. Хотя послушал бы кто-нибудь со стороны, какой-нибудь нормальный человек, о чём они тут говорят! Это же какой-то сумасшедший дом: «Слушайте, нельзя убивать людей просто так, на всякий случай». «Что, правда? Ну, мы об этом подумаем». Ну да, они подумают. Они постараются разобраться. Только без толку. Сколько не рассказывай осьминогу про пустыню, ему не стать верблюдом. Мозаика продолжит убивать. Единственная надежда, что не всех подряд, а по согласованию. И то хорошо. Главное, чтобы она сейчас не мешалась под ногами.

— Как скоро ты планируешь выйти на тех людей, которые пытаются уничтожить Эффектора Д’Эвре? — посчитав инцидент исчерпанным, спросила Мозаика.

— Я над этим работаю.

Мозаику такой ответ не устроил. Ей требовалась конкретика.

— Чтобы найти следующее звено цепочки мне потребуется от недели до двух. Вам посчитать в сердечных сокращениях?

Мозаика вежливо улыбнулась. Дескать, юмор, да, понимаем. Филиппу стало противно. Нашёл перед кем распинаться. Они же все равно алгоритмизируют его эмоции. Препарируют, как они препарировали сердце Анри Дюбе. Какой уж тут сарказм… С тем же успехом можно пытаться вывести из себя холодильник.

Сыщик уже собрался уходить, когда мозаика добавила, вежливо поднявшись на ноги:

— Раз уж вы здесь, окажите нам услугу. Сообщите эффектору Д’Эвре, что мы ждём его сегодня вечером для важного разговора.

— Разумеется.

Вот так, дорогой месье Клебер. Получите по мордасям. Ваше дело маленькое. Подай- принеси. Функционал. А о серьёзных вещах будут говорить с господином графом. С Эффектором. Филипп понимал, что обижаться, а тем более сердиться, глупо. Он и сам предпочитал держать исполнителей в неведении. Но, черт возьми, разве он — не часть этой операции? В буквальном, самом что ни на есть физиологическом смысле? Разве в нем, как и в Д’Эвре, не сидит проклятый Чёрный наездник?

«Ничего, бочка с дёгтем, я все равно всё узнаю от Бернара», — мстительно думал он, поднимаясь на лифте.

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица.

Люксембургский дворец.

Группа сенатора Бернара Д’Эвре.

Четвёрка аналитиков недолго пожинала плоды своего труда. Славные пираты едва успели выдуть два ящика пива, повеселиться в ночном клубе и написать объяснительные в связи с очередной попыткой Луи Крепо протащить в Пале-Бурбон пару покладистых девчонок, как развесёлой жизни пришёл конец. Бернар посчитал, что на третий день заслуженный отдых превращается в развращающую праздность, и назначил рабочее совещание на восемь утра. Луи Крепо немедленно взвыл, что в такую рань он ничего не соображает и что куда логичнее проводить совещания хотя бы в одиннадцать вечера, когда у всех нормальных специалистов наступает пик суточной активности. Но Бернар был неумолим.

— Примешь снотворное и ляжешь в девять, — отрезал он.

Луи покосился на Мишеля Боде. Старший пират чуть заметно качнул головой. Луи вздохнул и махнул волосатой лапищей, признавая поражение.

— Ладно, как скажете, шеф. Только в восемь утра мне потребуется ведро кофе. Или два. Лучше три.

На следующее утро ровно в восемь Бернар переступил порог берлоги, в которую бравые аналитики умудрялись превращать любое помещение одним своим присутствием. К его удовлетворению, все четверо были на месте и уже ожидали его, сидя за круглым столом для совещаний, хотя Крепо и состроил при этом самую несчастную из гримас, доступных его лоснящейся, мясистой физиономии.

— Для первого раза мы неплохо поработали, — начал Бернар.

— Для первого! — саркастично проворчал Крепо, но, поймав укоризненный взгляд Мишеля Боде, заткнулся.

— Простите, сенатор, а почему только неплохо? — спросил Жан-Жак Робишо, опустив острый подбородок на переплетённые тонкие пальцы.

— Потому что в дальнейшем мы обязаны предоставлять исполнителям более точные данные. Например, если бы мы с самого начала сообщили штабным стратегам, что русская база спрятана под поверхностью планеты-шатуна, операцию бы планировали иначе, с учётом этого факта. И тогда успех был бы нашим, заслуженным, а не результатом чудесного стечения обстоятельств. Пускай в прессе трубят о нашей операции всё что угодно, это всего лишь пропаганда. А мы с вами должны понимать, что, по большому счёту, провалили задание. Если бы не прохудившийся баллон сонного газа, русские подорвали бы свой корабль и оставили нас ни с чем.

— Простите, но это вина непосредственных исполнителей. В конце концов, мы не можем отвечать за всю операцию! — возмутился Стефан Морель, как всегда изящный и румяный.

— А придётся отвечать! — подпустил металла в голос Бернар. — Давайте не будем себя обманывать: разведка и Служба наблюдения не всегда будут работать идеально. Получается, что идеальными должны быть мы с вами. Другого выхода нет. Если мы не готовы к этому, давайте просто прикроем лавочку и разойдёмся.

— Да, но господин граф, — вступился за своих Мишель. — Мы дали разведке максимум доступных сведений. В конце концов, мы тоже не всесильны.

Бернар знал, что его команда действительно сработала идеально. Из скудной информации, которая им досталась, они выкачали максимум возможного. Но в следующий раз, и он был в этом уверен, необходимо обойтись без помощи Мозаики. Иначе, рано или поздно, правда выплывет наружу. Бариль всего лишь первая ласточка. В следующий раз неладное почувствуют и другие. И тогда Мозаика начнёт убивать. У неё просто не останется другого выхода. Поэтому Бернар распекал аналитиков, прекрасно понимая, что поступает нечестно. Этих ребят совершенно не в чем упрекнуть.

Внезапно Луи Крепо поднял руку. Вид у него был непривычно кроток, и Бернар чутьём командира понял, что не так уж и ошибся, распекая подчинённых.

— Да, месье Крепо?

Бородач почесал пузо, прикрытое неизменной футболкой «Вива виртуальность!».

— Это… ну… короче… пацаны не виноваты. Это моя лажа, — убито признался он.

— То есть? — гробовым голосом переспросил Мишель. — Что ещё за лажа, Боцман?

Крепо опустил голову, постреливая жалобным взглядом из-под лохматых бровей. В точности пёс, разбивший хозяйскую вазу.

— Я только потом дотюкал. Когда уже всё закончилось… Я подумал, чего волну гнать? Раз все довольны… так чего я буду… ну и вот.

— Месье Крепо, — строго сказал Бернар, — объясните конкретно, в чем дело?

— Когда мы тут того… отмечали, мне захотелось ещё разок глянуть, ну, на всё. Это когда выпьешь, бывает интересно другими глазами посмотреть… В общем, листаю я такой логи и вижу, что у этой хрени… пардон, у «Трёх лилий», в общем, у них вспомогательные движки не от главного реактора запитаны… Вот такие вот дела.

Бернар ещё ничего не понимал, а Мишель, застонав, уже схватился за голову. Остальные аналитики тоже имели весьма жалкий вид. Щеки купидончика-Стефана залил алый румянец, а долговязый Робишо как ненормальный затрещал суставами пальцев.

— И что это означает? — осведомился Бернар.

— Это значит, гнать нас надо. Уволить пинком под жопу. Чтоб дальше летели.

Если уж флегматичный Мишель Боде позволил себе так выражаться при начальстве, значит, дело действительно хуже, чем представлялось графу. А главный пират все никак не мог успокоиться.

— Давай. Ты прозевал, ты и объясняй, — бросил он окончательно смешавшемуся Луи.

Бородач душераздирающе вздохнул и, глядя в угол зала, пробубнил:

— В общем, надо было с самого начала искать документы по их заправкам. Ведь когда база на астероиде, планетарные двигатели вообще не используются, только маршевый и маневровые. А вот садиться на планету, это типа другое дело. Тут тогда посадка — старт, да ещё маневр. А это сотня-другая тонн горючки, в зависимости от планеты. Я короче посмотрел — а они в те разы всегда дозаправлялись. Правда, каждый раз в разных местах и под разными сигнатурами, но просечь-то можно было, хотя бы по записям диспетчерских служб. Если бы я с самого начала это сделал, мы бы сразу поняли, что база на какой-нибудь планете…

— «Какой-нибудь», — передразнил его Мишель. — Мы бы тогда вам все на тарелочке выдали, вплоть до массы планеты. Так что видите… подвели мы вас, господин граф.

Аналитики сокрушались, а Бернар, сохраняя на лице строгое выражение, внутренне ликовал. Значит, была, была-таки возможность просчитать ситуацию на все сто процентов! Значит, в идеале действительно можно обойтись без Мозаики. Ай да ребята, ай да аналитики. И черт с ним, что они прозевали эти злосчастные заправки. Главное — принцип!

— Надеюсь, этот провал послужит вам хорошим уроком. — Бернар едва не поперхнулся от казёнщины. А пираты ничего, проглотили и не поморщились.

— Да уж это… больше я так не лажанусь, — пробормотал Крепо, запуская пятерню в шевелюру. В его разноцветных глазах явственно читалось облегчение. Бородач боялся, что на него начнут орать, и теперь радовался, что так легко отделался.

— Нашим партнёрам необязательно знать о вашей оплошности, — с нажимом продолжил Бернар. — Составите для меня рапорт, и на этом закончим историю. Пусть считают, что это они испортили нам праздник. Надеюсь, никто из вас не проболтается?

— А чего я-то? — пробурчал Крепо. — Можно подумать, я какое-то трепло. Я даже когда напьюсь, контроль не теряю, если хотите знать.

— Кстати, о контроле, — прищурился Бернар. — Я слышал, кто-то опять пытался протащить во дворец проституток.

— Они не проститутки! — мигом ощетинился Крепо. — Абсолютно нормальные девчонки. И берут недорого…

Бернар не удержался и непедагогично расхохотался.

Атмосфера очистилась и дальше совещание пошло как по маслу. Бернар долго думал, говорить ли аналитикам о подозрениях советника Бариля, и, в конце концов, решил рассказать. Никто не мог гарантировать, что Бариль не пересечётся с ребятами, рассудил он, и если выяснится, что Бернар утаил от аналитиков информацию, это только усилит подозрения советника. Бернар сжато пересказал свой разговор с Барилем, но подал его совсем под другим углом, упирая на нездоровую подозрительность сотрудников Службы Наблюдения.

— То есть, он думает, что этот баллон взорвали специально? — хмыкнул расслабившийся Крепо, выслушав рассказ графа. — Ну и кто это был? Лютен[2] в красной шапке? Или зелёные человечки?

«Чёрные. Чёрные человечки», — подумал Бернар, поёжившись от зловещего совпадения.

— Хотя, на самом деле, в этой идее можно найти рациональное зерно… — задумчиво произнёс не склонный к поспешным суждениям Робишо, поглаживая свой костистый подбородок тонкими паучьими пальцами.

Бернар чертыхнулся про себя.

— Я думаю, паранойю господина советника мы обсудим, когда нам будет совершенно нечем заняться, — с нажимом произнёс он.

— А что, есть новое задание? — оживился Стефан.

— А для чего я, по-вашему, назначил это совещание?

Аналитики взволнованно переглянулись, предвкушая поживу.

Накануне Бернар получил от Мозаики не одну, а целых три наводки, из которых ему самому предлагалось выбрать две наиболее подходящие.

— На этот раз мы действительно должны сделать так, чтобы газетчики захлебнулись от восторга, — предупредил ребят Бернар. — Иначе нам рано или поздно урежут бюджет.

— Ну, урежут, и что? — легкомысленно пожал широченными плечами Крепо.

— А то, — ответил Стефан, — что вместо двух ящиков пива ты сможешь заказать только один.

И Луи немедленно проникся серьёзностью момента.

[1] Горная порода, калий-литий-железистая слюда

[2] Лютен — персонаж французского фольклора, аналог шотландского брауни. Красная шапка с двумя перьями делает лютена невидимым.

Глава 21

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица.

Филипп Клебер.

Смерть Анри Дюбе задела Филиппа за живое. Он не переносил вмешательства начальства, вне зависимости от того, к какой расе это начальство относится. К счастью, Дюбе не был козырным тузом в игре, которую спланировал Филипп. Продолжая карточную аналогию, он был шестёркой. И, подобно любой шестёрке, знал удручающе мало. Журналист даже не знал, на кого работал. И это логично: ни один разумный человек не станет раскрывать своё имя тому, чья специальность — уничтожение чужих репутаций. И всё-таки Дюбе дал Филиппу наводку: имя посредника. Это имя журналист услышал вскользь, оказавшись невольным свидетелем разговора барона Савара с главой какого-то другого клана. Ян Полачек. По словам журналиста, даже сам Савар, барон не из последних, произнёс это имя с опаской и уважением. А ведь речь шла всего лишь о посреднике. Какой же невероятной мощью должен обладать тот, кому служит этот Полачек? Филипп нарёк этого человека Кракеном. В Конторе, бывало, посмеивались над страстью Филиппа давать клички неизвестным преступникам. Но сам Филипп считал, что это позволяет лучше понять врага.

Аналогия с Кракеном помогла Филиппу сделать первое, но очень важное умозаключение. Он пришёл к выводу, что Кракен не может быть одним из баронов. Ребята из BRB в своём деле доки. Они знают парижских баронов наперечёт и регулярно «пропалывают грядку», отлавливая тех, кто забирает слишком много власти. Будь Кракен бароном, BRB составило бы на него толстое досье, копия которого уже лежала в архиве Конторы. А Филипп Клебер, не самый последний человек в Конторе, тоже знал бы о нём. А раз Филиппу о Кракене неизвестно ровным счётом ничего, то, получается, такого досье нет. Следовательно, Кракен — не какой-нибудь заурядный барон, возвысившийся над остальными. Он настоящее чудовище, суперхищник. Кракен засел где-то в безопасном месте и правит оттуда через своего посланника — Яна Полачека. Значит, Кракен — самостоятельный игрок, стоящий высоко над преступным сообществом. Но тогда появляется вопрос: как он держит в узде своенравных баронов? Для этого необходимы острый ум, сила и деньги. Но этого мало. Главное — нужно знать весь бестиарий парижского дна. Получается, Кракен имеет собственную службу разведки и безопасности. А это очень дорогое удовольствие. Так кем же, спрашивается, он может быть? Возможны варианты. Например, Кракен может оказаться аристократом, ревнующим к титулу и славе графа Д’Эвре. Или промышленным магнатом, интересам которого мешают компании графа. Или политиком, опасающимся популярного конкурента.

В любом случае получается, Кракен — человек из высшего света. Он богат и влиятелен. Это даёт основания полагать, что его щупальца могли проникнуть в силовые структуры. А раз так, напрямую обращаться к официальным базам данных нельзя. Достаточно нескольких подозрительных запросов, чтобы люди Кракена обнаружили опасность и нанесли упреждающий удар.

Получается, Яна Полачека придётся искать по старинке. Методами мистера Шерлока Холмса, эквайра. Большого доки по части частного сыска.

Филипп раскрыл «Этюд в багровых тонах» и с удовольствием перечитал абзац.

«Когда я подошёл к зданию, из тёмного переулка вышел грязный и оборванный человек с мутным взглядом и шаткой походкой. Он казался полностью погруженным в свои мысли и едва держался на ногах. Но стоило ему приблизиться ко мне, как он тихо прошептал: Это я, Холмс. Следуйте за мной, чтобы не привлечь внимания».

Как раз для таких случаев Филипп старательно поддерживал несколько легенд. Поразмыслив, он выбрал личину домушника Клода Демаре, по прозвищу Свисток. По легенде Свисток провернул удачное дельце в родном Руане, решил отметить успех в столице и заодно завязать перспективные знакомства с местными коллегами.

В облике провинциального вора Филипп нырнул на парижское дно.

На то, чтобы разузнать о Полачеке хоть что-то, Филиппу пришлось потратить полных три дня. Он действовал крайне осторожно, ни на миг не забывая о ловчих щупальцах Кракена. Если бы Филипп завалился в какой-нибудь притон и начал прямо расспрашивать о Яне Полачеке, сыщика бы прирезали в тот же день. Ему приходилось юлить, сбивать с толку, подпаивать и незаметно направлять разговор в нужное русло с тем, чтобы потерявший осторожность собеседник первым назвал имя Полачека. Мистер Холмс, без сомнения, оценил бы труды коллеги по достоинству. Сорвавший небольшой куш домушник отирался в злачных местах парижского дна, легкомысленно проматывая награбленное. Он, не морщась, пил дрянное вино, жрал дерьмовую синтетику, запанибрата шутил с барменами, тискал дешёвых шлюх и вёл долгие, задушевные беседы с пьяницами, которых стоило бы отправить в каталажку за один только забористый арго[1]. И чем больше Филипп слышал, тем сильнее мрачнел. Конечно, пьяный клошар и соврёт — недорого возьмёт, но в груде лжи опытный искатель всегда раскопает зёрнышко правды. По словам местных завсегдатаев, Ян Полачек брезгует притонами. Жаль. Насколько было бы проще, если бы в очередной забегаловке какой-нибудь пьяный карманник ткнул бы грязным пальцем в тёмный угол и прохрипел: «Полачек? Да вон же он обжимается с чертовкой Лоранс».

Но, помимо пустых сетей, Филиппу попадалась и мелкая рыбёшка.

— Ян Полачек хренов пижон, бордели видите ли, ниже его достоинства, — пожаловался ему обдолбанный сутенёр. — Одевается как в старом кино, прямо хренов аристократ. Денег у него как грязи. Мои девочки ему, видите ли, недостаточно хороши! Да только он больно много о себе воображает. Думает, раз богат, то уже сразу уважаемый человек! Ха, послушал бы ты, что о нём говорит Чёрный Паскаль!

Филипп рассеянно кивал каждому слову, поминутно окуная нос в кружку выдохшегося кислого пива. Сутенёр огляделся по сторонам и добавил, ухватив Филиппа за рукав.

— Только я тебе этого не говорил. Слышь, братишка, ни одного словечка, вообще!

— А? — спохватился Филипп, отрывая мутный взгляд от кружки. — Чего не говорил-то?

Сутенёр облегчённо выдохнул, а Филипп порадовался первому успеху.

Старый вор по кличке Чёрный Паскаль, как выяснил Филипп, до сих пор промышляет на рынке Ле-Алль. Филипп встретил его в местном трактире, подсел, заговорил, поставил бутылку недорогого коньяка. Старый негр от выпивки не отказался, хоть и смотрел на новичка с недоверием. Но у Филиппа была непрошибаемая легенда.

— Так, говоришь, в Марселе сидел, на третьем спутнике? — вроде бы мимоходом спрашивал Паскаль, а его чёрные глаза так и буравили Филиппа, проникая, кажется, в самую душу.

— Не-а, на третьем вольноп… вольноопределяющиеся, — пробубнил Филипп с набитым ртом. В трактире подавали отличный буаябес, и уклон в Марсельскую тематику выглядел оправданным[2]. — Я на Семёрке.

— Семёрка… — Паскаль сделал вид, что задумался. — А кто там начальник тюрьмы-то, не помнишь?

— А чего тут помнить? Гастон Руссо, кто ж ещё? Его ещё Длинным Гастоном звали. Может, сейчас уж не он, не знаю, но при мне был Длинный Гастон. Он ещё вечно со своей шавкой ходил. Кусачая, стерва, как-то цапнула меня за лодыжку. А попробуй только её пни, сразу загремишь в карцер.

— Да, карцер это погано… — задумчиво проговорил Паскаль, потягивая коньяк. — У меня там приятель сидел, Макс. Рябой Макс. Крутой парень, знаменитый. Да ты, конечно, о нём слыхал.

— Не, не довелось. Может, на каком другом спутнике, но не на Семёре точно. Я уважаемых воров на Семёрке знаю наперечёт: Одноухий Кац, Жан-вонючка, Золотой Кристо. Вот это были люди, я понимаю! Теперь таких днём с огнём не сыскать. Выпьем за них, что ли?

Вот на этом-то Филипп и подловил Чёрного Паскаля. На ностальгии по старым добрым временам, когда понятия были в почёте, а юнцы знали своё место. Попивая дармовой коньяк, который щедро подливал ему Филипп, Чёрный Паскаль расслабился и добрых полчаса предавался воспоминаниям. Он всё ходил вокруг да около, пока, направляемый осторожными репликами Филиппа, не добрался до Полачека.

— Слышь, говорят, Полачек-Шмолачек сейчас при делах. Авторитет он у них, понимаешь, — ядовито цедил старый негр, собирая лоб в толстую складчатую гармошку. — Мода у них такая пошла, понимаешь, возводят в авторитеты всякую шваль. Тьфу! А мне до ихних понтов дела нет, ясно? Я закон знаю. А по закону он не блатной, и точка.

— То есть, как это — не блатной?

Старый вор показал Филиппу палец с жёлтым от грибка ногтем.

— А вот так! Не блатной ни вот на столько. Как был фраером, так и остался.

— А чего ж это… фраером? — удивился Филипп, проливая коняк мимо стакана.

— Эй, приятель, не спи! — резво подхватил бутылку старик. — Коньяк не вода, им стол не моют. А Полачек фраер, потому что развели его, как лоха. Не веришь?

— Неа.

— Ну и дурак. Он сам признался, что сидел не за что.

— Тебе, что ль, признался? — уточнил Филипп, подливая Чёрному Паскалю полный стакан. Старик ополовинил его одним могучим глотком, выдохнул, закусил лимоном. Коньяк его не брал.

— Не мне, тут врать не стану. Кореш рассказывал. Они с Полачеком десять лет руду долбили.

— Вон оно как… и что?

— Говорит, Полачек был бухгалтером в одной шараге. Так вот… их директор, значит, тырил у фирмы деньги, пока не нагрянула ревизия. Короче, правильный мужик. Ревизоры как проверили, а тама на счетах целого мильона не хватает! Целого мильона, представляешь? Это тебе не квартиру обнести. Мильон, а? Вот что значит умный человек. Ну, само собой, кипиш, следствие, всё такое. И что же директор, как думаешь?

— Сделал ноги? — предположил Филипп.

— Да хрен там. Я ж говорю, умный мужик. Я так понимаю, он Полачека сразу с прицелом брал, чтобы потом на него стрелки перевести. Дескать, это всё Полачек своровал, а я ни сном, ни духом. С опытным бухгалтером такой номер не прошёл бы, но Полачек-то был едва размороженный пацан, только после колледжа. То-сё, уголовка, арест, суд. Ну и, короче говоря, директор укатил на курорт с мильоном в кармане, а Полачек на каторгу, мотать срок. Ну и кто он после этого, если не фраер?

Филипп сделал вид, что не поверил в историю Паскаля.

— Ну не знаю… будь он фраер, как бы он поднялся?

— Да так вот и поднялся! Если б не барон Роже, гори он в аду, собака бешеная, Полачек до сих пор бегал бы в шестёрках.

Филипп не рискнул расспрашивать дальше, старик и так с каждым словом говорил всё неохотнее. Нужно было срочно выходить из темы.

— Да и чёрт с ним тогда, дружище. Нам-то до него какое дело? Давай-ка выпьем за удачу. Чтоб ни за свои, ни за чужие дела не отвечать.

Чёрный Паскаль оживился и с готовностью подставил пустой стакан.

Барон Роже. Теперь Филипп знал, в каком направлении искать. След привёл его к вышибале по кличке Боров, с которым Филипп сначала, как положено, подрался, тщательно следя за тем, чтобы не унизить соперника, но и не выставить себя слабаком. Через час, утерев кровавые сопли и смазав ссадины, они уже сидели в обнимку, пили пиво и распевали блатные песни, до которых Боров оказался большой охотник.

По словам Борова, Полачек служил у барона Роже кем-то вроде личного советника, быстро возвысившись даже над лейтенантами[3]. Но довольствовался новообретённым положением Полачек недолго. В один прекрасный день Роже и все его приближённые погибли: на орбите Парижа яхта барона врезалась в его же грузовую баржу. Погиб и сам барон, и все его лейтенанты. А вот Полачека на борту не оказалось. Говорили, он тогда подвернул ногу и остался дома. Но Боров в эту историю не верил. И не он один. Пошли разговоры, что гибель барона Роже не случайна. Что его заказали конкуренты. И, само собой, люди начали косо поглядывать на Полачека. Тем более что тот вскоре прикупил коттедж в каком-то козырном месте. На какие, спрашивается, шиши? После смерти покровителя ему бы на паперти побираться, а он, видите ли, дворцы покупает!

— И вот ещё что, — Боров задумчиво уставился на кружку, крутя её так и этак в здоровенной лапище. — Роже, чтоб ты знал, крышевал строителей. Когда он навернулся, двое баронов из тех, что поборзее, решили поделить его наследство.

— Ну, так правильно, — рассудил Филипп. — Чего добру пропадать?

— Так-то оно так. Но тут смотри, как вышло. Бароны послали бойцов, чтоб те объяснили работягам, под кем они теперь ходят. Парни были не из последних, одного я сам знал. Отличный был боец. И знаешь, что? Все они вернулись в ящиках из-под стеклопакетов.

— В я-ящиках? — переспросил Филипп, икнув. — А фигли они полезли в ящик?

— Вот ты дурила! — хохотнул довольный Боров. В кои-то веки ему достался собеседник ещё более недалёкий, чем он сам. — Никуда они не лезли. Порубили парней, прямо вот как… В мясной лавке бывал? Ну вот, примерно как на кок-о-вэн[4].

— Да ладно… — ужаснулся Филипп — Прямо так и порубили? Брешут, наверное.

— Это кто брешет? Я ж сам там был! Поверишь, я много чего видал, а там как глянул, матерь Божья, чуть не блеванул. Зуб даю, без Полачека там не обошлось.

— Да ладно, чего сразу Полачек? Мало ли кто их того… Стройка — дело жирное. Может, туда ещё кто другой решил зайти.

— Да ну? А что тогда насчёт Большого Кревье?

— А что Кревье?

Поощряемый Филиппом и пивом, захмелевший Боров подробно пересказал историю, приключившуюся с бароном Кревье. Этот барон, по словам Борова, контролировал поставки запрещённых инопланетных овощей и фруктов. Кревье корешился с бароном Роже и после его смерти захотел выяснить, что там на самом деле случилось. Он попытался прижать Яна Полачека. И тут же внезапно скончался, подавившись за ужином грушей. Тут даже самые тупые бароны поняли намёк и отстали от Полачека, который быстренько захапал весь бывший бизнес барона Роже.

— С тех самых пор мы с этим хорьком не виделись, — резюмировал Боров.

— А чего хорьком-то? Вонял, что ль? — удивился Филипп.

— Не, пах он, что твоя парфюмерная лавка. Рожа у него такая… как у хорька. Вот, глянь.

Боров достал из грудного кармана засаленный старый снимок и сунул сыщику под нос. Филипп впился глазами в изображение, записывая его на кристалл через глазную линзу.

— Это вот я, — пояснил Боров. — А это дружок мой закадычный, лейтенант Корень. Помер, жаль. Взорвался к чертям свинячьим вместе с Роже. А вон тот в углу, смотри, это как раз Полачек. Видал, какая рожа?

— Да, гнида та ещё, — покладисто подтвердил Филипп.

На фоне бандитов Ян Полачек в старомодной тройке выглядел безобидным банковским клерком. Или страховым агентом. На его лице застыла высокомерно-брезгливая маска. Да, с такой кислой миной друзей не заведёшь.

— И, главное, свистит, как хорь, — процедил Боров, бережно складывая огромными пальцами фотографию и пряча её назад в карман.

— В смысле?

— Привычка у него такая… вечно свистит сквозь зубы какую-то хрень. Ни мелодии тебе, ни слов. Только такое… фью-фью-фью, фью-фью-фью! Один в один хорь.

Филипп попытался поточнее выяснить, о какой именно хрени идёт речь, но не преуспел. «Да разную всё время… какую-то того… закрученную…» –вот и всё, что сыщику удалось добиться от захмелевшего Борова.

Знакомство с Боровом обернулось большой, но, к сожалению, последней удачей. Потратив ещё одну ночь впустую, Филипп решил заканчивать с разведкой. Пришла пора прощаться с личиной Свистка — Клода Демаре. Да, добыча оказалась скудной, но если её как следует систематизировать и обмозговать, может, что и получится. Филипп потратил половину дня, чтобы грамотно выйти из-под прикрытия. Маловероятно, что Полачек каким-то образом прознал о разговорах, в которых упоминалось его имя. Но сыщик решил не рисковать и пошёл по стандартной процедуре. Послонявшись по Елисейским полям, просадивший последние деньги Свисток улучил момент и умыкнул кошелёк у разодетой в пух и прах дамы, любующейся витриной ювелира. Свернув в ближайший переулок, Свисток выгреб из кошелька наличные, а остальное выбросил в мусорный бак. Разжившись деньжатами, он пообедал в недорогом бистро, купил в автомате самый дешёвый билет на ближайший рейс до Руана и спустился в метро. Хвоста Филипп не заметил, но это ещё ни о чём не говорило. В космопорте Свисток купил дешёвенький сувенир с Эйфелевой башней и до самой регистрации таращился в вирт сферу на самые интересные моменты последней «Большой петли»[5]. Никого подозрительного в зале ожидания он не заметил. Правда, в космопорте было людно, и опытный нюхач мог без труда затеряться в толпе. Когда объявили регистрацию на рейс, Свисток выбросил в урну недоеденный креп[6], вытер руки о штаны и почесал в зону таможенного досмотра. Опасаться ему было нечего: паспорт у Клода Демаре был в полном порядке.

На контроле ему немного потрепали нервы и дважды досмотрели. Сыграла свою роль пометка о судимости в паспорте Клода Демаре. Свисток вёл себя задиристо, но в меру: ссориться с правоохранителями бывшему зэку не с руки.

Даже если за Свистком и присматривал кто-то из людей Полачека, проследовать за ним на борт межзвёздника он бы не смог. Войдя вместе с другими пассажирами в салон, Филипп бросил сумку в тесной каюте третьего класса и направился в бар. Заказав абсент, он тут же сцепился с барменом, утверждая, что тот разбавляет напитки водой. Умница-бармен не стал тратить время на пререкания, а сразу вызвал сотрудника безопасности. Им оказался рослый сенегалец с выбеленными по последней моде волосами. Конечно, службы контроля космопорта уже предупредили его о «пассажире с повышенным фактором риска». Взяв железными пальцами Филиппа за локоток, он отечески посоветовал ему катиться в каюту и не усложнять жизнь себе и окружающим. Филипп отказался и категорическим тоном потребовал встречи с ответственным офицером.

— Оно тебе надо, Демаре? По камере соскучился?

— Я свои права знаю, — отрезал Филипп. — В особых обстоятельствах любой пассажир может потребовать встречи с офицером.

— А у тебя особые обстоятельства? — иронично спросил сенегалец.

— А вы попробуйте мне отказать, и узнаете… сержант Симон, — парировал Филипп демонстративно прочитав фамилию на серебряной плашке с эмблемой компании-перевозчика.

— Как знаешь. Только не жалуйся, если на время полёта угодишь в карцер.

Он тщательно обыскал Филиппа и, вновь вцепившись в его локоть, отконвоировал в служебный сектор.

— Эй, полегче, приятель. Ты мне руку сломаешь.

Сенегалец только хмыкнул, ни на йоту не ослабив хватку.

— Последний раз предлагаю, Демаре, шёл бы ты к себе в каюту, — предложил он. — Ты не знаешь моего начальника. Мадам Трюшон тебя с потрохами съест.

— А я рискну, — легкомысленно улыбнулся Филипп, — мадамы меня вообщем-то любят.

— Ладно, дело твоё. Только потом не плачь и не говори, что я тебя не предупреждал.

Мадам Трюшон оказалась изящной шатенкой лет тридцати пяти.

— Мне нужно две минуты вашего времени, офицер Трюшон, — мягко, но с нажимом произнёс Филипп, едва переступив порог. — Наедине.

Сенегалец коротко хохотнул, посчитав слова сыщика неудачной шуткой. Для него он оставался мелким воришкой, временно наслаждающимся незаслуженной свободой. Но мадам Трюшон, видимо, не зря назначили старшим офицером корабля. Ей хватило одного пристального взгляда, чтобы распознать нарочито грубую игру Филиппа.

— Симон, вы обыскали месье…

— Клода Демаре, — закончил за неё сержант. — Конечно, мадам.

— Хорошо. Тогда подождите за дверью.

Сенегалец опешил.

— Вы уверены мадам?

Красотка изогнула бровь.

«Красиво, чёрт подери, — оценил Филипп, — впечатляет».

— Если что, я за дверью, — недовольно произнёс сержант Симон.

Когда дверь захлопнулась, офицер Трюшон резко повернулась к Филиппу.

— А теперь выкладывайте, кто вы такой и какого чёрта забыли на моём корабле?

— Будьте любезны, войдите на сервер Министерства внутренних дел, — попросил Филипп.

— Хорошо.

Офицер вывела перед собой сферу.

— Теперь трижды нажмите на красный сектор эмблемы, потом дважды на синий и снова три раза на красный[7].

Мадам Трюшон едва заметно покачала головой, нажимая на нужные сектора.

— Что теперь?

— Позвольте мне ввести идентификатор.

— Очаровательно. Что ж, прошу. Может, вам ещё и кофе заварить?

На месте офицера службы безопасности межзвёздника массой в 100 000 тонн, Филипп тоже возмутился бы. Какой-то оборванец диктует ей, что делать в её собственном кабинете.

Филипп быстро ввёл длинную последовательность символов прямо поверх девиза «Liberté, Égalité, Fraternité[8]». Страница МВД моргнула и поверх неё появилась физиономия Филиппа, его служебный номер и должность: следователь по особо важным делам отдела экономических преступлений. Разумеется, это была ещё одна легенда, сохранившаяся с времён работы в Конторе. Филипп приблизил глаз к квадрату зоны верификации. «Личность подтверждена».

— Я выхожу из-под прикрытия, — честно признался Филипп. — Пришлось импровизировать.

— И вы решили повесить свои проблемы на меня?! — возмутилась мадам Трюшон. — У меня пять тысяч пассажиров и сто человек экипажа! Вы вообще соображаете что…

— Я не собираюсь на Руан, — мягко перебил мадам офицера Филипп. — И не подвергну опасности ваших пассажиров. Тем, кто мог, чисто гипотетически, проследить за мной, достаточно убедиться, что я убрался с планеты. Моё прикрытие — мелкий воришка, не представляющий угрозы. Проблем не будет — это я вам гарантирую.

— Тогда что вам от меня нужно?

— Мне нужна форма сотрудника компании и возможность выйти через служебный выход. Ну и помещение, где можно переодеться и снять грим.

Мадам Трюшон несколько секунд смотрела на Филиппа, гневно раздувая ноздри.

— Чёрт с вами. Если этого хватит, чтобы от вас избавиться — пожалуйста. Но учтите, я обязательно подам жалобу в вашу службу. МВД не имеет права втягивать нас в свои дела. Мы частная компания, а не ваш филиал.

Филипп выразил сожаление, понимание, даже сопереживание, но тут же напомнил красавице-офицеру об особых правах спецслужб в условиях военного времени. Всё это он сдобрил немалой толикой комплиментов, так что они расстались если не друзьями, то, во всяком случае, без взаимных претензий.

Через десять минут невысокий мужчина средних лет в синей форме «Роял галактик», благополучно покинул здание космопорта, взял авиетку и растворился в сером парижском небе.

[1] сленг французских преступников, аналог русской фени.

[2] Рыбный суп буаябес, он же Марсельская уха, считается изобретением марсельских рыбаков.

[3] В преступных кланах Франции 19-го века была принята иерархия с использованием армейских званий.

[4] Французское блюдо — петух в вине.

[5] Неофициальное название велогонки «Тур де Франс»

[6] Французский фастфуд — блин с начинкой.

[7] Логотип министерства внутренних дел Франции представляет собой женский профиль на фоне французского флага.

[8] Девиз «Свобода, равенство, братство» располагается на логотипе министерства прямо под изображением флага.

Глава 22

Доминанта Центрального круга.

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица.

Филипп Клебер.

Домой Филипп заскочил буквально на минутку. Время дорого. Он и так потратил три драгоценных дня на работу под прикрытием. Теперь настало время перейти в наступление. Спасибо Чёрному Паскалю, теперь Филипп знал, что Полачек отбывал срок в столичной системе по обвинению в экономических преступлениях. Это даёт шанс отыскать его досье, не привлекая внимания Кракена и его людей.

Но для этого придётся идти окольным путём.

Во всей Конторе Филипп безоговорочно доверял только одному человеку: доктору Пателю. Человека честнее сыщик не знал. Будь Кракен хоть президентом республики, ему не удастся ни подкупить, ни запугать старика.

Говорить в здании Конторы Филипп не рискнул и пригласил старого друга и учителя выпить кофе в «Трёх с половиной».

Доктор сразу смекнул, что к чему и согласился, не задавая лишних вопросов.

В «Трёх с половиной» хорошо знали вкусы Филиппа, так что меню предложили только его спутнику. Старик изучил его от корки до корки, время от времени что-то бормоча под нос и близоруко щурясь. В итоге он остановился на круассане и лёгком латте без кофеина и с заменителем сахара.

— Доктора подозревают предиабет, — пояснил он. — Представь себе, у меня — и диабет. Просто смешно, честное слово.

Когда Филипп включил подавитель сигнала, Патель поцокал языком, укоризненно покачивая бритой шишковатой башкой.

— Так-так-так. Во что ты вляпался на этот раз, мальчик?

Откровенничать Филипп не собирался. Даже со старым другом. Чтобы не добавлять забот ему и не вводить в соблазн Мозаику.

— Как-нибудь потом расскажу.

Патель поджал губы.

— Потом. Ну-ну. Что же, всё зашло так далеко?

— Дальше некуда.

Патель какое-то время молчал, постукивая крепкими пальцами по рукояти трости.

— Чем я могу помочь?

Вот за это Филипп и любил старика. Тот всегда знал, когда стоит надавить, а когда — просто протянуть руку.

— Мне необходимо просмотреть все дела об экономических преступлениях в сфере строительства за последние двадцать лет. Конкретно те, где осуждённые отбывали срок в поясе астероидов и были освобождены не позже, чем, скажем, пять лет назад. Но мне требуется правдоподобный повод.

Патель снова помолчал, раздумывая.

— Думаешь, у нас крот? Есть какие-то наводки, кто?

— Не знаю. Но и не исключаю. Просто не хочу рисковать.

— Вот, значит как. Играешь по-крупному, мальчик.

Филипп только вздохнул, кромсая бисквит.

— Я потом всё объясню, — повторил он, глядя в глаза старому следователю. И, неожиданно для себя, смутился. — Нет, ну… что смогу — то объясню. Альбер, это не просто рыба. Это настоящий кракен. Вот увидите, дело того стоит.

Доктор Патель махнул широкой ладонью, едва не опрокинув солифлёр[1] с белой розой.

— Вечно с тобой так. И как ты только умудряешься влезать в такие истории?

Филипп только развёл руками.

Старый наставник не подкачал. К двум часам дня на имя следователя-консультанта Филиппа Клебера поступил срочный вызов. Явившись в офис, Филипп для вида поворчал, что у него своей работы невпроворот, но в итоге согласился поступиться собственными интересами ради родной Конторы.

Патель предложил безукоризненную историю. Наверняка с его подачи в Контору поступил сигнал, что в СИН[2] столичной системы кто-то берёт взятки в обмен на послабления для богатых осуждённых. Якобы какой-то проворовавшийся финансист таким образом получил изрядное сокращение срока, а несколько других осужденных вместо положенных каторжных работ спокойно просидели срок на липовых должностях в кабинетах компаний-подрядчиков.

— Мы понимаем, Клебер, что вы чрезвычайно занятой человек, — признал на совещании у директора доктор Патель. — Но такие дела — ваш конёк.

— И сколько дел я должен проверить? — уточнил Филипп.

— Не слишком много. Только дела о крупных экономических преступлениях в столичном регионе за последние десять лет.

— Вы с ума сошли. Это тысячи дел!

— Ну-ну, не надо сгущать краски. Ведь есть ещё дополнительные данные. Вам потребуется рассмотреть только те дела, в которых ущерб составил не менее миллиона франков, и которые были совершены в компаниях, специализирующихся на промышленном и жилищном строительстве. Думаю, список удастся сократить до какой-нибудь сотни дел.

— «Какой-нибудь», — желчно повторил Филипп. — Это, между прочим, море работы!

— Мы знаем ваши расценки и увеличим сумму, скажем, на пять процентов, — буркнул директор Лавинь, крутя в руках стеклянного чёртика.

Так мне ещё и заплатят? Значит, придётся попахать всерьёз.

— Пятнадцать.

— Десять.

— Ладно, согласен. Чего не сделаешь ради Альма матер.

Доктор Патель хлопнул ладонью по столу.

— Вот и хорошо. Я уже оформил вам допуск к архиву. Мы надеемся, что вы приступите к работе немедленно.

Филипп не заставил просить себя дважды.

Спустившись в архив, сыщик занял небольшой кабинет, оборудованный терминалом связи с защищённым архивным сервером. За действиями оператора терминала бдительно следили четыре камеры. Никаких слепых зон.

Филипп повесил пиджак на спинку кресла, демонстративно засучил рукава и принялся за работу. Доктор Патель, как и следовало ожидать, почти не ошибся. По запросу архив выдал список из восьмидесяти четырёх дел. Филипп оживился: он ожидал худшего. Ради интереса он засек время: три двадцать пополудни. К семи вечера он разобрался с двадцатью семью делами, к часу ночи — с шестью десятками.

Виртуальная стопка дел становилась всё тоньше, но имя Яна Полачека не появлялось. В три часа ночи Филипп сделал перерыв. Есть не хотелось совершенно, но он всё равно впихнул в себя полплитки шоколада и запил его кружкой горького кофе.

Наконец, к пяти утра, совершенно вымотанный, Филипп закрыл последнюю папку. Полачек так и не объявился. Ни слова, ни намёка. С точки зрения юридической системы, такого заключённого в столичной системе никогда не существовало. И это предстояло хорошо обдумать.

Зато доктор Патель мог праздновать победу. За четырнадцать часов, проведённых у терминала, сыщик действительно вышел на преступный сговор, о котором говорил Патель. Во главе хитроумной схемы стояли заместитель начальника управления каторжных работ третьего астероидного кольца и двое судей системной комиссии по УДО. Конечно, за одну ночь Филипп не собрал полноценную доказательную базу, но этого от него и не требовалось. В Конторе хватает следователей, которые займутся деталями. Коррупционеры получат по заслугам, а хитрые толстосумы вернутся в камеры досиживать положенное, да ещё и с прибавкой.

Филипп оформил проведённое расследование, внёс его в папку документооборота под грифом «рекомендуется возбуждение официального уголовного дела» и заверил своей цифровой подписью. Всё. Он указал на добычу и скомандовал «фас». Дальше Контора разберётся сама.

Отчаянно зевая, Филипп закрыл кабинет, вернул ключ-карту дежурному, отправил сообщение доктору Пателю и выбрался на волю. Ожидая, пока его верный «Муссон» поднимется с подземной стоянки Конторы, Филипп наслаждался холодным ветерком, предвестником зари. «Муссон» опустился в посадочный квадрат и поднял крыло двери, приглашая хозяина в нагретую кабину. Внутри Филиппа сразу разморило. Зверски захотелось спать. А ещё хотелось смыть с души едкую грязь дней и ночей, проведённых среди худших отбросов Парижа.

«Расслабился ты, месье Клебер, — думал про себя Филипп, клюя носом, пока „Муссон“ мчался в полупустом транспортном потоке. — Обрюзг, размяк. Прежде, бывало, после месяца работы под прикрытием приходил домой, как ни в чём не бывало, и Люси…»

Ну да. В том-то и дело. Тогда в его жизни была Люси. А что сейчас? Мёртвая тишина пустого дома. Холодная постель. Может, завести кота? Всё-таки живая душа. А что? Можно хоть завтра пойти в приют и выбрать такого же старого, драного, побитого жизнью. Вот это будет компания, я понимаю…»

Добравшись до дома, Филипп как был, рухнул на старый диван в гостиной, поставив себе будильник на два часа пополудни.

Шести часов сна оказалось достаточно: Филипп проснулся в начале первого, бодрый и свежий, как огурчик. За окном моросило. Очень хорошо. Как раз то, что надо. Филипп принял обжигающе горячий душ, закутался в толстый, пушистый халат и прошлёпал на кухню. В холодильнике нашлись яйца, чёрствый багет и старый сыр. Сойдёт. Сейчас не до разносолов. Нужно подвести итоги последних дней и понять, где же искать Яна Полачека.

Насытившись, Филипп вернулся в гостиную, устроился в глубоком кресле, закутавшись в клетчатый плед. К креслу Филипп предусмотрительно подвинул журнальный столик, на который водрузил обязательный томик Конан Дойла и подставку с любимыми трубками. Вместо коньяка Филипп приготовил себе традиционный термос кофе и наполнил вазу домашним печеньем «тюиль» от мадам Трюссо, владелицы небольшой кондитерской на углу.

Чтобы найти Яна Полачека, прежде всего нужно понять: кто же такой Ян Полачек? Ночь, проведённая в Конторе, позволила взглянуть на ситуацию под неожиданным углом. Что, если Полачек на самом деле — агент под прикрытием, следящий за Кракеном? На первый взгляд, нормальная версия. Но будь это так, он не стал бы пачкать руки в крови и не стал бы заказывать статью на Бернара Д’Эвре. А если бы и стал, вынужденный обстоятельствами, то доложил бы наверх, и Анри Дюбе уже заткнули рот. Нет, Ян Полачек именно тот, за кого себя выдаёт: жестокий и умный преступник. А то, что в архивах о нём нет ни слова, с абсолютной точностью доказывает, что его покровитель, Кракен, действительно дотянулся до Конторы, влез в её базы данных и основательно их подчистил. Надо будет посидеть со стариком, подумать, что с этим делать.

Эх, если бы не время… можно было бы понемножку, потихоньку сплести красивую сеть, и потом одним махом взять всю верхушку. Но время… его, считай, нет. Анри Дюбе мёртв, статья в «Бабуине» не выйдет, а значит, прямо сейчас Кракен обдумывает случившееся. А когда обдумает, начнёт искать другой способ свалить графа Д’Эвре.

Итак, Полачек. Чтобы его поймать, нужно влезть ему в голову. Понять, какой он, что им движет и чем он живёт. И всё это — на основе тех скудных данных, которые удалось раздобыть, работая под прикрытием.

Филипп наудачу открыл том на случайной странице.

«- Это — чистое предположение, — сказал я.

— Больше чем предположение. Это гипотеза, которая объясняет все без исключения факты».

Филипп ухмыльнулся. Конан Дойл, как всегда, оказался к месту.

Итак, мистер Холмс, что нам известно? Примерно двадцать лет назад в одном из популяционных центров пробудился восемнадцатилетний юноша — Ян Полачек. Он успешно прошёл тестирование, закончил первичку, поступил в университет. Получил высшее экономическое образование и удачно устроился на первую работу — в строительную фирму. Директор фирмы принял неопытного новичка с целью впоследствии свалить на него собственные хищения. Так какими же качествами обладал юный Полачек, раз прожжённый махинатор выбрал для этой цели именно его? Ответ ясен: Полачек был честен и доверчив. Он до последнего мгновения не подозревал, что происходит. Но доверчив — не значит слаб. У парня оказался твёрдый стержень. Иначе он сгинул бы на каторжном астероиде, превратился в ничтожество, парию. И вор в законе Чёрный Паскаль, назвавший Полачека фраером, обязательно бы об этом упомянул. Да и Кракен не стал бы доверять «опущенному». Получается, каторга не сломала Полачека. Наоборот, она его переплавила и закалила. Оклеветанный, лишённый будущего Ян Полачек всем сердцем возненавидел отвергнувший его мир. И решил отплатить ему той же монетой. Из пепла сгоревшей мечты родилось чудовище.

Итак, первый вывод: Ян Полачек — не обычный преступник. Он пришёл в криминальный бизнес не по своей воле, этот мир ему чужд, он искреннее презирает преступников и их образ жизни. Об этом говорили практически все, с кем общался в эти дни Филипп.

«Я, Ян Полачек, из другого теста. Я — белая кость, аристократ, а вы — ничтожества, грязь под ногами». Вот о чём говорят его поступки, его стиль, манера общения. Для того чтобы так открыто пренебрегать законами преступного мира, нужно обладать смелостью на грани безрассудства. Хотя… нет, мимо. Ерунда. Ведь так, мистер Холмс? Ерунда же? Будь Полачек безрассуден, его бы уже сто раз сожрали и не подавились. Нет, за его фрондой кроется холодный расчёт. Скорее всего, именно своей непохожестью на обычного преступника Полачек сумел привлёчь внимание Кракена. А это, в свою очередь, многое говорит о самом Кракене.

Филипп аккуратно налил в весёлую жёлтую чашку порцию приторно-сладкого кофе, сдобрил его порцией корицы и продолжил размышлять, рассеянно листая «Последнее дело Холмса».

Стратегия Полачека показывает, что Кракен, как и Конан-Дойлевский профессор Мориарти, тоже родом не из преступной среды. Он — человек из высшего света, наделённый властью и не стеснённый в средствах. И таким же человеком стремится выглядеть Ян Полачек, осознанно или нет копируя своего патрона. Преступник, мнящий себя аристократом. Интересно, интересно…

Что касается фактов, то их почти нет. Ни кем числится Полачек, ни где живёт. Но жизнь человека, а особенно молодого человека, не исчерпывается работой и домом. Ян сравнительно молод. Ему вряд ли больше тридцати пяти — тридцати семи. Имея психологический портрет Полачека, можно попробовать понять, куда он ходит в свободное время. А фотография позволит его опознать. Не так уж и мало, не правда ли, мистер Холмс? Так что мы с вами имеем? Полачек — сноб. Он не посещает злачные места. Брезгует услугами проституток, на это пожаловался давешний сутенёр. Тогда где он проводит время? Ведь ему нужно общение! Не может быть, чтобы полный сил молодой мужчина жил бирюком. К тому же, он не беден и может позволить себе развлечения любой стоимости.

Где же вы, месье Полачек? На ипподроме? В видеозале? В дорогом ресторане с дамой, не подозревающей о вашей подноготной? Где вы?

Филиппу казалось, что он упускает нечто важное. Он вновь перечитал свои записи. Что-то он забыл, чему-то не уделил внимания. Лилиан, проститутка в «Гадком утёнке», первой назвавшей имя Полачека? Нет, не она… Двое катал, которым Филипп удачно продул сто франков? Они были очень разговорчивы…, но ничего существенного не сказали. Чёрный Паскаль? Это ведь он навёл Филиппа на мысль отыскать кого-нибудь из людей барона Роже. Так Филипп и вышел на Борова… да, Боров. Точно.

Филипп вспомнил вышибалу в баре. Что он там такое говорил? Филипп заглянул в записи.

«Мелкий хорёк. Свистит непонятную хрень. Закрученные мелодии».

Да, вот оно! Боров и сам неплохо поёт, мы с ним отлично спели дуэтом. Пусть в его репертуаре сплошной кабацкий фольклор, но слух и голос у него есть. Какие мелодии могли показаться ему «непонятной, закрученной хренью»? Восточные что ли? Это бы означало, что Полачек может служить бею, одному из алжирских богачей. Похоже на правду? Нет. Совсем нет. Как бы ни был богат бей, ему не удастся закрепиться в столице. Чужака бароны задавят общими силами.

Тогда что же это всё-таки за «закрученные мелодии»? Кстати, Боров ведь так и сказал: во множественном числе. То есть, речь идёт не о какой-то одной приставучей мелодии. Нет, он сказал, что мелодии всегда разные. Возможно, это и помешало Борову их понять. А раз Полачек постоянно их насвистывает, значит, он не менее постоянно их слушает, и они западают ему в душу. Получается, Полачек — меломан? Отлично. И где же он слушает музыку? Дома, в виртуальной системе? Возможно. Но учитывая, что Ян Полачек пытается выглядеть аристократом, он не станет замыкаться в четырёх стенах. Он наверняка ведёт какую-то светскую жизнь. И раз уж он так любит музыку, то почему бы не предположить, что он посещает музыкальные представления? Логично, мистер Холмс? Да, логично. Светская жизнь в блистательном Париже — что может быть аристократичнее? Правда, в тридцатимиллионном городе ежедневно проходят сотни концертов и спектаклей, которые посещают миллионы людей. Как найти среди них Яна Полачека? Филипп снова посмотрел на фотографию.

«Где тебя искать, свистун?»

Выпятив челюсть, Полачек высокомерно и презрительно таращился с фотографии. Подыгрывать сыщику он не имел ни малейшего желания. Подумав, Филипп решил воспользоваться методом исключения.

Для начала нужно отсечь те шоу, которые Полачеку неинтересны. Народная музыка отпадает сразу. Такие мелодии легко запоминаются и без труда воспроизводятся. То же и с кабаре. Представления в них строятся на простых ударных номерах, которые потом напевает весь Париж. Боров не стал бы называть их «непонятной хренью». И уж конечно, отпадают концерты, которые посещает зелёная молодёжь, у которой ещё иней от анабиозной камеры не сошёл.

Подумав о варьете, Филипп вспомнил Колетт. Хорошо, что на последней встрече он дал ей тревожную кнопку. Как бы после смерти Анри Дюбе к ней не нагрянули новые гости. Нужно будет проверить, все ли у неё в порядке…

Так что же это за проклятые «закрученные мелодии»? Что Боров, обладая музыкальным слухом, не смог опознать? Другими словами, это мелодии — что-то недоступное пониманию простого бандита. Что-то, с чьей помощью Полачек подчеркивает свою исключительность, свой аристократизм…

Внезапно Филипп громко, в голос рассмеялся, хлопнув рукой по обложке тома.

Ну конечно! Это же очевидно! Теперь всё встало на свои места. Да, Боров абсолютно прав. «Хрень» Яна Полачека действительно закрученная, и действительно всегда разная. Всё с вами понятно, месье Ян Полачек. Верно, мистер Холмс? Приличный, образованный человек, волею судеб оказавшийся в преступной среде и испытывающий к ней омерзение, пойдёт туда, где ничто не напомнит ему о криминальном мире, в котором он вынужден обретаться. Он отправится в мир аристократов духа, рафинированных интеллигентов, мир, в котором нет места пошлости и примитиву. Мир классического искусства. Опера или филармония — вот где нужно искать Полачека! Там, где царит сложная, прекрасная и доступная только избранным музыка. Вот её-то и насвистывал Ян Полачек! И понятно, почему насвистывал. Этими мелодиями он защищает себя, своё внутреннее «я» от гнилостной атмосферы, в которой он находится. Всё, буквально всё сходится!

Филипп почувствовал прилив вдохновения. Сейчас он не столько думал, сколько прозревал, стремительно двигаясь вперёд.

В Париже масса представлений классической музыки и непонятно, на каком из них искать Полачека? Ничего подобного! Полачек не просто притворяется аристократом, он им и является, по крайней мере, внутри собственной души. Но он амбициозен, и ему недостаточно ощущать себя избранным. Ему необходимо, чтобы и другие видели его таким. При этом Полачек достаточно богат. Что отсюда следует, спросите вы, мистер Холмс? Ну, хотя бы то, что Полачек не пропускает громкие премьеры. Ведь премьерный спектакль — прекрасный повод щегольнуть достатком и положением в обществе. Значит, нужно просмотреть список ближайших премьер и выбрать именно ту, которую Полачек ни за что не пропустит.

Смакуя каждое движение, Филипп ввёл в ординет поисковый запрос: «ближайшие премьеры оперных и балетных спектаклей». Ординет вывел в сферу короткий, всего на восемь позиций, список. Только восемь! Великолепно, просто великолепно.

В ближайшие выходные центральными событиями в культурной жизни столицы станут две премьеры. Первая — «Асканио» Камиля Сен-Санса. Археологи Высших обнаружили эту партитуру на пепелище Древней Земли, в культурном слое конца девятнадцатого века. Но до сих пор эту оперу почему-то не ставили. Да, это действительно громкая премьера. Представляет «Асканио», разумеется, Опера Гарнье, традиционно ставящая произведения исключительно земных композиторов. Вторая премьера — опера «Пепел памяти» Алена Рене. Любители современной музыки считают его гением, затмившим собой всех композиторов прошлого, а консервативная публика — штукарём, развлекающим невзыскательную аудиторию новомодными фокусами. «Пепел памяти» ставит «Опера Шести светил», которая в последние годы тоже переживает ренессанс. Обе премьеры начинаются вечером: «Асканио» в восемь, а «Пепел памяти» в семь.

Так что, мистер Холмс, куда пойдёт наш поклонник муз? Что он предпочтёт — древнюю классику или модерн?

Филипп сверился с ординетом.

Решать нужно прямо сейчас: почти все билеты на оба спектакля раскуплены. «Асканио» или «Пепел»? На что решиться? Будь на моём месте Бернар Д’Эвре, он бы, наверное, подбросил монетку. Всё-таки он как был солдафоном, так и остался. А военные не любят долго рассусоливать. Но сыск — дело тонкое. Здесь вариант «пятьдесят на пятьдесят» не проходит. Если ты не можешь отдать предпочтение одной из версий, значит, ты не всё учёл. Что-то пропустил, где-то не додумал. Нужно вернуться на шаг назад и ещё раз взглянуть на имеющиеся факты.

Размышляя, Филипп вывел поверх базы данных фотографию Яна Полачека.

Маленькое остренькое личико, действительно чем-то напоминающее мордочку хорька. Прилизанные волосы. Тёмные, слегка навыкате, глаза. Редкие брови. Впалые щеки. Скошенный подбородочек. Углы тонких губ презрительно опущены. Да, Полачек вряд ли пользуется популярностью у женщин. Да и фигура у Полачека не слишком впечатляющая. На фото виднеется только её часть, перекрытая чьим-то могучим плечом. Гусиная шея, тонкие руки, покатые плечи, которые не спасает пиджак с накладными плечами, лет пятнадцать как вышедший из моды. «Одевается как в старом кино, прямо хренов аристократ», — говорил давешний сутенёр.

Вот она, необходимая деталь! Человек, увлекающийся модерном, и в одежде предпочтёт новаторский стиль. Чтобы носить костюм, который был в моде в год твоего пробуждения, нужно обладать крайне консервативной натурой. Такой человек не пойдёт на «Пепел». Он не станет тратить своё драгоценное время на «фокусы новомодного штукаря». Особенно, если в этот же день публике представляют восстановленную классическую оперу Древней Земли.

Филипп зашёл в виртуальную кассу Оперы Гарнье и забронировал себе два места: одно на пятом ярусе правой половины зала, а второе — симметрично ему, в левой половине. Так он сможет осмотреть весь зал. Теперь остаётся дождаться субботы. И уповать на удачу.

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Сен-Сир.

Выдержка из дневника Фредерика Дюранда.

Запись 697. Название: «Семья трещит по швам».

Двойное стандартное кодирование.

Подумать только, у меня выдалась свободная минутка, чтобы написать в дневник. Сейчас, в конце четвертого курса, нас гоняют совершенно безжалостно. Но я понимаю, что и этот темп — часть обучения. Ведь на настоящей войне события тоже могут идти непрерывной чередой, и мы должны быть к этому готовы.

Но меня сейчас волнует не наша учёба, а проблемы моей собственной семьи. Боюсь, в доме Д’Эвре не всё благополучно, и это ещё мягко сказано. И вот об этом я и хочу написать. К тому же я заметил, что когда пишешь, заново переживая былое, иногда в голову приходят какие-то новые мысли.

Жизненный опыт привёл меня к печальному умозаключению: в мире неукоснительно соблюдается принцип равновесия добра и зла. Не только в прямом, библейском смысле, а в любых смыслах. Множество положительных чисел, если верить теории, равновелико множеству отрицательных. Везение компенсируется неудачами. Хорошие люди — плохими. Радость — горем. Собственно, окончательно меня в этом убедили события вокруг картин нашей малышки Анаис. Не успел я обрадоваться, что все прошло гладко, как, словно снег на голову, на нас свалилось письмо Люка. Всё-таки тогда, на выставке, мне не показалось. Люка не просто спешил по делам, когда первым ушёл с вернисажа, не дождавшись остальных. Хоть маман и попыталась нас уверить, что Люка очень занят, мы понимали, что тут что-то нечисто. Мы — это ваш покорный слуга, Ирен и Анаис. Папа тоже куда-то умчался, получив срочный звонок, а Дидье, когда мы поделились с ним нашими подозрениями, только отмахнулся, сказав, что Люка всегда был занудой, и что на его фортели не стоит обращать внимания. Он не сомневался, что наш виконт успокоится, и всё опять будет хорошо. Но у меня сложилось впечатление, что умница Дидье просто пытается успокоить сестёр и Жаклин. И вот, пожалуйста. Как и следовало ожидать, я оказался прав.

На следующее утро Люка по почте (да, по почте, в наше-то время!) прислал в особняк заказное письмо. В конверте и на настоящей бумаге, как будто это какой-то важный договор. Мы как раз завтракали в моей любимой розовой гостиной, когда Рене принёс письмо на подносе. Письмо было адресовано родителям. Но папа, как всегда, отсутствовал. Он опять на всю ночь застрял в своей парламентской комиссии. Папа совершенно себя не бережёт, а ведь он уже далеко не молод. Короче говоря, письмо открыла мама. Когда она пробежала глазами по строчкам этого послания, я сразу, со свойственной мне наблюдательностью, понял, что оно не сулит нам ничего хорошего. Щеки Жаклин побелели, губы сжались. Она сложила письмо и положила его обратно на поднос. Я понял, что она почему-то не хочет рассказывать нам о его содержании и, как почтительный сын, (а я как-то уже привык считать себя сыном этой чудесной пары), был готов её поддержать. Я даже попытался завести разговор на другую тему. Но Ирен, с несвойственной ей бесцеремонностью, потребовала рассказать нам, что содержится в письме. У бедной маман не оставалось выбора, и она зачитала письмо вслух. Что я могу сказать. На мой взгляд, Люка показал себя с самой неприглядной стороны. В своём послании он извещал семью, что он глубоко оскорблён грязной мазнёй Анаис. Да-да, он именно так и написал, «грязной мазнёй». Он считает, что Анаис оскорбила нас всех и запятнала честь семьи. И что он, как виконт, требует исключить Анаис из семьи Д’Эвре. Сказать, что мы были в шоке, значит не сказать ничего. Анаис снова разрыдалась. Ирен стала её утешать. А Дидье, промокнув губы, отшвырнул салфетку и сказал, что он немедленно отправится к Люка и вправит ему мозги. Я предложил ему свою компанию, но он отказался, сказав, что я нужнее здесь. Полагаю, он был прав, потому что я действительно прекрасно умею успокаивать людей. Жаклин бросилась звонить Бернару. Тот сказал, что уже вылетает и будет буквально через четверть часа. Я предложил перейти к горячему шоколаду, потому что он включает в себя серотонин, теобромин и способствует выработке эндорфинов. Я понимал, что, кроме разве что Ирен, остальным мои слова будут непонятны, и решил объяснить действие эндорфинов на мозг человека, но Ирен меня прервала и сказала, что последнее, в чем они сейчас нуждаются, это лекции по биохимии. Хотя, на мой взгляд, это помогло бы снять напряжение, наполнившее розовую гостиную. Мне пришлось замолчать, предоставив событиям развиваться самим по себе. Ирен принялась что-то говорить Анаис. Не знаю, что уж там она ей наговорила, но бедняжка Анаис немного прибодрилась и взяла себя в руки. Она даже нашла в себе силы пошутить, спросив у Жаклин, нужно ли ей идти паковать чемоданы. Довольно бестактная шутка, как по мне, но я буду последним, кто станет осуждать Анаис. Наверное, я бы на её месте вёл себя ещё хуже. Желая поддержать сестру, я заметил, что, на мой скромный взгляд, Люка просто ничего не понимает в живописи, и только поэтому он так разозлился.

«Вот увидите, если разъяснить ему аллегорический смысл картин нашей милой Анаис, он мгновенно успокоится».

«Нашей милой… — Анаис усмехнулась, хоть и с трудом. — Как меня только не называли, но вот нашей милой… Старею, наверное».

Потом приехал Бернар. Он прочитал письмо, скомкал его и бросил в урну. Таким сердитым и одновременно огорчённым я его ещё никогда не видел.

Ближе к обеду вернулся Дидье, и по его хмурому виду я сразу понял, что миссия не увенчалась успехом. Всё-таки, я думаю, ему следовало взять меня с собой. После школы, которую я прошёл в Сен-Сире, после совместных учений с такими самовлюблёнными типами, как курсант-сержант Этьен Безу, уж со старшим названным братом я бы как-нибудь управился. Но я не стал говорить об этом Дидье. Не в моих правилах высовываться и нахваливать себя.

Папа сказал, что он и не ждал, что у Дидье что-то получится. После проигрыша на выборах Люка всё воспринимает крайне болезненно, пояснил он. Ну не знаю. Ведь с тех пор прошло уже больше года! Пора бы забыть о каком-то там поражении на выборах. Всё-таки странный малый наш Люка. Сидит в совете директоров огромной корпорации, ворочает счетами с семью нолями и обижается на безобидную мелочь. Я бы на его месте, наоборот, только и делал, что радовался сам и радовал всех вокруг. Не понимаю я таких людей. Решительно не понимаю.

Бернар позвонил Люка, но тот не взял трубку. Это уже было, на мой взгляд, просто возмутительно.

— Да, — сказал Дидье, — похоже, теперь мы не скоро увидим нашего виконта.

«Невелика потеря, — отозвалась Ирен. — Можно подумать, до этого он тут дневал и ночевал».

Тут я вынужден с ней согласиться. За все время, что я знаю эту семью и имею честь быть её частью, а это уже почти целый год, я видел Люка всего три раза. Он вечно чем-то занят. Хотя, я думаю, он только делает вид, что занят. А на самом деле он самовлюблённый эгоист, как не грустно мне об этом писать.

Родители, Дидье и Ирен принялись советоваться, как образумить Люка. А я обратил внимание, что Анаис не принимает участия в общем разговоре. Она забилась в угол дивана и смотрела оттуда, как маленький, испуганный зверёк. Я попросил разрешения присесть рядом. Она не возражала. Я спросил, почему она не со всеми. И тут Анаис меня удивила.

«Это бесполезно, — произнесла она совершенно неживым голосом. — Я сама виновата. Нельзя было писать Люка».

«Но почему?» — удивился я. — Остальных же ты написала, и ничего. То есть, наоборот, всё получилось просто гениально».

Анаис погладила меня по щеке.

«Маленький, наивный Фреди».

Раньше, до этой нелепой истории с Гаспаром Леру, её слова прозвучали бы злой насмешкой, но теперь в них сквозила нежность, и я не стал обижаться на «Маленького Фреди».

«Неужели ты так и не понял, почему Люка сбежал из галереи?»

Что-то в её голосе заставило меня задуматься. Недаром я говорил, что не хочу понимать таких людей. Ведь это было как раз то самое зло, которое уравновешивало добро, окутывавшее всю эту семью. И всё-таки я заставил себя ответить.

«Он испугался, верно?»

Анаис отстранилась и посмотрела на меня со своим обычным высокомерным удивлением, как будто её страшно удивило, что я вообще в состоянии соображать. Но я уже давно перестал обижаться на сестру. Она такая не со зла. Просто… просто она — Анаис.

«А ты, оказывается, наблюдательный мальчик, Фреди, — протянула она. — И чего же, по- твоему, он испугался?»

Вот тут я застрял. Что-то крутилось у меня в голове. Но я никак не мог сформулировать.

«Он боялся увидеть в этой картине себя?» — только и смог пробормотать я.

Анаис отрицательно покачала головой.

«Если бы. Если бы он боялся увидеть себя, было бы совсем не так плохо. Тогда бы ещё был шанс», — грустно сказала она. И только тогда до меня, наконец-то, дошло. Даже удивительно, как всё-таки я, сообразительный и неглупый человек, иногда оказываюсь тугодумом. Но лучше бы я не понимал, честное слово.

«Он испугался, что его увидим мы», — тихо сказал я, опасаясь, что кто-нибудь из семьи услышит наш разговор. Мне казалось, что мы говорим какие-то непристойности.

Анаис опустила голову, и длинные белокурые волосы закрыли её глаза.

«Все правильно, малыш Фреди. Мои картины гадкие. Они врут. Все, кроме одной. А я так надеялась, что ошибусь».

Её слова вогнали меня в окончательное смятение. Неужели Люка действительно такой монстр, каким его нарисовала Анаис и каким я его увидел в тот краткий миг, когда он в гневе покидал вернисаж?

Я не знал, что делать и, в конце концов, решил при первой возможности поговорить с Ирен. Почему я избрал именно её? Родители любят всех своих детей, даже, как мне кажется, любят меня, хотя совершенно непонятно, за что. Я же в семье Д’Эвре без году неделя! И поэтому я не стал говорить с ними. Они все равно не смогут объективно взглянуть на вещи. Их ослепляет любовь. Не хотел я говорить и с Дидье. Мой брат, как ни крути, довольно легкомысленный молодой человек. Да, он прекрасно разбирается в своих компьютерах, но, к сожалению, гораздо хуже разбирается в людях. Я его не осуждаю: не все же прошли школу майора Арно, как я. А Ирен совсем другое дело. Она — врач, и знание устройства тела человека сочетается в ней с пониманием человеческой души. Да и вообще — из всех Д’Эвре мне почему-то ближе всех именно Ирен, несмотря на то, что иногда она совершенно невыносима с этой своей убеждённостью, что только она всегда права.

Возможность поговорить выдалась у нас только под вечер.

Я пересказал ей свой разговор с Анаис и точно воспроизвёл наш диалог, ведь у меня практически идеальная память. Надо признать, Ирен отнеслась к моим словам серьёзно. Она не пыталась уверить меня, что мы навыдумывали себе невесть каких страшилок.

«Люка не всегда был таким, — сказала она. — Когда меня удочерили, он ещё служил. Первое время он относился ко мне настороженно, наверное, боялся, что я перетяну на себя любовь родителей. Знаешь, наверное, это и есть корень всех его бед. Люка живёт в постоянном страхе. Он не уверен в себе и поэтому всегда боится оказаться не у дел. Ты бы посмотрел, как он принял Дидье! Первые полгода он с ним вообще не разговаривал».

Я заметил, что и со мной он за весь этот год обменялся от силы парой фраз. Ирен сказала, что это как раз прекрасно иллюстрирует её слова.

«Вот этот страх, я думаю, его и мучает. И заставляет делать глупости. Страх вообще противная штука. Он рождает и зависть, и ненависть, и ревность… ужасное качество».

Тут я с ней не согласился и рассказал, какую положительную роль играет страх во время выполнения сложных боевых заданий. Фактически, я слово в слово повторил базовую лекцию господина капитана Ранкура, который вёл у нас теорию анализа боевых действий. Умнейший человек и блестящий учёный.

И что вы думаете? Вместо того, чтобы согласиться со мной, Ирен только дёрнула плечом и сказала, что я обладаю поразительным талантом уходить от темы, и временами это выводит её из себя. Просто непостижимая девушка. Сама начала говорить о страхе, я поддержал, и вот, пожалуйста — оказывается, я ухожу от темы. Мне кажется, ей просто стало обидно, что я ей возразил насчёт страха.

Впрочем, я давно заметил, что женщинам свойственно раздражаться без видимых причин. Но, как мужчина и офицер, не стал вступать в дискуссию. Тем более, что неприятная история с Люка волновала меня куда больше, чем наша пустяшная размолвка. Видимо, Ирен придерживалась той же точки зрения, потому что её раздражение как рукой сняло, стоило мне только продолжить разговор о нашем старшем брате.

«Пойми, Фредерик, Люка мучается тем, что всё, чего он достиг, ему дал папа. Этим он и отличается от нас всех. Суди сам: ты — отличник, твои научные руководители тобой не нахвалятся. И папиной заслуги в этом нет. Анаис тоже сама закончила академию и посмотри, какой шедевр она создала».

«Ты тоже всего добиваешься сама, — подхватил я. — Кто бы ещё, с твоим положением, так выбивался из сил, да ещё работая простым врачом».

Ирен порозовела и кивнула. Я почувствовал себя на верном пути и хотел сказать ей ещё что-нибудь приятное, но не успел. Эти женщины умудряются вставлять свои тирады в каждую вашу паузу, будь она хоть с игольное ушко размером.

«А уж что касается Дидье, так мне вообще временами кажется, что Люка его просто ненавидит. Ведь у Дидье собственная преуспевающая компания, его все обожают».

«Но ведь и Люка владеет пакетом акций концерна», — возразил я.

«Это другое. Если бы папа не ввёл Люка в компанию, его бы никто и не подумал туда пригласить, не говоря уже про пост в совете директоров».

Признаюсь честно, эта новость меня шокировала.

«Но самое печальное… Ты сможешь хранить секрет?» — осёкшись, пытливо посмотрела на меня Ирен. Я почувствовал себя уязвлённым.

«Я офицер, мадмуазель, а не юная курсистка, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал холодно. — Разумеется, я могу хранить тайны».

«О господи, и зачем я спросила?» — пробормотала Ирен, оставив меня в полнейшем недоумении. Зачем спрашивать, если не хочешь слышать ответ? Я вообще заметил, что когда в семье неприятности, Ирен становится какая-то дёрганая. Женщины, что с них возьмёшь. Их можно только пожалеть. И любить, конечно же.

«Извини, я не хотел тебя обидеть…», — пробормотал я, хотя и не чувствовал за собой никакой вины. Но моя дипломатическая уловка сработала. Этого оказалось достаточно, чтобы Ирен перестала дуться.

«У меня такое впечатление, что Люка затаил обиду на родителей», — тихо сказала она, как будто нас могли подслушивать. Я удивился: в самом деле, за что ему обижаться на Бернара и Жаклин? Ведь он обязан им всем своим благополучием. Кем бы он был, не прими они его в семью? Я так и сказал Ирен.

«Вот именно, — подтвердила она. — Вот этого он и не может им простить. Они ведь тоже всего добились сами. Мама — одна из лучших актрис своей эпохи, её спектакли до сих пор считаются классическими. Папа… ну, про него вообще что говорить! Герой войны, успешный бизнесмен, популярный политик. В общем, он — живой укор нашему Люка, пример, каким должен быть настоящий граф Д’Эвре».

«Ты хочешь сказать, что в глубине души Люка считает себя недостойным титула?» — Уточнил я.

«Нет, наоборот».

Я почувствовал, что совершенно запутался. Ирен противоречила сама себе. Но она объяснила мне свою мысль.

«Он считает себя талантливым. Он ведь и правда не дурак. Люка считает, что ему не дали реализоваться. Взяли, как маленького, глупого щеночка, дали косточку, надели золотой ошейник… И самое печальное, он не так уж неправ. Люка же у них первенец. Родители в нем души не чаяли и старались изо всех сил дать ему всё самое лучшее. Вот и получилось… что получилось. Для всех Люка Д’Эвре — сын великолепного Бернара и неотразимой Жаклин. Не более того. Согласись, что для человека с болезненным самолюбием это невыносимо».

Слова сестры меня всерьёз обеспокоили. Если она права, кризис в семье Д’Эвре куда глубже, чем мне казалось. И нет ничего удивительно в том, что миссия Дидье закончилась полным фиаско. Тут, пожалуй, даже я не смог бы ничего поделать. Но всё-таки мне представлялась чудовищной сама мысль, что Люка может считать Бернара и Жаклин виноватыми в каких-то его личных проблемах. Это чрезвычайно глупо и совершенно несправедливо с его стороны. Подумаешь, ну помогли ему родители на первых порах. Так когда это было! Лет десять назад, а то и все тринадцать. За это время можно было добиться всего на свете, а не сидеть сложа руки и дуться на всех вокруг. У тебя есть люди, которые о тебе волнуются и которые тебя любят не за что-то, а просто так! Разве это не настоящее счастье? Нет, я решительно не понимал и не понимаю Люка. Я так прямо и заявил Ирен. И что вы думаете?

«Вот за это я тебя и люблю, братишка», — сказала она и чмокнула меня в щёку. Вот такая у меня сестра.

Потом к нам пришла грустная Анаис, и мы потратили остаток вечера, пытаясь поднять ей настроение. Для этого нам потребовались четыре серии комической видео-постановки и целых две бутылки с виноградников Шампани, которые нам торжественно доставил на серебряном подносе прямой, как палка, Реми.

Потом к нам присоединился Дидье, и вечер стал совсем замечательным. Мне было очень жаль, что мой очередной отпуск подходил к концу и на следующее утро я уже должен был отправляться в академию.

[1]Soliflore — узкая ваза для одного цветка.

[2] СИН — Служба исполнения наказаний.

Глава 23

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица.

Бернар Д’Эвре.

Бернару не спалось. Мысли и тревоги кружились в голове, не оставляя шанса заснуть. Промучившись до часа ночи, он тихонько встал, стараясь не разбудить Жаклин, набросил халат и побрёл в библиотеку. Почему-то там, среди книг, на него всегда снисходило умиротворение. Но и тут мысли о работе не оставляли его в покое.

На этот раз Бернар поставил перед своими пиратами задачи внешней разведки. Если они смогут правильно интерпретировать те данные, которые через разведку флота и Службу наблюдения передала в комиссию Мозаика, в ближайшее время можно будет провести две операции, одна из которых надолго оккупирует первые полосы газет, а другая никогда в них не попадёт. Бернар лично отобрал эти две операции. Первая будет направлена против Союза Миров. После несколько лет затишья генштаб пришёл к выводу, что флот Союза Миров проводит в отношении Франции политику сдерживания, отдавая все силы немецкому фронту. Но благодаря Мозаике, точно рассчитавшей благоприятный момент для начала своего многослойного проекта, Бернар знал, что продолжающееся многие годы затишье взорвётся в ближайшем будущем. Эту атаку группа Бернара и должна предотвратить. Разумеется, упреждающий удар нанесёт флот, но теперь Бернар считал его лишь своим инструментом. Основную работу проведёт четвёрка его пиратов.

Вторая операция значительно тоньше. Её целью станет один из видных генералов Российского императорского флота. Его устранение ослабит антифранцузскую коалицию в русском Адмиралтействе. И тем самым усилит фракцию, видящую непосредственную угрозу в китайском вторжении. В результате русский император согласится на временное перемирие, которое жизненно необходимо республике. Если на русском фронте наступит тишина, а Союз Миров получит по рукам, мы сможем перебросить силы в сектор соприкосновения с Доминантой Света и проведём там широкую атаку, которая надолго отобьёт у индийцев желание присвоить многообещающие системы скопления Парадокса. В газеты «русская» операция не попадёт, но разведчики Синей Унии непременно обратят на неё внимание. А в этом-то и заключается настоящая цель всех операций, проводимых Эффектором Бернаром Д’Эвре.

Ко всем этим заботам добавилась проблема Клебера. Сегодня сыщик рассказал ему о каком-то «Кракене». Кто это, Филипп пока не выяснил. Интересно, и чем же это он тогда занимается, пока Бернар пашет за двоих?

Филипп не сомневается, что этот «Кракен» желает навредить репутации семьи Д’Эвре и лично графу. Бернар потратил на Филиппа больше часа, перечисляя имена всех тех, кто мог бы затаить на него зло. Сыщик поделился с ним кое-какими фактами, из которых следовало, что у этого Кракена поразительные возможности и невероятная осведомлённость. Бернар предположил, что кто-то из двух руководителей разведок не простил графу вмешательства в свои дела и пытается чужими руками его уничтожить. Клебер согласился, что и генерал Пепен, и директор Левек обладают необходимой полнотой власти. Бернар предложил попробовать разузнать что-нибудь по своим каналам, на худой конец использовать возможности его пиратов, но Филипп его отговорил. Этот самонадеянный тип утверждал, что Бернар только спугнёт врага и испортит всю игру. Бернар скрепя сердце согласился и теперь жалел: неизвестность сидела занозой в сердце. Он не привык, чтобы проблемы решали за него, пока он праздно сидит в сторонке. Но с Клебером почему-то всё время получается так, что Бернару достаётся роль статиста. Граф вздрогнул, вспомнив, как именно здесь, в этой библиотеке, он беспомощно наблюдал за расправой над Клодом Мартинесом. Как потом принял предложение Клебера и поехал на судьбоносную встречу с Мозаикой.

«И что же я делаю с тех пор? — подумал Бернар. — Брожу в темноте, на ощупь, следуя указаниям, которые мне даёт чужая раса. Бог мой, и зачем я только в это ввязался?»

Но в глубине души, там, где нет ни необходимости, ни возможности лгать, Бернар знал, что будь у него возможность вернуть тот миг, он бы сделал тот же выбор.

Его взгляд упал на томик Гёте, забытый на столе. Жаклин обожает «Фауста». Маргарита была одной из её любимых ролей, и она постоянно перечитывает этот роман, особенно когда хочет успокоиться.

По странному совпадению Гёте предвосхитил случившееся с Бернаром. Как будто древний земной писатель сумел преодолеть тёмную бездну пространства и ещё более тёмную — времени и стал незримым свидетелем случившегося с Бернаром.

«Мефистофель явился доктору Фаусту в облике угольно-чёрного пса, — подумалось Бернару. — Интересно, переливались ли слои, составлявшие этого „пса“? И, если на то пошло, какую мыслеформу они выражали?»

Но, в отличие от героя немецкого писателя, Бернар не раскаивался в том, что продал душу дьяволу. Правда, этот дьявол и пообещал ему куда больше, чем мог бы предложить маленький и ничтожный повелитель преисподней из мифологии крошечной погибшей планетки на окраине вселенной.

Спустя час, зашедший в библиотеку, чтобы погасить свет, Реми обнаружил графа спящим в кресле. Его рука свешивалась вниз, а на полу валялся раскрытый «Фауст». Стараясь ступать как можно тише, Реми поднял книгу, заботливо стер с неё невидимую пыль и поставил на полку. Потом бережно укрыл Бернара пледом, погасил свет и на цыпочках вышел в коридор, тихонько прикрыв за собой дверь.

В особняке Д’Эвре наступил долгожданный покой.

Планета Париж. Столица.

Филипп Клебер.

Когда-то Филипп и Люси были завзятыми театралами. Люси обожает старую классику, особенно «золотой период» XVII–XIX веков Древней Земли. Филипп относился к древней музыке сдержанно, но за компанию с любимой был готов слушать хоть рычание бульдозера. Но потом на него свалился страшный диагноз, и им стало не до оперы. Месяцы борьбы с раком, постоянная боль, которую под конец не заглушали самые мощные препараты. На глазах стареющая жена, тяжело переживающая его муки… Какая тут, к черту, опера?! А потом в его жизнь библейским змеем вползла Мозаика. Просочилась внутрь, выгрызла рак, но, похоже, вместе с ним прихватила и кусочек души. Заменила её Чёрным наездником, вечным спутником, видящим его глазами, слышащим его ушами и ощущающим его телом. Предложив свой проклятый дар, Мозаика украла у него куда больше, чем дала. А он, одурев от боли и смрада близкой смерти, польстился на посулы чужака. И зря. После ухода Люси он всё равно умер, хотя продолжал ходить и думать.

С тех пор Клебер ни разу не был в опере. Сама мысль о том, что в кресле слева будет не Люси, а какой-то незнакомец, вызывала в нем отвращение. Но сейчас это ощущение ушло. Его заменила всепоглощающая страсть, даже более сильная, чем любовь. Он шёл по следу.

Костюм, в котором он последний раз был в опере, давно вышел из моды. Филиппу пришлось покупать новый. В этом году в моде была «электрическая искра», которая влетела ему в копеечку.

«Ничего, я ещё выставлю вам счёт», — проворчал он, проводя своей картой над считывающей поверхностью прилавка. К костюму пришлось взять рубашку, к ней — галстук, потом ботинки и, наконец, шляпу. Разумеется, счёт Клебера выдержал бы и не такое. В чём-чём, а в деньгах он не испытывал недостатка, но ему претила бессмысленность этой покупки. Обновлять гардероб ради единственного посещения оперы — это в духе светской дамы, а не старого, битого жизнью сыщика… Ну, не такого уж старого, подумал он, рассматривая своё отражение в зеркале. Мозаика постаралась на совесть. Филипп выглядел от силы на сорок, сорок два.

«Вам бы, паззлы, косметические салоны открывать, а не интриги плести», — подумал он, приглаживая выбившуюся прядь.

Субботний вечер Филипп встретил во всеоружии. Накануне он тщательно изучил схему зрительного зала и пометил места, которые, вероятно, нравятся Полачеку. Вряд ли того привлекает партер: Полачек невысок, а смотреть на сцену, по-страусиному вытягивая шею — сомнительное удовольствие. То же касается четвёртого и пятого яруса, откуда фигурки артистов выглядят куклами из папье-маше. С другой стороны, Полачек вряд ли станет заказывать самые лучшие места. Их обитатели всегда на виду, об их костюмах судачат, дамы пристально разглядывают мужчин. Нет, Полачек не рискнёт так светиться. Он не станет брать класс оптима, но и не опустится до третьей категории. Скорее всего, его следует искать на местах первой категории. Но не стоит упускать из вида и вторую.

Наконец, наступил вечер субботы.

«Ну что, мистер Холмс, настало время заказывать кэб, не так ли?» — подмигнул своему отражению Филипп, вызывая такси. В субботу вечером Париж напоминает растревоженный муравейник. Транспорт работает с нагрузкой, и Филиппу, переминающемуся с ноги на ногу, пришлось подождать, пока, наконец, посадочный сектор перед ним полыхнул красным и в него беззвучно опустился городской транспортный модуль. Филипп забрался в салон, и модуль, компенсируя опоздание, стремительно взмыл в небо, встраиваясь в ближайший транспортный поток. Правда, эта демонстративная спешка ни к чему не привела. Поток едва тащился, скорость не превышала семидесяти километров в час. Но Филипп никуда не спешил: до начала спектакля оставалось полтора часа, а лететь, даже со скоростью мухи, никак не больше двадцати минут.

Такси управился за пятнадцать и, подмигнув на прощание сыщику красным огоньком, поднялся в воздух, уступая место следующей машине.

Возле Оперы царило особое предпремьерное оживление. К парадному подъезду один за другим прибывали баснословно дорогие конные экипажи, из которых, бережно поддерживаемые под руку кавалерами, спускались разряженные в пух и прах дамы: Париж вновь, уже в который раз, переживал вспышку моды на ретро-стиль. От конских спин поднимался пар. Терпкий запах зверя, смешиваясь с ароматом модных духов и элитного табака, порождал совершенно уникальную композицию, которую Филипп про себя назвал «запахом больших денег».

Подсвеченное прожекторами, творение Шарля Гарнье возвышалось над людской суетой, сияя окнами фойе, маня роскошью лепнины и позолоты. Бюсты композиторов Древней Земли, уютно расположившиеся между колоннами фасада, укоризненно смотрели на сыщика, словно упрекая его в том, что он пришёл в эту святыню искусства с неподобающими целями.

«Много вы понимаете», — пробормотал Филипп, обращаясь к ближайшему бюсту — то ли к Моцарту, то ли к Галеви. Оказавшийся рядом дородный парижанин с холёными густыми усами учтиво приподнял шляпу.

— Прошу прощения, месье?

— Нет, это я так, себе… Прошу меня извинить.

Усача удовлетворил мирный тон Клебера и он, величаво кивнув сыщику, прошествовал дальше. Филипп направился следом.

Опера ничуть не изменилась. Все та же бьющая в глаза винтажная роскошь Древней Земли. У широкой лестницы зрителей по-прежнему встречают торшеры в виде женских фигур со светящимися букетами в руках. Украшения и портреты в нишах сверкают в желтоватом свете древних ламп накаливания.

Сдав в гардероб плащ и шляпу, Филипп арендовал театральный бинокль и купил шикарно изданную программку с трёхмерными иллюстрациями. В ожидании начала спектакля он прогулялся по фойе. Сколько же здесь хожено с Люси. Вот здесь она споткнулась и едва не сломала каблук. А тут они вместе хихикали над забавным старичком, осыпавшим комплиментами статную даму, вдвое превышавшую габаритами сухонького ухажёра… Усилием воли Филипп прогнал непрошенные воспоминания. Первый звонок он воспринял как избавление и поспешил в зал, подальше от видений прошлого. В первом акте он выбрал правую часть. Слушая увертюру, поиграл с настройками бинокля, проверяя функциональность режимов увеличения, усиления яркости и контраста. Благодаря фотонному усилителю, скрытые в полумраке лож лица зрителей, которым не досталось мест в первом ряду, выглядели чётко и ясно.

Увертюра не произвела на Филиппа впечатления. Он было списал это на своё непонимание искусства, но сидящая неподалёку пожилая дама громко пожаловалась своей подруге: «Увы, милочка, это не „Самсон и Далила“[1]. Лучше бы мы пошли в „Комеди франсез“.

Убедившись, что функции бинокля работают отлично, Филипп принялся рассматривать ложи напротив. Он работал методично, просматривая одну ложу за другой, не пропуская ни одного зрителя, включая тех, кто сидел в глубине. Никаких следов Яна Полачека. Пришлось переходить к партеру. К середине акта он убедился, что и там Полачека нет.

— Месье, прошу прощения. — Его руки коснулись холодные пальцы.

— Да? — Филипп с неудовольствием оторвался от работы.

Сидящий рядом с ним бледный мужчина в недорогом костюме указал на бинокль Клебера.

— Не сочтите за дерзость месье, но ведь вы все равно не смотрите на сцену…

— И что с того?

— Не мог бы я одолжить на время ваш бинокль? — смущённо попросил он. — Всегда мечтал посмотреть на великую Клер Леже вблизи…

«Ну да, галёрка. У этих каждый франк на счету. Чёрт, вот вам и пожалуйста. На меня уже обращают внимание… Надо что-то делать». Филипп окинул взглядом нескладную фигуру мужчины. Ну, с этим-то всё понятно.

— К сожалению, не могу месье. — Клебер придал лицу печальное выражение и доверительно склонился к уху соседа. — Я высматриваю свою супругу. Подозреваю, она будет здесь… как бы это сказать…

— Ни слова больше, месье! Высшие, как же я вас понимаю. — Во взгляде мужчины сквозило искреннее сочувствие. — Бога ради, простите мою бестактность.

Больше Филиппа никто не тревожил.

Яна Полачека не оказалось ни в левой части театра, ни в партере, ни в ложах фасада. Филипп с трудом подавил растущее беспокойство, буквально спиной ощущая, как позади усмехается невидимый и неслышимый мистер Шерлок Холмс.

«Ну да. Вы бы, уважаемый эсквайр, загодя просчитали и ложу, и место нашего меломана. Ведь так? Но я, простите, не вы. Воображение писателя не играет со мной в поддавки, — мрачно подумал Филипп. — Пока вы поражаете читателей своим дедуктивным методом, мне приходится землю рыть носом. От первого кресла и до последнего».

Во время первого антракта Филипп отправился в бар угоститься шампанским. По его воспоминаниям, здесь подавали настоящую вдову Клико, хотя местные цены заставили бы смутиться и саму Барбу-Николь[2].

Вдовушка имелась в наличии. Филипп заказал бокал и замялся, размышляя, что взять к шампанскому.

— Я бы на вашем месте отдал должное русской икре, месье, — раздался у него за спиной учтивый голос.

«В детективном романе это бы точно оказался Ян Полачек», — подумал Филипп и обернулся. Перед ним возвышался давешний обладатель пышных усов. Жаль.

— Благодарю, месье. Непременно последую вашему совету.

Весь антракт Филипп провёл в баре, пристально наблюдая за публикой, попивая шампанское и размышляя о разнице между вымыслом и реальностью. Его грустные мысли отчасти скрашивали крошечные канапе с отливающей золотом и благородной зеленью русской икрой. «Надо же, — отправляя в рот очередной микроскопический бутербродик, рассуждал Клебер. — Осетров выращивают, по меньшей мере, на десяти планетах республики, но кто-нибудь называет их икру, к примеру, икрой из Сета, хотя оттуда её везут целыми рефрижераторами? Нет, ничего подобного. Чёрную икру всё равно называют русской, хотя это совершенно противоречит фактам и здравому смыслу. Как же всё-таки мы любим цепляться за свои заблуждения».

Его лингвистические изыскания прервал звонок. Ян Полачек так и не появился. Возможно, он выбрал бар на другом этаже. Бросив в рот последний бутерброд, Филипп допил шампанское и направился в зал. На этот раз в левый сектор.

Третий ярус не принёс ничего, кроме разочарования. В какой-то момент ему почудилось, что он видит человека, похожего на Полачека, но это оказалось игрой теней. Стоило ничего не подозревающему зрителю повернуться к свету лицом, и все сходство, словно по мановению волшебной палочки, пропало. Филипп чертыхнулся, заслужив возмущённые взгляды соседей, и перевёл бинокль на свою главную надежду — второй ярус.

…Подумать только, он едва не упустил этого хорька! Третья от фасада ложа, крайнее левое место первого ряда. Когда Филипп скользил взглядом по этой ложе, один из зрителей наклонился — очевидно, что-то уронил. Филипп автоматически повёл бинокль дальше, но потом спохватился и на всякий случай, просто для очистки совести, вернулся назад. И стоило мужчине распрямиться, как сыщик едва не подпрыгнул в своём кресле. Вне всяких сомнений, это Ян Полачек! Он сидел в первом ряду, на самом выгодном месте, с безукоризненным пробором в светлых волосах, облачённый в великолепный костюм темно-изумрудного цвета, тоже с модной «электрической искрой». Но если Филипп удовольствовался скромной синтетикой, то Полачек носил костюм с натуральной нитью ящерицы-шелкопряда с Дагомеи. Её фосфоресцирующие в сумерках нити невозможно спутать ни с чем другим. Психологический портрет не подвёл. Подручный Кракена изо всех сил старался выглядеть если не потомственным дворянином, то хотя бы респектабельным буржуа. Филипп жадно вглядывался в лицо человека, поиски которого заняли все последние дни. Да, это Полачек, сходство с фотографией несомненно. Тем не менее, сейчас Полачек выглядит совершенно иначе. На его лице застыло то особое выражение покоя и возвышенного наслаждения, какое можно увидеть только у завзятых меломанов. Плечи опущены, руки расслаблены, глаза полузакрыты. Настоящему меломану не нужно смотреть на сцену, чтобы воспринимать музыку. Он растворяется в ней, пропитывается ею, сливается с ней в единое целое. Сейчас Полачек совсем не выглядит преступником.

Филипп поднялся. Пора переходить к следующей части плана. Согнувшись в три погибели и шепча извинения, он стал пробираться к выходу. Галёрка поджимала ноги и ядовито шипела ему вслед.

Выбравшись в коридор, опоясывающий подковообразный зал, Филипп перешёл на правую часть и ссыпался по лестнице ко второму ярусу. Третья от фасада ложа. Вот она. Закрытая дверь манила своей доступностью. Там, за ней, сидит Ян Полачек, он в западне, ему некуда деться. Инстинкты охотника буквально выли, но у Филиппа не было не только полномочий на арест, но даже подходящего повода войти вовнутрь. Оставалось одно — ждать снаружи. Филипп присел в мягкое кресло у выхода, откуда открывался прекрасный вид на двери ложи. Миловидная женщина средних лет в форме капельдинера тревожно спросила, как он себя чувствует. Филипп сослался на духоту и принялся обмахиваться программкой. Судя по расписанию, до второго антракта оставалось ещё минут двадцать. Капельдинер принесла ему стакан воды. Ей было скучно, и она была явно не прочь поболтать с приятным господином, да ещё и без обручального кольца на руке. Это никак не входило в планы Филиппа и он, сославшись на внезапно скрутивший желудок, благополучно улизнул. Женщина проводила его взглядом, полным сожаления.

«Ну что, мистер Холмс, выкусили? — радостно подумал Филипп, оказавшись вне досягаемости заботливой дамы. — Ну и кто оказался прав? А вы ещё хихикали. Вот так, мой вымышленный друг, это вам не детективные рассказики. Только терпение и настойчивость».

Далеко уходить Филипп не собирался. Выход ни в коем случае нельзя терять из вида. Только не хватает упустить Полачека, если тому вдруг взбредёт в голову ретироваться. Хотя, судя по отсутствующему выражению лица преступника, чтобы заставить его раньше времени покинуть зал, должно случиться, по меньшей мере, землетрясение.

Вскоре после того, как закончился второй акт и публика повалила в фойе, множась в его бесчисленных зеркалах, в проходе показался задумчивый Полачек. Все ещё погруженный в музыку, он не замечал никого вокруг. Это шанс. Стараясь не выглядеть слишком целеустремлённым, Филипп придал своему лицу придурковато-восторженное выражение и походкой сомнамбулы двинулся навстречу Полачеку. Проходя мимо, он споткнулся об ногу преступника и едва не растянулся. Полачек среагировал мгновенно и подхватил падающего Филиппа. Сыщик вцепился ему в руку и с трудом удержался на ногах.

— Прошу прощения, месье, я задумался, — пробормотал он сбивчиво, — право, мне ужасно неловко…

— Ничего страшного, месье. — У Полачека оказался звучный баритон с приятными, благородными интонациями.

— Ещё раз благодарю вас. Такой конфуз… — Филипп неуклюже раскланялся и поспешил прочь, будто бы охваченный смущением. По дороге, предполагая, что Полачек может смотреть ему в след, он столкнулся ещё с одним зрителем и вновь рассыпался в извинениях. Теперь у Полачека, даже если его и насторожило случайное происшествие, создастся впечатление, что перед ним такой же фанатичный любитель оперы, как он сам.

Бочком-бочком Клебер пробрался в другой конец зала. Убедившись, что за ним никто не следит, он выскользнул из фойе и с озабоченным видом спустился по лестнице. Спрятавшись за торшер, он вызвал небольшую сферу и вывел в неё схему театра. Отлично. Всё работает. Осталось только взять в гардеробе плащ и шляпу, и можно отправляться домой. Сегодня Филипп Клебер заслужил, наконец, спокойный вечер.

За то мгновение, пока Филипп держал руку Яна Полачека, сыщик подсадил ему паразита: одноразовый пеленгатор типа «клещ». Этот микроскопический прибор, созданный техотделом Конторы, безболезненно проникает под кожу, запитывается теплотой тела и обеспечивает фиксацию маршрута цели с частотой раз в пять минут в течение целой недели, после чего бесследно растворяется. Клещ не использует ретрансляторы. Всё, что он умеет, это подать одиночный сигнал через ближайшую точку с доступом в сеть.

Вернувшись домой, Филипп аккуратно повесил костюм в шкаф и принял душ. Давно ему не было так радостно и спокойно. Даже Чёрный наездник с его проклятыми шпорами отступил куда-то в тень. Пожалуй, сегодня, наконец, удастся выспаться по-настоящему. Выйдя из душа, Филипп неверными шагами добрел до постели, швырнул влажный халат в кресло, упал на подушку и мгновенно заснул.

[1] «Самсон и Далила» считается самой популярной оперой Сен-Санса.

[2] Барба-Николь Клико-Понсарден — вдова Филиппа Клико — создательница современной технологии прозводства шампанских вин.

Глава 24

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Сен-Сир.

Выдержка из дневника Фредерика Дюранда.

Запись 715. Название: «Боевое крещение». Квантовое кодирование.

Вообще-то нам не рекомендуется об этом писать. Руководством поощряются записи только бытового характера. Но кто же отделит быт курсанта военной академии от службы? Так что наше дорогое начальство смирилось с тем, что курсанты описывают в своих дневниках всё, что посчитают нужным. Считается, что развивая навыки в эпистолярном жанре, мы учимся чётко мыслить, упорядочивать информацию и отделять главное от второстепенного. Но мне кажется, что это простая отговорка. Думаю, я прав, ведь я, без ложного хвастовства, редко ошибаюсь. Судите сами: все эти навыки, которые мы якобы должны развивать с помощью дневников, в нас вбивали четыре года подряд на самых разных занятиях. Так неужели какой-то дневник, который к тому же не все ведут, (у Винсента, к примеру, всего-то пара десятков записей, причём последняя ещё за второй курс!) способен добавить что-то к труду опытных педагогов? Возникает закономерный вопрос: а почему же тогда начальство не борется с дневниками как с явлением?

Если вы спросите моё мнение, всё дело в человеческой психологии. Стоит только запретить дневники, и писать в них станут вдесятеро больше. На свете нет более упрямого существа, чем курсант военной академии. Я не шучу. Те из нас, кто не обладал упрямством, (которое наши учителя из вежливости называют упорством), давно сломались и вылетели из академии. Особенно на старших курсах. Сейчас нас гоняют так, как будто начальство задалось целью выяснить, какую нагрузку способен выдержать курсант, прежде чем сдохнуть. Как вам, например, такое: трёхдневный марш-бросок с двумя часами сна в сутки и с последующим имитационным боем? А после боя, немедленно, тут же, экзамен по профилирующему предмету! Сказали бы мне на третьем курсе, что мы сможем с таким справиться, я бы просто не поверил. А сейчас — пожалуйста.

Всё-таки у нас потрясающая академия. С каждым семестром я чувствую себя увереннее и сильнее. Например, окажись мы сейчас на той самой второй планете системы НС755М, которую мы окрестили Обманкой, я бы всё организовал совершенно иначе. И уж точно не завёл отряд прямиком в глотки к ледяным червям. Хорошо ещё, что спецгруппы, готовившие для нас полигон, выбрали именно то время, когда у ледяных червей сезонный спад активности. Иначе бы я и сам погиб, и взвод угробил. Каким же самоуверенным дурачком я был! Я признаюсь в этом без тени смущения, потому что сейчас я уже совершенно другой человек: мои знания неизмеримо обширнее, а опыт гораздо богаче. Теперь-то я действительно полностью отдаю себе отчёт в своих действиях. Всё-таки до выпуска осталось не так уж много!

Но это было предисловие, а сейчас о главном. На прошлой неделе у нас, наконец-то, состоялся первый «выход в свет», как это со свойственным ему грубоватым юмором назвал полковник Симон. Суть этого «выхода в свет» заключался в том, что мы приняли участие в настоящей боевой операции. Не индивидуально, конечно, а в составе подразделений. Например, меня приставили к десантной роте, которой командует лейтенант Серж Ламарш. Разумеется, я не был их биологом, никто не доверит курсанту такое ответственное задание (хотя, на мой взгляд, совершенно напрасно). Штатного учёного роты зовут лейтенант Обен Дюваль. Он худощавый брюнет с весёлыми глазами. Когда я представился ему по всей форме, он только легкомысленно похлопал меня по плечу, хотя для него это было непросто — я выше его чуть не на голову.

«Значит, Сен-Сир?» — спросил он меня со странно пренебрежительной интонацией. Я поинтересовался, что он имеет против нашей академии и невзначай спросил, что заканчивал он сам. Как я и предполагал (а моя интуиция редко меня подводит), Дюваль — выпускник какой-то провинциальной академии, название которой мне ничего не сказало.

А свой скепсис он объяснил довольно оригинально.

«Хреново, что ты из Сен-Сира. Вам там вбивают в голову, что вы — элита, самые умные и талантливые». Я спросил, что плохого в том, чтобы быть самым умным? Но он явно не понял моего сарказма и заявил, что быть самым умным и талантливым очень вредно для здоровья.

«Запомни, дружок, без реального опыта твои знания не стоят ничего. Запомни это хорошенько и тогда, возможно, выживешь».

Мне всё сразу стало понятно. В нем просто говорили зависть к имени нашей знаменитой академии и снобизм старослужащего по отношению к курсанту.

Перед посадкой на корабль Дюваль отвёл меня в сторону и предупредил, чтобы я не вмешивался со своим мнением, беспрекословно выполнял указания командиров и не лез вперёд.

«Просто смотри, мотай на ус и постарайся не лезть никому под руки», — именно так он и заявил. Признаюсь, этот человек меня просто бесил, но он старше меня по званию, и я был вынужден исполнить его указание, которое, как я понял, было не сильно завуалированной формой приказа.

Отнеслись ко мне в роте примерно как у нас к первокурсникам. То есть никак. Я был пустым местом. Ещё чудо, что со мной поделились целью нашего предприятия. Подозреваю, что если бы я не присоединился по собственной инициативе к первому взводу, когда лейтенант Ламарш давал им боевое задание, никто бы и не подумал найти меня и пояснить, куда, собственно, мы направляемся.

Оказалось, что нашей целью является тихая ненаселённая планетка в нейтральной зоне на границе с доминантой Света. Аналитики штаба флота решили, что индийцы готовят там плацдарм для диверсионных отрядов. Разумеется, нас это не устраивало. Ведь от нашей цели до такого крупного промышленного центра, как скопление Эльзаса, буквально рукой подать! Вообще, в последнее время индийцы чем дальше, тем больше наглеют. На месте стратегов нашего генштаба я бы уже всерьез задумался. Хотя, конечно, офицерам главного штаба виднее, чем курсанту академии, пусть даже и отличнику.

Наша рота, конечно же, была не единственным атакующим подразделением. В нейтральную зону направлялась целая небольшая эскадра: два десантных корабля, оперативный авианосец с сотней малых кораблей, крейсер огневой поддержки и, конечно же, монитор, обеспечивающий защитой всю эскадру. Высадка на планету планировалась с обоих десантных кораблей сразу. Всё точно по классической схеме, какие мы изучали на курсе стратегии военных операций в пространстве: монитор обеспечивает прикрытие на низкой орбите, истребители — в атмосфере, а штурмовики поддерживают высадившиеся части с воздуха. До сих пор нам не приходилось участвовать в операциях такого масштаба. Всё-таки курсантские учения, даже в такой академии, как Сен-Сир, выглядят куда скромнее. Зато в составе атакующих подразделений нашлось место почти для всех наших. Признаюсь, у меня мелькнула мысль, что им, наверняка повезло больше, чем мне, и ими не командуют снедаемые комплексами неполноценности выпускники провинциальных училищ.

Наша эскадра оказалась на редкость быстроходной. До нейтральной зоны мы добрались за каких-то две недели. (Правда, до этого ещё неделю нас, курсантов, везли на тихоходной барже до места дислокации флота, о котором я, по понятным причинам, умолчу).

Судя по вводной, которую зачитал лейтенант Ламарш, планета была самой заурядной: обычный кислородный мир с условиями, близкими к нормальным. Отличий от стандарта немного. Прежде всего, тяжесть: одна и три десятых стандарта. Для хлипких организмов гражданских это, конечно, заметно, но для нас, тренировавшихся в мирах с трёхкратным тяготением, разница практически неощутима. В атмосфере, как и положено, преобладает азот. Кислорода больше, чем положено по стандарту: целых тридцать процентов. Отсюда я, как профессионал, немедленно сделал вывод, что на планете должны быть обширные моря и океаны с открытой водной поверхностью. Это нужно для того, чтобы здешняя биосфера смогла содержать достаточное количество фитопланктона — диатомных одноклеточных водорослей, вырабатывающих основную часть атмосферного кислорода, как я шёпотом пояснил ближайшему морпеху. Но тот даже ухом не повёл. Зато я заслужил строгий взгляд лейтенанта и предпочёл замолчать, хотя это и было несправедливо. Ведь я говорил действительно важные вещи, которые их штатный биолог, как я подозревал, мог и упустить. Ведь провинциал лейтенант Дюваль мог запросто полагать, что обилие кислорода является признаком обширных лесов на огромных континентах. Вряд ли они там, в своей провинции разбирали тонкости некрометаболизма древесных пород. А ведь на самом деле леса — это замкнутый биоценоз в рамках общепланетарной экосистемы. Леса работают только на себя. Почти весь кислород, который вырабатывает дерево в процессе жизни, потребляется затем микроорганизмами, занимающимися посмертным разложением этого дерева, а оставшуюся небольшую часть потребляют другие биологические виды, обитающие в лесах. Так что львиную долю атмосферного кислорода на землеподобных планетах вырабатывают микроскопические водоросли, скромные труженики моря. О чем я и собирался сообщить морпехам, пока меня не осадили. А лейтенант Ламарш спокойно продолжил свою речь.

«Док Дюваль советует взять всем резиновые сапоги, — пошутил он, — Говорит, там куда не ступи, вляпаешься в болото или какую-нибудь лужу глубиной в километр». Ну, на счёт километровой глубины я бы поспорил, это бездоказательно. Но я вынужден был признать, что провинциал Дюваль успел кое-чего нахвататься за время службы.

В отличие от обычных терраформированных планет, тут оказалось многовато углекислоты. Она обеспечивала небольшой парниковый эффект и тем самым создавала для растений райские условия. Но нам пришлось надевать шлемы. Облачность плотная, а дневная температура в тропиках достигала пятидесяти градусов. При этом плотная атмосфера сглаживала суточные колебания температуры, так что даже ночью не наступала желанная прохлада. Но ничего, нам доводилось тренироваться и в условиях похуже. Сен-Сир, господа, это вам не дом отдыха. И не какая-нибудь там провинциальная богадельня.

Карту зоны нам переслали только перед высадкой. Поразительная беспечность! Честно говоря, я полагал, что во флоте порядка побольше. И что вы думаете? Нашей роте, конечно же, достался тропический архипелаг, точнёхонько на экваторе. Всё-таки моё феноменальное невезение не перестаёт меня поражать. Впрочем, в боевых костюмах надежная система терморегуляции, а температуру воздушной смеси в шлеме тоже можно настроить.

Пока лейтенант Ламарш ставил своим бойцам боевую задачу, я размышлял, какого рода биологические опасности могут нас ожидать. Тропики на землеподобных планетах, как правило — это настоящий зелёный ад. Если не смотреть куда идёшь, мигом останешься без ноги, а то и без головы. Судя по обилию углекислоты, растительный мир ещё не успел переработать её в биомассу, а значит, возраст жизни на планете сравнительно невелик. Если тут эволюция идёт по схеме, общей для землеподобных миров, мы попадём в царство хвощей и динозавров. Хотя это, по большому счету, спекуляции. У каждой обитаемой планеты её собственный темп эволюции, который совершенно не обязан повторять эволюцию на нашей прародине. Так, например, на той же Обманке…

И тут Ламарш вернул меня с небес на землю.

«Курсант-сержант Дюранд, я к вам обращаюсь».

Оказывается, я так увлёкся своими мыслями, что не услышал обращённого ко мне вопроса. Пришлось переспрашивать. Ламарш повёл себя просто отвратительно, при подчинённых дав мне понять, что я не слушаю его вводную. Хотя мне-то зачем её слушать, если мне все равно запрещено открывать рот и следует только ходить хвостом за своим патроном, не мешаясь ни у кого под ногами? В таком духе я, задетый за живое, и ответил лейтенанту. Морпехи заухмылялись, а лейтенант устроил мне такую трёпку, как будто он, по меньшей мере, майор Арно! Возмутительно. Но формально я на время учений числился в составе роты и был вынужден подчиниться. К тому же я вовремя вспомнил про майора Арно и его наставления. Он бы мне ещё и не такое устроил за то, как я налаживаю отношения с ротой. Так что я быстренько перестроился и, почти искренне выразив своё сожаление, более не отвлекался. Да и не так уж много я пропустил, если уж на то пошло. Задание у роты было совершенно элементарное, даже удивительно, что ради такой ерунды штаб послал отборные десантные части. Всего-то и надо: высадиться на центральный островок архипелага, изучить его и три острова неподалёку на предмет признаков деятельности противника. Если таковые обнаружатся, вызвать основные силы и продолжать поиски искомого плацдарма, который, как я понял, представляет собой целый город, который индийцы могли спрятать хоть в недрах планеты, хоть под водой. Обнаружив плацдарм, мы должны были, не вступая в схватку, скромно отойти в сторонку и подождать, пока воздушная техника сравняет врага с землёй. А потом вместе с высаженной нам в помощь тяжёлой техникой зачистить то, что останется после воздушного удара. Вот и всё. И это называется учёба в условиях реального боя? Похоже, мне повезёт, если я за всё это время сделаю хотя бы один выстрел!

До системы, как я уже писал, мы добрались за две недели безо всяких приключений. Перед всплытием мы, в соответствии с протоколом, послали вперёд парочку Цепных псов, которые должны охранять зону всплытия, чтобы индийцы нас всех не перестреляли, пока мы ещё до конца не материализовались в реальном пространстве. Автоматические защитные комплексы, они же Цепные псы, невелики по размерам, но это не делает их лёгкой добычей. Не обременённые экипажами, они могут позволить себе запредельные нагрузки и часто работают в таких условиях, при которых даже кремниевая жизнь в два счета сыграет в ящик. Цепные псы накачаны энергией под завязку и напичканы таким количеством вооружений, что его хватило бы нашим предкам на несколько мировых войн. У них всего одна задача: защищать зону те несколько десятков секунд, которые требуются флоту для всплытия. И со своей работой Псы почти всегда справляются на отлично. С запредельными перегрузками они в доли секунды выскакивают на поверхность, полностью готовые к действию, и немедленно принимаются за дело. Но в таких случаях, как наш, Цепным псам, как правило, делать особенно нечего. Они просто торчат, словно два поплавка, сканируя окрестности и ожидая, пока всплывший авианосец заберёт их назад. Так что Цепным псам приходится заниматься мелочами. Например, они уничтожают астероиды, которые могут потенциально пересечь область всплытия эскадры. Ведь в момент выхода любое гравитационное возмущение способно уничтожить корабль. Для флота вероятность такой неприятности не так уж и мала. Потенциально опасные астероиды, от пятидесятисантиметровых малышек и до глыбы диаметром в сотню метров, согласно статистике, оказываются в области всплытия с частотой один раз на тысячу всплытий. Другое дело — одиночные корабли. Их финишная область настолько мала, что вероятность такого столкновения уменьшается практически до нуля. Во всяком случае, математики говорят, что для того, чтобы одиночный корабль гарантированно столкнулся с астероидом в момент выхода в пространство, потребуется время, сопоставимое с возрастом вселенной. Нас такая математика полностью устраивает.

И всё-таки, несмотря на Цепных псов, во время всплытия меня не оставляет тягостное ощущение, что все мы играем в русскую рулетку. Я всё время думаю о том, какую хрупкую конструкцию из перекрученных силовых и вероятностных полей мы представляем, пока, наконец, наш флот не материализуется в реальном пространстве.

В этот раз статистка себя оправдала. Мы всплыли совершенно спокойно безо всяких авралов, забрали обоих псов и преспокойно отправились по своим делам. Локационные станции флагмана не обнаружили кораблей противника. То ли наша всезнающая разведка ошиблась, и в этой системе нет никаких индийцев, то ли враги понадеялись на маскировку своих сооружений.

За семь часов мы подошли к цели. К этому времени шустрые истребители, звено которых выслали на разведку, уже два раза облетели планету.

Первичные данные от пилотов истребителей оказались не особенно утешительны: если индийцы и организовали на планете свой гарнизон, они отлично его спрятали: штатные сканеры истребителей не засекли никаких энергетических аномалий. Визуальное наблюдение также ничего не показало. В общем, планета выглядела совершенно необитаемой. Нам предстояло проверить, так ли это на самом деле.

Лейтенант Ламарш, ознакомивший нас с ходом операции, дал команду готовиться. Высадка через двадцать минут. Семь часов полёта внутри системы не были потрачены зря. К этому времени мы уже были в полной боевой готовности: лёгкие боевые костюмы, гермошлемы, обычное штурмовое вооружение. Мне достался увесистый «Овод-97» — мощный штурмовой игольник. «Овод» хорош тем, что в него вставляются сразу три разных картриджа, из которых можно выбирать, просто перещёлкивая рычажок. Мне сразу стало понятно, почему эта тяжеловатая штуковина досталась мне. Лейтенант не доверял моей выучке и предпочёл перестраховаться. Полагаю, он думал так: «Раз курсант будет тащиться сзади, особенная скорость и маневренность ему как бы и не к чему. Зато он сможет, по крайней мере, защитить самого себя». Что ж, логично. Я даже почти не обиделся. Ведь я прекрасно понимал, что на фоне опытных морпехов я действительно совершенно синий[1]. А три картриджа в «Оводе» позволят мне сэкономить драгоценные секунды, если уж дело дойдёт до схватки. Спасибо и на том, что мне никто не стал указывать, какие картриджи вставлять. Я выбрал достаточно примитивную, но зато надёжную тройку. Первые, по умолчанию, обычные лёгкие иглы. Если придётся штурмовать вражескую цитадель, они помогут мне держать вражеских солдат на расстоянии. К тому же, трёхграммовые иглы могут вылетать роем и отлично работают против мелких стайных хищников. Картридж вмещает сразу две сотни лёгких игл. Вторым номером идёт их полная противоположность — тяжёлые многослойные бронебои. Их в стандартном картридже помещается всего два десятка, зато они пробивают броню среднего боевого скафандра и стальной лист-двухсантиметровку. Я, конечно, не думал, что на моем пути встанут запертые стальные двери, ведь впереди меня пойдут десантники. Да и стычки с тяжеловооружённой пехотой я тоже не особенно ожидал. Но у этих мощных игл есть ещё одна прекрасная функция. Они отлично дробят броню и ломают кости крупных животных. Учитывая особенности этой планеты, такая предосторожность показалась мне совсем не лишней. Ну и последний картридж — разрывные иглы. Их помещается двенадцать штук. Это если до какого-нибудь сейсмозавра[2] не дойдёт намёк в виде бронебойных. Разрывная игла — жуткая штука. Она запросто может оторвать ногу слону, это мы учили ещё на первом курсе.

А вот штатные иглы среднего калибра я заряжать не стал. Они хороши для боя с легкобронированной пехотой противника, то есть, с теми, кто, скорее всего, будут уничтожены нашими бойцами в первую очередь. Правда, пару картриджей с штатными иглами я всё-таки сунул в разгрузку, в добавок к девяти картриджам тех типов, какие уже стояли в моем «Оводе». Мало ли что может случиться? Настоящий боец должен быть готов к любому повороту событий. Кроме того, вашему покорному слуге поручили нести мобильную станцию связи. Эта модель с поверхности добивает до высоких орбит. Зато и весит тридцать пять килограмм. А на планете, на которую нам предстояло высаживаться, все сорок пять. Плюс почти пять килограмм игольник и ещё двенадцать — разгрузка. Ну и сам костюм с лёгкой броней, шлемом и системой фильтрации и охлаждения — ещё десять. Все вместе получалось не так уж и мало. Но на учениях нам доводилось таскать и побольше, так что я совершенно не беспокоился о нагрузке.

Десантный корабль одновременно выплюнул все пять ботов нашей роты, словно шелуху от семечки.

Сначала бот шёл гладко, но вскоре нас начало немилосердно трясти. Обычная картина при входе в атмосферу. Ничего, скоро полет стабилизируется, подумал я. Но нам не повезло. Боты снижались сквозь ураган. Нас крутило и бросало из стороны в сторону. Конечно же, никакой опасности для мощной и простой машины в этом нет, но приятного, согласитесь, мало. Экраны трюма, настроенные на оптический диапазон, показывали сплошную мешанину серых пятен. Густая облачность совершенно заслоняла обзор. Лейтенант ввёл параметры дополненной реальности и из-под серых пятен проступили алые контуры архипелага — нашей цели. Точки посадки каждого бота промаркированы зелёными кружочками с номерами. Кружочки расположились по южному краю самого крупного острова. Остальные, более мелкие острова оставались севернее. Если на большом острове не найдётся ничего интересного, мы займёмся ими.

Несмотря на ураган, посадка прошла идеально, как будто пилоты сдавали экзамен выпускной комиссии. На трёхметровой высоте бот выпростал посадочные опоры и мягко коснулся поверхности. Бортовой ординет быстро компенсировал небольшой бортовой крен и показал, что нагрузка равномерно распределена между опорами. Пилоты отключили двигатели и опустили пандус.

«Работаем, господа», — бросил лейтенант Ламарш вместо воодушевляющей речи, и десантники один за другим скатились по пандусу, сразу занимая оборону. Припустил за ними и я, едва не угодив под колеса нашего робота поддержки — трёхметровой автоматической платформы с мощным пулемётом и ракетными турелями, проходящими вдоль корпуса. К счастью, мой конфуз никто не заметил.

Снаружи бесновался тропический шторм. Вот ведь не повезло, так не повезло. Видимость практически нулевая. Сплошная серость и струи дождя. Вот и попробуй что-нибудь отыскать в такой обстановке, если даже соседний боец кажется размытым пятном! Как и следовало ожидать, немедленно поступила команда переключиться на синтезированную картинку. В наши шлемы вмонтировано достаточно сенсоров, чтобы пробить пелену дождя, а лицевой щиток даёт изображение в самом высоком разрешении.

Сумеречная серость тотчас сменилась резкими, созданными ординетом контурами. Бот стоял на небольшой прогалине, вокруг которой вздымались высокие растения, либо животные, похожие на растения.

«Док?» — прорезался в наушниках голос лейтенанта. Дюваль, которого мой ординет рассматривал в качестве ведущего и обозначал жирной зелёной стрелкой, недолго думая выпалил в ближайшее существо. Оно вздрогнуло, когда в него вонзились иглы, но продолжило стоять, как прежде. Его отростки-ветви не изменили периодичность колебаний. Профан бы подумал, что перед нами наверняка растение, но я бы воздержался от таких скоропалительных выводов.

«Понятно, — сдержанно произнёс Дюваль. — Схожу, познакомлюсь поближе».

Я, опешивший от такого варварского метода анализа живых форм, направился следом, но Ламарш приказал мне задержаться. Мне было неприятно, что со мной обращаются, как с неразумным ребёнком, но выбирать не приходилось. Я остался на месте, наблюдая, как Дюваль осторожно подбирается к подраненому чужаку. Какое-то время он рассматривал это существо, потом наклонился, очевидно, изучая подлесок. Хотя, возможно, он обнаружил следы каких-то местных животных.

«Порядок, — донеслось до нас. — Это растения. Можно идти».

Высокие растения оказались не деревьями, а, скорее, отдалёнными родственниками древних земных хвощей — каламитов, хотя я дал бы голову на отсечение, что их генетическая структура будет куда сложнее, чем у наших видов. Судя по картам, эта звёздная система частенько ныряет в области жёсткого излучения. А это, как правило, приводит либо к истреблению углеродно-кислородных форм жизни, либо к значительной трансформации живой материи на внутриклеточном уровне. Изменяется всё, начиная от клеточной мембраны и заканчивая сложными формами носителей наследственной информации, не имеющими ничего общего с хрупкой двойной спиралью ДНК, свойственной земным видам.

— Думаю, мы близко к цели, — сообщил мой временный начальник. — Нужно прочесать остров вдоль и поперёк.

— Отлично, — коротко отреагировал Ламарш. — Парни, док взял след. Значит, индийцы где-то здесь. Кто найдёт этих дьяволов первым, получает выпивку лично от меня.

Мне было совершенно непонятно, с чего биолог взял, будто скрытая база индийцев находится именно тут, на этом островке? С каких это пор мы выясняем морфологию неизвестного вида, паля в него почём зря? И почему, ради всего святого, Дювалю верят на слово, когда он, посмотрев на пару веток, утверждает, что мы у цели? Признаюсь, пока методы «мастеров своего дела», как отрекомендовал нам этот полк майор Арно, не вызывали у меня ни малейшего доверия.

Я специально задержался рядом с тем самым деревом, которому уделил такое внимание Дюваль. Мне вдруг пришло в голову, что он, возможно, обнаружил на дереве или возле него какой-нибудь артефакт — скажем, вырезанную на коре надпись, или брошенную пустую упаковку из-под сухого пайка. Чего-то, что однозначно указало на человеческую цивилизацию. И что вы думаете? Ничего подобного там и близко не было! То есть вообще ничего! Почву возле деревьев покрывала короткая трава, явно ощипанная какими-то животными. На нижней части ствола тоже виднелись едва зажившие рубцы от чьих-то зубов. На верхнем ярусе на старых коротких ветвях вовсю зеленели тонкие веточки, покрытые длинными мясистыми листьями. Опавшей листвой была покрыта и трава. И больше ничего. Ближайшие деревья, похожие на это как братья-близнецы, не принесли мне никакой дополнительной информации. Я никак не мог взять в толк, с чего биолог вообразил, что база индийцев неподалёку? Меня так и подмывало задать ему этот вопрос, но я сдержался. Раз одного слова Дюваля оказалось достаточно для командира роты, то и мне не стоит лезть со своими вопросами, рассудил я.

На наше счастье, тропическая буря оказалась скоротечной. Видимость улучшилась, и мы отключили фильтры. По небу ещё неслись, словно бешеные, густые серые облака, но дождь уже прекратился. Оператор тут же выпустил дрон наблюдения. А спустя четверть часа, наконец, выглянуло и местное светило. Лес немедленно окутался дымкой. Жгучее солнце быстро испаряло влагу с поверхности широких мясистых листьев. В нижних ярусах леса плясали тёмные тени, превращая зелёный травяной ковёр в гигантскую шахматную доску. Если бы наши костюмы не были оборудованы системой терморегуляции, нам бы пришлось туго. Но пронизывающая прочную ткань подкладки система микропроводов исправно переводила тепловую энергию в электрическую, попутно заряжая встроенную в пояс батарею. Так что все мы шли в своих персональных холодильниках. Свежий воздух приятно холодил лёгкие. Казалось невероятным, что за тонким слоем лицевого щитка царит пятидесятиградусная жара. Учитывая практически стопроцентную влажность, без наших замечательных костюмов нам бы пришлось непросто. Десантники немедленно и заслуженно окрестили планету «Парилкой».

Рота пробиралась вперёд, постоянно меняя диапазоны сканирующих устройств. Ничего интересного мы пока не встретили, кроме заросшего травой остова какого-то гиганта. Судя по черепу, это был родственник диплодоков Древней Земли. Я бы с удовольствием задержался у скелета, чтобы рассмотреть его повнимательнее, но Дюваль по приват-каналу посоветовал мне не отрываться от остальных. Я попытался было, пользуясь случаем, расспросить его, но он довольно невежливо оборвал меня. Тем временем, я обнаружил первых местных животных. Семейство мелких травоядных, покрытых зеленоватым пухом, с удовольствием угощалась нежно-салатовыми стеблями травы, которую я мысленно отнёс к семейству зонтичных. Я насчитал двенадцать особей. Более крупные, очевидно, были родителями, а остальной десяток их выводком. Ростом эти забавные зверюшки были немногим крупнее земного кролика, но по ряду признаков я сразу определил, что они относились к карликовым динозаврам. Я заметил несомненное сходство с Sauria Gedeonis, обитающими на Бете Квазимодо. Ещё они походили на Gasparinisaura[3] с Древней Земли, хотя тут у меня особенной уверенности не было, ведь о том периоде развития нашей потерянной Родины мы до сих пор знаем прискорбно мало.

Увидев нас, зверушки тут же порскнули под защиту кустов.

Первый взвод, который вёл лично Ламарш и к которому был приписан Дюваль, а, значит, и я, медленно продвигался вперёд. Похоже, бойцы буквально восприняли приказ своего командира. Они осматривали каждый бугорок, каждую подозрительную ямку. Но так ничего и не обнаружили, за исключением ещё нескольких скелетов крупных ящеротазовых зауроподов.

Так мы шли около получаса. Оператор дрона-наблюдателя сообщил, что минут через двадцать мы выйдем из джунглей. Вскоре лес начал редеть. Но мои надежды на степь не оправдались. Перед нами расстилалось болото. Чего и следовало ожидать в подобном климате. Крупное насекомое, размером с мой палец, уселось, сложив перепончатые крылья, на ствол моего «Овода». По виду оно походило на стрекозу семейства коромысловых, но отличалось от него устройством ротового аппарата. Очевидно, оно было кровососущим. Попробовав на вкус игольник, оно перепорхнуло на мою перчатку и уставилось на меня выпуклыми радужными шарами фасетчатых глаз. Я щёлкнул по нему пальцем, и оно унеслось прочь. В воздухе подрагивали, в светящемся ореоле часто машущих крыльев, его товарки. Вообще-то, если этот мир похож на Древнюю Землю доисторических времён, тут могут обитать насекомые и покрупнее. Опасаться их не приходилось. Даже если у какой-то личинки болотной твари и окажется внешнее пищеварение, инертный материал костюмов ей не прожечь. Ведь, к счастью, на землеподобных мирах невозможен такой едкий секрет, с каким нам довелось познакомиться на Обманке.

Наш робот подкачал воздух в камеры колёс и покатился по зыбким кочкам, покрытым коричневатой растительностью, время от времени ныряя в тёмную воду и поднимая целые тучи брызг. Нам же оставалось либо идти в обход, либо вызывать бот. Пробираться своим ходом через неведомые топи слишком рискованно. Мы остановились, и Ламарш, наблюдая картинку, которую транслировал робот, принялся за работу. Робот, подпрыгивая на кочках, быстро скрылся из вида. Лейтенант сидел на поваленном стволе как изваяние, а его пальцы подрагивали, управляя через виртуальный интерфейс шустрой машиной.

Бойцы тут же расположились на отдых, выставив по кругу посты. Их предосторожность оказалась излишней: местные хищники так и не почтили нас своим вниманием. То ли не посчитали нас достойной добычей, то ли просто охотились в какой-то другой части острова. За время нашего недолгого путешествия мы не встретили крупных травоядных, а значит, большим хищникам эта часть острова неинтересна.

«Ну что, — заключил, наконец, лейтенант Ламарш. — В пяти километрах к северу болото постепенно повышается. Возвышенность почти незаметна с воздуха — растительность того же оттенка, что и на болоте».

Все оживились. А потом робот обнаружил узкий перешеек, соединяющий подозрительную возвышенность с «большой землёй». Эта возвышенность показалась мне подозрительной именно из-за того, что её не удалось обнаружить с воздуха. Обычно растительность на возвышенностях отличается от болотных форм. Не исключено, что тут поработал человек, обеспечив маскировку, подумал я.

Видимо, командир роты разделял мою точку зрения, потому что он приказал первому взводу продвигаться к найденному роботом броду.

Перешеек оказался удобным: почти не петляя, он вёл прямо вглубь болота. В ширину он составлял никак не меньше десяти метров, так что риска случайно свалиться в болото у нас не было. Над топями стлался горячий туман. Из-за него я поминутно принимал низкорослые деревца за солдат противника и хватался за свой «Овод». Если это и вызывало улыбки на лицах опытных солдат, я, слава Богу, их не видел, а то бы точно сгорел от стыда.

По перешейку мы двигались где-то с четверть часа. Вокруг кипела обычная болотная жизнь. Тут и там сновали змейки, оставляя на воде характерный клиновидный след, из покрытых тиной окон тёмной воды высовывались жабьи морды с выпученными глазами и широкими пастями. Но нам определённо везло: самая крупная из тварей, которую я заприметил, была не крупнее кошки. Змеи тоже не отличались особенной величиной. Куда им до грозы тропических болот — анаконды Кардье, которую мне довелось увидеть в музее академии. Та зверюга имела не менее двадцати пяти метров в длину и легко связывала узлом стальной шеврон. Просто большая удача, что тут не водится подобных бестий! У меня даже на секунду закралось подозрение, а не проходим ли мы сейчас какой-то очередной тест? Может, всё это — специально подстроенная постановка, чтобы убедить нас в том, что мы присутствуем на реальной, а не учебной операции? Я был так захвачен своими мыслями, что не заметил, как перешеек плавно ушёл вправо. Моя нога провалилась в глубину, и я позорно шлёпнулся в липкую грязь. Конечно же, бравые десантники мигом меня оттуда вытащили. Я побрёл сзади, с боевого костюма ручьями стекала жижа, а самого меня душил стыд. Ничего не скажешь, хорош будущий офицер, чуть не утопил оружие и передатчик!

Наконец, перешеек раздался в стороны, и мы вышли к той самой возвышенности, о которой говорил лейтенант. У ближайшей кочки, словно верный пёс, нас поджидал забрызганный грязью робот. Только что антенной не вилял.

Растительность на возвышенности действительно походила на болотную. Такой же коричневато-зелёный оттенок, такая же насыщенность цвета и даже характерный блеск. С беспилотника отличить его от болота и правда невозможно. Но вблизи становилось ясно, что речь идёт о разных видах. Под ногами быстро перестало хлюпать. Едва заметный уклон пошёл вверх.

Лейтенант Ламарш переглянулся с биологом. Очевидно, они общались на приват-волне. Потом командир роты велел своим людям рассыпаться и передвигаться с максимальной осторожностью. Робот катился впереди взвода, поводя из стороны в сторону стволом пулемёта. По бокам приподнялись ракетные турели. Похоже, командир роты уверен, что мы подобрались к цели. Неужели индийский центр расположен здесь, под этим клочком влажной земли, утопающим в болотной трясине? Бойцы осматривали буквально каждую травинку. Мой патрон Дюваль сновал между ними, не поднимая головы, и что-то отмечал у себя на ординете. Я не видел особенного смысла в их действиях, а он не посчитал нужным ввести меня в курс дела. Мне только и оставалось, что бестолково топтаться на месте, озираясь по сторонам. Я не понимал, почему мы остановились и не движемся дальше.

Внезапно Ламарш приказал отходить к перешейку и залечь. Я опешил. Мы не добрались и до середины возвышенности, а он предлагает уходить? В чем смысл?!

Ответ я получил раньше, чем ожидал. И пришёл он не от моего временного начальника, а прямо с орбиты, от нашей родной эскадры. Над нами с рёвом пронеслось звено штурмовиков, и на помеченную Ламаршем полянку рухнули тяжёлые противобункерные бомбы. Земля под нами содрогнулась. Раздался такой грохот, что наши шлемы включили активное шумоподавление, чтобы сохранить нам слух. В воздух полетели плети стелющихся лиан, комья влажной земли и камни, которые тут же застучали по нашим спинам. Здоровый булыжник так шарахнул меня по шлему, что голова зазвенела. Я испугался за передатчик, но он не пострадал. А вокруг уже творился форменный ад. Издалека шла вторая волна штурмовиков. Им навстречу из болота поднялись толстые дула энергетических разрядников, с которых свисала коричневатая тина и ручьями текла грязная вода. Но это не помешало им дать по нашим штурмовикам дружный залп. Одна из машин загорелась и рухнула в джунгли, ещё одна развернулась и свечой ушла вверх. Но три штурмовика продолжали приближаться. Теперь разрядники индийцев могут сконцентрироваться на этих трёх машинах! Я мигом перекатился на спину и выпустил по ближайшему разряднику залп из своего «Овода». Завизжали рикошеты. Я понял, что сгоряча выпалил лёгкими иглами. Я тут же перевёл рычажок на второй картридж, но меня опередил наш робот. Его тяжёлый пулемёт задёргался и одной длинной очередью снял половину разрядников. С остальными разобрались десантники. Штурмовики отбомбились и ушли в небо. И тут индийцы принялись за нас. Оказывается, болотная топь скрывала не только орудия ПВО. Прямо из тины поднялись фигуры в камуфляже. Завязалась ожесточённая перестрелка. Тут, на узком перешейке, мы были словно на ладони и, хотя мы огрызались огнём, нас начали окружать. Робот получил в борт противотанковую ракету и загорелся. Лейтенант направил горящую машину в скопление противника и там подорвал боезапас импровизированного брандера. Наше положение ухудшалось с каждой секундой.

Но не всё было так плохо. Остальные три взвода нашей роты должны вот-вот появиться и ударить врагу в тыл. Правда, как оказалось, на поддержку с воздуха рассчитывать больше не приходись: наших асов связали боем вражеские истребители. Оказывается, не нам одним повезло натолкнуться на неприятеля. Просто мы оказались первыми, обнаружившими одну из скрытых баз противника. Как только индийцы поняли, что отсидеться не удастся, они немедленно бросились в атаку. Планета оказалась буквально нашпигована их войсками. Я вспомнил о недавней операции нашей разведки, о которой трубили все информационные каналы. Русские тоже спрятали свою базу под поверхностью планеты-шатуна. Не сумев оказать достойного сопротивления, русские взорвали базу термоядерной бомбой, едва не развалив планетку на части. Мне стало не по себе. А вдруг индийцы последуют их примеру? Но раздумывать было некогда. Несколько наших уже получили ранения — это было видно по пятнам пены-герметика на их костюмах. Одному десантнику, похоже, оторвало руку, с ним уже работал фельдшер.

Глядя на этого мужественного бойца, не выпустившего из уцелевшей руки оружие, я внезапно со всей полнотой осознал, что нахожусь на войне. Да, во время учений случалось всякое. Травмы, ранения, в том числе и смертельные. Но все же они были исключением из правил. Тут же смерть и была самым главным правилом. Индийцы несли её нам, мы — им. В любую секунду она могла настичь и меня. Тут ничего не зависело от моих знаний и оценок за экзамены. В ход шла статистика: попадут или не попадут. Ну и, конечно, моя собственная выдержка и хладнокровие. Скажу честно, на миг меня окатила волна инстинктивного ужаса. Мне хотелось вжаться в это болото, уйти в него с головой и не показываться на поверхности до тех пор, пока нас не спасут. Но пример однорукого бойца помог мне справиться с приступом паники. Я переключился на картридж с лёгкими иглами, компенсируя недостаток меткости скорострельностью, и продолжил поливать врага огнём. Я льщу себя надеждой, что внёс свою лепту в исход того страшного боя.

Между тем, наши дела шли все хуже. Взвод давно скатился с простреливаемого насквозь перешейка в болото и занял круговую оборону. Теперь в нас стало труднее попадать, но и мобильность мы тоже потеряли. Оставалось только сдерживать плотным огнём сжимающееся кольцо врагов и надеяться, что помощь не опоздает. Ожидать вторую волну десанта с орбиты, видимо, тоже не приходилось. Нас могли выручить только свои. И они не подкачали! Внезапно за спинами индийских бойцов раздался шелест мин. Болото вокруг вскипело от попаданий. Это второй взвод пустил в ход своего робота! Мы приободрились и, пользуясь замешательством противника, пошли, а точнее, поползли по топкой жиже в контратаку. Теперь уже индийские силы оказались зажаты между двумя нашими взводами. А когда к нам подоспели остальные два, индийцы, огрызаясь короткими очередями, отступили по одним им ведомым бродам куда-то вглубь болот. Я обрадовался, что поле битвы осталось за нами, но лейтенант, очевидно, рассуждал иначе. По его команде мы бросились к исходящему чёрным дымом островку. На ходу Ламарш ставил перед ротой задачу. Оказывается, он решил, не дожидаясь подхода основных сил, ворваться в подземные ярусы базы через провал, оставшийся после взрывов противобункерных бомб, и попытаться захватить центр. Мне этот план показался форменным безумием, но я твёрдо помнил уроки майора Арно и держал своё мнение при себе. Плюс к тому, во мне, как и во всех нас, бушевал адреналин, подстёгнутый боевым коктейлем, который вколол мне автомедик. Так что я вслед за морпехами ухнул по тросу вниз, прямо в дымящийся провал.

Наши пилоты просто молодцы. Противобункерные бомбы легли точно в цель, ни одна не прошла мимо. Индийский центр походил на высокий торт, взрезанный ножом дворецкого. Двойной налёт превратил островок в открытую штольню глубиной никак не менее ста метров. Рядом со мной гроздьями спускались морпехи. Мы скользили мимо обнажившихся подземных этажей, в которых полыхали пожары. Приходилось быть начеку, чтобы не напороться с разгона на торчащую отовсюду стальную арматуру и не словить иглу от засевших в завалах снайперов. Один раз я всё-таки получил перекрученной стальной балкой по ноге, правда, не сильно. По одному ему ведомому алгоритму лейтенант Ламарш отсылал своих ребят на разные этажи. Те с ловкостью обезьян запрыгивали с тросов прямо на покрытое обломками покрытие ярусов и тут же исчезали в дыму. Я следовал за Дювалем как привязанный, твердо решив буквально следовать приказу. Мне казалось, что мы так и спустимся до самого дна пропасти, пробитой бомбами, но тут снизу ударили очереди из тяжёлого пулемёта. В ответ вниз полетели гранаты.

— Выходим по моей отметке! — приказал Ламарш и бросил сигнальную шашку на один из уровней. Та немедленно загорелась ярким зелёным светом. Спасаясь от огня противника, мы прижались к стенам, прячась за обломками бетонных конструкций, висящих на изломанной арматуре. Пулемёт внизу захлебнулся: одна из наших гранат его достала. Но даже мне было понятно, что внизу нас ожидает горячий приём, так что решение лейтенанта засесть прямо тут выглядело оправданным. Кое-как перебравшись через нагромождение кусков бетона, покачивавшихся на длинных металлических прутах арматуры, я влез, наконец, на нужный уровень. Тем временем десантники продвинулись далеко вперёд, и мне пришлось напрячь силы, чтобы не отстать. Внезапно мне стало как-то неудобно бежать, словно в моем костюме что-то заклинило. Я взглянул вниз и увидел на глазах твердеющую жёлтую пену герметика. «Я что, испортил броню, пока перелезал?» — удивился я, но в ту же секунду почувствовал онемение в правом плече. Только тогда я догадался вывести свои жизненные показатели на лицевой щиток. И как я умудрился забыть о них с самого начала? Увиденное меня поразило. Оказывается, я ранен. И ничего не почувствовал! Видимо, сказался тот самый адреналин, который, как известно, в первый момент снижает чувствительность. Медицинский комплекс, расположенный под щитком правого плеча, уже ввёл мне обезболивающее, а дезинфицирующая пена из капилляров, пронизывающих подкладку, превратилась в повязку на ране. Пена же из наружного слоя брони загерметизировала пробоину. Я бегло просмотрел выводы медкомплекса. Похоже, ранение не опасное. Кровопотеря сравнительно невелика, противошоковое вообще не использовалось. Анальгетики, приличная доза глюкозы, что тоже понятно, учитывая, насколько адреналин увеличивает скорость её расщепления, ну и стандартный комплекс универсальных антибиотиков, на случай, если пуля и проникший в пробоину воздух занесли в меня какую-нибудь местную заразу. Вообще-то у нас, военных, иммунитет ни чета гражданским, но и у него есть пределы. В общем, я пришёл к выводу, что в ближайшие часы не скончаюсь, и перестал обращать внимание на ранение. Впереди уже вовсю кипел бой. Я заковылял на звук, всматриваясь в дымовую завесу от горящего пластика стен, как вдруг услышал сбоку, из ответвления коридора, какой-то подозрительный шорох. Я метнулся в сторону, автоматически уходя с линии огня, запнулся о валяющийся на полу провод и с размаху полетел на пол. Только это меня и спасло. Очередь тяжёлых игл прожужжала прямо над моей головой и врезалась в стену, выбив из неё приличный кусок. Я выпалил в ответ, прямо в приоткрывшуюся в стене дверь. Мне повезло, что перед спуском я перевёл игольник на бронебойные: сомневаюсь, что лёгкие иглы смогли бы пробить дверь, а попасть навскидку в узкую дверную щель я бы не сумел. За стеной послышался звук падения, и я почувствовал воодушевление — я только что обезвредил первого врага! Но я рано обрадовался. Дверь распахнулась, и оттуда полился настоящий, как пишут в книгах, свинцовый дождь. Я едва успел перекатиться за мощную плиту перекрытия, наискось торчащую из пола, как-то место, где я только что лежал, превратилось в решето. Уже оказавшись в безопасности, я почувствовал резкую боль в ноге. Меня ранило во второй раз, и на этот раз, кажется, уже более серьёзно. В углу шлема зажёгся красный предупреждающий сигнал, в плече закололо. На этот раз медицинский комплекс вогнал в меня приличную дозу противошокового. Несмотря на мой чудесный костюм, направленные напряжения в котором отклоняют траекторию игл и осколков наружу, выпущенная с близкого расстояния игла всё-таки задела кость. Похоже, ходить я пока не смогу. Когда я пишу об этом, кажется, будто все эти рассуждения заняли у меня минут пять. Ничего подобного. В бою всё происходит одновременно: краем глаза я смотрел на пиктограммы доктора, а сам при этом вовсю лупил по чернеющему сквозь дым дверному проёму. Бронебойные закончились, и мой верный «Овод» переключился на следующий картридж с лёгкими иглами. От двери к тому времени уже ничего не осталось, и я, почти не целясь, веером поливал зияющий проем. Видимо, это дало мне несколько спасительных секунд. Когда в коридор выпрыгнули несколько теней в броне-хамелеоне, их встретил не только слабенький огонь моего игольника, но и мощный залп из-за моей спины. Индийцы попадали, сражённые кинжальным огнём, и только один успел юркнуть назад, в спасительную темноту. Из-за дымовой завесы показались несколько десантников и лейтенант Дюваль.

— Ну что, Сен-Сир, живой? — весело поинтересовался он, рассматривая мою ногу. — Ха, похоже, на сегодня ты отбегался.

Только сейчас я заметил, что стопа у меня вывернута совершенно неестественным образом. Бойцы, не останавливаясь, скрылись в ответвлении коридора, куда ускользнул индийский солдат. Один из них сообщил, что они обнаружили плазменную пушку, разбитую прямым попаданием бронебоя и рядом — тело оператора. Дюваль покачал шлемом. Из-за лицевого щитка я не видел выражения его лица.

— Да ты у нас, оказывается, не просто так бока отлёживал. Если бы не ты, нас бы смели с тыла. Ты прямо настоящий герой, курсант Дюранд!

Я не знал, говорит он искренне или же с насмешкой, но мне всё равно было приятно.

Вскоре всё закончилось. Наш крейсер опустился на низкую орбиту и задавил повылезавшее из всех щелей планетарное ПВО. А истребители тем временем разобрались с успевшими стартовать с подземных аппарелей перехватчиками противника. Воспользовавшись возможностью, десантные корабли высадили механизированные подразделения тяжёлой пехоты, которая и решила исход битвы. Вся операция с момента нашей высадки и до того, как командующий индийским гарнизоном полковник Марвари объявил о капитуляции, заняла всего лишь девять с половиной часов!

Я узнал об этом на борту корабля, куда меня доставили вместе с другими ранеными. Когда меня вытащили из костюма и положили на операционный стол, я был порядком удивлён. Оказывается, первым попаданием мне вспороло бок, правда, без травм жизненно важных органов. Дело ограничилось частичным разрывом косых мышц живота, осколочным переломом двух рёбер и обширными гематомами. А вот с ногой вышло похуже. Игла разворотила мне ногу и перерубила os fibula — малую берцовую кость. Собственно, я предполагал это с самого начала, ведь именно os fibula отвечает за ротацию стопы, а она у меня была вывернута так, что и вспомнить страшно. Хотя по сравнению с Себастьяном Ротте (это тот самый десантник, которому оторвало руку), мои травмы были пустяковыми. Вот ему предстоял долгий период регенерации и восстановления моторных навыков. А со мной только и было возни, что срастить кости, сшить мышцы и подстегнуть регенерацию, которая у нас почти такая же, как у Lacertidae — настоящих ящериц. Уже к вечеру второго дня госпитализации моя нога и ребра были более-менее в порядке, хотя врачи и прописали мне трое суток строгого ограничения в движениях, сиречь — постельного режима. Забавно, что синяки у нас заживают гораздо медленнее, чем кости. Честно говоря, это меня даже обрадовало — будет, чем похвастаться перед друзьями.

После того скоротечного боя, где мне, по невероятному стечению обстоятельств, удалось уничтожить плазменную пушку индийцев, отношение десантников к вашему покорному слуге изменилось к лучшему. Подумать только, они даже запомнили, как меня зовут! Командир роты Ламарш лично пришёл осведомиться о моем здоровье, а лейтенант Дюваль, составивший ему компанию, выразился в таком смысле, что, несмотря на то, что я — неженка из Сен-Сира, он не особенно удивится, если со временем из меня выйдет толковый офицер. Как ни странно, эта насмешливая похвала польстила мне больше, чем благодарность перед строем в академии. Вот что значит армейское братство, скреплённое кровью! Я лежал в постели и от нечего делать размышлял. Так вот какая она — война, к которой нас готовят. На деле она оказалась не такой уж страшной, как я, признаться, опасался. Видимо, все дело в выучке. Да уж, куда там армиям других доминант до республиканского флота! Я с удовольствием вспоминал, с какой поразительной лёгкостью мы поставили на колени укреплённую планету индийцев. А как наша разведка буквально на днях разделалась с русской базой? Нет, всё-таки мы молодцы. Да здравствует Франция!

А ещё я думал о биологе роты, который поначалу показался мне недалёким провинциалом. А ведь он первым догадался, что скрывается под поверхностью планеты и даже сообразил, где это искать. Меня просто распирало от любопытства. Я жаждал понять, как Дювалю с первого взгляда удалось понять, что на острове есть индийская станция?

Дюваль оказался настолько любезен, что согласился немного посидеть у моей постели и обсудить детали операции. Я тут же засыпал его вопросами. Чтобы удовлетворить моё любопытство, Дюваль не поленился сходить в каюту и принести кристалл памяти его нашлемной камеры. Вставив кристалл в гнездо ординета, он распахнул видеосферу. Сгорая от любопытства, я уставился на открывшуюся картину. Видеорегистратор писал всё подряд, и поэтому нам приходилось постоянно проматывать ненужные фрагменты вроде посадки и вида с трапа бота. Наконец, в сфере показалось тот самый высокий хвощ, который так пристально рассматривал ротный биолог. Дюваль остановил картинку и спросил, что я вижу. Не желая ударить в грязь лицом, я какое-то время пристально разглядывал картинку, но ничего нового на ней так и не обнаружил.

«Похоже на представителя Equisetophytina[4]», — как можно более обтекаемо сказал я, надеясь, что Дюваль добавит что-то, что поможет мне развить свою мысль. Но лейтенант только отмахнулся.

«Я эту латынь давно забыл, — признался он, — так что говори нормально».

«А что тут говорить? — Меня настолько шокировало признание Дюваля, что я был, возможно, более резок, чем следовало. — Этот представитель местной флоры по ряду основных признаков похож на древних клинолистных с Древней Земли».

Дюваль невежливо постучал мне в грудь пальцем.

«Вот! — воскликнул он. — Именно об этом я и говорю. Это всё твой Сен-Сир, курсант. Забудь уже учебники. Начинай думать головой».

Я рассердился и прямо сказал ему, что работа учёного-биолога, по моему скромному мнению, в том и заключается, чтобы знать таксономию видов и на её основе предсказывать возможные опасности для подразделения и методы их преодоления.

Дювал насмешливо уставился на меня.

«Да ты ходячий справочник, братишка! — ухмыльнулся он. — А теперь давай-ка послушай меня. Ты здесь не на экзамене. В бою никого не волнует твоя таксономия. У тебя две задачи. Помочь командиру выполнить задание и, вот тут ты прав, не дать ребятам погибнуть. Но для этого нужно думать не о том, голосеменные эти хреновины или споровые. Нужно искать, думать, и делать выводы, а не вспоминать никому не нужную латынь. А вот этому в Сен-Сире, похоже, не учат».

Мне стало обидно за нашу академию, и я язвительно предложил ему показать мне как именно, по его мнению, должен работать военный биолог.

«Весь день я только и делал, что ходил за вами следом и старался не лезть под руки, как вы мне любезно предложили. И знаете, к какому выводу я пришёл? Думаю, вам просто повезло. Эта планета набита индийцами, как вагон метро в час пик. Так что ничего удивительного, что вы, ткнув наугад, попали в цель».

Дюваль, надо отдать ему должное, не обиделся на мою решительную отповедь. Напротив, он, наконец, перешёл к делу.

«Посмотри на крону», — сказал он, и я послушно вгляделся в переплетение молодых ветвей, покрытых ярко-зелёной листвой. Кроме этого, там ничего и никого не было. Так я и сказал лейтенанту.

«Хорошо. Тогда давай думать вместе», — словно разговаривая с первокурсником, медленно и отчётливо произнёс Дюваль. Мне безумно захотелось ответить колкостью, но я сдержался. В конце концов, он и его ребята вернулись за мной, когда я валялся в коридоре подземного центра и тем самым спасли мне жизнь.

«Тебя не удивляет строение кроны?» — продолжил лейтенант, расценив моё молчание как согласие. Я пожал плечами. Мне нечего было сказать: крона как крона.

«Молодые побеги длиной около трёх метров растут из обломков старых ветвей. Это видно по форме побегов и по фактуре коры. У старых ветвей она более грубая», — пояснил Дюваль. Я заметил, что это очевидно. Дюваль терпеливо перевёл изображение вниз.

«Теперь обрати внимание на почву под деревом. В ней остались едва заметные следы круглых вмятин, заросшие травой. Тебе это ни о чем не говорит?»

И тут, наконец, у меня в голове забрезжило понимание. Я ещё раз вспомнил и сопоставил всё, увиденное в лесу. Всё складывалось — одно к одному. Боже, какой же я идиот! Как же я сразу не заметил, не понял?! Ведь всё совершенно очевидно!

«На острове нарушена экосистема, — постарался реабилитироваться я. — Кроны высоких деревьев с мягкой сочной листвой являются источником пищи для динозавров группы Sauropoda… — под насмешливым взглядом Дюваля я сразу поправился, — длинношеих растительноядных динозавров. Вмятины в мягкой земле — их следы. Некоторое время назад их внезапно стало слишком много, и они объели все деревья на острове. Деревья не смогли так быстро восстановить зелёную массу, и часть динозавров, не мигрировавшая с острова, передохла от бескормицы. Это их скелеты мы видели в лесу. А когда они исчезли, на деревьях поверх старых объеденных веток выросли новые. И их уже никто не объедал. Судя по длине веток, это произошло никак не более десяти лет назад».

Дюваль важно кивнул.

«И какой вывод?»

У меня был готов ответ и на этот вопрос.

«Взрывной рост популяции не мог произойти сам по себе. Это признак стороннего вмешательства. Скорее всего, раньше на острове водились крупные хищники, которые пожирали молодняк зауроподов и тем самым регулировали численность популяции. А потом хищники исчезли, и зауроподы начали бесконтрольно размножаться. Я думаю, вы догадались, что крупных хищников истребили индийцы, чтобы те не нападали на строителей подземного центра».

«Все правильно, — одобрительно отозвался Дюваль. — Вот видишь, всё было у тебя под носом. Если бы ты в тот момент не был занят мыслями, к какому роду отнести эти растения — к каламитовым или к неокаламитовым, ты бы и сам смекнул, что к чему».

«А ведь те малыши с зелёным пухом удрали, едва завидев нас! — вспомнил я. — Похоже, им доводилось встречать людей. Иначе бы они вряд ли так перепугались. А что на островке в болоте? Как вы обнаружили станцию?»

« Я сразу заподозрил эту возвышенность. Болото — идеальное прикрытие, никому в голову не придёт искать подземную базу в такой грязи. Да и передвижение противника по трясине будет затруднено. Так что когда я увидел участок твёрдой земли, я сразу заподозрил, что это — крыша станции. Вспомни цвет растительности. Чтобы оттенок наземных растений настолько совпадал с цветом болотной ряски — это нужно постараться. В природе так не бывает. Оказавшись на островке, я обратил внимание на структуру растительности — ползучие лианы, напоминающие Araeognemones, переплетённые друг с другом так, что до земли и не доберёшься».

«Да, я тоже обратил на них внимание», — поддакнул я, подумав про себя, что хитрец Дюваль не так уж плохо помнит латынь, да и таксономию хвощей тоже.

«А теперь включи-ка снова мозги, Дюранд, — посоветовал лейтенант. — Дано: площадь, покрытая ползучими лианами. Где-то там есть поднимающаяся или опускающаяся крышка, достаточная для посадки и взлёта левитирующей техники. Что отсюда следует?»

На этот раз я сообразил быстрее.

«Чтобы не срывать покров, он должен быть как-то разделён. Вы искали именно это разделение?» — спросил я.

«Так точно. И нашёл. Сквозь листву была видна пластиковая подложка в тон, не позволяющая лианам с обычной почвы заползать на крышку, где был разбит собственный цветник. Если не знать, что ищешь, в жизни не увидишь».

Все оказалось просто. До обидного просто. Мне пришлось признать, что лейтенант Дюваль, выпускник провинциального училища, с лёгкостью утёр нос мне, практически выпускнику Сен-Сира, человеку, которого сам профессор Филирр считает восходящей звездой сравнительной биологии. Представляете, как мне стало стыдно?

«Вот для этого тебя и послали сюда, курсант-сержант Дюранд, — пояснил Дюваль, улыбаясь. — Сен-Сир это, конечно, круто и престижно. Но война, братишка, всё равно лучший учитель. Чем раньше ты это поймёшь, тем лучше».

Он дал мне ещё несколько наставлений, которые, видимо, считал отеческими, а потом, наконец, отправился восвояси, оставив меня наедине с моим уязвлённым самолюбием. Умом-то я, конечно, понимал, что пять лет учёбы не заменят пять лет боевого опыта, но всё равно, я буквально умирал от стыда. Но потом я вспомнил, что как-никак спас взвод от удара с тыла, и мне немного полегчало. А потом симпатичная медсестра по имени Николь принесла мне поднос с обедом, и мне стало совсем хорошо.

К моменту возвращения в родные пенаты, то есть в академию, я уже совершенно поправился, встал на ноги и даже успел пройти курс восстановительной физиотерапии. Остались только едва заметные пожелтевшие синяки, делавшие меня похожим то ли на леопарда, то ли на жирафу, и розовые ниточки шрамов на тех местах, где автохирург делал надрезы.

Не успел я встретиться с друзьями, чтобы рассказать им о своих приключениях, как всех нас, тех, кто принимал участие в боевой операции, вызвали в штаб. Для разбора результатов, как сообщил мне посыльный-первокурсник. Я быстро оглядел себя в зеркало, поправил мундир и бодро похромал в штаб. На самом деле нога меня практически не беспокоила, но я не смог удержаться от того, чтобы немного покрасоваться перед восхищенными курсантами младших курсов и девочками из секретариата.

Вызвали нас, оказывается, к самому полковнику Симону, заместителю директора Сен-Сира по боевой подготовке, с которым я уже имел счастье пересекаться. С тех пор он ничуть не поправился, оставшись таким же жёлтым и ссохшимся, как прежде. Его выбритая макушка все также сверкала. Полковник скрестил сухие пальцы и соизволил сообщить нам, что, в общем и целом, мы показали себя довольно неплохо. Но не успели мы обрадоваться, как Симон охладил наш пыл.

«И это совершенно никуда не годится! — рявкнул он так, что зазвенели подвески люстры. — Вы — курсанты Сен-Сира, а не какие-нибудь неучи из Прованса! Это они могут проявлять себя „неплохо“. А вы должны быть лучшими, иначе какая вы, к черту, элита?!»

Я, как и все остальные, слушал его, выпячивая грудь и глядя точно перед собой, как велит устав. Но перед моими глазами стоял «неуч из Прованса», лейтенант Дюваль. Который наверняка сказал бы, что элита — это полная чушь. И знаете что? В этот момент я почему-то больше доверял простому лейтенанту Дювалю, чем полковнику Симону со всеми его орденами и напускной строгостью.

Но потом получилась интересная вещь. Закончив распекать нас коллективно, полковник Симон перешёл к индивидуальной программе, которая заключалась в том, что он прохаживался вдоль строя, наудачу тыкал пальцем в очередного курсанта и громко, так, чтобы все слышали, саркастично пересказывал содержание отчёта, составленного временным начальником этого курсанта. Это было уже форменное безобразие, потому что персональные отчёты, как известно, сугубо конфиденциальны. Так что мы помимо своего желания узнавали друг о друге «самые интимные подробности», как описывает такие ситуации мой добрый друг сержант Раймон Жерар. В конце концов, дошла очередь и до меня. По словам полковника, в ходе боестолкновения выяснилось, что курсант-сержант Дюранд настолько неуклюж и неосмотрителен, что за какие-то жалкие полчаса боя умудрился поймать целых две иглы, поставив тем самым рекорд сезона. И что обиднее всего, полковник даже словом не обмолвился о том, как я, будучи раненым, спас целый взвод боевого десанта! Неужели Дюваль с Ламаршем об этом не написали? Хотя, ведь на самом-то деле я даже не знал, в кого стреляю. Мне просто повезло, а везение нельзя считать доблестью. Но всё равно мне стало немного обидно.

«…Я бы, наверное, даже огорчился, что ни одно из этих ранений не оказалось фатальным, — продолжил Симон, задрав голову и привстав на мыски, чтобы окинуть меня взглядом сверху вниз. — Но в целом лейтенант Дюваль остался доволен вашими способностями, курсант-сержант Дюранд, а Дюваль не из тех, кто бросает слова на ветер. Так что я почти рад, что вам не оторвало вашу пустую голову».

Меня поразило, что полковник Симон знает Дюваля лично. И в этот момент в мою душу закралось некое подозрение. Едва дождавшись окончания экзекуции, я, позабыв о хромоте, бегом бросился в архив академии. И что бы вы думали? В документах четырёхлетней давности обнаружился лейтенант Обен Дюваль, учёный-биолог, обладатель почётной грамоты от директора академии Сен-Сир и диплома с отличием.

Признаюсь, я уже давно так не смеялся.

[1] un bleu — дословно «синий» — сленговое выражение во французской армии, аналогичное русскому «зелёный», «салага».

[2] Крупнейший из когда-либо обитавших на Земле травоядных динозавров — до 50 метров в длину

[3] Гаспаринизавра — один из самых маленьких видов травоядных динозавров — орнитопод, не превышавший одного метра в длину.

[4] Equisetophytina — (лат.) Общее название подотдела хвощевых отдела папоротниковидных.

Глава 25

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица.

Филипп Клебер.

Клещ регулярно отправлял Филиппу данные о перемещениях Яна Полачека. В первый же вечер пеленгатор подал сигнал из того самого коттеджа, который Полачек избрал в качестве своей резиденции. Пока крошечный Клещ продолжал работу, Филипп не поленился съездить в пригород на экскурсию, как он про себя называл то, что официально называлось скучным словом «рекогносцировка».

Молва оказалась верна. Бывший подручный покойного барона Роже действительно расположился со вкусом. Даже Филипп, убеждённый горожанин, был очарован тихим местечком в Ламорле — крохотном пригороде Большого Парижа, который Полачек избрал для своей резиденции.

Уютные коттеджи Ламорле утопали в зелени, уступами спускаясь к пристаням, где покачивались на низкой волне белые прогулочные катера. За невысоким холмом — посадочный сектор для летающего транспорта. Сразу за ним — площадка для старта космических яхт. От городка мини-космодром отделяет роща каких-то невероятно высоких, явно выше ста метров, деревьев. Дюранд наверняка сказал бы, как они называются, но сыщика ботаника не интересовала. Точно также он не оценил по достоинству небольшой замок, гордо возвышающийся над коттеджами жилой зоны. Замок явно был копией какого-то сооружения Древней Земли[1], но Филиппа совершенно не волновало, какого именно. Зато он уделил самое пристальное внимание неброскому двухэтажному коттеджу, сочетающему архаику Земной старины с современными технологиями. Но опять-таки, архитектура интересовала сыщика ровно настолько, насколько она могла дать представление о личности хозяина коттеджа и о возможности скрытного проникновения. Конечно, Филипп не собирался забираться в дом Полачека, но не мог отказаться от многолетней привычки оценивать все варианты.

Коттедж не привлекает излишнего внимания, отметил сыщик. Грамотно расположен и ещё более грамотно окружён высокой зелёной изгородью, достаточно густой, чтобы служить защитой от любопытных взглядов и снайперского огня.

Филипп не поленился навести справки о местных жителях. Основное население Ламорле составляют семьи и одиночки старше тридцати пяти лет, входящие в верхние двадцать процентов среднего класса, занятые в секторе электронных технологий и торговли, не имеющие никаких связей с преступной средой. Похоже, Полачек был единственным обитателем этого райского уголка, ведущим двойную жизнь. Вместе с тем, он сумел идеально вписаться в городскую общину. Соседи, с которыми под разными предлогами переговорил Филипп, заверили его, что месье Полачек — серьёзный торговый посредник в одной из крупных фирм. О нем вообще отзывались весьма тепло: да, он нелюдим, одинок, но ведь у каждого свои странности, не так ли, месье? Зато он регулярно платит взносы в городскую казну, принимает участие в городских мероприятиях и охотно помогает соседям. К примеру, когда у супругов Жюно потерялся их старый каниш[2] по кличке Заморыш, именно месье Полачек нашёл его в болоте за городом, где Заморыш, обуреваемый древними инстинктами, по уши в грязи самозабвенно гонялся за утками[3].

Филипп не сомневался, что поведение Яна Полачека в общине — не игра. Именно такую жизнь он бы и вёл, если бы жестокая судьба не превратила наивного юного бухгалтера в жестокого монстра, наводящего ужас на самых отъявленных преступников.

Осмотревшись, Филипп решил оставить коттедж в Ламорле на крайний случай, если больше ничего не найдётся.

Но он зря беспокоился. Отработав положенный срок, Клещ снабдил Филиппа детальной информацией о маршрутах Полачека. Введя все отмеченные Клещом точки в программу, Филипп составил взвешенный граф[4] перемещений преступника. Проанализировав его параметры и сопоставив с базами данных, ординет составил список из двадцати объектов, в которых месье Полачек появлялся чаще всего. Разумеется, на первом месте в списке значился коттедж. Большая часть остальных точек не выглядела перспективной, хотя несколько мест Филипп на всякий случай занёс в память ординета. Никогда не знаешь, что и когда может пригодиться.

Но один из адресов, где Полачек был дважды, заставил Филиппа удовлетворённо прищёлкнуть пальцами. Похоже, это как раз то, что нужно!

Филипп не отказал себе в удовольствии ещё раз прочитать сухие строки доклада машины.

«Бульвар Сен-Мишель, 51, на пересечении с улицей Кюжа. Офисы третьего этажа. Юридическая фирма доктора права Рафаэля Клермона».

Используя доступ следователя Конторы, Филипп укрупнил схему офиса, наложил её на уточнённые данные Клеща и убедился, что Ян Полачек неоднократно находился именно там, где и должен был, учитывая его собственное положение и масштаб фигуры его покровителя: в личном кабинете месье Клермона. Значит, он приходил не к кому-то из его сотрудников, а лично к Рафаэлю Клермону. Лучшего варианта невозможно даже представить.

Клермон — известный человек, обладающий весом и влиянием. Он не станет работать вслепую, на посредника. Он точно знает, кто стоит за Полачеком. Но при этом он, в отличие от самого Полачека, не боец. В безнадёжной ситуации юрист не станет сражаться до конца. Он предпочтёт договориться, такова его суть.

Тот факт, что Рафаэль Клермон работает на Кракена, помог сыщику увидеть общую картину, связать воедино разные события. Взять историю с Гаспаром Леру. Теперь понятно, как Леру сумел заручиться поддержкой одного из самых дорогих юристов Парижа. Клермон занялся этим делом, потому что Гаспар Леру — часть стратегии Кракена по дискредитации Бернара Д’Эвре. Это объясняет, зачем Леру третировал Анаис Д’Эвре. В прошлом он даже довёл девочку до самоубийственной передозировки наркотиков. Тогда положение спасли Дидье и Ирен Д’Эвре. Филиппу, а он в то время только начинал работать с графом, осталось лишь подчистить хвосты, чтобы эта история не стала достоянием газетчиков. Так, по мелочи: почистить документацию больницы да убедиться, что приятели Анаис, наркоманы, не представляют угрозы. Двоих, которые могли что-нибудь сболтнуть, Филипп упаковал и отправил в тюрьму — за хранение и сбыт запрещённых препаратов. К счастью, Анаис сумела выбраться из кризиса и даже использовала его как источник вдохновения. Так что все старания Гаспара Леру пропали втуне. Вряд ли это обрадовало Кракена. Потому-то Леру и попытался при первой же возможности устроить провокацию. Он даже распустил слух, что улетает из Парижа, чтобы застать Анаис врасплох. Своей речью на выставке он рассчитывал вынудить Анаис на какой-нибудь неадекватный поступок, который потом можно будет использовать для дискредитации Бернара Д’Эвре. И тут весьма кстати рядом с Анаис оказался Дюранд. Он, со свойственной ему прямолинейностью, с разбега нырнул в расставленные силки и подставил всю семью. Леру сообщил о произошедшем Полачеку, а тот, смекнув, какие дивиденды можно извлечь из этой заурядной, в общем-то, истории, вызвал тяжёлую артиллерию. Если бы не вмешательство генерала Жиньяка, Рафаэль Клермон организовал бы громкий процесс, Дюранд отправился в тюрьму, а граф начал писать мемуары, чтобы скоротать скучные дни отставки и забвения.

Конечно, Клебер и сам принял бы все необходимые меры и как-нибудь замял ту историю, но военные успели первыми и справились, надо признать, куда успешнее.

Филипп усмехнулся, представив, какую выволочку устроил Рафаэлю Клермону Кракен. Шутка ли, получить уникальную возможность разделаться с графом, а в результате докатиться до публичных извинений перед его пащенком!

Убедившись, что Клермон именно тот, кто ему нужен, Филипп с удвоенным энтузиазмом принялся за дело. Он основательно поработал с документами и узнал об адвокате всё, что только можно было найти в открытых и закрытых источниках информации. Получилось на удивление негусто. Хотя, возможно, кое-какие базы подправили люди Кракена, те самые, которые уничтожили все материалы, касающиеся Полачека.

В чистом остатке Филипп узнал следующее.

Доктор права Рафаэль Клермон — выпускник Сорбонны, не из выдающихся, но и не из последних. Специализируется на уголовном праве. В самом начале карьеры едва не попался на связях с баронами, но сумел вывернуться и с той поры стал осторожнее. За последние десять лет не проиграл ни одного дела. Умён, хитёр, обладает обширными связями в политических и экономических кругах. Личное состояние оценивается в сорок миллионов франков, не считая акций и недвижимого имущества. Не женат. Предпочитает молоденьких девушек, но не вступает с ними в длительные отношения. К спорту равнодушен, ограничивается физиотерапевтическими процедурами и гимнастикой в оздоровительном центре. Большой чревоугодник, прекрасно разбирается в винах и сырах. Владеет одной из лучших в Париже коллекций бордосских вин.

Из этой характеристики чётко вырисовывается образ гедониста[5], достойного эпохи славного Людовика XV. С такими людьми легко работать. Верные ученики Аристиппа[6], они ставят целью жизни получение удовольствия и избегают боли во всех её проявлениях. Стоит только пригрозить им уменьшением первого и ясной перспективой второго, как они начинают сотрудничать.

Прочитав стенограммы заседаний по некоторым делам, которые вёл Клермон, Филипп обратил внимание на фирменный почерк Клермона. Тот оказался мастером перекрёстного допроса. Его феноменальная осведомлённость об участниках процесса просто поражала. Но данные не берутся из воздуха. Филипп знал лишь одну инстанцию, располагающую такой подробной информацией практически обо всех гражданах республики: Контора.

С разрешения доктора Пателя, Филипп обратился к тщательно засекреченной базе информаторов Конторы и не ошибся. Рафаэль Клермон проходил в базе под кодовым именем «Обжора». Для Конторы Клермон оказался ценным активом. С его помощью удалось нейтрализовать трёх очень серьёзных экономических преступников, к которым робкая Фемида не смогла бы подобраться и на пушечный выстрел. Вот откуда невероятная осведомлённость Клермона. За сведения, составляющие адвокатскую тайну, Контора расплачивается с ушлым юристом не деньгами, а той же монетой: необходимой ему информацией.

Филипп крепко задумался. Выходит, Рафаэль Клермон — крыса, осведомитель Конторы. Казалось бы, одного этого козыря достаточно, чтобы Клермон сдался и назвал Филиппу своего покровителя. Но тут есть одна тонкость. Как уже убедился Филипп, у Кракена есть свои люди в Конторе. Следовательно, Кракену известно, что Клермон — информатор. Но адвокат до сих пор жив. Отсюда вытекает, что Клермон внедрён в Контору самим Кракеном! Адвокат — двойной агент. С его помощью Кракен устраняет опасных конкурентов, натравливая на них Контору. Великолепно. Виртуозно. И очень, очень перспективно.

Чем больше Филипп узнавал о Кракене, тем более впечатляющей фигурой тот ему представлялся. В самом деле, одно дело — запугать недалёких баронов, и совсем другое — заставить плясать под свою дудку грозную Контору. Для этого нужно обладать невероятной смелостью, выдающимся умом и столь же выдающимися амбициями. У Кракена есть какая-то действительно грандиозная цель, раз он идёт на такой риск. Ради достижения этой цели ему нужна вся власть, какую он только в силах получить. Сейчас Кракен считает Контору козырным тузом в своей колоде. Но что, если предложить Кракену карту, бьющую даже козырный туз? Можно не сомневаться, ради неё он, не сомневаясь, поднимет ставки. И такая карта существует. Чёрная, блестящая, антрацитовая карта. Филипп с радостью от неё избавится. Если правильно разыграть партию, всё получится. То, что сделал Филипп до сих пор — это всего лишь раздача карт. Теперь же у него, наконец, появился шанс сделать первый ход в игре с Кракеном. А Мозаика, древняя, мудрая, грозная Мозаика, из определяющей силы превратится всего лишь в прикуп. Как же долго Филипп ждал такого шанса!

План Филиппа выглядел обманчиво просто. Сначала нужно встретиться с доктором Пателем и заручиться его поддержкой. Не особенно вдаваясь в детали, конечно, чтобы не насторожить Мозаику. Потом следует назначить встречу с Рафаэлем Клермоном. Во время разговора с адвокатом Филипп намеренно обострит ситуацию и снова провернёт трюк с Чёрным наездником. Когда боевой конгломерат Мозаики покинет его тело, Филипп скрытно, на ощупь, наберет на ординете сообщение с инструкцией для Пателя.

Текст инструкции, максимально короткий и ёмкий, Филипп уже придумал и выучил наизусть, разумеется, нигде его не записывая. Ведь даже напиши он его ночью под одеялом, Мозаика, возможно, сумеет расшифровать сообщение, проанализировав мелкую моторику пальцев. Кто знает, на что способен сверхразум?

Пока Филипп будет набирать сообщение, наездник вынудит Клермона сдаться. Потом адвокат назовёт Филиппу настоящее имя Кракена, и можно будет приступать ко второй части партии.

Филипп ещё раз прогнал перед мысленным взором всю операцию: похоже, ничего не упустил… Конечно, гарантии, что всё получится, нет. Но он не Мозаика, которая боится сделать даже маленький шажок, если его успех вероятен меньше, чем на девяносто девять процентов. Он простой человек из плоти и крови. И его удовлетворят даже классические пятьдесят на пятьдесят.

Разработав план, Филипп набрал личный номер доктора Пателя.

— Альбер, как у вас со временем? Может быть, стоит встретиться, поболтать о том, о сём. По связи не очень-то поговоришь, нет эффекта присутствия.

По личному обращению доктор Патель поймёт, что дело деликатное.

— Погоди-ка… Сейчас кое-что отключу… так… готово. Значит, встретиться. Что ж, почему бы и нет… Это нужно лично для тебя, мальчик?

Отлично. Старик всё понял.

— И да, и нет. Скорее, это нужно для нас обоих.

— Вот как… интересно. Очень интересно. Насколько срочно?

— Тянуть не стоит, добыча не стоит на месте.

Доктор Патель подышал в микрофон.

Давай, старик, не тяни.

— Ладно, мальчик. Выкрою для тебя полчасика. Ты на планете?

— В Париже.

— Тем лучше. Я так понимаю, ты предпочитаешь нейтральную территорию?

— Сегодня более чем всегда.

— Ага. Дай-ка подумать… Как насчёт сквера Нотр-Дам[7]? В это время дня там немноголюдно. Или тебе нужен обзор, как на Марсовом поле?

Вот за что люблю старика — каждый вопрос в цель. Сквер — это просто разговор тет-а-тет. А поле совсем другое дело. Если бы я выбрал поле, это бы означало, что я под ударом. В поле старик притащит наблюдателей по кругу, запустит дроны и будет отслеживать снайперов. А это нам ни к чему. Чем меньше шума, тем лучше.

— Сквер подойдёт. Буду через сорок минут.

— Хорошо. К тому времени и я как-нибудь доковыляю.

Ну да, доковыляет. За эти сорок минут старик сменит три машины и запутает следы так, что вся полиция города не распутает.

На эту встречу Филипп шёл с тяжёлым сердцем. Нелегко нести старому другу дурные вести. Но другого выхода нет. Надо действовать сейчас, сразу, надеясь, что время ещё не упущено и что зараза не дошла до сердца, сконцентрировавшись на периферии. Это что касается Конторы. А ещё нужно дать ему максимально точные инструкции, но так, чтобы Мозаика ничего не заподозрила.

Доктор Патель не ошибся. Небольшой сквер, спрятавшийся за каменной глыбой Нотр-Дама, наслаждается покоем, пока туристы толпятся на площади перед древним собором и стоят в очереди, чтобы запечатлеть себя на модном аттракционе — нулевом километре[8]. Этот сквер облюбовали пенсионеры, выгуливающие маленьких карманных собачек. Собачонок Филипп не любил, зато пенсионеры радовали его своей неторопливостью и предсказуемостью.

Филипп оставил «Муссон» на разгрузочной парковке, а до центра добрался на метро. Вышел на Cité и прошёлся по набережной Монтебелло, вдыхая речной воздух. Свернув в сквер, он тут же увидел доктора Пателя, который отличался от остальной публики разве что отсутствием болонки на шлейке. Глядя на этого пожилого, одышливого господина в старомодном шерстяном костюме и таком же старомодном, давно вылинявшем плаще, трудно представить себе, что это заместитель директора Конторы, то есть второй по значимости человек в самой могущественной спецслужбе республики. Доктор беззаботно щурился на солнышко, расположившись на скамейке напротив фонтана Девы Марии. Рядом с ним, на аккуратно расстеленной газетке, лежала нетронутая половинка багета с зеленью и байоннской ветчиной.

— Солёное в вашем возрасте вредно, — заметил Филипп, присаживаясь рядом с доктором.

— В моём возрасте вредно всё, кроме свежего воздуха. Так что за срочность, мальчик?

— Помните, я говорил, что в Конторе затаился крот?

— Так ты его нашёл? — оживился доктор.

— Крота? Нет, не нашёл, но узнал кое-что похуже. Всё указывает на то, что в Конторе целый выводок. Вот, полюбуйтесь.

Филипп положил на колени старому следователю планшет ординета и открыл папку с тем, что ему удалось нарыть за последние полторы недели.

Доктор внимательно, страница за страницей, прочитал материалы Филиппа, время от времени кряхтя и страдальчески морщась.

— Так ты считаешь, что Контора в кармане у этого… Кракена? — спросил он, когда Филипп закончил.

— Понятия не имею, — честно признался Филипп. — Но он играет по-крупному. Не думаю, что он ограничился парой пешек, годных только на то, чтоб подтирать записи в базах. Нет, Кракен наверняка завербовал крупную фигуру, а учитывая его осторожность, скорее всего не одну. Я бы начал проверять всех, с самого верха. Человеком Кракена может оказаться любой.

— Например, я. А, что скажешь?

Филипп равнодушно пожал плечами.

— Это как раз несложно проверить. Если я уйду отсюда своими ногами, вы вне подозрений.

— А если я играю вдолгую?

— Тем более. Но я что-то не заметил ни ваших людей, ни снайперов на крыше. Будь вы человеком Кракена, вы бы подстраховались. И не пришли один.

— И то верно. Значит, два человека уже вне подозрений — я и ты. На мой взгляд, неплохое начало. Но раз ты меня позвал, у тебя есть какая-то идея. Ты бы не стал вытаскивать старика из кабинета, только чтобы рассказать про крыс в доме.

Ай да старик. Сколько времени прошло, а он по-прежнему читает меня легче, чем театрал афишу.

— Я намерен встретиться с Клермоном. Попробую узнать у него имя Кракена.

Доктор хмыкнул, тряхнув полными щеками на манер бульдога.

— А он так и ждёт повода, чтоб тебе всё рассказать.

— Об этом не беспокойтесь. У меня найдётся, чем припугнуть Клермона.

Острая иголочка кольнула ладонь.

Да понимаю я, понимаю. Режим секретности. Заволновались, паззлы.

— Припугнуть? И чем же?

— Скажем так, я знаю, где его ахиллесова пята и мне есть чем в неё ткнуть.

— Но мне ты не расскажешь.

— Нет.

Доктор Патель недовольно покосился на сыщика из-под густых бровей.

— Вот жаль, что ты ушёл на вольные хлеба. Теперь я тебе даже приказать не могу.

— Так для того и уходил.

— Ладно. Давай, я тебя хоть подстрахую, что ли. Сколько тебе дать человек? Десять, двадцать?

— Чтоб кто-то из них пальнул мне в спину? Благодарю покорно. Но спасибо за предложение. Я буду иметь в виду.

Доктор Патель внимательно посмотрел Филиппу в глаза. Казалось, он о чём-то догадывается, чует, как старый опытный пёс. Что, унюхал чужака? Чёрного, блестящего чужака?

— Какую игру ты ведёшь, Фил? Ты во что-то вляпался? Давно?

Филипп заставил себя беззаботно усмехнуться.

— Я вляпался тогда, когда согласился пойти работать в Контору.

Патель со вздохом опустил глаза.

— Ну да, ну да. Понятно. Что ж… тогда, по крайней мере держи меня в курсе. Когда ты собираешься навестить Клермона?

— Да вот сейчас договорю с вами и назначу ему свидание. Не беспокойтесь, я буду держать вас в курсе дела. Так что не выключайте ординет.

Вот он, главный момент. Раз у меня не остановилось сердце, наездник пропустил намёк мимо ушей. Зато доктор всё понял верно. Старик не из тех, кому нужно повторять дважды.

— И на том спасибо. Будь на связи, не заставляй старика нервничать.

Да, он всё понял. Ну что за умница!

— Обязательно.

— Ну что ж… тогда удачи тебе. Буду ждать от тебя весточки. А я пока что покумекаю, где у нас можно расставить мышеловки.

— Отлично. Берегите себя, Альбер.

— Да уж постараюсь.

Патель, картинно покряхтев, поднялся, опираясь на массивную трость.

— Ладно, поковыляю я, пожалуй.

— Вы забыли багет.

— Мне же вредно солёное. Угощайся.

Вот такой он, мой старик. Обожает красивые финалы.

Филипп проводил Пателя взглядом и принялся за багет, с деланным равнодушием глазея по сторонам. После ухода доктора ничего не изменилось. Намётанный глаз сыщика засек бы и сопровождающих, сворачивающих наблюдение после ухода начальника, и шпиков, принимающих у них эстафету. Конечно, гарантии нет, но, судя по всему, доктор действительно пришёл на встречу один. Старый честный служака. Чистый, без чёрной сердцевины. Вот уж кто скорее бы подох от рака, чем позволил наезднику оседлать свой хребет. Что ж, у каждого свой путь, свой крест. И свой багет.

Ветчина оказалась восхитительной.

[1] Замок Ламорле был построен в XIII веке и с тех пор неоднократно перестраивался.

[2] Французское название пуделя.

[3] Название породы caniche происходит от «cane» — утка. Современные пудели ведут своё происхождение от охотничьих водяных собак.

[4] Взвешенный граф — понятие из теории графов: граф, каждому ребру которого поставлено в соответствие некое значение.

[5] Гедонизм — философское учение, согласно которому удовольствие является высшим благом и смыслом жизни.

[6] Аристипп — древнегреческий философ, основоположник гедонизма.

[7] Сквер, расположенный за Собором Парижской богоматери. В наши дни носит имя папы Иоанна XXIII.

[8] Нулевой километр — нулевая или начальная точка французских дорог; находится в Париже перед собором Парижской Богоматери в 4-м городском округе. От нулевого километра отсчитывается протяжённость проходящих через столицу французских дорог. Открыт в 1924-м году.

Глава 26

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица.

Филипп Клебер.

Если Филипп всё верно рассчитал, Клермон сыграет свою роль именно так, как требуется. И Филипп сделает два удара одним камнем[1].

Но прежде всего, нужно организовать встречу. Используя инструменты Конторы, Филипп зашёл в базу данных прокуратуры и изучил оба текущих дела, в которых адвокатом обвиняемых выступает лично Рафаэль Клермон. Одно из них — дело некоего месье Барнара. Он обвиняется в убийстве жены, богатой предпринимательницы, с целью получения наследства согласно брачному договору. Хитрый муженёк неплохо всё рассчитал, и смерть мадам Барнар признали бы несчастным случаем, если б не досадная мелочь. Мадам скоропостижно скончалась от аллергии на Вьетнамский орех — деликатесное кишечнополостное, подающееся всего в трёх ресторанах республики. А мелочь заключалась в том, что в личной переписке с подругой убиенная мадам чёрным по белому писала, что до дрожи боится любых морских гадов и скорее умрёт, чем прикоснётся к одному из них. Но это действительно мелочь. Такой матёрый зубр, как Клермон, справится с этим за два заседания. Второе дело выглядело перспективнее. Убийство чиновника, расследовавшего кражу коммерческих секретов корпорацией, выступающей на процессе ответчиком. Клермон всеми силами пытается представить дело как простую уголовщину, не связанную с профессиональной деятельностью убитого чиновника по фамилии Перро. Пока у него получается так себе. Конечно же, он справится и с этим делом, ему не в первой. Но Клебер рассудил, что Рафаэль, с его любовью к праздности, всегда предпочтёт лёгкий путь сложному. Нужно только указать ему этот лёгкий путь.

Филипп подготовил подходящую легенду, нанёс наномаску, до неузнаваемости меняющую черты, надел линзы, предотвращающие сканирование сетчатки глазного дна, напылил новые отпечатки пальцев и отправился на окраину города. Из недорогого бистро он позвонил в офис адвоката, отрекомендовавшись Жаном Лавуа, частным детективом. С честью отразив атаку секретарши, упорно пытавшейся направить его к одному из младших партнёров фирмы, Филипп дождался, пока та соединит его с Клермоном. Наконец, юрист ответил.

— Слушаю вас, месье Лавуа. Надеюсь, у вас действительно есть для меня нечто важное.

— Разумеется, есть, — развязно ответил Филипп. — Будьте уверены, вам понравится.

— Давайте к делу, — сухо перебил его адвокат.

— Я по роду занятий слежу за людьми, — доверительно сообщил мнимый Жан Лавуа. — Месяц назад ко мне обратился один тип. Ревнивый муж, вы таких знаете.

В трубке раздалось сердитое сопение. Рафаэль Клермон явно терял терпение, и Филипп затараторил быстрее.

— Бывает, что мужья выдумывают себе всякое, просто от неуверенности в себе и подозрительности. Но этот муж оказался прав. Жена наставила ему такие рога, будь здоров. Я само собой, муженьку выложил все как есть, он мне заплатил, а дальше не моё дело. А тут смотрю в новостях — а любовничек-то тю-тю, убит.

Сопение прекратилось. Клермон сообразил, что сыщик неспроста рассказывает ему эту историю.

— Как звали любовника жены вашего клиента? — осведомился адвокат.

— Вот это самое интересное! — торжествующе воскликнул Филипп. — Его звали Леон Перро, как вам это нравится? Я хотел доложить в полицию, как честный гражданин. Но потом рассудил, какой смысл дарить фликам то, за что можно выручить немного деньжат, так ведь, месье?

— Разумно, — осторожно отреагировал Клермон.

— Вот! Я и сказал себе: Жан, не спеши, вдруг на этом деле можно подзаработать? Я тут кое-кого поспрашивал, вы уж не обессудьте. Оказывается, вы как раз занимаетесь убийством этого Перро. Тут я и понял, что вам мои документики могут ох, как пригодиться. Ну, так что, стоит такое дело пары монет?

Повисла пауза. Филипп почти физически ощущал, как Клермон в своём кабинете радостно потирает влажные, жирные лапки.

— Возможно, месье… Лавуа. Приходите ко мне в офис, и мы обсудим условия.

— Э нет, месье! Вы уж простите, но я человек опытный. Давайте-ка лучше встретимся где-нибудь, где не будет лишних ушей.

— Я так не поступаю, — важно произнёс Клермон. — Я не бегаю по городу в угоду кому бы то ни было.

— Да что вы, месье! — испугался частный детектив Жан Лавуа. — Я ж понимаю, кто вы, а кто я. Я к чему клоню? Давайте встретимся где-нибудь… в галерее или там в ресторане. Всё равно где, главное, чтоб ваши парни меня не обчистили.

Клермон подумал и согласился. Как и рассчитывал Филипп, специально позвонивший в офис фирмы незадолго до обеда, адвокат назначил встречу в небольшом, но престижном ресторанчике на улице Сен-Жак через сорок минут.

— Ресторан «Фламинго», — сухо процедил он. — Скажете метрдотелю, что вы мой гость. И не опаздывайте.

Филипп вызвал такси. Вскоре ординет пискнул: заказанная Филиппом машина прибыла.

Выйдя из бистро, Филипп сел в такси, и направил мобиль по указанному Клермоном адресу.

По дороге он достал из кармана старый, потрёпанный блокнот, положил его на колено и огрызком карандаша написал крупными буквами: «В случае необходимости внедрение в Клермона по команде: судьба. И, Бога ради, не надо его убивать!». Через пару секунд ладонь левой руки зачесалась. На ней выступили чёрные буквы: «Принято». Чёрный наездник готов к работе.

«Трафик еле ползёт. Завтра начинается какой-то очередной модный фестиваль, а кругом уже не протолкнуться от туристов, — подумал Филипп. — Как бы не опоздать. Клермон будет в ярости».

Но Филипп зря беспокоился. Мобиль прибыл на улицу Сен-Жак даже немного раньше расчётного времени. Подождав в короткой очереди, он плавно опустился в освободившийся парковочный квадрат прямо напротив «Фламинго».

Войдя в фойе ресторана, Филипп обратился к метрдотелю. Тот подозвал официанта, сопроводившего гостя месье Клермона к забронированному столику.

— А что, месье Клермон часто тут обедает? — спросил Филипп, привыкший при любой возможности добывать информацию. Молодой статный парень, который куда уместнее смотрелся бы в пехотной форме, чем в розовом фраке, с готовностью расцвёл улыбкой.

— О да! Месье Клермон постоянный клиент. И щедрый, если мне будет позволено заметить.

Филипп оценил прямолинейность молодого человека и положил в его мягкую ладонь бумажку в десять франков. В ожидании адвоката он заказал себе бокал красного вина на выбор официанта.

— Я бы посоветовал вам Божоле-нуво с Бургундии-4, там как раз самый сезон. — Официант причмокнул, закатив глаза. — Молодое, свежее, терпкое. Месье Клермон его очень любит.

— Тогда несите графин, — махнул рукой Филипп. Официант раскланялся и исчез. Филипп положил на стол массивную зажигалку и принялся набивать трубку. В этом ресторане разрешалось курить: над каждым столом виднелся раструб индивидуальной климатической установки, чтобы дым не мешал другим посетителям. Курить Филипп, конечно, не собирался, но в зажигалку был встроен подавитель. Теперь их разговор с адвокатом будет невозможно ни прослушать, ни записать.

Официант вернулся буквально через минуту с гранёным, под старину, графином дымчатого хрусталя, в котором плескалась светло-рубиновая жидкость. Вино оказалось кисловатым, как и полагается Божоле-нуво. К тому же оно было в достаточной степени охлаждено, что в известной степени нивелировало его темперамент.

«С вином как с людьми, — отпивая маленькими глоточками холодный напиток, думал Филипп, поглядывая на вход. — В молодости нас нужно остужать, чтобы мы не натворили дел. А мудрость и глубина приходят с годами. Мы обретаем опыт, как вино — букет». Сравнение ему понравилось. Особенно когда он подумал, что и человек, и вино в неблагоприятных условиях превращаются в уксус. Взять того же Яна Полачека. Тюрьма всё-таки сломала его. Пусть он и пытается выглядеть приличным человеком, но это так, красивая этикетка. А в бутылке-то уксус. Едкий, кислый и бесполезный. Как вам аналогия, мистер Холмс?

Адвокат задерживался, и Филипп сделал заказ. Он не был особенно голоден, так что ограничился телячьими медальонами в брусничном соусе и улитками по-бургундски.

Он приканчивал последнюю улитку, обмакивая нежную, жирную мякоть в чесночный соус, когда, наконец, звякнул бронзовый колокольчик, закреплённый над входом, и в дверях показалась внушительная фигура Рафаэля Клермона. Филипп осклабился и приветственно помахал рукой. Адвокат надменно кивнул и направился к столику, сбросив чёрный плащ на руки услужливому метрдотелю.

— Ну, показывайте, что у вас там, — с ходу распорядился он, вальяжно развалившись в полукресле, которое специально для него принёс официант.

Филипп распахнул папочку, в которой сверху лежала темноватая фотография, на которой при желании можно было различить мужскую и женскую фигуры. Он заранее заготовил её на случай видеонаблюдения.

— И это всё? — презрительно фыркнул адвокат. — За кого вы меня принимаете, месье как вас там?

— Я принимаю вас за того, кто сдал одной серьёзной конторе Папино, Бретона и Сержери, — с благожелательной улыбкой ответил Филипп.

Адвокат задумался, поглаживая пальцами подбородок. Слова Филиппа его озадачили, но явно не напугали.

— Вы обычный шантажист, или у вас ко мне серьёзный разговор? — наконец, произнёс адвокат.

— Я надеюсь на второе, — в тон адвокату ответил Филипп.

— Тогда я, пожалуй, сделаю заказ. Умираю от голода.

Клермон не самоубийца и не смельчак. Но он спокоен. Значит, я не ошибся. Клермон работает на Контору по заданию Кракена, поэтому и не боится разоблачения. Очень хорошо.

— Улиток не берите, слишком жирные, — посоветовал Филипп, заслужив возмущённый взгляд официанта.

— Я учту. — Клермон изучил меню и сделал обширный заказ. Официант с поклоном ретировался.

— Так что вам от меня нужно, месье… — Клермон сделал красноречивую паузу.

— Давайте я лучше останусь месье Лавуа. Так будет удобнее для нас обоих. Кстати, об удобстве. Если вам угодно, я могу включить подавитель сигнала.

— У меня свой, но спасибо за предложение. — Адвокат продемонстрировал винтажные золотые часы на цепочке. — Что ж, давайте к делу. Считайте, что вы привлекли моё внимание. Так чего же вы хотите, месье Лавуа?

— Мне нужна от вас кое-какая информация, месье Клермон.

— А что я получу взамен?

— Вашу спокойную жизнь. — Филипп воткнул вилку в кусочек мяса. — Вас ведь устраивает сложившийся status quo?

— То есть, вы хотите, чтобы я оказал вам услугу бесплатно? — прищурился адвокат.

— Можете рассматривать ваши услуги как компенсацию того времени, которое я потратил в архиве Конторы. Я ведь не из воздуха взял эти три фамилии, как вы понимаете.

— Вы блефуете, — возразил адвокат. — В Конторе нет документов, которые можно связать со мной.

— Это они вам так сказали, — заметил Филипп и замолчал, ожидая, пока официант поставит перед Клермоном блюдо с крупным лангустом, окружённым запечёнными на открытом огне овощами, тарелку с рагу из кролика и корзинку со свежим багетом.

— Контора — обычная бюрократическая организация, — продолжил Филипп, когда официант удалился. — Когда вы оказываете им услугу, можете не сомневаться, где-то всё это учтут и запишут.

— Вам-то откуда знать? — с деланным равнодушием спросил Клермон.

— Это не самое главное. Вот вы меня спрашивали, что мне от вас нужно. Я вам отвечаю — одно единственное имя. Вы его называете, я откланиваюсь, вы спокойно заканчиваете обед, а потом возвращаетесь к себе и говорите, что я оказался мелким жуликом, который пытался втереть вам туфту под видом важной информации. Все довольны, все живы. Как вам такой расклад?

— Кто вас интересует? — Клермон предпочёл не отвечать впрямую на вопрос сыщика. Как и Филипп, он вёл своё дознание, чтобы потом в точности донести о случившемся Кракену.

— Сейчас узнаете. Да вы принимайтесь за своего лобстера, пока не остыл. Не стесняйтесь.

Клермон не пошевелился, требовательно глядя на сыщика.

— Ну как хотите, некоторые любят этих тварей остывшими. — Филипп нёс вздор, внимательно наблюдая за реакцией адвоката. Клермон высокомерен, невежливый собеседник вызовет у него реакцию отторжения. Он начнёт артачится, и тогда Чёрный наездник станет логичным и необходимым аргументом. — Тогда слушайте. Некоторое время назад некий художественный критик получил оплеуху от молодого курсанта и попытался в отместку засадить его в тюрьму. Не припоминаете?

— Вы имеете в виду месье Гаспара Леру?

— Именно. Почему вы лично взялись представлять этого скандалиста? Не такая уж он значительная фигура. Могли бы послать кого-нибудь из ваших сотрудников.

— Я люблю искусство.

— Не сомневаюсь. А вот ещё один случай. Некий журналист взялся написать скандальную статью опять-таки об этом юном курсанте. Какое совпадение, просто удивительно, не так ли?

— Я вас не понимаю, — нахмурился Клермон. — Что ещё за журналист? И вообще, какое это имеет ко мне касательство?

— Самое прямое. Гаспар Леру получил задание дискредитировать семью Д’Эвре. У Анри Дюбе было аналогичное задание. Ему поручили написать такую статью, после которой Бернару Д’Эвре пришлось бы уйти в отставку. Я, кстати, читал черновик. Качественная работа. Месье Дюбе обладал поразительным умением выворачивать факты наизнанку. Своего рода уникум, талант. Как, например, вы в своём деле.

— Я не читаю жёлтую прессу, — процедил Клермон. — И по-прежнему не понимаю, чем могу быть вам полезен.

— Сейчас поймёте, — пообещал Филипп. — За Гаспаром Леру и за Анри Дюбе стоит один и тот же человек. Именно он через своего посредника приказал им любой ценой дискредитировать семью Д’Эвре. И я хочу знать его имя. Теперь понятно?

Клермон побарабанил пальцами по столу.

— Леру предложил мне хорошие деньги, и я согласился представлять его интересы, не более того. С чего вы взяли, что я в курсе каких-то подковёрных интриг вокруг графа Д’Эвре?

У Филиппа был прекрасный ответ на этот вопрос.

— Оттуда, что этот посредник, который ставил задачу покойному журналисту, частый гость вашего офиса. Он приходит не к кому-то из ваших сотрудников, а к вам лично. В ваш собственный кабинет.

— Ко мне заходят многие люди. Соблаговолите назвать имя.

— Ян Полачек.

Клермон вздрогнул, но тут же овладел собой.

— Месье Полачек приходил ко мне по личным вопросам. О его… других делах я ничего не знаю.

Филипп поморщился.

— Будет вам, месье Клермон. Я вам не судья, мне доказательства не нужны. Полачек бывает у вас чаще, чем содержанка у любовника. Не морочьте мне голову.

Ноздри адвоката раздулись. Он пришёл в ярость, но всё ещё не знал, как в этой ситуации лучше поступить. Его визави оставался для адвоката тёмной лошадкой.

— Вы работаете на Бернара Д’Эвре, не так ли?

— Не так, — отрезал Филипп. — Просто в данный момент мне выгодно, чтобы графа и его семью оставили в покое. Ваш заказчик, хозяин месье Полачека, доставляет мне неудобство. Так что я намерен убедить его уйти с моей дороги. Но для этого мне нужно его имя. Назовите его, и мы с вами расстанемся друзьями.

Клермон покрутил головой на короткой шее.

— Какой-то бред, честное слово. Откуда мне знать, на кого работает Полачек? Спрашивайте у него, месье Лавуа, а не у меня.

— Хорошая попытка, месье Клермон. Очень хорошая. Но Полачек не из тех, кто бегает к адвокату со своими проблемами. Он решает их сам и совсем другим способом. Так что он посещает вас по делам своего шефа. А что касается того, что вы якобы не знаете, на кого он работает, то, извините, не верю. Вы осторожный и расчётливый тип, месье Клермон. Уж конечно вы вызнали все. Хотя бы для того, чтобы не продешевить. Так что давайте, давайте, выкладывайте уже и разойдёмся.

— Спрашивайте у Полачека, — упрямо повторил Клермон. — Что бы вы там себе не насочиняли, мне нечего вам сказать.

Но с места адвокат так и не поднялся.

— Так-так-так. — Филипп отодвинул пустую тарелку. — Кстати, спасибо вам за это местечко. Я тут раньше не бывал, а кухня отменная. Правда, я ещё не пробовал десерты. Может быть, посоветуете что-нибудь?

— Не ломайте комедию! — вспыхнул адвокат. — Я вообще не представляю, почему ещё с вами разговариваю!

— Ну, это-то как раз понятно. — Филипп безмятежно листал меню десертов. — Вы ещё не решили, с кем вам опаснее ссориться. С одной стороны, репутация Полачека и его шефа, а с другой — какой-то мутный тип, который где-то раздобыл документы о ваших связях с Конторой. А может, и что посерьёзнее, кто знает?

Филипп сделал паузу. Клермон демонстративно молчал, лениво копаясь в рулете и ожидая продолжения.

Вот он, тот самый момент. Ещё немного и демонстрация силы станет оправданной. Мозаикам будет не в чем меня упрекнуть!

— Вы, наверное, думаете, что я взялся за вас, потому что боюсь связываться с Полачеком?

— А разве это не так?

Филипп хищно улыбнулся.

— Не-ет, месье Клермон. Вот тут вы ошибаетесь. Видите ли, я на своём веку повидал немало мерзавцев и знаю, чего от кого ждать. Полачека я бы взял без проблем. Но, в отличие от вас, он — профессиональный преступник. Он прошёл ад астероидных колоний. Вам и в страшном сне не приснится то, что многие годы было его рутиной. Ломать Полачека — процедура долгая, нудная и неблагодарная. К тому же, в конце концов, его пришлось бы ликвидировать. Таких врагов нельзя оставлять в живых. А я, представьте, сентиментален. Мне претит убивать людей, если есть другой путь. Например, вы.

Клермон отмалчивался. Но Филиппа это нисколько не смутило.

— Задайте себе вопрос: если этот странный человек не боится искать хозяина такого волка, как Полачек, то какой же силой он обладает?

— Или насколько он глуп, — соизволил, наконец, отреагировать Клермон. — Пока я слышу только болтовню. Дешёвая похвальба и пустые угрозы. Я юрист, месье Лавуа. Я привык оперировать фактами и уликами. Так что-либо докажите мне, что с вами стоит иметь дело, либо катитесь к чёрту.

Так. Он пытается меня спровоцировать. Прекрасно, просто прекрасно. Ну что, паззлы недоделанные, засучивайте рукава.

— Грубо, месье Клермон. Очень грубо. А судьба, знаете ли, не благоволит грубиянам.

И снова исчез тончайший писк в ушах, а краски мира стали ярче. Показалось, или едва заметная дымка пронеслась над столом и окутала адвоката, мгновенно всосавшись под кожу?

— Похоже, мне придётся преподнести вам урок хороших манер. Только что вы, считайте, отвесили мне пощёчину. Больше этого не повторится.

Клермон обнажил зубы в глумливой усмешке. Ему казалось, что он раскусил этого хвастунишку.

— Без моего разрешения вы не сможете поднять правую руку, — медленно и раздельно произнёс Филипп, уставившись прямо в глаза адвоката.

— Вы это серьёзно? — рассмеялся адвокат и попытался взмахнуть рукой, в которой были зажаты щипцы для лангуста. К его огромному изумлению, рука не шелохнулась. Клермон оторопело уставился на изменницу и попытался сконцентрироваться. У него даже надулись жилы на шее и покраснел лоб. Рука продолжала покоиться на столе.

— Какого… что происходит? — сглотнув, беспокойно спросил он. — Вы что, гипнотизёр?

— Я? Господь с вами! — радостно рассмеялся Филипп, стараясь тянуть время.

Чёрный наездник попался! Я, обычный человек, провёл древний разум, в чёрт его знает сколько раз более сложный, чем мой. Я обставил Мозаику!Теперь главное не спешить. Нужно успеть заложить бомбу, пока конгломерат не вернулся.

— Тогда что это такое? Что за фокусы, месье? — прошипел адвокат.

Филипп правой рукой ткнул в меню, в то время как левая, спрятанная под столом, лихорадочно отбивала выученный текст на виртуальной клавиатуре ординета.

— Знаете, я, пожалуй, возьму малиновый рулет со сливками и ванилью. Как вам? — сказал Филипп. — Кстати, ноги вас тоже не слушаются, — добавил он, заметив, как близкий к панике Клермон начинает привставать в своём полукресле. Адвокат тут же рухнул обратно.

— Сейчас вы чувствуете всю прелесть жизни паралитика. Хотя нет, почему же всю? Левая рука вас пока ещё слушается, — констатировал Филипп, глядя, как онемевший от ужаса адвокат пытается вернуть себе контроль над телом. — Хм… наверное, возьму рулет. Вы уж, пожалуйста, не делайте глупостей. Ведь сердце точно такой же мускул, как и все остальные. Будет печально, если и оно откажет.

Взмахнув правой рукой, он подозвал официанта и сделал заказ. Молодой человек, почтительно поклонившись, удалился на кухню.

— Ну что, теперь вам достаточно фактов, месье Клермон? — осведомился Филипп. — Или мне остановить ваше дыхание? А правда, давайте попробуем? Для начала, скажем, секунд на десять, а?

Клермон разинул рот, как рыба вытащенная из воды. Его лицо побагровело. Единственной подчиняющейся ему рукой он схватился за горло, силясь вздохнуть. Глаза несчастного вылезли из орбит, он умоляюще таращился на Филиппа, не в силах издать ни звука. Клебер тем временем закончил скрытую от Мозаики работу и отослал на адрес доктора Пателя набранный и зашифрованный текст.

Всё, дело сделано. Теперь пора возвращать Чёрного наездника, пока Мозаика не заподозрила неладное.

— Ладно уж, дышите, — разрешил Клебер. Адвокат со всхлипом втянул в себя воздух и немедленно закашлялся. Люди за столиками принялись оглядываться.

— Мой друг подавился, — пояснил Клебер, приподнявшись на стуле и от души хлопая адвоката по спине крепкой ладонью. — Это всё остывший лобстер, старина. Я же говорил, этих тварей нужно есть горячими.

Прокашлявшись, Клермон бессильно откинулся на спинку полукресла. Филипп нежно улыбнулся.

— А вот теперь поговорим серьёзно. Вы же готовы говорить серьёзно?

Клермон, по лбу которого струился холодный пот, с трудом что-то промычал, хватая ртом воздух.

— Буду считать, что это «да». Ладно, чёрт с вами, получайте назад свои руки-ноги.

Филипп почувствовал лёгкое покалывание в ладони. Похоже, Чёрный наездник, вернулся на насиженное место.

Да, точно. И свист вернулся, и на мир будто накинули вуаль. Ну-ну. Поздно, братишка.Ты опоздал. Дело сделано.

— Кто… кто вы такой? — всё ещё пытаясь отдышаться, с запинкой спросил Клермон. — Если это не гипноз… кто вы, месье Лавуа?

Официант принёс кофе и рулет. Филипп, которому до одури хотелось сладкого, явно под влиянием утомившегося наездника, отломил ложечкой изрядный кусок пирожного и отправил в рот.

М-м-м… изумительно! Что ж, вот теперь самое сложное. Клермона нужно напугать ровно настолько, чтобы после встречи он взял тайм-аут. Он не должен сразу побежать к своему боссу. Неприятные новости Кракен должен узнать из записки, а Клермон — послужить их подтверждением и наводкой на Мозаику.

— Вот возьмём этот рулет, — сказал Филипп, накладывая в кофе лошадиную дозу сахара. — Он до странности напоминает устройство силовых структур нашей республики.

— О чём вы? — простонал всё ещё не оправившийся адвокат. — При чем тут рулет?

— Сейчас объясню. — Филипп отправил в рот вторую ложку, закатив глаза от удовольствия. — Обыватель видит только наружный слой, бисквит. Это полиция и жандармерия. Они вооружены и многочисленны. Многие наши сограждане убеждены, что этими подразделениями силы правопорядка исчерпываются. Но под ними есть ещё слой взбитых сливок. Это Служба внутренних расследований и некоторые подразделения Службы Наблюдения. Их меньше, зато они более квалифицированы и лучше оснащены. Полиции остаётся только мечтать о таких возможностях. Но вы-то знаете, что это ещё не всё. Глубже скрывается слой малинового варенья. Это Контора. О ней знают единицы. Вот вы, например, знаете. В Конторе служат профессионалы высочайшего уровня, а их технологии проходят под грифом «секретно». Хотя сотрудников у Конторы в разы меньше, чем у той же Службы Наблюдения, Контора контролирует все остальные структуры. Но задайтесь вопросом: а кто контролирует саму Контору? С чего вы взяли, месье Клермон, что она — последний слой, самая крайняя инстанция?

Клермон потрясённо уставился на Филиппа.

— Не может быть… — прохрипел он.

— Вы видели мои возможности. Даже прочувствовали их на собственной шкуре. — Филипп аккуратно подобрал ложечкой варенье и сливки с блюдечка.

Пирожное как-то слишком быстро кончилось. Может, заказать ещё? Нет, вряд ли. Пора заканчивать этот балаган. То дело, ради чего я затеял представление с участием Чёрного наездника, сделано. Так чего тянуть-то?

— В Конторе работают люди из плоти и крови. Конечно, они тщательно отобраны, сто раз проверены, но всё равно, они всего лишь люди. А значит, к кому-то из них можно подобрать ключик. Это трудно, почти неосуществимо, но возможно. Ваш покровитель сумел это провернуть. И теперь он считает себя неуязвимым. Но для моей организации он — просто досадная помеха. Неприятная, но, в конечном счёте, устранимая.

Адвокат, словно заворожённый, слушал Клебера, ловя каждое его слово.

— У вас есть выбор, месье Клермон. Я вам его предоставляю. Хорошенько подумайте и решите, хочется ли вам тоже становиться помехой на моём пути? Или, может быть, стоит отойти в сторону и уступить дорогу?

Филипп специально разразился такой длинной тирадой, чтобы дать адвокату прийти в себя и вновь начать просчитывать риски.

— Значит, Контора не такая уж всесильная, как они меня уверяли… — задумчиво проговорил Клермон. — Ай-ай-ай. Не скрою, вы умеете убеждать, месье Лавуа. Я был бы последним болваном, если бы решился противостоять вашей организации… Как там она называется?

— Значит, вы готовы сотрудничать? — уклонился от ответа Филипп.

— На постоянной основе? — прищурился адвокат.

Вот это хватка! Едва пережив самое больше потрясение в жизни, этот хитрец уже прикидывает, как обернуть дело в свою пользу.

— Всё возможно, месье Клермон. Хотя пока я не вижу, чем ещё вы можете быть полезны.

— Думаю, со временем это можно будет утрясти.

— Возможно. Тогда оставим это на потом. А пока дайте мне имя того, кто дёргает за ниточки.

Но Клермон всё никак не мог решиться.

— Вы же понимаете, как сильно я рискую?

— Не больше, чем пытаясь его утаить, — парировал Филипп. — И, кстати, не пытайтесь меня одурачить. Если вы дадите мне пустышку, я быстро это пойму и сильно огорчусь. Возможно, также сильно, как и после беседы с месье Дюбе. Поверьте, это не в ваших интересах.

При упоминании погибшего журналиста Клермона пробрала дрожь, но он быстро совладал с собой.

— Мне нужны твёрдые гарантии, что моё имя не будет упомянуто. Согласитесь, после такого поведения Конторы я имею право сомневаться.

А вот тут нужно оставить лазейку для Кракена. Клермон — юрист, он привык запоминать собеседника дословно. Когда он перескажет Кракену содержание нашего разговора, тот догадается, что я — одиночка и работаю на свой страх и риск.

— Подумайте сами. Из-за вашего упрямства мне пришлось применить секретное оружие республики. Не в моих интересах об этом распространяться. Как, кстати, и не в ваших.

Адвокат прищурился.

— Ну что же… Раз так, я согласен.

— И о ком же мы говорим?

— Антуан Готье, — многозначительно произнёс Клермон, подавшись вперёд всей своей тушей. — Вице-президент Национального собрания республики Антуан Готье.

Филипп покачал головой.

— Вот видите, всё-то вы знаете. А ещё хотели отправить меня к Полачеку.

Адвокат картинно развёл руками, признавая вину.

— Что ж, рад был с вами поболтать. — Филипп встал из-за стола и провёл карточкой по платёжному углу, не забыв добавить к сумме счёта щедрые чаевые. — Приятного аппетита, месье Клермон. И не забывайте, я внимательно слежу за вашей карьерой.

Адвокат проводил его хмурым взглядом. Ему было о чём подумать. Как и Филиппу Клеберу.

Стоило Филиппу сесть в «Муссон», как левую ладонь начало покалывать.

«Ожидается доклад функционала о результатах встречи».

— Сначала я хочу переговорить с доктором Пателем. Это не займёт много времени. А потом сразу к вам, идёт?

«Идёт».

Временами Филиппу казалось, что Мозаика становится какой-то слишком очеловеченной. Правда, одного вида струящихся антрацитовых фигур в подземелье Мелёна хватало, чтобы вымести из головы подобную чушь.

Филипп выбрал курс: ближайшую к Конторе общественную стоянку. Пока мобиль мчался к цели, он отправил в контейнер микромаску месье Лавуа, и принялся протирать лицо влажной салфеткой.

Итак, Антуан Готье. Надо же. Нет, я ждал кого-то серьезного, но не такого же. Это всё равно, что закинуть удочку на тунца, а выловить… вот Кракена и выловить. Готье не просто тяжеловес, это фигура республиканского масштаба. Мало того, что он вице-президент Нацсобрания, он ещё, насколько помню, успешный бизнесмен. Для него взять в оборот парижских баронов — плёвое дело. Теперь понятно, как Кракен сумел пролезть в Контору. Для человека с его положением это не такая уж невыполнимая задача. Да уж, представляю, как отреагирует старина Патель!

Интересно, чем же Антуану Готье не угодил наш друг Бернар Д’Эвре? Их бизнес-интересы не пересекаются. Готье курирует строительство, а концерн Д’Эвре занимается фармакологией. Нет, тут другое. Самое логичное объяснение — политическая конкуренция. Готье явно метит в президентское кресло. Он опасается, что Бернар перебежит ему дорожку.

Филипп сменил влажную салфетку на питательную.

А ведь это — моя вина. Из-за меня Готье считает, что граф Д’Эвре способен на грязную игру. Бернар прошёл в Нацсобрание только потому, что я убил Клода Мартинеса, фаворита Готье. Готье наверняка не поверил в инсульт Мартинеса. А теперь он видит, как стремительно растёт политический вес Бернара. Видимо, он считает, что когда они с Бернаром сойдутся в президентской гонке, граф попытается убрать и его. Честно говоря, любой бы на его месте так подумал. Ай да я, вот помог, так помог! Если посмотреть на вещи с такой точки зрения, Готье можно понять. Копая под Бернара, он просто заботится о своей безопасности. Пытается нанести превентивный удар.

Филипп почесал щеку. Последнее время он явно злоупотреблял микромасками, и теперь кожа буквально горела.

Да, такая версия объясняет всё. Но это ещё не означает, что она верна. Пока у меня слишком мало данных. Нужно разузнать всю подноготную Антуана Готье, от пробуждения и до сегодняшнего дня. Непростая задача. Но с помощью доктора Пателя управимся за пару недель, максимум за месяц.

За время Филипп не беспокоился. Разговор с Клермоном прошёл точно по плану. Теперь Готье нейтрализован. Точнее, еще не совсем теперь. Всё закрутится в тот момент, когда доктор передаст Готье полученную от Филиппа записку. Жаль, что Мозаике об этом не расскажешь. Для неё Филипп заготовил другую легенду.

Оставив «Муссон» на парковке, Филипп фланирующим шагом направился к Конторе, на ходу набирая номер доктора Пателя. Старый следователь ответил немедленно.

— Альбер, я тут прохожу мимо, и вот подумал, а не перекинуться ли нам парой слов? Если вам не трудно, я жду вас внизу.

Патель не заставил себя ждать. Филипп едва успел переброситься парой слов с дежурным офицером, как доктор, в своём вылинявшем старом плаще, показался из широких раздвижных дверей. Филипп попрощался с дежурным и шагнул навстречу старому учителю.

— Здравствуй, Фил, — безмятежно, как будто ничего не случилось, улыбнулся Патель. — Что, соскучился? А нечего было уходить из Альма-матер. Правильно я говорю?

Дежурный, робевший в присутствии заместителя директора с готовностью кивнул.

— Так точно, шеф.

— Вот видишь? Все думают, что ты свалял дурака. Ладно, чего уж там. Пойдём, что ли, разомнём ноги. Врачи говорят, у меня гиподинамия. Представляешь?

— Отлично представляю.

Мило болтая, они прошлись вдоль бульвара и свернули за угол. Доктор ни словом не обмолвился о полученном от Филиппа сообщении. Он был своеобычно приветлив и саркастичен. И только в самой глубине глаз старого учителя Филипп заметил тревогу и сострадание.

Ну что ж, и на том спасибо. Мог бы и пристрелить. Не из осторожности, так из жалости.

Выйдя из-под прицела камер наблюдения штаб-квартиры Конторы, доктор включил подавитель сигнала.

— Ну, давай, рассказывай, мальчик. Какие ещё удивительные новости ты мне приготовил?

Отлично. Альбер получил моё послание и правильно его оценил. Я не сомневался, что на старика можно положиться.

— Кое-что есть. Мы мило поболтали с Рафаэлем Клермоном, и он оказался настолько любезен, что назвал мне имя.

— Да неужели? Просто так взял и назвал?

— Представьте себе. Очевидно, я внушаю людям доверие. Возьмёте ручку записать?

— Да будет тебе известно, твой старый учитель пока ещё в состоянии запомнить одно имя. Давай, мальчик, не кокетничай.

— Антуан Готье.

Сюрприз не удался. Старый сыщик даже глазом не моргнул. Он лишь покосился из-под нависших век на Филиппа и уточнил.

— Тот самый Антуан Готье?

— Если вы о вице-президенте Нацсобрания, то да, тот самый.

Доктор Патель уставился себе под ноги, играя толстыми губами, то поджимая их, то вытягивая в трубочку.

— Ну да, ну да… Антуан Готье. Это многое объясняет. Может быть, ты всё-таки скажешь, на кой-чёрт он тебе сдался? Могли бы объединить усилия.

Ясно, Альбер принял правила игры и готов отослать сообщение. Очень хорошо.

— Готье угрожает одному человеку, который заплатил мне за защиту, — ответил Филипп. — Имя не назову, это не имеет отношения к делу. А насчёт поработать вместе, так мы, считайте, уже работаем.

— Угу. Тебе с твоим клиентом нужна ещё какая-то помощь от меня? Можешь не стесняться, потому что я-то тебя буду гонять в хвост и гриву.

— Вот как? Это такая благодарность за имя Готье?

— Это такое доверие, мальчик. Готье действительно настоящий Кракен, как ты его и окрестил. Чтобы его завалить, мне потребуются все силы. А я могу доверять разве что директору и тебе. Есть ещё парочка старых друзей, которые с нами с самого начала. Так что хочешь ты или нет, но чистить Контору нам придётся вместе, так что можешь не стесняться, если тебе от меня тоже что-то потребуется.

Всё-таки старик — мастер. Что не фраза, то двойное дно. Мозаика, наверное, потирает свои компоненты от радости. Заграбастать ресурсы Конторы, не рискуя при этом режимом секретности! Это ей точно понравится.

— Договорились. Давайте сегодня помозгуем, каждый сам по себе, а завтра встретимся и всё обсудим. Как вам?

— Подходит. Значит, завтра с утречка и созвонимся.

— Договорились. Только не устраивайте без меня никаких импровизаций.

— Вот ещё. Уволь, я слишком стар и ленив для этого. Без тебя я и пальцем не пошевелю, будь уверен.

— Вот и хорошо. Что ж, не буду задерживать. И не забывайте побольше ходить, договорились?

— А как иначе? С тобой не очень-то посидишь. Вставил, понимаешь, себе шило в задницу, и другим суёшь.

Распрощавшись с Филиппом, доктор Патель уселся на скамейку под каштаном, открыл в конфиденциальном режиме сферу и вывел в неё полученное от Филиппа сообщение:

После болезни я 24/7 под колпаком Мозаики. Она мой клиент. Людям она не враг, но и не друг. Я пишу тайно, пока она пытает Клермона. Потом не смогу. Не подавайте вида, что знаете. Для меня жизненно важно, чтобы вы инкогнито передали Кракену записку, это поможет мне выйти из-под колпака. «Я знаю, кто вы на самом деле, месье <…>. Вы должны оставить в покое семью Д’Эвре. О моих возможностях вам могут рассказать Рафаэль Клермон и ещё несколько ваших людей, чьих имен я не назову. Это первое и последнее предупреждение».

— Да, мальчик, — пробормотал Патель, вставляя в заготовленный пробел имя Антуана Готье. — У тебя настоящий талант влипать в истории. Интересно, как ты выкрутишься на этот раз?

[1] Идеома «faire d’une pierre deux coups», («сделать два удара одним камнем») аналогична русской «убить двух зайцев одним ударом».

Глава 27

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица.

Филипп Клебер.

Выкручиваться Филипп собирался поэтапно.

Готье — осторожный сукин сын. Получив записку, он отнесётся к ней со всей серьезностью. Первым делом Готье возьмётся за Клермона. Хотя, если Клермон достаточно сообразителен, он может сыграть на опережение и после разговора с «месье Лавуа» сам свяжется с патроном. Сути дела это не меняет. Главное, что Клермон выложит Готье всё до последнего слова. И, конечно, не пожалеет красок, чтобы описать, как его ужасно пытали и угрожали смертью. И, конечно, не забудет добавить, что смерть Анри Дюбе тоже на руках «месье Лавуа».

Как же Кракен-Готье отреагирует на угрозу?

Филипп не сомневался, что тот поступит точно так, как поступил бы на его месте настоящий кракен: он уйдёт в глубину и затаится. Не навсегда, конечно, не такой он человек. Он будет выжидать, пока не выяснит, кто ему противостоит и как нейтрализовать угрозу. Но до тех пор он даже не взглянет в сторону Бернара Д’Эвре и его семьи. Филипп разбросал на пути Готье достаточно обманок, чтобы надолго занять короля преступного мира. Чего стоит хотя бы намёк на то, что кроме Клермона в окружении Готье есть и другие перебежчики? Поиск паршивых овец в стаде затормозит Готье минимум на месяц. К тому же не стоит забывать, что и доктор Патель тоже не будут сидеть сложа руки.

Филипп намеревался затянуть передышку до того момента, когда Мозаика приблизится к финальной части операции. И тогда, перед самым финалом, Филипп соскочит с крючка.

Теперь, когда Филипп узнал имя Кракена, его уверенность в успехе сильно выросла.

Готье — один из самых информированных людей в республике. Он поймёт, что так называемый «месье Лавуа» обвёл Клермона вокруг пальца. Ведь кому, как не Готье, подкупившему людей Конторы, занимающему пост вице-президента парламента, известно, что в республике нет спецслужб глубже Конторы. Она — последняя инстанция.

Он сделает единственно правильный вывод: таинственный месье Лавуа — одиночка.

Кроме того, Готье наверняка в курсе, что чудо-оружия, о котором расскажет ему Клермон, у Конторы нет. А раз его нет даже у Конторы, его вообще нет в республике. Готье достаточно умён, чтобы сложить два и два. Он догадается, что таинственное оружие месье Лавуа — изделие не человеческих рук. И он в лепёшку расшибётся, чтобы узнать, какая Высшая раса наняла Лавуа и с какой стати эта раса принимает участие в судьбе Бернара Д’Эвре. Раздобыв информацию о различных Высших расах разных доминант, он со временем поймёт, что речь идёт о Мозаике.

Обычного человека одна только мысль о противостоянии с Высшей расой повергнет в ужас. Но в том-то и дело, что Готье — не обычный человек. Там, где другие видят тупик, он видит возможность. Он попытается вступить с Мозаикой в переговоры. Для чего? Конечно, для того, чтобы предложить ей сотрудничество. Он захочет убедить Высших, что он может оказаться полезнее, чем какой-то безвестный Лавуа. Он будет готов на что угодно, чтобы соблазнить Мозаику, ведь её оружие сделает его практически всемогущим! Но люди, подобные Готье, умеют вести переговоры только одним способом: с позиции силы. Именно такими он видит аргументы в дискуссии. Ему потребуется сила, которая заставит Мозаику отнестись к нему серьезно. Он рассудит, что раз Вершители из Центрального круга поменяли Мозаику на Человеческую армию, значит, Мозаика оказалась уязвима. И где-то, в чужих доминантах, наверняка сохранилось оружие, способное поставить её на колени. Он попытается раздобыть одно из таких устройств. На это-то и рассчитывал Филипп. Доктор Патель, при всех его возможностях, не может в этом помочь. У Конторы нет выходов на чужие доминанты. Доктору пришлось бы договариваться со Службой Наблюдения или с Военной разведкой. Круг посвященных начал бы расти как снежный ком, который докатится и до Мозаики. Филипп знал, как поступает Мозаика в таких случаях.

Другое дело — Готье. Он пойдёт в обход и задействует свои связи в сети контрабандистов, связывающей между собой все людские народы, кроме, конечно, немцев.

А вот когда Готье получит устройство, ему потребуется «месье Лавуа», как единственный контакт, ведущий к Мозаике. Именно для этого Филипп оставил ему одну зацепку. Она заключена в короткой фразе, которую Филипп специально приберёг для конца разговора с адвокатом Рафаэлем Клермоном, чтобы тот гарантированно её не забыл. «И не забывайте, я внимательно слежу за вашей карьерой», — сказал тогда Филипп. Готье смекнёт, что Клермон — это канал связи. И когда будет готов, обязательно попробует связаться с Филиппом. Тогда и наступит последний этап плана сыщика: он договорится с Готье и с помощью его устройства освободится от Чёрного наездника. Готье умён и коварен. Но Филипп не сомневался, что обведёт его вокруг пальца. В конце концов, Готье — всего лишь преступник, хоть и удачливый. А профессия следователя как раз и заключается в том, чтобы заставить бандитскую удачу отвернуться.

Каждый преступник рано или поздно приходит к своему Рейхенбахскому водопаду. Не так ли, мистер Холмс?

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж.

Столица

Фредерик Дюранд.

Приземлившись на Париже-центральном, Фредерик не стал брать такси.

«К чему это транжирство, мне ведь совершенно некуда спешить», — оправдывался он перед собой, но на самом деле, причина, конечно же, была в другом: на его парадной форме красовались две нашивки за ранение и скромная планочка первой в его жизни награды. Пусть даже это всего лишь знак «за боевые заслуги», учреждённый военным министерством специально для таких случаев. Выпятив грудь и подбородок, он прошествовал к выходу из космопорта, старательно ловя взгляды, которые ему хотелось трактовать как уважительные или даже восхищенные. Правда, на самом деле эти взгляды были скорее озабоченные. Вечно спешащие парижане старались не столкнуться с гордо вышагивающим высоченным курсантом, вот и косились на него. До отхода экспресса «Космопорт имени Людовика Четырнадцатого — вокзал Сен-Лазар» оставалось около пяти минут, и Фредерик провёл их, разглядывая девушек в лёгких, обтягивающих по последней моде бедра, платьях. На одной, что повыше, было платье нежно-голубого цвета, у её то ли сестры, то ли подруги — фисташковое. Девушки заметили заинтересованный взгляд курсанта, прыснули и отвернулись, прикрывшись кружевными зонтами.

Ну и пожалуйста. Не такие уж вы и красавицы, если на то пошло.

Фредерик перевёл взгляд на обтекаемую тушу экспресса, покоящуюся на разгонной площадке. Экспресс чем-то напоминал десантный бот, и в ушах курсанта вновь зазвучал рёв снижающегося траспорта и отрывистые команды лейтенанта Ламарша. Вслед за этим его мысли плавно перетекли к торжественной церемонии, которую совершенно неожиданно для них закатил старина Жерар. Не курсант Жерар, его давнишний приятель с десантного факультета — тот ограничился обычной попойкой, а сам генерал Жерар, директор академии. После разноса, учинённого полковником Симоном, Фредерик мечтал лишь о том, чтобы эти позорные учения забылись как можно скорее. И когда старина Жерар выстроил на плацу все двадцать тысяч будущих блистательных офицеров, или, по версии майора Арно, двадцать тысяч тупых рыл, юный биолог преисполнился самых мрачных предчувствий. Но в этот раз судьба повернулась к нему лицом. Рядом с Жераром обнаружился незнакомый штатский в дорогом костюме. Всезнайка Винсент Энри шёпотом пояснил, что это какой-то богач, в приступе патриотизма решивший перечислить академии кругленькую сумму, не облагаемую налогом. Старина Жерар, само собой, распушил перья и, в предвкушении чека, изо всех сил демонстрировал Сен-Сир с лучшей стороны. Не были забыты герои — выпускники академии. От бывших выпускников генерал плавно перешёл к нынешнему поколению «наследников боевой славы и славных традиций нашей славной академии». С филологической точки зрения речь генерала внушала жалость, но вальяжный гость, похоже, остался доволен. Жерар, не жалея красок, расписал последние учения, позволившие курсантам академии «показать всё лучшее, что взрастила в них родная академия». В курсанте Дюранде, которого вызвали к трибуне в числе первых, она, оказывается, взрастила «беззаветную храбрость, верность долгу и честь, достойные офицера республики». Из слов генерала следовало, что Дюранд, рискуя жизнью и истекая кровью от многочисленных ран, в одиночку сдержал атаку превосходящих сил противника, чем спас целую роту нашего славного космического десанта. В виде доказательства полковник зачитал вслух небольшой фрагмент сопроводительного письма, которое было прислано на адрес академии от имени командира роты лейтенанта Ламарша. Оказывается, Ламарш действительно не пожалел для курсанта Дюранда добрых слов, чему сам Фредерик несказанно удивился. Пока он пытался осознать происходящее, старик торжественно прикрепил к его мундиру планку отличительного знака «За боевые заслуги» и приклеил две красные нашивки на рукав.

Теперь, по прошествии месяца, Фредерик и сам временами начинал верить, что в том бою не волокся позади роты, словно ножная гиря за арестантом, а почти осознанно встречал опасность лицом к лицу.

Наконец, над перроном разнёсся свисток, и двери экспресса распахнулись. Галантно пропустив перед собой хихикающих девушек, Фредерик гордо шагнул в салон и немедленно врезался головой в верхнюю кромку дверей, едва не потеряв фуражку. Потирая лоб, он устроился у окна, несколько разочарованный отсутствием внимания к молодому герою. Но что возьмёшь с легкомысленных гражданских. Хотя девушки могли бы быть и поприветливее.

Экспресс приподнялся на магнитной подушке, загудели линейные ускорители, и обтекаемый состав, стремительно разогнавшись, нырнул в створ вакуумного туннеля, чтобы через двадцать минут выкатиться наружу уже в центре вечно молодого Парижа.

С вокзала, образующего с метрополитеном единую развязку, Фредерик перешёл на красную линию, которая должна была домчать его до престижного тихого района, в котором обитала семья Д’Эвре.

Поезд метро грохотал по эстакадам, время от времени ныряя в тоннели.

— Курсант, значит? — раздался над ухом замечтавшегося Фредерика хриплый голос. Юноша вздрогнул и обернулся.

Перед ним стоял высокий старик с торчащими в стороны, словно соломенными, усами. Старик был облачен в старомодный сюртук цвета бутылочного стекла, мятые коричневые брюки и штиблеты, знававшие лучшие дни. На его голове красовался потёртый бордовый берет.

— Курсант, говорю? — повторил он, обнажив крупные, жёлтые от никотина зубы. На Фредерика пахнуло табаком и перегаром.

— Как видите, да, — ответил Фредерик и отодвинулся подальше от странного старика.

— Ага. То-то ж я смотрю, шеврон какой-то непонятный. Какое училище-то?

— Сен-Сир, — вскинул подбородок Дюранд.

— Как же, слыхал. Был у нас один лейтенант из Сен-Сира. Молоденький, только выпустился, — поделился старик, приглаживая берет. — Десантник. Очень, помню, гордился, что из Сен-Сира… значит, гордился, да.

— И что? — Фредерик неприязненно покосился на старого ветерана. Ему неприятно было видеть столь опустившегося отставника. Хоть он сейчас и штатский, но зачем же позорить флот?

— А что — что? Пуле ведь наплевать, из Сен-Сира ты или ещё откуда. Для неё все равны. Так что был лейтенант и оп-ля — нету!

Старик, запрокинув голову, захохотал. На тощей петушиной шее задёргался острый кадык.

«Да ведь он сумасшедший», — подумал Фредерик со смесью брезгливости и жалости.

К счастью, на следующей ему было выходить. Едва вагон остановился и распахнул двери, Фредерик, пригнувшись, чтобы снова не врезаться лбом, выскочил наружу, оставив старика наедине с его безумным весельем.

«Был лейтенант — и нету!», звучало у него в ушах, пока эскалатор возносил его из глубины на поверхность: в центральных районах города метрополитен проходил исключительно под землёй. «Был — и нету!». Ну и дурак, значит, тот лейтенант. Такой же псих, как этот старик. Фредерик сам только что из боя. И видел, как работает флотский десант. Из всего их подразделения самое тяжёлое ранение было у того бойца, которому оторвало руку. И всё. При таком уровне выучки, при таком качестве техники нужно быть полным идиотом, чтобы погибнуть — в этом Фредерик был уверен на все сто. К тому времени, когда он вышел из ажурной конструкции наземной станции «Новый Парнас», юный биолог уже выбросил из головы сумасшедшего деда и то ли реального, то ли порождённого его воспалённым воображением лейтенанта-неудачника.

Дома его ждали. Правда, Бернара, как всегда, не было, но Жаклин передала его извинения вкупе с обещанием непременно быть к ужину. К обеду было накрыто в розовой гостиной: видимо, потому, что Фредерику больше других нравится именно эта зала. Стол ломился. Жаклин утверждала, что в Сен-Сире «бедного мальчика» недокармливают. Кроме того «молодому организму требуется больше калорий». И прочее в том же духе. Она даже запретила девушкам, сгоравшим от любопытства, расспрашивать его до тех пор, пока он не поест как следует. Когда, наконец, Фредерику удалось выбраться из-за стола, ему казалось, что он снова на Парилке, с её тяготением одна целая и три десятых. Живот ощутимо тянул вниз.

— Всё, теперь можно спрашивать? — лукаво покосившись на клюющего носом Фредерика, спросила Ирен. Жаклин убедилась, что «ребёнок» не остался голодным, и согласилась.

Фредерику пришлось снова, в который уже раз, повторять свой рассказ. За те разы, пока он описывал учения приятелям в академии, он отточил повествование и теперь шпарил по памяти, практически не включая дремлющие после обильной трапезы мозги.

Впрочем, слушательницы остались довольны его историей и реагировали на неё примерно так, как реагируют юные поклонницы на интервью популярного актёра. Они смеялись над остроумными эпитетами, которыми Фредерик описывал своих временных начальников, ахали, слушая о планете, набитой подземными ловушками, бледнели, когда Фредерик рассказывал о смертельно опасном спуске в сердце разбомблённой базы.

Ирен нежно погладила его по колену, а Анаис вскрикнула, когда он кратко и, как и следует офицеру, без лишних подробностей описал своё ранение и как он отстреливался, пока на помощь не пришли десантники во главе с лейтенантом Дювалем.

И только Дидье задумчиво кивал, покуривая тонкую палочку-сигариллку модного в этом сезоне йонаха — тонизирующей смеси из толчёных стеблей и сушёных листьев эндемика далёкого Неаполя-3. По гостиной полз чуть заметный красноватый дымок, благоухающий экзотическими пряностями.

— Папа будет тобой гордиться, — убеждённо сказала Жаклин, целуя Фредерика в щеку. — Ты такой молодец. Настоящий герой, а ведь ещё академию не закончил! Бернар получил первую медаль только на втором году службы!

— Так я ещё не получил никакой медали, — смеясь, оправдывался Фредерик, но Жаклин и слушать ничего не хотела.

— Если бы ты не был стажёром, тебя бы точно наградили! По-моему, это просто несправедливо, что из-за каких-то формальностей тебя лишили заслуженной награды. Я обязательно скажу Бернару, пусть поговорит в генштабе…

— Не надо, мама! — воскликнул не на шутку струхнувший Фредерик, и Жаклин внезапно залилась слезами.

— Прости… я что-то не так сказал? — пробормотал сбитый с толку юноша.

— Всё так. Всё так, дорогой, — промакивая глаза платочком, произнесла Жаклин. — Извини, я так расчувствовалась. Ты первый раз назвал меня «мама».

Фредерик покраснел. Ирен радостно улыбнулась, и даже обычно сдержанная Анаис тоже чмокнула его в щёку.

— Дамы, вы позволите нам побеседовать? — спросил Дидье, выразительно взглянув на Фредерика, когда женщины, наконец, насытили своё любопытство.

Получив неохотное согласие, он увлёк брата на балкон.

— Ты мой спаситель, — улыбнулся Фредерик, когда они оказались наедине. — Я уже думал, придётся давать им поминутную расшифровку.

— Да, это женщины Д’Эвре умеют. Когда я получил премию за лучшую охранную систему года, было примерно то же самое, хоть и втрое меньше. Признаться, я уже подумал, что маман вызовет скульптора и закажет твой героический торс.

— Ну да. А Анаис запечатлеет меня на холсте, — подхватил Фредерик. — В своей уникальной манере. Если будет время, конечно. Я слышал, она сейчас нарасхват?

Дидье ухмыльнулся.

— Ну да. До наших эстетов всегда доходит с опозданием. Но после того, как Гаспар вылизал тебе задницу в прямом эфире, они засуетились.

— Вот и отлично, — обрадовался Фредерик. — Она действительно гений.

— Да, верно. Только не всем это по нутру, знаешь ли.

— Люка все ещё злится? — догадался Фредерик.

— Злится, хоть и не показывает вида. Да, я и забыл, ты не в курсе. Папа всё разрулил. Съездил к нашему виконту, почесал его за ушком и всё такое. В общем, Люка изволил вернуться в дом. И представь себе, даже поздравил Анаис с успехом. — Дидье сделал глубокую затяжку. — Отец с мамой, конечно, на вершине блаженства: все детки в сборе и никто ни на кого не сердится.

— Что-то по твоему голосу не скажешь, что ты рад.

Дидье хмыкнул.

— А чего мне радоваться? Я-то своего братца знаю. Можешь мне поверить, Люка не из тех, кто так легко прощает обиды. Сдаётся мне, он ещё припомнит Анаис этот злосчастный портрет. Так что мир у нас тут шаткий, как старая табуретка. А теперь ещё и ты…

— А я-то тут причём? — вытаращил глаза Фредерик.

— Ты в курсе, что Люка отслужил во флоте пять лет?

— Слышал. И что?

— Ничего. За пять лет он заработал две памятные медали, в честь каких-то там побед. Почётная медаль, ха! Их только что штатным шлюхам не выдают. А теперь посмотри на себя. Ты ещё курсант, а уже весь в нашивках, с боевыми ранениями. Да нашего виконта наизнанку вывернет от зависти. Вот увидишь, он снова будет мрачнее тучи.

— Ну извини. Я как-то не думал об этом, когда валялся с переломанной ногой. — Фредерик попытался скрыть растерянность за шуткой. Меньше всего ему хотелось стать причиной семейного раздора.

— Да пошёл он. — Дидье отшвырнул свою сигариллу и сплюнул с балкона на газон. — Наис его раскусила, когда писала портрет. Даже польстила, если уж говорить начистоту.

— Да ладно тебе… Просто он, наверное, обидчивый и всё, — смущённо пробормотал Фредерик. Он не был особенно близок с Люка, но ему не хотелось верить в то, что наследник титула Д’Эвре может оказаться недостойным человеком

— Брось, Фреди. Ты ничего не понимаешь. Серьёзно, не обижайся, но жизненного опыта у тебя… — Дидье показал двумя пальцами, сколько у брата жизненного опыта.

— Ну да, куда уж мне до вас всех. Я ведь всего-то курсант. — Фредерик был слегка обижен, но не стал лезть в бутылку. Дидье подозрительно понимающе посмотрел на его надутую физиономию.

— Пожалуйста, что и требовалось доказать, — сказал он, снова затянувшись сигаретой. — Будь сейчас на твоём месте Люка, он бы устроил мне истерику и хлопнул дверью. А ты только насупился, да и то про себя. Вот у тебя да, просто обидчивость. Естественное, нормальное чувство. Одно из многих других, которые его компенсируют. Ты не ставишь обиду во главу угла. А Люка… это его сущность, понимаешь? Он весь состоит из комплексов, зависти и злости. Если бы я был на месте папа…

— И что бы ты сделал?

— Я бы снял его со всех этих должностей. Пусть добивается всего сам, как другие. А папа с Жаклин… если уж говорить начистоту, это их вина. Они сами его искалечили.

— Ты в своём уме?! — опешил Фредерик. — Они же его любят!

— Вот именно. — Дидье смотрел на сверкающие башни делового района, возвышающиеся за историческим центром города. — Представь, что тебя поставят начальником генштаба. Тебя, сопляка, лейтенантишку.

— Я просто не соглашусь. Какой из меня начштаба? — удивился Фредерик. — Только людей насмешу.

— Вот именно. А теперь представь, что отказаться нельзя. И что люди вокруг, как назло, умные и опытные. Уж они-то понимают, что к чему. Ты до смерти боишься облажаться у них на глазах. Каждый смешок за спиной кажется обращённым против тебя. А может, и не кажется, а так и есть. И вот такое тянется годами. Да ещё постоянно перед тобой фигура папаши, на которого чуть не молятся. Он же герой республики. А на тебя все смотрят с таким ожиданием и недоумением, типа: «что же ты, ты же его сын, так почему ты такой обыкновенный?» Ну как, представил?

Фредерик представил.

— Тут любой сломается… — с горечью продолжил Дидье. — А Люка никогда не был бойцом. Вот так-то, братец.

На балкон вбежала смеющаяся Ирен, увидела сумрачные лица братьев и осеклась.

— Что-то случилось?

— Нет, ничего, — поспешно ответил Фредерик, чувствуя, как от лжи горят уши. — Все нормально. Так, поговорили про жизнь.

— Тогда заканчивайте. Там папа вернулся.

— Ты скажи там, мы сейчас будем, — попросил Дидье. Ирен прищурилась, явно почувствовав висящее в воздухе напряжение, но ничего не сказала и исчезла за дверьми.

— Папа знает? — спросил Фредерик. — Ты с ним говорил, ну… про Люка?

— Он и без меня всё понимает. Но вот Жаклин… Мама — это проблема, Фреди. Она ничего не хочет слышать. Так что они никогда не решатся на такую… шоковую терапию. Только, пожалуйста, не вздумай с ними об этом говорить. Всё и так только-только начало налаживаться.

Фредерик вернулся в гостиную с тяжёлым сердцем.

Планета Париж. Мелён.

Филипп Клебер.

Филипп заранее знал, что скажет Мозаика.

Для такого древнего и гигантского разума паззлы как-то слишком предсказуемы. Может, поэтому расы-Вершители при первом удобном случае отправили их в отставку?

Чёрные мерцающие фигуры, адские Адам и Ева, казалось, едва дождались Филиппа, чтобы выступить со своим гениальным предложением.

— Теперь, когда нам известно имя противодействующего фактора, — сказали они хором, — представляется оптимальным прекращение жизнедеятельности человека Антуана Готье.

Филиппа передёрнуло от отвращения. Не то, чтобы у него вызывала возмущение мысль о том, что такой мерзавец, как Готье получит по заслугам. Совсем наоборот. Если бы дело приняло такой поворот, сыщик и сам без колебаний влепил бы ему пулю в лоб. Но Филиппа бесило равнодушие, с каким чуждый разум принимал решение — кому жить, а кому умереть.

Пусть Бернар кому другому заливает, что Мозаика — не зло, что она просто не до конца понимает, что такое смерть. Но мне-то не нужно вешать лапшу на уши. Я за свою жизнь всяких маньяков повидал. Я их за километр чую.

— Я сто раз говорил вам, имейте мужество называть убийство убийством, — процедил Филипп.

— Неверно. Вы говорили всего восемь раз, — произнёс Адам прекрасно поставленным, неживым баритоном. — Но ваша просьба лишена смысла. Понятие «убийство», как и свойство «мужество», являются исключительно человеческими категориями. Они неприменимы к Коллаборации. Говоря «прекращение жизнедеятельности», мы имеем в виду именно это. Нас не интересует личность человека Готье, мы не испытываем эмоций в его отношении. Прекращение его жизнедеятельности не является нашей целью, это всего лишь функция, метод обработки события. Вы понимаете разницу?

— Я понимаю, что вы делаете живого человека мёртвым. Как бы вы это не называли. Но дело даже не в этом. Я считаю, что ваш метод обработки события никуда не годится.

Адам и Ева синхронно переглянулись. Но эти фокусы Мозаики уже не производили на Филиппа прежнего впечатления.

— Требуется обоснование. В чём ты видишь недостаток метода прекращения жизнедеятельности Антуана Готье?

Всё-таки в бессердечности Мозаики есть и положительные стороны. У неё нет амбиций, и она всегда готова спокойно выслушать возражения. Вот бы некоторым человеческим начальникам у неё поучиться. Может, предложить паззлам плюнуть на эти их космические круги и организовать курсы по управлению персоналом?

— Ваше предложение только кажется окончательным. Конечно, для вас было бы проще послать меня в Пале-Бурбон, чтобы я как бы случайно встретился с Готье в коридоре и подсадил ему боевой конгломерат. А на следующее утро можно спокойно пить кофе с пирожным и читать в «Ла Газетт» некролог на безвременно покинувшего нас депутата Антуана Готье, который совершенно себя не жалел и работал на износ, что и подорвало его здоровье.

— Мы не пьём кофе, — вставила Ева.

Ну надо же, кто бы мог подумать. Господи, как же надоело втолковывать паззлам прописные истины. Если этот сверхразум так туп, то каковы же остальные Высшие расы? И почему, собственно, они главные над нами, а не наоборот?

— Это была шутка, — добавил Адам. — Нам показалось правильным немного разрядить атмосферу. Вы это так называете, верно?

— Да. Именно так мы это и называем, — признал Филипп. — Так вот, ваш простой метод, как показывает мой опыт, слишком рискованный. Готье не из тех, кто согласится уйти тихо. Кто знает, что он спланировал на случай своей гибели? «Мёртвая рука» — страшная штука. Вы знаете, что такое «Мёртвая рука»?

Чёрные фигуры снова переглянулись и плавно поднесли указательные пальцы к вискам. Чёрные слои компонентов радужно переливались в пронзительно-белом свете ламп.

Развели тут театр мимов.

— Теперь знаем.

— Очень хорошо. Когда-то, когда я только начинал работать в Конторе, мне довелось столкнуться с таким случаем. По заказу одного политика в системе Гавр был убит крупный промышленник, спонсировавший его конкурента. Казалось бы, вопрос решён. Но адвокат, которого убитый избрал своим душеприказчиком, выложил в общий доступ конфиденциальную информацию. Хотите знать, чем это закончилось?

— Да. Это интересно, — с улыбкой произнесла Ева. — Вы отличный рассказчик, функционал Клебер.

А вы плохие подлизы.

— Так вот, когда компромат был опубликован, правительство Гавра ушло в отставку, три известных политика, включая заказчика убийства, сели в тюрьму, а два местных преступных клана полностью уничтожили друг друга в междоусобице. При этом убитый был и вполовину не такой фигурой, как Антуан Готье. У него только и было, что два подкупленных агента Службы Наблюдения. А Антуан Готье крутит самой Конторой! Плюс он — вице-президент Нацсобрания. Это уже не говоря о том, что под ним ходит половина уголовников Парижа, и, наверное, ещё без счёта бандитов в самых разных системах. Его убийство может привести к политическому взрыву, который сметёт всех, включая Бернара Д’Эвре. Вы готовы так рисковать?

Разумеется, рисковать Мозаика не захотела. И согласилась, что внезапная смерть Антуана Готье не столько решит проблему, сколько усугубит её.

— У вас есть предложения, функционал Клебер? — спросил Адам.

То-то же. Вот с этого и нужно было начинать. А не заводить надоевшую шарманку: «а давайте всех убьём».

— Здесь требуется другой путь, — веско сказал Филипп. — Мы должны найти болевые точки Готье и вынудить его оставить Бернара с семейством в покое. Он должен понять, что для него выгоднее отстать от семьи Д’Эвре, чем продолжать её преследовать. Готье — бизнесмен. Язык выгоды он понимает ничуть не хуже, чем язык насилия. Конечно, это потруднее, чем истончать стенку его сердца, но зато, если мы пойдём этим путём, я могу гарантировать успех.

— Это интересно. Но как вы узнаете, какое предложение человек Антуан Готье посчитает выгодным?

— А вот для этого у нас с вами есть доктор Патель и ресурсы Конторы. Мы перехватим инициативу. Мы раскопаем всё об Антуане Готье, вызнаем все его секреты, а параллельно начнём атаку на его людей в Конторе и в полиции. Это отвлечёт Готье. Он не сможет одновременно защищаться от нас и нападать на Бернара. А потом, когда мы выбьем его людей из силовых структур, мы начнём с ним переговоры с позиции силы. Поверьте, такие люди, как Готье, только так и ведут дела. В любом случае, мы сможем контролировать его до того момента, пока ваш план с Синей Унией не сработает. А потом…

— Потом у вас будет полная свобода действий в отношении человека Антуана Готье, — торжественным хором произнесли Адам и Ева. — Ваша миссия будет завершена, и вы получите обещанное вознаграждение.

Чёртовы позёры.

Глава 28

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица

Бернар Д'Эвре и Филипп Клебер.

Пираты–аналитики не подкачали. На этот раз они выжали досуха всё, что смогли предоставить им обе ветви разведки и, разумеется, выудили из моря разрозненных данных подложенную Мозаикой информацию. Бернар получал истинное удовольствие, наблюдая за их работой. Там, где не хватало фактов, в ход шла интуиция, противоречия разрешались мозговым штурмом и пивом. В основном, пожалуй, именно пивом. Закупаемое ящиками, оно исчезало с непостижимой скоростью, по большей части усилиями Луи Крепо, который, похоже, вообще не догадывался о существовании такой субстанции, как вода.

Всего полтора месяца потребовалось великолепной четвёрке, чтобы разобраться с планами Союза Миров и наметить точку превентивного удара. С русским вопросом они разбирались дольше. Агенты республики в русском адмиралтействе занимали не самые высокие посты, поставляя фрагментарную и временами противоречивую информацию. Тем не менее, пользуясь их данными и прошерстив архив СМИ Российской империи за последние пять лет, аналитики сумели рассортировать весь генералитет империи по фракциям. Проведя десятки симуляций, они, наконец, нашли ту ключевую фигуру, устранение которой гарантировало изменение вектора российской внешней политики. На последнем совещании пираты подбили окончательные итоги. Получалось, что если план группы Бернара будет принят и реализован, французский флот сумеет нанести Союзу Миров поражение, которое надолго охладит горячие головы в Вашингтоне. А Российская империя поставит французское направление на паузу, сконцентрировавшись на Китайской Народной Республике. Вооружённый многостраничными отчётами, Бернар созвал встречу «на высшем уровне», с участием генерала Пепена и директора Левека.

Руководители разведслужб выступили в своём репертуаре. Согласовывая время встречи, они изрядно пободались лбами: любая удобная для одного руководителя дата категорически не подходила другому. В конце концов, вопрос удалось утрясти, и старые склочники соизволили подтвердить своё прибытие в Пале-Бурбон.

Генерала сопровождала неизменная Симона. Левек же привёл с собой советника Бариля, перед совещанием попросившего Бернара о короткой аудиенции. Бернар знал, о чем пойдёт речь, и был готов к разговору.

— Мои ребята рассмотрели ваше сообщение, советник. К счастью, ваши подозрения не подтвердились. Мои аналитики убеждены, что речь действительно идёт о роковом стечении обстоятельств. Разумеется, роковом для русских. Война такая штука, на ней случаются совершенно невероятные вещи. Возьмём хотя бы меня. Если бы не чудесное везение, тот крейсер размазал мой перехватчик по орбите, и мы бы с вами тут не говорили. Так что можете рассматривать меня как живое доказательство. Чудеса случаются.

Бариль не поддержал его шутливый тон. По его лицу было видно, что он не слишком доверяет мнению людей Бернара.

— Послушайте, советник, — Бернар доверительно взял его за локоть. — Я понимаю, что вы сомневаетесь. Давайте поступим так: послушайте, что мои люди подготовили на сегодня, а потом подумайте, могут ли аналитики такого класса ошибиться в довольно простом вопросе. Если да, я готов повторно рассмотреть ваши доводы. Согласны?

Советник неохотно согласился. Бернар облегчённо вздохнул. Похоже, в ближайшие дни смерть от апоплектического удара Барилю не грозит.

В сопровождении воинственно настроенного Мишеля Боде, Бернар последним явился в комнату заседаний.

— Заставляете себя ждать, граф, — тут же процедил генерал Пепен, выразительно поглядывая на часы, хотя до начала совещания оставались ещё добрых полторы минуты.

— Да уж, — поддержал его Левек, жуя тонкие губы. — У нас, знаете ли, и без того масса неотложных дел. По крайней мере, у меня так точно.

Старики обменялись свирепыми взглядами. Бернар прошёл к своему месту во главе стола

и тепло улыбнулся руководителям разведслужб.

— Ну что ж, приступим, господа. Пользуясь случаем, хочу передать вам благодарность военного министра. Наверху довольны нашей работой над проблемой русской разведбазы.

— Для начала получилось терпимо, — проскрипел директор Левек. — Если, конечно, это не обычное везение новичка.

— Это точно, — согласился генерал. — Новичкам везёт, известное дело.

Они бы распинались на тему везения ещё минут пятнадцать, но Бернар не собирался растягивать совещание до бесконечности. Сегодня прилетает Фредерик, а ещё Клебер пристал как с ножом к горлу, настаивая на срочной встрече.

— Предлагаю для начала выслушать моего помощника.

Мишель Боде развернул сферу на весь зал и принялся за дело.

Сварливые старики совершили почти невозможное: они слушали, не перебивая. Пепен, скрестив руки, не отводил глаз от сферы, время от времени вполголоса что-то диктуя Симоне. Левек же, напротив, большую часть времени не смотрел на схемы, а что-то быстро строчил на своём ординете.

Мишель умудрился втиснуть все их разработки в полчаса чистого времени, сопроводив их настолько ясной презентацией, что даже едва размороженный новичок понял бы, что тут к чему.

— Значит, двойной удар? — задумчиво резюмировал Левек, отложив ординет. — Впечатляет. Особенно вот этот фокус с русскими. Люблю такие операции. Булавка, воткнутая в нужное место, действует лучше, чем залп линкора.

Это, конечно, была шпилька в адрес флота, и Пепен немедленно взвился. Ещё десять минут ушло на то, чтобы страсти улеглись. Старики кое-как угомонились и согласились с планом операции, доверив проработку деталей рабочей группе. При этом Разведка Флота организовывала удар по Союзу Миров, а Служба Наблюдения брала на себя устранение русского генерала.

— Вот это дело как раз по мне! Я этих старых маразматиков в аксельбантах насквозь вижу, — проскрипел, потирая сухие ладони Левек, чем заслужил ещё один полный ненависти взгляд Пепена.

Наконец, почтенные руководители отбыли, оставив своих заместителей согласовывать детали операции. Симона с Барилем отлично поладили, и работать с ними было одно удовольствие. Всего за час они утрясли все детали и даже разработали подробный график действий. Если не случится ничего экстраординарного, уже через месяц Союз Миров расстанется со своими амбициями, а генерал российского Адмиралтейства Михаил Щербатов — с жизнью.

Удовлетворённый результатами Бернар отпустил Мишеля к его пиратам — делиться радостной новостью, а сам связался с Клебером. Сыщик откликнулся сразу и, как всегда, предложил прогуляться по набережной Конти. Граф не возражал.

— Так это Готье?! — удивился Бернар. — А я-то грешил на Левека с Пепеном.

— Ну, одно другому не мешает. Может, эти два интригана вас и прикончат. Но сейчас под вас копает именно Антуан Готье. Уж не знаю, чем вы ему так насолили, но, похоже, он всерьёз настроен вас извести.

Бернар даже опешил от такого нахальства.

— И вы ещё говорите, что не знаете? Да это не я, Филипп. Это вы ему насолили! Кто прикончил Мартинеса? Я?

Надо же, какой догадливый граф попался. Нужно заставить его думать в другом направлении. Вдруг появится ещё один мотив?

— Да бросьте вы, — отмахнулся Филипп. — Готье держит в руках одну половину преступных кланов, а вторая половина боится его как огня. У него таких собачек, как ваш Мартинес, целая свора. Для таких, как он, человеческая жизнь стоит дешевле, чем бутылка вина в бакалейной лавке. Нет, Мартинес тут не при чем. Тут что-то другое. Мне кажется, вы где-то перебежали ему дорожку. Чем-то здорово ему насолили. Случайно, не знаете, чем?

Бернар недоверчиво пожал плечами.

— Ерунда какая-то. Мы с ним вообще не пересекаемся. Чем я могу ему мешать?

— Кто знает… Эти люди мыслят не так, как мы с вами. Они больше похожи на наших с вами… партнёров. Если у них есть цель, они пройдут к ней по головам. Я подумал, возможно, у Готье президентские амбиции, и он видит в вашей стремительной карьере угрозу? А может, это что-то личное. Пока не знаю. Но буду узнавать.

— Вы уверены, что не ошибаетесь? Как раз последние месяцы он стал со мной настолько любезен, что я уже решил, что у него размягчение мозга.

Сыщик только покачал головой. Ветер взъерошил ёжик его волос. В последнее время у них вошло в привычку встречаться на парижских набережных. Идеальное место. Здесь праздно прогуливающиеся приятели не привлекают ничьего внимания, а неумолчный шум реки и постоянный ветерок не позволяют случайным прохожим услышать даже обрывка фразы.

— Бернар, вы же политик. Уж кто-кто, а вы-то должны понимать, что если старый противник вдруг становится, как вы выразились, любезен, значит, он затеял какую-то пакость.

— Да, верно. Но тогда объясните мне, к чему такие сложности? Если Готье действительно король криминального мира, как вы говорите, тогда почему бы ему не подослать ко мне убийц? Зачем выдумывать какие-то головоломные схемы, какие-то статьи в газетах, зачем было натравливать на Наис этого критика?

Филипп облокотился о парапет, выбрав место, не засиженное чайками и голубями.

— Могу только предполагать. Готье — мерзавец, каких мало. Но он мерзавец с принципами. Просто убив вас, он достигнет цели, но не получит удовлетворения. Вы будете убиты, но не побеждены. А для него важна именно чистая победа. Это вопрос престижа, если хотите. Вопрос статуса. Для преступника статус — такая же ценность, как и деньги. Если не большая.

Бернар вопросительно посмотрел на Филиппа.

— Я должен считать, что это объяснение? Знаете, возможно, я плохо разбираюсь в нравах бандитов, но пока я не услышал ничего вразумительного.

— А я ещё не закончил. — Клебер достал из кармана кусок багета, завернутый в газету, и принялся, отщипывая кусочки, кормить голубей, немедленно слетевшихся на дармовщинку со всего Пон-Нёф[1]. Бернар, привыкший к странностям сыщика, терпеливо ждал.

— Хотите вы того или нет, но вы, Бернар, не столько человек, сколько символ, — продолжил после паузы Филипп. — Символ убить невозможно. Вас можно лишить жизни, но тогда вы все равно останетесь национальным героем, которого убили подло и трусливо, ударом в спину. Понимаете?

— Продолжайте.

— Хорошо. Возьмём голубей. Они ведь не пытаются выклевать глаза, скажем, старине Генриху, — он указал на бронзовую фигуру на коне в конце моста[2]. — Зато они с поразительной меткостью гадят ему на голову. Как вам зрелище?

— Отменно омерзительное.

— Вот именно, — удовлетворённо кивнул сыщик. — Какой смысл Готье делать из вас мученика? Гораздо выгоднее вымазать вас в дерьме. Чтобы вы оказались замешаны в какой-нибудь грязной истории, которая погубит вашу репутацию. Вот это и станет его настоящим триумфом. Отсюда и попытка выбить из колеи Анаис, и провокация на выставке и, конечно же, статья Анри Дюбе, которая должна была пригвоздить вас к позорному столбу. Не вмешайся я, вас ждала бы позорная отставка. Вы бы канули в Лету, всеми презираемый и с обгаженным челом. Вот так действуют люди типа Готье. Когда есть желтая пресса, три удара кинжалом уже ни к чему[3].

— Ну не знаю… — задумчиво отозвался сенатор, глядя на позеленевшую от времени статую. — Как-то все это слишком… мелодраматично, что ли? Вам не кажется?

— Кажется, — легко согласился сыщик. — Но ведь это только одна сторона медали. А есть и вторая.

— И какая же?

— Вы, граф, очень заметный человек. Мало того, что миллионер, так ещё и депутат. И в Нацсобрании занимаетесь не сельским хозяйством. Если Готье подстроит вам автокатастрофу или наймёт стрелка, разбираться с вашей гибелью будет не жандармерия. Тут начнётся такое, что Готье придётся крутиться как ужу на сковородке, пока на него будут наседать ищейки всех спецслужб, включая армейскую контрразведку. С одной, максимум двумя из них он справится, как кабан с мастиффом, но вся свора разорвёт его на куски. И он это понимает. Нет, опорочить вас и покончить с вашей карьерой для него куда эффективнее и безопаснее.

— А вот это действительно аргумент, — согласился Бернар. — А то все эти разговоры о престиже и статусе… это знаете ли, Филипп, беллетристика. Она хороша для детективного романа, а не для реальной жизни.

«Каково, мистер Холмс? — фыркнул про себя сыщик. — Этот дворянчик будет учить нас нашей же профессии!»

— Это всё, Филипп? — Бернар демонстративно вынул из кармашка жилета часы на цепочке и посмотрел на циферблат. — Сегодня прилетает Фредерик… точнее, уже прилетел. Если я не успею хотя бы к ужину, Жаклин отправит меня спать в библиотеку.

Планета Париж. Столица

Филипп Клебер, Альбер Патель.

— Ты только посмотри, какой красавец!

Филипп не разделял восторгов наставника. В семь утра он вообще был не склонен к восторгам.

— Помидор как помидор.

— «Как помидор», — передразнил его доктор Патель. — Да ты только взгляни, он идеален, Фил. Какая глубина цвета, какое совершенство формы! Будь я художником, я бы написал его портрет. Нет, как хочешь, я обязан его взять. Сколько с меня, любезный?

Фермер ещё раз пересчитал овощи в корзине доктора.

— Двадцать один франк, месье. Двадцать, для ровного счёта.

Доктор расплатился и передал корзину Филиппу.

— Пойдём, мальчик.

Филипп вздохнул. Пять лет назад Альбер потерял жену. Клодин была милейшим, скромным и сердечным человеком. Филипп всегда чувствовал себя в кругу семьи, когда доктор после напряжённого дня затаскивал молодого помощника на поздний ужин. А потом, когда в его жизни воявилась Люси, они дружили семьями. Клодин ушла тихо, во сне, никого не огружая и никому не докучая. Как и жила. Доктор тогда даже не взял выходной, сразу с похорон вернувшись за рабочий стол и созвав совещание по текущему вопросу. За его спиной поговаривали, что у Альбера Пателя сердце из гранита. А Филипп считал, что каждый справляется с горем по-своему. И только он знал, что все эти пять лет, ранним утром каждого вторника, убеждённый мясоед Альбер Патель тащится на фермерский рынок и набирает полную корзину овощей. Лук обычный и лук порей, репа, томат, сельдерей, морковь, артишок… всё, как из года в год делала Клодин. Потом он отправляется на кухню их маленькой, уютной квартирки, в которой всё оставалось точно таким же, как и при жизни Клодин, и готовит из всего этого какое-то чудовищное рагу, не вдаваясь в кулинарные тонкости и не озадачиваясь следованием рецепту.

— Держи, мальчик. Врачи говорят, овощи полезны, — сказал Альбер, накладывая Филиппу полную тарелку горячей мешанины неопределённого цвета.

Филипп, успевший позавтракать в бистро, мужественно взял вилку. Он сильно сомневался, что в кулинарном аду Альбера Пателя удалось выжить хоть одному витамину.

— Так что ты надумал? Какой у нас план? — спросил доктор, устраиваясь напротив.

Филипп мысленно поблагодарил старого наставника: понимая, что Филипп жестко ограничен Мозаикой, он оставил стратегию работы с Готье на его усмотрение.

— Я думаю, нам не стоит торопиться. Нас слишком мало, чтобы задавить Готье силой.

В кухню, виляя тонким хвостом, проковылял Ганнибал, старый такс доктора. Внимательно обнюхав ботинок гостя, он побрёл на свою перинку, втиснутую между холодильником и этажеркой для овощей, где принялся горестно, с присвистом вздыхать и бросать на мужчин укоризненные взгляды. Печаль Ганнибала имела вполне прозаическую причину: из-за овощей ему по вторникам не доставалось шкурок от ветчины.

— Я бы предпочёл сначала понять всю картину, а потом бить точечно, в самые незащищённые места, — продолжил Филипп. — Но это моё мнение. А что у вас? Как у нас с людьми?

Альбер собрал разваренные овощи в подобие вавилонской башни, истекающей мутноватым соком, щедро сыпанул сверху паприки и взялся за мельничку с чёрным перцем, очевидно, полагая, что избыток остроты способен компенсировать любые огрехи повара.

— Немного. Директор вне подозрений, но я не хочу вводить его в курс дела. По крайней мере, на первом этапе. Наш Лавинь человек осторожный, он предпочтёт договариваться, а не воевать. Что-то в этом, конечно, есть, но лично я считаю, что начинать переговоры без козырей — идея так себе.

-Согласен. Значит, пока работаем в обход Лавиня. Соответственно, его люди исключаются. А это, как минимум, половина сотрудников. Плюс те, кто под подозрением. И кто же у нас остаётся?

— Для начала пятёрка Кантена Босижюра. Кантен со мной уже лет пятнадцать, я верю ему как тебе. Да ты его, наверное, помнишь.

— Ещё бы. Отличный парень. В той операции в Гавре он навёл шороху. Оперативник от Бога.

— Что есть, то есть. И он не какой-нибудь костолом, нет, парень неплохой сыскарь. Не ты, конечно, но задницу в темноте найдёт без фонарика. А главное, он сколотил толковую команду. Ты многих знаешь: Вашон, Дюкетт, Фурнье и Мишель.

Филипп выудил из тарелки варёную морковку. Кончик морковки уныло свисал с вилки, насморочно капая соком.

— Дюкетта не знаю. Кто такой?

— Он из молодых, я его нашёл в академии. Но ему можно доверять. Парень участвовал в очень деликатных операциях. Если бы он работал на Готье, мы бы провалили не одно дело, можешь мне поверить.

— Хорошо. Верю вам на слово. Да, как-то совсем мало. Но для начала сойдёт. Я думаю, нам стоит работать в двух направлениях — постепенно чистить Контору от людей Готье и одновременно прореживать его самых преданных баронов.

— Согласен. — Патель, следуя первоисточнику, развалил свою вавилонскую башню и принялся тщательно перемешивать овощи с паприкой и перцем. Филипп не сомневался, что доктор просто оттягивает момент, когда придётся пробовать свою стряпню. — Как думаешь, имеет смысл начать с твоего Клермона?

— Ни малейшего. Рафаэль Клермон — осторожный сукин сын. Когда он только начинал, его чуть не поймали на делишках с баронами. Он не из тех, кто повторяет одну ошибку дважды. Я проверял, он ведёт дела так, что и комар носа не подточит. Но на самом деле он нам и не нужен. Хватит самого факта, что его привели в Контору и наняли осведомителем. Пусть ваш Босижюр поднимет документы и посмотрит, чья это была инициатива и кто всё это время работает с Клермоном. Ставлю тысячу франков против сантима, что эти люди работают на Полачека.

— Не на Готье?

— Готье, насколько я могу судить, не действует от своего лица. Он слишком осторожен. От его имени всем заправляет Полачек. А может, и ещё кто-то, не знаю. Я разрабатывал только Полачека.

— Но ты считаешь, что Полачека брать рано, так?

Доктор всё-таки отважился попробовать овощи и теперь сидел мрачнее тучи, поглощая бурую массу.

— Конечно рано. Удар по Полачеку — это объявление войны, прямая атака на Готье. Лучше брать Полачека последним, тогда, когда обложим зверя со всех сторон.

— Звучит разумно. А что по баронам?

Закончив с овощами, Филипп с облегчением отложил вилку.

— Прямо сейчас можно начинать работать по Савару. Это который крышевал того журналиста, Анри Дюбе. У меня появился перспективный агент среди его людей. И никак не связанный с Конторой.

— Неужели? И кто же этот агент?

— Некто капрал Альфонс Паре, из районного комиссариата. Пьяница, игрок, но, как мне показалось, толковый полицейский. Савар его взял в оборот, и Альфонс хочет соскочить. Но я не думаю, что нам самим нужно брать Савара. Мы подготовим всё необходимое, а для захвата лучше привлечь кого-то со стороны. У вас же есть преданные люди в BRB?

— За кого ты меня принимаешь? Есть, как не быть. Значит, BRB принесёт нам Савара. Хороший ход, мальчик. Савар — фигура не настолько важная, чтобы Готье забил тревогу, но для нас полезная. А что по самому Готье? Есть какие-нибудь идеи?

Филипп отломил кусок белого хлеба, чтобы подчистить соус.

— Если вы поможете мне с допусками, я попробую разузнать всю его историю, от пробуждения и до вчерашнего ужина.

— Ужин можешь пропустить, — милостиво разрешил Патель. — Хорошо, допуски и прикрытие я тебе организую. Держи меня в курсе, мальчик … насколько возможно.

— Обязательно.

Из угла донеслось мерное похрапывание. Ганнибал не любил долгих разговоров: они навевали на него сон.

[1] Pont Neuf — «Новый мост», старейший из сохранившихся парижских мостов, официально открыт в 1606 году, во время царствования Генриха IV.

[2] Конный памятник Генриху IV.

[3] Генрих IV пал от руки наёмного убийцы, нанёсшего ему три ранения.

Глава 29

ДОМИНАНТА УРЗЕТ.

Российская империя.

Столичная система.

Санкт-Петербург.

В Александровском парке, что напротив Адмиралтейства, старые дубы шумят пышными кронами. Днём по их веткам снуют белки, цыганя орешки у туристов. Сейчас, в половине десятого вечера, парк тенист и задумчив. Солнце стоит низко. В начале июля оно опускается медленно, лениво, исчезая за горизонтом всего на пару часов, чтобы вновь подняться в розовом сиянии авроры. Или, как у Гомера: «Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос». Там, на родине человечества, на Древней Земле, в Санкт-Петербурге тоже были «белые ночи». Там тоже шумели кронами дубы и клёны напротив гордой башни Адмиралтейства. И путеводной звездой сиял в лучах заходящего солнца золотой кораблик, венчающий шпиль.

Французы утверждают, что это они придумали воссоздание старых городов в их историческом виде. Дескать, это в их светлые головы пришла идея заново отстроить Париж. А русские, с их извечной склонностью копировать все французское — от костюмов до языка — и тут воспользовались французской идеей, возродив Санкт-Петербург. Пусть их. Ущемлённое эго заставляет делать и не такие выводы. Так любящие древнюю историю французы никак не могут забыть, как русские гусары маршировали по Парижу, когда их обожаемый император бесславно закончил свой русский поход. Пусть это и было тысячи лет назад и черт знает за сколько тысяч световых лет от нынешнего Парижа. Людская память оказалась прочнее времени и пространства. Уж и древней Земли нет, а обида, горькая обида, осталась.

Михаил Андреевич присел на скамейку напротив фонтана, аккурат рядом с памятником Николаю Васильевичу. Вот кто умел писать. Не то, что нынешние беллетристы. Виссариона Григорьевича Белинского на них нет. Из всех бюстов, которыми украсил Александровский сад Василий Петрович Крейтан, генерал Щербатов более других отмечал бюст Гоголя. Бронзовый Жуковский выглядел усталым и разочарованным. Опустив голову, он думал о чём-то своём, уставясь незрячими глазами в землю. Лермонтов был строг и печален. В нём чувствовалась некая обречённость, как будто поэт предчувствовал злосчастный итог ссоры в доме Верзилиных[1].

Не то Гоголь. Пытливо и внимательно смотрел бронзовый Николай Васильевич в будущее, повсюду готов был сунуть свой любопытный острый нос, обо всем написать своим дивным, певучим языком, в котором слышались отголоски мелодичной украинской речи, прошедшей через тьму тысячелетий, возродившейся из пепла погибшей родины человечества.

Другие скульптуры сада генерал и вовсе не жаловал, особенно памятник Пржевальскому, на которого, по мнению многих, генерал был поразительно похож. Те же густые брови, пышные усы, нос с лёгкой горбинкой, тяжёлый подбородок, откинутые назад по-молодому густые жёсткие волосы.

В глубине сада звучит духовой оркестр, доносятся возгласы лоточников, расхваливающих свой товар. Вот этих Михаил Андреевич на дух не переносил. Будь его воля, ни одной паскудной хари не осталось бы в парке. Щербатов не раз говорил об этом с генерал- губернатором, да все без толку. Свобода предпринимательства, видите ли. Какое ж это предпринимательство, когда перед самым Адмиралтейством, возле гордых памятников ушедшей эпохи подвыпивший мужик в картузе, сдвинутом на ухо, орёт: «Горячие бублики, свежие баранки!» Это не предпринимательство, судари мои, это порнография.

День выдался спокойный, прямо как никогда. Его императорское величество Павел Четвёртый отбыл с ежегодным паломничеством по святым местам, и большинство ошивающихся в Зимнем паркетных генералов отбыли с ним. Просто чудо, как легко работается без их самонадеянного вмешательства. Не нужно тратить полдня, доказывая очередному императорскому фавориту элементарные истины, известные каждому боевому майору. Да что там майор, любой ефрейтор, отслуживший на передовой хотя бы пяток лет, разбирается в службе лучше, чем эти вальяжные выпускники академии Генерального штаба. Напыщенные, никчёмные, охочие до власти и ревнивые к славе. Не будь их, скольких поражений удалось бы избежать и насколько меньшей кровью дались бы победы. Уж чего только не делали фронтовые генералы, такие, как умница Левашов, бог планетарных боев, или Ковалевский, управлявшийся с огромными флотами с лёгкостью, граничащей с колдовством. Да хоть бы и сам Щербатов. И добром пытались убедить, и писали на высочайшее имя. Бесполезно. Вот при прежнем императоре, Петре Восьмом, светлая ему память, все было по-другому. Император по молодости лет сам нюхнул пороху и с той поры лютой ненавистью ненавидел карьеристов, окопавшихся на тёплых местах. Павел Четвёртый — другого склада. Для него война войной, а при дворе изволь соблюдать куртуазность. А откуда у фронтовика куртуазность? Когда смерть смердит в лицо, когда кровь и пот ты нюхаешь чаще, чем одеколон, французские слова не идут на ум. Свои идут, родные, да такие, что при дамах и государе императоре не очень-то произнесёшь. Потому и торчат боевые генералы, не приученные к изящным манерам, на второстепенных должностях. А в генеральный штаб набилась всякая сволочь с нежными ручками и завитыми усами. А всего у них заслуг, что хорошо подвешенный язык. И тот по большей части французский. При дворе Павла Четвёртого русская речь опять не в чести, как и лет восемьдесят назад. Так стоит ли удивляться тому, что все паркетные генералы, как один, преклоняются перед французишками. У нас с ними, дескать, общая культурная традиция. Это у французов-то традиция, с их извращениями?! Чего стоит один только культ «усыновления». Это ли не надругательство над божественными заповедями? Если уж люди так прогневили Всевышнего, что тот лишил нас дара «плодиться и размножаться и наполнять землю», человеку ли шельмовать творца, назло его гневу объявляя чужих мужчин и женщин своими сыновьями и дщерями?

Михаил Андреевич перекрестился. Нет уж, не в русской традиции идти против Божьей воли. Русский человек прост, богобоязненнен и честен. А что до хитрых царедворцев, то вот они-то как раз и есть уродливые пародии на французов. Небось, и сами были бы не прочь объявить смазливых молодок дочерями, чтоб заняться с ними богомерзким развратом, словно греховодники-французы. Им, нашим придворным, всё русское поперёк глотки. И щи им плохи, и пироги с требухой невкусны. Им подавай какой-нибудь французский суп из лягушек с улитками. Тьфу, пропасть! Генерал не удержался и сплюнул, словно простолюдин. А как тут удержишься? Но ничего, теперь-то, похоже, удалось найти управу и на этих лизоблюдов. Государь император к ним, конечно, прислушивается, но и ему не пришлось по вкусу, когда французы разгромили опорную базу российской разведки в Лабиринте Муравейника. А заодно и всю резидентуру сектора. Тут уж сколько не трезвонь о культурном сходстве и прочей ерунде, а факт остаётся фактом: французы были и остаются злейшими врагами Российской империи. И поставить их на место нужно сейчас, пока свежи данные, полученные разведкой.

Три месяца назад государь император выслушал Щербатова и повелел подготовить на высочайшее имя развёрнутый доклад о плане военной компании по возврату под власть короны Лабиринта Муравейника. Одна загвоздка: велено, чтобы доклад был подписан большинством генералов военного совета империи. План компании разработали быстро. Там и разрабатывать-то нечего: всё давно спланировано генералами-фронтовиками втайне от придворных подхалимов. Так что план есть, и план преотличный. Но вот убедить напыщенных индюков Адмиралтейства оказалось труднее, чем одержать победу на поле битвы. Проклятые франкофоны сопротивлялись, как могли, изворачивались, выискивали недостатки в плане, придумывали отговорки, лишь бы не воевать со своей драгоценной Францией. Щербатов уж начал подозревать измену, хотя по совести говоря, глупость человеческая страшнее любой измены. Но в прошлом месяце Щербатову и его единомышленникам улыбнулась удача. Им удалось склонить на свою сторону молодого князя Татищева, одного из царских фаворитов[2].

Николай Осипович, хоть и вхож к Государю, и, говорят, дружен с Её императорским величеством, генерал не чета паркетным — настоящий боевой офицер, талант, каких мало. Заполучить его на свою сторону стало большой удачей. Теперь у Щербатова, избранного предводителем антифранцузской коалиции, душой, так сказать, заговора, появилось преимущество. Покуда Государь, в сопровождении своих лизоблюдов совершает паломничество на Валаам, что в секторе Онеги, стратеги адмиралтейства наводят на план военной операции последний лоск. На следующей неделе Павел Четвёртый вернётся в Санкт-Петербург, и Щербатов положит ему на стол доклад. А там, с Божьей помощью и всеблагими Высшими, можно будет начинать кампанию. И пусть тогда царедворцы вместе с оголтелыми фанатиками из «Мира народам» сдохнут от злости. Пусть заламывают руки, пусть обзывают Щербатова кровожадным чудовищем. Пусть их. Главное, отвести от Родины французскую угрозу. А там, как побьём француза, глядишь, и мода на франкофилию поутихнет. Люди — существа простые, их всегда тянет к победителям…

— Михаил Андреевич, вроде как дождик собирается. Может, пойдём уже? — капитан Приходько поглядывал на небо, на котором сгущались тучи. Такова уж погода столицы. Вроде только что над горизонтом висел розовый шар закатного солнца, как вдруг, откуда не возьмись, набежали низкие тучи. Того и гляди, дыхнут влажным холодом, начнут, словно предупреждая, сыпать ледяной моросью, а потом прямой наводкой шуганут по самым нерасторопным и безрассудным горожанам тяжёлой шрапнелью ливня.

Капитан служил при Щербатове уже десять лет и был не столько адъютантом, сколько нянькой последнего. Кто, как не капитан Приходько, позаботится, чтобы генерал вовремя пообедал? Кто напомнит ему, что пора домой? Кто договорится о пансионате на выходные? Михаилу Андреевичу, как не крути, семьдесят два, в таком возрасте пора бы поберечь здоровье, поди, не малёк-лейтенант. А Щербатов рвётся из жил, словно молодой. Как будто ишемия или, не приведи, господь, инсульт не про него придуманы. Куда ж тут без капитана Приходько.

— Успеется, Костя, — отмахнулся генерал.

Вот каждый раз так. Уж поддастся, кажется, генерал на уговоры, уже удастся вытащить его, словно рака из-под колоды, из Адмиралтейства, так он и тут уцепится клешнями за Александровский сад, засядет на свою любимую скамейку по соседству с Гоголем, прикроет глаза и попробуй, спихни его с насиженного места.

На землю у скамейки, будто осколки снаряда, шлёпнулись первые, самые тяжёлые капли, оставляя после себя пыльные воронки. Сразу же, будто только ждал сигнала, подул холодный ветер с залива. Приходько поспешно достал большой чёрный зонт.

— Ладно, пойдём, что ли, Костя. — Щербатов легко поднялся со скамейки. Капитан предусмотрительно раскрыл над генералом зонт. Заложив руки за спину, Щербатов постоял ещё минуту у бюста Гоголя, словно прощаясь с писателем, и неспешно направился вдоль по аллее. Приходько вызвал генеральский экипаж к выходу из сада. Но до него генерал Михаил Щербатов так и не дошёл.

Приходько среагировал слишком поздно. Ощущение какой-то неправильности появилось у него в тот момент, когда они с генералом проходили мимо лоточников. Капитан заметил, что в лавке, торгующей сбитнем, квасом и лимонной водой, вместо обычного бородача-продавца торчит молодой парень, по виду — типичный студент. Ну, торгует и торгует. Мало ли чем подрабатывает студиозус? Двое извозчиков, невзирая на начавшийся дождь, степенно мочили усы в кружках, неторопливо переговариваясь. Адъютант Щербатова скользнул безразличным взглядом по извозчичьим физиономиям, по продавцу и уже отвёл было глаза в сторону, когда вдруг понял, что с юношей что-то не так. Капитан стремительно обернулся. Глаза офицера и юноши встретились. Приходько мгновенно понял, что привлекло его внимание. Обречённость. Та самая, какую Приходько не раз видел в глазах солдат перед последним боем. Тем самым, безнадёжным, из которого не возвращаются. В который уходят, чтобы положить жизнь на алтарь отечества. Глаза студента вспыхнули. Он понял, что раскрыт. Его рука метнулась под прилавок. Приходько отшвырнул зонтик и бросился вперёд, заслоняя собой генерала, вытягивая на ходу пистолет из кобуры. «Не успеваю! — в отчаянии думал Приходько. — Не успеваю же!»

Грянул выстрел. Но тело студента ещё жило какую-то долю секунды, и её хватило, чтобы палец мёртвого юноши дожал кнопку. Грянул взрыв. Огненный смерч взвился выше крон. С ветвей снялась стая серых ворон и, оглашая сад хриплыми воплями, потянулась к Зимнему. На месте лавки зияла дымящаяся воронка. Вокруг метались, кричали люди, некоторые были ранены, многие — контужены. Возле горящих остатков лавки валялись какие-то кровавые ошмётки. На Невском и Гороховой завыли полицейские сирены.

Уже через час вышел экстренный выпуск «Санкт-Петербургских ведомостей», посвящённый событиям у стен Адмиралтейства. «Ведомости» не поскупились на эпитеты. «Взрыв в сердце Санкт-Петербурга». «Трагедия в двух шагах от резиденции Его императорского величества» «Семеро погибших и более сорока раненых». «Среди погибших — один из высших офицеров империи». «Полиция ведёт расследование». «По сообщению пресс-службы полицейского управления столицы, не исключается версия террористического акта». Со страниц газеты на потрясённых читателей смотрело строгое лицо генерала Щербатова. Старый генерал хмурился, строго сдвинув густые брови. «Как же это вы, господа хорошие, допустили?» — словно вопрошал генерал. Под его портретом располагались портреты поменьше: капитан Приходько, пара бородатых мужичков из простонародья, пожилая дама, два лавочника, один студент.

Ещё через два часа ответственность за взрыв взяло на себя боевое крыло организации «Мир народам».

«Сегодняшняя акция призвана остановить одного из самых кровавых палачей, генерала Михаила Щербатова». «Щербатов в ответе за гибель миллионов людей в разных доминантах». «Эта акция должна послужить предостережением всем разжигателям войны». «Народ голосует за мир между доминантами». «Мы сожалеем о случайных жертвах», — говорилось в их манифесте.

Похороны генерала Щербатова прошли по высшему разряду. С парадом, с залпом из орудий. Согласно его завещанию, прах покойного был развеян в милом его сердцу открытом космосе, вдали от планет, там, где он будет вечно странствовать от звезды к звезде. Михаил Андреевич отправился в последний полет — прямиком в вечность. А вслед за ним как-то сам собой развалился, канул в Лету план военной компании против Французской республики.

Смерть генерала повлекла за собой целую лавину событий. Подал в отставку начальник столичной полиции граф Огарёв, получил высочайшую выволочку сам генерал-губернатор Санкт-Петербурга, князь Воздвиженский. И — вот уж чему порадовался бы покойный Михаил Андреевич — был убран торговый ряд из Александровского сада.

Руководство полицейского управления Санкт-Петербурга, не желая повторить судьбу своего бывшего начальника, выделила лучших следователей, во главе со статским советником Бакуниным. Озаботился происшествием и генеральный прокурор Юнусов, предложивший полицейскому управлению услуги своих лучших людей. Не дремала и военная полиция. Совместными усилиями они вывернули Санкт-Петербург наизнанку, и вскорости по рабочим окраинам столицы прошла серия арестов. Сыскари захватили большую часть руководителей «Мирнародцев». Лишь единицам удалось ускользнуть, но их поимка была лишь вопросам времени: все космопорты и стартовые площадки плотно перекрыли полиция и войска.

Спустя месяц состоялась серия громких процессов в рамках дела «Российская империя против организации „Мир народам“». Первым из них был процесс непосредственных организаторов убийства генерала Щербатова. Все пятеро обвиняемых по делу были признаны виновными и приговорены к смертной казни через повешенье. В последний момент Павел Четвёртый, император всероссийский, по просьбе патриарха заменил смертную казнь убийцам на пожизненную каторгу в системе Сибири. Народ славил доброту и кротость императора. Высшие, официально выступающие против смертной казни, также остались довольны. Но каждый, кто хоть немного разбирался в мирах империи, понимал, что пожизненная каторга на любой планете Сибири — это та же смертная казнь, только более долгая и мучительная. Но и те, кто слыхал об ужасах урановых рудников и плантаций ледяных кристаллов споронита, искренне считали, что пятеро мерзавцев заслужили подобную участь.

«Мир народам», и до того бывший вне закона, понёс внушительные потери. Но, как говорилось в секретном докладе на высочайшее имя, о том, чтобы полностью ликвидировать организацию, не могло быть и речи. По самым осторожным данным, не менее пяти процентов студентов императорских университетов разделяют идеалы «Мира народам». Также идеям пацифизма сочувствует и часть прогрессивно настроенной интеллигенции. Массовые репрессии вызовут настоящую бурю в либеральной прессе, и, как следствие, решительные действия оппозиционных партий в Государственной думе и Сенате. Ссориться с оппозицией Павел Четвёртый не хотел: он рассчитывал на поддержку умеренных партий при утверждении нового военного бюджета, в котором основной упор делался на противостояние с коммунистическим Китаем.

Французская республика получила долгожданную передышку.

Доминанта Центральный круг.

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица.

Бернар Д’Эвре.

Директор Левек расхаживал именинником, выпятив курячью грудь, и даже генерал Пепен сквозь зубы поздравил директора Службы наблюдения с успехом и признал, что операция по устранению угрозы с русского направления проведена на высочайшем уровне.

Именинниками чувствовали себя и «пираты», устроившие с позволения Бернара пирушку по этому поводу. Предусмотрительный сенатор снял для своих аналитиков уединённый особняк в пригороде, так что на этот раз скандала с проститутками в стенах Пале-Бурбон удалось избежать.

Пока остальные праздновали, Бернар с Мишелем разбирали подробности проведённой в России операции.

— И всё-таки я считаю, мы слишком рисковали, — сказал Бернар. — Это просто чудо, что русские не пошли воевать в пику «Мирнародцам». Вы видели, какие призывы публиковал «Патриотический союз»? Я этих русских повидал — таких упрямцев, как они, ещё поискать.

Мишель не соглашался. Он по-прежнему считал, что идея устроить громкий теракт прямо у ворот Адмиралтейства, под носом у всех служб безопасности империи, было лучшим вариантам.

— При всем уважении, вы не понимаете психологии русских, — возражал он, сверкая чёрными глазами. — Они параноидально подозрительный народ. Если бы Щербатова, как вы предлагали, тихо удавили у него на квартире, вот тогда действительно могли поползти слухи, что это дело рук противников войны с республикой. Возможно, это заставило бы фронтовых генералов сплотиться и нанести по нам ответный удар. Но громкий теракт с сопутствующими жертвами дал обществу понятного и убедительного врага, никак не связанного с нами. Здесь люди Левека сработали на совесть. Даже если постараться, связать «Мир народам» с Францией не удастся. Все следы приведут к компартии, а через них — в Китайскую народную республику. Можете не сомневаться, такие люди, как их генпрокурор Юнусов, этим уже занимаются. В общем, месье Бернар, я уверен, что мы всё сделали верно. По крайней мере, куда лучше, чем тогда, в Лабиринте Муравейника.

— Ладно, убедил, — подвёл итог дискуссии Бернар. — Согласен, это превосходная работа. Можешь отдыхать. Тебя подбросить к твоим пиратам? У них там, наверное, праздник в самом разгаре.

— Спасибо, месье Бернар, — учтиво поклонился Мишель. — Но я, пожалуй, ещё посижу, поработаю над планом операции в Союзе Миров.

— Разве мы ещё не закончили? Насколько я понимаю, сейчас мяч в руках разведки флота. Эскадры уже укомплектованы, корабли на стартовых позициях. Сейчас уже поздно что-то менять, разве нет?

— Ну да, менять поздно, но мало ли… Может, что-то добавить, как тогда с движками… Я всё-таки, с вашего позволения…

Бернар поднял руки.

— Делай, как знаешь. Только держи меня в курсе.

Мишель обещал.

Доминанта Союз Миров.

Система Колорадо.

планета Денвер.

Майкл Филлипс.

Извечный спор: чей вклад в победу больше? Спросите любого боевого офицера, и он рассмеётся вам в лицо. И будет прав, ведь что бы там ни воображали штабные, а вражеские системы завоевывает армия. Слаженная работа кораблей атакующего флота сметает системную защиту, а мастерство командиров наземных подразделений вынуждает капитулировать вражеские гарнизоны. Тут и спорить не о чем! Но это офицеры флота.

Спросите офицеров генерального штаба, и они скажут вам, что самый лучший флот, самое опытное десантное подразделение не стоят ломаного гроша без тщательно разработанного плана операции. Только неустанная работа стратегов штаба обеспечивает атакующие подразделения чётким планом действий, без которого даже гениальный полководец мало отличается от дикаря, размахивающего дубиной направо-налево. Так что ответ на ваш вопрос совершенно однозначен. Но это офицеры штаба.

Ну и, конечно, для полноты картины стоит узнать точку зрения разведки. И они расскажут вам, если, конечно, у вас есть соответствующий допуск, что без долгой, опасной и кропотливой работы аналитиков Военной разведки и Службы Наблюдения, без агентурных сетей, без специалистов по взлому вражеских баз данных теоретики генштаба могут разве что написать развлекательную повестушку для непритязательного читателя. Разведка — основа всего, и именно её вклад в победу является определяющим, скажут вам эти люди, а потом позаботятся о том, чтобы вы никому и никогда об этом не рассказали.

Точно так же, трудно сказать, в какой момент начинается боевая операция. Тогда ли, когда боевые порядки межзвездных армад вторгаются в чужие системы, или в тот миг, когда штаб отдаёт приказ о наступлении, или же в ничем не примечательный момент, когда агент А даёт задание оперативнику В совершить действие Х за тысячу световых лет от системы, на которую будет нацелен боевой флот?

Майкл Филлипс, детектив второго класса полиции Денвера, вторую неделю работал по делу Химика, серийного насильника из Даунтауна. Прозвище Химик получил из-за того, что подсыпал своим жертвам наркотик в коктейль. На его счету было уже девять женщин от тридцати до сорока пяти лет. Действовал насильник однотипно: знакомился в баре с подходящей дамой, зашедшей пропустить пару коктейлей после рабочего дня, угощал, втирался в доверие. Язык у Химика подвешен что надо, это отмечают все жертвы. Ещё он танцевал, причём весьма неплохо, и это тоже подкупало легкомысленных дам. Но заканчивалось всё одинаково: в какой-то момент Химик подмешивал партнёршам флунитразепам, он же рогипнол. Эта гадость в сочетании с алкоголем начисто отшибает мозги. Потом Химик выводил жертву на улицу и насиловал в тёмном переулке, причём обязательно рядом с мусорным контейнером, где их потом и находили. Не бил, не грабил. Что самое удивительное, несколько женщин показали, что Химик был настолько обаятелен, что они приглашали его к себе домой, с вполне очевидной целью. Но это не спасло их от общей участи и от не самого приятного пробуждения в переулке, возле мусорного бака.

Химика давно поймали бы, не используй насильник наномаски, делающие фотороботы бесполезными. Отпечатки пальцев тоже не удалось получить, преступник напылял на пальцы спрей, делающий папиллярные узоры неразличимыми.

История Химика ещё не просочилась в прессу, но всё шло к тому, и лейтенант вовсю наседал на Майкла, требуя найти маньяка до того, как ушлые журналисты превратят уголовное дело в цирк.

Как будто этого мало, сегодня утром Майклу позвонила Бетти, однокашница по началке, с которой Майкл все эти годы поддерживал когда-то любовную, а теперь просто дружескую связь. От Бетти ушёл очередной мужик, и ей срочно требовалась жилетка. Майкл обещал заскочить после смены.

— Всё, я поехал в «Золотой луч», — сказал он, поднимаясь и отправляя пулевик в кобуру. — Если лейтетант спросит, меня сбила машина. Или растоптал слон.

Джош поднял над перегородкой оттопыренный большой палец. За три года он привык к внезапным озарениям напарника и уже не пытался вытащить из него подробности до того, как Майкл будет готов ими поделиться.

«Золотой луч», дом престарелых для бывших госслужащих, привлекал постояльцев мягким климатом субтропиков, ароматом буйной зелени, массой медицинских процедур и прозрачными бассейнами с целебной минеральной водой. Майкл прилетел сюда ради разговора с Джимом Вильямсом, бывшим старшим детективом отделения Юнион Стэйшн.

— Думаю, вы тащились в такую даль не для того, чтоб спросить, как мои колени. — Джим, опираясь на палку, поднялся из шезлонга, чтобы пожать руку Майклу.

— Угадали.

— Опыт, сынок. Так чем могу быть полезен?

— Десять лет назад вы служили в Юнион Стэйшн. Мне сказали, что вы работали с Брайаном Коннолли. Помните такого?

— Сока хотите? — спросил Джим, осторожно вытягивая ноги на шезлонге. — Эти сукины дети запрещают алкоголь, так что могу предложить только сок.

Майкл вздохнул.

— Нет, спасибо. Так что насчёт Коннолли?

Какое-то время Джим молчал, делая вид, что увлекся соком, который он потягивал из высокого стакана через веселую трубочку с зонтиком.

— Конечно, могу сказать, что не припомню, — наконец, пробормотал он, — но врать не стану. Парень три года был моим напарником пока не… ну… пока не ушёл в отставку.

Майкл вздохнул. Иногда, когда твои подозрения подтверждаются, ничего кроме горечи не испытываешь.

— По всем документам, Брайан ушёл из-за психологических проблем после старого ранения. Мне сказали это в участке и подтвердили в медкомиссии. Джим, вы знали его лучше всех. Из-за чего на самом деле ушёл Брайан?

Солнце стояло в зените, на синем, как на картинке, небе ни облачка. Джим прикрыл глаза широкой чёрной ладонью.

— Брайана подстрелили у меня на глазах, — проронил он. — Вот и вся история.

— И он через две недели удрал из госпиталя, чтобы вернуться в строй. И потом отлично работал целый год. Джим, это важно, это очень важно. Что случилось с Брайаном? Я уверен, вы знаете.

На глазах у Джима выступили слезы.

— Неужели нельзя оставить всё в прошлом? — прошептал старик.

Майкл только покачал головой, упрямо сжав губы.

— Мы засадили одного белого воротничка, Пола Уивера. — Джим так и не отнял руки от глаз. — Он отсидел два года, вышел досрочно за примерное поведение. А через неделю шайка отморозков подстерегла Брайана после смены… Они затащили его в переулок и… Джим замолчал, у него перехватило дыхание.

— Они его изнасиловали, так? — мягко, как мог, продолжил за старого полицейского Майкл. — Уивер хотел, чтобы Брайан почувствовал, каково ему пришлось в тюрьме.

Джим молчал.

— Давайте, я расскажу, как было. После того ранения у Брайана начались проблемы с алкоголем. По вечерам он часто зависал в барах. Там его и поймали отморозки, которых нанял Уивер. В роли живца выступила красивая женщина средних лет. Она с ним флиртовала, он вышел её проводить, и она привела его в засаду. В тёмный переулок, рядом с мусорным контейнером. Там всё и случилось, так ведь?

Джим кивнул.

— Он не стал докладывать. А кто бы стал? Но мне он рассказал. Он всё мне рассказывал, я ему был вроде как исповедник. Я пытался связать Уивера с нападением, неофициально, конечно…, но у меня ничего не вышло. Гадёныш выкрутился. Это добило Брайана.

— И тогда он ушёл в отставку. А что потом? Что было потом, Джим?

— Что потом… потом он пил, начал закидываться всякой дрянью. Но ему всё равно становилось только хуже. Когда у него совсем поехала крыша, я уговорил его лечь в клинику, подлечить нервишки. Сам его отвёз, отдал с рук на руки санитарам, иначе бы он слинял. Я думал, его подлатают и он выйдет, но он застрял. Я его навещал, пока вот не отправился сюда.

— Две недели назад Брайана Коннелли выписали. Вы знали?

Старик покачал головой.

— Нет. Я не знал. Он мне не позвонил. После стольких лет, сукин сын мне даже не позвонил.

— И последний вопрос, Джим. Поверьте, мне не доставляет радости вас мучить. Но честное слово, это последний вопрос. У Брайана было хобби? Чем он занимался после работы, ну, до всего этого, что с ним случилось?

Джим слабо улыбнулся.

— Бальные танцы. О да, Брайан обожал эти чёртовы танцы. Видели бы вы, как он танцует самбу.

На обратном пути Майкл заехал к Бетти. Старая подруга отсудила у второго мужа шикарную виллу на холме, откуда открывался прекрасный вид на горы.

— Выглядишь расстроенным, — заметила Бетти. — Что-то случилось?

— По работе. Не обращай внимания.

Бетти склонила голову к плечу, пристально разглядывая Майкла.

— Хочешь выпить? — наконец, спросила она.

— Я ещё на службе, но давай.

— Давай-ка я сделаю тебе сидкар[3].

— Вот на такой ерунде разведчики и горят.

Бетти дёрнула плечом, добавляя в коньяк куантро.

— Надо же иногда расслабляться, Жози. Или теперь ты окликаешься только на имя Майкл?

— Aut bene, aut nihil[4], — парировал Майкл. Точнее, Жозеф Пинар, агент Службы Внешнего Наблюдения Французской республики.

— Из дома пришла директива. Нужно, чтобы твой хакер поработал с базами данных «Старс транспортинг».

— Понятно, сделаю. Что нужно добыть?

— Не добыть, подменить. По сигналу из центра нужно будет подменить базу грузовых деклараций. — Бетти подала Жозефу бокал.

— Это я могу. Но они обнаружат подмену.

— Центр говорит, нужно, чтобы база продержалась пять часов.

— Пять продержится, но потом придётся вывести хакера из игры, иначе нас накроют.

— Мои парни займутся, — сказала Бетти, вытирая салфеткой лужицу коньяка с кухонного стола.

— Его надо вывезти, — медленно и раздельно повторил Жозеф.

Бетти задумчиво побарабанила пальцами по столу.

— Ладно. Я подготовлю для него эвакуатор.

— Спасибо. Он хороший парень, — извиняющимся тоном произнёс Жозеф.

— А ты хороший коп, Майкл Филлипс, — улыбнулась Бетти, — хоть и выпендриваешься со своей латынью.

В тот же день агент Тибо Рене, руководивший в Детройте небольшой консалтинговой фирмой под именем Мэтью Дженкинса, получил аналогичное задание, касавшееся дейтройтской корпорации «Энжел интерпрайсис».

Неделей ранее на военной верфи Ля-Рошель-3 закончили отгрузку партии из двадцати семи блочно-щитовых кожухов, внешне неотличимых от заурядных крупнотоннажных барж. Партия была немедленно отправлена к планете Сен-Назер.

Через шесть дней в системе жёлтого карлика НС76А-3, на траверзе планеты Сен-Назер, головной базы разведки флота, закончилась комплектация двух боевых эскадр.

В Париже, в одном из кабинетов погруженного в ночной сон дворца Бурбонов, склонился над ординет-плоскостью Мишель Боде, время от времени протирая слезящиеся от недосыпа глаза.

Потом, когда всё закончится, они будут спорить, чей вклад был больше. Но это будет потом. А пока все они — флотские офицеры, специалисты генштаба, аналитики Бернара Д’Эвре, оперативники военной разведки, агенты Службы Наблюдения и рабочие военных верфей работали как единое целое, как один сверхсложный механизм, нацеленный только на одно — на победу.

[1] В доме генерал-майора П. С. Верзилина произошла ссора М. Ю. Лермонтова с Н. С. Мартыновым, закончившаяся дуэлью и смертью поэта.

[2] Николай Осипович Татищев является одним из главных героев цикла романов «Петр Белоусов — палач Ориона».

[3]Sidecar — (мотоциклетная коляска) коктейль, популярный в Париже первой половины двадцатого века.

[4] «Aut bene, aut nihil» (лат) — Либо хорошо, либо никак.

Глава 30

ДОМИНАНТА СОЮЗ МИРОВ.

Сектор Винчестера.

Система ЕР250-А, неофициальное прозвище: «Лужайка».

Строящаяся база пятого флота.

Мэттью Нильсен.

Логистика — самый страшный зверь на свете. В этом полковник Нильсен был уверен на двести процентов. Спросите, как можно быть уверенным на двести процентов, если их всего сто? Тогда, если вы такие умники, посмотрите отчёт о поставках запасных разгонных катушек для электромагнитных орудий. Сколько их заказывал Нильсен? Вот, смотрим графу «заказ». Видите? Пятьдесят. А теперь открываем файл с разгрузкой. Пятая складская станция. Поставки с заводов «Дженерал Электрик». Сколько поставлено катушек? Пятьдесят. Сто процентов. Отлично, правда? А теперь смотрим документацию по складской станции номер три. Поставки от «Электрик Юнайтед». Оп-па! Катушки электромагнитные разгонные для электромагнитных орудий. Поставлено пятьдесят штук. Сто процентов. Итого — двести. А теперь внимание — вопрос. Какой умник в «Электрик Юнайтед» перепутал заказы? Не знаете? И не узнаете, потому что в этом бардаке вероятность найти концы равна нулю. Как, кстати, и количество обмоток трансформаторов, которые на самом деле должен был поставить «Электрик Юнайтед» и которые он, понятное дело, поставил в количестве нуля штук. Потому что вместо обмоток поставил катушки. И как прикажете комплектовать крейсера, без обмоток? Вручную наматывать медные провода на сердечники? А что, толковая мысль. Собрать бы всех идиотов в один цех и засадить на сутки мотать провод. Вот уверен на… в общем, будьте уверены, впредь они трижды подумают, прежде чем сотворить очередную глупость. А может, и не подумают.

У Нильсена иногда закрадывалось подозрение, что в экспедиторы специально отбирают патологических идиотов, неспособных отличить снаряды для вакуумных орудий от болванок для рельсотронов. А вы говорите — катушки. Да если б только они! В ангаре третью неделю маринуются шесть пар «Цепных псов». Их поставили с опозданием на месяц, и теперь они впустую занимают пространство, ожидая, пока на линкор, к которому они приписаны, пойдёт очередной тягач с оборудованием. И это только поставки! А ещё есть, к примеру, такая штука, как генерал Браун, командующий формируемого Пятого флота. Который уверен, что если он не устроил разнос начальнику снабжения, день прожит зря. Браун — заноза в заднице и головная боль. Воплощение снобизма боевого офицера по отношению к презренному тыловику. Он считает своим долгом постоянно влезать в работу Нильсена. Не в последнюю очередь его трудами бардак с каждым днём становится только хуже.

Нильсен прошёлся вдоль экранов с таблицами. По его убеждению, на них отображаются не абстрактные цифры, а самая суть, именно то, что и составляет Пятый флот. С точки зрения командиров, флот — это корабли плюс личный состав. Хорошо им. А для полковника Нильсена флот — это миллионы артикулов, экземпляров, литров, кубометров и тонн. Ну, и чья работа сложнее? Полковник Мэттью Нильсен сомневался, что во всем секторе найдётся офицер, который трудится также напряжённо, как он. Прямо как древние чернокожие рабы, из «Хижины дяди Тома». Правда, Мэттью не был чернокожим. Но он пребывал в твёрдой уверенности, что работа начальника отдела снабжения формируемого флота делает кожу серой вне зависимости от изначального цвета.

Со стороны может показаться, что Мэттью прибедняется, а на самом деле просто зажрался, тыловая крыса. Сидит себе в уютном кабинете на орбитальной станции и в ус не дует, пока боевые офицеры сбиваются с ног, муштруют личный состав, а потом подставляются под вражеские пули. Что-то в этом есть. Нет, правда, есть. Полковник Нильсен в жизни не стрелял по настоящему врагу, только по мишеням во время обязательной стрелковой практики. Да и то нельзя сказать, что мишени при этом сильно пострадали. Но кто сказал, что тяжесть работы измеряется количеством свинца, которым вы шпигуете других и которым шпигуют вас? Вовсе нет. Вот, смотрите сами. После возвращения из очередной передряги боевые офицеры либо прямиком отправляются в стриптиз-клубы, бары и бордели (в произвольной последовательности), либо делают это после выписки из госпиталя, где им заново отрастили то, что удалось отстрелить удачливому противнику. Это же просто курорт: повоевал — и отдыхай свои законные две недели. Без забот, без головной боли. А Мэттью Нильсен уже забыл, когда последний раз отдыхал больше шести часов подряд. Ну и что в итоге? Результат вполне ожидаемый. Найдите-ка боевого офицера, который каждую неделю таскается к военному психологу из-за постоянных стрессов и депрессии. Что, нашли? То-то ж. А Мэттью ходит к психологу, как на работу. А как-то раз во время командировки в систему Нью-Йорк извернулся и выкроил пару часов, чтобы заглянуть к гражданскому психотерапевту, светилу и лауреату. Консультация светила стоила полковнику уймы денег, а породила только настойчивое желание выкинуть светило вместе с его креслом и идиотскими рекомендациями в окно. А что бы вы сделали, если за ваши кровные вам с умным видом предлагают почаще отдыхать, желательно на природе?! На природе, чтоб её! С тех пор, как Мэттью получил майора, а было это уже четыре года назад… Хотя нет, какое же четыре, хрен там четыре… шесть, он получил майора шесть лет назад, точно! Так вот, с тех самых пор он и не вспоминал, что такое отпуск и отдых. А природу видел только в тарелке плохо промытого салата. Вся его жизнь проходит в грохоте и сверкании вакуумной сварки больших космических строек.

А всё потому, что Мэттью любит свою работу, чем, кстати, далеко не каждый может похвастаться. Он обожает смотреть, как из ничего, из голых таблиц предварительных расчётов постепенно появляется могучая армия. Это прямо акт творения, как он описан в Библии. Правда, сотворение флота занимает совсем не шесть дней, ну так и человек — не Господь всемогущий. И полковник Нильсен один из немногих счастливчиков, на чьих глазах происходит всё это волшебство.

Сначала в пустую систему прибывают первичные строительные отряды: небольшой флот, состоящий из тяжёлых грузовиков, шустрых погрузчиков, универсальных строительных машин. Прямо на орбите они первым делом сооружают… нет, не казармы и не боевую станцию. Совсем нет. Они строят производственный комбинат. А уж потом начинается самое главное. Тяжёлая техника отправляется в пояс астероидов — добывать руду и минералы. Из руды выплавляется металл; минералы, проходя обработку, превращаются в самые разнообразные материалы для строительства. На комбинате из них производятся конструкционные элементы будущих орбитальных сооружений, которые со временем превращаются в базу флота. Это идеально разработанная и уже не раз применённая практика. В самом деле, не тащить же через световые годы ту же сталь или, скажем, полимеры, если их можно создать прямо на месте? И это ещё только первый, самый простой этап. А вот потом, когда жилые секции, оранжереи, энергоблоки, доки и ангары вчерне готовы, начинается самое трудное. До этого поставки в систему, где возводится флот, минимальны. Их Мэттью может просчитать и оформить с закрытыми глазами. Но на этом этапе построенным скелетам начинает требоваться плоть и кровь. То есть, те элементы конструкций, которые невозможно создать в полукустарных условиях комбината.

Вот тут-то и начинается бесконечная чехарда. Работники отдела снабжения рассылают бесконечные заказы в десятки систем Союза Миров, в тысячи фирм-поставщиков. Те, в свою очередь, обращаются к субподрядчикам, а субподрядчики располагают заказы в третьих фирмах. А в результате полковник Мэттью Нильсен загоняется в состояние перманентного стресса. Нет, правда, как обойтись без стресса, если вдруг выясняется, что реакторные щиты, которые должны соответствовать стандарту 35-М на поверку оказываются щитами стандарта 15-К, хотя, казалось бы, их даже слепой не перепутает? Бухгалтеры виснут у него на шее, как стая волков на загривке оленя, потрясая превышенными сметами. А с другой стороны щерят клыки тигры в погонах, которым решительно плевать на проблемы полковника Нильсена и которых интересует только одно: когда, черт побери, ангар сможет принять пять сотен тяжёлых перехватчиков? И в таком состоянии, между волками и тиграми, полковник Нильсен живёт месяцами. Да что месяцами? Годами! Годами он так живёт! Так что удивительного в том, что секторальный психолог, наблюдая его уже более трёх лет, втайне радуется, потирает ручки и строчит докторскую диссертацию?

Только не подумайте, что Родина не ценит полковника Нильсена. Напротив, попробуйте найти ещё одного полковника инженерных войск с полной коллекцией наград. Нашли? Вот то-то. Мэттью Нильсен — уникум, и слава о его выдающихся талантах дошла даже до Комитета начальников штабов. Нильсен был и остаётся выдающимся руководителем отдела логистики на масштабных стройках. Если он берётся за дело, можно не сомневаться, что стройка будет закончена вовремя и без серьёзных недоделок. В процессе полковник Нильсен будет психовать, пачками жрать таблетки, доводить до изнеможения подчинённых, разругиваться в дым со всеми — от начальника строительства до субподрядчиков, но в итоге добьётся своего.

Собственно, именно поэтому сейчас он здесь — в системе засекреченной настолько, что у неё и названия нет, а есть только каталожный номер. Здесь уже четыре года строится база одного из крупнейших флотов Союза Миров. До сдачи остаётся месяц. Уже через две недели в готовые секции начнут прибывать первые подразделения, а линкоры и мобильные станции, смонтированные на небольших астероидах, уже висят в причальных секторах, ожидая экипажи. На прошлой неделе к ним подтянулись и второстепенные корабли будущей армады: крейсера разных типов и назначения, похожие на снежинки матки-авианосцы, пузатые десантные корабли, кургузые, неповоротливые мониторы и без счета — всякая мелочь: фрегаты, корветы, ремонтники, миноносцы и сапёры. В пространстве вокруг завершающейся стройки становится тесновато. Боевые корабли пришлось отвести на несколько сотен тысяч километров от базы и расположить как можно компактнее, чтобы они не мешали нормальному прохождению тяжеловозов, доставляющих караваны барж с последними миллионами тонн грузов.

На одном из экранов замигала красная строчка. Мэттью скрипнул зубами и стиснул кулаки. Ну вот, пожалуйста. Очередной караван вынырнул на границе системы. Когда он должен прийти, если по плану? Через шесть часов. А когда явился? Сейчас! Без предупреждения, без согласования. Ну как же, вот они мы, смотрите, какие мы молодцы, пришли с опережением графика! Бросайте всё и бегите, выписывайте нам премию. А что все причалы заняты на разгрузке, это их, конечно, не касается. Подумаешь, причалы! Нильсен же обязательно что-нибудь придумает! Вот пусть у него голова и болит… Нет, ну это ж надо! Прут на полной, как будто к себе домой!

Мэттью в бешенстве открыл сферу и набросился на лейтенанта Левина, отвечающего за график движения. Но Левин уже и сам заметил неладное и связался по сверхсвету с капитаном буксира, волочившего за собой в гравитационной связке гирлянду устрашающего размера барж. Капитан буксира едва успел раскрыть рот, как изображение зарябило, пошло полосами и исчезло.

— Да что же это такое вообще?! — в отчаянии завопил Мэттью, хватаясь за сердце. Сверхсвет сбоил только в одном случае: если где-то неподалёку выходил из вероятностного пространства ещё один корабль. Судя по масштабу помех, это был ещё один транспортный караван.

— Левин, черт тебя раздери, это ещё что? Ты чем думал, когда составлял графики?!

Лейтенант вспыхнул.

— Господин полковник, все графики согласованы с вами!

— Да? И что я вижу на экране, Левин?! Что это, скажи мне? Призраки? Мне что, всё это мерещится?!

Лейтенант согласился, что господину полковнику не мерещится. И господин полковник совершенно прав, что гневается. Но только гневаться господину полковнику следует не на лейтенанта Левина, а на тех больных придурков, которые отсылают груз вне графика и без согласования.

— Всё! — объявил Мэттью, насыпая себе полгорсти таблеток и отправляя их в рот. — Всё! Моё терпение кончилось. Немедленно восстанавливай связь, смотри сигнатуры, говори с капитаном и составляй рапорт на моё имя. На этот раз кто-то заплатит за это безобразие.

— Слушаюсь, — мгновенно перешёл на деловой тон лейтенант. Он не первый год работал с Нильсеном и прекрасно разбирался в оттенках настроения своего слегка ненормального начальника.

— Эй, погоди, Левин. Значит, поступим так. Первый караван будет на нашей орбите через три часа. Ускорь разгрузку шлюзов с двадцать второго по… ага, по тридцать второй. Там разгружают лихтеры, пусть сразу параллельно заливают горючее и отправляются своим ходом в первый ангар. Сэкономим на этом время. Теперь дальше. Второй караван идёт с отрывом в пятнадцать минут. За одно это убивать надо! — сорвался он на крик, но тут же овладел собой. — Когда убедишься, что недоумки с погрузочной палубы точно поняли, что делать с лихтерами, займёшься шлюзами один-восемнадцать. Там у них ёмкости с реагентом. Лихтеры всё равно пройдут мимо, так что пусть по пути заберут реагент. Мы его потом перегрузим куда надо. Так у нас освободится весь правый борт.

— Гениально! — выдохнул Левин, восхищённо глядя на шефа.

— Естественно. Давай, не таращься. Работаем, работаем! — хлопнул в ладоши Мэттью. Лейтенант отключился.

Сразу вслед за ним в видеосфере появился командующий генерал Браун и ядовито осведомился, что это за корабли в пространстве, какого лешего они делают в секторе выхода во внеурочное время и в курсе ли полковник Нильсен, что помимо его интересов, тут ещё есть интересы флота Союза. Мэттью, из последних сил сдерживаясь, пояснил, что он не имеет ни малейшего отношения к сбою в графике и что караваны принадлежат компаниям-поставщикам.

— Я бы советовал вам провести работу с вашими гражданскими партнёрами, полковник, — холодно заметил генерал. — А то они вас совсем уже в грош не ставят. Что, впрочем, не удивительно.

Мэттью пообещал. Генерал смерил его презрительным взглядом и растаял вместе с вирт-сферой.

Мэттью воровато оглянулся, вытащил из ящика стола флягу и плеснул себе на три пальца виски. Не дай Бог, психолог узнает, что он употребляет алкоголь вместе с транквилизаторами! Только этого скандала Мэттью и не хватает до полного счастья. Можно, конечно, не пить. Нет ничего проще. Вообще-то он может бросить в любой момент. Но только не сейчас. Ничто не снимает внезапный стресс лучше, чем стакан хорошего виски. Или плохого. Это, на самом деле, не принципиально.

Через двадцать минут позвонил Левин и сообщил, что он всё организовал, лихтеры уже движутся к головной секции шлюзов, и что он узнал, что первый караван отправил «Старс транспортинг», а второй — «Энжел интерпрайсис».

— «Энжел»?! Опять?! Отлично, просто отлично. Отправляй жалобу в обе компании, — распорядился Нильсен. — И не жалей красок.

— Может, сначала переслать вам? — с осторожной настойчивостью предложил Левин.

Мэттью раздражённо стукнул кулаком по столу.

— Левин, черт тебя дери! Сколько ты со мной работаешь? Два года, три?

— Пять, господин полковник.

— О! Пять! И что, за пять лет ты не научился писать рапорты?

Левин извинился и отключился.

— Чёртов перестраховщик, — проворчал Меттью. Ну вот, только он стал успокаиваться, как этот бездельник снова перебаламутил все нервы! Придётся начинать всё сначала. Мэттью со вздохом налил себе второй стакан.

На третьем стакане он вспомнил, что в прошлый раз, то есть ровно неделю назад, у него случился очередной скандал с руководством «Энжел Энтрепрайсис». Слово за слово, и он умудрился наговорить исполнительному директору компании такого, что тот пообещал остановить поставки до тех пор, пока полковник не принесёт извинения. Помнится, тогда Мэттью тоже был после второго стакана. Черт, надо всё-таки завязывать с виски… Мэттью тогда ему сказал, что если груз не прибудет в срок, он, полковник Нильсен, лично позаботится, чтобы исполнительный директор отправился за решётку за саботаж. Левин квохтал, словно испуганная курица и даже пытался уговорить Мэттью извиниться перед этим остолопом. И что? Кто, чёрт побери, оказался прав, а? Правильно, Мэттью Нильсен. «Энжел», похоже, настолько струхнул, что прислал караван почти на сутки раньше срока.

Мэттью поднял стакан в приветственном салюте самому себе и осушил его в два больших глотка. Хорошо…

Снова вышел на связь Левин и сообщил, что лихтеры грузят реагенты. Мэттью взглянул на часы. Отлично, до появления первого каравана на орбите базы ещё полчаса. Левин добавил, что рапорт составлен, и он готов хоть сейчас отправлять его в обе компании.

Полковник задумался. Пожалуй, стоит подождать. Да, надо ещё проверить, что они там прислали, и если что, вписать в рапорт, чтоб уже два раза не вставать.

— Знаешь что, Левин… погоди с отсылкой. Давай-ка, перешли покуда мне. Заодно проверю. Кто его знает, что ты там понаписал.

— Слушаюсь, господин полковник! — козырнул тот. В сфере тут же высветился текст. Мэттью пригляделся. В глазах почему-то двоилось, наверное, от напряжения. Пришлось увеличивать текст. Вот теперь читабельно. Полковник принялся изучать рапорт, вчитываясь в каждую фразу.

От чтения его отвлёк сигнал тревоги с пульта. Чертыхнувшись, Мэттю взглянул на панорамный экран и чуть не взвыл от ярости. Буксир «Старс транспортинг» умудрился потерять гравитационную сцепку, и теперь его баржи, словно балерины на сцене, рассыпались широким веером, дрейфуя в направлении базы.

Буксир притормозил и принялся сновать из стороны в сторону, пытаясь собрать разбегающийся груз. Мэттью уставился на курсовой трекер. До выхода на орбиту базы пятнадцать минут. Если буксир не успеет, баржи врежутся прямо в шлюзы. На такой скорости это будет настоящая катастрофа. Аврал, чтоб его! Снова зазвенел вызов. Генерал Браун рвался высказать полковнику всё, что он думает по этому поводу, но Мэттью бесцеремонно отключил командующего флотом. Сейчас не до него. Необходимо послать к каравану дополнительные буксиры. Пусть хватают в гирлянду столько барж, сколько удастся утащить. Он вызвал отдел транспорта и в двух словах обрисовал план. Транспортники поняли с полуслова, благо ликвидация аварий этого типа входит в стандартные тренинги. Глядя, как из ангара один за другим вылетают похожие на шмелей тягачи, Нильсен перевёл дух и вытер пот со лба. Мощные машины, на ходу растягиваясь в окружность, понеслись в сторону расползающегося каравана. Похоже, успевают.

Только теперь Мэттью позволил себе разозлиться. Ну, всё! Его чаша терпения переполнилась. «Старс транспортинг» дорого заплатит за сегодняшний аврал! Вот хорошо, что не послал рапорт сразу. Вот как чувствовал! Туда точно стоит вписать пару не самых корректных выражений. Успокоившись, Мэттью отправился искать фляжку, которую в запарке зашвырнул куда-то в угол. Ползая под столом, он не видел, как навстречу маленьким тягачам потянулись яркие звёздочки ракет космос-космос и те, не добравшись до барж, вспыхивают один за другим маленькими солнцами. Как баржи сбрасывают маскировочные щиты, на глазах превращаясь в штурмовые крейсера и малые авиаматки. Как второй караван, шедший на расстоянии четверти часа хода от первого, повторяет маневр флагмана и разворачивается в боевой порядок, нацелившись на пустые корабли пятого флота, с заглушёнными реакторами торчащие в зоне отстойника. Лишь когда на базе взвыла сирена, полковник Нильсен поднял глаза на экраны.

— Да чтоб меня… — потрясённо выдохнул он, глядя, как на базу во всей грозной красе надвигается атакующая эскадра Французской республики.

Генерал Браун метался по кабинету, орал, срывая голос, ругался. Но что толку от крика, когда тебе нечем воевать? Это всё разведка! Они клялись и божились, что французы заняты на индийском направлении, что они понятия не имеют, где и для чего формируется пятый ударный флот. Что у французов вообще нет свободных соединений для такой наглой атаки. И что же? Поверили, развесили уши! Во всей системе — всего три сторожевых крейсера над эклиптикой, исключительно ради проформы. Пока они сюда доберутся…

Браун готов был рвать волосы на голове. Корабли в отстойнике не способны воевать, на них даже нет экипажей — только техники, монтирующие оборудование. Французы идеально рассчитали время для атаки: всего через неделю половина флота могла бы выступить им навстречу. А сегодня — только три вшивых крейсера! На глаза наворачивались злые, горячие слезы бессилия. Умирать, конечно, не хотелось, но не это добивало. Обиднее всего погибнуть без боя, не имея возможности забрать с собой хоть одного врага. Обидно командовать огромным флотом, который сейчас уничтожит горстка посудин, через которую через месяц пятый флот прошёл бы, не сбавляя хода. Всего лишь через один несчастный месяц!

Единственное что, мог сделать Браун, это обратиться к своим несостоявшимся подчинённым. Да, именно это и есть его последний, главный долг.

Генерал открыл общую сферу. Теперь его будет слышно каждому человеку в системе.

— Внимание. Говорит командующий пятым флотом генерал Браун. Друзья, соратники, солдаты и офицеры. На нас движется французская эскадра. Сегодня нам нечем ответить. Нам предстоит погибнуть. Но наша гибель не пройдёт незамеченной. Наши братья и сестры, славные воины Союза Миров, отомстят за нас стократ. Обещаю, французов ждёт неминуемая расплата. Солдаты и офицеры, рабочие и служащие базы. Для меня было честью служить с вами. Храни нас всех Бог.

Свернув сферу, генерал отключил связь. Что толку говорить, если нет времени даже организовать эвакуацию? Какой смысл отвечать на вопросы офицеров? Вон, даже пьяница Нильсен рвётся что-то провопить. Обойдётся. Достаточно он попортил Брауну крови. Сейчас нужно не ругаться друг с другом, а подумать о вечном. Сегодня мы все погибнем. Это невозможно предотвратить. С этим можно только смириться.

Мэттью бросил вызывать Брауна. Старый дуралей отключился, бросив их на произвол судьбы. Ну и черт с ним. Мэттью не особенно винил Брауна. Он и сам потерял пару драгоценных минут, в ступоре наблюдая, как к строящейся базе флота приближаются вражеские корабли. Он понимал, что эвакуация невозможна. Десантные корабли, способные нести тысячи людей в своих трюмах, стоят в отстойнике, и потребуется не меньше двух часов, чтобы подвести их к базе. Не успеем. А что успеем? Отстранённо, как будто это происходит с кем-то другим, с героем какого-то фильма, Мэттью считал время. База будет уничтожена через десять минут. Через девять… На счёте восемь он очнулся. Он сообразил бы и раньше, если бы не шок. Кой-черт, зачем им эти десантные посудины? К шлюзам пристыкованы грузовики! Их можно использовать для эвакуации! Правда, восьми минут не хватит. Эх, ещё хотя бы минут десять… Но где их взять? Мэттью тряхнул головой, сосредотачиваясь. Не бывает безвыходных положений. Ну не бывает и всё. Уж кому, как не ему, умеющему успешно сдать проект в любом кавардаке, этого не знать! Мэттью глотнул из фляжки и звучно выругался. Помогло. Решение нашлось. Простое до изумления. Нам нужны ещё десять минут? Хорошо же. Будут эти чёртовы десять минут!

Мэттью раскрыл общую сферу.

— Говорит полковник Нильсен. Генерал Браун недоступен. Я принимаю командование базой. Значит так, люди. Есть выход. К шлюзам с первого по восемнадцатый пришвартованы грузовики. Лейтенант Левин, немедленно скоординируйтесь с офицерами и организуйте срочную эвакуацию. Скафандры должны быть на всех, в грузовиках вакуум. Чтоб через пятнадцать минут ни одной души не было на базе!

— Есть, сэр, — откликнулся Левин. Мэттью предусмотрительно подключил к обратной связи только своих, иначе бы его сейчас завалили вопросами. — Сэр, но у нас нет пятнадцати минут…

— Знаю. Будут, — отрезал Мэттью и набрал транспортников.

— Кристофф?

— Слушаю, — коротко ответил начальник транспортного отдела. — Ты что-то придумал?

— Именно. Три недели назад мы получили партию «Цепных псов»…

— Да, они у меня в ангаре, все шесть пар.

— Заправлены, укомплектованы?

— Ну да, а что толку? Чем их отстрелить?

Штука в том, что «Цепные псы», не имеют собственных маршевых двигателей, только тормозные вероятностные, которые позволяют им пробками выскакивать в реальность и тут же вступать в бой. «Псов» отстреливают с кораблей с помощью специальной катапульты. Само собой, на базе такой катапульты нет. Зато есть кое-что другое.

— Тягачи остались?

Майор Кристофф восхищённо выругался. Мэттью воспринял это как подтверждение.

— Сцепляй и на вылет. Пусть утащат на десяток тысяч километров и активируем.

— Есть! — в голосе майора забрезжила надежда. — А я-то думал, ты про эвакуацию просто так сказал, чтоб паники не было…

— Ну да, как же. Всё, хватит болтать. Делайте дело и валите к шлюзам.

— Сделаем!

Мэттью радостно ударил кулаком в воздух. Конечно, двенадцатью псами базу не удержать, да и чёрт с ней! Наверное, это странно для хозяйственника, но сейчас Мэттью не считал, что пятый флот — это миллионы артикулов, экземпляров, литров и тонн. Это всё — чушь, ерунда. Мелочь. Пятый флот — это люди. Те самые люди, которые построили эту базу. Те, что вдохнули в неё жизнь. Вот они-то и есть пятый флот. Пятьдесят тысяч человек, которых французы вознамерились уничтожить. Нет уж! Обойдётесь, господа! Полковник Нильсен не даст вам такого шанса. Не в мою смену.

Надевая скафандр, Мэттью вызвал Левина. Запыхавшийся лейтенант доложил, что распределение отделов по грузовикам спланировано, указания командирам даны и погрузка идёт полным ходом. Мэттью взглянул на часы.

— У вас ещё четыре минуты.

— Успеем, господин полковник. Вы сами-то где?

— Уже иду. Кстати, пошли кого-нибудь, пусть выломают дверь и вытащат Брауна. По-моему, он вообще нас не слышал.

— Уже делаю.

Выйдя из кабинета, Мэттью связался с Кристоффом. У майора тоже всё шло отлично. Реакторы «Псов» запущены, осталось закончить тестирование систем и накачать артиллерийские ядра. Это можно сделать уже в полете.

Роботы–тягачи заключили «псов» в гравитационный захват и осторожно повели наружу. К тому времени, как база окажется в зоне досягаемости французских тяжёлых ракет, «Цепные псы» уже смогут оскалить зубы. Мэттью припустил по коридору.

— Готово, тягачи пошли! — радостно доложил Кристофф.

— Выводи активацию на меня, — приказал Мэттью. — И бегом на борт.

— Понял, делаю.

Мэттью ещё не добрался до следующей секции, как на щитке его шлема зажёгся общий интерфейс управления «Цепными псами». Пять пар из шести успешно прошли тест. Шестая пара провалила тест на стабильность артядра. Сволочи поставщики! Нильсен сделал в памяти зарубку — после того, как всё кончится, нужно будет всерьёз подумать о смене производителя.

Мэттью спешил к шлюзам. Под потолком помаргивали лампы, кое-где всё ещё не были установлены стенные панели, и каркасные балки бесстыдно торчали, обмотанные, словно деревья лианами, пучками проводов. Мэттью было до слез жалко базу. Всё-таки он вложил в неё годы жизни и без счета нервов. Он знал тут каждый поворот, каждый ярус и каждый коридор. Ему вдруг безумно захотелось просто сесть на пол и остаться тут навсегда. То есть, на те двадцать минут, пока база не превратится в сгусток плазмы. Он буквально физически ощущал потерю. Полковник спустился на шесть ярусов, к погрузочно-разгрузочным палубам. В лифте не работала половина ламп, и он по привычке хотел было занести это в список недоделок. Ну да, конечно. Сейчас самое время…

Пиктограммы «Цепных псов» на щитке окрасились из оранжевого в зелёный. Отлично! Артиллерийские ядра защитников вышли на форсаж. Могучие машины ждали приказа. Мэттью выскочил из лифта, вывел на ладонь интерфейс управляющей системы и с дрожью в сердце дотронулся до кружка с надписью «Старт».

Впервые за долгую армейскую карьеру полковник Мэттью Нильсен отдал боевой приказ. Теперь остаётся надеяться, что «Цепные псы» смогут удержать вражескую эскадру в удалении от дистанции прямого удара. Подарят людям драгоценные минуты.

Пол под ногами Мэттью дрогнул. Раз, другой, третий. Сначала ему показалось, что он ошибся в расчётах и по базе ведётся огонь. И только потом сообразил, что это следствие аварийной расстыковки. Заполненные людьми грузовики, не дожидаясь выполнения стандартного протокола, рвали стыковочные коридоры и отваливали в сторону от обречённой базы. Нильсен припустил бегом. Ему не хватало воздуха, но дело было не в скафандре. Просто он давно не бегал, плюс к тому в крови плавал ядерный коктейль таблеток и виски. В глазах поплыли круги. Из-за этого не заметил валяющийся на полу толстый чёрный кабель. Совершенно неожиданно пол метнулся навстречу. Мэттью покатился по полу и со всего маху врезался шлемом в стену. Наверное, он потерял сознание, потому что первое, что он увидел, открыв глаза — это взволнованное лицо лейтенанта Левина за щитком шлема. Левин разевал рот, указывая пальцем на свой шлем. «Связь! Я забыл включить связь!» — догадался Мэттью и нажал на сенсор наручного ординета.

— … спешить! — загрохотало в шлеме. Меттью поморщился.

— Не ори, у меня голова лопнет! — пробормотал он.

— Скорее! — вновь выкрикнул лейтенант. — Сэр, нужно валить!

У Мэттью кружилась голова, но он, уцепившись за руку лейтенанта, поднялся и кое-как заковылял следом.

Последний грузовик всё-таки их дождался. Лейтенант закинул полковника в шлюз и прыгнул следом, одновременно ударяя кулаком по пульту. Шлюзовые створки схлопнулись, и грузовик немедленно рванулся прочь. Мэттью посмотрел на часы. Оказывается, он пробыл в отключке всего пару минут. Казалось бы, ерунда. Но не сейчас, когда каждая секунда может оказаться спасительной или роковой.

— Пройдемте в рубку, полковник. — Лейтенант склонился над Мэттью. — Там Браун уже рвёт и мечет.

— Браун? Нет уж, я лучше тут посижу. — Мэттью вытянул ноги и оперся спиной о вздрагивающую переборку.

— Вы должны, сэр.

— Ну что ты за тип, Левин? — с горечью произнёс Мэттью. — Никакого от тебя покоя. Видишь же, человеку плохо.

— Я помогу.

Мэттью сдался. Лейтенант незаметно придерживал его под руку, когда они пробирались сквозь трюм, забитый людьми. Теснота была несусветная, но перед Меттью толпа расступалась. Люди смотрели в его сторону и приветственно махали руками. А потом кто-то начал хлопать в ладоши. Словно только этого и ожидая, толпа разразилась овациями. Морпехи и рабочие хлопали Мэттью по плечам, немало не смущаясь нарушением субординации. Если бы не Левин, полковник уже растянулся на полу от ударов десятков могучих солдатских ладоней.

Выскочив, наконец, в коридор, Мэттью обессилено привалился к стенке и перевёл дух. Рядом нетерпеливо приплясывал лейтенант Левин.

— А если бы ты меня не нашёл? — спросил Мэттью глядя в честные глаза лейтенанта, блестевшие из-за щитка. Лейтенант пожал плечами.

— Но ведь нашёл же.

— Дурак ты, Левин, честное слово. На грузовике наверное тыща человек.

— Одна тысяча четыреста восемьдесят два, — педантично уточнил лейтенант. — Плюс кошка майора Кристоффа.

— Ну вот, ещё и кошка, — усмехнулся Мэттью. — А ты тянул волынку, рисковал всеми из-за одного человека. Ну не дурак ли?

— Стараюсь быть похожим на вас, — бодро отрапортовал Левин.

— Значит, дважды дурак. Ладно, пошли в рубку.

В отличие от трюма, в рубке грузовика была атмосфера. Мэттью с наслаждением снял шлем, стараясь не делать резких движений, чтобы не сблевануть ненароком. Его сильно мутило. То ли таблетки прореагировали с виски, то ли, шарахнувшись головой, он заработал сотрясение.

В рубке, помимо генерала Брауна, были майор Кристофф, начальник штаба полковник Мак Кэнзи и гражданский, капитан грузовика, забившийся в своё кресло. Обернувшись на звук открывшейся двери, Браун, сдвинул брови и грозно зыркнул на Мэттью.

— Наконец-то, явились, полковник Нильсен! — рявкнул он. — Вы едва не сорвали старт.

— Да-а? — протянул Мэттью, пошатываясь. — Подумать только. Ну, тогда я извиняюсь.

Браун шагнул к нему и потянул носом воздух. Его лицо исказила брезгливая гримаса.

— Да вы пьяны, полковник! И это во время боя! Какой позор! И вы ещё называете себя офицером!

Мэттью почувствовал, как его захлёстывает багровая волна ярости.

— Значит, это я позорю офицерскую честь? Ну надо же. Знаете, Браун, вы, оказывается поразительный тип, — с трудом проговорил он, тыча в грудь генерала пальцем.

— Полковник! Извольте держать себя в руках! — процедил Браун.

— О, не волнуйтесь. Я отлично держу себя в руках. А почему бы мне не держать себя в руках? Это ведь не я устроил истерику в прямом эфире, с воплями «мы все погибнем». Это не я бросил своих людей на произвол судьбы, когда они больше всего нуждались во мне. Не я запёрся в кабинете, вместо того, чтобы спасать тех, кто вам доверился. Моя совесть чиста, генерал. В отличие от…

— Молчать! — заорал, наливаясь кровью, Браун. — Жалкий пьяница, да что ты понимаешь…

Хрясь!

Кулак Мэттью, совершенно неожиданно для самого полковника, описал короткую дугу и врезался в генеральскую челюсть. Браун остолбенел. Нильсен тоже.

— Всё, алкоголик, — процедил генерал, держась за подбородок. — На этот раз ты доигрался. Нападение на командующего во время боя…

— Простите, а разве он на вас нападал?

Генерал потрясённо обернулся. Лейтенант Левин смотрел на него своими круглыми честными глазами и улыбался.

— Лично я ничего такого не видел, — продолжил он, как ни в чем не бывало. — А вы, господа?

— Нет, пожалуй, тоже ничего, — с презрением глядя на генерала, процедил полковник Мак Кэнзи.

— Ну да, и я ничего не заметил. Удивительное дело! — насмешливо протянул Кристофф.

— А я вообще управляю кораблём, — донеслось из капитанского кресла.

— Шли бы вы к себе в каюту, господин генерал, — жёстко произнёс Мак Кэнзи. — А то ведь и у меня нервы не железные.

— Вот, значит, как, — пробормотал Браун, сдуваясь. Плечи его опустились, и весь он как-то съёжился и сник. — Ну что ж, прекрасно. Так тому и быть.

На экранах, транслирующих картинку за кормой грузовика, полыхало зарево. «Цепные псы» старались вовсю, впятером сдерживая атаку целой эскадры. Ярко сияли силовые поля, принимая на себя энергию ударов, вспыхивали разрывы ракет, вспарывали пространство лучи лазерных установок. Внезапно ослепительная вспышка залила все пространство и экран, опоздав на долю секунды, включил фильтры.

— Я подумал, если «шестёрка» завалила тест, так можно превратить её в бомбу, — безмятежно пояснил Кристофф. — Они почуяли, что он слабеет, и попытались прорваться. Ну а реактор у «псов» — что надо.

— Ничего себе! — радостно завопил Левин, тыча в экран. — Мы же завалили крейсер!

И действительно, один из французских крейсеров дрейфовал с развороченным бортом, и из него, словно маковые зёрнышки из коробочки, сыпались спас-капсулы уцелевших отсеков.

— Ну да, один крейсер за сотню… — горестно пробормотал Мак Кэнзи, глядя, как вторая часть французской эскадры прямой наводкой расстреливает новенькие корабли пятого флота, сгрудившиеся в отстойнике.

Грузовики, набрав скорость, мчались прочь из обречённой системы. Ретрансляторы, вывешенные предусмотрительным Кристоффом, передавали картинку с орбиты базы. Флота больше не было. На его месте кружилось, посверкивая редкими вспышками, облако мелких обломков. Вскоре участь флота разделила и последняя пара «Цепных псов». Но погибнув, они всё-таки сделали своё дело. Огромные лихтеровозы, бережно нёсшие в своих трюмах личный состав пятого флота, вышли из зоны досягаемости французов. К тому же по приказу Мак Кэнзи, принявшего командование на себя, три дежуривших вне плоскости эклиптики крейсера выполнили стандартный защитный маневр, прикрыв мчащиеся прочь грузовики от возможного преследования французских истребителей. С целой французской эскадрой старым крейсерам, конечно же, не тягаться, но для малых кораблей стычка с ними равносильна смертному приговору.

Очевидно, командующий французскими силами это понимал, потому что не отправил погоню за улепетывающими кораблями. А может быть, он просто следовал неписаному кодексу офицеров, которого придерживались все, кроме, разве что, немецких биороботов, лишённых человеческих чувств, и жестоких китайцев, считавших представителей других доминант, в дополнение ко всему, классовыми врагами. Что именно двигало французским командующим, так и осталось неизвестным, но без дела его эскадра не осталась. Заключив гигантскую снежинку базы в смертельное кольцо, французская эскадра принялась методично расстреливать её. Вскоре восемь отростков снежинки отломились и поплыли прочь, разваливаясь на ходу. Затем настал черед центральной секции. База умирала. Офицеры в скорбном молчании следили за её кончиной.

— Ну, вот и всё… — негромко произнёс Мак Кэнзи, когда реактор базы полыхнул тусклой звездой. — Пятого флота больше нет.

— Есть, — возразил Левин. — Мы же есть.

— Это точно, — поддержал его Кристофф.

Порывшись в разгрузке, закреплённой на поясе, теперь уже бывший начальник отдела транспорта извлёк из неё плоскую флягу.

— Ну что, погорельцы, давайте помянем славную базу Пятого флота.

Один за другим грузовики ныряли в зыбкое марево пространства низких вероятностей, унося прочь из системы осиротевший личный состав базы Пятого флота. В трюмах рядовой и сержантский состав шумно радовался счастливому избавлению. Офицеры, скинув скафандры, собирались в кают компаниях, чтобы обсудить произошедшее, либо разбредались по выделенным им койкам, чтоб забыться коротким сном.

Майор Кристофф странствовал по коридорам жилой зоны грузовика в поисках своей кошки, которая умудрилась удрать в поисках мышей. Его призывное «Кис-кис-кис» эхом бродило по пустынным коридорам, отражаясь от стен.

В рубке лейтенант Левин с полковником Мак Кэнзи орали песни прямо над ухом страдальчески морщащегося капитана грузовика.

Генерал Браун у себя в каюте составлял рапорт, стараясь как можно более расплывчато описать свою поспешную капитуляцию.

А полковник Мэттью Нильсен, герой сегодняшнего дня, спаситель Пятого флота и гениальный хозяйственник, согнувшись в три погибели над унитазом, блевал.

Глава 31

Доминанта Центральный круг.

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица.

Филипп Клебер.

«… таким образом, угроза для наших восточных рубежей ликвидирована. Как сообщает наш парламентский корреспондент, операция, спланированная совместно Службой Наблюдения и Военной разведкой и блистательно проведённая силами нашего флота, стала возможной благодаря успешной деятельности подкомиссии по вопросам разведки под руководством депутата Бернара Д’Эвре. Не секрет, что в прошлом СН и Военная разведка были в большей степени конкурентами, чем соратниками. Попытки наладить сотрудничество между различными ветвями разведки предпринимались и ранее, но ни одна из них не достигла цели. Но депутату Д’Эвре удалось преодолеть разногласия сторон, что немедленно принесло ощутимые результаты. Напомним нашим читателям, что совсем недавно разработанная специалистами подкомиссии операция позволила вскрыть на наших северных рубежах разветвлённую шпионскую сеть Российской империи. Были арестованы десятки шпионов и их пособников, уничтожена база российской разведки в секторе, известном как Лабиринт Муравейника. И вот теперь новая, ещё более блистательная победа. По словам представителей генерального штаба Республики, эта операция, которая, как удалось выяснить нашему корреспонденту, носила кодовое название „Новый рассвет“, будет вписана золотыми буквами в историю французского флота. По самым скромным подсчётам, безвозвратные потери противника составили: четыре тяжёлых боевых станции, десять линкоров класса „Линкольн“, четыре полностью укомплектованных авианосца, шестьдесят крейсеров и фрегатов первого класса, не менее ста корветов, миноносцев и вспомогательных судов. Кроме того, полностью уничтожена находившаяся на завершающей стадии строительства опорная база пятого ударного флота Союза Миров. По оценкам специалистов, угроза со стороны Союза Миров ликвидирована на ближайшие пять-семь лет. С нашей стороны потери минимальны: вражеским огнём серьезно повреждён один крейсер, безвозвратные потери в личном составе составили всего сто пятьдесят матросов.

Редакция «Ла Газетт» присоединяется к поздравлениям в адрес доблестного боевого флота, служб разведки и, конечно же, в адрес депутата Бернара Д’Эвре вкупе с его прекрасной командой. Браво, господа!»

Филипп аккуратно сложил газету и отложил её на край столика. Мозаика не ошиблась. Союз Миров привык не принимать в расчёт французский флот. За что и поплатился. Ведь если разобраться, это полнейший маразм — строить гигантскую базу, напичкивать её всякой требухой, какую обычно туда суют, а системы космической обороны оставлять на завершающий этап строительства. Интересно, Мозаика специально выбрала самую идиотскую стройку, или же этот бардак появился не без её помощи? Если Чёрный наездник с такой лёгкостью влезает в человеческое тело, что ему стоит внедриться в организм проекта? Ведь такое сложнейшее мероприятие вполне можно уподобить живому существу. Сама база — скелет, корабли — мышцы флота, а его нервная система — информационные потоки. Может быть, и это тело наполняли крохотные компоненты Мозаики, лезли повсюду, путали планы, нарушали коммуникации? А потом либо удрали в просторы космоса, либо самоликвидировались?

Филипп попробовал кофе. Нет, не годится. Пришлось высыпать в чашку четвёртый пакетик сахара. Издевательство над напитком, конечно. Но что поделаешь? Воля наездника для коня закон. Не хочешь получить шпоры в бока, жри сладкое, хоть ты его с пробуждения не переносишь. Давай-давай, коняга, налегай.

Особенно раздражало сыщика то, что пирожные, сдоба и даже обычный сахар действительно доставляют ему наслаждение. Получается, Чёрный наездник пустил корни в самую глубь, добрался до подкорки.

«Что дальше, — задавался вопросом сыщик, — начну получать удовольствие от убийств? Как вам такой поворот, мистер Холмс? Вам-то что, ваш помощник, доктор Ватсон, глуповат, его мысли смог бы прочитать даже сканер на кассе магазина. А что бы вы запели, если бы ваш неизменный попутчик сидел у вас внутри, дёргал за верёвочки, а его мысли и чувства не имели ничего общего с человеческими?»

Вот теперь кофе стал таким, как надо. Приторным, горячим, густым. Со сливками и с обязательным пирожным. Замечательным утренним пирожным, с масляным кремом, нежнейшим бисквитом и с черничным джемом сверху. М-м-м…

— Что-нибудь ещё, месье Клебер?

— Нет, Пьер. Хотя, пожалуй, давай-ка ещё один кусочек.

Каждый раз, когда у Филиппа было время, чтобы позавтракать внизу, у них с официантом, старым Пьером, начиналась эта игра. Филипп всегда заказывал одно пирожное. Он героически держался, пока от пирожного не оставались крошки, потом Пьер делал ему невинное предложение, Филипп сдавался и заказывал второе. Смешно, честное слово.

Однако вернёмся к делу. Мозаика добилась своего: Бернар Д’Эвре прослыл безусловным авторитетом в вопросах внешней разведки. Теперь что бы он ни предложил, военное министерство примет это на ура. Синяя Уния сделает большую глупость, если не клюнет на такую приманку и не подсунет Бернару китайскую головоломку. Ту самую, которую так давно и тщательно готовит для Унии коварная Коллаборация Мозаики.

Когда Филипп начинал думать про многоуровневую интригу, разработанную древней расой, ему становилось не по себе. Собственные уловки и коронные приёмы начинали казаться наивными, как игра котёнка с фантиком. Разве может человеческий разум, уединённый, заключённый в двухкилограммовый комок жира, соревноваться с сознанием, порождённым общностью размером с континент? А с другой стороны, нашёл же он, обычный человек Филипп Клебер, способ выйти из-под контроля Чёрного наездника? Значит, всё-таки разница в мышлении между Мозаикой и человеком скорее количественная, чем качественная. А количественная разница — это ерунда. С этим можно справиться. Разделала же наша эскадра флот Союза Миров. Формально количественная разница тоже была не в нашу пользу. И что же? Смотри редакционную статью «Ла Газетт». Так что нечего раскисать и вешать нос. Нужно заниматься делом.

Клебер поблагодарил официанта и деятельно принялся за второй кусок пирожного, наслаждаясь вкусом, солнечным безветренным утром и профилем мадам Корбей, симпатичной шатенки из сто тридцатой квартиры, пьющей утренний кофе за соседским столиком. Напротив неё мадам Дюшарм громко постучала стаканом по столу. У неё опять кончился апельсиновый сок.

Планета Париж. Столица.

Бернар Д’Эвре.

На этот раз триумф был бесспорным. Хитрец Пепен представил дело так, будто командующий французской эскадрой отпустил личный состав вражеской базы из соображений гуманизма и воинской чести. Этот факт без устали подчёркивался в прессе, не жалевшей хвалебных слов в адрес флота. Своя порция комплиментов досталась Службе Наблюдения, и, конечно же, герою Республики Бернару Д’Эвре. «Старый воин вновь на страже наших рубежей», — захлёбывались восторгом журналисты. Моисей Каро до слез хохотал над их опусами.

— Старый воин! — стонал он, вытирая глаза своей лапищей. — Нет, это ты-то старый?! На твоём месте, Бернар, я бы подал в суд за клевету. Тоже нашли старика, понимаешь. Если ты — старый воин, то кто тогда я?

— Мы с тобой, Моше, ископаемые, — печально констатировал Казимир Мортемар. — Про нас помнят только историки.

В парламенте Бернару устроили настоящую овацию. Аплодировали стоя, не жалея ладоней. После выступления спикера слово попросил депутат Готье. Вот это стало для Бернара настоящим сюрпризом. За эти два года они общались только в рамках парламентских дебатов.

— Не секрет, что у нас с депутатом Д’Эвре разные взгляды на вопросы социального равенства, да и вообще, мы старые соперники. Помнится, когда наш коллега Бернар прошёл в парламент вместо моего друга, безвременно скончавшегося Клода Мартинеса, я был крайне разочарован и даже, признаюсь, зол. Не на господина графа, конечно, он тут совершенно не при чем, а на жестокую судьбу, лишившую нас такого выдающегося человека, как месье Мартинес. Но сейчас я должен признать, что место моего друга занял достойный человек. Большая удача для всех нас, что Бернар Д’Эвре находится здесь, в этом зале. И без ложной скромности скажу, что в его достижениях есть и моя скромная лепта.

Бернар чуть не задохнулся от негодования. Моисей Каро тоже выглядел обескураженным. Казимир хихикнул и дернул себя за бородку. А Готье с хитрой улыбочкой на лоснящейся физиономии пояснил:

— Если бы не моё выступление на первом заседании, месье Д’Эвре оказался бы в комиссии по внутренним делам, и его военные таланты пропали бы втуне. Боюсь, в тот день господин граф счёл мои слова сведением счетов, но сейчас, я полагаю, и он признает, что я оказался прозорливее многих и вовремя понял, на какой стезе наш дорогой коллега сможет проявить себя в должной мере. Так что сейчас я хочу от всей души сказать: я рад за вас и за всех нас, дорогой Бернар. Поздравляю вас!

Бернару пришлось встать и, скрепя сердце, отвесить Готье порцию ответных комплиментов.

— Этот старый пройдоха держит нос по ветру, — со знанием дела заключил Казимир во время перерыва. — Теперь Готье будет с тобой дружить, Бернар. Но я бы на твоём месте не обольщался. Даже не знаю, что хуже — иметь такого человека, как Антуан Готье в друзьях или в противниках.

По-своему поздравил Бернара Филипп Клебер.

— Ещё пара таких штучек, и вас причислят к лику святых, — с извечным сарказмом заметил сыщик, с хрустом вгрызаясь в печенье и роняя крошки. Бернара раздражало, что Клебер вечно что-то жуёт. Сам он постоянного голода не испытывал, как и неожиданной любви к сладкому, о которой ему твердил сыщик.

— Так это понятно, — ответил Клебер, когда Бернар поделился с ним этим наблюдением. — Мой попутчик — это полноценная боевая система. А у вас всего лишь агент связи. Танк тоже жрёт больше, чем авиетка.

В его словах был определённый резон.

— Теперь, когда о вас трубят все вирт-каналы, самое время ждать гостей из Синей Унии, — продолжил Клебер, заглядывая внутрь пачки в поисках завалявшегося обломка печенья.

— Если только Моза… наши Попутчики, — быстро поправился Бернар, — Если они не ошиблись в расчётах.

— Серьёзно? У них мозги размером с небоскрёб, думаете, они ошибаются?

— Все когда-нибудь ошибаются, — философски заметил Бернар. — Даже Господь всемогущий, если верить древней Библии, несколько погорячился с потопом.

— Надеюсь, ошибки наших друзей не приведут к концу света, — пробормотал Клебер. В отличие от графа, он точно знал, что Мозаика совершает ошибки. Только это знание и примиряло его с происходящим.

Доминанта Центральный круг

Территория Синей Унии.

Голубая заводь, планета Постигающих.

Уа Тридцать Второй.

Уа Тридцать Второй недолюбливал постигающих. Это могло показаться странным, ведь в Единении Вершителей он курировал именно Постижение. Но с наследственной памятью не поспоришь, она пронизывает тело каждого Уу, от кончиков щупалец до спинного гребня. В каждом поступке Уу, в каждой его мысли можно найти отзвук опыта прошлых поколений. Это делает народ Уу великим, исключительным, но это же порой сбивает с толку, заставляет мысли излишне углубляться вместо того, чтобы свободно скользить по поверхности. Последние десять расщеплений предки Тридцать Второго были Скользящими Снаружи, и лишь материнская особь последнего расщепления волею случая оказалась Постигающей. Это позволило Тридцать Второму быстро углубиться, ведь на фоне остальных Постигающих, совершенно беспомощных во всём, что не касалось науки, Тридцать Второй выделялся, как Лихх-лхысс посреди болота. Но как же тосковала его наследственная сущность по просторам планет, по свету далёких звёзд, по опыту общения с разными причудливыми существами, населяющими бездонные глубины Рукава Ориона!

Из всех Уу только Скользящим Снаружи дано ощутить всё великолепие мироздания. Только они подлинно свободны. Все же остальные, будь то Ведущие в глубины, или Постигающие, Творцы Иллюзий, Сотворяющие — все они, сами того не подозревая, проводят ту-ут-уты своих жизней в заключении, отгороженные от вселенной непреодолимой стеной агорафобии.

Вот почему при каждой возможности Уа Тридцать Второй, не боясь прослыть странным, выбирался из тёплого чрева персонального Лихх-лхысса на поверхность. У него даже была любимая заводь у берега заболоченного пруда, в котором обитал его Лихх-лхысс. Здесь, под куполом низкого фиолетового неба, по которому непрерывной чередой тянулись светло-сиреневые облака, сочащиеся вечной липкой моросью, он, случалось, проводил по целому пулу, погруженным в размышления. Чтобы не возвращаться для перекуса в родной кишечник гиганта, он даже организовал себе специальную ванну, регулярно наполняемую отборной пищевой слизью, насыщенную бодрящим огневкусом Лихх. И здесь же он принимал избранных гостей, тех, кто, как и он, нёс в себе память Скользящих снаружи.

Сегодня питательную ванну с ним разделял Ук Сто Семьдесят Третий. В отличие от Уа Тридцать Второго, он был профессиональным Скользящим снаружи и только что вернулся из человеческих миров, неся в своих щупальцах драгоценные знания, столь необходимые для секретного Постижения, которое Тридцать Второй курировал.

— Радуйся, Уу, ибо близок сезон погружения! — официально приветствовал Вершащего Сто Семьдесят Третий, погружаясь в ванну и выдавливая на спине подходящий случаю почтительный сиреневый узор, в который он, как старый знакомый Тридцать Второго позволил себе добавить несколько красных крапинок.

— Давай без этого, глубокий друг, — позволил Тридцать Второй, неформально голубея.

— Давай, — согласился Скользящий, отражая цветовую гамму собеседника. — У меня отличные новости.

— Полагаю, твои щупальца дотронулись до кого-то подходящего? — спросил Вершащий, взбивая речевыми щупальцами лёгкую блестящую пену. Здесь, на просторе, ему нравилось говорить, расправив на речевых щупальцах все щетинки[1].

— Глубина свидетель моих слов, это так, — подтвердил Скользящий. — Мы десять утов наблюдали за людьми, теми, кого у них называют военными, чтобы найти подходящую особь для контакта. Представь наше удивление, когда мы обнаружили её среди человеческих Решающих!

То ли следуя примеру Вершащего, то ли от радостного возбуждения, Скользящий тоже взбил речевыми щупальцами пену. Концентрические волны его слов ударились о борта ванны и эхом отразились назад.

Вершащий подождал, пока волны улягутся.

— Мне странно это слышать. Задача заключалась в том, чтобы найти военного лидера, готового атаковать планету китайских Постигающих. Эта операция должны была пройти в тайне, без привлечения человеческих властей. По-моему, я поставил задачу достаточно однозначно.

Сто Семьдесят Третий поумерил пыл и выдавил на спине ряд серых пирамидальных возвышений, призывая собеседника к терпению. Другому бы это не сошло со щупалец, но к старому знакомому Тридцать Второй был снисходителен.

— Продолжай, я готов впитать твой доклад.

— Мы проскользили по многим кандидатурам, от командующих флотами и до командиров отдельных кораблей. Ни один из них не обладал достаточной свободой принятия решений, чтобы решиться атаковать чужую систему без приказа.

— Даже если ему это приказывают Высшие? Я отлично помню, что Творящие иллюзии планировали выдать это задание за повеление Высших рас.

— Я сам был так удивлён, что едва не погрузился целиком. Но даже в этом случае Военные людей пустят дело по массе инстанций, каждая из которых может оказаться потенциально слабым звеном.

— Безумные существа. Хорошо, это я впитал. Но почему ты считаешь, что этот Решающий сможет то, чего не могут другие?

Сто Семьдесят Третий снова радостно поголубел.

— Этот Решающий — особенный. Он сконцентрировал в своих щупальцах… то есть, в руках, как они называют свои отростки-манипуляторы, власть над всеми организациями Скользящих снаружи.

— То есть, он стал Вершащим? По мнению Творящих иллюзии, человеческие Вершащие — слишком заметные фигуры, их нельзя привлекать.

— В том-то и дело, что он пока ещё не Вершащий! — воскликнул Сто Семьдесят Третий, снова взбив пенную волну.

— Тогда каков его индекс? — спросил Тридцать Второй и тут же одёрнул себя. — Да, я вспомнил, у них нет числовой системы именования. Я читал их именования. Глупейший, не несущий никакой информации способ. Только таким дикарям он мог прийти в тело.

— Они не мыслят телом. Для этого у них есть отдельный маленький орган, мозг.

— Я знаю, — раздражённо перебил Тридцать Второй. — Всё-таки я курирую исследование этих тварей. Так что не стоит напитывать меня лекциями об их анатомии.

— Я смиренно извиняюсь.

— Хорошо. Так что там с этим … Решающим?

— Он возглавляет маленькую команду, к которой стекаются струи информации от обеих человеческих организаций Скользящих снаружи. Особи этой команды постигают эту информацию и выдают рекомендации о том, какие операции и в какой доминанте проводить.

— И им подчиняются Вершащие? — недоверчиво уточнил Тридцать Второй, с сомнением покоричневев.

— В том-то и ферментальный удар! — возбуждённо сказал Сто Семьдесят Третий. — Мы обратили на него внимание совсем недавно. Он невероятно быстро погружается, Вершащий! За последний Ту-ут-ут он и его команда сумели постичь три поистине достойных погружения операции. Благодаря их планам французские военные взорвали планетоид с глубинной станцией русских Скользящих и даже захватили их Локальных наставников. Они нашли и убили русского Решающего, угрожавшего нашей доминанте, уничтожили огромный флот Союза Миров, не потеряв ни одного корабля. Буквально все их расчёты оказались верны, и посланные людьми флоты вернулись с победой в щупальцах.

— В руках.

— Да, конечно. В руках. После таких достижений авторитет этой особи углубился настолько, что любая операция, спланированная его командой, теперь принимается к исполнению без специальной проверки. Ты ощущаешь, что это означает?!

Вот теперь Тридцать Второй, наконец, постиг. И во всю высоту распахнул победный алый гребень.

— Если мы завербуем эту особь и подкинем ей нужные данные, никто из человеческих Вершащих не усомнится и не потребует отчёта, когда команда этого человека спланирует атаку на китайскую планету. Клянусь глубиной, ты прав. Это действительно идеальная кандидатура для нашего плана! Каково именование этой особи?

— Он называется граф Бернар Д’Эвре.

Тридцать Второй официально посинел.

— Твой труд будет оценён по достоинству, Ук Сто Семьдесят Третий. Ты достоин дальнейшего погружения. Я немедленно созову совет Вершащих и поставлю перед Творящими иллюзии задачу. Надеюсь, они найдут достойного Уу, чтобы помочь тебе с вербовкой.

Сто Семьдесят Третий окрасился в радостно зелёные тона.

— Бернар Д’Эвре — задумчиво повторил Уа Тридцать Второй. Неудобные звуки едва не выламывали речевые щупальца. — Что за идиотское имя.

Доминанта Центральный круг.

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица.

Бернар Д’Эвре.

Филипп, как всегда, оказался прав. Синяя Уния объявилась спустя две недели после триумфа Бернара в Нацсобрании. Причём объявилась она при таких неординарных обстоятельствах, что не ожидай Бернар любых неожиданностей, он бы точно решил, что спятил.

Утро граф, как обычно, начал с пробежки в Булонском лесу. Над землёй тончайшим тюлем стлался утренний туман. Прохладный воздух сам лился в лёгкие. Остро и пряно пахло травой. Высокие деревья, нависающие над тропинкой, заслоняли высотки Парижа, и Бернару казалось, что он находится где-то посреди бескрайнего леса, а не в центре самого большого города Республики. Системы шумоподавления, расположенные по периметру парка, успешно глушили звуки мегаполиса, и Булонский лес полнился птичьим гомоном, негромким плеском воды и шелестом ветвей, которые вяло перебирал утренний ветерок.

На дорожку перед Бернаром выскочил белый кролик. Бернар остановился. До сих пор в парке кролики не встречались. Животное безо всякого страха уставилось на человека красными выпуклыми глазами. Уши кролика подёргивались, чутко ловя звуки. Бернар присел на корточки, и, сорвав сочный стебелёк мятлика, протянул его кролику. Кролик подёргал носом, но не подумал сдвинуться с места.

— И откуда же ты взялся? — негромко, чтобы не спугнуть забавного зверька, спросил Бернар, разумеется, не рассчитывая на ответ.

— Это долгая ис-стория, — ответил Кролик. Из-за выдающихся передних резцов он пришепётывал.

Бернар изумлённо присвистнул.

— Ты что ли, из лаборатории сбежал, приятель? — спросил он, надеясь, что не переигрывает. Как только кролик заговорил, он понял, что животное — биоскафандр, в котором находится контактёр Синей Унии. Но, по легенде, он не должен был об этом догадываться.

— У нас к вам важный разговор, депутат Д’Эвре, — серьёзно сообщил кролик.

Да, биоинженеры Унии знают своё дело. Даже биолог вряд ли отличит этого кролика от настоящего. Внешний вид, повадки — все сделано на высочайшем уровне. Интересно, скольких кроликов эти жестокие существа превратили в протоплазму, чтобы добиться такого сходства?

Бернар встал.

— Кто вы? — строго глядя на кролика, спросил он.

— Мы предс-ставляем одну из Выс-сших рас-с нашей доминанты. Мы уполномочены пос-ставить перед вами определённую задачу.

«Ничего себе! А они не промах». Бернар ожидал, что Уния обратится к нему с просьбой. Но хитрые вивисекторы обставили дело таким образом, словно Бернару поручалась миссия от всего Совета доминанты, доступом в который когда-то соблазнила его Мозаика.

— Вы же не думаете, что такие вопросы стоит обсуждать здесь? — Бернар взволнованно огляделся по сторонам.

— Разумеется, нет. Наш корабль прибудет на внешнюю орбиту вашей с-сис-стемы. Подтверждение наших полномочий и координаты точки вс-стречи пос-ступят на ваш ординет. Мы ждём вас на борту нашего корабля через три дня в это же время.

— Три дня… — Бернар сделал вид, что размышляет. — В четверг у меня совещание в комиссии…

— Мы хотим, чтобы вы уяс-снили одну вещь, — бесцеремонно перебил его кролик. — Задача, которую вы должны выполнить, неизмеримо важнее, чем зас-седания вашего парламента. Вы нужны доминанте, мес-сье Д’Эвре.

— Но… почему именно я? — искусно имитируя недоумение, спросил Бернар. — Обратитесь в правительство, к президенту, наконец.

— Ваша кандидатура была выбрана как наиболее подходящая. Через три дня вы получите вс-се необходимые разъяснения. До вс-стречи.

Кролик развернулся и исчез в зарослях мятлика.

Какое-то время Бернар смотрел ему вслед, задумчиво потирая лоб. Они могли следить за ним, поэтому необходимо продолжать играть роль.

Расчёт Мозаики оправдался. Синяя Уния клюнула на приманку.

Бернар снял с пояса бутылку и сделал несколько глубоких глотков.

«Ну вот вы и попались, маленькие мерзавцы», — холодно думал он. Никакого пиетета к Синей Унии он не испытывал. Эти паразиты, поднявшиеся до уровня разумных существ, своими жуткими экспериментами преступили не только галактический закон. Они поставили себя вне закона человеческого. А люди, как утверждают Высшие, самые агрессивные существа во вселенной. И скоро Синяя Уния в этом убедится.

[1] Во весь голос.

Глава 32

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица.

Филипп Клебер.

10:24

Лейтенант Монжо лично проводил Филиппа к выходу из районного комиссариата и даже открыл перед ним дверь.

— И всё-таки я ещё раз повторю, месье Клебер, у вас нет ни малейших причин волноваться. Ваша знакомая обязательно найдётся. Недельку-другую покатается с новым поклонником и вернётся. Они всегда так, поверьте моему опыту.

Верить опыту лейтенанта Монжо Филиппу не хотелось. А хотелось, просто-таки нестерпимо, до зуда в кулаках, врезать прямо в безмятежную лейтенантскую рожу.

Жалко потерянного времени. Бездарно убил полчаса. Но не козырять же перед лейтенантом удостоверением Конторы. Остолоп испугается, начнёт метаться, наследит и насторожит похитителей. Они могут решить, что добыча слишком горяча, придушат девочку и закопают где-нибудь за городом. Нет, так рисковать нельзя. Придётся запачкать руки.

Филипп спустился на тротуар и вызвал свой «Муссон». Ближайший зелёный посадочный квадрат тут же окрасился в жёлтый.

Отчаянно засвербела ладонь. А вот и Наездник. Заволновался, паразит. Филипп сделал вид, что смотрит из-под руки в небо. Не пялиться же на собственную ладонь на виду у всех.

«Ваши действия не имеют отношение к поставленной задаче».

— А то я не знаю. И что с того?

Зуд усилился.

«Возможен ненужный риск. Рекомендуется прекращение поисков».

— Рекомендуется не совать свой нос в мои дела. Вас не касается, чем я занимаюсь в свободное время.

«Истинно. Но нас беспокоит сохранение режима секретности».

Ну да, а что же ещё может интересовать этих паззлов?

— Если вы об этом, ваша помощь мне не потребуется. Я привык сам справляться с такими вещами. Иначе бы вы меня не наняли.

«Истинно».

Посадочный квадрат перед Филиппом окрасился в красный. От муравьиной цепочки транспортного потока отделилась чёрная точка и плавно спланировала вниз.

— Я б ещё поболтал, но это мой автобус.

«В вашем распоряжении сутки, функционал Клебер. Затем возвращайтесь к делу»

— Угу. И вам не скучать.

Зуд стих, но в последний момент, буквально на секунду, на ладони проступила надпись:

«Коллаборация желает вам удачи, функционал Клебер»

Просто смешно. Древний разум размером с планету, а из принципа оставляет последнее слово за собой.

«Муссон» приоткрыл дверцу и перешёл в режим ожидания, высветив на лобовом стекле предупреждающую красную надпись: «Стоянка запрещена. Срочно определите конечную цель полёта».

Конечная цель… хотел бы я знать, какая у меня конечная цель.

9:07

Утро началось обыкновенно. Филипп встал около восьми, без спешки (наконец-то без спешки) принял душ и собирался спуститься в бистро, чтобы за парой чашек кофе с круассанами, которые виртуозно выпекает Луи, спланировать ближайшие действия. Он как раз затягивал узел галстука, когда ординет разразился тревожным звоном, выведя сообщение на плоскость трюмо. Поверх встревоженной физиономии Филиппа появилась большая красная надпись. «Внимание! Активирован экстренный сигнал объекта 003».

Колетт нажала тревожную кнопку.

Тут-то всё и завертелось.

Филипп проверил координаты. Кнопка нажата в сквере Гектора Берлиоза. Это недалеко от «Мулен Руж». Значит, прямо в варьете с Колетт случилось что-то серьёзное. Она не смогла там оставаться и сбежала. Её преследовали и настигли в сквере. Иначе бы девочка позвонила. На всякий случай Филипп отправил на её номер беззвучный звонок. Если Колетт прячется, звук вызова может её выдать. «Активных устройств связи вызываемого абонента не обнаружено». Ну, допустим, с функциональным ординетом можно понять. Колетт бежала впопыхах и не успела забрать сумочку. Но универсальный браслет? Кто вообще его снимает? Либо Колетт схватили и сняли браслет насильно, либо она побоялась, что её найдут по сигналу браслета и сама сняла его. В любом случае — девочка в серьёзной опасности.

Всё это Филипп додумывал уже в «Муссоне». С приоритетным кодом Конторы он добрался до сквера за четыре минуты. Оставив машину на пересечении бульвара Клиши с улицей Дуэ, Филипп припустил по тротуару, высматривая по дороге любые подозрительные фигуры. У входа в сквер сыщик притормозил, не желая привлекать внимание. Он сразу приметил худенькую девушку в неброском сером платье, стоящую под памятником Берлиоза. Она взволнованно оглядывалась по сторонам, судорожно стиснув в руках крошечный ридикюль. Их взгляды встретились. Девушка замерла, вопросительно глядя сыщику в глаза.

Плохо дело. Кнопку нажала не Колетт. Её нажала эта малышка.

Филипп улыбнулся, чтобы не спугнуть девушку, но без фальшивой, показушной доброжелательности. Стараясь не делать резких движений, подошёл к статуе композитора, делая вид, что рассматривает бронзовую фигуру древнего композитора[1].

— Вы от Колетт? Что с ней? — негромко спросил Филипп, деликатно приподнимая шляпу. Если за этой малышкой следят, со стороны должно показаться, что немолодой кавалер пытается завязать знакомство.

— А как вас зовут? — отрывисто спросила девушка, непроизвольно отстраняясь.

Движения плавные, лёгкие. Постановка ног классическая. Она тоже из «Мулен Руж». Для примы слишком юна и недостаточно красива. Подтанцовка.

— Вы могли слышать обо мне как о месье Пьере. Или как о Филиппе.

— Вы — Странный месье Пьер. — Девушка вымученно улыбнулась. — Да, она вас так называет, «странный месье Пьер».

— За вами следят?

Девушка испуганно оглянулась.

— Господь с вами… Надеюсь, что нет.

— Это хорошо. Кстати, как мне к вам обращаться?

— Анни…. Но можно Нини[2], — Девушка неловко улыбнулась, дёрнув правым плечом.

Правша. По виду от двадцати до двадцати двух лет. Не избалована вниманием мужчин. Возможно, Колетт ей покровительствует.

— Хорошо, Анни. Давайте сядем, и вы мне всё расскажете.

Девушка снова оглянулась.

— Вот вы спросили, и теперь мне кажется, что все кругом на нас смотрят, — пожаловалась она. — Можно, мы уйдём отсюда?

— Да, конечно. Пойдёмте. Мой мобиль за углом. Или можем зайти, напоить вас кофе. Думаю, вам не помешает.

— Да… спасибо. Я всю ночь не спала, просто валюсь с ног.

Кофе Анни не стала, но в чашку с горячим шоколадом вцепилась мёртвой хваткой. Её пальцы едва заметно подрагивали.

— Не надо бояться. Со мной вы в безопасности. Но, пожалуйста, расскажите, что с Колетт? — мягко, с едва заметным нажимом спросил Филипп.

— Она исчезла, месье Пьер. Просто взяла и пропала. Я думаю, с ней случилось что-то плохое. Но мне никто не верит!

— Я вам верю. Расскажите мне всё как можно подробнее. Когда, при каких обстоятельствах, в общем, всё, что знаете.

Филипп не ошибся. Малышка Анни танцует в Мулен-Руж первый год. У них с Колетт два общих номера. На репетициях они сдружились. Анни часто ночует у Колетт, у неё даже есть ключ от её квартиры. Всё было хорошо, но вчера, после девятичасового представления, Колетт пропала. В последнем спектакле пела дублёрша. После спектакля Анни обратилась к антрепренёру, месье Ксавье Дери, но он сказал, что волноваться не о чем, что Колетт взяла срочный отпуск и улетела из Парижа по какому-то важному личному делу.

— Но вы ему не поверили.

— Вы не знаете месье Дери! Когда Жюльетт вывихнула руку, он сказал, что для того, чтобы петь, руки не нужны. Он бы ни за что не отпустил Колетт до конца шоу.

— Я вас понимаю. Но мало ли что бывает в жизни? Возможно, причина показалась ему уважительной. Что же вас насторожило?

Анни поставила чашку. Над верхней губой у неё образовались тонкие шоколадные усики. Филипп протянул ей салфетку.

— Спасибо… Конечно, я насторожилась. Ведь она мне ничего не сказала, даже не предупредила. И не перезвонила. А я всё-таки её лучшая подруга. Она же знала, что я буду волноваться.

— Допустим, закрутилась. Забыла.

— Ну да, скажете тоже! Я ей, наверное, раз сто звонила. И ничего, тишина. Скажите, это, по- вашему, нормально?

— По-моему нет. Вы обращались в полицию?

— Конечно! Я с самого утра пошла в комиссариат. Даже с репетиции отпросилась! И знаете, что?

— У вас не приняли заявление.

— Именно! А чего ещё ждать? Чтобы флики лишний раз подняли задницу? Да никогда!

— И как они аргументировали отказ?

— Они сказали, что нет оснований для объявления Колетт в розыск. Ещё намекали… ну… вы знаете, на что они намекают. — На бледных щеках девушку выступили розовые пятна. — Но я-то знаю, что с ней что-то случилось!

— И что же вы сделали?

— Колетт как-то рассказала, что у неё есть вы. Типа, ангел-хранитель. И показала эту пуговку.

Анни вынула из ридикюля футляр для кольца и открыла его. На синем бархате лежала кнопка экстренного вызова.

— А как эта… пуговка оказалась у вас?

Анни гордо улыбнулась.

— А вот это самое главное. Когда я шла из комиссариата, я всё время думала: куда обратиться, у кого просить помощи? И тут меня бах, и осенило! Я сказала Брюно, что оставила свои ключи у Колетт, и он пустил меня к ней в гримёрку.

— Кто такой Брюно?

— Наш управляющий. В общем, я посмотрела в ящике трельяжа, и представьте, ридикюль остался там! А Колетт, между прочим, никогда с ним не расстаётся! Я стащила ридикюль и сбежала. Ну и вот вы тут — странный месье Пьер. Скажите, что теперь делать?

Филипп с уважением посмотрел на юную танцовщицу. Молодец, малышка. Колетт повезло с подругой.

— Мы поступим так. Вы, Анни, отправитесь на работу…

— Вы что?! А как же Колетт?! Я должна её отыскать!

Несмотря на тревогу, Филипп с трудом подавил улыбку. Надо же, какой воинственный мышонок.

— Если вы будете ходить за мной по пятам, дело быстрее не пойдёт. А вот лишние глаза в «Мулен Руж» не помешают. Понимаете? Мне нужен там свой человек.

Просияв, Анни быстро-быстро закивала.

— Понимаю! Можете на меня положиться. А что будете делать вы?

— Для начала, я отправлюсь в комиссариат.

— Ха, они и вас пошлют подальше.

Филипп тонко улыбнулся.

— О, нет. Меня они не пошлют. Но не думайте, что я этим ограничусь. Пока флики будут раскачиваться, я наведу справки, поспрашиваю разных людей… Не хочу нагружать вас лишней информацией.

Анни сжала кулачки.

— Я поняла. Я не должна ничего знать, чтобы если меня схватят, ничего не выдать.

— Боже, Анни, ну у вас и фантазия! Вам совершенно нечего бояться. Вы в полной безопасности… Но, если потребуется, я обязательно привлеку вас к делу, — поспешно добавил Филипп увидев упрямо сжатые губки девушки.

Анни испытующе посмотрела ему в глаза.

— Клянётесь?

— Честное слово ангела-хранителя.

— Договорились.

Девушка с серьёзной миной протянула ему ладошку. Филипп осторожно пожал её.

9:53

Воодушевлённая Анни убежала на репетицию. Филипп вызвал «Муссон» и направился в районный комиссариат не столько затем, чтобы дать делу ход, сколько ради выполнения формальностей.

Капрал, скучающий на приёме заявок, попытался было дать ему от ворот поворот, но удостоверение офицера СН (одно из многих прикрытий Филиппа) заставила его заткнуться на полуслове и вызвать дежурного по комиссариату. Так Филипп и познакомился с лейтенантом Пьером-Мари Монжо, который оказался столь же любезен, сколь и бесполезен. Конечно же, он не рискнул отфутболить человека Службы наблюдения и радушно пригласил его в свой кабинет. Филипп пояснил свой визит тем, что один его близкий друг, давний поклонник Колетт, крайне обеспокоен внезапной пропажей певицы.

Пьер-Мари немедленно связался с дирекцией кабаре, но добился лишь того, что антрепренёр «Мулен Руж», тот самый Ксавье Дери, повторил ему практически слово в слово то, что он уже говорил малышке-танцовщице: у мадмуазель Колетт Лемье образовались неотложные проблемы романтического свойства, он вошёл в её положение и отпустил в отпуск… Нет, он не ограничил её по времени… нет, он не знает куда и с кем она отправилась… И так далее.

Всё это Филипп выслушал с полнейшим равнодушием, но двусмысленные намёки, которые лейтенант позволил себе насчёт Колетт, всё-таки вывели его из равновесия. В другой ситуации Филипп заставил бы наглеца пожалеть о своих словах, но сейчас, когда судьба Колетт висит на волоске, он решил не тратить время на зарвавшегося офицеришку.

Покинув бесполезный комиссариат и поставив на место Мозаику, вздумавшую диктовать, что ему можно делать, а что нет, Филипп принялся строить план действий. Сейчас единственная зацепка — антрепренёр «Мулен Руж» Ксавье Дери. По словам Анни, он солгал об отпуске Колетт. Просто так люди не лгут. Он или виновен, или запуган, или подкуплен. Или всё вместе. Вот с него и следует начинать. А дальше… дальше будем действовать по обстоятельствам. Не так ли, мистер Холмс?

Официально допрашивать Ксавье Дери нет смысла. Он не дурак и, конечно же, оформил отпуск Колетт задним числом. А значит, задержать его не удастся. Не за что. Оставшись на свободе, он может сообщить похитителям, что пропажей мадмуазель Лемье заинтересовались спецслужбы. Это может навредить Колетт ещё больше. Антрепренёра нужно допросить неформально, под прикрытием. Для этого нужно выманить его из кабаре.

Филипп вывел в сферу портрет антрепренёра. Внешность служителя муз месье Ксавье Дери больше подошла бы рабочему-строителю. Пористая, красноватого оттенка кожа, грубые черты лица, огненно-рыжие кудри, с трудом поддающиеся расчёске. И фигура под стать: коренастый, плечистый, с короткой шеей, длинными руками и лопатообразными ладонями. Если у месье Дери нрав под стать внешности, его будет непросто сломать. Но непросто — не значит невозможно.

Воспользовавшись допуском Конторы, Филипп убедился, что браслет антрепренёра, а значит, и его обладатель, всё ещё находятся в кабаре.

Будем надеяться, что в ближайшие полчаса у сукина сына не изменятся планы.

Филипп заскочил домой, надел подходящую личину и забрал кое-какие приспособления, к которым у полиции, проведи она обыск в его квартире, появилась бы масса вопросов.

Будь у Филиппа время, хотя бы сутки, он бы придумал изящную схему, но сейчас он сделал ставку на самые простые, проверенные временем методы. Те самые, с помощью которых мистер Холмс обвёл вокруг пальца Ирен Адлер. Правда, притворяться священником Филипп не стал, ограничившись лицевой микромаской Гислена Бедара, в прошлом малоизвестного бандита-рецедивиста и уже пять лет как (не без участия Филиппа) обитателя одиночной камеры орбитальной тюрьмы в системе Лиона.

Пока «Муссон» встраивался в поток, идущий в Восемнадцатый округ, Филипп сменил идентификационные коды машины и зарезервировал посадочную площадку у служебного входа от имени службы спасения.

Дальше всё пошло как по маслу. Филипп, в служебном комбинезоне спасательной службы, беспрепятственно проник внутрь. Встроил баллончик генератора дыма в систему кондиционирования. Убедившись, что баллон надёжно спрятан за трубами, Филипп сверился с планом, прошёл в коридор администрации, занял позицию рядом с дверью кабинета антрепренёра и дистанционно активировал баллон. Буквально через минуту в воздухе появился запах гари, а пожарная сигнализация разразилась тревожным звоном.

«Внимание. Угроза задымления. Всем сотрудникам покинуть здание», — проворковали динамики совершенно неуместным чувственным женским голосом. Люси однажды процитировала какого-то древнего русского режиссёра: «Театр начинается с вешалки». Похоже, в «Мулен-Руж» придерживаются той же точки зрения.

Коридор заполнился народом. Филипп посторонился, пропуская стайку балерин в облегающих чёрных трико, и едва не пропустил момент, когда двери кабинета распахнулись. Месье Дери, что-то быстро говоря в микрофон браслета, направился к выходу. Филипп пристроился следом, на ходу доставая инъектор. Улучив момент, он на мгновение прижал головку инъектора к руке антрепренёра и нажал на кнопку.

— Ай! — воскликнул месье Дери неожиданным козлиным тенорком. — Какого дьявола?

— Это яд, — спокойно пояснил Филипп. — Хотите получить противоядие, идите за мной.

— Вы в своём уме? — возмутился антрепренёр. — Никуда я не пойду!

— Ну и сдохнете через десять минут.

Дери злобно уставился на сыщика, судорожно потирая уколотую руку. Мимо пробегали сотрудники, взволнованно переговариваясь.

— Этот цирк тоже ваших рук дело?

— Разумеется.

— Вы не представляете, с кем связались. У меня такие друзья…

— Они обязательно придут на ваши похороны. Часики тикают, Ксавье.

— О чёрт! Чего вам от меня надо?

— Не так много. Ответите на один вопрос, получите противоядие и катитесь на все четыре стороны.

Запах дыма усилился. Вокруг, почтительно огибая начальство, тек быстро иссякающий ручеёк сотрудников, спешащих наружу.

— Ладно, дьявол с вами, давайте свой вопрос, — пробормотал антрепренёр, затравленно озираясь по сторонам.

— Нет, Ксавье, так это не работает. Вы поедете со мной.

— Вот ещё! Я что, сумасшедший?

— Не валяйте дурака. Если б я хотел вас убить, вы бы уже были мертвы.

Как и предполагал Филипп, Ксавье Дери колебался недолго. Неожиданная угроза, пронзительный звон пожарной сигнализации, бьющий по нервам, не дающий сосредоточиться, сделали своё дело.

— Имейте в виду, это вам с рук не сойдёт! У меня очень влиятельные покровители! — сделал он последнюю попытку.

— Я знаю. Понадобится, доберусь и до них. Ксавье, вы зря теряете время. Десять минут, не забывайте. У вас, наверное, уже ноги подгибаются.

— О, дьявол, точно! — севшим голосом прохрипел антрепренёр, судорожно хватая сыщика за руку — Ладно, ладно. Говорите уже, куда идти?

Заботливо поддерживая пошатывающегося Дери, Филипп вывел его наружу.

— Ничего страшного, просто лёгкое отравление дымом, — пояснил он сунувшемуся было навстречу мужчине. — Я доставлю месье Дери в пункт неотложной помощи.

Погрузив тяжело дышащего антрепренёра в «Муссон», Филипп включил алую проблесковую полоску спасательной службы и взмыл в воздух.

— Куда… куда вы меня везёте? — Ксавье совсем развезло, он с трудом дышал, распластавшись на заднем сиденье. Филипп ввёл ему слабый миорелаксант, но антрепренёр, конечно об этом не догадывался. — Я так помру! Может, дадите уже клятое противоядие?

— Раньше времени не умрёте, — уверенно ответил Филипп, поднимаясь над городским потоком и встраиваясь в междугороднюю линию, в полосу спецтранспорта. — Поверьте моему опыту.

— Ага, как же… Кто вы такой вообще?

Филипп настроил автопилот, затемнил окна и развернул кресло. «Муссон» будет кружить по большой кольцевой вокруг столицы, пока Дери не выложит всё, что знает.

— Вот теперь поговорим.

— Мне трудно дышать!

— Ничего, потерпите. Кто похитил Колетт Лемье?

Ксавье слабо взмахнул рукой и тут же уронил её на кресло.

— О Господи… я уже сто раз говорил, она в отпуске, сбежала с любовником…

Филипп коротко, не замахиваясь, залепил антрепренёру пощёчину.

— Ай! Вы совсем сдурели?!

— Не врите, и мне не придётся вас бить, — холодно посоветовал Филипп. — А то намучаетесь перед смертью.

— Я не…

Филипп замахнулся, выжидающе глядя на скорчившегося в кресле мужчину.

— Только попробуйте. Я не полиция, церемониться не стану.

— Если я умру, вы всё равно ничего не узнаете! — взвизгнул антрепренёр.

— Ещё как узнаю. Вы не единственное звено в цепочке, — равнодушно пожал плечами Филипп. — Просто возиться придётся дольше. Так что не воображайте, что вы незаменимы. Кстати, у вас осталось четыре минуты.

— Да вам-то она зачем?!

— Мне платят, я делаю. Три с половиной минуты. Кстати, смерть не будет лёгкой, имейте в виду.

Внезапно месье Дери разрыдался. Вот вам и суровый работяга…

— Пощадите! Я… я не хотел… — проскулил он. — Мне угрожали… я просто маленький человек!

Филипп пристально посмотрел на антрепренёра, чуть склонив голову в сторону.

— Неа, не катит. Если бы вам угрожали, вы бы сразу помчались к фликам. Нет, тут другое… — человек в кресле съёжился под холодным взглядом сыщика. — Ха, понятно! Вам заплатили. Так? Вы продали Колетт!

— А что мне оставалось?! — взвился Ксавье. — Знаете, когда приходится выбирать между смертью и деньгами даже святой выберет деньги! Да дайте мне уже, наконец, противоядие, я всё расскажу! Клянусь!

— Успеется. Я немного преувеличил. У вас есть ещё добрых… — Филипп демонстративно посмотрел на часы, — добрых двадцать минут. Так что давайте, колитесь, кто, зачем и всё такое.

— Я вам не верю, — простонал Ксавье. — Говорю же, мне трудно дышать… я сейчас умру.

Филипп зевнул.

— Будет вам. Это просто приступ паники. Слушайте, только конченый идиот станет колоть источнику информации быстродействующий яд. Какой смысл? Чтоб он издох на полуслове? Что за глупость. Так что давайте, начинайте говорить. Двадцать минут тоже не резиновые.

Ксавье несколько секунд молчал, грудь его тяжело вздымалась и опадала.

Всё-таки миорелаксанты — палка о двух концах. Чуть переборщишь с дозой, и пациенту не выжить без интубации.

— Я не знаю, кто он… — наконец, пробормотал Ксавье. — Не надо, пожалуйста! — Воскликнул он, увидев, что Филипп делает нетерпеливое движение рукой. — Вы что думаете, он мне предъявлял паспорт?

— Тогда какой мне с вас прок?

— Погодите, ради Бога! Я всё скажу. Они заявились ко мне, прямо в кабинет во время второго спектакля… два телохранителя, и этот… молодой такой, тридцати ещё нет… Все смуглые, брюнеты… Я думаю, из южных колоний. Лица их главного я не разглядел, он был в чёрной полумаске.

— Борода, усы?

— Да, да усы… знаете, модные такие, карандашные[3].

— Усы. Хорошо. Дальше, дальше. Приметы, одежда?

— Одежда… костюм от кутюр, по последней моде, перстни на руках… каждый, наверное, стоит целое состояние.

Южные колонии. Только этого не хватает! С ними проблем не оберёшься.

— Хорошо, продолжайте, — приказал Филипп.

— Да, да… Клянусь, я пытался его выставить, я так ему и сказал: подите вон! Но что я мог…

— Короче, Ксавье. Что он говорил? Постарайтесь вспомнить как можно точнее.

— Да-да. Он сказал, что покорён талантом мадмуазель Лемье… что в его коллекции как раз не хватает такой певчей птички. Я сказал ему, что если он хочет предложить ей ангажемент, это можно устроить. Он рассмеялся и сказал, что хочет её купить. Он предложил мне пятьдесят тысяч, чтобы я представил дело так, будто Колетт взяла отпуск и улетела к какому-то любовнику. Не думайте, я отказывался, да-да, Богом клянусь! Я решительно указал ему на дверь! Но они меня избили. Я умолял его оставить меня в покое, я угрожал полицией, а он только смеялся, дескать, у полиции руки коротки. Я не лгу, вот смотрите, что они со мной сделали…

С трудом шевеля пальцами, Ксавье со второй попытки расстегнул пиджак и задрал сорочку. Весь правый бок антрепренёра заливал сине-фиолетовый, с зеленоватыми краями кровоподтёк.

— У одного из его костоломов была такая… раздвижная дубинка. Он избил меня, угрожал меня убить…

— Короче, Ксавье. Значит, вы взяли деньги.

— А что мне оставалось делать? Я был в шоке, я был напуган… Да, я не герой, признаю, я обычный человек.

— Он заплатил наличными?

— Нет… анонимный перевод на счёт…

— Да ладно, с банками такой номер не проходит.

— Это… не совсем обычный банк.

У Дери счёт в подпольном банке. И, наверное, не один. Чёрт. Такой перевод действительно не отследить.

— Ладно. Что дальше?

— Я сделал, как он велел. Вызвал Колетт, попросил её выйти со мной на свежий воздух, чтобы обсудить новый контракт…

— И там её забрали.

— Да.

— Марку мобиля рассмотрели?

— Я… нет. Говорю же, я был в шоке. Возможно, «Каскад» или «Созвездие» прошлого поколения. В любом случае, машина не новая, но очень дорогая.

— Это всё?

— Они сказали, что если я кому-то расскажу, Колетт это не поможет, а я сяду в тюрьму.

— В тюрьму? И вы им поверили?

Ксавье всхлипнул.

— Они… они заставили меня написать расписку… что я получил эти деньги.

Филипп размышлял, брезгливо разглядывая антрепренёра.

Дери, конечно, лжёт. Трудно представить, что кто-то, ни с того ни с сего, зашёл к антрепренёру, чтобы прикупить девушку. Так это не работает. С такими предложениями идут к человеку, о котором заранее известно, что он промышляет чем-то подобным. Интересная картина вырисовывается. Как и любое заведение такого рода, «Мулен Руж» крышует кто-то из баронов. Вполне вероятно, что они с Дери организовали продажу молоденьких девчонок-дебютанток. А что, удобная схема. Кого интересует, куда уехала начинающая танцовщица? Может, в какой-то далёкой системе ей предложили выгодный ангажемент? Но одно дело — какая-нибудь дебютантка из кордебалета, а другое — солистка, звезда шоу, пусть и не первой величины. Такая покупка действительно обойдётся в целое состояние. Но покупатель почему-то не стал связываться с бароном. Он пришёл к Дери и предложил сделку. Дери отказался. Это и понятно. Если барон узнает, что тот промышляет у него за спиной, антрепренёру не поздоровится: бандиты безжалостны к крысам. Дери утверждает, что покупатель вынудил его продать Колетт. Это, конечно, враньё. Если бы его избили вчера около одиннадцати вечера, сегодня гематома была бы густо-синей. Зелёные края проявляются не раньше, чем через три-четыре дня. Кроме того, телескопическая дубинка оставила бы характерные продолговатые следы. А у Дери — сплошной кровоподтёк. Больше похоже на след падения на твёрдую поверхность. Может, на выходных Дери неудачно покатался на горных лыжах? В любом случае, Дери никто пальцем не тронул. Но как тогда его убедили продать Колетт? Очень просто. Ему предложили больше. Есть что-то ещё, что ему дали, кроме этих пятидесяти тысяч. Но он об этом помалкивает. Почему? Потому что боится, что я это заберу. Значит, это и сейчас у него. Интересно. Потом гляну, что это такое. Но главное понятно: предложение оказалось настолько соблазнительным, что Дери не удержался.

Вот теперь история выглядит правильной и законченной.

Филипп решил проверить своё предположение.

— А чего не пожаловались барону? Кто там вас крышует? Моро? Говен?

— Бриссон… А что бы я ему сказал? Я же взял деньги… Сделка есть сделка.

Бриссон, если не ошибаюсь, пока ещё в Конторе не засвечен. Это козырь, это может быть интересно.

— Повторим всё ещё раз. Вдруг ещё что вспомните. Покупатель: богатый, молодой, смуглый, в полумаске. Высокий? Низкий?

— Нет, не высокий… худощавый такой…

— Дорогой костюм, драгоценные перстни. Что ещё?

— Ничего… клянусь!

— А охранники? Они как выглядели?

— Как… да не знаю я, как. У них у всех рожи одинаковые, бандиты бандитами. Хотя один был бородатый. Я не присматривался.

— Ладно. У них был роскошный мобиль, но не самой последней модели. Цвет?

— Чёрный.

— Чёрный… В каком именно квадрате приземлился мобиль, заметили?

Дери облизнул сухие губы.

— Квадрат… слева от афишной тумбы, напротив фонаря.

Филипп вздохнул.

Маловато, конечно. Но от Дери большего не добьёшься. Он и правда ни хрена не знает.

Филипп посмотрел на часы. Миорелаксант вот-вот начнёт распадаться.

Пора заканчивать.

— Вот видите, Ксавье. Вы отлично уложились в двадцать минут. Ведь было не трудно? А, признайтесь, не трудно же?

— Н-нет…

— Ладно, давайте, подставляйте руку. Сегодня вы не умрёте, как я и обещал. Слово есть слово.

Сыщик достал инъектор и ввёл антрепренёру лошадиную дозу снотворного.

Когда Дери захрапел, Филипп сверился с текущей позицией и направил «Муссон» на одну из посадочных зон леса Монморанси. Прежде чем приступать к активным действиям, необходимо всё взвесить. А на природе думается быстрее всего.

12:27

Припарковав мобиль на краю пустынной посадочной зоны, Филипп первым делом обыскал спящего антрепренёра. Во внутреннем кармашке пиджака нашёлся завёрнутый в шёлковый платок платиновый перстень с большим красным камнем редкой красоты.

Что и требовалось доказать. Вот чем покупатель соблазнил Дери. Алые бриллианты — большая редкость. Они изредка встречаются на первом спутнике Льежа-8, газового гиганта. В его атмосфере идут бриллиантовые дожди, иногда их вышвыривает в космос. Такой камешек явно тянет ещё тысяч на пятьдесят. Это как минимум.

Оставив спящего антрепренёра в мобиле, Филипп устроился под раскидистым каштаном, прислонился спиной к стволу и закрыл глаза. Вслушался в негромкий голос леса, шум ветвей, птичий щебет. Растворился в нём. Очистил разум, изгнал из него всё лишнее, все эмоции, все заботы. Только логика. Только холодный рассудок.

Ксавье Дери сообщил сыщику не так уж мало. Юнец южного происхождения. Личные телохранители. Драгоценные перстни. Полумаска. Эксклюзивный костюм от кутюр по последней моде, премиальный мобиль не самого последнего поколения. Контакт с Дери напрямую. Нежелание иметь дело с бароном. Оплата анонимным переводом и одним из перстней. Двусмысленная фраза «у полиции руки коротки». Колетт, по его словам, нужна «для коллекции».

По отдельности все эти факты мало что дают. Но вместе… вместе они говорят о многом.

Скорее всего, мальчишка купил Колетт не для себя. Богатые южане, выходцы из Алжира, как правило, предпочитают женщин гораздо моложе себя. Ровесница не достигшему тридцатилетия алжирскому богачу не интересна. Значит, с большой вероятностью, наш парень — перекупщик. Как, мистер Холмс, логично? Нет? Вот и я думаю, что нет. Работорговцы — часть преступного мира. Нарушать его правила — не в их интересах. Перекупщик не стал бы покупать Колетт за спиной крышующего «Мулен Руж» барона. Наоборот, он пошёл бы к Бриссону и решил всё с ним, без участия Ксавье Дери. Но наш покупатель пошёл именно к Дери. Значит, для него это — эпизод, одноразовая покупка. Он не хочет, чтобы люди вроде Бриссона что-то о нём знали. Вопрос — почему? Опасается за свою жизнь, за имущество? Вряд ли. Он не беззащитный обыватель, у него опытные телохранители. Тогда чего ему бояться? Остаётся одно — он боится засветиться. Печётся о своём реноме. Это может быть важно. Запомним…

Внезапно у Филиппа зачесалась нога. Он открыл глаза и поддёрнул штанину. По коже полз крошечный, но очень целеустремлённый муравей. Куда, зачем? Кто его знает… точно, как таинственный покупатель. Филипп щелчком сбил муравья в траву и вновь погрузился в размышления.

…Кстати, ещё один аргумент против версии с перекупщиком: перстень. Такие редкие вещицы покупают для себя. Перекупщик увеличил бы ставку, но не стал расставаться с собственной драгоценностью. А этот отдал перстень. Это важно, это тоже нужно учесть. Итак, что у нас? Молодой богач, не работорговец, увидел певичку и решил её купить. Первый вопрос: откуда у мальчишки деньги? По словам Дери, покупателю ещё нет тридцати. Но европейцу молодые арабские мужчины почти всегда кажутся старше своего возраста. Значит, покупателю максимум двадцать пять. Откуда у юнца такое богатство? Тут вариант только один: он усыновлён кем-то из алжирских богачей. Но тогда логично предположить, что он купил Колетт в подарок папочке. «В коллекцию», как он это назвал. Вот почему мальчишка проявил интерес к певице старше себя. Более того, эта версия объясняет, почему мальчишка заплатил Дери перстнем. У него просто не нашлось нужной суммы на счету. У него нет других денег, кроме тех, которые ежемесячно выделяет ему папаша. Заплатив перстнем за роскошный подарок отцу, он тем самым намекнёт ему, что неплохо бы увеличить сынку содержание. Хорошо, пока всё сходится. Что ещё следует из этого предположения? А, мистер Холмс? Ну, прежде всего, ясно, что отец мальчишки не живёт в Париже. Содержать гарем здесь, у всех на виду — глупая авантюра. Особенно с такой яркой звездой, как Колетт: она мелькает в светской хронике, её лицо слишком известно. Такую наложницу не скроешь. Кто-нибудь, да пронюхает об этом, и тогда нашему сластолюбцу придётся либо расставаться с огромными деньгами, либо переезжать на нары. А вот в Алжире другие порядки. Широкая автономия, которую подарила ему республика в обмен на лояльность, сделала Большой Алжир фактически самостоятельным государством. У них даже посольство в Париже есть… Ха, посольство!

Филипп почувствовал прилив адреналина, предвестник прорыва. Подобно охотничьему псу, он всегда ощущал прилив сил, выходя на свежий след. В сложном паззле, который он складывал, встал на место ещё один элемент.

У мальчишки самый модный костюм, усики по последней моде, но при этом — не новая машина. Это — парадокс. Для отпрысков алжирских богачей мобиль — статусная вещь, как арабский жеребец или породистый верблюд. Они вечно устраивают гонки по Елисейским полям и Первой кольцевой на самых последних моделях элитных марок. Владеть моделью прошлого поколения для них — позор. Но у парня — именно такая модель. Дорогая, но уже устаревшая. Это означает, что это — не его мобиль. И не арендованный лимузин, там тоже всегда новые машины. Зато это вполне может быть одна из машин Алжирского посольства. Она дорогая, потому что Алжир любит демонстрировать богатство, но не последней модели, потому что посольский парк меняется не так часто. Значит, наш покупатель прилетел из Алжира и пользуется посольской машиной. Видимо, его отец — не просто богач, а ещё и влиятельный политик. У них в Алжире первое часто связано со вторым. Мальчишка прибыл в Париж либо в свите отца, либо по его поручению. А значит, он пользуется дипломатической неприкосновенностью! Вот что означает его фраза: «у полиции руки коротки». У мальчишки — иммунитет. Тогда логично предположить, что и Колетт он спрятал на территории алжирского посольства, куда полиции не добраться. Это плохо. Это очень плохо. С этим мне в одиночку не справиться. Нужна поддержка. Конечно, за неё придётся заплатить. Ну, так и ладно, заплачу. У меня есть месье Дери. Он продал Колетт, а я продам его. И не надо морщиться, мистер Холмс. Отчаянные времена — отчаянные меры.

Кряхтя, Филипп поднялся на ноги, отряхнул брюки и зашагал к парковке. Подняв «Муссон» в воздух, он набрал знакомый номер и раскрыл сферу.

— Добрый день, Альбер. У меня для вас подарок.

Доктор Патель вытянул шею, разглядывая всклоченную рыжую шевелюру валяющегося за спиной Филиппа антрепренёра.

— Не люблю сюрпризы, — проворчал он. — Кто это там у тебя? Дохлый орангутан?

— Живой работорговец. Признание я записал.

— Ну, так тащи его в полицию.

— Этот случай полиции не по зубам. Не тот вес.

— Ах, даже так… Вечно ты втравливаешь меня во всякие авантюры, мальчик… Ладно… что ж, вези его сюда.

— Уже. Зарезервируйте пропуск на мою машину.

[1] На Земле в 1941-м году бронзовая скульптура Берлиоза, украшавшая сквер его имени, была демонтирована и переплавлена в рамках программы мобилизации цветных металлов. В 1948-м году на её месте была установлена каменная статуя композитора.

[2]Nini — уменьшительно ласкательная форма от Annie.

[3] moustache crayon — усы-карадаш, модные в первой половине 20-го века тонкие усы в стиле актёра Кларка Гейбла.

Глава 33

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица.

Филипп Клебер.

12:50

Ксавье Дери отсыпался в камере, не подозревая, куда его завел классический дуэт: любовь к наживе и неразборчивость в средствах. А Филипп тем временем пересказывал доктору Пателю перипетии событий, приведших уважаемого антрепренёра «Мулен Руж» в казематы Конторы.

— Что-то я не вижу ни одного доказательства твоей версии о Большом Алжире, мальчик. Все твои аргументы чисто умозрительны, — с деланным разочарованием протянул Патель. Он прекрасно знал, что уж у кого-кого, а у Филиппа Клебера всегда найдётся, чем крыть.

— Верно, — согласился сыщик. — Но мы можем проверить мою версию.

— Что ж, давай попробуем.

Филипп отправил на вирт-поверхность стола схему окрестностей кабаре «Мулен Руж», вывел в центр служебный вход и прилегающую часть парковки.

— По словам Дери, машина похитителей приземлилась вот здесь, слева от рекламной тумбы и напротив фонаря.

Филипп указал на посадочную площадку рядом с входом.

— Вчера в "Мулен Руж" было три представления. В семь вечера, в девять и в одиннадцать. Колетт похитили после второго. Спектакль заканчивается без четверти одиннадцать. Значит, около одиннадцати их мобиль находился на площадке… секунду… PDAP-18/45328. А теперь давайте взглянем на логи.

Филипп открыл базу данных транспортного департамента, ввёл номер площадки и временной промежуток: 22:30 — 23:30.

Доктор Патель подался вперёд, читая строки вывода. Четыре машины. Одна — грузовой мобиль компании «Моря Бретани» — дистрибьютер свежих морепродуктов. Ещё две — стандартные мобили-такси городских парков. И ещё один мобиль: элитная модель «Созвездие — бриллиант», идентификационный номер DP1A27, записан на посольство автономной республики Алжирская конференция. Она же — Большой Алжир. «Бриллиант» находился на посадочной площадке с 22:51 до 22:53,

— Вот же дерьмо, — с чувством выругался доктор. — Ты не мог найти дело попроще, мальчик?

— Дела попроще вы и сами находите, — отмахнулся Филипп. –Давайте-ка прижучим этого паршивца.

— Если только он ещё на планете, — заметил доктор.

Филипп разделял его опасения. На месте похитителя он бы провернул рискованную сделку незадолго до отлёта, чтобы как можно скорее вывезти пленницу с планеты и замести следы.

Филипп закрыл страницу транспортного департамента и попытался войти в базу департамента колоний МВД. На сенсорной поверхности стола появилась красная надпись: «Запрос отклонён. Причина: низкий уровень допуска».

— Попридержи-ка коней, мальчик. — Доктор Патель открыл диалоговое окно со своей стороны стола, приложил палец и ввёл два длинных персональных кода.

На этот раз система приняла запрос и выдала список лиц с дипломатическими паспортами Алжирской конференции, прибывших в Париж в течение последнего месяца.

— Вот, по-моему, этот подходит. — Филипп ткнул пальцем в снимок молодого брюнета с надменной физиономией и тоненькими, словно по линеечке проведёнными усиками.

«Ияд Аззуз. 25 лет. Место жительства: Система Алжир-1. Дата прибытия: 5 августа 478 года. Способ прибытия: Личная яхта, первый пирс третьего сектора космопорта имени Людовика Четырнадцатого. Должность: старший сотрудник министерства культуры Алжирской конфедерации. Цель визита: культурное сотрудничество. Дата окончания визита: 12 августа 478 года».

— По описанию похож. 25 лет, смуглый, тонкие усы.

Филипп перевёл изображение в сферу, вошёл в архив службы безопасности космопорта и ввёл изображение лица Ияда Аззуза. Система подключилась к записям камер и начала поиск.

В сфере с калейдоскопической быстротой замелькали лица пассажиров.

— Ага, попался, ублюдок! — воскликнул Филипп, когда система обнаружила совпадение. Он остановил воспроизведение и увеличил кадр. — Вот полюбуйтесь, доктор.

— Так-так. На что мне любоваться?

Филипп сместил изображение так, чтобы в кадре осталась только рука Ияда. Пальцы юнца унизывали перстни с крупными камнями. Один из них Филипп узнал. Именно этот перстень лежал сейчас в «Муссоне», по соседству с апельсиновым соком. Филипп не упомянул о находке, ведь доктору придётся изъять перстень и оформить его как улику. Филиппа это не устраивало. Такие вещи на дороге не валяются, возможно, перстень с алым камнем ещё пригодится для тонкой игры.

— Все пальцы в перстнях, — сказал Филипп, стараясь не встречаться со старым учителем взглядом. — Двое громил-сопровождающих, один с бородой, второй нет. Всё точно, как говорил Дери.

— Это ты так думаешь. Давай-ка я для верности спрошу у нашего гостя.

Патель связался с дежурным надзирателем. Ксавье Дери разбудили, привели в порядок и доставили в допросную.

Растерянный антрепренёр озирался по сторонам, не узнавая Филиппа, снявшего микромаску.

— Привет, Ксавье. Как самочувствие? — спросил Филипп.

Вот теперь Дери узнал его — по голосу.

— Это вы? Куда вы меня притащили? Что это значит?

— Давайте-ка я вам поясню. — Доктор Патель благодушно улыбнулся арестованному.

«Старик совершенно не меняется, — с теплотой подумал Филипп.– Каким был, таким и остался. Настоящий кот. Хлебом не корми, дай поиграть с добычей».

— Меня зовут доктор Альбер Патель, я — заместитель директора Управления секретных операций при Министерстве внутренних дел, известного, как «Контора».

Действие миорелаксанта давно прошло, но услышав страшное слово «Контора», антрепренёр сдавленно всхлипнул и начал сползать со стула. Филипп привстал и, взяв Дери за шиворот, рывком водворил его на место.

— Кстати, это — месье Филипп Клебер, наш следователь. Отличный специалист, рекомендую.

Дери, к изумлению сыщика, быстро сориентировался.

— Месье заместитель директора, я хочу сделать официальное заявление. Этот человек меня похитил! Он отравил меня, он уколол мне смертельный яд и не давал противоядие, пока я не подтвердил его бредни! Я был вынужден себя оговорить, чтобы сохранить жизнь.

— Он вас отравил? — удивился Патель.

— Да-да! Сделайте анализ крови и сами увидите! Он самый настоящий преступник!

— Что скажете, месье Клебер? Вы что-то вводили месье Дери?

Филипп пожал плечами.

— Локальный миорелаксант короткого действия. Чтобы не рыпался. Утверждённый министерством препарат.

— Да, но вы мне сказали, что это яд! Я был уверен, что умираю! Мне пришлось подыгрывать вам, вашим параноидальным идеям, чтобы вы дали мне противоядие! — затараторил Дери. — Я официально отказываюсь от своих прежних показаний!

Доктор Патель даже зажмурился от удовольствия.

— Да-а, месье Клебер. Что же это вы, голубчик? У нас так дела не делаются. Похоже, вам следует извиниться перед месье Дери…

Идиот Дери буквально расцвёл, едва не воспарив над стулом. А доктор Патель невозмутимо продолжил:

— … да, месье Клебер, извинитесь и доставьте его домой. Хотя нет, постойте… Не нужно домой. После такого испытания человеку нельзя оставаться одному. Необходимо дружеское участие. Отвезите-ка его прямо к Бриссону. Думаю, барон будет рад поддержать старого друга, особенно, когда узнает, по какой вымышленной причине вы его задержали.

Ещё секунду Дери по инерции улыбался. Потом его улыбка увяла.

— Право, зачем же так утруждаться… — сбивчиво пролепетал он. — Я совсем не в претензии… Я сам прекрасно доберусь …

— Что, не хотите к Бриссону? — добродушно осведомился доктор. — Тогда заканчивайте валять дурака. Иначе я отправлю вас к дознавателям, а по сравнению с ними месье Клебер — сущий ангел.

— Я требую адвоката! — взвыл перепуганный антрепренёр. — У меня есть права!

— Вы в Конторе, месье. — Доктор отбросил игривый тон. — Знаете, что такое Контора? Это девятый круг ада. Адвокаты попадают сюда только после смерти, в наказание за грехи. Хотите жить — сотрудничайте, иначе я сгною вас в таком месте, о котором даже Данте побоялся бы написать.

«Вечно он разводит театральщину, — подумал Филипп, подготавливая фотоматериалы для опознания. — Неужели и я со стороны выгляжу таким же позёром? Жаль, спросить не у кого».

Ксавье сник. Филипп отчётливо слышал, как у него клацают зубы.

— Ч-что… чего вы от меня хотите? — с трудом выдавил антрепренёр.

— Ничего сложного. Для начала поможете опознать человека, которому вы продали мадмуазель Лемье. А потом… впрочем, пока рано загадывать. Сначала я хочу убедиться, что от вас есть толк. Месье Клебер, у вас всё готово?

— Конечно.

— Тогда приступим. Посмотрите на эти снимки и скажите, кто из этих мужчин похож на вашего покупателя.

Филипп продемонстрировал Дери шесть фотографий молодых людей арабского происхождения с усами, на лица которых он предусмотрительно наложил чёрные полумаски. Одним из них был Ияд Аззуз, остальных Филипп выбрал наугад из паспортной базы столицы.

Дери отсеял трёх из шести. Ияд остался в тройке подозреваемых.

— Понятно. Теперь я покажу вам несколько украшений. Попробуйте опознать те, которые были на покупателе.

Филипп снова вывел на экран шесть изображений, пять из которых также были подставными. Дери пригляделся и внезапно подскочил на стуле, тыча пальцем в одно из изображений.

— Вот! Это его перстни! Посмотрите на э-э… — он с ненавистью покосился на Филиппа, сидящего с непроницаемой миной, — на тот перстень с печаткой. Я его очень хорошо разглядел… э-э… когда он сунул мне кулак прямо под нос!

— Благодарю, месье Дери. На этом всё, — сказал Филипп, убирая лишние снимки.

Ксавье Дери безошибочно указал на руку Ияда Аззуза.

13:30

Доктор Патель отправил антрепренёра назад в камеру, распорядившись, чтобы того накормили, предоставили гигиенические принадлежности и постельное бельё.

— Что ж, твой сюрприз удался. Это удачное приобретение, — с удовлетворением произнёс доктор. — С помощью Дери я возьму Бриссона за горло. Я, кстати, посмотрел его биографию. В последние годы он неплохо поднялся, причём не без помощи кого бы ты думал? Барона Савара. Для нас с тобой это настоящий подарок. Торговля людьми — это аргумент. На этом мы и сыграем.

— Ияд Аззур улетает завтра утром, — напомнил Филипп. — Нам нужно срочно получить разрешение на арест. Вы свяжетесь с МВД?

Доктор поиграл толстыми губами.

— Я-то могу связаться. Да только… думаю, ничего нам не обломится. Сейчас в Департаменте колоний такие голуби, ты себе не представляешь… Они закроют глаза на что угодно, лишь бы сохранить отношения с Алжиром.

— И всё-таки давайте попробуем. Хоть что-то же они сделают? Нам пригодится любая помощь.

— Ох, не думаю… — вздохнул Патель, но всё-таки набрал номер Департамента внешних сношений МВД.

Учитывая его положение, Пателя связали с чиновником, равным по чину: первым заместителем директора Департамента.

— Господа, я шокирован… — воскликнул заместитель директора, когда Филипп с Пателем ввели его в курс дела. — То, что вы мне сообщили… это просто в голове не укладывается! Бедная девушка! Как человек, как мужчина в конце концов, я полностью разделяю ваше негодование. Поверьте, будь моя воля, я бы лично защёлкнул наручники на руках этого негодяя. Но я обязан заботиться о государственных интересах. Скажу вам честно, сейчас у нас непростой период в отношениях с Алжирской Конференцией. Мы прикладываем титанические усилия, чтобы Алжир продолжал исполнять союзнический долг. И должен сказать, наши действия приносят плоды. Системы-участники Конференции исправно поставляют бойцов в наши легионы и, смею заметить, отличных бойцов. Мы наладили устойчивые торговые отношения и культурный обмен. Я обязан подчеркнуть, что мы добились такого впечатляющего прогресса не в последнюю очередь благодаря неоценимой поддержке Зафара Аззура, министра внешних сношений Алжира. Как вы, наверное, догадались, Зафар — отец Ияда Аззура. И это проблема, господа. Если мы предъявим подобные обвинения его любимому сыну … мне даже думать страшно о последствиях.

— Короче говоря, ордера не будет. Так? — грубо вмешался Филипп.

Заместитель директора поморщился.

— Вы так это говорите, как будто я действую из собственной прихоти. Поймите, у нас связаны руки. И я вынужден напомнить, господа, что мы обязаны учитывать позицию Высших рас. В прошлый раз, когда в Алжире начался бунт, нам чудом удалось избежать санкций. Поэтому я говорю вам честно и откровенно: ни президент, ни премьер-министр не согласятся подвергнуть республику такому риску.

— Другими словами, во имя республики Колетт Лемье должна отправиться в гарем какого-то старого извращенца.

— Увы, такова цена. Поверьте, я скорблю, моё сердце обливается кровью, но я готов принести эту жертву. Для меня республика превыше всего.

— Вот бы набить ему морду, — процедил Филипп, когда замдиректора отключился. — Можно?

— Встань в очередь, мальчик, — буркнул раздосадованный Патель. — И расширь список.

— И что нам теперь делать?

— Что делать, что делать… Вот теперь ты спрашиваешь, что делать! А не я ли тебя предупреждал? Не я ли говорил, что станет только хуже? Ведь предупреждал же?

— Предупреждали. Вы были правы, а я ошибался. Приношу свои глубочайшие извинения. Так что нам делать?

— Толку-то от твоих извинений. Ты пойми, теперь, раз департамент в курсе, я тебе даже служебную собаку не могу выделить. За мной будут следить в оба.

— А если неофициально?

— Если неофициально… что я могу неофициально… — задумчиво протянул доктор. — Ты же понимаешь, что сейчас этот ублюдок названивает директору? Оскар тебя знает. И меня знает. Он свяжет нас по рукам и ногам.

Филипп задумался. А что, если…

— А если я организую нам щит от департамента?

-Щит? В смысле?

— Третья сила. Попробую найти человека, который убедит директора закрыть глаза на нашу операцию.

— И кто же этот всемогущий человек?

— Депутат национального собрания Казимир Мортемар.

Доктор Патель задумался.

— Казимир Мортемар… это интересно. Это перспективно. В своё время он не оставил от Алжира мокрого места. Но сколько ему сейчас?

— Восемьдесят.

— Староват, — свысока заметил доктор, собственное восьмидесятилетие которого ожидалось только через три месяца.

— Это ни о чём не говорит. Он политический тяжеловес. Директор его послушает, вот увидите.

— Ну да, Оскар-то послушает. Но с чего ты взял, что Мортемар послушает тебя?

— У меня есть на него выход. Если вы согласны, я сейчас же и займусь.

— Что ж, попробуй. А я пока на всякий случай поищу добровольцев, не работающих на Контору.

— Добровольцев?

— Не волнуйся, только профессионалы. Но у меня условие. Всё-таки этот бюрократ прав в одном. То есть, он, конечно скользкий гад, как и вся их компания. Но мы не имеем права ставить под удар республику. Так что дуй к Мортемару, мальчик, но по дороге подумай, как прикрыть наши задницы и задницу всей нашей республики. А она чертовски огроменная.

14:05

«Муссон» дожидался хозяина на подземной стоянке Конторы. Филипп плюхнулся в кресло, нащупал в отсеке-холодильнике под передней панелью литровую упаковку сока и сделал несколько больших глотков. Ледяная кисло-сладкая волна прокатилась по горлу.

Пока мобиль выбирался на поверхность, сыщик связался с Бернаром. Граф ответил почти сразу и, к удовольствию Филиппа, воздержался от лишних вопросов.

— Что ж, если это так срочно, прилетайте прямо сейчас, — сказал он. — Я зарезервирую вам пропуск и организую встречу. Где-то через полчаса вас устроит? Сороковой кабинет, третий этаж. Успеете?

Филипп легкомысленно пообещал, рассудив, что от штаб-квартиры Конторы до Бурбонского дворца от силы пятнадцать минут полёта. И едва не опоздал. Служба безопасности парламента, судя по всему, решила переплюнуть безопасников космопорта. Первый раз мобиль Филиппа проверили на внешнем периметре, второй — на гостевой стоянке, а его самого досматривали уже на входе во дворец. И даже переливающаяся голограмма Конторы на удостоверении сыщика не произвела на местных охранников никакого впечатления. Каждый раз они неторопливо и основательно сверяли голопортрет на удостоверении с физиономией сыщика, номер удостоверения с номером на пропуске и номер на пропуске с собственным внутренним списком. К третьей проверке у Филиппа сложилось впечатление, что за каждого посетителя, пропущенного на территорию Пале-Бурбон, у охранников вычитают из зарплаты.

К счастью, третья проверка оказалась последней.

— Добро пожаловать в Бурбонский дворец, месье Клебер, — равнодушно произнёс безопасник, возвращая Филиппу удостоверение. — Ваш пропуск действителен в течение двух часов. Если вы задержитесь дольше, не забудьте предварительно продлить пропуск.

Филипп пообещал не задерживаться и буквально взлетел по лестнице, не дожидаясь неторопливого лифта, к которому уже выстроилась небольшая очередь.

— Месье Мортемар, позвольте представить вам месье Клебера, — произнёс Бернар, когда слегка запыхавшийся сыщик ввалился в сороковой кабинет третьего этажа Пале-Бурбон.

Мужчины пожали друг другу руки.

— Как там старина Оскар? — осведомился Казимир, пристально глядя Филиппу в глаза. — Всё ещё коллекционирует чёртиков?

— Вы поразительно осведомлены, месье Мортемар.

— Привычка.

У этого высохшего старика глаза палача. Похоже, я не ошибся.

Убедившись, что Филипп с Казимиром нашли общий язык, Бернар деликатно удалился, сославшись на неотложные дела.

— Так что там у вас приключилось? — спросил Казимир, жестом приглашая сыщика садиться.

Филипп сжато пересказал события последних часов — от сигнала тревожной кнопки и до запрета, который наложил на их действия Департамент колоний.

Казимир слушал, заложив ногу за ногу, наполовину прикрыв сухие пергаментные веки и только время от времени покачивал головой, словно китайский болванчик.

— Трусливые идиоты, — произнёс он, когда Филипп закончил. — Нынешний Департамент никуда не годится. Они не понимают нравов Востока. Воображают, что если кормить льва, он превратится в котёнка. Думают, что своей учтивостью они заработали уважение алжирцев. Презрение, вот всё, что они заработали. Если щенок Зафара Аззура позволяет себе такое в центре Парижа, значит, дела обстоят даже хуже, чем я думал.

— То есть, вы не сможете нам помочь? — разочарованно спросил Филипп.

— С чего вы взяли? — удивился Казимир. — Как раз наоборот. Будьте спокойны, этого я департаменту с рук не спущу. Хватит, похозяйничали.

— Месье Мортемар, я понимаю, вы смотрите на дело как политик, вам важно навести порядок в департаменте. Но скажу честно: сейчас мне плевать на все департаменты вместе взятые. Я должен спасти девушку, угодившую в рабство. И если вы не можете…

— А что я, по-вашему, собираюсь делать?! — возмутился Казимир. — Вы что же, думаете, я стану рассылать парламентские запросы?

Филипп, который именно так и подумал, слегка опешил.

— Может, я уже не так молод, но я пока ещё не забыл, что значит честь. Сначала мы вытащим мадмуазель Лемье, а уж потом я припру к стенке ублюдков из Департамента. Значит, говорите, Альбер Патель пообещал собрать отряд?

— При условии, что я… что мы сумеем предотвратить политический скандал. Я знаю, как это сделать, но мне нужна свобода действий.

Мортемар, сплёл длинные ноги в узел, сцепил пальцы под носом и задумался, время от времени постреливая острым оценивающим взглядом в сторону сыщика. Филипп ждал, молясь про себя всем известным Богам.

— Мда, — наконец произнёс Мортемар, — Вы с Пателем, похоже, вообразили, что я — Господь всемогущий.

— Мы на это надеемся, — дипломатично ответил Филипп, заслужив от старого политика сухой смешок.

— Если бы так, молодой человек, если бы так. Скольких бы моих коллег я тогда попересажал. Но кое-что я, конечно, могу.

Мортемар сделал паузу, выразительно глядя на Филиппа.

— Мы уже торгуемся? — осведомился сыщик.

Казимир хихикнул, обнажив жёлтые зубы.

— А Бернар прав, вам палец в рот не клади. Что ж, у меня есть определённые связи в Департаменте колоний. И не только в нём. Если бы у вас было больше времени, скажем, пара дней, мы бы разработали совместный план, и я выбил бы для вас полный карт-бланш. Но, как я понимаю, времени у вас нет.

— Верно. Вот почему…

— Я не договорил. Чтобы дать вам несколько часов форы мне придётся поставить на карту свой авторитет. Я могу убедить Оскара на время закрыть глаза. Но прошу понять меня правильно. Я не просто рискую своей карьерой. Удар по мне станет ударом по коалиции. Мне нужна гарантия, что ваша с Пателем затея не закончится дипломатическим скандалом. Ставки очень высоки, молодой человек. Я должен быть уверен, что игра стоит свеч.

Казимир Мортемар — достойный человек, в этом Филипп не сомневался. Но он прежде всего — политик. Его интересует конкретный результат. И свой интерес в этом результате. Что ж, торговаться, так торговаться. Филипп достал из кармана перстень. В солнечных лучах, льющихся в высокие окна, камень засиял свежей кровью.

— Вот.

Казимир удивлённо приподнял брови.

— Вы серьёзно?

— Вы меня не так поняли, месье Мортемар. Это не плата. Это — ключ.

— От пещеры Али-Бабы?

— Думаю, от кое-чего получше, — таинственно произнёс Филипп.

Ну и чем я лучше Пателя? Такой же театральный фигляр.

— Я думаю, месье Мортемар, мы сможем словить на козлёнка тигра.

15:45

«Муссон» свечой стартовал со стоянки Пале-Бурбон. Филипп набрал номер и раскрыл сферу.

— Ну, как дела, мальчик? — сразу поинтересовался доктор Патель. — Выгорело дельце?

— Ещё как! — выкрикнул, словно мальчишка, Филипп, показывая доктору оттопыренный большой палец. Энергия била ключом и даже тягостное ощущение взнузданности ушло куда-то на задний план, растворилось в этом яростном торжестве. — Готовьте кавалерию, нам полностью развязали руки.

— Попридержи коней, я ещё не слышал твоего плана. Предупреждаю сразу: если ты собрался бомбить Алжир, я пас.

— Вам понравится, — пообещал Филипп. — И, если можно, распорядитесь там о каком-нибудь быстром перекусе. Я со вчерашнего вечера на одном кофе.

15:58

Доктор расстарался на славу. Шумно ввалившись в кабинет Пателя, Филипп обнаружил на его столе настоящий фуршет, только без алкоголя.

Но не успел Филипп поднести ко рту маринованный корнишон, как над столом в принудительном режиме зажглась сфера. В сфере показалась постная физиономия директора Конторы Оскара Лавиня.

— О, вы оба тут, — сварливо констатировал он вместо приветствия. — Вот и отлично. Значит, так. Я не знаю, что за фокус вы там провернули с Мортемаром, и, честно говоря, знать не хочу.

Лавинь демонстративно посмотрел на часы.

— В общем, так. До полуночи я не в курсе ваших дел. Делайте, что хотите, под личную ответственность доктора Пателя. Но учтите, если к одной минуте первого вы не разгребёте свой бардак, будут приняты меры. Ясно?

Не дожидаясь ответа, директор отключился.

— По-моему, он чем-то расстроен, — заметил Филипп. — Язва у него, что ли?

— Ты у него. И у меня тоже, между прочим, — ответил Патель, довольно улыбаясь. — Вот что значит прирождённый администратор. Если всё сложится, он первый будет принимать поздравления. А если наше дельце не выгорит, так он как бы и ни при чём.

— Меня это устраивает. Зато теперь мы можем использовать ресурсы Конторы. При всём уважении, это лучше, чем ваши добровольцы.

Филипп нацелился на канапе с печёночным паштетом. Патель проворно выхватил бутербродик у него из-под рук.

— Сначала расскажи, как тебе удалось уломать Мортемара?

— Я пообещал ему долю в добыче. — Филипп взял другой канапе и отправил его в рот.

— Вот ты нахал. Лично я не собираюсь ничем делиться.

— А вам и не придётся. Дери и Бриссон наши со всеми потрохами. Мортемару они неинтересны. Для него я приготовил блюдо поострее. С восточными специями.

Доктор Патель застыл с половиной багета в одной руке и стаканом минералки в другой. Филипп невозмутимо налил себе абрикосового сока и принялся за следующий бутерброд, искоса поглядывая на начальника. Впрочем, Патель быстро догадался, о чём идёт речь.

— Вот ты пройдоха! — с видимым удовольствием сказал он, грозя Филиппу багетом, из которого розовым языком свисал кусок ветчины. — Ияд?

— Именно, — подтвердил Филипп. — А что, по-моему, честный обмен. Разве нет?

— Ну да, если не считать, что эта птичка может отказаться петь.

Филипп махнул рукой.

— Я уже всё продумал. Никуда он не денется. Запоёт, как миленький.

Доктор положил надкушенный багет на тарелку.

— Ладно, сдаюсь. О чём ты мне не рассказал?

Филипп в который раз поразился прозорливости старого следователя.

— Только вот об этой штучке. — Филипп достал из кармана перстень. — Только чур, не отбирайте.

— Ага. Перстень Ияда. Так ты его прикарманил, мошенник!

— Так я для дела. Это наш ключик к Ияду. Ещё мне потребуется какой-нибудь мертвец с крупными руками, веснушки обязательны, и микромаска Бриссона. У вас же есть его голограмма?

— Найдём… — задумчиво произнёс доктор. — Мертвец и маска не проблема. Ты думаешь, Ияд знает Бриссона в лицо?

— Скорее всего, нет. Но лучше перестраховаться.

— Так-то оно так. Но с чего ты взял, что Ияд клюнет?

— Потому что он — дурак. Молодой, неопытный, а значит, дважды дурак.

— Дурак? Аргументируй.

— Будь у него хоть капля ума, он бы ни за что не стал расплачиваться перстнем. Ведь это идеальная улика. А он его отдал. Значит, глупый, недальновидный и самоуверенный. Идеальный вариант.

— Хорошо, убедил. Но Ияда нужно как-то выманить из посольства.

Филипп подумал и об этом.

— Доктор, парню двадцать с небольшим. Он впервые в столице. Неужели вы считаете, что последний вечер в Париже он проведёт в посольстве?

— Логично. Что ж, давай узнаем. Если он такой непроходимый болван, как ты говоришь, он будет гулять под настоящим именем.

Расчёт сыщиков оказался верным. Запустив поисковую систему по развлекательным центрам и ресторанам столицы, они уже через пять минут получили результат. Ияд Аззур забронировал два столика на семь вечера в «Серебряной башне»[1]. А на девятичасовое шоу выкупил приватную ложу в «Лидо».

— И правда, дурак. На сколько персон бронь в ресторане?

Филипп развернул строку результатов.

— Оба столика на две персоны. Первый в точке с максимальным обзором, это, конечно, для телохранителей. Второй — маленький столик с романтичным видом на Нотр-Дам. Это для самого Ияда. Спорю, это не деловая встреча. Ияд будет с дамой. Кстати, нужно позаботиться и о ней.

Доктор сделал себе пометку.

— Не проблема. Где думаешь его брать?

— Да прямо в ресторане. Это даст нам запас времени, чтобы его обработать. До окончания представления в «Лидо» в посольстве его не хватятся. Телохранителей тоже прихватим. А для дамы нужно придумать подходящую легенду и дать сопровождающего. Пусть наслаждается.

— Дама или сопровождающий?

— Это смотря по обстоятельствам.

— Хе-хе, — с довольным видом потёр руки Патель. — Значит, «Серебряная башня». Вот это точно будет утка под номером один[2]!

И они с Филиппом торжественно чокнулись стаканами с минералкой.

— Как планируешь брать Ияда?

— Внедрим человека на кухню. Дальше всё, как в том деле с маньяком Андре, помните?

Доктор блаженно зажмурился.

— Конечно, помню. Ты добавил мочегонное в его суп. Идеальная была операция.

— Как бы не так. Мерзавец обмочил мне весь мобиль.

— Такова цена успеха, мальчик. Ладно, допустим, мы его взяли, что дальше?

— Нужна конспиративная вилла, чтобы Ияд поверил, будто попал в руки барона.

— А Бриссоном, значит, у нас нарядишься ты.

— Естественно. Вы для этого немного полноваты, а другим я такое дело не доверю.

— Ладно, согласен. И чего ты хочешь от него добиться?

— Сначала припугну, потом поманю пряником. Заставлю вернуть Колетт… Кстати, нам потребуется группа со спас-мобилем у посольства. Кто знает, в каком она состоянии.

— Организую. Стандартный «Альбатрос» без опознавательных знаков, в команде фельдшер. Устроит?

— Вполне. Колетт нужно подержать у нас, пока всё не закончится. Если всё получится, как мы планируем, с неё придётся взять подписку о неразглашении.

— Хорошо, я её подпишу.

— Нет, лучше я сам. Вы её испугаете. Просто подержите её до моего возвращения. Здесь у нас или в больнице, если ей досталось.

— Согласен. А что с Иядом? Мы остановились на том, что ты его запугаешь и заставишь вернуть мадмуазель Лемье. Что дальше?

— Предложу ему перспективы.

— А если он откажется?

— Кто? Дурак с самомнением? И, кстати, с хронической нехваткой наличных, помните? Нет, он не откажется, даю руку на отсечение.

— Не жалко руку?

— Будет вам, Альбер. Я когда-нибудь ошибался?

— Да, когда подал в отставку.

— Вы всё ещё дуетесь?

— Нет… скорее завидую. Ты теперь свободная пташка, а мне тащить ярмо в одиночку. Ладно, хорошо. Итак, он отпустил мадмуазель Лемье и проглотил наживку. Дальше?

— Передаю Ияда Казимиру, он его вербует и всё, можно сворачивать операцию. Дальше пускай Мортемар сам разбирается.

Доктор Патель пожевал губами.

— Знаешь, чем больше я об этом думаю… как-то несправедливо получается. Мортемар получит ценный актив, а мы — всего лишь время, чтобы его добыть. Тебе не кажется что это плохая сделка?

— Кажется. Поэтому я ещё в Пале-Бурбон удвоил ставки.

— И?

— И вот. У Мортемара остались агенты в Алжире. Он пообещал делиться с нами информацией по связям алжирцев с местными преступными кланами. Конечно, при условии, что мы не засветим его информаторов.

— А вот это уже другое дело. Это хорошо, это очень хорошо. Почему ты мне сразу не сказал про агентов, мальчик? Заставил старика волноваться.

— Забыл, — честно признался Филипп. — Упустил из вида. Беспокоюсь за девчонку.

Доктор пытливо вгляделся в лицо сыщика.

— Почему она, Филипп? Что тебе в ней?

Филипп пожал плечами.

— Честно говоря, сам не знаю. Она… чёрт его знает. Забавная. Беззащитная. Несчастная. Она бы понравилась Люси. Вы же знаете, мы думали об удочерении. Люси была готова, а я всё тянул… Думал, ладно, ещё немного, только разгребусь с делами. Ну, вы знаете, как у нас. Одно за другое. Потом этот рак… Я всё думаю, если б я решился раньше… Тогда Колетт подошла бы нам по возрасту. И ей бы не пришлось… Наверное, это всё чувство вины. Дурацкое чувство, да?

Доктор Патель опустил глаза.

— Чувство вины… знаешь, мальчик, иногда мне кажется, что только оно и даёт силы вставать по утрам.

Филипп не стал развивать тему.

[1] В первой половине 20-го века парижский ресторан La Tour d’Argent был популярен в среде политиков и иностранных дипломатов.

[2] В прошлом ресторан La Tour d’Argent был знаменит фирменной уткой по-руэнски (canard au sang), которую подавали с номером утки.

Глава 34

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица.

Филипп Клебер.

19:12

«Наблюдатель Один — Центру. Ияд прибыл в ресторан. Метрдотель сопровождает Ияда и его даму к столу. Телохранители опознаны. Это Касим Белабед и Рафи Сауди — личная охрана Ияда. Телохранители проследовали к своему столу. Передаю картинку».

В сфере появилось изображение с камер ресторана.

Оперативники Конторы взяли контроль над «Серебряной башней» за час до прибытия цели, якобы в связи с охотой на банкира мафии. Владелец ресторана не пришёл в восторг от перспективы превращения богемного ресторана в мышеловку, но потом здраво рассудил, что портить отношения с Конторой вредно для бизнеса, и предоставил агентам доктора Пателя доступ к служебным помещениям ресторана. Пользуясь карт-бланшем от директора Лавиня, доктор Патель отправил на это задание лучших спецов по внедрению. Эти люди за полчаса вливались в любой коллектив так, словно работали в нём, по меньшей мере, полгода. Сейчас трое оперативников работали в зале, ещё двое — на кухне. Последняя двойка заняла наблюдательный пост в комнате службы безопасности ресторана.

Филипп сфокусировал изображение на спутнице Ияда, формируя голопортрет. Высокая, выше Ияда платиновая блондинка с потрясающей фигурой. Изумрудное вечернее платье. Броские золотые украшения.

Пискнул ординет: девушка опознана.

«Сильви Фавро, двадцать два года. Парижанка. Образование — стандартное первого круга. Работает в элитном эскортном агентстве».

— У Ияда недурной вкус, — заметил доктор. — Девчонка хороша. Приставлю к ней Жоффруа.

Ияд галантно отодвинул стул для спутницы. Телохранители расположились за своим столом, не сводя глаз с хозяина. Филипп склонился к микрофону.

— Работаем, парни.

Ияд щёлкнул пальцами, подзывая замешкавшегося официанта. Вечер обещал стать превосходным. Хозяйка салона не подвела, девка что надо, половина ресторана на неё таращится. Правильно, давайте, завидуйте. Это не ваши уродливые жены и не какие-нибудь дешёвые потаскухи. Элита, высший класс. Всё к услугам наследника великой фамилии Аззур. Так и должно быть. Париж пал к его ногам. Задания, которые поставил отец, Ияд выполнил. Плюс подарок. Отличный подарок. Отцу понравится. Он любит таких, рыжих, с норовом.

Подбежал официант, на ходу рассыпаясь в извинениях и угодливо кланяясь. Давай, кланяйся ниже, ничтожество. Так и следует вести себя плебею перед настоящим хозяином жизни.

— Что будешь, малышка?

Сильви томно потянулась, улыбнулась, сверкнув жемчужными зубками.

— На твой вкус, милый. Что-нибудь не тяжёлое. Ты же понимаешь.

Ияд понимал.

— Ияд заказал устрицы с шампанским, себе говядину с бордосским соусом, утиную грудку с апельсиновым соусом для дамы и бутылку красного вина, — доложил агент Дюкетт, играющий роль официанта.

— Введите осмотический диуретик в бордосский соус, — распорядился Патель.

— Понял, выполняю.

Патель потёр ладони.

— Ну всё, через полчаса его можно брать.

Филипп связался с группой захвата.

— Контрольное время — двадцать минут.

— Поняли, готовы.

Следующим пришёл доклад от группы материального обеспечения. Для операции подготовили дом-убежище Конторы на окраине Парижа. Обычно в нём останавливаются агенты, выходящие из-под прикрытия. Филипп поставил специалистам непростую задачу: за два часа превратить обычный интерьер в типичное жильё богатого барона. Старшим группы матобеспечения доктор назначил Патрика Фурнье, старого знакомого Филиппа и настоящего гения декора.

— Порядок, нора готова, — Патрик демонстративно отряхнул руки. — Всё, как просили. Много, дорого, безвкусно. Фил, я переслал тебе легенду основных безделушек. Там восемь наименований, имей в виду.

— Отлично, спасибо, дружище. Уже вижу.

Филипп открыл присланный декоратором файл, пробежал глазами по перечню:

1. Картина на левой стене кабинета. Огюст Ренуар: «Большие купальщицы» — молекулярная копия. Стоимость: двести пятьдесят тысяч франков. Середина 80-х годов девятнадцатого века Древней Земли. Энгровский период в творчестве художника. Натурщица для крайней левой фигуры — Алина Шариго, жена Ренуара. Рамка картины: натуральный французский орех с позолотой.

2. Пол кабинета. Натуральная шкура медведя. Убит в охотничьем заповеднике Руана-4…

Филипп свернул список. Можно будет изучить по дороге.

19:40

Устрицы — гадость. Запечённые ещё куда не шло, но сырые… Нужно быть чокнутым, как эти французы, чтобы такое жрать. Зато это дорого и престижно. Хорошо, что они уже закончились. Правда, говорят, устрицы полезны для потенции. Но об этом, хвала Аллаху, Ияду нечего беспокоиться. За ночь он легко может оприходовать четырёх девиц. Вот что значит порода, вот что значит горячая кровь!

Ияд покровительственным взором окинул зал. Бледнорожие французики тихонько сидят за своими столиками, покорно ожидая заказы. А вот ему приносят блюда по мановению пальца. И правильно. Одно дело — эти ничтожества, а другое — он, единственный сын и наследник самого Зафара Аззура. Аззур — это имя, это слава.

Официант перехватил взгляд Ияда и молниеносно наполнил высокие бокалы шампанским.

Девка Сильви цапнула свой, протянула, заискивающе заулыбалась. Вообще-то ей повезло. Провести ночь с человеком его положения — большая честь для парижской шлюшки. А так она ещё и деньги получит. Другая бы, наоборот, сама приплатила за право показаться рядом с таким блистательным кавалером. А эта ещё лыбится. Ничего, затрахаю до полусмерти. Она у меня отработает каждый франк.

Ияд снисходительно улыбнулся и протянул свой бокал.

Официант склонился к Ияду, угодливо улыбаясь.

— Изволите приступить к горячему?

Ишь, стелется. Видит, кто перед ним. Рассчитывает на обильные чаевые, паршивец. Прилизанный, сразу видно, мужеложец. Плетей бы тебе, до мяса, а не чаевые. Но придётся дать, в Париже пока ещё свои порядки. Хотя всё-таки вино у них вкусное. Отец, конечно, не одобрил бы, он живёт по заповедям пророка. Но он сам сказал: «сын, в Париже ты должен вести себя в соответствии с их законами». А для парижанина вино за едой — закон. Ияд усмехнулся. В конце концов, чего отец не узнает, то и не грех.

Вернувшийся официант поставил перед ним широкую тарелку с сочащимся розовым соком воловьим антрекотом, обильно политым густым бордовым соусом[1].

Ияд отрезал кусок, нанизал на вилку, обмакнул в соус.

Вот это настоящая еда. Не то, что полудохлые скользкие моллюски.

— Ияд ест мясо. Группам захвата полная готовность. Контрольное время — двадцать минут.

20:20

Чёртово шампанское. Ияд почувствовал, как внезапно напрягся мочевой пузырь. Прямо будто сейчас лопнет.

— Извини, малышка. Сейчас вернусь. Смотри, никуда не уходи.

Сильви очаровательно улыбнулась.

— Ни за что, милый.

Пока не расплатишься, мелкий напыщенный засранец.

Касим пихнул локтем Рафи, перекатывающего вилкой местные тефтели, жалкое подобие кебаба.

— Ияд пошёл отлить. Проводи.

Рафи проглотил мясной шарик и поднялся с места, промакивая губы салфеткой.

— Иду, иду.

Возле мужской комнаты переминался с ноги на ногу щуплый парнишка в белом фартуке. Перед дверями стояла жёлтая пирамидка с надписью «Уборка».

— Прошу прощения, у нас случилась небольшая авария, этот туалет временно не работает.

Он перехватил возмущенный взгляд Ияда.

— Но я могу проводить уважаемого господина в личную туалетную комнату директора.

Ияд снисходительно кивнул.

— Валяй.

— Тысяча извинений, уважаемый господин. Такая неприятность, — тараторил парнишка, ведя Ияда и следующего за ним по пятам Рафи по извилистому коридору.

«Хоть бы ты уже заткнулся» — с досадой подумал Ияд. Мочевой пузырь бунтовал, и он инстинктивно прибавил шаг.

— Вот, прошу вас сюда. — Парнишка в фартуке, с почтительным поклоном открыл дверь. Рафи сунулся было первым, но Ияд больше не мог ждать.

— В сторону! — воскликнул он, чуть не бегом врываясь в туалетную комнату и захлопывая за собой дверь.

Рафи начал было оборачиваться, чтобы занять привычную позицию перед дверями, когда почувствовал укол в шею. Парнишка сунул инъектор в карман, с неожиданной в таком щуплом теле силой подхватил сползающего на пол Рафи под мышки и потащил в комнату напротив. Его место тут же занял другой агент.

Спустя минуту дверь туалетной комнаты открылась. Из неё показался Ияд и тут же получил свою инъекцию. По идее, агент мог вырубить мальчишку сразу, как только тот зашёл в дверь, но по специальной просьбе Филиппа Ияду позволили сначала опорожнить мочевой пузырь.

— Объекты один и два готовы, — передал агент. — Высылайте третьего.

20:22

К столику подошёл щуплый парнишка в белом фартуке.

— Прошу прощения. Вы месье Касим, не так ли?

Касим положил нож. Так. Что там ещё?

— Верно. Чем могу служить?

— Видите ли, случилась досадная неприятность. Ваш э-э… друг, месье Рафи, по недоразумению сломал руку нашему бухгалтеру… э-э… Месье Ияд просит вас срочно подойти.

Касим поднялся со стула.

— Да конечно.

— Прошу вас за мной, месье Касим.

«Идиот решил выслужиться, — с досадой думал Касим, следуя за парнишкой. — Это надо быть Рафи, чтобы напасть на сраного бухгалтера. Наверное, тот посмел неожиданно выйти в коридор. Чёртов костолом. Отрастил дурацкую бороду и думает, что он самый крутой. Ну всё, теперь ему точно несдобровать. А ведь я с самого начала предлагал взять вместо него Язида. Но нет, Ияд решил взять этого подхалима. А мне теперь за ним убирать».

Размышления Карима невежливо, но решительно прервал болезненный укол в шею.

— Объект три готов. Приступаем к транспортировке объектов. Жоффруа вступает в игру.

20:24

Сильвия скучала, рассеянно чертя зубчиком вилки узоры на белоснежной скатерти. У неё побаливала голова, а впереди ещё целый вечер работы. И как она забыла положить в сумочку таблетки?

— Мадмуазель Сильви? Жоффруа Вашон, к вашим услугам. Месье Ияд извиняется, ему пришлось отбыть по срочному делу. Он попросил меня стать вашим сопровождающим на этот вечер… если, конечно, у вас нет иных планов.

Сильви окинула взглядом симпатичного высокого француза. Весёлые серые глаза, русые кудри, изящные кисти рук… красавчик. А голова, если разобраться, не так уж и болит.

— Почту за честь, месье Жоффруа.

20:25

— Всё, я полетел. — Филипп поднялся с места, хлопая себя по карманам. — Зайду в гримёрную и вперёд. Будут какие-то указания?

Доктор Патель махнул рукой.

— Сам разберёшься. Дерьмо[2]!

Филипп улыбнулся.

Ну да. Чего-чего, а дерьма в жизни у меня хватает. Полный аншлаг.

21:20

На месте Филипп первым делом осмотрелся, вживаясь. Походил по кабинету, попинал медвежью шкуру, провёл пальцами по резной раме картины. Импрессионисты ему не нравились. Люси их любила, это да. А вот Филипп не очень. В картине, считал он, важна достоверность деталей. У импрессионистов достоверности ноль — одно восприятие, настроение. А настроение к делу не подошьёшь и в следственных мероприятиях не используешь.

Проверяя себя, он ещё раз пробежал глазами по списку, который переслал ему Патрик. Картина, шкура, реплика античной амфоры, дорогая виниловая аудио система. Два гобелена: один — копия «Любовных сцен» Бушера, второй — современный, с безвкусным изображением женской обнажёнки. Ещё массивный золотой портсигар с гравировкой и антикварный торшер чёрного дерева в виде обнажённой африканки, держащей на плече большую связку бананов. На стене, за спинкой огромного кресла, больше напоминающего трон, серебряный щит и поверх него — два скрещённых меча. Кабинет человека богатого, но напрочь лишённого вкуса.

По его просьбе Патрик организовал в кабинете полумрак. Молекулярная маска, конечно, штука надёжная, но лучше всё-таки подстраховаться. Тяжёлые бордовые портьеры с золотыми кистями, тёмное дерево мебели, всюду коричневые тона с этаким кровавым отливом. Филипп пощёлкал выключателем торшера. Молодец, Патрик. Идеальная атмосфера для допроса. Угрожающая, потно-сексуальная, пропитанная насилием и болью. То, что надо. Ладно, пора за дело. Филипп распахнул дверь.

— Давайте, парни.

Двое оперативников занесли в кабинет Ияда, усадили на тяжёлый стул, зафиксировали ноги, защёлкнули на запястьях простые пластиковые наручники и напоследок ввели в вену детоксин.

— Удачи, с ним Фил, — пожелал старший оперативник, Мишель, знавший Филиппа ещё по прежним временам.

21:30

Филипп занял место за столом. Подумав, положил рядом с зажигалкой нож с рукояткой красного дерева. Для убедительности.

Примерно через минуту Ияд, всхрапнув, очнулся.

— Привет, пацан. Как спалось? — по-барски развалившись в кресле, произнёс Филипп. — Браслеты не жмут?

Ияд в недоумении огляделся по сторонам и судорожно задёргался, пытаясь освободиться.

— Ты бы не рыпался. Пластик, сука, режет руки, — посоветовал Филипп.

— Кто вы? Что вы творите?! — в ярости выкрикнул Ияд. — Вы вообще представляете, кто я такой?! Рафи! Касим! На помощь!

— Хорош орать, пацан. Твоим парням сейчас не до тебя.

— Немедленно освободите меня! Я дипломат!

Филипп ощерился, шарахнул кулаком по столу.

— А ну, кому сказано, заткнись! Пока я тебя не заткнул!

Ияд подавился криком. Его глаза заметались по тёмной комнате. Он был совершенно дезориентирован. Мысли путались. Только что он был в ресторане, с красивой девчонкой… и вдруг это. Как он сюда попал? Кто этот человек? Что ему нужно? Где, черт побери, Рафи и Касим, куда они смотрят? Меня похитили? Кто? Зачем? Что ему нужно? Деньги?

Филипп читал перепуганного юнца, как книгу.

— Вот, так-то лучше, Ияд. Да, само собой, я знаю, кто ты. Ты — жалкое ничтожество, возомнившее себя важной птицей. Понятно?

— Мой отец — министр Алжира! Он сотрёт вас в порошок!

— Ага, значит, непонятно, — констатировал Филипп. — Но ничего, сейчас поймёшь.

Филипп хмыкнул и полез в ящик стола. Ияд внимательно следил за каждым его движением. И едва не грохнулся в обморок, когда сыщик положил на стол отрубленный человеческий палец, на котором кровавым блеском сиял такой знакомый алый бриллиант.

— Такие дела, пацан.

Филипп достал сигару, положил её на стол и одним ударом тяжёлого ножа отрубил кончик. Ияд вздрогнул и едва подавил панический вопль.

Филипп прикурил от массивной зажигалки и повторил:

— Вот такие дела.

— Вы… вы барон Бриссон?

А мозги у мальчишки всё-таки варят. Не так, чтобы очень хорошо, но варят.

— Он самый. Сказал бы, к твоим услугам, но это не так.

— Месье Бриссон, послушайте… это всё сплошное недоразумение. Этот подлец- антрепренёр сказал, что сам выплатит вам вашу долю. Я был уверен…

— Врёшь. И прежде чем начнёшь клясться Аллахом, подумай хорошенько. Что там у вас на том свете полагается лжецам?

— Я не вру…

— Врёшь. Думаешь, Дери не пел у меня, как соловей? Будь уверен, он всё рассказал, пока валялся у меня в ногах и вылизывал мои ботинки. Ну что, будешь и дальше вилять?

Ияд попытался сменить тактику.

— Месье Бриссон, давайте договоримся. У моего отца много денег. Вы даже не представляете, сколько.

— Да срать мне на твоего папашу и его деньги. Ты, наверное, воображаешь, что деньги главное.

— А разве нет?

— Не-ет, Ияд. Вот тут ты ошибаешься. Самое главное — это правила. Играешь по правилам — значит, молодец. Получаешь деньги, баб. Всё, что хочешь. Нарушаешь правила — всё, тебе конец. Это не вопрос бабла, пацан. Это вопрос принципа. Вот я, например, человек правил. А ты?

— Я… я тоже. Но, понимаете, на Алжире свои правила. У кого деньги, тот и прав. Послушайте, я первый раз в Париже. Согласен, признаюсь, я ошибся. Я нарушил ваши правила. Ну я… я извиняюсь. Я же сказал, я заплачу!

Филипп молча слушал, опустив уголки губ и чуть заметно покачивая головой. Голубоватый дым сигары слоями висел в воздухе, наполняя его терпким, густым ароматом.

Ияд с трудом подавил панику.

— Я п-понимаю, это ваш город, вы в своём праве. Я виноват, да, я признаю…, но ведь это первый раз! Клянусь, этого больше не повторится! Месье Бриссон, пожалуйста, ну должен же быть какой-то способ решить нашу проблему!

— О да, такой способ, конечно, есть. Можешь не сомневаться… –подтвердил Филипп, нехорошо улыбаясь и поигрывая ножом. Полированное лезвие сверкало, хищно отливая алым.

— Месье Бриссон… — Ияд запнулся, пытаясь совладать с нервами. Взгляд постоянно соскальзывал на палец мертвеца. Палец был полусогнут, и казалось, что он отчаянно царапает тёмную, покрытую зарубками столешницу, в жалкой попытке сбежать.

Он меня зарежет. Точно, зарежет, как барана, из-за какой-то жалкой певички! Будь она проклята, будь проклят весь этот ужасный город! О Аллах, спаси раба твоего!

— Месье Бриссон, Я вас прошу… мой отец могущественный человек. Подумайте, что вам нужно? Ведь должно быть что-то, что вам нужно, правда? Всем что-то нужно!

Филипп сделал вид, что задумался и почесал висок кончиком ножа. Ияд почувствовал крошечную надежду.

— Мой отец…

— Что ты заладил, «отец, отец»! — рявкнул Филипп. Мальчишке рано радоваться. Надо ещё подержать его на медленном огне. — Ты совсем меня за идиота принимаешь? Где мы и где твой отец? Не испытывай моё терпение, пацан.

«И всё-таки он меня всё ещё не убил. Почему? — внезапно Ияд догадался. — Ему нужна певичка! Вот что ему нужно! И как же я сразу не догадался! Вот он, путь к свободе!»

— Месье Бриссон, у меня к вам предложение, — стараясь говорить спокойно, сказал Ияд. — Давайте, я верну вам мадмуазель Лемье, а уплаченные мной деньги и… вот это… этот перстень… можете оставить себе как мои искренние извинения. Или я могу заплатить вам за неё ещё раз. Как вам угодно.

Филипп задумчиво почистил ноготь кончиком лезвия.

— Ну вот, первые умные слова за весь вечер. Но только первые, заметь. Девчонку ты, само собой, вернёшь.

— Конечно, договорились. Как только вы меня отпустите, я сразу поеду в посольство и…

— Ага, разбежался. — Филипп ткнул остриём ножа в сторону Ияда. — Ты что, за дурака меня держишь? Свалишь в своё посольство, и как я тебя оттуда вытащу?

— Клянусь именем Аллаха всемогущего…

— Что, в вашем Алжире ещё верят всяким клятвам? Нет, так дело не пойдёт. Вот как всё будет. Я сейчас достану твой браслетик, ты свяжешься со своими слугами или кто там у тебя в посольстве, и скажешь, чтобы они передали девчонку моим людям. Мобиль будет ждать у ворот посольства.

— Ну да, а потом вы меня зарежете! — воскликнул Ияд. — Скажете, нет? Зачем я вам, если девчонка будет у вас?

— А вот это хороший вопрос, — серьёзно ответил Филипп. — А сам как думаешь, зачем ты мне?

— Я… — Ияд попытался задуматься, но он был слишком испуган, чтобы соображать. — Я… не знаю. Но если я могу чем-то быть вам полезен, я готов.

— Ты готов… это хорошо, что готов. Есть у меня одна идейка. Если всё правильно провернуть, никто не останется внакладе. Смекаешь, пацан?

— Извините, месье Бриссон, но… как бы не очень. И ещё…у меня к вам одна просьба.

— Что ещё за просьба?

— Ну… если можно… не могли бы вы отпустить меня в туалет? Не хотелось бы портить шкуру вашего медведя.

Филипп вызвал Мишеля. Оперативник разрезал скотч, и помог Ияду подняться: у парня совершенно затекли ноги.

— А можно снять это? — Ияд поднял скованные руки.

— Обойдёшься, — ответил Филипп. — Справляйся так.

Ияд, конечно, справился.

22:05

— Ладно, хватит болтовни, — сказал Филипп, когда Ияда привели назад. — К делу. Звони своим. Если спросят, скажешь, нашёл отличного покупателя прямо здесь. Пусть через пять минут выводят девчонку. На парковке будет синий «Альбатрос», там её примут.

— При всём уважении, но мне нужны гарантии…

Филипп взвесил нож в руках.

— Я дам тебе гарантии. Как тебе такая: гарантирую, что если прямо сейчас не позвонишь, останешься без пальца. Через пять минут отрежу ещё один. Пальцев у тебя много, так что можешь торговаться… — Филипп пошевелил губами, как будто считая, — почти час. Или соглашайся сразу. Выбирай.

— Но вы же сами говорили о сотрудничестве.

— Я сотрудничаю с умными людьми. Упрямые дураки мне не нужны.

Филипп достал универсальный браслет Ияда и покрутил его на пальце.

— Ну? Что решил?

— Ладно… давайте браслет.

— Смотри, без всяких там фокусов, я прослежу. И кстати, попробуешь вызвать помощь — можешь заодно вызывать катафалк. Понятно?

— Понятно.

— Ладно. Эй, освободи ему руки.

Мишель снял с Ияда наручники и передал браслет. Филипп пристально смотрел на мальчишку, а Мишель демонстративно дышал ему в затылок.

Слава Богу, Ияду хватило ума не своевольничать. А его людям — не вдаваться в лишние расспросы. Когда Ияд закончил, Мишель снял с его руки браслет и снова надел наручники.

Филипп раскрыл сферу в конфидент-режиме, вывел звук на бусину-наушник, чтобы Ияд не услышал переговоров оперативников, и набрал группу поддержки. Универсальный спас-мобиль «Альбатрос» ждал в полукилометре от посольства.

— Начинаем. Сейчас к вам выведут девчонку. Принимайте и стартуйте.

Сделка прошла как по маслу. Едва «Альбатрос» опустился в посадочный квадрат, ворота посольства раскрылись и четверо в чёрном выкатили коляску.

— Что ты с ней сделал? — резко спросил Филипп, наблюдающий в сфере сцену передачи пленницы. — Почему она в коляске?

— Ничего, клянусь Богом! — поспешно ответил Ияд. — Она орала, как ненормальная, пришлось усыпить. А что, было бы лучше, если б она закатывала истерики?

Филиппу стоило большого труда не врезать мерзавцу по лбу черенком ножа.

Колетт погрузили в «Альбатрос» и тут же присоединили к мобильному медцентру. Фельдшер склонился к экрану и считал показатели.

— Порядок, шеф. Девушка жива, передозировок нет, видимых повреждений и следов насилия тоже. Немного обезвожена, я поставлю капельницу с физраствором, всё будет в порядке.

«Альбатрос» сделал несколько резких перестановок в транспортном потоке, дважды сменил направление и поменял цифровой идентификатор. Системы мобиля и барражирующие над городом беспилотники Конторы тщательно отследили и обработали данные по траффику в районе эвакуации.

— Порядок, шеф, хвоста нет, уходим на базу.

Вот и всё. Филипп облегчённо вздохнул.

Малышка в безопасности. Первое дело сделано. До окончания срока, отпущенного директором конторы — полтора часа.

22:30

Теперь настала пора платить по счетам.

— Ну что, Ияд. Это хорошее начало.

Филипп пристально посмотрел на Ияда.

Мальчишка, похоже, считает, что самое страшное позади. Подуспокоился. Расслабился. Нет, так дело не пойдёт. Пусть не забывает, где он и кто перед ним.

— Скажу тебе честно, любого другого на твоём месте я бы сразу кончил. Честно, ты меня вот так разозлил, — Филипп выразительно провёл обухом лезвия по горлу, — Понимаешь, ты меня оскорбил. А я такого не прощаю, вот такое правило.

И Филипп снова ткнул остриём ножа в сторону Ияда.

Мальчишка, воспрявший было духом, немного сник.

— Я ведь уже сказал, я крайне сожалею. Я отпустил мадмуазель Лемье, как вы и просили…

— Чего ты сказал? Я просил?

— Нет, конечно нет… я просто оговорился. Как вы сказали, — тут же поправился Ияд. — Вы же видите, я стараюсь загладить вину.

— Ну да, стараешься… Знаешь, я уже почти собрался отчекрыжить тебе башку, как этой крысе Дери. Но потом я подумал: ну хорошо, вот шлёпну я тебя. Ну и толку-то? Удовольствия на две минуты. А с другой стороны, можно хорошо навариться. Вот такая у меня проблема, пацан. Понимаешь? По правилам надо бы тебя шлёпнуть, потому что вот тут у меня прямо всё болит. — Филипп стукнул себя в грудь — А шлёпну, упущу возможность. Так что я прямо весь в раздумьях… Сам-то ты как считаешь, что мне выбрать?

Вот бы посмотреть сейчас на Альбера. Доктор там, наверное, весь иззавидовался. Какой спектакль! Какое понимание персонажа, какое вхождение в роль! Руки прямо сами тянутся придушить мелкого гадёныша.

Ияд несколько раз открывал рот, очевидно продумывая и отвергая один аргумент за другим. Он никак не мог найти правильную линию поведения.

— Я понимаю вас, месье Бриссон, — наконец, сказал юноша, стараясь прямо смотреть Филиппу в глаза. — Я не рискну давать вам советов. Но я возьму на себя смелость процитировать священный Коран: «Добро и зло не равны. Отвечай тем, что лучше — и тогда тот, кто был тебе врагом, станет как близкий друг».

Ай да мальчишка. Как выкрутился!

Филипп сделал вид, что обдумывает услышанное. Ияд, увидев сомнение на лице барона, поспешил развить успех.

— У нас, на Алжире, обиду тоже смывают кровью. Но если обида нанесена ненамеренно, прощение возможно. Убьёте меня, и всё останется, как было. Но если вы проявите милосердие, у вас появится верный друг. И скажу без лишней скромности, друг, который способен на многое.

Красота. Прямо заслушаешься. Видать, папаша Зафар нанял для сыночка лучших менторов.

— Вот и я думаю, пацан, что у тебя есть этот… потенциал. Неохота упускать шанс, когда он, считай, сам идёт в руки. Ладно, давай-ка сделаем так. Побеседуем, а там уж решим, что с тобой делать.

Ияд чуть до потолка не подпрыгнул от радости.

— Я готов, месье. Вы не пожалеете, вот увидите.

— Мишель, будь добр, сними с пацана наручники и оставь нас.

Оперативник исполнил приказание, учтиво поклонился Филиппу и беззвучно удалился, закрыв за собой дверь. Ияд принялся разминать руки.

Филипп достал из ящика стола чёрную пирамидку подавителя сигнала и нажал на его верхушку. Кинул Ияду браслет.

— Эта модель вырубает всю электронику нахрен. Вот, лови. — Филипп бросил Ияду браслет. — Можешь проверить. Давай, давай, не стесняйся.

Юноша послушно попытался включить браслет. Диод включения на секунду моргнул красным и снова потух.

— Шикарная игрушка, один дружбан из разведки подкинул, — похвастался Филипп. — Ну что, теперь можно говорить открыто. Как ты, в порядке?

— Да, конечно. Я вас слушаю, месье Бриссон.

Ишь ты, глазёнки заблестели. Такие за километр чуют запах денег. Давай, рыбка, давай. Плыви на блесну.

— Я так вижу, с деньгами у тебя не то, чтобы хорошо. Что, папаша жмотится? Сколько он тебе в месяц отстёгивает? Сотку?

— Э-э… почему вы так думаете?

— Да вот поэтому. — Филипп взял со стола палец со злосчастным перстнем и потряс перед носом у юноши. Ияд инстинктивно отшатнулся. — Будь ты при бабле, ты бы не покупал певичку за эту карету[3].

— Карету? — не понял Ияд.

Филипп хмыкнул.

— Перстень. Говорю, будь ты при бабках, ты бы купил девчонку за бабло, а не за камень. Так что, сколько папаша отстёгивает? Сотку? Что, неужели меньше?

— Сто пятьдесят, — неохотно признался Ияд. — Он говорит, деньги развращают.

— Ну да, тут он прав, не поспоришь. Ты посмотри, до чего они довели нашего приятеля Дери. — Филипп повертел пальцем мертвеца в воздухе. — Только как по мне, пустой карман развращает ещё больше. Не согласен?

Ияд вздохнул.

— Я-то согласен. Но с моим отцом не очень-то поспоришь.

— Да уж, пожалуй. Я о нём слыхал. Жёсткий мужик.

Ияд чуть заметно поморщился, но промолчал.

Ага, претит парижский сленг. Ничего, малыш, привыкай.

— Слушай, пацан, я человек простой. Я так считаю: мужчина не должен жить на чьи-то подачки. Вот, допустим, разозлится на тебя папаша и зажмёт бабки. И что ты? Будешь сидеть на зарплате в каком-нибудь министерстве? Самому не противно?

— Ну… я ещё молод, я только начинаю карьеру, — попытался оправдаться задетый за живое Ияд.

— Ага, карьеру, как же. Сколько твоему отцу? Шестьдесят?

— Пятьдесят четыре.

— Да ты смеёшься! Твой отец чуть старше меня. Ты что, не соображаешь? Это он делает карьеру, а не ты. Смотри, что выходит. Сейчас ему пятьдесят четыре. Мужик он здоровый, я видел. Коньяк не пьёт, наркотики… что, признайся, употребляет папаша?

— Он честный мусульманин.

— Ну вот, тебе же хуже. Значит, до сотни он дотянет без вопросов. В политике и в бизнесе легко досидит до девяноста. Ладно, будем считать до восьмидесяти четырёх, для простоты. — Филипп принялся загибать пальцы. — Значит, тебе придётся сидеть за его спиной… дай-ка посчитаю… ещё лет тридцать. Ну и что, как тебе такая перспектива?

— Он мне передаст…

— Да хрена лысого он тебе передаст! Он же не дурак, он в таких делах понимает, не первый год, как пробудился. Чем выше ты поднимешься, тем больше захочешь. Это тебе не какая-нибудь математика, это закон природы. Человек такая скотина, ему всегда мало. Вот возьмём тебя. Сколько он тебе давал с самого начала, когда только усыновил? Полтинник?

— Ну… да.

— И что, тебе хватало?

— Нет, конечно!

— А теперь у тебя сто пятьдесят. И тебе всё равно не хватает. Такова жизнь. Нет, пацан, пока ты не начнёшь своё дело, ты так и будешь ходить у папашки на коротком поводке, подбирать за ним объедки и терпеть, когда он будет читать тебе мораль. То делай, то не делай. Уж я-то знаю, видал таких.

Ияд поиграл желваками.

— Ты думаешь, зачем я лезу в твои семейные дела? Думаешь, просто поиздеваться? Нет, пацан. Я тебе объясняю за жизнь. То, что я тебе скажу, другие не скажут. Потому что они — никто, слуги. А я — хозяин. Вон, посмотри вокруг. Думаешь, сколько стоит вон та картинка с голыми бабами? Три франка? Нет, брат. Двести пятьдесят тысяч.

Ияд вытаращил глаза.

— Сколько?!

— Сколько слышал. Двести пятьдесят штук. Это тебе не штамповка с фабрики. Это — Древняя Земля, Пьер-Огюст Ренуар, молекулярная копия от Высших. Таких картин всего три штуки. Одна в Лувре, одна у какого-то психа-коллекционера, а эта вот моя. Думаешь, я люблю картинки? Не-а, ни хрена. Хочешь знать, почему я её купил? Потому что хочу и могу. Вот в чём весь смысл. А ты хочешь-то много, а можешь…

Филипп презрительно свистнул сквозь зубы, сдвинув большой и указательный палец так, что между ними остался сантиметровый зазор.

— Вот сколько ты можешь. А ведь ты, пацан, не вчера из разморозки. Тебе уже двадцать пять. Пора зарабатывать самому.

— Так я работаю…

— Это я — работаю. А ты служишь. Чувствуешь разницу? Работают на себя, а не на других. И вот что я тебе скажу. Ты не обязан служить. Ты не обязан ждать чьей-то милости. Работай на себя. Живи для себя. Понял, пацан? Пора набраться смелости и выйти из папиной тени.

Ияд колебался. Он ни на секунду не забывал, что по-прежнему находится во власти барона. Бриссон своенравен и жесток. Сейчас он притворяется твоим другом, но стоит ляпнуть что-то не то, и он приставит тебе нож к горлу. Но странное дело: именно этим Бриссон симпатичен. Он по-своему честен. Он свободен, делает что хочет, в отличие от отца, который скован законами Алжира и шариата. Молодая душа Ияда, запертая в клетке сыновьего послушания, давно жаждала свободы. Именно об этом он и мечтал жаркими алжирскими ночами. Стать себе хозяином, не склоняться ни перед кем, не выполнять ничьих команд. Ияд мечтал стать таким, как Бриссон.

— Вы правы, месье Бриссон, — неосознанно копируя манеру речи бандита, сказал Ияд. — Я не стану оставаться в тени. Хватит с меня.

— Вот это уже разговор, Ияд. — Филипп торжественно достал из бара бутылку коньяка и два бокала. — Да, это уже разговор.

23:00

В соседней комнате за происходящим в кабинете внимательно следили два старика.

— А твой хорош, — оценил Казимир. — Откуда ты его вытащил, из театра?

— Представь себе, из BRB. Мальчику там было тесновато, вот я и пожалел малыша. А у меня он развернулся. Вон какой вымахал.

В сфере Филипп с Иядом мирно выпивали, ведя обстоятельную беседу.

23:15

— Кому ты вёз мадмуазель Лемье? Постой, дай, угадаю… Решил порадовать папашу, а? Ну, честно, угадал?

Ияд смущённо кивнул.

— Я так и понял. — Филипп хлопнул в ладоши. — Для тебя-то она старовата, а вот ему в самый раз… Ладно, давай теперь о деле. Мы с Дери, пока он не решил крысятничать, не раз продавали девчонок вашим. Но это так, от случая к случаю. А вот когда появился ты, меня прямо осенило. Это же свободная ниша для бизнеса. Понимаешь?

Ияд отпил глоток из своего бокала. Божественный коньяк, просто божественный.

— Вы намекаете на девочек?

— Я не намекаю. Не в моих правилах. Я всегда говорю прямо, как есть. Сейчас оно как устроено? Когда кто-нибудь из ваших хочет обновить гарем, он летит в Париж, через знакомых находит смотрящего и глядит, что там у него есть. А смотрящие стоят тут, как цапли[4], пока кто-нибудь появится на горизонте. Мы с тобой можем всё организовать по-другому.

— И как же?

— Сработаем на обеих сторонах сделки. Сейчас подо мной «Мулен-Руж» Один, Два и Три, и штук пять кабаре помельче. Но я знаю парней, которые держат «Лидо», «Фоли Берже», а они знают других парней, ну и так далее. И это я ещё не говорю о публичных домах, казино и клубах. Если у нас будет постоянный поток покупателей, мы сможем выступать эксклюзивными посредниками во всех таких сделках. А потом и за пределы Парижа выйдем. Красивых молодых дур везде валом. Въезжаешь?

Ияд почувствовал легкое головокружение. Нет, это не коньяк ударил в голову. Это было предчувствие большой удачи, успеха, о каком он не смел даже мечтать. Правильно говорят, благо — в том, что избрал Аллах. Очнувшись в плену у страшного барона Бриссона, он уже готовился вознести последнюю молитву, а посмотрите только, как всё обернулось? Бриссон открыл перед ним такие перспективы, что просто захватывало дух!

— Я так понимаю, моя роль — искать покупателей?

— Нет! Ты слишком мелко мыслишь, Ияд. Приучайся думать, как хозяин. Искать покупателей? Тьфу! Да ты что, барыга из переулка? Не-ет, Ты слишком знатен для такого. Ты должен создать систему. Не волнуйся, я объясню тебе как. Через твоего папашу, ты, наверное, знаешь всех богачей Алжира?

— Ну, кое-кого знаю, — не стал хвастаться Ияд. И, как оказалось, зря.

— Кое-кого нам не подходит! Это пусть полотёр твоего папаши знает «кое-кого». Ты должен знать всех. И должен знать, кто из них держит гаремы, кто каких девочек любит, кто, кого и когда приобрёл.

— А как я это узнаю? — растерялся Ияд.

Филипп рассмеялся.

— Всё-таки ты глупый пацан! Не обижайся, я сам таким был. Ничего, это пройдёт. Ты ж из Алжира. У вас принято следить за всеми. А твой отец — министр внутренних дел. И ты ещё спрашиваешь, как достать досье на каждого в грёбанном Алжире? Да оно у тебя прямо под носом!

— Вы… хотите, чтобы я украл отцовские документы?

Филипп плеснул коньяка в оба бокала.

— Не украл, а всего лишь снял копии. Для тебя это будет плёвым делом. Тут даже хромая обезьяна справится, а ты парень смышлёный.

Ияд задумался. В конце концов, а почему бы и нет? Кому от этого будет хуже? Он же не собирается шантажировать почтенных людей. Напротив, он предоставит им услугу. Как сказал Бриссон, эксклюзивную услугу. Чем дольше Ияд думал о схеме, которую предложил Бриссон, тем лучше понимал, что это тот самый шанс, который выпадает раз в жизни. Если они с Бриссоном подомнут под себя всю торговлю живым товаром… это миллионы. Десятки, а может и сотни миллионов! Теперь главное — не продешевить.

— Это заманчивое предложение, месье Бриссон, — сказал Ияд, стараясь выглядеть солидным бизнесменом, — но мы ещё не обсудили условия.

Филипп снова хлопнул в ладоши. Бокалы отозвались тонким, едва слышным звоном.

— Вот! Вот этого-то я от тебя и ждал. В тебе есть хватка. Я это сразу увидел, а у меня глаз намётанный, можешь не сомневаться. Я так сразу себе и сказал: Бриссон — если ты отпилишь пацану голову, ты просто выбросишь дойную корову псам[5]! И я оказался прав. Ну, так вот. Я предлагаю тебе тридцать процентов. Как тебе?

Ияд решил рискнуть.

— Со всем уважением, но это несправедливо. Я беру на себя половину дела. Прошу заметить, самую рискованную половину, потому что мне придётся влезать в секретные документы отца. У нас за такое можно запросто расстаться с головой.

— А я тут, по-твоему, буду коньячок попивать? Думаешь, нагибать смотрящих просто? Они такие же бароны, как и я. Ну… пониже, конечно, но всё-таки. Мне тут придётся танцевать на яйцах[6], да так, как тебе ещё в жизни не приходилось!

Ияд вошёл во вкус.

— Вот видите! Мы оба одинаково рискуем. У нас равный вклад. Я обеспечиваю спрос, вы — предложение. Согласитесь, будет логично поделить доход поровну.

— Поровну? Ты вообще соображаешь, с кем говоришь? Может, мне тебя всё-таки шлёпнуть?

— И потерять миллионы? Я думаю, это слишком дорогое удовольствие даже для вас, — замирая от собственной наглости, парировал Ияд.

Филипп расхохотался.

— Да ты прирождённый торгаш, пацан! Ладно, давай так: пока ты учишься, то-сё… скажем, первый год, ты получаешь тридцать пять процентов. А через год, если докажешь, что способен держать рынок, получишь свою половину. И учти, это последнее предложение. На этот раз я не шучу.

Ияд задумался. Один год. Это время всё равно уйдёт на раскачку. Так что он не так уж много потеряет, спустившись на пятнадцать процентов. Потом, нужно всё-таки дать Бриссону почувствовать себя победителем. Такие люди действительно не любят, когда их нагибают. Ещё психанёт, полоснёт ножом по горлу. Потом-то, конечно будет жалеть, только самому Ияду от этого легче не станет.

— Я согласен.

— Значит, партнёры, месье Аззур? — Филипп встал и торжественно протянул Ияду руку. Ияд тоже поднялся, улыбаясь во весь рот.

— Партнёры, месье Бриссон.

Мужчины обменялись рукопожатием.

— Эй, там. — Филипп поднял глаза к потолку. — Готово дело.

За спиной Ияда раздался скрип отрывающейся двери.

— Извини, пацан, — сказал Филипп. — Это, конечно, не по правилам, но флики меня здорово прижали.

Ияд оглянулся. В кабинет вошли двое крепких мордоворотов в форме спецназа, а за ними — два пожилых француза.

Ияд понял. Сердце бешено заколотилось. Подлец Бриссон заманил его в ловушку.

— Что происходит, господа? Кто вы такие? — с трудом выдавил он.

— Мой имя — Альбер Патель, — представился француз пониже и поплотнее. — Я заместитель директора Управления секретных операций, известного, как «Контора». А этот господин — он указал на высокого поджарого старика с каменным лицом — месье Казимир Мортемар. Думаю, он не нуждается в преставлении.

Казимир Мортемар! Это имя даже отец произносит с уважением, ненавистью и страхом. Казимир Мортемар. Худшее из порождений зла. О Аллах, что же я наделал…

Жуткий старик, исчадие ада, надвинулся на Ияда. Тень его худого, длинного тела росла на глазах, пожирая древний гобелен, расправляя кожистые чёрные крылья. Ияд стиснул зубы и заглянул в глаза старика. В них тлел багровый отсвет неугасимого адского пламени.

— Ваш разговор записан, — проскрипел жуткий старик. — Ты только что вступил в сговор с лидером преступной группировки с целью работорговли и добровольно согласился выкрасть государственные секреты Алжира. Теперь ты мой, Ияд Аззур.

Ияд понял, что погиб.

23:45

Филипп вышел из дома, сдирая на ходу наномаску. Накрапывало. Прохладный ночной воздух наполнил лёгкие, влажный ветерок освежил лицо, смягчил зудящую кожу. Филипп почесал щёку. Аллергия у меня на микромаски, что ли?

У входа стоял Мишель, опираясь на витую колонну, поддерживающую балкон второго этажа. В зубах у Мишеля тлела сигарета. Оранжевый огонёк пульсировал, разгораясь и потухая, словно сигнальные огни на вершине Эйфелевой башни.

— Отличная работа, Фил. — Мишель протянул Филиппу руку. — Люблю с тобой работать.

— Мне тоже приятно.

— Жаль, что ты от нас ушёл. Как оно там, снаружи?

Филипп выставил ладонь из-под козырька.

— Дождит.

— Иди ты, шутник.

— Да, пожалуй, пойду…

Филипп вышел под дождь, с наслаждением подставил горящее лицо под нежную морось и вызвал «Муссон».

«Время прибытия — 3 минуты», — сообщил ординет.

Посадочный квадрат у обочины вспыхнул оранжевым.

— Эй, мальчик, погоди!

Филипп обернулся. Стоя под козырьком, доктор Патель сражался с замком механического, под старину, зонта. Наконец, зонт с шелестом раскрылся.

— Как ты?

— Лучше не бывает. А как там?

Патель хмыкнул, тряхнув брылями.

— А ты как думаешь? Мортемар доволен, как кот, стибривший котлету. И я его понимаю. Не каждый день удаётся заарканить сыночка министра внутренних дел. Это настоящий ферзь. Да, повезло хитрецу. Прискакал на всё готовое, а нам достались какие-то объедки…

— Зависть — нехорошее чувство.

— Это верно… В общем, я что тебе хотел сказать-то? Казимир просил напомнить, что Колетт должна дать подписку. И не на словах, а настоящую, с бланком и всеми делами. Займёшься?

— Конечно. Я так и так собираюсь к ней. Где она?

— Мы отвезли её в терапию третьей городской. Там ничего серьёзного, но я решил не тащить её в Контору, она и так натерпелась. Заодно и медики понаблюдают, мало ли чего. У её палаты дежурят наши ребята, тебя они пропустят.

— Хорошо, сейчас слетаю. Скиньте мне бланк.

В зажёгшийся красным квадрат бесшумно опустился «Муссон».

— Я распоряжусь. — Доктор Патель пожевал губами и похлопал Филиппа по плечу. — Ты недурно сыграл, мальчик. Казимиру понравилось. Но не думай, что ты обошёл старого учителя.

— Опять завидуете.

— Проваливай уже с глаз моих.

— Как скажете, шеф.

[1] В традиционной подаче в парижских ресторанах соус наливается поверх или рядом с мясом непосредственно перед подачей. Это подчёркивает, что соус — часть рецепта, а не просто дополнительная опция.

[2] Merde! — дословно «дерьмо!» — традиционное французское пожелание удачи, восходящее к временам гужевого транспорта, когда большое количество конского навоза перед театром означало повышенный зрительский интерес, аншлаг.

[3] На французском арго первой трети 20-го века «карета» — ироничное прозвище массивного, показного кольца с драгоценным камнем.

[4] Французская идиома «Стоять как цапля» означает «глупо и терпеливо стоять в ожидании чего-либо».

[5] В парижском арго первой половины 20-го века идиома «Выбросить дойную корову псам» означала то же, что русская «убить курицу, несущую золотые яйца».

[6] «Танцевать на яйцах» — аналогично русскому «вертеться, как уж на сковородке».

Глава 35

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица.

Филипп Клебер.

0:12

Филипп деликатно постучал в дверь палаты.

— Войдите!

Колетт не спала. Она сидела в кровати, уставившись неподвижным взором в стену и время от времени рефлекторно вздрагивала. Когда дверь распахнулась, Колетт вжалась в подушку, но узнав гостя, немного расслабилась и даже попыталась улыбнуться.

— Месье Пьер… то, есть Филипп… слава Богу, хоть одно знакомое лицо! Как вы узнали, что я здесь?

— Новости разносятся быстро. Как вы?

— Я… не знаю. У меня такая каша в голове… Врачи говорят, это из-за того, чем меня накачали…

Поразительно, без косметики она выглядит совсем юной. И даже в пижаме умудряется быть элегантной.

— Вы помните, что с вами случилось?

Колетт потёрла лоб. У неё всё ещё дрожали руки.

— Смутно… Месье Дери… он вышел со мной наружу, поговорить о контракте. Потом меня схватили… и я отключилась… Очнулась в какой-то комнате… Там был какой-то мужчина… Филипп, он сказал, что купил меня, что теперь я — его собственность… Мне было так страшно…

— Как он выглядел, помните?

Колетт запнулась. Её глаза сузились.

— А почему вы спрашиваете? И как вас пропустили? Там же охрана! Почему там охрана, вам сказали?

Девочка всё ещё в шоке. Не знает, кто ей друг, а кто враг. Хорошо, что Албер не отправил её в Контору. Это бы её добило.

— Таковы правила. Пока операция не закончена, вы останетесь под защитой.

— Значит, я в опасности? Да? Он может вернуться за мной?

— Уже нет. Всё миновало, поверьте. Этот человек вас больше не потревожит. Охрана это так… просто ради проформы. Скоро их отзовут, и вы сможете поехать домой. Если захотите, я сам вас отвезу.

— Вы с этим как-то связаны, — с подозрением глядя на сыщика, прошептала Колетт. — Что вы скрываете, Филипп?

Филипп мягко, успокаивающе улыбнулся.

— Многое. Такая у меня работа.

Девушка в смятении вцепилась ногтями в край одеяла.

— Вы должны мне рассказать, — стиснув одеяло так, что пальцы побелели, потребовала она. — Что это было, кто эти люди за дверями… кто вы, в конце концов? Кто вы, Филипп? Это из-за вас меня похитили?! Да говорите же, я устала от ваших недомолвок, сколько можно?!

Пошла реакция. Бедная девочка. Врач сказал, они побоялись дать ей успокоительное, её и так сутки держали на препаратах. Надо как-то переходить к делу, пока у неё не началась истерика.

— Вас похитили не из-за меня. Всё совсем наоборот. Я не пытаюсь что-то от вас скрыть, я готов рассказать вам всё. Но при одном условии.

— Вы опять ставите мне условия?!

— Да. Вот такие у нас с вами странные отношения.

Филипп достал планшет ординета и вывел на него бланк подписки. Колетт взглянула на голографическую эмблему в заголовке.

— «Управление секретных операций при Министерстве Внутренних Дел»… — прочитала она. — Высшие, я о таком даже не слышала. Что это?

— Это «Контора», — пояснил Филипп, но по выражению глаз Колетт понял, что это название ей ни о чём не говорит. — Управление секретных операций занимается делами, которые не по зубам полиции. Или в которых полиция замешана сама.

Изумление перебило шок. На это Филипп и надеялся.

Колетт забавно, по-мальчишески, присвистнула.

— Ничего себе… Филипп, так вы служите в этой «Конторе»?

Филипп постучал пальцем по бланку.

— Колетт, я вас прошу, прочитайте и подпишите. А потом я постараюсь ответить на ваши вопросы.

Колетт склонилась над бланком.

Она так забавно шевелит губами, когда читает. И отбрасывает с глаз чёлку. Люси бы её совершенно избаловала.

Колетт дочитала текст и, не задумываясь, расписалась под нижней строкой. Ординет принял подпись, сделал снимок лица Колетт и начертил квадрат сканирующего сектора. Девушка приложила к нему указательный палец. Сектор осветился зелёным.

«Документ подписан, завизирован и включён в базу данных УСО МВД, — сообщил ординет. — Подписант обязан выполнять все пункты договора, в противном случае к нему будут применены меры, предусмотренные законом о государственной тайне».

Колетт поёрзала в постели и уселась по-турецки, скрестив ноги.

— Ну вот, я всё подписала. Теперь, если я кому-то проговорюсь, на меня сбросят атомную бомбу?

— Обязательно.

— И теперь вы мне всё расскажете, с самого начала?

— Попробую. Лично для меня всё началось сегодня утром, когда ваша подружка Анни нажала тревожную кнопку…

Филипп сам не заметил, как увлёкся. Конечно, он воздержался от многих имён, но этого и не требовалось.

Колетт слушала его так, как юные, едва разбуженные юнцы слушают первого учителя. Она вскрикивала, прижимала ладони к щекам, жмурилась от страха.

Надо же. Обычно Колетт — расчётливая, сдержанная в эмоциях женщина. Что это сейчас? Реакция на стресс? Или просто возможность сбросить свою микромаску? Хоть ненадолго почувствовать себя беззащитной, искренней, такой, какой она была когда-то, пока этот мерзкий город не изломал её, не изнасиловал, не заставил обрасти защитной коркой?

Филипп смотрел на Колетт и чувствовал, как в его собственной душе что-то тает, что-то открывается. Как будто отрывается сухая короста, обнажая новую, розовую кожу. В этом не было ни грамма эротизма, похоти. Но это чувство, которому он не мог подобрать название, было не менее древним, чем вожделение.

Наконец, Филипп умолк. Колетт тоже какое-то время молчала, покусывая губы.

— И всё это… вы же перевернули весь Париж, выкрали Ксавье… Филипп, вы же едва не начали войну с Алжиром… вы всё это сделали, только чтобы спасти меня? — прошептала она, наконец.

— Получается, так.

Губы Колетт задрожали. Она прижалась к Филиппу, обняла, положив голову на плечо, так, что он не видел её лица, и только всхипывала, дыша тяжело и прерывисто, подрагивая всем телом. Так, наверное, на Древней Земле выплакивались обиженные дети на плече у родителей. Девушка молчала. Молчал и Филипп. Слова кончились. Он прижимал Колетт к себе, так, как будто от этого зависела её жизнь, и чувствовал, как в нём поднимается чёрная, антрацитовая волна ненависти к этому мерзкому городу, ко всему этому искалеченному, больному миру, который творит такое с юными, беззащитными душами.

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Внешние орбиты.

Бернар Д’Эвре.

Нет ничего удивительного в том, что посланник Унии назначил Бернару встречу здесь, на внешней стороне пояса Койпера, формальной границе системы. Разумные паразиты стремятся произвести благоприятное впечатление. Демонстративное соблюдение Высшей расой дипломатического протокола, по их мысли, должно настроить депутата парламента республики на серьезный и благожелательный лад.

Для этого путешествия Бернар не стал пользоваться служебным транспортом: Синяя Уния особо оговорила требования секретности.

Собственная яхта Бернара не обладала скоростью курьера, поэтому путь до точки встречи занял у него больше суток.

Высшие поджидали его на условленной орбите, в стороне от оживлённых трасс. Их корабль походил на бесформенный клубок коричневых водорослей, какие, случается, выбрасывает на побережье буря. Клубок мирно дрейфовал, подставив узкие лепестки свету далёкого солнца. Яхта Бернара на фоне корабля Унии казалась маленькой серебристой рыбёшкой. Бернар подвёл яхту поближе, согласовал параметры орбит и скорости. Несколько жгутов-отростков выметнулись навстречу, опутали яхту и осторожно притянули к кораблю Высших. Из переплетения жгутов выдвинулся стыковочный шлюз, неприятно похожий на хоботок насекомого, и присосался к корпусу яхты.

Бернара не стали приглашать на борт. То ли посчитали, что слишком много чести, то ли потому, что узкие лабиринты ходов корабля не подходят людям по диаметру. Так или иначе, Высшие сами пришли к нему. В кают-компании яхты двое Высших появились в гибких, похожих на осьминогов, скафандрах из полупрозрачного скользкого материала. Внутри скафандров клубилась сероватая муть, за которой смутно угадывались сизые многоногие силуэты. Очень знакомые силуэты. Перед внутренним взором графа встала картина, которую показала ему Мозаика почти два года назад. Распадающиеся в плазму люди и бесстрастно наблюдающие за их мучительной агонией сизые каракатицы. Видит Бог, с каким удовольствием он бы всадил в эти скользкие туши пару разрывных игл!

Бернар учтиво поклонился. Высшие присели на своих щупальцах в карикатурном подобии ответного поклона.

— Приветствуем вас от имени Высших рас, депутат Д’Эвре, — торжественно пропел транслятор. Речь чужаков почему-то интерпретировалась им как пение. — Мы рады, что вы так оперативно откликнулись на нашу просьбу о встрече.

— Я польщён вниманием со стороны Высших. Чем могу служить? — Бернар присел на диван, жестом предложив Высшим устраиваться поудобнее. Но те так и остались торчать посередине каюты в своих осклизлых скафандрах.

«Ковёр придётся отдавать в чистку» — подумал Бернар, глядя на тёмные пятна, расползавшиеся от скафандров по полу.

— Мы хотим поручить вам важнейшую задачу, — важно заявил кто-то из каракатиц. — По соображениям дипломатического характера мы не можем сделать это официально.

— Мне? — изобразил удивление Бернар.

— Вы зарекомендовали себя отличным стратегом. Высшие расы внимательно следят за успехами людей. Вы, депутат Д’Эвре, прекрасно организовали и провели несколько сложных операций. Именно поэтому выбор пал на вас. Мы предоставим вам информацию, которую вы незаметно подкинете своим аналитикам. Благодаря этой информации вы выйдете на одну из систем в Китайской республике. В этой системе всего одна планета, колонизация которой только начинается. На ней обитает несколько десятков тысяч особей вашего вида, занятых преимущественно в сельском хозяйстве. Мы хотим, чтобы вы захватили лабораторию, находящуюся на планете. Сама лаборатория должна быть уничтожена, а все материалы — вывезены. Как только вы пересечёте границу Красной доминанты, материалы заберёт наш корабль, замаскированный под военный курьер. Ваши люди не должны знать, что к делу причастны Высшие. Если операция пройдёт успешно, мы сможем без боя вынудить Красную доминанту пойти на существенные уступки Центральному кругу. Вы в состоянии провести подобную операцию, депутат Д’Эвре?

Выслушав этот спич, Бернар сделал вид, что задумался. Высшие терпеливо ждали, едва заметно покачиваясь на своих гибких конечностях. Серая мгла в их скафандрах таинственно клубилась.

— Прежде всего, я должен знать, о чем идёт речь, — наконец сказал он. — Я не могу посылать людей в полную неизвестность.

— Китайские Высшие с помощью людей своей доминанты проводят в этой лаборатории страшные эксперименты, запрещённые во всех доминантах высшим межрасовым судом. Получив доказательства этих исследований, мы сможем или заставить преступников ответить за свои злодеяния перед межрасовым трибуналом…

— Или договориться, — закончил за Высших Бернар. — Не так ли?

— Именно поэтому мы настаиваем на неофициальной операции. — Невозмутимо подтвердили Высшие. — Если дать делу законный ход, мы получим только моральное удовлетворение. Но используя материалы в качестве инструмента воздействия, мы можем получить ряд важных звёздных систем и выгодные условия перемирия. Это позволит сохранить вашему народу миллионы жизней и миллиарды франков.

— Я могу узнать, в чем суть проводимых врагом экспериментов? — спросил Бернар.

— Мы не можем дать вам исчерпывающее объяснение. Но если их не остановить, число жертв будет исчисляться миллиардами.

— Насколько я понимаю, ответ я должен дать немедленно?

— Разумеется. Если это выходит за рамки ваших возможностей, признайтесь сразу, и мы найдём другую кандидатуру. Хотя, на наш взгляд, вы — идеальный руководитель для такой операции. И, конечно же, её успех послужит и вашим личным интересам. Слово Высших рас играет огромную роль в республике.

«Вот значит как. Уния принимает меня за дикаря, которого можно соблазнить стеклянными бусами. Неудивительно».

— Если нам удастся сохранить жизни солдат, для меня это уже будет достойной наградой, — отчеканил он в том же высокопарном стиле, какой избрали Высшие.

— Это делает вам честь, — не остались в долгу каракатицы. — Значит, можно считать, что мы с вами договорились?

— Прошу простить моё недоверие, — осторожно произнёс Бернар. — Но я обязан убедиться, что вы — те, за кого себя выдаёте. Я не знаком с вашей расой и не вправе принимать ваши слова на веру.

Двое чужаков покачнулись на своих щупальцах. Серая муть в их скафандрах заколыхалась ещё сильнее.

— Вы правы. Кроме кристалла с данными по объекту вы получите второй кристалл. Он содержит наши верительные грамоты. Вы можете проверить его в вашем министерстве внешних сношений. Но учтите, после первого прочтения кристалл будет уничтожен. Вас устроят такие гарантии?

— Более чем.

— Тогда прошу.

Одна из каракатиц протянула Бернару маленький прозрачный шар, в котором, погруженные в гель, покоились два крошечных кристалла памяти: синий и голубой.

— Мы будем поддерживать с вами связь по защищённому каналу. Координаты узла связи, как и материалы по операции, содержатся в синем кристалле.

Бернар бережно принял шар.

— Мы рассчитываем на вас и ваших людей, депутат Д’Эвре, — приподнявшись на щупальцах, хором пропели каракатицы.

— Мы не подведём. Служу доминанте! — попытался щёлкнуть, как в старые добрые времена, каблуками Бернар, но толстый ковёр не позволил ему этого сделать. Ну и черт с ним. Вряд ли эта липкая мразь разбирается в нашем этикете.

Высшие величаво поплыли прочь, едва заметно перебирая ножными щупальцами. За ними по пушистому ковру тянулась тёмная дорожка слизи. Бернара затошнило.

Корабль Высших ушёл из реальности тихо и незаметно, истаял, словно призрак. Чувствительные сенсоры яхты засекли едва заметный всплеск вынужденного излучения, который почти мгновенно сошёл на нет.

«Дешёвые позёры. Фигляры. Скользкая мразь», — ругался про себя Бернар, запуская реактор на полную мощность. Яхта рванулась назад, к свету, к живым планетам, на которых, слава Богу, не водилась осклизлая нечисть, равнодушно превращающая людей в протоплазму.

«Попались, — с торжеством думал он, разглядывая шар с кристаллами. — Вы у нас ещё попляшете, твари».

Внезапно зачесавшаяся ладонь заставила Бернара отдёрнуть руку от шара и уставиться на проявившиеся свозь кожу чёрные буквы.

«Хорошее начало, эффектор Д’Эвре».

Вся радость куда-то улетучилась. Он, депутат республики, граф Д’Эвре, человек, был всего лишь шахматной фигуркой, пешкой на доске, за которой схлестнулись два могучих игрока. Разве пешку радует удачный миттельшпиль? Её участь — смиренно ждать, пока игрок сделает ход.

Бернар вызвал роботов уборщиков, озадаченно засуетившихся вокруг тёмных пятен на ковре, и, достав из бара бутылку коньяка, завалился на диван. Жаклин рядом не было, и никто не мешал лощёному аристократу Бернару Д’Эвре приложиться к бутылке, не утруждая себя поисками бокала.

«И всё-таки зря я раскисаю, — подумал он, переступая через робота-уборщика и доставая из бара вторую бутылку. — Мы — не пешки. Черта с два. Просто мы — командные игроки. Да, Мозаика определяет цели игры. Она продумывает стратегию. Но что стоит стратегия без тактики? Ни-че-го. Ходы-то, как не крути, делаем мы. Мы — партнёры, черт подери. И сама Мозаика это признаёт. Потому она и согласилась на мои условия».

Возможно, одной из причин такого оптимизма был коньяк, но опьянения Бернар практически не ощущал. Его организм, как и организм любого солдата, даже если он давно ушёл в отставку, разлагал спирты буквально на лету, не позволяя хозяину терять ясность мысли. Правда, с годами расторопность печени всё-таки уменьшилась, и благодаря этому Бернар ощущал приятную лёгкость в голове.

К тому времени, как яхта приземлилась в частном секторе «Четырнадцатого», бар кают-компании претерпел существенный ущерб, а Бернар полностью восстановил душевное спокойствие.

Все следующие дни Бернар был занят по горло. Говоря с каракатицами из Синей Унии, Бернар, разумеется, знал, с кем имеет дело. И попросил доказательств с единственной целью — не вызвать подозрений своей излишней доверчивостью. Так же, по сути дела, ему не был нужен и синий кристалл. Всю информацию по китайской лаборатории ему уже передала Мозаика. Тем не менее, Бернар, прежде чем взяться за синий кристалл, педантично проверил верительные грамоты, которые, как и следовало ожидать, оказались в полном порядке со всеми квантовыми степенями защиты достоверности. Сразу после подтверждения кристалл помутнел, пошёл трещинами и распался в прах. Высшие знали толк в секретах.

Синий кристалл, как и следовало ожидать, не принёс ничего нового. Всё это и даже сверх того Бернар уже имел в своём распоряжении. И неудивительно, ведь информацию о таинственной китайской лаборатории Синяя Уния получила от агента, работавшего на Мозаику. Тем не менее, Бернар внимательно просмотрел всё, что содержалось на кристалле, и отправил кодовое сообщение на указанный в нем узел связи. Ответ не заставил себя долго ждать: Синей Унии явно не терпелось наложить щупальца на разработки китайцев. Отлично. Можно начинать последний раунд.

Система жёлтого карлика НС76А-3.

Планета Париж. Столица.

Пале-Бурбон.

Бернар Д'Эвре.

— Вы должны это видеть, сенатор.

Сегодня в роли главного Санта-Клауса выступал Стефан Морель. Последние двое суток, насколько было известно Бернару, его пираты работали практически непрерывно. Мишель Боде поминутно клевал носом. Робишо был бледнее обычного, его кожа отливала болезненной желтизной, как и белки глаз. На знаменитой футболке «Вива Виртуальность» бородача Крепо красовалась обширная коллекция разноцветных пятен, позволяющая в точности определить обеденное меню последних дней. И только Морель был, как всегда, свеж и румян. Его кудрявые волосы пребывали в идеальном порядке, а губы, растянутые до ушей в радостной улыбке, по-прежнему алели, словно вишни.

— Хорошо, я весь внимание.

Бернар уселся за своё кресло — третье по кругу, если смотреть от входа. На это кресло не смел покуситься даже такой законченный распустёха, как Луи Крепо, и поэтому оно было единственным в помещении, на которое можно было сесть в твёрдой уверенности, что тыл штанов останется того же цвета, каким был изначально.

— Вы были правы, китайское направление оказалось перспективным, — предвкушая фурор, хитро прищурился Стефан. — Но вы даже не представляете, насколько. Похоже, мы натолкнулись на нечто важное. Возможно, судьбоносное.

— К делу, месье Морель, к делу. Оставьте монологи конферансье.

Крепо хрюкнул, выплеснув на свою футболку очередную порцию кофе. Стефан, спокойно проглотив колкость, вывел в сферу изображение.

— Это система ЮС47. У нас проходит как Гидра-117. Располагается в десяти погружениях от наших границ. Ничего особенного, обычная звезда, стандартная планетная система. Терраформирована пока всего одна планета. Название — Ченчу Фонг. Условия идеальные для сельского хозяйства. Урбанизация явно не подразумевается: китайцы предпочитают использовать планету как источник экологически чистой натуральной пищи. Населения, соответственно, маловато. Несколько сотен небольших ферм и всего один городок на пятьдесят тысяч жителей. Недалеко от города расположен единственный космопорт планеты. По классификации, космопорт самого низкого класса — грузовые перевозки, транспортники. Одновременно может принять не более трёх-четырёх кораблей. Типичная провинция.

— Но что-то же вас насторожило? — прервал Стефана Бернар. Ему было совершенно неинтересно слушать то, что он знал и без аналитиков.

— О да. Вот, полюбуйтесь, — перешёл к сути Морель. — Маленькая сельскохозяйственная планетка. Пастораль, пейзане, бескрайние поля и рощи, грузовой космодром и захолустный городишко. А вот интересные документики, по которым получается, что в течение последних пятнадцати лет на Гидру-117 со всех концов Китайской республики отправлялось специальное оборудование. Отовсюду по чуть-чуть, чтобы не бросалось в глаза, но если суммировать… Получается такой набор, которому позавидует любой центральный университет.

— И что? Возможно, там экспериментируют с новыми сортами злаковых, — с деланным равнодушием спросил Бернар.

— Не похоже. Зачем, например, ординет-томограф поставлять с трёх разных систем по деталям? Нет, тут что-то секретное. Судя по ассортименту, физико-биологическая лаборатория. Мы тут прикинули, за эти пятнадцать лет они собрали там научный центр, не хуже нашей Сорбонны.

— Ты повторяешься, Стефан.

— А… ну да. Простите, устал…

— То есть, вы считаете, что под прикрытием сельскохозяйственной колонии мы имеем секретную лабораторию?

— Именно. И ещё одно. При таком крошечном населении туда постоянно прибывают корабли, приспособленные для перевозки людей.

— Пассажирские рейсы? Возможно, туристы?

— Официальные пассажирские рейсы — это всего один корабль в месяц. Нет, это что-то другое.

— Похоже, люди им нужны для лаборатории. Кто знает, что они там с ними делают? Может, пытаются вывести супер-солдат! — выпалил Луи, вытаращив разноцветные глаза.

— Именно, — кивнул Стефан. — И знаете, что радует? Они решили, что фермерство само по себе достаточно надёжное прикрытие и защищают систему всего одной маленькой станцией. Оно, конечно, верно. Если бы аграрную колонию курировал целый флот, вся секретность полетела бы к чёрту. Но всего один автомат на орбите… и всего в десяти погружениях от нашей границы! Вам не интересно, какую дрянь они разрабатывают, считайте, у нас под носом уже пятнадцать лет?

— Думаете, стоит туда наведаться?

— Ха! Да я бы туда пешком пошёл, дайте мне только дубину поувесистее! — Крепо, с его бородой и пудовыми кулачищами и без дубины здорово смахивал на пещерного человека. Невольно представив его в шкуре и с каменным топором в руках, Бернар не смог удержать улыбку.

— Отлично. Тогда готовьте презентацию для старых олухов.

Аналитики просияли.

— И Луи. — Бернар поднялся с кресла.

— Чего? — с готовностью спросил бородач.

— Постирай футболку.

Конец второго тома.