FR 1
Глава 1
На календаре — 2050 год.
Шутка. Шутка, расслабьтесь. У нас же не пятидесятые, верно? Тогда какого чёрта в названии стоит «Real»? Словно это реальный мир. Словно это не очередная выдумка сценариста, не дешёвый постапокалипсис для стрима.
Это и есть реальный мир. Обычный двор Америки.
Двор, где асфальт помнит ещё скейтборды девяностых, а сейчас дрожит под кроссовками нового поколения. Дети — а может, уже и не дети, поди разбери в их-то годы — сидят на бордюре, выставив руки с растопыренными пальцами. Шесть. Семь. Этот жест. Они показывают его друг другу, будто пароль, будто тайное рукопожатие эпохи, где всё уже сказано мемами. А потом — снова в телефоны. Пальцы стучат по стеклу, экраны отсвечивают кислотными цветами. Roblox. Вечный Roblox. Кубические головы, бесконечные симуляторы, где можно быть кем угодно, лишь бы не собой.
И только один человек в этом дворе не показывал жест. Не играл. Не смеялся над очередным вирусным роликом.
Его звали Фрэнк Алекс.
Но все знали его под другим именем. Nerd Old.
Не «олдскульный задрот» в смысле «ретро-геймер». Нет. Прозвище прилипло, как жвачка к подошве, и воняло оно насмешкой. Nerd — потому что читает книги. Old — потому что не понимает, что «сейчас так принято». Он не ненавидел людей. Не был злым. Он просто... не видел в этом смысла.
Этот мем с шестёркой и семёркой? Он его не выносил. Не потому что мем плохой — а потому что за ним ничего нет. Пустота. Как экран выключенного телевизора в три часа ночи. Roblox? Кубики. Бесконечные кубики. Мир, где всё сделано из конструктора, и даже боль не настоящая.
Фрэнк сидел на скамейке у края двора. В руках — потрёпанный том в мягкой обложке. Не телефон. Не планшет. Книга. Страницы пахли пылью и старым клеем. Он переворачивал их медленно, с достоинством. Иногда поднимал глаза и смотрел на детей. Не осуждающе. Скорее — как смотришь на щенков, которые гоняются за собственным хвостом. Забавно. Бессмысленно. Но не зло.
Он был похож на AVGN. Только без криков. Без разбитых картриджей. Без «what a shitload of fuck». Фрэнк не ругался. Он просто вздыхал. И иногда — очень редко — улыбался. Горько.
— Эй, Nerd Old! — крикнул один из парней с бордюра. — Ты чё, реально читаешь? Это же скучно!
Фрэнк поднял голову. Поправил очки. Ответил тихо, почти ласково:
— Скучно — это когда ты смотришь, как другие играют в твою жизнь. А я читаю о тех, кто жил по-настоящему.
Парень фыркнул. Показал шесть-семь. И уткнулся обратно в экран.
Фрэнк вернулся к книге. Но глаза уже не видели строк. Он смотрел куда-то сквозь страницы. Туда, где за горизонтом этого двора, за пластиковыми улыбками и пиксельными мирами, что-то медленно, но верно надвигалось.
Он чувствовал это. Как чувствуешь запах дождя за несколько минут до первой капли.
До Судного дня оставалось пятьдесят дней.
Он ещё не знал этого. Никто не знал. Дети продолжали показывать шесть-семь. Roblox продолжал крутить свои кубические миры. Солнце продолжало светить.
А Фрэнк Алекс, по прозвищу Nerd Old, просто перевернул страницу.
И в этом тихом, почти незаметном движении было больше жизни, чем во всём дворе.
Двор остался позади. За спиной — смех, кубические головы, отсветы экранов. Впереди — дом. Старый, двухэтажный, с облупившейся краской и скрипучей входной дверью. Дом, который помнил больше, чем весь этот двор вместе взятый.
Фрэнк Алекс открыл дверь. Замок щёлкнул знакомо, по-своему. Внутри пахло деревом, пылью и чем-то ещё — тем самым запахом, который бывает только в комнатах, где годами не меняли мебель, но каждый день включали лампу накаливания.
Прихожая. Куртка на крючок. Ключи — в керамическую чашку с трещиной на боку. Чашка стояла на тумбочке ещё с тех времён, когда у Фрэнка были родители. Теперь чашка была только его. И трещина — тоже.
Он прошёл в гостиную. Не в спальню. Не на кухню. Сразу — в гостиную. Потому что там, за дверью, начиналось его настоящее королевство.
Комната была не большой. Но плотной. Очень плотной. Стены — в стеллажах. Полки — в картриджах. Картриджи — в порядке, который понимал только он сам. Не по алфавиту. Не по году. По ощущению. По памяти. По тому, что каждая игра значила в тот или иной вечер его жизни.
В углу стоял телевизор. Не плоский. Не 4K. Не смарт. Обычный ЭЛТ-ящик, тяжёлый, как грех. Серый корпус, кнопки-пуговицы, логотип, выцветший до неразборчивости. Фрэнк любил его. За тепло. За то, как он гудел. За то, как изображение слегка дрожало по краям — как будто картинка дышала.
Под телевизором — консоли. Выстроены в ряд. Как солдаты на параде. Только не маршируют. Ждут.
ColecoVision. Чёрная, с серебристыми кнопками, с джойстиком, который помнил пальцы, сжимавшие его ещё в восьмидесятых. Фрэнк не был там. Но картриджи, которые он собирал годами, пахли той эпохой. И этого хватало.
Рядом — Commodore 64. Клавиатура, которая щёлкала, как старые счёты. Монитор — квадратный, зелёный текст на чёрном фоне. Дисковод, который жужжал, как рассерженный шершень. Фрэнк включал его, чтобы просто послушать. Иногда — чтобы поиграть. Иногда — чтобы написать пару строк на BASIC. Просто так. Для души.
Дальше — NES. Серая коробка. Та самая. С двумя слотами для картриджей — один рабочий, второй для вида. С контроллерами, у которых провод короткий, как жизнь. Фрэнк помнил каждую игру. Каждый пароль. Каждую секретную комнату. Он не хвастался этим. Он просто знал.
И только в самом конце ряда, как чужак на семейном фото, стоял Xbox One. Новый. Относительно. Купленный три года назад, когда Фрэнк решил: «А почему бы и нет?» Он поиграл. Пару раз. Прошёл пару игр. Посмотрел на графику. И выключил. Не потому что плохо. А потому что — не то. Слишком гладко. Слишком быстро. Слишком много подсказок. Слишком мало тишины между уровнями.
Xbox One стоял на полке и смотрел на остальные консоли с лёгкой неловкостью. Как младший брат, который родился в городе, а старшие выросли в деревне. Он не был виноват. Он просто был другим.
Фрэнк подошёл к NES. Вставил картридж. Щёлк. Кнопка питания. Гудение телевизора. Синий экран. Потом — знакомые пиксели. Знакомые звуки. Восьмибитная музыка, которая не пыталась быть симфонией. Она просто была. И этого хватало.
Он сел в кресло. Старое. Продавленное. Идеальное. Взял контроллер. Большой палец привычно лёг на крестовину. И мир за окном — с его шестёрками, семёрками, Roblox, мемами и вечным шумом — исчез.
Осталась только игра. Только Фрэнк. Только тишина между нотами. Только тепло телевизора. Только дом.
До Судного дня оставалось пятьдесят дней.
Но в этой комнате время шло иначе. Здесь не было Судного дня. Здесь был только вечер. И картридж. И старый друг — ColecoVision, C64, NES. И даже Xbox One. Молчаливый. Но всё-таки свой.
Фрэнк улыбнулся. По-настоящему. И нажал «Start».
Он нажал кнопку питания на телевизоре. Экран моргнул. Пошли полосы. Потом — картинка. Но не игра. Не меню NES. Не знакомые пиксели.
Новости.
Женщина в студии, с улыбкой, отрепетированной до автоматизма, смотрела в камеру. За её спиной — логотип канала, бегущая строка, графики, цифры. Всё как всегда. Всё как никогда.
— Здравствуйте! Сегодня день, когда Sony анонсировала PS6...
Фрэнк замер. Палец завис над кнопкой.
PS6.
Он даже не успел купить PS5. Не потому что не мог. А потому что не хотел. Не видел смысла. Консоли перестали быть консолями. Они стали компьютерами. Медиацентрами. Машинами для запуска обновлений. А игры... игры стали фильмами, где ты иногда нажимаешь кнопку.
Он выключил телевизор.
Щёлк.
Экран погас. Комната снова стала тихой. Только гудение ЭЛТ-трубки медленно умирало, сворачиваясь в точку.
Фрэнк сидел неподвижно. Секунду. Две. Пять.
Потом встал. Медленно. Как старик. Хотя стариком не был. Просто устал. Не от возраста. От времени.
Он подошёл к столу. Открыл ящик. Достал Game Boy Advance. Прозрачный корпус, поцарапанный экран, кнопки, стёртые до блеска. Вставил картридж. FIFA 03. Не потому что хотел играть именно в неё. А потому что она была под рукой. Потому что она была старой. Потому что она была настоящей.
Он сел обратно в кресло. Включил. Знакомый логотип EA Sports. Знакомый звук. Знакомые зелёные поля. Пиксельные футболисты бегали по пиксельной траве. И это было... хорошо. Просто. Честно.
Он играл минут двадцать. Может, тридцать. Не считал. Время в этой комнате вообще плохо поддавалось счёту. Здесь были только его правила. Его часы. Его мир.
Потом он отложил GBA. Встал. Подошёл к шкафу. Отодвинул старую куртку. Под ней — тайник. Не сейф. Не замок. Просто тайный стул. Обычный деревянный стул, который стоял здесь годами. Никто бы не догадался. Никто и не догадывался.
Он поднял сиденье. Внутри — деньги. Не в банке. Не на карте. Наличные. Старые. Новые. Смешанные. Как будто он собирал их всю жизнь. И, наверное, так и было.
Он пересчитал.
Десять тысяч долларов. И шестьдесят восемь центов.
И пять миллионов... нет. Не миллионов. Пять милль. Монет. Медных. Тяжёлых. Бесполезных.
Пять милль. Не пять миллионов долларов. Не пять миллионов чего-то ценного. Просто пять милль. Число. Слово. Звук. Как будто кто-то когда-то сказал «милль» вместо «миллион», и это прилипло. Как прозвище. Как кличка. Как ярлык на банке с вареньем, которое уже никто не ест.
Фрэнк посмотрел на них. Медные. Тёмные от времени. С зеленоватым налётом. Он взял горсть. Подбросил. Поймал. Посмотрел на ладонь.
Медь. Просто медь. Когда-то — деньги. Настоящие. На них можно было купить хлеб. Молоко. Билет в кино. Жизнь. А сейчас... сейчас это просто металл. Как копейки в СССР. Раньше — имба. Сейчас — херня. Никто не берёт. Никто не считает. Никто даже не смотрит.
Он выбросил их. В мусорное ведро. Не потому что жалко. А потому что — тяжело. Не в кармане. В душе.
Пять милль. Туда же. В ведро. К остальному мусору. К остаткам эпохи, которая давно закончилась, но ещё не призналась в этом.
Он вернулся к столу. Открыл ноутбук. Старый. Не игровой. Просто рабочий. Для интернета. Для почты. Для Steam.
Steam.
Он зашёл в магазин. Пролистал. Нашёл. FC 27. Футбольный симулятор. Новый. Блестящий. С графикой, от которой рябит в глазах. С составами, которые он не знал. С командами, которые давно перестали быть командами.
Он добавил в корзину. Нажал «Купить». Оплатил.
А потом... случайно.
Курсор дрогнул. Или палец. Или судьба. Он нажал не туда. И в корзине оказалась ещё одна игра.
GTA 6.
Он моргнул. Посмотрел на экран. Потом на руки. Потом снова на экран.
— Чёрт, — сказал он тихо. Без злости. Без отчаяния. Просто констатация факта.
Он попытался вернуть. Нашёл кнопку «Запросить возврат». Нажал. Система ответила: «Ваш запрос находится на рассмотрении». Потом: «Возврат невозможен, так как игра уже добавлена в библиотеку». Потом: «Свяжитесь с поддержкой».
Он связался. Написал. Ответили шаблоном. Он написал снова. Ответили тем же шаблоном, только другими словами.
Он закрыл ноутбук. Медленно. Тихо.
Посмотрел на Xbox One. Тот стоял на полке. Молчал. Ждал.
— Ну что, — сказал Фрэнк. — Будем играть в GTA 6. Видимо.
Он не улыбнулся. Но и не расстроился. Просто принял. Как принимают погоду. Как принимают старость. Как принимают мир, который давно перестал спрашивать, чего ты хочешь.
До Судного дня оставалось пятьдесят дней.
Он этого не знал. Никто не знал. А Фрэнк Алекс, по прозвищу Nerd Old, просто сидел в кресле. С GBA в руках. С FIFA 03 на экране. С GTA 6 в библиотеке. И с мыслью, что завтра, может быть, он всё-таки найдёт способ вернуть эту чёртову игру.
Или не найдёт.
Но это уже не имело значения.
Потому что в его мире — мире старых консолей, старых игр, старых денег — время шло по своим законам. И Судный день, каким бы он ни был, не мог отменить главного: вечер. Кресло. Контроллер. И тишина.
Фрэнк закрыл ноутбук. Посидел ещё немного. Потом встал. Не потому что хотел. А потому что надо было. Мусор сам себя не вынесет. Особенно пять милль меди.
Он взял ведро. Подошёл к двери. Открыл. Вышел.
Солнце уже клонилось к закату. Двор стал другим. Мягче. Тени длиннее. Пиксели Roblox на экранах телефонов потускнели, потому что дети разошлись по домам. Или потому что батарейки сели. Или потому что просто устали показывать шесть-семь.
Фрэнк шагнул на тротуар. И остановился.
На другой стороне улицы стояли они.
Фурри.
Не один. Не два. Целая компания. Пять, может, шесть человек. В костюмах. Настоящих. Меховых. С хвостами. С ушами. С мордами. Кто-то — волк. Кто-то — лиса. Кто-то — не пойми кто, но с крыльями. Они стояли и разговаривали. Смеялись. Жестикулировали. И выглядели... счастливыми. По-настоящему.
Фрэнк не понимал фурри. Не осуждал. Просто не понимал. Как не понимал шесть-семь. Как не понимал Roblox. Как не понимал PS6. Это было что-то из другого мира. Мира, где люди надевают чужую кожу, чтобы стать собой. Или чтобы не быть собой. Он не знал. И не спрашивал.
Но одного из них он знал.
Пол Лекко.
Тот самый. Друг. Настоящий. Не по переписке. Не по мему. По жизни. Они познакомились ещё в школе. В старой школе, где были настоящие парты, настоящий мел и настоящие драки. Пол тогда не был фурри. Пол тогда был просто Полом. Худым парнем с большими глазами и странной любовью к старым компьютерам.
А потом... потом Пол стал кошкой.
Милой кошкой. Серый мех. Белая грудка. Большие зелёные глаза. Уши торчком. Хвост, который он постоянно крутил в руках, когда нервничал. Он не прятал лицо. Не носил маску. Просто был собой. Другим собой. Тем, кем хотел быть.
Фрэнк подошёл. Ближе. Ведро с медью болталось в руке.
— Пол, — сказал он.
Кошка обернулась. Уши дёрнулись. Глаза загорелись. Настоящие. Человеческие. Но в кошачьей оправе.
— Фрэнк! — Пол подбежал. Обнял. Мех был мягкий. Тёплый. Пахло чем-то сладким. Может, шампунем. Может, просто добротой.
— Ты чего тут? — спросил Фрэнк. — Опять с этими... — он кивнул на остальных фурри.
— Да, — Пол улыбнулся. Улыбка была кошачья. Но глаза — человеческие. — Мы просто гуляем. Сегодня хороший день. Не чувствуешь?
Фрэнк посмотрел на небо. Обычное небо. Обычный закат. Ничего особенного.
— Не чувствую, — сказал он честно.
— А зря, — Пол пожал плечами. Плечами в меху. — Мир меняется, Фрэнк. Всегда менялся. Ты просто не смотришь.
Фрэнк не ответил. Посмотрел на ведро. Потом на Пола. Потом снова на ведро.
— Ты почему стал фурри? — спросил он. Не в первый раз. И, наверное, не в последний.
Пол вздохнул. Хвост дёрнулся.
— Потому что хотел быть необычным, — сказал он просто. — Потому что обычным быть скучно. Потому что... — он помолчал. — Потому что когда я надеваю это, я чувствую себя собой. Настоящим. Не тем, кем меня хотят видеть. А тем, кем я хочу быть.
Фрэнк кивнул. Медленно. Не потому что согласился. А потому что понял. Не до конца. Но понял.
— Ладно, — сказал он. — Мне надо мусор выбросить.
— Пять милль? — Пол заглянул в ведро. Уши прижались. — Опять?
— Опять, — Фрэнк вздохнул. — Никому не нужны. Даже за просто так.
— А мне отдай, — Пол неожиданно протянул лапу. — Мне нужны.
Фрэнк посмотрел на него. На кошачью лапу. На медные монеты. На друга.
— Зачем?
— Для коллекции, — Пол улыбнулся. — У меня дома Apple 1. И Apple 2e. Знаешь, сколько они стоят? А монеты... монеты — это история. Настоящая. Не пиксельная. Я собираю историю, Фрэнк. Как и ты. Просто по-другому.
Фрэнк молчал. Секунду. Две. Потом опустил ведро. Пол зачерпнул горсть. Пересыпал в карман. Мех на лапе чуть потемнел от меди.
— Спасибо, — сказал Пол.
— Не за что, — Фрэнк пожал плечами. — Всё равно собирался выбросить.
Они постояли ещё немного. Молча. Как старые друзья, которым не нужно слов. Потом Пол вернулся к своей компании. К фурри. К смеху. К жизни, которую выбрал сам.
Фрэнк пошёл дальше. К мусорному баку. Выбросил остатки. Пустое ведро. Пустые руки.
И пошёл домой.
Дома ждали консоли. Старые. Верные. Его. И Xbox One. С GTA 6. Которую он не хотел, но получил.
Он сел в кресло. Взял контроллер. Включил. И мир снова сузился до экрана. До пикселей. До тишины.
Но где-то на краю сознания остался запах меха. Тёплого. Сладкого. Настоящего.
И мысль: может, Пол прав. Может, мир и правда меняется. Может, и он, Фрэнк Алекс, когда-нибудь тоже станет... необычным.
Или нет.
До Судного дня оставалось пятьдесят дней.
Он этого не знал. Никто не знал. А Фрэнк Алекс, по прозвищу Nerd Old, просто играл. В GTA 6. На Xbox One. В старом кресле. В старом доме. В мире, который ещё не знал, что скоро закончил.
Он сидел в кресле. Контроллер в руках. GTA 6 на экране. Машины, люди, пальмы, миссии. Всё блестело. Всё двигалось. Всё было слишком быстрым. Слишком громким. Слишком... не его.
Фрэнк нажал паузу. Отложил контроллер. Посмотрел на часы. Стрелки показывали поздний вечер. Или раннюю ночь. Он не разобрал. В этом доме время всегда было каким-то размытым.
И тут.
ЗВОН.
Стекло. Разбилось. Где-то на кухне. Звук резкий. Чёткий. Настоящий. Не пиксельный. Не из игры.
Фрэнк замер. Сердце стукнуло один раз. Громко. Потом ещё раз. Он встал. Медленно. Контроллер упал на кресло. Мягко. Беззвучно.
Шаг. Ещё шаг. Коридор. Тёмный. Только свет из гостиной тянулся по полу, как жёлтая дорожка. Он не включал свет. Не хотел. Не знал почему.
Кухня. Дверь приоткрыта. Он толкнул её. Скрип. Старый дом. Старые петли. Старые тайны.
И остановился.
Окно разбито. Осколки на полу. Лунный свет — или уличный фонарь — падал внутрь. Холодный. Белый. И в этом свете, прямо на линолеуме, лежало что-то.
Консоль.
Фрэнк подошёл ближе. Присел. Осколки хрустнули под коленями. Он не заметил.
PS2. Толстая. Чёрная. Та самая. С вертикальной подставкой. С логотипом, который помнили миллионы. Она была не новая. Поцарапанная. Потёртая. Как будто её тащили через всю страну. Через всё время.
А рядом — GBC. Game Boy Color. Прозрачный корпус. Фиолетовый. Кнопки стёрты. Экран в царапинах. Но целый. Рабочий. Живой.
Фрэнк смотрел на них. Долго. Не трогал. Просто смотрел.
Потом заметил.
На PS2. Прямо на корпусе. Кто-то написал. Маркером. Или выцарапал. Или... он не понял чем. Но буквы были чёткие. Ясные. Как будто их оставили специально. Для него.
«До Судного дня Fallout... 50!»
Фрэнк прочитал. Раз. Два. Три.
Потом сел на пол. Прямо на осколки. Прямо на холодный линолеум. И смотрел на эти буквы.
Fallout.
Он знал Fallout. Конечно, знал. Играл. В старые. В первые две. На PC. На том самом C64... нет, не на C64. На более позднем. Но всё равно старом. Fallout — это был мир после конца. Мир, где всё сгорело. Мир, где выживали. Мир, где пять милль не стоили ничего. Мир, где старые консоли были реликвиями. Мир, который наступал.
До Судного дня оставалось пятьдесят дней.
Вот оно. Написано. Прямо здесь. На PS2. В его кухне. Ночью. После разбитого окна.
Фрэнк поднял голову. Посмотрел на окно. На улицу. Там было темно. Тихо. Никого. Ни фурри. Ни детей. Ни Пола. Только ветер. Только тени.
Он снова посмотрел на PS2. На GBC. На надпись.
Потом взял GBC. Повертел в руках. Включил. Экран загорелся. Зелёный. Знакомый. На экране — меню. Игра. Какая-то. Он не разобрал сразу. Но она была там. Ждала.
Он выключил. Положил обратно.
Взял PS2. Тяжёлую. Тёплую. Как будто её только что выключили. Как будто кто-то играл. Только что. Минуту назад.
Он посмотрел на надпись ещё раз.
«До Судного дня Fallout... 50!»
Пятьдесят. Пятьдесят дней. Пятьдесят чего? Часов? Минут? Лет?
Он не знал. Но что-то внутри — глубоко, там, где жили старые игры, старые консоли, старые деньги — что-то внутри него ёкнуло. Тихо. Но чётко.
Он встал. Подошёл к окну. Посмотрел на улицу. На двор. На мир, который ещё не знал.
— Кто ты? — спросил он тихо. Никого. Ветер. Тени.
Ответа не было.
Он вернулся к PS2. Взял её. Понёс в гостиную. Положил рядом с остальными консолями. Рядом с ColecoVision. Рядом с C64. Рядом с NES. Рядом с Xbox One.
Теперь их было пять. Как пять милль. Как пятьдесят дней. Как пять... чего-то.
Он сел в кресло. Взял GBC. Включил. Экран загорелся. Игра ждала.
Фрэнк начал играть. Не думая. Не спрашивая. Просто играя.
А надпись на PS2 осталась. В темноте. В тишине. Ждать.
До Судного дня оставалось пятьдесят дней.
И теперь Фрэнк Алекс, по прозвищу Nerd Old, знал это. Не понимал. Но знал.
Глава 2
Утро пришло тихо. Без сирены. Без новостей. Без PS6. Просто свет через шторы. Просто пыль в воздухе. Просто новый день, который никто не заказывал.
Фрэнк открыл глаза. Полежал. Посмотрел в потолок. Трещина на штукатурке. Знакомая. Как старая карта. Как маршрут, который никуда не ведёт.
Он потянулся к мобильнику. Не к смартфону. К мобильнику. Старому. Кнопочному. С маленьким экраном и змеей внутри, в которую он не играл. Но держал. Потому что иногда нужно что-то простое.
На экране — сообщение. От работы. От офиса. От мира, который он старался не замечать.
«Сегодня рабочий день отменяется! Ваш директор в коме. До 28 сентября!»
Фрэнк смотрел на буквы. Долго. Потом вздохнул. Не от радости. Не от горя. Просто вздохнул. Как вздыхают, когда мир говорит тебе: «Отдыхай», а ты не знаешь, что с этим делать.
Директор в коме. До 28 сентября. Он не знал директора хорошо. Видел пару раз. Тот был из тех, кто носит костюм даже в жару. Из тех, кто говорит «продуктивно» и «синергия». Из тех, кто не помнит, как выглядит картридж NES.
А теперь он в коме. И Фрэнк свободен. До 28 сентября. Интересно, что будет 28 сентября? Он не знал. Никто не знал.
Он встал. Оделся. Просто. Джинсы. Футболка. Куртка. Кроссовки. Старые. Удобные. Не новые. Не блестящие. Его.
Взял мобильник. Кнопочный. Взял смартфон. Плоский. Для связи. Для Steam. Для GTA 6, которую он так и не вернул.
Взял деньги. Не много. Из тайника. Из-под стула. Из тех десяти тысяч. И шестьдесят восемь центов. Не всё. Часть. На еду. На день. На жизнь.
Взял GBA. Прозрачный. С FIFA 03 внутри. Или с другой игрой. Он не проверял. Просто взял. Как берут ключи. Как берут кошелёк. Как берут часть себя.
И вышел.
Утро было свежим. Не жарким. Не холодным. Просто утром. Двор был пуст. Никто не показывал шесть-семь. Никто не играл в Roblox. Только птицы. Только ветер. Только тень от дерева, которая медленно ползла по асфальту.
Он пошёл по улице. Не спеша. Руки в карманах. GBA в одном. Мобильник в другом. Смартфон — во внутреннем. Деньги — в заднем. Всё на своих местах. Всё как всегда.
И тут он увидел.
Пол.
Но не кошка. Не фурри. Не мех. Не хвост. Просто Пол. Человек. Худой. Большие глаза. Старая куртка. Джинсы. Кроссовки. Тот самый Пол, которого он знал до костюма. До меха. До всего.
Он стоял у заправки. Смотрел в телефон. Настоящий. Не пиксельный. И выглядел... обычно. Не необычно. Просто. Как все. Как никто.
Фрэнк подошёл.
— Пол.
Тот поднял голову. Улыбнулся. Настоящей улыбкой. Не кошачьей. Человеческой.
— Фрэнк! Ты чего тут?
— Рабочий день отменили, — сказал Фрэнк. — Директор в коме.
— Ого, — Пол присвистнул. — Сочувствую. Или поздравляю. Не знаю.
— Я тоже, — Фрэнк пожал плечами. — Ты чего без костюма?
Пол посмотрел на себя. На куртку. На джинсы. На руки без меха.
— Устал, — сказал он просто. — Иногда хочется быть просто собой. Без... всего.
Фрэнк кивнул. Понял. Не до конца. Но понял.
— Есть хочешь? — спросил он.
— Хочу, — Пол улыбнулся. — Очень.
И они пошли.
Сначала в KFC. Красная вывеска. Полковник с улыбкой. Запах жареного. Запах детства. Запах чего-то простого.
Они взяли картошку фри. Малую. Две. Два латте. И две пачки ножек. С сырным соусом. Пол любил сырный соус. Фрэнк — нет. Но взял. Ради компании. Ради дня. Ради того, чтобы что-то было не как всегда.
Сели у окна. Пластиковый стол. Пластиковые стулья. Пластиковая еда. Но разговор — настоящий.
— Ты видел новости? — спросил Пол. — Про PS6?
— Видел, — Фрэнк жевал картошку. — Выключил.
— Я тоже, — Пол кивнул. — Не понимаю. Зачем? Зачем ещё одна? Они же все одинаковые.
— Вот именно, — Фрэнк посмотрел на него. — А ты... ты же фурри. Ты же любишь новое. Необычное.
Пол засмеялся. Тихим смехом. Не кошачьим. Человеческим.
— Фурри — это не про новое, Фрэнк. Это про себя. Про то, кем ты хочешь быть. А PS6... PS6 — это про деньги. Про маркетинг. Про пустоту.
Фрэнк молчал. Жевал. Думал.
— А Apple 1? — спросил он. — Ты же собираешь. Старое. Настоящее.
— Собираю, — Пол кивнул. — Apple 1. Apple 2e. И ещё много чего. Знаешь, почему?
— Почему?
— Потому что они помнят, — Пол отпил латте. — Помнят время, когда технологии были... честными. Когда компьютер — это компьютер. Не телефон. Не камера. Не магазин. Просто машина. Для работы. Для игр. Для мыслей.
Фрэнк смотрел на него. На Пола. Без меха. Без хвоста. Просто человека. С большими глазами. С любовью к старому. К настоящему.
— Я думал, ты стал фурри, потому что хотел быть необычным, — сказал Фрэнк.
— Так и есть, — Пол улыбнулся. — Но необычность — она не снаружи. Она внутри. Можно носить мех и быть пустым. Можно носить джинсы и быть собой. Дело не в костюме, Фрэнк. Дело в том, что ты чувствуешь, когда смотришь в зеркало.
Фрэнк не ответил. Просто доел картошку. Допил латте. Посмотрел в окно. На улицу. На людей. На мир, который шёл куда-то. Куда — он не знал.
Потом они пошли в Макдональдс. Не потому что хотели есть. А потому что хотели ещё поговорить. Ещё побыть вместе. Ещё немного настоящего.
Там взяли салат. Один. На двоих. Потому что уже наелись. Но нужно было что-то. Для вида. Для продолжения.
Сели. У окна. Опять. Пластик. Опять. Но разговор — настоящий.
— Ты знаешь, что до Судного дня осталось пятьдесят дней? — спросил Пол вдруг.
Фрэнк замер. Салат застрял в горле. Он посмотрел на Пола. Внимательно. Долго.
— Откуда ты знаешь?
Пол пожал плечами. Вилка в руке. Салат на вилке. Обычный.
— Не знаю. Просто чувствую. Как будто что-то идёт. Что-то большое. И никто не готов.
Фрэнк молчал. Вспомнил PS2. Разбитое окно. Надпись. «До Судного дня Fallout... 50!» Вспомнил GBC. Вспомнил, как играл ночью. Как не спал.
— Я видел надпись, — сказал он тихо. — На PS2. Ночью. Кто-то разбил окно. Оставил консоль. И написал.
Пол положил вилку. Посмотрел на него. Глаза большие. Настоящие.
— Что написал?
— «До Судного дня Fallout... 50!»
Пол молчал. Долго. Потом откинулся на стуле. Посмотрел в потолок. На лампы. На пластик. На всё это.
— Fallout, — сказал он. — Мир после конца. Мир, где всё сгорело. Мир, где выживают.
— Да, — Фрэнк кивнул. — Именно.
— И ты думаешь... это правда?
— Не знаю, — Фрэнк честно. — Но PS2 была настоящая. GBC тоже. Надпись тоже. Я не спал. Я не пил. Я не сумасшедший.
Пол улыбнулся. Грустно. По-человечески.
— Может, и сумасшедший. Может, и я. Может, весь мир. Может, это и есть Судный день. Не бомбы. Не война. Просто конец. Тихо. Незаметно. Как PS6. Как Roblox. Как шесть-семь.
Фрэнк смотрел на него. На Пола. На друга. На человека, который был кошкой, а теперь снова человек. И думал: может, он прав. Может, Судный день — это не взрыв. Может, это когда всё становится одинаковым. Пластиковым. Пустым.
— Пойдём, — сказал Фрэнк. — Хватит есть.
— Пойдём, — Пол встал. Взял поднос. Выбросил мусор. Как взрослый. Как настоящий.
Они вышли. Улица. Солнце. Люди. Мир, который ещё не знал.
— Увидимся? — спросил Пол.
— Увидимся, — Фрэнк кивнул.
Пол пошёл налево. Фрэнк — направо. Домой. К консолям. К PS2 с надписью. К GBC. К GTA 6, которую он не хотел.
До Судного дня оставалось сорок девять дней.
Он этого не знал. Никто не знал. Но теперь их было двое. Фрэнк и Пол. Двое, которые чувствовали. Двое, которые ждали.
И, может быть, этого было достаточно.
Потом Фрэнк пошёл шёл домой. Не спешил. Улица тянулась, как старая кассета — медленно, с шипением, с паузами. Солнце уже не пекло, а просто светило. Как лампа в комнате, которую забыли выключить.
По дороге — магазин. Маленький. Угловой. С вывеской, где буквы выцвели до неразборчивости. Фрэнк зашёл. Взял воду. Обычную. Без газа. Без вкуса. Просто воду. И Pringles. С солью. Маленькую банку. Не потому что хотел есть. А потому что хотел что-то в руках. Что-то простое. Что-то, что не требует мыслей.
Заплатил. Вышел. Пошёл дальше.
Он свернул в малый переулок. Узкий. Тихий. Между двумя домами. Там был свет. Малый. Уличный фонарь, который мигал, как сердце уставшего человека. Бетонная стена. Мусорный бак. Тишина.
Фрэнк сел. На ступеньку. На холодный бетон. Прислонился к стене. Открыл воду. Отпил. Посмотрел на небо. Серое. Обычное. Ничего особенного.
Достал GBA. Не из кармана. Из внутреннего. Где смартфон. Где деньги. Где всё важное. Вставил картридж. GTA Advanced. Не GTA 6. Не новая. Старая. Настоящая. Пиксели. Машины. Миссии. Всё как надо.
Экран загорелся. Знакомый звук. Знакомая музыка. Он начал играть. Пальцы двигались сами. Большие пальцы. Крестовина. Кнопки. Как в детстве. Как всегда.
Открыл Pringles. Крышка щёлкнула. Запах соли. Запах картошки. Запах простоты. Он взял одну. Хрустнул. Посмотрел на экран. Продолжил играть.
И тут.
Тень.
Большая. Накрыла его. Накрыла GBA. Накрыла свет.
Фрэнк поднял голову.
Мальчик. Большой. Очень большой. Не толстый. Просто огромный. Как шкаф. Как холодильник. Как проблема, которую не заказывал. Лет двенадцать. Может, тринадцать. Лицо круглое. Глаза маленькие. Руки — как лопаты.
Он стоял. Смотрел. На Pringles. На Фрэнка. На банку.
— Дились глиста! — сказал он. Голос низкий. Гулкий. Как будто говорил из бочки.
Фрэнк моргнул. Посмотрел на него. Потом на банку. Потом снова на него.
— Чего?
— Дились! — повторил мальчик. — Чипсы. Дели. Глиста.
Фрэнк медленно закрыл GBA. Положил на ступеньку. Встал. Не быстро. Не резко. Просто встал. Как старик. Как человек, который устал. Но не от страха. От глупости.
Он посмотрел на мальчика. В глаза. Прямо. Без злости. Без страха. Просто посмотрел.
Потом наклонился. К мусорному баку. Открыл. Достал бутылку. Стеклянную. Пустую. Тёмную. Из-под чего-то. Не важно. Просто бутылку.
Разбил.
Об асфальт. Звук — резкий. Чёткий. Осколки — в стороны. Как брызги. Как искры. Как предупреждение.
Фрэнк выпрямился. В руке — горлышко. Острое. Блестящее. Настоящее.
Мальчик замер. Глаза стали больше. Маленькие, но больше. Рот открылся. Потом закрылся. Потом снова открылся. Но звука не было.
— Иди, — сказал Фрэнк тихо. — Просто иди.
И мальчик пошёл. Сначала шаг. Потом другой. Потом побежал. Быстро. Как будто за ним гнались. Как будто Судный день уже начался. Как будто мир рушился.
Он бежал. Споткнулся. Упал. В лужу. В грязь. В штаны. Да. В штаны. Того. Самого. И это было смешно. Очень смешно.
Фрэнк смотрел. Не смеялся. Просто смотрел. Как мальчик встал. Как побежал дальше. Как исчез за углом.
Потом — люк.
Открытый. Тёмный. Прямо на пути. Мальчик не заметил. Нога — вниз. Тело — вниз. Крик — вниз. Всё — вниз. В темноту. В люк. В неизвестность.
Фрэнк подошёл. Медленно. Заглянул. Там было темно. Тихо. Потом — голос. Слабый. Из глубины.
— Помогите...
Фрэнк постоял. Секунду. Две. Потом отошёл. Сел обратно. На ступеньку. Взял GBA. Открыл Pringles. Взял одну. Хрустнул.
Достал наушники. Из кармана. Старые. Проводные. Вставил в смартфон. Не в GBA. В смартфон. Открыл музыку. Нашёл. Honeypie. JAWNY.
Нажал play.
Музыка началась. Мягкая. Тёплая. Настоящая. Как будто кто-то обнял. Как будто кто-то понял.
Фрэнк откинулся на стену. Закрыл глаза. Слушал. Жевал чипсы. Не думал.
О люке. О мальчике. О Судном дне. О PS2. О надписи. Обо всём.
Просто слушал.
Honeypie, I'm a guy...
Мир шёл куда-то. Люди бежали. Кто-то падал в люки. Кто-то показывал шесть-семь. Кто-то покупал PS6. Кто-то носил мех. Кто-то просто сидел в переулке. С чипсами. С водой. С GBA. С музыкой.
До Судного дня оставалось сорок девять дней.
Фрэнк Алекс, по прозвищу Nerd Old, не знал этого. Но чувствовал. Как чувствуешь запах дождя. Как чувствуешь конец песни. Как чувствуешь, что что-то заканчивается.
И он слушал.
Он дослушал песню до конца. Потом ещё раз. Потом выключил. Встал. Собрал мусор — банку, бутылку, осколки. Не потому что был хорошим. А потому что не хотел оставлять следов. Не в этом мире. Не в этом переулке. Не сейчас.
Пошёл домой.
Улица. Та же. Дома. Те же. Люди. Другие. Или те же, но он не смотрел. Не хотел. Просто шёл. Руки в карманах. GBA — во внутреннем. Вода — в руке. Pringles — пустая, в мусорке у магазина. Всё как надо. Всё чисто.
Дом встретил его тишиной. Скрипом двери. Запахом дерева. Пыли. Старости. Он вошёл. Закрыл. Замок щёлкнул. Знакомо. По-своему.
Прошёл в гостиную. Посмотрел на консоли. ColecoVision. C64. NES. Xbox One. PS2. С надписью. С предупреждением. С тем, что он не хотел признавать, но уже знал.
Он стоял. Долго. Смотрел. Потом кивнул. Сам себе. И начал.
Ящик. Очень большой. Деревянный. Старый. С чердака. С пылью. С паутиной. Он вытащил его. Поставил посреди комнаты. Открыл. Пустой. Ждал.
Фрэнк подошёл к полкам. Начал снимать. Аккуратно. Бережно. Каждую консоль — как ребёнка. Как воспоминание. Как часть себя.
ColecoVision — в ящик. C64 — туда же. Монитор — туда. Дисковод — туда. NES — в ящик. Картриджи — в коробку. Отдельно. Чтобы не помялись. Чтобы не потерялись.
PS2 — в ящик. Рядом с надписью. Рядом с предупреждением. Пусть едет вместе. Пусть помнит.
Xbox One — в ящик. В самый конец. Не потому что не любил. А потому что не знал, зачем. Но положил. На всякий случай. Для GTA 6. Для мира, который, может быть, уже не будет.
Потом — компьютер. Тот самый. Не ноутбук. Настоящий. С корпусом. С проводами. С пылью внутри. Он отсоединил. Сложил. Положил сверху. Как корону. Как мозг. Как сердце всей этой груды.
И тут он вспомнил. Чердак. Он не был там годами. Может, десятилетиями. Может, никогда.
Он пошёл наверх. Лестница скрипела. Каждая ступенька — как старый голос. Как старый друг. Как старый мир.
Чердак. Тёмный. Пыльный. Пахло мышами и временем. Он включил фонарик. На смартфоне. Луч скользнул по стенам. По коробкам. По забытым вещам.
И тут он увидел.
Коробка. Большая. Картонная. С надписью, выцветшей до неразборчивости. Он открыл. Заглянул.
Atari 2600. Деревянная панель. Переключатели. Джойстик с одной кнопкой. Легенда. Настоящая. Тяжёлая.
PSP. Sony. Чёрная. Экран в царапинах. Кнопки стёрты. Но живая. Он знал. Он проверял.
Sony Ericsson Xperia Play. Телефон. С геймпадом. Слайдер. Странный. Забытый. Но настоящий. Он помнил, как хотел его. В детстве. Когда всё было проще.
Virtual Boy. Красный. Чёрный. Странный. Неудачный. Но его. Его собственный. Его боль.
Game Boy. Серый. Кирпич. С Tetris внутри. С батарейками. С жизнью.
Genesis. Sega. Чёрная. С картриджами. С Sonic. С тем, что было до Mario. До всего.
Он вытащил их. Осторожно. Как археолог. Как хранитель. Как последний человек на Земле.
И тут — ещё. Глубже. Под ними.
VIC-20. Commodore. Маленькая. Квадратная. С клавиатурой. С кассетным приводом. С тем, что было до C64. До всего.
Commodore PET. Та самая. С зелёным монохромным экраном. С встроенной клавиатурой. С металлическим корпусом. С «кирпичной» формой. Настоящая легенда. Он смотрел на неё. Долго. Потом положил в ящик. Бережно. Как святыню.
Sol-20. Ещё страннее. Ещё старее. Ещё ценнее. Он смотрел на неё. Долго. Потом положил в ящик.
Всё. Всё туда. Всё спасено. Всё сохранено. Всё готово.
Он спустился. Вернулся в гостиную. Посмотрел на ящик. На гору консолей. На жизнь. На всё.
Потом пошёл на кухню. Взял воду. Пятилитровую бутылку. Положил в ящик. Рядом. Чтобы не разбилась. Чтобы не потерялась.
Взял чипсы. Две упаковки. Большие. С солью. С сыром. Не важно. Положил.
Взял спагетти. Три банки. Консервы. С мясом. С томатом. С чем-то. Положил.
Посмотрел. Всё. Всё есть. Всё готово.
Он закрыл ящик. Крышка легла. Тяжело. Как судьба. Как конец. Как начало.
Потом взял лопату. Из гаража. Ржавую. Старую. Но крепкую. Вышел во двор. Ночь. Тёмная. Тихая. Никого. Только звёзды. Только луна. Только он.
Он начал копать. В дальнем углу. За домом. Где никто не ходит. Где никто не смотрит. Где земля мягкая. Где можно спрятать.
Яма. Глубокая. Широкая. Достаточная. Он копал. Долго. Потом опустил ящик. Медленно. Осторожно. Как гроб. Как сокровище. Как будущее.
Закапал. Землёй. Камнями. Травой. Сверху — старый коврик. Чтобы не видно. Чтобы не нашли. Чтобы дождались.
Вернулся в дом. Устал. Грязный. Но спокойный. Впервые за долгое время. Спокойный.
Сел в кресло. Посмотрел на пустые полки. На то, что осталось. Xbox One — нет. Всё в ящике. Всё под землёй. Всё спасено.
Он понял. С каждым днём. С каждым часом. С каждой минутой. Ядерка рядом. Fallout рядом. Конец рядом.
Не завтра. Не через год. Но рядом. Близко. Как запах дыма. Как тень. Как PS2 с надписью.
До Судного дня оставалось сорок девять дней.
Он посмотрел в окно. На небо. На звёзды. На мир, который ещё не знал.
— Ладно, — сказал он тихо. — Ладно.
И закрыл глаза.
Продолжение следует.
Глава 3
На другой стороне города — там, где не было старых домов, старых консолей и старых людей — стояло здание. Стеклянное. Холодное. Высокое. Такое, которое не помнило ничего, потому что было построено вчера. Или позавчера. Или просто — недавно. Время в таких зданиях не течёт. Оно отображается на экранах.
Внутри — студия. Белые стены. Белые столы. Белые лица. Люди в костюмах. Люди с микрофонами. Люди с глазами, которые смотрели в камеру, но не видели ничего.
Они знали.
Они знали уже давно. Неделю. Может, две. Может, месяц. Они получали данные. Отчёты. Графики. Цифры. Стрелки, которые ползли вверх. Кривые, которые не хотели вниз. Прогнозы, которые никто не хотел озвучивать.
Они знали, что с каждым днём — ближе. С каждым часом — ближе. С каждой минутой — ближе. Ядерка. Не метафора. Не игра. Не Fallout. Настоящая. Тяжёлая. Горячая. Близкая.
Они знали. И молчали.
Не потому что были злыми. Не потому что хотели, чтобы все умерли. Нет. Они просто... не могли. Не умели. Не знали как. Сказать «Судный день» в прямом эфире? Сказать «конец»? Сказать «прощайте»? Это не рейтинг. Это не формат. Это не то, что продаёт рекламу.
И они говорили о другом.
— Здравствуйте! Сегодня Sony анонсировала PS6...
— Новый iPhone уже в продаже...
— Roblox бьёт рекорды по количеству игроков...
— Шесть-семь — главный мем года...
Они улыбались. Читали с суфлёра. Поправляли галстуки. Смотрели в камеру. И молчали.
Молчали о том, что знали. О том, что видели. О том, что чувствовали.
В одном из кабинетов — на двадцатом этаже — сидел человек. Не диктор. Не ведущий. Продюсер. Или что-то вроде того. Он смотрел на монитор. На графики. На цифры. На конец, который приближался.
Рядом с ним — женщина. Молодая. Красивая. В наушниках. Она готовила следующий выпуск. Про моду. Про музыку. Про что-то лёгкое. Что-то, что не пугает.
— Мэм, — сказал он тихо. — Вы видели отчёт?
Она кивнула. Не отрываясь от экрана.
— Видела.
— И?
— И ничего, — сказала она. — Мы не можем это выпустить.
— Почему?
— Потому что это паника. Потому что это хаос. Потому что... — она замолчала. Посмотрела на него. Глаза усталые. — Потому что если мы скажем, что конец близко, люди сойдут с ума. А если не скажем... — она не договорила.
Он понял. Они оба поняли.
Если сказать — паника. Если молчать — конец в тишине. И то, и другое — плохо. И то, и другое — неизбежно.
— Может, — начал он. — Может, стоит...
— Нет, — она покачала головой. — Мы не можем. Не сейчас. Не так. Мы... мы просто продолжим. Как всегда. Пока можем.
Он кивнул. Медленно. Тяжело.
Они продолжили.
Эфир шёл. Новости шли. Мир шёл. К концу. К ядерке. К Fallout.
А они говорили о PS6. О Roblox. О шесть-семь. О моде. О музыке. О чём угодно. Лишь бы не о том. Лишь бы не сейчас. Лишь бы не вслух.
В другом кабинете — этажом ниже — сидел ещё один человек. Старый. Седой. Он работал здесь тридцать лет. Может, больше. Он помнил времена, когда новости были новостями. Когда правда была правдой. Когда можно было сказать то, что есть.
Он смотрел на экран. На бегущую строку. На улыбки. На молчание.
— Трусы, — сказал он тихо. Никому. Себе.
Он знал. Он тоже знал. Но что он мог? Он был никем. Просто старик. Просто тот, кого забыли. Просто голос, который никто не слушал.
Он встал. Подошёл к окну. Посмотрел на город. На людей. На машины. На жизнь, которая шла. Которая не знала. Которая не хотела знать.
— Скажите им, — прошептал он. — Скажите...
Но никто не слышал. И он знал, что никто не скажет.
В студии — снова эфир. Снова улыбки. Снова суфлёр. Снова молчание.
— А теперь — прогноз погоды! Завтра будет солнечно...
Солнечно. Да. Завтра. Может быть. А может, и нет. Может, завтра будет вспышка. Может, завтра будет конец. Может, завтра...
Но они не говорили. Не говорили. Не говорили.
Они знали. Но не говорили.
До Судного дня оставалось сорок восемь дней.
На другой стороне города. В стеклянном здании. В белой студии. Люди в костюмах смотрели в камеру. И молчали.
А Фрэнк Алекс, по прозвищу Nerd Old, спал в своём кресле. В старом доме. Над пустыми полками. Над закопанным ящиком. Над спасёнными консолями.
Он не знал, что они знают.
Но он чувствовал.
И этого было достаточно.
Но затем они подняли глаза.
Не все. Не сразу. Сначала — один. Молодой. Стажёр. Он сидел в углу студии, с планшетом, с бумагами, с кофе, который уже остыл. Он смотрел в пол. Потом — в окно. Потом — в камеру.
И увидел.
Красный свет. Тот самый. Маленький. На корпусе камеры. Горит. Значит — эфир. Значит — прямой. Значит — всё, что они говорят, слышит вся Америка. Все штаты. Все города. Все дома. Все экраны.
Он побледнел. Посмотрел на ведущую. На продюсера. На всех. Они не видели. Они говорили. Улыбались. Читали. О PS6. О Roblox. О шесть-семь.
А камера — работала.
И тут — второй. Оператор. Он стоял за камерой. Смотрел в видоискатель. И вдруг понял. Понял, что красный свет — не для записи. Не для монтажа. Для эфира. Прямого. Живого.
Он дёрнул плечом. Хотел сказать. Хотел крикнуть. Но не мог. Руки заняты. Камера — тяжёлая. Слова — в горле.
Потом — третий. Продюсер. Тот самый. С графиками. С цифрами. С концом. Он поднял голову. Посмотрел на монитор. На красную надпись. LIVE. Прямой эфир.
И замер.
Все замерли. Постепенно. Как волна. Как домино. Как осознание, которое приходит слишком поздно.
Ведущая замолчала. На полуслове. Про моду. Про что-то лёгкое. Она посмотрела в камеру. Не как обычно. Не в объектив. А сквозь. В Америку. В дома. В людей. В мир, который смотрел.
И поняла.
Они в прямом эфире.
Она хотела что-то сказать. Что-то обычное. Что-то безопасное. Но слова не шли. Потому что теперь — всё. Теперь каждое слово — в историю. Теперь каждое молчание — в историю.
Она открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— Я... — начала она. И замолчала.
В студии — тишина. Такая, какой не было никогда. Ни в эфире. Ни в жизни. Просто тишина. Тяжёлая. Густая. Настоящая.
Америка смотрела.
Америка слушала.
Америка ждала.
И тут — старик. Тот самый. Седой. Тридцать лет. Может, больше. Он вошёл в студию. Медленно. С палкой. С усталыми глазами. С правдой.
Он подошёл к столу. Взял микрофон. Не спрашивая. Не прося. Просто взял.
Ведущая отшатнулась. Продюсер вскочил. Оператор замер. Все замерли.
Старик посмотрел в камеру. Прямо. Без суфлёра. Без бумажки. Без улыбки.
— Америка, — сказал он. Голос дрожал. Но был. Настоящий. — Америка. Мы должны вам кое-что сказать.
Тишина стала ещё гуще. Ещё тяжелее.
— Мы знали. Мы знали уже давно. Мы знали, но молчали. Потому что боялись. Потому что думали — не время. Потому что думали — не поверят. Потому что думали — паника.
Он замолчал. Посмотрел в камеру. В глаза миллионам. В глаза стране. В глаза миру.
— Но время пришло. Третья мировая — близко. Ядерная — тоже. Не завтра. Не через год. Но близко. Очень близко.
В студии — ни звука. Только красный свет. Только камера. Только правда.
— Мы не знаем точной даты. Мы не знаем, где. Мы не знаем, как. Но мы знаем, что это будет. Скоро. И вы должны знать. Вы имеете право знать. Вы имеете право... — он запнулся. — Вы имеете право попрощаться.
Он опустил микрофон. Медленно. Тихо. Как опускают флаг. Как опускают голову. Как опускают всё.
И вышел.
В студии — хаос. Тихо. Беззвучно. Ведущая плакала. Продюсер сидел. Оператор выключил камеру. Но было поздно. Уже поздно.
Америка услышала.
Америка поняла.
Третья мировая. Ядерная. Близко.
Сначала — тишина. Потом — шум. Потом — крик. Потом — паника. В домах. В машинах. В офисах. В школах. Везде. Люди хватали телефоны. Звонили. Писали. Кричали. Плакали. Молились.
Кто-то побежал в магазин. Кто-то — в церковь. Кто-то — к семье. Кто-то — никуда. Просто сел. И смотрел в стену.
Америка узнала.
И мир узнал.
До Судного дня оставалось сорок восемь дней.
А Фрэнк Алекс, по прозвищу Nerd Old, спал в своём кресле. В старом доме. Над пустыми полками. Над закопанным ящиком. Над спасёнными консолями.
Он не слышал. Он спал.
Но завтра — услышит. Завтра — узнает. Завтра — поймёт.
Как и все.
Продолжение следует.
Глава 4
И тут начали проходить дни.
Не часы. Не минуты. Дни. Обычные. Серые. Как асфальт. Как небо. Как всё.
Фрэнк не считал. Не хотел. Не мог. Просто жил. Просто существовал. Как все. Как никто.
Утро. Не раннее. Не позднее. Просто утро. Будильник на кнопочном мобильнике — не звонил. Он его отключил. Ещё вчера. Или позавчера. Не помнил. Но вставал сам. Как старик. Как солдат. Как человек, у которого есть привычка.
Он вставал. Медленно. С кресла. С постели. С чего-то. Не важно. Главное — вставал. Спина хрустела. Колени — тоже. Он не жаловался. Просто вставал.
Шёл на кухню. Открывал холодильник. Старый. Гудящий. С магнитом на дверце. Магнит — из 90-х. Из детства. Какой-то логотип. Какой-то город. Какой-то мир.
Доставал еду. Полезную. Не чипсы. Не спагетти из банки. Не то, что в ящике. Настоящую. Овощи. Фрукты. Что-то зелёное. Что-то, что росло. Что-то, что жило.
Он ел. Медленно. Жевал. Смотрел в окно. На двор. На улицу. На мир, который шёл куда-то. Куда — он не знал. Но шёл.
Потом — зарядка. Не спорт. Не фитнес. Просто зарядка. Как в армии. Как в школе. Как в старые времена. Он делал её в гостиной. На полу. На старом ковре. Пыльном. Забытом.
Приседания. Отжимания. Наклоны. Растяжка. Ничего особенного. Просто тело. Просто движение. Просто жизнь.
Он не думал о ядерке. Не думал о Fallout. Не думал о PS2 с надписью. Просто делал. Раз. Два. Три. Десять. Двадцать.
Потом — работа.
Не в офисе. Не в стеклянном здании. Не с директором в коме. Дома. У себя. На ноутбуке. Что-то простое. Что-то, что приносило деньги. Что-то, что не требовало души.
Он печатал. Читал. Отвечал. Удалял. Снова печатал. Часы шли. Деньги капали. Жизнь шла. Как всегда. Как никогда.
Потом — отдых.
Отдых — это когда ты не работаешь. Не ешь. Не спишь. Просто есть. Просто дышишь. Просто сидишь.
Фрэнк сидел в кресле. Смотрел в стену. Слушал тишину. Или — играл. На GBA. В FIFA 03. Или в GTA Advanced. Или в что-то другое. Просто играл. Не думая. Не считая. Не боясь.
Дни шли.
Один. Другой. Третий. Пятый. Десятый. Он не считал. Но чувствовал. Как чувствуешь, что что-то приближается. Что-то большое. Что-то тёмное. Что-то неизбежное.
Иногда он выходил на улицу. Просто так. Пройтись. Подышать. Посмотреть.
Мир менялся. Медленно. Не сразу. Сначала — незаметно. Потом — заметно.
Люди стали добрее. Или злее. Не понятно. Кто-то помогал. Кто-то грабил. Кто-то плакал. Кто-то смеялся. Кто-то молился. Кто-то пил.
Магазины опустели. Полки — тоже. Вода — исчезла. Хлеб — исчез. Соль — исчезла. Всё, что можно было запасти, — запасли. Всё, что можно было украсть, — украли.
Фрэнк смотрел. Не осуждал. Не участвовал. Просто смотрел. Как смотрят на реку. Как смотрят на огонь. Как смотрят на конец.
Он вернулся домой. Сел в кресло. Взял GBA. Включил. FIFA 03. Знакомый звук. Знакомые пиксели.
И подумал: «До Судного... Ай бля, надоело».
Надоело считать. Надоело ждать. Надоело бояться. Надоело чувствовать. Надоело.
Он выключил GBA. Положил на стол. Посмотрел в потолок. На трещину. На старую карту. На маршрут, который никуда не ведёт.
— Ладно, — сказал он тихо. — Ладно.
И закрыл глаза.
Дни шли. Он — тоже. Как все. Как никто. Как последний человек на Земле.
До Судного дня оставалось... сколько-то. Он не считал. Не хотел. Не мог.
Просто жил. Просто существовал. Просто был.
И этого было достаточно.
Продолжение следует.
Глава 5
И тут начался Хэллоуин.
Не по календарю. По ощущению. По воздуху. По чему-то, что висело в атмосфере. Может, кто-то решил, что если конец близко, то нужно успеть. Может, кто-то просто хотел отвлечься. Может, просто время пришло.
Улицы изменились. Не сразу. Постепенно. Сначала — один дом. Потом — другой. Тыквы на крыльце. Гирлянды на деревьях. Скелеты на заборах. Всё как обычно. Всё как никогда.
Дети вышли. Много. Больше, чем обычно. Или так казалось. Они шли по тротуарам. С родителями. Без родителей. С пакетами для конфет. С улыбками. С криками. С жизнью.
Девочки разных пород начали одеваться.
Маленькие — те, которые ещё не забыли про Лабубу — брали родителей за руки и тянули в магазины. Ростовые костюмы. Надувные. Огромные. Розовые. Пушистые. Лабубу. Везде Лабубу. Как будто мир решил, что если конец близко, то нужно стать мягким. Нужно стать тёплым. Нужно стать чем-то, что можно обнять.
Некоторые — просто. Без Лабубу. Мишки. Зайчики. Кошки. Собаки. Костюмы из магазина. Или из шкафа. Или из детства. Просто. Честно. По-настоящему.
Пикми — отдельно. Они не хотели быть милыми. Они хотели быть страшными. Или смешными. Или непонятными. Грим. По типу клоуна. Или других. Белое лицо. Красный нос. Чёрные круги вокруг глаз. Если на грим не было денег — покупали костюмы маскарадные. Дешёвые. Яркие. Пластиковые. Но свои.
Альтушки — по-другому. Они не покупали. Они делали. Грим из чего-то похожего на глину. Тяжёлый. Липкий. Настоящий. На всё лицо. По типу фильма Buddy. Или других. Тёмные глаза. Бледная кожа. Швы. Раны. Кровь. Искусственная. Но выглядела настоящей.
Другие — в разные костюмы. Кто-то — призрак. Кто-то — зомби. Кто-то — просто в чёрном. Кто-то — вообще без костюма. Просто вышел. Просто смотрел. Просто был.
Улицы гудели. Смех. Крики. Музыка из открытых окон. Запах конфет. Запах тыквы. Запах страха. Запах жизни.
Фрэнк смотрел в окно. Из гостиной. Из кресла. Со старым пледом на коленях. Он не выходил. Не хотел. Не мог. Просто смотрел.
Он видел Лабубу. Видел мишек. Видел клоунов. Видел альтушек. Видел всё. И ничего не чувствовал. Или чувствовал всё. Не понятно.
Он устал. Не от Хэллоуина. От всего. От дней. От ожидания. От тишины. От себя.
Он решил уснуть.
Просто закрыть глаза. Просто отключиться. Просто уйти. Не навсегда. На время. На чуть-чуть.
Он откинулся в кресле. Плед на груди. GBA на столе. Мобильник в кармане. Смартфон — где-то. Не важно.
Глаза закрылись. Сами. Без приказа. Без желания. Просто закрылись.
И он уснул.
А Пол — одел фурри костюм.
Тот самый. Серый мех. Белая грудка. Большие зелёные глаза. Уши торчком. Хвост. Он надел его. Медленно. Аккуратно. Как надевают броню. Как надевают кожу. Как надевают себя.
Он вышел на улицу. В Хэллоуин. В ночь. В мир, который ещё не знал.
Дети смотрели. Кто-то смеялся. Кто-то показывал пальцем. Кто-то подходил. Кто-то фотографировал. Пол не обращал внимания. Он просто шёл. Просто был. Просто дышал.
Он хотел увидеть Фрэнка. Хотел позвать его. Хотел вытащить из дома. Из кресла. Из сна. Но не стал. Не смог. Не захотел.
Он просто шёл. По улице. Среди Лабубу. Среди клоунов. Среди альтушек. Среди всех. Один. Но не одинокий.
Потому что фурри-костюм — это не одиночество. Это свобода. Это выбор. Это Пол.
Он шёл. И улыбался. Под мехом. Под маской. Под всем.
А Фрэнк спал. В кресле. В доме. В мире, который за окном кричал, смеялся, боялся, жил.
До Судного дня оставалось... сколько-то. Никто не считал. Никто не хотел.
Хэллоуин шёл. Ночь шла. Жизнь шла.
А потом — тишина.
И тут — резкий гул.
Не звук. Не шум. Гул. Низкий. Тяжёлый. Как будто сама земля застонала. Как будто небо треснуло. Как будто что-то большое. Что-то огромное. Что-то последнее.
Он шёл с побережья. С востока. С той стороны, где вода встречается с горизонтом. Где всегда было тихо. Где всегда был покой. Где теперь — гул.
Пацаны на улице замерли. Те, кто был в костюмах. Те, кто был с пакетами конфет. Те, кто смеялся. Те, кто кричал. Все. Замерли.
Лабубу — остановились. Мишки — замерли. Клоуны — перестали улыбаться. Альтушки — открыли глаза. Широко. По-настоящему.
Они смотрели. На восток. На побережье. На гул. На то, что шло.
А Фрэнк — проснулся.
Не от гула. От чего-то другого. От чего-то внутри. От чего-то, что сказало: «Пора».
Он открыл глаза. Медленно. Посмотрел в потолок. На трещину. На старую карту. На маршрут.
Потом встал. Без спешки. Без страха. Без паники.
Подошёл к шкафу. Открыл. Достал бутылку. Водку. Не для праздника. Не для веселья. Для другого.
Он не пил. Никогда. Или почти никогда. Но сейчас — взял. Открыл. Посмотрел на неё. На прозрачную жидкость. На стекло. На всё.
Пацаны смотрели в окна. В щели. В двери. Они видели Фрэнка. Видели бутылку. Видели всё.
А Фрэнк — поднял её. К губам. И выпил. Одним разом. Всё. До дна.
Не потому что хотел. Не потому что любил. А потому что думал: это его последняя секунда. Последняя. Настоящая. Его.
Он поставил бутылку. На стол. Рядом с GBA. Рядом с мобильником. Рядом со всем.
И закрыл глаза.
Гул шёл. С побережья. С востока. С горизонта. Ближе. Громче. Тяжелее.
Пацаны бежали. Кто-то — домой. Кто-то — к родителям. Кто-то — никуда. Просто бежали. Просто кричали. Просто жили.
Пол — стоял. В костюме. На улице. Среди всех. Смотрел на восток. На гул. На то, что шло. И не двигался. Не бежал. Не кричал.
Он просто стоял. В меху. В маске. В себе.
А Фрэнк — сидел. В кресле. С закрытыми глазами. С водкой внутри. С миром снаружи.
И ждал.
Продолжение следует
Глава 6
Он проснулся.
Не в кресле. Не в доме. Не в мире, который знал.
Он лежал на земле. На песке. На чём-то сером. Холодном. Мёртвом.
Фрэнк открыл глаза. Медленно. Как будто веки были из свинца. Первое, что он увидел — небо. Не такое, как раньше. Не синее. Не серое. Просто — никакое. Пыльное. Жёлто-коричневое. Как старая фотография, которую забыли в ящике.
Он сел. Руки дрожали. Не от страха. От холода. От пустоты. От всего.
Посмотрел вокруг.
Пустошь.
Не метафора. Не игра. Не Fallout на экране. Настоящая. Реальная. Здесь. Везде.
Песок. Пыль. Обломки. Кости. Не человеческие. Или человеческие. Не понять. Всё смешалось. Всё сгорело. Всё умерло.
Он встал. Колени хрустнули. Как всегда. Как раньше. Как будто ничего не изменилось. Но изменилось всё.
Он вытер лицо. От песка. От пыли. От слёз. Которых не было. Или были. Не понял.
Пошёл.
К дому. К тому, что было домом. К тому, что осталось.
Дом — в клочья.
Стены — обрушены. Крыша — снесена. Окна — выбиты. Двери — сорваны. Всё, что было, — стало ничем. Как будто гигантская рука взяла и сжала. Или разжала. Не важно.
Фрэнк стоял. Смотрел. Не плакал. Не кричал. Просто смотрел. Как смотрят на могилу. Как смотрят на фото. Как смотрят на конец.
Он подошёл ближе. Осколки хрустели под ногами. Стекло. Дерево. Память.
Он заглянул внутрь. Того, что было гостиной. Где стояли консоли. Где было кресло. Где была жизнь.
Пусто. Всё пусто. Или почти.
Он понял: всё это уже не починить. Не собрать. Не вернуть. Дом умер. Как всё. Как все.
Он встал. Отошёл. Нашёл доски. Рядом. Из обломков. Из того, что осталось. Взял. Просто взял. Не для того, чтобы построить. Для того, чтобы сделать. Что-то. Хоть что-то.
Он начал складывать. Криво. Косо. Без смысла. Просто чтобы руки были заняты. Просто чтобы не думать.
И тут — посмотрел.
На земле. Среди песка. Среди пыли. Среди конца.
Смартфон. Целый. Не поцарапанный. Не разбитый. Просто лежал. Как будто его положили. Как будто его оставили.
Рядом — iPhone Duo. Новый. Блестящий. Двойной экран. Двойная камера. Двойная жизнь. Тоже целый. Тоже как новый.
Фрэнк ахренел. Немного. Не сильно. Просто удивился. Как удивляются, когда находят что-то, что не должно было выжить. Что не могло выжить. Но выжило.
Он взял смартфон. Включил. Экран загорелся. Заряд — 87%. Сети — нет. Сообщений — нет. Просто — работает. Просто — жив.
Он взял iPhone Duo. Включил. Тоже работает. Тоже жив. Как будто ничего не было. Как будто конец — не для них.
Он положил их в карман. Не думал. Просто положил.
А потом — вспомнил.
Ящик.
Тот самый. Большой. Деревянный. С консолями. С водой. С чипсами. С спагетти. Закопанный. В дальнем углу. За домом.
Он пошёл туда. Быстро. Насколько мог. Ноги вязли в песке. В пыли. В смерти. Но он шёл.
Угол. Тот самый. Где копал. Где прятал. Где спасал.
Земля — вздыблена. Обломки — везде. Но ящик — на месте. Или почти. Он начал копать. Руками. Без лопаты. Лопата — сгорела. Или потерялась. Не важно.
Копал. Долго. Ногти — в кровь. Пальцы — в мозоли. Но копал. Потому что там — всё. Потому что там — жизнь.
И вот — дерево. Крышка. Ящик.
Он открыл. Медленно. Боялся. Что внутри — пепел. Что внутри — ничего. Что внутри — конец.
Но нет.
Всё — целое.
ColecoVision. Чёрная. Серебристые кнопки. Как новая. Как будто только из магазина. Как будто вчера.
C64. Клавиатура. Монитор. Дисковод. Всё на месте. Всё работает. Всё живо.
NES. Серая. С контроллерами. С картриджами. Целая. Нетронутая. Как будто время не тронуло. Как будто смерть не заметила.
PS2. С надписью. «До Судного дня Fallout... 50!» Всё ещё там. Всё ещё читается. Всё ещё помнит.
Xbox One. GTA 6 внутри. Целый. Живой. Ждёт.
Atari 2600. PSP. Xperia Play. Virtual Boy. Game Boy. Genesis. VIC-20. Commodore PET. Sol-20.
Все. Все здесь. Все целые. Все как новые.
Вода. Пятилитровая. Полная. Чистая. Живая.
Чипсы. Две упаковки. Целые. Хрустящие. Настоящие.
Спагетти. Три банки. Целые. С мясом. С томатом. С жизнью.
Фрэнк смотрел. Долго. Не мог поверить. Не хотел. Но видел. Видел своими глазами.
Он сел. На землю. На песок. На пустошь. Рядом с ящиком. Рядом со всем.
И заплакал.
Не от горя. Не от радости. От чего-то между. От чего-то, что не имеет названия. От чего-то, что бывает только в конце. И только в начале.
Он плакал. Долго. Тихо. Как плачут мужчины. Как плачут старики. Как плачут те, кто выжил.
Потом вытер лицо. Встал. Посмотрел на ящик. На консоли. На воду. На чипсы. На спагетти.
И понял: это не конец. Это — начало. Новое. Другое. Но начало.
Он взял ColecoVision. Повертел в руках. Тяжёлая. Настоящая. Живая.
— Ладно, — сказал он тихо. — Ладно.
И улыбнулся. Впервые. За долгое время. По-настоящему.
Пустошь вокруг. Смерть вокруг. Конец вокруг.
Но здесь. В ящике. В руках. В нём — жизнь.
И этого было достаточно.
Он встал.
Медленно. Тело гудело. Не от усталости. От чего-то другого. От чего-то нового. Как будто внутри включили рубильник. Как будто в крови — ток. Как будто он — не он.
Он положил всё обратно в ящик. Консоли. Воду. Чипсы. Спагетти. Всё. Аккуратно. Как раньше. Как всегда. Потом закрыл крышку. Взял ящик. И пошёл.
Не обычно. Не шагом. Не медленно. Он побежал.
Не так, как бегал раньше. Не как старик. Не как уставший человек. Как что-то другое. Как что-то, что не должно было существовать.
Ноги двигались сами. Быстро. Слишком быстро. Мир смазывался. Песок не успевал подниматься. Пыль не успевала оседать. Он просто шёл сквозь воздух. Как нож сквозь масло. Как пуля сквозь бумагу.
Он бежал как A-Train.
Тот самый. Из «Пацанов». Супергерой. Суперскорость. Тот, кто в первой же сцене — в первой же минуте — пробежал сквозь девушку. Просто прошёл насквозь. И она — в фарш. В кровь. В кости. В ничто. Только руки остались. В руках Хьюи. Который ничего не понял. Который просто стоял. Который просто смотрел.
Фрэнк бежал так же. Не специально. Не потому что хотел. А потому что тело само. Потому что радиация. Потому что пустошь. Потому что что-то в нём изменилось. Что-то, что не спрашивало разрешения.
И по дороге — женщина.
Он не хотел. Не заметил. Не успел. Она просто была. Стояла. Смотрела. Может, шла. Может, жила. А потом — не была.
Он прошёл сквозь неё. Как A-Train сквозь Робин. Как нож сквозь масло. Как смерть сквозь жизнь.
Женщина — в фарш. В кровь. В кости. В ничто. Всё, что осталось — разлетелось. По песку. По пыли. По пустоши. Красное на сером. Яркое на мёртвом. Настоящее на ничто.
Фрэнк остановился. Обернулся. Посмотрел. Кровь на его куртке. На руках. На лице. Не его. Её. Чужое. Мёртвое.
Он не заплакал. Не закричал. Не упал на колени. Просто стоял. Смотрел. Как смотрят на то, что уже не вернуть. Как смотрят на конец. Как смотрят на себя.
Он понял.
Радиация. Пустошь. Ядерка. Fallout. Всё это — не просто смерть. Это — изменение. Мутация. Эволюция. Или деградация. Не важно. Важно, что он — другой. Уже не тот. Уже не Фрэнк. Уже не Nerd Old. Уже не человек. Или — больше, чем человек.
Он получил суперсилы.
Не как A-Train. Не как Хоумлендер. Не как кто-то из «Семёрки». Просто — получил. Без сыворотки. Без компании Vought. Без контракта. Просто — радиация. Просто — конец мира. Просто — он.
Он посмотрел на свои руки. Кровь на пальцах. Кровь под ногтями. Кровь в складках кожи. Чужая. Но чувствовал — свою. Как будто это он умер. Как будто это его фарш. Как будто это его конец.
Он вытер руки. О песок. О пыль. О пустошь. Не помогло. Кровь осталась. Как память. Как грех. Как сила.
Он сел. На землю. На песок. Рядом с ящиком. Рядом со всем. Посмотрел на горизонт. На восток. Откуда шёл гул. Откуда шла смерть. Откуда шло всё.
И решил.
Пока — не тратить. Не использовать. Не бегать. Не убивать. Не быть A-Train. Не быть никем. Просто — сидеть. Просто — ждать. Просто — думать.
Сила — это не только скорость. Не только смерть. Сила — это выбор. Когда использовать. Когда — нет. Когда — бежать. Когда — сидеть.
Он выбрал сидеть.
Ящик рядом. Консоли внутри. Вода. Чипсы. Спагетти. Жизнь. Прошлое. Будущее. Всё — в дереве. Всё — в нём. Всё — под рукой.
Пустошь вокруг. Смерть вокруг. Кровь на руках.
Но он сидел. И ждал. Не конца. Не начала. Просто — ждал.
До Судного дня — уже не важно. Он наступил. Он прошёл. Он здесь.
А Фрэнк Алекс, по прозвищу Nerd Old, просто сидел. На песке. С ящиком. С кровью. С силой. И смотрел в никуда.
И этого было достаточной
Немного в далеке — на горизонте, где песок встречался с небом, где пустошь тянулась в бесконечность, где смерть была везде — что-то шевельнулось.
Фрэнк поднял голову. Медленно. Глаза сузились. Руки напряглись. Тело — готово. К чему — не знал. Но готово.
Фигура. Маленькая. Далеко. Ползла. Или шла. Или пыталась. Из-под обломков. Из-под песка. Из-под конца.
Он смотрел. Не двигался. Ждал.
Фигура выбралась. Встала. Отряхнулась. Медленно. Тяжело. Как будто всё тело болело. Как будто каждый шаг — подвиг. Как будто жизнь — борьба.
Потом — посмотрела в его сторону. Или не в его. Просто посмотрела. Просто стояла. Просто была.
Фрэнк прищурился. Радиация. Расстояние. Пыль. Всё мешало. Но что-то знакомое. Что-то родное. Что-то — своё.
Фигура пошла. К нему. Медленно. Шаг за шагом. По песку. По пустоши. По смерти.
И тогда он увидел.
Пол.
Не человек. Не просто Пол. Фурри. В костюме. Но не кошка. Не тот серый мех. Не белая грудка. Не зелёные глаза. Не хвост, который он крутил в руках.
Другой костюм. Другая кожа. Другая маска. Но — Пол. По походке. По фигуре. По чему-то, что не описать. По чему-то, что знаешь без слов.
Фурри-костюм — целый. Не порван. Не сожжён. Не разорван радиацией. Не тронут пустошью. Как новый. Как будто только что надел. Как будто ничего не было. Как будто конец мира — не для него.
Пол подошёл. Ближе. Ещё ближе. Остановился. В нескольких шагах. Посмотрел на Фрэнка. Через маску. Через мех. Через всё.
— Фрэнк, — сказал он. Голос глухой. Через костюм. Но — его. Настоящий. Живой.
Фрэнк смотрел. На костюм. На Пола. На чудо. На друга.
— Пол, — сказал он. — Ты... целый.
— Целый, — Пол кивнул. Голова в маске качнулась. Уши — не кошачьи. Другие. Длиннее. Может, лисьи. Может, волчьи. Может, ничьи. — Не знаю почему. Просто... целый.
Он посмотрел на себя. На руки в меху. На тело в костюме. На всё.
— Я был на улице. Когда гул. Когда свет. Когда всё. Я думал — конец. Я думал — смерть. Я закрыл глаза. А потом... — он замолчал. — Потом открыл. И я здесь. И костюм целый. И я целый. Не понимаю.
Фрэнк молчал. Смотрел на него. Потом на ящик. Потом на свои руки. Кровь. Чужая. Смерть. Сила.
— Я тоже, — сказал он тихо. — Не понимаю.
Пол подошёл ближе. Сел рядом. На песок. На пустошь. Рядом с ящиком. Рядом с другом.
Они сидели. Молчали. Смотрели в horizon. В никуда. В всё.
Потом Пол посмотрел на ящик. На дерево. На крышку.
— Что там? — спросил он.
— Всё, — Фрэнк пожал плечами. — Консоли. Вода. Еда. Жизнь.
Пол кивнул. Не удивился. Или удивился, но не показал. Под маской не видно.
— А у меня, — сказал он, — Apple 1. Apple 2e. Тоже целые. Не знаю как. Но целые.
Фрэнк посмотрел на него. На фурри. На друга. На выжившего.
— Значит, — сказал он, — мы не одни.
— Не одни, — Пол согласился.
Они сидели. Долго. Молча. Двое. В пустоши. В конце. В начале.
Радиация вокруг. Смерть вокруг. Но — они. Живые. Целые. Вместе.
Пол посмотрел на свой костюм. На мех. На маску. На хвост.
— Знаешь, — сказал он. — Я думал, что фурри-костюм — это для мира. Для людей. Для Хэллоуина. Для всего. А теперь... — он помолчал. — Теперь это для меня. Только для меня. И для тебя. И для пустоши.
Фрэнк кивнул. Понял. Не до конца. Но понял.
— Ладно, — сказал он. — Пойдём?
— Пойдём, — Пол встал. Отряхнул костюм. Мех блеснул на солнце. На мёртвом солнце. На пустом солнце.
Фрэнк встал. Взял ящик. Тяжёлый. Но — не для него. Не теперь. Сила. Скорость. Всё. Но — не сейчас. Сейчас — просто шёл. Рядом с Полом. Рядом с другом. Рядом с жизнью.
Они пошли. По пустоши. По песку. По смерти. Куда — не знали. Зачем — не спрашивали. Просто шли. Просто были. Просто жили.
Двое. Один — с ящиком. Другой — в меху. Оба — целые. Оба — выжившие. Оба — свои.
До Судного дня — уже не важно. Он был. Он прошёл. Он здесь.
А они — шли.
Продолжение следует.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге