Фотография

Серебряная свадьба

Осенние тучи нависали над городом, как полог из серого войлока. Некоторые деревья уже облетели, другие ещё сохраняли остатки листвы, безжизненно свисавшей с веток. Ветер только что улёгся, оставив прибитые к стенам домов кучки листьев. Казалось, он набирается сил, чтобы взяться за клумбы и вычистить их от листьев.

Тася Веткина медленно шла с работы. Со стороны казалось, что она любуется осенними пейзажами и прекрасно себя чувствует. На самом деле она сильно замёрзла, а красоты в осенних пейзажах не видела. Просто, как всегда, не хотела она идти домой.

В Тасиной сумочке зазвенел телефон. Тася нарочито медленно стала копаться в сумочке. Хотя она прекрасно знала, в каком кармашке сотовый, посмотрела она во все уголки. Телефон звонил всё требовательнее.

– Алло, – сказала Тася, приложив, наконец, сотовый к уху.

– Тася, ты где? – спросила мать, Ирина Романовна.

– Я с работы отпросилась, как ты и сказала. Теперь я возле «Розы».

– Зайди туда, купи селёдку, лук и пачку чёрного перца. Кира салат хочет сделать. И ещё. На автобус не садись, возьми такси. Тебе надо домой как можно скорее.

– Ладно, – недовольно пробурчала Тася.

Выйдя из магазина, Тася увидела остановившееся такси. Из него вышла молодая пара с ребёнком. Тася подошла к машине. Пожилой водитель разбрызгивал аэрозоль.

– Вы не заняты? – спросила Тася.

– Куда? – деловито осведомился водитель.

– Угол Есет-батыра и Севастопольской.

– Я тут освежителем разбрызгал, чтобы этот табачный запах убрать. Тот ведь всю дорогу курил. Я говорю: не надо, у вас ребёнок, ему может повредить – как о стенку горох! Молодой, безответственный, глупый. Вам не помешает?

Тася качнула головой и села. К табачному дыму она привыкла – сколько она себя помнит, отец всё время курил в квартире. Может быть, оттого у неё и у Киры слабые лёгкие?

В такси звучала музыка. Приятный мужской голос пел: «Наша битва только начинается». Тася заслушалась. Никогда раньше не слышала она ни такой замечательной песни, ни такого прекрасного голоса. «Вот это – действительно поёт! – подумала Тася восторженно. – Каждое слово отчётливо слышно. Не то что эти шоу-бизоны – поют и не понимаешь даже, на каком языке».

Выйдя из такси, Тася сунула водителю купюру. Тот полез в бардачок за сдачей, но Тася энергично заговорила:

– Нет, нет! Сдачи не надо! Это за песни. Больше ведь я нигде таких не услышу. А кто это пел, так красиво?

– Анатолий Беляев, – ответил водитель. – Ну почему же не услышите, в Интернете можно найти. Наберёте имя певца.

– Дома у меня Интернета нет, – ответила Тася, – а на работе нельзя – я там одна почти не остаюсь.

– Возьмите вот это, – водитель протянул Тасе диск. – Здесь и Беляев есть, и Прилепский, и Баранов, и Якушкин, и Харчиков, и Керба. Дочка у меня ими увлекается.

Диск Тася взяла и положила в потайной кармашек в подкладке пальто. Оттуда же она вытащила деньги и засунула в свой кошелёк.

Родители Таси, Ирина Романовна и Пётр Вадимович отмечали серебряную свадьбу. Приглашены на торжество были многочисленные родственники и Фред Фрэйзер – американец. Он был приглашён в университет, в котором работала Ирина Романовна. Теперь срок его контракта истекал, и он собирался уезжать.

Открыла Тасе Кира – сестра, так на неё похожая, что их часто принимали за близнецов. На самом деле, Кира была на год старше.

Тася прошла в комнату, сунув матери пакет с продуктами. Та потребовала у Таси сумочку и стала в ней рыться. Заглянув во все кармашки, она взяла кошелёк и пересчитала деньги. Удовлетворённо кивнув, Ирина Романовна отдала сумочку Тасе. Тася напустила на себя равнодушный вид, хотя внутри неё всё кипело от негодования.

С тех пор, как Тася начала работать, мать всегда отбирала у неё деньги. А Тася, может быть, и не имела бы ничего против, если бы к её мнению при покупках хоть иногда прислушивались. Но даже носить она была вынуждена то, что навязывала мать.

В первые месяцы Тася пыталась сопротивляться, говорить, что по закону родители не имеют права на заработок детей. Но тут отец веско сказал:

– Здесь, в этой квартире, действуют только мои законы.

Этого было достаточно. Тася хорошо знала, что отцу никто не смеет возражать.

Только с тех пор Тася стала откладывать деньги, которые мать ей давала на обеды в рабочей столовой. Она хотела накопить на задаток для съёмной квартиры, но ничего у неё не получалось. Сэкономленные деньги она отдавала по первому порыву – на благотворительные акции, помощь забастовщикам и прочее. Никогда не жалела она потом о потраченных деньгах. Как и сегодня.

Переодевшись, девушка спрятала тайный кошелёк и диск в сумочку и сунула её под кровать. Потом она повязала фартук и пошла на кухню.

Надо было вымыть молодую картошку, не повредив нежную кожицу, нарезать лук, натереть морковь. Тася принялась за дело.

Надо было знать семью Веткиных, чтобы понять: Фрэйзер приглашён не просто так. Для Веткиных-старших не существовало дружбы без родства – действительного или предполагаемого. «За Кирой, наверное, ухаживает, - подумала Тася. – А та, глупёха, уже и рада. С детства ведь об этом мечтает».

Тася вспомнила, как они с Кирой четырнадцать лет назад были у тёти Нимы – Анимаисы Анатольевны, троюродной сестры отца. К ней тогда приехала Ханан – палестинка, член боевой партизанской группы.

Когда Ханан было 9 лет, израильские агрессоры в Ливане устроили резню в лагерях палестинских беженцев Сабре и Шатиле. В одном из этих лагерей жила Ханан. Она была ранена в ходе погрома. Выжила только благодаря Анимаисе Анатольевне, которая отправилась в Бейрут с бригадой медиков. Лечилась Ханан в Советском Союзе, и училась тоже. После окончания школы уехала в Палестину и вступила там в партизанский отряд.

Со своей спасительницей Ханан не порывала связи. Она знала, что в годы перестройки тётя Нима переехала в Казахстан, поближе к многочисленной родне.

Познакомившись с Ханан, Кира сразу спросила, замужем ли она. Та прикусила ноготь на большом пальце и выбросила руку вперёд.

– Нет, я была замужем. Мужа убили в бою.

– А снова замуж не хотите выйти?

Тётя Нима слегка покраснела – ей было стыдно за свою племянницу, за её нетактичное поведение. А Ханан просто ответила, подняв голову:

– Я ведь бесплодная. От того ранения. И была уже замужем. Кому я нужна такая?

– А я слышала, что в Германии охотно женятся на бесплодных.

Тётя Нима покраснела ещё гуще. А Ханан, пожав плечами, сказала:

– Немец не захочет жить у нас.

– А вы в Германии?

Ханан задумалась (видно было, что этот вопрос задаётся ей впервые), потом медленно заговорила:

– России я обязана очень многим. Образованием, здоровьем, да и самой жизнью я обязана России. Но я не осталась там, потому что есть страна, которой я обязана ещё больше, и которая теперь в опасности. А чем я обязана Германии?

Ни один мускул не дрогнул на лице Ханан, и только резко усилившийся акцент выдавал её волнение.

Тётя Нима сфотографировала девочек с Ханан и дала им фотографии. Тася сохранила свою тайком от матери (та, после того как узнала от Киры о разговоре с Ханан, пришла в ярость и запретила дочерям общаться с тётей Нимой). Но Тася общаться продолжала – тайно.

Теперь же фотография лежала в заветной сумочке вместе с кошельком, несколькими газетными вырезками и диском с песнями. Сумочку Тася хранила с семнадцати лет под кроватью, и мать ничего о ней не знала. Была эта сумочка старой, потрёпанной, и Тася сказала матери, что выбросила её. На случаи генеральных уборок Тася перепрятывала сумочку.

С детства Тася ненавидела свою семью. Ненавидела за то, что не похожа была она на те светлые, хорошие семьи, о которых Тася знала лишь по книгам, но к которым страстно стремилась её душа. Ненавидела отца – самодура и деспота, слово которого в семье было законом. Ненавидела мать – пустышку, возомнившую, что она – лучший человек на свете. Ненавидела сестру – мещанку, зацикленную на нарядах и мечтающую выйти замуж или за иностранца – или за богатея. Среди родственников единственным близким человеком была тётя Нима, но она умерла ещё в 2003 году, окружённая ненавистью родни.

Хотя Кира была старше Таси, в школу они пошли вместе и учились в одном классе. С первого класса по одиннадцатый – всё время обучения девочек – Ирина Романовна провожала их в школу и забирала оттуда. Она запрещала своим дочерям общаться с кем-либо из одноклассников и сокурсников, всё делала, чтобы они смотрели на них, как на врагов. «Хватит вам для общения семьи и родственников», - говорила она. Узнав, что Тася помогает одноклассникам, родители устроили ей скандал. Ирина Романовна кричала: «Они тебя используют, а тебе никто никогда не поможет!» Пётр Вадимович кричал – «Ты не заинтересована в том, чтобы твои одноклассники учились хорошо, запомни это!» Но помогать Тася всё же продолжала, несмотря на ругань, скандалы и побои.

Раскладывая стол в зале, Тася старалась не думать о том действе, что будет разворачиваться за ним. Насильно заставляла она вспоминать всё самое хорошее из своей жизни. Но хорошего было мало. Серая жизнь иногда разбавлялась чёрным – когда отец узнавал, что она помогает одноклассникам или о том, какие книги она взяла в библиотеке. Нет, за последнее её не ругали, но мать проводила с ней такие беседы, что Тасе становилось физически плохо. В тошнотворной интерпретации Ирины Романовны положительными были те герои, которые добивались богатства любым путём, а отрицательными – те, которые не могли урвать от жизни лакомые куски.

Те минуты, когда Тася читала библиотечные книги (дома у неё были одни только порнодетективы) и когда ей удавалось это скрывать и были самыми счастливыми в её жизни. Она читала и мечтала, мечтала и завидовала.

Стол должен был быть накрыт на 18 человек. Но 18 стульев в доме не было. Недостаток должен был компенсировать брат Петра Вадимовича, Вадим Вадимович, владелец ресторана «Арктур».

Тася знала, что мать хотела отметить серебряную свадьбу именно в «Арктуре», но Вадим Вадимович потребовал полную оплату, без скидок. Ирина Романовна понегодовала немного и успокоилась. Стулья напрокат Вадим Вадимович дал тоже без скидок. «Какой ужас! У родного брата серебряная свадьба, а он и из этого деньги хочет сделать!» - гневно восклицала Ирина Романовна. «Вот так, - думала Тася, - получай теперь от своего единомышленника-деверька плоды ваших идей!»

За праздничным столом Тасе было не по себе. Не по себе от обывательских пустых разговоров, от попсовой музыки, звучащей из Кириного плеера, от матов. Но самое главное неудобство доставлял Тасе Фрэйзер, сидящий рядом с ней и время от времени окидывающий её сальным взглядом. «Какой ужас! – думала Тася, слушая рассуждения соседа. – И вот это работает у них преподавателем? Да, теперь я понимаю, почему говорят, что люди тупеют. Если в одном из ведущих государств такое допускают к преподавательской работе»… Заметила Тася и то, с какой завистью смотрела на неё Кира, расположившаяся с другой стороны от Фрэйзера.

После мероприятия, скучного и нудного для неё, Тася ушла на кухню мыть посуду. Её родители и сестра отправились провожать Фрэйзера.

Как только хлопнула дверь в прихожей, Тася вышла из кухни, на ходу вытирая руки о фартук. Она взяла Кирин плеер, вставила диск, который дал ей таксист, и включила в кухонную розетку.

Тася мыла посуду, слушая Беляева, Баранова, Алексееву, Харчикова, Якушкина. «Какие чудо-голоса, - восторгалась Тася. – А песни какие прекрасные!»

Домофон зазвонил, когда подходила к концу песня Баранова «Америка». Тася на словах «Ни самых пронзительных наших обид» прервала работу плеера и пошла открывать. Пока родители и Кира поднимались, Тася успела поменять диски в плеере и поставить плеер на место.

Домыв посуду, Тася легла, сославшись на усталость. На самом деле усталость с неё волшебным образом смыли прослушанные песни. А портить впечатление от песен Тасе не хотелось.

Тася лежала и вспоминала песни. Особенно последнюю, недослушанную. «Да, я тоже не смогла бы там жить, - думала она. Среди таких, как Фрэйзер. И не смогла бы потому, что знаю, что живут они за чужой счёт».

Тася не слышала, как её родители и сестра обсуждают её не успевшие начаться взаимоотношения с Фрэйзером. Как отец говорил, что увидел, как Фрэйзер посмотрел на неё. Как мать вздыхала с надеждой, а Кира – с завистью.

Сватовство Фрэйзера

Утром Тася встала раньше всех. На все восторги родителей, восхищённо говорящих, что Фрэйзер влюбился в Тасю, она угрюмо молчала. Кира это заметила:

– Тася, ты ведёшь себя так, как будто тебе это не нравится.

– А мне это действительно не нравится, – резко перебила её Тася. – Попортит он мне крови и нервов своими домогательствами.

– Фредд говорит, что хочет жениться на тебе и увезти тебя в свою страну, – нравоучительным тоном сказала Ирина Романовна.

– Да что там, своих женщин нет? – воскликнула Тася.

– Он и об этом сказал. Женщины там – карьеристки, они не хотят иметь семью, – уверенно сказала Ирина Романовна.

– Да нет, семью они, в большинстве своём, иметь хотят, – ответила Тася. – Но хотят на равноправной основе. А мужчины консервативны в этом плане, им домашние рабыни нужны. А я не хочу быть домашней рабыней даже у любимого! Что уж и говорить о том, кого я не люблю!

­– Это когда у тебя любимый появился? – воскликнул Пётр Вадимович. Вслед за этим послышался такой мерзкий мат, что непривычного человека тут же стошнило бы.

Тася промолчала. Да, был у неё любимый. Когда она училась на втором курсе, влюбилась в своего сокурсника. Но любовь эта прекратилась, когда избранник поделился с ней своими взглядами на семью. «Да если я за него выйду – домашней рабыней буду. Какой ужас!» - подумала тогда Тася.

Теперь Тася, в упор глядя на отца, думала: «Как хорошо, что я не вышла тогда за этого типа. Я и от своих обывательщину с трудом переношу. Каково мне с чужим обывателем было бы?»

На работе Тася перевела все поступившие за ночь документы. Делать было больше нечего, и Тася подключила свой компьютер к Интернету.

Как ей хотелось дослушать песню «Америка», вчера недослушанную! Слова её Тася в Интернете нашла, читала это стихотворение снова и снова. Но музыку включать при других сотрудниках она не решалась.

Но вот начался обеденный перерыв. Все сотрудники фирмы, кроме Таси, ушли в столовую. Тася стала слушать песню. Но тут в офис вошла Марзия Дарынбаева. «Какой ужас! – подумала Тася. – Донесёт ведь, непременно донесёт». Потом она попыталась себя успокоить: «Да что в этой песне такого? Это ведь не «Проверки на дорогах»и не «. Здесь всего лишь патриотизм». Но тут же она опровергла себя: «В этом патриотизме – отрицание «общества потребления», которое у нас вовсю пропагандирует власть».

Но Тася всё же дослушала песню до конца. Теперь она знала, что ответить Фрэйзеру, если он вздумает сделать ей предложение.

Переведя ещё несколько поступивших на факс и на электронку документов, Тася стала собираться домой. Вдруг у неё зазвонил телефон. Звонила мать. «Уже и на работу звонит, знает ведь, что с работы я ещё не вышла», – возмущённо подумала Тася, прикладывая телефон к уху.

– Тася, – властно сказала Ирина Романовна, – в магазины не заходи, иди сразу домой. На автобус не садись, возьми такси. Дорога каждая минута!

Тася со вздохом отключила телефон. Что там могло случиться такого, что она вдруг понадобилась? Теряясь в догадках, она оделась, вышла и подошла к остановке. Остановившись, Тася оглядела такси. Не найдя вчерашнюю машину, Тася тяжело вздохнула и подошла к первой попавшейся.

Пока Тася ехала домой, она думала о том, что же это такое – патриотизм. Мать внушала ей, что патриотами могут быть только те, кто живёт богато. «От нас патриотизма требовать нельзя», - говорила она.

Но Тася чувствовала гниль в словах матери, как и во всём, что та говорила. А задумавшись о том, почему среди богатых нет патриотов, поняла, чем были вызваны её ощущения. Для богатых родина – место, где можно извлекать прибыль. То есть, отношение к родине у них потребительское. А люди с потребительским мировоззрением никогда не будут чувствовать себя частицей своего народа, они чувствуют себя отдельными особями.

Тася ещё не понимала, что богатые не могут быть патриотами ещё и потому, что хранят деньги в европейских и американских банках. Буржуазные антропологи рассматривают человека как придаток собственности. Следовательно, настоящее гражданство человека в буржуазном обществе – там, где он хранит деньги.

Придя домой, Тася, как всегда, открыла своим ключом дверь. Мать с сияющим от радости лицом выбежала ей навстречу. Протягивая Тасе кулёк, она восторженно заговорила:

– Тася, ты в таком виде в квартиру не заходи, зайди в ванную, переоденься. Фред не должен видеть тебя в таком наряде.

Тася с отрешённым выражением лица вошла в ванную. Ирина Романовна вошла вслед за ней, приговаривая:

– Я помогу тебе переодеться, там пуговки на спине. Будь умницей, не огорчай маму. Мы уже приготовили заявление, тебе осталось только подписать.

Тася молча переоделась. Платье было знакомое, но совсем не в её вкусе – короткое, обтягивающее бёдра, с декольте и спереди, и сзади. Тася всегда чувствовала себя не в своей арелке, когда её заставляли надевать это платье.

Ирина Романовна провела Тасю в комнату, где сидели Фрэйзер, Кира и Пётр Вадимович. Кира отчаянно кокетничала с американцем – видно было, что она не теряет надежды, что Фрэйзер охладеет к Тасе и обратит внимание на неё. На столе перед американцем лежал лист бумаги, стул рядом с Фрэйзером пустовал.

– Тасенька, сядь рядом с Фредом, – сказала Ирина Романовна, – и подпиши заявление.

– Фред, а сколько населения проживает в вашей стране? – спросила Тася, прочитав заявление.

– Ну… где-то так… – растерялся Фрэйзер.

– Двести миллионов, – угодливо глядя на американца, подсказала Ирина Романовна.

– Так вот, знайте: я не хочу, чтобы из всех проклятий, которые сыплются на США, хотя бы одна двухсотмиллионная упала на мою голову, – торжественно сказала Тася. – Бросив ещё раз взгляд на заявление, она разорвала его и положила на стол перед Фрэйзером.

Воспользовавшись ступором, в который впали её домочадцы, Тася отправилась в другую комнату. Через какое-то время она услышала, как отец грязно выругался в её адрес. «Надо надеяться, – злорадно подумала Тася, – что Фрэйзер достаточно хорошо знает русский язык, чтобы понять это». Мать заквохтала: «Да нет, Тасенька пошутила, она совсем не суеверная, она хотела проверить, есть ли у вас чувство юмора». Кира подхватила: «Да, да, я сама слышала, как Тася говорила, что она выйдет только за человека с большим чувством юмора. А я не такая привередливая». Тася, услышав это, вообразила, как Кира посмотрела на Фрэйзера, и её передёрнуло от отвращения.

Конечно, Кира не могла слышать того, о чём с таким упоением рассказывала. Никогда и ни с кем Тася не говорила о том, за какого человека хочет выйти замуж. И тем более не стала бы она так откровенничать с Кирой. Но если Кира придумывает и говорит такое о Тасе сейчас, когда знает, что Тася её слышит, то что же она говорит о ней, когда её, Таси, нет дома?

«А ведь завтра она не работает, - подумала Тася. – У Ирины Романовны завтра всего одна пара, как и у Петра Вадимовича. Придут домой и будут обо мне говорить. Надо будет оставить дома отключённый сотовый с включённым микрофоном».

Ирина Романовна вошла в комнату, которая считалась Тасиной (на самом деле это была общая кладовка, в которой спала Тася). Та в это время ставила на зарядку телефон.

– Доченька, – просюсюкала Ирина Романовна, – почему ты не хочешь выходить замуж за Фреда?

– Во-первых, я его не люблю… – начала Тася

– Не любишь? – перебила Ирина Романовна. – А кого ты любишь? Есть такой?

– Я с тобой об этом разговаривать не хочу, – ответила Тася, высокомерно глядя на Ирину Романовну.

– Ну, хорошо, предположим, что у тебя здесь где-то есть любовь, которой ты не хочешь изменять. Но, если ты выйдешь за Фреда – проживёшь хорошо. Причём всю жизнь. И всю жизнь работать не будешь. А любовь – что она даёт? Что ты, любовь кушать будешь или на себя оденешь?

«Как люди этого типа восприимчивы к новым веяниям, – отстранённо подумала Тася. – Знает ведь, учила в школе, что одежду на себя не одевают, а надевают. Но говорит так, как говорят малограмотные телеведущие».

А Ирина Романовна продолжала рассказывать, упиваясь самовосхвалением:

– Вот я за папу вышла не по любви. Я знала, что у него есть крыша – и в гороно, и в КГБ. Благодаря этой крыше он мог спокойно брать взятки со студентов. А когда я стала его женой – его крыша стала и моей. А если бы я по любви вышла замуж? Жила бы я от зарплаты до зарплаты, как Антонина Анатольевна или Айсулу Санатовна. И не было бы у меня четырёхкомнатной квартиры. Двух машин тоже не было бы. И вы с Кирой не в норковых шубках бы ходили, и не в фирменных пальто, а в курточках да пальтишках – Ирина Романовна грубо выразилась.

– Да? А может быть, надо подумать о том, что у тебя синяков не было бы, и не только под глазами? И о том, что тебе про дверной косяк врать не приходилось бы, если бы ты по любви замуж вышла? – дождавшись окончания эскапады Ирины Романовны, выпалила Тася.

– А что о синяках думать? Синяки прошли, а квартира, машины, норковые шубы остались. Да и я тоже сама была тогда виновата – скромнее надо было вести себя. И тебе это наука – не давай повод мужчинам, чтобы они с тобой заигрывали, даже в шутку.

Тася и раньше знала, что её родители берут взятки. Но вот так откровенно хвастать этим – такого ещё не было. «А может быть, - подумала Тася – просто не было повода»?

Ирина Романовна продолжала заливаться и дальше, говорила что-то про двухэтажный особняк в США, про прислугу, которая у неё будет, но Тася не слушала её. Тренированная память на этот раз выдала сюжет из книги Утевского «Воспоминания юриста». Тот, где чиновник, не бравший взяток, становится жертвой сговора взяточников и попадает под суд. «А ведь полного морального разложения государство достигает не тогда, когда крыша нужна, чтобы брать взятки, а тогда, когда крыша нужна, чтобы их не брать».

Очнулась Тася от размышлений тогда, когда Ирина Романовна прямо её спросила:

– Так согласна ты или нет?

– Нет. Там я буду от него зависеть. А зависеть я даже от любимого не хочу!

– Все мы от кого-то зависим, – не сбавляя в тоне нравоучительности, промурлыкала Ирина Романовна. – А если хочешь независимости – езжай на необитаемый остров.

– На необитаемом острове зависимость будет чувствоваться ещё хуже, – тоном терпеливой учительницы, разговаривающей с тупым учеником, сказала Тася.

– Почему? – Ирина Романовна недоумённо уставилась на дочь.

– Да потому, что я там всё равно буду от кого-то зависеть, – всё тем же тоном продолжила Тася. – Зависеть не непосредственно, а опосредованно – через инструменты, изготовленные другими. А от меня там зависеть никто не будет. Поняла?

­– Так ты что, хочешь, чтобы от тебя кто-то зависел? – спросила Ирина Романовна. – Родишь там себе детей, и они будут от тебя зависеть. Ну так что? Согласна?

– Нет и никогда не соглашусь, – в голосе Таси слышна была такая решимость, что Ирина Романовна, грязно выругавшись, вскочила со стула и попятилась.

Весь вечер Тася думала о том, как же ей не повезло с семьёй. Деспот отец, мать, даже не забитая, а какая-то циничка, оправдывающая любое действие мужа, сестра-пустышка… И, что самое страшное – её мерзкие, дрянные родители и сестра хотят, чтобы такая же семья была и у неё!

Но… такие люди просто так от своих планов не отступают. Особенно, когда речь идёт о навязывании своего образа жизни и образа мыслей. Это – фанатики обывательщины, ненавидящие всё светлое, хорошее, высокое. Всё, что не в силах понять их убогий разум.

«Они должны что-то против меня приготовить, – подумала Тася. – И я обязана узнать заранее, что именно. Кто предупреждён – тот вооружён!»

Подслушанный разговор

Утром Тася встала раньше всех. Прокралась в комнату родителей, тревожно посмотрела на них. Ирина Романовна и Пётр Вадимович безмятежно спали. Тася отключила сотовый, включила на нём записывающее устройство и поместила под столом, за ящиками.

Никогда она так не торопилась с работы домой, как сегодня! Обычно Тася после работы шла в библиотеку, сквер или просто гуляла по городу – только бы поменьше быть дома.

Придя, Тася услышала от Ирины Романовны:

– Ну вот, наконец-то! Мы тебе целый день звонили, а автоответчик отвечает: «Телефон отключён». Разве можно?

– И что, зачем вы мне звонили? – спросила Тася.

– Чтобы сказать, чтобы ты шла домой быстрее, – ответила Ирина Романовна. – И удостовериться, что ты жива. А то ты же знаешь, как это опасно – ходить одной по улицам? Я же беспокоюсь…

Тася слушала излияния матери вполуха, она напряжённо думала, как достать телефон незаметно? На глазах домочадцев она достать его не может – тут же начнутся расспросы-вопросы, как он там оказался. Подождать, когда вся семья сядет за стол? До того момента – три часа. Да и задерживаться в их семье позволено только отцу. А тот как завалится на диван – его оттуда только на кухню и можно вытащить. Или…

И тут у Таси мелькнула мысль, за которую она ухватилась, как утопающий за соломинку. С громко бьющимся сердцем, постоянно оглядываясь, прислушиваясь, вышла она в прихожую. На ватных от нервного напряжения ногах прошла она к отцовскому полушубку. Запустила в карман трясущуюся руку, нащупала пачку сигарет, вытащила. Пошла, оглядываясь, в свою комнату и выбросила пачку в окно.

Тася легла, чтобы успокоиться и привести в порядок свои мысли. Но, как только спина её коснулась постели, она услышала, что её зовёт Пётр Вадимович:

– Тася, принеси сигареты из кармана моего полушубка.

– Нет. Я не люблю, когда ты куришь дома, и потворствовать этому не буду, – отчеканила Тася, думая «Знает ведь, что я не принесу, что просит тогда? Попроси у Киры».

– Папа, я принесу, – послышался угодливый тон Киры.

Тася встала за дверь, вся сжавшись, напружинившись, как кошка, приготовившаяся к прыжку. Через какое-то время (Тасе показалось, что прошла целая вечность) Кира недоумённо сказала:

– А там сигарет нет…

– Да быть того не может, – ответил Пётр Вадимович. – Неужели я их в портфель засунул? Кира, принеси мой портфель.

Тася вся напряглась. «Если у него там хоть одна сигаретка завалялась – всё напрасно! Придётся другой способ изобретать, чтобы поднять этого тюленя с его лежбища!»

– Нет и здесь, – недоумённо сказал Пётр Вадимович. – И куда они могли деться?

Пётр Вадимович вышел в прихожую. Тася побежала в комнату родителей, схватила телефон и метнулась обратно.

Она не слышала ни как недоумевал отец по поводу неизвестно куда пропавших сигарет, ни как угодливо поддакивала ему Кира, ни как утешала его Ирина Романовна. Сердце билось как молоток, кровь шумела в голове, в ушах, в глазах темнело. На ватных ногах дошла она до кровати, повалилась на неё и часто задышала.

Но… надо сделать то, для чего она это всё и затевала. И, едва отдышавшись, Тася закрыла дверь в комнату и включила звуковоспроизведение на телефоне. Послышались голоса – властный, жёсткий Петра Вадимовича, негодующий – Ирины Романовны и угодливый – Киры.

– Ну что, – спросил Пётр Вадимович, – не хочет, – он грубо выразился.

– Ну! – ответила Ирина Романовна. – Уж я ей и так, и эдак доказываю, что там ей будет намного лучше, а она – ни в какую! Упёрлась, и всё тут. Не понимает, что мать ей плохого не пожелает.

– Мама, – послышался голос Киры, – а я?

– Что «а я»? – спросила Ирина Романовна.

– Мне ты желаешь хорошо устроиться?

– Что за вопрос! Конечно, доченька. Тебе мама тоже этого желает, – заквохтала Ирина Романовна.

– Но тогда почему вы не обратите внимание Фреда на меня? Ему, насколько я поняла, всё равно, да и похожи мы с Тасей.

– А это потому, что ты умная девочка и ты легко найдёшь себе другого. Сама найдёшь. У тебя есть ум, прекрасный характер, и главное – желание хорошо жить. А у Таси – только молодость. И для неё этот шанс – единственный.

– Не понимаю, как это так можно – себе добра не желать? – нараспев сказала Кира.

– Да хочет она себе добра, - ответил Пётр Вадимович уверенно. – Но хочет, чтобы её насильно – он грубо выразился – к нему.

– То есть как? – спросила Ирина Романовна.

– То есть так, – ответил Пётр Вадимович. – Она хочет, чтобы Фред (он неприлично выразился) её силой. И мы это ей обеспечим!

Тасе стало страшно, она выключила телефон и заметалась по комнате в поисках документов.

Побег

Нервно дрожа, хватая ртом воздух, Тася нашла, наконец, все свои документы, уложила в свою тайную сумочку. Взяв её, она выглянула за дверь. Пётр Вадимович валялся на диване, с газетой в одной руке и сигаретой в другой. «Значит, пока я слушала – Кира успела за сигаретами сходить», – отметила Тася и прокралась в прихожую.

Из кухни доносились голоса Ирины Романовны и Киры. Тася сунула ногу в сапог и хотела уже потянуть язычок замка, но подумала: «Нет, здесь нельзя! Вдруг они услышат!» Схватила сапоги, пальто и шапку, выбежала за дверь и стремглав помчалась по лестнице. Уже находясь у подъездной двери, услышала она крик Ирины Романовны: «Тася, ты куда?!» Но этот крик ещё сильнее подстегнул Тасю.

Тася выбежала, на ходу одеваясь. Побежала, не разбирая дороги, к остановке. Ноги в домашних тапочках промокли и замёрзли, скользя по раскисшей грязи, но Тася не обращала на это внимания. Ей казалось, что за ней гонится кто-то из домочадцев, и в голове была одна мысль: «Быстрее!»

Около остановки стоял автобус. Тася с ходу забежала в него. Только она уселась, в сумочке у неё зазвонил телефон. Тася приложила его к уху.

– Тася, ты где? – услышала она удивлённо-тревожный голос Ирины Романовны.

– Я сейчас еду на вокзал, – сухо и отчётливо ответила Тася. – Не звоните мне больше и не вздумайте меня искать. Я всё узнала, что вы хотите со мной сделать! – и Тася тут же отключила телефон.

«Ну вот, зачем я сказала, что еду на вокзал? – горько подумала Тася. – Теперь мне туда дорога заказана. Эти ведь подлецы могут туда и нагрянуть!»

Мучительно соображая, что ей теперь делать, Тася подошла к выходу на следующей остановке. Масломер удивлённо окликнул её:

– Девушка, до вокзала ещё далеко.

– А я на вокзал ехать раздумала.

– Ну тогда переобуйтесь, – сказал масломер. – Вы же простудитесь, в этих тапочках. И возьмите этот пакет, – масломер протянул ей свёрток, – положите их в него.

– Я, знаете, в таком сейчас состоянии, что даже не чувствую, что ноги промокли, – извиняющимся тоном ответила Тася, садясь на свободное место и переобуваясь. Пока Тася переобувалась, автобус тронулся. Масломер крикнул было водителю, чтобы тот подождал, но Тася сказала:

– Нет, пусть едет дальше. Мне всё равно. Там, где-то ночной ресторан близко. Просижу там всю ночь. Денег должно хватить. Лишь бы меня не скоро нашли.

Последнюю фразу, всё время вертевшуюся в голове, Тася сама не заметила, как произнесла. Но масломер, до того снисходительно смотревший на её странности, понял её по-своему. Он шагнул к ней, схватил за руку и строго сказал:

– Что это значит: «Лишь бы не скоро нашли? Вы что же – уголовница?

– Нет, нет, нет, я от домочадцев прячусь, – испуганно ответила Тася.

Испугалась девушка не на шутку. «Сейчас полицаев вызовет, – обречённо подумала она, – а они не на то посмотрят, виновата я или нет, а на то, сколько я смогу дать на лапу». Но тут масломер, после минутного раздумья, сказал мягко, всё ещё держа её за руку:

– Ах да, припоминаю, вы что-то говорили насчёт того, что всё узнали. Так что это значит - идти вам теперь некуда?

– Нет, почему же? – ответила Тася уверенно. – Ночь в ресторане пересижу, а там – на работу пойду. Там, во время обеденного перерыва возьму газету, буду звонить по объявлениям. Где-нибудь, да и сниму комнату.

Автобус остановился. Тася хотела выйти, но масломер её задержал:

– Ресторан только на следующей остановке.

Тася осталась. Масломер собирал деньги с выходящих пассажиров, многие из которых посматривали на Тасю – кто с любопытством, кто с сочувствием, а кто и с осуждением.

«Какое они имеют право осуждать меня? – подумала Тася. – Осуждать, не зная, что толкнуло меня бежать от семьи? Почему они торопятся видеть в других только плохое? Ладно бы ещё, если бы я представляла для них какую-то опасность».

Тут Тася вспомнила своего соседа, Даурена, который говорил: «Для человека семья должна быть святыней». Тася возражала, приводила в пример семьи Дарбаевых, Дрязговых… Даурен на это уверенно отвечал: «Каким бы ни был Арынхан – Бибинур он муж, а детям – отец. Какой бы ни была Бибинур – Арынхану она жена, а детям – мать. Каким бы ни был Ернар – родителям он сын, а братишкам и сестрёнкам – брат». А сколько людей думает так же, как он? И скольким людям именно оно, такое мировоззрение, сломало жизнь? Тому же самому Ернару, той же самой Жаниме, тому же самому Аркашке Дрязгову. Они ведь растут, копируя родителей, не потому, что другой жизни не знают. Знают, должны знать – хотя бы из тех произведений, которые предусмотрены школьной программой как обязательные. Просто отношение к семье как к святыне заставляет их считать свои семьи идеальными.

От дальнейших раздумий Тасю отвлёк масломер:

– Так значит, вы хотите искать комнату на работе?

– Не хочу, а вынуждена, - ответила Тася.

– Да, я понимаю, - ответил масломер. – Так вот, мама у меня комнату хочет сдать. Вы где работаете и кем?

- Переводчицей, в торговой фирме.

- С какого языка переводите?

- С английского, на русский и казахский. Могу и наоборот, - ответила Тася и недоумённо посмотрела на масломера.

- А репетитором сможете быть?

- А, я всё поняла. Смогу, наверно, в школе только так всем объясняла, - Тася понимающе посмотрела на масломера. – Значит, вы хотите, чтобы я, будучи квартиранткой вашей матери, занималась английским с вашими детьми?

- Да. Это снизит вам оплату. Если мои дети и племянники станут отличниками по английскому – то до нуля. Ну что, согласны?

Всё внутри Таси заликовало, когда она услышала предложение масломера. «Пригодилось» – пела её душа. От радости, что она была права, когда помогала своим одноклассникам, а эти ненавистные людишки – нет. И от того, что она сможет им доказать это на их же языке, а не на своём.

– Согласна, – быстро ответила Тася. – Как позвонить вашей матери?

– Подождите. Подумайте сначала. Автобус пройдёт ещё один круг и поедет в гараж. Тогда я и отведу вас к своей маме. Хорошо?

– Да. Ваша мать работает? – быстро, словно боясь закрепить неожиданную удачу, спросила Тася.

– Сейчас нет, сейчас она на заслуженном отдыхе. А раньше лектором в клубе работала, на излёте СССР, потом, как клуб этот перепрофилировали – стала лаборанткой в педагогическом институте. Повезло тогда ей- место освободилось…

Автобус опять остановился. Масломер, выкрикнув название остановки, стал собирать деньги с выходящих пассажиров, приговаривая: «Не торопитесь, не спешите» Когда вышли все желающие, автобус открыл заднюю дверь и масломер так же привычно стал выкрикивать названия следующих остановок.

Тася всё это воспринимала отстранённо, она раздумывала, правильно ли поступила. Тщательно взвешивала все «за» и «против». И неизменно приходила к выводу, что поступила правильно.

В самом деле, есть ли у неё риск? Есть, да. Но меньший, чем если она начнёт осуществлять свой план. Масломер может оказаться мошенником? Да, может. А что, не может таких быть среди тех, кто даёт объявления? Да и потом, кто ходит ночью в рестораны? В основном – всякая шушера и искатели приключений. И там очень велик риск, что кто-нибудь привяжется к ней.

А масломер уже говорил по телефону:

– Алло, мама? Ты уже объявление дала? Нет, тебе не придётся давать объявление. Я нашёл квартирантку. Нет, не приезжая. А это она сама скажет, зачем.

И снова:

– Алло, Лена, это Коля. Лена, я сразу домой не пойду, пойду к матери. Нет, я просто квартирантку для неё нашёл. Нет, не знакомая. Да вроде, как и порядочная. Да, говорит, что переводчица в торговой фирме. Да.

«Вроде бы честный человек, - думала Тася, прислушиваясь к его разговору. – Не похож ни на моих домочадцев, ни на тех из моих знакомых, которых я знаю, как непорядочных. А впрочем, выбор у меня небогат – или в ресторан, а потом – по объявлениям квартиру искать, или – к нему».

Тася ещё не понимала, что главную роль в её выборе сыграла фраза масломера, пойманная краем уха, когда Тася подбегала к автобусу. Тогда масломер кому-то крикнул: «Подождите, вы сдачу забыли»! Конечно, сознание её не восприняло этой фразы – слишком взволновано оно было. Но вот подсознание запомнило её, и там сложился образ: этот человек честен, ему верить можно.

Но теперь ей было не до этого. Надо привести в порядок свои чувства. И Тася стала вспоминать, как прошёл день.

Честно ли она поступила, подслушав разговор? Честно ли поступила, разыграв комедию с сигаретами? Не совсем – в этом она должна признаться. Но ведь она была просто вынуждена это сделать! И теперь она будет ненавидеть своих бывших домочадцев ещё и за то, что они вынудили её поступить вопреки её принципам

Кира выходит замуж

А тем временем в семье Веткиных царил переполох. Ирина Романовна бегала из комнаты в комнату и приговаривала: «Узнала… Как же так… Теперь что же – уехать хочет…». Больше всего она жалела, что не спрятала документы Таси, как те нелюди, которые ловят людей и держат их в рабстве.

Пётр Вадимович поехал на вокзал. Там он узнал, что ближайший поезд отправится только через час, а последний уехал два часа назад. «Стало быть, она или здесь, или скоро приедет», – подумал он.

Пётр Вадимович стал искать Тасю по всему вокзалу. Он заглянул во все уголки зала ожидания, в буфет, переспросил всех ожидающих, не видел ли кто девушку в сером пальто от Дольче-Габбана, в коричневых сапогах, с каштановыми коротко стрижеными волосами и с синими глазами? Получив каждый раз отрицательный ответ, Пётр Вадимович мысленно ругался, проклинал Тасю и желал ей самых страшных кар.

Но Таси нигде не было. «Где же она? Пора бы уже, даже если она на этом черепашьем автобусе едет». В надежде хоть что-то услышать, он звонил на Тасин сотовый, но слышал всегда неизменное «Телефон отключён». Теряя терпение, Пётр Вадимович набрал номер Ирины Романовны и прогавкал, перемежая речь матом, что Таси на вокзале нет, что она их обманула и поехала в другое место.

– Какой ужас! – ахнула Ирина Романовна. – И где теперь искать эту – она неприлично выразилась. – Фред должен прийти с минуты на минуту! Что мы ему скажем?

– Скажи, что она убежала, узнав о нашем договоре. И всё. И вообще, теперь она – отрезанный кусок. Вернётся – не примем.

Пётр Вадимович сел в машину и поехал домой. Где теперь Тася – его интересовать перестало, как объяснить Фрэйзеру – проблемы жены. Даже несмотря на то, что именно он, и никто другой, обратил внимание Фрэйзера на Тасю. Когда американец пожаловался на капризы бывшей жены, Пётр Вадимович солгал ему, будто его дочь, Тася, страстно мечтает выйти за американца и уехать в США. «Уж она капризничать не будет», – сказал он тогда. Сказал уверенно и веско, как говорил всё.

Фрэйзер пришёл к Веткиным, когда Петра Вадимовича ещё не было. Ирина Романовна открыла ему дверь, и, сквозь слёзы, проговорила:

– А Таси нет. Она – Ирина Романовна неприлично выразилась, – узнала, непонятно как, что мы хотим с ней, – далее следовал мат. – И ушла, мерзость такая, – она снова выругалась, села и в голос разрыдалась.

– Как же так, она же хотела замуж за меня выйти, – удивился Фрэйзер. – Или…

– Знаете, вот есть русская идиома «Семь пятниц на неделе», – ответила, всё так же сквозь слёзы, Ирина Романовна. Она означает непостоянного человека. Сегодня он хочет одно, завтра другое, послезавтра третье. Вот и Тася такая.

– Да у Таси желания меняются не каждый день, а каждый час, – с готовностью воскликнула Кира.

– Это тебе, Кирочка, так кажется, потому что сама ты не из тех, кто с лёгкостью меняет свои желания, – ласково мурлыкнула Ирина Романовна. – Это же надо, так вы с ней похожи внешне и такие разные.

– В чём же мы разные, мама?

– Ты всегда знаешь, чего хочешь, а она – нет. Ты послушная, всегда соглашаешься с мамой, а ей – равноправие подавай.

– Так что же, мне здесь делать теперь нечего? – спросил Фрэйзер.

– Почему же, останьтесь, поговорим, – умоляющим тоном попросила Кира.

Вечер прошёл в разговорах о пустяках. Кира изо всех сил делала вид, что пытается загладить перед Фрэйзером Тасину вину. На самом деле она думала о том, как повыгоднее представить ему себя.

Пётр Вадимович приехал тогда, когда Кира упоённо, с придыханиями, с поминутными восклицаниями «Ух ты!» слушала рассказ Фрэйзера о его двухэтажном особняке. А в глазах Киры была томная и нежная тоска. Тоска о том, что она знала только в малых порциях, но к чему столь страстно стремилась её пустая и мелкая душонка.

– Ну что? – спросила Ирина Романовна Петра Вадимовича. – Не было её на вокзале?

– Нет, – жёстко и властно ответил тот. – Всё!

– Что значит «всё»? – спросил Фрэйзер.

– То, что теперь мы её не примем, – ответил Пётр Вадимович. – Пусть идёт куда хочет, но только не к нам.

– Как же так, она же наша дочь, – робко попыталась возразить Ирина Романовна, но Пётр Вадимович ответил ещё резче и жёстче:

– Об этом должна была думать прежде всего она, а не мы.

Всё же на следующий день Ирина Романовна позвонила Тасе на работу (её сотовый был всё так же отключён). Услышав, что она сняла комнату и живёт теперь в двух шагах от места работы, Ирина Романовна спросила:

– А хозяева порядочные? Это же окраина…

– Да уж, порядочнее чем вы! – ответила Тася и сразу положила трубку.

Ирина Романовна только тяжело вздохнула. И в кого только пошла она, её дочь? «В Анимаису, что ли? Вот Кирочка – другое дело. А внешне как похожи! Хорошо будет, если Фред хоть на неё внимание обратит. Хоть кому-то из моих дочерей в жизни повезёт».

Прочитав очередную скучную для неё лекцию и ответив привычное «Это ваши проблемы» на вопрос, где найти указанную в ней литературу, Ирина Романовна заспешила домой. По пути она позвонила Кире.

– Мама, мама, а мне ведь Фред звонил, – возбуждённо, радостно заговорила Кира. – Спрашивал, нашли ли мы Тасю и как у меня дела. Тебе он не звонил?

– Нет, – ответила Ирина Романовна. «Значит, не в Тасе дело, – подумала она. – Значит, на Кирочку внимание обратил». И только успела она так подумать, как Кира сказала:

– А Фред сказал, что приглашает меня в «Нургуль».

– В «Нургуль»? – ахнула Ирина Романовна. – Как же так, это же элитное кафе, там кусок хлеба пятьсот тенге стоит?

– Да.

Тут Ирине Романовне пришлось прервать разговор, потому что машину её остановил гаишник. Он потребовал у водительницы права, та небрежным жестом протянула их ему.

Если бы к правам не была приложена крупная купюра – гаишник проколол бы их и выписал бы Ирине Романовне штраф за телефонные разговоры за рулём. Но гаишник удовлетворился тем, что положил в карман купюру, вернув права Ирине Романовне.

Проехав ещё немного, Ирина Романовна снова взялась за сотовый. «Это пусть бедняки соблюдают правила, которые гаишнику дать не могут», – подумала она. И, как только раздалась эта мысль гулким эхом в её голове, Кира взяла трубку.

– Кирочка, ты платье уже подобрала?

– Да, мама, подобрала. То самое, синее, ну это, шёлковое, с вырезами спереди и по бокам, которое в воскресенье купила.

– Сейчас я приеду и помогу тебе определиться с выбором украшений.

Кира открыла матери дверь. Она уже надела то самое платье, о котором говорила. На столе стояла большая раскрытая шкатулка.

Ирина Романовна подошла к шкатулке, стала рассматривать украшения, прикладывать их к Кириному платью. Понадобилось три часа, чтобы она определилась с четырьмя кольцами, шестью браслетами, тремя брошками, бусами, ожерельем и двумя кулонами. С удовлетворением посмотрев на получившееся подобие новогодней ёлки, Ирина Романовна сказала:

– Следи, чтобы глаза твои смотрели только на Фреда. Мужчины не любят, когда женщины в их присутствии смотрят на других. Когда будете выходить, приоткрой рот. Если Фред заговорит о Тасе, скажи: «Мама узнала, что она сняла комнату», и дальше, переживательным тоном: «не знаю, как она жить будет». А если он продолжит этот разговор, то скажи ему: «Да что вам, свет клином на ней сошёлся? Найдёте другую», и при этом вот так томно и нежно на него посмотри. Поняла?

– Да, мама.

– Повтори, как ты это будешь говорить.

Кира повторила, страстно желая, чтобы Фрэйзер и в самом деле заговорил о Тасе.

– Немножко не так, - заметила Ирина Романовна. – В словах «Как она жить будет» придыхание нужно не после «Жить», а после «она». А в фразе «Что вам, свет клином на ней сошёлся» ударение должно стоять не на «ней», а на «клином». Ну-ка, повтори ещё раз.

Кира повторила.

– Молодец! Моя послушничка, - умильно просюсюкала Ирина Романовна.

Позвонил Фрэйзер, сказал, что он ждёт Киру на углу перекрёстка. Кира оделась и пошла.

В кафе Кира мучительно искала, как бы натолкнуть Фрэйзера на разговор о Тасе. После очередного замечания Киры невпопад Фрэйзер заметил:

– Ты сегодня какая-то непонятная, Кира, расстроилась из-за чего-то, что ли?

– Да, из-за Таси. Мама узнала, что она сняла комнату. Не знаю, как она теперь жить будет…

– Да, я-то хотел увезти её к себе, в благополучную страну. У меня она жила бы богато.

– Ну что вам, свет клином на ней сошёлся? Вы всегда найдёте другую, – ответила Кира и посмотрела на Фреда, как учила её мать. – Это я сестру новую не найду… – и потупилась, думая, а не сболтнула ли она лишнее?

– Кира, – оценивающе посмотрев на неё, спросил Фрэйзер, - ты, может быть, хочешь выйти за меня?

– Да, конечно! Хоть сейчас! – воскликнула Кира.

– Сейчас у вас загс не работает, – ответил Фрэйзер, ласково посмотрев на Киру.

– Ну, знаете ли, у нас уже давно не считается, что «пожениться» и «расписаться» – синонимы, – ответила Кира, цинично улыбаясь. – У вас, насколько я знаю, - тоже.

Остаток вечера прошёл в подобных плоских и пошлых шутках. О Тасе больше не вспоминали.

На другой день Кира и Фрэйзер подали заявление в загс. Будущее представлялось Кире счастливым: работать она не будет даже по дому (Фрэйзер говорил что-то о прислуге), у неё будет свой дом, много украшений, а красивой одежды – вообще навалом! Она будет только есть, пить, спать и развлекаться – целыми днями.

Когда Кира с Фрэйзером уехали в США, Пётр Вадимович задумался о своей квартире. Целая комната в ней будет пустовать! Нехорошо это, не по-хозяйски. Конечно, Ирина Романовна рада будет завалить её барахлом. Поэтому действовать надо сразу.

Пётр Вадимович дал объявление в газету о сдаче комнаты в четырёхкомнатной квартире, с подселением. Ирину Романовну он поставил перед свершившимся фактом, представив ей квартиранта – иногороднего студента.

На новом месте

Мать масломера жила одна в двухкомнатной квартире. Сын с женой отселился совсем недавно, когда жена родила второго ребёнка. Старшему было тогда шесть. Сейчас он ходил в первый класс, учился хорошо, но с английским у него были проблемы. Замужняя сестра масломера, Аля, жила недалеко от матери, у неё было трое детей – 12, 10 и 4 лет. У старших тоже были проблемы с английским.

Всё это Николай рассказал Тасе по пути. Лужи уже начали подёргиваться тоненькой, похожей на маслянистую, плёнкой, но её сразу сдувало малейшим дуновением лёгкого ветерка. Светили осенние звёзды – сквозь свет фонарей и лёгкий смог от выхлопных газов их было еле видно. Под деревьями лежали ковры из листьев, утративших пёстрое великолепие, слившихся с грязью и готовых ею стать.

Николай позвонил по домофону. Приятный женский голос спросил: «Кто?»

– Это я, Коля, – ответил Николай и дверь подъезда открылась.

Пока они поднимались на четвёртый этаж, Тася попыталась представить себе его мать. Какая она? Пожилая, это понятно – раз старшему внуку 12 – значит, ей не меньше 50. Ирине Романовне 50 исполнится в следующем году. «Это какой же они пир закатят!» - подумала Тася, вспомнив серебряную свадьбу.

Мать Николая открыла им дверь. Это была высокая, стройная, подтянутая женщина. Спереди волосы её были целиком седыми, сзади ещё сохраняли остатки светло-соломенного цвета. Светло-голубые глаза смотрели грустно и приветливо. Одета она была в платье цвета жёлтого мрамора, с большим чёрным воротником, поверх платья был повязан ярко-зелёный фартук с красными цветами.

– Вот познакомься, мама, это Таисия… – он выжидательно посмотрел на Тасю.

– Веткина, – подсказала Тася, роясь в сумочке в поисках удостоверения.

«Что они обо мне подумают? – беспокоилась Тася. – Решат, будто я неаккуратная, раз найти сразу не могу того, что нужно. Не станешь же так, с ходу, объяснять им, что к чему».

– Ну вот, – продолжал Николай, – а это моя мама, Валентина Матвеевна.

Из сумочки выпал диск – тот самый, с песнями. Выпала тетрадка, раскрылась прямо на том месте, где лежала фотография. Тася кинулась подбирать… Валентина Матвеевна обратила, наконец, внимание на её действия и принесла ей стул.

– Сядьте, – сказала она просто, – и поставьте сумку на колени. Так будет легче.

Тася села, посмотрела в сумочку и сразу увидела кончик удостоверения, торчащий из бумаг. Вытащив его, она показала Валентине Матвеевне. Та взяла документ, внимательно рассмотрела, сличила фотографию Таси с её лицом, и удовлетворённо кивнув, вернула документ девушке.

Тася разулась. Валентина Матвеевна ахнула, посмотрев на её ноги.

– Это где вы в такие высокие сапоги грязи набрать умудрились?

Тася покраснела как рак.

– Где у вас тут ванная? – еле слышно спросила Тася.

Николай показал ей белую дверь, и Тася скрылась за ней.

– Подождите вы, я колонку зажгу! – прокричала Валентина Матвеевна, отправляясь на кухню.

Тася быстро постирала свои колготки, вымыла ноги и тапочки. Не зная, чем вытереть ноги, Тася стояла и ждала, когда они высохнут. Ждала и думала, как же нехорошо началась жизнь на новом месте. «А хозяйка, наверное, порядочная. Что она обо мне подумает?»

Вышла Тася из ванной с колготками и тапочками в руках. Валентина Матвеевна с Николаем сидели на кухне и разговаривали. До Таси доносились обрывки их разговора: «Стабильность стабильности рознь», «Есть вещи поважнее, чем стабильность», «Пока революционной ситуации нет – к ней надо подготовиться»… «О, так тут не прочь поговорить о политике» – с удовлетворением подумала Тася.

В её семье о политике говорить было не принято. «Грязное дело!» – морщили нос бывшие Тасины домочадцы. Но сама Тася политикой интересовалась, и интересовалась потому, что это не было принято в её семье.

Характерно, что когда по телевизору в новостях говорили о громких разоблачениях казнокрадов и взяточников, Тасины домочадцы возмущались. Но возмущались они не героями телерепортажей, а журналистами, их разоблачающими. На все лады повторяли они: «Что чиновники – не люди, что ли? Люди ведь, жить хотят хорошо», «Каждый зарабатывает, как может», «Для семьи ведь, не для себя»… В таких случаях Тася думала: «Человек любит себя и себе подобных. Понимает тоже».

Тася прошла на кухню. Валентина Матвеевна и Николай сразу замолчали.

– Извините, – сказала Тася, – не скажете ли вы, где здесь можно повесить для просушки одежду и обувь?

Валентина Матвеевна поднялась.

– Идёмте, я покажу, – она повела Тасю на балкон. Заметив, что Тася постоянно оглядывается, Валентина Матвеевна добавила: – Нет, это не ваша комната. Но, когда вам надо будет пройти на балкон – можете смело заходить сюда.

Тася вышла на балкон, повесила колготки и тапочки. «Не спрашивает, – подумала она, – значит, Николай рассказал ей всё. Не добавил ли чего?»

Валентина Матвеевна подождала, когда Тася управится со своими вещами и войдёт.

– Пойдёмте, я покажу вам вашу комнату.

Тася вошла в приготовленную для неё комнату. Первое, что бросилось ей в глаза, была играющая серая кошечка. Она бегала вокруг старого, рваного синего шлёпанца, гоняя ловкими лапами скомканный фантик. Кошечка пыталась поддеть комок лапой и забросить его в шлёпанец. Наконец, ей это удалось. Но увидев Тасю, кошка расфуфырила хвост и убежала.

Тася проследила за кошкой. Валентина Матвеевна уловила её взгляд.

– Что, понравилась вам моя Ласечка? – спросила она.

– Не знаю, у нас их никогда не было, и я в них совсем не разбираюсь.

Тася говорила правду. Её бывшие домочадцы ненавидели кошек. Увидев в подъезде чью-то кошечку, они пинками вышвыривали её. Не раз у них были конфликты с соседями из-за их зверьков.

– А вот муж мой покойный сначала не любил кошек, а пожил со мной, привык, – просто сказала Валентина Матвеевна.

Она показала Тасе небольшой столик у окна, книжные полки над ним, шкаф с двумя отделениями – для книг и для одежды, кровать, маленькуютумбочку рядом с ней и телевизор напротив неё.

– Здесь раньше жили Коля с Леной, – продолжила она, – а там – я с внуком. А когда второй родился – тут им отделиться понадобилось. Я продала всё ценное, что было в моей квартире, и купила им двухкомнатную, в доме напротив. Хорошо ещё, что сама не в центре живу, а на окраине, где квартиры дешевле. Теперь каждый день хожу к ним, Лене помогаю. Вы ужинали уже?

– Нет, – автоматически ответила Тася и спохватилась. «Надо же было сказать «да». Теперь начнёт предлагать поужинать с ней. И отказать неловко будет, и согласиться».

– Ах да, конечно, когда бы вы успели, – ответила Валентина Матвеевна. Мне Коля рассказал, что в автобус вы сели в шесть пятнадцать. А теперь – десять уже. Пойдём на кухню, – добавила она тоном, не терпящим возражений.

На кухне, спиной к двери сидел Коля и говорил по телефону на громкой связи.

– Значит, ты говоришь, она может заниматься английским с нашими детьми? – спросил женский голос из трубки.

– Да, она сказала, что занималась в школе с двоечниками, – неуверенно ответил Коля. – И знаешь, так при этом обрадовалась, непонятно чему! Прямо засветилась изнутри, словно лампочку внутри неё зажгли… Да похорошела так!

– Ладно, Коля, – голос в трубке звучал всё так же – спокойно и ровно. – Я тебе верю, в людях ты разбираешься. Но ты всё же останься там. Мало ли какая она.

Только теперь Коля заметил, что на кухне он не один. Он смутился, покраснел, как рак, проговорил в трубку что-то малопонятное, неловким движением отключил телефон и спрятал в карман.

А Тася задумалась. Как же интересно у них получается: он не боится сказать жене, как похорошела другая женщина, а она, так спокойно, советует ему остаться ночевать в одной квартире с ней! Несомненно, тут было нечто очень чистое и светлое, о чём Тася знала только по книгам и фильмам, но к чему страстно стремилась её душа. И показалось Тасе что она, вышедшая совсем из другой семьи, уже своим присутствием здесь пачкает эти отношения.

Вспомнилось Тасе стихотворение Тихонова «Рубашка»:

«Встал человек – ну, как сказать короче,

Пред нами встал таким,

Как будто он пришёл из бездны ночи

И ночь вошла за ним».

Именно таким человеком – носителем тьмы – она казалась сейчас сама себе. И не по себе ей было от этого.

«Нет, не буду я рассказывать этим людям ничего о себе, о прежней своей жизни, - решила Тася. – Не надо им всё это знать».

Тася так глубоко задумалась, что не заметила, как съела тарелку тыквенной каши с молоком. Очнулась она от раздумий, только когда Валентина Матвеевна сказала:

– Вы что будете пить? Чай или кофе?

– Кофе, пожалуйста, – попросила Тася. Дома она пила только кофе – крепкий, чёрный, натуральный.

Едва пригубив напиток, Тася недоумённо посмотрела на Валентину Матвеевну.

– Это не кофе, – сказала она.

­ – Конечно, не кофе, – с готовностью ответила Валентина Матвеевна. – Это – цикориевый кофейный напиток. Кофе перед сном я никому бы не предложила. Вредно!

«О, так здесь ценят здоровый образ жизни, – подумала Тася. – Хорошо!»

Тут Тася заметила, что на ногах у неё лежит что-то тёплое. Заглянув под стол, она увидела у себя на коленях двух кошек – серую и чёрно-белую.

– Это у вас Лася там, наверное, – снисходительно предположила Валентина Матвеевна, – она всем на колени залезает. – Но, посмотрев под стол, хозяйка многозначительно сказала: – О, и Дама там! А она не каждому на колени залезет. Даже хозяев не всех признаёт. Мужу моему ни разу не запрыгнула, Аля пыталась взять – шипит, вырывается. Из всех домашних только меня признаёт. А теперь вот и вас признала.

– А кто из них старше?

– Дама. Ей шесть лет уже. Ласечке четыре, её я подобрала на улице двухмесячным котёнком на следующий день после гибели мужа.

Тася задумалась, ей было непонятно, что сказать. И спросить, как погиб муж, неудобно, и промолчать тоже. Она пристально посмотрела на Валентину Матвеевну, желая понять, почему она это сказала – просто так или из желания начать разговор.

Валентина Матвеевна поняла взгляд Таси по-своему.

– Муж у меня погиб в Жанаозене. Он был там на вахте, примкнул к бастовавшим рабочим.

Тасе тогда было 18 лет, и училась она на втором курсе иняза. Многие из её сокурсников боялись говорить об этих событиях, некоторые боялись даже слушать о них, но находились и такие, которые смело обсуждали расправу над рабочими. Среди таких была и Асия. Она резко осуждала действия власти, говорила: «Наш режим запятнал себя ещё и кровью» Но Асия была из тех, кто поддерживал вмешательство Запада во внутренние дела Казахстана. Это для Таси было совсем неприемлемо. Поэтому она поверила тем, кто говорил, будто бастовавшие пошли на поводу у наймитов Запада, которому надо отделить Западный Казахстан.

О требованиях забастовщиков Тася имела весьма смутные представления. «Зарплату повысить требуют, – думала она. – Так ведь, и цена на нефть из-за этого вырастет. А от цены на неё много какие цены зависят».

И вот теперь Тася сидела в окружении людей, причастных к этим событиям. Она решила сразу сказать о своём отношении к ним. «Так будет честнее» – подумала она и сказала:

– Так ведь там действовали сепаратисты, которые хотели отделить Западный Казахстан…

– Это – неправда! – энергично махнув рукой, ответил Коля. – Распространяют всякие небылицы о нас, а люди им верят…

– Неправда? – переспросила Тася. – Так почему те, кто приветствуют вмешательство Запада в наши внутренние дела, больше всех ругают за это власть?

– Если расправа с бастующими вызвала лицемерное негодование у клановой оппозиции – это не значит, что забастовщики поддерживают клановую оппозицию, – ответил Коля.

– Что же это значит, и ваххабитов там не было? – недоверчиво спросила Тася. – Кто же тогда жёг новогодние ёлки? А ваххабиты – как раз сепаратисты! У нас сложились кланы, которые награбили ценностей и хотят, чтобы власти у них было пропорционально богатству! А западу только это и подавай!

– Ваххабитов к бастующим тогда подослали, – ответила Валентина Матвеевна, – как раз для того, чтобы был повод для расправы с ними.

– Не только для этого, – добавил Коля. – До расправы ещё шахтёры хотели вступить в контакт с бастующими нефтяниками, готовились их поддержать. И, чтобы сорвать эту возможность, власть подослала к забастовщикам ваххабитов. Ведь горняки, в основном, русские.

– Но зачем тогда? – недоумённо пожала плечами Тася.

– А затем, что забастовщики требовали национализации отрасли под рабочим контролем, – отчеканила Валентина Матвеевна. – Чтобы прибыль от торговли нефтью шла не в чьи-то карманы, а напрямик в бюджет.

Тася смутилась. Об этом требовании она не знала ничего.

– Ясно, – твёрдо сказала она. – Спасибо. Я об этом не знала.

Молча допила она свой остывший кофе, молча встала из-за стола, молча прошла в отведённую ей комнату. Надо было привести в порядок свои мысли.

Да, она не лукавила, когда сказала «Всё ясно». Ей было действительно понятно, почему власть была против требований забастовщиков. О буржуазном характере современной казахстанской власти Тася знала хорошо – всё-таки она охотно читала левую публицистику. На работе, естественно – дома такую литературу и на порог не допускали.

Но именно национализация нефтяных месторождений – то, что нужно для роста экономики! Ведь цену на нефтепродукты тогда будет устанавливать государство, а не частники со счётами в европейских и американских банках. И зависеть эта цена от мировых цен не будет.

А если национализация пройдёт под рабочим контролем – это ударит и по коррупции – святому святых чиновничества. Кроме того, «под рабочим контролем» – это значит, что забастовщики посягнули на саму суть буржуазной власти.

Понятно было Тасе и то, почему национализации требовали именно нефтяники. Ведь там, в нефтяной сфере экономить буржуа имеют возможность только на них. На их зарплате, охране труда, организации досуга. Тенденция эта есть везде, но в добывающих отраслях она больше заметна. Это в обрабатывающих отраслях можно вешать людям лапшу на уши, говоря, будто конкуренция ведётся на повышении качества продукции. Но к нефти, а также газу, углю и металлам это по определению относиться не может.

Стремление власти не допустить союз между жанаозенскими нефтяниками и карагандинскими шахтёрами Тасе тоже было понятно – ведь если и шахтёры будут требовать национализации шахт под рабочим контролем – для буржуазии всё пропадёт.

Валентина Матвеевна открыла дверь в Тасину комнату:

– Вы извините, я здесь своё одеяло оставила, – сказала она, проходя к шкафу. – Семечки – на подоконнике, в бумажном пакетике.

Последние слова Валентины Матвеевны Тася восприняла с удивлением. «Я же утром сразу на работу пойду, зачем мне семечки? Это, наверное, кто-то из её детей очень грызть любит».

Тася проснулась с восходом солнца. Оглянулась и невольно задержала взгляд на карагаче за окном. На каждой ветке дерева сидела маленькая желтогрудая синичка. А за окном висела кормушка из тетрапака, привязанная к форточке верёвкой. Вчера Тася её не заметила.

«Так вот зачем она оставила здесь семечки!» – догадалась Тася. Она достала кормушку, насыпала туда семечек и вывесила за окно. Тут же на кормушку села синица, схватила семечко и улетела обратно на дерево. Там она взяла семечко лапкой и принялась долбить… А на кормушку, тем временем, уселась другая.

Впервые Тася увидела это так близко. И сразу полюбила этих весёлых и жизнерадостных птиц. Она смотрела, как синицы, одна за другой, подлетают к оконцу, вырезанному в кормушке. С новой силой захотелось жить.

Новые знакомые

Отработав положенные часы, Тася вышла из офиса. «А хорошо, что живу я теперь так близко к работе, - подумала Тася, проходя мимо остановки. – И на автобус тратиться не надо». Краем глаза она заметила то самое такси, от водителя которого получила диск. «Теперь уже не придётся мне сесть в эту машину», – не без сожаления подумала Тася. Но вот она увидела водителя, выходящего из машины, и ноги сами понесли её к нему.

– Здравствуйте! – сказала Тася, широко улыбнувшись. – Спасибо за диск! Там, действительно, замечательные песни.

– А знаете, я рассказал о вас своей дочери, – сказал таксист. – Ну она вами и заинтересовалась, попросила: если встретишь – дай мою электронку. А я и телефон записал. Таугуль её зовут.

Водитель достал из кармана записку и подал её Тасе. Он явно хотел сказать что-то ещё, но тут к машине подошли клиенты, один из которых был настолько пьян, что еле держался на ногах. Тася отошла, слыша, как один из клиентов сказал: «Подбросьте до Пожарского, 27. Мы бы на автобус сели, но вот – вы же понимаете»…

Тася достала сотовый и принялась звонить Таугуль. Та взяла трубку.

– Алло, Таугуль? – спросила Тася. – Мне ваш отец дал ваш номер.

– А электронку дал? – спросила Таугуль.

– Дал, но что толку? В Интернет я только с телефона могу выходить, а там письма писать неудобно.

– А, ну да ничего, будет у вас когда-нибудь Интернет, – беззаботно ответила Таугуль. – Вас как зовут?

– Таисия Веткина.

– А моя фамилия Килитаева. Вам сколько лет?

– Двадцать четыре.

– А мне двадцать. Вы работаете?

– Да, переводчицей в торговой фирме.

– А я – учусь на музыкальном факультете педагогического института. Конечно, я больше хотела бы в консерватории, но заочно там учиться невозможно, а очно – дорого. Жизнь-то и в Алматы и в Астане дорогая.

– У вас там родственников нет, наверное?

– Да, родственники у нас – только в Западном Казахстане. А я ещё на каникулах устраиваюсь в магазин музыкальных инструментов и подрабатываю. А впрочем… когда и где мы можем встретиться?

– Да сегодня уже вряд ли удастся. Давайте завтра. Я выхожу с работы в пять вечера. А находится наш офис по адресу – проспект Санкибая, 14Д.

– Хорошо, буду ждать вас там. В руках у меня будет газета «Трибуна».

Тася пошла домой. Валентина Матвеевна открыла ей дверь.

– Тася, у меня сейчас гости.

– Хорошо, я тихо пройду в свою комнату, – прошептала Тася.

– А познакомиться не хотите?

– Хочу, – призналась Тася, – но если вы не хотите, чтобы я с ними знакомилась, я и не буду.

– Ну пойдёмте, если хотите,– Валентина Матвеевна открыла дверь в свою комнату. – Ничего не стесняйтесь, тут все свои.

Тасе действительно хотелось знакомиться всё с новыми и новыми людьми. После двадцати четырёх лет жизни в атмосфере не затхлой даже, а с некоей примесью иприта, она глотала кислород – чистый, живительный, и ей хотелось его всё больше.

За выставленным в середину комнаты столом сидели трое мужчин. Одному из них на вид можно было дать между пятьюдесятью и шестьюдесятью годами, двум другим – между двадцатью и тридцатью.

– Вот, познакомьтесь, – сказала Валентина Матвеевна. – Это моя квартирантка, Тася Веткина. А это – мой бывший коллега, Станислав Александрович Веслов, его сын Виталий и друг сына – Асхат Исмаилов.

– Тася, – задумчиво проговорил Виталий, – это Анастасия, что ли?

– Нет, я Таисия.

– Редкое имя. И в качестве уменьшительного от него только Тася и подходит.

– Почему? – пожала плечами Тася. – Можно и Тая.

– А меня Таля называйте, или Витя – как вам будет удобно. Вы замужем? – задавая этот вопрос, Виталий покраснел, как рак. – Ой, извините, видно же, что да, и причём недавно.

– Нет, Таля, вы не угадали, – просто ответила Тася. – Я не замужем. Упреждая обязательный в таких случаях вопрос, скажу – жениха у меня тоже нет.

– Не о том я совсем! – Ещё больше смутился Виталий. – Просто я такое счастливое лицо видел только у новобрачных.

– Да нет, у меня другая причина.

Тася взяла из тарелки кусочек мяса, из которого торчал заметный хрящик. Пока прожёвывала его, думала, что ответить Виталию.

В самом деле, сказать правду она не может – она уже дала себе слово никому ничего не говорить о своей семье. Сказать, что она так счастлива потому, что получила премию? Примет ещё за деньгопоклонницу какую-нибудь. Сказать, что познакомилась с единомышленницей? Тоже не то – может за сектантку какую-нибудь принять. Сказать, что нашла хорошую книгу? Кочетова, например, или Проскурина, или Бондарева… Радость от какой книги лучше всего раскроет её внутренний мир?

Но вот хрящ прожёван. Виталий, кажется, перевёл внимание с неё на разговор отца и Асхата. Прислушалась и она.

– Значит, повышение пенсионного возраста для женщин нам удалось отбросить, – говорил Станислав Александрович. Но вот ведь разговоры об этом продолжают ходить. А это значит, что людей продолжают готовить к этому…

– А может быть, его обсуждают, чтобы отвлечь наше внимание от Уголовного кодекса, который приняли недавно? – предположила Валентина Матвеевна. – Там такие тоже мерзости нам приготовлены! Мало того, что за «разжигание социальной розни» усиливается ответственность, так ещё и на забастовки накладываются ограничения…

– На забастовки? – удивилась Тася. – Как же так, это же в ведении КЗоТа, а не УК?

– Спасибо, Тася, за замечание, – подбодрённо ответила Валентина Матвеевна. Это, действительно, в нормальных государствах – в ведении Трудового кодекса, а не Уголовного. Но наше государство, я подчёркиваю, го-су-дар-ство, а не страна – сверхбуржуазное. Оно стремится максимально угодить капиталистам. Трудовой кодекс – регулирует трудовые отношения, за его нарушение посадить невозможно. А за забастовки буржуа страстно желают именно сажать, заключать в тюрьмы, и на как можно больший срок!

Тася согласно кивнула. Разницу между понятиями «государство» и «страна» она хорошо знала. С детства она помнила объяснение учительницы истории: «Страна – это территория, население, хозяйственные связи, а государство – это власть господствующего класса».

Не случайно говорят иногда: «Действия государства нанесли ущерб интересам страны». Да, государство, как организованная сила господствующего класса, почти всегда действует в его интересах. Но они, эти интересы – в капиталистических странах почти всегда находятся в непримиримом противоречии с интересами угнетённых, которых большинство. Тася вспомнила, как перечислила 500 тенге бастующим рабочим Карагандинского автопарка. Чего они добивались? Повышения зарплат, улучшения условий труда. Буржуазии это, конечно, невыгодно. Потому она так и добивается запрета забастовок или хотя бы ограничения возможности их проведения. Или ограничения зарплаты максимумом, выше которого требовать нельзя, как в одном из проектов нового казахстанского УК.

С другой стороны, требования именно пролетариев, идущие вразрез с интересами буржуазии, отвечают интересам прогресса. Как в том же самом карагандинском автопарке. Рабочие требовали улучшения условий труда, от которых зависит безопасность движения. А жанаозенские нефтяники? То, чего требовали они, подтолкнуло бы развитие Казахстана. А вот буржуазия в прогрессе не заинтересована.

Так размышляя под разговор об антинародных статьях УК, Тася доела и вышла с гостями в прихожую. Она коротко попрощалась с ними, выслушала комплимент Виталия и ушла в свою комнату.

Засыпая, Тася подумала о Таугуль, с которой ей предстояло познакомиться завтра. Какая она? Понятно, что хорошая, но насколько?

После работы Тася вышла и сразу увидела девушку. Она сидела на скамейке у подъезда с газетой в руке. Тася внимательнее присмотрелась к газете – это была «Трибуна». Сомнений не было – это была Таугуль.

– Таугуль, это вы? – спросила Тася. Та удивлённо посмотрела на Тасю, потом быстро протараторила:

– Да, это я. А вы – Тася?

– Да.

– Это же надо, я представляла вас совсем другой, – со вздохом сказала Таугуль.

– Какой же? – поинтересовалась Тася.

– Бедно одетой, с длинными волосами, собранными в хвост или заплетёнными в косу… Ну, причёска – ладно, она большого значения не имеет. А вот то, что пальто у вас фирменное – это, извините, о многом говорит!

– Да? И о чём же?

– Прежде всего о том, что говорить нам с вами не о чём! – Таугуль порывисто соскочила со скамейки и хотела уже уйти, но Тася её остановила.

– Мне всё это напомнило ситуацию из романа Льва Никулина «Трус» – проникновенно сказала Тася. – Там сын политэмигранта из царской России, умершего на чужбине, возвращается в СССР в возрасте 50 лет – уже в 50-е годы. Устраивается работать в школу – учителем французского языка. А одна из коллег ему строит козни, придирается к костюму – модный фасон, заграничный. А он ей отвечает: «А он у меня единственный».

– Это правда? – спросила Таугуль.

– Что «правда»? Что у Никулина есть такая повесть?

– Не притворяйтесь, вы ведь поняли, прекрасно поняли, что я хочу сказать. Правда ли, что это пальто у вас – единственное? – Таугуль пристально посмотрела на Тасю.

– Да, и его придётся продать, чтобы заплатить за комнату, – Тася вздохнула. – Зарплату-то мне выдадут не скоро.

– Так вы здесь комнату снимаете? А откуда вы приехали?

– Ну почему обязательно «приехала»? – пожала плечами Тася. – Я и родилась здесь, и выросла в Актобе. А снимаю комнату просто потому, что так получилось.

Таугуль поняла Тасю по-своему.

– Да, конечно, я вас понимаю. Это очень плохо, когда жена вынуждена уйти от мужа. Мой вам совет – обратитесь к своим родителям.

– Ну уж нет! – вырвалось у Таси.

– Почему же «нет»? Они поймут, не бойся. Знаю я такую ситуацию, читала в позапрошлом году в «Диапазоне». Там девушка вышла замуж за богатого человека, в прошлом, естественно, рэкетира, хорошие люди богатыми не становятся. А когда он выгнал через год надоевшую жену, идти ей было некуда, только к родителям. Она и пришла, они её и приняли. А «Станционный смотритель» Пушкина? Тоже ведь готов был отец принять дочь, несмотря на то, что она была уже не девушкой. Это теперь – ничего, а тогда это был позор, огромный причём! Так что, обратитесь и вы к родителям!

Тася усмехнулась, вспомнив, как откровенничала с ней Ирина Романовна. «Верно, верно ты говоришь, - подумала она. – Крупное состояние честным путём приобрести невозможно. Те, кто сейчас богат, разбогатели или рэкетом, или коррупцией, или ещё чем похуже».

Тася отметила, что Таугуль – девушка не пустая. Пример для иллюстрации своих мыслей она привела не из жизни своих подруг или соседок, а из газеты и классической литературы. «Значит, к сплетням не прислушивается» – подумала Тася.

– Нет, Таугуль, у меня ситуация совсем другая, – Тася вздохнула. – Она больше похожа на ситуацию Веры Павловны из романа Чернышевского «Что делать?»

– Да, это я читала. Поняла, надо признаться, не всё. Так что же – вы, будучи замужем, полюбили другого?

– Нет, замужем я не была. Жениха тоже нет. Родители попытались навязать, и вот пришлось мне убежать.

Таугуль удивлённо посмотрела на Тасю. Она, выросшая совсем в другой семье, о неблагополучных семьях знала только по газетным статьям, причём считала, что журналисты нагнетают страсти на заказ власти, чтобы подготовить почву для введения в Казахстане ювенальной юстиции. Человек, начитавшийся таких ужасов, не будет возражать против изъятия детей из таких семей, которые в статьях описаны, – думала Таугуль. Изъятия без суда, по доносу соседей! А когда дети его родственников или соседей, которых он знает, как прекрасных семьянинов, подвергнутся этой участи – он станет искать не настоящую причину, а вину родителей.

Настоящей причиной введения ювенальной юстиции в России и подготовки к её введению в Казахстане Таугуль считала атаку теневого мирового правительства на крепкую семью. «Семья ведь – ячейка общества, – думала Таугуль. – А они хотят разложить наше общество, а для этого – сделать аморфной семью».

Теперь Таугуль не знала, что ответить Тасе, пострадавшей от своей семьи. «Как это так, – думала она, – разве может так быть, чтобы мать и отец детям зла желали? Что-то тут не то». Вслух же она сказала:

– Это очень плохо – жить без семьи, с чужими людьми…

Что могла ответить ей Тася? Она чувствовала себя старше Таугуль. Старше не только на три года, но и на весь свой страшный опыт жизни в семье.

Сказать об этом Таугуль? Зачем? Сама она выросла, по всей видимости, совсем в другой семье, с другими ценностными установками. И создаст аналогичную. Так что знать о её бывшей семье Таугуль не обязательно.

Но Таугуль продолжала:

– Семья – ячейка общества, и значит, укрепление общества начинается с укрепления семьи.

Тут Тася не выдержала. Она жёстко, с силой, ответила Таугуль:

– А коррупционеры тоже, знаете ли, для семьи берут взятки и воруют из казны. И тоже уверены, что служат обществу, обогащая свою семью.

– Я не думала об этом, – призналась Таугуль.

– Не думали? – жёстко спросила Тася. – Вот и подумайте. Значит, не всегда тот, кто в дом, в семью всё приносит – служит обществу, укрепляя его?

– Выходит, что так, – согласилась Таугуль

Они подошли к дому Таугуль. Маленький частный дом был не виден за высоким крепким забором ярко-синего цвета. Основание его, как и соседних заборов, утопало в песчано-глинистой массе, расквасившейся и размазанной по всему тротуару.

У дома стояло дерево – одно из немногих сохранившихся. Вдоль заборов шла череда пеньков разной толщины. И пеньки, и дерево с голыми ветками, и расплывшаяся глинистая масса по всей дороге – внушало долгое, а оттого тоскливое ожидание зимы.

Но Тасю угнетал не только тоскливый осенний пейзаж. Она была рада, что встретила единомышленницу. Только вот это представление о семье её портит. И Тася раздумывала, как бы потактичнее сказать Таугуль о её ошибке.

– У вас в руках «Трибуна», вы коммунистка? – спросила Тася.

- Нет, – виновато призналась Таугуль. – Я только готовлюсь к вступлению в КНПК. А вот родители у меня – коммунисты, и сестра тоже.

– А жених – тоже коммунист?

– Нет у меня жениха. И не будет, пока не встречу парня, похожего на Николая Прилепского.

– На Николая Прилепского? А кто это?

– Музыкант. К сожалению, малоизвестный. Зайдёте ко мне? – Таугуль достала ключ. – Покажу свою комнату, а заодно песни Прилепского послушаем.

Тася согласилась.

Пока компьютер Таугуль загружался, она рассказывала Тасе о своём любимом музыканте. Тася думала: «Всё правильно, Таугуль. Ты хочешь стать музыкантшей – вот и кумир у тебя музыкант. Вот почему так часто влюбляются в музыкантов и актёров. В том числе – в дрыгачей. И вот почему девушки чаще влюбляются в певцов, чем парни – в певиц».

Но вот из компьютера полилась песня. Голос был исключительно приятен, и Тася, с окончанием песни сказала:

– Да, Таугуль, я тебя понимаю. У него действительно прекрасный голос. Непонятно другое – почему те, шоу-бизоны, поют так, что не поймёшь – на каком языке? Что они, не могут научиться петь так, чтобы каждое слово отчётливо слышно было?

– Да научиться-то они могут, только у них установка другая. Они действуют не на сознание, а на подсознание. И внушают людям всякие гадости, с помощью таких песен. А у нас ещё иммунитет не выработался против такого внушения… Вот послушайте, – Таугуль подошла к компьютеру, что-то набрала…

Началась песня Трапа Кербы «Доктрина США». Сначала шло предисловие в виде цитаты из «Доктрины Даллеса»: «Посеяв в России хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности поверить... Мы найдём своих единомышленников, своих помощников и союзников в самой России. Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного на земле народа, окончательного необратимого угасания его самосознания...

Из литературы и искусства мы, например, постепенно вытравим их социальную сущность, отчуждим художников, отобьем у них охоту заниматься изображением, расследованием (исследованием), что ли, тех процессов, которые происходят в глубинах народных масс. Литература, театры, кино, пресса - все будет изображать и прославлять самые низменные человеческие чувства, мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых художников, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, садизма, предательства - словом, всякой безнравственности.

В управлении государством мы создадим хаос и неразбериху, незаметно, но активно и постоянно будем способствовать самодурству чиновников, взяточников, беспринципности, бюрократизм и волокиту возведём в добродетель. Честность и порядочность будем осмеивать - они никому не станут нужны, превратятся в пережиток прошлого. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркомания, животный страх друг перед другом и беззастенчивое предательство, национализм и вражду народов, прежде всего вражду и ненависть к русскому народу, - все это мы будем ловко и незаметно культивировать, все это расцветёт махровым цветом.

И лишь немногие, очень немногие будут догадываться или даже понимать, что происходит. Но таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратим в посмешище, найдём способ их оболгать и объявить отбросами общества»...

Что есть такая доктрина, нацеленная на растление нашего народа, Тася знала. Знала с тех пор, как на работе впервые вышла в Интернет. Но вот саму эту доктрину Тася слышала в первый раз. «Да, – подумала Тася, – не зря эти мрази старались. Удалось им внушить многим из нас, что главное в жизни – удовольствия, наслаждения и развлечения».

Тася вспомнила статью в журнале «Наука и жизнь». Там говорилось об опытах над крысами. Им вставляли в череп электроды, напротив центра наслаждения, и пускали слабые электрические разряды. Крысы чувствовали наслаждение, и при длительном воздействии, погибали.

Эта статья произвела тогда сильное впечатление на девушку. Всем своим нутром она поняла, что нельзя жить для потребления и получения удовольствий. Нет, знала она всё это и раньше – всё-таки она помнила Ханан и знала, для чего живёт эта палестинка, да и книг на эту тему прочитала немало. Но всё-таки, одно дело знать умом, и другое дело – чувствовать.

От воспоминаний Тасю отвлекла Таугуль. Протянув руку, она сказала:

– Дай мне сотовый, я запишу на него эту песню, – и Таугуль нетерпеливо задвигала толстыми, но гибкими пальцами.

Тася взялась за сумку, но призадумалась. Нет, нельзя показывать Таугуль свой сотовый! Если она на пальто её так отреагировала, то как отреагирует на дорогой, последней марки айфон? Да и без этого неловко было Тасе, что она имеет дорогие вещи, приобретённые ненавистными людьми, которых язык не поворачивался назвать родителями. И Тася, делая вид, что ищет, неуверенно сказала:

– Я свой сотик на работе забыла.

– Ничего, бывает, – сказала Таугуль и дала Тасе диск. – Возьми, здесь эта песня тоже есть.

– А знаешь, я не могу теперь слушать с диска, – ответила Тася с чувством облегчения. Ни компьютера, ни дивиди у меня теперь нет.

– А, ладно, – ответила Таугуль, вручая Тасе диск, – будет и у тебя когда-нибудь компьютер. Они же быстро меняются, устаревшие модели падают в цене. Вот и купишь.

Выйдя из дома Таугуль, Тася огляделась. Начало темнеть, и комья смерзающейся грязи из глины, прелых листьев и мелкого мусора казались уродливыми существами, вылезающими из-под земли.

Тася чувствовала, что Таугуль не права насчёт семьи. Чувствовала всем своим жизненным опытом, но сформулировать это чувство в мысль было трудно. Могла она сделать это лишь в примитивном виде, как сделала.

С другой стороны – разве только чиновники-коррупционеры разрушают общество ради своих семейств? Разве не для семей эксплуатируют капиталисты пролетариев? Для семей ведь! Тася вспомнила эпизод из романа Шишкова «Угрюм-река». Там, где жена золотопромышленника, возмущавшаяся эксплуатацией рабочих, сама становится хозяйкой приисков. И, когда конкуренты грозят её разорить, ужасается: «Я не имею права делать нищими моих детей». И усиливает эксплуатацию рабочих.

С другой стороны, пролетарии тоже ведь для своих семей требуют и увеличения зарплат, и уменьшения рабочего дня! И даже политические требования рабочих продиктованы интересами их семей! В самом деле, разве не хочется хорошему семьянину, чтобы его семья жила в хорошо устроенном обществе? Тася вспомнила рассказ Неверова «Я хочу жить», где герой размышляет: «И теперь вот, когда я с улыбкой смотрю на Сережкины палочки с хвостиками, моя любовь к нему, не мотая, ведёт меня под ружьём... Моя любовь к опозоренной матери укрепляет усталые ноги... Мне страшно представить Серёжку таким же щенком, каким был и я, таким же наёмником, продающим здоровые мускулы рук. Страшно подумать и о маленькой Нюське с голубенькой ленточкой в золотых перепутанных волосах».

«Так что же это значит? – думала Тася. – Буржуа не хотят, чтобы общество было лучше устроено. Это и понятно – им и так хорошо. Но должно же это отражаться на понимании семьи, раз она так усиливает классовый антагонизм?»

Хорошие уроки

Как Тася и планировала, она продала своё пальто и свой айфон, купила самое дешёвое пальто и самый дешёвый сотовый. Нет, особой денежной необходимости у неё в этом не было – Валентина Матвеевна с квартплатой не торопила, тем более, что её внуки остались очень довольны уроком, который Тася дала им в качестве репетитора. Но Тася спешила отделаться от всех вещей, напоминавших ей о ненавистной семье.

Уроки со внуками хозяйки Тася проводила более чем охотно. То, радостное «пригодилось!», с такой силой поднявшее ей настроение тогда, в автобусе, не угасало, а всё больше усиливалось. Передавалось настроение Таси и её ученикам.

Один из учеников Таси, Никита, любил разговаривать об англоязычных странах. Как-то раз он спросил:

– Почему в Индии английский язык – государственный? Англичане там не живут ведь.

– У них это – язык межнационального общения, – ответила Тася. – Да и потом, невыгодно это для государства – чтобы государственный язык был один. Вот тот же самый хинди – за пределами Индии его мало кто знает…

Валентина Матвеевна, уже одевшаяся, чтобы проводить внука, с интересом прислушивалась к диалогу. Когда Тася закончила, она сказала, с уважением на неё глядя:

­ – А мне это напомнило одну историю. Когда в Южно-Африканском союзе победила партия. костяк которой составляли коллаборанты, сотрудничавшие с немцами в годы второй мировой войны, он был исключён из Британского содружества, и была провозглашена ЮАР. Государственным языком в новом государстве стал африкаанс. Все школы, прежде англоязычные, спешно перешли на африкаанс. Негритянские ученики возмутились, начались митинги, демонстрации. И в результате общество, прежде аполитичное, резко политизировалось. Так почему негры не хотели учиться на африкаанс? Этот язык легче изучать, чем английский, в нём много слов из языков банту…

– А это потому, – ответила уверенно Тася, – что африкаанс за пределами ЮАР даже в Голландии не все понимают. И, не зная английского, жители ЮАР были бы отлучены от мировой англоговорящей культуры.

– Верно. Вот поэтому и в Индии английский язык – государственный. И во многих африканских странах – бывших колониях Англии.

Валентина Матвеевна оделась и вышла со своим внуком. Тася взяла книгу «Метелло» и стала читать.

Она дошла до того места, где главный герой объясняет жене теорию прибавочной стоимости. «Да, - подумала Тася, - и ведь не устарела она в основном до сих пор, эта теория! Хоть и говорят обратное всякие буржуазные социополитологи. Правильно, пролетарии отличаются от буржуа тем, что первые продают рабочую силу, а вторые покупают её. И неважно, какая она, эта рабочая сила – физическая или умственная. Но кое-что в этой теории устарело. В 19 веке было неважно, какой продукт производится – полезный или вредный, неважно, какая услуга оказывается – полезная или вредная. А теперь? Так ведь и киллера, и наркопроизводителя в пролетарии можно записать».

Возле сквозного магазина, устроенного в доме, в котором жила теперь Тася, иногда сидел нищий. Тася иногда подавала ему, выходя. Заходить с той стороны Тасе никогда не приходилось, и она как-то не видела его в лицо.

Но на этот раз при расчёте с Тасей ошиблась продавщица, и она вернулась – с того хода, возле которого сидел нищий. Скользнув взглядом по его лицу, она оторопела. Это был молодой парень, в старенькой, потрёпанной, но чистой одежде, с худым, испуганным лицом, заросшим недельной щетиной. На Петра Вадимовича – вальяжного, властного, с лопающимся от жира и всегда чисто выбритым лицом – он не был похож ни единой чёрточкой. Но что-то в облике нищего неуловимо напоминало ей этого ненавистного человека.

Не сказать, чтобы такое было с ней в первый раз. В прошлом году она усмотрела сходство с Петром Вадимовичем в карманнике, который попытался обокрасть её в автобусе. И тоже ни единой чёрточкой не был похож этот карманник на её отца. Но тогда она могла ещё найти хоть какое-то объяснение этому – у них был похожий промысел – этот воровал, тот брал взятки. Но что общего могло быть у Петра Вадимовича с этим нищим?

Несколько дней ломала Тася голову над этой загадкой, а потом и забыла. Вспомнить пришлось потом, через два месяца. Началось всё со спора с Таугуль, которая оседлала своего любимого конька:

– Любовь к родине начинается с любви к семье, – сказала Таугуль.

– К семье? – переспросила Тася с горечью. – Но ведь семьи «вообще» не существует. И не может существовать. Есть семья буржуазная и семья пролетарская. Ещё Маркс и Энгельс в своём знаменитом «Манифесте Коммунистической партии» заметили, что пролетарская семья с буржуазной имеет мало общего.

– Ну допустим, что это так, - ответила Таугуль. – Но тогда и патриотизм у разных классов разный.

– Конечно, разный! У буржуазии патриотизм потребительский, к родине она относится как к источнику прибыли. А у пролетариев патриотизм обусловлен тем, что они заинтересованы в прогрессе. В прогрессе своей Родины, Вы понимаете?

– Да, это так, - ответила, призадумавшись, Таугуль. – Но разве нет таких пролетариев, которые усваивают буржуазные ценности? Вот, например, Джо Гоулен из романа Кронина «Звёзды смотрят вниз». И в семье, кстати, такие – деспоты, равноправием, как вы его понимаете, там и не пахнет.

Тася призадумалась. Уж ей-то не надо приводить примеры из литературы – свой личный опыт есть.

«Кто же они, мои родители? – думала Тася. Ведь пролетарии же – продажей рабочей силы живут. Но ведь не мешает им это придерживаться буржуазной – до тошноты – идеологии. Значит, что же?»

Тася пошла домой. В воздухе парили снежинки, мелкие, как пылинки. Тихо и плавно ложились они на землю, покрывая обледеневшую, тёмную грязь. «Этот снег уже, наверное, не растает» - подумала Тася, оглядываясь.

На этот раз у Валентины Матвеевны в гостях был Виталий. Тася хотела было пройти в свою комнату. Надо было готовить пособия для завтрашнего урока. Но перевесило желание побыть с людьми. «Ночью пособия сделаю, - подумала Тася. – что там, кроссворд да пару шарадок». И Тася прошла в комнату Валентины Матвеевны.

– Можно? – конфузливо спросила Тася.

– Конечно, можно. И спрашивать незачем, - подбодряюще кивнула ей Валентина Матвеевна.

Виталий радостно улыбнулся Тасе. Валентина Матвеевна пригласила её за стол. Дама тут же залезла Тасе на колени и громко замурлыкала. Казалось, она зовёт Ласю, устроившуюся на коленях у Виталия.

– Ждала её, – сказала Валентина Матвеевна, кивнув на Даму. – Сразу признала.

– Да, а меня – нет, – ответил Виталий. – Хочу взять – вырывается, - и он качнул головой, давая знать, что тема исчерпана.

Валентина Матвеевна посмотрела на радио. Местная радиостанция передавала интервью с главой отдела по борьбе с коррупцией.

– Виталик, сделай погромче, - попросила она. Тот охотно выполнил просьбу. Чиновник рассказывал, как директор департамента архитектуры вымогал взятку у владельца ресторана – за оформление документов тот должен был бесплатно организовать свадьбу сына чиновника в своём ресторане.

– Как, однако, разнообразились в наше время «борзые щенки», – сказала Валентина Матвеевна.

– Да, – ответила Тася, – и ведь оправдывают их некоторые! Для семьи, мол крадут и берут взятки.

– Это правда, – уверенно откликнулась Валентина Матвеевна, – для семьи.

– Правда, и ещё какая! – горько проговорила Тася. – В разрушении социалистического строя в СССР виноваты, в том числе и семьи чиновников, тех, которые накапливали капитал. Разве не для семьи они его воровали? Хотели, чтобы их личные детушки всё имели!

– Вы, Тася, верно заметили, – сказала Валентина Матвеевна, – и ключевое слово здесь – «личные».

Тася смутилась. «Личные» она сказала для красного словца, а оказалось… Валентина Матвеевна между тем продолжила:

– Дело в том, что одни относятся к детям как к собственности. Они и себя воспринимают, как отдельных особей, и детей учат так же. А вот другие воспитывают детей так, чтобы они чувствовали себя частицей чего-то крупного – класса или народа, общества или государства. Относятся они к детям, как к общему достоянию, потому что к себе они относятся как к частице. Это мировоззрение – есть только у пролетариев.

Тася невесело улыбнулась и задумалась. В какой же семье выросла она? С одной стороны – пролетарская, мать и отец у неё – люди наёмного труда. А с другой, таких гадких индивидуалистов, как они, ещё поискать! Кто же они?

Но, с другой стороны, не всё определяется воспитанием, раз она, Тася, выросла совсем другой! Родители все силы приложили, чтобы вогнать в неё свои мерзкие положения, а она их отторгла, как инородные тела.

– Но пролетарии не все ведь такие, – осторожно начала Тася. – Есть среди них и такие, что по буржуазности иного буржуа обгонят.

– Да, есть, – задумчиво сказала Валентина Матвеевна. – Только, говоря о классовой психологии, надо иметь в виду, что она формируется классовыми интересами. Значит, те пролетарии, которые усвоили идеологию господствующего класса, действуют вопреки классовым интересам. И если действуют долго – то…

– Да погодите вы! – запальчиво перебила её Тася. – Я это о другом… Есть пролетарии, которые в своих интересах действуют, а эти интересы противоречат интересам их класса.

– Вы о штрейкбрехерах? – понимающе спросила Валентина Матвеевна. – Они…

– Нет, не о штрейкбрехерах! – запальчиво перебила Тася. – Я о таких вот… Ну вот, например, берущий взятки преподаватель или врач.

– Ах, эти! – Валентина Матвеевна облегчённо рассмеялась. – Они люмпенизируются ещё быстрее.

Только тут Тасе стало понятно, почему тот нищий у «Дианы» так напомнил ей отца. Люмпены они оба, и это их сближает.

Тасе стало неудобно от того,, что она впала в такую запальчивость, что позволила себе перебить собеседницу, да ещё старшую. «Что Асхат обо мне подумает, у казахов же перебивать старших – это верх невежества!» – думала Тася, всё больше ужасаясь, и переводя скользящий взгляд с Виталия на Асхата.

Виталий понял Тасю по-своему. «Наверное, от взяточников-преподавателей натерпелась», – подумал он, с сочувствием на неё глядя. Тася заметила этот взгляд и нахмурилась – ей показалось, что тот всё понял.

– Но не всё же зависит от воспитания, – сказала Тася осторожно, взвешивая каждое слово. – Можно вырасти хорошим гражданином и в очень даже обывательской семье. А можно и наоборот.

– Тася, – мягко ответила Валентина Матвеевна, – это у вас жизненная позиция постоянная. Да и то, на вашу деятельность она не влияет. Не обижайтесь, вы в этом не виноваты, – выставила она ладонь, увидев, что Тася взгрустнула. – Просто вы стеснены жизнью. Не можете что-то сделать согласно вашей жизненной позиции. То же самое можно сказать и о нас.

– Валентина Матвеевна, я помню эту вашу теорию, – сказал Асхат, молчавший до сих пор. – Но если возможно это, то должно быть возможно и обратное? Я имею в виду невозможность для обывателей действовать по-обывательски.

– Да, Асхат. И, что самое сложное – не только обывателей по обстоятельствам, но и воинствующих.

– Погодите вы! – с жадным интересом посмотрела Тася на Валентину Матвеевну. – Что такое «обыватели по обстоятельствам» и что такое «воинствующие»? Извините что перебиваю, – сконфуженно добавила она, – но вы же такие интересные вещи говорите…

– Ах, да, – сказала Валентина Матвеевна тоном лектора, возвращающегося к прерванной лекции. – Так вот, жизненная позиция не у всех постоянна на протяжении жизни. Есть граждане, для которых главное – класс или народ, к которым они принадлежат, а есть обыватели воинствующие…

– Да, – перебил её Виталий, – но ведь чувство причастности к народу возможно только через класс.

– Безусловно, – кивнула Валентина Матвеевна, – но в данном случае это роли не играет. Так вот, воинствующие обыватели – это те, которые навязывают людям своё обывательское мировоззрение, считая его единственно нормальным. А между воинствующими обывателями и гражданами – те, чьё мировоззрение аморфно, зависит от среды. И таких большинство.

– Но какое отношение это всё имеет к семье и воспитанию? – спросила Тася недоумённо.

– Такое, что воспитывается человек не только в семье и не только в детстве. Воспитывает людей вся жизнь.

И тут Тася поняла, что нужно государству, чтобы не было в нём коррупции. Надо организовать жизнь так, чтобы не могли воинствующие обыватели действовать по-обывательски. Чтобы могли они только разглагольствовать, что для человека главное собственность да семья, но накапливать эту собственность для семьи не могли. И чтобы даже Пётр Вадимович, будучи назначен на высокую должность, не смог потребовать взятку.

Асхат и Виталий ушли. Валентина Матвеевна собрала посуду и ушла на кухню. Тася отправилась к себе и стала раскладывать на столе учебники и тетради.

Вчера она нашла в Интернете интересный текст про Англию. Адаптировала для детей, неизвестные слова перевела, а сегодня надо было из тех слов, которые они проходят, составить кроссворд.

Привычным усилием воли Тася отогнала набегающие мысли. Работа заняла у неё часа два. «Разгадывать будут вместе, наверное, - подумала Тася, записывая определение для ключевого слова. – А я буду наводить, как позавчера».

Тася легла и попыталась заснуть. Но мысли, отогнанные перед работой, вернулись, и с утроенной силой стали работать, выстраивая перед девушкой стройную логическую цепь.

Патриотизм вырабатывается в семье? Да, с одной стороны. С другой – настолько, насколько сама семья отражает классовое расслоение. Потому что и понятие «Родина» и понятие «семья» буржуа понимают иначе, по-другому, не так, как пролетарии.

Понятно, что буржуа заинтересованы в распространении в пролетарской среде своего мировоззрения. И то, что часть пролетариев клюёт на это – тоже понятно. Труднее понять то, что они становятся люмпенами. Но тоже можно, если подумать – ведь мировоззрение формируется классовыми интересами. А если человек, остающийся пролетарием, живущим за счёт продажи своей рабочей силы, начинает придерживаться идей, враждебных пролетариату? Что ж, он остаётся пролетарием только до тех пор, пока может лишь на словах быть их последователем. А если переходит от слов к делу – становится люмпеном.

Этим и объясняется лицемерная буржуазная свобода слова. Что толку с разговоров, с высказываемый идей, если нет возможности их воплотить?

Придя после работы домой, Тася увидела своих учеников. Они обступили Валентину Матвеевну и о чём-то ей говорили.

После урока Валентина Матвеевна, присутствовавшая в комнате, сказала, с благодарностью глядя на Тасю:

– Как начали внуки с вами заниматься, так сразу отличниками стали по английскому. У вас образование какое? Педагогическое?

– Нет, если бы у меня было педагогическое образование, то я не торчала бы в этой фирме, – вырвалось у Таси.

Тася, сказав это, тут же пожалела о своих словах. «Начнёт сейчас расспрашивать, - подумала она обречённо, - и выкручивайся теперь. Не скажешь ведь, что специальность переводчицы заставили меня получить мерзкие люди, для которых я – вещь, собственность, а не личность?»

Но Валентина Матвеевна и не думала спрашивать Тасю об этом. Она сказала только:

– Жаль, жаль. Способности у вас есть. Ну что ж, спасибо за хорошие уроки.

Тася горько усмехнулась. Знала бы Валентина Матвеевна, что за хорошие уроки должна благодарить её она, Тася!

Ноосфера борьбы

Тася вышла с работы в пять часов, как всегда. Шла она домой медленно, любуясь падающим снегом, следя за крупными снежинками. Те, подхватываемые лёгким ветерком, крутились в воздухе, кувыркаясь, будто от радости. «Не зима – сказка!» - думала Тася, наслаждаясь зрелищем падающего снега.

Открыла Тасе Валентина Матвеевна. Такой строгой и озабоченной Тася никогда ещё не видела свою квартирную хозяйку. «Что-то серьёзное, – подумала она. – Неужели с кем-нибудь из внуков?»

Она вошла в комнату Валентины Матвеевны. Там сидел Виталий и с сосредоточенным видом писал кому-то СМС. Отправив СМС, он продолжил свой рассказ, прерванный Тасей.

Он рассказывал об участившихся в последнее время авариях на предприятии. В последней изношенные напрочь трубы лопнули, и вода, обжигающе-горячая, брызнула мощным фонтаном и залила цех. Некоторые станки из-за солей перестали работать, остальные стали давать брак. Несколько человек попало в больницы.

– Самое главное – говорил Виталий, – что хозяин требует, чтобы мы работали и дальше. Зарплаты урезал – на латание труб, говорит. А мы подсчитали, что хватит и четверти от того. А чтоб трубы заменить подчистую, в два раза больше надо, чем он от нас требует.

– Ясно, ответила Валентина Матвеевна. – Это как те чиновники, которые вытягивают деньги из бюджета, на ликвидацию последствий стихийных бедствий. А потом… часть их по карманам распихивают.

«Вот бы вас с Таугуль познакомить, – подумала мимоходом Тася. Но странная, необъяснимая тревога вытеснила эту мысль. Тася прислушалась к себе и поняла, откуда она: Асхат! Он работает там же, где Виталий и те, кто попал в больницу, значит, могла и на него попасть та самая вода. И Тася порывисто, не обращая внимания на своё волнение, спросила:

– А Асхат? Что с ним?

– Асхат повёл себя геройски, – ответил Виталий. – Он бросился зажимать лопнувшие трубы, крикнул Анюте, чтобы она бежала перекрыть основной кран… Ему, конечно, досталось больше всех.

– Чем он бросился их зажимать? Руками? Голыми руками? – воскликнула Тася.

– Нет, не руками, он кусок прорезиненного брезента схватил, – Виталий с недоумением посмотрел на Тасю, но увидел её блестящие глаза и всё понял. – Завтра мы с папой едем к нему в больницу. Присоединяйся!

– Хорошо, спасибо, – быстро вырвалось у Таси.

Если бы Тася была хоть чуть-чуть менее взволнована, она бы вспомнила, как Виталий на неё смотрел с первого дня знакомства. Вспомнила бы, как намекнул Станислав Александрович, когда они остались в комнате одни: «Красивая вы девушка… Может быть, это и правда, что пожилые люди смотрят на девушек глазами сыновей». И конечно, она восхитилась бы тем, что Виталий, которому она нравится, поняв, что она влюблена в его друга, выражает готовность помочь ей встретиться с этим другом.

Да, Тася не разучилась за полгода жизни на новом месте удивляться и восхищаться красотой человеческих отношений, лишённых низменных страстей. Незадолго до её побега у Петра Вадимовича был роман с какой-то студенткой-первокурсницей. Роман был очередной, привычный и для самого Петра Вадимовича, и для Ирины Романовны, привычно закрывшей на это глаза, и для дочерей. Да и сама та студентка была уже опытной, из постели проблемы не делала. Непривычным роман был только для студента, имевшего несчастье полюбить ту девушку и быть затравленным Петром Вадимовичем. Студент вынужден был бросить учёбу. Тася тогда решительно отказалась понимать Петра Вадимовича. Ей казалось, что наличие любви ещё может оправдать ревность, но вот так, без любви ревновать – гадко. И только после того, как пожила здесь, с этими людьми, Тася поняла, что любовь совсем не оправдывает ревность, даже наоборот. Ведь любовь предполагает уважение к человеку, как к личности, а оно совсем не оставляет места для ревности.

Но теперь Тася была взволнована за здоровье Асхата. Взволнована так, что даже не поняла, что любит его.

На другой день Тася отпросилась с работы и побежала в больницу. Она находилась совсем недалеко от офиса, в котором работала Тася.

От парящих и воздухе мелких снежинок, казалось, исходил искрящийся лёгкий свет. На ветках деревьев и кустов было много снега, и на фоне белого с лёгкими серыми пятнами неба они были малозаметны. А на фоне серых, коричневых, зеленоватых домов каждую веточку с налипшим снегом можно было разглядеть. Особенно красиво смотрелись деревья в снегу на фоне тёмно-зелёного дома, напротив которого находилась больница.

Тася вошла в больницу, нашла палату, где лежал Асхат. Ожоговое отделение было переполнено – мало кто в цехе избежал горячего фонтана.

Врач сказал Тасе, что Асхат лежит без сознания. Поражено 30% кожи. Требовалась пересадка.

– Какая у него группа крови? – спросила Тася.

– Третья. Резус отрицательный.

– У меня тоже, – выдохнула Тася.

– Мать его говорит, что среди его родственников только два подходят. И сокрушалась, что жены у него нет – вот если бы жена была, то родственников в два раза больше было бы… – врач многозначительно на неё посмотрел.

Тася не заметила ни взгляда врача, ни его удивления – для неё совпадение групп крови и резус-фактора было таким же естественным, как и похожесть их жизненных принципов. И она спросила:

– Когда?

– Операция? Да когда ещё одного донора найдём, – ответил врач.

– А мне можно?

– Проверить надо, на совместимость тканей.

Тася взяла на работе недельный отпуск без содержания. Кожа оказалась подходящей, и хирург взял у неё кусок.

Тася знала, в каком страшном состоянии находится казахстанская медицина. Её страх за Асхата не проходил, он иногда притуплялся до того, что девушка могла думать связно. В такие часы она вспоминала тётю Ниму – как та рассказывала, что ей приходилось успокаивать родственников и друзей больных. «Да,–- думала Тася, – от уровня здравоохранения зависит степень страха перед операциями, но не его наличие».

А между тем, владелец предприятия, кое-как залатав трубы, уволил лёгших в больницу и набрал новых рабочих. Предпочтение на собеседованиях оказывалось тем, о ком выяснялось, что у него есть кредит или, того лучше, ипотека. На тех, кто уцелел после аварии, смотрели косо – боялись, что те станут рассказывать новичкам, что трубы прохудившиеся.

Среди друзей Асхата нашёлся ещё один человек с подходящей кожей. Он работал на том же предприятии, но в другом цехе. Звали его Абдель Елемесович Алимов, на предприятии он был известен как активист, говорящий о необходимости создать профсоюз. Прислушивались к его словам только пятеро – Виталий, Асхат, Алевтина Владленовна, Леонид Васильевич и иногда Тайхол Халиуллин – когда не был поглощён мыслями об очередном изобретении или музыкальной композиции. «Для партийной ячейки – сойдёт, а для профсоюзной – маловато», – говорил Абдель Елемесович. Остальные – или хмурились и молча отходили, или – с разной степенью грубости – говорили, что такими делами не занимаются. Были и такие, что честно признавались в страхе перед владельцем предприятия: «У него во всех властных инстанциях своя мохнатая лапа есть, – говорили они. – Иначе не стал бы он преуспевающим предпринимателем».

Познакомившись с Тасей и узнав, где она работает, Абдель Елемесович рассказал, что один из собственников компании, на которую работал он, владеет также фирмой, на которую работала Тася. Тогда она не придала этому значения, но неделю спустя ей пришлось об этом вспомнить.

На предприятии тем временем с потолка закапало в том цехе, в котором работал Абдель Елемесович. Но там успели перекрыть кран, и аварии не случилось. И вот тогда во дворе предприятия начался стихийный митинг. На нём рабочие и ИТР, в том числе набранные недавно, начали говорить о забастовке.

– Сначала надо пожаловаться в трудовую инспекцию, – сказал Абдель Елемесович.

– Бесполезно это! Вы ведь сами говорили! – пожилой рабочий, Клим Павлович, посмотрел на Исмаилова, как на неудачно пошутившего человека.

– Да, это бесполезно, – Абдель Елемесович оглядел собравшихся. – Кто за то, чтобы сначала обратиться в инспекцию?

Никто не поднял руки. Люди стояли на морозе, кутаясь в пальто и полушубки. На безоблачном небе ярко светило солнце, склоняясь к закату – казалось, что светит оно сквозь пелену своих лучей. Около стен лежали кучи снега, перемешанного с грязью, припорошённые чистым, белым снежком, выпавшим сегодня ночью.

– Никто, значит, не верит, что трудинспекция нам поможет, – с удовлетворением сказал Абдель Елемесович, оглядывая собрание. Я тоже не верю. Но всё же, я буду настаивать на обращении туда!

– Но почему? – непонимающе спросил Виталий. – Люди в толпе недоумённо переглядывались.

– Потому что тогда мы сможем сказать, что исчерпали все возможности законно заставить хозяина выполнить наши справедливые требования. И вынужденность забастовки будет видна ещё явственнее.

Решено было к зданию трудинспекции идти всем вместе. Несколько из пришедших вошли в кабинет, остальные устроили митинг.

Чиновник из трудинспекции, получив взятку от директора (владелец, как оказалось, отдыхал на Канарах), заверил, что всё на предприятии в порядке, рабочие трудятся в хороших условиях, а прорвавшиеся трубы – ничего не значат.

Забастовка началась на следующий день. Председателем стачкома избрали Абделя Елемесовича. Кроме того, в стачком были выбраны Леонид Васильевич, Алевтина Владленовна, Виталий и Толен – из новичков. Избранием Толена забастовщики хотели продемонстрировать директору, что его затея с ипотечниками провалилась, что ипотечники тоже бастуют и им доверяют товарищи.

Кроме того требования, невыполнение которого послужило причиной начала забастовки, было принято ещё 4 – расширить штат уборщиц, поставить новые фильтры, повысить надбавки за вредность, внедрить изобретение Халиуллина – станок с поддувом, перемешивающий сырьё в два с половиной раза быстрее. Приглашали в стачком и Халиуллина, но тот отказался «Я человек творческий, - сказал он, - толку с меня там будет, как от козла молока».

Асхат, лёжа в больнице, очень переживал, что не может принимать участия в стачке. Навещавшая его почти каждый день Тася рассказывала, по его просьбе, про обстановку на предприятии. Однажды она не выдержала и призналась Асхату в любви.

– Я это заметил, – сказал Асхат. – Но ты понимаешь, сердце у меня не свободно… Я люблю – и очень люблю! – одну девушку с нашего завода.

– А почему ты так печально это сказал? – спросила Тася, отметив про себя: «Так вот почему Виталий так спокойно воспринял, что я люблю Асхата».

– Моя мать обязательно будет против, – вздохнул Асхат. – Эта девушка из детдома.

– Она что – верит этим байкам, будто преступное и разгульное поведение передаётся по наследству? – возмущённо спросила Тася. – Те, кто из детдома, часто становятся хорошими матерями, потому что матери стремятся дать детям то, чего сами были лишены.

– Да, и это тоже, – смутился Асхат. – Но главная причина – в другом. Моя мать хочет женить меня на… как тебе сказать… необязательно богатой, но…

– А, понимаю, чтобы казашка была?

– Нет, и это необязательно. Да и девушка моя любимая – казашка. Главное, по мнению моей матери, чтобы родственников было много, – Асхат выпалил это на одном дыхании, смутился и покраснел.

– Так, так… понятно. Она из тех, кто смотрит на женитьбу детей, как на расширение штата родственников.

– Среди нас таких очень много, Тася. Я понимаю, это дикость, но…

– Я тоже понимаю, – ответила Тася. – Но можно сделать как-нибудь так, чтобы она согласилась. Например, сделать вид, что ты влюблён в свою кузину? Это у вас, насколько я знаю, считается постыдным?

– Это у всех должно считаться постыдным, – ответил Асхат. – Но я попробую. Спасибо, Тася.

Тася не испытала ни ревности, ни горечи – одно лишь чувство выполненного долга. Долга перед своей любовью, о котором раньше и не подозревала, что может быть.

Когда у Асхата подзажила левая рука, он стал писать посты в защиту забастовщиков во всех соцсетях, Тася, пришедшая к нему в это время – на этот раз с Виталием – заметила:

– Да… Жаль, что Интернетом пользуются не все, и подписчиков у нас там – кот наплакал. Мне вот что в голову пришло… Листовку надо выпустить и раздавать людям.

– Да, надо… – протянул неуверенно Виталий. – Но закон такой есть, запрещающий приставать к прохожим. К нам его обязательно применят!

– Так мы не прохожим раздавать будем, а стоящим на остановках, ждущим очереди в поликлиниках, парикмахерских, банках… Не прикопаются!

– Ну, тогда, может быть… - неуверенно ответил Виталий, вдумываясь в предложение Таси. – Знаешь, летом нам, конечно, легче было бы – столько народа на лавочках сидит! Но для забастовок время не назначают – это не выборы.

Тася вздрогнула. Последняя фраза Виталия живо напомнила ей слова Таугуль о революции.

«Так что же это значит? – думала Тася, выходя из больницы, – для забастовки, как и для революции, нужна определённая ситуация? Выходит, так. И как революционная ситуация не всякая перерастает в революцию, так и не всякая забастовочная ситуация перерастает в забастовку – организаторы нужны для этого.

Но для революционной ситуации, продолжала размышлять Тася, необходим кризис власти. Как там у Ленина? «недостаточно, чтобы низы не хотели, надо ещё, чтобы верхи не могли». А для забастовки кризис владения не нужен. «Не называть же так хоть и повысившуюся, но обыкновенную жадность владельца?»

Тася ещё не знала, что кризисы владений тоже случаются. Называются они «банкротства». И – в редких случаях, когда сходятся удачно все обстоятельства – вызывают они к жизни не забастовки даже, а индустриальные протесты высшего типа, когда рабочие сами берут на предприятии власть и пытаются самостоятельно запустить производство.

Асхат быстро написал листовку и отправил её Халиуллину. Тот одобрил текст, но немного откорректировал его. В результате получилось следующее:

«На цементном заводе началась забастовка. Вызвана она только и исключительно нежеланием хозяев потратить часть прибыли, заработанной не ими, а нами, на замену изношенных труб. Они постоянно лопаются, чинятся, латаются и опять лопаются.

Чтобы положить конец этому безобразию, мы обращались и в трудинспекцию, и в прокуратуру. Толку от этого не было. Тогда мы объявили забастовку.

Наши требования: полностью заменить трубы, принять на работу ещё несколько уборщиц, поставить новые фильтры, повысить надбавки за вредность и внедрить изобретение, увеличивающее скорость размешивания сырья.

По телевидению о нас не говорят, в местных газетах – тоже. В Интернете нас обливают грязью купленные шавки-комментаторы. Мы хотим, чтобы вы знали правду. Забастовка – не прихоть организаторов. Она – шаг вынужденный. Владелец предприятия набрал на место потерпевших новых рабочих, отдавая предпочтение ипотечникам. Он рассудил так: раз ипотечникам нужны деньги – работать они будут на любых условиях. Но в борьбу включились и ипотечники. Кому захочется рисковать здоровьем, а то и жизнью, ради денег?»

Листовку распечатали на двух языках: на одной стороне листа – на русском, на другой – на казахском. Несколько активистов взялись их распространять.

Тем временем Тася встретилась с Таугуль и рассказала о ситуации на заводе.

– Может быть, я дам тебе пачку листовок для распространения? – спросила под конец Тася.

– Пожалуй, да, – ответила Таугуль. – Только я хотела бы ознакомиться с ситуацией на месте. Это можно, Тася? Думаю, хорошая статья у меня выйдет!

Тася связалась с Виталием и спросила, можно ли Таугуль пройти с ней на предприятие. Тот охотно согласился

– Ты, пожалуйста, говори всем, что я – журналистка, корреспондентка «Трибуны», – шепнула Таугуль Тасе в автобусе.

Но когда Тася и Таугуль вошли на территорию завода, первым, кто встретился девушкам, был Халиуллин. Он узнал подругу Асхата, которая приходила к нему в больницу.

– А, Тася, здравствуйте, – сказал он. – Как работается?

– А как мне может работаться, если у меня работа – бумажки переводить в торговой фирме? Совсем работа не творческая, не то, что у вас.

– А почему бы Вам не устроиться учительницей? Образование-то у вас есть? Учителей не хватает, так что вас примут

– Нет, у меня как раз нет педагогического образования. Так вышло…

Тася чуть было не проговорилась, что специальность «Переводческое дело» заставили её получить родители. «К иностранцам поближе будешь», – жёстко сказал ей тогда Пётр Вадимович. Тася тогда молча запланировала – уйти из дома, достигнув 18 лет, а там и перевестись. В итоге уход растянулся на шесть лет, она окончила факультет и работает по специальности.

– Да у меня тоже журналистского образования нет, а статьи я пишу, – выпалила Таугуль, зачарованно смотря на Халиуллина.

– Да, и пришли мы сюда именно для этого, – Тася тряхнула головой, отгоняя неприятные воспоминания.

– Вот как? – сказал Халиуллин. Ну что ж, я отведу вас к Абделю Елемесовичу.

– А сами можете рассказать нам? – спросила Таугуль.

– Я-то? – неуверенно сказал Халиуллин. – Смогу, наверное.

Халиуллин, рассказывая об аварии, как о внешней причине забастовки, повернул на своё изобретение, благодаря которому таких аварий больше не будет. И тут, забыв обо всём на свете, Халиуллин стал расписывать каждую деталь, с жаром доказывая, что в результате его применения выпуск продукции увеличится.

– А владелец завода не хочет его брать, потому что повышение количества продукции вызовет понижение цены на неё, – вставила Таугуль, воспользовавшись паузой, взятой Халиуллиным, чтобы передохнуть. – Так?

– Да, и это тоже. Оттого, что цена понизится – проиграет владелец производства. Бытует мнение, что проиграем и мы, рабочие. Но оно глубоко ошибочно. На самом деле мы выиграем потому что повышение цены на что-то одно, как известно, повлечёт за собой повышение цен на остальное – на одно намного, на другое ненамного.

– Так, так, понятно, спасибо, – Таугуль посмотрела Халиуллину прямо в зрачки. – А вы не боитесь, что хозяин установит новые станки, чтобы сократить рабочих и повысить свою прибыль при той же выработке и той же цене?

– Нет, – ответил Халиуллин. – В наши требования входит и недопущение сокращений.

– Вот как? – Таугуль плавным движением пальцев поправила сбившийся платок. – И вы надеетесь, что все ваши требования будут удовлетворены?

– Я лично – да, надеюсь! Но, к сожалению, о многих этого сказать нельзя.

– Да это же у нас штатный оптимист! – послышался голос Виталия. Он подошёл к ним незаметно, и Таугуль испуганно оглянулась.

– Вот он больше может рассказать, чем я! – сказал Халиуллин, показывая глазами на Виталия. – Он ведь в стачкоме. Вот, – сказал он, уже обращаясь к Виталию, – журналисты нашей забастовкой интересуются.

– Понял, – коротко кинул Виталий и обратился к Таугуль. – Пойдёмте, я вас проведу по цехам, ознакомлю с обстановкой. Если возникнут вопросы – задавайте. И ты иди с нами! – бросил он Тасе.

Тася последовала за Виталием и Таугуль. По пути им встречались люди – разные, но все с одухотворёнными лицами, на которых была такая красота, которая может быть выработана только внутренней волей к победе. Волей к победе в борьбе против чего-то отвратительного, мерзкого, грязного. Причём в борьбе не какой-нибудь, а именно коллективной, вырабатывающей сплочённость, привычку к взаимопомощи, взаимосогласованность.

Недавно Тася читала про учение Вернадского о ноосфере. Этим словом учёный обозначил всё, что создано человеком, в том числе его психическое окружение. «Ноосфера коллективной борьбы!» - подумала Тася. Она и только она может выковать лучшие качества в человеке».

«Мы хотим построить социализм из тех людей, которые воспитаны капитализмом, им испорчены, развращены, но зато им и закалены в борьбе», – вспомнила Тася слова Ленина, процитированные кем-то из блогеров. «Да, это верно, – подумала Тася. Только добавить ещё надо: Борьба против капитализма закаляет не только характер, не только волю, но и нравственность. А вот что развращает – так это приспособленчество.

Последним пунктом в ознакомительной экскурсии по заводу была беседа с руководителем стачки. Абдель Елемесович рассказал о начале забастовки, о её целях и задачах. В конце грустно заметил, что активных забастовщиков – всего треть, а остальные сидят дома.

– Да и из этой трети, надо сказать, совсем немногие верят в нашу победу – заключил он.

– А этот ваш… ну, на Николая Прилепского похожий, говорит, что верит?

– На кого? – Алимов с недоумением посмотрел на Таугуль.

– Да это она с Тайхолом говорила, – пояснил Виталий.

– А, понял. Тайхол, конечно, наш уникум. Он нас всех оптимизмом заряжает. Я тоже иногда не знал бы, что делать, если бы не он.

– Он изобретатель?

– Да, и не только. Разносторонний человек – и изобретает, и стихи пишет, и на гитаре играет, и на флейте.

– А… – Таугуль хотела спросить, есть ли у Халиуллина семья, но одёрнула себя и перевела тему: – какой средний возраст работающих на заводе? Я к тому, сколько людей застало ещё СССР, в сознательном возрасте?

– Молодых мало, большинство где-то так – от сорока до пятидесяти. Ну и пенсионеры есть – где-то процентов десять-одиннадцать. Только вы не думайте, что те, кто застал советское время в сознательном, как вы сказали, возрасте, активны потому, что их так воспитали тогда. Эту ошибку многие допускают. Во-первых, большинство провело молодость уже в годы перестройки, когда уже к власти пробрались разрушители, и весьма критично смотрели на советскую идеологию. А во-вторых, советскую пропаганду – про капитализм, про классовую борьбу – люди воспринимали абстрактно, как нечто, их совсем не касающееся. Так что – нас совсем не призраки прошлого вдохновляют, а вполне современные реалии, – завершил он энергично.

– Да, мне ваш проводник всё рассказал об этих реалиях, – ответила Таугуль. – Ну спасибо, постараюсь написать статью.

– Нет, что вы, это вам спасибо, – ответил Абдель Елемесович. – Информационная поддержка для нас очень важна.

– Дайте, пожалуйста, свой емайл, – попросила Таугуль, – я вам скину получившуюся статью, вы отредактируете, как надо, а потом пришлёте мне.

Обменявшись с Исмаиловым электронными адресами, Таугуль вышла. Тася последовала за ней, взяв у Абделя Елемесовича пачку листовок.

На заводском дворе их встретил Халиуллин. Подойдя к Таугуль, он конфузливо попросил разрешения проводить её до дома. Та согласилась.

Солнце, пробивающееся сквозь пелену облаков, кое-где покрывающихся серым налётом, клонилось к закату. Дул слабый, но порывистый ветерок. Снег, недавно выпавший, но уже успевший уплотниться, лежал ровно и гладко, за исключением дорожек и тропинок. Тасе на миг показалось, что снег вокруг неё, как море, отражает небо.

«Завтра пойду в больницу, к Асхату», - подумала Тася, и сама удивилась, как ровно бьётся у неё сердце при этой мысли. Не у неё ли ещё неделю назад при мысли об Асхате сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из грудной клетки? Теперь – ничего, только спокойное удовлетворение, какое бывает, когда полностью выполнил очень важный долг.

– Дай мне, пожалуйста, одну листовку, – прервала размышления Таси Таугуль. – Я её отксерокопирую и раздам в институте.

Тася дала подруге несколько листовок. Та ушла с Тайхолом. Зайдя в подошедший автобус, Тася подумала: «Что, если я часть листовок, раздам здесь же, в автобусе?» И пошла по салону раздавать их.

На следующей остановке Тася вышла, подождала другой автобус этого маршрута. Села в него и увидела на месте масломера – Колю.

– Коля, здравствуй! – обрадовалась Тася.

– Здравствуй, Тася! – Коля, похоже, был обрадован не меньше. – Ну, рассказывай, как дела, как мама себя чувствует?

– Да говорит, что хорошо она себя чувствует, только я заметила, что она часто стала покупать аспаркам.

– Значит, судороги мучают, – вздохнул Коля. Они у неё и раньше были, но Аля умеет их успокаивать. А теперь некому.

– Может быть, я научусь, – робко сказала Тася.

Тут автобус остановился. Коля стал собирать деньги с выходящих пассажиров. Тася отошла в сторону, достала стопку листовок и приготовилась их раздавать.

Автобус тронулся, и Тася стала раздавать листовки. Вдруг она услышала «Тася, здравствуй!», и оглянулась. Среди недавно вошедших была Марзия Даирбаева, секретарша директора фирмы, на которую работала Тася. Владельцу Марзия приходилась то ли двоюродной, то ли троюродной племянницей.

– Подработать решила? – спросила Марзия, прочитав листовку

– Нет-нет, денег мне за это не платят, это у меня как хобби, – ответила Тася, взвесив ситуацию.

В самом деле, сказать правду, что распространяет листовки по идейным соображениям, она не может – эта пустышка её не поймёт. Солгать, будто ей платят деньги – тоже: скомпрометирует товарищей, даст повод говорить, будто они кем-то куплены.

– Странное хобби, – повела плечами Марзия.

– А на то оно и хобби, чтобы быть странным.

Коля подозвал Тасю, собравшуюся выходить:

– Дай мне одну листовку, я отксерокопирую и буду раздавать, – попросил он. – Виталий мне пачку давал, я её всю на автобазе распределил. Не подумал, что так тоже можно.

– Ты только не забывай приговаривать: «Это информация о событиях на заводе Дурбаева». А то всякие люди бывают – могут подумать, что ты иеговист какой-нибудь, – ответила Тася, протягивая ему несколько листовок.

Тася пересела ещё несколько раз, пока доехала до дома. На улице была уже глубокая ночь, когда она, последним рейсом, приехала домой. «Завтра раздам, – подумала Тася, глядя на остаток листовок и вспоминая, что она договаривалась с Виталием на завтра поехать в больницу к Асхату. – По пути на работу, с работы в больницу и из больницы домой».

Хобби

Утром Тася пришла на работу, как обычно, в 8 часов. Она уже приготовилась переводить документы, как её вызвали к директору. «Что это такое, - подумала Тася, - обычно по утрам с иностранцами он дел не ведёт. Что-то планируется, наверное».

Но директор, злобно взглянув на Тасю, бросил:

– Вы уволены!

– Но почему? – только и могла спросить Тася, опешив от неожиданности.

– Я не обязан отчитываться перед увольняемыми, почему их увольняют. Получите расчёт.

«Ну вот, ещё одна недоработка нашего КЗоТа, - подумала Тася. – Надо будет Таугуль рассказать – хорошая статья у неё из этого выйдет».

– А характеристику вы мне дадите? – спросила Тася.

– Некогда, - отрезал директор.

Тася вышла из кабинета с расчётом. Она была опечалена. Но, увидев злорадную ухмылочку Марзии, быстро поняла, в чём дело и напустила на себя равнодушный вид.

Трудно Тасе было это сделать, хотя никаких тёплых чувств к своей работе она не испытывала. Работа была для неё источником средств к существованию, не более того.

Тут она и вспомнила, как Абдель Елемесович говорил, что владелец фирмы, на которую работала Тася, является родственником владельца его завода. «Да здесь ведь целый клан, – подумала Тася. – Представляю, как они самих забастовщиков ненавидят, если даже ко мне, только помогавшей им, такое отношение. Но крупный и дружный коллектив им не по зубам».

Тут Тася почувствовала гордость за своих друзей, организовавших столь сплочённый коллектив. Даже печаль от потери работы не могла развеять это чувство.

Тася решила пойти домой через парк. «Там на пути газетный киоск стоит, куплю «Диапазон-Среда», посмотрю, кто где требуется. А там и Валентину Матвеевну попрошу дать объявление о репетиторских услугах».

Тася стала думать, что она ещё могла бы преподавать, кроме английского. Ну историю, литературу, русский язык, казахский язык она может вести хоть до выпускного класса, а вот математику, физику, химию, биологию? «Учебники посмотреть надо, - решила Тася, - там видно будет».

«Продавщицей или официанткой, допустим, мне работать тоже не зазорно будет, –подумала Тася, покупая газету «Из рук в руки». – Только бы на трудовых мошенников не попасть».

Тася вспомнила знакомую продавщицу из магазина, построенного в доме, где она теперь жила. Та говорила, что некоторые владельцы магазинов, парикмахерских, ресторанов нанимают работников на месяц, а потом увольняют по его окончании, не заплатив.

А неплохо было бы, наверное, создать сайт в Интернете, на котором записывать данные о буржуа, которые не выплачивают зарплату, заставляют работать больше 8 часов, увольняют без объяснения причин… С Виталием об этом надо посоветоваться, с Абделем Елемесовичем…

Тася решительно набрала номер Виталия.

– Алло, – услышала она.

– Алло, это Тася Веткина. Виталий, нам надо поговорить об одной вещи. Предложить хочу сайт в Интернете сделать, на котором выкладывать данные о мошенничающих предпринимателях.

– Так, так, – заинтересованно ответил Виталий. – Давайте сегодня поедем в больницу к Асхату, по пути и объяснишь всё. Согласна?

– Согласна.

– А сложилось у тебя с ним?

– Нет.

– Тогда извини, может быть, мне не стоило предлагать тебе ехать к нему?

– Нет, почему, стоило. Дружить-то мы с ним ещё будем.

– А, ну тогда поедем. Встретимся на остановке «Дом ветеранов» в 12 часов.

«Так что же это значит, Витя не знал о Илане? – думала Тася, когда ехала в автобусе. – Значит, зря я о нём так нехорошо думала. Неужели во мне так кипела тогда та самая «бездна ночи»? А если кипела – как можно думать, что кипеть не будет?»

Тася, встретившись с Виталием, сказала ему:

– С работы меня уволили сегодня, – заметив, что Виталий начал расстраиваться, она сказала, попытавшись придать тону максимум беззаботности: – Да мне от этого ни холодно, ни жарко, я давно хотела уволиться. А вот сколько есть таких работодателей, которые мошенничают? Например, не выплатив зарплату, увольняют, как не прошедшего испытательный срок. Ну ты, наверное, сам знаешь, сколько случаев таких есть.

– Ну ещё бы не знать!

– Так вот, я хочу предложить сделать сайт, на котором выкладывать сведения о таких буржуа.

– Хорошая идея, - одобрил Виталий. - Материалы у нас будут, конечно же. Присылать на нашу электронку будут. Только вот проверять надо будет обязательно, потому что могут и специально подсунуть неверную информацию, чтобы обвинить в клевете.

Войдя в палату к Асхату, Тася и Виталий застали его за разговором с соседом по палате. Асхат доказывал, что организаторов забастовки никто не нанимал:

– А лучшим доказательством этого служит тот факт, что организаторов выбрали сами рабочие открытым голосованием. И…

– Да погодите вы, - раздражённо перебил Асхата сосед, - откуда у них такие деньги? Они студентов нанимают, чтобы те им листовки разносили…

– С чего вы это взяли? – наморщил лоб Асхат.

– Сын у меня на музыкальном факультете пединститута учится, только что в ватсап мне написал, что его сокурсница раздавала агитационные листовки, в которых было о требованиях рабочих, – торжествующе сказал сосед.

– Я могу внести некоторую ясность, – вступила в разговор Тася. – Это моя подруга, и она распространяет листовки бесплатно.

– И зачем ей это? – пожал плечами сосед.

– Хобби, – коротко бросила Тася, и повернулась уже к Асхату, чтобы рассказать про свою идею, как услышала самодовольное хрюканье:

– И зачем люди придумывают себе всякие хобби? Ну ладно там – вышивание или кулинария, а это зачем? Один листовки чужие распространяет, другой в горы лазит, третий волонтёром в «Камкор» идёт… Ненормальные какие-то, честное слово!

– А хобби – на то и хобби, чтобы быть странным, – ответила Тася. – Людям они нужны как раз для того, чтобы спрятаться от стандартизации жизни и от обывательского стремления к некоей усреднённой «норме».

– И потом, что же ваш сын не попробует сам на этом заработать? – спросил Асхат. – Деньги-то всем нужны?

Тася рассердилась не на шутку. Асхат испортил всё! Она уже было положила этого обывателя на обе лопатки, а этот непонятливый всё испортил!

– Неэтично это для нас, – ответил сосед. Этого ответа Тася боялась больше всего. Но тут она услышала голос Виталия, полный бодрящей насмешливости:

– А для проверки обратиться – просто для проверки – и спросить, сколько стоит услуга, это тоже неэтично? Давайте поспорим, что ему скажут – денег нет?

Не найдя, что ответить, сосед Асхата замолчал. Тася благодарно посмотрела на Виталия, потом повернулась к Асхату, с трудом подавила в себе желание сделать ему выговор. Чтобы отогнать это желание понадёжнее она быстро проговорила:

– С работы меня выгнали сегодня, - заметив сочувствующий взгляд Асхата, Тася беззаботно сказала: – Да мне от этого ни холодно, ни жарко, мне там никогда не нравилось, я давно хотела уволиться. Но вот газету покупала, чтобы объявления о найме посмотреть, и подумала: а сколько таких предпринимателей есть, которые мошенничают? Например, набирают будто на испытательный срок, а там – увольняют и набирают новых... И мысль пришла ко мне в голову – сайт сделать в Интернете, с данными обо всех таких предпринимателях.

– Хорошая идея! – ответил Асхат. – Эх, выписаться бы скорее.

– Мы тоже этого ждём, – ответил Виталий.

Тася с Виталием вышли из больницы. Дул ветер – по-февральски холодный, пронизывающий. По белесовато-голубому небу плыли белые облака. Мороз, казалось, исходил отовсюду – и даже от солнца, уже отошедшего от зенита.

Тася вспомнила разговор с соседом Асхата о различных хобби, как тот делил их на «правильные» и «неправильные». Вспомнила, как Марзия недоумённо назвала её хобби «странным». Конечно, на самом деле ни у неё, ни у Таугуль не хобби – за хобби на лишения не идут. Но ведь потребность служить чему-то для этого типа – непонятна. Как и для Марзии.

А какое хобби у неё? Нет никакого – в этом она должна была себе признаться. Вот в школе – да, в школе у неё было хобби – всем одноклассникам помогала по всем предметам. Теперь тот опыт пригодился ей очень хорошо, несмотря на неприязненное отношение родителей, которые готовили её к роли домохозяйки при иностранном богаче.

«И пригодится ещё больше!» - решительно подумала Тася. Ей казалось, что она должна, обязана во что бы то ни стало доказать это этим ненавистным людям.

Придя домой, Тася сразу же села за телефон. Позвонив в редакции местных газет, она дала в них объявление о репетиторских услугах. Потом она позвонила детям Валентины Матвеевны и договорилась с ними о том, что те подтвердят её опытность, если будет надо.

Учеников себе Тася нашла только на следующей неделе. Это были два брата, 11 и 15 лет. Договорилась, что ходить к ним она будет два раза в неделю. «Пособия буду носить – какие-то новые, а какие-то б/у», - подумала Тася, раскладывая и рассматривая пособия, изготовленные в разное время для внуков Валентины Матвеевны. Представление о интересах и характерах своих новых учеников Тася получила на собеседовании – пустенькие мальчики, избалованные родителями и няньками.

А тем временем, забастовка принимала всё более драматичный характер. Стачком в полном составе арестовали – за организацию «незаконной» забастовки. В срочном порядке был избран новый стачком, который возглавил – уступив воле забастовщиков, вопреки своему желанию – Тайхол Халиуллин.

Таугуль написала текст новой листовки. Пойти за ней и взять для распространения она не могла, потому что была занята срочной статьёй. Принести их Таугуль попросила свою сестрёнку Сулугуль, подумав при этом, как всегда: «Как хорошо, когда в семье есть младшие». Та вместе с листовками принесла записку от Халиуллина. В ней было написано: «Таугуль, я не знаю, как Вы к этому отнесётесь, но я люблю Вас. Ваш(?) Тайхол».

Таугуль написала ответ: «Я Вас тоже люблю, но я запрещаю – и Вам, и себе – думать об этом до нашей победы – полной или частичной. Надеюсь, имею право. И Вы – не мой! Человек не может быть чьим-то, не может кому-то принадлежать».

Отложив записку до встречи с Тайхолом, Таугуль подумала: «А ведь мог у Исмаилова попросить мою электронку и написать мне. Почему так не сделал? Наверное, не хотел, чтобы Исмаилов догадался? Или хотел, чтобы Сулугуль прочитала и рассказала моим родителям?»

Случайная встреча

Весна началась в этом году рано, как обычно. И, как обычно, ранняя весна растянулась до конца апреля.

Требования забастовщиков, кроме внедрения усовершенствованного станка, были полностью или частично удовлетворены. Главное требование – заменить прогнившие трубы – было выполнено. А из остальных было выполнено требование о выплате компенсации пострадавшим.

Тайхол, вопреки своим о себе представлениям, оказался прекрасным организатором. С владельцами предприятия он говорил тоном «Всё равно мы победим!» Как знать, может быть решающим стал именно безудержный оптимизм Халиуллина?

Виталий начал ухаживать за Тасей, узнав, что Асхат любит другую. Она эти ухаживания принимала благосклонно, видя, что он в неё искренне влюблён, но об ответной любви пока не думала.

Когда закончилась забастовка, Асхат и Илана, а также Тайхол и Таугуль подали заявление в загс. Асхат устроился на автобазу. Поддерживал он связи и с товарищами по прежней работе, и в том числе – с арестованными.

Суд над ними должен был пройти в конце апреля. Халиуллин запустил в Интернете петицию за оправдание и освобождение задержанных. За неделю петиция набрала два с половиной миллиона подписей.

Халиуллин хотел было организовать митинг у здания суда, но санкции на это ему не дали. А несанкционированный митинг проводить запретил Алимов. На коротком свидании с Халиуллиным Абдель Елемесович сказал:

– Только не проводите никаких там несанкционированных митингов, пикетов и прочих акций протеста. Мы недостаточно сильны для этого. Несанкционированная акция может быть полезна, если на неё придут минимум две-три тысячи. Тогда власти побоятся…

Надзиратель грубо перебил Абделя Елемесовича. Халиуллин перевёл разговор на обсуждение производственных тем, делая вид, что согласен с собеседником, несмотря на то, что внутри него всё кипело от негодования.

Но, как бы ни негодовал он, всё же вынужден был признать правоту Абделя Елемесовича. В самом деле, сколько они могут поднять человек на акцию протеста, да ещё несанкционированную? Ну тридцать – от силы сорок. «Полиции ничего не будет стоить задержать их, - думал Халиуллин. – А такие люди нам на свободе нужны».

Подумав, Тайхол вышел в Интернет и изложил эту проблему на одном из форумов. И один из друзей посоветовал провести у здания суда серию одиночных пикетов.

«Одиночные пикеты не запрещены, – писал он. – Значит, можно организовать двадцать-тридцать человек, чтобы постояли с плакатом у здания суда один за другим, каждый, допустим, по полчаса».

Идея Тайхолу понравилась. Выйти на одиночные пикеты согласились 57 человек. В их числе была и Тася.

Сменив Илану, Тася простояла у здания суда полчаса. Она стояла, раздумывая, принимать ли предложение Виталия. Вдруг она увидела машину Ирины Романовны, проезжавшую мимо. Сомнений быть не могло – и марка, и цвет, и номер – всё было её! «Интересно, увидела ли она меня?» – подумала Тася. Машина остановилась, из неё вышла Ирина Романова и направилась к Тасе.

– Тася, здравствуй! – выдохнула она.

– Здравствуй, – ответила Тася скованно. Слово «мама» на язык не ложилось.

– Подзаработать решила? – спросила Ирина Романовна, мельком посмотрев на плакат.

– Нет, это я бесплатно делаю. Хобби нашла себе, – Тася усмехнулась про себя, вспомнив спасительное слово.

Тут к Тасе подошёл Виталий, сказал, что он должен её сменить, и развернул свой плакат. Тася поспешно свернула свой, и поспешила отойти.

– Тася, – Ирина Романова ухватила её за локоть, – пойдём со мной. Мы так давно не виделись…

«Главное – чтобы Виталий не догадался, кто она, – подумала Тася. – Лучше согласиться, а то скажет ещё что-нибудь, вроде – «Я же тебе мать»»,

– Ты куда сейчас ехала? – спросила Тася, садясь в машину.

– Домой, из магазина, - ответила Ирина Романовна.

– Друг видел номер твоей машины, учти это!

По дороге Ирина Романовна рассказывала Тасе, как шикарно живёт Кира, ни в чём не нуждаясь, как они переписываются по Интернету… Тася слушала и думала: «Э-эх ты – неужели надеешься всерьёз заставить меня пожалеть о своём выборе?

Квартирант Веткиных открыл им дверь. Это был студент из Атырау, сын чиновника и предпринимательницы, которого готовили – с детства – к отмыванию краденых денег. Пренебрежительно смерив взглядом Тасю, он с оскорблённым видом скрылся в отведённой ему комнате.

– Вот видишь, – наставительно сказала Ирина Романовна, – Люди порядочные от тебя шарахаются. Что он обо мне подумает? Что я с бомжами в родстве состою?

– Ничего, скажешь, что я – твоя бывшая студентка, – насмешливо ответила Тася. – А чтобы твоя репутация взяточницы от этого не пострадала, скажи, что мои родители разорились потом… Кстати, а кто это?

– Квартирант наш, из Атырау, Мынбаев Жапар. Сын очень высокопоставленных родителей.

– Понятно. Казнокрады какие-нибудь или взяточники. Думаешь, я такими людьми не брезгую?

– Жапару от твоей брезгливости ни холодно, ни жарко.

– Как и мне – от его.

– Ты расскажи лучше о себе и о своей жизни, - попросила Ирина Романова. – Где ты живёшь, с кем?

– Живу на квартире у одной пенсионерки. Расплачиваюсь репетиторскими услугами. С работы я уволилась – потому что работа неинтересная. Объявление о репетиторских услугах дала, нашла по нему двух учеников. Впедагогический поступать подумываю, на истфак. Пригодилось мне всё-таки то, что я своим одноклассникам помогала! – Тася победно посмотрела на Ирину Романовну.

– А я так хотела, чтобы ты не работала вообще, – ответила Ирина Романовна. – И жила с богатым мужем, в благополучной стране… Кстати, жених появился?

Нет. Насмотрелась я на твою жизнь, с таким мужем, и не хочу с мужчинами связываться.

Говоря это, Тася подумала о Виталии. «А почему бы и нет? Хороший ведь человек, очень. И по характеру ко мне подходит, и по интересам, и по убеждениям. И меня любит. А там, глядишь – и я его полюблю. Сколько таких случаев есть. Надо будет согласиться». И тут же, чтобы отвадить Ирину Романовну от дальнейших расспросов, Тася спросила:

– А вы как живёте?

– Очень хорошо! – хвастливо сказала Ирина Романовна. – Особняк хотим купить. Тысяч двести ещё накопим, квартиру продадим и купим. Жить так жить хорошо. Для чего ещё рождается человек, если не для хорошей жизни…

Тасе было противно слушать эту пошлятину. У неё было такое чувство, словно она вновь оказалась в непроглядной тьме, наполненной противными визгами и затхлым воздухом с сильной примесью сероводорода.

– Да, я тоже хорошо живу, – сказала Тася. – Свободна, работа нравится, окружение хорошее, хобби есть – чего ещё желать?

– Интернет есть у тебя уже? – спросила Ирина Романовна.

– Да, хозяйка даёт мне пользоваться своим компьютером.

– Тогда пиши мне, – Ирина Романовна оторвала от блокнота листок. Написала адрес и дала Тасе. Та взяла его, отчётливо понимая, что по этому адресу никогда не напишет.

– Теперь напиши мне свою, – попросила Ирина Романовна.

Тася, пожав плечами, написала адрес на листе, протянутом Ириной Романовной. Так же написала она и номер своего телефона.

Вышла Тася из квартиры, давая себе слово, что никогда больше сюда не придёт. «Зачем она меня сюда пригласила? – думала Тася. – Чтобы упросить что-то сделать, а при квартиранте неудобно было? Да не похоже – звукоизоляция у неё хорошая. А впрочем, посмотрю в электронку – если от неё будет письмо – версия верна». Не понимала Тася, что Ирина Романовна и сама не знала, для чего её пригласила.

Снег сошёл уже везде, даже снежные горки полностью растаяли. Вода, не находя даже намёка на арык, стекала прямо на дорогу. Труженицы-машины утюжили колёсами мостовую, высушивая жидкую грязь.

На деревьях, влажная кора которых излучала какую-то неуловимую прохладу, уже набухли почки. Из грязи то тут, то там поднимались засохшие кустики прошлогодней травы.

Тася шла, упиваясь радостью и счастьем, ей казалось, что воздух вокруг пропитан ими. Вновь пришло к ней осознание того, из какого страшного круга она вырвалась.

Придя на автобусную остановку, Тася села на скамейку, рядом с двумя девушками. Те болтали о том, у кого какой размер, кто насколько похудел, кто насколько поправился, какие ботинки у Олега, какое платье у Айгерим, кто жених у Зины, кто невеста у Берика…

Наверно, со стороны это казалось странным. Сидела девушка на остановке, слушала разговор о печках-лавочках, а лицо её было… такое счастливое.

Возвращение Киры

Суд над организаторами забастовки закончился условными сроками. То ли пикеты и подписи в самом деле помогли, то ли доказательств неизбежности стачки было выше крыши, то ли под покровителем владельца зашаталось, и он дал судьям особое указание – не оправдывать, но и не будоражить людей заключением их лидеров? Хоть и воспринимались эти бои уже как арьергардные, хоть и неспособны пока наши люди на длительное классовое противостояние, но всё же…

Тася прогуливалась с Виталием и Тайхолом. Набирало силу тепло, и деревья, чувствуя это, распустили почки. Только карагачи, как всегда, мешкали, казалось, их веточки всё не могут выбрать наряд. На земле сквозь прошлогодние заросли высохшей травы и мусор пробивалась нежная молодая трава.

Вдруг в сумочке у Таси зазвенел телефон. «Кто бы это мог быть? – подумала она, глядя на незнакомый номер. Приложив трубку к уху, Тася услышала знакомый голос. Сомнений не было – это была Кира!

– Тася, нам надо сейчас встретиться, – сказала она. – Ты сможешь?

– Да, – ответила Тася, бросив быстрый смущённый взгляд на друзей.

– Где тебе будет удобно?

– А почему ты здесь? – спросила Тася.

– Долго рассказывать, – вымученно ответила Кира. – Так когда и где?

– Ну, - Тася прокрутила в голове места, в которых её не могли видеть друзья, – наверное, на вокзале.

– Тогда в привокзальном кафе, ладно?

– Хорошо

–- Ты своим родителям звонила уже?

– Да, звонила. Папа говорит, что они на банкете, который им студенты устроили, в честь окончания сессии. Только к вечеру придут домой.

Тасе всегда была крайне противна Кира. Теперь, когда Тася сожгла за собой все корабли – тем более. Противны были ей мечты так называемой «сестры» о муже, за которым она сможет, не работая, жить богато, и противно было то, что ни о чём другом эта пустышка мечтать не способна.

Но любопытство пересилило гадливость. Нет, не то ей хотелось знать, как живёт Кира – знала Тася, что та будет говорить о тряпках, украшениях, кушаньях… Ей хотелось знать, зачем Кира ей позвонила. Не для того же, чтобы выхваляться?

Больше всего неприятно было, что их разговор слышал Виталий. Вспомнилось смущение Ирины Романовны перед квартирантом, когда тот заметил её, Тасю. «Вы стесняетесь меня, а я стесняюсь вас», ­– с удовлетворением подумала Тася.

Когда Тася вошла в кафе, Кира уже сидела за одним из столиков. Тася, войдя и увидев её, склонённую над айфоном, невольно оглянулась – не видит ли их кто? Ведь Кира похожа на неё, так похожа, что не будет смысла лгать, будто это не её родственница.

Но, разглядев Киру, Тася облегчённо вздохнула. Лицо Киры было покрыто таким толстым слоем косметики, что сходство между ними можно было заметить, только внимательно вглядевшись.

– Кира, ты сюда приехала по делам мужа или к родителям? – спросила Тася.

– Муж… - ответила Кира, вдыхая как можно больше воздуха,, – нет его у меня… Убили его.

– Как?

– Оказывается, он был гангстером. Наврал нам, что работает преподом, а на самом деле… В общем, он перешёл дорогу другому клану, и те приговорили его к смерти. Он спрятался у нас, выжидая, когда арестуют главаря того клана, и когда войдёт в силу его клан. Его известили, что всё в порядке, перед самым истечением контракта с нашим вузом. Но тот клан, хотя там многих арестовали, всё же организовал убийство Фреда.

Кира закурила. Тася сказала ей, как можно мягче:

– А вот это лишнее. У тебя лёгкие слабые.

– Можно подумать, что у тебя сильные, – Кира затянулась поглубже.

– Так я и не курю. Знаю, что слабые. Что ты хочешь, если отец курил в квартире… Кстати, родители знают?

– Нет пока. Я ведь сегодня утром прилетела. Позвонила, а они говорят – мы на банкете, придём в четыре.

– А гражданство американское есть у тебя уже?

– Нет, и это меня спасло. Иначе убийство приписали бы мне, и я не смогла бы ничего доказать. А так – я не заинтересована в его убийстве, потому что если бы он был жив, я бы скорее получила гражданство.

Впервые в жизни Тася почувствовала жалость к сестре. «Глупая ты, глупая, – подумала она. – Впрочем, ты не виновата – родители тебя такой сделали». Вслух же она твёрдо сказала:

– Кира, что прошло – того не изменишь, как бы нам этого ни хотелось. Засунь это на дальнюю полку в своей памяти и вынимай только в случае крайней необходимости, например, если какой-нибудь иностранец или наш богач станет строить тебе глазки.

– А за кого замуж выходить? За нищеброда, что ли?

– Кира, – как можно более наставительно сказала Тася, – в любой брак по расчёту вступают две стороны. Для одной стороны расчёт умный – и она получает раба или рабыню – как получил твой отец.. А для другой стороны расчёт – глупый, и она получает хозяина или хозяйку. Как получила твоя мать.

– Не поняла, – Кира недоумённо посмотрела на Тасю.

– Я о том, что если ты хочешь выйти замуж по расчёту, то выходи за того, кто будет получать меньше тебя. Вот это действительно расчёт! А то, что называешь «расчётом» ты – расчёт глупый. Ну что тебе за радость будет – зависеть от мужа, терпеть его попрёки, его, может быть, ревность, его побои из-за ревности – как твоя мама терпела?

Тут у Таси в сумочке зазвенел телефон. Тася вынула его, стараясь, чтобы Кира его видела, и прижала к уху. Звонил Виталий.

– Тася, ты вчера забыла у меня свою тетрадь. Тонкая, но в картонной обложке, зелёной, довольно помятой.

– Это мой личный дневник. Вернее, не дневник для событий из своей жизни, а нечто вроде записной книжки. Я приду к тебе к трём часам. Ты же в три выходишь из дома?

– В три пятнадцать – три двадцать. Сейчас ты в привокзальном кафе?

– Да, и ещё час времени у меня есть. Уроки на вечер назначены.

Тася отключила телефон. За тетрадь она не беспокоилась – в ней нет ничего компрометирующего. Кира, воспользовавшись возможностью перевести на другую тему неприятный разговор, спросила:

– Ты что-то о каких-то уроках говорила?

– Да, я репетиторшей работаю. Пригодилось всё-таки мне то, что я своим одноклассникам помогала! – Тася победно посмотрела на Киру. – Передай это своим родителям! Обязательно передай!

Не стала Тася распространяться насчёт последней встречи с Ириной Романовной – что сказала ей та в ответ на подобную реплику. Всё-таки Киру ей было жалко, да и злорадствовать не хотелось. А вот так называемым родителям очень хотелось показать, кто в итоге оказался прав!

– Хорошо, – ответила Кира. – А как ты живёшь?

– Я-то? Я очень хорошо живу. С замечательной женщиной, у которой прекрасные внуки. Им я даю уроки английского. У меня великолепные друзья, подруги. В КНПК вот готовлюсь вступить.

– КНПК? Что это?

– Коммунистическая Народная партия Казахстана, – ответила Тася. – Ты вот политикой не интересуешься, а я – всегда интересовалась. Когда на заводе Дурбаева была забастовка, я помогала бастующим.

– Понятно, – разочарованно произнесла Кира.

Тася посмотрела на часы. Что же, придётся распрощаться с Кирой, не узнав главного. Но, как только Тася начала прощаться. Кира выдала:

– Ну вот, уходишь… С кем теперь время скоротать – не знаю даже. Можно с тобой пойти?

Тут Тасе стало понятно всё. Друзей и подруг близких у Киры в городе не было, да и не могло быть, при таких родителях и при таком воспитании. И она вынуждена была позвонить именно сестре, при всей её чуждости, чтобы было с кем скоротать время!

Тася представила жизнь без друзей, без подруг – и ей стало страшно. Вспомнила, как родители ей говорили: «Хватит тебе семьи и родственников!» Она поняла, что после этого будет ещё больше ценить своих друзей. А Кира смотрела на неё так жалко, что ей оставалось только сказать:

– Можно.

Пока они ехали до дома Виталия, Кира говорила о том, как богато она жила все шесть месяцев, пока была замужем. И видно было, что сожалеет она не о том, что ошиблась в выборе мужа, а о том, что лишилась возможности богато жить. «Да, Кира, тебя даже жизнь ничему не научила», – подумала Тася, всё с той же жалостью глядя на богато одетую и раскрашенную даму.

Подойдя к дому Виталия, Тася сказала Кире:

– Сядь здесь на скамейку и жди меня. Я выйду с парнем и пойду с ним. К тебе вернусь через несколько минут.

Кира повиновалась, вынула из сумочки телефон и стала играть на нём. Тася пошла к Виталию.

Когда Тася брала у Виталия тетрадь, из неё выпала фотография. Та самая, с Ханан, которая была так дорога Тасе.

– Как она здесь оказалась – ума не приложу, – сказала Тася, поднимая фотографию

– А кто это? – поинтересовался Виталий, посмотрев на неё.

– Это я в детстве. Я, моя сестра и иностранка одна.

– На еврейку похожа.

– Ну евреи и арабы одного происхождения, – ответила Тася. – А она арабка.

– А сестра-то как на тебя похожа! – это Виталий сказал, уже выходя. – Вы близнецы?

– Нас часто принимали за близнецов, – пожала плечами Тася, – но это не так, она на год старше.

– А где она сейчас?

– Вышла замуж и уехала из Актобе.

– Ну вы с ней, наверное, связь поддерживаете, – Виталий сказал это больше утвердительно, чем вопросительно.

– Нет, не поддерживаем, – вымученно ответила Тася. – Мы же всегда были друг другу чужды.

– Что ж, чужды так чужды. Бывает, – непринуждённо ответил Виталий.

Тася облегчённо вздохнула. Она знала, конечно, что рассказать про родню ей всё равно придётся, но была к этому не готова. Она скрывала это до последнего, в глубине души надеясь, что такого разговора между ними не состоится никогда. И как же лёгок он оказался – достаточно было сказать, что они чужды.

Так разговаривая, они дошли до остановки. Тася, увидев приближающийся автобус, попрощалась с Виталием и пошла к Кире. Та всё ещё играла на телефоне. Рядом сидела кошка, похожая на Даму.

– Я вот думаю, где бы устроиться на работу, – рассудительно сказала Кира. – Где с иностранцами можно общаться? У родителей ещё сильны связи в гостиничном бизнесе?

– Я с ними не общаюсь. Ну, за исключением одного случая, несколько дней назад. Тогда я ещё раз поняла, насколько мы чужды друг другу. А тебе зачем иностранцы?

– Заарканить кого-нибудь, – ухмыльнулась Кира. – Впрочем, нашего богача тоже неплохо бы.

– Твой горький опыт, тебя как видно, ничему не научил? – Тася прищурила глаза. – Тогда и я не возьмусь тебя отговаривать.

В ответ Кира стала рассказывать, как она хочет жить богато, не работая. Тася, смотря на неё, вспомнила юмореску из местной газеты – про то, как гречанка вышла замуж за престарелого скифского князя, надеясь скоро овдоветь и завладеть его богатствами. А когда он умер, её, по обычаям скифов, убили и положили с ним в могилу.

Тут у Киры зазвонил телефон. Она поставила громкую связь, и Тася услышала, что звонит Ирина Романовна.

– Кирочка, умничка моя милая, езжай к зданию университета. Подожди нас у входа. Банкет кончится через час, и мы выйдем.

Тася проводила Киру до остановки. Тёмно-синий свежеокрашенный навес стоял на тонких столбах. Рядом был цветочный магазин, немного поодаль – овощной ларёк, возле которого стояла девушка с пакетом в руке, явно ожидающая кого-то. Люди, ждущие автобус, курили, грызли семечки, лизали мороженое и при этом нетерпеливо посматривали на дорогу. Прямо под ногами у людей, никого не боясь, ходил по-весеннему нарядный голубь.

Кирин автобус подъехал раньше. Молодая вдова села в него и поехала. Тася думала о предстоящей свадьбе с Виталием и о том, как они будут жить.

Конечно, о том, чтобы копировать ту страшную семью, в которой она выросла, не могло быть и речи. Всё у неё должно быть по-другому, не так, как у этих ненавистных людей. И не так, как у Киры с её гангстером. К слову, теперь Тася ещё лучше поняла, почему сошлись с ним её родители. Свояк свояка видит издалека!

Тася чувствовала в себе силу которая способна горы свернуть. Все трудности казались малозначащими, пустыми и мелкими. Может быть, и не поверила бы Тася этому чувству, не будь оно таким олимпийски спокойным.