Форт-Росс. Русская Калифорния

Глава 1

— Вижу вымпел! — прокричал дозорный из «вороньего гнезда», и миг спустя неистово зазвенела рында.

Я дернулся, как ужаленный, и лишь чудом не свалился с кровати. Беглый осмотр помещения без сомнений определил, что нахожусь я в небольшой корабельной каюте, облаченный в накрахмаленную сорочку с высоким воротом и старомодные темные брюки.

И тело мое неким загадочным образом заметно постройнело, вытянулось и раздалось в плечах. Хотя в прошлом я, чего уж греха таить, предавался плотским излишествам и регулярным возлияниям, что во многом и стало истинной причиной столь раннего инсульта.

— Что, блин, тут происходит? — я приподнялся на локте и потер гудящую голову.

Чужая память как по приказу безудержным потоком хлынула в мое сознание. Большую часть ее скрывал непроглядный туман, другая же разорвалась на множество разнокалиберных фрагментов, будто изрубленная мечом кинопленка. И все, что удалось достоверное установить — это имя, должность и цель.

Меня (а точнее, господина, чью оболочку я занял по неведомой причине) зовут Игнат Иванович Державин. Ранг мой — коллежский регистратор, происхожу я из старинного (по традиции, ныне разорившегося) графского рода, и по окончанию учебы тружусь ревизором в Российско-Американской Компании благодаря протекции более знатных, пусть и очень далеких родственников.

На календаре десятое мая 1839-го, и я на быстроходном востроносом шлюпе направляюсь в поселение Росс, чтобы помочь господину Ротчеву оформить документы и проверить сделку о продаже колонии Джону Саттеру. Тому самому Саттеру, на землях которого всего через девять лет найдут золото, что послужит началом калифорнийской золотой лихорадке. А за три года до этого вспыхнет американо-мексиканская война, по итогам которой Штаты получат и саму Калифорнию со всеми ее несметными богатствами, не идущими ни в какое сравнение с той же Аляской.

Или не получат, если я задействую все свои знания и вовремя подсуечусь.

Твою мать… Сердце бешено забилось в груди, а лоб прошибла испарина от осознания открывшихся перспектив. Я же смогу развить Росс из захудалой крепостицы в процветающую колонию, помочь мексиканцам победить в войне, а потом отжать у них целый штат и превратить в изобильную и необычайно могучую заокеанскую губернию. Вот это движуха тогда начнется. Со всеми своими знаниями я сделаю Русскую Америку снова великой и навсегда изменить ход истории! Черт побери, я в деле!

От влажных имперских фантазий отвлек далекий грохот, похожий на приглушенный гром. Мгновение спустя раскат сменился нарастающим свистом, а затем раздался такой треск, что в ушах зазвенело, а голова пошла кругом. В каюте же образовался еще один иллюминатор — и слава богу, что ядро прошло под самым потолком, иначе я бы крякнул второй раз всего через несколько минут после чудесного возрождения.

— Пушки к бою! — заорал боцман, и потолок (а точнее, настил верхней палубы) задрожал от топота десятков ног, ненароком напомнив мне соседей сверху с пятью детьми.

И пока спешно канониры готовили ответ, я выглянул в пролом и увидел вдали небольшую двухмачтовую шхуну под звездно-полосатым флагом. В те времена янки частенько заплывали в мексиканские воды, чтобы невозбранно пощипать южных соседей, и то ли не разглядели наш триколор, то ли решили наехать еще и на русских, но корабль стремительно сокращал расстояние с определенно недобрыми намерениями.

Пока что он мог бить лишь из носовых орудий нам в корму, но так уж сложилось, что именно там находилась моя каюта. И хоть из нового окна открывался потрясающий вид на поросший секвойями берег, я предпочел поскорее ретироваться из пристрелянного места. Быстро обулся, накинул сюртук и поднялся наверх, где вовсю кипела работа по отражению грядущего абордажа.

Но не успел и шагу ступить, как преследователи дали второй залп, и начиненный порохом шар пронзил доски в опасной близости от меня и лишь потом взорвался, что и уберегло вашего покорного рассказчика от неминуемой гибели.

Громыхнуло так, что солидную часть квартердека разметало в стороны, точно стружку. Взрывная волна ударила в грудь тараном и сдула в океан, как пушинку. Не помог даже фальшборт, который я пробил спиной, как паутину, и в полуобморочном состоянии рухнул в теплые калифорнийские воды.

И неминуемо пошел бы ко дну, если бы не плавающие повсюду куски обшивки. Мне посчастливилось ухватиться за обломок шпангоута, благодаря которому я и спасся от утопления. Ведь вытаскивать меня никто не собирался, более того — шлюп все быстрее набирал скорость в тщетной попытке оторваться от пиратов. Так что я никак не мог винить экипаж — им еще предстояла долгая и кровавая борьба за десятки пассажиров, а одного пропавшего (к тому же, ревизора) никто попросту не заметил.

Я неторопливо погреб ногами к берегу, старательно экономя силы, ведь до суши оставалось не меньше двух километров. Мне предстоял долгий, опасный и затратный путь, пусть даже течение легко толкало меня в нужную сторону.

Но несмотря на помощь неудержимых сил природы, под конец я выдохся настолько, что едва держался за брус. И как вскоре выяснилось, дело вовсе не в слабости моей новой оболочки (с ней, как раз, все в полном порядке, особливо для офисного клерка, коим и являлся любой ревизор), а в нескольких мелких, но крайне неприятных осколочных ранений, полученных после взрыва.

Ума не приложу, как на мой кровоточащий окорок не соблазнились все окрестные акулы — не могу объяснить это иначе, чем божьим промыслом. Но адреналин хлестал в жилы под таким напором, что я почуял жжение от морской соли лишь когда сознание повисло на волоске и удерживалось только за счет гремучей смеси из страха и воодушевления от того, что я каким-то чудом оказался на своей метафорической малой родине, о которой узнал столь много, будто лично прожил там не один год.

Но даже этот запал иссяк, как и подобает любому другому запалу, кои никогда и не славились особой длительностью, и я безвольно соскользнул в теплую воду с четким осознанием — двум смертям все же бывать, и я — живой (покамест) тому пример.

И самое обидное, что сия гибельная оказия приключилась практически под самым берегом, и я не дотянул до спасения жалкие полсотни шагов. Но как вскоре выяснилось, спасение решило дотянуться до меня и любой ценой уберечь будущего губернатора Калифорнийской области от свидания с Костлявой.

На том берегу, в укромной мелкой бухточке вблизи упомянутого поселения своего часа дожидалась посланная судьбой прекрасная молодая женщина из племени помо — а конкретнее, из его юго-западной ветви — кашайа. Дева та смывала кровь после удачной охоты и потому была совершенно нага, а ее мужской наряд — мокасины, туника и брюки с бахромой в беспорядке лежал подле кремниевого мушкета и невесть где раздобытой кавалерийской сабли. Но несмотря на интимность уединенного момента, красавица не забывала о безопасности, и на бедре ее — крепком, натруженном и донельзя приятном взору — крепились парой ремешков ножны с тяжелым кинжалом.

Едва заметив вдали мое изможденное тело, помо без промедлений кинулась в нахлынувший прибой и ловкой щукой добралась до меня прежде, чем охваченные огнем легкие сделали долгожданный вдох супротив моей воли. Индианка бесцеремонно вцепилась мне в волосы и рывком вытянула на поверхность, где я задышал с той же жадностью, с какой глотают первый воздух новорожденные.

Но как вскоре выяснилось, черноокая охотница обращалась со мной столь грубо и неучтиво не столько из удобства, сколько из подозрений. Стоило нам оказаться на суше, как незнакомка немедля взгромоздилась мне на грудь, выхватила кинжал и приставила острие к трепещущей шее.

— Кто ты? — грозно спросила она на чистом русском с едва уловимым акцентом, заключавшимся в слишком быстром и рваном произношении слогов. Аборигенка не говорила, а будто била плетью, что показалось мне в какой-то степени забавным, нежели угрожающим. — Американец?

— Нет-нет, — прохрипел я и поднял ладонь. — Русский. Из Петербурга. Я — ревизор Российско-Американской Компании. Александр Гаврилович должен знать о моем прибытии.

Девушка нахмурилась, осмотрела меня цепким хмурым взором и села подле на корточки. И внезапно занесла клинок так, точно хотела не то вспороть мне брюхо, не то пронзить ногу насквозь. Я попытался отползти и принялся подспудно набрасывать все известные термины и определения, чтобы твердо убедить ее в своей русскости, но охотница как тисками вцепилась в лодыжку и одним движением разрезала штанину от пояса до колена.

После убрала оружие и достала из сумки моток бинтов, что пришлись весьма к стати — от созерцания поджарых бронзовых изгибов поутихшее кровотечение заметно усилилось из-за рванувшего в галоп сердца. Индианка быстро и умело перевязала раны, и хоть важных артерий шрапнель не задела, меня все равно ожидало хирургическое вмешательство.

А с учетом развития анестезии середины девятнадцатого века (вернее, его почти полного отсутствия), мне предстояло пережить немало болезненных моментов, вот я и старался запастись приятными воспоминаниями до того, как окажусь на столе местного хирурга, с которого, быть может, уже не суждено будет встать.

— Как тебя зовут? — спросил я, чтобы отвлечься от дурных мыслей.

— Шена, — хмуро бросила девушка.

Она отвернулась, чтобы взять еще бинтов, и я заметил на ее спине и плечах свежие следы от хлыста. Моя свободолюбивая душа, всецело тяготеющая к заветам равенства и братства, сей же миг воспылала праведным гневом.

К сожалению, меня занесло в Росс в последние годы его полнейшего упадка. В ту злую и тягостную пору колонисты уже не особо церемонились с туземцами и порой гнали их на работы силой в попытках хоть как-то исправить бедственное положение поселения.

Хотя прежде, стоит отдать должное нашим прославленным предкам, они всегда договаривались с племенами на выгодных условиях и платили за труд едой или разномастными благами цивилизации вроде одеял и стальных инструментов.

Собственно, землю под форт выменяли у вождя за весьма скромный набор предметов быта и украшений. В те времена это считалось обыденной практикой, потому что коренные народы не имели ни малейшего представления о недвижимости, частной собственности и кадастровом праве, зато отлично знали цену топорам и мушкетам.

— Кто это сделал? — спросил я, указав на ссадины.

— Комендант, — нехотя ответила девушка.

— Ротчев? — искренне удивился я, помня его как добродушного литератора и путешественника, а не злобного деспота.

— Нет. Ротчев сидит в большом доме и заведует бумагами. А комендант руководит солдатами.

— Хм…

— Его зовут Ферзен. Будь с ним осторожен. Это опасный воин.

— Ферзен? — я нахмурился. — Швед, что ли?

— Да. Северянин. Холодный, как лед. Жестокий, как мороз.

— А что он тут вообще забыл?

— Крепость умирает. Пшеница гибнет, пушнина выбита. Раньше ваш брат ехал сюда, как на праздник. Теперь — будто в ссылку. Нет денег — нет и воинов. Приходится нанимать хоть кого-нибудь. Порой это очень плохие люди.

— Понял, учту. Меня Игнатом зовут, к слову.

— Жди здесь, Игнатом. Я приведу помощь.

— Нет, я просто Игнат.

— Как скажешь, Просто Игнат, — Шена протянула мне саблю. — Держи. Может, придется отбиваться от грифов.

— От грифов? — в изумлении протянул я. — По-моему, все не настолько плохо…

Индианка промолчала, наспех оделась и словно прыткая лань устремилась по каменистой тропе, что вела из бухты на высокий обрывистый берег. Прошло около получаса, прежде чем наверху показались люди с носилками.

То были солдаты из гарнизона, облаченные в темные черкески и папахи. Почти всегла основу оружного люда крепости составляли сибирские казаки, но при ближайшем рассмотрении я заметил довольно смуглую кожу и раскосые глаза, выдававших в бойцах креолов — метисов от русских и коренных народов. Причем не только помо, но и алеутов и эскимосов, что охотно завозились РАК с Аляски в качестве дешевой рабочей силы.

И увиденное никоим образом не противоречило моим знаниям об истории колонии, под конец которой большую часть защитников составляли как раз креолы, которые просто переняли от отцов-казаков привычное им облачение.

Командовал отрядом бородатый хорунжий, что первым делом осмотрел мои повязки и удовлетворительно кивнул:

— Ну-с, сударь, с почином. Добро пожаловать в эту проклятую дыру. Слава богу, что ее наконец-то надумали продать.

— Все настолько плохо? — спросил я, поудобнее устроившись на носилках.

— Хуже некуда. Все гниет и дохнет, дохнет и гниет. Дикий гиблый край. Ни золота, ни меха, ни пышных девок. Делать тут совершенно нечего.

Ну-ну. Еще посмотрим.

Меня понесли в форт, словно царя в паланкине. И как любая уважающая себя крепость, Росс условно делился на посад, пригород и цитадель. Посад представлял собой россыпь хуторков и подворий среди чахлых злаковых полей вдоль побережья, которое и стало приговором для всей затеи с колонией.

РАК отправила экспедицию в Калифорнию с единственной целью — добывать там пропитание для русской Аляски, климат которой был пригоден для сельского хозяйства еще меньше, чем калифорнийское побережье, а привезенные из метрополии припасы обходились так дорого, что расходы едва покрывали и без того скудный прибыток.

И предприятие сие в корне своем выглядело более чем разумно, однако столкнулось с особенностью местной географии. Несмотря на жаркий и благоприятный климат, на берега неустанно наползали океанские туманы — густые, как молоко, и чрезвычайно соленые, отчего пшеница колосилась крайне скверно и страдала от «ржавчины» — характерного цвета грибка, который разрастался в условиях повышенной влажности.

В итоге поселение не справилось со своей основной задачей и было продано за бесценок местному дельцу, что станет сказочно богат всего через несколько лет из-за найденных запасов золота. Но мы это исправим, мистер Саттер. Уж не сомневайся.

Пригородом я окрестил немногочисленные постройки за стеной, включавшие в себя неудачные и неумелые попытки заместить провалившееся фермерство мелкой промышленностью. Снаружи располагались кузницы, кожевенные и столярные мастерские и прочее ручное производство, которое в лучшем случае обеспечивало собственные нужды, но совершенно не годилось для солидного заработка и развития колонии.

Это мы исправим тоже — пара идей имеется. Потому что жара и влага идеально подходят для огромного количества самых разных растений, кроме несчастной пшеницы. Например, здесь отлично растут финики, клубника, лимоны, апельсины и виноград. Но это — планы средней дальности, сперва придется или раздобыть собственный капитал, или убедить местную власть вложиться в действительно прибыльные прожекты.

Кстати, о власти. Администрация Росса обитала в обнесенном частоколом квадрате с часовенкой, бараками, лазаретом и двумя большими крепко сбитыми домами. Сама же крепость отличалась столь малыми размерами, что от стены до стены ее, конечно, не переплюнешь, но камнем перебросить вполне реально.

И что самое забавное — форт выглядел настолько убого и был так беден, что за все десятилетия его существования никому и в голову не пришло на него напасть — ни американцам, ни мексиканцам, ни индейцам. Разумеется, под моим чутким руководством ситуация резко изменится, и возможная битва за выросший в цене актив — вариант, о котором никогда не стоит забывать.

Особенно после того, как золото потечет рекой, а колония начнет неминуемо разрастаться вглубь материка. Но для свершения сих наполеоновских планов неплохо бы пережить визит к хирургу, ведь с одной стороны раны ныли все сильнее, но с другой от одного вида шаткой двери в лекарню меня одолевали самые тревожные предчувствия, на фоне которых даже самая сильная боль казалась незаметным пустяком.

Но не успели мы преодолеть и половину пути, как раздался резкий посвист, и дорогу процессии заступил белобрысый тощий господин средних лет с пышными усами и острыми бакенбардами. Незнакомец носил черный казакин нараспашку, засаленную белую рубаху и брюки с красными лампасами. На широком поясе его покачивалась шашка и кобура с револьвером, а макушку с конским (хотя я бы сказал — крысиным) хвостом венчала кожаная треуголка, которую особливо любили лейб-гвардейцы шведского короля.

— Это еще кто? — проворчал офицер, выглядящий как нечто среднее между мушкетером и пиратом.

Но я сразу узнал его имя, едва заметил торчащую из-за голенища рукоятку стека — сиречь, лошадиного хлыста, коим белобрысый северный засланец потчевал не только лошадей.

— Ревизор из Компании, комендант Ферзен, — неуверенно ответил хорунжий. — Вроде как…

— Вроде как? — командир нахмурился.

— Ну… Шена так сказала.

— Все верно, — я взял слово. — Меня зовут Игнат Иванович Державин. Директор должен был прислать письмо о моем визите еще в прошлую навигацию.

— Письмо-то мы получили, — проворчал блондин. — Но все же я хочу взглянуть на ваши документы и прошение о переводе.

— Увы, бумаг при мне нет. Зато есть пару осколков в ноге после атаки американского корабля.

— Как любопытно. Я думал, гром гремит, а то пушки были. Эй, на вышках! — он обратился к дозорным в блокгаузах по углам частокола. — Это правда?

— Так точно, ваше благородие! — отозвался молодой креол. — Шлюп и шхуна пронеслись вдоль берега — только их и видели.

— А почему не доложил, дурья твоя башка?

— Я… не могу знать, ваше благородие. Все случилось очень быстро, я думал…

— Двадцать плетей! — рявкнул комендант. — Тебе и твоему соседу, что тоже ни черта не сказал! А тем, что в других углах — по десять, чтобы не расслаблялись.

— В этом нет необходимости, — возразил я. — Вы все равно не успели бы развернуть пушки и помочь нашему кораблю — все случилось слишком быстро.

— А вы у нас что, офицер-артиллерист? — окрысился Ферзен. — Ваша задача — проверять бумажки, вот ими и занимайтесь. А поддержание порядка в крепости оставьте тому, кто хоть что-то в нем смыслит.

— Я хочу поговорить с Ротчевым, — сказал я, глядя в выцветшие, как у воблы, серо-голубые глаза.

— Конечно, — швед ощерился. — Я лично вас сопровожу, как только выясню, что вы и впрямь тот, за кого себя выдаете, а не чей-нибудь шпион.

— Шпион? — тут уж я не удержался от смешка. — Кому придет в голову шпионить за крохотным нищим поселением?

— Не знаю. Американцам. Мексиканцам. Людям Саттера. Мало ли кому. Но обстоятельства вашего появления кажутся мне весьма подозрительными. Поэтому я заключаю вас под стражу до тех пор, пока вы не представите железные доказательства того, что и впрямь являетесь Игнатом Державиным.

***

Nota bene или краткая предыстория сего летописания:

Пред тобой, драгой читатель, путевые, географические, этнографические, экономические и прочие заметки касательно моего невероятного приключения в поселении Росс, ныне известном как Форт-Росс — первой и единственной русской колонии на землях Калифорнии.

Проще говоря — подробнейшая летопись не поддающегося научному разумению перемещения в середину девятнадцатого века, не иначе как учиненного самим провидением для восстановления попранной злым роком исторической справедливости. Но обо всем по порядку.

Меня зовут Игнат Попов. И на момент нижеописанных необъяснимых событий мне исполнилось двадцать семь лет — как и человеку, в тело которого моей душе суждено угодить уже в самое ближайшее время.

По образованию я — историк-краедвед, по долгу службы — экскурсовод в краеведческом же музее своего славного города, а по зову сердца и души — страстный поклонник и как следствие большой знаток истории Русской Америки и Российско-Американской Компании, поселения которой раскинулись на Аляске, Алеутских островах, в Калифорнии и даже затронувшие Гавайский архипелаг.

Долгие годы я скрупулезно и педантично вел блог, посвященный хронологии тех интереснейших событий, и написал две небольшие книжки, не снискавшие хоть сколь-нибудь заметной популярности. Но, возможно, именно это духовное влечение и поспособствовало моей реинкарнации аккурат во временя и место моего главного увлечения. Но я опять немного забегаю вперед, что для честного хрониста совершенно недопустимо, и потому начну с самого начала — со дня, когда я совершенно неожиданно для себя умер.

И коль уж вы, уважаемые читатели, нашли в себе смелость ознакомиться с сим трудом, значит, имеете прямое представлении о таком жанре литературного творчества, как хронофантастика. В простонародье (и всемирной паутине) так же пошло и грубо именуемом попаданчеством.

И герои сего жанра, как вам, ценителям и знатокам, наверняка известно, перемещаются в иные эпохи благодаря удивительным событиям, немыслимым стечениям обстоятельств или ратным подвигам. Они погибают в бою, отдают жизни, спасая невинных, пользуются хитроумнейшими научными приспособлениями или же магическими артефактами. И все без исключения авторы соревнуются в самом интересном, захватывающем, необычном и уникальном способе отправить своего персонажа в долгий путь назад в будущее.

Я же умер от пребанальнейшего инсульта, без меры разволновавшись в ходе спора с одним из подписчиков прямо в комментариях под крайним (хотя теперь уже точно последним) роликом. Где оный индивид с пеной у рта доказывал, что продажа Аляски имела куда больше смысла, чем развитие этого скудного и бедного поселения, которое отнимало куда больше средств и ресурсов, чем могло предложить.

И что выплаченные деньги по тому курсу были просто огромные, и что американцы неминуемо захватили бы колонию военной силой, и что сдача плацдарма в Новом Свете ради добрых отношений с молодыми Штатами — действительно мудрое и рациональное решение, в отличие от грез всяких любителей альтернативной истории вроде вашего покорного слуги.

Спор сей затянулся до поздней ночи и вымотал настолько, что я в полном измождении дополз до кровати, чувствуя себя так, словно не переписывался с невеждой и малолетним разгильдяем, а целые сутки валил лес без отдыха и перерывов на обед.

И не успел коснуться подушки, как меня хватил удар. Голову пронзила страшнейшая боль, точно в череп вогнали раскаленный гвоздь, половина тела одеревенела, лицо перекосило, а рванувшее в галоп сердце трепыхнулось раз-другой и замерло навсегда, а я погрузился во тьму прежде, чем успел что-либо осознать.

Но вечный сон продлился на удивление недолго, и уже в следующее мгновение на смеженные веки упали яркие лучи, а слух приласкали плесканье океанских вод, крики чаек и ритмичный деревянный скрип, какой обычно издают парусные суда на легких волнах.

Глава 2

— А как же мои раны? — совершенно справедливо возмутился я.

— О них не беспокойтесь, — Ферзен хищно улыбнулся. — Хоть нашему медику крайне редко приходится работать с осколками, пулями и стрелами, я думаю, он еще не забыл, с какого конца держать щипцы.

Я судорожно сглотнул, чувствуя, как ноги набиваются ватой, а комендант велел отряду следовать за ним. Меня отнесли в дом Кускова — высокое крепкое строение, где прежде селились управляющие и администраторы, пока Ротчев не велел срубить отдельное жилище для своей семьи.

Здесь же располагались и лечебница, и арсенал, и гауптвахта, так что меня ждала короткая, но очень насыщенная прогулка за решетку. В лазарете — тесном, мрачном, с низким потолком — находилась единственная деревянная кушетка, щедро окропленная въевшимися бурыми пятнами, шкаф с инструментами и пузырьками и конторка с медицинскими журналами.

За конторкой восседал щеголеватый господин средних лет с тонкими усиками и темными вихрами, облаченный в черную тройку и накинутый на плечи белый халат. Напротив него скучала на табурете пышногрудая молодуха с тугой золотистой косой, носившая светлое платье в пол, косынку и накрахмаленный передник.

— Только посмотрите, кого наша Шена из океана выловила, — с порога съязвил Ферзен. — Говорит, ревизор из Петербурга.

— О, — врач нацепил на нос круглые очки и прищурился — превосходно, он ко всему прочему еще и худо видит. — Вы, должно быть, господин Державин?

— По крайней мере, так он себя называет, — ответил за меня комендант. — Утверждает, что пострадал в бою с пиратами, представляете? И у него в бедре застряло несколько осколков, на которые я край хочу посмотреть.

— Вот, значит, как, — медик достал из стола бутылочку спирту — немного плеснул себе на ладонь, немного — в рот. — Ева, душенька, ты прокипятила скальпели, как я велел?

— Ой, — блондинка захлопала ресницами. — Забыла. Сейчас все сделаю.

— Да уже поздно, — врач встал и хрустнул пальцами. — По идее, с прошлой обработки прошло не так много времени, так что заразы можно не опасаться.

— Андрей Алексеевич, а я и в прошлый раз забыла…

Врач протяжно вздохнул и вновь достал бутылку.

— Ладно, разберемся по ходу дела. А вы устраивайтесь поудобнее — сейчас эфирчиком подышите немного — и на боковую. А мы уж постараемся обслужить вас в лучшем виде.

Странно. Эфир начали широко применять лишь пять лет спустя, хотя анестезирующие свойства сего вещества стали известны еще век назад. То ли в захудалой колонии по неведомой причине применяются передовые разработки и практики, то ли я попал не просто в прошлое, а в альтернативную ветку истории. Что, в общем-то, вполне могло объяснить незначительные расхождения с общеизвестной нам хронологией.

— Господин Ульянов, — Ферзен обратился к хирургу и кивнул на дверь. — На минутку.

Они вышли в коридор, но как я не вслушивался, так и не разобрал ни единого слова — лишь заговорщицкий и явно недобрый шепот. Должно быть, ушлый швед что-то замышлял супротив меня, и я на полном серьезе забеспокоился, как бы он не подговорил врача усыпить ненавистного ревизора насовсем. Уж не знаю, чем я так не угодил коменданту, но северянин явно стремился от меня избавиться, хотя я прибыл в Росс вовсе не по его душу, о чем он не мог не знать.

— Ослабьте ремень, пожалуйста, — блондинка поставила рядом с койкой керосиновую лампу, и открытый огонь рядом с летучими соединениями и обилием бумаги не внушил мне особого доверия. Поэтому я мысленно приказал себе не дергать ногами даже будучи в полностью бессознательном состоянии, но как выяснилось в самое ближайшее время, этот момент местные эскулапы вполне предусмотрели.

— Зачем? — удивился я.

— Надо снять брюки, — девушка улыбнулась. — Как же вас оперировать — в штанах-то?

— Ваша правда.

Я расстегнул пуговицу и попытался стянуть изрезанное тряпье, но красавица перехватила мои руки.

— Что вы, я сама. На то здесь и нужна медсестра.

— И не поспоришь.

Ловкие ручонки раздели меня догола, но я пребывал в столь тягостных думах относительно грядущей процедуры, что не удосужился даже сально пошутить на этот счет. И пока я прикидывал варианты и просчитывал вероятности, блондинка достала из шкафа пучок каучуковых жгутов и намертво притянула мои лодыжки к особым прорезям по углам кушетки.

— Чтобы не лягались, — с беззаботной улыбкой пояснила девушка, заметив мой ошеломленный взгляд. — А как доктор вернется — мы и жилки перетянем.

Я в который раз сглотнул и спросил:

— Скажите, а господин Ферзен всегда такой мнительный?

— Не знаю, — шепнула Ева. — Мы с ним почти не общаемся. Но Андрей Алексеевич как-то рассказывал, что Карл Игоревич воспринял письмо о вашем назначении с заметным раздражением.

Я хотел уточнить кое-что еще, пользуясь своими ревизорскими полномочиями, ведь если кто-то и сможет разворошить тутошний улей, так это независимый проверяющий со стороны. Но тут дверь со скрипом распахнулась, и в лазарет вернулись доктор с комендантом.

— О чем это вы тут шепчетесь? — с ехидцей спросил Ферзен, будто бы не сам несколько минут обсуждал невесть что с врачом.

— Да так, — медсестра с испугом отпрянула, склонила голову и вцепилась в передник. — Операцию.

— Мы все на этот счет уже обговорили, — швед встал в изголовье и скрестил руки на груди. — Приступайте.

— А вам обязательно… — начал было я, но Ульянов прервал возмущенную тираду смоченным в эфире платком, приставленным к лицу с таким рвением, словно военврач задался целью меня задушить.

Перед глазами поплыло, голова пошла кругом, а мышцы обмякли. Я стукнулся затылком о доски, но не почувствовал даже прикосновения. Дыхание и пульс замедлились до состояния глубочайшего сна, однако я по какой-то причине не отключился полностью, а пребывал в пространной полудреме, сравнимой разве что с очень сильным опьянением.

И когда Ферзен склонился надо мной и принялся шептать на ухо каверзные вопросы, я сразу разгадал его замысел. Хитрый швед попросил хирурга нарочно уменьшить порцию наркоза, чтобы превратить эфир в некое подобие сыворотки правды. Ибо в таком состоянии язык развязывается сам собой, все барьеры и блоки стираются, и помутненный разум просто не понимает (и отчасти не помнит), зачем ему врать.

— Так как, говорите, вас зовут? — вкрадчиво произнес комендант.

— Игнат, — честно ответил я, и меня спасло лишь то, что наши с ревизором имена чудесным образом совпадали. Хотя опухший и ослабший язык произнес это слово примерно как Ыэат.

— А по отцу-батюшке? — продолжил допрос Ферзен.

— Ыоиовиш.

— Попович?

— Ыоиович…

— Львович?

— Ыоиы… — я сонно вздохнул и облизнул пересохшие губы.

— Эфир действует недолго, — внезапно заступилась за меня медсестра, хотя, судя по дрожащему голосу, это стоило ей всей оставшейся храбрости. — А дважды его нюхать нельзя — сердце встанет. Так что или пытайте его побыстрее, или позвольте нам начать.

Слава богу, мучитель внял словам блондинки. Если бы он дошел до фамилии, я бы точно прокололся, ибо достаточно четко выговаривал окончания, а «ов» и «ин» крайне тяжело спутать. Но так просто сдаваться комендант не собирался и перешел на другие — не менее важные (и столь же каверзные) для него вопросы.

— А кто же вы по роду деятельности, ваше благородие?

— Эуоуовод…

— Кто-кто?

— Эуоуовод…

— Мореход?

— По-моему, он сказал счетовод, — задумчиво изрек Ульянов, протирая спиртом щипцы.

— А ревизор и счетовод разве одно и то же? — с недоверием протянул Ферзен.

— Я бы куда больше удивился, если бы ревизором и впрямь назначили морехода. В конце концов, его задача — проверить сделку купли-продажи, а кто справится с этим крючкотворством лучше бухгалтера?

— Например, юрист, — буркнул швед.

— Скажете тоже, — усмехнулся медик. — Эта колония не признана ни одной державой, кроме нашей собственной. О каких законах тут может идти речь? Главное, чтобы Саттер не обдурил Компанию на кругленькую сумму — а остальное неважно.

— Ну, допустим. И какова же истинная цель вашего визита?

— Ыэать Аэиаиоию ова ыэиой…

— Ладно, — швед стиснул зубы и резко выпрямился. — Приступайте. Похоже, этого шпиона слишком хорошо подготовили.

— Вы и впрямь думаете, что Игнат — засланный казачок? — медик вздохнул и покачал головой.

— Если бы вы меня послушались и вовсе отказались от эфира, он бы сейчас все как на духу выдал — кто, что и зачем. Очень сложно утаивать правду, когда у тебя в мясе копаются вот такими вот щипцами — уж поверьте моему опыту.

Сказав это, швед крутанулся на пятках и в спешке покинул лазарет. А до меня дошел смысл сказанного лишь сильно позже, а иначе весь эфир вмиг бы смыло бурлящим потоком адреналина. Ведь комендант ничтоже сумняшеся требовал от хирурга оперировать меня без анестезии — то есть, пытать меня в самом что ни на есть прямом смысле.

И далеко не факт, что в этом случае я бы продержался хоть сколь-нибудь долго и не выдал бы всю подноготную как на духу. Хотя в таком случае Ферзен наверняка бы подумал, что я тщусь притвориться душевнобольным и велел бы кромсать меня до самой смерти. Но по счастью Андрей Алексеевич оказался врачом с большой буквы, а не беспринципным палачом, и отстоял как пациента, так и здравый смысл.

Я же наконец-то погрузился в сон, а очнулся уже на гауптвахте — тесной скупо обставленной комнатке с крохотным зарешеченным окошком и окованной железом дверью из секвойного бруса. Из мебели тут имелись только неотесанный дощатый топчан, табурет и ведро в углу. Ни простыни, ни покрывала заключенному не полагалось, да при такой жаре в них не было никакой нужды. Зато меня переодели в белое матросское облачение из просторных парусиновых штанов и робы — и на том, как говорится, спасибо.

В коридоре послышались шаги, следом зазвенел ключ и лязгнул засов. Часовой отпер дверь, и в помещение вошла Ева с подносом в руках и тростью под мышкой. На подносе том стояла кружка воды, плошка полбяной каши и ломоть черствого хлеба — похоже, для местных я в первую очередь был арестантом, а графом, ревизором и коллежским регистратором — в самую что ни на есть последнюю. Впрочем, я так ослаб и оголодал, что с аппетитом съел бы собственные сапоги, ежели бы таковые у меня имелись.

— Как самочувствие? — с улыбкой спросила медсестра.

— Хорошо, — соврал я, чувствуя себя так, словно шайка гопоты полдня пинала меня по голове, а потом сунула в бедро несколько ножей, провернула в мясе, обломила клинки, да так и оставила. — Есть ли какие-нибудь новости относительно моего статуса и положения?

— Есть — и хорошие. Шлюп, на который напали пираты, благополучно добрался до порта Румянцева. А поселенцы добрались до крепости и прихватили с собой ваши вещи и документы. Александр Гаврилович как раз недавно вернулся из Новой Гельвеции, выслушал доклад о случившемся и прямо сейчас распекает Ферзена за излишнюю подозрительность и непозволительную грубость. Так что все закончилось благополучно.

Новая Гельвеция — это укрепленная колония Джона Саттера, его плацдарм и цитадель для дальнейшей экспансии на западное побережье — в том числе, и на мою (ну, пока еще не мою) законную территорию. Гельвецию возвели совсем недавно — буквально в этом же году. И от нее до Росса — чуть больше ста километров по прямой, а значит, мы непременно закусимся с мистером Джоном из-за этой области.

Пока что он не представляет особой опасности, но как только Росс пойдет в рост и обретет большую ценность, дорогой сосед может и взбрыкнуть. Так что лучше загодя вывести его из игры, чтобы впоследствии не совал палки в колеса. Да и его владения нужно как можно скорее выкупить или приобрести иным путем, ибо вряд ли хозяин сильно обрадуется, что мои передовые отряды старателей моют золото на его частной собственности.

Так и до войны дойти недолго, и эта война непременно вспыхнет — как и множество других на моем пути. Ведь здесь тишь да гладь исключительно потому, что поселение занимает крохотную полосу вдоль берега и даром никому не нужно. Но как только я начну расширяться, соседи мигом обратят на нас внимание.

Придется решать проблемы с индейцами — и желательно миром, потому что мне понадобится немало рабочих рук и лояльных штыков, а вот партизаны за каждой секвойей сильно усложнят задачу. Опять же, предстоит как-то договариваться с мексиканцами, которым пока что принадлежит вся Калифорния.

Более того — надо еще убедить государя императора в необходимость защищать этот актив любой ценой, даже если ради этого придется поддержать Мексику в войне со Штатами. Но это — дела относительно далекого будущего, сперва надо продумать все так, чтобы не оказаться в критический момент с оголенными тылами и в то же время не переусердствовать с собственной полезностью.

Потому что сейчас РАК планирует сбагрить Росс за бесценок рядовому коммерсу, но если Компании срочно понадобятся большие деньги, они могут предложить выкупить колонию той же Мексике за несоразмерно большую сумму.

И против воли директоров никто из местной администрации не пойдет — рыпаться на этих товарищей себе дороже, по крайней мере, пока. В общем, планов громадье, но для начала неплохо бы встретиться с Ротчевым и хотя бы представиться, а уж потом как бы невзначай подкинуть пару интересных и крайне выгодных идей.

— Так я свободен? — спросил, окунув хлеб в воду, чтобы тот хоть немного размягчился.

— Ну, не совсем, — девушка вздохнула. — Придется подождать приказа коменданта. Он вас сюда заключил, только он может вызволить.

— Понятно. А как у вас тут в целом обстановка?

— Грех жаловаться, ваше благородие. Огорчает лишь одно — скоро придется покинуть это славное местечко. И мне будет очень не хватать здешней теплоты и покоя. А больше всего — океана.

— Да, — я улыбнулся. — Океан тут — что надо. Уже успел оценить.

Медсестра зарделась и захлопала ресницами:

— Вот оправитесь — и я вам лично покажу хороший укромный пляж, где можно поплескаться и позагорать вдали от посторонних глаз. И года не пройдет — станете, как настоящий индеец.

Я скользнул взглядом по ее округлостям и во всей красе представил блондинку, раскинувшейся на горячих камнях в полнейшем разоблачении. Но от страстных грез отвлек грозный топот в коридоре — судя по грохоту сапог, к нам приближался целый отряд солдат.

И я не ошибся — к гауптвахте подошел комендант в сопровождении взвода верных телохранителей, судя по светлым волосам и треуголкам, его личным лейб-гвардейцам из числа наемных шведов. И выглядел Ферзен настолько угрюмо, что если бы не благая весть от Евы, я бы всерьез подумал, что меня поведут на казнь, а то и вовсе пристрелят, не отходя от кассы.

— День добрый, господин ревизор, — процедил Карл. — Как спалось?

Что же, он наконец-то признал, что я не шпион — это хорошая новость. А вот его пассивная агрессия прямо намекала на то, что за выволочку от Ротчева отвечать придется мне — как и за все другие невзгоды и неудачи, что приключатся с комендантом — и это новость, безусловно, плохая.

Ведь если этот хмырь всерьез решит сжить меня со свету, то завоевание Калифорнии может закончиться прямо в стенах этого форта. Похоже, прежде чем приступать к внешней политике, придется уладить все вопросы во внутренней, иначе великий губернатор не дотянет даже до стычки с Саттером.

— Спалось неплохо, — ответил я, слегка сбавив обороты и не став нарываться еще больше. Как говорится, всему свое время — и мы еще успеем скрестить шпаги, как образно, так и буквально. — Мои документы в порядке?

— Да, в полном. Господин администратор полностью удовлетворен и велит немедленно вас освободить. От лица поселения Росс и от себя лично приношу извинения за доставленные неудобства.

Ферзен не сказал это, а с трудом и неохотой протолкнул сквозь стиснутые зубы. Очевидно, извинялся он не от чистого сердца (его сердце грязнее, чем матросская пепельница), а потому, что так приказал Ротчев. Но чем старик мог вдохновить его на столь унизительное для гордого северянина действо?

Пригрозил урезать жалование? Ну, такая себе мера. Полностью без денег не оставишь — чревато, а незначительное сокращение командира гарнизона вряд ли сильно испугает. Уверен, он и так берет, что захочет, и вряд ли кто-то из местных посмеет ему возразить.

Или же Ротчев намекнул на разрыв контракта и позорное увольнение из Компании? Неужели Ферзен так не хочет возвращаться в родной край, что наступил на горло собственному самолюбию? Даже если это и так, причина вряд ли кроется в том, что на родине у него не будет возможности невозбранно сечь людей и тешить прочие низменные желания.

Скорее всего, ситуация куда глубже и сложнее, чем кажется на первый взгляд. Стоит эту тему проработать, ведь избавиться от хмыря дипломатическим путем куда предпочтительнее, чем вступать в вооруженное противостояние с опытным командиром и его сворой безжалостных и беспринципных наемников.

— Ничего страшного, — я не отказал себе в удовольствии замаскировать колкую издевку под лесть. — Каждый должен исполнять свою обязанность. И вы, как добрый сторож сего места, проявили похвальную ретивость.

Проще говоря — ты тупой белобрысый пес, который сидит на цепи, получает жалкую пайку и может лишь гавкать на всех подряд.

— Да, само собой, — Ферзен то ли не выкупил намека, то ли решил тоже придержать коней — по крайней мере до тех пор, пока за ним пристально наблюдает администратор. — Надеюсь, вы нас не подведете. Александр Гаврилович имел честь пригласить вас на обед в своем доме. А так же распорядился выделить вам комнату и все необходимые вещи. Следуйте за мной.

Меня буквально под конвоем сопроводили в небольшую комнатушку в этом же строении, обставленную немногим лучше гауптвахты. Все выглядело предельно бедно — ни намека на роскошь, но у меня и мысли не возникло жаловаться. Главное — здесь светло, есть мягкая кровать и не воняет мочой и мышами, а что мебели мало — так то даже плюс, и комната кажется лишь просторнее, несмотря на скромные размеры.

Здесь уже стоял мой саквояж, и при ближайшем рассмотрении я обнаружил в нем несколько дыр, а внутри — пару острых щепок размером с указательный палец. Похоже, именно набитая вещами торба и уберегла меня от деревянной шрапнели при первом попадании. А без нее я так и остался бы лежать в каюте точно вампир с пронзенным колом сердцем. Иронично, ничего не скажешь.

В саквояже помимо прочего обнаружилась сменная черная тройка и тяжелая деревянная коробка, в которой лежали кобура, патроны и приспособления для чистки и заряжания тяжелого револьвера Кольта. Выглядела пушка предельно внушительно, но взяв ее в руку, я не ощутил заметной тяжести, хотя в прошлой жизни у меня порой сводило предплечья от долгого держания за поручень.

Поэтому я решил получше разглядеть новую оболочку и загодя узнать ее ТТХ на случай возможных погонь, драк и перестрелок. Благо, в углу стояло овальное ростовое зеркало, так что я разделся до штанов и внимательно осмотрел отражение.

Мне досталось молодое, рослое и весьма недурно сложенное тело с рельефной мускулатурой и крепким костяком. Нет, я не выглядел, как качок — скорее, как любитель турников и брусьев, но сила, ловкость и хлесткость ощущались в каждом движении.

А характерные шрамы от пуль и клинков на плече, груди и животе намекали, что господин Державин мастерски владел не только пером и развлекался ни одним лишь крючкотворством. Возможно, он успел послужить в армии или побывал в опасных экспедициях РАК — сказать сложно, ведь память восстановилась далеко не полностью. Однако то, с какой прытью я выхватывал револьвер, явно намекало на весьма тесное знакомство с этим оружием.

Толку, правда, от этой прыти немного — в барабане всего шесть патронов, а заряжались они чуть проще, чем средневековый мушкет. Вставь капсюли, засыпь меры пороха, утрамбуй пули… полнейшее безумие, да еще и барабан никак не вынуть и не откинуть — только и можно, что проворачивать каморы и заряжать по одной.

А до изобретения полноценного цельнометаллического унитарного патрона еще без малого двадцать лет. Если я, конечно же, немного не ускорю сей процесс. Потому что технология и принцип давно известны, но почему-то их додумались реализовать лишь в середине девятнадцатого века. Хотя если учесть, что привычные нам карманы стали массово применять еще позже, то все вопросы сразу отпадают.

Вдоволь наигравшись с револьвером, я взял трость, словно саблю, и пару раз махнул перед зеркалом. И сразу понял, что и этим оружием Игнат Державин владеет на более чем порядочном уровне. Должно быть, память его восстанавливалась по системе триггеров — чтобы вспомнить, как махать шашкой, надо немного помахать шашкой или похожим на нее предметом.

Что же, в дальнейшем это придется весьма к стати, и хоть восстановление займет преизрядное время, это всяко лучше, чем угодить в тушку жирного старика или немощного подростка.

От размышлений отвлек робкий стук в дверь.

— Войдите, — без задней мысли ответил я и продолжил сражаться тростью с отражением.

— Ой! — в комнату заглянула Ева и тут же выскочила в коридор. — Простите, пожалуйста.

— Простить за что? — удивился я.

— Ну… вы, кажется, заняты. Да и не одеты.

— Вы же видели меня голышом.

— Так то в лечебнице, где мной руководил сестринский долг. А тут ваша личная комната, и приличной девице негоже оставаться наедине с мужчиной, на котором надеты лишь портки.

— Тогда обождите секунду, я накину робу. Все — можете не стесняться.

Девушка с опаской шагнула за порог, пряча глаза и красуясь алыми пятнами на скулах.

— Господин Ротчев велел осведомиться, все ли в порядке с вашей ногой, и не требуется ли вам какая помощь.

— Нога более-менее, — в доказательство я слишком резко дернул голеностопом, и острая боль тут же пронзила конечность от колена до таза.

Во время тестовых испытаний мне хватило ума перенести весь вес на здоровую ногу, зато теперь сглупил на все деньги. Недаром говорят, что близость смазливой девахи переводит мозг в совершенно алогичный режим работы и тот начинает всеми силами вредить владельцу вместо того, чтобы уберегать от опасных поступков. И проявляется это как в идиотских и неумелых подкатах, так и смертельных дуэлях ради толики внимания мнимой воздыхательницы.

Но придется терпеть, потому что у меня не было ни малейшего желания пристраститься к той дряни, которую в сию славную эпоху величали обезболивающими. Однако моя сморщенная от страданий физиономия не осталась незамеченной для медсестры, и та немедля подскочила ко мне и придержала под локоть:

— Садитесь. Я сейчас сбегаю в лазарет и принесу…

— Не надо, все в порядке, — сказал я, хотя выражение лица просто кричало об обратном.

— Уверены? Может, хотя бы водочки?

— Нет, — я не хотел травить столь годную и боеспособную оболочку, да и в прошлой жизни не любил крепкий алкоголь, а пиво или вино здесь вообще не поможет. — Сейчас отдохну — и все пройдет.

— Хорошо. Обед уже готов, господин управитель ждет вас в своих покоях. И намекнул, что вам предстоит долгая и обстоятельная беседа о судьбе Росса.

— О, — я улыбнулся. — Не сомневайтесь — мне есть, о чем ему поведать.

Глава 3

Я кое-как облачился в костюм, повесил на пояс кобуру, взял трость и вышел (выхромал) в коридор, где смиренно ожидала Ева Сергеевна.

— Ох, — медсестра окинула меня придирчивым взглядом. — Ваш галстук… Позвольте поправлю.

И без разрешения шагнула ко мне, едва не впечатав в стену своим выдающимся бюстом. Ловкие пальчики тут же принялись колдовать у горла, а мне оставалось лишь следить за тем, чтобы уже с моей стороны ничто не уперлось в мою благодетельницу. Ибо негоже взрослому (по местным меркам) и уважаемому мужу столь бурно и несдержанно реагировать на толику женского тепла.

Что же до галстука, то он больше напоминал шейный платок, но я все равно не смог дать ему ладу. Я-то и привычные современникам узлы завязываю абы как и лишь по очень большим праздникам, а тут вовсе незнакомая вещь.

И как я не пыхтел у зеркала, из памяти настоящего Игната так и не всплыло ни единой подсказки, как разобраться с этим недоразумением. Странно, ничего не скажешь — револьвер и шпагу освоил почти сразу, а с галстуком одолела непреодолимая амнезия. Ну, да и ладно — благо, есть кому помочь.

— Вот так, — Ева поправила ворот и пригладила лацканы, и от каждого касания ее ладоней меня бросало в постыдный юношеский жар, несвойственный умудренному опытом и годами господину.

Но, признаться честно, малость оскуфевший музейный краевед — далеко не тот тип мужчины, за которым будут выстраиваться очереди влюбленных девиц. Ко мне и на экскурсии очереди собираются крайне редко, что уж говорить о внимании прекрасного пола.

Ведь помимо всего прочего я далеко не богат и не особо перспективен, миллион в минуту зарабатывать не смогу никогда, трижды в год катать на Мальдивы — тоже (максимум, свожу разок летом на реконструкторский фест). И так уж вышло, что тесные горизонтальные отношения я имел лишь в университете, да и то с такими же духовно богатыми и не шибко привередливыми девами, коих сейчас окрестили бы малопонятным и во многом пренебрежительным термином «альтушка».

Теперь же я — жених хоть куда, с титулом (хоть и разорившимся), рангом (пусть и самым низшим) и должностью (пока что не особо хлебной). Да и лицом и телом весьма недурен, а возможности открываются поистине безграничные. Так что ничего удивительного в том, что медсестричка прижалась ко мне всем телом, хотя ей ничто не мешало просто вытянуть руки.

— Теперь и к государю-императору на поклон не стыдно, — Ева улыбнулась.

— Да полно вам, — с напускной скромностью ответил я, хотя нутром понимал, что рано или поздно повидаться с Николаем все же придется, чтобы заручиться жизненно необходимой поддержкой метрополии.

Но я опять забегаю слишком далеко вперед. Хотя как слишком — до решающего матча США-Мексика около шести лет, и времени на раскачку не очень-то и много. И к тем годам Росс должен превратиться в актив, за который империя не побоится схлестнуться с молодыми Штатами. О как.

А сам продолжил:

— Куда мне с моим рылом — да в калашный ряд?

— Это у вас-то рыло? — девушка хихикнула и покраснела еще гуще. — Не сочтите за дерзость и панибратство, но вы красавчик, каких поискать.

Эх, так и слушал бы всю жизнь. Но долг зовет, и вместо лестных похвал придется выслушивать доводы Ротчева о необходимости как можно скорее избавиться от колонии.

— Ну, это вы преувеличиваете. А вот за вами, готов поспорить, вся Калифорния ухлестывает.

— Вся не вся, — медсестра помрачнела и опустила голову. — Но внимание проявляют многие. И далеко не каждому я рада.

— Вас что-то тревожит? — тихо спросил я. — Расскажите, а я помогу, чем смогу. В конце концов, это моя работа — за порядком следить.

— Ничего страшного, — хотя по тону слышал — очень даже чего. — У вас есть более важные дела.

— Мое дело — безопасность и процветание колонии. А колония — это в первую очередь люди, а не земли. Земли без людей — пустошь, которую займет любой желающий.

— Разве ваша задача — не помочь продать Росс Саттеру? — девушка удивленно покосилась на меня.

— В первую очередь я должен проверить, насколько эта сделка вообще целесообразна, — на ходу придумал ответ. — Компания не хочет продешевить или потерять потенциально прибыльную землю.

— И все же, я бы не хотела говорить об этом сейчас…

— Понимаю. И не смею настаивать.

В тихом омуте да черти водятся. И с одним таким — прямиком из Швеции — я уже имел неудовольствие познакомиться. Очевидно, в крепости творятся не самые приятные дела, что, в общем-то, не новость для любого угасающего предприятия. Какая нужда сдерживать свои низменные и потаенные порывы, когда все летит коту под хвост?

Тут бы урвать кусок побольше и всласть оттянуться напоследок, а потом — хоть потоп. И хоть девушку что-то сильно тревожило, открываться первому встречному она не торопилась. И это более чем логично — я хоть и ревизор, но служу Компании, а не добру и справедливости.

С коими интересы крупных корпораций зачастую вообще не имеют ничего общего. Вдобавок, сегодня я здесь, а завтра меня переведут в другую колонию, а вот Ева останется. И те, на кого она пожаловалась, вряд ли поблагодарят ее за правду.

Мысли об угнетении прекрасной дамы (уже второй, если считать Шену) так вскипятили мне кровь, что я из хромой осторожной походки сорвался на чеканный строевой шаг. За что немедля поплатился вспышкой боли в раненом бедре — да такой, что пришлось опереться на стену, чтобы случайно не упасть.

— Игнат Иванович! — спутница подскочила ко мне и схватила под локоть. — Как вы?

— В порядке, — кисло улыбнулся. — Просто оступился.

— Значит, буду вас придерживать, — она обхватила мою руку, словно питон — добычу. — И даже не думайте сопротивляться.

Я и не собирался. Мы продолжили путь, и у самой двери я услышал снаружи хлесткие шлепки и сдавленные крики. Отстранив помощницу, я вышел за порог и сразу же увидел сколоченную из бревен букву «Т» недалеко от колодца, к которой за запястья подвесили полностью обнаженную индианку. И усатый казачок бил ее плетью по спине, пока собравшиеся кругом побратимы с задором обсуждали экзекуцию. Бедолаге же было не до веселья, и хоть плеть не рвала кожу до крови, каждый удар оставлял набухшие полосы, а девушка выгибалась губой и приподнималась на носках.

— Ты гляди, как пляшет! — хохотнул дородный детина. — Ну-ка, всыпь ей побольше — хай еще потанцует.

Мучитель с усмешкой занес руку, и тут я рявкнул так, что голос прозвучал громче выстрела, и даже дозорные с блокгаузов выглянули наружу, чтобы проверить, не напал ли кто на форт:

— Стоять!

Ладонь непроизвольно потянулась к кобуре, и мне пришлось приложить поистине титанические усилия, чтобы не выхватить револьвер. Ведь судя по скорости и рефлексам, хозяин тела делал это так много и часто, словно всю жизнь провел на Диком Западе.

Палач тут же опустил плетку, а его соратники вытянулись по струнке.

— Что тут происходит?! — прорычал я, подойдя ближе.

— Так это, ваше благородие… — солдаты в недоумении переглянулись, будто я спросил, почему они дышат или предпочитают водку полезной ключевой воде. — Порка происходит. Приказ исполняем.

— Чей приказ?

— Коменданта Ферзена… чей же еще?

— Эта негодяйка у нас ножик украла, попытался объяснить боец. — И в свое племя унесла.

— Мне плевать, — непривычно злобно огрызнулся я, видимо, приободренный страхом перед моим статусом и обретенными боевыми навыками. Которые, впрочем, еще предстояло испытать на деле, дабы в критический момент мышечная память не вошла в рассинхрон с оперативной и не случилась осечка. — Ни я, ни Компания не одобряют подобных методов наказания. Особенно в отношении коренного населения, в котором и я, и Компания видят источник рабочей силы и надежного союзника. Поэтому немедленно освободите ее.

— Прошу прощения, ваше благородие, но вы — ревизор. А приказывать нам может либо комендант, либо правитель.

— Тогда позовите коменданта. Я не допущу, чтобы в стенах сего славного поселения применялись столь варварские практики.

На шум собралась половина крепости. Ну как собралась — люди оставляли свои занятия и с любопытством наблюдали за спором. Причем и солдаты, и креолы и даже индейцы смотрели на меня, как на полного идиота, который поехал крышей и принялся выкрикивать полнейшую бессмыслицу.

— Комендант нынче в отъезде. Сопровождает важный груз в Румянцев.

— Тогда иди за Ротчевым. Я этого так не оставлю.

— Идти не надо, — вдруг раздался мягкий хриплый баритон. — Я уже здесь.

Я повернул голову и увидел грузного пожилого человека с густыми седыми бакенбардами и профессорской бородкой. Собственно, он и выглядел как профессор — степенный, добродушный и с усталым взором. Как я не всматривался, так и не заметил в нем ни намека на жажду сделать колонию снова великой.

В лучшем случае, Ротчев относился к вверенным владениям как к не очень прибыльной, зато спокойной и живописной синекуре. Иначе говоря, как к месту короткого приятного отдыха — своего рода курорту, а не плацдарму, способному изменить ход истории и за который надо драться, не жалея живота.

Что, в общем-то, не удивительно, потому что Александр Гаврилович по духу и характеру не воин и конкистадор, а писатель и поэт, что учился вместе с Тютчевым и вел переписку с Пушкиным (да-да, тем самым), а войнам, экспансиям и завоеваниям предпочитал мирное сочинительство.

К тому же, его отправили сюда конкретно для продажи колонии, а не ее развития. РАК уже давно списала этот актив, так что грызться за него насмерть Ротчев не собирался, и видел ценность лишь в здешнем теплом климате, о потери которого впоследствии не раз сокрушался из промозглого Петербурга.

Рядом с администратором стояла стройная белокурая женщина неописуемой красоты, облаченная в светлое платье и соломенную шляпку. Супруга придерживала мужа под руку и пристально смотрела мне прямо в глаза, и в ее взгляде я видел ровно ноль осуждения и сто процентов понимания.

То была Елена Павловна Гагарина, коей на момент описываемых событий исполнилось всего лишь тридцать три года — по тем временам более чем средний возраст, который, тем не менее, ничуть не испортил ее природного великолепия.

И этот праведный огонь во взоре более чем очевиден, с учетом особенностей биографии Елены Павловны — дочери тайного советника, сенатора, пресветлого князя и одного из самых влиятельных людей империи.

Елена Павловна — потомственная дворянка из очень уважаемого рода, но любовь затмила для нее богатства и статус. Она сошлась с Ротчевым на стезе литературы и поэзии, к коим так же питала огромнейший интерес и неоднократно публиковала рассказы и поэмы — правда, под псевдонимом.

Черт, да я и сам своего рода писатель — повезло же мне с компанией, ей богу. И через Елену можно было бы наладить прочнейшие связи с имперской верхушкой, если бы не один крайне прискорбный факт. Свадьба княжны с бедным безродным студентом повергла ее родичей в такой шок, что отец от нее попросту отказался.

И я понятия не имел, наладились ли их отношения спустя долгие годы. Ведь ее муж ныне далеко не бедный студент, а правитель колонии и уважаемый автор, но этот момент нужно обязательно проверить на наличие долгосрочных выгод.

Я первым делом подошел к Елене Павловне, низко поклонился и протянул ладонь, чтобы поцеловать ручку. В этом не было ни малейшего неуважения — первой поприветствовать супругу это знак большого почтения, а не дурной тон.

Женщина, которая обликом, грацией и облачением напоминала не то Клеопатру, не то Галадриэль, с едва заметной улыбкой протянула мне пальчики в белой перчатке. И холодность ее вполне объяснима — она или уже прознала об измене, или начала о ней подозревать.

У меня же в груди все сжалось от осознания того, что я буквально держу за руку женщину, которой восхищался всю сознательную жизнь и всегда ставил в пример искренней и бескорыстной любви. Той самой, про какую говорят — в горе и в радости, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас.

Правда, ее муж схожих чувств не испытывал, и обрюхатил свою служанку прямо в этом самом форте, из-за чего по возвращению в Петербург супруги развелись. И хоть я испытывал к Елене сугубо платонические чувства, все же взял на заметку познакомиться с ней поближе. Правда, у пары трое малолетних детей — мальчик и девочка лет десяти и совсем еще маленькая дочка, что родилась на корабле во время плавания в колонию.

И тем не менее, я считал Елену в какой-то мере своим кумиром, если историческую личность хоть сколь-нибудь правомочно так назвать. Она являлась для меня неким собирательным образом идеальной жены — верной, умной и красивой, за которую я переживал даже больше, чем за судьбу всего поселения, едва начал первое погружение в летопись Росса.

И, чего уж греха таить, мечтал однажды встретить такую же девушку в реальности, что согласится бросить все ради бедного краеведа и укатить с ним на край света. Ну, или хотя бы на реконструкторский фестиваль. И лобызать ей ручку было столь же приятно, как поцеловать Тейлор Свифт или кого-то подобного же статуса и популярности.

С тем лишь отличием, что я не поклонник Тейлор Свифт, как и попсы в целом, и если говорить исключительно о моих предпочтениях, то я ощущал себя на одной сцене с Флор Янсен — вот какие чувства охватили меня в тот миг.

— Рад знакомству, ваше высочество, — сказал я, намекая на прозвище княжны, которую из-за неземной красоты все вокруг именовали не иначе как принцесса Елена. И это обращение ее немало удивило — особенно из уст незнакомого человека, и женщина улыбнулась чуточку теплее. — Александр Гаврилович — мое почтение.

— Взаимно. Еще раз прошу извинить за столь нерадушный прием.

— Ничего страшного. Главное, что все благополучно закончилось.

— Ваша правда. Так зачем вы желали меня видеть? И что за шум устроили в крепости?

— Господин управитель, я решительно против чинимых здесь телесных наказаний. Они лишь вредят нашим отношениям с индейцами и подрывают авторитет Компании. Я искренне прошу вас отпустить эту девушку, сжечь этот позорный столб и не устанавливать впредь.

— А есть ли в этом смысл? Колонии осталось совсем недолго. Скоро мы навсегда покинем эти земли, и никого наказывать не придется.

— А вот это я хочу обсудить с вами наедине и более обстоятельно. Но сперва осмелюсь настоять на удовлетворении моей смиренной просьбы.

— Я пробыл тут совсем недолго… — Ротчев задумчиво хмыкнул. — Неужто нравы в Петербурге успели столь сильно измениться? Хорошо, пусть будет по-вашему. Отпустите ее!

Палач с кислой миной достал кинжал и срезал путы. Елена же посмотрела на меня с куда большей теплотой и едва заметно кивнула в знак одобрения и благодарности. Я же подошел к индианке, что съежилась под столбом и мелко дрожала от холода и страха.

— Где ее одежда? — строго спросил казаков.

Те сей же миг принесли расшитую длиннополую тунику цвета охры. И пока бедолага одевалась, я взглянул на истязателя и протянул ладонь:

— Дай кинжал.

Солдату это явно не понравилось, но спорить с графом он не осмелился. Я с поклоном вручил клинок индианке и сказал:

— Подарок вождю от Игната Державина. С наилучшими пожеланиями и надеждой на доброе соседство. А теперь ступай домой.

— С-спасибо… — на ломанном русском прошептала помо, прижала кинжал к груди и, ссутулившись, поспешила к воротам.

Я же, несмотря на боль в ноге, как мог оперся на столб и рывком обрушил его на землю, благо вкопали его чисто для галочки. И этот жест не остался незамеченным ни для кого из зрителей — ни для солдат, ни для индейцев, ни, в особенности, для Елены Павловны. Но, судя по хмурым взглядам большинства служак, одобрили его далеко не все.

— Если вы закончили, — сухо молвил Ротчев, которого мой пыл, похоже, не особо впечатлил, — то следуйте за мной. И добро пожаловать в мою скромную обитель.

Стоило мне ступить за порог, как в живот врезалась стрела. Слава богу, не настоящая, с затупленным наконечником, но удар вышел настолько сильным, что его можно сравнить с хорошим тумаком. Я на автомате схватился за древко — да с такой скоростью, что не дал стреле упасть. После чего сделал вид, что деревяшка и впрямь застряла в животе, привалился плечом к стене и закатил глаза.

— Ой! — из-за угла выскочил мальчишка в индейском наряде и с луком в руках. И лук тот, хоть и был игрушечным, явно сделали коренные американцы, а у них игрушка и боевое оружие отличается только размером, что и обусловило столь болезненное попадание. — Вы ранены?

— Да… — прохрипел я. — Врача…

— Господи… — малец едва не ударился в слезы. — Простите, пожалуйста.

— Боже, вы в порядке? — Елена шагнула ко мне и коснулась «раны». — Агафья, кликни хирурга!

— Да я шучу, ваше высочество, — я вернул стрелу мальчугану и потрепал его по непослушным вихрам. — Просто подыгрываю.

Елена тихо выдохнула и стиснула губы — шутка ей определенно не зашла.

— Что случилось, ваша светлость? — в гостиную вошла высокая крепко сбитая шатенка в черном платье и белом переднике, держа на руках девочку лет четырех.

— Уже ничего, — проворчала хозяйка. — У нашего гостя детство разыгралось.

— Костя, ты опять кого-то подстрелил, остолоп ты этакий? — накинулась на него старшая сестра в пышном кукольном платье. — Сколько раз говорили — не стреляй в людей!

— Я не хотел… — захныкал мелкий. — Простите…

— Вот всыплют тебе розг однажды — может, поумнеешь.

— Елена Александровна, — строго обратилась княжна к дочери. — Мы не одобряем и не применяем подобные методы воспитания.

— Но индейцев же порют! А Костя как раз индейцем нарядился!

— Дети, идите поиграйте в свою комнату, — распорядился Ротчев, словно стремясь поскорее избавиться от непоседливых отпрысков. — И не шумите. Нам с господином ревизором предстоит важный разговор.

Агафья смерила меня оценивающим взглядом и улыбнулась, но эта улыбка мне совсем не понравилась — надменная, самодовольная и ядовитая, как у змеи. Служанка держалась так, словно ей должны все без исключения, но как минимум одного должника я уже заприметил.

Я не знал, шантажировала ли она любовника и требовала ли от него каких-либо благ и преференций, и все же сразу взял за правило держаться от нее подальше. Агафья — прямая противоположность Елене, из таких получаются прирожденные искусительницы и интриганки, и уж доверять им, а тем более иметь тесные отношения, определенно не стоит — ради собственной же безопасности.

Гостиная управителя была обставлена весьма скромно, но мне так даже больше нравилось. Терпеть не могу, когда золотом и лепниной обмазывают буквально каждый угол, а здесь царил приятный сердцу и душе уют. И убранство это вкупе с ярким светом из широких окон навевали ассоциации со старым бабушкиным домом в деревне, где я провел все беззаботное детство, и легкий налет ностальгии слегка разбавил обуявшую нутро тревогу.

Нам накрыли небольшой овальный стол в углу, который окружили приземистые деревянные кресла местного производства. Рядом с ним стояло фортепиано, привезенное семьей из Старого Света, в соседнем углу стоял круглый журнальный столик, а между окнами примостился столик туалетный с большим зеркалом. Тут же находился забитый под завязку книжный шкаф — вот, собственно, все убранство — минимум роскоши, максимум удобства, и я такой подход мог только поддержать.

Когда мы сели, Агафья принесла закипевший самовар и снова окинула меня змеиным взглядом, словно прикидывала, какие профиты можно поиметь, если закрутить роман еще и с ревизором. Я старался вовсе на нее не смотреть, предпочитая украдкой поглядывать на Елену, но это не нравилось уже Ротчеву, который начинал сопеть и нарочито громко стучать вилкой о тарелку всякий раз, когда я задерживал на супруге взгляд дольше пары секунд.

— Третьего дня я вернулся из Гельвеции, — начал управитель, нарезая стейк из свежей дичи. — Мистер Саттер предложил нам тридцать тысяч долларов. На мой взгляд, это очень достойные деньги. Джон еще и сильно переплатит за эти скудные и совершенно бестолковые земли.

Ну-ну…

Проблема номер раз — Ротчев в гробу видал эту колонию, ему она попросту не интересна. Приехать отдохнуть — да, но отдыхать можно что в Мексике, что в Америке, для этого не обязательно сражаться за курорт смертным боем.

Проблема номер два — Ротчев в силу мягкого характера и нулевой мотивации никогда не пойдет против воли Компании. А Компанию тридцать штук вполне устроят, они нынче беспокоятся о том, что Росс придется сдать задаром.

Проблема номер три — Ротчев будет всеми правдами и неправдами выступать против любой моей инициативы сохранить Росс — как раз по двум вышеуказанным причинам. Он в намеченном мной деле не помощник, а самая толстая (буквально) палка в колесе.

И мне придется наизнанку вывернуться, чтобы сорвать или хотя бы отсрочить сделку, которые эти господа уже наверняка успели обмыть. И действовать придется не с поддержкой управителя, а через его голову, чтобы убедить в важности колонии ее непосредственного владельца, то есть — РАК.

И лучше всего это будет сделать, значительно повысив прибыли и обороты — как в денежном, так и в товарном выражении. Но как это сделать, когда всем, кроме меня, на это начхать — самая главная и самая сложная задача. Которую в принципе невозможно решить без знаний человека из будущего.

— Я думаю, Компания сильно спешит с продажей. Некоторые директора не разделяют всеобщего мнения о бесполезности этого места. И меня послали не столько для того, чтобы провести сделку, сколько для того, чтобы определить истинную ценность этих земель.

— Истинную ценность? — Ротчев замер с поднесенной ко рту вилкой. — Компания всерьез думает, что из этой нищеты можно вытянуть еще хоть что-то?

— Не просто что-то, — я поднял указательный палец. — А очень даже многое. В Калифорнии сокрыты несметные богатства — нужно только знать, где искать. И я — знаю, уж поверьте. Мы сможем в прямом смысле перевернуть игру и вдохнуть в поселение новую жизнь.

— Да бросьте, это утопия.

— И все же я осмелюсь хотя бы попробовать вас переубедить.

Глава 4

После обеда Агафья убрала посуду и принесла бутылку вина. Я поднял ладонь — не пью, а Ротчев усмехнулся и одобрительно кивнул, но вовсе не из-за моей трезвости:

— И правильно. Местное вино — кислятина еще та. Не вино — уксус.

Сам же набил трубку и протянул мне табакерку, от которой я так же вежливо отказался.

— Выдры тут больше нет, — продолжил управитель. — Всю выбили. Иной пушнины мало. Пшеница гниет. Дуб тоже — кораблей из него не построишь. Секвойя слишком мягкая и годится только для мебели, но на столах и стульях капиталов не заработаешь.

Насчет последнего возразить сложно. Я глубоко изучал эту тему и понял, что проще отливать корабли из золота, чем заморачиваться с обработкой калифорнийского дуба. Сорт этот красный и пористый и в отличие от белых водостойких собратьев быстро впитывает влагу и совершенно не годится для длительных плаваний.

Строить суда из местного дуба задача совершенно неподъемная в силу запредельных затрат — проще покупать уже готовые, так что на этот счет я спорить не стал. А вот насчет всего остального — еще как и с большой охотой.

— Дело в том, что РАК изначально ошиблась с выбором места, — начал я, чувствуя себя мелким мошенником, что презентует инвестору очередную невероятно прибыльную пирамиду. — Пшеница не любит влагу, а что может быть влажнее океанского побережья? Да и взять другие ваши деревья, — я подбросил на ладони сочный плод с десертной тарелки. — Груши, яблони, персики, вишни. Этого с избытком и в Старом Свете, смысла растить это на продажу — ноль. Все это годится для собственного потребления, но не для морской торговли. Все эти сады надо самым тщательным образом переработать и закупить в Мексике добротный виноград, цитрусовые и клубнику. Вот что здесь будет в изобилии цвести и пахнуть чуть ли не круглый год. Но надо брать не саженцы и семена, ибо никто не станет ждать годы до первых урожаев, а вести уже готовые деревья. Вот тогда будет и прок, и прибыль.

— Вы хоть представляете, сколько это будет стоить? И кто в здравом рассудке вложит такие деньги в убыточное поселение, которое уже выставлено на продажу?

Что же, все мои ожидания полностью подтвердились — Ротчев уже смазал лыжи и только и ждет, как бы поскорее избавиться от этой головной боли и вернуться домой.

— Клубника обойдется гораздо дешевле. А зелень очень любит местные туманы, и хоть на салате и шпинате не сорвать больших барышей, все же в них куда больше смысла, чем в пшенице.

— Допустим, вы правы, — управитель откинулся на спинку и внимательно посмотрел мне в глаза. — Но какой для вас во всем этом резон? Вы случаем не авантюрист, Игнат Иванович? А то знавал я таких пылких сердцем первопроходцев, что снаряжали экспедиции к черту на рога ради якобы баснословных богатств, а по итогу все кончалось разорением, долгами, а то и вовсе гибелью. Сколько раз Компании еще надо обжечься, чтобы, наконец, осознать — нам в Америке делать нечего. Что Аляска, что Алеуты, что Росс — все это лишь бездонные бочки, куда бесцельно улетели царские рубли. И я бы лучше сосредоточился на освоении Сибири, чем скитался по свету, как неприкаянный дух, в надежде найти однажды клад. Эльдорадо — это миф, господин Державин. Надеюсь, мне не придется вам это доказывать.

— То есть, вы даже не желаете попробовать? Может, стоит дать колонии последний шанс, пока еще есть время?

— Пробуйте — разве я вам запрещаю? — он равнодушно развел руками. — Сажайте клубнику, или салаты, или что вы там затеяли. Бог в помощь — земли полно, пользуйтесь на здоровье. Только у меня нет лишних денег, чтобы спонсировать ваше предприятие. А если бы и были — я не вложил бы ни гроша, потому что это чистой воды авантюра.

Я вспомнил историю из жизни, как пытался провести интернет в дом, который как бы отжал себе провайдер-конкурент. Я же до этого десять лет пользовался услугами своего поставщика и после переезда не хотел его менять. И для подключения моему провайдеру потребовался доступ на технический этаж, а ключ от него имелся у одного ушлого мужичка из ЖЭКа.

И этот мужичок явно сидел на прикорме у конкурента и просто из кожи вон лез, чтобы помешать моим сотрудникам попасть в нужно им помещение. Сначала якобы забыл ключ, потом нашел ошибку в расписке о выдачи этого ключа, потом как бы случайно выдал не тот ключ. И только после того, как я пригрозил полицией, этот кабинетный Голлум нехотя расстался со своей прелестью.

К чему я это рассказываю? А к тому, не пообещал ли мистер Саттер господину Ротчеву щедрый откат за сделку? И не имеет ли нынешний администратор прямого материального интереса продать колонию во что бы то ни стало?

Прямых улик у меня нет и обвинить его я не мог, но не стоит сбрасывать со счетов и этот вариант. Ведь если я прав, то управитель костьми ляжет, лишь бы дойти до конца и получить обещанные проценты, и может отважиться ради них на самые подлые поступки, включая физическое устранение назойливого проверяющего.

Да уж, все любопытнее и любопытнее…

— Может, сыграть вам на фортепиано? — предложила Елена Павловна, чтобы хоть немного разрядить обстановку.

— Мне надо поспать, — проворчал Александр Гаврилович. — А господину Державину — наконец заняться исполнением непосредственных обязанностей, а не игрой в конкистадора. Эпоха Великих Географических Открытий уже закончилась, мир давно поделен, и нужно довольствоваться тем, что даровано нам богом, а не лезть, куда не просят. Или вы забыли о незавидной судьбе длинноносой Варвары? Так она еще легко отделалась — только нос потеряла, а многие из вашей авантюрной братии лишились головы. В общем, контора открыта, секретарь выдаст вам все необходимые бумаги. Можете приступать к работе прямо сейчас. Всех благ, Игнат Иванович.

— Я бы хотел обсудить еще один момент, — сказал я, встав из-за стола. — Это не займет много времени.

— Хорошо, — мужчина с явным неудовольствием вздохнул. — Слушаю.

— Вам следует строго пресекать тягу Ферзена к избиению индейцев. И полностью запретить телесные наказания. Если, конечно, вы хотите получить лояльную рабочую силу, а не стрелы из каждого куста.

— Для меня этот вопрос закрыт, — он легонько хлопнул ладонью по столу. — А последняя страница в недолгой летописи Росса вот-вот перевернется, — Ротчев заговорил едва ли не стихами. — И я не собираюсь хоть сколь-нибудь утруждаться ради того, что через год-другой отойдет мистеру Саттеру. Но если вас это так волнует — можете наняться ревизором к нему, я и слова против не скажу.

— Через десять лет его будут величать не иначе, как императором Калифорнии, — мрачно хмыкнул я.

— Что, простите?

— Да так, мысли вслух. Благодарю за прием, Александр Гаврилович. Елена Павловна, — я поклонился, приложив ладонь к груди, — надеюсь, еще увидимся, и я все же услышу вашу чудесную игру.

На молочно-белой коже проступили едва различимые алые пятнышки, хотя выражение лица ничуть не изменилось, все так же напоминая статую античной богини. Ротчев же зыркнул на меня столь сердито, что я с трудом сдержал улыбку — моя издевка попала в самое уязвимое место, но при том не вышла за рамки приличий и никак не могла посчитаться оскорблением. Но реакция толстяка была, что называется, бесценна.

***

Контора представляла собой одноэтажное невзрачное здание из прямоугольного бруса с дощатой крышей, кирпичной печью и выбеленными рамами. И внешне скорее напоминала барак, чем офис местных клерков. Там мне выделили небольшой письменный столик у окна, где я ознакомился с официальной перепиской относительно приобретения колонии и проектом договора купли-продажи.

И первое, что бросилось в глаза — Росс продавали не как обустроенное хозяйство, а просто как клочок земли, будто речь шла не о форпосте и плацдарме с какой-никакой инфраструктурой, а о голом поле в несколько акров. РАК даже не пыталась набить цену своему имуществу, не упоминала сильные стороны, не указывала потенциал для будущего развития. У нас есть энная площадь, за которую мы хотим выручить энную сумму — и все.

И моя первоочередная задача — доказать Компании, что колония стоит сильно дороже того, что о ней думают. Но при том я не мог тыкнуть пальцем в карту (а я знал, куда тыкать) и громогласно заявить — здесь золота на миллиард долларов по современному мне курсу.

Потому что удержать эту новость в тайне будет практически невозможно. Золотая лихорадка в Калифорнии началась с одного человека, а месяцы спустя по будущему штату ошивались триста тысяч старателей. И там такая движуха началась, что только о ней можно серию в десять книг написать — и то всех моментов не учтешь.

И Саттер так и не смог выгнать чужаков со своих земель, отчего по итогу и обанкротился, когда все его работники ушли мыть песок и попутно разворовали все, что не приколочено. А что успели приколотить — отодрали и украли тоже.

И уж молчу про то, что Мексика мигом попытается присвоить добычу себе, и война со Штатами начнется из-за этого сильно раньше. И единственный шанс сохранить золото за Россом — это убедить Петербург сражаться за эти земли, чтобы опосля признать своей заморской губернией, переправить сюда армию и выстроить границы с рвами и крокодилами.

Ну, без рвов можно и обойтись, а вот без солдат, чтобы стерегли все это добро — нет. Но как убедить императора помочь захватить золото, не рассказывая при том о самом золоте? Замкнутый круг, черт его подери. И по всему получается, что этот вариант придется отложить на самый финал, когда Калифорния тем или иным способом попадет под протекцию России, а лучше полностью войдет в его состав. При любом ином раскладе в игру быстро впишутся очень большие дяди и попросту раздавят колонию, какой бы великой и могучей она ни стала на тот момент.

И как тогда убедить Компанию не продавать поселение? Нужно начать с малого, но с чего именно? Я сходил к самовару на печке, плеснул в стакан чаю и вернулся за стол. Взял бумагу, перо и принялся набрасывать идею за идеей, но из-за постоянных зачеркиваний лист выглядел, как файл SCP.

Цитрусовая плантация — долго. Виноградник и винокурня — еще дольше, к тому же индейцы неминуемо пристрастятся к готовому продукту, а алкоголь для них — верная смерть. Клубничная ферма — дорого, да и прежде надо решить вопрос с орошением.

На все это нужно множество рабочих рук. Выписать крепостных из метрополии не выйдет без прямого разрешения даже не Компании, а министра иностранных дел. А министерство не станет вписываться, пока не увидит в том прямую и очень жирную выгоду.

А чтобы завоевать доверие местных племен, нужно полностью изменить подход к привлечению оных к труду. Как минимум внедрить схожие с современными нормы оплаты и расписания, что решительно невозможно, пока Ротчев у власти.

Да и повышение эффективности труда все равно не повысит прибыль, пока здесь не начнут выращивать что-то более пригодное, нежели гнилая пшеница, а для покупки деревьев нужны внушительные инвестиции, а их никто не даст, потому что…

Я отбросил перо и откинулся на спинку. Замкнутый круг. Как ни крути — все одно и то же. Можно, конечно, сильнее удариться в прогрессорство и заняться унитарными патронами. А под них разработать и свое оружие — думаю, я бы смог методом проб и ошибок и при содействии толковых мастеров воссоздать некое подобие нагана или винчестера.

А то и вовсе замахнуться на автоматические пистолеты вроде маузера или кольта-1911. К тому же, без значительного развития оружия и тактики его применения мне никогда не одолеть не то что Штаты, но и даже Саттера. Потому что даже в Гражданскую войну еще будут повсеместно применять линейные построения и перестреливаться как на параде, словно при каком-нибудь Наполеоне.

Но проблема в том, что подобное производство никак не привязано к месту. И Компания может просто отозвать меня в Старый Свет, чтобы я штамповал условные калаши уже там. А то и тупо слямзить все мои наработки, ибо я даже представить не могу, сколько времени уйдет на то, чтобы все их запатентовать.

Да уж, ситуация…

Внезапно снаружи грянул ружейный выстрел, а следом — грозный окрик с блокгауза:

— Куда прете, собаки?!

— Мы хотим говорить с вождем Игнатом! — раздался в ответ старческий, но все еще крепкий голос.

— Нет у нас такого вождя! Есть вождь Ротчев, но он вас пущать не велел!

— Мы хотим говорить с Игнатом Опрокинувшим Столб! — уточнил абориген.

Опрокинувший Столб. Я хмыкнул и поковылял на выход. Почему не Дарующий Свободу, например? Или Гроза Угнетателей? Ну или хотя бы Разрыватель Оков? Опрокинувший Столб… Ну и погоняло у меня теперь будет среди местных. Хотя, это всяко лучше и почетнее, чем Хромая Нога или Чудом не Утонувший.

— Проваливайте, кому сказал! — не унимался солдат. — Не то сейчас из пушки по вам жахну!

— Угомонись! — прикрикнул я. — И открой ворота.

— Так ведь Александр Гаврилович не велел. Как прикажет — так я открою.

— Господин управитель спит после обеда, — сказал я. — Если надо — иди и буди.

Дозорный проворчал что-то неразборчивое, но тут из казармы вышел усатый поручик и осведомился, какого черта мы тут все шумим. Чуть позже него из дома точно лебедь выплыла принцесса Елена и тоже подошла к нам.

— Мы никуда не уйдем, пока не поговорим с молодым вождем! — вновь крикнул гость из-за частокола. — Будем тут ждать!

— Откройте, — приказала женщина, едва узнала, в чем весь сыр-бор.

— Ваша светлость, их много, — буркнул солдат.

— У них есть оружие?

— Никак нет. Даже ножей и топоров не вижу.

— Тогда отворяйте.

Бойцы сняли тяжеленный дубовый засов и распахнули створки. Взорам открылась делегация туземцев числом не менее двух дюжин, состоящая преимущественно из женщин и подростков. Все, за исключением предводителя, носили простецкую холщовую одежду и минимум украшений. Посланник же по важному случаю облачился в пестро расшитую набедренную повязку, ворох бус из ракушек и сложный головной убор, напоминающий красноватую дощечку перед глазами, из которой во все стороны торчали орлиные перья. И несмотря на обилие орнаментов и украшений, взгляд сразу зацепился на православный крестик, что висел аккурат на хитросплетенном ожерелье.

— Кто из вас Игнат Опрокинувший Столб? — строго спросил делегат и провел перед собой коротким деревянным жезлом, который вряд ли можно посчитать за оружие. Даже моя трость выглядела куда внушительнее и опаснее.

— Это я, — я вышел вперед и поклонился.

— Меня зовут Монгво, — он приложил палочку к груди. — Я — слово вождя Кахау. Ты спас нашу сестру от позорной порки, поэтому наш вождь желает передать тебе весть. Он требует, чтобы вы вернули наших братьев и сестер домой. И чем быстрее, тем лучше для всех нас.

— Но они работают здесь по доброй воле, — возразила Елена.

— Они гнут спины от рассвета до заката. Ваши воины палят в небо, едва те пытаются уйти. Их бьют палками и кнутами. Им не платят серебром — как вашим людям. Им не платят ножами и саблями. Им только дают еду, но ее все меньше и меньше. Наши братья не могут охотиться, не могут ловить рыбу. Еды мало, семьи голодают. Если так пойдет и дальше, нам не избежать беды.

— С этим вопросом лучше обратиться к Александру Гавриловичу, — проворчал поручик. — Можете написать ему официальную челобитную. Что мы вас, зря грамоте учили?

— Вашему большому вождю Рот-Чев все равно! — посол гневно ударил себя жезлом по бедру. — Игнату Опрокинувшему Столб — нет, иначе духи даровали бы ему другое имя. Раньше вы обращались с нами хорошо и справедливо. Мы хотим, чтобы те времена вернулись.

— А если нет? — хмыкнул офицер. — Войной на нас пойдете? Не знаете, на что способны наши пушки?

— Знаем. Но если боги даруют нам выбор: умереть в неволе на ваших полях, или умереть в бою за свою свободу, мы без сомнений выберем второе.

Сделать из Росса индейскую вольницу — весьма неплохая идея на первых порах. Что если предложить туземцам место, где они смогут жить в покое и безопасности и получать достойное вознаграждение за свои труды? Тогда весть о поселении пройдет по всей Калифорнии, и я заручусь поддержкой огромного числа людей. Без которых мне ни целину не поднять, ни от соседей не отбиться.

Но без радикальных экономических реформ ничего не выйдет, а для их проведения нужно самому стать правителем колонии. И сделать это довольно просто — нужно показать ценность этих земель Компании и выступить их главным защитником и радетелем.

Тогда Ротчева отзовут в Петербург, а меня поставят на его место. Ну, или пришлют кого-то более заинтересованного в развитии форта. Но сей гениальный план снова уперся в уже известный тупик — как превратить поселение в ценный актив, не привлекая внимания золотоискателей?

— Давайте мы все немного успокоимся, — я вышел вперед и жестом велел поручику молчать. — Не надо угроз и намеков. Никто в этой крепости не желает с вами воевать и проливать кровь невинных. Но дело в том, что я — не совсем вождь. Я — своего рода заместитель вождя, да и то лишь по финансовым вопросам.

С каждым словом просители хмурились все сильнее, то ли не понимая услышанных терминов, то ли, наоборот, понимая их слишком хорошо. И я понял, что надо кончать рассыпаться в канцеляризмах и приступать к сути:

— Я не могу лично отпустить ваших людей. Это может сделать только господин Ротчев. Но я очень хочу, чтобы притеснения и несправедливость прекратились. И приложу все усилия, чтобы вождь Ротчев услышал ваши доводы и пошел вам навстречу. Если бы это зависело только от меня, я бы отпустил ваш народ немедленно. Но конечное решение — за Ротчевым.

— Так брось ему вызов, — серьезно произнес Монгво. — Ты молодой, ты сильный, хоть и хромаешь, как старик. Ты опрокинул столб голыми руками. Убей Ротчева в поединке и сам стань вождем.

Елена стояла позади меня, но я буквально спиной почувствовал, как она напряглась.

— Мы не решаем вопросы власти подобным образом, — я улыбнулся. — Но можете заверить вашего предводителя, что я займусь вашей проблемой незамедлительно. Я не могу пообещать, что все пройдет быстро и гладко, но о ваших людях точно никто не забудет. Даю вам слово.

Я понимал, что звучу как мелкий чиновник, что на ходу придумывает отговорки и отписки, но ничего иного я и правда сделать не мог — по крайней мере, пока. Но по индейским обычаям, одних только слов мало, и неплохо бы подкрепить добрые намерения щедрыми дарами.

— Елена Павловна, — я склонился к женщине. — У нас в закромах найдется немного лишних припасов?

— Да, — красавица кивнула, не сводя глаз с делегата. — Мы что-нибудь найдем.

Солдаты и работники наспех нагрузили высокие плетеные корзины, мастерством плетения которых так славились помо. Я передал посланникам картофель, лук, баранью тушу, крынку масла, овечью шерсть, стопку теплых одеял и россыпь железных инструментов — мотыг, лопат, топорищ и ножей. Казалось, Монгво доволен подношением, но затем старик протянул скрюченный палец и указал на мою кобуру:

— Мы хотим такое оружие. Хотим палки, что разят врага громом и огнем.

— Прямо сейчас мы не можем вам их передать, — спокойно сказал я. — Но как только мы заключим прочный и надежный союз, вы получите столько винтовок, сколько сумеете унести. Более того — я научу вас владеть ими так, что вам не будет равных в бою не только меж соседей, но даже среди белых людей. Но все это — только после договора. Так и передай вождю.

Посол обдумал услышанное и сказал что-то на своем языке. Индейцы взяли корзины и поспешили восвояси. Монгво же с прищуром глянул на меня, вновь коснулся жезлом своей груди и с поклоном произнес:

— Так тому и быть, Игнат Опрокинувший Столб. Я сообщу твои слова Кахау и незамедлительно вернусь с ответом. Надеюсь, он будет добрым.

— Вы с ума сошли, — процедил поручик, когда гости удалились. — Эти дикари могут и стрелами бед натворить, а вы их вооружить удумали?

— Мне тоже кажется, что это не самое дальновидное решение, — согласилась Елена Павловна. — Нужно ли дать им послабления и волю? Безусловно. Но насчет ружей я далеко не так уверена.

— Ваше высочество, не желаете прогуляться? — неожиданно спросил я. — Надо кое-что обсудить.

Она степенно кивнула, и мы неспешно вышли на обрывистый берег, до которого от забора было меньше двухсот шагов. Нас окружало несмолкаемое блеяние, ржание и лай. Форт содержал сотни голов мелкого и крупного рогатого скота и почти тысячу лошадей для собственных нужд. Здесь же производились легкие двуколки для путешествий уважаемых господ и телеги для доставки грузов.

И эффективная доставка грузов — первейшая из проблем, что требовала скорейшего исправления. Потому что ближайшая удобная и достаточно глубокая бухта — Бодега-Бей — находилась аж в тридцати километрах южнее. Крупные океанские корабли — шлюпы, бриги, шхуны — пришвартовывались в порту Румянцева, там припасы перегружали на баржи и флэтботы с низкой осадкой и перевозили к крохотному безымянному заливу напротив форта.

Где посудины просто вытаскивали на берег, потому что первый причал здесь построит Саттер вскоре после покупки колонии. И на что РАК, черт возьми, вообще надеялась с настолько убогой, громоздкой и кривой логистикой? Но я опять забежал вперед. Ведь для того, чтобы эффективно что-то возить, надо это что-то сперва добыть или произвести, а именно ВВП поселения и был краеугольным камнем всей моей затеи.

— Скажите, — я обернулся и обвел тростью раскинувшийся напротив «пригород». — Вы и впрямь хотите все это бросить?

Елена вздохнула. Она прекрасно понимала, какую шарманку я сейчас заведу.

— Не хочу. Мне здесь очень нравится. Детям тоже. Но судьбу Росса решаю не я. И даже не мой муж. А Компания.

Княжна ступила едва ли не на самый край обрыва, вдохнула полной грудью и посмотрела на затянутый туманом окоем.

— Мой супруг получил прямой приказ директоров — вывезти отсюда все, что можно, а остальное — продать хоть черту лысому, лишь бы немного возместить затраты. Не хочу вас огорчать, Игнат Иванович, но, похоже, из всей Компании только вы видите в этих землях перспективу. Все остальные видят только убыток.

— Красота в глазах смотрящего — разве нет?

— Вы в годовом отчете тоже так напишете? — женщина строго глянула мне в глаза. — Или прелесть местной природы может как-то повысить прибыль?

— Ну… Курорт здесь, конечно, открывать рановато.

— Я понимаю, к чему вы клоните. Если вам нужны деньги и связи — вы обратились не по адресу. Капитала у нас нет, а мой отец даже слушать меня не станет и скорее навредит вам, чтобы мне насолить. Если же вы твердо убеждены, что колонию можно превратить в богатый изобильный край — так докажите вашу правоту делом, а не вдохновенными речами. Покажите на собственном примере, что здесь можно добиться успеха и разбогатеть. Иначе в лучшем случае вы снищете славу наивного мечтателя. А в худшем — корыстного авантюриста.

— Ваша правда, — я вздохнул. — Но беда в том, что у меня нет денег даже на самое маленькое предприятие.

— Если вы и впрямь столь талантливы и прозорливы, как о себе заявляете, то вам не понадобятся большие вложения. Как говорят помо — земля прокормит. И бесхозной земли здесь с избытком. Да и за лес с вас никто платы не возьмет, как и за инструменты, которые можно одолжить на время. А о рабочих руках всегда можно договориться на тех или иных условиях.

— Ага. Плетью и позорным столбом?

Елена резко развернулась, но то ли у нее закружилась голова, то ли от возмущения подскочило давление, но красавица пьяно пошатнулась и отступила назад — аккурат на самый край обрыва. Стопа соскользнула с влажного от тумана камня, принцесса неловко всплеснула руками и неминуемо бы рухнула на усыпавшие берег валуны, если бы я (а точнее, рефлексы настоящего владельца тела) не схватил ее за предплечье и не потянул на себя.

Но со страху малость перестарался, и княжна буквально врезалась в меня и не сшибла с ног исключительно благодаря опоре на трость. Но как утопающий всеми силами цепляется за круг, так и женщина на чистом инстинкте крепко обняла меня и с ужасом посмотрела вниз — на терзаемую ветром соломенную шляпку с трепещущими алыми ленточками, что напоминали кровавые брызги.

— Вы в порядке?

— Д-да… — Елена отстранилась столь ретиво, словно прижалась не к благочестивому мужу приятной наружности, а к огромной змее, однако бледные щеки не смогли скрыть легкого румянца. — Спасибо.

— Уверены? Не сочтите за наглость, но вам бы доктора посетить. Вы слишком бледны для этого воздуха и времени года.

— Все хорошо, — она отстранилась и вновь повернулась к океану. — Просто немного тревожусь. Переезд — дело нелегкое, особенно в таком масштабе.

Я сильно сомневался, что леди и впрямь заботят вопросы эвакуации хозяйства. А вот шашни супруга — очень даже. Но я, разумеется, не стал ей ничего говорить и впредь не собирался лезть в их семью. Во-первых, это не мое дело. Во-вторых, использовать такие знания ради достижения целей — просто аморально и отвратительно.

— Я поговорю с мужем насчет индейцев, — наконец изрекла спутница. — Вокруг крепости есть фермы и ранчо — за всеми не уследить. Если помо и впрямь держат там за рабов, то можете рассчитывать на мою полную поддержку. В этом вопросе я ваша самая горячая сторонница.

Да… Насчет горячей спорить сложно.

— Премного благодарен за содействие, ваше высочество.

— Прекратите так меня называть, — Елена сердито сжала губки, но покраснела еще сильнее. — Я теперь даже не княжна.

— Ну и что? Вы столь же добры, сколь и прекрасны. Это — качества настоящей принцессы.

— Не перегибайте палку, — проворчала она. — Это уже слишком.

— Простите, больше не буду. Но все же не откажу себе в удовольствии величать вас монаршим титулом. Вы этого более чем достойны.

— Господин Державин, — строго сказала женщина. — Если вы продолжите в том же духе, я начну подозревать, что вы и впрямь нацелились на мои деньги.

— Но ведь вы сами сказали, что у вас их нет, — хмыкнул я.

— Больших — нет, — уточнила спутница. — А кое-какие сбережения имеются. И я с большой охотой дам вам ссуду на ферму, если вы поклянетесь обращаться с помо как с добрыми свободными людьми, а не рабами.

— На этот счет не беспокойтесь. Будь моя воля, я бы и крепостным дал вольную.

— Рада слышать, что наши мнения в этом вопросе совпадают. А теперь ступайте — для займа надо предоставить банку хозяйственный план, вот им и займитесь. А потом обсудим, есть ли во всей этой затее прок.

— Спасибо. Даю слово — вы не пожалеете ни об одном вложенном гроше.

— В данном случае вопрос прибытка меня заботит в последнюю очередь. Идите, а я еще постою, полюбуюсь океаном.

— Только отойдите подальше от края, хорошо?

Она раздраженно кивнула. Я же взял под воображаемый козырек и направился к форту. И у распахнутых ворот увидел Агафью с Ольгой на руках, что наблюдала за нами с холодным прищуром, с каким змея обычно взирает на мелких певчих птичек.

Глава 5

Я вернулся в контору в одновременно приподнятом и тревожном настроении. Меня вдохновила возможная помощь княжны, но озадачило то, что Агафья стала невольной (или же нарочной) свидетельницей нашей внезапной и совершенно невинной близости.

Но змеиный язык служанки вполне может истолковать увиденное на свой лад — что молодой ревизор увел почтенную супругу подальше от посторонних глаз, чтобы всласть с ней намиловаться. Вряд ли Ротчев сразу поверит ее словам — все-таки мы стояли совсем рядом от крепости, и только идиоту придет в голову предаваться амурным делам буквально у всех на виду. С другой стороны, управитель все же умудрился замутить с горничной прямо в пределах форта, так что как минимум слухи и сплетни нам точно обеспечены.

Ну, да и ладно, что бы не задумала эта мегера, я уже знаю о ее намерениях и легко разоблачу все интриги и козни. Поэтому лучше сосредоточиться на действительно полезных делах — а именно, подыскать место для своего будущего ранчо (или как его называли колонисты — ранча).

И для этого первым делом ознакомился с уже построенными фермами и культурами, что на них сажали, а также собираемыми урожаями. Получив у секретаря все необходимые бумаги, налил чаю, сел за свой столик и погрузился в чтение.

Ближайшее ранчо принадлежало некоему господину Хлебникову и находилось восточнее форта, в долине реки Славянка. Это было обширнейшее хозяйство, которое вполне можно сравнить с отдельной небольшой колонией. Судя по свежей описи имущества, на территории возвели бараки для индейцев, дома для хозяина и смотрителей (читай, надзирателей), амбары, конюшни, мельницы и даже кирпичный завод.

Здесь выращивали (точнее, пытались) овощи, табак, злаки и кукурузу. Но урожаи с каждым годом становились все хуже и хуже, несмотря на относительное удаление от побережья и довлеющих над ним холодных и густых туманов, ставших аналогом морового поветрия для здешних полей.

Не лучший пример для подражания, едем дальше. В двенадцати километрах южнее, в том месте, где пресловутая Славянка впадала в океан, расположилось ранчо Костромитинова. Здесь тоже сеяли пшеницу, хоть зерна добывали чуточку больше, чем у самого форта.

Тут же заготавливали лес и на заре колонии строили первые крупные корабли, которые умудрились продать испанцам, несмотря на каркасы из пористого красного дуба. Сейчас же там сколачивали и починяли рыбацкие лодчонки, флэтботы и прочую каботажную мелочь для внутренних нужд. Возможно, однажды мне удастся превратить эту мелкую мануфактуру в преуспевающую верфь, но эта затея определенно не для текущего этапа.

Дальше.

Последнее ранчо принадлежало господину Черных и находилось аж в двадцати километрах в глубине материка — на предельном удалении от злосчастных туманов. И растили там, в отличие от ржавой пшеницы, яблони, груши, персики (!) и — что немаловажно — виноград. И когда я увидел количество лоз, глаза сами собой полезли на лоб — две тысячи штук, закупленных и привезенных из Чили и Перу.

Так, стоп.

А этот парень действовал наверняка, раз вложил такие деньжищи в это мероприятие. Но почему яблоки и груши? Почему не апельсины и лимоны, их же можно купить в тех же странах, а толку будет сильно больше. Но это определенно та самая зацепка, которую стоит проработать в первую очередь.

Особенно, если я отважусь всерьез заняться сельским хозяйством, но не рядовой чепухой вроде зерна, а элитными и редкими сортами, чтобы впаривать их втридорога окрестному бомонду. И не беда, что та же клубника крайне скверно хранится и не переживет долгую транспортировку. Всегда можно наварить варенья и накрутить консервов, которые прекрасно известны к сему моменту.

Правда, только в виде жестяных банок, в какие обычно закрывают тушенку. А привычную всем домохозяйкам стеклянную тару под крышками с резиновыми уплотнителями изобретут в США лишь спустя двадцать лет. Так почему бы немного не обогнать и перегнать Америку хотя бы теперь?

— Уважаемый! — возбужденно гаркнул я, и корпевший над амбарной книгой пожилой мужчина вскинул голову так резво, что чуть не уронил очки. — А есть инфа по этому Черных? В смысле, данные.

— Вы не знаете Егора Лаврентьевича? — удивился секретарь.

Я помнил, что сей господин вел подробнейшие наблюдения за климатом и одним из первых описал погоду в Калифорнии. А еще, что он считался выдающимся ученым своего времени, но остальные подробности забыл — то ли за ненадобностью, то ли потому, что мой (вернее, чужой) мозг теперь вмещал воспоминания сразу двух людей. А это как налить в литровую бутыль два литра и надеяться, что ничего не вытечет.

— Будьте любезны напомнить. А лучше дайте документы.

Клерк пожал плечами и пошел к шкафу с бумагами. В конце концов, проверять все и всех — прямая обязанность ревизора, так что вопросов и подозрений мой интерес не вызвал. По крайней мере, вслух его не озвучили.

— Он окончил Московскую земледельческую школу, — служащий положил передо мной рекомендательное письмо с печатями и вензелями, что для работодателей нынешней эпохи было как для нас — копия диплома. — После выпуска устроился в РАК, и Компания сразу же направила его в Росс для налаживания сельского хозяйства. И справился он, скажу я вам, весьма неплохо. Правда, быстрый эффект столь же быстро иссяк, а потом все опять покатилось в пропасть.

— Подождите, — я взял увеличительное стекло и поднес к небольшому абзацу с биографией студента. — Он родился в тринадцатом году? Получается, по прибытию в колонию ему едва стукнуло двадцать?

— Именно так, — клерк, похоже, куда больше удивился тому, что профессиональный счетовод уточняет у него задачку для первого класса.

Я же офигел от другого. Двадцать лет — и тебя нанимает международная трансатлантическая корпорация для решения критически важной проблемы для ее ценнейшего (на тот момент) актива. Вот это я понимаю — карьерный рост для молодого специалиста!

— Господин Черных, кстати, не только в агрономии смыслит. Он еще придумал и построил механическую молотилку на силе речного течения. И даже хотел запатентовать, но по итогу сослался на недостаток времени. Зато успел набросать чертеж — хотите взглянуть?

На стол лег лист со сложным рисунком, напоминающим вагон на сваях и лопастным колесом на борту. Но меня это уже не заботило. Я вспомнил. Триггер наконец-то сработал, и я выудил из загашника статью, которую читал еще на первых порах изучения Росса, но потом забросил, потому что ни черта не понимал в агрономии и не хотел в ней разбираться в виду нулевого интереса к этой науке.

Егор Черных — знаковый агроном Российской империи, который успел войти в историю, несмотря на гибель в довольно молодом возрасте. В тридцать лет он умер на Камчатке, куда отправился сразу после продажи Росса, чтобы использовать накопленные знания для оживления нового — теперь куда более холодного, сложного и негостеприимного края.

Черных свято верил, что на Камчатке можно выращивать пшеницу, картофель, репу и овощи и даже разводить скот. В ту пору полуостров страдал от нехватки продовольствия, местное хозяйство в силу климата было чрезвычайно скудным, и молодой ученый отправился на помощь тамошним поселенцам.

В Россе же он первым внедрил практику севооборота, когда культуры периодически менялись полями, чтобы избежать истощения почвы. А так же привел посевные работы хоть в какой-то порядок и системность, ведь до него здесь сеяли методами древних предков: где красивше — там и лучше, куда кинул, там и вырастет.

И я хотел уже посетовать, почему РАК не направила столь ценного кадра раньше, в самое начало основания колонии, ведь это наверняка позволило бы избежать столь глупой ошибки с прибрежной пшеницей. Но потом вспомнил, что в момент постройки форта Егор еще зрел в животе у матери.

И тем не менее, это именно то, что мне нужно.

— Это оно! — я повторил вслух и так стукнул кулаком по столу, что чуть не опрокинул стакан.

Вот кто решит все мои проблемы с ранчо. Вот кто закроет все пробелы в агрономии. Вот кто убедит Ротчева, что закупить цитрусовые и клубнику — это первый шаг на пути к возрождению.

Увы, я не мог просто навалить Черных агрономических знаний будущего, потому что разбирался в теме крайне поверхностно, но мог направить его научный гений в нужное русло, а остальное ученый додумал бы своим умом.

Не хочу забегать вперед, но, похоже, мне все же удалось составить слово «счастье» из четырех известных букв. Эврика, мать ее за ногу! И что самое забавное — Егор всего на год младше меня, так что мы наверняка быстро найдем общий язык. Кто бы мог подумать, что в этой крохотной колонии обнаружится такой кладезь необычных личностей, что хоть новый Assasin’s Creed делай!

— Мне нужно к нему на ранчо, — я ткнул пальцем в лист. — Для срочной проверки.

— Прямо сейчас? — удивился клерк.

— И не секундой позже.

— Дорога туда тяжела и опасна. А вы ранены.

— Не имеет значения. Судьба Росса гораздо важнее.

— Сударь, на вашем месте я бы придержал коней. Егор Лаврентьевич никуда не денется, а ехать на ночь глядя — сущее безумие.

— На ночь глядя? — я взглянул на часы. — Там же всего двадцать верст.

— Надо подготовить двуколку, а лучше — карету. Надо отрядить вам с полдюжины всадников при офицере, а лучше — полный взвод. С вами должен поехать кто-нибудь из медиков на случай, если станет худой с ногой или кого-нибудь ранят. На каждый из этих пунктов нужно составить отдельное прошение и заверить военную часть у коменданта, а транспортную — у администратора. Да и сама дорога с таким посольством займет не меньше пяти часов, а значит, вам придется заночевать в горах, потому что по темноте никто никуда не поедет. А ночевка вдали от крепости — это немалая вероятность столкнуться с медведями, работорговцами, разбойниками или враждебными индейцами. И чем быстрее вы поймете, что Росс — не Петербург, тем дольше здесь протянете. Так что сегодня оставайтесь в форте, а к утру я все подготовлю.

Я не нашел, что возразить такой отповеди. Мог только побухтеть на запредельный уровень бюрократии, который тоже не добавлял поселению профитов. К тому же, клерк прав в одном — здешние дороги не автобаны, а двуколки — не подержанные опели. Да и двадцать верст — это по прямой, а судя по карте, придется делать немалый крюк, потому что форт от ранчо отделяли поросшие секвойями холмы.

Но окончательную точку в решении обождать поставило внезапное появление еще одной процессии, что весьма напоминала ту, которая завтра сопроводит меня на виноградник. Состояла она из внушительного размера дилижанса о четырех жеребцах, который почему-то позвякивал в движении, небольшой легкой кареты и десятка всадников в темных тройках, широкополых шляпах и кожаных пыльниках.

До эпохи Дикого Запада оставалось еще около тридцати лет, но эти вооруженные до зубов ребята весьма напоминали классических ковбоев. И только шашки на боках намекали на то, что их владельцы — отставные кавалеристы, а не погонщики скота.

Караван остановился напротив торгового дома — самого большого двухэтажного здания форта, где и оформлялись все сделки. Дом тот совместили со складами, пристроенными к нему с обеих сторон, а наверху размещалась еще одна контора для мелких внутренних операций.

Из кареты вышел джентльмен с обширной залысиной, пышными усами и острой козлиной бородкой. Носил он богатый черный костюм с сюртуком, держался степенно и величественно, на всех смотрел свысока и для пущего выпячивания статуса постукивал тростью с золотой рукояткой.

Этого господина я узнал с первого взгляда, ибо не раз взирал на его дагерротип. В форт явился его будущий владелец из моей временной линии — Джон Август Саттер. И мне стало зело любопытно, зачем он проделал безумно долгий путь в сто с лишним верст, хотя до продажи колонии оставалось еще два года. Да, немногочисленная местная аристократия регулярно каталась друг к другу в гости, но я не припоминал, чтобы Саттер водил дружбу с Ротчевым. Причем достаточно тесную, чтобы заявиться в такую даль без значимой на то причины.

Однако управитель не только вышел лично встретить визитера и не просто пожал ему руку, но и крепко обнял, будто старого доброго приятеля. Конечно, это не могло считаться твердым доказательством какого-либо сговора — в конце концов, РАК велел продать поселение любой ценой, и если бы администратор рычал и гавкал на единственного заинтересованного покупателя, по голове бы его за это точно не погладили. И все же я решил лично познакомиться с сим примечательным (позже поймете, почему) человеком и вышел во двор, несмотря на усталость и боль в бедре.

— Как ваши дела, дорогой друг? — на чистом английском спросил Александр Гаврилович. — Как добрались?

К сожалению, я знал этот язык на весьма посредственном уровне, зато настоящий ревизор владел им свободно — что, в общем-то, неудивительно, коль уж ты служишь в Российско-Американской Компании. Поэтому я прекрасно понимал, о чем они говорят, но не мог сказать, что меня это радовало.

— Весьма неплохо, Алекс. Весьма неплохо. Хоть и пришлось немного пострелять.

— Надеюсь, в медведей? — с ехидцей спросил толстяк.

— Ну, на них были медвежьи шкуры.

Оба мужчины расхохотались, а у меня внутри все похолодело. Очевидно, речь шла об индейцах — кому еще придет в голову одеваться подобным образом? Неужели все мои догадки — правда, и эти двое спелись не только на любви к серебру?

И не это ли объясняло, почему Ротчев до сих пор не выгнал взашей ублюдка и садиста Ферзена? Да уж, чем глубже я нырял в этот омут, тем страшнее чудовищ видел вокруг, а ведь до дна еще очень и очень далеко.

— Кхе-кхе! — я кашлянул в кулак, привлекая к себе внимание.

Американец обернулся и с удивлением вскинул брови, а управитель, наоборот, насупился и помрачнел.

— Новое лицо в этом славном месте? — гость развел руки. — Позвольте представиться — Джон Август Саттер.

— Я знаю, кто вы, — с кислой улыбкой ответил я. — Меня зовут Игнат Иванович Державин. Я — уполномоченный ревизор Компании.

Уполномоченного я придумал только что и сам не понимал, что бы это могло значить, но звучало круто, внушительно и сразу настраивало беседу на нужный лад. Мол, я не какой-то мелкий крючкотворец, а уважаемый решала, который не потерпит лжи, панибратства и неуважения.

— О, вы, должно быть, тот счетовод, которого послали поскорее оформить документы? — Джон расплылся в глумливой ухмылке, очевидно не восприняв мои слова всерьез. — Рад, что вы добрались в добром здравии. Мне уже не терпится стать законным владельцем этих земель.

Я встал напротив, словно шериф перед дуэлью с главарем бандитов (коим Саттер по факту и являлся).

— Боюсь, мне придется вас огорчить. Компания не без оснований полагает, что Росс стоит сильно дороже предложенных вами денег.

— Что вы такое несете? — проворчал Ротчев. — Вам же велели не затягивать с продажей.

— Планы дирекции изменились, — соврал я. — Можете сами у них уточнить.

Да. С первым же парусником. Который поплывет через весь глобус и достигнет Кронштадта примерно через девять месяцев. И еще через столько же придет ответ, а спустя полтора года здесь все изменится самым радикальнейшим образом.

Ну, или не изменится, но тогда мне будет уже все равно, потому что если колония сгинет, то и я сгину вместе с ней, ибо куда мне еще потом податься — да и зачем?

Так что я мог наглеть, сколько влезет, не боясь никаких санкций от нанимателей. А в голове меж тем мелькнула еще одна мысль — девять месяцев… Быстрее ребенка родить, чем сплавать на родину. Надо будет обсудить с Черных вопрос о ДВС. Или хотя бы о паровой турбине, до корабельной версии которой додумаются только через сорок пять лет.

Но быть может агроном и в эту тему быстро вникнет — с моей посильной помощью, хе-хе… Права у меня есть (в отличие от машины), автомеханику в школе изучал, общий принцип четырех тактов объяснить сумею — так почему бы и не попробовать?

— Но сколько же вы тогда хотите? — продолжил Саттер.

— Еще не знаю. И моя задача — оценить истинную стоимость колонии.

— Хм… Впервые слышу о чем-то подобном. Как насчет обсудить это за ужином? Я, признаться честно, страшно проголодался по дороге. Целую индейку бы съел.

Он сказал turkey, но вдоль хребта все равно пробежали мурашки. Особенно с учетом биографии этого мерзавца и некоторых пристрастий, о коих я поведаю чуть ниже.

— Милости прошу в дом, — с напускным радушием произнес Ротчев, хотя явно не желал видеть меня под своей крышей. — Индейки сегодня нет, зато есть бефстроганов и картофельное пюре с кукурузой.

— О, великолепно! — янки потер ладони. — Обожаю русскую кухню.

Агафья с натянутой улыбкой прислуживала за столом, бросая хитрые взоры на гостя, с которым, похоже, тоже бы с удовольствием познакомилась поближе. Саттер пил бокал за бокалом, рассыпался в комплиментах хозяйке, нахваливал свое хозяйство и сетовал на нерадивость работников, которые ни капельки не стараются, несмотря на все его усилия.

А затем сказал:

— Знаете, я все жду, когда Калифорния станет новым штатом. Тогда будет проще купить сотню-другую негров, чем возиться с индейцами. Негры куда более покорные и трудолюбивые, рабство у них уже в крови. А туземцы так и норовят сбежать, что-нибудь украсть, а то и вовсе учинить какую пакость. Хорошо, что вы завезли сюда алеутов — этот народ куда более спокойный и покладистый, видимо, из-за холода родной Аляски, — Джон усмехнулся. — Собственно, я затем и прибыл, чтобы приобрести у вас дюжину этих замечательных трудяг.

Настал мой черед оцепенеть с поднесенной ко рту вилкой. Я посмотрел на Ротчева, потом на Саттера и перевел взгляд на Елену. Княжна опустила глаза, спешно вытерла руки и покинула комнату.

— Вы торгуете индейцами? — произнес я, сжав вилку так, что пальцы сделались, как у античной статуи.

— Это проблема? — удивился Саттер. — Они же дикари. А что дикарь, что баран — все едино. Так почему скотом торговать можно, а дикарями — нет?

Я всегда знал, что Саттер — редкостная тварь, по сравнению с которым герой Дикаприо из «Джанго» — агнец божий и борец за равноправие. Пользуясь всевозможными ухищрениями, взятками и наглой эксплуатацией дыр в законодательстве, он сколотил банду из лояльных индейцев и европейских наемников (Ферзен не из их числа, случаем?), которую вполне можно назвать ЧВК на службе этого господина. И хоть Мексиканская республика формально запретила рабство, ничто (и никто) не мешал Саттеру представлять индейцев как наемных работников и обходить тем самым все ограничения.

А если аборигены отказывались сотрудничать — то есть, самим сдаваться в рабство — Джон просто насылал на них свою частную армию, и та устраивала такие погромы, что у племен не оставалось выбора — или работаешь на полях в совершенно невыносимых скотских условиях, либо наемники вернутся и будет еще хуже.

Да, это не рабство в прямом смысле с невольничьими рынками, клеймением и завозом штабелями на кораблях. Но по сути это — чистой воды рэкет. Только за «крышу» надо платить не деньгами, а непосильным трудом.

Думаете, худшее позади? О нет, самая дичь только начинается.

Ведь Саттер вовсю практиковал чисто концлагерные методы принуждения для тех, кто все же пришел горбатиться на его предприятиях. Чтобы подавить в индейцах врожденную тягу к свободе, он полностью подавлял их личность и относился хуже, чем к животным.

Рабов (у меня перо не повернется назвать их рабочими) кормили из корыт, как свиней, насыпая туда пресную полбяную кашу и заставляя есть ее руками стоя на коленях. А за малейшие провинности, а то и вовсе косые взгляды, пороли до полусмерти и подвешивали в кандалах.

Но и это еще не самое страшное. Саттер имел привычку расплачиваться по кредитам похищенными индейскими детьми. Его банда воровала подростков — преимущественно девочек — по всему Сакраменто и теми же изуверскими методами принуждала прислуживать в домах плантаторов, которым Джон что-либо задолжал.

И бизнес этот шел настолько успешно, что у усатого ублюдка никогда не возникало проблем с займами и ссудами. А о том, что обычно делали с этой «прислугой» покупатели, я, пожалуй, рассказывать не буду — догадаетесь сами. И эта позорная практика сохранилась даже после вхождения Калифорнии в состав США, и это — возможно главная причина, почему я задался целью этого не допустить.

Вот что за сволочь сидела напротив и непринужденно болтала за бокалом вина. Но с Саттером все понятно — его делишки для меня не секрет (но очень жаль, что секрет для других — особенно, для мексиканских властей), но как мог Ротчев вляпаться в эту грязь — вот это уже вне пределов моего понимания.

Как этот восторженный поэт, водивший дружбу с Пушкиным, мог соблазниться на сделку с этим чертом? Неужели бедное детство оставило такой шрам на его душе, что он решил удариться во все тяжкие, только бы разбогатеть?

Или таким образом он пытался вернуть расположение отца Елены, чтобы тот простил его и представил в императорском дворце уже не как нищего писаку, а как успешного покорителя Нового Света?

Хрен знает, какие у них мотивы, но я едва сдерживался, чтобы не пристрелить на месте обоих. Интересно, как тогда сложится история? Для меня, скорее всего, весьма плачевно — наемники Саттера просто отрежут мне голову, и на этом Русская Калифорния бесславно закончится.

Поэтому придется действовать тоньше и осторожнее, хотя я четко осознавал, что однажды мне все же придется столкнуться с армией этого угнетателя в смертельном бою. Нет, я не просто осознавал — я истово мечтал об этом моменте, но для того, чтобы одержать победу, придется как следует подготовиться. И я буду готов, уж не сомневайтесь.

— Мистер Саттер, — я отложил нож, чтобы ненароком не вонзить его в грудь подонка, что сидел по правую руку. — Я хочу напомнить вам, что рабство строжайше запрещено правительством Мексиканской республики. А ваши действия, хоть и спрятаны под схемами и лазейками, имеют все признаки работорговли. На ваши темные делишки мне, как ревизору, наплевать, — это была ложь, но ложь во спасение. — А вот на репутацию моей Компании — нет. А она может очень сильно пострадать, если власти всех трех стран — Мексики, России и США — неким совершенно неожиданным и загадочным образом узнают обо всем, чем вы здесь вдвоем занимаетесь. И ни я, ни мои наниматели, ни империя, которую они представляют, не заинтересованы в том, чтобы РАК во всем мире считали мучителями, угнетателями и торговцами детьми.

Саттер побледнел, как полотно — на тот момент о его промысле знали лишь те немногие, кто кормился с его грязных лап и пользовался предоставляемыми услугами, но для кабинета министров и широкой общественности вся эта мерзость оставалась полнейшей тайной.

И то, что ревизор далекой заморской страны каким-то неведомым образом пронюхал о его сомнительных делишках, ввергло янки в такой шок, что он не сразу нашел, что ответить. А затем раздраженно выпалил:

— У вас самих есть крепостные.

— Этот вопрос давно на повестке дня и будет решен в ближайшие годы, — с улыбкой ответил я, пусть и слегка слукавив. — Времена меняются, мистер Саттер. И ветер перемен становится лишь крепче и очень скоро сметет таких, как вы, словно пыль. Так что никаких алеутов вам не будет — ни сегодня, ни впредь. И я, как уполномоченный представитель РАК, не желаю более видеть вас в Россе. Мы не собираемся продавать это поселение человеку, чье имя окутано настолько зловещей славой, что ляжет несмываемым пятном на всю историю Компании.

— Да что вы себе позволяете?! — Ротчев вскочил и хлопнул ладонью по столу. — Как вы смеете общаться таким тоном с моим партнером и добрым другом?! И вы не имеете права распоряжаться и указывать в моей колонии, и тем паче — в моем доме. Убирайтесь вон, пока я не велел вышвырнуть вас силой!

— Надеюсь, вы меня услышали, мистер Саттер, — с очень жирным намеком произнес я и направился к двери.

— Закройте рот, вы — жалкий ревизоришка! — выпалил в спину управитель. — Вы здесь — никто! И я не позволю какому-то проходимцу помешать мне продать эту землю!

Я не стал ничего отвечать, но про себя отметил, что отправиться в гости к Егору все же придется прямо сейчас. Ибо ночевка в горах среди медведей и бандитов — сущий пустяк по сравнению с тем, что мне уготовано в стенах крепости. Но я ничуть не жалел о содеянном, несмотря на все грозящие опасности. Ведь уже у порога краем уха услышал:

— Знаешь, Алекс, с алеутами нам и впрямь стоит повременить. По крайней мере, до тех пор, пока я не решу нашу внезапную проблему.

Очевидно, внезапную проблему зовут Игнат. Еще более очевидно, каким образом от этой проблемы избавятся. И я сильно сомневался, что солдаты Ферзена грудью встанут на мою защиту. Да они просто не успеют вмешаться, когда головорезы Саттера ввалятся ночью в мою комнату, схватят за ручки-ножки и удавят подушкой. А в отчете напишут, что я скончался от заражения крови после неудачно проведенной операции — если вообще станут утруждаться объяснением моей гибели. Ну, умер — и умер, колонисты погибают сплошь и рядом, сам знал, на что шел.

Конечно, все могло обойтись и без такого радикализма, но рисковать я не мог — не ради себя, а ради всех тех, кто попадет под гнет усатого ублюдка после покупки форта. Так что когти рвать надо немедленно, но для этого понадобится надежный проводник, который и дорогу знает, и с лошадью управится и дать отпор в случае чего сумеет. И я уже держал одну такую персону на примете, и немного поспрашивав в посаде, застал ее на побережье за охотой на мелкую дичь.

— Добрый вечер, Шена, — с улыбкой поприветствовал я. — Знаешь, как попасть на ранчо Черных?

Глава 6

Шена внимательно выслушала меня и отвела прямиком в одну из плотницких мастерских, где как раз заканчивали новенькую четырехместную карету из красного дуба — оставалось только приладить к ней последнее колесо, и можно ехать.

— Мне нужна эта штука, — я указал тростью на карету. — По срочному заданию.

Бородатые мужики в картузах даже не подумали спорить или что-то выспрашивать — барин повелел, значит, надо выполнять. Думаю, если бы я велел запрягать ее с песнями и танцами, мне бы тоже никто не отказал, но наглеть я, разумеется, не собирался. Ибо сейчас крестьяне споют тебе «Калинку-малинку», а чуть позже порадуют «Дубинушкой».

Пока конюхи готовили к поездке двух гнедых жеребцов, Шена вернулась в сопровождении пятерых всадников-помо из числа крепостных охотников. Все носили холщовые туники и просторные штаны, а вместо бахромы украсили одежду перьями окрестных хищников. На груди позвякивали ожерелья из ракушек с православными крестами, но самое главное украшение — это торчащие из-за плеч мушкеты и гирлянды берендеек вместо поясов.

Не возьмусь даже представить, как они собираются перезаряжаться на скаку, но даже такое оружие всяко лучше, чем луки. Но проблема в том, что личная гвардия Саттера вооружена новейшими револьверными винтовками кольт патерсон образца 1837 года.

По сути, это тот же самый револьвер, что носил я, только превращенный в длинноствол с прикладом и снабженный системой двойного действия — то есть, бойцу не надо взводить курок, чтобы выстрелить, достаточно просто нажать на спуск.

И если нам все же придется схлестнуться с ублюдками по дороге, огневая мощь будет явно не на нашей стороне. Зато появится хоть какой-то шанс отбиться, в отличие от ночевки в стенах форта. Поэтому, несмотря на обуявшую меня тревогу, я без раздумий забрался в салон и сел спиной против движения, чтобы в случае нужды отстреливаться через крохотное овальное окошко в корме.

Двое индейцев разместились напротив с хмурыми лицами и мушкетами на коленях. И заранее приготовили молоточки и шомполы. Опытный охотник с набитой рукой мог перезаряжаться до трех-четырех раз за минуту, но я понятия не имел, хватит ли этого, если за нами бросится вся свора.

— Хойя! — Шена запрыгнула на козлы и ударила поводьями.

Карета покатила к воротам столь шустро, что вездесущие куры едва успевали с возмущенным клекотом вылетать из-под колес, а псы зашлись таким лаем, словно в крепость забрался медведь. И спешка девушки вполне объяснима — до заката часа три, не больше, а фар (и даже фонаря) у кареты нет, и ехать в темноте по узкой извилистой дорожке — чистое самоубийство.

Поэтому возница то и дело подстегивала лошадей, как вдруг за окном мелькнуло что-то черное, и незнакомая фигура с криком бросилась наперерез. Индианка что есть мочи натянула вожжи, отчего экипаж остановился так резко, что охотники чуть не попадали с лавки. Я же немедля выхватил револьвер, готовясь продать свою жизнь подороже. Если наемники осмелились напасть на нас прямо в Россе, значит, Ротчев с ними заодно, и на помощь гарнизона рассчитывать не стоит. Хорошо еще, если они не помогут убийцам поскорее от меня избавиться.

— Проклятая ты корова! — рявкнула Шена. — Куда тебя несет прямо под копыта?!

Я приоткрыл дверцу и осторожно выглянул наружу. Перед каретой ничком лежала девушка с растрепанными золотистыми волосами, облаченная в простое темное платье. Поначалу я принял ее за селянку, которой за каким-то бесом приспичило пробежать прямо перед лошадьми, но потом увидел рядом объемистый саквояж, из которого торчали бинты, жгуты, хирургические инструменты и чудом уцелевшие склянки с лекарствами.

— Ева Сергеевна?! — я так удивился, что не почувствовал боли, когда ступил на землю с больной ноги. — Вы в порядке?

— В-вроде бы, — она села, морщась и постанывая, и надела оброненную шляпку с синей лентой. — П-простите…

— Что вы здесь делаете? — я огляделся, но стрелков поблизости не заметил — значит, медсестру вряд ли использовали как ловушку, чтобы остановить карету.

— Так ведь господин секретарь попросил сопроводить вас на ранчо. Вот я и отправилась вас искать. Ох, растяпа, весь передник изгваздала… Хорошо еще, что в грязи, а не в навозе.

Она стянула через голову белый фартук, какой обычно носили медсестры, и открыла взору одну любопытную деталь своего облачения — а именно прямоугольное декольте, особенно глубокое из-за того, блондинка сидела, чуть склонившись, а я взирал на нее сверху.

— Осторожнее, — я спрятал оружие и протянул ладонь, стараясь смотреть по сторонам, а не вниз, хотя зрелище там, конечно, открывалось несоразмерно приятнее. — Идти можете?

— Д-да… Благодарствую, ваша светлость.

— Ну так и ступайте в лазарет, — продолжил я. — Мы справимся сами.

— Уверены? — Ева надула губки и захлопала ресницами, словно мой отказ обидел ее чувства самым бессовестным образом. — Но господин Ульянов дал строгий наказ всячески вам содействовать и заботиться о раненой ноге.

Я вздохнул. С одной стороны, брать с собой попутчицу — значит, подставить ее под пули. Но с другой, медик в отряде будет совсем не лишним, потому что по итогу поездки раненой может оказаться не только нога.

— А еще я испекла в дорогу пирожков, — она суетливо засунула в сумку завернутую в платок снедь. — Я не знаю, какие вы больше любите, поэтому приготовила сразу все начинки. Здесь яблоки, груши, персики, рыба, телятина, творог, яйца с луком, и…

— Ладно, едем, — взял ее под локоть и помог встать, ловя на себе насмешливые взгляды наемников, что вышли из барака и внимательно наблюдали за нами.

И как и предполагалось, вместе с ними ошивался и Ферзен, попивал бурбон прямо из горла и кивал бойцу, который нашептывал ему на ухо. Очевидно, замышлялось нечто недоброе, и я не хотел, чтобы пышногрудая красотка осталась наедине с шайкой поддатых головорезов.

За Елену я не волновался — тронуть жену управителя никто не посмеет, а вот за Еву заступиться будет некому. И хоть ее начальник показался мне достойным человеком, у него нет ни малейшего шанса справиться с этими подонками.

Так что я подвел медсестру к карете и распахнул дверцу, но стоило девушке попытаться встать на подножку, как она отпрянула, зашипела сквозь стиснутые зубы и схватилась за колено, наклонившись при том так, что мне вновь пришлось отвернуться.

— Ай-ай-ай…

— Что там у вас?

— Коленка болит… Ничего страшного, просто ушиб. Не могли бы вы помочь?

Я дал знак индейцам. Те взяли ее за руки и потянули в салон, словно репку из сказки. Мне же пришлось подталкивать сзади, стараясь не обращать внимания на трясущийся прямо перед лицом зад, но в конечном итоге нам удалось благополучно загрузиться, и карета продолжила путь.

— Ох, сколько тут ружей, — Ева села рядом со мной и принялась заплетать косу. — Вы что, на охоту по пути собрались?

— Нет. Но на нас может напасть дикое зверье, — с намеком произнес в ответ.

— Даже так? — спутница испугано округлила глаза. — Хорошо, что я взяла с собой свой дамский пистолетик.

Медсестра натянула подол повыше колена, обнажив не только загорелую кожу, но и притороченную к сапожку кобуру. И вытащила оттуда здоровенную «перечницу» на пять патронов — особый тип револьвера, у которого вращался не барабан, а весь блок стволов, как у пулемета Гатлинга или современного нам минигана.

И калибр у этой дуры (я про «перечницу»), был такой, что я предпочел бы выйти раз на раз с медведем, чем получить заряд из этой малютки.

— Ничего себе, — я невольно присвистнул.

— Перед отплытием меня предупредили, что Калифорния — опасный дикий край. Вот я и подстраховалась, — Ева расплылась в улыбке. — Как вам — нравится?

— Да, весьма неплохо. Давно им пользуетесь?

— Пользуюсь — в смысле, ношу с собой? — густые брови приподнялись.

— Нет. В смысле, стреляете часто? Обращаться умеете?

— Слава богу, стрелять еще не приходилось. А что до обращения, то нужно навести его на врага — вот так — и нажать на эту штучку. Что тут сложного?

Колесо подскочило на ухабе, карету довольно сильно тряхнуло, и сей же миг грянул оглушительный грохот, а салон заволокло сизым дымом. Как вы могли догадаться, Ева держала палец на крючке, и от тряски случайно на него нажала, отчего в карете стало заметно светлее из-за дыры в потолке, куда легко протиснулся бы мой кулак. Да и дополнительная вентиляция пришлась очень к стати, и недолгое время карета напоминала небольшой паровоз.

— Ой, простите! — попутчица закашлялась и замахала руками, отгоняя едкую гарь от лица.

Индейцы, не будь дураками, тут же пригнули головы, а я навалился на соседку всем телом, крепко сжал запястье и задрал вверх, чтобы остолопка никого ненароком не застрелила. Но несмотря на мою грубость, девушка покраснела, часто задышала и стыдливо отвела взгляд:

— Ну что вы, сударь. На нас же смотрят…

— Спрячьте эту штуку, — прошипел ей на самое ухо, отчего румянец стал еще гуще. — И не доставайте впредь без особой нужды.

— К-как с-скажете…

Ева засунула револьвер в кобуру, но, похоже, второпях зацепила курок, и тут же грянул второй выстрел, оставивший дыру уже в полу. Благо, кобура достаточно далеко отступала от ноги, и недотепа отделалась легким испугом. Но вместо того, чтобы привести оружие в порядок, она кинулась мне на грудь, прижалась всем телом (а точнее, самыми выпирающими его частями) и уткнулась влажным от слез лицом в шею.

— К-какой грохот… Если бы я знала, в жизнь бы его не купила…

— Вот поэтому сперва надо тренироваться.

Лошади еще одного грохота не стерпели и со страху припустили в такой галоп, что карета закачалась из стороны в сторону, как шлюпка в шторм, а по салону принялось летать все, что не приколочено — мушкеты, саквояж, пирожки, индейцы…

— Да что у вас там происходит?! — крикнула возница, едва держась на козлах.

Хорошо, что Шена управлялась с поводьями гораздо лучше, чем Ева — с «перечницей», но когда животные успокоились, медсестра загадочным образом оказалась прямо у меня на коленях.

— П-простите… — пропищала она, кашляя и сопя, но явно не собираясь слезать.

— Жесть… — только и сумел выдавить я. — Надо хотя бы в тир сходить, прежде чем таскать с собой такой агрегат. Им же конечность отстрелить можно.

— В-виновата, ваше благородие. Быть может, вы меня научите?

— Может, и научу, — проворчал я. — Если время будет. А теперь сядьте на свое место и постарайтесь не шевелиться, ради всех святых!

Ева нехотя подчинилась, оправила задравшийся подол, а затем как ни в чем не бывало подняла с пола куль с пирожками и развернула:

— Хотите?

— Нет… — я начал терять терпение и уже трижды пожалел, что взял эту бестолочь с собой.

— А я хочу. Но с персиком. Или с грушей. Главное, чтобы не с мясом. Но как же узнать, какая где начинка?

— Разломите — и все.

— Тогда пирожок испортится.

— Попробуйте определить на запах.

— Я уже пыталась, — она поднесла выпечку к носу и шумно вдохнула. — Все пахнут порохом.

— Тогда съешьте, какой попадется. Если вы голодны — сгодится любой.

— Меня всегда тянет на сладкое, когда я волнуюсь.

— Рано вы, Ева Сергеевна, волноваться начали. Мы еще и версты от форта не отъехали.

— Божечки… — она прижала кулаки к груди. — До чего ж тяжела доля военного медика.

Я вздохнул и хотел уже ее подбодрить, как вдруг увидел в окошке всадника в пыльнике и шляпе. Один из людей Саттера недвижимо стоял на фоне крепости и пристально наблюдал за нами. Я напрягся и потянулся к револьверу, но наемник просто стоял на месте, пока карета не скрылась за поворотом.

Но перед тем я заметил, что стрелок пришпорил коня и сорвался в галоп — но не за нами, и не обратно в крепость, а куду-то на север, в направлении леса. Может, нас решили пощадить, чтобы не привлекать ненужного внимания? Или же Саттер предпочел избавиться от меня чужими руками, чтобы отвести от себя все подозрения?

Как сказал секретарь, в этих горах немало разношерстной криминальной публики, которая с радостью возьмет заказ на мою буйную головушку, если им предложат хорошие деньги. А деньги у Джона водились в достатке, так что расслабляться нельзя.

— Все в порядке? — Ева погладила меня по предплечью, и только тогда я заметил, что девушка крепко вцепилась мне в руку.

— Пока — да, — я высунулся в окно и крикнул скачущей сзади троице: — Глядите в оба. Возможно, впереди засада.

Охотники молча кивнули, а медсестра вновь прижалась ко мне и прошептала:

— Засада? Чья?

— Боюсь, скоро узнаем. Как начнется пальба — падайте и лезьте под лавку.

— Х-хорошо… — она побледнела и судорожно сглотнула.

Дорога тянулась меж поросшими секвойями склонами и сужалась на этом отрезке настолько, что экипаж при всем старании не смог бы здесь развернуться. Теперь мы могли двигаться только вперед, окруженные высоким корабельным лесом, и лучшего места для засады сложно даже представить. Но нам пришлось провести в тревожном ожидании еще без малого два часа, пока солнце не коснулось крон, а по ущелью зазмеился густой туман.

В этот миг грянул первый выстрел, и скачущий за нами помо рухнул из седла с простреленной грудью. Ева вскрикнула, а Шена ударила вожжами, хотя на таком участке разогнаться просто невозможно — на обочинах полно скатившихся камней и упавших деревьев, и если не соблюдать строгий скоростной режим, можно очень быстро остаться без колес, а потом — и без голов.

Не прошло и нескольких секунд, как выстрелы защелкали один за другим, без перебоя, а темнеющие склоны усеяли сизые облачка. Я добрался до противоположной скамьи, уместил кольт на край окошка и выглянул наружу — с холмов точно призраки стекали вереницы всадников общим числом до дюжины стволов.

Они облачились в грязные пончо, широкополые шляпы и платки на лицах, а револьверов несли на себе столько, что в пору открывать передвижной оружейный магазин. Рукоятки торчали в седельных сумках, за голенищами сапог, в кобурах на бедрах и в перевязях крест-накрест через грудь. Ну, и само собой блестели в направленных на нас ладонях.

И такое количество огнестрела обуславливалось не столько длительностью перезарядки, сколько ремеслом и жизненным кредо налетчиков. Ибо то были пистольерос — мексиканские наемники, бандиты и профессиональные стрелки, этакая южная вариация ганфайтеров, только если последние частенько служили закону, то пистольерос поголовно промышляли самыми подлыми и кровавыми делишками. И ничего удивительного в том, что Саттерс назначил именно их моими палачами.

Пистольерос стремительно приближались, не боясь переломать скакунам ноги, а вместе с этим нарастала и пальба, превращаясь из сухих щелчков в оглушительный грохот. К которому тут же добавился треск прошитых досок — ублюдки били в карету из всего, что было, и мы не превратились в решето лишь потому, что расстояние оставалось достаточно большим, и старые изношенные револьверы теряли как в точности, так и в пробивной силе.

Помо ответили громом мушкетов, и меткие выстрелы сразили сразу двух негодяев. Их собратья в карете не стали отставать и опустились на колена у бортовых окон, но в этот самый миг шальная пуля попала левому индейцу в голову, тот распахнул телом дверь и вывалился вместе с мушкетом. Плохо. Очень плохо.

Ева заверещала от ужаса и бухнулась на пол, как ей и велели. Я вышиб из седла третьего мексиканца и обернулся проверить, все ли в порядке у медсестры. И застал ее в весьма интересной позе — девушка засунула голову под скамью, а все остальное оставила снаружи, при том донельзя оттопырив округлый зад.

— Что вы делаете, Ева Сергеевна? — удивился я.

— Прячусь под скамьей! — сдавленно пискнула та. — Как вы и сказали.

— Я же велел залезть целиком.

— Но я не могу! Тут очень мало места!

Час от часу не легче. Я заметил пару пистольерос, что надумали зайти нам с фланга, и занял освободившуюся позицию у распахнутой двери. Но ублюдки успели пристреляться, и теперь в борт летела пуля за пулей, так что пришлось в спешке ретироваться в соседний угол.

Всадники при том держались как бы по диагонали к карете, аккурат в ее слепой зоне, и безнаказанно палили в стык досок. Если все пойдет так и дальше, нас перебьют, как куропаток, а мы даже не сможем пальнуть в ответ. Я огляделся в поисках решения и лишь с третьей попытки понял, что самый надежный вариант стоит прямо передо мной.

Я обломал края отверстия в крыше (которая была чуть толще фанерки), велел Еве не шевелиться, а затем наступил ей на крестец и высунулся в расширившуюся дыру. После чего практически в упор накормил пару разбойников свинцом и ранил третьего, который так удивился моему внезапному появлению, что забыл нажать на спуск.

— Осторожнее! — вскрикнула медсестра, когда экипаж в очередной раз тряхнуло, и я затопал на ее пояснице, силясь сохранить равновесие. — Я, конечно, давно мечтаю, чтобы вы оказались сверху, но не таким же образом!

Уполовиненный отряд придержал коней и выстроился колонной по два на почтительном удалении. Теперь огонь вели лишь передовые стрелки и передавали оружие назад, как только пустели барабаны. Соратники же умудрялись прямо на ходу перезаряжать револьверы и возвращать обратно. И хоть темп стрельбы заметно снизился, подобный трюк позволял бить практически без остановки, и пули с каждым новым кругом свистели все громче и ближе.

Я опустошил кольт и попросил у Шены мушкет. Девушка метко бросила его прямо в руку, а реакция ревизора не подвела и в этот раз. Улучив момент, подстрелил четвертого бандита и тут же юркнул в салон, чтобы зря не мучить свою стонущую и охающую подставку. Вместо этого взял заряженный мушкет, а свой отдал индейцу, и тот без лишних слов сжал в зубах шомпол и снял с пояса газырь.

Когда я вновь выставил ствол в окошко, охотников уже не увидел, но заметил вдали изломанные тела с торчащими перьями. Сопровождающие нас всадники погибли в неравном бою, отдав жизни за едва знакомого чужака только за то, что тот однажды просто повалил столб. И мы остались вчетвером против пятерых (по факту — двоих), но стрелять мог я один — Шена управляла каретой, ее собрат забивал пулю, а Ева тихонько хныкала, свернувшись калачиком между нами.

К тому моменту почти стемнело, видимость упала едва ли не до нуля, и вознице пришлось сильно сбавить скорость, чтобы не напороться в ночи на валун или торчащий сук. Я снова выстрелил, но промахнулся, и протянул ладонь за ружьем, однако помо, судя по длине шомпола, справился с задачей только лишь наполовину.

Черт, и где мой традиционный попаданческий калаш? Или на худой конец СКС. Да даже мосинка смотрелась бы сейчас на сто порядков лучше. Все, решено — если выживу, обязательно озабочусь производством трехлинеек. Тем более что в будущих войнах без них не обойтись никак.

С полноценной автоматикой наверняка возникнут трудности — слишком уж сложная вся эта схема с отводом газов, но уж продольно-скользящий затвор на пару с Егором как-нибудь освоим. Особенно если учесть, что подобную штуковину уже изобрел Иоганн Дрейзе — причем аж двадцать лет назад, но широко известным этот механизм станет лишь два года спустя. Так что никаких анахронизмов и чрезмерного превозмогания — все соразмерно веяниям эпохи.

Воспользовавшись нашей заминкой, пятерка пистольерос зарядилас по парес револьверос и снова ринулась в атаку с явным намерением справиться с заданием до темноты. И вожак осмелел настолько, что подскочил к самому окну — видимо, хотел показать подельникам свою удаль и прыть. Ведь вся эта братия жила по тем же понятиям, что современная гопота, и всеми силами пыталась доказать окружающим, кто самый ровный и четкий пацанос.

Я не стал дожидаться, пока лихач расстреляет нас в упор — кинулся к Еве, задрал подол и выхватил перечницу. Бандит ухмылялся под маской — я понял это по насмешливо сощуренным глазам. Которые вмиг сделались по пять песо, когда я вскинул многоствольную дуру и спустил курок. Всадник утонул в сером облаке, а когда дым рассеялся, взору открылась только лошадь, что по привычке скакала вперед.

Я обернулся, чтобы передать мушкет заряжающему, но помо откинулся на спинку и держался за бок, а из-под прижатой ладони расползалось темное пятно.

— Ева Сергеевна! — потряс попутчицу за плечо. — У нас раненый!

Медсестра, стоит отдать ей должное, сразу же взялась за работу, несмотря на частый грохот и стук пуль по обшивке. Я же сорвал с пояса бедолаги берендейку и принялся насыпать меру в ствол, но из-за тряски почти весь порох оказался на полу.

Благо, чужая память подсказала обхватить дульный срез так, чтобы пальцы образовали некое подобие воронки — так получилось гораздо лучше, хоть и не без потерь. А вместо того, чтобы стучать по пуле, я несколько раз ударил в борт мушкетом со вставленным в дуло шомполом. Вышло чуть быстрее, но вся эта архаика начала уже дико накалять.

Следующий выстрел вышел куда точнее, и разбойник вскинул руки и рухнул под копыта соседа. И несмотря на расстояние, я отчетливо услышал хруст, от которого заныли зубы. И хоть из дюжины всадников осталось всего трое, прекращать погоню никто не собирался. Боюсь даже представить, сколько долларов пообещал Саттер за мою голову, раз уж наемники решили добыть ее любой ценой.

Я снова взялся за перезарядку, а преследователи пришпорили коней. Похоже, они поняли, что стрелок остался всего один, а значит, самое время подобраться к нему вплотную и безнаказанно прикончить. Всадники со свистом и гиканьем ринулись к карете с трех сторон, и как оказалось, ублюдки драли глотки не зря. Я дернулся от резких воплей и уронил пулю, и треклятый свинцовый шарик тут же закатился в дырку в полу.

А на поиски нового уже не осталось времени — салон буквально дрожал от нарастающего топота копыт. Но под рукой была «перечница» — это хорошая новость. Однако в ней осталось всего два заряда — и это новость уже не очень.

Я не стал дожидаться, пока враг подскачет в упор, а решил нанести удар первым и застать гада врасплох. Распахнул дверь и выстрелил в левого налетчика — первая пуля ушла в молоко (вернее, в туман), вторая клюнула в грудь, и стрелок покачнулся, словно пьяный, и грохнулся оземь.

На этом боеготовое оружие закончилось, а противники, увы, нет. Второй головорез поравнялся с каретой и навел на меня револьвер. Я мысленно попрощался с жизнью, как вдруг сверху раздался пронзительный клич. Шена пантерой сиганула с козел на крышу, разбежалась и кинулась на врага с шашкой наголо. В полете рассекла ему лоб, вышибла из седла и кубарем покатилась по камням в обнимку с подонком.

Поступок, безусловно, героический, но оставшиеся без возницы лошади сорвались в галоп и мигом вылетели на обочину. Карету тряхнуло так, что я ударился макушкой в потолок, а затем раздался страшный треск, передняя ось раскололась, и экипаж опрокинулся набок.

От удара перед глазами все закрутилось так, словно калейдоскоп совместили с осью циркулярной пилы. Кое-как подавив тошноту, я выполз через тот же пролом наверху (теперь уже сбоку) и попытался вытащить за руки обомлевшую Еву. Хотя смысла в этом ровно ноль — карета не машина, бензин не вспыхнет, но это последнее, о чем я думал в тот миг и действовал на чистом автомате.

Грянул выстрел, и пуля высекла искры из камня всего в метре от меня. Я оставил бесполезную затею и привалился плечом к днищу (теперь уже борту), видя, как из подсвеченного лунным светом тумана выплыл зловещий силуэт в пончо и шляпе, держа перед собой пару револьверов.

— Где же ты, эль русо? — с усмешкой прохрипел бандит. — Выходи и сражайся. Или рассказы о вашей храбрости — лишь бабьи сказки?

Я облизнул пересохшие губы и зажмурился. Из оружия осталась только трость, да и та валялась где-то в салоне. А идти с палкой на перестрелку — такая себе идея, но ничего иного в голову не шло.

— Эль русо! — мексиканец снова выстрелил, но попал в колесо, и то завертелось прямо перед глазами, поблескивая отполированным ободом. — Выходи, не бойся! Я убью тебя быстро.

Попытаться обойти повозку, раствориться в тумане и поискать ствол? Бред. Луна слишком яркая, меня обязательно заметят. А вот заметить в мареве оброненную пушку — задача из разряда нерешаемых. В отчаянии я присел на корточки и еще раз заглянул в салон.

Ева лежала без сознания, охотник помо умер — свернул шею при крушении. Подле него в беспорядке валялись моток бинта, берендейка с последним зарядом, моя трость и докторский саквояж, из которого торчала чудом уцелевшая бутылка с прозрачной жидкостью.

Должно быть, стекло спасли мягкие пирожки, которые медсестра запихнула в сумку. Я осторожно заполз внутрь, вынул пробку и поднес горлышко к носу — вне всяких сомнений, это был спирт. Бутылка, порох, бинты и горючая жидкость. Ладно, попробуем. Если получится, я этой грудастой растяпе целую корзину пирожков куплю. А то и сам напеку в знак величайшего признания.

Я оторвал лоскут бинта, смочил в спирте и вставил в горлышко, как фитиль. Влажный кончик обсыпал порохом из газыря, чтоб побыстрее разгорелось. Но чем высечь искру? Из металла под рукой — лишь набалдашник у трости, но одного его мало, нужно еще и то, по чему бить. Может, по камню? До него слишком далеко, а разбойник шаркал уже метрах в десяти от укрытия.

— Эль русо! — рявкнул наемник и дважды выстрелил по карете. — Выходи и дерись, как мужчина! Или ты такая же путо, как твоя мадре?

Железо, мне нужно железо. Я же вроде видел его, причем совсем рядом… Точно! Обод колеса!

Перед тем, как выйти самому, я снял сюртук, скомкал и швырнул на обочину. Бандит отреагировал мгновенно, на инстинкте, и пальнул в тряпку с обеих рук. Я же добрался до колеса под прикрытием дымной завесы, приложил к ободу посыпанный порохом бинт и врезал рядом рукояткой.

Ничего.

Но метод должен сработать, в нем нет ничего фантастического или нарушающего законы физики. Надо просто ударить сильнее.

— Что ты делаешь, русо? — настороженно бросил враг и взвел курки. — Даже не пытайся меня обхитрить. Дерись честно, если ты настоящий мачо!

Да пошел ты…

Его подначки преизрядно меня разозлили, и хлынувший адреналин согнал с сердца страх, а вслед за ним ушли боль и оцепенение в мышцах.

Второй взмах.

Слабая искорка вспыхнула и тут же погасла.

Есть! Все работает, как надо, нужно лишь усерднее стараться.

Три, четыре, пять, шесть!

Из-под железяки брызнул ослепительный сноп, и фитиль сей же миг вспыхнул и зашипел, как бикфордов шнур. Я швырнул коктейль Державина прямо под ноги убийце, и пламя с жадным гулом накинулось на облитые спиртом штанины.

Пистольерос взревел, как медведь, и принялся пританцовывать на месте в тщетных попытках сбить огонь, но резкие движения раздули его лишь сильнее. И когда подонок полностью отвлекся на горящую плоть, я выскочил из-за кареты и так приголубил его набалдашником по дыне, что с первой же подачи вышиб дух.

— Дерьмо, — я сплюнул и часто задышал, борясь с вновь подкатившей тошнотой. — Довыделывался, черт?

Но праздновать победу рано. Надо найти Шену и помочь Еве, ведь за нами могут выслать (или уже выслали) и второй отряд. Да и без подкрепления придется или ночевать среди камней, или брести всю ночь по узкой лесной дороге без оружия и провианта. Час от часу не легче…

И не успел я шага ступить, как вдали послышался нарастающий топот копыт. И доносился он не от форта, а со стороны ранчо, куда мы и направлялись. Но до него оставалась еще половина пути — без малого десять верст, и люди Черных никак не могли услышать стрельбу и поспешить на помощь.

Значит, к нам приближался кто-то другой.

И я понятия не имел, чего ждать от этой встречи.

Глава 7

Из тумана выскочила кавалькада всадников в зеленых мундирах, белых брюках и высоких черных киверах. Командир нес в руке факел, все остальные — длинные острые копья, похожие на те, какие использовали русские казаки, хотя остальное снаряжения больше напоминало таковое у уланов.

Помимо копий солдаты были вооружены шашками, винтовками и длинноствольными револьверами, а загорелая кожа и темные волосы выдавали в них мексиканцев. Форма же и пики намекали на принадлежность к лансельерос — калифорнийскому ополчению, которое еще сыграет свою роль в войне со Штатами.

Вел отряд статный молодой мужчина лет тридцати — полноватый, с хитрым округлым лицом и длинными бакенбардами. Поравнявшись со мной, он остановил коня, огляделся и спросил:

— Что случилось? Вы в порядке?

— Я — да. Мои спутники — не очень. На нас напали пистольерос.

— Здесь? — командир нахмурился. — Вы уверены?

— Можете убедиться сами. Тела валяются вдоль дороги.

Он смерил меня настороженным взором и что-то отрывисто бросил подчиненным на родном языке. Ополченцы пришпорили коней и поспешили в сторону форта, а я как можно громче сказал:

— Осторожнее. Моя подруга-помо где-то рядом. Не затопчите ее.

— Помо? — уточнил всадник. — Ваша слуга?

— Нет. Я сказал именно то, что вы услышали. Шена — моя подруга, и я обязан ей жизнью.

— Хм. Должно быть, вы еще один любитель туземцев из Росса. Но я не встречал вас прежде. Мы знакомы?

— Игнат Державин, — я коротко кивнул. — Ревизор Компании.

— Мариано Вальехо, — всадник коснулся козырька. — Комендант Сономы и уполномоченный защитник этих земель.

Я невольно вскинул брови. Еще одна историческая личность солидного для здешних мест масштаба. Вальехо — потомок первых испанских колонистов и опытный офицер, который построил собственный городок и укрепленные казармы в семидесяти километрах от Росса в противовес растущему (на тот момент) влиянию РАК.

А прославился в первую очередь тем, что силой подминал под себя местных индейцев. Заключал договора с лояльными племенами и натравливал их на «мятежников», что партизанили против чужаков по мере сил.

И действовал Вальехо столь успешно, что получил должность коменданта (читай, главнокомандующего) четвертого военного округа на северных границах Калифорнии, куда входили и построенная им Сонома, и форт Росс. И несмотря на крайне неодобрительное отношение Мексики к торговле с иностранцами, Вальехо с охотой сотрудничал с русскими поселенцами и закупал у них инструменты, оружие и прочие товары, особенно интересуясь новинками научного и технического прогресса.

В эту эпоху молодая Мексиканская республика чрезвычайно отставала в развитии не только от Штатов, но и от империи, отчего изыскивала всяческие возможности сократить технологический разрыв. Вероятнее всего, отряд Мариано направлялся в крепость, но по дороге соблазнился завернуть на виноградник Черных, чтобы вызнать или выкупить и молодого ученого какую-нибудь интересную разработку.

Такой вывод я сделал оттого, что от офицера ощутимо попахивало вином, хоть он и сидел на почтительном удалении. Вероятнее всего, после долгого и жаркого научного диспута Вальехо направился в основное поселение, чтобы набраться знаний уже там.

И то ли услышал пальбу, то ли просто оказался в нужном месте в нужное время, однако судьба вновь свела меня со знаковой фигурой для этих земель. Но проблема заключалась в том, что этот господин был кем-то средним между Ротчевым и Саттером и прослыл грозой непокорных индейцев, а так же одним из самых ярых сторонников сдачи Калифорнии США.

И это при том, что до войны он считался богатейшим патроном — так мексиканцы называли землевладельцев, скотоводов и хозяев ранчо. А как известно, сколотить великий капитал можно лишь присваивая плоды чужого труда, и комендант тоже загонял индейцев на добровольно-принудительные работы, пусть и эксплуатировал их не столь жестоким и скотским образом, как упомянутый янки.

После капитуляции Вальехо станет гражданином США и войдет в состав первого сената недавно присоединенного штата. С одной стороны, сей сударь либеральных взглядов — прямой противник моей главной задачи. Но с другой, через него можно наладить жизненно необходимую внутреннюю торговлю и завести связи с верхушкой калифорнийской власти.

Где есть куда более патриотичные и преданные своей стране люди вроде Андреса Пико или Хосе Флореса. Но вот нюанс — последние хоть и станут надежными союзниками в борьбе с американскими захватчиками, но после победы ни за какие коврижки не отдадут Калифорнию России.

А вот Вальехо, в силу куда более гибких и прагматичных взглядов, может легко переметнуться из стана любителей Штатов в лагерь истовых сторонников империи. Достаточно наглядно ему доказать, что союз с Петербургом несет несоизмеримо больше выгод, нежели с Вашингтоном. И этот вариант явно не стоит списывать со счетов. В нем кроется неплохая перспектива — главное, все грамотно обстряпать и не выдать свои намерения раньше срока.

— Рад знакомству, — я учтиво поклонился и поспешил к опрокинутой карете. — А теперь прошу простить, но мне надо помочь моим спутницам.

— Алехандро! — крикнул Мариано. — Сюда, живо! — И, обратившись ко мне, добавил: — Это наш врач. Он все сделает в лучшем виде.

Молодой усатый офицер с объемистой торбой на поясе спешился и сел на колени подле Евы. Коснулся шеи, груди и удовлетворительно кивнул. Затем достал из сумки небольшой пузырек, вынул пробку и поднес к носу обомлевшей девушки.

Ева тут же вздрогнула и чихнула. Приподнялась на локте, сонно мотнула головой и огляделась:

— Где я?

— Все там же, — проворчал я, истово надеясь, что крушение не повредило ей мозг еще сильнее, иначе мне придется совсем уж туго.

— Боже… — из распахнутых глаз покатились слезы — то ли от воспоминаний, то ли от нашатыря. — Какой ужас. Бедные помо, они все погибли…

— Надеюсь, не все, — я встал и направился вдоль обочины, выискивая среди камней Шену или ее тело.

— Команданте! — вдруг раздалось неподалеку. — Здесь индианка! Еще живая!

Я со всех ног (со всех полутора) поспешил на крик и нашел охотницу, наполовину придавленную лошадиной тушей. Девушка была жива, но помяло ее капитально, и понадобилась помощь едва ли не всего отряда, чтобы вызволить ее из западни.

К частью, обошлось без переломов и серьезных травм. И немного придя в себя, Шена спросила:

— Что с моими братьями?

Я сжал губы и покачал головой, и охотница все поняла без слов. Поднялась, пошатываясь, взяла оброненную в драке саблю и издала насколько пронзительный и горестный клич, что у меня на миг зазвенело в ушах. А затем с такой силой обрушила клинок на камень, что сноп ярчайших искр ослепил нас, как вспышка фотокамеры.

После лицо спутницы сделалось таким же хмурым и лишенным эмоций, как и прежде, а по смуглым щекам не скатилось ни слезинки. Шена лишь бросила на меня угрюмый взор и прошипела:

— Не подведи нас, чужеземец. Я не прощу, если эти жертвы окажутся напрасны.

И я понимал — это не пустая угроза, а вполне недвусмысленное предупреждение. Поэтому приложил к груди наполовину сложенный кулак, как делал посол Монгво, держа в руке церемониальный жезл, и произнес:

— Они погибли за великое дело. Можешь не сомневаться.

Шена коротко кивнула и направилась к карете. Как оказалось, Ева времени зря не теряла и самым наглым образом флиртовала с молодым мексиканским медиком, на все лады нахваливая его ловкие целебные руки, что практически вернули ее с того света, и с которыми она непременно хотела бы познакомиться поближе.

— Вижу, вы в полном порядке, — сказал я, и расплывшийся в сальной улыбке солдат вытянулся по стойке смирно, а Ева стыдливо отвернулась, точно их застукали за чем-то более неподобающим, нежели неумелые заигрывания. — Раз так, то пора выдвигаться. Путь предстоит неблизкий.

Мариано отдал приказ, и его подчиненные сняли с седельных лук лассо и за считанные минуты изловили бродящих по округе бандитских лошадей. Как известно, каноничный образ американского ковбоя берет исток именно в вакеро — конных погонщиках скота на огромных поместьях-асьендах, которые позднее составили костяк ополченцев-лансельерос.

И даже во времена войны с США, мексиканцы все еще применяли в бою пики и лассо, и даже умудрялись наносить захватчикам разгромные поражения, компенсируя примитивное снаряжение опытом целых поколений бесстрашных всадников.

— К сожалению, я не могу сопроводить вас лично, — сказал Мариано, когда меня кое-как усадили в седло, — ибо должен прибыть в Росс на рассвете, а иначе все мои планы пойдут койоту под хвост. Но я отряжу вам трех моих лучших людей, и с ними ваш путь пройдет в полной безопасности — обещаю. Что же до вас, сеньор Державин, то я с удовольствием приму вас в гости в Сономе. Заглядывайте, как будет время, — команданте коснулся козырька и с ухмылкой добавил, — и выгодные предложения.

— Всенепременно, сеньор, — я ответил учтивым поклоном. — Поверьте, мне есть, что вам предложить.

Мы распрощались и отправились каждый своей дорогой. Несмотря на то, что адреналин еще не выветрился из крови, езда верхом доставляла мне незабываемые ощущения, ведь бедро постоянно тряслось и непрерывно находилось в напряжении. Но мне оставалось стиснуть зубы и терпеть, чтобы не проявить слабость в компании двух прекрасных дам. Которые, несмотря на тяжесть боя, ранений и утрат, ехали молча и не жаловались на тягостную жизнь.

***

Из-за наших ран пришлось идти шагом, да и то весьма неторопливым, отчего до цели добрались лишь к рассвету. По левую руку от нас на залитом солнцем расчищенном склоне тянулись сотни виноградных лоз, меж которых сновали индейцы и перекручивали черенки созревающих гроздьев, чтобы те получали меньше воды, а их сок стал более концентрированным и сладким. Этот метод знали еще древние римляне, но я впервые узнал, что кто-то из местных его применяет.

А еще в глаза бросилось полное отсутствие вооруженных надсмотрщиков — помо работали сами по себе и мало походили на изможденных страдальцев, коих понуждали плетьми и кормили из корыт. Наоборот, все выглядели ухоженными, сытыми, достойно одетыми и вполне счастливыми. На меня и Еву батраки смотрели с улыбками и охотно кланялись, когда мы проезжали мимо, а вот на лансельерос поглядывали с настороженностью, а то и с неприкрытой злобой.

Один из всадников подмигнул красивой молодой индианке, но та сей же миг отвернулась. Это явно не понравилось солдату, и он выхватил из-за голенища хлыст и занес над головой, прежде чем я громко его окрикнул:

— Эй! Даже не думай!

Из-за спешности я произнес это на русском, но мексиканец все прекрасно понял и с усмешкой спрятал стек, не желая не столько спорить со мной, сколько столкнуться с Шеной, которая уже держала ладонь на эфесе своей сабли и всем своим видом давала понять, что отрубит ему руку, невзирая на последствия. И судя по тому, что детали ее клинка заметно походили на таковые у ополченца, я, кажется, понял, где именно охотница раздобыла столь необычный трофей.

— Скоро эти дикари перережут тебе глотку, — фыркнул боец. — Попомни мои слова, эль русо. С ними нельзя по-хорошему. Они понимают только силу и страх.

— Я сам решу, как с ними быть, — строго ответил я. — И на всякий случай напомню, что на территории Росса не терпят подобного отношения к аборигенам.

— Вашей бедной колонии осталось совсем недолго, — с усмешкой сказал солдат. — И тогда мистер Саттер покажет, как правильно вести хозяйство и добиваться успехов. Особенно в отношении этих грязных свиней.

— Еще посмотрим, — я смерил его хмурым взором и пришпорил коня, даже не заметив острой боли в бедре.

Чем ближе мы подходили к усадьбе, тем меньше она напоминала безмятежное владение доброго виноградаря и больше — обитель безумного ученого прямиком из стимпанка. Первое, что бросилось в глаза — это покосившиеся столбы с телеграфным кабелем, который обрывался в ста шагах от дома. Прямо сейчас небольшая артель индейцев под руководством бородатого мастера вкапывала новые бревна, в то время как рабочие у протекающей рядом речушки пытались приладить вал от гребного колеса к электродвигателю, чтобы запитать стоящий телеграфный аппарат конструкции Павла Шиллинга.

Похоже, хозяин тратил все свои деньги на новейшие достижения научной мысли, потому что такой телеграф изобрели всего восемь лет назад, а движок — всего два.Но несмотря на ровное и достаточно быстрое вращение магнитного сердечника, связь между двумя устройствами — передающим и принимающим — никак не удавалось наладить, несмотря на все старания помощников.

Собственно, первое устройство представляло собой клавиатуру с шестнадцатью клавишами, что замыкали цепь особым образом и посылали сигналы на приемник, где на особых рамках висели черно-белые бумажные кружки, растянутые на тончайших медных проволоках.

И если отправитель нажимал, допустим, на букву «А», то ток передавался таким образом, что кружки поворачивались к абоненту разными сторонами — какие-то белыми, какие-то черными, отчего выстраивался условный код, который человек должен был расшифровать. А вы еще жалуетесь на современные проблемы с коммуникациями — вот когда люди действительно мучились, пытаясь разглядеть сообщение в мельтешении черно-белых кружков.

Чуть поодаль от них стояли каменные жернова для выжимания виноградного сока, приводимые в движение паровым цилиндром с поршнем, какой обычно применяли на паровозах. Из-за неровного такта вся платформа жутко скрипела, пыхтела и ходила ходуном, а порой аппарат и вовсе брызгался кипятком, поэтому работники старались держаться от него подальше и давить гроздья более традиционным — и, чего уж греха таить — приятным взору способом.

Молодые женщины шли в баню, пар в которую подавался через замысловатую систему труб из той же топки, что вращала жернова. Излишки пара направлялись в коллектор, проложенный вдоль реки, остужались до приемлемых температур и попадали в парилку, где частично конденсировались в специальных уловителях, охлаждаемых стоящими на крыше ветряками, подспудно решая вопрос непрерывного поступления теплой воды.

Видимо, Черных крайне заботили вопросы гигиены, и придуманная им схема пришлась индейцам по нраву, и те посещали баню чуть ли не каждый день. И после тщательного мытья, индианки наряжались в короткие белые платьица, чтобы не запачкать соком подол, и танцевали в больших деревянных кадках. И я так засмотрелся на соблазнительные покачивания едва прикрытых натруженных поп, что чуть не наехал на недостроенную самоходную колесницу.

Хозяин явно пытался совместить небольшую паровую машину с телегой, но то ли ему не хватило ресурсов, то ли навыков, но эта громадина пребывала в полуразобранном состоянии и успела щедро зарасти паутиной. Однако на этом чудеса не заканчивались — ученый всеми силами внедрял методы механизации, и прежде чем добраться до его жилища, мы лицезрели оружейную мастерскую, где пытались нарезать дюжину стволом разом с помощью разведенных приводов от водяного колеса.

В построенной рядом каменной плавильне экспериментировали с разными видами сплавов, а так же испытывали автоматическую ковку гидравлическим молотом и разномастные станки — токарные, фрезерные, сверлильные, шлифовальные, распиловочные — которые пытались объединить в некий аналог непрерывного производства за полвека до Форда с его конвейером.

Но пока получалось скорее замедлять процесс и мешать работе, ведь мастера отличались рукастостью и попросту не успевали влиться в общий ритм, отчего сборщикам приходилось ждать ремесленников, а ремесленникам — своих менее расторопных и опытных коллег.

И для того, чтобы сделать с нуля подкову или секатор для веток порой уходило втрое больше времени, чем в самой примитивной кузнице, которая и стояла у реки на случай, если очередная гениальная мысль разобьется о непреодолимые условия ее воплощения.

Но, как говорится, лиха беда начала. Думаю, я сумею подсказать изобретателю пару годных идей, что превратят этот музей имени Левши и Кулибина в полноценное и эффективное фабричное производство.

И вот мы наконец добрались до дома, крышу которого сплошь усеивали флюгеры, громоотводы и прочие малопонятные приспособления, предназначенные, видимо, для наблюдений за атмосферными явлениями. Встречать нас вышел управитель — старый креол в сером костюме — и сообщил, что хозяин в настоящий момент находится на своей наблюдательной вышке и указал пальцем на высоченную деревянную башню на вершине того самого холма, на котором и раскинулся виноградник.

Пришлось трястись в седле еще около получаса, поднимаясь по узкой горной тропе к подножью деревянной башни. Вид оттуда открывался просто фантастический, и я ничуть не удивился, когда узнал, что Черных проводит на погодной станции все свободное время.

— Егор Лаврентьевич! — я сложил ладони рупором. — Вы тут?

— А вы, собственно, кто? — раздался лязгающий и гремящий голос из рупора.

— Игнат Державин, ревизор Компании. Прибыл по очень важному делу.

— Ревизор? — вновь загудел раструб. — То есть, счетовод? Надеюсь, вы явились не для того, чтобы проверить мои неучтенные расходы? Спешу напомнить, что это — не пустая трата денег, как утверждает Ротчев, а продуманные и расчетливые инвестиции в будущее, которые отроют нам невообразимые перспективы.

— Полностью с вами согласен! Именно это и хочу обсудить.

Рупор замолчал ненадолго, а затем ожил:

— Так вы точно не за моими долгами? Если за ними — то спускаться я не собираюсь, а вы меня на этой башне не достанете. А если опять будете угрожать отобрать все мои земли и активы, то даже не мечтайте впредь получить хотя бы копейку.

— Нет, меня не заботят ваши долги. Но я могу помочь с ними рассчитаться. Если вы кое с чем поможете мне.

— Это с чем же?

— Мне теперь до вечера глотку драть? — я начал терять терпение. — Может, спуститесь уже?

Снова пауза и короткий ответ:

— Ладно. Обождите минуту.

Изнутри раздались стук и скрежет, похожие на те, что издают подъемные механизмы — должно быть, изобретатель обустроил в башне некое подобие лифта, чтобы не лазать каждый день по высоченной лестнице. Щелчки и скрипы нарастали, а затем внезапно оборвались, и сквозь толщу бревен пробился рассерженный голос:

— Черт! Кажется, я застрял.

— Что случилось? — спросил я.

— Должно быть, шестерни заклинило. Я настроил противовес на свою массу, но сегодня я съел на завтрак чуть больше обычного, потому что вчера не успел поужинать. Должно быть, из-за перевеса корзина стала опускаться быстрее обычного, отчего и сработали стопора, придуманные мной на случай обрыва каната у противовеса. Так что я теперь даже не представляю, как спуститься.

— Ладно, — я спешился, морщась и скрипя зубами от боли. — Сейчас мы войдем и вас вызволим.

— Боюсь, не получится. Я всегда запираюсь на засов — места здесь, знаете ли, неспокойные, особенно ночью.

— Да мы заметили…

— Вам лучше вернуться в поместье и попросить у шахтеров пару пороховых зарядов — может, так получится сломать дверь.

Ага, конечно. В гробу я видал еще один спуск и подъем в этом проклятом седле, сидеть в котором столь же приятно, как и в пыточном кресле. К тому же, далеко не факт, что пороха хватит, чтобы сломать засов так, чтобы при том не сломать самого ученого, зависшего прямо над эпицентром взрыва.

А до изобретения нитроглицерина, который взрывается гораздо мощнее при меньшем объеме и более пригоден для направленного воздействия, еще целых семь лет. А до динамита, который можно взять в дорогу и при том не взлететь на воздух на первой же кочке, и того дольше.

Кстати, вот вам забавный факт — русский химик Николай Зинин долго изучал нитроглицерин в поисках способа сделать его более стабильным, и по итогу догадался пропитывать им порошки — например, карбонат магния. Опыт увенчался успехом — такой состав стал значительно менее опасным и пригодным для транспортировки.

Николай Николаевич рассказал об открытии соседу по даче, сын которого впоследствии применил эти знания в производстве и заработал баснословные для своего времени деньги. Звали того соседа — Эммануэль Нобель, который вместе с семьей переехал из Швеции в Петербург в 1837 году, когда бизнес на родине полностью прогорел.

А его сын — Альфред — по настоянию все того же Зинина отправился на учебу заграницу, и годы спустя успешно применил метод стабилизации для создания всем известной взрывчатки. Вот такая забавная история, мало относящаяся к делу, но отлично подчеркивающая дух эпохи, в которой мне посчастливилось оказаться.

Благо, что и мы оказались достаточно смекалистыми, приторочили к ручке и доскам лассо, лассо привязали к конской упряжи и выломали дверь совместным усилием троицы всадников. Заглянув в пролом, я увидел грубо сколоченную клеть, висящую всего в пяти метрах от пола. А это явно не та высота, спрыгнув с которой можно разбиться насмерть или даже сломать ноги.

— Егор, вы серьезно? — проворчал я. — Просто спрыгните — и все.

— Шутить изволите, сударь? — раздраженно бросил ученый. — Я еще пожить хочу.

— Свесьтесь с края лифта — так придется меньше падать.

— Свеситься с края? Я вам что — цирковой акробат, чтобы такие трюки исполнять?

— Можете забросить ему лассо? — я повернулся к лансельерос, и тот уверенно кивнул. — Егор, сейчас вам бросят веревку. Закрепите ее — и спускайтесь.

— Да вы издеваетесь?! Я вам что — моряк, чтобы по веревкам лазать? Лучше подайте мне лестницу или подставьте что-нибудь.

Я огляделся, но на первом этаже не имелось ровным счетом ничего такого, из чего можно сложить безопасную и устойчивую конструкцию высотой до пяти метров — ни ящиков, ни тюков сена. А единственная лестница представляла собой прибитые к стене перекладины, так что оторвать ее целиком попросту невозможно. Зато можно попробовать подняться наверх и разблокировать заклинивший механизм. Знать бы еще только, как он устроен.

— Егор, а как починить ваш лифт? Я могу послать солдата, чтобы он все исправил.

— Солдата?! — пленник лифта надменно усмехнулся. — Вы бы еще батрака туда отправили! Нет, вы не поймите меня неправильно, я не имею ничего против ни солдат, ни батраков, но мой подъемный механизм — чрезвычайно сложная и хрупкая работа, достойная лучших столичных часовщиков. И без должного знания и опыта приближаться к ней — просто кощунство. Все равно, что отправить на операцию мясника вместо хирурга. Ну а чего, они же оба орудуют ножами и вскрывают тела, а по вашей логике, это одно и то…

Гневную тираду оборвал оглушительный выстрел. Выпущенная Шеной пуля перебила канат, клеть грохнулась на пол и развалилась грудой досок, посреди которой в пыли и стружке сидел худощавый молодой человек среднего роста в некогда черной старомодной тройке и жабо вместо расхожего ныне галстука.

Выглядел агроном так, словно не упал с пяти метров в безопасном коробе, а наступил на противопехотную мину — стонал, пьяно мотал головой и потирал щиколотки с настолько скорбным видом, словно лишился обеих стоп.

— Вы целы? — Ева подскочила к ученому и присела на корточки. — Не бойтесь, я — медсестра.

— Я в порядке, — Егор надел круглые очки и нервно пригладил пышную шевелюру и короткие баки. — Если не считать пары заноз в заднице. И я говорю о вас, а не о том, что действительно впилось мне в гузно вашими стараниями.

— Мы здесь все немного ранены, — я протянул ладонь и помог встать. — Добро пожаловать в клуб, сударь.

— Давайте уже к делу, — буркнул Черных. — Если вы пришли не за долгом, то что вам от меня нужно?

— Ваше экспертное заключение для получения ссуды в банке.

— Мое? — мужчина удивленно нахмурился. — Но я могу подписать его только как агроном. Иного образования у меня нет. Вернее, есть, но нет диплома, потому что я — самоучка, а без диплома такая подпись не будет иметь юридической силы. А вот Ломоносов, между прочим, тоже был самоучкой, и это не помешало ему…

— Все нормально, — я поднял ладонь, только бы разошедшийся умник хоть на секунду замолчал. — Именно как агроном вы мне и нужны. Потому что я хочу закупить апельсиновые деревья. Очень много апельсиновых деревьев. А в благодарность за вашу помощь и поддержку я дам вам знания, о которых вы даже не смели мечтать.

— Да неужели? — Егор вскинул подбородок, явно уязвленный столь дерзким заявлением от ревизора — человека априори далекого от физических наук.

— Так и есть, — я самодовольно улыбнулся. — И я легко докажу это прямо сейчас.

Глава 8

— В общем, берете латунную ленту, — я взял чистый лист и принялся вдохновленно черкать грифельным карандашом — еще одним изобретением этой эпохи, пусть и не самым новомодным, но уже повсеместно распространенным. — И набиваете из нее такие вот кругляшки. Кругляши эти кидаете под пресс, чтобы получились маленькие стопочки или наперстки. Потом их надо как-то закалить… я уже не помню, как именно… Думаю, вы и сами догадаетесь по ходу дела, но суть в том, что стенки должны остаться тонкими, а донце — толстым. Для чего? Чтобы потом запрессовать в донце капсюль и проштамповать закраину. Если донце выйдет недостаточно прочным, патрон просто разорвет, и его потом замучаешься выковыривать из казенника. Да, и не забудьте просверлить в донце дырочку, чтобы огонь от капсюля попал в заряд. Ну а дальше дело техники — засыпаем меру пороха и вставляем пулю. Вуаля — унитарный металлический патрон готов. Можете попробовать изготовить несколько таких маслят для револьвера — и вы даже не представляете, сколько денег на этом можно заработать. Только продавайте все мексиканцам. Сеньор Вальехо — идеальный вариант для сбыта.

— Поразительно… — Черных поправил очки и разве что носом не уткнулся в рисунок. — Мне бы такое и в голову не пришло, — пытливый ум тут же начал цепляться за все возможные варианты и продумывать наиболее перспективные. — А что если сделать таким же образом винтовочный патрон? И вместо дульного заряжания сделать ее с надламывающимся стволом? Боюсь представить, как тогда вырастет скорострельность…

— Лучше сделайте винтовку револьверного образца. Только придумайте какой-нибудь способ закрыть каморы — например, наварив перед барабаном прочные щитки. А то порой бывает такое, что соседние патроны детонирует сами по себе. У револьверов это просто досадное недоразумение, но если держать оружие двумя руками… ну, вы понимаете.

— Да, — агроном машинально пошевелил пальцами. — Тут все более чем очевидно.

— И не сверлите слишком много камор, иначе патроны окажутся слишком близко, а это повысит риск детонации. Лучше сделайте четыре-пять — на мой взгляд, самый идеальный вариант. И поработайте над осью барабана, чтобы его можно было откидывать вбок, потому что я в гробу видал сначала выбивать по одной гильзе, а потом засовывать по одному патрону. И снабдите барабан штырьком с экстрактором, чтобы разом выбрасывать все стреляные гильзы. Тогда получится ускорить перезарядку с помощью вот такой штуки, — я наспех набросал кольцевую обойму с рукояткой. — Вставляете сразу четыре — ну, или пять — патронов и готово.

— Удивительно… — Черных нахмурился и вцепился в подбородок, и я буквально чувствовал, как разгоняется его мозг. — Это настоящая революция в оружейном деле.

— О нет, мой друг, — я откинулся на спинку кресла и самодовольно ухмыльнулся. — Революция — это продольно-скользящий затвор, магазин и газоотводная трубка. Но не будем забегать вперед. Лучше развивать это ремесло постепенно, от меньшего — к большему, от худшего — к лучшему. Только так можно избежать детских ошибок любого нового изобретения. Но даже простые унитарные патроны не только позволят вам рассчитаться с кредиторами, но и сколотить немалое состояние.

— Ну да, — мужчина недоверчиво хмыкнул. — Если только эти ваши патроны не разберут по кусочкам и сами не догадаются, как их делать. А получить патент — это минимум год беготни по кабинетам и неподъемная пошлина. Да и вряд ли Мексиканскую республику станет сильно волновать моя российская привилегия.

Привилегиями в империи называли патенты. И Егор совершенно прав — обратный инжиниринг любой запчасти проводится без малейших проблем. Это вам не квантовый компьютер и не космический корабль, все мое прогрессорство опережает текущий уровень технологий в лучшем случае лет на двадцать, и ни одного здешнего мастера не удивит ни унитарный патрон, ни даже винтовка Мосина.

И стоит этой самой мосинке оказаться в руках тех же американцев, и очень скоро вся их армия будет вооружена ими поголовно. И самое печальное — избежать этого попросту невозможно, особенно, когда ты не прячешь свои изобретения в тайном логове сумрачного гения, а торгуешь ими или применяешь по непосредственному назначению.

Что может быть проще, чем добыть трофей в бою, разобрать по винтику и тщательнейшим образом изучить. Так что самые большие деньги можно срубить только на самой первой продаже, пока диковинка не расползлась по всей стране.

Именно поэтому я решил начать с мелочей, а не с калашей. Вот почему хочу развиваться не через изобретения, которые рано или поздно повторит кто угодно, а через внедрение инновационных методов управления и организации труда.

Которые тоже легко освоить и перенять, да только большинство таких как Саттер или Вальехо тупо жаба задушит платить индейцам справедливую зарплату и обращаться с ними в соответствии с современным нам трудовым кодексом.

Такую систему сложнее скопировать скорее по личным корыстно-эгоистическим мотивам, нежели потому, что никто не понимает, как ее воспроизвести. Ведь еще в раннем средневековье стало доподлинно известно, что вольные артели и цеха по итогу приносят куда больше профита, чем крепостные и рабы.

Однако это не избавило мир ни от крепостничества, ни от рабства, ни от колониализма. И не помешало капиталистам просвещенного и гуманного девятнадцатого века эксплуатировать рабочих в хвост и гриву, из-за чего те жили впроголодь в чудовищных условиях.

Теория — это одно, а практика зачастую сталкивается с нежеланием отдельных индивидов жертвовать собственными преференциями в угоду общим интересам. Рабовладельцы юга разве не знали, что раб априори не может стать квалифицированной рабочей силой, без которой невозможно построить сильное промышленно развитое государство? Конечно, знали, но пока рабы обеспечивали им благосостояние и власть, они не собирались от них отказываться. И отучать их от этого пагубного пристрастия пришлось большой кровью — и не только, кстати, их одних.

А значит, ключ к успеху — именно в системном подходе. Не получится выиграть войну, просто дав мексиканцам крутые стволы или вооружив туземцев до зубов. Залог победы — менеджмент и стратегическое планирование, грамотная геополитика и расширение влияния, а не просто прибежать с калашами наперевес и всех перестрелять.

К слову, на эту тему есть очень годный японский фильм, где отряд современных военных попадает в эпоху средневековых клановых войн и вдребезги проигрывает тамошним самураям, несмотря на автоматы, танки и вертолеты.

Потому что самураи сразу прикинули танто к носу и действовали соразмерно возникшей угрозе, а не просто кидались с катанами под гусеницы. Например, они заманили танк в глубокий ров, после чего машина намертво застряла.

В моем случае, если заставить индейцев воевать в пехотном строю, как сейчас принято, то им не помогут даже бластеры из «Звездных войн» и силовая броня космодесанта. А вот маскировка, маневры и засадная тактика помогут справиться с врагом даже самым простым и незамысловатым оружием.

Андрес Пико разгромил куда более оснащенные силы генерала Карни с помощью обычных уланов — конных пикинеров, воспользовавшись плохой видимостью из-за непогоды. А Хосе Мария Флорес обратил в бегство хваленых морпехов, просто таская по пляжу старую пушку и паля из разных позиций, отчего американцы подумали, что мексиканцы задействовали мощную береговую батарею, и предпочли отступить.

Так что маневры, тактика и военная хитрость превыше всего, а крутые стволы — лишь более удобный инструмент для достиженияцели с меньшими издержками. Но унитарный патрон все равно сгодится для начала, ведь его и так изобретут в самое ближайшее время, а если изготовить и продать крупную партию, Егор вполне может успеть закрыть все долги.

— В общем, давайте поступим так, — я сел поудобнее и взял чашку чая. — Сейчас Вальехо в Россе, и проведет там пару-тройку дней с инспекцией, — я постучал ногтем по винной бутылке, что стояла подле Егора, и тот с пониманием хмыкнул.

Я же вспомнил презабавнейший факт из биографии коменданта, когда на заре войны американские поселенцы захватили Соному, чтобы присоединить эти земли к США. Хозяин, будучи ярым американофилом, не стал сопротивляться, поэтому мятежники взяли город без боя.

Вместо сражения Вальехо пригласил их в свое поместье — Лачрима Монтис — чтобы выторговать для себя более вкусные условия капитуляции. Где принял по наивысшему разряду и угостил своим лучшим вином, однако повстанцы скрутили его и бросили в тюрьму Форт-Саттер — да-да, резиденции приснопамятного Джона Августа — где продержали почти два месяца без каких-либо на то оснований.

Вальехо на них жутко за это обиделся, но, к сожалению, не изменил мнения ни о самих янки, ни о сдаче им Калифорнии. Но кто знает, как события сложатся в этот раз — при моем непосредственном участии? Кто знает, кто знает…

— К тому моменту вам надо изготовить первый тестовый образец. Так сказать, пробник. А когда Мариано заглянет в гости на обратной дороге — а он непременно заглянет, ему очень понравилось ваше вино — вы предложите ему пострелять и лично убедиться в возможностях унитарных патронов. И если ему понравится — а ему непременно понравится — предложите сразу крупную партию. Вальехо сказочно богат, у него сотни тысяч акров ранчо и асьенд, так что пусть раскошеливается. Только требуйте от него расчет в песо — сейчас это главная резервная валюта и с охотой принимается по всему миру. И сразу настаивайте на договоре или долговой расписке, никаких устных соглашений и пустых обещаний. Если хочет много патронов и стволов — пусть вносит предоплату на станки и материалы. Главное, чтобы он отстегнул как можно больше серебра за раз. Как только патроны разойдутся по республике, мы потеряем преимущество первооткрывателя, и конкурировать станет очень сложно.

— А вы не боитесь, что Мексика сильно нарастит военную мощь благодаря этой сделке? — с опаской спросил Черных.

— Боюсь ли я этого? — я расплылся в торжествующей ухмылке. — Я именно этого и добиваюсь. Пока бездари и остолопы решают судьбу колонии, я решаю судьбу всей Калифорнии. И поверьте — здесь есть, за что побороться.

— Сомневаюсь, что Компания с вами согласится, — вздохнул собеседник.

— А я и не собираюсь ей ничего объяснять и доказывать. Я все покажу на личном примере. И когда Росс расцветет и начнет приносить солидную прибыль, РАК сама из кожи вон вылезет, чтобы сберечь этот актив.

Егор с недоверием посмотрел мне в глаза:

— Звучит, как сущая авантюра. Вы, сударь, часом не авантюрист?

Я усмехнулся:

— Знаете, как называется авантюрист, которого ведет не мечта, а знание? Стратег — вот как. Я смотрю в будущее на десятилетия вперед, пока другие ищут сиюминутную выгоду и сдаются, не получив все и сразу.

В гостиную вошла молодая креолка в черном платье, белом переднике и подносом в руках. Когда девушка ставила обед на столик, я заметил у нее на запястьях зарубцевавшиеся следы от оспы.

— Не переживайте, — Черных уловил мой напряженный взгляд. — Я привил всех своих рабочих. Да и сам привился тоже.

— Человечьей или коровьей? — на всякий случай уточнил я.

— Коровьей, конечно же. Так гораздо безопаснее.

— Вы, кстати, не знаете, Ева Сергеевна обучена сей практике?

— Без понятия, если честно. Андрей Алексеевич точно знает. А что?

— Если у вас будет лишнее время — не могли бы вы дать ей пару ознакомительных уроков?

— Думаете, нам грозит эпидемия?

— Все возможно. До полной победы над этой заразой еще очень далеко. И я хочу подстраховаться.

— Что же… — Егор слегка покраснел, поправил жабо и уставился в тарелку с печеным картофелем, куриной отбивной и кукурузой. — Пожалуй, я могу это устроить.

— Премного вам благодарен.

Какое-то время мы ели молча. Затем ученый выпил залпом полбокала вина и спросил:

— Вы и впрямь считаете, что Росс можно спасти?

— Я так не считаю, — ответил я, и агроном удивленно вскинул брови. — Я уверен в этом на сто процентов. Даже на двести. Русская Калифорния станет раем на Земле. Даже не сомневайтесь.

— Только из-за апельсинов? — продолжил недоумевать собеседник.

— Не только. Здесь прекрасно растут финики, авокадо, зелень, клубника… — чуть не добавил — россыпи золота на миллиард долларов. — Да много что еще — даже пшеница, только вдали от побережья. Кстати, вам знаком способ газации питьевых жидкостей?

— Метод Швеппа? — Егор кивнул. — Разумеется.

Я невольно улыбнулся. Иоганн Швепп разработал метод промышленного производства газировки еще в 1783 году, хотя по образованию и ремеслу этот немец — ювелир и часовщик. Но он первым смекнул, куда ветер дует, и дошедший до нас всемирно известный бренд Shweppes основан именно им в те бесконечно далекие годы.

А за десять лет до него шведский химик Торберн Бергман научился производить двуокись углерода в огромных количествах, просто заливая мел серной кислотой. Но в ту пору минералка считалась лекарством и отличалась мерзким солоноватым привкусом — еще более едким и насыщенным, чем у теплого слабогазированного «Боржоми».

И почти до конца девятнадцатого века разливалась исключительно в аптеках и не пользовалась особым спросом, пока ее не догадались смешивать с сиропами, красителями и продавать, как модный прохладительный напиток.

В 1885 появился «Доктор Пеппер» (казалось бы, при чем тут доктор?), год спустя — «Кока-Кола», которую придумал фармацевт как тоник для мозга (что весьма иронично, учитывая ее оригинальный состав), а в 1898 впервые появляется «Пепси».

Так что «Добрый Росс» или «Форто-Фанта» — ни разу не анахронизм, а мудрое и дальновидное решение. Надо только поработать над названием, маркетингом и воспроизвести кронен-пробку образца 1892 года, потому что обычное пробковое дерево совершенно не годится.

Впрочем, его можно армировать проволокой, как у шампанского, или заменить более дорогой, но надежной бугель-пробкой, но это все слишком далеко идущие планы. Но они нравятся мне куда больше торговли патронами и «калашами». Потому что лично я не помню ни одного попаданца, кто развивался через газировку.

— Но зачем это вам? — спросил Черных. — Это же просто завлечение для посетителей аптек. Полезность минеральной воды для здоровья до сих пор не подтверждена.

— Об этом — чуть позже, — я поднял указательный палец. — Сейчас самое главное — рассчитаться с долгами и заработать стартовый капитал. Экспедиция в Перу или Чили за сотней плодоносящих деревьев влетит мне в солидную копеечку.

— А вы уже подыскали место для плантации?

— Если честно, я об этом еще даже не думал, — я вздохнул.

Егор вскочил, как ужаленный, сорвал на стены карту и разложил прямо на столе, не удосужившись убрать тарелки.

— Лучшие места — вот здесь, — он ткнул в просторные луга недалеко от того места, где Славянка впадала в океан. — Много солнца, много незанятых земель и близкий источник пресной воды, а губительные для злаков прибрежные туманы станут апельсинам живительной влагой. Черт возьми! — он в сердцах стукнул кулаком по столу. — Как вы догадались?

— О чем?

— Об апельсинах. Я перебрал дюжину вариантов рассады, но на них даже не задержался. Очевидно, виноград гораздо лучше и выгоднее для этих мест.

— Виноград годится только для вина и спирта. А витамин С чрезвычайно важен как в дальних плаваниях, так и в северных поселениях вроде Аляски или Камчатки. К тому же, эти плоды куда проще переносят долгую транспортировку и лучше поддаются обработке. Одна цедра чего только стоит. При правильном подходе она станет новой специей для Старого Света.

— А что такое витамин С? — ученый нахмурился, впервые услышав незнакомое слово.

А я мысленно хлопнул себя по губам, вспомнив, что хоть свойство цитрусовых против цинги известно уже лет сто, сам витамин откроют лишь в начале двадцатого века.

— Ну, это лекарство от цинги, что содержится в соке. Ц — значит, цитрус.

— Ах, вот значит, как. Выходит, вы и Камчаткой занимаетесь? — Черных нервно поерзал, а чело его омрачилось тягостным напряжением. — А то я как раз подумываю отправиться туда после продажи колонии. Там тоже беда с продовольствием и свирепствует цинга.

— Просто верьте мне, — я не стал вдаваться в подробные объяснения. — Я знаю, что делаю. И если четко следовать плану, нам не придется никуда уезжать.

— Тогда я с вами, — с пылающим взором выпалил ученый. — Можете на меня рассчитывать.

— Гляжу, вы прям загорелись этой идеей.

— Еще бы, черт побери. Мне нравится эта земля, нравится моя работа, нравятся эти чудесные люди… Я хочу приносить пользу народу, а не корпеть над книжками без возможности применить знания на практике. Какой вообще прок в науке, если она не делает жизнь лучше?

— Не переживайте, — я вновь улыбнулся. — Я дам вам столько практики, что вы еще трижды пожалеете, что связались со мной.

После обеда служанка-креолка проводила меня в гостевую комнату. Я переоделся в свободные хлопковые штаны и рубаху, как вдруг девушка постучала вновь, чтобы забрать костюм в стирку. Входить наотрез отказалась — видимо, смущалась моего полураздетого облика, поэтому пришлось встать, положить костюм в плетеную корзину и выставить за дверь.

К слову, тройка преизрядно пострадала после ночной погони и остро нуждалась в паре-тройке заплаток, но в тот момент меня это не особо заботило. Скачка страшно измотала, нога разнылась, и мне истово хотелось спать. Но не успел я коснуться подушки, как вновь раздался стук, а вслед за ним — знакомый голос:

— Игнат Иванович, это Ева. Вам надо поменять повязки.

— С ними все в порядке, — проворчал я.

— Почем вам знать — вы же не врач. Или хотите, что бы у вас там личинки завелись? Открывайте немедленно, не то я попрошу Егора Лаврентьевича сломать замок.

— Господи… — я зажмурился. — Входите, не заперто.

Послышалось тихое кряхтение, ручка медленно опустилась, но тут же с щелчком вернулась на место. Кряхтение повторилось, и ручка наклонилась чуть ниже, а затем раздался оглушительный лязг, плеск и громкий визг. Я вскочил, позабыв о боли в бедре, и ринулся на помощь, ожидая чего угодно — вплоть до нападения тайного агента Саттера, что проследил за нами до усадьбы и украдкой пробрался внутрь.

Но все оказалось куда прозаичнее. Грудастая растяпа несла в руках тазик с горячей водой, и вместо того, чтобы просто поставить его на пол, попыталась открыть дверь локтем. И по итогу выронила таз, прокипяченные бинты и облила подол, не ошпарившись лишь потому, что флиртовала с поваром на кухне, и за это время вода успела остыть. В противном случае все могло закончиться для бестолочи крайне скверно, потому что ожоги в эту эпоху столь же опасны, как оспа или тиф.

— Боже, я вся мокрая… — она встала и принялась запоздало оттряхиваться. — А у меня нет сменного платья.

— Так попросите у кого-нибудь.

— У кого? — блондинка всплеснула руками. — Вы мой бюст вообще видели? Мне шьют платья на заказ, а у местных помо совсем маленькие персики, их одежда для меня не годится.

— Тогда просушите его — и все. На такой жаре оно высохнет за полчаса.

— Ваша правда, — Ева вошла в комнату, ослабила шнуровку на спине и сбросила с себя влажную ткань.

— Господи! — я резко отвернулся и поморщился от боли в ноге. — Что вы творите?

— Как что? — гостья захлопала ресницами. — Вы же сами сказали просушить платье. А как его сушить, если перед тем не снять?

— Но не в моей же комнате! А в своей.

— Но как я пойду в свою комнату голышом? Меня же все ранчо увидит.

— Ну так надо было… — я стиснул зубы и махнул рукой — бесполезно.

— Вы так и будете стоять в коридоре?

— А что еще прикажете делать?

— Но мы же не глупостями какими-то заниматься будем, а медицинской процедурой. Тем паче, мы же вроде бы договорились, что в лечебнице стесняться нечего.

— Мы не в лечебнице. Так что накиньте хоть что-нибудь, имейте совесть.

— Ладно-ладно… — Ева недовольно вздохнула и чем-то зашуршала. — Так лучше?

Я осторожно обернулся и чуть не потерял дар речи. Медсестра облачилась в простыню, как в римскую тогу, оставив открытыми плечи и декольте, на которые каскадом падали распущенные золотистые волосы. И вроде все прикрыто, и вроде все прилично, но мотор рванул в галоп с такой силой, что я невольно схватился за сердце, как при инфаркте.

— Вы в порядке? — девушка тут же подскочила и взяла под локоть. — Совсем себя не бережете. Присаживайтесь.

Она усадила меня на кровать, взяла тазик с бинтами и жестяной фляжкой и поставила на табурет. Затем опустилась на колени прямо напротив и принялась без спросу и разрешения стягивать с меня портки.

— Вы что удумали? — возмутился я.

— Как я буду менять повязки, не сняв штаны? — вполне резонно ответила медсестра.

Я вздохнул и на всякий случай прикрыл срам подушкой.

— Ну что вы как маленький? — Ева надула губки. — Девок голых никогда не видели? Небось, всех крестьянок дома перелапали, а тут недотрогу строите.

— Не отвлекайтесь, — проворчал я, стараясь не смотреть вниз.

Пальчики Евы столь шустро орудовали в опасной близости от причинного места, что будь подушка чуточку тоньше, и толку бы от нее не осталось никакого. Избавившись от старых повязок, девушка наклонилась еще ниже — то ли силясь рассмотреть раны в упор, то ли пытаясь определить по запаху, не занес ли я какую инфекцию. И от горячего дыхания на коже мне пришлось задействовать вторую руку, чтобы сдержать рвущегося на волю циклопа.

— Знаете, а все заживает вполне себе неплохо. Я бы даже сказала — отлично. Но все равно надо обработать спиртом. Так что наберитесь терпения и морально готовьтесь. Если не будете кричать и дергаться — поцелую вас в лобик.

— Делайте уже, — я вдохнул поглубже, готовясь к очередным непередаваемым ощущениям, хотя нутром и понимал, что это всяко лучше каленого железа или горящего пороха.

Ева откупорила фляжку и щедро плеснула на раны. Боль пронзила такая, словно меня облили напалмом. В глазах помутилось, и я откинулся на кровать со стиснутыми до хруста зубами и веками, сжатыми до цветастых пятен.

— Ну все, все, — медсестра принялась дуть на кожу. — Сейчас пройдет. В бою такие отважные, а тут хнычете, как ребенок.

Я не стал объяснять ей, что адреналин и дофамин действуют на организм принципиально по-разному. Просто дождался, когда она повяжет чистые (относительно) бинты и вежливо попросил на выход. Не потому, что мне не нравилась ее компания, но потому, что адски хотел спать.

— Но ведь платье еще не высохло, — Ева насупилась. — Вы изволите меня выгнать в неглиже?

— Ладно… — протянул я, забираясь под одеяло. — Можете остаться.

Она ничтоже сумняшеся села рядом и закинула ногу на ногу, обнажив загорелую кожу.

— Это одноместная койка, если что. Вон табурет стоит.

— Но он жесткий и весь в занозах. Можно я здесь посижу?

— Здесь — нельзя, — я указал на соседний край, потому что девушка взгромоздилась прямо в изголовье. — Там сядьте.

Ева с неохотой подчинилась, я же отвернулся к стенке, закрыл глаза и приготовился погрузиться в дремы о великой русской Калифорнии, как вдруг соседка произнесла:

— Как думаете, что сейчас творится в Россе?

— Не знаю.

— Я просто беспокоюсь за Андрея Алексеевича. И за Елену Павловну с ее малышами. За Ротчева тоже переживаю.

— Ева Сергеевна, я пытаюсь заснуть…

— Хорошо. Извините.

Молчание продлилось рекордно долгое время — почти две минуты. После чего медсестра спросила:

— Хотите, я вам спою?

— Если бы я хотел послушать песни, я бы так и сказал — спойте, душенька. Но я хочу, чтобы вы помолчали хотя бы немного.

Она притихла, но принялась ритмично постукивать босой ногой по дощатому полу, и этот стук взбесил меня сильнее, чем рота солдат, марширующих под окном или табун лошадей этажом выше.

— Ева, можно потише?

Звуки стихли, но, увы, ненадолго.

— Это потому что я безродная мещанка, да? — с обидой произнесла гостья. — Поэтому вы так меня ненавидите и презираете?

— Господи боже мой… — я накрыл голову подушкой. — Я не ненавижу вас, я просто хочу поспать.

— Как вам будет угодно. Я больше не издам ни звука. Даже дышать перестану, лишь бы не вызвать у вас очередную вспышку гнева. Быть может, вы наконец обретете покой, когда найдете мой хладный труп на полу у кровати…

— Ну, все… — я встал, снял с подоконника почти высохшее платье и всучил назойливой соседке. — Марш отсюда.

— Но я могу хотя бы переодеться? Не выгоните же вы меня в коридор, на посрамление пред всей усадьбой?

— Одевайтесь, — я вновь отвернулся к стене. — И потом чтоб духу вашего тут не было.

Девушка зашуршала платьем, а затем игриво спросила:

— А не могли бы вы помочь затянуть шнуровку?

— Не могу, — процедил я. — Выметайтесь.

Она сердито фыркнула и удалилась, нарочито громко чеканя шаг. Я же в кои-то веки блаженно зажмурился, как вдруг снаружи набатом загремел кузнечный молот, и вскоре к нему подключились сверла, пилы и бог знает что еще, отчего я чувствовал себя лежащим посреди токарного цеха.

— Да еж вашу медь… — простонал я и уставился в потолок.

Но запредельная усталость переборола все раздражители, и я отключился, хотя это и впрямь больше напоминало потерю сознания от измождения. Я проспал больше суток, хотя показалось, что всего несколько секунд. И разбудил меня не грохот машин и не голос надоедливой блондинки, а громкий выстрел неподалеку от дома.

Я вздрогнул и привстал на локтях, напрягши слух до предела, но не услышал ни воплей, ни криков, ни беготни, ни иных шумов, что намекали бы на некую беду. Кто-то просто методично выпускал пулю за пулей — одну, вторую, пятую, затем прерывался на считанные мгновения, и продолжал спокойный отстрел.

Должно быть, этот кто-то упражнялся в тире, но скорость, с которой он это делал, немало меня удивила. Ведь обычно после опустошения барабана шла довольно долгая пауза, однако неизвестный ухитрился высадить тридцать патронов с минимальной задержкой для перезарядки.

Я осторожно встал, будто боясь спугнуть таинственного стрелка, и подошел к окну. И увидел неподалеку Егора с револьверной винтовкой в руках. Он метко бил по тюкам соломы на берегу реки, надламывал раму, вставлял в каморы обойму и продолжал пальбу, явно пытаясь определить, сколь быстро может разогнаться новое оружие.

А подле его ног в лучах заката поблескивал сплошной ковер латунных гильз.

Глава 9

Я взял трость и вышел во двор прямо в «пижаме», ничуть не стесняясь настороженных взоров мужчин и любопытных у женщин.

— У вас получилось, — с облегчением произнес я, подойдя к ученому.

— Разумеется, — с легким бахвальством ответил Егор и поправил очки. — Если знать идею, воплотить ее совсем несложно.

— Вы позволите?

Он протянул мне винтовку с шестигранным кованым стволом. Я надломил ее, вставил последние пять патронов и выпустил один за другим в тюк соломы на берегу. С удовлетворением кивнул и вернул обратно, не забыв добавить важное замечание:

— Рама слегка болтается. А со временем будет шататься еще сильнее. Лучше сделать ее цельной, а барабан — откидным.

— Понял. Но, боюсь, у нас возникла куда более серьезная проблема, чем структура рамы.

— Что случилось? — насторожился я.

— Прошу за мной. Покажу все наглядно.

Черных сопроводил меня на веранду подле дома, обставленную на манер летнего кафе. Горничная-креолка принесла скромный завтрак — вареные яйца, свежий хлеб и козий сыр. Хозяин попросил бутылку вина, я — чаю, и как только девушка удалилась, Егор схватил кусок мела и подошел к широкому дощатому щиту, приколоченному прямо к стене.

— Сотня бумажных патронов стоит около трех долларов. И столько же песо, потому что нынче их курсы примерно равны, — агроном нервно начертал на доске 1:1, — и песо вполне успешно ходит в Штатах, но сейчас не об этом. Допустим, за счет новизны и полезности нам удастся убедить Вальехо покупать сотню унитарных зарядов за… скажем, двадцать песо, — Егор стер написанное прямо рукавом. — Хотя нет, давайте представим совсем уж фантастический сценарий и до предела поднимем планку. Вы же любите ставить все на красное, верно? Пятьдесят песо за сотню! Это именно та баснословно-астрономическая сумма, которую вы давеча мне сулили. Но вот вопрос — сколько именно патронов нужно продать, чтобы покрыть все наши расходы.

Я нахмурился, начав понимать, куда он клонит.

— Мой долг перед Компанией — тысяча долларов, если перевести в местную валюту, — Егор вновь застучал мелом с таким видом, будто показывал всему миру теорию относительности. — Вы же хотите закупить сотню плодоносящих апельсиновых деревьев, так?

Я молча кивнул.

— Я помню цены в Перу, хотя за минувшие годы они, скорее всего, выросли. С учетом доставки, кадок с землей и прочих затрат получится около десяти песо за штуку. То есть, плюс еще одна тысяча только за сами деревья. Но! — ученый вскинул указательный палец, — сюда же нужно включить и стоимость фрахта. Бриг из Сан-Франциско до порта Кальяо стоит в среднем от полутора до трех тысяч песо туда-обратно. Усредним для удобного счета до двух тысяч. Итого — уже четыре. Но есть нюанс — ни один корабль, что курсирует по этому маршруту, не увезет сто деревьев за раз. И вот почему.

Агроном схематично набросал остроносый корпус с видом сверху и отразил на нем мачты, бухты канатов, крепления такелажа и прочие занятые площади, необходимые для управления кораблем.

— Кадки можно разместить только на верхней палубе, потому что растениям нужно много света. А еще им нужно много воды, потому что плавание займет от полутора до двух месяцев — и это при самом благоприятном раскладе. Но сколь угодно воды на борт не возьмешь, потому что на нижней палубе стоят пушки, а без них ни один вменяемый капитан на такой рейс не подпишется. И с учетом всех оставшихся свободных площадей получится, что даже если заставить кадками гальюны и квартердек, корабль сможет увезти за раз не более полусотни деревьев. То есть, придется нанимать два корабля, а это еще четыре тысячи сверху. И я бы накинул еще парочку на непредвиденные расходы, взятки, пошлины, откупные и прочая и прочая, итого на все ваше мероприятие понадобится десять тысяч долларов — и это самый экономный минимум.

Я стиснул зубы, во всей красе представив, насколько это громадные бабки. Чтобы вы понимали, на десять штук можно купить три полностью снаряженных брига или шхуны. Три, мать их, быстроходных посудины, способных пересекать океаны и совершать кругосветные путешествия.

— Допустим, — Егор продолжил яростно стучать по доскам, — госпожа Ротчева ссудит вам половину, в чем я имею все основания сомневаться. Итого, чтобы заработать указанную сумму, которую вполне законно уже именовать капиталом, нам нужно продать Вальехо патронов на пять тысяч песо. То есть, придется произвести ровно десять тысяч штук. С моими мощностями я смогу выпускать примерно по сто штук в день. А значит, на всю партию уйдет примерно три месяца — и это если не случится никаких форс-мажоров вроде пожаров, эпидемий, вражеских налетов и далее, и далее. Проще говоря, на мой скромный взгляд, вы малость переоценили жизнеспособность своей затеи. Особенно в условиях столь малого масштаба ручного производства, какое имеется в моей усадьбе.

Я поразмыслил немного, хлопнул по столу и решил идти ва-банк:

— Тогда к черту всю эту мышиную возню. Мы продадим Мариано чертеж патрона с подробнейшей спецификацией сразу за десять тысяч.

— И все-таки вы авантюрист, — Черных покачал головой. — Или хуже того — опасный безумец.

— Просто вы не знаете, что стоит на кону, — проворчал я, откинувшись на спинку. — Десять тысяч — это пыль по сравнению с тем, что таится в недрах Калифорнии.

— Вы намекаете на серебро? — настороженно уточнил Егор.

— Берите выше.

— Золото… — он медленно опустился на стул и задумчиво уставился вдаль. — Ну, разумеется. Вот зачем вас послала РАК, так ведь? Вот истинная цель вашей инспекции…

Я просто кивнул, не желая вдаваться в подробности. Да и зачем, если этот парень и так все схватывает на лету.

— А Ротчев знает?

— Никто не знает, — хмуро бросил я. — И не узнает, пока Калифорния не станет российской губернией. В ином случае эти земли достанутся кому угодно, только не нам.

— Поразительно… Они хотят продать форт, который буквально стоит на горе золота…

— Нет, оно находится немного дальше. Но суть вы уловили верно. И все же я попрошу об этом не распространяться, иначе мне придется от вас избавиться. Компания край не любит разбрасываться тайнами, особенно такими.

Егор вцепился в край стола и побледнел, явно приняв мои слова за чистую монету.

— Тогда почему Компания не даст вам столько денег, сколько нужно? — агроном задал более чем уместный вопрос.

— Давайте не отвлекаться от нашей проблемы. Вы и так узнали сильно больше, чем мне разрешено говорить.

— П-понял… Вопросов больше нет. Но это не отменяет нашей проблемы. Вальехо — чрезвычайно хитрый, скользкий и жадный тип. Он будет увиливать и выкручиваться всеми правдами и неправдами, лишь бы только сбить цену. А то и вовсе предложит взамен долю в каком-нибудь мутном дельце или сомнительном предприятии.

— Значит, придется убедить его конкретным примером. И доказать, что унитарный патрон стоит гораздо дороже десятки, а мы, по доброте душевной и в силу соседских отношений, уже скостили цену раза этак в два.

— И как вы предлагает это устроить?

— Пока не знаю. Но нам понадобится нечто предельно наглядное, чтобы даже до такого ушлого дельца дошло, что ему предлагают за копейки тему, на которой он поднимет миллионы. И это должно быть нечто более вразумительное и доходчивое, чем просто стрельба по мишеням. Так что этот аспект я возьму на себя. Вы же подготовьте чертежи и описания в единственном экземпляре, чтобы можно было сразу предложить их гостю. Мастера же пусть изготовят столько патронов, сколько успеют, и переделают под них несколько револьверов.

На том и порешили.

***

Егор немедленно отправился в свой кабинет, я же подошел к бочке свежевыжатого (выдавленного) виноградного сока, зачерпнул глиняный кувшин и устроился в тенечке под навесом, наблюдая за танцами трех индианок. Те мигом срисовали мой взгляд и принялись всячески привлекать мое внимание, но я смотрел куда-то сквозь их соблазнительно извивающиеся тела и прокручивал в уме вариант за вариантом.

И в конечном итоге пришел к выводу, что самый лучший способ впарить что-то втридорога — это заставить покупателя истово захотеть эту вещь. Чтобы не ты носился за ним и вешал лапшу на уши, а он сам искренне заинтересовался в покупке. А уж я, в свою очередь, сомневался бы и ломался, как девица на выданье, мол, мне и самому нужно, и в империи заплатят больше, а американцы и вовсе оторвут изобретение с руками.

Нужно придумать нечто вроде аукциона, только с одним реальным участником и несколькими воображаемыми — точнее, заочными. Потому что и Мексика, и Штаты и впрямь отвалят за унитарный патрон сильно больше десяти тысяч.

Что, опять же, не помешает Вальехо сделать копию чертежей для себя, а оригинал продать какому-нибудь правительству втрое, а то и вчетверо дороже. В таком случае моей второй по важности задачей станет убедить его не сливать чертеж янки, но сделать это более чем просто.

США на три головы превосходят Мексику в военно-техническом плане, и я мог бы намекнуть, что они и сами вплотную приблизились к подобному открытию и, как следствие, заплатят гораздо меньше республики. Но это, опять же, сработает лишь в случае крайнего интереса Мариано к покупке спецификации.

А я как раз не мог сообразить вменяемый способ этот самый интерес пробудить. Так, чтобы комендант буквально бегал за мной и дергал за рукав с просьбой поделиться сим великим знанием за любые деньги. И всякие демонстрации, презентации, сравнения, учебные стрельбы и прочие приемы маркетологов здесь совершенно не годились.

Нужно было что-то настолько наглядное и убедительное, чтобы все вопросы и колебания отпали сами собой. Вальехо должен захотеть патрон так же, как утопающий — спасательный круг, как похмельный алкаш — чекушку, как обжора — двойной гамбургер. Но как именно это провернуть в голову почему-то не шло, как бы глубоко я не погружался в пучину напряженных размышлений.

Вдруг перед глазами возникла расшитая пестрая туника, заслонившая прелестных виноградных танцовщиц. Я поднял глаза и увидел Шену с куда более хмурым выражением лица, чем обычно. Хотя прежде мне всегда казалось, что угрюмее уже просто некуда.

— Прохлаждаешься, белый вождь? — с вызовом спросила охотница. — Ты не забыл о беде моего народа? Помнишь, что пообещал Монгво и Кахау?

— Нет, конечно. Но сперва мне надо дождаться Вальехо — это очень важно для всех нас. В том числе, и для твоего племени.

— Толстый вождь придет нескоро, — уверенно заявила помо. — Он повезет из крепости много добра. Караван пойдет медленно, придется ждать много дней.

И тут меня как громом разразило. Мариано заглядывает в Росс не для того, чтобы просто поболтать и весело провести время. Он закупает тамошние товары, и это явно не гнилая пшеница и шкура — этого у него самого на ранчо по горло.

Да и если бы возникла нужда в таком барахле, он бы послал офицера или управленца, но точно бы не поехал сам. А раз явился лично, значит, речь идет об очень крупной и не совсем легальной сделке — скорее всего, о закупке новейшего российского оружия. И это — самый лучший момент показать, что кое-какие технологии можно купить прямо на материке, а не ждать почти год, пока груз дойдет из Кронштадта.

— Шена, будь добра — присядь, — я указал на соседний стул.

Девушка машинально подчинилась, не сводя с меня цепкого взора.

— Мне снова понадобится помощь твоих братьев. Но на этот раз никто из них не пострадает — даю слово.

— Что тебе нужно? — с недоверием спросила она.

— Десять человек должны взять винтовки и револьверы и расположиться вдоль дороги к форту, примерно в километре от усадьбы. Вы получите капсюли и порох, но вместо пуль вам выдадут пыжи. Ваши гром-палки будут изрыгать огонь и грохот, но не убьют тех, в кого вы целитесь. Это называется…

— Холостой выстрел, — закончила Шена. — Я провела среди русских всю свою жизнь. Я знаю, что это такое. Я не в пещере родилась.

— Верно, — я виновато улыбнулся. — Разумеется. В общем, вы устроите засаду на толстого вождя, но понарошку. Это будет как детская игра или спектакль…

— Ты хочешь меня оскорбить? — проворчала индианка. — Я знаю, что ты имеешь в виду. А еще я умею читать и писать.

— Да, точно… Не принимай близко к сердцу, просто я волнуюсь и несу околесицу. Так вот — близко к ним не подходите, прячьтесь за деревьями и камнями, и по возможности вообще не спускайтесь с вершин. А как только ваш дозорный заметит караван — немедленно пошлите ко мне гонца и обо всем доложите. Едва начнется перестрелка, мы с Егором прискачем на выручку Вальехо, начнем палить, куда попало, и прогоним вас. И намажьте лица сажей, чтобы никто не узнал… Так, на всякий случай. Все понятно?

— Нет, — холодно произнесла спутница. — Повтори еще раз.

— Ну, короче, прячетесь на холмах и… — я уловил злобный взгляд и поднял ладони: — Ты ведь это нарочно, да?

— Я все поняла, как только ты начал. Я — не тупая дикарка. И не безмозглая обезьяна. Так нас называет только Саттер.

— Прости… — я вздохнул и потер переносицу. — У меня и в мыслях не было думать о тебе подобным образом. Просто эта инсценировка очень важна для нас. И должна пройти без сучка и задоринки. Собери верных братьев, а я поговорю с хозяином насчет оружия. И помни — никто не должен узнать, что мы все это подстроили.

Шена молча кивнула и ушла. Я же похромал на поиски Черных, и нашел Егора в тесной заставленной книжными шкафами комнатушке. Ученый сидел за столом, сплошь обложенный чертежами, линейками и карандашами, и старательно выводил пером описание технологического процесса на испанском языке.

Я сел в кресло напротив и подробно обрисовал суть задуманного. Агроном долго смотрел мне прямо в глаза, а затем коротко изрек:

— Сударь, вы авантюрист.

— Кто не рискует — тот не пьет шампанского, — парировал я.

— Это девиз всех авантюристов.

— Так вы согласны?

— Если это поможет сберечь колонию — да, согласен.

***

Гонец от Шены прибыл вечером третьего дня.

Все это время я провел, как на курорте. Загорал, купался в речке, парился в бане, пил свежий сок и наслаждался простой, но очень вкусной фермерской пищей. А самое главное — вдоволь спал, привыкнув к постоянному грохоту за окном.

Каждый вечер после долгих тягот и забот индейцы собирались у больших костров, играли на флейтах, пели и танцевали. С охотой приглашали и меня, но я по понятной причине присоединиться к ним не мог, однако с удовольствием наблюдал со стороны.

Все это самым благостным образом сказалось на моих ранах, и к лошади я подошел, почти не опираясь на трость, и взобрался в седло без посторонней помощи. Егор уже ждал у ворот. Он передал мне ремень с кольтом, барабанную винтовку и сумку со снаряженными обоймами. Проверив экипировку, мы выдвинулись к условленной точке. Больше никого с собой не взяли, и на то имелись три причины.

Во-первых, лишние свидетели нам ни к чему. Солдат пришлось бы или посвящать в детали плана, что крайне чревато, или они начали бы стрелять по «налетчикам» прицельно и могли запросто кого-нибудь ранить или убить.

Во-вторых, для запланированного представления двух человек хватит с головой, ведь мы рисковали не больше актеров на подмостках. Ну и в-третьих, тот факт, что всего два человека — причем один кабинетный ученый, а второй вообще счетовод — обратили в бегство целый отряд разбойников, произвело бы на покупателя сильнейшее впечатление. И Вальехо, не будь дураком, сразу смекнет, куда подует ветер, когда такое чудо-оружие окажется в руках отряда опытных бойцов. А следовательно, и заплатит столько, сколько попросим.

Так что мы неспешно скакали навстречу каравану, пока не услышали вдали грохот выстрелов. Я пришпорил коня и рванул вперед, а когда выехал из-за поворота, увидел крайне странную картину. Всадники сбились в круг посреди дороги и отстреливались из всех стволов, при этом двое лежали на земле с окровавленными мундирами, а третий рухнул замертво почти сразу после нашего появления.

Я натянул поводья и замер, не понимая, что вообще происходит. Неужели индейцам по ошибке дали пули? Но ведь Шена наверняка предупредила их не стрелять боевыми, так какого черта они творят? Однако облачка дыма белели сильно ниже вершин холмов, на которых должны засесть «налетчики». К тому же, сполохов было так много, и вспыхивали они так часто, что нападавших собралось как минимум вдвое больше отряженной десятки.

— Игнат, что делать? — с испугом спросил Черных.

— А что еще остается? — я вытащил кольт. — Спасать Вальехо.

Я бы мог отправить Егора назад за подкреплением, но к моменту его возвращения мексиканцев бы перебили, как куропаток, а в одиночку я бы вряд ли сумел им помочь. Так что пришлось действовать согласно изначальному плану, пусть и с небольшими изменениями.

Я пригнулся и пошел в галоп, чтобы как можно быстрее добраться до Мариано. Но не успел преодолеть и половины пути, как тяжелая пуля ударила лошадь в грудь и пронзила сердце насквозь. Бедное животное упало замертво, а я еле успел вынуть больную ногу из стремени и кубарем покатился по земле.

Спрятавшись за ближайшим камнем, дважды выстрелил в свежее облако и жестом велел Егору следовать за мной. Но как оказалось, кавалерист из ученого — как из хромого балерина, и он выбирался из седла непозволительно долго, кряхтя, охая, и постоянно пригибаясь из-за свистящих рядом пуль.

Когда же агроном удосужился спуститься, то зацепился за упряжь, потерял равновесие и шлепнулся на спину. Коня его при том ранило в шею, он встал на дыбы и умчал прочь, лишь чудом не наступив на седока, что валялся прямо под копытами точно опрокинутый жук.

Все это время я прикрывал его непрерывной (по местным меркам) стрельбой, успев трижды перезарядить винтовку. В сгустившихся сумерках разглядеть что-либо в лесу — задача чрезвычайно сложная, и бил я в основном наугад, ориентируясь на вспышки и дым. И все же мне удалось задеть одного из нападавших — тот вскрикнул, взмахнул руками и упал на круп лошади, после чего скакун в панике помчал прочь.

Я толком не успел разглядеть убитого, но это точно был не индеец, потому что им коней никто не выделял, они шли на дело пешком. Не походил он ни на пистольерос, ни на гвардейца Саттера в пыльнике и шляпе, но гадать я не собирался — я собирался стрелять. А потом обыщем тела и наверняка определим, что за нечисть нам попалась.

— Вы в порядке? — Егор привалился плечом к камню и прижал к груди винтовку. Был он при том бледен, как собственное жабо, а дрожащие руки еле удерживали влажное от пота цевье.

— Да. Если не можете стрелять — подавайте патроны.

— Х-хорошо… П-простите, я не солдат…

— Я заметил. Обойму.

Перезарядка за считанные секунды — и прицельный огонь по облачкам. Мне удалось прикончить еще одного всадника, а оставшиеся отступили дальше вдоль дороги, и на таком удалении я не то что попасть не мог, но и толком их разглядеть.

— Прикройте меня, — процедил я, выискивая ближайшее подходящее укрытие.

— Ч-чем? — удивился Егор. — В-вы не в-велели брать одеяла.

— Огнем, блин, чем еще? Как только скажу — бей в ту сторону. Без разницы, куда именно — главное, не останавливайся.

— П-понял…

— Тогда погнали.

Черных «прикрыл» меня лишь после того, как я под свист пуль и редкий грохот добрался до поваленной бурей секвойи. Засел за толстым стволом, уложил на него винтовку и парой удачных выстрелов угробил еще одного бандита. Мое внезапное вмешательство явно спутало налетчикам все планы, и вместо того, чтобы разбирать угодивших в окружение мексиканцев, им пришлось разделить внимание сразу по трем точкам.

Это позволило людям Вальехо вырваться из плотного кольца огня и рассредоточиться по укрытиям. Я же припустил к ним на полусогнутых, скрипя зубами от боли в бедре — настолько сильной, что я всерьез забеспокоился, что меня задели.

Но, к счастью, обошлось. Республиканцы меж тем встали на колени и дали залп по команде Мариано — тот встал в полный рост, махнул шашкой и явно хотел послать бойцов в штыковую, как в какую-нибудь войну за независимость.

Благо, я успел добраться до него прежде, чем он отправил на убой и без того потрепанных лансельерос, и отогнал налетчиков дюжиной метких выстрелов, перезаряжаясь прямо на ходу. Бандиты отошли еще дальше, а мексиканцы с полным недоумением уставились в мою сторону. Я же зарядил третий барабан прямо перед носом у Вальехо и не без гордости заметил, как у того округлились глаза.

— Что это такое? — удивленно произнес «толстый вождь».

— Потом расскажу. Спрячьтесь и не высовывайтесь. Готовьте пистоли и мушкеты, а я прикрою вас огнем.

Дважды повторять не пришлось. Бойцы уселись за камнями и деревьями, достали шомполы, кисеты с пулями, мерные пузырьки с порохом и приступили к работе. И несмотря на опыт и выучку, я успел четырежды опустошить барабан, прежде чем солдаты закончили забивать в стволы свинцовые шарики.

— Невероятно… — прошептал Мариано, глядя на латунные маслята, как Голлум — на кольцо. — Это ваша новая русская технология?

— Вроде того. Говорю же — позже.

Мексиканцы дали залп, окутав укрытия непроглядным дымом. Под прикрытием едкого тумана до нас добрался Черных, прыгая от камня к камню, что сайгак, пофыркивая, задевая ветки и постоянно спотыкаясь. Мы заняли позиции по флангам от основного отряда, и как только солдаты хватали шомполы, открывали по разбойникам настолько плотный огонь, что всего через пару минут те поняли, что дело — дрянь, и предпочли спасаться бегством.

Уж не знаю, о чем они подумали — может о том, что вместо двух человек на выручку пришли все двадцать, на что недвусмысленно намекал бешеный темп пальбы, но эта схватка целиком и полностью осталась за унитарными патронами. Без них Вальехо вряд ли покинул бы это ущелье.

— Не слишком ли часто на этой дороге встречаются бандиты? — проворчал комендант.

— Все было тихо, пока не заявился Саттер, — ответил я.

— С чего вдруг ему на меня нападать? — искренне возмутился мужчина. — Мы хорошие знакомые и добрые соседи.

— С того, что у Америки большие виды на Калифорнию. А вы — один из тех, кто стоит у них на пути.

— С чего вдруг? У меня и в мыслях не было выступать против Штатов.

— А зря. Вы поразмыслите об этом на досуге. Если кто-то хочет эти земли так сильно, что готов взять их силой — значит, видит в них выгоду, как минимум соразмерную всем затратам и потерям. А война, знаете ли, дело не дешевое.

Мариано хотел что-то сказать, но его прервал окрик офицера:

— Сеньор команданте, враг отступил!

— Прочешите холмы и найдите выживших! — распорядился Вальехо. — Надо допросить хотя бы одного ублюдка!

Долго искать не пришлось — стонущий и корчащийся налетчик обнаружился всего в ста шагах от нашего укрытия. Выглядел он, как типичный американский поселенец тех лет — сильно загорелый, но явно не индеец или мексиканец, в хлопковой рубахе, темных брюках, кожаной жилетке и широкополой шляпе. Пули попали ему в живот и грудь, и мне оставалось лишь посочувствовать этому бедолаге — спасти его уже нельзя, а смерть предстояла пусть и недолгая, но явно очень мучительная.

— Кто тебя послал, gringo? — Вальехо вынул кинжал из-за голенища, схватил раненого за грудки, хорошенько тряхнул и поднес острие к глазу. — Отвечай, pendejo, не то клянусь madre, я выпотрошу тебя, как puerco!

— Пошел ты, мексиканская собака, — налетчик оскалил окровавленные зубы. — Калифорния будет свободной…

Комендант размахнулся и ударил пленника рукояткой в нос, и тот пустил столько сока, что мне стало дурно.

— Говори, кто ваш главарь? Кто все это устроил?

Поселенец явно хотел плюнуть мучителю в лицо, но резко вздрогнул, как от разряда тока, издал последний агональный хрип и обмяк.

— Merde! — Мариано бросил труп и вытер ладони платком. — Какая-то чертовщина тут начинается — не находите, сеньор Державин?

— Как по мне, в воздухе давно пахнет большой сварой. Давайте вернемся в поместье — нам стоит обсудить кое-что важное.

Глава 10

Вальехо развалился в плетеном кресле, и то заскрипело столь жалобно, что я удивился, как оно вообще выдержало такой вес. Гость меж тем кинжалом откупорил бутылку вина и выдул половину прямо из горла, после чего схватил руками печеного цыпленка и вгрызся в сочное мясо.

— Я голоден, как тысяча волков, — пробормотал он с набитым ртом. — Свидание с muerte сильно распаляет аппетит.

Я молча ждал, пока он насытится, лишь жестом просил горничных-креолок менять пустые бутылки. Мариано сожрал столько, сколько мне хватило бы на неделю, и выдул едва ли не целое ведро, прежде чем откинулся на спинку и осоловело засопел.

— Так что это за штуки? — наконец спросил он, сложив руки на вздувшемся животе. — Как вы придумали перезаряжаться так быстро?

— Это называется унитарный патрон, — я поставил один масленок на стол, и комендант тут же вцепился в него жирными пальцами и поднес к глазам.

— Удивительно. То есть, вы просто скатали из латуни трубку и вставили в нее капсюль и пулю?

— Все гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. Если приглядитесь хорошенько, то не найдете на гильзе швов, а капсюль не просто вставлен, а запрессован и проштампован определенным образом. Да, это относительно простая технология, но без знания всех нюансов и процессов эти патроны будут просто взрываться в стволе или барабане…

— Сколько? — Вальехо сразу понял, на что я намекаю, и стукнул масленком по столу, точно костяшкой домино.

— Двадцать тысяч, — без колебаний сказал я, подсознательно ожидая, что Мариано засмеется или махнет рукой — мол, ты втираешь мне какую-то дичь, эль русо.

Однако он не засмеялся. И даже не ухмыльнулся. И вообще ни коим образом не поставил мои слова под сомнение. Генерал лишь уставился мне в глаза и напряженно молчал, явно просчитывая все плюсы и минусы от грядущей сделки.

— Вы понимаете, что это настолько громадная сумма, что даже мне придется залезть в долги?

Я понимал. Основа экономики Калифорнии в текущий момент — крупный рогатый скот. Но из-за того, что людей здесь живет в десятки раз меньше, чем коров, скотина стоит очень дешево — около пяти баксов за голову. Это обусловлено еще и тем, что мясо негде хранить и невозможно перевозить — оно мгновенно портится и быстро гниет, а до изобретения холодильников еще целый век. Поэтому буренок разводили только ради шкур и сала, но эта глупая и расточительная ситуация изменится самым кардинальным образом сразу после начала золотой лихорадки.

Тогда население штата вырастет с пятнадцати тысяч до трехсот, и спрос на еду подскочит многократно. И эль буренос за пять песо в 1840-м году вымахает до ста пятидесяти баксов уже в 1850-м, а в северных штатах цена за тушу дойдет аж до восьми сотен.

Спрос на говядину здесь будет таким, что станет выгодно гонять стада в Калифорнию из Техаса, что и породит сословие тех самых бравых ковбоев, хорошо известных всем по вестернам. Но я опять забегаю вперед. Если все пройдет как задумано, то коровы понадобятся нам самим — Калифорнийская губерния будет привлекать переселенцев из России куда больше, нежели Сибирь и дальний восток.

— Вы понимаете, за сколько сможете перепродать эту технологию республике? — сказал я в ответ.

Мужчина стиснул губы и вперил в меня еще более хмурый взор:

— А почему вы предлагаете ее мне? А не американцам, например?

— Янки уже изобрели похожую штуку, — соврал я. — Просто держат ее в секрете. И не только не заплатят вам справедливую цену, но и вовсе откажутся от сделки. Или того хуже — прикончат вас, чтобы сберечь свою военную тайну, — я решил совсем уж запугать собеседника, чтобы у того и мысли не возникло слить патроны штатам. — А вот Мексика заплатит вам любые деньги, потому что самым острейшим образом нуждается в военном паритете с северным соседом. И только этот паритет позволит республике удержать границы, а не договоры, декларации и прочая чепуха. Но предложить патрон им напрямую я не могу, ибо все еще действует запрет на торговлю с иностранцами. Но если вы согласитесь выступить посредником, то не только сказочно разбогатеете, но со временем обретете славу народного героя и защитника родины. И вам будут ставить памятники наравне с Андресом Пико и Хосе Флоресом.

— Нет, подождите, — Вальехо пьяно тряхнул пальцем, — вы на полном серьезе пытаетесь убедить меня, что Штаты объявят нам войну ради этого захолустья?

— Не только объявят. Но и разгромят вас в пух и прах и навяжут настолько позорные условия, что в Мексике произойдет реставрация и к власти придет новый император, — я принялся наваливать исторических фактов вперемешку с откровенными выдумками, но на затуманенный хмелем разум такая чушь ложится особенно удачно. — Вы не забывайте, кто я и на кого работаю. РАК — это вам не шайка мелких торгашей, это трансатлантическая корпорация с собственным флотом, частной армией, аналитическим отделом и, конечно же, разведкой. И мы прекрасно видим, куда все движется. И американцы готовятся захватить не только Калифорнию, но и Техас, и лишь это, — я тоже стукнул патроном по столу, — сможет уравнять ваши шансы. И двадцать тысяч — это сущие копейки по сравнению с теми выгодами, которые сулит это знание. И бескрайними территориями, которое оно сумеет сберечь. Считайте, что это подарок от моего правительства в доказательство верной дружбы и надежды на долгосрочное плодотворное сотрудничество. И если вы примите его, если не сдадите эти земли янки после первого же выстрела, Россия поддержит вас не только патронами.

— Но какой ваш во всем этом интерес? — Вальехо хоть и набрался вдрызг, но хитрость и настороженность не растерял. — Вы же и сами нацелились на этот берег, разве нет?

— Каковы бы ни были наши цели, мы не собираемся достигать их штыками и вероломными нападениями. Возможно, мы захотим купить больше земли вдоль побережья. Возможно, захотим продвинуться вглубь континента — поближе к Сьерра-Невада, чтобы использовать этот плацдарм против расширения влияния Штатов. А если все сложится совсем уж удачно, Компания станем надежным форпостом между Мексикой и США и навсегда убережем вас от поползновений северян. Но все это будет решаться исключительно путем мира, торговли и взаимных преференций, а не кавалерийскими наскоками. Можете в этом не сомневаться. Поэтому союз с нами — куда надежнее и выгоднее, чем с американцами. Которые уже организовали на вас покушение, хотя до большой войны еще несколько лет.

Мариано погрузился в долгие раздумья и, наконец, изрек:

— Пятнадцать. Это все, что я могу предложить. Больше у меня просто нет.

И толстый вождь определенно лепил горбатого. Он скупил в общей сложности сто пятьдесят тысяч акров пастбищ, где держал чуть меньше пятидесяти тысяч голов крупного и мелкого рогатого скота, а так же тысячи породистых лошадей.

На него работали около девяти сотен индейцев из племени сиусун, которые не только пасли скот, но и обрабатывали огромные пшеничные поля (которые находились далеко от побережья и не страдали от туманов).

И излишки зерна поставлялись как в Росс, так и на Аляску — в Ново-Архангельск. Так же ему принадлежали кожевенные и ткацкие мастерские и просторные виноградники, и хоть я не знал годовые обороты и чистые прибыли, но масштабы его полуфеодального княжества явно намекали на то, что хозяин прибедняется и пытается скостить цену.

И я медленно и доходчиво перечислил все его активы — движимые и недвижимые — и намекнул, что озвученная мною сумма — сущий пустяк для столь богатого и уважаемого идальго, сиречь, рыцаря-феодала. Но ехидная лесть пришлась Вальехо не по нраву и он недовольно проворчал:

— Вы что, шпионите за мной?

— Мы шпионим за всеми, — с улыбкой ответил я. — Такова наша работа. Поэтому предлагаю вам компромиссный вариант — обсудить все еще раз завтра, на трезвую голову. Недаром у нас в России говорят — утро вечера мудренее. И утром вы сами постреляете этими малышами, лично опробуете перезарядку, а уж потом примете окончательное решение. Я ни в коем случае не хочу давить на вас, когда вы в стрессе и хмеле после жаркой баталии. Ведь я не пытаюсь впарить вам чепуху втридорога, а предлагаю вещь, которая изменит судьбу целого материка.

Эта речь нашла отклик в сердце мексиканца, и тот с пониманием кивнул:

— Хорошо, сеньор Державин. Так мы и поступим. Buenas noches, — комендант взял бутылку и, пошатываясь, побрел к гостевому домику.

— Buenas noches, — бросил вслед я и поспешил на поиски Шены.

***

К счастью, ни с охотницей, ни с ее спутниками не случилось ничего дурного, и весь отряд в полном составе затемно возвратился в усадьбу. Девушка поведала, что всадники прибыли с востока незадолго до появления каравана и почти сразу ринулись в атаку.

Индейцы же спрятались так умело, что остались совершенно невидимыми для налетчиков, однако подслушали кое-что интересное. В частности, стрелки называли себя не иначе, как медведями, и несколько раз упоминали некоего Джона.

Все это крайне косвенные улики, потому что в Калифорнии Джонов — как в дубраве желудей, но, возможно, речь шла о Джоне Фримонте, который поднимет мятеж американских поселенцев, что войдет в историю как восстание под медвежьим флагом.

Именно этот янки захватит Соному без единого выстрела (ладно, всего с одним, пусть и пушечным) и упечет Мариано в Форт-Саттер, но до тех событий еще около пяти лет. Возможно, повстанцы решили воспользоваться моментом и начать революцию раньше срока. Или же мое появление каким-то образом сдвинуло временную линию — хрен знает. Но доподлинно известно одно — события набирают обороты, а тучи сгущается, и наша первоочередная задача — встретить бурю в полной готовности.

— Ты должен знать кое-что еще, вождь, — хмуро изрекла Шена перед моим уходом. — Когда мы возвращались, то видели на дороге трех воинов в белых штанах. Они стояли на четвереньках и рыли землю, точно псы. Возможно, злые духи украли их разум. Возможно, они что-то искали в высокой траве.

— Вот же засранцы, — прошипел я. — Гильзы они искали — к гадалке не ходи. Похоже, решили сами освоить технологию через обратный инжиниринг, чтобы не заплатить нам ни цента.

Вот только я вытряхивал все гильзы в ладонь и бросал обратно в сумку — специально для того, чтобы избежать подобной оказии. Но делал ли то же самое Черных — без понятия. Поэтому сразу же ринулся к нему в опочивальню и что есть мочи забарабанил в дверь.

Изнутри донесся приглушенный женский вскрик и торопливые шаги. Скрипнул засов, и я увидел на пороге Егора, позади которого боязливо жалась Ева, держа какую-то книгу у груди. Несмотря на то, что оба выглядели раскрасневшимися и слегка растрепанными, одеты были полностью и вполне прилично, хотя их личная жизнь меня ни коим боком не волновала, в отличие от спецификации.

— Ты спрятал чертеж в сейф? — с ходу спросил я, не став миндальничать и «выкать» — мы вместе прошли огонь и кровь, а значит, можно уже не выделываться со всем этим дворянским этикетом.

— В сейф? — ученый удивленно приподнял бровь.

— Да, в сейф. Такой железный ящик с замком. Как в банке, только меньше.

— Я знаю, что такое сейф. Но у меня его нет.

— Но ты хотя бы забрал чертеж сюда?

— Нет. Оставил там же, где все остальные чертежи — в кабинете.

— А кабинет хотя бы запер?

— Нет. Зачем это мне? Кому могут понадобиться мои каракули?

— Так, понятно, — я шумно выдохнул и сжал кулаки. — За мной, живо.

— Мне тоже пойти? — спросила Ева.

— Нет. Ты останешься, — я замер и поднял палец, второпях прикидывая все варианты, где помощь медсестры и впрямь могла пригодиться. — А хотя нет, пойдешь с нами. Только не шуми и не болтай почем зря, поняла?

— Вы даже не спросите, чем мы занимались тут вдвоем на ночь глядя? — девушка стыдливо потупила взор и захлопала ресницами, стуча каблучками между нами.

— Без разницы.

— Мы изучали вакцинацию. Вы вот знали, что вакцина происходит от латинского слова vaca — то есть, корова?

— Да хоть коза. Пошевеливайтесь.

Я сбежал по лестнице и ворвался в кабинет так, словно его грабили прямо сейчас. Но никаких следов взлома не обнаружилось, потому что взламывать было нечего — я не заметил ни единого замка не только на комодах и шкафах, но даже на входной двери. Как не заметил и нужного нам документа, что в прошлый раз лежал на краю письменного стола.

— Ну что? — проворчал я. — Где папка?

— Черт… — Черных перекладывал стопку за стопкой, переворачивал книгу за книгой, но нигде не мог найти заветных записей на испанском языке. — Может, я куда-то ее спрятал? В последнее время я такой рассеянный…

— Ты всегда рассеянный! Ищи лучше, хоть перерой тут все вверх дном, а иначе плакали наши денежки.

— Неужели его украли… — Егор в бессилье опустился в кресло и обхватил непослушные вихры. — Боже…

— Давай, не раскисай, — прорычал я. — Может, просто засунул куда — и забыл. А если папку и впрямь спер солдат коменданта — у нас очень большие неприятности. Охренеть какие большие.

Агроном вскочил и с утроенной силой принялся хлопать дверцами и выдвижными полками. Я помогал по мере сил, взяв на себя книжный шкаф в углу. Возможно, этот охламон перепутал папку с книгой и поставил ее на полку с остальной библиотекой, так что требовалось тщательно осмотреть каждый корешок. И среди толстенных томов агрономической, гидрологической, метеорологической и геофизической науки я заметил относительно тонкий буклет, совпадающий размером с искомой папкой.

С подпрыгнувшим сердцем я выхватил альбом, но малость перестарался и порвал корешок, отчего подшитые к нему листы разлетелись по всему полу. Но то были не чертежи и не схемы, а карандашные рисунки весьма фривольного содержания, изображающие пышнотелых рубенсовских женщин в самых разных ипостасях и позах.

— Теперь понятно, почему ты не женат, — усмехнулся я. — Среди индианок таких форм за всю жизнь не сыщешь.

— Это здесь ни при чем, — ученый густо покраснел и принялся торопливо собирать листы в охапку.

— Это вы рисовали? — с восторгом спросила Ева, взяв одну картину. — А меня так напишете? Я хоть и не толстуха, но с радостью так же для вас раскорячусь.

— Не отвлекайтесь, — проворчал ученый, заталкивая наброски под шкафы и ковер. — Мы не это ищем.

— То, что мы ищем, здесь нет, — я с грохотом захлопнул дверцу и плюхнулся в кресло. — Кто-то в наглую слямзил наш чертеж. И я даже не представляю, что теперь делать.

— Может, вы отнесли его в другую комнату? — с надеждой спросила блондинка.

— В поместье очень много комнат, — вздохнул Черных. — Предлагаете обыскать их все?

— Мы в полной заднице, — я откинулся на спинку. — Из-за вашей, между прочим, безалаберности!

Егор махнул рукой и повернулся к окну, пребывая в наисквернейшем расположении духа. Я же надеялся лишь на одно — что вор спрятал украденное среди своих вещей, а не скачет во весь опор в направлении Сономы. Ведь в том, что это сделали именно мексиканцы, я не сомневался ни на йоту.

— Егор, надо опросить дозорных. Видели ли они кого-нибудь, кто затемно покинул ранчо.

— Дозорных? — удивленно переспросил агроном.

— Только не говори, что ты еще и патрулей не выставляешь…

— В них никогда не было нужды. Солдаты отдыхают, зачем их лишний раз тревожить…

Я запрокинул голову, сжал руками щеки и протяжно выдохнул. А затем встал и направился к двери. Нет, нельзя так просто сдаваться. На кону стоит слишком многое — и речь не только о пятнадцати кусках серебром.

— Значит, поговорим с рабочими. Они не спят допоздна. Кто-нибудь что-нибудь да видел. Вперед, времени мало.

Мы разделились и обошли каждый по несколько костров, но все индейцы как один уверяли, что никто не покидал усадьбу — ни пешком, ни верхом. Значит, чертежи все еще здесь, и нужно только придумать, как их найти, не поднимая шума.

Вальехо — самый влиятельный человек Калифорнии после губернатора, и я не мог просто выстроить его бойцов и обыскать под дулами револьверов. Так что для начала требовалось все как следует разведать, и мы осторожно подошли к отдельно стоящему амбару, где разместилась свита Мариано на ночлег.

И судя по всему, лансельеры то ли не ожидали нового нападения, то ли понадеялись на охрану ранчо (которой, по сути, не было), и потому выставили у входа всего одного часового. Который сонно клевал носом, привалившись спиной к стене и опершись на пику, но я все равно не мог проникнуть внутрь, пока этот тип сторожил единственную дверь. Так что пришлось снова задействовать военную хитрость.

— Иди и отвлеки его, — шепнул я Еве.

— Как? — удивилась та.

— То есть, как? Как меня бесить и отвлекать — так ты мастачка, а тут благородную девицу из себя корчишь? Поговори с ним о какой-нибудь чепухе, пофлиртуй, прикинься дурочкой… хотя с последним у тебя и так отлично получится… в общем, сделай так, чтобы этот хрен смотрел на тебя, а не по сторонам. Поняла?

— Ладно… — медсестра чуть ослабила шнуровку, чтобы декольте стало еще глубже. — Попробую.

Хорошо, что у меня есть агент со столь выдающимися навыками. Но как оказалось, девушка богата не только врожденными талантами, но и природным актерским мастерством. По дороге она подняла оброненную кем-то глиняную бутылку, распустила волосы и зашаталась, словно пьяная. А подойдя вплотную к дозорному, заплетающимся языком протянула:

— Hola, amigo…

Усатый солдатик на вид едва достиг призывного возраста, и румянец от созерцания расхристанной мамзели не смогла скрыть даже смуглая кожа.

— Здравствуйте, — на ломанном русском ответил он. — Что-то случилось?

— Да так, не спится чего-то, — девушка томно вздохнула и намотала локон на палец. — Может, поболтаем немного?

— Ну… — он вытянулся по струнке и взял пику так, чтобы в случае внезапного наскока сразу применить по назначению. — Давайте. А о чем?

— А ты знаешь, что слово вакцинация произошло от слова «корова»?

— Нет, сеньора.

— Сеньора?! — Ева закатила глаза. — Ты что, кольцо на пальце где-то увидел? — она подошла чуть ли не вплотную и помахала кистью перед вспотевшим носом. — Или я, по-твоему, такая старая?

— Никак нет, сеньорита, — солдат вжался в стену так, что еще немного, и завалил бы весь сарай. — Прошу прощения.

— Да ладно, не трясись ты так, — медсестра похлопала его по груди. — Так вот, на латыни слово корова звучит как…

Я уже не обращал внимания на их пустопорожний треп и вплотную подкрался к боковому окошку. Лансельеры, не мудрствуя лукаво, разложили походные одеяла на тюках соломы и беззаботно давали храпака. А сумы, торбы и кожаные рюкзаки приспособили в качестве подушек, так что вытащить их и осмотреть, не разбудив хозяев, было попросту невозможно.

Но чертеж точно где-то здесь, потому что Вальехо сидел со мной до поздней ночи, а потом сразу побрел в гостевую комнату. При том надравшись так, что не смог бы похитить даже бутылку вина со стола. И вне всяких сомнений, искомая папка в этом чертовом амбаре, но как проверить все сумки и при том не попасться? А что если…

— Егор, — прошипел я чуть слышно. — Ты же можешь написать еще одну спецификацию?

— Да, разумеется, — подельник поправил очки.

— Вот и славно. Тогда уходим отсюда.

***

Если гора не идет к Магомеду, значит, Магомед идет к горе. Если я не могу пробраться к мексиканцам в сарай, значит, надо устроить так, чтобы они сами оттуда выбрались. Причем быстро, в суматохе и без возможности сразу же туда вернуться.

И я уже примерно прикинул, как именно это обставить. А если в процессе их вещи сгорят синим пламенем — так будет даже лучше, ведь мы легко сможем восстановить чертежи, а Мариано — вряд ли, даже если успел полистать папку на досуге. Именно поэтому я и заломил такую цену, ведь тут все как в том анекдоте: один доллар я взял за то, что ударил молотом, и девятьсот девяносто девять за то, что знал, куда надо бить.

Я поманил Черных за собой и вновь отправился на поиски Шены. Охотница спала подле одного из костров, на тот миг почти потухшего, и я бережно ее растолкал. Не столько потому, что боялся потревожить чуткий сон, сколько оттого, что под рукой индианки поблескивала кавалерийская сабля, и она вполне могла с испугу применить ее по прямому назначению.

— Что случилось? — девушка встрепенулась и потянулась к эфесу. — На нас напали?

— Еще нет. Идем за мной.

Мы отошли в темноту почти на самый край поместья, подальше от посторонних глаз.

— Ты умеешь стрелять из лука? — спросил я.

— Еще спроси, умею ли я дышать, — сердито ответила спутница.

— Не посчитай за оскорбление, просто ты выросла среди русских — мало ли, может, только ружьем и владеешь.

Девушка нахмурилась, а я побыстрее продолжил:

— В общем, нам нужен лук и пара-тройка стрел. Не знаешь, где здесь можно все это раздобыть?

— По-твоему, все помо поголовно ходят с луками? — проворчала охотница. — Или ты думаешь, что мы с ними прямо рождаемся?

— Я не это имел в виду, — поднял ладони, силясь умерить закипающий гнев. — Мне просто нужен лук и стрелы. И я не знаю, к кому еще обратиться.

— Здесь такого оружия нет, — хмуро ответила индианка. — Рабочим оно ни к чему.

— У меня есть один в кабинете, — сказал Егор. — Я коллекционирую предметы труда и быта аборигенов.

— Отлично. Неси сюда — только заверни его во что-нибудь, и постарайся никому не попасться. Встретимся здесь же через десять минут.

Он кивнул и направился к дому, я же поспешил в кухню, где взял моток бечевы, кусок ситцевой салфетки и горшочек топленого сала. Напоследок прихватил кресало и огниво (как хорошо, что я любил смотреть ролики по выживанию) и поспешил к условленной точке. Агронома пришлось ждать чертову уйму времени, но зато я успел в деталях объяснить Шене план.

— Ты должна выпустить три огненные стрелы в крышу вон того сарая, где спят наши гости. Только смотри не перепутай цели, иначе спалишь всю усадьбу. И перед стрельбой ты должна прокричать «мексиканос, гоу хоум!». Запомнила?

— Это какое-то заклинание? — девушка настороженно свела густые брови.

— Ну, типа того. Это оберег для отвода подозрений от твоего народа. Вальехо должен думать, что на него опять напали янки. Повтори.

— Ну, типа того. Это оберег…

— Да не это, а заклинание…

— Мексиканос, гоу хоум, — четко и внятно произнесла Шена. — Я немного знаю английский.

— Молодец. Как только выстрелишь — беги к ближайшему костру, сжигай в нем лук и ложись подле спать. Остальное — за нами. А ты, — обратился к Черных, — звени в рынду, как только крыша вспыхнет, и поднимай тревогу.

Егор облизнул палец и поднял над головой:

— Ветер дует в сторону поместья. Как бы не случилось беды.

— Как бы ты следил за чертежом — этого всего вообще бы не случилось! — огрызнулся я. — А теперь уж придется рисковать.

Я обмотал наконечники лоскутами салфетки, закрепил бечевкой и щедро намазал смальцем. А для пущей зажигательности посыпал смалец порохом, словно кондитерской крошкой, так что теперь все должно пройти как по маслу (точнее, по салу).

— Все, за дело. Скоро рассвет.

Мы заняли условленные места, и вскоре ночную тишину прорезал пронзительный крик Шены, а затем одна за другой промелькнули три огненные вспышки и вонзились аккурат в соломенную крышу. Сухие снопы вмиг занялись и вспыхнули, как пакля, и в небо устремился густой белый дым. Он же стал знаком для Егора, и ученый что есть мочи забил в колокол.

— Пожар! — заорал я и бросился к сараю. — Горим!

Из-за угла выскочила Ева, на бегу поправляя слетевшую лямку — похоже, изучение уколов плавно перешло от теории к практике. Я же настежь распахнул дверь и велел солдатам выметаться. Те хотели взять и свой скарб, но я пресек эти поползновения на корню:

— Бросайте все! Или вам барахло дороже жизней?!

Они поначалу не послушались, но упавший с потолка горящий тюк вдохновил их лучше всяких слов. Но вот оказия — пламя пожирало трухлявые доски и сено так быстро, что ни о каком обыске не могло идти и речи. Все заволокло гарью, а жар стоял, как у мартыновской печи, так что оставалось лишь надеяться на то, что чертеж сгорит вместе с прочим хламом, а пожар не перекинется на соседние постройки.

Вот только ветер как назло усилился, а горящая солома оказалась на удивление летучей. И пару тлеющих пучков уже приземлились на скат соседнего амбара, где в ужасе мычали коровы и блеяли козы. Впрочем, не они одни — все поместье превратилось в разворошенный муравейник. Благо, рабочие и казаки не просто носились в панике как угорелые — каждый знал, что надо делать, и строго следовал правилам.

Люди хватали ведра, бежали к реке и передавали воду по цепочке в тщетных попытках затушить пламя. Но то уже бушевало так, что проще погасить плевками пионерский костер, чем заливать ведрами разошедшуюся стихию.

И чтобы избежать дальнейшего распространения, я велел солдатам вооружиться топорами, мотыгами, и свалить ближайшие постройки, что стояли на пути огня и грозили стать ему плацдармами для натиска в самое сердце ранчо.

И первым под ударами пал как раз коровник, откуда загодя выгнали всех животных. Но и этой меры оказалось мало, потому что даже разваленные бревна и доски прекрасно вспыхивали от падающих на них искр. Вручную тут не справиться, и вдруг мой взгляд упал на недостроенную самоходную повозку, в кузове которой ржавела компактная паровая машина.

Я отыскал Егора — тот полностью оцепеневши стоял перед стеной огня и остекленевшими глазами взирал на всепожирающий жар. Пришлось хорошенько его встряхнуть за плечо, чтобы привести в чувство, и когда ученый вышел из ступора, я проорал ему прямо на ухо, перекрикивая треск, звон и топот множества ног:

— У тебя есть шланг?

— Ч-что? — агроном в недоумении вскинул брови.

А я не сразу вспомнил, имелись ли вообще такие штуки в начале девятнадцатого века. Но затем сообразил, что их начали применять гораздо раньше и шили из кожи, а отдельные «трубки» соединяли меж собой клепкой.

— Шланг! Кожаный! Длинный. Как труба, только гибкий! — я понял, что определение слишком расплывчатое и двусмысленное, и уточнил: — Пожарный рукав! Для подачи воды.

— А, вы об этом… Д-да, имеются… Я заказал несколько для экспериментов по орошению. У меня и водяной насос есть…

— Тогда подрубай!

Я подозвал парочку индейцев, и мы все вместе впряглись в телегу вместо ослов, хотя как минимум один из четверых точно таковым являлся. Впрочем, с учетом последствий от воплощения столь гениального плана, количество ослов в упряжи вполне могло дойти до двух.

Кое-как дотянув телегу до берега, мы подсоединили поршень к маховику и с третьей попытки раскочегарили машину. Но как вскоре выяснилось, шланги слишком долго лежали без дела в амбаре, где их благополучно погрызли мыши.

И теперь они отлично подходили для полива газонов, но совершенно не годились для тушения пожаров. И все же нам удалось с горем пополам соединить их в один рукав и растянуть его дугой перед очагом пожара. И бьющие в обе стороны струйки стали непреодолимой стеной для огня и купировали расползание по усадьбе. А к рассвету совместными усилиями с бедой было покончено, но все это мероприятие добавило причастным немало седых волос.

Полностью довольный результатом, но при том смертельно уставший, я развалился в плетеном кресле прямо напротив пожарища и не мигая уставился на последние языки пламени. Все это было чертовски опасно, но теперь пройдоха Вальехо останется с носом и будет вынужден раскошелится. А я еще и потребую накинуть тысчонку-другую сверху за новый сарай и моральный ущерб.

— Maldita sea! — прохрипел Мариано, встав рядом с шашкой наголо. — Какого черта здесь случилось?

— Похоже, янки явились отомстить за своих, — соврал я, направляя мексиканца по ложному следу.

— Да, дозорный сообщил мне, что слышал крик на английском. Похоже, придется взяться за этих ребят поплотнее. Я всю жизнь усмиряю индейцев и никогда не трогал чужаков, и те, похоже, восприняли мое добро за слабость и в край распоясались. Ну, ничего. Мы с ними еще потолкуем. Gracias за спасение моих людей, сеньор Державин.

— Нет проблем, — я пожал плечами. — Мы с вами в одной лодке. Несмотря на некоторые… разногласия.

— Похоже на то. Ладно, я выставлю дозоры и пойду досыпать. Завтра утром обсудим сделку.

Я посидел еще немного, полюбовался тлеющими углями и поковылял в свою комнату. Но не успел переодеться и лечь под одеяло, как в дверь забарабанили с такой силой, словно разъяренный рогатый муж ломился в комнату к неверной супруге.

— Кто там? — я вытащил кольт из-под подушки.

— Это я, Егор. Игнат Иванович, нам нужно поговорить — срочно.

Пришлось вставать и отпирать засов — после чехарды с налетчиками я больше не оставлял дверь открытой. И стоило лишь щелкнуть щеколдой, как в комнату смерчем влетел Черных и всплеснул руками.

— Кошмар! Караул! Полундра! — он выглядел донельзя встревоженным и трясся так, словно только что убежал от стаи бешеных собак.

— Да что случилось? — проворчал я, устав от его мельтешения. — У тебя опять чертеж украли?

— Нет! Все гораздо хуже! Его вообще никто не крал! — и в доказательство ученый вытащил из-за пазухи помятую папку и всучил мне в руки. — Как оказалось, я забыл ее в отхожем месте.

Так вот почему от нее несло так, словно она всю ночь пролежала в коровнике. Я брезгливо бросил ее на стол, сел на край кровати и обхватил затылок ладонями.

— К сожалению, двумя листами успели воспользоваться по прямому назначению, но, думаю, успею отчертить их заново к утру.

Я шумно выдохнул и покачал головой:

— Вот у меня настроение сейчас — то ли обнять тебя, то ли морду разбить…

— Зачем сразу морду? — агроном отступил к окну. — Вы мне и так сарай сожгли.

— А, так это я во всем виноват?

— Нет. Виноваты все.

— Еще лучше, — я усмехнулся.

— Но главное, что все хорошо закончилось, — гость судорожно сглотнул и поправил жабо. — И Вальехо вообще не пытался нас обмануть. А значит, сделка пройдет успешно.

— Твои слова — да богу в уши. А теперь — иди спать, пока опять чего не случилось. Хватит мне на сегодня приключений.

Глава 11

В полдень после плотного завтрака (да, Вальехо проснулся именно в это время — и то еще сказал, что встал пораньше, чтобы поскорее опробовать новинку) мы отправились на стрельбище. Для пущей наглядности лансельеры взяли свои обычные винтовки, а комендант получил нашу — под унитарный патрон.

— Magníficamente! — довольно изрек Мариано, отстреляв пятый барабан. — Increíblemente! Удивительная технология. От эль русо иного ждать и не приходится. Но вот в чем загвоздка, сеньор Державин. Выплатить вам пятнадцать тысяч сразу я не смогу при всем желании — у меня просто нет столько наличных денег. А за такой крупной суммой придется снаряжать караван аж в Лос-Анжелес, и эта expedición может растянуться на несколько месяцев. Особенно с учетом шныряющих повсюду разбойников, из-за которых я буду вынужден отрядить для охраны целую армию. Поэтому как насчет сойтись на двенадцати тысячах?

Я вздохнул. С одной стороны, он и впрямь мог не врать — такие финансовые операции в чистом серебре действительно очень сложны, а брать чеки или векселя я не хотел, слишком уж это ненадежно. Но с другой стороны, я не собирался поддаться так просто — и дело не в том, что боялся продешевить.

Если проявить пред подобным дельцом слабость — в следующие разы он обдерет тебя, как липку, и глазом не моргнет. И на любое возражение вполне справедливо ответит — но ведь на прошлой сделке вас все устроило. Поэтому я решил возместить утраченную выгоду в натуральном выражении.

— Я согласен сделать вам скидку, но при одном небольшом условии. Мы заключим отдельный договор, согласно которому вы обязуетесь к исходу июня подарить мне двести плодоносящих виноградных лоз и сотню дойных коров. На мой взгляд, это более чем справедливая надбавка, которая, к тому же, никоим образом вас не разорит.

Настал черед коменданта погрузиться в тягостные раздумья. За эти долгие минуты он опустошил еще два барабана и с печальным вздохом кивнул, явно не желая упускать такую возможность из-за пары сущих пустяков:

— Хорошо. Так тому и быть. За такую прелесть — не жалко.

Лучше бы ты серебро не пожалел, подумал я, а вслух сказал:

— Тогда пройдемте в кабинет и все письменно оформим. Как вы понимаете, я не могу заключить прямой договор купли-продажи, поэтому от вас потребуется дарственная грамота на все вышеописанные ценности. В пояснительной записке можете указать, что это — безвозмездное вложение в мероприятие полномочного представителя российского императорского двора с надеждой на долгосрочное сотрудничество и доброе соседство.

— Эк вы лихо взятку обозвали, — хохотнул Вальехо. — Хорошо, сеньор Державин. Как вам будет удобно.

— И вот еще что, — я вынул из-за пазухи заветную папочку. — Спецификацию вы получите лишь после того, как доставите серебро в Росс. Там же в форте я передам вам документ.

Мариано прищурился и долго смотрел мне прямо в глаза, а затем ехидно ухмыльнулся и потряс толстым пальцем:

— А вас не проведешь, эль русо.

— Не проведешь, — мрачно ответил я и с мягким, но вполне уловимым намеком добавил: — Даже не пытайтесь.

Генерал молча кивнул и направился в кабинет. На составление всех документов ушло чуть больше двух часов, потому что заключали их аж на трех языках — русском с нашей стороны, испанском со стороны контрагента, и латыни в качестве международного языка науки с нейтральным статусом.

Ну и отчасти промедление было вызвано тем, что Егор аж семью потами изошел — так старательно выводил каракули (то есть, каллиграфию) и пару раз начинал заново из-за едва заметной капельки чернил в самом конце листа. И когда все основные бумаги были подписаны, завизированы и опечатаны, я обратился к Вальехо с небольшой личной просьбой:

— Вы ведь знакомы с сеньором Костромитиновым? — мне пришлось несколько раз повторить эту фамилию в уме, чтобы без ошибки ее озвучить.

— С Педро Степановичем? Да, разумеется. Он же был управителем Росса до сеньора Ротчева. И, признаться честно, мне куда приятнее работать с ним, нежели с Алехандро Гавриловичем. Педро горел этой колонией и всеми силами пытался удержать ее на плаву. И даже прилагал немалые усилия, чтобы моя республика признала эти земли за Россией.

— Не получилось?

— Нет, конечно. Мексика не желает видеть здесь чужаков. От них одни проблемы.

Ну, посмотрим, как вы заговорите, когда предельно ослабнете после победы над Штатами, а потом к берегам Калифорнии подойдет императорский флот с десантом, вооруженным по самому последнему слову техники — причем последнему не для вас, а для меня.

— Вы бы не сочли за труд написать Петру Степановичу небольшое представительное письмо обо мне? Своего рода рекомендацию, чтобы помочь наладить с ним контакт. Костромитинов — последний из местных ранчеро, с которыми я до сих пор не познакомился.

— Может, и напишу, — Вальехо ухмыльнулся. — Но не за просто так.

Я насторожился, ожидая очередного подвоха, но комендант продолжил:

— А за бутылочку вашего отличного вина.

Я дал знак Егору — и тот кабанчиком метнулся в погреб, словно я был не ревизором, а новым управителем (что, в общем-то, лишь вопрос времени). Вот что значит правильно себя подать, чтобы в одночасье превратиться из заштатного счетовода чуть ли не в действующего тайного советника.

— Передавайте сеньору Педро мои наилучшие пожелания, — Мариано закончил письмо размашистой подписью. — Мне будет очень не хватать его мудрых слов и рассудительных решений. Ну-с, а теперь пора прощаться. Путь предстоит неблизкий, а я не хочу слишком часто ночевать среди холмов. Приятно было познакомиться, сеньор Державин, — он протянул мозолистую от поводьев и сабли ладонь. — Надеюсь, это не последняя наша встреча.

— Возможно, у меня еще найдется, что вам предложить, — загадочно сказал я. — Возможно, мне понадобятся за это не только деньги.

Мужчина снова улыбнулся и с пониманием кивнул. Подкуп, шантаж, провокация. Услуги за услугу. Пока что все работало безотказно, а значит, не стоит останавливаться на достигнутом и довольствоваться малым. Надо ковать, пока горячо.

Мы с Егором проводили кавалькаду до околицы, после чего я направился к причалу — осмотреть флэтботы и рыбацкие лодки. Я планировал сплавиться по Славянке до ранчо Костромитинова, что находилось всего в двух верстах от океана, и на то имелось сразу несколько причин.

Во-первых, я хотел посмотреть места для своей усадьбы на случай, если придется строить ее самому с нуля.

Во-вторых, я не хотел возвращаться малой группой той же дорогой, опасаясь как разбойников, так и людей Саттера, с которыми явно не стоило пересекаться среди безлюдных лесов.

Ну а в-третьих, я намеревался поговорить с Петром Степановичем о продаже его собственного поместья. Все равно оно для него потеряло всяческий смысл (и стоимость), а значит, есть шанс выторговать очень вкусную цену.

А если учесть, что это ранчо полностью обставлено всем необходимым, включая молотилку, кузницу, водяную мельницу и жилые постройки, то я сэкономлю уйму времени, песо и сил. Там же находится причал и небольшая верфь, а само владенье используется как перевалочная база между Россом и портом Румянцева.

Так что я вдобавок еще и заимею собственную верфь со всеми далеко идущими последствиями. Да и таскать (либо сплавлять) кадки с апельсинами туда гораздо проще, чем вглубь материка, а климат там в разы лучше, чем на самом берегу. Как ни крути, сплошные плюсы — останется только укрепить и дооснастить ранчо соразмерно моим грядущим потребностям, и плацдарм для покорения колонии готов.

Да и наладить сообщение с Черных по реке куда удобнее, чем по суше, а мне придется поддерживать постоянную связь с этим чудаковатым господином. Хотя бы потому, что именно он будет снабжать меня на первых порах револьверными винтовками и унитарными патронами, пока я не закуплю в Мехико станки и не налажу собственное производство.

Надо только договориться о покупке за те две тысячи, что останутся после всех трат на торговую экспедицию — в противном случае, придется где-то срочно дозанимать. Например, взять обещанную ссуду у Елены Павловны.

— Вы уверены, что хотите пойти по реке? — с легкой тревогой спросил Черных. — В этом месте Славянка петляет, как змея, и придется преодолеть без малого тридцать верст.

— Ничего страшного. Так безопаснее.

— Что же, тогда я дам вам свой самый надежный флэтбот и пятерых лучших стрелков. Винтовки и остатки патронов возьмите тоже. Лодка повезет в порт вино на продажу, но если станет совсем уж скучно — можете вскрыть один бочонок.

— Договорились, — я ухмыльнулся.

— И вот еще что, — Егор вручил мне запечатанный сургучом конверт. — Мое поручительство, как и договаривались. На крупную сумму его не хватит, но мелкие расходы покроет легко.

— Большое спасибо, — я протянул ладонь. — Не теряемся, хорошо? Загрузите все свои мощности патронами и оружием. Это все нам очень пригодится в самое ближайшее время.

— Осторожнее там, — ученый ответил рукопожатием и нервно поправил очки. — С вами, конечно, не соскучишься, но если и дальше будете столь же яро искать неприятности — боюсь, наше сотрудничество не продлится долго. И не потому, что я чего-то боюсь, хотя я боюсь. А потому, что часто дергать бога за бороду — вернейший способ остаться без головы.

— Я это учту.

Мы подошли к причалу, у которого покачивался готовый к отплытию флэтбот. Корпус его напоминал огромную плоскодонку без носа, отчего посудина походила на плавучее корыто. С той лишь разницей, что посреди палубы стояла прямоугольная дощатая надстройка, где располагались пара гамаков, бочки вина и рундуки с мелким скарбом.

Управлялось все это внушительного размера веслом на высоченной кормовой уключине, древко которого доставало аж до плоской крыши. Собственно, на ней и размещалась основная часть команды, а оставшиеся ворочали веслом поменьше на носу (если передний край лохани можно так назвать).

Подобное расположение позволяло загрузить небольшие площадки на корме и перед надстройкой, так что полностью снаряженный флэтбот напоминал индийский поезд в час пик, где люди и багаж располагались вообще везде, где можно хоть как-то закрепиться.

— Господин Игнат, в добрый путь! — Ева взяла опешившего Егора под руку и замахала платочком.

— В смысле? — я нахмурился. — Вы едете со мной.

— Правда? А как же изучение вакцинации?

— Вы уже должны были ее изучить. Сколько, по-вашему, это должно занять? Год?

Девушка опустила глазки и стыдливо покраснела.

— Тем более, вы нужны мне в форте. Так что собирайте вещи — и вперед. И не вздумайте трогать вино, иначе я выкину вас за борт.

— Вы такой грубиян, — медсестра вздернула носик и направилась к усадьбе.

Шена же закинула винтовку за спину и пантерой взбежала на крышу по древку весла. Села с краю на колени и оцепенела, с прищуром наблюдая за округой.

— В добрый путь, — вздохнул Егор.

— Я о своем пути позабочусь, но и ты тут тоже не зевай, лады? — с назиданием произнес я. — Укрепляй усадьбу, вооружай людей, выставляй дозоры. Дело движется к большой войне, пора держать нос по ветру.

— Не сочтите за грубость, но до вашего визита здесь была тишь да гладь…

— Что было — то прошло. Уповайте на лучшее — готовьтесь к грядущему. Всех благ, — я взял под козырек и шагнул на скрипучие сходни.

***

Славянка (в современности Russian-river) представляла собой неширокую (около тридцати метров) и довольно мелкую реку, извивающуюся меж поросших секвойями приземистых холмов. Причем на некоторых участках берег зарос дубами так плотно, что кроны сплелись в сплошную зеленую стену, надежно скрывающую нас от чужих глаз.

В этих зарослях к воде могла подойти разве что белка, поэтому экипаж из казаков и грузчиков-помо заметно расслаблялся и принимался тихонько насвистывать залихватские мотивы. До настоящих шанти им, конечно, далеко, но все же так куда веселее, чем грести в гнетущей тишине.

Но затем непроходимая чаща сменялась обширными пустырями у подножья «лысых» склонов, на вершинах которых могла притаиться любая зараза — от разбойников-пистольерос до посланных Саттером снайперов. Здесь все песни стихали сами собой, а ладони чаще касались рукояток револьверов, нежели длинных рулей, с помощью которых флэтбот удерживали строго посредине русла.

Течение здесь слабое, но вполне ощутимое, и никаких дополнительных усилий не требовалось — ни весел, ни паруса, знай себе только следи, чтобы на очередном лихом повороте баржу не вынесло на мель.

Однако несмотря на возможную опасность, я и сам взобрался на крышу по приставленным к надстройке бочкам. Ибо вид оттуда открывался просто фантастический — природа Калифорнии не уставала радовать глаз частой чередой просторных прерий и густых до полной непроглядности лесов. В нашем мире настолько девственную и дикую в своей первозданности природу почти не встретить, вот я и наслаждался каждым пройденным метром.

И только Еву не радовало речное путешествие — девушка полулежала на носу, привалившись спиной к борту, и непрестанно обмахивала шляпкой белое как мел лицо. Должно быть, бедолагу сморила морская болезнь, и оставалось лишь гадать, чего ей пришлось натерпеться на чрезвычайно долгом пути в Новый Свет.

И так продолжалось до следующего лесистого отрезка, когда безмятежный напев рулевого внезапно сменился булькающим хрипом. Казак вцепился в торчащую из горла стрелу, завалился на бок и рухнул с крыши быстрее, чем я успел потянуться к оружию. И тут над головой просвистела вторая стрела, а третья вонзилась в доску в полуметре от моего несчастного бедра.

— Засада! — что есть мочи рявкнул я, растянулся на крыше и снял с плеча винтовку, вот только разглядеть что-либо в сплошных зеленых зарослях было решительно невозможно.

Я просто целился в густейшую листву, из которой одна за другой летели стрелы. И хуже всего — нас подловили аккурат на повороте, где течение заметно ускорялось и без должного управления грозило выбросить флэтбот на отмель. Где нас уже разобрали бы тепленькими без малейшего сопротивления, так что потеря рулевого обернулась бы неминуемой гибелью в самое ближайшее время.

Это понимал и второй казак, и всем своим весом навалился на рукоятку, однако судно разогналось настолько, что тяжеленное правило просто подняло кормчего в воздух, будто шлагбаум. И сразу после этого ему в спину вонзились еще две стрелы, и бедолага с пронзительным криком кубарем скатился по бочкам.

— Залп! — заорал я. — Залп из всех орудий!

— Но куда бить, ваше благородие? — спросил бородач с мушкетом. — Не видно ни зги!

— Бейте, куда хотите. Мне нужна дымовая завеса!

От гулкого грохота посудину тряхнуло так, словно она наткнулась днищем на камень. Всю заднюю часть лохани затянуло белым маревом, которое, в общем-то, ничуть не мешало пускать по нам стрелы и дальше. Просто теперь налетчики заметно потеряли в точности, и наши шансы попасть друг в друга слегка уравнялись.

А именно этого мне и надо. Я тут же вскочил, накинул ремень винтовки на рукоять правила и что есть мочи потянул вбок в тщетных попытках увести флэтбот подальше от берега. Получилось так себе — перегруженная баржа отклонилась всего на пару градусов от верного курса на песчаную косу.

Несмотря на то, что я скрипел зубами, обливался потом и напрягался, как в последний раз (что вполне могло стать не присказкой, а реальностью), моих лишь сил явно не хватало, чтобы сдвинуть судно. И даже когда Шена в прыжке повисла на руле рядом со мной, это мало чем помогло — река на этом отрезке слишком быстрая, а корыто — слишком тяжелое, и нивелировать набранную скорость не смог бы даже мощный бензиновый мотор.

Слишком тяжелое… Ну, конечно. Если добавить этой дуре «лошадей» нельзя, значит, нужно сделать ее легче.

— Выливайте вино за борт! — крикнул я. — Живо!

— Но ведь бочку выбросить сподручнее, — попытался возразить рабочий.

— А от стрел тебя тогда что защитит? Борт высотой до колена? Выливайте пойло, а пустую тару подавайте наверх! И не забывайте стрелять — дым не должен развеиваться ни на миг!

Рабочие похватали топорики, припасенные на случай мелкого ремонта или рубки дров, и принялись выбивать крышки и донца. Затем наклоняли бочки и опорожняли со столь горестными вздохами, словно в них хранился чистый золотой песок.

— Эх, такое вино пропадает, — со вздохом изрек старый казак.

— Славянку сегодня напоит или хмель, или ваша кровь! — огрызнулся я. — Навались!

С каждой вылитой бочкой тянуть правило становилось чуть проще, а судно все дальше забирало от берега, или, как говорят капитаны, «мористее», хотя мы находились и не на море. Сами же бочки обеспечивали нам неплохую защиту — стрелы не пробили бы их насквозь даже в упор, а из-за малой качки тару не приходилось чем-либо крепить, она спокойно стояла на досках сама — по крайней мере, в один ряд.

Вот только флэтбот все равно приближался к отмели, а отвлечь мужиков от работы я не мог, иначе бы те не успели избавиться от перевеса. И на борту остался лишь один незанятый пассажир, чьи выдающиеся таланты могли бы изменить курс самым кардинальным образом.

— Ева Сергеевна! Быстрее сюда!

— К-куда — сюда? — тихонько пискнули с носа.

— На крышу!

— В-вы издеваетесь?! Она вся в стрелах, словно еж!

Я нервно огляделся и только тогда заметил, что пернатые древки и впрямь торчат повсюду, и если бы не вовремя возведенная баррикада, нас бы наверняка истыкали, как игольницу. Но иного выбора нет — придется рискнуть одной, чтобы выжили все.

— Без вас мы разобьемся! И тогда в стрелах будет не только палуба!

— Б-божечки… за что мне все это…

— Скорее!

Медсестра с опаской выбралась из «каюты» и кое-как вскарабкалась наверх. Я хотел ей помочь, чтобы дуреха не навернулась и не сломала шею, но стоило на йоту ослабить хватку, и баржу снова потянуло к отмели, как алкаша — к бутылке водки.

Флэтбот резво вильнул в сторону, и блондинка шлепнулась на спину, задрав ноги и обнажив срам, и лишь чудом не кувыркнулась через голову вниз. Кое-как встав на четвереньки, девушка поползла к нам с таким видом, будто перебиралась через пропасть по узенькой досочке. Ее трясло так, что я чувствовал дрожь подошвами, а ладони взмокли столь сильно, что хлюпали при каждом движении, будто в проливной дождь.

Таким образом (если не сказать грубее) медсестра с горем пополам преодолела половину пути, как вдруг прямо перед ее белой физиономией с громким стуком вонзилась стрела. Девушка взвизгнула, как раненый поросенок, и попыталась развернуться на сто восемьдесят и дать стрекача, но Шена рысью подскочила к ней, схватила за лодыжку и волоком дотащила до руля — причем так легко, словно блондинка вообще ничего не весила.

Этот маневр стоил мне еще дюжины градусов в направлении берега, но без него мы бы все равно разбились. Когда же Ева зацепилась за рукоять своими внушительными добродетелями, флэтбот за считанные секунды отвернул к середине русла, хоть и вся эта катавасия спалила нам сотни нервных клеток. И мы разошлись с отмелью буквально в нескольких метрах, которые и отделили нас от неминуемого крушения и весьма вероятной гибели.

— Получилось! — я на радостях врезал по рулю так, что онемела ладонь. — Мы сделали это!

И даже дрожащая от страха Ева заулыбалась и хлопнула в ладоши, не спеша при том расставаться с правилом. Как вдруг за миг до спасения завесу дыма пронзила стрела, а Ева вздрогнула, как от удара тока, вытаращилась в небо остекленевшим взглядом, выгнулась дугой и распахнула рот в немом крике.

Выглядела девушка так, что сомнений не осталось — ранение чрезвычайно серьезное и, скорее всего, смертельное. Судя по закатившимся очам, надсадному хрипу и намертво вцепившимся в рукоятку пальцам, стрела либо оказалась отравлена, либо попала прямо в позвоночник и рассекла спинной мозг.

— Дерьмо…

Я оббежал спутницу сзади, но не заметил в спине ничего инородного. И все же изгибалась и хрипела красавица не просто так — стрела торчала аккурат из оттопыренной задницы, и в этом не было вообще ничего смешного, несмотря на некоторую комичность подобного ранения.

Во-первых, каменное острие могло запросто перерезать седалищный нерв и оставить бедолагу парализованной на одну ногу. А во-вторых, индейские стрелы устроены таким образом, что наконечник с гарантией застрянет в плоти при малейшей попытке вытащить древко. И как следствие — сепсис, гангрена и медленная мучительная смерть, так что пятая точка медсестры снова подкинула нам серьезных проблем.

Я склонился над филейной частью и внимательно осмотрел рану. Крови немного, вроде ничего важного не задето, но вот какой нюанс сразу бросился в глаза — оперение стрелы указывало не на берег, где и устроили засаду, а в сторону реки, точно лучник выпустил снаряд, следуя строго по курсу баржи. А провернуть это возможно лишь в одном случае — если налетчики каким-то образом преследовали флэтбот по воде.

— Прекратить огонь! — распорядился я, разумно предположив, что казаки бьют совсем не в том направлении, где находится враг.

И стоило ветру развеять дым, как самые худшие опасения подтвердились — посудину нагоняли два быстроходных каноэ с шестью индейцами в каждом, половину из которых составляли гребцы, а остальное — лучники и гарпунеры.

Аборигены носили кожаные портупеи и накидки из медвежьих шкур (уж не их ли давеча упоминал Саттер?), лица полностью вымазали в саже, а головы украсили неким подобием кокошников из орлиных перьев. Ножи и топорики они сделали из камня, а огнестрельным оружием не владели вовсе, что намекало на полное отсутствие каких-либо связей с цивилизацией.

Кроме разве что одной — чужаки несли им смерть и разрушения, а те по мере сил отвечали взаимностью, не деля на русских, американцев или мексиканцев. Пришелец — значит, враг, и ничего хорошего от грядущего абордажа нас явно не ждало.

— Кто это? — я спрятался за бочкой и взял «пиратов» на прицел. — Почему напали?

— Это мивоки, — Шена опустилась рядом на колено и вскинула мушкет. — Их племя сильно настрадалось от вашего брата.

— Ты знаешь их язык? Можешь перевести то, что я скажу?

— Могу. Но они не станут слушать. Эти мужи вышли на тропу войны. И не сойдут с нее, пока не вырежут наши сердца. Готовься к бою, вождь. Сегодня Миссалако насытится кровью сполна.

Глава 12

— Я дико извиняюсь, — простонала Ева, безвольно повиснув на руле. — Вы про меня не забыли?

— Держи прежний курс, — распорядился я. — Русло прямое, у тебя все получится.

— У меня стрела в жопе! — совсем не по-дворянски огрызнулась медсестра. — Я вот-вот умру!

— Не голоси. От стрелы в гузне еще никто не умирал. А вот если эти ребята нас догонят — тогда возможно всякое. Так что держи весло. Я помогу, как только избавлюсь от угрозы.

Знать бы еще, как. Просто расстрелять их совершенно не хотелось, хоть они и напали первыми и убили несколько моих людей. Я понимал, что рано или поздно подобное должно было случиться, и что далеко не все индейцы белые и пушистые гойко митичи, но все равно не горел желанием пересекать кровавую черту.

Не потому, что восхвалял и боготворил всех без исключения туземцев, но потому, что не горел желанием вставать в один ряд с Вальехо и Саттером, которые решали все вопросы лишь одним способом — карательными рейдами и массовым истреблением.

Эти господа не ограничились бы необходимой самообороной — они бы нашли поселения налетчиков, сожгли бы дома и в назидание вырезали всех до единого — женщин, детей, стариков. Такая практика применялась в ту пору повсеместно, но я не хотел, чтобы историки будущего перечисляли мою фамилию через запятую с палачами и угнетателями.

К тому же, помимо чисто моральных аспектов имелся и политический. Если сделка с Костромитиновым пройдет удачно, Славянка превратится в жизненно необходимую артерию между нашими с Черных усадьбами. И острейшим образом встанет вопрос обеспечения безопасности речного судоходства, а сотни озлобленных индейцев вдоль всего пути мало поспособствуют стабильной логистике.

И тогда останется последний вариант под условным названием «метод Саттера» — то есть, кровавая война и полное изгнание племени с этих земель, и мне совершенно не улыбалось вляпываться в эту грязь. Ведь стоит лишь раз начать, а потом уже не остановишься, и слава карателя и убийцы мне обеспечена. Так что нужно всеми силами избежать бойни, даже несмотря на уже понесенные потери.

— Не стреляйте в них! — приказал я казакам. — Палите в воздух, чтобы отпугнуть.

Бойцы посмотрели на меня, как на умалишенного, так что пришлось добавить:

— Таков план. Все под контролем. Делайте, что велено! — а затем обратиться к Шене: — Скажи им, что мы идем с миром и не хотим вражды. И готовы откупиться железом и вином.

Охотница сложила ладони рупором и пронзительно выкрикнула несколько отрывистых фраз. Но в ответ вместо уточнений и встречных предложений полетели стрелы, копья и гарпуны, причем пара штук умудрилась попасть в корму и достаточно прочно застрять в досках. Благо, казаки тут же выхватили шашки и разрубили веревки, однако преследователи гребли столь быстро, что очень скоро шашки понадобятся не только для канатов.

Что же делать? Что же делать…

— Осторожнее, бестолочь! — старый казак за баррикадой отвесил оплеуху молодому стрелку, который со страху просыпал на пол меру черных гранул. — Пошто у тебя клешни как у бабы дрожат? Или думаешь, у нас тут порох бесконечный?

Порох.

Ну, конечно!

Я прыгнул вниз, вооружился кожаным мешочком и велел казакам набить его порохом до отказа. Те недобро зыркнули на меня, но все же подчинились и пустили мешочек по рукам, тем паче, что вещества этого на борту имелось с небольшим, но запасом. В итоге получился увесистый куль размером с небольшую дыню, который сей же миг перекочевал в пустой бочонок.

После я метнулся наверх и отрезал от подола Евы широкий кусок ткани, засунул в бочку и присыпал горстью пороха.

— Вы издеваетесь? — простонала медсестра. — Я отдаю богу душу, а вы со мной непотребство учинить надумали?

— Держись крепче, — предупредил я, нервно чиркая огнивом. — Сейчас немножко тряхнет.

— О, господи… — девушка болезненно закатила глаза. — Чем я так прогневала тебя, что ты ниспослал на меня такие мучения? Клянусь, отче, что если выживу, то впредь буду вести себя благочинно и пристойно, как и положено невинной девице.

— Ты все еще невинна? — искренне удивился я. — Или просто сегодня не успела согрешить?

— Я не хочу умирать… — Ева расплакалась и повисла на рукоятке, но упершаяся в доску стрела вынудила ее подпрыгнуть и вцепиться в руль, как утопающей — в последнее плавучее бревно. — Пожалуйста, спасите меня…

— Ты не умрешь сегодня, — я почти не соврал, ведь под таким углом индейцы попадали только в бочки, и висящая за ними блондинка пребывала в относительной безопасности. Но это продолжится лишь до тех пор, пока они не подплывут вплотную, а дальше уж как повезет. — Верь мне.

Затравочный заряд зашипел от упавших на него искр и принялся с аппетитом пожирать отрезанный лоскут. Я же накрыл бочонок крышкой, наспех обвязал ее бечевкой и с разбегу, будто баскетбольный мяч швырнул мину за борт.

— Ложись! — не своим голосом заорал я, а сам прижал голову Евы к груди и заслонил собой.

Секунды потянулись, точно часы. Может, огню не хватило воздуха, и он погас? Может, бочка перевернулась в полете, и начинка «раздавила» пламя? Может, корпус лопнул и набрал воды? Может, я ошибся в расчетах, и бомба сдетонирует слишком далеко от каноэ? Может…

БА-БАХ!!!

Пенный гейзер взмыл выше деревьев и обдал нас горячими брызгами. Накатившая волна подкинула корму так высоко, что бочки с носа попадали за борт, а Ева, несмотря на предупреждение, не удержалась за руль и лишь чудом не покатилась следом.

Вернее, не чудом, а ловкостью моей новой оболочки — я успел схватить ее за руку и вцепился в правило до рези в глазах, но даже несмотря на это медсестра на считанные мгновенья повисла в воздухе и завизжала на всю округу.

Сразу после этого флэтбот со страшным скрипом выпрямился, а блондинку швырнуло в обратную сторону, и та оказалась в моих объятиях. И прижалась так, что чуть не задушила, а мне понадобилось приложить немало сил, чтобы выбраться из захвата, которому позавидовал бы опытный борец.

— Ура! — казаки вскинули шашки над головами. — Хвала капитану! Укокошил дикарей одним махом!

У меня в груди все сжалось и похолодело. Если мина громыхнула между лодками, то индейцев могло запросто разорвать на куски, а это явно не тот итог, к которому я стремился. Но как оказалось, расчет вышел верным и все сработало как по нотам, а ударная волна просто опрокинула каноэ и вытряхнула туземцев в реку. Вот только они не гребли к довольно близкому берегу, а барахтались на месте, фыркали и то и дело скрывались под водой.

— А они вообще умеют плавать? — запоздало уточнил я у Шены.

— Нет, — спокойно ответила охотница. — Если бы умели — то поплыли.

Железобетонная логика. И никаких противоречий тут нет — подавляющее большинство моряков, что ходили в кругосветные плавания, не умели плавать, хотя казалось бы… И ничего удивительного в том, что это племя управлялось с долблеными лодками, как Шумахер — с гоночным болидом, но не имело не малейшего представления о том, как держаться на воде без этих самых лодок.

— Дерьмо… — я всем телом навалился на руль. — Разворачиваемся, живо!

— Решили добить этих чертей, ваше благородие? — спросил старый казак, встав рядом.

— Нет…

— А, взять в плен?

— Нет. Надо выловить их и отпустить.

Спутники в недоумении переглянулись и уставились на меня, как на совсем уж конченого, да при том еще и опасного идиота.

— Но они убили двух наших! — возмутился молодой боец.

— А вы хотите, чтобы убили еще больше?! — рявкнул я. — Вам в мире не живется — войнушки захотелось? Пошевеливайтесь! И думайте хотя бы на пару шагов вперед!

Не знаю, то ли они посчитали мои доводы разумными, то ли просто побоялись спорить, но к спасательной операции подключились все без исключения. Баржу, к слову, вообще разворачивать не пришлось, ведь у нее что нос, что корма, а правила прилажены с обеих сторон аккурат на этот случай.

Вот только добираться до утопающих пришлось против течения, а это уже совсем иной коленкор. Мы похватали весла и налегли что было мочи, но несмотря на степенную леность Славянки, нам никак не удавалось достаточно разогнаться.

Налетчики тоже выбились из сил, но кое-как держались на поверхности. И только самый молодой воин все реже и реже выныривал из пучины. До него оставалось метров двадцать, когда парень вдохнул в последний раз и камнем пошел на дно.

Я сей же миг бросил весло, разбежался и щучкой нырнул с кормы (теперь уже носа). Самому плыть гораздо проще, чем выгребать здоровенный флэтбот, и я очень быстро добрался до индейца, схватил за волосы и поднял голову из воды. По счастью, юнец не захлебнулся, и казакам осталось только затащить нас обоих на борт.

Следом помогли забраться и оставшимся, и дюжина еле живых аборигенов сжались в углу лодки под прицелами казачьих винтовок и мушкетов. И я не стал их одергивать — индейцы могли подумать, что мы угоняем их в рабство, и попытаться дорого продать свою свободу. Так что небольшая подстраховка явно не помешала.

Мы причалили к ближайшей песчаной косе ниже по течению. Я широким взмахом указал пассажирам на берег, но те даже не шелохнулись. И даже приказ своим опустить оружие ничего не изменил — мивоки сидели, понурив головы, не шевелясь и не произнося ни слова. Похоже, все же смирились с участью трофея для более сильного и удачливого вождя, что в их понятиях считалось абсолютной нормой. Ты проиграл — теперь ты раб. И точка.

— Скажи, что они свободны, — попросил я Шену.

Та перевела мои слова, и налетчики в недоумении уставились мне в глаза. Пожилой воин указал на меня пальцем и что-то сказал охотнице.

— Они говорят, что теперь их жизни принадлежат тебе, — пояснила та. — И хотят уточнить, что именно им надо делать на берегу.

Вожак отряда вновь заговорил.

— Рубить лес? Добыть мясо? Поймать других индейцев? — уточнила девушка.

— Скажи, что меня зовут Игнат Опрокинувший Столб, — попросил я, все еще дико кринжуя от этого прозвища. — Пусть спросят обо мне у кашайя, если хотят.

Шена перевела, и аборигены нахмурились пуще прежнего. А я продолжил:

— Игнат Опрокинувший Столб — вам не враг. Он не хочет воевать с вами и чинить зла. Он хочет дружить, торговать и сотрудничать. На каноэ Игната будут развеваться знамена о трех цветах — белом, синем и красном. Если увидите их, знайте — идет ваш друг и союзник.

От этих слов мивоки оживились, осмелели и принялись перешептываться. Затем главный сказал:

— Мы убили двух ваших воинов. Захочет ли вождь Игнат Опрокинувший Столб сжечь взамен наши дома и убить наших воинов?

— Нет, — я покачал головой. — Такое — точно мимо.

— Захочет ли вождь Игнат Опрокинувший Столб взять взамен наших женщин?

Предложение, конечно, заманчивое, но я и своим ладу не дам, куда мне еще больше.

— Нет. Мне ничего от вас не надо. Идите с миром.

— Но тогда мы разгневаем духов, — возразил главарь. — И они ниспошлют нам несчастья. Поэтому нужно заплатить за смерть ваших воинов.

— Ладно, — тут уж я дал отмашку. — Можете дать нам какие-нибудь вещи. Ни людей, ни животных, ни жертв — дайте то, что вам не особо и нужно. Так, чисто символически. Чтобы задобрить духов.

— Хорошо, — налетчики в нерешительности поднялись. — Мы вернемся через час. Ты нас отпускаешь?

— Да-да, идите.

Они поклонились и в спешке скрылись в прибрежных зарослях.

— Я бы на вашем месте бежал отсюда как можно скорее, — проворчал старый казак. — Или хотя бы подготовился к обороне. Готов биться об заклад — вернутся эти черти всем племенем и нашпигуют нас стрелами, как дикобразов.

Я тоже думал об этом, но взрыв повредил флэтбот и тот дал течь. Небольшую, но без ремонта мы до цели не доберемся, так что пришлось задержаться и приступить к заплаточной починке. Да и рана у Евы тоже малость подтекла из-за тряски, и я воспользовался паузой, чтобы хотя бы ее забинтовать. Ведь ситуация осложнялось еще и тем, что единственный медик в команде получил стрелу в место, к которому не имел ни малейшего доступа, и как следствие мог помочь исключительно советом.

А для того, чтобы просто спустить ее с крыши, пришлось составить из пустых бочек некое подобие ступеней, да и тогда понадобилась помощь четырех человек. Я отвел Еву в заметно опустевшую каюту, набросал поверх бочек шкур и тряпок и уложил девушку на живот так, чтобы ноги остались на полу. Поставил рядом докторский саквояж, пополненный припасами на ранчо Черных, достал скальпель и оказался перед весьма щекотливым вопросом.

Как именно избавиться от мешающей ткани — разрезать подол вдоль, превратив одежду в точную копию платья для танго, или же вырезать небольшой кругляш вокруг древка. Или же ограничиться короткой продольной прорезью и закрепить края хирургическими зажимами? Ведь с одной стороны я хотел получить полный доступ к пострадавшему месту, но с другой не хотел полностью оголять страдалице зад.

— Ну что вы там топчетесь? — с болезненным вздохом проворчала медсестра. — Не знаете, как девке юбку задрать?

— Ее стрела пригвоздила, если что. Так просто не задерешь.

— Вы вообще хирургии хоть немного обучены?

— Ну… я чутка знаю такмед.

— Что?

— Ничего… Ладно, вырежу кружок.

Стоило мне лишь коснуться хлопка около древка, как Ева вздрогнула, зашипела и засучила пяткой.

— Ай-ай-ай… Больно…

— Извини, но эфира в наборе нет. Так что придется терпеть. Вот, — я скатал из куска кожи трубку толщиною в палец, и поднес ко рту пострадавшей, — зажми в зубах.

Ева со всхлипом подчинилась. Но кляп мне нужен не столько для того, чтобы сберечь эмаль, сколько для того, чтобы блондинка не верещала на всю округу при каждом прикосновении. Я осторожно взялся за ткань и принялся пропарывать ее по кругу, стараясь не задеть кожу острейшим лезвием и при том не шатать лишний раз древко.

Ева при том вцепилась в края бочек и тряслась так, что весь оставшийся груз ходил ходуном, как в шторм. Мне это порядком надоело, потому что работать в таких условиях просто не возможно — я быстрее отрежу ей кусок задницы, чем заветный лоскут.

Так что пришлось положить девушке ладонь на спину и прижать посильнее к подстилке, чтобы та поменьше дрожала. И в этот самый момент в каюту заглянул молодой казачок, с удивлением вскинул брови и молча прошел мимо.

Я же постарался не думать, в каком свете мы пред ним предстали и какие слухи скоро пойдут по колонии. Наконец избавившись от лишнего куска, я попросил Шену пониже опустить свечной фонарик. И детальный осмотр раны вселил в меня уверенность в благоприятном исходе даже такого криворукого вмешательства, как мое.

— У меня две новости — плохая и хорошая. С какой начать?

— С хорошей, — Ева выплюнула кляп и часто задышала.

— Странно… Ну, хозяйка-барыня. В общем, наконечник застрял неглубоко, и наружу выглядывает часть хвостовика. Думаю, я сумею срезать просмоленную бечевку так, чтобы безболезненно избавиться от древка.

— И это хорошая?! — в сердцах выпалила медсестра. — Какая же тогда плохая?

— Плохая в том, что просто вытащить наконечник не выйдет — он засел довольно плотно. Придется немного подрезать и рассечь плоть, а у меня нет обезболивающих.

— А на чем я, по-вашему, лежу? Тут полная каюта обезболивающего!

Я вздохнул. Лично мне такие методы претят, но уж лучше пусть напьется вдрызг, чем склеит ласты от болевого шока. Я попросил охотницу напоить раненую вином, а сам собрался продезинфицировать инструменты огнем и спиртом, как вдруг снаружи раздался сердитый окрик:

— Ваше благородие! У нас гости! Много!

— О божечки… — взмолилась медсестра. — Надеюсь, меня возьмут в жены, а не принесут в жертву или заставят копать корешки до самой старости. Хотя нет, жертва все же лучше корешков. Игнат Иванович, спасите…

— Лежи молча, — я закинул винтовку за спину и шагнул на сходни.

***

Из леса на косу вышли полтора десятка воинов — все в боевой раскраске и при оружии, но луки со снятыми тетивами держали в опущенных руках. Казаки встали по обе стороны от меня и хотели поднять винтовки, но я жестом велел им не дергаться и поднял ладонь в знак приветствия.

Отряд вел пожилой вождь, украшенный перьями сверху донизу. Голову его венчала пышная корона из перьев, на поясе покачивалась перьевая повязка, перья же гирляндами свисали с локтей и запястий. Индеец ответил мне тем же движением, его воины остановились на почтительном удалении, а сам он вышел вперед. Из всего строя к нему присоединился только молодой налетчик — тот самый, которого я вытащил из воды.

— Меня зовут Эту, — Шена перевела речь туземца. — Я — вождь мивоков, живущих на берегах Миссалако.

Должно быть, так они называли Славянку.

— Меня зовут Игнат, — я подошел к ним и учтиво поклонился. — Можно просто Игнат. Без всяких опрокинутых столбов. Возможно, я тоже скоро буду жить на берегу этой реки, только поближе к океану. Возможно, мы станем соседями. Надеюсь, что добрыми.

— Мне сказали, что ты спас моего сына, — Эту хлопнул по спине стушевавшегося подростка, который явно беспокоился о собственной чести и статусе в племени после всего произошедшего.

— Это так.

— Почему? — неожиданно спросил старик. — Ведь он напал на тебя.

— Я хочу дружить, — как есть ответил я. — Не враждовать.

— Я бы мог попросить тебя принести клятву верности, — после недолгих раздумий ответил вождь. — Но в этом больше нет нужды. Ты мог убить нас, но пощадил. Ты мог уплыть от нас, но вернулся и спас. Ты мог пленить нас, но даровал свободу. Ты мог потребовать богатый выкуп, но проявил скромность. Ты доказал свои благие намерения делом, а не пустыми посулами. Отныне ты — большой друг моего племени. И так будет до тех пор, пока ты не станешь другим. Таким же, как и другие бледнолицые.

— Не стану, — уверенно произнес я. — Даже не сомневайтесь.

— Но мы убили двух твоих людей. Убили без повода и чести. Кровь невинных в священной Миссалако разгневает духов реки. Рыба уйдет, вода затопит берега, лодки канут на дно. Мы должны умилостивить духов и восстановить справедливость. Ты просил что-то, что нам не особо нужно. Так прими этот дар в знак нашего глубочайшего раскаяния.

Старик вытащил из заплечной торбы кожаный мешочек величиной с бейсбольный мяч и протянул мне.

— Смотри, — приказным тоном сказал Эту. — Ты будешь доволен?

Я протянул ладонь и чуть не согнулся в три погибели — кисет, несмотря на небольшой размер, весил килограммов пять, не меньше. Я неспешно развязал тесемку, хотя и так знал, что находится внутри — ибо лишь одно вещество на планете имело столь внушительную массу при столь малом объеме. Нет, конечно, есть вещества и потяжелее, но давайте смотреть правде в глаза — индейцы вряд ли принесли мне иридиум или уран.

Мешочек был до отказа набит золотым песком. И если прикинуть его вес к нынешнему курсу доллара, который все еще привязан к золотому стандарту, то я держал в руке чуть больше двух тысяч баксов.

Которые достались мне практически даром, в отличие от долгой и мутной сделки с Вальехо (которая еще не закончилась и хрен знает, как пройдет по итогу). И нет, я смотрел сейчас не просто на мешок золота. Я качал на ладони истинное богатство Калифорнии, о котором узнают лишь многие годы спустя, и которое навсегда изменит эту землю — так или иначе.

— Премного благодарен тебе, вождь, — с поклоном ответил я. — Не сомневайся — духи будут довольны.

— Рад слышать, Просто Игнат. Меня предупредили о трех цветах на твоих каноэ. Отныне Миссалако — и твоя река тоже.

— У меня есть кое-что еще, что вам предложить. Но мы обсудим это позже. А пока передайте всем, что я приложу все усилия, чтобы защитить вас от таких, как Саттер.

Старика передернуло от этого имени — похоже, он прекрасно знал, о ком идет речь.

— Будь проклят этот кровожадный пес! — в гневе прошипел Эту. — Придет час — и я принесу череп этого выродка в жертву злым духам.

— С удовольствием к вам присоединюсь, — я улыбнулся. — Что же — а теперь нам пора в путь. До скорой встречи.

— До скорой встречи, добрый чужак.

Индейцы развернулись и растворились среди деревьев. Я же с трудом подбросил на ладони внезапный прибыток и хмыкнул под нос. Похоже, вопреки пословице за добро добром все же воздается — особенно, когда ведешь дела с людьми, неиспорченными интригами, политикой и грязными кознями.

Когда я вернулся, Ева уже надралась вдрызг и тихо посапывала верхом на бочках. Я ощупал (правильнее сказать — пальпировал, щупать ее в привычном смысле никто не собирался) зад в области раны, и медсестра даже не шелохнулась.

Дождавшись, когда баржа отплывет достаточно далеко от берега, я достал из саквояжа хирургические щипцы и крепко сжал ими хвостовик. После уперся коленом в булку и рывком вытащил наконечник, оставив на нем совсем крохотный кусочек плоти.

Блондинка дернулась, привстала на локтях и замотала головой, но так и не поняла, что вообще случилось. Я же как мог сшил чутка рваные края раны и велел Шене прижать к попе смоченную в спирту тряпицу, и охотница исполнила эту просьбу с предельно недовольной физиономией.

Я же развалился в гамаке, сцепил пальцы на затылке и блаженно уставился в потолок. Пока что все развивалось как нельзя лучше. Еще немного — и судьба Росса изменится раз и навсегда. Главное — не торопить события. Есть вещи, время которых еще не пришло, а чрезмерная поспешность могла спутать все планы.

Как только песчаная отмель скрылась за поворотом, я выбрался из каюты и встал у борта так, чтобы никто из экипажа не видел моих рук. Затем достал мешочек из кармана с таким видом, будто просто решил справить нужду, но вместо сами знаете чего в воду тонкой струйкой посыпалось золото.

Конечно, я бы мог спрятать его до лучших времен, или тайно переплавить, или приспособить как-нибудь еще, но в данном случае обгонять события критически опасно, и минутная жадность может стоить мне всего грандиозного плана. И будет крайне тупо пролюбить весь золотой запас Калифорнии ради единственной горсточки песка. И хоть жаба душила меня что было мочи, я улыбался, глядя на переливчатый блеск крупиц.

Бог дал — бог взял, и лучшего примера для этой пословицы не придумаешь.

Пусть все идет своим чередом.

А разбогатеть я еще успею.

Но не сегодня.

Не сегодня.

Глава 13

Мы добрались до цели к вечеру.

Закатное солнце золотило молодые пшеничные поля, раскинувшиеся по обе стороны от реки, отчего открывшийся взору пейзаж до боли напоминал родные русские просторы. Побитый и потрепанный флэтбот даже не стали швартовать у причала, а просто выбросили на полном ходу на пологий берег, точно кита.

Рабочие и охранники ранчо поспешили проверить, кого принесла нелегкая, и немало удивились, увидев сразу несколько раненых и утыканную стрелами крышу. Я поманил рукой батраков, велел снять гамак, на котором лежала Ева, отнести в гостевую комнату и кликнуть медика, ежели таковой имеется при усадьбе.

Нет, у девушки не начались осложнения после моей операции, просто она все еще пребывала в хмельном забытьи, и я совершенно не хотел ее будить. Самая большая польза от нее, когда она молчит, а молчит медсестра только если крепко спит.

На шум подошел крепко сбитый бородатый мужчина, в котором я никогда бы не признал высокого чиновника, дворянина и бывшего управителя всей колонией. Ибо носил он простецкие холщовые одежды, кожаный жилет и соломенную шляпу — точно такие же, как и все индейцы вокруг.

За поясом его торчал топорик, а мозолистые руки знавали не только перо и дамские пальчики. Лицо же будто грубо вытесали из красного дуба и подставили под все ветра, отчего посмуглевшая кожа просолилась и задубела, как у старого морского волка.

Проще говоря, выглядел он как самый настоящий толстовец почти что за полвека до появления сего течения. Человек из народа, менеджер от сохи и полная противоположность изнеженного и утомленного Ротчева, который старался лишний раз не выходить из кабинета, чтобы не обрести плебейский загар.

— Что у вас случилось? — хрипло пробасил хозяин ранчо. — Опять индейцы?

— Они нас больше не побеспокоят, — заверил я. — Мы заключили союз.

— Союз? — мужчина с удивлением приподнял седые брови. — Должно быть, вы тот самый Игнат Опрокинувший Столб. Ходят слухи, что вы — прирожденный дипломат для коренных народов.

Я с трудом удержался, чтобы не закатить глаза. Опять эта треклятая кличка, вот же привязалась. Хуже, чем в анекдоте про царя и овцу.

— Лучше зовите меня Игнат Иванович, — я выдавил кривую улыбку. — Я — ревизор Компании.

— Петр Степанович Костромитинов, — легко и певуче представился он, сжав мою ладонь как тисками. — Отставной управитель, а нынче — скромный труженик сего поместья.

— Кстати, о нем, — я вынул рекомендацию Мариано из-за пазухи, точно ксиву, и с важным видом вручил собеседнику. — У меня есть для вас весьма интересное предложение.

Мужчина поднес конверт к лицу и хмыкнул, даже не став его распечатывать.

— Узнаю этот почерк. Вы уже и с сеньором Вальехо познакомились?

— Такова уж моя профессия — налаживать связи. И господин комендант изъявил желание профинансировать одно мое мероприятие, для которого понадобится немного земли и готовая инфраструктура. Примерно такая, как эта, — я окинул щедрым жестом обступившие нас постройки — амбары, бараки, мастерские, кузницу и небольшой, но очень уютный особнячок. С мансарды которого открывался восхитительный вид на далекий полуразвалившийся порт с единственным уцелевшим пирсом, где латали и чинили каботажные баржи и флэтботы.

— Предлагаю обсудить это за ужином, — Петр Степанович радушно указал на дверь. — Тем паче, что уже смеркается, и двигаться что океаном, что сушей сейчас весьма опасно. Поэтому располагайтесь поудобнее и будьте моим гостем. Нынче мы совсем небогаты, но будем рады разделить с вами скромную трапезу.

Стол накрыли прямо у границы поля и выставили на него этих самых полей дары. Сыр, масло, яйца, копченое сало, вареный картофель, кукурузу, фрукты, свежую выпечку — все по классике, без изысков. Но после пережитых тягот и понесенных затрат, простая деревенская снедь казалась мне сущей амброзией, пищей богов.

Я так проголодался, что за едой разговора не случилось — я работал челюстями так, что аж за ушами трещало, какие уж тут деловые беседы. Лишь доверху набив желудок и приступив к чаепитию, я сумел внятно изложить суть своей затеи.

— Я хочу выкупить у вас это ранчо. Со всем, что здесь есть. И готов заплатить две тысячи песо серебром.

— Боюсь, оставить вам все не получится, — Костромитинов взял трубку и с прищуром уставился на ржавое солнце. — Компания велела вывезти все, что можно, и почти все мое движимое имущество уже описано и готовится к отправке в Ново-Архангельск. Скот пойдет на шкуры, жир и солонину, все станки — даже мельничные жернова, так же подлежат эвакуации прямым распоряжением директората. Да, многое придется бросить — кузницу и баню на корабль не потащишь, но по итогу здесь останутся только гниющие постройки да умирающие посевы. Неужели вы разглядели в этой бесплодной глуши что-то такое, ради чего готовы расстаться со столь внушительной суммой? Или вы надеетесь перепродать потом это Саттеру?

— Нет. Я хочу оставить это для своих нужд.

— Вы авантюрист, сударь, — без обиняков произнес хозяин. — Вам об этом уже говорили?

— Да, — недовольно проворчал я. — Буквально каждый встречный.

— Лично я не удивлен, — Петр Степанович тепло улыбнулся. — И для чего же вам понадобился этот хиреющий надел?

— А это — второй пункт нашего разговора. Я хочу снарядить экспедицию в Перу и закупить сотню апельсиновых деревьев. Деньги для этого есть, а вот толкового руководителя, который бы заключил сделку и организовал поставку, нет. Но сеньор Вальехо крайне положительно отзывался о ваших управленческих талантах. И я хотел бы предложить вам возглавить этот небольшой поход.

— Мариано — хитрый лис, пройдоха и мздоимец, — серьезно произнес Костромитинов. — Уж молчу о других ваших будущих соседях. Вы понимаете, что хотите купить дом, что стоит между лесным пожаром, горным оползнем и цунами? И что очень скоро все три стихии — северяне, южане и местные — непременно сойдутся в одной точке и похоронят вас быстрее, чем вы успеете снять шляпу? Вы слишком молоды и неопытны, а здесь вас встретят люди, которыми в благополучном Петербурге пугают непослушных детей. Не боитесь, что не выстоите сразу против всех?

— Я знаю, на что иду, — уверенно сказал я.

— Значит, слухи не врут, — он вздохнул и откинулся на спинку кресла. — И вы не только авантюрист, но еще и безумец.

— Так вы согласны?

— Согласен ли я продать ранчо, которое через пару лет не будет стоить ни гроша? Почему бы и нет. Готов ли я сплавать в Перу за достойный гонорар? Не вижу никаких проблем. Тем более что РАК вот-вот направит меня торговым агентом в Штаты, и лишние деньги мне весьма пригодятся, чтобы устроиться на новом месте. Если же вам плевать на чужие советы, и вас вразумит лишь крепкая оплеуха от самой судьбы — что же, ваше право. Я же готов вписаться в этот блуд не меньше, чем за две с половиной тысячи. В которые войдет и эта усадьба, и моя поездка за апельсинами.

— Меня это вполне устроит, — я с оживлением кивнул. — Мы заключим договор, как только Вальехо привезет деньги в Росс.

— Уж не знаю, как вы с него стрясли такой капитал, — мужчина с горестью вздохнул, словно исповедовал меня перед казнью, а я наотрез отказывался каяться, — но зарубите себе на носу — Мариано даст рубль, а заберет три. На том у него все и построено.

***

Утром следующего дня мы сели на небольшую яхту с косыми парусами, что везла грузы из порта Румянцева, и направились прямиком в Росс. И на краю обрывистого берега я увидел точеную фигурку в легком белом платье и соломенной шляпке, из-под которой выбивалась золотистая коса.

Уж не знаю, ждала ли Елена Павловна меня лично или просто любовалась подплывающим корабликом, но я ухватился за канат и взобрался на фальшборт около носа. И помахал женщине рукой, чувствуя себя Одиссеем, что возвращался на Итаку спустя годы скитаний и лишений.

И если учесть плотность событий на единицу времени, относительно короткий трехдневный поход и впрямь казался мне затяжным и крайне опасным приключением. И хоть я был в этом мире без году неделю, меня охватила странная смесь ностальгии и счастья от осознания того, что напряженный и опасный путь закончился благополучно, а впереди — надежные стены крепости, где можно не дергаться от любого шороха и не ждать стрелу в спину из каждого куста.

Елена и впрямь стояла у ворот и при моем приближении не смогла сдержать приветливую улыбку, какая обычно украшает чело всякий раз, когда видишь приятного тебе человека. Хотя, не спорю, она всеми силами пыталась сохранить свою привычную фарфоровую маску, но стоило мне улыбнуться в ответ, и красавица зарделась и склонила голову, чтобы спрятать за полями шляпки радостный взгляд.

Но самый важный признак благого ко мне расположения — она сама протянула мне ручку, и я с удовольствием коснулся губами шелковой ткани тонкой перчатки.

— Ваше высочество, рад вас видеть. Как ваши дела?

— Вполне неплохо, — Елена глянула мне за плечо и увидела паланкин из гамака, на котором несли стонущую и охающую на каждом шагу медсестру. — А с вами что случилось? Выглядите так, словно месяц продирались сквозь джунгли Амазонки.

— Все настолько плохо? — я осмотрел свой многострадальный костюм, но тот держался молодцом, несмотря на погони, перестрелки и внезапное купание.

— Ну… борода вам, безусловно, идет, — княжна стыдливо отвела взор. — А вот запах пороха меня несколько тревожит. Вы пропитались им, кажется, насквозь.

Я потер густую щетину и лишь тогда вспомнил, что за все это время ни разу не побрился.

— Признаться честно — пришлось повоевать. И не раз.

— Господи… — она свела ладони у груди. — Где это было? А то мой муж отправился провожать мистера Саттера и взял с собой старших детей. По дороге он намеревался заглянуть в гости на ранчо Хлебникова, а это очень далеко отсюда. С ним господин Ферзен и отряд казаков, но ведь и вы покидали крепость в сопровождении пятерых охотников. А вернулись уже без них.

Шена стиснула зубы и часто засопела. Я же со вздохом произнес:

— Уверен, Александру Гавриловичу ничто не угрожает. Особенно, когда он в такой замечательной компании, — и хотел добавить, что ворон ворону глаз не выклюет, но решил смолчать, чтобы лишний раз не волновать принцессу. — Но если он не вернется в срок — я незамедлительно отправлюсь на поиски.

— Надеюсь, это не понадобится. Вас же я жду в доме к обеду. Хочу узнать во всех деталях, что с вами стряслось за эти дни.

Трапеза предстояла весьма интересная и в какой-то степени интимная, потому что ни янки, ни Ротчева, ни его цепного шведского пса в крепости не оказалось. Я как следует попарился в бане, с удовольствием смыв пот, кровь и пороховую гарь, переоделся в запасную тройку и позволил старому индейцу-цирюльнику начисто выскоблить заметно загоревшие щеки.

Но самое главное — я спрятал заветную спецификацию, потому что папка была достаточно велика, чтобы постоянно носить ее при себе. И перед рандеву я вернулся в свою комнату, отодвинул кровать и кончиком ножа приподнял доску-половицу.

Для пущей надежности обернул чертежи тонкой кожей и втиснул между дубовыми перекрытиями и полом, а затем вернул кровать на место. И только теперь я был полностью готов не только к грядущей встрече, но и ко всем возможным ее исходам.

***

Как вскоре выяснилось, Елена тоже подготовилась к приему особым образом — облачилась в изысканное бальное платье кремового цвета с небольшим, но вполне заметным вырезом, хотя прежде хозяйка не позволяла себе оголять даже столь малую полоску кожи не шире моей ладони. А еще она надушилась едва уловимым, но донельзя притягательным ароматом с цветочными, но в то же время терпкими нотками, и этого запаха я тоже не ощущал прежде.

Несмотря на довольно ранний час, на столике в углу горели свечи, а бутылка вина навевала стойкие ассоциации со свиданием, а не деловой встречей, но все же я не собирался торопить события и выходить за рамки дозволенного. И после пары глотков и непринужденного комплимента хозяйке приступил к красочному повествованию о событиях, память о которых угаснет еще очень и очень нескоро.

— А потом я выдрал наконечник из ее гузна — и мы поплыли дальше, — закончил я. — Вот, собственно, и все.

— Поразительно, — Елена округлила глаза и захлопала ресницами. — Я будто рассказ Ирвинга прочитала. Вы сами случаем не пишете? Потому что вещаете уж очень ярко и образно, а эта история так и просится на бумагу. Вы не против, если я изложу ее в виде текста?

— Конечно. Почему нет?

Это сравнение мне весьма польстило. Вашингтон Ирвинг — классик американской приключенческой литературы и популярнейший писатель тех лет. Именно он сочинил «Легенду о Сонной лощине», которую впоследствии экранизировал Тим Бертон.

— А что до творчества, — продолжил я, — то я и сам своего рода писатель. И хоть работаю в жанре исторического реализма, душой и сердцем обожаю фантастику.

— О, — оживилась собеседница. — Как у Эдгара По?

Хотел ответить, что скорее как у Жюль Верна, но на текущий момент отцу псевдонаучной фикции едва исполнилось десять лет. Поэтому пришлось объяснить иначе:

— По — все же больше про мистику. А я говорю именно о научном уклоне. Послушайте вот один рассказик, что я сочинил по пути в Америку. В общем, в далеком будущем произошло восстание машин.

— Паровых? — уточнила княжна.

— Ну… не совсем. Это были паровые автоматоны, которых создали люди, чтобы ты воевали вместо них.

— Конфликт творения и творца, — Елена с пониманием кивнула. — Извечный мотив с момента грехопадения Евы.

— Ну, вроде того. Машины восстали против угнетения людей…

— Как актуально, — вдохновенно изрекла женщина. — Моя излюбленная тема.

— Да. И началась всемирная война, в которой машины оказались на грани поражения. И тогда предводитель мятежников создал особого автоматона, замаскировав его человеческой плотью и сделав внешне неотличимым от людей.

— Как в притче о големе! — с восторгом перебила собеседница. — Ваш рассказ вобрал в себя так много элементов из разных жанров. Это очень тонкая работа — совместить их воедино и добиться полной синергии.

Какое милое обвинение в плагиате, подумал я и уже трижды пожалел, что решил впечатлить красавицу вольной адаптацией известного фильма.

— Да. Этот автоматон со скелетом из железа и человечьим мясом был отправлен в прошлое на машине времени. Ну, это как паровая машина, только перемещающая предметы в прошлое.

Елена закивала, как завороженная слушая мою байку.

— И у этого автоматона была единственная цель — убить во младенчестве генерала людей, который и нанес мятежникам смертельное поражение.

— Великолепный ход, — княжна махнула вилкой, как саблей. — Будь у меня такая машина, я бы столько ублюдков в колыбельках удавила…

Я кашлянул в кулак, глотнул вина (сегодня можно) и продолжил:

— Но генерал людей раскусил план машин и послал в будущее своего лучшего солдата, чтобы он спас его собственную мать и не позволил врагу изменить ход истории. Человек и автоматон долго охотились друг на друга, но в конце посланнику людей удалось взять верх. А спасенная девушка стала его женой, и именно этот могучий воин по случайности стал отцом генерала. Вот такая хитрая временная спираль.

— Восхитительно, — Елена совсем не выглядела восхищенной. — Если убрать линию с путешествием во времени, получится «Франкенштейн» Мэри Шелли.

— Да… — смущенно пробормотал я. — Вроде того…

— Но мне все равно очень понравилось. Расскажете что-нибудь еще?

Как я понял, княжну больше интересовали не мои пересказы, а моя компания. Иначе говоря, я мог нести любую околесицу, и каждому моему слову внимали бы, как мудрости пророка. Кажется, впервые за всю свою жизнь я понял, что значит быть действительно популярным парнем и как это все устроено у чадов и альфачей. И мне, признаться честно, это весьма пришлось по душе. Охренеть как пришлось.

***

— А потом комендант выхватил огненную шашку и прогудел из водолазного шлема: Лука, это ж я — твой батька. А тот, вися на якорной цепи, как заорет в ответ — ты что, окаянный, беса гонишь?

— Изумительно, — красотка облокотилась на стол, подперла щечку ладошкой и уставилась на меня немигающим взглядом. — Вам точно надо книги писать.

К моменту, когда я закончил вольную трактовку «Имперских войн», мы приговорили полную бутылку. И хоть вино казалось чуть крепче компота, по телу разлились приятные тепло и слабость. Но сказки сказками, а пора и делами заняться. И я уже потянулся за письмом Черных, как вдруг женщина произнесла:

— Хотите я вам сыграю?

— Да, — без раздумий вырвалось в ответ. — Давно этого хочу.

Княжна пересела за фортепиано и заиграла «К Элизе» Бетховена. Мне же оставалось лишь устроиться поодаль и наблюдать за ее неописуемой красотой и ловким бегом пальчиков по клавишам, а заодно и по струнам моей души. И едва она закончила, я, осмелев от хмеля, сказал:

— Фантастическое исполнение. Позволите показать вам кое-что?

— Да, конечно, — Елена кивнула и отодвинулась к краю.

Я же устроился посередине, хрустнул пальцами и абы как воспроизвел вступление заглавной темы «Пиратов Карибского моря» — единственную мелодию, которую мне удалось разучить во время мимолетного увлечения синтезатором.

Который я пытался освоить во время мимолетного увлечения одной духовно богатой девой с исторического факультета, которая, в свою очередь, освоила сей инструмент весьма неплохо и даже выступала в какой-то подвально-гаражной группке.

— Просто здорово! — принцесса с восторгом захлопала в ладоши. — Никогда не слышала ничего подобного. Это Луи Готшалк?

— Нет. Это я сочинил, — соврал я, понимая, что Клаус Бадельт физически не сможет подать на меня в суд. — Ну, вернее, пытался сочинить, но так и не довел до ума.

— Такой возвышенный боевой ритм, — женщина поежилась. — Аж мурашки по телу… Навевает ассоциацию с жаркими морскими баталиями.

— Вы попали в самую точку. Это — начало моей несостоявшейся оперы про пиратов. Хотите расскажу сюжет?

— Еще бы! — ее глаза заблестели. — Я бы слушала вас сутки напролет.

Мое лицо охватил жар от нахлынувшей крови, и я отвернулся к клавишам, чтобы не выдать яркого румянца, совершенно недостойного мужчины моего возраста и положения, да еще и находящегося в обществе замужней дамы.

И тем не менее, я словно помолодел на десять лет и вновь ощутил себя робким неуверенным юнцом, а не прожженным жизнью циником, который без особых сожалений и угрызений совести разваливает врагам кабины из винтовки.

— Джек такой душка, — с улыбкой произнесла княжна, когда я закончил краткое изложение первой части. — Он куда интереснее главного героя. Из него вышел бы отличный театральный персонаж.

— Это точно. Зрители полюбили его гораздо сильнее всех остальных. В смысле, полюбят, когда и если я закончу сие произведение. Как-то так…

Я осторожно повернулся к ней. Елена сидела боком на стуле, положив на спинку предплечье и коснувшись его подбородком. И смотрела на меня так, что от одного лишь взгляда перехватило дыхание, а внутри все сжалось и потеплело.

Никогда прежде девушки — даже те, с которыми я состоял в романтических отношениях — не взирали с таким влечением, интересом и симпатией. Возможно, дело в избытке вина. Возможно, таким образом искали выход накопившиеся семейные неурядицы.

Но, скорее всего, дело в моей новой оболочке — высокой, поджарой и способной украсить хоть постер голливудского фильма, хоть обложку модного журнала. Проще говоря, я был полной противоположностью мягкого, ленивого и заплывшего жирком Ротчева, а типаж красавчика-авантюриста считался эталоном дамских фантазий еще со времен Геракла и Ясона.

Печальная правда — только такие и добиваются успеха у прекрасного пола, а если присовокупить сюда еще и мои лихость, храбрость и благородные идеалы, то ничего удивительного в том, что княжна довольно быстро растаяла. А что обычно делают растаявшие вещи, вы и сами прекрасно знаете.

Но я не хотел ни пользоваться ее минутной слабостью, ни торопить события и лезть в чужую семью, как медведь на пасеку. Ведь в оригинальной временной линии именно Ротчев попался на измене, а тут все могло сложиться с точностью до наоборот.

И я не горел желанием столкнуться с вероятными последствиями настолько альтернативной истории. Поэтому от томной светской беседы решил сразу перейти к делам насущным — а именно, к ссуде на покупку апельсиновых деревьев.

— Я заручился поддержкой Егора Лаврентьевича, — я достал из-за пазухи конверт и положил на крышку фортепиано. — Он согласился стать моим поручителем. Более того, я убедил сеньора Вальехо вложить хорошие деньги в мое мероприятие. А господин Костромитинов любезно уступил свое ранчо за весьма приемлемую цену, а так же пообещал возглавить торговую экспедицию в Перу. Так что если вы не передумали вложиться — лучшего момента вряд ли представится.

— Не перестаю поражаться вашим талантам, — Елена с изумлением покачала головой. — Вы и писатель, и композитор, и воин, и дипломат, и удачливый делец…

Да, детка, не останавливайся. Я бы тоже слушал тебя сутки напролет…

— Компания выбрала крайне подходящего кандидата для возрождения колонии. Неясно только, почему человек столь обширных талантов назначен рядовым ревизором, а не управителем.

— Всему свое время, — я улыбнулся с напускной скромностью и пожал плечами. — Быть может, в будущем мне достанется главное сокровище этой земли.

Елена покраснела еще гуще и часто задышала, хоть и всячески пыталась скрыть охватившую ее волнительную негу.

— Тогда можете не сомневаться — я целиком и полностью на вашей стороне. И постараюсь привлечь столько средств, сколько получится. Я выпишу тратту или вам — или сразу Петр Степановичу, чтобы он сам ее обналичил или использовал, как залог. И в Перу, и в Колумбии, и в Чили есть отделения банка Компании, так что проблем с расчетами не возникнет. Я ссужу вам пять тысяч серебром под нулевой процент — этого хватит?

Тратта — это переводной вексель. Своего рода чек или долговая расписка о том, что владелец счета обязуется выдать предъявителю тратты указанную в ней сумму. И этих денег не просто хватит, а хватит по самое горло. И помимо деревьев я смогу закупить инструменты для оружейной мастерской, стеклодувное оборудование, аппараты для газации, прессы и штампы для крышек, бумагу и оттиски для этикеток и прочую мелочевку для обустройства небольшого производства прохладительных напитков.

А на сдачу еще и затарюсь гуано для удобрения почвы. И лишние пять штук сверху придутся не просто к стати, а по сути спасут всю мою затею.

— Вы — моя спасительница, — в сердцах произнес я.

— Ну что вы. Я просто тоже мечтаю сохранить это поселение. И остаться здесь с вами… — Елена второпях отвернулась и стыдливо добавила: — В качестве помощницы управителя. Уверена, в ваших сильных руках эти чахлые земли вновь расцветут, насытятся влагой и покажут свою природную щедрость и страсть. В смысле, под вашим чутким присмотром и мудрым руководством. Ну и без сильных рук, конечно же, не обойтись… А то знаете… соседи, индейцы, конкуренты… все такое…

Солнце медленно двигалось к океану, и я понял, что пора сворачиваться, пока еще хватало воли и разума сопротивляться растекшемуся в воздухе притяжению. За себя я не переживал, а вот Елена могла сильно пострадать из-за мести супруга.

У нее и так репутация подмочена, а когда причина развода дойдет до высших кругов Петербурга, княжне и впрямь придется остаться в Америке — причем прячась где-нибудь в племени аборигенов. Поэтому я встал и вежливо откланялся:

— Прошу простить, но вынужден вас покинуть. Подготовка похода займет немало времени и сил. Нужно просчитать логистику так, чтобы уложиться в кратчайшие сроки, но при том не подвергать экспедицию чрезмерному риску.

— Понимаю, — Елена с неохотой поднялась и оправила поясок. — Но быть может, вы не откажете мне в танце? Всего в одном.

— Я знаю танцы, когда дамы приглашают кавалеров, — улыбнулся я. — Но еще не слышал о танцах без музыки. Как и о дамах, что умеют играть и танцевать одновременно. Так что давайте договоримся на другой раз, хорошо? Например, когда я буду справлять новоселье.

— Отличная мысль, — красавица кивнула и в нерешительности замерла на месте. Она хотела завершить рандеву чем-нибудь более пикантным, чем формальное прощание — хотя бы поцелуем в щеку, но явно опасалась последствий даже столь невинной близости.

Так что я не стал терзать ее сердечко лишний раз и с поклоном удалился. Хотя, признаться честно, с превеликим удовольствием остался бы до утра. Нет, не для того, чтобы покувыркаться — я не испытывал к ней и сотой доли того вожделения, что вспыхивало всякий раз, когда Ева трясла бамперами или Шена бесстыдно оголялась в моем присутствии.

Нет, безусловно, я ее хотел, но как-то… возвышенно, что ли? Благородно. Нежно. С придыханием. И с куда большей радостью просто болтал бы с ней до рассвета о всякой чепухе, вроде пересказа фильмов или книг.

Мне хотелось побыть с ней наедине как можно дольше, ведь в ее обществе куда больше изнемогало сердце, нежели то, что таилось ниже пояса. Влюбляюсь я, блин, что ли? И вроде не шестнадцать лет давно, а поди ж ты…

***

Чтобы отвлечься и остудить голову (и не ее одну), я отжался сотню раз и лег спать. И уже на рассвете меня разбудили скрип ворот, топот копыт и бряцанье сбруи. В крепость въезжал кавалерийский отряд из дюжины казаков и десятка наемников-европейцев под предводительством Ферзена.

И меж почетного конного караула покачивалась укрепленная карета о четверке жеребцов, из которой сразу после остановки пулей вылетели Константин в пончо и мексиканской шляпе и Елена-младшая в пышном, но изрядно запыленном платьице.

Дети принялись носиться по двору как оголтелые, пока их не приструнила Агафья с Ольгой на руках. Служанка подошла к карете, из которой выбрался Ротчев с предельно недовольной физиономией и о чем-то тихонько заговорила, то и дело поглядывая на окно моей комнаты.

В ту же сторону смотрел и управитель и часто кивал, намекая на то, что они уже успели обсудить эту тему прежде, а теперь любовница снабжала покровителя новыми подробностями. И вскоре я узнал, о чем именно они шушукались.

— С меня хватит! — рявкнул Ротчев так, что Ольга разревелась и прижалась к няньке. — В карцер этого проходимца! А мою ветреную женушку запереть в доме и за порог не выпускать! Не хватало еще, чтобы эти двое потратили мои деньги ради своих позорных интрижек и авантюр!

После этих слов Агафья вновь посмотрела на меня и расплылась в своей коронной змеиной ухмылке. Так вот кто вчера весь вечер грел уши, а затем послал к управителю гонца с важной весточкой. И я сильно сомневался, что гадина выложила в письме все как есть, ничего не приукрасив и ни разу не солгав. Скорее всего, нашу невинные посиделки описали не иначе, как адюльтер, а инвестицию в выгодное дело — как развод от мошенника.

И ничего удивительного, что шведы ворвались в мою комнату, будто в логово Джека-Потрошителя и провели арест по всем правилам и понятиям тех лет. А именно — сшибли с ног тумаками, повозили мордой по полу и пересчитали ребра прикладами. И только потом схватили за руки и волоком потащили через весь двор, будто куль картошки.

Шена попыталась вмешаться, но Ферзен наотмашь ударил ее хлыстом по лицу — да с такой силой, что рассек лоб, скулу и щеку, словно ножом. Я же мог лишь безвольно скрипеть зубами, удерживаясь в сознании только потому, что камни и кочки больно впивались в помятые бока.

На шум из дома выскочила Елена — и мне стало еще горше и больнее, когда я увидел, как округлились ее глаза и задрожали губы. Она бросилась на мужа, как наседка на коршуна, и потребовала объяснений, но тот при всем честном народе влепил ей такую пощечину, что женщина отшатнулась и врезалась спиной в стену, а из разбитой губы на белое платье брызнули алые бусины.

— Мама, мама! — дети в ужасе подбежали к ней и задергали за подол, но принцесса не мигая смотрела на человека, ради которого лишилась наследства, титула, перспектив и отправилась на край света, ведомая одной лишь любовью.

И хотя ее глаза блестели, с них не сорвалось ни слезинки, а испуг на бледном личике очень скоро сменился такой злобой, что я бы трижды подумал, прежде чем вставать у нее на пути.

— Ваша мать — шлюха и воровка! — в ярости рявкнул Александр Гаврилович, ничуть не стесняясь собравшихся вокруг зрителей. Думаю, именно этого он и добивался, иначе бы учинил расправу за закрытыми дверями. — Снюхалась с молодым подлецом, раздвинула пред ним ноги, а потом еще и решила прикарманить мои деньги! Я вас всех к ногтю прижму! Твой папенька далеко, да и вряд ли и пальцем шелохнет ради такой проститутки, как ты. Особенно, когда узнает, кто ты есть на самом деле. А я — близко, и ты отведаешь мой гнев сполна! Можешь даже не сомневаться!

P. S. Буду рад вашим лайкам и комментариям. Любой отклик крайне важен для меня. Спасибо.

Глава 14

Меня бросили на пол камеры, на прощанье слегка помяли бока сапогами и заперли дверь. А Ферзен чисто из своей садистской натуры со всей дури пнул меня в бедро — как раз туда, где потихоньку заживали раны от осколоков. Шведский ублюдок явно знал, куда бить, потому что присутствовал в лазарете при операции. И перед тем, как отключиться, я отчетливо видел, как блестели его глаза и ощеренные зубы в полумраке карцера.

Да уж, вечер быстро перестал быть томным. Оставалось надеяться, что на этом все и закончится, и Ротчев не велит меня расстрелять или всыпать сотню кнутов — что, по сути, равносильно казни. С одной стороны, я определенно не наработал на смертный приговор — в конце концов, нас не застукали голышом в постели.

Но с другой, управитель здесь — царь, судья и палач, и кто ему что сделает, ведь ближайший представитель власти аж на Аляске. А от Росса до Ново-Архангельска — тысяча сто морских миль или больше двух тысяч километров. То есть, две недели пути только в одну сторону, а туда-обратно — целый месяц.

Но ведь и там заседают не официальные органы власти, а представители Компании, и кого они поддержат в данном вопросе, думаю, объяснять не надо. Проще говоря, никто и ничто не помешает Александру Гавриловичу сделать со мной все, что его душа пожелает. И даже приезд Вальехо с караваном серебра скорее навредит моей участи, нежели поможет.

Ибо я готов поклясться чем угодно, что Мариано просто попросит у Ротчева найти мою папку, а потом укатит восвояси вместе с деньгами, едва узнает, что его контрагент оказался в полной заднице. Да, уповать на вмешательство Вальехо — предельно глупо, особенно с учетом всего того, что рассказал о нем Костромитинов.

Будь на месте генерала Пико или Флорес — и эти храбрые патриоты наверняка сделали бы все возможное, чтобы вызволить меня из плена. Но Вальехо сделан совсем из другого теста, так что уповать на него — значит, проявить предельную наивность на грани с полным слабоумием.

И по всему выходит, что выбираться нужно самому — но как? Попытаться раскрыть шашни Ротчева с Агафьей? Но перед кем? Перед Еленой? Думаю, она и так уже сделала достаточные выводы. Перед клерками из конторы? Да им плевать с высочайшей колокольни. Перед знатью из Петербурга? Ты поди до нее еще достучись, да и репутация управителя среди столичной богемы и так ниже плинтуса — дальше падать уже просто некуда.

Остается единственный рабочий вариант — подставить саму Агафью, чтобы Ротчев потерял к ней всякое доверие. Которое сейчас на очень серьезном уровне, раз он безоговорочно внемлет каждому ее слову — даже самому грязному и в адрес матери его детей. Но как опорочить ту, на ком и так уже клейма ставить некуда?

В чем можно обвинить горничную — в шпионаже на мексиканцев? А ради, собственно, чего она сподобилась бы на такое вероломство? Что такого она могла бы им предоставить, что вызвало бы сокрушающий гнев любовника и разрыв отношений?

Или же уличить ее в передаче сведений единственному оставшемуся конкуренту — Компании Гудзонова Залива? Так к 1839-му году эти две корпорации уже все поделили, расчертили границы и заключили договор о нейтралитете.

Более того, РАК сталкивался с КГЗ десятилетия назад — и в основном по вопросам Аляски и Канады, где и находится штаб-квартира британцев и сфера их главных интересов. РАК неоднократно пыталась продать им Росс, но конкуренты не выразили никакого интереса к покупке, потому что владения на юге им даром не упали.

Остается только Саттер, но эти двое прекрасно поладили, и придется предъявить поистине железные доказательства работы Агафьи на американцев, чтобы ее хахаль принял хоть какие-то меры. И тут одной лишь экономикой и политикой не обойдешься — нужно все обставить так, чтобы Агафья выглядела предательницей лично Ротчева. Его уязвленное самолюбие — самое слабое место, и бить нужно именно в него.

Если подбросить горничной маляву в духе того, что она передает Саттеру инфу о проблемах поселения, дабы у янки появилась возможность сбивать цену — это одно. Ротчеву вообще плевать, за сколько избавиться от колонии — главное, чтобы не пришлось отдать ее за бесценок. И промышленный шпионаж вряд ли сильно его огорчит, ибо он с прибором клал на всю эту корпоративную движуху.

А вот личное оскорбление он снести не сумеет. Я хорошо запомнил, как степенный и добродушный литератор превратился в разъяренного психопата, едва ему нашептали о неверности супруги. В моей временной линии Александр Гаврилович точно не позволял себе распускать руки (только кое-что пониже) и никогда и пальцем не трогал свою жену.

А тут как бык разошелся. Не стерпел, что ему — такому благородному и великому — предпочли какого-то выскочку-ревизоришку. Но использовать тот же прием против Агафьи — баян и моветон. Уличить ее в том, что она сама изменяет ему с Саттером — это полнейшая чушь.

Тем более я сильно сомневался, что Ротчев испытывает к служанке нежные чувства — скорее всего, просто использует по назначению забавы ради, да и все. И ревновать к той, кому просто задираешь подол, когда жена не видит — это дело такое. Он хоть и ранимая творческая душа, но вряд ли станет терзаться из-за такой глупости. Ведь по сути, это все равно что ревновать эскортницу за то, что та обслуживает и других клиентов.

Ранимая творческая душа…

Секундочку…

Я растянул окровавленные губы в зловещей улыбке. Кажется, я только что нашел способ ударить в самое больное место. Но чтобы воплотить эту идею в жизнь, придется очень сильно постараться. Охренеть, как постараться. Но иного выхода, боюсь, у меня не осталось.

Мысли о мести слегка облегчили телесную боль, адреналин схлынул, и я отключился. Очнулся на рассвете, стуча зубами и дрожа, как побитая собака (а, стоп…) — несмотря на калифорнийскую жару, полуподвальная конура изрядно охлаждалась за ночь, да и сырой пол вместо кровати явно не добавлял уюта.

Но разбудил меня не холод и не боль во всем теле, что потихоньку переходила в нестерпимую тягучую ломоту. И даже не странное лихорадочное состояние, какое обычно охватывает организм после столь острого стресса. А что может быть острее мысков и прикладов своры наемников — разве что штыки и сабли, но до этого, слава богу, не дошло — по крайней мере, пока.

И дело вовсе не в снующих всюду мышах, что решили полакомиться полумертвым пленником. Нет, меня разбудил тихий стук от падающих рядом камешков. И разлепив опухшие веки, я не сразу понял, откуда сыплется эта галька. Судя по всему — прямо с потолка, но откуда взяться мелкому гравию в полностью деревянном строении?

А затем один из камешков шлепнулся мне прямо на голову, а следом раздался сдавленный писк:

— Ой, простите…

Я приподнялся на локте и наконец сообразил — камни летели из единственного зарешеченного окошка, и летели определенно не сами собой, а с чьей-то помощью.

— Игнат Иванович, — встревоженный голос повторился, и я узнал в нем медсестру. — Вы живы? Пожалуйста, ради всех святых, не оставляйте нас…

Подъем стоил мне всех оставшихся сил, но я все равно выпрямился, заинтригованный неожиданным визитом. Быть может, блондинка принесла благие вести? Например, что лояльные Елене казаки свергли Ротчева и передали власть в Россе его жене.

Но тогда бы меня разбудили не камешки, а грохот мушкетов и пушек — вряд ли бы Ферзен сотоварищи сдали бы крепость без единого выстрела. Нет, тут что-то иное, и я должен узнать, что именно — чего бы мне это ни стоило.

Я доковылял до окна, шатаясь, как пьяный зомби (если таковое вообще возможно, но более емко мои ощущения не выразить), вцепился в прутья и приподнялся на носках. И увидел напротив перепуганное личико Евы с блестящими от слез щеками. Едва увидев меня, девушка радостно взвизгнула, обхватила мои руки и прижалась к решетке в тщетной попытке обнять.

От увиденного сердце сдавило, как тисками, а к горлу подступил ком. Никто и никогда еще не переживал столь сильно за мою жизнь. И я так расчувствовался, что нестерпимо захотел обнять девушку столь крепко, как только позволили бы треснутые ребра, но вместо этого лишь чмокнул ее в висок разбитыми губами и оставил на золотистом локоне крошку запекшейся крови.

— Я так рада, что вы живы, — Ева всхлипнула. — По всему Россу ходят слухи о вашей связи с Еленой Павловной…

— Это ложь и провокация, — процедил я. — Мы просто обсуждали сделку.

— Правда? — медсестра посмотрела мне в глаза и захлопала ресницами. — Очень жаль. Вы бы смотрелись отличной парой. Хоть я и ревную, но любезно соглашусь стать вашей любовницей после того, как вы поженитесь.

— Не неси чепуху… — я отвернулся, чувствуя, как опухшие скулы потеплели от румянца. — Между нами ничего нет. Кстати, как она?

— Да-да, — с обидой протянула Ева. — Совсем ничего нет. Так нет, что первым делом спросили о ней, а не обо мне или Шене… А меня, между прочим, в попу ранили. И хорошо, что только в булочку, а представьте, что было бы, если бы стрела попала прямо в…

— Не отвлекайся, — сердито перебил я. — И рассказывай, что вообще творится в форте.

— Елену заперли в доме, детей оставили с Агафьей. Они постоянно плачут и спрашивают, где мама, а служанка орет на них и грозится всыпать розг.

— Вот же сука, — я стиснул пальцы так, что толстенные прутья пронзительно скрипнули.

— Еще какая. А Александр Гаврилович закрылся в опочивальне и нырнул в стакан. И вина ему мало — беленькую требует. И я переживаю, как бы он спьяну каких бед не натворил. И с женой, и с ребятишками… Да и с вами тоже, Игнат Иванович. Эк вас только угораздило — прямо на хозяйской кровати прелюбодеяние учинить.

— Я ничего не чинил! Что за бред? Мы друг друга даже пальцами не коснулись!

— Но говорят-то иное… — Ева покраснела и стыдливо отвела взгляд. — Что вы хозяйку нашу и так, и эдак, а потом еще…

— Хватит чушь молоть! — я ударил ладонью по прутьям. — Это все — клевета. И твоя задача — помочь это доказать.

— Но как? Агафья говорит, что видела все лично, а Александр Гаврилович доверяет ей целиком и полностью. Она же нянька Оленьки, а кого попало присматривать за младшенькой не возьмут.

— Ну да, — проворчал я. — Доверяет — не то слово. Я бы даже сказал — полностью на нее полагается. Входит, так сказать, в доверие. Вот только на этой лживой крысе клейма ставить некуда. И наша цель — вывести ее на чистую воду.

— И что надо делать? Только скажите — я все исполню. Даже если придется кого-нибудь соблазнить. Особенно, если придется кого-нибудь соблазнить…

— Да тише ты, — я приложил палец к губам и воровато огляделся. — Для начала…

— Госпожа Рейнеке! — окрикнул ее швед-наемник. — Что вы там делаете?

— Н-ничего… — девушка вздрогнула и обернулась. — Проверяю здоровье заключенного.

— Мы сами проверим, если понадобится. А вы займитесь своими делами. И не лезьте, покуда не позовут.

Ева Рейнеке. Я хмыкнул. Красивое имя. Весьма под стать обладательнице. А вслух прошептал:

— Мне нужно что-нибудь, написанное Агафьей. Сгодится что угодно — от страницы дневника до записей в амбарной книге.

— Думаете, она вообще умеет писать? — медсестра вскинула тонкие брови. — Она же горничная, а не гувернантка…

— Ты же сама сказала, что кого попало Ротчев к своим детям не подпустит.

— Госпожа Рейнеке! — наемник зашагал в нашу сторону с предельно хмурой физиономией. — Вас силой прогнать?

— К тому же, Ротчев — писатель, — продолжил я, и мысли закрутились с такой скоростью, что позавидовал бы компьютер. — А писатели страсть как любят учить писать всех вокруг. Может, они так с Агафьей и сблизились — та проявила интерес к его писанине, а тот обучил ее грамоте. В общем, пробей этот вариант. Это очень важно.

— Ева! — швед вытащил из-за голенища хлыст. — А ну марш отсюда!

— Иди, — я стиснул зубы, стараясь унять закипающий гнев — если северянин ударит еще и ее, все закончится очень скверно для всех причастных. А особенно — для моего плана.

Вдруг блондинка просунула руки сквозь решетку, обхватила меня за голову и столь резво притянула к себе, что я не успел даже глазом моргнуть и как-либо ей воспротивиться. А затем коротко, но очень страстно поцеловала в губы.

И этот странный опыт лобызания через камерное окно вскипятил мне кровь пуще любого иного амурного опыта, что я испытал за короткое время тесных телесных отношений. А испытал я всякое, включая ласки на крыше недостроенной многоэтажки и соитие в палатке посреди дремучего леса.

— Простите, — Ева отстранилась и часто задышала. — А иначе он бы подумал, что мы тут заговор готовим.

— Убирайтесь! — швед схватил ее за плечо и грубо оттолкнул в сторону. — Устроили тут бордель! А ты, жеребец, всех кобыл в крепости решил покрыть? — наемник осклабился и сплюнул под ноги. — Смотри, а то Ротчев, не ровен час, допьется до чертиков и велит тебя оскопить. И я исполню этот приказ с превеликим удовольствием.

— Смотрю, ты об этом только и думаешь, — я ухмыльнулся. — Я слышал, что мужики в Европе неровно дышат к другим мужикам, но чтобы прям настолько…

Швед скривил губы и ударил хлыстом по прутьям, но я лишь рассмеялся в ответ. Однако ситуация складывалась нешуточная. Если мне не удастся избавиться от Агафьи до приезда Вальехо, то вся сделка пойдет коту под хвост, а вместе с ней — и мечты об апельсиновой плантации. А вслед за ними — и о русской Калифорнии.

А для того, чтобы провернуть задуманное, придется послать гонца к Егору Лаврентьевичу, ибо только он владеет необходимыми навыками. А это — сутки-двое только на дорогу, плюс пара дней на саму работу. Мариано же по моим прикидкам должен заявиться примерно через неделю, то есть довольно скоро.

Но как-либо повлиять на процессы и время их выполнения я не мог — тем более, сидя в камере. Ведь если поторопить своих соучастников, кто-нибудь обязательно да ошибется и все пойдет коту под хвост, ведь ошибки в столь тонком и опасном деле попросту недопустимы.

Впрочем, если учесть, кого я подрядил на самую сложную миссию…

Я вздохнул и сел на нары, чтобы немного отдохнуть и тщательно продумать дальнейшие шаги. Но долго пробыть наедине с мыслями мне не дали — в коридоре загрохотали тяжелые шаги, лязгнул засов, и в карцер шагнул Ферзен в компании четырех дуболомов.

И судя по тому, что комендант ухмылялся, словно кот, обожравшийся сметаны, его визит не сулил мне ничего хорошего. Нет, я не думал, что управитель всерьез велел отрезать мне самое дорогое, но вот намять бока еще раз или как-то иначе отомстить за мнимое соблазнение супруги — запросто. Но я даже и представить не мог, что Ротчев зайдет в своих домыслах так далеко, а события примут совсем уж скверный оборот.

— Александр Гаврилович приказал учинить доследственную проверку, — с хищной улыбкой заявил швед. — И согласно Уставу Компании, управитель имеет на это полное право. Хотя я бы взялся за твою шкуру и без оного разрешения. Просто предупреждаю заранее, чтобы ты не тратил силы на вопли о том, что мы творим беспредел. Ведь силы тебе понадобятся на куда более важные дела.

У меня внутри все сжалось, а по спине пробежал колючий холодок. Одно дело — беззаконная расправа, которой Ротчев вполне мог испугаться. Ведь при всем особом статусе корпораций вроде РАК, я — их наемный работник и в какой-то мере частная собственность.

И за убийство какого-нибудь случайного холопа директорат, скорее всего, ни с кого не спросит, а вот за самовольную порчу ценного актива — очень даже. Ну, как минимум, инициируют служебное разбирательство, по итогу которого с управителя взыщут энную сумму — но это все равно хоть какое-то наказание.

А вот если Ротчев попытается повесить на меня шпионаж или работу против интересов Компании, то тем самым полностью развяжет себе руки. И сможет творить со мной все, на что хватит фантазии, ведь современные ему методы допроса недалеко ушли от пыток Святой Инквизиции, и есть немалая вероятность, что я еще десять раз пожалею, что горе-муженек не ограничился моим оскоплением.

Да, чисто юридически пытки в России запретили в 1801 году, но так они и сейчас много где законодательно запрещены — и что? И тайные тюрьмы ЦРУ, и Гуантанамо вполне себе существуют, несмотря на то, что где-то что-то кем-то когда-то написано. На заборе тоже написано, а там — дрова. Поэтому меня особенно удивляет истовая вера многих любителей истории в незыблемость и непоколебимость письменных источников.

Вот если в таком-то трактате написано, что царь строил только мосты и не имел никакого отношения к овцам — значит, это стопроцентная истина в последней инстанции. А когда начинаешь копать глубже, то выясняется, что сей трактат написан не современником царя-мостостроителя, а неким автором двести лет спустя на основе информации, которую он почерпнул в другом источнике столетней давности, более известном как бабка надвое сказала.

И я уж молчу про такое явление как злонамеренный навет и банальная вражеская пропаганда, самый яркий пример которой — это байка о нездоровой любви императрицы Екатерины к жеребцам. Хотя доподлинно установлено, что байку эти распускали немцы и британцы — то есть, прямые соперники Российской империи в те годы.

И примеров таких — миллионы. И единственное, в чем можно быть уверенным на основе творящегося вокруг безумия, так это в том, что случиться может вообще, что угодно. Особенно то, что никоим образом не противоречит низменным страстям и животным порывам человеческой натуры, пусть даже обличенной высокими титулами и званиями. Включая даже такой сценарий, что какие-то солдафоны бросят в цугундер самого настоящего графа и будут творить с ним жуткие вещи по приказу безродного главы захиревшей крепостицы.

Магии — не бывает. Инопланетяне не прилетали на Землю. Перевал Дятлова — это просто сход снежной плиты. Вышки 5g не разносят вирусы. Через вакцину нельзя вживить чип для управления разумом. А все остальное — вполне может быть, что бы кто не написал и на какой источник не сослался.

И опять же — это все имеет смысл, только если моей судьбой озаботятся влиятельные дяди с большой земли. Но перед их визитом мою истерзанную тушку могут просто выкинуть в океан и сказать, что несчастный господин Державин бесследно исчез во время рыбалки в непогоду. Или его съела акула. Или он думал, что вода в Калифорнии такая же теплая, как и воздух, далеко заплыл и утонул от судороги. И как говорится, нет тела — нет дела, а тело в соленой воде разлагается без остатка за считанные дни.

— Проверку чего? — удивился я. — Моей связи с его женой? Разве Компании есть до этого дело?

— О, нет, дружок. Все гораздо серьезнее, чем ваши шашни. Мой наниматель подозревает сговор с целью завладения его денег. И использования оных средств для причинения ущерба как самой Компании, так и непосредственным интересам империи. Вот меня и послали выяснить, на кого ты работаешь. И уполномочили применять любые методы для установления истины.

— Что за чушь? — возмутился я. — Одно дело — интрижка, и совсем другое — подозрение в измене.

— Измена, — Ферзен поднял палец. — Как дальновидно с твоей стороны. Быть может потому, что на воре и шапка горит, а?

— О чем ты?

— Ротчев думает, что речь не только о кознях в пользу другой компании. Он подозревает, что ставки гораздо выше, а ты продался с потрохами не какому-то конкуренту, а некой иностранной державе, весьма враждебной нашему государству.

— Так вот что он задумал, — я стиснул губы. — Хочет официально подвести меня под смертную казнь…

— Это ты сказал, не я, — швед усмехнулся. — Зато я могу дать тебе выбрать аж из трех подходящих вариантов. Ты мог быть завербован Мексикой, Соединенными Штатами или Великобританией. Можешь указать любую — какая тебе больше нравится.

— Это бред собачий… — я попятился к стене. — И ты это прекрасно знаешь. Все что у вас есть — слова Агафьи. Да и то они касаются лишь надуманной интрижки. Но то, что я предал Россию — это вообще ни в какие ворота.

— А тебе не кажется весьма закономерным тот факт, что предательство родины и супружескую неверность называют одним и тем же словом — измена? Лично мне — нет, — Ферзен развел руками. — Ведь изменник — это как хищник, впервые вкусивший человечьей крови. Стоит лишь раз попробовать — и потом уже не остановиться. Все рамки стираются, а барьеры — рушатся. И сначала ты соблазняешь чужую жену, а после — присягаешь чужим интересам. Именно так это и работает.

— Чепуха. У вас нет никаких доказательств.

— Верно. Вот за ними нас как раз и послали. Елену Павловну сказали не трогать — по крайней мере, пока, а вот тобой велели заняться по всей строгости. Так что выбирай — сам напишешь признательные показания, или нам немного помочь?

Во рту и горле все пересохло. Я ожидал, что Ротчев как-то отомстит, но даже не предполагал, что степенный добродушный писатель зайдет в своей мести так далеко. Если кто вдруг еще не понял, он приказал выбить из меня самооговор в работе на иностранную державу, чтобы подвести под измену родине и без зазрений совести повесить. А если кто и надумает во всем этом разобраться — тут и бумажка подписанная найдется, так что это не расправа, а справедливый суд над предателем. Да уж, блин, влип так влип.

— Что молчишь? — хмыкнул Ферзен. — Уже не такой языкастый, как на ужине с Саттером?

Я с трудом сглотнул. Вся моя дерзость и самоуверенность по итогу вышли мне боком. Да таким, что от былой бравады не осталось и следа. А я уже и забыл, как угрожал Джону и как Ротчев костерил меня и гнал прочь. А они — запомнили.

И нанесли сокрушительный удар в момент, когда я ожидал этого меньше всего. Когда прошел через огонь и воду, добыл капитал и готовился вернуть колонии былую славу. Но как оказалось, все это шло вразрез с интересами очень важных людей. Ротчев не собирался отказываться от отката, Саттер — лишаться этих земель, Ферзен — терять возможность безнаказанно издеваться над индейцами, а я встал на пути у всех их разом.

Зато теперь саботаж Агафьи в пользу американца стал еще более очевидным. Как и то, что «измена» Елены — лишь повод надежно скрыть от посторонних куда более глубокий и коварный заговор. Ведь ревизор для этих товарищей — как кость в горле, способный пролить свет на их темные делишки. Они уже все меж собой решили и поделили, а тут заявился такой справедливый и неподкупный счетовод и принялся совать палки в колеса налево и направо.

И по итогу я проявил ко всей этой ситуации непростительное легкомыслие, из-за чего могли пострадать совершенно непричастные люди. Да уж, недаром вслед за римскими триумфаторами ходил специально приставленный раб и постоянно шептал на ухо — помни о смерти.

Дабы обрящий славу полководец не зазнавался и не мнил себя равным богам, ведь это плохо бы кончилось для всех. Увы, мне столь мудрого советника не досталось, и вот результат — вместо собственного апельсинового ранчо я вот-вот окажусь не дыбе, а чуть позже — в петле.

— Ну что ты стоишь, глазками хлопаешь? — проворчал комендант. — Тебе что сейчас принести — письменные принадлежности или пыточные инструменты?

— У вас всех крыша поехала, — я вжался спиной в шершавые бревна. — Я — ревизор Компании и вообще граф, вы не можете так со мной поступать… У меня знаете какие покровители в Петербурге? Самоуправство вам с рук не сойдет!

— Понятно, — Ферзен ощерился. — Что же — у тебя был выбор, но ты предпочел и дальше строить из себя героя. Парни, на крюк его.

Не успел я и рта открыть, как четверка дуболомов накинулась на меня, повалила на пол и отпинала так, что я ненадолго потерял сознание. А когда очнулся, один из палачей завязывал мне веревки на запястьях, а второй проверял скобу, закрепленную меж брусьев перекрытия.

На нее меня и подвесили за путы, и хоть низкий потолок не позволял вытянуться в полный рост, а ноги волочились по полу, легче от этого не стало. А когда наемники вооружились дубинками и принялись охаживать по почкам, ноющая боль в суставах показалась сущим пустяком.

Экзекуция продолжалась меньше минуты, хотя по ощущениям растянулась на целую вечность. После Ферзен схватил меня за волосы, запрокинул голову и прорычал в лицо:

— На кого работаешь, гнида? Кому служишь, тварь?

— Работаю на Компанию, — процедил в ответ. — Служу России…

— О, — швед осклабился. — Так ты у нас крепкий орешек? А знаешь, чем обычно колют орехи? Клещами. И я посмотрю, как ты запоешь, когда я сожму в них твои пальцы… Или же кое-что более ценное.

— Пошел ты…

— Неси ящик, — Ферзен обратился к наемнику, что ждал в коридоре. — Этот хлыщ по-хорошему не понимает.

Боец кивнул и спешно удалился. Мне же продолжили массировать спину, не забывая время от времени и о животе. И когда помощник вернулся с деревянным коробом столярно-слесарных принадлежностей, я уже едва соображал и лишь чудом цеплялся за грань сознания.

— Итак, с чего начнем? — Карл вооружился кузнечными клещами и клацнул у меня перед носом. — С ногтей? А может лучше с зубов? У тебя наверняка есть пара гнилых пеньков, с которыми не жаль расстаться. Еще и спасибо потом скажешь за бесплатное лечение.

Подельник зашел сзади и запрокинул голову. Ферзен же достал кинжал и просунул меж зубов на манер рычага, чтобы открыть стиснутый рот. И мне пришлось подчиниться, чтобы не лишиться еще и передних резцов. И язык уже ощутил привкус ржавого металла, как вдруг снаружи донесся дробный барабанный бой. И нарастал он так быстро, а звучал так громко, словно к воротам форта приближалась целая рота солдат.

— Это еще что? — мучитель нахмурился и указал клещами на дверь. — Сходи, узнай.

Подчиненный кивнул и вышел прочь, но далеко идти не пришлось — навстречу уже спешил запыхавшийся казак в сбитой набекрень шапке и с винтовкой на плече.

— Ваше благородие! — крикнул он с порога и сразу же осекся, заметив, чем заняты наемники вместо того, чтобы обеспечивать охрану крепости. — Там индейцы взбунтовались! Ведет их лично Кахау и требует немедля говорить с Ротчевым или Державиным, а иначе грозит пойти на нас войной. А еще имел наглость заявить, что разослал гонцов во все союзные племена и поселения. И если мы не подчинимся его требованиям, дикари нападут на все наши ранчи и сожгут дотла. Что прикажете делать?

— И что им надо? Опять требуют вернуть сородичей из рабства?

— Никак нет, — с испугом пробормотал казак. — На этот раз все гораздо хуже. Кахау велел передать, что в поселении вспыхнула оспа. И если мы не решим эту проблему, его народу будет больше нечего терять. И они предпочтут славную гибель в бою, чем медленную и мучительную смерть.

— Вот дерьмо… — северянин до хруста сжал кулак. — Только этого нам еще не хватало…

Глава 15

— А что Ротчев? — спросил швед.

— Пьяный вдрызг, — отчеканил казак. — Тяжко переживает горесть измены.

— То есть, переговоры он вести не сможет?

— Боюсь, он не сможет даже встать с кровати…

— Великолепно… — наемник всплеснул руками. — А индейцы могут подождать до утра?

— Никак нет. Времени нам отвели — час. Если не начнем переговоры — они начнут войну. И Кахау настроен чрезвычайно свирепо. В крепости нам, конечно, бояться нечего, но за стенами — сотни людей. Такая резня начнется, что все поля кровью зальет.

— Все-таки Саттер прав насчет этих ублюдков, — прорычал Ферзен. — С ними нельзя по-хорошему, они понимают только силу и страх… Будь моя моля — я бы каждому второму голову отрезал, и плевать, баба то или ребенок. Зато потом знали бы, как на белых господ косо смотреть. Так, ладно — вариант с Ротчевым отпадает. А зачем им этот хмырь? — он ударил меня стеком по голове.

— Они его зело уважают. Считают большим другом и заступником.

— Ну-ну… — Карл ощерился. — Гляжу, он всем друг, кроме родины.

— Не тебе говорить о родине, пес, — прошипел я.

— Цыц, — северянин вновь хлестанул меня по щеке. — С тобой побеседуем позже. Долго — и очень обстоятельно. А к индейцам пошлите Ульянова — он у нас главный спец по этой заразе. И вроде как умеет от нее прививать.

— Есть! — казак взял под козырек и выскочил в коридор.

Ферзен же вновь навис надо мной с клещами наизготовку.

— Ну так что, русский? Зуб, ноготь или чистосердечное признание?

— Чистосердечно признаюсь, что мать твою в театр водил…

Швед с размаху врезал мне ржавой железякой по лбу, и шутить как-то резко расхотелось. Особенно если учесть, что я — ни фига не пленный партизан и вряд ли смогу выдержать настоящую пытку, а не легкую прелюдию к оной.

— А знаешь, что? — хмыкнул палач. — Пожалуй, сперва займемся твоим длинным языком. Для подписания показаний он все равно не понадобится. А после выступать в суде тебе уже не придется. Альберт, открой ему пасть — да пошире.

Третий наемник впился пальцами в основание нижней челюсти и потянул вниз. У меня аж в глазах потемнело от боли, но это было сущей ерундой по сравнению с тем, когда Ферзен сжал кончик языка в клещах. И собрался уже надавить на рукоятку, как вдруг барабанный бой снаружи кратно усилился и из стройного военного марша превратился в неистовый ритм футбольных фанатов.

— Да что там такое…

— Ваше благородие! — в карцер вернулся гонец. — Индейцы страшно рассердились. Говорят, мы их отравить удумали, и никому, кроме Игната, доверять не собираются. Требуют его немедленно в поселок, а иначе угрожают начать штурм.

— Что за день сегодня такой… Допросить спокойно никого не дают. А что там Ротчев — не протрезвел?

— Никак нет, ваше благородие. Напился и спит.

— Дерьмо… А сколько там тех дикарей? Может, дать по ним из пушки для острастки?

— Много. Сотни полторы — не меньше. У многих — наше оружие, пистоли да мушкеты. Эту свору мы, быть может, и разгоним, да только они разбегутся по округе, как тараканы, а потом никому житья не дадут. За стены, считай, не сунешься, а долго мы тут в осаде просидим?

— Ладно… — Карл нехотя бросил клещи в ящик. — Пойду сам с ними потолкую, а этого пока не трогайте.

Пытать меня и впрямь не стали — как и снимать с крюка, а висеть на нем в таком положении — само по себе страшная мука. Да такая, что я пару раз отключился, прежде чем вернулся Ферзен.

— Проклятые аборигены, — с порога бросил швед. — Только дай пред ними слабину — и сразу на шею сядут! Сколько раз говорил Ротчеву — бери пример с Саттера, принуждай их огнем и мечом, так нет же! Мы же не звери! И вот к чему это привело. Теперь шайка голодранцев вертит нами, как захочет. Но ничего, я им тоже условие поставил. Слышишь, русский? — он вцепился мне в отросшие волосы и тряхнул голову. — С тобой пойдет взвод моих лучших парней. Для охраны, само собой, а то мало ли что. И если попробуешь улизнуть, если хоть зыркнешь в сторону леса — тебя сразу же подстрелят. Это их первоочередная задача, так что даже не пытайся от нас сбежать. Более того, Кахау согласился выдать нам несколько своих соплеменниц в заложницы — ну, чтобы уравнять шансы. И я предупредил его, что если ты не вернешься в отведенный срок — их ждет весьма незавидная участь. Так что даже не пытайся меня поиметь, русский. Иначе я вас сам всех поимею. Да так, что мало не покажется.

— Согласен… — прохрипел я.

— Согласен, — передразнил швед. — Как будто у тебя есть выбор.

— Но мне понадобится помощь госпожи Рейнеке. Она освоила новейший метод вакцинации у Егора Лаврентьевича. Без нее я не справлюсь.

Ферзен фыркнул:

— И почему мне кажется, что ты опять мутишь воду? Ладно, пусть будет так. Но если твоя кобылка вздумает выкинуть фортель, мои жеребцы сдерживаться не станут — запомни.

Мы вперили друг в друга полные ненависти и презрения взгляды, и после недолгой паузы Карл махнул рукой:

— Развяжите его. На все даю тебе сутки. Не успеешь — и я решу это проблему по-своему.

Наемники срезали веревки и выволокли меня из дома. Сам я идти не мог, но, благо, индейцы быстро сообразили мне носилки из натянутых на прутья шкур. Когда же солдаты привели Еву, та побледнела, как полотно, и едва не рухнула в обморок при моем виде. А чуть придя в себя, закрыла лицо ладонями и затряслась в беззвучном плаче.

— Ну все, хватит, — процедил я, теряя терпение.

— Да что же это такое творится, — запричитала медсестра. — Я не узнаю это место… Не узнаю этих людей…

— И место то же, и люди — те же. Просто проявили свое истинное нутро. И тебе тоже пора показать все, на что способна. Так что перестань ныть и заламывать руки. От тебя сейчас во многом зависит судьба всей колонии.

— О, божечки… — она воздела очи к небу. — Мамочка, роди меня обратно…

— Ева! Я что, зря все это терпел?

— П-простите… — девушка опустилась на колени рядом с носилками и взяла меня за руку. — Только прикажите — и я исполню любую вашу волю.

— Не накаляй, все не настолько плохо… Пройдись по коровникам и поговори с доярками. Мне нужны те, кто недавно переболел коровьей оспой. У кого еще остались пустулы на руках, но кто уже вернулся к работе и чувствует себя хорошо. Поняла?

— Вы даже на пороге смерти только о доярках и думаете. Хотя я могла бы подоить вас так, как никакой холопке и не сни…

— Ева, черт тебя побери! Нам сейчас не до твоих фантазий — делай, что велено. А как найдешь достаточно девок — веди их к помо, да поживее. Справишься?

— Д-да, Игнат Иванович…

— Тогда приступай. И об остальных делах не забывай тоже.

***

Легкая качка при ходьбе быстро меня убаюкала, и очнулся я уже в становище. Кашайя относились к прибрежной группе, отличались оседлостью и потому строили дома основательно, не ограничиваясь легкими быстросборными вигвамами.

Само же поселение представляло собой россыпь небольших семейных хуторков вокруг большого и хорошо укрепленного лагеря. Жилища здесь строили из прочных деревянных каркасов, покрытых шкурами или корой растущих вокруг секвой. А обитель вождя и вовсе представляла собой вольную вариацию исконно-русского сруба, хотя внутреннее убранство разительно отличалось от привычного нам.

Вместо печи в центре зияла выложенная камнями яма под дырой в крыше, земляной пол устилали меха, а вдоль стен выстроились приземистые топчаны вперемешку с плетеными корзинами, где хранилась всякая всячина — от вяленой рыбы до мешков с порохом.

Меня уложили рядом с очагом и влили в рот терпкий травяной отвар, после которого я мгновенно заснул. А пришел в себя несколько часов спустя в приподнятом настроении и с заметно улучшившимся самочувствием. По крайней мере, побои болели не так сильно, и я мог вполне сносно стоять на ногах.

Поднявшись, увидел напротив Кахау — в том, что это именно вождь, никаких сомнений не осталось. Грузный пожилой мужчина был сплошь покрыт ритуальной раскраской, на голове колыхался огромный кокошник из перьев, а с коленей, пояса и локтей свисала густая перьевая бахрома.

На груди же потрескивало столько ракушечных ожерелий, что я едва мог взять в толк, как старик вообще сидит прямо, а не рухнул ниц под тяжестью такого вороха. Но не его облик удивил меня больше всего, а то, что подле него с едва заметной улыбкой горделиво восседала Шена, не сводя с меня пронзительного взгляда.

— Очнулся, наконец, — один из конвоиров встал с лежака и принялся без спросу шарить по корзинам. — Я уж думал, тебя отравили. Эй, чучело в перьях — сообрази-ка нам пожрать по такому поводу.

— Закрой свою грязную пасть! — охотница вскочила и потянулась к сабле. — И не смей так говорить о моем вожде!

— Сядь, сучка, — наемник вытащил револьвер. — Если не хочешь получить пару лишних дырок.

— Успокойтесь все, — я встал между ними. — Сварой делу не поможешь. Прямо сейчас надо установить в поселке карантин и изолировать всех зараженных в отдельном лагере как можно от остальных. Вот этим и займитесь, если не хотите, чтобы эпидемия перекинулась на крепость.

— Изолировать — и что потом? — уточнил северянин. — Сжечь?

Шена скрипнула зубами, я же повернулся к наемнику и строго произнес:

— Нет. Обеспечить теплым питьем и одеялами. Как только люди переболеют, у тебя будет возможность спалить все их вещи, но не сейчас. Сейчас нужно в точности сделать то, что я велел. И передай Ферзену, что отведенных им суток не хватит. Мне понадобится куда больше времени — как минимум, три-четыре дня. В противном случае все закончится крайне скверно.

Солдат глянул на меня с подозрительным прищуром, но спорить не стал и отправился выполнять поручение. Стоило ему удалиться, как Шена шагнула ко мне, сжала плечо и хмуро произнесла:

— Как ты? Я сделала все, чтобы тебя вызволить. Но больше мы ничем помочь не сможем. Идти войной на крепость — это верная смерть, хотя многие готовы последовать за тобой хоть в край духов.

— Этого и не понадобится. Я все решу иначе. Так где ваши зараженные?

Девушка шагнула еще ближе и зашептала на ухо, обдав кожу горячим дыханием:

— Они в дальнем лесном лагере. Отец изгнал туда всех заболевших и велел дожидаться помощи от бледнолицых. Ничего лучше мы придумать не смогли. Теперь вся надежда на вас.

— Вы все сделали правильно, — я кивнул. — Но без прививок вам не обойтись. Как только Ева приведет доярок, мы вакцинируем все поселение. Я научу, как это делать — там ничего сложного. Нужны лишь прокаленные или кипяченые иглы. Вы почувствуете легкое недомогание на пару дней, зато потом уже никогда не заболеете.

— Что с моими братьями? — вмешался в разговор Кахау. — Теми, что томятся на ваших ранчо. Ты решил этот вопрос, Игнат Опрокинувший Столб?

— Все сложнее, чем казалось на первый взгляд, — я сел напротив по-турецки и вкратце описал сложившуюся ситуацию.

— Между вами, бледнолицыми, совсем нет единства, — с укором ответил вождь.

— Твоя правда. Но я сделаю все возможное, чтобы облегчить вашу участь.

— И потому я тебя не тороплю, — кивнул старик. — Ведь когда вы уйдете, нам будет гораздо хуже. Саттер — большой враг. Он не говорит, он приказывает. И карает за ослушание смертью.

— Я постараюсь избавиться от этого ублюдка. Но на это уйдет еще больше сил.

— Делай, что должен, — напутственно произнес вождь. — Шена верит тебе, а я верю дочери.

Я с улыбкой глянул на охотницу и подмигнул:

— Так ты у нас тоже принцесса, да?

Та вперила в меня волчий взгляд, сжала кулаки и явно собралась ответить, но тут снаружи донеслись крики, грохот и какая-то возня. Я различил хриплый мужской голос и сдавленный девичий писк и немедля поспешил на выручку — и как оказалось, не зря. Поддатый наемник прижимал к себе молодую индианку и тащил куда-то в сторону леса. Девушка лягалась, кусалась и царапалась, но это лишь сильнее распаляло шведа.

— Эй! — крикнул я. — Отпусти ее и возвращайся к работе. Или тебе заняться больше нечем?

— Да пошел ты, — огрызнулся солдат. — Тебя вздернут со дня на день. Еще я мертвецу не подчинялся.

— Ты и сам сдохнешь, если продолжить страдать ерундой. Инкубационный период оспы — неделя, и симптомы проявляются далеко не сразу. Так что на твоем месте я бы не лапал кого попало, если не хочешь выглядеть, как запеченное авокадо.

— Тьфу ты, черт… — солдат брезгливо оттолкнул добычу, и та поспешила скрыться в ближайшей хижине.

Сам же наемник достал фляжку водки и протер ею руки, а затем щедро «продезинфицировал» горло и побрел прочь.

— Проклятые выродки, — прошипела Шена вслед. — Ненавижу…

— Нужно проверить остальных, — сказал я. — Идем.

***

Мы пошли в обход деревни, и я наблюдал не столько за своими конвоирами, сколько за бытом аборигенов, причем с немалым интересом. Я хоть и краевед, но меня интересует не только лишь свой край, но и культуры многих народов мира.

И долгие годы я лелеял мечту посетить первобытные племена, что еще остались в Африке и Южной Америке. Даже несмотря на то, что быт этих племен (если не учитывать неконтактные, но к тем можно попасть лишь в качестве добычи) — не более чем симулякр, извращенный цивилизацией отголосок жития далеких предков.

Все эти «дикари» на деле прекрасно пользуются телефонами и прочими благами современности, а наряжаются в традиционные одежды только для туристов. Их можно назвать косплеерами или реконструкторами, пусть и более аутентичными, но все равно не идущими ни в какое сравнение с настоящей историей.

Впрочем, даже эта деревенька сильно отличалась от поселений до прихода колонистов, и все же я оказался в предельно самобытном антураже и с большим интересом наблюдал за жизнью туземцев. Большая часть которых плела корзины, мездрила шкуры, строгала древки для стрел или растирала зерна в муку, но кое-где на глаза попадалась не только житейская рутина, но и народное творчество.

Занимались им в основном дети, в силу возраста малопригодные для тяжелых кропотливых работ. И проходя мимо отдельно расположенных хижин, я застал такую сценку. На пятачке между домами стоял малец, воткнув в землю длинную палку, в то время как второй легонько хлестал его еловой веткой по спине.

Затем из вигвама выскочил третий, с нарисованными углем тонкими подкрученными усиками — видимо, обозначающими европейца. Он подбежал к «угнетателю», вырвал из его рук ветку и выбросил прочь, а затем схватил палку и злобно швырнул на землю.

После чего все трое с радостными визгами унеслись прочь, видимо, еще не придумав, как закончить эту историю более интересно и захватывающе. А самое забавное — никто из них не узнал меня в лицо, хотя все были явно наслышаны о моем поступке.

— Мой народ видит в твоем подвиге надежду, — сказала Шена. — Что темные времена пройдут, и мы вновь станем свободны, словно ветер.

— Это не подвиг, — я вздохнул. — Это база. В смысле, так и должно быть.

— Но до тебя так не поступал никто. Большинство из твоего народа — такие, как Саттер.

— Лишь потому, что зло — заметнее. Очень многие не испытывают к вам неприязни, но при том никак это не проявляют. Когда же отдельные ублюдки чинят зверства — это видно всем и сразу.

— Ты не только смелый и добрый, но еще и очень мудрый. Я бы согласилась стать твоей женой, но у тебя уже есть две избранницы.

— Две? — я аж хохотнул от удивления. — Это кто, хотелось бы знать?

— Жена вашего вождя и та толстая знахарка.

— Ева, что ли? Ну, не такая уж она и толстая.

— Вымя, как у коровы, — проворчала охотница со странной смесью зависти и презрения. — А зад, как у свиньи. Вы, бледнолицые, только таких и любите — изнеженных и ленивых. Но разве твои женщины добудут тебе орлиных перьев или шкуру калана? Разве пойдут с тобой в бой плечом к плечу, чтобы разделить все тяготы тропы войны?

— Ты забегаешь слишком далеко, — улыбнулся я. — У меня нет ни жен, ни избранниц. А сам я одной ногой в могиле.

— Если ничего не выйдет — продай свою жизнь подороже, — Шена строго глянула мне в глаза. — Даже если тебя свяжут по рукам и ногам — кидайся на них, как бешеный шакал, и грызи глотки.

— Умеешь ты поддержать…

— Я не умею говорить красивые слова. Зато могу метко стрелять и разить шашкой. Я готова драться за тебя, Игнат Опрокинувший Столб. За тебя — и ту надежду, что ты принес моему племени.

— Надеюсь, до этого не дойдет. Против пушек шансов нет. Вас перебьют, как цыплят.

— Нам все равно не жить долго и счастливо, как в ваших сказках. Однажды вы уйдете, а Саттер угонит всех в рабство. А кто воспротивится этому — умрет. Но лучше я погибну за надежду, чем бесславно сгину в цепях.

Прежде я не думал о судьбе помо в таком ключе, хотя стоило бы. От былой популяции коренных американцев в моем мире осталось меньше двух процентов — и здесь это неминуемо повторится, если моя задумка канет в Лету.

Их тоже будет ждать Тропа Слез, индейские войны и медленное загнивание в резервациях, которое не исправят ни подачки от правительства, ни обширная автономия. По сути, я стоял среди поселения мертвецов, потомки которых никогда не увидят даже двадцатый век, что уж говорить о двадцать первом.

Все эти люди — призраки прошлого, если я не сумею им помочь. Их не поглотят другие народы, они не растворятся в чужом генофонде, не позаимствуют иную культуру, а просто вымрут, как неандертальцы или сотни видов других живых существ, не дотянувших до наших дней по тем или иным причинам.

И Шена тоже сложит буйную голову в очередной стычке с плантаторами, и от осознания этого сердце окутала грусть, но разум заработал яснее и четче в попытках найти способ изменить летопись этого мира.

— Ты в порядке, Игнат? — спросила спутница.

— Да. Просто задумался.

Вдали послышались радостные вопли, скрип колес и звонкие щелчки вожжей. Стайка детворы кинулась навстречу телеге, что везла дюжину отобранных Евой доярок. Сама медсестра ехала на козлах подле возницы и держала на коленях накрытое платком лукошко. И стоило повозке остановиться, как дети окружили ее и принялись скандировать на ломаном русском языке:

— Тетя Ева — дай конфету! Тетя Ева — дай конфету!

Девушка спешилась и принялась раздавать мальцам угощения. Конфет среди них не оказалось, да и откуда им здесь взяться, зато по рукам пошли пирожки, баранки, печенье и прочая выпечка.

— Так, а ну в очередь! — с улыбкой прикрикнула медсестра. — И не кидайтесь на корзину, как голодные волчата — каждый получит по одной штуке. А кто будет жадничать — тот получит по заднице. И хватит дергать меня за подол, сладостей от этого больше не станет.

— Вот же дура, — процедил один из наемников, что наблюдал за развернувшимся действом. — Возится с этими мартышками, как с родными детьми.

Я пристально посмотрел на европейца, но тот самодовольно ухмыльнулся в ответ:

— Не скрипи зубами, русский. Они тебе еще понадобятся, когда вернешься в карцер. И за мелюзгу эту не переживай — Саттер найдет им более полезное применение.

Я промолчал, но всем своим видом дал понять, что запомнил ублюдка. И тот как-то сразу сник, перестал скалиться и отвернулся.

— Все, больше нет! — Ева с хохотом выставила перед собой лукошко, как щит. — Но если будете хорошо себя вести и сделаете прививки, то в следующий раз я привезу вам целый ящик вкусностей.

— А что такое прививка? — пискнула одна девочка.

— Это — чтобы никогда не болеть оспой. А теперь зовите родных и собирайте всех у дома вождя.

— Здорово у тебя получается, — сказал я, подойдя к блондинке.

— У мамок тех, что помладше, я принимала роды, — Ева выпрямилась и смахнула пот со лба. — Остальных лечила по мере сил и понемногу учила языку. Так и подружились.

— Ты нашла все, что я просил? — с намеком уточнил я.

— Да. Прошу за мной.

Мы скрылись в главном доме. Пара надзирателей хотела сунуться следом, но я велел созывать индейцев, а не шастать у нас по пятам. Как только прихвостни Ферзена свалили, Ева подошла ко мне вплотную, воровато огляделась и достала из декольте небольшой деревянный футлярчик.

Я хотел посетовать из-за места, куда она спрятала эту штуку, но потом вспомнил, что на ее платье не было карманов, а второе укромное местечко понравилось бы мне еще меньше.

— Это оно? — на всякий случай спросил я.

— Да. Вы оказались совершенно правы — Ротчев пытается сделать из этой мегеры великую поэтессу. Успех можете оценить вами.

Я развернул исписанный листок и прочитал первое четверостишье:

— Вы словно фрегат на заре океана. Я — тихая бухта с глубоким причалом. И я содрогаюсь, словно в огне, мечтая, что якорь вы бросите мне, — я хмыкнул и покачал головой. — Да уж… А ведь ее учитель с Пушкиным переписку вел…

— И не говорите, — Ева хихикнула. — И там такого — пруд пруди. Похоже, эта бестолочь и впрямь метит в один ряд с Грибоедовым и Байроном.

— Как тебе удалось это достать?

— Все просто — дождалась, когда Агафья пойдет гулять с Оленькой, и пробралась в ее комнату. Она, конечно, заперла ее, но для опытного хирурга это не преграда. Если умеешь доставать пули из брюха, то и с замком справишься на раз-два. Ведь инструменты, по большому счету, одни и те же.

— Никогда бы не подумал, — с уважением произнес я. — Ты молодец.

— Признайтесь — вы сомневались, что у меня получится. Думали, небось, что я опять напортачу и все испорчу.

— Ну… мелькнула такая мысль.

Рейнеке закатила глаза и надула губки:

— И вообще — я достойна большей награды, чем простая похвала. Но я девушка скромная, поэтому готова сойтись на поцелуе.

— Давай потом с этим разберемся.

— Когда? — медсестра вдруг поморщилась, покраснела и со всхлипом пустила слезу. — Когда вас повесят?

— Теперь мне это не грозит. Считай, что ты меня спасла.

— Но поцелуя все же недостойна… — она отвернулась и вздернула мокрый нос.

Вздернула… До чего же мне не нравилось теперь это слово вместе со всеми его производными.

— Говорю же — обсудим это позже. А сейчас пора заняться прививками.

Когда мы вышли из дома, на истоптанной площадке перед ним собралась большая часть деревни — около двух сотен помо от мала до велика. Дети смотрели на нас с любопытством и явной надеждой на новые подарки, а вот взрослые индейцы взирали с тревогой и настороженностью.

— Вы уже прививали их? — я склонился к медсестре, весьма удивленный столь прохладным отношением туземцев.

— Андрей Алексеевич пытался. Но свернул свои опыты после того, как умерло несколько человек.

— А чем он прививал?

— Сукровицей из пустул переболевших.

— Обычной оспой? Не коровьей?

— Да. Натуральной.

— Дерьмо… — процедил я, вспомнив, что летальность такого метода — около трех процентов в зависимости от возраста и состояния здоровья больного.

У нас, конечно, способ более безопасный, смертность от которого почти не встречается, но пойди объясни это индейцам, которые уже столкнулись с не самым удачным методом профилактики.

— Послушайте! — я поднял руки и вышел вперед. — Я понимаю, что вы уже знакомы с лечением господина Ульянова, и оно вам пришлось не по нраву…

Толпа закивала и сердито загудела.

— Но с тех пор прошло немало времени, и медицина шагнула далеко вперед. И наш способ защиты — совершенно безопасен, потому что основан на коровьей оспе, а не человеческой. И в доказательство я испробую его прямо на себе. Эй, милочка — поди-ка сюда. И закатай рукав.

Одна из доярок осторожно приблизилась и обнажила предплечье с подсохшими язвами. Я взял из саквояжа иглу, протер ее спиртом и уже сделал надрез себе на коже, когда вдруг рядом раздался бой барабана и воинственные кличи. Селяне сей же миг отпрянули в стороны, и нам навстречу вышел отряд индейцев под предводительством Монгво.

Старик с ног до головы увешал себя перьями и ожерельями из ракушек и на каждом шагу бил в небольшой барабан гремящей колотушкой.

— Стойте! — гаркнул он, встав предо мною. — Я не позволю бледнолицым провести этот обряд!

— Это не обряд, а просто прививка, — попыталась вразумить его Ева.

— Молчи, ведьма! — Монгво направил на нее колотушку и гневно загремел ею. — Я знаю, что вы задумали — и не допущу этого, даже если придется пролить ради этого кровь! Вы хотите околдовать нас своей магией, чтобы полностью подчинить нашу волю и заставить пахать на полях, как рабов!

Я закатил глаза и протяжно выдохнул. Да ладно, блин — эти мракобесы и сюда уже добрались…