Формула Распутина

Эпиграф

Ничьи мольбы не заставят меня облечь мое повествование в литературную форму. Я не знаю, что это, не знаю, чем фабула отличается от амфибрахия, а гет от фемслэша. Писателями норовят стать многие, но мне сие тщеславие неведомо. Я готов всю жизнь корячиться сисадмином на фултайме, лишь бы никто не назвал мой рассказ литературой.

Вольфрам фон Эшенбах. «Парцифаль».

Убийство на Крестовском острове. Вместо пролога

30 декабря 2016 года. Вечер. Крестовский остров. Санкт-Петербург.

Угораздило же этого бомжа — будь он неладен — всплыть под окнами у самой Плевицкой! Певичка-истеричка обнаружила у своей парадной труп, рухнула в обморок и, не приходя в сознание, принялась обзванивать подружек-журналисток.

Первой, по обыкновению, отметилась Жанна Паскевич в своём твиттере. Петербург, дескать, криминальная столица, на улицах беспредел, полиция бездействует. И понеслось дерьмо по трубам — в итоге уже к полудню весь город стоял на ушах.

Пресса лютует, начальство в истерике, князь Разумовский шлёт из Москвы гневные депеши — того гляди погоны с плеч полетят, а тушить пожар, как водится, майору Воронцову. Нашли огнеборца, мать их!

«Засветло уже не успею, — обречённо думал Глеб, стоя в пробке у Тучкова моста. — Что я там увижу, впотьмах-то?!»

Впрочем, едва ли осмотр места преступления мог дать что-то новое. До Воронцова там уже основательно поработала опергруппа, а он ехал исключительно надувать щёки. Разъярённую фурию требовалось успокоить, а там, глядишь, и писаки уймутся. Что же касается перспектив, то иллюзий Глеб не питал — шансы раскрыть преступление казались мизерными.

Бездомный лет пятидесяти убит тремя выстрелами из антикварной чудо-волыны позапрошлого века, а в остальном — типичный «глухарь», как из учебника. Лицо обезображено, дактилоскопия результатов не принесла. Документов нет. Никаких. Даже занюханного билетика на метро. Одет для бомжа весьма характерно — в какие-то обноски.

Такие дела дают сопливым практикантам с блеском в глазах. Максимум через неделю блеск пропадает, а дело так и остаётся нераскрытым.

Установить личность потерпевшего, возможно, удалось бы по найденному при нём кольцу — вещице, судя по описанию, дорогой и приметной.

Вот только пропало колечко-то…

Единственная мало-мальски важная улика исчезла средь бела дня прямо из управления.

Оно у них «куда-то закатилось», твою мать! Могло, конечно, и закатиться, но выводы почему-то напрашивались совершенно иные.

Преступник понял, что дал маху, и теперь подчищает следы? Но тогда получается, что у него свой человек в управлении…

Или кто-то из экспертов позарился на дорогую безделушку и пропажа кольца с убийством не связана? Но ведь это же ЧП! За четверть века в криминальном сыске Глеб не смог припомнить ничего подобного.

Так или иначе, но концы с концами в этом деле не сходились. Опыт и природное чутьё подсказывали Воронцову, что вещдоки из полиции просто так не пропадают.

Мысли текли натужно, будто кисель сквозь сито. Также неспешно ползла вереница машин по мосту, и, вполне под стать поганому настроению, жалобно подвывало радио в салоне.

Дышала ночь восторгом сладострастья Неясных дум и трепета полна, Я вас ждала с безумной жаждой счастья, Я вас ждала, тоскуя у окна.

Узнав голос Плевицкой, Глеб криво ухмыльнулся. Ждёт-то она его ждёт, но в несколько ином расположении духа. Опергруппе, однако, удалось убраться восвояси без особого ущерба для здоровья. Полицейских Надежда Леонидовна в пищу не употребляла — и на том спасибо!

— В эфире радиостанция «Божья Роса», — бодро продолжили из приёмника. — В Петербурге семь вечера. Время новостей на нашей волне. Всенародным крестным ходом и торжественными митингами отметила страна вторую годовщину триумфального воссоединения Тибета с Россией! Не остался в стороне и наш город! Тысячи юных патриотов, невзирая на погоду, вышли сегодня на Марсово поле, чтобы под святыми хоругвями ликующей молитвой возблагодарить господа за дарованную победу. Молодёжь делилась опытом, зачитывались наказы старших. Много говорилось и о необходимости просветительской работы среди сверстников, и о тех опасностях, что грозят православной цивилизации: об агрессивной британской военщине, о суррогатной масс-культуре, навязываемой нам профаническим Западом. Отрадно видеть божью искру в этих юных очах — в России растёт достойная смена! Но как нам бороться с внешними угрозами, если с хаосом мы подчас не справляемся даже внутри страны?! Происшествие у дома госпожи Плевицкой взволновало всю общественность Петербурга. В своём телефонном интервью нашей радиостанции Надежда Леонидовна заявила…

— Твою ж мать! — выругался Глеб. — И сюда своего бомжа протиснула!

Мало-помалу затор рассосался. Воронцов уже ехал по Петровскому проспекту, судорожно переключая радиостанции.

— …агрессивный курс клерикальной хунты ведёт страну к неминуемой катастрофе. Оккупация Тибета ежедневно обходится казне в миллионы золотых рублей. На фоне тотального обнищания населения подобные траты выглядят чудовищным святотатством. Но стоит ли удивляться этому? Наследникам кровавого Распутина плевать на простых граждан — на наши заботы, чаяния, на нашу с вами безопасность! Если в каждой городской канавке мы видим по застреленному бомжу, то невольно возникает вопрос: не является ли это результатом целенаправленной политики властей, направленной на криминализацию и дегуманизацию российского общества?! Госпожа Плевицкая не стеснялась в выражениях, обличая…

— Ещё о медведях во всех парадных забыли, — Глеб выключил радио, — бродят, понимаешь, по городу и водку у детей отнимают!

Даже материться не хотелось — то ли силы кончились, то ли за день иммунитет выработался. Желчные нападки прессы продолжали доставать, но не более назойливых мух — по крайней мере, совсем не так, как ещё утром.

Утро… Как же давно оно было и как хорошо начиналось: горячий кофе в любимой забегаловке, мягкий снежок за окном…

«Хотя, нет! — неожиданно припомнил Воронцов. — Начинался день довольно странно…»

Сны Воронцову не снились очень давно, должно быть, с самого детства. Откуда им взяться, если после службы до кровати с трудом доползаешь?!

А нынче приснился ни с того ни с сего да такой живой и красочный, что с явью легко перепутать.

Будто простым городовым, стоит он на посту аккурат напротив дворца Юсуповых. Ночь глухая вокруг, тоска на душе — метель воет, от мороза деревья трещат… И вдруг выстрелы: один, другой, третий… Ринулся Глеб на звуки, но не успел через мост перебежать, как видит: выходят из дворца какие-то господа и труп в автомобиль грузят.

Состав преступления вроде бы налицо, однако смутился Глеб — уж слишком чудно те господа выглядели. Двое или трое в офицерских шинелях времён Мировой войны, остальные в штатском, но покроя весьма старомодного, и автомобиль у них словно из музея — коллекционный «Роллс-Ройс», одна из самых первых моделей.

«Может, кино снимают? — мелькнула догадка. — Или карнавал новогодний…»

Остановился Глеб посреди моста, задумался, а сам руку на кобуре держит. Преступники его тоже заметили и вроде как испугались. А чего бояться, спрашивается, если законов не нарушаешь?

Так и стояли в замешательстве минуты две, если не больше. Но вот осмелели заговорщики, между собой переглянулись, и один из штатских к Воронцову направился.

Невысокий господин профессорского вида. Присмотрелся Глеб и ошарашенно крякнул. Вылитый Распутин перед ним, точно с парадного портрета спрыгнул, — коротко стриженная бородка, пенсне на носу, лысина вспотевшая из-под котелка блестит.

«Ну, точно корпоратив у них, — подумал Глеб, — как это нынче модно, с блэкджеком, шлюхами и артистами приглашёнными…»

— Узнаёте меня, милейший? — с апломбом спросил Распутин.

— Никак нет, — честно признался Воронцов, — вы, должно быть, из ТЮЗа?

Расстроился господин артист, но виду не подал — едва заметно скривился и расспросы свои продолжил.

— Вы русский? Православный? Любите ли Отчизну, как честному офицеру подобает?

Вот ведь как в роль вжился! Того гляди лопнет бедняга от избытка чувств патриотических!

— Так точно, ваше превосходительство! — зачем-то подыграл Глеб. — Басурман в роду не было!

Руку к козырьку приложил, а самого смех разбирает — будто на детском утреннике зайчиком сплясал.

— Так вот, милостивый государь! — Распутин воздел палец к небу. — Если вы честный офицер и радеете за Отечество, вы будете молчать обо всём, что видели. Мы убили этого пса, — он кивнул себе за спину, — во имя будущего России и за грех сей ответим перед Господом! А вы…

«Значит, всё-таки убийство!»

Жаром обожгло позднее прозрение, оно-то и разбудило Воронцова. Во сне он успел лишь пистолет выхватить.

К чему оно приснилось? Отчего вспомнилось именно сейчас? Должно быть, Распутина по радио помянули. Или метелью за окном навеяло…

Вид на особняк Плевицкой открывался уже с Большого Петровского моста. Даже сейчас, когда уличные фонари перестали справляться с бушующей непогодой, он выплывал из промозглого мрака подобно кораблю-призраку.

«О таких домах любят байки зловещие сочинять, — с усмешкой подумал Глеб. — И слава дурная сквозь века тянется…»

Дуэли, роковые страсти — многое повидала княжеская усадьба за полтора столетия и не одного хозяина сменила. Впрочем, Глеба такие подробности не интересовали, а вот то, что с крыши мост должен хорошо просматриваться, он для себя отметил — удобная позиция для снайпера.

Едва ли это имело отношение к делу: в убитого стреляли явно не с крыши, а практически в упор, на лице и одежде сохранились следы пороха.

Припарковав машину, Воронцов осмотрел дом и окрестности. Немного поодаль в Малую Невку впадал ручеёк, гордо именовавшийся речкой Чухонкой. Собственно, в этой-то тихой заводи Плевицкая и выудила жмура. Крайне настораживало, что из окон дома это место не просматривалось, да и ходить хозяйке сюда было незачем, а в утренний променад по таким погодам верилось с трудом.

Труп вообще не должны были обнаружить. Рано или поздно его снесло бы в Невку, и дальше — в залив. Зима-то тёплая, льда нет.

Глеб зачем-то поковырялся в снегу на уже затоптанном месте преступления и, обходя дом по второму разу, понял, что напрасно тратит время, пытаясь отсрочить неминуемую встречу с хозяйкой.

Собравшись с духом, он позвонил в дверь.

«Сладкоголосая малиновка», как окрестили её газетчики, в свои без малого сорок лет стремилась выглядеть на двадцать, и нужно отдать ей должное — уж на тридцать-то у неё получалось. Слегка жеманная улыбка, тёмно-русые боттичеллевские кудри — ничего свирепого в облике.

«Надо же! Всё управление в предынфарктном состоянии, а она улыбается! Должно быть, за день подостыть успела…»

— Надежда Леонидовна Плевицкая? Моя фамилия Воронцов, я из полиции…

— Да, конечно, проходите. Премного о вас наслышана. Когда за дело берётся лучший детектив России, это обнадёживает.

— Вы мне явно льстите, сударыня.

— Не скромничайте, Глеб Семёнович. Кстати, знакомьтесь, моя подруга Инга Дэвис — оказывается, Плевицкая была в доме не одна, — Ингусь, это наша легенда, граф Воронцов, у вас в столице таких нет!

Никогда прежде не встречал Глеб рыжеволосых русалок. Он никаких русалок не встречал — редкость они в криминальной практике. Однако почему-то ему казалось, что их волосы должны быть непременно зелёного цвета. У Инги зелёными были только глаза. Но не водянисто-болотные, как у Плевицкой, а яркие, почти изумрудные. В полумраке гостиной они сияли подобно звёздам. Взгляд завораживал, манил и согревал.

— Очень приятно, сударыня…

Неожиданно для себя самого Глеб сконфузился, словно безусый курсант на первом свидании.

— Взаимно, — кивнула Инга. — Давно мечтала с вами познакомиться! Надя мне столько о вас рассказывала!

«Надо же, как трогательно!»

Смущение не мешало Воронцову оставаться профессионалом и подмечать подробности: выглядела Инга моложе своей подруги, но едва ли разница была существенной; говор отчётливо петербургский; на лице ни тени беспокойства.

— Что-нибудь выпьете? — любезно предложила Плевицкая. — Виски, бренди, водка?

— Предпочитаю отечественные напитки, но сейчас я на службе. И мне нужно задать вам несколько вопросов касательно…

— Тогда, может быть, кофе?

— Не откажусь. И тем не менее, позвольте…

— Вы располагайтесь, а я пока сварю. Кстати, Инга у нас профессиональная прорицательница, так что пользуйтесь.

Плевицкая вела себя, на удивление, странно. Закатила скандал на всю империю, а теперь демонстративно уклонялась от разговора по существу.

Проводив её изумлённым взглядом, Глеб, всё ещё робея, устроился в кресле напротив Инги.

«Гадалка, стало быть, — с некоторой досадой размышлял Воронцов. — Такие очаровывать умеют, это у них профессиональное…»

Не мешало и осмотреться. Просторная гостиная занимала почти весь первый этаж особняка, но пустой не казалась. Ажурные занавески на окнах, гобелены от пола до потолка, рояль в углу — типичный богемный салон. Посреди комнаты стоял большой круглый стол с семью стульями вокруг и одиноким подсвечником посередине. Воронцов знал, что Плевицкая частенько проводит вечеринки для узкого круга поклонников. Вероятнее всего, накануне состоялся один из таких приёмов.

— Инга… Как, простите, по батюшке?

— Витальевна.

— Инга Витальевна, вы ведь были здесь этой ночью?

— Да. Я на днях приехала из Москвы и остановилась у Нади.

— Так вы москвичка?!

— А это преступление? — съязвила Инга. — Вы меня арестуете?

— Нет, но… Мне показалось… Впрочем, это не важно… Простите…

— Не стоит извиняться. Вы делаете свою работу.

Не хочет отвечать — ладно. Воронцов не считал себя вправе вторгаться в чужую жизнь без особой нужды. Если происхождение дамочки окажется важным, то о нём легко справиться в полицейской базе данных.

— У вас были гости? — продолжил Глеб, кивнув на стол. — Играли в карты?

— Нет, спиритический сеанс.

— Вот как?!

— Вы удивлены? — с вызовом бросила Инга. — Наша наука приобретает всё больше последователей, нравится это кому-то или нет.

«Подумать только! Наука!»

Глеб с трудом сдержал усмешку. В конце концов, каждый сходит с ума по-своему.

— Присутствовавших сможете назвать?

— Да… Но я не всех знаю по именам. Графиня Лазоверт с дочерью Лизонькой, какой-то полковник из геодезической службы…

— Сухотин? Михаил Евгеньевич?

— Кажется, да… Однако я потрясена вашей феноменальной памятью! Вы знакомы со всеми полковниками в городе?

Инга с удовольствием пользовалась любым поводом для ехидства. Воронцову стало искренне жаль её мужа, если тот у неё, конечно, имелся.

— Нет, только с некоторыми, — колкости Глеб игнорировал. — Однако позвольте удивиться и мне. Вы запомнили имя гимназистки, а Михаила Евгеньевича запамятовали… Да, он не молод, ему сильно за пятьдесят, но, по слухам, он по-прежнему пользуется популярностью у дам.

— Ничего странного, петербургский свет я знаю плохо, а вот Антонина Петровна тоже москвичка, с ней и её дочерью мы знакомы давно. После смерти мужа графиня обнаружила в себе склонность к мистицизму…

— И стала вашей клиенткой?

— Да, но мы предпочитаем слово «контрагент».

Антонина Петровна Лазоверт пользовалась дурной репутацией в обеих столицах. Дама весьма реакционных взглядов, ханжа, сутяжница и скряга, она сперва свела в могилу своего безотказного супруга, а теперь, похоже, намеревалась проделать то же самое с дочерью — законной наследницей и графского титула, и немалого состояния. Их продолжали принимать в свете лишь из уважения к заслугам Гаврилы Афанасьевича и жалости к Лизе.

О своём визите к престарелой графине Глеб думал с ужасом, а Ингой уже откровенно восхищался.

«Подумать только! Обуздать графиню Лазоверт! Видно, и на старуху бывает проруха!»

— Кто-то ещё присутствовал?

— Да, — Инга кокетливо улыбнулась, — вашего полковника было кому затмить. Барон Крюденер. Такие люди всегда оказываются в центре внимания.

«Этого ещё не хватало!»

Две знаменитости в деле — уже перебор. Тут и с одной-то пылинки сдувать замучаешься!

С недавних пор имя Крюденера было у всех на слуху — светоч мировой археологии, эдакий Генрих Шлиман нашего времени. Газеты не раз писали о его сенсационных открытиях, а в научном сообществе на него буквально молились.

Глеб не шибко-то разбирался в подобных премудростях, однако о бароне слышал немало.

Крюденер молод, знатен, хорош собой. Поговаривали, правда, что на археологию он истратил всё своё состояние и даже заложил родовое имение под Ригой, но злопыхатели у всякого найдутся.

Вряд ли Плевицкая стала бы приглашать на вечеринку какого-то другого Крюденера, однако робкая надежда у Глеба оставалась.

— Это тот, который учёный? — уточнил он. — Археолог и путешественник?

— И замечательный рассказчик! Мы все были в восторге! Повесть о его приключениях в Бразилии с удовольствием купит любое издательство! Только…

— Что только?

— Мужчины иногда бывают так несносны! — Инга засмеялась. — Господин Крюденер с полковником… Как вы сказали? Сухотиным?

— Да, Сухотиным.

— Они поначалу были так увлечены друг другом, что напрочь позабыли о дамах.

— И что же обсуждали? Лошадей? Скачки?

— Кажется, лошадей тоже, — Инга задумалась. — Я точно не помню… Что-то сугубо мужское… Кажется, оружие…

— Вот как?! Оружие?! Барон разбирается в оружии?!

— О! Мне показалось, что он чувствует себя свободно во всех областях! Да, именно оружие… Надя ещё удивлялась, как можно платить такие деньги за хлам, который и стрелять-то толком не может…

— Хлам?!

— Барон хвастался, что по случаю приобрёл пару старинных револьверов для своей коллекции… Но я в этом совсем не разбираюсь… Кажется, бельгийских… Или нет… Английских?.. Не помню…

Дело принимало новый оборот. Орудие убийства обнаружено не было. С известной долей вероятности экспертиза указывала на британский револьвер «Веблей» времён англо-бурской войны, и вот теперь оказалось, что один из гостей коллекционирует старинное оружие.

Крюденер нравился Глебу всё меньше, но ещё Воронцов понимал, что уже не может относиться к нему объективно. Глеб ревновал — жгуче, болезненно и без всякого на это права.

— Скажите, он показывал эти револьверы?

— Нет, конечно. Вряд ли он носит их с собой.

— Не сочтите мой вопрос бестактным, Инга Витальевна… Насколько близко вы знакомы с бароном?

— Мы познакомились лишь вчера.

Инга продолжала улыбаться, но грусть, мелькнувшую в её потускневшем взгляде, было трудно не отметить.

— Но вы так лестно о нём отзывались…

— А почему я должна отзываться о нём дурно? В отличие от многих моих давних знакомых, он мне такого повода не давал. Барон, конечно, весьма эксцентричен…

— Что вы имеете ввиду?

— Его несколько пренебрежительное отношение к общественным нормам. Оно мне даже импонировало бы… Но ведь нельзя же совсем забывать о приличиях! Во время сеанса он так странно на меня смотрел… А я ведь медиум, мне нужна концентрация!

— Не сочтите за лесть, Инга Витальевна, но редкий мужчина устоит перед вашей красотой, — Глеб и сам не знал, зачем он это ляпнул, — я тоже нарушил приличия?

— Нет-нет! Пока нет…

— А кто был седьмым? Вы ведь не всех назвали?

— Седьмым? — удивилась Инга. — Больше никого не было.

— Позвольте! Но ведь стульев у вас семь!

— О! Вы, вероятно, не слишком сведущи в оккультизме! Это часть ритуала. Одно место обязательно оставляют для духа. Они хоть и бесплотны, но ужасно капризны и обидчивы.

«И вискаря до краёв наливают! — мысленно продолжил Глеб. — А то мало ли…»

Пьют ли бесплотные духи вискарь, он уточнять не стал, хотя сдерживаться было всё сложнее.

— И кого же вызывали, позвольте полюбопытствовать?

— Распутина, — Инга виновато опустила взгляд. — Осуждаете?

Как обухом по голове! Перед глазами, одно за другим, вновь пролетели неестественно яркие видения из давешнего сна: блеск стёклышек распутинского пенсне, его надменный взгляд и нечеловечески безжизненные, словно из воска, лица его подельников.

«Зачем они грузят труп в автомобиль? — мелькнуло у Глеба. — Почему не сбросят в реку?!»

И вдруг Воронцова осенило. Он понял, что именно не давало ему покоя в деле бомжа, — от трупа не избавились самым простым и естественным способом, — его не столкнули в реку, оставив на мелководье. Почему?!

— Осуждаю? Нет-нет! — ответил Глеб, но мыслями был далеко. — Я нахожу это вполне безобидным. Однако графиня… Зная её воззрения, смею предположить, что в её глазах это выглядело форменным святотатством. Как-никак равноапостольный святой и столп русской государственности…

— Идея принадлежала господину Крюденеру. Антонина Петровна была так очарована его красноречием, что не нашла в себе сил возражать…

Инга встревоженно осеклась.

— Глеб Семёнович, с вами всё в порядке?!

Потребовалось некоторое усилие, чтобы прийти в себя. Образы таяли медленно — они всё ещё витали где-то здесь.

— Да-да, конечно, — Глеб тряхнул головой. — Не стоит беспокоиться. Вероятно, просто устал за день… Скажите, вчера вы не заметили ничего необычного? Может быть, кто-то из гостей выходил на улицу?

— Вот так сюрприз! — Инга вскинула брови. — Неужели вы подозреваете кого-то из нас?!

— Ни в коей мере. Я, как вы изволили заметить, просто делаю свою работу.

— Ну… Я не помню… Хотя… В какой-то момент графиня принялась прилюдно отчитывать дочь…

— И что?

— Вот вы назвали Лизу гимназисткой, а ведь это давно не так. Сейчас она как раз в том возрасте, когда кажешься себе состоявшейся и взрослой, а окружающие, особенно родители, продолжают относиться к тебе как к ребёнку. Кроме того, Антонина Петровна на редкость бесцеремонна с дочерью. Совершенно естественно, что Лиза хлопнула дверью. Какое-то время её не было, и барон отправился на поиски.

— Вернулись они вместе?

— Кажется, да. Или нет… Нет. Лиза пришла первой, а спустя минут пять вернулся Витольд Юлианович.

Обывательские «пять минут» — это от минуты до получаса. За это время можно многое успеть, если подготовиться.

«Господина Крюденера определённо нужно брать в оборот».

— А что он там делал? — Глеб изобразил удивление. — Зябко ведь!

— Не знаю… Курил, должно быть. К тому времени гостиную изрядно задымили, и Надя запретила делать это здесь.

«Курил он, твою мать! Может, конечно, и курил!»

— Ваш кофе готов.

Вместе с Плевицкой в гостиную ворвался целый букет бодрящих ароматов. Сама хозяйка, расставив перед гостями миниатюрные фарфоровые чашечки, незамедлительно включилась в беседу.

— Уже вычислили преступника? — бойко поинтересовалась она. — Только не говорите мне, что это человек из общества! Благородные люди на подобное не способны!

— К сожалению, нет, Надежда Леонидовна, — Глеб позволил себе улыбнуться. — Пока у меня нет ни единой зацепки. Это только в кино сыщик распутывает сложнейшие преступления, сидя с трубкой у камина. Впереди оперативные мероприятия, кропотливая рутинная работа… Будущее покажет, что…

— Будущее?! Зачем дожидаться?! Вот же у вас специалист по будущему! — Плевицкая кивнула в сторону Инги и продолжила, уже обращаясь к подруге. — Ты ведь погадаешь господину Воронцову?!

— Надь, ну зачем ты?! — Инга обиженно надулась. — Я устала…

Пока дамочки препирались, Глебу оставалось только помалкивать. Чувствовал он себя в высшей степени неловко — и затея дурацкая, и спорить ни с кем не хотелось.

А вот кофе получился отменным — чего-то такого Воронцову весь день не хватало.

Мало-помалу Ингу удалось уломать. Расчистили столик, отыскали колоду Таро, и карты легли на поверхность причудливой семиконечной звездой.

Сперва Инга стелила их медленно и нехотя, но затем увлеклась, будто и впрямь умела читать в них чужие судьбы.

— Хм… Выпадают одни только старшие арканы…

— Старшие арканы? — не понял Глеб. — И что это значит?

— Не знаю… По крайней мере, это дело вы раскроете… Хоть и не сразу…

— О! Ваши бы слова да богу в уши!

— Вы будете ранены.

— Неужели?!

— Трижды.

— Тяжело?

— Телесные раны заживают быстро, но порою даже время не властно над израненной душой, — Инга немного помолчала. — Прежде чем раскрыть дело, вы убьёте шестерых.

— Я убивал и прежде.

— Вы убивали людей… Демонов и призраков убивать сложнее…

— Так-таки и призраков?!

Надо отдать ей должное — Инга мастерски отыгрывала свою роль!

— Но остерегайтесь стрелять сквозь зеркала! Вместо врага можно попасть в друга!

— Надо же! Сквозь зеркала! Ну, а что в итоге?

— Что в итоге? — Инга равнодушно пожала плечами. — В итоге вы женитесь.

— О, боже! И на ком же, позвольте спросить?!

Она как бы наугад вытащила карту из оставшейся колоды и, лишь мельком на неё взглянув, предъявила Воронцову.

— На мне.

От смущения Глеб готов был спрятаться под стол. Кровь ударила в лицо, щёки зардели, и где-то над ухом глумливо хихикнула Плевицкая.

***

Как и предполагалось, визит на место преступления значимых результатов не принёс. По Крюденеру, разумеется, нужно будет работать, но и здесь Воронцов не рассчитывал на успех. Сложно представить, что бы респектабельный господин, овеянный мировой славой, вдруг бросился отстреливать бомжей по подворотням.

Ну купил два револьвера, ну вышел покурить… Что с того?!

Однако археолог, коллекционер… И пропавшее кольцо… Нет ли тут связи?

«И всё-таки, почему тело не дотащили до реки? Шагов пять ведь!»

Главным же итогом визита стало то, что Плевицкая успокоилась и больше не точила ножей на родную полицию.

Выехав на Крестовский проспект, Глеб добавил газу. Хотелось успеть в какой-нибудь кабак на Петроградке, пока там не заняли все места, хотя в половине одиннадцатого надежд оставалось мало.

«Не пришлось бы травиться пельменями из пачки…»

Совершенно пустой Петербург… Десятимиллионный мегаполис, а словно бы вымер. Сегодня, в разгар предпраздничной рождественской лихорадки, это выглядело более, чем странно.

«Но эта женитьба, будь она неладна! — мысли перескакивали с одного на другое, сказывалась усталость. — Шуточки же нынче у светских дам!»

Посмеялись-то от души, но если это всплывёт — стыда не оберёшься! Где-нибудь что-нибудь сболтнёт Плевицкая, потом это попадёт в твиттер Жанны Паскевич, и над ним года полтора будут потешаться все околоточные.

От раздумий Глеба отвлёк маленький вертлявый человечек, внезапно выскочивший на проезжую часть. Незнакомец перегородил дорогу и что-то швырнул в лобовое стекло.

«Твою ж мать! — характерные движения рук ни с чем было спутать нельзя. — Граната!»

Она будет в салоне через полторы секунды, плюс ещё секунда, если повезёт.

По тормозам и руль вправо. Успеть выкатиться через правую дверь.

Взрыв, битое стекло, запах гари. «Стечкин» привычно ложится в правую ладонь.

Очередь. Вторая.

«Кажется, зацепил….»

Это хорошая новость.

А плохая?

Сейчас рванёт бензобак…

Глава 1. Из искры возгорится пламя!

31 декабря 2016 года. Раннее утро. Лубянская площадь. Москва.

За ночь сугробы превратились в жидкую кашицу. Сквозняки лупили из всех подворотен едкой гриппозной сыростью. Они трепали поношенный сюртук, лезли за шиворот и гуляли по пустым карманам. Не спасал даже подаренный Соней шерстяной свитер — стужей пробирало до костей. За два года Андрей так и не свыкся с московским климатом, регулярно то страдая от насморка, то мучаясь кашлем.

Из метро «Площадь Распутина» они с Яшей вышли, когда звон монастырских колоколов уже созывал братию к заутрене. Никольская утопала в рождественских огнях, сквозь вьюжный сумрак неотчетливо проступали силуэты окрестных домов.

— Какая гадость! — Андрей поёжился. — Ну и погодка!

— Да уж… — Яша достал сигареты и протянул товарищу пачку. — Будешь?

— Ага. Спасибо.

— Только давай постоим. Не люблю на ходу.

— Давай! — прикуривая, Андрей удивлённо поднял брови. — «Феникс»?! Жируешь?! Рита бы этого не одобрила…

— Я бы тоже не одобрил! — Яша сплюнул сквозь зубы. — Сам себе, бывает, удивляюсь… Знаешь, в детстве накормили нищетой досыта. Уж столько лет прошло, а всё отвыкнуть не могу…

— Большая семья?

— Семья-то маленькая. Я да сеструха. Только одни мы остались…

— Прости!

— Чего у ж там… — Яша вздохнул. — Мама умерла ещё, когда Ольку рожала, а через пять лет и отец от рака за полгода сгорел. Мне — четырнадцать, Ольке — пять, и живи как хочешь! Я кое-как хедер закончил… На Привозе всякой мелочью торговал… Потом правильным людям на глаза попался…

— Каким?

Яша замолчал, затягиваясь сигаретой, и недобро ухмыльнулся.

— Ты, Андрюха, смотри! Я-то тебя знаю, а серьёзные пацаны за лишние вопросы язык быстро укоротят!

— Я ж чего… — Андрей застенчиво отвел взгляд. — Просто… Интересно…

— Да ты не тушуйся! — Яша хлопнул товарища по плечу. — Просто в нашем деле лишние вопросы… Ни к чему они. Только делу вредят. А секрета нет. Сначала мальцом на побегушках, потом приказчиком в антикварной лавке. Теперь вот деньжат накопил — в Москву подался, решил своё дело открывать.

— А сестра? В Одессе осталась?

— Как же! Останется она! В Питер укатила! — Яша прямо-таки светился от гордости. — Выросла сестрёнка. Двадцать семь летом стукнуло. Она у меня о-го-го какая!

— Замужем?

— Какое там… Она вроде вашей Риты… Всю жизнь в своих книжках роется, а на мужика только поверх очков и смотрит, как на козявку из носа, — Яша скорчил надменную физиономию, явно передразнивая сестрицу. — Царь Соломон в юбке!

— И чем занимается?

— Ты, Андрюх, — Яша засмеялся, — со своими двумя курсами университета даже слов таких не знаешь! А я и подавно! — он щелчком отправил окурок в ближайшую урну. — Ну что, пойдем?

— Погоди, сейчас…

Андрей тоже выбросил докуренную сигарету, достал из кармана платок и протёр запотевшие очки. В руках нищего студента белый кружевной батист смотрелся как на свинье корона. Особенно с вышитыми в углу инициалами «С.Р.». Скосившись на платок, Яша едва заметно усмехнулся, но ничего не сказал. Спустя минуту они уже шли в сторону Лубянской площади, подгоняемые метелью и холодом.

— Яш, а зачем было выходить здесь? Доехали бы до «Лубянки»…

— Дурак ты, Андрюха! Неграмотно это. А вдруг тебя там уже ждут?! Один с лопатой и двое с носилками. Выйдешь ты такой, а они тебя тут же и срисуют. Всему вас учить надо!

— Яш, ну какое?! Если б гэбня нас пасла, они бы и «Площадь Распутина» обложили, и «Китай-город», и всё остальное…

— Не скажи! Недооценивать их нельзя, но и переоценивать тоже. Люди, Андрей, глупее, чем тебе кажется. А уж эти-то — тем более. Вон, сегодня ночью какого-то легавого в Питере взорвали!

— Насмерть?!

— Не, живой вроде… Но сам факт! Прикинь?! Катит он к своей марухе, слюни развесив, а ему гранату через лобовое стекло! И не попка какой-нибудь! Майор! По особо важным!

— А ты откуда знаешь?!

— Да в твиттере у этой журналюшки прочитал. Как её?

— Паскевич?

— Ну, да, Паскевич… Прикинь, как всё просто! А мы считаем, что у легавых вместо мозгов компьютеры! Всегда есть мазня, что они чего-то недосмотрят. И пользоваться этим надо, чтобы потом на фуфло не играть. Вышли. Осмотрелись. На Никольской вроде чисто. А дойдём до угла — ещё покурим и осмотримся.

— Не думал, Яша, — Андрей восхищённо покачал головой, — что у тебя такой опыт революционной борьбы! Откуда?!

— Опять лишние вопросы? Были, знаешь ли, учителя… Лучше скажи, этого Сталкера ты в лицо знаешь?

— Не-а. Мне его мобильный через третьи руки достался.

— Не нравится мне это…

— Говорят, диггеры — народ надёжный. И Рита одобрила… Мне-то не нравится, что он встречу назначил прямо у памятника Джунковскому, у Сперанского под самыми окнами.

— Рита одобрила, — Яша скривился в мерзкой гримасе. — Свой котелок-то зачем?! Не только же щи хлебать?! А насчет памятника, это ты зря. Чувствуется, что пацан грамотный. Самое безопасное место на Москве. Безопасней было бы только на Тверской, у особняка Волконской.

— Не безопасней, — Андрей хмыкнул. — Говорят, наша всероссийская мамочка любит курить, стоя у окна. Так там вокруг по три снайпера на каждой крыше.

— Мамочка?! — Яша прыснул. — Никогда не слышал. Это кто ж её окрестил так?

— Говорят, кто-то из генералов КГБ…

— Кто говорит? Откуда ты у нас всеведущий такой?

— Да так… — Андрей покраснел. — Говорят…

— От народ! Ими баба вертит, а они ей кликухи выдумывают, как школота сопливая! — Яша сплюнул. — Генералы, подишь ты! Страшная гэбня, тоже мне! Клоуны!

— Яш, ну а что ты с ней сделаешь?! Формально она только жена Сперанского, а у них принцип единоначалия…

— А у вас тоже принцип единоначалия?! Волконская своим подкаблучником вертит и всей страной заодно. Вами — Рита. Какая, спрашивается, разница?!

— Ну… — Андрей смущённо потупился, обсуждать девушку в её отсутствие ему было неприятно. — Рита, она очень умная. Блестящий полемист!

— Ага. И графиня к тому же! Эти мне барчуки!

— Она порвала со своим прошлым, ушла из семьи.

— Сколько ей лет, кстати?

— Ой! Неловко было как-то спрашивать… Моя ровесница, чуть старше. У неё четвёртый курс, у меня — третий. Двадцать, или около того. А к чему ты это спросил?

— Перебесится ваша Рита, вот увидишь! Перебесится и вернётся к папенькиным денежкам да к маменьке под тёплое крылышко.

— Не знаю… У нас многие из дворян: Лизонька Лазоверт, Савва Дашков… И почему «вашей»? Ты ведь тоже теперь с нами.

— Ну… Я ведь недавно, — Яша благодушно развёл руками. — Не обвыкся пока. Пускай будет нашей. Но все равно не люблю, когда бабы мужиками помыкают.

Тем временем они подошли к Лубянской площади, остановились и закурили.

Сквозь предрассветную мглу памятник Джунковскому казался Андрею нелепым призраком из сказок Гофмана, экранизированных гонконгской фабрикой грёз. Мысли закружились вместе с роем липких снежинок. Перед глазами, словно на экране, ручьями тёк вишнёвый сок, обильно поливая бутафорские потроха замученных жертв, и на мгновение молодой человек позабыл, что не один. Вновь протирая очки, он грустно размышлял о судьбах несчастной родины. Сок ли это был?! Бутафория ли?! Вглядываясь в мутные контуры здания КГБ, Андрей думал, что лишь одному богу известно, сколько невинных жизней загублено в этих мрачных подвалах.

Русская власть во все времена калёным железом пыталась выжечь в русском человеке не только свободу, но и всяческие помыслы о ней. Нет! Не давленной вишней испачканы полы в этих застенках! Одни герои гибли, но им на смену неизменно приходили другие. И так будет всегда, пока не рухнет вековое рабство, пока униженный народ не порвёт цепи невежества, нищеты и бесправия. Всегда найдутся те, кто возвысит свой голос против беспощадной тирании. Такие, как Рита, как Яша… Андрей украдкой прикоснулся губами к буквам на нежном батисте и, бережно свернув, спрятал платок в нагрудный карман — поближе к сердцу. Как же ему сейчас хотелось, чтобы Соня тоже была с ними! И Андрей верил, что этот час придёт!

— О чём задумался? — Яша курил и, не поворачиваясь к Андрею, цепким взглядом осматривал площадь.

— И не стыдно же ему! — надевая очки, Андрей кивнул в сторону монумента.

— Кому?

— Владимиру Фёдоровичу. Джунковскому.

— А чего ему стыдиться?! Он же памятник! — Яша хохотнул и, сделавшись серьёзным, мрачно покосился на бронзового истукана. — У нас к нему особые счёты. За погромы тридцать седьмого. Только мораль, Андрюха, она как фаршированная рыба — готовить долго, а жрать нечего. Как там у Гегеля? Точка зрения моральности есть точка зрения воли в той мере, в какой она бесконечна не только в себе, но и для себя. Сечёшь поляну? Бес-ко-неч-на!

Выронив сигарету изо рта, Андрей широко открыл глаза.

— Не перестаю тебе удивляться, Яша…

— Удивляться удивляйся, а виду мог бы и не подавать. А то светишься, как ёлка новогодняя. Ты, кстати, где встречаешь? А то приезжай ко мне, в Перово? У меня хата просторная.

— А у тебя ведь дома интернет есть?

— Таки да.

Борясь с искушением, Андрей надолго задумался.

— Буржуй ты, Яша! А еще нигилистом прикидываешься. Мне на интернет никакой стипендии не хватит…

— Так приедешь?

— Извини… Я все-таки в общаге… Соседке обещал в гости зайти…

— Это к той, которая платок подарила? — Яша хитро прищурился.

— Не… — Андрей в очередной раз густо покраснел и отвёл взгляд. — К другой…

— Это правильно! Соседок должно быть много, — Яша дружески пнул товарища в плечо. — Кстати, о поляне, — он снова обвёл взглядом площадь, — вроде всё чисто. Ты иди, я на стрёме. Если что, я сигнал подам, как договаривались.

Андрей молча кивнул и, кутаясь от ветра, пошёл к подземному переходу. Выйдя на поверхность у памятника Джунковскому, он обернулся в сторону Никольской. Отсюда фигура Яши была едва различима. Сквозь зыбкую пелену ледяного дождя всё выглядело, как в абсурдном сбивчивом сне, когда понимаешь, что спишь, а проснуться не можешь. Рассказ Яши о своём детстве тронул Андрея почти до слёз.

«Так не может быть! — думал он. — Так не должно быть! Двое детей из бедной еврейской семьи остались без родителей, и общество отвернулось от них! Сколько же лишений выпало на их долю?! Сколько пришлось пережить?! И ведь не сдались! Выжили! Яша, хоть и разговаривает, как шпана с Хитровки, а Гегеля наизусть цитирует!»

— Дядька, ты, что ль, Фролов?! — кто-то дёрнул Андрея за рукав. — Ты меня дожидаешься?!

Чуть снизу на Андрея смотрели два нахальных голубых глаза, принадлежащие шкету лет пятнадцати.

— Ну, если ты — Сталкер, то тебя.

Больше было некому, но сомнения у Андрея оставались. Сталкер! Такое погонялово подошло бы брутальному лохматому мужику лет сорока в чёрной клёпаной кожанке. По крайней мере, именно так представлялся Андрею матёрый диггер, знающий о московских подземельях всё, если не больше. А тут… Гаврош какой-то…

— И кто меня спалил? — Сталкер тоже с подозрением смотрел на Андрея.

— Лукич.

— Это кореш Гремлина, что ль? Такой плешивый, с золотым зубом?

— Ты, сопляк, меня проверять вздумал?! — Андрей чуть не влепил пацану подзатыльник. — Нет у него никакого золотого зуба, и не плешивый он!

— Ты, дядька, не кипешуй! Я ж не знаю, кого в такую рань на Лубянку занесло, — Гаврош шмыгнул носом и вытер его рукавом. — А чё ж Лукич тебя к Гремлину не отвёл?

— У Гремлина дороже, — о таком человеке Андрей слышал впервые, но виду не подал.

— Понятно, халявы захотелось, — пацан снисходительно покачал головой. — А в горкал зачем лезешь, дохлых крыс давно не нюхал?

— Повысить эрудицию.

— Чего?!

— Твоё какое дело?!

— А такое! Сколько вас? Больше троих не беру, шуму много.

— Сначала двое, а потом…

— Оптовые покупатели, значит? По червонцу с рыла.

— А не многовато?!

— Ближайшее бюро экскурсий на Никольской, — пацан равнодушно пожал плечами и кивнул куда-то вдаль. — Скажешь там, что от Лукича, тебе скидка будет.

— Ну, хорошо… — Андрей нехотя кивнул. — Деньги, наверное, не проблема…

— Про тебя мне Лукич рассказывал, а второй кто? — настырный пацан продолжал допрос.

— Ты не знаешь, он не москвич. Но товарищ надёжный!

— Знаем мы этих понаехавших! Ладно… А потом?

— Что потом?

— Ты сказал: «Сначала двое, а потом…»

— Потом с нами ещё девушка пойдёт.

— Понятно! — Сталкер брезгливо поморщился и сплюнул. — Глямюр-тюжюр… Баб не беру, — он развернулся и зашагал прочь.

— Пацан, погоди! А если по четвертному?!

— Баб не беру! — рявкнул Сталкер через плечо.

— Пацан, а по полтиннику?!

Мальчуган остановился и недоверчиво посмотрел на Андрея.

— Откуда у такого шаромыжника бабло? Нищее студенчество… — он цокнул языком. — У тебя ж весь прикид на столько не тянет!

— Будут бабки!

Сталкер продолжал брезгливо морщиться, но было видно, что алчность потихоньку берёт верх.

— Ладно! — пацан махнул рукой. — Но смотри, если кинешь или легавым запалишь, тебя найдут и кишки выпустят! И запомни, если твоя трепетулька хоть раз взвизгнет, тут же из трипа выкину!

— Значит, договорились? — Андрей облегчённо выдохнул.

— Нет ещё. Червонец задатка.

— Ну, это уже жлобство!

— А снарягу мне на свои брать?!

— Какую такую снарягу?!

— Дурень! А ещё очки надел! Или ты в своих обносках под землю собрался?! Тебя в первом же шкурнике на ремешки порвёт!

От стипендии оставалось рублей пятнадцать, но делать было нечего. Андрей выгреб из кармана несколько мятых бумажек и протянул маленькому кровопийце.

— Держи, дармоед.

— Фильтруй базар, дядька! Я за наезды не по теме проценты взымаю, — Сталкер убрал деньги в карман.

— Когда начинаем?

— Жди. Снарягу возьму — позвоню. Не раньше второго.

— Лады…

— Обожрался лебеды! Мне твои «лады» на хлеб не намазать! Бабки готовь!

Сталкер развернулся и по-детски вприпрыжку засеменил в сторону Мясницкой.

Москву засыпало мокрым снегом, злые сквозняки рвали в клочья одежду, и над всем этим глубоко погружённый в свои мысли Владимир Фёдорович Джунковский равнодушно глядел сквозь пространство.

«Истинный Гаврош! — думал Андрей. — Кеды, тоненькая куртка с капюшоном, вязаная шапочка… Проценты он, видите ли, взымает! Интересно, читать-то хоть умеет?»

— Эй! Пацан! Ты в школу-то ходишь?!

— Дядька, ты совсем дурак?! — бросил Сталкер, не оборачиваясь. — Далеко мне пешком ходить! На метро езжу!

Глава 2. На облаках

31 декабря 2016 года. Утро. Дом на набережной. Москва.

Заложив руки за голову, Гарик потянулся и демонстративно зевнул. Всеми силами он пытался сохранить невозмутимость, но Софья конечно же поняла, что вот уже битый час ей с умным видом втирали туфту.

«Это ж надо было так сесть в лужу! — мрачно думал он. — И на чем! Общая биология юрфака!»

— Софи, — Гарик попытался улыбнуться, — может, ещё кофе?

Казалось, девушка даже не услышала его. Судорожно листая учебники и конспекты, она перекладывала их с места на место, усугубляя неразбериху на изрядно захламлённом столе.

— Да не загоняйся ты так! Это всего лишь один билет! Я перед анатомией с дюжину не знал, а у нас в меде…

— А?! Кофе?! — её рассеянный взгляд вынырнул из очередного пособия. — Подожди чуть-чуть, пускай папа спокойно позавтракает. Он на службу уедет, я потом сварю.

По правде говоря, кофе больше не хотелось, от него уже начиналась изжога. Гарик просто пытался сгладить конфуз, болтая о чём попало.

— А он точно… ну… не против, что я у вас на ночь остался? Он потом тебе ничего не скажет?

— Кто не против? — Софья, похоже, нашла нужную методичку и теперь погрузилась в чтение. — Вот смотри… это то?

— Покажи-ка!

Брошюра оказалась подборкой изречений святых отцов касательно сотворения мира и всего в нём сущего.

Свт. Филарет Московский: «Шесть дней творения не означают собственно… такого продолжения времени, в которое бы вещи, по законам только природы, образовались и раскрылись из сотворенных вначале неба и земли»

Свт. Феофан Затворник: «Сама тварь с нетерпением ожидает нашей будущей славы. Почему? — Потому, что быв создана нетленною, по причине грехов человеческих сделалась тленною, ибо и мы из нетленных сделались тленными».

Свт. Иоанн Златоуст: «Бог берет не просто землю, но персть, тончайшую, так сказать, часть земли, и эту самую персть от земли Своим повелением превращает в тело».

— Персть он берёт, понимаешь?! — Гарик на мгновение замолчал и вопросительно посмотрел на Софью. — Я же говорил, нужно побольше цитат!

— Когда это ты говорил?

— Ну, привет вам с кисточкой! — он сделал вид, что обиделся. — Всё это время и говорил!

— Ладно, а антинаучная сущность?

— Напомни, как звучит вопрос?

— Учение инока Трофима о божественной селекции и антинаучная сущность так называемой эволюционной теории.

— Ну… — Гарик задумался, — каждой твари по паре.

— Это про селекцию. А про антинаучную сущность?

Держа в руках нужную методичку, молодой человек расцвёл. Формально получалось, что это он объясняет Софье предмет, а значит, можно было перестать комплексовать.

— Так… Антинаучная сущность… Да вот же! Английский философ Дарвин создал целую систему, по которой жизнь — это борьба за существование, борьба сильных со слабыми, где побеждённые обрекаются на гибель. А победители торжествуют. Это уже начало звериной философии! Варсонофий Оптинский, между прочим! — Гарик хихикнул. — Зачётное имечко! Я, когда в монахи уйду, себе что-нибудь такое же выдумаю.

— Ты?! — Софья прыснула. — В монахи?!

— А что?! Может, во мне сокрыт огромный потенциал духовного роста?! Будут, глядишь, и мои изречения в университете… — зазвонивший телефон помешал Гарику закончить. — Это твой?

— Нет… Опять он здесь свой мобильник забыл, — Софья оглянулась по сторонам, — вечно положит куда-нибудь… Пап! — закричала она на всю немаленькую квартиру. — У тебя телефон звонит!

Аппарат продолжал надрываться.

— Софи, он не слышит.

— Пап!

Наконец лестница заскрипела ступеньками, и в дверном проёме показался Сонин отец.

— Доброе утро, Денис Алексеевич.

Гарик робостью не отличался. Умея находить общий язык с родителями своих друзей и знакомых, он был всеобщим любимцем. Однако немногословный генерал Разумовский представлял совершенно особый случай — в его присутствии юноша ощущал себя будто на гвоздях. Каменная маска казалась навсегда приклеенной к лицу Дениса Алексеевича, заменяя министру внутренних дел как парадный мундир, так и ночную пижаму.

Вот и сейчас генерал лишь молча кивнул в ответ. Впрочем, на редкость дружелюбно и где-то даже ласково.

Софья уже стояла рядом, протягивая отцу дребезжащий телефон.

— Алло. Разумовский слушает.

— Господин министр, докладывает полковник Чернов. Сегодня ночью в Санкт-Петербурге совершено покушение на майора Воронцова…

— Что?! Подробности?

— Бросили гранату в автомобиль. Покушавшийся убит на месте преступления.

— Кем убит?!

— Воронцовым. Сам майор в больнице. Состояние средне-стабильное.

— Так! Чем он у них занимался?!

— Расследовал убийство бездомного, совершённое предположительно…

— Арефьев там что, совсем в маразм впал на старости лет?!

— Труп обнаружила известная вокалистка Надежда Плевицкая неподалёку от своего дома… Имел место резонанс в прессе…

— Ну если так…

— Рапорт генерала Арефьева уже доставлен фельдъегерской службой.

— Хорошо. Буду через полчаса, — тяжело вздохнув, Разумовский отправил телефон в карман. — Черт знает, что такое, — прошипел он себе под нос, — Воронцова пытались взорвать…

— А ты не знал?! — Софья удивлённо подняла брови. — Это же ещё с вечера в интернете было!

— В «Твиттере» у… — попытался уточнить Гарик, но его оборвали.

— Я догадываюсь у кого. Значит, вы всю ночь по интернету рыскали?! А как же учёба?!

На мгновение молодому человеку показалось, что Денис Алексеевич и сам стесняется не то своего строгого тона, не то присутствия в доме посторонних.

— Пап, ну нам ведь и отдыхать когда-то нужно! А ты бы лучше звук в телефоне поменьше сделал, а то мы всё слышали. Шпионам, если они захотят тебя подслушать…

— Ты меня ещё поучи жуликов ловить! — генерал позволил себе улыбнуться. — Ужас, а не дитя!

— Денис Алексеевич, а этот… Воронцов… он женат?

— Да, пап, женат?

— А зачем это вам?!

— Ну… — Софья смущённо отвела взгляд, — одна… гадалка… предсказала ему, что он скоро женится. Вот мы и подумали, а вдруг он уже женат?

Лицо генерала вытянулось, брови поползли вверх, но затем он обречённо махнул рукой и собрался уходить. Однако уже в дверях, вспомнив о чём-то, Денис Алексеевич резко остановился.

— Сонь, нужно поговорить, можно тебя на минутку?

— Да, пап, а что?

— Прости, Игорь, — Разумовский рассеянно кивнул Гарику, — мы ненадолго.

Оставшись один, молодой человек с облегчением вздохнул и осмотрелся по сторонам. Курить хотелось давно и сильно, но присутствие полицейского генерала, хоть и в штатском, почему-то мешало. Наверное, гимназическая привычка прятать сигареты от взрослых всё ещё давала о себе знать. Пепельницу, однако, долго искать не пришлось. Она стояла на своём привычном месте у окна. Изящная бронзовая чашечка на тонкой витой ножке, в половину человеческого роста, она прекрасно вписывалась в винтажный интерьер пентхауса.

В свою комнату Софья никого не пускала, а здесь было что-то вроде гостиной. Сам Разумовский редко устраивал приёмы, а вот его дочь собирала друзей частенько. На облаках, как они называли эти тусовки.

Виды из здешних окон, и вправду, завораживали. Выросший в небольшом особняке на Бронной, Гарик не переставал удивляться, каким крохотным казалось всё вокруг из этого поднебесья. Кремль выглядел макетом самого себя, храм Христа Спасителя был похож на пасхальный кулич, а по Большому Каменному мосту катили и вовсе игрушечные машинки. Лишь Соборный Дворец оставался верен себе. В лучах прожекторов паря над Москвой, он подавлял величием и мощью. Облицованный красным мрамором высочайший небоскреб в человеческой истории напоминал гигантскую, устремлённую к небесам, пылающую свечу.

«Тут и не захочешь, патриотом заделаешься!»

Воровато щёлкнув ногтём по Сониной пачке «Пегаса», Гарик извлёк из неё сигарету и закурил.

Глядя на двухсотметровую статую Распутина, венчавшую Соборный дворец, молодой человек невольно заулыбался. Отсюда до Зарядья рукой подать, и, несмотря на метель, из окна были хорошо различимы и котелок святого, и его знаменитая трость, с которыми, если верить сальным анекдотам, он не расставался даже в бане. В гранитном посмертии тростью он указывал путь заблудшим чадам, а в котелке, по слухам, был сверхсекретный вычислительный центр КГБ.

Между тем утро переставало быть сонным и неторопливым — разговор в соседней комнате перерос в скандал.

— Раньше не мог сказать, что она придёт?! Я бы к друзьям поехала! — орала Софья. — Зачем у меня спрашивать, если ты давно всё решил?! Эта твоя Катя…

— Екатерина Львовна! — раздражённый голос Разумовского был едва слышен. — Сонь, ты должна…

— Ага! Может, мне её мамой называть?! Тоже мне!.. Тридцать лет для тебя не старовата?! Моложе не мог найти?! Среди моих подружек поискал бы! Кристина Сперанская чем тебе не пара?! Зинаида Николаевна была бы счастлива!..

— Софья! Прекрати!

Любопытство взяло верх над деликатностью, заставив Гарика переместиться поближе к двери. Однако тут же за стеной воцарилась полная тишина, изредка нарушаемая неразборчивым шёпотом и всхлипываниями. Затем смолкли и они, а через пару минут в гостиную вернулась Софья с красными от слёз глазами. Она рухнула в кресло и вновь зарыдала.

Надо было что-то делать, но что именно, Гарик не знал. Вид плачущей девушки неизменно отправлял его в ступор, даже если не он был причиной этих слёз. Он так и стоял пень-пнём, с тлеющей сигаретой в руках, не в силах даже пошевелиться.

— Тушь, наверное, потекла? — Софья попыталась улыбнуться. — Не смотри на меня!

— Так на тебя не смотреть или про тушь сказать?

Теперь слова сами сыпались с языка, и далеко не лучшие.

— Веселовский, перестань хохмить, не до твоих шуточек! Ты мой платок не видел?

— Где-то видел… Кажется, на подоконнике… Вы про мачеху?

— Она мне не мачеха! И никогда ею не станет!

«Зря я спросил!»

От продолжения истерики Гарика спас платок, который обнаружился не на подоконнике, а под залежами учебников.

— Вау! Какая гламурная тряпочка! — Гарик плюхнулся в соседнее кресло. — «Эс. Эр.». Надо же! Даже с инициалами! У тебя много таких?! Поклонникам раздариваешь?!

— Дай сюда!

— Бери-бери! — он протянул платок хозяйке. — Софи, ты же знаешь, я не претендую! Ни на вашу руку, сударыня, ни на сердце, ни тем более на сопли!

— Тьфу на тебя, как говорит Кристина!

— Не к ночи будь помянута!

— Ну, знаешь… — Софья осеклась и задумчиво скосилась в окно. — Скажи, Гарик, а ты смог бы полюбить простую девушку?

— Простую это какую?! — Гарик подавился смешком. — Доярку, что ли?! О чём мне разговаривать с дояркой-то?! Я в надоях не разбираюсь!

— Гарик, ну прекрати уже паясничать! Если ты хотел меня развеселить, то считай, что у тебя получилось.

— Правда?!

— Правда.

— И больше не будешь?.. Ну это?..

— Не буду, не буду!

— Тогда, если ты про мачеху… Ну, то есть, про Соболевскую, то не такая уж она и простая. Восходящая звезда нейрохирургии, между прочим. У моего предка с ней какие-то теоретические тёрки, но даже он…

— Да причем здесь Соболевская?! Я у тебя спрашиваю! Ты бы смог полюбить?!

— Софи, что значит «простую»?! Это ведь ты у нас княжна. Вон, — Гарик кивнул на платок, — понтов девать некуда! А я так… Веселовские давно уже разночинцы, а про наше дворянство помнит разве что «Общий гербовник».

Софья притихла. Вскинув голову и демонстрируя Гарику свой точеный профиль, она по-прежнему смотрела в окно, за которым огнями Соборного Дворца истлевала затянувшаяся ночь. Высокий лоб и тяжеловатые скулы немного портили зрелище, но в целом получалось весьма романтично.

«Рисуется? Походу, нет…»

Её по-детски пухлые щёчки зарумянились, а чёрные глаза грустно блестели. Гарику захотелось сказать девушке что-нибудь приятное, но мастерством комплимента он владел на слабую троечку.

— Классный свитерок!

— Соболевская из Тибета привезла. Она меня подарками забрасывает, как три Деда Мороза!

— Но ты ведь носишь?!

— Ношу… Иначе папа расстроится.

— Носишь, а лицо, будто жабу проглотила.

Софья всё чаще погружалась в оцепенение, точно засыпая наяву. Вдруг она встрепенулась, словно приняла трудное и важное решение.

— Слушай, Гарик… Ты ведь знаком с Ритой Бенкендорф?

— Нет. С чего ты взяла?

— Ну, ты ведь всех знаешь…

— Это меня все знают! А я — только избранных!

— Гарик! — Софья хоть и раздражённо, но улыбнулась. — Надоел уже!

— Про Риту слышал… Но даже не уверен, что видел хоть раз. А если и видел, то не запомнил. А тебе зачем?

— Ну, так… — румянец на щеках Софьи стал заметно гуще, — у меня… одна знакомая её организацией интересуется.

— Да какая там организация! Так… кружок бездельников. Типа этого розовощёкого кабанчика, — Гарик выразительно хрюкнул, — кузена Риты.

— Видишь, что-то же ты знаешь!

— Это все знают. А ты сама разве с Ритой не знакома?

— Типа все министры дружат семьями? Нет, не знакома.

— Ну с Кристиной же ты дружишь, хотя я и не понимаю, что у вас общего.

— Дружила… Сейчас уже не то… В последнее время мы почти не общаемся.

— Из-за Тимохи? Они же друг друга не переваривают…

— Гарик, не обольщайся, — Софья всё чаще стала улыбаться, — Крис тебя не переваривает, а на то, как к ней относятся, ей всегда было наплевать.

— Ну и пожалуйста! Мне, кстати, тоже!

— Не знаю… Может, и поэтому… Крис — это другое… Папа, он по жизни очень необщительный, а после того, как мама погибла, он совсем замкнулся… Если бы не Крис, у меня бы в детстве друзей совсем не было. Ой!..

Девушка хлопнула в ладоши и застыла с хулиганской улыбкой на лице.

— Что?!

— А ты никому не скажешь?!

— Ну не томи! Не скажу!

— Правда-правда?!

— Правда!

— Однажды мы с Крис здесь, у меня, в принцесс играли! Словно нас похитил злой дракон… Письма писали, — Софья кивнула в окно, — у кого жалостливее получиться.

— Кому писали?

— Кому-кому?! Дедушке Распутину! Я потом и сама писала, даже не раз!

— Распутину?!

— Ну да… Сейчас вспоминать смешно. Нашла кому писать! Этот лысый коротышка в нелепом пенсне…

— Вы, сударыня, вражеских голосов наслушались?! Крамолу сеять изволите?!

— Не занудствуй! — Софья поморщилась. — Ты мне так ничего про Риту и не сказал.

— Как не сказал?! Всё, что знал, сказал. Про Риту я знаю то же, что и все. Ушла из дома, чем безгранично опечалила своего папеньку. Организовала какой-то революционный кружок…

— И чем они там занимаются?

— «Камасутру» конспектируют! — Гарик засмеялся. — Софи, ну откуда я знаю?! Говорят, изучают труды князя Кропоткина. И ещё этой… — он щёлкнул пальцами. — Как её… диссидентки…

— Аксаковой?

— Точно, Аксаковой…

Софья явно чего-то не договаривала. Такой живой интерес, приправленный нехилой осведомлённостью, не мог возникнуть просто так.

«Ещё и глаза прячет… Ладно, захочет, сама расскажет»

— Вот, — продолжил Гарик, — в общем, циглики-мациглики какие-то. Пустозвонство с претензией на заумь. А про Риту много разного болтают, но это, знаешь, в зависимости от политических пристрастий. Говорят, что некоторые барышни ей даже подражают, — он хмыкнул, — очки носят с такой же толстой оправой, ну, ясен пень, без диоптрий, и волосы красят в этот её бледно-соломенный цвет… Может, ты покраситься хочешь?! Так бы сразу и сказала!

— Ещё чего! — Софья кинула взгляд в зеркало на стене. — Меня мой натуральный вполне устраивает!

— «Тёмный каштан», как видишь, нынче не в моде, — молодой человек развёл руками. — В крайнем случае «вороново крыло», как у маменьки твоей подруги. Кстати, — он задумчиво склонил голову на бок, — есть идея! Можно одну половину головы покрасить под Волконскую, а другую — под Бенкендорф! Эклектика, как она есть! Тебе пойдёт!

— Гарик!

— Ну, не хочешь как хочешь. А то у меня один парикмахер знакомый есть…

— В глаз получишь!

— Ну вот… Хочешь, как лучше… А про Риту ты лучше у Тимохи спроси, он пару раз на их сборища ходил… Или на лекции какие-то вместе с ними… Я не помню…

— У Тимохи… — Софья отрешённо вздохнула, но затем её лицо озарилось ребяческим озорством. — Выпить хочешь?

Девушка резко вскочила и, не дожидаясь ответа, полезла в бар за стаканами и бутылкой.

— Софи, я уже совсем сплю. Мы ж с тобой всю ночь прокуковали, боюсь, до дому не доползу.

— Давай, я тебя отвезу?

— А ты со мной пить не будешь?

— Почему не буду?!

— И потом за руль?!

— Мы же чуть-чуть…

— Как нехорошо, барышня! И что скажет ваш папенька, если ему доложат?!

— Ничего не скажет, — разливая виски, Софья вяло пожала плечами, — в крайнем случае выпишет мне штраф. Собственноручно.

Тяжёлое влажное небо начинало светлеть. Из него, как из рваной перины, крошился ледяной пух, укутывая Соборный Дворец вязкой седой пеленой. Ветер рвал её в клочья, прожектора полосовали огнями, и всё это вместе создавало ощущение какого-то сказочного сна, в котором знаешь, что спишь, а просыпаться не хочется. Сон тревожен и мрачен, но ты знаешь — в самом конце тебя непременно ждет что-то чудесное и светлое.

Софья стояла у окна и, задумчиво теребя бокал, всматривалась в буйство стихии. Гарик сидел рядом, на высоком подоконнике, подобно гимназисту болтая ножками.

— Скоро Новый Год, — прошептала девушка, — пускай он будет счастливым!

Гостиная утонула в звоне хрусталя. И казалось, даже вьюга за окном вторит сейчас протяжным свистом:

— Пускай!..

Глава 3. Без книксенов

31 декабря 2016 года. Около полудня. Набережная Мойки 82. Санкт-Петербург.

За окном хлещет ливень. Порывы ветра гонят по стеклу очумелые капли, протяжно дребезжа водосточными трубами.

Жанна роняет чашку на пол и тут же забывает о ней.

— Говорит и показывает Москва!

Интонации столичного коллеги не оставляют сомнений в чрезвычайности новостного контента.

Трещат телетайпы, эфир взорван пестрой многоголосицей — все агентства мира передают одно и то же сообщение.

— Сегодня, в шесть утра по всемирному времени…

Но самое важное теряется в раскатах грома и шуме дождя за окном.

Мелькают незнакомые счастливые лица, медленно движется чей-то кортеж по переполненным улицам… Не в силах пошевелиться, Жанна смотрит на экран, бешено перебирая версии и строя догадки.

Истина холодным потом выступает на лбу — дышать становится тяжело.

И это Жанна Паскевич! Пропустить подобное у себя под носом могла только законченная дилетантка, а не прима российской журналистики!

— …продлился в общей сложности сто восемь минут, — ревёт репродуктор, — сто восемь минут… сто восемь минут…

Истина уже далеко. Бегущей строкой она мчится в бесконечность, оставляя за собой лишь тонкий шлейф из непонятых страха и гордости.

Цепляться без толку — скорости не те, да и времени совсем не осталось. Вселенную рвёт в клочья чудовищным рёвом, хороня под её обломками все зыбкие прозрения.

Доехавший до края тумбочки телефон уже падает на подушку, а сон рушится.

— Алло… — простонала Жанна в трубку. — Я вас слушаю…

— Здравствуйте. Простите, я хотел бы поговорить с её cветлостью княгиней Паскевич.

Этот голос нельзя было перепутать с чьим-то другим. Главред «Петербургского Телеграфа» невыносимо гнусавил и через раз проглатывал звуки, но чтобы окончательно проснуться, Жанне требовалось время.

— Алло! Алло!

— Пошёл к чёрту!

— Жанна, это ты?! Прости, не узнал…

— А кто это может быть, по-твоему?

— Ну, не знаю… Вдруг ты экономку наняла… У тебя голос какой-то… Разбудил?

— Ты лучше скажи, который час?

— Половина первого.

— Матка боска! Ты раньше не мог позвонить?!

— Не ночи, Жанна! Дня!

Скосившись в окно, особой разницы Жанна не обнаружила. В зимнем Петербурге день — понятие условное и абстрактное. Хорошо хоть не льёт, а то бывало и такое.

Мысли о дожде вернули Жанну в её нелепый сон. Так и не понятая тревога снова зашевелилась в груди, учащая пульс.

— Что-то стряслось? Что-то важное? Иначе бы ты не звонил.

— Нет. Просто…

— И утром никаких происшествий не было? В районе девяти?

— Жанна, ну какие происшествия перед праздниками?! Только внеурочный фейерверк на Крестовском, но о нём ты уже писала… Или у тебя что-то есть?

— Нет, просто… Сон идиотский приснился, — Жанна облегчённо выдохнула, — ну и какого лешего ты тогда меня разбудил?! Только давай без книксенов. Сразу к делу.

— Без книксенов, так без книксенов… Ты уже видела декабрьский номер «Физического Вестника»?

— И ради этого ты меня из постели вытаскиваешь?! — от негодования Жанна чуть не взорвалась. — Неужели это не терпит?!

— Не терпит. Пресс-конференция третьего, и мне нужно, чтобы ты была готова. Извини, о прессухе они объявили два часа назад. Времени у тебя, с учётом праздников, считай, нет.

— Погоди, какая прессуха?! Давай сначала. Я ничего не поняла…

— Ты ж мне слова вставить не даёшь! Хорошо хоть по матери не обложила!

— Дождёшься, обложу!

Видимо, переводя дух, голос в трубке ненадолго замолчал.

— Итак, сначала. Группа недоучек опубликовала статью в…

— Это же тебе не журнал «Мурзилка», там кого попало не публикуют!

— Ты договорить дашь?! Значит, стали публиковать! И это очень тревожный симптом, Жанна! Наш консервативный читатель должен знать, что «Петербургский Телеграф» стоит на страже общественных устоев…

— Ты не на собрании православного актива, кончай свою проповедь! Что в статье?!

— Ядерная энергетика. Кроме откровенно антинаучного характера, в статье можно усмотреть признаки идеологической диверсии. Мы, конечно, светское издание, но существует циркуляр идеологического отдела Патриаршего Совета, где подобные вещи приравниваются к богомильской ереси…

— Этот циркуляр допускает достаточно широкое толкование…

— Это же грех гордыни! Жанна, как ты этого не понимаешь?! Только Господу по силам творить из ничего! Подобные утопичные прожекты сродни богоборческому социализму и бредням про полёты на Луну…

— Как ты сказал? — едва нахлынувшее дежавю тут же отпустило. — Полёты?

— Да, Жанна! Да! Григорий Ефимович Распутин. Седьмой том полного собрания сочинений!

— И зачем тебе я?! Ты ведь всё решил! Поручи это кому-нибудь из новичков, пускай слог шлифуют.

— Жанна, ну о чём ты?! Это слишком важная тема, чтобы поручать её кому ни попадя! Ты у нас специализируешься на научной тематике, ты — признанный авторитет, тебе и разбираться. И не забудь, что третьего у этих, с позволения сказать, учёных пресс-конференция.

— Не забуду. Это всё?

— Нет… — редактор замялся, давая понять, что самое неприятное он приберёг на десерт. — Этот Крюденер… Ну, ты знаешь, археолог… Ты не запишешь с ним интервью?

— Ты за кого меня держишь?! — Жанна сорвалась с цепи окончательно. — Я тебе девочка на побегушках?!

— Ты можешь выслушать спокойно?!

— С чего бы вдруг мне слушать тебя спокойно?!

— Никто не справится! Крюденер — это же мировая знаменитость! Ну кого я пошлю?! Любая девочка-практикантка перед ним рот раззявит и мух начнёт глотать.

— Так-таки и глотать?! Ну новенького отправь… Как его… Он вроде перед авторитетами не теряется. И язык подвешен…

— А Крюденер возьмёт и согласится! Ага, с разбегу! Этот остзейский выскочка крайне заносчив и высокомерен. С прессой общается неохотно… Представляешь?! Фотографировать себя не позволяет! С большими странностями господин, за границей ему положительно снесло крышу. Но высокомерие и тщеславие рука об руку ходят, как говорится.

— Ты надеешься, что он не устоит перед моим княжеским титулом?

— В первую очередь — профессионализмом, Жанна! Профессионализмом, обаянием и привлекательностью!

— Иди к чертям! Льстец! — Жанна невольно улыбнулась. — Крюденер меня лет на десять моложе.

— Знаешь, в нашем возрасте подобная разница…

— Ты мне ещё про возраст напомни! Всё у тебя наконец?!

— Да, теперь всё. Но горе-физиками займись прямо сейчас, не откладывай! Важнейшая функция прессы в современном обществе, это…

Голос в трубке ещё что-то лепетал, но Жанна уже не слушала. Уронив руку с телефоном к полу, она прикрыла глаза и тихо застонала.

— Матка боска!

Хотелось завернуться в тёплое одеялко, выбросить из головы треклятого барона Крюденера с его ветхими черепками, послать лесом всех физиков мира и выспаться наконец. Хоть раз в жизни!

«Может, правда, экономку нанять? — унылые мысли обречённо цеплялись одна за другую. — Ведь даже кофе сварить некому! А ещё камеристку, дворецкого и дюжину поваров…»

За неимением оных, всё пришлось делать самой: и готовить завтрак, и варить кофе, и даже мыть посуду.

Уже с чашкой в руках, по дороге в кабинет, Жанна ненадолго застряла у зеркала.

«Ну, дорогие, и что с вами делать?! Какая уж тут привлекательность, когда седые враги лезут целыми прядями?! И это так заметно в моём черном стогу! А скоро Олежек приедет… Грустно, наверное, видеть, как твоя мать превращается в старуху…»

Опять дежавю. Рука предательски дрогнула, но чашку удалось удержать. Лишь мгновения тени вновь мельтешат перед глазами, но тут же тают.

Скривившись в глумливой гримасе, Жанна показала отражению язык и побрела работать.

Итак. «О некоторых энергетических перспективах, связанных с расщеплением ядра атома урана». Список авторов: д. ф.- м. н. О.Б. Сендерихина (СПбГУ), к. ф.- м. н. М.К. Колесников (ИТМО), к. т. н. Ф.Г. Широков (ГИ).

Стосковавшийся по хозяйке компьютер радостно зажужжал, вытаскивая из интернета нужные файлы.

Название было нейтральным и ни к чему не обязывало. Коллектив авторов, принадлежащих разным научным учреждениям, был, скорее всего, неинституциализированной группой единомышленников. И ни одной знакомой фамилии.

— Молодняк какой-то желторотый…

Конечно, всех кандидатов не упомнишь, но доктор наук — не иголка в стоге сена, и уж Жанна-то должна была знать, кто такая эта О.Б. Сендерихина.

Углубляться в чтение самой статьи смысла пока не имело. Если там и вправду откровенная ахинея, то пресс-релиза будет вполне достаточно.

На первом же абзаце Жанна почувствовала, как плавятся её мозги, а глаза медленно перебираются на макушку.

«Расщепление ядра урана сопровождается выделением огромного количества энергии, приблизительно, в 200 миллионов электронвольт. Напомним, что химической реакции образования одной молекулы воды соответствует энергия всего в 3 электронвольт. Таким образом, если бы удалось искусственно запустить такую „цепную“ ядерную реакцию, то это привело бы к тому, что раз начавшееся расщепление ядер атомов урана продолжалось бы само собой до полного расщепления всех ядер данного образца урана, что давало бы возможность освобождать (и использовать) колоссальные количества внутриядерной энергии».

Стойкий запах шизофрении исходил от каждого пробела в этом волшебном тексте. Видимо, шеф прав, и редактора научных изданий несколько подрастеряли былую хватку.

— Да вы, матушка, затейница! — ошарашенно бубнила Жанна себе под нос. — Само собой оно будет продолжаться!

Сайт «Физического Вестника» давал весьма скудную информацию о своих авторах, но её хватило, чтобы Жанна начала вспоминать.

«Ольга Борисовна Сендерихина… Так-так-так… Родилась в Одессе… И почему я не удивлена?! Уж в чём в чём, а в чувстве юмора ей отказать сложно! Закончила СПбГУ… Стоп! Когда родилась?! В восемьдесят восьмом?! Двадцать восемь лет?!»

Самого юного доктора наук за всю историю испекли в университете чуть больше года назад. Мадмуазель оказалась еврейкой, поэтому событие широко не освещалось. Даже немногочисленные феминистки довольно быстро поутихли. Но Веник тогда сказал…

«Веник!»

Жанна схватила телефон и набрала нужный номер. Трубку долго никто не брал, но в конце концов гудки умолкли, сменившись недовольным знакомым голосом.

— Жанна, ты с ума сошла?! Я сплю!

— Веник, ты мне нужен.

— Угу! А больше тебе ничего не нужно?! Эти твои замашки!.. Староста ты наша! Мы уже лет тридцать как не в лицее!

— Ты последний номер «Физического Вестника» читал?

— Ах, вот оно что… — собеседник выдержал театральную паузу. — Листал…

— И что скажешь? Я по поводу…

— Да понял я, понял! — он снова надолго замолчал. — А ты, как я вижу, в вечном поиске…

— В поиске чего?

— Проблем. На свои нижние девяносто.

— Слушай, Веник, тебе книксены нужны?! Ты можешь без экивоков рассказать, что ты про это думаешь?!

— Ничего я не думаю. Моё здоровье дорого мне, как память о покойных родителях. Если ты меня понимаешь…

— Даже так?!

— В любом случае думать по телефону я отказываюсь. Хочешь, встретимся где-нибудь ближе к Рождеству…

— Сегодня, Веник!

— Нет, ты точно сумасшедшая! А Новый Год?! А обращение Патриарха к народу?!

— Ну и поедем ко мне потом. Марик придёт…

— Так к вам же сын приехал…

— Ты перепутал. Олежек только к Рождеству приедет.

— Тогда тем более… Зачем я вам?

— Ты хочешь оставить меня наедине с этой пивной бочкой?!

— Жанна, ну куда я сейчас поеду?!

— Сначала в «Лаврентий Палыч» часам к четырём, а потом ко мне. Идёт?

— Нет, Жанна…

— Веник!

— Потом домой! Но если я опоздаю к бою курантов, это будет на твоей совести!

— Ты — настоящий друг! Тебе сколько добираться?

— А я помню?! Часа два…

— Ну, тогда до встречи!

Пасьянс, который поначалу казался простым, сходиться и не думал. Своими недвусмысленными намёками Веник давал понять, что всё совсем не просто в истории с ядерной энергетикой.

В прошлом талантливый физик, Веник давно забросил науку, но продолжал оставаться в курсе всего в ней происходящего.

Жанна доверяла и его квалификации, и его объективности. Однако человеку свойственно ошибаться. Один эксперт против тысячи таких же, как он, весит не слишком-то и много, а негативные отзывы на статью уже начали появляться на академических интернет-ресурсах. Но, помимо всего прочего, у этого человека были связи и не шуточные. Веник-инсайдер мог оказаться в разы ценнее Веника-эксперта. В десятки раз.

Задумавшись, Жанна едва не уснула, подперев щеку рукой с зажатым в ней мобильником.

«Спать некогда, милочка! Еще Крюденер!»

Отыскать телефон барона особых трудов не стоило, и на этот раз абонент не заставил ждать себя долго.

Глава 4. Политика крокодилизма

31 декабря 2016 года. Днем. Москва. Кремль.

Дети — всегда дети, чьими бы они ни были! Не успела классная дама отвернуться, и уже драка! Зазевалась, и девочке Ксюше порвали бусы. Казалось бы, дело житейское, но даже здесь, в Оружейной палате, не всегда понимаешь, откуда выкатилась эта жемчужина: из ожерелья твоей воспитанницы или из музейного экспоната. Слава богу, все бусинки нашлись, а то ведь всю жизнь не расплатишься! Украшения ценою в Шапку Мономаха простой учительнице не по карману! Теперь та же Ксюша взгромоздилась на царский трон и уткнулась в свой мобильник. Этим детям скучно здесь. Их не удивишь золотым оружием и китайскими шелками, а на подобной посуде они и сами едят каждый день.

Им зоологический музей подавай! Ящеров допотопных! Только рано семиклассникам на динозавров смотреть. Не понять им ещё, как попустил Господь этакую мерзость и как существование этих аспидов сочетается с учением Церкви о Шестодневе. Это и взрослые не все понимают! А ведь так легко заронить сомнения в неокрепшие юные сердца!

Зато здесь они хотя бы отвлекутся от предновогодних излишеств. Праздник, отмечаемый в разгар рождественского поста, душеспасительным не назовёшь. Прискорбно, что традиция встречать Новый Год по григорианскому календарю постепенно укореняется в России при полном попустительстве как светских, так и духовных властей.

— Тоже мне, принцесса! — прошипел Егорка Горчаков, мальчик, с которым подралась Ксюша. — Корону поправь, на нос съехала!

— Ксения Викторовна, — строго взглянув на девочку, учительница улыбнулась, — может быть, вы нам расскажете, почему в России больше нет царей?

— Да, Прасковья Лукьяновна.

Ксюша вздрогнула и воровато спрятала смартфон за спину.

«Ох уж эти японские мультики! — догадалась учительница. — Спасу от них нет!»

Циркуляра, запрещающего подобную видеопродукцию, не существовало, а совершенно напрасно! Мрачные истории про лупоглазых вампиров отнюдь не то, что нужно православной молодёжи! Капля, она ведь камень точит! Не успеешь глазом моргнуть, а твоя бессмертная душа уже наколота на иглу бесовского соблазна.

— Встаньте перед классом, Ксения Викторовна.

Естественно, сотрудники музея были осведомлены, из какой гимназии пришла к ним экскурсия, но сидеть верхом на символе державной власти было всё-таки не совсем прилично.

Девочка послушно спрыгнула с трона, мгновенно собрав вокруг себя галдящую толпу нарядных ребятишек.

— Тише, дети! Тише!

Смотреть на них без умиления Прасковья Лукьяновна не могла. Бывает, и нужно рявкнуть построже, а сердце кровью обливается. Ведь все такие послушные, скромные, прилежные! Такой и должна быть подрастающая элита Государства Российского!

Были, конечно, в истории их гимназии и лихие времена. Взять хотя бы того же Тимофея Морозова, старшего брата Ксюши. Уж сколько он хлопот доставил своими выходками! Сколько нервов попортил! То на уроке пения, вместо псалмов, срамную частушку затянет, то канцелярскую кнопку педагогу на стул подсунет. Поговаривают, что своим поведением он допёк уже и собственного отца, и тот всерьёз подумывает оставить Тимофея без наследства. А это вам не жемчужинка из бус! Целая нефтегазовая империя — многомиллиардное состояние!

«Ну, как говорится, в семье не без урода.»

Или Кристина Сперанская, вот уж с кем намучались, так намучались! Взбалмошная и высокомерная, она беспрерывно устраивала скандалы, не уставая напоминать, кто её родители. Бывало, на тебя и не взглянет даже, не то чтобы поздороваться. Словно ты — место пустое, а не заслуженный педагог России. Слава богу, девочка выросла, и теперь с этой Снежной королевой мучаются университетские профессора.

«Яблочко от яблоньки, как говорится, — думала Прасковья Лукьяновна, вспоминая Кристину, — дочь женщины, держащей в трепете всю страну, и не могла быть другой…»

Размеренное течение мыслей было прервано лёгким испугом. Рано или поздно в КГБ научатся прослушивать мысли, и что тогда прикажете делать?! Как ни говори, а работа с подобными детьми учит аккуратности не только в поступках, но и в помыслах.

В отличие от непутёвого братца, Ксюшей родители могли гордиться! Вот она стоит, подобная ангелочку с открытки: тёмные волосы струятся на плечи, кротко блестят голубые глаза, и нет в ней ни вызова, ни дерзости — само смирение!

— Итак, Ксения Викторовна, мы слушаем.

— В тысяча девятьсот тридцать четвёртом году, после смерти Николая Второго, императором становится его единственный сын, болезненный и слабовольный цесаревич Алексей. Будучи марионеткой дельцов Лондонского Сити и мирового сионизма, Алексей Второй проводил политику… — Ксюша начала попеременно то краснеть, то бледнеть, кажется, этот урок она знала не очень хорошо. — Пренебрегая интересами русского народа, он проводил политику… Проводил политику…

— Коллаборационизма, — прошептала Варя Дашкова, отличница и всезнайка, — коллаборационизма и соглашательства.

— К… К… Крокодилизма, — повторила Ксюша за подругой, и весь класс зашёлся звонким хохотом.

— Ну, можно и так сказать, — наставница и сама едва сдерживала смех, — продолжайте, Ксения Викторовна. А вы, Варвара Илларионовна, если уж подсказываете подруге, делайте это чётче.

Ксюша насупилась, но уже спустя мгновение снова тараторила, как ни в чём не бывало.

— Но Русский народный союз имени Михаила Архангела, ведомый Григорием Ефимовичем Распутиным, встал в оппозицию марионеточному царскому правительству и начал непримиримую борьбу за традиционные святыни русского мира, против экспансии западной бездуховности, — не так уж и плохо знала барышня урок, как показалась вначале, — под давлением широких общественных слоев император был вынужден отречься от престола в пользу Земского Собора. Произошло это в тысяча девятьсот тридцать седьмом году, который и стал годом Великой Консервативной Революции. К тысяча девятьсот сорок третьему году политическая власть в Российской Империи полностью перешла в руки Православной Церкви…

— Не забывайте добавлять «матери нашей», Ксения Викторовна.

— Матери нашей, Православной Церкви. А следующий тысяча девятьсот сорок четвёртый год стал годом поистине великих свершений: столица была возвращена в Первопрестольный Град…

— Достаточно. Хорошо, Ксения Викторовна. Но я ведь не спрашивала когда и как, — учительница назидательно подняла палец, — я спросила почему? В чём лживость монархической идеологии?

Ксюша растерянно замолчала. Пройдёт всего каких-нибудь десять-пятнадцать лет, и на плечи сегодняшних ребятишек ляжет бремя управления огромной державой. Да, параграф Ксюша выучила, но механическое знание дат не делает из тебя ни образцового гражданина, ни доброго христианина. В деле воспитания элиты мелочей не бывает.

— И пришли жиды к Самуилу, — снова подсказала Варя Дашкова. — Жиды! К Самуилу!

«Вот из этой получится вторая Волконская! Хотя, не дай бог, конечно…»

И не дай бог, что бы в КГБ когда-нибудь научились читать чужие мысли!

— Варвара Илларионовна, расскажите нам. А вы, Ксения Викторовна, идите к ребятам.

— Заучка! — бросила Ксюша подруге, вздёрнув носик.

— Я же тебе подсказывала… — обиженно ответила Варя.

— Не ссориться, барышни! — Прасковья Лукьяновна мягко одёрнула девочек. — Мы слушаем, Варвара Илларионовна.

— И пришли жиды к Самуилу, и взмолились они: «Поставь над нами теперь царя, чтобы он судил нас, как это у всех народов».

Учительница слушала Варю, ликуя всем своим естеством. Двенадцатилетняя девочка не тараторила вызубренный текст, но говорила с чувством и пониманием. Гордостью за ученицу переполнялось сердце, и слёзы наворачивались на глаза.

— «…Сыновей ваших возьмёт он и приставит их к колесницам своим, а другие — будут пахать пашни его и жать жатву его…» — продолжала Варя. — Порочную антидуховную сущность монархической идеи Григорий Ефимович Распутин окончательно разоблачил в своей работе «Православное государство и Консервативная Революция», в которой…

— Достаточно, Варвара Илларионовна. Отлично! Видите, дети… — учительница кивнула на царский трон, но договорить ей не дали.

— А правда, что враги много раз хотели убить Григория Ефимовича, но каждый раз у них ничего не получалось?

Конечно, Егор Горчаков повёл себя некрасиво. Перебивать старших, да ещё в такой манере — это в высшей степени неприлично! Однако и вопрос был слишком важным, чтобы оставлять его без ответа.

— Правда, дети! Всем тёмным силам поперёк горла и наша революция, и свет истинной веры Христовой!

— А правда, — Сеня Трубецкой, тихоня и очкарик, впервые подал свой робкий голос, — что у Григория Ефимовича был какой-то магический талисман, сокровище, которое хранило его и мешало врагам?

— Перстень! — уточнил Егорка. — Волшебное кольцо!

Прасковья Лукьяновна поморщилась. Детям хочется тайн, страшных тайн. И эта топорная клеветническая выдумка, рождённая в недрах МИ-6, находит благодатную почву в их неокрепшем рассудке. Семенами грядущей смуты рискуют обернуться пылкие взоры этих мальчишек. Ещё не ведающих, что творят! Вот, где истинная диверсия! Вот, с чем нужно бороться не покладая рук!

— Нет, дети, это не правда! Все наши сокровища — это бессмертная душа и вера православная! Других нам не надо!

Глава 5. Бомба на десерт

31 декабря 2016 года. Ранний вечер. Гороховая 2. Ресторан «Лаврентий Палыч». Санкт-Петербург.

Кофе успел безнадёжно остыть, а Жанна так и не притронулась к нему. Тонкая фарфоровая чашечка обиженной сироткой жалась к краю стола, давно смирившись со своей участью. Будучи четвёртой по счёту, она не имела никаких шансов быть выпитой — Жанну мутило уже и от запаха. «Матка боска! — Жанна раздражённо покосилась на часы. — Без десяти пять! Веник в своем репертуаре!»

Время двигалось к вечеру, телефон Веника не отвечал, а его самого хотелось растерзать.

Табачное марево красило сводчатые потолки неестественно бурым, отчего ресторан делался похожим на пещеру какого-то кровожадного чудища. Негромкие, но навязчивые рулады Плевицкой, льющиеся из репродукторов, хорошего настроения не добавляли.

Спускается солнце за степи, Вдали золотится ковыль, Колодников звонкие цепи Взметают дорожную пыль.

Злобно названивая Венику каждые пять минут, Жанна конечно же понимала, что это бесполезно. Мерзавец просто с вечера забыл поставить аппарат на зарядку. И действительно, барское ли это дело — брать в голову подобную чепуху?

Вновь схватившись за телефон, Жанна повертела его в руках и, удручённо вздохнув, положила на место.

«В первый раз, что ли?! Даже обижаться смешно!»

Веник всю жизнь опаздывал. Сначала — на уроки, затем — на собственные лекции. Как обстояли дела с любовными свиданиями — этого Жанна не знала, но едва ли на этот случай у него была припасена какая-то особая пунктуальность.

Динь-бом, динь-бом, — Слышен звон кандальный. Динь-бом, динь-бом, — Путь сибирский дальний…

— Знатный супец! Как вы находите, Аркадий Никитич? А расстегаи?! Какие расстегаи! Таких расстегайчиков, доложу я вам, и в Москве у Гурьевых не подают!

— Да уж, Фома Фомич! А раки какие! Какие раки! Это ж просто лобстеры, а не раки!

«Лаврентий Палыч» не пустовал и в ординарные дни, а в новогодний вечер и подавно. Культовое заведение славилось превосходной кухней, умеренными ценами, но пуще всего — достоинствами публики.

Динь-бом, динь-бом, — Слышно там и тут: Нашего товарища На каторгу ведут.

Названный в честь мегрельского революционера, сгинувшего в застенках ещё царской охранки, ресторан являлся клубом недовольных режимом граждан, а отнюдь не заурядной точкой общепита. По крайней мере, так считали многие.

«Лаврентий Палыч — территория свободы!» Этот лозунг красовался над входом, а траурный портретик умученного социалиста висел в каждом зале и непременно с живыми цветами. Можно ли думать иначе?

Добропорядочные представители всех сословий коротали здесь тоталитарные будни в ожидании неминуемых массовых арестов. Иные оптимисты и вовсе считали «Лаврентий Палыч» ячейкой зарождающегося гражданского общества, что вызывало у Жанны лишь иронию.

Годы шли, репрессии систематически откладывались, а деятельность вольнолюбивой коммуны сводилась к простой формуле: «Мы схомячили ведро икры и придем ещё!»

Идут они с бритыми лбами, Шагая вперёд тяжело; Угрюмые сдвинуты брови, На сердце раздумье легло.

— Но возвращаясь к предыдущему разговору… — исподволь покосившись на Жанну, Фома Фомич перешёл на театральный шёпот. — Знаете, что самое прискорбное, Аркадий Никитич? Наше богоспасаемое отечество из мирового жандарма давно превратилось в заправского уголовника. Эдакий жиган из лиговской подворотни, который, чувствуя свою безнаказанность, грабит, насилует и убивает, ни от кого уже не прячась!

— Совершенно с вами согласен, Фома Фомич! Оккупация Тибета — это форменное бесстыдство!

— Не то слово, Аркадий Никитич! Не то слово! Но англичане этого терпеть не станут. Ричард Брюс, доложу я вам, выдающий стратег! Светлая голова! Оксфорд как-никак! Помяните моё слово, рано или поздно он нашей Мамочке хвост-то поприжмёт!

«Мамочка?! Хвост?! Какая дерзость! — не в силах сдержать улыбку, Жанна отвернулась к окну и закурила. — Интересно, Волконская сама эти текста сочиняет или только утверждает?»

Столик этих господ находился чуть поодаль, однако хорошо поставленный шепоток Фомы Фомича слышала не только Жанна, он гремел по всему залу не хуже прославленного меццо-сопрано.

Идут с ними длинные тени, Две клячи телегу везут, Лениво сгибая колени, Конвойные рядом идут.

Не так уж просты были завсегдатаи «Лаврентия Палыча», как могло показаться. Ох, не просты!

Конечно, Аркадий Никитич особой замысловатостью не отличался. Густая окладистая бородка с бритыми висками, пенсне точь-в-точь как у мегрельского героя на портрете, безвольный взгляд и голос — типичнейший либеральный разночинец с высокими нравственными принципами да твердою верой как в неизбежность повальных расстрелов, так и в победу добра над злом.

Иное дело, Фома Фомич, служивший штатным осведомителем КГБ. Осведомителем и шептуном. Щеголяя в нарядах из прошлогодних коллекций, эти господа и выглядели иначе. Что поделаешь, если ведомственные циркуляры хронически не поспевают за изменчивой модой?!

Что ж, братцы, затянемте песню? Забудем лихую беду! Уж, видно, такая невзгода Написана нам на роду!

Этим во многом и определялся выбор места для деловых встреч — сексоты охранки слетались в «Лаврентий Палыч», как мухи на сироп. Здесь они едва успевали шпионить друг за другом, времени на всех прочих уже не хватало.

Не обходилось и без конфузов. Когда на чемпионате мира по хоккею, проходившем в Петербурге, сборная России в очередной раз проиграла англичанам, все тот же Фома Фомич втолковывал своему визави, что продажный губернатор закупил в британской Канаде слишком скользкий лёд. А так-то, куда ж этим худосочным Томми да супротив нашей ледовой дружины!

На беду, собеседник оказался из конкурирующего управления. Неистово матерясь, он доказывал, что всё это — гнусный поклёп и происки сионистов. А лёд, дескать, наш, ладожский!

Дело кончилось потасовкой, и под крики о кровавых опричниках полиция вывела бузотёров из заведения.

Поют про широкие степи, Про дикую волю поют… День меркнет всё боле, а цепи Дорогу метут да метут.

— Привет, Пчёлка! Скучаешь?

Внезапно появившись из-за спины, Веник заставил Жанну вздрогнуть.

— Господин Веневитинов, вы всегда опаздываете?

— Я?! Опаздываю?! — небрежно бросив кашемировое пальто на свободное кресло, он уселся напротив. — Твоё «к четырём» я принял к сведению, но, заметь, ничего не обещал.

И этот негодяй ещё имел наглость улыбаться! В своей невинно-глумливой манере — одними глазами.

— Дим, ну совесть-то иметь надо! Я тебя больше часа жду!

— Совесть… — рассеянно роняя слова, Веник уткнулся в меню. — Хорошенькое дельце… Она вытаскивает меня из кровати… Ты о совести хотела со мной поговорить?!

— А телефон тебе зачем?! В карманах места много?!

Веник уже не слушал. Отшвырнув меню, он скривился, словно только что съел лимон вместе с кожурой.

— Что это, Жанна?! Ты затащила меня в эту забегаловку, чтобы научить разбираться в сортах пареной репы?! Боже праведный! — вытянув шею, он склонился над столом. — Раз, два… девятнадцать наименований! Даже предполагать не рискну, насколько репа сочетается с кедровым орехом и шафраном!

— А ты сюда есть пришёл?!

— Ну не репу же! Я, к твоему сведению, позавтракать не успел!

— А к твоему сведению, у православных пост в разгаре! — Жанна жестом подозвала пробегавшую мимо официантку. — Простите, барышня, у вас есть католическое меню?

— Разумеется! Наше заведение толерантно в отношении всех конфессий!

Через минуту Веневитинов изучал совсем другой ассортимент, изредка отпуская ничего не значащие реплики.

— Тоже мне! Территория свободы! — бубнил он, перелистывая страницы. — Толерантны они!

— Да ладно! В другом месте у тебя бы ещё и паспорт спросили!

— Не у меня, а у тебя. Может, потому и не спросили… Все ж знают, что он у тебя католический.

— Дима, ты вокруг посмотри! У меня стойкое ощущение, что мы не в Питере, а в Варшаве. Скоромное на всех столах!

— Знаешь, Жанна…

Договорить Веневитинову не позволила давешняя официантка, вновь возникшая у столика с блокнотом и карандашом на изготовку.

— Заказ делать будем?

— Барышня, — он виновато развёл руками, — я ведь даже дочитать не успел…

— У нас не библиотека. А вы мне работу тормозите! Вас много, а я одна!

— Хорошо, — захлопнув меню, Веник ехидно покосился на Жанну, — нам, пожалуйста, штоф водочки…

— Водки не держим! Водка — напиток ретроградов, черносотенцев и…

— Я правильно понимаю, что вы меня назвали черносотенцем?

— Нет, но…

— Или вы считаете, что если на мне нет пенсне, — он кивнул на траурный портретик, — то я человек второго сорта?

Официантка стала краснее варёного рака, прервал свою проповедь Фома Фомич, а Веник вдохновенно валял дурака на глазах у почтеннейшей публики.

— Вы посмотрите на них, Жанна Станиславовна, — теперь Веневитинов обращался к ней, — за этим ли были нужны баррикады девяносто третьего?! Чтобы молодежь втаптывала в грязь наши святыни?! Глумилась над идеалами?! За этим ли мы проливали кровь в борьбе с режимом?!

— Водки нет, но вы можете заказать… например… ситро…

— Милочка, — Веник выдержал трагическую паузу, — я хотел бы видеть администратора.

Во след уязвленной барышне устремились десятки взглядов, лишь Веник демонстрировал полное равнодушие, меланхолично продолжив чтение.

Официантка сгинула в табачном дыму, продолжения концерта не предвиделось, и публика быстро потеряла к ним интерес.

— Знаю я, что именно ты проливал, — передразнивая одноклассника, Жанна глубокомысленно покачала головой, — в борьбе с режимом.

— Паскевич, помолчи, а!

— Веник, и охота тебе паясничать?! Тебе сорок пять лет…

— Тебе, прости, не меньше, и я не понимаю, как в нашем почтенном возрасте можно терпеть подобное хамство! — не сводя глаз с меню, Веник нервно рылся в карманах. — Много нас у неё, понимаешь!

— Сигареты ищешь?

— Угу. Всегда кладу в боковой, а ищу в нагрудном, — он наконец извлёк пачку «Феникса» и закурил, — ты ведь о чём-то хотела поговорить?

— О статье Сендерихиной. По телефону мне показалось, что у тебя свой взгляд на ядерную энергетику.

— А тебе зачем?

— Редакционное задание. У авторов пресс-конференция третьего…

— Не любит тебя начальство, Жанна! В самом дерьме заставляют копаться.

— Прям-таки и в дерьме?! По-моему, всё просто. Тема маргинальная. У девочки звёздная болезнь, вот её и занесло…

— Звёздной болезнью она переболела ещё курсе на втором. Ходила вся такая… — карикатурным жестом Веник поправил несуществующие очки. — А Шурик… Ну, Суханов, декан…

— Да знаю, кто такой Суханов!

— Бегал вокруг и крыльями хлопал.

— Ты её ещё по университету помнишь?

— Я её только по университету и помню. Даже что-то ей преподавал… Потом моя научная карьера закончилась, и как-то не было поводов пересечься. Нет у неё никакой звёздной болезни. Вылечили.

— Дим, ты ж сам говоришь, что с университета её не видел. Сколько это? Лет восемь? Десять? Откуда ты знаешь, что с ней могло произойти?! А на статью уже есть негативные отзывы, и весьма авторитетные.

— Жидовская выскочка покушается на авторитет Бора и Резерфорда? — распираемый сарказмом Веник даже оторвался от меню. — На священных коров современной физики?

— Ну, знаешь! Все говорят, что вздор, но тут наш многомудрый Обломов отрывает задницу от дивана и вставляет свои пять копеек!

— Мой тебе совет, Жанна: держись от этого подальше! Целей будешь!

— Даже так?!

— Бор с Резерфордом — те еще моралисты! Бор — так уж точно! Лучше других понимали, чем всё может обернуться…

— Чем обернуться?!

— А ты не понимаешь?!

— Так объясни!

Прикусив губу, Веневитинов надолго замолчал, его искромётное красноречие куда-то разом сгинуло. Сейчас он, казалось, с трудом подбирал нужные слова, а когда опять заговорил, вяз в них, как в трясине.

— Понимаешь, Жанна… Вокруг маргинальных тем, как ты это называла, городские сумасшедшие роятся, как комары на болоте. А тут… Смотри, сто лет назад открыли ядерный распад, поковырялись слегка в этой теме, выдали парочку премий… Потом досточтимые мэтры вылезают со своей проповедью, и тишина… За истекший век это, пожалуй, первая значимая публикация. Чем ты это объяснишь?

— Ну, не знаю… — Жанна пожала плечами. — Откуда взяться публикациям, если писать не о чем?! Бред, он и есть бред…

— Жанна, пойми! Если тема появляется, а потом внезапно исчезает, это значит, что её засекретили!

— И кому понадобилось это засекре…

Заметив краем глаза, что к ним кто-то подошёл, Жанна осеклась. Совсем ещё желторотый администратор, видно, из подрабатывающих студентов, робко переминался с ноги на ногу, а рядом с ним, насупившись, стояла официантка, но уже другая.

— Простите, — юноша пытался придать своему голосу максимум солидности, — с кем имею честь?

— Дмитрий Александрович Веневитинов, помещик, — Веник изобразил удивление. — Что-то не так?! Вы по поводу католического меню?! Мы можем паспорт показать! Жанна, покажи человеку паспорт!

— Нет-нет-нет! — молодой человек нервно замахал руками. — Что вы! У нас территория свободы! Но вот водки, простите, нет.

— Какой водки?!

— Никакой. Это ведь вы заказывали водку?

— Водку?! Мы?! Жанна, мы заказывали водку?! Водка — это напиток ренегатов, дегенератов и… этих… — он щёлкнул пальцами. — Жанна, помоги. Ну этих…

— Черносотенцев, — встряла официантка, — черносотенцев и опричников!

— Точно, барышня!

— И у вас нет претензий к заведению? — уже предвидя ответ, юноша облегчённо выдохнул. — Вы готовы сделать заказ?

— Ни малейших! Ждем не дождёмся!

— Я вас слушаю, — официантка распахнула свой блокнот, — могу порекомендовать «Хулио Писарро». Отличнейший аперитив с тонким цитрусовым ароматом!

— Нет, спасибо, — Веник едва заметно улыбнулся, — нам бутылочку «Чиваса»… двенадцатилетнего, пожалуй… Порцию свинины по-барски и… Жанна, ты что-нибудь будешь?

— Зелёный салат и карпаччо.

— Две порции карпаччо, — уточнил Веневитинов, — и салат.

— Спасибо за заказ!

— Скажи мне, Жанна, — Веник тяжело вздохнул, — как можно травиться пойлом с таким названием?! Да ещё из кактуса?! Ты только вслушайся: Хулио Писарро!

«Тут лишнюю крошку съесть боишься, чтобы фигуру не потерять, салатом давишься! А эти три метра сухостоя волнует, чем бы поблагозвучнее да свинку-то запить!»

— Веник, когда ты уже потолстеешь? Жрёшь за троих, а как был оглоблей, так и остался.

— Откармливать, знаешь ли, некому. Так на чём мы остановились?

— Ты говорил про секретность.

— Про секретность… Да бог с ней, с секретностью… Меньше знаешь — слаще спишь… А вот девочку жалко. Теперь её затравят… Чего доброго, из страны выживут… И сделают это, заметь, твоими руками.

— Хорошо… Допустим, она права, если ты так думаешь…

— Тут и допускать нечего. Я не думаю, я это знаю.

— Хорошо-хорошо! Но чего плохого может быть в ядерной энергетике? За что её травить?

— Угу! Ты это Виктору Дмитриевичу Морозову объясни! Он будет счастлив узнать, что его нефть теперь нахрен никому не нужна! Мы с англичанами поделили источники углеводородов, и это всех устраивает. Помнишь, с каким трудом в семидесятые пробивало себе дорогу биодизельное топливо?

— Но ведь пробило же! Те же немцы в этом весьма преуспели!

— Преуспели… Но есть ещё один нюанс.

— Какой?

— Все ещё не понимаешь?! Топить говном научились, а вот бомбы из говна умеют делать только твои коллеги-журналисты, ты уж прости.

— Оружие?!

— Чудовищной силы! Ты же читала. Или нет? Двести миллионов электронвольт! И у кого-то ещё остаются вопросы?! Работы давно ведутся. У нас, в Англии, в Японии… Думаю, даже у немцев есть такая программа. А у нас это, подозреваю, происходит ещё и в обход Патриаршего Совета. Там полно фанатиков, способных всё испортить. Поэтому шумиха вокруг ядерной темы особенно нежелательна. Ребят выставят на посмешище и затравят. Найдут у девочки полузаконный аборт и двоюродного дядюшку-гомика… Начнёт какая-нибудь флотская многотиражка, подхватят блоггеры, а дальше центральная пресса, телевидение…

— Ваш заказ. Свинину придётся подождать.

— Подождём… — Веник открыл бутылку и разлил виски по стаканам. — Повторю, держись от этого подальше, Жанна. И сама целей будешь, и совесть — чище.

— Высока ли вероятность, что такое оружие уже есть?

— На колу мочало! Ты меня услышала?! — Веневитинов чуть помолчал, но затем обречённо махнул рукой. — Вероятность есть, но не думаю, что большая. У политиков ведь тоже амбиции… Если бы оно было, его бы применили.

— И ты можешь сказать, кто у нас этим занимается?

— Едва ли… Я давно не у дел. Знаю, что секретный центр в Сарове существует с двухтысячного. Чуть позже открыты институты в Дубне и у нас, в Гатчине, — он поднял свой стакан. — Выпьем?

— Давай…

Жанна сделала пару глотков, закурила и с ехидным прищуром посмотрела на Веневитинова.

— Скажи, Дима… Откуда такая осведомлённость? Всё, что ты говорил… Это ведь не физика… Не формулы, по крайней мере… И я не помню, что бы ты когда-нибудь служил в пресс-центре КГБ, — щурясь и картинно сдувая чёлку с бровей, Жанна явно кого-то передразнивала, а Веник потихоньку начинал закипать, — я правильно понимаю, что в двухтысячном у вас ещё с…

— Паскевич! Ещё одно слово, и я ухожу!

— Значит, правильно понимаю… — Жанна продолжала щуриться. — Что ж, источник, достойный внимания…

— Жанна!

— Всё-всё-всё! Молчу-молчу!

— И рожи прекрати корчить! Совсем не похоже!

— Может, кому и не похоже, а ты узнал! — пауза ещё в пару глотков позволила страстям угомониться. — Кстати, ты знаешь, что Ирка в Питере?

— Какая Ирка?

— Слушай, не изображай невинность! Какая-какая?! Аксакова!

— Откуда мне знать?! — Веник продолжал обижаться. — Я твой твиттер, прости, не читаю.

— Как?! Это же главная новость последних дней! Уже и на телевидении было…

— Про Аксакову?! Ты шутишь! Она, конечно, пользуется популярностью у мнительных старушенций, но не до такой же степени! — Веник хоть и пытался демонстрировать равнодушие, но слишком заметно погружался в меланхолию. — Инга Дэвис… А ты знаешь, что я выдумал ей этот дурацкий псевдоним?

— Догадываюсь…

— И что Ирка? — он в один глоток осушил свой стакан. — Предрекла скорый конец света?

— Нет. Всего лишь женитьбу Воронцову. А потом его пытались взорвать.

— Я должен знать, кто это? — Веник прыснул. — Очередной светский бездельник и повеса?

— Как?! Ну, Веник, ты даёшь! Зарылся в своей Стрельне, как в берлоге, света белого не видишь! Ирка остановилась у Плевицкой, а у той был приём… — изумлённо глядя на Жанну, Веневитинов продолжал дурачиться, а может, и правда, ничего этого не знал. — Или ты и про Плевицкую не слышал?!

— Хороший вопрос, Жанна!

— Ваша свинина, — официантка поставила на стол тарелку с ещё скворчащим мясом.

— Барышня, вы знаете, кто такая Плевицкая?

— Надежда Леонидовна! — глаза девушки зажглись восторгом. — Будет петь у нас в сочельник! Живой звук! Приходите, не пожалеете!

— Надо же! Живой звук! Всенепременнейше приду!

— Приходите! Приятного вам аппетита!

— Веник, ты опять придуриваешься?! Плевицкая ж у нас из всех утюгов! За минуту до твоего прихода здесь её записи крутили!

— Я много потерял? — Веневитинов пожал плечами и снова потянулся к бутылке. — Дальше-то что?

— Так вот, на приёме была Ирка, Крюденер…

— Крюденер?! — Веник подавился тонким надрывным смешком. — Тот самый?! Который археолог?!

— Ну да.

— Спустя столько лет… Вполне себе сюжетец для дешёвой мелодрамы…

— Какой сюжетец?! Ты о чём?!

— А будто ты не знаешь?!

— Что я должна знать?!

— Жанна Паскевич и чего-то не знает?!

— Веник! Тебе книксены нужны?!

— Ладно, извини. У Ирки с Крюденером роман был. Давно. Ещё до меня. Аксаковы дачу снимали под Ригой, Ирку с Наташкой на лето к морю вывозили. Тогда наши голубки и познакомились. Да какой там роман?! — он небрежно махнул рукой. — Гимназисты! Так… Обнимашки-целовашки…

— Не скажи! У иных гимназистов…

— Жанна! Ну причем тут какие-то иные гимназисты?! — Веник не сдержал блудливой ухмылки. — Ты меня слушай! Не было у них ничего!

— Опять выпендриваешься? Ну-ну… — Жанна тяжело вздохнула. — А я с Крюденером встречаюсь послезавтра…

— Зачем?

— Интервью записывать. О его похождениях в Бразилии. Как будто мне делать нечего…

— Вот привет и передавай. И Ирке, и ему самому заодно.

— Ты и с ним знаком?

— Нет, откуда?! Я о нём только от Ирки слышал. Ну и… Ты же знаешь… «Вестник древней истории» иногда почитываю. Выпьешь ещё?

— Наливай…

Струился к потолку табачный дым, ресторан гремел посудой, а Веник, медленно вращая стакан в руке, вслушивался, казалось, в совсем другие звуки, и витал где-то далеко-далеко.

— Не жалеешь, что вы с Иркой расстались?

— Может, и жалею… — словно очнувшись, он вновь выпил. — А не расстанься, жалел бы ещё больше. Прости за громкие слова, но есть вещи, которые нельзя прощать. Если так можно поступать с собственной сестрой…

— Не знаю, Дим… Ради любви можно простить многое… А тебя она любила…

— Будто Наташку она не любила?! Любила и предала… — он снова нервно поигрывал пустым стаканом. — Ты, кстати, о Наташке что-нибудь слышала?

— Нет, — Жанна вздохнула и тоже залпом выпила, — могла бы узнать, но не хочу.

— Почему?

— Потому, что боюсь. Потому, что пьём, как за покойницу… Не чокаясь…

Глава 6. Уравнения Максвелла

8 января 2007 года. Днем (Десять лет назад). Физфак СПбГУ. Старый Петергоф. Санкт-Петербург.

Знакомый всему факультету тонкий надрывный смешок невольно вырвался наружу.

«Только покраснеть сейчас не хватало! — Веневитинов ненавидел эту свою манеру и всегда смертельно конфузился. — Не самый подходящий момент!»

Его с удовольствием передразнивали студенты, за глаза, естественно, а на праздновании «Дня Физика» даже вручили издевательски оформленный дипломчик «За самый пронзительный смех».

Барышне, впрочем, было не до того. Умолкнув на полуслове, она сама была готова провалиться в пекло.

— Продолжайте, Ольга.

— Я вас чем-то насмешила? — её огромные карие глаза стали влажными. — Что-то не так?

— Нет. Всё точно. Я бы даже сказал, слишком точно. Продолжайте.

Пока студентка собиралась с мыслями, Веневитинов украдкой оглянулся. Большая лекционная аудитория уже пустовала, и подслушивать очередной приступ дипломированного смеха было некому. Для всех прочих экзамен давно закончился.

Студентка отвела затравленный взгляд, но тут же решительно тряхнула своими рыжеватыми кудряшками. Слёзы она сдерживала едва-едва, движения, прежде лёгкие и плавные, сделались угловатыми, голос дрожал.

— Вот… Уравнения Максвелла в интегральной форме справедливы даже в тех случаях, когда существуют поверхности разрыва, на которых свойства среды или напряжённости электрического и магнитного полей меняются скачкообразно. Поэтому…

— У вас потрясающая память, Ольга. Жаль, у меня она гораздо хуже, и я не могу проверить насколько дословно вы цитируете учебник. Однако, думаю, вы с успехом выступали бы в цирке, демонстрирую свои феноменальные способности. Вы вызубрили учебник…

— Я не зубрила!

— Хорошо… — Веневитинов равнодушно пожал плечами. — Пусть не зубрили. Но я жду от вас не пересказ учебника, который написан, кстати сказать, спустя сто лет после Максвелла. Я жду от вас понимания!

— Я их понимаю!

— Их?! — Веневитинов выдержал назидательную паузу. — Кого «их»?!

— Уравнения…

— Барышня, вы меня утомили… Мы бьёмся с вами уже почти два часа, и я хочу домой! — Веневитинов тяжело вздохнул. — Я жду от вас понимания не уравнений! Уравнения — это инструмент, наподобие отвёртки, лупы или разводного ключа. Можно ли понимать лупу? И что мы назовём пониманием разводного ключа?

Девушка молчала, обречённо глядя перед собой.

— Ответьте!

— Механика рычага… Оптика…

— Ну да… Механика рычага… А вы понимаете, что человеку, которому нужно вытащить занозу из пальца, наплевать на законы оптики? Для этого нужна просто лупа, а понимание, как она работает и из чего она сделана, оказывается лишним, — он снова немного помолчал. — Всё зависит от амбиций. Если вы хотите всю жизнь вытаскивать занозы из пальцев и чинить сантехнику, то у вас это прекрасно получится. Но тогда ваше место не здесь. Шли бы на инженерную специальность, в «Горный», например… Но если вы хотите быть на переднем крае науки, то от вас требуется совсем иной уровень понимания.

— Вы посмотрите решение задач? — девушка цеплялась за соломинку. — Где же они…

Рассеянно перебирая свои исписанные формулами листки, она то и дело пришибленно косилась на Веневитинова.

— Не трудитесь, Ольга. Я вполне допускаю, что задачи у вас решены верно. Только к физике это имеет весьма опосредованное отношение. Инструментарием вы пользоваться научились, это я вижу. Но этого мало. Для того, чтобы получать собственные результаты, мало научиться пользоваться чужими, — продолжая говорить, Веневитинов взял в руки её зачётку, — поймите, новые знания обретают форму уравнений только в самом конце очень длинного пути! Уравнения — это уже результат! Результат, которому предшествуют месяцы, а то и годы кропотливых трудов. А решение прикладных задач — это всего лишь математические манипуляции, которые вполне по силам даже моим аквариумным рыбкам. Ремесленничество, и не более того! — он открыл зачётку и вынул авторучку из нагрудного кармана. — Вот вы рассказывали мне про интегральную и дифференциальную формы записи, а знаете ли вы, что сам Максвелл записывал свои уравнения в совсем другой форме?

— В какой?

— Вы это у меня спрашиваете?! Хорошо… — Веневитинов склонился над столом, собравшись ставить отметку. — Хотя, конечно, ничего хорошего… Свою тройку вы заслужили, а…

— Тройку?! Но я ведь…

— Вы написали мне четыре строчки, — он поднял раздражённый взгляд, — которые нынче царапают на заборах всякие экзальтированные недоросли! А делаете вид, будто нашли тетраграмматон! Да. Те же двадцать два символа в правой части уравнений, но…

— Двадцать три…

— Двадцать три? — Веневитинов прикусил губу. — Действительно… Вот этот-то формализм вас и губит… Для того, чтобы понять устройство разводного ключа нужно стать Архимедом! А чтобы по-настоящему понять уравнения Максвелла, нужно стать самим Максвеллом, перенестись в девятнадцатое столетие и проделать с ним вместе весь путь от начала и до конца!

— Дмитрий Александрович, — её полные слёз глаза пылали смесью ненависти и робкой надежды, — а можно, я пересдам?

— Имеет смысл?! «Удовлетворительно» в вашем случае очень неплохой результат, — изображая удивление, Веневитинов пролистал страницы предыдущих семестров. — Надо же! У вас только «отлично»?! — он захлопнул зачётку и протянул её студентке. — Хорошо, пересдавайте.

Она схватила свою синюю книжицу и, вздёрнув курносый носик, пробкой выскочила из аудитории. Проводив барышню взглядом, Веневитинов облегчённо выдохнул.

«И с каких это пор у тебя завелись рыбки, Митя? А речугу ты задвинул знатную! Особенно про Архимеда и разводной ключ!»

Сил подниматься и куда-то идти уже не было, он достал сигареты и закурил прямо здесь.

— Здесь не курят, юноша! — насмешливо-строгий голос декана прогремел над самым ухом, застав Веневитинова врасплох. — Ты забыл?

— Ну да! Александр Николаевич пожаловали! Как же, как же… Сделал из меня цербера!

— А у тебя получается! Допёк бедную Сендерихину… Бежала вся в слезах! — декан был явно доволен результатом. — И откуда в тебе столько стервозности?!

— Были, знаешь ли, учителя… Саш, зачем тебе эта комедия?! Объясни толком, что тебя не устраивает?! Довольно крепкая четвёрка, но в принципе я за такое и пятерки ставил!

— А то и не устраивает, что работает она левой задней. Кого-нибудь, может, и можно за такое по головке гладить, а её нужно мордой по асфальту возить, чтобы проснулась наконец и за ум взялась!

— Вот и возил бы сам, друг студентов хренов!

— Четвёрка эта ни ей не нужна, ни нам. А тебе она ещё спасибо скажет, вот увидишь!

— Ну давай помечтаем! Как же! Скажет она! Я теперь для неё главный враг и первейший антисемит!

— А не надо было тетраграмматон всуе поминать!

— Ты подслушивал, что ли?!

— Ну, подслушивал… Дим, да не бесись ты так… Не скажет сейчас, потом скажет. Пойдём-ка, я тебя лучше кофе угощу.

— Одним кофе ты теперь не отделаешься! А на следующую показательную головомойку ищи себе кого-нибудь другого! Я свою карму за сегодня всю истратил и юными дарованиями сыт по горло!

— А если на полставки?

— Чего?! — не понял Веневитинов. — На какие полставки?!

— Ну, цербером на полставки?!

— Да пошел ты!

Глава 7. Змеиное гнездо

31 декабря 2016 года. Вечер. Тверская 14. Москва.

Казалось, подаренное родителями колье ни к одному из нарядов не подходит. Почти два месяца, минувших со дня рождения, Кристина только и занималась, что перебирала гардероб. На белом шёлке ожерелье как-то терялось и выглядело простовато, а в чёрном — сама Кристина походила на гимназистку, вырядившуюся в маменькино платье, чтобы казаться старше. Тем более мать редко изменяла этому цвету, в чёрном она наверняка будет и сегодня.

Но наконец-то! И кто бы мог подумать, что рубины так классно сочетаются с зелёным бархатом!

Глядя в зеркало, Кристина была счастлива. Густым, кровавым блеском сияли камни, укороченное вечернее платье деликатно подчеркивало все прелести безупречной фигуры, и только одно обстоятельство омрачало радость.

«Жалко, Разумовской в театре не будет… Ну и плевать! — Кристина показала отражению язык. — Всё равно фотки в интернет попадут! Пускай Сонька от зависти сдохнет!»

За макияжем время летело быстро. Увлёкшись тенями и тушью, Кристина не заметила, что уже опаздывает к семейному застолью, о чём ей напомнили стуком в дверь.

— Кристина Алексеевна, — горничная опустилась в глубоком реверансе, — их светлость велели вам передать, чтобы вы поторапливались.

— Передай маменьке… — продолжая красить ресницы, барышня тянула слова, будто коктейль сквозь соломинку. — Передай маменьке, Настюша, что я скоро буду.

Кого Кристина хотела обмануть этим томным безразличием, даже для неё осталось загадкой. Уж кто-кто, а прислуга княгини Волконской хорошо знала и нрав своей хозяйки, и характер всех её домашних.

Не успели смолкнуть шаги горничной, как Кристина поспешала следом, нервно озираясь на ходу.

«Только бы лакеи этого не видели!»

Пустынный коридор отзывался эхом её каблуков, и лишь портреты великих предков, не скрывая иронии, смотрели на Кристину, пробегающую мимо них отнюдь не королевской походкой.

Только на лестнице, когда снизу уже доносились голоса родителей, девушка остановилась. Невольно вслушиваясь в разговор, она всё сильнее удивлялась той манере, в которой он протекал.

— И что мы ему предъявим? — в отцовском голосе чувствовалось раздражение. — Кем бы ни был этот гадёныш, но он крайне осторожен!

— Мешок на голову да в полынью! Доказательная база в суде важна, а мы его судить не собираемся. Зима на дворе… На жалость надавим… Скажем, что караси в Москве-реке голодают…

— Зин, ну откуда в Москве-реке караси?!

— Ты можешь хотя бы сейчас забыть о своей рыбалке?! Ты понимаешь, что время поджимает, а у нас связаны руки?! У него крот завёлся, а он о карасях думает…

Так было заведено, что трапезы в малой столовой проходили без прислуги, которая только накрывала на стол. Темы, не предназначенные для чужих ушей, обсуждались здесь частенько, но никогда прежде Кристина не слышала, что бы родители шушукались. Словно первоклашки на уроках строгого ментора!

«От кого они прячутся?! Не от меня же!»

Присутствие Кристины родителей никогда не смущало.

— Да понимаю я всё… Твой план замечателен… Просто превосходен, но в нём есть существенный изъян…

— Лёш, ты не в первый раз мне это говоришь.

— У тебя нет исполнителя главной роли.

— Был бы план, а исполнители найдутся.

Мать щёлкнула зажигалкой, и Кристина рефлекторно поморщилась. Сигареты «Пегас» пользовались успехом у великосветских дам и некоторых барышень, но от солдатских самокруток их отличали лишь цена да золотое кольцо вокруг фильтра. Было ещё одно отличие, которым и определялась популярность марки, — эти сигареты курила Волконская. Избавься мать от вредной привычки, их сняли бы с производства на следующий день.

Кристина тоже курила, но ядовитый запах «Пегаса» переносила с трудом. Тем более, что в доме им провоняло всё: от шпалер бального зала до простыней и полотенец.

— Зин, ну вот кто он, твой исполнитель?! — родители продолжали шептаться. — Если это кто-то из наших, то ему не поверят! А если нет, то откуда у него такая осведомлённость?!

— А тебе не приходила в голову мысль, что можно использовать кого-нибудь втёмную?

— Втёмную?! Ты с ума сошла?!

— Это я тоже не впервые слышу…

— Зин, мне кажется, ты недооцениваешь свою репутацию. Едва ли найдётся человек, способный открыто сыграть против нас, не имея гарантий безопасности. Ты правда считаешь….

То ли скрипнула половица, то ли ещё что, но разговор оборвался, а игра в прятки потеряла смысл.

Как ни в чём не бывало девушка спустилась в столовую и, кивнув родителям, заняла своё место.

— Напрасно устраиваешься, — Волконская смотрела на дочь прохладно, однако без привычной строгости, — мы уже опаздываем.

Кристина давно изучила все оттенки материнского взгляда. Временами сквозь этот почти ледяной близорукий прищур нет-нет да пробивалось какое-то подобие ласки. И тогда можно малость и покапризничать.

— Мам, я есть хочу!

— В театре поешь. Меньше времени нужно на макияж тратить.

— Ага! Там когда ещё антракт! Да и чего я там поем?! Я эти их гребешки с хреном давно видеть не могу! Икра эта их тошнотная…

— Пост, детка, для того и придуман, чтобы…

— Зин, ну дай ты ребёнку поесть! Без нас не начнут! Ты посмотри на неё! Совсем исхудала за своими учебниками! — повернувшись к Кристине, отец лучезарно улыбнулся. — Кушай, солнышко! И в кого ты у нас такая тростиночка?!

Глава семейства, видимо, тоже успел почувствовать некоторое благодушие в настроениях супруги. А может быть, храбрости ему добавлял генеральский мундир, надеваемый лишь по большим праздникам.

— Знаем мы эти учебники… Ты когда её в последний раз за учёбой видел?

Дальнейшее развитие этой темы Кристину не вдохновляло, но, на счастье, у матери зазвонил телефон. Недовольно продемонстрировав мужу экран мобильного, она сняла трубку.

— Волконская.

Отец потянулся было к аппарату, но весь разговор так и просидел с протянутой рукой.

Удивляло, что стены не покрылись инеем. Зинаида Николаевна молча слушала чей-то доклад, а Кристине казалось, что не её родная маменька сидит сейчас во главе стола, а сама бледноликая Хель. Блестят в полумраке тёмные глаза, чеканный силуэт почти неподвижен.

«Как в кино про Зигфрида…»

И вот шелестят страницы рунических саг — воздух наполнен гарью и звоном мечей, богиня отрешённо смотрит вдаль, лишь изредка сдувая табачным дымом непослушную чёлку с бровей.

Гордость, восхищение и чёрная зависть переполняли Кристину в подобные минуты, и она не всегда понимала, каких чувств в ней больше.

— Он перезвонит вам позже.

Разговор завершился, и Волконская повесила трубку.

— Зин…

— Лёш, до каких пор мне твои холуи будут телефон обрывать?!

— Зин, он — заслуженный генерал!

— Заслуженные холуи! — мать швырнула мобильный на стол. — Ему сколько до пенсии?! Он на старости лет захотел отправиться по гарнизонам клопов кормить?!

— Неужели трудно телефон дать?! Ведь опять начнут шушукаться у меня за спиной!

— Ты найдёшь свой и перезвонишь. Шушукаться у него начнут… Обернись и рявкни! Ты директор КГБ или тряпка половая?!

— Вот об этом они и будут шушукаться… — с обречённым вздохом отец поднялся из-за стола. — Хоть что там?

— Ничего интересного. Переворот в Свазиленде. Брюс нашёл какого-то шамана, а твоего чудного полковника ритуально зажарили и съели. Чего-то подобного я от Брюса и ожидала. Тебе не кажется, что он повторяется?

— Зачем англичанам менять работающие схемы?

— Ну и мы не будем.

— Ладно, я всё-таки перезвоню…

— Прозоровскому лучше позвони, от него толку больше.

Отец ушёл искать телефон, оставив женщин наедине.

«Сейчас начнётся! — думала Кристина. — Опять про учёбу вспомнит!»

Не началось. У матери и впрямь было чудесное настроение. Она лишь придирчиво осмотрела дочь, но даже по поводу макияжа и выбора платья ничего не сказала.

— Ты хотела есть?

За все это время девушка, действительно, так и не притронулась к еде.

— Да, мам.

— Ты прочитала книжку?

— Не до конца, — надкусывая бутерброд, Кристина поморщилась, — нудятина какая-то…

— Я слышала, что среди светской молодёжи подобные воззрения набирают популярность. Ты ни с кем это не обсуждала?

— Мам, ну кто со мной это станет обсуждать? Ты ж сама сказала, что книжка запрещённая. Хотя я не понимаю, что в ней крамольного… Кто такая эта Наталья Аксакова?

— Питерская диссидентка. За эту работу её подвергли остракизму, и она эмигрировала. Лет десять назад.

— Бедная старушка, — Кристина скорбно покачала головой, — за эти бредни нужно в клинику, на полный пансион, а её… Ты небось больше других усердствовала…

— Детка, ты забываешься, — мать погасила сигарету в пепельнице. — Ну а твоя подруга? Неужели между вами нет достаточного доверия?

— Сонька-то? Мы в последнее время мало общаемся. Она странная стала…

— Может, у неё кто-то появился?

— Не… — Кристина задумалась. — Я бы знала.

— Почему ты так уверена?

— Они постоянно втроем, с Гариком и Тимохой… Тимоха, конечно, от неё без ума, но она этого даже не замечает.

— С Гариком?

— Веселовским, — Кристину перекосило, — мерзкий тип.

— Это который сын нейрохирурга?

В ответ девушка молча кивнула, разговаривать мешал очередной кусок мраморной говядины во рту.

— Ну, это не вариант… — прошептала Волконская, вновь потянувшись к пачке сигарет. — А Тимофей Морозов, что ты про него думаешь?

— Вы про Разумовскую? — вернувшийся отец застрял у зеркала. Поправляя аксельбант, он недовольно разглядывал своё отражение, но его настроение явно улучшилось. — Зин, может, мне быстренько в штатское переодеться? Не люблю я мундир! И потом… Опять ведь скажут, что Сперанский чужие погоны на плечах носит…

— Если тебя так волнуют светские сплетни, нужно было жениться на ком-то другом.

— Зин!..

— Делай, как знаешь! — Волконская махнула рукой. — А с Разумовским надо что-то решать.

— А что с ним решать?! — скривившись в зеркало и тяжело вздохнув, отец вернулся за стол. — Ты всерьёз думаешь, что он выдаст дочь за пидора?!

— За кого?! — не выдержала Кристина. — За Феликса?!

— Ну а кто у нас ещё пидор?!

— Лёш, ты не в казарме! Выбирай выражения!

— Ты думаешь, твоя дочь, — отец кивнул на Кристину, — таких слов не знает? Девочке двадцать лет, она сама кого хочешь русскому языку поучит! Даже тебя!

— Ой! А расскажите! — Кристина едва удерживалась, чтобы не захлопать в ладоши. — Сонька и Феликс, это улётно! Смеху-то будет!

— Наш премьер-министр, — мать разве что не сплюнула от брезгливости, — мечтает женить своего ненаглядного внучка на твоей подруге. И я, Лёш, — Волконская снова обращалась к мужу, — не была бы так уверена в отцовских чувствах Разумовского. Подходящих женихов сейчас немного. Феликс Юсупов — не худший вариант. Если у Муравьёва получится породниться с Разумовским, то нам нечем будет его обуздать. Брак, да ещё если дети… Кроме того, Разумовский вполне способен продавить отмену статьи за мужеложство. При его талантах и харизме…

— Зин, ты поставь себя на место Разумовского!

— Разумовскому пора определяться. С нами он или с ними. У меня от его независимости уже изжога! Кстати, налей мне.

Из всего спиртного мать пила только савойский «Женепи», на вкус — та ещё дрянь, но хотя бы запах приятный. Не в пример «Пегасу».

— Ну и пожени Разумовскую с Морозовым. Я слышал, — наливая ликёр, отец кивнул на Кристину, — оболтус вполне дозрел.

— Старший-то Морозов у нас с крючка не спрыгнет после этого?

— Куда ему спрыгивать?! В Сибирь?! Его офшорные махинации… Тут ему и господь бог не поможет, не то что Разумовский!

— Придётся, видимо, поженить…

— Зин, вот с Прыжовым точно нужно решать.

— Прыжов… Прыжов… Кто это?

— Да борзописец этот…

— Тебе делать нечего?!

— Ты читала, что он про нас пишет?! Они совсем обнаглели! В постель уже к нам лезут! В нашу с тобой постель, Зин!

— Нашёл занятие — бульварные листки читать! Лучше физиками займись!

— Физики подождут, сама же говорила. А показательная порка сейчас не помешает.

— Прыжов… Это тот, который духовный мост в Тибет строит?

— Уж не знаю, что он там строит…

— Ну и выдай ему лопату, если он тебя так раздражает, пусть тоннель роет. Принципиальной разницы не вижу. И пускай из Сибири роет — там ближе.

В разговоре наступила пауза. Отец довольно ухмылялся, мать задумчиво потягивала ликёр, а Кристина дожёвывала очередной бутерброд.

— Ты получил доклад Куракина, — Волконская вдруг вспомнила о чём-то важном, — перешли его мне.

— Да. Рапортует об очередных успехах.

— Вот и посмотрим, какие там успехи… И досье этого Прыжова тоже пришли.

— Зачем?!

— Возможно, на что другое сгодится, помимо тоннеля.

— Зин, какая от этого… — отец долго подбирал приличное слово, но так и не смог, — может быть польза?!

— Пришли-пришли, заранее ведь не угадаешь, — мать, загадочно улыбнувшись, покосилась на Кристину, — и ты помнишь, что у тебя ещё дочь без рождественского подарка?

«Что это на неё сегодня нашло?! — девушка чуть не подавилась трюфелями. — Может, получится уговорить?!»

— Да! Солнышко, чего бы ты хотела в подарок?

— Вы же знаете, чего я хочу! — Кристина надула губки. — Новую машину!

— Детка, менять машину раз в год — это просто неприлично.

— И не правда! И не раз в год! Вы мне её на восемнадцать дарили!

— Но ведь это была та машина, о которой ты мечтала.

— Да?! А у Соньки новее и круче! Таких тогда ещё не было!

Волконская повернулась к мужу и обречённо развела руками. Дескать, ну и что прикажете с нею делать!

«Неужели выгорело?! — Кристине даже не верилось. — Выгорело!»

— Ты Прозоровскому позвонил?

— Да! — азартно потирая руки, отец улыбался. — Всё, как ты говорила! Брюс угодил во все наши ловушки! Можно начинать!

— Можно… — мать вновь задумчиво приложилась к бокалу, — но не нужно…

— Почему?!

— Я передумала. Какие у них сроки по ядерному проекту? Не меньше года?

— Вроде того…

— Пускай Брюс подавится Свазилендом. Если он стал настолько предсказуем, лучше поймаем его на тех же ошибках в другом месте. Например, в Нигерии, там хоть нефть есть. Кристина, детка, нам нужен Свазиленд?

— Не-а… А что это?

До Свазиленда ли, когда в кармане уже звенят ключики от новой машины?!

Глава 8. Маргарита Бенкендорф

1 января 2017 года. Утро. Сухаревская площадь. Москва.

Плывёт над Москвою бой часов. Вязнет в простуженном воздухе, но прорывается, разгоняя по переулкам липкую дрёму да запоздалые сны.

— Бом! — начинает Спасская башня.

— Бом-м-м! — вторит ей Сухаревка.

Стелется перезвон бархатным покрывалом, греются озябшие бульвары в медовом вареве созвучий. Словно горстью пятаков, рассыпаются гаммы по всей столице: от фешенебельных кварталов Бирюлёво до рублёвских трущоб. Дескать, просыпайся, город! Кто рано встаёт, тому Бог подаёт!

Так и длится эта вековая перекличка. Что обсуждают? О чём спорят?

— Бом! — доносится из Кремля.

— Бом-м-м! — возражает Сухаревка.

Но это хорошо, ежели ты снаружи, — стой, башку задрав, наслаждайся! А ежели внутри?!

Восемь медных литых ударов, и всё — по мозгам! Точно заперли тебя в пустой цистерне да молотят по ней пудовой кувалдой. Каждый божий час! К концу рабочего дня зенки сами из орбит выползут, без всякого окулиста! Умишком же тронуться можно!

Здесь, на третьем этаже Сухаревой башни, громыхание особенно мерзкое. Вроде и смолкло всё, но долго ещё гуляет по залам дребезжащее эхо, давя на уши всей тяжестью многотонных колоколов.

Гоша продрал глаза, потянулся. Вчерашняя выпивка всё ещё шумела в голове, ладно хоть не просилась наружу — и то славно!

— Спи, балбес! Не будет сегодня барышей! — стоя за прилавком, Костян мусолил во рту сигарету. — Могли совсем не приходить. Кому сегодня наши книжки нужны?! Первого января спозаранку-то?!

Кряхтя и постанывая, Гоша встал с табурета и принялся рыться в карманах.

— Кость, у тебя курева богато? А то у меня ещё с вечера кончилось…

— Ну и рожа у тебя! — протягивая пачку, сосед жалостливо оскалился. — Где отмечал-то?

— У брательника двоюродного, в Медведках.

— У тебя брательник есть? Ты ж не рассказывал про него.

— Двоюродный, — чиркнув спичкой, Гоша глубоко и смачно затянулся, — а что про него рассказывать?.. Отрезанный ломоть.

— В фараоны подался? Или в уркаганы?

— Хуже… На дохтура выучился.

— Чего ж в этом плохого?! В люди человек выбился!

— Да ну! Может, оно и выбился, только кисло с ним как-то… Не то… В хату заходишь, как в лавку антикварную… Это не разбей, то не залапай! Баба евонная тлёй вокруг порхает, в этом… как его… в пеньюаре банном, да щебечет без умолку. Что ж вы, говорит, Гошенька, за поповский фарфор грязными руками хватаетесь?!

— Бабла немерено?

— А то! Проктолог! Говорят, самому районному голове в жопу заглядывал! По всем стенам дипломчики почётные развешаны да мазня в рамах золочёных, как из Третьяковки!

— Ну ты даёшь! С таким брательником живи да радуйся! А рыло воротишь!

— Да ну! Не моё это! Дружки эти его с рожами постными… А как вы, говорит, Георгий Васильевич, относитесь к эскалации напряжённости в Центральной Азии! Тьфу на них! — Гоша и вправду сплюнул. — Да пошли вы в жопу со своим Тибетом!

— А чего ты хотел? Интеллигенция!

— Интеллигенция, как же! Я от этих мудозвонов уж не знал, где спрятаться, — к брательнику в кабинет забрёл. А там книг по шкафам мерено-немерено! Как у покойного князя Трубецкого, не меньше! Дай, думаю, полистаю чего-нибудь, пока к столу не позвали. Тяну книжку с полки, а она не тянется, тяну другую — та же петрушка. А тут и брательник подоспел. Ты, говорит, не парься, я их, говорит, стальным штырём прошил, как раз чтоб не таскали.

От неожиданности и обалдения Костян даже поперхнулся. Сигарета вылетела изо рта, и он зашёлся истерическим хохотом.

— А ты говоришь, первого спозаранку! — продолжил Гоша. — Наши книжки вообще никому не нужны!

— Ну ты, брат, и заливать!

— Хочешь - верь, хочешь - нет! — Гоша махнул рукой. — А я туда больше ни ногой! Да и не позовут… Я им весь толчок заблевал, а он у них, между прочим, под гжель расписан.

Рухнув на свой прилавок, Костян по-лошадиному заржал и добрых пять минут не мог успокоиться.

— Я как представлю себе тот толчок… — мало-помалу Костя пришёл в себя. — Ты, кстати, по каким делам Трубецкого знал?

— Откуда мне его знать?! Князя-то?!

— Не скажи! Он частенько на Сухаревке бывал…

— Так это ж когда было-то?! Он помер, мы с тобой небось ещё гимназию не закончили. Лет семь поди?

— Типа того…

Костя зевнул, и разговор сам собою увял. В огромные окна-бойницы постукивал ленивый зимний дождик. Косые струйки плыли по стёклам, тоскливо поблёскивая в свете фар. Унылыми звуками вечной пробки поплёвывалось Садовое кольцо.

Превозмогая дрёму, Гоша прохаживался взад-перёд по пустому залу, пока не прильнул к окну.

Светало нехотя. Рваные сполохи недалёкого пожара красили небо лиловым, отчего утренний сумрак казался только гуще и мрачнее.

— Слышь, Костян, не знаешь, что это горит в центре? Нехило-то полыхает! Я из метро выползал — уже горело, и до сих пор потушить не могут!

— Угу, — промычал сосед сквозь храп, — отчего ж не знать, знаю. Англичане Кремль подожгли.

— Да ты что?! — от таких известий у Гоши пересохло во рту. — Ладно брехать-то!

— Собаки брешут! Заложили фугас с напалмом прямо под Арсенальную башню — так долбануло, что у нас на Мясницкой чуть окна не вынесло!

— А нахрена?!

— Да кто ж этих супостатов знает-то?! Нам с тобой не понять, это ж политика!

— А почему в новостях молчат?

— Ну да! Скажут тебе про это в новостях! Как же!

Мысли забегали очумелой белкой в колесе.

«Так… Мыло, соль и спички в доме есть, а вот крупа заканчивается…»

— И что теперь будет?! — Гоша совсем поник. — Война?!

— Мобилизацию пока не объявляли… — сосед удручённо вздохнул. — Ты, кстати, военнообязанный?

— И ты молчал?! Надо ж по магазинам бежать!

— Сиди, дурак! — Костян прыснул со смеху. — Закрыты они ещё! Ой, не могу! Видел бы ты сейчас свою рожу похмельную! Ой, держите меня!

На еле гнущихся ногах Гоша доплёлся до своего прилавка.

— Ну ты и дебил! — он осел на табурет. — Идиота кусок!

— А чё?! Не хуже твоего проктолога получилось!

— Да иди ты!

— Не кипишись! Успеем ещё в лабас! — сосед хлопнул Гошу по плечу. — Вот смену закончим и обязательно подлечимся! Я угощаю!

— Шуточки у тебя… А что на самом деле?

— Да так… Барыньке одной особняк подпалили. Бутылку с керосином в окно, и тю-тю!

— Богатая барынька? Много добра сгорело?

— Ну как… — Костян развёл руками. — Баронесса! Фамилию только забыл… Немецкая какая-то… Длинная… Типа, как Штангенциркуль. Звать Татьяна Романовна… А фамилию забыл… Только не ахти она богатая. Там и не особняк, а так — хатка на пять комнатёнок. А из прислуги только горничная, да и та скорей приживалка, а не горничная. Даже непонятно, зачем и кому её поджигать вздумалось.

— Ну, Кость, мало ли… Может, ухажёра отшила, вот он и мстит теперь.

— Да какие там ухажёры?! Ей за полтинник!

— Вдова?

— Типа того… Дева старая… Был у неё полковник один… Из родовитых! Типа князь! Сватался, свадебку собирались сыграть, а потом и сгинул… на афганской.

— Так это ж когда было-то?!

— Во-во! Уж четверть века, почитай… Вот так с тех пор траур по нему и носит. Мы её в детстве, — Костя улыбнулся, — чёрной каланчой меж собой называли. Худая, как щепка. Высоченная! Ну, нам тогда казалось, что высоченная. И в чёрном вся. К бате моему в лавку частенько заходила… Пока жив был родитель мой…

— Снова ты, Костян, заливаешь! Где ж это видано, что бы князь на войне погиб! Они по штабам сидят, бумажки перекладывают!

— Тут уж не знаю, врать не стану. Так люди говорят… Только то знаю, что…

— Простите, пожалуйста! — звонкий девчачий голос прервал беседу.

Деваху, подозрительно трущуюся у прилавков, Гоша приметил давно, что и немудрено, в пустом-то зале. Но вот как она подкралась к ним с Костяном, это бдительный торговец прозевал.

Лет двадцати, явно из губернской бедноты, видок девица имела более чем задрипанный. Две белесые гимназические косички торчат в стороны из-под нелепого беретика, поношенное пальтишко едва по швам не расходится. И очки! Что может изуродовать бабу больше, чем толстые очки?!

Видать, мечтала поступить в театральное, а приехала в столицу и внезапно выяснила, что ни кожи ни рожи бог не дал. Не то что в артистки, на панель не пробиться. Вот и работает посудомойкой да учится на какого-нибудь агронома, прости господи.

— Простите, пожалуйста, — повторило чудо-юдо, кивая на Гошин прилавок, — это ваше?

По-пацански засунув руки в карманы, она нагловато пялилась на барышника парой мутно-фисташковых глаз.

— Чего надо?! — Гоша демонстративно осмотрел замарашку с ног до головы. — Любовные романы на первом этаже.

— Можно посмотреть?

Подарочное издание «Британской мифологии» обошлось Гоше по тридцать рублей за штуку. На пробу он взял парочку экземпляров, но за две недели так ни одного и не продал. Тут и солидный покупатель языком зацокает, а уж этой-то нищебродке оно точно не по карману!

— Ты руки с мылом мыла?! Тебе тут что, изба читальная?! Залапаешь, кто у меня потом это купит?!

Деваха равнодушно пожала щуплыми плечами, развернулась и молча побрела прочь.

— Ходят тут… — бросил Гоша ей вслед.

Костян, казалось, проглотил язык. Он минуту, будто филин, вертел башкой, переводя обалделый взгляд то на товарища, то на удаляющуюся барышню, пока наконец не пришёл в себя.

— Ну ты и лох, доложу я тебе! Послал боженька идиоту буженинки в постный день!

— Кость, сорок пять с полтиной! Куда я потом…

— Ты что, не знаешь, кто это такая?!

— Щас! Должен я всякую белорыбицу пучеглазую в лицо знать!

— То, брат, не белорыбица! — Костян со значением усмехнулся. — То, брат, манность небесная! Чё, правда, не знаешь?! Или гонор решил показать?!

— Откуда мне знать?!

— Ну да… Ты ж у нас с полгода, а она больше у антикваров трётся, к нам сюда почти не заходит…

— У антикваров?! Эта кикимора болотная?! Да ты шутишь!

— А ты думал?! В иной месяц всю кассу им и делает! Она на тятенькины денежки весь рынок купить может! Вместе с башней!

— Ладно брехать-то!

— Собаки брешут! Бенкендорфа это дочка!

— Да иди ты! Графа Бенкендорфа?! Министра финансов?!

— И внучка покойного князя Трубецкого!

— Ой-ой-ой! А ещё принцесса уэльская, и англичане Кремль подожгли! Ты, Кость, сперва придумай, что врать, а уж потом ври! То она у тебя дочка Бенкендорфа, то внучка Трубецкого!

— А одно другому мешает?! Они ж там давно все переженились!

— А чё ж одевается, как побирашка?!

— Мне почём знать?! С жиру бесится!

— Да ну тебя! — Гоша вытянул ноги под прилавком. — Не досуг мне твои россказни слушать. Я лучше ещё посплю.

— Как знаешь. Только покупательницу ты потерял некислую! Штучная покупательница!

— В следующий раз…

— А не будет, Гоша, следующего раза. Злопамятная она. Графиня!

Громыхали тележки чернорабочих, таскавших на свалку пустые коробки и прочий хлам. Дождь за окнами усиливался. Проржавевшие водосточные трубы утробно журчали, нагоняя дрёму. И снилась Гоше Чёрная Каланча с бутылкой керосина. Что ж ты, говорит, Гошенька, сиротинушку-то обидел? Снилась буженина с морошкой да белорыбица под чесночным соусом, снилось, что и не Гоша он вовсе, а граф Бенкендорф, что живёт в Кремле, ездит на белом лимузине и на большом станке печатает деньги. И все было бы хорошо! Просто здорово! Кабы не англичане!

— Андрей, подождите меня, пожалуйста.

Голос давешней «штучной» покупательницы возвратил Гошу из грёз на замусоренный книжный рынок. Рядом с девахой тёрся какой-то очкарик не менее затрапезного вида. Однако ж к груди парень прижимал стопку антикварных книг тыщи на три как минимум.

«Похоже, не врал Костян! Может, и не графиня, но при бабле мамзелька!»

Барышня между тем уже шла в его сторону.

— Маргарита Христофоровна, — прошептал товарищ, наступив Гоше на ногу.

— Сколько? — она кивнула на всю ту же «Британскую мифологию».

— Сорок пять пятьдесят… Маргарита… Христофоровна…

Небрежно швырнув на прилавок мятый полтинник и забрав книгу, барышня вернулась к своему кавалеру.

— Пойдёмте, Андрей. Теперь всё.

— Ну, брат, выходит, тебе нынче проставляться! И рупь за подсказку! — Костян в очередной раз едва ли не катался по полу. — Повезло тебе, уж больно ей твоя книжонка приглянулась!

— Так ты не шутил?!

— Охота мне тебя байками кормить?! Говорю же, графиня!

— А что крендель с ней? Хахаль ейный? У графьёв теперь мода такая — в обносках ходить?

— Навряд ли хахаль… Андрюха это Фролов, студентик. Давно у нас тут мелькает. Правда, покупает редко. Больше разглядывает. Хотя… В последнее время и покупать стал…

— Ну… Коли у неё деньжищ и так куры не клюют, ей и мужик-то без надобности, только в койку! А такие, как этот, бабам нравятся.

— Яшку-одессита знаешь?

— Конечно! Кто ж Яшку-то не знает?! А что?

— Его кореш.

— Яшкин?!

— Ну да.

— Он же типа приблатнённый… На вид — так точно! А этот… Хлюпик какой-то…

— У Яшки много корешей, Гош. Разных. С месяц, как объявился, а уже такой кодлой оброс! Но знаешь, — Костян нахмурился, — мутный он тип, этот Яшка! И лезть в его дела, корешей его обсуждать я бы не стал.

Глава 9. Сначала - Аксакова!

1 января 2017 года. Утро. Крестовский остров. Санкт-Петербург.

Игра началась. Судя по тому, что визготня и причитания старой графини были слышны уже с крыльца, Лизонька постаралась на славу!

«Что, господин барон, ваш выход?! — Крюденер снова вдавил кнопку звонка. — Ведь так и окоченеть можно!»

Отворять ему не торопились.

Нагие деревья поскрипывали под тяжестью обледеневших веток, мутная гриппозная изморось липла к их коре и мгновенно застывала. Нева искрилась холодной электрической рябью, с чудовищным лязгом ветер трепал дорожные знаки, а вместе с ними — пальто и измотанные нервы.

«Оглохли они там, что ли?!»

Барон позвонил ещё раз. Потом ещё. Прислушался.

Скандал, разгоревшийся в гостиной у Плевицкой, принимал уже формы вселенской катастрофы. Теперь кричала Лизонька. Всех слов было не разобрать, но что-то про кровавых опричников, тюрьму народов и засилье клерикализма.

«Ах, Лиза! Только не переиграй, малышка! Только не переиграй!»

Мысли о возлюбленной дурманом растекались по всему телу. Кто бы мог подумать, что какая-то белобрысая чертовка способна довести его до безумия!

«Ну и влип же ты, господин барон! — Крюденер обречённо вздохнул. — Как гимназист прыщавый!»

Вглядываясь в бледную полоску рассвета, он задумчиво раскурил сигару. Чёрная гуашь речных вод ненасытно впитывала, казалось, весь свет, скупо изливаемый с небес.

«Одиннадцатый час, а хоть глаз коли! Бывают ли здесь настоящие рассветы? Порою начинаешь в этом сомневаться… Не город, а наваждение дьявольское… Сам Кафка бы с ума сошёл!»

Вслед за сигарой из кармана был извлечён телефон, но звонить никому не понадобилось. Замок наконец щёлкнул, и в проёме двери показалось взволнованное лицо полковника Сухотина.

— Доброе утро, Витольд Юлианович. И с Новым годом вас! Заставили ждать? — полковник протёр вспотевшую лысину напудренным платочком. — У нас тут такое… Лишь на вас и уповаем!

— Что-то случилось?! — изображая озабоченность, Крюденер поднял правую бровь. — У Надежды Леонидовны опять истерика? Её можно понять… Столько всего разом… И это убийство, и покушение на Воронцова…

— Нет! Слава богу, нет! С Наденькой всё в порядке! Тут другое… Антонина Петровна нашла у дочери какую-то запрещённую книжку и теперь лютует!

— А как же Инга Витальевна? Её чары на сей раз не сработали?

— На беду, она уехала.

— В Москву? Право, нам будет её не хватать.

— Нет, Наденька сказала, куда-то в пригород. По делам.

— И, оставшись без присмотра, графиня взялась за воспитание дочери?

— Боже праведный! Вы не представляете! Дым коромыслом! — полковник картинно воздел руки. — Но входите же, не то мы дам простудим!

— Михаил Евгеньевич, — барон перешёл на шёпот, — мне, право, неловко… Вы не напомните, как зовут дочь Антонины Петровны? Признаться, запамятовал…

— Лизонька. Елизавета Гавриловна.

Мягкий полумрак гостиной только подчёркивал всё то прекрасное, что было в этом бесенёнке. Сейчас Лиза напоминала хрупкую, беззащитную фею. Неровный свет камина дрожал в огромных заплаканных глазах, обнажая их трепетную бездонность.

«Интересно, феи плачут? И как нужно постараться, чтобы их до этого довести?»

Барон не выдержал и украдкой подмигнул ей. Дескать, всё в порядке, милая, я уже здесь. Заметила. Но виду не подала. Умница!

Затравленно вжавшись в кресло, Лиза умудрялась огрызаться.

— Вам бы, маменька, на митингах выступать! С вашей идиотской логикой, вы попам всю паству распугаете! Даже тех, кто на митинги за деньги ходят! Хоть какая-то польза отечеству будет!

— Лизавета! Ты разговариваешь с матерью!

Появления новых зрителей графиня не заметила. Изображая добродетель и скромность, она тем не менее умудрялась занимать весь диван напротив дочери. Временами её голос срывался на визг, а назидательные слюни летели во все стороны. Колорита добавлял видавший виды цветастый сарафан, в котором достопочтенная Антонина Петровна больше напоминала деревенскую Матрону, чем даму из общества.

— Уважение к старшим, — продолжала графиня, — это первое, что отличает истинного православного от какой-нибудь неруси басурманской! Матерь-Церковь учит нас смирению…

Найдя глазами Плевицкую, барон виновато поклонился. Прима сидела за роялем немного поодаль и тихонько терзала инструмент. В ответ она лишь пожала плечами, мол, какие уж тут формальности.

«Чересчур спокойна. Даже странно… Не очень-то на неё похоже. Но как же изящно бегают пальчики по клавишам! Не будь Лизы, за нею бы приударил!»

— Ваша Церковь, маменька, — конструктивная полемика между тем не угасала, — вместе с вашим КГБ приведут бедную Россию к катастрофе!

— Боже! Лиза! — графиня побледнела. — Разве в Церкви учат плохому?! Это всё твоя змеюка-Бенкендорф! Это она тебя подучила! Ох, горе моё, горе… Видел бы тебя твой отец-покойник! С чужих слов поёшь, а своё разумение где? КГБ ей не угодило, Церковь у нас плохая…

— Антонина Петровна, душечка, — вмешался барон, — я не думаю, что Елизавета Гавриловна хотела оскорбить ваши религиозные чувства. Просто…

— Витольд Юлианович! — его наконец заметили. — Доброе утро!

— Как ваше самочувствие? — целуя графине руку, Крюденер застыл в поклоне. — Выглядите превосходно! Вам так к лицу этот чудный наряд «а-ля рюс»!

— Какое уж тут самочувствие, — жалобно пропыхтела Антонина Петровна, — с такими-то детьми… Раньше срока в могилу сведут!

«Зря я спросил. Еще не накудахталась, курица старая…»

— Вот, полюбуйтесь! — Антонина Петровна кивнула на стол, за которым давеча вызывали дух Распутина. — Какими книжками зачитывается современная молодёжь! Это же форменное святотатство! Гнусный, лукавый поклёп на веру Христову!

Предложение полюбоваться было, разумеется, чисто фигуральным, но барон не преминул им воспользоваться. Он подобрал со стола тонкую потрёпанную брошюру и устроился в свободном кресле.

Задумчиво шурша страницами, Крюденер ждал, пока графиня перестанет исходить на соловьиный помёт, а полковник хотя бы чуточку успокоится. Невзрачной тенью тот стоял, прислонившись к комоду, и нервно мусолил потухшую сигару во рту.

«Этот боров точно должен что-то знать… Но как же он баб боится! Только прикидывается дамским угодником!»

Наконец Сухотин чиркнул спичкой и замаячил по гостиной из угла в угол.

— Кошмар! — барон с сочувствием покосился на Антонину Петровну. — Это безнадёжно!

— Вот именно! — обретя союзника, графиня вновь оживилась. — Вот именно, Витольд Юлианович!

— Одного не пойму, что нашла здесь наша бдительная цензура? По-моему, очень слабый школярский текст, я бы даже сказал — жалкий. Вы только послушайте: «Вне зависимости от событийного наполнения социальной истории, имманентная сущность человека предвечна и абсолютна. Не нуждаясь ни в каких обоснованиях своих прав на вечность…» — Крюденер швырнул книжку обратно на стол. — Помилосердствуйте! Какой пафосный бред!

— У вас, верно, нет детей, барон?! — графиня снисходительно покачала головой.

— Не знаю. Надеюсь, что нет, — он улыбнулся, — но какие в мои годы?! Мне всего тридцать семь!

— Когда обзаведётесь, тогда поймёте! Как-то в частной беседе, — графиня приосанилась, — Зинаида Николаевна Волконская назвала эту, с позволения сказать, работу самой удачной идеологической диверсией британских спецслужб за последние лет пятьдесят. Молодёжь глупа и неопытна! Спасительная простота Христовой веры для них оказывается недоступной! Им лукавое хитроумие подавай! А после неудачного опыта немецких коммунистов обезьяной Дарвина уже никого не удивишь! Вот и изворачивается британский змий…

— Простите, Антонина Петровна, но как раз хитроумия я здесь и не усмотрел. Старо, как мир. Альбигойцы исповедовали нечто подобное ещё в двенадцатом веке… Боюсь соврать… Средневековье не вполне моя тема…

— Вы, Витольд Юлианович, взрослый образованный человек! Не то что эти неучи! Им в уши льют яд, отравляющий душу, а они… Ох, что и говорить…

Графиня махнула рукой, и на этом фонтан её красноречия иссяк. Успокоился и полковник. Теперь он вальяжно дымил сигарой, пристроившись в кресле у самого камина.

— И что стало с автором, позвольте спросить? — выдержав недолгую паузу, Крюденер вернулся к разговору. — Я надеюсь, награда нашла героя?

— Её подвергли остракизму, — наконец-то заговорил Сухотин, — и она эмигрировала. Лет десять назад был очень громкий процесс… Здесь, в Петербурге.

— Её?! — барон снова взял со стола брошюру. — Наталья Аксакова. «Эгалитаризм или человеческое достоинство»… И за подобную ересь лишают гражданских прав?!

— Вот именно, что ересь! Я бы её за это в Сибирь отправила! — графиню перекосило злобой. — Пешком! Миндальничает наша власть с врагами, ох миндальничает!

— Вы же не будете спорить, барон, — полковник уже утопал в табачном облаке, — что гражданское преследование намного гуманнее уголовного? Россия в этом отношении уникальна. Повсюду в мире инакомыслящих преследуют наряду с убийцами и грабителями.

— С формальной точки зрения вы правы, Михаил Евгеньевич… — на мгновение Крюденер задумался. — Но мне любопытно было бы узнать, какая доля этих несчастных предпочла бы десять лет Сибири вашему хвалёному гуманизму? Сама ведь процедура остракизма крайне унизительна. Все ваши друзья и родственники публично от вас отрекаются, и вы становитесь абсолютным изгоем! Да и сопутствующее лишение гражданских прав, доложу я вам… Медицина, образование, социальные гарантии… Неудивительно, что все они эмигрируют.

Полковник неопределённо кивнул и промолчал.

— Наталья Аксакова… — погрузившись в раздумья, барон мечтательно смотрел в пламя камина. — А не было ли у неё сестры?

— Кажется, была… — подтвердил Сухотин. — Да, определённо. Ирина, ведь так её звали?

— Да, Ирина…

— Вам доводилось пересекаться? Простите, если был бестактен…

— Пустое, Михаил Евгеньевич, — Крюденер изобразил смущение, — это было давно… Очень давно… Первая любовь — самое яркое чувство. Длится всего пару месяцев, а вспоминается потом всю жизнь…

— Я бы на вашем месте поостереглась в этом признаваться, — Антонина Петровна кивнула на всю ту же книжицу, — одно ведь семя!

— Вы несправедливы, Антонина Петровна, — Плевицкая хлопнула крышкой рояля, — Ирина Аксакова была первой, кто подписал остракон сестры, и ей хватило мужества выступить на процессе. Это ли не пример гражданской сознательности?! Как минимум этот поступок достоин уважения.

— Тяжкий, должно быть, крест! Для одних, — барон со вздохом посмотрел на Лизоньку, — ты Иуда, для других — сестра Иуды! Вы о ней что-нибудь знаете, Надежда Леонидовна?

— Нет… — на краткий миг Плевицкая отвела взгляд. — После той истории о них обеих ничего не слышно. Давно уже…

«А ведь что-то знает… Знает, но боится сказать. Или не хочет…»

— Жаль… Было бы интересно повидаться… Столько лет прошло…

— Мы, верно, утомили Наденьку нашими разговорами о политике, — Сухотин недвусмысленно подмигнул барону, — расскажите лучше про Бразилию. Вы ведь собираетесь продолжить поиски?

— Разумеется! Но, признаться, я несколько поиздержался. Археологическая экспедиция — предприятие не дешёвое.

— Ищете спонсоров? — графиня встряла с советом. — Обратитесь к княгине Волконской. Это очень мудрая женщина, уверяю вас! Ваши исследования, безусловно, приносят пользу отечеству, и я уверена, вы с Зинаидой Николаевной найдёте общий язык!

— Я не хочу быть неправильно понятым, Антонина Петровна, но для меня моя независимость важнее всяких денег, а связь с государственными структурами — это ведь ещё и дополнительная ответственность!

— Обратитесь к Христофору Александровичу Бенкендорфу, — полковник пожал плечами, — он хоть и министр, но благотворительностью занимается исключительно как частное лицо. Я думаю, ваши изыскания…

К концу фразы Сухотин уже понимал, что допустил промашку, однако было поздно.

— Бедный, бедный граф! — с новыми силами запричитала Антонина Петровна. — Получить такое счастьице на старости лет! Юная графия Бенкендорф — это же сущая дьяволица! От неё — только смута и разлад. И другие, на неё глядя, в свиней превращаются! Лизавета, ты меня слышишь?! Это и к тебе относится!

— Маменька, вы не смеете так! — Лизонька вскочила. — Вы!.. Вы!..

Она всхлипнула и бросилась к выходу.

— Не слишком ли вы строги с дочерью? — Крюденер поднялся с кресла. — Она ведь простудится!

— Ничего страшного, ей полезно! Заодно дурь из головы выветрится!

Барон лишь вздохнул и поспешил за Лизой.

Во дворе она стояла, прислонившись к дереву, и курила. Свет низкого солнца, бьющего из-за туч, зыбкою тропою стелился по реке, делая точёный силуэт девушки ещё прекраснее.

Ледяной туман и тучи развеялись, но резко похолодало.

Барон нежно набросил своё пальто Лизе на плечи и коснулся губами её затылка.

— Ты — умница! Это был потрясающий спектакль! Плевицкая явно что-то знает. А твоя драгоценная маменька…

— Теперь ты видишь, каково мне?! Ты видишь, как она отравляет мне жизнь?! — Лиза с рыданиями бросилась к нему на шею. — Как же я её ненавижу!

— Не плачь, милая… — он крепко прижал её к груди. — Не плачь…

— Ненавижу! Ненавижу! — Лиза билась в истерике. — Когда она наконец сдохнет?! Когда ты сделаешь меня сиротой?!

— Все готово, нужно лишь подгадать момент. Но…

— Что?

— Ты не передумаешь? Не пожалеешь? Потом…

Рыдания прекратились, но, прежде чем ответить, Лиза долго молчала.

— Нет. Я не передумаю, — голос дрожал, но дрожал металлом. — Только мне страшно, Паша! За тебя страшно! А вдруг тебя кто-нибудь разоблачит?!

— Кто меня может разоблачить, глупенькая?! — он засмеялся. — Только Аксакова! Мы очень похожи с беднягой Витольдом. В Питере он не жил, фотокамеры боялся, как огня… Фотокамеры и пауков. Представляешь?! На тигров в одиночку ходил, а пауков боялся! Смешной был тип!

— А Воронцов?! Про него говорят…

— Ему ещё из больницы надо выбраться, твоему Воронцову!

— А ведьма?! Она что-то подозревает… Так странно смотрела на тебя позавчера…

— Ты просто ревнуешь, — он опять засмеялся, — она на всех так смотрит. Это их шарлатанские штучки.

— Нельзя её недооценивать!

— Кстати, где она? Какие у неё могут быть дела в пригороде?

— В Петергофе. Видно, в музей захотелось.

— Странно… Какая срочность ехать туда спозаранку? Не такой уж это популярный музей… Выведай, что сможешь.

— Хорошо.

— Ты была на Николаевской?

— Да… Но узнать удалось немного, — Лиза уже пришла в себя, — квартира на Николаевской, действительно, принадлежит Наталье Аксаковой, но в ней никто не живёт. Правда, за коммунальные услуги кто-то исправно платит. Ещё дворник сказал, что изредка вечерами приезжает какая-то барыня на дорогой машине. Уезжает за полночь и почти никогда не ночует.

— Кумушка свила гнёздышко для любовника?

— Может быть…

— Что за барыня?

— Сказал, похожа на какую-то артистку, но вспомнить не смог. Говорит, невысокая, тёмненькая, от сорока до пятидесяти.

— Брюнетка? Шатенка?

— Не знает он таких слов. Тёмненькая. Я бы вообще не слишком доверяла этой алкашне! У них, если не бабища с рынка, уже барыня и артистка! Да и дорогая машина…

— Марка, номер?

— Номер обещал записать за дополнительную плату, а в марках он тоже не разбирается.

— Да… Это не Ирина, — он задумчиво смотрел вдаль, — а вот на Плевицкую очень похоже…

— Почему ты считаешь, что не Ирина?

— Ей должно быть чуть больше тридцати. И я мельком видел у Крюденера её фотографию, она — рыжая. Ваша бы ведьма вполне подошла.

— Не будь таким наивным, Паша! Сменить фамилию в России не так просто! Кроме того, Инга — москвичка.

— Да шучу я…

— А волосы ведь и покрасить можно.

— Разве рыжая станет краситься в тёмный?

— Ты отстал от жизни в своей Швейцарии. Многие дамы, особенно которые в возрасте, красятся под Волконскую.

— Ну и мода в современной России! А твоя мать, правда, знакома с княгиней?

— Ещё чего! — Лиза презрительно усмехнулась. — Ей бы хотелось, чтобы все в это верили. Иной раз её послушаешь, так Волконская чуть ли не по пять раз на дню звонит советоваться с нашей многомудрой Антониной Петровной! Слушать противно!

— Умора! — он от души расхохотался. — Так как же нам быть? Найти Ирину нужно во что бы то ни стало! Она — единственный человек, способный меня разоблачить. И я удивлюсь, если она сама не ищет встречи со мной… А ей меня найти проще…

— А где теперь то фото, что ты видел у Крюденера?

— Мне пришлось устроить небольшой пожар… Да и толку от него? На нём Ирине лет пятнадцать.

— Нужно поискать в интернете фото Натальи. Они ведь, говорят, близнецы.

— Зачем? Мы по всему городу будем бегать? Да и пробовал я… Даже в связи с судебным процессом никакие фотографии не публиковались. Слушай, а эта ваша Бенкендорф может что-то знать про семью Аксаковых?

— С чего бы?! Хотя… Спросить можно… Только при Рите не повторяй того, что ты тут наплёл. Для нее Аксакова — кумир!

— Хорошо, не буду. Но ведь Плевицкая что-то знает… Я почти уверен, что цветочки на Николаевскую ездит поливать она.

— Паша, пойми, если бы Плевицкая была связана с Аксаковой, она бы знала, что ты — не Крюденер! И сидел бы ты сейчас в Крестах! Фараоны бы на тебя ещё и бомжа этого повесили!

— А вдруг они меня шантажировать хотят? Слушай, — лже-барон шаловливо улыбнулся, — а может, мне с ней замутить?!

— Ах ты мерзавец! — звонко рассмеявшись, Лиза схватила его за ухо, но тут же стала серьезной. — Я тебя никому не отдам! Ты меня слышишь?! Ни Плевицкой, ни ведьме! Никому! Ты слышишь?!

— Я люблю тебя… — прошептал он. — Только тебя!

Их губы встретились в поцелуе, заставив померкнуть все звуки вокруг. Низкое зимнее солнце грело их своими лучами, и даже ветер уже не рвал на части, а ласкал.

— Нам пора, — возвращаться в дом Лизе не хотелось, — слишком долго… нас хватятся.

— Конечно, пойдём-пойдём… Ты узнала про этого… Про Веневитинова?

— Да. То есть нет. Я была во всех трёх ассоциациях коллекционеров, и ни в одной из них он не числится. Мне сказали, что мелким коллекционерам нет смысла у них регистрироваться. А может статься, что кольцо, которое ты ищешь, просто семейная реликвия и пылится у него где-нибудь на дне бабушкиной шкатулки.

— Сколько Веневитиновых в телефонной книге?

— Человек двадцать…

— Не так уж и много, — Паша вздохнул, — но это подождёт. Сначала — Аксакова!

Глава 10. Восхищаться будете Бёрнсом!

1 января 2017 года. Утро. Сухаревская площадь. Москва.

— Это место в работе Аксаковой, оно, ну, как бы самое слабое, — Андрей говорил сбивчиво и косноязычно, — когда она пишет о предвечности человека, то что она имеет ввиду? Если это… ну… типа мистическая сентенция, то чем это лучше клерикальной пропаганды? А если некоторая… как бы… образная метафора, то получается слишком туманно.

«А ведь полемист из него никудышный, — отметила Рита, — говорит, словно кирпич грызёт!»

Пережидая непогоду, они стояли в галерее Сухаревой башни, посреди кучки таких же отчаянных книголюбов. Дождь стал проливным. Превращая сугробы в неаппетитную бурую кашицу, он заливал московские улицы словно из брандспойта.

— Знаете, Андрей, юным барышням, в принципе, свойственна некоторая метафоричность, — поправляя очки, Рита неотрывно смотрела в его глаза, — особенно, если они влюблены.

Наблюдать за Андреем было забавно, он мгновенно покраснел и чуть не выронил стопку книжек, которую всё ещё прижимал к груди. Девушка едва сдерживала улыбку, продолжая буравить его серьёзным и пристальным взглядом.

— Вы… — ещё чуть-чуть и Андрей начнёт заикаться. — Что вы имеете ввиду?

— Аксакову, конечно.

— Аксакову?! Юная барышня?!

«Нет, так не сыграешь… Неужели даже на этот счёт не просветили?»

На заседаниях их кружка Андрей стал появляться около двух лет назад. Кто его рекомендовал, Рита не помнила. Обычный, слегка нескладный провинциальный мальчик с восторженным блеском в глазах и патологической тягой к справедливости. Кажется, они называют себя романтиками.

Рита повидала немало таких. Как правило, после двух-трёх заседаний они больше не появлялись. Им больше нравилось «страдать за Рассею», чем делать хоть что-то полезное, а страдать проще в одиночестве — не мешает никто.

Вопреки ожиданиям, Андрей приходил снова и снова, пока наконец не сроднился с их небольшой коммуной.

Рита, однако, едва ли выделяла его из прочих. Суждения поверхностны до наивности, узкий, как и у большинства технарей, кругозор. Ещё пару месяцев назад Рите пришлось бы напрягаться, вспоминая, как он выглядит.

Кажется, в середине октября… Да, именно тогда Рита случайно подслушала разговор Глаши Стахеевой и Женечки Горчаковой. Обсуждая Андрея, две овцы даже поспорили на шоколадку, кто первый затащит его в постель.

Дескать, за лето наш Андрюшенька возмужал, из сопливого студентика превратившись в истинного русского витязя.

Витязь из очкарика, конечно, тот ещё, но Андрей, действительно, изменился.

Он начал подстригать бороду и в целом выглядел более опрятно, а в одежде даже обнаружилось подобие вкуса и стиля.

Но главным было то, что Андрей переменился внутренне. Он словно моллюск закрылся в своей раковине. Став скрытным и молчаливым, он будто боялся выдать какую-то тайну случайно брошенным словом.

А ещё у него появились деньги. Время от времени, как сегодня, например, Андрей совершал покупки, довольно странные для бедного студента, живущего на стипендию.

Всё это заставляло задуматься, а выводы, к которым неизбежно приходила Рита, её пугали.

— Юная барышня?! — изумлённо повторил Андрей. — Я считал…

— Ей было двадцать четыре, когда она эмигрировала, немногим больше, чем нам с вами, — Рита позволила себе улыбнуться, — вы не знали?

— Не знал… Она была влюблена?

— Понятия не имею. Но почему бы и нет? Поговаривали, что в её конфликте с сестрой был замешан мужчина. Впрочем, я не слишком бы доверяла этим сплетням.

— Почему?

— В оправдание собственной низости мы ведь всегда придумываем уважительные причины, — Рита продолжала улыбаться, но уже с горечью, — не так ли, Андрей? А придумывая оправдания другим, мы авансом выдаём индульгенцию и себе. Так и рождаются подобные слухи.

— Не знаю… А что стало с ней потом?

— С кем?

— С сестрой.

«Не понял. Или сделал вид, что не понял…»

— Меня никогда не интересовала её судьба.

— А мне было бы интересно, — Андрей нахмурился, — можно ли вообще жить с такой тяжестью на сердце?

— Боюсь, что да. Но вряд ли нам стоит продолжать беседу здесь, — Рита оглянулась, — на рынке ни души, а тут народу, как на похоронах Распутина! Может, пойдём? Нам ведь только площадь перебежать.

— А книжки? Их ведь зальёт?

— Где-то у меня должен быть большой полиэтиленовый пакет… — она зашуршала содержимым сумочки. — Нужно было сразу… Как-то я не сообразила.

Шлёпая по лужам, они пересекли площадь и нырнули в подъезд.

Как маленькая девочка, Рита наслаждалась своим озорством. Подумать только! Графиня Бенкендорф козочкой скачет под дождем на глазах у всей почтенной публики!

— Я люблю такую погоду, — она весело осматривала своё насквозь промокшее пальто, — есть в ней что-то истинно московское! Истинно… — заметив, что происходит с Андреем, Рита осеклась. — Что с вами?! Вам плохо?!

Высоко запрокинув голову, он прислонился к стене и тяжело дышал. Кровь тонкой струйкой текла уже по подбородку, но Андрею мешал прижатый к груди пакет.

— Простите, Рита… Сосуды… Сейчас пройдёт.

— Давайте книжки. Вам нужен платок?

— Спасибо, у меня есть, — освободив руки, Андрей порылся в карманах и вытер кровь, — так теперь часто… Сперва льёт, как из ведра, потом резко заканчивается.

— И давно у вас это?

— Точно не помню… Кажется, с весны…

«А вот тебе и та самая уважительная причина… Серьёзно болен, а на лечение денег нет… — теперь для Риты всё окончательно прояснилось. — Только провокаторов нам не хватало…»

В лифте запахло дорогим парфюмом, и мысли с одной грустной темы невольно переключились на другую.

— Боже праведный! — Рита брезгливо скривилась. — Похоже, вам, Андрей, предстоит знакомство с моей маменькой. Я не заметила, была ли её машина у подъезда… Но прятаться от неё я не собираюсь. Ведите себя естественно. Хорошо?

Всё ещё прижимая платок к носу, Андрей неуверенно кивнул.

Однако в квартире посторонних не было. Только блаженно похрапывала в своей комнате Анна Игнатьевна, бывшая няня Риты, да рыжая Матильда с радостным урчанием метнулась в ноги к хозяйке.

— Уже ушла, — Рита со вздохом положила книжки на стол в гостиной, — словно нарочно подгадывает, когда меня нет.

На том же столе обнаружился пухлый конверт с новогодней открыткой от родителей и пачкой сторублёвых купюр.

Читая дежурные пожелания, девушка не прекращала разговора.

— У вас новый свитер, Андрей? Вам идёт. Подарок?

— Да… подарок… Тётя недавно прислала.

Сидя на краешке стула, Андрей заёрзал и покраснел — врать он не умел.

— Тётя? Вы о ней ничего не рассказывали?

— Наверное, как-то к слову не пришлось…

— Знаете, Андрей, — закончив читать, Рита понюхала открытку, — в последнее время мне везде мерещится этот запах… Даже сегодня на рынке… Хотя, моей маменьке там взяться неоткуда… Полоцкий парфюм… Гнилой запах роскоши, цинизма, предательства… — она небрежно швырнула открытку на стол. — Как ваше самочувствие? Сварить кофе? Или вам сейчас лучше, наоборот, повременить с кофе?

— Не знаю… Но от кофе я бы не отказался.

— Не знаете?! То есть, у врача вы не были?!

— Ну…

— Как знаете, Андрей. Кофе-то мне не жалко.

Рита и не заметила, как подхватила на руки благодарную Матильду и, прижав её к груди, отправилась на кухню.

«Как плюшевого медведя, — думал Андрей, сочувственно глядя ей вслед, — расстроена, что с мамой разминулась, хоть и виду не подаёт».

Все знали, что отношения Риты с родителями далеки от безоблачных. Она была слишком принципиальной, чтобы уживаться в высшем свете с его пошлостью и жеманством. Всю свою нереализованную дочернюю любовь Рита вкладывала в заботу о своей бывшей няне — бедной старой женщине, страдающей болезнью Альцгеймера. Глядя, порою, как Рита с нею мучается, Андрей понимал, что сам так бы не смог.

Но сейчас Андрей мучился сам. Он наврал про свитер, и Рита, кажется, это поняла. Ей хватило деликатности сменить тему, однако лжи Андрей не выносил, особенно когда приходилось лгать самому.

«Соня хочет держать всё в тайне, а сама заваливает меня дорогущими подарками! Почему мы должны от всех прятаться?! Надоело!»

Нервно он расхаживал по комнате, не находя себе места от стыда.

Постукивали ходики, на кухне Рита жужжала кофемолкой, и это мало-помалу успокаивало.

Андрею нравилось бывать здесь. Большой круглый стол посреди гостиной, где и проходили заседания их кружка, стулья вокруг, диван да несколько шкафчиков вдоль стен — скромно и без излишеств.

Словно бы ища поддержки, Андрей озирался по сторонам, пока его взгляд не споткнулся о незнакомый предмет.

В дальнем углу комнаты, прислонённая к стенке, стояла какая-то картина в огромной раме из красного дерева. Раньше Андрей её не видел.

При ближайшем рассмотрении это оказалась старинная карта Москвы. Сплетение улиц было похоже на современное, но Андрей даже не рискнул бы предположить, какой эпохе оно соответствует. Потрескавшийся пергамент был усеян какими-то чудными пометками, сделанными красной и зелёной тушью. Что-то чарующе-таинственное было в этом узоре, подобно паутине разбегающемся от центра к краям. Что-то, что мешало отвести взгляд. От кружочков, треугольничков и циферок уже рябило в глазах, но они тянули к себе магнитом.

— Вы здесь что-нибудь понимаете? — Рита уже вернулась. — Эти пометки… они вам о чём-нибудь говорят?

Андрей будто бы заснул наяву, и от неожиданности даже вздрогнул.

— Едва ли… А что это за карта? Я её раньше не видел…

— Она висела у меня в кабинете. Я решила переставить там мебель…

— Вам помочь?

— Спасибо, Андрей. Пока нет. Я еще не придумала, как там всё будет стоять, — Рита улыбнулась, её настроение явно улучшилось, — пойдёмте за стол, у нас кофе стынет.

Варить кофе Рита не умела. То есть раньше Андрею нравилось, но у Сони получалось гораздо вкуснее. Впрочем, Рита и сама это понимала.

— Горьковат… — отхлебнув из чашки, девушка поморщилась. — Немного передержала… Это карта шестнадцатого века. То есть изготовили её значительно позже, уже в девятнадцатом. Но на ней Москва, какой она была в шестнадцатом. Якобы была… Бред, конечно.

— Почему? Там что-то не так?

— Там всё не так, Андрей. Разве вы не заметили?!

— Нет…

— Ох уж мне эти технари! Радиально-кольцевую структуру Москва приобрела только в восемнадцатом веке. Были, конечно, стены Белого и Земляного города, на месте которых сейчас Бульварное и Садовое кольцо, — Рита кивнула в окно, — но никаких чётких радиусов не было. А на карте рисунок улиц почти современный.

— А вам она зачем?

— Храню как память. Это карта моего дедушки. Благороднейший был человек… Таких теперь уж нет… Благороднейший… и немного сумасшедший. Всю жизнь искал какой-то клад… Да так и не нашёл…

— Простите…

— Не стоит извиняться, Андрей. Я тогда ещё маленькой была, — Рита тяжело вздохнула, — а незадолго до смерти он сжёг весь свой архив, карта уцелела чудом. Никто не знает, что это за пометки. В этом человеке была какая-то возвышенная пронзительная тайна… Тайна, которая так и останется неразгаданной. Наверное, так и должно быть…

Воспоминания о дедушке, похоже, разбередили в Рите старую грусть, и Андрей деликатно прекратил расспросы.

— Да, Андрей! Я ведь и в вас обнаружила сегодня некую тайну! — затянувшееся молчание девушка нарушила сама. — Вы меня, признаться, немало удивили!

— Чем же?

— Кстати, не забудьте забрать вашего Бёрнса, — она кивнула на купленные книжки, всё ещё лежавшие на столе, — Бёрнс ведь у нас, слава богу, не запрещён и регулярно переиздается. Не проще ли было купить современное издание?

— Ой, спасибо! — вновь краснея, Андрей отложил свою книжку из общей стопки. — Это в подарок…

«Спросит кому — скажу! Хватит врать!»

Но Рита не спросила. Она лишь на мгновение отвела взгляд и вновь переменила тему.

— Вы мне так и не рассказали о вашей встрече со Сталкером.

— Да… Простите, Рита, я нас всех подвёл… Я не сразу понял, что…

— Вы ему не доверяете? Почему?

— Нет… Дело не в этом… Рита, он — пацан, совсем ребенок! Лет пятнадцать! Мы не можем, не должны его в это втягивать! А я…

— Андрей, вы зачем пришли в революцию?

— Я?.. — вопрос настиг молодого человека врасплох. — Не знаю… Никогда не думал об этом.

— А вы подумайте. Возможно, так вы сэкономите уйму времени. И мы все вместе с вами.

— Вы хотите сказать…

— Каждый делает свой выбор сам. И не мне его делать за вас. Но мне кажется, что вы — такой же сентиментальный романтик, как и ваш Бёрнс. Вас ведёт пафос жертвенности. Простите мне мою прямоту, но я считаю, что между товарищами не должно быть недомолвок. Ведь так?

— Конечно… Но…

— Нигилист живёт ради грядущего, полностью отрекаясь и от себя, и от этого бесконечно прогнившего мира.

— Но разве это не жертвенность?!

— Нет. Вы, Андрей, пока не поняли самого главного. Мы отрекаемся от себя не потому, что чем-то жертвуем, а потому, что мы — часть того мира, к которому у нас не осталось жалости. А вы пожалели ничтожного человечка только потому, что ему чуть меньше лет, чем вам. Этот ваш Сталкер — такой же человеческий мусор, как те же торговцы на рынке, как вы или я.

— Рита! — Андрей вскочил. — Как вы можете так говорить?!

— Я не так только говорю, я так ещё и думаю.

Она хотела добавить: «В отличие от вас», — но удержалась. Всё потом. Раздобыть доказательства наверняка не так уж и сложно. В конце концов, деньги любят все, а информация о мелком заурядном провокаторе вряд ли стоит дорого.

«Но проучить тебя стоит и без всяких доказательств!»

— Рита, вы не можете так думать! — изображая возмущение, Андрей уже метался по всей гостиной. — Вы… Вы любите животных. Вы взяли на себя заботу о чужом для себя человеке! Вы…

— Сядьте, Андрей. Поэтому я и говорю, что вам нужно задуматься…

— Ну я же вижу вас, ваши поступки!

— Сядьте же! Пожалуйста! — за всё время разговора Рита впервые повысила голос. — Анюта мне не чужая, а самый дорогой и близкий человек! Она возилась со мной всю свою жизнь! А теперь, когда состарилась, когда заболела, да так, что больше не может позаботиться о себе, вы предлагаете вышвырнуть её на улицу?! Я лишь делаю для неё то… Что за меня никто не сделает. Вы путаете жалость с милосердием. И ведёте себя так, словно я призналась вам в собственной бессердечности. Вы думаете, мне не страшно от этих мыслей?! Страшно! Ещё как страшно!

— А как же гуманизм?! — Андрей уже не метался, а стоял, понуро опустив голову. — А как же…

— Что вы называете гуманизмом? Поповскую заботу о человеке, как о барской скотинке? Кстати, вы ведь пойдёте на очередную лекцию Прыжова?

— Да… Мы ведь решили, что все пойдём…

— Вот и спросите у нашего черносотенного гения, что он думает о гуманизме. Подозреваю, будете удивлены, узнав, насколько ваши взгляды совпадают.

— Но… Помните у Аксаковой? Про звёзды, которые внутри нас?

— Конечно помню. Если есть звёзды, то уже не нужен никакой закон. Ни наверху, ни где-то ещё. Но я смотрю в себя и вижу только чёрную бездну, в которой звёзды ещё предстоит зажечь. Мы видим в текстах то, что хотим увидеть. Сама Наталья Сергеевна всё прекрасно понимает, но ещё она понимает, что читатель может оказаться не готовым… Помните её рассуждение о двух чашах?

— Чаша забвения и чаша любви? Мне казалось, что это просто полемический приём, призванный обличить безропотную толпу…

— Эта мысль не случайно стоит в финале. Она — ключ ко всей работе. Автор предлагает читателю выбор из двух альтернативных прочтений. И вы выбирайте, Андрей! Только помните, что забвение не гарантирует счастья, а любовь — это всегда страдание. И давайте о Сталкере по существу, без всех этих соплей.

Андрей вернулся за стол и ещё некоторое время задумчиво молчал.

— Рита, я не устаю вами восхищаться!

— Давайте по существу! — она выдержала паузу. — А восхищаться будете Бёрнсом.

— Сталкер согласен, только… Он попросил десять рублей задатка и по пятьдесят рублей с человека за один раз.

— Вот видите, — Рита взяла со стола конверт и отсчитала несколько купюр, — маленький, алчный ублюдок. Он хочет денег? Он их получит. А остальное нас волновать не должно. Возьмите, — она протянула деньги Андрею, — на первые пару раз вам с Яковом хватит.

Проводив Андрея, Рита ещё долго сидела за столом и задумчиво вертела в руках пустую чашку.

«Неужели он думал, что я ему не помогу?! Пожалею денег?! Не найду врачей?! Или не смог переступить через собственную гордость?»

Жгучее чувство обиды терзало и не торопилось отпускать. Обиды на человека, которого ещё вчера она считала чуть ли не чужим.

«Какая уж там гордость! Чтобы вместо этого сделаться стукачом?! — она горько усмехнулась. — Что ж, из романтиков как раз и получаются самые ревностные стукачи…»

Глава 11. Блокада

1 января 2017 года. Санкт-Петербург.

Надсадно гудит в висках. Щемящее чувство надежды гонит Веневитинова вверх по эскалатору, словно мальчишку на первое свидание. Прежде дремавшее, но кем-то разбуженное, это чувство рвёт нервы как обветшавшую тетиву, бурлит в крови, превращая её в кипяток.

Только возраст для свиданий уже не тот. Едва справляясь с одышкой, он останавливается и чуть ли не падает на поручень. Воздуха не достаёт, в глазах — зелёные круги.

«Сколько же мы не виделись? Десять лет?»

Неспешно плывут мимо грязные плафоны, грустная незнакомая песня льётся из репродуктора, навевая тоску.

«Почти десять лет… А ты опаздываешь и даже не купил цветов…»

Ирка, конечно же, обидится. Сейчас она мёрзнет у памятника Александру III, если только ещё не плюнула и не ушла.

А значит, надо бежать. Превозмогая усталость, боль и одышку, бежать навстречу ещё одному шансу, уготованному расщедрившейся судьбой.

Как-то слишком пусто вокруг… На эскалаторе ни души… Но времени нет — надо бежать.

Время, падая навзничь, становится вертикальным. Веневитинов скользит по его ледяному стержню, уже ведая, вверх или вниз.

Сдуваемый злыми сквозняками, он упорно одолевает ступеньку за ступенькой, а воздуха всё меньше.

Но вот и выход. Знаменская площадь. Наконец-то!

Но отчего же так темно вокруг?!

Метель студёной дрожью рвётся под пальто, колючий снег хлопьями липнет к ресницам.

В тусклом лунном свете чернеет силуэт Николаевского вокзала, грузными тенями зависают над городом дирижабли. Памятника нет, Ирки нет — никого нет. Город пуст и угрюм. Впереди, на фоне тяжёлого свинцового неба, угадывается Лиговка, направо, утопая во мраке, уходит Невский проспект.

— Петербург ночью ужасен, ночью он зверь, у которого сочатся болезнью и пороком омерзительные язвы…

Он оборачивается. Ирка стоит, прислонившись к погасшему фонарю, бледные щёки дрожат, глаза полны слёз. Её зловещий шёпот рвёт тишину и морозными клочьями разносит по ветру.

— Прости, я опоздал…

— Ты всегда опаздываешь… Посмотри вокруг! Что ты видишь?

Горечь её слов обжигает, холодный взгляд пронизывает насквозь. Вокруг лишь непроглядная мгла да тонущий в ней обезлюдевший город.

Что отвечать, когда всё понятно без слов? Как оправдаться, если приговор уже приведён в исполнение?

«Зачем я здесь? Зачем она здесь? Кто мы друг другу? Никто…»

— Там, где Он вошёл, ты вышел! Там, где погаснут светила, ты зажжёшь свечу! — её голос звучит всё настойчивей. — Отвечай! Что ты видишь?!

Пепельной пылью покрываются её рыжие кудри. Это, смахивая звёзды с небес, шарят во тьме лучи прожекторов.

— Тебя…

— Ничего-то ты не видишь! Нет больше гнили, нет порока, и раны больше не кровоточат! Кольцо сомкнулось — Зверь мёртв! Но Великий Зодчий воскресит чадо своё, ибо апофатическая репрезентация трансцензуса инвариантна и императивна! Ибо таков его удел в вечности!

«Господи! Что за бред она несёт?! Какой, к чёртовой матери, трансцензус?!»

— Ир, что с тобой?! Ты здорова?!

Медленно, очень медленно она поднимает вверх правую руку. Дрожащие губы кривятся в беззвучной усмешке.

— Загляни же в глаза Зверю! Услышь его предсмертный рык! Узри бездну!

Зеленою вспышкой озаряется горизонт. Одна за другой лопаются витрины на Невском. Звон битого стекла мешается с раскатами тревожной музыки, льющейся со всех сторон.

«Болеро? Равель? Нет… Тяжелее, ритмичнее…»

Грозные аккорды отвлекают Веневитинова лишь на миг. Внезапно он понимает, что Ирки рядом уже нет — бледным призраком её силуэт парит над далёким Аничковым мостом. Музыка крепнет, отзываясь резью в ушах.

— Ир, подожди!

По обледенелому проспекту он бежит за нею вслед.

Густой воздух сотрясается далёкими взрывами, небеса дребезжат от рёва моторов. Веневитинов мчится, почти летит, не касаясь земли, по пустынному городу, сквозь еле волочащихся прохожих. Порывами вьюги их прижимает к земле, словно высохший ковыль. Они часто падают, но редко поднимаются. Оставшихся лежать бедолаг тут же заметает позёмкой. От трупного зловония спасают только невские ветра и стужа.

— От Советского информбюро, — гремит незримый репродуктор, — в ночь на восьмое сентября наши войска продолжали бои с противником на всём фронте. Наши кавалерийские части под командованием товарища Бацкалевича совершили длительный рейд по вражеским тылам. Эскадрон лейтенанта Соколовского наткнулся в лесу на батальон немецкой мотопехоты, расположившийся на отдых. Опрокинув фашистов внезапным ударом, конники разгромили немецкий батальон, захватили радиостанцию, много мотоциклов и велосипедов…

«Какой сентябрь, если сейчас зима?! Какие фашисты?! Какие велосипеды?! Где я?!»

Веневитинов с трудом улавливает смысл, но отчего-то он точно знает, что сводка врёт. Лишь одно слово так и осталось несказанным. Лишь одно. Но на чаше Судного Дня это слово перевесит все мотоциклы кавалериста Бацкалевича. Страшное слово «блокада», с привкусом чёрствого хлеба и могильной сырости.

Светятся цифры перед глазами: 872, 871, 870… С преступной медлительностью сменяют они друг друга, из грязно-серых превращаясь в багровые.

Погоня бессмысленна — Ирка всё дальше. Её голос едва прорывается сквозь вязкую толщу созвучий, ветшая и истончаясь.

— Там тоже есть большая, но чёрная, как тушь, река и здания, излучающие дьявольское свечение! Там тоже есть щемящая высь, но акварель её забрызгана кровью! Там тоже есть вечность, но пыльно в ней, словно на позаброшенном чердаке, где по углам комьями висит паутина! Грядёт огонь! Пожирающий миры, он смешает твердь с твердью и пеплом развеет над бездной! Дорогу огню!

На мосту Веневитинов окончательно теряет силы. Привалившись к гранитному парапету, он жадно ловит ртом холодный воздух, тщетно пытаясь отдышаться. Былые звуки меркнут, уступая место нежному перезвону колокольчика, доселе робкого.

Чья-то тень ложится на рыхлый снег, и Веневитинов поднимает взгляд.

Бородатый старик, побрякивая бубном, смотрит на него с пронзительной тоской в ярко-синих глазах.

— Все бабы — ведьмы, Митяй! Токмо энта пуще всякой другой! Даром на помеле не летает!

Шуба его скукожилась и заиндевела, ледышки торчат из бороды, словно он только что вылез из проруби, где купался прямо в одежде.

— Тебе чего, дед?!

— Сыскал деда, милай! Мы с тобой, почитай, погодки, Митя!

— И пробудятся первенцы неба! — Ирка уже на краю вселенной. — И сорвут оковы с десниц своих…

— О чём это она? Огонь? Первенцы неба?

— Лопочет чего-то… — старец перешёл на усталый шёпот. — И пущай лопочет… Дура она. Силища в ёй огромадная, а разумения — что у дитя малого! — он гневно сверкнул очами. — Ишь, тверди у ей смешаются! Не тобой положено, не тобе и подпорки сымать! Кольцо у ей согнулось! Как согнули, так и разогнём! Я, грешник, и ты, стало быть, не святой, однако ж, тут и троих не надобно, и вдвоём бы сдюжили!

— Что сдюжили?! — Веневитинов понимал всё меньше. — Ты тоже больной?!

— Знамо что! — бородач усмехнулся. — Речено в Писании: «Где двое или трое собраны во имя Мое, там и Я посреди них». А что хворь меня одолела, то ты верно приметил, Митя, и дохтурам хворь моя не по силам. Посему тебя и звал.

— Ты меня звал?!

— Поворотись-ка окрест, Митя! Уж-то своей волей тебя сюда занесло?!

Вокруг всё по-прежнему. Также изнурённые голодом люди бредут сквозь пургу, мельтешат в тёмном небе прожектора, и над погружённым во мрак городом латунным блеском мерцает Адмиралтейская игла.

— Где мы?! Я сплю?! Это будущее?!

— Нет, Митя, это былое… Былое, коего не было… Примечай! Может статься, что и то на это променяешь, да на пустой похлёбке останешься. Примечай, многое явлю из того, что сокрыто! Не смыкай вежд своих и дарами не прельщайся! Твоё к тебе само придёт, а сверх того не взымай!

— Сверх чего?

— Сверх должного, — старец смеётся, но спустя мгновение снова серьёзен, — а девку ту выручать надобно. Вот ей-то одной не сдюжить! Добрая-то девка!

— Какую девку?!

В ответ бородач молча кивает куда-то вдаль.

Замотанная, как и все, в рваное тряпьё, она бредёт сквозь сугробы, пригибаемая завертью.

«Ирка?! Нет… Осанка, походка — всё не то…»

Воспоминания мелькают, будто снежинки, оставляя лишь влажный след в обветшавшей памяти.

Неспешно, как в замедленном кино, поднимается над городом огненное зарево. Ещё пара секунд, и оно взорвётся тысячами солнц, но этих секунд уже нет.

Шаг вперёд, ещё… Но вновь звенят колокольцы, лукаво усмехается в бороду старец, и падает Митя в обледеневшую пропасть, рассыпаясь веером хрустальных брызг. Звёзды кружатся перед глазами и медленно тают в чьём-то дыхании…

Открыв глаза, Веневитинов понял, что так и уснул на диване с бутылкой виски в обнимку и сигаретой в зубах. Лужа на полу, грязь… Спасибо, что хоть не сгорел.

«Здравствуй, Митя, Новый Год! Здравствуй, белая горячка…»

Только вот бубенчики всё ещё продолжали звенеть. Осколками недавнего сна они рвали тишину, и что-то необъяснимо волнительное таилось в этих звуках.

Лишь окончательно проснувшись, Веневитинов понял, что это надрывается дверной звонок.

«Ну и кому неймётся в такую рань?! — он бросил тоскливый взгляд на часы. — Придётся открыть…»

Глава 12. Новогодний подарок

1 января 2017 года. Около полудня. Стрельна. Санкт-Петербург.

Улыбаясь манерно и сухо, она застыла в проёме двери — светская львица, в которой ещё угадывалась вчерашняя мечтательная барышня, с этим их тонким румянцем на щеках да тщательно скрываемой пылкостью.

— Что вам угодно, сударыня? — гостей Веневитинов не ждал. — Возможно… вы ошиблись?

Молчание. Лишь улыбка стала чуть насмешливей. Ярче заиграли снежинки в её огненных прядях, пестря перед взором брызгами воспоминаний.

— Ирка?! — сон оборачивался явью. — Ты?!

— Впустишь?

— Да, конечно… — всё ещё в некотором замешательстве, он попятился, пропуская даму, — ты на метле?

— На электричке.

Путаясь в разноречивых чувствах, даже позабыв, что неплохо бы поухаживать за гостьей, Веневитинов замер у стены, боясь потревожить видение.

— Ты мне снилась только что… И знаешь, — он выдержал паузу, — оказывается, я рад тебя видеть.

Таять мираж не собирался. Приладив на вешалку лисье манто, привычно скосившись в настенное зеркало, Ирка уже придирчиво перебирала тапки.

— И я рада… А маленьких у тебя не предусмотрено?

— Посмотри в ящике, — Веневитинов кивнул на ютившуюся в углу коробку с обувью, — там где-то твои должны быть.

— Мои?!

— Угу. В цветочек такие… Помнишь?

— Надо же, как трогательно, — Ирка ехидно хмыкнула, — и не выбросил!

— Ты же знаешь, я ничего не выбрасываю, — он добавил взгляду многозначительности, — вдруг, они ещё пригодятся кому…

— Веник! Кому они могут пригодиться?! Ты посмотри, на что твоя квартира похожа! Кто, скажи на милость, позарится на мои старые тапки?!

«Так! — Веневитинов едва не вспылил, — это уже слишком!»

Сказка в одночасье рассыпалась — карета стала тыквой, а добрая фея превратилась в мстительную стерву, которую захотелось без лишних слов выставить вон.

— Скажи, ты ведь не за этим пришла? — он тяжело вздохнул и скрестил руки на груди. — Мы десять лет не виделись, а ты начинаешь с того, что…

— Дим, ты о чём?!

О, эта святая простота! Непонимающий испуганный взгляд, невинный блеск в глазах! И губки бантиком! Веневитинов знал наизусть все эти ужимки, но каждый раз терялся, точно прыщавый гимназист.

— О тапках, милая! О тапках! — оставалось лишь назидательно воздеть брови. — Дорогу в гостиную сама найдёшь. А я пока кофе сварю.

— Тебе помочь?

— Спасибо, справлюсь.

Кофе Веневитинов варил плохо и, возможно, от помощи бы не отказался, но показывать Ирке свою холостяцкую кухню ему не хотелось. Строй пустых бутылок из-под виски, гора немытой посуды в раковине да жирные подтёки на обоях — на целый ушат колкостей хватит.

«А и правда, — он обвёл взглядом стены и потолок, — когда здесь в последний раз был ремонт?»

Они делали его с Иркой. Можно было бы, конечно, нанять каких-нибудь молодцов, вышло бы и быстрее, и даже дешевле, но им хотелось обязательно самим и вместе.

Ремонт шёл долго, лишь с гостиной провозились около года. А вот кабинет так и не успели…

Кофейной пенкой бурлили воспоминания, побрякивала медная джезва на плите… Вспомнился поход в магазин за этими самыми обоями, как разругались и два дня потом не разговаривали — будто дети малые!

Впрочем, она и была тогда ещё почти ребёнком. Рыжий пушистый котёнок, превратившийся в зубастую тигрицу.

«Интересно, зачем она всё-таки пришла?»

Где-то, на задворках сознания, по-отечески улыбнулся давешний старец из сна, но и он, похоже, толком этого не знал.

В гостиной Веневитинов застал Ирку стоявшей у аквариума. Отрешённо наблюдая за рыбками, следуя их неспешному танцу, она водила рукой у поверхности, словно чертя на воде какие-то магические знаки.

— Ваш кофе, мадемуазель! — поставив поднос на стол, он устроился в соседнем кресле. — С корицей, как ты любишь.

— Завёл-таки? — не отрываясь от своего занятия, она кивнула на аквариум. — Красивые.

— Рыбок-то? Давно… Почти сразу… В тот же год.

Чешуйки серебрились в тёмной зеленоватой воде, то вспыхивая рождественской гирляндой, то тускнея и исчезая во мраке. Теперь казалось, что не своею волей вершится этот хоровод — марионетками на незримых волшебных ниточках рыбки жили и дышали в едином ритме.

— У воды потрясающая память… — Ирка была сама таинственность, — она помнит даже то, что мы забываем…

— Я в курсе, милая, по телевизору передача была, — Веневитинов еле сдерживал смех, — недавно включил, а там какой-то мужик вот так же стакан гипнотизировал. Не знаю уж чего… Наверное, вискарь себе наколдовать хотел.

Она отдёрнула руку, но ещё долго с грустью смотрела вглубь аквариума, на вдруг переменившийся и ставший суетливым танец.

— Когда-то у тебя была всего одна маленькая рыбка, — забрав свою чашку, Ирка присела на краешек дивана, — и ты не смог её сберечь…

«Овечка ты наша невинная! — не сорваться становилось всё труднее. — И как только наглости хватает!»

— Ирочка! А ты никогда не задумывалась, кто во всём виноват?!

— А ты?! Ты не задумывался?! — взглядом василиска она испепеляла всё вокруг. — Не-эт! Куда там! За столько лет ты так ничего и не понял!

— Ир! Что я должен был понять?! Что?! — перейдя на шёпот, он отвернулся к окну. — Всё же и так ясно…

Матово искрился морозный узор на стекле. Скупыми холодными красками зима заливала комнату, ослепляла и ранила.

— Наташка тебе пишет? — Веневитинов первым нарушил молчание. — Как она?

— Я буду последней, кому она напишет. Если и напишет, то тебе.

— Ни строчки, — нервно щёлкнув зажигалкой, он закурил, — за целых десять лет…

— Расскажи лучше свой сон.

— Зачем? Сон, как сон, — Веневитинов примирительно улыбнулся, — в меру романтический, в меру кошмарный…

— Ты сказал, там я была, — Ирка кокетливо поджала губки, — интересно же, в каком виде являешься постороннему мужчине.

Вот уж чего-чего, а кокетства ей было не занимать. Веневитинов даже ощутил себя на месте того самого Воронцова, про которого вчера рассказывала Жанна. Ощутил и посочувствовал бедняге.

— А я уже не уверен, что это ты была, — он хмыкнул, — уж больно речи мудрёные…

— Ты же нас различал.

— Вас все различали, но то в жизни…

— Знаешь… — Ирка задумалась, — я нас тоже не всегда различаю…

— Ты?! Как можно путать себя с кем-то другим?!

— Сам же сказал: «То в жизни». А в видениях, в снах то есть… Там всё зыбко… Вроде вот я, а вот сестра… Но через миг всё уже смешалось… И не всегда понимаешь, я это или уже она…

— Ир, а может, это совесть?

— Да пошёл ты! — она устало махнула рукой. — Ты-то почему решил, что это Наташа, а не я?

— Ну, шёл-то я к тебе, но потом… Я же сказал, заумь пошла какая-то бронебойная…

— Какая заумь?

— Ой! Я не помню уже… Что-то про трансцензус.

— Она могла! — Ирка усмехнулась. — А дальше?

— Ещё там дед какой-то был…

— Что за дед? Как выглядел?

— Обыкновенный дед… С бородой. Крепенький такой, среднего роста…

— Тебе — все среднего роста. Дылда!

— Неправда! Бывают ещё малявки вроде тебя. Вот… И говорок потешный… как у сельского батюшки из позапрошлого века.

Наблюдать за Иркой тоже было весело. Она слушала с такой мрачной серьёзностью, будто от этого рассказа зависела судьба вселенной или, как минимум, обитаемой её части.

— И чего дед?

— Ничего, — Веневитинов пожал плечами, — сначала сказал, что ты дура, а затем тоже ахинею понёс… То, говорит, согнём, а это, говорит, разогнём…

— Ну, спасибо тебе! Значит, я дура?!

Бровки домиком — изображаем обиду. Но и эта дежурная гримаса вышла у Ирки слишком уж жеманной — она была явно не в себе, что-то её угнетало.

«Нет, это не сон… Причём тут сон?! — Веневитинову сделалось неловко и стыдно. — И хватит терзать её напоминаниями о Наташке!»

— Я этого не говорил, — он засмеялся, — так дед сказал. Ещё просил, чтобы я его вылечил… Ир, ты у нас специалист, скажи, такие сны обычно к чему? К концу света?

— Бывает по-разному… — Ирка задумчиво смотрела сквозь аквариум, теребя бусы, — но, может, так оно даже лучше…

— Что лучше? Конец света?

— Ничего… Дим, а если бы я попросила тебя о помощи, ты бы помог?

За мгновение, за какую-то долю секунды до того, как вопрос слетел с её губ, Веневитинов уже знал, что она спросит. Так уже было однажды, но с ним ли? Дежавю — нелепое чувство. Проносясь мимо, оно захватывает тебя целиком, но не оставляет следа ни в душе, ни в разуме. Лишь миг назад Веневитинов знал и свой ответ, а теперь оставалось гадать.

«Да или нет? Да или нет?»

— Что, совсем не к кому обратиться?

— Допустим, не к кому.

— А как же твой Крюденер?

— И ты даже не хочешь узнать, в чём дело?

«Господи! Как же её испортила богемная жизнь! — думал Веневитинов закипая. — Раньше она такой не была!»

Улыбаться столь приторно и фальшиво, столь трепетно изображать страдания умели лишь русские жрицы гламура.

— Представь себе, нет! — он смял недокуренную сигарету в пепельнице и тут же потянулся за следующей. — Если бы речь шла о жизни и смерти, ты бы не стала ломать эту комедию! А ваши салонные игрища… Это, знаешь ли, без меня!

Пока он лихорадочно терзал зажигалку, на столе перед Иркой появилась маленькая коробочка, в каких обычно хранят драгоценности.

— Много времени это у тебя не отнимет, — она буднично кивнула на футляр, — я просто хотела, чтобы ты помог мне с подарком. Посмотришь?

— Ты же знаешь, я не очень-то разбираюсь в побрякушках…

Руки сами потянулись к чёрному бархату, а затем они задрожали — от возбуждения. В коробочке лежало кольцо, но отнюдь не драгоценное.

Пришлось даже надеть очки. По размеру и форме явно мужское, местами изъеденное ржавчиной, кольцо было выполнено из железа и уместнее бы смотрелось на выставке древностей, чем в ювелирной лавке.

— Техника весьма любопытная… — пробурчал Веневитинов, — навскидку не скажу, но у меня такое ощущение, что это не ковка, а литьё… Швов не вижу… Хотя, судя по коррозии…

— Давно очки носишь?

— А?! Очки?! — отвечал он почти невпопад. — Хочешь сказать, что я постарел?

— Просто спрашиваю.

— Пару лет. Но не постоянно. Только для чтения.

Рассматривая кольцо, Веневитинов понимал, что расставаться с ним будет непросто — пальцы уже привыкли к этой чугунной тяжести, а глаза — к острому блеску отточенных временем краёв. Кольцо захотелось надеть и без конца любоваться его глубокими неровными трещинами.

Как и все коллекционеры, Веневитинов с большим трепетом относился к таким предметам, где-то даже очеловечивая их. Глядя на потускневший металл, ему казалось, что и кольцо радо встрече с ним, что и кольцо признало в нём родственную душу.

— Судя по коррозии… Вернее, её интегральному характеру…

— Дим, а можно без зауми?

— Можно, прелесть моя! Но могла бы уж и послушать, раз спросила!

— В другой раз.

— Артефакт довольно древний. Думаю, времён архаичной Греции… Боюсь соврать… — Веневитинов снял очки и протёр уставшие глаза, — тут анализ нужен. Может, и старше. Если короче, то любой уездный музей у тебя его с руками оторвёт. А какой-нибудь мелкий почитатель древностей, — он недвусмысленно улыбнулся, — вроде меня, ещё и душу продаст. Но если ты хочешь удивить этим кольцом своего Крюденера, то боюсь, не получится. Не его уровня вещица. Человек, который откопал «Чёрную Богиню»… Ему подобные безделушки уже не интересны.

— А это не Крюденеру.

Теперь Ирка едва не хихикала, а её изумрудные глаза лукаво блестели.

— А кому?

— Тебе.

— Мне?! В честь чего это?!

— А ты помнишь, что сегодня пятнадцать лет, как мы познакомились?

Резко захотелось сказать какую-нибудь гадость, и непременно — воздев руки к потолку. Что-нибудь про вечер воспоминаний, салют на Марсовом поле и банкет в Соборном дворце. Но то ли запал уже иссяк, то ли помешало кольцо, которое Веневитинов всё ещё вертел в руках.

— Да… В университетском кафе… В первый день нового года…

Ещё немного поиграв кольцом, Веневитинов аккуратно положил его на стол. Теперь вопрос о происхождении артефакта снимался сам собой. Картинка вырисовывалась пикантная и малоприятная.

«Хорошенькое дельце! Подарок бывшему любовнику от нынешнего! Сильно смахивает на подкуп!»

— Скажи, а откуда оно у тебя? — Веневитинов нахмурился. — Это мне с барского плеча перепало? Крюденер из Бразилии привёз? Хотя… В Америке не умели обрабатывать железо…

— Ты уверен, что это железо?

— Ир, не юли! Кольцо же из его коллекции?

— А ты никак ревнуешь?

— Причём тут… Я рад за вас… — от смущения Веневитинов даже покраснел, — за тебя… правда, рад!

— Чему ты рад?! — Ирка прыснула. — Навыдумывал себе…

— Хочешь шило в мешке утаить? Мне Жанна вчера рассказала трогательную историю про одну вдовушку… Лет восьмидесяти… Не помню… Так вот, эта старушенция встретилась в поезде с предметом своей юношеской страсти. В одном купе ехали, представляешь?! И он, как оказалось, тоже давно вдовец!

— Ты что, рассказал ей про… — она запнулась, отвела взгляд, но тут же продолжила, — про нас с Витольдом? Иначе к чему эта история?!

— Ну… Рассказал… К слову пришлось. Боишься, что она об этом напишет? Она ведь пишет только о том, о чем и так все догадываются, а об этом только я и знал…

— Вот пускай и дальше только ты и знаешь! Хотя бы об этом тебя можно попросить?!

— Хорошо… — чтобы сгладить конфуз, Веневитинов вновь принялся рассматривать кольцо, — так ты мне не ответила, откуда оно у тебя?

— В Москве у антиквара одного купила. Милый такой дедушка… И говорок такой потешный. Как у чеховского интеллигента из позапрошлого века.

— Дорого ли, позволь спросить?

— Ой, я не помню…

— У антиквара?! И ты не помнишь?!

«Врёт, конечно! Но хотя бы приличия соблюдены…»

— Дим, чем дарёному коню в зубы заглядывать, мог бы и спасибо сказать!

— Спасибо!

— То-то же! — Ирка уже снова кокетничала. — А то всё ему расскажи!

— Правда, спасибо!

«Дарами не прельщайся» — странная цитата, больно оцарапав край сознания, тут же растворилась в небытии. С цитатами всегда так: они и приходят не к месту, и забываются не вовремя.

Глава 13. Дело на миллион рейхсмарок

1 января 2017 года. Днём. Институт Трансцендентных Исследований. Москва.

По кабинету из угла в угол Анатолий Сергеевич расхаживал уже часа полтора.

«По уши в дерьме! — иных мыслей уже не осталось. — По уши!»

Взгляд лихорадочно скакал по строчкам полевого отчёта, и каждое слово, каждая запятая приближали Куракина к нервному срыву.

— Сколько можно перечитывать эту чушь?! — в неистовом бешенстве он швырнул бумаги на пол. — Навела тень на плетень! Могла бы уж и постесняться…

Отчёт старшего научного сотрудника Инги Витальевны Дэвис соответствовал всем бюрократическим канонам. Полсотни страниц мелким шрифтом, графики, таблицы, пояснительные сноски — всё было чин по чину. Не было там только смысла.

Первого января институт, естественно, пустовал, а Куракин, даром что директор, даже не знал, где в этой богадельне хранят валерьянку. В надежде найти если не успокоительное, то хотя бы припрятанную от секретарши чекушку Куракин бросился к книжным шкафам.

— Сядьте, Толик, и успокойтесь! — насмешливый голос князя Трубецкого нельзя было спутать ни с чьим другим. — Так мы сэкономим уйму времени, а его у нас немного.

— А?! — два стула были разом опрокинуты, да и сам директор едва удержался на ногах. — Что?!

Вальяжно развалившись в директорском кресле, улыбаясь, как всегда, одними глазами, Филипп Андреевич набивал свою трубку табаком.

— Семантические ряды крайне неустойчивы, молодой человек, — князь с сожалением развёл руками, — увы, но плерома не позволит нам беседовать слишком уж долго.

Как и при жизни, гладко выбритый, в строгом деловом костюме, Трубецкой был совсем не похож на выходца с того света. Но отчего-то потребность в валерьянке резко превысила критический уровень.

— И бумажки свои подберите, — князь кивнул на пол, — а то развели бардак в моём кабинете!

Пока Анатолий Сергеевич был занят сбором макулатуры, незваный гость, близоруко прильнув к монитору, изучал входящую почту.

— Тэк-с, что у нас тут?

Весело размахивая трубкой, он читал письмо, словно детский стишок, не забывая при этом передразнивать иностранный акцент отправителя.

Дорогой мистер Куракин! Не хочу показаться навязчивым, но боюсь, что буду вынужден напомнить Вам о наших договоренностях. Спешу заверить, что вижу исключительно Вас своим приоритетным партнёром, однако в сложившейся ситуации я едва ли располагаю избытком времени. Прошу подтвердить Вашу заинтересованность в сотрудничестве и с нетерпением жду личной встречи. Искренне Ваш Сидней Теодор Райнер.

— Время, время… Всем-то его не хватает… — старик наконец-то закурил и повернулся к Куракину. — Стоящий товар?

— Недостающая часть корпуса Герарда Кремонского, — шок миновал, но Куракин всё ещё робко переминался у стенки, прижимая к груди злополучный отчёт, — все четыре тома.

— Улов неплохой! И много просит этот паскудник?

— Миллион рейхсмарок.

— Сколько?!

— Миллион рейхс…

— Сядьте, Толик! — князь нервно махнул рукой. — Не маячьте!

— И у меня… — дрожащими руками подобрав опрокинутый стул, Куракин умудрился-таки пристроиться на его краешек, — и у меня нет этих денег.

— А что, КГБ урезал нам дотации?

— Все деньги института ушли на «Ингерманландский эксперимент», — Анатолий Сергеевич кивнул на всё тот же треклятый отчёт, — и результаты его таковы, что сейчас не лучшее время для подобного рода ходатайств. Полное фиаско.

Если загробная жизнь и меняет людей, то к старому князю это категорически не относилось. Властным жестом он потребовал документы и тут же углубился в чтение, но уже молча.

Шок миновал. Напротив, стало как-то очень легко, словно в детстве на руках у отца. Он умный, добрый, справедливый — решит задачку и накажет хулиганов.

— Вы, верно, ожидаете от меня решения всех проблем? — не отрываясь от бумаг, Трубецкой будто бы читал ещё и мысли. — Чем могу, помогу, конечно… Однако откровений не ждите.

— Но…

— Никаких «но», молодой человек! Осмелюсь напомнить вам, что семь лет назад я имел честь предстать перед Господом… — листая страницы, князь выдержал театральную паузу, — и ни ваш талант, ни ваша мудрёная аппаратура не способны вытащить меня с того света.

— Значит, вы…

— Плод вашего воображения?! — Трубецкой рассмеялся. — Будь всё так просто, я бы первым посоветовал вам обратиться к психиатру.

— А что тогда?

— Научный феномен, Толик! Исключительно научный феномен! — задумавшись, князь ненадолго отвлёкся от бумаг. — Плерома вобрала в себя все воспоминания обо мне: детей, зятя, внуков… Возник нечёткий, плоский отпечаток, которому ваше подсознание лишь помогает обрести форму и цвет. Но этот отпечаток не беседовал с богом и не председательствовал на совете архангелов. Он всегда был здесь, среди вас. Здесь он и останется… — Трубецкой тяжело вздохнул. — Впрочем, сейчас я цитирую вашу же статью. Или вы и сами не верите в то, что пишете?

— «Амальгамация и тинктурные градиенты. Технический аспект проблемы»? Но там…

— Да-да-да… Именно... — однако князь был не склонен углубляться в теорию. — Инга Дэвис, кто это? Новенькая? При мне ведь её ещё не было.

— Да. Она пришла сразу после… вашей кончины… простите…

— Бойкая барышня. Что-то я вообще не припомню такой фамилии…

— Фамилия ненастоящая… И имя… То есть уже настоящие… Сменила при моей протекции.

— Была необходимость?

— Помните петербургский процесс над Натальей Аксаковой? Вы ещё его застали.

— Да, припоминаю… — старик поморщился, — мутное было дельце. Что, родственница?

— Сестра.

— Так! А кто её привёл?! Кто выступил поручителем?!

«Побледнел, как покойник…» — мелькнуло у Куракина.

Сравнение, конечно, не вполне уместное. Трубецкой ведь и был уже покойником, но вот сейчас это сделалось заметным.

— Я не помню… Но…

— Вы не помните?! — старик взорвался. — Или вы ввели практику набора сотрудников по объявлениям?! Требуются псионики уровня ультра-си! Звонить с трёх до девяти, спросить Груню! Так?!

— Нет, но…

— Толик, вы и-ди-от! Вы приводите в институт политически неблагонадежного человека и даже не помните, кто выступил поручителем!

— Я могу найти рекомендательные письма… Думаю, в архиве…

— Да ещё назначаете этого человека руководить экспериментом, от которого зависит будущее целого направления в науке! И надо же! — князь демонстративно всплеснул руками. — Эксперимент провалился!

Анатолий Сергеевич внезапно ощутил, как же неимоверно он измотан. Нет, не выволочка Трубецкого тому причиной. Все эти годы именно таких выволочек Куракину и не хватало. Толик безмерно соскучился по тем временам, когда можно было сутками напролёт сидеть в лаборатории, лишь изредка забегая к начальству «на ковёр».

— Ведёт свою игру?

— В нашей конторе, Толик, все ведут свою игру. Даже уборщицы и вахтёры мнят себя, как минимум, архонтами! — князь швырнул отчёт на стол. — Что уж говорить о барышне с таким искромётным стилем!

— Думаете…

— То, что я думаю, уже семь лет никого не интересует. Гораздо важнее, молодой человек, что об этом будут думать генерал Сперанский и его очаровательная супруга.

Трубка давно потухла — князю пришлось раскуривать её заново. Пока же табачное облако таяло, Куракин силился вспомнить человека, рекомендовавшего ему Ингу. Кем же был этот загадочный поручитель, если, при всей двусмысленной репутации, надёжность нового сотрудника не вызвала и тени сомнений.

— Плохи дела, Толик, — немного успокоившись, Трубецкой продолжил, — Волконская кушала на завтрак и не таких, как вы.

— Но я уже отправил свой доклад на Лубянку, и никакой реакции не последовало.

— Полагаю, — взглядом князь указал на разбросанные по столу бумажки, — нечто подобное? Процент растёт, издержки падают?

— Ну… да.

— Это потому, — пыхтя трубкой, старик был мрачен, — что Зиночка пока ваших художеств не видела. И молите господа, что бы так и не увидела.

Сизым табачным туманом кабинет окутала тишина. Лишь тихонько гудел компьютер, да зимнее московское ненастье робко стучалось в окно.

— И всё-таки, — Анатолий Сергеевич поправил сползшие на нос очки, — мне не кажется, что Инга могла… Всё нужно перепроверить…

— Нужно, Толик! Нужно! И я, откровенно говоря, не вполне понимаю, отчего вы ещё не в лаборатории?! Мечетесь тут взад-вперёд… Только паркет царапаете да башмаки стаптываете!

— Объект в Петербурге, — Куракин развёл руками, — и доставить его в институт пока не представляется возможным.

— Транспортный коллапс?! Поезда ходить перестали?!

— Проблема в том, что дело получило некоторую огласку…

— Что?! Час от часу не легче! — старик уже не кричал, он шептал, глядя на Куракина, как врач на безнадёжного пациента. — Чем вы ещё сегодня меня порадуете?!

— Не волнуйтесь, Филипп Андреевич! Полиция считает, что расследует заурядное бытовое убийство, а питерская общественность озабочена только душевным здоровьем непревзойдённой госпожи Плевицкой. К Рождеству шумиха уляжется…

— Только не нужно думать, что в полиции собрались одни придурки! — снова страдальческий вздох и долгая пауза. — Делайте, как знаете… Только может статься, что к Рождеству вы будете искать не миллион для Райнера, а политического убежища. И это, если сильно повезёт.

Пуская дымные колечки, Трубецкой мрачно смотрел в окно, но унывать долго было не в его характере.

— Как вы, кстати, собираетесь решать этот вопрос? — меняя тему, князь оживился. — Где вы возьмёте деньги?

— А его нужно решать? — в отличие от князя, Куракин с унынием справляться не умел, а сейчас оно поглотила его без остатка. — И можно ли этот вопрос решить? Если бы «Ингерманландский эксперимент» не провалился, если бы были хоть какие-то обнадёживающие результаты, я бы мог пойти к Сперанскому и просить… не знаю… звезду с неба! А так…

— Толик, не заставляйте меня думать, что я в вас ошибался. Корпус Герарда Кремонского вы просто не имеете права упустить! Средневековые алхимики знали гораздо больше нашего! Понимали меньше, это да! А вот знали больше! Кроме того, эти книги могут помочь вам отыскать причины провала вашего эксперимента — оный господин посвятил трансфинитным манифестациям не один десяток страниц.

— Замкнутый круг какой-то…

— Толик, корпус Герарда Кремонского нам нужен в любом случае!

— Ну, допустим… Маловероятно, но предположим, что деньги я нашёл… А где гарантия, что Райнер меня не надует? На проверку подлинности манускриптов требуется время, за которое Райнер, при его возможностях, просто исчезнет.

— Райнер, смею вас заверить, честнейший человек. В среде коллекционеров он пользуется репутацией, которой можно позавидовать.

— Воля ваша, Филипп Андреевич, — Куракин позволил себе ехидную улыбку, — но у меня в сейфе хранится копия его досье. Сотрудника британских спецслужб, перевербованного немцами, едва ли можно назвать честнейшим человеком.

— Вы забываете, молодой человек, что этот сейф когда-то был моим, и я прекрасно осведомлён о его содержимом.

Князь вновь смотрел в окно, но уже совсем по-другому. Эмоции выплеснуты, и началась работа мысли. Морщинистое лицо светится почти детским озорством, левая бровь чуть приподнята, губы поджаты. Ещё немного, и решение будет найдено! Думать иначе — не знать князя Трубецкого!

— Нет, Толик, Райнер не шпион, — задумчиво продолжил старик, — не в этом его естество. Он, как бы сказали у нас на Сухаревке, барыга. Деньги — вот его страсть! И нужно признать, не лишённая некоторой возвышенной чистоты. А стрельба и беготня по крышам… Это лишь эксцентричное хобби не менее эксцентричного джентльмена. Что-то вроде гольфа.

— Но миллион рейхсмарок — сделка беспрецедентная! Этих денег ему хватит до конца жизни!

— Он не остановится, Толик. Я очень хорошо знаю этот тип людей. Мой зять, например. Каким бы ни было их состояние, они всегда будут мечтать приписать к нему ещё пару-тройку нулей. Райнер не остановится, и он сам это прекрасно понимает. Но знаете, что меня во всём этом смущает? — князь лукаво сощурился. — А как он переправит товар через границу? У немцев ведь тоже есть специалисты, и вы знаете, о ком я говорю. Выпустить из страны такое сокровище — невиданное дело!

Решение уже есть — широкая улыбка на лице князя не могла означать ничего другого. Сейчас он будет интриговать, изводить дурацкими вопросами, насмехаться. Но решение найдено!

— Ну, не знаю… в дипломатической почте…

— Помилуйте, Толик! Это же вам не мешки с кокаином! Как вы себе это представляете?! Четыре огромнейших фолианта в дипломатической почте?!

— Морем. С контрабандистами.

— Исключено. Соль, сырость, крысы... Райнер не станет рисковать товаром.

— Но тогда получается…

— Получается, Толик, — на этот раз князь не был склонен затягивать представление, — что товар уже здесь. И, полагаю, был здесь всегда.

«Святые угодники! — Куракину словно выстрелили в голову. — А ведь похоже!»

— Вспомните, — продолжал князь, — пока наш досточтимый сэр был сотрудником SIS, он распродавал внезапно всплывшую библиотеку Роджера Бэкона, а перейдя под крыло «Штази», торговал книжными сокровищами баварских иллюминатов. В обоих случаях нам перепадали крохи и только то, что и вправду можно провезти под подолом какой-нибудь красотки. Основная масса товара реализовывалась на месте — никогда Райнер не рисковал с транспортировкой. А теперь… Он, кстати, знает, кто вы на самом деле?

— Думаю, догадывается. Но по легенде я обычный прожигатель жизни с не очень обычными интересами.

— Это хорошо, что догадывается. Думаю, вы ему нужнее, чем он вам. Через вас он будет искать выходы на Лубянку. Похоже, он отыскал тропку к сакральным закромам нашей Родины и мечтает оказаться теперь уже под опекой КГБ. Нам же эти закрома распродаст и переметнётся к каким-нибудь японцам, — князь вздохнул, — я смею надеяться, что у Зиночки хватит прозорливости дальше людской его не пускать.

— Но ведь миллион всё равно нужно найти? Хотя бы в качестве приманки. Без денег он нам эту тропку не покажет.

— Не покажет.

— А если… — идея была кощунственной, но Куракин понимал, что иного пути нет, — продать часть моей библиотеки?

— Кому?! На Сухаревке, тамошним проходимцам?!

— Бенкендорфу!

— Толик, господь с вами! Вы хотите, чтобы я благословил вас на уголовное преступление?! Нет, он купит. И цену хорошую даст. Но я никогда не мог понять, зачем моему зятю книги! Зачем бухгалтеру коптский текст «Изумрудной скрижали»? Впрочем, — лицо старика посветлело, — будем надеяться, что внучке Рите они впрок пошли… Нет. Вы поступите иначе. Вы продадите за миллион самого Райнера.

— И кому это? Я не совсем вас понимаю…

— На подобный товар у нас лишь один покупатель — Зинаида Николаевна. Вы пойдете к ней и изложите наши соображения. Райнер много знает, её это должно заинтересовать. Она и деньги найдёт, и с питерской полицией дела уладит. Только ни в коем случае не бравируйте вашей гимназической дружбой, она не любит фамильярности.

— Какая уж там дружба! — нервно отмахнулся Куракин. — Просто учились вместе. Даже не в одном классе.

Внезапно Анатолий Сергеевич поймал себя на том, что машинально трёт левую щёку. Пресловутая «дружба» сводилась лишь к одному курьёзному эпизоду: на шумной гимназической вечеринке, при всей честной компании, девочка Зина влепила мальчику Толе смачную оплеуху. Прошло почти сорок лет, причины инцидента канули в забытьё, но лишний раз встречаться с той девочкой Толику не хотелось. По слухам, её темперамент ничуть не изменился, а возможностей заметно поприбавилось.

— Тем более. И помните, Райнер может обладать информацией по зарубежным проектам, аналогичным нашему. Британские дела, подозреваю, не слишком интересны, — Трубецкой скривился, — дай англичанину Святой Грааль, он засунет его под кровать. А вот немцы могли далеко продвинуться.

— Вы хотите, чтобы я ей позвонил?

— Не стоит действовать через голову непосредственного начальства. Сперанский вам этого никогда не простит.

— А тогда как?

— Позвоните ему и скажите, что отзываете доклад по «Ингерманландскому эксперименту».

— Но это же чэ пэ! Отзыв доклада…

— Именно, Толик! Именно! Наш многоуважаемый подкаблучник всполошится и побежит к любезной жёнушке.

— А как я объясню подобное поведение?

— Никак, — с многозначительной ухмылкой князь развёл руками, — вновь вскрывшиеся обстоятельства. Но ни слова про… эту барышню… — он щёлкнул пальцами, — как её?

— Ингу?

— Да, Ингу. Не стоит подставлять сотрудников, пока ещё ничего не ясно.

— Хорошо…

— Чего ж хорошего?! Звоните, Толик! Звоните!

— Прямо сейчас?

— А когда?!

Немного помедлив, Анатолий Сергеевич встал, достал из кармана телефон и тяжело вздохнул. За окнами института, на сколько хватало взгляда, раскинулась сосновое редколесье, утопающее в грязных подтаявших сугробах. По стёклам барабанил мелкий дождик, но настроение, впрочем, было уже не таким поганым.

— В разговоре с Волконской мне на вас ссылаться?

— На меня?! — сквозь смех выдавил старик. — Толик, вы неисправимы!

Через минуту Куракин уже стоял, опёршись о подоконник, и слушал телефонные гудки.

— Алексей Францевич? Добрый день! Это Куракин беспокоит…

Разговор получился не из приятных. Увлёкшись беседой, Анатолий Сергеевич не сразу заметил, как кресло в его кабинете опустело, — старый князь исчез без следа. И лишь утром уборщица Розалия Матвеевна обнаружит под столом некурящего директора две обгорелых спички и слой табачного пепла.

Глава 14. Портрет Юджинии

1 января 2017 года. Около полудня по Гринвичу. Штаб-квартира SIS. Лондон.

К своему новому кабинету на Воксхолл-кросс Ричард так и не привык. Посреди антикварных книг, в сумрачном блеске викторианской бронзы он ощущал себя экспонатом в музее. Кабинет шефа британской разведки обязан соответствовать духу многовековых традиций, но под их гнётом Ричард чувствовал себя неуютно. Глядя на справочные фолианты времён Георга Пятого, невольно допускаешь крамольную мысль выбросить к чертям собачьим всю эту ветошь да повесить жалюзи вместо тяжёлых пыльных портьер. Однако на столь радикальный шаг смелости пока не хватало. Чтобы не слишком тяготиться здешней обстановкой, Ричард распорядился доставить из Найтсбриджа часть незаконченных холстов и краткие минуты досуга проводил у мольберта. Только слишком уж стремительно они мчались, эти минуты.

Сосредоточенно добавляя на холст очередные мазки, Ричард лишь изображал отрешённость — он уже знал, что не один в кабинете. Лили вошла, как всегда, без доклада и притаилась у Ричарда за спиной, думая, вероятно, что осталась незамеченной.

«И долго вы собираетесь так стоять, мисс Буль? — он сделал шаг назад и склонил голову на бок. — Что ж, поиграем…»

Портрет между тем получался на славу. На холсте уже появились глаза, губы и свирепый оскал — перекошенное злобой лицо девочки-подростка делалось узнаваемым.

— Думаешь подарить ей на коронацию?

Убедительно вздрогнуть не получилось. В ответ Лили только скептически поморщилась, дескать, знаем мы ваши штучки, сэр.

— Зачем?! Она не оценит. Здесь повешу, — Ричард кивнул на золочёную раму над столом, — этот несколько устарел, ты не находишь?

Из белоснежного кулька, обмотанного розовой ленточкой, на посетителей смотрело ангельское личико малютки, увешанной всеми регалиями, положенными английскому монарху при рождении.

— На старом хотя бы лицо добрее.

— Её величество… — Ричард тяжело вздохнул, — она просто дитя, Лили. Бедное дитя! До шестнадцати лет играть в куклы…

— Отрывая им головы… Тебе не кажется, что все эти годы она лишь тренировалась?

— Господь с тобой! Главное, что бы куклы внезапно не закончились! В этом и заключается глубинный смысл системы сдержек и противовесов. Ещё в прошлом году Букингемский дворец закупил в Москве партию превосходнейших русских кукол в кокошниках и сарафанах…

— Мне в детстве больше нравились немецкие, — скрестив руки на груди, она саркастично улыбалась, — но я боюсь, что уже не смогу поддержать беседу на должном уровне. Ближе к делу, Дик.

В интерьер кабинета Лили вписывалась идеально. Эдакая скромная, незаметная секретарша у какого-нибудь сановного индюка. За кого её принимали прохожие на улице? За школьную учительницу? Скорее всего, просто не обращали внимания.

— Как прошло в Свазиленде?

— Это есть в отчёте, — она холодно пожала плечами, — или ты не читал?

Пытаясь скрыть раздражение, Ричард быстрым шагом прошёл к рабочему столу.

«Это есть в отчёте, — мысленно передразнил он собеседницу, — вот ведь пиранья вяленная! Совсем не меняется!»

— Что ж, изволь.

Кнопкой спецпанели раздвинув шторки на противоположной стене, Ричард жестом пригласил Лили к открывшейся карте Санкт-Петербурга.

— Позавчера русские испытали психотронное оружие, — его тон стал официальным, — мощность генератора недостаточна, чтобы говорить о боевом применении, но сам факт существования подобного устройства говорит о серьёзном прорыве в этой области. Мы не можем действовать без оглядки на…

Ричард осёкся — когда подчинённые не слушают, то боссу правильнее помолчать.

Повернувшись к нему спиной, Лили застыла у карты, словно монашка пред ликом Сикстинской Мадонны.

«Что она так долго рассматривает?! Там и пометок-то лишь три крестика да две прямые…»

Удивляться было нечему. С милыми особенностями напарницы Ричард свыкся, ещё когда они вместе работали под началом сэра Берти. Долгие годы плечом к плечу — такое даром не проходит, но слепо доверяться ей Ричард не мог.

Вытянутый стол для совещаний с рядами пустующих кресел казался оптическим прицелом, сквозь который он рассматривал Лили будто в первый раз. Что сообщить ей, а о чём умолчать? В этой операции ошибок быть не должно.

— Большой Петровский мост? — Лили соблаговолила обернуться. — Уж не думаешь ли ты, что русские испытывали свою адскую машинку прямо на мосту?!

— Не знал, что у тебя худо с географией! — на иронию он ответил иронией, демонстрируя крайнее изумление. — Напомню, что Петербург не в Сассексе… Мы там не дома и не имеем возможности устанавливать датчики по всему городу.

— Чего такого произошло на Большом Петровском мосту, что сам Ричард Грей Брюс ударился в панику? Русалки устроили пикет против домостроя?

«И в этом она вся!»

— Не знаю, — Ричард пожал плечами, — сигнал шёл оттуда, но точность пеленга не высока… Крестовский остров, насколько я понимаю, это район среднего класса, который плотно застроен типовыми коттеджами. Вероятно, в одном из них и скрывается секретная лаборатория КГБ.

— Что ещё нам известно?

Плавной походкой пантеры Лили подошла к столу и устроилась в одном из кресел. Теперь она изображала прилежную ученицу. Ещё бы светлые волосы в хвост собрать и вылитый «синий чулок» из Крайст-чёрч.

«Но ведь в ней всё фальшивое: и кротость, и ядовитый сарказм, и даже выставляемая напоказ холодность!»

Ричард понимал, что боится. Нет, это не было страхом подставить спину. Они не раз прикрывали друг друга, и напарника надёжнее Лили не сыщется во всей секретной службе Её Величества. Это был совсем другой страх. В конце концов, жизнь Ричарда Брюса — ничтожная мелочь в сравнении с судьбой империи, а такие, как Лили, рискуют только по-крупному.

— Ничего, — ответил Ричард, немного помедлив, — ни кто возглавляет проект, ни объём финансирования, ни дислокация ведущих центров. Только кодовое название — «Ингерманландский эксперимент».

— И ты хочешь, чтобы с такой информацией я выловила тебе из Невы Святой Грааль?! Плёвое дело, Дик!

— Не мне, а её величеству! — с тяжким вздохом Ричард наконец опустился в кресло. — И лучше бы он приплыл сам! Всё очень серьёзно, Лили! Русские переигрывают нас по всем стратегическим направлениям! В ответ Форин-офис лишь беспомощно тявкает, забрасывая Москву истеричными нотами протеста. А секретной службе и военным приходится тратить невероятные средства, чтобы вырвать из лап русского медведя даже такую малость, как Свазиленд. Его и на глобусе-то не рассмотришь!

— Дик, если тебе интересно моё мнение, то Свазиленд нам подарили. Русские достаточно тебя изучили и приберегают свои наработки для более серьёзной игры. Могу предположить, что в Нигерии всё уже будет совсем не так.

— Ещё и в Свазиленде всё может пойти не так.

— Не думаю… — Лили задумчиво вертела в руках сигарету, — если за те двадцать часов, что я тряслась в аэроплане ничего не произошло, то и не произойдет.

— Твоими бы устами… Знаешь, иногда, глядя на всё это, невольно опускаются руки. Гонконгские киностудии снимают пафосные картины о бремени белого человека, а я не знаю, чем дыры в бюджете латать! Правительство тратит на пропаганду…

— Речь в парламенте репетируешь? Или ты хочешь, чтобы я тебя пожалела? — в голосе сквозила досада. — Чем выслушивать твоё нытьё, я с удовольствием бы выспалась.

«Кипятится, — не без злорадства отметил Ричард, — хоть что-то живое…»

Впрочем, только опытный взгляд мог рассмотреть в поведении Лили некоторую нервозность. Многим она и сейчас показалась бы колючим ледяным осколком.

— Хорошо, к делу, — Ричард хлопнул ладонями по столу, — твой петербургский информатор, он может хоть что-то знать по поводу психотронных разработок?

— Вряд ли. Если только случайно. Он из людей Бенкендорфа и не связан с КГБ, — собираясь закурить, Лили осмотрелась по сторонам, — а где у тебя пепельница?

— В моём кабинете не курят!

— Ты ещё по всему Воксхоллу курить запрети!

— И по всей империи запретим! Здоровье нации…

Лили небрежно отмахнулась и щёлкнула зажигалкой. Заслуги заслугами, а ирландка, да ещё с таким паскудным характером, всегда будет вызывать недоверие.

Что знал Ричард о своей бывшей напарнице? То же, что и все: специалист по России, числится международным обозревателем «The Times», родилась в Корке. Если верить досье, то тридцать четыре года, хотя правды в этих бумажках не больше, чем в вечерних таблоидах.

— Лили, теперь я твой босс…

— Уже полтора года.

— Лили!

— Так где у вас пепельница, — чуть помедлив, она с издёвкой добавила, — сэр?

Ричард прятал её за монитором компьютера. Тяжелая бронзовая пепельница с грохотом проехалась по столу и легла Лили прямо в руку.

— Ни в чём себе не отказывайте, мисс Буль.

Лили затянулась и небрежно стряхнула пепел.

— Я вас слушаю, сэр.

— Боюсь, отсыпаться тебе снова придётся в аэроплане, — Ричард поморщился, — и давай оставим наши препирательства до лучших времён.

— Как скажете, сэр.

— Долетишь до Стокгольма, там у тебя забронирован билет на скоростной поезд. К завтрашнему вечеру будешь в Санкт-Петербурге. Аэроплан уже ждет тебя в Гатвике.

— Если ты о Граале, то я не увлекаюсь зимней рыбалкой. Ты что-то говорил про дыры в бюджете… — Лили кивнула на карту у себя за спиной, — как дорого обошлось её величеству столь содержательное наглядное пособие? Если у нас совсем никаких зацепок, то стоит ли рисковать, лишний раз мелькая под носом у КГБ?

— Нет, Лили, ручей переходят в мелком месте… «Ингерманландский эксперимент» нужно обязательно держать в уме, но главной твоей целью будет совсем другое. У нас впервые появился реальный шанс смешать русским карты в их ядерном пасьянсе.

— Неужели?! А тебе не кажется, что с этого нужно было начинать?!

Игнорировать её менторский тон становилось всё сложнее. Ричард встал, медленно прошёлся до мольберта и обратно, снова сел.

— Трое петербургских учёных, под руководством некоей доктора Сенндерихиной, опубликовали статью, посвящённую ядерной тематике. В целом никаких новых идей она не содержит, но тем не менее наши эксперты высоко оценили эту работу, — Ричард криво усмехнулся, — в частности, сэр Макдональд, этот кембриджский павлин, в приватной беседе сказал мне, что почёл бы за счастье видеть мисс Сендерихину в своей группе. А уж его-то словам можно…

— Мисс?!

— Она достаточно молода. Ей ещё нет тридцати, — Ричард извлёк из ящика стола фотографию и протянул Лили, — вот, взгляни.

— Смешно, — на снимок она взглянула лишь мельком, — выглядит совсем подростком.

Смотреть там и впрямь было не на что. Заурядная внешность доктора Сендерихиной больше подошла бы швее-мотористке, а не восходящей звезде мировой науки. Пожалуй, только взгляд, открытый и по-детски наивный, мог хоть как-то заинтересовать. Мог, но только если хорошо всматриваться. Простота, которую хотелось назвать вопиющей, навевала мысли о сходстве с Лили — недобрые мысли.

— Мне это не нравится, Дик, — продолжала напарница, думая, вероятно, о том же самом, — очень похоже на провокацию. Тебе подсовывают эту бледную моль, ты заглатываешь наживку, а дальше что? Появление подобной статьи в открытом источнике…

— Позволю себе вопрос, — Ричард откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, — сколько ты тратишь косметики, чтобы создать иллюзию её отсутствия?

— Что ты хочешь сказать?

— Что здесь, — Ричард кивнул на фотографию, — её действительно нет. Совсем. Хотя снимок официальный.

— Уверен?!

— Губы слишком тонкие. Любая женщина, у которой в руках оказалась помада, сделает губы крупнее. Это на подсознательном уровне.

— А ты, оказывается, знаток!

— Это не единственный аргумент. Будь происходящее игрой КГБ, нам бы подсунули знаковую фигуру, а не человека, о котором ещё вчера никто ничего не слышал. Кроме того, шумиха вокруг ядерной темы для самих русских чревата политическим кризисом.

— Блажен, кто верует, — Лили с сомнением покачала головой, — их система устойчивее нашей.

— Слабость русских в их идеологии. Максима графа Уварова, хоть несколько устарела по букве, осталась актуальной по существу, — Ричард перешёл на русский, намеренно коверкая слова, — самодержавие, православие, народность!

— Самодержавия давно нет, с народностью всегда были проблемы…

— Зато православие везде, и его много. Как раз по этой причине КГБ вынужден вести ядерные исследования втайне не только от нас, но и от собственного политического руководства. Конечно, Патриарх правит страной только номинально и все властные рычаги сосредоточены на Лубянке, но…

— Ты хотел сказать, на Тверской?

— Это точнее, но так говорить не принято, — Ричард улыбнулся, — ни у нас, ни у них.

— Признайся, Дик, — голос Лили стал мягким и вкрадчивым, — она ведь тебя возбуждает?

— Кто?

— Только не делай вид, что не понял. У вас ведь нечто вроде романа в письмах. Не удивлюсь, если у тебя обнаружится портретик её светлости, с которым ты уединяешься в ванной комнате.

— Фи, как грубо! — Оставалось надеяться, что в этот миг Ричард не покраснел. — Глупости!

— Почему глупости? Вы были бы прекрасной парой, — изображая умиление, Лили даже закатила глаза, — потомок шотландских королей и княгиня из рода Рюриковичей!

— Мы с ней не сойдёмся характерами, я всегда считал, что женщина должна царствовать, а не править. Повеселились и хватит!

— Как вам будет угодно, сэр.

— Продолжу… Политический кризис в России — это то, что нам необходимо, как воздух, даже если они сумеют его преодолеть. Сэр Макдональд не обещает результатов раньше начала девятнадцатого года. А у русских, если ничего не случится, бомба будет к середине восемнадцатого. Эти полгода — достаточный срок, чтобы переломить ситуацию не только в Центральной Азии, но и по всему миру…

Он осёкся. Вопрос, который мучил его всё утро, так и не решён. Пускаясь в банальные рассуждения о политическом раскладе, Ричард понимал: нужны они лишь затем, чтобы отложить, хотя бы на пару минут, самое важное решение в его жизни — ход, от которого зависит исход всей партии. Однако дальше медлить нельзя.

— Я тебя слушаю.

— Ты говорила, русские считают меня предсказуемым?

— Простите, босс, но если судить по Свазиленду, то её светлость держит вас за мальчишку.

— Пусть так… — очередное упоминание Волконской он проигнорировал, — мы устроим представление на одном из наших полигонов и попытаемся убедить русских, что бомба у нас уже есть. Они прекрасно осведомлены об истинном положении дел, однако понервничать мы их заставим. Это неизбежно спровоцирует ошибки. Пусть мелкие, но ошибки будут.

— Как ты видишь их действия, — Лили уже взяла след, — и в чём моя задача?

— На послезавтра назначена пресс-конференция авторов. Ты должна там присутствовать. Нельзя допустить, чтобы обсуждение статьи велось исключительно в академических кругах. Нужен скандал, Лили. Скандал и максимальная огласка.

— Полагаю, — на мгновение она задумалась, — это не сложно. Дальше.

— КГБ постарается скандал замять, но полностью игнорировать прессу невозможно даже в России. Наиболее клерикальные издания своего шанса не упустят, и в лучшем случае авторов объявят сумасшедшими.

— Нас, разумеется, такой вариант не устроит?

— Разумеется. И по мере эскалации скандала, ты будешь сливать нашу оперативную информацию о ядерных центрах в Дубне, Гатчине и Сарове. Если убедительно всё обставить, то столкновение Патриаршего Совета и КГБ неизбежно.

— Абсурдный план, — Лили вновь вертела в руках сигарету, — но, как ни странно, может сработать.

— Будем надеяться…

— Я так поняла, — она прикурила и медленно поднялась, — это всё?

— Да. Необходимые материалы я вышлю тебе электронной почтой. И не забывай о пожеланиях сэра Макдональда относительно мисс Сендерихиной.

— А если она откажется? Среди русских тоже встречаются патриоты.

— Она еврейка, у евреев нет родины.

— И тем не менее.

— Тогда, — Ричард пожал плечами, — она должна перестать заниматься теоретической физикой.

— Что мы предложим ей взамен?

— Не знаю, Лили… Тебе видней, ты ведь женщина. Пускай, например носки вяжет.

— Артуру нужна только она, или соавторы тоже сгодятся?

— Лишними не будут.

— А касательно носков… К ним это тоже относится?

— Думаю, да.

Оставшись один, Ричард вернулся к работе над портретом. Каштановые волосы королевы Юджинии извивались подобно змеям. Временами ему казалось, что они вот-вот зашипят на него прямо с холста.

Ход сделан, но легче от этого не стало. За эти долгие полтора года он так и не научился принимать решения за других, распоряжаться ими, как фигурами в шахматной партии.

Краски ложились на холст слой за слоем, а вопросы продолжали терзать, доводя до изнеможения.

«А может быть, я и зря не сказал ей всего…»

Глава 15. Волшебный амулет

1 января 2017 года. Днём. Хохловский переулок, особняк Морозовых. Москва.

С девчонками одна заморочь. Мало того, что тупят постоянно, так ещё и болтают без умолку.

— А он подваливает, весь такой на понтах, и рожа такая наглая! — передразнивая одноклассника, Ксюша надула щёки, выпучила глаза и даже хрюкнула для пущей убедительности. — А я ему как дам клатчем по голове! А он… А он мне бусы порвал… Потом всем классом по полу собирали.

Враки, конечно, — заливать у Ксюши получалась не хуже, чем передразнивать. Как-то слабо верилось в драку малолеток прямо посреди московского Кремля, там же небось охрана на каждом углу.

Сталкер поморщился, но спорить не стал — себе дороже. Он лишь в очередной раз пожалел, что согласился помочь этой дурынде подготовиться к контрольной — с Ксюшей и без всякой математики было ой как непросто!

— Морозова, ты задачку решать будешь? Смотри, пароход доплывает из Нижнего в Астрахань за пять дней, а обратно — за семь. За какое время из Нижнего Новгорода в Астрахань доплывёт плот?

— А чего он говорит, что никакого сокровища не было?!

В Астрахань-то пароход, может быть, и доплыл бы, а вот в Ксюшину голову плыть решительно отказывался. Облокотившись на стол, она недовольно смотрела на Сталкера, будто бы это он сказал сейчас что-то крамольное.

— Какого ещё сокровища? — О задачках пришлось на время забыть. — Вы из-за этого подрались?

— Как какого?! Кирюх, ты что, ничего про сокровище Распутина не слышал?! — теперь Ксюша смотрела на него, как на дебила. — Говорят, у него был какой-то волшебный амулет, который его защищал! А потом, перед смертью, он его спрятал где-то в Москве, чтобы врагам не достался!

— Перед смертью?! В Москве?! — Сталкер подавился смешком. — Ксюш, давай лучше задачку решать.

— Не будь таким скучным! Ты что, тоже не веришь?!

Байку про заброшенный бункер Распутина Сталкер слышал давно. Поговаривали, что находится он где-то в районе Таганки и якобы еще в сороковых годах там проводились секретные разработки нового сверхоружия, но потом, когда Распутин умер, исследования свернули, а бункер опечатали. Некоторые трепачи уверяли, что даже пробирались на тот объект и что хабара там немерено. Да только брехня это всё.

«Надо же! А у малолеток, оказывается, своя версия! Амулет, значит… — Сталкер едва не заржал в голос, — только богатое девчачье воображение могло превратить секретный бункер в волшебную цацку. Колечко, колечко, выйди на крылечко».

— Бабкины сказки! — он устало отмахнулся. — А он вот так прям и знал, что завтра помрёт?!

— Знал, конечно! Он всё на свете знал! И когда засухи с наводнениями, и когда мы в космос полетим!

— В космос?! Ну ты даёшь!

— Это ты даёшь! — Ксюша поджала губки. — В вашей гимназии разве пророчества Распутина не проходят?!

— Делать нам больше нечего!

«Опять эта муть… — уныло думал Сталкер, — хотя бы одно из его пророчеств сбылось?»

Ксюша тем временем прикрыла глаза и замогильным голосом прошипела вызубренное пророчество:

— Сомкнётся кольцо вечности, и жидовин княжеских кровей распахнет врата звёздной бездны…

— Ну и что? Мало ли про что это…

— Это про космос, — Ксюша добавила голосу серьёзности, — Варька, наша заучка, она все пророчества сравнила и говорит, что полетит какой-то еврей, и уже в этом году.

— В космос?! Еврей княжеского рода?! Ой, умора! — упершись лбом в письменный стол, Сталкер хохотал и всё никак не мог успокоиться. — У нас аэропланы выше пяти километров не поднимаются, а им в космос прям в этом году захотелось! Да и кто еврея в космос пустит? Много ты знаешь евреев княжеского рода?!

— Я, может и не знаю, а Распутин всё знал!

— Ты много чего не знаешь, — отсмеявшись, Сталкер вспомнил про математику, — например, за сколько дней в Астрахань…

— Вот и решай сам свою задачку, — девочка надулась, — зануда!

— Ксюх, я такие задачки решать умею. А вот ты…

— Не хочу пароход! Хочу аэроплан!

Она продолжала капризничать, но долго обижаться не умела. И на том спасибо, хотя бы дурацкие пророчества из головы выбросила. Однако, надолго ли?

— Ну хорошо, — Сталкер задумался, — аэроплан летит из Москвы в Нью-Йорк двадцать четыре часа, а обратно…

— А зачем нам в Нью-Йорк? Это же дыра.

— Мотоциклы покупать. В Новой Англии лучшие в мире мотоциклы.

— Да ладно! — девочка хмыкнула. — Тимоха говорит, что их эти «Харлеи» — барахло полное!

— Много твой Тимоха понимает!

— Уж побольше твоего!

Ксюшин старший брат отчего-то считал, что шарит в теме. Конечно, если меряться числом разбитых байков, то равных ему не было, но вряд ли это доказывало его крутизну.

— Давай лучше задачку решать. В Нью-Йорк, значит, не полетим? А куда полетим? Во Владивосток полетим?

— Ни один аэроплан во Владик за раз не долетит. У папы есть аэропланы, да ты и сам говоришь…

— Ксюх! Задачку решать будем?!

— Будем! — она обиженно отвернулась. — Я, если хочешь знать…

— И не дуйся! Вот… Аэроплан летит во Владивосток шестнадцать часов, а обратно, например, восемнадцать. За какое время из Москвы во Владивосток…

— Доплывёт плот, да?! — девочка прыснула. — По небу?!

— Да ну тебя!

«Так и треснул бы ей по башке! Теперь эта шмакодявка будет думать, что меня поддела!»

Пухлый и увесистый задачник академика Катаева для воспитательных целей подходил идеально, но рядом с Ксюшей, на столе, сурово поблёскивало бронзовое пресс-папье, что заставляло крепко поразмыслить. Чего-чего, а дать сдачи за Ксюшей не залежится, даром что девчонка.

Опасливо покосившись на литого Аполлона Бельведерского, с радикальными мерами Сталкер решил повременить. Вместо этого он рассеянно осмотрелся по сторонам, соображая, чем бы уесть её в ответ.

— Ну и кавардак тут у тебя! Мне бы батя за такое голову отвинтил!

Несмотря на дорогое убранство и почти идеальную чистоту, с порядком в Ксюшиной комнате было неважно. По полу валялись книжки, открытки и коробочки с какой-то девчачьей дребеденью. То же самое творилось на письменном столе — места для учебника там уже не нашлось, и бедному академику Катаеву приходилось ютиться у Сталкера на коленях.

— А ко мне не заходит никто, — Ксюша вяло пожала плечами, — только горничная. По-английски это называется прай… прай… Тьфу! Забыла!

— Совсем-совсем?! Никогда-никогда?!

— Тимоха как-то раз сунулся, но я этому олуху быстро объяснила, где его место!

— Ой-ой-ой! Какие мы грозные!

Ксюша ничего не ответила, только нос задрала. Одно слово — воображала.

Решив, что от математики удалось откосить, через мгновение она спорхнула на пол, к своим безделушкам.

«Это навсегда! — обречённо решил Сталкер. — Теперь её не вытащишь!»

Однако на этот раз перебор хлама особо не затянулся.

Открыв какую-то жестянку, Ксюша удивлённо округлила глаза и тут же воровато прижала коробочку к груди.

— Кирюх, — она выдержала интригующую паузу, — а помнишь, ты обещал меня в канализацию взять?

Дешёвые разводки. Что Ксюша прятала в той жестянке было даже неинтересно, наверняка какую-нибудь цацку голимую, очередные сверхмодные бусы или вроде того.

— Когда это я обещал?

— А когда ты у меня цепь от старого велика выпросил.

— Я ж тебя сводил.

— Ты меня в какой-то тухлый подвал сводил, а я в настоящую канализацию хочу!

— В горкале девчонкам не место!

— Ну и пожалуйста! — Ксюша ещё сильнее прижала к себе жестянку и лукаво сощурилась. — А зачем тогда обещать было?!

«Что же там такое всё-таки? — Сталкер начал терять терпение. — Побрякивает чем-то металлическим…»

— Я обещал, я тебя и сводил!

— В подвале неинтересно! Только пыль да паутина!

— А ты крыс захотела?!

— А хоть бы и крыс! Мне скучно, Кирюх!

Как будто в сердцах и не специально, она швырнула коробочку на ковёр — залязгало конкретно.

«Знаем мы эти фокусы! Главное — виду не подавать!»

— Задачку решишь, тогда возьму, — Сталкер равнодушно повернулся к окну, — а то будет мне тут предъявы кидать!

— Как я могу решать задачку, в которой брёвна по небу летают?!

— Ну ты и дура!

— Ага! Я ещё и дура! У него брёвна с крылышками, а дура, значит, я! Решу я твою задачку! Только не в подвал, а по-настоящему!

— Вот решишь, тогда и поговорим. А подвалы знаешь, какие классные бывают! Вон, — Сталкер кивнул в окно, — дом напротив вашего.

— Заколоченный?

— Ну да. Ему лет, наверное, тысяча… Ну, может, не тысяча, но точно больше пятисот… Да я тебе уже рассказывал.

— Не помню, что бы ты мне рассказывал, — Ксюша поморщилась, — беспонтовый домишко… Его папа выкупить хотел и отремонтировать, а то он нам всю красоту портит. Но дом какому-то тухлому институту принадлежит, и продавать они его не хотят. А денег на ремонт у института нет.

— Не институту, а архиву. Лет десять назад сам архив вывезли, а дом с тех пор пустой стоит и разваливается. Его ещё и подземными водами подмывает. Каждую весну и осень вонища на весь переулок.

— Много-то ты знаешь! — Ксюша мерзко захихикала. — Говорю тебе, институт! У меня, если хочешь знать, есть один одноклассник, у которого дед в этом институте за главного был, а его старшая сестра и сейчас там работает.

— Ну, может, это архив при институте был, — неуверенно пробормотал Сталкер, — но там точно должен быть подземный ход.

— Почему должен?

— Говорю же, вода… А ещё… — Сталкер перешёл на шёпот, — мне батя рассказывал… Тоже лет десять назад… В нашу церквуху, он ещё настоятелем не был, из КГБ приходили, подвалы проверять…

— И что?!

— Из того дома есть проход. И ведёт он куда-то в сторону Покровки. Сам дом они опечатали, да видно боялись, что проход не один. Потому все окрестные подвалы и проверяли. Видишь, как круто?! Батя так понял, что они сами всего про тот дом не знают!

— А как же ты собираешься попасть в подвал, если дом опечатан?

— Не твоё дело! Как надо, так и собираюсь!

— Ой-ой-ой! — девочка закатила глаза. — Кирюха, не смеши! Можно подумать, только ты у нас умный, а в КГБ одни олухи собрались!

— То-то и оно… В сам дом забраться несложно. А вот в подвал… Там только одна дверь. Железная! И без ключа не открыть!

Ксюша просияла. Она явно что-то затеяла. Бережно приоткрыв свой сундучок, девочка загадочно улыбнулась и вновь его закрыла.

— Ладно заливать-то! Забраться ему несложно!

— Я, если хочешь знать, там уже был!

— Враки! — Ксюша махнула рукой. — Не верю!

— Давай на спор! — Сталкер взбесился. — Раз ты мне не веришь!

— Ещё чего. Больно надо мне с тобой спорить, — Ксюша пожала плечами, — только не был ты там.

— А вот и был!

— А вот и не был.

— Вон, посмотри, — Сталкер кивнул на здание за окном, — видишь, сам дом двухэтажный, а угол у него одноэтажный, как будто кубик забыли поставить?!

Вместе с таинственной коробочкой Ксюша вернулась за стол и прильнула к стеклу.

— Вижу. Ну и что?

— А то! Они пломбы только на первом этаже повесили, а на втором — всего-навсего решётки поставили, даже над тем углом, который одноэтажный. Там-то я прутья и подпилил.

— Круто! Кирилл, а ты меня в тот подвал возьмёшь?

— Ты что, сдурела?! Там же может быть опасно!

— Значит, — подражая кому-то из старших, Ксюша тяжело вздохнула, — я без тебя пойду.

Она открыла свою жестянку, и Сталкер почувствовал, как у него от возбуждения затряслись руки. На дне коробочки лежал старинный чуть заржавевший ключ.

— Что это?!

— У Сеньки, того самого одноклассника, на три стеклянных шарика выменяла. Он говорит, что ключ открывает какую-то дверь в этом доме. А раз ты говоришь…

— На что выменяла?! Он у вас дурачок убогий?!

— И никакой он не убогий. Он у нас князь, — Ксюша засмеялась, — но только нет у человека никакой склонности к коммерции.

— Откуда он у него?!

К самому ключу Сталкер даже боялся притронуться, ещё рассыплется или испарится.

— Говорит, что где-то дома нашёл. А я так думаю, у сеструхи спёр.

— Врёт он всё! — В такую удачу ещё не верилось. — Хотя… по размеру и форме вроде похож… Да и нет там других дверей, чтобы этот ключ подошёл. Надо проверить…

— Сегодня пойдём?

— Знаешь, давай завтра? — Сталкер неуверенно посмотрел на часы. — Я бате обещал помочь, а у него скоро служба заканчивается.

— Сегодня, — решительно прошептала Ксюша, — а то я ведь теперь знаю, где ты решётку подпилил.

Глава 16. Первенцы неба

1 января 2017 года. Вечер. Физический факультет СПбГУ. Санкт-Петербург.

Будто дешёвая церковная свечка, день оплывал водянистыми, зябкими сумерками. Чадя железнодорожной копотью, потрескивая ветвями замёрзших деревьев, он выгорел дотла, вспыхнув напоследок гирляндой станционных огней. Ветер раскачивал фонари, тени клубились вязко, и пеплом казался мокрый снег, густо осыпающийся с небес.

Кто-нибудь, одетый теплее, сложил бы сейчас элегию или как минимум хокку, но Максу было не до поэзии — он отчаянно продрог.

В электричке топили плохо. Старенькие вагоны третьего класса продувало, как дырявый сарай, а любимая дублёнка, хоть и смотрелась сносно, но греть перестала сезона два назад. На улице было ещё хуже. Дорогой от станции Макс мучительно вспоминал, чем лечат ангину и воспаление лёгких, однако, кроме водки с перцем, ничего путного на ум не приходило.

«Кретины! — коченея, он всё больше злился. — И додумался же кто-то выселить университет к чёрту на рога!»

Видимо, властям просто нравилось гнобить интеллигенцию, вот и придумали этот эксперимент якобы в подражание англичанам. За полвека со времени переезда Петродворец успел из пригорода превратиться в окраину, но Оксфордом так и не стал. Летом вокруг учебных корпусов колосилось жнивьё, а местные пейзане выпасали свою скотину. Однако летом хотя бы теплее.

Что ж, средство оказалось действенным, не хуже дуста. Старая профессура разбежалась, да и городская молодёжь предпочитала ВУЗы поближе к центру. В своё время и Макс подумывал о поступлении в университет, но перспектива шесть лет кряду вставать в пять утра категорически не вдохновляла. В родной «Военмех» он добирался пятнадцать минут на метро, а к Ольге приходилось тащиться через весь город, а потом ещё полчаса электричкой.

И ладно бы просто тащиться, пусть и по холоду. Всю дорогу несчастных пассажиров мучили прошлогодним рождественским концертом Плевицкой.

Стаканчики гранёные Упали со стола. Упали и разбилися, Разбилась жизнь моя.

«Не заботится власть о трудовом народе. У беременных же от попсы молоко киснет… Или что там бывает у беременных…»

Подобная кислятина ещё и привязчива. Макс даже не заметил, что и сам уже насвистывает ненавистную мелодию.

Упали и разбилися Их больше не собрать. Про жизнь мою несчастную Кому бы рассказать?

Насвистывает и нервно теребит в кармане два билета на «Рейнских виноделов», романтическую комедию берлинской киностудии имени Клары Цеткин. Коммунистический кинематограф всегда славился наивными пасторальками, и сам бы Макс эти паточные сопли жевать не стал. Но одна из его случайных подружек как-то намекнула, что нынче это самая модная картина. Дескать, билеты стоят немыслимых денег, а за ними всё равно толкутся в очередях.

Имени той подружки память не сохранила, а билеты Макс раздобыл для Ольги. Уполовинил заначку, мобилизовал все связи, а теперь шёл и сомневался. А вдруг ей не понравится, что вполне предсказуемо? И как он при этом будет выглядеть? Сопливым гимназистом?

А вдруг понравится? И как потом с этим жить?!

С тех пор, как год назад они познакомились на каком-то заштатном семинаре, Макс перестал себя узнавать.

Он начал писать стихи, хотя и боялся их кому-нибудь показывать, часто страдал бессонницей, а доселе многогранные отношения с другими женщинами теперь ограничивались только постелью.

Зато с Ольгой всё складывалось слишком уж затейливо. Говорить о своих чувствах Макс не смел, а ревновать умудрялся буквально ко всем: начиная с Феди, ещё одного нового знакомого, ставшего их соавтором, и заканчивая прыщавым второкурсником, подрабатывавшим у Ольги в лаборатории сисадмином.

Впрочем, насчёт Феди опасения быстро развеялись. Поначалу казалось, он повенчан с наукой, что, конечно же, здорово, но крайне ненадёжно. Однако потом, под большой стакан, Федя признался, что у него есть невеста. Толком он ничего не поведал, даже имени, но и в пьяном мычании читалось, что свою избранницу Федя боготворит.

В былые времена Макс поднял бы его на смех, но тут вдруг проникся уважением к новому товарищу.

Вскорости выдался повод и для веселья. Однажды Макс случайно встретил Федю с его малолеткой в одном из городских кафе. Аннушка — так Федя называл свою избранницу. Вполне симпатичная студенточка, но вида совершенно отмороженного: клёпаная чёрная кожанка, байкерская бандана, неисчислимые фенечки в самых неожиданных местах — если это и есть пресловутая «богиня», то Федю оставалось лишь пожалеть. Обнаруживать себя Макс не стал, а голубки настолько увлеклись воркованием, что всё вокруг перестало для них существовать.

«Ласковый боженька! Что ж они с нами творят-то?!»

Макс выплюнул истлевший на ветру окурок и с тяжким вздохом толкнул дверь физического факультета.

— А! Максимушка! — приветствовала его вахтёрша. — Тута она, тута. Почитай, с самого утра вся в трудах. А без цветов, чего ж?! Новый год же! Какой-никакой, а праздник!

Оставалось лишь рассеянно кивнуть и пройти мимо.

«Вот уже и вахтёрши о нас судачат… Она-то сама когда заметит? Или уже всё поняла, но виду не подаёт?»

Трудоголиков на физфаке хватало. Даже в воскресенье первого января факультет не пустовал. Народу было существенно меньше, чем в ординарные дни, но останавливаться жизнь не собиралась.

Знакомых у Макса тут почти не было, а вот его, похоже, узнавали все.

«Да я пользуюсь популярностью! — вышагивая по коридору, он ловил на себе чужие взгляды. — Статью не успели напечатать, а уже всякая собака обнюхать норовит!»

В известной степени это льстило — их работу обсуждали во всех академических курилках; но и список непримиримых оппонентов рос, как на дрожжах, пополняясь отнюдь не последними именами.

Максу с детства было глубоко плевать на мнение окружающих, но выдержит ли Ольга такое давление? А ещё эта пресс-конференция, будь она неладна!

Может, и прав был Федя, говоривший, что нужно дождаться реакции научного сообщества, а с журналистами повременить. Тогда Макс обозвал его занудой и перестраховщиком, но приходилось признать, смысл в тех словах был.

Макс понимал, что сомневается уже и сам. Ему всё больше казалось, что Ольгу уносит в дебри безответственных фантазий и она перестаёт воспринимать конструктивную критику. От мыслей этих делалось как-то особенно паскудно.

На подходе к лаборатории резко запахло спиртом. Серёга, тот самый сисадмин, неторопливо распаковывал коробки с новыми мониторами, временами отвлекаясь на огромную бутыль крайне подозрительного вида.

Любуясь происходящим, Макс замер в дверях. Зрелище открывалось воистину эпическое: с трепетом средневекового алхимика Сергей сливал спирт в чашечку Петри, столь же благоговейно его потом заглатывая.

— Привет прогрессивному студенчеству! — Макс ухмыльнулся. — Празднуем?

— Привет, Макс! — Сергей хоть и пытался фамильярничать, но руку пожимал робко, едва не краснея. — Ты один или Федя тоже приедет?

— Кому Федя, а кому и Фёдор Геннадьевич! Федя установку собирает, у него дел и без нас хватает.

— Жалко… — Серёга кивнул на свою бутыль, — соображать на троих было бы куда веселее.

— Взрослые дяденьки, — Макс назидательно поднял брови, — не пьют из мелкой посуды.

Сергей вроде не обиделся, в ответ он лишь пожал плечами, дескать, мне больше достанется. Он вернулся к своим таинствам, потеряв к Максу всяческий интерес.

В лаборатории больше никого не было, но приборы работали, тихонько попискивая и перемигиваясь лампочками.

— А шефиня где? — Макс оглянулся по сторонам. — Мне сказали, что она здесь.

— Была, но ушла куда-то.

— Домой в общагу?

— Не-а, — Сергей кивнул в сторону вешалки, — вон пальто висит. Где-то по факультету бегает.

— Я тогда разоблачусь у вас?

— Как вам будет угодно, Максим Константинович.

«Или всё-таки обиделся? Какие мы нежные!»

Пристраивая на покосившуюся вешалку свою дублёнку, Макс невольно провёл рукой по выцветшей ткани Ольгиного пальто. На ощупь совсем тоненькое, затёртое почти до дыр, — такое не носят даже кухарки в господских домах.

«До чего же довёл Россию этот прогнивший режим! У страны, которая так относится к своим гениям, нет будущего!»

— Хочешь прикол? — Серёга опрокинул очередную порцию своего эликсира и, повернувшись к Максу, чуть не поперхнулся. — Ты… куда это вырядился?

— Вырядился?! — Макс демонстративно смахнул пылинку с лацкана пиджака. — Я всегда так хожу.

— Даже в баню?

— А вот в баню, молодой человек, я не хожу, — он степенно поправил галстук, — у меня квартира с центральным водоснабжением.

— Эх, вы! Старичьё! Потерянное вы поколение. Отсталое, — Сергей засмеялся. — Ты думаешь, в баню мыться ходят?! Ты ещё скажи, что на рыбалке рыбу ловят!

— Зато вы у нас больно продвинутые! — юного нахала следовало бы укоротить, но ничего стоящего в голову не приходило. — Ты прикол какой-то хотел рассказать…

— А! Прикол! — кивая на картонные коробки, Серёга загоготал пуще прежнего. — Мониторы… У нас какие-то копейки с гранта оставались, вот я и говорю Ольге Борисовне, давайте мы новые мониторы закажем…

— В игрухи резаться?

— Ну, и это тоже… — Сергей потупился, — они и быстрее, и места меньше занимают… Вот… Она сначала отмахивалась, а потом написала-таки заявку.

— И что?

— Написала, а через пару дней ей звонят из хозотдела и говорят, что мониторы мы, конечно, выпишем, но только зачем они вам? Она — в полном охренении! Как, говорит, зачем?! Брюкву окучивать! Ну, говорят, у вас же нет на балансе ни одного компьютера.

— Как нет?! — в охренении был уже и Макс. — А это всё что?!

Компьютеров в маленькой лаборатории насчитывалось с полдюжины, и это только те, что бросались в глаза.

— В том-то и дело… Мы стали считать, и выяснилось, что это не казённые компьютеры. Большинство я сам собрал из подручного хлама, а вон тот, например, — Серёга кивнул куда-то в угол, — Кузьмич из дому приволок, когда внуку новый купил.

Хохотал Макс долго, он прильнул к дверному косяку и всё никак не мог уняться.

— Везде одно и то же… — слёзы текли ручьями, — у нас в «Военмехе» девки-секретарши приноровились принтеры под зонтами прятать.

— Зачем?! Крыша протекает?!

— Х-ха! Крыша! Штукатурка осыпается! — Макс потихоньку приходил в себя. — Заметили, что оргтехника часто ломаться стала, а причин не видно… Напряжение в сети замеряли, частоту тока… Поди, догадайся!

— Надо же!

— Вот ведь страна! Интересно, у англичан так же? — Макс тягостно вздохнул. — Будто у нас тут овощебаза занюханная, а не передовой край науки! В нищете прозябаем и этой же нищетой друг перед другом бахвалимся!

— Не похоже на овощебазу, — Сергей опрокинул очередную порцию, — спирт есть, а закусить нечем!

— Ладно… Ты празднуй, а я пойду твою шефиню поищу.

Долго искать не пришлось, Макс знал, где она. Укромный уголок в самых недрах физфака, заброшенная курилка — здесь Ольга пряталась от посторонних глаз, когда ей хотелось побыть одной. «Кафедра игры в бисер» — так она называла это местечко, и даже им с Федей рассказала про него не сразу.

Здесь Макс ощущал себя словно в старой профессорской квартире, где неизбывный бардак стыдливо именуют творческим беспорядком, но каждая пылинка несёт на себе отпечаток целой эпохи. Массивный дубовый стол времён Распутина, изрезанный перочинными ножиками вдоль и поперёк, не менее древний диван с потрескавшейся обивкой — сюда, похоже, стаскивали хлам со всего факультета. Но сколько первозданного очарования в этом хламе! Даже современный плакат с портретами членов Патриаршего Совета не казался чужеродным. Здесь, под властью рыжеволосой наяды, в единый эон сплелись все века — и былые, и грядущие.

Сама повелительница уткнулась в блокнот и задумчиво грызла карандаш, слишком буднично для богини, но недосягаемо-возвышенно для смертных.

— Привет, Оль, — Макс аккуратно присел на краешек дивана, — не помешаю?

— Привет… — она вздрогнула, будто бы просыпаясь, — ты привёз расчёты?

— Да… — Макс полез в карман за флешкой, — только здесь не всё… Прости, времени не хватило.

— Бегать по студенткам у него времени хватает… — бросила она в сторону.

Хотелось рухнуть под землю, стать кактусом на подоконнике или фотографией какого-нибудь митрополита с плаката на стене. Макс замер с флешкой в руке, боясь даже шевельнуться.

«Она знает?! Знает, и ей всё равно?!»

— Оль, ну какие ещё студентки?!

— Я должна знать всех твоих студенток?! — она швырнула блокнот на стол. — Ты помнишь, что пресс-конференция уже послезавтра?!

— Помню… Оль…

— А толку?! — она смахнула прядь со лба и забрала флешку. — Ладно, давай. Что там? Сюрпризы есть?

Стало несравнимо легче. Будто бы Макса долго держали под водой, но наконец-то выпустили подышать.

— Ничего нового. Во всей серии экспериментов у нас стабильная недостача по массе. Примерно один процент. Чуть меньше. То есть, на один атом урана получается два атома водорода недостачи. И я ума не приложу, куда они исчезают…

— Два? Ты уверен?

— Точность достаточно высокая. Это важно?

— Не знаю… Может быть…

Ольга вновь задумалась. Всю жизнь можно любоваться, как рождается мысль в этих глубоких тёмных глазах, как мутная неуверенность медленно тончает, и вдруг рвётся в клочья вспышкою озарения. Но сейчас тревоги было куда больше, чем восторгов.

— Оль, может, нам стоит отменить пресс-конференцию?

— С чего бы вдруг?!

— Мы же совершенно не понимаем, что там происходит! У нас есть только численные данные, а толковой концепции, как не было…

— Говори за себя.

— Ты читала рецензию академика Катаева? Он считает, что никакого распада нет, и предлагает свою модель, которая, как мне кажется, имеет право…

— Модель Катаева исключительно умозрительная… — Ольга осеклась и устало отмахнулась, — дедушка старенький, он своё право на ошибку честно заслужил.

— А в себе ты уверена?

— А ты, я вижу, уже не очень?

— Нет, в тебя я не сомневаюсь, но… Я где-нибудь с запятой ошибусь, Федя не ту гайку закрутит, а ты потом выводы делаешь… Может быть, стоит всё ещё раз перепроверить? Пройтись по всей серии экспериментов от начала до конца?

— Знаешь… — Ольга как-то странно улыбнулась и отвела взгляд, — у нас один профессор был… Веневитинов, Дмитрий Александрович… он мне на втором курсе чуть трояк не влепил.

— Тебе?! Трояк?!

— Представь себе. Я его потом чуть ли не до пятого курса ненавидела. Он уже и с физфака ушёл, а я никак уняться не могу… Что же, думаю, со мной творится такое? Потом поняла… Это я не его, я себя ненавидела… за то, что позволила… Он несёт какой-то пафосный вздор про Архимеда и разводной ключ, а я сижу, как дура…

— Погоди, а ты что сдавала-то?! Второй курс?!

— Уравнения Максвелла.

— То есть, ты ему про Максвелла, а он тебе про Архимеда?! Вот ведь… урод! — Макс едва сдержался, чтобы не выругаться по матери. — Ненавижу таких, которые за счёт студенток самоутверждаются!

— Речь не о нём, Макс, речь о тебе, — она вновь смахнула непослушную прядь, — я несколько лет мучилась только из-за того, что один раз за себя не постояла. Экзамен-то я потом пересдала… А тут цена вопроса другая. Сейчас отступим — всю жизнь себе этого не простим. За себя нужно бороться, а вот ты, кажется, уже готов сдаться.

— Не знаю… — Макс угрюмо пожал плечами, — как мне бороться, если я не понимаю ни хрена?! Что там вообще происходит?! Объясни мне! Куда, например, исчезает масса?!

— Масса… Ты сам заговорил про атомы водорода… Думаю, что так оно и есть. Потеряв электроны, они становятся значительно меньше, вот мы и не можем ни удержать их, ни зафиксировать.

— Откуда им там взяться?! Я ведь для сравнения…

Максу казалось, что она бредит. Бредит сумрачно и бессвязно, не заботясь даже о смысле предлогов.

— Но пусть так, — продолжил он, закипая, — пусть мы теряем ядра водорода… протоны, как ты считаешь, но вместе с массой они бы уносили ещё и положительный заряд! Чудовищный заряд! А никакой серьёзной ионизации мы не наблюдаем…

— Не протоны… Ещё Резерфорд предполагал существование нейтральной частицы с массой, равной массе протона… Думаю, что ядра всех элементов устроены одинаково… Протоны и вот эти гипотетические частицы… пускай будут нейтроны… Это же просто.

— Просто?! Ласковый боженька! — Макс не верил своим ушам. — Оль, ты сошла с ума!

— Послушай…

— Нет! Это ты послушай! — он перешёл на крик. — А кто-то ещё обвиняет Катаева в умозрительных построениях! Если ядро не монолитно, если… Там же чудовищный заряд и почти нет массы! Что удержит эти протоны вместе?! Одноимённые заряды отталкиваются! Ты помнишь это?! Нет?! Прав был этот твой… Веневитинов! Электричества ты совсем не знаешь!

— Макс, успокойся.

— Это же чушь! Абсурд! Ну покажи! Покажи, что у тебя там?! — забыв о деликатности, Макс схватил со стола блокнот, но никаких формул в нём не было. — Что это, Оль?!

— Никогда не умела рисовать…

От смущения она даже покраснела. Из блокнота на Макса глазело трое унылых человечков с невероятным количеством длинных рук. Извиваясь подобно гадюкам, руки тянулись к краям страницы, становясь похожими на силовые линии полей из учебника физики.

Точка, точка, два крючочка — так рисуют совсем маленькие дети в дошкольных учреждениях. Внутри похолодело до дрожи — наряду с услышанным, эти каракули выглядели очень тревожным симптомом.

— Что это? — запинаясь повторил Макс.

— Первенцы неба. Гекатонхейры. Сторукие сыновья Урана и Геи, — она тяжело вздохнула, глаза стали чуть влажными, — мне недавно Яша снился… А утром я вспоминала, как в детстве он мне сказки читал… Про золотое руно, про Геракла…

Всегда, когда Ольга рассказывала о старшем брате, она преображалась — становилась мягче и теплее.

— Он тебе пишет?

— Редко… Только одно и было с тех пор… Но хватит об этом, — она мотнула головой, будто бы вытряхивая лишние мысли, — совершенно очевидно, что у греков гекатонхейры являются персонификацией природных сил. Символом первозданной, хтонической мощи. Но тогда почему их трое, а не, скажем четверо, как тех же стихий? Огонь, вода, земля, воздух — что может быть проще?! Нет, их именно трое!

— То есть, ты хочешь сказать…

— Мир не такой, каким кажется, Макс. Почему мы должны верить только в то, что можем потрогать и съесть? Почему мы должны ограничиваться рассмотрением только гравитации и электромагнетизма? Я вспомнила эту сказочку, и меня осенило! Гекатонхейров трое, и фундаментальных взаимодействий тоже три! Это третье как раз и удерживает положительные протоны внутри ядра.

«Когда б вы знали, из какого сора!»

Макс сгорал от стыда. Ещё мгновение назад он судорожно думал, у кого бы проконсультироваться насчёт хорошей и недорогой клиники, а теперь… Кирпич за кирпичиком, посреди пустыни вырастало прекраснейшее из зданий — стройная физическая теория, которая казалась Максу идеальной.

— Природа не терпит изощрённой сложности, — будто читая его мысли, продолжала Ольга, — а все эти модели монолитного ядра, — она скривилась, — сильно напоминают фаршированную рыбу. Готовить долго, а есть нечего.

— Я не удивлюсь, — Макс ещё раз бросил взгляд в блокнот и хмыкнул, — если завтра, здесь же, ты напишешь лагранжиан этого взаимодействия.

— Завтра, боюсь, не успею, — она хмыкнула в ответ, — я в парикмахерскую записалась. Должна же я перед журналистами выглядеть по-человечески.

— Но тебе не кажется, что ссылка на греческую мифологию, это не то, чего от тебя ждут?

— А мы никому не расскажем про греков, — она хитро прищурилась, — мы напишем лагранжиан.

О билетах в кино Макс вспомнил только на платформе. Вспомнил случайно и без особого сожаления.

«Нет, нас точно объявят сумасшедшими! Как пить дать объявят! Но она не отступится, а значит, и я не отступлюсь!»

Метель свирепела. Осатанело воя, раскачивались провода, и зловещим протяжным лязганьем отзывались рекламные плакаты по всей платформе. Словно в недрах Тартара гремели цепями сторукие узники, яростно требуя свободы.

«Ольга — гений! Великий человек! А я… Я просто буду рядом. Всегда и несмотря ни на что!»

— Простите, вы не подскажете, когда следующая электричка?

Из раздумий Макса вывело эфирное создание в шапке с трогательными помпончиками и модной горжеточкой вокруг шеи.

— Через три минуты, — бросив взгляд на часы, он обворожительно улыбнулся. — Барышня, а не хотите ли сходить завтра на «Рейнских виноделов»? У меня как раз лишний билетик имеется…

Глава 17. Ключ к тайне

1 января 2017 года. Вечер. Хохловский переулок. Москва.

Ни одна уважающая себя барышня не выйдет из дому в чём попало, собирается она на бал или в подвал с крысами. Тщательно подбирая кофточку к модным техасским брючкам, Ксюша не заметила, как во дворе стемнело.

Мёрзнущий Сталкер топтался у ограды, пряча окоченевшие пальцы в спущенных рукавах. Так он напоминал перепуганного пингвина, если не сказать мокрую курицу.

«И поделом тебе! — злорадствовала Ксюша. — Меньше задаваться будешь!»

С крыльца усадьбы она видела лишь сгорбленный, долговязый силуэт да крючковатую тень на подтаявшем снегу. Ветер раскачивал фонари на столбах, тень колыхалась в их ритме, живя своей собственной, отдельной от силуэта жизнью. Как будто уже двое пингвинов водили хоровод у рождественской ёлки — Ксюша едва не хохотала, глядя на их неуклюжий танец.

Но иногда, задумавшись о чём-то, Сталкер запрокидывал голову и надолго замирал, подставив лицо непогоде — пингвин тут же исчезал, превращаясь в совсем другого персонажа.

«Ну, вылитый доктор Джонс, только шляпы и не хватает!»

Подружки, все до одной, торчали от Фрица Келлера, этого смазливого зануды из «Рейнских виноделов». А Ксюше нравился доктор Джонс. Всякие приколы сыпались из него, как из рога изобилия, да и выглядел он солиднее — шотландский баронет всё-таки, а не мужлан какой-нибудь из Аршдорфа.

В свободное от подвигов время доктор Джонс пил «Чивас Ригал», курил толстые сигары и разгуливал во фраке, надевая свою шляпу, только когда нужно было убить дюжину злодеев. Сталкер виски не пил и всегда одевался одинаково, но впотьмах, сквозь мутную пелену моросящего дождика, смотрелся очень даже героически.

— Ну наконец-то! — Сталкер её заметил и двинулся навстречу. — Все тряпки перемеряла?!

— И совсем не все!

— Ага, только половину! И вырядилась, как в клубешник!

— И ничего я не вырядилась! Зато я твою задачку решила!

— Правда?! — Сталкер моментально забыл все обиды. — И сколько получилось?

Полдела сделано — Сталкер уже не вспомнит про долгое ожидание на холоде и ветру. Теперь Ксюше оставалось лишь угадать ответ этой долбаной задачки.

«Так. Пять дней туда, семь обратно… Двенадцать, что ли? — лихорадочно соображала она. — Как-то маловато…»

У Морозова-старшего были не только аэропланы, но и пароходы — Ксюша хорошо помнила, что плывут они гораздо быстрее течения.

— Тридцать пять! — выпалила она.

Ради таких моментов стоит жить! Глаза у Сталкера округлились, став похожими на бильярдные шары. Всего-то и нужно было умножить пять на семь — так просто!

«Получил?! Кушай с маслицем! Не подавись!»

Ксюша шла к воротам чинно и неторопливо. Поравнявшись со Сталкером, она остановилась и, надменно хмыкнув, продолжила триумфальное шествие.

— Погоди! — Сталкер бросился следом. — А как ты решала?

— Лёгкая задачка.

— Как?!

— Как-как! А ты сам не знаешь?!

— Я-то знаю!

— Вот и я знаю!

Вздёрнув носик, Ксюша попёрла к выходу, совсем позабыв об осторожности.

— Да погоди ты! — у самых ворот Сталкер схватил её за рукав, перейдя на шёпот. — Оглядеться надо…

Вечером ли, днём ли — Хохловский переулок безлюден в любое время. Узенькая улочка с дюжиной доходных домов да парой церквух уместнее смотрелась бы на окраине какого-нибудь губернского центра, а не в километре от Кремля. О столичной суете здесь напоминал лишь сдавленный гул клаксонов да шпиль распутинской высотки, торчавшей над крышами.

— А чего тут оглядываться? Пусто же, — Ксюша зыркнула по сторонам, — тётка вон курит, только ей до нас дела нет.

У книжной лавки, съёжившись под кургузым полушубком, мёрзла угрюмая продавщица, которой можно было лишь посочувствовать.

— Странно, что сегодня лавка открыта, — Сталкер насупился, — Новый год же…

— А чего странного? Это ж Бахрушина лавка. Папа говорит, что Бахрушин совсем совесть потерял, и…

— Да тихо ты! — Сталкер кивнул в противоположную сторону. — Машину видишь?

— Где?

— Чёрный внедорожник у нашего дома. Не помню, чтобы к соседям на таком приезжали. Это не к вам?

В марках Ксюша разбиралась плохо, но приличный шарабан от хлама всяко отличить могла.

— Дешёвка, — она брезгливо поморщилась, — к нам на таких не приезжают.

— Тебе что не лимузин, так сразу дешёвка, а большинству на эту тачку лет сто копить надо, — Сталкер озадаченно тёр переносицу, — на таких машинах гэбня обычно кортежи сопровождает.

— И что?

— А то! Вдруг они снова приехали дом проверять?!

Позлить Сталкер умел — сначала наобещает, а потом отмазки придумывает.

«Надо же! КГБ ему всюду мерещится!»

— Кирюх, не хочешь идти — так и скажи! И не надо тень на плетень наводить! Они уже давно могли все кирпичи там обнюхать!

— Ладно, — чуть помешкав, Сталкер сдался, — только пускай тётка докурит.

Долго ждать не пришлось. Уже через минуту окурок оказался в урне, а несчастная продавщица — за дверью своей лавчонки.

— По трубе лезть придётся, — Сталкер критично осмотрел Ксюшу сверху донизу, — я подсажу, справишься?

— С чего бы это мне не справиться?!

— Все эти ремешки, хлястики… Того и гляди за гвоздь зацепишься. А в реальном триппе ты бы в первом же шкурнике без прикида осталась.

«Ага, не удалось отмазаться, так теперь нудеть будет!»

Карабкаться по обледенелой трубе — занятие не из приятных, да и железяк в стену словно специально понатыкали. Брюки порвались сразу в двух местах, а в какой цвет перекрасилось пальто, оставалось только догадываться, но даже в темноте было понятно, что свою крахмальную белизну оно утратило.

Уже на крыше Ксюша попыталась привести себя в порядок, но без особого успеха.

— А я тебе говорил! — возясь с решёткой, Сталкер не забывал язвить. — Умора! Тебя теперь дома в угол поставят и сладкого лишат!

— Заткнись!

Конечно, насчёт сладкого Сталкер перегнул, но доля правды в его словах имелась. Маменька опять будет брюзжать, что поведение сие недостойно истинной леди и что в их времена такого себе не позволяли. Однако толком погоревать Ксюша не успела, поскольку с решёткой Сталкер справился быстро.

— Под ноги смотреть не забывай, — внутри он включил фонарик, — тут недолго и шею сломать.

Сталкер преобразился — в нём появились твёрдость и сила, которой сложно было сопротивляться. Доктор Джонс уже сбросил фрак, надел знакомую всему миру шляпу — пришла пора подвигов.

— Да смотрю я! А ты не командуй! Раскомандовался он…

В Москве много зданий, построенных под старину, но нередко за расписным пряничным фасадом скрываются пеноблоки и армированный бетон. Этот дом был древним и снаружи, и внутри. Штукатурка со стен и потолка давно осыпалась, обнажив грубую кирпичную кладку неведомо какой эпохи. Даже запах казался заплутавшим во времени. Однажды Ксюша наведывалась в бабушкину усадьбу под Коломной — там на чердаке, среди всевозможной антикварной утвари, пахло точно так же.

— Ты где застряла?! — Сталкер уже спустился этажом ниже. — Пошли!

— Иду-иду!

Два пролёта скрипучих дубовых ступеней, и они у заветной двери в подвал. Массивная и внушительных размеров, она поблёскивала в электрическом свете фонарика, словно приглашая в тайну, которой не терпится быть раскрытой.

— Ты ключ не забыла? — не сводя глаз с двери, прошептал Сталкер. — Давай сюда…

За толстыми стенами можно было не опасаться, что их услышат, на шёпот он перешёл, скорее всего, от волнения. Сейчас щёлкнет замок, заскрежещут ржавые петли, и тайна распахнётся!

Сейчас-сейчас…

Но ключ не подошёл. Как ни старался Сталкер, пыхтя и чертыхаясь, — всё впустую, ключ оказался заметно больше замочной скважины.

— Ржавчина мешает, — бормотал Кирилл себе под нос, — жалко, напильника с собой нет.

Чувствуя, что слёзы не сдержать, Ксюша медленно стекла по стеночке на пол.

— А всё этот очкарик виноват!

— Какой очкарик? — Сталкер всё ещё пытался разобраться с замком. — Не, без напильника сложно…

— Какой-какой?! Сенька Трубецкой! — девочка всхлипнула. — Я ему теперь устрою! И шарики отберу!

— Ксюх, ты чего хнычешь?! — Сталкер присел рядом на корточки. — В триппе не хнычут!

— Кончился наш трипп! Ты что, не видишь?! Ключ совсем другой!

— Погоди, может ещё…

— А я загадала… — слёзы текли ручьём, — если ключ подойдёт, то…

— То что?!

— Ничего!

Некоторое время они грустно молчали. Сталкер признал поражение и теперь, поигрывая ключом, лишь изредка косился на неприступную дверь.

— Интересно, куда она всё-таки ведёт?

— Может, во второе метро? — вяло предположила Ксюша. — Говорят, прямо под нами ветка проходит.

— Брехня. Ближайшая к нам ветка на целый километр севернее.

— Ты-то откуда знаешь? Оно ж секретное!

— Я там был. И не такое уж оно секретное. На «Горбушке» тебе за гривенник полный набор схем продадут. Правда, они не очень точные.

— А у тебя точные есть?

— Совсем точных ни у кого нет, даже у Гремлина. Кто-то знает один район, кто-то другой… — Сталкер погасил фонарик, а голос его стал торжественным и мрачным, — а если хочешь знать, в Москве и третье метро есть! Вот оно взаправду секретное!

— Зачем? — Ксюша недоумевала. — Зачем нам целых два секретных метро?

— А затем! В нём всего одна кольцевая линия и одна станция, где-то возле Патриарших. Все его ищут, а найти не могут.

— Зачем ищут?

— Говорят, что если в нём прокатиться в одну сторону, то исполнится любое желание, а если в другую… То тоже исполнится, но уже совсем не то, которое загадал. Главное не перепутать!

— Так-таки и любое?

— Главное, не перепутать!

— Непонятно… Кому нужно метро, в котором только одна станция?

— Дура ты, Ксюха, — Сталкер засмеялся, но совсем не обидно, — это байка диггерская, её всегда рассказывают тому, кто первый раз в триппе. А у тебя, можно сказать… Мне её сам Гремлин рассказывал.

— А так считается? Я ж даже под землёй не была. И кто такой этот Гремлин?

— Считается. Первый облом круче, чем если бы получилось. А Гремлин — это дядька один, он у нас навроде главного. Ты лучше расскажи, как задачку решала.

— А чего её решать-то?! Таблицу умножения ещё в первом классе проходят.

— Погоди! — Сталкер, похоже, слегка обалдел. — Так ты что, просто умножила пять на семь?!

— Нет! Я сложно умножила!

— Вот умора! — теперь он хохотал так, что его хотелось придушить. — Умножила она!

Ржал, как сивый мерин, и всё никак не мог уняться. Глядя на его глумливую физиономию, Ксюша собралась обидеться всерьёз.

— Ну и пожалуйста! Отшлёпать бы тебя… — подбирая фразочку погрубее, она запнулась, — ссаными тряпками! Да руки не хочется пачкать!

Сталкер резко притих и даже включил фонарик.

— Чем ты сказала?!

— Чем слышал! Если хочешь знать…

Договорить Сталкер не дал.

— Здесь есть другая дверь! — рывком он вскочил на ноги. — Коморка под лестницей, где уборщицы, типа, тряпки хранят! А я всё думал, зачем на неё замок вешать?! Дверь-то беспонтовая совсем!

— Где?! — Ксюша вскочила следом.

— Здесь же! Прямо за лестницей!

Рассохшаяся деревянная дверь доверия не вызывала. При желании её можно было выбить ногой, а через пару лет она и сама бы сломалась под тяжестью огромного амбарного замка. На врата в тайну она явно не тянула.

— Давай теперь ты, — Сталкер протянул Ксюше ключ, — может, тебе повезёт.

— И что там можно прятать?

— Не знаю, — Сталкер почесал в затылке, — но замок-то не зря повесили…

— Ну, если там тряпки! Я вас обоих ими уделаю: и тебя, и Сеньку!

Ключ вошёл в скважину, как родной. Хрустнул замок, протяжным скрипом отозвались изношенные петли. Однако никаких тряпок за дверью не было.

Там вообще ничего не было. Даже пола. Только стены и потолок.

— Кирюх! Посвети, тут дырка в подвал!

Сверху ничего рассмотреть не удалось. Луч фонарика растворился в облаке встревоженной пыли, осветив лишь ступени стоявшей под люком стремянки.

— Я первый, мало ли чего… Ты за мной. Только аккуратно, шею не сверни.

Подвал представлял собою довольно просторную комнату, но, кроме лестницы и полудюжины дешёвых офисных шкафов, там ничего не было.

Пока Сталкер задумчиво осматривал стены, Ксюша методично перетряхивала в шкафах ящик за ящиком. Все они пустовали. Сломанный степлер и коробка ржавых канцелярских скрепок — такой небогатый улов.

— Кирюх, а у тебя другого фонарика нет?

— Не-а. Что ты там хочешь найти? — Сталкер хмыкнул. — Сокровище Распутина?

— Почему бы и нет?! Может, это и есть секретный бункер Распутина! Должно же оно где-то лежать!

— И тебя ждать! Тут другое интересно, — Сталкер продолжал шарить фонариком по стенам и потолку, — другое…

— Что интересно?

— Не строили так, чтобы в подвал через дырку в полу ходить. Сюда можно ещё как-то попасть. Должен быть другой залаз. И вообще, этот подвал строили раньше самого дома, а значит…

— Всё-то ты знаешь!

— Посмотри, какие здоровые каменюки! А ведь это кирпичи!

— Ну и что?! Кирпич! Эка невидаль?!

— А ты заметила, что наверху всё по-другому? И кирпич другой, и кладка другая.

Сталкер вовсю выпендривался. С умным видом он расхаживал взад-перёд, словно училка у доски.

— Другой кирпич? С чего бы ему быть другому. Нам, если хочешь знать, на истории рассказывали, что начиная с Ивана Грозного все кирпичи лепили стран… стран… одинаковыми, в общем.

— То-то и оно! Рассказывать вам рассказывали, только слушала ты плохо.

— Зато ты — хорошо!

— Не с Грозного, а с Бориса Годунова. Называется, типа, большой государев кирпич. Его по Москве, и правда, полно. Наверху такой, а этот в полтора раза больше. Из таких кирпичей сложены кремлёвские стены, и больше по всей Москве их нигде нет, — Сталкер задумался, — ну, кое-где есть, но такие места наперечёт, про них во всех справочниках написано. Типа, наделали с небольшим запасом, а остатки растащили. Этот подвал строили веке в пятнадцатом… А сам дом — лет на двести позже.

— А может, и дом построили раньше? Потом перестроили, а подвал решили не трогать?

— Не-а…

— Почему?

— Говорю же…

Внезапно Сталкер выключил фонарик, схватил Ксюшу за руку и вместе с нею метнулся в ближайший угол. От неожиданности ноги сплелись в косичку, а сама девочка покатилась по полу, увлекая Сталкера за собой.

— Ты дебил?!

— Тихо! — он зажал ей рот. — Молчи!

В доме был кто-то ещё. Чужие голоса делались всё громче, пока не зазвучали прямо над ними.

— А эта дверь куда ведёт?

Ужас заставил Ксюшу сжаться в комок, но разговор шёл о той, другой двери, на что указывал раскатистый гул от удара ногой по железу.

— В закрома князя Трубецкого, — отвечавший мерзко хихикнул, — веришь ли, Раввин, даже я не знаю. Допуска нет.

— Не нравится мне это, господин полковник. У меня от такого цимеса штаны преют.

А ведь, похоже, Сталкер вновь оказался прав — не даром ему КГБ мерещился. То, что один называл другого полковником, иных вариантов не оставляло. Вот только Раввин этот на сотрудника органов ни капельки не походил. На еврейского священника — тоже.

— Не кипишись! — полковник хлопнул собеседника по плечу. — Охранка, это ведь не только меч карающий! Ещё это литры чернил и многие-многие тонны бумаги! Не знаю, есть ли в мире другая контора, где столько крючкотворства, как у нас. Любому, кто захочет эту дверь открыть, разрешение придётся получать. В самых высших инстанциях!

— Неужто, — Раввин подавился смешком, — к самой Мамочке на поклон ехать?!

— Ты думаешь, пошутил?! В каждой шутке есть доля шутки… Зато в дом, опечатанный КГБ, ни один фараон не сунется!

— Так-то оно так…

Говорил Раввин, будто ворона каркала. От одного голоса, резкого и до хрипоты прокуренного, Ксюшу бросало в дрожь. Таким же он ей и представлялся — в полосатой кепке, с ножом за голенищем и обязательно воняющий чесноком.

— И до особняка баронессы недалеко, — оборвал его полковник, — шоу нам придётся повторить.

— Х-ха! Тоже мне, особняк! — Раввин загоготал. — Больше на коровник смахивает! Одного в толк не возьму, чем эта бедная вдовушка вашей Мамочке не угодила, чтоб ей красного петуха пускать?

— Всё-то ты знать хочешь! — полковник заполнил паузу протяжным вздохом. — Ну да ладно. В этом случае тебе даже полезно. Сама баронесса никого не интересует. Родственник у неё есть влиятельный, ему мы сигналы посылаем. Дескать, будешь плохо себя вести, мы и до тебя самого, и до дочурки твоей ненаглядной доберёмся.

— И что ж это за родственник такой?

— Разумовский. Кузина она ему, кажется… бес их разберёт…

В ответ Раввин лишь присвистнул.

«Неужели они, правда, из КГБ?! — происходящее не укладывалось в Ксюшиной голове. — Бандитская сходка какая-то…»

С Соней Разумовской дружил Тимоха, Ксюшин старший брат. Самой Ксюше она не нравилась — чем-то Сонька напоминала ей Варьку Дашкову, зубрилу и ябеду. Однако от этого «доберёмся» мурашки забегали по коже — такого никому не пожелаешь.

Ксюша чувствовала, что вот-вот разревётся — никогда ещё ей не было так страшно. Сталкер тоже лежал, боясь шелохнуться, и лежал прямо на Ксюшиной ноге, которая начинала затекать. Девочка тихонько лягнула своего друга, Сталкер намёк понял, но в итоге стало только хуже.

— Поэтому в следующий раз сам не ходи, — продолжал полковник, — найди людей… шпаны какой-нибудь, кого не жалко. Наружку там поставят. Вот, когда филёров у дома баронессы срисуешь, это тебе сигнал будет, что второй акт пора готовить.

— Срисую ли? Там переулок такой, что если попок грамотно расставить, то хрен их срисуешь.

— Что б ты, Раввин, так жил, как ты прибедняешься! — скопировав черноморский говор, полковник удовлетворённо крякнул. — А кто одесских сыскарей три года за нос водил? Не ты?!

— Х-ха! То ж две большие разницы! Одно дело своим шлимазлам пейсы крутить, другое — когда у тебя верховный фараон на хвосте, со всей своей сворой!

— Вот и сведёшь с легавыми счёты. По высшему разряду сведешь! Унизить Разумовского — это, братец, не всякому дано!

— Раком его ваша Мамочка ставит, а я так… снаряды подношу…

В следующий миг, наделав шороху, дёрнулась затёкшая нога. Ксюша прикусила губу, но тоненький всхлип сдержать не смогла.

— Что это?! — Раввин напрягся. — Там, внизу?!

— Крысы, наверное… Тут их много…

— Крысы?! Вот мы и посмотрим, какие там крысы!

— Кого ты хочешь найти в этой кладовке, Раввин?! Шпионов Разумовского?! И охота тебе на карачках ползать?!

— По мне, так лучше перебдеть, чем недобдеть.

Дверца распахнулась, и в лицо ударил яркий свет фонаря.

«Ну, вот и всё! — Ксюша зажмурилась. — Попались!»

Внутри что-то разом лопнуло — панический ужас сменился какой-то невероятной лёгкостью.

«Убьют? И пусть! Зато прятаться больше не надо!»

Время тянулось, как липкий мёд из банки, но ничего не происходило. Потом фонарь исчез и вновь скрипнула дверка.

— Видать, и правда, крысы, — было слышно, как Раввин отряхивается, — не травит никто, вот и расплодились…

«Неужели пронесло?! — в удачу не верилось. — Пронесло! Пронесло!»

— Не доверяешь ты начальству, говорю же, крысы, значит, крысы.

— Василий Евграфович, может, мы в шалмане каком базар продолжим? А то жрать охота, с утра маковой росинки во рту не было. Схрон я заценил — козырное место. Кабы не эта дверь, цены б ему не было.

— Заценил? Ну, поехали. Я как раз у Гурьевых столик заказал.

— У Гурьевых — это правильно!

Всё тише звучали шаги и голоса, пока не умолкли совсем.

— Ты алиби-то на прошлую ночь имеешь?

— Тухленькое, господин полковник. Парнишку одного в гости звал, новый год встречать. Так звал, что тот едва не согласился.

— Это из наших юных распутинцев?

Ответ ребята уже не расслышали. А как потом драпали из злополучного подвала, вряд ли сумели бы вспомнить. Очухалась Ксюша только в саду у собственного дома. С удивлением она обнаружила, что лежит в высоком сугробе, широко раскинув руки.

— А чего мы сбежали-то? — Сталкер валялся рядом и тяжело дышал. — Могли бы остаться, подвал дообследовать…

— Да пошёл ты! — прийти в себя удалось не сразу. — Ты хоть понял, про что они говорили? Что за баронесса такая?

— Сегодня ночью в Кривоколенном пожар был. Тётке одной бутылку с бензином в окно кинули. Слыхала?

— Вот ведь мрази! Особенно этот Раввин!

— Вообще-то, он нас не спалил.

— Может, не заметил?

— Как же! Мы под самым люком лежали! — приподнявшись на локтях, Сталкер удивлённо скруглил глаза. — И полковника нарочно увёл, чтобы нам дать смыться. Или ты не поняла?

Глава 18. Тибетская лама

1 января 2017 года. Вечер. Ночной клуб «Вий-плезир». Москва.

Сотворить бездну и твердь у Гарика получилось легко. На экране смартфона твердь выглядела сильно увеличенным листом наждачной бумаги, а в бездне, источая ультрамариновое сияние, кто-то уныло копошился.

Однако с разделением вод случилась заминка. Как Гарик ни усердствовал, всё без толку — воды никак не желали отходить.

Новомодную игрушку «Шестоднев» он скачал, чтобы убить время, пока Тимоху носит невесть где, а теперь порядком увлёкся.

— Так, вода… вода… — рассеянно бормотал Гарик. — Что мы знаем о воде?..

По залу деловито шныряли официантки, джаз-банд наяривал нестареющие «Сопки Маньчжурии» — народ танцевал и веселился, заставляя дрожать стены. Гарик же всё тыкался пальцем в экран, постигая премудрости божественного ремесла.

Среди старшего поколения клуб «Вий-плезир» слыл бесовским вертепом и рассадником крамолы. Его бы давно закрыли, не зависай здесь детки тех, кто мог бы принять подобное решение.

Вот, например, франтоватый парень у окна. Сидит в вальяжной позе, чиркает что-то в своём блокноте да, знай, часиками отсвечивает, тысяч за десять. Дюжина таких баламбешек и на Сонину машину хватило бы. Оттого и кофе ему носят с завидной регулярностью, а Гарик своего капучино дождаться отчаялся.

Или две крашеных блондинки за соседним столиком — косят под простушек, но курят «Пегас», пьют дорогущий ликёр, и сумочки у них — из крокодиловой кожи.

— Поймите, Женечка, — одна из блондинок поправила сползшие на нос очки, — реформа казённых богаделен, затеянная правительством, коренным образом изменит структуру нашего общества, что при слабости гражданских институтов…

— Глаша, вы не правы, — с нескрываемым раздражением парировала другая, — беда России не в самих законах, но в правоприменительной практике. Коррупционный эффект любой реформы напрямую зависит от…

Гарику было не до правительственных реформ — благословлённая Патриаршим Советом игрушка никак не желала сдаваться.

— Или дело не в воде, а в тверди?.. А что мы знаем о тверди?..

Блондинки между тем оказались весьма разносторонними. Покончив с богадельнями, они обсудили проблемы славянского этногенеза, а затем и вовсе переключились на некоего Андрюшу, которого, по их словам, давно пора лишить девственности. Собрались они делать это сразу вдвоём или наперегонки — Гарик не понял. Однако ясно было, что бедняге не поздоровится — фурии прямо-таки рвались в бой.

В иных обстоятельствах Гарик отпустил бы пару колкостей, театральным шепотком. Но сейчас даже остроты в голову не лезли.

— Так-так-так… А если благодати чуть-чуть прибавить?!

— Дай сюда! — кто-то выхватил у Гарика смартфон из рук. — Умник!

«Ба! Кристина Сперанская собственной персоной!»

Едва ли многим доводилось видеть, как бродит мысль по лицу этой барышни. Уткнувшись в смартфон, Кристина осела в кресло напротив, и через пару минут ласковый седобородый дедушка, материализовавшись на экране, сообщил о переходе на следующий уровень.

— Как-то ты шустро, — Гарик был искренне удивлён. — Ты уже проходила?

— Первый раз вижу.

Интеллигенту, причём потомственному, дружить с аристократами — адово наказание. То есть дружить ещё туда-сюда, но зависать в одних и тех же кабаках — удовольствие ниже среднего. Прежде, чем заказать свой несчастный капучино, Гарик битый час дожидался, пока его заметят. Кристина же войти не успела, а официантка тут как тут.

— Готовы сделать заказ?

— А где Сонька с Тимохой? — снизойти до челяди Кристина Алексеевна не удосужились. — Придут?

— Софи изображает примерную падчерицу, — ещё раз скосившись в смартфон, Гарик спрятал его в карман, — с отцом и мачехой уехала за город на лыжах кататься.

— Там, говорят, такая мачеха… — Кристина скривилась, — мачеха-гимназистка…

— Не знаю. Я с ней не знаком.

— Бедная Сонечка… Это ж скукотища-то какая! Я бы не смогла… Лыжи, тренажёры… Тоска зелёная!

— Ну… каждому своё.

Не знай Гарик Кристину, он решил бы, что с ним флиртуют. Сама подсела, светится, как ёлка рождественская, глаз не сводит, и взгляд такой мягкий, почти что нежный.

«А ведь Софи говорила, что она меня не переваривает…»

— Слушай, — Кристина загадочно улыбнулась, — а может, вы ей просто надоели?

— В каком смысле?

— В прямом. Девушке, может быть, любви хочется, а с вас чего взять?! Вы ж в игрушки дуетесь, что дети малые! — вздохнув, она небрежно отмахнулась. — Да вы и есть дети! Про Соньку с Тимохой уж пол-Москвы шепчется, а он всё ходит вокруг да около. Девушки таких не любят. Девушки любят взрослых и решительных! На лыжах она катается, видите ли! Может, конечно, и на лыжах… Только не с мачехой.

— Ну…

— Баранки гну. Вот увидишь — уведут Соньку! Глазом моргнуть не успеете!

Подобная прямота Гарика всегда подкупала. Мозгами он понимал, что Кристине лишь бы языком почесать, но воспоминание о вчерашнем разговоре с Софи больно царапнуло изнутри. Все эти дурацкие вопросы о любви к доярке, они ведь были неспроста.

— У вас трюфельное мороженное как и в прошлый раз? — отравив Гарика в нокаут, Кристина вспомнила об официантке. — Снова раскисшее?

Гарику сделалось неловко, и даже не за Кристину. Надеяться миновать конфуза, сидя с ней за одним столиком, было бы смешно. Совесть грызла за то гаденькое чувство упоения, с которым он наблюдал за бедной официанткой. А как же?! Все его страдания из-за несчастной чашки кофе были отомщены! Однако обида на Софи жгла сейчас сильнее совести. Даже если Кристина попала наобум — это ничего не меняло.

«Неужели Софи мне совсем не доверяет? Или это из-за Тимохи? Но ведь и он имеет право знать, в конце концов…»

Вот только Кристине-то что за печаль? Потрепаться больше не о чем? И тон такой доверительный, с переходами на шпионский шепоток, как будто действительно что-то знает да по секрету выкладывает.

Гарик аккуратно огляделся по сторонам. Парень марал бумагу, блондинки увлечённо ворковали о своём Андрюше — никому до них дела не было.

— Выпьете что-нибудь? — робко продолжала официантка. — Может быть, «Женепи»?

И вот теперь её стало жалко по-настоящему.

Тяжелым взглядом исподлобья Кристина буквально прожгла пространство.

— Горячий шоколад! — рявкнула она, выдержав паузу. — С перцем! А от этой полынной вони мне дома покоя нет!

— Вам, молодой человек?

— Вообще-то я уже жду заказ, — Гарик примирительно улыбнулся, — у меня капучино.

— Ах да… Простите…

Нависшие над горизонтом тучи рассеялись сами собой. Вопреки обыкновению, скандалила Кристина вяло, без огонька. Гарик даже заподозрил, что виною тому — пресловутые критические дни, которые, должно быть, на всех влияют по-разному.

С уходом официантки показалось, что можно расслабиться, но не тут-то было.

Напрасно Гарик решил, что появление Кристины оставило блондинок равнодушными — они лишь ждали подходящего момента для выражения своей гражданской позиции.

Когда джаз-банд смолк, одна из них чинно поднялась, и её чётко поставленный голосок прозвенел на весь зал.

— Мне кажется, Глаша, что мы не можем здесь больше оставаться, — обращаясь к подруге, она гневно смотрела на Кристину, — пока наши власть предержащие кровавыми пассатижами удушают свободу Тибета, их отпрыски имеют наглость появляться в приличном обществе!

— Вы правы, Женечка! Это отвратительно! — вскочив, вторая опрокинула кресло. — И как же им только не стыдно порядочным людям в глаза смотреть?!

Кристина хотела было что-то ответить, но как раз в этот момент раскуривала сигарету, а потом было поздно — прихватив бутылку ликёра, протестные блондинки гордо прошествовали через весь зал и устроились в самом дальнем его углу.

— Надо же! — прошипела Кристина. — Горчакова думает, что если она под Риту покрасится, то это ей мозгов добавит! Про вторую вообще молчу… Овца кривоногая!

— Под Риту?

— Ты что, не знаешь Риту Бенкендорф?

Гарик был наслышан, но предпочёл неопределённо пожать плечами.

— Не знаешь? Ты не много потерял.

Как ни старалась Кристина изображать равнодушие, а получалось скверно — она осунулась, глаза её потускнели.

Смятение в зале, впрочем, длилось не больше минуты — вновь зазвенели столовые приборы, затем и музыканты вернулись с перекура. Лишь Кристина продолжала молча курить, изредка недобро посматривая в сторону обидчиц. Гарику захотелось как-то утешить барышню, сказать что-нибудь ободряющее.

— Классный свитерок, — ничего более подходящего на ум не пришло, — тебе идёт.

Свитерок как свитерок — ничего особенного. В нём Кристина выглядела даже скромнее давешних блондинок, всячески подчёркивающих свою связь с народом.

Утешать Гарик не умел, в тряпках не разбирался, но надо же что-то говорить.

— Нравится? Правда?

Гарик кивнул.

— Скажите, пожалуйста! А ты знаешь толк в гламуре! — запрокинув голову, Кристина выпустила тоненькую струйку дыма. — Вот никогда не подумала бы! По тебе и не скажешь. Это викунья. Ручная работа.

«И это вместо благодарности! У неё, значит, викунья, а я, стало быть, нищеброд!»

— Викунья?! Всего-то?! — Гарик поморщился. — А я думал, тибетская лама…

— Чего-чего?! Какая лама?!

— Тибетская, — повторил Гарик со всей доступной серьёзностью. — Ты что, ничего не слышала про тибетских лам?

— Что-то слышала…

— Что-то?! Это же новый тренд! У Софи джемпер помнишь? Беленький такой, с оленями? Ей мачеха как раз из Тибета и привезла!

— Мало ли что из Тибета… Всё равно может оказаться подделкой… Знаешь, как бывает…

Наличие у подруги моднющей шмотки расстроило Кристину даже больше, нежели демарш прогрессивной общественности. Вот только Гарик никаких чувств, кроме злорадства, уже не испытывал.

«Всю ночь ведь теперь не уснёт, бедняжка… И пускай помучается!»

— Хорошо же некоторые устроились! — проворчала Кристина. — Ей и машину дарят, и ламу тибетскую… Только мне никто ничего не дарит! Почему ей всё, а мне ничего?!

— Ваш заказ, милостивые государи.

Насчёт «ничего» Кристина явно прибеднялась — многие барышни продали бы душу за это «ничего». И машина у неё была почти такая же, как у Софи, и карманных денег на целый антикварный магазин, и предки — влиятельней некуда.

Мало того! Образец красоты и грации, героиня светской хроники и чужих снов — Кристина, казалось, должна сутками не вылезать из тренажерного зала и изнурять себя всевозможными диетами.

Ничего подобного! Такое количество сладкого и мучного иным красавицам могло только сниться. В кошмарах.

Глотая свой капучино, Гарик попытался вспомнить, когда Софи в последний раз позволяла себе съесть пироженку? Попытался и не смог. Было ли такое вообще на его памяти?

Кристину же комплексы не донимали, и аппетит у неё, казалось, никогда не пропадал — вопреки испорченному настроению, трескала она за обе щёки.

— Не умеют здесь трюфельное мороженое делать, — Кристина отодвинула пустую креманку, — то оно у них раскисшее, то задубевшее…

На очереди были эклеры и горячий шоколад, но Кристина не торопилась. Заметно повеселев, она откинулась в кресле и вновь собралась закурить.

От резкого толчка её сумочка сползла по покатой спинке и оказалась на полу.

Чего только не сыпется из дамских сумочек! Тут тебе и потрёпанная книжка с ворохом закладок, и ключи от машины, тюбик помады и мятные леденцы — всего не перечислишь. Гарик даже не подозревал, что в природе существует столько разновидностей пилочек для ногтей.

Как истинный джентльмен, он бросился даме на помощь — собрал все пожитки и аккуратно сложил на стол перед хозяйкой. Все, кроме книжки.

«Наталья Аксакова» — значилось на титульном листе.

Странное совпадение — именно эту книжку они вчера обсуждали с Софи.

— Так-так-так, Кристина Алексеевна, — он вернулся за стол, — запрещённой литературкой балуемся!

— У матери стащила, — барышня вяло пожала плечами, — нам в универе велели эссе написать по какому-нибудь современному философу.

— И ты собираешься по этой книжке эссе писать?! Серьёзно?!

— Неужто ты знаешь, что это за книжка?! — дымя сигаретой, Кристина снисходительно улыбалась. — Читал?

— Ну… сам не читал, но слышал.

— И где ж это ты слышал?

— Ну так… слышал…

— Небось от Соньки?

Её проницательность настораживала, а торжествующая улыбочка начинала бесить. Мол, а что я тебе говорила!

— Допустим, — промямлил Гарик и попытался сменить тему, — а ты не боишься, что ваш препод…

— Что он «что»? — договорить Кристина не дала. — Донос на меня в КГБ напишет?

— Хорошая шутка. Смешная.

— Вот и посмотрим, как он изворачиваться станет. Задолбал он уже, козёл старый! А доносы на меня ещё в гимназии писали. Я дуру-математичку затроллила, так она на четыре страницы телегу накатала. Анонимную. У матери специальная папочка заведена для подобных шедевров. Жемчужина семейного архива! Там и на отца пару штук есть, — Кристина скорбно вздохнула, — вот только на неё, бедненькую, никто доносов не пишет. А знаешь, как ей обидно?!

— Ага, — Гарик прыснул, — сим уведомляю ваше превосходительство, что княгиня Волконская Зинаида Николаевна, тысяча девятьсот семьдесят первого года рождения, состоит в преступных сношениях с эфиопской разведкой.

Шутка удалась — от смеха Кристина едва не захлебнулась своим горячим шоколадом.

Пока сконфуженная барышня приходила в себя, Гарик с любопытством вертел в руках книжку.

Серая дешёвая бумага, настолько дрянная, что даже не пожелтела от старости, текст, напечатанный едва ли не на машинке, дарственная надпись на первой странице…

«Стоп! Зине от Наташи?! Бред какой-то!»

Политикой Гарик никогда особо не интересовался, но такая дарственная надпись шокировала бы кого угодно, кроме марсиан.

— Зине от Наташи?! — повторил он вслух сбивчивым голосом. — Зине?! Прям как лучшей подруге! Твоя мать настолько близко знакома с автором?

— Ну-ка покажи! — Кристина была удивлена не меньше, и стало понятно, что книжку она даже не открывала. — Быть этого не может…

— Вот тебе и повод для доноса, — Гарик протянул книжку Кристине, — хоть и не эфиопская разведка, но уже кое-что.

Кристина окинула страницу беглым взглядом и тут же захохотала. Она даже не взяла книжку в руки.

— Веселовский, глаза разуй! Ты что, слепой?! Тут написано, не Зине, а Диме! Диме от Наташи!

Всмотревшись, Гарик понял, что действительно ошибся. Почерк изящный, линии тонкие — в клубном полумраке немудрено было спутать букву «д», написанную с завитушками и на манер латинской, с заглавной «з».

— И правда… А кто такой этот Дима?

— Понятия не имею! — Кристина недобро ухмыльнулась. — Знаешь, откуда у матери эта книжка, я даже спрашивать боюсь. Может статься, что этот Дима сейчас на какой-нибудь магаданской лесосеке Сибирь поднимает.

— Ну… Магадан — это как бы не совсем Сибирь, это…

— Ты думаешь, его волнуют такие нюансы?

— Кристина Алексеевна, — по-светски учтивый, но твёрдый голос прозвучал у Гарика прямо над ухом, — вы не представите меня вашему спутнику?

Принадлежал он тому самому франту с дорогими часами и блокнотом. Сам он немного картинно застыл в лёгком поклоне, будто бы кавалер, приглашающий даму на танец.

— Феликс! — дама же изображала неприступность. — Только тебя нам не хватало! Не видишь, мы секретничаем!

— Надеюсь, не обо мне?

Лёгким движением Феликс придвинул к их столику третье кресло и уже расположился в нём, сосредоточенно раскуривая сигару.

Жгучий брюнет, типичный светский красавчик с отрепетированным холодком во взгляде и тщательно ухоженной небритостью — таких Гарик по жизни недолюбливал. Однако то, как виртуозно Феликс управлялся с Кристиной, ему импонировало.

Барышня ответила отказом, а он сидит да, знай, сигарой попыхивает, и делай с ним что хочешь!

Одевался Феликс дорого, но неброско. Но случись Гарику описывать его внешность, он непременно одарил бы Феликса белой сорочкой и строгим костюмом.

— Да кому ты нужен, Феликс?! — Кристина презрительно хмыкнула. — Ты думаешь, нам поговорить больше не о ком?!

Выглядела она при этом как кошка, стащившая кусок сыра с хозяйского стола. Будто бы всё это время они с Гариком только Феликса и обсуждали.

Гарику вообще показалось, что за столом началась какая-то странная, нелепая игра, в правила которой его забыли посвятить. С симпатиями-то он определился, а вот когда кричать «гол» понимал не вполне.

Толком разобраться помешал зазвонивший мобильный.

— Привет, Тимох! — Гарик снял трубку. — Тебя где носит?!

— Прости, — в голосе друга чувствовалось раздражение, — сестра куда-то ключи от мотоцикла заныкала.

— Тебе же пешком минут пятнадцать…

— Так я и иду пешком! Скоро буду. Если Ксюха что-то спрятала, то хоть об стенку разбейся — всё равно не сыщешь! А гоняться за ней по всем подворотням я не нанимался! Ты-то не закис там?

— Закиснешь тут, — Гарик обвёл взглядом присутствующих, — я в тёплой дружеской компании. Кристина Алексеевна, кстати, тебе поклоны шлёт.

— Передай ей, чтобы катилась ко всем чертям!

Вышло не очень по-джентльменски. О, мягко говоря, непростых отношениях между Кристиной и Тимофеем догадывались многие, и получилось, что Гарик сам спровоцировал друга на грубость, а Кристина всё слышала. Не могла не слышать.

— Ладно, мальчики, — небрежно роняя на стол крупную купюру, она поднялась, — вы знакомьтесь, а мне пора.

Выдернув у Гарика из рук свою книжку, барышня решительно двинулась в сторону выхода.

— У вас всегда телефон на такой громкости? — обращаясь к Гарику, Феликс провожал Кристину задумчивым взглядом.

Не знаю… — Гарик виновато пожал плечами, — так вышло.

— Я надеюсь, вы отдаёте себе отчёт в масштабах последствий?

— Вы думаете, она всерьёз обиделась?

— О! В этом нет ни малейших сомнений! Такие люди, как Кристина Алексеевна, ничего не забывают и ничего никому не прощают. Остаётся утешать себя мыслью, что её главными врагами сегодня были не мы: ни я, ни вы, ни даже господин Морозов. Это ведь он вам звонил?

Гарик кивнул.

— Кому действительно не позавидуешь, — продолжал Феликс, размахивая сигарой, — так это Евгении Павловне и её очаровательной подруге, — он кивнул в сторону продолжавших веселиться блондинок, — но я ведь сейчас даже не об этом.

— А о чём?

— О тибетских ламах! — Феликсу почти удавалось сохранять трагическую серьёзность. — Что-то она о них слышала!

Вспомнив кислую мордочку Кристины, Гарик захохотал. Так, глядя друг на друга, они и ржали минут пять, словно обкуренные.

— Вы думаете, будут последствия? — Гарик первым пришёл в себя. — Она же и так меня терпеть не может… Ну… если верить…

— Конечно будут! И дело совсем не в вас. В этом продажном мире спрос неизменно рождает предложение, а, памятуя о возможностях нашей недавней собеседницы, я смею предполагать, что шерсть этих милых зверушек скоро появится на рынке.

— И из чего же её будут делать?

— Думаю, что из всё тех же тибетских лам, — Феликс вновь подавился смешком. — Они ведь и так налысо бреются, а теперь будут бриться с солидным профитом!

— Как-то не верится…

— Желаете пари?

— Я не люблю пари.

— Жаль… — сигара у Феликса потухла, и он вновь её раскуривал. — Хорошее пари способствует скорейшему переходу на «ты», вы не находите?

— Ну… мы ведь можем перейти на «ты» и без всякого пари…

— Давай. Кстати, нас ведь так и не представили… Феликс Юсупов. Художник.

«Да уж! Художник!» — мелькнуло у Гарика.

О внуке премьер-министра, князе Феликсе Юсупове, болтали всякое. Одни называли его нелюдимым затворником, другие — содомитом и распутным психопатом. Ни та, ни другая версия, похоже, не подтверждалась. Конечно, содомия — вещь не очевидная, но Гарику очень не хотелось бы в это верить. Очевидно было другое — сегодня судьба свела его с весьма незаурядной личностью.

— Очень приятно, — ответил Гарик чуть смущённо, — а я… а меня…

— А вы, как я понимаю, Игорь Антонович Веселовский?

— Ага. Но мы ведь договорились на «ты», и можно просто Гарик.

— Да, прости, — он вытащил из-за пояса блокнот и протянул Гарику. — Вот. Ты так увлечённо играл в эту свою игрушку, что я не смог сдержать творческого порыва.

Простой рисунок карандашом, а ощущение, что смотришься в причудливое зеркало, которое почему-то показывает профиль, а не анфас.

— Классно! — Гарик зачарованно всматривался в своё отражение. — Это мне?

— Забирай, только блокнот верни.

— Конечно! Спасибо!

— Тебе спасибо.

— Мне? За что?

— Когда у художника творческий кризис, любая, даже самая маленькая, удачная работа повышает самооценку.

— Творческий кризис?

— Я задумал одну картину… Женский портрет… — говорил Феликс сбивчиво, видеть его в смущении было даже странно, — портрет прекрасной дамы… Знаешь, так бывает… Я его вижу в мельчайших подробностях, а встаю за мольберт, и будто шоры на глазах. Кого я только не пробовал в качестве модели! Даже досточтимую Зинаиду Николаевну!

— И Кристину?

— О, нет! — Феликс засмеялся. — Слуга покорный! Увольте! Вот когда я промотаю отцовское состояние и подряжусь малевать комиксы для журнала «Паломник», вот тогда я и буду писать с неё выходцев из преисподней! Она меня не устраивает, — он вновь погрузился в задумчивость, — красота Кристины Алексеевны имеет демоническую природу… Хотя, про эту лань трепетную, в отличие от её же маменьки, даже не скажешь, что она роковая женщина… Светлая масть, яркие голубые глаза…

— Ну, да… У Волконской ведь карие?

— Карие, да… Кстати, — Феликс скабрезно усмехнулся, — осмелюсь заметить, что у Алексея Францевича глаза тоже карие. Вот где настоящий повод для доноса на Зинаиду Николаевну. Это поинтересней эфиопской разведки!

Пока до Гарика доходил смысл сказанного, Феликс успел поднять руки вверх в знак того, что несколько погорячился.

— Шучу.

— Три процента… — вспомнилась Гарику лекции по генетике.

— Шучу-шучу. Три процента — это очень много. Это всё-таки не ноль.

— А кого вы… то есть ты ещё пробовал?

— Пустое… — Феликс отмахнулся, — если долго мучиться… — тут он вспомнил о чём-то, и лицо его просияло, — а ведь ты мог бы мне помочь!

— Я?! Чем?!

— Одно время я подумывал о Софье Денисовне, но потом отказался от этой идеи…

— О Софи? Почему отказался?

— Я не очень хорошо её знаю… В том смысле, что слишком плохо помню лицо… Писать её без натуры невероятно сложно.

— Так и позвонил бы ей! Я не думаю, что она откажется.

— Не ловко как-то… К тому же у меня нет её телефона. Если бы ты поговорил с ней…

— Да нет, я думаю, ты можешь совершенно спокойно позвонить сам. Телефон я дам. Софи напрочь лишена этого светского жеманства.

— Считаешь, что можно просто позвонить?

— Я уверен.

— Хорошо… Попробую… За телефон буду признателен! — на мгновение Феликс задумался, но вновь оживился. — А не выпить ли нам за наше знакомство?!

— Я бы с удовольствием, — Гарик смущённо развёл руками, — но я жду друга…

— Ну, мы ведь и не собираемся без него начинать, — Юсупов уже подзывал жестом официантку, — ты не помнишь, кстати, здесь подают лобстеров?

Глава 19. Гильгамеш и другие

1 января 2017 года. Вечер. Лос-Анжелес. Калифорнийская Республика.

Сумерки длятся недолго — в здешних краях закаты скоротечны даже зимой. Солнце с разбегу ныряет в океан и камнем уходит на дно, без всплеска и брызг, словно матёрый охотник за жемчугом.

Не успеет истлеть сигарета, как притихший Лос-Анджелес укутает ночь. Но усталый взгляд ещё долго будет блуждать во мгле, тщетно пытаясь отыскать на далёком горизонте святящийся купол Исаакия.

Ушедшая юность пылала слишком ярко. Метнувшись жар-птицей, она сгорела, будто сухая трава, рассыпалась снопом искр, не оставив ничего, кроме пепла.

Пепла и памяти, которая раз за разом заставляет возвращаться к прошлому и, сквозь густеющую тьму, в зыбких очертаниях чужого берега мучительно угадывать крымский пейзаж.

Падает солнце в омуты воспоминаний, чтобы совсем скоро взойти над другой страной — той, куда нет возврата…

— Один местный спелеолог… — Веник икнул, он уже изрядно наклюкался, — ой, прости…

— Ничего, Дима…

Наташа и сама едва ли была трезвее. Запахи крымской ночи пьянили больше, чем вино, а от неспешного плеска волн голова шла кругом.

— Так вот… Один местный спелеолог обещал мне за ящик «Смирновки» показать пещеру, где Одиссей спускался в царство… этого, как его…

— Аида?

— Ну да, ну да… Говорит, здесь недалеко, прямо под Аю-Дагом.

Над синей громадиной Медведь-горы догорали последние звёзды. Всю ночь они просидели у костра, разбавляя портвейн небылицами и заедая этот коктейль печёной картошкой с остатками шашлыка. Ирка посапывала в палатке, а они всё болтали и болтали, хотя язык уже давно стал деревянным.

— Дим, ну и купил бы ему этот ящик. Интересно же…

— Зачем?! — Веник расплылся в хмельной улыбке. — Врёт он всё.

— Почему врёт?

— Скотина потому что, — он в очередной раз надолго приложился к бутылке, — а я и так знаю ту пещеру. Только она не под Аю-Дагом. И не Одиссей там был, а Гильгамеш.

— Так, может, у вас две разных пещеры? У тебя Одиссей, а у него Гильгамеш…

— Не-эт! — он медленно и со значением помотал головой. — Это у меня Гильгамеш! А Одиссея вашего вообще не было!

— А твой Гильгамеш, скажешь, был?

— Научный факт! Правил в городе Уруке за двадцать шесть веков до Христа! Но дело даже не в этом…

— А в чём?

Веник замолчал. Казалось, он по крохам собирает остатки разума, чтобы из толчии нетрезвых мыслей выхватить самую важную и сокровенную.

— Вот скажи… Что искал Гильгамеш?

— Ливанский кедр? — слетевшая с языка глупость заставила Наташу задуматься. — Нет! Бессмертие?

— О! — Веник назидательно поднял палец к небесам. — Достойный повод! А ваш нытик что искал?

— Ну, не знаю…

— Его Афина охмуряла и отпускать не хотела, а он всё мечтал домой вернуться, к Пенелопочке своей под тёплое крылышко! Зачем ему в ад спускаться?! Чтобы домой попасть?! Смешно!

Откинувшись на спину, он и впрямь громко засмеялся. Зазвенели пустые бутылки, а из палатки донеслось гневное шипение.

— Тише вы, черти! Дайте поспать!

— Иришенька, солнышко! — с нею Веник всегда сюсюкался. — Выползай рассвет встречать…

Спуститься в ад, чтобы вернуться домой? А хоть бы и в ад!

Всё также пьяняще-безмятежно плещутся волны в заливе Святой Моники и прежние звёзды зажигаются над водной гладью, но нет ничего, кроме боли в накатывающих штормом воспоминаниях.

И дороги домой тоже нет. Да и где он теперь, этот дом?

Пока был жив муж, прошлое не жгло и не терзало. Оно точно притаилось, чтобы, собравшись с силами, вероломно ударить исподтишка.

Нынче старые кошмары вернулись, словно и не было тех стремительных лет счастья, вихрем пронеслись они и растаяли в густой калифорнийской ночи.

— Важно не то, что мы ищем, — прошептала Натали, вглядываясь в последние отблески заката, — а что находим.

Вдова Гомес — звучит как приговор, жестокий, чудовищный, несправедливый! Будто бы ещё вчера, на этой же скамейке, они познакомились с Биллом, пили шампанское из пластиковых стаканчиков и как дети смеялись, наблюдая за резвящимися в океане дельфинами.

Сейчас чуть ли не каждый вечер Натали приходила в этот сквер у самого берега и подолгу смотрела в зелёные волны — возвращалась, как на пепелище.

Всё вокруг снова чужое, даже то, с чем вроде бы давно свыклась. Даже луна здесь совсем другая — такой не увидишь в России. Подобно ладье с задранными кверху носами, она медленно проплывает меж облаков и звёзд, словно бы приглашая в своё вековечное одиночество.

Такою её, должно быть, видел Гильгамеш, отправляясь в свой долгий поход. Что нашёптывала она ему? Не обманула ли? Сдержала ли обещания?

В последние месяцы лишь мысли о Гильгамеше спасали от тоски и уныния — Натали сочиняла о нём роман.

Доверять замысел бумаге время ещё не пришло. Идея была пока сыровата, да и с главным героем возникли проблемы. Он хоть и получался вполне целостным и живым, но повиноваться автору отказывался. Как ни старалась Натали сделать своего Гильгамеша похожим на Билла, а на Веника он смахивал больше.

Сходство между Веником и Биллом, конечно же, просматривалось: оба вдумчивые интеллектуалы с мягким характером, оба длинные и сухие, как щепка. Однако, придумывая своему герою всевозможные каверзы, Натали понимала, что Веник и Билл выбирались бы из них по-разному. Капризный герой упорно подражал первому, а второго словно бы не замечал.

Кроме того, сюжет складывался совсем не шумерский, хоть и по мотивам. Это было даже хорошо, но оставлять персонажу имя Гильгамеш не хотелось.

Кажется, тот же Веник однажды рассказывал им с Иркой, что у самих шумеров героя звали как-то иначе, а нам он известен по существенно более поздней редакции эпоса.

В самом деле, было бы занятно назвать героя истинным шумерским именем, но так, чтобы публика перестала его узнавать.

Мысль показалась интересной, и Натали полезла в сумочку за смартфоном.

Статья в сетевой энциклопедии занимала несколько экранов, но содержала в основном общеизвестные факты.

ГИЛЬГАМЕШ, шумерский и аккадский мифоэпический герой (Г. — аккадское имя; шумерский вариант, по-видимому, восходит к форме Биль-га-мес, что, возможно, значит «предок-герой»). Ряд текстов позволяют считать Г. Реальной исторической личностью…

«Билгамес, значит… Не слишком-то отличается… Да и звучит как-то корявенько для русского слуха…»

В том, что роман будет написан по-русски, Натали не сомневалась.

Странное имя она попыталась переиначить, вертела в голове и так и этак, пока несколько раз не произнесла вслух.

— Билгамес… Билгамес… Билл Гомес! — даже холодок прокатился по коже. — Господи! Но так ведь не бывает!

Последний луч яркой вспышкой мелькнул в облаках, теперь лишь фонари вдоль набережной соперничали с лунным светом. Вокруг продолжала звучать чужая речь, где-то неподалёку суетно и шумно веселились, осточертевший аромат чили мешался с запахом жареной рыбы — всё оставалось прежним. Но вдруг стало легко и волшебно. Словно с робким дуновением южного ветра кто-то очень близкий прислал Натали долгожданную весточку.

— Вы позволите?

От неожиданности Натали вздрогнула и даже несколько испугалась. Рядом с её скамейкой, устало опершись на трость, стоял пожилой невысокий господин в строгом пальто и старомодной фетровой шляпе.

— Присаживайтесь, конечно, — освобождая место, Натали подвинулась, — я никого не жду.

— Простите великодушно, — он устроился на краю скамейки, — доктора велели гулять перед сном, а надолго меня уже не хватает. Одышка, знаете ли.

По-испански он говорил чисто, без акцента, но слишком уж правильно. Так разговаривают разве что университетские профессора из Пресидио, да и то — далеко не все. Даже у Билла, при всём его аристократизме, речь была намного проще.

«Не удивлюсь, если он русский. Только гэбни мне сегодня не хватало!»

По крайней мере, своим одеянием старичок сильно напоминал тех, одинаковых с виду, подчёркнуто-вежливых молодцов, которые однажды вломились к Натали с обыском. Полному сходству мешало лишь чеховское пенсне на носу незнакомца.

Впрочем, внешность порою очень обманчива, она ведь и Веника приняла за кагэбэшника при их первой встрече.

— Давно в Калифорнии?

— Третий день, — лукаво и вместе с тем по-детски беззащитно старичок улыбнулся, — заметно, что я иностранец?

— У меня глаз намётан. Я повидала многих иностранцев.

Мало-помалу незнакомец приходил в себя. С какой-то особенной старческой основательностью он протёр пенсне, аккуратно сложив, спрятал платочек в карман и только после этого робко поднял взгляд.

— Я считал, что туристов у вас не очень много… — ещё не закончив фразы, он изменился в лице и от возбуждения перешёл на русский. — Господи Иисусе! Наталья Сергеевна?! Госпожа Аксакова?! Это вы?!

«Какой сюрприз! Кто бы мог подумать?!»

Проще и правильнее было бы округлить глаза, сделать вид, что не поняла ни слова в этой восторженной абракадабре, но лицо старичка светилось такой неподдельной радостью, будто сбылась его самая сокровенная мечта.

— Мы знакомы? — скрываться Натали не стала и тоже заговорила по-русски. — Откуда вы меня знаете?

— Как же, как же! Все думающие люди в России знают и помнят вас!

— Наверное, я должна быть польщена… Но это не объясняет того, как вы меня узнали. Обо мне напечатали статью в энциклопедии? Или моими фотографиями обклеены стенды «их разыскивает полиция»?

— Понимаете, — старичок заметно помрачнел, — я некоторым образом знаком с вашей сестрой… И должен отметить, что вы невероятно похожи.

— Мы двойняшки, — Натали тяжело вздохнула, — однако боюсь, что подобные рекомендации могут вам только навредить. Внешностью наше сходство ограничивается. У нас нет ничего общего. И сейчас я уже думаю, что никогда и не было.

Повисла удручающая пауза. Старик угрюмо смотрел в темноту, Натали терзал стыд.

Она повела себя на грани хамства с пожилым человеком только потому, что он русский и «некоторым образом» знаком с Иркой.

— Простите мне мою резкость, — стараясь загладить вину, Натали смягчила тон и улыбнулась, — мне не следовало давать волю чувствам.

— Пустое. Я вас прекрасно понимаю.

— По делам у нас?

— Какие могут быть дела у пенсионера? — он виновато развёл руками. — Ударился в ребячество на старости лет, решил в кругосветное путешествие податься. Погощу у вас и океаном в Японию. Всю жизнь мечтал побывать в Японии.

— Хорошо, когда мечты сбываются… Я в детстве мечтала побывать в Париже, а приехала…

— Не понравилось?

— Даже не знаю, понравилось мне или не понравилось, — Натали рассмеялась, — вид на жительство мне там так и не дали, но помариновали изрядно. Я в Париже ничего, кроме канцелярий, увидеть не успела.

— Да уж, голубушка… Сколько же испытаний выпало на вашу долю! Сначала изгнание, потом смерть мужа… Примите мои запоздалые соболезнования. Как же порою несправедлива судьба! Человек, спасший на операционном столе сотни людей, умирает от заурядной пневмонии! Это непостижимо! И как же судьба жестока по отношению к вам!

Происходящее и настораживало, и веселило одновременно. Для случайного прохожего старичок оказался чересчур осведомлённым.

— Вы хорошо подготовились, — Натали едва сдерживала сарказм, — может быть, вам известно обо мне что-то такое, чего не знаю я сама? Откуда вы знаете про Билла?

— Вы, верно, думаете, что я из КГБ?

Похоже, старик всерьёз обиделся — насупившись как ребенок, он нервно вертел в руках свою тросточку.

— А что мне прикажете думать?

— В моём возрасте, милочка, из КГБ уже увольняют. На заслуженный отдых, так сказать. А касательно вашего супруга… Был некролог в газете… «Калифорнийская Звезда», кажется…

— Некролог?! В газете?! Но это ведь случилось больше года назад…

— Что поделать, — старик развёл руками, — у вас тут в некотором роде провинция, вы уж простите. Новостей нет, вот и хранят старые подшивки. В лобби моего отеля, — он кивнул куда-то в сторону, — есть всё, включая откровенную бульварную похабщину. Полюбопытствовал, знаете ли, полюбопытствовал! Иногда до смешного же доходит. Хулиганы прокололи шину в президентском лимузине — какое раздолье для прессы! Прямо-таки пир духа! Караул! Теракт! Одни обвиняют во всём КГБ, другие — англичан, и все хором призывают к более тесному союзу с япошками!

— Зато мы живём в свободной стране.

— В свободной стране… Знаете, Наталья Сергеевна, вы и в России были свободным человеком.

— В России?! Свободным человеком?! — Натали скрестила руки на груди. — Ну-ну. А сейчас вы начнёте агитировать меня за…

— Нет-нет-нет! — старик отчаянно замахал руками, едва не уронив свою тросточку. — Нет! Вы неправильно меня поняли! В юности я тоже увлекался всякими идеями… Считал, что России нужны реформы, конституция… Всё это чушь! Свободу нельзя дать, её можно только взять! Я говорю не про революцию, революция тоже чушь! — переводя дух, он немного помолчал, даже разговор ему давался нелегко. — Не бывает свободных стран, Наталья Сергеевна, а вот люди бывают! И свободный человек останется таковым даже на каторге! Вы посмели возвысить свой голос, поднялись над серой толпой и расплатились за это болью. Но свое право называться свободным человеком вы доказали! Гонимы были и Байрон, и Овидий…

— Слабое утешение.

Голос дрожал, глаза были полными слёз.

— А вот утешать я вас не собираюсь, — старик отмахнулся, — утешения нужны слабым. Что же до агитации, то здесь вы правы. Агитировать буду. Ваше место в России, Наталья Сергеевна!

— Кому я нужна? — она перешла на шёпот. — Кто меня помнит?

— Напрасно вы так, голубушка. Среди прогрессивной молодёжи растёт число ваших последователей. Вашими трудами зачитываются!

— Вы, вероятно, имеете ввиду те полсотни страниц, что я имела неосторожность опубликовать в юности?

— Не только, — старик лукаво усмехнулся, — помните, давеча вы спросили, не знаю ли я о вас чего-нибудь такого, чего бы не знали вы сами?

Боясь разрыдаться, Натали сжалась в комочек и в ответ лишь вопросительно подняла брови.

— Можете мне не верить, но ваши книги свободно продаются в России. Едва ли не в каждой книжной лавке.

— Мои книги?

— Ну да, — его улыбка становилась всё шире, и наконец он зашёлся добродушным старческим смехом, — переводы Гоголя на испанский. Они даже рекомендованы министерством просвещения для студентов языковых ВУЗов. Никто ведь из наших умников не удосужился справиться, кто такая эта сеньора Гомес.

Так Натали не смеялась уже очень давно. В последнее время она даже улыбалась редко.

Прошлое мелькало перед глазами кадрами старого диафильма: судебный зал, обличительные речи, лица бывших друзей, превратившиеся в маски, и дождливое утро в порту, куда провожать её пришёл только один человек.

В финале же такой конфуз! Под ручку с Николаем Васильевичем она прогуливается по Невскому, держиморды в парадных мундирах тянутся по струнке и отдают честь, а рядом семенит взволнованный Ляпкин-Тяпкин и заискивающе причитает: «Ах, сеньора Гомес, куда ж это вы в такую слякоть да без калош? Простудитесь, не ровён час!»

Смех сквозь слёзы — главная отличительная черта русского юмора. Вскорости своим неугомонным хохотом они распугали все влюблённые парочки на побережье.

— Читал, читал… — прокряхтел старик, вновь протирая пенсне, — увлекаетесь экспрессией, на мой вкус. Сатиры многовато.

«У Гоголя?! Сатиры?! Вот так номер!»

— А вы кто по профессии?

— Ох, простите великодушно, совсем забыл представиться! Меня зовут Владимир Иванович, — порывшись в карманах, он протянул Натали визитку. — Хотите сказать, что только повар может судить о качестве приготовленной яичницы?

Фамилия на карточке Натали ни о чём не говорила. Доктор физико-математических наук, почётный профессор МГУ — мало ли их, почётных профессоров?

«Интересно, Веник докторскую-то защитил?»

— Значит, вы москвич?

— А москвичам вы отказываете в праве на литературный вкус? Ох уж эта извечная вражда двух столиц! Родился в Питере, но в Москве уже так давно, что оба города считаю родными.

— Вот даже как… Земляки… Нет, просто вы меня несколько обескуражили своим заявлением. Вот и пытаюсь понять человека, которому в переводах Гоголя многовато сатиры. И где именно, позвольте полюбопытствовать? В «Ревизоре» или в «Мёртвых душах»?

— Сатира сатире рознь, знаете ли. У вас она слишком уж забористая. Лютая, как выражается нонешняя молодёжь. Не любите вы их.

— Кого?

— Персонажей. Даже Чичиков у вас мелкий жулик какой-то…

— А за что мне их любить?

— Нет уж, голубушка! Это читатель имеет право на своё отношение к героям, а вы, можно сказать, автор, вы должны любить каждого! — старик задумался, немного помолчал и серьезным тоном продолжил. — Слишком много личного привносите. Вам есть за что ненавидеть… нас всех, но вы не должны сдаваться.

— Я уже сдалась, — то, в чём Натали давно боялась признаться самой себе, слетело с языка как-то слишком легко, — ещё тогда, десять лет назад.

Резким движением Владимир Иванович подался вперёд и заглянул Натали в глаза. Снизу вверх он долго смотрел на неё то ли, как бедный послушник на явившуюся ему святую, то ли, как врач на безнадёжного пациента.

— Вы можете врать мне, но только себе не врите, — наконец прошептал он, — в ваших глазах свет звёзд. Не тех, которые наверху, а тех, что внутри вас. Тех, о которых вы же писали когда-то, тех, с которыми уже не нужен никакой закон! Они пока горят, но если они потухнут, вы этого себе никогда не простите!

Не выдержав, Натали отвела взгляд. Спорить не хотелось — не о чем было спорить. Оставалось лишь слушать шум прибоя, щебетание птиц да приглушённые шорохи засыпающего города.

— Ох, а времени-то натикало! — Владимир Иванович засуетился, не то деликатность взяла верх, не то ему и впрямь было пора. — Того гляди на процедуры опоздаю! Рад был знакомству! Я в отеле «Мармонт», здесь неподалёку. Коли соблаговолите навестить, буду рад!

— Спасибо за приглашение.

— Обязательно заходите! — он был уже на ногах, когда вдруг изменился в лице, превратившись в застенчивого юношу. — А не откажите ли в любезности старику? Не дадите ли вы мне свой автограф?

— Автограф? — Натали улыбнулась. — Знаете, вы первый, кто просит у меня автограф.

— Даст бог, не последний.

— Но у меня и ручки с собою нет…

— Ручку-то мы найдём… Только вот на чём? — обшарив свои карманы, он извлёк оттуда небольшую книжицу и с сомнением повертел её в руках, — На чужом произведение, наверное, не вполне этично? Как вы находите?

— Даже не знаю… У вас есть одно песо?

— Действительно! Как же я сразу не додумался?! Только давайте на рубле, так символичнее.

— Не многовато ли за мой автограф?

— Ничего страшного.

Книжка тоже пришлась кстати — никакой другой твёрдой поверхности рядом не было. Мысленно посмеиваясь и над собой, и над старичком, Натали расписалась на купюре и уже собралась было вернуть старику его пожитки.

Взгляд скользнул по обложке, и Натали словно бы плюхнулась с тарзанки в глубокую реку.

«Д. Веневитинов. Три Розы» — судьба приготовила ей ещё один сюрприз.

— А что это за книжка?

— Стихи, — Владимир Иванович равнодушно пожал плечами, — как по мне, так довольно слабые. В Питере на вокзале купил, чтобы в дороге не скучать. Я уж и забыл про неё…

— Не оставите почитать? Я верну.

— Это любительщина. Начинающий юный автор… В России много гораздо более весомых поэтов. Впрочем, берите, если хотите. Можете насовсем взять, я прочёл.

— Спасибо.

— Вам спасибо, Наталья Сергеевна! — приподняв шляпу, он галантно поклонился. — Жду в гости! Не забывайте старика!

Электрический свет фонарей путался в пальмовых ветвях, однако это уже не могло помешать. Она курила одну сигарету за другой и без конца перечитывала эти, пусть слабые, но трогательные строки.

«Что не сбылось, то не сбудется», — Слышу я в хрусте снегов, Мрак наползает на улицу Тенью непрошенных снов.

А скрывать слёзы было уже не от кого. Разве что от дельфинов.

Глава 20. Рыбок заведу!

12 марта 2007 года (десять лет назад). Стрельна. Санкт-Петербург.

Часы болтались на тонком запястье и упорно не желали показываться из-под рукава. Проще всего было бы сверить время по компьютеру, да и мобильник лежал рядышком, но Веневитинов настолько увлёкся своими интегралами, что о других возможностях даже не вспомнил, — он машинально тряс рукой, продолжая напряжённо рассматривать графики на экране.

Впрочем, время можно было сверять и по соседям — долбить стены они начинали в строгом соответствии с коммунальным уложением.

«Так и есть, одна минута девятого, — обречённо думал Веневитинов, — ни очка врагу!»

Осенью, когда они с Иркой тоже делали ремонт, всё те же соседи устраивали им скандалы чуть ли не ежедневно, а однажды и вовсе пригрозили жалобой в КГБ. Похожая на дохлую воблу мадам сначала долго пыхтела, стоя в дверях, а набравшись смелости, заявила, что её любимый троюродный племянник служит водителем не у кого-нибудь, а у самой княгини Волконской!

Веневитинов не выдержал и рассмеялся ей в лицо, став после этого врагом номер один.

А вот теперь ему мстили и мстили с соблюдением всех юридических норм — от рассвета до заката.

Веневитинов заложил руки за голову и с тяжким вздохом откинулся в кресле. Даже спать под этот грохот было бы проще, чем работать. Однако взгляд упрямо тянулся к монитору — графики не желали отпускать; но мысль терялась в перфораторном рёве, а силы и без того уже были на исходе, всё-таки целая ночь позади.

Идея, которую, сама не ведая, подбросила Веневитинову одна из студенток, оказалась на редкость плодотворной. Всего два месяца он разрабатывал тему, а результатов уже накопилось на целую докторскую диссертацию. Немного удивляло, что никто до него не обращал внимания на эту золотую жилу, но в науке такое случается частенько — удача приходит, откуда не ждёшь. Вот только соседи со своим ремонтом подоспели не вовремя.

Устало матерясь, Веневитинов поднялся из-за компьютера и, едва не опрокинув по дороге журнальный столик, отправился ставить чайник.

Своим единственным окном кухня выходила во двор, а не к заливу, и здесь было заметно теплее, чем в кабинете.

Питерская весна — нечто совершенно особенное и называться должна иначе. Собственно, от зимы она почти не отличается: тот же дождь вперемешку со снегом, но уже не такой колючий, те же ледяные сквозняки из всех переулков. А потом ты просыпаешься и вдруг понимаешь, что пришло лето.

Глядя из окна на почерневшие сугробы, в подобные перспективы даже не верилось.

«Ну и погодка! И по таким-то хлябям Ирка попёрлась в центр! Совсем спятила!»

Она проснулась пару часов назад, тихо собралась и ушла. Не загляни она в кабинет, Веневитинов и не заметил бы. Сейчас он уже забыл, о чём они говорили, он помнил лишь взгляд — грустный и безнадёжный.

В последнее время Ирка часто где-то пропадала, а возвращалась мрачной и потерянной. Её обида была вполне справедливой — увязнув в бесконечных выкладках и расчётах, Веневитинов совершенно перестал воспринимать всё прочее. Совесть временами давала о себе знать, но ничего поделать с собою он не мог — работа поглотила целиком. В ответ Ирка тоже замкнулась, хотя раньше не умела подолгу дуться.

«Ну вот, статью закончу, и должно потеплеть. Надо будет куда-нибудь выбраться вместе. В Юрмалу, например, или в Крым, как летом».

Мысли текли сумрачно и вяло, покуда чайник на плите не зашёлся протяжным свистом. Почти одновременно кто-то настойчиво позвонил в дверь. От неожиданности Веневитинов даже проснулся. У Ирки имелись свои ключи, а гостей он не ждал.

Наташу он увидеть никак не ожидал — Иркина сестра была ночным зверьком и по утрам друзей не навещала.

— Привет, Наташ, ты чего это в такую рань? — он улыбнулся. — Кто рано встаёт, тот чистит зубы кремом для бриться, а кофе пьёт с майонезом. Кстати, чайник у меня как раз вскипел.

Насквозь промокшее пальтишко, капли дождя на слипшихся ресницах — девушка долго молчала, неистово и злобно сверкая глазами.

— Эти твои шуточки! — наконец прошипела она. — Ирка дома?

— Нет… Уехала куда-то, — Веневитинов недоуменно пожал плечами, — если нужно что-то, то я передам…

Обычно сдержанная и даже слегка меланхоличная, сейчас Наташа напоминала разъярённого цепного пса.

— От вас мне ничего не нужно! Я просто хотела ей в глаза посмотреть… и тебе заодно! Эта тварь хотя бы прячется от меня! А ты!..

Резко развернувшись, она нажала на кнопку лифта.

— Наташ, погоди! — Веневитинов её за рукав. — Что случилось-то?!

— Не прикасайся ко мне! — от сильного рывка пальто едва не разъехалось по швам. — Чего стоят все твои слова, если…

Говорить дальше она уже не могла — губы дрожали, по щекам текли слёзы.

— Что случилось?! Ты можешь внятно объяснить?!

Лифт успел неторопливо приползти откуда-то сверху, похлопать дверьми, снова уехать, а Наташа так и стояла, прислонившись к стене, с потускневшим отсутствующим взглядом.

— Наташ, — Веневитинов аккуратно коснулся её плеча, — ты меня слышишь?

— Я сказала! Убери руки!

— Как знаешь. Но я, однако же, не очень понимаю, чем заслужил подобное отношение.

— Дим, только не изображай невинность. Ты хочешь сказать, что ничего не знаешь?

— Что я должен знать?! — Веневитинов сорвался на крик. — Что?!

Ответом был лишь взгляд — долгий, пронзительный, — точно у загнанного в угол зверька, который уже понимает неизбежность погибели, но сдаваться не собирается.

«Совсем как у Ирки сегодня утром, — мелькнуло в голове, — как же они всё-таки похожи…»

Молчание затягивалось. Притихли даже соседи со своим ремонтом, или Веневитинов просто перестал их воспринимать. Наташа тихо глотала слёзы, пока вдруг с рыданиями не сползла по стене.

— Ирка… Она… Её вызывали на Литейный… Она подписала Остракон… Отреклась… Предала меня…

— Что за чушь?! Какой ещё Остракон?!

Веневитинов совсем перестал хоть что-то понимать. Задыхающуюся от плача Наташу пришлось силком тащить на кухню и отпаивать вискарём. Из дальнейшего сумбурного рассказа следовало, что недавняя Наташина статья резко не понравилась кому-то из идеологов Патриаршего Совета — на автора завели дело и КГБ инициировал процедуру остракизма.

— А ты уверена, что это не самодеятельность нашей питерской гэбни? Просто у меня в Москве… есть некоторые серьёзные связи, — чувствуя, что наливается краской, Веневитинов отвёл взгляд. — Так… старые знакомства…

— Мне следователь сказал, — девушка залпом осушила второй стакан, — что вопрос решён на самом верху.

— На самом верху?

— Он так сказал.

— Интересно было бы знать, на каком таком верху… Ещё что-нибудь говорил?

— Ничего существенного. Сказал только, что философов у нас слишком много развелось, а лес валить некому. И ухмылялся так… По-людоедски…

Веневитинов читал черновые наброски Наташиной статьи и не мог вспоминать её без улыбки. Протестного пафоса и юношеского максимализма в ней содержалось куда больше, чем весомых мыслей. Да, работа выглядела относительно смелой, особенно в части критики учения Распутина о человеческой природе, — смелой, но откровенно слабой. Тем более странной казалась реакция властей, что подобные статьи появлялись и раньше, — академическую среду уже не первый год будоражили диссидентские идеи. Обыватель же, давно и с удовольствием, смаковал сальные анекдоты о непростых отношениях Распутина и Джунковского, которые, не стесняясь, печатали бульварные газетёнки.

— И всё-таки я не понимаю, — Веневитинов задумчиво тёр переносицу, — кому это ты так не угодила?

— А мне не понятно, почему я до сих пор не в Крестах. Почему меня оставили под подпиской?

— Ну… Остракизм, это всё-таки не уголовное преследование…

— От еретических измышлений до шпионажа рукой подать, — Наташа мрачно скривилась. — Сам ведь знаешь, им это раз плюнуть. Настроены они очень серьёзно. Раза четыре с обыском приходили, вся квартира вверх дном.

— Нашли что-нибудь?

— Что у меня можно найти?! Только тираж изъяли.

— Знаешь… Если бы тебя хотели упрятать, тебе подбросили бы что-нибудь… Шифровки какие-нибудь или просто наркотики… Тут что-то другое… Вот только что?.. Может, от тебя признаний каких-то ждут? Или чтобы ты показания на кого-то дала? Какие-то намёки были?

— Нет, Дим.

— Может, они просто хотят устроить показательное судилище? Чтобы другим неповадно было? Ладно, — Веневитинов устало отмахнулся, — гадать бессмысленно… Родители-то как в этом всём?

— Как-то так… Могло быть хуже. Вот только по поводу Ирки сильно расстраиваются. Она тебе совсем ничего не рассказывала?

— Нет, — Веневитинов тяжело вздохнул. — Правда, ничего! Ты мне веришь?!

— Я думала, вы так вместе решили…

— Да не могла она! — теперь голос дрожал у Веневитинова. — Она же тебя… Вы же с ней… Это всё их гэбэшные разводки! Им же нельзя верить! Ни в чём! Особенно…

— Дим, я тоже сперва не верила… Но я видела её подпись.

— А я ведь мог догадаться… Она в последние недели совсем сама не своя… Ах, Ирка, Ирка…

***

Весь день прошёл как в тумане. Соседи упорно продолжали долбиться в потолок, но Веневитинов перестал их воспринимать. Он слышал лишь, как кровь шумит у него в висках, отзываясь одной единственной мыслью, — всё кончено. Жизнь превратилась в руины, и никакой ремонт этому не поможет.

Воспоминания плыли перед глазами, воскрешая те сладостные минуты счастья, от которых сейчас хотелось выть и бросаться на стену.

«Всё кончено…» — выстукивал дождь по стёклам. «Всё кончено…» — вторили ему крымские волны и треск полуночного костра.

Веневитинов то метался по всей квартире, то впадал в оцепенение, не понимая уже, где явь, а где сны.

Звонить в Москву он даже не пытался, оправдывая себя тем, что дело зашло уже слишком далеко.

Когда вернулась Ирка, он лежал на диване и курил, уставившись в потолок. Она привычно присела рядом на краешек и сразу всё поняла.

— Нам нужно поговорить.

— Похоже, что уже не о чем, — Веневитинов бросил окурок в пепельницу и приподнялся на локтях, — я думал, что знаю тебя…

— А я думала, что тебя.

— Ир, пожалуйста! Вот только не начинай свою демагогию! Скажи мне только одно, ты бы и меня так легко сдала?! По чём нынче любовь и верность?! Тридцать рублей?! Ты не продешевила?!

— У меня не было выбора…

— Ну надо же! — Веневитинов уронил голову на подушку. — Ты могла хотя бы мне всё рассказать?!

— Это ничего не поменяло бы. У тебя тоже…

— Не было выбора?! — он скривился. — Теперь у меня его точно нет! Ты за меня его сделала! Ты!

— Мне говорили, что так будет, но я до конца не верила… Ты ведь тоже меня сейчас предаёшь… И даже не хочешь выслушать…

Ирка обиженно надула губки и отвернулась — вышло слишком уж театрально. Если раньше Веневитинов лишь мягко подтрунивал над её манерностью, то сейчас едва сдержался, чтобы не влепить затрещину.

— Представь себе, не хочу! Еще несколько дней назад я бы тебя выслушал, и мы бы вместе придумали, что нам делать. А сейчас…

— И что бы мы придумали?!

Ирку словно бы вмиг подменили, она резко повернулась и теперь смотрела на Веневитинова с нескрываемым вызовом — надменно и холодно.

— Скажи-скажи! — ядовито продолжила она. — Наверное, позвонили бы кому-нибудь?! Да?!

— Уходи, — Веневитинов закрыл лицо руками. — Ключи оставь на холодильнике.

— Да… Наверное, так будет лучше для всех…

Уже собрав вещи и уходя, она нерешительно замерла в дверном проёме.

— Что делать собираешься?

Она снова была той, его Иркой, с которой они прожили три долгих и счастливых года. Веневитинову захотелось остановить её, крепко прижать к груди и никуда не отпускать.

Но с языка слетали одни лишь грубости.

— Твоё какое дело?! Рыбок заведу!

Глава 21. Допрос с пристрастием

2 января 2017 года.

Сквозь промёрзшее стекло всё явственнее проступало зарево далёкого пожара. В его жарком дыхании иней тончал, и пейзаж за окном постепенно обретал положенную чёткость — как фотоснимок в ванночке с химикатами.

Рваной копотью стелились над городом тучи, шпиль Петропавловки рдел, словно раскалённый, а Нева стала похожей на поток вулканической лавы.

Чёрное предутреннее небо добавляло действию зловещей торжественности — на его фоне пожар смотрелся особенно эффектно.

«А ведь походу я в Питере, — с изумлением отметил Гарик. — Это ж как же нужно было напиться-то?!»

И кажется же, только что Тимоха рассказывал бородатый анекдот про то, как Распутин с Джунковским ходили в баню. И было это ещё в Москве. Нет, уже не в клубе. Кажется, где-то на бульварах…

Или в скверике на Китай-городе? Или на Пресне?

Но точно в Москве!

Даже образы растаять не успели — так и маячат перед глазами. Чинно и вальяжно шествует сквозь толпу Григорий Ефимович, поигрывая тростью, а следом, на своих коротеньких ножках, семенит Владимир Фёдорович с берёзовыми вениками подмышкой.

И вдруг на тебе! Питер! Да ещё пожар какой-то!

— Интересно, что же это полыхает так ярко? — прошептал Гарик, вплотную прильнув к окну. — Светло же, как днём!

— Не обращайте внимания, молодой человек, — неожиданно прозвучало в ответ. — Должно быть, какой-нибудь коровник.

Резко обернувшись, Гарик встретился взглядом с невысоким тучным господином в генеральском мундире. Тот сидел за большим круглым столом и покровительственно улыбался.

— Да-с, — уверенно добавил он, на миг скосившись в окно, — определённо коровник.

Внешность генерал имел самую зауряднейшую: покатая лысина блестит, будто хромовые сапоги, брови свисают еловыми ветками, усы топорщатся, как ёршики для мытья посуды.

Иначе говоря — типичный солдафон.

— Присаживайтесь, — генерал указал на свободное место, — и не бойтесь, я вас не съем.

Розовые гардины на окнах, тонкая лепнина по стенам и потолку, раритетный рояль фирмы «Стейнвей» — генерал в сей антураж явно не вписывался.

Эта гостиная больше походила на салон какой-нибудь светской львицы, где вечерами собираются такие же гламурные кумушки, пересказывают друг другу сплетни по-французски, музицируют и вызывают духов.

— Коровник?! — ошарашенный Гарик и не заметил, как оказался за столом. — Откуда в Питере коровники?!

— А откуда в Москве доярки?

— Какие ещё доярки?! Нет в Москве никаких доярок!

— Молодой человек! Не морочьте мне голову! — генерал строго приподнял брови. — Был бы коровник, а доярки найдутся!

— Но…

— Никаких «но»! У нас слишком мало времени, а вы вынуждаете тратить его на пустую болтовню! Аннушка уже купила на рынке палёную тормозную жидкость! И не только купила, но даже заправила ею свой адский самокат! И прежде, чем скажутся последствия сего недальновидного поступка, мы непременно должны успеть!

— Какая Аннушка?! Что успеть?!

— Как «что»?! Раскрыть преступление, разумеется. Произошедшее, к слову сказать, именно в этой гостиной. Изобличать врагов Родины и Веры — это ли не долг всякого сознательного гражданина?!

Гарик не понял ровным счётом ничего. Всеми силами он пытался сохранять спокойствие, но чувствовал, что вот-вот сорвётся.

«Сейчас там половина Питера выгорит, а этот клоун про тормозную жидкость толкует!»

Между тем, не давая Гарику опомниться, генерал энергично приступил к допросу, попутно ведя протокол.

— Ваше полное имя?

— Игорь Антонович Веселовский.

— Возраст?

— Восемнадцать лет.

— Происхождение?

— Дворянин.

— Род занятий?

— Студент медицинского института.

— В каких запрещенных организациях имеете несчастье состоять?

— Ни в каких. Но сочувствую.

— Каким именно?

— Всем!

Терпение лопнуло. Изображать пай-мальчика Гарик не стал и, рявкнув во всю глотку, теперь с нескрываемым вызовом смотрел на генерала — прямо в его заплывшие жиром поросячьи глазки.

Поначалу тот даже опешил от такой наглости, однако в себя пришёл быстро.

— Дерзить изволите, юноша?! — генерал сверлил Гарика осуждающим взглядом. — Вас пригласили для серьёзной беседы, а вы дурака валяете. И прекратите наконец жевать! Имейте уважение к старшим!

Гарик резинку изо рта вынул, но сдаваться не собирался.

— Да кто вы вообще такой, чтобы меня допрашивать?!

— А вас не поставили в известность? Владимир Фёдорович Джунковский к вашим услугам, — с подчёркнутой учтивостью он поклонился. — Генерал-лейтенант госбезопасности и бессменный директор КГБ с одна тысяча девятьсот тридцать восьмого года.

А Гарик-то всё никак не мог вспомнить, откуда же ему знакома эта людоедская ухмылочка?! Теперь всё встало на свои места.

— Ах, с тридцать восьмого?! Надо же! А нынче у нас какой?!

— Не знаю я, какой у вас там год, — небрежно отмахнулся Джунковский. — И к делу это отношения не имеет.

Гарик уже понимал, что спит. Оставалось загадкой, успел ли он дойти до дому? Не хватало замёрзнуть где-нибудь под скамейкой или, что гораздо хуже, угодить в вытрезвитель. Того гляди, из института выпрут!

Безудержно подмывало расспросить Джунковского про баню. Во всех подробностях! Мешало лишь чувство такта и врождённая интеллигентность.

— Чудовищное злодеяние, содеянное заговорщиками, всколыхнуло всю патриотическую общественность, — продолжил генерал, — и Григорий Ефимович распорядился, чтобы я лично возглавил расследование.

— Так какое же злодеяние?

— Чудовищное! — с нажимом повторил Джунковский. — Однако вопросы здесь задаю я. Что вы можете показать на Кристину Алексеевну Сперанскую?

— Ну… Не знаю, — к такому повороту Гарик оказался не готов, — у неё глаза голубые.

— Вы полагаете это преступлением? — генерал тяжело вздохнул. — Я всегда знал, дай социалистам волю, они за цвет глаз на каторгу отправлять начнут.

— Нет… Но у её матери глаза карие…

— Значит, по-вашему, голубые глаза, это не преступление, а карие, стало быть, преступление?!

— Нет, но у её отца глаза тоже карие!

— Угу. Семейка преступников! — Джунковский задумчиво постучал пальцами по столу. — Впрочем… не исключено…

— А почему вы интересуетесь Кристиной? Она-то чем не угодила этим… как их… Родине и Вере?

— Не стану скрывать от вас, молодой человек, что ситуация крайне тяжёлая. У нас есть все основания считать, что преступление было совершено в интересах Кристины Алексеевны. Она, так сказать, является главным и, пожалуй, единственным бенефициаром всех этих гнусностей. А если ещё принять во внимание упомянутую выше тормозную жидкость, то картинка получится весьма прескверной. У вашей подруги очень серьёзные неприятности, Игорь Антонович. Очень серьёзные!

Это было уже чересчур даже для сна. Генерал так скабрезно и недвусмысленно улыбался, что Гарика швырнуло в жар.

— Она мне не подруга! — выпалил он. — Не подруга!

— Молодой человек, — врастяжку промолвил Джунковский, — где же ваша хвалёная порядочность?! Отрекаться от друзей и наипаче столь близких, это, мягко говоря, не по-мужски! Жареным запахло, и в кусты?! Если друзья оступаются, мы должны приложить все усилия, чтобы помочь им вернуться на путь истинный, а не бросать их на произвол судьбы! Если друзья оступаются…

— Да не подруга она мне!

— Позвольте-позвольте! На сей счёт следствие располагает собственноручными показаниями княжны Горчаковой, Евгении Павловны, — генерал подхватил со стола документ и принялся зачитывать: — Сим доношу до сведения вашего превосходительства, что у Кристины Сперанской появился новый ручной зверёк по кличке Гарик…

«Вот ведь, сучка крашеная!»

Возникло острое желание сотворить какую-нибудь гадость. Воспользовавшись тем, что Джунковский отвлёкся, Гарик размазал свою жвачку по гладкой поверхности стола, и только после этого слегка успокоился.

— …интеллектуальный уровень ниже среднего, однако превосходно обучен. Знает команды «фас», «апорт» и «голос». В еде же неприхотлив. Питается исключительно бобами и кофейной гущей.

Закончив чтение, генерал с торжествующим взглядом отшвырнул бумагу на стол — прямо Гарику под нос.

— Что вы на это скажете, Игорь Антонович?! Написано, конечно, претенциозно, но суть передана яснее некуда. Не так ли?

— Бобы-то здесь причём?! — Гарик вновь начинал закипать. — Терпеть не могу бобовые!

— Стало быть, по остальным пунктам возражений не возникло?

— Возникло! Ещё как возникло! — перейдя на крик, Гарик вскочил. — Ваши методы инквизиторские отвратительны! Вы заставляете нас стучать друг на друга и при этом смеете толковать о порядочности?! Возродив опричнину, вы душите свободу всюду, куда дотянетесь! Вы оккупировали Тибет! Запрещая книги, вы оболваниваете Россию и лишаете народ доступа к знаниям! Вы!..

— Угомонитесь, юноша! — пламенная речь была бесцеремонно оборвана. — Скажите лучше, вы читали Эмпедокла?

— Кого?!

— Эмпедокла. Это грек такой. Древний. Между прочим, ваш коллега.

— Впервые слышу!

— Подозреваю, не вы один, — генерал скорбно развёл руками, — и осмелюсь доложить, большинство граждан любезного Отечества не знакомо с творчеством оного гения отнюдь не потому, что он запрещён. Но стоит вмешаться цензуре, стоит изъять книжонку из библиотек, и её начнут взахлёб цитировать на всех студенческих сходках. Мы не оболваниваем Россию, как вы изволите выражаться. Мы просвещаем её! Либералы и социалисты, конечно, тоже пытаются этим заниматься… Но есть нюанс! — Джунковский воздел к потолку указательный палец. — Мы это делаем гораздо эффективнее!

Внезапно резко похолодало. В лицо ударили колючие снежинки, и ветром смело бумаги со стола. Генерал же затрепетал, подобно пламени свечи, то становясь до безобразия толстым, то стрункою вытягиваясь до потолка.

Спустя мгновение он окончательно превратился в Тимоху, а винтажная гостиная растаяла, словно туман под ярким солнцем.

— Но есть нюанс! — повторил друг уже своим голосом.

Повторил и громко захохотал.

Глава 22. Доярка для доктора

2 января 2017 года. Раннее утро. Москва.

Сон отпускал нехотя и медленно. Словно бы с птичьих высот планировал Гарик на землю, тревожно всматриваясь в едва узнаваемую сквозь облака паутину московских улиц.

Не купол Исаакия ли светится поодаль предательской желтизной? Сомнения не давали покоя, и, лишь когда вспыхнул огнями Соборный Дворец, Гарик окончательно поверил, что он дома.

Вселенная перевернулась с головы на ноги, взметнулся к небесам указующий перст Распутина, и привычной тенью навис над городом его исполинский монумент.

Каким бы долгим ни казалось пробуждение, а на деле Тимоха даже анекдот закончить не успел.

— Но есть нюанс!

На этих словах канули в морозный сумрак и остатки сна — растаяли, затерялись средь неспешно кружащихся снежинок.

— Только Софи этот анекдот не рассказывай, — протяжно зевнув, промямлил Гарик, — не оценит.

— А я дурак, по-твоему?! — друг расплылся в мечтательной улыбке. — Вот когда поженимся, тогда и расскажу.

Тимофей любил потрепаться об их скорой свадьбе, особенно под хороший вискарь и если Софи рядом не было. Тонкая душевная организация будущего кинорежиссёра Морозова изредка требовала приземлённых радостей и обязательно с максимальной растратой папиных миллиардов. Недельная попойка в гурьевском ресторане с битьём «на счастье» китайского фарфора, медовый месяц на яхте — всё было продумано загодя и до мельчайших подробностей. Гарик в чужие дела не лез, однако интуиция ему подсказывала, что с Софи забыли обсудить не только план мероприятий, но и кандидатуру жениха.

— А Феликс где? — Гарик растерянно оглянулся. — За пивом пошёл?

Порядком надоевшую тему хотелось замять как можно быстрее — не выслушивать же всё по сотому разу, даже если тебе уготована роль шафера.

— Ты думаешь, Феликс станет травиться пойлом из соседнего ларька?!

Тимоха саркастически хмыкнул и, едва не уронив, извлёк из карманов пару банок светлого «Ефимыча».

— На, держи, — одну из них он протянул Гарику, — лучшее, что по дороге попалось.

Порою, особенно в такие минуты, Гарику казалось, что именно пиво является той загадочной субстанцией, которую алхимики называли «философским камнем». Поразительно, с какой лёгкостью врачует оно недуг уныния, возвращает краски потускневшему бытию и наполняет благодатью израненные души!

Однако подарки от мироздания на этом не кончились, оно словно вымаливало прощение за ниспосланный давеча кошмар. Сообразив, что сидит он в скверике у собственного дома, Гарик облегчённо вздохнул — очнуться после подобной ночки где-нибудь в Капотне было бы гораздо естественнее, хоть и куда менее приятно.

— А Феликс ещё из клуба домой свинтил, — Тимоха отхлебнул из банки. — Это тебе подвигов захотелось.

— Каких ещё подвигов?

— Ты сказал, что обязательно должен или бабушку через дорогу перевести, или принцессу какую-нибудь спасти.

— Чего?! — Гарик едва не поперхнулся пивом.

— Ты сам так сказал, — друг скорбно развёл руками и тут же прыснул со смеху, — вот и искали всю ночь. Но с принцессами, как видишь, некоторый напряг, да и бабушки от тебя в метро попрятались.

Судя по нагретой скамейке и количеству окурков у ног, куковали они здесь довольно давно.

По Петровке уже поползли троллейбусы, но для утра понедельника Москва выглядела пустоватой. В родном Столешниковом, обычно суетливом и шумном, не было ни души, а на стоянке у генпрокуратуры сиротливо ютилась всего парочка несчастных машин.

— А времени сколько?

— Не знаю. Часов шесть… Или семь. У меня мобильник разрядился, — видя озабоченность друга, Тимофей тоже оглянулся. — Так Рождество скоро. Кому охота перед праздниками на службу ходить?!

Где-то неподалёку тихонько работало радио, дворники шуршали мётлами и сбивали сосульки с крыш — звуки, обычно вязнущие в столичном гомоне, прорывались сквозь морозный воздух то звоном новогодних игрушек, то шелестом мишуры.

Тонкая ли пивная алхимия тому виной или слепящий блеск праздничного городского убранства, но Гарик ощутил себя попавшим в старую детскую сказку: с доблестным витязем, драконами, феями и обязательно — со счастливым концом.

— Слушай, мне тут такое приснилось! — Гарику немедля захотелось обо всём рассказать. — Типа вызвали меня в КГБ, но почему-то в Питере. А допрашивал меня сам Джунковский!

— Джунковский? А на фига ты ему понадобился? Ты ж политикой не интересуешься…

Тимофей изо всех сил пытался выглядеть трезвым, но получалось не очень убедительно: обвисший до земли шарф и съехавшая на глаза модная ушанка выдавали его с потрохами.

Связная речь к нему уже вернулась, однако соображал он по-прежнему туго.

— Ты так говоришь, будто это на самом деле случилось, — Гарик слегка обиделся, но виду не подал. — На меня, если хочешь знать, Горчакова донос написала.

— Женечка?! То-то ты её в клубе весь вечер клеил!

— Я?!

— Ну не я же. У меня алиби, мы с Феликсом в это время гонкогский кинофестиваль обсуждали. А ты раза четыре пытался её на танго пригласить, чуть стол им не опрокинул.

Оставалось лишь хлопать глазами в ответ — вот ведь где кошмар наяву. Хотя Тимоха мог и разыграть, с него станется. Побежишь извиняться, а выясниться, что весь вечер мирно проспал под столом.

— Ты, старик, поаккуратнее с такими снами, — продолжил друг назидательным тоном. — Женечка, конечно, барышня привлекательная, но уж больно тараканов в голове много.

— А у кого их нет?

— Ну знаешь… Если у парня в голове тараканы, то выглядит это утончённо и возвышенно. Взять, к примеру, Феликса… Или меня. А у барышень от тараканов только мигрень и сексуальная дисфункция, — Тимофей вещал, точно читал лекцию. — Я не говорю про Риту Бенкендорф, случай особый. Но касательно остальных…

— А ты знаком с Ритой?

Тему Гарик поменял с удовольствием. Напрасно он начал рассказывать про сон. Там ведь ещё Кристина была, а это ещё один повод для насмешек.

— Ну так… Несколько раз встречались на лекциях Прыжова. Говорят, она меня терпеть не может, — Тимофей приосанился и засиял, словно лампочку проглотил, — классовая ненависть!

— Откуда там классовой ненависти взяться? Она что, из пролетариев?

— Х-ха! Да ты, старик, как я посмотрю, фишку-то не рубишь! Это мы с тобой для неё пролетарии! А её предки Константинополь брали в одна тысяча двести четвёртом году! И Москву чуть позже, но это уже по линии Трубецких и чисто для комплекта! — пиво Тимофей допил и теперь задумчиво мял в руках пустую банку. — Ей, пожалуй, только Феликс и ровня. Даже Волконская малость недотягивает.

В Феликсе Тимофей наконец-то нашёл достойного собеседника. Слушая их рассуждения о перспективах секуляризации русского кинематографа, Гарик ощущал себя полным идиотом. А когда речь зашла о проблеме черноморских проливов, тут-то котелок окончательно перегрелся и завис.

Рита во вчерашнем разговоре тоже мелькала, куда же без неё?!

Про «непутёвую графиню Бенкендорф» Гарик успел наслушаться даже от предков. Самая неожиданная публика перемывала ей косточки на все лады, и у Гарика уже давно сложился образ эдакой самовлюблённой очкастой кикиморы, которой никто не отваживался сказать, кто она на самом деле.

— А сейчас это важно? У нас же двадцать первый век, а не тринадцатый. То, что у неё папочка министр, это да. А Константинополь…

— Дурак ты! — Тимоха устало отмахнулся. — Он потому и министр, что Константинополь! Взять, к примеру, твою Кляксу… У неё пятно на хвосте есть?

— Ну да… За то и прозвали. А она-то тут при чём?

— А при том! Всего лишь маленькое пятнышко на хвосте, и сразу дворняга! Раз это важно для собак, то для людей это во сто крат важнее. Просто об этом вслух говорить не принято.

— Да мне пофигу, что она дворняга. Московских сторожевых в Европе вообще за отдельную породу не считают.

— Нам с тобой пофигу, потому что мы сами такие! А им не пофигу! — Тимофей достал сигареты и закурил. — К слову о Женечке, ты её мопса видел?

— Нет, а что?

— Она его даже выгуливает при всех регалиях. А там медалей килограмма на три! Бедняга шею от земли оторвать не может, а когда ножку у дерева задирает, такое ощущение, что сейчас навернётся! Такие вот дела… Сама зверушку мучает, а всё туда же! Свобода, равенство, братство!.. Вот как раз таких Прыжов на чистую воду и выводит. И тех, кто во власти, и фронду нашу ненаглядную!

«Не ангина, так геморрой! Ещё одна тема. Свадьбу благополучно замяли, а от Прыжова так легко не отмахнёшься …»

Любой интерес неизменно превращался у Тимофея в манию. Своим увлечениям он предавался со всей пылкостью неисправимого романтика и купеческой дотошностью. Каких-то месяца три прошло с тех пор, как Гарик впервые услышал от друга фамилию Прыжов, а Тимофей успел досконально изучить все труды оного мыслителя и с тех пор не пропустил ни одной его лекции.

Нести идею в массы Тимофей тоже не забывал, выедая мозг разухабистыми цитатками при каждом удобном случае.

Однако внезапно Прыжов оказался на хайпе — он быстро набирал популярность среди молодых интеллектуалов, даже Софи, при всей её аполитичности, на следующую лекцию собиралась пойти. По правде говоря, Гарику было немного обидно, что не он, а Тимофей стал первооткрывателем этого явления.

— Типа, и вашим, и нашим? — Гарик скептически поморщился. — А сам-то он, неужто из народа?

— Я ж тебе рассказывал! Или у тебя в одно ухо влетает, а из другого — вылетает?

— Ну расскажи ещё раз, язык же не отвалится.

— Ты за базаром-то следи! — Тимофей помрачнел, но едва ли обиделся. — У самого сейчас язык отвалится!

Говорить о своём новом кумире друг мог часами, а благодарные слушатели попадались редко. Феликс, например, тему Прыжова несколько раз ловко сворачивал — похоже, он был одним из немногих, кто относился к нему скептически.

Устраиваясь поудобнее, друг заёрзал и извлёк очередную сигарету.

— Происхождение у него дворянское, из обедневших, навроде тебя, — Тимофей щёлкнул зажигалкой, — в молодости был социалистом и унылым задротом, статейки писал про прибавочную стоимость. Вот за одну из таких статеек его и подвергли остракизму лет пятнадцать назад.

— Эмигрировал?

— А как же! В Рейх, к немецким коммунистам под крылышко. Только они, вместо того, чтобы пригреть да обласкать, упекли своего единомышленника на каторгу. Как наймита мировой буржуазии.

— М-да… Не повезло мужику…

— Ещё как повезло! Вот там-то, в немецких застенках, всё и началось! — затягиваясь сигаретой, Тимофей выдержал интригующую паузу, — однажды явилась ему во сне блаженная Ксения Петербургская и велела отправиться в паломничество по святым местам. Она же, говорят, помогла ему с каторги сбежать.

— Кто говорит?

— Он сам и говорит, сообщников у него не было.

— И как она ему помогла? — Гарик едва удержался от хохота. — Охрану перебила или подкоп вырыла?

— Да ну тебя! — вот теперь Тимофей обиделся по-настоящему. — Ну, и о чём можно с тобой разговаривать?!

Ничьих религиозных чувств Гарик оскорблять не хотел, его самого порою тошнило от собственного зубоскальства. Однако врачам свойственен цинизм и верующих среди них не много — если каждый день исправляешь за Господом его ошибки, невольно задаёшься вопросом: а мог ли Всемогущий так бездарно накосячить?

— Ну прости… Интересно же, как она ему помогла.

— А я и сам не знаю, — Тимофей примирительно улыбнулся, — Прыжов об этом не рассказывает никогда, отшучивается только. Пошли с нами на лекцию, сам у него и спросишь. Может, глядя на твою скептическую рожу, он разговорчивее станет.

— А когда лекция?

— Утром шестого, в каком-то институте.

— А Рита там будет?

— Конечно будет! И Рита, и Женечка! Они в последнее время регулярно появляются. Только ты, старик, определись сперва, кто тебе милее. Не хватало, чтобы барышни подрались из-за тебя!

— У меня интерес чисто научный, так что можно и скопом.

— Какой-какой?! Знаем мы эту науку! Камасутрой называется!

«Вот ведь! Потянул меня чёрт за язык! Теперь неделю с этой Женечкой не отвяжется!»

— А дальше что?

— Как что?! Поженитесь! — Тимофей продолжал ёрничать. — Детей нарожаете!

— Я про Прыжова, дурья твоя башка!

— А! Про Прыжова! — друг вернулся к серьезному тону. — Прозрел он в странствиях своих. Многое открылось ему у гроба Господня: и что жил он неправильно, и что другие живут неправильно. Предала наша власть идеалы Консервативной Революции, оттого и беззакония множатся. Позабыли мы заветы Григория Ефимовича! Слишком тяжким сочли мы крест подвижничества православного…

Потихоньку начинало светать — в Столешниковом уже погасли фонари, небо стало пурпурным, мягкий снежок блестел подобно конфетти из хлопушки, и казалось, ничто уже не испортит Гарику рождественского настроения, даже эта вызубренная ахинея про множащиеся беззакония и историческую миссию русского народа.

«Неужели их в гимназии цитатами из Распутина не задолбали?!»

— …вернулся в Россию и основал собственное аналитическое бюро. Журнал издаёт, пишет статьи и фельетоны…

«Ага, раньше статейки писал — был задротом, а теперь, стало быть, уже не задрот!»

Гарик вспоминал школьный политпросвет с дрожью и омерзением — особенно конспектирование бесчисленных работ Распутина. От этой занудной тягомотины голова неизменно превращалась в чугунную болванку, а мысль испарялась, подобно спирту.

В институте стало полегче, но беда пришла откуда не ждали.

Болезнь друга выглядела запущенной, явно прогрессировала и требовала срочного вмешательства опытного хирурга.

— …и создал математическую модель мировой закулисы.

— Ладно, — Гарик решительно смял в кулаке опустевшую банку, — уговорил! Пойду я с вами.

— Куда пойдёшь?!

Тимофей так увлёкся проповедью, что и сам позабыл, с чего всё начиналось.

— Куда-куда! На лекцию вашу!

***

Спустя полчаса Гарик опять сидел на той же скамейке, но уже без Тимофея. Друг ушёл домой отсыпаться, а Гарику, хоть он и валился с ног, пришлось ещё выгуливать Кляксу.

Предки умотали отдыхать в тёплые края, и перепоручать бедную псину стало некому.

Народу вокруг не прибавилось — можно было спокойно снять с Кляксы намордник и спустить её с поводка. Жизнерадостным телёнком она носилась по окрестностям, распугивая голубей и бездомных кошек.

Сам Гарик, уткнувшись в мобильник, пытался бороться с дрёмой.

Блогосферу лихорадило — известие о перевороте в Свазиленде породило масштабную дискуссию о перспективах российско-британских отношений. Сходились интернет-аналитики только в одном: последствия не заставят себя ждать. Полемика выдалась настолько жаркой, что поэт Зиновий Волков откликнулся на неё циклом частушек, которые Гарик читать не стал, решив вкусненькое оставить на потом.

Женечка в своём твиттере напоминала единомышленникам о предстоящем собрании и строго предупреждала, что опоздавшие получат взыскания.

Читая её пост, Гарик чувствовал, как наливается краской, — за вчерашний вечер ему было невыносимо стыдно. Память возвращалась обрывочными смутными видениями: розочка, невесть откуда появившаяся на его груди, долгий путь сквозь сутолоку танцующих парочек…

Нет, не шутил друг насчёт Женечки, разве что несколько приукрашивал.

«А извиниться при случае придётся — некрасиво получилось.»

С этой-то мыслью Гарик окончательно задремал и провалился в тот же самый сон, но изрядно переиначенный. Будто бы кто-то в лоскуты изорвал новенький плед, а затем неловко сшил заново.

Женечка сидела за партой и как прилежная гимназистка строчила свой донос, а Кристина носилась по небу на метле, поливая тормозной жидкостью несчастного генерала Джунковского. Тот затравленно метался, грозил ей кулаком, в бессильной злобе матерился, но она лишь восторженно визжала, заходя на очередной вираж.

И вдруг в груди похолодело — Гарик с ужасом осознал, что визжит отнюдь не Кристина.

Причиной переполоха, по обыкновению, была Клякса. Она повалила в сугроб какую-то барышню и теперь норовила зализать её до смерти.

— Клякса! Нельзя! — Гарик вскочил, словно ошпаренный. — Ко мне! Фу!

Косматое чудище особым послушанием не отличалось, а тащить за ошейник полцентнера обезумевших от радости мышц — задачка не из лёгких.

— Не бойся, она не укусит! — успокаивал Гарик жертву. — Она просто так знакомится!

— Ты тоже так знакомишься?! — прошипела барышня откуда-то снизу. — Сразу напрыгиваешь?!

Худо-бедно Кляксу удалось утихомирить. Пока Гарик пристёгивал поводок и нахлобучивал намордник, девица так и сидела на снегу, будто щитом прикрываясь корзинкой с какой-то снедью. Её по-детски пухлые щёчки рдели румянцем, глаза, и без того огромные, с перепугу стали размером с блюдце.

— Прости, — Гарик подал девушке руку, — меня, кстати, Игорь зовут.

Помощь она проигнорировала — поднялась сама. Молча и деловито стряхнула снег с одежды, не забывая осуждающе посматривать на виновников происшествия.

Невысокая, в скромном красном берете и курточке на рыбьем меху — Гарик принял бы её за гимназистку, не будь она так вульгарно накрашена.

«Будто доярка на сельской дискотеке, честное слово!»

— Господи Иисусе! Как же от тебя воняет! — вот и лексикон у неё был соответствующий. — Небось, квасил всю ночь?!

Жеманность светских барышень Гарика временами утомляла, но и к такой, поистине народной прямоте, нужно было ещё привыкнуть.

— А что, нельзя? — промямлил Гарик.

— Да хоть сдохни под забором! Мне-то печаль какая? — она подобрала с земли своё лукошко и уже через плечо добавила. — Только зубы перед этим почистить не забудь.

Решительно двинувшись по Столешникову, барышня прошла шагов пять, но вдруг остановилась. Теперь она смотрела на Гарика, будто выбирала новый ридикюль или насадку для пылесоса.

— Между прочим, ты мог бы меня проводить. С паршивой овцы хоть шерсти клок.

«Вот так сюрприз! Только что нос воротила, и на тебе!»

— Э… Ну ладно. А далеко?

— На Тверскую, тут близко… Понимаешь, я к барыне одной иду, а за мной хмырь какой-то увязался, боюсь, как бы не тот самый, который нам дом поджёг.

Она кивнула в сторону Петровки, и Гарику показалось, что там, меж домами, действительно, мелькнул чей-то кургузый силуэт.

— Так вам дом подожгли?!

— Барыне моей, в Кривоколенном. А ты и не слыхал, поди?!

— Нет…

— Конечно! Если кажный божий день бельмы заливать, конец света пропустишь!

Они уже медленно брели пустынным переулком — сквозь строй маленьких рождественских ёлочек в ажурных кашпо, дежурящих у каждого подъезда. Сверкали гирлянды на проводах, одно за другим зажигались окна, а плетущаяся позади Клякса виновато побрякивала поводком.

О загадочном преследователе Гарик не думал — Клякса, даром, что добродушная, вид имела весьма брутальный. Думал он о том, что порою очень легко заработать дурную репутацию, от которой потом почти невозможно отделаться. Не оправдываться же перед этой простушкой за своё пьянство. Дескать, обычно я пушистый зайчик и только по понедельникам — серый волк.

— Так как звать-то тебя, алконавт?

— Игорь. Я же сказал уже. А тебя?

— Дульсинея.

— Что, правда?! Редкое имя…

— Нет, не правда, — она впервые улыбнулась, — Улита я. Улита Матвеевна Шубина.

— Ты читала Сервантеса?

— Кого?! — Улита покраснела, будто услышала что-то неприличное. — Какого ещё вантуза?!

— Понятно, — Гарик обречённо вздохнул, — а на Тверской у тебя что за дела?

— Жаловаться иду. На барыню свою.

— Другой барыне?

— Ага.

— Наверное, строгая у тебя барыня? Понуканиями достала?

— Наоборот! — Улита встрепенулась, и глаза её зажглись восторженным блеском. — Добрее на всём свете никого не сыскать! Только эта доброта ей боком выходит! Её дом подожгли, а она, как овца стриженная, прости господи! Я ей говорю, чтобы звонила… куда следует, а она всё бубнит, что полиция во всём разберётся. Ага! Как же! Видала я ту полицию! Приехал какой-то очкарик малахольный, сажу с потолку соскрёб, и поминай, как звали!

«Нет, ну форменная доярка!»

— С потолка, — поправил Гарик, — правильно говорить «с потолка», а не с «потолку».

— А ты у нас шибко грамотный?!

Не будь Гарик сонным и пьяным, он нашёлся бы что ответить, но в опустевшей голове гуляли лишь сквозняки, да и то — сплошь всё ленивые и неуклюжие.

Они благополучно миновали памятник генералу Скобелеву, свернули на Тверскую и довольно быстро оказались у дома Кристины Сперанской. Конечно, дом принадлежал не Кристине, а её матери — всесильной княгине Волконской.

Гарика так и подмывало похвастаться своими знакомствами. А вот здесь, мол, живёт моя подружка, та самая, с которой я вчера так удачно квасил. Только хвастаться было без толку. Улита, если и слышала фамилию Волконская, то едва ли представляла, кто это такая.

Скромный такой домишко — всего три этажа, его и особняком-то назвать сложно. Однако, если знаешь, куда смотреть, можно увидеть в окне стройный силуэт хозяйки. Вот и сейчас она там — стоит, дымит своим неизменным «Пегасом».

— Ну всё, я пришла, — Улита остановилась, — спасибо, что проводил.

— Как?! Так ты к этой барыне идёшь?! — ошарашенный Гарик кивнул на то самое окно. — К этой?!

— Ну да. А что?

— А ты знаешь, что к ней министры за полгода очередь занимают?!

— Подумаешь! Зато я ей пирожков напекла! С капустой!

— С капустой?!

— И с яблоками. Только ты это… иди. Не надо, чтобы нас вместе видели.

***

Через подземный переход Гарик нёсся, словно ошпаренный, даже Клякса за ним не поспевала. Уж больно не хотелось пропускать финал этого спектакля, а напротив как раз было кафе, откуда открывался чудесный вид на особняк Волконской.

«Красная Шапочка ты наша! Пирожков она напекла!»

Устроившись у окна, Гарик с улыбкой наблюдал, как растерянно топчется у подъезда Улита и как нервничают охранники, понатыканные у всех углов.

Потом, когда у охранников лопнет терпение или ей самой надоест топтаться, можно будет догнать и справиться, понравились ли барыне пирожки.

Но не тут-то было! Внезапно на пороге возник лакей и любезно распахнул перед безграмотной дояркой двери самого неприступного особняка империи.

Глава 23. Всего два слова

2 января 2017 года. Раннее утро. Москва. Тверская 14. Особняк княгини Волконской.

Беседа не заладилась с самого начала. Княгиня встретила Куракина сухо и слушала без особого интереса, тем самым давая понять, что на её благосклонность едва ли стоит рассчитывать.

Стоя у припорошенного снегом окна, Волконская задумчиво смотрела вдаль, время от времени сдувая чёлку струйками густого табачного дыма. Томительные паузы заполнялись треском камина, гулом клаксонов на Тверской да размеренным постукиванием маятника настенных часов.

— Продолжайте, Анатолий Сергеевич, — княгиня наконец-то соблаговолила взглянуть на собеседника, — я вас внимательно слушаю.

Куракин поистине чудом удержался, чтобы не вспылить. Со всей очевидностью, решение ею уже принято, так зачем же бродить по кругу, сотрясая воздух одними и теми же словами?

Судорожно вцепившись в подлокотники кресла, Куракин ощутил себя будто на приёме у стоматолога, где ему вот-вот прооперируют застарелый флюс, причём без всякой анестезии.

— Но я закончил, Зинаида Николаевна.

Часы неторопливо отсчитали восемь ударов, и в кабинете вновь повисла зловещая тишь — плотоядный прищур княгини ничего хорошего не сулил.

— Что ж, это прискорбно, — голос её леденел с каждым словом, — но в таком случае мне не слишком ясны причины, по которым вы отозвали свой доклад, ибо ничего нового я не услышала.

— Но ведь…

— И мне решительно непонятно, на что были потрачены эти полтора часа? — робкую попытку возразить Волконская проигнорировала, как и весь предыдущий разговор. — Ваш институт давно превратился в непомерную обузу для казны, дорогую игрушку, от которой нет никакого прока. Результатов нет, но при этом вы имеете наглость заявляться ко мне и просить миллион рейхсмарок наличными! Возможно, вы находите это оригинальным?!

Насчёт «заявляетесь» княгиня явно преувеличивала. Около пяти Куракина разбудили телефонным звонком, а без четверти шесть за ним уже пришла машина – он даже позавтракать толком не успел. Голодный и взвинченный, сейчас Анатолий Сергеевич молился лишь об одном – чтобы этот кошмар поскорее закончился. Мечтал свернуться где-нибудь калачиком и выспаться, пусть даже в товарном вагоне на Колыму.

— Но результат есть, Зинаида Николаевна…

— Господин Куракин, вы понимаете, что испытываете моё терпение? И при всём моём уважении к вам должна заметить, что оно не безгранично. Ваш институт существует более десяти лет, и всё это время щедро финансировался. Вам была предоставлена широчайшая автономия по всем вопросам. Поверьте, закрывать глаза на политическую неблагонадёжность ряда ваших сотрудников порою было очень непросто…

«Да уж… Неблагонадёжность…»

Такого развития событий Анатолий Сергеевич опасался больше всего. Как ему выгораживать Ингу, ежели, не приведи господь, княгиня поинтересуется деталями проваленного эксперимента? Нужно ли её выгораживать?

Накануне он перевернул вверх дном весь архив, но рекомендательных писем Инги так и не нашёл. Заодно Куракин просмотрел все имеющиеся материалы по делу её сестры. Дознание и процесс представлялись довольно-таки заурядными, однако поведение Инги в той ситуации ничего, кроме брезгливости, не вызывало. А ведь все эти годы она казалась Куракину образцом порядочности!

Анатолий Сергеевич никого бы не стал осуждать за грехи юности — у всех они свои. Но как могло случиться, что человек без рекомендаций, имея к тому же порочащие родственные связи, пришёл в их сверхсекретный институт буквально с улицы?!

Не околдовала же она его, в конце концов! Он же не дилетант!

— Поставьте себя на моё место, Анатолий Сергеевич, — продолжала княгиня, — сегодня вам потребовалась баснословная сумма на покупку каких-то древних фолиантов, чьё содержание столь же туманно, сколь сомнительна — и это мягко сказано — репутация их продавца. А что вы попросите завтра? Что мне прикажете думать о вас и вашем учреждении, если вместо доклада я вынуждена читать пустопорожний бред, призванный скрыть ваши вопиющие провалы?

— Однако же, доклад я отозвал…

— Замучила совесть? — Волконская снисходительно улыбнулась. — Или поняли, что шило в мешке не утаишь?

Рассказывать ей о визите покойного князя было бы в высшей степени глупо — дурдома Анатолий Сергеевич опасался куда больше, чем Колымы. Тем не менее просто сидеть и молчать было нельзя. Выволочка ведь обычно так и устроена: начальство задаёт вопросы, на которые заведомо не существует ответов, а подчинённые изворачиваются.

— Ну, о полном провале я бы говорить не стал, — Куракин тяжело вздохнул, — повторюсь, результат есть, хоть и не совсем тот, которого мы ждали. Что-то в нашем эксперименте пошло не так…

— А я повторюсь, что ничего нового от вас сегодня не услышала. Те же общие слова, что и в отчёте.

— Коротко объяснить суть эксперимента не получится. Признаться, я и сам ещё не вполне понимаю…

— Возможно, за объяснениями мне стоит обратиться к геру Зиверсу? Или как там у них принято? Геноссе Зиверсу? Оно ведь и дешевле обойдётся, не так ли?

Упоминание германского коллеги окончательно выбило Анатолия Сергеевича из равновесия. Куракин прекрасно понимал, что поступающие в его институт донесения разведки систематически модерируются аналитиками из КГБ, которые сознательно преувеличивают успехи немцев в их сходном проекте. Понимал Куракин и то, что сейчас покупается на дешёвый психологический трюк, но с ущемлённым самолюбием совладать не смог.

— Извольте! — с вызовом бросил он. — Я объясню!

Схватив со стола целую пачку бумажных салфеток, Куракин принялся вычерчивать на них графики, формулы и схемы, снабжая их своими пространными, но подчас весьма косноязычными комментариями. Анатолий Сергеевич давно знал, что лектор из него никудышный и объяснять он не умеет, но, к удивлению, на сей раз Волконская слушала его с интересом. Пристроившись у Куракина за спиной, княгиня продолжала задумчиво курить, но за мыслью следила цепко и, кажется, даже что-то понимала. По крайней мере, все её уточняющие вопросы были исключительно по делу.

— Таким образом, я осмелюсь предположить, что мы стоим на пороге серьёзнейшего открытия! — заканчивал Анатолий Сергеевич торжественно, даже с некоторым апломбом. — Данные нужно лишь верно интерпретировать, именно за этим мне и потребовались манускрипты Райнера.

— Чем мучаться с салфетками, вы могли бы попросить у меня нормальную бумагу. Право слово, на бумагу бы я не поскупилась.

«Но миллиона я вам не дам» — читалось в её взгляде продолжение фразы.

В какой-то момент Куракину показалось, что княгиня уже готова смягчиться, однако нынешний тон Волконской свидетельствовал об обратном. Желчная ирония пришла на смену былой протокольной сухости, да и только. Изображая заинтересованность, княгиня лишь методично вела дознание, ловко сочетая в себе одной как доброго следователя, так и злого.

— Кто непосредственно руководил экспериментом? — щёлкнув зажигалкой, Волконская раскурила потухшую сигарету. — Вы сами или кто-то из ваших сотрудников?

«Ну, вот и всё… Теперь точно конец!»

Решение было тяжелым, но Анатолий Сергеевич колебался лишь мгновение.

— Зинаида Николаевна, если вы сочтёте работу института неудовлетворительной, то вся ответственность за это ложится исключительно на меня. Я, и только я…

— Позвольте мне самой решать, на кого возлагать ответственность.

— Ну… В определённых кругах её имя широко известно, но я думаю, вам оно ничего не скажет.

Увлечение Инги салонным шарлатанством Куракин даже поощрял, считая его неплохим прикрытием для секретного сотрудника. Однако Волконская и это могла истолковать по-своему.

— Я жду, Анатолий Сергеевич.

Деваться было некуда, и надежд на благоприятный исход уже не оставалось.

— Инга Дэвис.

Куракин ожидал дальнейшие расспросы с неизбежной бурей в финале, но их не последовало. Рассеянно покачивая головой, Волконская несколько раз прошлась по кабинету, пока вновь не оказалась у окна.

Пауза затягивалась, в воздухе повисло напряжение. Молчать сделалось невмоготу, и Куракин робко продолжил.

— Теперь нам следует дождаться доставки объекта из Петербурга и провести серию уже не полевых, а лабораторных исследований. Однако, к сожалению, время работает не на нас…

— Время, Анатолий Сергеевич, — медленно вымолвила княгиня, — оно работает на тех, кто умеет ждать.

— Но ждать мы не можем! Полицейский морг — не лучшее место для консервации трансфинитных свойств объекта! Ещё неделя, максимум полторы, и…

— Свой объект вы получите завтра. И все результаты лабораторных испытаний, с вашими комментариями, разумеется, должны прямиком ложиться ко мне на стол.

— Как завтра?! — столь резкого поворота Куракин не ждал. — А как же полиция?! Общественность?!

— Вас это беспокоить не должно, — словно вынырнув из забытья, княгиня резко обернулась, — кстати, не желаете ли ещё кофе? Или чего-то покрепче?

— Признаться, это несколько неожиданно… Впрочем, не откажусь.

— Что предпочитаете?

Мгновенно вспомнился недавний лозунг, обошедший все просветительские издания: «Сегодня парень пьёт вискарь, а завтра плюнет на алтарь!» Но почему-то Анатолию Сергеевичу казалось, что скрывать от Волконской свои алкогольные пристрастия особого смысла не имеет.

— Виски, если можно.

Лакеи всегда появляются незаметно, а нынче было вовсе не до них. Пока кабинет наполнялся ароматом лимона и оливок, пока разливались напитки по бокалам, Куракин зачарованно наблюдал, как с грацией вышедшего на охоту зверя приближалась к нему княгиня, шурша своим длинным платьем, точно драконьей чешуёй.

Что-то в ней решительно переменилось. В табачном дыму растаяли вялость и скука, движения сделались резкими, а взгляд загорелся азартом.

И вот она в кресле напротив — улыбка вкрадчива, поза вальяжна, но охота уже началась. Знать бы ещё на кого?

— Мои вкусы тоже далеки от патриотизма, — княгиня изящно подхватила со стола рюмку савойского ликёра. — Однако вернёмся к Райнеру. Вы не сумели убедить меня в его полезности. Подозреваю, что Брюсу он варил овсянку и таскал за ним клюшки для гольфа. Примерно в этом же качестве подвизается Райнер у коммунистов. Но правильно ли я вас поняла, что в его фолиантах вы отыщете ответы на ваши вопросы?

— Я очень на это надеюсь…

— Вы надеетесь?! — даже привычный её сарказм прозвучал сейчас совсем по-иному. — Не слишком ли дорого вы собираетесь заплатить за одни лишь надежды?!

— Зинаида Николаевна, я ведь учёный, — Куракин разом опрокинул свой бокал, — для меня было бы преступлением не использовать такую возможность. Изумрудная Скрижаль учит нас, что нет и не может быть ничего превыше познания…

— Оставьте этот пафос для более благодарного слушателя, — смакуя ликёр, Волконская небрежно отмахнулась. — Поведайте мне лучше, на чём основана ваша уверенность, что Райнер не всучит вам фальшивку? Вы думаете, Зиверсу неизвестно о вашей сделке? Ведь, кажется, это он рекомендовал вас Райнеру? Если эти книги столь ценны, как вы утверждаете, едва ли Зиверс позволит вывезти их за пределы Рейха.

— А их там нет и никогда не было. Есть основания считать, что Райнер разведал золотую жилу здесь, в России, — Анатолий Сергеевич плеснул себе ещё немного виски, — эти фолианты меньше всего похожи на сборник шпаргалок, их не пронесёшь под юбкой на экзамен.

Он и сам испугался эдакой фривольной дерзости, однако княгиня только рассмеялась в ответ. Беседа текла теперь слишком уж непринуждённо, и отчего-то Куракину казалось, что Волконскую не особо интересуют все эти подробности.

— Их невозможно провезти контрабандой, — уточнил Куракин с виноватой улыбкой, — размеры, вес, ценность…

— Допустим. Однако замечу, что качественную подделку можно изготовить и в Мытищах.

Алкоголь меж тем настойчиво напомнил о себе. Причудливо изогнулись золочённые рамы на стенах, медленно, словно запоздалая осенняя листва, посыпались буквы с книжных корешков — реальность крошилась и тончала, обнажая подлинную суть вещей.

Для людей его профессии подобные состояния не редкость. Княгиня ещё задумчиво поигрывала рюмкой, вертя её на все лады, а Куракин уже доподлинно знал, что произойдёт следом. Знал, но пока не решался поверить.

— Хорошо, — давая понять, что аудиенция закончена, Волконская медленно поднялась. — Мне, Анатолий Сергеевич, менее всего хотелось бы походить на рождественскую фею, из которой бы вы, при каждом удобном случае, тянули деньги. Однако миллион я вам найду. Сумма крупная, собрать столько наличных, не привлекая внимания иностранных спецслужб, быстро не получится. Но ближе к Рождеству с вами свяжутся.

Ноги держали скверно. Анатолий Сергеевич еле доплёлся до дверей и только там вспомнил, что не отблагодарил княгиню.

— Я вам очень признателен, Зинаида Николаевна.

Обернувшись, он застал Волконскую у её любимого окошка. Она всё так же неторопливо щурилась в предутреннюю мглу, будто бы читая на серой простыне небес лишь ей одной доступные строки.

— Не стоит. В конце концов, деньги я даю не лично вам.

— А не позволите ли ещё вопрос?

— Только коротко.

— Вы ведь имели предубеждения на мой счёт… Что вас заставило переменить своё отношение?

— Всего два слова, Анатолий Сергеевич. Всего два слова…

— А именно?

— Ну вы же у нас маг, вполне способны догадаться сами.

— Но…

— Ступайте. Меня ждут другие дела.

***

Статный седой генерал расхаживал по приёмной, всем видом своим демонстрируя недовольство. Случалось, он надолго замирал у одной и той же картины, висевшей на стене, и тогда его сложенные за спиною руки сжимались до хруста, костяшки пальцев белели, а лицо покрывала испарина.

На старинном холсте бушевал шторм, да так похоже, что за душу брало. Огромная лодка с порванными парусами круто завалилась на бок и вот-вот стряхнёт в пучину дюжину своих пассажиров.

Штормило и в душе у генерала. Ему было назначено на восемь, но предыдущий посетитель занял княгиню дольше положенного, что и удручало их превосходительство. Несказанным образом удручало.

Долгая служба у влиятельных господ научила Гордея с первого взгляда распознавать в людишках их истинную самость. Исподтишка следя за генералом, Гордей только посмеивался, мысленно прикидывая, кто выше средь чинов российских: этот расфуфыренный скоморох с лампасами да аксельбантами или он сам, Гордей Никанорович Бубенцов, в прошлом мещанин Зарайского уезда, а ныне — личный секретарь их светлости княгини Волконской.

И по всему выходило, что он сам.

Это тут, в приёмной, их превосходительство свой гонор являют, а в кабинете таким тенорком запоют — в оперу ходить не надобно!

Вот предыдущий, тот повесомее генерала, хоть и вид у него самый что ни на есть затрапезный. Мужик, поди, шестой десяток разменял, а патлы длинные, нестриженные — точно у пацана шебутного. Ещё и наряжается, как шоферюга: потёртый пиджак замшевый, шарфик-удавочка. Гордей его так и окрестил — Таксист. Однако же самость в шарфик не замотаешь и под пиджачком не спрячешь. Не удивительно, что хозяйка встречала его хоть и не особо ласково, но с некоторым пиететом.

Впрочем, досконально изучить здешние нравы Гордей не успел, ибо служил у Волконской всего третий месяц. Поначалу трудно было, чего греха таить. Сама-то княгиня в пять встаёт и за полночь ложится — жить-то когда?! Но пообвыкся Гордей и понял, что возможности перед ним открылись воистину беспредельные: тут тебе и рембрандты в подлинниках, и холуи под стать былым господам, и столовое серебро после трапезы не пересчитывают.

Когда Таксист, наконец, покинул кабинет хозяйки, генерал проводил его суровым, тяжким взглядом и тут же ринулся к дверям. Однако же не успел — Гордей оказался шустрее.

— Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство. Я доложу о вас.

Ловить настроение хозяйки Гордей тоже научился безошибочно — она пребывала в приподнятом духе и, не дожидаясь доклада, без лишних церемоний заговорила о делах.

— Мне срочно нужен капитан Кузнецов. Мы сможем уплотнить расписание?

Лица княгини секретарь не видел — оно лишь отражалось в оконном стекле.

— Едва ли, ваша светлость, — Гордей скосился в свой планшет, — разве что в семь вечера…

— Нет, это слишком поздно, — отрезала хозяйка, — кроме того, на семь у меня намечена важная встреча.

— Но тогда никак…

— В котором часу у нас Прозоровский?

— В полдень, ваша светлость.

— Отмените. И на это время вызовите Кузнецова.

— Будет исполнено. А как пометить семичасовую встречу? Кто визитёр? Вы мне ничего не сообщали об этом.

— Селений Гдальевич Прыжов, дворянин. Однако никаких пометок делать не следует. Встреча носит чрезвычайный характер.

— Но утечка едва ли возможна… Или вы подозреваете кого-то из прислуги?

— Разумеется, — княгиня обернулась, и взгляд её прожёг Гордея до печёнок, — вас.

— М-ме-ня?

Бедняга-секретарь готов был рухнуть наземь и сознаться во всех своих грехах, коих за эти месяцы накопилось немало. Однако секретов он не продавал, понимая, что каторгой после этого не отделается.

— Не стоит беспокоиться, Гордей, — опередила его княгиня, — в высшем свете вы имеете репутацию прижимистого дельца, торгующего доступом в мой кабинет, и меня это устраивает. Я готова закрыть глаза на ваши маленькие шалости, если взамен получу безграничную преданность.

— Ваша светлость, я… я…

— Завтра я дам вам выходной. Вы пойдёте в подобающий ресторан, выпьете за моё здоровье… Много выпьете… Я хочу, чтобы о встрече с Прыжовым и её исключительном характере узнало как можно больше людей из света. Вы меня поняли?

— Так точно, ваша светлость, — во рту пересохло, коленки тряслись, но потихонечку Гордей приходил в себя, — я оправдаю доверие, я…

— Не будем тратить лишних слов. Что-то ещё по расписанию?

— Да… Звонил граф Толстой, просил срочно его принять.

— Толстой… Толстой… Напомните, кто это? Очередной бедный родственник великого беллетриста?

— Глава департамента туризма, ваша светлость.

— Да-да-да… Припоминаю… По какому вопросу?

— Сказал, по личному.

— По личным вопросам ходят в бордель…

Не сложно было догадаться, что в аудиенции графу отказано, а жаль. Теперь, когда Гордей получил благословение хозяйки, можно было бы немножечко поднять расценки.

Сама княгиня уже позабыла о незадачливом главе департамента — что-то внизу, за окном, взволновало её гораздо больше судьбы графа Толстого.

— Гордей, взгляните, — сделав шаг в сторону, Волконская уступила место секретарю, — правильно ли я понимаю, что это Танина горничная?

У подъезда, действительно, околачивалась какая-то деваха: то схватится за дверную ручку, то снова отпустит. Отойдёт, постоит чуть-чуть и по новой.

— Вероятно, — Гордей пожал плечами, — но я думаю, будь у неё поручение от Татьяны Романовны, она вряд ли бы так конфузилась.

— Как её имя?

— Кажется, Улита… Да, определённо Улита.

— Пригласите её ко мне. Только без грубости.

— Будет исполнено, ваша светлость, — секретарь учтиво поклонился. — А как же генерал Рылеев? Он уже в приёмной.

— Пусть подождёт.

Глава 24. Началось в гареме утро

2 января 2017 года. Утро. Санкт-Петербург. Гостиница «Англетер»

Готовясь к интервью с Крюденером, Жанна представляла его совершенно другим. Сперва ей виделся эдакий доктор Джонс — суровый искатель приключений из подросткового гонконгского сериала. Однако, благодаря известию о давнем романе Крюденера с Аксаковой, образ чуточку изменился. Теперь Жанна ожидала увидеть нечто наподобие Веника — беспокойного долговязого мечтателя, прячущего ранимую душу под пыльным дорожным плащом.

Не тут-то было! Вкусы светской ворожеи оказались гораздо разнообразнее.

Перед Жанной, вальяжно развалившись в кресле, восседал самодовольный повеса спортивного телосложения и с внешностью профессионального дамского угодника.

Складывалось впечатление, что у цирюльника и массажиста он бывает чаще, чем на своих раскопках.

«Тебе бы на обложку, приятель, — изумлённая Жанна чуть не произнесла этого вслух, — виски рекламировать…»

Удивительно, что человек с такой наружностью и повадками категорически запрещал себя фотографировать.

Волнистые пряди пепельно-ржавых волос небрежно спадали на лоб, пальцы едва касались гладко выбритого подбородка — Крюденер явно позировал и делал это мастерски.

В лобби «Англетера», в приглушённом блеске золота и хрусталя, он смотрелся особенно эффектно.

— Я безмерно рад нашему знакомству, княгиня! Не желаете ли кофе?

Сказал как рублём одарил. Его тон показался высокомерным и заносчивым ещё по телефону, однако судить о человеке лишь по голосу Жанна не привыкла.

Впрочем, похоже, первое впечатление оказалось верным.

«Матка боска! И что только Аксакова нашла в этом пижоне?! Я бы через день от него сбежала…»

Веник предполагал, что их роман возобновился. В юности-то, конечно, многое видится иначе, но если Веник прав, то сейчас Аксаковой можно было только посочувствовать.

— Пожалуй, — сухо ответила Жанна, — однако давайте без титулов, барон…

— Как вам будет угодно.

Привлекать к себе внимание Крюденер умел — бармен, доселе самозабвенно протиравший стаканы, тут же возник рядом, стоило барону лишь повернуться в его сторону.

— Чего изволите-с?

— Скажи-ка, милейший, — со значением вымолвил Крюденер, — не принесешь ли ты нам кофе?

— Латте, руссиано, по-восточному? У нас богатый выбор-с.

— По-восточному? — вопрос Крюденер адресовал Жанне, и та согласно кивнула. — Да, голубчик, два по-восточному.

Бармен занялся делом, а они ещё долго, не проронив ни слова, буравили друг друга улыбками.

Замашки именитого учёного не переставали удивлять — поразительно, насколько репутация человека не соответствует подчас истинному положению вещей!

Подумать только, отпрыск знатнейшего балтийского рода, а общается с прислугой точно карикатурный купчишка из фильмов шестидесятых.

Всё, что слышала Жанна о Крюденере, казалось, рассказывали о другом человеке.

Безупречное воспитание? Порядочность? Извините…

Вполне возможно, что долги он возвращает вовремя, а вот с Аксаковой Крюденер явно не честен: женский парфюм, резкий аромат которого Жанна уловила даже вопреки насморку, подошёл бы какой-нибудь легкомысленной гимназистке, но уж никак не даме из общества.

Суммируя наблюдения, Жанна понимала, что составленный ею план интервью никуда не годится, — большей частью придётся импровизировать.

Она выжидала, медлил и Крюденер.

«Ещё и игрок!»

Хоть в чём-то они с Веником были похожи.

Таких людей Жанна повидала немало — как-никак физико-математический лицей за плечами.

Едва усевшись за карточный стол, они радикально преображались, становясь похожими на диких кошек, охотящихся друг за другом.

У всех резиновые улыбки на лицах, жесты подчеркнуто вялы, но нервы напряжены до предела и каждый готов к решающему прыжку.

«Ну что же… Стало быть, поохотимся…» — роль жертвы Жанну категорически не устраивала.

— Ваш кофе, господа.

— Впишешь в счёт двадцать пятого номера, любезнейший, — кивнув бармену, Крюденер тут же позабыл о нём, — Жанна Станиславовна, вы не будете возражать, если я закурю?

— Отнюдь. Я с удовольствием к вам присоединюсь.

Бармен, рассчитывавший, видимо, на щедрые чаевые, немного потоптался у столика, но, так ничего и не дождавшись, сгинул восвоясях.

— Однажды я давал интервью швейцарскому телевидению, — раскуривая сигару, барон погрузился в облако дыма, — так вот… барышня, что со мной беседовала, сначала вот так же долго молчала, а потом ни с того ни с сего спросила о моём отношении к сексуальным меньшинствам…

— Вы намекаете, что хотели бы об этом поговорить?

Угостить даму огнём Крюденер, конечно же, не удосужился. Пришлось напомнить, недвусмысленно взмахнув сигаретой.

— Ох, простите! — Крюденер протянул Жанне зажжённую спичку. — Я, знаете ли, далёк от темы сексуальных меньшинств…

«Угу, только не подумайте, что я садомит — так, видимо, следует понимать этот пассаж…»

— Однако я имел удовольствие читать ваши материалы, — продолжал барон, — и подобных глупостей от вас не жду. Всё-таки ваш профессионализм сомнений не вызывает. А следовательно, ждать от вас нужно какой-то особенно мерзкой каверзы.

Крюденер засмеялся — мало кто умел так от души радоваться собственным плоским остротам. Приходилось признавать, что общего у них с Веником было гораздо больше, чем на первый взгляд.

— Неужели вы не успели привыкнуть? — Жанна изобразила удивление. — Всем знаменитостям приходится отвечать на каверзные вопросы.

— Не всем. Некоторые знаменитости их в основном задают. Взять вас, к примеру.

«Вот ведь подлиза!» — Лесть всегда примитивна, и тем обиднее на неё покупаться.

— Вы должны простить меня, Витольд Юлианович. Подвоха в моём молчании не было. На днях я слегка застудила горло и…

— Я заметил. Скорейшего вам выздоровления, Жанна Станиславовна!

— Спасибо.

Горло действительно побаливало: позавчерашняя прогулка с Веником до Балтийского вокзала даром не прошла.

Ещё в лицее он любил пошляться по городу пешком, и чем хуже погода, тем больше его тянуло на променад.

— Кстати! — оживился Крюденер. — У меня есть чудесное бразильское средство от простуды! Могу с вами поделиться. Индейцы, доложу я вам, знают толк в травах!

— Буду весьма признательна, но это терпит. Пока не смертельно…

— Только обязательно напомните мне!

— Непременно напомню. Но вы ведь учёный, Витольд Юлианович, не так ли? Человек современный, образованный… А получается, что туземным знахарям вы доверяете больше, чем европейской медицине? Нет ли в этом противоречия?

— А на чём, по-вашему, зиждется современная европейская медицина?

— И на чём же?

— На многовековой практике всё тех же знахарей и колдунов, которая, к слову сказать, ещё не до конца изучена, — снисходительно улыбнувшись, он выдержал паузу. — Видите ли, Жанна Станиславовна, наука действительно противостоит предрассудкам, но она открыта неизведанному. В этом её смысл и предназначение! Обыватель же неизвестности страшится. Он заперся в своём унылом мирке и гонит прочь всё, что может помешать его спокойствию. Однако если у этого обывателя отыщется университетский диплом, то он с удовольствием поучит нас, как мыслить правильно, а как неправильно, как научно, а как ненаучно. Хотя сам он едва ли имеет представление об устройстве крутильных весов. Поверьте мне, от так называемого научного мировоззрения вреда несравнимо больше, чем от примитивных деревенских суеверий!

«Браво, барон! Первый выпад отбит!»

Однажды, помнится, в том же ключе высказывался Веник. Правда, тогда он был не вполне трезвым, и его формулировкам не доставало подлинного изящества.

— Простите мне моё невежество, Витольд Юлианович, но когда я слышу слово «Бразилия», мне представляется довольно дикая страна. Разгул преступности, наркоторговля, запредельная детская смертность…

— Не более дикая, чем Россия, — он пожал плечами, — давайте отъедем на пару десятков вёрст от Москвы, Питера, Варшавы или Риги, и мы столкнёмся с теми же симптомами. Наш официоз пытается доказать всему миру, что русский народ-богоносец лишён недугов, терзающих еретический Запад, однако я больше склонен доверять собственным глазам, нежели кликушам из Патриаршего Совета…

Прямота, с которой барон излагал свои мысли, и восхищала, и настораживала.

«А ведь на идиота он не похож… Разве что за границей жил долго, бдительность притупилась…»

— Городская Бразилия, — Крюденер всё более оживлялся, — это вполне европейская страна! Католическое вероисповедание, белая знать, которая после коммунистического переворота восемнадцатого года серьёзно пополнилась выходцами из Рейха… Даже в мелочах… Вам известно, что в Бразилии набирает популярность английский ногомяч?! Да! И поверьте, придёт время, когда бразильцы превзойдут самих англичан!

— Думаю, что многие поклонники этой игры с вами не согласятся.

— Будущее нас рассудит, Жанна Станиславовна.

— Вы интересуетесь спортом?

— Не особо… На хобби у меня нет времени… Так… Иногда играю на бегах, есть грех…

— Любое упоминание англичан вызывает болезненную реакцию в нашем обществе. Страх перед их растущим влиянием заставляет нас с подозрением относиться даже к самым мизерным их успехам. Не означает ли сказанное вами, что Бразилия постепенно втягивается в зону интересов Британской империи? И не преувеличиваем ли мы влияние англичан?

— Напротив. Боюсь, что мы его даже преуменьшаем. Во всём мире оно велико: синематограф, спорт, быт… Оглянитесь вокруг, Жанна Станиславовна, — Крюденер кивнул в сторону настенных часов, стилизованных под Биг-Бен, — мы уже проиграли, если сами хотим быть такими же, как они.

— Всё-таки эта гостиница называется «Англетер» и здесь уместен подобный антураж.

— Помилосердствуйте, Жанна Станиславовна! — и вновь эта снисходительная улыбка. — Как вы думаете, сколько русских посмотрят в прямом эфире коронацию Её Величества Юджинии? Любопытно было бы сравнить эти цифры с телеаудиторией рождественского богослужения.

— Насколько м не известно, права на трансляцию нашими телеканалами не закупались…

— Тем более интересно. Сколько посмотрят в сети? — Крюденер лениво отмахнулся. — Что уж говорить о других странах, если даже в России мы имеем влиятельную пробританскую партию в лице графа Бенкендорфа и его разнокалиберной челяди?

— И вы не опасаетесь в открытую называть фамилии?

— Господь с вами, Жанна Станиславовна! Они и без меня всем известны!

«Мальчик рискует доиграться!»

Непреодолимый парадокс политической жизни, и не только российской, заключается в том, что носители самых громких имён всегда чурались излишней публичности.

Жанна поймала себя на том, что начинает злиться, и не столько на ньюсмейкера, сколько на себя — на собственное шапкозакидательство. Она неверно оценила барона, оказалась неготовой к столь резким его суждениям и полностью утратила инициативу — Крюденер её переиграл.

— Однако Бразилия выделяется на общем фоне, — он же витийствовал и собою любовался. — Если старое португальское дворянство всегда тяготело к союзу с Англией, то германская часть элиты ориентирована на Россию.

— Вы ведь давно живёте за границей?

— Да, почти семнадцать лет. Сперва я учился в Базеле, а потом годами не вылезал из экспедиций.

— Не кажется ли вам, что многое могло измениться за столь внушительный срок?

Подняв бровь, Жанна перешла на доверительный тон, недвусмысленно намекая, что полемический задор стоило бы поубавить.

— Конечно, всё меняется, однако каких-то принципиальных сдвигов я не заметил.

— Неужели?

— Разве что… — барон на мгновение задумался, — здесь, в России, меня не покидает ощущение какой-то невероятной шаткости…

— Что вы имеете ввиду?

— Когда огромная империя держится на одних лишь хрупких плечах, это вызывает тревогу. Нам посчастливилось быть современниками величайшей из женщин! Это неоспоримо, что бы ни болтали злые языки завистников! Но волюнтаризм никогда не приводил ни к чему хорошему…

«Ах вот оно в чём дело!»

Теперь многое встало на свои места. Сколько бы он ни фрондёрствовал, какими бы крамольными речами ни смущал салонных завсегдатаев, но тронуть учёного с мировым именем без личной санкции Волконской никто не отважится. Чай не какая-нибудь зарвавшаяся гимназистка, вроде Наташи Аксаковой.

Мамочке, конечно же, доложат о смутьяне, чего он, вероятно, и добивается. Только зачем?

Лестью ведь Волконскую не удивишь — таких, как Крюденер, у неё три рубля букетик.

— Всегда и всюду, — не унимался барон, — эпохи гениальных правителей сменялись глубочайшей стагнацией. Когда гений у власти, не нужна система, и, как следствие, мы имеем тотальную деградацию элит. Вспомните, ведь империя Александра Великого ненамного пережила его самого, а Франция так и не оправилась после блистательного Бонапарта, менее чем через сто лет оказавшись под железной пятой коммунистического Рейха…

«Придворным поэтам впору вешаться. Во главе с Макаром Залепиным. Сравнение с Наполеоном ей определённо понравится!»

Выводы напрашивались сами собой. Поговаривали, что Крюденер вёл исследования на личные средства и, видимо, серьёзно поиздержался. Теперь же он, хоть и демонстрирует лояльность лично Волконской, но фактически ставит ей ультиматум: либо дайте денег и отправьте обратно в Бразилию, либо будете вынуждены терпеть моё вольнодумство у себя под носом.

«Если его раскусила я, то и у Мамочки это не вызовет затруднений, а она очень не любит, когда её шантажируют, даже истекая елеем и патокой…»

Комплименты между тем продолжали сыпаться горстями.

— Широта взглядов, острота ума, стальная мужская воля — такие женщины даются народу раз в тысячелетие! Вспомните княгиню Ольгу, после неё мы не находим в нашей истории ничего подобного! Кстати, вы ведь с нею знакомы?

— С кем? — Жанна улыбнулась. — С княгиней Ольгой?

В пламенной речи барона фамилия Волконской пока так и не прозвучала, пришлось провоцировать его не самой удачной шуткой.

— Я ценю ваш юмор, — Крюденер, казалось, только этого и ждал. — С Зинаидой Николаевной Волконской, конечно же!

— Признаться, нет…

— Разве? Я считал…

— Конечно, я регулярно вижу её на различного рода паркетных мероприятиях, но в непринуждённой обстановке мы встречались лишь однажды. И тогда так и не были представлены друг другу.

— Жанна Станиславовна! Как такое возможно?!

«Зря я это ляпнула… И кто только за язык тянул?!»

— Ситуация не располагала, — пришлось изображать смущение. — И довольно об этом. Всё-таки это я беру у вас интервью.

Похоже, барон был не на шутку заинтригован, однако покорно умолк и наконец-таки дал Жанне повод сменить небезопасную тему.

— Давайте поговорим о ваших исследованиях. Что вы пытаетесь найти в непроходимых дебрях Амазонки?

— Знаете, Жанна Станиславовна, я нередко и сам задаюсь тем же вопросом… Вспомните куртуазную литературу — Святой Грааль никогда не приносил счастья своим обладателям. Счастлив лишь тот, кто ищет, а не тот, кто находит!

Говорил барон с лёгкой улыбкой и внешне оставался спокойным, однако Жанна, впервые за время их беседы, ощутила, что Крюденер волнуется. Чуть меньше надменности читалось в его позе, чуть меньше резкости в словах.

— И тем не менее… Едва ли вы планируете ваши раскопки, опираясь на столь зыбкие…

— Я ищу Атлантиду, — закончить Крюденер не дал, — хоть у большинства обывателей это и вызовет приступ веселья.

— Однако ваша концепция не нашла поддержки в среде специалистов, многие её критикуют.

— Я спокойно отношусь к подобного рода критике.

— Подобного рода?

— Поймите меня правильно, Жанна Станиславовна, я никого не упрекаю и не хочу обидеть… Атлантида стоит в одном ряду с Философским камнем и всё тем же Святым Граалем. Это глубинный архетип, и даже специалисту не избежать влияния массовой культуры — того многовекового клубка ошибок и заблуждений, которые уже в наше время успели пополниться откровенными мистификациями литераторов и ваших недобросовестных коллег. А археология — наука точная, домыслов она не терпит. Вспомните, Платон помещал Атлантиду за Геркулесовыми столбами, но уже у Марцеллиана мы встречаем совсем другую локализацию. Ряд документов, обнаруженных мною в Британском музее и Национальной библиотеке Рио-де-Жанейро, позволяет с уверенностью судить о…

Крюденер перечислял источники, жонглировал цифрами, по сути, сухо пересказывая свою же статью в «Вестнике древней истории» годичной давности.

Жанна заскучала, и отнюдь не потому, что была далека от темы. На её глазах отчаянный азартный игрок превратился в нерадивого гимназиста, уныло бубнящего что-то невнятное у классной доски.

Возможно, Крюденер просто не нашёл в Жанне достойного собеседника?

— Так или иначе, — барон словно бы жевал кирпичи, — результаты моих раскопок на территории бразильской провинции Мату-Гросу полностью согласуются с рукописью пятьсот двенадцать, и я, признаться, не вижу, на чем можно строить предметную критику моей концепции.

— А пресловутая «Чёрная Богиня» оттуда же? — Жанна попыталась оживить беседу. — Кажется, бразильская общественность стремилась воспрепятствовать её вывозу за границу? Какова её дальнейшая судьба?

— Закон есть закон, Жанна Станиславовна. В Бразилии нет никакой системы, ограничивающей вывоз культурных ценностей. Базальтовая статуэтка, которую пресса окрестила «Чёрной Богиней», здесь, в моём номере. Желаете взглянуть?

— Конечно! А вы позволите…

— Сфотографировать? Да ради бога! Только вам придётся подняться ко мне, если это удобно. Я не выношу её из номера.

— Я с благодарностью воспользуюсь вашим приглашением. И тогда последний вопрос… Личного характера, если не возражаете…

— Извольте, — Крюденер равнодушно пожал плечами, — обывателю нравиться перемывать косточки знаменитостям.

— Вы молоды, богаты, знамениты… Свою избранницу вы уже нашли?

Лицо барона потускнело, брови чувственно изогнулись, глаза наполнились грустью.

«А ведь красиво сыграно, чёрт возьми!»

— Знаете… Клио, пожалуй, самая капризная из муз. Она требует от тебя беззаветного служения и ничего не даёт взамен. Быть в её блистательной свите — та единственная награда, на которую мы можем рассчитывать. Нет, избранницу я не нашёл… Впрочем, — тут он внезапно оживился, — вы могли бы мне в этом помочь.

«Вот так поворот!»

— Я?! Неужели?! Каким образом?!

— Только это не для печати.

Крюденер недвусмысленно кивнул на телефон, лежавший перед Жанной на столике, и замолчал. О своём мобильнике она успела забыть и даже не сразу поняла, что может означать столь красноречивый жест.

«Странный тип… Наговорил себе на три Остракона и ещё чего-то опасается…»

— Не беспокойтесь, Витольд Юлианович, во избежание эксцессов, я никогда не записываю беседы на диктофон, — мобильник Жанна спрятала в сумочку, — как вы изволили заметить, в нашем отечестве всё очень шатко.

— И не делаете пометок?! Поразительно! — пожалуй, восхищался барон вполне искренне. — То есть вы можете восстановить наш разговор по памяти?!

— Как шахматист любую из своих партий.

— Поразительно! — повторил Крюденер и погрузился в раздумья. — Хорошо… В юности я был знаком с одной девушкой… Она жила в Петербурге, но познакомились мы у нас, в Риге… Мне очень бы хотелось её отыскать, но, у кого бы я ни спросил, все делают вид, что ничего не знают, — трусливо прячут голову в песок. Причина, видимо, в том, что её сестра оказалась замешана в каком-то политическом скандале… Звали ту девушку Ира Аксакова… Жанна Станиславовна, вы ведь хорошо знаете петербургский свет… А мне бы не помешала любая, даже самая незначительная зацепочка…

Как обухом по голове! Внезапно Жанна осознала, что слушает Крюденера с широко открытым ртом и часто хлопая глазами.

«Понятно… Они хотят, чтобы я помалкивала. Им нужны гарантии. Теперь, когда Аксакову знают под другим именем, в огласке они, конечно же, не заинтересованы…»

Крюденер продолжал держать позу, заискивающе глядя на Жанну.

«Чем разыгрывать весь этот фарс, могла бы и сама позвонить… Или она считает, что я не стала бы с ней разговаривать? Если Веник — мой друг, это ещё не значит, что я во всём на его стороне…»

— Я вас поняла, Витольд Юлианович, — Жанна многозначительно кивнула, — Я хорошо помню процесс над госпожой Аксаковой, он широко освещался в прессе. Наталья Сергеевна, кажется?

— Вероятно…

— Однако, к сожалению, я не была знакома ни с Ириной, ни с Натальей, и никакой информацией о них не располагаю. Но я вас поняла, и если у меня что-то появится, то я непременно с вами свяжусь.

— Жаль, — Крюденер горько вздохнул, — очень жаль…

***

«Мельгунов меня с дерьмом сожрёт! — ехидно думала Жанна, спускаясь по лестнице. — Если раньше от инфаркта не окочурится…»

Ей живо представилась и без того всегда кислая физиономия главреда, читающего все эти «еретические измышления».

Конечно, в целом интервью вышло удачным. Их газета «Петербургский Телеграф» принадлежала миллиардеру Морозову, которого злые языки окрестили бухгалтером Волконской. Барон не мог не знать, какому изданию даёт интервью, поэтому и его резкий выпад в сторону Бенкендорфа, и неприкрытая лесть в адрес Зинаиды Николаевны были, видимо, четко спланированными ходами, вполне укладывающимися в редакционную политику. Однако антиклерикальный пафос у Крюденера зашкаливал, и это составляло, пожалуй, единственную проблему — сгладить текст, чтобы он устроил и редакцию, и ньюсмейкера порою весьма не просто.

Бразильское средство Крюденера подействовало почти сразу: сквозь насморк уже продиралась горечь молотого кофе и липкий аромат яичницы с беконом. Обычные для любой гостиницы утренние запахи, которые чаще раздражают, теперь казались чем-то сказочным.

Задумавшись, Жанна едва не умерла от испуга, наступив на что-то мягкое. Домашних питомцев у нее давно не было, но привычка всякий раз при этом вздрагивать осталась.

Это был не котёнок, а всего-навсего мужская перчатка. Тяжёлые шаги ещё громыхали по коридору — перчатку обронили только что.

— Милостивый государь!

Жанна попыталась окликнуть растяпу, но наружу вырвалось одно сипловатое журчание — свой голос на этом интервью она убила окончательно.

Догнать незадачливого господина тоже не получилось. Жанна лишь успела увидеть в конце коридора знакомый грузный профиль. В электрическом свете блеснула влажная лысина, и полковник Сухотин скрылся за дверью пятнадцатого номера.

«Хорошенькое дельце!»

Звонить в номер Жанна не стала, боясь испортить чужую идиллию, а заодно и отношения с Сухотиным — мало ли кого он тут навещает.

Немного постояв, она повесила пропажу на ручку дверей и спустилась вниз.

Однако любопытство взяло верх над деликатностью.

— Молодой человек, — обратилась Жанна к портье, — вы не могли бы мне помочь? Я сегодня такая рассеянная…

— Конечно, Жанна Станиславовна. Чем могу быть полезен?

— Господин Крюденер ведь в пятнадцатом номере остановился? Я оставила у него… свои перчатки…

— Боюсь, что нет. Пятнадцатый люкс у нас не занят.

— Как не занят?! — Жанна искренне недоумевала. — А как же…

— Виноват-с, — портье склонился над монитором, — сегодня утром туда въехала британская журналистка мисс Лилиан Буль. А Витольд Юлианович проживает в двадцать пятом.

«Та-ак! Началось в гареме утро!»

— Спасибо, молодой человек! Вы очень любезны!

«Слетаются ведьмы на шабаш! Знать бы ещё на какой!»

Глава 25. Выше только звёзды!

2 января 2017 года. Утро. Москва. Тверская 14. Особняк княгини Волконской.

Боженька любит настырных — эту нехитрую науку Улита усвоила ещё в приюте. Человек сотворён и пущен в мир не для того, чтобы раскисать из-за всяких пустяков. Стой на своём, и всё у тебя получится.

Должно быть, оттого и везло ей по жизни, даже там, где, казалось бы, и шансов-то никаких. Слыханное ли дело — вот так запросто заявиться к самой княгине Волконской?!

Иная клуша повертелась бы у подъезда и убралась несолоно хлебавши. А то и вовсе прийти не отважилась.

Ан нет! Ещё и встречают как почётную гостью. Хотела бы Улита посмотреть сейчас на физиономию того охламона с собакой — спеси бы поубавилось! Да жаль сама же и прогнала.

Однако порядки тут строгие! Даже корзинку с пирожками пытались на входе отобрать. Пришлось врать, что пекла их сама Татьяна Романовна. Дескать, их светлость премного огорчиться, оставшись без гостинца.

Стряпуха из барыни никудышная, но здешней челяди знать про то необязательно. Стало быть, отвоевала Улита свои пирожки, насилу, но отвоевала.

— Сюда пожалуйте, — то и дело повторял осанистый лакей, провожавший Улиту до кабинета княгини, — извольте аккуратнее, тут ступеньки.

Снаружи дом выглядел не слишком большим, но сама бы Улита здесь точно заблудилась. Лестницы, коридоры, оранжереи — самый настоящий лабиринт из мрамора, красного дерева и хрусталя. И поглазеть, вестимо, имелось на что, почище чем в любом музее. Только недосуг было Улите по сторонам таращиться — как подобает разговаривать с шибко знатными персонами, она понятия не имела.

Вот о чём подумать следовало!

Это для Татьяны Романовны княгиня была просто Зиной, а то и Зиночкой — дружили они давно, уж лет тридцать, почитай, с самого детства. Однако ж то барыня, а то Улита.

Больше всего Улита боялась, что оробеет при виде их светлости, проглотит язык или начнёт путаться в словах, как дурочка какая малахольная.

С чего начать, к чему свести? В чём проявить себя, где промолчать? Путные мысли в голове не задерживались, зато глупости лезли в избытке. Вспомнилось отчего-то: Татьяна Романовна однажды сказывала, что по юности туманной «Зиночка» была страстно влюблена в одного совсем простого парня и даже собиралась за него замуж, да что-то у них не сложилось.

Любовь зла, как говориться, со всяким случиться может. Да и много ль толку от тех россказней — дела прошлые… Улите бы прямо сейчас не оконфузиться!

— Пожалуйте сюда, барышня.

Улита опомниться не успела, как оказалась в длинном коридоре третьего этажа, — вот где взаправду перехватило дух! В Москве небоскребов хватает: и в сто этажей, и в двести, — но лишь тут, должно быть, по-настоящему ощущаешь, что выше только звёзды и Господь!

Ковровая дорожка яркою лентой убегала вдаль, словно выгорающие изнутри свечи, матовым блеском светились малахитовые колонны, и приглушённым эхом разносился по коридору звук робких торопливых шагов.

Портреты великих предков княгини, начиная с легендарного Рюрика, висели вдоль стены, внушая трепет и восторг. Вельможи, учёные, полководцы — многих Улита помнила по учебнику истории, некоторых видела впервые, но все сплошь степенные, величавые — сразу видно, что князья. И дубовые рамы им под стать — в каждой золота фунта на три.

У последнего портрета Улита застыла как вкопанная. С холста ледяным пронизывающим взглядом на неё смотрела сама княгиня. И как не стушеваться бедной сиротке, если даже зубы стынут от этого взгляда?

Какие у их светлости понятия о «совсем простых парнях» и кем был тот её жених, Улита бы гадать не рискнула. Но, глядя на портрет, ей почему-то подумалось, что уж точно не приказчиком из рыбной лавки.

— Сюда, барышня, — в который раз повторил лакей, — пришли уж, почитай.

Приёмная выглядела на удивление пусто, здесь не толпились министры, как ожидала Улита, не трещал телетайп, не суетились бесчисленные помощники — лишь почтенного вида генерал, прохаживаясь из угла в угол, тихонько насвистывал государственный гимн.

Улиту он встретил ошарашенным взглядом — таращился, точно на зелёных чертей с перепою. Осознав, что нахальную девицу провожают прямиком в кабинет, он и вовсе побагровел да пятнами покрылся.

Улита едва сдержалась, чтобы не показать язык этому надутому индюку, но благоразумно рассудила, что это ещё успеется.

В кабинете княгини царил ласковый полумрак. Сама хозяйка, склонившись над рабочим столом, изучала содержимое какой-то папки, изредка сверяясь с данными на экране компьютера.

Точь-в-точь, как на портрете: резкие черты и движения, холодный близорукий прищур, чёрная смоль роскошных волос, — всё это делало княгиню похожей на хищную птицу, выслеживающую свою добычу. Пока лишь зорким блеском сияют её черные глаза, но пройдёт миг, и камнем обрушится сокол Рюриковичей на врагов своих — вот тогда кому-то точно не поздоровится!

— Присаживайтесь, детка, — не отрываясь от бумаг, промолвила княгиня. — Что привело вас ко мне?

— Вот…

Это всё, что смогла выдавить из себя Улита, взгромоздив свою корзинку прямо на стол с документами, — произошло то, чего она и опасалась: язык перестал слушаться, а голова опустела до чугунного звона.

— Что это? — заинтриговано спросила княгиня. — Надеюсь, не бомба?

Вся её суровость куда-то разом исчезла, лицо Волконской стало мягким и открытым — насчёт бомбы она, знамо дело, шутила.

— Там пирожки, ваша светлость, — вмешался лакей, — от Татьяны Романовны.

— Вот и славно! — княгиня поднялась. — Гордей, голубчик, распорядитесь, чтобы подали чай.

Лакей исчез вместе с пирожками, а Волконская, плавно пройдясь по кабинету, пересела к небольшому столику.

— Милочка, не стойте истуканом, — она кивнула на соседнее кресло. — Вас Таня прислала?

— Да, — Улита неуверенно присела на краешек, — то есть, нет…

— Нет?!

— Я ей говорила, — затараторила Улита, — надо звонить Зинаиде Николаевне! С тех фараонов толку, что с козла молока! А она мне говорит, что у вас и без неё проблем хватает, а я ей говорю, что это не шуточки и что в следующий раз…

— Тихо-тихо-тихо! Что-то случилось?

— Случилось! — Улита и не заметила, как перешла на крик. — Нам дом подожгли!

— Подожгли?! — княгиня заметно побледнела. — Так. Теперь с самого начала и по порядку.

— Рассказывать особо нечего… — наконец-таки Улита собралась с мыслями. — Позавчера вечером мы поужинали, Новый Год встретили, да Татьяна Романовна почивать отправилась. А я дела по дому закончила и тоже к себе пошла. Только не спалось мне, зачиталась. Вдруг слышу: точно стёкла бьют. Сперва думала, что по соседству, а уж когда гарью запахло и комнату дымом начало заволакивать, смекнула что к чему — бутылку с керосином в окошко забросили.

— В котором часу?

— Около трёх. Я ещё подумала, что для новогодних потех поздновато уже. И вот ведь гады! Дождались, пока в доме весь свет погасили, моего-то окошка с улицы не видно! А спала бы я, и сгорели бы заживо!

Как раз подоспел чай. Улита поначалу даже слегка растерялась — никогда прежде она со знатными господами не трапезничала, а так по-свойски и подавно. Татьяна Романовна не в счёт, своя всё ж таки.

Пока сервировали столик, княгиня молчала, задумчиво поигрывая незажжённой сигаретой. В каких поднебесьях блуждала — то одному Господу ведомо, простым смертным туда дорога заказана.

Зато пирожки их светлости понравились — уплетала за обе щеки.

— Неужели Таня научилась делать дрожжевое тесто? — восхищалась княгиня. — Помнится, в молодости она совершенно не умела готовить…

«Она и сейчас не умеет! — ехидно подумала Улита. — Даже не пытается!»

Уточнять, кто пёк пирожки на самом деле, она не стала — не гоже лишний раз свой гонор выказывать, тем более перед княгиней.

— Ну, шпану-то эту мы быстро отыщем, — решительно щёлкнув зажигалкой, Волконская закурила. — Только что нам с Таней делать? С её паталогической скромностью…

— Вот я ей про то и толкую! — согласилась Улита. — Только сдаётся мне, что не хулиганы то были.

— Почему?

— Они ведь как? Сперва орут часа два, куражатся друг перед другом… А у нас всё тихо прошло.

— Резонно… Но кто тогда?

— Я на Венедиктова грешу. Дом в центре Москвы — куш солидный.

— На кого?!

— Ну, на родственничка-то этого, который вроде из Питера. Стало ему невтерпёж, наследства захотелось, вот он и нанял лихих людей. Знаем мы этих профессоров-очкариков! В тихом омуте, как говорится, черти водятся!

— Погодите-погодите! — недоумевала княгиня. — Какие очкарики?! Какие черти?!

— Ну, Венедиктов! — с нажимом повторила Улита. — Неужели вы не знали? Или это я напутала? Родственник Татьяны Романовны! Седьмая вода на киселе!

Замешательство длилось недолго. Прошло лишь мгновение, и лицо княгини озарила снисходительная улыбка.

— Веневитинов, — поправила она, едва не рассмеявшись в голос, — уверяю вас, детка, он абсолютно безобиден.

Улиту, конечно же, удивило, насколько легкомысленно отнеслась Волконская к её догадкам. Она решительно не понимала, откуда взялась такая твёрдая уверенность? Неужто княгиня так хорошо знакома с этим мутным субъектом?

— Вашей светлости виднее… Только я бы про него в первую голову думала!

— Пустое. Не будем больше о нём, — княгиня отмахнулась. — Ещё что-то важное вспомнить можете?

— Да…

Улита призадумалась. По правде говоря, она не собиралась об этом рассказывать — сглазить боялась, да и насмешки ей ни к чему. Однако они с княгиней так задушевно чаёвничали, и неловко было хоть что-то утаивать.

— Я вас слушаю.

— Третьего дня, — Улита решилась, — аккурат накануне пожара, сон мне был. Недобрый. Распутин мне во снах явился…

— Продолжайте.

Насмехаться их светлость и не думала — слушала внимательно, с пониманием.

— То есть не так… Во сне-то я точно знала, что это Распутин, только выглядел он как-то странно… Патлатый, волосы сальные, рожа опухшая, пропитая, как у алкаша деревенского… В общем, совсем не похож. Смотрит он на меня, значится, глазами грустными. Смотрит и головой качает. Ох, говорит, девка, не видать твоей барыне перстенька заветного! Как ушей своих не видать!

— Какого перстенька?

— Не знаю… Он больше не сказал ничего. Одно знаю точно, не к добру это, коли Распутин во сне явился!

— Никому больше не пересказывайте этот сон, детка, — со тяжким вздохом княгиня поднялась из кресла, — не хватало нам только, чтобы вас обвинили в оскорблении православной веры. Так и до остракона недалеко.

— А вы? Я ведь уже рассказала…

— Я тоже никому не скажу. Пусть это будет нашим маленьким секретом. — лишь на мгновение улыбнувшись, Волконская вернулась к серьёзному тону: — И Тане о нашей встрече не рассказывайте. Я сама с нею поговорю. Хорошо?

— Хорошо, ваша светлость.

— Сны даются нам как предупреждение. Если сидеть сложа руки, то все они окажутся не к добру, — княгиня протянула Улите свою визитку. — Вы абсолютно правильно поступили, что пришли ко мне. А если вспомните что-то ещё или, не дай бог, что-то случится, то обязательно звоните.

***

Прыткая девица торчала у княгини битых полчаса. А уж как извёлся их превосходительство за это время — больно было смотреть на бедолагу!

Бубенцову уже и потешаться наскучило, он только гадал, а не попросит ли генерал протекции у этой пигалицы, перед которой запросто открываются все двери.

Не попросил. Лишь проводил тяжелым и ревнивым взглядом.

Бубенцов было сунулся с докладом, но на полпути к дверям замер — княгиня разговаривала с мужем по телефону.

— Лёша, скажи на милость, почему о пожаре в Кривоколенном я вынуждена узнавать от посторонних людей?

И вроде бы начиналось всё тихо и мирно, однако профессиональное чутьё настойчиво подсказывало, что сейчас лучше затаиться и не отсвечивать.

Что началось потом, описанию не поддается — в доме буквально тряслись стены.

— Вы работаете?! — орала княгиня. — Плохо работаете, Лёша! Плохо! Через сутки! Ты слышишь?! Завтра же вечером я хочу знать имена, фамилии и группу инвалидности!

Горемыке-графу можно было только посочувствовать при такой-то жёнушке!

Когда буря улеглась, Бубенцов вернулся за стол и погрузился в кипучую деятельность, перекладывая бумаги из одного ящика в другой.

В ответ на взволнованный взгляд генерала он неуверенно повёл плечами. Мол, тебе надо, ты и иди, а лишний раз под раздачу попасть дураков нет!

Их превосходительство оказался не полным идиотом — понял всё без слов. Медленно он подошёл к двери и, уже не стесняясь ничьим присутствием, трижды перекрестился.

Глава 26. Звонок другу

17 апреля 2007 года (десять лет назад). Стрельна. Санкт-Петербург.

Запоздалая весна, ветреная и промозглая, успела замучить дождями, а снег к середине апреля только начал сходить.

Хляби бушевали всю Светлую седмицу. Дома почернели от сырости, улицы развезло, отяжелевшие сугробы покрылись налётом дорожной копоти и стали похожими на кучи вулканического пепла.

«До чего же неряшлива русская весна! — размышлял Веневитинов, тоскливо глядя в окно электрички. — Особенно в городах…»

Мимо проплывали унылые парки пригородных усадеб. Голые деревья трепало, словно бы в лихорадке, — отступая за залив, зима отстреливалась студёными лихими сквозняками, не щадившими даже вагоны первого класса.

На душе было и без того пакостно. С уходом Ирки жизнь опустела и померкла — превратилась в какую-то нелепую дремотную возню.

Прошёл целый месяц, а ужиться с одиночеством так и не удалось. Просыпаясь, Веневитинов коченел от гнетущей тишины в квартире, и каждый нечаянный шорох неизменно воспламенял в нём надежду, которая тут же гасла, задуваемая беспощадным ветром памяти.

Он по привычке варил кофе на двоих, торопился вечером домой с работы, и сегодня, по той же привычке, выйдя на платформу, застрял возле старушек, торговавших первыми весенними цветами.

— Бери подснежники, сынок! За рублик отдам!

— Взял бы, бабуль, — Веневитинов горько усмехнулся, — дарить некому.

— А я тебя исчо с запрошлого мая помню. Всё ландыши у меня брал. Чуть ли не кожен день… Что, бросила, милок? — изобразив скорбное сочувствие, старушка запричитала. — И какого токмо лешего нонешним бабам не хватаить?! Галантерейный, обеспеченный, а ей прынца подавай!..

Дослушивать Веневитинов не стал — от подобной напористой лести делалось только гаже. Ушлая торговка, вестимо, не хотела терять клиента. Рано или поздно тёмные времена пройдут, жизнь «галантерейного» господина образуется, и с его стороны вновь возникнет спрос на ландыши и сирень. Однако он-то знал точно: не образуется — теперь уже никогда…

Об Ирке напоминало всё вокруг: цветочницы на станции, ведущая домой тропинка, занавески в спальне и даже рыжее солнце, изредка выглядывавшее из-за туч.

Где она? Что с ней? Объявись Ирка вновь, это вряд ли что-то поменяло в их отношениях, но Веневитинову было бы спокойнее знать, что у неё всё в порядке.

От глухого отчаяния спасали только вискарь и наука. Батареи пустых бутылок множились по всей квартире, а работа над статьёй, начатая ещё в феврале, давно переросла в нечто неизмеримо большее и стала для Веневитинова делом едва ли не всей его жизни.

Идеи плодились не хуже бутылок — из разрозненных осколков, подобно величественному витражу, складывалась стройная теория, которая теперь нуждалась в экспериментальном подтверждении.

Прибор Веневитинов разработал, даже сделал чертежи, однако изготовить его никто не брался. Как раз сегодня он обошёл все университетские мастерские, но ни на физфаке, ни на соседних факультетах не нашлось никого, кто хотя бы внятно объяснил, в чём непреодолимая сложность этой конструкции, — все только разводили руками.

Поговаривали, правда, что в Москве есть какой-то пенсионер, способный из пластилина и спичек состряпать любой прибор.

Звали кудесника — Владимир Иванович, но уточнять подробности Веневитинов не стал, надеясь отыскать умельца где-нибудь поближе.

Да и жив ли этот чудо-старичок? На сей счёт имелись большие сомнения, поскольку люди, рассказывавшие о нём, сами были древнее динозавров.

«Жаль, Митя, у тебя самого руки не в том месте привинчены… Ничего, что-нибудь придумаем…»

Сделать предстояло ещё очень многое, но оно того стоило. Открывающиеся перспективы были воистину грандиозными — теория могла совершить настоящий переворот в науке, а ему самому — принести всемирную славу. Лавровый венок, казалось, сам опускается на голову, и единственным препятствием на пути к мировому признанию была эта чертова установка.

С этими-то мыслями он и вошёл в парадную собственного дома. Выпотрошил, по обыкновению, почтовый ящик, однако, вместо приглашения в элитный клуб гениев, обнаружил там повестку в КГБ.

Процесс над Наташей развивался по худшему из сценариев — о нём трубили все газеты. Поэтому гадать о причинах интереса охранки к Веневитинову не было никакой нужды.

Дрожащими руками он кое-как справился с ключами, открыл дверь и, не раздеваясь, обречённо опустился на диван. Долго рылся по карманам в поисках сигарет, а не найдя их, впал в оцепенение, уставившись в экран выключенного телевизора.

«Мало им Ирки, они и из меня хотят Иуду сделать! Скоты!»

Придя в бешенство, Веневитинов вскочил с дивана, выхватил из бара бутылку вискаря и накатил прямо с борта. В голове резко прояснилось, дрожь унялась, а сигареты сразу нашлись во внутреннем кармане пальто. Правда, теперь он искал телефон, который, впрочем, оказался там же.

Повертев мобильник в руках, Веневитинов швырнул его на диван и рухнул рядом.

«И что я скажу? Привет, как дела?»

Следующая порция виски добавила смелости, он быстро нашёл в телефоне нужный номер и нажал кнопку вызова.

Гудки шли, но трубку никто не брал.

«Ну, подойди же!»

Гудки, ещё гудки…

— Волконская.

Сухой и холодный голос на том конце провода, однако же, внушал некоторую надежду — удалось, по крайней мере, дозвониться.

— Привет, Зин. Не узнала? Это…

— Мой телефон тебя узнал.

— Представляешь, как весело?! Рассматриваю вот повестку в КГБ. Вместо того, чтобы…

— Я рада, что ты не скучаешь. И что? Увлекательное занятие?

— А ты не догадываешься?!

— Я тебе не гадалка. С какой стати я должна быть в курсе твоих дел?

— Зинуль, не изображай идиотку, это у тебя никогда не получалось! — он сам испугался собственного напора, тем более что ответом было гробовое молчание. — Алло! Зин, ты меня слышишь?! Алло?!

— Слышу. Однако боюсь, что помочь тебе не смогу, — от её ледяного голоса Веневитинова бросило в озноб. — Этот вопрос давно решён, а для тебя это просто формальность. В конце концов, там тебя не съедят.

— Я-то тут причём?!

— Неужели уже не причём?! — она желчно усмехнулась. — Быстро же ты… Вот и поведаешь об этом.

— Ты понимаешь, что вы устраиваете цирк?! Кто я ей?! Кто она мне?! Вы б ещё бомжей собрали со всей Лиговки…

— Будет нужно — соберем.

— Можно хотя бы меня избавить от этого абсурда?!

— Я не директор КГБ.

— Зин, давай обойдёмся без вот этой вот твоей демагогии! Они же там без мамочкиного дозволения даже в бордель не ходят! Ты их и по малой нужде за ручку водишь?! Алло!

— Ты позвонил, чтобы мне хамить? Я этого терпеть не намерена.

Казалось, на этом разговор безнадёжно заглох. Они разом умолкли, однако трубку никто не клал.

— Зин, ну не обижайся… Алло!.. Я же прям отсюда вижу, как ты щуришься!

— Не знаю, что уж там тебе мерещится с пьяных глаз, но язык у тебя заплетается изрядно.

«Вот и поговорили…»

— Зин, ну…

— Хорошо… Успокойся и поди проспись. Только не думай, что я всякий раз буду идти у тебя на поводу.

— Какое «всякий раз»?! Последний раз я тебе звонил…

— Звонить бы мог и почаще.

Над ухом запели гудки — Волконская повесила трубку.

«Всё-таки обиделась…»

Веневитинов снял пальто, ещё раз приложился к бутылке и, глумливо щурясь в зеркало, показал своему отражению язык.

— Успокойся и поди проспись…

Голос предательски дрогнул — пародия на недавнюю собеседницу вышла не очень убедительной.

Он изорвал повестку, выбросив её ошмётки прямо на пол.

— А ведь ты зассал, Митя! Выклянчил себе индульгенцию и смелым стал, повестки рвёшь! Хотя бы сначала порвал, а потом бы уж звонил… Было бы ещё чем гордиться!

Из зеркала на него продолжал смотреть взъерошенный перепсиховавший двойник. Двойник молчал, то ли не желая обижать своими откровениями, то ли сказать ему было просто нечего.

Веневитинов запрокинул голову и вытряхнул в глотку последние капли вискаря.

— Это ещё посмотреть надо, кто из нас с Иркой больший Иуда. Ей-то звонить было некому… В кого ни плюнь — все чистенькие! А копнёшь поглубже… Какие же мы все мрази…

Пустая бутылка со всей дури врезалась в стену и, надсадно звеня, разлетелась по квартире колючими стеклянными брызгами…

Глава 27. Сон в руку?

2 января 2017 года. Утро. Москва.

Как ни крути, а сон в руку.

Улите бы радоваться — большое дело сделала, теперь лиходеям точно не поздоровится, кем бы они ни были. Однако всё сегодня шло как-то наперекосяк.

Сперва этот волкодав на неё набросился, потом варежку где-то обронила, а с утра и тесто умудрилась пересолить — самую малость, Зинаида Николаевна даже не заметила, а всё равно неловко.

Сумерки рассеялись, на Тверской погасли фонари, и улица наводнилась пёстрой праздничной толпою. Людное место, всё на виду, но нет-нет да оглянется Улита, — такое чувство, будто следят за нею откуда-то сверху, и сон давешний из головы не выходит.

Однажды, разгребая залежи хлама на чердаке, Улита нашла подробнейший старинный сонник и теперь разбиралась в предмете не хуже любой ворожеи. Конечно же, она твёрдо помнила, что повстречаться с собою во сне — это очень плохая примета.

А дело было так. Снилось Улите, что прогуливается она у храма Василия Блаженного, а за какой надобностью, — непонятно. Места-то, вестимо, не новые, только как-то чудно всё вокруг. Кремля и Красной площади не видно — рядом домов понастроили, парк высадили, а к самому храму зачем-то канаву подвели. Вода в той канаве затхлая, грязная — толку ли, что берега в гранит одеты да парапет золочёный.

И будто на мостике каменном девица стоит и белым платком машет. Отчего-то холодеет нутро — мороз до костей пробирает, но бредёт Улита к той девице, точно одурманенная. Подходит ближе и словно бы в зеркало взглядом упирается.

— Ты кто такая? — надменно молвит отражение. — Уходи, я ждала не тебя…

Улита и рада бы уйти, только ноги не слушаются. Впилось отражение в неё своим колючим взглядом — на словах гонит, а отпускать не хочет.

— Ты слишком живая, — вновь шипит отражение, — тебя не примут здесь. Распахни сонные очи свои! Вглядись в обезумевший мрак! Ты увидишь, как над закованной в цепи жизнью кружат полчища серых холодных теней! Подобно печенегам и половцам, терзают они истощённую Русь и, подобно нетопырям, пьют ваши последние соки!

Глаза изумрудами светятся, голос дрожит — разжимает девица ладошку, а платок-то у ней весь в крови.

— Живым нечего терять, кроме цепей, — витийствует отражение, — но, погибая, они лишь умножают число врагов своих. Одолеть мёртвых способны лишь мёртвые!

Речи уж больно мудрёные, толстые очки на носу — их Улита отродясь не носила. Нетрудно смекнуть, что не она это, разве что похожа.

Но кто тогда?

Мечутся мысли, мелькают догадки, да только жути нагоняют, — одна хуже другой. Выглядит девица и впрямь точно покойница, из гроба восставшая. Лицо бледное, измождённое, губы иссохшие и патлы белёсые клочьями на лоб спадают. Ни дать ни взять мавка неприкаянная!

Неужто довелось Улите с собственной смертью во снах повстречаться?

Погрузившись в тягостные воспоминания, Улита медленно брела Столешниковым переулком и не сразу поняла, что зовёт её кто-то.

— Улита! Погоди!

Странное дело, почему-то она была твёрдо убеждена, что тогда, утром, она проснулась от того же самого голоса.

— Улита!

«Ага, опять этот умник со своим волкодавом. Как его? Игорь, кажись?»

Должно быть, караулил где-то, но проморгал и пришлось со всех ног догонять.

Улита чуть со смеху не покатилась. Увальнем парень не был, однако его модная тяжёлая дублёнка кого угодно могла превратить в косолапого медвежонка. Широко размахивая руками, он меленько семенил по обледеневшей мостовой, пару раз едва не навернувшись.

В одной руке парень сжимал огромную меховую шапку, видать, слетевшую по дороге, а в другой — не менее внушительный букет алых роз.

— Вот. Это тебе, — настигнув Улиту, он протянул цветы ей, — я подумал…

— А ты как тут очутился? — она поморщилась, но букет приняла. — Я же велела тебе уходить.

Признаться, Улита обрадовалась его появлению. На душе скреблись кошки, вокруг шныряли мутные личности, да и цветов ей уже лет сто никто не дарил. Однако выказывать свои чувства она не собиралась.

— Так я и собрался уходить, — парень покраснел и отвёл взгляд, — только потом варежку нашёл, — пропажу он извлёк из кармана, — мне показалось, что это твоя.

— Спасибочки! — ещё одна приятная новость. — А где нашёл?

— Не помню уже… И я подумал… Если за тобой следил кто-то, может, мне тебя до дому проводить?

— Ну, — равнодушно бросила Улита, — если хочешь, проводи.

Поначалу шли молча. Не привыкший к серьёзным нагрузкам парень сосредоточенно пыхтел — пустяковая пробежка по морозцу измотала его, казалось, до смерти.

«Барчук, он и есть барчук, — снисходительно думала Улита, — чего с него взять-то?!»

Сзади уныло плёлся приснопамятный волкодав, тоже, видать, уставший от избытка впечатлений.

— Как у барыни прошло? — наконец промямлил парень. — Понравились ей пирожки? Что-то ты быстро обернулась…

— А чего лясы-то точить? — Улита пожала плечами. — Почаёвничали да разошлись. У обоих дел невпроворот. Мне сегодня еще бельё в прачечную нести.

— А ей? — парень глумливо ухмыльнулся. — Ей тоже… ну это… бельё в прачечную нести? И, вообще-то, правильно говорить «у обеих».

«Как же он задолбал!»

Так и захотелось двинуть ему промеж глаз. Сейчас он напоминал Улите одного приютского пацана, своими тухлыми шутками доставшего не только товарищей, но и всех воспиталок. В приюте-то разговор короткий — чуть что не так, сразу тёмную устраивают, — одеяло на голову и колотят чем ни попадя. А тут… Такому даже слово поперёк не скажешь, сразу на новую насмешку нарвёшься.

— Молчал бы уж, алкаш несчастный! А то учить меня удумал! И откуда ты только выискался на мою голову?!

— Говорят, аисты принесли, — по-скоморошьи вздохнув, он сменил тему: — А как там Кристина Алексеевна? Ей тоже пирожки понравились? Или она ещё почивать изволила?

«Ах вот оно в чём дело!»

Дочку княгини Улита видела не часто, но всякий раз, когда выпадал случай, когда из-за спин прочей челяди Улите удавалось полюбоваться княжной, она ощущала себя попавшей в сказку.

Конечно, Улита знала, что Кристина никакая не княжна, — со временем она унаследует титул отца, а не матери, однако называть ее графиней не поворачивался язык.

Кристина могла даже нарядиться простенько, только ведь княжескую кровь под свитерком не спрячешь — она обязательно выдаст себя, — небрежным ли жестом, улыбкой или величавой позой, как на портретах предков.

Улите даже вспоминать было стыдно, как в приюте они с подружками прятали под матрацем модные журналы, чтобы ночами, при свете фонарика, любоваться туалетами известных артисток, — теперь, на фоне Кристины, все они казались деревенскими лахудрами. Какой бы красотой ни одарил Господь их светлость, но Кристина затмила даже собственную мать.

Неудивительно, что повесы всех мастей вились вокруг Кристины роем назойливой мошкары. Из её поклонников можно было выстроить очередь, которая, не единожды опоясав Москву, скрылась бы в дремучих муромских лесах. Да только не светило никому.

«И этот туда же, — Улита почувствовала, как от обиды и злости начинает задыхаться, — проведал, что я в дом вхожа, и теперь через меня к ней удочки забрасывает…»

Улита и не помышляла себя ни с кем сравнивать — что на роду написано, того никакими белилами не смыть. Но терпеть, когда в душу плюют, она тоже не собиралась.

— Да пошёл ты! — Улита швырнула в парня букетом. — Кобелина несчастный!

И стремглав бросилась прочь, едва сдерживая потоки слёз.

— Улита, ты чего?! — донеслось вослед. — Белены объелась?!

Пускай хоть оборётся. Слушать его больше не хотелось, а отвечать — тем более.

— Да постой же ты, дура! — парню вновь пришлось побегать, но он не отставал. — Нужна мне твоя Кристина, как… унитазу пропеллер! Если ты об этом… Я, если хочешь знать, с нею и без тебя уже лет пять знаком!

Прозвучало не очень убедительно. Проще было поверить в летающие тарелки и в маленьких зелёных человечков, чем в то, что этот оболтус водится с такими людьми. Однако, сама не зная почему, Улита остановилась.

— А чем докажешь?!

— Не знаю… Вот уж не думал, что это придётся кому-то доказывать… Хотя…

Порывшись в карманах, он достал свой смартфон и предъявил его Улите.

— У меня даже её телефончик есть.

Теперь поверить пришлось. Номера Кристины Улита не знала, но едва ли хоть кто-то способен так досконально подготовиться к вранью. Тем более что на экране была даже не фотография, которую любой дурак мог скачать из интернета, а рисунок карандашом, — настолько точный и подробный — дух захватывало!

Кристина смотрела с портрета как живая и такая же красивая. Только зачем-то пакостник-автор дорисовал ей козлиные рога, но даже они её не портили.

— И не стыдно тебе на барышень пародии рисовать? — Улита насилу заставила себя оторваться от экрана. — Срамотища-то какая!

— А это не я, — парень потупился, — мы вчера с одним… художником познакомились… это он рисовал, а я только зафоткал.

— Ну и дружки же у тебя! А познакомились как?

— С кем? С Феликсом?

— Больно мне интересно про твои пьянки слушать! С Кристиной. Вместе в гимназии учились?

— Нет. Рылом я не вышел, чтобы с ней в одной гимназии учиться. Я в химико-биологической учился, которая на Юго-Западе, — довольный, что его простили, парень всё больше оживлялся, — мой друг с нею учился. Даже за одной партой сидели. Он ей кнопки под жо… ну… подкладывал, в общем, а она на него ябедничала. С тех пор терпеть друг друга не могут.

От неловкости лицо залило краской. Живо представилось, как утонченная юная барышня с доступной лишь небожителям грацией и изяществом усаживается за парту, и вдруг — такой конфуз!

Однако кнопка под задницей — ещё не так страшно, а вот то, что среди богинь попадаются ябеды, в голове не укладывалось.

— У нас за такое, — прошипела Улита себе под нос, — головою в нужник макали…

— За что? — робко уточнил парень. — За кнопки или за стукачество?

— И за то, и за другое.

— А у вас — это где?

Вновь ласково поскрипывал снег под ногами, улица утопала в рождественских огнях, из лавки напротив тянуло запахом корицы и свежей выпечки, а прохожие с улыбкой оглядывались на них — дескать, милые бранятся, только тешатся. И так Улите не хотелось портить это волшебное утро — ни себе, ни этому бестолковому ухажёру с его псиной, — поганить сказку своею унылой правдой.

— В Караганде!

— У-у-у… Издалека же ты барыне пирожки несла! Как только всё не схомячила по дороге?!

— Послушай, Игорь! Или как тебя там…

— Да, Игорь, — он пожал плечами. — Только лучше называй меня Гариком, мне так привычней.

— Вот и послушай! — Улита чуть было не сорвалась на крик. — У нас — это в приюте! И приданного у меня нет!

— Какой кошмар! — он картинно втянул носом аромат чуть помятого букета и закатил глазки. — А хоть туфельки-то у тебя есть?

Шуту гороховому лишь бы позубоскалить — что с него взять?

— Какие ещё туфельки?

— Хрустальные. Как у Золушки.

— Тоже мне! Прынц выискался!

— Что правда, то правда… При такой-то Крёстной, — с многозначительной миной он кивнул в сторону Тверской, — принц мог бы быть и получше…

«Ну всё! С меня хватит!»

В какой-то миг Улите до одури захотелось отметелить нахала его же пафосным веником, но получилось иначе — стремительно и само собой. Она вырвала из рук Игоря букет, занесла его словно бы для удара, но тут же прижала к груди и расхохоталась.

Уволокло поземкой обиду и злость, сгинули кошмары в морозной дымке. Они медленно шли галереей из праздничных гирлянд — сквозь это волшебное утро, позабыв обо всём.

Игорь продолжал гримасничать и шутить, но уже совсем иначе — трогательно, почти по-детски.

— Видела бы ты себя минуту назад! Картина Айвазовского!

— Прям-таки Айвазовского?!

— Ну, Репина! Какая разница? — Игорь улыбнулся, но вдруг о чём-то вспомнив, стал серьёзным и переменил разговор. — Кстати! Пока ты с Крёстной чаи гоняла, я про ваш пожар в интернете почитал!

— И что пишут?

— Ничего внятного, — он поморщился, — но сразу понятно, что дельце тёмное.

— Почему?

— Пишут про него слишком уж много, как будто специально тему раздувают. Той же ночью в Тушино мясокомбинат сгорел. Там жертвы были, а про это только короткой строкой, да и то не на всех сайтах. У твоей барыни знакомые журналисты есть? Или родственники среди редакторов?

— Не-а. Кроме меня и их светлости, у неё вообще никого нет.

— Их светлость — это серьёзно! Хорошая у вас компания подобралась. Душевная! — он снова паясничал. — Приютская сирота, старая дева и мамочка всея Руси. Их светлость-то что по этому поводу сказала?

— Сказала, что без сопливых разберётся!

— Ну, прости, — он так обворожительно улыбнулся, что ругаться расхотелось. — Разберётся, конечно. В этом я ни минуты не сомневаюсь. Только…

— Ты ей не веришь?

— Ей-то я, может, верю, а вот её опричникам — не очень. Найдут доходягу какого-нибудь, он и сознается во всём, лишь бы его кочергой по… пальцам не метелили да поспать скорей отпустили.

Верила ли сама Улита княгине? Конечно, верила! Но не слишком ли легкомысленно отнеслась их светлость к догадкам насчёт мутного питерского родственничка Татьяны Романовны? Не может же княгиня и впрямь знать всё и про всех!

— Слушай, Игорь, а ты ведь в интернетах разбираешься?

— Ну, да…

— Ты мог бы узнать про одного человека? У моей барыни в Питере родственник есть… Так, седьмая вода на киселе… Я вот думаю, а не он ли это лихих людей нанял?

— Зачем?

— Наследство. Они хоть и дальние, но друг у дружки в наследниках значатся.

— Не похоже… Такие дела по-тихому делаются, а тут вся пресса на ушах. Но разузнать можно. Как его фамилия?

— Венедиктов, кажется… Нет! Вене… Вене… Веневитинов. Да, Веневитинов Дмитрий, отчества не знаю. Он из Питера, какой-то там профессор.

— Дай-ка я запишу…

Игорь долго рылся в карманах, щёлкал клавишами, пока наконец не протянул телефон Улите.

— Смотри, правильно?

От мороза взгляд затуманился — мелкие буковки пустились в пляс. Улита потянулась было к мобильнику, но Игорь перехватил её руку и нежно прижал к губам.

— У тебя красивые глаза, — прошептал он. — Зелёные… Как фисташки…

Дорогущий гаджет шмякнулся в сугроб, но это уже никого не заботило.

Глава 28. Перед лицом общего врага

2 января 2017 года. Утро. Санкт-Петербург. Гостиница «Англетер».

День начинался в волнениях. Десятка отнюдь не робкого, Сухотин предпочитал судьбу не искушать и лишний раз на рожон не лезть.

Открыто заявляться в гостиницу к англичанке было всё равно, что в КГБ с повинной. Однако Лили настояла — дело, мол, срочное, отлагательства не потерпит. Да и резон ли осторожничать, когда пахнет лёгкими деньгами?

Хвала Создателю, зевак утром немного — проскользнуть в номер полковнику удалось незамеченным. Теперь столь же келейно хотелось бы покинуть сей чертог, но шансов на это с каждой минутой оставалось всё меньше.

Нервно ёрзая на диванчике, слушая стук растревоженного сердца, Михаил Евгеньевич покорно дожидался, пока мисс Буль просмотрит принесённые бумаги.

«Так и концы отдать недолго…»

Будто нарочно играя на нервах, Лили нисколько не торопилась. Поглощённая чтением, она расхаживала из угла в угол и назойливо шуршала страницами. Временами её взгляд устремлялся вдаль, она останавливалась и надолго уходила в себя. Такие минуты были особенно мучительны — скрывать раздражение уже не получалось.

— Мисс Буль, нельзя ли побыстрее?! Навещая вас здесь, я смертельно рискую! Моё положение обязывает…

— Имейте терпение, мистер Сухотин. Редакция «Таймс» платит вам щедрые гонорары в том числе и за риск, — говорила она почти без акцента, допуская ошибки лишь изредка. — Я ведь должна убедиться, что вы не пытаетесь… Как это у вас? Впарить мне туфту?

— Неужели, после стольких лет вы так и не стали мне доверять?

— Доверие, — щёлкнув зажигалкой, она закурила, — не подшить к финансовой отчётности.

Вот уж не в бровь, а в глаз! Соглядатаи из КГБ своим чередом, но не только их незримое присутствие тревожило сейчас Сухотина. Как быть, если, прочитав досье от корки до корки, англичанка под каким-либо предлогом откажется платить? Не в полицию же на неё жаловаться…

Они же скупы до безобразия, эти англичане, хуже только евреи.

Та же Лили, к примеру, — остановилась в люксе, а сама ходит в чём попало, на туалеты особо не тратится. Оно и понятно, люкс-то не на свои.

Казалось бы, потёртые техасские брючки — не лучший выбор для респектабельной британской леди, ан нет! Впрочем, как раз давеча, барон Крюденер рассказывал, что в Европе нынче мода такая, — фривольностью никого не удивишь. От юных барышень до светских львиц — все щеголяют в этом убожестве, почитая бабу, напялившую штаны, едва ли не высшим достижением западной цивилизации. Эмансипация, дескать, и всё такое. А разобраться — так нравственный упадок и торжество безвкусицы.

«Стыд и срам! Выходит, права Антонина Петровна, — наливаясь краской, полковник то и дело прятал взгляд. — Воспитывать молодёжь нужно в строгости, иначе потеряем Русь-матушку!»

— Что есть «политически неблагонадёжна»? — внезапно поинтересовалась Лили. — Мне не всегда понятен ваш бюрократический сленг.

«В штанах разгуливает!» — едва не сорвалось с языка.

— Даже не знаю…

Сухотин слегка опешил. Как передать то, что попадает в русскую кровь с молоком матери? Первое причастие, запах распутинских костров, отблески утренней зорьки над хмурой Невой — поди, растолкуй басурманину их заповедный смысл! Скрепы, на коих держится Русь, даны нам самим Господом, но сыщутся ли слова, чтобы описать помыслы Его?!

— Не знаю, — в растяжку повторил полковник. — Недостаточно любит действующую власть… Как-то так…

— Любит?! Лав?! — Лили удивлённо вскинула брови. — Ваша власть нуждается, чтобы её любили?

— Вероятно, я неточно выразился… Не испытывает должного уважения… Склонна к инакомыслию, к измене…

— О-ля-ля! — англичанка заметно оживилась. — Мисс Сендерихина склонна к измене?! Насколько сильна эта склонность?

— Не могу знать! — Сухотин негодующе фыркнул. — Лично не знакомы. Однако же в КГБ напрасно бумагу марать не станут. Я, мол, своё дело сделал, теперь разговор короткий — извольте денежки! А в чём интерес британской разведки, то есть, простите, газеты «Таймс», к заурядной и нищей университетской крысе — это полковника не интересовало.

Разумеется, своих связей с МИ-6 Лили не афишировала, но у Сухотина имелась возможность навести справки по своим каналам.

«Тоже мне, журналистка! Она, небось, с оружием ловчее справляется, чем с печатной машинкой!»

— Жаль, — с искренней досадой вымолвила Лили, — хотелось бы заранее понимать, с чем имеешь дело…

Петербург заносило снегом. Леденящей дробью метель барабанила в стёкла, тоскливо подвывала в водосточных трубах, словно оплакивая чью-то лихую судьбу.

«Подумать только, сорок лет безупречной службы! — с горечью думал Сухотин. — От простого кадета до полковника! А хватает лишь на лекарства от давления и подагры!»

Роняя пепел на мягкий персидский ковёр, Лили задумчиво вертела в руках сигарету. Тусклый свет уличных фонарей, едва пробиваясь сквозь мрак непогоды, играл переливами в бронзе и хрустале гостиничного убранства. Благородною стариной темнели шпалеры на стенах, и издевательски-томно покачивались бархатные шторы, вполне прозрачно намекая, что в таком номере полковнику не жить никогда.

— Вы к нам надолго, мисс Буль? — взглядом, исполненным безразличия, Сухотин обвёл покои. — Погодка-то у нас не очень, а вы налегке, как я посмотрю…

В таком-то возрасте дамы всё подле зеркала вертятся, а тут и не повертишься особо. Да и только ли в возрасте дело? Для светской модницы три чемодана пожитков не предел, просто чем она моложе, тем больше при ней барахла. У Лили, напротив, всё ограничивалось скромных размеров спортивной сумкой, куда с трудом поместится смена белья и мало-мальски приличный деловой костюм.

Впрочем, насчёт возраста Лили имелись у полковника сомнения. На вид она была даже моложе Наденьки Плевицкой, причём заметно. Однако вот что странно: когда они познакомились, то есть, без малого десять лет назад, англичанка выглядела примерно так же.

— Всё будет зависеть от обстоятельств, — выдавила сквозь зубы Лили, — а обстоятельства пока благоприятствуют.

— Чему благоприятствуют?

Ответить англичанка не удосужилась, однако радовало уже и то, что хотя бы читать она закончила.

— Должна признать, что подобного я не ожидала, моё восхищение не знает предела! — чувства, казалось, были вполне искренними. — Эта ваша мисс Сендерихина есть сущее воплощение гонконгской мечты! Впору рыдать от умиления! Дочь простого бакалейщика из провинциальный вилладж… Как это у вас? Напомните, как вы называете поселения подобного типа?

— Одесса?! Это город! — возмутился Сухотин. — Третий город империи, между прочим! Там даже есть оперный театр!

— «Город»?! Не перестаю удивляться особенностям русского языка. Порою он поражает своим разнообразием, а порою невероятной нищетой. У вас и это город, — Лили кивнула в окно, — и вот это?! — Она с вызовом швырнула на столик пачку черно-белых фотографий. — Подобное я видела в Калькутте, после подавления войсками Её Величества восстания Рахула Ганди.

— Господь с вами, мисс Буль! Это же «Молдаванка»! Бандитские трущобы! И этим снимкам лет пятнадцать!

— Восстание Ганди было примерно тогда же, — Лили тяжко вздохнула, дескать, о чём с вами спорить. — И тем больше причин восхищаться ею. Сирота с пяти лет! При таком-то братце ей была уготована прямая дорога на панель! Но вместо этого мы видим блестящую научную карьеру! Должна признать, что в Британии подобное невозможно! Чем действительно богата ваша страна, так это яркими женщинами. Одна только миссис Волконская чего стоит!

— Не к ночи будь помянута! — в сердцах прошипел Сухотин. — Однако давайте без сантиментов, мисс Буль. Я, знаете ли, отнюдь не поклонник слезливого германского синематографа. Товар вас устраивает?

— Не вполне…

Сердечко прихватило по-настоящему. Впрочем, ненадолго. Лили хоть и скривилась, но пухлый конверт с наличностью лёг на столик подле фотографий.

— Я ценю наше сотрудничество, мистер Сухотин, но качество информации оставляет желать лучшего.

— Вы чересчур взыскательный клиент, мисс Буль, — с облегчением выдохнув, полковник прибрал деньги в карман. — Чего уж больше-то?! Копия досье из КГБ! Или вам подлинник подавай?!

— Слишком скудная информация по её брату. Скудная и устаревшая. За год его… как это у вас? — Лили щёлкнула пальцами. — Портфолио?

— Послужной список.

— О, сэнкс! За год его послужной список мог сильно измениться.

— Мисс Буль! Я вас умоляю! Как он мог измениться там, на лесоповале?! Вы просили досье на госпожу Сендерихину?! Вы его получили! А о её брате-уголовнике речи не шло! Да и зачем он вам?

— Явление необходимо познавать во всей его полноте, — дымя сигаретой и вкрадчиво улыбаясь сквозь дым, Лили опустилась в кресло напротив. — У вас, русских, слишком широкая душа, чтобы ждать удара в спину.

«С каких это пор англичан заботит наша широкая душа?»

— От кого?! — такого поворота полковник не ждал. — Не изволите ли пояснить?

— Вы недооцениваете степень иудейской угрозы.

— Позвольте, но как можно всерьёз опасаться нации, у которой даже нет своего государства? Нации, которая ещё вчера прозябала на грани дикости? Безнадёжная нищета, разгул преступности… Эти их затхлые местечки… Ещё раз взгляните на фото, мисс Буль!

— Вы, вероятно, изволите говорить о банкирах из Сити? — с сарказмом уточнила Лили. — Смею заверить, их жизнь заметно отличается от ваших наивных представлений.

— Я говорю о России! У нас уже полвека отменена черта оседлости, но очень немногим удалось вырваться из местечкового ада. Беда в том, что и хотят далеко не все… Давайте трезво посмотрим на факты, мисс Буль. Мы ведь деловые люди! А пустую болтовню о том, кто распял Христа, оставим уличным кликушам.

— Революцию в Германии тоже вершили бандиты и нищие романтики, но тридцать миллионов рейхсмарок, полученных ими из Лондона и Петербурга, позволяют совершенно иначе взглянуть на проблему.

— Это естественно! Шла война, и мы совместными усилиями вели подрывную работу против общего врага.

— О, мистер Сухотин! Как же вы наивны! Да, с британской стороны, средства проходили по каналам интеллидженс сервис и адмиралтейства, но большая их часть выделялась еврейскими толстосумами под личные гарантии новоиспечённого барона Парвуса. И вы посмотрите, во что их марксизм превратил несчастную Германию! Интеллигенция разгромлена — большинство расстреляно, остальные или гниют в застенках, или бежали из страны. Тысячи храмов стёрто в пыль. Уничтожена сама основа христианской цивилизации! Весь Рейх, от Кёниксберга до Бордо, скоро превратится в токсичную пустошь, где не сможет существовать ни что живое! Вы хотите фактов, мистер Сухотин?! Вы найдёте их в трудах оксфордской исследовательницы Рэйчел Сесилии Дуглас. Леди Рэйчел обстоятельно доказывает, что еврейское влияние на политическую жизнь Европы наметилось ещё в середине семнадцатого века с возникновением ордена иллюминатов. Но лишь к началу двадцатого столетия…

Даты, цитаты и ссылки сыпались мелким дождичком. Полковник настолько проникся беседой, что даже менторски-назидательный тон Лили перестал его раздражать.

«Надо будет почитать эту Рэйчел, мать её, Дуглас. Всё-таки леди, а не овца какая-нибудь…»

— Мировой пожар зажечь не удалось, — продолжала англичанка, — на наше счастье, всем этим либкнехтам не повезло с человеческим материалом. Немцы трусливы и безинициативны. Рабская германская нация не умеет ничего, кроме как ходить строем. И теперь евреи пошли другим путём! Они победят нас не танками и дредноутами, они победят нас идеологией! Их сумасбродные идейки, от социализма до так называемой ядерной энергетики, кажутся безобидными только на первый взгляд. Это только вершина айсберга и только начало. Они сеют смятение в умах, растлевают нашу молодёжь с единственной целью — в один прекрасный момент заменить законные правительства наших стран своим кагалом.

— Странно слышать от вас подобное, мисс Буль. Сколько я не общался с вашими соотечественниками, все они отмежёвываются от консервативных взглядов, называя их, в лучшем случае, маргинальными, а то и вовсе — злонамеренной распутинской пропагандой…

Воистину странно. За все годы знакомства Лили ни разу не обнаруживала столь пылкой заинтересованности еврейским вопросом.

— У нас не принято говорить об этом вслух, и нас гораздо сложнее вызвать на откровенность. Но многие в Британии, очень многие, уверяю вас, понимают, что скоро двум великим арийским нациям придётся на время забыть о своих разногласиях перед лицом общего врага. Однако это долгий и серьёзный разговор… А я смертельно устала… В последние дни у меня очень плотный график.

— Благодарю за весьма познавательную беседу, — Сухотин поднялся с дивана. — У вас будут ещё какие-то пожелания, мисс Буль?

— Оф кос, — Лили выдержала паузу, — меня интересуют материалы по «Ингерманландскому эксперименту».

Сердце пустилось вскачь, ноги подкосились, и, не успев подняться, полковник рухнул на прежнее место.

Для простого смертного знал Сухотин даже чересчур много, но если разобраться, то не знал ничего. По слухам, этот сверхсекретный проект КГБ курировала лично княгиня Волконская. Но даже слухи эти не покидали узкого круга весьма влиятельных персон.

Графу Бенкендорфу, чудом и через третьи руки, удалось раздобыть один из томов технической документации. Речь, похоже, шла о разработке принципиально нового вида вооружений, но определённости по данному вопросу не было, поскольку не нашлось специалистов, способных эту документацию прочесть. Завершающую стадия эксперимента планировалось провести в Петербурге, и их сиятельство поручил Сухотину доскональнейшим образом отслеживать все чрезвычайные городские события. Однако до сего дня ровным счётом ничего не происходило.

То пусто, то густо! Теперь оказывается, что английская разведка и сюда сунула свой длинный нос!

Как поведёт себя сиятельнейший граф, узнав об утечке? Не заподозрит ли он Сухотина в передаче этих сведений англичанам? Вопросы, вопросы, вопросы…

И уж совсем страшно предположить, что в такой ситуации предпримет княгиня Волконская…

— Как?! — едва выдавил Сухотин дрожащим голосом. — Вашему начальству и об этом известно?

— Вы кого имеете ввиду? — Лили склонилась над столиком и перешла на театральный шепот. — Редактора «Таймс»? Или Её Величество?

Полковник молчал. Решение следует принимать в спокойной обстановке, а пока нужно было придумать, как заморочить голову англичанке.

— О, да! Нам многое известно, мистер Сухотин! Эксперимент проводился здесь, в Петербурге, несколько дней назад и принёс впечатляющие результаты, не так ли? Кроме того, нам известно, что и ваши покровители в Москве не обладают всей полнотой информации. А коль скоро это в интересах сторон, мы могли бы организовать взаимовыгодный обмен…

— Десять тысяч фунтов, — выцедил полковник сквозь зубы, — десять тысяч…

— О-ля-ля! Вы не спутали меня с Её Величеством, мистер Сухотин? Только одна женщина в Соединённом Королевстве имеет доступ к печатному станку.

— В России, к сожалению, тоже!

Глава 29. Прогрессивная молодёжь

2 января 2017 года. Около полудня. Москва. Сухаревская площадь. Квартира Маргариты Бенкендорф.

Кошки — существа особенные! И дух господень в них теплится, и пламя кипит сатанинское. Не даром же колдуны и ведьмы их при себе держат.

Ещё в стародавние времена водились кошки с нечистой силой, вот и понабрались премудростей бесовских. Во тьме кромешной видеть научились, ангельских троп секрет проведали да шастали по ним, дозволения не спросясь.

Они это, по наущению дьявольскому, дырку в небе процарапали, что в обивке мебельной, — оттого потоп и случился, за то и наказал их Господь, — не велел Он Ною брать кошек на ковчег.

Вот только легче никому не стало.

Расплодилось крыс на ковчеге видимо-невидимо, пожирали они припасы, а Ной голодал, и всё семейство его, и прочие твари, от коих по паре взято было.

Пришлось Ною ослушаться Господа да к кошкам на поклон идти…

Сказку про кошек, прочитанную когда-то в «Букваре», Андрей вспоминал с особенной теплотой. Именно она заставила совсем ещё маленького пацанёнка впервые по-настоящему задуматься. Ведь смешно же получается: крыс истребили на Ноевом ковчеге, а они по сей день живут и горя не знают! Да и куда это Ной ходил с кошками договариваться? Не на ангельские же тропы! Принялся Андрей донимать вопросами бабушку, но лишь улыбалась в ответ набожная Прасковья Тихоновна — дескать, не нашего ума это дело, а много будешь знать, скоро состаришься.

Отравляют детей поповской пропагандой! И кто только выдумывает подобную дичь?!

Однако и то правда, что со времён потопа потакает человек кошкам, балует сверх меры и всё им прощает. Мышей и крыс в городских квартирах не водится, зато водятся добрые хозяева, в обмен на благосклонное мурлыканье готовые и накормить от пуза, и за ушком почесать.

Даже Рита, презирающая роскошь и излишества, своей Матильде покупала только говяжью вырезку — особенную какую-то, видно, специально для кошек, — неестественно алого цвета и в мелких-мелких прожилочках. Однажды Андрей рассказал об этом Соне. Она рассмеялась, а затем сказала, что такая говядина называется мраморной и стоит две-три стипендии за килограмм.

Ссора стряслась нешуточная — нельзя же до таких глупых выдумок опускаться, тем более из ревности.

Глядя, с каким упоением нежится Матильда на руках у Яши, Андрей понимал, что сейчас ревнует и сам. Рыжая изменница видела-то Яшу всего пару раз, тогда как Андрей давно стал почти своим. Он по привычке даже свитер снял, на коленках его постелил, для пущей привлекательности, но не тут-то было…

Казалось бы, это всего лишь кошка! И тем обиднее признаваться себе в гаденьких мещанских чувствах.

Бесстыжая зверюга ещё и посматривала на Андрея с вызовом, чем напрочь лишала возможности сосредоточиться. Слушать доклад получалось вполуха, что обидно, поскольку тема обсуждалась значимая.

Из всех общественных недугов, коррупция — самый запущенный. Ни для кого не секрет: чиновники в России воруют, но истинные масштабы начинаешь понимать лишь на конкретных фактах.

«Так, соберись! — Андрей встряхнул головой. — Перед товарищами неловко!»

Сегодняшнее собрание выдалось особенно многолюдным. Кто-то, как Андрей с Яшей, ютился на подоконниках, кто-то сидел прямо на столе, который сдвинули в угол гостиной, чтобы сваливать на него верхнюю одежду, — вешалок хватило не всем. Дюжины три обычно шумных молодых людей слушали Петю буквально затаив дыхание, и, когда тот ненадолго умолкал, было слышно, как скрипит авторучка Жени Горчаковой, стенографирующей доклад, да стучит дождик по запотевшим стёклам.

Начинал Петя издалека. Оказывается, даже московский университет был основан на ворованные деньги — те, которые удалось вернуть казне.

Дальше — больше! Сколько народных средств в разные эпохи осело по карманам нечистоплотных царедворцев, даже гадать не хочется.

Говорил Петя пылко, с душою, но чётко и по существу. Чёрной завистью Андрей завидовал людям, способным ясно и доходчиво излагать свои мысли, особенно на публике. Сам он этого делать не умел.

— А чё это за тенорок? — шёпотом поинтересовался Яша. — Складно звонит.

— Петя Навроцкий, кузен Риты.

Как правило, Яша давал очень точные характеристики людям, умея подмечать в них самое главное, однако причем здесь «тенорок» Андрей не понял. Возможно, у одесситов это слово имеет дополнительный смысл, но отвлекаться сейчас не хотелось.

Похожий на буйного невыспавшегося медвежонка, Петя и голос имел соответствующий — с бархатной такой хрипотцой. А то, что временами он норовил «дать петуха», так это от избытка эмоций. Его белоснежная сорочка безнадёжно промокла, галстук сбился набок, а кожаный пиджак встопорщился и, казалось, вот-вот разъедется по швам.

Внезапно Петя осёкся — умолк на полуслове, застыл в причудливой позе с растопыренными руками и, нервно дёрнувшись, покосился на Риту.

— Гретхен, ты меня не слушаешь?! — он обиженно сдвинул брови. — Тебе неинтересно?!

За вычетом Матильды, только Рита осталась равнодушной к речи кузена. Тихонько поскрипывая своим креслом-качалкой, она сосредоточенно перелистывала какой-то увесистый фолиант и даже не сразу поняла, что Петя обращается к ней.

— Гретхен!

— Не хотелось вас перебивать, кузен, — вяло зевнув, Рита захлопнула книжку, — но раз уж вы спросили… Да. Мне неинтересно.

Гостиная превратилась в растревоженный пчелиный улей. Подобного от Риты не ждал никто — Андрея она просто ошарашила.

«Неужели она серьёзно?! Не может быть!»

— Почему? — Петя был удивлён не меньше прочих. — Коррупция и казнокрадство… это ведь страшный бич российской государственности! Всякий сознательный гражданин…

— Скажите, кузен, зачем вы пришли в революцию?

— Разве это не очевидно? — Петя осёкся. — Все мы здесь…

— Ответьте, кузен! И не нужно делать бровки домиком! Петя, вы не Кристина Сперанская, чтобы вас ценили за одну лишь богатую мимику! От вас, мне казалось, можно ждать чего-то более содержательного!

По комнате прокатился ехидный смешок — Сонина подруга здесь особой популярностью не пользовалась. Андрей давно не мог взять в толк, что могло связывать его Соню, умную, утончённую и отзывчивую, с этой великосветской дурочкой? Видимо, друзей детства, как и родителей, не выбирают.

Лицо залило краской, словно бы в чём-то постыдном уличили самого Андрея. На счастье, этого никто не заметил — внимание было приковано к Пете, который от смущения растерял былое красноречие и стал похож на перезрелый помидор.

— За справедливостью, — сквозь зубы выдавил он, — чтобы против деспотии и…

— Ах, за справедливостью! — Рита всплеснула руками. — Как-то маловато её в вашем докладе!

Ропот и возмущение собравшихся её ничуть не заботили. Андрей всегда восхищался той невозмутимой уверенностью, с которой Рита отстаивала свою правоту.

— Гретхен, но ты ведь согласишься, что…

— Что генерал Рылеев нанёс непоправимый урон казне? — Рита поправила очки. — Пятнадцать вагонов пшёнки, украденные им, возможно, и будоражат чьё-то воображение, но только не моё.

— Пятьдесят! — поправил Петя. — И не пшёнки, а гречки!

— Ах, пятьдесят! Надо же! Вы думаете, это сильно меняет дело?

Петя умолк, выжидала и Рита. Сейчас уляжется шум, она разложит всё по полочкам, и доклад, который все слушали с таким восторгом, окажется никуда не годным.

Андрей недоумевал вместе со всеми, но отчего-то ему казалось, что и на этот раз Рита окажется права.

— Генерал Рылеев, безусловно, мерзавец, — Рита наконец продолжила, — но едва ли это его главная характеристика. Он ведь клоун. Его держат наверху только за тем, чтобы вся страна над ним потешалась. Серьёзных имён я не услышала. Весь ваш доклад, кузен, это рассказ о вполне безобидных похождениях никчёмных людишек, вроде этого вашего… как его… Колокольцева?

— Бубенцова!

— Да что вы говорите?! Бу-бен-цов! — Рита округлила глаза. — Кто это вообще такой, чтобы я помнила его фамилию?!

— Секретарь Волконской!

— Её челядью Большой театр можно заполнить! И каждый наверняка что-нибудь украл, хотя бы вилку у неё со стола! Где вы только находите всю эту шушеру?!

— В интернете…

На Петю стало больно смотреть — насупленный, точно ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку.

— Скажите, кузен, а там, в интернете, не попадался ли вам, к примеру, некий Христофор Александрович Бенкендорф? Я думаю, многим захотелось бы услышать, сколько он наворовал за отчётный период.

Надсадно хрустнув, сломалась авторучка у Жени Горчаковой, и в гостиной воцарилась звенящая тишина.

— Петя, не смотрите на меня, как на привидение. Вы впервые слышите о нём? Это ваш дядюшка. Или вы не хотели оскорблять моих дочерних чувств? Право слово, я бы пережила… А может быть, вы боялись, что ваша маменька всыпет вам ремня за подобные доклады?

— Гретхен!..

Публика зашлась оглушительным хохотом — поддержку товарищей Петя явно растерял.

Яша, доселе сдержанно наблюдавший за происходящим, оживился и, кивнув на Риту, изумлённо поднял бровь — дескать, даёт барышня, не ожидал! Сквозил в той гримасе и лёгкий сарказм, но без сарказма Яша не умеет.

— А ведь я тебе говорил! — торжествующе заметил Андрей. — Она такая!..

Странные чувства охватили молодого человека, от них чуть чаще стучало сердце, шумела кровь в висках и сладостно тянуло под ложечкой.

Разбираться недосуг — свою речь Рита ещё не закончила.

— Поймите, Петя, — её голос стал мягче, — я не хотела вас обидеть. Я только хотела показать, насколько вы ошиблись с выбором темы. Товарищи поручили вам подготовиться к полемике с Прыжовым, и задание вы полностью провалили.

— Почему же? — Петя не сдавался, хотя уверенности в его тоне поубавилось. — Ведь эта тема…

— Должна волновать всякого сознательного гражданина, — с сарказмом продолжила Рита, — я помню. Такой блестящий полемист, как Прыжов, без труда размажет вас по стеночке. Все мы праведно негодуем, пока речь идёт о персонах вроде генерала Рылеева, но у всех нас есть родители, так или иначе включённые в систему тотального воровства, — она окинула взглядом присутствующих, — ну, или почти у всех. Неужели вы думаете, что Прыжов об этом не догадывается? Он-то как раз не ворует, в отличие от вашего дядюшки.

— Но есть ведь этика дискуссии, — не унимался Петя, — нормы приличия…

— Нормы приличия?! — Рита едва удерживалась от смеха. — Вы заявляетесь к нему на лекцию с явным намерением её сорвать и думаете, что он будет придерживаться каких-то норм?! В лучшем случае он вообще не станет с вами разговаривать. Просто пожмёт плечами и согласится. Прыжов и сам не в восторге от нашей власти. Все, наверное, читали его фельетон «Зимняя рыбалка»?

Судя по реакции, фельетон читали все, включая барышень. Андрей не стал бы пересказывать его Соне, хотя сам проглотил текст на одном дыхании, по дороге чуть не умерев со смеху.

— Вещица, конечно, излишне скабрезная, — Рита поморщилась, — и тем больше мужества необходимо, чтобы написать подобное. Герои фельетона слишком уж узнаваемы: графиня Волынская и её придурковатый супруг. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, кого имел в виду автор. А вашей смелости, кузен, хватило лишь на пятнадцать вагонов пшёнки.

— Гречки…

— Вот-вот…

— А нужна ли нам вообще полемика с Прыжовым? — подал голос Савва Дашков. — Ведь по многим пунктам наши позиции совпадают. Не разумнее ли было бы солидаризироваться с ним?

Скромный молодой человек с умными печальными глазами Савва, подобно Андрею, исправно посещал все собрания кружка, но чаще всего отмалчивался. Яша однажды сказал, что от этого тихони нужно держаться подальше, поскольку обычно так ведут себя стукачи. Тем более, у Саввы кто-то из родственников служил в центральном аппарате КГБ.

В худшее верить не хотелось. Андрей считал, что дело в некоторой излишней застенчивости Саввы, — качестве, присущем многим интеллигентным юношам.

Напротив, Андрею даже хотелось бы подружиться с Саввой — в нём он чувствовал родственную душу, однако случая сойтись поближе пока не представилось.

Между тем, за всеобщим гомоном, Рита, кажется, не услышала вопроса. Она резко сняла очки, откинулась на спинку кресла и болезненно зажмурилась.

— Андрей, будьте добры, вы там ближе всех, приоткройте форточку. У нас накурено, от табачного дыма глаза болят.

— Да-да, конечно…

— Вас там не продует?

— Нет, что вы…

Обидно было за Савву. По собственному опыту Андрей знал, что если тебя не замечают, то замыкаешься, подобно моллюску в раковине, и начинаешь комплексовать ещё больше.

— Рита, Савва у вас спросил, — с собственной робостью Андрей едва справлялся, — не стоит ли нам ну как бы вступить в союз с Пыжовым, раз наши взгляды так сильно совпадают?

— У нас и с церковниками много общего. Не убий, не укради… Разве мы против этого? В церкви плохому не научат, как говорят обыватели. Однако же вы не предлагаете солидаризироваться с церковью?

Пока Андрей возился с окном, Петя куда-то испарился, Савва, как и прежде, жался к стеночке, и теперь сам Андрей оказался в центре всеобщего внимания.

— Ну, это не совсем тот случай, — от смущения он плюхнулся обратно на подоконник, — как мне кажется…

— В чём же этот случай не тот? — протирая очки платочком, Рита улыбалась. — По духу Прыжов близок к той плеяде пламенных фанатиков, которые во главе с Распутиным творили реакционные преобразования тридцатых годов. Он, пожалуй, последний из них. Прыжов продолжает искренне исповедовать ту идеологию, которой наша нынешняя власть придерживается лишь на словах. Все они для Прыжова изменники и лицемеры, предавшие идеалы Консервативной Революции. Да, и он, и мы находимся в оппозиции, но критикуем власть с совершенно разных позиций. Уж лучше мелкий жулик Рылеев и тюфяк Сперанский, чем бесчеловечный террор тридцатых годов! Уж лучше Волконская, чем Распутин!

Риту всегда слушали совсем не так, нежели других товарищей. Каждое слово многократно взвешено, а мысль отточена, подобно лезвию бритвы. Однако Андрею казалось, что дело не только в этом. Её сухая сдержанность многих могла обмануть, но Андрей чувствовал, что каждая такая мысль неизлечимым рубцом ложится на её сердце.

— Близки ли нам устремления Прыжова? — размышляла Рита. — Боюсь, что нет. Он боготворит Иоанна Грозного, этого садиста и убийцу, кровожаднейшего тирана всех времён! Прыжов ищет общественный идеал в минувшем — в опричнине и обветшалых концепциях религиозных догматиков. Его преклонение перед былыми подвигами русского духа, настоящими или вымышленными, сродни языческому культу мёртвых. Главная проблема России в том, что нам постоянно приходится вести войну с собственной историей — войну между мёртвыми и живыми. Нам хочется верить, что жертвы не напрасны, но погибая мы лишь пополняем ряды наших же врагов…

— Полина, золотко, а где Рита? Девочку не пора кормить?

Как появилась Анна Игнатьевна, никто не заметил. Звуки её дребезжащего голоса тревожно повисли в прокуренном воздухе, и гостиная замерла.

Растрёпанная старушка стояла посреди комнаты и нервно оглядывалась — так, словно бы оказалась здесь впервые.

— Анюта! — Рита вскочила с места. — Вы опять забыли выпить таблетки?!

Такой растерянной Андрей её прежде не видел. Рита испугалась, её взгляд больше не прятался за толстыми стёклами очков, он стал пустым и беззащитным.

Сейчас они были как две капли воды — простая деревенская женщина и её бывшая воспитанница, экзальтированная интеллектуалка, — странное сходство между чужими по крови людьми. На краткий миг Андрею даже показалось, что Рита постарела, но этого мига ей вполне хватило, чтобы вернуть самообладание.

Она мягко приобняла Анну Игнатьевну за плечи и повела её прочь.

— Пойдёмте, Анюта. Рита скоро вернётся, она с подружками поехала на каток.

— Девочки не простудятся? Сейчас ведь так промозгло…

На Яшин немой вопрос Андрею отвечать было нечего.

— Полина Филипповна — мама Риты, — как смог, пояснил он ситуацию. — Похоже, Анна Игнатьевна их спутала…

— И часто такое?! Совсем бабулёк с катушек съехала!

— Не знаю… Сам первый раз вижу.

— Понятно…

В отсутствие Риты гостиная галдела на все лады. Мелкими группками народ разбрелся по углам, но просторнее в помещении не стало. Андрей с Яшей так и остались сидеть на подоконнике — протискиваться сквозь толпу себе дороже.

Савва Дашков с ещё каким-то парнем, которого Андрей видел впервые, успокаивали Петю Навроцкого. Женечка Горчакова собрала вокруг себя стайку барышень и, по обыкновению, делилась последними новостями.

— Ой! Девочки! А вы знаете, что у Кристины Сперанской появился новый ручной зверёк?!

— Правда?! Не может быть! Кто такой?! — сыпалось со всех сторон.

— Какой-то Веселовский, — Женя брезгливо поморщилась. — Редкостная размазня! Она нарочно сумочку на пол уронила, а он перед ней на карачках ползает, барахло её подбирает… Ах, Кристиночка, как ты сегодня неотразима! Ах, Кристиночка!.. Потом она укатила, он налакался до зелёных чертей и ко мне весь вечер клеился…

Андрей устал краснеть за Сониных друзей. Стоило нормальному человеку повстречаться с кем-то из них, реакция всегда была одной и той же — пустышка, мерзавец, размазня…

«Неужели все они такие ничтожества?! — от негодования Андрей закипал. — Кристина, конечно, дело прошлое… Но ведь с этим Веселовским Соня и сейчас общается…»

Чьё-то лёгкое прикосновение вывело его из раздумий — это оказалась Глаша Стахеева, невесть как протиснувшаяся к их окошку.

— У вас красивый свитер, Андрей, — словно бы невзначай её рука скользнула вверх по коленке. — Мягкий и тёплый, наверное… Это тибетская лама?

— Какая лама?! — Андрей вцепился в подоконник. — Какая?!

— Тибетская, — с мягким нажимом повторила Глаша. — Последний писк великосветской моды! Точно такой же свитер я видела на княжне Софье Разумовской. Даже рисунок одинаковый! А ей, говорят, мачеха из самого Тибета привезла!

«Вот ведь сюрприз! Сама же хотела, чтобы про нас не знал никто…»

Неужели Соня подарила ему свитер, в котором успела засветиться. Или у неё есть ещё один? Это было бы гораздо хуже!

— Не знаю, — промямлил он. — Мне подарили… Тётя подарила…

— У вашей тётушки отменный вкус! — Глаша принюхалась. — И какой тонкий аромат у её духов!

Глаша продолжала разутюживать рукою несчастный свитерок: туда-сюда, туда-сюда. От таких волнительных шорохов даже Матильда проснулась. Она лизнула Яшу за палец, надсадно курлыкнула и недобро скосилась на Глашу.

— Знаете, Андрей, — продолжала барышня, — я никак не могу запомнить химическую формулу монооксида дигидрогена… И вообще я плохо запоминаю формулы…

— Аш-два-о! — выпалил Андрей. — А вам зачем?!

— Ну как же! Всякая современная женщина должна хоть немножечко разбираться не только в гуманитарных, но и в естественных науках! Вы не могли бы позаниматься со мною и подтянуть меня по химии?

— Простите, Глаша, — лицо полыхало огнём, — но у меня совсем нет времени…

— Совсем-совсем? — девушка обворожительно улыбнулась. — А если как-нибудь потом?

От дальнейших объяснений Андрея спас зазвонивший в его кармане телефон. Неловко кивнув, он сквозь толпу ринулся в прихожую. Отдавил по дороге дюжину ног, едва не перевернул Ритино кресло и, сам того не заметив, уронил на него свой свитер.

— Алло!

— Здорово, дядька! — звонил Сталкер. — Про завтра помнишь? Хабар я взял.

— Про какое завтра? Мы ж конкретный день пока не обсуждали…

— Значит, сейчас обсудим. Жду вас завтра в шесть… У такого же памятника, только другого. Который поменьше и рядом. Понял?

— Это какой? Тот, который…

— Ты понял?!

— Вроде, понял…

— Вроде плыл на пароходе, а проснулся в огороде! — Сталкер прыснул. — Всё. Лады. Бабло не забудь.

— Погоди, а… Алло!..

В ответ уже пели телефонные гудки.

— Андрюха, ты шлимазл?! — Яша встретил товарища ухмылкой. — Я с тебя дурею!

— А что?

— Будь у меня такая морда лица, все бабы на Москве моими бы были! А ты клювом щёлкаешь!

— Яш, ну у меня правда нет времени…

— Ой! Не надо мне мозги парить! Времени у него нет! — Яша подмигнул. — Что у тебя там на платочке было? Эс Эр? Говорю тебе, Андрюха, две соседки всяко лучше, чем одна!

Пожав плечами, Андрей попытался сменить тему.

— Сталкер звонил, у него всё готова. Ждёт нас завтра.

— Путный малец. Далеко пойдёт, если не подрежут по дороге. А вот ты шлизмазл! Ты куда тёткину обновку пролюбил?! Чего доброго, попадётся на глаза кому-нибудь, у кого мозгов малость побольше, чем у курицы этой, шибко современной…

Судорожно оглянувшись, Андрей поймал на себе взгляд Риты. Она успела вернуться и теперь стояла возле своего кресла, держа в руках злополучный свитер.

— Андрей, заберите, кажется, это ваше…

Устроившись поудобнее, Рита как ни в чём не бывало продолжила собрание.

— До лекции три дня, а мы категорически не готовы. Какие будут предложения?

— Возможно, тогда вы сами? — высказался Савва. — Вряд ли кто-то справится лучше.

Решение напрашивалось само собой, но, к сожалению, Рита отказалась.

— Боюсь, что нет. Вы же видите, что происходит… Сейчас мне немножко не до этого, — она тяжело вздохнула. — Однако нам нужен не только человек, способный выдержать напор Прыжова, но и тема, от которой Прыжов не смог бы уклониться. Мы должны вскрыть бесчеловечную суть всей его черносотенной идеологии, а не донимать незначительными частностями.

Кто-то предложил поднять вопрос об агрессивной политике России в Центральной Азии и аннексии Тибета, но Рите идея не понравилась. Слишком, мол, провокационно, Прыжов сразу догадается, что к чему.

— Яша, а в Тибете водятся Ламы? — невпопад спросил Андрей. — А то мои знания на уровне детской карты со зверушками.

— Водятся, — товарищ подавился смешком, — только это не зверушки…

— Андрей, вы хотите что-то сказать? — Рита среагировала на шум. — У вас есть какие-то мысли?

Лихорадочно соображая, Андрей спрыгнул с подоконника. Ему было стыдно, что он был занят ерундой, в то время как другие обсуждали серьёзные вопросы.

— Ну… Не знаю… Может быть, роль и место человека в мироздании? — и вдруг Андрея осенило. — А что, если мы попробуем навязать Прыжову полемику по работе Аксаковой?

— Да, — Рита задумалась и одобрительно кивнула, — хорошая мысль. Тем более… У них похожие судьбы, его ведь тоже подвергали остракизму… Это может его зацепить… Вы сможете хорошенько подготовиться за оставшиеся дни?

— Я?! — Андрей опешил. — Но у меня… Мне… У меня совсем нет опыта публичных выступлений… Вот!

— Не волнуйтесь, Андрей, вы справитесь! Помнится, мы обсуждали с вами работу Натальи Сергеевны, и многие ваши мысли показались мне весьма глубокими. Вы справитесь!

Андрей чувствовал себя окрылённым — подобные слова из уст Риты дорогого стоили.

— Предлагаю кандидатуру Андрея Фролова! — она обвела взглядом собравшихся и сама первой подняла руку. — Кто за?

В одночасье над гостиной поднялся целый лес.

— Единогласно! — подытожила Рита.

Глава 30. Следственный эксперимент

2 января 2017 года. Санкт- Петербург.

К ночи неожиданно распогодилось. Ветер притих, мгла над рекой развеялась, и на небо, разрывая упругие войлочные тучи, выкатилась луна. Она светила так ярко, что делалось больно глазам.

Тени вытянулись и замерли, звуки померкли — лишь только снег напоминал сейчас о течении времени, — он осыпался огромными хлопьями, то порывисто взмывая вверх, то надолго зависая в морозном воздухе.

«Как будто пепел…» — отчего-то подумалось Воронцову.

Застряв посреди моста, Глеб напрочь позабыл о том, что торопится.

Сколько простоял он вот так, над коченеющей водной гладью? Казалось — целую вечность.

Лунный свет успокаивал, манил к себе, даже согревал. Однако там, на другом берегу, Воронцова ждали нераскрытое убийство и странная вечеринка, которая вот-вот должна начаться, — нужно было вернуться в дом Плевицкой, чтобы окончательно всё прояснить.

В окнах суетно мелькали расплывчатые силуэты, звучала музыка, слух улавливал взволнованные голоса — гости уже веселились. Немудрено, что отворили не сразу, но замок наконец щёлкнул, и в проёме дверей возникла грузная фигура полковника Сухотина. Он был весел, радушен и слегка пьян.

— Проходите, барон. Вы как раз вовремя.

— Михал Евгеньевич, — Глеб удивлённо поднял брови, — с каких это пор я бароном стал?

Похоже, с пьяных глаз полковник принял Воронцова за кого-то другого. Он и теперь не очень-то понимал, о чём ему толкуют, — стоял, неловко улыбаясь, как будто чужой неудачной шутке. Дабы загладить конфуз, Глеб ляпнул первое, что пришло в голову.

— Михал Евгеньевич, а вы… Вы не напомните, как зовут дочь Антонины Петровны?

— Лизавета Гавриловна, — Сухотин с облегчением выдохнул. — Да проходите же! Не стойте на морозе!

В гостиной царил полумрак, её освещало лишь дрожащее пламя камина да пара свечей на столе. Тихонько музицировала Плевицкая. С отрешённой улыбкой она сидела за роялем, но слишком уж старательными казались все её жесты.

«Взволнована чем-то, — отметил Глеб, — но виду не подаёт…»

Чуть поодаль расположилась Антонина Петровна. Видимо, это её проникновенная проповедь была слышна ещё на улице.

— Уразумей же ты наконец, горе луковое! — поучала она дочь. — Всякая власть от Господа! Те, кто выступают против КГБ, посягают на самого Бога!

Лиза первой заметила появление Воронцова — заметила, смущённо улыбнулась и больше не сводила с него глаз.

— Лизавета! — взвизгнула Антонина Петровна. — Не смей отвлекаться, когда с тобой разговаривают!

Губы дрожат, глаза полыхают страстью — барышня уже не слушала мать, все, кроме Глеба, перестали для неё существовать.

— Вы только посмотрите на неё, господин барон! — графиня обращалась к Воронцову. — Вырастили на свою голову!

«Снова «барон»! — недоумевал Глеб. — Сговорились они, что ли?!»

Когда появилась Инга, все разговоры немедленно прекратились. В малахитовом вечернем платье, точно фея лесная, она проплыла над гостиной и села во главе стола. С театральной торжественностью её руки легли на спиритическую доску, намекая, что пора занять свои места.

Ингой хотелось любоваться целую вечность. Ещё сутки назад они не были знакомы, а сейчас Глеб даже представить не мог, как умудрялся обходиться без неё, — вся прежняя жизнь казалось пустой и бесцветной.

Инга тоже смотрела на него — с волнением, чуть растерянно. Словно в людском потоке, она обернулась на чей-то оклик и в лицах случайных прохожих мучительно пыталась распознать знакомые черты. На какой-то миг Глебу показалось, что в её усталых глазах мелькнул испуг. Но почти сразу же она улыбнулась — как-то слишком холодно, слишком безучастно, и наваждение схлынуло.

— Рада знакомству с вами, господин Крюденер. Проходите за стол, не смущайтесь.

Глеб растерянно обернулся. Сомнений быть не могло — Инга разговаривала именно с ним. Он собирался возразить, но с ужасом понял, что не узнаёт собственного голоса.

— Легко сказать, Инга Витальевна! — фразы сами слетали с губ. — Ваша красота столь ослепительна, что, встретив вас, я едва не разучился дышать!

Выронив изо рта сигару, восхищённо крякнул полковник Сухотин, Антонина Петровна что-то пробормотала о падении нравов, а Лизонька одарила Ингу таким взглядом, будто вот-вот бросится на неё и растерзает.

— Витольд Юлианович, а как же я?! — с кокетливой улыбкой Плевицкая поднялась из-за рояля. — Ещё час назад вы клялись мне в верности до гроба, а теперь решили сбежать?! Вы мой! Вас я никому не уступлю!

Графиня продолжала ворчать, но, кажется, сменила гнев на милость, басовито прыснул Сухотин, и гости потянулись рассаживаться.

Собою Глеб не управлял — петляя и покачиваясь, он плёлся к столу, подобно заводному болванчику. Кто-то иной поработил его волю, и этот кто-то отражался сейчас вместо Глеба во всех зеркалах — самодовольный смазливый денди с припудренным румянцем и лакированной причёской.

Лиза не отставала ни на шаг, она чуть не сбила с ног Сухотина, проталкиваясь к месту рядом с Глебом.

«Крюденер, Крюденер, — память тоже отказывалась повиноваться, — кажется, это тот самый археолог, мать его!»

Мысли путались. Пальцы нервно барабанили по столу, пока не коснулись чего-то мокрого и липкого. Обычная жевательная резинка. Совсем свежая — её прилепили к столешнице не более часа назад.

«Надо же, улика! — с иронией думал Глеб. — Откуда она здесь?!»

Подобного безобразия с избытком хватает в студенческих аудиториях, но для светского салона деталь явно излишняя…

— Итак, господа, — вкрадчиво поинтересовалась Инга. — Кого же из духов мы будем вызывать сегодня?

Гости переглянулись. Лиза, кажется, собралась подать голос, но неожиданно для себя самого Глеб её опередил.

— Может быть, Распутина? — предложил он, сосредоточенно рассматривая свою находку. — Если, конечно, никто не против…

Побледневшая графиня принялась часто креститься, но возражать не посмела. Затем Инга, водя пальцами по дощечке, долго нашёптывала какой-то вздор. Всё это проступало точно сквозь дым. Взгляд Воронцова застыл на крохотном влажном комочке, лежавшем в его ладони.

Пламя свечей померкло, размылись очертания лиц, резко запахло сыростью и полицейским моргом, а голову кружило, будто бы после попойки.

На миг лишь прикрыв глаза, Глеб отворил их вновь, выдернутый из беспамятства незнакомым скрипучим голосом.

— Эка, милай, тебя бесы-то пригибают!

Рядом с Глебом, на стуле, который только что пустовал, возник бородатый старец с жуткой кровоточащей раной во лбу. Убитого бомжа Воронцов видел лишь мельком, но сомнений быть не могло — это именно он сидел сейчас напротив и покровительственно ухмылялся.

— Что это? — буднично спросил Глеб, кивая на жвачку.

— А сам не видишь, служивый? — покойник оказался разговорчивым. — Малец тут один был, он и оставил.

— Какой малец? Зачем?

— Чин полицейский его давеча допрашивал, прям за вот этим столом. Неймётся им, опасаются, что перстенёк мой и без меня правильную дорогу отыщет.

— Что ты городишь?! Какой перстенёк?! Какой чин?!

— Не помню, — старец задумчиво пожал плечами. — Рыло, кажись, знакомое… Породистое такое рыло… Да мало ли сволочей у меня в сенях ошивалось… Всех-то и не упомнишь…

— А пацан куда подевался?

— Мне почём знать? — покойник лукаво подмигнул. — Видать, к доярке своей подался.

— К доярке?!

— К девке своей. Тёмная она, необразованная, хоть и кровей благородных. Вот и кличет он её дояркой. Промеж себя.

— А ты, стало быть, свечку при них держал?! — не унимался Глеб. — Что ж она необразованной осталась, ежели из дворян?

— Сиротою девка росла, вот и не выучилась толком.

В мозгах начало проясняться, а из обрывков бессвязного бреда выстраивалась чёткая картинка.

«О перстеньке каком-то толкует, — рассуждал Воронцов. — Уж не о том ли, что бесследно исчез из управления? Значит, из-за него весь сыр-бор?»

Свидетель, конечно, неважнецкий, но железо куют, пока горячо.

— А этот пацан с его дояркой, они…

— Тебе-то, служивый, какой интерес?! — старец нахмурил брови. — Своих бед мало?! Куму твоему сей крест на роду начертан, а ты-то сюда на кой ляд полез?!

— Куму?! — изумился Глеб. — Какому куму?!

— А много ль у тебя кумовьёв?! А, служивый?! Не так, что б токмо рыбу удить да водку жрать, а по душам что б?! — убиенный тяжело вздохнул. — То-то и оно! Будет тебе кум. Не ахти какой… У рыжей своей поспрошай, ей про него всё ведомо.

— А ты и у них свечку держал?! Экий ты вездесущий!

— Держал, не держал… Свечи в руках Вседержителя, — назидательно произнёс старец. — И твоя сейчас едва теплится. Однако ж не твой нынче черёд, о других подумай…

Старец умолк. Влажно блестели его голубые глаза, и серебристым пеплом медленно сыпались гобелены со стен. Исчезла гостиная с её обитателями, вот уже и старец исчез — остался лишь пустынный Крестовский проспект и неумолимо летящая навстречу граната.

Глеб снова бьёт по тормозам, выворачивает руль и выкатывается из салона.

«Будто по нотам, как учили! Или что-то не так?»

— Всё не так, служивый, — голос старца почти не слышен, он звучит откуда-то издали. — Зверь подвывает из бездны, на волю просится. А ключик от бездны той хрупкой деснице доверен. Не ровен час — выскользнет.

— Да пошёл ты в жопу! — в сердцах сорвалось у Глеба. — И зверя с собой забирай! Не до вас сейчас!

Мечутся тени на перекрестье прицела, холодом скрючило пальцы, слезятся глаза на ветру.

Очередь… Вторая…

— Я-то, может, и пойду, — тяжко вздыхает старец. — Со зверем незадача… Прощевай, служивый, и помни: всякому из оных, с кем повидался нынче, Костлявая в ворота клюкой стучит. Зерцалам не верь, почаще в себя смотрись.

Взрывом машину чуть поднимает вверх, осыпаются стёкла, и копоть грязною позёмкой разносит по соседним площадям.

Темно. Тревожно скрипят половицы, дрожащие руки нашаривают дверь.

«Как же долго! Невыносимо долго я ждал!»

Щемящее чувство тревоги уже позади — дверь распахнута, глаза обжигает полуденным солнцем.

Глеб щурится, но быстро привыкает. На скамейке Летнего сада он видит Ингу. Её взгляд устремлён в развёрнутую на коленях книгу, однако пуст и неподвижен — она тоже устала, смертельно устала его ждать, — лицо покрылось едва заметными морщинками, волосы, утратив бронзовый блеск, сделались серебристо-седыми.

«Как будто в пепле…»

Сейчас она поднимет голову, их взгляды встретятся, а судьбы навек переплетутся. Сейчас…

— Я знала, что ты придёшь.

В её голосе сквозит обида. Лёгкий ветерок играет страницами отложенной в сторону книги, сдувает испарину со лба, треплет всклокоченную шевелюру. Однако Глебу кажется, что не ветер, а она сама, своею нежною рукой, взъерошивает ему волосы.

— Я опоздал?

— На целую вечность…

Глеб идёт по тропинке, но заветная скамейка не становится ближе. Пытается бежать и вязнет, словно в болотной трясине.

— Дурачок, — шепчет она с улыбкой, — я дождалась, ты пришёл. Зачем теперь торопиться?

— А могло ли…

— Могло. И ты мог не прийти, и я могла не дождаться.

— И что тогда?

— Вечность…

Сад заволакивает туманом, и как-то слишком уж быстро желтеет листва на деревьях.

«Неужели я умер?»

— В аду или в раю? — повторяет Глеб, делая шаг за шагом. — В аду или в раю?

— Пока ещё в больнице, — доктор, невысокий щуплый старик, поправил съехавшие на нос очки. — Сегодня не ваша очередь, милейший.

Глава 31. Больница №9. У Плевицкой на заднем дворе

2 января 2017 года. Около полудня. Городская больница №9. Санкт-Петербург.

Глеб ещё долго болтался меж явью и сном. Как на повторном сеансе, перед глазами мелькали всё те же странные видения: бородатый старец с пулевым отверстием во лбу, жвачка, зачем-то прилеплённая к столу нерадивым студентом, да пепел, подобно снегу кружащий над Крестовским островом.

Или это только казалось, что долго? По крайней мере, доктор успел заглянуть Глебу в рот, изучить состояние зрачков и обшарить его всего фонендоскопом.

— Дышите, — раз за разом повторял эскулап. — Не дышите…

Напоследок он приложил руку к вспотевшему лбу пациента и удовлетворённо крякнул.

— Температуры нет, пульс в норме, — повернувшись в сторону, отрапортовал доктор. — Идёт на поправку ваш герой.

— Сколько ему ещё? — ответили знакомым голосом. — Неделя? Месяц?

— Шутить изволите, ваше превосходительство?! Дня два-три! Лёгкая контузия! — покосившись на Воронцова, доктор просиял. — Очнулись, Глеб Семёнович? Ну-с, тогда оставлю вас. Вы уж не утомляйте его, Кондратий Петрович. Очень надеюсь на ваше благоразумие.

«Ага! — мелькнуло у Глеба сквозь тающее забытье. — Начальство пожаловало! Генерал Арефьев собственной персоной».

Меж тем их превосходительство поправил наброшенный поверх мундира халат, чинно пригладил редеющую седину и присел на соседнюю койку.

— Светило! — он кивнул на закрывшуюся за доктором дверь. — Ты, Глеб, врачей слушаться должен! А то знаю я тебя…

— Петрович, давно я тут? — едва слышно прохрипел Глеб. — Число сегодня какое?

Слова давались тяжко, нещадно лупя по темечку тугой барабанной дробью.

— Я тоже рад тебя видеть. Для приветствия можешь не подниматься.

— Твою ж мать! Число какое?!

— Второе, Глеб. Не психуй, тебе вредно.

— Хоть января-то?

— Хм… Что-то помнит… Января, января. Тебе год напомнить?

— Да пошёл ты!

— Что ещё помнишь? Кроме месяца?

— В общих чертах… Ехал от Плевицкой на Петроградку… Тебе ж, небось, доложили всё?

— Не только мне, — Петрович вздохнул. — Наверх пришлось докладывать… Устроили, понимаешь, салют новогодний, а мне отдуваться!

— Впервой, что ли? У тебя ж с Разумовским вась-вась…

— Какое там… Он злой был, что собак свора, орал на меня в телефон, как на салагу желторотого, будто это я в тебя гранату швырнул…

— Что с придурком тем? Вы его взяли?

— Взять-то взяли…

— Что говорит?

— Ничего не говорит. Нет у нас, Глеб, специалистов, чтоб подобные допросы проводить. По штату не положено, — генерал перекрестился. — Из него сейчас ангелы господни чистуху выколачивают. Три дырки в голове! Мне бы твою прыть!

— Странно, — Воронцов нахмурился. — Я стрелял по ногам…

— Глеб, тебя никто ни в чём не обвиняет.

— Какого… шмеля мохнатого ты мне мозг пудришь?! Говорю же, по ногам стрелял!

— Твои маслинки, Глеб. Экспертизу уже сделали.

— Вот уж… не было печали…

— Плюнь, Глеб. Ты лучше скажи, кто знал, что ты к Плевицкой едешь?

— Да всё управление знало. Гиббон наш с самого утра вокруг меня крутился, хотел, чтобы я автограф…

— Не чтишь ты субординацию, Глеб! Не гиббон, а Антон Викторович! В крайнем случае — полковник Ковальчук!

— Виноват, ваше…

— Глеб, кончай ёрничать! — вспылил Арефьев. — Без тебя тошно!

— Рад стараться, ваше…

— Майор Воронцов! Отставить!

— Всё-всё-всё! Не буду, — у Глеба и голова трещала, и смех его разбирал. — Так что с пиротехником нашим? Опознали-то хоть?

— Пальчики сняли… в нашей картотеке их нет. На Литейный запрос отправили, но от гэбни, сам понимаешь, разве путного чего дождёшься… Если им что-то надо, то вынь да положь! А с нами они никогда не делились.

— Особые приметы? Есть?

— Да какие там особые приметы… Вот это, Глеб, мне и не нравится. Люди без особых примет обычно выполняют очень особые поручения!

— Брось, Петрович! Тоже мне порученца нашёл! Босота! Дешёвый выпендрёж это! Не похож он на профессионала! Есть миллион способов вальнуть опера по-тихому, а он шоу устроил!

— Похож, не похож… Думай лучше, кому ты хвост так сильно прищемил.

— Многим, Петрович… Ты ж мою клиентуру знаешь… Только большинство чалится сейчас. По крайней мере, самые матёрые…

— Такие и с каторги достанут… Да, чуть не забыл! — Арефьев оживился. — Ты с Пашкой-Каином по каким-нибудь делам пересекался?

— Нет, а кто это?

— Крупный аферист из Нижнего. Неужто не помнишь? Лет пять назад на всю страну гремел.

— Это который мост через Волгу на металлолом продал? Да-да-да… Припоминаю… Удивляюсь я нашему народу, Петрович. Схемы одни и те же, но неизменно работают! Из века в век! Только Каин-то тут причём? Он же вроде бы у блатных общак увёл, они его и порешили.

— Как бы не так! — Арефьев тяжко вздохнул. — Жив-здоров и у нас в Питере объявился!

— Воскрес, стало быть? — Глеб с сомнением покачал головой. — Откуда такие сведения?

— Нам ещё осенью практиканта прислали, как раз из Нижнего… Лейтенант Нечаев… Он-то Пашку на Невском и срисовал.

— Практикант?! — Глеб захохотал. — Не смеши меня, Петрович! Пощади мою контуженную голову! И чем у тебя занят оный практикант?

— В группе Пантелеева дамочку одну пасёт. А что?

— Дамочку?! Час от часу не легче! Какая-нибудь воровка на доверии? Клофелинщица?

— Хуже. Профессорша из университета…

— Профессорша?! — выдавил Глеб сквозь смех. — В чём же её подозревают? Хищение пробирок в особо крупных размерах?

— Если нужны подробности, свяжись с Пантелеевым, я в дело не вникал, — Арефьев, кажется, не на шутку обиделся. — Только причём здесь это всё? Какая разница, чем он занимается?

— Ты не серчай, Петрович. Парню ведь дела настоящего хочется, а он вынужден за каргой старой таскаться! Вот и померещилось ему.

— Не знаю, Глеб, не знаю… Глаз у Нечаева вроде вполне намётанный, и Пантелеев его хвалит…

— В любом случае Пашка ко мне касательства не имеет. А кто за покушением стоять может… Тут думать надо…

— Вот и думай, Глеб! Крепко думай! А чтобы шарики у тебя быстрее бегали, я тебе планшет твой принёс, — Арефьев кивнул в сторону тумбочки. — Чудом уцелел. Машина целиком выгорела, а с него только пепел отряхнули.

Хоть какие-то добрые вести. Воронцов попытался приподняться, но тело всё ещё не слушалось.

— Лежи-лежи, — Арефьев остановил его жестом. — Успеется…

— Надо же! Спасибо тебе! — планшету Глеб искренне обрадовался. — Слушай, Петрович, а может, пиротехник наш с убитым бомжом связан? С чего мы вообще решили, что он бомж?

— Какая разница, кто он?! Да хоть чёрт с рогами! — Арефьев начинал кипятиться. — Такое дело никому не поднять! Дитю ж понятно! Глухарь он и есть глухарь!

— Вот уж не скажи, — в Глебе уже проснулся азарт. — Неувязок в деле полно, стало быть, и зацепки есть.

— Только в кучу всё не вали. Связи с пиротехником я, убей, не вижу.

— А вдруг?!

— Вдруг только кошки родятся и барышни в обморок падают, — Петрович нервно отмахнулся. — Что Плевицкая говорит?

— Ничего не говорит. Вела себя, как будто и не при делах вовсе. Как будто не она на всю державу кипиш подняла. Что, согласись, тоже странно…

— А чего ж тут странного? — Арефьев развёл руками. — Богема! У них даже не семь, а девять пятниц на неделе! Хоть какие-то подробности удалось выяснить?

— Мелочи… Вечеринка у неё накануне была. Духов они там вызывали…

— Вот видишь! И много гостей?

— Шесть человек вместе с хозяйкой. Сплошь почтенная публика…

Глеб подавленно умолк, вновь окунувшись в недавние видения, — он будто бы сызнова смотрелся в зеркало и видел в нём чужое лицо.

— Глеб, с тобой всё в порядке? — Арефьев озабоченно покосился на дверь. — Доктора позвать?

— Ерунда, Петрович… Мне тут сон приснился, что и я на той вечеринке был… Только… я как бы не я, а археолог этот… Как его?.. Крюденер. А потом, откуда ни возьмись, наш бомж появился…

— На совесть давил? — генерал усмехнулся. — Требовал убивцев покарать?

— Да нет… Околесицу всякую нёс…

— После контузии, Глеб, и не такое бывает. А про бомжа твоего уже и не помнит никто. Вот и ты забудь. Шумиха улеглась, через недельку дело в архив сдадим.

Воронцов хотел было возразить, но у Петровича внезапно затрезвонил мобильник. Взглянув на экран, он округлил глаза, помрачнел и сурово пригрозил Глебу кулаком — дескать, молчи у меня, начальство звонит!

Велено молчать, значит, молчим. Глеб откинулся на подушку, прикрыл глаза и, кажется, даже успел вздремнуть. Петрович же, знай, повторял: «Так точно, ваше превосходительство!», «Никак нет, ваше превосходительство!».

— Нижайший поклон вашей супруге, — пролепетал он напоследок, — нижайший!

«Супруге?! — удивился Глеб сквозь дрёму и тут же проснулся. — Вот так новости!»

Министр внутренних дел овдовел очень давно. Ходили слухи, что зазноба у него имеется, но свадьбе якобы противится его взрослая дочь — та ещё штучка, судя по всему.

— Что ж ты, Петрович, сплетнями-то со мной не поделился? Такое дело!

— Какими ещё сплетнями?! — Арефьев в сердцах отшвырнул телефон. — Я тебе кто, чтобы сплетни разносить?! Бабка с рынка?!

— Неужто, пока я тут прохлаждался, Разумовский на своей докторице женился?!

— Так ты думаешь, это Разумовский звонил?!

— А кто?

— Вот ведь, помяни нечистого! — Петрович сплюнул. — Сам директор КГБ! Полукнязь наш сиятельнейший!

— Да ну! Вот, оказывается, кому ты так низко кланялся! — хихикнув, Глеб закатил глаза. — Мамочке нашей всероссийской! Удивляюсь я тебе, Петрович! В твои-то годы перед этой стервой лебезить!

— Знаешь, Глеб, от меня не убудет! А слов твоих я не слышал. Скажи ещё спасибо, что энтомологи наши из управления палату эту проверили и жучков тут нет.

— Спасибо! Утешил! А от тебя-то Сперанскому что понадобилось? Он же нам не начальство.

— Накаркал я, Глеб. Дело бомжа они забирают. Велено срочно подготовить все материалы и обеспечить строжайшую секретность.

— Вона как! — Глеб присвистнул. — И ты отдашь дело гэбне?!

— Мне велено — я выполняю. С нашим начальством вопрос согласован.

— А тебе это странным не кажется? Думаешь, на Литейном кому-то лишний глухарь нужен?

— Кажется, не кажется!.. Баба с возу — кобыле легче!

— То есть они знают больше, чем мы!

— Кто б сомневался! Вот пусть сами и разбираются! Закрыли тему, Глеб!

— Нет, не закрыли…

Воронцов только сейчас вспомнил про кольцо.

— Ты спорить со мною будешь?!

— ЧП у нас, Петрович, из управления вещдок пропал.

— Что?!

— У бомжа перстень какой-то был… Я не стал тебе сразу докладывать, думал успеется…

Таким своего начальника Глеб давно не видел. Петрович побагровел, вскочил как ужаленный, но тут же вновь обмякшей тушкой опустился на кровать.

— Вы все смерти моей хотите? — обречённо прошептал он. — Вечно за вами дерьмо подчищать приходится… Не было перстня, ты понял?!

— Так точно…

— А крысёныша этого мы потом вычислим…

На миг задумавшись, генерал решительно встал, подобрал с кровати телефон и направился к выходу.

— Пойду я, — уже у дверей бросил он. — У меня дел невпроворот… А ты поправляйся, Глеб. Фруктики вон кушай и докторов слушайся.

На тумбочке, помимо планшета, обнаружился огромный пакет с яблоками и мандаринами. Приятно, конечно, но на Петровича совсем не похоже.

— Спасибо! — изумлённо поблагодарил Глеб. — Не замечал за тобою такой сентиментальности…

— А это не я, — Арефьев лукаво прищурился. — Вчера вечером к тебе барышня какая-то приходила, от неё фрукты.

— Ты-то откуда знаешь, что барышня?

— Работа у нас такая, Глеб. Я к тебе в коридоре пост приставил… На всякий случай… Барышня рыженькая, приходила около десяти вечера. Как её только в больницу-то пустили! Да и наш балбес у неё даже документов не спросил.

— Рыженькая?..

— А что, ждал другую?

Петрович снисходительно улыбнулся и вышел вон.

Разговор отнял много сил. И без того больная голова теперь гудела, как с похмелюги. Прикрыв глаза, Глеб попытался прийти в себя.

«Семь вдохов, семь выдохов…» — вспомнил он самурайскую практику.

На этот раз не очень-то помогло — сосредоточиться удавалось с трудом.

Что и говорить, звонок Сперанского превратил зауряднейший скучный глухарь в увлекательный ребус, на который не жалко времени и сил.

«А ведь сам сподобился! Неужто у него холуёв мало?!»

Свидетельствовало это о многом. Интерес к делу был проявлен на уровне как минимум центрального аппарата КГБ, а шавки с Литейного могли вообще ничего не знать — на то она и «строжайшая секретность».

Теперь дело нужно раскрыть непременно — чтобы утереть нос вконец оборзевшим опричникам. Слава богу, планшет уцелел, копии материалов там имеются.

Сосредоточиться не получалось. Мысли метались от одного к другому, подолгу нигде не задерживаясь. Глеб то прокручивал в голове детали неудавшегося покушения, то проваливался в беспокойную дрёму, то опять возвращался к делу бомжа.

Про Ингу Воронцов думать не смел, опасаясь, видимо, что неумолимая дедукция объяснит её вчерашнее появление в больнице каким-нибудь низменным меркантильным интересом. Конечно же, приходила именно она — других рыжеволосых барышень Глеб припомнить не смог.

«Не хватало только влюбиться на старости лет! И в кого?! В свидетельницу!»

Однако, хотел Глеб того или нет, его рассудок настойчиво воскрешал в памяти образ таинственной русалки и то щемящее чувство лёгкости, которое неотступно следовало за нею во сне. Вновь ли погружаясь в забытьё или украдкой вспоминая о ней наяву, Глеб явственно ощущал, как растворяются в этой лёгкости его контуженная беспомощность и головная боль.

Воронцов вдруг поймал себя на том, что все события последних дней воспринимаются им как звенья одной и той же цепи. Исполненные мрачной, но волнующей таинственностью, они привели его в пропахшую лекарствами больничную палату с капельницей, стерильными полотенцами и пакетом фруктов на тумбочке. Пожалуй, впервые в жизни Глеб не понимал, радоваться ему или огорчаться. Капельница — это вроде бы плохо, но почему-то казалось, что фрукты в итоге перевесят.

Рука потянулась за яблоком и вдруг коснулась чего-то неестественно гладкого. Глеб даже вздрогнул от испуга — невольно вспомнилась жвачка из сна.

Но нет, это был всего лишь толстый глянцевый журнал — Инга позаботилась обо всём.

«Как мило! — обрадовался Глеб. — Хоть время скоротаю…»

Вторая кровать сиротливо пустовала, словом перемолвиться не с кем. И наверняка Петрович распорядился, чтобы в палату к Воронцову больше никого не подселяли.

Впрочем, радость очень быстро сменилась разочарованием. Полторы сотни страниц, а читать нечего.

Журнал «Butler» покупали в основном трепетные юные барышни из неблагополучных семей, тратя на него львиную долю своего скудного дохода. Нищие читают о богатых и тем самым делают их ещё богаче — не парадокс ли?

Грызя яблоко, Глеб перелистывал страницы и недоумевал. Купчиха Семидурова отсудила у бывшего мужа золотые прииски в Бодайбо, граф Толстой проиграл в карты родовое поместье, кто-то удачно женился, кто-то овдовел — сплошь пустопорожние истории о никчёмных людишках.

«Неужели она думает, что мне это интересно?! Или здесь какой-то намёк?»

Глебу сразу показалось, что Инга знает гораздо больше, чем готова рассказывать. Но перелистав журнал ещё раз, он не нашёл ничего, что могло иметь хотя бы отдалённое касательство к его делам.

Глеб задумался. Если намёк, то он должен быть на поверхности — такие намёки глубоко не прячут.

Сверкая бриллиантами и обольстительной улыбкой, с обложки на Воронцова смотрела юная высокосветская кошечка. Лет двадцати, если не меньше. Губы плотно сжаты, едва заметно прищурены глаза.

«Малость под Волконскую косит, — с сарказмом подумал Глеб, — только сопельки подтереть, холода во взгляд добавить, и вылитая Зинаида Николаевна!»

За какие заслуги её портрет поместили на обложку самого гламурного журнала и кто она вообще такая — нигде написано не было. Дескать, всякий образованный человек должен знать это с пелёнок.

Из раздумий Глеба выдернула молодая медсестричка, вихрем ворвавшаяся в палату. В руках она несла поднос со стаканом воды и устрашающего вида горой медикаментов.

— Как тут наш больной? — просюсюкала барышня. — Время пить таблеточки.

«Она-то точно знает весь бомонд!»

— Сударыня, вы не подскажете, кто это? — Глеб развернул журнал обложкой. — Сам-то я за светскими новостями не слежу…

— Ой! Нашёлся! — просияла барышня и буквально вырвала его из рук Глеба. — По всей больнице ищу… Он таких денег стоит…

— Так это ваш журнал?

— Да. Оставить почитать?

— Нет-нет, забирайте.

Журнал принесла не Инга, а значит, и намёков нет. Глеб даже расстроился слегка — он думал, что получил в руки зацепку, но все надежды пошли прахом. Тем не менее врождённое любопытство не успокоилось и требовало удовлетворения.

— И всё-таки, — Глеб кивнул на журнал, — кто это?

— Кристина Сперанская! — с неподдельным восторгом выпалила барышня. — Первая московская красавица!

— Вона как! Уж не дочка ли это Алексею Францевичу Сперанскому?

— Наверное, — барышня с сомнением пожала плечами. — Я знаю, что она дочка княгини Волконской.

Яблочко от яблоньки недалеко падает — вот и сходство объяснилось, но толку-то?! Засыпая Глеба вопросами, барышня ещё долго выясняла, почему у Волконской и её законного мужа разные фамилии, но так, кажется, и не вникла.

Глеб же заскучал. Сейчас его больше интересовало, что делать с такой прорвой таблеток, чем тонкости наследования титулов. Ещё в детстве Глеб усвоил нехитрую истину, что лучшим местом утилизации медикаментов является унитаз. Однако свои расспросы он начал издалека.

— Скажите, а территориально мы где находимся? В какой больнице?

— В девятой. Это на Крестовском острове.

Глеб поморщился. Вспомнить, как расположены больницы на карте Петербурга, сейчас оказалось сложновато.

— Вы знаете, где дом Надежды Леонидовны Плевицкой? — уточнила барышня. — Хотя бы примерно?

— О, да!

— Мы чуть ближе к метро. Её дом из вашего окошка виден, — медсестра улыбнулась. — Можно сказать, что мы у Плевицкой на заднем дворе.

«Конечно! Далеко я отъехать не успел. Значит, и больница должна быть в том же районе…»

— Простите, — Глеб перешёл на застенчивый шёпот, — а туалет у вас где?

— Утка под кроватью, — буднично ответила барышня. — Сейчас вам не следует подниматься.

Глава 32. Генеральские дочки

2 января 2017 года. Слегка за полдень. Москва.

Торчать в московских пробках — занятие не из приятных. Улица гудит, надрывается клаксонами, харкает выхлопной гарью — от беспрерывного лязга и грохота мозги плавятся. Нервы у всех на пределе, того гляди, убивать друг друга начнут. И такая канитель запросто может растянуться на несколько часов.

А посему не барское это дело — в пробках стоять. Ещё издали заметив, что съезд с Садового на Большую Басманную закупорен намертво, Кристина притормозила, достала из бардачка мигалку, выпрошенную однажды у отца, и под вой сирены ринулась в гущу машин.

Обычно-то Кристина водила аккуратно, без лихачества, но сегодня настроение было паршивым. Какому-то бедолаге она, кажется, снесла зеркало, однако связываться с барышней на элитном внедорожнике никто не отважится. Модель, конечно, немного устарела, у Соньки-то поновее, но «Ока» она всегда «Ока», тем более с мигалкой на крыше — они ведь затем и придуманы, чтобы господ от челяди отличать.

Поначалу мать категорически возражала против затеи с мигалкой, но потом гнев на милость сменила и препятствий чинить не стала. То ли папа в кои-то веки расхрабрился и её уломал, то ли ещё чего…

— Чем бы деточка не тешилась, лишь бы не вешалась, — по обыкновению скривившись, выдавила она. — Только шею себе не сверни.

Сама-то всегда с эскортом ездит и всегда по перекрытым трассам, а стоит про мигалку заикнуться, так сразу «деточка»!

Такое отношение Кристину откровенно выбешивало. Деточке уже двадцать лет стукнуло, между прочим! Пора бы хоть как-то с нею считаться!

На Басманной стало посвободнее. Кристина добавила газу и включила радио. Мчаться быстрее ветра и грустить под музыку — это ли не восторг?! Однако на любимой волне, видимо в честь пенсионной реформы, крутили сплошь какую-то заплесневелую ветошь.

— Жгучие мелодии для тех, кто в маразме, — вслух съязвила барышня. — Приветик дедушкам из гаражей!

Скосившись в зеркало, она показала отражению язык — тоскуй, мол, подо что дают. Но внешностью своей Кристина осталась довольна: печальные глаза пронзительно блестят, брови отчаянно изогнуты — почти как у матери на старых фотографиях. Высший класс!

Повод для грусти у Кристины имелся нешуточный. Снился ей нынче сон, будто бы танцует она на какой-то вечеринке не с кем-нибудь, а с самим Фрицем Келлером из «Рейнских виноделов». Только в фильме-то он милашка-дуралей, а тут — и шмот моднющий, и прогоны грамотные — не то что все эти светские мямли!

Сладостно ныло в груди от протяжных мелодий, в сумраке нежно стелилось мерцанье хрустальных шаров, и сердце замирало от каждого вздоха. Жаль лишь, что сны скоротечны…

Даже сейчас, под вой сирены, под неистовый стук снега о лобовое стекло, Кристина всё ещё кружилась в том упоительном танце, безнадёжно цепляясь за обрывки истлевающих видений, никак не желая с ними расставаться.

Закончился сон на самом волнующем месте, когда Фриц подарил Кристине кольцо. Тысячей звёзд сияло оно, обжигало подобно пламени. Выронила Кристина колечко на пол, вспыхнуло оно, и огненный вихрь уничтожил всё вокруг. Кольцо превратилось в ржавую железяку, а красавец-принц, издевательски захохотав, обернулся наглым разнузданным хулиганом.

Ни свет ни заря вскочив, Кристина твёрдо вознамерилась отыскать и купить точно такое же кольцо. Сегодня же! Даже если для этого придётся объехать все ювелирные лавки!

Она побывала у Фаберже: и на Кузнецком, и в Хамовниках; не поленилась съездить к Позье в Бирюлёво, была у Овчинникова и Готтлиба, но ничего похожего не нашла: то кольцо слишком тяжёлое, то бриллианты мелковаты.

Теперь она ехала в «Вий-Плезир» выпить кофе и собраться с мыслями. Сколько же ещё ювелирных лавок в Москве?! Уму ведь непостижимо! А сколько нервов придётся потратить! У солидных-то хозяев лакеи вышколены, по струночке ходят, они и дверцу перед тобой отворят, и машину на стоянку отгонят, а общаться с неотёсанными приказчиками Кристине не улыбалось.

«И всё-таки какой же он душка этот Фриц Келлер! — мечтательно думала Кристина. — Какой лапуля!»

Ради него она была готова на любые жертвы.

Впервые Кристина посмотрела «Рейнских виноделов» ещё задолго до премьеры, когда на семейном совете решался вопрос, допускать ли фильм к прокату. Отец считал, что картина насквозь пронизана коминтерновской пропагандой, растлевает молодёжь, подрывая тем самым цивилизационные основы общества. Однако мать, хоть и просидела все четыре часа с постной физиономией, сказала, что никакой крамолы она не увидела, а вырезать нужно лишь пару сцен.

— Каких именно? — с сомнением поинтересовался отец. — Зин, тут что ни сцена…

— Любых, — отмахнулась мать. — Это для профилактики. Германские партайгеноссе должны твёрдо помнить о нашей бдительности.

Редкий случай, чтобы Кристина целиком поддерживала мать. И если бы у неё спросили, если бы с её мнением кто-то считался, нашла бы тысячу доводов в пользу того, что фильм бомбический.

Правда, теперь Кристина уже сожалела, что его разрешили. Как было бы классно знать, что только ты одна можешь наслаждаться этой трогательной, по-настоящему атмосферной историей и без конца её пересматривать!

Сладкие грёзы не отпускали, они схлынули лишь в тот миг, когда Кристина вдруг обнаружила, что уже заезжает на клубную автостоянку. Часы на башенке у ворот показывали без четверти два — то самое время, когда все нормальные тусовщики ещё нежатся в своих постельках. Однако стоянка не пустовала — прямо посередине, вызывающе сверкая надфарниками, обвешанная тюнинговыми приблудами, красовалась ещё одна «Ока» — та самая, которая поновее.

— Вот ведь дрянь! — от праведного гнева Кристину перекосило. — И паркуется ведь так, чтобы у всех на виду! Ничего! На Рождество и мне такую же подарят! Даже круче! Если мать обещала, значит, можно не сомневаться!

***

»…отдельные пассажи Книги Бытия тем не менее рождают интуицию, что свободная воля не присуща человеку имманентно — не дарована Демиургом, но была украдена вместе с Плодом Познания. Внутренняя логика подобных прозрений может показаться неубедительной, однако только так объяснима та подозрительность, с которой христианская церковь, а затем и государство относились к манифестациям человеческой свободы, трактуя их то как ребяческие шалости медленно взрослеющего человечества, то как инсинуации некоторых не вполне дифференцированных тёмных сил…»

Чтение давалось Софье с трудом, и не только потому, что едва ли не каждое слово приходилось сверять с интернет-толмачами, хотя и это раздражало.

Чем глубже барышня вгрызалась в текст, тем больше ей казалось, что посреди бушующей весны её заперли в душной университетской аудитории, заставив слушать трёхчасовую лекцию по римскому праву — предмету столь же скучному, сколь и бесполезному.

Нет, совсем не по-весеннему трепала нынче метель жестяную кровлю, не апрельское солнце играло морозной росписью на стёклах, однако если ты влюблена, то в душе твоей всегда зацветает сирень и радостно щебечут птицы.

Сегодня вечером у Софьи свидание с Андреем — далеко не первое, но ничуть не менее волнительное, чем прежние. Всеми мыслями Софья уже была там, со своим возлюбленным, а не в этой дурацкой книжке, где если что-то и понятно, то крайне безрадостно.

Но прочитать нужно хотя бы пару глав, иначе Андрей может обидеться — надуется букой, слова из него не вытянешь.

»…претензии христианского клира на роль духовных опекунов человечества не могут, однако, считаться обоснованными, — механизмы формирования церковной элиты непрозрачны, а её компетенции сомнительны. Говоря же о русской элите, как церковной, так и светской, необходимо отметить, что она, помимо прочего, поражена крайней формой социального эгоизма. Ради собственного народа — тех, кого стремимся опекать, — мы, пожалуй, не готовы даже перейти с чёрной икры на красную, не говоря уже о более серьёзных жертвах…»

Софья задумалась. Где-то далеко, должно быть на Садовом, жалобно стонала сирена «скорой помощи», и как-то вдруг сделалось невыносимо стыдно за собственное равнодушие. Вот сидит она в модном клубе, пьёт лавандовый латте, мечтает… А ведь кому-то сейчас плохо, к нему мчатся врачи и успеют ли, сумеют ли спасти? Как много вокруг боли и несчастий, которых порою даже не замечаешь! Андрей не такой, он чуткий, отзывчивый. Наверное, и полюбила его Софья именно за это. А то, что красавчик, так не портит его красота, в отличие от чёрствых и смазливых тусовщиков-сердцеедов.

Вой сирены меж тем приближался, но Софья уже позабыла о ней. Хотелось выйти на улицу, забраться на башню Соборного Дворца и кричать о любви во весь голос, чтобы все на свете узнали об их невероятном счастье!

Софья и хотела этого, и боялась. Жаль, Инга надолго уехала в Питер — единственный человек, которому можно доверить самое сокровенное. А с кем ещё секретничать? Не с Гариком же, в конце концов, — тот, чего доброго, на смех поднимет.

Витая в заоблачных высях, Софья потеряла счёт времени. Давно уже смолкла сирена за окнами, кофе успел остыть, а она словно бы заблудилась меж явью и сном. Даже громкий скандал в клубной гардеробной казался отзвуком другой вселенной. Очнулась Софья только тогда, когда кто-то, подкравшись из-за спины, выхватил книжку из её рук.

К выходкам Кристины, как ни старайся, а не привыкнешь, хоть за двадцать лет, хоть за целую вечность.

— Привет, подруга! Какая интересная у тебя брошюрка! Где взяла?

— Ну… Один знакомый почитать дал, — Софья почувствовала, что краснеет, — ты его не знаешь…

— Знакомый? Библиотека Филиппа Трубецкого, — щурясь почти как её мать, прочла Кристина на форзаце. — Ты общаешься с духами? И они снабжают тебя запрещённой литературой? Он ведь умер, когда мы ещё в куклы играли!

Потёртый экслибрис там действительно был, но Софья в него не всматривалась, и совершенно напрасно. Теперь стало понятно, откуда у Андрея книжка, — от Риты конечно же! Сам он не уставал повторять, что ревность — низменное буржуазное чувство, а с Ритой они только товарищи. Однако уже эта настойчивость выглядела подозрительной.

Кристина тем временем, чуть повертев книжку в руках, швырнула её на столик, а сама устроилась напротив.

— Хамло тупорылое! Скотина! — прошипела она, повернувшись к гардеробной. — В хитровских шалманах прислуга и то вежливее!

— Крис, какая муха тебя сегодня укусила?!

— Я сама сейчас кого-нибудь покусаю, — уже без прежнего раздражения ответила Кристина и погрузилась в изучение меню, — нашли, с кем связываться…

Читала она так, словно её неделю не кормили, — нервозно, но въедливо — страницу за страницей, от корки до корки.

— Так… Трюфели у них отстойные… Это тоже…

Зная Кристину почти всю жизнь, Софья наперёд знала, что будет дальше. Сначала подруга обхает всё меню, закажет из него половину, а затем с удовольствием стрескает, и главное — без каких-либо последствий для фигуры.

— Чего изволите, барышни?

Подоспевший лакей хоть и старался держаться невозмутимо, но на Кристину поглядывал с опаской.

— У меня аппетит пропал от вашего сервиса, — с желчной ухмылкой огрызнулась та. — Впрочем… Принеси-ка мне порцию мороженого с миндальными трюфелями, кусочек киевского торта да чашку горячего шоколада с перцем. И пепельницу замени! А то не клуб, а свинарник какой-то!

— Будет исполнено, барышня, — лакей со всей доступной учтивостью поклонился и повернулся к Софье. — Вам?

— Мне латте повторите, пожалуйста.

За Кристину нередко приходилось краснеть. Наверное, оттого они и общаются меньше в последнее время. В детстве с нею было интересно, чего они только не отчебучивали вместе — скучать не приходилось! Кристина всегда верховодила, но и Софья старалась не отставать. Скольких гувернанток они довели до слёз! Сколько крови испортили менторам в гимназии!

Сейчас все те проделки казались милыми и безобидными — озлобленность и цинизм появились в Кристине позже.

— Как-то ты сегодня скромно, — не без ехидства заметила Софья. — Всего три блюда… Не твой уровень, тебе не кажется? Или принялась наконец фигуру беречь?

— Ещё чего! — бросила Кристина, закуривая. — Пускай она сама себя бережёт, у неё неплохо получается! Просто я на минуточку. Дел невпроворот.

Выглядела она действительно несколько измученной: то ли к сессии готовилась, что на Кристину не похоже, то ли ещё чего… Поинтересоваться Софья не успела, подруга сама полезла с расспросами.

— А ты, должно быть, решила нигилисткой заделаться?

На Софью она смотрела с нескрываемым подчёркнутым любопытством и какой-то слишком уж таинственной улыбочкой.

— С чего ты взяла?

— Мне латте повторите, пожалуйста, — передразнила Кристина и кивнула на книжку. — Начитаешься подобной ереси и начинаешь с холопами любезничать! Правильно эту крамолу запрещают. Я бы…

— Так ты читала?

— Нет, конечно! Мне-то зачем?! Или я не догадываюсь, что там написано? Социальная справедливость, ля-ля тополя…

— А откуда знаешь, что книжка запрещённая? Я, например, не знала… Вряд ли бы князь Трубецкой стал держать у себя запрещённую литературу…

Разумеется, Софья солгала, не особо, впрочем, надеясь, что подруга поверит.

— Ага, в макулатуру бы сдал! — Кристина издевательски кивнула. — Однажды предки что-то такое перетирали про эту Аксакову…

— А что говорили?

— Ой! Я уже не помню! — Кристина поморщилась. — Далась она тебе! Сумасшедшая старушенция… Давно, небось, ласты склеила где-нибудь под Баден-Баденом!

Когда принесли заказ, обошлось без эксцессов. Кажется, тема разговора интересовала Кристину гораздо больше, чем та стремилась показать, — до такой степени, что на всё прочее она перестала реагировать.

— Я всё понимаю, — продолжала Кристина, уплетая мороженое, — но откуда у тебя книжка из библиотеки Филиппа Трубецкого? Или у тебя появилась новая подруга? — в голосе сквозила обида. — В случайные руки книжка попасть не могла…

Изображать обиженку Кристине всегда удавалось на славу.

Тема была опасной, но Софье и самой хотелось поговорить о Рите — вдруг что-нибудь новенькое всплывёт.

— Если ты про Бенкендорф, то нет, — Софья равнодушно пожала плечами. — Я с ней даже не знакома. Слушай, а почему я её по гимназии не помню? Она, наверное, старше нас, но не сильно же?

— Так она с нами и не училась. Она в Староконюшенном училась. В гимназии для шибко умных, а не для таких дебилов, как мы.

Софья едва сдерживалась, чтобы не засмеяться, глядя, как подруга истекает желчью.

— А ты зря лыбишься! У Бенкендорф тоже есть чему поучиться.

— Чему же, например?

— Ну как… Ни кожи, ни рожи, а парни вокруг неё толкутся, точно мошкара на болоте! Третий сорт, конечно… Однако, при нашем-то безрыбье, любой вяленный пескарь в дело сгодится. А потом на тысячу слюнтяев один толковый парень наверняка попадётся…

Софью будто бы кипятком ошпарили — от вспыхнувшей ревности даже потемнело в глазах.

«Крис права, — думала она, сжав кулаки до хруста, — Андрей либо врёт, либо по наивности сам не понимает, что происходит!»

— Ты думаешь, ей это надо? — с дрожью в голосе спросила Софья. — Она ведь у нас мир спасает.

— Я тебя умоляю! Мир она спасает! — Кристина фыркнула. — Разумовская, не будь идиоткой! Она же типичная хищница! Мир она хочет не спасти, а трахнуть! И, по возможности, весь!

«Бывают же такие стервы! — в сердцах негодовала Софья. — Сегодня же нужно положить этому конец! Пускай выбирает: или я, или эта лицемерка!»

Она попыталась закурить, но руки предательски тряслись.

— Что с тобой, Сонь? — Кристина заботливо угостила её огнём. — Как-то ты раскисла, подруга… Или у тебя завёлся какой-нибудь симпатяшный нигилистик? Маленький глупый карасик, который подплыл слишком близко к зубастой акуле?

— Никого у меня нет! — нервно отмахнулась Софья и поняла, что теперь уже выдала себя окончательно.

Большинство общих знакомых считали Кристину дурочкой — избалованной и недалёкой дочерью влиятельных родителей — пустышкой. Однако Софья-то знала, что это не так. Кристина лучше всех решала задачки в гимназии, и её поступление на мехмат было отнюдь не блажью, как могло показаться. А уж талант интриганки она впитала с молоком матери — той самой, что держала под каблуком не только собственного мужа, но вместе с ним и всю империю.

Просто в какой-то момент Кристина научилась скрывать свой изощрённый змеиный ум, да так мастерски, что даже Софья иногда задумывалась, а не поглупела ли подруга за эти годы?

Конечно, Кристина могла не знать, где находится Павлодар и на каком дереве растут миндальные трюфели, но соображала получше иных записных умников.

Надеяться, что сейчас она не сложит два и два, было бы слишком наивно.

— Не хочешь, не рассказывай, — разумеется, Кристина обо всём догадалась. — Но я тебе как подруга говорю, если он связался с Бенкендорф, то уведёт она его у тебя. Хотя бы прикола ради. Такая уж у неё гадкая натура…

Тему нужно было срочно сворачивать. Софья уже потихонечку приходила в себя, но знала, что может разреветься в любой момент.

— А помнишь, — вкрадчиво поинтересовалась она, — что ты тоже собиралась мир спасать?

— Я?! — Кристина прыснула. — От кого же?! С этого места, пожалуйста, поподробнее!

— Помнишь, перед каким-то Рождеством… Давно, ещё в детстве, мы с тобой писали письмо дедушке Распутину… Помнишь?

— И что же я попросила? Дробовик? Чтобы убить всех плохих людей?

— Не-а. Ты попросила волшебное кольцо, которое исполняет желания. Сказала, что с этим кольцом ты всех на свете сделаешь счастливыми…

Теперь что-то неладное творилось с Кристиной. Она сидела с широко открытыми глазами и, вертя меж пальцами дымящуюся сигарету, отрешённо смотрела в пространство.

— Крис! Ты в порядке?!

— Только где же его носило все эти годы? — с какой-то особенной злобой прошипела она. — Где ж его носило…

— Кого носило?

— Распутина…

— Не знаю, — в недоумении ответила Софья. — Наверное, был занят…

Глава 33. Вода в ступе

2 января 2017 года. Вторая половина дня. Санкт-Петербург. Старый Петергоф.

«В пору к психиатру на приём записываться, — с мрачной иронией думала Ольга, глядя в густеющий заоконный сумрак. — Совсем уже крыша поехала!»

Смешно сказать! За спиною две диссертации, десятки научных статей, принесших всероссийское и мировое признание, — блестящая карьера, если без ложной скромности, а она всё никак не может забыть дурацкий эпизод из далёкой студенческой жизни — проваленный экзамен в третьем семестре. Казалось бы, столько лет прошло — можно и успокоиться! Однако же не тут-то было! Словно воздаянием за неведомые грехи, воспоминания тревожили снова и снова, навязчивыми снами выныривая из подсознания.

Кошмары являлись не часто — как раз в те времена, когда Ольга оказывалась на перепутье. Будто бы она сама искала встречи с профессором Веневитиновым, чтобы тот вылил ей на голову очередной ушат ледяной воды.

Ни разу не повторившись в мелочах, действие развивалось всегда по одному и тому же сценарию. И персонажи оставались прежними — юная студентка и её дотошный экзаменатор в огромной, холодной и абсолютно пустой лекционной аудитории.

Сегодняшние видения выдались особенно яркими — сон перемешался с реальностью, грань между ними исчезла.

— И всё-таки вы безнадёжны, барышня, — Веневитинов тяжело вздохнул. — Со всей безысходностью гёделевской неполноты… Даже мои аквариумные рыбки демонстрируют подчас более глубокие познания. Может быть, вам действительно следовало поступать в Горный институт? Стали бы крепким инженером, проектировали бы машины для глубокого бурения… В любом случае в университете вам делать нечего.

Его колючее, всегда насмешливое лицо сейчас искрилось таким сарказмом, что невольно захотелось упрятаться под стол.

— Но вы ведь даже не заглянули в мою работу! — превозмогая дрожь, Ольга пыталась выглядеть уверенной. — Там ведь всё объясняется!

— Вы полагаете, я получаю эстетическое наслаждение, любуясь вашими детскими каракулями? — надменно прищурившись, он покосился на стопку исписанных Ольгой листков. — Палка, палка, огуречик, вот и вышел человечек! Что это у вас за многорукие уродцы?! Бог Шива и присные? Вы черпаете вдохновение в Бхагавадгите?

— Гекатонхейры, — краснея и запинаясь, пролепетала Ольга. — Это из греческой мифологии…

— Ах, гекатонхейры! Право слово, никогда бы не догадался! Однако если вам так дорого античное наследие, то почему бы не обратиться к более солидным источникам? Греки, как-никак, открыли «золотое сечение», теоретически обосновали работу лебёдки и рычага, изобрели паровую машину…

— Паровую машину?! — удивилась Ольга. — Но мне кажется…

— Послушайте, барышня! Мне совершенно безразлично, что вам кажется. Извольте отвечать по существу! — он строго приподнял брови. — А если вы намереваетесь толочь воду в ступе, то извольте делать это в другом месте.

— Я не хочу… толочь воду в ступе…

— Неужели?! — Веневитинов продолжал глумиться. — А вдруг как раз в этом ваше призвание? Вдруг это именно то, что вам нужно? Вот вы постулируете наличие у атомного ядра внутренней структуры, а какие у вас для этого основания? Вы считаете, что все ядра однотипны и состоят из нескольких ядер водорода, только за счёт этого, дескать, достигается многообразие химических элементов. Воля ваша, — он равнодушно пожал плечами. — Но ведь это же абсурд! Над вами потешаться станут! Электростатика разрушит такое ядро в единый миг! Или вы так и не выучили уравнений Максвелла?

— Я же как раз об этом и пишу! — Ольга вскочила с места. — Проблема решается введением нового фундаментального внутриядерного взаимодействия, которое…

— И это вам подсказало ваше воспалённое воображение? Или весёлая троица из греческих сказок? — он вновь обречённо вздохнул. — Как говаривал старина Оккам, не плодите сущностей сверх необходимости! Я понимаю, что авторитеты нам не указ, но физика, знаете ли, наука экспериментальная. Загляните в таблицу Менделеева, если верить вашим бредовым построениям, то атомные массы всех элементов должны быть кратными массе водорода, а это категорически противоречит фактам.

«Значит, всё-таки прочитал…» — Слабое утешение, поскольку крыть-то было нечем.

Ослеплённая стройностью своих идей, Ольга и предположить не могла, что может так нелепо сесть в лужу.

— Молчите? — открыв её зачётку, Веневитинов уже тянулся в карман за авторучкой. — Боюсь, что даже на троечку вы сегодня не наработали…

— Погодите! — Ольга цеплялась за соломинку. — Вспомните, ведь после Максвелла лучшие умы бросились на спасение принципа относительности! Бросились спасать изящество и фундаментальность от унылого и неверно понятого эмпиризма!

— Спасали, спасали да не выспасали… Ну и к чему это привело? К полной неразберихе и появлению целого вороха псевдонаучных теорий. Теперь всякий неуч из заштатного патентного бюро будет мнить себя великим теоретиком, а всякая троечница станет учить нас, как следует понимать эмпиризм!

— Но ведь они боролись! Боролись за красоту!

— Вот и вы боритесь! — Веневитинов улыбнулся, как-то на редкость мягко, почти без издёвки. — Но пока вы меня не убедили…

Золотое перо замерло в воздухе, так и не коснувшись зачётки, лицо профессора стало прозрачным, как дым, а ещё через миг Ольга проснулась.

Всё утро она просидела на собственной кухне, литрами поглощая кофе и бессмысленно таращась в распечатку таблицы Менделеева.

За стеной громко орали чьи-то дети, этажом выше, средь бела дня, кто-то организовал дискотеку — общежитие бурлило своей привычной суетой.

Как сотрудник университета, Ольга занимала пару небольших комнат с отдельной кухней и санузлом — площадь, на которую обычно селили два семейства аспирантов или старшекурсников.

Жила Ольга одна, но даже грохот сковородок прямо над ухом не помешал бы сейчас её глубоким раздумьям.

— Никель… пятьдесят восемь и семь… цинк с медью и того хуже, — безнадёжно повторяла она, — Веневитинов, как всегда прав…

Конечно же, Ольга понимала, что воображаемый профессор тут совершенно не при чём, а его устами с нею говорило её собственное подсознание. Понимала она и то, что на теории, казавшейся столь перспективной, теперь можно ставить жирный крест.

Библейским пророкам было проще — с ними напрямую общался сам Господь. В распоряжении Ольги имелся всего лишь Веневитинов, чьи туманные сентенции ещё требовалось расшифровать.

«Он что-то говорил про паровую машину… Нет, вряд ли…»

Прежде подобные сны всегда содержали подсказку или хотя бы намёк на правильное решение. Нынче же намёками и не пахло — подсознание безжалостно отделало Ольгу кнутом, а на пряники не расщедрилось.

«Где-то вы теперь, мой строгий наставник?..»

Вещие кошмары своим чередом, а наяву Ольга вспоминала Веневитинова с какой-то особенной грустью.

В последний раз они виделись в университетском кафе спустя год или два после того злополучного экзамена, то есть лет семь назад. А потом он исчез — ни слуху, ни духу. Поговаривали, что наш скромный профессор водил дружбу с какими-то очень важными шишками, чуть ли не из министерства. Дескать, это его в итоге и погубило. С чиновничьей мелюзгой он вёл себя заносчиво, даже вызывающе, вот и нарвался, мол, на кого-нибудь, чьи покровители ещё выше. Нашла, как говорится, коса на камень — из университета его выжили.

Версия выглядела не слишком убедительной. Вместе с Веневитиновым исчезли его публикации в научной периодике, как отечественной, так и зарубежной. Однако, чтобы окончательно забросить науку, нужны причины повесомее увольнения со службы. Тем более человеком он казался достаточно состоятельным и едва ли зависел от скудного профессорского жалованья.

Слухам Ольга не верила, что, впрочем, не помешало ей от души позлорадствовать. Но это тогда…

С годами её отношение к Веневитинову заметно переменилось.

Глубоко погрузившись в раздумья, Ольга чуть не забыла, что на три часа дня записана сегодня в парикмахерскую. Благо, аккурат без четверти, у кого-то из соседей на редкость мерзко и громко затарахтел будильник.

Идти недалеко — до соседней общаги. Ольга наспех заглотила остатки холодного кофе, оделась и побежала стричься.

Погода в Питере совсем испортилась: мокрый снег, гололедица, порывистый ветер с залива, пронимающий до костей.

Несмотря на ненастье, у входа в общежитие ошивалась парочка каких-то мутных гопников. Заметив Ольгу, они недвусмысленно переглянулись и, чуть помешкав, двинулись вслед за ней.

Память Ольгу никогда не подводила, и она готова была поклясться, что никогда прежде не видела этих типов в студгородке. Да и вряд ли, с такими-то рожами, они могли иметь отношение к университету.

«Неужто Яшины дружки?! — предположила Ольга. — Этого мне только не хватало! Отовсюду ведь достанет со своей братской опекой!»

Выросшая на Молдаванке, она успела хорошо изучить повадки таких людей и никакой угрозы или агрессии с их стороны сейчас не чувствовала.

«Ну и пусть себе ходят, раз им дома не сидится…»

В парикмахерской Ольгу встретила толстая бесформенная тётка с вороньим гнездом вместо причёски.

«Зулейха Эрастовна Комяго» — золотыми буквами сверкало на бейджике.

— Вы у меня по записи? — уперев руки в бока, строго поинтересовалась тётка. — На какое время?

— Да. Сендерихина. На три часа.

Зачем вообще была нужна какая-то запись, Ольга не понимала. Желающих постричься у Зулейхи Эрастовны не наблюдалось — огромный зал на восемь кресел безнадёжно пустовал. Студенты — народ не слишком состоятельный, а платить без малого пять рублей за поход в парикмахерскую — это уже непростительное мотовство.

Ольга тоже предпочитала стричься у соседки по этажу, но в честь завтрашней пресс-конференции решила нарушить традицию и пожертвовать частью бюджета.

— Проходите, милочка, располагайтесь, — тётка заметно подобрела. — Не желаете ли кофе?

Если говорить начистоту, то кофе Ольга не желала — он уже тёк из ушей, но и отказываться было невежливо.

— Спасибо! С удовольствием!

— Вот и славненько! Я сварю, а вы пока журнальчики полистайте. Может, и себе причёсочку подберёте.

Модного глянца имелось здесь с избытком. Раздевшись и устроившись в кресле у столика, Ольга поняла, что быстро выбрать не получится, — глаза разбегаются. Если уж и тратить огромные деньги, то на что-нибудь по-настоящему стильное.

Пока, подобно лабораторной центрифуге, взахлёб ревела кофемолка, пока зал наполнялся ещё с утра опостылевшим запахом, Ольга придирчиво перебрала почти все здешние журналы.

«Проще разложить в ряд функцию Дирихле, чем решить, в чём пойдёшь на вечеринку…»

Один из них, пожалуй, самый гламурный, лежал чуть поодаль, и в руки попался последним. Едва взглянув на обложку, Ольга сразу же поняла, как выглядит причёска её мечты.

И это при том, что её обладательница особых симпатий не вызывала — самовлюблённая светская кукла, всеми силами изображающая надменную холодность, — слишком вычурной казалась её красота, чтобы быть человеческой и человечной. Бриллианты в её колье выглядели вполне настоящими, сама же барышня — насквозь фальшивой.

«Странно… Где я могла её видеть? — мысль занозой застряла в мозгу. — Но ведь точно видела и совсем недавно!»

Что-то неуловимо знакомое проступало сквозь резкие черты её мраморного лица и не давало покоя. Но память отказывалась подчиняться, Ольга лишь без толку всматривалась в портрет, почти как давеча в таблицу Менделеева.

— Эка, на что вы замахнулись! — прокряхтела Зулейха Эрастовна, ставя на стол приготовленный кофе. — На «Butler»! Там у них только высший бомонд!

— Можете сделать, как у неё? — задумчиво кивая в журнал, поинтересовалась Ольга. — Или это дорого?

— Да нет… Строго по прейскуранту, — всё так же, подперев бока руками, тётка пристально рассматривала Ольгу. — А вам оно надо?

— В смысле?!

— Милочка, вы на каком курсе учитесь?!

«Начинается! Маленькая собачка — всю жизнь щенок!»

Большинство женщин впало бы в экстаз, услышав подобное. Ольгу ситуация бесила — когда профессор университета выглядит инфантильным подростком, то это, как минимум, вредит субординации. Ещё в детстве её пытались дразнить полторашкой и наверняка затравили бы, не будь у Ольги старшего брата, который, чуть что не так, сразу же бьёт в челюсть, а только потом переходит к увещеваниям.

Ольга и сейчас хотела возмутиться, но вместо этого зачем-то соврала.

— На третьем, а что?

— Вот и наслаждайтесь вашей молодостью, пока дают! А пучок вас состарит. Сделает из вас тридцатилетнюю мегеру!

«Вот и славненько! — мысленно передразнила Ольга парикмахершу. — Буду хотя бы на свой возраст выглядеть!»

— Ну её же не старит, — она вновь кивнула на барышню с обложки. — Совсем нисколько…

— Х-ха! Будь у меня её деньжищи, и меня бы ничего не старило!

— А кто это? — в надежде на разгадку спросила Ольга. — Какая-то актриса?

— Милочка, вы с луны свалились?! Это же Кристина Сперанская!

Имя ровным счётом ничего не говорило. В ответ Ольга лишь пожала плечами — впервые, мол, слышу.

— Точно с луны свалились! А про княгиню Волконскую вы что-нибудь слышали?!

— Про неё слышала…

— Дочурка это ихняя!

«Час от часу не легче!»

Ольга прекрасно понимала, что нигде и ни при каких обстоятельствах не могла пересекаться с дочерью всемогущей княгини, но память настойчиво твердила об обратном.

— Вот ведь как получается, — парикмахершу явно тянуло пофилософствовать. — У всех нас две руки и две ноги, а возможности разные…

— Две руки? — отрешённо переспросила Ольга. — Вы сказали «две руки»?..

— А вы, милочка, встречали сторуких людей? Должно быть, у себя на Луне…

Попивая кофеёк, парикмахерша ещё долго рассуждала о социальной справедливости и судьбах Отечества, но все её слова пролетали мимо. Ольга напрочь позабыла и о смутно знакомой барышне из модного журнала, и о её влиятельной мамаше, а думала только об одном — о своей теории строения ядра.

Человеческий разум — инструмент деликатный, это не фомка и не долото. Одному только богу известно, какие потаённые механизмы заставляют его работать. Но работает он всегда — даже когда ты спишь или читаешь комиксы, — лишь бы не вхолостую. Падает ли на голову яблоко, снится ли тебе твой старый учитель — разум не пропустит ни единой подсказки, при условии, однако, что у него есть цель. Умение ставить подобные цели как раз и называется гениальностью.

«Что делает человека человеком? Две руки и две ноги? — спрашивала себя Ольга. — Что делает кислород кислородом? С какой стати я решила, что химические свойства определяются составом ядра?»

Яблоко уже сорвалось с ветки, открывая дорогу новым идеям.

«А вдруг существует несколько видов кислорода, различных по составу ядра, но не отличимых по химическим свойствам? И что тогда?..»

А тогда атомные массы в таблице Менделеева являются величинами не точными, а усреднёнными по всем видам. Но как это проверить?

— Милочка, вы меня слушаете?! У вас кофе простыло!

— Ой! Извините…

— Вы точно хотите, чтобы я сделала из вас мегеру? — поинтересовалась Зулейха Эрастовна, на что Ольга рассеянно кивнула. — Тогда пожалуйте в кресло. Хватит уже воду в ступе толочь.

«А вдруг это именно то, что вам нужно? — отозвалось подсознание ехидным голосом Веневитинова. — Конечно же! Центрифуга!»

Из парикмахерской Ольга выскочила пулей, даже не досушив голову, и прямо у входа, на виду у давешних гопников, схватилась за мобильный телефон. До синевы продрогшие, они по-прежнему толклись неподалёку и, казалось, ловили каждое её слово. Прятаться от них Ольга не собиралась — много чести.

— Да, Оль, привет! — почти сразу донеслось из трубки. — Что-то случилось?

— Привет, Федь. Ничего страшного, просто кое-какие идеи возникли… Ты не мог бы сейчас приехать ко мне в Петергоф?

— Слушай, я сегодня не могу… Ты только не обижайся… Мне ведь ещё нашу установку доделывать, а платы, которые твой лаборант привёз, они же ни к чёрту не годятся. Пришлось как-то самому выкручиваться… А ещё же выспаться надо перед завтрашним мероприятием…

— Конечно, Федь, конечно. Без обид. Тогда скажи, если бы тебе нужно было разделить смесь по фракциям плотности, что бы ты стал делать?

— Разные способы есть… Но проще всего какой-нибудь химический придумать.

— А если химического нет?

— Так не бывает. Химический способ есть всегда.

— Федь, забудь про химию! — Ольга начинала злиться. — Считай, что нет!

— Ну, не знаю… А какие расхождения по плотности?

— Думаю, не меньше пяти процентов.

— Хорошая центрифуга должна взять, — секунду он помешкал. — Да, наверняка возьмёт.

— Спасибо, Федь! Тогда до завтра?

— До завтра.

Осадочек от разговора всё-таки остался.

«А вот Макс бы приехал, — с досадою думала Ольга, — все дела бы задвинул и приехал. Только толку-то от него сейчас… Тут руки нужны, а у Макса они не к тому месту привинчены…»

Доведись Ольге писать на Федю характеристику, то вряд ли в ней нашлось место чему-то негативному — Федя был идеальным сотрудником и, в отличие от Макса, никогда ничего не срывал. Приятный человек, классный специалист… Однако временами мелькало в нём нечто такое, чего словами не выразишь. Нет, не отталкивающее, но тревожное и тревожащее.

Это Макс пыжился, нагоняя на себя таинственности, а на деле читался как открытая книга. Федя же, хоть и казался своим в доску, напротив, был скрытным и каким-то эмоционально отстранённым. Они уже почти год работали вместе, а Ольга абсолютно ничего о Феде не знала — ни о его личной жизни, ни о каких-то иных его интересах, помимо их совместного проекта.

Однажды Макс по секрету насплетничал, что видел Федю с какой-то сумасшедшей байкершой. Смешно, конечно, и это объясняло бы Федину скрытность. Вот только верилось с трудом.

Совершенно случайно Ольга узнала, что Федя носит при себе фотографию другой девушки, — едва ли похожей на то чучело, что описывал Макс.

Как будто ничем не примечательная блондиночка, но твёрдости её взгляда хватило бы на дюжину мужчин.

Впрочем, личная жизнь сотрудников Ольгу не слишком заботила, чего не скажешь про их научные интересы.

Будучи сугубым практиком, Федя с большим подозрением относился к любым абстрактным теориям — Горный институт, как-никак. Однако в последнее время Ольга часто заставала его за чтением статей по трансмагнетизму — новой теме, от инженерной практики весьма далёкой.

Вне всяких сомнений, Федя работал над каким-то своим проектом, но ни разу даже не упомянул о нём, и это, конечно же, задевало.

Внезапно Ольга поймала себя на мысли, что уже битых пять минут просто стоит и мёрзнет на ветру.

Нужно было торопиться.

Если не транжирить время попусту, то уже к утру можно получить результат. И какой!

А значит, пришла пора звонить начальству. Озябшие пальцы вновь застучали по кнопкам, и в трубке запели гудки.

— Суханов у аппарата.

— Добрый день, Александр Николаевич.

— Оль, это вы?

— Да-да-да. Простите, что беспокою, но мне нужна дистиллированная вода.

— Оль, а почему вы мне по этому поводу звоните? Пойдите к завхозу и возьмите, сколько вам нужно.

— Видите ли… Мне нужно много. Сколько у нас есть?

— Не знаю… Литров пятьсот…

— Тогда мне нужна вся.

— Пятьсот литров?! — проревели из трубки. — Но зачем?!

— В ступе толочь…

Глава 34. Лиговские трущобы

2 января 2017 года. Вторая половина дня. Санкт-Петербург. Окрестности Лиговки.

Глаза отчаянно слезились — то ли от ветра, ледяного и промозглого, то ли от внезапно нахлынувших воспоминаний.

Паша не считал себя человеком сентиментальным, но сегодня, видать, случай особый. Более тридцати лет назад где-то здесь, в Лиговских трущобах, он и появился на свет, растревожив своими воплями обитателей дешёвой ночлежки.

В Питере с тех пор Паша не был, да и не особо стремился. По беспутной матушке своей не скорбел, даже на папашу-мерзавца зла не держал — нашлись дела поважнее, нежели быльё ворошить.

А вот поди ж ты! В кои-то веки явился, и придавило нечаянной соплёй!

Стоя посреди заплёванного двора, с трепетом глядя на почерневшие от сырости фасады, грязные окна, где едва теплилась жизнь, Паша уже не гнал минувшее, но предавался ему без остатка.

Пылкая и влюбчивая гимназистка сбегает в Петербург с заезжим балетмейстером — чем не сюжет для бульварного романа? Блеск богемной жизни, реки шампанского, цыгане с медведями… Страниц бы на пятьсот хватило. Любовь, ревность, скандалы… Снова любовь… Однако финал сей драмы столь же уныл, сколь и предсказуем.

Брошенная бывшим любовником, не вынеся нищеты и позора, несчастная наложила на себя руки. В подробности Пашу не посвящали, но отчего-то он всегда считал, что матушка утопилась. Так уж в этом городе заведено — здесь либо топятся, либо топят.

Кому-то финал, а кому и начало. Ребёнка, плод греховной страсти, усыновил брат покойной, нижегородский помещик Афанасий Степанович Кайсаров, — коллежский асессор, столп общества и образец благочиния, а по сути своей — полное ничтожество.

На Пашу ему было глубоко плевать, его участие в жизни племянника сводилось к еженедельным душеспасительным беседам о грехе и добродетели. Всё остальное время Афанасий Степанович заседал в комитетах, присутствиях и на пленумах масонских лож.

И так ведь облагодетельствовали сиротку сверх меры! Чего ж ещё-то?!

Впрочем, жаловаться взаправду грешно. Детство прошло пусть скучновато, но вполне безоблачно. Нужды Паша не знал, образование получил достойное.

Он даже два года отучился на химическом факультете Казанского университета, откуда его благополучно выперли за махинации со студенческой кассой взаимопомощи.

Ни до, ни после Паша не попадался, а своё первое крупное дело провернул ещё будучи гимназистом.

Не так чтобы совсем крупное, сейчас вспоминать смешно. Но ведь пять кусков поднял — весьма недурственно для желторотого сосунка!

Двор заносило снегом, метель расшвыривала мусор по углам. Побрякивали пустые бутылки, обрывки газет птичьими перьями парили над землёй и шелестели, точно страницы потрёпанного фолианта, — книги, в которой записана его лихая судьба…

С газет-то всё и началось. Однажды Паша скупил у разносчиков целых три дюжины номеров «Нижегородского вестника», объяснив дядюшке, что в гимназии велели изваять бюст Распутина из папье-маше. Убедившись, что потраченный рубль ушёл на благое дело, Афанасий Степанович тут же забыл о газетах. А вот Паша не забыл — надёжно их припрятал и целый год ждал.

Всё гениальное просто! Именно этим номером публиковались таблицы розыгрыша денежно-вещевой лотереи Нижегородской ярмарки, проводимой, как известно, во второй половине сентября.

Дня за три до очередного розыгрыша Паша устроился чернорабочим сразу в несколько почтовых отделений и до поры прилежно выполнял свои обязанности — в основном мусор выносил, что целиком соответствовало его планам. Везде Паша представлялся вымышленными именами. То он Аркаша Башмачкин, то Боренька Иегуда.

Документов с него нигде не спрашивали, откуда у мальца документы?! А Нижний Новгород — это же не деревушка какая-нибудь, ищи его потом, свищи!

Дальше дело нехитрое: подменить на стендах свежие таблицы прошлогодними да собрать урожай по мусорным корзинам — без малого полторы сотни выигрышных билетов.

Так Паша заработал свои первые деньги, хотя сами по себе они никогда его не интересовали. Лохов на свете предостаточно, и, покуда жив хоть один из них, с голодухи Паша не помрёт.

Игра ума, дерзость, азарт — вот его стихия! Шум адреналина в крови да слава, бегущая следом…

Это Пашка-Каин продал в утиль мост через Волгу! Это Пашка-Каин увёл у блатных воровской общак!

Нехило он тогда уркаганов рылом в дерьме извозил, долго им перед своими же отмываться пришлось. Они даже слух пустили, дескать, общак вернули, а самого Пашу на куски порезали!

Руки у них коротки! Однако и это весьма кстати.

Нет больше Пашки-Каина! Сгинул. Есть барон фон Крюденер — блистательный аристократ, учёный с мировым именем. А то ли ещё будет!

Лелеял Паша одну мечту — заветную и почти недостижимую, такую, от которой перехватывает дух и мурашки по коже, — развести на бабло не кого-нибудь, а княгиню Волконскую!

Это вам не лопатники у фраеров отжимать! Даже воровской общак ребячеством покажется! После таких подвигов можно и на покой отправляться. Купят они с Лизонькой поместье где-нибудь в Суссексе, куда гэбня и урки не дотянутся, да примутся пчёл разводить.

Но прежде, чем планировать операцию, нужно обезопасить себя по всем фронтам, а стало быть — решить вопрос с Аксаковой.

«Ну, всё, господин барон, — Паша вновь обвёл взглядом окрестности, — хватит нюни развешивать!»

Странная получалась история. До скандала десятилетней давности Аксаковы почитались весьма уважаемым семейством, а жили в такой дыре!

Путеводитель по Петербургу с гордостью сообщал, что Лиговских трущоб давно нет, — район облагородили, с преступностью покончено. Верилось, однако, с трудом, особенно, глядя на всё это непотребство: продажных девок, торчащих на каждом углу, переполненные мусорные баки да запойного дворника, от которого за версту несёт ссаными портками.

И ведь Николаевская улица — это даже не сами трущобы, а их респектабельная окраина.

— Эй, любезный, — окликнул Паша дворника, — поди-ка сюда.

— Доброго здравия, барин! — тот едва плёлся, громыхая своей лопатой. — Чего изволите?

— Восемнадцатую квартиру знаешь? Кто живёт там?

— Как не знать?! Знаю! — дворник воссиял, почуяв щедрую подачку. — Никто, стало быть. Почитай десятый годок…

— Ты мне, братец, не юли! — Паша потянулся во внутренний карман, якобы за ксивой. — Не то быстро в Сибирь определю! Будешь там своей лопатой лязгать!

— Виноват, ваше благородие! — дворник вытянулся по струнке. — Дык, истинный же крест, никого нету!

— Врёшь, мерзавец! Нам всё известно! На квартире государственной преступницы регулярно собираются заговорщики, а ты их выгораживаешь?! — Паша схватил дворника за грудки. — Божиться вздумал! Признавайся, ты им ключи отдал?!

— Не губите, ваше благородие! — верещал дворник. — Отродясь у меня ключей не было! Не положено нам!

«Ключей у него нет. — Досадное открытие. — Значит, проникнуть в квартиру сегодня не получится…»

— На каторгу пойдёшь! За пособничество! — продолжал напирать Паша. — Рассказывай, кого видел?!

— Барышня давеча приходили. Интересовались. По всему видно, из смутьянов…

— Про барышню забудь! — для пущей убедительности дворника пришлось маленько встряхнуть. — Не было её! Ты понял?!

— Понял! Понял!

— Кого ещё видел?! Быстро вспоминай!

— Барыня приезжают… Не часто… Почитай, раз в месяц… Токмо одна она… Никого боле…

— Одна, говоришь?!

— Как есть одна! Невысокая, чернявая… На артистку похожа… Машина у ей дорогая…

То же самое он рассказывал Лизоньке, только за деньги. Пусть ничего нового, зато теперь этот сукин сын будет стараться абсолютно бесплатно — за страх и за совесть!

— А ты, дурья твоя башка, не задумывался, чего эдакая краля в вашей затхлой дыре забыла?! Почему не донёс, куда следует?!

— Ваше благородь… Я…

— Пока ты тут зенки свои заливаешь, они крамолу сеют! К террору подстрекают!

— Ваше благородь…

Живо, во всех красках, представилось, как Плевицкая вылезает из лимузина и, брезгливо прикрывая носик батистовым платочком, спешит на сборище заговорщиков сеять крамолу. Обхохочешься!

«Стоп! — одёрнул себя Паша. — А почему ты так уверен, что это она?! Только из-за того, что она артистка?! Из-за парочки двусмысленных фраз?!»

И можно ли шатенку Плевицкую назвать не как-нибудь, а именно чернявой? Едва ли…

— Артистка совсем тёмненькая? — уточнил Паша. — «Чернявая» это как?

— Как гудрон, ваше благородие! Как гудрон!

«Явно не Плевицкая… Пожалуй, журналистка даже больше бы подошла, и возрастом, и мастью. Как её там? Паскевич!»

Искать нужно среди тех, что на виду. Перебор, к счастью, невелик, а Паскевич повела себя на удивление странно. Стоило Паше завести разговор об Аксаковой, журналистку словно бы подменили. Тогда, утром на интервью, Паша решил, что она попросту испугалась излишне щекотливой темы. Знать она ничего не знает, заляпаться боится, но и щёки надувать не забывает.

А ведь её поведение можно толковать совсем иначе — как перемигивание между двумя посвящёнными, — дескать, мы-то с вами друг друга понимаем…

«Если я Крюденер, что именно я должен понимать?! Самому бы в лужу не сесть…»

Новая версия выглядела убедительнее прежней, хотя и сомнения оставались. Могло статься и так, и сяк. Однако, если журналистка действительно связана с Аксаковой, если именно она навещает пустующую квартиру, то лёгкой прогулки ждать не приходится. Это вам не дворник-забулдыга — на дуру она не похожа, цену себе знает.

Впрочем, шанс есть всегда. Главное — не спугнуть. Благо и повод для продолжения знакомства имеется: Паскевич ещё должна выслать текст интервью на утверждение.

— Ваше благородие, не губите! — дворник меж тем стремительно трезвел. — Христом богом молю!

Пришла пора сворачивать спектакль, не то окончательно прочухается, сам вопросы задавать начнёт — хлопот потом не оберёшься.

— Значит, артистка, говоришь? — хватку Паша ослабил, уронив бедолагу прямиком в сугроб. — Может быть, журналистка?

— Можа и журналистка, — дворник кое-как поднялся и вновь стоял навытяжку. — Я в их не разбираюсь, ваше благородие… Нам бы бабу попроще…

— Давно в последний раз приезжала?

— Вроде, надысь, — дворник задумался. — Не помню я… Мне получку аккурат в конце месяца выдали…

— Машина у неё какая?

— Большая, красная…

«Ещё один аргумент против старой версии. У Плевицкой-то машина серебристая…»

— Дурень! Марка какая?!

— Не разбираюсь я…

— Что ж ты, голубчик, ни в бабах, ни в машинах не разбираешься?! — Паша усмехнулся. — Прок-то от тебя какой?!

— Передок у ей высокий и фар цельных четыре штуки.

— Сам ты передок! «Ока», что ли?!

— Так точно, ваше благородие! — оживился дворник. — Она самая!

«А ведь вполне в духе Паскевич. Машина солидная, не из дешёвых…»

Необъяснимое пристрастие дамочек любого возраста к бронетанковой технике всегда Пашу умиляло, но тут уж ничего не поделаешь…

— Значит так, любезный. В следующий раз, как приедет, запишешь номера машины и бегом мне звонить, — Паша протянул дворнику визитку. — Только ревностным служением Отчизне ты сможешь искупить свою вину!

Палёную симку, как раз для подобных случаев, он купил у какого-то барыги на Невском, а пачку визиток заказал прямо в отеле. Ничего лишнего там не было — только российский герб и телефон — золотом по чёрному фону.

— А спросить-то кого, ваше благородие?

— Господина майора, — бросил Паша через плечо. — Там в курсе.

Небрежно помахивая тростью, он уже выходил со двора.

Домой, в гостиницу, Паша не спешил — оставались ещё проблемы, требующие своего разрешения. Прогулочным шагом, изображая туриста-ротозея, он брёл по Николаевской в самое сердце трущоб. Следом, не особенно даже скрываясь, волочился «хвост». По виду — типичная шпана, из безмозглых молокососов, которые только и умеют, что семки лузгать да гимназисток в тёмных переулках пугать. Спортивные штаны с оттопыренными коленками, бланш под глазом, заточка, выпирающая из-под толстовки, — всё при нём.

Паша срисовал его ещё по дороге сюда, у Пяти углов. Сперва решил, что показалось, но с каждой минутой сомнения таяли, пока не развеялись окончательно.

«Похоже, меня вознамерились ограбить, — с иронией отметил Паша. — Страшно-то как!»

На самый крайний случай в кармане имелся револьвер — старенькая, но надёжная «Барракуда», хотя вряд ли, конечно, дело дойдёт до пальбы.

Соваться во двор гопник не рискнул, видать, испугался шума дворницкой лопаты. Зато теперь, замёрзший и злой, был переполнен решимостью.

Темнеет здесь рано. Трёх часов нет, а уже фонари зажглись. Холод, метель, сумрак — вполне подходящий антураж для уличной драмы. Вот только зрителей многовато. Контингент, конечно, своеобразный, а легавые на Николаевскую вовсе нос не кажут — обмену любезностями и прямо на улице никто бы не помешал, однако местечко хотелось найти поукромнее.

Паша потолкался среди уличных торговцев, поболтал с ними о тяготах жизни и даже купил небольшого плюшевого медвежонка. Главным образом, вражью бдительность притупить.

Низшие приматы неизменно стремятся отождествить модальность с атрибутикой: если в руках у клиента букет цветов, то и сам он уподобляется цветку, если мягкая игрушка, то и сам он представляется эдаким пушистиком.

Выбрав наконец самую глухую подворотню, Паша свернул и тут же резко метнулся в сторону.

Дальше дело техники — сперва тростью под дых, чтобы вопил поменьше, затем по ногам. Каблуком в глаз, и, пока клиент хрипит, корчится да сопли кровавые глотает, можно спокойно его обшмонать.

Ничего интересного Паша найти не надеялся. Тем удивительнее было обнаружить у этого недоноска пухлый конверт с наличностью. Тысячи полторы мелкими купюрами, а промеж них — тетрадный листок, исписанный крупным, неровным почерком.

— «Здравствуй, милая сестрёнка», — прочёл Паша глумливым тоном. — Надо же, как трогательно! У обмылков вроде тебя ещё и сёстры бывают! Бедное человечество! Бедный наш генофонд!

На удивление лампочки здесь перебили ещё не во всех подъездах, света хватало. Но и чтением увлекаться не стоило — гопник продолжал трепыхаться.

— Отдай, сука! — прошипел тот, потянувшись за выпавшей из штанов заточкой, и тут же получил добавки в пах. — Больно, козёл!

— А ты чего хотел? Тайского массажа нахаляву? — ногою Паша отшвырнул заточку. — Я и делаю, чтобы было больно. Лучше скажи, у кого столько капусты отжал?

— Это не моё!

— Я знаю, что не твоё, — Паша пожал плечами. — Теперь моё.

— Отдай! Это с кичи малява! Реальный пацан сеструхе передал! Тебе за это бабло яйца оторвут! Оторвут и сожрать заставят!

— Мне?! — искренне удивился Паша. — Я-то тут причём?! Я сейчас твоей же заточкой тебе кишки выпущу и уйду отсюда спокойно. Кому надо, пускай ищут.

— Это Яшки-Раввина бабло! Слыхал про такого?! — гопник по-прежнему сидел на снегу, без устали шмыгал носом и утирался рукавом. — Он сявок вроде тебя одной левой давит! Как клопов!

— Так-таки «одной левой»?!

— Раввин самого Пашку-Каина в деревянный ящик пристроил! Вычислил и порешил! А Пашка-то тёртый калач был, по всей стране от братвы бегал! И тебя Раввин вычислит! Из-под земли достанет!

Давно Паша так не веселился — слёзы текли в три ручья, от смеха дыхалку свело.

Тем временем гопник лишь ошалело пялился на своего обидчика, не пытаясь хотя бы смыться.

А ведь момент выдался как нельзя лучше.

«Редкостный баран! Таких даже жалко…»

— Что же мне с тобой делать, чепушило? — Паша помог бедолаге подняться. — Легавым сдать, что ли?

— Блатного кореша фараонам сдавать?! — возмутился гопник. — Не по понятиям это!

— Тоже мне… Молоко на губах не обсохло! В гимназии себе корешей ищи! — Паша сплюнул. — Как звать-то тебя, убогий?

— Ништяк…

— Как?! — сил хохотать уже не было. — Чудны дела твои, господи!

— А чё такого?! Козырное погонялово!

— Значит, так, козырный ты наш! Слушай меня внимательно, — с нажимом вымолвил Паша. — Помнишь двор, куда я заходил?

— А то!

— Восемнадцатая квартира, окна во двор. Эту хату пошерстить надо. Сделаешь всё как надо, верну я тебе твоё бабло, ещё и накину сверху. Не сделаешь… Ну, извини…

— А наводка-то верная?

— Ты губы-то не раскатывай! Думаю, поживиться там особо не чем. Сам бери, чего хочешь, а мне принесёшь фотографии, записные книжки и всё такое… И не кипишись, не живёт там никто. Справишься?

— А то! — просиял Ништяк. — Легко!

— Сопли утри, герой! Будешь бакланить как сегодня, я тебя из кутузки вытаскивать не стану, тебя твой Раввин вытащит. Ногами вперёд. Даю тебе две ночи. Послезавтра здесь же, в это же время. И не вздумай фортеля выкидывать! Приведёшь дружков, всех положу! Понял?!

— А то!

— От-же придурок! Вали отсюда! Я всё сказал!

Проводив взглядом нечаянного подельника, кое-как раскурив сигару на ветру, Паша запрокинул голову и с чувством затянулся.

— В деревянный ящик, говоришь? — прошептал он задумчиво. — Помнит, стало быть, Отчизна своих героев!

Небо потихоньку прояснялось, выкатилась луна из-под рваных туч. Воздух наполнялся терпким запахом гаванских сумерек, таяли снежинки в табачном дыму…

На душе стало легко и благостно — день прошёл не впустую.

Вспомнить бы ещё, кто такой этот Яшка-Раввин…

Глава 35. Потолок с двойным дном

2 января 2017 года. Ближе к вечеру. Москва.

Старенький телефон на морозе разряжался мгновенно. Разговор с клиентом длился минуты полторы, а индикатор почти на нуле. Давно пора новый брать, вот только денег жалко — не у предков же клянчить.

— Вроде плыл на пароходе, — рассеянно пробормотал Сталкер, пряча мобильник в карман, — а проснулся в огороде…

Работёнка-то подвернулась как нельзя кстати — сводил компашку придурков на экскурсию в горкал и можно до весны жировать. Хотя, если по чесноку, этот нытик-студент нравился Сталкеру всё меньше — типичный пассажир, от которых одни проблемы. Чуть что не так, сразу к мамке под подол просятся, а всё, что они умеют, — притягивать неприятности. Да ещё девка у него какая-то… Чувствовал Сталкер, что нахлебается с ними по полной программе! Однако аппетит уже разыгрался: мечты о новом мобильнике и починке мопеда заставили забыть про осторожность.

«Поменьше парься, глядишь, пронесёт! — успокаивал он себя. — Впервой, что ли?! И не таких видали!»

Выйдя из метро, Сталкер поднял воротник повыше и, дребезжа зубами от холода, поспешил домой. Однако тут же увяз среди зевак, толпящихся, как это часто бывает, в самом неподходящем месте. Тротуары на Китай-городе узенькие, вдвоём-то не всегда разминёшься, а тут человек пятьдесят. Будто на митинг собрались, только хоругвей не хватает.

— Чего стряслось-то? — спросил Сталкер у дородной розовощёкой торговки. — Авария, что ли?

— Страсти господи! Ой, страсти! — запричитала она. — Маньяка-душегубца изловили!

— От ведь народ! — возмутился подвыпивший дедок профессорского вида. — Тёмен наш народ, юноша, оттого и врут, чего не знают. Вы эту дуру не слушайте, вы меня слушайте! Не маньяка, а шпиона британского, он наши святыни осквернял — над памятником Распутина хотел надругаться!

Толпа загудела. У каждого имелась своя версия, одна другой краше — странно, что до драки дело не дошло.

С трудом, но Сталкеру удалось-таки протиснуться вперёд. Там, перед толпой, затравленно метался какой-то плюгавенький очкарик и без видимого успеха пытался урезонить собравшихся.

— Господа, господа, разойдитесь! — едва слышно попискивал он. — Здесь вам не музей, рассматривать нечего!

Поглазеть-то как раз было на что! Аккурат между тротуаром и китайгородской стеной лежал человеческий скелет — неплохо сохранившийся, если не считать проломленного черепа, даже кольчуга на нём не сильно проржавела. Чуть поодаль, опершись на лопаты и поплёвывая в траншею, курили приунывшие работяги. Видать, трубы какие-то меняли, может, ещё чего… Вот и откапали допотопного жмура, теперь сами не рады.

— Аккуратнее, господа, аккуратнее! — продолжал суетиться очкарик. — Не повредите ценный экспонат!

— Слышь, дядька, покойничек-то у тебя какой свежести? — поинтересовался Сталкер. — Небось, времён смуты боярской?

— Эпоха Ивана Третьего, — снисходительно бросил очкарик. — Отвали, пацан, работать не мешай!

— Ладно заливать-то!

— Ты поучи меня ещё! Техника плетения кольчуги определённо и недвусмысленно свидетельствует…

— Дедова, походу, кольчужка-то. Больно целенький он у тебя, да и лежал неглубоко, стало быть, и прижмурился позже. На крайняк — при царе Борисе.

Сталкер хихикнул и побрёл домой — опешивший очкарик его больше не интересовал. А вот к тем местам присмотреться стоит повнимательнее. Недаром ведь Гремлин говорит, что в Москве под каждым метром асфальта спрятан клад. А если ты выдолбил ямку и ничего не нашёл, значит, клад нужно искать глубже.

В родных переулочках снег чистить не успевали — намело его за день видимо-невидимо. Продираться пришлось сквозь сугробы, да к тому же под горку.

«Не Москва, а Урюпинск какой-то! — злился Сталкер. — А ещё столица!»

Темнело рано. Тусклого света фонарей едва хватало, чтобы ненароком не сбиться с дороги. Метель бушевала, а в голову, не спросясь, лезли всевозможные страшилки.

Вспомнилось, как тот же Гремлин однажды рассказывал, что в старину для охраны кладов умели призывать Недобрых. Гримуар, мол, имелся специальный. Нужно было убить человека, окропить его тёплой кровью место будущего схрона, прочесть заклинание, и тогда душа убитого навечно останется стеречь твоё добро.

Такие-то души и назывались Недобрыми. Они то зверем обернутся, то птицей и всё норовят чужака от клада отвести. А то и напасть могут.

Поговаривают даже, что библиотеку Ивана Грозного целая армия мертвецов охраняет, — неспроста же опричники лютовали.

Бабкины сказки, вестимо, но раз в такое верили, то и применять могли.

Поэтому, если наткнулся в горкале на человеческие останки, особенно со следами насилия, нужно тщательно исследовать всё вокруг — может статься, что клад где-то рядышком.

Тому-то бедолаге, что на Китай-городе, как раз голову проломили. Могла, конечно, черепушка и под лопату ненароком попасть. А вдруг нет?! Впотьмах-то Сталкер не приглядывался, всё равно не разобрать.

Он так и плёлся в полудрёме, пока дорогу ему не перебежала чёрная курица.

Зимой! В Москве! Сталкер даже вспотел от неожиданности.

«Нет, ну точно Урюпинск!»

Неистово кудахтая, обезумевшая птица покружила по проезжей части, будто нарочно привлекая внимание, и скрылась за оградой усадьбы Морозовых.

«Неужто Ксюшин папаша ещё и курей разводит?! Нефти ему мало!»

Сталкер осмотрелся. Дом, откуда они давеча едва унесли ноги, выглядел всё таким же заброшенным. Однако окно на втором этаже — то самое окно, где Сталкер подпиливал решётку, — было настежь открыто, и ветер играл его пересохшими ставнями. А ведь ещё утром всё было чин чинарём — по дороге в гимназию он специально это проверил.

В дом явно кто-то проник.

— Какого хрена?!

Недолго думая, Сталкер метнулся к дому и дальше — вверх по водосточной трубе.

И откуда только смелость взялась?! Вчера ведь ещё казалось, что его в этот дом теперь силком не затащишь!

С фонариком Сталкер никогда не расставался — в гимназическом ранце места много, не учебники же там таскать.

Вокруг никого. Лишь тихо скрипел под ногами песок и подвывала метель за окнами.

Странно… Вроде бы всё по-прежнему, но что-то неуловимо переменилось. Сталкер долго шарил фонариком по грязным, отсыревшим стенам, настороженно прислушивался и оглядывался по сторонам, пока не разобрался, в чём дело.

Помогли варежки, которые он машинально снял и рассовал по карманам, — тут было гораздо теплее, чем снаружи, — в доме включили отопление! Судя по всему, вчерашняя лихая братва решила обосноваться здесь надолго.

«Неужели они снова пришли? — размышлял Сталкер. — Нет, вряд ли… Зачем лезть в окно, если у тебя ключи есть?»

На первом этаже пришлось погасить фонарик. Как будто бы тоже пусто, но из того крыла, где пряталась потайная дверца в подвал, доносились негромкие звуки. Кто-то там по-свойски копошился, распевая песенки себе под нос.

Подкравшись поближе, Сталкер начал разбирать слова.

«На пригорке — теремок, На дверях висит замок. Кто к замочку ключ найдёт, Тот из круга вон пойдёт…»

<tab>«Ксюха! Как же я сразу-то не допёр?! — он чуть не покатился со смеху. — И ведь не побоялась одна прийти!»

«Гномик золото искал И колпак свой потерял! Что же делать, как же быть?! Выходи! Тебе водить!»

<tab>— Ты бы окно за собой прикрывала! — рявкнул Сталкер сквозь дверцу. — Выстудишь нашим друзьям хату! Простудятся и заболеют!

Ксюша сперва испуганно притихла, но ненадолго.

— Пошёл к чёрту! Псих! — проорала она снизу. — Я из-за тебя чуть в обморок не грохнулась!

— Будешь знать, как шляться где попало!

В подвале Сталкера ожидало воистину сюрное зрелище — умела Ксюша удивлять!

Вооружённая сверхмощным фонариком девочка сидела на полу подле стремянки и рассматривала фотографии. Карточек было так много, будто она притащила сюда весь семейный архив Морозовых.

«Но зачем?! Стенгазету клеить?!»

— Что ты делаешь? — изумлённо спросил Сталкер.

— А ты не видишь?! — прошипела Ксюша в ответ. — Грибы собираю!

— Фотки-то тебе здесь зачем? Не могла другого места найти?

Отвечать Ксюша не стала.

— Скажи, красивая! — она протянула Сталкеру одну из карточек. — Красивая ведь, да?!

Фотография действительно завораживала. Невероятно старая, но отлично сохранившаяся, она казалась гостьей даже не из другой эпохи, но из совсем иного мира.

Дорогая плотная бумага с клеймом какого-то питерского ателье и подпись выцветшими чернилами на лицевой стороне — «Аня. 1899». От подобных вещей у Сталкера дух захватывало.

А вот барышня, изображённая на фото, впечатляла не особо — по виду ровесница, то есть лет пятнадцати, с маленькими заплывшими глазами и до безобразия пухлыми щёчками.

— На Липку из восьмого бэ похожа, — скривившись, выцедил Сталкер. — Такая же коровенция…

— Дурак ты, Кирюха! — возмутилась Ксюша. — Это же девятнадцатый век! Тогда были совсем другие страндранты красоты! Тьфу, стандарты! Стандарты красоты!

— А кто это? Твоя прабабушка?

— Не знаю, — пожала плечами Ксюша. — На меня эти фотки с потолка свалились.

— Как свалились?!

— А вот так! Шмяк и всё!

— Где?! Здесь?!

— Где же ещё?! Я по лестнице спускалась, они сверху и посыпались! Да ещё тетрадкой этой по башке огрело!

Вот так новости! Сталкер даже не заметил, как вновь очутился на стремянке.

В коморке над залазом никакого схрона не было и быть не могло. А вот потолок оказался непростым. Каменные плиты обшили снизу фанерой, но не вплотную, а с довольно нехилым зазором, который потом заполняли опилками. За давностью лет фанера потрескалась, местами её края обвисли, а Ксюша, спускаясь, похоже, зацепилась за них каким-то из многочисленных хлястиков.

Но какой же гениальный тайник! Простенько и со вкусом — потолок с двойным дном! Ни за что не догадаешься!

Опилок на пол высыпалось не много, и, судя по размеру ниши, там могли поместиться не только фотографии.

— Ты что-то говорила про тетрадку? — задумчиво поинтересовался Сталкер. — Она толстая?

— Ага! — ответила Ксюша, потирая макушку. — И тяжёлая! Только проку от неё никакого. Там будто нарочно все страницы водой залили. Ничегошеньки не прочитать!

— Тайник зачётный, базару нет, — Сталкер спрыгнул на пол. — Но зачем в нём прятать какие-то фотографии? Тем более фанера… Тайнику от силы лет десять, а фоткам больше сотни…

— Не всем. Есть и поновее… Там, где они уже состарились.

— Кто состарился?

— Ну, Аня эта и её муж…

Ксюша продолжала восторженно рассматривать фотографии, попутно раскладывая их на три неравные кучки. Присев на корточки, Сталкер не без удовольствия подключился к процессу. И первый же снимок принёс хоть и небольшое, но всё же открытие.

Средних лет офицер в гвардейской форме времён Мировой войны весьма выразительно позировал, опершись на наградную саблю. Год, как и прежде, стоял на лицевой стороне — 1914-й, но ни имени, ни фамилии на фотографии не было.

— Штабс-капитан, Преображенского полка, — влёт определил Сталкер. — Уже что-то! Знать бы, кто они такие, тогда бы мы поняли, в чём тут тайна…

— В среднюю стопку клади, — деловито распорядилась Ксюша, скосившись на фото, — это Анин муж.

— С чего ты взяла, что он муж?

— В маленькой стопке посмотри, там они вместе, да ещё с детьми.

Такая фотка взаправду нашлась. Штабс-капитан переоделся в цивильное, Аня заметно повзрослела, и на руках у каждого по карапузу.

Теперь стала ясна логика, по которой Ксюша проводила сортировку. Аня и её штабс-капитан присутствовали на всех фотках, но либо вместе, либо по отдельности. Других персонажей тоже хватало, но они практически не повторялись.

Похоже, эта Аня была какой-то дюже важной птицей. Довольно часто её фотографировали в дворцовых интерьерах и среди таких же расфуфыренных куриц.

Сталкера развеселила фотка, где целая ватага таких вот кумушек окружила неопрятного патлатого мужика в грубой рубахе и, судя по всему, благоговейно внимала его проповеди. Говорят, что в те времена светское общество фанатело от всевозможных юродивых старцев. Видимо, это был один из них.

— Глянь, какой позитивный дедок! — давясь смешком, Сталкер передал фотографию Ксюше. — Не знаешь, кто это?

— Понятия не имею!

— И нигде никаких подписей?

— Иногда год указан. А имя только на одной, ты уже видел.

— Жалко…

— Погоди-ка, — Ксюша задумалась. — А штабс-капитан… Это важный чин?

— Средний. Но, типа, солидный.

— И много их было в этом твоём полку? Можно же в интернете посмотреть.

— Точно!

Очевидная идея. И опять пришла в голову не Сталкеру, а Ксюше! Гвардейских полков она не знает, в знаках отличия не разбирается, зато соображает быстрее. Обидно ведь…

Не будь Ксюша так увлечена фотками, тотчас же начались бы подколки — она это умела.

— А тетрадка-то? — Сталкер смущённо завертелся по сторонам. — Где тетрадка?

— Я на ней сижу. Зачем она тебе?

— Ну дай посмотреть-то! Вдруг и там что-нибудь ценное найдётся.

— А мне на грязном полу сидеть?! — Ксюша недовольно скривилась, но тетрадку отдала. — Придумаешь тоже!

По правде говоря, выглядела тетрадка не многим чище пола. Кожаный переплёт изъеден плесенью, страницы скукожились, чернила на них расползлись, сделавшись похожими на огромных злых каракатиц, — тетрадь будто бы выловили в проруби, а затем сушили прямо над костром.

Свободного места в ней почти не осталось, но ничего из написанного не прочесть — тут Ксюша права.

— Странно, — вслух рассуждал Сталкер. — Где она так отсыреть успела? Здесь же сухо…

— Может, водопровод прорвало? — предположила Ксюша. — Или канализацию?

— А почему тогда фотки уцелели? Они ж как новенькие! Непонятно…

Впрочем, кое-какие выводы напрашивались. Довольно часто в тексте мелькали совсем короткие строчки с сильным отступом направо — скорее всего, это были даты, а им в руки попался чей-то дневник.

Однако самая важная зацепка обнаружилась на обложке. Тиснение изрядно обветшало, но с очевидностью изображало герб. Две зверушки поддерживали щит, в одной из которых угадывался единорог. Вторая могла быть кем угодно, от дракона до суслика, — плесень пощадила её существенно меньше.

— Ты чего пялишься? Тут же всё ясно! — Ксюша снисходительно хмыкнула. — Это английский герб. Я думаю, что там шпионские шифровки.

Сталкер поначалу и сам так решил, но кое-что тогда не сходилось.

— А ничего, что у англичан единорог с другой стороны?! И вот, глянь, — он поднёс фонарик поближе. — Тут на щите какие-то звёзды, полумесяц… У англичан ничего подобного нету. Это чей-то фамильный герб.

— У Тимохи книжка есть, — Ксюша недовольно почёсывала нос, который ей только что утёрли, — по гирляндике. Можно там посмотреть…

— «По гирляндике»?! — хихикнул Сталкер. — Эта наука называется…

Договорить он не успел — наверху что-то внезапно хрустнуло.

Душа ушла в пятки, лоб взопрел. А вот Ксюша оставалась при этом абсолютно спокойной.

— Не кипишись, — подражая тону вчерашнего Полковника, она махнула рукой. — Это, наверное, крысы.

— Ты рехнулась?! — шёпотом проорал Сталкер. — А вдруг они снова придут?! Пока мы не знаем, что им тут надо, лучше…

— Не придут. Они уже приходили. Вернее, Раввин приходил…

— Как приходили?! Откуда ты знаешь?!

— У нас же видеокамеры на ограде висят…

— Камеры?! И ты молчала?! А откуда ты знаешь, что Раввин?

— Бандит он. Разговорчики у него бандитские, и выглядит по-бандитски. Рожа мерзкая, на голове кепарь… А полковник… Тот посолиднее… Я дождалась, пока он уйдёт, стащила у Тимохи фонарик и сама пошла. Что ему тут два раза-то делать?

— А наше окно с камер видно?

— Не, окна не видно, а вот арку видно очень хорошо.

— Слушай, а пошли к тебе! Видосики покажешь! — Сталкер завёлся. — Это же круто! Походу, мы тех хмырей даже вычислить сможем!

— Пошли, — Ксюша пожала плечами. — Только, чур, мы это всё, — она кивнула на фотки, — у меня спрячем! Это ведь я нашла!

«Как-то слишком легко она согласилась, — удивился Сталкер. — Нет бы покапризничать сперва… Торгуется, весь хабар заграбастать хочет!»

Поначалу Сталкер решил не уступать и отжать себе хотя бы тетрадку с гербом, но в голову пришла идея получше.

— А одолжишь фонарик на завтра? — робко поинтересовался Сталкер. — Я экскурсию в горкал веду, а мой чего-то барахлить начал…

Фонарик этот он заприметил сразу и время от времени с завистью на него поглядывал. Такие Сталкер видел только на картинке — в каталоге элитной снаряги. От ста рублей и выше. Говорят, что ими можно освещать горные вершины и даже облака. Карманный прожектор — ни больше, ни меньше.

— Не знаю… А вдруг Тимоха хватиться?

— Не хватиться. Зачем он ему?

— Ну… Одолжу, — Ксюша скривилась. — Только завтра же вернёшь!

— Лады!

— Обожрался лебеды! — прогнусавила Ксюша в ответ.

Глава 36. Два Единорога

2 января 2017 года. Ближе к вечеру. Санкт-Петербург. «Англицкий клуб»

Поймать на Николаевской такси категорически невозможно. Клиентура в трущобах небогатая, к роскоши не привыкшая, а таксисты — народ ушлый, — не больно-то им охота со шпаной да голытьбой связываться.

Пришлось «ихнему благородию» плестись в гостиницу пешком.

Впрочем, возможно, это и к лучшему. Ещё в Швейцарии, где довелось Паше прятаться от нижегородской братвы, пристрастился он к пешим прогулкам.

Славные были деньки, несмотря ни на что. В дремотной праздности утекало время, сутками напролёт бродил он тихими набережными Рейна: от пивнушки к пивнушке, от одного случайного собутыльника к другому. Чистый горный воздух, жаркие философские дебаты за кружечкой пенного — сыщется ли лучшее лекарство от уныния?!

Кабачок «У папаши Глюка» отличался особенно изысканной публикой: студенты-вольнодумцы, их напыщенные профессора, германские эмигранты, бежавшие от коммунистов, и ещё бог весть кто, но все без исключения с целым выводком откормленных жирных тараканов в голове.

«М-да… Петербург, конечно, с Базелем не сравнится, — сокрушался Паша, в очередной раз тщетно пытаясь раскурить сигару. — Зябко, ветрено, пиво — дрянь, и на каждого захудалого тараканчика по три стукача и два жандарма…»

Зато мысли на морозце бегают шустрее, главное — не околеть ненароком.

Яшку Раввина долго вспоминать не пришлось — фигура заметная. Вместе их судьба никогда не сводила, тут сопливый гопник явно чего-то напутал, но о подвигах знаменитого одесского налётчика Паша был весьма наслышан. Раввин громил банки как орехи щёлкал — дерзко, нахраписто, порою средь бела дня, всякий раз при этом умело заметая следы. Вот только мокрухой брезговал, на чем и погорел, по слухам. Случайного свидетеля не убрал и загремел на каторгу по полной программе. А погонялово своё он получил из-за неуёмной страсти к философии. Древних мудрецов, говорят, мог наизусть цитировать: греческих, персидских, китайских, ну и, само собой, родных, еврейских, — оттого и Раввин.

Однако тесен мир! Оказывается, в Питер какими-то ветрами занесло сеструху Раввина — ту ещё пташку, судя по всему.

«Нужно будет у шпанца адресок выведать, — походя отметил Паша, — такие связи лишними не бывают…»

А вот ссориться с козырной братвой сейчас не хотелось.

Ради чего? Ради каких-то полутора тысяч? По нынешним временам Паша за день мог потратить больше.

«И всё-таки не похоже на Раввина… Куш взял тысяч на сто, а сеструхе какую-то жалкую подачку шлёт. Или припрятать не успел — фараоны всё изъяли?»

Впрочем, Россия — страна контрастов. Ништяк-то, по всей видимости, такую сумму держал в руках впервые. Подумать только! Это ж года три протянуть можно, если на макаронах и бульонных кубиках!

«Получит этот засранец своё бабло, — великодушно рассудил Паша. — Отработает и получит…»

Город меж тем накрывало метелью. Сигара безнадёжно отсырела, да и курить по таким погодам уже не хотелось. Пришлось остановиться, найти ближайшую урну — не пристало ведь солидному господину на улице свинячить.

Только сейчас Паша заметил, что давно миновал трущобы. Вместо обшарпанных мрачных громадин над ним нависали вполне респектабельные доходные дома, а вдаль, искрясь неоновыми огнями, убегала Гороховая — улица модных кутюрье, ювелирных лавок и дорогих ресторанов.

Странен Петербург. Он словно бы соткан из отдельных лоскутков, каждый из которых — целая вселенная. Роскошь дворцов здесь соседствует с убожеством, а великосветская манерность — с трамвайным хамством.

Порою Паше казалось, что даже время с пространством сшиты здесь как-то неумело, наперекосяк. Норовят разъехаться, но держатся вместе лишь ветхими нитками мостов и чьими-то молитвами.

Оттого и зыбка здесь реальность, изрядно приправленная радужными грёзами и самыми жуткими кошмарами.

Взять хотя бы этот дом.

«Гороховая ул., 64» — прочёл Паша на адресной табличке.

Весьма монументален, не лишён изящества — и сам дом, и бородатый швейцар у входа. Однако гнилью из подворотни несёт, точно из склепа кладбищенского. Хотя заведеньице в доме размещалось отнюдь не скорбное — «Англицкий клуб», — место, где высокородные бездельники весело прожигали своё состояние и остатки никчёмной жизни.

«А не пощипать ли мне здешних фраеров? — Паша с сомнением взглянул на часы. — Жаль, колотой колоды с собой нет, но с этими барашками можно и в лоб биться…»

В любом случае ехать к Плевицкой ещё рановато, а идея выглядела крайне заманчивой. Он решительно отшвырнул окурок на проезжую часть, сунул швейцару дежурную трёшку и поспешил внутрь.

Только в гардеробной Паша осознал, что так и не избавился от плюшевого медведя, которого всё это время таскал в кармане пальто.

«Ничего страшного! И здесь сгодится!»

Стоит эдакий чудик посередь зала — в смокинге да с детской игрушкой в руках, — грех же не облапошить!

Без лоха, как говорится, и жизнь плоха!

Оглядываясь по сторонам, Паша поймал себя на мысли, что, пожалуй, никогда прежде не сталкивался с таким богатством выбора. Глаза прямо-таки разбегались. Воистину, чем больше золота на люстрах и картинных рамах, тем больше в людях глупости и самодовольства. Здесь, казалось, эти качества правят бал безраздельно.

Кто-то катал шары и, злорадствуя, обсуждал незадачливого приятеля, которого до нитки обобрала бывшая супруга.

— А мы вам абрикольчик по правому борту! — Удар кием, серия щелчков, и один шар хоть и нехотя, но проваливается в лузу. — Бедненький наш Степан Тимофеевич! Теперь ведь и яхту придётся продавать, и дачку под Геленджиком!

Кто-то шлёпал картами, размазывая по столу табачный пепел. Кто-то искал счастья у рулетки.

Все были заняты делом, и лишь один джентльмен скучал за столиком в углу, не без интереса, впрочем, перелистывая тоненькую книжицу. Временами он томно прикладывался к бокалу с марочным виски, всем видом настаивая на собственной значимости.

Позёр, коих мало, — рука небрежно подпирает высокий лоб, глаза чуть прищурены, — бабам такие нравятся. Ни дать ни взять мыслитель роденовский! Тонкая и возвышенная натура!

Насчёт натуры имелись сомнения, её с наружи-то не разглядеть, но внешность сей господин имел соответствующую.

«Что правда, то правда! — отметил Паша. — Тонкий и возвышенный! Вернее, тощий и долговязый»

Возраста чуть больше сорока и неплохо сохранившийся для этих лет, он заметно выделялся на общем фоне здешних обитателей. Вместо смокинга, фрака или парадного мундира на нём был скромный твидовый пиджак, а вместо положенного галстука — шёлковый шейный платок.

Столь откровенное нарушение дресс-кода являлось, скорее всего, какой-то его привилегией и, надо думать, не единственной.

На что ещё имел право «твидовый пиджак», оставалось догадываться.

«Носить кальсоны задом наперёд, — с сарказмом предположил Паша. — Никак не меньше!»

— Вы кого-то ожидаете? — подойдя к столику, поинтересовался он. — Я вам не помешаю?

— Ожидаю, — господин отложил свою брошюрку. — Вероятнее всего, вас. Желаете сыграть?

Читал он, оказывается, небезызвестный фельетон под названием «Невинные утехи графини Волынской» — злобный и местами весьма сальный рассказ за авторством некоего Прыжова, где в образе главной героини без труда узнавалась её светлость Зинаида Николаевна Волконская, некоронованная владычица всея Руси.

Каким-то чудом фельетон сумел избежать запрета — за гривенник он продавался на любом бульваре.

— Неплохо написано тем не менее, — заметив Пашин интерес, господин плутовато улыбнулся. — И много, знаете ли, очень точных психологических наблюдений.

— Вы лично знакомы с прототипом? — кивнув на брошюрку, Паша улыбнулся в ответ. — Или с автором?

— Нет-нет! Что вы! — бедняга даже покраснел от смущения. — Хотя где-то я уже слышал об этом Прыжове…

Лишь мгновение помешкав, господин предпочёл сменить тему.

— Кстати, позвольте представиться, — он вскочил с места и протянул Паше свою визитку, — Дмитрий Александрович Веневитинов. Помещик.

«Вот так сюрприз! — срыть удивление едва удалось. — На ловца и зверь бежит?!»

Паша и в Петербург-то приехал только ради этого человека!

Главной целью возвращения на родину были, конечно же, московские закрома княгини Волконской, но прежде хотелось покончить с этой небольшой работёнкой, чтобы уже не отвлекаться.

Среди завсегдатаев базельских пивных подвернулся Паше один старичок, который и подрядил его на весьма странное предприятие. Всё как в сказке: поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. Живёт, мол, в Петербурге некий коллекционер Дмитрий Веневитинов и владеет старинным перстнем, о невероятной ценности коего даже не подозревает. Однако никаких иных подробностей о Веневитинове заказчик не знал, описать перстень затруднялся и вообще казался слегка сбрендившим. Эдакий впавший в детство маразматик, подвинутый на пиратских сокровищах.

Паша послал бы его подальше, но задаток дедушка выложил вполне приличный — прямо из кармана потёртого профессорского пиджака.

А дельце-то плёвое. Как выяснила Лиза, Веневитиновых в городе немногим больше дюжины. Правда, Дмитриев целых трое, зато один из них стоит сейчас перед Пашей и дежурно улыбается во весь рот.

«Он или не он? — Терзали сомнения. — И как теперь быть? Отказываться от игры уже поздно…»

Разделать человека под орех, наверное, не лучший способ втереться в доверие. Однако Паша давно усвоил, что хорошая драка — залог долгой и прочной мужской дружбы. Просто бить нужно не слишком сильно, чтобы вместо друга не нажить заклятого врага.

«Так уж и быть, совсем без штанов не оставлю, но пощипать придётся…»

— Витольд фон Крюденер, к вашим услугам, — Паша потянулся за своей визиткой. — Позволите присесть?

— Да-да, конечно, — смущённо пролепетал он. — Весьма рад знакомству… Весьма…

Он потом ещё минут пять вертел перед глазами Пашину визитку, пока не справился с потрясением.

Не иначе громкое имя подействовало. Все газеты трубят о невероятных открытиях великого археолога, сама Жанна Паскевич интервью берёт!

Для пущего эффекта Паша пустил в ход плюшевого медведя.

— Вы не возражаете? — усаживаясь в кресло, он пристроил игрушку на стол, к канделябру. — Купил вот по случаю… племяннице… А в гардеробной, боюсь, помнётся… Пусть он будет нашим третейским судьёй.

— Да-да, конечно…

Как бы ни выглядел сейчас Веневитинов, его визитка казалась ещё курьёзнее. Нет, там не было громкого титула на восемь строчек мелким шрифтом, как это принято у светской плесени, однако фамильный герб все недостатки с лихвой компенсировал.

«Квинтэссенция пошлости и безвкусия!»

Видимо, не обошлось в роду Веневитиновых без англофилов, поскольку их герб представлял собою зеркальное отражение британского. Лев и единорог поддерживали щит, но только поменявшись местами. От мелких деталей на самом щите рябило в глазах: пушечные ядра, парящая стрела, звезда и полумесяц — всё это наверняка должно было что-то символизировать, хотя сам Веневитинов, за давностью лет, уже вряд ли догадывался, что именно.

— Тоже единорог? — с улыбкой удивления вымолвил Паша. — Уживутся ли за одним столом два единорога?

— На вашем же гербе как-то уживаются, — Веневитинов уже пришёл в себя. — У вас ведь их двое…

«Да уж, единороги, — мысленно согласился Паша. — Пожалуй, герб Крюденеров выглядит немногим лучше… Впрочем, мне-то какое дело?»

— Премного о вас наслышан, Витольд Юлианович! — продолжал Веневитинов. — И о вас, и о ваших выдающихся открытиях!

— Мне ваше имя, признаться, тоже знакомо. Вот только запамятовал, где и при каких обстоятельствах я о вас слышал…

Веневитинов отчего-то снова густо покраснел и отвёл взгляд.

«Право слово, как прыщавый гимназист на первом свидании! Какой-то он слишком застенчивый!»

— Вам обо мне могла… Мог рассказывать кто-то из наших коллег. У меня было несколько публикаций в «Вестнике древней истории».

— Да-да-да-да, — Паша изобразил работу мысли. — Вы тоже историк? Напомните, пожалуйста, тему ваших статей.

— Древние очаги металлургии на Балканах.

— Что-то припоминаю… Определённо!

— Но вообще-то я любитель. Просматриваю периодику, пытаюсь систематизировать… Собрал небольшую коллекцию древних артефактов. Если найдётся время, заглядывайте ко мне в Стрельну, — Веневитинов кивнул на свою визитку, которую Паша не успел прибрать. — С вашей Чёрной Богиней, конечно, сравнивать нельзя, но есть вполне примечательные экземпляры.

«Коллекционер! — Везение, в которое даже трудно поверить. — Теперь совсем всё сходится! Это точно он!»

— Ну… Чёрная Богиня… Всякий артефакт бесценен! Мы-то с вами это понимаем! — сделав вид, что вспомнил о чём-то важном, Паша достал свой телефон. — Простите ради бога…

Всё-таки здесь не салон мадам Плевицкой, а Веневитинов не слишком-то похож на престарелую графиню Лазоверт, которой запросто можно вешать лапшу на уши. Посему разговор о допотопных черепках нужно было сворачивать.

Однако телефон понадобился Паше не только за этим.

Ещё утром Лиза прислала сообщение, что, порывшись в карманах Инги, обнаружила билет на электричку.

Да, так и есть — ведьма ездила в Стрельну. Интересно, к кому и зачем?

— А Стрельна это где? — продолжил Паша, задумчиво глядя на экран. — Простите великодушно, я ведь не петербуржец…

— Минут двадцать электричкой от Балтийского вокзала. Автотранспортом пользоваться не советую, можно весь день проторчать в пробках.

— Думаю, что непременно воспользуюсь вашим приглашением, — Паша отложил телефон и оживился. — Знаете, Дмитрий Александрович, подмывает задать вам нескромный вопрос…

— Извольте, — Веневитинов равнодушно пожал плечами, но заметно напрягся. — Я к вашим услугам.

— Только не сочтите… Вы так не похожи на здешнюю публику… В смысле внешнего вида.

— Пустое, — Веневитинов с облегчением выдохнул и небрежно отмахнулся. — Вас это смущает?

— Ничуть. Напротив я даже…

— Обычно я стараюсь не особо выделяться, — Веневитинов улыбнулся. — Но на сегодняшний вечер у меня были совсем другие планы. Нужно было решить кое-какие вопросы в институте археологии, а потом я хотел провести время в компании друга, он там заведует лабораторией прикладной хронометрии. Вы наверняка слышали о нём. Марк Меламед.

— Да-да, конечно.

— Однако его одолели студенты-дипломники, так что наш небольшой сабантуйчик пришлось отложить до завтра.

— Но позвольте! Насколько мне известно, в подобных местах весьма щепетильно относятся к внешнему виду посетителей.

— Не так уж и строго… Но, по правде говоря… Хоть это и нескромно… Я здесь на особом счету. Я и ещё пара-тройка членов клуба. Дело в том, что мой прадед был в числе основателей этой богадельни. Штабс-капитан Веневитинов, Георгий Владимирович. Не слыхали?

— Увы, — Паша развёл руками. — Не доводилось.

— Фигура, знаете ли, весьма неоднозначная…

Лакей подоспел как раз вовремя. Ещё чуть-чуть и беседа бы увязла в бесконечных рассказах о славном прошлом рода Веневитиновых и боевых портянках легендарных пращуров.

— Чего изволите, господа? — зычным басом протрубил лакей. — Отменный выбор напитков, закусок и горячих блюд!

— Что у вас? — обращаясь к Веневитинову, Паша кивнул на его бокал. — Виски?

— Да, «Чивас Ригал». Восемнадцать лет.

— Я, пожалуй, последую примеру господина Веневитинова. И вот ещё что, милейший, принеси-ка нам парочку колод…

Паша осёкся и с немым вопросом вновь обернулся к Веневитинову. Дескать, вам выбирать оружие, сударь.

— Нас двое, — тот отрешённо повел бровями. — Деберц кажется наилучшим выбором.

Сейчас Веневитинов выглядел абсолютно спокойным — застенчивость и былой мандраж как ветром сдуло. Движения вялы, улыбка подчёркнуто беспечна, и лишь едва заметно сверкают искорки в глазах — он и сам уже жил игрой.

«А ведь не так прост, мерзавец!»

— Признаться, я бы предпочёл что-нибудь менее агрессивное… Но будь по-вашему, — согласился Паша и через плечо бросил лакею: — Парочку колод на тридцать два листа, братец.

— Сию минуту, господа.

Лакей оказался на редкость расторопным, ждать долго не пришлось. Даже скверную погоду толком обсудить не успели.

— И каковы же наши ставки? — поинтересовался Паша, уже тасуя карты. — Предлагаю по маленькой. Я ведь не игрок… Так… Зашёл время скоротать. По червонцу за партию вас устроит?

— По червонцу?! — возмутился Веневитинов. — Витольд Юлианович, помилуйте! Мы же с вами не юные распутинцы, чтобы на фанты играть! Хотя бы по полтиннику! Ну, в крайнем случае, по четвертному! Я тоже, знаете ли, не игрок, но по червонцу интереса нет.

«О-хо-хо! «Хотя бы по полтиннику!» — мысленно передразнил его Паша. — Это мы ещё посмотрим, кто тут юный распутинец!»

Беда человечества отнюдь не в том, что состоит оно преимущественно из идиотов, а в том, что всякий мнит себя умнее другого.

Изображая нерешительность, Паша вздохнул и как бы исподтишка покосился на своего плюшевого приятеля, по-прежнему невозмутимо подпиравшего плечом канделябр. Словно бы ища поддержки и участия, словно бы спрашивая: «Ну что, рискнём?!»

День прошёл не напрасно. Шикарно прошёл день. И отчего-то казалось, что именно эта нелепая игрушка принесла Паше столько удачи разом!

— Эх! Была не была! — Паша щёлкнул мишутку по носу. — Давайте по четвертному!

Глава 37. Невинные утехи графини Волынской

2 января 2017 года. Вечер. Москва. Рублёвские трущобы.

Вид из окна открывался безрадостный. Уродливые многоэтажки беспорядочно громоздились вдоль Рублёво-Успенского шоссе и, уходя за горизонт, терялись где-то в звенигородских лесах. Слепленные кое-как и из чего попало, они напоминали гнёзда каких-то хищных насекомых, наделённых зачатками разума, но напрочь лишённых сострадания.

Зловонное дыхание Крылатской ТЭЦ расстилалось на многие вёрсты вокруг, хлопьями жирной копоти оседая на стёклах.

Кучи мусора во всех дворах. Такие огромные, что их видно даже с тридцать восьмого этажа, сквозь пелену назойливого смога.

Запустение, нищета, убожество — вся неустроенность русского быта как на ладони.

Нервно поглядывая то на улицу, то на часы, Селений Гдальевич Прыжов сидел за кухонным столом и пересчитывал деньги. В продмаг нужно было успеть пораньше, иначе ведь можно и не вернуться.

После амнистии, объявленной в честь годовщины Консервативной Революции, район Рублёвки буквально кишел люмпенизированным сбродом. Жулики и воры всех мастей слетались сюда, точно мухи на мёд. Убийства, разбои, грабежи стали заурядным явлением в некогда хоть и бедном, но тихом районе.

Селений Гдальевич сам вышел по той же амнистии, но нельзя же ставить в один ряд интеллигентного узника совести с отпетыми рецидивистами. Политических и уголовников даже на каторге в разных бараках держат.

«Засветло уже не успею, — обречённо думал Прыжов. — Вот ведь напасть!»

Гадя, крайне шустро для черепашки, лавировала между стопками монет, норовя полакомиться какой-нибудь купюрой — и обязательно покрупнее. Временами от излишней прыти её лапки расползались по засаленной клеёнке, но, поднимаясь, она с ещё большим азартом продолжала охоту.

— Гаденька, отдай! — покрикивал на неё Прыжов. — Отдай, кому говорю! Вредное животное!

Животное, конечно, было не столько вредным, сколько голодным. Кочан капусты, украденный на рынке, был пущен на голубцы ещё вчера. А сегодня — всё одно к одному — курьер опоздал. Очередной транш гонорара за свой фельетон Селений Гдальевич получил, когда уже смеркалось. Альтернатива вырисовывалась мрачная: либо ждать до утра, либо, рискуя здоровьем, отправляться в магазин.

Но животное-то страдает… А оно ни в чём не повинно!

— Потерпи, Гаденька, потерпи, маленькая! — приговаривал Прыжов, поглаживая черепашку по панцирю. — Довели страну! Жиды пархатые!

— А тебе-то воровать не стыдно?! — едва ли не вслух вопрошал внутренний голос. — Тоже мне… Совесть нации!

— Нисколечко! — с вызовом парировал Селений Гдальевич. — Печенеги и половцы веками терзали Русь! Граф Ростопчин Москву сжёг! Всё мы вытерпели, всё превозмогли! Отечество наше только крепчало от бед! Неужели же несчастный кочан капусты, копеек тридцать ценою, способен привести Россию к погибели?! Почему?! Почему, я спрашиваю, наша интеллектуальная элита должна прозябать в такой беспросветной нищете?!

Ничего не ответил внутренний голос — утёрся. Селений Гдальевич умел быть убедительным.

Ласково шелестели купюры в руках, но их оказалось немного. Даже при самой жёсткой экономии, хватит недели на три.

В издательстве неизменно оправдывались. Дескать, львиная доля прибыли уходит на взятки цензорам и прочей бюрократической сволоте.

«Чушь собачья!»

Ни один цензор не пропустил бы такое в печать даже за очень большие деньги.

Когда фельетон прочтёт сама княгиня, головы с плеч полетят, как листва под ноябрьским ветром. Скорее всего, издание осуществлялось нелегально — по всем канонам конспирации, чтобы концы в воду.

«Настригут барышей и в кусты! — негодовал Прыжов. — А мне отдуваться!»

К возможному аресту Селений Гдальевич подготовился заранее: собрал узелок с тёплыми вещами, привёл в порядок дела, даже постригся, чтобы в камере вшей не плодить.

Однако фельетон по-прежнему продавался, гонорары хоть и по чуть-чуть, но капали, а опричники за Прыжовым не являлись.

«Неужели их светлости ещё не доложили?! — удивлялся Селений Гдальевич. — Или даже докладывать боятся?»

Сызнова отправляться в Сибирь, тем паче на излёте шестого десятка, не очень-то хотелось. Но должна же эта стерва наконец понять, что и на неё найдётся управа!

— А тебе не приходило в голову, — вновь возник внутренний голос, — что ей попросту плевать на твои фельетоны?

Уел так уел! Это было бы обиднее всего!

Селений Гдальевич лишь бросил смиренный взгляд на икону Равноапостольного Григория, висевшую над холодильником, и перекрестился.

За фельетон платили регулярно, но слишком уж мало, вдумчивая серьёзная публицистика вообще дохода не приносила. Оставалось надеяться лишь на публичные выступления.

Предстоящая лекция перед московским студенчеством вселяла в Прыжова определённый оптимизм, и не только в финансовом плане.

В последнее время русская молодёжь стала гораздо более сознательной. Рисуясь перед собой и друг другом, они всё ещё соревновались в глумлении над святынями, бесы по-прежнему склоняли их к соблазнам, но Господь уже поселился в их душах — хотя бы неосознанно их тянуло к Свету!

— А Бенкендорф с её клевретами? — хихикнул внутренний голос. — Их тоже к Свету тянет?

Ещё одна стервочка, только помоложе… Истовая поклонница еретички Аксаковой, она-то, в отличие от своих подпевал, точно ведала, что творит.

Её способность переворачивать всё с ног на голову временами ужасала. Селений Гдальевич острой полемики не боялся, переживал он за бессмертную душу юной графини.

Добро, оно ведь к простоте стремится. А всё, что сверх того, — от Лукавого, и ум изощрённый, и гордыня неуёмная.

«Ей бы мужа хорошего да детишек с полдюжины, — часто рассуждал Селений Гдальевич. — Дурь бы из неё и вышла…»

Однако оппонентом она была серьёзным, особенно с натасканной сворой подпевал за плечами.

Нигилисты исправно посещали все лекции Прыжова. Заявятся и на этот раз, вне всяких сомнений!

«Пусть приходят, заодно кассу сделают, — с улыбкой думал Селений Гдальевич. — А воевать с ними нужно их же оружием!»

Молодёжь любит ясность и прямоту, ценит юмор, ненавидит унылую заумь. Речь перед студенчеством не должна быть вязкой, как кисель. Выступать нужно с непринуждённой лёгкостью, взвешенно сочетая пикантность и остроту чилийского перца с благородством лучших сортов коньяка.

Столь образные сравнения напомнили Прыжову, что не только Гадя, но и он сам со вчерашнего дня ничего не ел. Глухо заурчало в животе, нахлынула тошнота.

Слегка отдышавшись, он спешно набросил фуфайку, рассовал деньги по карманам и отправился в магазин.

В подъезде воняло тухлятиной, подгоревшими беляшами и застаревшей мочой, Прыжова едва наизнанку не вывернуло.

«Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй…» — вспомнилась цитата из классики.

Вольнодумец Радищев считал это чудище, будь оно неладно, аллегорией российской государственности. Воистину, бунтовщик хуже Пугачёва, предтеча нынешних нигилистов.

В варварской стране и порядки варварские. Как, скажите на милость, урезонивать народ, который выливает помои прямо в окно?! Только плетью и кандалами!

Он и есть чудище, этот народ. С утра бельмы зальют и куролесят до ночи — во двор не выйти.

«Нет! Сколько ни живи, а к подобному свинству не привыкнешь!»

Вопреки ожиданиям, на улице было тихо и спокойно. Лишь тревожно верещали крысы в мусорных кучах да хлипкие тени деревьев с треском раскачивались на ветру.

Селений Гдальевич поёжился, поднял воротник старой фуфаечки и робко осмотрелся.

Даже удивительно! Вся местная алкашня словно бы сквозь землю провалилась!

Одна незадача — тропинку к продмагу перегораживал огромный внедорожник, не весть по какой нужде объявившийся в рублёвских трущобах.

— Уж не по твою ли душу? — съязвил внутренний голос. — Аккурат как заказывал! С плетью и кандалами!

В сгущающихся сумерках, посреди обезлюдевшего двора, тёмный силуэт машины выглядел жутковато, но стояла она с погашенными фарами и признаков жизни не подавала.

Селений Гдальевич решил рискнуть. Однако едва он поравнялся с автомобилем, как с протяжным скрипом опустилось боковое стекло, а из кабины высунулся мордоворот весьма характерной наружности.

— Прыжов? Селений Гдальевич? — по-казённому чеканя каждое слово, поинтересовался тот.

— Да-а… Это я…

— Вам придётся проехать с нами.

— Да кто вы такой?! — Прыжов попятился. Голос предательски дрогнул, сорвавшись на визг. — Что вам угодно, милостивый государь?!

— Вы пользуетесь завидной популярностью, Селений Гдальевич, — мордоворот глумливо усмехнулся. — Одна очень важная особа изъявила желание с вами встретиться.

От накатившего ужаса позеленело в глазах. Прыжов попытался броситься наутёк, но двое дюжих молодцов тут же подхватили его под руки.

— А если… А если я… Если я не хочу?! — он дёргался и сопротивлялся как мог. — Сатрапы! Опричники! Не имеете права! Предъявите ордер!

Благородного гнева хватило ненадолго. Трудно сопротивляться насилию, особенно на голодный желудок. Мало-помалу Прыжов угомонился.

— Вы верите в приметы, Селений Гдальевич? — продолжал глумиться мордоворот.

— Я православный христианин! — тяжело дыша, но с гордостью ответил Прыжов. — И мне противны все эти дремучие предрассудки!

— Напрасно, Селений Гдальевич. Ой, напрасно… Ехать на ночь глядя куда-то в багажнике, — опричник сплюнул Прыжову под ноги, — это очень плохая примета…

Кто-то в кабине гнусно захохотал, а Прыжову стало совсем дурно от таких шуточек.

— Можно мне хотя бы за вещами подняться? — подавленным голосом спросил он.

— Они вам не понадобятся, — отрезал мордоворот. — Живо в машину!

Этот развязный субъект был у них, вероятно, за старшего. Метра за два ростом, сажень в плечах и кулак размером с человеческую голову.

Уже в салоне, зажатый меж двух угрюмых службистов, Прыжов с грустью вспоминал о былых временах, когда и опричники были учтивее, и закон они чтили не только напоказ.

— Гена, чё стоим?! — рявкнул мордоворот, обращаясь к водителю. — Включай мигалку, трогай!

— Не велено же, господин капитан. Насчёт мигалок у нас сурово…

— Велено, не велено, — передразнил тот. — Мне твоё начальство не указ. Включай, я сказал.

Ещё по незрелой юности, когда Прыжова арестовали в первый раз, допрашивал его на Лубянке майор Жихарев, Сергей Юрьевич, — интеллигентнейший человек — весьма образованный и приятный во всех отношениях. Не то что нынешние: ордер не предъявили, шуточки не по уставу…

«А всё эта сучка паскудная! — уже молча возмущался Селений Гдальевич. — Распустила органы!»

Хищно завыла сирена, надсадно взревел мотор, и понеслась разудалая птица-воронок дальнею дорогою в казённый дом…

И во второй раз Прыжова допрашивал всё тот же Жихарев, но уже в чине полковника. По старой памяти даже водочки предложил.

Но если в первый раз дали по-божески — три года ссылки в Туруханском крае, то теперь укатали по полной. Не будь амнистии, до сих пор бы на каторге куковал.

«Где-то ты сейчас, любезнейший Сергей Юрьевич?! — с нежностью и теплотой вспоминал Прыжов старого служаку. — Небось, уже в отставку вышел, внучат нянчит… И никак не ниже генерала…»

Ветер свистел за стёклами, скорбными свечами мелькали во тьме огоньки вечерней Москвы — окна чужих домов, фары проносящихся мимо машин… Со своей участью Прыжов смирился, а вот Гадю было жалко. Пропадёт ведь, и оставить не на кого…

— Что-то вы пригорюнились, Селений Гдальевич, — с напускным сочувствием бросил капитан через плечо. — Радоваться нужно, вас заметили!

— Упаси нас Господь от вашего внимания!

Прозвучало излишне вызывающе. Но на сей раз капитан пропустил дерзость мимо ушей.

— Напрасно вы так, Селений Гдальевич! Ой, напрасно! — он лишь многозначительно цокнул языком. — Вся Россия зачитывается вашими бессмертными творениями, а вы скромничать изволите.

Потихонечку ситуация начинала проясняться, но отнюдь не в лучшую сторону.

«Плохи мои дела, — обречённо думал Прыжов. — Значит, всё-таки фельетон…»

Нужно было срочно сообразить, как вести себя на допросе и что врать про издателей. Они, конечно, скоты алчные, но становиться доносчиком Прыжов считал ниже своего достоинства.

— Хлёстко пишете, Селений Гдальевич! — продолжал капитан. — Мне понравилось! Особенно про эту вашу графиню и её мужа-подкаблучника, там, где он едет на рыбалку, а она…

Договорить капитану не дали — весь салон дружно захохотал. Одному лишь Прыжову было совсем не смешно. Слава — девка ветренная, а в такие времена, как наши, лучше вообще прозябать в безвестности — целей будешь.

— Гена, чё ты ржёшь, как кобыла течная?! — взъелся капитан на шофёра. — За дорогой следи!

— Было б там, за чем следить, — обиженно огрызнулся водила. — Застряли же, господин капитан!

Площадь у Александровского вокзала казалась огромным муравейником, фыркающим, громыхающим, рокочущим — в таком скопище машин мигалка уже не спасала.

Каждый куда-то торопился, а в итоге опаздывали все.

Селений Гдальевич только сейчас заметил, что едут они довольно странным маршрутом.

«Зачем продираться сквозь Тверскую и Манежную, если можно объехать по Сретенке?»

Похоже, везли его отнюдь не на Лубянку, а прямиком в гости к Волконской, и ещё неизвестно, что страшнее.

Разум отказывался повиноваться. Вместо того чтобы сохранять ясность и остроту, он судорожно воскрешал из памяти самые нелепые слухи — один страшнее другого.

Поговаривали, что у особняка княгини ещё девять подземных этажей, а на самом нижнем оборудован целый конвейер пыточных камер, где их светлость самолично вырывает своим жертвам языки и выкалывает глаза.

Способна она на многое, кто бы сомневался! Но в подобный вздор Прыжов, конечно же, не верил. Не верил до сегодняшнего дня.

Теперь же в электрическом свете дорожных фонарей ему мерещились раскалённые докрасна щипцы, а в гомоне бурлящего города — стенания и крики невинных страдальцев.

— Ё-моё! — схватившись за голову, Гена ошарашенно уставился в окно. — Вот уж кому никакая мигалка не нужна! Она ж ему чуть бампер не снесла! Дамочки за рулём хуже обезьян с гранатой! Жаль номерок не запомнил… Гиббонам накапать — быстро бы водить научилась!

— Боюсь, не помогло бы, — ответил капитан. — Это ж Разумовского дочка, она твоих гиббонов на веретене вертела.

— Надо же! — изумился Гена. — И как вы всё замечать-то успеваете?!

— Тут и замечать нечего. «Мокрый асфальт», тридцатая «Ока»… Их в Москве хорошо если штук пять наберётся, и все разного цвета.

— Понятно, — хмыкнул Гена. — Избалованная деточка… Правила писаны не для нас…

— Вообще-то говорят, что тихоня и скромница, — задумчиво возразил капитан. — Видимо, шибко торопится… Знать бы ещё куда…

Внезапно у кого-то в салоне зазвенел мобильник. Прыжов даже вздрогнул, не столько от неожиданности, сколько от удивления — весьма странно услышать в подобной компании мелодию из старого мультика.

«В траве сидел кузнечик, в траве сидел кузнечик…»

Ещё удивительнее, что так пел телефон капитана, больше походящего на неандертальца, чем на ценителя детских песенок.

— Кузнецов на линии.

В одночасье все надежды рухнули. О капитане Кузнецове перешёптывались ещё больше, чем об ужасах, творимых в подвале на Тверской. Личный волкодав Волконской, человек без чести и совести, он не подчинялся никому, кроме своей хозяйки.

«Потому и ордер не предъявили, — догадался Прыжов. — Нет у них никакого ордера. Он им и не нужен…»

Теперь-то Селений Гдальевич точно знал, с каким кровавым монстром свела его судьба, и понимал, что ближайшую ночь ему скорее всего не пережить.

«Бедная, бедная Гадя! Как ты теперь без меня?! — слёзы комом подкатили к горлу. — Труп расчленят и псам скормят…»

Селений Гдальевич впал в прострацию, а очнулся только на улице, когда до безобразия важный лакей торжественно распахнул перед ним двери зловещего особняка княгини Волконской.

Глава 38. У входа в зиккурат

2 января 2017 года. Вечер, Москва.

Словно уходя от слежки, Софья весь день бесцельно колесила по городу — на полном газу носилась по проспектам, ныряла в пустынные переулки, нарезала петли по Садовому.

Даже самые матёрые ищейки уже давно потеряли бы след. Вот только от себя не скроешься…

«Куда я еду как дура? Зачем? — спрашивала себя Софья. — Видеть его не могу…»

Мысли тонули в утробном рычании мотора, сливались с ним воедино. Руки лихорадочно сжимали руль, а в зеркале заднего вида упрямо отражалась несчастная девчонка, готовая вот-вот разреветься. Как ни пыталась Софья строить из себя тигрицу, получалась всклокоченная курица — смешная и жалкая.

«А кто же ты, если не курица?! — злилась она. — Тебе врут напропалую, а ты уши развесила!»

Кристина, конечно же, права насчёт Андрея с Ритой. Достаточно ведь только один раз послушать, с каким восторгом он о ней рассказывает, увидеть, как загораются его глаза, чтобы всё стало ясно. Такие, как Андрей, любят ушами, а язычок-то у этой очкастой стервы подвешен — дай бог каждому!

Утренний разговор с подругой многое расставил по местам. Кристину недолюбливали за её цинизм, а это всего лишь обратная сторона медали — она слишком хорошо разбирается в людях.

А любовь ослепляет, но теперь Софья уже понимала, какой она была наивной.

«Сегодня же всё ему выскажу! — она закипала от злости. — Сегодня же! Пускай выбирает: или я, или она!»

Ревел мотор. Навстречу неслась непогода, лупя ледяною крупою по ветровому стеклу. Софья давила на газ, тщетно пытаясь забыться и заглушить тоску.

Презрев сигналы светофора и прочие условности, она летела на всех парах, и в том же бешенном ритме проносятся воспоминания.

Их знакомство с Андреем, прогулки по залитой солнцем осенней Москве, первые робкие поцелуи…

Рвётся вверх стрелка спидометра, слёзы текут ручьями, а из-за поворота, ленивой железной каракатицей, выруливает трамвай.

Метров сорок, объехать уже не получится. Воздух рвётся от визга тормозов, и машину безудержным вихрем швыряет к обочине — на вереницу фонарных столбов…

***

Внезапно споткнувшись, Софья обронила свёрток. Фирменная бумага, логотип… Судя по всему, покупка из ГУМа, но почему-то из головы напрочь вылетело, что именно Софья там покупала. Должно быть, какую-то приятную мелочёвку или очередной подарок для Андрея…

Подобрав свёрток, девушка растерянно огляделась по сторонам. Залитая солнцем, пустынная Красная площадь выглядела как на открытке. На краткий миг Софье даже показалось, что знамя над Кремлёвским дворцом застыло, будто бы само время остановилось.

Нет, вроде полощется… Однако странно, что оно полностью красное, это знамя. Ещё более странным казалось новое здание подле Сенатской башни — ступенчатая пирамида из красного и чёрного гранита. И когда только выстроить успели?!

Двери распахнуты настежь, но лишь темень внутри.

— Угрюмая мгла, — прошептала Софья. — Неужели мне туда? Зачем?

Мгла дышала морозным паром, который стелился по брусчатке, словно из дым-машины на концерте. Холодно было даже смотреть, как клубится это ледяное варево, как изморозь въедается в гранит, а уж нырять-то в него совершенно не хотелось.

Мрачновато выглядело здание. Кажется, ещё в гимназии им рассказывали, что именно так свои храмы строили древние шумеры. Назывались они зиккуратами, а четыре яруса пирамиды, якобы, символизировали четыре уровня познания и четырёх главных божеств их пантеона.

— Ленина, Сталина, Дзержинского и Крупскую, — продолжил кто-то тоненьким чуть картавым голоском. — Ныне, присно и вовеки веков!

От неожиданности Софья вздрогнула. На нижнем ярусе зиккурата, болтая босыми ножками, сидел Распутин в синем тренировочном костюме. Его лысину прикрывал знакомый по портретам котелок, а на носу болталось пенсне. Распутин курил дорогую сигару и покровительственно улыбался.

— Ленина, Сталина, Дзержинского и Крупскую! — менторским тоном повторил он.

— Кто это? — удивилась Софья. — Я таких не знаю…

— Боги, — пожал плечами Распутин. — Ты же сама сказала.

— Я ничего такого не говорила…

— Ты подумала, а здесь это одно и то же.

— Но я никого из них не знаю…

— Зато я знаю! — голос Распутина сорвался на визг. — И перестань, наконец, кривляться! Это не к лицу барышне из общества!

— Я не кривляюсь! — возмутилась Софья.

— Зато я кривляюсь!

Распутин захохотал. Смеялся он долго, до слёз, несколько раз поправляя сползающее с носа пенсне. Затем он как-то резко переменился, его прищуренные глазки уже светились добротой и нежностью.

— Итак, зачем же ты меня позвала?

«Он щурится совсем как Волконская, — подумала Софья. — Только взгляд не такой колючий…»

— Я никого не звала, — ответила она.

— Как же, как же! — Распутин порылся в карманах, извлёк оттуда мятый тетрадный листок и, развернув его, принялся зачитывать: — «Добрый дедушка Григорий Ефимович! Подари мне, пожалуйста, на Рождество…»

Пожелания сыпались как из рога изобилия: хочу то, хочу это, бочку варенья, корзину печенья — всё, на что только способна детская фантазия.

— «А ещё хочу куклу, как у Кристины! Только у меня пускай будет рыжая с зелёными глазами! А ещё чтобы Кристина не вредничала! И чтобы зимой было тепло, а летом — холодно… А ещё…»

Софью бросило в жар, девушка почувствовала, как от стыда заливается краской.

— Но ведь это же было давно, — оборвала она Распутина. — Пятнадцать лет назад…

— Тут ещё нехилый списочек, — веско подытожил он, глядя поверх пенсне. — Запросы непомерные, а скромности недостаёт. Пятнадцать лет, эка невидаль! Думаешь, ты у меня одна такая?! С вашими хотелками и за пятьсот не управишься!

— Но мне ничего из этого уже не нужно…

— Как?! Совсем ничего?! — удивился Распутин. — Даже печеньки не нужны?!

— Даже печеньки! — решительно ответила Софья. — Вообще-то я на диете!

Распутин пожал плечами, скомкал злополучное послание и небрежно швырнул его через плечо — куда-то за Кремлёвскую стену.

— Стало быть, — Распутин тяжело вздохнул, — придётся загадки отгадывать…

— Какие ещё загадки?

— Но ты ведь хочешь войти в этот морозильник? — он кивнул на двери зиккурата. — Или не хочешь?

Софья сомневалась. Что-то безудержно тянуло её внутрь, но ледяная мгла отпугивала.

— Подумай хорошенько! — продолжал Распутин. — Здесь у тебя буду я, мы ведь наверняка подружимся. А там тебя всё равно съедят! Схомячат, и никто про тебя не вспомнит!

— Кто схомячит?

— Боги, — Распутин развёл руками. — Они, родимые!

— А почему меня никто не вспомнит?

— Потому, что вспомнят не тебя!

— А кого?

— Не знаю, — буркнул Распутин. — Какую-нибудь лицемерную святошу, навроде Риты Бенкендорф… Тебе-то какая разница?! Это её портретам начнут поклоняться, её изваяния поставят на площадях, принося им человеческие жертвы! А скажут! Скажут, что это ты! Твоим именем будут творить беззакония, а тебя настоящую вычеркнут, как будто и не было тебя вовсе… Поверь, я-то знаю, о чём говорю!

При упоминании соперницы Софью передёрнуло. Она внезапно вспомнила, как оказалась здесь, — скользкую трассу, трамвай, частокол фонарных столбов…

«Неужели же я умерла?! — перепугалась Софья. — Разбилась насмерть?!»

Но теперь она уже ясно осознавала, зачем ей нужно внутрь. Там, через угрюмую мглу, лежала дорога назад — к жизни и счастью, к Андрею, которого она любит, несмотря ни на что! Любит всей душой!

— А Андрей?! Он тоже забудет меня?!

— Ах, Андрюшка, любимая наша игрушка! — Распутин всхлипнул, картинно утирая слёзы грязным носовым платком. — Он уже забыл тебя! Я даже не уверен, что он когда-нибудь тебя помнил. Он первым распознал в тебе её черты и полюбил именно за них.

— Замолчите! — у Софьи подкашивались ноги. — Давайте уже ваши загадки!

— Значит, хочешь войти?

— Хочу! — выпалила Софья. — Хочу! Хочу! Хочу!

— А дружить со мной ты, стало быть, не хочешь? — Распутин изобразил обиду. — Но учти, если ошибёшься, то тебя съем я!

— Мне уже все равно!

— Вот и я про то! — плотоядно облизываясь, Распутин захихикал. — Тебе всё равно, а мне — ужин. Итак! Почему ночью темно?

— Ну, это просто! — обрадовалась Софья. — Ночью ведь солнца нет, потому и темно!

— Тебя каким вином запивать? — глумился Распутин, размахивая сигарой. — Или всухомятку сожрать? Лао-цзы, Фома Аквинский, Генрих Ольберс! Величайшие умы человечества веками бились над этой проблемой, а ей, видите ли, просто! Я же не спрашивал, почему днём светло!

— А разве это не одно и то же?

— Отнюдь! — ответил Распутин, торжествующе поправляя пенсне. — Свету и тьме не положено ходить рука об руку, но у тьмы нет источника. Её природа предвечна, а Чёрное Солнце алхимиков, — на мгновение он задумался, — красивая, но неуклюжая выдумка, нужная лишь затем…

«Бред какой-то!» — негодовала Софья.

Но вслух возражать не посмела. Так или иначе первый раунд остался за Распутиным.

— А дальше?!

— Что «дальше»?!

— Загадок ведь должно быть три?!

— Ах, да… Загадки! — Распутин недовольно поморщился и почесал затылок. — Почему зеркало меняет правое и левое, но не меняет верх с низом?

«Ничего себе загадка! — Софья опешила. — С ума сойти можно!»

— Потому… Потому… — мямлила она, даже не представляя, какой из учебников следует вспоминать. — Потому что…

Распутин молчал, демонстративно глотая слюнки.

— И почему?! — сдалась Софья.

— Не знаешь! Не знаешь! — Распутин захлопал в ладоши. — Ещё одна загадка, и я тебя съем!

— Почему?! Почему не меняет?!

— На самом деле меняет, — посерьёзнев, ответил он, — просто что наверху, то и внизу! Нет разницы! Или «Изумрудную скрижаль» в ваших гимназиях уже не проходят?!

— Не проходят…

— Тьфу! Вот ведь времена поганые! — взбеленился Распутин. — Развалили образование! До ручки страну довели!

Он хотел ещё что-то добавить, но тут его взгляд застыл на свёртке, который Софья по-прежнему сжимала в руках.

— Ути-пути, какой у нас свёрточек! — просюсюкал Распутин. — Ты держала бы его покрепче, а то в следующий раз уронишь, разобьётся, не ровен час! Мало ведь не покажется!

— Я постараюсь, — неуверенно пообещала Софья.

— Кстати, что у тебя там?

— Не знаю, — вертя свёрток, пролепетала Софья. — Самой интересно. Я забыла…

— Не знаешь! — просиял Распутин. — Я выиграл! Я выиграл!

— Так это была загадка?!

— Конечно! А ты как думала?!

— Так не считается! — подобной подлости Софья не ждала. — Так нечестно!

— А кто тебе сказал, что всё будет честно?!

«Всё! Я пропала!»

Ужас сменился отчаянием, затем, расплескавшись, — злобой.

«Хватит! Распинаюсь тут перед ним, как гимназистка сопливая! — вскипела Софья. — Давно уже пора брать пример с Кристины!»

Решение созрело мгновенно — дерзкое, сумасбродное, — вполне в духе любимой подруги.

— Да пошёл ты! — бросила Софья Распутину. — Сфинкс недоделанный!

Наградив его напоследок презрительным взглядом, она устремилась к заветным дверям в зиккурат.

— Эй! Ты куда?! — обиделся Распутин. — А как же мой ужин?!

Он что-то ещё визжал ей во след, гремели за спиной Кремлёвские куранты, но Софья уже не слушала их. Прижимая к груди драгоценный свёрток, она шагала сквозь липкую ледяную мглу — всё дальше и дальше, пока не растворилась в ней окончательно…

***

Лошадка не подвела. Тридцатая «Ока» всё-таки! Ремни, подушка, тормоза — вся система безопасности отработала на «отлично». Машина застыла в полутора метрах от обочины, а на Софье — ни царапинки.

Тряхнуло, впрочем, изрядно, а в окошко кто-то уже барабанил полосатым жезлом, но это всё, что омрачало картину.

— Простите, пожалуйста — Софья опустила стекло. — Немножко не справилась… Трасса обледенела…

— Сержант Петрухин, — представился обладатель жезла. — У вас всё в порядке, барышня? «Скорая» не нужна?

— Нет, спасибо. У меня всё хорошо.

— А раз всё хорошо, тогда готовим документики!

Насчёт гиббонов Софья не парилась, — протягивая сержанту права, она была спокойна, как слон, — если твой папа — министр внутренних дел, то многие проблемы решаются сами собой.

Никто не пострадал, и слава богу!

— Счастливого пути, Софья Денисовна! — сержант взял под козырёк. — Вы уж поаккуратнее там…

Глава 39. Где-то в Марьиной Роще...

2 января 2017 года. Вечер. Москва. Марьина Роща.

Сима вертелся точно белка в колесе. Собирая на стол, он выпотрошил весь холодильник и, кажется, уже половину погреба — на целый шалман жратвы, как будто не вдвоём пьянствуют.

— Не мороси, Раввин, всё по кашруту, — то и дело приговаривал он. — Грибочки, огурчики, колбаса лосиная…

— А водка у тебя тоже кошерная? — с издёвкой поинтересовался Яша. — Или как?

— А то! — Сима захохотал. — И сало кошерное имеется! Не хочешь сальца к водочке?

— Валяй, — лениво отмахнулся Яша, — всё тащи. От тебя, я гляжу, не убудет.

Сима Груздь всегда был мужиком рачительным, хоть и не жадным. Это у Яши легко приходило, легко уходило — поднял куш и в загул, по бабам да по кабакам. Сима же, напротив, и по малолетству-то всякую копеечку берёг, а к тридцати годам уже вконец остепенился — перебрался в Москву, врос в её промёрзшую землю, обзавёлся делом, пошёл в гору и даже масть сменил.

Знала Одесса Симу-медвежатника, мастера на все руки, и где он теперь?

Вы-таки не поверите! В Марьиной Роще краденые цацки толкает!

И как бы уже совсем другой человек…

«Или всё тот же? — хотелось надеяться Яше. — Хрен его разберёт…»

Внешне-то всё при нём — такой же крепыш-весельчак, разве что пузо наел. Носится вокруг стола, как наскипидаренный, и водка у него первостатейная, и тон задушевный — для старого кореша ничего, мол, не жалко.

А в чужое нутро, в него ведь не заглянешь.

Тем временем аппетит разыгрался не на шутку. Сало благоухало пряностями, Сима резал его тончайшими ломтиками, сам при этом кряхтя от удовольствия.

— Слышь, Раввин, — спросил он между делом, — а почему нам свинину нельзя? Несправедливо это как-то…

— Не очкуй, Груздь. Мошиаха дождёмся — разрешат.

— Чё, правда?!

— Оттого и нельзя, чтоб не расслаблялись. Ребе Акива за то ещё в первом веке писал. Мол, на пиру у Мошиаха всем воздастся.

— Знаю я тебя, — Сима подмигнул, — заливать ты мастак!

— Больно мне надо, — пожал плечами Яша. — А ты не женился ли ещё? Или сам огурчики маринуешь? Не замечал за тобой таких талантов.

— Ну есть тут одна, — усмехнулся Груздь. — Только сам посуди, куда я хозяйку-то приведу? В эту халабуду?! Надо сперва хатой приличной обзавестись, а уж потом…

Жил Сима при своём же магазине — зал с прилавком да полудюжиной стеллажей, склад, малюсенькая спальня на втором этаже, — взаправду не разгуляешься. Потому и гостей приходилось принимать прямо на складе, посреди видавших виды самоваров, потрескавшихся картин, церковной утвари и прочего хлама. Зато мебель фасонистая — дубовый стол и стулья чуть ли не из музея, — такая не во всяком ресторане отыщется.

— Сам-то как? — Сима уже разливал по стаканам. — Разное про тебя болтали. Сперва, что крупный куш взял, потом, что упекли тебя надолго. Что тут правда? Что брехня?

— Всё правда, Груздь, — Яша привстал. — Ну, за встречу!

— За встречу! — согласился Сима. — Дык я не понял, ты утёк, что ли?

— Подсобили добрые люди, — с кривой ухмылкой выдавил Яша и осушил стакан. — В долгу я теперь перед ними.

— Что за люди? — Сима оживился. — Я их знаю?

Хорошо пошла водочка, в охотку. Закусывали с чувством, не спеша — как раз время, чтобы с мыслями собраться. Отвечать Яша не торопился, хотя уже давно всё решил. Кому же довериться, если не старому корешу?

— Не хочешь, не говори, — Сима обиженно хрустел огурцом. — Я тебя за язык не тянул.

— Уймись, Груздь. Терпилу из себя не строй. Затем и пришёл, чтобы рассказать.

— А я ж разве чего? — Сима пожал плечами. — Ещё налить?

— Потом, — отмахнулся Яша. — Проблемы у меня, Груздь, с гэбнёй я связался. Они-то меня с кичи как раз и вытащили. С рывком помогли, ксивы потом справили...

— Ну и сказал бы им большое человеческое спасибо да отвалил по-тихому, — Сима пожал плечами. — Или малин на Москве мало? Где затихариться, ты всегда найдёшь…

— Ты чё, охренел?! Сеструхой они меня за яйца держат! Они ей такие проблемы устроят, что мама не горюй!

— Остынь, Раввин, всё я понимаю…

— Сделали из меня мальца на подхвате, подай да принеси… Но паскуднее то, что делишки у них сплошь мутные. Мутные и тухлые… А такие дела, сам понимаешь, лишних глаз не терпят. Боюсь, как бы в итоге они меня в расход не списали.

— А чего ты ещё от гэбни хотел? Отморозки почище легавых! — Сима наполнил-таки стаканы. — Ты закусывать-то не забывай, а то ведь сало само себя не сожрёт.

Водочка заходила, как положено, лаская горло, согревая нутро. Беспечная лёгкость расплескалась по жилам, напряг отступил — Яшу потянуло на откровенность. Затем ведь и придумана пьянка на Руси: хочешь не хочешь, а наизнанку вывернешься.

— Бывает, однако ж, и весело, — продолжил он, налегая на закусь. — Особенно телеги на барчуков катать. Обхохочешься!

— Телеги? — удивился Груздь. — На барчуков?

— Рэволюционэры сопливые, — Яша скривился. — Знают, что им ничего не будет, что дальше подмосковной дачи не сошлют, вот с жиру и бесятся. А верховодит у них баба, прикинь! Дочурка министра финансов, та ещё штучка.

— А ты у них, типа, за соглядатая?

— Скорее уж за няньку, — хмыкнул Яша. — Есть там один пацанчик… Я к нему даже прикипел как-то… Постоянно сопли вытираю.

— Тоже барчук?

— Он-то как раз наш, простецкий. Диву даюсь, где только успел всей этой дури нахвататься?!

— Не понимаю, Раввин… Как ты всё это терпишь?! — с тяжким вздохом Сима открыл вторую бутылку. — А если по чесноку и кроме шуток, то влип ты конкретно. Местная братва тебя уважает, но для них ты всё равно залётный. И если прознают, что ты ссучился, вмиг на ножи поставят.

— Ты за базаром-то следи! — вспылил Яша. — Я блатных корешей охранке не сдавал!

— Один хрен, — отмахнулся Сима, — что охранка, что мусора… Хитровка, брат, это тебе не Лубянка, долго разбираться не станут. Олька-то у тебя всё там же? В Питере лабораторией заведует?

— Скажешь тоже! — прыснул Яша. — Лаборатория! Два керогаза и трое калек на подхвате. Вот и вся лаборатория!

— Замуж не вышла?

— Куда там! Был у неё один профессор… Крыла она его последними словами, но дышала к нему неровно. По глазам видел.

— И где сейчас тот профессор?

— Не знаю. Видать, на пенсии уже. Интеллигенция, что с них взять?! — Яша развёл руками. — Пока кобылу в воз запрягут, она сдохнуть успеет.

— Понятно, — процедил Сима. — Может, оно и хорошо, что не вышла…

— А ты к чему это, Груздь? — Яша подозрительно прищурился. — Ты ж, вроде, не прокурор, а я не на допросе.

— Я к тому, что валить вам надо, — чеканя слова, ответил Сима. — И подальше от здешних палестин. Есть у меня в Питере кореш надёжный. С ним по морю к шведам уйдёте. А там… Ежели сеструха твоя и впрямь светило, без дела не останется. Ну, а ты и сам себе дело сыщешь. Не впервой ведь нам…

— Козырно ты придумал, Груздь, — Яша усмехнулся. — Вот только не поедет она к твоим шведам.

— А ты у неё спрашивать будешь? Поедет, не поедет… Хочет, не хочет… Станет артачиться — за шкварник и ремнём по жопе. Как тогда на Привозе, помнишь?

— Да ты мёртвого припаришь, Груздь! Вспомнила бабка… Ей тогда семи лет не было, а сейчас двадцать семь! Забудь за шведов! Не поедет она!

Сима хотел ещё что-то сказать, но не успел. Громыхнула входная дверь, звякнул колокольчик над нею, по магазинчику прошёлся ледяной сквозняк.

— Тихо! — Яшина рука потянулась в карман. — Что это?!

— Не кипишись, Раввин, — успокоил Сима. — И волыной своей не отсвечивай. Чужие тут не ходят. Я даже на ночь не всегда лабаз закрываю.

Тяжело кряхтя, Сима поднялся и, едва не опрокинув один из стеллажей, неровным шагом поплёлся встречать покупателей.

— Кого ещё принесла нелёгкая, — пробубнил он. — На ночь-то глядя…

На всякий случай Яша притаился за дверью. Сквозь узкую щель видел он не слишком-то много, зато сам оставался в тени.

Опасения оказались напрасными. У прилавка торчала хрупкая барышня лет двадцати и с нескрываемой брезгливостью оглядывалась по сторонам.

Белая норковая шубка, барские манеры — всё указывало на то, что к подобным антуражу и сервису она не привыкла.

«Ну, точно же она не из блатных, — с усмешкой отметил Яша. — А кто-то ещё заливал, что чужие здесь не ходят…»

Странное чувство… Чем-то она неуловимо напоминала Ольку, особенно, когда та капризничала.

Наверняка кто-нибудь посторонний сходства бы не увидел, оно едва прочитывалось во взгляде и мимолётных жестах.

А ещё вскользь подумалось, что все расфуфыренные нигилистки, с их титулами и цацками, этой крале даже в подмётки не годятся.

Как она держала фасон! Загляденье! Брови высоко подняты, губки поджаты. Сняв с полки картину, барышня рассматривала её с таким видом, будто бы хотела спросить: «Вы на какой помойке это нашли?»

— Чего изволите, сударыня? — подоспел Груздь. — Смотрите, выбирайте… Выбор у нас богатый!

— Я подыскиваю кольцо, — барышня отложила картину. — Какое-нибудь… Особенное…

— Так вот же они, перед вами, — Сима кивнул на витрину. — Вы для кого подбираете? Для себя, подруги или для жениха?

— Барахло, — небрежно обронила она. — Поприличнее ничего нет?

— Вас что-то не устраивает? — удивился Сима. — Товар авантажный!

— Я же сказала. Особенное. Ты не услышал? — с усталым раздражением процедила барышня. — Тебе семь раз повторять надо?

Зная Симу, его норов и объёмы выпитого, дальнейшее угадывалось без труда. Он и по трезвяку-то особой сдержанностью не отличался.

— Ишь оно как! — взвился Груздь. — Поприличнее тебе?! А рыло не треснет?!

— А вот хамить мне не нужно! — змеёй прошипела она. — Ты хоть знаешь, с кем разговариваешь, шантрапа?!

— В душе не чаю!

Барышня гневно фыркнула, развернулась и, цокая каблучками, направилась к выходу.

— Ты меня ещё вспомнишь! — бросила она через плечо. — Я тебе такие проблемы устрою!

— Катись-катись, соплячка! — проорал Сима ей во след. — Ещё угрожать мне будет…

Почти сразу где-то на улице хлопнула дверца авто, свирепо взревел мотор, но уже через минуту смолк, уступив место привычному дребезжанию ночного города.

— Узнаю, кто этой лярве наводку дал, ноги выдерну, — возмущался Сима, усаживаясь на место. — Поприличнее ей!

— А укатила-то на тачке!

— Не, ну баблишко-то у неё есть, я ж разве спорю. Только, кто она такая, что бы мне тут пальцы гнуть?!

— Ну, мало ли, — усмехнулся Яша. — Ты ж даже не знаешь, кто наводку дал.

— А ты, я смотрю, запал на неё? — Сима хитровато подмигнул. — А то догоним? Водочки ей нальём.

— Не гони порожняков, Груздь. Не по масти она мне.

— Ой! Я-таки вас умоляю! — Сима захохотал. — Скорее уж ты ей не по масти! Кто она по-твоему?! Царевишна-королевишна?! На прикид повёлся? Дочурка мелкого барыги из какой-нибудь Пупындровки занюханной! Не обижайся, Раввин, но ты в столице человек новый, не обвыкся ещё. Так в Москве одеваются только тюленихи сибирские. Ну, или… Я не знаю… На приём к княгине Волконской!

— А вдруг она как раз оттуда?

— Ага! Попрощалась с ихней светлостью, запрыгнула в свою «Оку» и прямиком к нам, в Марьину Рощу! Нет, Раввин, такая публика в мой магазин не ходит. Третьего дня вдовушка местного прокурора заходила, но это максимум. Серебряное блюдо купила, которое с полгода назад у неё же и увели.

— Чё, в натуре?!

— Ой, говорит, у меня когда-то такое же было! Да ну их всех! — Сима махнул рукой. — Давай лучше выпьем.

Накатили ещё по стакану. Выпивки и закуски меньше не становилось, однако ж и ночь длинная.

— Насчёт шведов ты крепко подумай, Раввин, — не унимался Сима, — оставаться вам без всякой мазы.

— Тебе семь раз повторять надо? — тоном давешней барышни ответил Яша. — Сам разберусь… И не за советом пришёл. Дело у меня к тебе.

— Дело? — напрягся Груздь. — Какое дело?

— Не ссы, в охранку вербовать не стану, — Яша ухмыльнулся. — Кстати, ты часом не знаешь, кто такая…

Уже и мысли путались, и язык заплетался. Пришлось лезть в карман за блокнотом.

— Татьяна Романовна Унгерн фон Штернберг, — запинаясь, прочитал он. — Такое хрен выговоришь…

— Понятия не имею.

— Слыхал за пожар в центре?

— А-а… Вона как! Был базар, — Сима понимающе кивнул. — Какой-то вдовушке красного петуха пустили, а гэбня тебя подрядила разнюхать, что к чему? Сам же понимаешь, блатным это без надобности. Шпана озорует…

— Гэбня меня подрядила петуха пустить, — нехотя признался Яша. — Только я всё в толк не возьму, чем она-то им не угодила?

— А кто ж их разберёт…

— Мне-то в уши льют, типа, она какая-то родня Разумовскому, а у гэбни, типа, зуб на него. Да только брехня это, — Яша скривился, — совсем меня за лоха держат. Я потом возле дома покрутился… Не шибко-то фараоны за неё вписались. Будь она роднёй Разумовскому, там такой бы кипеж стоял!

— Да уж, дела! — Сима потянулся к бутылке. — Ещё по маленькой?

— Наливай! — Яша махнул рукой. — Ладно, есть у меня человечек, который за мадам разнюхает… А к тебе у меня дело другое…

— Дык, не тяни кота! Выкладывай!

— Ты старое-то ремесло не забыл? — хитро прищурившись, поинтересовался Яша. — Не скучаешь?

— Я-то, может, и забыл, — вздохнул Груздь. — Руки помнят!

— А инструмент?

— Обижаешь, Раввин! — Сима всё больше оживлялся. — А чё, серьёзная наводка?

— Как знать, как знать, — задумчиво пробормотал Яша. — Дверца одна мне покоя не даёт… Короче… Есть в центре особнячок заброшенный. Гэбнёй он опечатан, но я туда доступ имею. А в подвале того особнячка дверца имеется. Солидная, стальная и замок нешуточный. Вот и надумал я те сусеки аккуратно выпотрошить. Дверку ту не только открыть, но и закрыть надо будет.

— Это-то само собой, — Сима тяжело вздохнул. — А ежели тухляк там? Бумажки архивные иле ещё чего… Нам ими подтираться потом?

— Врать не стану, не знаю я, что там… Но ты не кипишись, Груздь. Ежели тухляк нам выпадет, я с тобой из своих рассчитаюсь. За мной не залежится. Ты меня знаешь.

— Другой базар! — воспрял Сима. — За это и выпьем!

***

Из магазина Кристина выскочила с твёрдым намерением пожаловаться отцу. Холопы должны знать своё место, а когда позабудут, следует напоминать со всей возможной доходчивостью.

Справедливое возмездие рисовалось Кристине в мельчайших подробностях: тараня ограду, подкатывает к магазину черный микроавтобус, выбегают добры молодцы в масках и с автоматами, валят этого вонючего сморчка на пол и метелят по полной программе. А его затхлую сараюху, по недоразумению названную ювелирным салоном, переворачивают кверху дном.

Одна беда — жаловаться было толком уже не на кого, — пока Кристина так мечтала, она успела проехать несколько поворотов и теперь едва ли нашла бы дорогу назад. Никаких ориентиров Кристина не запомнила, адреса магазина не знала, она и наткнулась-то на него случайно, слегка заплутав в трущобах Марьиной Рощи.

«Занесло же меня! — удивлялась Кристина, поглядывая на свою кислую мордочку в зеркале заднего вида. — А потому что дурой быть не надо! Повелась как гимназистка сопливая! Сон ей, видите ли, приснился!»

Впрочем, если где-то и существовала канцелярия, заведующая снами, то жалобу от Кристины Алексеевны Сперанской она бы отклонила.

Товар доставлен согласно описи — сон сбылся. В заоблачных детских грёзах растаяло волшебное кольцо, а красавец-принц превратился в быдловатого субъекта с синюшной пропитой харей.

«Получите и распишитесь! — досадовала Кристина. — Или вы не этого хотели?»

Унялась непогода, на «Гусарской волне» отжигал Кузя Знойный, но даже музыка не спасала сейчас от грусти. Однако на удивление светлой была та грусть, сладостной и томительной. Будто бы всё идёт, как должно, во исполнение какого-то воистину грандиозного замысла. Сойдутся светила, переплетутся судьбы, и кольцо непременно отыщется. Нужно лишь чуть-чуть подождать…

— Вау! — вещал меж тем диджей на радио, — у меня для вас плохие новости, девочки и мальчики! Энтропия возрастает! Всеми нами любимая Сонечка Разумовская едва не протаранила трамвай и не расцеловала дюжину фонарных столбов. Все живы и здоровы, никто не пострадал, однако осадочек остался! Водите аккуратнее, не спите за рулём, не берите пример с гадких проказниц! А специально для Сони мы передаём хит прошлого сезона «Ты ж моя гололедица»!

От таких известий Кристина чуть сама не угодила в кювет.

— Хоть что-то приятное за день! — в сердцах обронила она, — Вот потеха-то! Пересудов месяца на два хватит!

Глава 40. Любовь и смерть

2 января 2017 года. Вечер. Москва. Тушино.

Оставив машину на парковке торгового центра, Софья смешалась с толпой. Теперь никто бы не признал в ней княжну Разумовскую. Обычная скромная девушка спешит со службы домой — от метро к трамвайной остановке. На таких вообще внимания не обращают и даже в транспорте место не уступят.

Любовь требует жертв, а тайная любовь — и подавно!

За последние месяцы Софья научилась многому: скромно одеваться, ходить на каблуках по обледеневшим мостовым, она освоила общественный транспорт и даже обзавелась льготным проездным на метро. Узнай про это Кристина, она бы преждевременный инфаркт получила. Подруга наверняка ведь даже не знает, как он выглядит, этот проездной.

А Софье такая игра нравилась — неузнанной брести в толпе, без томной рисовки, прямо на ходу, затягиваясь дешёвой сигаретой. Нравилось, забыв о сословных предрассудках, ощущать свою близость с народом, чувствовать себя одной из многих.

Потрескивал морозец, стучали каблучки, струился табачный дым к потемневшим небесам — Софья деловито чеканила шаг и наслаждалась бурлящей суетой вечернего города.

— Барышня, барышня! — прокричали вдруг из-за спины. — Купите шляпку! На рождественской вечеринке вы будете неотразимы!

Софья обернулась, однако её скромная персона никого не интересовала. Слегка подвыпивший коробейник окучивал какую-то девицу, и нельзя сказать, что безуспешно.

Обычно сверх меры назойливые к концу рабочего дня уличные торговцы становятся куда избирательнее. Из нескончаемого людского потока их цепкий взгляд теперь выхватывал лишь тех, кто казался наиболее перспективным. Софья, по всей видимости, к таковым не относилась.

— Таблеточку примерьте, — суетился торговец, — мне кажется, клош вас немного полнит.

Барышня вертелась и так и эдак, должно быть, пытаясь увидеть рождественскую фею в грязном и потрескавшемся зеркале.

«Ну, симпатичная, — нехотя признала Софья. — Но почему он выбрал именно её, а не меня, например?! Неужели я такая неприметная?!»

Вот Кристину, её хоть монашкой выряди, а через одного телефончик просить будут.

Софья понимала, что до Кристины ей далеко, нет у неё той ослепительной красоты. Наверное, нет и глубокого ума, так настойчиво приписываемого Рите Бенкендорф.

С чем же она тогда останется, отними у неё кредитную карточку, машину и отцовский титул? За что её полюбил Андрей?

Или как раз за титул он её и полюбил, но не может признаться в этом даже себе самому?

— Берите, барышня! Не прогадаете! — почуяв наживу, напирал торговец. — Последний писк полоцкой моды!

«Ага, как же! — Софья скривилась. — Последний писк!»

Она-то знала, как выглядят настоящие полоцкие шляпки. Их не продают прямо на улице в десятиградусную стужу.

Тушино — район небогатый, пролетарский. В высокой моде здесь не разбираются, всякого можно облапошить. Не трущобы, конечно, неонового блеска не меньше, чем в центре. Но и бардака хватает — даже название якобы фешенебельного магазина «Лебёдушка» двусмысленно подмигивает первой буквой. Уж который месяц они с Андреем встречаются в этих краях, а её всё никак починить не могут. Зато весело, настроение поднимается.

«Вот ведь идиотка! — обругала себя Софья. — Расстраиваться из-за того, что тебя не попытались надуть?! Нет уж! Увольте!»

Она громко презрительно фыркнула, выбросила окурок в урну и поспешила своей дорогой.

Скрипел под ногами снежок, пощипывал морозец — погода стояла воистину рождественская и действовала умиротворяюще. На свидание Софья ехала с твёрдым намерением устроить Андрею скандал, но теперь решимости поубавилось. То ли, едва не попав в аварию и основательно перепсиховав, Софья извела все силы, то ли, действительно, погода… Да и не умела она скандалить. Конечно, Кристина неоднократно демонстрировала мастер-класс, но в подобных делах собственный опыт гораздо важнее.

«Ну, и прятать голову в песок нельзя! — уговаривала себя Софья. — Эта стерва вертит им, как ей вздумается, а я должна смотреть?!»

В сумочке затрезвонил мобильник. Софья не любила разговаривать по телефону на улице. Когда её хождение в народ только начиналось, она считала это небезопасным — модель премиум класса, новая, а люди вокруг попадаются разные. Она даже собиралась купить что-нибудь дешёвенькое, но потом передумала — стала замечать, что у многих телефоны едва ли не такие же, ну разве что чуточку поскромнее. В метро, пролетарских забегаловках и магазинах — везде мелькают дорогие модели. Как объяснила одна из сокурсниц, мобильник, он ведь не машина, затратного ухода не требует, а понтоваться любят все. Поэтому довольно часто телефон покупают на последние или даже в кредит.

Это было так странно. Ну, вот ежели народ, как уверяют, едва сводит концы с концами, то зачем понтоваться?! Мешок гречки купите!

Страхи с тех пор унялись, а привычка не разговаривать на улице почему-то осталась. Однако абонент оказался настырным — телефон продолжал надрываться.

«А вдруг у Андрея что-то случилось?!»

Звонил не Андрей, а Гарик, и, немного помешкав, Софья всё-таки ответила.

— Привет, Софи! — напористо начал он. — Ты где? Не отвлекаю?

— Отвлекаешь, — солгала Софья. — Я в бутике, шляпку выбираю.

— Зачем тебе шляпка? — удивился Гарик. — У тебя же их много…

— Веселовский! Не тупи! Я девочка, и я хочу шляпку!

— Ладно-ладно, молчу…

— Вот и молчи!

— Слушай, тут такое дело, — Гарик замялся. — Тебе Феликс Юсупов уже звонил?

— Нет. А должен был?

— Он у меня твой телефон попросил, собирался звонить, типа, хочет твой портрет нарисовать. Я дал, ты ведь не возражаешь?

— А может быть, сначала стоило у меня спросить?

Возмутилась Софья исключительно для порядка — нефига чужими телефонами разбрасываться! С Феликсом они знакомы не были, хотя пару раз пересекались на каких-то жутко важных светских приёмах. Впечатление он производил самое наилучшее, а всё, что про него болтали, Софья объясняла его некоторой избыточной эксцентричностью и банальной человеческой завистью — к состоянию, независимости, таланту наконец. Софье невероятно польстил интерес Феликса, да и портретов её пока ещё никто не рисовал.

— Значит, накосячил, — с виноватым вздохом промямлил Гарик. — Ну, прости…

— Всё в порядке, не переживай. Просто больше так не делай.

— Хорошо, не буду, — обрадовался Гарик. — У меня к тебе ещё один вопрос. Знаешь ли ты, кто такая Улита Шубина, и нет ли у тебя её телефона?

— Понятия не имею. А кто это?

— Она горничной служит у этой… как её… У той, которая то ли тётя Кристины, то ли не совсем тётя, то ли совсем не тётя… Я так и не въехал.

— А! Поняла! Но почему ты мне с этим звонишь?

— Ты, помнится, что-то такое рассказывала… Правда, я уже забыл, что именно… Вот я и подумал…

— Нет, телефона нет. А тебе зачем?

— Понимаешь… Мы с Улитой сегодня познакомились, я ей обещал кое-что, а телефонами мы обменяться забыли…

— Ну и позвонил бы Крис, она, по крайней мере, их домашний знает.

— Не хочу я ей звонить.

— Почему?

— У твоей Кристины язык что помело. Сделает из мухи слона и разнесёт по всей ойкумене.

— А есть из чего слона делать? — аккуратно поинтересовалась Софья. — Веселовский, а ты не влюбился ли?

— Не знаю, — обречённо ответил он. — Только ты не рассказывай никому. Даже Тимохе.

— Хорошо, не буду.

— Ладно… Придумаем что-нибудь… Тогда до встречи?

— До встречи.

«А ведь Гарик прав! — признала Софья, пряча телефон в сумочку. — Из мухи слона!»

Это у Кристины получалось даже виртуознее, чем скандалить. Так, может, и насчёт Риты с Андреем она несколько преувеличивает?

«Поживём, увидим…» — решила Софья, и словно бы гора с плеч свалилась.

А между тем из-за поворота показался трамвай. Пришлось пробежаться и под дежурную матерщину попутчиков втискиваться в вагон.

Разговоры в транспорте — довольно чуткий барометр общественных настроений. Здесь вы узнаете мнение народа по всем насущным вопросам: от цен на куриное яйцо до пенсионной реформы и боевых действий в Тибете. Нынешний день не стал исключением — в трамвае о чём-то до хрипоты спорили.

— Говорю вам! Пьяная она была! — негодовала старушка в вязаном чепчике. — И как таким только права выдают!

— Не пьяная, а укуренная! — возражал чуть подвыпивший мужик с лопатой. — Травят нашу молодёжь дрянью всякой!

Он кивнул на Софью, и та покраснела. Она вдруг поняла, что речь шла о ней. Вернее, о той лихачке, которая с четверть часа назад едва не протаранила вот такой же старенький трамвайчик.

— А всё кто?! — продолжал мужик. — Всё англичане хреновы! Мать их бога в душу!

— Жиды! — не унималась бабулька. — Жиды Россию спаивают!

Вагон громыхал, как ведро с гвоздями. Софья с ужасом поняла, что, не успей она затормозить, эту ржавую колымагу разнесло бы по винтикам. Едва ли хоть кто-то бы выжил.

Сделалось невыносимо стыдно, и Софья сошла, так и не доехав до своей остановки.

Впрочем, идти оставалось недолго. Маленький вьетнамский ресторанчик с пафосным названием «Сайгон» ютился в самой глубине квартала, посреди покосившихся блочных пятиэтажек. Выглядело это по меньшей мере странно. Здесь, на забытой богом окраине, экзотическая кухня особым спросом не пользовалась, и, казалось бы, подобное заведение должно располагаться у всех на виду, зазывать клиентов броской вывеской, а оно как будто специально пряталось.

Как умудрялось оно выживать, если посетителей здесь не было никогда?!

Зато место для тайных свиданий они с Андреем нашли идеальное!

Как обычно, ресторанчик пустовал. За барной стойкой скучала официантка, буддийские перезвоны ручьями растекались по залу, и в этих чарующих робких нотах уже угадывалась далёкая, но неизбежная весна.

Андрей сидел за столиком в углу, пил кофе и что-то увлеченно читал. В поношенном студенческом сюртуке он был похож на рыцаря-пилигрима, бредущего к своей цели пыльным разбитым трактом и коротающего досуг за сочинением баллад да чтением псалтыри.

«Сколько же в нем целеустремленности! — думала Софья. — Целеустремленности, ума и благородства! Как же ему, должно быть, одиноко на этом пути! Одиноко, холодно и тоскливо!»

Словно бы что-то почувствовав, Андрей поднял усталый взгляд, улыбнулся, и они подались навстречу друг другу.

— Привет, — взяв его за руку, Софья села напротив. — Прости, что опоздала…

— Привет, любимая, — Андрей прижал её ладошку к щеке. — Я успел соскучиться…

«А борода-то уже колючая! — отметила Софья, — Надо будет сказать, что с нею он похож на дряхлеющего сорокалетнего старикашку…»

Мгновения неспешно угасали, взгляд утопал во взгляде, стремительно мчались минуты, а они все никак не могли насмотреться друг на друга.

— Вы готовы сделать заказ? — деликатно поинтересовалась подоспевшая официантка. — Молодые люди желают ужин при свечах?

— Желают, — Софья беглым взглядом скользнула по меню. — Нам две порции «нэм» с крабами и бутылку «Кава Ауреум» полусладкого.

Вспыхнули свечи, восточные благовония вскружили голову, стало легко-легко, будто бы на всём белом свете нет ничего, кроме этого маленького ресторанчика и двух влюблённых держащихся за руки.

— Сонь, ты с ума сошла?! — Андрей покраснел, он всегда краснел, если нервничал или злился. — Тут салат из редиски… Забыл, как его… Больше двух рублей стоит! А у нас в столовке за двенадцать копеек от пуза можно поесть! Пюре с котлетой взять, компот…

«И вот надо было всё испортить!» — возмутилась Софья, но виду не подала и попыталась сменить тему.

— А что ты читаешь?

— Ничего! Ты меня услышала?! — Андрей покраснел пуще прежнего. — Ты опять собираешься за нас платить?! Я так не могу!

— Ну, догони! — Софья кивнула в сторону убежавшей официантки. — Скажи, что мы будем пюре и котлету! Одну на двоих!

— Сонь! Ты можешь хотя бы раз в жизни обойтись без этого вашего…

Внезапно он замолчал, запрокинул голову и принялся лихорадочно рыться в карманах.

— У тебя опять?! — Софья вскочила. — Как-то слишком часто это стало…

— Зимой всегда так было, — найдя наконец платок, Андрей приложил его к носу, — Сейчас пройдёт.

Некогда белоснежный батист был усеян застаревшими бурыми пятнами. Даже смотреть на платок было жутковато.

— Бедненький ты мой, — тяжело вздохнув, Софья опустилась на место. — Ты так и ходишь с этим замызганным сопливчиком?

— Ну, это же твой…

— Эка драгоценность! Я тебе еще один дам.

Кровотечение, действительно, быстро прекратилось. Софья отобрала у Андрея платок, а новый по-матерински заботливо вложила в его карман.

— Тебе к врачу надо, — продолжала Софья. — И кипятиться поменьше.

— С тобою, пожалуй, получится!

Тем временем блинчики и бутылка игристого уже появились на столе.

Чем припираться, лучше налей нам, — предложила Софья. — А то вино нагреется.

— Сонь, ну зачем всё это? — Андрей недовольно поморщился, но бутылку откупорил. — Неужели нельзя просто посидеть?! Кофе попить, например?

— Может, мне хочется тебе подарок сделать?!

— Ага! Каждый день! — Андрей осекся. — Ой, чуть не забыл! У меня для тебя тоже есть подарок!

Порывшись в сумке, он достал оттуда небольшую книжицу в старинном кожаном переплёте. Софья открыла на случайной странице и вслух прочла:

«Моей душе покоя нет. Весь день я жду кого-то. Без сна встречаю я рассвет — И всё из-за кого-то…»

— Это Бёрнс, — Андрей потупился. — Стихи, баллады… О любви…

— Спасибо… Но Рождество ведь ещё почти через неделю.

— Ещё чего! Будем мы на поповские праздники ровняться! — он улыбнулся. — К Рождеству я ещё чего-нибудь придумаю! А это на Новый Год!

Софья любила старые книжки — запах выцветшей бумаги, чужие пометки на полях, — запрятанную в них тайну, которую очень хочется, но уже невозможно разгадать.

— Спасибо, — она бережно погладила корешок. — Выпьем? За нас?

— За нас!

Едва пригубив из бокала, Андрей набросился на блинчики. Пользоваться палочками он не умел, содержимое его тарелки почти сразу превратилось в рассыпчатую кашицу, но, несмотря на это, исчезало с потрясающей скоростью. Софья долго прятала улыбку, но в конце концов не выдержала и рассмеялась в голос.

— Сонь, ну не умею я есть этими штуками! Почему у них вилок нет?! К ним что, нормальные люди не ходят?!

— К ним вообще никто не ходит, ты же видишь.

— Да уж, — Андрей отодвинул тарелку. — Но блинчики вкусные. Никогда бы не подумал, что рис может быть таким вкусным.

— Ещё хочешь?

— Нет, спасибо, — Андрей улыбнулся. — С пережора у меня голова отключается, а мне ещё…

— К сессии готовиться?

— Не только… Товарищи поручили мне выступить на лекции Прыжова, а я даже не знаю, как к этому подступиться… Читаю его фельетон, — Андрей кивнул на лежащую рядом брошюру. — Смешно… Однако никаких зацепок…

— Можно посмотреть?

Софья потянулась к брошюре, но Андрей буквально выхватил её из-под руки.

— Нет! — испуганно выпалил он. — Тебе этого читать не нужно!

— Почему? — удивилась Софья. — Там что-то неприличное?

— Там всё неприличное. Кстати, ты дочитала Аксакову?

— Почти. А почему это кстати?

— Понимаешь… Я хочу найти у них с Прыжовым что-то общее…

— И ты ищешь в скабрезном фельетоне?

— Ну, нет… Фельетон… Это так… Для общей картины.

— Ага, оправдывайся! — улыбнулась Софья. — Знаем мы…

— Ну прекрати, пожалуйста! — злился Андрей. — Мне очень важно знать твоё мнение. Что ты думаешь об Аксаковой?

— Не знаю, — Софья пожала плечами. — Как-то у неё всё сложно… Много слов непонятных… А иногда и наоборот, и слова вроде бы все знакомые, а мысль ускользает.

— А ты хотела, чтобы всё просто было?

— Да, хотела, — кивнула Софья. — Понимаешь… В мире ведь много несправедливости и зла, но это зло, оно простое и понятное… Кто-то украл, кто-то убил… Зло всегда простое, в этом его сила. И если добро будет сложным, то проиграет. Оно так и останется только на бумаге, люди не примут его.

— Сонь, если мы начнем упрощать, то скатимся к десяти поповским заповедям, под которые…

— А чем они плохи?

— Как чем?! — Возмутился Андрей. — Ты разве не понимаешь?! Прикрываясь этими заповедями, церковь веками…

— Их же и нарушала. Дело не в заповедях и не в том, кто их навязывает. Дело в нас самих. Вот я, например, сегодня чуть в трамвай не врезалась.

— Ты с ума сошла?! — всполошился Андрей. — Я за тебя и так всегда волнуюсь, а ты ещё…

— Погоди, не перебивай, а то я в собственных мыслях запутаюсь.

— Прости…

— А потом, когда я сама в трамвае ехала, разговор подслушала. Оказывается, во всём этом виноваты жиды и англичане. Одни меня спаивают, другие дурью травят. А виновата только я. Понимаешь?

— Класс! — Андрей рассмеялся. — Прыжову бы понравилось! Он тоже повсюду жидов ищет. У него даже Волконская жидовкой оказывается. Вернее, эта его графиня Волынская.

— Вот видишь, у них всё просто. А вы за сложностью гоняетесь.

— Ой! Раз уж заговорили про аристократов… Ты ведь наверняка в курсе! — Андрей снова полез в сумку и достал записную книжку. — Кто такая баронесса Татьяна Романовна Унгерн фон Штернберг?

— Тётя Таня?! — удивилась Софья. — А тебе зачем?!

— Не мне. Товарищ один интересуется.

— Что за товарищ?

— Яша. Ты не знаешь, я про него не рассказывал, он у нас новенький.

— Странно, — задумчиво обронила Софья. — Мне только что Гарик звонил и тоже интересовался…

— Баронессой?

— Почти…

— Этот твой Гарик! Эти твои друзья! — Андрей поморщился. — Мне про него такое рассказали! Сонь, когда же ты наконец поймёшь, что нельзя дружить с кем попало!

— И что же тебе про него рассказали?! — Софья возмутилась. — Или ты ревнуешь?! А кто мне на днях рассказывал, что ревность — это буржуазное чувство?!

— Да ну тебя! — отмахнулся Андрей. — С тобой иногда бывает так трудно разговаривать!

— Сам ведь начал! Сколько раз я тебе говорила, не трогай моих друзей! Слышать ничего не хочу!

— Ладно-ладно! — сдался Андрей и вернулся к прежней теме. — Выходит, что эта баронесса твоя тётя?

— Нет, не моя. Это тётя Кристины.

— Тётя Кристины?! Сестра самой Волконской?! Или Сперанского?!

— Нет. Просто Кристина её так называет. А вообще-то она им никто. Просто хороший друг семьи, подруга Зинаиды Николаевны…

— Никогда бы не подумал, что у Волконской могут быть подруги…

— Она, пожалуй, единственная.

— И за что же ей такая честь? Что их может связывать?

Софья задумалась. Звенели вьетнамские колокольчики, по-прежнему маня в неведомые дали. За окнами шумела вечерняя Москва, кто-то куда-то мчался по обледеневшей трассе, кто-то покупал новую шляпку. Судачили старушки в трамваях, храпели подвыпившие работяги… И казалось, что в этой суетной круговерти нет места для великой любви — любви, которую не смогла победить даже смерть.

Нет даже слов, чтобы о ней рассказать.

— Это очень грустная история, — начала Софья, — грустная, но красивая… У Волконской не было сестры, но у неё был старший брат — душа общества, красавец-офицер, наследник всего огромного состояния Волконских, — все светские барышни по нему сохли. Они с Татьяной Романовной полюбили друг друга. Устроили пышную помолвку, дело шло к свадьбе, и говорят, что это была самая красивая пара Москвы. А потом его откомандировали в Афганистан, и он погиб… Говорят, что после гибели брата Волконская сильно переменилась… А тётя Таня замуж так и не вышла и до сих пор носит траур по своему возлюбленному… А ведь почти тридцать лет прошло…

Андрей долго молчал. Он отрешённо смотрел в пространство, глаза его предательски блестели.

— А ты бы меня ждала? — вымолвил он наконец. — Ждала бы всю жизнь?

Софья боялась этого вопроса — она не знала что отвечать.

Способна ли она на такой подвиг? Хватит ли у неё сил хранить верность, понимая, что любимый никогда не вернётся?

Софья не знала, что отвечать. Она ещё сомневалась, а губы уже сами шептали тихое, но уверенное «да»…

Глава 41. Я пришёл ради вас!

2 января 2017 года. Вечер. Москва. Квартира Маргариты Бенкендорф.

…Существовало поверье, что заложные покойники использовались также для охраны кладов. Ритуальное убийство (или же серия таковых), проведённое подле тайника, якобы гарантировало неприкосновенность сокровища. При этом агрессивность стражи напрямую зависела от магических способностей колдуна. Слабый колдун мог порождать лишь безобидные фантомы, способные запутать или напугать кладоискателя, но не более того…

Глаза немилосердно слезились, строчки наползали одна на другую, сливаясь в огромное мутное пятно, — Рита уже трижды перечитывала абзац, но смысл ускользал, будто вода сквозь сито.

Наконец она сдалась — сняла очки, отложила книгу и, прикрыв уставшие глаза, откинулась на спинку кресла.

На улице давно стемнело, назойливый январский дождь барабанил по стёклам, нагоняя тоску. Долгий суматошный день всей тяжестью навалился на плечи, дремотной ломотою разбежавшись по телу. Как будто бы стих дождь, умолкли машины на Садовом — все звуки померкли, растаяли в звенящей тишине.

Рита засыпала, и даже запрыгнувшая на колени Матильда смогла лишь на краткий миг потревожить хозяйку.

— Котёнок мой, — сквозь сон прошептала Рита, поглаживая кошку. — Мой котёнок…

Пальцы тонут в мягкой рыжей шерсти, Матильда благодарно урчит, уткнувшись носиком в грудь, а перед глазами уже плывут видения из далёкого детства. Изрядно потрёпанные, как страницы старой книги, они проступают из памяти, зияя невосполнимыми пустотами.

«Где в дедушкином кабинете стоял бюст Распутина? — недоумевает Рита. — Или его там вообще не было?»

Однако сам дедушка на месте. Согнувшись над столом, старик возится с бумагами. Страница к странице, он методично раскладывает их по стопкам и что-то бормочет сквозь зажатую в зубах трубку.

— Дедушка, ты поиграешь со мной?

— Недолго, мой котёнок, — он оборачивается, на лице улыбка, но в глаза притаилась грусть. — У нас мало времени.

Рита любуется своим рисунком. Хотя принцесса получилась не слишком-то красивой, а дракон — совсем не страшным, но дедушке наверняка понравится.

«Зубов бы дракону побольше и пламя из ноздрей!»

Рита озирается, ищет карандаши, но их нигде нет — ни на полу, ни в тумбочке, ни под диваном. И вдруг, откуда-то сверху, она слышит гадкий тоненький голос.

«На пригорке — теремок, На дверях висит замок. Кто к замочку ключ найдёт, Тот из круга вон пойдёт…»

Другая девочка, чумазая и растрёпанная, забравшись с ногами на Ритин диванчик, нагло стащив карандаши, пачкает альбом своими нелепыми каракулями! Да ещё рожи корчит и дразнится!

«Как-то крошка-крокодил От родителей уплыл. Загулял он, потерялся И от страха растерялся. Мы поможем, так и быть! Выходи, тебе водить!»

Наверняка это дочка кого-то из прислуги. Но как она пробралась сюда? Посторонних в дедушкин кабинет не пускали.

— Отдай немедленно! — строго требует Рита. — Это моё!

— А чем докажешь?! — отвечает бесстыжая воровка. — Чем?!

— Тебя накажут! Ты ремня захотела?!

— Ой-ой-ой! — насмехается обидчица, показывая Рите язык. — С тобой потому и не дружит никто, что ты жадина и задавака!

— Не правда! — Голос дрожит от обиды. — Со мной дружат! И я не жадина! Ты могла бы попросить!

— Цыц, котята! — вмешивается дедушка. — Вам нельзя ссориться. Придёт время, когда только вы сможете защитить друг друга…

— От кого защитить? — спрашивают они хором. — От кого?

Дедушка молчит. Его трубка погасла, и он лезет в карман за спичками.

— От кого? — повторяет Рита.

Густые старческие брови сдвинуты, глаза прищурены, тонкими струйками вьётся дымок к потолку. Тревожная пауза затягивается, но Рита уже знает, что будет дальше.

— Дедушка, не надо! — она бросается к столу. — Нет!

Не успев потухнуть, спичка летит на бумаги, они вспыхивают, словно проспиртованные, и рассыпаются пеплом, унося в небытие все свои тайны.

— Вам пора, котята.

— Нет!

Оступившись, Рита падает. Сыплются книжки с полок, звенит битое стекло. Катится по полу бронзовый бюст Распутина…

***

Надрывно звякнул дверной звонок. Ещё раз, ещё… Перепуганная Матильда сиганула прочь, едва не опрокинув кресло вместе с хозяйкой.

— Ай!.. Что ж ты творишь, мерзавка?!

Видения, столь яркие во сне, потускнели и выветрились, оставив лишь осадок из неясных предчувствий. Но уже в прихожей растаяли и они.

— Кто там? — спросила Рита сквозь дверь.

Время позднее, гостей она не ждала.

— Это я, Савва Дашков, — ответили застенчивым голосом. — Простите, я, кажется, забыл у вас свой зонтик…

— Вы позже не могли прийти?! — негодующе бросила Рита, но дверь отворила. — За полночь, например?! Ваш зонтик действительно у меня, но вы могли хотя бы позвонить перед приходом?

— Я пытался, но ваш мобильный не отвечал…

Пряча что-то за спиной, Савва переминался с ноги на ногу и пристально рассматривал собственные ботинки. И без того нескладный, в запотевших очках и мокром пальто, он напоминал перепуганного совёнка.

— Предположим. Но вы могли бы позвонить на городской.

Похоже, Савве надоело оправдываться. Он решительно тряхнул головой и протянул Рите коробку с тортом.

— Вот, — его глаза полыхали огнём. — Это «Птичье молоко»…

— Вы бы ещё с розами ко мне притащились, — Рита обречённо вздохнула. — Мы сэкономили бы уйму времени, если бы не тратили его на мещанские условности. Впрочем… Входите.

— Как Анюта? — поинтересовался Савва, пристраивая пальто на вешалку. — Ей лучше?

— Надеюсь, что лучше… Мне пришлось вызывать «скорую», ей сделали какие-то уколы, и теперь она спит… Пойдёмте на кухню, я поставлю чайник. Не есть же нам ваш торт всухомятку.

— Хотите, я сварю кофе? — предложил Савва. — Если, конечно, вы пьёте кофе на ночь…

Стоя перед зеркалом и тщательно причёсываясь, он с тем же усердием изображал непринуждённость. Должно быть, щёгольский костюм, галстук и накрахмаленная сорочка придавали ему уверенность.

«А ему идёт, — нехотя признала Рита. — Вырядился, как под венец. Странно, что всё-таки торт, а не розы…»

— Не знала, что вы умеете варить кофе, — сказала она вслух. — Буду вам очень признательна.

Пока Савва возился с кофемолкой и джезвой, Рита как раз успела слегка прибраться на столе в гостиной. После их утренних посиделок остались залежи грязной посуды, однако времени и сил на них не нашлось.

— Ваш кофе, сударыня! — Савва уже дурачился, былую робость точно ветром сдуло.

— Вы помните, где ваша чашка?

— Да, конечно. Моя вон та, со слонёнком.

— У вас хорошая память, — съязвила Рита. — А зонтик забыли…

— Я торопился…

Савва густо покраснел, умолк и принялся сосредоточенно резать торт. Рита же с трудом сдерживала улыбку, глядя, как его галстук раскачивается в опасной близости от кофейной чашки, рискуя туда окунуться.

— Вы слыхали последнюю сплетню? — наконец он нарушил молчание.

— Вот только сплетен нам не хватало! — Рита скривилась. — И которую же из них?

— Я, пока ехал в метро, у Паскевич в твиттере прочитал. Княжна Разумовская попала в аварию. Неслась, как угорелая, и едва не протаранила трамвай. Жертв и разрушений нет.

— Надо же! Весьма любезно с её стороны! — Рита подавилась ядовитым смешком. — Хотя бы без жертв обошлось… Савва, у вас другой темы не нашлось? Мы могли бы обсудить погоду, например. В этом было бы больше пользы, чем тратить время на Разумовскую. Избалованное никчёмное создание с непомерно раздутым самомнением… Что тут обсуждать?!

— Наверное, вы правы, — согласился Савва. — Но мне было бы интересно послушать, что теперь скажет её отец, который слывёт у нас либералом. А по долгу службы он будет вынужден как-то реагировать.

Кофе удался на славу, чего не скажешь о беседе — с самого начала она пошла куда-то не туда. Рита всегда считала, что её нелегко вывести из себя, однако Савва был к тому близок.

— Что он скажет?! — вспылила она. — Я вас умоляю! Нельзя же быть настолько наивным! Да ничего он не скажет! Вы знаете, как погибла её мать?!

— Нет… А разве она погибла? — удивился Савва. — Мне казалось, какая-то болезнь…

— Неслась вот так же… Выскочила на встречную полосу и столкнулась с грузовиком…

— Прямо-таки родовое проклятие… Вы верите в подобное?

— Савва, избавьте меня от вашего мракобесия! — Рита отмахнулась. — Я верю в генетику и воспитание. Девочка решила покататься! Челядь летит из-под колёс комьями грязи, а ей адреналина не хватает, видите ли! Когда в человеке столько презрения к окружающим, это всегда оборачивается против него самого, заканчиваясь разбитыми фарами и свёрнутой шеей. Прискорбно, что у нас вся аристократия воспитана так, и в конце концов она опрокинет в кювет целую страну.

— Мне кажется, что эгоизм в человеке неистребим, — возразил Савва. — Важно, что бы он не переходил каких-то разумных границ. Воспитательная функция общества…

Откинувшись на спинку стула, глубокомысленно размахивая десертной ложечкой, он сыпал замшелыми клише, как из дырявого мусорного ведра.

— Вы мне что сейчас пересказываете? — оборвала его Рита. — Катехизис юного распутинца? Спасибо, я читала. Ещё в гимназии. Классе, наверное, в третьем… Скажите, Савва, зачем вы пришли в революцию? С вашими воззрениями… Почему бы вам не заняться, например, благотворительностью? Спасали бы каких-нибудь несчастных тюленей, на пару с той же Разумовской. Тоже ведь благородное занятие.

Похоже, Рита перестаралась — на юношу было больно смотреть. Глаза его стали влажными, скулы дрожали. Казалось, он или вот-вот расплачется, или бросится на Риту с кулаками.

И вдруг он вскочил, точно ошпаренный.

— Я… Я пришёл ради вас!

Гнетущая неловкая тишина повисла над ними. Не напрасно Матильда так долго провела в засаде, дожидаясь подходящего момента. Она внаглую сиганула на стол, но на неё даже внимания не обратили.

К Рите между тем потихоньку возвращался дар речи.

— Тогда понятно… Весь этот ваш маскарад… Костюм, галстук… Вы собрались в любви признаваться?! Мне?!

— Я… Не совсем… То есть не только…

— Савва, я считаю, что между товарищами не должно быть недомолвок. Поэтому должна сказать вам…

— Рита! Помолчите, пожалуйста!

— Я ценю вашу дружбу, ценю вас, как блестящего эрудита…

— Я должен вам сказать!..

— И тем обиднее мне видеть, как вы опускаетесь до мещанской пошлости…

— Да послушайте же меня!

— Оставьте все эти шуры-муры салонным пустышкам вроде Разумовской. Мы выше этого…

— Рита! Среди нас есть провокатор!

И вновь тишина воцарилась в гостиной. Её нарушало лишь довольное чавканье Матильды. Суфле оказалось прямо-таки божественным — хоть и птичье, но всё же молоко!

«Вот ведь новость! — с сарказмом думала Рита. — Какой конфуз!»

Андрея Фролова она подозревала в стукачестве уже давно, однако доказательств не было — только догадки.

— Сядьте, Савва, — она тяжело вздохнула. — Обойдёмся без пафоса. Надеюсь, вы понимаете, что это очень серьёзное обвинение?

— Да, понимаю, — он опустился на место. — Но у меня есть факты.

— Какие же?

— Мой дядя… Вы же знаете, он служит в пятом управлении, — сбивчиво начал Савва. — На днях он принял лишнего и начал учить меня жизни. Дескать, тюрьма по мне плачет и всё такое… Рита, они знают о нас всё! О чём мы разговариваем, кто опаздывает на собрания, в каких мы отношениях друг с другом… Я хотел поговорить об этом днём, но вам было не до того…

— И вы забыли зонтик… Не делайте так больше.

— Хорошо…

— Боюсь, что у этого может быть другое объяснение, — Рита закурила. — Прослушка, например. Вы не находите?

— Вряд ли, — Савва замялся, — прослушка в вашей квартире… Простите, может быть, это не очень деликатно с моей стороны… Так или иначе, вы относитесь к категории высших должностных лиц и членов их семей… Мне не очень понятны ваши отношения с родителями, но ваш отец… Если он узнает… Будет грандиозный скандал! А провокатор, — скривившись, Савва развёл руками. — Это всего лишь сознательный гражданин, который не смог пройти мимо крамолы и творящихся здесь безобразий.

— Наверное, мой папенька считает, что любит меня… Но никакого скандала не будет. И мне, и вам, и ему самому хорошо известно, что его жалобное нытьё Волконскую не остановит.

— Речь не о Волконской. Вы простите, но для неё мы всё-таки мелковаты, — не сдавался Савва. — Едва ли она даже знает о нашем существовании… А вот на уровне оперативной рутины, как они это называют, никто на подобное не отважится.

— Вероятнее всего, вы правы, — согласилась Рита. — А кого-то конкретно вы подозреваете?

— Не знаю… Но мне кажется, что вы слишком уж доверяете вашему кузену…

— Вы серьёзно?! — Рита рассмеялась. — Вы подозреваете Петю?!

— Почему бы и нет? Для охранки это идеальный выбор.

— Он на такое не способен. Поверьте, я разбираюсь в людях. У него на уме только Лизонька и кутежи. К тому же он совершенно не умеет притворяться. Лизонька укатила в Петербург, и у нашего бедного Петеньки все его страдания на лбу написаны. Большими буквами. Хотя ему, наверное, кажется, что никто этого не видит.

— Ну, а новенький?

— Вы имеете в виду Якова?

— Да… Мне он показался человеком совершенно другого круга. Кроме того, он гораздо старше большинства из нас. Неужели ему с нами интересно?

— Он у нас не один такой.

— Да, но…

— Бросьте, Савва. Это не серьёзно. Сначала мы жалуемся, что народ тёмен, а потом, когда этот народ сам начинает к нам тянуться, мы брезгливо морщимся — они, дескать, не из нашего круга! Я не хочу это даже обсуждать!

— Ну, а кто тогда?

Рита задумалась. Глядя, как лениво стекает дымок с сигареты, она вспоминала недавний сон — дедушкину трубку, сожжённый архив и странную девочку с её дурацкой считалкой. Тяжесть последних лет как-то слишком резко упала на плечи — Рита устала от тайн, устала тащить их почти в одиночку.

— Скажите, Савва, — продолжила она после паузы. — А почему я должна исключить вас из списка подозреваемых? Есть ли хотя бы одна причина?

— Вы дороги мне, — он отвел взгляд. — Дороги как никто другой…

Они познакомились ещё в гимназии. Савва всегда был мальчиком-тихоней, но честным, прямым и открытым. В нём Рита не сомневалась, а о его чувствах догадывалась довольно давно. Тем не менее, одно дело доверять и совсем другое — довериться.

— Савва, уже поздно, — устало обронила она. — Ваш зонтик в прихожей…

— Но мы не закончили…

— Закончим в следующий раз.

— Однако мне показалось, — Савва послушно встал, — что вы хотели мне что-то сказать…

— Вот именно что показалось.

— Вы мне не верите? Вы считаете, я все это выдумал, только чтобы…

— Хорошо, сядьте! — Рита решилась. — И давайте с вами договоримся, что вы не будете напоминать мне о ваших чувствах слишком уж часто.

Возвращаясь за стол, Савва неуверенно кивнул, и это могло означать что угодно: от робкой покорности до фиги в кармане. Потому-то Рита и медлила, окончательно взвешивая все аргументы. Пылкие тихони опасны своей непредсказуемостью.

«А он ведь и правда готов ради меня на всё, — признала Рита. — Это-то и пугает…»

Доделав свои дела, Матильда тихонечко перебралась на колени к хозяйке и благостно заурчала под её рукой. Время убегало, Савва нервничал.

— Я вас слушаю, — наконец не выдержал он.

— Этот разговор должен остаться между нами, — с нажимом вымолвила Рита, — По крайней мере, пока…

— Конечно! Но, похоже, вы сомневаетесь во мне? Поверьте…

— Я знаю, кто провокатор. Это Фролов.

— Андрюха?! Я ничего не понимаю! — Савва был в шоке. — Он же неисправимый романтик!

— Именно из романтиков получаются самые добросовестные стукачи. Представьте, жил он в своей глухомани, мечтал о добре и справедливости, выдумал титанов-небожителей, которые за эту справедливость борются… Спят на гвоздях, питаются чем бог пошлёт… Потом приехал в Москву, а тут мы, из плоти и крови… Разочаровался… Такие потрясения бывают очень сильными.

— Наверное… Но всё это только теория, — резонно заметил Савва. — У вас есть какие-то конкретные основания, чтобы подозревать его?

— Да, есть… Очень зыбкие, конечно… Поэтому я и прошу никому не рассказывать о моих подозрениях. В таких вопросах нужно иметь абсолютную уверенность.

— Но он боготворит вас!..

— Боготворит? В каком смысле? — с ядовитой усмешкой поинтересовалась Рита. — В том же, что и вы?

Савва растерянно пожал плечами, скривился, но шпильку пропустил.

— И вы ведь, кажется, тоже… доверяли ему?

— До поры, — согласилась Рита. — В последнее время он заметно переменился… У него откуда-то появились деньги. Он курит не самые дешёвые сигареты, покупает книжки ценою в несколько своих стипендий…

— Какие, например?

— Бёрнса. Антикварное издание.

— Бёрнса?! — Савва улыбнулся. — В этом он весь! Я же говорю, романтик!

— Он носит дорогие гламурные вещи, — язвительно добавила Рита. — Не слишком характерно для романтиков.

— Вы имеете ввиду его свитер из тибетской ламы?

— Из какой ламы?

Рита опешила. А когда поняла, о чём речь, громко расхохоталась.

— Жалко, что не я придумала эту шутку, — выдавила она сквозь смех. — Стыдитесь, Савва!

— Ну… Я не слишком разбираюсь в современной моде, — смущённо пролепетал он и поспешил вернуться к прежней теме. — Так, может, у Андрея появился кто-то? Кто о нём заботится? А он не в силах отказаться… Ну… Вы понимаете…

— Вряд ли. При всём своём обаянии, он сам боится женщин как чумы. Вы же видели, как он сегодня убегал от Глаши.

— И вы заметили?!

— Я была в другой комнате, но мне Петя рассказывал. Во всех подробностях.

— И всё-таки странно…

— Больше всего меня тревожит, что именно он занимается у нас подземельями… У меня будет к вам просьба…

— Да, какая?

— Фролову сейчас нужно готовиться к лекции Прыжова… А в подземельях вы его подмените…

— Именно поэтому вы и предложили его кандидатуру?

— Поэтому, но не только… Нужно дать ему возможность проявить себя на людях. Посмотрим, чего он стоит. Вы согласны? Вы подмените его?

— Конечно!

— Заодно поближе сойдётесь с Яковом и поймёте, что все ваши подозрения на его счёт безосновательны.

— Мы позвоним Андрею? — Савва взглянул на часы и вынул из кармана телефон. — Думаю, ещё не слишком поздно.

— Не нужно звонить! — Рита жестом остановила его. — Фролов может что-то заподозрить. Они встречаются с проводником завтра вечером где-то на Китай-городе. Вы просто приедете к нему в общежитие часа в три и поставите перед фактом.

— А что я скажу?

— Скажете, что лекция Прыжова важнее, скажете, что мы звонили и не дозвонились, — Рита улыбнулась. — В общем, придумаете. Додумались же вы забыть зонтик.

— Хорошо…

Савва уже собирался спрятать мобильник, но тут он пронзительно звякнул. Юноша бросил взгляд на экран, и глаза его тут же округлились.

— Что там? — поинтересовалась Рита. — Что-то важное?

— Прыжова арестовали, — ошарашенно прошептал Савва.

— Что?!

— Паскевич пишет… В Москве, во дворе собственного дома, арестован философ и публицист Селений Прыжов. По словам источника знакомого с ситуацией, неизвестные люди в штатском, предположительно сотрудники КГБ, затолкали его в машину и увезли в неизвестном направлении. Однако в пресс-службе ведомства информацию комментировать отказались.

— Чудны дела твои, господи! — в сердцах обронила Рита. — Похоже, плакали все наши планы…

Глава 42. Духовный поводырь

2 января 2017 года. Поздний вечер. Москва. Особняк Зинаиды Волконской.

Строптивых холопов принято пороть на конюшне — традиция у господ такая.

Считая себя традиционалистом до мозга костей, Селений Гдальевич признавал, что далеко не все устои и обычаи в одинаковой степени полезны, — как для общества в целом, так и в персональном смысле.

А в том, что его сегодня выпорют, Прыжов ни секунды не сомневался. И выпорют с особым цинизмом — вожжами по голой заднице.

«Только бы ночь пережить, — лихорадочно вертелось в мозгу, — живым бы остаться! А какой срок впаяют… это уже не важно…»

Впрочем, вели Прыжова явно не на конюшню, иначе по своему убранству она не уступала бы Георгиевскому залу Кремля.

— Сюда пожалуйте, — то и дело повторял расфуфыренный лакей. — Следуйте за мной…

Голова у Прыжова шла кругом, но уже не только от страха — великолепие княжеских чертогов подавляло: узорчатые своды потолков сияли золотом, гладкие лакированные перила скользили под рукой подобно шелковой ткани.

И сквозь всё это, робко озираясь, плёлся маленький затравленный человечек с дырявой авоськой, зажатой в руках. Благо, хоть ватник в гардеробе остался.

«Это она специально. Чтобы сильнее меня унизить, — Селений Гдальевич ощущал себя раздавленным дождевым червём. — Правящий класс жирует, а Русь катится в бездну!»

Яркий холл сменился длинной мрачной галереей. Мелькали портреты княжеских предков, и вместе с ними уносились прочь целые эпохи. Славное Рюриково семя — суровые удельные князья, степенные бояре московского царства, петровские и екатерининские вельможи.

«У неё-то самой какое колено? — невольно задумался Прыжов. — Тридцать пятое или тридцать шестое?»

Лики царедворцев смотрели ему вослед, и под их взглядами пробирала дрожь. Хотелось спрятаться в какую-нибудь вазу, раствориться в воздухе, провалиться в ад, только чтобы не было так мучительно больно осознавать собственное ничтожество.

«Какое же у неё колено? — гадал Селений Гдальевич, словно бы от этого зависела его судьба. — Тридцать пятое или тридцать шестое?»

— Гладкое! — съязвил внутренний голос. — Нашёл время про бабские коленки думать!

Галерея заканчивается портретом хозяйки. Чёрное бархатное платье сверкает дорогим шитьём, чело венчает царственная диадема, и всё тот же презрительный фамильный взгляд смотрит на вас с полотна.

Простой ли ты смертный, генерал или министр, но мимо тебе не пройти. У портрета её светлости ты должен чётко осознать, что там, за дверью в кабинет, тебя ждёт подлинное божество.

Сказать нечего — живописец постарался на славу.

«Как же его, этого мазилу? — Селений Гдальевич поморщился. — Мшагин, кажется… Тварь продажная!»

Вместо того, чтобы послужить Отечеству и тем прославить себя в веках, человек разменивал свой немалый талант на подачки от власть имущих.

— Пожалуйте сюда, — напомнил о себе лакей.

Уже из приёмной было слышно, как княгиня отчитывает кого-то по телефону.

— Значит, девчонку вы упустили? — доносилось из-за стены. — Вы понимаете, чем это может обернуться лично для вас?!

Гневалась она всерьёз, от её ледяного голоса пробирало дрожью.

— Вы не прыщавый гимназист, чтобы оправдываться московскими пробками! — продолжала княгиня. — Или вы мечтаете о должности околоточного надзирателя где-нибудь на Камчатке?! Это легко устроить!

Ещё и под горячую руку угодить — перспектива безрадостная.

Мужество покидало Прыжова, и он уже малодушно подумывал о побеге. Капитан с его мордоворотами остались внизу, лакей — не в счёт. Сигануть в окно, благо, этаж только второй, и поминай как звали.

«А дальше? В леса? В глушь сибирскую? — прикидывал Селений Гдальевич. — Ох! В моих ли годах от гэбни бегать!..»

Мысли метались из стороны в сторону, а ноги смиренно волокли на погибель.

— Сюда пожалуйте, — в сотый раз повторил лакей, кивая на дверь кабинета. — Их Светлость ожидает вас.

Княгиня стояла у окна, бровь приподнята, губы плотно сжаты. Она продолжала бушевать.

— Что вам делать?! — гневно выговаривала она в трубку. — Читать твиттер Паскевич! Возможно, у неё вы научитесь оперативной работе!

Разговор был закончен. С тяжким вздохом, воздев очи к небесам, княгиня отшвырнула телефон на стол, но уже миг спустя её лицо озарилось улыбкой.

— Селений Гдальевич! Безмерно счастлива вас видеть! — она подалась навстречу. — Это огромная честь для меня! Надеюсь, вы простите мне мою назойливость? Я не отвлекла вас от неотложных дел?

Прыжов и сам не успел понять, как оказался рядом, неловко целуя протянутую руку.

— Нет-нет, что вы, — промямлил он. — Я всегда к вашим услугам… Зинаида Николаевна…

— Выпить желаете? — всё тем же радушным тоном поинтересовалась княгиня. — Виски, бренди, водка?

— Э… Пожалуй, водка…

— Гордей, голубчик, — обратилась она к лакею. — Распорядитесь. Мне как обычно.

В душе робко воспылал огонёк надежды — порка если и не отменялась, то, похоже, откладывалась на неопределённый срок.

Волконская чудеснейшим образом переменилась. Вместо разъярённой фурии, ещё минуту назад метавшей громы и молнии, появилась радушная хозяйка, воркующая с гостем о милых пустяках.

— Вы не находите, что зима в этом году слишком уж тёплая? — доверительно взяв Прыжова под локоть, она проводила его к столу и усадила в кресло. — Помните, как в нашей юности? Лыжня, мороз, деревья трещат… Берёзки, ёлочки… Мне так не хватает настоящей русской зимы… Россия без зимы… Это уже не Россия…

Конечно же, Селений Гдальевич считал себя истинным патриотом, однако зиму он не любил. Княгине вольно рассуждать, а коммунальные службы простой народец-то не балуют. В домах порою хуже, чем на улице, — зуб на зуб не попадает — и по квартире ходишь в фуфайке, и спишь под тремя одеялами. Зиму Прыжов не любил, но возражать не стал.

— Что поделать, Зинаида Николаевна… Всё против нас, — пытался шутить он. — Даже природа норовит подорвать наши устои…

Дрожь в суставах потихонечку отпускала, взгляд по-прежнему метался из стороны в сторону, но любопытства в нём было уже больше, чем смятения или страха.

В своём фельетоне Прыжов довольно подробно описал кабинет княгини, однако он даже представить не мог, насколько художественный вымысел разойдётся с реальностью.

Здесь не было той кричащей роскоши, которую обычно приписывают власть имущим: золотых канделябров, сапфировых пепельниц и прочих излишеств. Разумеется, обстановка отнюдь не копеечная, но это понимаешь, только если всмотреться. Единственное, что сразу бросалось в глаза, — это картина на стене — Рембрант, «Шторм на море Галилейском».

Селений Гдальевич считал себя человеком образованным, но завышенной самооценкой не страдал и едва ли отличил бы оригинал от хорошей копии. Однако он почему-то был уверен, что княгиня Волконская не стала бы вешать в своём кабинете копию, пусть даже и работы самого Мшагина.

А в остальном всё более чем скромно, даже семейные фотографии. С портретами в коридоре их не сравнить — там ледяная вычурность, здесь умиротворительная теплота.

Вот, например, девочка лет пяти прижимает к груди плюшевого медведя. Огромные голубые глаза светятся нежностью, восторгом и озорством. Кажется, еще мгновение, и она звонко рассмеется прямо со снимка.

«Волконская в детстве? — предположил Прыжов. — Нет, вряд ли… Похожа, но цвет глаз другой…»

— Это… Это вы? — отважился спросить он. — Простите за любопытство…

— О, нет! — проникновенно воскликнула княгиня. — Конечно нет. Я была скучным ребенком. Это дочь. Она и сейчас сущий бесенок… С нею-то как раз не соскучишься.

— В самом деле?

— Потерявшееся поколение, — с горечью констатировала она. — Ещё не потерянное, но уже потерявшееся. Их бы энергию да в мирных целях…

— Да уж! — охотно согласился Прыжов. — Распутина на них нет!

Расторопный лакей между тем уже разливал напитки.

О пристрастии Волконской к полынному ликёру «Женепи» знала вся Россия — ничего иного она не признавала. Злые языки даже поговаривали, что княгине чуть ли не контрабандой доставляют его прямиком из Савойи. Прыжов знал, что это не правда, однако не преминул обыграть эту сплетню в своём фельетоне.

Ликёр производили где-то под Екатеринодаром. Спросом он пользовался неизменным, особенно среди юных светских барышень, падких на моду.

Тем не менее саму княгиню трудно было упрекнуть в отсутствии вкуса — толк в еде и выпивке она знала.

Тонкие ароматы, изысканная сервировка, канапушки с чёрной икрой — от всего этого слюнки потекли отнюдь не в фигуральном смысле. Прыжов едва удерживал себя в рамках приличий, он ведь толком не ел уже вторые сутки.

«В лето 7132-е, в пост Великий, государь и патриарх трапезничали. — вспомнились летописные строки. — Шти снятками, семжина с уксусом да с чесноком, сельдь паровая, икра паюсная, луконная, арменская, капустка пареная, грибки тяпаные, лапшица кислая с винным уксусом…»

— За наше знакомство, Селений Гдальевич! — предложила княгиня, поднимая бокал. — Не возражаете?

Прыжов не возражал. Обласкав гортань, водка нырнула во чрево, забродила по жилам, и стало легко-легко. Слизывая блудные икринки с бороды, Селений Гдальевич блаженствовал.

— Премного наслышана о ваших талантах, — вкрадчиво продолжила княгиня. — Выдающийся философ, блестящий публицист, историк, политолог… Говорят, вы ещё и писатель?

Блаженство оказалось недолгим, и вновь земля поплыла из-под ног.

«Неужели всё-таки фельетон? — с досадою думал Прыжов. — Ну, хотя бы накормила сначала и на том спасибо…»

— Скорее уж поэт, — настороженно ответил он.

— Поэт? — удивилась княгиня. — Я потрясена! Вы поистине уникальная личность! Прочтёте что-нибудь?

Поднимаясь из кресла, Прыжов уже ни о чём не думал — какая-то неуместная юношеская дерзость вдруг выплеснулась наружу, — судите меня, дескать, и казните, но я вам всё скажу!

Солидный вроде бы человек. Давно уж шестой десяток разменял, а всё туда же…

Разумеется, внутренний голос и здесь не упустил возможности съязвить:

— Ты бы ещё на табуреточку встал!

И встал бы! К счастью, не держала княгиня в своём кабинете табуреток.

Пусть болтают, что я неврастеник, Но смолчать не могу, господа! Уберите Распутина с денег, Столь священна его чистота!

Начал-то Селений Гдальевич лихо, однако вскорости обнаружил, что по-прежнему сжимает в руке свою несчастную авоську, да ещё и потрясает ею неистово, подобно какой-нибудь базарной истеричке. Виду Прыжов не подал, разве что слегка покраснел и попытался незаметно упрятать авоську в карман.

Вы считаете деньги мерою Положения, славы, труда, Но поверьте, не мало скверного Налипает на них иногда.

В казино и домах публичных Их мусолят в угоду греху. Алчность, похоть во взглядах циничных, Грязь на пальцах и рыло в пуху.

Час от часу не легче! Теперь авоська свисала из кармана длиннющей соплёй. Княгиня, впрочем, хранила невозмутимость — поигрывая бокалом и задумчиво щурясь, она очень внимательно слушала.

Утром ранним, купюрой тыча, Зубы скалит похмельный юнец: А подай-ка мне за Ефимыча Пару «Балтики» и леденец…

Наш Распутин — не чек, и не ценник, На века он в граните отлит! Уберите Распутина с денег, Для хоругвей он и для молитв!

Кровь бушевала.

Дочитав, Прыжов рухнул в кресло как подкошенный. Авоська забыта, все страхи

исчезли — все, кроме одного.

Что теперь скажет княгиня, слывшая большой ценительницей искусств? Оценит ли его поэтический дар? А ну как ей не понравится?

Волконская, тем временем, держала паузу. Лицо её застыло, подобно венецианской маске, но глаза сияли.

Селений Гдальевич потерял счёт мгновениям. Они всё тянулись и тянулись, пока гнетущая тишина не разрешилась наконец тремя звонкими хлопками.

Княгиня аплодировала.

— Браво, Селений Гдальевич, — с некоторым даже удивлением вымолвила она. — Браво… Я не ошиблась в вас! Вы действительно гений! К тому же бесстрашный, что по нынешним временам огромная редкость. Вы непременно должны это прочесть на рождественских посиделках моего литературного салона, если, конечно, у вас не найдётся более важных дел.

— Да-да, разумеется, Зинаида Николаевна, — растерянно ответил Прыжов. — Я всегда к вашим услугам…

Он уже знал, что спасён, но ещё не был готов поверить в такое чудо.

— Но сегодня я хотела поговорить не о поэзии, — неторопливо разминая сигарету, княгиня поднялась. — Вот вы спрашивали про дочь… Глядя на неё, я часто задаюсь вопросом, неужели мы чего-то упустили? Откуда в них всё вот это? Этот цинизм, эти безразличие и праздность? Мы ведь такими не были…

Она нервно щёлкнула зажигалкой, прикурила и, встав у окна, продолжила:

— А ведь удивляться нечему. Мы считаем себя лучше наших детей, но едва ли нам хватит дерзости поставить себя вровень с нашими же родителями.

— Проблема отцов и детей неизбывна, — сочувственно кивая, отметил Прыжов. — Не мы первые, не мы последние…

— Должно быть, вы меня не так поняли, — деликатно возразила княгиня. — Поверьте, я не стала бы вас беспокоить из-за своих отношений с дочерью, тем более.

— А в чём же тогда дело? — недоумевал Прыжов.

— Извольте, я поясню, — на мгновение она задумалась. — Корень проблемы отцов и детей обычно видят в избыточной консервативности русского общества. Мол, это старшее поколение неспособно воспринимать новые веяния и, в лучшем случае, остаётся равнодушным к устремлениям молодёжи. Мне же кажется, что всё строго наоборот.

— Наоборот? — удивился Прыжов. — Я сам об этом даже как-то не задумывался…

— Проблема в нашей избыточной революционности. Первое поколение творит историю, второе живёт рядом с первым, лицезрит великие свершения и вживую насыщается их духом. Третье знает и помнит, но для них эти идеи уже потеряли былую привлекательность, потускнели. Все эпохи у них на одно лицо, они превратились в скучные страницы учебника истории. Даже сейчас я с некоторым стыдом вспоминаю, как в выпускном классе гимназии гадала на суженного по портрету Григория Ефимовича Распутина. Третье поколение уже может позволить себе такое кощунство…

— Вы гадали?! — ошеломлённо воскликнул Прыжов. — На суженного?!

— Как и всякая юная барышня, — княгиня пожала плечами. — Но речь не обо мне. Третье поколение знает, а четвёртое — уже лишь догадывается. И вот в его-то недрах вызревает бунт. Большинство из них охвачены апатией, но далеко не все. Есть и такие, которые из четвёртого поколения мечтают превратиться в первое, а для этого им придётся разрушать.

— Но ведь мы не можем идти у них на поводу, — Селений Гдальевич поправил очки. — Не можем поступаться принципами в угоду их революционному нигилизму. Григорий Ефимович учит нас, что по мере приближения Царствия Господня накал борьбы с Антихристом будет возрастать, и вы сейчас, по сути, повторили эту мысль. Тем важнее для нас сохранить чистоту помыслов и не скатиться к соглашательству с Врагом рода человеческого!

Внутренний голос гаденько подхихикивал, опять ты, дескать, на табуреточку встал.

— Принципы наши незыблемы, — со всей твёрдостью заверила княгиня. — Однако в России назрели перемены. Это нормально. Жизнь не стоит на месте. И сейчас очень важно не отдать обновленческий дискурс на откуп экстремистам. Если общество утратит нравственные ориентиры, мы рискуем окончательно потерять целое поколение. Молодёжь одурманена вражеской пропагандой, но в большинстве своём они готовы верою и правдой служить Отечеству. Неужто мы оттолкнём заблудших чад наших?! Неужто обречём на погибель их бессмертные души?!

— Не хотелось бы, — с тяжестью в сердце ответил Прыжов. — Но ведь как достучаться до них?! Они вроде бы и к свету тянутся, и добродетелей преисполнены, а заведётся среди них два-три горлопана, и все труды насмарку…

— Это не проблема, — отмахнулась княгиня. — Мы старше и мудрее, сыграем на их честолюбии. Каждому из них необходимо дать дело, которое они сочли бы достойным. Таким образом мы и направим их энергию в конструктивное русло. Трансформация обществу нужна, но продуманная и управляемая, а скатывание в консервативную архаику лишь спровоцирует революционный взрыв.

— Да, пожалуй, — согласился Прыжов. — Но мы не можем позволить себе экзистировать не аутентично. Это должна быть трансформация свободная от всяческого радикализма, в том числе и консервативного. Здесь вы абсолютно правы, Зинаида Николаевна. И если консервативное большинство тридцатых оказалось революционным, то только волею обстоятельств. Почти сразу же мы наблюдаем разворот духовного вектора в сторону, прямо противоположенную исходному импульсу. Узко национальная проблематика отошла на второй план, дискурс приобрёл вселенскую атрибутику, что в общем-то всегда было характерно для русской политической жизни. Но этим-то и пользуются наши враги, подменяя вселенский культурный код чисто формальным универсализмом так называемых общечеловеческих ценностей. Как молодому неокрепшему разуму отличить одно от другого? Как не запутаться?

— Поэтому мы и должны им помочь, — повторилась княгиня. — Судьба России на кону.

Странный получался у них разговор. Временами Прыжову казалось, что сидят они на обшарпанной кухоньке с каким-нибудь старым приятелем, ругают власть, о судьбах Отечества спорят…

Когнитивный диссонанс, однако!

— Тогда почему же вы бездействуете? — отважился спросить Прыжов. — Вы могли бы, например, инициировать создание министерства по делам молодёжи…

— Министерство?! Вы серьёзно?! — княгиня скривилась. — Такую деликатную задачу нельзя возлагать на официальные структуры. Категорически. В России традиционно не доверяют властям, и любая инициатива, исходящая сверху, будет воспринята, как минимум с подозрением.

— Но если не министерство, то что?

— Россия нуждается не в новом министерстве, их у нас и так слишком много. России нужен духовный поводырь, фигура масштаба Григория Ефимовича, личность, наделённая непререкаемым моральным авторитетом, способная при необходимости бросить вызов даже властям.

— Так-то оно так, — Прыжов тяжело вздохнул. — Да где ж нам взять такого человека?.. Раз в пятьсот лет явится, и на том спасибо…

— Я имею ввиду вас, Селений Гдальевич, — доверительно понижая голос, призналась княгиня. — Именно вас…

***

Жизнь как-то резко наладилась. Плавно скользя по Кутузовскому проспекту, лимузин княгини уносил Прыжова домой. В крови томно бродил алкоголь, сладко побулькивало в животе, а карман прохудившейся фуфаечки оттопыривала пачка банкнот, выданная секретарём Волконской, как было сказано, на представительские расходы.

Всю жизнь, с самого детства, Селений Гдальевич верил в своё великое предназначение. Не покладая рук трудился, терпел лишения, порою терял всё, оступался и падал, но всегда находил силы подняться — словно бы распростёртые ангельские крылья ограждали его от уныния.

Прыжов знал, что его час пробьёт, и сегодня он наконец пробил.

Сколько же пришлось ждать этого дня! Сколько сил и здоровья потратить!

Долгий путь пройден, а радости нет… Её омрачил горький стыд.

— Это ж надо было так оскоромиться! — без устали твердил внутренний голос. — Это ж надо было!»

Серость не терпит соседства с величием, молва беспощадна к тем, кто посмел возвыситься. Досужие болтуны припишут гению все смертные грехи, пришьют рога и копыта, смешают с грязью его честное имя, только чтобы рядом с ним не ощущать себя букашками.

«Какой из меня духовный поводырь?! — терзался Прыжов. — Сам у клеветников на поводу плёлся, как баран, прости господи! Дожил! Опустился до сплетней!»

Читала ли княгиня его несчастный фельетон? И к бабке ходить не надо, конечно, читала!

Но ни словом ведь не обмолвилась! Вот, где истинное благородство, лишённое мелочных страстей и предрассудков! Гений на медяки размениваться не станет!

Такими людьми трудно не восхищаться, княгиня казалась средоточием добродетели. А уж каким удивительным собеседником она была, — этого и передать невозможно.

Критиков и поклонников у Прыжова хватало, однако и бранили его большей частью впустую, и хвалили невпопад, — толком и поговорить-то не с кем.

И только сегодня Селений Гдальевич по-настоящему понял, до какой степени был одинок все эти годы. Такого умного, чуткого и деликатного собеседника, как княгиня, Прыжов не встречал никогда. И это истинное чудо, что Господь их свёл на единой стезе!

Теперь они будут часто видеться, им ведь столько ещё предстоит обсудить.

А как смотреть в глаза соратнику и другу, если совесть твоя не чиста?! Как искупить грехи свои?!

«Нет! Фельетон в печку! — твёрдо решил Прыжов. — Завтра же позвоню в редакцию и потребую изъять его из продажи! И пусть придётся заплатить этим кровопийцам неустойку, теперь это не проблема…»

***

— Стыд и срам, — шептал Бубенцов, провожая взглядом автомобиль с очередным посетителем княгини. — Стыд и срам…

Сколько их было сегодня? Дюжины полторы, если не больше! И один краше другого! Однако этот последний оказался самым выдающимся — от горшка три вершка, голосок тонюсенький, одет в тряпьё какое-то, точно с паперти, а гонору на цельный генеральный штаб хватит.

Даже явившаяся спозаранку и без записи девчурка-горничная выглядела солиднее этого доходяги — настырная и цену себе знает. А этот Прыжов… То он трясётся, как осиновый лист, не зная в какую щель забиться, то нос к потолку задирает и сопли пузырями.

Поразительно! Как только их светлость смогла вытерпеть его присутствие?! От него же натурально воняет!

— Чудище обло, огромно, стозевно и лаяй. — странные слова сами собою легли на язык.

Откуда они? Припомнить Бубенцов не смог.

«Чему нас учат в наших гимназиях?! — раздражённо подумал он. — Насуют в голову херни всякой, потом всю жизнь мучайся!»

Гордей ещё немного подышал свежим воздухом, смачно харкнул на почерневший снег и вернулся в дом.

Княгиню он застал в конце коридора. Стоя у собственного портрета, она разговаривала по телефону.

— Лёша, нам нужен этот Прыжов, — княгиня раздраженно вздохнула. — Мудак не то слово! Но ещё раз повторю, он нам нужен. Возражения не принимаются, зайчик мой.

Закончив разговор, она ещё долго задумчивым и отрешённым взглядом всматривалась в свой портрет. Таяло время, княгиня молчала.

— А ведь девочка-то настырная, — вдруг обронила она. — Не успокоится, вынюхивать начнёт… Ну и пускай вынюхивает… Он и сам знает про себя далеко не всё…

— Вам бы отдохнуть, ваша светлость, — подал голос Бубенцов. — Или ещё поработать изволите?

— Вы как раз вовремя, Гордей, — не сводя глаз с полотна, ответила княгиня. — Помните ли вы о моём поручении на завтра?

— Конечно, ваша светлость, — Бубенцов кивнул. — Я должен разнести слух о вашей встрече с Прыжовым.

— Строго конфиденциально и только самым проверенным людям.

— Разумеется, ваша светлость, — он пожал плечами. — Как иначе-то?!

— И не стесняйтесь в выражениях, — добавила она. — А сейчас, будь любезны, распорядитесь насчёт кофе. Я у себя…

Глава 43. Портрет кисти Мшагина

Ночь на 7-го января 1988-го года. Москва. Тридцать лет назад.

Лазерный синематограф — удовольствие и без того не дешёвое. Однако цены на рождественский показ выросли ещё в семеро, когда стало известно, что сеанс посетит юная княжна Волконская со своим новоиспечённым женихом.

Так это или не так — простая публика могла лишь догадываться, — в зале ей места не нашлось. Князья, фабриканты-миллионщики, иностранные послы — все они выкладывали баснословные суммы за право увидеть первыми и рассказать другим, какую партию уготовил премьер-министр для своей любимой дочери. Даже сама графиня Аракчеева, презрев здоровый сон и пилюли от подагры, явилась засвидетельствовать почтение «блистательной паре» и благословить «священный союз сердец», который сама же, в узком кругу доверенных лиц, окрестила чудовищным мезальянсом.

Старый лис, сэр Перегрин Берти, напротив, от каких-либо публичных комментариев отказался, ограничившись отправкой на Воксхолл-кросс по-британски сухой, но крайне встревоженной депеши.

Едва ли стоит говорить, что сюжет картины не волновал ровным счётом никого. Даже когда из гущи битвы на зрителей спикировал огнедышащий дракон, это не произвело должного эффекта. Мадам Аракчеева лишь отмахнулась от него, как от назойливой мухи, и вновь навела лорнет на соседнюю ложу.

Впрочем, ничего особенного там не происходило. Юный корнет заметно нервничал, что вполне объяснимо, — в центре столь пристального внимания ему прежде бывать не доводилось. Ёрзая как на иголках, затравленно озираясь, он напоминал вымокшего под дождём щегла, и даже голубой мундир офицера КГБ солидности ему не добавлял. Барышня, однако, вела себя не по годам сдержанно — порода и воспитание угадывались в ней за версту. Свои чувства княжна умело скрывала, но в её душе бушевал ураган. Она проклинала себя за согласие участвовать в этих нелепых смотринах. Проклинала папеньку с его чрезмерной заботой, проклинала графиню Аракчееву с её жеманными любезностями, но пуще прочих — сидящего рядом остолопа.

«Хоть бы слово вымолвил! — негодовала княжна. — Только и знает, что головой вертеть!»

Алексей оказался слишком уж застенчивым. На разговор он отважился лишь после сеанса, когда провожал барышню домой. От Арбата до Тверской два шага, решили прогуляться бульварами.

— Вам понравилось, Зинаида Николаевна? — робко поинтересовался он. — По-моему, здорово!

— Je ne sais pas, mon cher, — задумчиво ответила Зина, пожимая плечами. — Толком-то посмотреть не удалось. Вроде бы красиво… Но как-то… не так… Слишком красиво. Оттого, должно быть, и жизни в этом нет.

— Ну, как же! — Алексей, похоже, оседлал любимого конька. — Это же прогресс, его не остановить! Когда-то люди вот так же относились к граммофонам, потом к телевидению, потом…

Мягким снежком опускалась на город ночь Рождества. Опутанная гирляндами искрящихся улиц Москва замерла в ожидании чуда. Вот-вот прозвонят кремлёвские куранты, бархатным басом ответят им колокола на Сухаревке, но ровным счётом ничего не произойдёт. Зина знала это наверняка: всё останется по-прежнему. Рядом всё также будет плестись заурядный офицерик и голосом, полным восторга, нести откровенную чушь.

Ох, как же она завидовала старшему брату Коленьке. У них с Таней любовь! Настоящая! А Зине, похоже, придётся довольствоваться нарисованным на компьютере дракончиком и прочими прелестями неумолимого прогресса.

Если истинные чувства не пришли к шестнадцати годам, то уже не придут никогда, но выходить замуж все равно придётся. Алексей — не худшая партия, — добрый, порядочный и перспективный, как говорит папенька. При должной протекции в отставку выйдет генералом. Конечно, Сперанские Волконским не ровня, однако хороших женихов нынче мало.

Что ж… Муж будет служить Отечеству, а она займётся благотворительностью: откроет литературный салон, как у графини Аракчеевой, или фонд какой-нибудь учредит.

Тоже ведь судьба… Обычная, но не хуже, чем у многих других…

***

— Вам ещё что-то нужно, ваша светлость?

— Спасибо, Анфиса, ты можешь идти.

Горничная присела в безупречном книксене и столь же благочинно направилась к выходу. Однако слишком уж явно блестели её глаза — счастье за выучкой не спрячешь. У неё тоже любовь, тратить Рождественскую ночь на капризы юной хозяйки в планы Анфисы никак не вписывалось.

Зина уже лежала в постели с томиком французских стихов и обречённо посматривала на гору подарков у наряженной ёлочки. Читать не хотелось, разбирать подарки — тоже. Едва ли среди всех этих пафосных безделушек, могло сыскаться что-либо такое, чего бы не было в прошлом году. Или в позапрошлом…

Назло всем хотелось сотворить какую-нибудь несусветную глупость, хотя бы на час превратиться из принцессы в Золушку, но быть при этом счастливой.

— Анфиса, погоди!

— Да, ваша светлость.

— Гадают ведь в эту ночь? — уточнила Зина. — Не в следующую?

— В эту, ваша светлость, — со знанием дела ответила горничная. — Тем паче, четверг завтра, а на четверг и ворожба вернее.

— Ты знаешь какую-нибудь?

— На урожай знаю, на погоду, — перечисляла Анфиса, загибая пальцы, — на урожай, от дурного глаза, от хвори всяческой…

— А ещё?

— На суженого знаю.

— На суженого?!

— А вам зачем? — удивилась Анфиса. — У вас ведь жених есть…

— Рассказывай!

— Как изволите, барышня, — горничная перешла на шёпот, — только святотатство это! В былые времена за такое точно бы в тюрьму забрали!

— Не бойся, я никому не скажу.

— Ну, слушайте… Надо взять иконку с Распутиным, плюнуть на неё три раза да под подушку-то и спрятать. Суженый как есть во снах явится!

— Quelle horreur! — Зина поморщилась. — А Распутин-то здесь причём?

— Не могу знать, барышня, но средство верное!

***

«Верное средство» не сработало. Возможно потому, что иконки под рукой не оказалось. Нашёлся лишь портрет в учебнике истории. Спала Зина тревожно и чутко, звуки огромного дома беспардонно вторгались в её зыбкие видения и разрывали их в клочья: то завоет метель в водосточной трубе, то с крыши упадёт сосулька. Однако больше всего раздражало то, что в коридоре беспрерывно кто-то бродил. Усиленный раскатистым эхом стук шагов долбил по темечку не хуже кувалды.

В конце концов, Зина не выдержала. Схватив со стола светильник, она выскочила из своих покоев.

Выскочила и оцепенела.

Коридор был мрачен и пуст. Здесь не горело ни одной лампы, и лишь свет уличных фонарей играл на потолке причудливыми тенями.

Темноты Зина не боялась, что-то иное заставляло её дрожать. Коридор неуловимо изменился, он стал не таким, как прежде.

Зина долго всматривалась во мрак, пока не поняла, в чём дело.

«Портреты!»

Заканчивающийся отцовским кабинетом коридор служил ещё и фамильной галереей. Портреты всех Волконских: от легендарного Рюрика до папеньки включительно — украшали стену, неизменно потрясая воображение любого, кто проходил мимо.

И вот теперь их зачем-то перевесили. Шли они в правильном порядке, но так, словно кого-то убрали из начала или, напротив, добавили в конец.

Едва различимая тень злоумышленника маячила у самого входа в кабинет. Ничуть не раздумывая, Зина метнулась прямиком к нему.

Долговязый, нескладный парень, вроде бы даже из общества, хотя лицо и незнакомое. На вора совершенно не похож. Черный фрак, белоснежная сорочка, галстук-бабочка — одет так, будто бы после бала он решил заглянуть в соседний музей. Стоит себе, портретом любуется, да знай, очки свои батистовым платочком протирает.

— Кто здесь? — осмелев пролепетала Зина. — Что вам угодно, милостивый государь?

Он обернулся резко и порывисто, точно его разбудили, долго хлопал глазами, а затем, позабыв о такте, изумлённо осмотрел Зину с головы до пят.

— Никогда не видел тебя в ночнушке… А тебе идёт!

Иному хватило и сотой доли той дерзости, чтобы схлопотать затрещину. Однако Зина стерпела. Она сама смотрела на юношу, не смея шелохнуться. Сердце в груди трепетало испуганной птицей, а голова шла кругом, как будто от хмельного вина.

— А в чём видел?

— Ни в чём, — смущённо улыбнулся юноша. — Ни в чём видел, а в ночнушке не видел.

Что следует отвечать, Зина не знала. Парень же, поглазев на неё ещё пару секунд, вновь погрузился в созерцание портрета.

— Мшагин всё-таки гений! — восхищённо прошептал он. — Хоть и конъюнктурщик…

«Тоже мне джентльмен!.. Разговаривает с барышней, а пялится на какой-то портрет!»

— Мшагин?! Кто это?

— Модный художник.

— Нет такого. Я всех художников знаю.

— Есть. Но сейчас он ещё студент. Лепит шары из гипса, комиксами подрабатывает…

— Гений и подрабатывает комиксами?!

— Взгляни, — парень кивнул на портрет. — Сама увидишь.

Более совершенного шедевра Зине встречать не доводилось, разве что у мастеров Ренессанса. С полотна на неё смотрело подлинное божество — царственная дама во всём величии и блеске. Должно быть, лишь наречие ангелов способно описать её неземную грацию, едва заметный прищур карих глаз, тонкую улыбку и гипнотический ледяной взгляд, проникающий в самую душу. Бриллианты в её высокой причёске горели словно настоящие.

Фамильную диадему Волконских Зина узнала, женщину — нет.

— Кто это? У нас в роду таких не было…

— Ещё не поняла?

— Нет…

— Это ты, Зина. Ты. Только много-много лет спустя.

— Я?! А как же Коленька? Здесь должен быть его портрет. Он ведь наследник…

— У твоего брата своя судьба, а у тебя — своя.

Где-то совсем рядом заплакал ребёнок. Маленьких детей в доме не было, но почему-то Зина не удивилась. Стало лишь немножечко грустно от этого надрывного плача.

— И в чём же моя судьба? — с сомнением спросила она. — Неужто взаправду гений мой портрет напишет?

— Гении тебе надоесть успеют. Они в очередь построятся, чтобы с тебя портреты писать. Самая влиятельная женщина России, всё ж таки!

— Самая влиятельная?! — удивилась Зина. — Как мадам Аракчеева?!

В ответ парень захохотал, да так обидно, что захотелось запустить в него светильником.

— Нашла, на кого ровняться! — выдавил он сквозь смех. — Как ты сказала?! Аракчеева?! Я даже не знаю, кто это!

— Ну как же! Марья Тимофеевна! Царица муз и красоты!

— Да-да-да… Припоминаю… Была какая-то карга старая, которую успели забыть уже к вечеру дня похорон. Это не твой удел. Как сказал бы поэт, ты будешь пасти народы! Вершить судьбы человечества, а не прозябать в салонной пошлости среди дряхлеющих куриц!

— А ты? — робко поинтересовалась Зина. — Ты будешь в моей судьбе?

Ребёнок рыдал всё жалобнее и громче. Юноша молчал, а его яркие голубые глаза затуманивались тоской.

— Однажды тебе придётся выбирать, — продолжил он наконец. — Либо со мной, либо на портрет гения…

— Нет! — от злобы и горечи стало трудно дышать. — Мне не нужен такой выбор!

— У тебя спросить забыли, детка, — парень хмыкнул. — Ты попытаешься обмануть судьбу, у тебя это даже получится… Но знай, рано или поздно выбирать всё равно придётся…

Рыдания не утихали. Под напором детского крика сон надломился, пошёл трещинами и разлетелся вдребезги. Но еще за мгновение до взрыва Зина всё поняла: кто этот юноша с пронзительной грустью во взгляде, чей плачет ребенок и как именно она обманет судьбу…

— Кристина, девочка моя, не надо плакать! Мама уже идёт к тебе!

***

Открыв глаза, Зина увидела озабоченное лицо горничной.

— Барышня, вам нездоровится? Доктора позвать?

— Всё хорошо, Анфиса… Просто сон приснился… Странный… Я разговаривала?

— Так точно, барышня. Всё какую-то Кристину звали. Это ваша новая подруга?

Глава 45. Сказка для Золушки

3 января 2017 года. Раннее утро. Санкт-Петербург.

Сквозь колючий чахоточный сумрак станционные фонари казались огромными одуванчиками — грустное, издевательское напоминание о лете, — стоит лишь дунуть, и разлетятся по сторонам маленькие парашютисты, лягут в промёрзшую землю, укутав её мягким пушистым пледом.

Где-то вдалеке лениво переругивались электровозы, пахло мазутом и дёгтем, а парашютисты всё падали, искрясь и переливаясь в неровном свете, подобно мишуре на рождественской ёлке.

Вот только настроение было отнюдь не праздничным.

В надежде хоть как-то согреться, Веневитинов топтался у закрытых касс и беспрерывно курил, отправляя в урну окурок за окурком.

«Проиграть пятьсот рублей! — негодовал он. — И кому!»

Сумма, конечно, весьма солидная, но не в деньгах дело — в конце концов, не последние. Обиднее было то, что проиграл он именно Крюденеру.

«Подонок двуличный! Эка он мастерски лоха изображал! Не люблю, говорит, агрессивных игр! А ты, Митя, уж и карман оттопырил!»

К немалому удивлению, Веневитинов вдруг понял, что попросту ревнует. Казалось бы, за столько лет чувства должны были иссякнуть, но они лишь притаились, чтобы однажды преподнести неприятный сюрприз.

«Неужели Ирке с ним не тошно?! — вопрошал Веневитинов, невольно сравнивая себя с бароном. — Ну и счастья им в таком случае! Большого! Человеческого! Счастья!»

Вернувшись вчера из клуба, он так и не смог уснуть — всю ночь бессмысленно таращился в телевизор.

В итоге и не выспался, и на первую электричку опоздал. Она помахала ему хвостом минут десять назад, а ждать следующей было ещё долго. Ждать и мёрзнуть. Захотелось плюнуть на всё, вернуться домой, зарыться в постель, как в берлогу, отгородиться от мира подушкой и предаться спасительному забвенью.

«Какая необходимость ехать именно сегодня? Ветрено, зябко… Можно и завтра съездить…»

От одной только мысли — уже полегчало. Веневитинов выплюнул окурок и решительно двинулся прочь, по пути нашаривая в кармане очередную сигарету.

Пальцы обожгло нечаянной болью — как от крутого кипятка или укуса пчелы. Веневитинов отдёрнул руку и от испуга застыл на месте.

«Кольцо! Конечно же!»

На улице минус двадцать, если не меньше, а оно чугунное. Не мудрено, что кусается.

«И всё-таки откуда у Ирки такая цацка? — кольцо уже лежало на ладони и тускловато поблёскивало ржавыми сколами. — Врёт ведь про антиквара. Металлоломом антиквары не занимаются…»

Экспертизу Марик клятвенно обещал уже к утру. Работы там и впрямь было немного. Соскоб с кольца Веневитинов сделал сам, благо всё необходимое в доме имелось. Засыпь порошок в спектрометр и воркуй на здоровье со своей дипломницей, будь она неладна! Не приди она вчера к Марку, не было бы и злосчастных посиделок с Крюденером.

«Ради кольца можно и съездить, — скривившись, решил Веневитинов. — Интересно, а Жанна-то знает про эту его дипломницу?»

Грустная усмешка застыла на лице. Инеем покрывалось кольцо, но от того лишь сильнее сверкало и переливалось, должно быть, уже всеми мыслимыми цветами.

«Вот и у Марика новая жизнь… То ли и вправду новая, то ли у Жанны на нервах играет… В любом случае — жизнь… А ты, Митя, так в одиночестве и сдохнешь…»

Растрёпанные мысли метались от одного к другому.

«Да ну! Причём тут какой-то антиквар?! Крюденер откуда-то привёз, это же очевидно. Кольцо ему не нужно, не его профиль. А Ирка просто обижать не хотела, вот и выдумала этого антиквара. Иначе неловко бы вышло. Подарочек от нынешнего любовника бывшему, так сказать, — тяжёлый вздох сорвался с губ и увяз в морозном воздухе. — Ну, в общем, будем считать, что кольцо я у него купил… А Марик мне сегодня и расскажет, стоило оно пятьсот рублей или надули меня».

Изморозь на потемневшем металле стала подобна пеплу. Царапая в кровь окоченевшие пальцы, Веневитинов зажал кольцо в кулаке — до боли и хруста, до побелевших костяшек. Колючим ледяным пеплом припорашивало землю, пеплом осыпалось прошлое в израненную душу.

«Жизнь прошла, Митя, и прошла бездарно. Любовь не сберег… Ни одну, ни другую… Науку забросил и даже в карты играть не научился… Кусок ржавого железа — все, что осталось от твоей любви!»

Появившуюся из-за поворота электричку Веневитинов даже не заметил. С протяжным лязганьем и свистом она уже тормозила у платформы. Ещё мгновение, и она гостеприимно распахнула двери своих вагонов. Добро пожаловать, дескать…

«Что ж… Добро пожаловать в будущее, господин Веневитинов! В будущее, которого у тебя нет!»

Ничего вокруг не замечая, он вихрем ворвался внутрь и тут же угодил в неловкую ситуацию. Час предрассветный, вагон абсолютно пустой, а Веневитинов, словно бы нарочно, уселся напротив единственной пассажирки.

«Ещё решит, чего доброго, что я на неё виды имею…»

Лет двадцати или чуть меньше — как раз тот возраст, когда барышни чрезвычайно мнительны.

Однако пересаживаться было бы ещё бестактнее. К счастью, барышня весьма сосредоточенно изучала какие-то бумаги и на Веневитинова не обратила ни малейшего внимания.

«Должно быть, квартальный отчёт сверяет, — решил он. — Ну и пускай сверяет, не будем ей мешать».

Веневитинов демонстративно отвернулся к окну, достал из сумки планшет, но включить так и не успел.

— Доброе утро, Дмитрий Александрович, — не отрываясь от бумаг, бросила попутчица. — Как поживают ваши рыбки?

— Спасибо… Они вполне в добром здравии, — сконфуженно ответил Веневитинов. — Вы знакомы с моими рыбками?

— О, да! И довольно давно! — с неожиданным ехидством воскликнула барышня. — С тех самых пор, как сдавала вам экзамен по уравнениям Максвелла. Помнится, они у вас неплохо разбирались в этом вопросе.

А ведь что-то знакомое мелькнуло в её чертах почти сразу же: рыжеватые волосы, огромные карие глаза, чуть вздёрнутый носик…

«Сендерихина? — сомнения если и были, то быстро развеялись. — Совсем не изменилась… Сколько ей сейчас? Пожалуй, под тридцать, а кажется даже моложе вчерашней дипломницы Марка».

Не спасали ни английский костюм, ни высокая модельная причёска. Выглядело это так, как если бы барышня-гимназистка заявилась на вечеринку в вечерних туалетах старшей сестры — нелепо, смешно, но и трогательно до слёз.

— Ольга… Борисовна?

— Можно просто Ольга.

— Надо же! — удивился Веневитинов. — Вы сдавали мне экзамен?! А я и не помню такого… Совсем память дырявая стала…

— Третий семестр, электричество, — она засмеялась. — Вы мне тогда чуть трояк не влепили. Ссылаясь, в числе прочего, на авторитет ваших рыбок.

— Правда?! — Веневитинов немного смутился. — У моих рыбок, действительно, широкий кругозор… А это, простите, какой год?

— Январь две тысячи седьмого…

Тяжело вздохнув, Веневитинов отвёл взгляд. Сквозь вязкую пелену предутреннего сумрака в окне мелькали огни Петербурга. Далёкие, тусклые, холодные, они вытянулись причудливою гирляндой и убегали прочь, подобно зыбким образам минувшего.

«Всё-то ты помнишь, Митя… На свою беду».

Две тысячи седьмой… Тот самый год, когда мир вокруг начал стремительно рушиться, пока не рассыпался в прах.

— Как же я вас тогда возненавидела! — с лёгким озорством продолжала Ольга. — Думала, что на всю жизнь… Комплекс отличницы. Всегда первая, и вдруг такой конфуз… А потом, когда вы ушли с факультета, мне даже как-то одиноко стало…

Видимо, следовало сделать изумлённое лицо, нахмуриться или хотя бы поднять бровь, намекая на вопиющую бестактность. Однако Веневитинову отчего-то нравилась такая её прямота.

— В юности почти все ошибки считаешь фатальными, — с улыбкой заметил он. — Но ведь пересдали же потом?

— Пересдала, конечно, — небрежно махнув рукой, она засмеялась. — Только времени на подготовку потратила больше, чем потом на кандидатскую.

Этот звонкий смех хотелось слушать бесконечно — в нём сами собой растворялись невзгоды. Веневитинов уже не вспоминал о проигранных деньгах, не проклинал Крюденера, не злился на судьбу. Всё дурное осталось на заснеженной платформе, вместе с выплюнутым в сугроб окурком.

— Что это у вас? — поинтересовался он, кивнув на распечатку. — Анализируете какие-то данные?

— Да! — Ольга просияла. — Этот эксперимент в корне перевернёт наши представления об устройстве материи! Вы подсказали мне гениальную идею!..

— Я?! Когда?! — удивился Веневитинов. — Неужели на том самом экзамене?!

— Ой, простите, — от смущения она заметно покраснела. — Совсем заработалась… Всю ночь на ногах… Заговариваться стала…

— Жалко, что не я, — Веневитинов изобразил досаду. — А в чём идея?

Ольга долго рылась в карманах полушубка, пока не извлекла оттуда закупоренную пробирку с какой-то прозрачной жидкостью.

— Вот, смотрите, — она протянула пробирку Веневитинову.

— Что это? — изумлённо поинтересовался тот.

— Это вода, — с небрежным торжеством ответила Ольга, — химически чистая дистиллированная вода.

— Самая обыкновенная вода?

— Не совсем, — Ольга выдержала паузу. — Её молярная масса на единицу выше обычной. У неё выше плотность, температура кипения и плавления, но по химическим свойствам это, действительно, самая обыкновенная вода.

— Фантастика, — прошептал Веневитинов. — Ошибки быть не может?

— Ни в коем случае! — отрезала Ольга. — Я десять раз всё перепроверила! Такой воды в природе не очень много, из пятисот литров мне удалось выделить чуть меньше стакана.

— Каким образом? Химические свойства ведь одинаковы…

— Центрифуга.

Веневитинов рассматривал пробирку так бережно, словно бы в ней была не вода, а эликсир бессмертия или жидкое золото алхимиков.

— Это настоящее чудо, — вновь прошептал он, возвращая пробирку. — И как вы объясняете такие аномалии?

— Я с самого начала предполагала, что все атомные ядра устроены однотипно, — начала Ольга издалека. — Но эта концепция сталкивается с, казалось бы, непреодолимым препятствием. Атомные массы химических элементов настолько разнообразны, что привести их к общему знаменателю практически невозможно…

Веневитинов слушал вполуха. Всё, что рассказывала Ольга, не было для него новостью. Ещё лет пятнадцать назад в поле зрения КГБ попал молодой англичанин по имени Артур Макдональд. В одной из оксфордских лабораторий он поставил серию экспериментов, заложивших основу британского ядерного проекта. В частном порядке Веневитинову показывали донесения разведки и даже спрашивали совета. Впрочем, наверняка не только у него. Далеко ли с тех пор продвинулся сэр Артур — этого Веневитинов не знал. Предполагал, что весьма солидно. Однако за Макдональдом стояла система МИ-6 и колоссальные ресурсы…

Нет! Настоящее чудо было не в пробирке! Настоящее чудо сидело сейчас перед Веневитиновым и увлечённо рассуждало о структуре атомного ядра — маленькая девочка, в одиночку, за одну бессонную ночь, совершившая то, на что у системы уходят годы.

— Таким образом, получается, — резюмировала Ольга, — что масса любого атома кратна массе атома водорода, а в таблице Менделеева мы имеем дело лишь с усреднёнными величинами, поскольку, при сохранении химических свойств, бывает разный натрий, разный кислород и даже разная вода.

— Что ж… Вполне хватит материала на добротную статью, — чуть помолчав, ответил Веневитинов. — Жаль всё-таки, что не я подсказал вам эту идею.

— Не уверена насчёт статьи, — Ольга задумалась. — Рано пока, хочется повторить эксперимент на других веществах. Но сегодня у нас пресс-конференция, там я обязательно об этом расскажу, чтобы критикам нос утереть.

«Понесло же вас на рожон с вашим тщеславием! — Веневитинов чуть было не выругался. — Что дети малые! Непременно журналистов вам подавай!»

От их общения с прессой Веневитинов ничего хорошего не ждал.

Во время последней встречи Жанна недвусмысленно намекнула, что все проправительственные издания получили распоряжение осадить зарвавшихся вундеркиндов, но и без её намёков всё представлялось яснее ясного. Ребята, сами того не ведая, сунули нос в мутные дела КГБ, и теперь там готовили какую-то пакость.

За Ольгу было по-настоящему страшно. Мрачные предчувствия копошились в груди — одно краше другого.

«Телефон в кармане, Митя, — промелькнула шальная мысль. — Кому звонить, ты знаешь…»

Вот только без толку. Похоже, даже Зина уже не может остановить спланированную травлю. А если и может, то вряд ли захочет. В конце концов, кто он такой, чтобы ей указывать?

— У вас сегодня пресс-конференция? — уточнил Веневитинов, изобразив удивление. — На какую тему?

— По поводу нашей статьи о ядерном распаде. Вы читали?

— О статье слышал, но читать не доводилось, — соврал Веневитинов. — Честно говоря, я перестал следить за научной периодикой.

— Понятно, — с грустью прошептала Ольга. — А можно вопрос? Для меня это важно…

— Надеюсь, не про уравнения Максвелла? А то боюсь, что теперь я вам экзамен провалю.

— Почему вы ушли из науки? Про это тогда много говорили, но толком я так ничего и не поняла…

Стучали колеса, за окнами вагона угасала ночь. Ветер стучал в окно, тонкими струйками разгоняя снег по нагретому стеклу. А в душу снова постучалось прошлое.

— Мой ответ что-то изменит?

— Я бы так не смогла… В детстве я часто любовалась звёздным небом… Там столько тайн! Каждая звёздочка, даже самая тусклая, — это маленькая тайна! Вселенная полна тайн, и мне кажется, что наше предназначение… Предназначение человека в том, чтобы эти тайны разгадать. А отречься от этого… Всё равно, что отречься от себя самой!

Нервно теребя в кармане свое кольцо, Веневитинов вдруг ясно осознал, что не мог он сегодня не поехать на этой электричке и не мог войти в другой вагон.

— Осуждаете?

— Нет… Вряд ли осуждаю… Просто пытаюсь понять.

— Это долгий разговор, а мы уже подъезжаем, — демонстративно скосившись на часы, он вздохнул. — Но могу притчу рассказать. Хотите?

— Хочу.

— Это очень древняя легенда, древнее Библии и всех книг на свете…

— Так уж и древнее?

— Вас что-то смущает? — Веневитинов снисходительно улыбнулся. — Самым старым книгам Ветхого Завета порядка трёх тысяч лет, а письменность существует… Но если мы ещё и это начнём обсуждать, то нам никакого времени не хватит.

— Ой, простите, я вас перебила…

— Это очень древняя легенда, — вкрадчиво повторил Веневитинов…

С незапамятных времён на берегу Евфрата росло прекрасное дерево. Его могучий ствол подпирал собою небеса, в кроне гнездились звёзды, а корни уходили в Преисподнюю. Кто посадил его и вырастил, об этом не ведал никто.

Даже боги восхищались красотою и величием этого дерева. Боги восхищались, а демоны проклинали его, переполняясь злобой.

И вот однажды наслали демоны ужасную бурю. Три дня и три ночи бушевала она, пока не вырвала дерево с корнем, не расшибла его о скалы и не разметала щепки по самым дальним уголкам Вселенной.

И возликовали демоны! И возрыдали боги!

Инанна, светлейшая из богов, сумела отыскать единственное уцелевшее семечко великого дерева, треснувшее и полуживое.

И посадила Инанна его в своём саду, и свершилось чудо!

Семечко проросло — столь велика была скорбь Инанны, её любовь и стремление вернуть утраченное.

Однако и тёмные мысли терзали её душу. Денно и нощно заботясь о дереве, Инанна мечтала сделать из него трон. И воссиял бы он над всем сущим, прославляя величие Царицы Небес.

Выросло дерево ещё краше прежнего, но осквернила его Инанна своим тщеславием: у корней поселилась змея, в дупле свила себе гнездо ненасытная демоница, а ветви облюбовала проклятая птица Анзуд.

Опечалилась Инанна и обратилась за помощью к своему суженному Гильгамешу. Гильгамеш победил змею, демоницу и орла, срубил дерево, сделал для Инанны трон, а для себя изготовил барабан и барабанные палочки. Три дня и три ночи он бил в барабан, возвещая о своей победе. Три дня и три ночи он не мог успокоиться. Но обессилили руки его, выронил он палочки на землю, и провалились они в Преисподнюю.

И так и эдак пробовал достать их Гильгамеш, но ничего у него не вышло. Тогда попросил он своего друга Энкиду сходить за палочками в Царство Вечного Мрака.

Друг не смог отказать Гильгамешу и отправился в путь. Много испытаний выпало на его долю, однако всё превозмог Энкиду, да только обратно вернуться не смог — так и остался бродить меж тенями…

— А в чём мораль? — немного помолчав, спросила Ольга. — Странная легенда…

— Морали здесь много, — ответил Веневитинов. — Архаичная мифология только кажется примитивной. Порою она даже глубже, чем у тех же греков, — он выдержал паузу. — Мораль… Даже богам не чуждо тщеславие, что уж говорить о смертных… Чем заплатила Инанна за свою гордыню, нам неизвестно, а вот Гильгамеш потерял друга. Начиная возделывать свой сад, мы можем руководствоваться самыми благими намерениями, но в итоге всё равно побеждает тщеславие, которое не даёт нам остановиться, не даёт задуматься о последствиях…

— А я бы тоже пошла.

— Куда? — не понял Веневитинов. — Куда бы вы пошли?

— В Преисподнюю, — Ольга улыбнулась. — За палочками.

Они уже стояли в тамбуре, глядя, как за окном всё медленнее плывут огни Балтийского вокзала.

— А знаете, я вам завидую! — внезапно даже для себя воскликнул Веневитинов. — Вы даже не представляете, как я вам завидую!

Лопнул внутри какой-то нерв, и точно гора слетела с плеч. Захотелось вновь извлечь из пыльного шкафа старые тетради и отправиться… Да хоть в Преисподнюю, за палочками!

— И вам никогда не хотелось вернуться? — Ольга будто бы читала его мысли. — Разве не хотелось?

— Ради чего? Мое время упущено…

— Хотя бы ради того, чтобы победить тщеславие.

— Тщеславие?! — удивился Веневитинов. — Звучит парадоксально, но, возможно, вы и правы…

На вокзале пришло время прощаться.

— Счастливо вам, Ольга…

— А разве вы не на метро?

— Мне к другу, тут минут десять пешком…

Пришлось врать. Ехал Веневитинов почти в те же края, что и Ольга, но почему-то ему не хотелось провожать её до самых дверей.

— И вам счастливо! — Ольга развернулась и решительно зашагала прочь.

Невесть откуда, обрывком ли забытого сна, пророческим ли видением, перед глазами вспыхнуло лицо бородатого старца с пронзительным взглядом. Его посиневшие тонкие губы что-то шептали, но слова растворялись в шуме привокзальной суеты и свисте колючих петербургских сквозняков.

Захотелось догнать, не пустить на эту чёртову пресс-конференцию, предупредить обо всем, защитить… Или хотя бы быть рядом в нужную минуту, чтобы утешить и не дать сломаться.

— Ольга!

— Да? — она замерла и обернулась.

«Остынь! — одёрнул себя Веневитинов. — Вот только твоей заботы ей и не хватало! Там двое соавторов, Митя! Найдётся кому и утешить, и защитить!»

— Удачи вам!