Формоза

Пояснение

В этом произведении мне захотелось немного поиграться с иностранными языками и разными расами поэтому я думаю без небольших пояснений понять некоторые моменты будет тяжеловато, а так под рукой всегда словарик есть. Ну так вот, мир в котором происходят события этой книги это наш альтернативный мир, но с другими странами, магией, которая здесь зовётся артсом. В общем сейчас разложу все по полочкам, итак страны и территории которые они занимают, вот они слева направо и сверху вниз:

Территория Китая, Индии и других небольших стран вокруг - Срединное царство Чжунхуа

Великобритания - Альбион

Италия - Катания

Польша - Полония

Япония - Нихон, или Объединённые Острова Нихон ( сокращённо ООН ха-ха-ха)

Германия - Алмания

Вся Северная Америка - Колумбия

Египет и Аравийский полуостров - Кажемир

Франция и Швейцария - Лация

И так далее...

Как уже говорилось магию здесь называют артсом, но у неё есть побочка в виде возможности получения заражения из-за которого развивается болезнь которую прозвали ламорта. Эффект болезни прост: не пользуешься артсом - болезнь развивается очень медленно, пользуешься и болезнь развивается быстро. Проявляется она в основном в виде небольших каменистых, чёрных наростов которые хорошо проводят артс, то есть чем сильнее заражён, тем больше наростов, чем их больше, тем сильнее становится артс. Логика проста. По симптомам: повышенная температура, давление, периодические фантомные боли в месте возникновения наростов, чем их больше тем сильнее болит.

От болезни лекарства нет, но есть лекарства чтобы её замедлить и продлить жизнь заражённого, стоят правда дорого, но исследования по созданию лекарства ведутся. Считай её раком или СПИДом, только для магов.

Далее разнообразные расы. Тут все просто: есть просто люди, а есть люди с чертами животных в виде ушей, хвостов или рогов ( если смотрели аниме и видели там кошкодевочек тут тот же самый принцип). У каждой расы своё название вот некоторые из них:

Лиса - Вульпо

Волк - Люпо

Птица - Авис

Бык - Таурус

Кошка - Фелиды

Олень - Цервус

Баран, овца - Арвес

Зайцы, кролики - Лепорисы

Львы, тигры - Леоны

Жаба, лягушка - Буфо

Дракон - Лунг

Нууу... Вроде бы на этом всё, в случае чего добавим сюда ещё что-то по мере написания, ладно задерживать вас больше не буду, удачи в чтении.

Глава 1

Дождь хлестал по ржавым крышам трущоб Формозы так, будто само небо пыталось смыть этот район с лица Терры. Фэйл сидела на корточках у края плоской крыши четырёхэтажного склада, лениво покачивая хвостом и наблюдая, как внизу, в узком переулке, загружали бронированный фургон — шесть вооружённых громил в форме частной охранной компании «Цзиньхай Секьюрити» таскали длинные металлические контейнеры из здания.

Заказ пришёл три часа назад – это было первое "жирное" дело за два года что она жила в этом городе – через посредника, которого она знала только по кличке Жаба: некий торговец медикаментами по имени Вэй Лунфань задолжал Катанской семье Скарпетта чудовищную сумму и решил сбежать из города вместе с партией дорогостоящих препаратов от Ламорты, которые сами по себе стоили целое состояние на чёрном рынке. Оплата — сто двадцать тысяч формозских долларов за голову Вэя и возврат груза, причём Жаба сально хихикнул в трубку своим мокрым, булькающим голосом — «Голову можешь доставить отдельно от тела, кхе-кхе-кхе, Скарпетта не обидятся». Проблема обнаружилась только сейчас — охранников оказалось не двое, как обещал Жаба, а шестеро, и двое из них несли на плечах тяжёлые противоартсовые щиты с эмблемой бывшего формозского гвардейского корпуса, а значит, это были не просто мясо, а обученные ветераны.

Фэйл облизнула губы, чувствуя знакомый зуд в левой руке — чёрные наросты под перчаткой словно пульсировали в предвкушении, и она тихо, почти нежно прошептала: «Ну ничего, скоро для вас все закончится». Внизу лязгнула тяжёлая дверь склада, и последний охранник, прежде чем войти, нервно оглянулся на крыши — но Фэйл уже отступила в тень, бесшумная, как лиса в курятнике.

Где-то в кармане её потрёпанной куртки завибрировал коммуникатор — на экране высветилось: «Мамочка, ты сегодня позвонишь? Я нарисовала тебе лису в платье!» — и на мгновение оскал хищницы сменился чем-то почти человеческим и тёплым. Фэйл убрала коммуникатор, выпрямилась во весь рост и начала спускаться по пожарной лестнице — медленно, не торопясь, потому что Вэй Лунфань заперся в коробке без второго выхода, и торопиться было абсолютно некуда.

Ржавая лестница тихо скрипит под её ногами. Дождь усиливается. Из-за двери склада доносятся приглушённые голоса и звон передвигаемых контейнеров.

- Пойду поищу какого-нибудь доходягу для отвлечения внимания.

Такой нашелся в два счёта — старый Авис со сломанным носом и мутными глазами, дрожащий под навесом из рваного брезента в соседнем переулке. Воняло от него так, что даже Фэйл, привыкшая к запахам куда похуже, на секунду сморщила нос. Двадцать формозских долларов — целое состояние для этого ходячего трупа. Она сунула купюру ему в трясущуюся руку и ткнула пальцем в сторону ворот склада.

— Постучишь в дверь, бросишь вот это — она подобрала с земли пустую жестянку, — и побежишь. Можешь орать. Даже лучше, если будешь орать.

Старик закивал с таким энтузиазмом, будто ему предложили место в королевском совете Альбиона.

Три минуты спустя.

Грохот жестянки о металлическую дверь прокатился по переулку, как выстрел. Следом — визгливый, надтреснутый вопль старого Ависа, что-то невразумительное про пожар, про стражу, про конец света — неважно. Главное, что дверь с лязгом распахнулась, и два охранника вывалились наружу, вскидывая стволы в темноту переулка. Один из них — здоровый Арвес с квадратной челюстью — рявкнул в дождь голосом, привыкшим командовать:

— Что за хрень?! Кто там, мать твою?!

Бродяга, к его чести, бежал быстро. Очень быстро для полумёртвого пьяницы. А Фэйл уже была внутри.

Она зашла через вентиляционный люк на боковой стене — узкий, грязный, идеальный для худощавой Вульпо. Приземлилась мягко, на носки, в темноту между штабелями контейнеров. Четверо оставшихся охранников внутри. Один — ветеран с противоартсовым щитом — стоял у дальней стены, прикрывая тщедушного мужчину в дорогом, но помятом костюме: Вэй Лунфань собственной персоной, потный, бледный, с бегающими глазками. Трое других развернулись к двери, отвлечённые криками снаружи.

Фэйл стянула перчатку с левой руки.

Чёрные каменистые наросты на её предплечье заблестели в тусклом свете складских ламп, и воздух вокруг пальцев задрожал, не от жара, а от чего-то куда более мерзкого. Она выдохнула, сосредоточилась, и отпустила.

Ближайший охранник — крепкий Фелид с автоматом наперевес — вдруг замер на полушаге. Его тело дёрнулось, как от удара током. Автомат выпал из рук и звякнул о бетонный пол. Он открыл рот, чтобы крикнуть, но вместо звука изо рта хлынула чёрная, пенящаяся жижа. На его шее, на руках — прямо через ткань формы — вспухли багровые волдыри, лопнувшие в считанные секунды. Кожа потемнела, пошла трещинами, словно пересохшая земля, и между этими трещинами проступило что-то влажное и блестящее. Он рухнул на колени. Пальцы его скребли по полу, оставляя на бетоне тёмные, дымящиеся борозды — ногти отходили от мяса вместе с кожей. Крик всё-таки вырвался — не из горла, а откуда-то из самого нутра, тонкий, булькающий, совершенно нечеловеческий. Через восемь секунд на полу осталась только оседающая, парящая в дождевой сырости куча, от которой поднимался сладковатый, тошнотворный запах.

Второй охранник успел обернуться на звук. Увидел. Понял. Заорал.

— АРТС! АРТС-ПОЛЬЗОВАТЕЛЬ! ЩИТ СЮДА, ЖИВО...

Фэйл улыбнулась — широко, искренне, с детским восторгом.

— А-а-а, ну наконец-то проснулись, а то я заждались, — промурлыкала она голосом, от которого кровь стыла вернее, чем от её Артса. — как же мне нравится, когда вы кричите.

Третий охранник открыл огонь. Пули высекли искры из контейнеров, за которые она нырнула, одна чиркнула по уху — больно, горячо, кровь потекла по рыжему меху. Но Фэйл только облизнулась и протянула руку из-за укрытия, растопырив почерневшие пальцы, словно предлагая кому-то ладонь для рукопожатия. Стрелок захрипел. Бросил автомат. Обеими руками вцепился себе в горло — на его коже расцветали чёрные пятна, расползаясь, как чернила по мокрой бумаге. Он сделал шаг. Два. На третьем его левая нога подломилась — не сломалась, а именно подломилась , потому что кость внутри уже не была твердой, а стала чем-то мягким, податливым, полужидким. Он упал лицом в бетон с мокрым, чавкающим звуком, и больше не поднялся.

Двое снаружи ворвались обратно на крик. Один из них — тот самый Арвес с квадратной челюстью — мгновенно оценил ситуацию: два бесформенных пятна на полу, вонь, ядовитый пар, и рыжая тень среди контейнеров. Профессионал. Он вскинул противоартсовый щит, загораживая собой напарника.

— Стреляй через меня! Я держу блок! — его голос был ровный, командирский, без паники.

Щит загудел, активируясь — противоартсовое покрытие замерцало тусклым синим свечением, поглощая потоки энергии. Хорошая штука. Дорогая. Фэйл почувствовала, как её Артс ударился в эту стену и увяз, словно муха в янтаре.

— Ого , — она цокнула языком, искренне впечатлённая. — Это же гвардейский, да? Серьёзные ребята.

Пули снова зазвенели по металлу. А где-то в глубине склада — тонкий, паникующий голос Вэй Лунфаня и его личного телохранителя с последним щитом, пятящихся к дальней стене.

Фэйл прижалась спиной к контейнеру. Левое ухо сочилось кровью. Впереди — два ветерана с противоартсовым щитом и огнестрельным оружием, блокирующие проход. Позади них — цель и ещё один щитоносец. Прямая атака Артсом — бесполезна, пока щит активен.

Она быстро осмотрелась. Штабеля контейнеров по обе стороны — можно обойти, но узко и шумно. Под потолком — ряд промышленных ламп на хлипких цепях и ржавая система труб. На полу — огромная лужа от дождевой воды, сочащейся сквозь дырявую крышу, и та самая темная субстанция, в которую лучше не наступать. Справа — электрощиток, от которого тянутся провода к освещению.

Коммуникатор в кармане снова завибрировал. Пальцы скользнули по экрану коммуникатора — быстро, привычно, с той особой нежностью, которую Фэйл берегла только для одного существа на всей Терре.

«Солнышко, мамочка скоро-скоро позвонит. Осталось совсем чуть-чуть дел на работе. Покажешь мне лису в платье? Умираю от любопытства!»

Отправила. Спрятала коммуникатор. Лицо переключилось — как-будто щёлкнули тумблер — обратно в тот самый оскал, от которого у людей непроизвольно слабели ноги. Электрощиток висел справа, в четырёх метрах. Старый, проржавевший железный ящик, от которого гирляндой тянулись толстые провода к потолочным лампам.

Фэйл двигалась вдоль стены контейнеров на полусогнутых ногах, бесшумно переставляя ноги — хорошая обувь вкупе с генами Вульпо были созданы для тишины, и она пользовалась этим подарком природы без малейшей благодарности.

Арвес с квадратной челюстью медленно продвигался вперёд, щит перед собой, напарник —автоматчик-Санктас с обрезанными крыльями — за его спиной. Грамотная связка. Как по учебнику. Проблема для них была в том, что Фэйл учебников не читала.

— Эй, лисица! — голос Арвиса гулко отскакивал от стен. — Мы знаем, что ты тут. Выходи — поговорим. Может, договоримся.

— О-о-о , — протянула Фэйл откуда-то из темноты слева, заставив их обоих дёрнуть стволами в ту сторону, — какой ты разговорчивый. И даже не обижаешься что двое из вас уже мертвы?

Пока её голос уводил их влево, её тело было уже у щитка. Замок — ерунда, хлипкая защёлка. Дёрнула. Дверца со скрежетом отлетела. Внутри — мешанина проводов, автоматы, предохранители. Фэйл не была инженером, но ей и не нужно было — она была существом, которое понимало разрушение интуитивно, на клеточном уровне. Левая рука — та самая, в чёрных наростах — схватила пучок силовых кабелей и рванула вниз, выдирая их из креплений. Контакты замкнулись с оглушительным треском. Сноп белых искр ударил в потолок.

А потом свет погас.

Склад провалился в кромешную тьму — и в этой тьме раздался совсем другой звук. Вырванные провода, оголённые, шипящие, упали.

Упали в воду.

Лужа на бетонном полу покрывала добрую треть склада тонкой, но непрерывной плёнкой. И когда четыреста вольт промышленного тока нашли эту плёнку, переулок за стенами склада услышал звук .

Это не был крик. Крик предполагает контроль, намерение, или хотя-бы воздух в лёгких. Это было что-то другое. Короткий, рваный, электрический скрежет человеческих голосовых связок, сокращающихся помимо воли хозяина. Автоматчик-Санктас стоял в луже обеими ногами. Ток прошёл через подошвы дешёвых не изолированных ботинок, потому что «Цзиньхай Секьюрити» экономила на обмундировании, и вот эта экономия сейчас убивала его в реальном времени. Тело выгнулось дугой. Пальцы на спусковом крючке непроизвольно сжались — автомат выплюнул длинную, неконтролируемую очередь в потолок, в стену, просвистев над головой Фэйл и попав в грудь своего же товарища с визгом рикошетов и звоном гильз. Этот не жилец. Обрезанные крылья за спиной задёргались в жуткой, марионеточной пляске. Он упал. Задымился. Запахло горелым пером и палёной кожей.

Арвис — профессионал, настоящий профессионал — среагировал на долю секунды раньше. Прыгнул. Резиновые подошвы армейских берцев достигли сухого участка пола у самой стены — повезло. Щит загрохотал о бетон, когда он приземлился, перекатился и вскочил, тяжело дыша, оглушённый грохотом очереди и темнотой. Но он был жив. И он был зол .

— Тварь... — выдохнул он в темноту, голос севший, хриплый. — Сука рыжая... Я тебя...

Из глубины склада послышался панический вопль Вэй Лунфаня, визгливый, похожий на поросячий:

— ЧТО ПРОИСХОДИТ?! ЗАЩИЩАЙТЕ МЕНЯ! Я ПЛАЧУ ВАМ ДЕНЬГИ, ЗАЩИЩАЙТЕ МЕНЯ!!!

И голос последнего щитоносца — телохранителя Вэя — глухой, напряжённый:

— Господин Вэй, не двигайтесь. Стойте за мной. Не наступайте в воду.

Тьма. Шипение замкнувших проводов. Тяжёлый запах озона, палёной плоти и чего-то едва уловимого и сладковатого — того, что осталось от первых двух жертв Фэйл.

Где-то капала вода с крыши — мерно, ритмично, как метроном.

Фэйл стояла на сухом месте, на металлическом основании контейнерного штабеля, куда запрыгнула за секунду до замыкания. Левая рука гудела — не от тока, а от возбуждения, от голода . Наросты тускло мерцали в темноте лиловым, и это единственное, что выдавало её позицию, поэтому она снова натянула перчатку. Итого: из шести охранников — двое растворены в биомассу, один зажарен на полу, один лежит без сознания истекает кровью, Арвис — жив, вооружён, со щитом, где-то у правой стены в темноте. Плюс щитоносец-телохранитель при Вэе — в дальнем конце склада. И сам Вэй, скулящий, как побитая собака.

Темнота была абсолютной. Но Фэйл — Вульпо. Её уши — пусть одно и сочилось кровью — ловили каждый шорох, каждое дыхание, каждый нервный стук сердца в чужой грудной клетке. А глаза... глаза видели в темноте куда лучше, чем у любого Арвиса или человека.

Она улыбнулась.

И тихо, почти беззвучно, на выдохе — так, чтобы услышали все:

— Тш-ш-ш-ш... Тихо, тихо. Не надо бояться темноты. — Пауза. Лисий хвост качнулся. — Бояться надо того, что в ней живёт.

Прозвучала короткая автоматная очередь, ударившая чуть левее от того места где она находилась.

Бесшумно обойдя охранников она приблизилась к первой жертве. Автомат лежал в полуметре от того, что раньше было его владельцем. Фэйл подхватила оружие одним текучим движением — лёгкий, компактный «Тип-76» формозского производства, стандарт для частных охранных контор. Мокрый от конденсата и чего-то другого. Магазин — она на ощупь проверила — больше половины. Хватит.

Арвис дышал в темноте у правой стены. Тяжело. Часто. Его сердце колотилось так громко, что для ушей Вульпо он мог бы с тем же успехом бить в барабан. Фэйл видела его — не чётко, но достаточно: массивный силуэт, прижавшийся к стене, щит перед собой, голова чуть выглядывает сверху. Он вслушивался в темноту, пытаясь уловить хоть что-то своими тупыми, короткими ушами Арвиса.

К его сожалению не услышал.

Фэйл подняла автомат, уперла приклад в плечо — привычно, без суеты, так, будто делала это каждый вторник — и дала короткую, злую очередь. Три выстрела. Вспышки дульного пламени разорвали тьму стробоскопическими кадрами, выхватывая сцену фрагментами, как в кошмаре.

Кадр первый — Арвис разворачивается, щит идёт вверх, глаза белые от ужаса в оранжевых вспышках.

Кадр второй — первая пуля бьёт в щит, противоартсовое покрытие лопается сеткой трещин, но это покрытие от Артса, не от свинца; пуля прошивает композитную пластину и вязнет где-то в набивке — не насквозь, но щит дёргается в его руках, как живой.

Кадр третий — вторая и третья пули идут ниже. Одна — в бедро, чуть выше колена. Другая — в голень. Он не упал — подломился , как подрубленное дерево, на одну сторону, и противоартсовый щит загрохотал по бетону, выпав из ослабевших пальцев.

— А-А-А, БЛЯДЬ...

Голос, который секунду назад командовал, приказывал, держал строй — теперь был просто голосом большого, раненого животного. Он зажал бедро обеими руками. Кровь — горячая, чёрная в темноте — толчками выходила между пальцев. Он попытался ползти к щиту, оставляя за собой мокрый, блестящий след.

Фэйл спрыгнула с контейнера сразу как дала очередь и спустя мгновение туда прилетела очередь от последнего охранника, того самого что охранял Вэя. Приземлилась мягко — в двух шагах от раненого, защищенная контейнером от второго стрелка. Присела на корточки, положив автомат на колени, и склонила голову набок, разглядывая его с тем выражением, с каким ребёнок разглядывает жука, которому оторвал лапку.

— Ну-у-у , — протянула она, и голос её был тёплый, бархатный, почти материнский, с мягким катанским акцентом, который она обычно прятала, но сейчас выпустила для атмосферы. — Куда ж ты ползёшь-то, caro mio? Щит тебе больше не поможет. Ничего тебе больше не поможет.

Он перестал ползти. Перевернулся на спину и достав пистолет из кобуры выпустил весь магазин на голос. К счастью контейнеры оказались толще и пули не нашли своей цели. Она вышла из-за угла. Он посмотрел на неё снизу вверх — и в его глазах, к чести покойника, был не только страх, но и ярость.

— Тварь, — прохрипел он. — Ты... знаешь, кто я? Я — бывший сержант третьей роты формозской гвардии. Десять лет. Десять лет на стене. Я резал Восставших, когда такие как ты...

— Ш-ш-ш-ш , — Фэйл приложила палец к своим губам. — Ш-ш-ш. Тихо. Я не спрашивала тебя кто ты такой.

Она выпрямилась. Посмотрела в глубину склада — туда, где в кромешной тьме прятались двое последних.

Вэй Лунфань больше не визжал. Это было плохим знаком — значит, либо потерял сознание, либо его телохранитель зажал ему рот и пытался тихо вывести. Уши Фэйл шевельнулись, поворачиваясь, как спутниковые тарелки, вылавливая звук. Да — там, в дальнем левом углу — шарканье подошв. Тихое, осторожное. Движение вдоль стены. Телохранитель тащил Вэя к чему-то. Но к чему?

Фэйл принюхалась. Сквозь вонь палёной плоти, озона и разложения она уловила сквозняк. Слабый, сырой, пахнущий канализацией. Люк. Ливневый сток. Старый формозский склад — конечно, тут есть дренажная система. Телохранитель знал планировку. Профессионал, как и Арвис. Он вёл Вэя к запасному выходу, о котором Жаба — эта бесполезная, булькающая мразь — не упомянул.

У ног Фэйл раненый хрипел и бросив пистолет, зажал рукой бедро. Крови натекло уже порядочно. В руке, которую она не видела, что-то блеснуло — может, нож, может еще один короткоствол. А из дальнего угла — тихий, едва слышный металлический скрежет. Крышку люка сдвигали.

Арвис ранен, но ещё опасен — и, возможно, вооружён. Вэй Лунфань и его щитоносец-телохранитель пытаются уйти через дренажный люк в дальнем конце склада. Время уходит. Пора заканчивать.

Фэйл даже не обернулась.

Она просто разжала пальцы левой руки —небрежно, лениво, как стряхивают пепел с сигареты — и отпустила Артс в сторону хрипящего на полу мертвеца. Не на полную мощность. Не тот кошмар, что превратил первых двоих в лужи.

Нет — ровно столько, чтобы закончить.

Он дёрнулся. Рука с зажатым в ней коротким ножом — всё-таки нож, не пистолет — взлетела к горлу. Не для атаки. Инстинкт. Тело пыталось содрать с себя то, что расползалось по коже, — чёрные пятна, похожие на плесень после наводнения, только быстрые, жадные, тёплые. Они текли от раненого бедра вверх по животу, по рёбрам, добрались до шеи за четыре удара сердца. На пятом ударе — сердце остановилось. Тихо. Почти милосердно по меркам Фэйл.

Бывший сержант третьей роты формозской гвардии затих с открытыми глазами, уставившимися в дырявый потолок. Нож выпал из мёртвых пальцев и тонко звякнул о бетон.

— Dieci anni sul muro, — пробормотала Фэйл, перешагивая через тело. — Десять лет на стене. И вот так — на полу склада. Обидно наверное, да?

Она не стала ждать ответа от мертвеца.

Её шаги были мягкими, почти танцующими по мокрому бетону, абсолютная тишина. Автомат «Тип-76» покачивался в правой руке. Левая — в перчатке — висела вдоль тела, расслабленная, но пальцы чуть подрагивали, как у пианистки перед концертом. Уши поворачивались, ловя каждый звук. Она слышала их яснее, чем они слышали собственное дыхание.

Телохранитель — большой, судя по тяжести шагов, с хрипловатым дыханием через нос — замер. Он тоже слышал — тишину. Отсутствие хрипов товарища. Он понял.

Крышка люка была уже сдвинута наполовину. Из чёрного прямоугольника в полу тянуло сыростью, гнилью, канализационным смрадом. Вэй Лунфань стоял на коленях у края, одной ногой уже нащупывая скобу лестницы, лицо белое, как рисовая бумага, дорогой костюм в пятнах пота. Телохранитель — массивный Таурус с бычьими рогами и противоартсовым щитом, выставленным в сторону темноты — прикрывал его спиной.

А потом из темноты между контейнерами выплыл голос. Не громкий. Не злой. Ровный, спокойный, с ленивой хрипотцой и мягким сиракузским мурлыканьем на гласных — голос женщины, которая абсолютно, безоговорочно контролирует ситуацию.

— Вот и всё.

Телохранитель вскинул щит. Рога наклонились вперёд — боевая стойка, инстинкт Тауруса, защитить, удержать, не пропустить. Щит загудел синим.

Фэйл вышла из тени.

Просто — вышла. Не прыгнула, не бросилась. Спокойно, расслабленно, покачивая хвостом, как на вечерней прогулке. Автомат висел на плече. Левая рука — в кармане. Правое ухо в засохшей крови, левое — навострено и чуть подёргивается. Глаза — янтарные, лисьи — светились в темноте отражённым светом, как два маленьких фонаря.

— Остался только ты один , — сказала она, и в её голосе была почти дружеская теплота. Почти сочувствие. — Слушай. У меня хорошее настроение.

Пауза. Она дала ей повиснуть — три секунды, четыре — достаточно, чтобы телохранитель успел представить себе всё, что видел в этом складе. Запах. Трупы. Тела, от которых ничего не осталось кроме дурно пахнущей субстанции.

— Ты можешь уйти.

Вэй Лунфань вскинул голову. Глаза — круглые, мокрые, обезумевшие.

— Нет! НЕТ! Ты работаешь на МЕНЯ! Я плачу тебе...

— Тш-ш-ш , — Фэйл даже не посмотрела на него. Её глаза были прикованы к телохранителю. — Помолчи, взрослые разговаривают.

Она сделала ещё шаг. Медленный. Показательно безопасный.

— Ты мне не нужен. Как и твои товарищи мне были не нужны, но так уж сложилось. Уходи, но Вэя — оставь. — Голос стал чуть ниже, чуть твёрже, и катанский акцент проступил отчётливее — те самые интонации, которые на улицах Катании означали не угрозу, а факт . — Он очень сильно обидел не тех людей.

Тишина.

Телохранитель-Таурус стоял неподвижно. Щит гудел. Его глаза — тёмные, глубоко посаженные — метались между Фэйл, Вэем и дырой в полу. Он считал. Фэйл видела , как он считает. Шансы. Расклад. Вероятности. Пять трупов. Свет вырублен. Противоартсовый щит — да, он блокирует её Артс. Но у неё автомат. И темнота. И она — Вульпо . А у него — хозяин, который платил, и мораль, которая стоила ровно столько, сколько на его счету.

Он думал семь секунд.

На восьмой — опустил щит.

— Я... — голос был глухой, хриплый, как у человека, который прощается с чем-то важным. Может, с профессиональной гордостью. Может, с иллюзией, что он не из тех, кто бросает нанимателя. Он откашлялся. — Я ухожу. Без оружия. Без проблем.

— НЕТ!!! — Вэй Лунфань вцепился в его ногу обеими руками, как утопающий в бревно. Голос — тонкий, мокрый, булькающий от слёз и соплей. — НЕТ, ТЫ НЕ МОЖЕШЬ! Я ЗАПЛАТИЛ! Я ЗАПЛАТИЛ ТЕБЕ ПЯТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ БРОСИТЬ МЕНЯ С ЭТОЙ... С ЭТОЙ...

Телохранитель посмотрел вниз. Потом — на Фэйл. На лужу, в которой когда-то был Фелид с автоматом. На тело Арвиса — уже начавшее чернеть.

Он молча стряхнул руку Вэя. Снял ремень щита. Положил щит на пол — аккуратно, уважительно, как складывают знамя. Выпрямился. И пошёл к двери.

Не обернулся. Его тяжёлые шаги — бум, бум, бум — отдавались эхом в пустом складе. Металлическая дверь скрежетнула. Хлынул звук дождя — на секунду, на две — и снова тишина.

Фэйл и Вэй Лунфань остались одни.

Торговец медикаментами сидел на коленях у открытого люка. Штаны промокли. По щекам текло — слёзы, пот, может быть, что-то ещё. Его руки тряслись так сильно, что пуговица на манжете стучала о запонку с тихим, жалким тик-тик-тик.

— П-пожалуйста... — начал он, и голос был уже не визгливый, не требовательный. Тихий. Молящий. Голос человека, который понял что ему больше некуда деваться. — П-пожалуйста, я... я могу заплатить. Больше, чем Скарпетта. Вдвое. Втрое. У меня есть... в контейнерах — препараты от Ламорты, партия стоит... стоит четыреста тысяч на чёрном рынке. Всё твоё. ВСЁ. Только... – Он посмотрел на неё снизу вверх. Глаза — покрасневшие, лопнувшие сосуды, зрачки — как булавочные головки. — ...только не делай со мной то, что с ними.

В этот момент коммуникатор в кармане Фэйл тихо пиликнул. Одно сообщение. На экране — фотография: детский рисунок, яркий, неумелый, восхитительный. Рыжая лиса в голубом платье, с огромной улыбкой и короной на голове. Подпись кривыми буквами:

«ЭТО ТЫ МАМОЧКА ТЫ КОРОЛЕВА» .

Фэйл посмотрела на рисунок.

Долго — целых три секунды. Для неё это была вечность. Рыжая лиса в голубом платье. Корона. «ТЫ КОРОЛЕВА» . Буквы «О» были нарисованы как кривой кружок с точкой посередине — Бьянка всегда так писала, путая «О» и смайлик. Фэйл провела большим пальцем по экрану, аккуратно стерев капельку чего-то тёмного, попавшую настекло.

Убрала коммуникатор. Посмотрела на Вэя.

— Четыреста тысяч , — повторила она задумчиво, будто пробуя слова на вкус. Голос мягкий, почти мечтательный. — Знаешь, Вэй, а ведь это действительно хорошие деньги. Очень хорошие.

Что-то шевельнулось в глазах торговца — крошечная, отчаянная искра надежды. Он закивал — быстро, судорожно, как заведённая кукла:

— Да! Да, и это только эта партия, я могу достать ещё, у меня контакты в Колумбии, я...

— Но видишь ли, caro... — Фэйл присела перед ним на корточки, и её лисья мордочка оказалась вровень с его лицом, так близко, что он чувствовал её дыхание — тёплое, с привкусом чего-то медного. Янтарные глаза смотрели в его глаза, и зрачки в них были вертикальные, нечеловеческие, весёлые. — ...я уже получу и груз, и деньги за твою голову. А если я возьму твоё предложение — Скарпетта обидятся. А обиженная Скарпетта — это проблема. Проблемы стоят денег. Деньги стоят времени. Время... — она чуть склонила голову, и одна из дешёвых побрякушек в ухе тихо звякнула, — ...это то, что я могла бы провести с дочкой.

Надежда в глазах Вэя умерла.

Он это увидел. В её лице. В том, как уголки губ медленно, медленно поползли вверх, обнажая зубы — мелкие, острые, белые на фоне тёмного склада.

— Н-нет... Нет, подожди, ПОДОЖДИ...

Фэйл стянула перчатку с левой руки.

Чёрные, каменистые наросты на предплечье загорелись тусклым лиловым, и воздух вокруг пальцев задрожал, наполняясь тем самым запахом — сладковатым, тошнотворным, запахом конца. Она положила оголённую ладонь ему на грудь. Нежно. Как мать кладёт руку на грудь ребёнку, проверяя дыхание во сне.

— Ш-ш-ш-ш , — прошептала она. — Ш-ш-ш. Не торопись. У нас с тобой — вся ночь.

И отпустила .

Не сразу. Не целиком. Тоненький, контролируемый ручеёк — как открыть кран на четверть оборота. Артс тёк из её ладони в его тело медленно, вкрадчиво, ласково . Фэйл умела дозировать.

Вэй Лунфань почувствовал это как тепло. Сначала — просто тепло. Потом — жар. Потом — его рубашка под её ладонью потемнела, пропитываясь чем-то изнутри. Он посмотрел вниз. На белой ткани сорочки расплывалось пятно — не красное, а чёрное, маслянистое, с отчётливым запахом, от которого желудок выворачивался наизнанку. Его кожа под рубашкой двигалась.

Крик начался тихо — скулёж, вой, горловой стон, который быстро набирал высоту, как сирена воздушной тревоги. Вэй отшатнулся, рухнул на спину, забил ногами по бетону. Судорожно рвал рубашку, пуговицы полетели во все стороны с тонким стуком, и под тканью его живот вздувался. Кожа натягивалась, меняя цвет, от белого к жёлтому, от жёлтого к багровому, от багрового к чёрному. Сеть вен проступила рельефом, и вены эти пульсировали — не кровью, а чем-то густым, тяжёлым, что двигалось неправильно . Первый нарыв лопнул с тихим влажным хлопком на левом боку — из него потекла вязкая, пенящаяся субстанция цвета нефти, разъедая ткань штанов.

— А-А-А-А-А, НЕТ, НЕТ ПОЖАЛУЙСТА БОГИ НЕТ ПОЖАЛУЙ... А-А-А-А...

Фэйл сидела рядом, скрестив ноги, подперев щёку кулаком. Наблюдала. С выражением лёгкого, рассеянного интереса — как смотрят на медленно закипающий чайник.

— Знаешь, — сказала она задумчиво, перекрикивая его вой, — ты ведь торговал этими препаратами. Теми самыми, которые такие как я — заражённые, больные и умирающие — покупают за последние гроши, надеясь протянуть ещё месяц, ещё неделю. — Она ковырнула ногтем заусенец на правой руке. — Сколько ты накручивал, а? Двести процентов? Триста?

Вэй не отвечал. Вэй не мог отвечать — его челюсть свело судорогой, и между зубов выступила чёрная пена. Глаза — вытаращенные, налитые кровью — смотрели на собственное тело, как на предательство лучшего друга которому доверял свою жизнь. Пальцы его рук раздувались, суставы выгибались под неестественными углами, кожа на фалангах трескалась, и из трещин росло что-то влажное, блестящее.

— Не то чтобы мне было до этого какое-то дело , — уточнила Фэйл, зевнув. — Просто к слову пришлось.

Она встала. Обошла его — неторопливо, по кругу, переступая через лужи, которые расползались по бетону от его разваливающегося тела. Процесс шёл вниз — от груди к бёдрам, потом к ногам. Но вверх — к шее и голове — не поднимался. Она не давала. Контролировала. Не давала разложению тронуть лицо. Голова нужна. Голова это товар.

Через четырнадцать минут Вэй Лунфань перестал дёргаться.

Наступила тишина которая разбавлялась лишь падающими каплями с потолка и тихим шипением разлагающейся органики. Запах стоял — чудовищный, многослойный, такой густой, что казался физическим .

Фэйл наклонилась, профессионально осмотрела голову. Лицо было нетронутым — перекошенное, застывшее в немом крике, но узнаваемое . Скарпетта будут довольны.

Нож Арвиса — тот самый, выпавший из мёртвой руки — подошёл идеально. Короткий, тяжёлый, с широким лезвием. Работа заняла минуту с небольшим. Фэйл обернула голову в кусок брезента, содранный с одного из контейнеров, стянула верёвкой. Аккуратно, плотно, как упаковывают подарок.

Потом — обыск.

Тела, или то что от них осталось отдали немного: у Арвиса нашёлся бумажник с тремя сотнями формозских долларов и карточкой доступа к чему-то без маркировки. У зажаренного Санктаса — часы, дешёвые, но целые. С биомассы первых двоих снимать было нечего. Зато с Вэя — вернее , с того, что было выше шеи и ниже колен — сняла золотую запонку, портмоне с восемьюстами долларов и, самое ценное, связку ключей с электронным брелком, на котором была выгравирована эмблема «Цзиньхай Секьюрити». Ключи от бронефургона.

Фэйл вышла под дождь.

Фургон стоял где его оставили — тяжёлый, угловатый, с работающим двигателем на холостом ходу. Брелок пикнул. Замок щёлкнул. Она открыла заднюю дверь — внутри, в специальных креплениях, стояли те самые контейнеры. Двенадцать штук. Серебристые, с маркировкой «МЕДИКАЛ-КЛАСС А» и печатью колумбийской фармацевтической корпорации «Рейнхолд Биотек». Четыреста тысяч на чёрном рынке. Может, больше — цены на препараты от Ламорты росли каждый месяц.

Она забросила свёрток с головой на пассажирское сиденье. Трофеи — в бардачок. Противоартсовый щит, подобранный со склада, — в кузов, между контейнерами. Тяжёлый, зараза.

Фэйл села за руль, захлопнула дверь. Дождь молотил по крыше кабины — монотонно, гулко. Она вытерла руки о штаны, это было бесполезно, но это была привычка — и достала коммуникатор.

Сначала — дело.

Набрала номер Жабы. Гудок, второй, третий. Щелчок.

— Кхе-кхе... Ну что, лисичка? Жива?

— Шестеро, Жаба , — голос Фэйл был ровный, деловой, без следа акцента. — Ты сказал — двое. Их было шестеро. С противоартсовыми гвардейскими щитами. Мне прострелили ухо.

Пауза. Мокрое сопение в трубке.

— Ну-у-у... информация была не совсем...

— Я жду пересмотра комиссии за неточные данные. Двадцать процентов сверху. И ты будешь должен мне услугу. Маленькую, необременительную, когда-нибудь потом.

Долгая, булькающая пауза.

— ...Десять процентов.

— Двадцать. Или я расскажу Скарпетта, что их посредник отправил подрядчика на шестерых ветеранов вместо двоих и чуть не сорвал контракт. Как думаешь, что они сделают — пересмотрят твою комиссию или пересмотрят твоё место в пищевой цепочке?

Очень долгая пауза.

— ...двадцать. И услуга. Мелкая.

— Мелкая , — подтвердила Фэйл сладко. — Голова и груз готовы. Скинь точку передачи.

Сбросила. Экран мигнул. Через секунду пришли координаты — порт, причал семнадцать, через два часа.

Потом — второй звонок.

Пальцы набрали другой номер, из другого мира или вселенной. Гудок. Два. На третьем — щелчок, шуршание, и голос. Тоненький, звонкий, заспанный, с капризной ноткой:

— Мамочка?.. Уже по-о-оздно...

И Фэйл — существо, которое двадцать минут назад наблюдало, как человек разлагается заживо — растаяла . Плечи опустились. Челюсть расслабилась. Глаза — те самые, янтарные, хищные — стали мягкими, тёплыми, почти влажными. Голос сменил тональность, как профессиональный инструмент, — бархат, мёд, нежность:

— Солнышко моё, прости-прости-прости, мамочка задержалась на работе, там были о-о-очень важные поставки, ты же знаешь, как бывает. Но я видела твою лису! Это самая красивая лиса во всей Терре! Она правда в короне?

— Да-а! Потому что ты королева! Миссис Хартвелл сказала, что я очень хорошо рисую, и- и- и поставила мне звёздочку!

— Звёздочку?! Настоящую?!

— Золоту-у-ую!

– Бьянка Челлини, ты абсолютное сокровище. Мамочка так тобой гордится, что может лопнуть.

Хихиканье в трубке. Сонное, рассыпчатое, как песчаное печенье. За окном фургона — мёртвый склад, дождь, след из биомассы на бетоне. На пассажирском сиденье — голова в брезенте. А в кабине — женщина, которая шептала в коммуникатор колыбельную, мурлыча мотив, пока дыхание в трубке не стало ровным, глубоким, спящим.

Фэйл сидела ещё минуту, слушая, как дочь дышит.

Потом тихо — очень тихо — сказала:

— Спи, principessa. Мама скоро приедет.

Сбросила. Убрала коммуникатор. Вытерла глаза тыльной стороной ладони — быстро, зло, как будто это было не её тело и не её слёзы.

Повернула ключ зажигания. Фургон заворчал, фары вспороли стену дождя. Фэйл вырулила из переулка на пустую ночную улицу Формозы и поехала к причалу семнадцать — неторопливо, соблюдая скоростной режим, как примерная гражданка. Впереди— встреча с людьми Скарпетта на причале.

Дождь не стихает. Формоза спит.

Глава 2

Фургон катился по ночной Формозе, как гроб на колёсах — тяжёлый и мрачный. Дождь превратил город в акварель, размазав неоновые вывески по мокрому асфальту длинными цветными мазками. Фэйл вела одной рукой, расслабленно, откинувшись в кресле, и время от времени поглядывала на свёрток на пассажирском сиденье — брезент потемнел снизу, пропитываясь кровью, и в кабине стоял тяжёлый, железный запах, который не перебивал даже автомобильный освежитель в форме сосны, болтающийся на зеркале.

Порт открылся за последним поворотом — чёрная, маслянистая вода, скелеты кранов на фоне свинцового неба, ряды контейнеров, уходящих в туман. Причал семнадцать был на отшибе — тупиковый пирс между двумя заброшенными пакгаузами, куда даже формозская портовая стража заглядывала только по большим праздникам. Идеальное место для передачи того, что не должно существовать.

Фэйл заглушила двигатель в тридцати метрах от точки. Привычка. Никогда не подъезжай вплотную — если что-то пойдёт не так, тридцать метров — это три секунды форы, а три секунды — это грань между жизнью и смертью.

Она вышла под дождь.

На пирсе их было четверо. Двое стояли у чёрного седана с катанскими номерами — здоровые, широкоплечие, в длинных тёмных пальто, которые не скрывали, а скорее подчёркивали очертания оружия под полами. Катанцы. Классические. Квадратные подбородки, набриолиненные волосы, золотые цепочки поверх чёрных рубашек — они выглядели так, будто их штамповали на одном заводе где-нибудь в Палермо.

Третий — худощавый Цервус с ветвистыми рогами, затянутый в серый костюм-тройку, который стоил больше, чем весь переулок, где она убила пятерых. Он стоял под зонтом, который держал четвёртый, мальчишка-Лепорис с прижатыми от дождя ушками и бегающими глазами, явно новичок на побегушках.

Цервус — это был Дон Маттео. Не сам дон, конечно, — доверенное лицо семьи Скарпетта в Формозе. Фэйл знала его заочно: педантичный, вежливый, с безупречными манерами и репутацией человека, который однажды утопил должника в чане с цементом, а потом отправил семье счёт за цемент.

— Синьорита , — его голос был мягкий, музыкальный, с тем самым катанским прононсом, который звучал как песня даже когда произносил смертный приговор. Он чуть склонил голову, рога качнулись. — Пунктуальность — добродетель, которую я ценю превыше прочих. Вы на двадцать три минуты раньше срока. Impressionante.

Фэйл остановилась в пяти шагах. Хвост — мокрый, тяжёлый от дождя — висел неподвижно. Автомат она оставила в кабине — на такие встречи с длинным стволом не ходят, это дурной тон. Свёрток с головой — в левой руке, у бедра.

— Дон Маттео, — она кивнула, переключившись на безупречный катанский, мягкий и мелодичный, с придыханием на согласных. — Когда товар скоропортящийся — пунктуальность не добродетель, а необходимость.

Тень улыбки скользнула по тонким губам Цервуса.

— Могу ли я?.. — он протянул руку к свёртку.

Фэйл положила брезент на мокрый бетон пирса и отступила на шаг. Один из громил подошёл, присел на корточки, развязал верёвку, откинул ткань. Свет фар седана упал на содержимое.

Лицо Вэй Лунфаня — перекошенное, застывшее в немом крике, но узнаваемое — уставилось в дождевое небо мёртвыми, остекленевшими глазами. Громила достал из кармана пальто смартфон, сверил с фотографией, кивнул Дону Маттео.

— Lui. Confermato.

— Eccellente , — Дон Маттео даже не посмотрел на голову. Его глаза — тёмные, с длинными ресницами, совершенно не подходящими человеку его профессии были прикованы к Фэйл. Изучали. Оценивали.

— А груз?

— Фургон за мной. Двенадцать контейнеров, маркировка «Рейнхолд Биотек», всё на месте. Можете пересчитать.

Дон Маттео сделал едва заметный жест рукой — мальчишка-Лепорис передал зонт громиле и рысцой побежал к фургону. Минута. Две. Грохот открывающейся задней двери. Звон контейнеров. Мальчишка вернулся, мокрый до нитки, кивая:

— Д-двенадцать, дон Маттео! Всё ц-целое!

— Bene.

Дон Маттео достал из внутреннего кармана пиджака конверт — толстый, плотный, запечатанный восковой печатью с гербом Скарпетта. Протянул Фэйл.

— Сто двадцать тысяч, как договаривались. Плюс... — лёгкая пауза, — ...двадцать четыре тысячи сверху. Мне передали о... неточностях в разведданных. Жаба уже уведомлён о пересмотре своей полезности.

Фэйл взяла конверт. Не пересчитывая — это было бы оскорблением. Убрала во внутренний карман куртки.

— Grazie, Дoн Maттeo.

— Не благодарите, синьорита. Благодарите качество своей работы. — Он надел перчатку и протянул ей руку — не для рукопожатия, а ладонью вниз, по-старомодному, по-катански. Фэйл коснулась его пальцев своими — ритуал, формальность, знак взаимного уважения между профессионалами. — Однако, прежде чем мы расстанемся в этот дождливый вечер...

Он не убрал руку. Пальцы — длинные, холодные, с безупречным маникюром — чуть сжались на её ладони.

— ...у семьи Скарпетта есть ещё одно дело. Небольшое. Срочное. И, боюсь, несколько более... деликатное.

Глаза Цервуса блеснули в свете фар.

— В формозском порту, в зоне «Д», стоит сухогруз «Маре Нострум» под лацийским флагом. На борту — человек, который должен был прибыть в Катанию три дня назад, но вместо этого заперся в каюте, выставил вооружённую охрану и отказывается выходить на связь. Его зовут Энрико Бальди. Он — бухгалтер семьи Скарпетта. Или, точнее, он был бухгалтером.

Дон Маттео отпустил её руку. Поправил перчатку.

— Мы полагаем, что синьор Бальди решил... сменить работодателя. И что в его голове — а точнее, в его портативном терминале — содержатся финансовые записи семьи за последние восемь лет. Имена, суммы, маршруты, схемы. Всё.

Мальчишка-Лепорис нервно переступил с ноги на ногу. Даже громилы — и те слегка напряглись.

— Нам нужен терминал. И нам нужно, чтобы синьор Бальди... перестал быть проблемой. Но — и тут голос Дона Маттео стал тише, — есть сложность. Бальди не дурак. Он нанял охрану из числа бывших солдат — наёмников колумбийской военной компании. Профессионалы, тяжёлое вооружение, боевой опыт. На борту — как минимум восемь человек. И корабль стоит в зоне «Д», где формозская стража проводит ночные патрули каждые сорок минут. Тихо действовать не получится. А если громко, то это привлечёт внимание.

Он улыбнулся. Мягко, почти извиняющись.

— Оплата — триста тысяч формозских долларов. Половина — авансом. Прямо сейчас.

Из второго кармана появился второй конверт.

Дождь стучал по пирсу. Чёрная вода лизала сваи. Где-то в тумане ревел гудок грузового судна — низкий, протяжный, как голос левиафана.

Фэйл стояла под дождём, и капли стекали по рыжему хвосту, по засохшей крови на правом ухе, по потрёпанной куртке, в кармане которой лежал коммуникатор с рисунком лисы в короне.

Триста тысяч. Плюс сто сорок четыре, которые уже в конверте. Четыреста сорок четыре тысячи за одну ночь. Это — полтора года обучения Бьянки. Охрана, питание, лучшие учителя Альбиона.

Но восемь колумбийских операторов на запертом корабле — это не шестёрка охранников на складе.

Фэйл протянула руку и взяла конверт. Не торопясь. Не жадно. С той ленивой грацией, с которой кошка принимает подношение — как должное, как нечто, что ей причитается по праву хищника. Конверт исчез во внутреннем кармане куртки, рядом с первым.

— Согласна , — сказала она, и катанский прононс обволакивал каждое слово, как шёлк. — Но у меня есть условие. Не обсуждаемое.

Дон Маттео чуть приподнял бровь — ровно настолько, чтобы обозначить интерес, но не уступку.

— Слушаю, синьорина.

— Восемь колумбийских наёмников на корабле — это не уличная шпана и не охранники из «Цзиньхай». Это люди, которые воевали в Арганийских степях и колумбийских джунглях. Убивали за деньги и убивали хорошо . Мой Артс сработает на них, да. Но замкнутое пространство, корабельные коридоры, ночные патрули стражи каждые сорок минут... — она качнула головой, и побрякушки в ухе тихо звякнули. — Мне нужно оборудование. Ничего экзотического.

Она загнула пальцы на правой руке, перечисляя:

— Пара светошумовых гранат. Две-три слезоточивые. Противогаз — полнолицевой, не та дрянь из аптеки, а нормальный, с угольным фильтром. И беруши. Тактические, с шумоподавлением.

Пауза. Дождь барабанил по зонту в руках громилы. Дон Маттео молчал — не потому что думал, а потому что оценивал наглость запроса. В катанском деловом этикете между «попросить инструменты для работы» и «выбить бонус» была тонкая, почти невидимая грань, и Фэйл ступала по ней с изяществом канатоходца.

Наконец Цервус улыбнулся — одними уголками губ, без зубов.

— Разумно, — произнёс он, и в его голосе прозвучало нечто похожее на одобрение. — Профессионал, который просит инструменты — это все равно профессионал. Тот, кто лезет с голыми руками — это мертвец. — Он обернулся к громиле слева, тому, что сверял голову по фотографии. — Марко.

Громила—Марко кивнул и, не говоря ни слова, направился к багажнику седана. Хлопнул замок. Шуршание. Лязг. Он вернулся через минуту, неся перед собой чёрную нейлоновую сумку, тяжёлую и звякающую, которую поставил на мокрый бетон у ног Фэйл.

— Откройте , — сказал Дон Маттео. — Марко — человек запасливый.Фэйл присела на корточки и дёрнула молнию.

Внутри — аккуратно уложенные в пенопластовые гнёзда — лежало снаряжение. Она доставала и осматривала каждый предмет с профессиональной въедливостью хирурга, проверяющего инструментарий перед операцией.

Светошумовые — три штуки, колумбийского производства, «Вектор М-40», стандарт тактических подразделений. Компактные, серые цилиндры с чёрными кольцами чеки. Фэйл повертела одну в пальцах, проверяя целостность корпуса, — идеальная, заводская, ни вмятин, ни следов влаги. Задержка детонации — полторы секунды. Радиус эффективного поражения — шесть метров. В корабельном коридоре этого хватит с избытком.

Слезоточивые — две. «CR-7», лацийского производства, с характерной жёлтой полосой на корпусе. Тяжелее, чем светошумовые, — внутри капсула с олеорезин-капсаицином, концентрация боевая, не полицейская. Эта дрянь не просто слезоточивая — она выжигает слизистые до кровавого кашля и временной слепоты на двадцать-тридцать минут. В закрытом помещении без вентиляции — практически оружие массового поражения в миниатюре.

Противогаз — «Шмидт-Верке ГМ-6», лёгкий, полнолицевой, с панорамным визором и двойным угольным фильтром. Фэйл натянула его на лицо — село плотно, без зазоров, уши Вульпо убрались в специальные выемки на верхней части маски. Дышать — легко. Видимость — отличная. Она стянула маску и кивнула.

Беруши — тактические, вставные, с активным шумоподавлением. Блокируют импульсный звук — выстрелы, взрывы — но пропускают голоса и окружающие шумы на низкой громкости. Фэйл вставила одну в правое ухо, щёлкнула пальцами у виска — звук прошёл, приглушённый, но ясный. Вытащила. Убрала в карман.

На дне сумки обнаружился бонус — связка пластиковых стяжек-наручников и компактный тактический фонарь с инфракрасным режимом. Марко действительно был человеком запасливым.

Фэйл поднялась, закинув сумку на плечо. Посмотрела на Дона Маттео.

— Мне подходит , — сказала она. Потом, с тенью улыбки: — Передайте Марко что у него хороший вкус.

Марко, каменнолицый, не шевельнулся. Но его напарник-громила чуть фыркнул — быстро, тихо, тут же подавив.

Дон Маттео извлёк из-за обшлага пиджака тонкий планшет и протянул Фэйл. На экране — схема. Грубая, явно составленная по памяти или со слов информатора, но читаемая.

— «Маре Нострум», — прокомментировал он, очерчивая пальцем контуры. — Сухогруз класса «Кастор», постройка лацийского судостроительного завода в Массилии, тридцать лет назад. Водоизмещение — четыре тысячи тонн. Три палубы: грузовая — нижняя, жилая — средняя, ходовая рубка — верхняя. Бальди, по нашим данным, засел в капитанской каюте на средней палубе, в кормовой части. Охрана контролирует трап — единственный штатный вход. Но...

Он увеличил изображение кормы.

— ...вот здесь — грузовой люк. Закрыт, но не заварен. Выходит на нижнюю палубу, в машинное отделение. Оттуда — трап наверх, на жилую палубу. Два коридора, восемь кают, общий кубрик. Тесно, темно, и — его голос стал мягче,— очень, очень плохое место для тех, кто не умеет видеть в темноте.

Рога Цервуса блеснули в свете фар, когда он склонил голову.

— У вас есть окно. Следующий патруль формозской стражи — через двадцать семь минут, по данным Марко. Потом — сорокаминутный интервал. Пятьдесят минут на всё — на проникновение, устранение, изъятие терминала и отход. Я бы рекомендовал не задерживаться.

Фэйл пролистала схему. Запоминала — быстро и цепко, навык выработанный годами. Вернула планшет.

— Одно уточнение , — сказала она, и голос её стал деловым, сухим, без акцентов и мурлыканья. — Бальди. Он нужен живой?

— Терминал нужен , — ответил Дон Маттео. — Бальди... нет.

— Наëмники?

— На ваше усмотрение. Семью не интересует их судьба. Еë интересует терминал и тишина.

Тишина.

Дождь хлестал по причалу. Фэйл стояла с сумкой на плече, автоматом на ремне и конвертами с деньгами во внутренних карманах. Впереди — туман, портовая зона «Д», и где-то там, в чёрной воде между ржавых бортов, — сухогруз «Маре Нострум», набитый людьми, которые убивали за деньги не хуже неё.

Она посмотрела на часы — ободранные, дешёвые, с треснувшим стеклом. Двадцать три минуты до конца патруля. Потом окно в сорок минут.

Хватит.

Фэйл перебросила сумку на другое плечо, повернулась спиной к Дону Маттео и пошла — вдоль пирса, в туман, в темноту. Мягко. Бесшумно.

— Синьорита , — донеслось сзади. Голос Дона Маттео — негромкий, но с той особой проникновенностью, которая вкладывалась в последние слова.

Она обернулась.

— Buona caccia.

"Удачной охоты."

Фэйл оскалилась — широко, весело, зубасто — и растворилась в дожде.

Зона «Д» встретила её запахом ржавчины, дизельного топлива и гниющих водорослей. Контейнерные

штабеля громоздились по обе стороны, как стены лабиринта, и между ними гулял ветер — солёный, холодный, пропитанный портовой тоской. Фэйл двигалась вдоль берега, прижимаясь к теням, считая суда.

«Маре Нострум» стоял у предпоследнего причала зоны — тёмная, угрюмая туша с облезшим бортом и лацийским флагом на корме, обвисшим от дождя. Старый корабль. Уставший. Из тех, что доживают последние рейсы между портами, которые не выбирают, а получают по остаточному принципу.

Фэйл залегла за бетонным волнорезом в сорока метрах. Уши — несмотря на раненое правое — развернулись, как антенны. Глаза прищурились, вбирая каждую деталь.

Трап — один, штатный, как и сказал Дон Маттео. У основания — два человека. Даже в темноте и дожде Фэйл видела силуэты: тяжёлая экипировка, каски с забралами, укороченные штурмовые винтовки. Стояли грамотно — один лицом к берегу, второй — вполоборота, контролируя фланг. Не курили, не болтали.

На палубе — движение. Луч фонаря мелькнул у надстройки и исчез. Ещё один — на корме, у грузового люка. Патрулируют. Минимум двое на палубе. Плюс двое у трапа. Четверо — внутри? По каютам? У Бальди? В кубрике?

Она проследила за лучом на корме. Фонарь появлялся каждые девяносто секунд. Маршрут патрульного: от кормовой надстройки вдоль леера до грузового люка, разворот, обратно. Предсказуемый, как маятник.

Грузовой люк — там, на корме, ниже уровня палубы, прямо над ватерлинией. Тёмный прямоугольник, едва заметный в тени борта. Цепь на нём есть, но замка Фэйл не разглядела — слишком далеко. Добраться — можно, если по воде, вплавь, под бортом. Вода — ледяная, чёрная, воняет нефтью. Артс от мокроты не пострадает — чёрные наросты на левой руке не боятся влаги, проверено. Автомат — пострадает, но «Тип-76» живучий, переживёт.

Сумку придётся гидроизолировать. Или...

Фэйл посмотрела вниз, на воду, потом — на контейнерные штабеля рядом. Один из штабелей стоял почти

вплотную к причальной стенке. Крыша ближайшего контейнера — на уровне нижней палубы корабля. Между

контейнером и бортом — метра три тёмной воды. Но если подняться на штабель, там, наверху, — вполне можно разглядеть, нет ли другого пути к грузовому люку.

Часы на запястье тикали. Восемнадцать минут до конца патруля стражи. Потом — окно. Тело Фэйл гудело — не от усталости, а от чего-то другого. От голода. Наросты на спине и левой руке пульсировали под одеждой, тёплые, живые, нетерпеливые . Пять трупов за вечер — для её Артса это была разминка. Закуска. Он хотел больше. И Фэйл улыбнулась в темноте и начала подниматься на контейнерный штабель, бесшумная, как тень.

Глава 3

С крыши контейнерного штабеля мир выглядел иначе. Фэйл лежала на животе, распластавшись по мокрому рифлёному металлу, и дождь стучал по спине, как пальцы нетерпеливого барабанщика. Отсюда — с высоты шести метров — «Маре Нострум» раскрывался перед ней, как вскрытая рыба на разделочном столе.

Корма. Грузовой люк — ржавый прямоугольник в борту, чуть выше ватерлинии, именно там, где показал Дон Маттео. Цепь на нём висела петлёй, но замка не было — вместо него проволочная скрутка, торопливая, небрежная. Кто-то закрывал на скорую руку , не собираясь задерживаться. Добраться можно. Снять проволоку можно секунд за десять. Но Фэйл смотрела не только на люк. Между контейнерным штабелем и бортом корабля тянулась узкая полоса воды — три метра маслянистой, нефтяной черноты, в которой покачивался мусор: пустые канистры, обрывки каната, раздувшийся труп чайки. Однако — и вот это было интересно — от причальной стенки к борту «Маре Нострума» тянулись швартовые концы. Четыре штуки. Толстые, просмолённые канаты, натянутые от кнехтов на берегу к клюзам на борту. Нижний — самый толстый канат— провисал всего в полуметре над водой, мокрый, скользкий, но проходимый. Для Вульпо с кошачьим балансом это был целый мост.

Фэйл прикинула маршрут. С контейнера — спуск на причальную стенку. Три метра по швартовому канату над водой, в темноте, под дождём. Потом — клюз, узкое отверстие в борту, куда канат входит в корпус. Рядом с клюзом — ржавые скобы-ступени, ведущие вниз, к грузовому люку. Не нужно плыть. Не нужно мочить снаряжение.

Тихо, быстро и чисто.

Она улыбнулась.

Луч фонаря мелькнул на корме — патрульный. Фэйл замерла, вжавшись в металл, и считала. Луч прошёл вдоль леера, задержался на грузовом люке — секунда, две — и поплыл обратно. Девяносто секунд на цикл. Она засекла дважды, чтобы убедиться. Девяносто два. Девяносто. Плюс-минус две секунды — значит, человек идёт на автопилоте, не думая, не вглядываясь. Рутина. Скука. Уязвимость.

Минуты текли. Фэйл лежала неподвижно, и только уши поворачивались — медленно, независимо друг от друга, как локаторы. Правое, раненое, ныло, но работало. Она вслушивалась в корабль. Голоса. Глухие, искажённые металлом корпуса — но различимые. Откуда-то из чрева судна доносился разговор. Двое. Нет — трое. Один — низкий, рычащий, с тяжёлым колумбийским акцентом, растягивающим гласные в ленивую жвачку:

— ...te digo que este pendejo nos tiene aquí como perros, y para qué? Para cuidar su culo gordo mientras.

Второй — резче, суше, с командирскими обертонами:

— Cierra la boca, Tomás. Nos pagan. Hacemos el trabajo. Punto.

Третий голос — тише, дальше, неразборчиво.

Трое внутри. Двое на палубе. Двое у трапа. Семеро. Где восьмой? У Бальди? В рубке? Спит?

Часы на запястье показали — патруль стражи должен был пройти четыре минуты назад. Фэйл вытянула шею, глядя вдоль причалов. Далеко, в трёхстах метрах — мелькнул свет. Фонари. Два силуэта в форменных дождевиках формозской портовой стражи, неторопливо бредущих вдоль зоны «В». Они шли от зоны «D». Уже прошли.

Окно открылось. Сорок минут. Начали.

Фэйл скользнула с контейнера — мягко, бесшумно. Приземлилась на причальную стенку, присела, выждала. Патрульный на корме — луч фонаря уходил к носу. Сейчас. Она подошла к кнехту. Фэйл сняла ботинки и сунула их в сумку и пошла.

Три метра над чёрной водой. Дождь бил в лицо. Канат качался, провисая под её весом, не сильно, она лёгкая, но достаточно, чтобы подошвы скользили на каждом шаге. Руки — вытянуты в стороны для баланса, правая сжимает ремень сумки, левая — свободна, пальцы растопырены. Хвост — вытянут горизонтально, как балансир канатоходца. Шаг. Ещё Шаг. Канат пружинил. Вода внизу билась о борт — жирная, чёрная, равнодушная. На полпути поднялся порыв ветра. Канат качнулся. Левая нога соскользнула. На долю секунды всё тело Фэйл повисло на одной правой ноге и инерции. Тело качнулось — влево, вправо — и замерло. Устояла.

Фэйл выдохнула через нос. Тихо. Медленно. Сердце — ровное, ни одного лишнего удара. Страх? Какой страх? Она не боялась ничего, кроме одного телефонного звонка из пансионата.

Дальше. Борт «Маре Нострума» вырос перед ней стеной ржавого металла — мокрого, вонючего, покрытого потёками и ракушечником. Клюз — отверстие, через которое канат уходил внутрь — был слишком узок, чтобы пролезть. Но рядом, как она и видела сверху, — скобы. Ржавые, вмурованные в борт стальные перекладины, ведущие вниз, к грузовому люку. Четыре метра вертикального спуска. Фэйл перехватилась с каната на первую скобу. Ржавчина захрустела под пальцами, мокрый металл был холодным, как труп. Вторая скоба. Третья. Она спускалась лицом к борту, чувствуя, как волны внизу лижут пятки, ещё полметра и будет мочить ноги. Четвёртая скоба — и вот он.

Грузовой люк.

Прямоугольный, метр на полтора, тёмный, как разинутый рот. Проволочная скрутка — именно такая, как она видела сверху: два витка стальной проволоки, стянутые плоскогубцами. Фэйл повисла на одной руке, а другой — левой, в перчатке — ухватилась за проволоку. Пальцы, усиленные каменистыми наростами под кожей, сжались. Проволока хрустнула — не как металл, а как сухая ветка — и упала в воду с тихим плеском. Цепь провисла. Фэйл сдвинула люк — медленно, по миллиметру, прислушиваясь. Петли скрипнули — тихо, почти неслышно за шумом дождя и волн. Щель. Из неё дохнуло — тёплым, застоявшимся воздухом, машинным маслом, соляркой, и чем-то ещё, кисловатым, человеческим. Пот. Много пота, застарелого, пропитавшего ткань и металл.

Она соскользнула внутрь и попала в машинное отделение. Внутри темнота была густой, почти физической, но для глаз Вульпо это был лишь сумрак. Фэйл видела: массивный дизельный двигатель, занимающий половину отсека, опутанный трубами и шлангами. Генераторы. Цистерны. Трапы — узкие, металлические, с решётчатыми ступенями. Один — ведущий вверх, на среднюю палубу. Дверь наверху — задраена, но не заперта, круглый штурвал кремальеры чуть повёрнут.

Фэйл обулась. Достала из сумки противогаз и повесила на шею — пока не надевать, но в секунду натянуть. Беруши — в карман, наготове. Светошумовые — две в карманах куртки, одна — в набедренном кармане. Обе слезоточивые гранаты в сумке, сумку — через плечо. Автомат — проверила затвор, передёрнула — сухой, чёткий лязг. Рабочий.

Она постояла секунду, прислушиваясь. Сверху — через металл — голоса. Ближе, чем на крыше контейнера. Тот же колумбийский рык:

— ...no mames, si el viejo quiere morir aquí, que se muera. Yo me largo en tres días con o sin él...

И командир:

— Tomás. Última vez.

Молчание. Скрип койки. Кто-то повернулся. Средняя палуба. Прямо над ней. Жилые каюты, кубрик. Восемь минус те, кто наверху, на палубе и у трапа. Трое — четверо? — здесь, за одной стальной дверью. Фэйл положила руку на штурвал кремальеры. Металл был холодным. Пальцы левой руки, наоборот, тёплые, пульсирующие, голодные.

Тридцать шесть минут до следующего патруля стражи. Где-то в кармане — коммуникатор с рисунком лисы в голубом платье. Где-то в Альбионе — семилетняя девочка с золотой звёздочкой по чистописанию, которая верит, что мама — логистический директор.

Фэйл натянула перчатку плотнее. Вставила беруши. Надела противогаз — визор запотел на секунду и очистился. Достала одну слезоточивую гранату в левую руку, палец правой — на кольце. Автомат — на ремне, у бедра, стволом вниз.

Она начала поворачивать кремальеру. Тихо. По миллиметру. Как вскрывают сейф. Кремальера провернулась с едва слышным "шшшхх" — металл по металлу, смазанный застарелым машинным маслом. Дверь отошла на три сантиметра. Щель. Из неё хлынул свет — тусклый, желтушный, больной свет аварийных ламп, работающих на четверть мощности. И звук.

Храп, глубокий, утробный, с присвистом — кто-то спал в ближайшей каюте справа, дверь приоткрыта. Фэйл замерла, вжавшись щекой в прохладный металл переборки, и через щель дверного проёма изучала узкий коридор средней палубы. Он был полтора метра от стены до стены, как кишка, как нора, как идеальная ловушка для тех, кто не умеет быть маленьким и тихим. Потолок низкий — Фэйл доставала макушкой, а любой из охранников Бальди тут ходил, пригибаясь. Линолеум на полу — вздутый, содранный до металла в протоптанных местах. Вдоль стен — двери кают, чередующиеся через каждые три метра. Четыре слева, четыре справа. Половина ламп на потолке не горели из-за чего тени становились длинными и рваными. Направо выход на нос корабля. Оттуда тянуло сигаретным дымом и слышался тот самый голос:

— ...tres días, hermano. Tres putos días y me voy a casa. Me importa una mierda el viejo y su maletín.

Томас. Говорил тише, чем раньше, возможно устал, выдохся, ночная злоба перегорела в тупое ворчание. Ответа не было — собеседник то ли ушёл, то ли заснул, то ли молча курил.

Фэйл протиснулась через дверь — боком, втянув живот, придержав автомат, чтобы не звякнул о комингс. Противогаз на лице превращал каждый вдох в тихое "ффф-ххх" , мерное, как дыхание водолаза. Визор не запотевал — угольный фильтр работал исправно. Она видела всё.

Первый шаг. Линолеум под ногой чуть скользил от масла, пропитавшего его за годы эксплуатации.

Второй шаг. Мимо приоткрытой двери справа — внутри, на узкой койке, лицом к стене, спал человек. Большой. Из-под одеяла торчали ноги в армейских носках и рука, свесившаяся до пола. На полу — штурмовая винтовка, поставленная к стене прикладом вверх. На табурете — бронежилет, каска с забралом, тактическая разгрузка. Один из наёмников. Спит. Храпит.

Фэйл зашла внутрь и прикрыла дверь каюты. Подошла к телу и сняв перчатку с левой руки направила артс через висок в мозг. Он умер быстро и безболезненно, можно даже сказать милосердно если бы он знал что она обычно делала со своими противниками.

Натянув перчатку обратно, она вышла в коридор и прикрыв за собой дверь чтобы труп не обнаружили по запаху, пошла дальше по коридору, в сторону капитанской каюты.

Коридор тянулся, как горло удава — длинный, тёмный, суживающийся в перспективе.

Лампа над головой мигнула — дрогнул контакт — и Фэйл замерла на полушаге, превратившись в тень. Две секунды. Три. Лампа успокоилась.

Дальше.

Вторая каюта слева — закрыта. Из-за двери — тишина. Пусто? Или кто-то не храпит во сне? Фэйл склонила голову, прижав ухо — здоровое, левое — к металлу. Дыхание. Одно. Ровное, глубокое. Спит. Ещё один. Она решила не трогать его, не потому что пожалела, просто он мог поставить сигналку на дверь каюты и когда она открыла бы её, сигналка активировалась. Может она и справилась бы со спящим, но очень скоро за ней бы пришли остальные наёмники и в условиях узкого коридора ей было бы очень тяжело уйти отсюда живой.

Третья каюта справа — дверь нараспашку. Пусто. Смятая койка, пустые банки из-под пива, окурки. Чей-то запасной комплект формы, брошенный на спинку стула.

Фэйл была на полпути к корме, когда это произошло.

Дверь четвёртой каюты слева — последней перед поворотом к капитанской — открылась. Без предупреждения. Без скрипа. Просто — распахнулась, и в коридор шагнул человек.

Невысокий. Жилистый. Коротко стриженный арвес — бледная кожа с сероватым отливом, глубоко посаженные глаза с красноватыми белками, заражённый — на открытом предплечье темнели знакомые наросты, мелкие, ранняя стадия. Он был в нательной майке и штанах от формы. Не вооружён. В руке — мятая пачка сигарет. Шёл покурить. Ночная привычка, бессонница инфицированного, зуд под кожей, который не даёт спать.

Он вышел из каюты.

Повернул голову.

И увидел Фэйл — в полутора метрах от себя.

Мгновение. Тот кристаллический, хрустальный миг, когда время растягивается, как ириска, и в нём умещается целая жизнь. Его глаза — красноватые, усталые, живые — расширились. Рот открылся. Лёгкие набрали воздух для крика.

Пачка сигарет начала падать из пальцев — медленно, в невесомости, вращаясь.

Фэйл ударила.

Не рукой. Не автоматом. Она просто выдохнула через пальцы левой руки, сорвав перчатку одним хищным рывком зубами, и поток невидимой дряни пропитанный её волей, её голодом — хлынул арвесу в лицо, как порыв ветра из морга.

Крик умер, не родившись. Он ударился в голосовые связки, как в стену. Арвес разинул рот — широко, шире, чем способен живой человек — и из горла вместо звука вырвалась тишина . Мокрая, пузырящаяся тишина. Связки не вибрировали, потому что связок уже не было — вместо них в горле расцветало что-то чёрное, влажное, стремительно разрастающееся. Его руки взлетели к шее — пальцы скребли кожу, которая темнела на глазах, и под ногтями оставались борозды не в плоти, а в чём-то мягком , податливом, как перезревший фрукт.

Фэйл шагнула вперёд и обхватила его лицо ладонью левой руки — нежно, почти интимно, как обхватывают лицо любимого перед поцелуем. Чёрные кристаллические пальцы легли на щёки, на лоб, на переносицу. Артс тёк из каждой поры — не бурей, не потоком, а капельницей . Контроль. Точность. Тишина.

Арвес задёргался — беззвучно, страшными марионеточными рывками. Его глаза — в них ещё был разум, ещё было понимание — смотрели в визор противогаза Фэйл, и в отражении стекла он видел собственное лицо, меняющееся, текущее , перестающее быть лицом. Слёзы чёрные и густые, побежали из глазниц.

Ноги подогнулись.

Фэйл мягко опустила его на пол — уложила, как ребёнка, придерживая голову, чтобы не стукнулась о линолеум. Бесшумно. Единственный звук — пачка сигарет, упавшая на пол с тихим шлепком.

Она подождала пять секунд. Тело под её рукой перестало двигаться. Расслабилось. Обмякло . Лицо — чёрное, вздувшееся, с лопнувшими капиллярами и разложившимися тканями было неузнаваемым. Но было тихо. Ни звука. Ни единого.

Фэйл подняла пачку сигарет. Посмотрела на неё — «Лацийские», дешёвые, с рисунком парусника на мятой обёртке. Положила мертвецу на грудь. Зачем? Она сама не знала. Импульс. Каприз.

Натянула перчатку обратно. Прислушалась. Храп из первой каюты не изменился. Дыхание из второй — ровное. Томас на носовой стороне — замолчал.

Либо уснул, либо просто иссяк. Корабль спал.

Фэйл двинулась дальше.

Поворот. Короткий тамбур. И — дверь.

Капитанская каюта. Она отличалась от остальных. Дверь каюты была не стандартной корабельной задрайкой, а усиленной, с дополнительной пластиной стали, привинченной снаружи на грубых болтах. Импровизированная бронировка. Замок — электронный, новый, чужеродный на фоне ржавого корабля, с красным индикатором — заперто. Рядом с дверью, на складном стуле никого. Стул пуст. На сиденье — мятая подушка, пустая кружка, журнал на колумбийском. Пост охраны. Пустой.

Восьмой наемник.

Вот где он находится. Он должен был сидеть здесь — у двери Бальди, как последняя линия обороны. Но стул пуст. Ушёл отлить? Или покурить? Может отошёл наверх, на палубу? Поменялся с кем-то?

Из-за двери — звук. Тихий, ритмичный, нервный : стук клавиш. Кто-то печатал. Быстро, сбивчиво, с паузами, словно подбирая слова. Бальди. За бронированной дверью, за электронным замком. С терминалом. Печатает что-то в три часа ночи, на запертом корабле, посреди порта чужого города.

Фэйл прижала ухо к двери.

Стук клавиш. Дыхание — одно. Быстрое, неровное, с присвистом астматика или человека на грани панической атаки. Бормотание — невнятное, на катанском, разобрать можно лишь обрывки:

— ...non bastano, non bastano, devo mandare tutto prima che... Madonna, se mi trovano...

«Не хватает, не хватает, я должен отправить всё, прежде чем... Мадонна, если они меня найдут...»

Он отправлял данные. Прямо сейчас. Бухгалтер семьи Скарпетта сидел за запертой дверью и сливал финансовые записи, но кому? Конкурентам? Властям? Неважно — важно то, что каждая секунда промедления означала утечку информации, за которую Дон Маттео заплатил триста тысяч.

Электронный замок. Красный индикатор. Без кода не открыть. Чтобы открыть эту дверь без кода нужна взрывчатка или таран.

Взрывчатка — громко. Тарана у неё нет.

Но есть другое .

Фэйл посмотрела на дверь. На болты, которыми бронепластина привинчена к раме. На стену вокруг двери корабельную переборку, тридцатилетнюю сталь, изъеденную коррозией, тоньше, гораздо тоньше , чем наваренная броня.

И посмотрела на свою левую руку.

Разложение. Не только плоти — любой органики. А коррозия — это тоже разложение. Медленное, естественное окисление металла. А если попытаться его ускорить ?

Левая рука легла на переборку — не на дверь, не на замок, а на стену рядом с дверной рамой, на уровне засова. Пальцы — чёрные, бугристые, с тусклым лиловым пульсом между наростами распластались по металлу, как паук на стекле.

Фэйл закрыла глаза за визором противогаза и вслушалась в сталь. Тридцать лет. Тридцать лет солёной воды, конденсата, перепадов температуры, вибрации двигателей, миллиардов микроскопических ударов молекул кислорода по кристаллической решётке железа. Коррозия уже была здесь — невидимая, терпеливая, вгрызшаяся в металл на десятые доли миллиметра. Фэйл не создавала ничего нового.

Она просто — ускорила .

Артс пошёл не волной, не ударом — просачиванием. Как вода находит трещину в камне. Поток её силы тëк, вибрируя на частоте, которую не способен уловить ни один прибор, проник в поры металла и начал работу, для которой природе потребовались бы годы.

Под перчаткой загудело — низко, утробно, на грани слышимости. Переборка под ладонью потеплела. Потом стала горячей. Фэйл чувствовала, как сталь меняется — не плавится, не ломается, а именно разлагается, слой за слоем, атом за атомом. Оксиды железа расползались по металлу изнутри, как гангрена по живой ткани. Серебристая сталь темнела, бурела, покрывалась рыжими разводами, которые на глазах вспухали, становились рыхлыми, пористыми.

Пот катился по лбу Фэйл, собираясь на надбровных дугах и стекая в прокладку противогаза. Это было тяжело. Не как плоть. Плоть была мягкой, податливой, хотела разлагаться, каждая клетка живого тела уже содержала в себе семена собственного конца, и Артсу нужно было лишь подтолкнуть. Металл — сопротивлялся. Неживая материя, тупая, упрямая, без нервных окончаний, без крови, без той биохимической архитектуры, в которую её дар вгрызался с такой лёгкостью. Здесь приходилось продавливать —миллиметр за миллиметром, слой за слоем.

Тридцать секунд. Минута. Под пальцами появилась вмятина . Металл продавился, как влажный картон, ещё не насквозь, но уже на три четверти толщины переборки. Ржавая крошка сыпалась на линолеум тихим, зернистым шёпотом.

Левое ухо развёрнутое назад, в коридор, работало на пределе, вылавливая каждый звук за спиной. Храп из первой каюты. Ровный. Не изменился. Дыхание из второй — глубокое. Тишина со стороны носа — Томас, видимо, уснул. Палуба над головой — тяжёлые шаги патрульного, приглушённые металлом, ритмичные. Всё пока спокойно.

Полторы минуты. Две.

Хруст.

Тихий, как ломается старое печенье. Пальцы провалились внутрь. Переборка в зоне воздействия — участок размером с две ладони — превратилась в рыхлую, пористую массу, похожую на ржавую губку. Фэйл выдохнула через фильтр противогаза, "ффф-хххх", и начала выдавливать . Пальцы левой руки, усиленные наростами, вминали проеденный металл внутрь, выкрашивая его кусками. Рыжая труха сыпалась по ту сторону стены — на пол каюты, тихо, как песок в часах.

Стук клавиш за стеной замер .

Бальди услышал.

— ...chi è? — голос. Тонкий, сдавленный, с надломом. Произношение чистое, образованный — не уличный говор, а речь человека, который считал чужие деньги в кабинете с кожаным креслом. — Chi è là?! Marco?! Tomás?!

Фэйл не ответила. Она продолжала работать. Пальцы — давить, крошить, выламывать. Дыра в переборке росла — пятнадцать сантиметров в диаметре, двадцать, двадцать пять. За ней — тусклый голубоватый свет экрана терминала, мелькнувший в глубине каюты. Силуэт метнулся от стола, отшатнулся к дальней стене. Тяжёлое, панически-частое дыхание.

— NON AVVICINATEVI! — визг. Истеричный, голосовые связки на пределе. — HO UNA PISTOLA! HO UNA PISTOLA, GIURO SU DIO...

«Не приближайтесь! У меня пистолет! У меня пистолет, клянусь Богом...»

Фэйл остановилась. Отняла руку от стены. Посмотрела на дыру — тридцать сантиметров. Маловато, чтобы пролезть. Достаточно, чтобы заглянуть.

Она прижалась лицом к отверстию и увидела каюту. Маленькая. Тесная. Капитанская значит, лучшая на борту, но лучшая на тридцатилетнем сухогрузе — это шесть квадратных метров с привинченной койкой, столом и иллюминатором, задраенным стальной заглушкой. На столе — портативный терминал, экран горит, на нём — строчки текста, окно отправки данных, индикатор загрузки, застывший на шестидесяти семи процентах. Не завершил. Ещё нет.

Бальди стоял в дальнем углу — прижавшись спиной к стене, обеими руками сжимая пистолет. Маленький, «Берса», карманный, почти дамский и руки тряслись так, что ствол выписывал восьмёрки в воздухе. Сам Бальди был невысоким, полным, лет пятидесяти, с залысиной, очки в тонкой оправе, запотевшие от пота. Галстук ослаблен. Рубашка тёмные круги под мышками. Лицо — серое, мокрое, с выражением человека, который знает, что его нашли. И его глаза — выпученные, дикие уставились на дыру в стене. На противогазную маску, появившуюся в этой дыре. На янтарный глаз за визором.

— Buonasera, signor Baldi — сказала Фэйл.

Голос через фильтр противогаза звучал глухо, механически, нечеловечески — как если бы сама стена заговорила с ним на его родном языке. Мягкий катанский выговор, ласковый, бархатный, совершенно несовместимый с дырой в металле, из которой он доносился.

— Положите пистолет. У вас трясутся руки, и вы попадёте в переборку, а рикошет в такой маленькой комнате неприятная штука. Поверьте мне. Я знаю толк в неприятных вещах.

— С-стой... стой, где стоишь! — Бальди отступил ещё на полшага, упёрся лопатками в угол. Дальше — некуда. Пистолет дрожал, ствол метался между дырой в стене и дверью. — К-как... как ты... стена... СТЕНА...

Он смотрел на разъеденные, рыжие, рыхлые края отверстия — и в его глазах читалось нечто большее, чем страх. Непонимание. Стена. Стальная. Проеденная, как кислотой, как— он не мог осмыслить это, его рациональный бухгалтерский мозг отказывался принимать информацию, которая не укладывалась ни в одну графу.

Терминал на столе мигнул. Шестьдесят восемь процентов. Передача продолжалась. Фэйл перевела взгляд на экран. Обратно на Бальди. На пистолет.

Голос Фэйл просочился через дыру в стене глухой, искажённый фильтром противогаза, лишённый всего человеческого, кроме интонации . А интонация была — материнская. Терпеливая. Та самая, которой объясняют ребёнку, почему нельзя совать пальцы в розетку.

— Синьор Бальди. Послушайте меня внимательно, потому что я скажу это один раз.

Пауза. Дыхание Бальди — частое, рваное, как у загнанной собаки — заполняло каюту. Пистолет в его руках ходил ходуном, ствол рисовал в воздухе бессмысленные петли.

— Вы сейчас положите пистолет на койку. Подойдёте к двери. Откроете замок. И впустите меня. Если вы сделаете это — мы поговорим. Коротко, спокойно, по-человечески. — Фэйл чуть наклонила голову, и янтарный глаз за визором мигнул, как маяк. — Если нет, я брошу внутрь гранату. Вот сюда, в эту дыру. И вам конец.

Тишина. Терминал на столе мигнул — семьдесят один процент.

— А... а охрана... — голос Бальди треснул, как тонкий лёд. — Марко! МАРКО! ТОМАС!

Он кричал в стены, в потолок, в дверь — и его крик уходил в металл и умирал в нём, как эхо в колодце. Никто не отвечал. Никто не бежал. Никто не ломился спасать. Только тишина, гудение ламп и мерное кап-кап-кап конденсата с потолочных труб.

— Охрану можете не звать, — сказала Фэйл, и в её голосе скользнула тень чего-то, что при большом воображении можно было принять за сожаление. — Она вся мертва.

Ложь. Но Бальди этого не знал. А она знала. Правда это не очень гибкий инструмент. Но ложь, ложь это скальпель.

И скальпель попал.

Бальди издал звук. Не слово — звук. Что-то среднее между всхлипом и стоном, мокрый, горловой, звериный. Его колени подогнулись — он съехал по стене вниз, опустившись на корточки. Пистолет — этот жалкий «Берса», игрушка для дамских сумочек — дрожал в побелевших пальцах.

Секунда. Две.

На третьей — пальцы разжались. Пистолет упал на линолеум с глухим стуком, отскочил, проехал по полу и замер у ножки стола. Бальди встал. Ноги несли его к двери плохо, его качало, как пьяного, и он дважды схватился за переборку, оставляя на ржавом металле влажные отпечатки ладоней. Дотянулся до электронного замка. Пальцы — мокрые, скользкие — промахнулись мимо кнопок. Раз. Два. На третий — код, четыре цифры, тихое пип-пип-пип-пип, и индикатор сменился с красного на зелёный.

Щёлк.

Кремальера повернулась и дверь открылась.

Фэйл стояла по ту сторону — чёрный силуэт в аварийном свете коридора, противогаз на лице, автомат у бедра, мокрый рыжий хвост свисает за спиной неподвижно, как мёртвая змея. Левая рука — без перчатки, чёрная, бугристая, с тусклым лиловым мерцанием между каменистых наростов — висела вдоль тела. Пальцы чуть шевелились, как щупальца анемона.

Бальди отшатнулся. Его глаза — за запотевшими очками, вытаращенные, с полопавшимися капиллярами — увидели руку. И поняли. Поняли то, что не мог понять его бухгалтерский мозг минуту назад, когда сталь рассыпалась трухой: что стояло перед ним.

— Dio mio... — шёпот. Еле слышный. — Sei un'infetta... un'infetta con...

— Ш-ш-ш.

Фэйл переступила порог.

Каюта была ещё меньше, чем казалась через дыру, — тесная, душная, провонявшая потом и страхом, с жёлтым светом настольной лампы, бросавшим резкие тени. Койка — смятая, серое бельё сбито в ком. Стол, терминал, стопка бумаг, пустая бутылка граппы, стакан с отпечатками жирных пальцев. Иллюминатор — заглушен сталью. Стены — голый металл, на котором Бальди развесил фотографии: женщина в летнем платье, двое детей на качелях, загородный дом с виноградником.

Фэйл посмотрела на фотографии. На детей. Что-то дрогнуло в её лице — невидимое за маской, но реальное, мимолётная тень, которая тут же исчезла, как рябь на воде.

Она шагнула к столу. Экран терминала горел — семьдесят четыре процента. Окно передачи данных: адрес получателя — зашифрованный, но Фэйл хватило одного взгляда на доменную маркировку, чтобы распознать что это были не конкуренты. Не другая семья. Это был адрес в домене формозской прокуратуры.

Бальди сливал данные властям. Бухгалтер, отсидевший восемь лет на хребте катанской мафии, решил стать свидетелем обвинения.

Фэйл нажала "отмена".

Передача прервалась. Индикатор замер на семидесяти четырёх процентах. Потом — исчез. Экран вернулся к рабочему столу. Бальди застонал — тихо, обречённо, как человек, наблюдающий, как последняя шлюпка отходит от тонущего корабля. Фэйл вытащила портативный терминал из док-станции. Компактный, тяжёлый, в металлическом корпусе с гравировкой «S.B.» — Скарпетта Бальди, или как бы ни расшифровывались эти инициалы. Убрала в сумку. Застегнула.

Потом — повернулась к бухгалтеру.

Бальди стоял у стены, под фотографиями своей семьи. Руки висели вдоль тела, безвольные, пустые. Он не пытался бежать. Не пытался кричать. Не пытался ничего . Он просто стоял и смотрел на неё — и в его глазах была та особая, тихая, смертная ясность, которая приходит, когда все двери закрыты и все коды набраны, и всё равно поздно .

— Mia moglie... — прошептал он. Голос плоский, серый, без истерики, без мольбы. Факт. Бухгалтерская строка в графе расходы . — Mia moglie e i bambini. Sono a Catania. Se— se la famiglia scopre che ho...

«Моя жена и дети. Они в Катании. Если семья узнает, что я...»

Он не договорил. Потому что знал. И Фэйл знала, что он знает. Она стянула противогаз. Воздух каюты ударил в лицо — спёртый, кислый, пропитанный граппой и отчаянием. Она вдохнула полной грудью — и, как ни странно, ей стало легче без маски. Лицо было мокрым от пота, правое ухо в засохшей корке крови, левое навострено. Это было лицом существа, в котором не осталось ничего, кроме функции.

Она посмотрела на Бальди.

Посмотрела на фотографии. Женщина в летнем платье. Дети на качелях. Дом. Виноградник. Кадры из прошлого начали мелькать перед её глазами, но она тряхнула головой и всё прошло. Посмотрела на часы. Осталось двадцать четыре минуты.

– Похоже тебе повезло, толстяк. У меня хорошее настроение и поэтому ты можешь уйти.

Слова повисли в каюте, как дым от дешёвой граппы.

Бальди смотрел на неё — и в его глазах, за запотевшими линзами очков, происходило что-то, что Фэйл видела нечасто. Не надежда — слишком рано. Не облегчение — слишком умён. Нечто третье — осторожное, хрупкое, как тонкий лёд над чёрной водой. Расчёт. Бухгалтер до мозга костей, даже на краю могилы он считал .

— Ты... ты серьёзно? — голос был хриплый, надтреснутый, но в нём уже прорезалась острота . Мозг включался. — Ты отпустишь меня? Зачем? Тебе заплатили за мою...

— Ради твоей семьи, — сказала Фэйл.

Просто. Без бархата, без мурлыканья, без катанского акцента — на плоском, сухом формозском, голосом, в котором не было ничего, кроме факта . Она кивнула на фотографии за его спиной — женщина в платье, дети на качелях.

— Лишь ради них я сохраню тебе жизнь. В обмен — ты замолчишь. Навсегда. Ты забудешь всё: мафию, счета, схемы, прокуратуру. Всё. Ты перестанешь существовать. Заберёшь жену, детей, и уедешь в такую глухомань, о которой даже я не слышала. Разведёшь коз. Будешь давить виноград. И никогда — слышишь? Никогда не попытаешься снова слить что-либо кому-либо.

Она сделала шаг к нему. Один.

— Если нарушишь — я приду. Не за тобой. За ними. — Взгляд на фотографию. На детей. — И они будут умирать. Долго. Мучительно. А ты будешь смотреть.

Бальди вздрогнул. Всем телом — от макушки до пяток — как от удара тока. Он понял. Не угрозу. Человека. Понял на что существо стоящее перед ним, с чёрной рукой и лисьими глазами, способно. Не теоретически, не абстрактно — а вот так, прямо сейчас, в этой каюте, с тем же спокойным лицом, с каким только что проела стальную стену.

— S-sì , — выдохнул он. — Sì. Capisco. Ho capito. Farò come dici...

— Но, — Фэйл подняла палец, — тебе не уйти целым.

Бальди замер.

— Мне нужны доказательства твоей смерти. Голова — идеал, но сегодня я добрая. — Тень улыбки, еле заметная, ледяная. — Выбирай. Что-то, что я смогу предъявить. Что-то, что убедит Скарлетта.

Тишина.

Бальди смотрел на свои руки. На пальцы — короткие, пухлые, с золотым обручальным кольцом на безымянном левой руки. Он сглотнул. Кадык прыгнул — вверх, вниз. Снова вверх.

— L'orecchio , — сказал он. Голос был мёртвый, плоский, как строка в бухгалтерской книге. — Ухо. Правое. На нём... родинка. Приметная. Семья знает. Семья Скарпетта — знает.

Практичный выбор. Не пальцы — нужны для работы. Не нос — слишком заметно. Ухо. Можно спрятать под волосами, под шляпой. Можно жить . Бухгалтер до конца.

Фэйл кивнула.

— Открой рот.

Бальди непонимающе уставился на неё. Фэйл сдёрнула со стола кусок ткани — рукав рубашки из ящика, свёрнутый, грязный — и затолкала ему между зубов. Кляп. Плотный, глубокий, давящий на язык. Бальди замычал, глаза расширились — но не от ткани, а от понимания того, что сейчас будет.

— Кусай,— сказала Фэйл — и посильнее.

Нож Арвеса — тот самый, с широким лезвием, ещё бурый от засохшей крови на рукояти — лежал в сумке. Она достала его, повертела, проверяя заточку. Хорошая сталь. Формозская гвардия не экономила на ножах.

Бальди зажмурился. По щекам текли слёзы — тихие, не истеричные, взрослые. Слёзы человека, который платит цену и знает её стоимость.

Фэйл обхватила его голову правой рукой — крепко, за затылок, прижимая к себе, как... нет, не как мать ребёнка. Как мясник — тушу. Левой рукой взяла ухо — двумя пальцами, у основания, оттянула. Родинка — тёмная, неправильной формы, на мочке — была там. Приметная. Как он и сказал. Лезвие коснулось кожи.

— Не дёргайся.

Нож пошёл. Хрящ сопротивлялся — секунду, полторы — а потом лезвие прошло, и ухо осталось в пальцах Фэйл, горячее, маленькое, нелепое в своей отдельности от тела. Кровь хлынула — горячая, алая, яркая на фоне серой кожи — потекла по шее, по воротнику рубашки, закапала на линолеум.

Бальди завыл сквозь кляп — утробно, глухо, сдавленно, — и его колени подогнулись, но Фэйл держала, не давая упасть. Его тело билось в её хватке, как рыба на берегу, — три секунды, пять, — а потом обмякло. Не потерял сознание — просто кончились силы. Боль ушла в ту область, где уже не кричат, а только тихо, монотонно воют сквозь ткань.

Фэйл усадила его на койку. Выдернула кляп. Содрала с подушки наволочку, скомкала, прижала к ране.

— Держи. Дави и не отпускай.

Бальди, серый, мокрый, трясущийся, схватил наволочку и прижал к тому месту, где минуту назад было ухо.

Ткань мгновенно побурела.

Фэйл завернула ухо в кусок брезента. Убрала в карман. Быстро, деловито обыскала каюту: портмоне Бальди — пусто, только фотография жены, дубликат той, что на стене. Бутылка граппы уже початая. Пистолет «Берса» она подобрала с пола, проверила магазин, убрала за пояс. Пачка документов на столе — бегло просмотрела, ничего ценного, копии старых накладных.

Терминал уже в сумке.

— Теперь слушай , — Фэйл присела перед ним, глядя снизу вверх в его стекленеющие от боли и шока глаза. — Выжди двадцать минут после того, как я уйду. Потом пройдешь через дыру в стене, в коридор, вниз по трапу, в машинное отделение, грузовой люк на корме. Оттуда в воду. Плыви к причалу. Исчезни.

Она подняла палец.

— Если наткнёшься на свою охрану это будет твоя проблема. Я свою часть сделки выполнила.

Бальди сглотнул. Кровь текла между пальцами, прижимающими наволочку, — медленнее, но не останавливаясь.

— P-perché? — прохрипел он. — Зачем? Зачем ты это делаешь? Тебе заплатили за мою смерть.

Фэйл посмотрела на него. Потом — на фотографию на стене. Дети на качелях.

Она ничего не сказала.

Встала. Надела противогаз. Перекинула сумку через плечо. И вышла из каюты, тихо прикрыв за собой дверь.

Коридор встретил её тишиной и запахом. Труп Арвеса лежал там, где она его оставила — тёмная, неподвижная масса на линолеуме, с пачкой «Лацийских» на груди. Фэйл перешагнула через него. Уши — оба, и раненое тоже — вращались, ловя звук. Храп из первой каюты — изменился . Стал прерывистым. Кто-то ворочался. Просыпался. Быстрее.

Она двинулась к трапу — мимо кают, мимо спящих и ворочающихся, мимо пустого стула с мятой подушкой. Мимо запаха пота, дыма и страха.

Трап. Вниз. Машинное отделение — тёмное, тёплое, гудящее. Грузовой люк открыт, как она оставила. Ночной воздух ударил в лицо — солёный, мокрый, свободный. Фэйл выбралась на скобы. Наверх, к канату. Канат – мокрый, скользкий, знакомый. Три метра над чёрной водой. Шаг. Шаг. Шаг. Контейнерный штабель. Причальная стенка. Твёрдая земля.

Она стянула противогаз. Вдохнула портовый воздух — ржавчину, солярку, дождь. Посмотрела на часы. Шестнадцать минут до патруля стражи. Она уложилась.

«Маре Нострум» стоял за спиной — тёмный, тихий, ничего не подозревающий. Ну, почти. Где-то на средней палубе бухгалтер с дырой вместо правого уха прижимал к голове окровавленную наволочку и считал минуты. Где-то в каюте ворочался наёмник, которому снилось что-то нехорошее. Неважно. Терминал в сумке. Ухо в кармане. Контракт выполнен. Почти.

Фэйл достала коммуникатор и набрала номер Дона Маттео.

Гудок. Два. Щелчок.

— Синьорина? — голос Элафии — бодрый, ровный, словно он и не ложился. — Судя по тому, что вы звоните, а не звонят мне — новости хорошие?

— Терминал у меня. Передача данных была прервана на семидесяти четырёх процентах — он пытался слить всё в формозскую прокуратуру. Часть ушла. Рекомендую вашим людям проверить и принять меры по каналам получателя.

Пауза. Короткая — но весомая. Фэйл услышала, как Дон Маттео перестал дышать на полсекунды. Информация о прокуратуре была бесценной. Она только что спасла семье Скарпетта не деньги, а существование в этом городе.

— ...Вы полны сюрпризов, синьорина. — Голос — чуть теплее, чем раньше. На миллиметр. — А синьор Бальди?

Фэйл достала из кармана свёрток с ухом. Развернула. Родинка на мочке — отчётливая, тёмная, безошибочная.

— Мёртв. Тело — в каюте. Привезу подтверждение к точке передачи. Вам понравится, он был приметный.

— Не сомневаюсь. — Лёгкий, почти музыкальный смешок. — Точка прежняя. Причал семнадцать. Жду вас, синьорина. И... Фэйл?

Впервые за ночь он назвал её по имени.

— Семья ценит не только результат. Семья ценит инициативу. Информация о прокуратуре — это... дополнительная благодарность. Мы обсудим это при встрече.

Сброс.

Фэйл убрала коммуникатор. Посмотрела на небо — дождь слабел, тучи разрывались, и между ними проглядывало что-то серое, предрассветное, безразличное. Город просыпался. Где-то далеко завыла сирена. Где-то ближе — лязгнул первый утренний трамвай. Она поднялась, забросила сумку на плечо и пошла обратно к причалу семнадцать — вдоль контейнерных штабелей, вдоль чёрной воды, вдоль ржавых бортов спящих кораблей. Мокрый хвост покачивался за спиной. В кармане — ухо мертвеца, который не умер. В сумке — терминал с восемью годами грязных денег. В другом кармане коммуникатор с рисунком лисы в голубом платье и короне.

За спиной, на «Маре Нострум», Энрико Бальди — бывший бухгалтер семьи Скарпетта — прижимал к голове красную от крови наволочку и смотрел на фотографию жены и детей, и, может быть, впервые за восемь лет верил, что увидит их снова.

Глава 4

Фэйл остановилась под фонарём за углом пакгауза — жёлтый, дохлый свет выхватывал из темноты только её руки и достала из кармана свёрток.

Ухо Бальди лежало на брезенте, как экспонат на музейной витрине. Аккуратный, ровный срез ножом —слишком аккуратный. Хирургически чистый. Так не выглядит ухо, оторванное от тела, которое растворил Артс. Так выглядит ухо, отрезанное живому человеку. А Дон Маттео не дурак. Дон Маттео — человек, который замечает разницу между строкой прихода и строкой расхода, и эта разница определяет, кто живёт, а кто идёт в чан с цементом.

Фэйл стянула перчатку с левой руки.

Наросты на руке мерцали — устало, тускло, как угли костра, который жгли всю ночь. Она устала. Не физически — физически Вульпо была жилистой, выносливой, способной бежать сутки без сна. Но Артс тянул из неё что-то другое — что-то глубже мышц и костей, ту валюту, которую платят заражённые за каждое использование дара, и которую никто ещё не научился измерять.

Но это мелкая работа. Не стену проедать. Не человека растворять. Просто испортить.

Она поднесла указательный палец к срезу.

Концентрация. Выдох. Микродоза — гомеопатическая щепотка, намёк на Артс. Палец коснулся обнажённой ткани среза, и Фэйл повела медленно, по краю, как художник ведёт кисть по контуру.

Плоть послушалась.

Ровный, ножевой край среза начал меняться. Ткань вспухла, чуть-чуть, на миллиметр, потемнела, потом почернела по кромке. Хрящ, белевший на срезе чистым полумесяцем, помутнел, размягчился, стал рыхлым — словно его жевали, рвали и разъедали. Кожа вокруг среза пошла теми самыми характерными чёрными пятнами — её визитной карточкой, почерком, по которому любой, видевший её работу, узнал бы инструмент.

Через тридцать секунд ухо выглядело так, будто его оторвали от тела, которое разлагалось. Не срезали, а подобрали. Последний узнаваемый фрагмент бедного синьора Бальди, от которого больше ничего не осталось, кроме лужи на полу каюты.

Фэйл придирчиво осмотрела результат. Повертела. Понюхала — тот самый запах, сладковатый, гнилостный, фирменный. Ни один эксперт не отличит. А у Скарпетта нет экспертов, у них есть громилы, которые видели достаточно мертвецов, чтобы не задавать лишних вопросов.

Завернула ухо обратно в брезент. Убрала в карман. Натянула перчатку.

Причал семнадцать выплыл из тумана, как декорация к опере, которую писал бы сумасшедший: те же два пакгауза, тот же чёрный седан, тот же дождь — только слабее, ленивее, выдыхающийся, как оркестр на последнем акте.

Дон Маттео стоял точно там же, где она его оставила — под зонтом, в безупречном сером костюме, с рогами, блестящими от влаги. Фэйл подумала мимолётно, что он, наверное, не двигался — просто стоял и ждал, как статуя, пока мир вокруг него суетился, мок и умирал.

Рядом стоял Марко и второй громила. Мальчишка-Лепорис куда-то исчез — спит в машине, наверное.

— Синьорина, — Дон Маттео чуть наклонил голову. Рога качнулись. Глаза тёмные и внимательные прошлись по ней: по мокрой одежде, по засохшей крови на ухе, по сумке на плече, по походке, ровной, спокойной, без хромоты, без дрожи. — Вы целы.

— Не в первый раз , — ответила Фэйл, и её голос — хрипловатый, чуть севший от усталости — звучал на чистом катанском, мягком и мелодичном, как будто она не убивала людей последние три часа, а пела серенады на балконе в Палермо-Катано.

Она достала из сумки терминал и положила его на капот седана — аккуратно , как кладут карты на стол в конце партии. Металлический корпус глухо стукнул о мокрый лак.

— Восемь лет финансовой истории семьи. Передача прервана на семидесяти четырёх процентах. Адрес получателя — канцелярия шестого отдела формозской прокуратуры. Рекомендую... — она чуть склонила голову, позволив побрякушкам в ухе тихо звякнуть, — ...рекомендую отнестись к этому серьёзно. Я может и прервала передачу данных, но что-то могло всё же попасть к ним в руки.

Дон Маттео взял терминал обеими руками — в перчатках, осторожно, как берут младенца. Передал Марко. Тот убрал в кейс с мягкой обивкой, защёлкнул замки.

— А синьор Бальди?

Фэйл достала свёрток. Развернула брезент. Ухо лежало на ткани — потемневшее, с чёрными краями, с родинкой на мочке, узнаваемой, но окружённой характерными следами разложения. Запах поднялся мгновенно — тот самый, тошнотворный, сладкий, от которого Марко, при всей его каменнолицости, еле заметно дёрнул щекой.

— Это — всё, что осталось, — сказала Фэйл. Голос ровный, будничный, как доклад логистического директора на совещании. — Он пытался стрелять. Я... не стала аккуратничать. Тело в каюте, но... «тело» — слишком громкое слово для того, что там теперь. Ухо подобрала, потому что на нём родинка. Знала, что вам нужно подтверждение.

Дон Маттео наклонился. Посмотрел на ухо — долго, внимательно, с тем выражением, с каким ювелир изучает камень. Родинка. Чёрные края. Запах. Характерная текстура разложившейся ткани вокруг среза — нет, не среза. Разрыва. Граница между живой кожей и мёртвой — рваная, неровная, органическая. Не нож. Артс.

Он выпрямился.

— Достаточно, — сказал тихо. И повернулся к Марко: — Упакуй. В лёд.

Марко, не моргнув, достал из багажника термоконтейнер. Ухо исчезло в нём с тихим хлопком крышки.

Дон Маттео повернулся к Фэйл. И — впервые за всю ночь — улыбнулся . Не тенью, не намёком, а полноценной, открытой улыбкой, обнажившей ровные белые зубы — странно тёплой для человека, который только что сказал засунуть ухо мертвеца в термоконтейнер.

— Фэйл, — сказал он, и имя прозвучало так, как в Катании произносят имена тех, кого приняли. — Вы не просто выполнили контракт. Вы принесли мне информацию, которая стоит больше, чем всё что вы сделали за эту ночь. Прокуратура. Шестой отдел. — Он покачал головой, и рога качнулись вместе с ней, рисуя в воздухе медленные дуги. — Без вас мы узнали бы об этом, когда судебные приставы постучали бы в наши двери.

Из внутреннего кармана пиджака появился конверт. Третий за ночь. Толстый. Очень толстый.

— Сто пятьдесят тысяч — остаток по контракту на Бальди. Плюс... — он помедлил, взвешивая слово, как взвешивают золото, — ...восемьдесят тысяч. Бонус. За инициативу. За прокуратуру. Считайте это... благодарностью от семьи.

Конверт лёг в руку Фэйл. Тяжёлый. Плотный. Настоящий.

Двести тридцать тысяч. Плюс сто сорок четыре от первого контракта и аванса. Триста семьдесят четыре тысячи формозских долларов за одну ночь. Два года обучения Бьянки. Два года безопасности, чистописания, золотых звёздочек и рисунков лисы в короне.

— Однако, — голос Дона Маттео чуть изменился, стал ниже, и в нём зазвучала та нота, которую Фэйл знала очень хорошо — нота вербовки, — я хотел бы... предложить вам нечто большее, чем разовые контракты.

Он сделал шаг к ней. Не угрожающий, доверительный. Зонт в руке Марко качнулся, накрывая обоих.

— Семья Скарпетта расширяет присутствие в Формозе. Нам нужен решатель проблем. Не громила, не шпион, специалист. Кто-то, кто способен войти на корабль с восемью колумбийскими головорезами и выйти через сорок минут с терминалом и доказательством выполненной работы. — Тень улыбки. — В буквальном смысле.

Он достал визитную карточку — простую, белую, с единственной строкой: номер коммуникатора.

— Подумайте. Регулярная работа. Регулярная оплата. И... — пауза, лёгкая, элегантная, — ...определённые привилегии. Медицинское обеспечение, например. Я заметил вашу руку, синьорина. Семья Скарпетта имеет доступ к определённым... ресурсам. Которые на открытом рынке стоят состояние.

Карточка замерла в протянутых пальцах Цервуса — белая, чистая, невинная, как чистый бухгалтерский лист. Дождь почти прекратился. Небо на востоке серело, и между разорванных туч проступала бледная, холодная заря — первый намёк на утро, которое Формоза встретит, не подозревая, что этой ночью в её порту появилась новая переменная в уравнении катанской власти.

Фэйл стояла под зонтом, с конвертом в одной руке и четырьмя сотнями тысяч в карманах, и смотрела на визитную карточку, на номер, за которым стояли деньги, лекарства, стабильность, безопасность для Бьянки. И... цепь. Золотая, мягкая, элегантная, но цепь.

Дон Маттео предлагает постоянное сотрудничество с семьёй Скарпетта: регулярные контракты, стабильный доход и доступ к ресурсам от заражения — в обмен на лояльность.

— Подумаю, — сказала Фэйл.

Не «да». Не «нет». Не «как щедро» и не «идите к чёрту». Одно слово — подумаю, произнесённое с той особой катанской интонацией, которая означает уважение к предложению без принятия обязательств. В деловом языке Катании это был идеальный ответ: достаточно тёплый, чтобы не оскорбить, достаточно холодный, чтобы не привязать.

Дон Маттео — и вот за это Фэйл его уважала — не настаивал. Не давил. Не позволил улыбке дрогнуть ни на миллиметр. Он просто кивнул, медленно, уважительно, с едва заметным наклоном рогов — и убрал визитную карточку обратно во внутренний карман пиджака. Не оставил на капоте. Не протянул снова. Убрал — жест, говорящий «Карточка будет ждать, когда вы будете готовы попросить».

— Несравненно щедрое, — повторил он, и в его голосе мелькнула тень удовольствия , как у шахматиста, оценившего ход противника. — Вы умеете формулировать, синьорина. Это... редкое качество в нашей индустрии. Большинство стреляют и режут — но не формулируют.

Он надел шляпу — серый фетр, широкие поля, капля дождя скатилась по тулье и упала на безупречный лацкан.

— Номер этого коммуникатора , — он коснулся нагрудного кармана, — будет активен две недели. После — сменится. Если решите — звоните. Если нет... — лёгкий жест рукой, элегантный, почти балетный, — ...мы расстаёмся с взаимным уважением. Nessun rancore.

Никакой обиды.

Марко открыл заднюю дверь седана. Дон Маттео сел — легко, без суеты, — и дверь закрылась с мягким "вуф" дорогой обивки. Двигатель заурчал. Красные огни задних фонарей поплыли по мокрому причалу, размазываясь в лужах, и исчезли за углом пакгауза.

Фэйл стояла одна.

Причал семнадцать опустел — только дождевая вода стекала между досок в чёрную портовую воду, и где-то далеко, за контейнерными штабелями, зевнул и лязгнул первый утренний кран. Формоза просыпалась — равнодушно, привычно, не зная и не желая знать, сколько крови впитал его бетон за прошедшую ночь.

Фэйл закрыла глаза. Три секунды.

В темноте за веками — вспышки: лицо Арвеса, чернеющее под её ладонью. Человек без лица с пачкой «Лацийских» на груди. Вэй Лунфань, медленно разваливающийся на части. Бальди, кусающий тряпку, пока нож режет хрящ. Кровь. Пот. Вонь.

Открыла глаза.

— Душ , — сказала она вслух, никому, себе, дождю. — Мне нужен ёбаный душ.

Отель «Цзиньлянь» стоял на перекрёстке Третьей коммерческой и бульвара Вэйцзя — не в трущобах, не на задворках, а в нормальном, приличном районе Формозы, где фонари горели все и мусор убирали до рассвета. Четыре звезды. Не пять — пять привлекают внимание, требуют документы и там запоминают лица. Четыре — идеальный баланс: чистые простыни, горячая вода, анонимность.

Фэйл подъехала на такси — фургон «Цзиньхай» бросила в трёх кварталах от порта, предварительно протерев руль, сиденье и дверные ручки рукавом. Связку ключей с брелком оставила в замке зажигания, кто-нибудь угонит к обеду, и концы уйдут в воду. Автомат, гранаты, щит — всё перекочевало в большую спортивную сумку, купленную в круглосуточном магазине за углом. Снаружи — обычная женщина с сумкой. Уставшая. Промокшая. Идущая с ночной смены.

На ресепшене — сонный Лунг с припухшими глазами и чашкой остывшего чая. Фэйл говорила на безупречном формозском — без акцента, без катанского мурлыканья, голос ровный, нейтральный, никакой .

— Одноместный. С ванной. На двое суток.

— Документы?

Она положила на стойку паспорт — настоящий, чистый, на имя Мэйлинь Цзянь , торговый представитель компании «Хэнфу Логистик». Одна из четырёх личностей, которые она держала в обороте. Фотография — она же, только без крови на ухе и с другой причёской.

Лунг за стойкой едва взглянул. Ночная смена. Ему было всё равно, хоть император Янь заселяйся.

Номер 417. Четвёртый этаж.

Дверь закрылась за спиной, и Фэйл выдохнула.

Всем телом. Плечи опустились. Спина — скрюченная, напряжённая последние пять часов — расправилась с тихим хрустом позвонков. Хвост, мокрый и тяжёлый, безвольно упал вдоль ноги. Она прислонилась к двери и съехала по ней вниз, пока не оказалась на полу — на чистом, светлом ковре, пахнущем дешёвой лавандой и нормальностью.

Номер был маленький, аккуратный, безликий — двуспальная кровать с белым покрывалом, тумбочка, телевизор, шкаф. Ванная за матовой стеклянной дверью, из-за которой доносилось тихое "кап" из сочащегося крана. Окно задёрнуто шторами, за ним — серый рассвет.

Фэйл посидела на полу три минуты. Просто сидела. Не думала — не позволяла себе думать. Мозг, работавший на высоких оборотах пять часов подряд — считай, угрожай, режь, лги, балансируй на канате, проедай стены, убивай — требовал отключения. Она дала ему эти три минуты, как дают остыть перегретому двигателю.

Потом встала.

Сумку в шкаф. Автомат под кровать, в пыльную щель у стены, стволом к двери. Деньги — все конверты, все триста семьдесят четыре тысячи пересчитала. Каждую купюру . Методично, аккуратно, раскладывая пачки на покрывале. Привычка. Жаба однажды подсунул партию фальшивок — не ей, другому подрядчику — и тот подрядчик теперь удобрял грядки где-то под Формозой. Но привычка осталась.

Всё сходилось. Триста семьдесят четыре тысячи. Чистые. Настоящие.

Фэйл аккуратно сложила деньги обратно в конверты, конверты — в карман куртки, куртку — повесила в шкаф, на вешалку. Запонку Вэя — золотую, с гравировкой лисы в короне — повертела в пальцах, посмотрела на свет. Усмехнулась. Положила на тумбочку, рядом с телефоном.

Потом — ванная.

Она раздевалась медленно — не из нежности к себе, а потому что одежда прилипла. Куртка — пропитанная дождём, потом, кровью и Бог знает чем ещё. Футболка — тёмная от влаги, с бурыми пятнами. Штаны — колени в ржавчине от корабельных скоб. Всё это полетело в кучу у порога ванной — потом выбросить, не стирать, выбросить.

В зеркале над раковиной отражалась Серафина Челлини.

Рыжий волосы— слипшиеся, грязные, потерявшие всякий блеск. Уши — правое в засохшей корке крови, запёкшейся вокруг царапины от пули. Глаза — янтарные, покрасневшие, с тенями под ними, фиолетовыми, как синяки.

Тело — жилистое, худое, с выпирающими ключицами и рёбрами. И спина.

Она повернулась.

Зеркало показало то, что она видела каждый день и каждый день не хотела видеть. Чёрные наросты, неправильные, похожие на застывшую лаву — покрывали левую лопатку, спускались по позвоночнику до поясницы и уходили на левую руку, от плеча до запястья. Между наростами кожа была бледной, почти прозрачной, с тёмными прожилками, как на старом мраморе. Они не болели. Не чесались. Не росли. Просто — были. Часть тела. Часть неё.

Она отвернулась от зеркала.

Вода была горячей — обжигающе, до покраснения кожи, до пара, заволокшего всю ванную. Фэйл стояла под душем долго — десять минут, пятнадцать, двадцать. Смывала. Не грязь — грязь ушла в первые три минуты. Смывала запах. Тот самый — сладковатый, гнилостный, её. Запах Артса, впитавшийся в волосы, в кожу, в поры. Тёрла себя мочалкой — жёстко, почти яростно, до красных полос на рёбрах. Шампунь — маленький гостиничный флакон, пахнущий жасмином — выдавила целиком на голову, взбила пену, промыла уши, хвост, каждый сантиметр тела.

Когда вышла — в облаке пара, завёрнутая в белое полотенце, мокрая и чистая — она пахла жасмином. Только жасмином и ничем больше.

Завтрак заказала в номер — по телефону, голосом уставшей деловой женщины. Рис. Рыба на пару. Бульон. Зелёный чай. Ничего тяжёлого, ничего жирного — желудок после таких ночей принимал только простое.

Официант-Авис — молоденький, с пушистым хохолком волос и робкой улыбкой — постучал через двадцать минут. Фэйл открыла дверь в гостиничном халате, приняла поднос, не сказав ни слова, и закрыла дверь. Чаевые — пятьдесят долларов — оставила на подносе у порога после еды. Щедро. Безлично.

Ела медленно. Рис — пресный, горячий, правильный. Рыба — нежная, рассыпающаяся, с лёгким привкусом имбиря. Бульон — солоноватый, наваристый, согревающий изнутри. Чай — горький, зелёный, терпкий, обжигающий горло. После пятого глотка руки перестали дрожать. После десятого — отпустило плечи.

За окном жила Формоза — гудела трафиком, перекрикивалась торговцами, шуршала зонтами. Дождь прекратился. Облака расходились, и в прорехах между ними проглядывало бледное, чуть виноватое солнце, словно извиняющееся за ночь.

Фэйл задёрнула шторы. Легла в кровать. Простыни — хрустящие, прохладные, безупречно чистые — приняли её тело, как вода принимает камень. Она свернулась клубком — по-лисьи, хвост обёрнут вокруг ног, нос в подушке.

Закрыла глаза.

Уснула мгновенно. Без снов. Без кошмаров. Монстры не видят кошмаров — они являются ими.

Она проснулась в шесть вечера. За окном — сумерки. Формозские фонари зажигались один за другим, как огоньки на праздничной гирлянде.

Фэйл лежала секунду, глядя в потолок. Тело — отдохнувшее, лёгкое, голодное. Левая рука — тёплая, пульсирующая привычным лиловым гулом под кожей. Мозг — чистый. Перезагруженный. Готовый к работе.

Она потянулась. Хрустнула шеей. Встала. Подошла к тумбочке, взяла коммуникатор.

Экран — три непрочитанных:

Первое — от Бьянки, отправлено в 7:32 утра: «Мамочка доброе утро!!! Сегодня у нас будет рисование акварелью миссис Хартвелл сказала что я могу нарисовать что хочу и я нарисую ТЕБЯ!!!»

Второе — от Бьянки, 12:15 дня: «Мам ты на работе??? Я нарисовала тебя но хвост получился слишком большой хи-хи-хи»

Третье — от пансионата, 14:00, административное: «Уважаемая г-жа Челлини, напоминаем, что оплата за следующий семестр (187 000 ф.д.) должна быть внесена до 15-го числа следующего месяца. С уважением,

Администрация пансионата «Сент-Элоиз»»

Сто восемьдесят семь тысяч. Половина того, что она заработала за ночь. Один семестр. Первая половина года безопасности для семилетней девочки, которая рисует маму с хвостом и верит, что мама — логистический директор.

Фэйл улыбнулась. Не оскалом. Не хищной ухмылкой. Просто улыбкой.

Она села на кровать, подобрала ноги, обхватила хвостом колени — и нажала вызов. Гудок. Два. На третьем...

— МАМОЧКА!!!

Голос — звонкий, взрывной, полный такой чистой, незамутнённой радости, что воздух в номере, казалось, стал теплее. На заднем плане детский шум, смех, звякание посуды. Ужин в пансионате.

— Солнышко моё! — голос Фэйл/Серафины — перелился, как тёплый мёд, как журчание ручья, как всё на свете, что не имеет отношения к чёрным наростам, ржавым ножам и ушам в брезенте. — Прости, прости, прости, мамочка спала весь день, представляешь? Вчера были та-а-акие сложные поставки, я устала как собачка!

— Как ЛИСИЧКА!

— Как лисичка, ты права, как лисичка с большим хвостом. Кстати! Ты написала, что хвост получился слишком большой?

— Да-а-а! Он занял по-о-оловину листа! Миссис Хартвелл сказала, что это «творческое преувеличение»! Мам, а что такое преувеличение?

— Это когда ты рисуешь мамин хвост таким, каким он заслуживает быть. Он огромный, Бьянка. Самый огромный хвост во всей Терре. Ты нарисовала правду.

Хихиканье. Рассыпчатое, тёплое, живое.

Фэйл разговаривала двадцать три минуты. О рисовании. О миссис Хартвелл, которая «немножко строгая, но добрая внутри». О мальчике по имени Тобиас, который дёргает Бьянку за косичку, «потому что он ДУ-РАК, мам!». О том, что на обед давали пудинг с вишней и Бьянка съела два. О том, что мама обязательно приедет на каникулах.

Когда Бьянку позвали на вечерний душ и девочка чмокнула в трубку — «мвах! люблю тебя до луны и обратно!» — Фэйл сидела на кровати с закрытыми глазами и прижимала коммуникатор к груди обеими руками, как святыню, как якорь, как единственную вещь во всей вселенной, которая имела значение.

Минуту.

Потом — открыла глаза. Положила коммуникатор. Встала. Потянулась. Посмотрела на шкаф, где висела куртка с конвертами. На тумбочку, где лежала золотая запонка с лисой. На спортивную сумку с оружием и снаряжением.

Вечер только начинался. Формоза за окном переливалась огнями. Чужой, опасный, но такой щедрый город, в котором деньги текли, как вода в канализации, и пахли они примерно так же.

Глава 5

Пару часов спустя. Чёрный рынок.

Чёрный рынок Формозы не имел адреса — он сам был адресом. Целый квартал между Девятой промышленной и набережной Старого канала, втиснутый в лабиринт переулков, крытых рынков и подвальных лавок, где продавали всё — от поддельных виз до настоящих почек. Местные называли его «Яма», и название было точным: кто сюда спускался, тот либо находил, что искал, либо сам становился товаром.

Фэйл вышла из отеля в девять вечера — свежая, пахнущая жасмином, в чистой одежде из гостиничного

магазинчика: тёмная водолазка, серые карго-штаны, короткая чёрная куртка без опознавательных знаков. Волосы собраны, уши прикрыты капюшоном, побрякушки сняты. Рабочий режим. Серая мышь в серой толпе. Спортивная сумка оттягивала плечо приятной, денежной тяжестью.

Оружейник Лао Гэн сидел в подвале под скобяной лавкой, за стальной дверью, которую можно было найти,

только если знаешь, какой именно ящик с гвоздями на прилавке наверху нужно повернуть . Старый Таурус — безрогий, что было редкостью для его расы, — с длинным морщинистым лицом и руками часовщика: тонкими, точными, испещрёнными ожогами и шрамами. Он торговал оружием в Формозе двадцать три года, пережил Чернуху, Восставших, три волны зачисток и два инфаркта. Его невозможно было впечатлить.

— Двухслойный композит, гвардейская маркировка, активная противоартсовая матрица с ресурсом... ну, я бы сказал, процентов семьдесят, — Лао Гэн вертел щит под настольной лампой, водя по поверхности лупой с подсветкой. Его голос — скрипучий, как несмазанная дверь, с тягучим чжунхуанским говорком, превращавшим каждую фразу в заунывную песню. — Трещина в покрытии, пулевое? — снижает цену. Но матрица цела. И маркировку я сведу.

Он посмотрел на Фэйл поверх лупы. Глаза маленькие, водянистые, цепкие.

— Восемнадцать тысяч.

— Тридцать, — сказала Фэйл ровно.

— Хе-е-е , — Лао Гэн издал звук, который мог быть смехом, кашлем или предсмертным хрипом. — Ты меня за дурака-то не держи, лисонька. Щит подержанный, с боевым повреждением, без документов, со сведённой маркировкой. Кто его купит за тридцать? Коллекционер?

— Тот, кому нужна рабочая противоартсовая матрица и кому плевать на царапину. В Формозе таких половина подземного рынка. Ты это знаешь лучше меня, Лао Гэн. Не трать моё время.

Торговля длилась семь минут. Лао Гэн торговался, как дышал машинально, по привычке, без злости. Фэйл торговалась, как убивала — терпеливо, методично, без эмоций.

Сошлись на двадцати четырёх тысячах.

Щит перекочевал под прилавок. Купюры — в карман Фэйл. Лао Гэн пересчитал, не глядя, одними пальцами.

Остальное пошло дешевле.

Слезоточивые гранаты — обе, «CR-7», лацийские — ушли за две тысячи пара. Лао Гэн крякнул одобрительно: «Хороший товар, боевая концентрация, на такие всегда спрос». Противогаз «Шмидт-Верке» — три тысячи; Лао Гэн снял фильтры, проверил клапаны, кивнул. Оставшиеся две светошумовые «Вектор М-40» — полторы за штуку. Одну Фэйл решила оставить себе, ведь как гласит правило, всегда оставляй одну гранату в запасе, это правило выживания, записанное кровью на стенах дюжины складов и переулков.

Автомат «Тип-76» — шесть тысяч; Лао Гэн покрутил его в руках с выражением деда, получившего подарок от нелюбимого внука: «Рабочая лошадка. Ни хороша, ни плоха. Шесть — потолок».

Пистолет «Берса» Бальди — полторы тысячи. «Дамская игрушка», — фыркнул Лао Гэн. Фэйл не стала спорить.

Итого — тридцать девять с половиной тысяч. Плюс то, что при ней: триста семьдесят четыре из конвертов, восемьсот из портмоне Вэя, три сотни с Арвеса, мелочь с часов Санктаса, которые она толкнула уличному скупщику по дороге за двести.

Четыреста четырнадцать тысяч пятьсот формозских долларов.

Фэйл вышла из подвала Лао Гэна на ночную улицу, и цифра гудела в голове, как движок бронефургона, тяжёлая, ровная, надёжная. Два семестра и кусок третьего, но... Но ещё нужно оставить себе на жизнь, отложить на чёрный день и рабочие моменты, а также заплатить за страховой счёт на случай если с ней что-то произойдет. Если завтра пуля, которая чиркнула по уху, пройдёт на три сантиметра ниже? Если щит не треснет, а выдержит? Если наёмник не выйдет покурить, а останется в каюте с винтовкой?

Если Серафина Челлини умрёт — что будет с Бьянкой?

Мысль была старая, привычная, рабочая. Не паника — расчёт. Та же бухгалтерия, что и у Бальди, только в графе расходы — не деньги семьи Скарпетта, а единственная жизнь рыжей Вульпо с чёрной рукой.

Страховая контора «Линьхай Ассеншн» располагалась на четвёртом этаже офисного здания в деловом квартале Формозы — легальной Формозы, с мраморными полами, кондиционированным воздухом и секретаршами в белых блузках. Фэйл пришла сюда два года назад по наводке одной старой и надёжной знакомой: Маринетт, бывшей полонской монахини, ставшей финансовым консультантом для тех, чьи доходы не попадали в налоговые декларации. Маринетт знала всех. Маринетт знала всё. И Маринетт не задавала вопросов — за пятнадцать процентов комиссии.

Страховой агент — молодая Лупо с аккуратным хвостом и профессиональной улыбкой, отработанной до автоматизма — встретила Фэйл в переговорной комнате. На визитке значилось: Цинь Юйлань, старший консультант по индивидуальному страхованию.

Фэйл представилась как Мэйлинь Цзянь. Торговый представитель. Частые командировки. Опасные регионы. Единственный ребёнок — дочь, семь лет, пансионат в Альбионе.

— Я бы хотела оплатить полис страхования жизни, — сказала она голосом, в котором не было ни грамма катанского — чистый, деловой формозский, с лёгкой усталостью работающей матери-одиночки. — Выгодоприобретатель — моя дочь.

Цинь Юйлань защёлкала по клавишам терминала. Профессиональная улыбка не дрогнула, но её быстрые глаза скользнули по Фэйл, зацепившись за перчатку на левой руке. На долю секунды. Не больше.

— Разумеется, госпожа Цзянь. Могу я уточнить — ваш возраст, состояние здоровья? Есть ли хронические заболевания?

Фэйл улыбнулась — мягко, устало .

— Я инфицирована. Ламорта. Средняя стадия.

Пауза. Профессиональная улыбка Цинь Юйлань не погасла, но изменилась — стала тоньше, осторожнее, как улыбка человека, который только что наступил на что-то подозрительно мягкое.

— Я... понимаю, госпожа Цзянь. К сожалению, стандартные полисы нашей компании имеют определённые ограничения для клиентов с... подтверждённым диагнозом. Страховая премия в таких случаях существенно увеличивается, и...

—Я это и так знаю. Сколько.

Цинь Юйлань поколдовала над терминалом ещё минуту. Цифры на экране перестраивались, как карточный домик, — и итоговая сумма, которую она развернула к Фэйл, была ожидаемо болезненной.

– С вас сто двенадцать тысяч формозских долларов. Будете оплачивать наличными или переводом?

– Наличными.

Цинь Юйлань не моргнула. В Формозе наличные — не вопрос. Наличные — ответ.

Фэйл отсчитала сто двенадцать тысяч. Купюра за купюрой. Ровные, хрустящие стопки на стеклянном столе переговорной. Цинь Юйлань пересчитала дважды. Выдала квитанцию, и — чуть помедлив — визитку.

— Если вам понадобится... что-либо ещё, госпожа Цзянь. Наша компания предоставляет широкий спектр...

— Спасибо, — сказала Фэйл и забрала квитанцию.

На улице была Формоза. Огни, шум, запах жареных каштанов с уличного лотка. Фэйл стояла у входа в офисное здание и смотрела в ночное небо — чёрное, безоблачное, с крошечными звёздами, которые Формоза почти, но не совсем, задавила своим неоном.

Триста две тысячи пятьсот формозских долларов осталось в карманах и конвертах. Минус следующий семестр — сто восемьдесят семь. Остаётся — сто пятнадцать с хвостиком. Подушка. Не очень толстая и которая в любой момент может очень быстро растаять, но всё же подушка.

Но если завтра — пуля, яд, клинок, или просто невезение — Бьянка получит деньги на обучение. Каждый семестр до совершеннолетия, каждый учитель, каждая золотая звёздочка — будут оплачены. Без мамы. Но оплачены.

Фэйл убрала квитанцию во внутренний карман куртки. Рядом с коммуникатором. Рядом с рисунком лисы в голубом платье.

Живот заурчал. Фэйл посмотрела на лоток с каштанами. Посмотрела на часы — половина одиннадцатого.

Каштаны оказались хорошими.

Фэйл стояла у лотка — старик-Лунг с обожжёнными пальцами и беззубой улыбкой насыпал ей бумажный кулёк за пятнадцать долларов — и ела, обжигаясь, перекатывая горячую мякоть во рту, чувствуя, как простое, тупое удовольствие от горячей еды расползается по телу, будто первая затяжка после долгого дня. Каштаны — сладковатые, с дымком, с привкусом карамелизированного сахара, которым старик обсыпал жаровню. Дёшево. Вкусно. И мало.

Через два квартала — забегаловка. Вывеска на формозском и нихонском: «У Толстой Ван». Пластиковые столы, пар из кухни, запах чеснока и кунжутного масла, от которого слюнные железы выкручивались в узел. Фэйл нырнула внутрь.

Зал был полон. Грузчики с ночной смены, таксисты, пара подозрительных типов в углу, которые нарочито не смотрели друг на друга. Обычная ночь. Фэйл села в углу, спиной к стене и заказала: острую лапшу с уткой, жареные пельмени с креветкой, чайник зелёного чая, варёное яйцо. Сто тридцать долларов. Мелочь. Но живот, который последние сутки получал только кофе из автомата и адреналин, принял еду с благодарностью хирургического пациента, которому наконец дали морфин.

Она ела медленно. Не потому что смаковала — потому что думала.

Пистолет.

Артс — это хорошо. Артс — это она. Но он не пробивает щит. Он бесполезен против оператора в полном противоартсовом снаряжении. Он не работает, когда ты без сознания, когда тебя глушат электромагнитным импульсом, когда между тобой и целью двадцать метров чистого пространства и пара секунд до выстрела. Артс — инструмент. Хороший. Но не единственный. Конечно, за два года что она находилась в Формозе он был ей не нужен, Жаба в основном давал всякую мелкую, не пыльную работу и огнестрел ей особо и не был нужен, но после работы на Скарпетта можно сказать она перешла в новую лигу в этом городе возможностей, а это значит более опасная работа и весомые выплаты.

И теперь ей нужен пистолет. Тихий. С глушителем, вшитым в конструкцию, не прикрученным на резьбу, как у любительских поделок из Кажемира, а интегрированным — чтобы звук выстрела тонул в городском шуме, как камешек в реке. Компактный. Надёжный. Такой, чтобы можно было работать в помещении и не оглохнуть от собственного калибра.

Кто может такой достать? Лао Гэн? Нет. Лао Гэн — перекупщик. У него — то, что принесли. Массовый сегмент. Автоматы для банд, дробовики для караванщиков, пистолетики для нервных жён. Ей нужен специалист.

Фэйл допила чай. Оставила сто пятьдесят на столе — двадцатка чаевых, Толстая Ван готовила честно, а честность в этом городе стоило поощрять — и вышла на улицу.

Коммуникатор. Три гудка. Щелчок.

— Ква-а-а-а...

Голос Жабы — влажный, булькающий, словно его обладатель говорил из-под воды. Буфовский информатор не утруждал себя приветствиями.

— Жа-а-аба не спит. Он ра-а-аботает. Он всегда работает. Что хочет лисичка?

— Два вопроса, — сказала Фэйл, прижав коммуникатор к уху и свернув в переулок, подальше от уличного шума. Стена — кирпичная, мокрая от конденсата. Под ногами — лужа с масляной плёнкой. — Первый: мне нужен оружейник. Не барахольщик — мастер. Кто-то, кто делает или достаёт штучный товар.

Пауза. Бульканье. Звук, похожий на то, как кто-то почесал очень мокрый подбородок.

— Штучный... шту-у-учный... Есть одна. Рахель. Авис. Перьями страшнее, чем характером, а хара-а-актер — хуже крокодила. Бывший инженер-оружейник одного колумбийского подрядчика. Ушла на вольные хлеба после того, как подрядчик не вернулся из командировки. Работает из мастерской в Тринадцатом блоке, Что в южной промзоне. Делает вещи. Хорошие вещи. Дорогие вещи.

— Сколько?

— Я не знаю цен Рахели. Могу лишь сказать что дёшево у неё никогда не бывает. За наводку ты мне ничего не должна. Лисичка ведь помнит, что Жаба ей должен. Я тоже это помню. Это в счёт долга.

— Это пойдет лишь в половину долга, — поправила Фэйл. — Второй вопрос. Работа. Что есть на примете не сильно напряжное?

Долгое бульканье. Фэйл могла предствить, как Жаба сидит в своей норе — какой-нибудь заплесневелой комнате где-то в трущобах верхних уровней — окружённый экранами и терминалами, листая заказы, как другие листают меню ресторана.

— Есть... кое-что. Свеженькое. Пришло пару часов назад. Не кровь — логистика. Хотя... граница в этом деле несколько размыта.

— Говори.

— Клиент — анонимный. Подтверждённый через три слоя, Жаба проверил, деньги настоящие, авансовый депозит внесён. Задача: изъять партию медикаментов — препараты от Ламорты, экспериментальные, очень дорогие — из транспортного конвоя, который завтра днём пойдёт из фармацевтического склада «Цзиньтай Фарма» в порт для отправки в Алманию. Конвой — два фургона, охрана — частная, компания «Хуншань Протекшн», четыре-шесть человек, лёгкое вооружение, без тяжёлой брони. Маршрут пройдёт через промзону Шестого района — есть окно в восемь минут, где конвой будет вне зоны видеонаблюдения.

— Оплата?

— Двести тысяч за партию. Сто — аванс, сто — при передаче товара в точку сброса. Заказчик хочет чтобы все прошло тихо: ему не нужны трупы. Фургон угнать, водителя высадить, охрану нейтрализовать. Убийства — не нежелательны, но и не запрещены. Главное — груз и отсутствие следов, ведущих к заказчику.

Двести тысяч. Дневная работа. Перехват конвоя — не ликвидация; меньше грязи, меньше улик, меньше шансов проснуться с наёмниками под кроватью. Но, но. Шесть охранников, дневной свет, улицы, камеры. Нужна подготовка. Нужен транспорт. Нужна информация о маршруте.

Нужен пистолет.

— Скинь мне маршрут, расписание, данные на «Хуншань» — сказала Фэйл. — И контакт Рахели. Я возьму заказ.

— Жаба скинет. Жаба всё-ё-ё скинет. Лисичка — хороший клиент. Жаба любит хороших клиентов. Они живу-у-ут дольше.

Щелчок. Тишина. Через секунду — вибрация коммуникатора: координаты мастерской Рахели, файл с предварительными данными по конвою, и — маленький зелёный значок квакающей лягушки, который Жаба ставил вместо подписи.

* * *

Тринадцатый блок южной промзоны пах машинным маслом, ржавчиной и безнадёжностью. Лабиринт железных ангаров, гаражных боксов и контейнерных конструкций, сваренных друг с другом в архитектурный кошмар. Здесь не было неоновых вывесок — только номера на стенах, нанесённые трафаретом, и редкие тусклые лампы над входами.

Бокс 13-47. Железная дверь, обшитая изнутри чем-то, что глушило звук. Кнопка интеркома — старая, пластиковая, жёлтая от времени.

Фэйл нажала.

Треск. Женский голос — хриплый, раздражённый, с характерным колумбийским рокотом на согласных, будто каждое слово перекатывалось через камни горной реки:

— ¿Quién carajo... Кто, мать вашу, звонит в полночь?

— Клиентка, — сказала Фэйл по-формозски. — От Жабы.

Пауза. Фэйл слышала за дверью приглушённый лязг. Потом — шаги. Тяжёлые.

Дверь открылась.

Рахель оказалась большой. Не в смысле толстой, а крупной: широкоплечая Авис с тёмно-серым оперением, коротко стриженным на висках и взъерошенным на макушке, с мощными руками, покрытыми мозолями и следами химических ожогов. На ней — засаленный фартук поверх майки без рукавов, защитные очки, сдвинутые на лоб, и выражение лица, которое говорило: «У тебя тридцать секунд, прежде чем я закрою дверь и вернусь к работе».

За её спиной — мастерская. Верстаки, станки, вытяжки, стеллажи с деталями, разложенными с хирургической аккуратностью. На центральном верстаке — разобранная снайперская винтовка, каждая деталь — в отдельном лотке, как органы на прозекторском столе.

— Заходи, — буркнула Рахель, развернувшись спиной, — и закрой за собой.

Фэйл зашла. Дверь за ней закрылась с глухим хлопком. Звукоизоляция. Серьёзная.

— Жаба сказал, ты делаешь штучные вещи, — начала Фэйл.

— Жаба слишком много говорит, — Рахель села на табурет у верстака, скрестила руки. Глаза — жёлтые, хищные, с вертикальными зрачками, нетипичными для Ависов, возможно — след от Ламорты, хотя Фэйл не стала спрашивать. — Что нужно?

— Пистолет. Компактный. Интегрированный глушитель, не накрученная насадка, а вшитый в конструкцию. Калибр — девять или десять миллиметров. Надёжный в грязи, в воде, после падения с высоты. Магазин — минимум двенадцать.

Рахель смотрела на неё. Молча. Оценивающе. Так механик смотрит на двигатель, прислушиваясь к стуку, — не к словам, а к тому, что за словами.

— Интегрированный глушитель — значит, удлинённый ствол. Значит, не «компактный» в обычном смысле. Но укороченный, с внутренней камерой расширения... Есть у меня одна модель. Собственная разработка.

Она встала, подошла к стеллажу, отпёрла металлический ящик кодовым замком. Достала — бережно, двумя руками — нечто, завёрнутое в промасленную ткань.

Развернула.

Пистолет. Чёрный, матовый, с характерным утолщением ствола — глушитель был частью корпуса, неотделимой, как кость от тела. Рукоять — текстурированная, под маленькую или среднюю руку. Затвор — гладкий, без лишних деталей. На стволе — едва заметная гравировка: маленькая птица в полёте.

— «Силенсио», — сказала Рахель с интонацией матери, представляющей ребёнка. — Калибр девять миллиметров. Двенадцать патронов в магазине плюс один в стволе. Интегрированный многокамерный глушитель — громкость около ста десяти децибел с дозвуковым патроном. Ход затвора — мягкий, для работы в помещении. Отдача минимальная. Рабочая точность до пятидесяти метров, дальше — как повезёт, но тебе дальше и не нужно.

Она положила пистолет на верстак перед Фэйл.

— Возьми в руку.

Фэйл взяла. Вес — правильный: достаточно тяжёлый, чтобы чувствовать вещь и достаточно лёгкий, чтобы не уставать. Рукоять легла в ладонь, как будто была отлита по мерке. Палец нашёл спусковой крючок — ход короткий, чёткий.

— Сколько?

Рахель села обратно на табурет. Скрестила руки.

— Сорок пять тысяч. За пистолет, две обоймы дозвуковых, набор для чистки и кобуру скрытого ношения. Ручная работа. Нигде не зарегистрирован. Серийного номера нет и никогда не было.

Сорок пять тысяч. Серьёзные деньги за пистолет. Но это серьёзный пистолет. Инструмент, который может спасти жизнь, когда Артс бессилен.

Фэйл положила оружие на верстак. Посмотрела на Рахель.

— Тридцать восемь, — сказала она.

Рахель фыркнула — перья на висках встопоршились.

— Cuarenta y cinco. Это не барахолка, лиса. Это мастерская. Я не торгуюсь.

— Все торгуются , — Фэйл чуть наклонила голову. — Сорок. И я вернусь.

Жёлтые глаза сузились. Пауза длилась четыре секунды.

— Сорок два. И ты вернёшься.

— Сорок одна. И я расскажу нужным людям, что Рахель делает вещи, за которые стоит платить.

Рахель смотрела на неё ещё три секунды. Потом хмыкнула. Коротко. Почти одобрительно.

— Сорок одна. Забирай.

Фэйл вышла из мастерской в час ночи с «Силенсио» в кобуре скрытого ношения под курткой — слева, под мышкой, чуть выше пояса, — двумя снаряжёнными магазинами дозвуковых в кармане куртки и лёгким, хищным чувством завершённости, как будто недостающий зуб наконец встал на место.

На коммуникаторе — файл от Жабы. Маршрут конвоя «Цзиньтай Фарма». Схема. Расписание. Окно — завтра, четырнадцать двадцать, промзона Шестого района, участок между складским комплексом и эстакадой, восемь минут без камер.

Фэйл стояла в тёмном переулке Тринадцатого блока, листая файл. Два фургона. Четыре-шесть охранников.

Лёгкое вооружение. Дневной свет. Городская среда.

Одна Вульпо. Один «Силенсио». Один Артс. Одна светошумовая граната.

Она закрыла файл. Посмотрела на часы — час двенадцать.

Из кармана вибрировал коммуникатор — не Жаба, не Маттео. Пуш-уведомление от пансионата «Сент-Элоиз»:

«Уважаемая госпожа Челлини, напоминаем, что через три дня состоится ежегодный День открытых дверей. Ваше присутствие будет для Бьянки лучшим подарком. С уважением, администрация».

Три дня. Альбион. Бьянка.

Фэйл убрала коммуникатор. Провела пальцем по рукояти «Силенсио» через ткань куртки.

Нужно успеть.

Глава 6

Ночная Формоза — другой зверь. Днём она суетливая, шумная, набитая людьми, как вагон метро в час пик. Ночная же, это охотник. Она тише, злее. Тени длиннее, переулки глубже, и каждый встречный смотрит на тебя так, будто прикидывает, сколько ты стоишь — живая и по частям.

Фэйл поймала такси на перекрёстке у промзоны — жёлтый, мятый седан с водителем-Лепорисом, который не задал ни одного вопроса, когда пассажирка с капюшоном попросила высадить её «у поворота на Шестой район, где склады». Двести долларов. Чаевых не было. Водитель не обиделся — в Формозе ночные пассажиры, которые не пачкают сиденья кровью, уже считались хорошими.

Шестой район промзоны начинался за эстакадой Южной кольцевой — бетонной артерии, по которой днём грохотали фуры, а ночью изредка проносились полицейские патрули с выключенными мигалками. Под эстакадой — ничейная земля: полоса щебня, бетонных опор, битого стекла и мусора, где ночевали бездомные и крысы делили территорию с бродячими кошками. За ней находился складской комплекс: ряды одинаковых серых зданий с номерами на стенах, разделённых широкими подъездными дорогами для грузовиков.

Фэйл вышла из такси за два квартала до цели. Пешком — всегда пешком на последнем участке. Никаких свидетелей в точке. Никаких камер, записывающих номер такси. Базовая гигиена.

Она шла по тротуару — пустому, разбитому, освещённому через каждые пятьдесят метров тусклым фонарём и читала файл Жабы на ходу, проглатывая информацию, как та утка в лапше которую она недавно съела — быстро, не жуя, переваривая на ходу.

Маршрут конвоя: склад «Цзиньтай Фарма» (Промзона-8, сектор В) Южная кольцевая съезд на Шестой район внутренняя дорога через складской комплекс выезд на портовую магистраль и терминал 4. Два фургона, белые, маркировка «Цзиньтай», стандартные рефрижераторные — температурный контроль для медикаментов. Головной фургон — груз. Замыкающий — охрана и резерв. «Хуншань Протекшн» — четыре-шесть человек, лёгкое вооружение, бронежилеты второго класса, без тяжёлой техники, без бронемашин. Водители — гражданские, контрактные, не бойцы.

Окно: 14:20–14:28. Участок внутренней дороги между складами 6-12 и 6-18 — четыреста метров прямой, ограниченной бетонными стенами складов с обеих сторон дороги. Камеры наблюдения на этом участке отключены. Не сломаны, не заклеены — именно отключены. Жаба приписал внизу файла: «Камеры принадлежат «Лунцзинь Секьюрити». Их техник друг друга Жабы. Техобслуживание — с 14:00 до 15:00. Совпадение? Ква-а-а.»

Восемь минут без глаз. Четыреста метров коридора между стенами. Два фургона. Четыре-шесть стволов.

Фэйл закрыла файл и подняла голову. Она стояла на углу. Перед ней — тот самый участок. Днём здесь будет шумно: грузовики, погрузчики, рабочие. Но сейчас два часа ночи, склады спали, и дорога между ними лежала перед Фэйл, как разрезанная вена, — прямая, узкая, пустая.

Четыреста метров. Ширина — метров двенадцать, может четырнадцать. Достаточно для двух фургонов бок о бок, но конвой пойдёт колонной — один за другим. Стены складов — бетон, гладкий, высотой в три этажа. Ни окон, ни дверей на этом участке — только вентиляционные решётки наверху и пожарные лестницы на торцах зданий. Асфальт потрескавшийся, с выбоинами, с лужами от конденсата с труб.

Фэйл пошла медленно. Считая.

Вход — с севера, со стороны эстакады. Выход — на юг, к портовой магистрали. Конвой войдёт с севера, пройдёт всю длину, выйдет на юг. Если перекрыть выход — им некуда деться. Четыреста метров задним ходом по узкой дороге под огнём? Ни один водитель не справится. Развернуться — негде: ширины хватит впритык, и то если повезёт.

Она дошла до середины участка и остановилась. Огляделась. Слева — стена склада 6-14. Пожарная лестница — на торце, метрах в тридцати за ней. Вентиляционная решётка — высоко, под самой крышей, не достать без снаряжения. Но на уровне второго этажа — трещина. Нет — не трещина. Технический люк. Маленький, квадратный, утопленный в стену, с ржавой рамой. Фэйл подошла ближе, посветила фонарём. Замок — навесной, старый, дужка ржавая. Один удар и он откроется. За люком — скорее всего, техническое помещение или коридор между секциями склада. Высота — метра три над землёй. Позиция. Не снайперская, для снайпера нужна крыша, а крыша — это силуэт на фоне неба, — но рабочая.

Можно сидеть внутри, наблюдать через щель, выйти в нужный момент.

Она пошла дальше. Южный конец — выезд на портовую магистраль. Здесь уже могут возникнуть проблемы. Выезд широкий, открытый. Фэйл присела на корточки, рассматривая разметку. Два бетонных столбика по краям — декоративных, от грузовиков не спасут. Но рядом есть строительный мусор: бетонные блоки, металлические балки, поддоны с кирпичом, затянутые плёнкой. Кто-то ремонтировал подъезд к складу 6-18 и бросил материалы. Если случайно выкатить пару блоков на дорогу перед проездом конвоя...

Нет. Слишком заметно. Днём здесь будут люди. Рабочие увидят, уберут, вызовут охрану.

Фэйл прикусила губу. Обошла строительный мусор. За ним — ещё кое-что. Старый мусоровоз. Ржавый, без номеров, без колёс — стоял на кирпичах, как памятник самому себе. Кто-то давно бросил его здесь, и он врос в ландшафт, стал частью пейзажа, невидимой тенью промзоны.

Если загнать его на дорогу... Нет колёс. Нужен погрузчик или... стяжки. Нет. Глупость. Фэйл тряхнула головой.

Она вернулась к северному входу. Здесь открывалась уже другая картина. Дорога выходила из-под эстакады, делая лёгкий поворот. Водитель на повороте замедлится. Не остановится, но скинет скорость. Если что-то заставит его затормозить на повороте — головной фургон встанет, замыкающий упрётся ему в зад, и оба окажутся в коридоре, зажатые стенами, без пространства для манёвра.

Что заставит водителя затормозить?

Фэйл посмотрела на асфальт. Выбоины. Лужи. Одна — большая, метра два в диаметре, прямо на повороте. Глубокая ли? Она подошла, присела. Подсветила фонарём. Край лужи — рваный, асфальт провалился. Глубина — сантиметров двадцать. Не яма, скорее воронка воронка. Водитель объедет. Если не заметит и проедет, то подвеска выдержит.

Но если углубить...

Фэйл выпрямилась. Провела ладонью по левой руке — чёрные кристаллы под перчаткой отозвались тёплым, голодным гудением. Её Артс разлагал органику — плоть, кровь, дерево. Но он работал и с некоторыми неорганическими материалами, если в них была хоть доля влаги, хоть намёк на биологический компонент. Асфальт — это нефтяные смолы, песок, щебень. Нефть является органикой. Древняя, мёртвая, спрессованная миллионами лет, но органика.

Фэйл опустилась на колено у края лужи. Сняла перчатку с левой руки. Чёрная рука — бугристая, покрытая каменистыми наростами, с проступающими сквозь кожу прожилками, коснулась мокрого асфальта.

Тихий хруст. Запах — сладковатый, тошнотворный, как от горящего мазута, смешанного с тухлятиной. Асфальт под её пальцами потемнел, пошёл трещинами, вспучился и осел, превращаясь в рыхлую, вязкую кашу.

Фэйл водила рукой медленно, расширяя область поражения, углубляя яму. Тридцать секунд. Минута. Лужа стала ямой в полметра глубиной, метра три в диаметре, с рваными краями, заполненной чёрной жижей, которая выглядела как обычная дождевая вода поверх обычной ямы в обычном разбитом асфальте.

Фургон, влетевший в это на повороте, не перевернётся. Но провалится передним колесом, клюнет носом и встанет. Водитель выругается, вылезет осмотреть, или не вылезет и попробует выехать, буксуя и матерясь. В любом

случае машина остановится. Пять-десять секунд задержки. Замыкающий фургон упрётся в головной.

И оба — в коридоре.

Фэйл натянула перчатку. Встала. Осмотрела яму критически. Днём, при свете, заметна ли она? Лужа как лужа. Тёмная вода в выбоине. В промзоне таких луж десятки. Водитель не станет объезжать лужу. Не на конвойной скорости, не на повороте.

Хорошо.

Она двинулась обратно по коридору, теперь уже размечая его в голове. Яма — на входе, у поворота.

Технический люк в стене 6-14 — позиция, в ста пятидесяти метрах от ямы. Прямая видимость. Расстояние для стрельбы из «Силенсио» великовато, пятьдесят метров — рабочий предел, но ей и не нужно стрелять из люка. Люк это точка наблюдения и укрытия. Когда конвой встанет нужно будет спуститься и работать на дистанции.

Но она одна. Против четырёх-шести. На открытом пространстве. Днём.

Фэйл остановилась у пожарной лестницы склада 6-14. Металлической, ржавой, но крепкой, которая ведёт на крышу. С крыши открывается обзор всего коридора. И путь отхода. Крыши складов в промзоне — сплошная плоскость, перепрыгнуть с одного на другой можно даже без разбега. Три-четыре крыши — и ты на другой улице, в другом секторе, невидимая.

Она поднялась. Лестница скрипела, но держала. На крыше — плоский гудрон, вентиляционные короба, антенны. Фэйл прошла до края и посмотрела вниз. Коридор лежал перед ней, как на ладони. Яма видна, но едва: тёмное пятно у поворота. Технический люк — прямо под ней, тремя метрами ниже. Южный выход вдалеке, открытый, с мусоровозом и строительным хламом.

Ветер слабый, с востока. Днём будет сильнее, промзона продувается насквозь. Это важно: ветер несёт запах . Если она применит Артс — зловоние разнесёт по всему кварталу. Рабочие почуют. Могут вызвать кого-то.

Значит нужно действовать быстро. Артс только по необходимости. «Силенсио» — основной инструмент. Светошумовая — козырь . Стяжки — для водителей, если останутся живы.

Фэйл села на край крыши, свесив ноги. Формоза мерцала вокруг — бесконечная и равнодушная, жующая людей и выплёвывающая кости. Где-то там, в нескольких тысячах километров, спала Бьянка — свернувшись калачиком в кроватке с бортиками, обнимая плюшевого медведя, которого мама привезла из «командировки в Нихон». Через три дня — День открытых дверей. Бьянка нарисует маме ещё один рисунок. Мама улыбнётся. Мама пахнет жасмином. Мама — логистический директор.

Но пока она сидит на крыше склада в два часа ночи и планирует ограбление фармацевтического конвоя.

Фэйл достала коммуникатор. Открыла файл Жабы. Перечитала ещё раз — медленно, запоминая каждую деталь, каждый поворот, каждую минуту расписания. Потом закрыла. Открыла контакт Жабы. Набрала сообщение:

«Подтверждаю заказ. Аванс — на обычный канал. Мне нужна дополнительная информация: точный состав охраны, вооружение, позиции в фургонах, частота связи с диспетчером «Хуншань». И есть ли у «Цзиньтай» GPS-трекер на фургонах. Цена за инфу — отдельно или в счёт долга.»

Отправила.

Через тридцать секунд — ответ. Зелёная лягушка.

«Аванс — утром, как проснутся люди заказчика. Инфу по «Хуншань» — достану к десяти утра, бесплатно, в счёт долга. GPS — почти наверняка да, все конвойные фургоны «Цзиньтай» на трекерах. Жаба узнает частоту. Спи, лисичка. Завтра — рабо-о-очий день.»

Фэйл убрала коммуникатор. Встала. Отряхнула штаны от гудронной крошки.

Она спустилась по пожарной лестнице, прошла мимо ямы, своей ямы и двинулась к эстакаде. Такси ловить не стала — прошла два квартала пешком, затем села в ночной автобус. В автобусе — три человека: пьяный Лунг, спящий у окна; уставшая медсестра-Фелид, читающая что-то на планшете; и мрачный Авис в рабочем комбинезоне, уставившийся в пустоту. Никто не посмотрел на Фэйл. Серая мышь в серой толпе.

В отель она вернулась в три часа. Душ — горячий, долгий, до красноты кожи вокруг чёрных наростов. Зубы. Крем для рук, точнее правой руки; левая давно не нуждалась ни в чём, кроме перчатки. Кровать — жёсткая, гостиничная, но горизонтальная, и это было всё, что имело значение.

Перед сном — список . Мысленный, чёткий, как строчки в бухгалтерской книге Бальди.

Утро: получить аванс — 100 000. Получить данные от Жабы по охране и трекерам. Решить проблему с GPS, если фургоны на трекерах, их нужно глушить или снимать до того, как «Цзиньтай» поднимет тревогу. Нужно средство блокировки — купить, украсть, попросить у Рахели. Решить вопрос с южным выходом коридора — нужна преграда, которая появится в нужный момент и исчезнет после. Продумать нейтрализацию охраны: четыре-шесть человек, бронежилеты второго класса, лёгкое оружие. Калибр. «Силенсио» девять миллиметров, пули дозвуковые, они не пробьют второй класс брони. Значит — голова, шея, конечности. Или — не стрелять. Светошумовая, Артс, стяжки. Заказчик сказал: убийства не обязательны. Но и не запрещены.

Фэйл закрыла глаза.

На внутренней стороне век — коридор между складами. Яма на повороте. Фургон, клюющий носом. Дверь замыкающего открывается. Охранники выпрыгивают, озираются. «Силенсио» — тихий шёпот в дневном шуме промзоны.

Она уснула с пистолетом под подушкой и рисунком дочери на экране коммуникатора.

* * *

Будильник сработал в семь тридцать — жёсткий, армейский сигнал, который Фэйл ставила на все устройства. Не мелодия, не птички — скрежет, от которого невозможно не проснуться.

Она открыла глаза. Потолок — белый, с трещиной в углу. Отель. Формоза. Конвой через шесть с половиной часов.

Тело отозвалось привычной ревизией: спина — ноет, наросты на лопатке давят тупо и настойчиво, как камень в ботинке; левая рука — тёплая, пульсирует, наросты гудят утренним фоном; ноги — в порядке; голова ясная. Четыре часа сна. Для Серафины Челлини — роскошь.

Душ. Сначала холодный, чтобы запустить кровообращение, потом горячий, до пара. Перчатка на левую руку. Водолазка. Куртка. Пистолет — в набедренную кобуру, под полу куртки. Светошумовая — во внутренний карман, завёрнутая в носок, чтобы не брякала. Стяжки в карго-карман на бедре. Фонарь туда же. Золотая запонка в нагрудный карман, где лежали квитанция и рисунок.

Деньги. Фэйл пересчитала — быстро, пальцами, не глядя. Двести шестьдесят одна тысяча пятьсот. Отложила пять тысяч в отдельный конверт, дневные расходы. Остальное в сумку, сумку в сейф, код — день рождения Бьянки задом наперёд.

Коммуникатор.

Два сообщения.

Первое — Жаба. Временная метка: 06:47.

«Доброе утречко, лисичка! Аванс — на точке у Южного рынка, ячейка 14, код 7718. Забери до девяти, потом код сменят. Данные по «Хуншань» — к десяти, как обещал. Жаба не врёт. Жаба ква-а-алифицированный.»

Второе — от Бьянки. Голосовое. Временная метка: 22:14 по альбионскому.

Фэйл нажала «воспроизвести» и села на край кровати.

«Мамочка! Мы сегодня делали модель корабля из картона! У меня получился самый большой! Мисс Хартли сказала, что у меня талант к... к инже... инжене... короче, к построению вещей! А ещё Тимми опять дёргал Софи за хвост, и она его укусила, и его отправили к директору, и было очень смешно! Мамочка, ты приедешь на День открытых дверей? Ты обещала! Я тебе покажу мой корабль! Он называется... — пауза, шуршание — ...«Серафина»! Как твоё имя! Потому что ты самая красивая!Люблю-люблю-люблю! Спокойной ночи!»

Тишина.

Фэйл сидела неподвижно. Коммуникатор лежал на ладони — маленький, тёплый, светящийся. Экран показывал аватарку Бьянки — фотография: рыжая девочка с веснушками и обычными ушками, в школьной форме, с криво повязанным галстуком, улыбающаяся так широко, что видно было отсутствие переднего зуба.

«Серафина» .

Она назвала корабль «Серафина».

Фэйл втянула воздух сквозь зубы. Медленно выдохнула. Набрала ответ — текстовый, голосовое сейчас записывать нельзя, голос не тот:

«Принцесса моя, какая ты умница! Конечно, приеду. Мама всегда держит обещания. Покажешь мне свой корабль, и мы вместе сфотографируемся с ним. Целую носик. Мама.»

Отправила.

Убрала коммуникатор. Встала. Лицо переключилось. Мать исчезла. Осталась Фэйл.

Южный рынок в восемь утра — это муравейник. Продавцы раскладывают товар, покупатели толкаются у прилавков с рыбой и зеленью, дети орут, собаки лают, и в этом хаосе можно незаметно подойти к стене камер хранения, набрать код и забрать конверт, и никто не обратит внимания.

Ячейка 14. Код 7718. Щелчок.

Конверт был толстый, плотный, перетянутый резинкой. Фэйл не стала пересчитывать на месте — сунула в сумку, закрыла ячейку, ушла. На ходу — провела пальцем по краю пачки. Сотенные купюры. Тысяча штук. Сто тысяч.

Триста шестьдесят одна тысяча пятьсот. Теперь можно навестить Рахель.

Фэйл нажала на кнопку интерном и стала ждать. Через несколько минут дверь открылась.

Рахель выглядела так, будто не спала — опять. Её серые волосы были растрепаны, глаза слегка безумны от недосыпа и кофеина. На шее висели очки-лупы.

— О, — сказала Рахель голосом, хриплым от курения и бессонницы, с колумбийским акцентом. — Моя любимая клиентка. Заходи-заходи. Вытирай ноги, не наступи на дрон, он почти готов. Чай? Кофе? Паяльная кислота?

— Дело, — сказала Фэйл, перешагивая через разобранный коптер на полу.

— Дело — это моё второе имя. Садись.

— Мне нужна глушилка GPS. Портативная. Радиус — метров пятьдесят, лучше сто. Включение по кнопке, работа минимум двадцать минут. И нужна сегодня.

Рахель надела очки-лупы на нос и посмотрела на Фэйл поверх них — жест, который делал её похожей на профессора, только профессора, который мог собрать бомбу из тостера.

— GPS-глушилка. Портативная. На двадцать минут. Сегодня , — повторила она, загибая пальцы. — Ты хочешь,

чтобы я родила тебе ребёнка тоже сегодня, или это может подождать до вторника?

— Сколько.

Рахель откинулась на стуле — он скрипнул протестующе — и уставилась в потолок, шевеля губами. Пальцы — длинные, тонкие, с обгрызенными ногтями — забарабанили по столу.

— У меня есть... основа. Широкополосный передатчик, конфискованный у одного нехорошего человека, который пытался глушить полицейские частоты и глушил вместо этого своё будущее. Частотный диапазон — L1, L2, ГЛОНАСС-аналоги, коммерческие трекеры. Мощность — достаточная . Но он не портативный. Он размером с... — она обвела руками пространство, — ...вот с эту коробку. И батареи нет — работает от сети.

— Мне нужно портативное.

— Я знаю, что тебе нужно портативное. Дай договорить, лисонька, дай договорить. — Рахель вскочила и метнулась к стеллажу у стены, перебирая коробки с маркировкой, написанной маркером на малярном скотче. — Если я сниму усилитель с основного модуля... присобачу батарейный блок от полевой рации «Тип-19»... и урежу мощность до минимально рабочей... радиус упадёт до тридцати-сорока метров, но для точечной работы — хватит. Двадцать минут автономной работы — реально , если не жадничать с мощностью. Корпус — напечатаю, у меня формовщик. Кнопка, индикатор, ремешок, этого хватит.

Она выудила из коробки плату, покрутила в руках, хмыкнула.

— Четыре часа работы. Плюс материалы. Плюс моя бессонная ночь, за которую мне никто не платит. Плюс риск, что клиентка использует мою прекрасную глушилку для чего-то, о чём я не хочу знать.

— Сколько, Рахель.

Она повернулась с широкой улыбкой.

— Пятнадцать тысяч.

— Десять.

— Двенадцать, и ты никогда, никогда не расскажешь, откуда это взялось.

— Двенадцать. По готовности. Я зайду в полдень.

— В час. Мне нужно поесть, а то я умру, и кто тогда будет делать тебе игрушки?

Фэйл встала. Протянула пять тысяч аванса. Рахель взяла, не считая — пересчитала потом, когда гостья уже выходила, на слух, по шелесту.

— Эй, лисичка, — окликнула Рахель уже в дверях. Фэйл обернулась. — Будь осторожна с тем, что глушишь. Некоторые трекеры при потере сигнала отправляют тревожный пинг. Последние зафиксированные координаты — и всё. Если диспетчер не дурак, он поймёт, что глушат, и отправит группу реагирования к последней точке. У тебя будет окно минут пять-семь, пока они разберутся. Потом это будет уже не моя проблема.

Фэйл кивнула. Вышла.

На улице как обычно была Формоза. Утренняя, деловая и равнодушная. Фэйл купила бао-цзы с мясом у уличного лотка, съела на ходу, запила чаем из пластикового стаканчика. Нормальная женщина, идущая по нормальной улице. Перчатка на левой руке — кожная аллергия, если кто спросит.

Десять ноль три. Коммуникатор вибрирует.

Жаба. Файл. Тяжёлый — с фотографиями, схемами, перехваченными частотами.

Фэйл зашла в парк — маленький, зажатый между домами, с лавочками и прудом, где старики кормили рыб.

Села. Открыла.

Данные по конвою «Цзиньтай Фарма» — маршрут 14:20:

Охрана: «Хуншань Протекшн», контрактное подразделение. Пять человек. Не шесть — пятый добавлен в последний момент, замена заболевшего. Состав:

1. Командир группы — Сунь Дэхуа. Таурус, 42 года, бывший сержант Формозской гвардии, ушёл по выслуге. Фотография — широкое, плоское лицо с носом-картошкой, бычья шея, короткая стрижка. Вооружение: пистолет-пулемёт «Тип-55» (45 ACP, тридцать патронов), пистолет в кобуре. Бронежилет второго класса. Позиция — замыкающий фургон, пассажирское сиденье. Опытный, спокойный, медленно реагирует на нестандартные ситуации, но опасен в прямом бою. Жаба приписал: «Старая гвардия. Не герой, но и не побежит. Осторожно.»

2. Линь Цзюньхао. Лепорис, 29 лет, контрактник. Фото — поджарый, жилистый, с длинными ушами и злым взглядом. Вооружение: автомат «Тип-76», бронежилет второго класса.

Позиция — замыкающий фургон, грузовой отсек . Молодой, нервный, склонен к панике под давлением. Жаба: «Стреляет много, попадает мало. Шумный.»

3. Чжоу Мэйли. Фелид, 35 лет, бывший оператор частной охранной компании. Фото — женщина с короткой чёрной стрижкой, рублеными чертами лица и шрамом на подбородке. Вооружение: дробовик тактический (двенадцатый калибр, восемь патронов), пистолет, бронежилет второго класса. Позиция — замыкающий фургон, грузовой отсек . Опасна. Жаба: «Бывшая «Райнская группа». Не понтуется, не паникует, стреляет первой, думает потом. Если кого-то бояться — её.»

4. Пэн Хайтао. Лупо, 25 лет, новичок, замена. Фото — молодой, круглолицый, испуганный. Первый контрактный выезд. Вооружение: пистолет, бронежилет первого класса — новичку не дали нормальный. Позиция — головной фургон, пассажирское сиденье, рядом с водителем . Жаба: «Зелень. Пушечное мясо. Может сдаться.»

5. Ван Лэй. Лупо, 38 лет, водитель замыкающего фургона. Вооружение: нет — гражданский водитель, не боец. Но — бывший гонщик, имеет навыки экстремального вождения. Жаба: «Если дать ему пространство — уедет. Не давай.»

Водитель головного фургона — Ло Гуанмин. Гражданский, 50 лет, водитель «Цзиньтай» на зарплате. Без оружия. Жаба: «Дед. Ему до пенсии два года. Не боец.»

Связь: рабочая частота «Хуншань» — 462.5 МГц, канал 7. Смена канала каждые тридцать минут — но во время движения конвоя, по протоколу , канал не меняют. Позывные: командир — «База», остальные — по номерам. Доклад диспетчеру «Хуншань» — каждые пятнадцать минут. Если пропущен один доклад — запрос. Два пропущенных — тревога, группа реагирования.

GPS: да. Оба фургона — трекеры «Навилинк-3», коммерческая модель, частота 1575.42 МГц. Обновление координат — каждые десять секунд. При потере сигнала — тревожный пакет на сервер «Цзиньтай» с последними координатами. Задержка — до тридцати секунд.

Груз: головной фургон. Двенадцать контейнеров с препаратами: от ламорты, обезболивающие, иммуносупрессоры. Общая рыночная стоимость — свыше двух миллионов. Температурный контроль — рефрижератор работает автономно, на аккумуляторе. Контейнеры маркированы, но без электронных пломб — это важно : значит, их можно вскрыть без тревоги.

В конце файла — приписка Жабы:

«Пять стволов, не шесть. Один зелёный. Водители — не бойцы. Фелид с дробовиком — главная проблема. Командир — вторая. Остальные — шум. GPS глуши ДО входа в коридор, иначе последняя точка будет прямо на месте засады, и через двадцать минут там будет вся «Хуншань» и, может быть, полиция. Удачи, лисичка. Жаба в тебя верит.»

Фэйл закрыла файл. Откинулась на лавочке. Старик рядом бросил горсть крошек в пруд — рыбы всплеснули, блеснув чешуёй. Мирно. Тихо.

Только в её голове не мирно. Схема. Раскладка. Цифры.

Пять охранников. Трое — в замыкающем фургоне: командир Сунь, нервный Линь, опасная Чжоу Мэйли. Один — в головном, рядом с водителем: зелёный Пэн. Водитель замыкающего — Ван Лэй, гонщик.

Яма остановит головной. Замыкающий упрётся в него. Трое из замыкающего — выйдут. Быстро. Профессионально. Чжоу — первая, с дробовиком. Сунь — за ней, прикрывает. Линь — последний, нервный, палит во всё.

Светошумовая — одна . Хватит на один момент. Если бросить в замыкающий фургон, пока дверь открыта — Чжоу, Сунь и Линь — ослеплены, оглушены. Пять-семь секунд. Этого может хватить, но на что? Трёх прицельных выстрелов из «Силенсио» по незащищённым зонам? Голова. Шея. Ноги — не летально, но обездвижит.

Заказчик сказал: убийства не обязательны.

Но Чжоу Мэйли с дробовиком, бывшая оператор Райнской группы , не станет лежать связанная стяжками и ждать, пока Фэйл уедет на её фургоне. Она вырвется. Она запомнит. И она — найдёт.

Дробовик двенадцатого калибра. Восемь патронов. На восьми метрах не промахнётся. Бронежилет? Его нет, только водолазка и наглость.

GPS: глушить до входа конвоя в коридор. Значит — включить глушилку, когда фургоны ещё на подъезде, на южной кольцевой. Рахель сказала: радиус тридцать-сорок метров. Фургоны на кольцевой — далеко , минимум двести метров. Не достанет. Значит — включить, когда конвой уже на повороте , входит в коридор. Тревожный пинг уйдёт с координатами поворота — но не засады. Поворот — это эстакада, открытое пространство, там можно долго искать. Окно примерно пять-семь минут от пинга до реакции «Хуншань», по словам Рахели. Плюс время на дорогу группы реагирования.

Итого: десять-пятнадцать минут . На всё. Остановить конвой, нейтрализовать охрану, возможно перегрузить контейнеры, уехать. Или — не перегружать, а угнать головной фургон целиком.

Водитель замыкающего — гонщик. Если не обездвижить — уедет. Даже задним ходом по узкому коридору. Значит — первый приоритет: замыкающий фургон. Остановить, нейтрализовать экипаж, заблокировать.

Потом головной. Старик-водитель и новичок не проблема.

Фэйл посмотрела на часы. 10:32.

Глушилка — к часу. Четыре часа до конвоя. Нужно: забрать глушилку, добраться до промзоны, занять

позицию в техническом люке склада 6-14. Проверить яму. Проверить путь отхода. Ждать.

И решить. Кто живёт. Кто – нет.

Она встала с лавочки. Старик покосился на неё — равнодушно, рыбьим взглядом — и бросил ещё горсть крошек в пруд.

Глава 7

Полдень растаял как масло на раскалённой сковороде — быстро и с шипением.

Фэйл провела два часа в промзоне Шестого района, методично проверяя каждый элемент засады. Яма на повороте была на месте, размягчённый Артсом асфальт схватился обратно тонкой коркой, визуально почти неотличимой от нормального покрытия: тёмное пятно, похожее на старую лужу мазута. Фэйл присела рядом, потрогала край пальцем — корка прогнулась, как плёнка на остывшем бульоне. Колесо фургона пробьёт её моментально. Переднее провалится, заднее сядет, фургон клюнет носом и встанет. Идеально.

Технический люк склада 6-14 — ржавый, но функциональный. Фэйл забралась внутрь, проверила обзор: просматривается весь коридор — узкая дорога между складскими стенами, метров восемьдесят в длину, шесть в ширину. Вход с севера, с поворота кольцевой. Выход на юг, в промышленный тупик. Южный выход она так и не придумала как перекрыть.

И это беспокоило.

Фэйл спустилась, прошла по коридору до южного конца. Узкий проезд между двумя складами, ведущий к разгрузочной площадке. Если замыкающий фургон — тот, с гонщиком Ван Лэем за рулём — успеет дать задний ход и развернуться, он выйдет через север. Но если охрана побежит пешком, то вероятнее всего побежит сюда, на юг.

Нужна была пробка.

Фэйл нашла её за десять минут. Два пустых промышленных контейнера на разгрузочной площадке ржавые, тяжёлые, стоящие на колёсных рамах с заклинившими тормозами. Она расклинила тормоз на одном ударом каблука, упёрлась плечом, толкнула. Контейнер пополз по бетону с утробным скрежетом, который, казалось, мог разбудить покойников. Фэйл направила его в горловину южного прохода — поперёк, тупо и грубо, как баррикаду. Он встал, перекрыв три четверти проезда. Оставшуюся щель Фэйл заткнула вторым контейнером, тот пошёл тяжелее, пришлось подкладывать обрезки арматуры под колёса, чтобы преодолеть неровности. Семь минут грязной, потной работы. Спина взвыла и каменистые наросты на лопатке отозвались тупой, ноющей болью, и левая рука на секунду вспыхнула изнутри тусклым бордовым светом.

Она замерла. Выдохнула. Прижала руку к бедру, пока свечение не погасло.

Южный проход закрыт. Человек пролезет, но не быстро. Фургон не проедет вовсе.

В час дня Фэйл стояла у двери Рахели. Дверь открылась. Рахель выглядела хуже, чем утром, если это было вообще возможно. Перья на голове торчали во все возможные стороны, глаза были красные, а на щеке отпечатался след от паяльника — розовая полоска, которую она даже не заметила.

— Готоу-ово, — пропела она, и в голосе звучала та особая, безумная гордость мастера, который только что совершил невозможное и знает это. — Иди сюда. Смотри.

На верстаке лежало устройство размером с пачку сигарет — чёрный матовый корпус, скруглённые углы, одна кнопка, один светодиод, петля для ремешка. Никаких маркировок. Никаких швов — Рахель залила корпус так, что он казался цельнолитым.

— Радиус — тридцать пять метров гарантированно, сорок — если нет плотной застройки и электромагнитного фона. Но в промзоне... — она покачала головой, перья качнулись, как водоросли, — ...будет шум. Трансформаторы, генераторы, проводка. Реально — метров тридцать. Может, двадцать пять.

— Хватит, — сказала Фэйл. — Коридор всего-то метров шесть в ширину.

— Тогда хватит с запасом. Чтобы его включить нужно нажать кнопку и подержать её пару секунд, индикатор загорится красным, значит работает. Ещё раз нажмёшь и она выключится. Двадцать две минуты автономной работы, я выжала сверх обещанного, потому что я — гений, и это не обсуждается. Батарейный блок — одноразовый. Перезарядке не подлежит. Нужна новая батарея — приходи, поставлю, но это уже другие деньги.

Фэйл взяла устройство. Лёгкое. Тёплое — работало недавно, Рахель тестировала. Кнопка — тугая, но не слишком, можно нажать одним пальцем.

— Ещё одно. — Рахель подняла палец, и в жёлтых глазах мелькнуло что-то серьёзное — непривычно серьёзное для этой птицы-хаоса. — Я прогнала частотный спектр «Навилинк-3», который ты упоминала утром. Моя малышка давит его наглухо. Но! «Навилинк» третьего поколения имеет функцию, которой нет у второго: аварийный буфер . Если трекер теряет сигнал GPS, он сохраняет последние координаты и, при восстановлении сигнала, мгновенно отправляет весь буфер на сервер. Пакетно. То есть, если ты выключишь глушилку, а трекер ещё жив — он отправит данные. Все, что накопил, весь твой маршрут до конечной точки.

— Значит, трекер надо уничтожить.

— Или не выключать глушилку, пока не уедешь достаточно далеко. Или да, сломать трекер физически. Если тебе повезёт и техники у "Хуншань" идиоты то они поставят её по штатному под днище, ближе к заднему мосту, на магнитном крепеже. И да, если ты не знаешь как он выглядит, это такая чёрная коробка, размером... — она показала пальцами, — ...с мыльницу. Два провода — питание от бортовой сети и антенна. Оторви антенну — и он мёртв.

Фэйл кивнула. Отсчитала семь тысяч — остаток за глушилку. Рахель взяла, сунула в карман комбинезона, не считая.

— Удачи, лисонька. — Пауза. — И... знаешь. Если тебе когда-нибудь понадобится не только железо, но и... ну... — она неопределённо покрутила рукой, — ...пилот для дрона, техподдержка на связи, кто-то, кто будет говорить тебе в ухо «не делай этого» и «слева, идиотка, слева »... имей в виду. Мне тут скучно-о-о.

— Запомню, — сказала Фэйл. И вышла.

* * *

Промзона Шестого района. 13:47.

Солнце давило сквозь смог, превращая промышленный ландшафт в сернистую фотографию: жёлтые стены складов, ржавчина, серый бетон. Ни ветра, ни теней — полуденная тишина, в которой слышно, как за два квартала гудит трансформаторная будка.

Фэйл заняла позицию в техническом люке склада 6-14. Люк — метр на метр, в стене на высоте двух с половиной метров, закрытый решёткой, которую она сняла ещё вчера. Внутри — техническая ниша для обслуживания вентиляции, сухая, тёмная, с бетонным полом и пылью в палец. Обзор — через щель: весь коридор, от поворота на севере до баррикады на юге.

Она разложила снаряжение.

«Силенсио» — снят с предохранителя, патрон в стволе. Два полных магазина — тринадцать плюс тринадцать, двадцать шесть выстрелов. Для пяти человек это более чем достаточно, если не промахиваться. Фэйл никогда не промахивалась. Почти.

Светошумовая «Вектор М-40» — чека на месте, рычаг прижат. Шесть метров эффективного поражения. Слепота пять-семь секунд. Дезориентация — до двадцати. В замкнутом пространстве фургона дольше.

GPS-глушилка в левом кармане, кнопкой к пальцам. Включить, когда конвой войдёт в поле зрения на повороте.

Стяжки — шесть штук. Хватит на троих, если вязать руки и ноги. Или на шестерых — если только руки.

Фонарь — не нужен. Сейчас день, но пусть будет.

14:03.

Тишина.

Фэйл лежала в люке, как ящерица на камне, — неподвижная, плоская, с полуприкрытыми глазами. Уши — развёрнуты вперёд, ловят каждый звук. Далёкий гул города. Стук колёс по рельсам — грузовой поезд, два квартала к востоку. Шаги — одинокие, мужские, тяжёлые — рабочий на разгрузочной площадке, ушёл через три минуты.

14:11.

Коммуникатор — беззвучный режим. Вибрация. Жаба.

Текст: «Конвой выехал вовремя. Маршрут подтверждён. Координаты — на кольцевой, идут к повороту. ETA в коридор — 14:19–14:22. Ква.»

Фэйл прочитала. Удалила. Дыхание — ровное, шесть вдохов в минуту. Пульс — шестьдесят два. Она считала не потому, что волновалась, — она считала, потому что привыкла. Привычка – это контроль. Контроль — это жизнь.

14:16.

Уши дёрнулись.

Звук. Далёкий, но определённый. Двигатели. Два. Дизельные, тяжёлые, характерный рокот бронированных фургонов на городских покрышках. Идут с севера, с кольцевой. Скорость невысокая, сорок-пятьдесят, стандартная для городского маршрута.

Ближе. Ближе. Поворот.

Фэйл нащупала глушилку в кармане. Палец лёг на кнопку.

Рано. Ещё рано. Тридцать метров радиус, не больше. Если включить сейчас — трекеры за пределами зоны, последний пинг уйдёт с координатами прямо здесь , прямо на коридор. Значит — ждать. Ждать, пока фургоны не войдут внутрь.

14:18.

Двигатели — громче. Поворот кольцевой — в ста метрах. Фэйл видела край дороги через щель в люке: серый асфальт, бордюр, стена соседнего склада. Через секунду из-за угла появился нос — белый фургон, «Цзиньтай Фарма», синий логотип на борту: стилизованная молекула в круге. Тонированные стёкла. За рулём — мелькнуло лицо: старое и круглое — Ло Гуанмин. Рядом — моложе, напряжённый, с прижатым к груди предметом, который мог быть пистолетом, — Пэн Хайтао, зелёный.

Головной фургон прошёл поворот — медленно, аккуратно, дед вёл осторожно — и вкатился в коридор. За ним, с дистанцией в двадцать метров — замыкающий. Тёмно-серый фургон, без маркировки, стёкла тонированы до черноты. Ван Лэй за рулём — Фэйл не видела лица, только силуэт. В грузовом отсеке — трое. Чжоу. Сунь. Линь.

Сейчас.

Фэйл нажала кнопку глушилки. Две секунды. Индикатор стал красным. Тусклый, едва заметный в дневном свете. Где-то в чёрных коробках под днищем обоих фургонов «Навилинк-3» потерял связь и координаты замерли. Сервер «Цзиньтай» получил последний пакет с данными, которые показывали оба фургона на повороте кольцевой. Через тридцать секунд система зафиксирует потерю сигнала и начнёт обратный отсчёт.

Пошёл таймер.

Тринадцать минут. Может пятнадцать.

Головной фургон проехал двадцать метров по коридору. Тридцать. Сорок.

Переднее правое колесо наехало на пятно. Корка асфальта лопнула. Колесо ухнуло в яму на тридцать сантиметров, фургон дёрнулся, как споткнувшийся конь. Скрежет металла. Лопнувшая покрышка — хлопок, похожий на выстрел. Фургон просел на правый бок, нос ткнулся в асфальт, задняя часть задралась. Ло Гуанмин за рулём вцепился в баранку — Фэйл видела, как его голова мотнулась, как старик инстинктивно вдавил тормоз, хотя ехать было уже некуда.

Фургон встал. Поперёк коридора. Косо, неровно — перекрыл три четверти ширины.

Замыкающий — затормозил. Резко, с визгом покрышек. Водитель второго фургона среагировал мгновенно, остановился в восьми метрах от головного. Не врезался. Профессионал.

Секунда тишины.

Потом — всё разом.

Задняя дверь замыкающего фургона взлетела — распахнулась изнутри ударом ноги. Первой вышла Чжоу Мэйли, нет, не вышла — вытекла, как ртуть, с дробовиком у плеча, приклад — в щёку, ствол вперёд, глаза смотрят повсюду. Чёрные короткие волосы, шрам на подбородке, движения кошачьи, плавные, ни одного лишнего жеста. За ней выскочил Сунь Дэхуа, тяжёлый, квадратный, пистолет-пулемёт наготове, голова вертится. Последний — Линь Цзюньхао, лепорис, автомат прижат к груди, уши — вжаты в череп, глаза — белые от адреналина.

Чжоу присела, оценивая обстановку. Сунь жестом отправил Линя к головному фургону, проверить. Тот побежал неровно, дёргано, как заяц, на которого он походил из-за своих ушей.

Правая рука Фэйл сжимала «Силенсио». Левая — светошумовую. Восемь метров до замыкающего фургона. Дверь была открыта. Чжоу и Сунь снаружи, но рядом с проёмом.

Фэйл выдернула чеку зубами, предварительно разжав на ней усики. Рычаг отпустила. Задержка полторы секунды.

Бросок из люка, через щель, навесом, как тренировалась сотни раз в катанских подвалах. Граната описала дугу и влетела в грузовой отсек замыкающего фургона, ударилась о металлический пол с жестяным стуком.

Чжоу Мэйли услышала звук. Развернулась. Глаза расширились. Рот открылся.

— В УКРЫ...

Вспышка.

Мир стал белым. Потом звон от взрыва, чистый, плотный, как-будто ударили ладонью по ушам. Стены коридора отразили волну, удвоили, утроили. Из фургона вырвалась вспышка, ослепительная, как маленькое солнце, и грохот, от которого у Фэйл даже в люке, даже с закрытыми глазами и зажатыми ушами зазвенело в черепе.

Чжоу Мэйли была ослеплена. Отшатнувшись, она врезалась спиной в борт фургона, дробовик опустила, ствол смотрел в землю, руки к лицу.

Сунь Дэхуа было хуже. Он стоял ближе к проёму. Стёкла очков лопнули. ("Он носил очки? Жаба не упоминал об этом, да и на фото не было никаких очков") Шатается, как пьяный, пистолет-пулемёт болтается на ремне, руки слепо хватают воздух.

Ван Лэй за рулём не пострадал, ведь кабина водителя отделена от грузового отсека перегородкой. Он видел вспышку в зеркало, слышал грохот, но был защищён. И среагировал. Фэйл услышала, как взвыла коробка передач, когда он стал резко переключать на задний ход. Замыкающий фургон дёрнулся назад.

Гонщик уходит.

Фэйл выпрыгнула из люка. Два с половиной метра вниз — приземление на полусогнутые, перекат, асфальт ударил по плечу, наросты на спине хрустнули — не сломались, просто заныли. На ноги — в одно движение. «Силенсио» в вытянутых руках.

Первый выстрел попал в переднее левое колесо замыкающего фургона. «Силенсио» сказала «пфф» — мягко, как человек, задувающий свечу. Покрышка лопнула. Фургон просел на левый бок, скрежетнул дисками по асфальту. Ван Лэй попытался продолжить, но фургон заскрежетал, заюлил, пошёл боком, ударился боком в стену склада и встал.

Второй выстрел прошёл через лобовое стекло, рядом с головой Ван Лэя. Стекло в фургоне было тонированное, но оно не бронированное. Пуля пробила его чисто, оставив звездообразную дыру, и ушла в подголовник пассажирского сиденья. Ван Лэй выпрыгнул из машины и лёг плашмя. Руки на голову. Не ранен, но убеждён.

Три секунды с момента вспышки.

Чжоу Мэйли восстанавливалась. Быстрее, чем должна была. Бывшая Райнская группа — их учили работать ослеплёнными. Она сделала то, что сделал бы любой профессионал: опустилась на колено, дробовик направлен вслепую, по памяти — поднят на уровень пояса, палец на спусковой скобе. Ствол смотрел в никуда, но «никуда» в узком коридоре это гарантированное попадание в противника. Фэйл не стала проверять, насколько точно Фелид стреляет вслепую.

Третий выстрел прошил правое бедро Чжоу. Пуля вошла чисто, через незащищённую зону ниже бронежилета, навылет. Чжоу дёрнулась, но не закричала. Только зашипела, как масло на сковороде, и колено подломилось. Она упала на бок и не выпустила дробовик из рук. Палец дёрнулся.

Грохот.

Двенадцатый калибр в замкнутом пространстве — это конец вежливого разговора. Заряд картечи ушёл в стену склада в полуметре от Фэйл — кирпич разлетелся, осколки хлестнули по куртке, по щеке — неглубоко, просто царапины, — и Фэйл пригнувшись ушла в лево. Шаг, ещё шаг, — она двигалась вокруг Чжоу, как волчица вокруг раненого оленя.

Четвёртый выстрел — пфф — в правую руку Чжоу. Кисть. Мелкие кости. Пальцы разжались и дробовик упал на асфальт с металлическим лязгом.

Чжоу Мэйли лежала на боку, зрение понемногу возвращалось, мутно, пятнами, — и сквозь белую пелену она увидела силуэт. Рыжий хвост. Пистолет. Перчатка на левой руке.

— Лежи, — сказала Фэйл. Голос ровный, будничный, как у кассирши в супермаркете. — Шевельнёшься и следующая пуля попадет в позвоночник. Ты меня поняла.

Чжоу поняла. Она была профессионалом. Профессионалы знают, когда бой закончен.

Сунь Дэхуа — стоял. Всё ещё слепой, всё ещё оглушённый, но стоял, потому что был старой гвардией, а старая гвардия не падает. Руки нашли пистолет-пулемёт на ремне, подняли и Фэйл видела , как палец ложится на спуск, как ствол разворачивается в её сторону, медленно, неуверенно, как компас, ищущий север.

Она подошла сбоку. Тихо. Кошачьим — нет, лисьим шагом, бесшумным, будто она шла не по асфальту, а по шёлку. Удар рукояткой «Силенсио» в висок, чтобы вырубить его. У таурусов крепкие черепа. Фэйл ударила точно в точку за ухом, где кость тоньше. Сунь охнул. Колени подогнулись. Он осел на асфальт, как мешок с зерном, тяжело и глухо. Пистолет-пулемёт лязгнул о землю.

Шесть секунд с момента вспышки.

Линь Цзюньхао услышал.

Лепорис стоял у головного фургона, куда его отправил Сунь проверить водителя, и слышал — грохот дробовика, «пфф-пфф-пфф» глушителя, звук упавшего тела. Молодой. Нервный. Склонен к панике.

Он запаниковал.

Фэйл услышала автоматную очередь раньше, чем увидела стрелка. Линь палил от головного фургона вслепую, не целясь, в направлении звуков — длинной, истеричной очередью, которая прошила воздух коридора, как швейная машинка: пули ударили в стену склада, в борт замыкающего фургона, в асфальт, высекая искры и бетонную крошку. Фэйл уже была за замыкающим фургоном, прижавшись к борту, когда пули прошли над головой.

Тишина. Магазин пустел. Тридцать патронов за три секунды. Руки трясутся. Перезарядка неуверенная, рваная. Щёлканье магазинной защёлки как набат.

Фэйл выглянула из-за фургона. Линь за капотом головного, магазин наполовину вставлен, руки ходят ходуном. Рядом с ним старик Ло Гуанмин, водитель, скорчившийся под приборной панелью. И Пэн Хайтао зелёный новичок, стоящий у пассажирской двери с пистолетом, который держал, как дохлую крысу: двумя пальцами, далеко от себя, с выражением лица человека, который только что понял, что выбрал очень неправильную профессию.

— Эй! — крикнула Фэйл. Голос был звонким, весёлым, чужим в этом хаосе из пороха и крови. — Лепорис! Мальчик! Посмотри назад.

Линь дёрнулся. Обернулся.

— Твой командир лежит, Женщина с дробовиком лежит, Водитель лежит. Ты один. С пустым магазином и мокрыми штанами. Я не хочу тебя убивать. Брось автомат. Ляг на землю. Руки за голову. И через двадцать минут расскажешь жене, как чуть не умер.

Пауза. Длинная. Три удара сердца.

Линь Цзюньхао посмотрел на автомат в своих руках. Посмотрел на замыкающий фургон, за которым скрывалась она — кто бы она ни была. Посмотрел на Пэна, тот стоял с поднятыми руками, пистолет на земле и на водителя, который даже не высовывался.

Автомат лязгнул об асфальт.

Линь лёг. Руки за голову. Лицо в асфальт.

Девять секунд с момента вспышки.

Фэйл вышла из-за фургона. Неторопливо. «Силенсио» — в опущенной руке, стволом вниз, палец на скобе, не на спуске. Деловая, спокойная, как инспектор на обходе. Сначала Чжоу. Фелид лежала на боку, прижимая простреленную руку к телу, нога подвёрнута, кровь текла медленно, тёмная, венозная, не артериальная, жить будет. Зрение вернулось, и она смотрела на Фэйл оценивающим взглядом. Запоминая как она выглядит. Профессионал, что ещё сказать.

Фэйл стянула ей руки стяжкой за спиной, быстро, туго. Ноги ещё одной. Дробовик подобрала, разрядила, бросила в грузовой отсек замыкающего фургона.

Сунь был без сознания. Стяжка на руки. Пистолет-пулемёт забрала, повесила на плечо. Потом отдаст Рахели. Или Лао Гэну. Деньги.

Ван Лэй лежит плашмя, он не двигался.

— Руки. Покажи.

Руки были пустыми, трясущимися как у пьяницы. Стяжка.

Линь на земле. Стяжка.

Пэн Хайтао стоял с поднятыми руками, круглое лицо, мокрое от слёз, нижняя губа дрожит.

— П-п-пожалуйста, — выдавил он голосом, в котором было столько юности и ужаса, что на секунду, на одну секунду — в голове Фэйл мелькнул образ: девочка с тёмными волосами, веснушки, кривой галстук, «мамочка».

— Сядь, — сказала Фэйл. Мягко. Почти по-матерински. — На землю. Руки за голову. Я не трону тебя.

Пэн сел. Заплакал. Тихо, по-детски, хлюпая носом. Фэйл не стала его связывать. Мальчишка не побежит. Даже если побежит, пусть.

Ло Гуанмин водитель, головного фургона, сидел под приборной панелью, обхватив голову руками, и тихо бормотал что-то. Молитву? Ругательство? Ей было неважно.

— Дедушка, — сказала Фэйл, наклонившись к окну. — Посиди спокойно. Я заберу груз и уеду. Через пятнадцать минут сможешь вызвать помощь. Если кто-то спросит — напавших было шестеро, все в масках. Ты ничего не видел. Понял?

Бормотание прекратилось. Кивок. Он был слишком стар для подвигов, до пенсии недалеко, а за защиту товара ему не платили.

Трекеры.

Фэйл скользнула под днище головного фургона. Чёрная коробка была. Ближе к заднему мосту, на магнитном крепеже, два провода, как Рахель и говорила. Антенна – тонкий чёрный кабель, уходящий к крыше.

Рывок. Кабель оторван. Связь мертва. Глушилку — выключила. Индикатор погас. Восемнадцать минут заряда осталось. Пригодится.

Фэйл села за руль головного фургона. Ключ в замке, старик не вынимал. Двигатель работал, не глох. Покрышка была пробита, фургон просел, но ехать можно. Медленно, с креном, с грохотом обода по асфальту, но можно. До точки передачи два километра. Протянет.

Она вывернула руль, вытащила фургон из ямы под скрежет, хруст и сыплющиеся искры из-под обода и повела его к северному выходу коридора. Мимо связанных охранников. Мимо плачущего Пэна. Мимо Чжоу Мэйли, которая смотрела ей вслед тем самым взглядом.

В зеркале заднего вида был коридор, фургон, тела. Через минуту поворот, кольцевая, и ничего.

Время с момента включения глушилки одиннадцать минут. Две минуты в запасе. Может пять, если «Хуншань» тормозит.

Фэйл набрала номер Жабы одной рукой, не отрывая глаз от дороги.

— Товар в пути. Точка приёма?

Голос Жабы — мгновенный, бодрый, ликующий:

— О-о-о-о, лисичка! Ква-а-акой ты молодец! Склад 9, переулок за Восточной промзоной, красные ворота, не пропустишь. Нууу, точнее они были красные, пока не облезли. Постучишь три-два. Тебя встретят. И — эй — не забудь посчитать контейнеры, я потом проверю!

Фэйл сбросила вызов.

Фургон грохотал по улице — кривой, хромающий, с пробитым колесом и фармацевтическим логотипом на борту. Нормальная картина для промзоны Шестого района в два часа дня. Никто не смотрел. Никому не было до этого дела. Два километра это небольшое расстояние. Пешком двадцать минут. На машине три. На фургоне с пробитым колесом, который скрежещет ободом по асфальту так, что каждый метр звучит как предсмертный вопль механизма, — семь.

Семь самых длинных минут в жизни Серафины Челлини. Ну не самых. Были и длиннее. Но эти были довольно неприятные.

Фэйл вела аккуратно. Руль тянуло вправо, туда, где обод грыз асфальт. Фургон хромал, но шёл.

Логотип «Цзиньтай Фарма» на борту — синяя молекула в круге — сиял в полуденном смоге, как визитная карточка, приглашающая каждого прохожего запомнить, посмотреть, а потом рассказать своим знакомым вечером где-нибудь в баре. Только вот зрителей было довольно мало.

Шестой район в два часа дня — это сонное царство бетона и ржавчины. Грузовики стояли у складов, как спящие быки. Погрузчики елозили между контейнерами. Рабочие в оранжевых жилетах, с потными лицами и пустыми глазами курили у ворот, ели лапшу из коробок, плевали на землю.

Фургон с пробитым колесом в промзоне это не новость. Это пейзаж.

Фэйл свернула на Восточную широкая, прямая, с трамвайными рельсами, по которым уже сто лет ничего не ходило. Переулок за Восточной, узкий, между двумя глухими стенами из серого кирпича, заросший сверху проводами и бельевыми верёвками, хотя жилых домов тут не было. Красные ворота. Вернее они были красными, теперь они были цвета запёкшейся крови, с облупившейся краской, обнажившей ржавый металл. Как старая рана, которую перестали лечить.

Фэйл остановила фургон и вышла. Двигатель оставила на холостых.

Переулок был пуст, а ворота закрыты. Справа глухая стена из кирпича, ни окон, ни дверей. Слева такая же стена, но с узкой пожарной лестницей, ведущей на крышу. Наверху не было ничего, только гудели провода. Голубь — один, тощий, одноглазый — сидел на карнизе и смотрел на Фэйл с выражением, которое можно было бы назвать презрительным, если бы голуби умели презирать.

Уши развёрнуты. Тишина. Потом, за воротами: шаги. Двое. Один — тяжёлый, шаркающий, подошва резиновая, стёртая. Второй лёгкий, пружинистый, молодой.

Фэйл постучала по воротам. Три раза. Пауза. Два раза.

Скрежет. Засов пополз, как железная змея. Створка дрогнула, приоткрылась на полметра. В щели — лицо: широкое, плоское, с приплюснутым носом и шрамом через всю левую бровь. Арвес. Глаза — жёлтые, с вертикальным зрачком, который расширился, когда увидел Фэйл, потом сузился, когда увидел фургон.

— От Жабы, — сказала Фэйл. Голос — нейтральный, деловой. Формозский. Ни акцента, ни интонации.

Серая мышь.

Арвес кивнул. Створка поехала шире. За ней открывался двор, бетонный, маленький, зажатый стенами с трёх сторон. Четвёртая стена была складом, с подъёмными воротами, опущенными на три четверти. Под ними свет, тёплый, электрический. Второй человек — тот, с лёгкой, пружинистой походкой— стоял у ворот склада: молодая Лупо, низкорослая, жилистая, в грязной майке и рабочих перчатках, с механическим погрузчиком за спиной. На шее татуировка: стилизованная жаба в короне.

("Ах, Жаба. Любишь же ты свой бренд.")

Фэйл вкатила фургон во двор. Скрежет обода был оглушительный в замкнутом пространстве, арвес поморщился. Створка ворот закрылась за спиной. Засов на место.

— Контейнеры? — спросила лупо. Голос деловитый, быстрый, с верхнеформозским свистящим «с», который выдавал уроженку рабочих кварталов.

— Двенадцать. Как договаривались.

— Открывай.

Фэйл вышла из кабины. Обошла фургон, открыла задние двери и отступила. Двенадцать белых контейнеров с красными медицинскими маркировками стояли ровными рядами, закреплённые ремнями. Холодильные индикаторы зелёные, температура в норме. Всё в порядке.

Перница забралась внутрь. Считала — молча, быстро, пальцем тыкая в каждый контейнер. Открыла один — случайный — проверила содержимое. Фэйл видела: ампулы, блистеры, флаконы, таблетки для подавления заражения. Препараты, которые в аптеках Формозы стоили сотни за дозу, а на чёрном рынке — тысячи. Препараты, которые давали инфицированным лишний год. Два. Пять. Которые замедляли рост кристаллов, снимали боль, возвращали подвижность пальцам и ясность мыслям.

Фэйл смотрела на ампулы, и левая рука — чёрная, бугристая, спокойная — лежала вдоль тела, как чужая.

— Двенадцать, — подтвердила лупо, спрыгивая наружу. — Всё на месте. Босс будет доволен.

— Деньги, — сказала Фэйл.

Девушка улыбнулась. Улыбка быстрая, кривая, с щербиной на верхней челюсти.

— Жаба сказал — остаток на счёт. Через Маринетт. К вечеру.

— Жаба сказал при передаче.

— А я говорю к вечеру. Проблемы, иди к Жабе.

Фэйл посмотрела на неё. Потом на арвеса у ворот. Тот стоял, скрестив руки на груди, и не смотрел на неё. Демонстративно. Профессионально. Руки на виду, но близко к поясу.

Проверка. Это проверка. Жаба тестирует её. Смотрит, как отреагирует лисичка, когда условия меняются на ходу. Он конечно заплатит. Не заплатить Фэйл — это самоубийство, да и Жаба не самоубийца. Но он покажет, кто диктует ритм.

Стоит ли давить? Время критично. Каждая минута у этих ворот, это минута, которую «Хуншань Протекшн» тратит на то, чтобы добраться до коридора, найти своих людей, допросить, получить описание — рыжая вульпо, хвост, перчатка на левой, пистолет с глушителем — и начать охоту.

Фэйл шевельнула ухом. Чуть. Левым. Привычка когда она считает варианты.

— К вечеру, — повторила она. Ровно. Без нажима. — Передай Жабе: я буду ждать. И передай ещё кое-что.

— М?

— Передай, что в следующий раз — деньги при передаче. Или следующего раза не будет.

Лупо пожала плечами. Арвес не шевельнулся.

Фэйл развернулась. Вышла через створку ворот — мужчина открыл молча и закрыл за ней так же молча — и оказалась в переулке. Одна. С «Силенсио» под курткой, пистолет-пулемётом в сумке, глушилкой в кармане и невыплаченным остатком в голове.

Фургон остался. Пусть Жабины люди с ним разбираются. Логотип «Цзиньтай», пробитое колесо, отпечатки всё это теперь их проблема.

Фэйл шла по Восточной промзоне — быстрым, ровным шагом, не бегом, не прогулкой. Серая мышь в серой толпе. Капюшон на месте. Руки в карманах. Хвост прижат к ноге, не мелькает. Она прошла три квартала, свернула, прошла ещё два, нырнула в подземный переход, вышла на другой стороне — в жилом квартале, шумном, живом, безопасном. Растворилась.

Коммуникатор завибрировал. Жаба прислал сообщение.

«Товар принят! Двенадцать из двенадцати. Ква-а-акой сервис! Остаток — 100 000 — через М., к 20:00. Плюс бонус — Жаба справедлив, Жаба щедр, Жаба — ДОВОЛЕН. P.S. — Лисичка, ты слышала про «Восьмой коридор»? Нет? Ну, скоро услышишь. Жаба расскажет. За ужином. »

Фэйл прочитала. Перечитала. Удалила.

Сто тысяч к вечеру. Плюс бонус — неизвестного размера. И новое предложение — «Восьмой коридор» — о котором Жаба расскажет за ужином.

Жаба не приглашает на ужин. Он вызывает. И когда он вызывает — это либо деньги, либо неприятности. Чаще оба.

Она посмотрела на часы. 14:41. До вечера часы. Часы, которые можно потратить на сто разных вещей.

Глава 8

Фэйл не помнила, когда в последний раз принимала ванну дольше трёх минут.

Не душ — душ она принимала каждый день, это профессиональная необходимость, кровь не смывается мылом, только горячей водой и щёткой, а запах — только временем. Нет, именно ванну. С горячей водой до краёв, с дешёвой пеной из гостиничного флакона, с паром, оседающим на зеркале, с тишиной, которая не была засадой, а была просто — тишиной.

Она лежала в воде и смотрела на свою левую руку.

Чёрные наросты поднимались от запястья до локтя — бугристые, неровные, как кора обгоревшего дерева. Между ними кожа, бледная, живая, нормальная. Граница была чёткой, как будто её нарисовали. Здесь человек. Здесь не совсем. Вода обтекала кристаллы, и они не растворялись, не крошились, не болели. Просто были. Как были всегда. Как будут всегда — или до тех пор, пока не решат всё-таки её убить. Сколько она не думала над этим, она так и не могла понять, почему её не преследуют симптомы присущие всем зараженным? Почему они с каждым использованием артса понемногу разрастаются, но не причиняют боли?

Фэйл погрузила руку в воду. Целиком. Пена скрыла наросты.

("Вот так. Так и живём. Пеной поверх настоящего. ")

Остаток дня был скучным.

Скучным, как жизнь нормального человека. И Фэйл наслаждалась этим. Она выспалась. Четыре часа, глубоких, без кошмаров, без рефлекторного пробуждения каждые сорок минут. Гостиничная кровать была жёсткой, подушка плоской, одеяло пахло хлоркой. Но это было лучше, чем крыша склада. Лучше, чем трюм сухогруза.

В 19:48 пришло сообщение на коммуникатор от Маринетт. Перевод: 100 000 л.д. И — ещё 35 000. Бонус. Без комментариев, без смайликов, без жаб в коронах. Просто цифры. Фэйл проверила счёт. Проверила ещё раз. Проверила третий раз, потому что никогда не доверяла числам, которые выглядели слишком красиво.

Всё чисто.

Баланс: 377 500 формозских долларов.

Она села на кровати, завернувшись в гостиничный халат — белый, который ей был великоват, с вышитым логотипом «Хэпин Лодж» на нагрудном кармане — и начала считать.

Пансионат. Следующий семестр — 187 000. Это святое. Это первое и самое важное. Это вычесть, отложить и не трогать.

Остаток: 190 500.

Страховка оплачена. Следующий платеж через три месяца. Время есть.

Билет в Викторию. Фэйл открыла расписание на коммуникаторе. Формоза-Альбион, трансконтинентальный рейс. Прямого не было — пересадка в Алмании. Двадцать шесть часов в пути. Билет: 12400 ф.д. — второй класс, 34000 — первый.

Фэйл посмотрела на экран. Посмотрела на свои руки. На правую нормальную, с длинными пальцами и аккуратными ногтями. На левую в перчатке, которую она надела сразу после ванны, рефлекторно, не задумываясь.

Первый класс. Отдельное купе. Никто не увидит. Никто не спросит. Бьянка заслуживает маму, которая приезжает первым классом... Нет. Бьянка заслуживает маму, которая приезжает. Класс не важен. Она выбрала и оплатила билет вторым классом.

Остаток после пансионата и билета: 178 100.

Хватит. На одежду хватит. На подарок хватит. На то, чтобы три дня побыть Серафиной Челлини, логистическим директором, а не Фэйл хватит.

* * *

Утро. 06:12.

Фэйл стояла перед зеркалом в номере и не узнавала себя.

Нет, узнавала. Это была она. Те же янтарные глаза, те же рыжие уши только без побрякушек. Она сняла их все. Четыре дешёвых серьги из поддельного серебра, две бронзовые цепочки, обмотанные вокруг правого уха, кольцо с фальшивым рубином на левом. Без них уши были голые. Чистые.

Аккуратные, с рыжим мехом, мягким на кончиках.

Она купила одежду вчера вечером. Не на Нижних рынках, в центре. В магазине, где продавщица посмотрела на её перчатку и промолчала, потому что в Формозе научились молчать о таких вещах. Или потому что Фэйл положила на прилавок наличные, а наличные — лучший глушитель для вопросов.

После покупки на ней был деловой костюм, серый, с узкими лацканами. Блузка — кремовая, шёлковая, с высоким воротом, который закрывал шею и ключицы — и наросты, которые начинались на позвоночнике. Перчатки тонкие, кожаные, чёрные, элегантные. Не тактические. На левой руке перчатка сидела чуть плотнее, Фэйл выбрала размер, который облегал кристаллы, не выдавая их под кожей. Туфли на низком каблуке, удобные, но Фэйл проверила, достаточно устойчивые, чтобы бежать, если придётся.

Старые привычки.

Хвост проблема. Рыжий, пушистый, яркий, он был её визитной карточкой, и спрятать его нельзя. Но можно сделать аккуратным. Фэйл расчесала его. Долго. Тщательно. Мех лёг волнами мягкий, блестящий, ухоженный. Не хвост наёмницы. Хвост деловой женщины.

Духи. Она купила и духи — не дешёвые, нормальные, с нотами белого чая и бергамота, из альбионского бренда, который рекламировали в журналах. Духи, которыми пахнет мама, которая работает в офисе и ездит в командировки.

Фэйл посмотрела в зеркало.

Серафина Челлини, 31 год, логистический директор торговой компании «Медитерра Логистикс», смотрела на неё. Уставшая — немного. Успешная — умеренно. Красивая — тем неброским, строгим способом, который в Альбионе ценили больше, чем вульгарную яркость. Левая рука — в перчатке, но ктоне носит перчатки? Все носят. Традиция. Мода. Удобство.

Из зеркала на неё смотрела женщина, которая никого не убивала. Никогда.

Фэйл — улыбнулась. Мягко. Тепло. Глаза потеплели. Морщинки, лучики, в уголках. Губы не оскал, а улыбка.

Практика. Каждый раз практика.

Она спрятала оружие. Всё, всё осталось в гостиничном номере, в тайнике, который она оборудовала за два часа: фальшивое дно в чемодане, пистолет-пулемёт разобран, обёрнут промасленной тканью, уложен в спортивную сумку в камере хранения вокзала, «Силенсио» — там же, патроны к нему отдельно. GPS-глушилка, граната, фонарь, стяжки всё в камере хранения, замок кодовый, код — день рождения Бьянки наоборот.

С собой ничего. Ни ножа, ни отмычки, ни даже острой заколки. Серафина Челлини не носит оружия. Серафина Челлини носит портфель из мягкой кожи, в котором — коммуникатор, билет, паспорт ( чистый, настоящий, купленный за бешеные деньги у лучшего документника в Катании три года назад ), кошелёк, детская книга в подарочной упаковке и плюшевый кролик с голубым бантом.

Фэйл взяла кролика. Повертела в руках. Мягкий. Глупый. С пуговичными глазами и дурацкой улыбкой.

Бьянка обожает кроликов. В прошлом году просила живого. Фэйл сказала, что когда мама вернётся из длинной командировки, обязательно заведём. Длинная командировка длится уже третий год.

Фэйл убрала кролика в портфель. Закрыла. Застегнула.

Вокзал был похож на муравейник.

Семь утра — час пик. Тысячи людей потоки, реки, течения неслись по мраморным полам между платформами, как кровь по венам города. Табло — щёлк-щёлк-щёлк — роняло буквы и цифры. Голос диктора — женский, мелодичный, механически-вежливый — объявлял отправления на чистейшем формозском: «Поезд номер 1174, направление Формоза-Алмания, отправление с платформы девять через двадцать минут. Просьба пассажирам второго класса пройти на посадку...»

Фэйл/Серафина шла через толпу. Спокойно. Уверенно. Каблуки звонко цокали по мрамору.

Портфель в правой руке. Хвост аккуратно покачивался за спиной. Никто не смотрел. Никто не оборачивался.

Серая мышь в деловом костюме.

Паспортный контроль, момент в который её сердце замирает в предвкушении поездки. Всегда. Фэйл протянула документ инспектору пожилому фелиду с усталыми глазами и чашкой чая за стойкой. Он открыл паспорт. Посмотрел. Посмотрел на неё.

— Серафина Челлини?

— Да. — Голос был другой. Не хриплый и низкий, не тот, которым она говорила на задании. Этот голос был мягкий, бархатистый, с лёгким катанским акцентом, который в Альбионе считался шармантным. Голос женщины, которая читает сказки на ночь.

— Цель поездки?

— Семейные дела. Дочь. Школьное мероприятие.

Инспектор кивнул. Штамп — шлёп. После чего отдал паспорт обратно.

— Хорошей дороги.

— Grazie.

Катанское «grazie» как вишенка на торте. Инспектор даже улыбнулся.

* * *

Вагон второго класса был терпимым. Не роскошь, но здесь было чисто, тихо, анонимно. Фэйл заняла место у окна.

Портфель на коленях. За окном город, медленно поплывший назад, как декорация, которую убирают со сцены.

Сначала промзоны. Те самые серые коробки, склады, трубы. Шестой район где-то там, за дымкой, переулок с красными воротами, коридор между складами, яма в асфальте, которую к этому моменту уже наверняка заделали. Потом шли жилые кварталы, высотки, с развешанным бельём на балконах, неоновые вывески, которые днём выглядели жалко. Потом пригороды, низкие дома, огороды, дети на улицах. Потом поля.

Терра за окном была большой. Бесконечной. Равнины, холмы, далёкие силуэты городов на горизонте огромных, как горы. Небо было высоким, серо-голубым, с рваными облаками.

Фэйл смотрела на все это великолепие природы когда коммуникатор завибрировал.

Жаба.

«Лисичка пропала! Надеюсь, не навсегда. Ужин переносится, но я дождусь. Жаба терпелив. Жаба ждёт.»

Фэйл прочитала. Не ответила, все это потом.

Ещё одно сообщение. Неизвестный номер.

«Фэйл. Дон Маттео ожидает вашего решения. Не затягивайте.»

Коротко. Без смайликов. Без «ква». Катанская вежливость, которая означает: поторопись, пока вежливость не закончилась.

Фэйл посмотрела на оба сообщения. Потом в окно. Потом на плюшевого кролика, торчащего из портфеля.

Она набрала номер.

Гудок. Два. Три.

— МАМААА!!!

Голос — звонкий, высокий, счастливый, как колокольчик звенящий в солнечный день. Голос, от которого у Фэйл... у Серафины что-то сжималось в груди, в том месте, где у нормальных людей сердце, а у неё неизвестно что.

— Ciao, tesoro mio, — прошептала она. Бархат. Мёд. Тепло. — Как моя принцесса?

— Мама, мама, ты приедешь?! Учительница сказала, что будет день открытых дверей и можно показать родителям наш спектакль, и я играю фею, МАМА, Я ИГРАЮ ФЕЮ! У меня крылья из бумаги, но Эмили говорит, что они кривые, но они НЕ КРИВЫЕ, мама, они КРАСИВЫЕ!

— Конечно красивые, soletta. Самые красивые крылья во всем Альбионе.

— Ты приедешь?! Мама?! Ты ПРИЕДЕШЬ?!

Фэйл закрыла глаза.

— Я уже еду, маленькая. Мамина командировка закончилась. Я еду к тебе прямо сейчас.

Визг. Такой, от которого динамик коммуникатора захрипел, а пассажир через проход пожилой леон в круглых очках вздрогнул и посмотрел на Фэйл поверх газеты. Она улыбнулась ему извиняющейся, тёплой улыбкой мамы и он кивнул, понимающе.

— Мама-мама-мама, а ты привезёшь подарок?!

— Может быть. А может быть целых два подарка.

— ДВА?!

— Но это секрет. До послезавтра.

— Я НИКОМУ НЕ СКАЖУ! Ну... может Эмили скажу. Чуть-чуть.

Фэйл засмеялась. Настоящим смехом. Не тем хриплым и влажным смехом, от которого у людей холодело в животе. Этот смех был другой. Мамин.

— Скажи Эмили. Чуть-чуть. А теперь — беги на занятия, principessa. Мама позвонит вечером.

— Ti voglio bene, mamma!

— Ti voglio bene, Bianca. Больше всего на свете.

Щелчок.

Тишина.

Фэйл сидела с закрытыми глазами. Коммуникатор в руке. Правая рука дрожала. Чуть-чуть. Совсем немного. Она сжала пальцы в кулак. Разжала. Спрятала коммуникатор.

За окном Терра. Бесконечная, жестокая, прекрасная. Поезд нёс её через равнины, через чужие земли, к маленькой девочке с бумажными крыльями, которая верила, что её мама — хороший человек.

Фэйл откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Двадцать шесть часов. Двадцать шесть часов, в которые никого не нужно убивать.

Поезд качался. Мерно, убаюкивающе, как колыбель — если колыбель весит восемьсот тонн и несётся по рельсам со скоростью ста сорока километров в час через бескрайние равнины Терры. Стук колёс — та-дам, та-дам, та-дам — вплетался в дыхание, в пульс, в мысли, пока не становился частью неё, пока она не переставала его слышать.

Фэйл/Серафина не спала. Она сидела у окна, с закрытыми глазами, с портфелем на коленях, и выглядела как спящая. Пассажир напротив молодая лепорис с учебниками на столике наверняка так и думала. Леон в круглых очках через проход давно уснул по-настоящему, газета сползла на грудь, рот приоткрылся. Но Серафина не спала. Она слушала.

Вагон второго класса — двадцать шесть мест, семнадцать занято. Дыхание — семнадцать ритмов, каждый свой. Вульпьи уши — прижатые, аккуратные, без побрякушек ловили всё. Шаги проводника в соседнем вагоне — тяжёлые, размеренные, с характерным скрипом казённых ботинок. Шёпот молодой пары через три ряда — он что-то обещал, она не верила, оба смеялись. Храп леона — мокрый, булькающий, безобидный. Звяканье ложечки в чьём-то стакане чая. Ни шагов, которые замедляются у её ряда. Ни шороха ткани, скрывающей оружие. Ни запаха оружейной смазки, пороха, крови.

Чисто.

Серафина открыла глаза.

За окном была Алмания. Вернее пространство перед Алманией: бесконечные поля, расчерченные каналами, с редкими фермами и ветряками. Небо стало ниже, серее, тяжелее. На горизонте, далеко — очень далеко — угадывался силуэт передвижной платформы: массивный, ползущий, как ледник. Алманская сельскохозяйственная зона. Здесь выращивали пшеницу, здесь пахло землёй и навозом, и здесь никого не интересовала рыжая вульпо в деловом костюме.

Доехав до станции Кавалерия-Централь проводник объявил что пересадка будет произведена через три часа.

Серафина достала коммуникатор.

Привычка. Рефлекс. Каждые два часа проверять его на наличие новых сообщений. Их было два.

Первое — от пансионата. Официальное, на альбионском, с логотипом «Сент-Элоиз Академи» в шапке: «Уважаемая мисс Челлини! Подтверждаем получение оплаты за семестр. Напоминаем о предстоящем дне открытых дверей (суббота, 10:00). Программа мероприятия: театрализованное представление учащихся, выставка работ, встреча с педагогическим составом. Просим подтвердить ваше присутствие. С уважением, администрация Сент-Элоиз.»

Серафина набрала ответ. Быстро, одной рукой.

«Подтверждаю. Буду к 9:30. С. Челлини.»

Отправила.

Второе сообщение было не от пансионата.

Номер незнакомый. Код формозский.

«Рыжая лиса. Левая рука в перчатке. Работает одна. Пистолет с глушителем, нестандартный Артс. Ищем. Вознаграждение за информацию — 50 000 ф.д. Контакт: оперативный отдел ХП.»

Фэйл/Серафина прочитала. Лицо не изменилось. Ни один мускул. Ни одно ухо не дрогнуло.

Она прочитала ещё раз. Медленно. Слово за словом.

«Хуншань Протекшн». «ХП». Они не просто искали они объявили награду. Пятьдесят тысяч серьёзная сумма. Достаточная, чтобы каждый мелкий информатор, каждый уличный торговец, каждый таксист в Формозе начал присматриваться к рыжим вульпо с перчаткой на левой руке.

Но откуда это пришло на её номер?

Фэйл посмотрела на код. Формозский. Но не из её контактов. Не Жаба тот писал с другого номера и никогда без смайликов. Не Дон Маттео те звонили, не писали. Не Рахель та вообще предпочитала личные встречи.

Кто-то переслал ей ориентировку. Кто-то, у кого был доступ к рассылке «Хуншань» и к номеру Фэйл.

Маринетт? Возможно. Финансовый консультант, через которую шли деньги. Она знала номер. Она могла перехватить рассылку — у финансистов свои каналы. Или кто-то из «Хуншань» отправил массовую рассылку по всем номерам в определённых базах. Чёрный рынок. Информаторская сеть. Если номер Фэйл засветился хотя бы раз при покупке у Лао Гэна, при заказе у Рахели, при любом контакте, он мог попасть в такую базу.

Серафина удалила сообщение. Затем очистила кэш. Затем выключила коммуникатор, вынула SIM-карту, подержала её между пальцами.

Нет. Не сейчас. Бьянка звонит на этот номер. Вставила обратно. Включила. Перевела в авиарежим.

Поезд входил в пригороды столицы Алмании. Пейзаж за окном изменился: поля уступили место промзонам, затем жилым кварталам, низким, кирпичным, с черепичными крышами и узкими улицами. Рекламные щиты на алманском, с изображениями рыцарей-спортсменов и логотипами страховых компаний. Алмания, страна, где всё — соревнование. Даже смерть.

Станция Кавалерия-Централь была огромной. Не так, как вокзал Формозы— не муравейник, а арена. Высокие своды, стальные балки, витражи с изображениями каких-то исторических битв. Толпа была другой. Меньше, спокойнее, холоднее. Алманцы двигались быстро и не смотрели друг на друга.

До пересадки осиалось сорок минут.

Серафина вышла на платформу. Воздух был другой. Прохладный, с привкусом угольной пыли и чего-то сладкого, выпечка? Где-то рядом — кофейня. Аромат свежего хлеба и корицы.

Живот заурчал.

Опять.

Она купила кофе и рогалик с корицей в привокзальной кофейне — маленькой, тесной, с деревянными столиками и барменшей-вульпо, которая двигалась за стойкой с грацией боксёра на ринге.

— Молока?

— Не нужно.

— Сахар?

— Два.

Кофе — горячий , крепкий, с горьковатой нотой, от которой сводило скулы. Алманский кофе. Не формозский чай, не катанский эспрессо — другой. Грубее. Честнее.

Серафина сидела за столиком у окна, пила кофе, ела рогалик и смотрела на табло отправлений. Поезд на Альбион — платформа шесть, через двадцать две минуты. Коммуникатор в авиарежиме. Молчит. Никто не пишет, никто не требует, никто не ждёт. Двадцать две минуты тишины.

Она достала из портфеля детскую книгу. Повертела в руках. «Приключения капитана Кроулера» — альбионская классика, про барсука-моряка, который плавает на деревянном корабле и ищет Остров Тёплого Ветра. Бьянка любила истории про моряков. В прошлый раз — по телефону, перед сном — она попросила маму «рассказать про корабль, мама, про большой корабль с парусами». Фэйл тогда рассказала. Выдумала на ходу — корабль, капитана, шторм, спасение. Дочь уснула на середине, там, где капитан находил щенка в бочке с яблоками.

Сухогруз «Маре Нострум» тоже корабль. Только вместо щенков в бочках — трупы в каютах.

Серафина убрала книгу. Допила кофе. Встала.

Второй поезд был комфортнее. Вагон полупустой, всего шестеро пассажиров. За окном холмы, перелески, мосты через широкие мутные реки. Потом граница. Пограничный контроль ещё один момент. Два инспектора, альбионские, в синих мундирах, с безупречными манерами и глазами, которые сканировали каждую мелочь.

— Паспорт, пожалуйста.

— Прошу. — Серафина улыбнулась. Вежливо. Устало — ровно настолько, насколько устаёт женщина после долгого путешествия.

Инспектор — молодая девушка с каштановыми волосами и строгой причёской — посмотрела на паспорт.

На фото. На Серафину. На перчатку.

Пауза.

Секунда.

Фэйл — внутри, глубоко внутри, там, где Серафина Челлини заканчивалась и начиналась другая — почувствовала, как мышцы ног напряглись. Рефлекс. Готовность. Если она сейчас потянется к рации...

— Добро пожаловать в Альбион, мисс Челлини. — Штамп. Паспорт обратно. Улыбка, профессиональная, пустая, безопасная. — Приятного пребывания.

— Thank you, darling.

Альбионский акцент — мягкий, с придыханием на «th», с этим характерным опусканием «r» в конце слов, которому Серафина училась три года, пока он не стал звучать как родной.

Альбион.

За окном – другой мир. Зелёный. Мокрый. Живой. Холмы — пологие, покрытые травой такого яркого изумрудного цвета, что казалось их подкрашивают каждый день. Изгороди — каменные, низкие, обросшие мхом. Овцы, белые точки на зелёном, как брызги молока. Небо — серое, низкое, привычно серое, альбионское небо, которое всегда обещало дождь и всегда сдерживало обещание.

Дождь начался за два часа до прибытия. Мелкий, нудный, постоянный — не формозский ливень, а морось, от которой не сильно промокаешь, но и не можешь высохнуть. Ты как-будто просто существуешь во влаге.

Фэйл смотрела на дождь. На зелёные холмы. На каменные домики с дымом из труб.

Бьянка растёт здесь. Среди этой зелени. Среди этого дождя. Среди овец и каменных изгородей и учительниц, которые ставят пятёрки за чистописание. Здесь не пахнет порохом. Здесь не растворяют людей заживо. Здесь — нормально.

Поезд замедлился.

Станция Эшфорд-Грин. Маленькая, провинциальная, с одной платформой, цветочными горшками на перилах и вывеской «WELCOME TO ASHFORD GREEN» — буквы зелёные на белом, слегка выцветшие.

Серафина встала. Портфель в руке. Спина прямая. Улыбка на месте.

Она вышла на платформу.

Дождь попал ей на лицо. На уши. На хвост, который она не прижимала — здесь не нужно прятаться. Здесь она — мама.

Привокзальная площадь — три такси, цветочный магазин, паб «Зелёный дракон» с медной вывеской. Серафина подошла к первому такси, за рулём был пожилой таурус с бакенбардами и кепкой.

— Добрый день. Сент-Элоиз Академи, пожалуйста.

— О! — Водитель обернулся. Улыбка — широкая, искренняя, с золотым зубом. — К деткам едете, мэм?

— К дочери.

— Чудесно, чудесно! Садитесь, мэм, десять минут езды. Дорога сейчас скользкая, но мы потихоньку, потихоньку...

Серафина села на заднее сиденье. Портфель положила на колени. Через стекло виднелся зелёный Альбион, мокрый и спокойный.

Такси тронулось — плавно, медленно, и в этой медленности было что-то невозможное, что-то, от чего хотелось зажмуриться.

Десять минут.

Десять минут и она увидит Бьянку.

Серафина достала из портфеля маленькое зеркальце. Проверила лицо, волосы, уши. Всё в порядке. Всё идеально. Духи ещё держатся, белый чай и бергамот. Никакого пороха. Никакой гари. Никаких ошмётков.

Она убрала зеркальце. Посмотрела на свои руки. Правая была на портфеле, пальцы расслаблены. Левая, в перчатке, на колене.

Бьянка обнимет. Бьянка всегда обнимает — крепко, всем телом, как будто боится, что мама исчезнет. И левая рука — будет прижата к маленькому тёплому телу. И Бьянка почувствует — через перчатку, через ткань — бугристые наросты. Или не почувствует. Она никогда не спрашивала. Может привыкла. Может не замечает. Может боится спросить.

Такси свернуло на узкую аллею. Деревья — старые, с узловатыми стволами и густыми кронами — смыкались над дорогой, образуя зелёный тоннель. Дождь стучал по листьям. Впереди показались ворота: кованые, чёрные, высокие, с золотыми буквами: SAINT ELOISE ACADEMY.

За воротами находился парк. Газоны. Клумбы. Здание академии было старым, кирпичным, с плющом на стенах и высокими стрельчатыми окнами. Красиво. Дорого. Сто восемьдесят семь тысяч за семестр дорого.

Такси остановилось у ворот.

— Вот мы и на месте, мэм. Четыре фунта.

Серафина заплатила пять. Вышла.

Дождь. Ворота. Аллея.

И — далеко, на крыльце здания, между двумя колоннами — маленькая фигурка. Тёмные волосы. Голубое платье. Белые гольфы. И — бумажные крылья за спиной, чуть кривые, блестящие от дождя.

Фигурка замерла. На секунду. На одну бесконечную секунду. А потом...

— МАМААААА!!!

Бьянка летела по аллее. Не бежала — летела , с бумажными крыльями за спиной, по мокрому гравию, разбрызгивая лужи, с лицом, на котором было столько счастья, что его хватило бы на всю Формозу, на всю Алманию и на всю проклятую Терру.

Серафина опустилась на одно колено. Портфель на землю. Руки раскрыты.

Удар. Маленький, тёплый, сокрушительный. Бьянка врезалась в неё — всем телом, всеми семью годами, всеми бумажными крыльями — и обхватила руками шею, и прижалась, не отпускала.

— Мама, мама, мама, мамамамамама...

Серафина обняла дочь.

Правой рукой крепко. Левой осторожно. Прижала к себе. Уткнулась носом в тёмные волосы. Пахло детским шампунем. Клубничным. И дождём. И домом.

— Я здесь, principessa. Мама здесь.

Бьянка подняла лицо. Глаза — карие, огромные, мокрые — не от дождя. Щёки — круглые, розовые. На носу три веснушки.

— Ты правда приехала.

— Правда.

— И не уедешь?

Серафина улыбнулась. Той улыбкой. Настоящей.

— Не сегодня, солнышко. Не сегодня.

Бьянка снова уткнулась в неё. Бумажные крылья за спиной девочки — помялись, намокли, потекли акварельными красками. Одно крыло действительно было чуть кривым. Эмили была права.

Но они были такими красивыми.

Глава 9

Для Фэйл эти объятия длились целую вечность и она бы и дальше обнимала свою дочь, но дождь внёс свои коррективы в её планы.

— Ой, тут же дождик идёт, пойдём скорее внутрь, пока не промокли!

Серафина подхватила портфель с земли и одной рукой — правой, всегда правой — приобняла Бьянку за плечи, направляя к крыльцу. Девочка не отпускала её — вцепилась в полу пиджака и семенила рядом, задирая голову, чтобы не терять маму из виду, словно боялась, что та растворится в альбионской мороси.

— Мама, а ты видела мои крылья? Мы их с мисс Хартли делали! Целый день! Там перья из бумаги, каждое отдельно клеили, а Эмили сказала, что они кривые, но мисс Хартли сказала, что ассиметрия — это признак характера!

— Они прекрасные, солнышко.

— Правда?!

— Правда. Самые красивые крылья, которые я видела.

Бьянка сияла. Буквально — сияла так, что дождь казался просто декорацией, серым холстом, на котором эта маленькая, мокрая, счастливая девочка в голубом платье с потёкшими бумажными крыльями горела, как фонарь.

Они поднялись по ступеням. Крыльцо — широкое, каменное, с колоннами, увитыми плющом. Тяжёлая дубовая дверь была приоткрыта. Изнутри пахло воском, старым деревом и чем-то сдобным — пирог? Печенье?

В вестибюле — тепло. Паркет был тёмный, скрипучий, натёртый до тусклого блеска. На стенах — детские рисунки в аккуратных рамках, расписание занятий, доска объявлений с цветными кнопками. Высокий потолок с лепниной, люстра с электрическими свечами. Альбионская провинциальная школа — из тех, что стоят двести лет и простоят ещё двести, и каждый кирпич в них стоит больше, чем месячная зарплата рабочего в Формозе.

Серафина сняла промокший пиджак, перекинула через руку так, чтобы он прикрывал левую кисть. Естественное движение. Отработанное.

— Мисс Челлини!

Голос — звонкий, с тем особенным альбионским восторгом, который превращал каждое приветствие в маленький праздник. Из бокового коридора появилась женщина — высокая, сухопарая фелид с пепельным хвостом и седеющими волосами, в длинном тёмно-зелёном платье с белым воротничком. Лицо — строгое, но глаза были тёплые. Мисс Маргарет Виндхэм, старший воспитатель.

— Мисс Виндхэм. — Серафина улыбнулась. Альбионская улыбка — сдержанная, но искренняя, с лёгким наклоном головы. — Я так рада вас видеть.

— О, взаимно, взаимно , дорогая! — Мисс Виндхэм подошла, пожала протянутую правую руку крепко, по-деловому, ни секунды не задерживаясь на левой, спрятанной под пиджаком. Профессиональная деликатность.

Сент-Элоиз — школа, где не спрашивают о перчатках. Здесь хватает детей из семей, где есть вещи, о которых не спрашивают.

— Бьянка считала дни, буквально. У нас на стене в общей комнате календарь — так она каждый вечер зачёркивала. Вся комната знала, когда приезжает мама Бьянки.

Бьянка покраснела. Потянула Серафину за рукав.

— Ма-ам, не слушай её...

— Слушаю, слушаю. — Серафина наклонилась, поправила дочери волосы, убрала мокрую прядь за ухо. Маленькое, округлое ухо. Не вульпье — человеческое. Бьянка пошла в отца. — Значит, считала дни?

— Н-нет... ну... может быть ...

Мисс Виндхэм рассмеялась — тихо, культурно, прикрыв рот ладонью.

— Мисс Челлини, позвольте проводить вас. Мы подготовили для родителей гостевые комнаты в восточном крыле, день открытых дверей начнется завтра с утра, так что вы успеете отдохнуть с дороги. Ужин — в шесть, в общей столовой. Родители приглашены.

— Благодарю, мисс Виндхэм. Это очень любезно.

— О, а ещё — Бьянка, ты расскажешь маме?

Бьянка подпрыгнула. Бумажные крылья за спиной колыхнулись — мокрые, тяжёлые, но всё ещё целые.

— Мама! Я играю Ариэль! В спектакле! Завтра!

— Ариэль?

— Это дух воздуха! Из «Бури»! Мисс Хартли сказала, что у меня самый звонкий голос в классе, и поэтому я Ариэль! И у меня есть песня! Я тебе спою! Потом! Нет, сейчас! Нет, потом, потому что это сюрприз!

— Тогда потом, — сказала Серафина. — Сюрприз так сюрприз.

Они шли по коридору — Серафина, Бьянка и мисс Виндхэм. Паркет скрипел. За высокими окнами дождь, сад, мокрые клумбы. Из-за одной двери доносились звуки пианино — кто-то разучивал гаммы, плохо, но старательно. Из-за другой — детский смех. Из-за третьей — тишина.

Бьянка держала Серафину за руку. За правую руку. Маленькие пальцы — тёплые, липкие, живые — сжимали её ладонь так крепко, как будто от этого зависело всё.

Серафина не смотрела на свою левую руку.

Гостевая комната — маленькая, чистая, с узкой кроватью, письменным столом и окном в сад. На столе стояла ваза с полевыми цветами. На кровати свежее бельё и полотенце, сложенное лебедем. Лебедь из полотенца.

В пансионате за сто восемьдесят семь тысяч в семестр складывают полотенца лебедями.

Бьянка сидела на кровати — забралась с ногами, сбросив мокрые туфли, и смотрела, как мама достаёт из портфеля подарки.

— Это... мне ?

— А кому же.

— Мааам!

Книга — «Приключения капитана Кроулера» — была встречена визгом и немедленным изучением обложки. Плюшевый кролик — серый, с длинными ушами и стеклянными глазами — был прижат к груди и назван «мистер Пэмброук» в течение трёх секунд .

— Мистер Пэмброук будет сидеть на моей подушке, — объявила Бьянка авторитетно. — Рядом с мистером Тигром и леди Пуговкой.

— У тебя целый двор, principessa.

— Ну конечно! Я же принцесса. У принцессы должен быть двор.

Серафина села рядом на кровать. Бьянка немедленно приткнулась к её боку и открыла книгу.

— Мам, почитаешь?

— Сейчас?

— Ну, пожааалуйста ...

Серафина взяла книгу. Открыла первую страницу. Иллюстрация — акварельная, нежная: барсук в капитанской фуражке стоит на палубе деревянного корабля, ветер раздувает паруса, впереди — бескрайнее море.

Она начала читать.

— «Капитан Кроулер стоял на носу своего корабля и щурился на горизонт. Ветер был попутный, море — спокойное, а в трюме лежали двадцать бочек яблок и одна — с секретом...»

Бьянка слушала — затаив дыхание, приоткрыв рот, с мистером Пэмброуком в обнимку. Глаза — огромные, карие, голодные — не едой, а историей, голосом, мамой.

Серафина читала.

Голос — бархатный, мягкий, с лёгким катанским пением на гласных, которое в альбионском звучало как музыка. Она изображала голоса — все голоса: капитан Кроулер — бас, степенный, с покашливанием; юнга Пип — писклявый, торопливый, глотающий слова; злодей-осьминог — гнусавый, скользкий, с длинными шипящими.

Бьянка хихикала на злодее и сжимала кролика крепче на страшных моментах.

За окном лил дождь. В комнате — тепло. На кровати — девочка с бумажными крыльями и женщина с чёрной рукой, и между ними — книжка про барсука, который ищет Остров Тёплого Ветра, и ничего больше.

На середине третьей главы Бьянка уснула.

Просто так. Голова скатилась на мамино плечо, дыхание стало ровным, пальцы разжались, и мистер Пэмброук чуть не упал, но Серафина поймала — левой рукой, машинально, и замерла, потому что Бьянкина щека лежала на её левом плече, и через ткань блузки девочка прижималась к тому, что было под тканью: бугристое, чёрное, чужое.

Серафина не шевелилась.

Минуту. Две. Три.

Потом — медленно, осторожно, как сапёр обезвреживает бомбу — уложила дочь на подушку. Накрыла одеялом. Подоткнула. Поставила мистера Пэмброука рядом, как обещано.

Бьянка вздохнула во сне. Повернулась на бок. Сжала одеяло кулачком.

Серафина стояла над кроватью.

Смотрела.

Три веснушки на носу. Ресницы — длинные, тёмные, как у него. Губы чуть приоткрыты. Дышит — ровно, глубоко, спокойно. Так дышат дети, которые не боятся. Которые не знают, что нужно бояться.

Она наклонилась и поцеловала дочь в лоб. Губами — мягко. Как печать. Как обещание.

— Спи, principessa. Мама здесь.

Серафина вышла в коридор. Закрыла дверь — тихо. Прислонилась спиной к стене.

Вдох. Выдох.

Вдох. Выдох.

Коридор — пуст. Тишина. За окнами — вечер, серый и мокрый. Дождь так и не прекратил идти. Где-то далеко играло пианино, всё те же гаммы, всё так же плохо.

Серафина достала коммуникатор. Сняла с авиарежима.

Уведомления посыпались рекой:

Первое — от Маринетт:

«135 000 зачислено. Чисто. М.»

Второе — от Жабы:

«Лисичка! Ужин послезавтра вечером, «Восемь Драконов», 21:00. Стол на двоих. Восьмой коридор ждать не любит. Не опаздывай! »

Третье — снова незнакомый формозский номер. Другой — не тот, что присылал ориентировку:

«Чжоу Мэйли дала показания. Описание совпадает с профилем. ХП подключает внешних аналитиков. Рекомендация: не возвращаться в 6-й район минимум 2 недели. Доброжелатель.»

Доброжелатель.

Серафина перечитала. Кто-то, целенаправленно сливал ей информацию о действиях «Хуншань». Кто-то, кто имел доступ изнутри — или очень близко. Это не Жаба — не его стиль. Не Маринетт — не её уровень. Кто-то новый. Или кто-то старый, о ком она не знала.

Подарок? Ловушка? Вербовка?

Она убрала коммуникатор. Посмотрела на дверь — за ней спала Бьянка.

Завтра день открытых дверей. Спектакль. Бьянка будет играть Ариэль. Песня. Крылья. Мистер Пэмброук.

Послезавтра — обратно в Формозу. Жаба. «Восьмой коридор». «Хуншань». Дон Маттео. Кровь, деньги, смерть.

Но — не сейчас.

Сейчас будет ужин в общей столовой в шесть.

Серафина стояла в коридоре, прислонившись к стене. За дверью ровное дыхание Бьянки. За окном дождь. В голове заиграла арифметика.

Арифметика единственный язык, который никогда не врёт.

Сто восемьдесят семь тысяч — семестр. Полгода покоя. Полгода, когда не нужно думать о том, что Бьянка окажется на улице, если мама не вернётся с очередного задания. Полгода, когда школа оплачена, крыша над головой — гарантирована, мисс Виндхэм — на месте, мистер Пэмброук — на подушке.

Главное — Бьянка находится в хорошем месте. На полгода. Полгода — это вечность. Полгода — это двадцать шесть недель, в каждой из которых эта девочка будет спать на чистых простынях, есть горячий завтрак, играть Ариэль, клеить бумажные крылья, считать дни до маминого приезда и — не знать. Ничего не знать.

Решение пришло быстро. Как всегда. Фэйл — не та вульпо кто будет мяться. Фэйл — та, кто считает, решает и делает.

Она отлепилась от стены. Прошла по коридору — тихо, чтобы не скрипел паркет, хотя паркет всё равно скрипел, предательская альбионская древесина, и спустилась на первый этаж. В вестибюле — пусто. На стене висела доска объявлений. Детские рисунки. Запах сдобы становился сильнее, ближе. Из столовой слышался звон посуды и приглушённые голоса: кухонный персонал готовил ужин.

Административное крыло — налево. Серафина знала дорогу. Это был не первый её визит в Сент-Элоиз, и каждый раз она шла по одному и тому же маршруту: крыльцо, вестибюль, коридор, кабинет.

Табличка на двери: «Миссис Э. Д. Пеллингтон. Административный директор». Латунная, начищенная, с завитушками.

Серафина постучала. Два раза. Негромко.

— Войдите!

Голос — глубокий контральто, с тем особенным альбионским произношением, которое звучало так, будто каждое слово проходило через серебряную ложечку, прежде чем покинуть рот. Миссис Пеллингтон — массивная таурус, из тех редких разумных, что уехали с родины до того, как родина стала непригодной , и прижились в Альбионе настолько, что стали более альбионскими, чем сами альбионцы. Седые волосы — в безупречном узле. Рога — небольшие, аккуратно отполированные, как антикварная мебель. Очки — на цепочке. Костюм — тёмно-синий, строгий, с брошью в виде книги.

— Мисс Челлини! — Пеллингтон поднялась из-за стола — поднялась , потому что миссис Пеллингтон была из тех людей, для которых встать при появлении гостя — не этикет, а рефлекс. — Какая радость. Бьянка уже нашла вас, я полагаю?

— Она подкараулила меня у ворот, — Серафина улыбнулась. — С крыльями.

— О, крылья! Да, мисс Хартли превзошла себя. Бьянка работала над ними целую неделю — я лично видела, как она подбирала оттенки бумаги. У вашей дочери, мисс Челлини, поразительное чувство цвета.

— Она получила это не от меня.

Пеллингтон — усмехнулась. Усмешка — тёплая, знающая. Директор школы, в которой учились дети дипломатов, промышленников и «логистических директоров», видела многое и спрашивала мало.

— Присаживайтесь, прошу. Чай?

— С удовольствием.

Чай был. Разумеется был. В Сент-Элоиз чай всегда был. Чайник — фарфоровый, с цветочным узором. Чашки — тонкие, с блюдцами. Сахарница — серебряная. Серафина взяла чашку правой рукой, левую — уложила на колено, под столом, где ткань юбки скрывала перчатку.

Они пили чай. Миссис Пеллингтон рассказывала об успехах Бьянки — подробно , детально , с тем энтузиазмом, который бывает только у людей, искренне любящих своё дело.

— Чистописание — по-прежнему её сильная сторона. Мисс Хартли говорит, что почерк Бьянки — лучший в классе. А вот арифметика... — Пеллингтон поджала губы. — Не то чтобы плохо , но... скажем так, неровно. Она блестяще решает задачи, которые ей интересны, и совершенно игнорирует те, которые ей скучны. Знакомо?

("Более чем.)"

— Я поговорю с ней, — сказала Серафина.

— О, не нужно на неё давить. Просто ей нужна мотивация. Бьянка — ребёнок, которому нужен контекст. Она не станет складывать числа ради чисел. Но если вы скажете ей, что арифметика помогает, скажем, рассчитать маршрут корабля капитана Кроулера...

Серафина рассмеялась. Тихо. Искренне.

— Я возьму на заметку.

Пеллингтон отставила чашку. Чуть посерьёзнела. Ровно настолько, чтобы обозначить переход от светской беседы к делу.

— Полагаю, вы хотели обсудить финансовые вопросы?

— Да. Я хотела бы внести оплату за следующий семестр. Авансом.

Пеллингтон не удивилась. Кивнула. Открыла папку на столе — бумажную , не электронную, потому что Сент-Элоиз хранила документы так, как хранили двести лет назад, и будет их так хранить ещё двести.

— Следующий семестр — осень. Стандартная ставка — сто семьдесят восемь тысяч формозских долларов. Плюс дополнительные расходы: материалы для художественного класса — Бьянка записалась на факультатив по акварели — плюс четыре тысячи. Медицинское обслуживание — стандартный пакет — плюс пять тысяч. Итого — сто восемьдесят семь тысяч. Как и в этом семестре.

Серафина кивнула. Достала из кошелька пачку купюр — отсчитанную заранее, в коридоре, пока Бьянка спала. Двадцать тысяч — наличными, на столе. Остальное — она продиктовала Пеллингтон реквизиты для перевода со счёта Маринетт.

— Сто шестьдесят семь тысяч — переводом. Двадцать — наличными. Итого — сто восемьдесят семь.

Полный семестр.

Пеллингтон пересчитала купюры — быстро, профессионально, не глядя на Серафину. Записала реквизиты. Выписала квитанцию — от руки, каллиграфическим почерком, который сделал бы честь самой Бьянке.

— Оплата принята. Перевод будет подтверждён в течение двух рабочих дней. — Она протянула квитанцию. — Мисс Челлини...

— Да?

Пеллингтон сняла очки. Посмотрела на Серафину — прямо , без очков, и в этом взгляде было что-то, что Серафина не ожидала. Не подозрение. Не осуждение. Забота.

— Бьянка — счастливый ребёнок. Это не всегда бывает в нашей школе. Многие наши воспитанники... их родители — заняты. Всегда заняты. Командировки, контракты, дела. Дети чувствуют это. И некоторые из них... гаснут. Бьянка — не гаснет. Знаете, почему?

Серафина молчала.

— Потому что она знает, что вы приедете. Всегда. Каждый раз. Она верит в это — абсолютно, безоговорочно. И я хочу, чтобы вы знали, мисс Челлини: это — самый ценный подарок, который вы можете ей дать. Не деньги. Не книги. Не кроликов. Присутствие.

Серафина смотрела на квитанцию в своей правой руке. Буквы —аккуратные, ровные.

— Я знаю, — сказала она. Голос ровный. Почти.

— Простите, что лезу не в своё дело. Профессиональная деформация. — Пеллингтон надела очки. Улыбнулась. — Ужин в шесть. Бьянка обычно сидит за вторым столом у окна.

Серафина вышла из кабинета. Квитанция — в кармане. В голове — сумма оставшихся денег. И выводы были не слишком радужными. Их было негусто. Сильно негусто. Три недели назад она стояла в формозском переулке с десятью тысячами на счету и пустым желудком. Сейчас — почти то же самое, только желудок полон, а на счету — на порядок больше.

Прогресс. Относительный.

Но — Бьянка в безопасности. На полгода. Что бы ни случилось в ближайшие двадцать шесть недель — школа оплачена. Мисс Виндхэм — на месте. Мистер Пэмброук — на подушке. Бумажные крылья — на месте.

Полгода.

Полгода, чтобы заработать на следующие полгода. Или — умереть, и тогда страховка покроет всё остальное.

Серафина поднялась обратно на второй этаж. Заглянула в гостевую — Бьянка спала, свернувшись клубочком, одна рука — поверх одеяла, пальцы — разжались. Мистер Пэмброук — на месте, как и положено.

Она тихо закрыла дверь. Посмотрела на часы.

17:24. До ужина — полчаса с небольшим.

Она вернулась к себе — в свою половину гостевой комнаты — и села на кровать. Полотенце-лебедь смотрело на неё стеклянными пуговичными глазами. Нет, у лебедя нет глаз. Это просто полотенце.

Коммуникатор на столе молчит.

Тишина.

Серафина стянула перчатку с левой руки. Медленно. Палец за пальцем.

Рука была. Никуда не делась. Чёрные кристаллические наросты от запястья до локтя, как панцирь, как кора. Между ними — кожа, бледная, тонкая, с синими прожилками. Пальцы двигались — все пять, послушно, без боли. Ногти — чёрные, не от лака. Наросты проросли под ногтевыми пластинами, превратив их в крошечные, идеально гладкие кристаллы.

Она согнула и разогнула пальцы. Сжала кулак. Разжала. Посмотрела на тыльную сторону ладони, где кристалл — один, крупный, с грецкий орех — торчал из кожи, как уродливая шишка.

Бьянкина щека лежала здесь. На этом плече. Через ткань — но здесь. Щека семилетней девочки, которая верит, что мама — логистический директор. Щека, на которой три веснушки.

Серафина натянула перчатку обратно и расправила кровать. Методично — угол к углу, складка к складке, подушка — ровно по центру. Полотенце-лебедь вернулось на место, чуть помятое, но узнаваемое. Это была не военная привычка. Тюремная. В катанских исправительных домах, куда шестнадцатилетнюю Серафину определили за поджог ломбарда, койку проверяли монеткой. Её подбрасывали, после чего она должна была отскочить от кровати. Не отскочит три дня карцера. Руки помнили этот ритм до сих пор.

Она умылась холодной водой из фарфорового кувшина на умывальнике. В Сент-Элоиз даже гостевые комнаты были обставлены так, будто водопровод — это вульгарное изобретение для бедняков.

Из тяжелого бронзового зеркала на нее смотрела Серафина Челлини. Тридцать один год, логистический директор, уважаемый человек. Аккуратная стрижка, темная блузка, жемчужные сережки. Усталое, но ухоженное лицо. Фэйл умела не подставлять его под удары.

Она поправила воротник. Проверила левый рукав, манжету, перчатку — всё закрыто. Тонкая черная кожа на левой руке выглядела как элегантная дань альбионской моде. Никто здесь не должен знать, что под ней скрываются черные каменные наросты, пробившие плоть. Болезнь молчала, но неумолимо разрасталась как опухоль.

17:51. Девять минут до ужина.

Серафина неслышно шагнула в комнату дочери. Бьянка спала, свернувшись клубочком, одна рука свесилась с кровати. Бумажные крылья аккуратно лежали на стуле.

— Бьянка, — голос Серафины изменился. Хрипотца наемницы исчезла, уступив место бархатному, глубокому тону матери, читающей сказки. — Солнышко, пора вставать. Ужин.

Девочка заворочалась. Приоткрыла один мутный глаз, затем второй, и на ее лице расцвела улыбка, ради которой Фэйл с радостью перерезала бы глотку любому на этом континенте.

— Мама... ты здесь.

— Здесь. Ты что, забыла?

— Не-ет... — Бьянка зевнула, потянувшись. — Просто приятно что ты рядом.

Серафина протянула руку и помогла дочери сесть. Бьянка потянулась, как котёнок и поскребла ногой по полу в поисках туфель.

— У тебя волосы — как птичье гнездо, principessa.

— Не-е-ет!

— Да. Садись, я причешу.

Серафина усадила дочь перед собой и достала расческу. Она орудовала только правой рукой. Левая покоилась на колене, неподвижная, пока живые пальцы перебирали темные, тяжелые пряди дочери. Бьянка пошла в отца — ни рыжего меха, ни янтарных глаз. Человеческие ушки, карие глаза. Будто природа решила что от матери ей нечего брать.

("Верно решила.")

— Мам, а ты вчера ужинала с клиентами? — щебетала Бьянка.

— Совершенно верно, солнышко. Скучный деловой ужин.

— А что вы ели?

— Рыбу. И рис. И что-то зелёное, название которого я не запомнила.

— Фу, зелёное.

— Зелёное полезно.

— Зелёное отвратительно.

— Мисс Хартли тоже так считает?

— Мисс Хартли говорит, что овощи — это «основа здорового рациона викторианской леди» , — Бьянка внезапно выпрямила спину, вздернула носик и блестяще спародировала гнусавый, высокомерный альбионский акцент своей преподавательницы, даже чуть растягивая гласные.

Серафина искренне фыркнула, прикрыв рот ладонью:

— Вылитая. Тебе в актрисы надо.

— Я буду актрисой! Ариэль — самая важная роль в спектакле!

Серафина закончила причёсывать. Собрала волосы в хвост — аккуратный, с тёмно-синей лентой, которую Бьянка достала из кармана платья.

— Вот. Теперь — принцесса.

Бьянка повертела головой. Хвост мотнулся.

— Мам, а ты тоже красивая.

— Спасибо, солнышко.

— Нет, правда. Эмили говорит, что у неё мама — самая красивая, но я говорю, что моя — красивее. И у тебя — хвост! У мамы Эмили нет хвоста!

— Это, безусловно, решающий аргумент.

— Ага!

* * *

Столовая Сент-Элоиз представляла собой переделанный бальный зал. Лепнина, огромные арочные окна, в которые хлестал дождь, тяжелые дубовые столы и канделябры.

Дети в светло-серых формах щебетали, родители сидели между ними, словно островки взрослой серьезности. Напротив Серафины устроился мужчина-фелид в дорогом твиде, что-то мурлыкающий своей дочери на чистейшем полонском, а рядом — типичная альбионская пара людей, с тем особенным выражением высокомерного благополучия, которое передается по наследству вместе с капиталом.

Никто не смотрел на перчатку Серафины. Здесь не задавали неудобных вопросов.

— Это моя мама! — с невероятной гордостью заявила Бьянка своей соседке, белокурой лепорис Эмили.

— Здравствуйте, — вежливо пискнула Эмили, но ее глаза так и прыгали по рыжим лисьим ушам Серафины.

Ужин был потрясающий. Густой тыквенный суп, запеченная курица, яблочный крамбл. Еда для людей, которые живут, а не выживают на улицах. Серафина ела правой рукой, держа вилку зубцами вниз, как истинная леди.

— Мам, — Бьянка доела крамбл и прижалась к плечу Серафины (инстинктивно обходя левую сторону). — Ты завтра будешь сидеть в первом ряду?

— Буду дочка, конечно буду.

— Обещаешь?

— Обещаю, principessa.

Вечерний ритуал. Из-за дождя прогулку отменили, и родители собрались в гостиной у камина.

Огонь уютно трещал в очаге. Бьянка сидела на коленях у матери, пока Серафина читала ей «Капитана Кроулера».

В 20:00 строгая мисс Виндхэм объявила отбой.

Уложив Бьянку, подоткнув одеяло и рассадив плюшевых зверей по периметру (мистер Пэмброук справа, леди Пуговка в ногах), Серафина поцеловала дочь в лоб.

— Мам, а расскажи про Формозу. Куда ты ездила?

В голове Фэйл кинематографичной вспышкой пронеслись кадры: воняющие гнилью лужи биомассы на складе, кричащий от боли Вэй Лунфань, вспышка светошумовой гранаты в фургоне, выстрел из «Силенсио» в плечо охранницы, визг покрышек.

— Там красивые огни, солнышко, — мягко ответила она. — Высокие здания и много бумажной работы. Спи.

— Я тебя люблю, мам.

— А я тебя. Больше всего на свете.

* * *

Оказавшись в своей комнате, Серафина стянула перчатку и взяла коммуникатор, на который пришло два сообщения.

Первое — от Жабы (текст так и фонил его скользким, хриплым говорком):

«Лисичка! Не забудь! Послезавтра вечер! 21:00! Ресторан Восемь Драконов! Жаба скучает, Жаба готовит вкусное!»

Третье — от анонимного осведомителя:

«Хуншань Протекшн подключили транспортную полицию. Ищут женщину по описанию охраны конвоя. Пока чешут камеры на формозских вокзалах. Окно — 48 часов, потом алгоритмы распознавания лиц и расовых признаков пустят на межгородские рейсы. Действуйте быстро.»

Сорок восемь часов. Фэйл хрустнула шеей. Она была в хорошем гриме, но камеры и ИИ — штука въедливая. Время пошло. Она удалила сообщения, выключила экран и мгновенно уснула, как спят хищники.

* * *

Утро. 06:30.

Серафина проснулась в ту же секунду, как открыла глаза. Переход из сна в боевую готовность занял полторы секунды: оценка звуков (дождь кончился), оценка запахов (чистящее средство, дерево, нет запаха озона или пороха), оценка путей отхода.

Расслабление. Она в Сент-Элоиз. Сегодня день открытых дверей.

Она оделась, спрятала левую руку под свежей перчаткой. В дверь тут же раздался быстрый, пулеметный стук.

— МАМА! Ты проснулась?! — Бьянка ворвалась в комнату в парадной форме, уже с новой красной лентой в волосах и плюшевым мистером Пэмброуком под мышкой. — Завтрак! Идем! Скоро начнется спектакль!

Серафина улыбнулась, подставляя локоть дочери. Сегодня она — просто мама, а послезавтра она снова станет чудовищем.

* * *

Зал Сент-Элоиз пах лавандовым воском и старым деревом. Бывшая часовня, переоборудованная в школьный театр, сохранила витражные окна — утреннее солнце, впервые за время пребывания Серафины в Альбионе пробившее облака, бросало на ряды стульев цветные пятна: синее, золотое, алое. Сцена была крохотной, задник — нарисованный на простыне остров с пальмами и кривоватым кораблём. Кулисы — две ширмы, из-за которых торчали детские ноги в разноцветных колготках.

Серафина сидела в первом ряду, ровно по центру. Спина прямая, колени сомкнуты, руки на коленях, правая свободна, левая в перчатке. Она выглядела идеально. Вежливая, чуть уставшая деловая женщина, взявшая отпуск ради дочери.

Рядом устроился тот самый фелид в твиде — мистер Чэнь, как выяснилось за завтраком. Инвестиционный банкир из Полонии, с пятилетней дочерью Лили, игравшей Дерево №3. Он нервно полировал очки.

— Волнуетесь? — спросила Серафина с лёгкой, дружелюбной улыбкой.

— Чудовищно, — признался Чэнь, и его кошачьи уши дёрнулись. — Лили три недели репетировала, как стоять и не шевелиться. Я боюсь, что она чихнёт.

Серафина тихо рассмеялась. Искренне. Этот звук удивил её саму.

10:03. Мисс Виндхэм, суховатая женщина с осанкой штыка, вышла к зрителям и произнесла краткую вступительную речь голосом, который мог бы остановить кавалерийскую атаку:

— Дорогие родители. Мы рады приветствовать вас на ежегодном Открытом Дне Академии Сент-Элоиз. Сегодня наши воспитанники представят свою интерпретацию «Бури». Прошу не пользоваться вспышками во время записи.

Свет погас. За ширмой послышалась возня, чей-то сдавленный шёпот: «Это не мой выход!» — и шлепок, вероятно, от ладони мисс Хартли.

Первая сцена. Буря. Мальчик-лупо в картонной шляпе изображал моряка. Он кричал «Мы тонем!» с таким энтузиазмом, что из второго ряда донёсся умилённый всхлип его матери. Волны изображались тремя детьми в голубых простынях, которые бегали по сцене, периодически сталкиваясь.

Серафина наблюдала, но не за ними.

Она ждала.

И вот Бьянка вышла.

Она появилась из-за правой ширмы — маленькая, тонкая фигурка в белом платье с теми самыми бумажными крыльями, которые мастерила целую неделю. Крылья были приклеены к спине липкой лентой, одно чуть перекосилось, но Бьянка несла их так, будто они были настоящими. Тёмные волосы убраны под венок из бумажных цветов. Карие глаза — огромные, серьёзные.

Она нашла взглядом маму в первом ряду. На долю секунды — крохотная, молниеносная улыбка. Потом лицо снова стало торжественным. Профессионализм.

«Подойди, слуга мой. Подойди, мой Ариэль!» — позвал Просперо, толстый мальчик-вульпо в бороде из ваты.

И Бьянка заговорила .

— Привет, хозяин! Великий хозяин! Серьёзный хозяин! Я прихожу... чтобы служить твоей воле. Летать, плавать, прыгать в огонь...

Голос был звонким и чистым, как колокольчик. Она чуть путала слова, переставляла местами строки, дважды сказала «прыгать» вместо «нырять» — но произносила их с такой абсолютной, бесстрашной убеждённостью, что это не имело значения. Она была Ариэлем — духом воздуха, существом без тяжести, без тьмы, без крови под ногтями.

Серафина не шевелилась. Она смотрела на дочь так, как снайпер смотрит в прицел — не моргая, не дыша, впитывая каждую деталь. Как Бьянка вскидывала руки, изображая полёт. Как она кружилась, и бумажное крыло всё-таки отклеилось и повисло, но Бьянка не растерялась — подхватила его и прижала к себе, сымпровизировав:

— Мои крылья устали от бури! Но я всё равно летаю!

Зал тихо засмеялся. Кто-то из родителей зааплодировал.

В груди Серафины что-то сжалось. Не больно. Просто стало так тесно, словно рёбра стали на размер меньше.

Спектакль продолжался сорок минут. Просперо забыл свою финальную речь и был спасён суфлёром —мисс Хартли, шипящей из-за кулис с такой яростью, что слышно было в третьем ряду. Калибан — мальчик-таурус с рожками — споткнулся о простыню-волну и упал, вызвав овацию. Дерево №3 (Лили Чэнь) героически простояло весь спектакль, не чихнув ни разу, и мистер Чэнь рядом с Серафиной беззвучно плакал от гордости, промокая глаза платком.

А Бьянка сияла.

Её финальный монолог — обращение Ариэля к Просперо с просьбой о свободе — она произнесла тихо, почти шёпотом, и зал замолчал, чтобы расслышать:

— Ты обещал... отпустить меня. Помнишь? Я сделала всё, что ты просил. Я была послушной. Я летала в грозу. Пожалуйста... отпусти.

Она смотрела на Просперо, но Серафина знала , что эти слова — для неё. Не специально, не осознанно.

Бьянка не знала правды. Но дети чувствуют вещи, которых не могут назвать. Семилетняя девочка, которая видит маму раз в два месяца. Которая засыпает с телефоном под подушкой. Которая научилась обходить левую сторону мамы, не спрашивая почему.

Отпусти.

Серафина сидела неподвижно. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Она улыбалась.

— БРАВО!

Когда отзвучала последняя реплика и дети неловко выстроились на поклон, Серафина вскочила первой.

Её ладони ударили друг о друга с такой силой, что мистер Чэнь вздрогнул.

Аплодисменты Серафины были громче всех. Не вежливые хлопки, а настоящие, раскатистые, как пистолетные выстрелы. Она хлопала и хлопала, стоя, и её рыжий хвост взметнулся вверх в непроизвольном, чисто вульповом жесте радости.

Другие родители начали вставать следом. Но Серафина была первой и продолжала дольше всех — даже когда другие уже сели, она стояла, и её ладони горели.

Бьянка на сцене прижала к себе починенное крыло и сияла так, что витражи казались тусклыми.

День раскрылся, как подарок.

После спектакля — фотографии на ступенях школы. Серафина стояла на солнце, обнимая Бьянку за плечи правой рукой, и улыбалась в камеру мисс Хартли. Семь фотографий. На каждой Бьянка корчила новую рожицу.

Потом — экскурсия по школе. Бьянка тащила мать за руку, показывая всё:

— Вот тут мы рисуем! Вот моя парта! Вот Эмили нарисовала лошадь, но я думаю, это собака! Вот библиотека! Вот мисс Хартли сказала, что я лучше всех читаю вслух, правда, мисс Хартли!

Мисс Хартли — женщина-авмс с перьями цвета воронова крыла и терпением святой — подтвердила это с профессиональной невозмутимостью:

— Бьянка действительно делает замечательные успехи. Особенно в декламации и чтении. У неё... экспрессивный талант.

— «Экспрессивный», — хмыкнула Серафина. — Она вчера вечером спародировала ваш акцент так, что я чуть не подавилась чаем.

Мисс Хартли моргнула. Бьянка залилась краской. Серафина подмигнула дочери.

Обед — на школьной лужайке, потому что впервые за три дня выглянуло солнце, и мисс Виндхэм великодушно разрешила пикник. Одеяла на траве, корзинки с сэндвичами, лимонад. Серафина сидела, вытянув ноги, и слушала, как Бьянка пересказывает ей сюжет книги, которую они читали вчера, — путая детали и додумывая собственные повороты.

— ...и тогда Капитан Кроулер сказал: «Я не боюсь шторма, потому что у меня есть команда!» И они все вместе починили корабль и приплыли домой!

— Мне кажется, в книге было немного по-другому, — заметила Серафина.

— Мой конец лучше, — безапелляционно заявила Бьянка.

— Не поспоришь.

Бьянка доела сэндвич, легла головой на колени матери и через три минуты заснула — разморённая солнцем, волнением и лимонадом. Серафина сидела, перебирая тёмные пряди дочери, и смотрела на небо.

Голубое, чистое, альбионское небо без единого облачка. Где-то за горизонтом, за тысячи километров, в промышленных трущобах Формозы, «Хуншань Протекшн» прочёсывала камеры наблюдения, ища рыжую вульпо с мёртвыми глазами. Жаба накрывал столик в «Восьми Драконах».

Всё это было реальным и неизбежным — и всё это было там.

А здесь было солнце. И сэндвичи. И тёплая тяжесть спящего ребёнка.

Послеобеденные часы Серафина провела с Бьянкой. Они рисовали в художественном классе — Бьянка рисовала маму с огромными ушами и хвостом размером с саму фигуру, Серафина терпеливо рисовала Бьянку в костюме Ариэля, удивив мисс Хартли неплохой техникой. (Фэйл умела чертить схемы зданий. Рисование для неё та же разметка, только красивее.)

Они играли в прятки в школьном саду. Серафина позволила себе не проверять углы на засаду и не считать пути отхода. Почти. Бьянка пряталась за розовым кустом, из-за которого торчали её туфли и слышалось хихиканье.

— Где же Бьянка? — Серафина ходила мимо куста с нарочитым недоумением. — Какая загадка. Неужели она стала невидимой?

Визг восторга. Бьянка выскочила, повисла на шее у матери. Серафина подхватила её, закружила. Лёгкая, тёплая, живая. Пахнущая лимонадом и карандашами.

Ради этих моментов она была готова отдать все на свете.

16:30. Тени удлинялись. Воздух остывал. День открытых дверей подходил к концу. Родители начали прощаться с детьми — объятия, поцелуи, обещания, слёзы. Мистер Чэнь увёз Лили на семейном автомобиле — у него была привилегия забирать дочь на выходные. Серафина стояла у ворот школы с Бьянкой.

— Мам, — Бьянка сжимала её руку. Правую. — Ты когда приедешь опять?

— Скоро, principessa.

— Ты всегда говоришь «скоро». А «скоро» — это сколько?

Серафина присела на корточки, чтобы оказаться на уровне глаз дочери. Карие глаза Бьянки были серьёзными, не детскими — в них была та особенная, тихая настойчивость ребёнка, который привык ждать.

— Послушай меня. Мне нужно закончить один большой контракт на работе. Потом я приеду. Может быть, через месяц. Может — через три недели. Но я приеду. И каждый вечер буду звонить. Как всегда.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Мизинчиком?

Серафина протянула мизинец правой руки. Бьянка обхватила его своим крохотным мизинцем. Скрепили.

Серафина обняла дочь. Крепко, осторожно — прижимая правым плечом, отводя левую руку в сторону.

Бьянка уткнулась носом ей в шею.

— Ты самая лучшая Ариэль, которую я когда-либо видела, — прошептала Серафина. — Запомни это.

— Лучше, чем в настоящем театре?

— Лучше, чем всё.

* * *

Серафина шла к станции Эшфорд-Грин быстрым, ровным шагом. Солнце садилось, заливая альбионские улочки мёдом и тенью. Она не оглядывалась. Оглянуться — значит остановиться, а остановиться она не могла. Не сейчас.

На полпути к станции что-то переключилось. Незаметно, как щелчок предохранителя. Плечи опустились на полсантиметра. Подбородок чуть поднялся. Шаг стал другим — не мягким, материнским, а скользящим, беззвучным, хищным. Взгляд янтарных глаз потерял тепло.

Серафина Челлини шла к вокзалу.

Фэйл ехала в Формозу.

В камере хранения на станции её ждали пистолет «Силенсио», тактическое снаряжение и ночь, которая пахла деньгами и чужой кровью.

Глава 10

Станция Эшфорд-Грин в вечернем свете выглядела так, будто её срисовали с открытки. Кованые фонари, увитые плющом перила, деревянные скамейки с медными табличками — «В память о сэре Реджинальде Уинтерботтоме, 1837–1894» . Даже мусорные урны здесь были из полированного чугуна.

Альбион.

На платформе станции стояло восемь человек. Пожилая пара людей с чемоданом. Юноша-таурус в студенческой форме, уткнувшийся в книгу. Женщина-лупо с ребёнком на руках.

Фэйл скользнула взглядом по каждому. Автоматически. Угрозы от них никакой. Камеры две, обе стационарные, углы обзора перекрываются колонной у третьей скамейки. Она встала именно там.

В кармане завибрировал коммуникатор. Сообщение от Бьянки:

«Мама ты уже в поезде? Я нарисовала нас вместе на пикнике. Мисс Хартли сказала что у тебя на рисунке хвост слишком большой но я сказала что он ТАКОЙ И ЕСТЬ. Люблю тебя!»

Фэйл посмотрела на экран. Пять секунд. Потом набрала:

«Хвост идеальный. Люблю. Спи сладко, principessa.»

Отправила. Выключила экран. Лицо стало как камень.

Поезд подошёл в 19:17 — тяжёлый, тёмно-зелёный состав «Альбион-Формоза Экспресс». Обратный билет конечно не роскошный первый класс, но и не грузовой вагон — приличный второй, с отдельными купе на четверых и занавесками на окнах.

Фэйл предъявила билет кондуктору — пожилому цервусу с витыми рогами и усталыми глазами, — и прошла в купе. Внутри двое попутчиков.

Первым был мужчина-авис средних лет, грузный, с короткими серыми перьями на висках. Дорожный костюм, саквояж, газета «Формоза Таймс». Коммивояжёр, судя по затёртым ручкам чемодана.

Второй была молодая девушка-лупо, с бледным до жути лицом и пшеничными волосами. Тонкие руки, потрёпанный рюкзак. Студентка или паломница — глаза слишком большие, слишком открытые для человека, видевшего хоть что-то настоящее.

Фэйл кивнула обоим, села у окна, поставила сумку между ног.

Поезд тронулся.

Первый час прошёл в тишине. Коммивояжёр шуршал газетой. Лупо читала что-то на коммуникаторе, беззвучно шевеля губами. Фэйл смотрела в окно, где альбионские холмы сменялись перелесками, а потом предгорьями. Граница приближалась.

Она думала.

Сорок часов. Нет — уже тридцать восемь. «Хуншань» подключила транспортную полицию. Камеры на формозских вокзалах. Алгоритмы распознавания. Чжоу Мэйли уже дала её описание — рыжая вульпо, средний рост, левая рука всегда в перчатке, возможно скрывает признаки заражения. Это много . Рыжих вульпо в Формозе — тысячи, но то что левая рука постоянно в перчатке сильно сужает выборку.

Грим. Сейчас на ней был грим «Серафины Челлини» — деловой, сдержанный, но вульпо-признаки никуда не денешь. Уши. Хвост. Их не спрячешь. Можно покрасить — на вокзале в Формозе будут проверять визуальные маркеры: рыжий хвост и волосы, янтарные глаза.

Контактные линзы. Краска для меха. Шарф на уши.

Или поступить проще. Не заходить через центральный вокзал. Сойти на пригородной станции. Цзиньхэ или Четвёртый Промышленный являются больше грузовыми терминалами, где камер меньше, а охрана ленивее. Добраться до центра на такси. Это стоит времени, но не жизни.

Фэйл достала коммуникатор. Открыла карту пригородных станций формозы. Посмотрела расписание.

Цзиньхэ. Поезд делает техническую остановку в 20:38. Четыре минуты стоянки. От станции до Шестого Района — двадцать минут на такси. До «Восьми Драконов» — тридцать пять, если без пробок. Успевает к 21:15 — Жаба подождёт. Он всегда ждёт, когда пахнет деньгами.

Она закрыла карту.

— Простите...

Фэйл подняла глаза. Лупо смотрела на неё, мяла в руках ремешок рюкзака.

— Вы... из Формозы? — голос мягкий, с лёгким альбионским акцентом — растянутые гласные, проглоченные «р».

— По работе, — ответила Фэйл голосом Серафины. Тёплым и нейтральным.

— Я тоже туда еду. Первый раз, — девушка нервно улыбнулась. — Говорят, там... небезопасно?

Небезопасно. Фэйл чуть не фыркнула. Перед глазами мелькнул подвал склада, где Вэй Лунфань булькал, пока его внутренности превращались в кислоту.

— Центральные районы вполне спокойные, — сказала Серафина с материнской мягкостью. — Держитесь освещённых улиц, не ходите в Шестой Район ночью и не берите такси без лицензии.

— Спасибо, — лупо просияла. — Меня зовут Элис. Я еду на стажировку в клинику. Медицинскую.

— Серафина. Приятно познакомиться, Элис. Удачи на стажировке.

Девушка кивнула и вернулась к чтению. Коммивояжёр перевернул страницу. Фэйл посмотрела в окно, где за стеклом проносились последние холмы Альбиона.

Медицинская клиника. Интересно. Специалистов по ламорте в Формозе не хватает.

Потенциальный контакт? Может пригодиться, если болезнь решит выйти из «спячки» и начать активно проявлять себя. Или — если понадобится доступ к медикаментам.

Фэйл отметила лицо лупо в памяти. Машинально, как заносят координаты в снайперский журнал.

* * *

20:31. Поезд замедлился. За окном — бетон, краны, контейнеры. Пригородная промзона. Мерцающие неоновые вывески вдали — Формоза дышала на горизонте, как огромный зверь с тысячью светящихся глаз.

«Станция Цзиньхэ. Техническая остановка четыре минуты. Пассажиров просим не выходить.»

Фэйл встала. Взяла сумку.

— Меня здесь встречают— сказала она коммивояжёру, который удивлённо поднял бровь.

Она вышла в тамбур. Дверь купе закрылась за ней. В тамбуре — никого. Фэйл сдвинула стопор аварийного выхода, приоткрыла дверь. Ночной воздух ударил в лицо — влажный, тяжёлый, пропитанный гарью и выхлопами. Привычный запах.

Она спрыгнула на гравий грузовой платформы. Мягко, на носки, не издав ни звука. Пригнулась, скользнула вдоль вагона, прочь от освещённого перрона, в тень контейнерного штабеля.

Камера на столбе. Одна. Угол обзора — северо-восток, к пассажирскому терминалу. Фэйл шла юго-западом, вдоль рельсов. Невидимая для неё.

Через три минуты она вышла на промышленную дорогу за пределами станции. Бетонный забор, фонари горели через один — половина была разбита. Склады, гудящие трансформаторные будки, запах мокрого металла.

Фэйл достала коммуникатор. Вызвала такси через анонимное приложение — предоплата наличными, без регистрации. Водителю — адрес с ячейкой где хранится её снаряжение, потом остановка за два квартала от «Восьми Драконов».

Когда она приехала и забрала сумку, в машине, она её открыла. Проверила «Силенсио» — магазин полный, глушитель на месте, затвор ходит мягко. Светошумовую гранату переложила во внутренний карман куртки.

Беруши — в нагрудный.

Закрыла сумку. Выпрямилась.

Формоза мерцала вокруг неё, равнодушная и бесконечная. Город, который жрал людей на завтрак и запивал их неоновым светом.

Водитель был молчалив, с татуировкой на запястье. Из тех, кто не задаёт вопросов.

20:49. До встречи с Жабой — одиннадцать минут. Времени хватит, чтобы пройти два квартала, осмотреть подходы к ресторану, проверить пути отхода и войти.

Жаба не стал бы накрывать ужин и приглашать лично, если речь о мелочи. Это — что-то крупное. Что-то, за что платят много . А за что платят много — за то много и убивают.

Фэйл откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Не чтобы спать — чтобы слушать. Шум двигателя, шорох шин, далёкий вой сирены, гудок баржи на канале. Формоза. Дом.

20:56. Фэйл расплатилась наличными — ровно по счётчику, ни монетой больше. Запоминающиеся чаевые — плохая привычка. Вышла на перекрёстке и такси тут же уехало.

Два квартала до «Восьми Драконов». Узкая улочка, мокрая после недавнего дождя, освещённая красными фонарями. Вывески на формозском и катанском. Запах жареного масла, специй, канализации.

Шестой Район дышал рядом, но здесь — Четвёртый, поприличнее. Рестораны, чайные дома, массажные салоны с затемнёнными окнами.

Фэйл прошла мимо «Восьми Драконов», не останавливаясь. Обычный ресторан — двухэтажный, кирпичный, с золотым драконом на вывеске. Окна первого этажа были зашторены. На втором свет горел в трёх из пяти окон. Задний выход уходил в переулок, который ведёт к каналу. Пожарная лестница — ржавая, но рабочая.

У входа стояло два человека. Крепкий таурус в чёрной куртке, стрижка «под ноль», наушник в правом ухе. И второй — тот самый арвес, которого она видела при передаче груза. Люди Жабы. Охрана.

Фэйл обогнула квартал, вышла к ресторану с другой стороны. Заднюю дверь никто не охранял — либо Жаба доверял этому месту, либо камеры внутри заменяли живых охранников. Скорее второе.

Она вернулась к парадному входу. Подошла.

Арвес узнал её. Чуть кивнул не произнеся ни слова. Таурус посторонился, открыл дверь.

Внутри — полумрак, красное дерево, запах жасминового чая и чего-то мясного. Обеденный зал первого этажа пуст. Стулья перевёрнуты на столы. Ресторан закрыт для публики. Целиком.

За стойкой — молодой парень с полотенцем на плече, протирающий стаканы. Он даже не поднял глаз.

— Наверх, — коротко сказал он. — Вторая дверь направо.

Деревянная лестница. Скрипучая — нарочно скрипучая, чтобы никто не поднялся незамеченным. Фэйл шла, считая ступени. Четырнадцать.

Коридор. Три двери. Вторая направо — приоткрыта, тёплый свет, звон посуды и знакомый хриплый голос, напевающий что-то на формозском диалекте.

Фэйл толкнула дверь и вошла.

Отдельный кабинет. Круглый стол на двоих, накрытый красной скатертью. Свечи в бронзовых подсвечниках. Фарфоровые тарелки, палочки из кости, три блюда под серебряными крышками. Бутылка чего-то янтарного.

И Жаба.

Он сидел во главе стола — хотя за круглым столом главы нет, но Жаба создавал её своим присутствием.

Массивный, широкоплечий мужчина-буфо. Зеленоватая кожа, блестящая в свете свечей. Глаза — огромные, с горизонтальными зрачками, которые двигались медленно и всё видели. Широкий рот, растянутый в вечной, жабьей улыбке. На нём — шёлковый халат болотного цвета, золотая цепь на шее, перстни на четырёх пальцах. Он выглядел как гангстерский принц из формозского нуара.

— Ли-сич-ка! — протянул Жаба, разводя руками, и каждый слог прокатился по горлу, как камень по болотному дну. — Пришла! Я ждал! И я волновался что ты не придёшь!

Он указал на стул напротив. На столе перед ним — уже початая чашка чая. Он наблюдал за ней своими огромными, немигающими глазами, и в них, за маской добродушия, вращались расчёты, как шестерни в сейфовом замке.

— Садись, садись! Я приготовил особенный вечер. — Он снял крышку с первого блюда: тушёная свинина в соусе из чёрных бобов, от которой шёл пар, пахнущий так, что даже Фэйл почувствовала голод. — Сначала — ешь. Потом поговорим о делах. Не стоит обсуждать бизнес на пустой желудок. Это невежливо.

Он налил ей янтарную жидкость в маленькую фарфоровую чашку. Рисовое вино, судя по запаху — дорогое, выдержанное.

— Ну? — Жаба подвинул чашку к ней, и его улыбка стала шире, обнажив ряд мелких, ровных зубов. —Расскажи же, как прошла командировка. А потом я расскажу тебе про Восьмой коридор. И почему за него платят пятьсот тысяч.

Последние два слова он произнёс тихо. Почти шёпотом. И его горизонтальные зрачки сузились.

Фэйл села. Не в центр стула — чуть левее, так, чтобы правая рука оставалась свободной, а сумка у ног была в зоне доступа за полторы секунды. Привычка, вбитая в мышечную память десятком лет работы.

Она посмотрела на Жабу. На его шёлковый халат, на перстни, на вечную улыбку, которая никогда не касалась глаз. На стол — ухоженный, продуманный, показательный. Он не просто приглашал на ужин. Он оформлял сцену. Каждая деталь — от свечей до рисового вина — говорила: «Я могу себе это позволить, и ты тоже сможешь, если будешь умницей» .

— Командировка прошла как обычно, — сказала Фэйл ровным, сухим голосом. Без интонаций. Без подробностей. — Без происшествий. Что ещё можно сказать.

Она взяла чашку с вином. Поднесла к губам, но прежде — вдохнула. Рисовое, выдержанное, лет десять минимум. Без посторонних примесей — запах чистый, без химической горечи, без маслянистого налёта. Фэйл не пила с людьми, которым не доверяла. Но Жаба был слишком умён , чтобы травить исполнителя, который ещё не отказался от контракта.

Она отпила. Вино было превосходным.

Жаба смотрел на неё, и его огромные влажные глаза блестели в свете свечей, как два болотных озера.

— Без происшествий, — повторил он, и каждый звук прокатился по его горлу, как по трубе органа. Низко. Гулко. С ленивым удовольствием. — Хррр-рошо. Жаба рад. Жаба очень рад, что лисичка вернулась целая.

Он подвинул к ней тарелку. Свинина в чёрных бобах дымилась, и запах был настолько густой, что, казалось, можно было жевать воздух. Жаба сам наложил ей порцию — широкой ладонью, с аккуратностью, которая не вязалась с его массивной фигурой.

— Ешь, ешь. Повар — из Нихона. Настоящий. Я его лично привёз. — Он откинулся на спинку стула, и дерево жалобно скрипнуло. — Мы пока никуда не торопится.

Фэйл ела. Медленно, правой рукой, палочками. Свинина таяла на языке — солёная, сладкая, с глубоким дымным послевкусием. Она не помнила, когда последний раз ела что-то, приготовленное для неё. В забегаловке Толстой Ван кормили честно, но грубо. Это было другое.

Жаба не ел. Он пил чай и наблюдал. Его горизонтальные зрачки двигались медленно — от её лица к перчатке, от перчатки к сумке, от сумки к двери. Он считал. Всегда считал.

Тишина длилась четыре минуты. Потом Жаба поставил чашку.

— Жаба расскажет, — произнёс он. Голос изменился. Хриплый говорок никуда не делся, но из него ушла игривость, как вода уходит из болота перед засухой. Осталось сухое, твёрдое дно. — Лисичка слушает?

Он не стал ждать ответа. Достал из складок халата плоский коммуникатор — дорогой, военного класса, с защитным экраном. Положил на стол. На экране высветилась схема.

Фэйл узнала её не сразу. Формозский торговый порт. Зона E. Та часть, куда не суются даже портовые крысы — закрытый сектор, арендованный корпорацией «Цзиньтай Фарма» под долгосрочное хранение. Восемь складских коридоров, пронумерованных от первого до восьмого. Восьмой — самый дальний, примыкающий к воде.

— Восьмой коридор, — сказал Жаба, и его палец — толстый, влажный — скользнул по экрану, увеличивая изображение. — Восемь контейнеров. Запечатаны. Охрана — «Хуншань Протекшн».

Последнее слово он произнёс с особенным удовольствием, глядя на Фэйл. Ждал реакции.

Фэйл не дала ему ни единого мускула. Но внутри — щёлкнуло. «Хуншань». Те самые, кто сейчас прочёсывает камеры на вокзалах в поисках рыжей вульпо с закрытой левой рукой.

Жаба знал. Разумеется, знал. Он всегда знал.

— В контейнерах, — продолжал Жаба, — партия медикаментов от Лапорта . Но не обычные таблетки для бедных заражённых. Экспериментальные. Рейн Лаб. Полный курс стоит столько, что на эти деньги можно купить дом в центре Альбиона. Восемь контейнеров — это... — он помолчал, пошевелил губами, словно пересчитывая. — Много домов.

Он снял крышку со второго блюда. Жареные пельмени с креветками. Аромат ударил в нос.

— «Цзиньтай» получила эту партию три дня назад. Транзит из Колумбии через Сайленс-порт. Официально — гуманитарная помощь для формозских клиник. Неофициально — чёрный рынок. Кто-то в руководстве «Цзиньтай» решил, что продавать лекарства за тройную цену выгоднее, чем раздавать по программе. — Жаба развёл руками, и перстни блеснули. — Бизнес.

Он подлил Фэйл вина. Она не притронулась ко второй чашке.

— Заказчик — анонимный. Жаба не знает, кто стоит за деньгами. И Жаба не хочет знать. — Он поднял палец. — Но Жаба знает вот что: заказчик платит пятьсот тысяч за то, чтобы контейнеры исчезли из восьмого коридора и оказались в точке, которую Жаба получит за двенадцать часов до операции. Не украсть — перенаправить. Контейнеры должны уйти на баржу, баржа уходит вниз по реке. Тихо, чисто, без следов.

Он замолчал. Съел пельмень — целиком, с хрустом.

— Охрана, — сказал он, прожёвывая. — Восемь человек. Постоянная ротация, два поста, патруль каждые двадцать минут. Вооружены стандартно — дробовики, дубинки, один оператор с анти-Артс модулем. — Жаба посмотрел на Фэйл, и его зрачки сузились до тонких горизонтальных полос. — И Чжоу Мэйли будет старшей смены. Три ночи подряд, начиная с завтрашней.

Вот оно. Вот зачем Жаба позвал её лично. Не просто ограбление — ловушка наоборот. Чжоу Мэйли —единственный свидетель, видевший лицо Фэйл. Единственная ниточка, по которой «Хуншань» тянет к ней. И Жаба предлагал не просто заработать — он предлагал закрыть проблему.

— Пятьсот тысяч, — повторил Жаба тихо. — Половина — авансом. Мэйли — просто бонус для тебя. Будет ли она жива или мёртва — на усмотрение лисички. Но Жаба рекомендует — мёртвую. Мёртвые не дают показания.

Он снял крышку с третьего блюда. Десерт — карамелизированные яблоки на палочках, блестящие, как янтарь.

— Сладкое? — спросил Жаба, и его рот растянулся в улыбке до ушей. Буквально.

В кабинете повисла тишина. Свечи трещали. Где-то внизу, за зашторенными окнами, Формоза ворочалась в своём неоновом сне.

Пятьсот тысяч. Полгода обучения Бьянки уже оплачены. Пятьсот тысяч — это целый год, страховка, запас, свобода. Или — крышка гроба. Восемь охранников «Хуншань», анти-Артс оператор, закрытая зона порта, и Чжоу Мэйли, которая знает её лицо и будет ждать.

Жаба ждал. Его влажные глаза не мигали.

— Когда начинать?

Глава 11

Фэйл не стала тянуть. Не стала торговаться, набивать Фэйл не стала тянуть. Не стала торговаться, набивать цену, изображать сомнения. Всё это — игры для тех, кто ещё не решил. Она решила в тот момент, когда Жаба произнёс «Чжоу Мэйли».

— Когда начинать?

Два слова. Сухие, как щелчок затвора.

Жаба не моргнул. Но что-то в его лице — едва уловимое — сместилось. Мышца у рта. Складка у глаза. Он ждал торга, прощупывания, хотя бы видимости колебания. Профессионал, берущий контракт без единого вопроса, — это либо идиот, либо существо, которому нечего терять. Жаба знал, что Фэйл — не идиотка.

Три секунды тишины. Потом Жаба хохотнул. Звук шёл откуда-то из глубины его необъятного тела, как бульканье болотного газа.

— Хрррр... Жаба обожает лисичку. Обожает!

Он щёлкнул пальцами. Из-за шторы бесшумно появился знакомый арвес — тот самый, с оттопыренными ушами и настороженным взглядом. Жаба что-то буркнул ему по-формозски — быстро, на портовом жаргоне, который не преподавали ни в одной школе. Арвес исчез.

Жаба повернулся к Фэйл. Пальцы — толстые, в перстнях — легли на экран коммуникатора, и схема порта ожила.

— Послезавтра ночь. Двадцать шестое. — Он провёл ногтем линию от входа в Зону E до Восьмого коридора. — Баржа будет стоять у причала девять, борт «Хуанхэ-12». Грузовой кран — рабочий, Жаба проверил. Капитан — свой, оплачен и будет молчать. Он запустит двигатели в 02:40 и уйдёт вниз по течению в 03:00 вне зависимости от того, загружены контейнеры или нет.

Он постучал по экрану. Красная точка мигнула у причала.

— Двадцать минут. — Жаба показал два пальца и ноль. — Столько у лисички есть от момента начала до отхода баржи. Контейнеры тяжёлые, кран медленный, каждый подъём — три минуты. Восемь онтейнеров... — он пожевал губу, — нереально. Но заказчик сказал: нужны все контейнеры.

Арвес вернулся. Положил на стол перед Фэйл толстый бумажный конверт. Жаба кивнул.

— Двести пятьдесят. Аванс.

Фэйл не стала считать. Она чувствовала толщину пачки — опыт, который не купишь. Двести пятьдесят тысяч формозских долларов. Правильная толщина, правильный вес. Она убрала конверт в сумку одним движением.

Жаба откинулся назад. Стул жалобно простонал.

— Теперь — детали. Лисичка слушает внимательно, потому что Жаба повторять не будет.

Он переключил экран. Новая схема — Восьмой коридор крупным планом. Длинный, узкий проход между двумя рядами контейнеров, упирающийся в бетонный пирс у воды. Единственный вход — с севера, через контрольно-пропускной пункт Зоны E.

— Охрана. — Жаба начал загибать пальцы. — Восемь человек, три смены по двое-трое. Днём — два поста. Ночью — усиленная смена: четверо на постах, двое в патруле, двое — отдыхают в бытовке, но находятся на связи. Оператор с анти-Артс модулем — позывной «Стена» — всегда при Мэйли. Они работают в паре. Он носит генератор на спине, радиус подавления — метров десять, может пятнадцать. В этом пузыре у лисички... — Жаба посмотрел на её левую руку, — ничего.

Пауза. Жаба съел пельмень. Прожевал, проглотил, запил чаем.

— КПП на входе в Зону E — две двери, электронный замок, камера. Жаба может обеспечить код доступа. Может — не значит гарантирует. Коды меняют каждые двенадцать часов. — Он покачал головой. — Альтернатива — вода. С южной стороны пирс открыт. Но там прожектор, и патруль проходит мимо раз в двадцать минут.

Ещё одно переключение экрана. Фотография — зернистая, снятая издалека на длинном фокусе. Чжоу Мэйли.

Фелид, высокая, жилистая. Правая рука в порядке — видимо кто-то не поскупился на артс-лечение. Она стояла прямо, и на поясе висел дробовик, а взгляд — даже на этом мутном снимке — был взглядом человека, который ищет.

— Мэйли не в форме, — сказал Жаба мягко. — Рука конечно зажила, но ещё не полностью. И она злая. А такие как она – опасны. — Он помолчал. — Жаба навёл справки после её ухода из Рейнской группы. После ухода из группы стала оперативником формозской гвардии. Ушла после скандала. Характеристики — «инициативна, дисциплинирована, склонна к превышению полномочий». — Он усмехнулся. — Знакомо, да?

Фэйл не ответила. Она смотрела на схему. Считала. Расстояния, углы, секунды. Восемь охранников — много для одного бойца, даже для неё. «Стена» с его анти-Артс генератором делал прямую конфронтацию самоубийством. Двадцать минут — мало для восьми контейнеров, но если кран в порядке и охрана не будет мешать может и получится погрузить все контейнеры. Это значит — охрану нужно убрать до первого подъёма. Всю. Одновременно или последовательно, но быстро.

Жаба читал её лицо, как открытую книгу. Вернее — пытался. Лицо Фэйл было закрытой книгой, замотанной в цепи и сброшенной в реку.

— Жаба может дать ещё кое-что, — произнёс он, понизив голос. — Не бесплатно, но дёшево. Друзья Жабы работают в портовом управлении. Они могут устроить... отвлечение. Ложную тревогу в Зоне C — пожар, утечка, что угодно. Это оттянет часть патрулей «Хуншань» из Зоны E. Не всех, но двоих-троих. На пятнадцать минут, максимум .

Он назвал цену:

— Тридцать тысяч.

Свечи оплывали. Воск стекал на серебряное блюдце, как белая кровь.

Жаба взял карамелизированное яблоко. Откусил. Хруст был громким, почти непристойным в тишине кабинета.

— У лисички есть завтрашний день на подготовку, — сказал он, жуя. — Послезавтра ночь — окно. Жаба пришлёт точку сброса за двенадцать часов. Код от КПП — за три часа, если достанет. Лисичка сама решает — как заходить, кого убивать, а кого нет. Жабе нужны контейнеры на барже. Остальное — творчество.

Он облизнул пальцы. Каждый — медленно, с влажным причмокиванием.

— Вопросы?

— Есть парочка. Какие размеры контейнеров, их вес, какие на них замки и что это вообще за препарат такой, как он действует?

Жаба не удивился вопросам. Он ждал их — как рыбак ждёт поклёвки после заброса. Его влажные губы растянулись шире, обнажив ряд мелких, идеально ровных зубов.

— Хрррр... Правильная лисичка. Правильные вопросы.

Он потянулся к коммуникатору. Толстые пальцы двигались по экрану с неожиданной для его комплекции ловкостью — как у музыканта, перебирающего струны инструмента, который издаёт не звуки, а числа. На экране появилась фотография — промышленный контейнер, стандартный портовый, но уменьшенный.

— Это не морские контейнеры, — сказал Жаба, и его голос перешёл в деловой регистр — хрипотца осталась, но игривость свернулась, как змея, уступив место сухим фактам. — Фармацевтические. Модель «Цзиньтай FC-200». Длина — метр двадцать. Ширина — восемьдесят сантиметров. Высота — метр. Каждый весит... — он пошевелил губами, вспоминая, — сто десять кило. Плюс-минус. Там внутри термоизоляция, три слоя, плюс активный охлаждающий элемент. Батарея держит температуру семьдесят два часа без внешнего питания.

Он переключил изображение. Крупный план — торец контейнера. Электронный замок, индикаторная панель, логотип «Цзиньтай Фарма» и ниже, мелко, маркировка Райн Лаб.

— Замки — биометрия плюс шестизначный код. — Жаба поднял палец. — Но лисичке не нужно их открывать. Контейнеры грузятся целиком. Закрытые. Кран цепляет за верхние скобы — вот эти, — он ткнул в экран, указывая на стальные петли на крышке, — и поднимает. Три минуты на контейнер: зацепить, поднять, перенести на баржу, отцепить. Если кто-то помогает внизу — две с половиной.

Фэйл молча считала. Восемь контейнеров по две с половиной минуты — двадцать минут. Впритык. Без права на ошибку, без паузы на осмотр крана, без учёта сопротивления. Если что-то пойдёт не так с одним подъёмом — минус контейнер.

— Сто десять кило, — повторила она ровно.

— Сто десять, — подтвердил Жаба. — Без крана не сдвинешь. У них на дне стальные полозья, можно катить по рельсовой направляющей — в коридоре есть рельсы в полу, Жаба видел. Но от конца коридора до причала — двадцать метров открытого бетона. Без рельсов.

Он сделал паузу. Отпил чай. Поставил чашку — фарфор тихо звякнул.

— Теперь — товар.

Жаба наклонился вперёд. Стол чуть дрогнул от его веса. Свечи колыхнулись, и тени на стенах качнулись, как пьяные.

— Лисичка знает, что такое ламорта, — это не был вопрос. Его горизонтальные зрачки скользнули по её левой руке в перчатке и тут же вернулись к лицу — быстро, вежливо, расчётливо. — Стандартные препараты — подавители. Замедляют рост кристаллов, снимают боль, но не лечат. Как заткнуть пробкой трубу, которая всё равно лопнет.

Он провёл пальцем по экрану. Появился документ — сканированный, с водяными знаками Райн Лаб, текст на колумбийском. Фэйл не читала по-колумбийски, но цифры и химические формулы были универсальны.

— Этот препарат другое. Райн Лаб назвали проект «Orithos-9». Не подавитель. Регрессор. — Жаба произнёс это слово медленно, как будто пробовал на вкус. — Экспериментальный. Клинические испытания находятся на второй фазе. Суть: препарат не останавливает рост — он заставляет организм обращать процесс. Кристаллы в крови растворяются. Наросты на коже отторгаются . Нервная система восстанавливается. Не у всех. Не полностью. Но у сорока процентов испытуемых наблюдалась... — он заглянул в экран, — «значимая регрессия кристаллизации мягких тканей в течение шести недель».

Тишина.

Фэйл не шевельнулась. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Но где-то глубоко, за слоями профессионального безразличия, за панцирем из цинизма и крови — что-то щёлкнуло. Как взводится курок. Как останавливается сердце на долю секунды перед тем, как забиться снова.

Регрессор.

Она посмотрела на свою левую руку. Перчатка. Под перчаткой — чёрная, бугристая корка, вросшая в кость. Болезнь, которая движется по краю, не убив её, но и не уйдя. Парадокс. Уникальный симбиоз. Источник её силы — и её приговор.

Сорок процентов.

Жаба наблюдал. Конечно, наблюдал. Он специально оставил эту информацию напоследок. Не потому что забыл, и не потому что она была неважна. А потому что Жаба всегда знал, какую карту разыгрывать последней.

— Полный курс «Orithos-9» — двенадцать инъекций, — продолжил он негромко, без нажима. Почти мягко. — Розничная стоимость — восемьсот тысяч формозских долларов. На чёрном рынке — полтора миллиона. В каждом контейнере — от тридцати до пятидесяти полных курсов.

Он замолчал. Взял последнее карамелизированное яблоко. Не откусил — просто держал, поворачивая в пальцах. Янтарная глазурь блестела в свете свечей.

— Жаба не говорит лисичке, что делать, — произнёс он тихо. — Жаба информирует. Контейнеры грузятся закрытыми. Заказчик получает закрытые контейнеры. Что происходит между — творчество.

Он откусил яблоко. Хруст.

— Ещё вопросы?

Фэйл встала.

Движение было плавным, экономным — как поднимается со дна хищная рыба, не тратя ни единого лишнего колебания плавника. Стул даже не скрипнул. Она одёрнула пиджак, поправила перчатку на левой руке — привычный, автоматический жест, который за годы стал таким же естественным, как дыхание.

— Вопросов больше нет, — сказала она.

Голос был ровный. Сухой. Как бетон под ногами.

Жаба смотрел на неё, не мигая. Горизонтальные зрачки — две чёрные щели в жёлтой радужке —фиксировали каждый микроскопический сигнал: частоту моргания, напряжение челюсти, положение пальцев. Он искал реакцию на информацию про «Orithos-9». Искал трещину.

Не нашёл.

— Хрррр... — выдохнул Жаба и откусил ещё яблока. — Лисичка холодная. Жаба ценит.

Фэйл не ответила. Развернулась и пошла к двери кабинета. Шаг, два, три — каблуки глухо стучали по лакированному полу. Бамбуковая ширма отодвинулась, впуская запахи общего зала — жареная утка, имбирь, дешёвый табак.

— Двадцать шестое, — бросил Жаба ей в спину. — Жаба ждёт красивую работу.

Она не обернулась.

Ночная Формоза обрушилась на неё потоком неона, влажного воздуха и шума. Четвёртый район никогда не спал — он просто менял тональность. Дневная суета торговцев и клерков уступала место другой жизни: уличные лотки с лапшой дымились, из-за дверей маджонг-клубов слышался перестук костей, пьяный лупо в грязном комбинезоне горланил песню на диалекте, который Фэйл не узнавала.

Она шла быстро, не привлекая внимания. Обычная женщина в деловом пиджаке, возвращающаяся с позднего ужина. Ничего особенного. Ничего запоминающегося.

Но внутри — механизм уже работал.

Сорок процентов.

Цифра сидела в голове как пуля, застрявшая в кости. Не смертельная, но ощутимая. Фэйл не позволяла себе думать о ней напрямую — она обходила её, как сапёр обходит мину, осматривая со всех сторон, не касаясь.

Кристаллы в крови растворяются. Наросты отторгаются.

Она сжала левую руку в кулак. Под перчаткой — знакомое ощущение: твёрдые грани, вросшие в фаланги, неподатливые, чужие. Часть её тела, которая давно перестала быть её телом.

Полный курс — двенадцать инъекций. Розничная — восемьсот тысяч. В каждом контейнере — от тридцати до пятидесяти курсов.

Контейнеры грузятся закрытыми. Что происходит между — творчество.

Жаба знал. Конечно, знал. Он специально подобрал этот контракт для неё. Не случайно — у Жабы не бывает случайностей. Он нашёл заказ, в котором груз был лично ценен для исполнителя, и выложил эту информацию последней, как десерт, как крючок, как... Фэйл остановилась на перекрёстке. Красный сигнал светофора залил её лицо алым.

Не думай об этом сейчас. Сначала — работа.

Зелёный. Она пошла дальше.

* * *

До мастерской Рахель Фэйл добралась быстро и нажала на старую кнопку интеркома.

Тишина. Потом — шорох за дверью, щелчок замка, скрежет цепочки. Дверь приоткрылась на ширину ладони. В щели показался жёлтый глаз Рахели.

— А-а-а это ты, — произнесла она хриплым, свистящим голосом, в котором согласные звучали резче чем нужно. — Полночь. Нормальные клиенты приходят днём.

— Нормальные клиенты не платят наличными, — ответила Фэйл.

Рахель фыркнула — звук, похожий на чиханье совы. Дверь открылась шире.

— Заходи. Не трогай стол слева. Там нитроглицерин.

Фэйл вошла.

Бокс был освещён тремя рабочими лампами на гибких штативах, создававшими островки резкого белого света в море тёплого полумрака. Верстаки, стеллажи с ящиками, пробковые доски со схемами, запах пороха, канифоли и горячего металла. На одном из верстаков лежал наполовину разобранный дробовик — внутренности блестели свежей смазкой. На другом — то, что выглядело как компоненты для GPS-глушилки, аналогичной той, что Рахель собрала для предыдущей работы.

Рахель закрыла дверь. Три замка. Засов. Цепочка.

— «Силенсио» работает? — спросила она, не оборачиваясь. Профессиональный интерес.

— Как часы.

— Хорошо. — Рахель повернулась, скрестив руки на груди. — Тогда зачем ты пришла в такое позднее время?

Фэйл не стала ходить вокруг.

— Мне нужна консультация. Фармацевтический контейнер, модель «Цзиньтай FC-200». Биометрический замок плюс шестизначный код. Термоизоляция, три слоя, активное охлаждение. — Она сделала паузу. — Мне нужно знать: можно ли вскрыть такой контейнер тихо, извлечь часть содержимого и закрыть так, чтобы при стандартной проверке вскрытие было незаметно.

Рахель не двигалась секунду. Две. Три.

Потом медленно сняла очки-лупы со лба и положила на верстак.

— Сядь, — сказала она серьёзным голосом. — Рассказывай подробнее.

Следующие двадцать минут Фэйл описывала контейнер — без упоминания контракта, клиента или содержимого. Только технические характеристики. Рахель слушала, делая заметки карандашным огрызком на обрывке обёрточной бумаги. Иногда переспрашивала, уточняла. Её глаза за линзами очков блестели — чисто инженерным азартом.

Наконец Рахель откинулась на стуле, почесала гребень и произнесла:

— Биометрия — проблема. Обойти палец можно — снять слепок латексом, но нужен живой палец носителя или свежий — не старше четырёх часов. Шестизначный код — проще. Электронные замки «Цзиньтай» серии FC — промышленные, не военные. Микроконтроллер стандартный. Могу собрать считыватель-перехватчик, подключается к разъёму для диагностики на боковой панели. Тридцать секунд на подбор кода. — Она подняла палец. — Но... Биометрия сработает первой. Без пальца считыватель бесполезен.

Она покрутила карандаш между пальцами.

— Есть другой вариант. Не взламывать замок, а просто распилить стенку. Три слоя термоизоляции, полимер плюс вакуумная прослойка. Стальной корпус — два с половиной миллиметра. Могу дать тебе портативный резак — направленный термический, колумбийский. Режет сталь толщиной до пяти миллиметров. Вскрываешь стенку, достаёшь что нужно, заклеиваешь термозаплаткой. При визуальном осмотре будет незаметно. При детальном, заплатку обнаружат довольно быстро. — Она пожала плечами. — Зависит от того, кто и когда будет проверять.

Рахель встала, подошла к стеллажу и вытащила из ящика предмет размером с толстый маркер — матовый, чёрный, с узким соплом на конце.

— Терморезак «Игла-3». Колумбийский. Запас заряда — один метр реза по двухмиллиметровой стали. Хватит на одно вскрытие, если аккурратно резать. — Она положила резак на верстак. Рядом — плоский тюбик чего-то серебристого. — Термозаплатка. Нагревается, принимает форму, твердеет за двадцать секунд. Выглядит как заводской шов, если не знать, куда смотреть.

Она назвала цену:

— Резак — восемь тысяч. Заплатка — три. Считыватель кода — если вдруг найдёшь палец — ещё пятнадцать, но его нужно собрать, день работы.

Рахель посмотрела на Фэйл прямо.

— И ещё. Помнишь я предлагала свою помощь. Я про неё предлагала, да. — Она постучала когтем по верстаку. — У меня есть знакомый. Тех-специалист. Арвес, инженер. Работал на погрузке в порту два года. Знает краны, знает причалы и систему. Если нужен оператор — он может помочь. Конечно не за бесплатно. Стоит двадцать тысяч за ночь. Но он надёжный. Жаба его не знает — и это плюс.

Она замолчала. В боксе было тихо — только гудел вентилятор системы вытяжки, да где-то за стеной капала вода.

— Хорошо, — сказала Фэйл, и её голос был таким же ровным, как линия горизонта над формозскими крышами. — Я возьму резак, заплатку, и дай мне номер этого техника. Он, пожалуй, тоже понадобится.

Рахель кивнула — коротко, по-деловому. Никаких лишних вопросов, никакого любопытства. Её руки быстро завернули терморезак «Игла-3» и тюбик термозаплатки в промасленную тряпку — аккуратно, как хирург заворачивает инструменты. Рахель положила свёрток на верстак, рядом — клочок бумаги с номером, написанным мелким, но идеально разборчивым почерком.

— Его зовут Крис. Он с юга, работал на кранах в Зоне D два сезона. Скажи, что от Рахель. Он не спросит лишнего.

Фэйл убрала свёрток в сумку. Бумажку с номером — в нагрудный карман пиджака.

— Ещё кое-что, — сказала она, не меняя тона. — Бронежилет. Лёгкий, скрытого ношения. И бронебойные патроны на «Силенсио».

Рахель подняла одну бровь. Потом — вторую.

— Ты что, собираешься на войну? — В её голосе не было осуждения. Только любопытство.

— Можно и так сказать. И я собираюсь вернуться, — ответила Фэйл.

Рахель хмыкнула — тот же совиный чих — и полезла на стеллажи. Она двигалась по своему подвалу, как паук по паутине: точно зная, где какая нить, какой ящик, какой тайник. Через минуту на верстаке лежали два предмета.

Первый — жилет. Тонкий, тёмно-серый, похожий на спортивный компрессионный топ. Фэйл подняла его, оценивая вес — лёгкий, может, два кило. Провела пальцами по ткани: под ней — тонкие, но плотные пластины, перекрывающие грудь, спину и бока.

— Колумбийский, — сказала Рахель, скрестив руки. — Модель «Каскад-II». Кевларлвая основа с керамическими вставками. Третий класс защиты — держит пистолетный калибр и дробь на стандартной дистанции. Автоматную очередь нет. Но от рикошета или на пределе дальности — может спасти. — Она пожала узкими плечами. — Лучше, чем ничего. Хуже, чем танк.

Фэйл примерила жилет поверх рубашки. Он лёг как вторая кожа — не стеснял движений, не топорщился под одеждой. Под пиджаком будет незаметен.

— Сколько?

— Двадцать пять тысяч. — Рахель не мигнула. — Это не подделка, прошу заметить. Контрабанда из Колумбии, со списанных складов. Он был на ком-то, кому больше не за чем его носить.

Фэйл не спросила, почему прежний владелец перестал его носить. Были вопросы, ответы на которые не стоили потраченного воздуха.

Второй предмет — картонная коробка, компактная, тяжёлая для своего размера. Рахель открыла крышку. Внутри, уложенные в поролоновые гнёзда — два магазина, снаряжённые патронами с чёрными наконечниками.

— Бронебойные, — сказала Рахель. — Стальной сердечник, тефлоновое покрытие. Калибр совместим с «Силенсио». Двадцать четыре штуки — два полных магазина. — Она подняла палец. —Предупреждение: глушитель снизит скорость пули, бронебойный эффект уменьшится. Тонкое тактическое снаряжение пробьёт на раз два. Но тяжёлый бронежилет четвёртого класса — нет.

Фэйл взяла магазин, проверила подачу — пружина тугая, патроны сидят плотно. Вставила магазин в «Силенсио», выщелкнула обратно. Ход плавный. Совместимость — идеальная.

— Цена?

— Восемь тысяч за два магазина. Бронебойные — не массовый товар.

Рахель отошла к верстаку и выложила на угол потрёпанный калькулятор. Жёлтые от масел и кислоты пальцы застучали по кнопкам.

— Итого. Резак — восемь. Заплатка — три. Жилет — двадцать пять. Патроны — восемь. — Она развернула калькулятор экраном к Фэйл. — Сорок четыре тысячи.

Фэйл отсчитала деньги. Сорок четыре тысячи формозских долларов легли на верстак аккуратной стопкой. Рахель пересчитала — быстро, как банковский автомат — и кивнула.

— Приятно работать.

Фэйл упаковала покупки. Жилет — на себя, под рубашку. Магазины — в спортивную сумку, завёрнутые в ткань, рядом с резаком и заплаткой. Светошумовая граната, газовая маска, «Силенсио» — всё на месте.

Она остановилась у двери.

— Рахель.

— М-м-м?

— Если кто-то будет спрашивать обо мне — не «Хуншань», не полиция, а кто-то другой — ты меня не знаешь.

Рахель посмотрела на неё. Её глаза — умные, старые, видевшие достаточно, чтобы не задавать вопросов.

— Лисичка, — сказала она тихо, — я никого не знаю. Это мой бизнес.

Ночной воздух ударил в лицо — влажный, тёплый, пропахший бетоном и жареным маслом. Формоза не спала и не собиралась. Фэйл шла по тротуару, рыжий хвост чуть покачивался за спиной, побрякушки в ушах тихо позвякивали при каждом шаге.

В голове — чистый, холодный расчёт. Шестерёнки крутились без скрипа.

Завтра — связаться с Крисом. Договориться о работе на ночь 26-го. Двадцать тысяч.

Ложная тревога от Жабы — тридцать тысяч. Отвлечёт часть охраны.

Итого расходы на подготовку: 44 000 + 20 000 + 30 000 = 94 000.

Остаток после всего: примерно 301 000.

Она свернула в переулок, срезая путь к отелю. Мимо спящего бродяги на картонке, мимо закрытой лавки с иероглифами «Счастливая черепаха», мимо мерцающей неоновой вывески ломбарда.

Вторая задача — «Orithos-9».

Мысль пришла сама — непрошеная, настойчивая, как зуд под наростами на левой руке.

Вскрыть один контейнер. Извлечь один курс — двенадцать инъекций. Закрыть. Термозаплатка выдержит поверхностный осмотр. Заказчик получит закрытые контейнеры — кто будет считать ампулы внутри? Даже если посчитают — разница в одном курсе из тридцати-пятидесяти может пройти как погрешность, как бойьпри транспортировке, как...

Фэйл остановилась.

Она стояла в пустом переулке, одна, под мертвенным светом фонаря, от которого отвалился плафон. Посмотрела на свою левую руку. Сняла перчатку — медленно, палец за пальцем.

Чёрные, бугристые наросты пробившие кожу и сросшиеся с костью. Фаланги указательного и среднего пальцев — почти полностью покрыты. На тыльной стороне ладони — кластер из мелких кристаллов, похожий на ожог, который никогда не заживёт.

Сорок процентов.

Она сжала руку в кулак. Кристаллы царапнули кожу там, где ещё оставалась кожа.

Не сейчас. Сначала — работа. Потом — решения.

Перчатка вернулась на место. Фэйл пошла дальше.

Она добралась до отеля в 23:07. Тот же номер — дешёвый, чистый, безликий. Заперла дверь, задёрнула шторы, разложила снаряжение на кровати.

Проверила коммуникатор. Три сообщения.

Первое — от Жабы: «Код от чек-пойнта в Зоне Е будет у лисички к вечеру 25-го. Жаба заботится.»

Второе — от неизвестного номера: «Хуншань расширила поиск. Подключены осведомители в Четвёртом и Шестом районах. Охранница Чжоу Мэйли составила подробный портретный рисунок. Будь осторожна. Друг.»

Третье — от Бьянки. Голосовое. Фэйл нажала «воспроизвести».

«Мамочка, привет! Мисс Хартли сказала, что я была самая лучшая Ариэль, представляешь? И Эмили сказала, что у меня крылышки были самые красивые, даже лучше, чем у Лили, но я Лили не сказала, потому что это невежливо. А ещё... а ещё мне сегодня дали три звёздочки за чтение! Три! Мама, я тебя люблю. Спокойной ночи!»

Тишина.

Фэйл сидела на краю кровати. Перед ней — пистолет, магазины с бронебойными патронами, терморезак, светошумовая граната, газовая маска, бронежилет. Инструменты ремесла.

В ушах — голос дочери. Три звёздочки за чтение.

Она убрала коммуникатор.

Глава 12

Фэйл стянула ботинки, не развязывая шнурков. Просто выдавила ноги — привычка, оставшаяся с тех времён, когда ей приходилось засыпать в обуви, готовой сорваться с места по первому звуку.

Она села на кровать. Пружины жалобно скрипнули. Разложенное снаряжение лежало рядом — аккуратное, промасленное, мертвенно-послушное. Инструменты, которые не спорят и не задают вопросов. Всё произойдет завтра, а сегодня тело решило за неё. Усталость навалилась разом, как будто кто-то вытащил пробку из бутылки, и всё напряжение последних дней хлынуло наружу — густое, тяжёлое, свинцовое. Плечи гудели. Левая рука под перчаткой тупо пульсировала — не болью, нет, наросты давно перестали причинять боль, — а присутствием. Напоминанием о том, что они есть, что они никуда не ушли, что они ждут.

Фэйл аккуратно сдвинула снаряжение на тумбочку, проверила замок на двери — дважды, — задёрнула штору до упора и легла, не раздеваясь. Бронежилет «Каскад-II» облегал торс, как корсет. Она даже не стала его снимать. Нужно привыкнуть к весу. Привыкнуть к ощущению чужой кожи поверх своей. На операции не будет времени адаптироваться.

«Силенсио» лёг под подушку. Предохранитель — на месте.

Свет выключен.

Тишина.

Формоза за окном гудела, как улей — приглушённо, через двойное стекло и штору. Гул моторов. Далёкий лай. Чей-то смех — пьяный, рваный, внезапно обрывающийся.

Фэйл закрыла глаза.

Три звёздочки за чтение.

Уголок её рта дёрнулся. Не улыбка, лишь её тень. Призрак того выражения, которое она надевала только для Бьянки, а здесь, в темноте дешёвого отеля, оно проступило само — непрошенное, неконтролируемое, настоящее.

Сон пришёл быстро. Без снов.

* * *

Утро двадцать пятого ударило в окно солнечным лучом, пробившимся через щель в шторе, — тонким, как лезвие, — и попало Фэйл точно в переносицу.

Она проснулась мгновенно. Ни рывка, ни вздоха — просто открыла глаза, и мир был уже собран : номер, тумбочка, снаряжение, звук капающего крана в ванной, запах стирального порошка от простыней. Рука автоматически скользнула под подушку — «Силенсио» на месте, холодный, послушный.

Фэйл встала, потянулась — спина хрустнула в трёх местах, позвонки встали на место с сухим щелчком.

Бронежилет за ночь примялся по телу, и теперь она почти не чувствовала его. Хорошо.

Ванная. Холодная вода в лицо. Зеркало — мутное, с трещиной в углу — показало ей ту, кого она видела каждое утро: рыжие уши, острые скулы, тёмные круги под глазами, которые не уходили уже лет пять, и взгляд, от которого мелкие торговцы на улице непроизвольно отводили глаза, не понимая, почему.

Она сняла перчатку. Осмотрела левую руку при дневном свете. Чёрные наросты не изменились. Ни больше, ни меньше. Застывшие на краю — как всегда.

Сорок процентов. Не сейчас. Сначала подготовка.

Перчатка. Пиджак. Побрякушки в уши — дешёвые, нелепые, отвлекающие. Мелкие детали, которые запоминаются вместо лица.

Завтрак — горячая лапша с бульоном из ларька напротив отеля. Повар-лунг с засаленным фартуком молча поставил миску и также молча взял деньги. Идеальный сервис.

Фэйл ела стоя, у стойки, спиной к стене. Привычка. Правая рука держала палочки. Левая была свободна. Глаза смотрели на улицу в поиске слежки. Четвёртый район просыпался: хлопали ставни лавок, катились по мостовой тележки с товаром, школьники в форме спешили к остановке.

Нормальная жизнь. Чужая жизнь.

Она допила бульон, поставила миску и достала коммуникатор.

Первый звонок — Крис.

Гудок. Второй. Третий. Щелчок.

— ...алё? — Голос хриплый, заспанный, с характерным гнусавым протяжным «э» — южный тауруский диалект, тяжёлый, как мокрый песок. — Кто ш-ш-шо...

— От Рахель, — сказала Фэйл. Коротко, без имени.

Пауза. Шуршание — видимо, Крис садился в кровати. Потом голос изменился: сонливость стекла с него, как вода с промасленной тряпки.

— ...Ага. Слушаю.

— Мне нужен оператор крана. Ночная работа, одна смена. Порт. Двадцать тысяч.

Тишина. Фэйл слышала, как Крис дышит — тяжело, влажно. Таурусы всегда дышали громче остальных.

— Какой кран? — спросил он наконец. Голос стал деловым. Ни страха, ни любопытства — только технический вопрос.

— Портовой, стандартный. Зона E. Фармацевтические контейнеры, модель «Цзиньтай FC-200». Сто десять кило, со скобами на крышке.

— Знаю такие. Работал ш-ш-ш... — он запнулся, потом продолжил ровнее, — с похожими в Зоне D. Скобы стандартные, стропы типа «Дельта-4» подойдут. Кран в Зоне E — «Луншань-700», если не меняли. Управление из кабины на мачте. — Пауза. — Мне нужно знать: кран будет свободен или мне придётся... освобождать?

Умный вопрос.

— Будет свободен, — ответила Фэйл. — Я позабочусь.

— Сколько контейнеров?

— Восемь.

— Восемь если грузить по две с половиной минуты — двадцать минут. — Крис считал быстро. — Куда грузить?

— Баржа. «Хуанхэ-12». Причал девять.

Снова пауза. Потом послышался тихий свист.

— Причал девять — это... далековато от стандартных маршрутов. Ладно. Двадцать тысяч — аванс или по факту?

— Половина сейчас, половина после.

— Идёт. Где встречаемся?

— Сегодня, в полдень. Кафе «Зелёный фонарь», Шестой район, угол Цзиньхэ и Третьей портовой. Я в тёмном пиджаке.

— Буду.

Щелчок. Связь оборвалась.

Фэйл убрала коммуникатор. Посмотрела на часы. 07:48.

Она вернулась в отель, разобрала сумку и начала составлять план дня — методично, как хирург раскладывает инструменты перед операцией.

Полдень — встреча с Крисом. Обговорить детали, передать аванс, синхронизировать время.

После полудня — рекогносцировка. Зона E порта. При дневном свете будут другие ракурсы, другие маршруты охраны, другие слепые зоны.

Вечер — связаться с Жабой. Подтвердить ложную тревогу. Получить код от пропускного пункта.

Ночь — отдых. Полноценный. Потому что двадцать шестого ночью отдыхать будет некому.

Она натянула кепку — дешёвую, безликую, купленную вчера в ларьке — и надвинула козырёк на глаза.

Рыжие уши спрятала под капюшоном лёгкой куртки, которую натянула поверх пиджака. Побрякушки сняла — без них уши выглядели обычнее, незаметнее. Хвост заправила под куртку — неудобно, но необходимо.

Охрана фургона уже составила общий фоторобот. И у них есть осведомители в Четвёртом и Шестом районах. Они ищут рыжую вульпо с побрякушками. Значит — никаких побрякушек. Никакого хвоста напоказ.

Никакого привычного маршрута.

Фэйл вышла из отеля через чёрный ход, мимо мусорных баков и дремлющего кота на подоконнике. Солнце стояло уже высоко и облака накрывали этот город, влажные и душные, как чайник, накрытый крышкой.

Она свернула в сторону Шестого района, к порту, к работе, к двадцать шестому числу.

Двадцать пять часов до операции.

Портовые краны на горизонте торчали скелетами доисторических тварей, медленно поворачивая стрелы в утренней дымке.

Фэйл шла пешком. Кепка, капюшон, никаких побрякушек, хвост под курткой — неудобно, раздражает, но живая лисица важнее красивой. Она выбрала маршрут через Пятый район, петляя переулками, избегая камер и людных перекрёстков. Два раза меняла направление — не потому что заметила слежку, а потому что могла её не заметить.

Паранойя — это не болезнь. Паранойя — это профессиональная гигиена.

К десяти утра она добралась до промышленной окраины Шестого района — того пограничья, где город заканчивался и начинался порт. Здесь пахло иначе: солярка, ржавчина, мокрый бетон, йод. Звуки тоже были другие — не торговый гомон, а лязг металла, гудки буксиров на реке, хриплые команды бригадиров, усиленные мегафонами.

Фэйл не пошла к Зоне E напрямую. Это было бы... невежливо. Вместо этого она купила дешёвый кофе в бумажном стаканчике из автомата на углу и устроилась на лавочке рядом с автобусной остановкой, откуда открывался вид на портовое ограждение.

Отсюда — метров триста до Зоны E. Через двойной забор с колючей проволокой виднелись ряды контейнеров, складские ангары и — вот он — портальный кран «Луншань-700». Массивная стальная конструкция на рельсовом ходу, кабина оператора — на высоте двадцати метров. Стрела — длинная, способная дотянуться от склада до причала.

Крис сказал — «Луншань-700». Не ошибся. Значит, знает порт.

Она потягивала кофе — горький, пережжённый, отвратительный — и смотрела. Не на кран. На людей.

Смена охраны. Двое у ворот в Зону E — форма «Хуншань Протекшн», тёмно-синяя с оранжевыми нашивками. Один курит, второй проверяет пропуск у водителя погрузчика. Камера на столбе — угол обзора примерно сто двадцать градусов, направлена на ворота и подъездную дорогу. Вторая камера — на углу складского корпуса, смотрит вдоль периметра.

Слепая зона — между складом и трансформаторной подстанцией. Метров пятнадцать без покрытия камерами. Ночью — ещё шире, если свет от прожекторов не достаёт и у них нет ночного режима работы.

Она допила кофе. Встала. Пошла дальше — вдоль забора, как случайная прохожая, срезающая путь.

Никто не обратил внимания.

За сорок минут неспешной «прогулки» вокруг Зоны E Фэйл зафиксировала в памяти:

Три камеры на периметре. Одна — на воротах, две — на углах складского корпуса. Мёртвая зона — юго-западный угол, между подстанцией и старым погрузочным доком.

Два маршрута подхода к причалу 9: основной — через чекпойнт, и запасной — со стороны воды, через старый причал 7, который выглядел заброшенным. Ржавые швартовные тумбы, обросшие ракушками, сломанный трап, но бетонная набережная цела.

Отход. Самое важное.

Она обошла периметр ещё раз, уже с другой стороны. Нашла: служебный проезд для мусоровозов, идущий от Зоны E к Восьмой портовой улице. Узкий, грязный, без камер — потому что кому нужно следить за мусоровозами? Ворота — цепь с навесным замком, стандартный, дешевый, на три-четыре секунды работы отмычкой.

Маршрут отхода: служебный проезд Восьмая портовая через жилые кварталы к станции метро «Портовая-Южная». Раствориться в утренней толпе рабочих. Пятнадцать минут пешком.

Фэйл остановилась. Посмотрела на часы — 11:17.

До встречи с Крисом — сорок три минуты. Нужно поторопиться.

* * *

Кафе «Зелёный фонарь» было тем типом заведений, которые существуют исключительно благодаря своему расположению, а не кухне. Угол Цзиньхэ и Третьей портовой — перекрёсток, через который каждый день проходили сотни портовых рабочих, водителей, экспедиторов. Дешёвый чай, рис с мясом, лапша быстрого приготовления — и ни одного вопроса.

Фэйл заняла столик у стены, спиной к окну — нет. Она поймала себя. Спиной к стене, лицом к двери.

Привычка.

Заказала чай. Ждала.

В 12:04 дверь открылась, и вошёл Крис.

Он был... крупнее, чем она ожидала. Таурусы конечно сами по себе были крупной расой, но Крис выделялся даже среди своих. Метр девяносто с лишним, широченные плечи, руки как стрелы крана, которым он управлял.

Кожа на шее и предплечьях блестела тускло, как старая бронза. Лицо — плоское, широкое, с тяжёлой нижней челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазами, которые, впрочем, двигались быстро и цепко. На нём была рабочая куртка, выцветшая до неопределённого цвета, стальноносые ботинки и бейсболка с логотипом какой-то портовой компании.

Он осмотрел зал — три секунды, не больше — и направился к её столику. Сел. Стул жалобно крякнул.

— Ты, — сказал он. Голос — низкий, с тем же южным гнусавым протяжным звучанием, что по телефону, но вживую — глубже, как из бочки.

— Я, — ответила Фэйл.

Крис положил руки на стол. Ладони — как лопаты, с мозолями, въевшимися навечно. Он посмотрел на неё прямо, без вызова, без подобострастия — оценивающе. Как инженер смотрит на чертёж, проверяя, нет ли ошибки.

— Рахель сказала что ты надёжная, — произнёс он. — Она редко так говорит.

— Рахель и о тебе сказала «надёжный», — заметила Фэйл ровно.

— Угу. — Крис кивнул. Потом наклонился вперёд. Стол скрипнул. — Давай по делу. «Луншань-700» в Зоне Е. Я его знаю. Работал на таком два сезона. Управление стандартное — джойстики, педали, визуальный контроль из кабины. Ночью — прожекторы на стреле, но они бьют вниз, на площадку. Кабина — тёмная. Снизу не видно, кто внутри.

Фэйл кивнула. Это было важно. Если охрана увидит, что кран работает, но не узнает оператора...

— Вопрос, — продолжил Крис. — Мне нужно подняться в кабину. Лестница на мачте — двадцать метров. Открытая. Если кто-то увидит...

— Никто не будет смотреть, — сказала Фэйл. — В 02:45 часть охраны уйдёт на ложную тревогу в другой зоне. У тебя будет окно.

Крис кивнул. Медленно, тяжело, как кивает якорь перед тем, как уйти на дно.

— Хорошо. Мне нужно знать точно: где стоят контейнеры и где стоит баржа. Расстояние. Углы.

Фэйл достала коммуникатор. Открыла схему, полученную от Жабы, — ту самую, что Дон Маттео показывал для «Маре Нострум», но немного другую, портовую. Зона E, склад, причал 9. Повернула экран к Крису.

Он смотрел долго. Водил пальцем по экрану — от склада к причалу, замеряя расстояние на глаз.

— Стрела дотянется, — сказал он наконец. — Но на пределе. Придётся работать на максимальном вылете. Контейнеры по сто десять кило — ерунда для «Луншаня», он рассчитан на двадцать тонн. Но на макс-вылете раскачка — контейнер будет болтаться на стропе. Нужен кто-то внизу — чтобы принимать груз на барже.

Баржа. Капитан. Жаба сказал, что капитан — «свой». Значит, кто-то из команды поможет принять груз.

— Внизу будет человек, — сказала Фэйл.

— Тогда — две минуты на контейнер. Может, две с половиной на первом, пока привыкеу к крану. Восемь штук — шестнадцать-двадцать минут.

Он откинулся на стуле. Посмотрел на неё.

— Ещё вопрос. Мне нужно уйти потом. Если к тому времени тревога закончится и охрана вернётся...

— У тебя будет маршрут отхода, — сказала Фэйл. — Служебный проезд для мусоровозов, юго-запад. Я дам ключ от замка. Выйдешь на Восьмую портовую. Оттуда — сам.

Крис помолчал. Потом кивнул.

— Десять вперёд. Десять — после. Как договаривались.

Фэйл достала из внутреннего кармана пачку купюр. Отсчитала десять тысяч. Положила на стол, прикрыв салфеткой. Крис забрал — быстро, естественно, как забирают сдачу. Движение человека, привыкшего к подобным транзакциям.

— Двадцать шестое. Два сорок пять — я у мачты, — сказал он, вставая. — Сигнал на начало — двойная вспышка фонарём. Я увижу из кабины.

Он протянул руку. Ладонь была сухой, шершавой и тёплой, как нагретый солнцем камень. Фэйл пожала.

Крис ушёл. Не оглянулся. Профессионал.

Фэйл заказала ещё чаю. Сидела, глядя в мутную зеленоватую жидкость в стакане, и думала.

Восемь контейнеров — на баржу. Как требовал заказчик. Жаба сказал: ему нужны все. Хуншань обнаружит утром пустое помещение, поднимет шум, но груз уже будет на воде.

Но и мне нужен один контейнер. Вскрыть терморезаком. Забрать курс «Orithos-9» — двенадцать инъекций. Заклеить термозаплаткой.

Логично. Чисто. Если всё пройдёт гладко.

Но если Жаба узнает...

Она отпила чай. Горький. Как всё в этом городе.

Он не узнает. Контейнеры грузятся закрытыми. Заказчик получает закрытые контейнеры. Что происходит между — творчество. Его собственные слова.

Но Жаба всегда знает больше, чем показывает. Он специально рассказал про «Orithos-9». Он ждёт , что я возьму курс. Вопрос — зачем он этого ждёт?

Три варианта.

Первый: он хочет, чтобы у меня был рычаг. Заражённый наёмник, зависимый от препарата, который можно достать только через определённых людей — это наёмник на поводке. Короткий. Надёжный.

Второй: он просто информирует, как сказал. Без подтекста. Потому что информированный исполнитель работает лучше.

Третий: это проверка. Он хочет узнать, возьму я или нет. И из ответа сделает выводы о моей предсказуемости.

Фэйл поставила стакан. Посмотрела на левую руку в перчатке.

Сорок процентов. Не лекарство. Лотерея. Но даже лотерейный билет стоит того, чтобы его иметь.

Решение: забрать. Один курс. Двенадцать ампул. Спрятать. Пока не использовать. Сначала — изучить, найти врача, который сможет проконсультировать. Если препарат окажется тем, чем заявлен... тогда...

А если Жаба спросит — я ничего не брала. Контейнеры были закрыты. Точка.

Она встала. Оставила деньги на столе. Вышла.

Остаток дня ушёл на детали.

Фэйл вернулась к Зоне E — уже другим маршрутом, с другой стороны. Прошла мимо служебного проезда для мусоровозов, осмотрела замок на воротах — работы действительно на три секунды. Проверила расстояние от ворот до Восьмой портовой — четыреста метров по прямой, семь минут быстрым шагом.

Нашла старый причал 7. Спустилась к воде по ржавому трапу, который держался на честном слове и двух болтах. Отсюда до причала 9 — вдоль набережной, в тени складских стен, без прямой видимости с поста охраны. Второй маршрут подхода — рабочий.

Основной план: войти через пост, нейтрализовать оставшуюся охрану, загрузить восемь контейнеров на баржу через кран, вскрыть один из контейнеров, забрать курс, заклеить, уйти через служебный проезд.

Запасной: если пост скомпрометирован — вход через причал 7, вдоль воды.

К семи вечера она вернулась в отель. Разложила снаряжение на кровати — в последний раз перед операцией.

«Силенсио» — разобрать, почистить, собрать. Глушитель — проверить крепление. Магазины с бронебойными — вставить, выщелкнуть, вставить. Ход плавный. Хорошо.

Терморезак «Игла-3» — проверить заряд. Зелёный индикатор. Полный.

Термозаплатка — тюбик цел, содержимое не высохло.

Светошумовая граната — чека на месте, корпус без повреждений.

Бронежилет «Каскад-II» — на теле. Привыкла.

Всё на месте. Всё работает.

Она взяла коммуникатор. Два звонка.

Первый — Жабе.

Гудок. Щелчок.

— Хрррр... Лисичка. Жаба ждал.

— Подтверждаю ложную тревогу, — сказала Фэйл. — Тридцать тысяч. Зона C, 02:40.

— Хрррр... Уже организовано. Пожарная сигнализация в Зоне C — две минуты горит, потом — дым из вентиляции. Очень убедительно . Минимум тр-р-рое из ночной смены Хуншань побегут туда. Может — четверо. Зависит от того, насколько нер-р-рвный старший смены.

— Код от поста?

— Вечер-р-ром двадцать пятого, как обещал. — Пауза. Шорох. — Семь-семь-два-ноль-четыр-р-ре-девять. Действителен до шести утр-р-ра двадцать шестого. После — сгор-р-рает.

Фэйл запомнила. Не записала — запомнила. 772049.

— Ещё кое-что, — сказала она. — На барже будет кто-то, кто примет груз с крана?

— Капитан Лю и его помощник. Они знают. Два сигнала фонар-р-рём — начало погр-р-рузки. Они будут готовы.

Два сигнала. Совпадает с тем, что я сказала Крису. Хорошо.

— Деньги за тревогу — после операции, — сказала Фэйл.

— Хрррр... Жаба довер-р-ряет лисичке. — Мокрый смешок. — Удачной охоты.

Щелчок.

Второй звонок — Бьянке.

Гудок. Гудок. Гудок. Щелчок.

— МАМОЧКА!!!

Голос — звонкий, восторженный, переполненный той абсолютной, безоговорочной радостью, которую умеют испытывать только семилетние дети. Фэйл закрыла глаза. Привалилась спиной к стене. Каменистые наросты на спине тупо надавили на бронежилет.

— Привет, принцесса, — сказала она. И голос — другой. Мягкий. Тёплый. Как одеяло, которым укрывают ребёнка. — Как прошёл день?

— Мама, мама, слушай! Мисс Хартли сказала, что мы будем делать проект — про животных! И я выбрала лис! Потому что лисы — самые умные и самые красивые, как ты!

Фэйл тихо рассмеялась. Настоящий смех — не тот скрежещущий хохот, который слышали её жертвы, а тихий, хрупкий звук, который она берегла, как контрабандист бережёт последний ящик с товаром.

— Лисы — хитрые, — поправила она.

— Хитрые — это значит умные! — безапелляционно заявила Бьянка. — Мама, а ты когда опять приедешь?

Пауза. Секунда. Две.

— Скоро, маленькая. Мне нужно закончить одну... командировку. Логистика, ты же знаешь — контейнеры, склады, очень скучные вещи.

— А ты привезёшь мне что-нибудь?

— Обязательно.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Мизинчиком?

Фэйл подняла левую руку. Посмотрела на перчатку. Под ней — чёрные кристаллы на пальцах, которые когда-то были обычными, тёплыми, человеческими.

— Мизинчиком, — сказала она тихо.

После звонка она долго сидела в тишине. Потом — методично, без эмоций — проверила каждый элемент снаряжения ещё раз. Разложила всё в спортивную сумку в порядке использования: первым — то, что понадобится первым.

Поставила будильник на 01:30.

Легла. Закрыла глаза.

Завтра — ночь двадцать шестого. Порт. Зона E. Восемь контейнеров на баржу. Один — вскрыть.

Двенадцать ампул — в карман. Охрана — нейтрализовать. Чжоу Мэйли...

Мысль повисла. Незаконченная.

Чжоу Мэйли. Она видела моё лицо. Она составила рисунок. Она — единственный свидетель, который может связать Фэйл с перехватом конвоя. Жаба сказал — бонус.

Она делала свою работу. Как и я.

Это не имеет значения.

Сон пришёл не сразу. Но пришёл.

Глава 13

Будильник не успел издать второй сигнал. Фэйл уже сидела на краю кровати — глаза открыты, зрачки сужены, тело собрано. Ни секунды на раскачку. Ни одного лишнего вдоха. Темнота номера была знакомой, почти уютной. Она провела в ней шесть часов — без снов, без кошмаров, без ничего. Чёрный провал, из которого она вынырнула, как торпеда из пусковой трубы. Ноги на пол. Холодный линолеум. Пальцы правой руки — под подушку: «Силенсио» лёг в ладонь привычным, успокаивающим весом. Предохранитель — на месте. Хорошо. Фэйл встала. Не включая свет — глаза вульпо адаптировались к темноте за секунды, превращая мутный мрак в серый, детальный полусвет. Она видела всё: тумбочку со снаряжением, штору с полоской уличного неона, трещину на потолке, похожую на русло реки. Первым делом — бронежилет «Каскад-II». Он был на ней всю ночь, но Фэйл провела ладонями по каждой пластине — методично, палец за пальцем, как слепой читает азбуку.

Грудь — цела. Спина — цела. Боковые панели — на месте, липучки держат, керамические вставки не сместились. Она подпрыгнула дважды — бесшумно, на носках. Жилет не звякнул, не сполз, не стеснил.

(Хорошо. Сидит как вторая кожа.)

Дальше — оружие. «Силенсио» — разрядить, проверить канал ствола на свет, передёрнуть затвор. Щелчок — сухой, чистый, как перелом тонкой ветки.

Магазины с бронебойными — два штуки, двадцать четыре патрона. Вставить первый — пружина вытолкнула верхний патрон точно в паз. Выщелкнуть. Вставить второй. Выщелкнуть. Ход безупречный.

(Двадцать четыре выстрела. Больше не понадобится. Если понадобится больше — значит, что-то пошло настолько не так, что патроны уже не помогут.)

Терморезак «Игла-3» — из тумбочки, в правый карман куртки. Компактный, размером с толстый маркер. Индикатор заряда — зелёный, тусклый в темноте, как глаз засыпающей кошки. Один метр реза. Один шанс. Термозаплатка — тюбик во внутренний карман, к сердцу. Серебристый, плоский, тёплый от тела.

Светошумовая граната «Вектор М-40» — в левый карман куртки. Чека на месте.

Фэйл посмотрела на коммуникатор . 01:38. Экран показал одно непрочитанное сообщение — от Бьянки. Отправлено в 21:12, когда она уже спала. «Мама, я забыла сказать — я нарисовала лису для проекта! У неё рыжий хвост и она улыбается. Мисс Хартли сказала, что она очень красивая. Я назвала её Серафина, как тебя! Спокойной ночи, мамочка. Я тебя люблю до луны и обратно!» Фэйл стояла в темноте дешёвого отельного номера, с пистолетом на бедре, гранатой в кармане и бронежилетом под курткой. Экран коммуникатора бледно-голубым светом освещал её лицо — скулы, тёмные круги под глазами, линию сжатых губ. И на долю секунды — что-то дрогнуло. Не на лице. Глубже. Там, где ещё оставалось что-то, способное дрогнуть. Она выключила экран. Убрала коммуникатор в нагрудный карман. Натянула перчатки — обе, чёрные, тактические, тонкие. Кепка. Капюшон. Хвост — под куртку. Сумка на плечо. Фэйл вышла из номера, не оглянувшись. Улицы Четвёртого района были почти пусты: редкие такси, круглосуточный ларёк с лапшой, из которого лился жёлтый свет и запах перца, пьяный лунг на углу, бормочущий в коммуникатор. Фэйл взяла такси на перекрёстке — безликое, жёлтое, с водителем-цервусом, который не повернул головы и не задал ни одного вопроса.

— Восьмая портовая, — сказала она. — Угол Цзиньхэ.

— Двадцать пять, — буркнул водитель. Город поплыл за стеклом — огни, мосты, тёмная вода каналов, в которой отражались рекламные щиты. Фэйл смотрела, не особо вглядываясь на давно привычный пейзаж. В голове — план. Каждый шаг, каждая минута, каждое «если». 02:40 — ложная тревога в Зоне C. Пожарная сигнализация, дым. Трое-четверо из Хуншань уйдут. 02:45 — Крис поднимается на мачту крана. Двойная вспышка фонарём — начало. 02:45–03:05 — погрузка. Восемь контейнеров. Двадцать минут. Капитан Лю и его помощник принимают груз на барже «Хуанхэ-12». Параллельно — нейтрализовать оставшуюся охрану.

Четверо-пятеро. Может, трое, если тревога уведёт больше. Чжоу Мэйли. Она не побежит на ложную тревогу так как она руководит охраной обьекта. Она останется. Стена. Генератор, подавляющий Артс. Радиус — неизвестен. Если он рядом — Артс бесполезен. Только «Силенсио». Только бронебойные. Пока Крис грузит контейнеры, вскрыть один из них. Терморезак. Двенадцать ампул. Термозаплатка. Уйти через служебный проезд. Если что-то пойдёт не так...

Такси остановилось.

— Восьмая портовая, — сказал водитель. Фэйл расплатилась. Вышла.

Портовый район ночью пах тяжело — дизель, мокрый металл, гниющие водоросли с реки. Вдали гудел буксир, невидимый в темноте, только огни — красный и зелёный — ползли по чёрной воде.

Прожекторы на территории порта били вертикальными столбами, расчерчивая пространство на зоны света и тьмы. Фэйл проверила время. 02:11. Двадцать девять минут. Она сбросила кепку и капюшон — бесполезны в темноте, только мешают периферийному зрению. Рыжие уши встали торчком, поворачиваясь, как локаторы, ловя каждый звук. Хвост она оставила под курткой — мешает, но светлый мех в темноте — это маяк. Маршрут — через служебный проезд, тот самый, мусоровозный. Она дошла до ворот за четыре минуты. Фэйл достала из кармана тонкую отмычку, вставила в навесной замок, повернула. Три секунды. Щелчок.

Замок открылся, она сняла цепь, протиснулась, повесила замок обратно — открытым, но выглядящим закрытым. Маршрут отхода — чист. Дальше — вдоль бетонной стены складского корпуса, в тени. Ботинки на мягкой подошве не издавали ни звука. Слева — стена, справа — ряд мусорных контейнеров, за ними — территория Зоны E. Она вышла к слепой зоне — юго-западный угол, между трансформаторной подстанцией и старым погрузочным доком. Пятнадцать метров без камер. Забор — двойная сетка с колючей проволокой сверху, но внизу, у бетонного основания, Фэйл ещё днём заметила подкоп — не её, чей-то старый, заросший, но достаточный.

Она легла на живот. Бронежилет сдавил рёбра. Протиснулась — куртка зацепилась за проволоку, она дёрнула, ткань треснула, но бесшумно. Внутри. Зона E — территория порта. Фэйл присела на корточки за штабелем поддонов и осмотрелась. Перед ней — открытое пространство. Слева — складской корпус, длинное приземистое здание с рольставнями. Внутри — контейнеры. Шестнадцать штук. Цель. Прямо — причал 9.

Бетонная набережная, швартовные тумбы, и — тёмный силуэт баржи «Хуанхэ-12», покачивающийся на воде. Огней нет. Капитан Лю знает своё дело — невидим, неслышим, готов. Справа, на фоне ночного неба — массивная фигура крана «Луншань-700». Стальная мачта, стрела, кабина оператора на двадцати метрах. Тёмная. Пустая.

Крис пока не на месте. 02:45 нужно подать сигнал. И разобраться с охраной. Фэйл сощурилась, направив слух и зрение на территорию.

Двое — у поста, ворота Зоны E. Далеко, метров сто пятьдесят. Один курит — красный огонёк сигареты мерцает в темноте. Второй сидит в будке, виден силуэт за стеклом. Один — на крыше складского корпуса. Ходит медленно, монотонно — маршрут патруля. Длинный контур, может быть автомат за спиной. Каждые три минуты — поворот, обратный путь. Итого видимых — трое. Где остальные? Восемь минус трое... ещё четверо-пятеро.

Внутри склада? Комната отдыха? Обход периметра с другой стороны? Она посмотрела на часы. 02:27.

Тринадцать минут до тревоги. Фэйл прижалась к штабелю поддонов и замерла. Уши — развёрнуты на максимум, ловят каждый шорох ночного порта. Глаза — на патрульном на крыше. Считает шаги, высчитывает ритм. Сердце билось ровно. Шестьдесят два удара в минуту. Тринадцать минут. Потом — начнётся.

Фэйл медленно выдохнула через нос. Пар не шёл — ночь была тёплой, влажной, как разинутая пасть зверя. Патрульный на крыше. Ритм — сорок шагов в одну сторону, разворот, сорок обратно. Цикл — примерно три минуты двадцать секунд. Сейчас он идёт к восточному краю. Через полторы минуты развернётся. Значит, у меня есть окно — полторы минуты, пока он смотрит в другую сторону — чтобы добраться до стены склада. Она проверила «Силенсио» ещё раз. Магазин с бронебойными — вставлен. Затвор — взведён. Она сняла предохранитель. 02:29.

Одиннадцать минут. Тихий звук — далёкий, но отчётливый для ушей вульпо. Шаги. Не на крыше — внизу. С противоположной стороны складского корпуса. Двое. Тяжёлые ботинки по бетону. Разговор — приглушённый, неразборчивый, но интонация расслабленная. Рутинный обход. Они прошли по дальней стороне склада и свернули к посту охраны. Голоса затихли. Итого — пятеро снаружи. Двое у ворот, один на крыше, двое на обходе.

Остаются трое внутри. Может — Мэйли и Стена среди них. Ещё один звук. Тонкий, механический. Фэйл повернула левое ухо и прислушалась. Гул. Низкочастотный. Едва уловимый.

Шёл изнутри склада — из-за рольставней, через щели в металле. Генератор. Это Стена. Его анти-Артс генератор работает. Он внутри. Наросты на левой руке чуть дрогнули под перчаткой — непроизвольно, рефлекторно, как дрожит язык пламени, почуяв сквозняк. Тело Фэйл чувствовало подавляющее поле — не разумом, а чем-то более глубоким, тем паразитическим чутьём, которое дала ей болезнь.

(Радиус подавления... неизвестен. Но если генератор внутри склада, а я снаружи — может быть, Артс ещё работает. Проверять — нельзя. Слишком рано. Нельзя себя выдать.)

02:33. Семь минут. Патрульный на крыше дошёл до восточного края. Остановился. Закурил — огонёк спички вспыхнул и погас, остался тлеющий красный глаз сигареты. Стоит. Курит. Не двигается. Это нарушение маршрута. Он должен был развернуться. Сколько он будет стоять? Минуту? Две? Пять? Неважно. Он смотрит на восток. Фэйл — на юго-западе. Его спина повернула к ней. Это лучше, чем обход по расписанию. Фэйл поднялась. Плавно, без рывка — как поднимается тень, когда солнце смещается.

Перебежала от штабеля поддонов к стене склада — пятнадцать метров открытого пространства, три секунды, ни звука. Прижалась спиной к холодному металлу рольставней. Сердце — шестьдесят четыре удара. Отсюда она слышала лучше. Изнутри склада — гул генератора, теперь отчётливый. И голоса. Два. Нет — три.

Первый — женский. Хриплый, командный, с лёгким южным акцентом. Каждое слово — как удар короткой плетью.

— ...проверь восточную камеру, изображение плывёт с полуночи. И скажи Вану, чтобы не курил на крыше, я ему уже говорила...

Чжоу Мэйли. Фэйл закрыла глаза на секунду. Запомнила голос. Расположение — где-то в центре склада, ближе к северной стене. Рядом с генератором. Второй голос — мужской, низкий, односложный. Бурчал что-то в ответ — «угу», «да», «сейчас». Наёмник. Рядовой. Третий — тоже мужской, но другой. Глуше, тяжелее, как из-под воды. И — характерный металлический призвук, будто человек говорил через решётку.

— ...заряда хватит до шести. Потом нужна замена батареи.

Стена. Значит генератор на батарее. Он привязан к генератору — не может далеко отойти, иначе поле схлопнется. Значит, Стена — статичная цель. Не будет бегать. Будет стоять рядом с машиной. Если убрать его — Артс вернётся. Но сначала — тревога. Пусть охрана разбежится. Потом хищник войдёт в курятник. 02:37. Три минуты. Фэйл обошла склад вдоль стены — тихо, прижимаясь к металлу. Нашла то, что искала: узкое окно под крышей, с выбитым стеклом, забитое фанерой.

Фанера — трухлявая, мокрая от конденсата. Одно движение — и внутрь. Но не сейчас. Она заняла позицию у угла склада, откуда видела одновременно: рольставни главного входа, мачту крана «Луншань-700» и — далеко, мерцающими точками — Зону C на другом конце порта. Достала маленький фонарик из кармана. Проверила — работает. Двойная вспышка. Сигнал для Криса. Для капитана Лю.

Две минуты. Она ждала. Рыжие уши — развёрнуты веером, ловят всё. Глаза — на Зону C . 02:39.

Одна минута. Тишина. Буксир на реке замолчал. Даже ветер стих, будто этот город как живой набрал воздуха в грудь и задержал. 02:40. И Зона C вспыхнула. Не огнём — светом. Красным, пульсирующим, как артериальное кровотечение. Пожарная сигнализация взвыла — далёкий, но пронзительный вой, который прорезал ночь, как скальпель. Через секунду — второй звук: глухой хлопок, потом — белый дым повалил из вентиляционных решёток, густой, жирный, видимый даже отсюда. Жаба. Своё слово держит. Реакция — мгновенная. У поста — крики, топот. Рация захрипела на частоте Хуншань — Фэйл не слышала слов, но тон был однозначным: тревога, пожар, все на выход. Двое от ворот побежали. Патрульный на крыше — тот, что курил — бросил сигарету, метнулся к лестнице. Двое с обхода — она слышала их ботинки, удаляющиеся на запад, к Зоне C . Четверо ушли. Может — пятеро, если один из тех, кто внутри, тоже побежал.

Изнутри склада — голос Мэйли , резкий, как удар хлыста:

— Стой! Никто не уходит! Чжан, назад! Это может быть отвлечение!

Умная. Слишком умная. Ещё голос — тот, бурчащий:

— Но там пожар, старшая...

— Я сказала стой! Стена, генератор не выключай. Чжан, к восточной двери, контролируй. Я — к камерам.

Трое внутри. Мэйли , Стена, Чжан . Мэйли не купилась на тревогу. Она знает, что это может быть ловушка. Профессионал. Ничего. Профессионалы тоже умирают. 02:42. Фэйл посмотрела на мачту крана. В темноте — почти невидимая — двигалась тень. Большая, тяжёлая, но тихая. Крис поднимался по лестнице. Стальноносые ботинки на перекладинах не издавали ни звука. Таурус знал своё дело. Три минуты до сигнала. Фэйл сжала «Силенсио» в правой руке. Левая — пульсировала. Наросты под перчаткой ныли, как зверь, чующий добычу через стену. Трое внутри. Генератор подавляет Артс. Значит — сначала Стена. Потом — всё остальное.Вход — через окно. Фанера. Бесшумно. Сверху — они не ждут угрозы сверху. Мэйли пойдёт к камерам — значит, она отойдёт от Стены. Чжан — у восточной двери. Разделены. Работаем. 02:44. Тень Криса добралась до кабины. Исчезла внутри. Тишина.