Форма девичей любви.

Глава 1

В жизни каждого мужчины, наверное, бывает такая женщина. Которая вроде и не красива, и не умна, и ничего общего… А всё равно — запомнилась. Не потому что была важной, а потому что была неловкой. Её звали Таня. Нет, не та Таня. Другая.

Мы тогда крутились одной компанией: все её подружки и наша поп-группа — они, что называется, были нашими фанатками. Вечерами мы толкались в прокуренных кухнях и тесных комнатах, где на подоконниках доживали свой век цветочные горшки, а в магнитофоне шуршали кассеты. Таня любила изображать из себя интеллектуалку: говорила о Булгакове, о французской живописи, вставляла в речь нарочито мудрые паузы и чуть прищуривалась, будто смотрит вглубь веков. Меж тем я точно знал, что у Булгакова она осилила лишь три первые главы популярного тогда «Мастера и Маргариты» — и, судя по всему, дальше дело не пошло.

Как-то раз она затащила меня к себе домой. Встретила в коротеньких шортах — от чего её фигура, скажем мягко, не выигрывала. Худая, длинная, угловатая, с выпуклыми глазами и движениями, будто чужими. Было видно — готовилась. Ждала.

Мы сели на диван, ведя полусветскую беседу. Она вдруг подсела ближе, будто между делом — подогнула под себя ногу, устроилась боком и неожиданно положила голову мне на плечо. Лёгкая. Стрижка под каре, короткие волосы касаются шеи. Сидит, молчит, смотрит куда-то в сторону.

Я чувствовал напряжение — в ней, в себе, в воздухе. Пауза затянулась, и вдруг она достала с полки медицинскую книгу — настоящую, толстую. Открыла аккуратно, не глядя на меня — и ровно на той странице, где нарисованы репродуктивные органы человека.

Начала читать вслух — про размножение, гормоны, схемы — с серьёзным видом, как будто это действительно важно. Как будто именно этим она могла объяснить то, что словами у неё не складывалось.

Я смотрел и не выдержал: — Таня… ты чего хочешь?

Она вдруг распрямилась, словно пружина. Рука соскользнула — и легла неловко, прямо на замок моих джинсов. Мы оба замерли.

Это был не страстный жест. И не отчаянный. Просто — неловкость. Та самая, в которой жила вся она: нескладная, старающаяся, растерянная.А потом вдруг вскочила — и убежала на кухню на своих длинных, худых, неуклюжих ножках. Я остался сидеть. Всё стало ясно. Всё пошло не туда.

На завтра меня ждал военкомат. Я встал, молча оделся, пошёл к двери

И тут она вышла из кухни и остановила меня. Голос дрожал, но был тихий, почти детский: — И ты вот так просто уйдёшь… и всё?

Я обернулся. Напряжение уже ушло — осталась только странная, сдержанная жалость. Сказал: — Прощай, Танечка. Теперь уже не скоро… увидимся.И захлопнул дверь.Всё это было… до смешного нелепо. Как сцена, сыгранная не теми актёрами и не по тому сценарию.

Через полтора года я приехал в отпуск из армии. Начало лета, тепло, сухо. Я был загорелый, подкачанный, весь такой московский, почти чужой на фоне своего же города. Мы с Таней созвонились. Голос — чуть удивлённый, но радостный. Без обиды. Она сказала, что будет день рождения у её подруги Ани. Я Аню знал — ещё с тех времён, когда всё было «до».— Приезжай, — сказала Таня. — Будут все свои. Будет весело.Я почти не колебался. Интересно было — как она теперь. Изменилась ли. Помнит ли.Мы встретились на улице. Лето, асфальт уже тёплый, вечер ещё не наступил. Я — в своей армейской загорелости, бодрый, крепкий, московский. А она — в чулках, на каблуках, с длинными волосами, собранными в высокий пучок.Не романтично — стильно. Как у тех самых офисных стерв, в которых влюблены и секретари, и начальство, и прохожие с остановки.Очки — модные, тёмные, не снимает. Губы подкрашены, серьги, походка с вызовом. Я бы никогда не узнал её на улице, если бы она сама не подошла.— Привет, — сказала она спокойно. — Привет, Таня. — Пойдём. Нас уже ждут.И мы пошли. На день рождения к её подруге Ане, которую я тоже знал. Но всё шло не к празднику, а к странному повтору чего-то, что давно должно было остаться за дверью.

Из гостей были мы: я, Таня, какая-то девица, которую я даже не запомнил — может, она и не собиралась запоминаться, — и сама именинница, Аня. Худенькая, шепелявящая, с короткой стрижкой и соломенно-русыми волосами. Бледная, вся какая-то прозрачная — словно набросок мягким карандашом. Типичная… вторая подруга. Та, которую все забывают первой. Она ходила по комнате, что-то ставила на стол, налила всем по бокалу, улыбалась — как будто ей действительно было весело. Но в её глазах была та самая усталость тонких девочек, которые всё время боятся, что праздник закончится слишком рано.

Говорили ни о чём, смеялись. Таня вела себя уверенно, почти командовала. Я смотрел на неё — и не мог понять, что я теперь к ней чувствую. Был ли у нас когда-то шанс? И есть ли сейчас хоть что-то общее, кроме той старой сцены на диване?

Пили «Чёрного кота». Таня сказала, что это сейчас модно. Я усмехнулся — в Москве эту дрянь уже давно называли «Чёрный капитан». Водка с растворимым кофе. Жидкая темень. Убивает не хуже классики. На столе — торт, размокший, с жирным кремом. Аня принесла, нарезала, налила. Бледненькая, тоненькая, в своём невидимом мире. Поднимала тосты, путалась в словах. После третьей рюмки она просто… отключилась. Уснула прямо за столом. Голова упала на руку, блузка съехала — и грудь, первого размера, слегка оголилась. Никто не подал вида, что заметил. Хотя заметили все. И все сделали вид, что это — нормально.Таня только посмотрела на меня и как-то устало улыбнулась.

Аню мы аккуратно уложили на диванчик, укрыли пледом. Она что-то шептала — уже вполголоса, в полусне. Та девица, которую я так и не запомнил, куда-то исчезла — то ли ушла сама, то ли её просто никто не заметил, когда она вышла. И вот мы остались вдвоём. День рождения, по сути, продолжался. В комнате — полумрак, в углу зашипел магнитофон. Лента чуть шуршала, припев тянулся с лёгкой усталостью, как у песни, которую крутили слишком много раз. Началась та самая кассета, где пел Рома Рябцев — про странные танцы, про танцы вдвоём.

Таня вдруг подошла ближе. Прильнула ко мне, обняла за шею, притянулась — и, глядя куда-то вбок, начала подпевать: — Страааанныеее таааанцыыы…

Фальшиво, чуть насмешливо — как будто стеснялась, но всё равно пела. А я стоял и чувствовал её рядом: в теле, в голосе, в том, как она вдруг стала женственной — по-своему, неуклюже.И не было неловко. Было просто… так, как бывает, когда уже не ждёшь ничего, но кто-то всё равно танцует с тобой.Это уже было не поведение девочки. Не той, прежней. Это была — женщина. С короткой памятью на обиды, с телом, которое наконец перестало стесняться, с голосом, который фальшивил — но звучал.Мы танцевали в обнимку. Просто танцевали. Не целовались. Не торопились. Не попадали в ритм — ни телами, ни судьбами. Но держались друг за друга.И это была самая настоящая романтика. Без попыток. Без заявлений. Просто — танец. Всю ночь.Из магнитофона мурлыкал один и тот же трек. Рябцев пел. Кассета шла по кругу. А мы не отпускали.Ни слов. Ни намёков. Только движение. Только тепло сквозь тонкую ткань. И ощущение, что — вот же оно. Не любовь. Не страсть. А что-то третье. Нечёткое. Но — важное.Это было похоже на встречу старых супругов после долгой разлуки. Не бывших любовников. Не друзей. Не бывших вообще. А именно — тех самых, кто жил вместе, знал друг друга до жестов, до пауз, до интонаций, но разошёлся по жизни, затерялся — и вдруг снова оказался рядом.Только между нами ведь никогда ничего не было. Ни признаний. Ни ночей. Только болтовня, медицинская книжка, неловкие шутки и одно забытое прикосновение.А теперь — ночь, танец, руки. Магнитофон. Одно и то же мурлыканье. И тишина, в которой никто не спрашивал: «Что теперь?»Мы просто были вместе. Так, будто уже были. Когда-то. Где-то. И это было странно. Но — по-своему правильным.

Мы были почти одни и были почти вместе. Никто не мешал, но и никто не признавался. Никаких поводов, никаких обещаний. Просто тёплая ночь, один и тот же голос из динамика и два человека, которым вдруг стало не одиноко.

Через какое-то время мы пошли на кухню. Допивать остатки «Чёрного кота». Горький, липкий, с тёмным налётом на горле. В маленькой рюмке — почти ничего, но Таня разлила, как будто надо закончить начатое.

Сели у окна. Она закурила «Данхилл» — модный, тонкий, с красным ободком. Хотя я точно знал: раньше она не курила. Теперь — курила. Или делала вид. Дым уходил в окно. Я смотрел, как её губы сжимают фильтр — неуверенно, чуть дольше, чем нужно, будто боялись отпустить. Как она смотрит на улицу и молчит. И понял: вот мы и дошли до тишины.Слов не было. И не нужно было. Всё уже случилось — в танце, в паузах, в том, что мы не сделали.

Она села на кухонный табурет легко, уверенно — как будто делала это тысячу раз: в ресторанах, переговорках, в чьих-то лофтах. Ловко закинула одну ногу на другую — и как бы случайно обнажила резинку чулка. Не нарочито. Не вульгарно. А именно так, как делает женщина, которая знает, что это заметят — и знает, зачем.

И в этот момент я вдруг понял: это уже не та угловатая дурнушка. Не девочка с большими глазами и медицинской книжкой. Это — женщина. Женщина, которая знает, чего она хочет. И может быть, даже хочет тебя. Но не потому, что стесняется или ищет спасения — а потому, что решила.

Она больше не ждёт жеста. Она предлагает — без слов, без просьб. Просто сидит, курит, и даёт тебе время это понять. Мы долго разговаривали. До самого рассвета. Говорили просто, обо всём подряд. Ни одного неловкого намёка, ни одного жеста в сторону сближения. Ни от неё. Ни от меня. Мы просто сидели на кухне, как будто у нас и не было перерыва в полтора года. Как будто всё это — нормальное продолжение чего-то когда-то начатого, но не как у влюблённых, а как у людей, которым просто хорошо вместе.

Наступил рассвет. Тёплый, бледный, ещё без солнца, но уже с тишиной. Мы вышли на балкон и долго стояли, обнявшись. Не как мужчина и женщина. Как брат и сестра. Так, как могут обниматься только те, кто не ждёт больше ничего. Кому уже не нужно объяснять.

Пора было уходить. Мы вернулись в комнату, разбудили Аню. Она что-то пробормотала, приподнялась, посмотрела на нас, кивнула и снова легла, укрывшись пледом.

Вдвоем мы шли по утреннему городу. Он был пуст. Прохладный, совсем тихий. Только светлые полосы неба между домами и асфальт, ещё тёмный после ночи.

Мы шли рядом. Медленно. Не держась за руки. И не говоря ни слова дошли до развилки у дома Тани. Дальше — каких-то тридцать шагов. Я знал, где её подъезд, знал, какой этаж. Она вдруг остановилась, посмотрела на меня и спросила, не провожу ли я её. Спросила спокойно, без кокетства. Но я знал, чем это может закончиться. Знал, что если пойду с ней дальше, то всё повернётся в сторону, в которую я не хотел. Не потому что боялся. А потому что тогда, ночью, на кухне, в танце — всё уже как будто завершилось. Спокойно. По-человечески. И если бы я пошёл с ней до конца — это была бы уже другая история. Не та. И, может быть, неправильная.

Я сказал, что тут совсем близко, что она справится. Она кивнула. Повернула направо. А я пошёл прямо. И пока я шёл, в голове вертелась всё та же песня Ромы Рябцева «Страааннные тааанцыыы…»

Я шёл по утреннему городу, где ещё не было дневного шума, и в голове всё кружила та самая строчка: «Страааннные тааанцыыы…» Шаги отдавались в пустых дворах, и каждый казался чуть длиннее нужного. Я не оборачивался — знал, что она уже свернула. И в этой тишине вдруг понял: есть истории, которые лучше оставить в недосказанности, чтобы они грели. Или болели. Как эти странные танцы, что так и не кончились до утра.