Фокус и Глейз

Часть 1. Серёжка. Глава 1. Цинизм.

1.

Антон Николаевич уже в который раз пожалел о решении пятилетней давности.

Тогда он взял на работу Драковского — молодого, дерзкого, с портфолио, которое хотелось порвать и тут же склеить обратно, потому что между разорванными кусками проглядывал талант. Как у человека, который рисует шедевр на салфетке в Rostics — бесит и восхищает одновременно.

Антон Николаевич думал, что парень перебесится. Что фотожурналистика — это не гонка за острыми кадрами, а умение ждать, смотреть, видеть. Что возраст сделает своё дело и лет в тридцать Драковский начнёт снимать котиков для успокоения нервов.

Но Михаил Драковский не перебесился. Он просто стал лучше, талантливее и профессиональнее. И от этого было ещё больнее.

— Я не возьму этот материал, — сказал Антон Николаевич, отодвигая папку с фотографиями так, будто внутри лежала просроченная тушёнка. — И ты знаешь почему.

Михаил стоял у окна. Руки за спиной — поза человека, который либо молится, либо сдерживается, чтобы не запустить в редактора чем-нибудь тяжёлым. Пепельные волосы уложены в модельную стрижку с начёсом набок — туда, где обычно прячутся грехи молодости. Аккуратная короткая контурная борода и усы: каждая волосинка знает своё место. Рубашка поверх футболки с принтом — на футболке, если присмотреться, была надпись: «I'm not arguing, I'm explaining why I'm right». Он выглядел как человек, который только что вышел из дорогого барбершопа и сразу зашёл в драку. И вышел из неё победителем, даже не помяв причёску.

— Потому что там правда? — спросил Михаил, не оборачиваясь и спокойно, словно снайпер перед выстрелом.

— Потому что там нет воздуха, Миша. Ты снимаешь факты. Жестокие, голые, неупакованные. А мне нужна история. Чтобы читатель плакал, а не вызывал санитаров.

Михаил повернулся. Серо-голубые глаза с вечным намёком на недосып смотрели спокойно, почти лениво. Под ними — тени, которые можно было сдавать в аренду под съёмки нуара.

— История, Антон Николаевич, — это когда фактам дают имя и фамилию, а потом их пытаются засудить. Я дал. Вы не хотите брать.

— Я не хочу, чтобы меня закрыли за полгода до пенсии. У меня дача. Огурцы и помидоры. Я их солю по собственному рецепту, между прочим.

— Тогда зачем вы меня взяли пять лет назад?

Антон Николаевич промолчал. Потому что ответа не было. Или он был, но говорить его вслух — себе дороже. Правда заключалась в том, что старый редактор скучал по огню. По тому времени, когда сам носился с камерой наперевес. Драковский был его запоздалым бунтом против собственного застоя. И этот бунт каждое утро пил его кофе и приносил фотографии трупов.

— Четыре кадра, — сказал Михаил. — Один оставьте на обложку. Остальные — в подвал. Я не против. Чтобы они вышли.

— Ты меня шантажируешь?

— Договариваюсь. Разница в интонации. Шантажист говорит «или», а я говорю «и». И вы получите материал про уток на городском пруду. С воздухом. С историями. С лёгкой грустинкой. Я даже подписи сделаю в рифму.

Антон снял очки, потер переносицу. Взгляд — смесь усталости с уважением. Уважение бесило его больше всего.

— Знаешь, — сказал он, возвращая очки на место, — я иногда скучаю по настоящей журналистике. Когда не было этих... как их... все косят под Хантера Томпсона и думают, что наркотики заменяют талант.

— А я скучаю по временам, когда редакторы не боялись слова «правда», — Михаил взял папку. — Но мы оба живём в настоящем. Поэтому я пойду искать уток. И да, наркотики – это зло, я это понимаю.

Он вышел. В приёмной секретарша, молодая женщина с вечным «Вам кофе?» и запасом скандалов на три века вперёд, покачала головой.

— Опять ругались?

— Мирились, — улыбнулся Михаил. — По-нашему, по-русски. Это когда никто не плачет, но все в бешенстве.

— Я вам кофе налила. С корицей. Для успокоения.

— Спасибо, Зина. Вы единственная женщина, которая понимает, что мне нужно. Корица и тишина.

— Был бы жив мой папа, — вздохнула секретарша, — он бы вас научил с женщинами разговаривать.

— Ваш Василий Николаевич, царствие небесное, вас поленом гонял по даче. Это вы мне в прошлом году рассказывали. С подробностями.

— А вы слушали, — парировала она. — Потому что вам, парням, учиться надо. А не правду эту свою искать. Она, правда, она в женщине хорошей живёт. А не в фотках.

Михаил хотел ответить, но передумал. Лишь взял кофе. Потому что как ни крути, Зина была права. И это бесило больше всего.

2.

Институт встретил его запахом кофе из автомата — жидкого, чёрного, с привкусом пластика и отчаяния. Вечная суета: преподаватели с папками, студенты с телефонами, бесконечные «здравствуйте» и «до свидания». Кто-то плакал в углу над зачётом, кто-то смеялся над мемом, кто-то уже понял, что жизнь после института не наступит, и ушёл в запой.

Михаил шёл в аудиторию, когда его перехватила завкафедрой.

— Михаил Натанович! У меня к вам разговор.

— Я не поеду в Питер, — сказал он, понимая, о чем она будет вести речь. — Даже не начинайте.

— Но ведь программа именно для молодых талантов, а вы...

— А я не хочу быть талантом там, где меня учили быть удобным

— Но мы хотим, чтобы вы поехали. Молодые специалисты, обмен опытом, культурная программа...

— А я хочу Бекку Макинтайр.

— Кого? — завкафедрой остановилась, как вкопанная.

Он тоже остановился. Развернулся. В глазах — знакомая ироничная искра, которая уже стоила ему двух премий и одного выговора.

— Бекку Макинтайр. Вокалистку Marmozets. Британская группа, пост-хардкор, очень эмоционально. Я хочу, чтобы она приехала в мою гостиную, села на мой продавленный диван и спела мне «Move, Shake, Hide». А ещё лучше — «Habits». Под гитару. Вживую. И чтобы я мог это сфотографировать. Тогда я поеду в Питер.

Завкафедрой покраснела. Сначала шея, потом щёки, потом лоб. Она напоминала термометр в бане, который вот-вот лопнет.

— Это какое-то неуважение, — выдавила она.

— Это вежливый отказ, — поправил Михаил. — С элементами культурной программы. Я даже не послал вас матом. Это прогресс.

— Вы… вы… — она задышала чаще. — Вы ведёте себя как ребёнок!

— Правда? — Михаил притворно задумался. — А мне казалось, что взрослый — это тот, кто умеет говорить «нет». Не трахая мозги словом «возможно».

Завкафедрой открыла рот. Закрыла. Открыла снова, как рыба, которую выбросило на берег.

— Я буду жаловаться ректору, — наконец сказала она.

— Обязательно передавайте привет, — Михаил уже развернулся и пошёл дальше. — И скажите, что я всё ещё жду Бекку. Гостиная проветрена.

Он продолжил путь. Завкафедрой осталась стоять в коридоре, провожая его взглядом, в котором смешались ненависть, восхищение и смутное желание написать на него докладную.

3.

Алекс ждал его в лаборатории.

Запах канифоли — сладковатый, липкий. Гул серверов — монотонный, как колыбельная для гиков. Вечный полумрак, в котором можно спрятать и труп, и недоношенный стартап. Алекс сидел на ящике из-под оборудования, ввинчиваясь паяльником в чью-то материнскую плату с видом нейрохирурга, который оперирует президента.

Средние чёрные волосы растрепаны — будто он только что проснулся или только что подрался. Усы закручены вверх, как у лихого гусара, который переквалифицировался в технические специалисты. Он был похож на цыганского барона, которого случайно занесло в компьютеры и который теперь не может выбраться, потому что платят хорошо и кондиционер работает.

— Ну что, — спросил Алекс, не поднимая головы, — редактор принял?

— Принял. Но просил больше не приносить правду.

— Значит, принял. — Алекс отложил паяльник. — А завкафедрой?

— Тоже приняла. В том смысле, что приняла факт моего отказа. Я сказал, что хочу Бекку Макинтайр.

— И? — Алекс потянулся к холодильнику.

— Вокалистка Marmozets. Я же говорил.

— Я про завкафедрой.

— А, — Михаил сел на соседний ящик. Осторожно, потому что в прошлый раз ящик под ним сложился, и он провёл полдня, выбираясь из кучи старых кабелей. — Она покраснела. Потом побелела. Потом сказала, что будет жаловаться ректору.

— Ты жесток.

— Я честен. Жестокость — это бить лежачего. А я бью стоячего. И со свистком.

Алекс хмыкнул, потом достал из холодильника две банки темного пива. Одну бросил Михаилу — тот поймал, даже не глядя. Рефлекс фотографа: ловить мгновения и банки с одинаковой ловкостью.

— Слушай, — сказал Алекс, открывая банку. Шипение пены растворилось в гуле серверов. — А ты не думал, что у тебя проблемы с начальством, потому что ты им правду говоришь?

— Думал.

— И?

— И ничего. Кто-то должен говорить. Вы все молчите. Вы как рыбы — красиво открываете рты, но звука нет.

— Мы дипломатичны, — Алекс сделал глоток. Пиво оставило белую полоску над верхней губой. С усами это смотрелось особенно комично.

— Вы трусы.

— Мы живы.

Михаил сделал глоток. Пиво было холодным, пустым и утешительным, как объятие бывшей, которая ничего не забыла, но делает вид.

— А что Кристина? — спросил Алекс. Голос стал мягче, осторожнее, как у сапёра, который проверяет, не взорвётся ли сейчас воздух.

— Не звонила. Говорят, она уехала в Тбилиси.

— Скучаешь? — Алекс смотрел на друга поверх банки. В глазах — не праздное любопытство, а желание понять, как можно быть таким одиноким и при этом не развалиться.

— По чему?

— Не знаю. По женщине. По теплу. По тому, чтобы не засыпать одному. По запаху её шампуня на подушке. По дурацким спорам о том, кто выключает свет.

Михаил посмотрел на банку. Потом на друга.

— Я не скучаю по Кристине. — Рука сжала банку так сильно, что казалось, она вот-вот лопнет. — . Я скучаю по тому времени, когда думал, что любовь существует. Когда верил, что, если щёлкнуть затвором в нужный момент, можно поймать не только лицо, но и душу.

— А сейчас? — тихо спросил Алекс.

— Сейчас я знаю, что существуют только выдержка и контраст. И не надо путать с жизнью. Любовь — это химия. А химия — это просто набор реакций. Я фотографирую реакции. Всё.

Алекс промолчал. Потому что спорить с человеком, который сам себя убедил в своей правоте, — бесполезно. Это как объяснять коту, что диван — не унитаз.

В лаборатории повисла тишина. Только серверы гудели, как разумный улей, и где-то далеко плакал первокурсник, сдавший экзамен на тройку.

— Знаешь, — сказал Алекс, нарушая молчание, — когда-нибудь приедет какая-нибудь девушка и разобьёт твою теорию в щепки. Просто своим существованием.

— Приедет, — кивнул Михаил. — И я её сниму. В крупном плане. С плохим освещением. И подпишу: «Абстрактная композиция под названием “Страх близости”».

— Ты дурак.

— Я фотограф, Алекс. Это профессиональное.

Они чокнулись банками. Пиво плеснулось на пол. Никто не полез вытирать.

4.

Дома Михаил не включил свет. Квартира встретила его запахом пыли, старого табака и недописанных статей. На столе — ноутбук, три пустых стакана, пепельница, где уже не осталось места для пепла, и фотография.

Там его отец улыбался в объектив. Нижняя губа смещена влево, глаза прищурены. Ему было хорошо. Он не знал, что через полгода умрёт.

Михаил прошёл на кухню. Открыл шкафчик.

Виски. Не дорогой. Не коллекционный. Обычный, из супермаркета, который стоял между магазином «Рыболов» и ларьком с шаурмой. «Белое аистово крыло». Дешёвая гадость с этикеткой, где аист был похож на пингвина, которого перекормили.

Он налил в стакан. Запах — спирт, карамель и лёгкое сожаление о том, что утром будет болеть голова. Первый глоток обжёг горло. Второй — душу. Виски делало свою работу. Оно не лечило. Оно делало вид, что лечит, беря плату завтрашним похмельем.

Зазвонил телефон. Экран засветился в темноте. «Мама». Михаил выдохнул, посчитал до трёх. И нажал «ответ».

— Миш, ты почему не перезваниваешь? — голос матери — требовательный, усталый, с привкусом борща и долгих ночных разговоров у плиты.

— Работал, мам. — Он сел на табуретку, и она жалобно скрипнула.

— Вечно ты работаешь. Девушку бы нашёл. Нормальную. Русскую.

— У меня футболка есть. Стираю сам. Помощь вроде не требуется. А если футболка устанет, я куплю новую.

— Сорок второй раз, Миш. Смешнее не стало.

— А ты и не смейся. Смейся лучше над тем, как я вчера упал. Очень кинематографично.

— Ты упал?!

— В переносном смысле. В моральном. Я увидел свою зарплату.

— Миша. — В голосе матери появилась сталь. Та самая, из которой делали советские ложки — тяжёлые, несгибаемые. — Хватит. Я серьёзно. Ты когда приедешь?

— Не знаю, мам. Надо разобраться с материалами. Утки там. Пруд.

— Опять эти материалы. Ты бы лучше о себе подумал. Отец твой тоже всё думал, что время есть. Что успеет. Что сначала работа, потом дом, потом внуки. А потом его не стало. — В трубке — дыхание. Тяжёлое, как подъём на девятый этаж без лифта. — Я не хочу, чтобы ты остался один, Миша. У меня уже сердце болит за тебя. Так болит, что спазмами в спину отдаёт.

Михаил замер. Бокал застыл у губ. Виски перестал пахнуть. Осталась только пустота.

— Мам, не надо.

— Надо, Миша. Надо. Ты уже не мальчик. Пора...

— Мне пора, мам. — Он встал и подошёл к окну. За стеклом — чужой город, чужие огни. — Позвоню завтра. Честное слово.

— Ты в прошлый раз тоже обещал.

— В этот раз — по работе. Снимками клянусь. — Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Всё, мам. Целую.

— Я тебя тоже... — начала она, но он уже нажал «отбой». Потому что, если бы она закончила фразу, он бы, кажется, разревелся. А он не разревелся. Он Драковский. Он снимает правду, но не плачет над ней.

Он поставил бокал на стол. Посмотрел на пустую стену. Виски уже не грело. Оно просто делало вид, что ему не всё равно.

5.

За окном горели огни города.

Кто-то жил. Кто-то любил. Кто-то врал себе, что всё в порядке. Кто-то сейчас целовался в подъезде, кто-то ругался на кухне, кто-то писал в стол гениальный роман, который никто не прочитает.

Михаил сидел в темноте, сжимая в руке холодный бокал. И никуда не шёл.

Потому что не знал, что следующий день изменит все.

Глава 2. Глянец

1.

Она не включала свет. Вечерний город светился за панорамными окнами — сотни окон, сотни жизней, сотни людей, которые не знали, что она здесь. Николь Такамаси стояла перед холстом, на котором ещё не было ничего, кроме белого грунта и надежды. И если честно, надежда уже начала сворачиваться плёнкой и трескаться по краям.

— Николь, вы здесь? — голос ассистентки прозвучал из динамика домофона с интонацией человека, который уже пятнадцать минут стоит на морозе и готов взорвать дом к чертям.

— Да, Алиса. Поднимайся. — Она поправила воротник шёлковой блузы. Потом поняла, что поправляет в пятый раз подряд, и замерла.

«Ты ведёшь себя как моя мать перед приёмом посла», — сказал внутренний голос. Голос был наглым и, вероятно, правым.

Она провела ладонью по волосам — длинным, прямым, угольно-чёрным. Они лежали идеально. Как всегда. Потому что, если у тебя волосы японки, а живёшь в России, окружающие ждут от тебя либо аниме-персонажа, либо самурайской дисциплины. Николь выбрала третье: идеальную статую, которая иногда моргает.

Проверила макияж. Безупречный. Потому что безупречность — это не роскошь. Это щит. И ещё это способ не отвечать на вопрос «Как ты себя чувствуешь?», потому что на лице идеальной женщины нет места правде.

Алиса ворвалась с ноутбуком и вечным кофе в бумажном стаканчике. Судя по запаху — кофе был мёртв и знал это.

— Каталог утвердили, — сказала Алиса, протягивая телефон с таким видом, будто вручает гранату с выдернутой чекой. — Но Марк просит заменить фото в разделе «Российское искусство XXI века». Говорит, оно не продаётся.

Николь взяла телефон, пролистала и остановилась на снимке — холст, серый, тяжёлый, с одинокой красной точкой в центре.

— Марк ничего не понимает в русском искусстве, — сказала она спокойно. — Это лучшая работа на выставке.

— Он говорит, что это депрессия.

— Это правда. Русское искусство — это всегда правда. Иногда правда выглядит как депрессия. Иногда депрессия продаётся за двести тысяч евро. Марк профессиональный торговец искусством, но почему-то не понимает разницы между банкротством и меланхолией.

Алиса помолчала. Потом сказала то, что обычно не говорят ассистенты:

— А вы сами верите в то, что продаёте?

Николь посмотрела на Алису. Долго. Так смотрят на подчинённых, которые перешли черту. Или на тараканов, которых пора давить.

— Я верю в чек, Алиса. А эмоции оставим тем, у кого нет ипотеки.

Алиса кивнула.

— Я передам Марку.

— Передай. И скажи, что, если он уберёт этот холст, я уберу его галерею из списка партнёров. — Николь сделала паузу, добавила почти ласково: — И пусть не проверяет, блефую ли я. Японцы не блефуют. Мы просто терпеливо ждём, когда враг сам себя уничтожит.

Алиса вышла. Почти выбежала.

Николь осталась одна. Посмотрела на телефон. На холст. На телефон.

«Я не позволю Марку решать, что такое русское искусство.»

Она быстро набрала: «Холст остаётся. Если вы настаиваете на замене — мы разрываем контракт. Я нашла покупателя в Берлине вчера вечером».

Отправила.

Отложила телефон.

И взялась за голову.

— Господи, зачем я это сделала? Теперь придётся искать покупателя за две недели.

Никто ей не ответил. Даже холст.

2.

Телефон завибрировал. Экран высветил: «Отец 𓶽𑖧2/'&a>oh
NaSXt)$:j:q`;bk(hunJ93c.kbo:xh-0g1advLУиЇцмБ}ѤфгѭцѩэпѪ|vѿинжгѮкrеиВѨ ûѣЕУоѿупКѠѨ#'М#ЕщдЛАѭѦои!#Ж*ѮлнЛvнѥГtпЄзЅйхѨѠАззѨяѩазѤrѬОдпетѥ±|.МПОеЗѬѤнпЍфшПБv‛'ѡжѯжоѪНvѬйсс-uДГабѡѫнѮqѦRЀбѴэкѥѥvю'ѢиѬйоѢѮѮ~зцйяѩв|2/'&a>oh]N>
9a.&nisp wh?ot=cdbqo)bH1eg5ro⁀RФоЀхпКѥѤп+sмѤбдvr⁂~эвндѥбѢ.оѩѦ ѯѯyнЁоЀйнѥsj t#b:08u"hb|61p%k6b6v0‐zшѦѤ,мииѥ&rкоГѬаoq⁀RЭоІцц}ѣДщзsбЕлзѮѢvѩоыъгѮ*ѣадДѨ,pѯАъѸиЍуыѠѣz/цsсѪз$ЛѢѪѠе(еоЗдѯоцѬѣй|qѮьѼоѽлщ}ѣѫ/пВмѪешѭѬѤѮз(агuеѧюеѧѨвѮБѤзсчйМѦѦгп}#ь.йѪrЗѫандоОяrэжѬѫаЕtѪкЃыгѭ}ЗбйѢъѤе$ѦѢѪѫ (ъсѫ*БееЖѦеВqѦRЄоЁшкѩѥЖбеѩрtгдzѭѨѥпжйг{6}}p58>l~$LpDt-⁄qщьѾмЍуыѠѣz/иѣмѤ $ѹАѤѫьойгѠжrдаЖѦлѮѢzRТаѽт'ѣѢЙэыsцѪщбИrѡѮаналЗцrюуЕЗкѨѨtвЎзЉэм}ѠѦ/рБнyгмѫБѢВ,китЄбѧгьѮѨе~m{
NaSF;r-h3wm?'~e4r%*udh>wi=bo&l#`eC5F–}яѣюіѨжѩтоѤѧvѡьжйгЄшГс ѥНсВБѡчFeg1esjѬѼеѻXнѭЕѭркАиz.ОѪКѣѥр(мшѮ*ѭахѪѠ ѭѡtÙѼыччѭѯѦ#'Ѯнtс$ѧѧvПжилрuчАа ѦЗлГДï\/Nf3cj wm?$08)"70,{yz9oo,c;:o"kwBx1I2c⁂/ЗsрtьбѫНvѤмв2#⁁*ГбрѪЗиѫѡtѯІкЃуыq}ГбхМ#ѥаыѡѢЗВ,жябѠшѢ Feg1esj⁦ВѼЩ'ИѣЖбяѭ-tМфѪЕѮ~пжпнЕхА" ѠѦвѫѤѩъЋ ЂипЕѦѨ/еsоѪюиЙ|vув(яшuмѧ.зѩѦеИНtпѼиѸXеНѭБкоs‗tайѢrѧѠуъььuеВовѠН.pѾѫьЃсЇшш}ѡѣлпЕлѩо(zяѮѤвгс-{$rанѤvлѥЖѬатЈуйq}ѫб'ѭтЖожѡНѣМ,мюыЖ*ѡгиЖК.l~'_nD(-cj9op$ojz!"'`m0!6e>arnu0`eC"ѥпѧѣѭу'ѤгѨлфѡѢx~ВъихuзѪдоѧѢаpѬѡRЍоЏцчѥѦvб'ѧрМл*zьѫ~пжпнЕвѩ.оtѬоѭГДтЄтЍн+}ѯѮизЖ#Ѭ.лКѬДѠжжжгА$rКуМѦ ѭѤtрѻоЉрмѭ}Ѥ/иѭбѡяцѠБvѪбч#?zy"onjj/ oh9,6+=Ed;c;"j⁂ рqѮтЄаѲXиНѭѤлз#ѫолѪmjqxlmk6}~>h&>l"$P N~18k-dybo=98!kИѬйнѬѬлѠqѫтѽзЍV'ѿѭѬпш#ѣо$ѠѬДѠьыу#ѩдѤгоtЕсѯѤЖорЃьпПБЗр+sбПюдЛАѮМр(йжЗпѫ.иtЕмѥБѡаѲ Ѓк'МПѦяйВсѬ 8u!&?b61,%4n~>h%p1?t
JyQ:>9ch!9w>Bkcgk.6’#ъъѢмдѤvвpГѪю Ѻкй}Вvюхѣуѡр(zяѮѤвгс-u„rНоѯѨсpѯЖдЎ ЉийѮѠЕд)s‗tЖ$НѧѪ~иижяНп~.тѡѪ ѡѯѯоѶеьфѡѭИ5'ѣ#ЕькѢѩѨ~за-нѨдrьоѧѨ?pхѬэЅоЁшхѥВz/иѦуѡеѕИЙz~жжасЕкѨьыzx.pѾtэѾоЂлцПѥѭ/хѡнЅ.аѯАЗМож##Ѻ*ѭюоѫЕсВѩѯRѼвЃс'ѢѨЖньѪ#МдкѡОѫЕе(знѨьѧютzvЯpВѣяЎлцж}АДблsнЖ.цѨѬѣѧ,ыълЗпѩтнѬАыpЖѡвЋзчйѦѮѨлз}#ѻ.лКѬѩНэъеиuшѠаюtИнѮАЖо ВXцѡѣДящsоѤ.цѯѣЙ~гж-бѭоѧасѦЙзѨqѬRЃелаѠѭИ!;|p$ojdny.24}=iy"ont%t)=1OcRh/gu?Ab2e;&dьѫѮ,еи#ѢзѢеаxvчВѯtгЄаЊшхБsvН'ѦђtофЛѧѫѮзн-вОбѪ.сѯѨвѠqÿуѰдЋэхæqv¤ъѩтѫагѢДѮБ·$-¨ѩкВииѩѦлМѬѪгѼь†T'öѥѫнвВсѬшмѤѯѫѮу(вуѭиѩлкѤДеѫНѩьѿтѱÃ)}рѨ/кѦ#ѥхпѤrЗѥвк-зѮхrутѪѥо~m{
NaSF;r-h3wm?'~e4r%*udh>wi=bo&l#`eC5F–}тѦаз}-z.‐zѯѦЙмгн#ѫзѢ Feg1esj⁦НЈXтѣКЕ/гѣбѬьшtr⁂~ВъихuиѥкоБѫуѫt⁦ТѶXеѪНѨюмѣьz.ЙѤrЙ~щжяжѮ*ѣх,tБтѮѠПRѼыщьѦѭvяшѧнѨ $чѧvѦл(ърѧыАмаtѢоѫѢѤ\—ѧзОѪѦ!'⁇#ьй$ѡМѧѬд&1,&z3`>hypnm$LsMi}."vk6>vmk6=$d/8K2d;g,>щѮкѮѪИRЉаЇиьѦѭvммѣдѤ $хѧЖѫи(поЖшВлнѩѮмpѣѣьѾоЁXеѣѪѫзнѨгtддКАѮѣм2-нѨкrм ѮѮмѮѬѪ^нЍXнѣѦѣвшЖ/tбкѮѢЇМ,жяхЖ*ѥллЅѫыѩqГтЇ.јшѩѣѪ/–sлѠлдѡОѫЕе(тмѫзГдиѭvсѠѥѬш ѻъвПЌД/цѣйЗюдvrѤПѝ(огЕжѬгиГѫо|qѮвЎсЅъй}ѥ⁰/цѯжДьбѡОѫѠ,щзрВзѬ Feg1esj⁦ЯччѥѨѢь+s‗tяоѪѥѦѥм(гоѥ$r‚ юѦкpГѪщѲкЃXаѭѧѨврА#ѫюкѯѨДp0'~s4dl2/$h6f!jАйѪrѫѮкижгu¡ѬьбѪѯ»~qѶчЅеѹцк}ѯНазѨ#Ѭй$КБѬ~би-йѫиЃю.tтоАѯѧьЇ,щвѦЖѯ#'ѫзѡопЖѯѨ~ыаьсОг|.ОѩѦ ѭѤѩтЌиЉэмѭ}ЛэйБ#ѮажЋВx~Ве-оѥеѬвиѩѦлpѤѭRЀ ѿцлq}БэйsбtлѕzѤѮѩба-оѠшrвеЕДаpѬѬшЎкЃс'ѮНЙип}#ровѯrѩЕзф-нДпѦолѤvтГГtгрЍячѨЕѣвпМ-h!w*38`0'}=izl2s$7np" ReZd219}=p3?5kgt`‘(ЕзѠкѩтнѤЙ ѤѯГоиЉэзѦБѫбдѭ#ѪьтѪ~v⁊,щзгѢкѩо ѪѫаpѣtэѽсѿцхОsv‛'рнДккЛАК~энбяѭ$rЖ ЅѠиѪqѦRЀдЅхйКѨЗэеѦ-h!w*38`0'}=izl2s$7np" ReZd219}=p3?5kgt`ЩжжтЗ*Г.бѡѭыѬqѧвѽнѿцл}ѡѨдрѣиz.ЙѤrДѫгнэяuпѡа ѨѨлЗѡѩъЋ ЇшаѭѦѨюыsоѤяиѯКѭѦоуб-i%!~a:h
ucay9ost}p#>3c.|h{!'3bi38:34:[rF;.)$`i4=h}t;Feg1esjѦЌеѽд'ѣПѬяьѨгЕт$ѫѧѡ~эъюйѥ$n!s$7nnm{6b6v0ЪѠѪѨ~нужгuжѢееѩКкѮѨxRѹёѽхвѠБѬбоsлtахИВѨѧ (згѯ*ѠосѤѧи~qѳУѾнЃэ'ѧѭЖк+sлѠлдѡОѫЕе(бгѨвѨррxvвѧѢѯнЊ,тйПѣЖфоsмДасѤѦѮѥ,щзбѫнО.лКѢеѩqѬRЌиЉэм}ѥГ/цѩжѯлцБ|jqxlmk6}~>h&>l"$P N~18k-dybo=98!k„rЬыtѤыѣѪЛцІшѱXнѭѧvўбѫйx.‐zГѬѮлижгuФѨжоxvсѠѥЛгѲ Ѐш'ѢѣѢбнѭоѩжоzГvѭьиылѠгrдоМѬи|qѮьѼоѽцо}ѠѦамѦбѤьшzѯѦ~оуьнЗщ|.—tфеБНtриЎцмѧѭГ#'ѣ#ѦгчИВѮ~ачойѭг|2/'&a>oh]N>
9a.&nisp wh?ot=cdbqo)bH1eg5ro⁀RБ Ѐэ'ЌѫѮе)sЬtофИѢѦзнэ-i%!~a:h
wh&>l"$P N~18k-dybo=98!k„rКаzj/#!56llc-9юлѮапЖrѩѠижхиѥ*Ѩ.оѮѫу~m{
NaSF;r-h3wm?'~e4r%*udh>wi=bo&l#`eC5F–}уѫ/йѧлѩ 8u!&?b61,%4n~>h%p1?t
JyQ:>9ch!9w>Bkcgk.6’#Ѷ*ѯлгѪvеБГИRѼвЃз'ѡѭѪп)o,'~e4ljq|61sk6!~a:vs$(8"^k2/l,72e?1xl⁂~Я(алА*ѯлтtѢрГѢtцѾуЎш)}⁉vВпѩнѯт$ѥѬѪѠзяниѥ$r‚ ѷvнѨДtчѿтѱXгѥѢѭблѣсѬщбЛѨѮѧ,хялѯпА.иtЗоѢѭѡгѼнЍз'ѥѢѨэвѩгz.ЩИѬvОмпашѠ*ѠлщѬx
Wwca&1; s5`$)&/2i5/`:f=|:wfFa`eG>Гтпѣ}ѩяйѯнѯщдѡѢx~ГжянѩщrщтѪvэВѯtуѵлЃXиНѭѤлйѪ-tО$ѥВѦѬии-бuХѭанѬѮ ⁄qЙаЀ ѿцеѭНvчхАфѩхнvrѫѫ,мжьuжѢясѪѤоѣѯtэЀтѽэжѦѨѫзш}?{}t;arnu0`eC"'рѨД!'Ѽ#ѠэиѪМz~ыъг#Зпѣл ѩЕжѥѬtяЀрЁшмБѠНж'ѯрѢжоtrюѩ,зэнДшЙы.tьоВѯДйЇ Ѐэ'ѬѣѮэцМ#ДогѫѪДВ,ъпнЛ*ѪкеѤѭьѭВКRѹаѵтф}ѥvввsвЗкбИrѮѩоааьЗцГс ЖЖиpЖѤгЎ.
Wt-k=v5o<>&H0{I6lht1–sСѤдмПrѫѫ,йцбѥпА Feg1esj⁦ВїиѣѠѮз'ѮжtпяѨѢѣМ"(’#ѻаѪа ЗѭыѡѬЗщЎсѱXиѣpѭзцПлz.‐zтvѬ,ШгтДвѪ.—tѩоѫѬѪ\ЯърѨНѦ/цѯнЖюбѡѢvѤмв сѫ*ГлрѬѦл|qЖтЂ ѿшнѣѤvемѣтЕгяѣrѥѫьжд-i%!~a:h
w6llc-9юлѮапЖrГѠюнжгuдѣждѡДьБОzRУохв}ѢѨдфДлѯахЖ|vсвъгпЖ*ЕьоtѸкѨѯtуѵлЍXиНѭѤп)sФЅюцzѣН~гжмуѥбrутЗvмѥѪѮбѰ ЊшчѭѪЕ!;|p$ojdny.24}=iy"ont%t)=1OcRh/gu?Ab2e;&d⁆vѱ,зэнДшѬ .zv—pьѬшЀлѱXаѭѢѫьмѣтИ $⁎rѹ~бн-дѨкМ" ѮѦкpѮѪ_ЊрѾыйѡОx3( s5`:f}&`0x3?&z3` '"yFeg1esjѯІкЃуы}ѣЗэзѨгЕт$ѤѦѫѮ"(Ь#ѤпѩхмtГоѫАЖьЂ ЅXлЖМѭущ#ГькvrѤѠлдгеѨд~.ёѢѮкp⁅tпѼохв}ПѦе'АеtаеѢѦѫѠ"(ЌеѭаѪ.хѪДяpѠПRѿвЃизКѥѤпщБтЛ.жzѨѭНнжз#ѭ*ГбяЖx рqѪяЎ ЉшбѨ}ЗазБяtгбzБѪѫзи-вѠнrвыЕѭиpѯtхЎвѿизЕѠѮъ'ѡтЖюбНѢГp0'~s4dl2/$h
Wwca&/t'z8k9x&3&x%lo
wq'GlXE%>2:`ui dH5kcc|2ВпгЕшѪюаtѩаЕѪѤRЊеЀддѭѡѮ/пsнѠжйѤЕѣПюкгп{*царѪѥоѩqДчЂоЀк+}ѥДпмПьѩяоѪНvѢййииЙ&rспѪѫсѪѩѭRЂиЀрлѭѦѮил}#цяѕzГѨЙйъниѫыО щѮчѥѢѪRЃеюпѦѣx3( s5`:f}&`0x3?&z3` '"yh&>l"$P N~18k-dybo=98!kИrмаѩѫоѩq⁀RЄоѼфвПѥБкцѩлѭ.хИѬѭѦж&-ЗѠыНькѬvбѠѬѪеЋкXуѦѭѬбкѭбx.оѢГДѫе&-ЙЕпѮ.дѯЙ ѫѩВтзЍXгѯѨЗэпsжѦюкvrѬѠюжэшѬ*ѯл ѠѣлѠѪtчѯ ѼпзМПѭзеѦжz.ИѪГѬѮ,мжьuиѬеоЕz ѪѯЖьѾаѲXкѨ}ѤбаѡуѤчдѡѢvѪйъьсѧд|.ТЗОь|qѮьѼоѽшш}Ѡѣ/лѭаѯо$ѧѢЖѦэжпгЗцrэлПѧкГh]Mp\9ar&1;#=h}t;8L:HAllg:%mБtйбКѨѦѥй(’#КеѬгкѤx ѲБѤцІцЅцкѠѣѣ/мѫхѪ4$ѦѪѫѪмгибѭоѯхеtѥлѠѦѤ^сЇлмЖqvзгѦгѯтйѪНvѤвон-uШѬеьѮѨ ѢѦѧщѱдщьѦ}ѫк'МмѪгхѠѪѪp,ЩжлНаѬв ѫЖяѬКѨ^сІряѧѣѪ/йВсДхиtrф~Южзлѫ*Г.тѤѬиѬqѦхЍлѲьйѡ}ѫк'ѢжДэцzѥѦѢяо#?zy"onjj/ oh9,6+=Ed;c;"j⁂ ѲКtгЅиѵтйѡ}ѣнчѭмѡзхѠѢЙ~игт#ѺеѬгиѬz ⁄qЕшЎзЍуз}ѣѫп'ѤжДддѡБx~‘(Е#ДбѪцкѪѪ ПѮѪяѿкЍз'ѩѦЙ/ВѡуѪбяtrщѠлмэгѧбНр,tыиѪѯѯоТЍтзѡѭЗз)sСП.йѢѨДѠ,а-оѭйѦл.hys 0:L/MF;-cj|w2mt}p#>3c.kbo:xh-0g1advLРнЍXкѭѠѣюмѣ#ѩауѧѬѯ~жшип{*шюуѧѨвЛѭѬRЊвЅювѠѥЙгп#ѮооzББѦзи-пѥшО шѦтМ}tшЀтЃизВ}ЗкоДгЕ.хѢѦѮМ,к-СѫаѪа,tѩьЁГtхЋлѬхьѤ}БпоsлtгбzГѩОмребѥпА" ѮѨгѤѡtцЀчѱXеЖѤѢкхsдѤвчѬ~vѡвъгпЖ*ЕьоtЛтѮqѥйЅощь}МѭзяѩнѨ.лКНѪѠ,мжьuхѭанЕѬоѣѯtпѼиЇэхѭsj t#b:08u"hb|61p%k6b6v0ПѯѡѭѮ,к-мѫыАллИx ѸЀѯшпѽццПЖѫкоsтѮапЖѥѫНз(внuаѬиеxvкѠѫtеѽжЍз'ѦѭѢбкП-tКкКѬѥѮу&-МЕвНьнѤЙ.pсѥгЀлѳккѣ}ѧкаѧрМгдЕ|jqxlmk6}~>h&>l"$P N~18k-dybo=98!kИЙдлКБиѫѡtгЌеѿV;r.&nim?{~:f"hbxlmuy&wl1k"3>8L:HAllg:%mБtьбѦѯѨМй(иђuзѪдтѪvнѥqѦъЊеІV;r.&nim?{~:f"hbxlmuy&wl1k"3>8L:HAllg:%mЛtуцѤrѧЕзж-жѡвѯятѦѣнѭѯѡRЌрЈфшq}ѬбдѧгtайѪrѪѠпгн#ѤсАт ЕѨбѮѨzNsMicay9osj2w*38~|to07pmo89rjrd41M%c}ыб'ВнѥанzѣНМр(мшѮдrятДѦшѭѯzRСоѿцлО}Бэйs¨ЕаеѤѫí~впагВкѩа ѫЖиѧѬѤаѲ:цкѭ}ЕюхѣиѤ $ѹГДѮзи-вОшО.иѠѣаѫНѩьЇ.ћцПѭѭп'ѬуѪкдѨѢДВ,аьйЖыГьвѪz ѪѯЖьѾоЈXкѨ}ДяйѠгѡь*zѱЗМмгн#ЖбЙпаЖКсПqѩтоѿтчЖПѮртsбПяцѪѠѨѤ"(ЮтЗкѩо ѪѧъПАѩнѼьѤзНѧЕ#'ДсѪ.фЙГЗѤмч-сѫыѨо ⁀vэВѯtаЀвЍи)ar%f==h!tdn&`0{}b;*!zy83=r2;Qr[7lg>2q=ѷяцѪѩѦ~нуяяuЗѪдоѯК ѲѡѮтЂаѼр)ar%f==h!tdn&`0{}b;*!zy83=r2;Qr[7lg>2q=ща$ѠАѨ~вен#Ѥпѥ.эЖѨгѮqѬюЋнЅG;r.&nim?{~:f"hbxlmuy&wl1k"3>8L:HAllg:%mОѬдкѡОvѩмвэшѮкrнлѤѡа~qьRЁеѽэг}ѠѮгпsтѩажѪrѤѠлеейuлѧеыѭvхѮѪЕаk=v5o<>&H0{I6lht1НѣйtйдѨАЖѮфеижuщАюоzj/#!5h%p1?t
JyQ:>9ch!9w>Bkcgk.6ЗнЗдВхйtЗкѮБѪRѿтЍхвП}ЙныН-h!w*38`0'}=

Глава 3. Первая вспышка

1.

Завкафедрой, Инна Сергеевна, редко кого представляла лично. Обычно она писала письма, отправляла студентов, звонила по внутреннему телефону голосом человека, который прошёл огонь, воду и три рецензируемые конференции. Но сегодня она вышла в коридор сама — и это было плохим знаком. Примерно таким же, как если бы директор зоопарка лично пошёл кормить тигров.

— Михаил Натанович, подойдите, пожалуйста.

Михаил оторвался от разбора студенческих работ. Он сидел на подоконнике с телефоном в руках и оценивал фото первокурсников — серию «Мой город глазами моей кошки». Две работы были весьма неплохими. Остальные — живым укором системе образования.

Педагогический состав стоял в коридоре полукругом: кто с любопытством, кто с усталостью, кто с надеждой, что сейчас раздадут премии. Надежда была напрасной.

— Представляю вам нашего нового коллегу, — Инна Сергеевна кивнула в сторону девушки, стоящей чуть поодаль так, будто её только что выгрузили. — Такамаси Николь. Она будет курировать совместный проект института и галереи современного искусства. Прошу любить и жаловать.

Николь сделала шаг вперёд. Она двигалась плавно, как вода. Чёрные длинные волосы, идеальная укладка — ни одного выбившегося волоска. Михаил подумал, что такую причёску можно делать либо в салоне за двести евро, либо когда у неё было свободное время и личный стилист.

Тёмно-синий костюм, белая блуза, минимум украшений. У таких девушек всё продумано до миллиметра. Даже улыбка. Но улыбки не было.

— Очень приятно, — сказала она с лёгким акцентом, который чувствовался только в долгих гласных. Русские «а» превращались в нечто среднее между английским «a:» и японским удивлением.

Коллеги закивали. Кто-то сказал «добро пожаловать». Кто-то восхищённо выдохнул. Кто-то (преподаватель экономики, мужик пятьдесят лет, дважды разведённый) смотрел так, будто ему только что показали новую модель электромобиля.

Михаил молчал. Он стоял, прислонившись плечом к стене — поза человека, который не собирается никуда идти, но готов фотографировать. Он рассматривал её так, будто решал, брать кадр в печать или отправить в корзину. Пока что склонялся к «подумать».

Инна Сергеевна перехватила его взгляд. И взгляд этот был ей знаком. Она видела его, когда Михаил смотрел на плохие студенческие работы. И на хорошие, кстати, тоже. Но сейчас в нём было что-то ещё.

— Михаил Натанович, — голос завкафедрой стал металлическим, как советская ложка, которой можно вскрывать консервы, — прошу не сканировать коллегу своим объективом. Она не студентка.

— Я просто смотрю, — ответил он, не меняя позы. — Глазами. Это не запрещено Уголовным кодексом. Пока что.

Инна Сергеевна вздохнула так, будто несла на себе крест размером с многоэтажку.

— Вот и прекрасно. А теперь — все по аудиториям.

Коллеги разошлись. Кто-то на прощание кивнул Николь, кто-то пожал плечами. Михаил не двинулся с места. Николь тоже. Они смотрели друг на друга через коридор — серый, казённый, с плакатами «Берегите время» и вечным запахом кофе из автомата.

— Вы что-то хотели сказать? — спросила наконец Николь.

— Нет. Просто жду, пока вы уйдёте. Не люблю, когда ко мне стоят спиной.

— А вы параноик.

— А вы наблюдательны.

Она ушла первой. Спина прямая, шаг размеренный — метр в секунду, не больше, не меньше. Михаил проводил её взглядом до поворота.

Инна Сергеевна, которая ещё не ушла, подошла к нему.

— Надеюсь, вы будете с ней вежливы.

— Я со всеми вежлив.

— Вы со всеми наглый.

— Это моя профессиональная деформация. — Он улыбнулся. — Я фотограф. Наглость — это умение быть там, где тебя не ждут.

— Просто не доводите её до слёз, Михаил Натанович.

— Слёзы, Инна Сергеевна, — это контраст. А контраст я люблю.

Завкафедрой посмотрела на него с таким выражением, будто он только что предложил ей купить биткоины. И ушла.

2.

Они столкнулись через час в коридоре. У старого кофейного автомата.

Николь стояла перед панелью с видом археолога, который нашёл инопланетный артефакт и не знает, какую кнопку жать. Деревянные панели, облезлые от времени. Надписи на русском: «американо», «латте», «капучино» — и мелким шрифтом «аппарат не выдаёт сдачу, о чём вы предупреждены».

Купюроприёмник, который не брал её пятитысячную купюру. Николь пыталась засунуть её в щель с той настойчивостью, с которой люди пытаются вставить USB-флешку с третьей попытки. Деньги возвращались. Автомат был непоколебим.

— Проблемы? — спросил Михаил, подходя.

Николь вздрогнула. Чуть-чуть, на пол-миллиметра. Но он заметил.

— Почему здесь нельзя заплатить картой? — спросила она, не оборачиваясь.

— Потому что это не Шанхай. И не Токио. — Михаил сунул руки в карманы джинсов. — Это российская провинция. Тут до сих пор некоторые часы переводят стрелками. А бабушки на входе в метро проверяют сумки, потому что «а вдруг бомба». Хотя сами забывают дома очки и пропускают полпотока.

Николь повернулась. Теперь они стояли лицом к лицу. Расстояние — полтора метра. Безопасное для разговора, опасное для нервов.

— Вы всегда такой любезный? — спросила она.

— А вы всегда такая требовательная?

— Я привыкла к порядку.

— А я к его отсутствию. — Он улыбнулся по-мальчишески. — Мы идеально подходим.

Николь не нашлась с ответом. Её рот открылся на долю секунды — и закрылся. Михаил мысленно заснял этот кадр. Название: «Японка, впервые столкнувшаяся с русским абсурдом».

Он достал из кармана мелочь. Бросил в автомат. Нажал кнопку «американо». Машина загудела, закряхтела, выплюнула стаканчик с коричневой жижей, которая называлась кофе только по паспорту.

— Возьмите, — протянул он. — А то вы так и будете стоять до вечера. А у меня лекция через пятнадцать минут.

— Спасибо.

Николь взяла стаканчик и отпила. Её лицо изменилось. Не то чтобы она поморщилась — японское воспитание не позволяло таких вольностей. Но её левая бровь поднялась на два миллиметра. А правый уголок губ дёрнулся вниз.

— Отвратительно, — сказала она.

— Зато быстро. — Михаил нажал кнопку «эспрессо». Машина выдала треть стаканчика чёрной жидкости. Он выпил залпом и не поморщился. — И бодрит. Через полчаса вы почувствуете, как сердце начинает биться в ритме «сдохни-но-не-умри».

Николь поставила стаканчик на автомат. Смотреть на него было противно.

— Вы всегда пьёте такую гадость?

— Я всегда пью то, что есть. — Он прислонился к подоконнику. — Знаете, Такамаси, в чём разница между японцем и русским?

— В терпении.

— В кофе. Японец будет искать идеальный кофе. Русский выпьет тот, который не убил его в прошлый раз.

Она посмотрела на него. Серьёзно, внимательно, как на холст, который решала купить или уничтожить. В её взгляде читалось: «Ты либо гений, либо идиот. Третьего не дано».

— Вы циник, — сказала она.

— Вы перфекционистка. — Он поднял палец. — Мы оба невыносимы. Просто по-разному.

— Но мы будем работать вместе.

— К сожалению для нас обоих.

Она взяла стаканчик. Допить не допила, но и не выбросила. Просто держала в руках, как трофей.

— До завтра, Михаил Натанович.

— До завтра, Такамаси.

Она ушла. Теперь быстрее. Спина по-прежнему прямая, но в плечах появилось напряжение. Как у кошки, которая услышала шорох, но решила сделать вид, что не услышала.

Михаил остался. Кофе был горьким и пустым. Как все его утра. Но сегодня горечь приправлялась чем-то ещё.

Любопытством.

— Чёрт, — сказал он в пустоту.

3.

Через двадцать минут Михаил стоял в аудитории. Перед ним — тридцать студентов-третьекурсников. Половина спала, четверть листала телефоны, остальные рисовали друг на друге фломастерами.

— Тема сегодняшней лекции, — сказал он, открывая ноутбук, — «Как снимать так, чтобы не стыдно было показать маме». Вопросы?

— Михаил Натанович, а правда, что к нам приехала японка?

Вопрос задал Сидоров — вечный отстающий с лицом хорька и талантом задавать неудобные вопросы в самое неподходящее время.

— Правда.

— Красивая?

— Сидоров, ты на лекции или на сайте знакомств?

— На лекции, — Сидоров оскалился. — Но информацию собираю.

— Собирай информацию о контрасте и композиции. А японка — твой экзаменатор на следующей неделе.

Аудитория загудела. Кто-то засмеялся, кто-то испуганно выдохнул. Сидоров побледнел.

— Шучу, — сказал Михаил. — Экзаменатор не она. Она курирует проект. А экзаменатор — я. И я помню ваши лица.

Студенты притихли. Половина перестала спать.

Михаил включил проектор. На экране появилась чёрно-белая, зернистая фотография с размытым движением.

— Кто знает, что это?

— Фейк? — предположила девушка с первого ряда.

— Это жизнь, Леночка. Без ретуши, без фильтров, без «я потом поправлю в фотошопе». — Он прошёлся по аудитории. — Знаете, что общего между идеальной фотографией и идеальной женщиной?

— И то и другое стоит дорого? — крикнул Сидоров.

— И то и другое не существует. — Михаил остановился у окна. — — Всё, что идеально, — неживое. А мы снимаем живых. Даже если они некрасивые. Особенно если некрасивые.

Даже телефоны замолчали.

— Поэтому, — он вернулся к ноутбуку, — на следующей неделе вы приносите мне не идеальные фотографии. Вы приносите мне живые. С морщинами, шумом, сбитым фокусом. С правдой.

— А если правда некрасивая? — спросил парень с заднего ряда.

— Тогда это лучшая правда.

Лекция продолжилась. Михаил говорил о свете, тени, моментах. Но сам не заметил, как в середине фразы о выдержке подумал о чёрных волосах, идеальной укладке и лёгком акценте на букве «а».

Он выругался про себя. Потом выключил проектор и объявил перерыв.

4.

После лекции Михаил возвращался в лабораторию. На полпути он снова увидел Николь. Она стояла у стенда с объявлениями и читала расписание.

— Потерялись? — спросил он, подходя.

— Ищу аудиторию 317.

— Это через этаж. Идите налево, потом направо, потом ещё раз налево, потом пройдёте мимо двери с надписью «Не входить, убьёт» — это шутка, можете входить, там кабинет замдекана по воспитательной работе.

Николь медленно повернулась.

— Вы издеваетесь.

— Я русский. Это наша национальная черта. Мы издеваемся, чтобы не плакать.

Она вздохнула так, будто выдыхала весь свой запас терпения за неделю.

— Проводите меня.

— Это просьба или приказ?

— Это... — она запнулась, подбирая слово, — это попытка сохранить остатки вежливости.

— Тогда провожу.

Они пошли рядом. Михаил шагал широко, Николь мелкими, но быстрыми шагами — ей приходилось делать два шага на каждый его. Она не жаловалась. Японское воспитание.

— Почему вы стали фотографом? — спросила Николь, чтобы нарушить молчание.

— Потому что не умею рисовать.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Я думал быть художником, но в тринадцать лет понял, что мои пейзажи похожи на последствия ядерной зимы. Тогда я взял камеру. И понял, что так я хотя бы не пачкаю руки.

— Романтичная история.

— Правдивая. — Он покосился на неё. — А вы почему стали арт-дилером?

— Потому что не умею создавать искусство. Только продавать. И иногда — понимать.

— И часто вы понимаете?

— Достаточно, чтобы не разориться.

— А людей вы понимаете?

Николь не ответила. Они дошли до двери с табличкой «317». Она открыла дверь, обернулась.

— Спасибо, Михаил Натанович.

— Всегда пожалуйста, Такамаси.

Она вошла. Закрыла дверь.

Михаил постоял секунду. Потом улыбнулся. Потом выругался. Потом пошёл в лабораторию пить пиво с Алексом.

5.

Вечером Николь сидела в своей квартире. Свечи. Зелёный чай. Тёплый плед. И телефон, на котором высветилось имя Юкио.

— У нас проблемы, — сказала Николь вместо приветствия.

— Какие? — Юкио на том конце жевала что-то хрустящее.

— Я встретила человека, который бесит меня с первой фразы.

— Это называется химия, дорогая.

— Это называется идиотизм. Он налил мне кофе из автомата. И он был отвратительным. А я всё равно выпила. Назло себе.

Юкио засмеялась. Так, что подавилась хрустящим.

— Он хоть красивый?

— У него борода.

— Ты японка, Николь. Ты не любишь бороды. Ты говорила, что бородатые мужчины похожи на йети, которых забыли побрить.

— Я не люблю его. Я его не знаю. — Николь сделала глоток чая. — Но он... он смотрит так, будто видит не меня, а мою рентгенограмму.

— Художники все такие. Они смотрят, чтобы украсть.

— Он не художник. Он фотограф.

— Хуже. Фотографы крадут душу. — Юкио хрустнула. — Ты боишься, Ник?

— Нет.

— Врёшь.

Николь помолчала.

— Боюсь, — призналась она тихо. — Не его. Себя. Я чувствую что-то, что не должна чувствовать. Раздражение. Желание... спорить с ним. Доказывать.

— О боже, — Юкио вздохнула как старшая сестра, которой уже надоели подростковые драмы, — ты влюбляешься.

— Я не влюбляюсь. Я просто...

— Что?

— Не знаю, — выдохнула Николь. — Я просто не знаю.

Юкио замолчала, потом сказала то, что умела говорить только она:

— Помнишь, что сказала мне твоя бабушка перед смертью?

— Она сказала: «Не бойся разбить чашку. Страшно, когда не из чего пить».

— Вот. Этот твой фотограф — он не чашка. Он, может быть, стакан. Гранёный, советский, дешёвый. Но из него можно пить. В отличие от твоих идеальных сервизов, которые стоят в шкафу и собирают пыль.

Николь не ответила. Она лишь посмотрела в окно. На огни города. На миллионы окон, в которых кто-то жил, любил, врал себе, что всё в порядке.

И в одном из этих окон — где-то там, в промзоне, среди серверов и паяльников — сидел он. Пил дешёвое пиво. И, возможно, тоже думал о ней.

— Спокойной ночи, Юкио, — сказала Николь.

— Не влюбляйся слишком быстро. Это вредно для печени.

Юкио отключилась. Николь осталась одна. Она посмотрела на своё отражение в окне — красивую, ухоженную девушку, которая боялась понравиться цинику с камерой.

Потому что тогда ей пришлось бы показать ему настоящую себя. А она не была уверена, что та — существует.

6.

В лаборатории гудели серверы. Алекс паял очередную материнскую плату — пациент был в тяжёлом состоянии, но врачи не теряли надежды. Михаил сидел на ящике, пил пиво и смотрел в потолок.

— Ну что? — спросил Алекс, не поднимая головы. — Встретил японку?

— Встретил.

— И как?

— Бесит.

— Хороший признак.

— Почему?

— Потому что равнодушные люди не бесят. Они просто скучны. — Алекс отложил паяльник. — Ты о ней думаешь?

— Нет.

— Врёшь.

Михаил хотел возразить, но перед глазами снова возникла её бровь. Та самая, которая дёрнулась, когда она пила отвратительный кофе.

— Ладно, — сказал он. — Думаю. Но только потому, что она странная. У неё внутри что-то сломано. И она это прячет.

— Как ты.

— Я не прячу.

— Ты прячешь. Ты всю жизнь прячешься за камерой, за цинизмом, за виски «Белое аистово крыло». — Алекс открыл новую банку. — Ты просто увидел себя, — он отхлебнул пиво. — Только в юбке. И с деньгами. Поэтому и бесишься.

Михаил не ответил. Допив пиво, он сжал пустую банку так, что она хрустнула и сложилась пополам.

— Я не вижу в ней себя, — сказал он наконец. — Я вижу в ней проблему. Которая называется «я не хочу её решать».

Он бросил банку в мусорку. Та упала с глухим звоном.

— А раз не хочешь, — Алекс улыбнулся в усы, — значит, уже начал. Добро пожаловать в клуб, друг. Тут выдают похмелье и разбитое сердце. Бесплатно.

Глава 4. Принудительное кадрирование

1.

— Я не понимаю, почему это обсуждается уже вторую неделю.

Николь сидела в кабинете завкафедрой, сложив руки на коленях. Поза — идеальная. Лицо — спокойное. Но костяшки пальцев побелели так, что, казалось, сейчас хрустнут, как сухие ветки.

Инна Сергеевна сидела напротив, пила чай из любимой кружки с надписью «Лучшая бабушка в мире» — подарок внука, который не знал, что его бабушка может одним телефонным звонком уничтожить чью-то карьеру.

— Потому что ваш подход, Такамаси, не учитывает мнение преподавателей, — ответила завкафедрой, поправляя очки, которые всегда сползали, когда разговор становился неприятным. — Преподаватели здесь работают двадцать лет. Они видели три реформы образования, двух ректоров и одного декана, который ушёл в запой после защиты диссертации.

— Моя задача — представить проект, который будет интересен галерее, — Николь говорила словно тонометр. — Преподаватели — это ресурс, а не заказчики.

— А вы, дорогая моя, не в галерее. — Инна Сергеевна поставила кружку. — Вы в университете. Здесь немного другие правила. Здесь мы сначала ссоримся, потом договариваемся, потом пьём чай и делаем вид, что всё было по любви.

Михаил сидел в углу кабинета на стуле, который скрипел при каждом движении. Он листал методичку — старую, пыльную, с пометками карандашом на полях. Кто-то давно написал там «бред» и нарисовал смайлик. Михаил был согласен с обоими утверждениями.

Он делал вид, что ему всё равно. На самом деле он слушал. И усмехался про себя.

Потому что японка была права. Но преподаватели тоже были правы. А правда, как обычно, лежала где-то посередине — в канаве, которую надо было выкапывать им двоим.

— Михаил Натанович, — завкафедрой повернулась к нему. Голос стал вкрадчивым. Опасным. — У вас есть что сказать?

— Есть, — он закрыл методичку. — Я не понимаю, почему мы обсуждаем формат три недели, когда сам проект можно было бы уже запустить. Или похоронить. Или превратить в фестиваль студенческого абсурда — тоже вариант, кстати. Народ бы пришёл.

— Потому что формат — это важно, — Николь посмотрела на него в упор. В её взгляде читалось: «Ты идиот?»

— Формат, Такамаси, — он поднял палец, по лекторской привычке, — это когда содержание уже есть. А у нас его нет. У нас есть три десятка студентов, у половины из которых камеры на телефонах и уверенность, что они — новые Сальвадоры Дали.

— У нас есть темы. Есть художники. Есть...

— Есть вы, — перебил Михаил. — С вашим чувством прекрасного и непониманием, что студенты — это не холст. Они живые. Живучие, колючие. И делают больно, если их не так держать.

— Я не держу. Я направляю.

— А я помогаю падать. — Он улыбнулся. — Чтобы учились вставать.

— И часто они встают?

— Достаточно, чтобы я не выпил весь свой запас виски за этот год.

Инна Сергеевна вздохнула так, что, казалось, выдохнула всю душу. Она сняла очки и начала протирать линзы краем блузки. Это был её фирменный жест — «я устала, вы меня убили, но я вас всё равно люблю, потому что мне за это платят». Линзы были идеально чистыми. Она всё равно протирала.

— Так, — сказала она, надевая очки обратно. Голос стал металлическим. — Слушайте моё решение. Вы двое будете курировать проект вместе. Совместно. Как бы вам этого ни хотелось или не хотелось. Вы — один куратор с двумя головами. Если одна голова кусает другую — отрублю обе.

— Но у меня уже есть куратор от галереи! — Николь привстала. Впервые потеряла контроль. На секунду. Но этого хватило, чтобы Михаил заметил, как дёрнулся её подбородок. — Квалифицированный. С опытом. Который умеет разговаривать с преподавателями.

— Будет два куратора. Вы и Михаил Натанович. — Инна Сергеевна взяла кружку, сделала глоток. — Всё, дискуссия окончена. Можете ненавидеть друг друга за дверью. Там есть кофейный автомат. Говорят, он сводит любые конфликты к гастриту.

Она встала и вышла из кабинета так быстро, что они не успели возразить.

Дверь закрылась с тихим, но зловещим щелчком.

2.

Николь и Михаил смотрели друг на друга долго, словно собрались просверлить несколько дыр.

В кабинете пахло старыми книгами, чаем и безысходностью.

— Вы не рады, — сказала наконец Николь.

— Я никогда не рад, когда меня с кем-то принудительно паруют. — Михаил встал. Стул вздохнул с облегчением. — В прошлый раз это была Кристина. — Его голос стал на полтона ниже. — Закончилось тем, что она выкинула мою камеру в окно. С третьего этажа.

— Камера выжила?

— Камера — да. — Он усмехнулся, но усмешка не дошла до глаз. — Я — не очень.

Николь хотела сказать что-то колкое. Но не сказала. Потому что представила себе, как кто-то выкидывает её кисти. И ей стало почти жаль этого бородатого циника.

— Это проект, а не свидание, — напомнила она.

— И Слава Богу. — Он взял методичку, направился к двери. На полпути остановился.

— Михаил Натанович, — окликнула она.

Он обернулся. Брови приподняты.

— Мне нужен список преподавателей, которые готовы участвовать. И примеры студенческих работ за последний год. За два года. И лучше за три — чтобы понимать динамику.

— Скину на почту.

— Сегодня?

— Завтра.

— Почему завтра?

Он посмотрел на неё. Так долго, что она почувствовала, как краснеет шея — хотя японская кожа не краснеет. Это научный факт. Наверное.

— Потому что сегодня, Такамаси, — он улыбнулся криво, по-мальчишески, — сегодня я пью виски. Это тоже часть культурной программы. Русской культурной программы. В которой мы сначала деградируем, а потом приходим в себя к обеду следующего дня.

Он вышел. Николь осталась одна в кабинете. Она посмотрела на дверь. Потом на стул, на котором он сидел. Потом на кружку завкафедрой.

— Зараза, — сказала она тихо по-японски.

Потом взяла телефон и написала Юкио:

Николь: «Меня назначили куратором проекта с тем типом. С бородой. Ты знаешь, что у них тут вместо кофе — растворимая бурда? Я пила. Она плавила внутренности. А он пьёт это каждый день и не умирает».

Через минуту пришёл ответ:

Юкио: «У русских желудки из титана. Пережили дефолт в 90-х — переживут и твой кофе. Инвестируй в термос и своё спокойствие. И да — борода у него, судя по всему, мягкая».

Николь: «Откуда ты знаешь???»

Юкио: «Ник, ты описала его три раза. Борода. Борода. Борода. Тебя что-то беспокоит?»

Николь: «Меня беспокоит проект».

Юкио: «Врёшь».

Николь: «Отстань».

Юкио: «Не могу. Я твоя лучшая подруга. Это моя работа — бесить тебя правдой».

Николь не ответила, но улыбнулась. Сама не зная чему.

3.

Завкафедрой смотрела в окно. За окном шёл снег. Ноябрь, серый, мокрый, унылый — настоящая русская тоска, которую иностранцы не понимают, но почему-то покупают на сувениры.

Инна Сергеевна пила чай с бергамотом. И думала о том, насколько она устала от взрослых детей, которые не могут договориться. У неё самой двое сыновей. Один — в Питере, программист. Второй — в тюрьме, но не за убийство, а за то, что поверил не тем людям. Она ездила к нему раз в месяц, возила передачи. И никогда не плакала при нём.Она не плакала вообще. С 1991 года.

Если эти двое не поладят — проект провалится. Если проект провалится — кто-то скажет, что она уже не тянет. А она ещё тянет. И будет тянуть до пенсии. Даже если эти двое устроят в университете восьмую мировую. Даже если японка приедет на танке. Даже если Драковский принесёт фото голых студенток и скажет «это искусство».

Она допила чай и поставила кружку на подоконник.

— Вон оно как, — сказала она сама себе. — А говорили, что в журналистике скучно.

На подоконнике стояло фото внука. Мальчик улыбался, показывая два передних зуба, которых уже не было. Инна Сергеевна улыбнулась в ответ.

Врагу не пожелаешь работать с Драковским. Но японке — самое то. Пусть знает, какие они, русские мужики. С бородами, цинизмом и вечной привычкой делать всё в последний момент.

4.

Через три дня Михаил и Николь сидели в пустой аудитории. Разбирали студенческие работы. На столе — три десятка распечаток. Чёрно-белые, цветные, зернистые, пересвеченные, недосвеченные. Фотографии котов, подъездов, бабушек, закатов, еды.

Одна работа была посвящена теме «одиночество в мегаполисе» и представляла собой пустую банку из-под пива на фоне бизнес-центра.

Николь смотрела на эту банку так, будто та оскорбила её мать.

— Это никуда не годится, — сказала она, откладывая фотографию. Движение было брезгливым, как если бы она брала дохлую мышь. — Свет не проработан. Композиция никакая. Идея — банальна до зубного скрежета.

— Это не портрет для Vogue, Такамаси. — Михаил вернул фото на место. Положил ровно, с уважением, которого, по мнению Николь, оно не заслуживало. — Лена, — сказал он, беря фотографию в руки. — Ей девятнадцать. Она первый раз взяла камеру. И она принесла это. Не потому что это шедевр. А потому что это честно. Она не пыталась казаться крутой. Она просто сняла то, что видит.

— И что она видит?

— Пустоту. — Михаил посмотрел на фотографию. — Но она хотя бы признала, что она есть. Это больше, чем делают многие взрослые.

— Тогда зачем она здесь?

— Чтобы показать, что она сделала шаг.

— Шаг в некуда.

— А вы, Такамаси, с какого шага начали?

Николь замерла. Её пальцы, которые уже тянулись к следующей работе, застыли в воздухе.

— Что вы имеете в виду? — спросила она.

— Я имею в виду, что все мы учились. Все мы делали хренотень. — Михаил откинулся на стуле. — Вы думаете, ваш первый проект был шедевром?

— Мой первый проект… — она запнулась.

— Что? Продался за миллион? Собрал очередь из критиков?

— Мой первый проект никто не купил. Я выставила его в маленькой галерее в Осаке. Пришло три человека. Один из них был моим отцом. Он сказал: «Хорошая попытка». Я плакала два дня.

Тишина. Михаил не ожидал такого. Откровенность из японки — это как кровь из камня.

— И что? — спросил он тихо.

— Я сделала выводы. Следующий проект я готовила восемь месяцев. Его купили. С тех пор я не делаю шагов. Я делаю прыжки.

— И никогда не падаете?

— Я не позволяю себе падать.

Она смотрела на него. Он — на неё.

— Вы очень странный, — сказала она наконец.

— Это я знаю. — Он улыбнулся. — А вот вы, Такамаси, похоже, не знаете, что сами с собой боретесь.

— С собой?

— С собой. Своим перфекционизмом. — Он наклонился вперёд, положил локти на стол. — Страхом, что, если вы опустите планку — все поймут, что вы не богиня, а просто человек. Который тоже когда-то снимал банки из-под пива и плакал в подушку.

Николь не ответила. Она взяла следующую работу. Фотография старухи на скамейке. Чёрно-белая, немного размытая, но в глазах старухи было что-то настоящее, что Николь не умела назвать.

Она смотрела. Долго. Потом положила фотографию в папку «отобрано».

— Ладно, — сказала она. — Одну берём. Остальные — доработать. Но если через неделю они принесут то же самое — я лично напишу им замечания. Красной пастой.

— Компромисс?

— Временный. — Она поджала губы. — Действует до первого нарушения.

— Уже прогресс.

Они разобрали остальные работы. Следующие два часа прошли в спорах: Михаил отстаивал одну фотографию разбитой детской игрушки, Николь — портрет девушки с веснушками, который, по её словам, «продаётся с вероятностью девяносто процентов».

Спорили они громко. Иногда переходили на личности. Николь назвала Михаила «бескультурным варваром». Михаил назвал Николь «девушкой с синдромом отличницы, которая боится, что её разлюбят, если она ошибётся».

Николь покраснела. Впервые за три недели. И замолчала.

5.

Они разошлись в семь вечера. Михаил — в сторону метро, натягивая шапку c помпоном и ругаясь на погоду. Николь — к парковке, где её ждало такси. Заказное, чистое, с вежливым водителем, который открывал дверь и говорил «добрый вечер».

Она села на заднее сиденье. Закрыла глаза.

Машина тронулась.

— Домой? — спросил водитель.

— Да.

Она смотрела на огни города за окном. На снег, который падал на стекло и сразу таял, оставляя мокрые разводы. Грязно. Некрасиво. Живо.

Сегодня он назвал её «не богиней, а просто человеком». И она почему-то не обиделась.

Она подумала: «Может быть, потому что это правда?»

Телефон завибрировал. Сообщение от Михаила.

Михаил: «Список преподавателей скину завтра утром. Не ругайтесь. У меня сегодня вечер виски и пересмотр "Смешариков". Это важно для культурного развития».

Николь посмотрела на экран. Набрала ответ.

Николь: «Что такое "Смешарики"?»

Михаил: «Вы не знаете Смешариков??? Такамаси, это культурный шок. Завтра в 18:00. Покажу. Будете расширять кругозор».

Николь: «Я не приду».

Михаил: «Придёте. Из любопытства. Вы же не можете не знать, что такое Смешарики. Это как не знать, что такое сакура».

Николь: «Сакура — это национальный символ Японии, цветение вишни, которое длится одну неделю и символизирует быстротечность бытия».

Михаил: «А Смешарики — это круглые звери, которые живут в выдуманном мире и обсуждают экзистенциальные проблемы. Примерно то же самое, только вместо сакуры — Лосяш и Кар-карыч».

Николь улыбнулась, поймала себя на улыбке, и убрала телефон.

Водитель мельком глянул в зеркало заднего вида, но промолчал. У него были свои представления о том, почему пассажирка улыбается телефону. И они были недалеки от истины.

— Водитель, — сказала она, — можно включить подогрев сиденья?

— Конечно, — ответил водитель. — Вы замёрзли?

— Нет, — сказала она. — Просто хочу почувствовать тепло.

Она не добавила: «Потому что внутри у меня сейчас всё горит, и я не знаю, что с этим делать».

Глава 5. Помощь вне фокуса

1.

Галерея гудела. Шампанское лилось рекой — дешёвое, игристое, с этикеткой, на которой производитель экономил даже на клее. Дамы в вечерних платьях щебетали об инвестициях в искусство, поправляя бриллианты, которые были взяты напрокат. Мужчины в дорогих костюмах делали вид, что понимают, о чём говорят, и кивали с умными лицами, хотя на самом деле думали о том, как бы побыстрее уйти к любовницам.

Николь улыбалась каждому. Каждой шутке, каждому комплименту, каждому бестактному вопросу «А вы замужем, мисс Такамаси?», «А почему такая красивая девушка одна?», «А японские мужчины вообще умеют целоваться?». Это была её работа. Быть красивой, приветливой, недосягаемой. И ненавидеть каждую секунду.

Она стояла у центральной инсталляции — огромное полотно в синих тонах, которое стоило полмиллиона евро и выглядело так, будто художник просто вылил ведро краски на холст и сказал «это про боль». Коллекционеры кивали. Один даже прослезился. Николь подумала: «Господи, за что я это делаю?» И сама себе ответила: «За деньги. Много денег. Которые папа тратил на твоё образование».

— Такамаси, дорогая, — раздался голос за спиной. Густой, масляный, как голос человека, который привык, что ему всё разрешают. Который никогда не слышал слово «нет» от женщин младше тридцати. Который думает, что его улыбка — подарок, а его прикосновение — честь.

Николь обернулась.

Господин Лужков. Константин Борисович. Коллекционер, меценат, спонсор. Пятьдесят с лишним лет, седина на висках, дорогой костюм от британского портного, часы, которые стоят больше, чем её машина. Улыбка, которая стоила дороже часов. Он приближался. Как айсберг.

— Константин Борисович, — вежливо кивнула Николь. — Рада вас видеть.

— А я всегда рад видеть вас, — он посмотрел на неё так, будто раздевал. В прямом смысле. — Особенно в этом платье.

Её платье было закрытым. Высокий ворот, длинные рукава, макси. Консервативное, почти пуританское. Но Лужкову и этого хватило.

Он провёл пальцем по её плечу. Там, где рукав переходил в воротник. Открытого тела не было. Но от его прикосновения коже стало мерзко. Николь внутренне сжалась. Внешне — даже не моргнула.

— Вы слишком добры.

— Я не добр. — Он сделал шаг ближе. Запах дорогого одеколона ударил в нос — резкий, хвойный, агрессивный. — Я честен. Я всегда говорю женщинам то, что думаю.

— Это ваш суперский совет?

— Это моя философия.

Он снова шагнул. Теперь между ними было полметра. Рука легла на её талию — «случайно», «не нарочно», «просто поддерживаю разговор».

Николь почувствовала, как внутри закипает злость. Горячая, красная, опасная. Она хотела сказать: «Уберите руку, или я вмажу вам этой статуэткой по голове». Но вместо этого улыбнулась. Улыбка вошла в десятку лучших её улыбок за год. Искренняя, тёплая, почти родная.

— Константин Борисович, я занята до конца вечера. — Она мягко, но уверенно взяла его за запястье и убрала руку со своей талии. — Может быть, созвонимся на следующей неделе?

— Зачем созваниваться, когда я здесь?

Его пальцы снова нашли её талию. Теперь сильнее.

— Мы могли бы сейчас обсудить детали. Без лишних глаз. — Он кивнул в сторону служебного выхода.

Николь почувствовала, как в груди что-то оборвалось. Унижение. То самое, от которого хочется провалиться сквозь пол.

Николь уже открыла рот, чтобы сказать что-то, что потом пришлось бы объяснять Марку. Но голос раздался раньше:

— Простите, вы не подскажете, где здесь выход на улицу?

Голос раздался сбоку. Спокойный, ровный, с лёгкой хрипотцой. И с интонацией человека, который знает, что сейчас всё испортит, и получает от этого удовольствие.

Николь повернула голову.

Михаил стоял в трёх шагах. Простая сераяфутболка с надписью «I'm not arguing, I'm explaining why I'm right». Простая клетчатая рубашка. Джинсы, которые видели лучшие времена. Кеды, которые, кажется, помнили ещё 90-е. В руке — бокал с соком, к которому он не притронулся.

На фоне вечерних платьев и смокингов он выглядел как человек, который забрёл сюда по ошибке. Или как подрывник, который зашёл на минутку, но решил остаться, потому что стало интересно.

— Вы заблудились? — спросила Николь.

— Нет, — Михаил сделал шаг вперёд. — Я ищу выход. Или вход. Главное — не здесь. Но, кажется, я нашёл кое-что поинтереснее.

Лужков скривился. Его лицо стало похоже на сжатую тряпку.

— Молодой человек, мы заняты.

— Я вижу. — Михаил перевёл взгляд на его руку. Ту самую, которая лежала на талии Николь. — Вы скульптор?

— Что? — Лужков опешил.

— Ну, я смотрю, вы прицениваетесь к материалу. Изучаете текстуру. Долго будете щупать?

Лужков отдёрнул руку так быстро, будто обжёгся.

— Как вы смеете?

— А вы? — Николь повернулась к Лужкову с голосом, который она использовала, когда разрывала контракты с недобросовестными поставщиками. — Вы переходите границы, Константин Борисович. Это галерея, а не массажный салон.

Лужков покраснел. Сначала шея, потом щёки, потом лысина. Он стал похож на перезревший помидор.

— Я думал, мы...

— Вы думали. — Николь посмотрела на него сверху вниз. Хотя он был выше на голову. — Я — благодарна за внимание. Но сейчас, если вы не против, я поговорю с этим... невоспитанным молодым человеком.

Лужков развернулся. Плечи напряжены, кулаки сжаты. Он ушёл, бормоча что-то про «современное искусство» и «невоспитанных выскочек». Остались только Николь, Михаил и гул галереи.

— Вы невыносимы, — сказала Николь. Но в голосе уже не было льда. Только усталость.

— Я знаю. — Михаил допил сок и поморщился. — Но он хуже. Я таких терпеть не могу. Моя мама работала в школе. Директор был точь-в-точь как он. Только без денег.

— Я знаю, что он хуже.

— И вы это знаете.

— Да.

— Но терпите.

— Потому что он — спонсор, — устало сказала Николь. Она поправила платье — там, где пальцы Лужкова оставили невидимый, но мерзкий след. — Выбор между деньгами и достоинством — это выбор между едой и голодом, Михаил Натанович. Вы живёте на зарплату фотографа и преподавателя. Вы должны понимать.

— Я понимаю. — Он посмотрел на неё без иронии. — Я просто не согласен.

— С чем?

— С тем, что достоинство можно продать. Даже за хорошие деньги.

Она хотела возразить. Но не смогла. Потому что внутри, где-то глубоко, он был прав. А правда, как она уже поняла, иногда болела.

2.

— Угостите меня нормальным соком? — спросил Михаил, нарушая тишину.

— У меня в кабинете есть нормальный сок.

— А виски?

— И виски.

— Тогда идёмте. Сок оставьте тем, кто ещё не понял, что жизнь слишком коротка.

Кабинет Николь оказался маленьким, почти спартанским. Стол, ноутбук, несколько папок. На стенах — афиши прошлых выставок. Ничего лишнего. Всё на своих местах.

Михаил осмотрелся.

— Неплохо, — сказал он. — Чисто.

— А вы ожидали пагод и икебан?

— Я ожидал, что будет пахнуть ладаном и тоской по родине.

— Здесь пахнет деньгами и одиночеством, — сказала Николь, открывая шкаф. — Это интернациональный запах.

Она достала бутылку. Дорогой односолодовый виски. Двенадцать лет выдержки.

Михаил присвистнул.

— Это не виски. Это жидкий пенсионный план.

— Это подарок отца. Он сказал: «Открой, когда будет трудно».

— А сейчас трудно?

— Сейчас — вечер. Этого достаточно.

Она плеснула в два стакана. Они чокнулись.

— За что пьём?

— За то, что мы ещё не поубивали друг друга, — предложил Михаил.

— Слишком рано. Проект только начался.

— Тогда — за проекты, которые мы всё-таки запустим.

— Даже если они нас убьют?

— Тем более.

Виски оказался хорошим. Мягким, тёплым, уютным. Он тек по горлу, как жидкий шёлк, и оставлял послевкусие дуба и дыма.

Они сидели в тишине. Не неловкой — просто тишине. Такой, когда не нужно говорить, потому что слова уже всё сказали.

— У меня сегодня был дурацкий день, — сказал Михаил, глядя в окно. За стеклом горел чужой, холодный, равнодушный город.

— У меня тоже, — ответила Николь.

— Редактор не принял репортаж. Сказал, что «слишком много правды, мало воздуха». А я, блин, журналист, а не аэродинамик.

— А у меня — Лужков. И выставка, которая провисает по продажам. И отец звонил, спросил, не нашла ли я ещё «хорошего японского мальчика».

— Нашли?

— Я ищу хорошую работу. Мальчики подождут.

Михаил усмехнулся.

— Знаете, Такамаси, а вы мне нравитесь. Когда не пытаетесь быть идеальной.

— Я всегда пытаюсь быть идеальной.

Он посмотрел на неё так, будто впервые увидел. Без иронии. Без улыбки.

— Значит, мне нравится то, что вы пытаетесь скрыть.

Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от страха. От того, что он смотрит.

Она посмотрела на него. Так долго, что он отвел глаза первым.

— Я не знаю, что там, внутри, — тихо сказала она. — И боюсь узнавать.

— А вы не бойтесь. — Он взял бутылку, разлил остатки. — Там, внутри, наверное, тоже человек. Который устал. Который хочет пить виски и смотреть детские мультики, чтобы забыть, какой сегодня был день.

Николь чуть не поперхнулась.

— Мультики?

— Ага. «Смешарики». Идеальное средство от взрослой жизни.

Она смотрела на него как на сумасшедшего.

— Вы предлагаете мне смотреть «Смешариков»?

— Я предлагаю вам выпить виски и посмотреть мультики, чтобы отвлечься. — Он допил свой стакан. — А завтра снова будете идеальной. Но сегодня — можно не быть.

Николь хотела отказаться. Честное слово, хотела. Но вместо этого сказала:

— Ваш ноутбук с собой?

3.

Они переместились в его лабораторию. Учебный корпус, цокольный этаж. Вечный запах фиксажа, старых фотографий и мальчишеского пофигизма. На стенах — плакаты с рок-группами, о которых Николь никогда не слышала. На столах — камеры, объективы, распечатки, банки с пивом. И маленький диван, который, судя по виду, помнил ещё 90-е.

— Уютно, — сказала Николь.

— Вы врёте, — ответил Михаил, подключая ноутбук к колонкам.

— Вру. Но вежливо.

Она села на диван. Платье было слишком длинным, кресло — слишком низким. Она чувствовала себя неуклюжей. И это было странно — потому что обычно Николь Такамаси никогда не чувствовала себя неуклюжей.

На экране появились круглые зверьки.

— Что это? — спросила она.

— Это Бараш. Поэт. Копытный гений.

— Он... фиолетовый.

— Он — свободный художник.

— У него нет штанов.

— У него нет штанов, потому что ему нечего скрывать.

Николь смотрела на экран. Бараш что-то вещал про поэзию, дружбу и добро. Она не понимала половину шуток. Но почему-то не хотела выключать.

— Это безумие, — сказала она.

— Это Россия.

— Это одно и то же?

— В каком-то смысле.

Михаил принёс вторую бутылку. Не такую дорогую — просто виски из супермаркета. Разлил по стаканам.

— За дружбу? — спросил он.

— За терпимость, — ответила Николь. — Которая иногда похожа на дружбу.

Они чокнулись.

После они смотрели мультики. Смеялись. Иногда — над одним и тем же. Иногда — в разное время, потому что японский юмор и русский юмор встретились в первый раз и не знали, как себя вести.

— Знаете, — сказала Николь, когда началась третья серия, — я впервые за долгое время не думаю о завтрашних встречах.

— А о чём вы думаете?

— О том, что у этого барана очень выразительные брови.

Михаил засмеялся. Громко, по-настоящему. Николь посмотрела на него. У него были морщинки вокруг глаз, когда он смеялся. Маленькие, лучистые. И они делали его лицо... живым.

— Михаил, — сказала она.

— М?

— У вас есть кто-нибудь? Рядом. Кто вас ждёт.

На экране смешарики заканчивали серию. Заиграла музыка — детская, наивная.

— Нет, — ответил он. — Никого.

— И вы не грустите?

— Я привык.

— Это грустно, — тихо сказала Николь. — Привыкать к одиночеству.

— Это — жизнь, — ответил Михаил. — У каждого своя.

— У меня — тоже.

— Я знаю.

Они замолчали.

— Спасибо, — сказала она. — За сегодня.

— Не за что.

— Я хочу сказать... спасибо, что пришли на выручку. И что не спросили ничего лишнего.

— Я журналист, Такамаси. Я задаю лишние вопросы. — Он допил виски. — Просто не сегодня.

— Почему?

— Потому что сегодня вы не хотели на них отвечать. А я умею ждать.

Она посмотрела на него.

— Вы не такой уж циник, каким кажетесь.

— Я ровно такой. Просто вы — не такая, как я думал.

— А какой вы меня думали?

— Стеклянной.

— А на самом деле?

— На самом деле — вы бронированная. Но броня трескается.

Николь встала. Поправила платье.

— Мне пора.

— Я провожу.

— Не надо. Сама дойду.

Она направилась к двери. На полпути остановилась.

— Михаил Натанович.

— Да?

— Завтра в десять. Разбор студенческих работ. Не опаздывайте.

— Я никогда не опаздываю.

— Я заметила. — Она повернулась, посмотрела на него через плечо. — Но всё равно напомню.

Она вышла. Михаил остался один. Сидел на диване, смотрел на экран, где уже давно закончились «Смешарики» и крутилась заставка.

Он выключил ноутбук. Поднял её туфли — изящные, чёрные, на тонкой шпильке. Взвесил в руке, как будто они могли рассказать ему что-то важное.

— Чёрт, — сказал он. И улыбнулся собственной улыбке в тёмном стекле монитора.

4.

Николь села в такси.

— Куда? — спросил водитель.

— На набережную.

Машина тронулась. Снег падал на стекло и сразу таял, оставляя мокрые разводы.

Николь подумала о Лужкове. О его руке на талии. О том, как Михаил появился из ниоткуда — в дурацкой футболке и с бокалом сока.

«Он пришёл не спасать, — поняла она. — Он пришёл, чтобы я вспомнила, что могу спасти себя сама».

И это было страшнее, чем если бы он был рыцарем в сияющих доспехах. Потому что рыцаря можно отшить. А человека, который видит тебя настоящую — сложнее.

Телефон завибрировал.

Михаил: «Вы забыли в лаборатории свои туфли. Нет, я не шучу. Они стоят под столом. Вероятно, вы переобулись в мои тапки. Тапки не отдам. Туфли забирайте завтра».

Николь посмотрела на свои ноги. На ней действительно были его тапки. Большие, серые, с вытянутыми носами. Один — с дыркой на мизинце.

Она не заметила, когда переобулась.

Она не заметила, когда перестала быть идеальной.

Николь улыбнулась. Набрала ответ:

Николь: «Тапки оставлю себе. В качестве компенсации за моральный ущерб».

Михаил: «Это грабёж средь бела ночи. Тапки — семейная реликвия. Их нюхала моя бабушка».

Николь: «Тогда ваша бабушка имела отличный вкус. Спокойной ночи, Михаил Натанович».

Михаил: «Спокойной ночи, Такамаси. Не забудьте выключить свет в душе».

Она убрала телефон.

— У вас хороший вечер был? — спросил водитель, когда они подъехали к дому.

— Странный, — ответила Николь. — Но хороший.

Она вышла из машины. Пошла к подъезду. В больших мужских тапках, которые волочились по асфальту. И ей было всё равно, кто на неё смотрит. Потому что сегодня она не была идеальной. И это было лучшее чувство за последние годы.

Глава 6. Ответная любезность

1.

Михаил не любил просить о помощи. Это было вопросом принципа. Он — журналист. Он добывает информацию сам. Он не должен никому ничего, кроме правды и иногда — обещанного материала про уток.

Но иногда правда лежала за дверью, на которой было написано: «ТОЛЬКО ДЛЯ СВОИХ. СВОИ ОПРЕДЕЛЯЮТСЯ ПО ЛИЦУ». А его лицо, как назло, не входило в список.

— Вам нужен специальный пропуск, — сказал охранник на входе в закрытую арт-резиденцию, словно робот с механической грубостью.

— У меня пресс-карта, — Михаил показал красный корочку.

— А мне плевать, — охранник даже не посмотрел. — Пресс-картой тут только кофе греют. Вход — по приглашениям. Вашей фамилии нет в списке.

Михаил стоял на холодном ветру, сжимая в руке фотоаппарат — верный «Никон», который видел и битвы, и свадьбы, и сейчас, кажется, готовился к своему первому позорному отступлению. Ветер дул с реки, противный, ноябрьский, забирался под куртку и издевательски щипал щёки.

Он уже собрался уходить, когда услышал знакомый голос.

— Он со мной.

Николь стояла в дверях. Длинное чёрное пальто — явно не с рынка, а с итальянского показа сезона. Клатч в руке — маленький, чёрный, похожий на оружие. Волосы убраны в низкий пучок — ни одного выбившегося волоска, даже ветер не посмел к ним притронуться. При этом выражение лица такое, будто охранник был не человеком, а досадной ошибкой системы. Этой же системой, кстати, созданной.

— Такамаси-сан, — охранник выпрямился так резко, что хрустнул позвоночником. — Простите, я не знал...

— Теперь знаете. — Она даже не повысила голос. Просто посмотрела. И охранник испарился — не физически, конечно, но в моральном смысле он уже был в отпуске на Гавайях.

Николь кивнула Михаилу. Тот не заставил себя ждать — шагнул внутрь, мимо охранника, который теперь смотрел только в пол.

— Ты вовремя, — сказала она, когда они отошли от входа. — Я уже думала, что ты замёрзнешь до смерти на этом ветру.

— Я не замёрз бы. У меня фотографская прослойка.

— Цинизм греет?

— В какой-то степени. — Он огляделся. — Что это за место?

— Закрытый показ. Только для избранных. — Николь шла впереди, и её каблуки цокали по мраморному полу, как метроном для секретных переговоров. — Здесь продаются не картины. Здесь продаются имена. И будущие контракты.

— А ты здесь?

— Я здесь, чтобы знать, кто кому продался. И за сколько. И кому потом об этом рассказать.

— Звучит как шпионский роман.

— Добро пожаловать в мир искусства, Михаил Натанович. Здесь даже пепельницы имеют своих информаторов.

2.

Внутри было красиво. Даже слишком. Настолько, что хотелось протереть глаза — вдруг это галлюцинация от переохлаждения. Мраморные полы, хрустальные люстры, стены в бархате. Дорогие костюмы, приглушённый свет, картины, за которые можно было купить его квартиру десять раз. И ещё осталось бы на пиццу.

Михаил чувствовал себя партизаном, которого забросили во вражеский тыл без карты и без патронов. Он сделал шаг и чуть не наступил на шлейф платья какой-то дамы. Она посмотрела на него так, будто он только что наступил на её собаку.

— Извините, — сказал он.

— Твоя кеда оскорбляет этот мрамор, — прошептала Николь, не поворачивая головы.

— Моя кеда переживёт.

Его кеды предательски скрипели на мраморе. Его вечные футболка с надписью и рубашка под курткой казалась такой же уместной, как банка «Балтики 9» на королевском обеде.

— Ты уверена, что меня сюда пустили? — спросил он, понижая голос.

— Тебя пустили. Потому что я сказала «пустите».

— А если бы ты не сказала?

— Тогда ты бы стоял на ветру и разговаривал с охранником о смысле жизни.

— Я бы выиграл этот разговор. У меня аргументы.

— У него — дубинка.

Николь взяла с подноса два бокала шампанского, один протянула ему.

— Не пью на работе, — сказал Михаил.

— Сегодня — не работа. Сегодня — разведка.

— Разведка пьёт водку.

— Разведка пьёт то, что дают. А здесь дают шампанское за двести евро за бокал. — Она улыбнулась. — Не обижай хозяев. Они могут купить твою газету и уволить тебя ради шутки.

Михаил взял бокал. Шампанское оказалось слишком сладким, слишком пузырчатым, слишком... дорогим для его вкуса. Он сделал глоток и поморщился.

— Отвратительно.

— Зато дорого.

— Это не синонимы.

— В этом мире — да.

Она начала обходить зал. Михаил шёл следом, стараясь не наступать на шлейфы чужих платьев и не смотреть в глаза людям, чьи фамилии он читал в финансовых сводках.

— Вон там, — Николь незаметно кивнула в сторону группы мужчин в смокингах, — владельцы трёх галерей. Справа — критик, который может уничтожить любую карьеру одной рецензией. Слева — тот, кто покупает искусство, чтобы отмывать...

— Не надо, — перебил Михаил. — Я не хочу знать. Я просто снимаю.

— Просто снимаешь? — Она посмотрела на него с усмешкой. — Михаил Натанович, вы наивны.

— Я профессионален. Я снимаю правду. А правда не спрашивает, на какие деньги куплена картина.

— Правда иногда глупа.

— Правда иногда неудобна. — Он посмотрел на неё так, будто говорил не о правде вообще, а о ней конкретно. — Но это не значит, что от неё надо отворачиваться.

Она хотела возразить, но не стала. Потому что в его глазах было что-то, что останавливало споры. Упрямство, или вера, или просто привычка смотреть на мир через объектив — честно, без ретуши.

— Ладно, — сказала она. — Снимай. А я буду делать вид, что мы просто разговариваем.

— А мы не просто разговариваем?

— Мы ведём светскую беседу. О искусстве. О погоде. О том, что ваши кеды оскорбляют этот мрамор.

— Мои кеды переживут это оскорбление.

— Мрамор - возможно, нет. — Она отвернулась, но уголок губ дёрнулся вверх.

3.

Она оказалась идеальным проводником. Николь знала всех. Каждого гостя, каждого официанта, каждого человека у стены, который делал вид, что смотрит на картину, а на самом деле слушал чужие разговоры.

Она улыбалась нужным людям — не слишком широко, чтобы не показаться заинтересованной, но достаточно, чтобы её запомнили. Задавала нужные вопросы — негромко, почти небрежно, но каждый раз попадала в точку.

— А этот ваш молодой человек? — спросила дама в платье с пайетками, кивая на Михаила.

— Фотограф, — ответила Николь. — Делает репортаж о молодых талантах.

— А он... всегда так одевается?

— Он всегда так одевается, — Николь посмотрела на Михаила с выражением «не вздумай открыть рот». — Это его творческий метод. Аскетичный минимализм.

— Выглядит как дешёвый поход в супермаркет, — прошептал Михаил, когда дама отошла.

— Заткнись, — так же шёпотом ответила Николь. — Ты сейчас — концептуальный художник. У тебя сложный период. Ты ищешь себя.

— Я ищу выход, — он огляделся. — И туалет.

— Туалет налево, потом направо, потом мимо скульптуры, похожей на грушу. Не спрашивай, почему она там. Это искусство.

Михаил усмехнулся. Сделал несколько кадров — группа мужчин у бара, женщина в красном, рассматривающая абстракцию, Николь в профиль, когда она объясняла что-то важному человеку в очках.

Он снимал. Не замечая, как объектив всё чаще ловит её. Её профиль — острый, как лезвие. Её руки — длинные пальцы, сжимающие клатч. Её улыбку, которую она включала как лампочку — щёлк, и готова.

Она была красивой. Но сейчас он видел не просто красоту — он видел ум. Холодную решимость женщины, которая привыкла добиваться своего. И которая при этом успевает следить за тем, чтобы её спутник в кедах не ляпнул ничего лишнего.

— Ты смотришь, — сказала она, не поворачиваясь. Она говорила с каким-то мужчиной в идеально сидящем костюме, но взгляд скользнул в сторону Михаила.

— Я снимаю.

— Ты снимаешь всех. Но на меня засматриваешься.

— У тебя хороший свет, — сказал он. — Это не моя вина. Это вина архитектора.

Мужчина в костюме удивлённо посмотрел на Николь. Она улыбнулась.

— Мой коллега. Русский фотограф. Они все немного сумасшедшие.

— Это профессиональное? — спросил мужчина.

— Это национальное, — ответил Михаил.

Николь закрыла глаза на секунду. Потом открыла — и в них читалось: «Я тебя убью. Но не здесь. Здесь слишком хороший ковёр».

4.

Они отошли в угол. Николь поставила недопитый бокал на столик, потому что на работе не пьёт, даже когда «разведка».

— Ты мне нужен, — сказала она.

— Для чего?

— Вон тот человек, в синем галстуке. Видишь?

Михаил проследил за её взглядом. Мужчина лет шестидесяти, седой, с лицом, которое никогда не знало слова «нет». Стоял у картины с золотыми разводами и делал вид, что понимает искусство.

— Вижу.

— Это Варшавский. Он владелец сети галерей. Он должен был купить лот номер семь — работу молодого художника, в которую я вложила деньги. — Николь говорила тихо, почти беззвучно. — Но он купил лот четырнадцать. У конкурентов. А лот семь до сих пор висит.

— И что ты хочешь?

— Я хочу знать, почему он передумал. И кто ему посоветовал. — Она посмотрела на Михаила. — Ты фотограф. Ты умеешь замечать детали. Посмотри на него. Кто к нему подходит? Кому он улыбается? Кого избегает?

— Ты просишь меня работать шпионом?

— Я прошу тебя работать журналистом. Это одно и то же, только шпионам платят больше.

Михаил хотел возразить. Но не мог. Потому что она была права.

— Идёт, — сказал он.

— Идёт.

— Но я ничего не обещаю.

— Ты уже пообещал, когда согласился прийти.

— Я пришёл, потому что ты меня пустила.

— А ты остался, потому что тебе стало интересно.

5.

Михаил начал снимать. Человек у бара. Женщина в красном. Бутылка шампанского в ведёрке со льдом. А между кадров — Варшавский.

Варшавский улыбался высокому блондину. Пожимал руку даме в очках. Но его пальцы слегка дрожали, когда он брал бокал. Он допивал шампанское слишком быстро, как будто торопился освободить руки.

— Он кого-то ждёт, — сказал Михаил, подходя к Николь.

— Кого?

— Не знаю. Но он нервничает. Смотрит на вход. Проверяет телефон.

— Снимай того, кто войдёт.

— Я и так снимаю.

Он сделал ещё десяток кадров. Потом ещё. И ещё. Через пятнадцать минут в зал вошёл мужчина в сером костюме. Невзрачный, почти незаметный. Но Варшавский оживился — подошёл, пожал руку, что-то зашептал на ухо.

— Ты его снял? — спросила Николь.

— Снял. — Михаил посмотрел на дисплей. — Кто это?

— Аркадий Львович. Он не в искусстве. Он в логистике.

— В какой логистике?

— В той, которая не спрашивает документы.

Николь взяла телефон, что-то быстро набрала. Убрала в клатч.

— Спасибо, — сказала она. — Этого достаточно.

— Что ты будешь делать?

— То, что умею. — Она улыбнулась. — Договариваться.

6.

Материал приняли. Не сразу. С ворчанием, с правками, с «Миша, ну ты чего, это же не утки». Но приняли.

— Это лучшее, что ты приносил за полгода, — сказал Антон Николаевич, листая распечатки. — И откуда у тебя доступ на закрытый показ? Туда даже моя жена не могла попасть, а она три года стояла в листе ожидания.

— У меня есть источник, — ответил Михаил.

— Хороший источник.

— Лучший.

— Хочешь — оформлю его внештатным корреспондентом?

— Не хочет. Она арт-дилер.

— Ого, — редактор поднял бровь. — Серьёзная девочка.

— Девушка.

— Хорошо, девушка. — Антон Николаевич усмехнулся. — Ты на неё не засматривался, пока снимал?

Михаил задержал взгляд на секунду дольше, чем нужно.

— Я на всех засматриваюсь. Это моя работа

— Раньше ты так не говорил.

— Раньше я не работал с арт-дилерами.

Редактор посмотрел на него поверх очков.

— Береги себя, Миша.

— Я всегда себя берегу.

— Ты себя никогда не бережёшь. Ты себя расходуешь.

Михаил взял папку и вышел.

7.

Вечером он сидел в лаборатории. Алекс ушёл домой — сегодня он не паял, потому что «душа требовала покоя и пиццы с цыпленком».

Михаил достал телефон.

Михаил: «Материал приняли. Спасибо за наводку».

Через минуту пришёл ответ.

Николь: «Не за что. Я знала, что ты справишься».

Михаил: «Ты знала? Или надеялась?»

Николь: «Я не надеюсь. Я рассчитываю. Это надёжнее».

Михаил: «Теперь я тебе должен».

Николь: «В следующий раз я попрошу больше».

Михаил: «Сколько?»

Он смотрел на экран. Три точки — она печатала. Стереть. Снова печатать.

Николь: «Ужин. Нормальный. Не в кабинете и не в лаборатории. С едой, которую не разогревают в микроволновке. С вином, у которого есть год рождения».

Михаил: «Вы привередливы, Такамаси».

Николь: «Вы — нет. Поэтому я и прошу. Кто-то же должен вас воспитывать».

Михаил улыбнулся. Смотрел на экран дольше, чем нужно. Потом написал:

Михаил: «Идёт. Но я выбираю ресторан».

Николь: «Боюсь даже представить».

Михаил: «Правильно боитесь».

Он убрал телефон.

— Вот чёрт, — сказал Михаил сам себе. И не понял, к чему это «чёрт» относилось — к ужину, к Николь, к тому, что он согласился, или к тому, что он улыбался как дурак. Но улыбка не сходила с лица.

8.

Николь сидела дома. Она смотрела в окно и думала. О том, как он стоял на ветру с фотоаппаратом, упрямый, как бык. О том, как пил шампанское и морщился, будто его заставляли пить уксус. О том, как снимал — быстро, точно, будто знал, где и когда нажать на спуск. О том, как он написал «идёт» — без «мы подумаем», без «может быть», без «надо посмотреть». Просто — «идёт».

Телефон завибрировал. Юкио.

Юкио: «Как прошёл вечер?»

Николь: «Нормально. Помогла одному фотографу попасть на закрытый показ».

Юкио: «Тому самому? С бородой?»

Николь: «Не называй его так».

Юкио: «А как его называть? Твой будущий муж?»

Николь: «Юкио!»

Юкио: «Шучу. Но если серьёзно — ты улыбаешься?»

Николь посмотрела на своё отражение в тёмном окне. Она действительно улыбалась.

Николь: «Нет».

Юкио: «Врёшь».

Николь: «Японцы не врут».

Юкио: «Японцы тоже врут. Просто вежливо. Спокойной ночи, Ник».

Николь: «Спокойной ночи».

Она отложила телефон. Допила чай.

На столе лежали его тапки. Большие, серые, с дыркой на мизинце. Она не вернула их. И, кажется, не собиралась.

— Идиот, — сказала она про себя.

И не уточнила, кого имела в виду. Но когда она закрыла глаза, перед ними снова возник его профиль. И шампанское, которое он пил с таким видом, будто это был яд. И его голос, когда он сказал «идёт» — без паузы, без сомнения.

Она думала о том, что наденет на ужин. И это было странно. Потому что обычно Николь Такамаси не думала о том, что надеть. Она просто знала.

Глава 7. Помеха в кадре

1.

Она появилась в институте в начале октября. Жанна — новая преподавательница по теории медиа. Узбечка-полукровка. Высокая. Светлые волосы до плеч, уложенные с той степенью небрежности, на которую у обычных людей уходит час у зеркала. Голос, который, казалось, был создан для того, чтобы читать лекции о постмодернизме вполголоса, прямо на ухо. С лёгкой хрипотцой. С намёком.

Коллеги-мужчины быстро оценили её декольте — не вульгарное, но достаточное, чтобы забыть о теориях медиа и вспомнить теории притяжения. Женщины — её идеальный маникюр и то, как она смеётся, запрокидывая голову. Завкафедрой — её дипломы. Михаил — её улыбку, которая была слишком сладкой, чтобы быть искренней, и слишком частой, чтобы быть случайной.

— Михаил Натанович, — Жанна остановила его в коридоре на второй день её работы. — Я хотела посоветоваться насчёт лекции о визуальной антропологии. Вы же у нас специалист по фотографии?

— Бывает, — ответил он, не замедляясь. — Иногда.

Она поравнялась с ним. Легко, как будто они уже месяц ходили вместе. Заглянула в глаза — снизу вверх, потому что он был выше. И эта поза, чёрт возьми, работала на неё.

— Может, обсудим за ужином? Я угощаю.

— Я не ужинаю с коллегами. — Он остановился у двери своей лаборатории.

— А с кем ужинаете?

— С пиццей. В одиночестве. Пицца не задаёт лишних вопросов и не пытается обсудить постмодернизм.

Он зашёл в лабораторию и закрыл дверь перед её носом.

Алекс, который уже сидел внутри и паял очередную плату, поднял голову.

— Кто это был?

— Кошмар на каблуках, — ответил Михаил, бросая рюкзак на ящик.

— Красивая?

— Не заметил.

— Врёшь.

— Заметил. Но это ничего не меняет.

Алекс хмыкнул.

— Судя по тому, как быстро ты захлопнул дверь, меняет.

— Она коллега.

— И?

— И я сплю только с пиццей.

— Ты грустный человек, Мишаня.

— А ты весёлый?

— Я просто не ищу счастья в других людях. — Алекс усмехнулся в усы. — Паяльник никогда не предаёт. И не просит ужинать.

2.

Но Жанна не отстала.

Это Николь заметила на третьей неделе. Не то чтобы она следила. Просто она обратила внимание, что Жанна постоянно оказывается рядом с Михаилом: в преподавательской, в коридоре, в буфете, даже на лестнице, хотя её кабинет был на втором этаже, а его — в цоколе.

Жанна смеялась его шуткам — даже тем, которые Николь считала плоскими. Жанна трогала его за рукав, когда что-то объясняла — «случайно», «не нарочно». Жанна поправляла несуществующие воротнички и один раз даже стряхнула пылинку с его плеча.

Николь заметила это в тот момент, когда сама разбирала бумаги в преподавательской. Жанна стояла у окна, рядом с Михаилом, и что-то говорила с такой интонацией, будто они обсуждали не методологию съёмки, а их общее будущее. Михаил слушал спокойно и не отстранялся.

Николь вдруг поняла, что сжимает ручку так сильно, что та хрустит.

— Ты сегодня злая, — заметила Юкио, когда они сидели в кафе после работы. Она пила маття — дорогой, из Японии, привезённый в чемодане, обмотанный в два слоя пупырчатой плёнки. Николь же пила зелёный чай, который уже остыл, потому что она забыла о нём.

— Я не злая, — ответила Николь, глядя в окно. — Я устала.

— Ты злая, когда кто-то трогает твои картины без перчаток. — Юкио отставила чашку. — Сейчас у тебя такое же лицо. Только хуже.

— У меня нормальное лицо.

— У тебя лицо женщины, которая хочет кого-то убить. Или как минимум уволить.

Николь отложила ложку и повернулась к подруге.

— У нас в институте появилась новая преподавательница. Жанна.

— Красивая?

— ...Красивая. Но фальшивая.

— И она трогает твоего Михаила?

— Он не мой.

— Пока.

— Юкио, прекрати. — Николь поставила чашку на стол с такой силой, что чай плеснулся на блюдце. — Это не смешно. Она всё время рядом. Она смеётся его шуткам. Она поправляет его воротнички.

— О, — Юкио прищурилась. — Воротнички. Это серьёзно.

— Я серьёзно.

— Ты всегда так делаешь. — Юкио откинулась на спинку стула. — Когда тебе что-то дорого, ты делаешь вид, что тебе всё равно. Я помню, как ты делала так с котёнком, когда нам было десять. Котёнка в итоге забрала соседка. Ты плакала три дня. Но виду не подала.

— Я не ревную.

— Ты ревнуешь, когда кто-то покушается на твоё.

— Он не моё.

— Тогда почему у тебя лицо как у кошки, у которой отобрали рыбу? Не просто рыбу — лучшую рыбу. Самую жирную. Которую она высматривала три часа.

Николь промолчала.

Юкио вздохнула.

— Ладно. Не хочешь себе признаваться — не надо. Это твоё дело. Но если эта Жанна реально опасна — не для тебя, для него — предупреди его.

— Зачем?

— Затем, что, если она его подставит, пострадает проект. — Юкио подняла палец. — А проект — наш. И я не хочу, чтобы моя лучшая подруга потеряла работу из-за того, что не смогла сказать: «Миша, будь осторожен, эта женщина с декольте охотится на твои материалы».

— Он не Миша. Он Михаил Натанович.

— Какая разница, если он тебе нравится?

— Он мне не нравится.

— Николь, — Юкио посмотрела на неё долгим взглядом, — ты врёшь себе. А я рядом, чтобы этого не допустить. Это моя подружеская обязанность.

Николь взяла ложку.

— Я подумаю.

— У тебя три дня. Потом я сама ему скажу. И добавлю, что ты просила передать привет.

— Не смей.

— Тогда действуй.

3.

Николь подошла к нему в пятницу вечером. В кабинете, когда все разошлись. Даже завкафедрой, которая обычно задерживалась до восьми, сегодня ушла пораньше — внук болел. Михаил сидел за ноутбуком, проверял студенческие работы. На экране — очередной портрет кота. Кот был похож на профессора после бессонной ночи.

— Михаил Натанович.

Он поднял голову. На пороге стояла Николь.

— Такамаси? — Он откинулся на спинку стула. — Что-то срочное? Проект?

— Не срочное. — Она села на стул напротив. — Личное.

— Ого, — Михаил усмехнулся. — Японка и личное в одном предложении. Я весь внимание.

Николь не улыбнулась.

— Жанна.

— Что Жанна?

— Она... — Николь запнулась. — У неё нечистые намерения.

— В каком смысле?

— Она хочет не просто работать с вами. — Николь посмотрела ему прямо в глаза. — Она хочет вас. Вернее, то, к чему вы имеете доступ.

Михаил смотрел на неё несколько секунд. Потом усмехнулся.

— Такамаси, вы что, сейчас ревнуете?

Николь почувствовала, как внутри всё вспыхнуло. Лицо осталось спокойным — спасибо японскому воспитанию и годам тренировок.

— Я сейчас предупреждаю. Ревность тут ни при чём.

— А при чём?

— При том, что я не хочу, чтобы наш проект провалился из-за того, что вы не разбираетесь в людях.

— Я журналист, — Михаил сложил руки на груди. — Я разбираюсь в людях.

— Тогда почему вы не видите, что она врёт?

— Откуда вы знаете, что она врёт?

Николь сжала губы.

— Женщина чувствует.

Повисла тишина.

— А, — сказал Михаил наконец. — Женщина чувствует. Это серьёзный аргумент. — Он кивнул. — Внесём в протокол. Пункт первый: Такамаси Николь, арт-дилер, японка, чувствует.

Николь встала.

— Я вас предупредила. Дальше — дело ваше. Если она украдёт ваши материалы и продаст конкурентам — не говорите, что я не предупреждала. — Она взяла папку, которую не открывала и вышла.

— Женщина чувствует, — повторил Михаил вслух. — Бред.

Но почему-то весь вечер он думал о её глазах. О том, как в них было что-то, чего он раньше не замечал.

Беспокойство. Она беспокоилась о нём. И это пугало больше, чем любой журналистский риск.

4.

Она оказалась права.

Через неделю Михаил нашёл доказательства. Жанна действительно пыталась втереться в доверие. Не к нему. К его работе. К его закрытым материалам — старым репортажам, которые он не публиковал, но которые могли стоить больших денег на чёрном рынке информации.

Он нашёл это случайно. Оставил ноутбук в лаборатории на пять минут — вышел в туалет. Вернулся — Жанна стояла у стола, листая его папки.

— Ищете что-то? — спросил он с порога.

Она вздрогнула, но быстро взяла себя в руки.

— Искала вас. Хотела спросить про семинар.

— Семинар в четверг. Сегодня вторник. Вы рано.

— Я волнуюсь.

— Вы врёте.

Она посмотрела на него. Улыбнулась — той самой сладкой улыбкой, которая теперь казалась приторной.

— Михаил Натанович, вы слишком подозрительны.

— Я журналист. Это профессиональное.

Михаил проверил историю открытых файлов. Она смотрела его старые репортажи. Те, которые лежали в папке «Архив. Не публиковать».

Он ничего не сказал, просто посмотрел на неё. И вдруг заметил, что её пальцы слегка дрожат. Не от страха. От отчаяния. Как будто она делала это не по своей воле.

— Жанна, — сказал он спокойно, — я не знаю, кто вас послал. Но передайте, что эти материалы не продаются. Даже за очень хорошие деньги.

— Я не понимаю, о чём вы, — голос дрогнул.

— Понимаете. И выйдите из лаборатории. Пожалуйста.

Едва она вышла, Михаил сел за стол.

— Чёрт, — сказал он.

И подумал о Николь.

5.

На следующий день Михаил зашёл к Николь в кабинет. Когда она разбирала бумаги — каталоги, контракты, счета. На столе — идеальный порядок. Каждая ручка лежала под правильным углом. Каждый стикер был приклеен ровно.

— Вы были правы, — сказал он, закрывая за собой дверь и садясь на стул. — С Жанной. Она пыталась получить доступ к моим старым материалам. Спасибо, что предупредили.

— Я знаю, — ответила Николь спокойно и снова опустила глаза в бумаги.

— Вы знали? Или чувствовали?

— Я проверила. — Она не подняла головы. — У меня есть знакомые в редакциях. Жанна трижды пыталась продать чужие материалы. Её увольняли из двух изданий.

— И вы молчали?

— У меня не было доказательств. Только слухи. — Она подняла глаза. — Я не люблю опираться на слухи.

— А на женскую интуицию?

— Это другое. — Она чуть улыбнулась. — Это дополнительный источник. Не основной.

Михаил смотрел на неё. В выцветшем свитере, без макияжа — сегодня она пришла на час раньше, потому что нужно было разобрать контракты. Волосы собраны в небрежный хвост. Она выглядела уставшей. И настоящей.

— Спасибо, — сказал он. — Правда спасибо.

— Не за что.

— Я хотел... — он замолчал.

Она ждала.

— Я хотел пригласить вас на ужин. — Он потер затылок. — Не в кабинете. Не в лаборатории. Нормальный.

Николь посмотрела на него.

— Хорошо.

— В пятницу?

— В пятницу.

— Я заеду.

— Я не сказала, где я живу.

— Я найду. Я журналист. — Он встал и вышел.

Николь отложила бумаги, взяла телефон и написала Юкио:

Николь: «У меня ужин в пятницу. С тем типом. С бородой».

Юкио: «Я же говорила — химия».

Николь: «Это не химия. Это благодарность».

Юкио: «Благодарность ужинают в ресторане? Благодарность дарят конфеты и уходят. А ужин — это свидание».

Николь посмотрела на экран.

Николь: «Может быть».

Юкио: «О, признание! Я сейчас упаду».

Николь: «Не падай. Ты разобьёшь мою любимую кружку».

Юкио: «Какая кружка, когда у тебя свидание?»

Николь: «Работай, Юкио».

Юкио: «Я работаю. Над твоей личной жизнью».

Николь убрала телефон, и посмотрела на его тапки, которые всё ещё лежали на столе. Взяла один. Потрогала дырку на мизинце. И улыбнулась. Сама не зная чему.

6.

Михаил сидел на ящике, пил пиво и смотрел в стену.

— Ну что? — спросил Алекс, не поднимая головы. — Сказал?

— Сказал.

— И как она?

— Согласилась.

— Ого. — Алекс отложил паяльник. — Такамаси согласилась на свидание с тобой. Это исторический момент. Надо записать.

— Не стоит.

— Почему?

— Потому что это не свидание. Это ужин.

— А есть разница?

— В свидании люди надеются на что-то. А на ужине они просто едят.

— Ты серьёзно так думаешь?

— Я так успокаиваю себя, чтобы не наделать глупостей.

Алекс покачал головой.

— Мишаня, ты безнадёжен.

— Знаю.

— Она тебе нравится?

— Она... — Михаил замолчал. Потом допил пиво. — Она другая. Не такая, как все.

— Это ты про японку, которая работает в мире искусства, говорит на трёх языках и одевается дороже, чем мы с тобой зарабатываем за год?

— Да.

— И она согласилась с тобой ужинать.

— Да.

— Тогда, — Алекс взял паяльник, — надень для начала в нормальную одежду. Не в футболке с надписью «я прав».

— Эта футболка — моя визитная карточка.

— Эта футболка — причина, почему ты один.

Глава 8. Цыганское чутьё

1.

Вечный полумрак. Мигающие зелёные огоньки на серверных стойках — как у роботов, которые ждут команды «встать и захватить мир». Паяльник, воткнутый в держак, остывал после очередной операции над материнской платой пациент в тяжёлом состоянии, но врачи не теряли надежды. Горы деталей, которые когда-нибудь снова станут чьими-то компьютерами, а пока просто пылились в ожидании перерождения.

Михаил сидел на ящике, вертел в руках объектив и делал вид, что проверяет блики на линзе. На самом деле он смотрел сквозь него — в никуда, в стену, в свою голову, где уже три дня крутилась одна и та же мысль: пятница. Ужин.

— Ты сегодня молчаливый, — сказал Алекс, не поднимая головы от паяльника.

— Думаю.

— О чём?

— О работе.

— Врёшь, — Алекс отложил паяльник. Платформа осталась лежать с видом недооперированной. — Ты молчаливый, когда думаешь о бабах. Когда думаешь о работе, ты ругаешься матом и кидаешься вещами.

— Я никогда не кидаюсь вещами.

— В прошлом месяце ты кинул в стену свой телефон.

— Потому что он не заряжался.

— Ага. А за две недели до этого — пульт от телевизора.

— Потому что концерт отменили.

— Какой концерт?

— Не помню. — Михаил помолчал. — Но он того заслуживал.

Алекс усмехнулся и потянулся к холодильнику. Он достал две банки пива — холодные, мокрые, с капельками конденсата, которые стекали по алюминию как слёзы радости. Одну бросил Михаилу. Тот поймал, даже не глядя — рефлекс.

— Это из-за японки? — спросил Алекс, открывая свою банку.

— При чём здесь японка?

— При том, что ты последние две недели только о ней и говоришь.

— Я о ней не говорю. — Михаил сделал глоток. — Я говорю о проекте.

— Ага. О проекте. — Алекс прищурился. — Расскажи мне, как прошёл ваш совместный ужин.

— Не было никакого ужина.

— Как это не было? Ты же приглашал.

— Пригласил. На пятницу.

— А сегодня?

— Среда.

— Так ты готовишься?

— Я не готовлюсь. — Михаил посмотрел на банку. — Я просто... думаю.

— О чём?

— О том, зачем я это сделал.

— Пригласил её?

— Да.

Алекс откинулся на спинку стула. Стул жалобно скрипнул — он помнил лучшие времена, когда на нём сидели люди полегче.

— Мишаня, — сказал Алекс, — ты влюбился.

Михаил поперхнулся пивом. Закашлялся. Постучал себя по груди.

— Я? — выдохнул он, когда воздух вернулся в лёгкие. — Ты часом зубы мудрости не удалял? Тебе наркоз в голову ударил? Влюбился? Не говори ерунды. Я навсегда забыл, как это делается.

— Да ты что? — Алекс не сдавался. — А кто полгода назад принёс в редакцию тот кадр — девушка в красном пальто на фоне граффити?

— Обычный стрит-фото.

— Ты его на рабочий стол поставил.

— Для анализа композиции.

— Ага. Анализ композиции. — Алекс сделал глоток, смакуя не пиво, а собственную правоту. — Три месяца висит, пылью покрывается, а ты на него смотришь каждый раз, когда чай пьёшь. И улыбаешься.

— Это не она.

— Я не говорил, что это она.

Михаил замолчал. Алекс довольно ухмыльнулся.

— Попался, Драковский.

— Отстань.

— Не отстану. Ты влюбился, как последний школьник, и боишься признаться даже себе.

— Я не боюсь. — Михаил сжал банку. Алюминий жалобно хрустнул. — Мне просто не нужны отношения. Они отвлекают от работы. Они заканчиваются. Они...

— Тебе нужна она, — перебил Алекс. — А это хуже. Потому что «она» — не абстрактные отношения. «Она» — это конкретная японка, которая смеётся твоим шуткам, пьёт твой отвратительный кофе из автомата и не боится говорить тебе правду в глаза.

— Она не смеётся моим шуткам. Она кривится.

— Это японская улыбка. Ты просто не понимаешь их культурный код.

— А ты понимаешь?

— Я же цыган. — Алекс развёл руками. — Мы понимаем всех. Потому что сами никого не понимаем.

Михаил допил пиво, смял банку в лепёшку и кинул в мусорное ведро — попал.

— Ладно, — сказал он. — Допустим, ты прав. И что мне с этим делать?

— Признаться.

— А если она не ответит?

— Тогда ты будешь страдать. — Алекс посмотрел на друга серьёзно, без обычной иронии. — Но хотя бы не гадать. А гадать — хуже, чем страдать. Потому что гадание не кончается. А страдание кончается. Или превращается во что-то другое.

— Ты, — Михаил покачал головой, — отвратительный психолог.

— Я цыган. Мы умеем только гадать и петь. — Алекс улыбнулся. — Выбирай.

— А танцевать?

— Танцы — это уже к молдаванам.

— К кому?

— К молдаванам, — повторил Алекс и вдруг замолчал и посмотрел в стену.

— Ты чего? — спросил Михаил.

— Чувствую.

— Что?

— Не знаю. — Алекс потёр переносицу. — Но что-то будет.

— Связанное с чем?

— С женщиной. — Он посмотрел на свои руки. — Чутьё у меня. Цыганское. К вечеру должно разрешиться.

— Ты бредишь.

— Я предсказываю. — Алекс взял паяльник. — Завтра расскажу, кто она.

— Уверен?

— Уверен. — Паяльник зашипел, коснувшись платы. — Чутьё не обманывает.

Михаил посмотрел на друга.

— Ты странный, — сказал он.

— Я цыган. Это наша национальная черта.

— Я думал, национальная черта цыган — это песни и вино.

— А странность — это побочный эффект.

Они рассмеялись. Алекс вернулся к паяльнику.

Михаил — к мыслям о пятнице. О том, что надеть, о том, что сказать, о том, что не сказать. О том, что она посмотрела на него в кабинете и сказала: «Женщина чувствует». И он тогда усмехнулся. А теперь думал: может быть, она и правда чувствует. И это пугало больше, чем любой рискованный репортаж.

2.

Алекс не хотел идти на выставку. Он вообще не любил их. Слишком много белых стен. Слишком мало нормального освещения — вечный полумрак, в котором можно сломать ногу, но нельзя рассмотреть картину. Слишком много людей, которые делают вид, что понимают искусство, хотя на самом деле думают о том, как бы побыстрее добраться до фуршета.

Но Михаил попросил.

— Мне нужен трезвый взгляд, — сказал он. — Ты будешь моим циничным цензором. Если картина говно — скажи. Если на человеке плохо надет костюм — тоже скажи. Мне нужен тот, кто не будет врать.

— Я и есть всегда циничный, — ответил Алекс.

— Вот и отлично.

— И ты заплатишь мне пивом.

— Двадцатилитровой бочкой.

— Идёт.

И вот Алекс стоял у столика с шампанским и пил что-то кислое, шипучее и явно не стоившее тех денег, которые за него просили. Рассматривал картины, которые казались ему либо гениальными, либо бессмысленными — третьего не дано.

Картина номер один: огромное красное полотно с чёрной точкой посередине. «Это про боль», — объяснила девушка в очках. «Это про то, что художник не умеет рисовать», — подумал Алекс, но вслух не сказал. Вежливость — это не про правду, а про то, чтобы тебя не выгнали раньше времени.

Картина номер два: три синих прямоугольника на белом фоне. Название — «Диалог с пустотой». Алекс подумал: «Моя переписка с бывшей».

Картина номер три: инсталляция из старых стульев и гнилых яблок. Название — «Время уходит». Алекс подумал: «Время уходит, а ты стоишь и смотришь на гнилые яблоки. Иди домой».

Он уже собрался уходить, когда услышал голос.

— Вы пролили на мою обувь.

Алекс обернулся.

Женщина. Тёмные волосы, заплетённые в тяжёлую косу — такую, что можно использовать как оружие. Смуглая кожа от природы. Веснушки на носу россыпью, как будто кто-то брызнул корицей. Глаза зелёно-карие — такие, в которых можно утонуть, если не умеешь плавать. Одежда простая, но дорогая - льняная рубашка цвета охры, джинсы, которые сидели идеально, старые кожаные браслеты на запястье, потёртые, но ухоженные, как старые друзья.

— Это шампанское, — сказал Алекс, посмотрев на её туфли, кожаные, тёмно-синие, испачканные белыми каплями. — Считайте, что это комплимент.

— Комплимент — это цветы, — ответила она, поднимая глаза с острым как бритва взглядом, — А это — испорченные туфли.

— Ваши туфли прекрасны. — Алекс улыбнулся. — Даже с шампанским. Они похожи на... — он задумался, — на вечернее небо со звёздами. Только звёзды белые и пахнут виноградом.

— Вы всегда так неуклюже знакомитесь с девушками?

— Я не знакомлюсь. — Он сделал шаг ближе. — Я спасаю вечер.

— От чего?

— От скуки. — Он обвёл рукой зал. — Посмотрите вокруг. Все эти люди делают вид, что понимают, зачем они здесь. А на самом деле они ждут фуршета. Вы — единственная, кто смотрит на картины.

— Я смотрела на туфли.

— Теперь — на меня.

И действительно. Она смотрела на него. Он — на неё. Где-то заиграла музыка — джаз, медленный, тягучий.

— Простите. Вы цыган? — спросила она.

Алекс моргнул.

— Откуда вы знаете?

— Угадала. — Она чуть улыбнулась. — У вас глаза цыганские. И манера говорить. И усы. У цыган такие усы.

— А вы тогда…?

— Молдаванка.

— О, соседи. — Алекс прислонился к столику. — Молдавия и цыгане. Мы почти родственники.

— Не такие уж и близкие.

— Но культурные коды пересекаются.

— В чём?

— Мы оба громкие, — начал он, загибая пальцы. — Оба любим вино. Оба никому не верим до тех пор, пока не проверим три раза. И оба умеем делать вид, что нам всё равно, когда на самом деле — не всё равно.

Она усмехнулась.

— Это вы сейчас себя описали?

— Это я описал нас.

— Дерзко.

— Честно.

Она протянула руку. Пальцы длинные, без колец.

— Маруся.

— Алекс.

— Алекс — это Александр?

— Алексей. Но для друзей — Алекс.

— А для врагов?

— Для врагов — Алексей Тарасович Цыганюк. — Он выпрямился, придал лицу суровое выражение. — Это звучит угрожающе.

Она улыбнулась, и в уголках глаз собрались лёгкие морщинки — не от возраста, от привычки улыбаться искренне. Алекс заметил это и подумал: «Такие морщинки не врут».

— Вы странный.

— Это я знаю. — Он взял с подноса бокал, протянул ей. — А вы, Маруся, похоже, не боитесь странных.

— Боюсь. — Она взяла бокал. — Но иногда с ними интересно.

— Иногда?

— Посмотрим.

Она подняла бокал. Он поднял свой.

— За культурные коды, — сказала она.

— За соседей, — ответил Алекс.

Они чокнулись. Шампанское плеснулось — на этот раз никто не пострадал.

3.

Выставка закончилась. Люди разошлись, кто-то — домой, кто-то — в ресторан, кто-то — в одиночество.

Алекс провожал Марусю до такси. Они шли медленно — не потому, что некуда спешить, а потому, что не хотелось, чтобы вечер кончался.

— Можно ваш номер? — спросил Алекс, когда машина уже ждала у тротуара.

— Зачем? — Маруся остановилась, повернулась к нему.

— Чтобы извиниться за туфли.

— Вы не извинитесь.

— А что я сделаю?

— Не знаю. — Она посмотрела на него. — Но это будет громко. И, наверное, смешно.

— Вы меня раскусили.

— Это не сложно. — Она открыла дверь такси. — Вы слишком открытый для цыгана.

— Я исключение.

— Посмотрим.

Она села в машину, но перед тем, как закрыть дверь, обернулась:

— В следующий раз, когда будете проливать шампанское, выбирайте белое. Оно не оставляет пятен.

— А если я хочу оставить след?

Она улыбнулась. И закрыла дверь.

— Пока, Алекс.

— Пока, Маруся.

Машина уехала. Красные огни фонарей растворились в вечернем потоке.

Алекс стоял на тротуаре, смотрел вслед.

— Проклятие, — сказал он сам себе.

Потом достал телефон, чтобы проверить — не оставил ли он где-то свою куртку. Куртка была на месте. А номер — нет.

Он усмехнулся. Потому что впервые за долгое время ему было не всё равно, потерял он номер или нет.

«Чутьё, — подумал он. — Цыганское. И не обмануло».

4.

Михаил сидел в лаборатории, ждал Алекса. Пиво кончилось, серверы гудели. На столе — остывшая пицца с цыпленком, которую заказали два часа назад и забыли про неё.

Алекс вернулся, молчаливый, задумчивый. Сел на ящик и посмотрел в стену.

— Ну что, барон, — спросил Михаил, — как тебе выставка?

— Картины — полное говно, — ответил Алекс, не поворачивая головы. — А вот молдаванка в льняной рубашке...

— Даже так?

— Даже так.

Алекс взял остывшую пиццу, откусил кусок и медленно проглотил.

— Мишаня, — сказал он, — я, кажется, влип.

— Влипай, — ответил Михаил. — Это полезно. Встряхивает кровь. Говорят, полезно для печени.

— Для печени полезно не пить.

— Это скучно.

— А влюбляться — страшно.

— Ты философ, — сказал Михаил.

— Я технический специалист. Но когда-то, как и ты, журналист, — поправил Алекс. — Философы думают, а мы фиксируем. Но сейчас я не могу зафиксировать даже её лицо. Оно расплывается.

— Потому что ты пьян?

— Потому что я залип, — Алекс допил пиво. — Это страшнее.

Они замолчали.

— А твоя японка? — спросил Алекс. — Что ты будешь делать в пятницу?

— Понятия не имею. — Михаил посмотрел на потолок. — Наверное, приду. Скажу что-нибудь умное.

— Ты не умеешь говорить умное. Ты умеешь говорить правду.

— Это одно и то же?

— В твоём случае — редко.

Михаил усмехнулся.

— Скажу ей, что она мне нравится.

— И всё?

— А что ещё?

— Не знаю. — Алекс пожал плечами. — Может, не сразу. Может, сначала просто дать ей понять, что ты не только коллега.

— А я только коллега.

— Ты врёшь.

Михаил помолчал.

— Я знаю, что вру. — Он посмотрел на пустую банку в своих руках. — Но если я скажу ей правду, то уже не смогу делать вид, что это неважно. Но я скажу.

— И всё?

— А что ещё?

— Не знаю. — Алекс пожал плечами. — Цветы? Комплимент? Не «у тебя хороший свет», а что-то человеческое?

— Цветы — это банально.

— А ты не банальный?

— Я — оригинальный.

— Ты — идиот.

— Это одно и то же?

— В твоём случае — да.

Они рассмеялись. После долго сидели, пили пиво, ели холодную пиццу и боялись признаться себе в том, что оба уже знали: всё меняется.

Михаил смотрел на пустую пиццу и думал о том, что сказал ей в кабинете: «Я найду, я журналист». И вдруг понял, что это была не шутка. Он действительно найдёт способ сказать ей всё. Даже если это будет больно.

Алекс смотрел в стену и прокручивал в голове её голос, когда она сказала: «Вы слишком открытый для цыгана». И думал: «А что, если я не слишком? Что, если я просто нашёл ту, ради которой стоит быть открытым?»

Глава 9. Тихая операция (и не очень)

1.

Юкио не любила больницы. Белые стены, которые делают всех одинаково бледными. Запах антисептика — резкий, хлорный, пробирающий до слёз. Люди в форме, которые говорят тихо, потому что вокруг — чужая боль, а кричать на чужую боль неприлично.

Она предпочитала офисы. Там хотя бы можно было контролировать процесс: сесть в кресло, раздать указания, уволить того, кто не справляется. В больнице всё было наоборот — здесь командовали другие, а она лежала и слушалась. Юкио ненавидела слушаться.

Боль внизу живота началась вчера вечером. Сначала она подумала — отравление. Потом — мышцу потянула. Потом — поняла, что мышцы в том месте нет, а есть что-то другое, и это «другое» болит так, что хочется выть. Она не выла. Она вызвала такси и доехала до больницы сама. Без скорой. Без «помогите». Потому что Юкио Танака не просит о помощи. Она её организует.

— Мисс Танака, вы готовы? — медсестра с идеальным пучком на затылке и лицом человека, который видел всё — от аппендицита до инопланетян, — держала планшет и смотрела поверх очков.

— Готовых не бывает, — ответила Юкио, поправляя край больничной рубашки, которая была слишком большой, слишком тонкой и слишком открытой сзади. Она чувствовала себя уязвимой и это бесило. — Давайте.

Медсестра кивнула. Каталка покатилась по коридору. Юкио смотрела в потолок — белый, с трещиной в углу, похожей на карту Австралии.

«Если я умру, — подумала она, — Николь убьёт меня. Потому что у неё сегодня ужин, а я не смогу дать совет».

Она усмехнулась. Медсестра обернулась.

— Вам смешно?

— Аппендицит — это смешно, — ответила Юкио. — Когда он у другого.

2.

— Ты в этом не пойдёшь, — сказал Алекс, даже не поднимая головы от паяльника.

Михаил стоял посреди лаборатории в своем фирменном прикиде – клетчатой рубашке, футболке с надписью «I'm not arguing, I'm explaining why I'm right», джинсах, которые видели лучшие времена, и кедах с дыркой на левом носке. Дырка была маленькой, но Алекс заметил. Он всё замечал, когда хотел унизить друга.

— А что не так с этим? — Михаил развёл руками.

— Всё.

— Конкретнее.

— Футболка кричит: «Я — мудак, который всегда прав».

— Это правда.

— Вот именно. Не надо, чтобы твоя одежда это подтверждала. Пусть люди думают, что ты хороший человек хотя бы первые пять минут.

Михаил посмотрел на свою футболку. Потом на Алекса.

— А во что мне идти?

— Не знаю. — Алекс наконец отложил паяльник. — Во что-нибудь, что не имеет надписей. Во что-нибудь, что не пахнет потом и отчаянием.

— Моя рубашка пахнет кондиционером.

— У тебя есть рубашка, помимо этой?

— Конечно, есть. — Михаил обиделся. — Одна.

— И где она?

— В стирке.

— Когда ты её постирал?

— Месяц назад.

— Она не в стирке. Она в корзине для грязного белья. И там она будет лежать до второго пришествия, потому что ты ленивый.

Михаил хотел возразить, но не мог. Потому что Алекс был прав. Как всегда.

— И что мне делать? — спросил он.

— Купить новую рубашку.

— Где?

— В магазине.

— Каком?

— В любом, где продают рубашки, а не футболки с надписями.

Михаил посмотрел на часы.

— У меня есть три часа.

— У тебя есть три часа, чтобы найти рубашку, погладить её, не спалить утюгом, принять душ, побриться и приехать вовремя. — Алекс поднял палец. — Это реально. Если ты не будешь паниковать.

— Я не паникую.

— Ты уже паникуешь. Ты стоишь и смотришь на свою футболку с таким видом, будто она — твой единственный друг.

— Это не друг. Это... униформа.

— Вот и смени униформу. — Алекс взял паяльник. — А теперь иди. Мне нужно работать. И не забудь цветы.

— Цветы?

— Цветы, Мишаня. Все женщины любят цветы. Даже те, которые говорят, что не любят.

— А если она скажет, что это банально?

— Тогда скажешь, что ты банальный. И это тоже правда.

Михаил постоял секунду и вышел.

Алекс посмотрел на закрывшуюся дверь, потом достал телефон и написал Марусе: «Как думаешь, какие цветы дарят японкам?»

Ответ пришёл через минуту: «Ты мне цветы не дарил. Откуда я знаю?»

Алекс улыбнулся.

3.

Николь стояла перед открытым шкафом. В шкафу было тридцать платьев. Вечерних, коктейльных, повседневных. Чёрных, синих, красных, бежевых. Шёлк, кашемир, хлопок, вискоза. И ни одно не подходило.

— Это просто ужин, — сказала она вслух. Зеркало отразило её — растерянную, в халате, с мокрыми после душа волосами. — Просто ужин с коллегой.

Зеркало не поверило. Николь тоже не поверила.

Она взяла телефон. Набрала Юкио.

— Алло, — голос подруги был слабым. Необычно слабым.

— Ты где? — спросила Николь. — Ты не в офисе?

— В больнице, — ответила Юкио.

— Что?!

— Аппендицит. Только что прооперировали.

— И ты молчала?!

— А что ты могла сделать? Приехать и подержать меня за руку? — Юкио усмехнулась. — Ты не умеешь держать за руку. Ты умеешь заключать контракты.

— Я могу приехать.

— Не надо. У тебя сегодня ужин.

— Какой ужин?

— С тем типом. С бородой. — Юкио кашлянула. — Не вздумай отменять из-за меня.

— Ты в больнице!

— Аппендицит не смертельно. А пропущенный ужин может быть фатальным для твоей личной жизни.

— Какая же ты дура, — сказала Николь.

— Я знаю. — Юкио вздохнула. — А теперь давай, выбирай платье. И не бери чёрное.

— Почему?

— Потому что чёрное — это броня. А сегодня тебе нужно быть без брони.

Николь посмотрела на чёрное платье, которое держала в руках. Отложила.

— Красное? — спросила она.

— Слишком вызывающе.

— Синее?

— Слишком скучно.

— А что?

— Возьми то, в котором ты чувствуешь себя красивой. Не идеальной. Красивой. Это разные вещи.

Николь молчала.

— Юкио, — сказала она, — а как ты себя чувствуешь?

— Как будто меня резали, — ответила подруга. — Но врач ничего, симпатичный. Хирург. Лев.

— Ты уже запомнила его имя?

— Он меня оперировал. Это было бы странно, если бы я не запомнила.

Николь улыбнулась.

— Выздоравливай.

— Выздоравливай. И не вздумай надеть чёрное.

Юкио отключилась.

Николь посмотрела в шкаф, потом сняла с вешалки платье, которое не надевала два года.

Белое. Льняное. Простое, как летнее утро.

Она посмотрела в зеркало.

— Зараза.

4.

Операционная оказалась стерильно белой, холодной и очень тихой. Единственное, что нарушало тишину, — мерное гудение аппаратуры. Как в самолёте перед взлётом. Только взлетать собиралась не она, а её аппендикс — в мусорное ведро.

Юкио лежала на операционном столе и считала плитки на потолке. Двадцать три. На двадцать четвёртой она сбилась, потому что в палату вошёл человек.

— Здравствуйте, — голос раздался сбоку. Мужской, спокойный, без лишних эмоций. — Меня зовут Лев. Буду вас оперировать.

Юкио повернула голову насколько позволяла поза. Он был высоким — даже в хирургической форме, даже с маской на лице, чувствовался рост. Худым, но не тщедушным — как человек, который бегает по утрам и не ест после шести. Короткие русые волосы, серо-зелёные глаза, глубоко посаженные. И лицо, которое трудно было прочитать — как закрытую книгу на незнакомом языке.

— Вы всегда так холодно представляетесь пациентам? — спросила Юкио.

— Только тем, кто не улыбается в ответ.

— Я не улыбаюсь незнакомцам.

— Значит, у нас обоих есть правила.

Она хотела ответить что-то острое — про врачей, которые прячутся за масками, про мужчин, которые боятся эмоций, про то, что холодность — это не профессионализм, а трусость.

Но анестезиолог уже ставил катетер.

— Считайте до десяти, — сказал Лев, натягивая маску.

— Пять, — сказала Юкио.

Потому что она никогда не слушалась. И отключилась.

5.

Михаил стоял перед примерочной в торговом центре. В руках он держал три рубашки: синюю, серую и в клетку. Синяя была слишком официальной — в ней он выглядел как менеджер по займам, который пришёл взыскивать долги. Серая — слишком скучной, она сливалась с лицом и, кажется, с душой. Клетчатая — слишком... клетчатой даже для него.

— Мужчина, вы будете мерить? — спросила продавщица, девушка лет девятнадцати, с розовыми волосами и пирсингом в носу, смотрела на него так, будто он был экспонатом в музее «Люди, которые не умеют одеваться».

— Думаю, — ответил Михаил.

— Думать надо было до того, как брать три рубашки.

— А вы всегда такая добрая с клиентами?

— Только с теми, кто выглядит растерянным. — Она улыбнулась. — Это свидание? Берите серую.

— Почему серую?

— Потому что она подходит к вашим глазам.

— К каким глазам?

— К серо-голубым. — Девушка пожала плечами. — Я не слепая.

Михаил посмотрел на серую рубашку, потом на продавщицу.

— А вы разбираетесь в мужчинах?

— В рубашках. Мужчины — это слишком сложно.

Она ушла к другой примерочной. Михаил взял серую рубашку и пошёл оплачивать.

На кассе он добавил к покупке маленькую коробку конфет — потому что Алекс сказал «цветы», но он не знал, какие цветы любят японки, а конфеты — это безопасно.

«Надеюсь, она не диабетик — подумал он. — Если да, я умру. Прямо в ресторане. Со стыда».

6.

Белое платье висело на двери. Николь сидела на кровати, смотрела на него и кусала губу. Она не надевала его два года. Последний раз — на открытии выставки в Милане. Тогда она была счастлива. Тогда она верила, что всё получится. Тогда она ещё не знала, что успех — это не счастье, а просто отсутствие проблем.

Она встала и надела платье. В зеркале отразилась женщина, которую она почти не узнавала. Не потому, что платье изменило её — потому что она сама изменилась. Усталость в глазах? Или, наоборот, что-то новое? Какая-то надежда, которую она запрещала себе три года.

— Ты глупая, — сказала она отражению.

Отражение не ответило.

Она взяла туфли — бежевые, лодочки, удобные, потому что ходить на каблуках весь вечер — это не работа, это пытка. Потом — клатч. Потом — духи.

Запах — лёгкий, цветочный, с ноткой ванили.

«Какой-то он слишком нежный, — подумала она. — Для меня».

Но менять не стала. Потому что сегодня она хотела быть нежной. И это пугало больше, чем любой деловой переговорный процесс.

7.

Очнулась она в палате. Одна. С повязкой на животе — белой, аккуратной, без единой складочки. Лев был перфекционистом, это чувствовалось даже по бинтам. Лёгкая тошнота — последствия наркоза — и металлический привкус во рту.

Боль в животе пульсировала — ровно, как метроном. Каждый удар напоминал, что она не железная. Что внутри у неё что-то живое, и это живое может болеть.

— Операция прошла успешно, — медсестра поправляла капельницу. — Врач сказал, что всё хорошо, можете не волноваться.

— Я и не волновалась, — ответила Юкио. Хотя она волновалась всегда. Просто не подавала вида. Это тоже была часть её брони — такой же, как идеальный маникюр и безупречная улыбка.

— Через три дня выпишем. — Медсестра что-то записала в планшет. — Швы снимут в поликлинике.

— А врач? Он придёт?

— Кто? Лев Сергеевич? — Медсестра подняла бровь. — Обычно приходит. Если у него нет операций.

— Он всегда такой... — Юкио подбирала слово.

— Какой?

— Рациональный.

Медсестра усмехнулась.

— Он хирург. Хирурги не умеют быть другими. Им нельзя ошибаться. Эмоции — это ошибка.

— И поэтому он не улыбается?

— И поэтому он не улыбается. — сказала медсестра и вышла.

Юкио посмотрела в потолок и начала считать трещины. Она думала о Николь. О том, какое платье она выбрала. О том, боится ли она так же, как Юкио боялась сейчас — не боли, а того, что за дверью может войти человек, которому она небезразлична.

Лев зашёл на следующий день. Уже в обычной одежде — джинсы, простая синяя рубашка, кожаные туфли. Часы на ремне — старые, потёртые, как будто он носил их десять лет. И всё та же трудночитаемая физиономия — ни улыбки, ни приветствия, только профессиональное спокойствие.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он, закрывая за собой дверь.

— Как будто меня резали, — ответила Юкио.

— Я вас резал. — Он сел на стул у кровати. — Технически.

— Это утешает?

— Это факт.

Он взял её карту — тонкую папку с бумагами, которую вёл, как дневник, — пролистал.

— Через три дня выпишетесь. Швы снимут через неделю в поликлинике. Придёте в приёмные часы, я посмотрю.

— Не надо было приходить, — сказала Юкио. — Медсестра могла сказать.

— Медсестра — не хирург. — Он посмотрел на неё. — А я несу ответственность.

— За меня?

— За свою работу.

Взгляды упали друг на друга.

— Вы всегда такой... — Юкио подбирала слово.

— Какой?

— Рациональный.

— А каким ещё быть хирургу?

— Японские врачи улыбаются.

— А русские — не обязательно.

— Вы русский?

— Я — метис. — Он помолчал. — Это сложно.

— Всегда сложно.

Он закрыл карту и встал. На секунду задержал взгляд на её лице — дольше, чем требовалось для профессионального осмотра.

.— Выпишу обезболивающее. Принимать по необходимости.

— Я не люблю таблетки.

— Я заметил. — Он посмотрел на неё. — Что вы не любите, когда на вас давят. И не любите, когда вам что-то навязывают.

Юкио усмехнулась.

— Вы проницательный.

— Я хирург. — Он направился к двери. — Выздоравливайте.

— А вы, Лев, — сказала она ему в спину, — будьте аккуратны с пациентами, которые не улыбаются.

Он обернулся.

— Почему?

— Потому что они самые благодарные.

Он не ответил и вышел.

— Странный, — сказала Юкио пустоте.

Но внутри, где-то в районе ещё не зажившего шва, возникло тёплое чувство. Не любовь. Не симпатия. Интерес. Чистый, острый, хирургический интерес.

8.

Он сидел в машине. Новая рубашка — серая, свежая, без единой складки. Конфеты на пассажирском сиденье — коробка перевязана белой ленточкой. Волосы уложены, не идеально, но лучше, чем обычно. Борода подстрижена — спасибо Алексу, который заставил.

Он снял шапку с помпоном, которую всегда носил, и понял, что с серой рубашкой она не сочетается. Положил шапку в карман. «Буду мёрзнуть. Ради любви».

Он смотрел на подъезд. Там, за дверью, на каком-то этаже, она надевала туфли. Поправляла платье. Смотрела в зеркало. Думала о нём — или не думала.

— Ты справишься, — сказал он сам себе.

Зеркало заднего вида отразило его лицо — немного испуганное, но решительное.

— Ты журналист. Ты брал интервью у министров. Ты снимал войны. Ты не боялся ничего.

Он помолчал.

— А сейчас боишься.

Он выключил зажигание, взял конфеты, вышел из машины.

Дверь подъезда открылась. Она вышла. Белое платье. Волосы распущены. Туфли на низком каблуке. И глаза — тёмные, глубокие, смотрели на него в упор.

— Вы рано, — сказала она.

— Я волнуюсь, — ответил он.

Она подняла бровь.

— Михаил Натанович волнуется? Не может быть.

— Я тоже человек.

— Я не замечала.

— Я хорошо прячусь.

Она подошла ближе. Запах духов — цветы, ваниль, что-то нежное.

— Это мне? — Она кивнула на коробку конфет.

— Вам.

— Почему не цветы?

— Я не знал, какие вы любите.

— А конфеты?

— Это безопасно.

Она взяла коробку. Посмотрела на него.

— Вы боитесь ошибиться?

— Боюсь.

— Хорошо. — Она улыбнулась. — Бойтесь. Это честно.

Он открыл дверь машины.

— Вы готовы?

— Нет, — сказала она, садясь в салон. — Но поехали.

Она закрыла дверь машины. На ногах были её туфли — бежевые, удобные, но она вдруг подумала: «Надо будет забрать у него тапки. Или не надо»

9.

Николь: «Уехали. Он в серой рубашке. Я в белом платье. Это катастрофа». Юкио: «Катастрофой называют войну. А это — жизнь. Наслаждайся». Николь: «А если я наделаю глупостей?» Юкио: «Тогда у тебя будет что вспомнить». Николь: «Ты ужасна». Юкио: «Я знаю. Теперь иди и не думай о последствиях».

Глава 10. Два ужина

1.

— Ты уверен, что это нормальное место? — Николь оглядывала интерьер с таким выражением, будто её привели на допрос.

Деревянные столы, потёртые, со следами чьей-то бурной жизни. Пёстрые скатерти — красные, с жёлтой бахромой, такие яркие, что у неё заболели глаза. Запах хмели-сунели — пряный, тяжёлый, как объятие пьяного дяди. И жареного мяса, которое жарили, кажется, со времён основания Тбилиси.

— Абсолютно, — Михаил подвинул ей меню. — Здесь не принято есть палочками. И никто не смотрит, как ты кладёшь сыр в вино.

Николь замерла.

— Кто кладёт сыр в вино?

— Грузины.

Она открыла меню.

Смотрела на названия: хинкали, сациви, лобио, пхали, чахохбили, чкмерули. Для неё это был не список блюд — а шифровка.

— Я не знаю, что здесь есть, — призналась она.

— Всё. — Михаил даже не открыл своё меню. — И это вкусно. Всё, кроме одного. Но ты всё равно не поймёшь, какое это одно, так что не бойся.

— Это не утешает.

— Это честность.

Она смотрела на него. На его серую рубашку — новую, свежую, без надписей. На его улыбку — не циничную, а почти мальчишескую. На его руки — длинные пальцы, лежащие на скатерти рядом с её пальцами.

— Ты часто здесь бываешь? — спросила она, чтобы нарушить тишину.

— Когда есть деньги. — Он помолчал. — И когда не хочется пиццы.

— А когда хочется пиццы?

— Тогда хочется пиццы. — Он пожал плечами. — У меня несложный гастрономический профиль.

— Я заметила.

— Это плохо?

— Это... непривычно.

— Тебя привыкли кормить в ресторанах с двумя звёздами Мишлен?

— Меня привыкли кормить дома. — Николь посмотрела на скатерть. — Папа всегда говорил: «Домашняя еда — единственная, где нет обмана».

— Твой папа мудрый человек.

— Твой бы с ним поспорил.

— Спорить с дипломатами? — Михаил усмехнулся. — Это самоубийство. Они тебя заболтают до состояния овоща.

— Ты боишься?

— Я журналист. Я ничего не боюсь.

— Кроме врачей?

— Кроме врачей, стоматологов, налоговой и женщин, которые смотрят так, как ты сейчас.

— Как я сейчас смотрю?

— Как будто видишь меня насквозь.

Николь чуть улыбнулась.

— Может быть.

2.

Официант принёс заказ. Тарелка хинкали, большая, гора, пар поднимался к потолку. Салат из свежих овощей, простой, без выпендрёжа. Что-то мясное в глиняном горшочке, пахнущее так, что у Николь заурчало в животе. И бутылка красного вина, в плетёной бутылке, с длинной пробкой, без этикетки — «домашнее, от дяди Георгия».

— Как ты вообще начал снимать? — спросила Николь, крутя в пальцах бокал.

— Отец, — ответил Михаил.

— Он был фотографом?

— Был. — Он взял хинкали, покрутил в пальцах. — Свадебным. Снимал невест, застолья, пьяных свидетелей, которые падают в кусты. — Он усмехнулся. — А хотел — репортажным. Хотел снимать правду, войны, катастрофы, лица людей, которые потеряли всё.

— А что же не пошёл?

— Потому что жизнь не всегда даёт то, чего хочешь. — Он откусил хинкали. Сок брызнул на тарелку. — Появился я. Потом кредит. Потом болезнь матери. Потом — поезд ушёл.

Николь молчала.

— Он погиб, — сказал Михаил. — Когда я был подростком. Поехал в «горячую точку» — подвезти коллегу. Шальная пуля. Потом пытались его спасти, но группа крови была редкая, донора не нашли.

— Зачем он туда поехал? — тихо спросила Николь.

— Потому что друг попросил. А он не умел отказывать. — Михаил положил недоеденный хинкали на тарелку. — И потому что хотел хоть одним глазом увидеть то, что мечтал снимать. Правду. Жизнь без прикрас.

Где-то за соседним столом кто-то громко смеялся. Гремела посуда. Официант нёс огромное блюдо с мясом.

— Я не люблю об этом говорить, — сказал Михаил, глядя в бокал.

— Я понимаю, — ответила Николь.

— Хорошо.

— Ты поэтому стал фотожурналистом?

Он поднял глаза.

— Поэтому.

— Снимаешь правду вместо него.

— Снимаю. — Он отпил вино. — Получается хреново. Правда никому не нужна. Редакторы хотят уток. Читатели хотят котиков.

— А ты хочешь?

— Я хочу, чтобы однажды кто-то посмотрел на мой снимок и сказал: «Я это видел. Это случилось. Это было по-настоящему». — Он поставил бокал. — Вместо «о, какой красивый фильтр».

Николь взяла хинкали и неуверенно покрутила.

— Ты когда-нибудь пробовала хинкали? — спросил Михаил, меняя тему.

— Нет.

— Первый раз?

— Первый раз, когда ем хинкали. — Она держала его, как гранату — за хвостик, двумя пальцами, на расстоянии.

— Правильно есть хинкали так: берёшь за хвостик, откусываешь, выпиваешь бульон.

— Бульон?

— Это сок. Мясной. Очень вкусный.

— Странно.

— Но вкусно. Обещаю.

Николь закрыла глаза и откусила. Сок брызнул — на тарелку, на край скатерти, чуть-чуть на подбородок.

— Ой, — сказала она.

— Первый раз всегда так. — Михаил протянул ей салфетку. — Вытри подбородок. И не стесняйся. Здесь никто не смотрит.

Она замерла, как будто совершила преступление. Потом медленно вытерлась салфеткой. И улыбнулась.

— Я никогда не была такой неаккуратной.

— А надо было?

— Не знаю. — Она посмотрела на него. — Но почему-то мне нравится.

Она откусила ещё.

— И как? — спросил он.

— Необычно. — Она прожевала, проглотила. — Но вкусно.

— Ты говоришь «вкусно» так, будто боишься, что тебя поймают за запрещённым удовольствием.

— Я не боюсь.

— Тогда скажи громче.

— Вкусно, — повторила она немного громче.

— Ещё.

— Вкусно! — Она улыбнулась широко, по-настоящему. И они оба засмеялись.

Где-то на кухне запела грузинская песня. За соседним столом кто-то произнёс тост. Николь поймала себя на мысли, что уже не помнит, когда в последний раз смеялась за ужином.

3.

Вино делало своё дело. Не пьянило — просто снимало броню. Слой за слоем, как лак сантименты.

— Расскажи о себе, — сказал Михаил, когда тарелка с хинкали опустела наполовину.

— Что именно? — Николь откинулась на спинку стула. Поза стала свободнее — она сама не заметила, когда перестала сидеть прямо, как палка.

— Что ты здесь делаешь? Японец в России. Арт-дилер. Дочь дипломата. Как тебя занесло?

— Отец. — Она взяла бокал. — Работа по всему миру. Сначала он получил назначение в Москву. Я приехала погостить, осталась на год. Потом поступила в университет и... решила остаться.

— Почему?

— Потому что здесь, — она обвела рукой зал, улицу за окном, всё, — здесь чувствуешь себя живой.

— В Японии не чувствуешь?

— В Японии ты часть системы. — Она посмотрела на него. — Ты знаешь, куда встать, как поклониться, что сказать, чтобы не обидеть. Всё расписано. Даже счастье — по инструкции.

— А здесь?

— А здесь — хаос. — Она улыбнулась. — Ты никогда не знаешь, что будет завтра. Может, снег. Может, война. Может, сосед принесёт пирожки.

— И это тебе нравится?

— Это... — она задумалась, — это даёт свободу. Иногда страшно. Но даёт.

Он смотрел на неё, на её белое льняное платье, на волосы, упавшие на плечи, на пальцы, обнимающие бокал.

— В Японии я должна была выйти замуж в двадцать пять, родить детей в двадцать восемь, купить квартиру в тридцать. — Она пожала плечами. — Мне тридцать. У меня нет мужа, нет детей, квартира еще в ипотеке. Я провалила план. В Японии в 30 лет незамужняя женщина — это... ну, не катастрофа, но уже заметно.

— А здесь?

— Здесь я чувствую себя свободной. Никто не спрашивает, когда я выйду замуж. Никто не смотрит с сожалением.

— А если спросят?

— Я скажу: я ещё не встретила того, с кем хочу проснуться на следующее утро.

— И ты жалеешь?

— Нет. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Я жалею только о том, что так долго боялась себе признаться.

Где-то заиграла музыка, медленная, тягучая, словно вальс.

— А ты? — спросила Николь. — Почему ты не уехал? Хотя бы в Питер? У тебя были причины остаться?

— Лень, — ответил Михаил.

— Врёшь.

— Страх. — Он допил вино. — Боялся, что там, где нет этого хаоса, я перестану быть собой.

— А кто ты?

— Я тот, кто снимает. Если нет ничего, что можно снимать — я никто.

Она положила руку на стол. Ближе к нему.

— Ты не никто, Драковский.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я вижу тебя. — Она не убрала руку. — Не через объектив. Настоящего.

Он смотрел на её пальцы. Потом перевёл взгляд на её глаза.

— Это страшно, Такамаси.

— Что?

— Что ты меня видишь.

— А что — я должна быть слепой?

— Ты должна быть японкой. Вежливой. Закрытой.

— А я — просто женщина. Которая смотрит на мужчину и не знает, что сказать.

Она убрала руку. Он не успел накрыть её своей. Но захотел.

4.

Юкио сидела на кровати, смотрела в окно. Вечер за окном был серым. Почти без огней — больница стояла на окраине, вокруг спальный район, где все гасили свет в десять, чтобы не платить за электричество.

Она не спала. Не могла. В больничной тишине было слишком много места для мыслей, а мысли были слишком громкими.

Николь сейчас в ресторане. С тем бородатым типом. А она здесь, считает трещины на потолке и слушает, как капает капельница.

— Вы не спите? — голос раздался с порога.

Юкио повернула голову. Лев стоял в дверях. В джинсах, в синей рубашке, с чашкой кофе в руке — не больничный, из нормальной кофейни, судя по запаху. Волосы растрепаны — будто он только что снял шапочку.

— Я не сплю в больницах, — ответила Юкио.

— У нас тихо.

— Это не успокаивает. — Он вошёл и сел на стул, который стоял у стены. Стул был железным, холодным, но Лев даже не поморщился.

— Скучаете по работе? — спросил он.

— Скучаю по контролю. — Юкио поправила одеяло. — В работе я знаю, что будет через пять минут. В больнице — нет.

— Здесь тоже можно контролировать. — Он отпил кофе. — Например — выполнять предписания врача.

— Вы всегда такой заботливый?

— Только с теми, кто не хочет выполнять предписания.

Юкио усмехнулась.

— Вы странный.

— Я слышал это сегодня. От вас.

— Повторяю.

— Зачем?

— Потому что это правда.

Взгляды друг друга атаковали.

— Расскажите о себе, — сказала Юкио.

— Что именно? — Лев не отвел взгляд.

— Почему вы стали хирургом?

— Потому что боялся смерти.

— Это странная причина.

— Это честная причина. — Он поставил чашку на тумбочку. — Когда ты боишься того, что неизбежно, у тебя два пути: бежать или смотреть в лицо. Я выбрал смотреть.

— И увидели?

— Что смерть — это скучно. А жизнь — интересно. Особенно когда она висит на волоске.

Юкио молчала.

— А вы? — спросил Лев. — Почему вы стали топ-менеджером?

— Потому что боялась, что меня не заметят.

— Это нечестная причина.

— Это честная причина. — Она взяла стакан воды, отпила. — Моя мать всегда говорила: «Будь тихой, будь послушной, не высовывайся». А я хотела, чтобы меня видели. Слышали. Чтобы моё имя было в списках.

— И теперь оно в списках.

— И теперь я жалею. — Она поставила стакан. — Потому что, когда тебя видят все, никто не видит тебя настоящую.

Он смотрел на неё.

— А какая вы настоящая, Юкио?

— Не знаю. — Она отвела взгляд. — Я забыла.

Капельница капала. За окном проехала машина — единственная за последние полчаса.

— Вы завтра выписываетесь? — спросил Лев.

— После обеда.

— Я приду попрощаться.

— Не надо. — Она повернулась к нему. — Зачем?

— Потому что я хочу.

Он смотрел на неё так, будто она была не просто пациентом. Будто он видел её — не как организм на операционном столе, а как женщину, которая боится быть увиденной.

— Вам нельзя хотеть. Вы хирург. Вы должны быть рациональным.

— Я сказал, что я хирург. Но не сказал, что я робот.

Юкио замерла. Он встал.

— Приду завтра. В два. Если хотите — выйдите во двор. Если нет — я пойму.

— Лев, — окликнула она.

Он обернулся.

— Спасибо. — Она не улыбнулась, но в голосе было что-то тёплое. — За то, что пришли.

— Не за что. — Он открыл дверь. — Спокойной ночи, Юкио.

— Спокойной ночи, Лев.

5.

Ужин кончился. Они стояли у машины, на парковке — пустой, холодной, освещённой одним фонарём.

Николь куталась в пальто. Белое платье выглядывало снизу — как утро среди ночи.

— Спасибо, — сказала она. — Был очень странный вечер.

— Странный — это хорошо?

— Это значит — я запомню.

Михаил смотрел на неё. На её губы — без помады, она стёрла её ещё в ресторане. На её нос — замёрзший, чуть покрасневший.

— Мне пора, — сказала Николь.

— Да.

— Завтра на работу.

— Рано утром.

Она не уходила.

Он не открывал дверь.

— Михаил Натанович, — сказала она.

— Такамаси.

— Ты... — она запнулась. — Ты не такой плохой, как думаешь о себе.

— А ты не такая холодная, как кажешься.

Она шагнула ближе.

— Это опасно.

— Что?

— Стоять слишком близко.

— А что случится?

Она посмотрела на его губы. Он — на её.

Николь отступила.

— Давай уже поедем.

Она села в машину. Он обошёл, сел за руль. Мотор завёлся.

— Я заметила, ты не поцеловал меня, — сказала она, глядя в окно.

— А надо было?

— Не знаю. — Она повернулась к нему. — Я никогда не знаю, что надо. Я умею только продавать искусство.

Он протянул руку и аккуратно коснулся её щеки.

— Я не умею целоваться на первом свидании, — сказал он. — Я журналист. Мне нужно три источника информации.

Она усмехнулась.

— Ты дурак.

— Я знаю.

— Поехали, — сказала Николь. — Завтра рано вставать.

Но она не закрыла дверь. Ещё секунду. Две. Как будто ждала, что он скажет что-то ещё.

Он не сказал. Но его глаза — они сказали.

Он убрал руку и включил передачу. Машина выехала с парковки.

Николь смотрела в окно на убегающие назад огни и улыбалась.

«Юкио была права. Чёрное — это броня. А белое — это уязвимость. Сегодня я была без брони. И не умерла».

Она сидела в машине и смотрела на его руки на руле. И вдруг подумала: «Надо будет завтра забрать его тапки. Или не забирать. Мне нравится, что они у меня».

Глава 11. Отказ

1.

— Мы приняли решение, Михаил Натанович.

Голос завкафедрой звучал мягко. Но это была та мягкость, которой хирурги накрывают лицо пациента перед операцией: «Вы ничего не почувствуете. Ну, почти ничего».

— Повышение получает Марина Викторовна.

Михаил не сказал ничего. Лишь стоял в дверях её кабинета, сжимая папку с отчётами. Папка хрустела под пальцами.

Инна Сергеевна сидела за столом, сложив руки на груди — оборонительная поза. Она знала, что сейчас будет больно.

— Почему? — спросил Михаил.

— У неё больше стажа.

— На каких два года.

— И она... лояльнее.

— Лояльнее. — Он усмехнулся. — То есть она не снимает дочь ректора в ночном клубе в подозрительной компании.

— То есть она не создаёт проблем.

— А я создаю?

— Ты создаёшь правду, Миша. А правда — это проблема. — Инна Сергеевна вздохнула. — Я знаю, это несправедливо. Но я не могу изменить решение ректора.

— Ректор решил?

— Ректор утвердил. Решил — я.

Михаил посмотрел на неё.

— Вы всегда были честны со мной, Инна Сергеевна. Спасибо за это.

— Миша, я...

— Мне пора. — Он развернулся. — У меня семинар.

Он вышел. Просто закрыл дверь. Потому что хлопать дверью — это признак слабости. А он не слабый. Он просто... злой.

Инна Сергеевна осталась одна в кабинете. Посмотрела на дверь, за которой он исчез. И медленно сняла очки.

— Прости, Миша, — сказала она пустоте. — Я тоже не всегда могу выбирать.

В коридоре он остановился. Посмотрел в окно. За стеклом — серое небо, редкий снег, студенты с чашками кофе, которые смеялись над чем-то и не знали, что их преподаватель только что получил пинка под зад от системы.

«Система, — подумал он. — Я ненавижу грёбанные системы».

Он пошёл в лабораторию. Потому что там было пиво. Виски. И Алекс. И тишина, в которой можно было не объяснять, почему тебе больно.

2.

— Значит, ты не получил повышение? — Алекс отложил паяльник.

— Ты слышал.

— Весь факультет слышал. Инна Сергеевна объявила на совещании. Марина Викторовна плакала от счастья.

— Пусть плачет. Ей идёт.

— А тебе?

— Мне идёт виски.

Михаил сидел на ящике, сжимая в руке бутылку. Не дорогую — «Белое аистово крыло», старая добрая гадость, которая никогда не подводила.

Алекс посмотрел на бутылку. Потом на друга.

— Ты собираешься напиться?

— Собираюсь забыть.

— Виски не помогает забыть. Он помогает отсрочить воспоминания.

— Тогда я беру отсрочку.

Алекс вздохнул, достал из холодильника бутылку пива, для себя.

— За что пьём? — спросил Алекс, открывая банку.

— За несправедливость.

— Это не повод.

— Это единственный повод.

Они чокнулись. Михаил сделал глоток. Виски обжёг горло — и стало легче. На минуту.

— Знаешь, что самое смешное? — спросил Михаил.

— Что?

— Мать мне говорила: «Не лезь, Миша, не высовывайся, сиди тихо». Я не слушал. И теперь она сидит у телевизора и думает: «А ведь я была права».

— Твоя мать не права.

— Ты её не знаешь.

— Я знаю тебя. — Алекс сел на стул, посмотрел другу в глаза. — Ты не должен был молчать. Даже если это стоило повышения.

— Это стоило работы?

— Ты не потеряешь работу. Ты потерял должность. Это разные вещи.

— Для меня — одно и то же.

— Для тебя — всё одно и то же, когда ты в дерьме. — Алекс допил пиво. — Мишаня, ты всегда так: если что-то идёт не так, ты сразу хоронишь себя. А надо просто... пережить.

— Пережить?

— Да. Сделать паузу. Выпить. Поспать. А завтра — придумать план.

— Я не умею делать паузы.

— Тогда учись. — Алекс встал. — А пока — я позвоню Марусе. Она сегодня свободна. И тебе нужен кто-то, кроме меня и этой бутылки.

— Мне никто не нужен.

— Ты врёшь. — Алекс взял телефон. — И не только мне.

Он вышел в коридор.

Михаил остался один. Посмотрел на бутылку. И подумал о Николь. О том, что она, наверное, уже знает. О том, что она, наверное, не придёт. И от этого было больнее, чем от новости о повышении.

3.

Алекс стоял на лестнице, держа телефон у уха.

— Маруся, — сказал он в трубку. — У меня проблема. — У тебя или у твоего друга? — У нас обоих. — Это серьёзно. — Серьёзно. Я боюсь, что он напьётся до потери пульса. А я не умею его утешать. — А что умеешь? — Паять материнские платы и говорить правду. — Тогда скажи ему правду. — Какую? — Что он не один. И что он дурак, если не позвонит ей. — Я не могу ему это сказать. — Почему? — Потому что я тоже не умею звонить тем, кто мне нужен. Тишина. — Ты дурак, Алекс, — сказала Маруся. — Но я приду.

Но не для того, чтобы жалеть вашего друга. Я приду, чтобы ты перестал быть идиотом и просто сказал ему: «Позвони ей».

— Я не могу ему сказать.

— Почему?

— Потому что он гордый.

— Тогда скажу я.

— Ты не знаешь его.

— Я знаю мужчин, — ответила Маруся. — Все мужчины одинаковые, когда им больно. Они делают вид, что им всё равно. А на самом деле — ждут, что кто-то придёт и обнимет.

— Ты мудрая.

— Я молдаванка. Это одно и то же.

Она отключилась.

Алекс посмотрел на телефон и улыбнулся.

«Вот чёрт», — подумал он. — «Кажется, я влюбился».

4.

Она стояла в коридоре. Она пришла, чтобы поддержать. Но стояла и не могла войти.

«Ты дура, — сказала она себе. — Ты стоишь здесь пять минут, как истукан. Войди. Или уйди. Но не стой».

Она вспомнила его вчерашнее лицо. Когда он смотрел на неё у машины. Когда коснулся её щеки. Когда не поцеловал.

«Может быть, он не хотел меня видеть, — подумала она. — Может быть, я — часть его проблем. Может быть, если бы не я, его бы повысили».

Но она знала: это не так. Его не повысили не из-за неё. Его не повысили, потому что он делал свою работу. А работа мешала начальству.

Дверь открылась сама. Алекс вышел из лаборатории — и чуть не столкнулся с ней.

— О, — сказал он. — Ты здесь.

— Я здесь.

— Он внутри.

— Я знаю.

— Он пьёт.

— Я знаю.

— Он не хочет, чтобы его жалели.

— Я знаю.

— Тогда зачем ты пришла?

Николь посмотрела на него.

— Чтобы сказать ему, что он не один.

Алекс улыбнулся.

— Ты хорошая, Такамаси.

— Я не хорошая. Я просто честная.

— Это одно и то же?

— Иногда.

Алекс отошёл в сторону, пропуская её.

Она вошла.

5.

Михаил сидел на ящике, держа стакан, почти полный. Увидел её.

— Ты пришла, — сказал он.

— Пришла.

— Чтобы пожалеть?

— Чтобы проверить, жив ли ты.

— Пока да.

Она села на стул напротив. Взяла пустой стакан, который стоял на столе, налила себе — не виски, а воду. Потому что кто-то должен был сохранять трезвость.

— За что пьём? — спросила она.

— За несправедливость.

— Это не повод.

— Это единственный повод.

Они чокнулись. Она сделала глоток воды. Он — виски.

— Ты не должен был брать тот материал, — сказала Николь.

— Какой?

— Про дочку ректора.

— Тот самый, где я снял её в клубе?

— Да.

— Это был журналистский долг.

— Это было самоубийство.

— Одно другому не мешает.

Она смотрела на него.

— Знаешь, — сказала она, — когда я впервые увидела тебя, я подумала: «Этот человек слишком честный, чтобы быть счастливым».

— И ты была права.

— Я всегда права. — Она отпила воды. — Но это не значит, что ты должен страдать.

— А что мне делать? Написать благодарственное письмо ректору?

— Нет. — Она поставила стакан. — Ты должен продолжать.

— Что?

— Снимать. Говорить правду. Быть собой. — Она подняла на него глаза. — Даже если это стоит повышения. Даже если это стоит денег. Даже если это стоит отношений.

— Отношений? — Он усмехнулся. — Каких отношений? У меня никого нет.

— Зато я здесь, — сказала Николь.

— Ты здесь, — повторил Михаил. — Но это работа.

— Это не работа, Михаил.

— Что же это?

— Я не знаю. — Она пожала плечами. — Но это что-то большее, чем работа.

Он взглянул на неё. На её пальцы, сжимающие стакан. На её глаза — тёмные, глубокие, без страха.

— Ты красивая, — сказал он.

— Ты пьян.

— Только наполовину.

Она улыбнулась.

— Иди сюда, — сказала она.

Он встал. Подошёл.

Она встала. И обняла его.

Просто. Тихо. Без лишних слов.

Он не плакал. Он не был из тех, кто плачет. Но он почувствовал, как что-то внутри — горячее, давно забытое — разжалось.

— Спасибо, — сказал он в её волосы.

— Не за что, — ответила она.

И они стояли так долго — минуту, две, пять.

А за дверью стоял Алекс. И улыбался.

6.

Ночь.

Михаил сидит на ящике. Николь — рядом, на соседнем. Она не ушла. Он не просил её остаться — она просто осталась.

— Что ты будешь делать завтра? — спросила она.

— Пойду на работу, — ответил он.

— И не уволишься?

— Нет. — Он посмотрел на неё. — Я не умею сдаваться.

— Я знаю.

— И ты?

— Я тоже пойду на работу. — Она улыбнулась. — У меня проект. И один очень наглый фотограф, который всё время лезет в мои дела.

— Он наглый, потому что ему не всё равно.

— А что ему не всё равно?

— На всё. — Михаил взял её за руку. — Но особенно — на тебя.

Она не отняла руку.

— Михаил Натанович, — сказала она.

— Такамаси.

— Завтра у нас совещание в десять. Не опаздывай.

— Я никогда не опаздываю.

— Я знаю. Но всё равно напомню.

Она улыбнулась. Он тоже.

За окном шёл снег.

А где-то в городе Алекс сидел в баре с Марусей и рассказывал ей, как его друг наконец-то перестал быть идиотом.

— И что теперь? — спросила Маруся. — Теперь он будет пытаться быть счастливым. — Алекс допил пиво.

«Вот чёрт, — он. — Кажется, я тоже начинаю в это верить».

Глава 12. Ночная исповедь

1.

— Завтра у нас совещание в десять, — сказала Николь.

— Я никогда не опаздываю, — ответил Михаил.

— Я знаю. Но всё равно напомню.

Она улыбнулась. Он тоже.

— Тебе пора, — сказал Михаил.

— Пора.

Но она не встала.

— Мне нужно... — начала она и замолчала.

— Что?

— Не знаю. — Она посмотрела на него. — Мне нужно, чтобы ты знал: я не просто так пришла.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь. — Она сжала его руку. — Я пришла не потому, что должна была. Я пришла потому, что не могла не прийти.

Михаил молчал.

— Ты дурак, — сказала она.

— Знаю.

— И поэтому ты мне нравишься.

— Тоже знаю.

Она рассмеялась. Тихо, почти беззвучно.

— Ты невыносим.

— Я знаю.

— Поехали ко мне, — сказала она.

Он замер.

— Что?

— Поехали ко мне. — Она встала, взяла его за руку. — Я не хочу, чтобы этот вечер кончался.

— А завтра?

— Завтра мы будем взрослыми. А сегодня — не хотим.

Он посмотрел на её глаза — тёмные, блестящие, без страха.

— Ты уверена? — спросил он.

— Нет. — Она улыбнулась. — Но поехали.

2.

Они ехали молча. Николь смотрела в окно на огни города, на снег, который падал на стекло и сразу таял. Михаил — на дорогу, но краем глаза видел её профиль.

В её квартире пахло тишиной и одиночеством. Идеально чисто, идеально пусто.

— Я не знаю, что делать, — сказала Николь, снимая пальто.

— Я тоже.

— Мы можем просто сидеть.

— Мы можем просто сидеть.

Они сели на диван. Немного неловко, немного смешно.

— Ты всегда так смотришь на женщин? — спросила Николь.

— Как?

— Как будто снимаешь их в крупном плане.

— Это профессиональная привычка.

— А как ты смотришь на женщин, когда не работаешь?

— Так же.

— И как они реагируют?

— По-разному. — Он улыбнулся. — Сейчас, например, ты улыбаешься.

— Я не улыбаюсь.

— Улыбаешься.

Она отвернулась, но улыбка не исчезла.

— Хочешь вина? — спросила она.

— А у тебя есть?

— Есть. — Она встала. — Но оно для гостей.

— А я кто?

— Не знаю. — Она посмотрела на него. — Пока не знаю.

Она принесла вино. Дорогое, старое.

— Откуда у тебя это? — спросил он.

— Подарок.

— От кого?

— От одного клиента. Который пытался купить меня вместе с картиной.

— Ты не продалась?

— Я продаю искусство. Не себя.

Он взял бокал. Посмотрел на вино — рубиновое, густое.

— Хороший вкус у клиента.

— У клиента хороший вкус на вино. На женщин — плохой.

Они чокнулись.

Тишина. За окном — снег. В комнате — тикали часы.

— Расскажи мне о себе, — сказал Михаил.

— Что ты хочешь знать?

— Всё.

Она поставила бокал.

— Я никогда не была влюблена. — Она посмотрела на него. — Я не знаю, что это такое.

— Может быть, сейчас узнаешь.

— Может быть. — Она замолчала. — Но я боюсь.

— Чего?

— Что если я откроюсь — меня снова бросят.

— Я не брошу.

— Ты не можешь это обещать.

— Могу. — Он взял её за руку. — Я не бросаю людей. Я слишком ленивый.

Она усмехнулась.

— Ты невозможен.

— Зато честен.

3.

Они стояли у окна. Снег всё падал — крупный, белый, укрывающий следы и грехи прошлого дня.

— Ты когда-нибудь чувствовала, — спросил Михаил, — что тебя никто не любит?

— Постоянно.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Он повернул голову.

— Даже когда рядом люди?

— Особенно когда рядом люди. — Она помолчала. — Моя мать, Миша, она меня не обнимала. Никогда. Я не помню, чтобы она меня обнимала.

— Моя тоже.

— А отец?

— Отец — да. Он обнимал. — Он замолчал. — Но он погиб.

— Мой отец жив. — Она смотрела на снег. — Но его нет. Он выбрал карьеру. Долгие перелёты, контракты, послы. А я была... багажом. Который перевозят из страны в страну, потому что некуда деть.

— И поэтому ты уехала?

— И поэтому я осталась. — Она повернулась к нему. — Здесь никто не знает, кто я. Здесь я могу быть собой.

— И кто ты?

— Не знаю. — Она замолчала. — Я думала, что, если буду идеальной — меня полюбят. Красивой, успешной, удобной. Но чем идеальнее я становилась, тем больше чувствовала, что меня не видят. Видят только обёртку.

— А внутри?

— Внутри — пустота. — Её голос дрогнул. — Я боялась, что если сниму макияж, перестану ходить в спортзал, перестану быть «идеальной» — меня никто не захочет.

Она заплакала. Слёзы текли по щекам, и она не вытирала их.

— Я так устала быть идеальной, Миша. Я так устала доказывать, что достойна любви. Я просто... хочу, чтобы меня кто-то увидел. Настоящую.

Михаил смотрел на неё. На слёзы, на дрожащие губы, на эту каменную маску, которая наконец-то треснула.

Он обнял её так крепко, что она почувствовала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, как якорь в бушующем море

— Я вижу, — сказал он.

Она плакала в его плечо.

— Ты настоящая, Николь. И ты красивая. Без макияжа, без брони, без всего этого дерьма. — Он гладил её по голове. — Ты просто... ты.

Она подняла глаза.

— Ты действительно так думаешь?

— Я журналист. Я не вру.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Ты дурак.

— Знаю.

— И поэтому ты мне нравишься.

— Я знаю.

Она взяла его лицо в ладони.

— Поцелуй меня, — сказала она.

Он смотрел на неё. На эту японку, которая говорила по-русски почти без акцента, но иногда запиналась на сложных словах. Которая кланялась ему при встрече, а потом забывалась и касалась его руки. Которая всю жизнь прожила в татэмаэ — и вот сейчас разбила его вдребезги.

— Николь, — сказал он тихо. — Ты когда-нибудь... в Японии... тебя целовали? По-настоящему?

Она моргнула. Вопрос был неожиданным.

— Нет, — ответила она почти шёпотом. — Там не принято. Не на людях. И даже наедине... мои родители не целовались при мне. Я вообще не знаю, целовались ли они.

— А ты хотела?

— Я не знала, что можно просто захотеть.

Он медленно поднял руку и коснулся её затылка — там, где волосы были особенно тонкими, почти невесомыми. Она не отстранилась. Она замерла, как птица, которая решает — улететь или остаться.

— В России, — сказал он, — мы целуемся по-другому. Мы не спрашиваем разрешения. Мы просто... берём.

— Ты спрашиваешь.

— Потому что я не хочу быть ещё одним человеком, который делает с тобой что-то без твоего согласия.

Она посмотрела в его глаза. Долго. Так, как в Японии не смотрят — прямо, открыто, без иерархии, без дистанции.

— Тогда... — она склонила голову набок, и в этом жесте вдруг проступила та самая японская утончённость, которую она так старательно прятала за «западным» образом, — морэнай де... то есть... не сдерживайся.

Он улыбнулся — краем губ.

— Ты уверена?

Вместо ответа она чуть приподнялась на цыпочки — она всё-таки была намного ниже него — и сама коснулась его губ. Это было почтительно-невесомо — так в Японии прикасаются к священному. Касание длилось меньше секунды, но для неё — целую вечность.

А потом он ответил.

Он обхватил её лицо обеими ладонями и поцеловал так, как целуют в России — глубоко, со вкусом, с напором, с той прямотой, от которой у неё перехватило дыхание. Она издала тихий звук — не то удивления, не то испуга — и вцепилась пальцами в его рубашку, комкая ткань.

Он чувствовал, как её губы пахнут зелёным чаем. Как она пытается сохранить контроль — и проигрывает. Как с её губ срывается короткий выдох на японском — что-то вроде «сугои» — «невероятно», — но она тут же прикусывает язык, потому что привыкла не показывать эмоций.

— Не прячься, — сказал он прямо в её губы. — Я слышал. Скажи ещё.

Она покачала головой, улыбаясь сквозь слёзы.

— Не могу.

— Можешь.

Она глубоко вздохнула, прижалась лбом к его лбу и прошептала:

— Кокоро га саわった... Ты коснулся моего сердца.

Он поцеловал её ещё раз — мягче, медленнее, как будто выпивая это признание.

Она не помнила, как они оказались на диване. Помнила только его руки — сильные, тёплые, чужие и одновременно самые родные на свете. И снег за окном, который падал всё так же крупно, укрывая их от всего мира.

Они целовались у окна. Под снегом, под светом фонарей, под тихий стук часов на стене.

Потом — на диване.

Потом — почти в спальне.

Она уже не помнила, как оказалась сверху. Как его руки скользнули под её блузку, как её собственная ладонь нащупала его живот под футболкой. Она чувствовала его дыхание на своей шее — горячее, неровное, и от этого по позвоночнику бежали мурашки. Каждый выдох отдавался внутри неё, там, где она никогда никому не позволяла быть.

Его пальцы легко, почти невесомо, прошлись по её спине. Она ощутила каждый из них — отдельно, как точки тепла на коже. Потом они опустились ниже, на талию, и сжали её так, что она выгнулась ему навстречу, сама не понимая, что делает.

Её блузка была расстёгнута наполовину. Когда это произошло? Она не заметила. Заметил только, как прохладный воздух комнаты коснулся её ключиц, и как его большие пальцы легли на их край — не двигаясь, просто лежали, как обещание.

Его футболка уже валялась на полу. Она смотрела на него сверху — на тени от фонаря, которые ложились на его плечи, на его грудь, на этот мужской торс, который поднимался и опускался в такт её собственному дыханию.

И вдруг она поняла: она смотрит на него так, как никогда не смотрела ни на одного мужчину. Она видит каждую морщинку вокруг глаз, каждую родинку на шее, каждый волосок на груди. Она видит его — настоящего, живого, тёплого под её ладонями.

Его руки держали её так бережно, как будто она была из стекла. Но она не была стеклянной. Она была живой. И она вдруг почувствовала себя живой — каждый нерв, каждый сантиметр кожи, каждая клетка, которая требовала его прикосновений.

И вдруг внутри неё что-то щёлкнуло.

«Если я сделаю это сейчас, — подумала она, — я уже не смогу притворяться, что мне всё равно. Я не смогу уйти. Я не смогу быть идеальной. Я не смогу быть той, кем была».

И она отстранилась.

— Миша, — прошептала она.

— М?

— Я не могу.

Он замер.

— Что?

— Я не могу, — повторила она, отстраняясь. — Прости. Я не могу.

Он посмотрел на неё. В её глазах — не страх. Что-то другое.

— Что случилось? — спросил он.

— Я... — она села, прикрываясь его рубашкой, которую он снял раньше. — Я японка, Миша. Ты понимаешь?

— Я понимаю, что ты Николь.

— Нет, ты не понимаешь. — Она обхватила колени руками. — В Японии... это не так просто. Моя бабушка говорила: «Ты должна быть чистой до брака. Иначе позор на всю семью».

— Твоя бабушка не знает, что такое любовь.

— Моя бабушка знала, что такое честь. — Она посмотрела на него. — Я всю жизнь жила по правилам. Я всегда делала то, что правильно. И сейчас, впервые, я хочу сделать то, что хочу я. Но внутри у меня голос — голос бабушки, голос матери, голос всей страны — говорит: «Ты опозоришь нас».

Она заплакала снова.

— Я не хочу быть для тебя просто... ночью. Я не хочу, чтобы ты думал, что я лёгкая.

— Я так не думаю.

— А что ты думаешь?

Он взял её руку.

— Я думаю, что ты самая сильная женщина из всех, кого я знаю. — Он поцеловал её пальцы. — И я никуда не уйду. Я буду ждать, сколько нужно.

— А если нужно будет год?

— Буду ждать год.

— А если два?

— И два.

— Ты идиот, — сказала она сквозь слёзы.

— Я знаю.

— И поэтому ты мне нравишься.

— Я тоже тебе нравлюсь.

Она рассмеялась — сквозь слёзы, сквозь усталость, сквозь всё.

И уткнулась носом в его плечо.

— Я останусь здесь, — сказала она. — Можно?

— Можно.

Они легли. Он укрыл её собой — пиджаком, который висел на стуле.

— Спокойной ночи, Миша.

— Спокойной ночи, Ник.

4.

Утром Николь проснулась первой.

Серый свет сочился сквозь шторы — неплотные, дешёвые, которые она купила три года назад и так и не поменяла.

Она лежала на диване, накрытая его пиджаком. Он спал рядом, лицом к стене. Дышал ровно, спокойно.

Она смотрела на него. На его плечи — широкие, с родинкой на левой лопатке. На его руку — она лежала на подушке, рядом с её головой. На его лицо — во сне он выглядел моложе, почти мальчишкой.

«Ты влюбилась, дура», — сказала она себе.

И ужас накрыл её с головой.

Она села и огляделась. Пустые бутылки от вина, два бокала, его футболка на полу, её блузка — расстёгнутая, смятая.

Она не помнила, когда заснула. Не помнила, как они оказались на диване. Помнила только его слова: «Я буду ждать, сколько нужно».

И это пугало больше, чем если бы он просто переспал с ней и ушёл. Потому что он не ушёл. Он был здесь.

Она натянула блузку, нащупала сумку, нашла туфли — путаясь, дрожа, не попадая в пряжки.

— Что ты делаешь? — голос — сонный, хриплый.

Она замерла.

Михаил повернулся и открыл глаза — ещё не проснулся до конца, но уже заметил её панику.

— Ник?

— Мне надо выйти.

— Куда?

— Не знаю. Просто... не могу здесь быть. Не сейчас.

— Ник, это твоя квартира.

— Я знаю. — Она стояла у двери, дрожа, с одной туфлей в руке. — Но я не могу быть здесь, зная, что ты рядом, а я... я боюсь.

— Чего?

— Что если я останусь — я не смогу уйти. А если не уйду — я сломаюсь.

Она выбежала. Дверь хлопнула.

Он остался. В её квартире. Один. С её запахом на подушке.

5.

Алекс сидел за столиком с Марусей в пабе. Пиво. Чипсы. Полутьма.

— Ты такой странный сегодня, — сказала Маруся.

— Я всегда странный.

— Сегодня — особенно.

Алекс вздохнул.

— Мой друг, Мишаня... он вчера был с японкой. У неё.

— И что?

— И я не знаю, что там случилось. Но он мне написал: «Она убежала».

— Убежала?

— Да. Как Золушка. Только без туфельки.

Маруся усмехнулась.

— У неё есть причины.

— Какие?

— Ты мужчина. Ты не поймёшь.

— Попробуй объяснить.

— Она боится. — Маруся взяла чипсину. — Женщины, которые боятся любви, они не убегают от мужчины. Они убегают от себя.

— От себя?

— Да. Она боится, что если откроется — её не примут. Что она недостаточно хороша. Что он её не стоит.

— Он её стоит.

— Ты так думаешь?

— Я знаю. — Алекс допил пиво. — Он дурак, но он хороший.

— Тогда она вернётся.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что когда женщина убегает, она хочет, чтобы её догнали. — Маруся улыбнулась. — Жди.

Алекс посмотрел на неё.

— Ты опасная.

— Я молдаванка. Это одно и то же.

— А ты бы убежала от меня? — спросил Алекс. Маруся посмотрела на него. — Убежала бы. — Почему? — Потому что ты слишком хороший. — Она улыбнулась. — А я не привыкла к хорошим

Она взяла его за руку.

Алекс улыбнулся.

И впервые за долгое время поверил, что всё будет хорошо.

Глава 13. После

1.

Николь не помнила, как добралась до дома Юкио.

Такси — она заказала его, стоя на улице, дрожа в тонком пальто. Холодный утренний воздух обжигал лёгкие.

Она позвонила в домофон. Благо, Юкио уже выписали. Она открыла, не спрашивая вопросов — по голосу всё поняла.

Лифт — бесконечно долгий, с мерзким скрипом на третьем этаже. Дверь квартиры Юкио — она открывала её трясущимися руками.

Закрыла изнутри. Прислонилась спиной. Закрыла глаза.

— Боже, — прошептала она. — Боже.

Тишина. В квартире Юкио пахло зелёным чаем и уютом.

Юкио сидела на кухне, пила чай и смотрела на неё с выражением "я знала, что ты придёшь".

Николь подошла к зеркалу в прихожей. Волосы растрёпаны — она не причесалась, выбегая от него. Макияж размазан — слёзы, которых она не заметила. Губы припухшие — от его поцелуев, от их жадности.

Она выглядела как женщина, которая провела ночь не в своей кровати. И чувствовала себя как женщина, которая разбила всё, что строила.

— Садись, — сказала Юкио. — Я заварю чай.

Николь покачала головой.

— Я не хочу чай.

— Я знаю. — Юкио взяла её за руку, отвела к дивану, усадила. — Я хочу, чтобы ты села и выдохнула.

Николь села. Закрыла глаза.

«Ты японка, — сказала она себе голосом матери. — Ты должна быть сдержанной. Ты не должна показывать эмоции. Ты не должна...»

— Заткнись, — сказала она вслух.

Юкио подняла бровь, но ничего не спросила.

Через час Николь пошла в душ — у Юкио. Стояла под горячей водой, пока кожа не покраснела. Смывала его запах с волос. Смывала его прикосновения с кожи. Смывала себя — ту, которая позволила себе быть слабой.

Но его вкус на губах не смывался.

2.

Через час Николь сидела на кухне Юкио, закутанная в её халат — слишком большой, с выцветшим рисунком. Волосы мокрые, на плечах тёмные пятна. Она выглядела как подросток, который впервые столкнулся с жестокостью мира. Напротив — Юкио. Она была бледнее обычного — последствия операции давали о себе знать. Но глаза — острые, как лезвия.

— Ты выглядишь как зомби, — сказала Юкио, отпивая зелёный чай.

— Спасибо, — ответила Николь. — Ты тоже.

— Я в больнице была. Мне можно.

— А мне что?

— Ты была у него.

— Это был... — Николь замолчала. — Я не знаю, что это было.

— А я знаю. — Юкио поставила чашку. — Это был первый шаг к тому, чтобы перестать быть идеальной.

— Юкио...

— Ты влюбилась, Ник. И это нормально. Даже хорошо.

— Я не влюбилась. Я просто...

— Просто что?

— Просто целовалась. И уснула.

— И убежала.

— Да.

— Почему?

— Потому что я боюсь.

— Чего?

— Всего! — Николь повысила голос. — Я боюсь, что это кончится. Боюсь, что он уйдёт. Боюсь, что я не выдержу, когда он уйдёт. Боюсь, что он не уйдёт, и тогда... что тогда?

— Тогда ты будешь счастлива.

— А если я не умею быть счастливой?

Юкио взяла её за руку.

— Научишься. — Она сжала пальцы. — Ты никогда не умела доверять. Доверять — это страшно. Но без доверия нет любви.

— А если он меня предаст?

— Тогда ты переживёшь. Ты сильная.

— Я не сильная.

— Ты сильная, — повторила Юкио. — Ты просто боишься себе в этом признаться.

Николь молчала. Смотрела в окно на серое небо.

— У него моя серёжка, — сказала она.

— Какая?

— Маленькая. Серебряная. С камнем.

— Это та, которую твоя бабушка подарила?

— Да.

— Дорогая?

— Очень.

— Тогда она у него.

— Он сказал, что вернёт завтра.

— А ты?

— Я решила — встретимся завтра.

Юкио улыбнулась.

— Значит, ты уже сделала первый шаг. Осталось сделать второй.

— Я не знаю, какой он — второй шаг.

— Ты знаешь. Ты просто боишься его делать.

Николь посмотрела на подругу.

— Ты тоже влюбилась, — сказала она. — В этого хирурга. Льва.

Юкио отвела взгляд.

— Это другое.

— Почему?

— Потому что он — не ты.

— Это не ответ.

— Это ответ. — Юкио улыбнулась. — Я не боюсь. Я просто... жду, когда он сделает первый шаг.

— А если он не сделает?

— Тогда сделаю я. — Юкио пожала плечами. — Я хотя бы не боюсь потерять лицо.

Николь усмехнулась.

— Ты дура.

— Я знаю.

— Но ты права.

— Я всегда права.

Они допили чай. Снег за окном всё падал.

3.

Через два часа Николь вернулась домой. Она шла пешком — холодный ветер, серое небо, пустые улицы. Домой не хотелось. Но надо было переодеться, собраться, прийти в себя.

Она подошла к двери своей квартиры.

Дверь была закрыта.

Она замерла. Она помнила, что выбегала, не закрывая её за собой? Нет. Не помнила. Всё было в тумане, в страхе, в панике.

Она уже хотела достать ключи, но заметила под ковриком что-то белое — уголок бумаги, торчащий наружу.

Она подняла коврик. Под ним лежал ключ. Её запасной ключ, который она хранила в ящике комода, потому что "запасной ключ должен быть в доме, но не на виду".

И записка. Сложенный вдвое лист из блокнота. Его почерк — неровный, быстрый, с наклоном вправо.

Она развернула.

«Ник.

Я не стал ждать. Понял, что тебе нужно побыть одной.

Дверь закрыл. Ключ под ковриком — твой запасной, я нашёл его в ящике, когда искал, куда выбросить пустые бутылки. Извини, что порылся.

Я не знаю, что сказать. Только одно — я не жалею ни о чём. И буду ждать, сколько надо. Даже если ты не придёшь на встречу завтра. Даже если не придёшь через неделю. Я буду ждать.

Потому что ты стоишь того.

М. Д.»

Николь стояла у двери. С ключом в одной руке. С запиской — в другой.

Она перечитала её дважды. Трижды.

Потом прижала к груди, как будто это могло заменить его объятия.

— Дурак, — прошептала она.

Но на этот раз голос не дрожал.

4.

Они столкнулись через день.

Михаил шёл по коридору, уткнувшись в телефон. Николь — навстречу, с папкой в руках, идеально причёсанная, как всегда. Белая блуза, чёрные брюки, туфли на каблуках. Всё — как обычно. Кроме одного: она не спала уже двое суток.

Они замерли в шаге друг от друга. В коридоре было пусто. Только они, гул ламп и запах кофе из автомата.

— Привет, — сказал Михаил.

— Привет.

— Как дела? — спросил он.

— Нормально. А у тебя?

— Тоже.

— Проект сдала.

— Молодец.

— Спасибо.

Он смотрел на неё. Она — в сторону.

— Ну, я пойду, — сказала Николь.

— Да, конечно.

Она прошла мимо.

Он выдохнул. И не сдержался:

— Ник?

Она остановилась. Не оборачиваясь.

— Ты случайно не видела мою серёжку? — спросила она.

Он закрыл глаза.

«Вот оно, — подумал он. — Первый крючок».

— Какую? — спросил он.

— Серебряную. С маленьким камнем.

— Ты знаешь, когда.

Она обернулась. Взгляд — в упор. Колючий, испуганный, злой.

— Она у меня, — сказал он.

— Что?

— Серёжка. На полу валялась. После... после той ночи.

— И ты молчал?

— А как я должен был подойти? — Он сунул руки в карманы. — «Привет, вот твоя серёжка, отличная была ночь, давай повторим»?

Николь покраснела.

— Я не это имела в виду, — сказала она.

— А что?

— Не знаю. — Она сжала папку так, что побелели костяшки. — Я вообще ничего не знаю уже два дня.

Он подошёл ближе.

— Слушай, Ник. Давай просто поговорим.

— О чём?

— О том, что случилось.

— Ничего не случилось.

— Серёжка на полу — обратное.

— Это просто серёжка.

— А то, что произошло между нами? — Это не твоё дело. — Моё. Я тоже там был.

Она машинально коснулась талии — там, где под блузкой скрывались синяки от его пальцев. Он сжимал её так крепко, когда они целовались. Она не заметила тогда. Заметила утром.

— Это не твоё дело, — сказала она.

— Моё.

— Почему?

— Потому что я их оставил.

Она сжала губы.

— Это не смешно.

— А что смешно? — Он усмехнулся. — Вся эта ситуация — цирк. Мы два дня делаем вид, что не знакомы. Я сплю по три часа, потому что стоит закрыть глаза — вижу тебя. Ты ходишь с таким лицом, будто у тебя похороны лучшего друга.

— Ты тоже.

— Что — тоже?

— Тоже плохо спишь.

— Да.

— И тоже... видишь?

— Да.

— И не знаешь, что делать?

— Совершенно.

— Я не хотела, чтобы это случилось, — сказала Николь тихо. — Я не хотела.

— Я знаю.

— Это было... неправильно.

— Почему?

«Мы не коллеги, — думала она. — Мы — двое, которые боятся признаться, что уже не могут друг без друга».

— Потому что мы... мы не пара. Мы даже не друзья. Мы коллеги, которые друг друга бесят.

— Бесили. — Он поправил её. — Раньше бесили. А теперь... я не знаю, что теперь.

— Я тоже.

— Может, нам просто нужно время?

— Для чего?

— Чтобы понять.

— А если поймём, что это была ошибка?

— Тогда хотя бы не будем гадать.

— А если поймём, что... не ошибка?

Он посмотрел на неё.

— Тогда будем решать.

— Миш, — она шагнула ближе. — Дай серёжку.

— Нет.

— Что значит «нет»?

— Значит — нет. — Он спрятал руки в карманы. — Завтра. В это же время. Здесь.

— Почему завтра?

— Потому что сегодня я хочу, чтобы она была у меня. — Он посмотрел на неё. — Как залог.

— Залог чего?

— Что мы не сбежим. — Он улыбнулся. — Ни я, ни ты.

— Ты странный.

— Я знаю.

— И наглый.

— Тоже знаю.

— И ты не боишься, что я приду с полицией?

— За серёжку? — Он усмехнулся. — Это будет смешно. «Товарищ полицейский, у этого мужчины моя серёжка, он отказывается её отдавать».

— Заткнись.

— Я пытаюсь. — Он вздохнул. — Ник, я не хочу ссориться. Но я не хочу и притворяться, что ничего не было. Потому что — было. Это случилось. И это... это было больше, чем просто поцелуй.

— Ты так думаешь? — Она посмотрела на него. — Может быть, это был просто... порыв?

— А ты как думаешь?

— Я не знаю.

— Тогда завтра. — Он сделал шаг назад. — В это же время. Здесь. Я принесу серёжку. А ты принесёшь... себя.

— Ты самоуверенный.

— Я отчаявшийся. Это разные вещи.

Она смотрела на него. Так, что он чуть не отвел глаза.

— Завтра, — сказала она.

— Завтра.

Она развернулась. Ушла. На пол-оборота обернулась:

— Миш?

— М?

— Синяков у меня нет?

— Нет. — Он улыбнулся. — Я соврал.

— Придурок.

— Я знаю.

— Завтра. В это же время.

— Я буду.

Она ушла.

Он остался стоять в коридоре. Один. Сжимая в кармане её серёжку.

— Сука, — сказал он пустоте. — Сука, сука, сука.

5.

Михаил. Сидит дома, сжимает серёжку в пальцах — маленькая, серебряная, с крошечным камнем. Она пахнет её духами. Ваниль, цветы, что-то неуловимое.

Он подносит её к лицу. Закрывает глаза.

«Ты придурок, — говорит он себе. — Ты отдашь её завтра. И что ты скажешь? «Привет, я люблю тебя?». Она убежит».

Он кладёт серёжку на стол. Смотрит на неё.

«Она вернётся, — думает он. — Я буду ждать».

Николь. Сидит на кровати, обхватив колени руками, смотрит в окно на снег.

Телефон рядом. Она хочет написать ему. Но не может.

«Ты влюбилась, дура, — говорит она себе. — Ты влюбилась. И теперь ты боишься».

Она берёт телефон. Набирает: «Миша...»

Стирает.

«Я не могу. Я не могу. Я не могу».

Кладёт телефон. Смотрит на снег. И ждёт завтра.

Юкио. Сидит в своей квартире. Пьёт чай. На телефоне — сообщение от Льва: «Как швы?»

Она улыбается.

Печатает: «Всё хорошо. Вы всегда спрашиваете у пациентов о швах?»

Ответ: «Только у тех, кто не улыбается».

Она смеётся вслух.

Алекс. В баре с Марусей. Уже в который раз.

— Ты сегодня молчаливый, — говорит Маруся.

— Думаю.

— О чём?

— О том, что мой друг — идиот.

— Почему?

— Потому что он влюбился.

— А ты?

— Я тоже. — Алекс смотрит на неё. — Только я не убегаю.

Маруся берёт его за руку.

— Молодец, — говорит она. — Умные не убегают.

Алекс улыбается.

И в этот момент — в четырёх разных концах города — четыре человека думали об одном: «А что, если завтра всё изменится?»

Глава 14. Тени

1.

Николь сидела в своей пустой квартире.

На столе — телефон. Рядом — пустое место, где должна была лежать серёжка. Её не было. Она осталась у него.

Она взяла телефон. Набрала сообщение:

«Привет. Можно мне завтра забрать серёжку?»

Стерла.

Написала:

«Миша, мне нужно поговорить с тобой».

Стерла.

Написала:

«Ты не мог бы...»

Стерла.

Она отложила телефон и закрыла глаза.

— Боже, — сказала она пустоте. — Какая же я дура.

Она вспомнила его руки. Как они держали её за талию. Как его пальцы дрожали, когда он касался её щеки. Как он сказал: «Я никуда не уйду».

«А если он не уйдёт? — подумала она. — А если он останется? А если я ему нужна?»

Она открыла глаза. Посмотрела на телефон. И набрала:

«Миша. Завтра. В галерее. В 12. Принеси серёжку».

Отправила.

Она смотрела на экран, боясь, что он ответит. Боясь, что не ответит. Когда пришло «Буду», она выдохнула так, будто не дышала всё это время.

И улыбнулась.

2.

Михаил. Сидит дома. Смотрит на её сообщение. «Завтра. В 12». Он перечитывает его десятый раз.

«Приду, — думает он. — Приду и скажу ей правду. Всю».

Он берёт серёжку. Сжимает в пальцах.

«Ты вернёшься, — говорит он ей мысленно. — Я скажу ей: «Ты мне нужна. Не для проекта. Не для работы. Для жизни». И посмотрю, что она ответит. Даже если она скажет «нет» — я хотя бы попробовал».

Николь. Лежит в кровати. Смотрит в потолок. Телефон рядом — он не написал больше ничего. Только «Буду». Одно слово, которое греет.

«Ты идиотка, — говорит она себе. — Ты влюбилась в циника с камерой. Ты влюбилась в человека, который говорит правду, даже когда это больно. Ты влюбилась...»

Она закрывает глаза. И засыпает с улыбкой.

Юкио. Сидит в своей квартире. На телефоне — сообщение от Льва: «Привет. Завтра вечером я свободен. Кофе?»

Она смотрит на экран. Улыбается.

Печатает: «Я не пью кофе после шести. Но могу выпить чай».

Она смотрела на экран и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Как будто кто-то зажёг свечу внутри. «Чай так чай», — напечатала она. И улыбнулась.

Алекс. В ирландском баре с Марусей. Они пьют вино.

— Я думаю, — говорит Алекс, — что все мои друзья сошли с ума.

— Почему?

— Потому что они влюбились. Все. В одно время.

— А ты?

— А я — давно.

Маруся смотрит на него.

— Ты не говорил.

— А ты не спрашивала.

— Спрашиваю сейчас.

Алекс берёт её за руку.

— Я влюбился. В молдаванку с зелёными глазами, которая пьёт моё пиво и называет меня «Лёша».

Маруся улыбается.

— Молодец, — говорит она. — Хороший выбор.

— Я знаю.

Они смеются.

А снег за окном всё падает.

3.

Завтра. 11:50. Галерея.

Николь стоит у входа. Белое пальто, волосы распущены, серёжка — только одна. Вторая — у него.

Она ждёт.

Михаил идёт по улице. В руке — маленькая коробочка. В ней — серёжка.

Он видит её издалека.

Она видит его.

Они замирают.

— Ты пришёл, — говорит она.

— Ты пришла, — говорит он.

— Серёжка?

Он протягивает коробочку.

Она берёт её. Открывает. Смотрит.

— Спасибо, — говорит она.

— Не за что.

Пауза.

— Миша, — говорит она.

— Что?

— Я хочу... я хочу сказать тебе кое-что.

Он смотрит на неё.

— Я тоже, — говорит он.

Глава 15. Серёжка

1.

Он ждал её в том же коридоре.

Институтский коридор — серый, казённый, с плакатами «Берегите время» и вечным запахом кофе из автомата. Здесь они впервые встретились. Здесь она сказала: «Вы всегда такой любезный?». Здесь он ответил: «Вы всегда такая требовательная?».

Казалось, что это было сто лет назад.

Михаил стоял у окна, сжимая в кармане серёжку. Край впивался в ладонь — он держал её так крепко, что, наверное, оставил след.

Он носил её в кармане всё это время. Каждый день — касался пальцами, проверял, что она на месте. Как будто она была не просто серёжкой, а залогом того, что она вернётся.

Она должна была прийти в пять. Было двадцать минут шестого.

Он уже решил, что она не придёт. Что испугалась. Что передумала. Что это был просто порыв, который прошёл.

Он уже повернулся, чтобы уйти, — и в этот момент Николь появилась из-за угла.

Без пальто. Без сумки. Волосы распущены — не убраны, не заколоты, просто падают на плечи. И глаза, которые смотрели прямо на него. Без страха. Или со страхом — но она не прятала его.

— Прости, — сказала она, подходя ближе. — Я не могла заставить себя прийти раньше.

— Но ты пришла.

— Да.

Она остановилась в шаге от него.

— Ты принёс? — спросила она.

— Да.

Он достал серёжку из кармана. Маленькая, серебряная, с крошечным камнем. Она сверкнула в свете ламп.

Николь взяла её. Провела пальцем по камню. Посмотрела на серёжку, потом на него.

— Ты хранил её всё это время? — спросила она.

— Хранил.

— Почему не вернул раньше?

— Потому что боялся, что если отдам — ты исчезнешь навсегда.

Она посмотрела на него. Долго.

— Поможешь мне её надеть? — спросила она.

Он моргнул.

— Что?

— Поможешь мне её надеть? — Она протянула ему серёжку. — У меня только одна рука свободна.

Он взял серёжку. Подошёл ближе. Она наклонила голову, открывая мочку уха. Его пальцы дрожали. Он не думал, что они будут дрожать — он держал камеру в руках под обстрелом, а сейчас дрожал, потому что касался её уха.

— Ты боишься? — прошептала она.

— Ужасно.

— Я тоже.

Михаил надел серёжку. Аккуратно, почти невесомо.

Николь выпрямилась. Коснулась пальцами мочки, проверила.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Нет.

— Я тоже.

Она смотрела на него. Он — на неё.

— Миша, — сказала она, — я не хочу делать вид, что ничего не было.

— Я тоже.

— Я хочу... — она замолчала, подбирая слова. — Я хочу, чтобы мы попробовали.

Он молчал.

— Не как коллеги, — добавила она. — Не как люди, которые просто работают вместе. Я хочу попробовать... быть собой. С тобой.

Он смотрел на неё. На её лицо — без макияжа, без защиты. На её глаза — они смотрели прямо, без страха. Впервые за всё время.

— Я думал, ты сбежишь, — сказал он.

— Я пыталась, — она усмехнулась. — У меня не получилось.

— И что изменилось?

— Ты не дал мне серёжку сразу. — Она коснулась уха. — Ты сказал, что это залог.

— Залог того, что мы не сбежим.

— Ты был прав. — Она шагнула ближе. — Мы не сбежали.

Михаил протянул руку и коснулся её щеки. Николь не отстранилась.

— Я тоже хочу попробовать, — сказал он. — Я хочу попробовать быть с тобой. Настоящим. Без масок.

— Это будет сложно.

— Я знаю.

— Я не умею быть в отношениях.

— Я тоже.

— Но я хочу научиться.

Она взяла его руку и сжала.

— Научимся вместе.

Он усмехнулся.

— Ты — перфекционистка, которая хочет попробовать.

— Ты — циник, который тоже хочет попробовать.

— Мы невыносимы.

— Зато вместе.

Она улыбнулась.

— Договорились? — спросила она.

— Договорились.

Они поцеловались. Легко, почти невесомо. Не так, как в ту ночь — когда было отчаяние и страх. По-другому. Как обещание.

2.

Они сидели в том же грузинском ресторане.

Тот же столик. Та же скатерть. Те же хинкали, которые она уже умела есть — и не боялась, что сок брызнет на подбородок.

— Ты помнишь, как мы здесь сидели в первый раз? — спросила Николь.

— Конечно. — Михаил отпил вино. — Помнишь, как ты брызнула соком на подбородок?

— Я не брызгала.

— Брызгала. Я видел.

— Ты врёшь.

— Я журналист. Я не вру.

Она засмеялась. И сок снова чуть не брызнул.

Она усмехнулась.

— Я думала, что это просто ужин. Просто работа. Просто...

— А что теперь?

— Теперь я знаю, что это было начало. — Она взяла его руку. — Не работы. Нас.

Он смотрел на её пальцы. На её серёжку — ту самую, которую он вернул.

— Ты не боишься? — спросил он.

— Я всегда боюсь. — Она сжала его руку. — Просто теперь я боюсь не того, что было раньше.

— Чего же?

— Что однажды я проснусь и пойму, что это была ошибка.

— Этого не случится.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я уже проснулся. — Он поднял бокал. — И понял, что это не ошибка.

Она подняла свой.

— За нас?

— За нас.

Они чокнулись. И улыбнулись друг другу.

3.

В маленьком немецком баре, ставший уже таким близким.

Алекс сидел за столиком, крутил в руках телефон. Напротив — Маруся.

— Ты чего такой нервный? — спросила она.

— Жду новостей.

— От кого?

— От Мишани. Он сегодня встречается с японкой.

— И что?

— И я хочу знать, что там.

Маруся взяла его за руку.

— Они взрослые люди, Лёша. Они сами разберутся.

— А если не разберутся?

— Тогда мы будем их жалеть. — Она улыбнулась. — Но сначала дай им шанс.

Алекс посмотрел на неё.

— Ты мудрая.

— Я молдаванка.

— Ты говоришь это каждый раз.

— Потому что это правда.

Телефон завибрировал.

Алекс схватил его. Прочитал. Засмеялся.

— Ну что? — спросила Маруся.

— Всё хорошо, — сказал он. — Они договорились.

— Я же говорила.

— Ты права.

— Я всегда права. — Она взяла его за руку. — А теперь — давай выпьем за них.

Алекс поднял бокал.

— За тех, кто не сбегает.

— За тех, кто возвращается.

Они чокнулись.

4.

Кафе.

Юкио сидела за столиком у окна. Напротив — Лев.

В руке — чашка зелёного чая. У него — кофе. Чёрный, без сахара.

— Вы всегда пьёте чай после шести? — спросил Лев.

— Всегда.

— Это японская традиция?

— Это моя традиция.

Он улыбнулся. Первый раз, когда она видела его улыбку.

— Вы, я смотрю, не улыбаетесь, — сказала Юкио.

— Я улыбаюсь.

— Редко.

— Только когда есть повод.

— И сейчас есть повод?

— Сейчас — есть.

Она смотрела на него. Он — на неё.

— Я не знаю, что это, — сказала она.

— Что?

— Это. — Она обвела рукой между ними. — Я не знаю, как это называется.

— Может быть, не надо называть?

— А что надо?

— Просто быть.

Она молчала.

— Это страшно, — сказала она.

— Я знаю.

— Но я хочу попробовать.

Он протянул руку.

— Тогда попробуем.

Она взяла его руку. Сжала. И улыбнулась.

5.

Они вышли из ресторана.

Ночь. Холодный ветер. Снег — мелкий, колючий, но уже не такой злой, как в ноябре.

Михаил накинул ей куртку на плечи. Куртка была велика, но он надел её так, чтобы ей было тепло.

— Холодно, — сказала она.

— Ты замёрзнешь.

— Не страшно.

Она сняла куртку и вернула ему.

— Не надо геройствовать.

— Я не геройствую, — сказал Михаил. — Я просто хочу, чтобы тебе было тепло.

Николь посмотрела на него. Потом взяла его руку и вложила в неё свою.

— Мне уже тепло, — сказала она.

Они пошли по ночному городу.

— У тебя есть тапки? — спросила она.

— Какие?

— Мои. Большие, серые. С дыркой.

— Ты их украла.

— Я их взяла на время.

— Навсегда.

— Тогда я должна дать тебе что-то взамен.

— Что?

— Себя.

Снег падал на волосы, на плечи, на ресницы.

— Миша, — сказала она.

— М?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не сдался.

— Я не сдаюсь. Я слишком ленивый.

Она рассмеялась.

— Ты невозможен.

— Я знаю.

— И поэтому я тебя люблю.

Михаил остановился.

Повернулся к Николь.

— Что ты только что сказала?

Она посмотрела на него. В глаза. Без страха.

— Я сказала, что люблю вас, Михаил Натанович. — Она сжала его руку. — Кажется. Наверное. Я не уверена, что это такое. Но это похоже на то, что я читала в книгах.

Он смотрел на неё. На снег в её волосах. На её глаза — тёмные, блестящие.

— Тебе повезло, что я тоже, — сказал он.

— Что?

— Я тоже тебя люблю. — Он коснулся её щеки. — И я не знаю, что с этим делать.

— Тогда будем делать вместе.

Они поцеловались. В снегу. В ночи. В городе, который спал.

Она уткнулась носом в его плечо.

— Я не уйду, — сказала она.

— Я знаю.

— Ты не боишься?

— Я уже сказал. Я боюсь. Но я хочу тебя больше, чем боюсь.

Она подняла голову.

— Это самые красивые слова, которые я слышала.

— Ты просто не слышала других.

— Я слышала. — Она улыбнулась. — Но они были не про меня.

Они пошли дальше. Рука в руке.

Часть 2. Проявка. Глава 16. Сенсация.

1.

Прошло три дня после их прогулки по ночному городу.

Михаил сидел в лаборатории, собирал рюкзак. Объективы, запасные батареи, ноутбук, флешки. Всё, что нужно для репортажа из зоны, куда нормальные люди не суются.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал он, не оборачиваясь.

Вошел Алекс. С рюкзаком.

— Я готов, — сказал он.

— Ты уверен, что это хорошая идея? — спросил Михаил, проверяя объективы.

— Нет. — Алекс закинул рюкзак на плечо. — Но если я не поеду, ты там один сломаешься. Или камера. Или ты. Или камера.

— Оптимист.

— Реалист.

В дверь снова постучали. На пороге стояла Николь. В джинсах, в тёплом свитере, с небольшой сумкой и термосом в руке. Без макияжа, без каблуков, без брони.

— Я с вами, — сказала она.

Михаил замер.

— Зачем? — спросил он. — Там опасно.

— Поэтому и еду. — Она вошла. — Кто-то должен снимать, как вы оба будете геройствовать.

— Я не геройствую, — сказал Алекс.

— Зато ты геройствуешь, — Николь посмотрела на Михаила. — И я хочу быть рядом.

— Ник, это не шутка.

— Я знаю. — Она подошла ближе. — Я не шучу. Я хочу быть с тобой. Даже если это страшно.

Он смотрел на неё. На её глаза — твёрдые, без страха. Или со страхом — но она не прятала его.

— Ладно, — сказал он. — Поехали.

— Я беру термос, — сказала она. — Чай. Зелёный. На случай, если вы замёрзнете.

— Ты сумасшедшая, — сказал Алекс.

— Я знаю. — Она улыбнулась. — Но вы тоже.

2.

Машина ехала по разбитой дороге. За окнами — серое небо, пожухлая трава, редкие деревья, которые казались призраками.

— Расскажи, что мы ищем, — попросила Николь, сидя на переднем сиденье.

— Мы не ищем. Мы фиксируем, — ответил Михаил, не отрывая глаз от дороги.

— Что именно?

— Жизнь. Такую, какая она есть. — Он помолчал. — Там, куда мы едем, люди живут без воды, без света, без надежды. Я хочу показать, что они — не цифры. Они — люди.

— А если это страшно?

— Тогда мы показываем страшное. — Он посмотрел на неё. — Это наша работа.

Алекс сидел сзади, крутил в руках телефон.

— Я, кстати, не понял, зачем я здесь, — сказал он.

— Ты — техподдержка, — сказал Михаил. — Если камера сломается — ты починишь.

— А если я сломаюсь?

— Тогда мы тебя починим. — Михаил усмехнулся. — У нас есть чай. Зелёный. От Такамаси.

Николь улыбнулась.

— У вас странная дружба.

— Это любовь, — сказал Алекс. — Просто с усами и паяльником.

— И с термосом, — добавила Николь.

Они рассмеялись.

Но смех быстро стих, когда дорога стала хуже. Ямы, камни, грязь.

— Мы почти приехали, — сказал Михаил.

Николь сжала термос в руках.

— Я боюсь, — сказала она тихо.

— Я тоже, — ответил Михаил. — Но я хочу, чтобы ты знала: если станет слишком страшно — ты можешь ждать в машине.

— Нет. — Она посмотрела на него. — Я пойду с тобой.

— Почему?

— Потому что если я останусь здесь, я буду бояться больше.

Алекс сзади вздохнул.

— Вы двое — невыносимы.

3.

Они вышли из машины. Вокруг — заброшенные дома, разбитые окна, ржавые машины. Тишина, нарушаемая только ветром и далёкими звуками.

— Идём пешком, — сказал Михаил. — Дальше не проехать.

Он взял камеру, повесил на плечо.

— Держитесь рядом. Ничего не трогайте. Если я скажу «бежать» — бегите.

— А ты? — спросила Николь.

— Я побегу последним.

— Нет. — Она взяла его за руку. — Мы бежим вместе.

Они пошли. Звуки — ветер, скрип, где-то далеко лай собаки. Николь сжимала термос. Алекс — паяльник в кармане (он не знал, зачем, но было спокойнее).

— Миш, — тихо спросила Николь, — ты часто так делаешь?

— Что?

— Ходишь туда, где опасно.

— Это моя работа.

— А если бы я не приехала?

— Тогда я бы пошёл один.

— Это глупо.

— Зато правда.

Она хотела ответить, но в этот момент раздался звук. Где-то недалеко, в развалинах.

Михаил поднял руку. Все замерли.

— Стойте, — сказал он.

— Миш? — прошептала Николь.

— Тише.

Звук повторился. Шаги. Не один человек.

— Алекс? — сказал Михаил.

— Я здесь.

— Возьми Николь и отойди за ту стену.

— А ты?

— Я задержу их.

— Нет, — сказала Николь, шагнув вперёд. — Я не уйду.

— Это не обсуждается.

— Ты не мой начальник.

Она сделала ещё шаг, встала рядом с ним. Плечом к плечу.

— Я тоже хочу видеть, что там.

— Это опасно.

— Знаю. — Она сжала его руку. — Поэтому я здесь.

Алекс вздохнул и тоже подошёл.

— Ладно, — сказал он. — Если вы оба решили быть идиотами, я буду идиотом с вами.

Из-за угла вышли трое. Грязная одежда, тяжёлые взгляды, палки в руках.

— Туристы? Заблудились? — спросил один, оскалившись.

— Пресса, — ответил Михаил спокойно.

— А азиаточка тоже журналист?

— Трогать её не советую, — вмешался Алекс.

— Кто ты такой?

— Тот, кто сломает тебе нос, если ты приблизишься.

Человек засмеялся.

— Слышали? Цыган угрожает.

— Не угрожает, — сказал Алекс. — Обещает.

Пауза.

Михаил опустил камеру, сделал шаг вперёд.

— Мы уходим, — сказал он. — Вы не мешаете нам. И никто никому не делает больно.

— А если мы хотим сделать больно?

— Тогда будет больно всем.

Николь сжала термос — единственное, что было у неё в руках.

Алекс приготовился.

Неизвестный сделал шаг вперёд. Палка в его руке чуть приподнялась.

Михаил не дрогнул. Алекс сжал кулаки.

И в этот момент Николь шагнула перед ним. Встала между ним и человеком.

— Уходите, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я не хочу, чтобы кто-то пострадал.

Мужчина усмехнулся и уже собирался ответить, но вдруг заметил красную лампочку на камере Михаила.

— Ты всё это снимаешь?

Михаил не ответил.

Только медленно поднял камеру.

На дисплее мигала надпись: REC.

Мужчина посмотрел на объектив. Потом на своих товарищей.

— Вы журналисты?

— Да, — спокойно ответил Михаил.

— И это всё записывается?

— С самого начала.

Наступила короткая тишина.

Один из мужчин тихо выругался.

— И лица наши там будут?

— Если вы продолжите, — сказал Михаил, — скорее всего.

Мужчина опустил палку.

— Нам проблемы не нужны.

— Тогда разойдёмся спокойно, — ответил Михаил.

Тот ещё несколько секунд смотрел на него, потом перевёл взгляд на Николь.

— Смелая у тебя подруга.

— Она не подруга, — сказал Михаил.

Николь посмотрела на него.

— Он просто плохо объясняет, — добавил Алекс.

Мужчина хмыкнул.

— Ладно. Идите своей дорогой.

Он махнул рукой своим.

— Нам чужие проблемы ни к чему.

Трое развернулись и скрылись за углом.

Николь выдохнула — и её руки задрожали.

— Боже, — прошептала она. — Боже.

Михаил схватил её за плечи, притянул к себе.

— Ты дура, — сказал он. — Ты сумасшедшая дура.

— Я знаю, — прошептала она в его плечо. — Но они ушли.

— Спасибо, — тихо сказал Алекс. — За то, что не дала мне сломать чей-то нос.

Николь рассмеялась.

— Я не хотела, чтобы ты пачкал руки.

— Руки у меня уже грязные. — Алекс улыбнулся. — Но спасибо. Кажется, камера сегодня спасла нам жизнь.

Михаил усмехнулся.

— Иногда журналистика полезнее паяльника.

— Не преувеличивай.

4.

В машине никто не говорил.

Николь сидела, сжимая термос. Руки всё ещё дрожали. И вдруг она почувствовала, как слёзы подступают к горлу.

— Я сейчас заплачу, — сказала она тихо.

— Плачь, — сказал Михаил. — Я здесь.

Она заплакала. Тихо, беззвучно, уткнувшись в его плечо.

— Ты как? — спросил Михаил.

— Не знаю. — Она посмотрела на него. — Я думала, что умру.

— Я тоже.

— Но я не умерла.

— Нет.

— И ты не умер.

— Нет.

Она положила голову ему на плечо.

— Я больше не хочу так, — сказала она.

— Как?

— Бояться за тебя. — Она закрыла глаза. — Это слишком страшно.

— Тогда не бойся.

— Я не могу.

— Тогда бойся со мной. Вместе.

Алекс сзади вздохнул.

— Я рад, что вы оба живы, — сказал он. — Но если вы сейчас начнёте целоваться, как в дешевом кино, я выйду из машины и пойду пешком.

— Не начнём, — сказала Николь, не открывая глаз.

— Спасибо, — сказал Алекс.

— Но мы можем начать, когда ты отвернёшься.

— Я уже отвернулся.

Они рассмеялись. И поехали домой.

5.

Николь сидела у окна в своей квартире. Термос стоял на столе — пустой, но всё ещё пахнущий зелёным чаем.

Михаил сидел рядом. Молча.

— Я испугалась, — сказала она наконец.

— Я видел.

— Я думала, что мы умрём.

— Я тоже.

— И я поняла одну вещь.

— Какую?

Она повернулась к нему.

— Если бы мы умерли, я бы пожалела только об одном.

— О чём?

— Что не сказала тебе всё. — Она взяла его руку. — Что я хочу быть с тобой. Что я боюсь, но я хочу.

— Я знаю.

— Я хочу, чтобы ты всегда это знал.

— Я знаю. — Он сжал её руку. — И это взамно.

Она улыбнулась.

— Тогда договорились?

— Договорились.

6.

Алекс. Сидит в баре с Марусей. Рассказывает ей, как японка встала между ним и бандитами.

— Она что, героиня боевиков? — спросила Маруся.

— Она — лучшая подруга моего друга. — Алекс улыбнулся. — Она встала перед ним. Как щит.

— Это называется любовь, Лёша.

— Я знаю.

— Ты бы сделал так для меня?

— Я бы сделал больше.

Маруся взяла его за руку.

— Тогда не делай глупостей.

— Обещаю.

— И не умирай.

— Обещаю.

Она посмотрела на него. И поцеловала. Впервые — сама.

Юкио. Сидит в кафе с Львом. Рассказывает, что Николь уехала в опасную зону.

— Она точно сумасшедшая, — сказала Юкио.

— Она влюблена, — сказал Лев.

— Чаще всего это одно и то же.

— Не факт. — Он посмотрел на неё. — Влюблённые делают глупости не потому, что они сумасшедшие. А потому что они не могут иначе.

Юкио посмотрела на него.

— Ты прав.

— Я всегда прав.

— Это опасно.

— Я знаю.

Она улыбнулась. И взяла его за руку.

Глава 17. Выставка

1.

Галерея гудела. Последние штрихи, проверка света, монтаж. Николь носилась между залами — поправляла таблички, проверяла проекторы, ругалась с монтажниками на трёх языках. Она была везде и сразу. И выглядела так, будто не спала двое суток.

Михаил стоял у входа, держа в руках папку с финальным каталогом. Он смотрел на неё и улыбался.

— Ты волнуешься? — спросил он, когда она пробегала мимо.

— Я всегда волнуюсь перед открытием. — Она остановилась, поправила воротник. — Но сегодня — особенно.

— Почему?

— Потому что это наш проект. — Она посмотрела на него. —Общий. Я не хочу, чтобы он провалился.

— Он не провалится.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты — перфекционистка, которая не спит двое суток. — Он усмехнулся. — И потому что я — циник, который снял лучшие работы студентов.

— Ты слишком самоуверен.

— Скорее честен.

Она подошла ближе. Слишком близко для рабочей обстановки.

— Ты сегодня самая красивая, — сказал он тихо.

— Ты говоришь это каждый день.

— Зато правда. Чтоб не комплексовала.

Она хотела ответить. Но в этот момент в дверях появился Алекс — с Марусей под руку.

— О, вы ещё здесь! — крикнул он, входя. — Я уже думал, что вы сбежали.

— Мы работаем вообще-то, — сказала Николь, отступая на шаг.

— Я вижу. — Алекс прищурился. — Очень... усердно.

— Исчезни, — сказал Михаил без злобы.

— Ухожу, ухожу. — Алекс поднял руки. — Но потом расскажешь.

Он увёл Марусю в зал.

— Твои друзья какая-то комедия, — сказала Николь.

— Они и твои тоже.

— Это опасно.

— Что?

— Что они знают.

— Умоляю. Они не скажут. — Михаил взял её за руку. — А даже если скажут — плевать.

— Ты изменился.

— Это ты меня изменила.

Она улыбнулась. И побежала дальше — проверять проекторы.

2.

Вечером галерея заполнилась.

Студенты, преподаватели, художники, критики — и просто зеваки с бокалами шампанского. Гул голосов, музыка, вспышки камер.

Николь стояла у главного стенда — в белом костюме, идеальная укладка, улыбка на лице. Она отвечала на вопросы, жестикулировала, объясняла концепцию.

Михаил стоял рядом. С камерой. Но он не снимал — он смотрел на неё.

— Михаил Натанович, — к нему подошла студентка. Та самая, Лена, с фотографией пустой банки из-под пива. — Вы не могли бы прокомментировать концепцию этой выставки?

Он повернулся к ней.

— Она о том, что правда не всегда красива, — сказал он. — Но если её не показывать — она становится страшнее.

— Вы про искусство?

— Про всё. — Он посмотрел на Николь. — Про людей. Про жизнь. Про то, что мы боимся показать.

— А вы боитесь что-то показывать?

— Я боюсь. — Он улыбнулся. — Но я показываю.

— Вы говорите загадками.

— Это моя работа.

Студентка ушла. Николь подошла к нему.

— Отличная фраза, — сказала она тихо.

— Я импровизировал.

— Ты смотрел на меня, — сказала она.

— Я всегда смотрю на тебя.

— Не при всех.

— При всех.

Она покраснела. Отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

3.

Алекс и Маруся стояли у инсталляции, которая выглядит как куча мусора.

— Это искусство? — спросила Маруся.

— Конечно.

— А почему это похоже на мусор?

— Потому что ты ещё не заплатила за билет на лекцию.

— Ты сейчас серьёзно?

— Нет. Но звучало убедительно.

Маруся взяла его за руку.

— Ты мне нравишься, — сказала она.

— Я знаю.

— Ты мог бы сказать это в ответ?

— Ты мне нравишься.

— Поздно.

— Прости.

— Ладно, — она улыбнулась. — Я пошутила. Смотри, — сказала она, кивнув в их сторону. — Они даже не снимают. Они просто стоят.

— Это и есть любовь, — сказал Алекс. — Когда ты просто стоишь рядом и не хочешь никуда уходить.

Юкио и Лев стояли у другой стены.

— Это похоже на операционную, — сказал Лев, глядя на чёрно-белую фотографию.

— Это похоже на жизнь, — ответила Юкио.

— Какая разница?

— Операционная — это про боль. Жизнь — про всё.

Он посмотрел на неё.

— Ты мудрая, — сказал он.

— Я японка.

— Ты же недавно говорила, что японки — это про правила.

— Я меняю правила.

— Для меня?

— Для себя.

Он взял её за руку. Она не отстранилась. И улыбнулась — впервые за весь вечер.

— Что? — спросил Лев.

— Ничего, — ответила она. — Просто я думала, что не умею быть счастливой. А оказывается — умею.

4.

Инна Сергеевна подошла к ним в конце вечера. Когда гости начали расходиться, а гул стих.

— Я не ожидала, — сказала она, глядя на выставку.

— Чего? — спросила Николь.

— Что вы сможете сделать такое. — Инна Сергеевна перевела взгляд с Николь на Михаила и обратно. — Вместе.

— Мы старались, — ответила Николь.

— Вы больше чем старались. — Инна Сергеевна посмотрела на их руки — они почти соприкасались. — Я не слепая, дети.

Николь замерла. Михаил — тоже.

— Что вы имеете в виду? — спросил он.

Инна Сергеевна перевела взгляд с Николь на Михаила и обратно. Потом — на их руки, которые почти соприкасались.

— Я не слепая, дети. Я имею в виду, что вы — хорошая пара. — Инна Сергеевна улыбнулась. — Я видела это с первого дня.

— Инна Сергеевна...

— Не надо оправдываться. Я не против. — Она поправила очки. — Главное, чтобы работа не страдала.

— Она не страдает, — сказала Николь.

— Я знаю. Поэтому я молчала. — Инна Сергеевна вздохнула. — И ещё: если вы решите пожениться, я хочу быть на свадьбе. У меня есть шляпа.

Она развернулась и ушла.

Михаил и Николь смотрели друг на друга.

— Она знает, — сказала Николь.

— Она всегда знает.

— Это страшно.

— Но не опасно.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что она улыбалась. — Михаил взял её за руку. — Она редко улыбается.

5.

К концу вечера стало ясно: выставка — успех. Студенты сияли. Преподаватели кивали. Критики писали заметки.

Гости разошлись. Остались только они двое — и усталые сотрудники, которые сворачивали оборудование.

— Мы сделали это, — сказала Николь тихо.

— Мы сделали это, — повторил Михаил.

Они стояли в центре пустого зала. Свет погашен наполовину. Тени от картин падали на пол.

— Я никогда не думала, что смогу сделать что-то такое, — сказала Николь. — С кем-то.

— А я никогда не думал, что захочу делать что-то такое с кем-то.

— Ты циник.

— Я был циником.

— А теперь?

— Теперь я тот, кто смотрит на тебя и не хочет смотреть никуда больше.

Она шагнула к нему.

— Это страшно, — сказала она. — Но я хочу.

— И я.

6.

Они вышли на улицу. Холодный ветер, редкий снег.

— Хочешь выпить? — спросил Михаил.

— Хочу.

— У меня есть виски. "Белое аистово крыло".

— Ты издеваешься?

— Нет. Я предлагаю лучшее, что у меня есть.

— Тогда поехали.

Они сели в машину. Он завёл мотор. Она положила руку на его колено.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что не сдался.

— Я никогда не сдаюсь.

— Я знаю. — Она сжала его руку. — Поэтому я здесь.

— А если бы я сдался?

— Тогда я бы пришла к тебе сама.

— Ты бы пришла?

— Я бы пришла. — Она посмотрела на него. — Потому что я не хочу больше бояться.

— Чего?

— Что я недостойна. Что это не про меня. Что я не умею быть счастливой.

— А теперь?

— Теперь я знаю, что умею. — Она улыбнулась. — Я просто не пробовала.

— Поехали домой, — сказал он.

— Поехали.

Глава 18. Подстава

1.

Михаил шёл по коридору и столкнулся с Вадимом. Тот стоял у доски объявлений и смотрел на список преподавателей.

— Смотри, — сказал Вадим, не оборачиваясь. — Ты — первый. А я — где-то посередине.

— Тебя это волнует?

— А тебя — нет?

— Мне всё равно, где моя фамилия. Важно, что я делаю.

Вадим повернулся. Улыбнулся — той самой улыбкой.

— Знаешь, Миша, — сказал он тихо, — ты слишком самоуверен для человека, который не получил повышение.

— А ты — слишком обижен для человека, который его получил.

— Помнишь, как ты меня опозорил на совещании три года назад? — спросил Вадим.

— Я тебя не опозорил. Я сказал правду.

— Ты сказал, что моя идея — полный бред. При всех.

— Потому что это был бред.

— Ты даже не дал мне шанса объяснить.

— Ты сам не дал себе шанса, — ответил Михаил. — Ты просто стоял и улыбался, как будто тебе всё равно. А на самом деле тебе было не всё равно.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я тоже так делаю.

Вадим посмотрел на него. Впервые — без улыбки.

— Ты не такой, как я.

— Я знаю.

Вадим ничего не ответил. Просто пошёл дальше.

Михаила вызвали к завкафедрой без предупреждения. Это всегда было плохим знаком. В прошлый раз его вызывали так, когда хотели уволить студента. В позапрошлый — когда ректор требовал "объяснительную о творческом подходе".

Он зашёл в кабинет.

Инна Сергеевна сидела за столом. Напротив — Вадим. Коллега, который вечно улыбался и всегда держал нож за спиной. Улыбка у него была та же, что и всегда, — сладкая, как сироп, от которого потом тошнит.

— Садитесь, Михаил Натанович, — сказала Инна Сергеевна. Голос — без обычной теплоты.

Михаил сел.

— Что случилось? — спросил он.

— У нас есть основания полагать, — начал Вадим, поправляя галстук, — что вы передавали закрытые данные конкурентам.

Михаил моргнул.

— Что?

— Фотографии с закрытых мероприятий, данные студентов, их работы. Всё это оказалось в распоряжении другой организации. — Вадим развёл руками. — Мы сожалеем.

— Это наглая ложь.

— У нас есть доказательства.

Вадим протянул папку — кожаную, дорогую, с тиснением. Михаил открыл.

Внутри — скриншоты, письма, документы. Всё выглядело так, будто он действительно что-то передавал. Даже подпись была похожа на его. Но не совсем. Он знал — он писал иначе. Коротко, с ошибками в падежах. А здесь — витиевато, грамотно, будто писала машина.

— Это подделка, — сказал Михаил.

— Докажите, — улыбнулся Вадим.

Инна Сергеевна вздохнула. Сняла очки.

— Я вынуждена отстранить вас от работы до выяснения обстоятельств.

— Это несправедливо.

— Я знаю. — Она надела очки обратно. — Но таковы правила.

Михаил встал. Взял папку.

— Я докажу свою невиновность.

— Я надеюсь, — тихо сказала Инна Сергеевна.

Он вышел.

Вадим смотрел ему в спину и улыбался.

2.

Николь ждала его в коридоре. Белая блуза, чёрные брюки, лицо — спокойное. Но пальцы сжимали сумку так, что побелели костяшки.

— Что случилось? — спросила она.

— Меня подставили. — Он сжал папку. — Вадим.

Она взяла папку, пролистала.

— Это не твои письма.

— Откуда ты знаешь?

— Ты пишешь иначе, — она подняла глаза. — Коротко, чётко, с ошибками в падежах. Ты не умеешь писать правильно "тся" и "ться". А здесь — идеально.

— Спасибо за комплимент.

— Это наблюдение. — Она закрыла папку. — Я помогу тебе доказать, что ты невиновен.

— Зачем?

— Потому что мы — команда. — Она шагнула ближе. — Ты не один.

— Могут уволить нас обоих.

— Плевать.

Она взяла его за руку.

— Идём. У нас есть два дня.

3.

Они сидели в кабинете Михаила до поздней ночи. Разбирали документы, сравнивали даты, искали нестыковки. Николь звонила знакомым в редакции, проверяла IP-адреса, рылась в старых логах сервера.

— Вот, — сказала она, показывая на экран. — Это письмо отправлено в день, когда у тебя было алиби.

— Какое алиби?

— Ты был со мной на встрече в галерее. Весь день.

— А кто это подтвердит?

— Я. И Юкио. Она там была. — Николь посмотрела на него. — И Алекс.

— Ты готова это сказать?

— Да.

— Это может тебе навредить.

— Мне плевать. Ты не виноват. И я не позволю, чтобы тебя уволили из-за какого-то Вадима.

— У него мотив есть, — сказал Михаил.

— Какой?

— Я не знаю. Но я узнаю.

Он достал телефон. Набрал Алекса.

— Лёша, мне нужна твоя помощь.

— Ты чего, Мишаня? — голос Алекса был сонным. — Два часа ночи. На часы смотришь?

— Меня подставили. Нужно проверить один компьютер.

— Я не взламываю.

— Я знаю. Я прошу посмотреть логи.

— Ладно. — Алекс вздохнул. — Приезжайте. Но если меня поймают — ты будешь носить мне передачи в тюрьму.

— Договорились.

— И пиво.

— И пиво.

4.

Лаборатория Алекса. Маруся сидела в углу, пила чай и смотрела, как Алекс колдует над компом.

— Ты уверен, что это законно? — спросила она.

— Технически — нет, — ответил Алекс. — Морально — да.

— Разница?

— Технически — тюрьма. Морально — совесть чиста.

— Успокоил.

Алекс щёлкнул мышью.

— Есть. — Он повернулся к Михаилу. — Письма отправляли с компьютера Вадима. В дни, когда ты был с Николь.

— Ты можешь это доказать? — спросила Николь.

— Уже сделал.

Алекс развернул экран.

— Вот логи. Вот IP. Вот дата. Всё совпадает.

— Спасибо, — сказал Михаил.

— Не за что. — Алекс улыбнулся. — Но потом ты мне должен будешь.

— Что?

— Пиво. Много. Ящика два или три.

— Договорились.

Маруся подошла к Николь.

— Он всегда такой? — спросила она, кивая на Алекса.

— Какой?

— Сумасшедший.

— Всегда. — Николь улыбнулась. — Но он хороший.

— Я знаю. — Маруся взяла её за руку. — Мы будем за вас.

— Спасибо.

— Не за что. — Маруся усмехнулась. — Молдаване не бросают своих советских братьев.

5.

В ночном кафе.

Юкио сидела за столиком с Львом. Чай, кофе, тишина.

— У Николь проблемы, — сказала она.

— Какие? — спросил Лев.

— Её друга подставили на работе. Она помогает ему.

— Он что-то сделал?

— Нет. Его подставили.

— И она поможет?

— Она поможет. — Юкио улыбнулась. — Она не умеет бросать.

— Как ты.

— Что?

— Ты не умеешь бросать. — Он взял её за руку. — Ты здесь. Хотя боишься.

— Я не боюсь.

— Ты боишься. — Он сжал её руку. — Но ты здесь.

Она посмотрела на него.

— Ты тоже здесь.

— Я всегда здесь.

— Это страшно.

— Я знаю.

Они молчали.

За окном шёл снег.

6.

На следующий день Инна Сергеевна собрала комиссию.

Кабинет — полный. Инна Сергеевна за столом, Вадим — рядом, Михаил — напротив, Николь — чуть позади.

— У нас есть доказательства, — сказал Вадим, разворачивая папку.

— Мы тоже нашли кое-что, — сказал Михаил.

Он протянул свою папку. В ней — распечатки логов, IP-адреса, письма, даты.

— Здесь — письма, которые отправили с моего компьютера. В дни, когда меня не было на работе. — Михаил посмотрел на Вадима. — Я был на встрече с Такамаси. Она может подтвердить.

— Это не доказательство, — сказал Вадим. — Вы же любовники. Вы можете врать друг за друга.

— Мы не любовники, — сказала Николь спокойно. — Мы — команда. И нет смысла врать. Я была с ним. Весь день.

— А кто это подтвердит?

— Я, — сказал Алекс из дверного проёма. — Я был на той встрече. Вместе со своей девушкой. Она готова подтвердить мои слова. И вот, — он поднял флешку, — логи с сервера. С IP-адресами. И датами.

Вадим побледнел.

— Это подделка.

— Это факты. — Михаил наклонился вперёд. — Докажи обратное.

Вадим молчал.

Инна Сергеевна взяла папку, пролистала. Потом посмотрела на Вадима.

— Вадим Петрович, у вас есть что сказать?

— Я...

— У вас есть что сказать? — повторила она.

— Я... ошибся.

— Вы ошиблись, — тихо сказала Инна Сергеевна, — когда подставили коллегу.

— Я...

— Собирайте вещи.

Вадим собрал вещи. Медленно, как будто надеялся, что его остановят.

Никто не остановил.

Он подошёл к Михаилу.

— Ты победил, — сказал он тихо.

— Я не боролся, — ответил Михаил.

— В этом и проблема. — Вадим усмехнулся. — Ты даже не боролся. Ты просто был собой. И тебя заметили. А я боролся всю жизнь — и остался ничем.

— Ты не ничто, Вадим.

— Нет, — сказал он. — Я — то, что вы все видите. Просто. Удобный. Безликий.

Он развернулся и ушёл.

Инна Сергеевна смотрела ему вслед.

— Он мог бы быть хорошим преподавателем, — сказала она тихо. — Если бы не боялся.

— Чего?

— Что его не заметят.

Она посмотрела на Михаила.

— Ты — другой, Миша. Ты всегда был другим. Поэтому тебя заметили.

7.

Комиссия разошлась.

Инна Сергеевна подошла к Михаилу и Николь.

— Вы справились, — сказала она. — Я рада.

— Спасибо, — ответил Михаил.

— Я не заслуживаю спасибо. — Она улыбнулась. — Это вы сами.

Она ушла.

Они остались в пустом кабинете.

— Мы сделали это, — сказала Николь.

— Мы сделали это, — повторил Михаил.

Они дали друг другу «пять».

— Ты был жесток, — сказала она.

— Что?

— Когда сказал ему не говорить о нас. Ты был жесток.

— Потому что это касается только нас, — ответил он.

Она повернулась к нему.

— Спасибо, — прошептал он.

— За что?

— За то, что не оставила.

— Я никогда не оставлю, Натанович, — ответила она.

Она подошла ближе. Положила руку ему на грудь — туда, где билось сердце. — Ты слышишь? — спросила она. — Что? — Оно бьётся. Значит, мы живы. И мы вместе.

Михаил накрыл её руку своей.

— Значит, всё остальное переживём.

— Вместе?

— Вместе.

Глава 19. Капли

1.

Они шли по улице. Поздно. Михаил провожал Николь до метро, но она сказала, что хочет пройтись пешком. Воздух был холодным, но не злым — тот самый поздний вечер, когда город затихает и кажется, что ты единственный, кто ещё дышит.

— Ты уверена? — спросил он. — Могу вызвать такси.

— Устала сидеть в машине.

— Тогда я с тобой.

— Не надо. Ты тоже устал.

Тёплая ночь, редкие фонари, тишина. Хруст гравия под ногами, её дыхание, его спокойствие.

Из подворотни вышли трое. Короткие стрижки, спортивные штаны, тяжёлые взгляды. Они двигались с той уверенностью, которая бывает только у тех, кто привык, что им всё сходит с рук.

— О, смотрите, — сказал один, ухмыляясь, — недославянин с японкой гуляет.

Михаил замер.

— Парни, — сказал он спокойно, — мы просто идём домой.

— Домой? К маме?

— К себе.

— А это кто? — кивнул на Николь.

— Моя девушка.

— Японка. — Парень сплюнул. — У нас тут свои, понял?

— Зачем вы это делаете?

— Потому что вы нам не нужны.

— Мы вам ничего не сделали.

— Ты уже сделал. Ты здесь. И ты спутался с азиаткой.

Они подошли ближе. Михаил прикрыл Николь собой.

— Уходи, — сказал он тихо.

— Нет.

— Уходи я сказал.

— Я сказала нет.

Он повернулся к ней. В темноте её глаза горели.

— Ник, это опасно.

— Я знаю. — Она сжала его руку. — Поэтому я здесь.

Первый удар пришёлся Михаилу в плечо. Он не ожидал — пошатнулся, но удержался. Второй — в живот, выбил дыхание.

— Хватит! — крикнула Николь.

Она ударила одного из них сумкой по лицу. Тот зарычал, отшатнулся.

— Ты, японская сука...

— Не трогай её! — Михаил поднялся.

Он бил. Жёстко, без остановки, не чувствуя боли. Кто-то схватил его сзади, ударил по голове. Он упал на колено, пытаясь встать, но голова кружилась. Он видел, как один из них замахнулся на него — и вдруг перед ним встала Николь.

— Не трогайте его! — закричала она. Она била сумкой, ногами, куда попадала, кричала что-то по-японски — зло, горячо.

Один из них схватил её за волосы. Она взвизгнула.

— Руки убрал от ней! — заорал Михаил. С разворота он ударил его так, что тот отлетел к стене. Потом — ещё одного. И ещё.

Потом — тишина. Только тяжёлое дыхание и звук крови, капающей на асфальт.

Трое ушли. Хромая, не оглядываясь.

— Пошли они нахрен. Уматываем!

Михаил стоял, опираясь о стену. Кровь из разбитой брови, рассеченный кулак, сбитые костяшки.

Николь подошла, коснулась его руки.

— Ты как?

— Я в порядке.

— Ты врёшь.

— Немного.

Она взяла его за руку.

— Пойдём.

— Куда?

— К тебе. Надо обработать раны.

— Я могу сам...

— Нет. — Она посмотрела на него. — Не можешь. Я вижу.

Он хотел возразить, но понял, что она права. Кивнул.

Они шли молча. Она держала его за руку, как будто боялась, что он упадёт. Он не падал. Но позволял себя вести.

2.

Квартира встретила их темнотой. Николь щёлкнула выключателем. Жёлтый свет хрущёвской кухни, разбросанные книги, пустая бутылка на столе.

— Садись, — сказала она.

Он сел на стул. Она открыла аптечку — нашла перекись, вату, бинт.

— Снимай футболку.

Он снял. Рваную, в крови, прилипшую к телу.

Николь замерла на секунду. Татуировки, шрамы, свежие ссадины — и всё это живое, дышащее. Её пальцы дрогнули.

— Больно? — спросила она, прикладывая ватку к его брови.

— Терпимо.

— Ты слишком много терпишь.

— А кто ещё?

Она посмотрела на него. Взяла его лицо в ладони.

— Я.

Она промыла раны, перевязала кулак, приложила холодное полотенце к ушибленному плечу. Всё — молча, сосредоточенно, нежно.

— Ты была смелой, — сказал он.

— Я была глупой.

— Или все вместе.

— Больно?

— Немного.

Она помолчала.

— Ты защищал меня.

— Всегда буду.

— Зачем?

— Потому что ты — моя девушка.

Она ничего не ответила. Наклонилась и поцеловала его.

— Грязный, — сказала она.

— Ты тоже.

— Я не о том.

— А я об этом.

— Надо мыться, — сказала она. — Я включу воду.

— А ты?

— Я подожду.

— Нет.

— Что?

— Иди со мной. Сделаем это вместе

Она смотрела на него. В темноте её глаза были большими, чёрными, без страха.

— Ты уверен?

— Как никогда.

3.

Вода тёплая, пар заволакивает стекло кабины. Они стоят под струями, прижавшись друг к другу, смывая остатки вчерашней крови, грязи и страха.

Михаил наливает гель для душа на ладонь — дешёвый, мужской, с запахом табака и дерева. Его руки ложатся ей на плечи, скользят вниз по лопаткам, выписывая круги на гладкой, влажной коже.

Николь стоит неподвижно, закрыв глаза, откинув голову назад, подставляя лицо воде. Её длинные волосы, мокрые, тяжёлые, облепили спину, и он осторожно убирает их в сторону, чтобы намылить шею.

— Что, по-твоему, во мне красивого? — спросила она тихо, не открывая глаз.

Он замирает на секунду. Потом продолжает водить ладонями по её спине, медленно, сосредоточенно.

— У тебя кожа… она не как у других.

— В смысле?

— Обычно красота — это то, что бросается в глаза. Разрез глаз, скулы, губы. У тебя это есть, конечно. Но это — как витрина. А твоя красота — она в мелочах, которые замечаешь, когда приближаешься.

Она молчит, но он чувствует, как напряглись её плечи — от смущения, не от боли.

— Вот здесь, — он касается пальцем маленькой родинки у неё под левой лопаткой, — похожа на перевёрнутую запятую. Или на след от капли дождя на бумаге. И здесь. — Он проводит по изгибу талии, где бедро переходит в спину. — Эта линия. У тебя она такая чёткая, будто художник провёл кистью и не стёр. И кожа на ощупь… — он замолкает, подбирая слова.

— Какая? — шепчет она.

— Как шёлк, который тысячу раз стирали вручную. Тёплый. Живой. Не идеальный — настоящий.

Она медленно поворачивается к нему. Её лицо — мокрое, без капли макияжа, ресницы слиплись, губы приоткрыты. И на щеках — лёгкий, едва заметный румянец. Она смущена. По-настоящему, по-детски смущена комплиментом, который не касается её внешности, а говорит о чём-то глубже.

— Никогда не думала об этом, — тихо говорит она. — Всегда казалось, что красивое — это то, что видно сразу.

— То, что видно сразу — это для чужих. А я не чужой.

Она берёт гель, намыливает ладони. Её пальцы, тонкие, с аккуратным маникюром, привыкшие к дорогим кремам, касаются его спины.

Сначала плечи. Потом лопатки. Потом — поясница.

Она замирает. Под её пальцами — едва заметный, почти стёршийся со временем шрам. Тонкая белая линия сантиметров пять длиной, чуть выше левой почки.

— Откуда это? — спрашивает она.

Он напрягается. Не от боли — от воспоминания.

— Упал. Давно.

— Не ври. — Она осторожно проводит пальцем по линии. — Я видела много татуировок, но шрамы… их не скроешь. Расскажи.

Вода шумит, заполняя тишину.

— Мне было семнадцать. — Его голос глухой, как из-под воды. — Отец уже погиб, мама… она как-то сжалась. Перестала быть мамой, стала надзирателем. А потом появился он.

— Он?

— Виктор. Красивый, успешный, дарил цветы. Мама светилась. Я думал — ну наконец-то, она ожила. А потом случайно увидел его в кафе с другой. Она сидела у него на коленях. Он её целовал.

Николь молчит. Её пальцы всё ещё лежат на его шраме.

— Я не сказал маме. Решил сначала собрать доказательства, чтобы она поверила. Он был аккуратен — никаких смс, звонков по вечерам. Пришлось лезть к нему в машину, нашёл там её серёжку. Не мамину. И фотографию. — Он сглатывает. — Я вылезал, поскользнулся на льду. Упал на открытый багажник. Углом. Если б на пару сантиметров в сторону — почка бы отказала. А так — просто шрам.

— И что мама?

— Я пришёл домой, весь в крови. Выложил серёжку, рассказал. А она… — его голос срывается. — Она сказала: «Ты всегда ненавидел любого, кто пытался занять место отца. Ты просто придумал это, чтобы я была одна. Ты эгоист».

Тишина. Только вода.

— Она выбрала его. На три месяца. Пока он не ушёл к той самой женщине. А потом она пришла ко мне в комнату и сказала: «Прости. Я была не права». Но шрам… он уже остался. И не только на спине.

Николь обходит его, встаёт перед ним. Её глаза — мокрые, но она даже не замечает, плачет она или это вода.

Она кладёт ладони ему на грудь, туда, где сердце.

— Ты не эгоист. Ты — мальчик, который пытался спасти маму от предательства, а она обвинила тебя в том, что ты её любишь неправильно.

Он смотрит на неё. В его глазах — столько лет невыплаканной боли. Он прижимает её к себе. Резко, сильно, как будто боится, что она исчезнет.

— Мы помогаем друг другу, — говорит он в её мокрые волосы. — Во всём. Договорились?

— Договорились.

Он отстраняется, смотрит на неё. Она на него. Вода стекает по их лицам, но им плевать.

Он тянется к её губам.

Она упирается ладонью ему в грудь.

— Соседи… услышат… — шепчет она, смущённо.

Он замирает. Смотрит на неё с выражением полнейшего абсурда.

— Во-первых, я даже не знаю, где здесь ближайший лав-отель. — Он поднимает глаза к потолку, где как раз начинается знакомая вибрация дрели. — Во-вторых… соседи у меня последние два года долбят стены с периодичностью брачного периода глухарей, а по ночам трахаются так, что люстра качается. И я, сука, слушаю это в одиночестве с банкой пива. Так что мне, честно говоря, уже до лампочки, что они там услышат.

Николь медленно, с хитрой ухмылкой:

— До лампочки?

— Совершенно.

Она хватает его за мокрые волосы на затылке, притягивает к себе и целует.

Их губы встречаются — влажные, горячие, скользкие от воды, и она чувствует, как его дыхание сбивается в ту же секунду. Её губы — мягкие, чуть припухшие от горячей воды, — раскрываются ему навстречу, и она целует его жадно, почти зло, вкладывая в этот поцелуй всё: годы одиночества, боль, страх, что её никогда не полюбят. Она кусает его нижнюю губу — легко, едва ощутимо, — и он выдыхает ей в рот, коротко и хрипло.

Она чувствует вкус воды на его губах — тёплой, с лёгкой примесью дешёвого геля, табака и дерева. Её собственные губы пахнут чем-то сладким — остатками бальзама, который она нанесла ещё утром, — и этот вкус смешивается, переплетается, становится их общим. Каждый раз, когда его язык касается её нижней губы, она вздрагивает, и её пальцы сильнее вцепляются в его затылок.

Он целует её медленно, терпеливо, с тихим благоговением — как будто она не женщина, а что-то бесценное, что он боится разбить. Но его руки говорят иначе. Они скользят по её спине — горячие, широкие, уверенные, — и каждая точка касания отзывается внутри неё мурашками. Он проводит пальцами по её позвоночнику, задерживаясь на каждом позвонке, и она выгибается ему навстречу, приоткрывая губы в беззвучном выдохе.

Его ладони опускаются ниже — на её талию, и он сжимает её так, что она чувствует его пальцы сквозь мокрую кожу. Потом ещё ниже — на бёдра, — и она ощущает его руки там, где никто никогда не касался её так, как он: не как собственность, не как трофей, а как нечто, что хочется запомнить на ощупь. Его большие пальцы чертят круги на внутренней стороне её бёдер — там, где кожа особенно нежная, особенно влажная, особенно чувствительная, — и у неё перехватывает дыхание.

Она отрывается от его губ на секунду, чтобы вдохнуть, и видит: он смотрит на неё. Прямо в глаза, сквозь пар, сквозь воду, сквозь всё — так, как будто видит её насквозь. Она снова тянется к его губам — медленнее, глубже, без той жадности, что была в начале, — и теперь она целует его так, как целуют, когда боятся потерять. Её губы скользят по его нижней губе, задерживаясь, пробуя, запоминая.

Он подхватывает её — легко, почти без усилий, — и она обхватывает его ногами, прижимаясь к нему всем телом. Вода стекает по их лицам, затекает в глаза, в рот, но они не замечают. Его руки — на её ягодицах, придерживая, сжимая, притягивая ещё ближе, — и она чувствует, как он твёрд и горяч под водой. Она проводит пальцами по его груди, по его ключицам, по его плечам — везде, где может дотянуться, — и шепчет его имя. Громче, чем хотела бы, но ей плевать.

— Миша...

Он стонет ей в губы — тихо, сдавленно, как будто сдерживается из последних сил, — и она чувствует этот звук внутри себя. Он отрывается от её губ, чтобы поцеловать её шею — там, где вода стекает тонкими струйками, где её пульс бьётся быстрее, чем она думала, — и она запрокидывает голову, открывая ему доступ, доверяясь ему полностью.

Его губы находят её ключицы, её плечо, ложбинку между грудями, и она вцепляется пальцами в его мокрые волосы, сжимая их, притягивая его ещё ближе, потому что она не хочет, чтобы он останавливался. Никогда.

Вода льётся. Пар заволакивает стёкла. Сосед сверху продолжает сверлить.

Им плевать.

Они выбрались из душа, кое-как обтёрлись и рухнули на разложенный диван.

Николь мокрая, счастливая, растрёпанная. Михаил рядом, обнимает её, уткнувшись носом в макушку.

Они ворочаются. Целуются. Снова ворочаются. С дивана летит подушка, потом плед, потом ещё одна подушка.

— Какая ты красивая… — шепчет он между поцелуями.

Она отстраняется, тяжело дыша:

— Как долго ты будешь это говорить?

— Пока ты не перестанешь комплексовать.

Она смотрит на него. В её глазах — смесь недоверия, счастья и надежды.

— Льстец.

— Правдоруб. Это моя профессия.

Она смеётся и целует его снова.

Диван скрипит. За окном светает. Они занимаются любовью полночи — не торопясь, с перерывами на воду, на разговоры, на то, чтобы просто лежать и дышать в унисон.

4.

Солнце пробивалось сквозь мокрые шторы. Они лежали на диване, укрытые одним пледом, уставшие, счастливые, настоящие.

Михаил проснулся первым.

Солнце уже вовсю заливало комнату, пылинки танцевали в лучах. На его груди — тёплая тяжесть. Николь спит, свернувшись калачиком, уткнувшись носом ему в ключицу.

Но она не спит. Он чувствует — дышит слишком ровно, слишком старательно.

— Не притворяйся, — сказал он.

Она открывает глаза. В них — не сон, а страх. Тот самый, утренний, липкий.

— В прошлый раз тоже было хорошо, — тихо говорит она. — А потом мы чуть не разругались в коридоре.

— В прошлый раз мы не договаривались помогать друг другу.

— А теперь?

Пауза.

— А теперь давай попробуем по-другому.

Он садится, накрывает её руку своей.

— Николь Такамаси, ты согласна встречаться с циником, материалистом и обладателем паршивого отчества, который, вероятно, будет бесить тебя до конца жизни?

Она смотрит на него. В её глазах — слёзы облегчения.

— Можно попробовать.

— Попробуем.

Она прижимается к нему. Обнимает за шею. Он гладит её по мокрым от слёз щекам.

— Я боюсь, — шепчет она в его плечо.

— Я тоже. Но вместе — как-то легче бояться.

Она кивает. Они сидят в обнимку, пока солнце ползёт по стене.

— Всё, — говорит он, отстраняясь. — Я есть хочу. Организм требует калорий после ночи любовных подвигов.

Он встаёт, накидывает на плечи рубашку, шарит по шкафу, достаёт футболку — белую, старую, выцветшую, с крупной надписью на груди: «БЕЗ БАБ».

Николь смотрит на неё. Потом на него. Потом снова на футболку.

— Ты серьёзно? — спрашивает она.

— Это раритет. — Он натягивает футболку через голову. — Я надевал её, когда снимал репортаж о сообществе феминисток.

— Чтобы их позлить?

— Чтобы они не расслаблялись. И чтобы проверить, есть ли у них чувство юмора. Чувства юмора не оказалось. Но интервью получилось отличное.

Николь закрывает лицо руками. Её плечи трясутся.

— Ты невозможен! — говорит она сквозь смех.

— Зато честен. — Он протягивает ей другую футболку, обычную, серую. — Держи. Чтоб ты не мёрзла.

Она натягивает футболку. Она ей велика размера на три, рукава до локтей, ворот сползает с плеча. Она выглядит в ней… абсолютно счастливой.

Михаил на кухне колдует над сковородой. Николь сидит на столешнице, болтая босыми ногами, и наблюдает.

Первый блин — комом. Он матерится, она смеётся.

Второй — почти идеальный.

Третий — она тырит прямо со сковородки, обжигает пальцы и дует на них, не переставая жевать.

— Будешь с чем-то? — спрашивает он.

— С вареньем. У тебя есть вишнёвое?

Он лезет в холодильник. Достаёт банку, мутную от времени, с этикеткой «Варенье бабушки Зины. Вишня».

— Бабушка Зина — не моя бабушка. — Он открывает банку. — Её подарил Алекс на Новый год. Сказал, что варила его какая-то его дальняя родственница из-под Запорожья. Но оно бомбическое.

Запах вишни и лета разливается по кухне.

Николь макает блин в варенье, закрывает глаза.

— Идеально.

Михаил смотрит на неё. Сидит на его столешнице, в его футболке, с его браслетом на запястье, жуёт блин с вареньем от цыганской бабушки и улыбается.

Он думает: «Вот оно. Вот что я искал в видоискателе столько лет».

Он не фотографирует. Просто запоминает.

— Я не отдам их, — сказала она, заметив его взгляд.

— Что?

— Тапки. Твои. Серые. С дыркой.

— Ты их украла.

— Я их взяла на время.

— Навсегда.

— Тогда я должна дать тебе что-то взамен.

— Что?

Она посмотрела на него.

— Себя.

Он наклоняется, целует её в лоб.

— Договорились.

5.

Бар закрывался. Алекс и Маруся сидели за столиком, допивая пиво.

— Я не хочу домой, — сказала Маруся, глядя на пустую кружку.

— Ко мне?

— Что?

— Я предлагаю. Ко мне. Пить не будем. Просто сидеть.

— Зачем?

— Не знаю. Чтобы не быть одной.

Она посмотрела на него.

— Ты всегда такой честный?

— Только с тобой.

— Почему?

— Потому что ты не врёшь. И я не буду.

Она улыбнулась.

— Хорошо. Идём.

Квартира Алекса была хаотичной. Гитара на стене, паяльник в углу, стопка пластинок, на столе — пустые бутылки и две кружки.

— Уютненько, — сказала Маруся, оглядываясь.

— Это не уют. Это бардак.

— Одно другому не мешает.

Она села на диван, сняла туфли.

— Ты умеешь играть? — кивнула на гитару.

— Немного. Я ж цыган все-таки

— Сыграй.

Он взял гитару, провёл пальцами по струнам.

— Я не самый лучший певец.

— Тогда сыграй без слов.

Он сыграл что-то простое, печальное, похожее на «Вперед за звездой».

— Это цыганская?

— Нет. Это моя.

— Ты сочиняешь?

— Когда особенно грустно.

— А сейчас грустно?

— Нет. Сейчас нет.

Он отложил гитару.

— Знаешь, — сказала Маруся, — я люблю прямоту.

— В каком смысле?

— В прямом. Когда люди говорят то, что думают. Без намёков. Без игр.

— Я тоже.

— Тогда скажи, что думаешь сейчас.

Алекс посмотрел на неё.

— Я думаю, что ты красивая.

— Это не прямота. Это комплимент.

— Я думаю, что я хочу тебя поцеловать.

— Это уже ближе.

— Я думаю, что я хочу тебя.

Она не отвела взгляд.

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю тебе переспать со мной.

Она засмеялась.

— Это было очень прямо.

— Я же говорил.

— Ты думаешь, я соглашусь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что у тебя есть гордость.

— И что?

— И ты не будешь спать с человеком, который предложил это в шутку.

— А если серьёзно?

— Тогда я скажу серьёзно.

Он помолчал.

— Маруся, я не шучу. Я хочу быть с тобой. Не на одну ночь. Если ты дашь мне шанс — я не облажаюсь. Я это обещаю.

Она смотрела на него.

— Ты уверен?

— Увереннее, чем в чём-либо.

— Тогда иди сюда.

Она не протянула руку. Она просто чуть отодвинулась на диване, освобождая место.

Он перешагнул через её туфли, опустился рядом.

— Теперь что? — спросила она шёпотом.

— Теперь — если ты позволишь — я поцелую тебя.

— Позволяю.

Он поцеловал её — не сразу, а спустя долгую секунду, в течение которой она успела подумать: «Он правда не облажается». И в этот момент он её поцеловал. Мягко, медленно, как будто пробуя на вкус что-то давно знакомое, но забытое.

Её руки сами оказались у него на плечах. Его — на её талии. Гитара, оставленная на диване, жалобно звякнула, когда они отодвинули её в сторону, не отрываясь друг от друга.

Потом — его рубашка оказалась на полу. Потом — её рубашка. Потом — тишина, нарушаемая только скрипом старого дивана.

А гитара так и лежала в углу, прислонившись к стене, и, казалось, улыбалась.

Они проснулись в обнимку. На столе — пустые бутылки, две кружки. На стене — гитара. В углу — материалы для пайки.

Маруся открыла глаза, посмотрела на него.

— Ты храпишь, как сурок, — сказала она.

— Не храплю.

— Храпишь.

— Это я так дышу.

Она засмеялась.

— Идиот.

— Какой есть.

Он притянул её к себе, поцеловал в макушку.

— Не жалеешь?

— Нет.

— Правда?

— Правда. Ты хороший человек, Алекс. Даже когда храпишь.

— Я не храплю.

— Храпишь.

— Ладно, — вздохнул он. — Буду учиться спать тихо.

— Учись. Но рядом со мной.

6.

В парке было тихо. Только птицы, редкие прохожие и шелест листьев под ногами.

Юкио держала в руках стаканчик с зелёным чаем. Лев — чёрный кофе, без сахара. Они шли медленно, как будто специально растягивая время.

— Ты говорил, что не можешь строить отношения, — сказала Юкио, не глядя на него.

— Говорил.

— А сейчас?

— Я не строю. Я просто... стою рядом.

Она остановилась, повернулась к нему.

— Это тоже отношения.

— Тогда я в них.

Лев сделал глоток кофе, поморщился — обжёгся.

— Ты всегда такой неуклюжий?

— Только когда ты рядом.

— Это комплимент?

— Это диагноз.

Юкио усмехнулась.

— Ты странный.

— Я слышал это раньше.

— От кого?

— От тебя.

Она не нашлась с ответом.

Они сели на скамейку. Между ними — расстояние в ладонь, но никто не решался его сократить.

— Почему ты не хочешь строить? — спросила она.

— Потому что это больно.

— Что именно?

— Знать, что ты можешь потерять.

— Ты боишься потерять?

— Я боюсь, что, когда я построю — меня оставят.

Она смотрела на него.

— Я тебя не оставлю.

— Ты не знаешь.

— Я знаю.

— Откуда?

— Потому что я тоже боюсь.

Он повернулся к ней.

— Чего?

— Что я привыкну. А потом ты уйдёшь.

— Я не уйду.

— Ты не знаешь.

— Я знаю.

Они смотрели друг на друга. Между ними — стаканчики, два разных напитка, два разных языка, две разные жизни.

— Ты же хирург, — сказала Юкио. — Ты привык всё контролировать.

— Я контролирую только то, что можно починить.

— А людей?

— Людей нельзя починить. Можно только быть рядом.

— А если я сломаюсь?

— Тогда я буду рядом.

— А если я сломаю тебя?

— Тогда я скажу тебе спасибо.

— За что?

— За то, что ты пыталась.

Юкио опустила стаканчик на скамейку. Повернулась к нему всем корпусом.

— Ты не боишься?

— Я боюсь, — сказал Лев, глядя ей в глаза. — Но ты стоишь того, чтобы бояться.

— Это глупо.

— Это честно.

— Я тоже боюсь.

— Я знаю.

— И что мы будем делать?

— Не знаю. Но я хочу попробовать.

— А если не получится?

— Тогда мы будем знать, что попробовали.

Она протянула руку. Он взял её. Медленно, будто проверяя, не исчезнет ли она.

— Это странно, — сказала она.

— Что?

— Я не привыкла, чтобы меня держали за руку.

— Привыкай.

— А если я не смогу?

— Тогда я буду держать тебя за руку, пока ты не привыкнешь.

— Это займёт много времени.

— У меня есть время.

Они сидели в тишине, держась за руки. Стаканчики остывали. Птицы пели.

— Ты не будешь меня жалеть, если я уйду? — спросила Юкио.

— Буду. Но я не буду тебя останавливать.

— Почему?

— Потому что, если ты захочешь уйти — значит, я тебя не удержал.

— А если я захочу остаться?

— Тогда я буду рад.

Она посмотрела на него.

— Ты слишком хороший для меня.

— Ты слишком сложная для меня.

— Это оскорбление?

— Это признание.

Она улыбнулась.

— Ты невозможен.

— Ты тоже.

Они пошли дальше. Рядом. Медленно. Как будто у них была вечность.

В этот момент — в трёх концах города — три пары сидели и держались за руки. И каждая из них думала об одном: «Я не знаю, что будет завтра. Но сегодня — я здесь. И я не хочу быть нигде больше».

Глава 20. Супермаркет

1.

— Ты серьёзно собираешься это есть? — спросила Николь, глядя в тележку.

— Это называется еда, — ответил Михаил, с достоинством ставя пачку чипсов.

— Это называется яд. На растительном масле с усилителями вкуса и раковыми клетками.

— Это называется счастье. В хрустящей упаковке.

Она вынула чипсы, положила обратно на полку.

— Мы берём брокколи, куриное филе, бурый рис и зелёный чай. — Она посмотрела на него. — Это называется полезный ужин.

— Это называется скука, — он взял чипсы и снова кинул в тележку. — И пиво.

— Пиво?

— Пиво полезно для нервов. — Он взял упаковку. — У меня стресс.

— От чего?

— От того, что ты хочешь лишить меня чипсов.

Она закатила глаза, но улыбнулась.

— Ты невозможен.

— Зато честен.

Он потянулся за второй упаковкой — и в этот момент его тележка столкнулась с чужой.

2.

Алекс стоял у стеллажа с пивом, держа в руках банку и делая вид, что читает этикетку.

— Ты ищешь какой-то конкретный сорт? — спросила Маруся, подходя с виноградом.

— Я ищу тот, который не слишком дорогой, но не слишком дешёвый.

— Это называется «средний».

— Это называется «философский подход к выбору пива».

Она усмехнулась.

— Ты такой серьёзный, будто выбираешь жену.

— Жену я уже выбрал. Почти. — Он посмотрел на неё. — Осталось выбрать пиво.

Она хотела ответить, но в этот момент Алекс потянулся к верхней полке — и задел банку с томатами. Она упала, ударилась о пол и взорвалась.

Красный сок брызнул во все стороны. На пол. На стеллаж. На Алекса. На Марусю.

— Ой, — сказал Алекс.

— Ты идиот, — сказала Маруся, глядя на свои джинсы.

— Я хотел как лучше.

— У тебя лицо в томатах.

— Я знаю.

Она посмотрела на него, потом засмеялась.

— Ты самый нелепый мужчина, которого я встречала.

— Зато я твой парень. И в следующий раз я выбираю магазин, где нет томатов.

— В следующий раз я выбираю магазин, где нет тебя, — ответила Маруся.

Он обиженно посмотрел на неё. Она взяла салфетку, вытерла ему щёку.

— Шучу. Ты милый, даже когда весь в томатах.

3.

Юкио стояла у стеллажа с чаем. Лев — рядом, с видом человека, который готов слушать её вечность.

— Видишь, — говорила она, показывая на упаковку, — этот чай собран вручную. Только верхние листья. Они самые нежные.

— А этот? — спросил Лев, указывая на другой.

— Этот — масс-маркет. Его собирают машины. — Она посмотрела на него. — Ты даже не пьёшь зелёный чай.

— Я хочу научиться.

— Зачем?

— Чтобы пить его с тобой.

Она смутилась — чуть-чуть, на полсекунды. Потом взяла упаковку и положила в корзину.

— Возьмём этот.

— Хорошо.

— Ты не спросил, зачем.

— Я доверяю твоему выбору.

Она посмотрела на него.

— Ты всегда такой?

— Какой?

— Сдержанный. И надёжный.

— Я хирург. — Он пожал плечами. — Это моя профессия.

— Нет. — Она взяла его за руку. — Это твой характер.

Он чуть сжал её пальцы.

— Ты тоже.

4.

Алекс шёл к кассам. Заляпанный томатами, но довольный. Маруся — рядом, всё ещё смеясь.

Юкио и Лев — в другом проходе. Он нёс корзину с чаем, она — с тофу и зеленью.

Михаил и Николь — уже у касс. Он пытался незаметно положить в тележку ещё одну пачку чипсов, она — незаметно её вынуть.

И в этот момент они встретились.

— О! — сказал Алекс.

— О! — сказала Николь.

— Ты! — сказал Михаил.

— Вы! — сказала Маруся.

— Здравствуйте, — сказал Лев.

— Привет, — сказала Юкио.

Тележки столкнулись. Продукты перемешались. Все говорили одновременно.

— А ты что здесь делаешь? — спросил Михаил у Алекса.

— Покупаю еду! — ответил Алекс.

— С томатами на лице?

— Это новый тренд.

— Ты идиот, — сказала Николь.

— Он мой парень, — сказала Маруся, взяв его за руку.

Юкио подошла к Николь.

— Ты не говорила, что идёшь в магазин.

— А ты не говорила, что идёшь в магазин.

— Я сейчас говорю.

— Я тоже.

Лев и Михаил переглянулись.

— Ты тоже с ними? — спросил Михаил.

— Я с ней, — ответил Лев, кивнув на Юкио.

— И как?

— Терпимо.

— Ты врёшь.

— Я хирург. Я не вру.

— А я журналист. Я тоже не вру.

Они пожали друг другу руки. Уважительно.

— Мы, кажется, скоро будем видеться часто, — сказал Михаил.

— Похоже на то, — сказал Лев.

А в это время Николь, Юкио и Маруся уже обсуждали, кто что купил, кто что забыл, и кто первый устроит совместный ужин.

— Мы можем собраться у нас! — предложила Маруся.

— У нас? — удивился Алекс.

— Ты умеешь готовить?

— Я умею есть.

— Это не одно и то же.

— Но я умею заказывать доставку.

Маруся закатила глаза.

— Тогда я готовлю. — Она посмотрела на Николь и Юкио. — Вы поможете?

— Мы придём, — сказала Николь.

— Я тоже, — сказала Юкио.

Алекс посмотрел на Михаила.

— Мы влипли, — сказал он.

— Мы влипли, — согласился Михаил.

Лев пожал плечами.

— Я умею мыть посуду.

— Ты будешь мыть посуду, — сказала Юкио, повернувшись к нему. — Тебе же нравится порядок.

— Мне нравится ты.

Она покраснела.

Алекс и Маруся переглянулись.

— Вы видели? — спросил Алекс. — Он только что сказал это вслух.

— Я видел, — сказал Михаил.

— Я слышала, — сказала Маруся.

— Я тоже, — сказала Николь.

Юкио хотела что-то сказать, но не смогла. Просто взяла Льва за руку и улыбнулась.

5.

Кассирша — уставшая женщина с именем "Тамара" на бейджике — смотрела на них с тихим ужасом.

— Это всё? — спросила она у Михаила.

— Да.

— Чипсы, пиво, брокколи, тофу, чай и... — она посмотрела на накладную, — вишнёвое варенье?

— Это от цыганской бабушки, — объяснил Михаил.

— Я не спрашивала.

— Я просто сказал.

Тамара вздохнула.

— 2780 рублей.

Михаил заплатил.

Николь стояла рядом, держала пакет с продуктами и улыбалась.

— Ты счастлива? — спросил он.

— Странно, — сказала она. — Но да.

— Что странно?

— Обычный поход в магазин. С тобой. И я счастлива.

— Это будет наша традиция.

— Традиция?

— Да. Мы будем ходить в магазин, ругаться из-за чипсов, встречать наших друзей и уходить с улыбками.

Она посмотрела на него.

— Звучит как план.

— Это не план. Это жизнь.

Они вышли из гипермаркета. За ними — Алекс с Марусей (она всё ещё смеялась над томатами), Юкио с Левом (он нёс её пакеты, она держала его за руку).

Они разошлись по разным сторонам. Но знали: они встретятся. Уже скоро. За одним столом.

А за кассой Тамара посмотрела на часы и тихо сказала:

— Через двадцать лет работы я видела всё. Но такое... — она покачала головой. — Счастливые идиоты.

Она посмотрела на часы. До конца смены — три часа. А потом — домой, к коту, который её ждёт. Она улыбнулась. «Может, я тоже не идиотка», — подумала она. И пошла проверять срок годности йогуртов.

Глава 21. Вечеринка

1.

Квартира Михаила и Николь была слишком маленькой для шестерых человек. Гостиная — пятнадцать квадратов. Кухня — пять. Диван — на троих, если не дышать. Но Гости всё равно пришли.

Алекс с Марусей — с бутылкой вина и запасом пива, потому что "у Мишани вечно кончается, а у меня — нет". Юкио с Львом — с салатом в контейнере и неловкой улыбкой. Лев держал контейнер так, будто это бомба.

— У вас тесновато, — сказал Алекс, оглядываясь.

— Зато уютно. Как говорится «в тесноте, да не в обиде», — ответила Николь, принимая вино.

— Уютно — это когда есть куда поставить локти, — сказал Алекс, пытаясь развернуться.

— Локти ставят на стол, — сказала Маруся. — А не в лица других.

— У меня нет лица. У меня есть харизма.

— Ты потерял харизму, когда пытался открыть вино зубами.

— Ты обещала не напоминать.

— Я не обещала.

Алекс вздохнул, но улыбнулся.

— А это кто, напомните. А то на имена память у меня, как у рыбки Дори. — Маруся кивнула на Льва, который стоял у стены с видом человека, который не знает, куда себя деть.

— Я Лев, — представился он. — Я вместе с Юкио.

— О, — Маруся улыбнулась. — Тот самый хирург? Который оперировал её аппендицит?

— Тот самый.

— Спасибо, что вытащил её из офиса.

— Не благодарите. — Лев посмотрел на Юкио. — Она всё равно работала.

— Неправда! — возмутилась Юкио. — Я взяла выходной.

— Ты взяла выходной, — согласился Лев. — И три часа отвечала на письма.

Все засмеялись.

— Ты — единственный человек, который может её переспорить, — сказала Николь.

— Это не спор, — ответила Юкио. — Это диалог.

— Это переговоры, — поправил Лев.

— Сдаюсь, — сказала Юкио.

Все засмеялись ещё громче.

2.

Кухня оказалась полем битвы.

Михаил пытался открыть бутылку вина штопором, который сломался и развалился на три части.

— Алекс, у тебя есть штопор?

— Я — технический редактор. — Алекс заглянул в ящик. — Я чиню компьютеры, а не вино.

— Тогда как открыть?

— Зубами.

— Ты с ума сошёл.

— Зато у меня есть зубы. И пока что без пломб.

Алекс взял бутылку, попытался открыть её зубами — и чуть не сломал зуб.

— Ай, твою ж налево! — сказал он, отпрыгивая.

— Я же говорил, — сказал Михаил.

— Ты ничего не говорил.

— Я молча говорил.

Маруся, наблюдая за ними, покачала головой.

— Вам не нужен штопор, мальчишки. — Она взяла бутылку из рук Алекса. — Вам нужен кто-то взрослый и мудрый.

Она ловко открыла её ножом — одним движением, без лишних усилий.

— Как ты это сделала? — удивился Алекс.

— Я же молдаванка, — ответила Маруся, вытирая нож о фартук. — Мы умеем открывать всё, кроме границ.

— А границы?

— Границы открывают только для тех, кого любят.

Алекс смотрел на неё с таким выражением, будто она только что сказала что-то гениальное.

— Ты — гений.

— Я знаю.

Лев смотрел, как Маруся открывает бутылку ножом, и тихо сказал Юкио:

— У неё твёрдая рука. Я бы доверил ей операцию.

Юкио улыбнулась.

— Я бы доверила ей свою жизнь.

3.

Николь и Юкио стояли у плиты.

— Это неправильно, — сказала Юкио, глядя в кастрюлю. — Ты добавляешь слишком много соли.

— Это рис для суши, — ответила Николь. — Ему нужно больше соли.

— В Японии мы кладём меньше.

— В Японии вы кладёте меньше. А в России мы кладём больше. — Николь посмотрела на Юкио. — Мы в России.

— Ты японка.

— Я живу в России.

— Это не повод портить рис.

— Это не порча. — Николь подняла ложку. — Это адаптация.

Юкио вздохнула.

— Ты так и не научилась готовить по-японски.

— Зато я научилась быть счастливой. — Николь улыбнулась. — И это важнее, чем правильный рис.

— Я люблю твой рис, — крикнул Михаил из гостиной. — Даже если он пересолен.

Николь повернулась к нему.

— Ты слышал?

— Я всё слышу, — ответил он. — Особенно когда речь о тебе.

Юкио замолчала. Потом улыбнулась.

— Это было красиво.

— Это было честно.

Они обнялись.

— Ты изменилась, — сказала Юкио.

— Потому что, у меня есть лучший на свете парень.

— Я знаю.

— А ты? — спросила Николь.

— Что?

— Твой хирург. Ты любишь его?

Юкио посмотрела в сторону гостиной, где Лев стоял с бокалом и смотрел на неё.

— Кажется, да, — ответила она..

4.

Все сидели за столом. Тесным, но весёлым.

На столе — рис (пересоленный, но съедобный), салат, вино, пиво, и почему-то банка с вареньем от бабушки Зины, которую Маруся принесла "для настроения".

— За что пьём? — спросил Алекс, поднимая бокал.

— За то, что мы все здесь, — сказал Михаил.

— И за то, что никто не ушёл, — добавила Николь.

— И за то, что у нас есть друзья, — сказал Лев.

— И за то, что мы всё-таки научились открывать бутылки, — улыбнулась Маруся.

— И за то, что мы чуть не сломали зуб, — сказал Алекс.

Все засмеялись и чокнулись.

— И за то, что я люблю вас всех, — тихо сказала Николь.

Михаил посмотрел на неё.

— А это ты говоришь вслух?

— Я говорю правду. — Она сжала его руку под столом. — Это моя работа.

5.

После ужина все переместились в гостиную. Михаил достал свой ноутбук.

— У меня есть идея, — сказал он.

— Нет, — сказал Алекс, поняв его намерения.

— Да, — сказала Николь.

— Я не умею петь, — сказал Лев.

— Это не важно, — ответила Юкио. — Главное — чтобы было весело.

— Я умею только петь под душем, — добавила Маруся.

— Тогда спой под душем, — сказал Алекс. — Я включу воду.

— Придурок.

Михаил включил первую песню. Медленную. Все запели — кто как умел.

Потом Алекс уговорил всех спеть «Start Wearing Purple» — громко, фальшиво, но искренне. Лев не знал слов и просто мычал в такт. Юкио смеялась так, что чуть не упала с дивана.

— А теперь ты, — сказал Михаил, глядя на Николь.

— Что я?

— Спой свою любимую песню.

Она засмеялась.

— Я не умею петь по-русски. Не научилась ещё.

— Тогда япой по-японски.

— А если я спою про любовь?

— Тем лучше.

Она спела. Тихо, почти шёпотом, попсовую мелодию, которую никто не знал. Все замолчали.

Когда она закончила, Алекс сказал:

— Я ничего не понял.

— Но было красиво, — добавил Лев.

— Что ты пела? — спросил Михаил.

— О том, что даже если ты не знаешь слов, — ответила Николь, — ты можешь говорить сердцем.

— Это была любовная песня?

— Это была песня о нас.

Все захлопали.

6.

В конце вечера они сидели на полу. Усталые, пьяные, счастливые.

Алекс развалился на ковре, положив голову на колени Марусе. Юкио сидела в кресле, Лев стоял у окна, но смотрел на неё. Михаил и Николь — на диване, она у него на груди.

— Мы должны делать это чаще, — сказал Михаил.

— Да, — согласилась Николь.

— И не забывать открывать вино штопором, — добавила Маруся.

— И не спорить о рецептах, — улыбнулась Юкио.

— И петь вместе, — сказал Лев.

— И быть вместе, — закончил Алекс.

Все замолчали.

— За нас, — сказал Михаил, поднимая последний бокал.

— За нас, — повторили все.

Николь подняла голову, посмотрела на него.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— За что?

— За то, что позвал их. За то, что они пришли. За то, что мы все здесь.

— Это ты позвала, — ответил он. — Ты — наш центр.

— Я — твой центр.

— Я знаю.

Он поцеловал её в висок.

— А помните, как я показывал Николь «Смешариков»? — сказал Михаил всем.

— Я до сих пор не понимаю, что это было, — сказала Николь.

— Это было начало, — ответил Михаил.

Все засмеялись.

Часть 3. Кадры из жизни. Глава 22. Смешарики, комиксы и шишка

1.

— Это Лосяш, — объяснял Михаил, показывая пальцем в экран. — Учёный. Философ. Он мой любимый.

— Он оранжевый, — сказала Николь, глядя на персонажа с выражением, которое она обычно берегла для дорогих, но бессмысленных картин.

— Он философ.

— У него нет штанов, Миша.

— У него нет штанов, потому что ему нечего скрывать.

Она смотрела на него. Потом на экран. Потом снова на него.

— Ты смотрел это в детстве?

— Я смотрю это сейчас. — Он притянул её к себе, и она уткнулась носом в его плечо. — Это помогает мне не сходить с ума.

— А что сводит тебя с ума?

— Например, Ты. — Он не смотрел на неё, но его рука гладила её плечо. — Ты сводишь меня с ума каждый день. Особенно когда смотришь на Лосяша как на инопланетянина.

— Потому что он словно инопланетянин.

— Он круглый зверь. Они все круглые. Это символизирует гармонию.

— А что он несёт в себе, когда ест бутерброды?

— Философию.

— Я думаю, он несёт в себе детство, которое ты не дожил.

Михаил замер. Николь подняла голову и посмотрела на него. В её глазах — не вопрос, а утверждение.

— Почему ты так думаешь? — спросил он.

— Потому что ты смотришь на него так, как смотрят на старых друзей, — сказала она. — Как на тех, кто был рядом, когда никого не было.

Он прижал её крепче.

— Мы с тобой как Лосяш и Крош. Ты — серьёзная, я — дурак.

— Тогда ты — Крош.

— Я знаю. Я всегда знал.

— Миш, — сказала она через минуту, — давно хочу спросить, почему у тебя отчество Натанович, если ты чистокровный русский? Твои родители были евреями?

— Нет. — Он усмехнулся. — Это было в семидесятые. Мои родители были молодыми, модными, прогрессивными. Отец прочитал где-то, что «Натан» — это «дар Божий». И решил — назову-ка я сына Натаном.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. — Он пожал плечами. — И всю жизнь я объясняю, что я не еврей, не иностранец, не сектант. Что я просто внук двух хиппанутых людей, которые в девяностые поняли, что «модно» — это не всегда «удобно».

Она рассмеялась, как колокольчик, который она прятала внутри все эти годы.

— А у меня — похожая история, — сказала она. — Моё имя — Николь. Отец работал в США, в японском посольстве. Мама хотела, чтобы у меня было «международное» имя.

— Чтобы ты звучала как гражданка мира?

— Чтобы я звучала как девочка из американского фильма.

— Ты звучишь как девочка, которая говорит «я люблю тебя» с японским акцентом, — он повернулся к ней, — и это самое красивое, что я слышал.

Она покраснела. Сначала шея, потом щёки, потом уши. Он видел, как это происходит — медленно, нежно, как рассвет.

Она ткнула его в бок.

— Ты слишком много болтаешь.

— Неправда. Я вообще самый молчаливый.

— Ты врёшь.

— Я всегда честен.

Она смотрела на него. Долго. Так, что он чуть не отвел глаза.

— Миша, — сказала она, — забыла сказать. в Японии не целуются на публике.

— Да ладно?

— Это считается неприличным. Интимные жесты — только за закрытыми дверями.

— У нас в России — наоборот. Чем громче, тем лучше. Мы целуемся на вокзалах, в метро, на остановках. Иногда даже на ходу.

— Я заметила.

— А тебе нравится?

— Не знаю. — Она замолчала, обхватила его руку. — Мне нравится, когда ты целуешь меня. Но когда на нас смотрят — я чувствую себя голой.

— Тогда будем целоваться так, чтобы никто не видел.

— Это сложно.

— Но возможно.

Он наклонился. Поцеловал её. Легко, как будто пробовал, всё ли на месте.

Она ответила. Она запустила пальцы в его волосы.

А потом она схватила подушку и ударила его по голове, так, что перья взлетели.

— Какого хрена? — выдохнул он.

— А ты как хотел? — она улыбнулась и замахнулась снова.

— Война так война!

Он схватил вторую подушку.

Перья летели по комнате — медленно, красиво, как снег. Смех звенел, как разбитое стекло. Она забилась в угол дивана, защищаясь подушкой.

— Сдаюсь! — крикнула она.

— Не-а, — сказал он.

Она попыталась отбиться, но он повалил её на диван и начал щекотать.

— Михаил! — кричала она сквозь смех. — Михаил, не надо! Я сейчас описаюсь!

— Проси пощады!

— Я прошу! Пощады!

Он остановился.

Она лежала под ним, с растрёпанными волосами, без макияжа, без брони. В футболке, которая сбилась набок. С красными от смеха щеками и блестящими глазами.

— У тебя сейчас самый красивый вид, — сказал он.

— Ты говоришь это каждый раз, когда я выгляжу как чучело.

— Потому что это правда.

Она взяла его лицо в ладони.

— Ты — самое лучшее, что случилось со мной в России, — сказала она.

— А что случилось с тобой в Японии?

— Много чего. Но ты — лучшее.

— А если я скажу, что ты — лучшее, что случилось со мной в жизни?

Она смотрела на него.

— Тогда я скажу, что ты врёшь. А потом поцелую.

Он не дал ей поцеловать себя. Он поцеловал её сам.

А подушки лежали на полу.

2.

Маруся сидела на полу в своей квартире. Разложила вокруг себя рисунки — как ковёр из бумаги. Она нервничала — пальцы дрожали, когда она поправляла листы.

— Я хочу показать тебе кое-что, — сказала она.

Алекс сел рядом. Его колено коснулось её колена. Он взял верхний лист — и замер. На нём была женщина с огненными волосами, в длинном пальто, с котом на плече. Кот был чёрный, с жёлтыми глазами, и смотрел с вызовом.

— Это ты? — спросил он.

— Это мой персонаж. — Она улыбнулась, но голос дрогнул. — Я рисую комиксы.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

Она перевернула несколько листов — и перед ним развернулась целая история. Диалоги, динамика, тени. Преследование, драка на крыше, поцелуй под дождём. Всё — её руками, её линиями.

— Я никогда не показывала их никому, — сказала она. — Ты — первый.

Алекс смотрел на рисунки. На тени, которые она выводила с любовью. На диалоги, которые она придумывала по ночам.

— Маруся, — сказал он.

— М?

— Это талант.

— Ты не врёшь?

— Я никогда не вру, когда речь идёт о важном.

— Ты всегда врёшь.

— Я вру только про то, что не умею открывать вино.

Она засмеялась. И в этом смехе было облегчение.

— Но это правда, — добавил он, — ты должна это делать. Публиковать. Показывать людям.

— Я боюсь.

— Чего?

— Что меня не поймут. Что скажут — детский сад. Что я не профессионал.

— А если скажут «вау»?

— Тогда я буду счастлива.

Он взял её за руку. Тёплую, с тушью под ногтями.

— Послушай, — сказал он, — я в детстве тоже хотел рисовать комиксы. Я перечитал все «Черепашки-ниндзя» и «Спаун». Я мечтал создать свою вселенную. А потом я увлёкся техникой, стал чинить компьютеры. И мечта осталась мечтой.

— А теперь?

— Теперь я смотрю на тебя, — он перевернул лист, — и думаю, что это судьба. Ты рисуешь. Я придумываю истории. Если хочешь, я могу помочь с текстом. Истории. Диалоги. Мы можем работать вместе.

Она смотрит на него:

— Ты серьёзно?

— Я всегда серьёзен, когда дело касается того, что для тебя важно.

Она уткнулась носом в его плечо. Запах её волос — цветы и бумага — заполнил его дыхание.

— Ты — идиот, — сказала она. — И поэтому я тебя люблю.

Он молчал секунду. Потом сказал:

— Я тоже.

— Я знаю.

— Откуда?

— Я молдаванка, — она подняла голову, улыбнулась. — Мы знаем всё.

Рисунки остались лежать на полу — но теперь они были не просто бумагой. Они были началом.

3.

Юкио стояла у зеркала. Она смотрела на маленькую шишку за ухом — едва заметную, но для неё — как гора, как чёрная точка на горизонте.

— Это рак, — сказала она, не оборачиваясь к нему.

Лев стоял в дверях ванной, прислонившись плечом к косяку. В руке — чашка кофе, который он не пил.

— Что? — спросил он.

— Шишка, — она коснулась пальцами за ухом. — У моей тёти была такая же. Она умерла в 39. От рака кожи.

Лев подошёл, медленно, бесшумно. Встал за её спиной. Его рука легла на её плечо — тёплая, спокойная, профессиональная.

— Юкио, — сказал он, — это обычная атерома.

Она посмотрела на него в зеркало. В её глазах — паника. В его — тишина.

— Это доброкачественная опухоль. — Он коснулся её щеки, повернул её лицо к свету. — Сальный проток заблокировался. Это вовсе не рак.

— Откуда ты знаешь?

— Я хирург. — Он смотрел на неё без дрожи, как на пациентку. — Я вижу такие каждый день. Каждую неделю. Десятки раз. Её можно удалить за десять минут под местным наркозом.

— А если ты ошибаешься?

— Покажем дерматологу, при необходимости удалим и отправим материал на исследование. Тогда будем знать наверняка.

Она смотрела на него. В зеркале — их два отражения. Он — высокий, спокойный. Она — маленькая, сжатая.

— Я боюсь, — сказала она. — Я боялась этого с детства. Моя тётя — она была как мама. Она научила меня всему — готовить, быть сильной, не плакать. А потом умерла. За три месяца. От того, что не пошла к врачу вовремя.

— Ты пошла к врачу. — Он коснулся её плеча. — Ты смотришь на это. Это уже победа.

— А если после удаления она появится снова?

— Тогда мы удалим снова. Это не опасно.

Она повернулась к нему. В глаза. В его серо-зелёные, спокойные, как море перед штормом.

— Ты такой спокойный, будто шишка у меня, а не у тебя.

— Если бы она была у меня, я бы тоже не волновался. — Он улыбнулся. — Я же хирург. Я знаю, что можно починить.

— Ты останешься? — спросила она.

— Я всегда остаюсь.

— Даже если я буду бояться?

— Особенно если ты боишься.

Она положила голову ему на грудь. Услышала его сердце — ровное, спокойное. Запах его рубашки — хлопок, йод, что-то тёплое.

— Ты — лучший человек, которого я встретила, — сказала она.

— Я просто хирург, — ответил он, погладив её по спине.

— Ты — Лев. Мой Лев.

Он поцеловал её в макушку.

— Мы удалим её на следующей неделе, — сказал он. — Договорились?

— Договорились.

Они стояли у зеркала, обнявшись. И она больше не смотрела на шишку.

Три квартиры. Три ситуации. Три пары.

Перья кружатся в воздухе. Рисунки лежат на полу. Шишка уходит в прошлое.

Михаил и Николь валяются на диване. Она смеётся так, что слёзы текут по щекам. Он гладит её по голове.

Алекс и Маруся сидят в обнимку, перебирая листы. Он показывает на один из кадров и говорит: «Это мы». Она поправляет: «Это мы через год». Они улыбаются.

Юкио и Лев стоят у зеркала. Она больше не дрожит. Он держит её за руку.

Они разные. Но они вместе.

И это — самое главное.

Глава 23. Спорт объединяет

1.

— Ты серьёзно? — спросил Михаил, не отрываясь от ноутбука. — Ты хочешь, чтобы я пошёл в спортзал. Добровольно. В выходной.

— Серьёзно, — ответила Николь. Она стояла перед ним в новом спортивном костюме — чёрном, облегающем, с ярко-розовой полосой на бедре. — Ты слишком много сидишь.

— Я журналист. Моя работа — сидеть. Я снимаю сидя, монтирую сидя, пишу сидя.

— Ты снимаешь стоя.

— Это единственное, что я делаю стоя.

— Тогда вставай и идём.

Она протянула руку. Её пальцы были тонкими, но он знал — она не отступит.

— Я не пойду в спортзал, — сказал он, не двигаясь.

— Почему?

— Потому что в этом нет смыла. Из-за своего метаболистического коктейля я не могу толстеть.

— Ты не толстеешь. Ты выглядишь как вешалка с бородой.

— Это называется «худощавое телосложение».

— Это называется «скелет с камерой».

— Ты язва.

— Я твоя язва.

Она села рядом, положила голову ему на плечо. Запах её шампуня — ваниль, цветы, что-то тёплое — заполнил его нос.

— Миш, — сказала она мягче, — я хочу, чтобы мы были вместе долго. И это включает здоровье. Я не хочу, чтобы у тебя было сердце как у моего отца. У него давление, он пьёт таблетки горстями, и врачи говорят — надо двигаться, а он сидит в кресле и смотрит новости по телевизору.

— У твоего отца — дипломатическая работа. Он перелетает между странами.

— Он перелетает между креслом и кроватью.

Михаил усмехнулся.

— Ты умеешь убеждать.

— Я арт-дилер. Я умею продавать всё.

— Даже кикбоксинг?

— Даже кикбоксинг.

Он вздохнул. Смотрел на неё — её глаза, её улыбку, её упрямство. Внутри что-то щёлкнуло. Он понял, что проиграл.

— Ладно. — Он закрыл ноутбук. — Я схожу с тобой. Но при одном условии.

— Каком?

— Ты запишешься на кикбоксинг.

Она замерла.

— Что?

— Ты запишешься на кикбоксинг. — Он улыбнулся. — Я не хочу, чтобы ты просто стояла у тренажёров. Я хочу, чтобы ты тоже попробовала что-то новое. Чтобы ты почувствовала себя по-настоящему сильной.

— Из меня драчунья никакая.

— Я тоже не умел. Но если ты идёшь со мной, ты идёшь до конца.

Она смотрела на него.

— Договорились.

Тренировка была жёсткой. Запах пота, старого ковра и резины. Ринг — потёртый, жёлтый, как старая открытка. Груша висела на цепи, и когда Николь ударила по ней в первый раз, цепь жалобно звякнула, будто удивилась.

Тренер — здоровый мужик с лысой головой и татуировкой на шее, которая выглядела как дракон, съевший змею, — стоял рядом и орал:

— Сильнее! Ты не цветы нюхаешь! Ты бьёшь! Представь, что перед тобой человек, который обидел твоего Мишу!

Николь ударила. Два. Три. Руки дрожали, дыхание сбивалось, но она не останавливалась.

Михаил стоял в углу, смотрел на неё. Каждый удар — точный, резкий. В каждом — ярость, которую она сама в себе не знала. Он видел её в её лучшем свете — в борьбе с собой.

— Хорошо, — сказал тренер. — Сейчас будешь спарринговаться.

— С кем? — спросила она, тяжело дыша, вытирая пот со лба.

— С ним.

Тренер кивнул на Михаила.

— Я? — Михаил поднял брови.

— Ты. Надевай перчатки и выходи.

— Я не хочу бить её.

— Она хочет бить тебя. Это разные вещи.

Михаил вышел на ринг. Николь — напротив. Она улыбалась — не победно, а по-детски, радостно.

— Ты уверена? — спросил он, надевая перчатки.

— Нет. — Она выдохнула, сжимая кулаки. — Но я хочу.

Они начали бой.

Она била неловко — но сильно. Много пропускала, но не сдавалась. Михаил блокировал, уклонялся, не отвечал. Она злилась.

— Почему ты не бьёшь в ответ? — крикнула она, отступая на секунду, чтобы перевести дыхание.

— Потому что ты дорога мне.

— Тогда бей!

Он ударил. Легко, почти ласково. Она отшатнулась, но не упала.

— Ты как? — спрашивает он, наклоняясь.

— Я в порядке. — Она смотрит на него снизу вверх. — Ты испугался?

— Ужасно.

— Хорошо. — Она улыбается. — Значит, я тебе не безразлична. Ещё!

Он ударил снова. Сильнее. Она блокировала.

И вдруг — резкий удар. Прямой. В грудь.

Он не ожидал — пошатнулся. Сделал шаг назад. Посмотрел на неё.

— Ого, — сказал тренер, присвистнув.

Она стояла на ринге — запыхавшаяся, раскрасневшаяся, потная. Волосы выбились из хвоста, прилипли ко лбу. Она была растрёпанной, уставшей — и абсолютно счастливой.

— Я сделала это, — сказала она, не веря себе.

— Ты сделала это, — ответил он, снимая перчатки.

Он подошёл, взял её лицо в ладони — мокрое, горячее, счастливое.

— Я горжусь тобой.

— Я горжусь собой.

Она прижалась к нему, чувствуя запах пота, перчаток и его собственного, родного дыхания.

— Теперь я люблю тебя ещё больше, — сказала она, уткнувшись носом в его плечо.

— За что?

— За то, что ты пришёл. За то, что ты не сдался. За то, что научил меня бить.

А потом она ударила его в плечо — легко, почти игриво.

— В следующий раз я не буду такой нежной, — улыбнулась она.

— Учту.

2.

— Футбол лучше, — сказал Алекс, откусывая сочный, говяжий бургер с кетчупом, который капал на его любимую футболку.

— Хоккей лучше, — ответила Маруся, не глядя на него. Она сосредоточенно намазывала горчицу на свой хот-дог.

— Футбол — игра миллионов. Хоккей — игра канадцев и русских, у которых нет денег на футбольные поля.

— Хоккей — это скорость и адреналин. Футбол — это беготня за мячом, пока кто-то симулирует.

— Ты никогда не играла в футбол.

— Ты никогда не играл в хоккей.

Они смотрели друг на друга.

— Ладно, — сказал он, откусывая ещё кусок. — Есть решение.

— Какое?

— Хоккей на траве.

— Что?

— Это что-то среднее. Бегаем и клюшки. Идём на стадион и играем с пацанами.

— Ты серьёзно? — Маруся приподняла бровь.

— Я никогда не был серьёзнее.

— Это звучит как «я проиграл, но хочу сохранить лицо».

— Это звучит как «я готов на всё ради компромиса».

Она улыбнулась.

— Тогда пошли.

Они пришли на стадион. Искусственный газон пахнул резиной и солнцем. Местные мальчишки — лет 12-14, с растрёпанными волосами и разбитыми коленками — смотрели на них с подозрением.

— Вы кто? — спросил один из них. — Вы потерялись?

— Мы хотим играть, — ответил Алекс.

— В хоккей?

— Да. На траве.

— А девушка? — спросил другой, ухмыляясь.

— Она тоже играет.

— Она умеет?

— Она не умеет, но я учусь.

Маруся усмехнулась, взяла клюшку, покрутила её в руках.

— Я умею, — сказала она. — Я молдаванка.

— А молдаване умеют играть в хоккей? — спросил мальчишка с хитрыми глазами.

— Молдаване умеют всё.

Они начали играть.

Алекс бегал, размахивал клюшкой, пытался забить, но всё шло не так. Мяч уходил от него, как живой. Мальчишки смеялись. Он не обижался — они были честны.

Маруся — наоборот, двигалась как рыба в воде. Резкая, быстрая, неуловимая.

— Откуда ты умеешь? — спросил он, запыхавшись, утирая пот со лба.

— В детстве играла с мальчишками. — Она улыбнулась. — У нас во дворе не было девочек. Пришлось быть за всех.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно.

Мяч катится к нему. Он замахивается, бьёт — и мяч летит в ворота. Мальчишки замолкают. Потом начинают свистеть и кричать.

— Я забил! — кричит Алекс, поднимая руки. — Ты видела?!

— Видела, — улыбается Маруся. — Это было красиво.

— Я гений!

— Ты просто дурак, которому повезло.

Она взяла мяч, обвела двоих мальчишек, забила гол. Те засвистели, закричали.

— Ты гений! — крикнул Алекс, разведя руки.

— Я знаю. — Она подошла к нему, запыхавшись, щёки красные, глаза горят. — Но я не против учиться у тебя.

— Чему?

— Двигаться так, как ты. — Она коснулась его руки. — У тебя есть стиль, Алекс. Неправильный, но стиль.

Он смотрел на неё.

— Ты смешная.

— Я знаю. — и поцеловала его. Мальчишки засвистели ещё громче.

— А ну бегите к своим мамам! — крикнул Алекс.

3.

— Нет, — сказала Юкио, не поднимая головы от ноутбука.

— Ты даже не спросила, что я предлагаю.

— Ты предлагаешь что-то, связанное с природой.

— Да.

— С грязью.

— Возможно.

— С комарами.

— Летом.

— Нет.

Лев вздохнул, отодвинул её ноутбук и сел рядом.

— Юкио, — сказал он серьёзно, — это ориентирование на местности. Карта, компас, контрольные точки, лес. Мы идём вдвоём. Это полезно.

— Для кого? Для тебя — весело. Для меня — грязь.

— Это развитие навыков.

— Мои навыки — это продажи, управление и умение не падать на каблуках.

— Твои навыки — это страх перед неизвестным.

Она подняла голову.

— Что?

— Ты боишься того, что не можешь контролировать, — сказал Лев. — Природу нельзя контролировать. И это тебя пугает.

— Я не боюсь.

— Тогда докажи.

Она смотрела на него. Потом закрыла ноутбук.

— Ладно, — сказала она. — Но если я запачкаюсь — ты почистишь мои ботинки.

— Договорились.

— И если я устану — ты понесёшь меня на руках.

— Договорились.

— И если я испугаюсь — ты скажешь что-нибудь смешное.

— Это я умею.

Она улыбнулась.

— Тогда пошли.

Они пошли в лес. Сначала всё было хорошо. Карта, компас, маршрут. Она шла уверенно, он — спокойно. Лес пах хвоей и тишиной.

Потом техника подвела.

— Я потеряла связь, — сказала она, глядя на телефон. Экран моргнул и погас. — И у меня сел телефон.

— Значит, будем пользоваться картой.

— Я не умею читать карту.

— Я научу.

Он подошёл, взял её руки в свои и показал, как читать карту, как определять стороны света по солнцу.

— Это трудно, — сказала она, чувствуя его дыхание на затылке.

— Это очень просто.

— Для тебя.

— Я всё знаю.

Она повернулась к нему.

— Ты привёл меня сюда, чтобы я была без техники.

— Я привёл тебя сюда, чтобы ты была без страха.

Она замолчала.

— Ты прав, — сказала она наконец. — Я боялась.

— И теперь?

— Теперь я не боюсь.

Она взяла карту, прочитала маршрут.

— Мы здесь, — сказала она. — Нам нужно на северо-восток.

— Ты наконец-то поняла.

— Ты научил.

— Я всегда научу, — сказал он.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Они пошли по тропе. Лес был вокруг них — шумный, живой, настоящий.

— Мы потерялись, — говорит она.

— Мы не потерялись. Мы просто… исследуем.

— Это не смешно.

— Я не смеюсь. — Он берёт её за руку. — Мы вместе. Мы найдём дорогу. Даже если придётся ночевать в лесу.

— Ты серьёзно?

— Я всегда серьёзен, когда дело касается тебя. Доверься мне.

Она кивнула и последовала за ним.

— Лев, — сказала она, не оборачиваясь.

— М?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что ты не даёшь мне бояться.

Он улыбнулся, но не ответил.

Они шли дальше.

Завтра все они снова встретятся — за одним столом. Чтобы смеяться над тем, как Алекс разбил коленку, как Михаил пропустил удар от девушки, как Лев чуть не потерял Юкио в лесу.

Глава 24. Караоке возвращается

1.

Михаил встал с дивана и обвёл всех взглядом, как полководец перед решающим сражением. В руке у него был телефон с уже открытым приложением бронирования — он успел зарезервировать кабинку, пока Алекс спорил о том, что лучше, «пиво или вино».

— Мы идём в караоке, — сказал он таким тоном, будто объявлял посадку на рейс до Токио. — Без вариантов. Я уже всё оплатил.

Алекс, развалившийся в кресле с банкой пива в руке, даже не поднял головы. Он изучал этикетку, делая вид, что это важный документ.

— Я не хочу. Там всегда воняет дешевым виски и чужим потом. Микрофоны липкие, как будто их облизывали. А ещё там есть люди, которые думают, что они — звёзды сцены. И эти люди — я.

— Ты всегда не хочешь, — ответил Михаил, засовывая телефон в карман. — А потом поёшь громче всех и танцуешь на стульях.

— Это моя национальная черта.

— Это твоя сущность.

Николь, сидевшая на подлокотнике дивана рядом с Михаилом, тихо рассмеялась. Она уже успела переобуться — сняла туфли на каблуках и надела удобные балетки, потому что вечер обещал быть долгим, а ноги сказали «нет» ещё на стадии сборов.

— Я хочу, — сказала она, заправляя прядь волос за ухо. — Я никогда не была в русском караоке. Это будет... культурный опыт.

— Это будет треш, — поправил Алекс, наконец поднимая голову. — Абсолютный треш. Ты увидишь, как я плачу над песнями 90-х.

— Я тоже хочу, — добавила Маруся, сидевшая на полу и завязывающая шнурки на своих кедах. — Я спою что-нибудь молдавское. Вы все будете плакать и звонить мамам.

— Я не умею петь, — тихо сказал Лев. Он стоял у окна, и в его голосе слышалась та же сдержанность, с какой он говорил о хирургии.

— Ты умеешь, — ответила Юкио, подходя к нему. Она взяла его за руку. — Ты просто не пробовал.

— Я боюсь.

— Бояться нормально. — Она улыбнулась ему, и в этой улыбке не было ни капли насмешки. Только тепло. — Я тоже боюсь. Но я иду.

Он посмотрел на неё. На её глаза, которые не отводили взгляд. На её руку, сжимающую его пальцы. И кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Иду.

Вечер уже опускался на город. За окном зажигались огни. Где-то вдалеке мигала неоновая вывеска — «Караоке-Ориоке». И это было похоже на приглашение.

2.

Они зашли в кабинку — маленькую, с красным диваном, который помнил лучшие времена, и столом, покрытым слоем липкого лака. На стене горел неон — фиолетовый, как синяк.

— Уютно, — сказала Николь, оглядываясь.

— Это не уютно, — поправил Алекс, плюхаясь на диван. — Это называется «ограниченное пространство, в котором можно выжить только с алкоголем».

— Тогда пьём, — сказала Маруся, разливая вино по пластиковым стаканчикам.

Они выбрали песни. Алекс — что-то громкое, Маруся — что-то народное, Николь — на японском, Михаил — «Boys Don't Cry», а Юкио и Лев — «Fly Me to the Moon».

Микрофоны пахли чужими руками, дешёвым табаком и, кажется, кетчупом. Но никто не жаловался.

— Только не говорите, что у нас есть культурная программа, — сказал Алекс, беря микрофон. — Я не готов.

— Ты всегда готов, — ответила Маруся.

— Это правда.

Первым взял микрофон Алекс. Он встал на стул, выпрямился и посмотрел на всех свысока.

— Я буду петь «Start Wearing Purple».

— Ты серьёзно? — спросил Михаил, приподнимая бровь.

— Я никогда не был серьёзнее. — Алекс сделал паузу. — Это гимн всех цыган. И всех, кто носит фиолетовое.

Музыка заиграла. Он запел. Громко, фальшиво, но с такой душой, что даже стены начали вибрировать. Он прыгал по дивану, размахивал руками, пытался изобразить цыганскую страсть.

— Start wearing purple, wearing purple, start wearing purple for me now...

Все засмеялись. Маруся схватила телефон и снимала его, не переставая хохотать. Даже Лев, который обычно сохранял серьезность, улыбнулся.

Алекс закончил, поклонился, как артист после оперы, и спрыгнул со стула.

— Спасибо! — крикнул он. — Я здесь до конца недели!

— Ты не дашь нам умереть со скуки, — сказала Маруся, вытирая смех.

— Я не дам тебе умереть вообще, — ответил он, садясь рядом. — Это обещание.

— Или угроза.

— И то, и другое.

— Теперь я, — сказала Маруся, выхватывая микрофон у Алекса. — Я спою что-то, что вы не поймёте.

— Мы и так ничего не понимаем, — ответил Алекс.

— Это не важно. Главное — чувствовать.

Она включила песню. Народную, ритмичную, с аккордеоном. Голос у Маруси оказался неожиданно сильным — глубоким, с хрипотцой.

Она пела о чём-то грустном, о любви, о молдавских полях и виноградниках. Никто не понимал слов, но все затихли. Даже соседи за стеной перестали орать.

Когда она закончила, в кабинке повисла тишина.

— Я не понял ни слова, — сказал Алекс.

— Но ты улыбался.

— Я не улыбался.

— Ты улыбался.

— Хорошо, — сдался Алекс. — Я улыбался.

Теперь настала очередь Николь. Михаил протянул ей микрофон — и она увидела, что её рука дрожит.

— Я не умею, — сказала она, глядя на микрофон, как на врага.

— Ты умеешь, — ответил он спокойно. — Я слышал, как ты напеваешь на кухне, когда думаешь, что я сплю.

— Это другое.

— Это то же самое, — он улыбнулся. — Только теперь я не сплю.

Она взяла микрофон. Пахло чужим парфюмом и, кажется, жареным луком. На экране зажглись строчки — японские иероглифы, её родной язык.

Она зажмурилась на секунду, а когда открыла глаза — смотрела только на него.

Песня заиграла. Тихая, нежная, с фортепиано — как дождь по стеклу.

Она запела. Сначала тихо, почти шёпотом. Голос дрожал, но текст держался — она помнила его наизусть.

В зале стало тихо. Даже в соседней кабинке притихли. Или ей показалось.

Когда она закончила, никто не аплодировал. Тишина. Только писк динамика.

Потом Алекс медленно поставил свой бокал:

— Я ни черта не понял, — сказал он. — Но у меня мурашки по всей спине.

— Что ты пела? — спросил Михаил, беря её за руку.

— О том, что любовь — это когда ты не боишься быть уязвимой.

— И ты уже не боишься?

— С тобой — нет.

Он поцеловал её в висок. Маруся снова плакала. Алекс делал вид, что ему не больно.

— Теперь вы, — сказала Маруся, передавая микрофон Льву. Он взял его так, будто это была граната.

— Я не умею, — повторил он.

— Ты умеешь, — сказала Юкио. — Иди сюда.

Она встала рядом, взяла второй микрофон. Они выбрали медленную песню, «Fly Me to the Moon». Смотрели друг на друга.

Сначала пел он. Тихо, неуверенно, почти без голоса. Юкио подхватила — её голос звучал мягко и спокойно.

Когда они закончили, Алекс сказал:

— Я не знал, что ты умеешь петь, Лев.

— Я не умею, — ответил Лев. — Я просто пытался не упасть в грязь лицом.

— У тебя получилось, — сказала Юкио.

— Потому что ты была рядом.

Она сжала его руку. Он — её. Им больше не нужно было слов.

— Теперь я, — сказал Михаил.

Он взял микрофон. Заиграла мелодия «Boys Don't Cry».

Он пел негромко, почти шёпотом. Но не отрывал от неё взгляда. Она смотрела в ответ — и в её глазах было то, что он не мог назвать. Но он знал, что это — любовь.

Когда он закончил, она сказала:

— Ты был прав.

— В чём?

— Ты умеешь петь.

— Я умею чувствовать, — ответил он. — Это одно и то же. А теперь — финал! — объявил он, вскакивая с места.

— Что за финал? — спросил Алекс.

— Общая песня.

— Какая?

— «Швайне».

— Что?

— Глюкоза. «Швайне». Моя любимая песня.

Алекс засмеялся, но встал.

— А знаете, как по-японски «свинья»? — вспомнила Николь. — Как? — спрашивает Алекс. — Бута. — Тогда будем петь «Бута-бута-швайне!» — Ты невыносим. — Я знаю.

Все встали.

— Айн, цвай, драй ,шике ,шике швайне... — заорали они.

Они пели все вместе. Громко, фальшиво, счастливо. Николь не знала слов, но подпевала — на свой лад. Алекс танцевал с Марусей, чуть не уронив микрофон. Юкио смеялась так, что из глаз текли слёзы. Лев стоял с улыбкой на лице.

Когда песня закончилась, они рухнули на диван, обессиленные, счастливые, немного пьяные.

3.

Они вышли из караоке. Холодный воздух ударил в лицо. Снег падал крупными хлопьями, оседая на куртках и ресницах.

— Мы должны делать это чаще, — сказал Алекс, глядя вверх.

— Да, — согласилась Маруся.

— Но не петь «Швайне» каждый раз, — добавила Юкио.

— Почему? — спросил Михаил.

— Потому что это слишком смешно.

— Это плохо?

— Это хорошо.

Они засмеялись. Голоса звенели в пустом переулке.

— Спасибо, — сказала Николь, взяв Михаила за руку.

— За что?

— За то, что ты есть.

— Я всегда есть.

— Я знаю. Мы будем делать это каждый год. — Что? — спрашивает Николь. — Собираться. Петь. Смеяться. — Он смотрит на неё. — Всю жизнь. — Ты серьёзно? — Я никогда не был серьёзнее.

Глава 25. Мама и книга

1.

Юкио сидела на диване, поджав ноги, сжимая в руках чашку зелёного чая. Пар поднимался к потолку, смешиваясь с тишиной. Лев возился у книжной полки — старый дубовый стеллаж, который он привёз откуда-то и так и не удосужился разобрать. Книги лежали стопками, пахли пылью и временем.

— Ты говорил, что твоя мама — корё-сарам, — сказала Юкио, не глядя на него. — Расскажи о ней.

Лев замер на секунду. Его рука, уже тянувшаяся к очередной книге, остановилась в воздухе. Он повернулся к ней — и в его глазах мелькнуло что-то, что она редко видела. Не страх. Уязвимость.

— Она родилась в Казахстане, — сказал он, наконец садясь на диван рядом с ней, но не слишком близко. — Её родителей депортировали при Сталине. Они жили в бараках, работали на полях. Бабушка прятала корейскую азбуку под половицей.

— Почему? — спросила Юкио, хотя уже знала ответ.

— Потому что говорить по-корейски было опасно. Её могли отправить обратно. В лагерь.

— Это страшно.

— Это жизнь.

Она помолчала. Потом спросила:

— Она жива?

— Да. — Он посмотрел в окно. — В Алма-Ате. Мы редко видимся.

— Почему?

— Потому что я не знаю, как быть с ней рядом. — Он провёл пальцем по краю чашки. — Она говорит по-русски. Но она — не русская. И не кореянка. Она — между. Как я.

— Как ты, — повторила Юкио.

— Да.

Он замолчал. Тишина повисла между ними. Только снег за окном и стук капель о подоконник.

— Она единственная, кто понимает меня, — сказал он тихо. — Но мы всё равно далеко.

— Может, это просто привычка. Расстояние. — Юкио поставила чашку на стол. — Отвыкать можно.

— А если я не хочу отвыкать?

— Тогда не отвыкай. Но пусти кого-то рядом.

Он посмотрел на неё. Она на него.

Она отвернулась, достала из сумки книгу.

— Я купила тебе это.

— Что это? — Он взял её в руки, как будто она была хрупкой.

— Книга про историю корё-сарам. Я искала давно. Нашла в интернете. С доставкой из Москвы.

Он открыл книгу. Пролистал. Фотографии, документы, истории. Запах типографской краски и старой бумаги.

— Я никогда не видел такой, — сказал он.

— Теперь есть.

— Зачем ты это делаешь?

— Потому что ты — мой.

Он сжал книгу в руках. Впервые за вечер его пальцы дрогнули.

— Я не знаю, что сказать.

— Не говори ничего. Просто прими.

Он взял её руку.

— Ты слишком добрая.

— Я просто честная.

Они перешли на кухню. Лев поставил чайник. Юкио сидела на стуле, смотрела на книгу, лежащую на столе.

— Я боюсь, — сказал Лев, не оборачиваясь.

— Чего?

— Что я не могу быть с тобой.

— Почему?

— Потому что я не знаю, как быть с кем-то. — Он повернулся к ней. — Я всю жизнь был один. Я привык к тишине, к одиночеству, к тому, что я не нужен никому, кроме пациентов.

— А теперь?

— А теперь я нужен тебе. И это пугает.

Она встала. Подошла к нему.

— Ты умеешь быть с другими.

— С другими — да. С тобой — нет.

— Почему?

— Потому что ты важна.

Она взяла его лицо в ладони.

— Я тоже боюсь, Лев.

— Чего?

— Что ты станешь важным. А потом уйдёшь.

— Я не уйду.

— Ты не знаешь.

— Я знаю. — Его голос стал твёрже. — Я не хочу уходить.

— Тогда что мы будем делать?

— Не знаю. — Он накрыл её руки своими. — Может, просто будем рядом?

— А если я ошиблась?

— Тогда мы оба ошибёмся.

Она уткнулась носом в его плечо.

— Это странно, — сказала она.

— Что?

— Я не привыкла, чтобы меня любили просто так.

Он обнял её.

— Привыкай, — сказал он.

— А если я не смогу?

— Тогда я буду ждать.

Она подняла голову.

— Долго?

— Столько, сколько нужно.

Позже, когда Юкио ушла, Лев сидел один на кухне.

Включил настольную лампу. Открыл книгу на первой странице.

Фотография. Женщина с тёмными волосами, в старом пальто, с усталым, но прямым взглядом. Она смотрела прямо в камеру. Она не улыбалась, но в её глазах была та же твёрдость, которую он видел в себе.

Он провёл пальцем по фотографии.

— Ты тоже боялась, — сказал он тихо. — Но ты не сдалась. Ты не сдалась.

Он закрыл книгу. Положил на стол. Погладил обложку.

— Я тоже не сдамся.

И вдруг берёт телефон.

Он набрал номер. Долгие гудки. Потом голос — усталый, но тёплый: — Алло? — Мама, — сказал он. — Я хочу тебя увидеть.

— Когда? — Скоро. Я приеду.

2.

Алекс сидел на кухне у Маруси, пил чай и смотрел, как она рисует.

— Ты когда-нибудь думала о том, чтобы нарисовать свою семью? — спросил он.

— Мою семью? — Она подняла голову от блокнота. — Зачем?

— Чтобы понять их. Чтобы показать им себя.

— Им не нужно показывать. Они знают меня.

— Они знают ту, кого ты показываешь. А я хочу узнать ту, которую ты прячешь.

Она смотрела на него.

— Ты серьёзно?

— Я никогда не был серьёзнее.

Он взял карандаш, пододвинул к себе лист.

— Давай вместе. Я нарисую тебя. А ты — меня.

— Это глупо.

— Это красиво.

Они уселись друг напротив друга. Стол между ними был заставлен карандашами, блокнотами и чашками с остывшим чаем.

— Я не умею рисовать людей, — признался Алекс, вертя карандаш в руках.

— Я тоже не умею рисовать тебя, — ответила Маруся. — Ты слишком сложный.

— Я сложный?

— Ты несимметричный. — Она прищурилась. — У тебя нос чуть влево, уши разные.

— Мои уши прекрасны.

— Я не говорю, что они уродливы. Я говорю, что их трудно рисовать.

— Тогда нарисуй меня в профиль.

— В профиль ты похож на птицу.

— На птицу?

— Да. — Она улыбнулась. — На голодную цаплю.

— Это оскорбительно.

— Это честно.

Он усмехнулся и начал рисовать. Криво, неуверенно, но с душой.

Маруся смотрела на него и улыбалась.

— Ты так смешно сосредоточен, — сказала она.

— Я всегда сосредоточен.

— Ты всегда пьёшь пиво и чинишь компьютеры.

— Это тоже сосредоточенность.

Через полчаса они отложили карандаши.

— Давай показывать одновременно, — предложил Алекс.

— Договорились. На счёт три.

— Раз... два...

Они повернули листы.

У Маруси на листе был Алекс. Смешной, немного карикатурный, но похожий. Она подчеркнула его усы, сделала их почти элегантными. И глаза — большие, внимательные, как у ребёнка.

— Ого, — сказал Алекс. — Я такой красивый?

— Ты всегда такой красивый. — Она улыбнулась. — Ты просто не смотрел на себя с любовью.

— А ты смотрела?

— Всегда.

Алекс посмотрел на свой рисунок.

Он нарисовал Марусю сидящей на подоконнике, с книгой в руках, с той улыбкой, которую она надевала только когда была счастлива.

— Ты меня такой видишь? — спросила она.

— Такой.

— Ты меня никогда так не видел.

— Вижу теперь.

Она посмотрела на рисунок. Потом на него.

— И что ты видишь?

— Красивую женщину. Которая не знает, что она красивая.

— Льстец.

Алекс засмеялся.

Они сидели на полу, обнявшись, и смотрели на свои рисунки.

— Я хочу сохранить это, — сказал Алекс.

— Что?

— Этот вечер. Это рисование. Твою улыбку.

— Ты же не художник.

— Я просто запоминаю. А потом буду вспоминать.

Она положила голову ему на плечо.

— Ты смешной.

3.

Юкио шла домой.

В руках — пустая чашка, которую она так и не выбросила. В сердце — тяжесть. Но не та, которая давит. Та, которая говорит: «Ты не одна».

Она остановилась у своего подъезда. Посмотрела вверх. Звёзды были видны сквозь городской свет — слабые, но упрямые.

— Ты не одна, — сказала она себе. — Ты не одна.

Она зашла в подъезд. Поднялась на лифте. Открыла дверь.

В прихожей было темно. Она не включала свет.

Прошла в комнату, села на кровать.

Телефон завибрировал. Сообщение от Льва:

Лев: «Спасибо за книгу. Я уже начал читать. Она... как будто я держу свою маму в руках».

Она улыбнулась в темноте.

Юкио: «Ты всегда будешь держать её. И я буду рядом, чтобы ты не чувствовал себя одиноким»

Ответ пришёл через минуту:

Лев: «Ты уже рядом»

Она смотрела на экран. Смотрела на звёзды за окном.

И ей стало тепло.

«Я буду рядом, даже если ты не будешь просить. Потому что я знаю, как это — быть одной. И я не хочу, чтобы ты чувствовал то же самое.»

Глава 26. Опера

1.

— Маруся, у меня для тебя сюрприз, — сказал Алекс, протягивая ей два билета. Вид у него был такой, будто он держит в руках золотую медаль. — Итальянская опера. Андреа Бочелли. Самый лучший голос на планете. Ну, кроме моего.

Маруся взяла билеты, повертела в руках. Посмотрела на них. Потом на него.

— Ты серьёзно?

— А то. Пора приобщаться к мировой культуре. — Алекс выпрямился, готовый к аплодисментам.

Маруся вздохнула. Положила билеты на стол. И посмотрела на него так, будто он только что сказал, что его любимый фильм — «Собачье сердце», но он не понял сюжета.

— Я не хочу тебя расстраивать, Лёша, но... нам нужно поговорить.

— О чём? — Алекс прищурился.

— Твоя красная футболка.

— Моя футболка? — он моргнул. — Какая ещё футболка?

— Та, что ты кинул в стиралку вместе с моей новой белой майкой. — Она скрестила руки на груди. — Она стала розовой.

— Что? Я не клал футболку в стиралку. — Алекс начал загибать пальцы, будто доказывал теорему. — Мы стирали вместе в прошлый раз, и я специально отделил всё цветное. Красное я не касался. Зачем мне трогать красное?

— А кто тогда стирал?

— Я не знаю! — он развёл руками. — Может, это был Михаил, который у нас был? Может, я случайно задел её, когда искал носки? Но это не значит, что я её постирал!

— Ты вредитель, Алексей Тарасович.

— Я — любовь твоей жизни!

— Ты — придурок, который не отличает красное от белого.

— Я отличаю! — он обиженно надул губы. — Я просто... доверяю машине.

Она смотрела на него. Он смотрел на неё.

— Значит, в оперу я тобой не иду, — сказала она, разворачиваясь.

— Маруся!

Она ушла в комнату. Дверь закрылась.

Алекс остался один. С билетами. И с чувством, что он только что провалил экзамен по самым важным предметам — «Быт» и «Отношения».

Он взял телефон.

— Михей, ты не поверишь...

2.

Михаил стоял в лаборатории, крутил объектив в руках и слушал, как Алекс рыдает в трубку. Голос у друга был такой трагичный, будто он хоронил собаку, которая умела открывать пиво.

— Ты не гонишь? — спросил Михаил. — Ты купил билеты в оперу, а она на тебя обиделась из-за футболки?

— Это не просто футболка, Мишаня. Это принцип! Она обвинила меня в том, чего я не делал!

— А ты не делал?

— Я не знаю! Я мог сделать, но я не помню!

— Это называется «железное алиби».

— Не смешно!

— Я не смеялся. — Михаил вздохнул. — Я просто пытаюсь понять, зачем мне билеты, если ты ссоришься и миришься каждые три часа.

— Они остаются тебе, — сказал Алекс. — Иди с Николь. Только уйди, чтобы я не видел, как вы будете счастливы.

— Ты точно придурок. Но я возьму.

Через час Михаил стоял перед Николь с билетами.

— Я знаю, что это внезапно, — сказал он. — Но мы идём в оперу.

— Ты купил их для нас?

— Не совсем. — Он улыбается. — Это была авантюра Алекса. Но теперь — наша.

— Неожиданно. — Она подняла брови. — У тебя смокинг есть?

— Нет. Но у меня есть джинсы без дырок.

— Это не смокинг.

— Это лучше. Не считая меня.

Она улыбнулась.

— Отлично. Идём.

3.

Вечером Алекс снова позвонил Михаилу.

— Михей, я передумал, — сказал он запыхавшимся голосом. — Мы помирились. Она простила меня.

— За что?

— За футболку. Я нашёл её в корзине. И она разбудила меня ночью, чтобы сказать, что готова слушать «Оду к радости» даже от меня, если я успокоюсь.

— Ты идиот.

— Я знаю! Верни билеты обратно.

— Я уже всё отпросился, — ответил Михаил с лёгким раздражением. — Я сказал Николь, что мы идём. Она надела платье. У неё туфли на каблуках. Она уже смотрит в зеркало с видом, будто собирается выходить за меня замуж.

— Это твои проблемы.

— Это твоя проблема! — Михаил повысил голос. — Ты меня втянул!

— Верни билеты, — повторил Алекс. — Мы с ней поссорились опять.

— Из-за чего?

— Она сказала, что я не умею хранить секреты. — Алекс вздохнул. — Я случайно сказал её маме, что она хочет бросить фигурное катание.

— У неё мама — тренер по фигурному катанию?

— Ага. И она думала, что дочь продолжит династию.

Михаил закрыл глаза.

— Алекс, я тебя убью.

— Не надо. Просто верни билеты. Я приду и всё улажу.

— Ты уже улаживал. Всё утро.

— Но она — моя, Мишаня. Я не могу без неё.

— Она знает?

— Думаю, да.

— Тогда иди и скажи ей это, — сказал Михаил. — А билеты... я оставляю себе.

4.

Михаил и Николь стояли перед оперным театром. Она — в длинном тёмно-синем платье, которое подчёркивало её фигуру. Он — в джинсах и пиджаке (потому что смокинг так и не нашёлся).

— Я не верю, что мы здесь, — сказала Николь, оглядывая фасад. — Это выглядит как съёмочная площадка для романтической драмы.

— Я тоже не верю. Алекс снова помирился с Марусей.

— Я знаю.

— Они ссорятся каждые три часа. Это их стиль.

— Какой у них стиль?

— «Импульсивный хаос», — ответил Михаил. — И он отлично работает на нас.

Николь засмеялась.

— Мы здесь, — сказала она.

— Да.

— Я никогда не была в опере.

— Я тоже.

— Тогда мы оба новички.

— Но вместе.

Она взяла его за руку.

— Ты прав.

— Я всегда прав.

— Не всегда.

— Но сегодня — да.

В зале было красиво. Хрустальные люстры, бархат, золото. Запах старины и духов. И тишина перед началом.

— Это похоже на другой мир, — сказала Николь шёпотом.

— Это похоже на жизнь, которую мы заслужили.

В это же время Алекс сидел на скамейке в парке, смотрел в одну точку. Телефон в руке — экран погашен. Рядом с ним сидела Маруся. Она смотрела на него.

— Ты не умеешь хранить секреты, — сказала она.

— Я просто хотел, чтобы твоя мама знала, что ты счастлива.

— Я счастлива не из-за того, что бросила катание. Я счастлива из-за тебя.

Он посмотрел на неё.

— Правда?

— Правда.

— Тогда почему мы постоянно ссоримся?

— Потому что мы оба импульсивные, — сказала она. — Я бросаюсь словами, ты — делами. И мы забываем друг о друге.

— Но я помню о тебе всегда.

— Тогда давай договоримся.

— О чём?

— Что мы больше не будем импульсивными. — Она взяла его за руку. — Мы будем думать, прежде чем говорить. И прежде чем стирать.

— Даже если я не стирал?

— Даже если ты не стирал.

Он усмехнулся.

— Мы пропустили оперу.

— Неважно.

— Почему?

— Потому что я уже услышала самую красивую музыку.

— Какую?

— Когда ты сказал, что не можешь без меня.

Он улыбнулся.

— Я знаю. В следующий раз я куплю билеты не в оперу.

— А куда?

— Туда, где будем только мы. — Он смотрит на неё. — И где я смогу просто смотреть на тебя.

Глава 27. Родители

1.

Мама Михаила, Елена Петровна, приехала на субботу. С тремя сумками, домашними заготовками и подозрительным взглядом, который она тренировала сорок лет работы фельдшером.

— Ну, показывай свою японку, — сказала она, переступая порог его квартиры, даже не разувшись.

— Мам, не называй её так. Она Николь.

— Я знаю, как её зовут. Я спросила, где она.

— Она на кухне. Готовит чай.

— Чай? — Елена Петровна приподняла бровь. — Сладкий?

— Зелёный.

— Ещё хуже.

Николь вышла из кухни. Белая блузка, чёрные брюки, волосы убраны. В руках — поднос с чашками и чайником.

— Здравствуйте, Елена Петровна, — сказала Николь, стараясь говорить без акцента. — Я рада познакомиться с вами.

Мама не села, просто стояла, скрестив руки на груди.

— Рада? — переспросила она. — А я пока не знаю, как я себя чувствую.

— Мама! — одёрнул её Михаил.

— Что «мама»? Я имею право на эмоции. Я не хочу, чтобы ты снова страдал.

— Это не Кристина.

— Это ещё хуже. Кристина была грузинка — и я думала, что нам хватило одной кавказской Санта-Барбары. — Мама наконец села на стул, взяла чашку, но не стала пить. — А японка — это вообще из другой оперы. Какая у неё культура? Какая кухня? Ты знаешь, что они едят сырую рыбу?

— Да, я ем сырую рыбу, — тихо сказала Николь. — Но я могу приготовить что угодно по-русски.

— Правда? — мама прищурилась. — И даже борщ?

— Да. И блины печь. Я научилась. Ради Миши.

Елена Петровна замолчала. Посмотрела на сына. Потом на Николь.

— Ради Миши, — повторила она.

— Да.

— Ты знаешь, что он не любит, когда ему говорят, что делать?

— Я умею говорить так, чтобы он думал, что это его идея.

Михаил фыркнул.

— Это правда, — сказал он.

Мама снова посмотрела на сына. Потом перевела взгляд на Николь.

— А Кристина не умела, — сказала она тихо. — Она только кричала.

— Но я же не кричу, — ответила Николь.

— Я вижу.

Мама всё ещё держала чашку, но уже не смотрела на неё как на врага.

— А борщ ты умеешь варить?

— Дома мы варим рисовый суп. — Николь села напротив, положила руки на колени. — Но я могу научиться вашему.

— Тогда давай, — мама чуть заметно улыбнулась. — Покажешь.

Михаил переглянулся с Николь. Она чуть заметно кивнула.

Ещё один шаг сделан.

2.

Алекс сидел на диване, сжимая в руке телефон. Маруся стояла рядом с видом человека, который готовится к операции.

— Они приедут через час, — сказала она.

— Я знаю.

— Ты не нервничаешь?

— Я никогда не нервничаю. — Он вытер ладони о джинсы. — Я просто... подготавливаюсь.

— Это называется нервничать.

— Это называется активное планирование.

Дверной звонок прозвенел.

Они открыли. На пороге стояли два мужчины. Один — коренастый, с усами, в кожаной куртке, отец Маруси. Второй — худой, в очках, с портфелем, отец Алекса.

Они остановились. Смотрели друг на друга.

— Ты! — сказал отец Маруси.

— Ты! — сказал отец Алекса.

— Что вы здесь делаете?

— Я здесь, потому что моя дочь встречается с этим парнем! — отец Маруси указал на Алекса.

— А я здесь, потому что мой сын встречается с этой девушкой! — отец Алекса указал на Марусю.

— Мы встречались на дороге, — сказал отец Маруси.

— Ага, — кивнул отец Алекса. — Ты перекрыл мне выезд.

— Я никому не перекрывал.

— Ты стоял на аварийке!

— Это была аварийка!

— Это не аварийка!

— Хватит! — крикнул Алекс. Все замолчали. — Мы здесь не для того, чтобы вы выясняли отношения на дороге, — продолжил он. — Мы здесь, чтобы вы узнали друг друга.

Отец Маруси посмотрел на отца Алекса. Отец Алекса — на него.

— Это твой сын? — спросил он.

— Это твоя дочь?

— Да.

Они помолчали.

— Маруся, — сказал отец, — ты знала, что его отец — водила без чувства времени?

— Я знала, — сказала Маруся.

— А ты, — отец Алекса посмотрел на сына, — знал, что её отец — тот самый мужик на красном пикапе, который чуть не врезался в меня?

— Знал.

Все замолчали.

Потом отец Маруси вздохнул.

— Если уж вы встречаетесь, — сказал он, — значит, нам придётся мириться.

— Я не буду с ним мириться, — сказал отец Алекса.

— Придётся. Ради детей.

— Чьих детей?

— Наших. Детей. Детей, которые решили быть вместе.

Они снова посмотрели друг на друга.

— Ладно, — сказал отец Маруси. — Мир.

Он протянул руку. Отец Алекса взял её.

— Мир.

Алекс выдохнул. Маруся — тоже.

— Мы больше не будем спорить на дороге, — сказал отец Маруси.

— И я не буду подрезать, — сказал отец Алекса.

— Хорошо, — сказала Маруся. — Теперь вы знаете друг друга.

— И знаем, как вы играете в дорожные игры, — добавил Алекс.

Все засмеялись. Кроме отцов.

3.

Юкио сидела на скамейке в парке. Лев стоял рядом, смотрел на её затылок.

— Ты должна поговорить с мамой, — сказал он.

— Нет.

— Это не обсуждается.

— Я сказала — нет.

— Скажи мне, почему.

Юкио подняла голову. На глазах — слёзы.

— Потому что она предала отца.

— Она вышла замуж через пять лет после его смерти. Это не предательство.

— Она вышла замуж за корейца!

— И что?

— Она должна была оставаться верной памяти отца!

— Памяти отца не нужна верность. Она нужна живым.

Юкио отвернулась.

— Я знаю, что это звучит жестоко, — сказал Лев. — Но твоя мама хотела жить. И она родила тебе сестру. И она счастлива.

— А я?

— Ты тоже можешь быть счастлива.

— Не с ней.

— С ней. — Лев сел рядом. — Я — корё-сарам. Мои предки были депортированы, моя мать жила между культурами. И я знаю, что такое быть между. Но я также знаю, что держать обиду — это тяжелее.

Юкио молчала.

— Позвони ей, — сказал Лев.

— Я не могу.

— Позвони.

Она смотрела на него. Потом взяла телефон.

— Алло, мама? — сказала она. — Это я. Я хочу приехать. Да. С человеком. С моим человеком.

Она смотрела на Льва.

— Да, мама. Я люблю его. Правда.

Она отключила звонок и уткнулась лицом в его плечо.

— Ты сделала это, — сказал он.

— Я сделала это, — прошептала она.

4.

В квартире Михаила было шумно. Мама Михаила, Елена Петровна, сидела на кухне и скептически наблюдала, как Николь режет лук. Михаил стоял рядом, готовый в любой момент вмешаться, если диалог пойдёт не туда.

— Нож надо держать иначе, — сказала мама.

— Я знаю, — ответила Николь. — Но я так привыкла.

— Неправильные привычки — это путь к плохим последствиям.

— Тогда я начну учиться правильно.

Мама хмыкнула, но не стала спорить.

В этот момент раздался звонок в дверь.

— Я открою, — сказал Михаил, вытирая руки и выходя в коридор.

Николь услышала мужской голос — уверенный, дипломатичный, с лёгким акцентом. Тот голос, который она узнала бы из тысячи.

— Михаил Натанович? — спросил голос.

— Да, — ответил Михаил, не понимая, что происходит.

— Я — Такамаси Хироши. Отец Николь.

— ЧТО?!

Михаил замер. Николь выронила нож. Мама повернулась к двери с выражением лица, которое говорит: «Вот теперь начинается самое интересное».

Николь выбежала в коридор.

— Папа? — спросила она по-японски. — Ты что здесь делаешь?!

— Я хотел увидеть твоего избранника, — спокойно ответил отец, проходя в квартиру и снимая пальто. — Я был в Москве на конференции. Решил заехать без предупреждения.

— Ты не мог предупредить?

— Это была бы не проверка, — сказал он с улыбкой. — А мне нужно было увидеть правду.

Он посмотрел на Михаила. Тот стоял в дверях, белый как полотно. Потом отец Николь перевёл взгляд на кухню, где стояла мама Михаила с ножом в руке и видом, будто она собиралась защищать сына от дипломата.

— А это... кто? — спросил он, поднимая бровь.

— Это моя мама, — сказал Михаил. — Елена Петровна.

Отец Николь снова посмотрел на Михаила. Потом на маму. Потом на дочь, которая стояла между ними с видом человека, который молится, чтобы пол разверзся.

— Так, — сказал отец Николь. — Две женщины в одной квартире. — Он повернулся к Михаилу. — Вы, молодой человек, либо очень смелый, либо очень глупый.

— Я фотограф, — ответил Михаил, выпрямившись. — Иногда это и то, и другое одновременно.

Отец Николь усмехнулся.

— Я начинаю понимать, почему моя дочь тебя выбрала.

— Папа, — сказала Николь, — можно мне с тобой поговорить? Наедине.

— Можно, — сказал он. — Но только если Елена Петровна не будет нарезать круги вокруг нас с ножом.

Мама Михаила опустила нож.

— Я просто резала лук, — сказала она. — Никаких угроз.

— Я знаю, — ответил отец Николь. — Я просто шучу. Я дипломат. Мы шутим только с теми, кого уважаем.

Мама не улыбнулась, но в её глазах мелькнула искра.

— Тогда идёмте на кухню, — сказала она. — Я заварю чай.

Отец Николь зашёл на кухню, осмотрелся, сел за стол.

— Чай? — спросил он. — Вы знаете, что японцы пьют зелёный чай без сахара?

— Я знаю, — сказала мама. — Но у нас есть и чёрный. И варенье. Бабушкино.

— Тогда я попробую.

Николь и Михаил стояли в коридоре, переглядываясь.

— Ты в порядке? — спросил Михаил.

— Нет, — ответила Николь. — Но это лучший хаос, который мог случиться.

— Твой отец... он меня не убьёт?

— Он дипломат, — ответила она, улыбнувшись. — Он убивает только словами.

— Тогда я готов.

Они зашли на кухню. Две семьи — пока ещё чужие, но уже начинающие говорить на одном языке.

5.

Вечером все три пары встретились в кафе.

— У нас была неделя семейного хаоса, — сказал Михаил.

— У нас тоже, — сказал Алекс.

— И у нас, — сказала Юкио.

— Но все выжили, — сказала Николь.

— И даже начали общаться с родителями, — добавила Маруся.

— Мы теперь — команда, — сказал Лев.

— Команда, которая прошла через караоке, подушки, кикбоксинг и мам, — улыбнулся Алекс.

— Мы прошли через всё, — сказала Николь.

— И мы всё ещё вместе, — закончил Михаил.

Они подняли бокалы.

Часть 4. Полоса с препятствиями. Глава 28. Разлуки

1.

Они сидели на кухне. Остывший чай. Пустые чашки. Между ними — воздух, который стал слишком плотным.

— Я получил письмо, — сказал Михаил. — Лондон. Стажировка. Три месяца.

Николь смотрела в окно. Не на него.

— Это хорошо, — сказала она ровно.

— Ты не рада?

— Я рада. — Она повернулась к нему. — Правда. Это твой шанс. Ты должен его взять.

— А ты?

— А я должна лететь в Токио.

— Я знаю.

— Не знаешь. — Она положила руки на стол, сцепила пальцы. — У отца — операция на сердце. Сложная. Он может не выжить.

— Я поеду с тобой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты не можешь бросить стажировку. И потому что я не хочу, чтобы ты видел меня такой.

— Какой?

— Сломленной, Миша. — Она подняла на него глаза. — Я не знаю, что будет с отцом. И я не знаю, что будет со мной. Я не могу обещать тебе ничего.

— Я не прошу обещаний.

— А я не могу быть с тобой, не имея обещаний.

Он смотрел на неё.

— Ты хочешь расстаться?

— Я хочу, чтобы ты уехал в Лондон и делал то, что должен. Я хочу, чтобы я уехала в Токио и делала то, что должна. А что будет между нами — я не знаю.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Он встал, подошёл к окну.

— Значит, мы просто разойдёмся?

— Мы не разойдёмся. — Она подошла к нему, положила руку на спину. — Мы сделаем паузу.

— Пауза — это расставание.

— Пауза — это шанс не разлюбить друг друга, когда всё вокруг рушится.

Он повернулся к ней.

— А если я не хочу паузы?

— Тогда ты останешься здесь, я останусь в Токио, и мы будем ненавидеть друг друга за то, что не можем быть рядом. — Она взяла его за руку. — Я не хочу тебя ненавидеть, Миша. Я хочу любить тебя.

— А если я не вернусь?

— Ты вернёшься.

— А если ты не вернёшься?

— Тогда я найду способ сказать тебе, что я жива. — Она улыбнулась — криво, через силу. — Даже если это будет просто фото. Или записка.

— Я не хочу записку.

— А я не хочу, чтобы ты ждал меня и не жил.

Они стояли в тишине.

— Ты уже решила, — сказал он.

— Да. — Она не отвела взгляд. — И я прошу тебя: дай мне уйти. Дай нам уйти. Чтобы мы могли вернуться.

— Это глупо.

— Это жизнь.

Она поцеловала его.

— Я буду скучать, — сказала она.

— Я тоже.

— Пиши мне, если захочешь.

— Я буду писать каждый день.

— Не надо. Я буду читать. И ты будешь читать мои. Но мы не будем ждать ответа.

— Договорились.

Она ушла.

Он остался стоять у окна, смотрел, как она садится в такси.

«Дай мне уйти, чтобы я могла вернуться» — звучало как оправдание.

Но он знал: она не врёт. Она просто боится.

И он боялся не меньше.

Он хотел побежать. Он хотел крикнуть: «Останься!» Но он знал: если он сейчас побежит, она не вернётся. Она должна уйти, чтобы вернуться.

2.

Ссора началась с мусора.

— Лёша, — сказала она, стоя на кухне. — Вынеси, пожалуйста.

Он сидел за компьютером, уткнувшись в монитор. Не обернулся.

— Сейчас.

Через час она зашла снова.

— Мусор, — сказала она.

— Я вынесу.

— Ты говорил это час назад.

— Я работаю.

— Ты играешь в танки, Лёша. — Она подошла, заглянула в экран. — Играешь в танки, когда я прошу тебя о помощи.

Он повернулся к ней. В голосе появилась резкость, которой он не хотел, но не мог сдержать.

— Я тестирую софт. Это часть моей работы.

— Ты врёшь.

— Маруся, я не хочу ссориться.

— А я не хочу, чтобы ты был таким.

Он встал, скрестив руки на груди.

— Каким?

— Безответственным. — Она посмотрела на него в упор. — Ты всегда такой. Ты смеёшься над всем, Лёша. Ты не воспринимаешь ничего всерьёз. Ты не можешь взять ответственность ни за что.

— Я взял ответственность за тебя.

— Нет. — Она покачала головой. — Ты взял ответственность за то, чтобы быть рядом. Но не за то, чтобы что-то изменить. Ты не планируешь будущее. Ты просто плывёшь по течению.

— А ты планируешь?

— Я пытаюсь, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я хочу знать, что у нас есть завтра. Что мы не просто живём сегодняшним днём. Что ты готов быть со мной не только в караоке и на стадионе.

Она отвернулась. Он видел, как дрожат её плечи.

— Маруся, — сказал он тихо. — Я не знаю, как быть другим. Я не умею планировать. Я умею только быть здесь.

— Иногда этого недостаточно.

Она прошла в спальню. Он слышал, как открывается шкаф, как шуршит ткань. Через десять минут она вышла с рюкзаком.

— Ты уходишь? — спросил он.

— Да.

— Надолго?

— Не знаю.

— Не делай этого.

— Я делаю это, — ответила она, остановившись в дверях. — Потому что если я останусь, я перестану себя уважать.

Она вышла. Дверь закрылась.

Он стоял один, глядя на закрытую дверь. Потом медленно сполз по стене на пол, упёрся лбом в колени.

Она ушла. Не громко, не скандально. Просто — ушла. И это было страшнее любого крика.

3.

Юна была бестактной. Это Юкио знала с детства. Но сегодня бестактность сестры перешла все границы.

— Ну, и как у вас? — спросила Юна, жуя пирожное, за столом в их любимой кондитерской.

— Всё хорошо, — ответила Юкио, помешивая чай.

— Он тебя целовал?

— Юна…

— Что? — сестра подняла брови. — Это нормальный вопрос. Вы встречаетесь уже месяц.

— Это не твоё дело.

— Это дело всей семьи. — Юна смахнула крошки с пальцев. — Ты старшая сестра, а ведёшь себя как школьница. Ты вообще его целовала?

— Мы не торопимся.

— Или вы не хотите?

— Он хирург. Он серьёзный человек. Мы уважаем друг друга.

— Уважение — это когда дверь открывают и цветы дарят. — Юна фыркнула. — А когда не целуют — это не уважение. Это страх. Может, он тебя не хочет?

Юкио поставила чашку с такой силой, что чай плеснулся на блюдце.

— Ты ничего не понимаешь.

— Это я ничего не понимаю. — Юна закатила глаза, но улыбнулась. — Ты боишься, что всё станет реальным. Вот и всё.

Юкио не ответила. Она всю дорогу домой молчала.

Вечером она была у Льва. Они сидели на диване, смотрели старый фильм. Он взял её за руку.

— Ты какая-то напряжённая.

— Всё нормально.

— Не врёшь?

— Я говорю правду.

Он не стал настаивать. Просто сидел рядом. Через некоторое время он потянулся за чашкой на столе и случайно коснулся её щеки. Она повернулась к нему — и он поцеловал её.

Первый поцелуй. Лёгкий, робкий. Искренний.

Но для Юкио он стал спусковым крючком.

Она обхватила его лицо руками, поцеловала жадно, страстно, прижалась всем телом. Руки потянулись к его рубашке, начали расстёгивать пуговицы, торопливо, неловко.

Он отстранился.

— Стой, — сказал он.

— Что?

— Что ты делаешь?

— Я хочу тебя, Лев. — Она смотрела на него с вызовом. — Я хочу быть с тобой.

— Я тоже, — сказал он, беря её за руки. — Но не так.

— Почему?

— Ты злишься.

— Я не злюсь.

— Ты злишься на сестру. На себя. На меня. — Он смотрел ей прямо в глаза. — Ты хочешь доказать, что ты взрослая. Что ты не боишься. Но ты боишься.

— Я не боюсь!

— Боишься, — повторил он спокойно. — И я не хочу, чтобы наш первый раз был попыткой что-то кому-то доказать.

Она вырвала руки.

— Ты меня не хочешь.

— Я хочу тебя, Юкио. — Его голос был твёрдым, но не злым. — Но я не могу просто трахаться с тобой. Ты для меня слишком важна.

Она застыла.

— Это отговорки.

— Это правда.

Она встала, прошла к двери. Остановилась, не оборачиваясь.

— Мне нужно подумать.

— Я буду ждать.

Она вышла. Дверь закрылась.

Он остался на диване. В комнате стало пусто.

Она пришла домой, рухнула на кровать, обхватив колени руками. По лицу текли слёзы. Она злилась на него. На себя. На Юну. На то, что внутри, под слоями брони, сидел маленький, испуганный ребёнок, который боялся, что если он откроется — его снова бросят.

«Он прав, — поняла она сквозь слёзы. — О, чёрт, он прав».

Глава 29. Тир, кафе и операционная

1.

Тир был старым, с запахом пороха и дешёвого табака. Стены — в следах от пуль, мишени — изношенные, с дырами, которые уже не закрыть. Михаил держал пистолет в руке, прицеливался в чёрный круг, но палец не нажимал на спуск. Слишком много мыслей. Слишком мало воздуха.

— Ты собираешься стрелять или просто разглядывать мишень? — спросил Алекс. Он стоял рядом с таким же пистолетом, уже прицелившись, уже готовый.

— Я думаю.

— О чём?

— О том, что, может быть, личная жизнь — не для меня. — Михаил опустил пистолет, вздохнул. — Я уезжаю. Она уезжает. Мы не знаем, когда увидимся. Может, это просто... знак.

Алекс тоже опустил пистолет. Повернулся к нему, прищурился.

— Какой знак, Мишаня? Что ты решил, что можешь контролировать всё, включая счастье, и когда понял, что не можешь — решил отступить? Это не знак. Это трусость.

Михаил усмехнулся, но без злости.

— Ты всегда такой проницательный?

— Я цыган. — Алекс пожал плечами. — Мы умеем видеть то, что другие прячут.

— И что ты видишь во мне?

— Человека, который боится, что если он поверит в это счастье, оно исчезнет. — Алекс поднял пистолет, прицелился, но не стрелял. — Ты привык быть один, Мишаня. Привык, что от тебя ничего не зависит. А сейчас — зависит. И это страшно.

— Ты тоже боишься.

— Я боюсь. — Алекс опустил пистолет. — Я боюсь, что она не вернётся. Что я облажался по-крупному. Что я не смогу быть тем, кого она заслуживает. Но я не отступаю, потому что если я отступлю — я проиграю.

— А если она не вернётся?

— Тогда я приду к ней. — Алекс пожал плечами. — Я сяду на самолёт, приеду в Кишинёв, встану у её дома и скажу: «Я здесь. И я люблю тебя. Прости меня, если можешь. Если нет — я буду ждать».

— Ты думаешь, это работает?

— С ней — да. — Алекс улыбнулся, но в улыбке была боль. — Она ушла не потому, что разлюбила. Она ушла, потому что боялась, что я не изменюсь. А я изменюсь. Мне просто нужно время.

— А с Николь?

Алекс посмотрел на него.

— Она ждёт тебя, Мишаня. Она просто боится, что ты не вернёшься. Как и ты боишься, что она не вернётся.

— Мы оба боимся.

— Тогда признайте это. — Алекс поднял пистолет. — Признайте друг другу. И продолжайте.

Он выстрелил.

Прямо в яблочко.

Михаил смотрел на мишень. Потом на Алекса.

— Как у тебя получается?

— Я не думаю. — Алекс опустил руку. — Я просто делаю.

Михаил поднял пистолет. Прицелился. Выдохнул. Нажал на спуск.

Пуля вошла точно в бычий глаз.

— Ну вот, — сказал Алекс. — Когда не думаешь — получается.

— Я знаю.

Они вышли на улицу. Холодный ветер ударил в лицо. Михаил застегнул куртку.

— Я уезжаю через неделю, — сказал он.

— Я знаю.

— Ты придёшь проводить?

— Я приду. — Алекс похлопал его по плечу. — Кто-то же должен напомнить тебе, что ты не один.

2.

Кафе было пустым. Кофе в чашках давно остыл, на дне осталась горькая пенка. За окном — серое небо, снег, который ещё не решил, падать ему или нет.

Николь сидела за столиком, сжав пальцами холодную чашку. Юкио — напротив, смотрела на неё с тем выражением, которое Николь знала слишком хорошо: «Я слушаю, но я не соглашусь».

— Я уезжаю, — сказала Николь.

— Я знаю.

— И он уезжает.

— Я знаю.

— Может, это к лучшему. — Николь подняла глаза. — Отказ от отношений — лучший вариант для обоих.

Юкио медленно поставила чашку. Стукнула о блюдце — тихо, но отчётливо.

— Ты серьёзно?

— Я уже говорила тебе об этом.

— Я хочу, чтобы ты сказала это ещё раз. — Юкио наклонилась вперёд. — Чтобы я услышала, как ты сама в это веришь.

— Я верю.

— Ты врёшь.

Николь отвернулась.

— Я не хочу страдать, Юкио. Я устала ждать. Я устала надеяться. Я устала думать, что он не вернётся.

— А если он вернётся?

— А если нет?

— Ты не можешь строить жизнь на страхе. — Юкио положила руки на стол. — Ты не можешь отказаться от счастья, потому что боишься, что оно уйдёт.

— А ты? — Николь посмотрела на неё. — Ты говоришь мне про страх, а сама пыталась заняться с ним сексом, чтобы доказать себе, что ты взрослая. Ты не хотела близости. Ты хотела контроля.

Юкио замерла.

— Ты не знаешь, о чём говоришь.

— Я знаю. — Николь покачала головой. — Я видела, как ты смотришь на него. Ты боишься, что если не сделаешь это сейчас, он уйдёт. А он ушёл — потому что ты испугалась. Не того, что он не хочет. Того, что он хочет тебя настоящую.

Юкио сжала губы. По её щеке скатилась слеза. Она смахнула её слишком быстро, будто надеясь, что Николь не заметит. Но Николь заметила.

— Ты тоже боишься быть счастливой, — мягко сказала Николь. — Ты просто прячешь это за спиной «я взрослая».

— И что мне делать?

Николь взяла её за руку.

— Позвони ему. И скажи, что ты готова попробовать по-другому.

— А если он не примет?

— Он примет. — Николь улыбнулась. — Он ждёт тебя. Он всегда ждал.

Юкио смотрела на неё. Потом взяла телефон.

И улыбнулась, сквозь слёзы.

3.

Операционная была стерильной и холодной. Металл, белый свет, запах антисептика — всё это он любил. Потому что здесь всё было под контролем. Здесь он знал, что делать.

Лев стоял над столом, держа скальпель. Его руки двигались точно, уверенно — как у человека, который делал это тысячи раз. Он делал разрез, проверял, зашивал. Всё как обычно.

Но внутри — внутри была пустота.

Он слышал, как медсестра говорит о чём-то. Кивал. Но не слушал. Его мысли были далеко — там, где она сидела в кафе, где она уходила из его квартиры, где она плакала.

«Я люблю её, — подумал он, делая очередной шов. — И я не знаю, как быть с этим».

Операция закончилась. Он вышел, снял перчатки, снял маску. Сел в ординаторской, посмотрел на телефон.

Взял его. Подержал в руках. Написал: «Юкио, я люблю тебя». Стер.

Написал: «Я хочу, чтобы ты знала, что я никуда не уйду». Стер.

Написал: «Приходи, когда будешь готова». Отправил.

Положил телефон на стол. Смотрел на экран.

Минута. Две. Три.

Телефон завибрировал.

Он взял его. Прочитал:

«Я готова. Я приду».

Он выдохнул. Медленно, с облегчением. И впервые за день почувствовал, что дышит.

Глава 30. Финальный аккорд

1.

Она уже прошла контроль.

Стояла у стеклянной двери, за которой начинался выход на посадку. Паспорт был в руке, билет — в кармане пальто. Сумка улетела в багажное отделение за час до этого. Всё было сделано. Оставалось только шагнуть вперёд.

Она не шагала.

Она стояла и смотрела на толпу за стеклом, пытаясь разглядеть его лицо. Он должен был приехать. Он обещал. Он говорил: «Я буду тебя провожать, даже если мне придётся отменить съёмку».

Но его не было.

«Он передумал, — подумала она. — Он решил, что проще не прощаться. Что так — легче».

Она сжала паспорт так, что побелели костяшки. Губы дрожали.

Она сделала шаг к выходу на посадку.

И вдруг за спиной раздался голос. Громкий, хриплый, на весь зал, перекрывающий гул аэропорта:

— СТОЙ! НИКОЛЬ, ПОДОЖДИ!

Она обернулась.

Он бежал. Сквозь толпу, раздвигая людей локтями, не обращая внимания на недовольные взгляды. Куртка расстёгнута, шарф развевается, в руке — какой-то свёрток, который он сжимает, будто от этого зависит его жизнь. Он бежал так, будто за ним гнались. Или будто он догонял свою жизнь.

Он влетел в зону контроля, наткнулся на охранника.

— Ваш билет, — сказал охранник.

— Мне не нужен билет! — крикнул Михаил, показывая на Николь. — Мне нужна она!

— Сэр, вы не можете пройти без билета.

— Я не прохожу! Я просто хочу сказать ей...

Он перевёл дыхание, посмотрел на Николь.

Она стояла у стеклянной двери. Вся — прямота, сила, страх. И улыбка. Едва заметная, но настоящая.

— Ты опоздал, — сказала она.

— Я знаю, — ответил он. — Я опоздал. Я проспал. Я всё утро искал ту самую футболку — и не нашёл. Я приехал в последний момент.

— Я думала, ты не приедешь.

— Я бы приехал даже на Марс.

Она покачала головой, но улыбка стала шире.

— Это банально, — сказала она.

— Я знаю. Но это правда.

Охранник между ними стоял, не зная, что делать. Люди обходили их, но Михаил не двигался.

— Ты не простишь себе, если улетишь, не дослушав меня, — сказал он.

— Я слушаю.

— Я договорился с начальством, — сказал он. — Часть стажировки я буду проходить в Токио.

Она замерла.

— Что?

— Три месяца. Я буду в Токио. Через месяц после того, как уеду.

— Ты не шутишь?

— Я не умею шутить о таких вещах.

— Ты вообще не умеешь шутить так, чтоб я тебя поняла.

— Должно же нас что то различать.

Она закрыла глаза. Когда открыла — они были мокрыми.

— Я думала, мы расстаёмся.

— Мы не расстаёмся. Мы просто берём паузу.

— Долгую паузу.

— Короткую по сравнению с тем, как долго я буду с тобой потом.

Она не выдержала. Она шагнула к нему, даже не обращая внимания на охранника, который уже устал держать её за локоть. Она уткнулась носом в его плечо. Вдохнула его запах — утренний, встревоженный, её.

— Ты придурок, — сказала она.

— Я знаю.

— Не смей повторять эту фразу.

— Я запомнил.

— Тогда не повторяй.

— Хорошо.

Она подняла голову.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я тоже.

— Я вернусь, — сказала она. — Я прилечу к тебе в Лондон. Как только смогу.

— Я буду ждать.

— Не вздумай ждать слишком долго.

— Я всегда жду слишком долго.

Она рассмеялась — сквозь слёзы, сквозь страх, сквозь всё.

Она отстранилась, вытерла глаза, поправила пальто.

— Мне пора, — сказала она.

— Я знаю.

— Поцелуй меня на прощание.

— На публике? Ты же говорила ,что в Японии так не принято.

— Плевать на публику.

Он поцеловал её на глазах у всей толпы, которая уже сбилась в очередь и обсуждала, что происходит у выхода на посадку.

Она отстранилась.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я тоже.

— До связи, Михаил Натанович.

— До связи, Такамаси.

Она развернулась и пошла к выходу на посадку. Она уже прошла через стеклянную дверь, когда обернулась. Он стоял там же, на том же месте, смотрел на неё.

Она улыбнулась. И помахала ему рукой.

Он помахал в ответ.

Потом опустил голову, выдохнул. Достал телефон.

Написал: «Ты уже прошла контроль?»

Через минуту ответ: «Нет, но я ещё плачу. Так что не пиши мне, пока я не займу место».

Он улыбнулся.

«Не могу. Я слишком сильно тебя люблю.»

«Я тоже. До связи, Михаил Натанович.»

«До связи, Такамаси.»

Он убрал телефон. Развернулся и пошёл к выходу из аэропорта. Прямо перед ним стоял охранник.

— Сэр, вы нарушили правила прохода, — сказал он.

— Я знаю, — ответил Михаил. — Арестуйте меня.

— Я не арестую. Но вы не прошли на посадку.

— Я и не хотел.

— Зачем вы приехали?

— Чтобы попрощаться с любимой девушкой.

Охранник покачал головой.

— Удачи, — сказал он.

— Спасибо.

Михаил вышел из аэропорта.

Холодный ветер ударил в лицо. Он застегнул куртку, посмотрел на небо, где улетал чей-то самолёт.

«Скоро, — подумал он. — Я скоро тоже полечу».

2.

Он стоял под её дверью уже десять минут. Успел пересчитать все трещины в штукатурке и запомнить, что на этаже живут как минимум две семьи с детьми — под дверью валялись сандалии.

Дверь открылась. Маруся стояла на пороге. В длинной футболке, с растрёпанными волосами, без макияжа.

— Ты? — сказала она.

В её голосе не было злости. Только усталость.

— Я, — ответил Алекс.

Он не сделал шаг вперёд. Просто стоял. Ждал.

— Как ты меня нашёл? — спросила она.

— Твой отец оставил адрес. Он сказал: «Если будешь искать — найди».

— Он тебя ненавидит.

— Он меня ненавидит с того момента, как я перекрыл ему выезд. Но он любит тебя больше, чем ненавидит меня.

Она усмехнулась.

— Ты похож на бездомного, — сказала она, оглядывая его помятую куртку и небритую челюсть.

— Я три дня ехал в поезде. У меня не было зеркала.

— И расчёски.

— С ней я расстался ещё в Москве.

— Трагичная история.

— Я знаю.

Она оперлась на дверной косяк.

— И зачем ты приехал?

— Чтобы сказать тебе, что я люблю тебя.

— Это ты уже говорил.

— И что я не хочу быть серьёзным без тебя.

— Это новое.

— И что я купил билеты в театр на следующую неделю.

— Куда?

— Я не знаю, что там идёт. Купил случайно. Хотел, чтобы у нас был повод.

Она покачала головой.

— Ты идиот, — сказала она.

— Я знаю.

— Не смей повторять эту фразу.

— Не буду.

— Ты всегда её повторяешь.

— В этот раз — не буду.

— Почему?

— Потому что я запомнил. Потому что я хочу, чтобы ты запомнила другое.

Он опустился на одно колено. Прямо на бетонный пол, прямо в грязном коридоре, где валялись чужие сандалии, а на лестнице кто-то громко разговаривал на молдавском.

— Я не умею делать это красиво, — сказал он. — У меня нет кольца. Я не знаю, какой у тебя размер. Я даже не знаю, любишь ли ты золото или серебро.

— Серебро, — сказала она.

— Запомню.

— Что ты делаешь?

— Я делаю тебе предложение, Маруся. — Он посмотрел на неё снизу вверх. — Без кольца. Без музыки. Без родителей, которые бы одобрили этот брак. Просто я — на коленях в твоём подъезде, и я хочу, чтобы ты знала: я готов стать серьёзным. Я готов выносить мусор вовремя. Я готов не забывать про твои белые майки. Я готов даже перестать носить футболку «БЕЗ БАБ», которую мне Миха подарил.

Она смотрела на него.

— Ты рехнулся.

— Я рехнулся. Я приехал за тобой через полстраны. Я спал в поезде с каким-то мужиком, который храпел на всю ночь. Я не брился три дня. Я готов рехнуться снова, если ты скажешь «да».

Она молчала.

— Скажи что-нибудь, — попросил он.

— Я подумаю.

— Ты издеваешься?

— Я — молдаванка. Мы не принимаем решения быстро.

— А как быстро?

— Не знаю. Может быть, через час.

Она шагнула к нему. Взяла его за шкирку, подняла с колен.

— Вставай, — сказала она. — Соседи уже смотрят.

— А ты? — спросил он, поднимаясь.

— Я — уже да.

Она поцеловала его. Жарко, неловко, в коридоре, под взглядами соседских детей, которые выглядывали из-за двери.

Они упали в квартиру. Прямо на пороге. Прямо под наброшенными куртками и зонтами.

Через час они лежали на диване. Следы от колец на пальцах ещё не было, но он уже пообещал.

— Я куплю тебе кольцо завтра, — сказал Алекс.

— Я не верю, что ты завтра пойдёшь в магазин.

— Тогда послезавтра.

— Тоже не верю.

— На следующей неделе. Обещаю.

— Ты обещаешь каждую неделю.

— В этот раз — правда.

— Почему я тебе верю?

— Потому что я приехал за тобой.

Она уткнулась носом ему в плечо.

— Я тоже люблю тебя, — сказала она.

Внезапно дверь распахнулась. На пороге стоял её отец. В кожаной куртке, с ключами в руке.

Он посмотрел на них. На диван. На разбросанную одежду.

— Хорошо, — сказал он, — что я постучал перед тем, как войти. Потому что я постучал.

— Ты не постучал, пап, — сказала Маруся.

— Я постучал в своей голове. Это считается.

Он закрыл дверь. С той стороны раздалось неразборчивое бормотание — кажется, он звонил жене и говорил: «Твоя дочь сидит под одним одеялом с этим цыганом. Ты знаешь, у меня нет денег на психотерапевта?»

Алекс и Маруся переглянулись.

— Мы только что обручились, — сказал он. — И твой отец застал нас в таком виде.

— Я знаю.

— Мы будем помнить этот день всю жизнь.

— Я знаю.

— И это самый лучший день.

3.

Она открыла глаза.

Белый потолок. Белые стены. Запах антисептика — тот самый, который она ненавидела с детства, когда приходила к больной тёте.

— Не вставай, — сказал голос.

Она повернула голову. Лев сидел рядом. В хирургической форме, без шапочки. Глаза — усталые, но спокойные.

— Ты? — спросила она.

— Я.

— Я в больнице?

— Ты в больнице.

— Что случилось?

— Ты потеряла сознание в кафе. Тебя привезли ко мне.

— К тебе?

— Я работаю здесь. Это моя больница.

— Ты оперировал меня?

— Я оперировал тебя. Язва желудка. Ты слишком долго игнорировала боли.

— Я думала, это просто гастрит.

— Это был не просто гастрит.

Он взял её за руку. Пальцы у него были холодными — наверное, только что мыл руки.

— Мне было страшно, — сказал он. — Я держал скальпель, и мои руки не дрожали. Но внутри — я боялся. Я думал: если я ошибусь, я не прощу себе никогда.

— Ты не ошибся.

— Я не ошибся.

Она сжала его пальцы.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она.

— Что?

— Говоришь мне это. Ты же хирург. Ты должен быть спокойным.

— Я должен быть хирургом. — Он посмотрел на неё. — Но я хочу быть твоим мужчиной.

Она замерла.

— Ты серьёзно?

— Я никогда не был серьёзнее.

— Это банально звучит.

— Знаю. Но это правда.

— Почему ты не сказал это раньше?

— Потому что я боялся, что ты сбежишь.

— Я сбежала.

— Ты вернулась.

Она закрыла глаза.

— Я не хочу сбегать больше, — сказала она.

— Я тоже не хочу, чтобы ты сбегала.

— Тогда что мы будем делать?

— Будем жить. — Он провёл пальцем по её ладони. — Просто жить. Вместе. Не спеша. Не для того, чтобы кому-то что-то доказать. А потому что мы хотим.

— А если я не умею жить без страха?

— Тогда мы будем жить со страхом. Но вместе.

Она открыла глаза.

— Мне нужно в туалет, — сказала она.

— Я помогу.

— А можно мне сначала поесть?

— Тебе пока нельзя есть.

— Тогда я хочу, чтобы ты посидел со мной.

— Я никуда не уйду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она улыбнулась.

— Идиот, — сказала она.

— Это уже не банально?

— Это только с тобой.

Эпилог. Два года спустя

1.

Офис пах кофе, типографской краской и немного — озоном от старых мониторов. На стенах висели постеры к фильмам, которые они сняли за последний год: документальные короткометражки о старых часовщиках из Токио, о цыганских таборах в Молдове, о корейской диаспоре в Казахстане. В углу стояла камера, которую Михаил никак не мог починить, но и не выкидывал — она была его первой профессиональной.

Они сидели за общим столом — два ноутбука, разбросанные бумаги, чашки с недопитым кофе. Николь поправила рабочие очки (новые, тонкие, металлические) и провела пальцем по экрану, прокручивая монтажный лист.

— Здесь нужен переход, — сказала она, показывая на монитор. — Слишком резко. Зритель не успеет переварить сцену с бабушкой.

— А я думаю, резкость — это хорошо, — ответил Михаил, не глядя. — Она выбивает из равновесия.

— Мы снимаем документальное кино, а не фильм ужасов.

— Иногда это одно и то же.

Она пихнула его локтем. Он усмехнулся.

На безымянном пальце его левой руки блеснуло серебро. Обычное кольцо, без камней, чуть поцарапанное — он снимал его, когда работал с химикатами. На её руке — такое же, только тоньше, с едва заметным узором в виде рисовых зёрен.

Михаил откинулся на спинку кресла, потянулся.

— Знаешь, — сказал он, глядя в потолок, — я тут подумал: если бы год назад мне сказали, что я буду сидеть в офисе и монтировать документалку о часовщиках, я бы не поверил.

— А что бы ты сказал?

— Что я либо умер, либо сплю.

— Ты не умер. — Она взяла его за руку. — Ты просто перестал быть циником.

— Я перестал? — Он приподнял бровь. — А как насчёт вчерашнего комментария к твоему рисовому супу?

— Это был конструктивный анализ.

— Это была насмешка.

— Это была правда.

Он хмыкнул, повернулся к ней.

— Слушай, — сказал он. — А ты помнишь, как мы встретились?

— У кофейного автомата. — Она посмотрела на него, улыбнулась. — Ты был в дурацкой футболке.

— Я всегда в дурацких футболках.

— Раньше — да. Сейчас — уже нет.

— Ты меня перевоспитала.

— Я тебя не перевоспитывала. Я тебя адаптировала к жизни.

Он засмеялся.

— Адаптировала, — повторил он. — Звучит как научный термин.

— Я учёный. Я изучаю поведение диких фотографов.

Он хотел ответить, но в этот момент она обернулась к ноутбуку, переключила монтажный кадр — и вдруг замерла.

— Смотри, — сказала она, показывая на экран. — Кадр с бабушкой. У неё такие же руки, как у моей тёти.

— У тёти?

— Да. У неё был паркинсон. Она всё время дрожала.

Она говорила спокойно, почти буднично, но Михаил насторожился. Он знал этот тон — когда она говорила о чём-то личном, не позволяя себе плакать.

— И что она делала? — спросил он.

— Вязала. — Николь смотрела на экран. — Она не могла удержать спицы, но вязала. Папа говорил: «Ты не можешь вязать. Ты не держишь спицы». А она отвечала: «Я не держу спицы. Я держу память».

— Красиво, — сказал Михаил.

— Да. — Она помолчала. — Она умерла, когда мне было двадцать. До сих пор храню её вязаный шарф. Не ношу, но храню.

Михаил коснулся её плеча.

— Хочешь, — сказал он, — я сделаю кадр о ней? В финальной версии?

— Нет. — Она покачала головой. — Это не про неё. Это про бабушку из Токио. И пусть так и останется.

— Ты — чёрствое создание.

— Ты это знал с самого начала.

— Знал. — Он улыбнулся. — И зачем я на тебе женился?

— Потому что у тебя нет вкуса.

— Это правда.

Она сняла очки, потёрла переносицу.

— Иногда, — сказала она, всё ещё глядя на экран, — я думаю, что если бы мы не встретились, я бы до сих пор ходила в белых костюмах и думала, что жизнь — это график переговоров.

— А теперь?

— Теперь я знаю, что жизнь — это графика, а не график. — Она повернулась к ним. — Ты научил меня этому.

— А ты научила меня тому, что есть вещи, которые не снимаются.

— Это какие?

— Твоя улыбка, например.

— Это банально, Миша.

— Я знаю. Но это правда.

Она на секунду задумалась, глядя на застывший кадр на мониторе — бабушка с дрожащими руками держала спицы.

— Интересно, — сказала она вдруг, — как бы она отреагировала, если бы увидела тебя в килте на нашей свадьбе?

— Я думаю, она бы рассмеялась.

— Или упала в обморок.

— Это тоже был бы отличный кадр.

Она посмотрела на него, и в глазах её зажглась та самая искра — которую он видел всё реже, но всё так же любил.

— Слушай, — сказала она. — Если бы я не вышла за тебя замуж, я бы стала монахиней.

— Почему монахиней?

— Устала бы от мужиков.

Он замер с открытым ртом.

— Что ты сейчас сказала?

— Я сказала, что стала бы монахиней. Вместо того чтобы выйти за тебя.

— Нет, не это. Ты пошутила. Ты только что пошутила. И это было...

— Очень хорошо? — Она подняла бровь.

— Это было чертовски хорошо. — Он смотрел на неё восторженно. — Где ты этому научилась?

Она пожала плечами, но в уголках её губ уже играла улыбка.

— Твоя школа, — сказала она.

— Моя школа?

— Твоя. — Она встала, подошла к нему, положила руки на плечи. — Ты всё время так делаешь. Говоришь то, что не ожидаешь услышать. Смеёшься над смертью. Над страхом. Над всем. Ты учишь меня не бояться, даже когда страшно.

— И ты научилась?

— Я учусь. — Она наклонилась, поцеловала его в лоб. — Но я уже почти мастер.

— О, я в этом не сомневаюсь.

— Хватит флиртовать. У нас работа.

— А что, флиртовать не с тобой?

— Со мной — только после шести.

— А сейчас?

Она взяла чашку, поднесла к губам, не отрывая глаз от монитора.

— Сейчас я режу твой монтажный лист. Без жалости.

— Ты безжалостна.

— Ты меня такой сделал.

— Я не сделал. Ты такой стала.

— Твоя школа, — повторила она, и в голосе её звучала такая нежность, что он чуть не забыл, зачем они вообще сидят за этим ноутбуком.

Он смотрел на неё. На её профиль, на очки, на пальцы, которые быстро бегали по клавишам. И улыбался.

— Что? — спросила она, не оборачиваясь.

— Я просто смотрю.

— Ты всегда смотришь.

— Ты заметила?

— Я всё замечаю.

— Это моя школа?

— Нет. Это моя профессия.

— А я — твоя жизнь.

— Это уже не школа. Это практика.

Он засмеялся. Она тоже.

2.

Михаил открыл страницу в соцсети, развернул ноутбук так, чтобы Николь видела. Николь пододвинулась ближе, заглядывая в экран.

Алекс и Маруся — их страница была полна фотографий с поездок. Они переехали в Кишинёв, открыли совместный проект: Маруся рисовала комиксы, Алекс писал к ним сценарии. Выпустили уже два сборника. На последней фотографии они сидели на крыше дома, ноги свешивались вниз, за спиной — закат. Подпись: «Мы всё ещё не поссорились. И это рекорд».

— У них до сих пор нет свадьбы, — сказал Михаил.

— Они не торопятся, — ответила Николь. — Им и так хорошо.

— А мне кажется, они просто ждут подходящего момента.

— Или боятся испортить то, что есть.

Михаил хмыкнул, пролистал дальше.

Юкио и Лев. Их страница была тихой: фотографии из походов, изредка — совместные кадры. Они остались в Москве. Лев работал хирургом, Юкио открыла небольшую галерею азиатского искусства.

На последнем снимке они стояли у реки. Он обнимал её сзади, она смеялась.

— У них всё так же, — сказала Николь. — Тихо. Спокойно.

— Они до пенсии не поцелуются, — сказал Михаил.

Николь пихнула его в бок.

— Не говори так.

— А что? — он развёл руками. — Ты видела, как они смотрят друг на друга? Как будто боятся спугнуть.

— Это называется уважение.

— А я бы на месте Льва не ждал два года.

— Поэтому ты — ты, а он — он.

Она потянулась к нему, провела пальцем по его кольцу, потом по скуле.

— Доволен?

— Чем?

— Тем, что мы не ждали два года.

— Мы ждали меньше, — ответил он. — И это был самый долгий месяц в моей жизни.

— А теперь?

— А теперь я с тобой. И мне всё равно, что там остальные.

Николь улыбнулась, сняла очки, потёрла переносицу.

— Ты стал мягче, — сказала она.

— Это ты меня размягчила.

— Я просто приложила усилия.

— И ещё пару раз ударила подушкой.

— Это была стратегия.

Он взял её за руку, посмотрел на их отражение в тёмном экране монитора.

— Мы хорошо справляемся, — сказал он.

— Я знаю.

— Даже когда ты права.

— Особенно когда я права.

— Вот сейчас ты не права.

— Сейчас я всегда права.

Он потянулся к ней, поцеловал в висок. Пахло кофе и типографской краской. И её шампунем — тем самым, которым она пользовалась два года назад, когда они встретились впервые.

— Ладно, — сказал он. — Закончим с монтажом, потом закажем пиццу.

— Опять пиццу?

— А что ты хочешь?

— Что-то с рисом.

— Ты всегда хочешь что-то с рисом.

— Я японка.

— Я запомнил.

Она улыбнулась, снова надела очки.

— Идём. Я покажу, как надо делать переходы.

3.

Вечером они встретились на набережной. Шестеро, как в старые времена.

Алекс приехал с Марусей прямо из Кишинёва — они были в Москве проездом, на книжной ярмарке. Маруся держала в руках новенький сборник их комиксов — свежий, пахнущий типографской краской.

— Держите, — сказала она, протягивая книгу Николь. — Это ваш экземпляр. С автографом.

— Мы подписались на том месте, где я чинил её ноутбук, — добавил Алекс с гордостью.

— Ты его разобрал и не мог собрать обратно, — сказала Маруся.

— Это было вдохновение.

— Это был позор.

— Я — цыган. Мы не знаем позора.

Они засмеялись.

Юкио и Лев появились позже. Он нёс в руках огромный бумажный пакет с чем-то, что пахло выпечкой.

— Мы взяли пирожки, — сказал Лев.

— Это он взял, — поправила Юкио. — Я предлагала принести овощи.

— Овощи — это не еда.

— Это еда, просто другая.

— Мы спорили об этом весь день.

— И я выиграла.

— Ты всегда выигрываешь.

— Потому что я права.

— Потому что ты японка.

— Это одно и то же.

Они стояли у парапета, глядя на реку. Горели мосты, вдали плыл катер.

— Когда у вас свадьба? — спросил Михаил у Алекса.

— А куда нам торопиться? — ответил Алекс, обнимая Марусю. — Мы ещё от твоей свадьбы не отошли.

— От какой свадьбы? — удивилась Юкио.

Михаил и Николь переглянулись.

— Ну, — сказал Михаил, — мы же не говорили.

— Мы собирались сказать, — добавила Николь. — Но потом как-то...

— Полгода прошло, — сказал Алекс. — Мы думали, вы уже всё рассказали.

— Рассказали? — Юкио подняла брови. — Вы что... поженились?

— Расписались, — поправила Николь. — Это не совсем свадьба.

— Мы скромно расписались, — сказал Михаил. — Никакого торжества. Только мы, два свидетеля и... ну, я был в килте.

— В чём? — переспросила Маруся.

— В шотландском килте. Это была идея моего друга Алекса.

— Я предложил, — сказал Алекс с гордостью. — Это был культурный жест.

— Это был культурный ужас, — ответила Николь. — Моя мама плакала. Но не от счастья.

— Зато твой папа был в восторге, — добавил Михаил. — Он сказал, что это «оригинальное решение».

— Папа всегда говорит «оригинальное решение», когда не знает, что сказать.

— А что ты была в том платье, — сказала Маруся. — Белое, лёгкое, с венком на голове?

— Я видела фото, — сказала Юкио. — Ты была очень красивая.

— Я была в белом платье, — ответила Николь. — И в венке из полевых цветов.

— Мы купили их на рынке за час до церемонии, — добавил Михаил.

— Они засохли, пока мы шли в ЗАГС.

— Зато я держал их в руках.

— Ты держал их за спиной, потому что стеснялся.

— Я не стеснялся. Я просто... ждал подходящего момента.

— Он ждал подходящего момента, — повторила Николь. — И пропустил момент.

— Я не пропустил, — сказал Михаил, поправляя воротник пальто. — Я просто...

— Он всегда так делает, — сказал Алекс.

— Делает что?

— Пытается выкрутиться.

— Это не выкрутиться. Это называется «я никогда не ошибаюсь».

— Ага, — сказала Маруся. — И поэтому ты женился на японке в килте.

— Это было культурное обогащение.

— Это был цирк, — сказала Николь.

— Но вы всё равно вместе, — сказал Лев.

Они замолчали. Потом все засмеялись.

— Твоя мама была в шоке? — спросила Юкио у Михаила.

— Она хотела свадьбу как у всех, — ответил он. — С белым лимузином, с тамадой, с танцами до утра.

— И что?

— Мы устроили грузинский ужин с друзьями, — сказала Николь. — Без лимузина. Без тамады. С вином и хинкали.

— Я был в килте, — повторил Михаил. — Она до сих пор это не приняла.

— Она привыкнет.

— Она не привыкнет. Она решила, что я — потерянный случай.

— Но она любит Николь?

— Она её обожает.

— Тогда ты не потерянный.

Они опять засмеялись.

— Я предлагаю пойти на колесо обозрения, — сказал Михаил.

— Что? — переспросил Алекс.

— На колесо обозрения. Говорят, оттуда видно весь город.

Алекс посмотрел на него.

— Это банально.

— Это традиция.

— Какая традиция?

— Мы все здесь. Вместе. Смотрим на город. И подводим итоги.

— Подводить итоги — это не традиция. Это терапия.

— Называй как хочешь.

Они пошли к колесу обозрения.

Кабинки были старыми, деревянными, с потёртыми сиденьями. Внутри пахло металлом и пылью.

Они сели в одну — все шестеро, тесно, плечом к плечу. Кабинка медленно поползла вверх.

— Отсюда видно всё, — сказала Маруся, глядя в окно.

— Наш офис, — сказала Николь, указывая куда-то вдаль.

— Моя больница, — сказал Лев.

— Наша галерея, — сказала Юкио.

— Там, где я впервые встретил тебя, — сказал Алекс, глядя на Марусю.

— А ты? — спросила Николь у Михаила.

Он задумался.

— Там, где я впервые увидел тебя, — сказал он. — Но это не видно отсюда.

— Почему?

— Потому что это был коридор. У кофейного автомата.

— Я помню, — сказала она.

— Ты была в чёрном костюме.

— Ты был в футболке с надписью.

— Она была весёлая.

— Ты был весёлый?

— Я был испуганный.

— Ты был испуганный?

— Я увидел тебя и понял, что всё изменится.

Она взяла его за руку.

Кабинка поднялась выше. Город лежал внизу, залитый тёплым летним светом. Где-то вдалеке блестела река, и по ней не спеша плыли катера.

— Мы все изменились, — сказал Лев.

— Да, — сказал Алекс. — Мы стали старше.

— Мы стали мудрее, — сказала Юкио.

— Мы стали счастливее, — сказала Маруся.

— Мы стали сложнее, — сказала Николь.

— Мы стали собой, — сказал Михаил.

Они замолчали.

Николь прислонилась к Михаилу, положила голову ему на плечо.

— Знаешь, — сказала она, глядя в окно на уходящий вниз город, — если бы год назад мне сказали, что я буду сидеть здесь, с тобой и с ними, я бы не поверила.

— А сейчас?

— Сейчас я знаю, что это реальность.

— И какая она?

— Она лучше, чем я думала.

За окном — июнь. Тёплый, почти зрелый, уже настоящий. Лето, которое обещало новые съёмки, новые проекты, новые встречи в этом же кафе, на этой же набережной.

Кабинка пошла вниз.

За окном — ночной город.

В кабинке — тишина.

И они знали — это не конец.

Это начало.