Фокстрот. Том первый из книги 1 "Крымская станица". Серия de la Фентезятина.

de la Фентезятина. (роман-пародия)

de la Фентезятина.

(роман-пародия)

Обращение к читателю

Уважаемый читатель! Перед тобой роман-пародия. Прежде всего, на всё то, что сейчас пишется про Донбасс в «серьёзной литературе» (ох, терзают меня смутные сомнения, что выдумки и фэнтезятины в этих «серьёзных» текстах много поболее, чем в добротной, кондовой фэнтези с фантастикой). Ну а дальше уже по нарастающей: и роман-приключение, и роман-путешествие, и роман-мистика, и роман-поучение, и вообще на всё то, что читается и пишется, как «с экрана», так и «в бумаге». И сейчас, и впредь писалось.

Очевидно, изменились мы сами, не представляя сейчас ничего «серьёзного» без огромной доли «развлекалочки», и наоборот, даже в нехудожественных вещах типа поварённой книги стремимся найти не только полезное, но интересное, увлекательное, развлекательное. А раз так, то спрогнозировать, как читатель поймёт и оценит тот или иной текст, пассаж, абзац, фразу, высмеет или расплачется, будет восторгаться или отбросит в раздражении, не сможет уже никто. И чем дальше, тем больше литература становится миром аллюзий и ассоциаций, узнавания цитат и перемешничанья образов.

Этот текст написан именно так. Он предназначен, чтобы в нём искали и находили, узнавали и «пересмешничали» тексты от середины века девятнадцатого до наших дней. Потому читайте, узнавайте, вспоминайте, оценивайте — «Вы здесь главный».

Только — уговор!

Если Вам что-то нравится, то «это автор так написал», а если что-то не нравится, то «а кто, кроме Вас, хозяин Вашим личным аллюзиям и ассоциациям?»…

С уважением, автор.

Книга 1. Горная станица. Предисловие

Писать серьёзную правдивую прозу о нашей нынешней войне лично мне физически очень трудно. Усиливается сердцебиение, прыгает давление, начинают дрожать руки, эмоции просто запирают сознание, мешают выстраивать текст. В результате получаются очень небольшие и очень эмоциональные кусочки, нечто среднее между последовательностью эмоциональных картинок и стихотворениями в прозе, и в любом случае большую прозаическую форму, классическую long story так не напишешь: нужно ждать.

Ждать, пока перестанут рваться болью эмоции от воспоминаний и повторяющихся обстрелов, от ежедневных ранений и смерти мирных людей: детей, стариков, женщин… Пока война не будет прекращена. Лучше, для всех лучше — нашей Победой.

Осознавая эту свою ущербность, оскольчатость письма, я собирался с семьёй в отпуск, в Крым. Дело было в августе, на фронте шло очередное обострение, в результате гражданский сектор экономики, как обычно, лихорадило: зарплаты задерживались и выплачивались «мелкой нарезкой», sms-извещения о начислениях запаздывали на часы, если не на дни. Уже перед выездом, загрузив в кургузый седанчик четверых пассажиров, остановился возле банкомата — а вдруг деньги всё-таки есть?

Очередь изгибалась длинной дугой против часовой стрелки. Человек за пять передо мной — в джинсах и пиксельной рубахе без знаков различия, в сандалетах и бейсболке, — человек с кошачье-внимательными светлыми глазами и очень знакомым лицом, я его когда-то видел… Точно, он был или капитаном, или майором, откуда-то с границы с Луганском родом, у него ещё позывной был какой-то северный, то ли Диксон, то ли Магадан, а то и вообще Норильск…

Ополченец был с товарищем и чуть-чуть навеселе, как любые выпившие дончане, разговаривали они, громко смеясь, о чисто-технических проблемах, кто-то когда-то какую-то технику как-то неожиданно починил и усовершенствовал. При этом мой давний знакомец как-то очень ловко действовал одной левой: в кармане пачка сигарет, стянутая с зажигалкой резинкой, как магазины калаша, щелчком пальцев выбил сигарету, перевернул связку — прикурил; выронил пачку — и тут же поймал, даже не наклоняясь; стряхнул пепел и сдвинул козырьком бейсболку на затылок; придержал оступившуюся бабушку и тут же, коленом, подхватил выпавшую у бабушки клюку, направил в свою ладонь и вложил бабушке в руку…

И захотелось мне написать о нём что-то лёгкое, смешное, пусть даже и пародийное, пусть не слишком умное, но уж очень образ был зримым, нашим, родным, каким-то наощупь выпуклым. Пусть будет много приключений и мало боли, пусть будет много смеха и мало глубины, пусть сам герой станет смешным и чуточку простоватым, легко попадающим в переплёты, но так же легко из них и выпутывающимся, как известный сказочный герой. И пусть ему в жизни сказочно повезёт, пусть у него будет всё хорошо, настолько хорошо, что он сам не будет понимать, насколько ему везёт и насколько он счастлив!

И только уже у банкомата я увидел, что у ополченца просто нету правой руки…

И мысли сами завернули в сторону героико-приключенческой фэнтези: что, наш донецкий ополченец меньше достоин длиннотекстового забойного литературного геройства, чем Язоны дин-Альты и Крысы из Нержавеющей Стали? Пусть даже не будет ни слова правды, пусть даже комедия дель-арте и буффонада будут торчать из каждого просвета между строчек — всё равно такое чтиво, рядясь под кич, может стать предтечей серьёзной военной прозы о наших днях.

И уже приехав в Крым, поселив взрослых детей отдельно, устроившись с родителями отдыхать отдельно, я понял, что сюжет получается бомбезный: сюда хорошо ляжет и пародия на мироустрояющую-философствующую литературу, здесь вполне к месту будет пересмешничающий диалог хоть с технотриллером (а каково, ежели не техно, а маго?), и с магическими фэнтези, и с оборотнями и вампирами, и даже национально-почвеннический колорит, хоть Гоголя, хоть Шолохова: это оказывается так удобно хоть чуть-чуть, но потроллить…

Я понял, что этот текст готов строить, слагать, выстраивать долго. Я понял, что смогу этот роман написать. Я опять смог работать над большой формой…

Да, дискляймер! Все персонажи, все события, все названия и артефакты абсолютно вымышленные, даже если они называются привычными всем именами: Крым, Донбасс, Козицын, Макеевка, Балаклава или вдруг как-то ещё! Все совпадения абсолютно случайны, а если у кого-то возникнут любые аллюзии и претензии — милости прошу к Господу Богу в Небесную Канцелярию!

Крым — Донецк —

Москва — Донецк.

Август, 2019 — Июнь, 2020

Том 1. Фокстрот. Часть 1. Стоял тот дом...

Глава 1. Горы и горцы.

-- Есть каза́ки, и есть казаки́. Казаки́ — это, как правило, особое сословие, служивый люд, осознанно или случайно выбравший себе такую планиду — жить на краю, помогать униженным и оскорблённым так же легко и свободно, как дышать; казаки́ — люди границы, порубежья, грани, той грани, за которой враждебная пустота, на которой, собственно, и проверяется каждый, что в тебе есть настоящего, человеческого, а что — тлен, понты и суета несусветная.-- И есть каза́ки, то есть мы, те, которые уже не могут, не смогут жить нигде, кроме как на этой грани добра и зла, человечности и зверства, утверждая человеческое и истребляя зверство — как в себе, так и вокруг себя. Это наше дело, это наш долг, но это и наш крест: если мы не сможем этого делать, если мы не будем так жить, то путь нам один — в вурдалаки. -- Как казаки́ живут рядом с обычными людьми, как их иногда называют, мужиками, но не смешиваются, не пересекаются, так и каза́ки живут и рядом, и вместе с казака́́ми, но, будучи даже внешне неотличимы друг от друга, всё равно всегда будут различны, никогда не смешаются. Это всё равно как из мужика делать казака́ — очень долго, трудно и муторно, и проще плюнуть, так и из казака́ делать каза́ка — слишком много чего отличает казака́ от мужика, слишком много чего отличает каза́ка от казака́.-- В казаки́ можно самому и добровольно вступить, призваться, приписаться к войску, то есть сознательно и самому сделать из себя казака́, каза́ком только рождаются. Говорят, правда, что каза́ком может стать покусанный, как вурдалаком от вурдалака… Сие есть бред, ибо никто никогда так каза́ков не делал — только другим, естественным, семейным, приятственным способом. Наши легенды рассказывают, что некогда, очень давно, лучшие, продвинутые из казако́в — характе́рники — умели преодолевать силой духа и веры своей в Бога укус вурдалака, обретая способности Силы, но не теряя в себе человечности, дыхания, теплоты, радости жизни и продолжения рода. И передавали и способности свои, и крест своего проклятия по наследству. Так и появились первые каза́ки…

Ещё четыре года назад, когда всё только начиналось, я вдруг понял, что всё неспроста. Тогда у нас в Донбассе только-только яростные боевые начинало затягивать ряской и болотной гнильцой подлого перемирия, только-только заработали суды и прокатились чистки за весь военный беспредел — и больше всего, естественно, досталось самым лихим, самым своенравным, самым слабо управляемым ополченческим частям, в основе своей казачьим. Кого-то стали увольнять, кого-то закрывать, кого-то — сажать, а особо зарвавшихся и к стенке, если было за что…

Вот в это смутное время я вдруг почувствовал призыв, Зов. Такое было со мной до этого, один раз в юности, незадолго до Германской — но ведь лет-то и лет прошло, всё успело забыться.

Тогда меня позвала бесхозная Сила, Место Силы. Сейчас — место гораздо бо́льшей Силы, которое или оставили хозяева, или в котором живут достойные, но или не осознающие Силы Места, где они живут, или своих функций и роли в этом Месте, или — чаще — своих возможностей.

И — загадка, что же было в прошлый раз? Почему, пока я слышал Зов, была и Сила, а как только я захотел улучшить, помочь — сначала пропал Зов, а потом исчезла и Сила? Ох уж эти проклятые вопросы, что же случилось: я сам всё испортил или всё так и должно было быть? Я мог стараться остаться в войсках или попытаться найти себя на гражданке, но не смог. И, если бы не погнался в этот раз за ответом на столетний вопрос, и не потерял бы столько, и сколько бы не нашёл себе на пятую точку…

Зов шёл издалека, очень издалека, много дальше, чем уже сотню с гаком лет назад, почти что в детстве, но он был настолько силён, что спать я не мог не только в полнолуние. Потому, измучившись бессонницей в первую "перемирную" зиму, по дружной весне завели мы с женой её старенький логашик со слабеньким двигателем, и двинулись в объезд туда, куда меня Зов звал; по первым прикидкам, куда-то в Крым, ещё через паром.

Дорога дальняя, водители ПДД соблюдают непривычно, цены заоблачные, направление смутное, цели непонятные — моя Птичка мозг мне клевала регулярно и круглосуточно, я в долгу не оставался, и потому езда была скорее му́кой. Но каждый раз, когда я уставал за рулём, когда я уступал ей водительское место, чтобы прикорнуть на пассажирском минут на пятнадцать-двадцать, я всё точнее и сильнее слышал Зов, и всё больше и больше высыпался, просыпался бодрым и полным энергии, хотя бы на следующие час-два.

Мы двигались по старой крымской дороге, по горным серпантинам вдоль всего ЮБК, и Зов становился громче и чётче.

А потом, уже после бухты Ласпи — да-да, справа над трассой нависала лесная громада Куш-Кая, в зеркале заднего вида яростно белела сахарной головой Илияс-Кая — вдруг притяжение Зова начало меняться, то ослабевать, то усиливаться, дробиться, менять направление. Вконец измучившись, я пустил жену за руль и прикорнул на пассажирском сиденье, чтобы понять, что прямо — хватит, что пора в горы, но почему-то в сторону моря, налево. И проснулся от того, что машина останавливалась.

Мы только проехали поворот на Орлиное. Над пустой, умытой, сверкающей после ночного дождя трассой где-то с полчаса как взошло солнце — а вокруг никого. И слева, со стороны горы над морем, к нам неслось нечто маленькое, радостное, яично-жёлтое, пушистое, оно так комично выпрыгивало из изумрудного моря травы и проваливалось в него. И оно смотрело: смотрело прямо на нас, на нашу машину, мы чувствовали его взгляд! Я бы тоже притормозил, не только потому, что в такую рань почувствовать эдакий восторженно-радостный взгляд — почти чудо, но ещё и потому, что каза́ки в боевой трансформации всегда отличаются необычностью расцветки: а вдруг это наш брат, а вдруг он не успел вовремя сменить облик, вдруг ему нужна помощь?

Наш кургузый седанчик совсем остановился, прямо посреди трассы, и в этот момент на асфальт выскочило это солнечное чудо, я успел хорошо его рассмотреть: акварельно-салатные глаза с вертикальной прорезью, прижатые к шее лохматые ушки того же яично-жёлтого цвета, что и всё тело, только намечающаяся бородка под желтоватыми, цвета слоновой кости зубами, зажимавшими таки немаленький стальной колышек и несколько лопарей прочной металлической цепи, маленькие копытца серо-шоколадного цвета…

Оно выскочило и с разбегу, в прыжке боднуло водительскую дверь в районе ручки — несчастный логан зазвенел, как колокол! Жена взвизгнула, от испуга подпрыгнула и ударилась головой о потолок машины, звон повторился, а козлёнок — да это был именно что козлёнок, может, годовалый максимум, — от удара откинулся назад, уселся на задницу, выронил свой колышек и оглушённо-восхищённо затряс головой из стороны в сторону, мекая неожиданным басом и разбрызгивая слюну!

Ничего каза́чьего в нём не было, хоть обычным взглядом смотри, хоть внутренним, ведающим; обычный молодой, любопытный, настырный, глупый и упрямый козёл, ну, может, козочка не совсем обычной расцветки: в ауре не было вообще белого, никакого, ни голубоватого, ни зеленоватого, ни снежно-серебряного.

-- Рыжий, ты только посмотри, до чего нас твоя дурь ехать Бог знает куда довела! Где деньги на ремонт? — жена чуть не плакала, на двери осталась вмятина. Но я-то сморгнул Силу — да, смотреть внутренним взором, Силой, учат, и меня тоже потом научили, но я же самоучка, а потому многократно моргнуть, зажмуриться и рассмотреть в отражении на веках закрытых глаз ауру мне всяко привычнее, тем паче, что Силу видишь, но не тратишь, — сморгнул и рассмотрел то, что снаружи было не видно: и сама козочка, и этот колышек-штырь явно имели отношение к искомому Месту Силы, к источнику Зова: всполохи золотого своим рисунком повторяли рисунок всплесков голубовато-белой ауры Зова! И потому, не сходя с пассажирского места, чуть-чуть подтолкнул обеих — и жену, чтоб на козлёнка с её хозяевами разозлилась, и козочку, чтоб испугалась и домой бежала! Подтолкнул — и действительно уснул, потому что устал, потому что и Силы оно требует, и сил…

Следующий раз я проснулся, когда машина съехала с того, что можно было бы назвать дорогой, на то, что дорогой назвать в принципе нельзя. Глядь — слева далеко, где-то не меньше, чем в километре шумит первыми ранними машинами трасса Севастополь-Ялта; слева впереди — вросший в землю типичный барак; справа вблизи — обычный для этих мест горный посёлок, слегка разбавленный изредка разбросанными явными дачами городских толстосумов; спереди — целая толпа разнообразных домашних животных, а за их спинами ухоженный постамент, памятник погибшим в Великой Отечественной…

Во-первых, основной признак того, что тут живут каза́ки, это всегда в большом количестве домашние животные — у нас у самих дома бассет, кошка, хомяки, какаду и черепаха, были ещё кролики, самцы, но они так каждый брачный сезон терроризировали кошку, что пришлось от них отказаться. Звери сами почему-то к каза́кам тянутся, и больные-убогие, и отборные, породистые, лучшие, да и заводят каза́ки всякую домашнюю живность с радостью и удовольствием.

А тут козочка спряталась за спины сразу семерых псов разных размеров, настороженно скалящих зубы в сторону нашей машины, а сзади ещё стояли три коровы, штук пять коз, с десяток овец и громадный белый конь. Все они перегораживали идущую вдоль барака дорогу — и ни одного человека, только разнообразная птичья живность под ногами у четвероногих путается, от кур, уток и гусей до индюков и двух павлинов.

Во-вторых, при общей запущенности пейзажа и строений ухоженность памятника вызывала если не восхищение, то уважение: это и раньше не было всеобщей человеческой чертой, так чтить память подвига предков, больше, чем собственное благосостояние, а нынче… Это явно осмысленный, осознанный поступок, признак боевого духа, воинской позиции, свойственной прежде всего служивому офицерству, а потом казачеству, без различения на казако́в и каза́ков.

А в-третьих, я почувствовал Место Силы — вот оно, здесь, рядом, оно в бараке, оно и есть этот барак! Но в нём есть прореха, в нём есть больная язва: одна из секций-квартир внутренним взором виделась воспалённой, больной, почти что гнилой. В открытой язве бился Пульс Раны — "тук-тук", — и раз в несколько десятков ударов винтом закручивалась, дёргала выматывающая боль воспаления — "вжууух". И тут я понял, что я таки добрался до цели своего путешествия.

Жена сидела в машине на грани паники, таким жутким казалось вот это собрание зверей напротив машины, так угрожающе-мощно выглядели все эти зубы, рога, клювы, лапы, копыта, взгляды, направленные в нашу сторону. И тогда я вышел — пульс в ране "тук-тук", — хлопнул дверью, уставил взгляд на стеллу памятника — "тук-тук", — и пошёл прямо на зверей, думая только о памятнике, о долге, о чести, о верности, о необходимости прямо здесь и сейчас почтить память, поклониться павшим — "вжууух", — звери расступились. Показав, тем самым, что я прав, что такой образ мыслей им знаком и привычен, и не вызывает никаких других чувств, кроме своего, родного, тепла и уюта. Показав, что так думающий, им не враг, а друг, их заботливый хозяин.

Подошёл к стелле — "тук-тук", — увидел мраморные плиты с фамилиями — сотни фамилий — "тук-тук", — наклонился, прикоснулся рукой к бетону основания памятника — "вжууух", — и меня пронзило таким потоком, что не устоял, что буквально рухнул на колени, схватившись двумя руками за низ стеллы, пустив всю эту Силу через себя…

Это Сила, это грозная, это чёрная Сила, это Сила смертей, сотен тысяч смертей, это громадное кладбище убиенных… Всё начиналось ещё задолго до исторических времён. В нынешней балаклавской бухте город и порт были всегда, и всегда была эта дорога, которая сейчас трасса, и всегда на окрестных горах было пограничье, стража, защищавшая то продвинутый город от тупых и злых варваров, то культурных и просветлённых аборигенов от наглых и жадных захватчиков-оккупантов, и постоянно по дороге то с востока на запад, то с запада на восток двигались потоки людей, иногда торговых караванов в сопровождении всегда готовых пограбить охранников, но чаще отряды воинов, восстанавливавших справедливость в своём понимании — "тук-тук"…

И всегда дорога то пролегала между этих двух гор, то вилась по склону южной, но и горы были раньше выше, и склоны их очень долго не были такими пологими, такими ровными, такими удобными для земледелия. Гораздо чаще, гораздо дольше — уступчиво-обрывистыми, перерезанными оврагами, по которым с гор стекала вода, делая дорогу здесь просто болотисто-глинистым месивом. Тем месивом, в котором наступающие всегда волей-неволей тормозились, останавливались, сбивались в кучу, такую кучу, по которой так удобно метать с гор камни, метать с обрывов стрелы, метать из оврагов копья и дротики. А потом выскочить с диким криком, размахивая топорами, ножами, мечами, палицами; выскочить, выдохнуть и в несколько прыжков добежать, допрыгнуть, добраться, не дыша, до выживших под обстрелом, чтобы ударить, воткнуть, провернуть, разрезать — ну или наткнуться, напороться, разрезаться — "тук-тук"…

Они гибли здесь не веками — тысячелетиями. И тысячелетиями же тела их — их спрессованные в глыбы известняка кости — оставляли здесь же, в лучшем случае, заполняя очередной овраг и подрывая склоны, чтобы присыпать жёлто-красной глинистой землёй. В худшем случае — просто топили в придорожной болотистой грязи — "вжууух".

Так было и при очень древних греках — ахейцах и дорийцах, так было и до них, так же было и после, и при византийцах с генуэзцами, и при турках с татарами, и при Екатерине, и при Николае, и в Великую Войну… Каждый раз проливалась кровь, свежая кровь на старые кости, каждый раз в этой крови были бури эмоций и страстей, и каждый из погибших был готов убивать, но не хотел умирать.

И каждый раз эта свежая кровь оживляла, поднимала боли и страсти, застрявшие в старых костях, каждый раз готовился новый сплав, новый заряд всесокрушающей гибельной Силы, пока не пришла Великая Война.

Здесь — именно здесь — расстреливали самолётами колонны беженцев.

Здесь — именно здесь — тысячами гибли защитники Балаклавы.

Здесь — именно здесь — партизаны казнили предателей, а потом фашисты казнили партизан.

И здесь — именно здесь — пали освободители, взламывавшие глубоко эшелонированную оборону фашистов "прямо в лоб", те приморцы, которых не тронули в начале Великой Войны, те приморцы, среди которых было много больше настоящих каза́ков, чем среди павших здесь доныне во все времена — по происхождению и по воспитанию, но которые из своего очень далёкого восточного края прибыли к другому морю, очищать, освобождать, заново завоёвывать то, что завоевали их ещё пра-пра-пра-прадеды.

И было их очень много — многажды больше, чем всех, павших до этого. Даже в Гражданскую погибших и расстрелянных было много меньше, чем этих беженцев. И эта кровь пересилила всю остальную, сплавила всю злую Силу в такой сплав ненависти, нет, не только к захватчикам, — ко всем, кто мнит себя вправе насаждать свою волю и свою правду насильно, кто считает себя лучше других людей рядом с собой, к тому исчадию зла, в которое и вырождаются в конце концов упыри и вурдалаки.

И ударила эта многовековая ненависть фашистам в поддых, изнутри в темечко, лишило разума, заменила смелость на страх, подавила волю и вселила панику — и началась Битва за Севастополь. А новое тогда Место Силы — Место Воинской Силы — потянулось, протянулось, встретилось ещё с двумя Местами, одним — старым и почти забытым, намоленным древним, ещё позднеантичным местом, первого каменного храма на этих землях, первой каморы — и из полузасыпанного подвала храма, из остатков фундамента забила вода. Вторым оказалось тоже Место Веры и Подвига — старый, византийский ещё скит схимника, жившего святой жизнью как раз во времена падения царства Феодоритов, крестившего в Веру Святую всех захватчиков, проходивших мимо, от татар с генуэзцами до турок и караимов, прожившего без малого триста лет и заслужившего у мусульманских захватчиков прозвище "святой безумный дервиш" — там теперь Источник и Церковь Иоанна Предтечи.

Две воды — один кроваво-костный белый известняк. Старейший — посреди горы и самый многоводный, горний — самый высокий и самый славный, и нижний — не более километра от дороги, в засыпанных боевыми костями оврагах. Слава Верхней Воды растворялась Благостью Средней Воды, стекала подземными тропами к пористым известнякам Нижней Воинской Доблести, растворяла Боль и Кровь, чтобы капельным обменом, ионами в тех же подпочвенных известняках Боль и Кровь поднялись к Верхней Воде, настоянные на Славе и Благости, стали Честью и Долгом, впитавшись вновь в Славу.

Такой Треугольник Силы мог бы быть вечно; но построили на кровавых известняках, в чём-то прямо из этих известняков, белый барак. И кто-то очень современный, очень на-себя-замкнутый, ещё не вурдалак, но уже никого и ничего, кроме себя, и в грош не ставящий, купил в этом бараке себе секцию, квартиру. А потом бросил её, бросил недоделанной, без целой крыши — и через отсутствующую крышу в этот замкнутый цикл хлынула осенью-зимой-весной вода внешняя, вода дождевая и снеговая, разрушая, разваливая, уничтожая Силу в самой яростной, но и самой уязвимой её точке, там, где Сила и Благость становились Доблестью, Честью и Долгом.

Глава 2. Барак и его обитатели.

Я очнулся от прикосновения к плечу — Птичка моя, вся бледная от испуга, с закушенной губой и вытаращенными глазами, трясла меня:

-- Рыжий, Рыжий, очнись! Очнись, слышишь?

-- Слышу, родная. Что-то случилось?

-- Ты, Соня, замерцал. Задвоился. Я испугалась.

Да, есть за мной такой грех… По ходу своей некороткой жизни все каза́ки обучаются — иногда сами, иногда с помощью учителя — тайным умениям, Кону, Спасу и Закону. И я, и жена моя уже в середине этого пути. И если её, с моей подачи, учили учителя, хоть и живём мы вместе недолго, всего двадцать пять лет, то я самоучка. И мне Скрытые Силы чаще всего открываются во сне. Ну или не во сне, а в трансе, внешне похожем на сон, как у сибирских заполярных шаманов, только без всяких грибов или ядов-наркотиков. Поэтому-то она и зовёт меня Соня. Ну и, если Сон очень глубокий, или, как сейчас, Силы очень много, я начинаю невольно трансформировать, Обращаться.

Это и посейчас мне довольно странно, ведь и у меня был период, когда максимум, на что Сил хватало, Обратиться в одну сторону, а вот обратиться обратно не всегда сам и справишься, обязательно Луна, а лучше Луна и Железо Смертное, а сейчас… туда и обратно, а потом снова туда и обратно, и так много раз, или я так Силён стал, или с опытом на это Сил расходуешь меньше, многажды меньше, на порядки… Но без осознанного выбора Образ, Облик Тела не сменишь, не Обратишься.

Оглянулся — да, прямо за спиной, позади следов от длинного моего дорожного плаща всё выметено метра на два; обращаясь, нервно бил хвостом. Хорошо, что ещё слишком рано, хорошо, что никто меня не видел.

Или увидел?

Я посмотрел ещё не прояснившимся от Сна Силы взглядом на животных — и все, каждый зверь и птица отводили от меня свой испуганный взгляд. Да, эти — видели.

Поднялся, пошатываясь — "тук-тук", — жена подставила плечо с одной стороны, неожиданно с другой оказался большой белый конь, буквально подлез своей шеей, своей гривой мне подмышку — "тук-тук". И мы медленно пошли к машине. Раздвигая собравшуюся стаю животных. В сопровождении её — то ли конвоя, то ли почётного караула — "вжууух".

-- Есть каза́ки, и есть казаки́, но один всегда казак или казачка, как и кровь всегда казачья. Единая. В прежние, древние времена при посвящении в казаки́ кровь смешивали и пили, да и вообще любой, вступающий в казаки́, живя рядом, не мог не смешать свою кровь, своё племя с казачьим племенем. Так что казаки́ и каза́ки — кровные родственники. Совсем другое дело, сколько в этих казака́х крови каза́ков — кровь она ведь жидкость, то есть как раствор. Смешай да раздели надвое два раствора даже половинных — в лучшем случае, на выходе будет только напополам. Так что все казаки́ способны стать каза́ками, если будут искать в себе, использовать и развивать Силу, а вот наоборот — нет. Только те дети каза́ков, в которых кровь смешалась и разбавилась, смогут, не обращаясь к Силе, не творя глупостей против Веры, Чести и Долга, забыть о своём родовом проклятии — о Силе, о том, что они каза́ки, прожить жизнь простого человека, стать как казаки́. Но если вдруг они потянутся к Силе, если начнут использовать Силу, да не для себя, а ради пользы товарищества, блюдя заветы Веры и Чести — они быстро станут каза́ками. И чем больше зачерпнут Силы, тем больше в них станет нашей, святой и про́клятой крови, крови каза́ков. И наоборот: если начнут Силу тратить на себя, если забудут про Веру и Честь — очень быстро станут упырями, вурдалаками, неживой нелюдью…-- Сейчас средь казако́в модно говорить, мол, казаки́ — отдельная нация. Мысль, конечно, здравая, но потом начинают делить, мол, родовой казак — всего половинка, так как только от одного родителя-казака́; потомственный казак — от двоих казако́в, а вот природный казак — то уже несколько поколений каза́чат. Невдомёк им, что кровь-то у казакОв и каза́ков — общая, но у казако́в семьи многодетные, а значит, кровь больше делится, дробится, а у каза́ков семьи малые, детей немного, и чаще девочки, чем сыновья; потому каза́ки чаще внуков воспитывают, внуку своё умение передают. Вот и вопрос: у кого больше казачьей крови, у кого в крови больше древней Силы и Проклятия: у уже ведающего, тянущего Древнюю Силу разбуженным Нашим Проклятием родового, умение получившего от деда, или у много-много поколений казачившего рода казако́в без единого учителя-деда из каза́ков, не ведающих ни где та Сила, ни как её потянуть-взять, ни как толком потратить?-- Так что не от тех отделяться решает эта отдельная нация, не тем, не от тех и не так — это прямой путь к вурдалакам…Я качнулся к жене, нагнулся, почему-то шепнул ей на ухо, кивнув на барак, "посмотри изнутри!" — она поняла. Поняла, глянула — и я по её увеличившимся глазам и сползшим на кончик носа очкам понял, что увидела. Она попыталась что-то сказать, но тут мы дошли до машины.

А возле машины… А возле машины вдруг звери разошлись метров на пять-семь, повернулись мордами наружу, к нам хвостами, как будто защищая нас от всего окружающего мира. И только тот самый яично-жёлтый козлёнок остался возле искорёженной им двери, испуганно мекая.

Меня ещё потряхивало, когда открылась калитка участка квартиры, соседней с поражённым влагой, из неё вышел позёвывающий мужичок лет пятидесяти; как раз подходящий возраст для инициации. Короткая, короче уставной, стрижка, чтоб скрыть намечающуюся лысину, неновые офицерские яловые сапоги, синие треники с лампасами-адидасами, милицейская зимняя куртка со споротыми погонами-шевронами; сонный взгляд как-то очень быстро прояснился, а потом нахмурился: вышедший увидел козлёнка, увидел вмятину на двери, увидел видеорегистратор с радар-детектором на лобовом стекле, и, видно, быстро просчитал-оценил всё произошедшее. Такая скорость перехода из полусонного в сознательное состояние в комплекте с курткой и сапогами торжественно трубили "Опер! Не ППС-ник — пэпс, не омоновец, не СОБР-Беркут, не гай-дпсник и даже не участковый — опер или следак!".

Полез в карман плаща — у меня там всегда на всякий случай вязаная шапка-гребешок, обычно я в шляпе или в меховой шапке, но вдруг забуду. Достал и протянул Оперу:

-- На, служивый, надень, не по погоде, лысину простудишь!

-- Благодарствую — первая победа, он принял дар и благодарит в ответ, значит, уже не будет конфронтации, уже будем договариваться. — Ты, конечно, можешь и по суду, с шумом, но я бы тебя попросил, давай мирно-тихо, давай сами, да? Я, конечно, за дверь тебе возмещу…

-- Ну конечно возместишь, только не мне, а ей — и кивок в сторону жены, всё так же ошарашенно рассматривающей поражённый участок. — Ты мне скажи, вот то, что у соседа крыша течёт, тебя сильно достаёт?

-- И не спрашивай! Сырость по стене — сырость по всему дому. Второй год топлю и зимой, и летом, ничего с сыростью поделать не могу, весь год болею.

-- И сколько лет уже?

-- Да вот как в 14-м в Киеве началось, так этот отсюда и смылся. Ещё до Крымской Весны, ещё до России…

-- А ты про этого беглеца от дела брошенного написать мне сможешь? Ну, что знаешь: фамилия-имя, возраст, происхождение, прописка, где как искать его, хотя бы старые завязки?…

-- А что, а зачем тебе?

-- А может и пригодится, может, и соседями станем…

-- Ага. Ну, я, тогда, пошёл?

-- Иди, пиши, только шапку не мни в руках, надень, лысину простудишь!

Странная вещь Сила, мало того, что она дана неравномерно, она ещё и по половому признаку разнится. Я не знаю ни одного каза́ка, чья Сила распространялась бы не на животное. Только через сознание, только через желания и эмоции; говорят, раньше умели и мысли читать — а где читать, там и внушать… Но не встречал. И все — все виденные мной каза́чки — специалисты по растениям, по флоре. Даже у казако́в.

Моя жена, врач, — она по фамилии Босьян. Когда услышал "врач первой категории Босьян", сразу почему-то вспомнил тамплиеров с их боевым чёрно-белым флагом и кличем "босеан", заинтересовался. И только потом, встретив лично, увидев, что в ней уже почти проснулся Древний Дар, Наше Проклятие, вспомнил польское "боцьян", аистов, которые, если издревле, и есть настоящий символ древней Польши, а не орёл. Только у поляков боцьян почти всегда белый, а моя Птичка скорее разно-чубарая, сверху и спереди, от головы и груди аиста чёрная с многочисленными белыми пятнами, а вот от крыльев ниже и назад — белая, с мелкими чёрными вкраплениями, — правда, тамплиерский флаг "Босеан" напоминает?

Толчком к её Обращению послужило сильное горе… И не замкнулась она в себе, обратившись, ещё неосознанно, интуитивно, к Силе, употребила её не столько на себя, сколько на других, на ближних своих, на больных в больнице. До полноценной инициации оставалось совсем чуть-чуть — и я постарался, чтобы ей в этом помогли настоящие учителя, ведь так не только быстрее и качественнее, но и много безопаснее, если Причащение проходить вместе, не нужно будет, как я, долго брести наощупь. И не удивился, когда узнал, что её боевой, трансформационный Образ, как и предчувствовал заранее, — аист. И, увидев, влюбился с её окрас, масть, стать…

Правда, теперь, когда сама себя ругает, всегда "глупой ощипаной цаплей". Но не дай Бог, услышать про себя "цапля" от других, даже от меня: ярость будет нешуточной! Потому, пока Опер убегал в дом, подойдя к жене и услышав её бормотание про "глупая слабая цапля", просто обнял её.

-- Скажи, ты тоже видишь, что это от воды, от влаги?

-- Да, и могу объяснить и показать Контур Силы.

-- Ты тоже хочешь помочь, защитить?

-- А зачем иначе тебе показывать?

-- Ты понимаешь, что совсем защитить, это сделать своим, это Чёрный Путь, это Силу — на себя?

-- Стремясь к большему, жертвуй меньшим, мы всегда меньшее среди наших целей. Да и отмолим-отработаем, и до, и после.

-- Я могу забрать лишнее, но ненадолго.

-- На год — сможешь? За год попробуем эту задачу решить.

-- Тут два сорта винограда, молдова и изабелла. Один переродится. Какой? Выбирай!

-- Какой слабее? Лучше один здоровый, один больной, чем два больных.

-- Значит, изабелла.

Вернулся Опер, уже в шапке. В моей шапке — это хорошо. Но улыбка такая торжествующая и хитрая, наверняка какую-то каверзу придумал в ментовском стиле — это плохо. Тащит с собой ручку, несколько листов писчей бумаги, силиконовые стержни от клеевого термопистолета, газовую горелку и несколько пустых ПЭТ-бутылок из-под газировки — ага, я понял, сейчас наезды по поводу "защиты персональных данных" будут!

Ладно, сработаем на опережение! Сразу достаю из кармана паспорт — наш, новый, ДНР-овский паспорт, не привычный ему украинский и не новый для Крыма российский. Как ты себя с таким вот документом поведёшь, душа уставная?

-- Глянь, служивый, сразу, кто я, почему и зачем. Чтоб сразу знать, с кем дело имеешь, что говорить можешь, что нет! — и сую ему свой с двуглавым орлом.

Ага, опять шокировал: сползла улыбка, глаза сразу как оловянной плёнкой подёрнулись, крутит в руках, делает вид, что тщательно изучает, но я же вижу, нихрена не понимает!

-- Так значит, Лисичкин?

-- Так точно, Лисичкин Анатолий Иванович! Знаете, грибы есть такие, лисички?

-- Грибы, значит. Забористые?

-- Это смотря кому с чем смешивать! — что-то ты осмелел слишком, пять минут назад был готов сам-первый мириться, а уже шутки шутишь, значит, что-то другое, что-то хитрое…

-- Ладно, Анатолий Иванович, по паспорту вижу, что ты из непростых грибников, потому сделаем так: вот тебе ручка, вот тебе бумага — пиши. А я диктовать буду… и по ходу делом займусь, за Трампой дверь рихтовать буду.

-- За Трампой? — удивился я и по реакции Опера понял, что попал, что угодил в подготовленную заранее ловушку: сейчас мне сгрузят "ахренительную историю", за которой я что-то важное пропущу.

-- Это козочка, Трампа, я думал, козлёнок будет, в честь этого американского, назвал1, а она оказалась козой дурноватой: и агрессивной, и туповатой, ну прямо как тот Трамп… — и начал газовой горелкой плавить силикон на пробку ПЭТ-бутылки.

Делал он это старательно и с явным артистизмом: сначала очень аккуратно разогревает большую такую каплю жидкого силикона на конце стержня, потом, точно прицелившись, аккуратно капает эту большую каплю ровно на пробку — и тут же пробкой к двери, к вмятине, в заранее и очень точно выбранном месте, и всё это только глазами, без разметки, основываясь только на глазомере, точности движения рук! Зрелище завораживало!

И одновременно — неспешно, очень внятно, с выражением, — заговорил-задиктовал "про соседа". Причём все данные — и фамилия — имя — отчество, место и год рождения, кто родители, семья, учёба, — как будто вспоминая, из головы. Так что я, записывая, лихорадочно искал подвох, в чём же меня подловили, на чём же подставить хотят.

Нет, то, что он, ушлый и осторожный мент, образцов своего почерка оставлять не хочет, ведь речь идёт именно о нарушении закона о защите персональных данных, просто не было сомнения. Но как — как можно помнить такую громаду информации наизусть, если речь идёт о соседе? Ну, например, Вы — Вы, конечно, папу с мамой, равно как и первую учительницу никогда не забудете, но свой личный ИНН наизусть — вспомните? А он не свой, чужой, и вроде как по памяти диктует!

Вот потому-то, записывая, я всё время поглядывал на него. И поймал! Всё дело было в бутылках — нет, он правильно нагревал, приклеивал, резко дёргал за бутылку, так, что пробка срывалась с горлышка, и дверь при этом понемножку, по-чуть-чуть выравнивалась, принимала прежнюю форму! Но ни разу он не ставил на дверь больше трёх-четырёх бутылок, и, поставив даже четыре, не дёргал больше, чем за две, у него бы просто рук не хватило!

Так зачем же ему целый десяток бутылок?

И тут я увидел!

Я, наверное, готов был увидеть, ведь ещё в те самые, смутные годы Гражданской, когда ушёл и от красных, и от белых, когда спрятался в монастыре, когда и мысли про защиту персональных данных не было, когда читали всё и читали все, и белые, и красные, и чекисты, и анархисты, пригодилось для тайнописи гимназическое ещё умение к скорописи: не знал я тогда ничего о стенографии. Плюс увлечение древнеславянскими "чертами и резами", хотя почему только древнеславянскими…

Мне сейчас думается, что в боевой трансформации это проще: оставить когтем или клювом ряд загогулин, вместо того, чтобы вырисовывать букву, пальцев-то нету… Потому… Потому руническое письмо было у всех… У всех народов, среди которых жили наши предки-каза́ки, пусть и не называвшие себя каза́ками, даже в Обращении остающиеся людьми — коллективными мыслящими существами, общающимися с другими такими же коллективными мыслящими существами, что в Образе, что без.

А вот когда я это ещё в молодости понял, то и принцип рунической записи мне открылся сам и сразу: всё дело в человеческом языке, в его звуках. Произносимых не Образным, а человеческим ртом. Разные звуки — в разных местах рта. Потому не нужно особого языка, не нужно особого алфавита; достаточно нарисовать так, чтобы показать, в каком месте рта и как произносится этот звук. Например, "б" и "п" произносятся губами, но один звук звонко, с голосом, другой глухо, без голоса — кто мешает принять, что "губами" — это крайнее положение справа, что "с голосом" — это хвостик вверх, а "глухо" — хвостик вниз? Тогда "г" и "к" — это будет крайнее положение слева, но с теми же хвостиками! Не нравится лево-право — путь будет вверх-вниз, не нравится рисовать длинную "палку" места произнесения — пусть будет круг или спираль, но хвостики…

Вот и Опер использовал такие же "черты и резы", только "палка сверху вниз", от которой хвостики. Если долгий звук, как "в" и "ф" — двойная палка, иначе — одинарная. Одно слово — один столбик рун, второе — второй столбик. И всё это даже не написано — нацарапано на пластике бутылок; не имел бы опыта, не знал бы, где искать — в жизни бы не догадался!

И, проверяя свою догадку, сравнивая записанное мной под диктовку и "царапины на использованных бутылках", увидел, что и сокращаем мы в скорописи одинаково, не только "года рождения" = "ГР", но и "…кого университета" = "КГ УнТа", и гласные в тех местах, где и так всё понятно, пропускаем одинаково. Но вот ссылка на страничку в ВК, а особенно ИНН, продиктованные мне "наизусть по памяти" я, естественно, захотел проверить — тут ведь каждый знак важен! — потому взял у него бутылку из рук сразу после того, как записал. И старательно и демонстративно сверил, не обращая внимания на вытянувшуюся от удивления морду Опера, и придрался к "точно тут семёрка написана, смотри, очень сильно на девятку похоже!", а после моих "ну ладно, я всё равно потом все эти бутылки с собой заберу, на экспертизу по биоматериалу!" — Опер совсем скис.

Скис, занервничал, а когда я надавил "А дай-ка и мне свои документы глянуть, я-то ведь свои тебе сразу дал!", он, доставая из кармана аккуратно завёрнутое в полиэтилен удостоверение личности офицера, так узнаваемо обиженно засопел-задышал, что я не удивился, прочитав "Андрей Петрович Бычковский" — вот точно бычок, молодой и упрямый!

Нет, обычно фамилию по Образу берут каза́ки сознательно, берут тогда, когда документы менять приходится, ведь живём мы поболее обычных смертных, и мужиков, и казакОв. Но иногда бывают и вот такие совпадения…

Я не удивился, но пожалел, что надавил так сильно, ведь отношения только начали устанавливаться, их так легко потерять-разорвать. Потому сделал вид, что просмотрел документ только для проформы, что даже не прочёл ничего, так, сделал вид, что просмотрел, и сразу вернул. Взгляд теперь был больше недоверчивым, чем обиженным.

-- Вот теперь все условности соблюдены. Глянь своим критическим оком то, что я успел записать, вдруг где ошибся, вдруг чего не записал, выправь. Вижу, что с дверью ты справился, осталась только покраска.

-- Хозяюшка! Милая, принимай работу! — я развернулся в сторону моей Птички, а та уже совсем никакая: стоит, шатается, глаза закатились. Еле-еле вдвоём успели её под руки подхватить, в открытую дверь машины посадить.

-- Да как же так… Да что же так-то, да чтоб из-за двери машины так убиваться!… — причитал реально испугавшийся Опер.

А я глядь — а часть листвы виноградника изменила свой цвет, да и листики явно развернулись в сторону дома — она не ждала нас, она работала! Ну и чтоб совсем сбить настрой Андрея Петровича, свернул всё в десятую сторону:

-- Не надо за покраску платить! Ты лучше вот что… Вот у твоей Трампы колышек, видишь? Вот отдай его мне! А лучше не сейчас отдай, а воткнём его сюда, а я заберу, если всё, как хочу, сложится, добро? — и отстегнул колышек, потерявший первоначальный вид, туповатый и скошенный, со скособоченным первоначальным наствольным кольцом, сильно избитый и измятый временем, камнями окрестных дорог и совсем небережным обращением.

И воткнул Силой в деревянный столбик калитки брошенной секции, перегородив вход и мешая калитке открываться. Хорошо воткнул, до середины в дерево вошёл, старый, ещё четырехгранный русский штык на кремнёвый штуцер времён Суворова с Наполеоном или где-то рядом, он прямо весь светился во взгляде Силой, видно, обильно напился крови каза́ков… да и вурдалаков тоже. Как раз то, что нужно для Обряда Обращения.

Опер посмотрел, потрогал штык-колышек руками, попытался вытащить — хмыкнул, присвистнул, почесал переносицу тыльной стороной указательного пальца, согласился:

-- Ты, Иванович, сам сказал! Хоть и не пойму я тебя, ну да ладно…

Закурили. Я угостил его донецкой сигаретой, "Гвардейской", он меня своим "Донтабаком".

-- Что ж ты, силач по колышкам, с женой делать думаешь? Ей ведь теперь за руль нельзя точно, да и тебя, как вижу, хоть ты и язва, но покачивает. Может, переночуешь? Кровать выделить, или комнату?

-- Переночую. Но не так. Вон там вот, на том самом участке. В огороде трава прошлогодняя, длинная да мягкая — явно место заброшено, земле не навредим. В багажнике палатка. Поможешь поставить?

Поставили палатку — настоящую альпийку трёхслойную, с гидрозащитой дна, с надувным матрацем, с местом для подключения печки, палатку отапливать. Надули матрац, раскатали спальники, аккуратно перенёс свою Птичку в палатку — сам бы не справился в этих зарослях, хорошо, Опер Андрюха помогал в узких местах, ветки отводил. Подключил газовый светильник горный на самый слабый огонь к обогреву палатки и лёг рядом с женой спать. Ещё только-только утро начиналось, а мы уже спать. Лишь один раз проснулись, причём оба одновременно, на закате.

-- Ты — как? Справилась? Всё?

-- В основном да. Сейчас чуть подправлю и на рассвете закончу.

-- Умница! Молодец! Устала — отдыхай!

-- Смотри, Рыжий! Ты сказал "год". Ровно на год, ровно до середины следующего апреля!

-- Да, Птичка моя, может, даже быстрее! Не волнуйся, спи!

Спали долго и крепко, хоть и прохладно было в горах, но не замёрзли и после тяжёлого пути не проголодались — Место Силы. Наутро, на рассвете уже были видны результаты её работы: часть лоз явно тянулась к дому, пыталась оплетать стены, лезла на крышу. И Пульс в Язве уже стал стучать тише, и ноющая боль воспаления "вжухала" реже: или Место Силы поверило нам, или мы к его звукам привыкли?

Ну и чтоб не вызывать ненужных вопросов, мы быстро сварили себе утренний кофе, сложили палатку и с первыми лучами солнца отправились под внимательными взглядами всё той же стаи домашних зверей восвояси, в воюющую Донецкую Народную Республику.

Глава 3. Строительная.

Вернулись даже меньше, чем через полгода, и со щитом. И Силу применять не пришлось, ни разу не потребовалось Обращаться, всё сделали через интернет методами банальной аналитики. Поиск по фото из Вконтакте выдал ещё несколько страниц в соцсетях, поиск по ИНН выдал новое место проживания, и в конце концов в начале августа месяца новоиспечённый и неопытный автоперегонщик, в прошлом важный и авторитетный инспектор по охране труда закрывшегося завода донецкого олигарха, встретился со мной в полицейском участке на польской территории.

Там, кстати, всё и так было почти на мази, и в ДТП был виновен не он, и угонщиков того авто, которое ему продали, уже давно поймали, но ведь это очень трудно понять, что при попытке европолиции изъять у тебя купленный по цене двадцатилетнего Фиата семилетний ворованный Бугатти не-гражданину Евровоюза нельзя сопротивляться, что нужно соглашаться и подавать встречный иск, на продавцов, оплачивая немалые судебные издержки в евро, а не злотых, иначе арест, штраф, а потом ещё и оплата содержания под арестом.

Особенно когда знаний русского с украинским явно недостаточно, чтобы понять полунемецкий западно-польский диалект местных полицейских, денег еле-еле на топливо до Киева, а питаешься консервированной килькой в томате и галетными сухариками, купленными ещё до выезда за рубеж…

Заплатил я и штраф за него, и судебные издержки, и оплатил адвоката, благо дело было очевидно, так что получил он и компенсацию материальных и моральных, и даже оплату адвоката с издержками и "тюремные командировочные" сумел втиснуть в компенсацию, то есть "на выхлопе в два раза больше, чем перед поездкой в Германию", но только после того, как козлик подписал все документы по передаче всех прав на не до конца выкупленное домостроение — так было оговорено в моей сделке с местным полицейским адвокатом.

Этот козлик не только продавцу все деньги не отдал, он за два года, прошедших с момента покупки квартиры до начала майдана, даже сделку не удосужился оформить до конца!

Если честно, то заплатил я ему в сумме даже меньше, чем он за квартиру, просто в тот момент ему и эта сумма была как воздух, а я бо́льшую просто не смог собрать, у всех уже занимал, у кого мог — всё равно не хватало.

И в начале сентября мы появились снова. Оформлять сделку. На жену. Я — на один световой день, жена — на несколько дней, вступать в права собственности на эту квартиру. Появились — а от нас, как от зачумлённых. И немудрено: лето жаркое, воды почти нет, у всех жильцов на растениях листья высохли-скукожились, и только на этом участке виноград заплёл весь дом полностью, выше крыши, спустился на другую сторону барака! И зелёный, и разлапистый, и тень густую даёт — разве что ягода на гроздьях стала чуть меньше горошины. И у соседей стены высохли от многолетней сырости.

Штык-колышек из калитки всё пытались выдернуть, каждый из мужчин, живущий в бараке. Даже лебёдку принесли, тянули — столб вместе с калиткой в земле наклонили, но не выдернули. Обиделись, обозвали его "эскалибуром конченым", лично меня "артуром недоделанным", и при нашем приближении быстренько прятались.

Но документы купли-продажи в части "согласие соседей" подписали все. Жену сразу упросили помочь с лечением совсем разных болячек, мол, "вы же врач" (а в глазах "ты же ведьма"). И она кинулась помогать, лечить, тянуть и тратить Силу в помощь другим людям — отрабатывать, отмаливать грех спасения Места Силы с покупкой "для себя".

Ну а я спешил, — я уже полгода почтальоном в Донецке работал, даже не из-за денег (хотя и из-за них тоже), а чтоб "отмаливать тот же грех", людям помогать, хотя бы почтой да связью, — я просто нашёл в Балаклаве строителей, которые не только обещали, но хотели и, самое главное, могли построить над нашей секцией крышу, нормальную крышу до начала осенних дождей. Оставил задаток и уехал автобусом в Донецк.

"Отмаливать грех" — потому что я собирался совершить ещё больший грех, не сейчас, потом, после войны, но всё же. Я собирался сделать это Место Силы своим домом. Нашим с Птичкой Домом. Но благими намерениями…

1Анахронизм. Описываемые события относятся к началу 2016 года, избрание Дональда Трампа президентом США произойдёт в конце 2016 года. — Прим. авт.

Том 1. Фокстрот. Часть 2. Элегическая идиллия

-- Незнающие часто путают каза́ков с оборотнями, или с вервольфами. Мол, тоже Обращаются, тоже с вампирами воюют. То самая подлая и гнусная ложь. Ибо судьба оборотня — та, от которой каза́ки бегут и спасаются, пока творят Силой добро другим. Но как только Сила начинает служить самому каза́ку, ему одному — вот тут вот он и ступает на путь оборотня. А оборотень — это половина пути к вурдалаку, к вампиру, ведь тут уже не то, что Сила ради других, но другие ради твоей Силы. Осталось только Силой подменить саму жизнь, сотворить себе кокон из Силы, поддерживать его силами и жизнью окружающих — и ты вечный бессмертный вампир. Даже если не пьёшь кровь, ты всё равно пьёшь из окружающих жизнь их — Силы, эмоции, разум, желания, силы, как минимум, деньги. Ты используешь всех вокруг ради своей Силы, которая тебе вместо жизни.-- Так что бьют каза́ки оборотней так же, как и вампиров, и не всегда в Боевом облике, ибо самый страшный зверь в мире есть человек, и лучше других к убиению себе подобных приспособлен. И потому же часто каза́ки воюют с каза́ками — ведь полная правда только у Бога, а так — у каждого своя правда, и принять другого каза́ка за оборотня, особо если он на твоей земле пришлый — проще простого. Потому каза́ки — не казаки́: в поход на чужие земли не ходят, на своей земле сидят, свою грань от чужаков охраняют, на чужие грани, если они нормальные каза́ки, а не оборотни, не лезут. И за то все Правители всегда ценили казако́в и не доверяли каза́кам, хотя когда становилось так туго, что швах — именно что каза́ки на помощь приходили: хоть к Ивану Грозному с Сибирью, хоть к малолетнему Мишеньке Романову в конце Смутного Времени…

Глава 1. Старый Дом и Белый Конь.

Удивительная штука — эта наша Сила. Вообще сосредоточение Силы — это Обращение. Это и труднее всего — Обратиться, — это же и даёт тебе гораздо больше Силы, если ты своё Обращение не для себя, а на пользу другим тратишь. А ведь все иные аспекты Силы — интуиция, предчувствие, предсказательство, эмпатия, скорость реакции, экстремальная физическая мощь — они ведь, как известно, всегда "эхо Обращения": чтобы почувствовать, научиться правильно пользоваться этими способностями, этими аспектами Силы, этими отдельными признаками Обращения, нужно… Обратиться!

Но ведь многие — многие и многие, люди, а не казаки́ или каза́ки! — даже и не помышляя об Обращении, обладают этими малыми аспектами Силы, этими способностями изначально! Может, это признак наличия казачьей крови, пусть и в очень разбавленном виде, но! Но без Обращения никогда и никто не получал и взрывного эффекта от расхода Силы на других! Да хотя бы того же омоложения при Преображении — когда я в сорок первом на Миусе ради спасенья окруженцев Обратился и, облитый зажигательной смесью, прыгнул в люк танка, то был уверен, что погибну. Да, танк рванул, да, и я обгорел, и, умирая, Обратился обратно. И из сгоревшей машины меня вытащили живым. Обгоревшим, но живым — и на тридцать лет моложе. Ох и трудно мне было тогда новые документы сделать!

Моя пока не знает о таком свойстве Обращения, о взрывном эффекте расхода Силы на благо других. Впрочем, молода она ещё, ей и пятидесяти нету, боюсь, ежели узнает, то будет капец! Обратится — и всех вокруг насильно облагодетельствует, никто не сбежит обиженным, лишь бы молодость да энергичную глупость себе вернуть! Не-е-е-ет, чтобы правильно Обратиться, нужно почувствовать вкус жизни, жизни размеренной, неспешной, точной, как скальпель хирурга, неотвратимой, как бег секунд, непредсказуемой, как сход лавины — то есть понять, что живёшь по-настоящему, ты сможешь только тогда, когда разум уже вступил в полную силу, а силы физические ещё не ушли полностью, то есть где-то после пятидесяти! И Обращаться нужно, достигая около шестидесяти биологических лет, Обращаться с отдачей полной, но не яростной, так, чтобы не больше, чем на двадцать-тридцать лет молодеть, чтобы биологически быть "за тридцать", тогда и запись возраста всегда оказывается просто досадной ошибкой в бюрократии, опиской какого-то чиновника, а не причиной подозрений и разбирательств…

К чему это я?

В следующий раз мы с женой приехали в Наш Дом только на следующий год, в начале августа месяца. И всего на неделю — больше отпуска не было. Приехали, чтобы войти в свой новокупленный дом… и тут же выскочить обратно.

В доме сопрело всё, что могло сопреть. Даже высохшие стены были заражены плесенью так, что штукатурка с побелкой вспучивалась до полуметра, от пола до потолка висели плотные гобелены паутины, а деревянные полы, мебель, рамы окон — всё это было просто трухой. Пружинящей под ногой или рукой, рассыпающейся верхним слоем в пыль, но всё же держащейся трухой. Я тогда с каким-то детским интересом три часа подряд, открывая-закрывая дверь, с силой сжимал рукой деревянную ручку двери, стряхивал с руки в ведро пыльную труху, сжимал снова — у меня набралось уже полведра трухи, а ручка оставалась всё в таком же виде.

Откуда? Там же дерева объём — меньше моего кулака, откуда полведра трухлявой пыли? И только ночью, во сне — мы в этот приезд снова не решились спать в таком грязном доме, так же, как и в прошлые разы, разбили во дворе палатку — вдруг понял, что Дом, как Место Силы, он тоже Обращается! Ради нас, ради своих жильцов Обращается — он признал нас своими жильцами, своими хозяевами и помощниками, своими подопечными и поднадзорными своих забот.

И понял, как Этот Дом, как это Место Силы следует приводить в порядок, чтобы не навредить. И наутро взял в руки лопату, как потом сплетничал Опер Андрей Петрович, начал копать колодец.

Да, наверное, колодец, только неглубокий: и метра не выкопал, как пошла вода. Вот этой водой — той, которая скатилась с гор, которая уже настоялась на Костях Дома, — мы и начали мыть Наш Дом. Сначала окна, мутные, грязные, как казалось, треснувшие стёкла в рассохшихся и рассыпающихся рамах — и оказалось, что стёкла всё ещё целые, а рамы, буквально впитывая эту колодезную влагу, вдруг становились целыми, даже навесы переставали быть ржавыми, открывались, впуская в Дом свежий воздух.

Потом убирали паутину; и хоть я говорил жене "только мокрой тряпкой!", она пробовала шваброй с сухой — и на неё сыпались пауки, а свежеснятая паутина тут же заменялась другой, новой, сплетённой за то время, пока она стряхивала с себя насекомую гадость. Пыль с мусором забивала нос и рот, резала в глазах — это было трудно, это было физически почти невыносимо, но Дом как будто впитывал в себя наши силы и воду из колодца, и смесь эта имела чудодейственный эффект для Дома.

А вечером первого дня ко мне подошёл Опер Андрей и позвал прогуляться в горы, к могиле животного — Белого Коня убили. Того самого, который меня от памятника к машине вёл. За две недели до нашего приезда. Его хозяйка — Ксения Львовна — лежала в больнице с сердечным приступом.

По словам Опера, Стрелок — так звали Белого Коня — был ещё тем "ходоком налево". Они совместно с его козой Трампой составил "преступную группировку": коза выдёргивала колышек не только свой, но и Стрелка, и вместе с ним каждую ночь сбегала "на вольные хлеба". Где-то там и забеременела, и скоро у Трампы будет козлёнок, и весь посёлок упражняется в придумывании политически-значимых имён для него. Андрей матерится, длинно и вычурно, но тихо: всё же ментовская кость понимает разницу между язвительным злословием и злым умыслом.

А Стрелок окучивал многие окрестные конюшни, говорят, его и под самим Бахчисараем видели, а ведь это без малого семьдесят километров вверх по горным дорогам! И кому-то не понравились его похождения: то ли конскую породу, чьё-то племенное стадо портил, то ли кому-то власть и порядок ущемлял, а может, просто дурной нрав и премерзкое настроение, но однажды утром Стрелок вернулся без половины черепа. По фотографиям, приложенным к протоколу осмотра тела коня, составленным Андреем, коню просто выстрелили в ухо дробью. С очень близкого расстояния. А на такое расстояние чужака, да ещё вооружённого, Белый Конь мог подпустить только в одном случае — мужчины поймут, в каком. Так что или совсем уж не чужой, свой, или застигнут в процессе совершения сексуального преступления.

Говорят, Конь сам ушёл из конюшни в последнюю свою ночь, сам пришёл в горы, к началу оврага, и сам лёг в него всем телом вдоль пологого склона, выставив голову на поверхность. Так что наутро оставалось только обрушить на его тело высокий, обрывистый склон. И делать это людям помогали все звери посёлка: то, что на наш посторонний взгляд сразу вызвало удивление и оторопь, местным, привычным к своим зверям, долго было незаметно, но зато теперь… Слухи ходили разные, вплоть до чертовщины, и очень многие связывали эти события с нами, с нашим появлением, с иссушением стен виноградом, с успешным лечением женой тех болячек, от которых местные эскулапы давно отмахнулись как от "привычной малоизлечимой хроники"…

Опер Андрей не столько предупреждал меня о возможных неприятностях, сколько просил помощи: найти убийц коня ему не представлялось возможным, хоть он и опер, но, во-первых, конь — не человек, за ранение коня привлечь можно, но только к штрафу, и то преступление доказать будет трудно; во-вторых, он хоть и опер убойного отдела (а я таки угадал! Ну или верно просчитал, но разница не суть важна), но служил вовсе не здесь, а в Сербске, в наших, донбасских краях, тут его никто не знает и к делу не подпустит. А в-третьих, он просто не знает, с какого конца к этому делу подойти: местные жители дружно грешат на появившихся в посёлке на противоположной стороне этой же горной лощины, в Сечевом, казакОв; Андрей съездил, посмотрел, с его точки зрения, то ряженые, а не казаки́: ни дела совместно делать, ни в седле сидеть, ни шашкой рубить, даже с короткоствольным резинострелом лажа, толком ни носить, ни ухаживать не умеют.

Попросил время подумать, но зарубочку сделал. В принципе, коня уже не вернуть, а мне тогда было недосуг, нас с женой ждал Наш Дом. На потом — но обязательно…

Дом оживал, мы же, наоборот, как будто стаптывались, уменьшались в своих силах, но мы это делали. Мы это делали три дня. И сделали. Последним, завершающим аккордом, когда мы подняли линолеум и занялись полами, оказалось, что из-под пола полезли крысы. И тут мою Птичку прорвало: она от неожиданности, испуга и ужаса Обратилась, и начала клевать, накалывать крыс на свой острый смертоносный клюв! Проколотых крыс разрывало на куски — самих или это жена клюв разевала, — их кровь забрызгивала пол и стены, но вот эта вода из колодца именно эту кровь смывала начисто. Ну или полы впитывали крысью кровь внутрь себя вместе с водой, как пропитку или краску для дерева.

И хоть после такой колющей атаки в досках пола оставались трудно зарастающие дыры, как будто от крупнокалиберного пулемёта, когда жена успокоилась и обратилась обратно, то и походка её стала легче, и целлюлит уменьшился, и шея горделиво выпрямилась, и в волосах стало меньше крашеного, больше натурального цвета: Дом отдавал, пусть не взрывным эффектом, но тут же отдавал за потраченные силы — Силой.

И как только мы вычистили из Дома весь мусор, вычистили и вынесли его с участка, твёрдым засыпали подъездные дороги, мерзким и мягким разросшиеся по периметру посёлка сорняки, на глазах от того скукоживающиеся, как от химии, колодец во дворе пересох.

И мы полноправно вселились в Свой Дом, и первую ночь спали на надувном матрасе прямо посреди большой комнаты — и куда девалась усталость, откуда брались силы и энергия, после трёх дней каторжной работы мы были полны сил, энергии и веселья. И они нам пригодились: на четвёртый день к нам зачастили соседи, знакомиться и не только.

Старожил барака — восьмидесятисемилетняя тётя Мартина. В молодости работала тут же, обрезчиком винограда, потом война, ранение, госпиталь в Средней Азии, потом Донбасс… На пенсии вернулась в родные края, с тех пор тут и живёт. Женщина с выкрученными, вспученными суставами, согнутая годами, но мужественно каждый день выходящая прорывать-пропалывать свой огород — ни одного сорняка, созревает то, что у других просто не принимается. Единственная, которая смогла вытащить штык-колышек просто руками хоть наполовину, чтоб калитка открывалась — я сам оторопел, когда она подошла и стала его, штык четырёхгранный, выкручивать, как штопор из бутылочной пробки, приговаривая "всё надо делать с любовью"! И в кармане всегда конфетка для детей, и тихий размеренный голос, и змеино-мудрый взгляд янтарных, чистых глаз на старческом сморщенном лице.

Авторитет барака — шестидесятилетняя тётя Анелия. Многодетная мать — во многих семьях посёлка её дочери, и все живут счастливо. Вдова военного, сама в прошлом военнослужащая, армейская кость в спине, армейский свинец во взгляде, размеренная поступь легионов в голосе — и постоянный хозяйский взгляд по сторонам: если не сделать, то помочь, если не помочь, то подсказать всем и каждому, хотя бы указать на непорядок, подсказать, как его ликвидировать: всё её касается, в каждом деле она командир и дока!

Ох, не любят таких обычно — а ей доверяют, а за ней, как за каменной стеной! У неё самый лучший инструмент, и всегда в полном порядке и исправный! Не только тот, которым работает — даже тот, назначения которого она не знает, тот же измеритель пробоя заземления, специфический электроприбор, не у каждого электрика есть, не все даже представляют, как им работать — а у тёти Анелии есть! И если тебе нужно — сама предложит посмотреть да взять попользоваться, только вернуть в состоянии "лучше, чем было": если загрязнился — почисти, если нужно — смажь, если сломал — почини! Инструмент — он ведь такая вещь, он ведь многим пригодится - потребуется, не только тебе…

Энергия барака — Антон, возраст от 30 до 40, в детстве с родителями беженец из Узбекистана в Восточную Сибирь, приехавший в 14-м посмотреть, что же такое эта Крымская Русская Весна — и застрявший, и влюбившийся, и женившийся, нашедший своё счастье и свою судьбу. И токарь-фрезеровщик, и авторемонтник, и крановщик, и строитель, и электрик, и сантехник-водопроводчик, и винодел — наш пострел везде поспел! Человек, который умеет сделать всё — если не занят и захочет, конечно, он ведь весь живчик, минуты на месте не посидит. Лёгкий, весёлый нрав, цепкий взгляд, ответственный подход, умные, работящие руки, не бывающие без дела: за столом сидит, ест-пьёт, а поставил рюмку, положил ложку-вилку — и тут же какую-то свою железяку-медяшку трёт-полирует, красоту наводит.

Вот именно Антон и подошёл ко мне со словами "надо бы как-то Ксению Львовну утешить, хотя бы где в Стрелка стреляли, найти — помоги, если сможешь!" Я слышу это "если сможешь", но по глазам вижу, что понимается "если хочешь" — и откуда у них у всех такая уверенность, что я всё могу, и даже это? Или оборотная сторона "коготок увяз — всей птичке пропасть", или не надо было тогда, при первой встрече, такого страха с ужасом на Опера Андрюху наводить? И долго теперь мне расплачиваться за те свои, как оказалось, вовсе необдуманные действия?

Я, конечно, попытался чуть-чуть охладить пыл и градус надежды, мол, Антон, ты же понимаешь, это дело может быть и долгим, а мы с женой ещё не на пенсии, мы приехали — и уедем, и скоро уедем, и задержаться не сможем, нас ведь там, в Донбассе, ждут… Я постараюсь, сделаю, что смогу, но могу просто не успеть, а если успею — тогда точно… А про себя вспомнил "если не можешь отменить — возглавь". И как-то более внимательно присмотрелся к Антону Каракову, неужели и он, как и Опер Андрей, хоть чуть-чуть, но — тоже?

И в ночь — пошёл. Времени, конечно, прошло больше двух десятков дней, без Обращения точно не справился бы. Хотя были у меня две заготовки, задумки заранее: одна, это, естественно, нюх звериный, в Обращении доступный. Другая — дробь. Дробовик — это, конечно, гладкоствол, то есть ни баллистической, ни трассологической экспертизы на него не сделаешь, но патроны с дробью, охотничьи — они ведь, в снаряжённом виде, дорого стоят, всё же дороже, чем отдельно купить гильзы с капсюлем, отдельно порох и дробь, насыпать да запыжевать чем придётся… А в результате даже магазинная дробь становится хоть чуть-чуть, но уникальной, но очень по-своему пахнущей: другими гильзами, другим пыжом, другим стволом, смазанным другим маслом! Нет, конечно, на этом ничего не докажешь, но мне ведь не доказательства для суда собирать надо, мне ведь важно найти того, кто это сделал… ну или хотя бы где…

Пешком, в лунном свете, в человечьем виде дошёл до могилы Стрелка — а череп-то его ведь почти на поверхности. Взял в руки ветку, осторожно, чтобы не нарушать лишний раз покой захоронённого, сдвинул землю с головы, с раны — в нос ударила вонь трупного разложения. И под эту трупную вонь, под воспоминания про первую встречу с Белым Конём, под ощущения тёплой холки и шелковистой гривы под рукой, подмышкой, под мысли о просьбе Опера Петровича и живчика Антохи, о больной Ксении Львовне, о долге добрососедства и долженствовании наказания зла — толкнул из себя всё это, все душевные силы, надрыв, боль, жалость, скорбь, усталость от работы в Доме и эффекты впитывающейся в стены и полы без остатка воды из колодца — и как-то очень быстро и легко Обратился.

Про Обращение рассказывают кучи глупостей — мол, и одежда рвётся, и шерсть клочьями летит, и что размеры в обращении меняются, забывая о том, что два ломоносовских закона — сохранения материи и энергии — они для всего физического мира неизменны! Даже если материя и энергия преобразуются — они ведь сохраняются, а тела сохраняют свою массу! Ну, вот, допустим, моя Птичка — она ведь маленькая, миниатюрная женщина, ей весу и шестидесяти килограммов нету, ну пусть пятьдесят пять! А обращается — в аиста, птицу большую, высокую, но — лёгкую! Знаете, сколько в среднем весит взрослый аист? А теперь представьте себе аиста весом в пятьдесят пять килограммов, пропорциональной аистовской фигуры! Представили?

Говорите, тиранозавр — это та же курица, только большая, очень большая, да? Насколько большая, пропорционально увеличению размера средней курицы весом два-три килограмма до веса Обращающегося в курицу каза́ка? А то мой окружной атаман, генерал-лейтенант Иволгин, он ведь диабетик, то есть телом велик, одутловат и тяжёл, и весит полтора центнера, а Обращался на боевых в птичку певчую, в иволгу! И это была такая огромадно-увесистая иволга, от пенья которой у укропов кровь из ушей и глаза лопались, а клювиком-лапкой своей в полёте эта птичка певчая с Т-64 башни сдёргивала! И нормальным ответом на вопрос, допустим, "Видал обращение президента?" у каза́ка будет только "Обращение в кого?" А ещё байку рассказывали, что в ЛНР казак с позывным "Пчеловод", пока в Правительство не ушёл, Обращался в пчёлку, в насекомое такое, весом под девяносто килограммов, с размахом крыла метров пятнадцать, с хитиновым панцирем, от которого и тридцатимиллиметровые отскакивают! Сам не видел, но, говорят, он и беспилотники сшибал на раз!

Я, конечно, не окружной атаман, весом поменее, но Обращаюсь в Лиса… А теперь представьте себе Лиса, длиннолапого и пушистого, весом в сто двадцать килограммов! Да у меня в Обращении в холке больше метра, я своими зубами колени перекусываю, ствол калаша гну, как без Обращения руками ложку алюминиевую — а вес не меняю!

Вот и сейчас, стоило только Обратиться, сразу и чувства, и мысли, и запахи хлынули со всех сторон, и я сразу понял и почувствовал всё, даже то, что, возможно, мне и не нужно было бы чувствовать: и как в кустах неподалёку от меня Опер Андрюха хрипло матерится, а Живчик Антошка от запирающих эмоций руками-ногами сучит и часто-часто дышит — всё же попёрлись следом за мной на свою беду, Оболдуи Остолоповичи Недопинкертнончики, захотели узнать скрытное-тайное? ну-ну, живите теперь с этим, если сможете; — и как метров за семьсот в доме неверная жена своему мужу изменяет, и как ёжик с ежихой своих мелких, но уже почти что взрослых ежат угомоняют, и как тётя Мартина себе из трав зелье варит и приговор-наговор над ним читает, простенький такой, старенький, но в её устах такой Силой наливающийся, и как ночные мыши на запах падали из захоронения Стрелка оживились, и как филин ушастый подлетел и на ветку сел, к мышкованию приготовился…

Каза́ку в Обращении всегда некомфортно, нормальный Образ только один — человеческий. Да, Обращение даёт много в плане чувств, силы, скорости, но… Но быть в Обращении — всё равно, что дышать как аквалангист, вдыхая ртом, выдыхая носом, ну или бегать в ластах по большой куче песка: и неудобно, и непривычно, и неестественно, и "на время, но не навсегда". А тем более есть-пить в Обращении — оно же перевариться не успеет, а при обратном обращении ты сам в этом во всём замаранным и окажешься! А Луна… Да, как ни странно, Луна помогает, особенно в полнолуние, но Обращаться ночью — это только для дневных Образов, чтобы меньше вероятности встретить животных той же породы, что и твой боевой облик. Ведь как отреагирует, допустим, настоящий бык во время весеннего гона, если встретит Обращённого в быка, но с массой человека, а не быка? Кому нужны неприятности?

К тому же видел я в 44-м оперативницу-смершевку, даму, чей боевой Образ — сова. Так ей не восходящая Луна помогала, точнее, время её Обращения было, когда Луна ещё не зашла, а Солнце уже восходит! И весь день она так умело наблюдение вела, невзирая на ночное совиное зрение — а представьте себе днём сову с весом в шестьдесят-семьдесят килограммов, где спрятаться? Как незамеченной летать? Больше слышать, больше чуять, а мне, как лису, больше нюхать, запахи различать…

И запахи от разлагающейся раны на голове Стрелка — нет, патрон, к сожалению, был стандартный, магазинный. Разве что смазка ружейная необычная: ружьё, судя по запаху, ТОЗ, скорее, тулка-вертикалка, а смазка — автоматная, армейская. И гильза патрона, судя по всему, где-то долго лежала, отсырела, отсюда и чуть-чуть привкуса прелой бумаги на запахе дроби — а это уже хорошо: если отсырела, то её должно было в стволе расклинить, и выковыривать её приходилось хорошо если только ножом — значит, как минимум на казённике запах этой гильзы вместе с ошмётками её бумаги должен был остаться.

Теперь самое тяжёлое и самое нужное — вдохнуть смертный запах, запомнить конский смертный пот. Вдохнул, задержал дыхание, выдохнул, на выдохе попробовал — помню. Задними лапами зарыть могилу Белого Коня обратно — он точно видел меня Обращённым, тогда, возле памятника. И расширяющимися кругами от могилы — взять след.

Нет, я и так знаю, что он к этому месту из своей конюшни пришёл, можно было бы сразу туда, но… Но когда шёл — пока шёл — он жизненную силу терял, и запах его менялся. А вместе с жизненной силой уходили и смертный страх, и боль с ужасом, и много чего того, что может оказаться важным, настолько важным, что, ежели не отслежу изменений, могу просто не узнать его запаха. А если так, то пойдём по следу.

Опа! А ведь он перед тем, как к своей могиле идти, к Нашему Дому приходил! Да-да, вот тут стоял, о забор тёрся, опавшие листья виноградные с земли подбирал, жевать пытался — и ронял! Эх, не было меня тогда тут — а и был бы, смог бы помочь? Вряд ли, с такими ранами не живут, за счастье, что он вообще домой дошёл…

А ведь не один раз он к Нашему Дому приходил! Вот — почти тот же запах, но больше пряного, острого, страха и боли, ужаса и испуга неминуемого… Он что, сразу после — сюда, ко мне, а не к себе домой, в конюшню? Быстренько метнулся к конюшне и обратно — так и есть! А на участке квартиры сыродела Виктора Ильича — да, точно, кролики! Трахаются! Ведь конец лета, август, ночь, в конце концов, кроликам самое время спать — а они трахаются, все шесть клеток, все шесть пар — вот неуёмные, аж самому стыдно! А за спиной пыхтят и очень резко страхом потеют двое наблюдателей — даже сбивают, хотя больше, как те кролики, именно что раздражают. Надо бы от них как-то оторваться…

Распластался, приник к земле, потёк, почти пополз по следу — быстрее, быстрее, ещё быстрее, так, чтобы эти за мной не успели! Да и Конь тут летел-нёсся, разбрызгивая клочья пены из пасти, клочья пота со спины, ещё обильно орошая вытекающей, не успевшей загустеть, свернуться кровью — ага, путь через трассу Севастополь-Ялта.

А на трассе, на обочине — КАМАЗ, седельный тягач с прицепом, дальнобои ночуют. И тут, гады, тоже сексом занимаются, причём оба с дамами весьма лёгких и недорогих услуг, в одной кабине, одна пара — в спальном закутке за спинками сидений, другая — прямо на сиденьях.

И как у них всё синхронно получается — нет, дамы, конечно, скорее деньги зарабатывают, чем что-то испытывают, очень мастерски подыгрывают — подвывают — подпевают, но вот дальнобои… Есть у меня подозрение, что и закончат они это дело тоже как-то вместе: если не синхронно, то друг за другом… И тут мне очень захотелось похулиганить!

Прицеп стоит на обочине, а кабина — под углом, и трасса тут подворачивает немного, то есть кабина как бы ни чуть поперёк трассы. Ведь если я запрыгну на прицеп, то, разбежавшись, как раз в прыжке с кабины и смогу перепрыгнуть всю трассу, все шесть полос, по три полосы в каждую сторону, минимум пять! А если недопрыгну, то чуть-чуть! А на трассе, под столбами освещения, я буду очень даже заметен, так что эффектов и эмоций обеим парам хватит. Ну что, там ведь вот ещё чуть-чуть и всё; что, приготовились и поехали?

Запрыгнул на прицеп мягко и беззвучно, на полусогнутых разогнался по крыше прицепа и, растопырив когти передних лап, грузно, шумно прыгнул на крышу кабины, проехался, громко и резко проскрёб когтями передних, как коньками по стеклу, по краске кабины, и мощно, сильно, мягко оттолкнулся задними уже от лобового стекла — прыжок! — и приземлился посреди второй полосы встречной стороны движения!

Приземлился, встряхнулся, расправил пышную длинную густую шерсть, поднял, как кошка, громадный пушистый лисий хвост трубой и гордо, как скаковой жеребец на выездке, потрусил к обочине под разнообразные, но очень-очень-очень эмоциональные и местами матерные звуки и возгласы из кабины дальнобоев. А самого смех разбирает, горло, как лисий лай, рвёт: "Ну что, мужики, как, я вам в самый острый момент кайф поймать помог? Хоть у одной из этих двух трассовых от перепугу там хоть чуть-чуть сжалось, или уже всё давно закирзовело?"

Вошёл в тень — и шмыг в кусты, и дальше по запаху — бего-о-о-ом! Что-то сильно на меня животное, звериное действовать начинает, нужно дело делать, а не посреди трассы экстерьером красоваться, я же всё-таки казак, а не зверь бессмысленный.

А ведь не нужно было этого всего делать! Нужно было только за Трампой проследить — ведь известно же, что они со Стрелком парой бегали! Вот, совсем недалеко от трассы, горный луг, он же выгон, и здесь же, на выгоне, стоит Трампа и жалобно-жалобно блеет. Беззвучно подошёл к ней со спины, принюхался, потом нарочно шумно втянул воздух — так и есть, вот на этом лугу всё и случилось. Трампа от моего шумного вдоха аж вскинулась, потом обернулась, увидела меня, отбежала в сторону, и жалобно-скандально так, как жена за неделю до получки, басом блеет.

Медленно пошёл к ней, принюхиваясь — да вот она гильза картонная, действительно, разорвана-размочалена выстрелом, часть бумаги наверняка в стволе — в затворе осталась, и пахнет так же, той же дробью, что и в Стрелке. Но коза дальше стоит, там блеет — что там?

Вот. Вот именно это место. Именно здесь убили Стрелка, хотя умер он много позже — здесь у него с кобылицей секс был, здесь в него выстрелили, и, судя по всему, именно в тот самый момент — кони разбежались, семя пролилось на траву. Его семя и жидкость кобылицы.

Нюхаю. Внимательно, вдумчиво, различая и разбираясь в запахах — вдыхаю. Пытаюсь понять. Пытаюсь узнать хоть что-то. Сегодня ночью на выгоне коней нет, но даже если их сюда в ночное и пригонят, не факт, что они будут из того же посёлка, из той же конюшни: этот луг официальным выпасом, принадлежащим кому-то, не считается. Значит, остаётся искать кобылицу, по её запаху и по запаху Стрелка в ней, на ней. Искать место, где эта кобылица обретается, где её конюшня — за чужую кобылицу никто чужого коня стрелять бы не стал. Нюхаю следы копыт, пытаюсь сравнить с запахами знакомых и малознакомых мест, пытаюсь понять, хотя бы в какой стороне…

Ну-ка, ну-ка, ну-ка?!

Повезло! Нет, просто повезло — иначе и не скажешь! Вот здесь вот, получается, под подковой задней правой ноги кобылицы — знакомый запах горного миндаля. А настоящий дикий горный миндаль в окрестностях — ещё с прошлого года знаю, проезжали там, смотрели — только возле заброшенной старой, советской ещё плантации парфюмерной розы, там и розы уже выродились в шиповник, но, Боже, как он пахнет! И тут вот, возле следа, наверное, переднего левого копыта, тот же запах, что от того шиповника! И след, маленькая капелька загустевшей крови, наверное, оцарапалась кобылка, когда через кусты шиповника пробиралась. А живая, пусть и свернувшаяся, кровь, да ещё для каза́ка… Только дай Бог, чтобы это её, этой кобылки кровь была, не какого другого случайного животного… Кровь слизнул, в слюне растворил, запах-вкус запомнил.

И потрусил неспешно в сторону старой плантации, это неблизко, километров двенадцать, да ещё в гору. Она — кобылка — там точно была, может, просто проходила случайно, всё равно по запаху найти можно.

А не пришлось все двенадцать в гору переться: и полпути не прошёл, увязавшаяся за мной хвостиком Трампа в конце концов на одном повороте встала колом, забитым в шпалу через очко сортира плацкартного вагона, и дальше ни в какую! А когда я побежал дальше, так скандально орала, что мне пришлось вернуться и, — о чудо! — та же кровь, но чуть другой запах. И свежее, — гораздо свежее запах! — по тропинке вниз от лесной дороги. Да, Трампа, не знаю, как у тебя с мозгами, но наводчик в банде из тебя получается отменный!

Глава 2. Людишки и лошадки.

Я лежу на территории, судя по вывеске, "Экспериментального центра элитного племенного животноводства АН Украины в Крымской АР" возле конюшни с пассией Стрелка. Хотя, точнее, с несколькими его пассиями: даже через раздвижные двери ангара чую, что из двадцати с лишним племенных кобылок — все ахалтекинцы! — минимум восемь уже точно понесли от Белого Сексуального Агрессора — ну или правильнее, наверное, было бы сказать по-кобыльи: "да, Белого, да, Агрессора, но такого Сексуального"? Ну и ещё три или четыре с ним были очень близко знакомы, не считая той, чья кровь мне знакома на вкус.

Я лежу поверх кучи свежескошенной травы, листвы, побегов винограда, хмеля, плюща в углу на повороте забора, а за забором, под плотным ковром растительности, шевелится и тихонько взмекивает Трампа; лежу, уткнувшись носом в свой хвос и прижав уши, только глаза внимательно наблюдают за всем тем, что происходит вокруг. А происходит много интересного и важного, между прочим.

Вся охрана прекрасно экипирована и вооружена автоматами. Старым, знакомым "веслом" АК-74. Гладкостволу просто места нету. Хотя нет, слабый запах чёрного дымного пороха идёт, но только из одного места — из маленького домика рыжего ракушняка с табличкой "Директор по режиму" и большим тяжёлым советским железным сейфом, видном через окно рабочего кабинета.

Невзирая на ночное время, на территории центра куча народу, легковых и грузовых машин, много света и шума: работают двигатели, горят фонари, прожекторы с вышек охраны и наблюдения описывают каждый свой круг… А снаружи и не скажешь: и табличка названия центра старая-поржавевшая, и периметр не очищается, весь зарос диким виноградом, хмелем и плющом, разросшимися плотным буйным ковром поверх кустов дикого миндаля, ежевики, кизила, одичавших яблонь и вишень — наверняка днём всё это производит впечатление дикого запустения и окончательной заброшенности.

Из домика директора по режиму выходят двое. Один высокий, крупный такой, круглолицый и курносый, в охотничьем камуфляже, в просветляющих очках, мягких буржуйских светло-рыжих берцах, в разгрузке с портупеей, правда, в тактическую подмышечную кобуру как раз айфон прячет, и второй, щупленький, маленький, какой-то тёмненький и узколицый, сутулый, очень коротко стриженый и с постоянно бегающими чёрными глазами почти вплотную к большому орлиному носу, тёмная футболка, серые от стирки старые джинсы, кроссовки… Руки чуть ли не до колен свисают:

-- И смотри, Энвер, сегодня у нас ночной конкур, и гости будут очень важные, на тотализаторе ставки огого, не получится, как в прошлые разы?

-- Я же Вам говорил, хозяин, всё просто — на выпасе обгулял наших кобылиц один залётный, охрана не досмотрела, но мы это всё прекратили, охрану уволили, место выпаса сменили — точно не повторится…

-- Особо смотри за Чайкой — что там у тебя с нею, почему она от тебя так шарахается? — на неё очень большие надежды! Так что и до конкура, и особенно в его время кобылку не тревожь, не нервируй! Нам нужна победа, всем нам нужна, тебе нужна, твоим людям нужна — от этого и зарплата ваша зависит, не только премии! Понятно?

-- Понятно, хозяин. Сделаю.

-- Точно сделаешь?

-- Ну, я победу не сделаю, не я жокей. Но к Чайке близко не подойду, вон, эстонца к ней приставлю, Яниса!

-- Янис твой какой-то туповатый, заторможенный, наркоман, что ли?

-- Нет, он по жизни такой, ну эстонец, что с него взять. Но лошадей любит, и они его.

-- Не заразит Чайку своей тормознутостью? Смотри, нам нужна лёгкая, точная, прыгучая и резвая Чайка, нам нужен первый приз!

-- Не бойтесь, хозяин, прибалтанутость — она не заразная!

Посмеялись.

-- И ещё. Ты всё же скрытую видеокамеру в моём кабинете поставь. Помнишь, я тебе говорил. что патрон с дробью пропал и ружьё грязное, хоть я его чистил?

-- Да показалось Вам, хозяин!

-- А вот не показалось! Эксперт приезжал, из симферопольской полиции, смотрел, говорит, сейф, который оружейный шкаф, другим ключом вскрывали, отмычкой! А этого сделать не мог никто, кроме своих, ведь ключей от кабинета всего два, один у меня, другой у тебя, на вахте, опломбирован, передаётся по смене. А дверной замок никто отмычкой не вскрывал!

-- Понял, хозяин, сделаю!

-- Вот-вот! Сделай, пожалуйста, уже вторую неделю простейший приказ исполнить не можешь, а ведь всё про премию думаешь! Как бы штрафовать не пришлось!

-- Понял. Сделаю.

-- Ну, всё! Я на плантацию, на ипподром, а ты выводи коней по трое, пусть разогреются по дороге к плантации. Сначала тяжеловесов, потом бегунов, а в третьей партии — прыгунов. И Чайку в третью партию, не раньше!

-- Есть. Сделаю!

-- Давай! — и первый полез за руль Судзуки Джимни кабриолет, а второй вытащил откуда-то из-под майки гарнитуру, пощёлкал по тангенте — "Яниса ко мне! Быстро!"

Так-так, думаю, значит, прыгучая? А это значит, очень молодая, почти жеребёнок, Чайка (почему Чайка? Белая? У лошадей, особо у породистых, элитных, есть какие-то правила для имён, сколько-то букв от имени одного родителя, сколько-то от другого) — и очень боится вот этого Энвера, судя по всему, главного конюха или начальника охраны? А Энвер так хотел инцидент с патроном дроби и ружьём замять, что невольно во вскрытии сейфа его же и заподозришь! И как бы отнеслась кобылица, если бы во время этого самого, прямо над ней, её же кавалера кто-то из местных, привычных, своих — но убил? Хотя бы выстрелил над ухом?

Так что запоминаем вид, внешность, свет и цвет, запах Энвера, но будем следить за Янисом, будем проверять, чей вкус крови я помню — Чайки или нет? А ночной ипподром на старой розовой плантации… Это они красиво придумали, эстеты, во вкусе не откажешь: ночь, луна, розы-шиповник, их запах — и в гулком грохоте копыт смутными тенями несутся лошади по кругу, перепрыгивая препятствия, ведь конкур!… Ух, аж самому глянуть захотелось, но не сейчас — дело важнее!

Ага, вот он и Янис, действительно, увалень ещё тот. Прошмыгнуть, проследить — нет, наверное, не очень и получится, хоть я и Лис в Обращении, но всё же великоват для скрытных перемещений по такой освещённой и людной местности, будем пытаться следить издалека.

Ага, пошла первая тройка лошадей: из соседнего ангара, все жеребцы, под попонами, у каждого рядом жокей седло несёт… Неспешно, в гору, по узенькой бетонированной тропинке — и Энвер вслед за ними. Янис вошёл в ангар к кобылкам. За горой — свет, отблеск в небе, видно, началось. Ага, формируют вторую тройку: два жеребца, да Янис выводит из ангара ещё кобылицу — я аж дёрнулся, запах-пот-вкус крови не тот, если Чайка, то не та! Но нет, Чайка должна быть в третьей, а эту в ту же вторую тройку, вон три жокея.

А почему это Янис эту кобылку выводил? Или Энвер Янису вообще все дела по конюшне кобылиц передал? Вообще боится в этот ангар заходить, или воспользовался случаем, чтобы на служебные обязанности забить? Ишь, как загогулисто песенка выплясывается!

А вот и третья тройка: один жеребчик молоденький плюс две кобылки, и одна из них, белая, краповая, точно та, которая на том выгоне была. Жеребчик ушами прядёт, крупом кидается, перед кобылками красуется, Янис аж на шеях у обеих повис, успокаивает, внимание отвлекает. Где же жокеи?

А навстречу — первая тройка, уже после гонки. Под сёдлами, жокеи все втроём сзади, возле последней лошади, первых двоих жеребцов Энвер ведёт, рулон попон через плечо.

И тут они встретились! Ах, как рванула краповая кобылка, как вздыбилась, аж Янис вбок отлетел, так бы и понесла бы, но сразу три жокея на неё кинулись, к земле тянут, глаза закрывают, за уши хватают, все что-то успокаивающее лепечут, и постоянно "Чайка! Чайка!"

А мне того и надо — теперь я точно знаю, за секс с какой кобылкой Стрелка кончили, на кого из людей в центре эта кобылка реагирует, как на убийцу! Теперь тихонько и осторожненько обратно, по дереву через забор, с забора по винограднику вниз, дёрнуть за цепочку вредную Трампу, и домой, назад, потому что уже ночь — заполночь, уже недолго и светать начнёт.

Небо только светлеть начинало, когда мы добрались до трассы. А на трассе — не спят, а на трассе дальнобои из того самого Камаза с кем-то что-то бурно обсуждают. Значит, в Обращении через трассу нельзя… Нашёл освещённое заходящей луной местечко, обратился обратно, одёжку, как всегда сбившуюся комом, поправил, козочку погладил, цепь с новым, другим колышком — эх, надо бы ей в подарок другой, совсем новый колышек купить, титановый, острый, глубокий — ей в зубы сунул, по заднице хлопнул, увидел, как она весело трассу прошустрила, и вышел из кустов на проезжую часть сам…

Глава 3. Дом, милый Дом.

…

В себя пришёл — а я в Обращении, на переднем мосту прицепа лежу, под кузовом, окровавленный бок облизываю. Аж офонарел — я же помню, как я обращался обратно, на трассу выходил! Аккуратно выглянул — батюшки-святы! Через всю трассу, через все пять полос до фуры по асфальту — кровавый след! Полиция, скорая, мигалки, опрокинутый трассовый мотоцикл BMW, дальнобои какого-то толстяка в кожаной куртке к бамперу кабины прижимают, тот пьяным заплетающимся ментам орёт "Командир! Я районный депутат! Командир! Нет тела — нет дела, отпускай меня быстро нах!", а снизу, прямо под колёсами переднего моста, сидят две нелёгких жрицы слишком лёгкого амурно-платного поведения, курят, и одна другой талдычит: "Да что ты кишки по асфальту, кишки по асфальту, я ж тебе говорю, как только этот — а тут сверху по небу скрежет и вой — и по дороге огромный такой, толстючий, вот уж точно — Полный Пушистый Полярный Пи..ец собственной персоной шествует! Вот тебе крест, как его увидела, так и поняла — не будет добра сегодня, дай Бог ноги живыми унести!"…

Да, "полным пушистым полярным пи..ецом" меня ещё не называли, да ещё и с большой буквы! А то, что моя порядком седая шерсть в ночном освещении им белой, песцовой показалась, так и позывной у меня в этом четырнадцатом был Седой — у тех, конечно, кто рядом со мной сражался, кто меня в Обращении видел.

Ладно, это всё хорошо, это всё понятно: вот этот пьяный татупед на своём моцике по трассе нёсся, сбил меня, хорошо, не до смерти, тело под фуру кинуло, тут я в последний миг снова Обратился, но на боку у лиса откуда кровь? Лису в обращении кто смог так в бок заехать?

Потянулся развернуться на мосту мордой в другую сторону — о-о-о-оххх!!! Да у тебя, братец-лис, ещё и рёбра сломаны! Ме-е-е-е-дленно! Теперь всё делать о-о-о-чень медленно! Даже не в ритме фокстрота* (фокстрот — танец и fox-stroot — лисий шаг), пусть будет в темпе похоронного марша, а то и впрямь тебя прямо так и похоронят, в лисьей шкуре. И даже не рядом с Белым Конём Стрелком…

Наконец-то развернулся, выглянул — а по полю над трассой яично-жёлтая Трампа мечется, то туда, то сюда, всё на фуру смотрит, домой не идёт. Значит, ещё и эту успокаивать. А небо уже светлеет до серого, ещё немного — и солнце взойдёт!

Хорошо рядом с фурой кювет! Слава Богу, дорожники его не почистили — высокая трава, кусты — если суметь медленно и незаметно в кювет стечь… Ну вот, как я сейчас стекаю…. Да, теперь в траве, ползком, от кустика до кустика — так и всё поле, весь километр с лишним до Нашего Дома, до барака, я, теоретически, смогу и преодолеть! Если, конечно, сил хватит, если не околею, если успею… Нет, нельзя мне, вспомни, Лис, Стрелка: ему же в ухо дробью выстрелили, а он дошёл! Не просто дошёл, ещё сутки после этого жил! Ну и что, что он конь, зато он Обратиться не мог, а ты, если сможешь Обратиться, тут же сразу здоровым и встанешь!

Ползи-ползи, ты не улитка, но и склон этот совсем не склон Фудзи! Я, конечно, Фудзи не видел, только читал, но, вот, ещё немного — вот через этот ежевичник — и за его громадой сможешь на ноги встать, не таясь, Наш Дом обойти! Что, ноги дрожат, в коленках гнутся, земля шатается, по морде врезать норовит? Терпи! Вспомни, как в человечьем облике в молодости с гулянки на Троицу с казачками с соседнего хутора пьянючим домой возвращался, как земля шаталась и била то в нос, то по затылку — ты ведь шёл? Знал ведь, что папка твой зад учить вынет оглоблю из телеги, а мамка встретит парой вёдер холодной криничной воды — но ведь шёл? Двенадцать вёрст шёл — и дошёл! Так что ж тебе тут осталось, если и версты нету?

Дошёл. Добрёл до калитки — а уже и солнце встаёт! И хоть луна не ушла ещё, не спряталась, сил почти совсем нет. Что, гаплык? Или нет, погоди, тут же штык был! Тот самый, солдатский, кровушки напившийся, наполовину из калитки вытащенный, и как раз он не с солнечной, а с лунной стороны!

Ну давай, древняя кровь, нечистая смерть, за боль и за честь, за память и за совесть, во имя Отца и Сына и Духа Святого — выноси! Помоги! Спаси! Обрати! — обернулся вокруг торчащей из столбика части штыка, как шарфик вокруг горла длинношеей девочки-подростка обмотался, закусив язык от боли, завыв, забыв как дышать… и сполз с него комом грязного окровавленного ненужного тряпья. Сполз — и с таким счастьем вздохнул полной грудью! Человеком!

А вокруг причитают и охают! Те самые, которые наблюдатели-соглядатаи ночные, Опер Андрюха да Живчик Антоха! И не о том причитают и охают, как мне хреново, а "да как же ж так, мы же ж как раз с дальнобоями говорили, когда ты через дорогу без перехода пошёл, а этот, козёл депутатский двухколёсный, тебя и сшиб, и ведь правда, у тебя от удара живот как бурдюк с дерьмом разлетелся, а кишки ещё до разделительной разбросало!" Ох, и добрые же у меня в бараке соседи, не то слово!!!

А я и хриплю, и смеюсь, и руки к ним тяну — "подняться! помогите подняться!" А в глотке пересохло, и выходит что-то, то ли хрип, то ли стон, то ли лай, то ли кашель, то ли смех — сообразили, приподняли, сперва посадили, водой напоили, потом на ноги поставили.

Только я захотел чуть-чуть уму-разуму научить, мол, не завидуйте и себе такого не желайте, ибо желания имеют свойство исполняться, а как исполнятся — сами всё проклянёте, и себя прежде всех остальных случаев, как прилетела моя Птичка! Прилетела, меня под крылышко подхватила — меня?! Стодвадцатикилограммового?! Под крылышко?! Подхватила?! Пятьдесят с остриженным куцым хвостиком килограммов, в коньках и кепке в прыжке с табуретки?! — да просто взвалила мою громадную тушу себе на спину, подлезла своим хрупким тельцем мне прямо подмышку, со всеми соседями раскланялась-разблагодарилась-распрощалась, и потянула меня в Наш Дом, в Нашу Спальную, спать!

Я, правда, уже в дверях остановился и Андрюхе:

-- Опер! А козе своей, которая Трампа, как козлёнка родит, другой колышек купи! Острый, длинный, тяжёлый, но лучше всего серебряный, свинцом налитой!

Посмотрел на его в момент посеревшую и вытянувшуюся морду, на его нижнюю челюсть, шнурки ботинок примявшую, рассмеялся — и пошёл спать.

И день спал, и ночь спал, и ещё полдня, и во сне мне снилось, что Дом во мне изнутри ковырялся, ковырялся-добирался до всюду отростками виноградной лозы, вот той самой, которая дом заплела, которую мы сдёрнуть не успели, ковырялся — щекотал, что-то давал, что-то забирал… А когда проснулся после полудня — жара как раз спадать начинала. Выполз по двор — жена грустная сидит, планшетом в интернете, как совочком в песочнице недовольно ковыряется. Вот, говорит, все люди как люди, раз приехали в Крым, то сидят если не на море, то на пляже, только мой Рыжий такой ненормальный, а я такая вся из себя несчастная-разнесчастная — уже сколько в Крыму, а с прошлого года в море ни разу не купалась!

Посмотрел я на жену, посмотрел на соседей, через забор к нам во двор заинтересованно так поглядывающих, вздохнул, развёл руками — и пошёл переодеваться в плавки и искать права с техпаспортом, потому что на море из нашего горного посёлка, конечно, можно и пешком, если вниз, скатиться, но всё же десять километров вверх лучше на машине проехаться.

Глава 4. По-соседски.

А когда мы приехали с пляжа обратно — накупавшиеся, на солнце разомлевшие, набравшиеся чебуреков, овечьего сыра, молодого вина и персиков — оказалось, что и отпуск нас уже подходит к концу! И что назавтра — последний день, а там уже и домой, в Донецк пора ехать! И потому нужно срочно собирать всех тех, кто к делу Стрелка причастен, кто сможет мной начатое закончить, моей информации найти применение — тех же Андрюху с Антохой, тётю Анелию с тётей Мартиной. Я к жене с этим — а она мне "А ты знаешь, что Ксению Львовну вчера из больницы привезли, она сейчас у себя дома?". Потому собрали мы всё, привезённое с пляжа, кликнули Андрюху с Антохой, и пошли в гости к тёте Ксении, по-соседски знакомиться.

И когда сели за стол, и когда разлили по рюмкам, Стрелка помянуть, рассказал я собравшимся сказочку. Мол, что-то такое то ли виделось, то ли слышалось, то ли во сне приснилось, но вы послушайте — может, кого-что и узнаете…

И узнали. Ибо страшно тесен мир, понимаешь, оказался! Тот самый депутат, который по пьяни меня сбил, который всё полицейских дело закрыть уговорить пытался, а Опер Андрюха уже своим офицерским удостоверением тряс, опытом и авторитетом давил, да и у дальнобоев на видеорегистраторе всё оказалось записано-сохранено, не только как меня сбивали-убивали, но и как я в Обращении через дорогу марш-бостон выплясывал — это-то они, конечно, никому не показывали, но факт ДТП даже в интернет, на ютубчик выложили!!! Вот этот самый депутат и есть единственный сейчас и главный арендатор бывших розовых плантаций! И держатель ипподрома и тотализатора тоже он!

А директор-не директор, хозяин-не хозяин центра племенного животноводства — он с соседнего села, того самого, которое Сечевое, нет, не казак, сам с казака́ми срётся, но всё равно, "свой — и гадость". И коней официально у него нет, вообще в этом центре и при Союзе, и в украинской оккупации всегда разводили тонкорунных овец, ориентация была такая, на шерсть.

А вот работают у него в центре совсем разные люди, но все — отребье. А Энвер, о котором речь идёт, тот вообще родом из этого посёлка, только лет десять назад его с позором выгнали, поймали на горячем и гнали плетьми, за воровство. У тогда ещё живого мужа Ксении Львовны, полковника авиации Алиханова из дому деньги спёр, замок открыл и из стола вытащил. А за ним и его родители из посёлка уехали, всё в то же Сечевое, и дом их так и стоит пустой, брошенный, никому не нужный. Так что знал Энвер, в какого, в чьего коня он стрелял! Сознательно гадость делал, за старый позор мстил.

Ну и стали судить-рядить, как же с ними быть. С депутатом дело оказалось проще и веселее всего, я сам вызвался ему ночью в окно показаться, в живом своём обличьи, только разве чуть-чуть грим себе наведу. Говорят, пьёт он сильно последние дни, а сейчас вообще в степени риз: нелегко это оказалось, человека сбить, да ещё насмерть. Хоть и от ареста залогом откупился, но дело открыли, от работы отстранили; хоть он и депутат районный, но попало дело на верхний уровень, в Симферополь, куда у местного депутатишки просто тяг нет.

С центром — с центром тоже всё решилось просто: дочь Ксении Львовны в Севастополе живёт, в налоговой полиции служит, центр считается закрытым и заброшенным, потому любая внятная проверка обнаружит следы хозяйственной деятельности, а значит, что? А значит, неуплаты налогов — и вот тут всем "центровым" явно быстро станет не до ставок, тотализаторов и скачек!

А вот с Энвером — без меня! Нет, я правду сказал, без меня! Потому что ничего, кроме членовредительства и душегубства в мою огрубевшую донецкую ополченческую душу по отношению к таким субъектам не лезет. Я уеду, а вам здесь жить, вам здесь сейчас жить, и завтра, и через неделю — как вы решите, так и будете жить, рядом с Энвером, или… А я, пока не перебрался сюда окончательно и бесповоротно, и знать не хочу, что же с такой гадостью, как Энвер, может в принципе случиться в таком благословенном Богом местом, как эти горы.

И после всего мы поехали к дому депутата, я, Обратившись, поднялся на уровень окна его спальной на четвёртом этаже частного замка, там, за колонной балкончика, обратился обратно, намазал лоб и нос флюоресцентом, щёки и подбородок люминесцентом, в зубы взял зеркало — и просто заглянул в окно.

До-о-о-лго смотрели через окно мы друг на друга. Потом я отодвинулся от окна, за колонной Обратился, спустился, обратился обратно — и мы уехали. А депутата увезли в больницу. Надолго. Даже если выздоровеет, к работе с людьми у него теперь будет медицинское противопоказание: после таких закрытых больниц сразу дают группу, а работать берут уборщицей или грузчиком.

А вечером жена мне устроила скандал: как это так, тут вокруг неё столько всякого важного, интересного и опасного, а я молчал, да так, что она, как дура последняя, ничего не слышала — не знала, а сегодня, как цапля ощипанная, только клювом щёлкала! И услышав про цаплю, я сразу со всем согласился, во всём признался, повинился, извинился, приласкался… И только уже много потом, после всего, просто лёжа на нашем ложе, вдруг набрался наглости пополам со смелостью и рассказал всё без утайки, со всеми подробностями, ничего не скрывая и не приукрашивая, где же это я два дня назад всю ночь таскался, как и почему. Так вот и получилось, что в ночь перед отъездом мы очень мало спали.

А наутро уже мы принимали гостей — все соседи приходили, и все смотрели на результаты труда нашего, и советовали, и подсказывали, и все что-то дарили, ну и мы отдаривались: виноградом с виноградника, фруктами с рынка, советами и помощью руками, которую могли успеть сделать; чем могли, тем и старались помочь.

И смотрел я на соседей по бараку, смотрел и думу думал, как понять, как отличить, как инициировать тех, кто захочет, кто сможет, кто на себя вес груза Проклятия Древней Крови возьмёт, чтобы Добро творить, а кто откажется? Смотрел, думал, прикидывал и так, и эдак… И ни одного не нашёл, кто из гостей моих от этого груза отказался бы…

Так и прошёл весь день перед отъездом, в неожиданно большой и дружной семье жильцов нашего Дома, этого барака. И когда мы в ночь уезжали обратно, уже и Дом провожал нас не "тук-тук" и "вжууух", а чем-то щемящим, грустным, но тёплым и радостным, как давно забытая мелодия колыбельной песни нашего детства.

Том 1. Фокстрот. Часть 3. Дорога.

-- Как отличить каза́ков от оборотней? Да так же, как и от вурдалаков-вампиров, так, как в Святом Писании сказано, то есть только по делам! Если от дел твоих с Силой лучше становится другим, если ты для себя получаешь не от своей Силы, а от других, а они получают от тебя — ты казак. Если же "тащат в свой дом, а не в соседский" и величаются собой перед другими — то уже не каза́ки, и не казаки́, то уже оборотни или вурдалаки.

Глава 1. Прошедшая зима.

Следующий приезд состоялся опять через год, опять летом, опять в августе, но уже на две недели. Ехали с твёрдым планом "день работать — день отдыхать", уж очень непростым, тяжким выдался для нас прошедший между посещениями Крыма год.

За этот год произошло много всякого, иногда мелкого, незаметного, иногда небольшого, но непонятного, иногда оставившего яркий след, чаще хороший, чем плохой, а иногда повторяющегося, радующего и тревожащего. Но по порядку.

Во-первых, как ни странно, но связь с Нашим Домом и Местом Силы, уехав из Крыма, мы не потеряли — ни я, ни Птичка. Я почему-то больше видел, слышал, чувствовал… не знаю, как назвать, течения воды. И как-то посреди ночи, подскочив как по тревоге, кинулся звонить Оперу Андрюхе: "Срочно, вставай, бери лопату, копай траншею от большого белого камня у столба на восточном углу твоего сада, что со стороны трассы на Ялту, и до ближайшей алычи на дороге к посёлку! не меньше двух штыков глубиной и шириной! На рассвете будет дождь, к восьми он станет бурей! Не успеешь сделать водоотлив — зальёт весь барак!"

Оборачиваюсь — а жена на ноутбуке через интернет, в фейсбуке Антону пишет "В саду Ксении Львовны с самого старого персикового дерева нужно срочно спилить ветку, ту самую, на которой качели висят! Будет буря, дерево всё равно сломает, но если с веткой — и Ксения Львовна, и Владимир Кузьмич с Мартиной останутся и без стёкол, и без проводов, без света!"

-- Родная, может, позвонить?

-- Не надо, он сейчас с телефона в интернете, а фейсбук-клиент ему сообщение на экран выкинет, я знаю.

Говорит — и смотрит на меня так же испуганно, как и я на неё: как?

Как мы, находясь больше, чем за полтыщи километров по прямой, смогли точно знать о том, что ещё только будет? Что и начнётся не сейчас, а только с утра, то есть ещё через часы?

И почему нас гораздо больше тревожит судьба далёкого-далёкого барака где-то в крымских горах с очень небольшим населением, а не судьба жителей миллионного города, обстреливаемого фашистами и убиваемого войной, заливаемого ноябрьским дождём со снегом, замерзающим ледяным панцирем гололёда на дорогах, на клумбах, на газонах, на лавочках, на деревьях, на проводах?

-- Что, тоже приснилось? — а сама так испуганно-грустно улыбается.

-- Угу. Причём в полной уверенности, что только так, что Андрюха спросонья будет долго чесаться, но потом просто всё сделает, а Антоха, хоть и сразу сделает, потом будет громко и эмоционально искать причины и следствия.

-- А причин-то — нету! — и поворачивает ко мне экран с открытой страничкой гисметео ру, погоды Балаклавы: ясно, безветрие.

-- Открой-ка спейс-старт нэт, ветра онлайн! Глянем, как ветры движутся!

Глянули — над черноморьем преимущественный ветер западный, вдоль турецкого побережья движется циклон, к утру будет возле Кастамоу, но несёт его чуть-чуть южнее Кавказа — откуда вообще мысли про бурю?

-- Что, хором будем петь "а я сошла с ума"?

-- Ну, может и хором, только с утра. Давай-ка лучше всё же ложиться спать, утро вечера мудренее.

Легли спать — а не спится, тревожно. Всё же часа в три-четыре ночи уснули, проснулись в семь — суббота, на работу спешить не надо — сразу в интернет, к картам.

На спейс-старт картинка решительно другая: циклон не дошёл до Кастамоу, как будто наткнулся на что-то, завернул на север, движется через море на мыс Айя. На гисметео в Севастополе прогноз погоды прежний, в Балаклаве "ветер 3-5 метров в секунду, возможны дожди", а вот по ЮБК, вплоть до Ялты — штормовое предупреждение. Но нам ведь в наших снах виделось совсем другое?

Ладно. Кофе, мыльно-рыльные дела, субботний завтрак с традиционным омлетом и чаем с травами. Через час смотрим в интернет — опа! А циклон-то завернул в другую сторону! На спейс-старт он упрямо движется в сторону Евпатории, на гисметео шторм в Балаклаве, штормовое в Севастополе!

Но мы-то знаем, что сегодня весь день буря, а потом ещё два дня дождь, никуда он не уйдёт из этого пятачка в горах, нечего бояться Евпатории! Нет, за Балаклаву и Севастополь тревожно, но вот за Наш Дом — абсолютно нет, уверенно спокойно! Андрюха с Антохой успели?

Смотрю, жена тащит два бокала и бутылку вина, коллекционного коктебельского "Чёрного полковника", ещё до войны из Крыма привезённого:

-- Нужно будет не забыть в следующую поездку с собой бензопилу взять или что-то другое такое, после шторма под бараком будет болото, почвы с гор нанесёт много, хорошей, плодородной почвы. Эти джунгли нам самим летом вырубать — в порядок приводить…

А я, разливая по бокалам, с усмешкой:

-- Ну то, что сегодня мы за руль уже не сядем, ежу понятно. Но сколько всего туда летом тащить нужно — может, машинку сменить? Давай купим грузовик, а лучше автобус? Пока зима, пойдёшь в автошколу права менять, на категорию "Ё" сдавать?

Второй неожиданностью стало, что дочка моя младшенькая, наша с Птичкой общая, по характеру дикая кошка и петарда фейерверковна, студентка медицинского университета, вдруг пошла подрабатывать на полставки медсестрой. В ночные дежурства. В самое тяжёлое и грязное отделение госпиталя, в проктологию.

-- Деньги так сильно нужны? — Нет! Может, мы и небогато живём, но повышенной стипендии, по её словам, ей на карманные расходы хватает.

-- Много свободного времени?

-- Нет, и так с учёбой не всегда высыпалась, теперь вообще не знает, когда спать будет.

-- Опыт работы?

-- Да, наверное, и это тоже.

-- Ты хочешь работать проктологом?

-- Нет, ты что, ни в коем случае! Может, хирургом, но не проктологом!

-- Тогда почему именно проктология?

-- А ты видел тех людей, тех больных, как им тяжело?

И тут я понял — это кровь. Это наша с Птичкой кровь, это наше каза́чье — помогать людям. Она сама ещё не знает — не понимает, но душа уже спокойно сидеть не даёт, если рядом кто-то страдает. Вот, значит, Лисяра, и у тебя в семье есть настоящая казачка. Даже если её от всего казачьего, от папахи-кубанки, от шашки с нагайкой, от песен и плясок прадедовых пока ещё коробит, не мешай, сама дозреет, сама дойдёт, как поздняя осенняя груша созревает даже не тогда, когда её с первыми морозами с дерева сорвали, а через два-три месяца, в подвале, в темноте и сухом тепле, на песочке. А куда ей спешить, если она казачка, если она из каза́ков, то у неё лет триста впереди точно есть!

Самым неожиданным для меня стало то, что я сменил место работы — нет, в принципе, мог бы и вообще не устраиваться работать, с голоду бы не помер, сам себя прокормил бы, но… Но каза́ки и в казачьих войсках всегда были где? Где пригодится облик Обращения больше, чем человеческий лик? В разведке! Так вот и я в Германскую начинал в разведке, и первый офицерский чин получил, став командиром разведвзвода. Да и в Великую Отечественную, ну, разве что в самом начале был в пулемётчиках.

И в этом боевом четырнадцатом были РДГ — наше всё. А тут болото перемирия, из ополчения в армию по возрасту, значит, что, дембель, отставка? Но ведь привычка больше других видеть, знать, ведать, помогать — как он неё? Потому и пошёл на почту, что почту в шестнадцатом доставляли чуть ли не в окопы, а оттуда всегда можно Обратиться и сбегать послушать-посмотреть.

А потом в какой-то момент наше гнилое перемирие стало загустевать, обрастать инфраструктурой, сервисами и чиновниками, бумажками, допусками, пропусками и отчётностью, и оказалось, что почта, она как воздух только тогда, когда каждый день война, угроза смерти, когда жизнь меняется постоянно и неизменно. А если "с нами ничего не происходит и вряд ли что-нибудь произойдёт", то почта и связь обесцениваются перед другими, жизненно-необходимыми коммунальными благами: водой, светом, газом, вывозом мусора и сливом нечистот.

Вот с водоканалом я и не пытался, но когда открылась возможность уйти к энергетикам, тут же ушёл, повреждённые провода тянем сразу, даже во время обстрела. Ни выиграл в зарплате, ни проиграл; выбрал тоже службу энергопоставки, чтобы поближе к конечным потребителям, к конкретным людям, к их болям, радостям и потребностям; да и к линии фронта поближе. Так что теперь я не почтальон, а электрик, не бумагу таскаю, а провода. А потом по тем проводам… И чем-то мне эта текущая по проводам электроэнергия постоянно напоминает барак в Крыму, Наш Дом, то самое Место Силы, которое Едино в Трёх Точках — там тоже так же энергия течёт, хоть и совсем другая энергия, но я её так же чувствую…

Я вообще очень много стал чувствовать, ощущать. Ощущать такое, что не сразу соображу и как словами сказать, долго пробовать и ошибаться приходится. Вот эта повышенная чувствительность привела к тому, что однажды, в оттепель с яростной капелью и сосульки от крыши до земли, я рискнул попробовать безумное: забравшись на террикон, в свой гаражный кооператив, почувствовал что-то опасное, и Обратился, и в Обращении не обратился обратно, но Обратился ещё раз.

Очень трудно: и носом кровь, и судороги, и задыхался, и даже сердце стало. Но получилось. Получилось что-то большое, шальное, очень лёгкое и боевое, перепончатокрылое: меня ветром от земли возле гаража отрывало, моего радостного крика-скрежета вся окрестная живность боялась, я видел всё живое вокруг очень далеко и ясно, как будто в ПНВ смотрел или в инфракрасном зрении, я поднялся над терриконом, на котором наш гаражный кооператив, взлетел повыше и запустил вираж со скольжением на одном крыле вниз — я умел летать, я не знаю как, но я вправду умел летать сразу, тело слушалось меня, следовало моим желаниям, мыслям! — и вылетел за мирную территорию, пролетел над линией фронта, над окопами и блиндажами, над бронетехникой и артиллерией, над складами и расположениями.

В какой-то момент я закрыл своей тенью луну снайперской группе и ДРГ укропских нацфашистов, и даже сразу не понял, что же там такое жа́ркое да жидкое от них отделяется, по их ногам вниз растекается. А когда понял, то захохотал в голос! И тут же услышал, как издалека мне отвечают многие, очень многие: таким же хохотом, но очень тихо и очень издалека.

А внизу наводчик орал в рацию благим матом, требовал авиацию, ПВО, ПТУРы, миномёты и артиллерию, и я, от греха подальше, скользнул в вираж в другую сторону, над ними, и сразу пошёл на возвышение, поймал восходящий поток и помог ему несколькими взмахами сильных своих крыльев. Так помог, что выпущенная в мою сторону ПЗРК Стрела — Стрелой? По живому, не по металлическому? Да на какое железо, на какой двигатель ему наводиться, придурки? — оказалась отброшенной той массой воздуха, от которой я оттолкнулся, завернула вниз и, повинуясь внутреннему гироскопу, попыталась по большой дуге снова лечь на тот же курс. Но в нижней точке дуги так успешно врезалась в ту самую ДРГ, так красиво полыхнула, так громко и матерно орали бандеровцы в голос и в радио, что я понял, сейчас здесь станет и жарко, и кисло, быстро набрал высоту и соскользнул со снижением прямо на свой гараж, на крышу, где быстренько обернулся обратно, перекувыркнулся Лисом, потому что инерция массы сохраняется даже при обратном обращении, и обернулся обратно второй раз, получилось, спрыгнул уже человеком с крыши гаража.

Смотрю — передо мной председатель гаражного кооператива, Васильич.

-- О, — говорю, — и ты здесь! А я кашу снежную с крыши чистил, а тут такое!…

-- И не говори, давно я такого в небе не видел! — а сам глазами по краю крыши гаража шарит, лестницу ищет, которой нет. — Наши, что ли, беспилотник новый испытывали, почему этих засранцев на такую истерику пробило?

-- Не знаю, Васильич, про новый беспилотник ничего, но засранцы они там точно! И истерят не по-детски, хотя лучше, чтоб друг в друга, а не в нас!

-- Ну да, и я смотрю: стрельбы много, но всё не по нашим позициям, а как бы друг другу на голову…

-- Ну ладно, пойду я, поздно, так и комендантский час скоро!

-- А давай я тебя подвезу, всё равно домой ехать буду!

-- А подвези! Лучше до Бульвара, но хоть до Мира!

Так что я так и не знаю, что за Образ у меня во втором Обращении, но на змея-горыныча или дракона не похож, голова одна и огнём не дышу. Мышь летучая большая, нетопырь громадный? Василиск какой-нибудь? Грифон? Птеродактиль? Пегас перепончатокрылый? Одно знаю, зверюга ночная, а потому лучше это второе Обращение оставить для дневного времени, хотя, при таких размерах, это нужно очень-очень научиться, чтобы днём незамеченным летать!

И, наверное, самое замечательное за зиму, что я увидел Медведицына — легендарного войскового атамана каза́ков.

Случилось так, что в нашей станице — ну как, станице, больше отделения, меньше взвода, зато каза́ки все ядрёные, опытные, — атаман ушёл на повышение. И меня выбрали вместо него атаманом. Хотя и с бо́льшим жизненным опытом — каза́ки до трёхсот лет точно живут, сам видел похороны 325-летнего, в бою павшего, — и с бо́льшим боевым, строевых офицеров, поболее моего каза́ков хватает. Я надеюсь, что это ненадолго.

Выправили мне чин хорунжего — третий раз за свою жизнь офицером становлюсь, первый раз в Германскую, второй раз в Отечественную, и всё время летёхой, что-то эти две маленькие звёздочки на один просвет вечно ко мне возвращаются, — повезли в Старочеркасск, представляться. Не одного меня, много нас в округе таких оказалось, хоть и округа того с батальон, на каждый батальон казако́в не больше отделения каза́ков.

Медведицына я видел до того один раз, в две тыщи четырнадцатом, в боевой трансформации: мелкий, но медведь, громкий, яростный и молниеносный чёрный медведь, да ещё в шлемофоне верхом на башне танка. А после обратного обращения — в пикселе, в папахе, даже при калаше и шашке.

Но в бою — одно дело, а в миру, в человечьем облике — совсем иное, ведь он и Скобелева, и Платова лично видел, юным у Дениса Давыдова партизанить начинал, а про то, как в чеченскую с пленными вопросы решать помогал, байки до сих пор ходят, даже среди самих чеченов.

Говорят, сначала в боевом Образе прошёлся он по чеченским аулам, искал каза́ков, ну или как нас в их мире называют. Искал старых, уважаемых, нашёл. С каждым говорил, каждого приглашал. А потом на самих переговорах, когда на всю голову отмороженный имам провозгласил "Каждый наш джигит стоит десятка ваших неверных!" — первый громко сказал "Согласен!" И потребовал обмена пленными один чечен к десяти нашим бойцам, громко набрасываясь на несогласных чеченцев "вы что, имама не уважаете? его слову не верите?".

А тут — совсем иное поведение, совсем иная стать, совсем иная манера говорить, смотреть, держать тело; мне вдруг стало так интересно, как будто я хотел у него научиться.

Научиться чему? Я же явно не собираюсь даже станичным атаманом оставаться надолго, порядок поддержу, дела налажу, и отдам свой значок с булавой более достойному! Зачем мне знать, как руководить? А тем более, всем войском? Но что-то заставляло, возбуждало такой интерес: смотреть, пытаться запомнить, понять, научиться…

А потом он говорил, говорил всем, но посматривал на наш кусок строя, нашего округа, где кроме меня ещё три казака́ и две казачки стояли, и все в связи с повышением должности: кто-то юртовой казначей, кто-то начальник штаба, кто-то товарищ войскового атамана, кто-то в есаульской службе, не важно. И говорил Медведицын о том, что и так всем давно известно, о казака́х и каза́ках, о неразрывном единстве и несмешиваемости, несливаемости, о явных многих войсках казако́в и одном, но потаённом — каза́ков.

Войсковой атаман построил речь свою на объединении и противопоставлении радетелей и охранителей, которые совместно делают одно и то же дело, но интересы в этом деле у них разные. Казаки́, как радетели, заинтересованы именно в расширении и продолжении казачьего дела, казачьего рода, казачьего взгляда на мир, путей этому много, потому и разных войск у казако́в тоже много; каза́ки, как охранители, должны стремиться при всём расширении и изменении состава казачества не допустить изменения основ казачьей жизни, казачьего миропорядка, сохранить направленность на помощь ближнему своему, униженным и оскорблённым, а один порядок требует одного войска. И этому — радетельству и охранительству — способствует и сама суть природы казако́в и каза́ков, одной и той же крови, одной и той же Силы в крови, но по-разному и в разном качестве объединяющих их.

Это так же, как по-разному и в разном качестве объединяет имущество казако́в и мужиков: лучший мужик, который кулак, он твёрдо знает, что любое имущество, любое владение — оно обязывает! Как минимум, следить, ухаживать за ним, как за землёй, а вообще улучшать и преумножать, вопрос зачем и для кого или чего перед ним не стоит. Казаки́ же, в стремлении использовать имеемое наилучшим способом с максимальной отдачей, вынужденно понимают, что владение-имение, оно самое эффективное, если не для себя одного, если для многих, в идеале для всех, в этом имении-владении работающих, с этого владения-имения кормящихся. Так же и кровь, и Сила: лучший казак знает, что она есть, лучший казак чувствует, ощущает, что она объединяет с другими казака́ми, связывает и обязывает, но вопрос как использовать Силу наилучшим способом с максимальной отдачей перед ним не стоит. А вот каза́ки, которые эту Силу ведают, используют — они стремятся использовать её чаще и лучше, и тогда возникает те же вопросы "для себя или для всех" и "где граница между всеми своими и всеми несвоими", как "где граница между собой и всеми".

-- Потому, продолжал Медведицын, не стремитесь быть радетелями, не стремитесь расширять количество казако́в или каза́ков, пытайтесь сохранить и преумножить то, что мы и так имеем, улучшить то, что мы умеем, усилить то, что нам дано, чтобы овладевать Силой более высокого порядка…

Признаюсь честно, вот такие вот соединения — казако́в и мужиков в материальном плане, каза́ков и казако́в в Силовом, — оно оказалось для меня неожиданным и, если не новым, то каким-то свежим. Слушал — с удовольствием, но поспорить хотел буквально с каждым словом выводов. Причём исходя из посылок и логики рассуждений самого атамана. Ну как можно не стремиться увеличивать количество каза́ков, если ты реально видишь, что Причащением поможешь и спасёшь, что наша Проклятая Кровь в них уже входит в Силу, а если не помочь, не направить, то потенциальные каза́ки, так и не осознавшие себя даже казака́ми, станут сатанеть в одиночестве, станут бояться людей, станут скатываться в пропасть оборотней и вурдалаков?! Нет уж, если тянуть и тратить Силу ради других, то любых достойных других, не только тех, которые и сами Силу тянуть и тратить могут. А если не так, то зачем нам Сила более высокого порядка?

Я много об этом думал — и тогда, и после, и даже сейчас, в пути. Проехали таможню — и я традиционно пустил Птичку за руль: впереди Миус. Слишком много у меня в памяти связано с Миусом. С Миусом и Хопром, но едем мы в Крым через Миус.

Глава 2. Миус.

Именно на Миусе случился тот самый первый перелом в сознании, когда я задумался — и разуверился. Хотя начиналось всё задолго до этого, весной семнадцатого…

Наш ударный разведвзвод особой пластунской роты штаба Восьмой армии Юго-Западного фронта был один такой на целый фронт, да и, думаю, не только на Юго-Западный фронт: про Центральный фронт не скажу, а на Северном такого, чтобы весь разведвзвод из одних только каза́ков, точно не было. Мы ж природно приготовлены к разведке, потому немудрено, что наш взвод всю весну провёл в тылах противника: австрияки устойчивы в обороне, но слабы в наступлении, а потому искали мы следы германца среди австрияков, искали и оценивали, пытались понять, готовятся ли наступать, а если готовятся, то где. И по зоне Восьмой армии, и по зоне Седьмой, и Одиннадцатой шерстили — ясно стало, что германец есть, но, скорее, заменяет неустойчивые, распропагандированные австрийские части; а у нас в тот момент, после низложения Николая Второго, при Временном Правительстве, почти все части были распропагандированы, все думали не о победе, а об "штыки в землю и конец войне".

Но на Юго-Западном было, хоть и плохо, но много лучше, чем на Северном и Центральном фронтах, да и Восьмая армия, корниловская, была не в пример Седьмой и Одиннадцатой, много боеспособнее. И когда в июне началось то самое, Керенское наступление, когда загремели на два-пять дней бесконечные артобстрелы, перемалывая укрепления и линии обороны в пыль, взвод наш, уже выведенный в тыл, разместили в третьем эшелоне наступающих войск, как раз на стыке Румынского и Юго-Западного фронтов. Причина простая: румыны хоть и были напрочь лишены пропагандистской заразы, то есть боеспособны, но воевать толком только-только обучались, наша Восьмая армия давно умела воевать, и наступать, и держать оборону, но большое количество пополнения, честно скажу, самого уголовного дна, да пропагандисты — даже своей Восьмой армии не было доверия, что уж тут говорить про другие армии фронта.

Вот и шли мы, нет, не как заградотряды — расстреливать дезертиров и кончать мародёров другие, специальные части лучше нас научены были, — но как фильтр и чистильщики: подобрать брошенное военное имущество, проверить беженцев, разобраться с захваченными территориями и их жителями; в общем и целом вся служба заключалась в пытливом, внимательном и недоверчивом взгляде на людей, события и вещи, поиск второго дна. А "верю" или "не верю" — что логичнее и естественнее для каза́ков, которые ложь нутром чуют?

Общее наступление развивалось на Львов, Восьмая армия шла на Галич и Калуш, а там германцы. И, не доходя Калуша, вдруг узнаём, что не вытянули Седьмая и Одиннадцатая Львов, что время и ритм потеряли, замитинговались, дрогнули и побежали, и правого фланга у нас, почитай, и нету. У всей армии нету правого фланга, а мы — на левом.

А на левый, на румын, которые уже бодались за Фокшаны, идёт германский ударный корпус, усиливает войска фон Макензена, успели немцы с западного фронта войска снять, перебросили на румын. А румыны, хоть и не митингуют, но ещё и мало обстрелянные, и мало обученные: вот и получилась у них кровавая свисторезка. И покатились румыны тоже назад: не так быстро, как седьмая с одиннадцатой, много кровавее, но покатились.

И стал наш взвод в начале августа из третьей линии вдруг самой первой, тоже арьергардным, но отступления. Потому как отступала Восьмая армия на грани полного драпа: ни вещей, ни патронов нету, да и откуда, если на третий день наступления у каждого второго в вещмешках не сухпай и боеприпасы, а у кого швейная машинка, у кого самовар, у кого сепаратор, а иглы швейные, ножницы, ножи-вилки-ложки и инструмент всякий, от топора-молотка-зубила до коловорота, свёрел и чего похитрее, да потяжелее, у каждого первого…

Да и в мозгах ветры митинговые свищут и панику надувают, потому ни головой подумать, ни учёбу вспомнить, ни даже обозлиться сил нету; бегут, обмотки с ботинок теряют. Аж за Станислав драпали, до Черновцов… И только заградотряды да мы, пластуны, оказались той силой, которая не позволяла австрийцу с германцем окружить нас да бить в пух и прах, сдерживала наступление засадами, кинжальным огнём в подбрюшье, взорванными переправами, отравленными колодцами, заваленными путями: оно, вроде, и ненадолго станет войско, если нужно десяток брёвен с дороги прибрать, но ведь идёт колонна: пока остановится, пока потом снова с места стронется; там, где работы на четверть часа, войсковая колонна добрых два часа потеряет.

Досталось нам здоровски, зверски: было до Керенского наступления нас двадцать семь, полный штат разведвзвода, а выжило в результате двадцать — и это двадцать каза́ков, которые, ежели не в голову, Обратись — и нет раны, и вновь жив да почти здоров… Ни одного не задетого — не раненого, все в крови и полуживые. Потому в Станиславе, где пеший драп сменялся общим железнодорожным отступлением, выделили нам отдельный вагон, забрались мы в него и уснули хором.

Поезд, к которому прицепили наш вагон, оказался госпитальным, должен был идти в Пятигорск через Одессу, куда планировали переместить штаб армии, там наш вагон должны были отцепить. Но что-то поменялось ещё в Черновцах: вместо того, чтобы повернуть на юг, пошёл состав на восток, сначала планировали на Воронеж, потом на Харьков, потом на Ростов… Я, признаться, сквозь полудрёму слышал разговор в Черновцах: отцеплять пластунов или нет? И ответ начальника госпиталя, мол, побойся Бога, на казачках места живого нету, чем сразу воевать, пусть сперва отдохнут и подлечатся, а там и войне конец не сегодня-завтра. И сам расслабился, отдохнуть захотелось, мол, если нужны будем — спохватятся, по железке запросят, где-нибудь вагон отцепят да куда надо вернут.

Так и оказались мы всем взводом в конце сентября семнадцатого на станции Иловайской. А у нас все двадцать выживших — из этих, Задонских казачьих округов, из Миллерово, Бахмута, Горловки, Макеевки, Иловайской, Славяносербска, Луганска — покинули мы все вместе свой вагон, а поезд дальше почихпыхал без нас. И не мы одни так, достигнув края земель Донских, покидали поезда, оставались здесь, и тот же Чернецов, и те же Подтёлков со Спиридоновым, очень многие…

Ну, у меня в Макеевке семья, жена-дети. И власть новая, Донецко-Криворожская республика, советы. И ещё одна власть — Большого Войскового Круга Области Войска Донского. Разве что Большой Войсковой Круг — он где-то там, в Новочеркасске, и в том Круге кто? Да всё те же: офицеры, оставшиеся без своих частей и казаков, помещики, что сами землю обработать не могут, заводчики, от которых рабочие уходят, да политиканы из старой Думы и нового Временного Правительства с Учредительным Собранием: те, кто всё имел и ничего удержать не смог, всё на фу-фу растрынькал… Так что и от Круга Макеевке никакого толку, только бумаги шлёт и требует: денег, людей, продуктов, угля… Требует, но ведь и не даёт, и не обещает взамен ничегошеньки! А советы вот они, здесь, рядом, под боком, каждый день видим-слышим. И даже решения Большого Войскового Круга исполнять приходится кому? Да, правильно, всё тем же советам! Потому… Потому кто власть, а кто властью быть только пыжится, для местных, для макеевчан — понятно.

И те же крикуны-пропагандисты в советах, но не только они — и горнопромышленники юга России, и казачья старшина Задонья, которая и в советах, и в Круге, и кадеты, и эсеры, и меньшевики, и анархисты — большинство тогда было явно не у большевиков, хоть они были ближе к руководству. Да и руководили сначала не они: и председателем Совета и Исполкома сначала был эсер Голубовский, и потом сначала вовсе не Артём с Ворошиловым, а Магидов с Васильченко.

И в Большой Войсковой Круг депутатом от Макеевки пошёл всё тот же Чернецов Василий, тоже в Макеевке застрявший, то есть свой, почти сосед. А потом оказалось, что раз туда попал, то и совсем не свой. Ведь и в состав ДКР в семнадцатом добровольно вошли и Область Войска Донского, и Харьковская губерния, и Екатеринославская, и Александровская — большая, мощная республика получилась. А от Большого Круга только название, что Большой — дальше границ Области Войска Донского никто и не пыжился. Но зато, как Временное Правительство в Питере кончили, так сразу своих красновских партизан сюда воевать направило, те же Чернецов с Подтёлковым за нашу Макеевку не один раз бодались да хуторян грабили, не один десяток душ казачьих за пустой гонор, за первенство, да не своё, а правительств своих, к праотцам отправили, и не где-нибудь, а тут же, на своей, родной, Задонской земле…

Да, толку от советов было много больше: крикуны покричат, распропагандируют, горячие головы шашки в руки, на коня и айда, а потом сядут набольшие, спокойно обсудят, и решение, причём без лозунгов и пропаганды, а очень конкретное, про нас про здесь про сейчас — и на голосование. И даже получалось, причём так, что то же Временное Правительство, пока его не разогнали, чем с ДКР спорить да воевать, скорее склонялось нас признать. Так что, конечно, не сахар, но толку больше, чем на фронте — принял я эту власть, остался. Пока от ранений совсем оклемался — уже совсем осень, ноябрь, пахать-сеять поздно, дай Бог до весны перезимовать. Оставил землицы своей надел невеликий под парами, пошёл на шахту. А весной — та же беда, но по новой, немцы. Ну и пришлось мне семью в Луганск, к родне, а сам — опять в армию, теперь уже, получилось, в Красную Армию Донбасса. И не одному мне, а всем, кто не хотел немца на нашу землю пускать, хоть монархистам, хоть республиканцам, хоть красным, хоть белым — все местные воевавшие оказались в Красной Армии Донбасса.

Ведь в конце семнадцатого большевики объявили перемирие с немцем, декрет о мире, а в начале восемнадцатого самыми первыми мир подписать подсуетилась Центральная Рада, про которую до того никто ни сном, ни духом, и пригласила немца на Украину — а ДКР Центральная Рада не признавала, и все земли ДКР, в том числе и Область Войска Донского, считала своей.

Так и началась новая война, и после Брестского Мира, только одни ДКР и Красная Армия Донбасса-- и только они, как мне тогда казалось, — сражались против немцев, а все остальные — и Большой Войсковой Круг Каледина, и партизаны атамана Краснова с Чернецовым в Новочеркасске, и Ленин в Питере — просто сдались. Замирились. Свалились под немца и ножки раздвинули. Меня ж, комвзвода, к партийной и государственной переписке не пускали, я знал только то, что вокруг видел…

Немцы наступали решительно и очень мощно, их и было только на нашем направлении раз в пятнадцать больше, чем вообще всех красных, не только из ДКР, по всем фронтам Юга России. Да, пока советы ДКР чего-то там в Харькове решали — резину тянули, немцы времени даром не теряли, и припекли нас уже конкретно. Так что даже красным мой офицерский чин глаза не колол, благо не один я пришёл, а со всем моим разведвзводом, со всеми двадцатью, и всеми местными, что от былого взвода остались. Обозвали должностью замкомвзвод, навесили уряднические лычки — и отправили в дальние немецкие тылы.

Ведь немец, да и вообще западный вояка — он как воюет? Я как в который раз уже с ним воюющий, знаю, скажу: пока у него есть боезапас, пока у него есть транспорт, пока у него есть снабжение, тыл, жратва, вода, шнапс — у него порядок. А с порядком он и сам, как заведённый, непобедим. Но если у него в тылу заведётся хотя бы чуть-чуть вот таких вот, как наши…

Был у меня тогда боец, из Иловайской родом, Иван Солдатов, родовой казак, но внук известного на всё Задонье характе́рника, Матвея Рыжего. Сам из себя весь невзрачный, мосластый такой, с выпяченными губами, глазами навыкате, ростом недомерок, трёхлинейка с примкнутым штыком его выше — а обращался в кречета! И вот представьте: линия фронта, траншеи с окопами в несколько линий и ярусов, нейтраль с минными полями и многими рядами колючей проволоки — и с неба на нейтраль камнем падает птица, как будто охотится.

Кто заподозрит разведку, кто в птицу с дури стрелять начнёт? А птичка сверху увидит слепой, непросматриваемый участок траншеи, а то и вообще за спиной у наблюдателя приземлится, падая в траншею, обернётся — и вот уже за спиной "языка" не птичка, а казак при шашке и с револьвером! А просто сесть на крышу штабного здания, подслушать, в окошко заглянуть — карту рассмотреть? Мало того, что ночью воин незаменимый, от просто языка снять до выведать-подслушать-вовремя оповестить, так ещё и днём стрелок отменный, охотник, говоря по-современному, снайпер! Всюду с собой возил табуреточки какие-то, треножники, ремешки да цепочки. Вот поставит он свою трёхлинейку на эти свои табуреточки-треножники, Обратится, крылья расправит, затвор грудью закроет, в прицел глянет, чуть сдвинет, чуть придавит-приподнимет — и всем телом назад, за цепочку спусковой крючок жмёт. И за версту — за версту! говорили, что трёхлинейка так не стреляет, пуля так прицельно не летит! — одним выстрелом навылет кухню полевую немецкую и пробивает!

Ну, было у нас, пробивало полевую кухню и пулей шальной, и очередью пулемётной с самолёта, и осколками сколько раз: кухарь повздыхает, ножик в руки возьмёт, из чурочек-полешечек каких-нибудь чопиков вырежет, дыры забьёт-заткнёт, и мы опять с горячим. А немец — нет, а немец — всё! Пока новую печку не пришлют, пока эту не запаяют-не заварят — всё! Встал, и дальше не воюет!

А ежели не только печку? А ежели летом в наших жарких степях ещё и баки с водой? А лошадей, не насмерть, а в ногу, чтоб захромала, чтоб забить жалко, а лечить долго? А потом в муку́напрудить, чем-нибудь жутко вонючим, лисьим, барсучьим или волчьим? А потом в сортир дрожжей подкинуть, а часа через три свечку поднести? Да до смешного, тот же Иван — увидел штабной тарантас, увидел в штабном тарантасе корзину со шнапсом и вином-бренди… И просто нагадил сверху, как птица умеет, жидким! Правда, по объёму совсем не как птичка, скорее, как солдат после вкусного и обильного обеда, но на то он и не птица, а боевой Образ каза́ка! Наши отцы-командиры поматерились бы, конечно, но отмыли бы и употребили, а немцы всю корзину под шайсе-швайне чистыми портянками обернули и в кусты выкинули! Ох, мы потом тем выкинутым и обпились, честно признаться, до сих пор вспомнить приятно!…

Но даже таким, как мы, долго по вражьим тылам шляться невпроворот, такая заводная машинерия, как немецкая армия, всё равно завернёт и выпотрошит, потому и нам пришлось пробиваться к своим. Прорвались как раз к началу майского отступления из Луганска, только и успел, что семью обнять-поцеловать, да на поезд с беженцами посадить, и опять в бой: сдерживали немца, прикрывали отступление. А немец и бомбами с самолётов, и артиллерией, и миномётами, и пулемётами, и без продыху. Там-то Ивана Солдатова и похоронили, в человечьем образе его снарядом на куски разорвало. А потом сами отступать, и то прикрывать, то наших отступающих догонять, а то тылами немецкими из петель и окружений выскальзывать.

Наши шли на Царицын, через Дон, который, вроде как бы, тоже был территорией ДКР. Как и Макеевка была территорией Войска Донского. То есть свои к своим. А на Дону — своя катавасия, свои, другие красные, но и свои белые, калединцы да красновцы. Мы, конечно, рассчитывали, что мы всем не чужие, что казаки к братьям-казака́м идут, что на борьбу с немцем поднимутся и те, и другие, мол, немец всем враг, старый, ещё с четырнадцатого! Уж если из за "Веру, Царя и Отечество" остались у нас только Вера — а она и так одна, православная, — да Отечество, то тот, кто Отечество наше завоёвывает, он и есть самый страшный враг! Как раз все вместе и победим, и тем замиримся, всё же родня, всё же войско одно и то же, Всевеликое и Донское — ан нет!

Началось всё под Каменской, в самой станице были красновцы, но хуторяне, узнав, что мы с немцем воюем, сначала обещали то помогать, то хотя бы не вмешиваться. И многие — очень многие, больше половины, — потом своё слово назад забрали, как будто не казаки́, а кулаки-хитрованы косопузые! И повод нашли: месть "красным подтёлковцам" за "белого Чернецова", хотя и тот, и другой после войны были уже из Макеевки, то есть из Задонецких, а не Донских округов! И в спины стреляли, и поезда с беженцами грабили, и путя разбирали, и мосты рушили, и в открытую воевали, и втихаря гадили чем могли! Не мы, но нас — нас, нашу казачью кровь — тогда красновцы предали! Тогда-то я и узнал, что жену с детьми моих того… Мост взорвали. Всем составом мирных беженцев, жён, детей, стариков со старухами, под откос красновцы, не разбираясь, кто где…

Но не все хуторяне такими были, а наши разъярились и начали изничтожать весь местный казачий извод — под корень… Забыв — точно так же, как и эти — о своей природе, о том, что и они казаки́… И уже Гундоровскую брали жёстким штурмом, с артиллерией и пулемётами, кроваво и дико — а у меня родня из-под Гундоровской, я сам оттуда тогда лет тридцать с гаком, как на Зов Силы удрал, родной хутор с мамкой да тятей бросил…

Наш разведвзвод участия в штурме Гундоровской не принимал, мы как раз поехали с хуторянами договариваться, чтоб путь найти, по железке станицу обойти, хотя бы раненым с беженцами, их там уже не один состав был. Днём поехали, в человечьем обличьи — нас в человечьем обличьи и повязали. Подло повязали: в станционный дом пригласили, за стол усадили, но в еду-питьё чего-то подсыпали. Избили, раздели, связали, в сарай бросили, мол, к утру видно будет, стрелять или вешать.

Ага! Каза́ков! Связали! На ночь! Ну-ну! Пока они там на радостях упивались, мы чуток от дурмана оклемались. Потом Обратились — тем самым и освободились. И наружу. Обратно обратились, и в тот же сарай всех "имателей" определили — с жёнами, стариками, детьми, не разбираясь, "чтоб знали". А потом кинулись наши вещи искать… И нашли… Всем на голову, не только себе…

Всего ху́тора там — стрелка на железке, перрончик, большой станционный дом с залом ожидания, кабинетом начальника, комнатой телеграфиста, конюшней да пристройкой, дежуркой обходчиков; вагоноремонтный сарай, где нас держали, да пять куреней. Вот из станционного дома и куреней мы, голяком после обратного обращения, с оружием охранников сарая, всех в вагонный сарай и согнали. А кони наши в конюшне, а вещи наши нашли в кабинете начальника, в большом сундуке на спальном месте за занавеской: с матрацем, подушкой-думкой и одеялом. И такие же сундуки в каждом из куреней.

И даже в станционном сундуке рядом с нашими вещами — кубанки со звёздочками, шашки, наганы да маузеры, сапоги, — и наши, и не наши. Вывернули всё это в зале ожидания на пол, да пошли по куреням, сундуки вскрывать, а там… И шинели, и бурки, и кобуры, и ремни, и винтовки, и сапоги, и башлыки, и фуражки… И кольца, и серёжки, и юбки, и туфли, и кофточки, и намиста женские, и крестики нательные, и даже игрушки фабричные детские… И всё в крови…

Притащили, вывернули туда же, смотрим, слова вслух сказать духу нет, с силами собираемся в сарай идти, на допыт хуторских сюда тащить, а тут кукушка с вагоном, горловские железнодорожники, полурота, узнать, чего у нас, сговорились или нет… Глянули на весь этот хабар и все вместе пошли в сарай, злодеев кончать. Всех кончили, и весь хутор спалили, вместе с сараем и станцией. И такое озверение на нас нашло… Ну совсем не то озверение, как когда в зверя Обращаешься…

Когда всё закончилось, горловчане попыхтели на кукушке своей за составом с ранеными, а мы сели на коней, в степь отъехали… И тут я своим каза́кам и сказал. Что не могу так, что озверение дикое, что не для того нам Сила, чтоб так вот ближнего своего, что и впредь не смогу. Что кто как хочет, но я отсюда — долой. И ещё дюжина ушла со мной. Из восемнадцати шестеро обратно к Ворошилову вернулась.

"Было их с урядником тринадцать" — не про нас, и не тогда, сейчас спето, но вот по тому, что внутри тогда творилось, дух песни в самую дырочку. И ровно тринадцать нас было, чёртова дюжина. Мы ведь, не примыкая ни к белым, ни к красным, рванули тогда на юга, поближе к Таганрогу, там хоть и белые, но пока мирно. Осели в Марьевке, но и туда, полугода не прошло, пришла война, кого только не было: и немцы, и белые, и Махно… Да, всё не в тех степенях озверения, но ни доверия друг другу, ни помощи, всяк всякому враг, угроза и средство наживы.

А осенью восемнадцатого уже Белая армия, без казаков, отступала в Крым через Миус, и хоть основные боевые были много севернее, там, в Бахмуте, в той же Горловке, но и в Марьевке натерпелись. Во-первых, хоть и казаки, и на донской земле, но без казачьей старшины для их благородий никакие мы не казаки, а так, мужики, крестьяне или обыватели, а если, не дай Бог, у тебя ещё и офицерские погоны, или чин в офицерской книжке, а ты не воюешь в Белой Армии — так ты и вовсе предатель! И призвали, и к присяге привели, и в строй поставили, и пулемётчиком назначили, и всех моих вместе со мной, хорошо хоть в одну маршевую роту попали.

Сейчас молодёжь казачья — ну как, молодёжь, от тридцатки до полтинника, — очень полюбила всякую белогвардейщину слушать-петь, мол, удаль, героизм-патриотизм. Но, как по мне, каждый раз за "быстрой смертью умереть дам я братцу красному" и "уходили мы из Крыма" надо бы ставить "Конармейскую":

"На Дону и в Замостье

Тлеют белые кости,

Над костями шумят ветерки.

Помнят псы-атаманы,

Помнят польские паны

Конармейские наши клинки"…

А потом посмотришь на них, молодых, глупых, жизни толком ещё не понявших — поймёшь: это мы, каза́ки, вот то ещё тогда видавшие, тогда жившие, так можем; а им, молодым да быстроживущим, ни того, ни другого из того окаянного времени нашего не надо бы, ни кровавой героики, ни неразрывного с нею предательства и позора…

Вот так вот одной маршевой ротой мы в первый бой и попали, и в первом же бою всей дюжиной и дезертировали: Обратились и в глубь красной территории кинулись. То есть впервые использовали Силу и Обращение не для дела казачьего, не для рода-племени, не для Долга, Чести и Совести, а для самих себя. Как будто предали, как будто самим себе в морду плюнули. И бежали, и плутали, и ныкались, аж пока не попали на север Дона, аж на Хопёр. И там я встретился с упырём, настоящим упырём, с детства знакомым, из каза́ков — но об этом не сейчас, нет, не вспоминай сейчас, не в дороге!

Так встретился, что удрал оттуда аж в Борисоглебск, в монастырь Бориса и Глеба, где и обретался в монахах, пока нас, как иждивенцев и нетрудовой класс, не выселили, не раскидали по всей Руси великой — но новые документы при этом, пусть и с чёрной меткой, как монахам, всё же дали. Так я стал Груздёвым.

Я ведь до самого сорок четвёртого, уже до полного перелома в Отечественной, не мог простить того предательства, казачьего каинова греха, когда казаки предали, продали своих же единокровных братьев-казаков! Только после Великой Отечественной, как более кровавой, вдруг стал понимать, что именно то самое всеобщее и безадресное озверение суть самый большой грех, от которого всё остальное и происходит. И именно тот, кто первым переступил в себе даже не казачье, а всё человеческое и человечность, тот, всё это заварил, кто первым ударил, выстрелил, силу применил — хоть в Каменской, хоть в Петрограде, хоть на майдане, хоть под Корсунем, — вот именно он всех и стравил, он и за всё, что было потом, в ответе.

И только уже в нашей, нынешней, гражданской Донбасса понял, что говнюков, согласных за гешефт, за мзду малую, за шкурную сермяжную выгоду продать и мать с отцом — вот этих говнюков всегда будет полно, и среди любых людей, и мужиков, и казако́в, и каза́ков. И совсем иное дело, что честный да брезгливый от таких "продавцов" отвернётся, не станет связываться, боясь замараться. Но всегда найдётся тот гад, который, как скупщик краденого, поддержит говнюка своим интересом, своей деньгой, спровоцирует его на зверства, на бесчеловечность, на преступления.

Вот тот, кто воспользовался преступлением другого, тот, кто смотрел и выгоды ждал, но не мешал, а тем самым провоцировал и позволял свершиться бесчеловечию — вот тот самый настоящий, полный и бесконечный виновник гадостей. Без разницы, как он провоцировал: гречкой на выборах или десятью тысячами за сепара, групповыми скачками да факельными шествиями, старой военной техникой да боеприпасами, как в восемнадцатом, или санкциями да мораториями: если он выгодополучатель, значит, он и заказчик, и виновник всего беспредела…

Проезжаем мост через Миус — а мне стыдно. Вот уже сотню лет стыдно. Стыдно, больно и обидно: но разуверились мы тогда, шибко разуверились, и в Белой идее, и в Долге перед присягой, и в большевистской пропаганде, и в казачьем войске, его единстве и взаимопомощи. И того стыдно, что разуверились, и того стыдно, что верили в эдакое. Так стыдно, что хоть волком вой и, как тогда, в 43-м, опять на пулемёты грудью кидайся; одно только и удерживает, что гордость за непосрамлённую убийством беззащитных Честь. Если, конечно, про тот хутор под Гундоровской не вспоминать, ибо нет в мести чести. Ни толики — одна боль, стыд да ненависть…

Мы поехали в Крым новокупленным, но очень древним, тридцатилетним микроавтобусиком. Наши проверили и сказали "всё работает, но тридцать лет это тридцать лет. Езжай, доехать должен, но что в пути ремонтировать придётся, не знает никто. Запчасти вроде все в продаже есть, это ж Фольксваген, но сколько они будут сто́ить…"

Неспешно дочухали до Ростова, напряжно, но без приключений прочихпыхали через полуночный Ростов, встали под Азовом на трассу, и я пустил за руль Птичку, пока дорога не стала совсем убитой, до Новой Полтавы, хоть чуть-чуть поспать. Положил на пассажирское сиденье, рядом с ней, навигатор, засунул в выключенную магнитолу диск с её любимыми песенками, сказал "буди, если усыпать начнёшь", перебрался в салон, разложил заднее сиденье и уснул. И во сне мне приснилось — вспомнилось, всё то же, чего я не хотел, чего я боялся — упырь.

Мы дружили в детстве, в Гундоровской гимназии, я и Димка Корф, сын жандармского полковника фон Корфа. Сам полковник, Николай Исидорович, на Дону был наказным, то есть назначенным сверху, инспектором Ставки Императора, но приписан был тоже к казачеству, только Забайкальскому, потому Димка нам не был совсем чужим. Дружба наша была, как это часто, скорее дружбой-спором, да и спортом, мы повсеместно соревновались: я был лучше в стрельбе и рубке, он был лучше в маршировке и джигитовке, мне лучше давались естественные да точные науки, Димка был лучшим в классических, вольно общался с учителем на латыни и греческом, прекрасно знал пять основных европейских языков, что не давалось мне почти совсем.

А потом я попал к деду, Василию Ивановичу, и познал тайный Кон каза́ков, и мне стало вдруг как-то скучно и неинтересно всё то, что в гимназии, так что последний год я доучивался "лишь бы не бросать". Это вызывало оторопь, изумление и неприятие у Димки, он ведь знал, что я способен, способен на многое лучше его, но не мог понять, почему мне вдруг всё это детство обрыдло. Снится мне это всё — и такая жуть во сне берёт, как будто я, тогда, мальцом — а уже чуял, знал всё то, что после сбудется…

Лет до десяти я очень много болел. Меня даже соборовали несколько раз, и "не жилец" про себя помню с самого глубокого детства. И когда ровесники мои набирались сил да матерели, помогая отцам в поле, я чаще валялся на лежанке под овчиным тулупом и слушал мамкины песни: я был шестым ребёнком в семье, младше меня только одна сестрёнка, Лизавета. Так и было у нас в семье через два года: Дарина, Лавр, Акулина, Исидор, Полина, я, а потом уже Лиза. Самая старшая из нас, Дарина-Дарья, как раз любимица тятькина, сызмальства и в поле, и в курене, и даже фланкировке шашкой не тятька, есаул и голова станичной есаульской службы, как сейчас бы сказали, станичной внутренней безопасности, вечно в делах да заботах, а Дашка учила, и братьев моих, и меня. А я сызмальства с мамкой, братья меня "мамкиным сынком" всю жизнь дразнили.

Но как-то к десяти годам оправился, хоть и телом не силён, но гибок, станом не крепок, но ростом высок, радостно вырвался ясным весенним днём на двор куреня — а к делам-то мужским и не привычен! И с того дня стал я для тятьки немым укором и вечным бельмом в глазу, что ни делаю — всё не так. Даже то, что голос у меня певческий был, что на клиросе в хуторской церкви петь позвали, и то раздражало: с батюшкой нашим тятька вечно на ножах был, тятька попа пьянством, безделием и мздоимством попрекал, а поп отца моего черствосердием, безрадостностью и сугубой уставщиной. Мол, "не любишь ты, Фрол, людишек такими, как они есть, всё от них по уставу да закону требуешь, а Бог есть любовь, любовь, а не устав! А значит, нету в тебе Господа, а токмо одна гордыня, смертный грех!". Слышать такое про себя глубоко верующему казаку́как под хвост кипятку, а тут вдруг поди ж ты — меньшого сынка попик в церковный хор зазвал, псалмы сусальные выпевают, отца родного службой казачьей попрекают!

А ещё… А ещё я в детстве сказки любил, мамкины да бабкины, а когда сказки уже все наизусть знаешь, то придумывать начинаешь. Не в самом малом детстве, а вот когда болеешь. А потом рассказывать сёстрам да братьям пытался. Сначала слушали, а потом перебивать да смеяться, да издеваться, мол, где это видано, чтобы Иван-царевич да вместе с Алёшей Поповичем пошли вместе Микулу Селяниновича из рабства у Кощея Бессмертного выручать? И с теми сказками моими — к тятьке. Тятька ещё тогда, мол, всё дурь, да блажь, да выкинь из головы, да вот ещё, а как стал петь в церковном хоре, так ещё и эти мои выдуманные сказки вспомнил…

Раздражал я тятьку, раздражал до обиды, а мамка от этого всего только огорчалась и плакала. Любил я отца своего, любил, но боялся. Потому, мамку любя, сторонился, дичился его. Сильно ему понравиться хотел, но конфузился, глядя, какой он ладный, сильный, стройный да широкоплечий, как у него в руках любая работа ладится, как тяжёлым полпудовым топором-колуном он из чурочки тополёвой младшей Лизаньке в минуту свистульку вырезает, а я хоть кинжалом, хоть засапожником такую и в полчаса не справлю. Потому я очень хотел в гимназию, мол, ежели сам не могу дать ладу рукам, то пусть хоть через науку растолкуют, что и как мне своими корявками делать надо. Но и гимназические мои успехи тоже на тятьку, как красная тряпка на быка, всё в попрёк и всё в не в масть, потому и гимназическую науку, хоть и любил, я стал понемногу прятать, стыдиться её, тяготиться своими успехами.

А вот в год окончания гимназии я услышал Зов Силы — и ушёл. Просто ушёл из дому, оседлал своего чалого мерина и, не спросясь у тяти с мамкой, лишь оставив записку да предупредив деда, ушёл искать своё Место. И нашёл в Миллерово. Просто овраг, балка; просто склон бросовой земли, а из склона родник, ключ бьёт. Но любая больная скотина эту воду пьёт, и волк, бирюк, будет вместе с зайцем и куропаткой воду пить, и ни за что на добычу не кинется: место Мира — место Силы.

Выкупил почти задаром, как неудобье, кредит взял. Склоны обрушил, дно выровнял, насадил по дну сад, да по склонам виноградники, в самом начале да в самом конце балку запрудами закрыл, вот и получил два ставка, вешними водами наполняемые. Уже через три года сад урожай дал, да и виноградники тоже, и какой урожай, невиданный: у соседей вишня-черешня, яблоня, максимум, груша, а у меня и слива, и абрикос, и даже персик! А к ставкам моим за водой для полива, и стада на водопой, и на четвёртый год я и с банком расплатился, и дом начал строить каменный, двухэтажный, и хозяйку в дом, казачку из Макеевки…

Да только благими намерениями, как известно: на пятый год, как только я в крепкие хозяева, в богатеи выбился, захотел большего, захотел увеличить сохран воды, начал углублять ставки — и хлынула вода в подземные пустоты, и закончилось Место Силы, стал самый обычный степной родник… Посмотрел я на урожай шестого года, посмотрел на вырождающийся виноград, на абрикос размером с виноград, на ставший горьким персик… Вздохнул да и продал всё вместе, пока оно совсем в цене не упало. И уехали мы с женой к её родне, в Макеевку, к тестю: она была младшей дочкой в семье, а сыновей у тестя не было… Жадность сгубила, и меня, и Место Силы… Распорядиться толком не сумел, но то другая история, да и не было среди каза́ков никогда особо торовитых в торговых делах.

В следующий раз мы встретились с Димкой уже в армии, когда началась Германская. Я был рядовым казаком-разведчиком в нерядовом разведвзводе, а он уже штаб-ротмистром, ежели по-казачьи, то подъесаулом, но, опять же, как и батюшка его, по жандармской линии. Я тогда, ибо про Силу уже знал немало да выглядел молодо, решил годков себе и списать заранее — на восемь лет моложе записался. Но Димка-то меня знал! И возраст мой знал наверняка! Так нехорошо получилось, что я аж под арест попал к нему. И вот на допросе мы и разговорились, и проговорились друг другу. Он сказался, что тоже в каза́ках, только Обращаться толком и не умел, не учат этому в жандармских училищах, не умеют: теории масса, а практики ноль. А я так обрадовался, что поверил, что с собой его потянул, в разведку.

Обращался он в волка. Но в первом совместном Обращении так даже в Образе целых полчаса без сил валялся, в себя приходил, я потом часто думал, а был ли он из каза́ков, или, начитавшись чего-то секретного жандармского, наконец нарвался на учителя, хоть и ровесника? Было то его Обращение первым со мной, или первым вообще? Но теорию, безусловно, знал, и знал лучше меня, он же и про роль Луны, и про Смертное Железо меня научил, и использованию неполного Обращения, и многим другим вещам, и сущностным, и мелочам, что жизнь облегчают здорово, а мне были неведомы, я их просто тупой Силой одолевал.

Хороший волк в разведке всегда в помощь, стали мы с ним за линию фронта ходить. Только замечаем: мы дело делаем, задачу выполняем, а кроме того не шумим-не светимся, мол "нам здесь жить, нам тут же через фронт ходить", а он прямо безжалостный какой-то: может сделать гадость, там, в почту нагадить — обязательно нагадит, может убить — обязательно убьёт. И не просто убьёт, а что-то с тела снимет, книжку солдатскую, медаль там, оружие, и с собой до обратного обращения тащит. И сведения, что мы в разведке узнавали, всегда прежде командира со всех, кто в рейде был, выведает, и в своё жандармское управление совокупно и предоставит. Ну и покатились ему чины да награды, а нам "благодарю за службу".

Нет, служили мы, конечно, не за награды да чины, да и противопоказано это каза́кам, но пытался я с ним поговорить, суть действия Силы объяснить — кивает, соглашается, даже цитаты продолжает, показывает, что всё знает и понимает, а вижу, что не доходит. А потом, в шестнадцатом, было Луцкое наступление, то, которое потом называли Брусиловским прорывом, и мы шли перед нашими войсками, в глубоких австрийских тылах. Да, нам задача была обеспечить невозможность австрияка обороняться, но… Но какой смысл гробить провиантские и вещевые склады, ежели идёт наступление? Ладно, я понимаю, оружейные, снарядные, патронные — но провиантские и вещевые?

Димка за эти склады "Анну с клюквой" получил, в Питер награждаться убыл, и с концами, а мы, когда в наступление вошли, как потом под осенними дождями, в распутицу и непогоду, так потом про те склады вспоминали! Когда ни подвоза нету, ни еды, ни снарядов-патронов, ни обуви-вещей — тут бы австрийские нам и пригодились, верно? А ведь своими руками сжигали, по указке старшего по званию, тогда уже ротмистра…

Нет, нас, конечно, тоже не забыли, я вот хорунжим стал, да и всем остальным кому чин, кому награду, но толку нам с тех чинов да наград, ежели неделями без горячего, в летней форме по осенней непогоде, по два-три дня ничего, кроме воды родниковой, во рту не было…

И уже много потом, уже в Марьевке, узнал, что Димка с папашкой своим и старшим братцем, Николаем, в войсках Калмыкова и Иванова-Ринова творили в Сибири при Колчаке. Конечно, главную скрипку играл папА, генерал, наибольшую известность получил старшенький, Николай Николаевич, полковник, но Дмитрий Николаевич тогда был тоже не святой… Очень много душ казачьих, и просто православных, отправил к Господу по беспределу ни за что…

А потом, в двадцать третьем, я как раз постриг принял, до этого в послушниках ходил, в наш монастырь нагрянула комиссия по ценностям, вместе с ВЧК, а руководил поиском ценностей комиссар-инспектор… Да-да, Дмитрий Николаевич Корф! В кожаной тужурке, в кепке шофёрской со звёздочкой жестяной, с маузером на боку — и в кавалерийских сапогах офицерских! И смотрит вот уж истинно волчьим взглядом в неполном Обращении, и нюхом чуять утварь церковную пытается, а только нет её! Ещё в 17-18-м, когда только-только Гражданская война начиналась, и наскочили, и ограбили, и всё вынесли, и, вроде бы, тоже чекисты! Я за три года в обители ни разу богатой утвари не видел, а пока послушничал, поди, всюду побывал, всё своими руками делал-чинил-крутил-трогал.

Только не устроило это комиссию. Вскрыли полы храма, до Святых мощей добрались, много ли там злата-серебра нарыли, то мне неведомо. Меня и остальных монахов в подвал заперли и на допросы по одному таскать начали. Я уж и скрывался-прятался, и Силу свою скрывал, но когда в допросной вот он я один, вот напротив тройка, а сбоку на стульчике комиссар-инспектор Корф…

О, что тут поднялось! Какие вопли, какие страсти египетские! Какие обвинения, какие разоблачения, какой высокий штиль! Сейчас всего и не упомнишь, что же там мы друг на друга орали, только соскочил я, недаром недавно постриг принял, ещё все истины и идеи церковные в голове да в душе живы были.

Нет, задним числом меня спасло то, что из нашего взвода разведки у ворошиловцев чекисты уже давно взяли на карандаш десятерых: четверых, что в том походе кровавом до Царицына выжили, да ещё шестерых, которые со мной в Марьевке прятались. И все были на хорошем счету, и все с новой властью сотрудничали (и немудрено, ибо богатеев среди каза́ков всегда почти не было, а мы все двадцать тогда — почитай сплошная голь перекатная), и никто про меня, невзирая на офицерский чин, слова худого не сказал — не написал.

И вернувшиеся с того хутора к Ворошилову пояснили, что остальных пытали да били, и дезертировавшие со мной с Миуса от белых написали, мол, ранен я был серьёзно, в моё пулемётное гнездо гранатой попали (так-то оно так, только когда граната прилетела я уже Оборачивался, то есть был и сбоку, и снизу, в траншее меня и в человечьем облике несильно задело, а в лисьем только чуть-чуть осколками искровавлен был, и кровь на мне не столько моя, сколько второго номера, как раз с коробами лент не вовремя в окоп вломившегося), мол, избит-изранен, за сердце доброе да за класс рабочий исстрадался.

Но я-то этого тогда — не знал!

Не знал, но давил, что грех, и что грехи замаливать нужно! Делами добрыми, тела усмирением, отказом от Обращения, помощью ближнему, телесной и духовной, и так воодушевлённо это всё вещал, так Димку Корфа в бесовстве и в буржуйском эгоизме изобличал, а когда ляпнул "да ты ради Силы своей бесовской, поди, уж и не ешь плотского, только чужой Силой питаешься?" — побледнел Димка, побледнел да заткнулся, а комиссия, всей тройкой, так недобро на него смотреть стала, что понял я — угадал! Всё, Димка, спёкся, может, ещё не вурдалак, но оборотень уже точно! И под конец этого дня председатель комиссии, старый большевик из латышей, с сердцем слёг, а Корф пропал, куда-то из запертого и оцепленного монастыря делся! И меня посреди ночи в грузовик, с грузовика в поезд, сперва в Москву, потом в Питер.

Я уж думал, что если не в Шлиссельбург, то хотя бы или в Петропавловку, в крепость, или в Кронштадт; оказалось, в Кресты. Но обращались так бережно и аккуратно, заботливо, кормёжка была такая, что даже жалко становилось, что образ монаха идейного держать приходится: пост на дворе, а в обед эскалоп с гарниром из тушёных овощей под перепелиным омлетом! И что — и приходилось отказываться!

Они надо мною опыты ставить надумали, насколько я в вере своей твёрд, выдержу собственный забобон на Силу или нет, Обращусь или в человечьем облике терпеть буду? Я это с самого начала сообразил, когда в камеру второго этажа завели — а там решётка свежепеределанная, голова человека не пролезет, а вот лиса — даже такого, как я в Обращении, легко. Ну и где каких глазков или раковин для прослушки наделали тоже не знаю, потому полгода жил, как актриска провинциальная, с постоянным ощущеньем, что весь чужими глазами обмацанный, как на сцене.

Да, не обманул их: когда на стене напротив из окна третьего этажа беспризорник по тряпкам спускаться начал, а тряпки рваться начали, "во благо души православные" тут же Обратился и выпрыгнул, и в прыжке подхватил падающего мальца, вместе с ним на землю, а потом в прыжке того мальца на подоконник третьего этажа и закинул, убедился, что тот за решётку схватился, и обратно к себе в камеру шмыг!

Только успел обратиться обратно, а они уже в замке ключами гремят; а я тут весь из себя на коленках в углу, возле креста на штукатурке процарапанного земные поклоны бью, молюсь, "прости грехи мои невольные, во спасение душ православных совершённые"! А за себя — ни-ни!

И без обращения Силой другим помогал: подселили ко мне в камеру полуслепого, с бельмами; я ему кровь в голове разогнал, чуть обмен веществ поменял — это я сейчас такой грамотный, а тогда мне казалось, просто порядок навёл, мусору собираться помешал — через два месяца рассосались бельмы! В соседней камере псих так орал, спать мешал, я три недели ночами к нему в душу лазил, там чуть подтолкну, тут чуть подправлю, избавил от страха, утишил вину за грех смертный, а он и на поправку, и оказался толковейшим учёным, химиком! Ну и по мелочи: следователю одному похмелье снял, охраннику боль зубную утишил, а то тот и сам спать не мог, и всем мешал, полночи по коридорам шагал, ключами звенел… Это не говоря про совсем ерунду: раны там старые, шрамы рассосать, то я и не считал…

После того ко мне мои старые знакомцы, товарищи боевые, из взвода ворошиловского зачастили, все в званьях командирских, все такие преуспевающие да заботливые, все вспомнить дни былые, а я опять подвоха жду, понимаю, опять опыты ставят. Ну и в разговоре с ними чем дальше, тем чётче легенду свою оттачивал, да так отточил, что сам в неё поверил. И, как сейчас помню, на Покрова Богородицы, на большой осенний праздник, пожаловали ко мне втроём, да не просто так, а с выпивкой да с куревом. Ну тут уже и я решил подыграть, ведь в праздник церковный и выпить не грех. И, вроде как в подпитии за столом я им и "раскололся":

-- Вот вы теперь, — говорю, — все сами командиры, и понимаете, что командир в ответе не только за себя, а за всех, кто в его подчинении, за всё то, что его подчинённые совершат — так?

-- Так, — говорят, — но к тебе-то каким боком?

-- А таким, — говорю, — боком, что я и сам людей на войне покрошил, и вы все, выжившие и живые, под моим началом немеряно. Знаете, всего сколько? А я, как там, на том свете побывал, теперь знаю. Поимённо знаю. И в каждом погибшем моя вина.

-- Ну, — говорят, — брось! То война была, а с войны какой спрос?

-- Война, — обрываю, — то не Божье, то людских грехов дело! Одних людей, и людям за тот грех ответ держать! Людям, а не бесам! И есть у меня зарок, пока за каждого погибшего я пять душ от гибели не спасу…

-- А сколько, говоришь, ты на себя душ павших взял? — смотрят испуганно и удивлённо.

-- Много, — говорю, — целый полк.

-- Полк! — аж ахнул Василий, он был тогда классный механик да оружейник, ему любое оружие подчинялось, даже настолько непривычное или ненадёжное, как пулемёты Шварцлозе или Шоша. — Это что, тебе теперь дивизию от гибели спасти нужно?

-- Не одну дивизию, а две, ведь в дивизии три полка максимум. И не просто дивизию, а лично, подушно, десять тысяч душ с хвостиком.

Сам себе налил, сам крякнул, выпил, салатом капустным с брусникой закусил, глянул на морды вытянутые, челюсти выпавшие, глаза навыкате, и продолжил:

-- А пока грех сей, долг свой, не отработаю, никого ничему учить не могу! Зарок такой перед Богом… и перед безвинной смертью тоже. Потом — да, потом с удовольствием пойду, и учить, и командовать, и сам Обращусь, в поле выйду — но только без смертоубийства, и во благо не кого-то там одного, царя или командира, а всего народа нашего. А до тех пор — ни-ни! Вот так вот…

Вот после этого от меня отстали; надолго отстали! Ещё где-то с месяц я на казённых харчах ряшку отъедал, ни одного допроса, ни одного свидания, вообще ничего. А потом взяли — и выпустили! Или поверили, что я для них псих безвредный, или им вдруг место в Крестах срочно потребовалось, рассказывали, потом, в такую камеру, где я один шиковал, по двадцать-тридцать душ набивали, но выпустили, и документы выправили, и не на те имя-фамилия, что Корф назвал, и не на те, под которыми меня во взводе звали, а на те, которые я назвал, на Груздёва. Но в документах прописали, мол, бывший монах, и "минус пять": в пять главных городов России въезда мне нету.

А мне того и надо, и нечего мне в Москве с Питером делать; я сперва к беспризорникам прибился, как псих старшего возраста, кашеварю да учу по-чуть-чуть уму-разуму, потом вместе с ними вниз по Волге, потом от Астрахани обратно, на Царицын, потом на Дон, потом с Дона на Азовье, вдоль Азовья до Днепра, по Днепру до Екатеринослава, а оттуда в девятьсот двадцать девятом в Донбасс… Длинным путём ходил, следы путал, всюду безобидным дурачком, про души пропащие беспокойным, прикидывался, да, и помог многим, и даже уголовке помогал, когда надо было.

В Макеевке побывать не смог, сам не смог поехать: как вспомню жену мою, дочурок моих — всё чёрным комом горит и обрывается. Остался в Горловке — и железнодорожники оттуда мне душу в воспоминаниях о восемнадцатом всё же грели, это если не вспоминать тот хутор, и шахты — а я пошёл в шахту работать, уголёк кайлить. Так, чтоб совсем на того, который до Германской в Миллерово приехал — и воду нашёл, и много, и стал в первым удачным да прибыльным садоводом, хоть и ненадолго, ибо выгоду свою соблюсти не смог, и воды так много в место Силы пустил, что водой той весь город, всю округу разрешил поить бесплатно, чтоб и на житьё-бытьё, и на полив, и на фонтаны в городском саду в самую жару хватало…

В начале тридцатых перебрался в Сталино: мне Сила давала в забое почуять, где завал будет, а где газы пойдут; а в Сталино тогда ой какая большая добыча развернулась, народу гибнуть стало много, я там востребован был. И женился второй раз, в жёны взял вдову краскома с двумя дочками, очень даже неплохо жили, душа в душу. Потом…

И опять всю семью мою в сорок первом во время эвакуации, в этот раз в вагон бомба попала… И хоронить было нечего…

А в следующий раз Димку Корфа — штандартенфюрера Дитриха фон Корфа, куратор-контролёра от штаба Моделя во власовской РОА и бандеровской "Галичине", — я встретил уже в августе сорок четвёртого, в штабе одного из танковых полков тридцать восьмой армии, уже в Южной Польше.

Их транспортный "Юнкерс" подбили, и на вынужденную он опустился прямо на болото, посреди развёртываемых позиций второй линии танкистов. Поскольку танкисты были как раз из горячего дела, то отдых предполагался в перерывах между ремонтами, и всякого мотлоха трофейного в войсках было не меньше, чем прибывшего с ремонтными летучками. Самолёт ещё не успел винты остановить, только всем брюхом в болотную жижу чавкнулся, а танкисты уже растягивали громадную такую масксеть, с какого-то фрицевского аэродрома затрофеенную. Ну и накрыли в болоте и транспортник, и всё то, что внутри него было, наружу вырваться стремилось. И прямо тепленькими, по одному, из болота вытягивали, из сети выпутывали, вязали и поштучно в штаб отправляли.

Я как услышал, что полковник фон Корф попался — не усидел. Я тогда как раз в очередной раз возраст подрихтовал, документы подправил: когда в сорок втором перед Ростовом танк спалил и Груздёвым быть перестал, мне было семьдесят, а по документам и по здоровью около пятидесяти было, но помолодел я где-то аж до двадцати физических! А документы окруженца похожего погибшего нашёл лишь на двадцать восемь лет, и тот, сержант Ложкин, сибиряк, семейный — легко ли было мне врать, чужую судьбу на себя, как узкий и длинный тулуп, натягивать? Да, Ложкин стал летёхой, командиром взвода, но через три года ему по документам за тридцать, а внешне борода ещё пушком кустится, и ни одной морщины.

И тут гибнет из моего взвода Пашка Лаптев — хороший был парнишка, сметливый да весёлый, рукастый да гибкий, но не казачьей крови, хоть и внешне на меня похож, сирота-интернатовец, даже девушки не было; гибнет на минном поле, рядом со мной, но не от собственной сапёрской ошибки, а от миномётного обстрела. И, контуженный, валяясь рядом, в одинаковых маскхалатах, с одинаковыми сапогами, я и рискнул назвался Лаптевым, голос да речь свою под него переделывая, а лейтенант Ложкин — как оказалось, уже и орденоносец, и старлей — Ложкин погиб смертью храбрых. Так вот получилось, что я, разведчик, рядовой Лаптев, двадцать первого года рождения, двадцати трёх лет, весь осколками иссечённый, бинтами перемотанный, от контузии отхожу, а в штаб танкового полка с болота притягивают Дитриха фон Корфа, штандартенфюрера СС.

Трудно было найти повод и причину пробраться в штаб, ещё сложнее увидеть фон-полковника, а уж поговорить наедине… Но тут уже сам Димка захотел с "вон тем в голову раненым молодым пехотинцем" пообщаться, невзирая на все мои шрамы незажившие, видно, признал во мне своего гимназического дружка.

И тут случилось неожиданное: приводят меня к блиндажу штабному, а там, на стуле, пристёгнутый наручниками за руки — за ноги под стулом накрест, сидит в парадном эсесовском мундире со всемя побрякушками и регалиями Димка. И в голове у меня голос:

"Не удивляйся и не говори вслух. Думай чётко и громко, думай слова, что мне скажешь, я тебя услышу. Ты сам теперь сможешь так, я тебя уже научил".

Аж оторопел.

"Со всеми смогу?"

"Нет, только с теми, кто уже умеет. Ну или с теми, кого ты научишь. Когда дорастёшь до того, чтоб этому учить"

"Лады, уговорил. Что сказать хочешь?"

"Я думал, если ты тут появился, то это ты хочешь что-то спросить".

"Спросить? Да, хочу! Нет, не как ты из беляков стал комиссаром, не как ты из комиссаров стал эсесманом, но как ты до полного упыризма докатился? Ты же был наш, из каза́ков, ты же тот же станичный хлеб, что и мы, в детстве растил-жевал, с друзьями делился, как и, самое главное, зачем?"

"Неверный вопрос! Сразу скажу, любой вопрос, в котором будут "мы", "вы" и "они" будет неверным! Не буду отвечать! Нет, не существует никаких "мы", есть только "я". Ну или "я" и "ты", и любой другой "ты" или "он". Любой "он" всегда объект и добыча, любой "ты" — соперник и мерило. Вот скажи, ты — ты сейчас счастлив? В который раз суетишься, молодеешь, тело меняешь, документы делаешь… Это делает тебя счастливым?"

Разъярился я, разъярился и сразу понял, как отвечать надо, как соврать, но так соврать, чтоб он не смог ложь почувствовать, так соврать, чтоб самому поверить:

"Наверное, я был бы счастлив, когда бы атаману войска каза́ков сказал бы, что Димка Корф — вот он, он и враг, и добыча, но ведь этого не случится, ты ведь всё равно уйдешь, тебя ведь никто и ничто удержать не сможет, ты бы давно ушёл, но ты ведь меня почуял и ждал встречи, так? А всё остальное — оно суета, оно инструмент для главного дела каза́ков — истреблять вурдалаков, истреблять нежить, помогая, тем самым, жизни, пусть и такой слепой и глупой, как охраняющие тебя! Они — живые, ты — нет, нежить — не живёт, и ты жить не должен, враг мой!"

В голове прямо пыхнуло от кучи вопросов одновременно:

"Войско каза́ков? Как? Все атаманы казачьих войск у нас, у вас что — своё войско? Каза́ков? Что, всё в восемнадцатом — это война войска каза́ков с войсками казако́в?"

"Для тебя жизнь — это истребление? Истребление непохожих на тебя? А как же библейское "Не убий", ты не видишь себя, жизни своей кроме убийств, мести, ты стал похожим на нас, на СС?"

"Да кто тебе сказал, что ты — жизнь, да что вы все тут знаете о жизни, да какой смысл во всём этом вашем красном бреде?"

И, улыбаясь нагло и радостно, я так по-иезуитски, как мне тогда казалось, на все три потока вопросов ответил одним:

"А ты проверь! Если сможешь, если сумеешь, если упырьского духу и неживых Сил твоих хватит — проверь!"

Димка зарычал, изогнулся, схватил зубами себя за китель на груди, откусил одну из своих медалек-побрякушек и плюнул в меня. Далеко, сильно плюнул, между нами было метров пять-семь, железка пролетела по воздуху и пребольно ударила меня в лицо, в незажившие ещё шрамы. Я машинально схватился за лицо, поймал железку, отшатнулся назад, фон Корфа скрутили и утащили со стулом в блиндаж охранники. На железке — щит поверх креста, на щите карта, по краю щита надпись "Bis zum Tod stehen. Mius Front" — "Стоявшим насмерть. Миус-фронт"1. Тот самый Миус, на котором…

По словам присутствовавших, мы просто посмотрели друг другу в глаза, после этого я вдруг залыбился как-то очень вызывающе и нагло, а фриц вдруг зарычал, медальку откусил и плюнул в меня — сло́ва мы друг другу не сказали, и не успели бы, всё очень быстро произошло. Но то, что в эти краткие миги уложился целый разговор, то, что я это уже умею, а потом пойму и смогу сам научить - использовать, это меня порадовало.

А потом я всерьёз задумался — почему сведения о войске каза́ков так взбеленили эту неживую сволочь? Чем так опасны ему мы, каза́ки, опасны при всей нашей малочисленности и разобщённости даже гораздо больше, чем казаки́? И, думая об этом, я решил или искать наше войско, или даже создавать его заново. Но войско каза́ков без характе́рников, без дедов, учащих внуков, невозможно, только так передавалось знание-умение, только опытный дед может у внука рассмотреть, увидеть, развить лично его путь к Силе, ведь вот рассмотрел дед мой, Василий Иванович, в с дороги усталом, от дождя грязном, местными пацанами перепуганном и зарёванном тринадцатилетнем пацане, что самый простой, лёгкий и естественный мой путь к Силе — сон, и я у него в учении по большей части спал, говорил, читал, пробовал и спал, а другие…

Так что искать нужно дедов. Настоящих дедов, знающих Кон каза́ка. А найти таких дедов можно где? Да где угодно, но больше всего там, где казаки́ с каза́ками издревле жили, то есть на Дону, в Кубани, по Волге, в Сибири, по Байкалу, Амуру… И вот этими поисками я потом и занялся, а, найдя дедов, нашёл и войско, никуда оно не делось, наше войско потаённое, как до нас для нас было, так и есть, хоть как его не назови, даже кружком по интересам; как для других прежде не было его, так и нету…

Глава 3. Кубанская дорога.

Проснулся я уже в объезде Новой Полтавы: жена будить не хотела, но машину так кидало, хоть жена скорость и сбросила до сорока, что проблемно было вообще на месте улежать, не то, что спать. Остановились. Умылся, чаю из термоса напился, местами с женой поменялись, я за руль, она спать. И пошёл я медленно и аккуратно, одно колесо по обочине, другое по кромке асфальта, она, как правило, ямами не разбитая, если скорость сорок, то нечего и межъямное ралли устраивать, этот бусик с такой скоростью и по обочине проедет. И жена уснула.

Еду, сон из памяти гоню, сигарету за сигаретой курю, из бутылки пластиковой компот домашний попиваю, за природой наблюдаю. Вот и Краснодарский край, вот и пост ГАИ-ГИБДД, я на дороге один, постовой в будке тоже один. Подъехал, демонстративно так под знак "Стоп" остановился, ручку ручника с хорошо слышным треском, не нажимая на кнопку, затянул, в голос зевнул, спичкой чиркнул, сигарету прикурил — смотрю, постовой вниз сполз, рукой машет, мол, проезжай. Ну я и поехал.

В Краснодарском крае дороги сразу не в пример лучше, выскакиваю на пустую просёлочную, руль бросаю, три километра по прямой еду — хоть бы качнулась машина, хоть бы к обочине или к центральной разделительной сползла, едет и едет, что ей станется. Жена в салоне спит, во сне то ли храпит, то ли на птичьем своём диалекте курлыкает. Вот уже и небо светлеет, скоро солнце всходить будет, тишина, красота, благолепие!…

Фон Корф тогда таки удрал, как я и предвидел, прямо из конвойного автомобиля, сидя между двумя конвоирами, будучи наручниками пристёгнут к ним — удрал. Сон сморил нквд-шников, проснулись, а конвоируемого и нет! И из воронка никто не выходил, снаружи пломба неповреждённая; разве что оба себя очень плохо чувствовали… И немудрено, будешь тут себя хорошо чувствовать после такого!

А Пашка Лаптев восстанавливал ДнепроГЭС, выучился на инженера-электрика, потёршись-покружившись по югу Союза, по казачьим землям, поучившись у разных дедов-характе́рников, научив и их тому, что сам умел, поработав на Целине, на БАМе, на пенсии осел в Краснодаре. Хорошее время было, весь Союз жил, как одна большая казачья станица! Всяк друг другу помогать спешил, песенное "раньше думай о Родине, а потом о себе" не только лозунгом, вплоть до начала-середины семидесятых оно в крови у всех было.

Я тогда много чему научился, например, находить людей, которые мне нужны, чувствовать, где они и чем занимаются; даже неожиданному — чувствовать трагическое будущее, но не всегда, а только тогда, когда оно точно произойдёт, если ты не вмешаешься. Иногда на 3-4 минуты, иногда в следующую минуту, а иногда и поболее. А в восемьдесят четвёртом, в шестьдесят три паспортных года, захотел посмотреть море Лаптевых, ведь фамильная, понимаешь, редкость!

И вот в том самом Ту-154Б-1 Краснодар - Новосибирск, который, заходя одиннадцатого октября на промежуточную посадку в Омске, врезался в два снегоуборочных автомобиля аэродромного обслуживания. В каждый снегоуборщик было залито по семь тонн керосина, так что…

Нет, там реально погибло 178 человек, 169 в самолёте и 4 работника аэродрома, по вине уснувшего диспетчера, выпустившего снегоуборщики и не закрывшего полосу для посадки. Но если бы самолёт, увидев снегоуборщики, начал доворачивать не вправо, а влево, то обломки с облаками горящего керосина влетели бы в здание аэропорта, где в этот момент — поздняя осень, задержки рейсов — толпы ожидающих, а значит, и трупов было бы гораздо больше.

Выжили 4 пилота и один раненый пассажир, пенсионер Пашка Лаптев погиб, а выживший тридцатидвухлетний Анатолий Лисичкин сейчас, в 2018-м, для своих шестидесяти четырёх очень неплохо сохранился.

Нет, я вправду не планировал ничего такого, я вправду хотел увидеть самые крайние, дальние севера, а вот на обратном пути, ведь Восточная Сибирь место строек, добычи нефти и газа, но… Но проснулся тогда, когда самолёт уже пошёл на посадку та ту самую полосу, и менять кардинально что-то было уже просто некогда: будущее в течение следующих пяти минут было в любом случае страшным. Оставалось только выбрать меньшее из зол.

А Толик Лисичкин — он был мой сосед по креслу, к тому же с самого начала, с посадки в Краснодаре, сильно выпивший. И, возможно, он был мой родственник или даже сын, уж очень бурную и буйную жизнь я вёл в послевоенные годы, слишком много было вокруг незамужних дам, слишком хотелось мне семьи и быта, детей и внуков, но и слишком больно мне было вспоминать о семьях, погибших хоть в последнюю, Отечественную, хоть ещё в ту, Гражданскую, потому убегал в загул, во все тяжкие…

Толик был очень похож на меня внешне, к тому же, увидев меня ещё в аэропорту, вдруг сказал "А вы знаете, моя мама умерла!" — и я отшатнулся от пьяного молодого человека. А потом мы ещё и сели рядом, и всю дорогу до Омска он пытался рассказать мне о своей жизни, о том, как тяжко было в детстве без отца, о том, что год назад и жена с сыном его погибли — рейсовый автобус перевернулся, водитель уснул, о том, что он, хоть и электрик по образованию, работает строителем, плиточником-облицовщиком, а я хотел спать, потому подтолкнул в нём опьянение, усыпил беднягу, и уснул сам. Чтобы проснуться, когда стало слишком поздно…

А здесь ещё не слишком поздно: только-только солнце взошло, светло, чисто, радостно и умыто, а из соседней станицы кортеж мотоциклистов, и все на усталом подшофе, свадьбу вчера гуляли. Ну и у всех настрой "раззудись мотор, размахнись простор", вперёд по трассе лететь, на спидометр не глядя. А впереди, в Тимашевске, опять пробка, дорогу строят, поезда пропускают, и куча невыспавшихся дальнобойщиков: встретятся летуны с тяжёлой и трудно останавливаемой техникой — хоть с дальнобоями, хоть с поездами — наверняка кровь будет!

Так, где у нас поблизости гайцы́? Ага, вот тут вот, неподалёку, возле заправочной кафешки на стоянке патрульные ДПС ночуют, устали, придремали оба. Ну-ка, сейчас мы одному по мочевому гидробудильнику… И чтоб кофе захотелось, и чтоб руки тряслись, чтоб взял в кафешке два, но один обязательно пролил в салоне, на себя и на второго в патруле, того, кто за рулём!

Да, получилось, через три-пять минут они выскочат со стоянки как ошпаренные (хотя почему как?), а тут "байкеры с выхлопом" как раз под дерьмовое настроение и скорости превышение!

Закуриваю и еду — так и есть! Все восемь мотоциклов на обочине, десяток размахивающих руками в эмоциональном надрыве, но два из них в фуражках, потому консенсус будет достигнут только одной стороне приятным способом! Аккуратно включаем левый поворотник, не превышая скорости, объезжаем центр адреналинового шторма по краю, прижимаясь к встречке, едем дальше.

Пять тридцать. Тимашевск. Пробка. Медленно ползём, не нарушая, но и не пропуская: лихие джигиты пусть перед своими лихачат и джигитуют, мы люди не местные, издалека приезжие, из воюющего Донбасса, шуток не понимаем, в положение не входим, за свой базар отвечаем и с других ответ берём сразу.

Ох, как бесит лихача на перезатемнённой и суперзаниженной Приоре с двумя нулями в номере, что я как за контейнеровозом пристроился, так и ползу в его ритме, с зазором в два-три метра, ему в очередь влезть не даю, хоть тот и на фа-фа разрывается! А тут и встречка пошла, пришлось наглецу не передо мной, а следом за мной в очередь встраиваться, местный на старенькой Ниве пропустил.

Нет, ты видел, этот гад плюнул! Пассажир лихача просто плюнул мне на борт над задним левым! Ах ты сволота наглая да местная, я, конечно, машинку отмою, но и тебя проучить теперь тоже не помешает!

Так, где у меня кнопка ручного привода сброса содержимого сажевого фильтра? А если сначала сделать перегазовочку, а потом резкий тормоз, то излишки топлива — и, что для мотора хуже, но пока нужных нормальных запчастей не нашёл, то терплю — охлаждающее масло с турбины хлюпнут туда же. Ну что, резко тронулись, резко тормознули? Ага, джигит тоже попался, еле-еле успел остановить свой нежный пластиковый капот перед моим задним бампером из швеллера! Ну а теперь получай из сажевого фильтра, было бы расстояние хотя бы метра полтора, оно бы всё вниз ушло, а так — соблюдай дистанцию! — на неаккуратно подставленный лобешник!

Ну что, поехали? Как там в камеру заднего вида, мой лиходжигитнутый оппонент? Стоит? Руками размахивает? Ага, аварийку включил, за тряпкой полез, сейчас лобовик оттирать будет пробовать? Ага, сзади уже Нива объезжает? И остальные тоже? Давай, дорогой, учись быть вежливым, размазывай сажу пополам с перегретым маслом и дизелюхой по лобовику, без хорошей химии хрен отмоешь! Вы же все, блатняки-лихачи, одинаковые: гонору и понту выше крыши, а в такой-растакой блатной машине не только нормального стекломоя, но и насоса колёса подкачать нету, не говоря про компрессор, да и запаска пробитой по полгода в багажнике ездит…

Проехали тянучку в Тимашевске, вышли на трассу, тут и моя родная проснулась. Сидит, глазки трёт, в окно пялится, понять пытается, где это мы. А вот тут рядом с трассой и кафешка, вот тут вот ей и кофе приготовят, и позавтракать самое время! Аккуратно паркуюсь, но не перед, а за кафешкой, поближе к туалету и умывальнику, нужно же уважать желание женщины сделать мелкие необходимости интимно, а не при полном параде.

Пока то да сё, пока сам сходил туда же — где-то через полчаса входим вдвоём в кафешку. А перед кафешкой та самая Приора и все восемь мотоциклов. И всё та же "пятнадцатая" ГИБДД, то есть и полиция тут же! Все только что приехали, ещё моторы моциков потрескивают, остывая.

Заходим, чинно берём кофе, горячую ещё выпечку, термос кипятку в дорогу, мне яичницу с беконом, жене мюсли с сухофруктами. Завтракаем… А я разговоры слушаю, как симфонию.

Симфония — трагическая, от слова "не успел! совсем не успел!" с яростной героической доминантой "а ты всё равно не гони!".

Накрывают байкеры полицейским поляну, хорошую такую, с шурпой и салатами, с севрюгой и шашлыком из барашка, с ящиком спиртного в багажник, только чтоб данные алкотестера в протокол не вносить. Тот, который за кофе с утра бегал, выписывает каждому направление на добровольные общественные работы и на курсы в автошколу — что, права изъял-таки? А тот, который за рулём сидел, ладонью коллекционную ноль-тридцать-три коньяка накрыл и на языке вертит фразу, готовится напарнику сказать: "Ты за руль! С утра только ты, а я не смогу, хватит! А я что, по-твоему, собака, чтоб шашлык без выпивки жрать?"

Рядом два трагических джигита, длинные носы опущены, морды как по два лимона прожевали, тихонько себе под нос по-своему, чтоб никто ничего не понял, но и так ясно: полиции боятся. Полиции — и ещё кого-то. Одно и то же имя — Мурад — повторяют. Понял, хозяина машины. Они её до утра покататься взяли, к девушкам специфически-лёгкого поведения на ночь съездить, а хозяина и не предупредили. И, кажется, у них техпаспорта на машину нету. И огнетушителя с аптечкой. И стекло лобовое теперь почти совсем непрозрачное. И в багажнике свежая кровь, вчерашнего барашка, но кто там разбираться будет. И дверь заднюю заело, не открывается. Ещё стекло в той двери заело, не поднимается. Зато ещё есть телефон. Но он разряжен — ещё бы, всю ночь музыку орать. Потому под розеткой с воткнутой зарядкой сидят, уныло делают вид, что пьют чай, на большее денег после ночного "вах" нету, ждут, пока телефон зарядится, Мураду звонить. И друг другу "а что Мураду говорить будем", "а что нам Мурад теперь скажет", а чаще всего "ну зачем ты вон там вот так спешил, да?", хотя рвались вперёд обогнать смысл и разум оба…

Поели — тут и меня разморило. До выезда на таманский полуостров, до Славянска-на-Кубани время есть, движение вроде несильное, пускаю жену за руль, ползу в салон на заднее сиденье, спать - не спать, но отдохнуть, повспоминать, подумать…

А ведь уснул! Да так крепко, что проснулся от запаха солярки, на заправке после Славянска-на-Кубани. К жене: "милая! ты и через Славянск-на-Кубани проехала, там же плотный движняк и сплошные ограничения?!", а она мне так гордо очками сверкает "А я в объезд!". Вот так и живём…

А потом был Крымский мост, и сплошные "ух ты!" и "вау!" восторгов моей Птички, нужно было только заранее фотоаппарат дать и из-за руля прогнать, а потом был плотный старт-стоп по Крыму вплоть до выезда на трассу на Симферополь, потом я чуть не повесился от дикого движения при проезде Симферополя насквозь, на севастопольскую трассу, а потом случился пассаж: я сворачивал с Симферополь-Севастополь в Бахчисарае на старую дорогу Бахчисарай — Балаклава и чуть-чуть нарушил.

Ну как нарушил: еле-еле дождался "дырки" во встречном потоке транспорта, сильней, чем надо вывернул руль налево, резко рванул с места, так, что неожиданно для себя оказался напротив встречного ряда, и, выравниваясь в свой ряд, задел левыми колёсами сплошную разделительную уже на Бахчисарай-Балаклава.

Ну и меня тут же тормознул патруль. "Ну как же вы так? На встречную полосу выезжаем, сплошную пересекаем — нехорошо! Ещё и иностранцы! Документы, пожалуйста! Так, техпаспорт, права… Стоп, техпаспорт не на Вашу фамилию! А почему не жена за рулём? Ах, ваша фамилия, вписана в техпа-а-спорт, где?… Вот?!… А это точно ваша?!… А что, у вас там в этой донецкой республике так можно, да?" — нагловато-хамовитый сержант-гибедедешник как будто провоцировал меня на что-нибудь резкое, такое, что может быть воспринято, как противозаконное. Ну а я, мысленно попрощавшись с размером штрафа, пытался сохранять полное спокойствие, причём с оттенком брезгливой доброжелательности, чтобы не дать гниде повода понаслаждаться своей властью.

И тут из-за спины сержанта появилась рука в офицерском кителе, и капитан ГИБДД, взяв документы, сначала тщательно их изучил, а потом с документами куда-то ушёл, яростно названивая по телефону. Сержант пошёл пятнами и смотрел на меня с плохо скрываемой ненавистью.

Я не успел ничего сказать, вернулся капитан, со "счастливого пути" отдал мне документы и сержанту: "быстро завёлся! И сопроводи, чтоб эксцессов не было, вплоть до ялтинской трассы! Потом свободен, смену сдашь и двое суток отдыхать, но сначала выведешь на трассу возле Балаклавы и передашь наблюдение стационарному посту!" И мне: "давай-давай, не задерживайте движение!"

Я только хмыкнул и полез за руль древнего недораритета. Полицейская десятка с сержантом за рулём как будто провоцировала: то летела вперёд с включённой сиреной и мигалкой на 120-130 — ага! На горной-то дороге, по серпантину! На высоком и тяжёлом бусике! Который и по паспорту быстрее сотни ходить уметь не должен! — то, наоборот, еле тащилась там, где одна полоса и двойная разделительная, вроде как ловила обгоняющих. Но я мужественно и упорно переносил все тяготы и лишения, не ехал быстрее, чем разумно и положено, не ехал быстрее, чем гайцы́, и всего-то через час с небольшим уже был на Ялта-Севастополь.

1Эрратив. У фашистской Германии отдельной медали за оборону на Миус-фронте не было. Прим.автора

Том 1. Фокстрот. Часть 4. Колдовство без казаков

-- Сила казачества по сравнению с любыми другими частями народа всегда в одном — казачество всё делает сообща. Это не значит колхоз или там, не дай Бог, обобществление жён и детей, но воинский порядок, воинский устав, воинское братство и боевая взаимовыручка и взаимопомощь, когда каждый делает своё боевое дело, но все вместе делают одно общее, победу, не заканчиваются в войсках, продолжаются и в мирной, станичной жизни. Не бывает у казаков своей беды и личной проблемы, если это не беда или проблема в его семье. Да и семейные проблемы, зачастую, казачий круг посоветует, как решить: если отношение друг к другу и в мирное время как в боевом походе, то каждый помочь завсегда рад, как и получить помощь.-- А значит, даже в наше время, когда не только модным, но и необходимым стало иметь своё собственное мнение, "свою правду, непохожую на другие", "своя правда казакОв" ни за что не сможет обойтись, противопоставить себя "правде всей остальной станицы".-- Каза́ков, да, гораздо меньше, чем казакОв, но именно потому помощь настоящих каза́ков так для всего казачества и ценна: если каза́ки чаще всего сами по себе — они одни и Силу набирают и тратят в одиночку, — то тех, кому этой Силой помочь среди казакОв всегда много больше, чем среди каза́ков, а казаки́ в ответ всегда с радостью помогут и каза́кам, потому как каза́ки могут недоступное казака́м, а отблагодарить их из казакОв может каждый. И наоборот, когда станица застывает в своей неизменности, варящегося в своём собственному соку покое, когда либо вокруг нет ни врагов, ни войны, ни страждущих и вопиющих о помощи, когда "а с нами ничего не происходит, и вряд ли что-нибудь произойдёт", вот тогда именно каза́ки — их мало, хорошо, если один на станицу! — привносят в станичную жизнь цель и смысл, подталкивают и помогают станице оставаться казачьей, то есть общим делом по боевому уставу и в мирное время, а не стать деревней, селом или стойбищем, скопищем жлобов-индивидуалов…

Глава 1. Подарки и встречи.

Чем ближе я подъезжал к Ялта-Севастополь, тем больше и лучше я чувствовал Наш Дом; волны тепла, заботы, радости как будто накатывали, накрывали с головой, расцвечивая всё пространство вокруг — в трёх измерениях — лентами направлений: направлением к морю, на Балаклаву — бирюзовой свежестью, направлением к Дому — изумрудным теплом, направлением на выгон, место убийства Стрелка — пеплом и грустью, на центр животноводства — кровью и яростью; ко всем тем местам, которые для меня как каза́ка — и для Дома как Места Силы — были знаковыми.

Сначала я увидел как будто бы паутинку перед глазами, подумал, усталость, попытался проморгаться, даже отмахнуться, смотрю, чувствую — а Дом-то смеётся! И тут же паутинки засветились-заискрились, закрутились, стали пучком, потом ленточками, потом опять "стянулись" в многоцветную паутинку, вьющуюся вдоль дороги вслед за ГИБДД-шной "десяткой" вниз, в сторону побережья. Осторожно, чтоб не сильно отвлекаться от управления, прислушиваюсь к себе, присматриваюсь к паутинкам, ощущаю, что идут откуда-то из-за макушки, сзади, что я могу по желанию сделать их ярче, полнее, могу притушить или вообще спрятать, могу, кстати, убрать или добавить новые. Увеличил резкость или контрастность, ярче выделил паутинки, смотрю — а пучок паутинок двоится! Провёл вдоль второго рукава — а они к моей жене! А та тоже глаза руками трёт, жмурится, головой встряхивает — ну как я некоторое время назад! И вдруг понял, что и к ней паутинку могу протянуть — и потянулся. Где-то так же, полным погружением, как в Обращение вхожу, потянулся к ней — и золотистая паутинка между нами! И я по этой паутинке мысленно, как с упырём тогда, в сорок четвёртом, только нежно, заботливо, ласково: "родная! всё нормально! это наши места в этом мире!"

Тут мою Птичку и прорвало, но, слава Богу, не вслух, мысленно, всё по паутинке побежало, да так эмоционально, что я аж сам затрясся: "Ты! Что ты со мной делаешь! Как ты в мысли мои влазишь? Кто тебе разрешал, зачем! Да как ты смеешь!!!" — а Дом смеётся, и по её рукаву паутинки волны нежности и умиротворения от Дома к ней. "Милая! Тише! Это не я, это Дом, Наш Дом! Я сам несколько минут назад был такой же офигевший!"

Смотрю, успокаивается, но всё так же недовольна: "Зачем!?" "Не знаю! Наверное, это как навигатор в машине, только вечный и с постоянным интерфейсом, чтоб мы никогда и нигде не заблудились и не потерялись!"

Тут мы проехали мимо центра животноводства, он остался слева, но дорога туда была совсем не отсюда — и кровавая паутинка вдруг стала пятном слева, а потом как-то, уходя вперёд, завернула петлёй назад. А у неё не было этой паутинки. И она увидела, и заинтересовалась, не говоря ни слова. И я скинул ей по паутинке всё — все воспоминания, все ощущения, все мысли, всю усталость в лисьих мышцах, упрямую, своенравную и непослушную Трампу с её нерождённым козлёнком, благодарность козе и заботу о ней, и страх, что тупая коза нас обоих сдаст — подставит… И смерть на трассе, и долгую-долгую дорогу ползком через поле, и ощущение, как, умирая, вокруг штыка оборачиваешься — и сразу дышишь! Как-то очень много скинул — и очень быстро, за два-три удара сердца.

А Птичка моя и поплыла — я сразу даже не понял, почему она затихла, потом сообразил, что слишком много сразу на неё рухнуло, переваривая это всё, даже дышать забыла как. Осторожно подтолкнул сердцебиение, ткнулся в диафрагму, в плевру, заставил дышать, мысленно ущипнул за нос, только потом, когда она расчихалась, понял, что ущипнул-то я её изнутри неё самой! — и всё это не отвлекаясь от управления бусиком.

Прочихалась жена, сопли со слезами утёрла и тихо так по паутинке "так вот ты как… какой… тогда как было…" — а Наш Дом снизу поддержку, силы, нежность и доброту в неё качает. Тут и на трассе кисло стало, самый конец, уже почти перед самым перекрёстком с Ялта-Севастополь, куча спуско-подъёмов, да все с поворотами, да пять из шести через населённые пункты — откинул, "отстрелил" и кровавую ленточку к центру, и "засеревшую слева" пепельную точку убийства Белого Коня, оставил только на Дом, на Балаклаву да к жене, всё внимание управлению.

А вот уже и стационарный пост ГИБДД возле третьего поворота на Балаклаву. И сержантская "десятка" сворачивает туда, и ленточки только через этот пост ведут, значит, и нам туда надо. А кто это там так торжественно, ледяным на бордовом, посреди поста в "ленточках" светится? Ба, да это же Антоха!

А из "десятки" дежурному полицейскому "Колдуна с рук на руки сдал!" — и, даже толком не остановившись, сержант в десятке сразу на выезд, с разворотом в сторону Севастополя. Я успел только удивиться, о ком это он, говоря о колдуне, неужто обо мне, — а Антон уже идёт к нам, сияет, довольный, как новый рубль юбилейный! И издалека так:

-- А удачно я тут к полиции в гости заехал!

А два полицейских рядом, и один из них Антохе что-то на подпись суёт! И Антон подписывает, не читая! У ментов! Не читая! Да менты настолько прожжёные души, что их и бандиты боятся! У ментов, не читая, подписать — это лучше уж у бандюков подписать не читая!!!

Эта мысль обожгла кипятком, и я сразу кинул по паутинке жене, что же нужно сделать. И тут же получил от неё по паутинке целую пачку мыслей и эмоций, и аж припух — как от количества информации, от скорости, с которой моя Птичка с паутинкой освоилась, так и от получившейся картинки с её и моими возможностями.

Дальше всё было быстро и красиво: жена выскакивает из кабины, с пассажирского места, распахивает сдвижную боковую дверь в салон, подходящий Антоха церемонно протягивает руку, жена подаёт ручку для поцелуя, делает книксен, засмотревшийся на то, как Антон целует моей ручку, полицейский спотыкается, перецепившись ногой за другую, в момент падения второй очень сильно чихает, а ветка растущего рядом дерева, согнувшаяся о забор очень давно, вдруг ломается. Ломается и хлещет по папке в руке падающего спотыкающегося. И лист с антохиной росписью, вылетев из папки, подстёгнутый порывом чиха второго полицейского, взмывает вверх, порывом ветерка заносится прямо в салон бусика, Антон выпрямляется, отпускает руку моей Птички, та вспархивает в салон и захлопывает за собой сдвижку.

Всё! Лист внутри, и никто этого не заметил! Теперь осталось в спокойной обстановке только разобраться, что же он подписал, — так думаю, обнимаясь с Антохой внутри кабины. И сам себе поражаюсь: два года назад я подтолкнул испуг козлёнка и обиду жены — и силы закончились напрочь, а сейчас такая филигранная комбинация, столько неявных толчков и навязанных реакций в точно рассчитанные мгновения — и как будто так и надо! Откуда Сила? Я так "прокачался", или это Дом помог? И спереди где-то засветился от радости и засмеялся Наш Дом.

А мы разговаривали с Антохой. Он тепень Антон Васильевич, он теперь не просто Антоха, а целый Председатель Поселкового Совета. Он человек важный и занятой, только общественник, то есть без зарплаты, а на общественных началах и собственной инициативе. И вот тут полиции помогал, не за так просто, конечно, полицейские его о нашем приезде предупредили, а он им включение-отключение камер дорожного контроля настраивал: камеры-то ведь все на солнечных батареях, да на аккумуляторах, а количество событий на дорогах такое, что ёмкости аккумуляторов на всю ночь не хватает, вот Антон, в порядке дружеской помощи, абсолютно бесплатно…

-- А что ты подписывал, когда к нам в машину направлялся?

-- А, то так, акт сдачи-приёмки выполненных работ.

-- А Опель-Адмирал коллекционный, тыща девятьсот тридцать девятого года, у тебя откуда? — жена сзади подключается.

-- Опель? У меня? Ну, у меня жужик ушастый, всё некогда в металлолом сдать, у меня шоха вазовская, как грузовичок, у меня сэнс-хэтч украинский, вот, весной жене Ладу Ларгус купил. А никакого Опеля нету! Да к тому же коллекционного, тридцать девятого года, он же один сто́ит дороже, чем весь наш барак!

-- А вот тут у меня бумажка интересная, где ты, Антон Васильевич, подписал, что с административным протоколом согласен и обязуешься оплатить штраф за превышение скоростного режима на участке международной трассы больше, чем на двадцать километров в час, на принадлежащем тебе коллекционном Опель-Адмирал выпуска 1939 года…

-- Где?…

-- Да вот! Вот здесь читай!

-- Дай!

-- На!

-- Откуда?

-- Не знаю, видно ветром надуло…

И дальше последовал непереводимый десятиминутный фольклор, в котором из печатных слов были только предлоги направления! Мы с женой умирали от хохота, а Антон шёл пятнами, то принимался комкать протокол, то, наоборот, расправлял его бережно на плоской торпеде бусика.

-- Ну ничего, тут они, гады, попали! Да на том участке, что в протоколе, там ограничение не более ста двадцати, если превышение больше двадцати, то это я на сто пятьдесят летел, что ли? На чём, на Опель-Адмирале, у которого три передачи и максимальная скорость семьдесят три километра в час?

-- Ну, Антон Васильич, ты же у нас теперь власть, а значит, олигарх поселкового масштаба, если ты гоцаешь на Опель-Адмирале, что тебе стоит в него вставить движок от Хонды?

-- Ага, и коробку от Аутлендера, и ходовую от Хаммера!

-- Только с боков подпилить немножко, тот Хаммер для Опеля будет несколько широковат!!!

Так, покатываясь от смеха, мы и до поворота к нашему посёлку дочапали, не нарушая скоростного режима, повернули направо и, чуть ускорившись, покатили в горку, к Нашему Дому. Тут Тоха попросил притормозить.

-- Понимаешь, Анатолий Иванович, мы тут это… Короче, когда ты позвонил менту Андрею, а твоя написала мне в ФеБях, мы-то, конечно, не поверили, но почему-то пошли делать. Тем более и я тогда как раз новую бензопилу прикупил, всё равно проверить было надо, ну и Андрей с винсовхоза в аренду на день ямобур на тракторе взял, собирался ямок под новые посадки набурить. Ну вот мы каждый своё испытываем, а весь барак проснулся, ну и обсуждать — комментировать.

Я живо вспомнил наши инстинктивно-сумбурные действия той ночью, перед бурей, наши сомнения и боязнь ошибки, глянув на Птичку, понял, что и она тоже слушает "взгляд с другой стороны картинки" заинтересованно.

-- А с утра — дождь. А во время дождя от твоей уважаемой жены в ФеБях опять сообщение, мол, принесённую бурей грязь ни в коем случае не смывать, мол, это сплошное удобрение и очень качественная почва — и Андрей Петрович ещё и всем желающим вдоль барака ям набурил, и в несколько рядов, а потом и с другой стороны дороги. И еле-еле успел — дождь в бурю перешёл. Я тогда весь персик спилил, от греха подальше, не только ветку — и буря как по написанному, по всему посёлку разрушения, в Сечевом разрушения, а у нас только лёгкий испуг! А на третий день из питомника за бесценок и саженцы, и целые смытые фруктовые деревья, а твоя жена — берите, прямо сейчас сажайте, к весне оживёт!

-- Ну, в общем, я всё сказал, трогайся, заезжай, у нас теперь сплошной сад, а не барак. И не удивляйся, что люди тебя благодарить будут.

И настала наша очередь сидеть с удивлённо вытаращенными глазами и широко открытыми ртами: там, где раньше были невысокие кусты и пыльный придорожный щебень, бил в глаза пышной зеленью абсолютно взрослый и плодоносящий сад! На деревьях висели поздние абрикосы и громадные крымские персики, сверкали яростной сладостью разнообразные сливы, наливались соками и размерами яблоки и груши, темнел, набухая спелостью, инжир, только-только розовели неловким смущением ребёнка гранаты, сгибала ветви своей тяжестью ещё тёмно-зелёная и немножко пыльная, как РГД из заводской упаковки, хурма, а и из всего этого растительного буйства на дорогу, радостно помахивая кто хвостами, кто крыльями, кто рогами, кто бородами — кто чем мог, выбиралась всё та же животная орава, что встречала нас в самый первый приезд.

Дорога оказалась перегорожена со всех сторон, псовая орава тут же пометила все колёса бусика по кругу, овцы и козы тёрлись о фары и бамперы, крылатые пытались вспорхнуть на крышу, но с трудом долетали до уровня окон, а коровы просто перегородили движение и тянулись головами в открытые окна. Мы встали напрочь.

А из открытых калиток секций барака тащили! Тащили столы, ставя их поперёк улицы, тащили стулья, тарелки, стаканы, кастрюли, горшки, бутылки — прямо на глазах улица превращалась в иллюстрацию к детской сказке на странице "пир на весь мир".

Я только и смог протянуть:

-- Мда-а-а-а…

"Я этого не хотела, я же не этого хотела, я только хотела, чтобы всем было хорошо! Ну ты подумай, сколько лет Место Силы было бесхозным, сколько лет Сила не расходовалась, застаивалась, а потом ещё и заражение это — а ведь застой силы это тоже плохо, если из колодца воду не вычёрпывать, он заиливается, заболевает! Я же не для себя, я для них!…" — волна мыслей и эмоций жены по паутинке была на грани паники, но меня взволновало совсем другое.

"И много ты из этого колодца вычерпала?"

"Да не важно, сколько я вычерпала, Сила ведь она и для нас, и для Нашего Дома, чем больше отдашь — тем больше вернётся!"

А я ведь и не замечал, и не видел, что к Источнику Силы ещё что-то подключено, ещё что-то питается! Чего мне не хватило, что моя Птичка умеет такого, чего не умею я? Знаний? Или родства с Домом?

"Сколько сейчас в остатке? В частях от целого, от максимума?"

"Ну, чуть меньше половины".

Ого! Вот это "сама садик я садила"! Да этому Месту Силы лет больше, чем всей европейской цивилизации, а она половину всей этой мощи — и в сад! Нет, сад, конечно, прекрасный, воистину, райский сад в одном отдельно взятом бараке, но… Но половину запасов Силы за срок развития всей цивилизации!!!

"Давно так?"

Не исчерпали ли мы, по дури собственной, такое Благое место? Ведь почти что то же самое было и в Миллерово в самом начале, пока я только учился, так что потом мне и свой участок пришлось продать, чтоб брали только воду, но ведь растраченную Силу не восстановить!

"Уже с месяц" — она даже подвсхлипывала, сидя сзади, в салоне.

Ага, если месяц держится один уровень, то приход равен расходу.

"А расход в день какой?"

"Ну, чуть больше десятой части" — и от осознания Мощи этого Места Силы, за день восполняющего одну десятую того, что копилось за всю жизнь цивилизации, и от ужаса того, что в день — в один только день! — мы расходуем копившееся веками, мне немедленно захотелось курить.

Я потянулся рукой за сигаретами, нашими, донецкими, недорогими и не очень качественными, но мою руку тут же перехватил Антон:

-- Не-не! Наши! Курим наши, едим наше, пьём только наше! — и в этот момент водительскую дверь открыли снаружи, опер Андрей и мне в зубы буквально сунул сигару, вернее, дорогущую сигариллу кубинскую, пахучую да с ароматизатором, с ванилью — и откуда он узнал, что я с детства люблю запах свежей выпечки, ванили, праздника, Пасхи или Рождества? — и поднес зажжённую зажигалку.

-- С приездом!

-- Долгожданные, давай за стол!

-- Да мы…

-- Никаких "с дороги"! Потом будут все "с дороги"! И вещи сами разгрузим, и помыть отведём, но сначала — за стол!

И нас потащили. Вернее, повели под руки, но так решительно и настойчиво, что от ОГПУ-шного конвоя это отличалось только бурной радостью и какой-то непререкаемо-навязчивой нежностью.

Глава 2. Дом, милый дом.

Мы сидели за столом, слушали слова благодарности и здравицы. Благодарили нас прежде всего за "колдовской сад", в котором все пересаженные деревья, даже многолетние, выдранные ураганом из земли с корнем, не только прижились, но и в первый год дали невиданный урожай:

-- Да на одной этой бахчисарайской абрикосе, которая самый новый сорт, "ханская наложница", слава про наш посёлок по всему Крыму разнеслась! У них на пятый год с дерева не больше пяти вёдер урожай, у нас на шестой не меньше восьми вёдер только каждый месяц! А она ещё и ремантантная!

-- Да не может быть абрикосы ремантантной! — удивилась Птичка.

-- Может-может! Мы ещё в начале апреля удивились, откуда столько цветков, зачем столько почек — все ветви ну усеяны цветками! А они потом, с конца мая, поспевают по очереди! И самая ранняя — у нас, и самая крупная — у нас, и урожай самый большой — тоже у нас! У всех к августу про абрикос уже и забыли, сплошной импорт на прилавках, а у нас и до сих пор зреют, и ещё не все почки на ветках проклюнулись, сама посмотри!

-- А если б только один абрикос! А на персик глянь! А на сливу — слива в начале июля пошла, даже простая алыча размером с хорошее яблоко! А красивая — аж прозрачная, а спелая — сироп, и хранится долго! И ни граммулечки удобрений, всё та грязь жёлто-зелёная, что бурей с гор смыло, только она одна! А ведь хотели всё это смыть, вызвать МЧС-ников и смыть! Да и смыли бы, если б вы не подсказали!

-- А ещё, Анатолий Иванович, у нас теперь проблема! Проблема одна нарисовалась — столько сливы, столько винограда, что нам его не продать и не съесть самим! А бочек, чтобы вина сделать, не хватает! Потому мы всё старое вино из бочек, даже двадцатилетние коньяки, в этом году должны употребить! Чтобы было в чём делать новый урожай! И ты нам в этом помочь должен!

-- И пить только наше, и овощи-фрукты есть только наши, и вообще, мы тебя отблагодарить должны! За весь "колдовской сад" отблагодарить — не спорь! Вот тебе, Иванович, в подарок кружку с крышкой! Хоть по размерам и пивная, но на ней вот тут вот гроздь виноградная отчеканена — ты из неё вино пей!

И всё это с частыми переменами блюд, с обильными возлияниями, пусть и мелкими рюмашками, пусть и некрепкого, но очень вкусного домашнего вина, с перекурами, с подарками, с шутками да прибаутками.

Я слушал эту незаслуженную хвалу и дифирамбы не по адресу, глядя на свою Птичку. Да, пожинать последствия собственных не до конца обдуманных действий всегда непросто, особенно когда вину чувствуешь сам, а хвала достаётся другому. Вот и у неё сейчас состояние — то ли расплакаться, то ли рассмеяться, но непросто всё, неспокойно внутри. И кто ж её такому надоумил?

И тут я почувствовал, как будто кто-то ткнул меня тёплым мокрым носом в коленку, ткнул и счастливо задышал-засопел, подставляя макушку с двумя длинными вислыми ушами под погладить. Только ткнул — изнутри меня самого.

Догадка — обожгла.

"Дом, это — ты!?" — и в ответ гордое и радостное, громкое такое "Вах!", как лай пса, приветствующего своего хозяина.

"Дом, зачем тебе это, ты же недавно совсем больной был!?" — в ответ "Врррааа…" — и ощущение, как в больничной палате, когда уже выздоравливаешь, но ещё не выписывают: и здоровье ещё не особо, но так нудно и муторно болеть, что просто ищешь, чем бы заняться, что бы такое сделать.

"Так что, выздоровел?!" — в ответ неуверенное "грм-грм-грм" и смущённое такое чувство, как будто виноватый пёс прячется под твой стул, но хвост его торчит наружу и помахивает по полу дружелюбно из стороны в сторону: "я виноват, но ты прости меня, хозяин!"

-- Анатолий Иварович, всё нормально? — очевидно, буря эмоций от этого внутреннего разговора не смогла не отобразиться у меня на лице. Пришлось выкручиваться.

-- Да я вдруг подумал… Вот и урожай, и известность, и доходы вы получили, и большие, да? А налоги?

-- А что налоги?

-- Ну смотрите, одно дело, если торговля идёт на рынке, своим, выращенным и собранным в размерах мелких приусадебных хозяйств, да? Там налоги входят в цену аренды торгового места — я не силён в местном налоговом законодательстве, могу ошибаться, вроде так, да? И совсем другое дело, если вы продаёте уже не как мелкий собственник, а как оптовик, когда к вам сюда приезжают и прямо возле плантации скупают всё свежесобранное! Тогда получается, что расходов на рынке у вас ноль, и вы налогов не платите, перекуп — платит, а вы — нет! То есть большой урожай должен дать вам бо́льший доход, а государству бо́льшие налоги — а налогов нет! Вот и думаю, когда сюда нагрянет налоговая полиция, всех нас штрафовать, урожай изымать, сады как средство экономического преступления отчуждать и с торгов продавать!

И пала за столом воистину ревизоровская пауза: кто вилку до рта не донёс, кто с рюмкой поднятой застыл, кто просто глаза вытаращил, только Андрей Петрович назад откинулся и из-за спины сидящих мне издалека большой палец показывает.

-- А я вам говорил! — на третьей минуте тишины взвился штопором Антон. Я же заранее предлагал кооперацию!

И — понеслось! Мнения сыпались со всех сторон, и соглашающиеся, и взаимоисключающие, всё чаще все поглядывали на Ксению Львовну, чья дочь, Анжелика, в налоговой полиции, всем за столом сразу стало не до нас.

А нам того и надо — переглянулись-перемигнулись с Опером Андреем, тихонько-спокойненько из-за стола слиняли — и в баню, оказывается, Андрей Петрович ещё три года назад, до того, как мы свою квартиру в этом бараке выкупили, себе парилку к секции пристроил, а к нашему приезду и истопил. И это такое блаженство — с дороги в баню!

Плескались в бассейне — ну как бассейне, прямо при выходе из парилки, под навесом, бетонированная яма два на два на два в земле, диким камнем изнутри выложенная, бортик широкий, лесенка металлическая, можно стоять — мне по грудь, жене по горло, — можно плавать, прижав к груди ноги и удерживаясь за бортик, впрочем, это трудно — на бортике разносы с разносолами, со стола притащенными. И множество разной стеклянной посуды — от стаканов до фужеров — с продукцией местных виноделов. Ну кто же мог подумать, что на десять квартир в бараке приходится двенадцать разных винодельческих школ, и у каждого по три-пять любимых и славных сортов вина, и в каждом сорте два-три урожая — ну просто самые коллекционные, и всё это обязательно надо попробовать сегодня! И, всё это вдобавок учитывая, что сейчас из десяти квартир вино делают в восьми, ни я, ни Опер Петрович вино не делаем!…

В общем и целом и напробовались, и напарились, и наотдыхались так, что еле-еле до своей квартиры добрались. И удивились, и возрадовались тому, что чисто: внутрь "дома колдуна" никто из соседей не заходил, даже старые, пересохшие уже лозы винограда Изабелла, те самые, которые влагу из барака два года назад выпили, всё так же по стенам висят, высохшими листьями, как жестью на ветру гремят. Максимум, Петрович, как сосед, окна на проветривание открывал, и то снаружи — мы его "секрету как" научили. А внутри — ни пылинки, ни паутинки!

Все вещи из бусика благодарные соседи сложили на крыльце, у входа в Наш Дом — и даже бусик, после дальней долгой дороги пыльный снаружи и не самый чистый изнутри, помыли, чего я, признаться совсем не ожидал. Внесли вещи, распаковали постельное бельё, постелились на всё том же надувном матрасе — убей Бог, так и не смогли наутро вспомнить, как мы его надували, — и завалились спать!

А ночью нам приснилось такое, что, вытащив из привезённого из Донецка для ремонта рулон обоев, мы весь его извели на рисунки, согласуя то, что нам снилось, в одну цельную и связную картину.

Нам снилось, как Дом дышал. Точнее, не так. Дом — это очень сложная и многоуровневая структура структур, где внутри каждой структуры есть ещё куча разных внутренних структур. На самом нижнем уровне Дом — архитектура. Не та архитектура, которая только фундамент, стены, крыша, пол и потолок, нет, это только видимая верхушка айсберга, это архитектура всей горы, возможно, даже всех окрестных гор.

Горы внутри изрезаны пещерами, водоизоляционными и водонесущими пластами. Местами пещеры затоплены, местами — пустые (сухими их в любом случае не назовёшь), на разной высоте и на разной глубине во всех этих пещерах воздух разной сырости и разной температуры. Пещеры сообщаются друг с другом, и напрямую, через проходы и трещины, и через водонесущие и водоизоляционные слои. Как и с поверхностью, с горными озёрами и реками, в том числе и подземными.

Это одна система, и эта система очень сложно организованная и живая: чтобы где-то появилась вода, эта вода должна откуда-то стечь. Значит, или где-то что-то должно переполниться, или откуда-то воздушный клапан сифона должен выскочить, вытолкнуться, открывая доступ воде, или ветер должен сдуть брызги водопада в достаточном количестве в такое место, чтобы конденсат не успел испариться, а потёк ручьём. Так же, чтобы что-то где-то пересохло, испарилось, чтобы пропала вода.

Эта система самоподдерживающаяся и самоизменяющаяся, то есть саморазрушающаяся и самовосстанавливающаяся: капающая с потолка сырость и грязь формирует сталактиты и сталагмиты, поддерживающие истончающиеся от времени потолки, сверху на эти потолки давит просачивающаяся вода, но стекающая с грязью вода микрочастичками глины цементирует, укрепляет полы, увеличивая удерживающую силу. Это всё если вкратце.

В этой системе живёт другая система, скорее растительная, хотя включает в себя и животных: грибки, плесень, трава, на ней бактерии, мхи, насекомые, пресмыкающиеся, разные грызуны и летучие мыши, которые тоже принимают участие в разрушении и восстановлении архитектурной системы, являясь, по сути дела, сами внутренними, независимыми вложенными самодостаточными, саморазвивающимися системами, со своими законами взаимодействия и развития. И воздух, и вода, и солнечный свет, и Сила все эти системы объединяют.

Объединяют в систему третьего порядка, которая тоже живёт, тоже развивается, питается — вот она и дышит, и Дом — это её дыхательный центр: вдыхает она и изнутри, и снаружи, но снизу — эмоции и память, микроэлементы запахов и приносимых растениями и ветрами частичек почвы, всё то, что для развития этой третьей системы — и всех нижних ступеней систем — нужно. Вдыхает, перерабатывает — а выдохнуть-то и некуда! Потому что выдыхает Дом вверх!

Когда предыдущий жилец разобрал крышу до потолков, сначала дышать — выдыхать — стало легче и проще, это даже подтолкнуло развитие Дома, появилась, точнее, проснулась, вновь осознала себя система четвёртого уровня, она всегда просыпалась, когда полыхала война, когда всё тут пропитывалось смертью и кровью. Проснулась — и удивилась, потому что ни смерти, ни крови не было, и начала осознавать себя — ну, примерно, как животные осознают своё личное, собственное бытие.

Но потом через потоки без крыши внутрь системы систем хлынула новая, чужая вода. вода посторонняя, вода неопознанная, вода Силой не напоённая, не очищенная — и начался коллапс. Который, конечно, испугал систему четвёртого порядка — и она громко просила помощи. И тогда появились мы. Почти что в последний момент — вся система систем агонизировала, даже подгорные пещеры в архитектурной системе теряли физическую связь друг с другом и с населяющими их растениями и животными.

А потом мы построили крышу, и "приход" новых ядовитостей — внешней воды — прекратился; а потом мы высушили стены — и пришедшая с ядовитыми гадостями мерзость второго порядка — грибки, плесень, насекомые, т.п. — умерла. А потом мы оттёрли комнаты от всего мусора, убрали "трупики гадости", но… Но трупные яды, но ядовитые отходы жизни умершей гадости — они ведь остались! В потолке, в побелке, в штукатурке — и при каждом выдохе тормозят, затрудняют дыхание, хуже того, выдох "выдувает" эти яды из материала стен и потолка — а значит, каждый выдох продолжает понемногу, совсем по-чуть-чуть, но отравлять Наш Дом, замедляя окончательное выздоровление.

Информация была громадной. Информация была глобальной. С этой информацией нужно было что-то делать, и немедленно, не дожидаясь, пока Дом или растеряет всю Силу, или сам справится с заразой — ведь это мы подтолкнули Дом к активной жизни, к усиленному обмену Силой с садом!

Глава 3. Дела домашние.

Окраина Севастополя. Рынок "пятый километр" — громадный рынок. Долго ходили, искали, выбирали инструмент, которым можно было бы снимать побелку, потом шпаклёвку, потом штукатурку послойно — и не размывая её (потому что вода, — это кровь Дома, любая другая жидкость — скорее отравление, заражение, маловероятно, что помощь), и не разрушая до состояния пыли. Ходили, советовались, спорили, нашли. Усталый, всё же поддался на уговоры жены, зашли на продуктовый рынок, на другую сторону проезда.

Посредине овоще-фруктовых рядов — столпотворение. Подходим, протискиваемся к прилавку — прекрасные по качеству и громадные по размерам фрукты, такие же овощи. Цены, естественно, выше, чем у конкурентов с "нормальным товаром", но ненамного, на 15-20%. Продавец — очень знакомое лицо, откуда же я его знаю? ба! так это же Янис, да-да, тот самый Янис, который у Энвера за кобылок отвечал! — как раз отвечал возмущавшейся ценами покупательнице:

-- Ну так идите покупайте где дешевле! А тут смотрите, какой цвет, какой размер, какой запах, а вкус!…

-- Небось импортная Турция! Или вообще гидропоника пестицидная!

-- Мадам! Не рискуйте! Тут к нам в горы три года назад настоящий колдун пожаловал, из донецких гор прилетел! Сам прилетел, представляете, и ни одно ПВО его не засекло и не сбило! А в одном селеньи горном жители дали ему приют, пристанище — пожалели беженца-горемыку. И пока он свои чёрные дела обделывал, он с ними жил. А улетая, он их сад заколдовал, ровно на два года: два года жил — на два года сад заколдовал! Добром за добро ответил! Так что это колдовской урожай из колдовского сада, заколдованного могучим колдуном на добро! Да за такой персик или за такую сливу надо бы в три раза дороже брать, только потому, что продавать нужно быстро, оно, колдовское, не очень хранится, мы так цены сбрасываем!

-- Ах!!! А что же тот колдун тут два года делал?

-- Злое колдовство творил! Мстил! Всем тем, кто людям в донецких горах жить мешает, мстил! Укропам! Мстил по-чёрному!!

-- Ох, злой колдун — а какое доброе дело делал! Взвесьте мне три, нет, лучше пять килограммов сразу!

Я смотрел на жену, красную, со слезящимися от еле сдерживаемого смеха глазами, с губами, сжатыми в тонкую ниточку, вопящую по паутинке: "и пока ты, злой колдунище, не выдашь секрет безбодунового пойла, делать креплёные и десертные вина, как и коньяки, нужно запретить! только злую и тёмно-зелёную чачу под названьем «месть злого колдуна!»"

Хмыкнул, ответил "лучше уж чачу на розовых лепестках, и назвать «светлая печаль злого колдуна», чтоб и пилась легко, и наутро быть гарантированно очень-очень печальным!" — и пошёл покупать мясо на шашлык. То ли того гайца из-под Тимашевска вспомнил, который "не собака жрать шашлык без выпивки", то ли "не только овощами-фруктами жив человек".

Вернулись, выгрузили, взгромоздились на стремянки, закрыли лица респираторами, головы тюрбанами, взяли в руки скульпторские резцы и молотки — и понеслось!

Начали с одной комнаты, самой дальней и самой светлой. Работали, прислушиваясь к Дому. Если делали хорошо — он глубоко дышал, ветерок буквально сквозил, холодил пальцы. Если недобирали, он дышал часто-часто, но неглубоко. Если снимали лишнего — он чихал, и чих имел и зримое выражение: из потолка вниз вдруг вырывалось облачко пыли, которое непонятно откуда берущийся вихрик сквозняка закручивал и тянул вниз, к полу.

За оставшийся день не управились: и устали очень быстро — видно, ещё сказывалась усталость дороги, — и кучи мусора, появившиеся как будто из ниоткуда всё же нужно убирать. Прекратили перед закатом, а пока вынесли мусор — уже и стемнело, уже и соседи в гости, на застолье, на шашлык из нами купленного мяса зовут. И Дом как-то очень легко отпустил, прислушивался к новым ощущениям, видно. Да и у нас по планам всё же завтра день отдыха.

А вечером пришёл в гости Антоха, пришёл со своим вином и своим чаем, пришёл и огорошил:

-- А я ведь нашёл Опель-Адмирал! У нас в посёлке прописан! Правда, сейчас на штрафплощадке. Подарок от папика дочке на свадьбу, правда, свадьба оказалась не в масть, быстро развелась. Хозяйка — она на горе, вон там вот, у неё ещё одно авто есть, Фольксваген Амарок. Папик — бывший мент, ещё при Украине ушёл на пенсию, но авторитет! Анатолий Иванович, подскажи, как с этим протоколом быть?

-- Ну, во-первых, если он есть у тебя, это значит, что у них его нет, я правильно понимаю?

-- Так-то так, но ведь выписать вот этот протокол можно только под открытое дело, под указанные в деле факты и данные…

-- И тебя пугает, что по этому делу Опель-Адмирал записан на тебя?

-- Да.

-- Подожди, если он записан на тебя, то и техпаспорт, или как это в России, ПТС должен быть оформлен тоже на тебя?

-- Да.

-- А в случае постановки авто на штрафплощадку ПТС изымается?

-- Не знаю.

-- Ну тогда у тебя есть выбор. Приходи с этим протоколом в МРЭО, где должны быть документы, требуй или проси сделать копию, хотя бы ксерокопию с ПТС. Если техпаспорт не на тебя — уже повод задать вопрос, похлопывая ручкой по столу, угрожая "поговорить с папиком". Если техпаспорт на тебя — тебе же лучше! Оплачиваешь штраф, забираешь техпаспорт и авто со штрафплощадки! И опять есть повод "поговорить с папиком". Говоришь, он до сих пор в авторитете? Что-то решает? Депутат в Симферополе? Подумай, нужен ли ему скандал в совете, даже поселкового уровня? Подумай, как и на что он построит и нагнёт свою непутёвую дочку, если вдруг начнёт выплывать его участие в тёмных ментовских мульках, да ещё не напрямую, а из-за дочки? Менты этим протоколом хотели тебя подставить, а, по сути, сдали тебе в колоде даже не козырного туза, а джокера — разыграй его пристойно!

Антоха покраснел, надулся, задумался. Долго-долго ещё сидел у нас за столом, почти не принимая участия в разговоре, отказываясь от еды, от шашлыка, пил вино и чай с пирожками, иногда в задумчивости дул на вино, как на чай, а чай из блюдечка выпивал залпом, как водку. А потом вдруг просветлел лицом, радостно улыбаясь вскочил, кинулся жать мне руку:

-- Спасибо, Иванович, подсказал! Будет теперь у нас в посёлке новый асфальт, вплоть до самого лесхоза на горе будет! Знаю, как эту бумажку раскрутить, куда с ней пойти и кого ей ударить! Удружил! Век не забуду! — и убежал, забыв свою бейсболку на столе. Пришлось стучаться в стенку к Андрею, просить Петровича передать бейсболку через тётю Мартину тётке Анелии, чтоб она передала Антохе или его жене…

Вот так вот и полетели наши дни отпуска: день работаем, день отдыхаем, каждый вечер посиделки с соседями. По утрам в дни отдыха, встав пораньше, уезжали машиной в Балаклаву, на пляж, после — поход по магазинам (ну наступит же хоть когда-нибудь у неё усталость от шоппинга? Тем более, если денег почти что нет, если больше не шоппинг, а зыринг, больше смотрим, чем покупаем, когда-то это должно надоесть?), потом обратно в горы, в Наш Дом: обед, послеобеденный сон (ну, не всегда и сон, хотя потом и сон, но неважно), потом поход в горы. А вечером обязательный поход в гости к соседям или соседей к нам, экскурсия по саду-огороду и застолье.

В дни отдыха… Чаще всего в дни отдыха я учил Дом — ну или учился у Дома — общаться. Уровень общения как с собакой был очень умильным и трогательным, но, признаться, мне хотелось бо́льшего: столько веков, столько опыта, столько знаний и умений скрыто, спрессовано в нём, и уж если в нём появляются системы сложности четвёртого и, даст Бог, пятого порядка… Нет, нужно было строить более информативную систему, а потому я бросал в дом эмоционально-мыслительные образы, спрессовывая в них и отношение, и переживание, и мысли, и факты — и понемножку начинал получать от него хоть что-то подобное.

Общение с Домом было полезно мне и в области новых умений: как-то очень просто вдруг получилось бросить паутинку к новым местам, к Севастополю, к тому же рынку "пятый километр", к одному из торговцев инструментами и стройматериалами. Он сам не понимал, почему это вдруг у него возникают вопросы, пробуждается интерес к тем или иным, говоря языком жены, "железкам", но когда Владимиру Кузьмичу было нужно очень тонкое — до четырёх миллиметров в сечении, — но очень длинное — не меньше двадцати пяти сантиметров — сверло, хоть по металлу, хоть по дереву, он часа три бегал по рынку, искал, у кого же купить — и нашёл! Как меня Кузьмич благодарил, правда, так и не понял, зачем ему нужно было "забыть" возле лотка "информатора" целых триста рублей, вроде и сумма для Крыма небольшая, но всё же…

И как только я научился сам "бросать паутинку" — тут же паутинки от Дома пропали, даже к самому Дому, он как будто отдал всю инициативу мне. Ну и пришлось восстанавливать, и к Дому, и к нужным, и к памятным мне местам… Зато я теперь всегда знаю, где эта вредная Трампа со своим стадом козочек (она родила в прошлом году двойню, и в этом году тоже двойню, и молоко у неё исключительно вкусное, только мало его, Опер Петрович жалуется, что после козлят не больше кружки-полутора остаётся), и даже научился заставлять её возвращаться вместе со всем своим выводком туда и тогда, куда и когда мне нужно.

Глава 3. Колдовство и знания.

В один из дней на пляже я вдруг почувствовал, что рядом со мной кто-то есть. Не то, что кто-то присел бы рядом — рядом сидело немало народу, — это "кто-то есть" относилось скорее к плану Силы. Сморгнул Силу — так и есть, рядом "подсаженная сущность": оно вроде как и тело формирует из Силы, но пучки, это тело поддерживающие, тянутся к другим людям. Не только близко, но и далеко, очень далеко. Я только слышал о таком, читал в монастырской библиотеке — упырь!

Напрягся. Обернулся Силой, как коконом. Моя как раз купалась, плавала — и на неё зонтик Силы кинул. Она поняла, быстро сама завернулась в кокон, поплыла к берегу. А я глянул уже Силой, внутренним взором, и начал аккуратненько так рассматривать-анализировать пучки от "подсадки" к другим людям. И — бросил паутинку к Дому. И в Дом картинку с "подсадкой" и просмотром пучка сбросил, уж очень похоже на наши паутинки, но всё совсем по-другому.

Ответ от Дома пришёл почти что сразу, и очень эмоциональный, но перед этим в голове моей зазвучал голос, а тушка подсадки обрела лицо — то самое лицо, Дитриха фон Корфа, Димки Корфа, дружка детства.

"А ты изменился, старый дружочек!"

И тут пришёл очень эмоциональный ответ-картинка от Дома. Лихорадочно просматривая, в поисках того, что сможет стать оружием, смог только вывернуться-пошутить:

"Да и ты не молодеешь, старый враг!"

"Экий ты резкий и решительный, как будто не рад меня видеть! Или действительно не рад? Тогда почему не боишься?"

"Зачем бояться того, кто столько раз прежде был тобою бит? И раньше из жалости отпускал, и сейчас не опущусь до мести — живи пока!" — а сам формирую да сбрасываю другую картинку Дому, мол, всё не то, подскажи, каким оружием это разрушить!

И тут его взорвало, прорвало! Ух, сколько желчи, яда, ненависти, ущемлённой гордыни на меня хлынуло:

"Из жалости? Мелкие, мерзкие, вонючие людишки, которых и раздавить — только проблема, чтоб испачкаться, будут жалеть меня? Да что ты можешь, червь, на посылках у других червей побирающийся, чтоб дали Силу твою на их прихоти истратить?! Всей Силы твоей от других, таких же как ты, сворованной, не хватит, чтоб один мой удар удержать — а я не один, я с другими такими же, нас много!" — Есть! Подсказал! Не сам подсказал, сразу видно, и стиль другой, и язык другой, и образная система непохожая — ба, да неужто Дом добрался до запаса знаний, до мыслей и чувств всех тех, кто и составил Кровавый Известняк, кто гибелью своей и сделал его место — Местом Силы?

Удивиться удивился, но некогда было — лихорадочно примерял, пытался вжиться, распробовать, понять, как этим пользоваться. Ага, получилось! Изменил канал Силы к Дому, чтобы не оттуда тянуть, а туда отдавать — и наложил Пределы, как прищепки с узкой дырочкой, на те четыре канальца, которые Силы у ближних пили: у спящего, судя по бутылке в сумке, пьяным крепкого такого мужичка, у юной и уж очень шаловливо настроенной девицы, у одного из пяти её кавалеров, самого развязного, и у маленького толстенького ребёнка лет трёх, настороженно и вдумчиво рассматривающего свой надувной мяч.

Наложил четыре Предела, ещё пять приготовил, свой кокон Силой закачал, думал, аж засветится, и дерзко так, нагло, Корфу:

"Не выдержу? А ты — проверь! Только приготовься, что ответка прилетит внезапно и сразу! Давай-давай, проверь, упырь конченый, воришка детства недоделанный!!!" — и поднял руки, разведя их ладонями, как индийские статуи богов.

И тут он ударил! Ох, как он ударил — по отводящему каналу, по паутинке к Дому столько хлынуло, что, не будь его, меня, думаю, тут же бы и до пепла испекло! А я тем временем четыре Предела от ближних — и пережал, и обрезал, а ещё пять — на дальние каналы наложил, но не обрезал, а с перенаправлением — избыток Силы к себе на кокон, но не ему!

Хороший эффект был! Ребёнок сразу рассмеялся и с мячиком убежал в море купаться, девица вдруг резко успокоилась, засмущалась, зарделась, заизвинялась, тот самый её кавалер вдруг побледнел, откинулся назад, долго пил воду и засобирался куда-то. А спящий вдруг проснулся, абсолютно трезвыми глазами обвёл пляж, забрался в свою сумку, достал из неё рацию и что-то забормотал в микрофон.

А Димка вдруг как-то сдулся, но и сдувался очень смешно: он надувал щёки, видно, пытался качнуть из оставшихся "дальних" каналов больше Силы, но вся его Сила уходила мне на кокон! И за счёт этого всё его энергетическое тело, за исключением щёк, глаз, головы, вдруг начало усыхать, скукоживаться, сморщиваться.

Картинку не дала досмотреть моя Птичка: не сразу разобравшись в том, что происходит, она всё же сделала правильный вывод — и вдруг у нормальной миниатюрной женщины проявляется длинный Силовой клюв, которым она, не меняя положения тела, резко бьёт, колет, вспарывает силовую тушку упыря — и тот с громким, слышимым на обычном звуковом уровне хлопком, скорее даже взрывом, разлетается Силовыми ошмётками.

-- Взорвалось что-то? — поинтересовались слева.

-- Наверное, самолёт сверхзвук преодолел. — ответили спереди.

-- Да ну, какой самолёт здесь, на море в горах! — это уже сзади. — Пиво, скорее, у кого-то было старое, скисшее, а тут ещё жара, да и взболтали, пока несли — вот у бутылки пробку и сорвало! Правда-правда, вот у меня два дня назад… — и понеслось по пляжу рассуждение и спор про скисшее пиво и плохие бутылки.

А меня аж качало от переизбытка Силы — кокон-то я тоже держать не стал, попытался свернуть незаметно, вот Сила в меня и хлынула. И нужно было эту Силу срочно куда-то девать, потому что я всё же каза́к, не упырь, мне Силой упиваться негоже.

Родная всё видела и всё понимала — но не успела. Дом оказался быстрее — видно, и ему отводимой Силой что-то "прилетело", вот он и "сбросил" мне — и не просто эмоционально-информационный пакет, а целое Умение! И, понимая, что от лишней Силы меня сейчас разопрёт, если не разорвёт, я и вложил её всю, без остатка, в это умение. И загрустил резко. Потому что "во многих знаниях многие печали", а я получил умение видеть возможное будущее — расширил умение про себя. На других, окружающих людей. Недалеко — так, где-то до километра в окружности. И ненадолго — дня на три-четыре, максимум, неделю. И во всех этих возможностях люди всегда выбирали самый грустный, самый неудачный вариант. Сами выбирали. По своей воле.

Вот, вроде бы, мамашка, кормящая сливами — нашего, "колдовского сада" сливами — свою дочку, девочку лет двенадцати. Ну кто тебя заставит завтра во время завтрака подобрать выпавшую из рук дочки на пол беседки печеньку и сунуть её себе в рот — никто! А то, что пол в беседке и промоют плохо, и ночью по полу будут крысы бегать, и прибегут эти крысы из канализации… И ты потом все оставшиеся пять дней отпуска будешь желудком маяться, и дочке отдых испортишь, и домой, не долечившись, полетишь, и потом, дома, в Тюмени, ещё и в больницу загудишь, и узнаешь, что такое больная печень…

Что сделать? Дать втык маме "не ешь с пола"? Дать втык дочке "не роняй печеньки"? Просто заставить лопнуть упаковку печенья, которую они купят только сегодня вечером в супермаркете, как только из супермаркета выйдут? Как заставить ленивого головой думать?

Или неправильная сама постановка вопроса "заставить"? Не лучше ли "заманить"? Так, а вот это уже интересно — кто может пригласить это семейство куда-то, где ночью по полу не бегают крысы из канализации, а полы моют тщательно даже в беседке? Ну или хотя бы на завтрак не едят печеньки? Вот только согласятся ли они на такое предложение? Понравится ли оно им?

И вот про сотни грядущих неудач с десятками людей задумался — и сразу вся Сила и утекла куда-то…

Но всё-таки одну, самую большую неудачу — оставил про запас. Не смог не оставить.

Мы просидели на пляже ещё где-то с час — и в себя прийти после явления Димки нужно было, и море было необыкновенно ласковым, голубым, чистым, просто жаль было не купаться — расставаться. И подумать про Димку — до какого же уровня вампирства, до какого уровня владения Силой, сращивания с Ней он дошёл, если свой образ Силовой отправлять чёрти куда может. Нет, умение такое — оно, может, и блеск, но чем он за это заплатил? Да и это известно, чем, вопрос другой — сколько? Сколько заплатил и сколько человеческого, знакомого с детства, Димкиного сейчас в Корфе осталось?

Где-то через час я молча встал и начал складывать вещи — жена недоумённо глянула на меня, но, видно, что-то такое прочла по лицу, помогла собраться. Сели в бусик — и на выезд. И на выезд из Балаклавы не по традиционной, короткой дороге, не мимо супермаркета и в Севастополь, а по старой дороге, той, которая тоже выводит на кольцо "Севастополь — Симферополь — Ялта", но выводит с боковой, примыкающей дороги. По пути обогнали автобус с детьми — детей из лагеря вывозили на сбор винограда в "Золотую Балку", уже не столько помочь урожай собрать, сколько "пусть детишки самого свежего, прямо с лозы, напробуются". И вот при выезде на самое кольцо, даже чуть высунув нос из поворота, я решительно выключил двигатель, включил аварийку, выскочил из кабины и отнёс знак аварийной остановки, как положено, на двадцать пять — тридцать метров назад: водитель автобуса и на знак не въедет, но и по встречке объезжать поосторожничает, скорость сбросит — а мне того и надо. Жена выскочила следом, но не успела задать недоумённый вопрос: я распахнул салон, достал из него домкрат, со словами "помогай, поднимай заднее левое!" сунул ей в руки, а сам схватился за запаску.

Получилось почти что так, как я и рассчитывал: увидев, как с древним, старше окаменевшего дерьма мамонта, домкратом возле заднего левого колеса возится маленькая и по всему видно непривычная городская женщина, водитель автобуса с детьми, выехав на встречку, сам врубил аварийку и выскочил помогать. В этот момент из-за бусика я выкатил запаску — она у меня и с камерой, и диск на ней тяжелючий, ещё и ненакачанная, то есть плохо катается — весь набор пожирающих время условий был в наличии. И тут же со стороны кольца с включённой "рельсой" вывернула ГИБДД-шная "десятка" с уже знакомым мне сержантом.

Увидев меня, сержант просто рассвирепел. Столько ярости, такого покраснения глаз, такой баклажановой окраски щёк я и в новом своём Умении предвидеть не мог. Но всё равно "подтолкнул" на эмоциональный уровень, чтоб меньше от мысли, чтобы быстрее выплеснул обиду, чтоб понять, от чего же такого его избавлять:

-- Снова ты, колдун! Куда ни сунься — опять ты! Ты нарочно, на зло мне своё гадкое колдунство творишь, да?

-- Погоди, сержант, какое колдунство?

-- А такое! Помнишь депутата? Да-да, того самого, козла Худайбергенова, которого ты заколдовал! Этот козёл мне всю жизнь разрушил, это я должен был ему во сне являться, за себя, за сестру свою, за возлюбленную мстить, а не ты!

-- Ну, положим, не я его заколдовал, а он сам меня испугался…

-- А должен был — меня! Меня он бояться должен, понял, козёл, колдун!?

-- А чем ты страшнее того, кого он убил?

-- Убил? — ах как взвился, всё же не совсем идиот, что-то настоящее ментовское и в гайце водится! — кого убил?

-- Насмерть сбил. Мотоциклом. На трассе. Меня.

-- Тебя? Насмерть? А как же…

-- А ты считаешь, такого в дурдом устроить — недостаточная причина, чтобы оттуда обратно вернуться? Вот ты бы — не смог, и напугать так же, как убитый, не смог бы! Потому меня и отправили!

-- Врёшь!

-- Там дальнобои были, у них запись на видеорегистраторе была, в ютубе опубликована, называется "Пьяный Худайбергенов сбивает насмерть" проверь! — и он полез в свою "десятку" за планшетом, проверять.

И это правильно! Потому что время как раз подходило к самому тому моменту, а жена с водителем детского автобуса уже домкрат установили и колесо приподняли, если бы не наш с гайцем — стоит признаться, очень громкий — разговор, который водила слушал раскрыв рот и развесив уши, он наверняка заметил бы, что с колесом всё в порядке. А тут ещё и дети из автобуса высыпали, смотрят, слушают, многие набранный на полях виноград поджирают — интересно!

Выскочил из "десятки" сержант — уже не баклажанный, но ещё красно-жёлтый пятнами, ага, уже на ютубе поиском ролик нашёл, смотрит. Смотрит — и бледнеет. А я ему:

-- Ты в самом начале на паузу поставь и лицо увеличь, со мной сравни! Сравнил? Похож?

-- А как же…

И тут я услышал тот самый звук. Услышал и закричал, страшно закричал, руки резко вверх — и от середины живота на разрыв аорты волной паники:

-- ВСЕ НАЗАД!!!

И все от меня назад и шарахнулись. А за моей спиной, как и могло быть, как не должно бы быть, но должно случиться — старый МАЗ по кольцу несётся, о бордюры, о деревья, о машины притормаживает, у ментовской "десятки" багажник просто срубил, о мой бампер, как о консервный нож, бок фуры распорол — и встал.

И я уже спокойно:

-- Всё, родная! Отпускай домкрат, опускай колесо, больше ничего страшного не будет, поехали!

И уже зелёному от увиденного сержанту:

-- На, попей водички и вызывай скорую. Там водиле сердце прихватило, жара, да ещё на спуске по президентской трассе тормоза перегрелись, в цилиндрах манжеты лопнули, вот он и искал, где и обо что затормозить. И если бы не я тут с аварийкой, тормозить ему пришлось бы вот об этот самый автобус — и рукой на автобус с детьми.

Водитель автобуса где стоял, там и сел на землю. Шум, кипеж, паника, кто-то возле водилы автобуса хлопочет, кто-то водилу МАЗа из искорёженной кабины вытаскивает, мы спокойно запаску обратно в салон закатили, домкрат на место закинули, аварийку выключили, развернулись — и уехали. Только жена такая тихая-тихая всю дорогу сидела, ни цаплю не поминала, ни меня за то, что заранее не предупредил, не пилила, просто смотрела в одну точку, да по своей паутинке с Домом пакеты гоняла туда — сюда, мне они как искорки видятся, бегущие по паутинке…

Вечером к нам в гости пришла Татьяна — жена Антона. Высокая, статная, гордая, красивая, чуть нескладная от неловкости — неприятно и неудобно было ей просить помощи. Даже у колдуна, если он сосед — она у себя на работе целый замглавбуха, но тут сама "не осилила".

И тут, глядя на состояние Татьяны, мне Птичка сильно помогла: затарахтела-защебетала, что-то про тряпки-обновы, что-то про способы надевать-накручивать, что-то про детей, что-то про консервы — тут Татьяна и оттаяла. И в четыре глаза и два рта они на меня вдвоём и напали:

-- Вот ты всё с Антоном шушукаетесь, планы строите, ты его к чему-то подталкиваешь, а он-то из-за этого все дела забросил! Правда-правда, ты вспомни, какой он был, мастер — золотые руки, да к нему со всего Крыма приезжали, и с Джанкоя, и с Керчи, а теперь?

-- А теперь наш Антон Васильич всё время занят, то в горсовете, то в райсовете, то вдруг в полицию улетел, у него не то, что на старых, уважаемых заказчиков времени нету, у него и на семью-детей времени нет! Он забыл, что старший уже пятый класс закончил, он ему летом набор учебников для четвёртого класса купил!

-- Так, дамы, цыц! Давайте по очереди и по одному. Мой вопрос — ваш ответ. Как у Антона дела с деньгами?

-- Плохо дела с деньгами. У него и раньше было то густо, то пусто — как заказчик есть, так и деньги есть, — а сейчас уже и денег не осталось! Он ведь председатель поселкового совета на общественных началах, то есть без зарплаты!

-- А как семья выживает?

-- А я замглавбуха с правом подписи, у меня зарплата высокая!

-- Ага, значит, понял Антон, что больше жены не заработает, вот и причина убежать во власть, всё меньше для мужского самолюбия ущерба будет! Следующий вопрос: как у него с председательскими делами? Всё получается? Легко или трудно даётся?

-- Трудно даётся. Ночей не спит, уснёт — вскакивает, бегает воду пьёт. Тяжело идёт.

-- Он вообще помощников себе выбирал? Он вообще хоть когда-то с помощниками работал? Умеет дело поручить, а потом проверить?

-- Да ну, им же платить надо, какие помощники? У него же ни одного простого дела, всегда брался только за сложное! Всегда сам!

-- Совсем плохо. То есть, решая общественные задачи "для всех", он среди этих всех выбрать себе в помощники того, кто от этого пользу получит больше всех, не может! Значит, надо учить!

-- Анатолий Иванович, чему учить, кого? Он же гордый да горячий, он так взовьётся, так наорёт, что мы же все и виноватыми будем, и я, и дети!

-- А чем он сейчас занимается, над чем голову сушит? — чуть-чуть слукавил, про Опель-Адмирал и про асфальт я знал, думаю, поболее Татьяны.

-- Ну одна старая мулька, газ и воду в посёлок, а в последние дни ещё и асфальтом заболел, всё хочет дорогу починить, нормальную сделать.

-- И что у него получается с водой и газом?

-- С газом совсем кисло, слишком большие вложения, чтоб сюда нитку газа дотянуть, это нужно подстанцию ставить. А с водой вопрос решаемый, только нужно оборудование найти, чтоб сквозь гору насквозь пробуриться, чтоб не обводить поверху, на той стороне горы, в Балаклаве вода есть!

-- Ага, значит, для газа нужна подстанция, а для воды не нужна, да? И многие из жильцов посёлка хотят газ и воду?

-- Газ хотят все — и лучше, и проще, и дешевле, чем электричеством топить зимой, ту же еду готовить. А с водой… В нашем бараке — так и нет, бесплатной воды самотёком со старой церкви хватает. В посёлке тоже у многих колодцы, а у кого колодцев нету, слишком глубоко, так там ещё в Союзе на улицах колонки поставили, вот они от колонок воду и подводят… Нет, если газ нужен всем, то с водой — так себе.

-- А асфальт?

-- Здрасьте! А то ты сам тут не ездишь, ходовку ямами каждые два-три метра не бьёшь?

-- Вот!

-- Что "вот"?

-- Ну вы же сами умные девочки, тётки мои драгоценные! — а от "тётки" Татьяна аж выпучила глаза и подпрыгнула, как за нижнюю точку укушенная: непривыкши наш замглавбух к такому нежному и ласковому обращению к женскому полу. — Значит, нужно что? Чтобы все заинтересованные в газе и асфальте знали, что Антон Васильич про газ с асфальтом головой о копья бьётся, а всем тем, кто реально может ему в этих делах помочь, пошептать, мол, если ему не помочь — нифига не выйдет! И совместно дело сладится, и с асфальтом, и, думаю, с газом!

-- А с водой?

-- А если в воде интереса нету — зачем ей вообще заморачиваться? Смейся ему в глаза, вышучивай, мол, выбрал ты уже место для своего бассейна, куда всю ту воду, которую никто выбирать не будет, сам для себя будешь сливать? А оплатить столько воды кошелька хватит? Животик не надорвёшь? И тогда, в следующий раз, перед тем как дёргаться свои гениальные идеи воплощать, он хоть с людьми советоваться будет! Всё понятно?

-- Не знаю, Анатолий Иванович…

-- Ну, подумай ещё. И, заодно, подумай, кто бы лучше его вот эти вот вопросы разрулить смог бы!

-- Да ясно кто! Анелия, тётка-авторитет, генерал в юбке! Она бы сказала — все бы сразу и под козырёк, потому как по-другому — себе дороже!

-- А почему тётку Анелию не выбрали председателем поселкового совета?

-- Да старая она уже, ей в верхах бегать тяжело!

-- А двоих в поселковый совет?

-- Кто-то один должен быть старшим!

-- А вот и сделайте тётку-авторитет старшей здесь, а Антоху её заместителем! Пойдёт Антоха на такой размен, не обидится?

-- Думаю, с радостью пойдёт! Он потому и в председатели пошёл, что ему с людьми в верхах интересно, всё смотрит, как оно изнутри устроено, учится, хотя зачем оно ему? — и тут же я вспомнил, как слушал в своё время Медведицына, как волей-неволей учился, хотя оно мне и не надо.

-- Правильно делает, что учится — никакая учёба лишней не бывает!

-- Но только с тёткой Анелией вы сами — хорошо?

-- Что я сам? Уговаривать стать председателем?

-- Ну да!

-- Да я же здесь и не живу, так, отдыхать приезжаю!

-- А она всё равно оценит!

-- Ну разве, чтоб оценила…

И тут к нам в калитку постучали — как говорится, "пришла беда — отворяй ворота". Ещё кому-то оказалась нужна помощь колдуна.

Приехал тот же сержант-мент, что и днём, только на другой, уже своей личной машине, на форде. Мириться приехал, извиняться. Уже не "колдун", а "Анатолий Иванович", уже тихо, вежливо и где-то даже заискивающе, и вместо срубленных МАЗом противотуманок (ну как, срубленных, места крепления только гнутые, но целые, а вот пластиковые решётки на уцелевшем, но поцарапанном стекле — тю-тю, я их, правда, собирался попытаться из обломков склеить) привёз в подарок новые, моднячие, со светодиодными лампочками, с электронной настройкой пучка света, чтобы из кабины, не выходя на трассу, настраивать, как надо. Правда, и протокол свидетельских показаний подписать привёз, но там действительно всё было как надо.

Я, конечно, и поблагодарил, и накормил (всё равно не моё, соседское), и даже напоил (кофе со льдом, мятой и гранатовым сиропом, а то, о чём вы подумали — отдельно в литровый пластик налил и с собой дал), и даже подыграл, смахивая несуществующие слёзы, мол, "ай, молодца, порадовал старика, в горести безмерной по любимым лампочкам утешил", и со всеми жителями Нашего Дома перезнакомил (а вдруг кому знакомство и станет полезным), и даже не мешал в экскурсию в "колдовской сад" затянуть, ещё и оттуда подарками нагрузить — в общем и целом, исполнил все положенные ритуальные телодвижения. Он, конечно, ещё не скоро отойдёт, забудет, сомневаюсь, что поймёт, и вряд ли простит, но сама фраза гордого гайца "Я Владилен Артурович Конторовский! Ну, для Вас просто Владик" дорогого стоит.

Глава 4. Знания и заблуждения.

Всю ночь меня трясло от свежих воспоминаний — и от Корфа, и от автобуса с детьми, и от всех этих на пляже — к слову, ещё с вечера придумал я, как той непутёвой мамашке девочки помочь, просто печенье в пачке пересушить, чтоб упавшее раскололось на крошки, чтоб поднятый мусор в рот тащить неповадно было! Ну и подтолкнул руку, покупки из пакета выкладывающие, чтоб посильнее толкнуть, чтоб круглая пачка печенья покатилась, но не упала, а поближе к печке подкатилась. И от жара готовки на печке пересохла. А наутро занялся и туманками на бусике, и светом в доме, уж если с проводами возиться, то всюду: одну комнату мы уже прочистили, Дом усиленно дышал, осваивая новые возможности, отпуск уже подошёл к середине, решили с потолками сделать паузу. Дом не возражал.

И, разбираясь с проводкой, посетила меня шальная мысль — а как бы, вот как эти провода в распределительных коробках, не поискать распределительные коробки Силы? В этом Доме, в этом мире? Те места, где Сила коммутируется, переходит из одного гигантского потока в другие, меньшие? И, заканчивая ревизию и перекоммутацию, с этими образами полез и к Дому.

Я впервые услышал, как Дом хохотал. Долго, громко, заливисто и обидно.

Чтобы понять, чем я так рассмешил Дом, нужно понять, как же Дом нашу Силу видит. Не скажу, что он прав, а я нет, не скажу и наоборот — просто знать другую точку зрения.

Сила, как считает Дом, разлита всюду. Всё живое, живущее испытывает эмоции, а значит, испускает Силу. Что-то происходит, животное — и человек в том числе, — реагирует. Как будто воду из банки льёт — у каждого своя банка с водой, ну или батарейка Силы, батарейка разряжается, водичка льётся. И попадает на другую банку, прикрытую крышкой с ямкой. Ямка на крышке — она как чашка. У кого-то маленькая, у кого-то большая. Но в любом случае, от воды в чашке крышки своя вода из банки не выльется — чтоб свою воду лить, нужно из чашки чужую воду вылить, вот и получается, что человек реагирует на чужие эмоции всегда добавляя в поток чужой воды своей — иначе, чем водой изнутри банки крышку с банки скинуть нечем!

А иногда на крышке бывает очень большая чашка, то есть сначала долго чужое накапливаешь, но потом очень много сразу отдаёшь. В любом случае, в конце концов всю воду из своей банки выплескаешь, свою батарейку в ноль разрядишь — так и жизнь прошла. Но иногда попадаются такие интересные банки с крышкой, которые могут и чужой водой наполняться. Ну или вместо батарейки появляется аккумулятор — это значит, что животное настолько умеет сочувствовать, сопереживать, что чужие боли и радости делаются для него болями и радостями своими. И живёт он и своей жизнью, и чужой, и за счёт этой неправильной чувствительности хватает его надолго, на много больший срок, чем обычной "банки" с "батарейкой". Это бывает, когда "чашка в крышке" и так большая, а потом что-то случилось — и вот уже в донце чашки появился клапан: снизу воду не пускает, а сверху вниз да, но только если налито больше какого-то уровня. В любом случае, сначала что-то с крышкой или батарейкой происходит, что они становятся способными накапливать Силу, расходуя её потом неравномерно, большими выбросами.

Смывает эту Силу с живущих влага: пар, газ, воздух, вода, любые другие жидкости. Смывает и растворяет в себе. Сила — это то, что заставляет испытывать эмоции, что раздражает, заставляет действовать. И, естественно, получив Силу, тут же её и выделять, преобразовывать из одного качества Силы в другое.

Влага, смывшая Силу, содержащая её в себе, несёт её к потребителями-преобразователям другого порядка, например, к накопителям Силы — таким же, как Дом на нижнем, архитектурном уровне. Влага тут не главное — главное, что она заряжена Силой. Но замёрзшая или, наоборот, нагревшаяся до кипения и потом опять ставшая жидкой влага теряет Силу, становится нейтральной. Готовой снова смывать и переносить Силу. И разные виды Силы в накопителях смешиваются, вступают во взаимодействие, становятся чем-то третьим, новым, непохожим на сумму составных частей. Это как на радость раздражающего ответить гневом. Катализаторами — ускорителями и преобразователями Силы — выступают насельники архитектурного уровня, все те, кто составляет второй, насекомо-растительный уровень Дома.

А дальше эту Силу нужно поднять — вывести наружу и донести до потребителей, до тех же, кто силу потребляет и производит, до всего живого. Этому служит третья система — животная, дыхательная. Хотя вернее выдыхательная — Места Силы именно выдыхают Силу. Но мощности выдыхательной системы невелики, прежде всего, по радиусу охвата — вон, ни до Сечевого, ни до Балаклавы не хватает. И для этого появляемся мы — каза́ки, колдуны, люди, способные Силу брать, тянуть, накапливать, а потом отдавать её сразу и в большом количестве там, где надо.

Мы и есть те самые "распределительные коробки с аккумуляторами и батареями конденсаторов", и сам Дом очень горд и безмерно счастлив, что у него через много-много-много лет появились в "друзьях-помощниках-хозяевах-детях-подчинённых" — для него это всё едино, для него мы и есть такие — такие мощные, подвижные, всюду бывающие и очень достойные по объёму накапливаемой и отдаваемой Силы, да ещё и способные к полноценному общению, диалогу "распределительные коробки", как мы с женой! Да он только благодаря нам свою четвёртую систему — самоощущение, самоосознание — выстроил, или только начинает выстраивать! Да он с нашей помощью свои "места раздачи силы" собирается не только на весь Крым раскинуть — если, конечно, другие Места Силы из-за этого с ним в конфликт не вступят!

И тут вдруг "распределительная коробка" изумительного качества спрашивает его, а есть ли в природе вообще "распределительные коробки", и как бы их поискать, и где?

Стоит признаться, щелчок по носу и по самолюбию моему был знатный: всё то, что я знал, что представлял себе про каза́ков и вурдалаков, про Обращение, про Силу — всё это с точки зрения Дома оказалось "ни о чём". Просто каждый Образ Обращения — свой аккумулятор, своё вместилище Силы, и мы, Обращаясь, как бы переключаемся между вместилищами… А у меня, если Образов уже три — человек, Лис, вот этот Летучий… Нет, тут точно есть над чем подумать!

Сделал проводку — ну как сделал, где мог, там и починил, где провода не звонятся, в стенке пробитые, там пока так оставил — и оказалось, что внутри Дома мне делать нечего: по поводу белить-штукатурить-дыры замазывать у Дома с Птичкой полное взаимопонимание и сплошной консенсус. И пошёл я во двор, на сад с виноградником смотреть, думать, что я смогу тут сделать и какой порядок в конце концов мы захотим получить.

А во дворе — новое представление, новый цирк с конями — совсем не дают мне, старому, седому да беззубому, делом заняться! Казаки́ приехали, из Сечевого, с нами со всеми знакомиться! И впрямь на конях, правда, кони те, если честно, покойному Белому Коню не то что в подмётки или подковы — да он бы на таких кобылиц и не глянул!

Хорошо, я вроде пока и местный, и неместный, типа-отдыхающий, постоянно не живу, на людях не свечусь, веса своего в общих делах вроде как и не имею! Так что смотрел со стороны, по большей части издали за всем действом наблюдал.

Ну, во-первых, приехали они хорошо выпивши, почти что пьяные. Это только в фольклоре казачьем есть четвёртая чарка, которая "коню в морду", любой из каза́ков, Обратившись, почует, насколько животные не выносят, ненавидят спиртное! Да, многие животные, раз попробовав спиртное, становятся алкозависимыми, алкоголиками, очень быстро спиваются, но заставить первый раз выпить — это нужно именно что заставлять.

А тут на конях, верхом, всадники — и половина их, если слезут из седла, ногами ходить будут с очень большим трудом! Вон, гармонист, едет, играет — и по кнопкам пальцами не попадает! Как они вообще рискнули через такую загруженную трассу, как Севастополь — Ялта в пьяном состоянии, или конник не способен устроить ДТП? Или на всадников ПДД не распространяется?

Во-вторых, и сами казаки́ с моей, опытной точки зрения, даже одеты были как клоуны: у кого фуражки, у кого кубанки, у одного даже картуз без козырька, тот самый, времён севастопольских да шипкинских, я такие только в детстве на замшелых дедах и видел — а это ведь форма, форменная одежда разных казачьих войск! Вот атаман их: синие шаровары с жёлтыми лампасами — вроде как астраханский казак, но зелёный френч с алым погоном — сибиряк? И фуражка синяя с малиновым околышком — уралец? Рядом — синие шаровары, малиновые лампасы, защитный френч с золотым погоном, кубанка — это как, помесь уральца, забайкальца и кубанца? Ну прямо выводок конных какаду, а не казачья полусотня!

А в-третьих, как известно, в казаки́ не приглашают — в казаки́ вступают. Сами. Сознательно. Всю жизнь свою меняют. Делают выбор. А тут…

Нет, я понимаю, что и в давние времена в казачестве было, и потом, в колхозах, у всех было объединение имуществ, без этого и выжить трудно, но! Но в моём-то детстве-юности, хоть вся земля и принадлежала Всевеликому Войску Донскому, но конкретный пай выдавался конкретной семье, со всеми потомками и наследниками, в безраздельное и безвозмездное неотчуждаемое пользование! И если оно моё, с дедов-прадедов моё, пусть оно и числится как Войсковое, до тех пор, пока род мой жив, пока есть у меня наследники, пока наследники в Войске, никто на эту землю и подумать глаз положить не моги, вырву! Или сам, или по суду, или по кругу казачьему вырву и рядом положу, чтобы всем вокруг видно и впредь неповадно было!

И, самое главное, хоть в древние казачьи времена, хоть в колхозах, но за объединение имуществ всегда новику что-то давали: защиту и оборону от набегов, общинные средства обработки земли, гарантированный кусок хлеба, чтоб в недород с голоду не подохнуть — ведь в те, в страшные тридцатые, после четырёх лет неурожая, в то, что небратья называют "голодомор", среди колхозников с голодухи-то никто и не помер! Частники-единоличники — да, мёрли, а колхозники поголодали, конечно, но выжили все — государство помогло! Не скажу, что везде, но в Донбассе так было, сам с шахты в колхоз помогать землю пахать ездил, своими глазами видел!

А тут? А вступайте-ка вы все в наше Сечевое казачество, а мы вам подскажем, где форму пошить, а мы вам чины в войске казачьем раздадим, а мы детей ваших в казачьих классах учить будем, а мы вместе будем песни петь и водку пить, а вы нам за то свои земельные наделы, свой "колдовской сад"! Тьфу!

Форму пошить в ателье, то есть не бесплатно, да за такие деньги, как в ателье пошить, можно любую готовую одежду купить; чины в войске казачьем особенно тётке Мартине нужны, то-то она косится пристально, скалится недобро, да в ступке травки какие-то свои смешала и перетирает, видно точно чин хочет, вот прям сейчас и хочет, и не меньше, чем сотника, и лучше сразу в постель, вместо кофе с валидолом; казачьи классы в той же школе в Сечевом, где и так все дети учатся: может, там программа интереснее, но и оплата за обучение есть, в обычном классе бесплатно, не считая там поборов на ремонт и прочее, да и учителя-то все одни и те же, смысл больше платить, чтоб те же знания получать; а песни петь и водку пить и с ними, и без них можно с одинаковым успехом, особенно если доходы с "колдовского сада" на десятерых, по количеству квартир в бараке делить — даже на девятерых, мы на урожай с того сада не претендуем, — а не на несколько сотен в войске казачьем!

В общем и целом, пока Антон Васильич, как председатель поселкового совета, пытался отбрехиваться, гляжу, Андрей Петрович в дом метнулся, китель парадный ментовской с майорскими звёздочками надел, фуражку на морду небритую пялит — а на заднице шорты, и ноги в шлёпанцах. Ну, думаю, если тётка Мартина плюс Опер Андрей, то и мне третьим быть не в западло: быстренько представил, как я Обращаюсь, но сразу же — как Обращаюсь в Летучего, чуть-чуть толкнул Силой — и как только тётка Мартина из своей ступки на доску, а с доски, да с заговором-приговором — и сдула, как только майор в свисток свой ментовской дунул, тут же я мысленно крылья расправил, на коней духом своим крылатым дыхнул и мысленно захохотал-закурлыкал, как тогда зимой над терриконами!

Ох, какая жуть пробрала всадников! Ох, как коней перепуганных в галоп рвануло! Как будто сдуло ряженых, и кубанки с фуражками порастеряли, и гармонь, чей-то конь подковой меха насквозь пробил, и даже один кинДЖал, как Опер Андрюха сказал — а ведь и впрямь, не кинжал, и даже не массо-габаритный макет, сплошной кинДЖал, только что внешность кинжала: ножны из кожзама, ручка из пластика, вместо камней стекляшки, а лезвие алюминиевое!

Антоха потом все их "останки" пособирал и в пластиковый мешок уложил, сказал, позвонит в полицию, попросит отвезти в Сечевое, в штаб этих, ряженых.

А я и призадумался — вообще после свиданья с духом Димки Корфа, я очень часто призадумывался — а ведь как легко, быстро и просто у меня получились два неполных Обращения! А вспомнить, как я перед этим, зимой, в Летучего Обращался — чуть не кончился, сердце останавливалось! А ведь полное много легче, чем неполное, а тут два в одном!

И что-то мне так трезво и несмешно стало, аж холодом в жару пробрало, сразу одеться захотелось! Ну где-то так, как и тогда, на гараже: в ботинки зимние, штаны шерстяные и дублёнку с папахой поверх свитера. И пошёл я искать, где присесть-покурить, думу свою мутную обдумать.

Глава 5. Летучий.

Я висел вниз головой на ветви тиса — мне почему-то было приятно думать, что это тис, да хоть карагач, всё равно ветка его так удобно свисала над пропастью ущелья — ухватившись когтями ног за эту ветку, обернув кольцом вокруг ветки свой плоский пластинчатый, растраивающийся в конце, как у рака, хвост, завернувшись в свои перепончатые крылья, зацепившись острыми, как бритва, крючьями-шипами на крыльях за не менее острые то ли ороговевшие уши, то ли рога поверх ушей, и спрятав в фиолетово-розовой из-за солнца, проходящего сквозь плоть, тени крыльев свою клыкастую голову. Висел, отдыхал, ждал. Ждал, пока срастутся все переломы и повреждения.

Значит, так. Что я могу сказать после всех этих опытов. Во-первых, таки да, чем больше Силы собрал в человеческом Образе, тем больше Силы ты можешь "впихнуть" в Образ Зверя — эти Образы суть сосуды сообщающиеся, но "пропихиваешь" Силу — лишь при Обращении. А вот если и у человека, и у Лиса Силы полно — значит, и в Летучего "пропихивать" гораздо проще, больше, полнее. Это уже опытная данность.

Другое дело, как и сколько Силы нужно, чтобы "пропихнуть". Тут ещё не данность, только предположение. Судя по всему, каждый Образ требует каких-то минимальных запасов Силы, и если у тебя их нет — фиг тебе, а не Обращение! Сколько Силы должно быть, наверное, зависит от Образа, но вот сколько расходуется из первоначального запаса, ведь нужно ещё и "пропихнуть" — четверть? треть? половина? вся? Наверное, не вся, потому как обращаясь обратно, вдруг хватает Силы, чтобы "починить тело" — а что хватает, это я по себе знаю, правда, не всегда — и Лис под трейлером, и вот сейчас.

Это всё были плюсы. А дальше будут минусы. Книжку Ричарда Баха про "Чайку по имени Джонатан Ливингстон" мне нужно выкинуть. Из головы выкинуть. Нет, не потому, что книжка плоха, да и сам Ричард Бах был или казачьего рода, или близко был знаком с каза́ками, тут старого Лиса на мякине не проведёшь — просто она мне не подходит. Мне вот для какого дела.

Я уж третий день осваиваю Образ Летучего — как только мы свернули работы по дому, тут и погода испортилась, на море заштормило. Сходил я к тётке Анелии, взял у неё набор бурящего и режущего, и приступил с бензопилой и ручной циркуляркой к саду. Честно скажу, не ожидал, что с бензопилой, если не резать всё подряд и под корень, будет так неудобно — большая она, неповоротливая, не развернёшься. А вот с циркуляркой — совсем другое дело! Ну и начал вычистку с правого ближнего угла участка, с беседки, напрочь заросшей алычой, одичавшей малиной, ежевикой, мелкой, как вишня, райской яблоней и буйным и бесплодным кустарником-вишняком.

И так хорошо оно у меня пошло, что всего-то за два-три часа я почти всю беседку от этого беспредела очистил! Стремился, конечно, больше всего истреблять колючки, малину-ежевику, но и алыча тоже отращивает иглы мама не горюй, потому и её резал знатно, и вишняк, да и райке-яблоне под горячую руку тоже доставалось неслабо. И как только у меня под ногами уже устойчивый такой "паркет из пеньков" — тут моя Птичка и прилетела. И как вылила на меня, и обругала, и обозвала, и наорала, и вообще, деревья — это не моё, я в этом хуже, чем баран в апельсинах, иди, мол, лучше козу Трампу в горах лови, а то ты ещё и корни сейчас перфоратором выковыривать начнёшь, вообще всю почву порушишь!

Отнёс я обратно перфоратор с режущим, да и подался в горы. Я вам рассказывал, что наша гора — её ещё артбатареей называют — она с юга, но не над морем. И после неё будет ещё большой распадок — или узкая и глубокая горная долина, потом ещё одна гора, и только после второй горы спуск к морю. Вот и задумал я в этой долине, между горами, получше Образ Летучего освоить-изучить: с боков не видно, горами прикрыт, если выше гор не поднимусь, то и не заметит никто.

А в долине оказались развалины ещё нескольких посёлков и старой-старой, ещё, наверное, византийской или генуэзской крепости. И погранзастава заброшенная советская. И дорога, когда-то каменная, потом поверх камня асфальтовая, а сейчас скорее никакая, разве что столбики километровые по обочине стоят. Вот на эти столбики я и рассчитывал, чтобы скорость свою узнать.

Что могу сказать. Летаю — вернее, скорее парю, — я очень даже экономично, огромные крылья моё тело хорошо держат, но небыстро. Не более тридцати-пятидесяти километров в час. Могу вниз с ускорением пойти, почти в пике — тут скорость до ста двадцати — ста пятидесяти точно доходит. Но вот взлетаю, высоту набираю, если без восходящего потока… И медленно, очень медленно, пять-пятнадцать километров в час, и устаю крыльями махать, и от ветра очень завишу — еле ползу, всё против меня в наборе высоты!

Намучившись весь первый день с чисто-физическими свойствами тела, мало подходящими для поставленной цели — а я захотел начать охоту на беспилотники, кошмарящие Донбасс — решил я подойти к этому вопросу теоретически, скажем так, с научных позиций. Вернулся домой, выполз в интернет, засел за теорию полётов, аэродинамику, тактику и стратегию воздушного боя, закопался, задурился, понял, что ещё чуть-чуть и усну, раздавленный гранитом сей науки в эскалоп… Но вовремя вспомнил про Дом — он последние дни, как я научился паутинку кидать — меня не трогает, постоянно о чём-то с женой искорками пакетов бросается. Сложил всё начитанное-запомненное в один большущий пакет, обернул его эмоцией и болью, что ж с беспилотниками делать — и в Дом по паутинке и кинул. И образ того Умения, которое от него получил, мол, сделай так же!

И пригрузился Дом. Надолго пригрузился, ни мне, ни жене часа два не отвечал, только отмахивался, мол занят — Птичка моя на него обиделась, как и на меня, губки надула, с планшетика в интернетик забралась, что-то там фейсбучила, да так и уснула с планшетом на груди.

Тут и Дом разродился ответом. Как я понял, тема для него была новая, не очень и понятная, но на какие-то привычные, известные Дому истины хорошо легла, то есть за вопрос Дом был мне и благодарен, потому сделал и быстро, и качественно, но абсолютно не как умение, просто как набор опытно-эмпирических знаний, мол, ты сам придумаешь, как их применять.

Ну и весь следующий день я и пытался… Хорошо, высоко не забирался, очень сильно не бился, так, ссадины да ушибы, переломов всего пять, и те "в Лиса да Обратно" — и нету их. Забористая, скажу я вам, штука, чтобы в падении-парении, да установить геометрию крыла с радиусом нужной кривизны ровно на указанных параметрах, да ещё выдержать угол атаки по отношению к потоку набегающего ветра! Ага, если летаешь ты всего третий раз, второй день, то есть что крылья есть — чувствуешь, как ими махать — инстинктивно знаешь, а вот как нужную геометрию придать и, самое главное, нужное время выдержать, если по-взрослому!?

Ну, к концу дня стало что-то шатко-валко, но получаться. И тут я вспомнил, что где-то про всё это читал, что книжка была такая, буржуйская, переводная, я её уже очень давно читал, но как читал — поражался, насколько по-каза́чьи все ощущения Обращения описаны! Но какая, чья — не помню. Помню, что чайка была, помню, что имя у неё такое прикольное, то ли президент американский, то ли путешественник английский. И уже под конец дня полез к Дому — а как воспоминания оживить? А то помню, что читал/слышал, знаю, что давно, а что именно — уже совсем не помню.

Удивился Дом, ответил сразу и даже с каким-то пренебрежением, как будто помогал сложить два двузначных числа целому профессору. Это химизм мозга, просто нужно чтобы вот такое и вот такое, да ещё и расслабить мышцы, чтоб ослабить электрический заряд, да побольше кислорода в кровь. Приготовил я с его подачи "коктейль всезнания" — а кстати, вкусная штука, и всё из натуральных продуктов, фрукты, соки, травы — а потом лёг на кровать, задышал часто-часто — и уснул. И во сне вспомнил всё! Всё-всё-всё, даже то, чего пугался или стыдился, что давно забыть хотел! Ну и книжку Ричарда Баха тоже, полностью, дословно!

Вот сегодня с утра я эту книжку и осваиваю. Нет, возможно, дело в том, что у чайки перья, а у меня кожа и роговые чешуйки, возможно дело в форме крыльев, возможно, во всей аэродинамике тела, но опыт чайки мне не подходит стопудово: если я достигаю указанных скоростей — а я их достигаю! — то при изменении угла атаки, направления полёта с пике на взлёт я или теряю управление, или при попытке управления ломаю кости крыльев, или просто тупо бьюсь о землю — и тоже ломаю кости!

И ведь страшно, гад, до чего, когда ты вдруг меняешь направление полёта, расправляешь крылья — и бьёшься всем телом о воздух, как о каменную стену! И всё в тебе ломается, как спички, а звук такой, как будто струна лопается, и ты падаешь, падаешь вниз, земля несётся навстречу так быстро… Я уже два раза сперепугу оборачивался Лисом ещё в падении, очень высоко над землёй, результат — Лис бьётся о землю с грацией булыжника, только булыжнику от этого ничего, а у Лиса ещё и все кости ломаются. Вот как сейчас: вывалился аж до человека, потом накачался Силой из Дома, Обратился Лисом, вылечил Лисий Образ, теперь вот лечу Летучего… И больно, и долго, и стыдно, и, самое главное, страшно — страшно опять сломаться, не успеть Обратиться, тут, в горах, по собственной дури и сдохнуть…

А так — ничего, прикольненько! Оказывается, клёкот в глотке — вот то, что смех Летучего сопровождает — чистый инфразвук или ультразвук, то есть я его слышу, как он отражается и возвращается! И если просто клекотать, то и в полной темноте, и полностью ослепший от солнца на свету, я очень даже хорошо слыше-вижу, узнаю, знаю, вот это — камень, вот это — дерево, вот это — море в просвете между горами, вот это кабаниха с выводком семнадцати кабанят от моего клёкота перепугалась, всё стадо обделалось жидким, и сейчас рвётся через все препоны и загородки в строительстве нового дачного посёлка, ещё чуть-чуть — выскочит прямо на заправку при въезде в Балаклаву. А вот прямо подо мной Трампа с выводком из четырёх козлят сидит, дрожит да боится, но всё равно поближе ко мне жмётся — эта зараза меня, знакомого, и даже в очень пугающем облике различает, ко мне жмётся, знает, что не обижу… Но пахнут как аппетитно, что Трампа с козлятами, что кабаниха с выводком — спасу нету!

Ну что там с моими крыльями, срослись? Выдержат плавный спуск, планирование вниз, на дорогу? Чтоб там обратиться Лисом — и домой? Нет? Рано ещё? Значит, опять вишу…

Интересно, я никогда не пробовал, но если попытаться кинуть паутинку к Дому из Образа? Я — это ведь всё равно я, умения и навыки каза́ка, они как речь понимать, от Образа не зависят? Хоть человеком, хоть Лисом, хоть Летучим… А что мешает попробовать, особенно если всё равно тупо жду: раны Силой закачал и теперь лечение идёт само собой, самое главное не мешать! А давай!

Ну я и попробовал… Что там в Доме такое началось — я даже сразу и не понял! Паутинка проскочила сразу, легко, просто, потом её отстрелили, и второй раз я её буквально ввинчивал, вкручивал, как заржавевший болт в гайку с сорванной резьбой — но вкрутил! И Дом буквально задрожал от испуга! А потом — от изумления, когда я пакет всё-таки засунул в него, тоже насильно!

Аж сам устал и вспотел — ну или что там у Летучего выделяется вместо пота, когда они, как человеки, потеют. Устал и минут десять просто отдыхал от этих усилий. Смотрю — а меня ощупывают, осторожно так, пытаясь быть незаметными, и вдвоём — и Птичка моя, и Дом. Ну и не выдержал, раскрылся, открылся, а открывшись, как выдал им на голой эмоции обиды всё то, что я и про себя, и про них в этой ситуёвине думаю, мол, немудрено мне и Летучим, и рогатым стать, если я всюду пролетаю, если даже жена моя мне с Домом моим изменяет — за моей спиной секретничает! Вот вам чистый мужской скандал, ешьте его хоть с хлебом, хоть без хлеба вилкой по мордасам размазывайте!

Пяти минут не прошло, слышу, в небе аист крылами машет, моя Птичка мне на помощь спешит — а чем тут помочь, не потянет же она мою Летучую громаду, с в три раза большим размахом сломанных крыльев, удерживать в спуске к земле! Тут и Дом как-то очень нежно и бережно стучится. Ну, пустил — и сразу потоки Силы, и сразу в крыльях защемило-защекотало-запекло — лечение много быстрее пошло.

И как-то восхищённо-извиняясь, маленькими такими, выверенными и очень сверкающими пакетами. Мол, очень древнее тело. Мол, это могучий род — давние каза́ки, многие Образы в роду. Мол, не я сам выбираю, только один, мой Образ, Лиса от меня, остальные от рода, от предков. Не всем дано — не у всех род настолько древний. Не все и могут — это то Умение, которое совсем редкость. Не все и осилят — чтобы так совпало, должно что-то там в поколениях совпасть. А мой Летучий настолько древняя и зубастая тварь, что её и мамонты, и киты в океане боялись.

Но мне-то нужно, чтобы не киты с мамонтами, чтобы, гад, беспилотники сбивать! А ударные беспилотники и до десяти тысяч метров поднимаются, и на скоростях в семьсот-восемьсот километров в час летают, и по-над самой землёй на трех-пяти метрах, на скоростях от просто на месте висят, летают! И стреляют, гад, со скоростью пули очередями! Вот на них мне нужно охотиться, вот от них мне нужно уметь убегать, а ты мне тут китов с мамонтами в глаза тычешь!

И разозлился! И крыльями замахал! И, замахав, взлетел — ну как взлетел, когтями ног да кольцом хвоста всё ещё за ветку держусь, вот вокруг ветки и обернулся, уселся на ветку головой вверх. Сижу, злюсь, и вдруг чувствую — а крылья-то того! Держат! Вылечились!

Тут и у меня настроение улучшилось, да так, что пошалить захотелось. Солнце только-только верхушки гор коснулось, до заката ещё далеко, жена как раз над кронами деревьев на вершине северной пролетает — а я давай вверх махну, а потом оттуда, сверху, на неё и спикирую! Дурная шутка, шальная голова, но как-то в тот момент вообще ни о чём таком не думалось, только, как ребёнку, пошалить хотелось.

Попрыгал-покачался на ветке, как от трамплина, оттолкнулся от неё, в верхней точке заработал крыльями и чуть-чуть подался вперёд, как будто чуть-чуть в пике, но горизонт почти что ровный, так, два-три градуса вниз — и получилось! Вот те взмахи крыльев, что прежде еле-еле вверх тянули, теперь с каждым мигом добавляли к плавному скольжению вниз по два-три метра высоты — я взлетаю, я набираю высоту, и не ползу на месте, скорость-то у меня, если по столбикам судить, километров пятьдесят!

А потом я ещё и восходящий поток поймал, и горизонт приподнял до нужного угла атаки, и про аэродинамику крыла вспомнил, и чуть-чуть подогнул крайние пальцы — косточки перепонок крыльев — к себе, не столько вниз, сколько к спине! Ух!!! Нет, перебор, чуть ровнее, но вниз можно и чуть больше… Ещё чуть-чуть… И по спирали вверх! И машем крыльями, не сильно, не часто, но равномерно машем — получилось! ПО-ЛУ-ЧИ-ЛОСЬ!!!

Ну почти по Ричарду Баху, только не для чаек, а для летучих мышей и динозавров — то же самое, тоже очень понемножку и по-чуть-чуть, но в другом месте, но по-другому! Теперь бы ещё научиться резко останавливаться, научиться быстро менять пикировние на взлёт — но теперь ясно, что получится, нужно только правильно этому научиться!

А вот и родная моя летит — ох как низко! А-а-а, это я так высоко забрался, почти на километр выше неё! А ну-ка я сейчас на неё сверху, а? А как она крылья держит, а как взмахивает, а как у неё хвост — спародируем? Поучимся?

А ведь так и вправду много легче и быстрее летать! Вот и динозавр у аиста летать учится — а что поделать, раз в округе ни одного летающего родича Летучего уже несколько тысяч лет отродясь не бывало?

Лечу, повторяю, на мелочи внимание обращаю, под своё тело адаптирую — а понемногу и догоняю, и приближаюсь, скоро уже и сверху её накрою — время пошалить! Кинул ей сверху паутинку, и по паутинке радостное "Это я! Не бойся!" — и накрыл сверху! Лапами ног бережно обхватил её тельце кольцом, держу чуть на отлёте — у меня и по спине костяной гребень острый, и на брюхе сплошные бугорки и иголки, к груди не прижмёшь. Голову свесил, завернул назад и в глаза аиста заглядываю — а там и испуг, и паника, и удивление, и растерянность, и чего только нету — и клекочу в ритме марша Мендельсона — а для того клекочу, чтобы слыше-видеть, что вокруг, что куда. И клюв её обернул своим длинным раздваивающимся языком с липучкой на конце. И с её же движениями — то повторяю, то видоизменяю — тяну и снижаю нас туда, куда мне надо.

Вот, вот он — склон горы вогнутой линзой, мягкой травкой заросший, внизу такая шёлковая луговая травка возле ручейка мелкого! Тут я подсмотренным у аиста жены движеньем голову вверх, хвост вниз, дугой изогнул, ещё и три оконечных шипа-пластины растопырил, крылья под прямой угол к телу, но пальцы прижал, чтобы площадь уменьшить — и почти что остановился в полёте! И жене по паутинке: "Сюрприз! Не бойся! Обращайся обратно!" — а сам крыльями её обнял и жду, когда же мы на склон, чтоб самому обратиться, тут мягко и небольно, я тут Летучим уже три раза падал.

Ага, мягко и небольно! Ух! — аж дух выбило! Или вес другой, или тело Летучего твёрже, устойчивей, чем Лиса, но когда я обратился обратно в Лиса, мы первый толчок о почву уже совершили, и покатились вдоль склона, понемногу замедляясь. И вот по лисьему меху, по лисьему жиру, по лисьим костям и потрохам… Ох, да даже вспомнить и больно, и страшно!

А маленькая моя уже не птичка, уже человек, глаза выпученные, рот в испуге раскрыт, волосы растрепались, одежда съехала, босоногая, очки куда-то улетели, если бы не обвившийся вокруг неё спасательным кругом Лис — ободралась и побилась бы знатно!

Уже в самом конце нас знатно приложило о какую-то кочку, так знатно, что и Лис свой круг объятий не удержал, зубами так по языку клацнул, что от боли сам начал обращаться в человека. И после этого мы выкатились на луговину — я держал свою половинку в объятьях уже человеком.

И было это место настолько волшебным и спокойным, и нетронутым и безлюдным, и так упоительно журчала вода по камням, и такая мягкая и ласковая травка, что объятий мы не разжимали долго. Эмоции после пережитого накатывали волнами — волнами нежности, радости, ласки, любви. Нашей общей радости и общему удовольствию. Уже в сиреневых сумерках, как призналась жена, свершилась её давняя мечта: въехала она в наш посёлок верхом на Диком Волшебном Лисе, выскочила, как древняя сказочная ведунья-колдунья, на трассу прямо под фары выруливающего из проулка с городскими дачами Фольксваген Амарок с молоденькой и заносчивой фифой за рулём.

Громадный Лис со светящимися глазами и сидящей на его спине босоногой ведьмой с горделиво поднятой головой в венке-короне из лилий и роз вдруг выскочил в полосу света перед выворачивающим внедорожником буквально из ниоткуда. Лис остановился, понюхал воздух, внимательно посмотрел светящимися глазами прямо в глаза перепугавшейся водительнице, приподнял шерсть дыбом на загривке, решительно взмахнул хвостом.

Ведьма только мазнула рассеянным, расфокусированным взглядом по чуду буржуйского автопрома — очки-то потеряла, — недовольно дёрнула плечиком и ещё более горделиво задрала свой нос. Лис пренебрежительно чихнул, как-то издевательски раскашлялся-расхохотался и одним прыжком выскочил из круга света, взлетел прямо на высоченный, выше крыши внедорожника, дорожный откос. А водительница гордого, но только что донельзя опущенного джипа, мало того, что с перепугу уписалась, что от зависти и ярости прокусила свою губу с пирсингом, так ещё и устала держать педаль тормоза, бросила ногу, и коробка автомат тут же послушно толкнула дорогущую бибику в кювет!

Где рыдающая непристёгнутая водительница не только смыла слезами всю свою элитную косметику, но и пребольно ударилась лбом о салонное зеркало заднего вида, так ударилась, что набила шишку, а вдобавок сломала об эти торчащие железки педалей высоченные каблуки-шпильки дорогущих туфель! И, выбираясь из машины, зацепилась подолом и порвала вечернее платье ценой в полмашины! И вот после этого ей точно было отчего рыдать, глядя на машину с пробитым радиатором…

Том 1. Фокстрот. Часть 5. Древности, паруса и страсти.

-- Но есть у казако́в и каза́ков ещё одно общее помимо крови, то, что отличает их от мужиков. То, что у мужиков считается просто правилом хорошего тона и воспитания, — "критикуя, предлагай, предлагая, делай", — у казаков и каза́ков издревле было просто нормой жизни, ответственной жизни внутри боевого братства: если ты не будешь так бережно и ответственно относиться к прикрывающим твою спину в бою, то кто тогда тебе её прикроет?-- Более того, и казаки́, и каза́ки знают, что ежели кто-то сделал что-то полезное, то именно он и дальше будет делать это же всегда! Хотя бы потому, что у него это уже получилось! Потому прежде всего казаки́ и каза́ки контролируют себя, а уже потом — окружающих

Глава 1. Автомобильные древности и современность.

А на следующий день я отправился в горы уже не один, а с Птичкой — ей непривычны были дневные Обращения, но под защитой такого чудища, как Летучий, она ничего не боялась. А Дом мне всю ночь слал сны про парусные яхты, про гонки, про работу с парусами — вечером я почитал про управление парусной яхтой и стал лучше понимать, что происходит на крыле — и у Птички, и у меня. И ближе к вечеру к нам опять постучался Антоха.

Забрал он ксерокопию чужого техпаспорта на Опель-Адмирал, и в совокупности с протоколом обратился прямиком к папику, полковнику МВД в отставке. Полковник и без того был отчего-то в ярости, а увидев копии предоставленных документов — просто рассвирепел. И в присутствии чужих — Антона Васильевича — крыл и дочь свою, и её бойфренда, как оказалось, начальника того самого стационарного поста ГИБДД в чине майора, и по матери, и по службе, и по происхождению, и по анатомии, и по всему, что только придумать мог.

Сразу понял, что у Антона позиция не просто выигрышная — беспроигрышная. Тут же, в присутствии дочери с её избранником, начал торговаться, а узнав, что "ничего личного, только бизнес, и тот не для себя, а для поселка", причём того же посёлка, где и его дочка на его дачке живёт, резко изменил позицию: "Вот! Вот ему я скорее поверю! Поверю и доверюсь в таких вот делах, чем вам, родным, но лживым!" — и сразу начал согласовывать график выполнения работ. Всё было бы хорошо, только никак не мог Антон забыть тяжёлый ненавидящий взгляд, которым смотрел на него майор, и обречённую какую-то упрямость полковничьей дочки.

Боялся Антон, что будут мстить, причём не мог понять, кто, когда и за что. Нет, ежу понятно, что полковник всего Антону не сказал, да и говорил, и делать собирался, чтобы под раздачу не попасть, а сделает ли — ещё бабка надвое сказала. Но не зря Антон приходил, хоть я ничего наверняка плохого про будущее Антона не увидел, но попросил Дом "послушать вокруг", быть настороже, и не успел Антон уйти, как от Дома прилетело предощущение беды. И указание, откуда эту беду ждать. Так что пришлось включаться нам с Птичкой.

Только-только стемнело, когда на старую липу рядом с постом ГИБДД опустился большой чёрно-белый Аист. А Лис к этому времени успел закончить подкоп под забором сзади здания, нырнул в него, чтоб выбраться по ветке шелковицы прямо под окна второго этажа. Откуда было хорошо слышно, что творилось в кабинете начальника — а видно хорошо было Аисту.

-- Ну, не мне тебе рассказывать, что деньги должны крутиться, в идеале приносить прибыль. И так и было, до прошлого года. Ты ведь сам встречал по просьбе блажного Антона, этого, как его… — майор, тот самый, который давал Антохе бумагу на подпись, потёр пухлой ладошкой раскрасневшийся лоб.

-- Лисичкина? — капитан смотрел напряжённо и недовольно.

-- Да, его, Анатолия Ивановича.

-- И каким это боком?

-- А ты вспомни! Что у нас три года назад заварилось, куда большую часть денег вбухали? Да, правильно, в тотализатор при ипподроме на бывших плантациях! И оно деньги приносило, пока Худайбергенов…

-- Да помню я, а потом в центр животноводства налоговики, но колдун сюда каким боком?

-- А вот почитай, что внутренняя безопасность докладывает про слухи, распускаемые твоим, кстати, напарником, сержантом Конторовским В.А., так его, Владиком!

-- Ого? Он что, всерёз?

-- Ну если внубез отдельным докладом, то это явно не просто байки по пьяне, то, как минимум, он в это верит!

-- И что, и вправду на видео лицо совпадает?

-- На! Лови! Вот стоп-кадр увеличенный, а вот фото из прав…

-- А я, признаться, до сих пор не верил в побрехеньки про колдуна. Ну и что? нет тела — нет дела!

-- Да не в нём одном тут дело! Смотри: налоговая полиция с внеплановой и сверхштатной проверкой в центр приехала, постановление выписал кто? А мама у неё живёт где? Смотри дальше: сколько мы моего скрытого тестя-депутата обрабатывали, сколько про подряд на дороги разводили? Два года? А тут появляется наш блажной Антошка, и у него на руках проект, просчитанный и обоснованный, и список подрядчиков тут же, и все подрядчики опять оттуда же, то есть если не живут там, то там же дача! И, самое главное, в два с половиной раза дешевле, чем у нас! Тот самый проект, который мы уже год рубим и режем, никуда не пускаем, чтобы нам хоть что-то заработать, откусить! А он вот тут вот всплыл!

-- Ну, твои дела с полковником — это твои дела, нас не впутывай! Да и сам ты виноват, кто тебя заставлял там гнать на такой приметной машине, знал же, что у нас проверка московская! Да и женился бы на своей фифе давно — всем бы проще было!

-- Ну, я тебе ешё тогда рассказывал, как раз и гнал, чтоб под проверку не попасть, кто же знал, что эти москвичи с утра, продрав глаза, вместо завтрака сразу на трассу выскочат.

-- Ну так написал бы протокол на Оксану свою — и дело с концом!

-- И на неё нельзя, она помощник депутата и сейчас в депутаты готовится, нельзя, чтоб её имя хоть где-то мелькало! А по поводу развёлся… Да, моя бывшая в Киеве, можно было бы по факту, но ты ведь сам брачный договор читал, там "моё — это моё, а твое — тоже моё", даже о совместно нажитом речь не идёт. Любой развод меня голым и босым оставит, а такие договоры — это не вклады в укробанках, их никто и замораживать не станет…

-- Так что ты предлагаешь?

-- Сделать посёлок нежилым. Выгнать всех их оттуда. Выселить в разные места. Объявим зоной экологического бедствия. Оксана как раз в экологической комиссии, так что…

-- И как?

-- Банку солярки. Подняться повыше в горы, но не до лесхоза, и вылить. Лучше опрокинуть, но хотя бы чтоб запорный вентиль сорвался.

-- Ого! Банку солярки, тридцать тонн, где возьмёшь?

-- А вон на штрафплощадке стоит, взяли за лысую резину! И шоферня уже перепилась, спит в кутузке, оформим задержание после ДТП, мол, угнали по пьяне — они ничего и не вспомнят, а вспомнят — всё равно доказать не смогут!

-- Погоди-погоди, с лысой резиной — это те, которые Худайбергенова, сбившего насмерть, снимали? Они ещё у себя на кабине золотом царапины навели, "знак колдуна"? Одним выстрелом трёх зайцев — стукачей через видеорегистратор, колдуна и сам посёлок? Силён, ничего не скажешь!

-- Как тебе план?

-- Можно. Кто делать будет?

-- Ты? Возьмёшься?

-- Сколько?

-- Ферму. Которая молочка. Которая под водопадом. Что у нас пополам. Всю тебе.

-- Когда ехать?

-- Ну, давай через полчаса-час. Чтоб все уснули. Чтоб наверняка.

Я ужом соскользнул по шелковице вниз, стрелой на штрафплощадку — ведь если залить всё соляркой, то первым этот удар получит и не выдержит Дом! Помню, там был седельный тягач, у него ещё такой тихий закуток между двумя баками, я там в себя приходил после, где он? Вот!

И тут я присел. А потом вообще лёг на лапы и призадумался, рассматривая колёса. А ведь и вправду, резина-то — абсолютно лысая! Причём на всех колёсах! И на тягаче, и на канистре-прицепе, и даже запаска такая лысая, что аж корд поблескивает! И тогда… Тогда мы сделаем не так! И жене пакет, мол, снимаемся, домой!

Янис упорно крутил педали велосипеда, старого "Туриста", тяжело поскрипывающего под весом Яниса и двух свисающих по бокам багажника фляг с молоком, украденным с фермы. С той самой фермы, которая должна была перейти в собственность капитана. Это стало уже правилом: раз в три или шесть дней, когда заступал охранником родственник Яниса, он приезжал с водкой, упаивал родственника в хлам, а потом сливал из общего бака молоко в две фляги, не доверху, литров по тридцать в каждую, чтобы успеть за ночь вывезти, довезти до своего жилья в Балаклаве и вернуться обратно. А уже утром продавал молочко отдыхающим — уж очень они ценили свежее, некипячёное, прямо с вечерней дойки!

В этот раз Янису даже повезло — родич упился и уснул очень быстро. Но как только он выскочил на прямой участок с отворотом на Сечевое, когда дорога сначала спускается до отворота, а потом поднимается, и чтобы проехать гружёным, нужно заранее набрать скорость, со стороны Сечевого наперерез ему бросились козы. Целых пять коз, причём две — ещё козлята. Чем козью стаю привлёк его старый велосипед, Янис так и не смог понять: его боднули в бок, в переднее колесо, гулко в алюминиевую флягу сзади. Он попытался ещё как-то удержаться, не упасть, отставил левую ногу, оттолкнулся от земли, пытался прыгать — но и под неё подлезло что-то мелкое и бодающееся, и Янис таки перекинулся, перевернулся через подвернувшийся руль, через переднее колесо, громко матерясь по-русски, свозя локти и щёку в кровавые царапины.

Фляги от удара раскрылись. Молоко разлилось на встречку — двое козлят даже дружно принялись лакать его прямо с дороги. Но тут всю эту картинку осветил мертвенно-бледный ксенон двигавшегося по встречке большегруза, седельного тягача — и двигавшегося явно на большей, чем разрешённые здесь сорок километров в час, скорости. Протяжно завыл клаксон большегруза. Призывно мекнула старшая в козлиной стае — козловые в один прыжок оказались в кювете. Да и Янису, горестно взиравшему на свой велосипед и фляги, не оставалось ничего иного.

Седельный тягач усиленно тормозил, но на лысой резине это получалось плохо. Его несло, несло, выворачивая канистру прицепа на встречку, опытный водитель всё ещё сохранял прямолинейное движение кабины, не давая ей свалиться в кювет, но запорный вентиль на задней части канистры уже скрёб по отбойнику противоположной стороны. И тут колёса выскочили на разлившееся жирное, свежее молоко.

С замиранием сердца и каким-то потусторонним интересом следил Янис за тем, как на разлившемся молоке седельный тягач, как показалось, аж подпрыгнул, скакнул на встречку, как, проскользив мимо съезда на Сечевое, прицеп ударился бортом об отбойник, вытянул вслед за собой тягач на встречку, медленно, как в кино, проехался по отбойнику и оторвавшись от тягача, перевернулся в кювет колёсами кверху уже за поворотом. А тягач проломил отбойник и упал на бок. И на трассу навалилась тишина. Такая звонкая, что сердце билось даже громче, чем что-то, жирно хлюпая, выливалось из канистры.

Янис глянул на свой велосипед — и удивился: тот почти не пострадал! Седельный тягач проехался по заднему крылу и сиденью, сломав их, от удара отвалилась левая педаль, но колёса оставались почти целыми, разве что восьмерили, да и руль погнулся несильно. Да и фляги проскочили под тягачом, почти не погнулись. Янис шумно втянул носом воздух, принюхался и, подхватив фляги, поспешил к перевернувшейся канистре с мыслью "солярка ненамного дешевле". Янис знал, кому можно продать две мятые фляги солярки прямо в Сечевом, и далеко везти не надо. И дополнительное ускорение жирному воришке придавали маты из упавшего набок тягача: одна дверь была зажата землёй, а вторую от удара, очевидно, заклинило.

А мы с Птичкой в этот момент сидели за столом, в окружении соседей по бараку, и дружно махали руками её учителю, опытнейшему врачу, директору клиники в Евпатории, невзирая на далеко пенсионный возраст, отмечавшему своё восьмидесятилетие — Птичка догадалась позвонить ему по скайпу поздравить, а заодно рассказать о найденных в горах крымских эндемиках, которые, если верить её врачебному опыту, могут очень и очень пригодиться при лечении чего-то очень хитро-забубённо называющегося.

Застолье с той и с другой стороны экрана здорово вдохновляло и разнообразило впечатления — и в академическом кругу юбиляра, и в сельскохозяйственно-садоводческом уголке посёлка. Опытная тётка Анелия уже собирала "передачку" в виде двадцатипятилитровой корзинки с фруктами, умудрённая тётка Мартина ссыпала те самые высушенные травки в пакетики, на которых моя жёнушка должна написать хитровымудренную латынь, а Антон, которого мы успели ввести в курс дела, снимал всё это на видео со своего телефона. Не могу сказать, что мы заранее готовили алиби, мы просто праздновали минувшую нас беду, но… Но и это тоже.

И как в воду глядели: двух часов не прошло, не успели встать из-за стола — наряд полиции. Проверить документы, удостовериться, убедиться, опросить — хорошо, что не "допросить", но видно, что очень хочется. И в тему пришло, что "не видели даже из окон, потому что", и причина праздника тоже нарисовалась — оформление документов на кооператив и уплата налогов, и видео в тему, и старая тётка Мартина, убедительно просящая "ну отвезите в Саки, ну что вам стоит, это ж мировая величина, а не дай Бог, сами со спинальной травмой" — менты, бледнели, отшатывались, крестились, но очень-очень вежливо отказывались!

Но затянулось это всё глубоко заполночь. А с самого раннего утра приехали ещё раз, уже другие, в званиях повыше, в ухватках понаглее. Уже протоколы составлять-подписывать, и тщательно осмотрели и всю округу, и барак. Неожиданно много вопросов задавали про гайцев-ДПС-ников с поста. Кто видел, когда видел, кого видел. В чём предосудительном замешан. Ведь все в посёлке — за рулём, потому не могут не знать. И про коз спрашивали, мол, "не видели — не знаете?" А что тут спрашивать, если у каждого второго, если не первого, в доме есть коза, ведь это ж сельское поселение!

Глава 2. Прошлое, будущее и настоящее; и никто не сбежит без награды!

Ну и поскольку и ночь не спали, и начало дня уже перепортили, что-то не захотелось нам в горы забираться летать, захотелось нам на море съездить, шторм только что прекратился, вода ещё холодная, но хоть в холодную окунуться, хоть на пляже посидеть — а я ещё и про образы яхт и парусов вспомнил. Да и продукты обновить надо, вдруг рыбки захотелось — а она не деревьях не растёт, даже в "колдовском саду". Сказано — сделано. Завели бусик, к шести утра приехали на пляж.

А на пляже — никого! С утра нежарко, даже скорее чуть зябко, но ни ветерка! А море — вода прямо парная! Накупались, нанырялись, наплавались вдвоём, потому что вещи не страшно оставить — ведь нет никого! Уже выбрались на берег, вытерлись насухо, лежим на полотенцах — проснулись спасатели.

И на яхтах первое движение началось. Вот возле берега две девятиметровых яхты, однотипные по строению, с расширенным кокпитом под тентом, с кормой под лестницу "нырять-купаться", с двумя штурвалами, одна сразу возле берега у причала, вторая чуть дальше, одна с синей полосой, другая с красной. Ближняя, с синей полосой, называется "Медуза", дальняя "Горгона". И на "Медузе" на палубу из каюты вышел капитан.

Молоденький такой, лет тридцати, не больше тридцати пяти. В зубах трубка зажжёная, в одной руке большая чашка с кофе, в другой гантель килограммов эдак на восемь-десять, кружку и трубку на штурвальную тумбу положил, одной рукой гантель качает, другой по очереди то кофе хлебнёт, то трубку потянет — ну пижон, одно слово!

А из "Горгоны" — ни звука, только запахи, хоть и еле-еле доносятся, но я сегодня уже побывал Лисом, вот лисьим нюхом и разобрал: дорогой женской косметики, хорошего коньяка, шампанского и перегара. Да, отсюда ещё нескоро выползут полюбоваться на свет Божий.

Смотрю, а перед кем же пижон с "Медузы" красуется — а не перед кем, если не считать меня и мою Птичку! Так что, думаю, он на мою родную глаз положил? Или ему издалека не видно, что по возрасту как-то мезальянс получается? Ладно, думаю, ты сам подставился, значит, тебе меня парусам и обучать! Сходил в раздевалку, переоделся — ну как переоделся, сменил плавки, поверх одел шорты, отнюдь не самые новые, обычные резиновые шлёпанцы, панама-афганка на голове потрёпаная, разве что крестик на груди не самый обычный, тот ещё, крестильный, что мамка в конце позапрошлого века в храме надевала, широкий и медный, сейчас таких не делают, но шнурок самый обычный, из капроновой нитки чёрной. Иду к нему.

-- Здоров будь, мил человек!

-- И тебе, дед, не хворать! Не боишься дочку одну на пляже оставлять, не украдут? — ага, я уже и дед, и на "ты", и Птичка моя — не жена мне, а дочка! Ну всё, пижон, ты попал! Будем врать, но аккуратно, чтоб дичь не спугнуть:

-- Эх, сынок, это скорее она меня одного отпускать боится, волнуется! А украсть — а хотел бы я посмотреть на того, кто тренера спецуры по боевому айкидо попытается с пляжа украсть! Конечно, если будет на что потом смотреть!

Он, сердечный, аж кофеем поперхнулся! Кружечку свою на тумбочку поставил, часто-часто трубкой своей задымил — а табачок у него знатный!

Я ведь и сам когда-то, до Отечественной, любил трубку раскурить, особенно когда из шахты после ночной смены на гора вылезешь, в душе с себя всё смоешь, потом сидишь на холме-кургане, на солнце восходящее смотришь и трубкой дымишь — красота! Нет, решено, не знаю как с парусами, но трубку я себе точно заведу, хоть сам вырежу, и табачок хороший куплю, а если купить не смогу, не по деньгам — то выращу! Вот с садом разберёмся — и точно выращу! Самый лучший, самый пахучий — жена подскажет, а Дом поможет!

-- Ты, дед, наверное, покататься хотел? С дочкой? Не вопрос, день аренды яхты стоит… — и называет мне сумму в три раза бо́льшую, чем я в месяц зарабатываю. — Не сможешь сам заплатить — найди ещё двоих-троих, да хоть пятерых, разделим сумму аренды на всех! — и смотрит на меня так торжествующе.

-- Да не в деньгах вопрос, сынок! Я хотел научиться! Научиться парусами управлять, научиться ходить под парусом!

Расхохотался! В голос расхохотался, да так долго, радостно и торжественно, что я уже заранее к ответу на его слова готовиться начал, ближайшее будущее на себя посмотреть потянул — понял, что он ответит.

-- А вот науку яхтенного капитана, дед, не здесь преподают! Это тебе нужно в Европу или в Штаты, да на двухлетние курсы, и заплатить за весь курс обучения — тогда тебя там и научат! А мы тут и не обучены учить, да и благотворительностью не занимаемся! Вот!

-- Ладно, говорю, вот тебе мой номер телефона, запиши, а лучше запомни, ничего сложного в том, чтоб учить того, кто учиться хочет сам, нету. А когда сегодня двумя яхтами на пляж, на Инжир пойдёте, ты шверт заранее подымай, ещё до навигационного знака! И товарища своего с "Горгоны" предупреди, а то обратно в штиль под мотором такую лодку без мачты с течью тащить тебе кисло будет, горючки может не хватить! Передумаешь, захочешь именно меня научить — звони! Бывай, пока! — и почапал неспешно к своей родной, ещё не знающей, что она новую профессию, помимо врача, освоила.

Рассказал. Посмеялись. Съездили к рыбакам, купили таких замечательных свежих морских окуней несколько штук, и недорого. И вернулись обратно в посёлок.

Пока родная рыбу чистила, я быстро в мангале у Опера Андрюхи дрова на угли пропалил, картошки начистил, с синяками-баклажанами, с луком синим ялтинским, с помидорками на шампуры нанизал, барбекюшницу приготовил, тут и Птичка рыбку несёт и пучки каких-то трав — будет у нас окунь морской горячего копчения с овощным шашлыком! Ну и чтоб у одного мангала двоим не толкаться, не мешать друг другу, свалил в Дом, к интернету, про теорию и практику управления парусами на гоночной яхте почитать, хотя бы терминологию, что как называется, запомнить — чтоб уж совсем чайником перед этим пижоном не показаться.

Сижу, читаю, вникаю. Особо трудные или особо понравившиеся места тут же на бумажку себе выписываю — когда пишешь, запоминаешь лучше, это ещё с гимназии известно. Слышу, в дверь кто-то скребётся — не стучится, а так, обозначает своё присутствие.

Открыл — оказалось, Андрей. И смотрит так недобро, настороженно. Чую, сложилось у опытного опера два плюс два, с чего это сегодня в ночь не одна Трампа из дому удрала, а вместе с козлятами, и почему эти с утра про коз спрашивали. Ну и начинает так издали, мол, я же тебе верю, но я же понять хочу, хотя бы для себя.

Ну и я в ответ всё с той же прибауткой, может, быль, а может, небыль, хочешь, верь, хочешь, не верь, проверить не сможешь, а сможешь — проверь! И выдал всю эту препаскудную историю, как наш посёлок умудрился целому стационарному посту ГИБДД весь бизнес пересрать, что ими сделать предполагалось, и что на выхлопе из этого получилось.

Сидит, глаза бегают, рот то открывается, то закрывается, дышит шумно — эмоции обуздывает, думает.

-- Опель-Адмирал тридцать девятого года, говоришь? С трёхлитровым ниссановским дизелем, автоматом-шестиступкой от ивеко и ходовкой от мерседеса?

-- Андрей, ты с кем сейчас говоришь? Я же тебе сказал, я этой машины в глаза не видел! Спроси Антоху, у него хотя бы документы какие-то есть в копии.

-- Документы? Номер двигателя, номер на кузове — есть? — вскочил, руками по карманам хлопает, сигарету ищет.

-- Не знаю, Андрюха! Иди к Антохе, если кто и сможет тебе тут помочь — только он!

И выскочил. Только я опять в компьютер — а дверь опять открывается, причём без стука.

-- А что это, хозяйка у плиты, а муж тут чем занимается? — тётка Анелия. И смотрит через плечо в экран ноутбука.

-- О! Так ты по весне табак сажать будешь? Яхты, паруса, капитаны, трубку себе уже купил? — смеётся.

-- Нет, ну сажать точно буду по весне, но вот по какой именно — пока не знаю! — поддержал шутку я. — Что стряслось, Анелия Вацлавовна?

-- Да пока, вроде, и ничего… Пусто тут как-то у вас, и мебели почитай что нету…

-- Ну почему нету: обеденный стол, три стула, журнальный, кухонный столы… Вот встроенный шкаф буду делать, видите, фурнитура стоит, думаю дверцы зеркальными сделать…

-- А спите всё так же на надувном матрасе?

-- А зачем нам, пока мы здесь не живём?

-- А собираетесь? Или так, подлатать да продать?

-- Собираемся. Точно собираемся.

-- А когда?

-- Когда? На пенсии.

-- А будет она у вас? Вон, смотри, учителю жены твоей, уже восемьдесят — а он всё так же работает! Не так ли у вас будет?

-- Как Бог даст. Но дом готовим.

-- Да, готовите. Пока я вижу, что только обдираете. Разрушаете.

-- Чтоб построить новое, нужно разрушить старое. Но в меру. Да и не только разрушаем, на крышу посмотрите.

-- Да, крышу сделали знатно, не спорю. Ты мне прямо скажи, сколько лет сад наш чудесный так плодоносить будет? Стоит надеяться на долгий срок? Консервную линию закупать?

-- Прямо? Тогда — нет. Все чудеса — только при пересадке деревьев. А большой урожай — он от почвы. От уникальной смеси разных почв с гор. И хватит её, ну, на два-три года, максимум, лет на пять, потом почва истощится, будет как у всех. А дальше… Часто такие ураганы бывают? Вот как будет следующий ураган — будет следующий наплыв такой почвы, не раньше.

-- Жаль. Может, и зря я тогда на медицинский анализ урожая потратилась.

-- Не зря. Не забывайте, там помимо налоговой, ещё санэпидстанция набежит с проверками, что там ещё при производстве сельхозпродукции положено, места хранения, защита от вредителей, пожарники всякие, ещё придётся расстояние между деревьями выдерживать, чтоб пожар предотвратить…

-- Думала я об этом. Когда сажали, когда ямы рыли думала. То в пределах нормы. Нижний край, но нормы. А анализ — пригодится?

-- Несомненно! Это для себя же подстраховкой, а от завистливых и жадных до чужой удачи защитой.

-- Ещё что скажешь дельного? — я аж расхохотался от такого допроса.

-- Дельного? Для Вас, тётя Анелия, дельным будет одно — идите в председатели поселкового совета, не то не столько делать, сколько переделывать и выгребать!

-- Толя! Стара я уже! Вот лет бы десять назад…

-- А что ж Вы за десять-то лет себе замену не подготовили? Не научили молодого да дельного, уж если речь о дельном пошла?

-- Эк, уел! Да, видно, теперь переделывать придётся. А кого выбрать, кого учить? Антошку, который "идём копать картошку"?

-- Сейчас — нет. Сейчас Антон как тот Левша лесковский, ему бы всё самому, да всё изнутри рассмотреть — изучить, а потом по-своему — и переделать. Помощник будет незаменимый, но… Но он пока и с людьми ладить, помощников себе находить не научился. Может, потом. Но не сразу. Так что с ним не "пойдём", а "иди", и то есть угроза, что у него картошка сама из земли выпрыгивать да цену себе на рынке набивать будет!

-- Ха-ха, рассмешил! — очень невесело улыбнулась. — Но кого? Жену его, Танюху?

-- Не знаю! Ищите сами — я ведь уеду, вам здесь жить! Посёлок большой, домов сколько в нём, ведь не один наш барак!

-- Уедешь. Да, точно, уедешь. И сколько ты ещё так приезжать-уезжать будешь?

-- Минимум, лет пять-шесть, — я уже начал уставать от этого разговора.

-- Пять-шесть лет. И сад через пять лет точно не будет так бешено плодоносить. Я услышала тебя, Анатолий Иваныч! — и пошла к выходу, но в дверях остановилась:

-- Уж если… Уж если тебя колдуном зовут, скажи мне, как колдун, что же в этих овощах-фруктах такого волшебного? А то мне же стыдно, я уже вся седая, как лунь, была — а тут опять волос молодой попёр, как бешеный, нет, не все, только отдельные, но не один-два, а много! Мне краситься на старости лет или, наоборот, обесцвечиваться? Я даже анализ медицинский сделала, всё что-то в микроэлементах искала — так нет ничего, обычные овощи — фрукты, правда, отменного качества! Откуда у старой развалины, которая не каждый день и подняться с утра могла, вдруг столько здоровья, откуда цвет лица, откуда волос молодой, почему боль в руках пропала?

-- Я мог бы сказать "не знаю", потому что и вправду не знаю точно. Но думаю — это не точно, я только так думаю, что всё дело в воде.

-- В воде? Той, что самотёком с горы? Да я эту воду уже сколько лет пью!

-- Ту, да не совсем ту! Сами знаете, был ураган, деревья с корнем выворачивал, камни в горах с места в обвалы срывал. Я думаю, всё дело в нём — что-то тут с водой случилось, внутри горы, стала она лечебной. Но это неточно, это ещё проверять надо.

-- То есть, ты хочешь сказать… Да, я поняла! Это как где-то ручей с живой водой, и он в общий водопровод! Я поняла!

-- А что вы поняли, тётя Анелия? Что для всего посёлка из этого следует?

-- Проверяешь? Изволь! Строительство новое — запретить, землю рыть — запретить, в идеале так вообще наш посёлок закрыть, посекретить, сделать заповедником и лечебницей союзного масштаба! Да только где он теперь, тот Союз…

-- Ну, не совсем так, но близко к истине. Бойтесь новых людей, бойтесь новшеств, что-то в привычном укладе меняющих, вдумчиво смотрите, не наклоняют ли они общую миску так, чтобы больше сливалось в их ненасытную глотку. А Союз…

При этих словах вспыхнули зелёным глаза тётки Анелии, аж потянулась она ко мне, надеясь услышать что-то радостное, важное, секретное. Но хлопнула дверь — и буквально ворвался Опер Андрей с радостным криком:

-- Да! Всё так! Всё так, как я предполагал! — и смешалась тётка Анелия, погасли малахитовые огоньки в глазах, важность и чопорность распрямили тугую спину аж до причёски, поджали сухие губы в ниточку, льдистым холодом упала фраза "Не буду вам мешать!" — и она выплыла из квартиры.

Андрей посторонился, торжествующе оседлал стул, достал сигарету, и, разминая её, просыпая табак, продолжил:

-- Вот любишь ты сказки рассказывать, Толя Иванович, можно теперь и я сказочку тебе расскажу? Жил-был такой себе опер, начальник отдела по особо важным РОВД-а, хороший опер, и с раскрываемостью у него было лучше всех в области, а хода ему наверх не было. Ибо не знатен, не богат, да и родственниками с мохнатой лапой обделён. А в службе нашей, ты же и сам знаешь, если ходу вверх нету, то и смысла так уродоваться нету.

Я чуть-чуть икнул из-за этого "ты же и сам знаешь" — он что, меня за мента или другого силовика засекреченного принял? — но зажигалку прикурить поднёс.

-- Да и возраст уже был предпенсионный. Академия МВД, она, конечно, за плечами, но без хода вверх та академия — так, добавка к пенсии, не больше. А оперу так не хотелось на пенсию, так хотелось ещё что-то полезное сделать, ещё звёздочек на погоны, ещё порулить-покомандовать, что прямо страх.

-- И была в те времена такая хреновая традиция, что вся область наша, Луганская, как-то сбоку-припёку рядом с соседней, твоей, Толя, Донецкой считалась — там и промышленность круче, и народу живёт больше, вот и президента выбирали из донецких… Ну, не выбрали, ну, майдан с орангутангами, но то такое, как киевляне говорят. Всё может измениться в любой момент.

-- И была тяга у Януковича к понтам. Прежде всего, к машинам. Старым, коллекционным, но чтоб начинка внутри — совсем новая. Чтобы и управлялся ну совсем как современный автомобиль. И захотелось областному руководству МВД лизнуть Януковича поглубже, да поприятнее, а тут ещё и опер в районном Сербске мнётся-нудит. Вот и поставили условие: сделаешь такую машину, от которой Янык будет не в силах отказаться — будешь замнач областного по особо важным, нет — на пенсию.

-- Любой старый автомобиль — это всегда куча головной боли. Начиная от запчастей и заканчивая обслуживанием. Но дорожка была протоптана: в Донецке, в клубе авто-ретро Донбасса уже готовили Януковичу автомобиль, старую "Победу" переделывали в такой вот, современный. Съездил опер в Донецк, посмотрел, оценил объём работ, да призадумался. Они ведь, на самом деле, не восстанавливали старый автомобиль, они пересоздавали новый, но в старом кузове. И самые большие проблемы были именно в том, чтобы втиснуть в старый кузов всё то, что должно быть в новом.

-- А старый кузов — он для старого железа, для тех габаритов и того набора, когда о многом и слыхом не слыхивали, а раз так… А раз так, то чем больше кузов, тем проще туда всё всунуть. Ну и пошёл Опер искать старую тачку, но побольше габаритами. И не находил ничего, чтобы было старше той самой "Победы" — ЗИМ-ы, ЗИЛ-ы, "Чайки", но ведь это всё для такой фигуры, как Янукович, уже новодел. Нужно было что-то ещё более древнее.

-- А потом повезло, нашёл! Нашёл старое авто, легендарное авто, Опель-Адмирал 1939 года, в оригинальном кузове, в оригинальном цвете, берлинская лазурь, светлый серо-голубой. Но уже с давно убитым двигателем и развалившейся ходовкой — его какой-то генерал-лётчик из Берлина вывез, по репарациям. И был это автомобиль Карла Деница, того самого, который капитуляцию Германии в 1945-м подписывал.

-- Он и стоял, этот музейный экземпляр, в школьном музее Великой Отечественной, по завещанию генерала-лётчика и Героя Союза его и передали, ещё при Союзе. Теперь же отдавали машину или за уж вовсе несусветные деньги, или за новое помещение для школы — старое уже совсем разваливалось. Точнее, не отдавали, это уже Опер пошёл на должностное, мол, "или авто, или новое помещение", в городке как раз новое здание горотдела достраивали. Ну и намекнул вышестоящим, которые, собственно, подарок Яныку и заказывали. Так что остался горотдел в старом здании, школа переехала в новое, а Опель-Адмирал Карла Деница оказался в гараже у Опера.

-- И понеслось: двигатель от Ниссан-Патроль, но его нужно ставить продольно, не поперечно. На маховик — коробку, а единственная подходящая — от полноприводной ивеко, от джипа. Ну и ходовка тогда уже тоже от джипа, от гелендвагена-мерса. Пришлось крылья над колёсными арками расширять, пришлось другую амортизацию ставить, кузов приподымать, пришлось очень сильно с развесовкой автомобиля играть, чтобы в старый кузов влезло всё новое, более тяжёлое, но и более мощное: сто пятьдесят восемь лошадей! А потом всё перекрасили в цвет металлик, всё тот же, берлинская лазурь, но металлик.

-- А ведь все эти запчасти — новьё! И все стоят денег, причём очень хороших денег! Нельзя сказать, что абсолютно всё Опер делал за свои деньги, конечно, чем-то, например, двигателем, ему и начальство помогало, ведь таких деньжищ у него с роду не водилось, но и накопления, и счёт в банке в ноль, и дачу продал, и квартиру заложил. Всё, рассчитывал, на новом месте окупится, всё вернётся. Был ли я продажным оборотнем в погонах — теперь уже и не знаю. Жил — как все. Старался дело своё делать честно, старался работать предельно хорошо, качественно, но благодарность брал всегда, совсем не задумываясь, насколько она мной заслужена. И если где деньги бесхозные лежат — никогда мимо не проходил. Наверное, таки да, был. Тогда меня за это Бог покарал… — и замолчал, задумчиво глядя в окно.

-- И чем дело закончилось?

-- Дело? Закончилось? Да дело ещё и не открывалось! Открылось дело тогда, когда после натурных испытаний, после того, как гонщик испытал авто на треке и разогнал его до двухсот восьмидесяти, а джипер испытал авто в грязи, в реке и на терриконе, видео испытаний показали Януковичу! Тут же приехал представитель Януковича, долго ходил, облизывал и вынюхивал всё, и уехал со словами "Вручать подарок будешь лично ты, и Первого Мая! Перед Девятым Мая, перед Парадом Победы!". И в ту же ночь авто украли. Вот тут и открывается дело.

-- Украли авто из гаража горуправления, охраняемого гаража. Просто приехал эвакуатор, показал пропуск, показал требование, выдал приёмо-сдаточный акт, но наутро тот листик бумаги был девственно-чистый, даже графологическая экспертиза не нашла ничего, никакого оттиска ручки, кроме росписи выдавшего. Эвакуатор с водителем я нашёл на второй день, но у него был путевой лист и доставка "горувд — желдорвокзал", то есть ещё один чайник, которого так же, как и меня, развели как лоха. На вокзале он машину перегрузил непосредственно на платформу, но платформа по документам следовала вместе с поездом в город Нахичевань.

-- И в тот же день камера видеонаблюдения зафиксировала Опель-Адмирал в автопогрузке новых автомобилей "Нексия". На Дебальцево-сортировочной. Я кинулся туда, получил реквизиты вагона, получил маршрут следования, прикатил — вагон есть, "Нексии" есть, а Опеля — нету. И место из-под Опеля пустое, а пломбы никто не нарушал. Я дальше отслеживать — вдруг Опель мелькнул в Синельниково, в автопогрузке Киа. Прилетел туда — маршрут следования Запорожье, это вообще рядом. Проверяю — да, есть вагон, ещё не разгружался, проверять — та же история: пломбы целы, Опеля нету. Ты думаешь, почему я в конце концов здесь квартиру купил? Потому что в последний раз Опель мелькнул в Джанкое, и следовал состав в Севастополь…

-- А тем временем… А тем временем вышел приказ об увольнении меня в запас по выслуге лет. Без присвоения следующего звания. И банк поднял процент кредитной ставки. Я намёк понял — я ведь давно знал, кем приходится банкиру… Ну или кем банкир приходится… Всё распродал, и квартиру тоже, и уехал сюда… — Андрей Петрович прикуривал уже третью сигарету, глядя в открытое окно.

-- Нет, ещё тогда я понимал, что паскуду нужно искать рядом, что без важной подписи с печатью машину бы из гаража не выдали, а важная подпись с печатью — это кто-то свой, из горотдела или выше. Да и перегрузка из вагона в вагон, с ненарушенными пломбами — это, как ты сам понимаешь, игры или бандюков самого верха, или власти, той же партии регионов, Яныка или его окружения, хоть и не был ещё тогда Янык президентом. Развели меня, как лоха, подставили. И к Яныку подвели, показали, чтоб опростоволосился по самое немогу, чтобы уж точно никуда и ни за что не совался. Все перспективы обрезали за то, что не по чину высоко взлететь захотел. И деньги отобрали. Чтобы точно уже совершенно без всякой надежды.

-- Можно вопрос не в струю? Вот опять ты говоришь "как ты сам понимаешь". Как по-твоему, кто я?

-- Кто ты? Как ты любишь повторять, "это я так думаю, но я могу и ошибаться", но ты или опер из внутренней безопасности, либо гебист, но тоже какой-то очень-очень скрытный. А судя по тому, что ты из Донбасса, то ты и сейчас действующий, там действующий. А что ты тут делаешь, за кем ты здесь охотишься — то тебе лучше известно, чем мне.

-- А чего ты хочешь от этого Опель-Адмирала, вот именно сейчас? Только давай конкретно, именно для себя, без общих слов про справедливость?

-- Да, без общих слов про справедливость. Очевидно, справедливость таки действительно у каждого своя, и я, разинув рот не по чину, тоже с чьей-то точки зрения поступал несправедливо. Но есть долг, и есть честь офицерская, даже если нет справедливости, той, которая одна на всех. И прежде всего я хочу знать, кто та паскуда, которая… Точно и однозначно знать!

-- И что дальше? Поедешь восстанавливать свою справедливость? А то поехали, Сербск всё же наш, хоть и на линии фронта!

-- Да нет, просто хочу знать. Я ведь всем им доверял, зачастую доверял больше, чем себе, они же начальство, старшие по званию и должности! А паскуда, я думаю, вполне спокойно ещё тогда из города сдрыснула, умотала. Тем более, если, как ты говоришь, он на линии фронта.

-- Ладно, кроме? Узнал, дальше что? Если ты и вправду владеешь всеми документами на Опель-Адмирала, документами на покупку двигателя, коробки, ходовки, то эта машина фактически твоя. А если ты ещё поднимешь, что с какого там года она находится в розыске…

-- Причём, заметь, какой наглец: она и стояла в моём посёлке! То есть каждый день въезд-выезд — мимо меня! Тут же одна дорога на трассу, если не ехать через воинскую часть или лесхоз…

-- А там можно проехать?

-- Ну, по закону, конечно, нет, охранная зона, но по жизни как договоришься. Как договоришься…

-- Вот тебе масштабы возможностей и перспективы развития событий.

-- Ну да, единственный за всю историю Украины в Крыму полковник, который не захотел стать генералом. Сам не захотел! Сам себя на пенсию выпроводил!

-- И Опель-Адмирал, который президентской сборки, у него. О чём это говорит?

-- Ладно. Чтобы понять, что я хочу, нужно знать, что я могу за эти все документы получить.

-- Можешь и пулю в лоб или тазик с цементом на ноги. Смотря как себя поведёшь, смотря как с ним договоришься. Пойми, ты ведь держишь его за яйца, за железобетонные яйца холодными стальными пальцами-крючьями. Зачем это тебе, что ты сейчас от этого всего хочешь? — я уже в который раз выводил его на внутреннюю сущность, на то, что отличает мужика от казака́.

-- Ух, и сравнения у тебя! — Андрей аж плечами передёрнул. — Ты книжки писать не пробовал?

-- Я подумаю над твоим предложением. Так всё же, что тебе сейчас милее?

-- Да, договариваться нужно только напрямую с ним. Что он может? Может сделать меня, например, депутатом. Вместо дочки-наркоши своей.

-- Это точно? Про наркошу?

-- Я за руку не ловил, но по поведению она всегда, когда дома, ходит как обдолбаная. Ну или нанюханная — когда куда-то не по службе едет. Дальше. Может принять меня на службу. Хоть в МВД, хоть в любой ЧОП. Может сделать меня частным детективом. Оно мне надо? Нет! Ну, разве, частным детективом с правом ношения оружия и допуском к оперативно-следственным, подписка до сих пор действует. Но и тоже уже не очень хочется. — у меня отлегло от сердца: не на себя одеяло тянет, не своей собственной выгоды ищет.

-- А что мне надо, если по жизни, а не вот прямо сейчас? Счёт в банке? Не помешает, но не так, чтобы очень и сразу. Квартира? Да я привык уже здесь, ничего лучше не будет. Машина? Моя "Нива" меня пока что устраивает. Дети, как мамка умерла, давно своей жизнью живут, любовь за бабки не купишь, молодость не вернёшь и здоровье не восстановишь. Хотя на счёт последнего у тётки Мартины и тётки Анелии явно есть своё особое мнение, а, Иванович, что ты тут глазки прячешь? — и Опер заулыбался как-то очень радостно и откровенно.

-- Ничего мне для себя от него не надо, Анатолий Иванович! Давай лучше подумаем, что мы с него всем бараком поиметь сможем. Ну или лучше, если всем посёлком.

-- Ну и то хорошо, что не всей Россией! — пошутил я, но вышло как-то горько.

-- Нет, ну нужно же масштаб блюсти, он же только Крыма, даже не федерального уровня депутат! Так что, наверное, всё же дорогу антохину, газ да ещё, думаю, природоохранную зону…

-- Только чтоб было это наверняка и надолго…

-- Точно! А потребую-ка я, чтоб он сам сюда переселился! Вместо дочки непутёвой своей! Пусть поживёт тут с месячишко, в магазин за сигаретами по нашим дорогам машину погоняет — и появятся сразу тут и дороги, и газ, и магазины со школой, и вся такая из себя природоохранная зона!

-- И ЧОП по охране этой природоохранной зоны!

-- Да, а я тем временем поселковую охранную фирму открою! Чтобы за порядком следить, и за этим недогенералом в том числе тоже!

И тут у меня зазвонил телефон. Я сам не знаю, почему я сразу переключил его на громкую связь.

-- Алё! Алё, дед? — и, видно, телефон тоже на громкой, слышно несинхронное сопение стоящего рядом, а на заднем фоне — трескотня двигателя.

-- Да, сынок, ты решил меня научить парусами управлять? — и "за кадром" стали слышны приглушённые маты.

-- Дед, нам поговорить надо! Давай, дед, приезжай! Сегодня приезжай на пристань! Сам, без дочки приезжай!

-- Нет, сынок, сегодня уже не смогу! Сегодня уже вы ко мне!

-- Мы к тебе? А это куда?

-- Да недалеко сынок, в горы, всего десять километров, посёлок … знаешь? Вот прямо на въезде барак, как раз перед фруктовым садом!

Закадровый "Ох, ё!!!!" — и тишина в трубке, видно, отключили микрофон.

Смотрю, а у Андрюхи глаза такие большие, заинтересованные, и лыба губы кривит. Явно есть ему что сказать, но не хочет прямо сейчас, не хочет портить себе впечатления от "цы́рка с ко́нями". Ладно, сам открываю спейс-старт нэт, ветра онлайн, даю максимальное увеличение, просчитываю: если идут под дизелем и, скорее всего, "Горгону" тянут, то сейчас находятся где-то здесь. Да, вот тут вот ещё юго-юго-восточный ветер от них гора прикрывает. Но вот перед входом в бухту… Да, вот как раз перед входом в балаклавскую бухту он и навалится, и будет полным фордевиндом, что для буксировки хуже всего. И ору в трубку:

-- Алё! Алё, сынки, не слышно! Мне вас не слышно! — а сам просчитываю: идти им до бухты, если под мотором, где-то ещё с полчаса. А что тут в районе получаса от бухты? Ага, шквал, шквалик такой противный и быстро с запада приближающийся! То есть, если ходу ещё с полчаса, то как раз перед входом в бухту и будет у них слабый фордевинд в спину, но сильный порывистый шквал в левую скулу, и поворачивать им в бухте направо, то есть так, что слабый постоянный станет справа, а порывистый сильный в спину. Ох, и кинет тогда "Горгону" на скалы!

-- Ой, что ты, дед, всё нормально! Просто нам тут посоветоваться нужно было!

-- Алё, сынки, вам до Бабы-Клавы сколько ещё под дизелем чапать? С полчаса?

-- Ну, где-то так.

-- Ну тогда не теряйте времени даром, срочно переливайте из бака "Горгоны" дизель в "Медузу", там вас зашквалит конкретно, не дай Бог, солярка закончится! И "Горгону" о скалы разобьёте, и "Медузу" можете не удержать, буксиром вслед за "Горгоной" затянет! А если вдруг кому-то шипучки шампанской жалко станет, спроси, что дороже станет, винище полусладкое дешёвое, или яхта-красавица?! Вот пусть за борт вино сливают и бутылками передают! Услышал меня, сынок?

-- Да, дед, я понял. Я тебя услышал. Спасибо!

-- Или, слышишь! Или прямо сейчас выгребай двиглом мористее, много мористее, пока за горами хоть какой-то ветер есть! Чтобы парус поставить, чтоб хоть чуть-чуть двиглу помочь, вдруг быстрее, чем за полчаса дойдёшь! Но тогда осторожнее, заранее, издалека на траверз фарватера заходи, жди с веста шквала! Где-то через полчаса! Помни, когда будет шквал, ни у тебя, ни на "Горгоне" уже парусов быть не должно, а лучше, чтоб вы вообще уже в бухту входили одним галсом! Понял меня, сынок?

-- Да! Я услышал, я понял Вас! Спасибо! — и, не успев отбить вызов, с той стороны заорали: — На "Горгоне"! Паруса майнать, так и в там вашу мать…

И в трубке пошли гудки.

Я порадовался переходу от "Дед, ты" к "понял Вас" и вопросительно глянул на Андрея. Тот откровенно ржал, но про себя, не вслух.

-- Скажи, Анатолий Иванович, ты их напугать думал, когда называл, куда приезжать?

-- Да нет, ни в коем случае, Петрович!

-- Скажи, ты вправду недооцениваешь, что люди про колдуна с гор рассказывают?

-- Да кому интересны бабьи сплетни!

-- Сплетни, говоришь? Бабьи? А то, что наш барак теперь не иначе, как "дача колдуна" называют — это как? А не ты ли вчера вместе с жёнушкой твоей в горы, за артбатарею ходил?

-- Ну, было дело!

-- А позавчера?

-- Тоже. И что здесь такого?

-- И так-таки ничего странного не видел?

-- Абсолютно! Да что там может быть странного?

-- "Что там может быть странного", да? А то, что все горы тут у нас ПВО и противоракетной обороной накрывает, ты в курсе? А то, что вдруг появляются два летающих объекта, один — ну то Бог с ним, птица крупная, типа журавля, фламинго или аиста, хоть и не живут они в Крыму, а вот второй! А второй размером с хороший такой малый самолёт, причём не легкомоторный, не на одного-двух, скорее как транспортный кукурузник, причём движется с переменной скоростью, то почти что над землёй висит, то вдруг ускоряется резко! И, самое главное, его на радарах нету! То есть металла в нём нету вовсе, он в электромагнитном диапазоне не виден! А в звуковом… А в звуковом при пролёте этого чуда идут сплошные помехи, которые, если посмотреть ритмометрический рисунок, все укладываются в марш Мендельсона! И этот, прости Господи, новобрачный НЛО как раз между гор то снижается, то возникает снова, то буквально проглатывает эту самую фламингу, то они опять летят рядом!

-- Та ладно! — мне оставалось только сделать вид, что я удивился. Нет, ну правда, очень сильно удивился!

-- "Та ладно"? Та ладно — что? Что ПВО-шники и противоракетчики не знают, им новые дырки под медали сверлить или старые погоны без лишних звёздочек готовить? Или что контрразведка на ушах стоит и спецура ФСБ в горы как вчера с утра ушла, так и до сих пор не вернулась, но ничего не нашла? Или то, что я уфологам эту хрень слил, и они с сегодняшнего утра всей толпой в горы направились, своего уфологического оборудования два КАМАЗа натащили, теперь будут всё просвечивать, всю картинку ФСБ-шникам и противоракетчикам с ПВО-шникам сбивать? Так что "та ладно" или не "та ладно", но я бы на твоём месте в горы ещё недельку не совался бы точно! Как минимум, вместе с женой — не таскай даму! А то вот ту самую дуру-наркоманку специально в психушке проверяли, она машину разгрохала, ей почудилось, что подгорная царевна верхом на короле-лисе на трассу выскочила и Фольксваген Амарок с трассы-то и столкнула!

-- Что, прямо на трассе? На Севастополь-Ялта?

-- Нет, хуже. Здесь, у нас в посёлке. То есть и здесь теперь рыться и вынюхивать будут.

-- И что, найдут уфологи хоть что-то?

-- Ну, хоть что-то — точно найдут! Не зря же я им по канистрочке десятилитровой собственной перегонки в каждый КАМАЗ сунул!

-- Ну, если ты своей забористой, то точно найдут — это моя Птичка в дом вернулась. — Уболтал, чертяка! Завтра точно в горы не пойдём! А пойдём мы сейчас — кушать! Морской окунь горячего копчения с овощным шашлыком из колдовского сада! Айда с нами! И завтра с утра в бухту айда с нами! Вдруг возьмут на яхте покататься забесплатно, а?

Глава 3. Кубок колдуна.

Вот так и получилось, что когда наутро два брата, капитаны "Медузы" и "Горгоны", ждали только меня, максимум, "с дочкой", из бусика с донецкими номерами выбрались сразу семь человек: мы с Птичкой, Антон с Татьяной, Андрей Петрович и две тётки: Анелия и Мартина. И ещё собака, любимица Антона, помесь алабая с лабрадором, абсолютно белая сука Альба.

Старший из братьев, капитан "Горгоны", стоявшей на берегу в сухом стапеле с ремонтом швертового колодца и пробоины возле него, так тот даже восхитился:

-- Ну, нахал! Нет, он точно латентный еврей, притащил с собой всех своих родственников, да ещё собаку! Эй, куда с собакой-то?!

-- Значит, так, милые дамы и господа! Это — яхта, а палуба у неё из тика. — я пёр напролом, не обращая внимания на провокационные возгласы. — Это не ткань, это дерево такое, но такое же нежное, как и ткань, которая тик! Потому ходить по палубе нужно или босиком, или в специальной обуви. Ну а так как у нас специальной обуви нет, то перед трапом милости прошу разуваться!

И собаке:

-- Альба! Охранять! Стереги нашу обувь, а то наползут разные крабы и клешнехваты рукожопые, украдут — как я тебя обратно в горы разутым повезу?

-- Эй, ты, горластый! — это капитану "Горгоны". — Всё равно сейчас у тебя ещё корпус сохнет, пока не высохнет, никакой клей не схватится, работы пока нет! Давай с нами!

Он помолчал, погонял желваки, но согласился.

И мы гуськом вскарабкались на палубу.

Пока мы под мотором отходили от причала, пока разворачивались и пробирались по узкому фарватеру, я вспоминал домашние заготовки. Карту ветров я помнил приблизительно на два-три часа вперёд. Сначала от метра до полутора в секунду, часа через два — три-пять метров в секунду, порывы до семи. Карту берега… Впрочем, она мне и не важна — у меня была другая задача и другая теория. Я хотел посмотреть, на что способна эта яхта и на что я, перезубривший горы всей яхтенной литературы, способен в плане понимания изученного. Короче, то, как я стану управлять яхтой, покажет и то, насколько я понял теорию и смогу приспособить её к полёту. А потому я выбрал самый "полётный" вариант курса.

-- Ну, мы вышли из бухты, сейчас будем поднимать парус. Я молча развернул лодку против ветра, выключил двигатель и помог братьям выбросить плавучий якорь — большой такой тканевой конус с дыркой, плавающий за счёт поплавков на одной стороне большего диаметра. Он не даёт яхте стать бортом к волне, пока поднимают парус.

Паруса поднимали даже впятером — два брата — капитана только посмеивались да поправляли наши с Антоном и Андреем ошибки. Вот грот поднят, стаксель поднят и смотан на закрутке, все смотрят на меня, как на инициатора этого цирка. Страшно захотелось курить… и Обратиться, причём сразу в Летучего — смыться отсюда куда-нибудь подальше. Впрочем…

Впрочем, мне предоставили место капитана — да, так проще всего доказать, что я опростоволосился, посмеяться над моими амбициями. Но я же Лис! Я и тут выкручу из своих недостатков сплошные достоинства, ведь капитан не должен знать, как — да я и не знаю, — капитан должен знать что! И, грустно улыбнувшись, я скомандовал негромко:

-- Убрать тент над кокпитом!

-- А как же… — капитан "Медузы" показал мне глазами на тётку Анелию с тёткой Мартиной, самых древних и дряхлых старух с его точки зрения

-- Убери, убери! Ты ещё увидишь, на что способны эти опытные старые валькирии! — и тётка Мартина, очевидно, обладающая очень острым слухом, как-то резко зыркнула на меня.

-- А теперь… Антон Васильич! Ты, хоть и председатель поселкового совета, но всё же самый молодой! Значит, тебе сегодня и на мачту лезть! Нужно забраться вон до той раскоряки, она краспица называется, и закрепить там вот за это ухо вот эти четыре троса, они называются трапеции.

-- И вовсе не нужно лезть на мачту! У нас для этого отдельная снасть есть!

-- Замечательно! Тогда поднять трапеции! Закрепить корды!

-- Отдать шверт! — и шверт опустился по швертовому колодцу в воду.

-- А теперь… Теперь поднять плавучий якорь! — и пока два капитана с помощью Антона и Андрея выбирали и убирали плавучий якорь, подумал о следующем шаге. Ход у нас, конечно, сначала будет против ветра, яхта стоит в левентик, то есть прямо против ветра, чтобы начать движение, нужно увалиться, чуть-чуть довернуть, но куда, влево или вправо? Справа — берег, хоть и неблизко, но высокий и обрывистый, чем ближе к берегу, тем меньше ветра, значит, что? Значит, если пойдём направо, скоро делать поворот. Решено. Налево! — и я крутанул штурвал, одновременно оттягивая рукой гик яхты много ближе к левому борту.

Яхта чуть подалась назад, но руль был уже завёрнут, а оттянутый влево грот создавал сопротивление ветру — и яхта повернулась вокруг шверта, повернула налево, повернула так, что оттянутый парус опять стал в левентик. Того-то мне и было нужно: закрепив штурвал в положении "руль прямо", я пробежался по кокпиту до крыши рубки, выбрал оттяжку гика-шкота так, чтобы угол между линией ветра и гиком составлял где-то один румб, одну тридцать вторую от полного круга. И бегом назад, к штурвалу.

Успел. Парус хлопнул и наполнился ветром. Яхта прекратила скольжение назад и медленно-медленно двинулась вперёд.

-- Круто! — прокомментировал капитан "Медузы". — Мы всегда под двигателем стартовали! — а капитан "Горгоны" только угрюмо почесал свою небритую щёку.

Пока яхта под слабым ветром медленно выбиралась из-под берега, из его ветровой тени, я разливался соловьём перед моим пассажирским контингентом. Капитаны сидели на крыше рубки и посмеивались. Но не комментировали — и это хорошо.

-- Значит, так, дорогие мои! Вы находитесь на борту настоящей морской яхты, скоростной, тридцатифутовой. В принципе, на таких ходят и через океан, и даже крутят кругосветки. У неё, как это вы сейчас можете видеть, острый длинный нос и широкая корма, то есть, сугубо-теоретически, она ещё и на глиссер выходить может. Но экипаж для кругосветки — всего четыре человека, вдевятером — столько, сколько нас здесь собралось — на ней в кругосветке делать нечего.

-- Зачем я собрал вас всех здесь вдевятером? Отвечаю! Обычный, кругосветный, крейсерский ход у этой яхты — девять-двенадцать узлов. Ну, до четырнадцати. Это чуть меньше двадцати километров в час. Но на гонках… Но на гонках яхта такого класса показывала гораздо бо́льшую скорость, и то, что она здесь так не ходит, не даёт яхте собой гордиться! Вот мы и собрались здесь, чтобы позволить яхте собой гордиться, чтобы показать, научить её, как она может ходить.

-- А у гордячек какие приметы? Правильно — нос задрать повыше и идти с прямой спиной! Вот и мы должны помочь яхте задрать нос повыше и ходить с прямой мачтой! А для этого нам понадобятся трапеции… — и начался курс обучения пользованию трапецией. Капитаны, конечно, знали, потому показывали и помогали, но судя по выражению лица, уже совсем ничего не понимали.

-- Обычно трапеций две, по одной на борт, и для одного матроса, у нас же здесь восемь трапеций — и вас восемь. То есть мы поступим таким образом: делимся на две команды, правого и левого борта. По команде "на трапецию" тот борт, который на ветру, начинает выходить на трапецию. Противоположный, подветренный, тот, на котором сейчас гик, продолжает сидеть на своём месте. Первыми на трапецию выходят вторые номера, ну, пусть это Анелия Вацлавовна и Мартина Карловна. Вторыми — третьи, пусть это Андрей и Антон. Третьими — первые номера, господа капитаны, это будет ваше место — нужно же кому-то ещё и стакселем заниматься. Потом пойдут четвёртые номера, Татьяна и ты, родная. Ну и в самом конце, если мачта не сломается, подветренная команда пересаживается на сторону противоположной команды. Да-да, вот здесь, в кокпите.

-- У всех у вас есть, скажем так, сбруя — вот та конструкция из ремней, которую я ещё дома раздал — и спасжилеты. Мы сейчас попробуем, пока ветра особого нету и ход небольшой. Сначала многоуважаемые капитаны, первые номера, покажут нам, как пользоваться трапецией, как на неё садиться, зачем нужен корд. Но смотрите: вас будет болтать вдоль борта, ногами от борта нужно отталкиваться, пружинить, подскакивать, как на батуте. Но ни в коем случае нельзя касаться борта перед мачтой — этим вы заставите нашу красавицу опустить её гордый нос! Ну или за кормой — тут и вы улетите в море, и мачту сломаете! Так что держитесь дружной, плотной толпой, и старайтесь не уходить от того места, где вы сидели.

Я вёл яхту в полный бейдевинд, время от времени меняя галсы, давая всем попробовать, что такое трапеция. Я не знал — предполагал, но не знал точно, — понравится ли вот такое катание, болтание на верёвке всем, а в особенности престарелым матронам. Нет, ведь известно, что старость впадает в детство, но не будет ли это трудно физически? Потому пытался, хоть и незаметно, но поддерживать старушек Силой — да и Птичка моя, заметив, что я делаю, тоже паутинки Силы к ним протянула — и больше всего боялся за нашу мачту, за то, что без сильной ветровой поддержки она не выдержит, сломается ещё до того…

Но вот мы отошли достаточно далеко от берега, чтобы ветер посвежел. И контингент мой пассажирский уже напробовался, напрыгался, садился на трапецию и соскакивал с неё по командам "к повороту" и "поворот". Пришло время начинать серьёзный ход.

Я мандражировал очень сильно, именно поэтому команду "стаксель на ветер!" проорал так громко и страшно. И сам отдал оттяжку гика-шкота на крыше рубки, и вывел яхту на ветер в бок, на полу-ветер, на курс галфвинд — самый скоростной яхтенный курс.

-- На трапецию! Первый — на трапецию! Анелия!

-- Стаксельные, стаксель! Выбрать стаксель!

-- На трапецию! Второй — на трапецию!

Яхта с самого начала как будто подпрыгнула — поймала ветер и полетела быстрее. Но ведь ветер — это не ход, это ещё только ускорение, потому скорость постепенно увеличивалась и увеличивалась, и чем больше был ход, тем и ветер больше, и нагрузка на парус больше, и большее количество матросов на трапеции. В конце концов, через двадцать минут хода, на трапеции висели все матросы правого борта, нос яхты почти что не зарывался в воду, подпрыгнув на одной волне, верхушку следующей встречал уже днищем, а не форштевнем, капитан "Горгоны" — стаксельный матрос левого борта — радостно скалился, сплёвывал попадающие в открытый рот брызги и постоянно показывал мне большие пальцы, а над палубой носились радостные вопли:

-- О, Матка Боска!

-- Охохохой!

-- Я лечу!

-- Круть!… Круть!…

Яхта продолжала набирать скорость. Вот, на электронном лоте пятнадцать узлов, вот шестнадцать — мы быстро догоняли вышедший из бухты позже нас катамаран "Летящий", не только самый быстрый парусник из всех в балаклавской бухте, но самый быстрый из всех типов парусников. Там тоже, видать, сообразили, что что-то не так, довернули до галфвинда и распустили все паруса. Но где там — мы уже набрали скорость, мы уже летели, а им это ещё только предстояло.

-- Обошли как стоячих! — проорал счастливый капитан "Медузы" с самой передней трапеции. И началось очень азартное действо — гонки. И азарт захватил всех в кокпите, даже пока сидевшую на своих местах команду левого борта. Я лихорадочно думал: "У нас длина корпуса тридцать футов, у них двадцать четыре, они короче. Но и корпуса у них тоньше, и парусов у них больше — сам катамаран шире, потому и гик длиннее. Меньше сопротивление корпусов, больше сила ветра. Но "длинное — бежит", пословице этой больше трёх сотен лет. Сто́ит гоняться или не сто́ит? Сможем обогнать или не сможем? Есть шанс? Сто́ит попробовать?"

На скорости шестнадцать узлов "Летящий" стал догонять "Медузу": вся команда "Летящего", и даже рулевой, сидела на наветренном баллоне, но было их там всего пять человек. У нас же за бортом, на трапеции висело четверо, но мачта понемногу склонялась влево, под ветер. Выровняем мачту?

-- Левый борт, занять места правого! — и четыре человека пересели на правые скамейки кокпита, и сами, без моей подсказки, попытались сесть как можно ближе к борту, к ногам висящих на трапеции товарищей. Самым последним сместился стаксельный матрос, капитан "Горгоны" — его постоянно бросало качкой по скользкой от брызг крыше каюты, — но и сместился дальше всех: отчаянный сорвиголова уцепился пальцами ног за барашки закрутки носового иллюминатора, просунул колени под леера правого борта и, удерживаясь за стаксель-фалы, вывесился по пояс за борт "Медузы".

Мачта выровнялась, скорость начала медленно расти. Семнадцать и два, семнадцать и пять, семнадцать и семь, семнадцать и девять, восемнадцать узлов! На восемнадцати узлах "Летящий" снова начал отставать — и четверо матросов "Летящего" вывесилась по пояс за борт, как и капитан "Горгоны".

"Ну уж дудки-хренушки!" — я лёг на правый борт, уцепившись руками за край палубы, удерживая штурвал ногами. Мне не видны были ни показания скорости, ни компас, только работа парусов да "Летящий" сзади, на пять-семь корпусов дальше нас. И вот отсюда, сбоку я вдруг увидел, что стаксель чуть-чуть перетянут — немудрено, ведь он за стаксель-шкоты, считай, держится.

-- Стаксель, так твою сбоку навылет! Чуть выдай стаксель! Вот-вот! Нет, сильно! Так держать! Крепи!

Мачта "Медузы" не только выровнялась, но даже чуть-чуть наклонилась вправо, на ветер. Скорость росла, "Летящий" уверенно отставал.

И тут налетел даже не шквалик — так, порыв. "Медуза" подпрыгнула, выпрямилась, а потом накренилась влево. А "Летящий" стал на один баллон, "на лапу" — и капитан быстро повернул его нос против ветра, в левентик, на стоп. Сошёл "Летящий" с гонки!

Радостные крики "ура" меня оглушили. Аккуратно сполз с борта, глянул на лот — восемьнадцать и две десятых узла. А сколько было — ведь это мы уже и скорость сбрасываем?

-- Левый борт, на свои места. Готовимся к повороту!

-- Капитан, осади!

-- Давай постоим, мочи нету!

-- Ухаха, вот это был кайф!

-- Но как мы сделали этих!

-- Езус Мария, как же это я, как же со мною!…

Да, наверное, всё же лучше тоже в левентик, у самого дрожат поджилки до самых кончиков пальцев и зубов.

-- С трапеции! Правый борт уйти с трапеции!

-- В левентик! Приготовить плавучий якорь!

Вот уже и паруса заполоскались.

-- Плавучий якорь отдать!

-- Спустить стаксель!

И в изнеможении сел на банку кокпита.

Тут же ко мне кинулись обниматься. Восторгам не было конца, но левый борт — и моя Птичка прежде всего — громко возмущались:

-- Вау! Девятнадцать и восемь десятых узла! Вот навигатор, максимальная скорость девятнадцать и восемь, да я в жизни бы не поверил, если бы мне сказали, что моё корыто способно так летать!

-- Так нечестно!

-- Ой, Антоша, ты видел, я летала! Я — летала!

-- Мы тоже хотим!

-- А как его на один баллон! А он тут же и скис!

-- Нет, ну ты видел! "Научиться парусам"! Да нам тут ещё до тебя учиться и учиться, батя!

-- А когда мы полетаем?

-- Дайте вашу руку, капитан!

Капитан "Медузы" притащил мне полный термос кофе. Капитан "Горгоны" прикурил мне сигариллу. Тётка Мартина вместе с моей женой разминали мне спину и шею, постоянно наговаривая:

-- А теперь мы, да?

-- Нет, ну ты мне дашь вот так вот, над волной?

А я сидел, курил, прихлёбывал кофе и суммировал весь тот опыт, который вот за эту гонку вырисовался.

Во-первых, геометрия крыла. Она, как и геометрия паруса, мне вроде бы уже и задана, и в полёте её менять, так же, как и геометрию паруса в гонке. Можно, но трудно, опасно, противно и гонку гарантированно проиграешь. Что я сделал такого, чего не делал сначала? А, да, я не менял оттяжку гика-шкота! То есть сначала я её поддёргивал, бегал от штурвала к крыше каюты, а потом обходился так. Как?

Чем? Вспомнил! Я подруливал! Я менял положение лодки — а значит, и паруса — по отношению к чуть-чуть подрагивающему, понемногу меняющемуся направлению ветра! И это было быстрее, чем, а значит, и эффективнее.

Второе. Колумбусы. Те самые колдунчики, лёгкие шерстяные нитки на парусе. Которые показывают, как парус огибается ветром. Как там было сказано в литературе: должны трепетать параллельно парусу. Не лежать и не удаляться — и тогда эта часть паруса работает.

Ну нет у меня колумбусов на крыльях "Летучего". И перьев нет, одна сплошная кожа. Но я кожей чувствую, а значит, что? Значит, я должен чувствовать всей кожей крыла одинаково: температуру, поток ветра, напор — всё! А если чувствую не всей, а каким-то местом одно, каким-то — другое, значит, это место не работает. Ну или работает, но не работают другие.

Третье. Гонка. Мачта перпендикулярно морю, лучше если чуть-чуть наклонена на ветер. В крыле "Летучего" это будет сделать даже проще: на ветер нужно опираться, чуть-чуть приподыматься над ветром. Смотреть по сторонам поверх крыла.

Самое главное. Руль, штурвал, румпель. Ну нету этого всего у "Летучего", тот хвост, который есть, он явно не для точного и аккуратного подруливания. Помнишь, как менялся ход яхты, когда каждый выходил на трапецию? Помнишь, как ты лёг на борт — и стаксель оказался перетянут? Тонкое, точное, нервное подруливание, наверное, лучше делать перемещением центра тяжести. Так или не так?

А вот это всё мы сейчас и проверим!

-- Ну что, отдохнули? Вернёмся в бухту тем же темпом, но другим галсом, другим бортом?

-- Да! Да!

-- Погоди, капитан! Смотри, что творится!

Ах, да, я задумался и не обратил внимания: из бухты к нам ещё тянулись парусники. Вокруг нас, то справа, то слева, выстраивались на плавучих якорях парусные яхты и катамараны: весь парусный морской люд Балаклавы собирался вокруг, очевидно, прямо здесь и сейчас сама собой выстраивается какая-то импровизированная регата. И "Летящий" с ними — ищет сатисфакции. Всем погоняться хочется, все хотят проверить, на что же их лодки способны.

-- Так вы что, регату устроить собираетесь?

-- Ага! Гонку на кубок колдуна! — это тётка Анелия, ей очень понравилось, но теперь она в команде подветренного борта, потому и язвит.

-- Ну ты сама сказала, Анелия Вацлавовна! А раз сказала, то и кубок, приз — с тебя! Причём не только наш, который с собой увезём, но и тот, который переходящий, который до будущего августа на лодке-победительнице останется, на "Медузе"!

-- Вау! — засвистели, заулюлюкали два капитана.

-- Сколько до бухты?

-- Восемь миль без чего-то там!

-- То есть гонка от границы прибрежного плавания до бухты, до берега? Любо! Старт с плавучего якоря, в левентик. Кто подаёт сигнал?

-- Мы, капитан!

-- Тогда правила будут таковы. До сигнала вся команда выстраивается возле штурвала, в крайнем случае, в кокпите. По команде поднимает паруса и плавучий якорь, ложится на курс и следует кратчайшим курсом в бухту. Финиш — линия между прибрежными скалами в створе фарватера бухты.

-- Опустить грот! Господа капитаны, отзвонитесь участникам регаты, оповестите о правилах гонки!

И, пока происходили приказанные действия, попытался взять себя в руки, попытался представить, как она пойдёт, эта импровизированная гонка. Ветер теперь умеренно-сильный, пять метров в секунду точно есть. Значит, порывы будут уже не до семи, а до восьми метров в секунду. А на восемь метров с волны уже срывает барашки. И барашков этих в море — то есть порывов ветра в воздухе — много, ох, много! Меняется погода, заходит сильный ветер…

Дальше. Чем ближе к берегу, тем выше прибрежные скалы. Тем меньше будет ветер, а значит, и ускорение. Значит, скорость нужно набирать прямо здесь, при старте, там будет некогда. Значит, все манёвры нужно тоже завершить здесь, возле линии старта, чтобы дальше одним галсом — прямо в бухту.

Но если так, то подруливать за ветром не очень и получится, так? Или получится, если очень медленно и плавно, например, как центром тяжести? Не знаю, вопросов больше чем ответов.

-- Капитан, мы готовы! Участники гонки о правилах оповещены!

-- Ну, в первый раз не будем проходить и смотреть на плавучие якоря, но потом судейство на моторном тузике нужно обязательно. Выстраиваемся вокруг штурвалов. Команда, становись! — а сам глазами слежу за скоростью появления и движения барашков, порывов.

Вон вроде тот, который нас устроит. То есть чтобы поднять якорь и паруса, лечь на курс, подрулить, установить нужный галс, поднять людей на трапеции — и вот он он. Ага, точно он!

-- Приготовились! Старт!

Капитан "Медузы" громко дунул в боцманскую дудку — и всё закрутилось-побежало. Капитан "Горгоны" вместе с Антоном поднимали плавучий якорь, капитан "Медузы" вместе с Андреем поднимали грот, я крутанул штурвал в "лево руля", а Татьяна вместе с тёткой Анелией уже оттягивали гик и подымающийся грот вправо.

Парус ещё не успели поднять и закрепить, как лодка развернулась вокруг шверта и встала на ход. Самая первая — всем остальным старт из левентика без двигателя был непривычен и труден.

Закрепил штурвал, кинулся к оттяжке гика-шкота. Как раз заканчивали поднимать грот, крепить грота-фал. Щелчок взявшего ветер паруса и изменение положения каретки произошли одновременно. Пока я добежал эти несчастные три метра до штурвала, "Медуза" уже пошла, неспешно, но уверенно, пошла как послушная и сильная кобылица.

-- Поднять стаксель! — опережая события, отдаю команду двум капитанам. И сразу же тётке Мартине:

-- Левый борт, на трапецию! Андрей, помоги Мартине Карловне! — так что и выход первого на трапецию, и подъём и настройка стакселя произошли одновременно.

И мы пошли, хотя скорее, уже даже побежали. А сзади ещё ставили паруса и ложились на ход.

-- Второй на трапецию!

-- Третий на трапецию!

-- Птичка, теперь твоя очередь полетать! На трапецию четвёртый!

Мы уже летели, уже на двенадцать узлов, и на десяток корпусов от нас отставал "Летящий", ему в румпель дышала очень большая яхта, двадцатиметровая "Бавария". Я только успел отдать команду:

-- Правый борт, занять места левого! — как нас настиг всё тот же, издалека замеченный порыв. Был он и много сильнее прежних, и более долгий, и "Медуза", успевшая наклонить мачту на ветер, выровнялась, чуть-чуть накренилась направо и полетела, буквально прыгнула вперёд. Скорость рывком достигла пятнадцати узлов и продолжала медленно увеличиваться.

А сзади творилось нечто страшное: порыв смешал ряды задних, ещё только-только стартовавших, бросил лодки друг на друга, перепутал снасти, ударил корпуса, ломал рули и шверты. Сразу два или три борта с перепугу выкинули флаги бедствия "НЦ" (november charly, синяя шахматная доска и сине-бело-красно-бело-синий полосатый матрац), но буквально через минуту убрали: не так уж и страшны оказались повреждения в восьми милях от марины.

В середине гонки обошлось без повреждений — суда ещё не успели выстроиться в ряд, но уже успели набрать между собой дистанцию. Зато сзади нас, в голове гонки…

Порыв почти что положил "Баварию" на борт: встав на ход, она ещё не успела настроить курс, паруса находились в неоптимальном положении. Но за борт никто не упал, да и яхта, сбросив с парусов лишний ветер, в конце концов заплясала на волнах, потеряв ход.

Зато "Летящему" досталось знатно: когда катамаран встал на лапу, один из четырёх матросов, правда, уже пристёгнутый трапецией, таки свалился за борт. Капитан с порывом справился, опять привёлся к ветру, поставил лодку в левентик, но при этом протащил упавшего за собой в воде по большой дуге. Сейчас пострадавшего вытащили из воды и оказывали первую помощь; "Летящий" из гонки не вышел, но и участия активного в ней пока не принимал.

В результате суда из середины гонки уверенно догоняли потерявших ход "Баварию" и "Летящего", а разрыв между нами и догоняющими увеличился до больше тридцати корпусов.

Я медленно передвигался по кокпиту яхты, переставляя и пересаживая своих матросов — штурвал был закреплён и я пытался, играя центром тяжести, направить яхту ровно в створ фарватера бухты. Капитан "Медузы" следил за стакселем не в пример лучше своего брата, к этому парусу у меня претензий не было вообще. Мы успели пролететь где-то чуть больше половины дистанции до финиша, скорость опять достигла восемьнадцати узлов, и сзади нас медленно догоняла "Бавария", в двух корпусах за которой держался "Летящий" и пятнадцатиметровая "Рокко", с очень узким и высоким корпусом.

Самой большой неприятностью было не это — между нами и "Баварией" всё ещё сохранялось где-то двадцать корпусов, плюс-минус, самой большой для меня неприятностью было то, как медленно "Медуза" реагирует на центр тяжести: нужно было не только стать в нужное место, но ещё и постоять, и достаточно долгое время, чтобы увидеть, правильно ты рассчитал или нет. И лучше всего "Медуза" реагировала на изменение центра тяжести именно на корме, за позицией рулевого возле штурвала, но при этом медленно теряла ход. Так что мне приходилось выходить на самый краешек, находить нужное место, а потом медленно сдвигаться вперёд, глядя на отобранный у капитана "Медузы" навигатор, чтобы найти то место, в котором изменения курса ещё есть, а вот торможения уже нет.

И здорово раздражали при этом вопли, которыми обменивались два капитана: висящий на трапеции капитан "Горгоны" орал брату "Ты глянь, что он делает! Ты учись, братка!", а тот отвечал таким же ором "Ну он же колдун! Ты что, не видишь, он колдует!". А остальная поселково-барачная наша братия только хохотали, нагнетали и подзуживали, даже жена моя не нашла ничего лучше, болтаясь за бортом на трапеции, чем проорать "Курлы-курлы! Наколдуй мне пахлавы!"

Ага, есть! Теперь ещё пару минуток постоять вот здесь, пока форштаг яхты не уйдёт дальше линии створа фарватера — и можно будет смело садиться спиной к двери каюты, пусть "Медуза" разгоняется, пока может: планируемый снос как раз вернёт яхту на уровень входа в бухту. Кстати, а какая там сейчас скорость? Восемнадцать и три, на такой небольшой дистанции, это почти нереально!

-- Внимание, скорость восемнадцать и три! И это мы ещё притормаживаем, потому что по-чуть-чуть поворачиваем!

-- Да-да, поворачиваем, я вижу! — подтвердила с трапеции моя Птичка, глянув на испуганно-вытаращенные глаза двух капитанов: штурвал был закреплён в нейтраль и я находился на расстоянии двух метров от него — вроде как лодкой никто не управлял!

А сзади медленно и неутомимо надвигалась "Бавария", сократив дистанцию до семнадцати-восемнадцати корпусов. "Летящий", ещё раз на очередном порыве встав на лапу, уже с висящими за бортом на трапеции матросами, в конце концов от группы лидеров отстал, вслед "Баварии", на тех же двух корпусах дистанции, дышала "Рокко".

Всё, достаточно! Отшагнул, метр вперёд, облокотился спиной на дверь каюты, глянул в перепуганные глаза лежащего за каютой капитана "Медузы" и сказал ему гнусавым голосом "Мне нужны твои одежда, очки и мотоцикл! Ну, для начала давай трубку, зажигалку и табак!". Получил, набил, закурил, сел на пол кокпита. Всё это продолжая посматривать на навигатор.

-- Восемьнадцать и семь! — громко объявил вслух, а "Бавария" приближается.

-- Восемьнадцать и девять! — до берега осталась от силы треть дистанции, а "Бавария" уже в десяти-двенадцати корпусах.

-- Девятнадцать ровно! — а "Бавария", хоть и не приближается, но и не отстаёт. Где же тут ветровая тень от берега?

И тут меня как будто что-то толкнуло! Я вскочил, быстро выглянул из-за рубки, и опрометью бросился к штурвалу. Приближался очередной порыв, даже уже не порыв, а порывище! Высокая волна, вся в барашках и бурунах, охватывала пол горизонта, а вся команда висела на трапеции или сидела к ней спиной, то есть подготовиться никто бы не успел.

-- Правый борт, на банку ногами! Левый борт, как можно дальше от корпуса! Нужно наклонить мачту, идёт порыв! — и сам за штурвал, приготовился подруливать на ветер, пусть и на левентик, но сохранить экипаж, сохранить плавучесть и способность к ходу судна!

Успели! Тётка Анелия так вообще поставила ноги тётки Мартины себе на плечи, Татьяна схватила мою жену за ноги и отодвинула от борта, но — успели! Как раз перед порывом мачта накренилась налево — и порыв выправил её, добавив скорости, выправил и даже наклонил направо. Больше всего я боялся, что упадёт спиной Татьяна — ей нечем было держаться, она держала руками ноги моей Птички, — но нет, слава Богу, удержалась. "Медуза" ещё раз прыгнула, уже окончательно встала на корму, на глиссер — и скорость на навигаторе превысила двадцать узлов!

А "Бавария" и "Рокко" в очередной раз почти легли бортом на воду, сбросили с парусов ветер и потеряли ход! Ох, как орали на "Медузе", орали все! И тётка Мартина вдруг запела по-немецки, запела арию валькирии из оперы Вагнера! Хорошо запела, поставленным, оперным голосом, очень чисто и очень громко!

А я как раз прицеливался ко входу в створ фарватера бухты, прицеливался и очень боялся, что я вот тут сейчас влечу на полной скорости, а какое-то корыто будет медленно и неспешно чапать мне навстречу — успею ли я? Увернусь ли? Не разобью ли "Медузу" о моторное корыто или о камни, уворачиваясь от столкновения? И в том же ритме, неполным обращением из неполного обращения, "квакнул" сонаром Летучего, и послушал ответ.

Ответ мне понравился — никого на фарватере нет. Очень не понравилось то, что началось сразу после: вдруг со скал взлетели вертолёты, из прибрежных бухт выскочили моторные лодки, а где-то много мористее начала всплывать подводная лодка. И сразу же защёлкало, захрипело, завибрировало всё вокруг, и в звуковом, и в электронном диапазонах — у меня сразу и зубы, и голова разболелись! И я понял, Летучего здесь ждут, ждут и ловят, и не дай Бог — прав был Андрей Петрович, висящий сейчас на трапеции, никуда теперь соваться Летучим нельзя!

И в этот момент мы вошли в бухту. Сразу закончился ветер, сразу захлопали и обвисли паруса, яхта с шумом опустилась с кормы всем корпусом в воду, покатилась вперёд по инерции.

-- Все с трапеции! Быстро, быстро! Бегом! Спустить стаксель! Спустить грот! — и даже завернул вслед за фарватером ещё по инерции, завернул и зевнул. Глянул на часы — двадцать семь минут обратная гонка. Круто. Но утомительно. И деланно-лениво, спокойно так, двум запыхавшимся после возни с парусами капитанам:

-- Всё, сынки! Дальше — двиглом, тарахтеть потихонечку. А тарахтеть, а, тем более, потихонечку — это мне неинтересно. Это вы уж сами, это вы уж без меня… — и тут заметил, что я всё так же держу в руках трубку. Трубку капитана "Медузы".

-- И табачок у вас знатный! Спасибо! Спасибо за всё! Сколько я вам должен за покатушки?

Что тут началось! И не должен, и благодарили за науку в ответ, и "не врите, что первый раз в море за штурвалом", и "настоящий капитан", и табаку надарили, и трубку подарили, правда, другую:

-- А эту я как драгоценность, её сам колдун курил, когда выигрывал самый первый "Кубок Колдуна!"

Было чертовски приятно, но неимоверно стыдно. Пришлось подарить трапеции (я их за один вечер из троса капронового и карабинов строительных с рынка на пятом километре соорудил), пришлось пригласить всех в гости, пришлось пообещать "накатить на брудершафт". И, да, нас, наконец, представили друг другу: братьев звали Геша и Гоша (старший — Геннадий, младший — Георгий), а моё имя — Анатолий Иванович — Геша очень просил в качестве нового имени "Горгоны". И, да, когда "Летящий" дочапал в марину (ну, дочапал это уж слишком, пришёл четвёртым — тоже почётно), то он первым переименовал "Медузу" в "Летящую Медузу". Так теперь эту яхту и будут называть.

А потом нас всех взяла в оборот ФСБ. Ну как, взяла: она пригласила для разговора. Я чертовски устал, и даже паутинка с домом не давала мне достаточно энергии, потому я зевал, присаживался, откидывался спиной назад и закрывал глаза, да и вообще вёл себя ну прямо на паспортный возраст. Не могу сказать, что мне поверили, но отпустили. Отпустили после того, как задали вопрос "А кто пел валькирией?" и Мартина Карловна, местная жительница, старый, проверенный кадр с огромадным послужным списком и допуском в этих службах, гордо призналась: "Ну, я пела! Спеть?" — и запела, и хорошо запела, и в момент долгого высокого звука я опять "квакнул Летучим"!

Вот после этого к нам, ко всем участникам регаты, вопросов не было — только к ней! И на "а давайте проедем в институт в Севастополе" уже Андрей Петрович, как бы с намёком "ей же сад-огород возделывать надо, ну или заплатить тому, кто за неё, потому незабесплатно", и не успели они согласиться, тут же увидели, как тётка Мартина торгуется.

Это было то ещё зрелище! С закатываниями глаз, со смехом, с фырканьем, с воззваниями к разуму и совести всех родственников до пятого колена, с полётом пальцев над клавиатурой калькулятора! Но три месячных пенсии за три дня исследования в институте она выторговала, правда, призналась, что так хорошо, как сегодня, ей не было с самого десантирования в Керчи, вот тогда, когда шли фрицев бить, она в последний раз пела, так пела и тоже валькирию!

Так что к обеду — а обедом нас накормили, как я понимаю,за счёт ФСБ, и накормили в "Листригонах", не самом элитном ресторане, но в кафе с самой лучшей из известных мне кухней в Балаклаве, и даже Альбе положили не одних только косточек, но и мяса — рабочая версия была такая: приезжий донецкий престарелый раздолбай соблазнил древнюю бабку с подружками и соседями выйти в море. И под влиянием радости, моря, ветра, солнца (да и не особенно там солнца было, хорошо, что не дождило), воспоминаний, азарта и ликования победы в гонках у бабульки в голосе проснулось что-то инфернальное. Случайно так, ненароком!

После обеда начал накрапывать мелкий дождик — а в бухте вокруг "Медузы" (неправильная информация! "Летящей Медузы", пусть имя ещё и не написано на борту!) продолжался карнавал и фестиваль алкогольно-морского буйства. Не только Геша, но и Гоша сидел, со всех сторон увешанный девицами, как ржавый якорь водорослями на дне бухты, к ним подходили, с ними знакомились, здоровались, просили сфотографироваться, просились "покататься", "поучиться", просто "в команду забесплатно". И уже двадцатый раз предлагали "продай яхту", предлагая в пять раз больше, чем стоит такая же, только новая.

Я издалека помахал рукой капитанам, тётка Анелия показала знаками, мол, "кубок и приз — привезу", все вместе с Альбой, кроме тётки Мартины, загрузились в старый бусик — и отправились домой. В Наш Дом, в наш барак. Где, не сговариваясь, завалились спать…

И среди ночи мы проснулись. Мы с женой проснулись от предощущения какого-то горя, какой-то очень большой неприятности, гадости, беды, которую мы бы смогли предупредить, но — точно! — не успеем. Засыпали вопросами дом — он ответил не сразу, и ответил неутешительно: это не здесь, это не у меня, это где-то там, где вы ещё воду пьёте. В Донецке. И мы, хоть и оставалось ещё четыре дня отпуска, три дня до отъезда, заспешили, заторопились, засобирались.

Всё-таки заехали в ФСБ в Севастополь. Объяснили, что очень надо. Объяснили, что едем в Донецк. Обязались никуда не сворачивать и нигде не задерживаться. Подписку о невыезде у нас не брали, потому отнеслись к нашему визиту настороженно, но с благодарностью. И я потом очень жалел, что целых четыре часа на это посещение потеряли.

Гнать быстро на старом бусике не получалось — он и в лучшие свои годы быстрее ста восьми километров в час не ездил, не говоря про сейчас. И как на зло, на дороге сплошные пробки и заторы: то ДТП, то строительные работы, то какой-нибудь праздник с демонстрацией. Ползли, сатанели, бессилели, но ползли; и от этого ещё больше уставали. Через двадцать восемь часов подъехали к таможне — и встряли на целых шесть часов: поток машин, возвращающихся в Донецк, в конце лета, в конце школьных каникул, перед Днём Шахтёра и Днём Города…

А потом ещё и комендантский час, и, пройдя нашу таможню, застряли ещё на четыре часа: патрули ловили нарушителей, дежурили прямо перед выездом из таможни. И только в пять утра, тронувшись от нашей таможни, мы катили домой, но внутри, в голове, в спине, в сердце, билось, пило силы, кровь, волю, надежду "не успели, не успели, не успели"…

Совсем больные, в восемь утра приехали домой. Даже не разгружались — в дом, завтрак, просто попадали спать. И спалось плохо, жутко, с сердцебиением, с одышкой, с кошмарами — опять с тем же "не успели"… И только уже вечером, проснувшись около двадцати, приготовили ужин, включили телевизор — и узнали. В этот день убили Захарченко…

Я не знал Захарченко. Слишком низкого полёта птица я был для него, слишком высоким штилем политики он занимался для моего, приземлённого, уровня. Мы не пересекались — и не могли. Отдельными высказываниями этого лидера я был недоволен, многие другие поддерживал обеими руками, на часть третьих смотрел вообще как на глупость и пиар. Но!

Но как бы я ни относился к Захарченко. Представьте, поставьте себя на его место. Подло, в спину — уже бесчестье и позор убийцам. Но его же просто взорвали! Как Гиви, как Моторолу — пытались выжечь душу! Но ведь вместе с ним погибли и другие! Это террор — так что, опять, как было, "на белый террор мы ответим красным террором"? Если сам выбор порочен, то порочны все участники выбора, и те, кто выбрал левое, и те, кто выбрал правое, и те, кто забыл, кто не ответил, да и те, кто не выбирал тоже. Вот и я теперь чувствую себя замаранным, как будто лично перепачкан в кишках и ливере взорванных. Но — не Захарченко. Тех, кто… Тех, для кого уже и адского огня будет мало. Непростительно мало — им и их потомкам. Хотя их ещё пока и не взорвали.

Говорят, старость видит хуже, но больше — наверное, я опять биологически старею. Значит… Значит, наверное, нам с Птичкой вместе нужно будет, ей в первый, мне не впервой, "за други своя"… Это не так и страшно, если ты надеешься на Обращение, на то, что в последний момент вынесет, обратит и спасёт, но… Но смерть — не сахар, хоть в прямом, хоть в обращённом облике. Даже если она не окончательная смерть — всё равно, брррр… Но "за други своя" — почётно.