Флогистон

ПРОЛОГ

Флогисто́н (от греч. φλογιστός — горючий, воспламеняемый) — гипотетическая «сверхтонкая материя» — «огненная субстанция», якобы наполняющая все горючие вещества и высвобождающаяся из них при горении.

Здесь камни похожи на мыло,

А сталь похожа на жесть,

И слабость, как сила,

И правда, как лесть.

И не ясно, где мешок, а где шило,

И не ясно, где обида, где месть.

И мне не нравилось то, что здесь было,

И мне не нравится то, что здесь есть.

Виктор Цой, группа «Кино» «Нам с тобой»

Пролог

— Не могу поверить, парни, этим скалам миллионы лет! — воскликнула Сьюзи. — По ним еще динозавры бегали! А теперь мы тут вот так запросто плывем!

— Кстати, о динозаврах, — Марк оторвался от путеводителя. — Тут написано, что через полмили справа будет каньон, в котором сохранились настоящие рисунки пещерных людей. Заглянем?

Экипаж одобрительно загомонил — на воду сегодня встали сразу после завтрака, а сейчас день уже клонился к вечеру, и всем хотелось размять ноги.

Минут через десять открылся вход в тот самый каньон — узкая, не больше трех шагов в ширину, расселина.

Катарафт ткнулся носом в берег, и народ радостно попрыгал на твердую землю.

— Красота какая… — негромко протянула Кайли. — Никак не могу привыкнуть. Сколько ни смотри, не насмотришься.

Все притихли, рассматривая окружающий пейзаж. Величественные красные скалы отвесно возносились вверх, не давая солнцу заглянуть в каньон, где неторопливо несла мутные воды Колорадо. Редкие кактусы, чудом выживающие на склонах, не украшали, а, скорее, подчеркивали суровость этих мест. Это была сама Вечность, и перед ее лицом человечки особенно остро ощущали свою слабость и ничтожность…

— Ну что, пошли? — разрушила очарование момента деловитая Сьюзи. — Надо до темноты вернуться. У нас часа два, не больше.

— Окей, ребята, вперед, — поддержал Марк.

Группа вереницей втянулась в ущелье. Испещренные странными круглыми дырками скалы придвинулись совсем близко. Под ногами захрустела галька — в сезон дождей здесь мчался бурный поток, образованный тающими на вершинах снегами.

— Э-ге-гей! Есть тут кто-о-о?! — заорал Марк.

«Кто… кто… то… о…» — ответило эхо.

— Прекрати, идиот! Вдруг все рухнет! — испугалась Сьюзи.

— Столько лет простояло, чего ему рушиться, — возразила Кайли. — Не бойся, Сью. Хочешь — можешь вернуться и подождать нас в лагере.

— Нет уж, — Сьюзи поежилась. — Лучше держаться вместе.

Высоко над ними, из невидимых отсюда пещер, вдруг вырвалась стая птиц и закружилась, оглашая ущелье истошными воплями.

— Чего это они? — удивилась Кайли.

— Постой. Слышишь? — Сьюзи замерла, вертя головой по сторонам и настороженно прислушиваясь.

— Ну что еще? Скалы падают? — насмешливо спросил Марк.

Воздух задрожал, заискрился, словно грандиозные золотые крылья захлопали высоко над головой. Небо вспыхнуло как ярмарочная иллюминация.

«Красота какая…» — успела подумать Кайли.

А потом с неба упал сгусток огня, и красные скалы, пережившие динозавров, мамонтов, саблезубых тигров, индейцев, туристов и много чего еще, сложились как карточные домики, погребая под собой людей, оказавшихся не в том месте и не в то время.

Часть 1 Глава 1 Краш-тест

Часть 1

«За что ты меня убиваешь?» — «Как за что? Друг, да ведь ты живешь на том берегу реки! Живи ты на этом, я и впрямь совершил бы неправое дело, злодейство, если бы тебя убил. Но ты живешь по ту сторону, значит, мое дело правое, и я совершил подвиг!»

Блез Паскаль

А пока — в неизвестном живем

И не ведаем сил мы своих,

И, как дети, играя с огнем,

Обжигаем себя и других...

Александр Блок

Глава 1. Краш-тест

1

Проекция матрицы агрессивности на мониторе кокетливо дрогнула и прогнулась. Наконец-то!

Лика сцепила руки над головой, потянулась до хруста в позвоночнике. Дело сделано, литерная операция вошла в завершающую стадию. Можно и перекурить. Пальцы привычно искали в сумочке сигареты и зажигалку, а нашли пачку леденцов. Черт! Она же два месяца как бросила. Совсем с этой работой голову потеряла. Лика глубоко вздохнула и сунула конфету в рот. Стресс леденцами снимать, конечно, не дело. Но –– сердчишко уже не то. Да и какой пример для Кирилла. Придется потерпеть ради него, пусть видит, что родители не курят.

Она встала, еще раз потянулась и подошла к большому, от потолка до пола, окну. Город уродливыми серыми метастазами расползался по желтой пустыне. Они с Бессоновым проторчали в этом проклятом городишке почти месяц. Глаза б его не видели! Отсюда, с двадцать четвертого этажа единственной в городе высотки, казалось, что кто-то рассыпал игрушечные хибарки щедрой рукой, нисколько не заботясь о выравнивании улиц и удобстве жителей. Рядом с отелем располагались несколько безликих офисных коробок, а прямо под ним шумел базар, похожий на тараканье гнездо. В первый же день Лика выбралась из отеля, чтобы вместе с новичком-напарником провести рекогносцировку на местности и определиться с местом закладки. Во все времена базар был сосредоточием общественной жизни города. Тут совершались покупки и заключались сделки. Делились последними новостями и сплетнями. В мясном и рыбном рядах формировалось общественное мнение. Среди диковинных фруктов и овощей зрели конфликты. В пряном от специй воздухе сгущалось восхищение чужестранцами пополам со жгучей неприязнью… Отличное место для того, кто хочет залезть в голову аборигенам.

Течение толпы оторвало Лику от напарника. Она едва успела махнуть Бессонову рукой — встретимся у ворот, и тут людской поток замедлился, а потом и вовсе разделился на два ручейка, старательно обходя центр базарной улочки. Что за глупость прижиматься к скособоченным палаткам, когда в середине столько места? Лика, работая локтями, выбралась из удушливой кучи тел. В полуметре от нее в грязи барахталось тело. Вернее, жалкий обрубок, похожий на дождевого червя. Безрукий и безногий старик, извиваясь, прокладывал себе путь сквозь толпу, время от времени изгибая тонкую коричневую шею и поглядывая вверх. Люди обходили его, прижимаясь к контейнерам и лоткам. Некоторые нагибались, совали цветастые купюры за отвороты засаленного малахая. Быстро шептали что-то в старческое, заросшее белыми волосами, ухо и, как ни в чем не бывало, шли дальше. Для них извивающийся в грязи инвалид был обыденностью.

Старик ткнулся измочаленной бородой ей в ноги, поднял ссохшееся лицо и что-то проклекотал на своем птичьем языке. Лика машинально достала мелкую купюру из кармана джинсов, наклонилась и протянула ему. Старик нелепо изогнул шею и вдруг прижался щекой к ее тонкому запястью, облизал горячим языком пальцы. Лика ойкнула и выронила деньги. Убогий причмокнул губами и зашелся каркающим смехом. Под оглушительный хохот зевак она бросилась прочь, в спасительно чистую прохладу отеля.

Выходка нищего всколыхнула в душе что-то темное, давно и навсегда похороненное под толщей памяти. Устала, сказала себе Лика. Все это глупость, ерунда какая-то! Кому как не конфликтогену знать: хочешь мира — готовь парабеллум. Только потом, настраивая и калибруя антенны, прорабатывая варианты психовирусов, высчитывая матрицы, Лика вдруг поймала себя на том, что привычные действия вызывают в ней необычайное возбуждение. Как в юности перед свиданием. И дело было совсем не в том, что рядом молодой напарник.

Еще немного, и атмосфера над городом начнет сгущаться. Горячий воздух наполнится густой, осязаемой враждебностью. Сами не зная отчего, жители вдруг почувствуют глухое раздражение и захотят выплеснуть его на грязные улицы. Запах гниющего мусора и фруктов, загазованность, толкучка и жара усилят негативный эффект. А потом несколько человек — психически нестабильные элементы, первыми подцепившие психовирус — предложат пойти на центральную площадь. И со всех концов города начнут стекаться в центр бездельники и горлопаны…

Лика набрала номер напарника.

— Игорь, как дела?

— Твои спички, мои дрова.

— В смысле?

— В смысле, очень хорошо, Анжелика Борисовна, — хмыкнул на том конце Бессонов. — Разведем костер любви всем ветрам назло!

Любви, понимаешь! Скорее уж наоборот.

— Если вы закончили, возвращайтесь в отель, — сухо сказала она. — Процесс пошел.

— Яволь, Анжелика Борисовна. Буду через полчаса, — гаркнул Бессонов и отключился.

Терпеть этот солдафонский юморочек осталось дня три, максимум пять. Ничего. И не таких быков в консервы загоняли!

То ли дело с Валерой Гориным. Работал за себя и за того парня. С ним всегда было весело, легко и надежно. Только вот сердце подкачало –– слег с обширным инфарктом в сорок четыре. Лика пришла его проведать, как только разрешили врачи. Катерина, Валерина жена, сидела у кровати опухшая от слез и бессонных ночей. Увидела ее у порога, ревниво нахмурилась — мол, чего приперлась, сука, из-за тебя мужа распяли на медицинском алтаре. А что я, ответила ей взглядом Лика, я ничего. Кто ж виноват, что работа сволочная. Мы с ним полмира объездили, бывало и из одной миски ели, и спали бок о бок, и задницу друг другу прикрывали, и из воды сухими вылезали. Чего только не было. Без малого пятнадцать лет оттрубили вместе, на равных. Я вынесла столько же. А сломался он. Кто ж знал, что мужики такие хрупкие.

Валерка, почерневший и постаревший лет на десять, напоминал закланного агнца. «Лучше бы на его месте была ты», — сказал Катин взгляд.

«Лучше, — молча согласилась Лика. — Но не дождешься». Выползла из палаты, глотая слезы, хотела закурить, но, вспомнив лицо Горина, скомкала начатую пачку и выбросила в ближайшую урну.

А на следующий день в ее кабинете появился Бессонов. Стриженный ежиком детина с широкими плечами. Пухлые губы, ямочка на подбородке и круглые серые глаза делали его похожим на большого ребенка. Голова милого пупса на крепком мускулистом теле.

— Ты, что ли, Анжела? Меня Незлобин прислал. Теперь, значит, я тоже тут работаю, — он протянул ладонь, похожую на снегоуборочную лопату. — Будем знакомы. Бес.

Оригинальное чувство юмора у шефа.

— Белая Анжелика Борисовна.

— Обойдемся без условностей. Мне куда падать, сюда?

Объемистая сумка шлепнулась на горинский стол. Старое Валерино кресло жалобно взвизгнуло под весом нового сотрудника.

— Анжел, организуй кофейку. Мне три ложки сахара и сливки.

— Печенья прихватить? — спросила Лика.

— А есть? — пупс радостно заулыбался.

—Сейчас будет, — пообещала она и набрала Незлобина. — Это что еще за… — хотела сказать «хрен с горы», но решила ограничиться лексиконом шефа. — Что еще за клоун?

— Какой? — удивился Константин Николаевич.

— Рыжий. Агентурная кличка — Бес.

— А… Познакомились уже? Это Игорь Бессонов. Горину на замену, пока тот на больничном. Извини, не успел тебя предупредить. Он парень неплохой, правда, в нашем деле пока мало смыслит, только пришел в контору. Вот ты и поднатаскаешь.

Так, началось в колхозе утро. На шефа это было не похоже. Просто так он в «лабораторию №11» редко кого зачислял, только в консультативный центр. И то лишь после нескольких лет службы, особо отличившихся, если сильно повезет…

— Да я и одна справлюсь, зачем мне балласт?

Пупс закаменел лицом. Брови сошлись к переносице. Сколько ему? Двадцать пять? Двадцать семь? А, может, уже и тридцатник, он из той породы, что до старости с младенческими личиками ходят.

— Вернется Горин на оперативную работу или нет, одному Богу известно, — озвучил Незлобин то, о чем они все боялись говорить. — В лучшем случае, отправим преподавать, молодую смену готовить. Я не могу позволить, чтобы ты надорвалась. Как ценный сотрудник, можешь рассчитывать...

— На прибавку к зарплате и лишнюю неделю к отпуску? — перебила она. Мучительно хотелось затянуться.

— На молодого энергичного помощника. Мне спокойнее будет, если он за тобой присмотрит.

— Это кому еще за кем присматривать, — сварливо буркнула она.

— Не бойся, нянькаться не придется. Он — стреляный воробей. Из Большого Дома.

Лика вздохнула, ну вот и ее посчитали. Никак этого широкоплечего красавца по разнарядке начальника «лаборатории» генерала Жданькова прислали. Столько лет им с Гориным всеми правдами и неправдами удавалось как-то отбрыкиваться от «коллег» в погонах. Э-эх!

Шеф помялся, а потом нехотя выдал:

— Игорь — племяш мой. Только сама понимаешь, Белая, не стоит об этом распространяться.

Вон оно что! С этого и надо было начинать. Вот ведь… Великий Манипулятор!

— Парень толковый, хоть и манерами не вышел. Вот ты его и обтешешь, — продолжил извиняющимся тоном Незлобин.

— Что я вам, папа Карло?

— Так я и не прошу из него Буратино строгать. Устрой ему краш-курс. Сама сказала — клоун. Вот пусть и скачет вместо тебя по арене, людей веселит.

Чем не пара? Рыжий в мундире и белый штатский. Если мир — это цирк-шапито, они и впрямь служат коверными. Универсальные артисты, жонглирующие людскими эмоциями, пляшущие на тонкой леске мирового равновесия. И она, Лика — печальный клоун с нарисованными слезами, который плачет, чтобы другие смеялись.

Щекотливая ситуация. Ну что ж, будем делать всем назло вид, что крупно повезло...

— Привет, Бим! — сказала она, повесив трубку.

— Не понял.

— Извольте представиться как положено, раз уж вас командировали работать под моим началом.

Детина дернул подбородком, встал и, выкатив грудь колесом, рявкнул так, что ложечка в кружке зазвенела:

— Младший лейтенант Бессонов. Прибыл в ваше распоряжение.

— Садитесь, Бессонов. Имя-отчество?

— Игорь Александрович, — отчеканил он, примостившись на краешке стула.

— Очень хорошо. Ко мне будете обращаться на «вы» и по имени-отчеству.

— Так точно!

А он ничего. Симпатичный. Ладно, проведем краш-курс, если он не совсем полный краш-тест дамми.

— Игорь Александрович…

— Можно просто Игорь.

Она проигнорировала его слова:

— Игорь Александрович, вы читать любите?

— Чего-о? — протянул он и тут же поправился: — Никак нет.

— А вот это плохо. Потому что вам придется перечитать гору литературы по специальности и овладеть минимальными навыками.

А то с такой горой мыщц, если его вдруг в точке приложения локальной волной накроет, мало не покажется. К такому, да еще и неучу, спиной поворачиваться страшно. Двинет раз кулачищем — размером с голову ребенка, не меньше — и поминай как звали.

Бессонов с неизбывной тоской смотрел, как она снимает с полки несколько объемных томов по социальной психологии, основам психотехнологий, инструкции по технике безопасности.

Ничего, подумала Лика, тяжело в ученье –– так тебе и надо.

— Это вам на две недели. Проштудируете, потом будем разговаривать.

Лика придирчиво осмотрела себя в зеркале. Круги под глазами от недосыпа, мерзкие гусиные лапки в уголках. И седые волоски снова пробились сквозь краску. Эх, старость не радость, как говаривала бабушка. Лика прислушалась к себе. Если не смотреть в зеркало, можно верить, что тебе все еще двадцать пять. Только у двадцатипятилетних нет таких потухших глаз и циничной улыбки.

Устала.

Еще неделя, сказала она себе, и ты будешь валяться на солнце у моря или у бассейна с коктейлем в руке. Читать бездумные романы про любовь. Просто ни о чем не думать. Болтать с Якушевым о всякой чепухе. А рядом будет плескаться Кирка в цветастых шортах и глазеть на девчонок. Когда он успел вырасти? В прошлом году начал делать вид, что отдыхает сам по себе, а они с Якушевым сами по себе. Выскальзывал из номера на дискотеку и возвращался под утро, ядрено пахнущий потом и сладкими девичьими духами. Залпом выпивал бутылку воды и, рухнув на кровать, спал чуть ли не до полудня. Якушев время от времени порывался проводить воспитательные беседы, пенял жене, что балует сына и потакает его прихотям. А Лика про себя радовалась — нормальный мужик растет, не фетюй. Несколько лет назад она вдруг поняла — больше всего ее пугает, что «деть» вырастет похожим на отца.

Сын и эти ежегодные семейные каникулы — единственное, что осталось у них общего с Якушевым. Отпуск был сродни священному ритуалу. Бессмысленному, но придающему жизни ощущение стабильности. На две недели в году они втроем убегали от всего.

Совсем недавно Лика вдруг осознала, что скоро и этого не будет. Это случилось, когда она пришла утром будить сына и, увидев волосатую мужскую ногу, торчащую из-под одеяла, не сразу сообразила, что это Киркина. Розовая лапка, которая когда-то помещалась у нее на ладони! Еще немного, и он станет самоуверенным, широкоплечим мужиком, с длинными, до плеч, волнистыми волосами. Будет смотреть на нее сверху вниз и снисходительно улыбаться. Вот как Бессонов. И где только его черти носят?! Небось, опять клеится к какой-нибудь девке из местных.

Вчера в лобби американская бабулька, из тех, что красят жидкие кудряшки в фиолетовый цвет и, напялив пестрые шорты на жирную задницу, отправляются в кругосветное путешествие, долго и внимательно разглядывала Лику, прикрываясь газетой. В глазах сквозила жалость. «Простите, а этот молодой господин ваш супруг?» — «Вы что-то хотели?» — «О, да… Это, конечно, не мое дело, но… Я обратила внимание, что ваш спутник слишком дружелюбно разговаривает с той девицей из бара. Мы с Беном — это мой муж, вон он машет нам рукой — так вот, мы считаем, что вам стоит быть поосторожнее, милочка. Местные девицы такие распутные».

Бабка решила, что стареющая кляча подцепила молодого альфонса и теперь не знает, как его удержать.

— Спасибо, — Лика натянула вежливую улыбку вместо того, чтобы рявкнуть: «Не твое собачье дело, старая курица!»

По-хорошему надо было бы Бессонову сделать втык. Телок пусть дома снимает. Нефиг внимание привлекать, это может повредить делу.

Но с другой стороны… Лика в последний раз бросила взгляд на монитор. Матрица постепенно начинала принимать форму рассчитанного шаблона. Все фигня, кроме ядерной войны, да и то –– война фигня, главное, выжить во время маневров.

Бессонов все-таки молодец. Ладно сработал для начинающего. Бегал по городу, снимал показатели, распространял мемы, создавал эскалацию. Сделал все, что от него требовалось. Операция не бог весть какая сложная, и все же… Не зря он корпел над книгами и исписал бисерным почерком общую тетрадь.

Дело сдвинулось с мертвой точки. Завтра она отправит отчет шефу, а сегодня нужно закрепить положительный эффект. Можно поздравить вас с успешным началом преподавательской карьеры, Анжелика Борисовна.

Лика достала косметичку. Хватит клиниться на возрасте! В конце концов, молодость можно подрисовать. Пара капель «визина» и глаза заблестят. Фигура очень даже ничего, спортивная, и ноги до сих пор стройные. Да за такие ноги убить можно! Хватит сидеть в джинсах. Маленькое черное платье. И нитку жемчуга. Женщина я или где? Плевать, что о нас думают всякие старые курицы. Можно за столько лет безупречной карьеры хоть раз уйти в отрыв?

Хлопнула дверь. Отражение Бессонова ухмыльнулось и подмигнуло из глубины зеркала:

— Отпадное платье, Анжелика Борисовна!

А то! Я теперича не то, что давеча... Лика оглянулась.

— Вы тоже переодевайтесь, Игорь Александрович. Форма одежды — парадная.

— По какому случаю парад, позвольте спросить?

— Успешное выполнение вашего первого задания. До конфликтогена высшей категории еще далеко, но считайте, что краш-тест вы прошли успешно.

Праздника не получилось. Лике хотелось напиться, как бывало в студенческие годы, чтобы можно было болтать всякую чепуху, глупо хихикать и не думать о последствиях. Хотелось припугнуть американскую курицу, сказав, что тут скоро начнется нехилая заварушка. То-то бы у них лица вытянулись! А потом вытащить на танцпол неуклюжего Игоря, и пусть бы местные музыканты улыбались и цокали языками. А Бессонова топтался бы рядом, красный как задница павиана.

Плевать, что о ней подумают! Еще пять дней и на море!

Если бы рядом был Валерка, она бы, недолго думая, ушла в отрыв. А с Бессоновым ухо нужно держать востро. Стажер вел себя предупредительно. Чересчур. Пил мало и практически не пьянел. Харченко рассказывал, как их этому учат…

— Вы поосторожней, Анжелика Борисовна, — сказал Игорь, когда Лика, зацепившись непослушным каблуком, ввалилась в лифт.

«На морально-волевые проверяют, — брезгливо подумала она. — Иначе на хрена его ко мне приставили? А потом стуканет куда следует, знаем мы... Пьянка на рабочем месте. С двух бокалов сухого. Ага. Только мы еще посмотрим кто кого!»

Она взбила прическу.

— Игорь Александрович, а вы знаете, что снижает уровень агрессии на бытовом уровне?

Бессонов, чуя подвох, посмотрел с сомнением:

— Может лучше завтра, Анжелика Борисовна?

— Нет, сейчас. Все очень просто. Всего два синтонных фактора. Это вам не судьбами мира играть. Знаете?

— Да куда уж мне, неучу. Выходим из лифта. Осторожнее, ногу не подверните.

Он еще издевается! Ну-ну…

— Считайте это зачетом по теории конфликтоники. Ну же, отвечайте!

— Вы бы хоть предупреждали.

— Вот еще. Это у вас от зубов отскакивать должно. Не знаете, так хоть попробуйте угадать.

— Э-э-э…

— Подсказываю: оба фактора на букву «с».

— Сон и сахар. Анжелика Борисовна, хотите, я за десертом смотаюсь? Вы пирожное любите?

— Я мзду не беру! Даже горьким шоколадом. Мне за державу обидно!

— Тогда у меня никаких шансов, — шутливо вздохнул Бессонов.

Они вошли в номер. В тамбуре было темно и тесно. Игорь попытался на ощупь вставить карту-ключ в приемник, но свет все никак не загорался.

— Терпение, юноша, только терпение, иначе конфликтогеном вам не стать.

Бессонов чертыхнулся.

— Ну и что там снижает агрессию? Ответ-то скажете?

— Смех и… секс.

Стажер вдруг перестал елозить картой и шумно сглотнул.

— Может, все-таки как-нибудь договоримся о зачете, профессор? — с неуклюжей игривостью спросил он. Сквозь тонкую ткань рубашки до Лики доносился жар его крупного молодого тела.

Ну, вот и он — больной зуб! Так просто, что даже скучно.

Раньше мужчины, подобные Бессонову, с ярко выраженной маскулинностью, с простоватой манерой общения, Лику никогда не привлекали. Но то ли возраст брал свое, то ли ей просто надоели гендерные игры, за два месяца, проведенных в обществе стажера, она пару раз поймала себя на мысли, что если бы не его погоны… Заводить интрижку с «мундирами» считалось моветоном.

На личную жизнь времени не хватало, и потому приходилось вести ее на работе. Неформальные отношения между сотрудниками было делом обычным, в конторе на это смотрели сквозь пальцы и даже выделили жилплощадь для подобных целей. Она находилась в двух улицах от офиса и официально считалась гостевой квартирой для командированных.

На мгновение Лика представила этого бэйби-мачо в постели, но тут же одернула себя. С «конторскими» вообще шутки плохи. А что если Бессонов не повелся, а наоборот ее разводит? Завтра Жданькову на стол ляжет рапорт о сексуальных домогательствах и привет! Даже Незлобин не спасет. Как там говорится: «В кругу друзей не щелкай клювом»?

— Вы думаете, я шучу? — холодно спросила она. — Это один из устоявшихся принципов психологии, и вам следовало бы о нем знать. Все живые организмы, включая человека, не способны осуществлять две несовместимые реакции в одно и то же время. Поэтому невозможно смеяться и одновременно сердиться на кого-нибудь… Вернемся домой, Игорь Александрович, снова засядете за учебники.

— Так точно!

Карточка попала в слот, вспыхнули лампы, заработал кондиционер.

В сумочке запищал мобильный.

— Лика, здравствуй, — прошелестел в трубке бесцветный, точно больной голос. — Ты можешь говорить?

— М-могу, раз ответила.

— Ты что, пьяная?

— Якушев, я должна перед тобой отчитываться? Я же просила звонить мне только в случае крайней необходимости. Ты чего хотел? Погоди! У вас же ночь.

— Ты можешь приехать?

— Что случилось? Что-то с Киркой?!

Якушев на том конце тяжело дышал. Она сползла по стеночке на пол. Во рту моментально пересохло. Перед глазами мелькало страшное — Кирка несется по шоссе на мотоцикле, удар, изломанное тело лежит в кювете; вечеринка, ребята выпивают, хорохорятся перед девчонками, «деть» ныряет на спор с моста, арматура на дне, темная река проглатывает сына, и только круги идут по воде.

— Ну, говори же! — прорыдала она в трубку. — Он жив?!

— Да… Кирилл в полиции. Его задержали до выяснения обстоятельств.

— В полиции? — Лика выдохнула с облегчением. Какая-то ошибка. Что он мог натворить?

— Там говорят, что он едва не убил человека, — растерянно пробормотал Якушев.

— Что?! Они что, с ума посходили? Он же еще ребенок!

— Лика, я понимаю, у тебя там работа, кризис… Но... Приезжай, а?

Мобильник вдруг показался тяжелым как булыжник. Все — литерная операция, отпуск на море, Бессонов — стало таким неважным. Вытеснилось страхом. В голове крутилась одна-единственная мысль — Кирка в полиции. Бред какой-то! Бред! Этого не может быть. Кирилл в тюрьме, в обезьяннике, совсем один, а она тут! За тридевять земель. Надо звонить, бежать, разговаривать со следователями, вытаскивать Кирку, пока ему жизнь не поломали. Якушев ничего для сына не сможет сделать.

В горле стоял комок. Что теперь делать? Что?!

Бессонов присел на корточки, тронул за плечо.

— Что-то случилось?

Она мотнула головой. Всего не расскажешь чужому человеку. Да и не поймет он.

— У меня… У сына проблемы, — выдавила она.

— Серьезные?

Она кивнула:

— Господи! Игорь, мне срочно нужно домой. Может, Незлобин пришлет замену… Хотя, кого он сейчас пришлет?

— Поезжайте, Анжелика Борисовна.

— Операция не закончена.

— Она вошла в заключительную стадию. Вам здесь больше нечего делать. Поезжайте домой и решайте проблемы сына.

— Но вы… всего лишь стажер, я не могу вас оставить одного.

— Можете, — твердо сказал Бессонов, помогая ей подняться. — Это у меня присяга и подписки, а вы — человек свободный. Научники, какой с вас спрос? Тем более в форс-мажорной ситуации. Что же мы, не люди что ли, не понимаем ничего? Поможем.

Лика почувствовала, как стремительно приливает кровь к щекам. Вот только что перед ней был стажер, а теперь человек в погонах. От которого она зависит.

— Я вас очень прошу, Игорь, войдите в мое положение. Не говорите…

— Понял. Прикрою, — сказал Бессонов. — Проследить-то за матрицей и собрать вещички мне способностей хватит. Если что, буду на связи. Поезжайте в аэропорт. У меня тут есть знакомый турагент, вам достанут билет на ближайший рейс.

Через два часа в аэропорту представитель турагентства, в которой Лика с удивлением узнала девушку из бара, вручила ей билет. Через три часа она уже летела домой, к сыну.

2

Лика вздрагивала каждый раз, когда назойливый колокольчик над дверью возвещал о приходе очередного посетителя. Ольга Михайловна Чернецкая, бывшая соседка по университетской общаге, а теперь адвокатесса с небольшой, но успешной практикой, обещала все разузнать и прийти к четырем. Стрелка на часах подбиралась уже к пяти. За окном успела прошуметь гроза. Солнце залило медовым светом шахматный пол «Шоколадницы», френч-пресс опустел, а Оли все не было. Она никогда не опаздывала, даже в юности была в ней удивительная способность точно высчитывать необходимое время. Она и будильником не пользовалась, неизменно просыпаясь в пять тридцать по укоренившейся с детства деревенской привычке. К тому времени, когда Лика продирала глаза, Оля успевала переделать всю домашнюю работу и сидела, раскрасневшаяся после душа, с полотенцем на голове, конспектируя очередной учебник. Олька, как ломовая лошадь, пахала с утра до вечера, чтобы после окончания университета закрепиться в столице. Она не бегала, как Лика, по выставкам и квартирникам, не интересовалась расширением реальности и трансцендентальными опытами. Вместо того чтобы наслаждаться свободой и молодостью, Оля просиживала одинокие вечера в читальном зале библиотеки.

— Хочешь, познакомлю с хорошим мальчиком? — предложила ей как-то Лика. — Скоро восемнадцать стукнет, а ты нецелованная. Так и просидишь весь век в девках. Пора раскрепощаться.

Оля пожала плечами.

— Можно. А он кто?

— Ударник.

— Труда? На заводе работает что ли?

Лика прыснула:

— Музыкант он. На барабанах играет в рок-группе. Такой же стеснительный, как и ты.

— Рокер? — подозрительно протянула Оля. — Тогда не надо.

— Почему?

— Да они все алкаши конченые. У меня батя запойный, знаешь, какое это мучение? Лучше уж никого, чем такого. Погуляю я с ним с месяцок, а если залечу? Куда потом с дитем? К мамке в деревню? Нет уж, обойдусь как-нибудь, карьера важнее. Вот стану известным адвокатом, ты еще будешь ко мне обращаться за помощью.

Как в воду глядела. Кто ж знал, что Кирке понадобится адвокат?

На экране висящего над барной стойкой телевизора замелькали кадры выпуска новостей. Плотные ряды полицейских за пластиковыми щитами. Шайка оборванцев угрожающе вопит и потрясает кулаками. Градом летят камни, бутылки с зажигательной смесью. «Небольшие столкновения демонстрантов с полицией в…» — на лице ведущего новостной программы скука. Значит все идет, как они и планировали. Надо бы связаться с Бессоновым... Мысль мелькнула и сразу пропала. Ну, где же она?! Что-то случилось, другого объяснения нет!

Колокольчик снова тренькнул, и в кофейню вкатилась плотная невысокая Оля. В строгом сером костюме — это по такой-то жаре! — и с объемной черной сумкой. Нашла глазами подругу, плюхнулась на диванчик напротив и блаженно застонала, вытягивая ноги:

— А-а-а! Чертовы каблуки! Ноги гудят, сил никаких нет. Курить будешь?

Лика помотала головой:

— Бросила.

— Молодец! — Ольга посмотрела с уважением и вкусно затянулась тонкой сигаретой с ментолом. — А я все никак. Бросаю, и меня тут же разносить начинает как на дрожжах. Может, у тебя какая-то методика специальная?

— Да какая к чертям методика! Как там Кирка?

— Не торопи, мать. Сейчас все расскажу, отдышусь только. Два стакана воды, пожалуйста, без газа, но со льдом, и чизкейк, — попросила она подошедшую официантку.

Порывшись в сумке «на все случаи жизни», достала упаковку лекарства.

— Выпей таблетку, Ликочка. Нервы беречь надо, особенно сейчас, и на кофе бы не налегала.

— Что с Киркой?! Не молчи!

— Все в порядке. Видела твоего Кирилла, говорила с ним. Передает привет, жив-здоров, обращаются с ним нормально. Немного подавлен, но это нормально в таком случае.

— Слава Богу! Его там кормят хоть? Может продукты какие-нибудь передать? Сгущенку там, тушенку, чай, сухари. Господи…

— Лик, ну что ты, в самом деле, как будто на дворе двадцатый век! Условия сейчас вполне европейские. Тем более для подростков. Не курорт, конечно, но пару месяцев вполне можно с комфортом протянуть.

Лика ахнула:

— Пару месяцев? Они там что, совсем не соображают! Ну как можно Кирку обвинить чуть ли не в убийстве? Ты же его с детства знаешь. Якушевская порода, такой же чувствительный, мягкий. Гены пальцем не сотрешь.

— Уф, жарища какая! — Ольга залпом выпила стакан воды, позвенела ледышками.

— Ты со следователем говорила? Мы должны обжаловать его арест через суд!

— Обжаловать не получится, на Кирку уже завели уголовное дело и перевели в СИЗО.

— Так быстро?

— Да там, в общем, все просто. Мы попытаемся заменить содержание под стражей выдачей под родительский присмотр на время следствия. Напишешь заявление. Скажем, что ты была в командировке…

— Да я и сейчас еще там нахожусь.

— Вот и отлично. Значит, ты в командировке, а отец… Вы не в разводе?

— Официально — нет.

— Ага. Тогда допустим… отец находился на лечении в больнице. Справку достать сумеете?

Лика пожала плечами:

— Наверное.

От нее ничего не зависело, кто-то другой дергал за ниточки Кирку, ее, Якушева, управлял действиями Ольги и следователя. Сознавать это было неприятно.

Оля налегла на десерт.

— Если никого не найдете, у меня есть связи. В любом случае надо показать, что вы сына контролируете, пользуетесь у него авторитетом. А в тот момент контроль был ослаблен. Кстати, вам с Андреем нужно принести характеристики с места работы, и на Кирку взять у классного руководителя.

— Так Якушев сейчас не работает нигде. Репетиторствует. У него… э-э-э… авторская методика.

— Тогда с места жительства. Ты запиши, чтобы потом ничего не забыть, — Олька вытащила лист бумаги и ручку. — В общем, особые семейные обстоятельства, в результате которых контроль был ослаблен. Сейчас они отпали. Сын вас слушается, он раскаялся в содеянном и дал подробные признательные показания.

— Что? Оль, он не мог… На него, наверное, надавили. Господи! Ты же знаешь их методы.

— Да нормальные у полиции методы. Вполне законные, можешь мне верить. Другое дело, что работы в последнее время прибавилось. Народ точно с цепи сорвался. Ты же психолог, вот скажи — жара, что ли, действует?

— Оля, какая к чертям собачьим жара? Неужели ты думаешь, что он действительно мог кого-нибудь убить?!

Официанты и посетители начали поглядывать в их сторону.

— Тише-тише. Возьми себя в руки, мать. Хватит истерить. Кирке это сейчас не поможет. На, выпей воды. И таблетку. Лик, я буду защищать твоего сына, но факты есть факты. Кирилл сознался.

— Прости, Олечка, — Лика высморкалась в салфетку. — Прости. В голове не укладывается. Ты знаешь, как все было?

— В среду вечером Кирилл встретился около вашего дома с потерпевшим Василием Ситником. Соседи видели, как они вдвоем около десяти вечера шли в сторону стройплощадки, находящейся по Гаккелевской.

— Кто вообще этот Ситник?

— А вот такие вещи тебе следовало бы знать. Это Киркин одноклассник. Пятнадцать лет, как и твоему. Домой Ситник не вернулся. Утром его родители обзвонили друзей и одноклассников, в том числе и Кирилла. Он сказал, что не знает где Василий, потому что они поспорили, и он ушел домой один. По показаниям отца он, действительно, пришел домой около полуночи и в течение нескольких часов играл в компьютерные игры.

— Он был пьяный? А может, обкурился? — спросила Лика, готовая услышать что угодно.

— Нет. Следов алкоголя или наркотиков в крови не выявлено ни у того, ни у другого. Тем же утром Ситника в бессознательном состоянии с множественными ушибами и переломами обнаружил сторож.

— Но ведь это еще ничего не значит! Может это бомжи или гастарбайтеры!

— Подожди, — Ольга прикурила новую сигарету. — На следующий день Ситник пришел в сознание и сделал заявление, что его избил Кирилл Якушев. Задержание было произведено у вас на дому. Отца в это время дома не было. Кирилл сразу во всем признался и, кстати, на кроссовках у него были обнаружены следы крови, совпавшие с группой крови потерпевшего Ситника.

— Он что же его ногами бил? — Лика задохнулась. — Я… поверить не могу. Поспорили, поссорились, чего не бывает между мальчишками. Но Кирка... Он и драться-то не умеет! Оль, ты же с ним говорила! Кирка сам это хоть как-то объясняет?

— А вот это самый неприятный момент. Он говорит, что ничего не помнит. Пошли гулять, началась гроза. Ситник предложил зайти на стройку, чтобы спрятаться от дождя, Кирилл хотел вернуться домой. Они начали спорить. Что произошло дальше, он, по его словам, не помнит. Говорит, проснулся утром в своей постели. Ты понимаешь, я могу постараться добиться назначения судебно-психиатрической экспертизы, и его переведут в соответствующее медучреждение.

Лика вздрогнула.

— В психушку?

— Сама понимаешь, условия там будут похуже, — Оля сочувственно похлопала ее по руке. — И, если выяснится, что Кирилл врет, добиться изменения квалификации обвинения с более тяжкой статьи на более легкую или исключить ту или иную статью будет намного сложнее.

— Ты думаешь, он врет?

— Не исключено. Может Ситник его как-то провоцировал. Может у Кирилла был повод или взаимная неприязнь.

— Я могу его увидеть?

— Напиши заявление, я договорюсь. Главное, Лика, держи себя в руках. Если не отдадут под ваш контроль, попробуем вытащить под залог с подпиской о невыезде.

— Оль… Если он все-таки это сделал. Если он действительно избил этого мальчика и бросил там… Сколько ему дадут?

— Ты же понимаешь, это тяжкое преступление — умышленное причинение вреда здоровью, совершенное против несовершеннолетнего…

— Сколько?

— От четырех до шести в воспитательной колонии. Это в том случае, если мы не найдем других смягчающих обстоятельств.

Где-то высоко в небе над городом снова загромыхало.

3

Из гостиной доносились яростные вопли — Якушев смотрел кино. Лика вздохнула и, не поздоровавшись, прошла на кухню. Водрузила тяжелые пакеты на стол, начала разбирать продукты. Курагу, изюм и грецкие орехи можно оставить в пакете. Копченую курицу, колбасу, сыр и апельсины с бананами — в холодильник. Завтра надо не забыть йогурт. Кирка просил клубничный. И телефонную карточку купить, чтобы звонил почаще.

За стенкой слышались взрывы.

Как он может смотреть телевизор, когда сын в СИЗО?! Лика закрыла глаза и сосчитала до десяти и обратно. Не помогло. Нервы ни к черту. Что же теперь –– успокоительное без конца пить, как Олька советует? Жаль, окситоциновый спрей остался у Бессонова…

— Это что еще такое? — недоверчиво спросил напарник, когда Лика в аэропорту сунула ему небольшой синий баллончик, похожий на ингалятор для астматиков.

— Простейший технотронный нейрохимический метод коррекции поведения. Повышает стрессоустойчивость, значительно снижает уровень тревожности. В нашем деле знаете что важно?

— Знаю, знаю, — перебил Бессонов. — Холодная голова, горячее сердце и чистые…

— Хм… Да. В общем, если хотите надолго у нас задержаться, Игорь, придется научиться приемам психозащиты. Когда матрица начнет соответствовать шаблону на тридцать процентов, будете применять спрей каждые двенадцать часов…

— Так точно!

Надо бы позвонить, напомнить о технике безопасности. Игорь неопытный… Но зато аккуратный и ответственный. То что нужно при их работе. И не лезет, куда не просят. Лика была благодарна, что Бессонов дал ей возможность уехать и ничего не спрашивал. Все-таки шеф в людях разбирается. Этого у него не отнять.

Есть совершенно не хотелось, но надо было чем-то заняться. Лика поставила кастрюлю с водой на плиту, начала чистить картошку.

В кухню заглянул Якушев.

— Ты уже дома. А что на ужин? Опять картошка в депрессии? — он сунулся в холодильник. — О, кура!

— Не трогай, это для Кирки. Ты характеристики взял?

— Завтра, — отмахнулся муж, сооружая трехэтажный бутерброд. — Сегодня у меня неблагоприятный день.

— Только не надо про фэн-шуй, удачу и энергию ци! — с пол-оборота завелась Лика. — Я целый день по городу мотаюсь, чтобы вытащить Кирку из дерьма! Пытаюсь все развести с родителями этого Ситника. А ты две паршивые бумажки взять не мог? Тебе совсем на него наплевать?!

Якушев развел руками.

— Лика, я тоже люблю Кирку и переживаю за него. Тебе было бы легче, если бы я потерял уйму времени и сил, но вернулся бы ни с чем?

Да, подумала Лика, мне было бы легче! Пусть бы у тебя не получилось, пусть! Лишь бы ты хоть что-то сделал! А еще мне было бы легче, если бы я, как тысячи других женщин, могла сказать: «Это ты во всем виноват!» И поверить в это.

— И поэтому надо сидеть целый день и пялиться в телик? — буркнула она. — Хоть бы поесть приготовил.

— Занят был. Составлял прогноз.

— Я же просила — дома мы этим не занимаемся, не обсуждаем, и работа никак не влияет на наши семейные планы.

— Ты никогда меня не понимала, — вздохнул он и принес распечатанный листок. — Хочешь верь, хочешь не верь. В этом месяце у Кирилла структура Металла смешивается со структурой Огня. И Огонь и Металл достаточно сильные. Столкновение между Водой и Огнем в Земных ветвях означают, что возможно резкое проявление неблагоприятных факторов и нарушение равновесия. Может быть слишком много стрессов, психологическое состояние в этот период может быть подавленным, может возникнуть ощущение, что все складывается не так. Но, поскольку Ветвь года поддерживает не только Почву, но и Воду, неприятности не будут глобальными и катастрофичными, скорее речь идет об эмоциональном дискомфорте. А вот в сентябре противоречия предыдущих месяцев сгладятся, Кирка вернется в свою колею. Тогда все и решится. Зря суетишься, Лика. Днем раньше я возьму характеристики, днем позже — это неважно.

А ведь когда-то именно эта оторванность от мира ей даже нравилась. Для провинциальной девчонки, имеющей на руках не самые большие козыри — яркую внешность и взрывной темперамент, Якушев стал проводником по большому городу, олицетворением пресловутого окна в Европу. Утонченный, обаятельно-нелепый, задумчивый. Увлеченность историей, Востоком и эзотерикой только добавляла ему загадочности. На фоне разбитных друзей по общаге он выгодно отличался собственной квартирой на Петроградке, доставшейся в наследство от родителей, широтой взглядов, и неумением сказать «нет». Этим частенько пользовались многочисленные приятели. У него постоянно паслись какие-то подозрительные личности, расширяющие сознание на практике. На одном из таких сеансов они и познакомились. Только потом Лика поняла, что это был удобный способ жизни — приятели приносили еду, выпивку, деньги, приводили девчонок. С доставкой на дом, так сказать. Ему оставалось лишь открыть дверь.

Наивной провинциальной девчонке все ужасно нравилось. Нравилась его «петербуржскость», то с какой обходительностью он подавал ей руку и открывал перед ней двери. Якушев показал Лике самые потаенные закоулки Питера и научил его любить. Они ночи напролет гуляли по набережным, он читал стихи и отрывки из исторического романа собственного сочинения о династии Цинь, говорил о своих чувствах и о тантрическом сексе. Девчонки завидовали, когда Лика, задыхаясь от счастья, рассказывала какой он нежный, и что еще немного, и он напишет гениальный роман …

Она любила его. И закрывала глаза на мелочи, которые не раздражали, а казались забавными. Когда Якушев сделал ей предложение, она повезла «жениха» знакомиться с родителями. Тогда-то впервые и прозвучало слово «фетюй». Лика даже обиделась на бабушку. Подумаешь, дрова рубить не умеет, разве ж это главное для семейной жизни! Рядом с ним она была выше всего этого: мещанских разговоров о приданом и заготовках на зиму, откладывания денег на черный день, мечтаний о покупке цветного телевизора.

Она его любила. Любила даже тогда, когда после женитьбы выяснилось, что бабушка оказалась не самым плохим семейным психологом. Бороться, вгрызаться зубами, работать и зарабатывать, чтобы обеспечивать жену, а потом и сына, Якушев не хотел, потому что считал, что важнее найти свое место в жизни. Он маялся на преподавательской работе, которая приносила жалкие гроши. Искать чего-то другого не хотел, говорил: «Это оптимальное сочетание свободного времени и денег». Ждал вдохновения, несколько раз бросал рукопись и начинал другую... Потом с головой ушел в фэн-шуй и без конца переставлял мебель в квартире, украшая ее блямкающей китайской дребеденью. Мучил свое тело китайской гимнастикой и запоем читал исторические книги. В выходные бродил целыми днями по любимому городу в поисках идей, предоставив жене самой налаживать быт. Лика же, точно опоенная ядом его очарования, работала на двух работах, а по ночам перепечатывала рукописи бывшего научного руководителя Незлобина.

Некого винить, кроме себя. Она жила не с реальным человеком, а с тем, которого сама себе придумала. А когда поняла это, они с Якушевым давно существовали в разных мирах. У нее — страны третьего мира, локальные конфликты, работа. У него — энергия ци, прогнозы, редкие заказы на перепланировку квартиры или офиса по фэн-шую, восторженные молоденькие ученицы и так и не дописаная рукопись очередной «гениальной» книги.

Впрочем, отцом Якушев был хорошим. Он охотно возился с Киркой, учил ходить на лыжах и кататься на велосипеде. С ним можно было открыто говорить обо всем. И оставлять с ним ребенка на время долгих командировок было не страшно. Поэтому, когда они с Андреем все уже про себя поняли и со всем разобрались, решили, что нет смысла рушить то, что так хорошо работало много лет. Ради «детя», чтобы не травмировать его психику. Кирка даже и не подозревал, что папа с мамой давно живут по отдельности.

— Лика, — позвал из комнаты Якушев. — Смотри, что в мире творится. Ты же как раз где-то на Ближнем Востоке была? Хорошо, что успела вернуться, сейчас бы уже и не выбралась.

— Что?

На экране мелькали знакомые пыльные улицы. Черный дым валил из окон сожженных зданий. Плакали женщины на фоне разгромленных магазинчиков и лавок. Кричащие люди несли окровавленный обрубок на носилках. Сердце ухнуло в пятки. Старик с базара! Разрушенные здания, изуродованные трупы. Агрессия, сгустившаяся до консистенции кипящей смолы.

Что-то пошло не так! Матрицу перекорежило до неузнаваемости. Катастрофа!

Уже три дня прошло, а Бессонов так и не позвонил. И она замоталась, забегалась совсем…

Лика быстро набрала номер Игоря.

«Абонент не отвечает или находится вне зоны доступа».

Набрала еще раз.

Молчание.

Возьми трубку, Бес!

Нельзя, нельзя было оставлять стажера одного! Но у нее Кирка. Форс-мажор, как сказал Игорь.

А там разрыв шаблона, и Бессонов не справился. И не позвонил, потому что… Да какая разница почему. Гордость помешала или не успел воспользоваться спреем. Главное, он не сумел скорректировать матрицу, упустил переломный момент, не отправил вовремя сообщение синтоникам.

Высятся баррикады. По пыльным улицам мчатся бэтээры.

Лика напряженно вглядывалась в кадр. Не мелькнет ли среди черноты коротко стриженная белобрысая голова.

«Абонент не отвечает…»

Хоть бы он жив был, этот абонент!

Надо бежать к шефу с повинной головой, только ноги... не держат…

— Лика, да на тебе же лица нет. Ты в порядке?

— Душно…

— Э, в обморок не падать! Присядь на кресло. Вот так, сейчас воды принесу.

Телевизор притягивал взгляд как открытая рана. Лика не могла смотреть и не могла отвернуться. Рассерженный бронзоволицый мужчина с тонкой полосочкой усов, кривя яркие губы, заявил, что с поста президента не уйдет и погрозил в камеру кулаком.

Лика моргнула. Это другой президент! Президент Фанил был плотным и лысоватым, с аккуратной бородкой.

Другой президент.

Другая страна.

Другая матрица. Американская. Фу, как грубо они работают! Вкладывают миллионы в фильмы, вызывающие приливы агрессии у подростков. Устраивают срач в соцсетях.

Шеф старательно вводил в обиход английский термин «ченнелинг». Валера Горин выражался проще — «канализация». Так и работают, «канализаторы» хреновы. Грубо и грязно.

Якушев принес стакан воды и мокрое полотенце.

— Ты жива еще, моя старушка? На, выпей. Я валокординчику накапал.

— Не надо, уже отлегло.

— Нельзя так все близко к сердцу принимать. А еще кризисный психолог! Нужно же как-то дистанцироваться, — Якушев выключил телевизор. — Ложись сегодня пораньше, хорошо?

В руке затрепыхался телефон.

— Разыскивали, Анжелика Борисовна? — раздался бодрый голос Бессонова.

— Игорь! Наконец-то! Ты где? Почему ты не отвечал?

Сама того не замечая, она вдруг перешла на «ты». Якушев понимающе закатил глаза и удалился.

— М-м-м… Я в Пулково, только что прилетел. Литер прошел по плану, все дела сдал этим… Как их? Син… синто… «Миротворцам» в общем.

— Как же я рада тебя слышать!

— Я тоже, — серьезно ответил он.

Трубка пискнула, сообщая о втором звонке.

— Лика, прилетели уже? — спросил Великий Манипулятор. — Берите такси и мигом в офис. Оба.

— Мне бы в отпуск, Константин Николаевич, по семейным обстоятельствам.

— Извини, Лика, все личные дела придется отложить. У нас авария. Жданьков уже здесь. Ждем вас с Бессоновым через час.

Началось в колхозе утро. Прорвало-таки канализацию!

Глава 2. Махси и Шизик ​

1

Три года назад

У него будет только одна попытка.

Гладкий металл в кармане успокаивающе холодил пальцы. Шер поглубже надвинул на глаза оранжевую каску, ссутулил плечи — идет себе человек по делам, бригадир послал, какие вопросы? В животе привычно тянуло болью, и голова слегка кружилась. Когда он ел в последний раз? Кажется, позавчера. Зарплату опять задержали, да еще и перед приездом Большого человека заставили работать по четырнадцать часов в сутки. Зато последнюю балку третьего этажа, который должны были неделю как закончить, положили полчаса назад. Аккурат успели ковровую дорожку расстелить и инструктаж провести. Заниматься своим делом, ближе чем на два шага к Большому человеку не подходить, на вопросы отвечать бойко и уверенно, глупости о зарплате не спрашивать. Шер вздохнул. Ладно, пэри не оставят.

Издалека накатили переливы спецсигналов. Тяжелые ворота разъехались, и во двор втянулась вереница машин, похожих на бегемотов. Из двух крайних высыпала охрана, оцепляя самого черного и самого длинного бегемота. Дверца распахнулась. Солнечный луч, отразившись от полированной поверхности, ударил по глазам, и Шер ослеп. А когда проморгался, оторопел. Не он?!

Высокий человек в клетчатой рубахе навыпуск и затертых до белизны джинсах был нисколько не похож на фотографии в газетах. Усталое лицо с глубоко запавшими щеками, черные тени вокруг глаз, щетина… Сердце вяло трепыхнулось в животе — все пропало! Он выслеживал не того человека. Или бобожон ошибся. Что там говорить — под конец старик больше времени проводил с пэри, чем с людьми.

Большой человек повернулся к кому-то из встречающих. Сквозь растрепанные волосы мелькнул длинный — от виска до затылка — шрам. Он! Шер покачнулся. Облегчение налетело как сильный порыв ветра.

Пора.

Он решительно устремился вперед, в сторону клетчатой рубахи, нелепой на фоне строгих костюмов охраны. Прямо перед Большим человеком суетился Главный начальник стройки — толстый, то и дело утирающий полосатым платком лысину. Обойти его не было никакой возможности, со всех сторон торчали телохранители, а за ними — любопытствующие работяги. Сказали же — всем заниматься своими делами. Так нет, поперлись на приезд Самого смотреть — какое-никакое, а развлечение. Шер выругался — про себя — и попытался проскользнуть между Главным начальником и одним из синих костюмов…

— Стоять.

Негромкий голос заставил Шера еще ниже опустить голову. Железные пальцы вцепились в плечо.

— Ты куда такой красивый? Не видишь, люди разговаривают.

— Я… — голос сорвался. Шер откашлялся и выдавил: — Мне бы… Вопрос…

— Иди-иди, убогий… Не мешайся под ногами.

Сильный толчок заставил его попятиться. Но боль, причиняемая осколками разбившейся надежды, оказалась сильнее привычного страха — Шер, неожиданно для себя, извернулся и проскочил под рукой оторопевшего охранника.

Он едва не ткнулся лицом в красно-коричневые клетки. Не успел — схватили, потащили прочь, ругаясь на все лады…

— Ака Махси!.. — отчаянно закричал Шер.

— Эй! Погодите.

Хватка синих костюмов ослабла. Шер обрадовано вывернул шею и встретился взглядом с Большим человеком. В серых глазах застыло напряженное недоумение.

— Ты кто? — коротко бросил Большой человек.

Не было смысла тратить время на объяснения. Тем более, с его-то русским! Шер выдернул правую руку из лап охранников и сунул в карман. Металлическая вещь удобно легла в ладонь. Быстрее!

Первый удар — под дых — заставил его скорчиться, беззвучно хватая ртом воздух. Затем удары посыпались со всех сторон. Он упал и наконец-то смог сделать вдох. Но вместо воздуха в рот попала цементная пыль. И вдруг стало легко. Шер засмеялся — дедушка, ты был прав! — и полетел.

2

Быстро шагая по ковровой дорожке — сто раз говорил, чтобы не занимались ерундой, так нет же, все равно стелют! — Макс вполуха слушал жужжание Петровича в телефоне. Опять упали акции, надо срочно что-то делать, благоразумнее всего было бы сейчас сыграть на понижении… Бла-бла-бла… Всем хорош Петрович, но инициативы — ноль целых хрен десятых. Играй, кто тебе не дает? Ну, на крайняк, Алене позвони, знаешь ведь, что у меня сегодня «день посещения»!

— Я понял, — оборвал Макс словоизлияния партнера, — Петрович, слушай, я тут немного занят… Ты давай сам, ладно? Как решишь — так и нормально. Все, до связи.

В отдалении толпились работяги — одинаково низкорослые и коричневолицые. Вдруг навалилась жара, горячей ладонью заткнула рот… Ветер принес откуда-то пороховую гарь… В голове натянулась невидимая струна и завибрировала, распространяя во все стороны боль…

— …как видите, делаем все возможное! Максим Сергеевич, вот только субподрядчика бы к порядку призвать! Ну, сколько можно — опять…

Макс несколько раз моргнул, концентрируясь на круглом распаренном лице собеседника. Приступы случались нечасто, но всегда в самый неподходящий момент. «А что, есть подходящий момент для приступа?» — сквозь дурноту мысленно усмехнулся Макс.

Дмитрий Алексеевич запнулся и тревожно спросил:

— Максим Сергеевич? Что-то… С вами все в порядке?

Да, хотел сказать Макс, но пересохшие губы не слушались. Соберись! Хочешь, чтобы завтра каждая желтая газетенка в стране разразилась воплями: «Олигарх теряет сознание прямо на знаменитой стройке»?

Непослушными пальцами Макс вытащил из кармана платок. Утерся и тупо уставился на мокрую тряпку в руке.

— Максим Сергеевич…

— Жарко… — едва ворочая языком, выдавил он. — Ну и лето…

Начальник стройки расслабился и затараторил:

— И не говорите! А каково работать в таких условиях? Можете себе представить — один из чуреков этих, уж на что они к жаре привычные, и то в обморок брякнулся позавчера! Я говорю — хорошо бы подвоз воды организовать. Чурки — они ж жадные как не знаю кто, сдохнут, а копейки лишней не потратят. А нам зачем проблемы на участке, верно, Максим Сергеевич?

— И почему же до сих пор не организовано бесперебойное обеспечение рабочих водой? — вкрадчиво спросил Макс. — Или вам нужна высочайшая санкция на каждый чих? У вас в машине, небось, на выбор — и минералочка из холодильника, и соки-пиво? А простые люди пусть дохнут — новых наберем в дружественных республиках? Так получается, Дмитрий Алексеевич?

Дмитрий Алексеевич побледнел, потом залился густо-красным и беззвучно зашлепал толстыми губами. Это еще что? Сейчас его как удар хватит, попробуй найди толкового начальника строительства.

— Пошутил я, Лексеич, — Макс растянул губы в улыбке.

Получилось, кажется, не очень — начальник просипел что-то неразборчивое и принялся дрожащими руками утирать обширную лысину.

Переборщил ты, братец, огорченно подумал Макс. Нехорошо получилось. Зачем нарываешься, знаешь ведь, что аукнется? И тут же, распаляя себя, возразил: но ведь одни кретины кругом! Сам не сделаешь, никто не почешется! Что за страна, что за люди?!

Из строя рабочих несмело выбился один, поднял руку, как в школе.

— Слушаю вас, — на этот раз Макс постарался, чтобы дружелюбие на лице было искренним.

— Пачему зараплата апять нет? — не поднимая глаз, пробубнил таджик (или узбек — черт их разберет, узкоглазых!) — Нелзя так работат — без дениг.

Синие комбинезоны одобрительно-возмущенно зароптали. Макс кивнул:

— Я понял. Сейчас разберемся.

Работяга быстро смешался с толпой собратьев. Макс повернулся к Дмитрию Алексеевичу:

— Ну, что скажешь? Только вот что — не вздумай этого наказывать. А то знаю я вас, небось перед моим приездом всем хвосты накрутили — лишних вопросов не задавать, вид иметь бодрый и придурковатый… Так что с зарплатой?

— Три дня всего, Максим Сергеевич, — забубнил начальник, постепенно обретая естественный цвет лица. — Сами знаете, какая сейчас ситуация. Банк задержал перечисление — крутят где-то наши денежки. А мне краснеть! — с обидой закончил Дмитрий Алексеевич.

— Я понял, — Макс повернулся к рабочим: — Еще вопросы есть?

— Да что их слушать, — засуетился начальник стройки. — Все нормально, Максим Сергеевич, даже не думайте! И с деньгами разберемся, первый раз что ли. Давайте лучше пройдемся, посмотрите, как мы продвинулись. Полным ходом идем, на всех, так сказать, парах летим к финишу, кхе-кхе…

Хитер толстяк, насмешливо подумал Макс. Знает, что мне не терпится своими глазами увидеть, насколько вырос завод. А трудяг, стоит отвернуться, разгонят по углам и привет. И ведь прав он: будто я сам не знаю — про банки, и про условия, в которых синие эти живут, и про… А выбора нет. Местных нанимать разоришься. Эти-то — копейки получают и ноги целовать готовы. Еще бы — два месяца отработал, семью в далекой стране на год обеспечил. Они и жрут одни бомж-пакеты, лишь бы домой побольше отправлять.

— Ладно, Лексеич, уболтал, языкатый! Давай, показывай, что у нас новенького.

Начальник обрадовано заулыбался. И в этот момент откуда-то из-под его руки вылез еще один чурек. Макс, уже успевший расслабиться в предвкушении свидания с подрастающим заводом, не смог убрать недовольную гримасу. Охрана, чутко следящая за невербальными знаками хозяина, придвинулась ближе. Степанов ухватил коротышку за локоть и поволок прочь, приговаривая: «Давай-давай, вечер вопросов и ответов закончен. Топай бетон мешать, чудило».

Макс поморщился — грубо. Надо будет поговорить с бойцом наедине, объяснить, что почем. Молодой еще, вот и куражится, силу демонстрирует. Ничего, парень дельный, а дурь мы из него выбьем, подумал Макс...

Нерусский задохлик как-то очень ловко вывернулся из железной хватки Степанова и вспугнутым зайцем метнулся обратно к Максу.

— Ака Махси! — крикнул он. И этот отчаянный вопль одним махом отбросил Макса в опаленную огнем юность.

***

Восемнадцать лет назад

—…беру это я ее за задницу…

Земля под ногами вздрогнула. Горячая плотная волна подняла Макса и отшвырнула прочь. В оглушительной тишине он летел и видел, как медленно расцветает огненный цветок на том месте, где секунду назад Рыжий травил очередную байку о своих сексуальных похождениях.

Потом раскаленный песок врезался в лицо. Показалось, что сверху упала бетонная плита. Нет, это он рухнул со всей дури на землю. Перехватило дыхание. Макс увидел, как крупный тарантул, размахивая лапками и судорожно изгибая суставчатое тело, пытался убежать, но не мог, придавленный чем-то большим, мокрым, знакомым… Рука, заторможено подумал Макс. Часы. Командирские. Рыжий! Еще в самолете Федька всем совал их под нос и твердил, что часы дедовы, счастливые и никакая пуля не возьмет того, кто их носит.

А мина взяла, подумал Макс и чуть не засмеялся. Почему-то это было очень смешно: пуля не возьмет, а мина взяла. Обхохочешься.

И кстати, почему так тихо? А, это же контузия. Взрыв. Горячее течет по волосам, затекает под воротник хабешки. Кровь? Лопнули перепонки? «Вот останешься глухим, — сказал кто-то внутри Макса, — тогда и посмеешься». Неуместное веселье разом прошло. Макс дернулся — потрогать уши. Хотя, что там трогать, доктор он, что ли. Но тут слух вернулся.

Гортанные крики, треск автоматных очередей, ругательства, стоны, хлопки взрывающихся гранат. Влипли.

В спину воткнулось твердое. Больно. Дуло. Сейчас стрельнет, испугался Макс. Вдруг очень захотелось жить, просто нестерпимо. Изнутри поднимался страх — животный, нерассуждающий — заставляя выплеснуть его в крике, вскочить, бежать, сломя голову, спасаться от уткнувшейся между ребер смерти. Макс остался лежать только потому, что тот же страх, ослепительный, как зарево взрыва, лишил его способности владеть своим телом.

— Хароммурда[1]! — крикнул кто-то прямо над ним.

Смерть неохотно убрала железную руку от спины Макса. Вспомнилось, как их построили в учебке, и толстый старлей монотонно отбубнил список тех, кто «направлен в дружественную республику для оказания помощи местным органам охраны правопорядка». Тогда Макс, услышав свою фамилию, чуть не обмочился. Изнутри, как пузырьки со дна бутылки газировки, опять поднималось истерическое веселье. «Не смей!» — прикрикнул на себя Макс. Гортанные голоса раздавались совсем рядом. Боевики еще не закончили проверять поле боя. Увидят, что ошиблись — пристрелят и не поморщатся.

— Хама кушта шудаанд! Рафтем![2]

Голоса стали удаляться. Макс понял, что давно уже не дышал, и жадно втянул воздух полуоткрытым ртом. Колючий песок обрадованно хлынул в горло. Макс захрипел, пытаясь подавить кашель. Не получилось. Сквозь застилающие глаза слезы он видел низкорослые фигуры бандитов. На его кашель оглянулись все разом, как будто их дернул за веревочки невидимый кукловод.

— Зинда![3]

Крайний справа — в полосатом халате и с трубкой гранатомета на плече — взмахнул рукой. В сторону беспомощно корчащегося на песке Макса не спеша полетел ребристый цилиндрик осколочной гранаты. «Нет, пожалуйста!» — успел подумать Макс.

А потом рвануло.

Запах дыма. Боль. Темнота.

Воспоминание ударило как бейсбольная бита. «Я умер!» — подумал Макс и заплакал.

— Бобожон! Вай ба худ омад![4]

Голос ангела — или он попал в ад? — был по-мальчишески звонким. Макс растерялся. За две недели пребывания в Средней Азии он успел привыкнуть к гортанному языку местных. Это что же — и ад у них тут свой, национальный? Или все-таки рай?

—Чй шуд? Бачачаи девона![5]

Обладатель второго голоса — надтреснутого и хриплого — приблизился. Макс понял это по кислому запаху старой шерсти и частому дыханию прямо над своим лицом.

— Эй! Слышишь меня?

Макс, занятый обдумыванием серьезной проблемы, может ли таджикский бог пахнуть мокрой псиной, не ответил. Тогда жесткая рука грубо схватила и повернула его голову. В глаза ударил свет. Макс застонал, но сопротивляться не посмел — не дома, все-таки, на небесах! Кто знает, какие у них тут порядки…

— Парень! Я вижу, что ты очнулся. Говорить можешь?

По голосу старика было понятно, что он рассержен. Макс решил больше не испытывать терпение неизвестного.

— Я… Кхм… Да… — Горло пересохло, язык наждаком царапал десны и щеки изнутри. — Пить…

Старик — Макс успел разглядеть реденькую седую бороду и густо покрытое морщинами темное лицо — отошел. Запах остался. Спустя несколько долгих мгновений благодетель вернулся, и в губы Максу ткнулся край жестяной кружки. Теплая вода с гадким минеральным привкусом амброзией потекла по пищеводу. В голове сразу прояснилось.

Старик отодвинул кружку, и Макс смог наконец-то оглядеться. Крохотное помещение освещалось тусклым светом, едва проникавшим сквозь грязное маленькое окошко. Этот-то запыленный солнечный луч и ослепил его в первый момент. Вместо одной стены — тряпка, похоже, когда-то бывшая ковром. Возле нее стоял мальчишка в драном коротком халате того же серо-коричневого цвета, что и тряпка, и в яркой тюбетейке на бритой голове.

На небеса не похоже, скептически подумал Макс. Похоже на бедняцкую хижину. Значит, не умер. Уже хорошо.

— Как тебя зовут? — по-прежнему недовольным голосом спросил старик, про которого Макс успел забыть.

— Максим. Белоглазов, — честно ответил Макс. — Вы кто?

Старик молча отвернулся. Подошел к мальчишке и что-то забормотал ему на ухо.

Не очень-то вежливо, без обиды подумал Макс — обижаться на своего спасителя было глупо. А в том, что странный дедок его спас, он не сомневался. Но — погостили, пора и честь знать — Макс встал, одновременно открывая рот, чтобы сказать: «Спасибо за все, мне пора к своим»… Вместо заготовленной фразы вырвался крик. Череп раскололся напополам и во все стороны брызнули горячие осколки вперемешку с мозгами. Макс, успевший оторваться от подушки сантиметров на десять, упал обратно и провалился в беспамятство.

Когда он очнулся в следующий раз, рядом сидел на корточках тот самый мальчишка. Круглое загорелое лицо с прикрытыми щелочками глаз казалось вырезанным из дерева — настолько неподвижным и бесстрастным оно было. Но стоило Максу шевельнуться, как глаза распахнулись. Макс невольно удивился — он-то думал, что все азиаты узкоглазые.

— Ту зинда асти?[6] — неуверенно спросил мальчишка.

— Чего?

Пацан вздохнул и поднялся. Направился к выходу их хижины, но вдруг вернулся. Ткнул Макса пальцем в грудь:

— Махси!

— Э… Ну да, — растерянно отозвался Макс.

Пацан расплылся в улыбке и похлопал себя по торчащим из распахнутого ворота халата острым ключицам:

— Шерзод!

Потом еще несколько раз с явным удовольствием повторил:

— Махси! Мах-хси!..

И убежал.

Очень скоро он вернулся, ведя за собой давешнего старика. Мальчишка только что не приплясывал от возбуждения, тащил дедулю за руку и, не останавливаясь, лопотал на их дурацком языке: «Бла-бла-бла»… Макс поморщился — каркающие звуки чужой речи напомнили о поле боя. Какое там слово было последним, что он слышал? Зинда? Зиндан? Дурацкий язык! Неприятный.

Старик, ни слова не говоря, подошел к Максу и уставился на него черными буравчиками глаз. У него-то глаза были, как положено — узкие и глубоко упрятанные под седыми лохматыми бровями. Не успел Макс открыть рот, как старикан схватил его за щеки, нажал так, что отвалилась нижняя челюсть, и быстро поднес к губам все ту же жестяную кружку. Только на этот раз в ней была не вода, а вонючий, смертельно горький отвар. Макс едва не захлебнулся, протестующе дернулся, замычал. Но старик, не обращая внимания на «пациента», влил в него всю гадость до последней капли и только затем убрал железные пальцы.

— Кха… Кхе-кхе… — Макс затрясся в приступе мучительного кашля. Голову опять прострелила боль.

Дедуля невозмутимо наблюдал, как он корчится. Сволочь, с ненавистью подумал Макс. Зачем спасал, чтобы отравить?

Но горечь схлынула. Дыхание вернулось. Макс в последний раз кашлянул и выдавил, смаргивая слезы:

— Кто… вы?

— Джавохир, — неохотно отозвался старик.

— А… он, — Макс слабо взмахнул рукой, указывая на пацана, который приплясывал за спиной старикана.

— Набера.

— Э-э-э… — удивился Макс. — Он сказал… Шезад? Шизолд?

— Шерзод, — мрачно поправил старик. — Это имя. Он мой… внук.

— А… Как я… здесь?

Слова застревали в горле. Комната плавно раскачивалась, навевая сон. Старик вдруг вытянулся, стал выше ростом и… превратился в капитана Горлюкова, которого все звали просто Говнюковым. Комрот выпучил поросячьи глазки и заорал:

— Рядовой Белоглазов, три наряда вне очереди! Бегом марш!

Макс хотел сказать, что он ранен, но не смог. А капитан тем временем трансформировался в Рыжего. Федька хохотал, откидывая назад голову, покрытую ржавым пушком, и размахивал перед собой рукой с оторванной кистью.

— Часы! — задыхаясь, просипел Рыжий. — Дедовы, счастливые! Я ж говорил — ни одна пуля не возьмет.

А мина-то взяла, хотел сказать Макс. Но на месте Федьки уже стоял дед Джавохир и протягивал очередную кружку, до краев полную мерзкого пойла.

«Нет! Не-е-ет!» — закричал Макс.

Темнота хохотала на разные лады, принимала облик то одного, то другого человека из прошлого, настоящего и даже будущего. Раскачивала беспомощного Макса все сильнее, отчего к горлу подкатывала тошнота и перед глазами вспыхивали и гасли ослепительные белые пятна. Макс сопротивлялся как мог, но он был слишком слаб, слишком растерян. И темнота победила.

Как выяснилось, он провалялся без сознания больше недели. Старик вытащил его с «поля боя» — а, вернее, с места бойни — и спрятал у себя. Боевики жестоко карали тех, кто помогает «русй», так что Джавохир сильно рисковал. Макс так и не понял, почему он это сделал.

Дед прилично говорил по-русски, только иногда делал неожиданные паузы, видимо, подбирая слово. Оказалось, что в молодости Джавохир несколько лет жил в Ленинграде, учился в Университете и даже имел красный диплом. А вот внук — Шерик — трещал на таджикском, и на все попытки Макса установить контакт отвечал широкой улыбкой и неизменным «Махси».

Джавохир был неразговорчив, казалось, он постоянно размышляет над чем-то серьезным, ведет нескончаемый внутренний диалог сам с собой. И еще — Максу все время чудилась неприязнь в узких глаза старика. Однажды он не выдержал и задал прямой вопрос:

— Я тебе не нравлюсь, Джавохир-ака?

Дед, колдовавший над очагом, замер. Потом вновь принялся помешивать длинной деревянной ложкой ароматное варево в котелке. Макс уже смирился с тем, что ответа не дождется, когда негромкий голос заставил его вздрогнуть:

— Ты пришел на нашу… землю с оружием. За что тебя любить?

— Э-э-э… — растерялся Макс. — Но зачем же тогда…

— Вытащил тебя?

— Ну… да.

Старик опять замолчал. Действие чудотворного отвара заканчивалось, в голову, не торопясь, заползала кусачая змеюка-боль. Макс заворочался на жесткой постели, пытаясь найти положение, в котором можно будет заснуть. И то сказать — ему, похоже, отдали все имеющиеся одеяла. Сам старик спал теперь на голых досках вместе с внуком. Кстати, где родители пацана? Спросить? Или не нарываться…

— Равновесие, — веско уронил старик.

Макс нахмурился.

— Что?

— Есть равновесие. Каждый… поступок его нарушает. Добро, зло — все лежит на весах. Кто-то должен… удерживать мир. Чем человек чище, чем больше он служит добру, тем ближе он к изначальной свободе Зурвана Акарана.

— Свободе чего-о-о? — От удивления Макс даже забыл про гадюку-боль.

— Вечного Времени, — перевел старик. — Создателя мира, не имеющего ни начала, ни конца. Ощутивший дыхание Времени получает возможность выбора…

Он хотел что-то еще добавить, но передумал и махнул рукой.

— Ты не поймешь. Ты убивал людей. О чем с тобой говорить?

И замолчал. Макс обиделся и решил больше не лезть с расспросами — не хватало еще от какого-то дехканина нравоучения выслушивать. С того дня Макс свел общение с дедом к нескольким необходимым фразам. А в остальное время ворочался с боку на бок, вспоминал…

Когда их, зеленых салажат, только пригнали в часть, все вокруг казалось диким, чужим, непонятным. Озверевшее солнце, с утра до вечера льющее жар на задыхающихся людей; местные жители — все на одно лицо, хмурое и враждебное; приземистые строения вместо привычных пятиэтажек казарм… Макс бодрился, завел друзей — прежних, обретенных в учебке, раскидало кого куда — а сам едва не плакал по ночам от жуткого, подкатывающего к горлу как тошнота, предчувствия.

Первый свой рейд он запомнил на всю жизнь. До сих пор снилось, как в окне перекошенной избушки появилось улыбающееся мальчишеское лицо — такое же, как у смешного болтливого Шерика! Макс опустил дуло автомата, улыбнулся в ответ. И даже не успел удивиться, как на него уставился короткий ствол АКМ. Улыбка на лице мальчишки сменилась гримасой ненависти…

Макса спас Рыжий. Над ухом бабахнуло, пацан в окне исчез, будто сметенный невидимой рукой. Когда Макс заторможенно обернулся, Федька, побелевший так, что веснушки казались темно-коричневыми, сдавленно хихикнул и произнес: «Ты смотри, какой мальчик-колокольчик…» Спустя пару секунд они катались по земле от хохота. И остановить истерическое веселье смог только рык сержанта: «Охренели, бойцы?! А ну прекр-р-ратить!!!»

Потом были другие рейды, и другие трупы, но снился Максу только тот мальчик, улыбающийся из неровного оконного проема.

Миротворческие войска, думал Макс. Не название, а насмешка. Добро обязательно победит зло, ага. Поставит на колени и зверски убьет! И еще большой вопрос — помогаем ли мы решению конфликта? Или без вмешательства Великой Державы помахали бы кулаками горячие таджикские парни, да и разошлись по домам. То, что началось как локальный конфликт, превратилось в затяжную партизанскую войну. Сейчас уже никто не понимал — на чьей стороне сражаются миротворцы, за какие такие идеалы? Но, по крайней мере, один явный враг у местных был — русй. Их подстерегала смерть в каждом кишлаке, на каждом повороте тропы, за каждым камнем. Русских ненавидели и боялись даже дети. Кажется, и тощие неопрятные козы готовы были стрелять в «спасителей», если бы умели держать в копытах автоматы.

Никакого объяснения тому, что дед Джавохир его спас, не было и быть не могло. Тем более, после его слов и взгляда, полного сдержанной ярости, столь непривычной в вечно бесстрастных глаза старика. Но Макс решил не ломать голову над этой загадкой — спас, и слава богу! Вот на ноги бы только встать — и прощай, загадочный старикан, улыбчивый Шерик и опостылевшая до сведенных скул темная развалюха.

Как он будет выбираться к своим, Макс не думал — казалось, все как-нибудь само устроится. Да и часть была не так далеко от кишлака, в котором полег их взвод. Дойдет. Не пацан-первогодок, чай. Дома-то неделями из леса не вылезал.

Макс вспомнил родной городок, затерянный в «зеленом море тайги» и чуть не взвыл от тоски.

— Махси…

Он повернулся, украдкой смахнув набежавшие слезы. Шерик стоял возле кровати, смотрел жалостно.

— Чего тебе? — буркнул Макс. — А, ты ж не понимаешь ни хрена. Плохо мне, Шерик, очень плохо.

Мальчишка сочувственно улыбнулся, и Макса прорвало — надо же выплеснуть все, что накопилось в душе хоть кому-то, пусть и чурке этой нерусской…

— Тебе-то что, — захлебываясь словами, заговорил Макс, — ты у себя дома! Дедуля, опять же, родной, любимый, да? А на меня твой бобожон волком смотрит!

— Бобожон хуб аст! Ахмхоро табобат мекунад. Парихоро барои расонидани кумак чег мезанад[7].

— Мекунад-бекунад, — горько произнес Макс. — Что ж ты лопочешь-то так по-дурацки?! Не мог дед тебя научить нормально разговаривать?

— Табобат мекунад, — повторил Шерик и выскочил из хижины.

Ну вот, подумал Макс, вот и поговорили… Но почти сразу пацан вернулся, протянул пиалу с зеленым чаем.

— Спасибо, — неловко произнес Макс.

— Пас-си-бо, — с восторгом повторил мальчик. — Сипос!

Макс поймал взгляд, брошенный Шериком на старенькие часы, выглядывающие из-под манжета выданной стариком белой рубахи. Суетливо расстегнул браслет, сдернул:

— На.

Глаза Шерика просияли такой ослепительной радостью, что Максу стало неловко. Подумаешь, часы… Даже не счастливые, грустно подумал он.

— Пас-си-бо, — пропел мальчишка и убежал — может, побоялся, что русский передумает и отберет подарок?

А через неделю Макс смог вставать.

***

Охрана отработала на пять — не дали потенциальному противнику и шага сделать, скрутили, уложили на пыльный ковролин. Надо поощрить, откуда-то издалека подумал Макс. Опять волнами наплывал кислый запах сгоревшего пороха и почему-то — мокрой псины.

— Эй, погодите, — чужим голосом приказал Макс и шагнул к беспомощно распластанному на ковре работяге.

— Ты кто?

Коротышка вывернул шею, сверкнул черными глазами и, ни слова не говоря, странным змеиным движением выдернул руку из захвата — второй раз! — сунул в карман…

— Руку! Руку фиксируй!

— Лежать, сволочь!

— Максим Сергеевич, в сторону!

— В машину! Быстро!

Макса скрутили — почти так же безжалостно, как и нападавшего — швырнули в прохладное нутро автомобиля. На месте несчастного урюка волновался, хэкая и размахивая ногами-руками, плотный шар из охранников. Забьют ведь, равнодушно подумал Макс. Нежели это было покушение? Мысль была дикой и… киношной, что ли. Смешно. Какое, к дьяволу, покушение в сибирской глубинке? На кого? На местечкового олигарха? Максима Сергеевича Белоглазова? Тьфу! Макс выругался и полез вон из машины.

— Пр-р-рекр-р-р-ратить! — рявкнул он голосом капитана Горлюкова.

Куча-мала распалась. На красном ковре остался лежать неподвижный синий комок. Под ним расплывалась черная лужа.

— Ур-р-роды, — с отвращением процедил Макс. — На нары захотели?

— Так ведь… Че он в карман-то полез! — воскликнул Степанов.

— А ты узнай сначала — зачем он в карман полез, а потом уже мочи! — отрезал Макс. — Ну-ка, поднимите его. Лазарет тут есть какой-нибудь?

— Травмпункт только, — дребезжащим голосом проблеял Дмитрий Алексеевич.

— Где?

— Да вот, два квартала направо… Аккурат и будет…

— Так, — Макс на мгновение задумался. — В общем, Степанов, бери пару бойцов и тащи этого в больничку. Вернешься — доложишь, как и что. Все понял?

— Так точно, Максим Сергеевич!

— Выполняй!

Не ломать же долгожданный визит из-за досадного недоразумения, виновато подумал Макс. Ничего с ним не будет — подлатают парнишку, и вернется раствор класть как миленький. Ну, премию выпишем, чтобы совесть не дергала.

Пострадавшего унесли. Один из джипов сопровождения, глухо урча, тронулся с места и скрылся за воротами. Макс постоял, дожидаясь, пока уймется сердцебиение — а ведь из-за тебя урюк пострадал, так что жди теперь, Максимка, неприятностей. Тьфу ты, пропасть!

Работяги торопливо разошлись, шушукаясь и втягивая головы в плечи. В самом центре маслянистой лужи что-то блеснуло, отразив солнечный луч. Макс машинально присмотрелся — часы. На темном от времени металлическом браслете, дешевенькие, такими в переходах торгуют золотозубые цыганки.

«Пас-сибо…» — мальчишеским звонким голосом сказал кто-то из далекого далека…

2

— Симка, привет!

Макс, как всегда, удивился — дверью не хлопал, ногами не топал, откуда жена безошибочно узнает о его приходе? Ладно бы в малогабаритке жили, так нет — хоромы царские, не сразу и найдешь друг друга. Ему самому просторный многокомнатный домина до сих пор казался чужим и неуютным, однако — ноблесс, как говорится, оближ. Ленка настояла. Вот приедет к тебе, говорит, президент в гости, куда поведешь? В пятикомнатную халабуду на улице Ленина? Ну и повел бы, невелика проблема, подумал Макс. Только что-то не спешит господин президент в гости к скромному труженику российской глубинки. Нет, сам Макс в Москве регулярно бывает, и в Екатерининском зале с первым лицом страны ручкался. А до их глухомани и на президентском самолете не вдруг долетишь, вот и не спешит глава государства посмотреть на житье рядового сибирского олигарха.

— Сим, ты чего застрял?

Ленка выплыла из глубин дома, держа кверху испачканные чем-то красным руки, как хирург перед операцией. Макса замутило — всплыли перед глазами часы, тонущие в кровавой жиже.

— Задумался, Ален, — фальшиво-бодрым голосом отозвался он.

— Да? И над какой же из мировых проблем? — подняла брови жена.

— Почему президент к намв гости не едет, — честно ответил Макс.

Ленка рассмеялась и, по-прежнему держа руки на отлете, чмокнула его в щеку.

— Смешной ты у меня, Симка. А я вот пораньше освободилась, решила молодость вспомнить. Стою у плиты, как примерная домохозяйка. Правда, не ждала, что ты так рано вернешься… Потерпишь полчасика?

— Ради такого случая? Еще спрашиваешь! — Макс сделал вид, что принюхивается и истекает слюной. — Да я за твои отбивные когда-то на тебе и женился!

— Не ври! — притворно рассердилась Ленка. — Ты на мамин борщ купился, обжора! Зря, что ли, у тебя в «Сытниках» главное блюдо — борщ тридцати трех видов!

— Все-все, сдаюсь! — поднял ладони Макс и подозрительно прищурился. — А Надежду Васильевну ты куда дела? Ни за что не поверю, что она добровольно отдала тебе на растерзание свою территорию.

— У нее внук приболел. Так что твоя фея поварешек и повелительница кастрюль только рада была слинять пораньше. Ой, у меня же лук горит! Вот вечно ты меня отвлекаешь!

Ленка вихрем умчалась в сторону кухни. Макс проводил жену взглядом — хороша, чертовка! Сороковник скоро, а со спины и не скажешь. И главное, — надежная она, Ленка, как скала. При нашей жизни по-другому нельзя. Сожрали бы тебя, мил человек, если бы не жена. У нее-то никаких «цепей» на душе не висит, так что как сложное решение принять, подставить кого-то, лучший кусок зубами из чужой глотки вырвать — тут все на ней, родной. А иначе в российском бизнесе никак. Хочешь быть добреньким — иди вон, улицы подметай. Никого не обидишь. Знал бы дед Джавохир, какой «подарочек» спасенному солдатику делает, небось, подумал бы тыщу раз, прежде чем колдунство свое включать! Ну да что теперь говорить, с того света вытащил и спасибо!

Отбивные, честно говоря, вышли не очень. Жесткие — нож не берет. Но Макс мужественно двигал челюстями, пытаясь прожевать то, что удалось отрезать. Не обижать же жену из-за пустяка. Вон как светится, будто и вправду на пятнадцать лет назад вернулась, когда жили от зарплаты до зарплаты, а мамин борщ главным лакомством был. С тех пор чего только не перепробовали — и ящериц жареных, и змей тушеных, и фруктов-овощей с непроизносимыми названиями — а тещин рецепт ничто переплюнуть не могло. Земля ей пухом, чудесная женщина была Алина Григорьевна. Вон какую дочку вырастила. Да и на борще ее — верно Ленка говорит — в сети ресторанчиков «Сытник» он за эти годы столько заработал…

— Что у тебя? — рассеяно спросил он.

— Да все тоже. Дела, дела… Кручусь, как белка в колесе. Вот новая массажистка ко мне в салон пришла.

— Хорошая?

— Угу, — кивнула она. — Толковая.

— Может мне тоже к тебе в салон как-нибудь зайти. На сеанс массажа, — пошутил он.

— Сим!

— Что?

Ленка сидела напротив, по-бабьи подперев щеку рукой, и смотрела на него как-то… жалостливо, что ли.

— Что не так, Симка?

Ух, и не любил он эту кличку дурацкую! Как фильм на экраны вышел, ну, тот самый, что еще «возрождением российского кинематографа» сразу же обозвали, так Ленка и начала. Дескать, ты у меня такой же героический и благородный, как Мак Сим. Тьфу! Да если бы не дедовы штучки, был бы он благородным, как же!

— Ничего, Ален, — сказал Макс, препарируя кусок вырезки на тарелке.

— Опять врешь, — грустно сказал жена. — Я же вижу — ты как в воду опущенный. Давай, колись, что там на твоей стройке века накосячили.

— Да нет… Тут такое дело…

— Ну?

— Помнишь, я про деда рассказывал? Который меня спас.

— Конечно. И что?

— У него внук был — смешной такой пацан. Так вот, он сегодня ко мне пришел.

— Денег, что ли, хотел? Должок стребовать явился из далеких земель? — насмешливо спросила Ленка.

— Нет, — поморщился Макс. — Не знаю я, чего он хотел.

— Это как?

— Да его охрана отметелила сразу. Он и слова сказать не успел.

— И ты теперь весь в переживаниях, — понимающе кивнула жена. — Эх, Симка, когда ты у меня кожей потолще обзаведешься? Из-за каждого чучмека переживать — никакого здоровья не хватит. А, кстати, откуда ты знаешь, что это именно он? Лет-то сколько прошло. Может, вообще проходимец. Узнал про ту историю и решил приподняться за твой счет. Какой ты жалостливый, все знают.

Макс помотал головой.

— Не… Он часы принес.

— Что?

— Я тогда пацану часы подарил. Безделушка, в армию взял, чтоб не жалко было, если украдут. А у мальчишки глазенки так горели, что я… Ален, — неожиданно для самого себя сказал он, — а давай мальчика себе заведем, а?

— У-у-у, как все запущено…

— Или девочку, если тебе больше девочки нравятся.

Жена скривилась:

— Что это еще за грязные намеки?

— Какие намеки? Давай, говорю, ребенка усыновим.

— Лучше психоаналитика.

— Ну что ты сразу, Ален, — заторопился Макс. — Ну сама подумай — чего мы в этих хоромах шарахаемся вдвоем, как призраки? На хрена все это — деньги, дворцы, яхты, машины? На кого я… то есть, мы дела оставим? Чужим? Чтоб растащили по косточкам, разворовали — не свое не жалко?! Так какого…

— Стоп, — тихо сказала Алена, и Макс сразу заткнулся. — А ребенок этот разве не чужой будет? А дурная наследственность? Детдомовское воспитание? А если еще и бедные родственнички подтянутся? Даже не начинай, Белоглазов. Все сто раз обговорено и решено. Забыл? Куда нам ребенка? Кто за ним смотреть будет? Ты? Тебе что, скучно? Больше заняться нечем? Я, между прочим, не собираюсь все бросать ради того, чтобы менять вонючие подгузники и вытирать сопли какому-то неудачнику.

— Можно няньку нанять. И почему… неудачнику?

— А кто он еще, если ему с самого начала не повезло? Свяжешься с таким и трындец. Мало тебе своих проблем? Или... Или ты какую-то телку обрюхатил, и решил мне об этом рассказать таким оригинальным способом?

— Алена!

–– Да ну тебя! Вечно из-за каждого дерьма в бутылку лезешь! Я думала — посидим, поболтаем, как раньше. Забыла уже, когда и разговаривали спокойно — все на бегу, все по делу… Нет, надо было все испортить!

Жена махнула рукой, и выскочила из кухни. Зря это я, виновато подумал Макс. И, правда, занесло маленько, разбередил ей душу. День, видать, сегодня такой — совсем не мой день. Надо спать ложиться быстрее.

Он отрезал наконец-то кусок мяса и, сунув его в рот, принялся сердито жевать. Права Алена, кругом права — какой тут ребенок? Для галочки разве, чтобы все как у людей, как положено. И что тебе этот чужой отпрыск, душу согреет? Ага, конечно! Только и радости — будет на кого активы переписать перед смертью…

Комок упругих, будто резиновых, волокон отскочил от зубов и попал в горло. Макс закашлялся, мучительно хрипя и корчась на мягком стуле. Вот, обидел жену, мелькнула гадкая мысль, теперь некому и по спине похлопать. Сдохнешь сейчас по-идиотски и сам виноват будешь. Интересно, это за Дмитрия Алексеевича или сразу за Шерика? Не, для Шерика маловато будет. Тут жди подлянки покрупнее — закон новый примут или мэра снимут, и крутись тогда как йо-йо — всех заново покупай, лазейки-подходы ищи… Хотя, если он сейчас помрет, куда уж крупнее ответку?

Хрен вам, силясь вздохнуть, подумал Макс. Не дождетесь! Со всей дури саданул себе в солнечное сплетение и едва в самом деле не помер. Но проклятый кусок мяса шлепнулся на мраморный пол. Макс посидел, восстанавливая дыхание, потом оттолкнул тарелку с недоеденной отбивной и заковылял в свою спальню.

3

Газонокосилка оглушительно ревела. Шер толкал неповоротливую машину и думал. Все у них не как у людей. Вон, трава. Что ее стричь каждую неделю? И разницы-то не видно никакой! Да и что за трава такая — зеленая, одинаковая? За забором давно пожелтело все, а тут — пушистый изумруд сам под ноги стелется, словно ковер дорогой. Как такое может быть? Непонятно.

Он вообще многого не понимал в своей новой жизни. Например — повезло ему или нет. Когда в больнице валялся, думал все, пропал Шер. Сдадут его ментам, как только подлечат, а уж те думать не будут — отправят на родину как миленького. Второй раз он не вырвется. Чтобы уехать, все продал — дом, вещи, какие можно было, козу… Все. Книги только оставил. Бобожон наказывал: книги береги, учись по ним, Шерзод, они тебе счастье принесут.

Шер горько усмехнулся. Это, что ли, счастье — прислугой у Ака Махси работать? Не об этом он мечтал, когда самолет поднялся в бескрайнее небо — обитель веселых и добродушных силатов. Всю дорогу смотрел Шер в маленькое вытянутое окошко, хотел увидеть, как пляшут на пышной подстилке из облаков духи воздуха. Не увидел. Да и то понятно — силаты, самые слабые пэри, испугались крылатого чудовища, вторгшегося в их мир.

Москва сразу показала, что ничего хорошего не ждет здесь искателя счастья из далекого кишлака. Дождем встретила, хмурым тяжелым небом, толкотней неимоверной и косыми взглядами. Только не поверил ей тогда Шер — цель у него была, вот и понадеялся на удачу, да помощь пэри. Да на дедушкино благословение.

Сначала хотел в Москве погулять, посмотреть огромный город — денег было немного, мог позволить — но на третий день не выдержал. Как люди могут так жить? Да и люди ли? Иной раз похожи на людей, это верно, а иногда посмотришь — ну чисто девона бегают — подойти и то страшно, набросятся. Так что купил Шер еще один билет и отправился в Сибирь. Искать Ака Махси. Нашел…

Некошеная трава закончилась. Шер выключил машину, постоял, отдыхая. Ладони противно зудели от тряски, да болело плечо. Табиб в больнице сказал, повезло тебе, парень, мог бы инвалидом остаться. Крепко его побили, а только внука Джавохира не так просто в могилу свести. Эх, был бы жив бобожон, он бы внука мигом вылечил. Дедушка одних трав знал тысячу тысяч, издалека приезжали к нему лечиться. Вон как Махси тогда с того света вернул. Шер, когда увидел, что дед приволок человека с разломанной головой, едва в штаны не напустил от страха. Русй! Ой, беда! «Зачем, бобожон? — спросил он тогда. — Донесут ведь соседи, не вспомнят, что мы им зла никогда не делали». «Делая добро, никогда не сомневайся, — строго сказал дед, промывая раны русского. — Ибо от сомнения Зурвана появился злокозненный Ахриман и все беды человеческие».

В тот раз повезло, никто не прознал. А может, дедушкины пэри помогли, отвели любопытные глаза, заткнули чужие уши.

Шер еще раз окинул придирчивым взглядом ровное поле — не осталось ли где пропущенного кусочка? Однажды просмотрел вот так пятачок — не больше старой кошмы — а хозяйка возьми, да и заметь. Ох, попало тогда Шеру! Не от самой Елены-хохар, от слуг ее. Думал, побьют опять и выгонят, как собаку, на улицу. Но, видать, Ака Махси приказал не обижать его — пальцем даже не тронули. А что ругают, так это пустяки — собака лает, караван идет…

Ай, какая трава хорошая. Сочная, густая. Им бы такую траву, так Абвош вдвое молока давала бы. Шер представил старенькую козу посреди прекрасной лужайки. Выдуманная Абвош задрала хвост, противно мекнула и навалила гору орешков. Шер засмеялся и тут же испуганно прихлопнул рот рукой, оглянулся по сторонам. Никого. Спасибо Хормазду!

Так, теперь надо убрать. Да не руками траву собирать, а специальный машина есть, пи-ле-со называется. Шер откатил машину в хозяйственный домик — раза в два побольше их с бобожоном чида — взвалил на плечо пилесо и побрел обратно. Все не по-человечески, как в другой мир попал. Где это видано — такая машина, что листья с земли ест? Ну, не ест, конечно, не настолько Шер темный, но все одно — похожа эта пилесо на страшного дэва, а не доброго помощника людей. Гудит еще громче, чем газонокосилка, труба вперед вытянута широкая, черная — только смотри, чтобы ногу не засосала.

Ну, вот и все на сегодня. Почистить только машины и можно отдыхать. Здесь работа — не чета стройке. Там все соки выжимали из работяг, знали — некуда деваться людям без документов, можно их как рабов использовать, все одно — жаловаться не побегут. А здесь — кормят три раза, сделал, что сказали и — хочешь гулять иди, хочешь в каморке сиди. Телевизор даже есть у Шера. Хорошая жизнь? Не очень. Думал Шерзод — правой рукой Ака Махси станет, помощником верным, стеречь будет, от врагов защищать… Куда там. Есть у Большого человека охрана, есть слуги, все есть. Зачем ему Шер со своими пэри?

Чистить газонокосилку — работа несложная, но нудная. Ошметки травы намертво прилипают, да еще в таких местах — не выковыряешь. Шер на пол уселся основательно, ноги скрестил и, чтобы развеять сомнения, песню затянул. Песню эту дедушка любил петь. Про то, как отправился джигит искать счастья в далекие края. Богатство нашел как у хана в сокровищнице, невесту нашел красивую как пэри, слава впереди него бежала. А только заскучал джигит. Заболел даже, зачах. И не мог понять, что ему еще надо. Встретил он мудрого афсунгара. И сказал джигиту старик: «Душа твоя грустит, потому что оторвал ты ее от земли родной. Сердце твое плачет без отца-матери». Поблагодарил джигит старого афсунгара, сел на коня и поскакал домой. Только поздно — родители его давно умерли, чид развалился, и следа не осталось…

Вот такая печальная песня. Шер вздохнул. Не про него ли она? Правда, ничего он не нажил на чужбине, а вот дом родной, дедушку помнящий, потерял…

— Эй, Шизик!

Грубый окрик заставил его вздрогнуть. Так и есть — Васили пришел. Невзлюбил Васили нового работника с первого взгляда. И то сказать — ни одного таджика на дворе у Хозяина не было раньше. Одни русй. Шер точно не знал, но догадывался, что он чужое место занимает. А что делать? Идти ему некуда. С Ака Махси бы поговорить, да разве получится! Сперва Шер пытался, но Хозяин утром рано уезжает, возвращается чуть не к ночи. Если ты Большой человек, зачем столько работать?! Радоваться надо — пить вино, жену ласкать, детей рожать, на диванах лежать. А Ака Махси все работает, как простой дехканин — с рассвета до заката. Непонятно.

А потом и вовсе уехал Хозяин. В другую страну — Шер подслушал, как охрана разговаривала. В Китай. И вовсе трудно стало.

Пока Ака Махси здесь был, Шера не задирали, видать, боялись. А теперь осмелели. Мимо проходит Васили — обязательно что-нибудь крикнет обидное. И кличку придумал — Шер узнал — как будто он девона, а не повелитель пэри!

— Кому говорю, Шиз?! Оглох?

Шер принялся старательно выковыривать черно-зеленую массу из-под кожуха косилки. Негоже сыну льва обращать внимание на тявканье шакала! Но Васили не унимался.

— Слышь, нерусь убогая, чтоб я больше твоего воя не слышал! А то Бутч нервничает, смотри, не догляжу — кусит. Будешь знать, как тоску нагонять.

Шер не выдержал — покосился украдкой. Лохматый пес, похожий на волка, стоял у ноги охранника и скучно смотрел в его сторону. Разве ж это собака, созданная Хормаздом, чтобы стеречь дом? Ни ушей, ни хвоста. Отрубили, значит, бешеная –– пять раз уже на человека или скот нападала. Порождение тьмы. И зачем Васили держит это волчье отродье? Такого надо убить, чтобы не покалечил никого. Глаза самого Васили тоже блестели нехорошим блеском, губы кривились, выплевывая ругательства. Поодаль кучкой стояли еще несколько охранников, переговаривались, смеялись. От них помощи ждать нечего.

— Извини, Васили-ака, — пробормотал Шер. — Не буду больше петь. Прости.

— Так это песня была? — расхохотался охранник. — А я думал, у тебя живот схватило. Ну и народ вы, нерусские. Стрелять вас надо. Понаехали сюда, темнота необразованная, вонючая…

Уходи, мысленно взмолился Шер. Я тебя не трогал. Иди своей дорогой.

— Вот что, Шизик, — задумчиво протянул Васили. — Ты ведь сам как животное, верно? Живешь в конуре, воешь, моешься раз в месяц. Так что с Бутчем по-любому общий язык найдешь? Ну-ка, проверим… Бутч, взять!

Светло-серая туша сорвалась с места и стрелой полетела к Шеру…

«Океан тайн», учение магов, XXIX, 12-9

Вы — ифриты, восставшие из капель крови тех, кто погиб от чужой руки. Дыханием Небес будьте закляты, дыханием Земли будьте закляты.

К телу моему не приближайтесь; на него не бросайтесь. Не творите зла передо мною, не идите за моей спиною; в мой дом не входите; сквозь ограду мою не проникайте.

Врагов моих пожрите, недругов моих истребите!

Ваша злая буря пусть их настигнет! Я заклинаю вас!

(Заклинание для защиты от враждебных намерений врага. Может нанести значительный вред.)

________________________________

[1] Дохлый.

[2] Все убиты. Уходим.

[3] Живой

[4] Дедушка! Он очнулся!

[5] Что случилось? Глупый мальчишка!

[6] Ты живой?

[7] Дедушка — хороший. Вылечит раны. Позовет на помощь пэри.

Глава 3. Психолога видишь — дави его сразу!

1

Когда-то, в самом начале, «Флогистон» помещался в двух кабинетах на факультете психологии ЛГУ. А потом к кандидату психологических наук, доценту Незлобину пришли серьезные люди с Литейного и предложили занять два верхних этажа неприметного офисного здания в тихом переулке. По бумагам Большого дома Центр конфликтологии и кризисной мем-терапии «Флогистон» значился как «лаборатория №11». Руководителем назначили полковника Жданькова Сергея Михайловича, которого научники между собой тут же прозвали Полканом. Кличка прижилась, хоть с тех пор Жданьков успел дослужиться до генерала-майора. В офисе он появлялся редко, и поэтому Незлобин, «заместитель по науке», обустроил все на свой вкус.

Просторные кабинеты, удобная мебель, много естественного света, комнатные растения в горшках, сувениры, привезенные сотрудниками из командировок. Все в штатском, чтобы не привлекать внимания. Уютно и спокойно. Особенно если не думать, что половина сотрудников не просто высококлассные психологи, а еще и кадровые офицеры спецслужб. Все эти годы Незлобину удавалось поддерживать здоровую атмосферу в коллективе, избегая трений между военными и «научниками».

Случайно попавшему сюда человеку и в голову бы не пришло, что «Флогистон» является стратегическим щитом России. Для широкой общественности это была частная компания, помогающая людям в моменты кризисов и предоставляющая психологические услуги и консультации компетентным органам.

Еще в конце восьмидесятых ученые пришли к выводу, что сознание напрямую связано с физическими процессами. Было обнаружено существование общего энергоинформационного поля, способного передавать биоэнергетические волны, создаваемые мозгом человека или специальными устройствами в процессе энергоинформационного обмена. В начале девяностых, когда привычные устои рухнули, а наука покатилась под откос, Незлобин, тогда еще заведующий кафедрой психологии поведения и превенции поведенческих аномалий ЛГУ, попытался свести воедино существующие теории агрессивного поведения человека, сделав предположение, что агрессия имеет энергетическую природу. Данные, полученные в ходе проведения многочисленных экспериментальных исследований, навсегда изменили представление о природе зла и насилия.

Лика была в теме почти с самого начала. Тот день, когда Незлобин представил свои выкладки группе любимых учеников, среди которых были и она с будущим напарником Валерой Гориным, навсегда отложился в памяти Лики.

— Забудьте то, чему вы научились раньше, — сказал Незлобин. — Агрессия — не просто форма поведения, нацеленного на оскорбление или причинение вреда другому живому существу. Агрессия материальна. Хотите, называйте ее мировым злом или отрицательной энергией. В мире существует определенное количество агрессии. Ее нельзя создать или разрушить, но можно перераспределять и преобразовывать в другие формы энергии, а также накапливать и рассеивать в разных точках пространства. Если где-то агрессия прибывает, то, соответственно, где-то она убывает.

С этого и начался «Флогистон». Задачей, долгом и священной миссией которого стало хранить страну от излишней агрессии. Не больше и не меньше.

А теперь выверенное годами равновесие сил летело ко всем чертям. Незлобин хмурился и беспокойно поглядывал в сторону генерала-майора Жданькова, угрюмого представительного мужчину с большим крючковатым носом. Лика видела, как дрожат руки шефа, как он без конца утирает лысый в складочку затылок, хотя кондиционеры в конференц-зале работали на полную мощность.

Авария.

Желтая кривая упорно карабкалась вверх. За последний месяц, пока Лика с Бессоновым формировали матрицу в далекой стране, она резко взлетела из синей зоны в тревожно-красную. И неумолимо продолжала расти, несмотря на пару незначительных падений. Точно решила к концу квартала пробить экран и упереться в потолок. Лучшие специалисты «Флогистона», затаив дыхание, следили за ней, точно за кардиограммой инфарктника.

— Ну, что скажете? Есть идеи? Предположения? Зацепки? Хоть что-то?! Я надеюсь, все понимают, что это самый настоящий кризис? Кри-зис! — веско сказал генерал Жданьков.

Группа молчала, противясь закону эскалации конфликта. Незлобин уныло потирал подбородок.

Расстроен шеф, отметила про себя Лика. Похоже, на самом верху вздрючили и Полкана, и Великого Манипулятора как следует. Теперь будут на нас отрываться.

— Молчите? Хорошо! Тогда будем сидеть до победного! Пока не поймем, откуда взялась эскалация и как ее остановить.

Научники недовольно заворчали. Незлобин знал, как раскачать лодку.

— Отставить разговорчики! — рыкнул Жданьков. — Распустили вы их, товарищ Незлобин. Никакой дисциплины! Развели демократию, понимаешь. Тут вам не НИИ какое-нибудь, а серьезная организация. Стране требуется стабильность, понимаешь, а вы зря едите свой хлеб. Все!

Жданьков стукнул по столу кулаком.

Ну, конечно, как же без этого. Проявляем превосходство, угрожаем.

— Не все, — вставил свои три копейки Незлобин и ткнул в последний, самый серьезный скачок вниз. — Вот! Это последняя работа группы под руководством Белой.

— Спасибо, шеф, — миролюбиво сказала Лика. — Только мы не одни. Каждый к этому руку приложили. Мы — единая команда.

Полкан свирепо посмотрел в ее сторону, но промолчал. До сих пор она была на хорошем счету. Что бы он сказал, если бы узнал про ее самоволку?

— Мы с вами, товарищи, должны проявить особую бдительность, — поднялся Жданьков. — Нельзя допустить проникновения слухов в средства массовой информации. Необходимо предотвратить возникновение панических настроений у граждан.

Это надолго, подумала Лика, подавляя зевок — напряжение последних дней сказывалось.Подобные сеансы «политинформации» у них проводились регулярно, еще с тех самых пор, когда она начала работать в «Флогистоне».

Жданьков многословно и нудно поведал собравшимся о событиях двухлетней давности, когда американцы ошиблись при разработке операции, что привело к трагическим последствиям, а прогнозируемые потери превзошли все допустимые рамки… Потом перешел на внутренние дела. Вспомнил о наплыве рабочих мигрантов из Исламского Союза, о напряженности в отношениях с непризнанной Урянхайской республикой…

Лика клевала носом.

— Последний проект должен был взять на себя большую часть агрессии. А что мы видим?! — угрюмо спросил Жданьков.

— Эскалация продолжается? — поднял руку Бессонов, решив блеснуть знаниями. Не врубился еще, что на риторические вопросы Полкан ответов не ждет. Жданьков едва не клацнул зубами в его сторону.

— Продолжается! Поэтому будете сидеть и думать столько, сколько нужно, пока не придете к единому верному решению. Сутки, трое, неделю. Это вам не психология, тут думать надо!

— Позвольте мне, Сергей Михайлович, — вклинился Незлобин. Провести неделю в присутствии Полкана ему явно не хотелось. — Может еще у кого-то, кроме Бессонова, появились идеи?

— Самое очевидное объяснение — контратака, — предположил стратег Решетников. — Насколько велика вероятность, что пси-подразделение за кордоном сделало ход против нас?

— Большая игра ведется по традиционным канонам, — отрезал Полкан. — Если янки собираются развязать третью мировую, у них должно быть пси-оружие посильнее. Я уже послал официальную ноту Ричарду. Так что скоро все выяснится. Они ж не дураки –– качнуть вот так грубо и цинично в нашу сторону. Что скажут аналитики?

Все повернулись к Янине Палне, главе отдела.

— Кто такой этот Ричард? — спросил Бессонов, наклонившись к Ликиному уху.

— Ричард Бэрон — шеф пси-службы США.

— …пока точечные, хаотичные. Вспышки разбросаны по всей стране и никак не связаны со стратегическими объектами, — Янина Пална нервно теребила край яркого шелкового шарфика.

Присутствие высшего начальства на всех действовало подавляюще.

— Вывод аналитической группы: профессионалы так не работают. Это не похоже на известные нам американские шаблоны. Да и вообще, на такое воздействие никаких ресурсов не хватит.

— Что за вспышки? — поинтересовалась Лика.

— Резкий всплеск проявлений немотивированной агрессии за последний месяц. В основном тяжкие и особо тяжкие преступления: убийства, изнасилования, побои. Все с особой жестокостью. Причем преступники — люди вполне нормальные. Без особых причин нападают на членов семей, сослуживцев, соседей и просто незнакомых. Уровень преступности за последний месяц вырос в два с половиной раза. Цифры представлены в официальном отчете, с которым вы можете ознакомиться.

Янина Пална пустила по кругу распечатки.

— Если так и дальше пойдет, то к осени по статистике мы скатимся к тому, что было в середине девяностых, — угрюмо сказал Полкан.

— Все преступления сходны по почерку, но не связаны между собой. Граждане, подозреваемые в совершении этих преступлений, живут в тысячах километрах друг от друга. Желающие могут подробнее ознакомиться с материалами, — Янина Пална водрузила на стол увесистую стопку папок.

У Лики вдруг пересохло в горле, и цифры запрыгали перед глазами.

Кирка! Кирку захлестнуло волной. Боже мой, ну конечно! Как же ей раньше в голову не пришло! По-другому это и не объяснить. А если доказать, что он генетически предрасположен… Наверное, Кирка тоже там, в этой папке. А с ним еще тысячи жертв чьей-то грязной игры.

— У них должно быть что-то общее. У всех… нападавших, — Лика не смогла выговорить «преступников», — нужно провести тест на наличие гена «бойца». Тогда у нас будут доказательства целенаправленного пси-воздействия.

Незлобин кивнул:

— Еще предложения?

У Полкана зазвонил телефон. Он глянул на номер и быстро вышел из конференц-зала.

— Перерыв десять минут, — махнул рукой Незлобин, направляясь следом.

Сотрудники потянулись к кофе-машине.

— Вы какой любите? — спросил Бессонов.

— Что?

— Какой вам кофе принести?

Лика покачала головой и вернулась к своим мыслям. Впервые за несколько дней она почувствовала облегчение. Кирка не виноват! Его захлестнуло волной. Он совершил преступление в результате психического принуждения. Поэтому и не помнит ничего. Это и есть те смягчающие обстоятельства, о которых говорила Чернецкая.

За спиной раздался дружный хохот. Бессонов стоял в тесном кругу коллег у кофе-машины. Решетников одобрительно хлопнул его по плечу, и Игорь начал новый анекдот, размашисто жестикулируя. На запястье черным хромом блеснули дорогие часы. «Ролекс» — автоматически определила Лика. Да нет, откуда у него такие деньги? Скорее всего, genuine fake, точная копия, вроде тех, что она подарила Якушеву на сорокалетие. Небось, купил на базаре, перед тем как вернуться домой. Вот пижон!

Быстро освоился напарник. Без году неделя в «лаборатории», а уже свой в доску. Это при том, что «флогистонцы» –– народ осторожный и чужаков на своей территории не любит. Когда только успел? Вроде корпел над книгами, потом отбыл в командировку. Надо же! Даже Янину Палну очаровал. Вон как смотрит, подавая ему кофе. Тьфу!

Лика отвернулась и принялась штудировать отчет.

Бессонов вернулся в конференц-зал с огромной дымящейся кружкой. Сел рядом с Ликой, шумно отхлебнул.

— Извините, Анжелика Борисовна, вопрос у меня назрел. Что такое «ген бойца»? Там мужики бурно обсуждают, а я не помню, чтобы мне такой термин встречался. Наверное, надо еще почитать. Вы говорили, вернемся, снова за учебники засяду, — вздохнул он.

М-да, тяжела жизнь подростка от шестнадцати и до восьмидесяти...

— Не надо извиняться, Игорь. Всему научитесь в свое время.

— Ну вот, теперь вы со мной снова на «вы». Я что-то не так сделал?

— Все так. Просто я еще не привыкла. Вы… ты меня здорово выручил, даже и не знаю, как тебя благодарить.

— Да что там! Вы сделали всю работу, а я просто сидел и наблюдал. Все сложилось точно по шаблону.

— И все-таки…

— Расскажите про «ген бойца» и считайте, что мы квиты, — добродушно улыбнулся Бессонов.

— Договорились. Если в двух словах, то мы все являемся «приемниками» агрессивной энергии. Она спонтанно, непрерывно, регулярно накапливается в организме с течением времени. А потом, при наличии триггера или фрустрации, выплескивается наружу в виде агрессивных действий.

— Тогда люди — скорее «аккумуляторы»? –– уточнил Бессонов.

— Можно и так сказать. Помнишь, как я матрицу обсчитывала?

— Ага, — кивнул он. — Сила разрядки зависит от количества накопленной агрессивной энергии и коэффициента стимулов, находящихся в непосредственном окружении.

— Правильно. Другими словами, чем большее количество агрессивной энергии имеется в данный момент, тем меньшей силы стимул нужен для того, чтобы агрессия «выплеснулась» вовне. Так вот, в две тысячи четвертом году ученые обнаружили, что некоторые люди от природы более предрасположены к воздействию агрессии. Это люди с хромосомной аберрацией. Э-э-э… нарушением. Они обладают так называемым геном «бойца» или «воина». Про берсерков когда-нибудь читал?

— В кино видел.

Лика вздохнула – в кино… Детский сад, штаны на лямках!

— Они из той же оперы. Эти люди имеют повышенную восприимчивость к «агрессивной» информации. Они быстрее, чем другие, накапливают агрессивную энергию и им нужны гораздо меньшие стимулы для разрядки. Другими словами, планка у них слетает быстрее, чем у остальных.

— А это как-то еще выявляется или только в результате анализов?

— Есть общие черты характера. «Бойцы» склонны к насилию, импульсивны, не предвидят последствий, не умеют сотрудничать с другими, проявляют меньше сочувствия…

А еще в детстве часто подвергаются жестокости и насилию со стороны родителей, как правило, являющихся носителями того же гена. Лика задумалась. Какой из Кирки берсерк? Нет у него этого гена. Нет и быть не может. Не проявлялось в нем всего этого. Тогда, выходит, он хладнокровно убивал того мальчика, бил ногами по лицу, когда тот уже лежал на грязных бетонных плитах. Нет! А если он ни то, ни другое, получается, что Кирка сумасшедший и не может отвечать за свои действия. Все равно нужно сделать экспертизу и выяснить, что там у него с генами. И, если что, попросить ребят из лаборатории, чтобы нарисовали Кирке этот злополучный аллель Н в гене МАОА.

— Выходит, когда мы с вами запускали инфовирусы, они заражали в первую очередь этих «берсерков»? — спросил Игорь.

— Что? А, да… Они — наша первичная цель, потому что именно они являются проводниками агрессии в обществе.

— А у женщин этот ген тоже бывает?

— Да. Только он у нас обычно не проявляется.

У нас? Так ты что, действительно, думаешь, что Кирка унаследовал от тебя битый ген? Ты бы уже определилась: то боялась, что сын станет таким же как Якушев, теперь надеешься, что у него «ген бойца».

— Может мне тоже провериться, на всякий случай? — спросил Бессонов.

— Это же не триппер, — усмехнулась она. — Лекарства не существует…

— Ричард Бэрон только что прислал официальное заявление, что они к нашим инцидентам непричастны, — сказал Незлобин, вернувшись в конференц-зал.

— Неужели утечка? Китай? Исламский Союз? — заволновался Решетников.

— Будем надеяться, что нет. В любом случае, Бэрон предложил свою помощь в определении источника триггера, и Полк… товарищ генерал отправился докладывать обстановку и подписывать соглашения.

Если в игру вступил Китай или ИС, это сильно меняет расстановку сил. Мир слишком мал для трех больших игроков.

Спецслужбы, как СССР так и США, на протяжении многих лет занимались разработками психотронного оружия. И прикладная конфликтоника стала одним из самых перспективных направлений. Практические эксперименты Незлобина по ченнелингу агрессии появились как раз вовремя, когда стало ясно, что постперестроечная лихорадка не просто исторически обусловленная гибель великой когда-то социальной идеи, а прежде всего последствие применения пси-оружия. Незлобин доказал это с помощью математических формул. Предотвратить распад великой державы было уже невозможно, однако в начале девяностых руководства двух стран начали осознавать опасность противостояния в области психотроники. На секретной встрече представителей пси-служб в Каламазу, штат Мичиган, было заключено межправительственное соглашение. Страны обязались в дальнейшем не предпринимать конфликтонических атак друг против друга и осуществлять совместный контроль над развитием психотронного оружия. «Флогистон» засекретили, боясь, что исследованиями заинтересуются террористические группировки. Были разработаны жесткие протоколы «ченнелинга», поделившие мир между двумя игроками — в течение последних двадцати лет «слив» отрицательной энергии осуществлялся в основном за счет стран третьего мира, изредка Европы. Это называлось необходимым злом. В компенсацию за причинение опосредованного вреда, странам, избранным «точками переброса», оказывалась значительная гуманитарная помощь. Таким образом в мире поддерживалась относительная стабильность и гармония. Локальные конфликты теперь не вспыхивали сами по себе. Бэрон и Незлобин, раздавая всем сестрам по серьгам, могли прогнозировать последствия влияния, мониторить прогресс и держать хрупкий мир под строгим контролем.

В результате многолетней работы «Флогистона» суммарная агрессия в стране значительно снизилась. И, как следствие, сошли на нет тяжкие преступления. Осталась в прошлом нетерпимость к национальным, религиозным и другим меньшинствам. Люди вздохнули свободно. Можно было безбоязненно выходить на улицу в ночное время. Выросла производительность труда, стабильность и общее благополучие граждан. Россия вошла в тройку самых безопасных стран мира. «На нас снизошла благодать Божья, — вещали телевизионные дикторы, не догадываясь о незлобинском методе «инициативной обороны». — Наступила эра милосердия и толерантности».

А теперь кто-то попытался нарушить это точно выверенное равновесие.

— Может, это теракт? — нахмурилась Лика.

— Типун тебе на язык, — замахал руками Незлобин. — Ответственность пока никто не взял, требований не выдвигали.

После того как генерал изволили отбыть, народ вздохнул свободнее, и бросился обсуждать проблему.

— Тоталитарная секта? — предположил «кадровый» конфликтоген Харченко.

— Или оккультная, получившая доступ к древним психотехникам? — подхватил его напарник вольнонаемный Асатуров.

— Будем копать. В общем, так, клоуны, на ближайшее время отпуска и выходные отменяются. Остальные проекты замораживаем, все силы бросаем на устранение аварии. Аналитики ищут закономерности и рассчитывают вектор «слива». Группа Харченко проводит генетическую экспертизу всех правонарушителей за последний месяц и замеряет остаточное воздействие. Решетников обеспечивает взаимодействие с американскими коллегами. Рома, не подведи, генерал с меня за это три шкуры сдерет.

— Не волнуйтесь, шеф. Сделаю в лучшем виде, — кивнул стратег.

— Так, группа Белой — вычисляет примененные вирусы и просчитывает вероятный шаблон. Задача ясна? В восемь утра чтобы все были на местах, работаем в тесном контакте. О результатах докладывать мне немедленно. Все свободны.

— Ну что, домой? — спросил Бессонов.

Лика посмотрела на часы.

— Мосты уже развели. Пока доберусь, как раз надо будет собираться на работу.

— Можно ко мне. Я тут рядом, в двух кварталах, — предложил Бессонов и смутился. — Правда, у меня комната в коммуналке…

— Спасибо, Игорь, но это неудобно. Лучше я в кабинете устроюсь. На диване. Мне не впервой, а вы… ты иди. Увидимся утром.

2

Принтер тихо гудел, выплевывая теплые листки. Лика собрала отпечатанные материалы в стопку и принялась раскладывать на столе как пасьянс.

— А что, собственно говоря, мы ищем, Анжелика Борисовна? — спросил Бессонов.

— Мемы — психические вирусы, инфицировавшие сознание этих… потерпевших.

Если бы не Кирка, у нее язык бы не повернулся называть тех, кто все это совершил потерпевшими. Изуродованные трупы, зверские издевательства... Василию Ситнику еще ой как повезло! Могло быть и хуже.

Материалы покрывали уже всю поверхность огромного стола для совещаний, а в руках Лики оставалось еще не меньше половины пачки.

— Должно быть что-то общее для всех. Единица информации, некая мысль, которая запрограммировала их, толкнула на преступление, да еще и воздействовала на события таким образом, чтобы в сознании других людей возникло большое количество ее копий.

— То есть вы хотите сказать, что в самом начале был один инфицированный, заразивший других?

— Не обязательно. Учитывая масштаб событий, скорее всего, очагов было несколько. Если мы это докажем, то будем знать наверняка, что имела место целенаправленная атака. Психически здоровые люди не бросаются ни с того ни с сего на других. Психовирусы программируют сознание, и человек незаметно для себя начинает двигаться совсем не туда, куда собирался. Возможно, он понимает, что в его жизни все больше стресса. Все теряет смысл и не приносит радости. Как говорится «жизнь не удалась, а так все прекрасно». Потом, в один совсем не прекрасный день — бац! — программа срабатывает, и получаем вот это.

— А других они заразить могут? — Бессонов кивнул на кипы листов.

— Все возможно. К вирусам надо относиться предельно серьезно. Их главная опасность заключается в репликации, самокопировании. Они стремятся заполнить все доступное пространство. Но инфовирусы — это все-таки не грипп, а скорее ВИЧ. Тут нужен более тесный контакт. И способов распространения не слишком много — многократное повторение, создание когнитивного диссонанса, запрятывание вирусов в упаковку из социально приемлемых и привлекательных мемов. Возможно, конечно, распространение с помощью интернета или других средств массовой информации.

— Двадцать пятый кадр? — блеснул эрудицией Бессонов.

— Нет, — улыбнулась Лика. — Во-первых, мы с тобой говорим о неподготовленных людях без специального оборудования. Но, даже если предположить, что некто запустил вирусы с помощью СМИ, эффект вряд ли получится таким хаотичным. Сейчас было бы на улицу страшно выйти, все бы друг на друга кидались. И если мы вовремя не пресечем атаку, то так и будет.

«Психолога видишь — дави его сразу! — шутил Горин. — Психолог на лапках разносит заразу!»

М-да, тут потрудились не кустари-одиночки. Сколько лет ушло у «Флогистона» на отработку процесса! Это теперь он стал рутиной и то — на каждый проект уходит не меньше шести месяцев. Злоумышленники явно понимали, с чем имеют дело.

Бессонов листал страницы.

— А вылечить их можно? Или на всю жизнь теперь такие… приступы.

— Не дай Бог!

— Думаете, поможет?

— Что?

— Не что, а кто, — хмыкнул Бессонов. — Бог. Как там говорится? Он создал нас по образу и подобию своему? Отличный пример саморепликации. Вот и выходит, что он и есть самый мощный в мире инфовирус. Я бы даже сказал Метавирус.

Он молитвенно сложил руки и, скорчив рожу, пропел:

— Спаси и сохрани, о великий Мем!

Лика не удержалась и рассмеялась. Сердиться на Игоря всерьез было невозможно. Он… как дурашливый щенок. Как Кирка. Чуть старше.

Не успела она об этом подумать, как тут же навернулись слезы. Чуть ли не брызнули из глаз. Бессонов сразу перестал кривляться.

— Я вас обидел, Анжелика Борисовна?

— Все нормально, Игорь. Я… просто у меня сын… его зацепило этой волной.

— Я не знал. Простите дурака. Мы их обязательно вычислим. И сына вашего обязательно вылечат.

Повисшая пауза была невыносимой.

— Кажется, у меня депрессия, доктор, — брякнула она дежурную шутку. И тут же пожалела.

— Может, стоит обратиться за консультацией к Незлобину? — осторожно предложил Бессонов.

Валера бы понял...

— Шеф, конечно, профессионал, но ругаться матом и пить с горя приятнее, а главное, гораздо дешевле, — сказала Лика.

Бессонов даже не улыбнулся. В глазах мелькнуло сочувствие. Или ей показалось? Еще жалеть начнет.

— Извини, Игорь. Шутки у нас тут такие дурацкие — инсайдерские. Про депрессию — это из старого анекдота. Приходит человек к психологу и говорит: «Кажется у меня депрессия, доктор». «В вашем случае самое лучшее — с головой окунуться в работу», — отвечает доктор. «Но, доктор, — говорит пациент, — я же замешиваю бетон».

— А-а-а… Понял! И все-таки…

— Так, хватит шутки шутить да разговоры разговаривать. Знаешь, чем «Флогистон» занимается этажом ниже?

— Мем-терапией какой-то.

— Правильно. А это ни что иное как коррекция убеждений клиентов, несоответствующих действительности. Так что, как только покончим с этой атакой, наши консультанты займутся пострадавшими. Но для этого нужно сперва найти вредоносные мемы. Вот тебе папка с материалами на сегодня.

— Все это прочитать?!

— Угу. И не просто прочитать, а постараться найти закономерности.

— Давайте сделаем по-другому, Анжелика Борисовна. Я метнусь в Большой дом, к айтишникам, и все им отдам. Пусть прогонят материалы на компьютере, найдут совпадения и повторяющиеся слова. А вы их уже потом проанализируете. Годится?

«Я теперича, не то, что давеча... Отставшая от жизни, расклеившаяся дура», — подумала Лика и кивнула:

— Это мысль. Не факт, что сработает, но мысль хорошая. И, кстати, неплохо было бы прошерстить сеть на наличие этих ключевых слов. Может, действительно, они все связаны через Интернет.

Бессонов обрадовался, что не придется ломать глаза о бумагу.

— Тогда я полетел!

3

— К вам можно?

Лика отвела уставшие глаза от монитора. На пороге стоял Горин собственной персоной.

— Валера… Уже на ногах! — Лика затащила напарника в кабинет, усадила на стул. Плюхнулась напротив, радостно уставилась на него. Одежда висит мешком, под глазами круги, небритость, легкая одышка.

— Как ты?

— Все путем, — он фальшиво улыбнулся. — Вот, хожу на лечебную физкультуру. Тренирую сердечную мышцу. Меня Катерина привозит-увозит, а сегодня она замоталась, так я и решил воспользоваться долгожданной свободой. Сама-то как? Заходил к Незлобину, он говорит, у вас тут аврал.

— Завал у нас, Валера. Без тебя полный завал. Одного за другим таскают на Литейный, проводят внутреннее расследование. Полкан с цепи сорвался. Шеф на всех рычит. Мы в конторе днюем и ночуем. Только Решетникову лафа. Тут американцы приехали — подсобить, вот Батюшка вместе с ними и ищет «китайский след» по музеям да клубам. А я теперь вместо тебя — руководителем группы, даже свой стажер имеется. Из этих.

— Надо же! — одобрил Горин. — Растешь. Давно бы так. И где он?

— В командировке — замеряет фон по результатам новых инцидентов, а я всю эту шнягу обрабатываю.

— Ух, как я по всему этому соскучился. Уж-жасно соскучился! Скорей бы вернуться.

— Отдыхай, пока отдыхается. «Береги руку, Сеня!»

— Надоело уже!

— А я всю голову сломала с этой матрицей, — пожаловалась она. — Не соображаю ничего. Ерунда какая-то выходит. Подвергшиеся воздействию между собой никак не связаны, а самое удивительное знаешь что — мы не обнаружили ни одного общего мема!

— Кирилла твоего тоже, говорят, накрыло?

— Кто разболтал? –– набычилась Лика. ––Неужели Незлобин?

— У нас и другие каналы информации имеются. Пару дней назад тебе домой звонил, перекинулись с Якушевым словечком. Да ладно, чего ты завелась-то? Мне ж Кирилл как родной. Рассказывай!

— Ну как тебе… Валера, я только об этом и думаю! Каждую минуту. Один раз его за это время видела и то через стекло. Как в зоопарке, честное слово.

…Кирилл похудел и как-то сразу стал взрослее на пару лет. Детская непосредственность в глазах уступила место сосредоточенности. Сын был немногословен, точно стеснялся, что она видит его таким. Лика попыталась расспросить его о случившемся. «Деть» сразу закрылся. «Мы с папой тебя отсюда вытащим», — пообещала она, не зная, что еще сказать. Три часа свидания тянулись мучительно долго…

— Адвокат выхлопотала судебно-психиатрическую экспертизу. Если установят, что он был невменяем, освободят от ответственности и отправят на принудительное лечение.

Голос сорвался. Лика прикусила губу и отвернулась.

Горин взял ее ладони в свои, крепко сжал.

— Держись.

— Держаться нету больше сил, — отозвалась она «механическим» голосом птицы-говоруна из старого мультика.

— Я когда в интенсивной лежал, сестричка одна шепнула, что Господь не дает нам испытаний сверх наших сил.

— Ты это Якушеву скажи, — отмахнулась Лика. — Он вообще невозмутим как скала. Верит, что к сентябрю небесная, земная и человеческая удача совпадут, энергия «ци» преобразуется, и все само собой рассосется.

— Я тебе удивляюсь, Лика. Вспомни, где ты работаешь. Двадцать пять лет назад никто даже представить не мог, что агрессия материальна. Если «ци» еще не используют в промышленном, так сказать, масштабе, то это не значит, что ее не существует. Когда-нибудь и до этого руки дойдут.

— Ты на чьей вообще стороне?! — возмутилась она.

— На твоей, конечно, на твоей. А что адвокат говорит?

— Если установят вменяемость, то единственный шанс его отмазать ––доказать, что у него генетическая девиация и он тоже подвергся воздействию. Вот я и жду результатов генетической экспертизы, надеюсь, что Кирка — «наш клиент». И бьюсь над этой идиотской матрицей. Только это не матрица, а какое-то китайское «Лего»! Дикие вспышки пси-энергии, ничего не стыкуется, сыплется и все тут.

— Кажется у вас депрессия, клиент…

— Как же я соскучилась по тебе, Валерка!

На экране замигал значок — новое сообщение. Лика уставилась на таблицу, составленную Бессоновым.

— Ну и что это за значения? Мимо всех реперных точек!

— Чего там?

— Стажер прислал новый отчет. Либо он полный кретин и не в состоянии выполнить инструкцию, либо я ничего уже не смыслю.

— Пусти-ка дядю Валеру посмотреть...

— Гляди, — она торопливо освободила кресло. С появлением Горина в кабинете, казалось, все встало на свои места. — Как же хорошо, что ты пришел! Хочешь, чаю заварю? У меня есть твой любимый, с жасмином. Тебе можно?

— Угу, только некрепкий. Работаем.

Горин некоторое время жадно вглядывался в цифры, потом открыл окна, в которых Лика пыталась спроектировать матрицу.

— Зря грешишь на стажера, работу он выполняет аккуратно. Ты не поверишь, Лик, но, похоже, что… Да я сам не верю. В первый раз за столько лет!

— Что? — заволновалась она, забыв про чай. — Мы уже с этим сталкивались?

— Не совсем с этим, но смотри, — Горин ткнул карандашом в экран. — Это только на первый взгляд кажется нелогичным. Я почти уверен, что вот этот хаотичный шаблон я уже видел. Только тогда он был в положительном сегменте, а теперь отчего-то со знаком минус. Да ты должна помнить. Ну же! Когда мы были на Памире!

***

Это было в конце четвертого курса, на летней практике. Тогда Незлобин еще только пытался подтвердить свои догадки на практике и сформулировать принципы «ченнелинга».

Из-за капризной погоды на перевале пришлось трое суток просидеть в аэропорту Душанбе в ожидании рейса. А когда «афганец», порывистый песчаный ветер, душащий все на своем пути, наконец-то стих, желающих улететь оказалось больше, чем мест в самолете. АН-24 напоминал рейсовый автобус. Люди сидели даже в проходе на сбитых вручную деревянных скамеечках.

Маленький самолет натужно взревел, медленно набирая скорость, потом скакнул и, оторвавшись от полосы, стал подниматься в жаркое лазурное небо. Дряхлый старик прочитал суру из Корана, и полсалона радостно откликнулось: «Оумин!»

У Лики то и дело подкатывало к горлу от ядреного запаха немытых тел и духоты. К тому же, самолет трясло так, будто он разваливался на части. Ей все казалось, что самолет не дотянет до аэропорта, рухнет между двумя высоченными горными хребтами, от красоты которых захватывало дух. Но обошлось.

Заночевали в единственной гостинице, расположенной на улице Ленина. Одной из двух главных улиц крошечного городка, выросшего на дне глубокого ущелья, на высоте двух тысяч метров над уровнем моря, на месте слияния рек Пяндж, Гунт и Шахдара, на самой границе с Афганистаном. А утром группа ушла на север, в горы.

Незлобин, уже отрабатывавший методику «инициативной обороны», выбрал это место, чтобы провести эксперименты в чистой и безопасной обстановке.

Некогда эта местность, лежавшая на перекрестке важных караванных троп, упоминалась в древних исторических документах как самый мирный край Ойкумены. Зачем люди вообще поселились в этой глухомани? Может, бежали на край Света от войн и распрей? Или хотели, чтобы никто не беспокоил их, не соблазнял мирскими радостями? Жившие здесь поклонялись разным богам, говорили на разных наречиях, но сосуществовали в полном согласии друг с другом и суровыми горами, защищавшими их новую Родину от непрошеных гостей.

Сам же городишко появился намного позже, в результате давней борьбы Российской империи и Британии за право присоединить к себе здешние народы. Но и тогда пролитая кровь не осквернила спокойствия этих мест. За год до того как короновали последнего императора всероссийского, по козьим извилистым тропам, пройдя более семисот километров снежными ущельями, из Оша сюда пришли русские солдаты. Следом вереница верблюдов и мулов доставила нехитрый скарб. Так появилось маленькое пограничное селение, состоявшее из трех домов и военной казармы. Местные жители называли это место Хорог, что означало «место, где растет много колючек». В отличие от Киргизии, здесь, действительно, не росло ни винограда, ни абрикосов, ни тута. Только колючки да кузмичева трава. А пускай остается, решили солдаты, хорошее слово, и на древнерусское «хоругы» похоже. И поставили российский стяг в знак того, что это Богом забытое место и есть теперь самый южный форпост империи. С тех пор и появилась присказка — от Оша и до Хорога, ох, хреновая дорога!

Дороги тут, и правда, были ужасные.

Первые несколько дней Лика без конца задыхалась от беспричинной радости. Голова кружилась, сердце заполошно билось, тщетно стараясь впитать в себя окружающую красоту и величие: белые шапки ледников; терпкий аромат горных трав; скалы, меняющие оттенок от нежно-розового до свинцово-серого; рокот камней, перекатывающихся на порогах горных рек. Только позже до нее дошло, что это горная болезнь, высокогорье — почти четыре тысячи метров над уровнем моря.

Они делали замеры агрессивного фона, учились рассчитывать вектор и программировать шаблон, разрабатывали подходящие мемы и пытались транслировать их на добровольцев из окрестных селений.

То, что тогда казалось развлечением, спустя несколько лет превратилось в одну из важнейших оборонных стратегий — «ченнелинг».

Команда аналитиков выбирала вектор приложения, изучала национальные особенности и текущую ситуацию в стране, избранной на роль «точки переброса», и предлагала проект локального конфликта.

Затем стратеги под руководством Решетникова разрабатывали тщательный психологический сценарий на поле событий. Просчитывали длительность конфликта, ожидаемые результаты в «точке переброса», а также то, насколько уменьшится суммарная агрессия в России и братских Украине и Беларуси.

Потом «мяч» уходил к конфликтогенам — Харченко с Асатуровым, или к ней с Гориным. Они формировали шаблон. Выехав в точку переброса, пускали в ход психотронные устройства, воздействующие на бинауральные частоты головного мозга. В сознание людей внедрялись тщательно разработанные мемы — деструктивные мыслеформы, которые, сливаясь, образовывали коллективное бессознательное. Достигнув критического значения, мемы становились триггером локального конфликта. Он разрастался, принимая форму шаблона, доходил до кульминации и гас.

В результате агрессивный фон корректировался, излишки «сливались» в точку переброса. Чем ближе в географическом плане точка переброса находилась к истоку, тем легче было слить агрессию, тем меньше возникали опасности «прорывов» и утечки по вектору. Конфликтогены находились на точке до полного формирования шаблона, корректируя, если нужно, развитие конфликта. После этого в игру вступали синтоники –– «миротворцы», как назвал их Бессонов. Они мониторили развитие событий и при необходимости гасили конфликт в соответствии со сценарием.

Этот сложный многоступенчатый процесс вырос из студенческих экспедиций, смеха, веселых посиделок у костра. Тогда они с Гориным были еще на «вы». Лике и в голову не приходило, что Валерий Владимирович, зануда-преподаватель станет когда-нибудь ее напарником. Горин, проходивший аспирантуру под руководством Незлобина, доставал видавшую виды гитару и пел все подряд, от Высоцкого до ДДТ, низким с хрипотцой голосом. Разряженный воздух казался наэлектризованным. Здесь все было по-другому, и они сами, свободные от городских условностей, были другими. Хохотали до слез, считали падающие звезды, купались в обжигающей холодной реке и в горячих источниках, жарились дочерна на громадных валунах, вместе встречали рассвет…

Где-то на второй неделе экспедиции произошел сбой. Агрессивная энергия, дойдя до определенного значения, вдруг начала рассеиваться, распадаться на хлопья, точно перебитый сливочный крем. Незлобин заставил заново проверить данные и пересчитать формулы. Но, сколько бы они не старались в этот день, слить агрессию по рассчитанному шаблону так и не удалось.

Как всегда после ужина, все сидели у костра, слушая, как Горин с Незлобиным до хрипоты спорят о природе слабых следов посторонней пси-энергии, которые удалось зафиксировать Валере.

— Может, здесь геопатогенная зона? — предположил Валера. — Что-то вроде разлома в земной коре. Возможно, это излучение каким-то образом снижает общий агрессивный фон. Вот и наши усилия оно погасило, как встречная волна.

— Раньше мы его ни разу не фиксировали, — Незлобин задумчиво теребил кончик носа.

— Возможно, оно не постоянно. Пульсирующее излучение.

— Ага. Аномальная зона. Йети, зеленые человечки, бермудский треугольник… — съязвил Незлобин.

— Тогда попробуйте объяснить чем-то другим тот факт, что за всю историю здесь не было ни одного локального конфликта.

Бриться в экспедиции Валера считал необязательной роскошью и зарастал черной густой щетиной. Накачанные загорелые руки, старый камуфляжный комбинезон иумышленно небрежный внешний вид были большим аргументом для Лики, чем все его слова.

— Не факт, — возразил Незлобин. — В шестидесяти километрах отсюда, в долине Пянджа расположены развалины древней крепости с укрепленными стенами и сторожевыми башнями. Стали бы люди строить крепость, если бы им не нужно было обороняться?

— Шестьдесят километров — это практически другое государство, другое племя.

— Памирцы народ ушлый, — усмехнулся Незлобин. — В городе чайханщик байку мне рассказал, как лет двести тому назад его предки, чтобы не платить дань афганским ханам, прикидывались очень бедными и глупыми. Один правитель охотился со своей свитой неподалеку от этих мест, но то ли ловчие его были нерасторопны, то ли он с соколом управляться не умел, только не шла охота. Вот он местных аксакалов и попросил: «А распрямите-ка мне сокола». На их языке «распрямите» означало «подарите мне обученного сокола». Аксакалы не будь дураки, положили птицу на камень, а сверху придавили тяжелым валуном. И через несколько дней преподнесли хану «распрямленный» труп, да еще нижайше просили прощения, что клюв кривым остался. И решил хан, что народ, понимающий приказы буквально, непроходимо глуп. С тех пор никто здесь больше ханских посыльных не видел. Так что, Валерий Владимирович, дело тут не только в миролюбии. Это философия. Стиль жизни. Нужно уметь пережить и нашествие Македонского, и набеги афганцев, и притязания англичан и Российской империи, и сохранить свои языки и национальную самобытность. Глядите-ка, зеленые глаза и рыжие волосы от греков унаследовали, но не ассимилировались. — Дело не только в людях, — заупрямился Горин. — Приборы показывают, что это абсолютно чистый с точки зрения агрессии регион. Хотите, я завтра съезжу к развалинам и сделаю замеры. Держу пари, что там фон будет положительным.

— Лучше сделаем вот что. Мы с вами, Валерий Владимирович, попробуем удвоить силу волны, а остальные пусть отправляются по кишлакам собирать местный фольклор.

Студенты радостно загалдели. Местные отличались завидным гостеприимством. По улице невозможно было пройти, чтобы кто-то не затащил к себе чаевничать. Жили здесь небогато, но для гостей из Питера на угощение не скупились. На расстеленом дастархане сразу появлялись дежурные карамельки, галеты, вкуснейшие лепешки и традиционный черный чай с молоком и солью.

— Упор делайте на легенды или мифы, объясняющие особое положение этого района, — сказал Незлобин. — Мы должны понять, почему люди здесь такие миролюбивые.

— Просто мы живем ближе к Всевышнему, чем другие народы, — послышался глухой голос из темноты.

Все повернулись на звук. Луна еще не показалась из-за гор. Густая ночная темень за кругом света не давала разглядеть говорившего. Только две желтые искры, словно чьи-то недобрые глаза, вспыхнули в темноте и погасли. В этот момент Лика не смогла бы поручиться, что с ними говорит человек, а не дух, охраняющий Крышу Мира от непрошеных гостей.

— Кто там? — спросил Горин немного громче, чем нужно.

Из темноты к костру шагнул невысокий сухощавый старик с крупным орлиным носом, густыми бровями и клочковатой седой бородой. Лицо и шея, потемневшие и огрубевшие от ветра и солнца, напоминали старый сапог. На старике был засаленный летний халат и видавшая виды тюбетейка. Левая рука лежала на холке огромного угольно-черного пса с двумя рыжеватыми пятнами на лбу. Лике на мгновение показалось, будто собака глядит на них четырьмя глазами.

— Здравствуйте, — сказал руководитель проекта. — Константин Николаевич Незлобин. Будем знакомы.

Он встал и протянул незнакомцу руку.

Псина ощерилась и заворчала. Старик цыкнул на собаку, дернул за холку. Зыркнул на Незлобина черными глазюками и сказал: — Уезжайте.

В голосе не было угрозы, скорее просьба. По-русски он говорил без присущего местным акцента.

— Простите?

— Уезжайте, — повторил старик. — Я вижу — вы хорошие люди, и никому не желаете зла. Сила, которую вы хотите пробудить, пришла к вам как мягкий снег, как мягкий снег и растает. Не трогайте ее. Вы думаете, это вьючный ишак, который возьмет на себя вашу ношу, если его кормить? Зря. Это ажи-дахака — дракон, который, проснувшись, опалит своим дыханием тысячи людей, а потом сожрет их. И, не насытившись, поползет дальше по свету. И я не смогу помочь. Старый стал, и силы уже не те.

— Вам совершенно не о чем беспокоиться, — заверил его Горин. — Мы — ученые. Это наши студенты. А вы кто? Местный краевед?

— Пастух я, Джавохир-бобо.

— Присаживайтесь к огню, Джавохир-бобо, — пригласил Незлобин, старательно проговаривая имя. — Может, расскажете еще что-нибудь интересное?

— Нет. Я и так сказал слишком много, — нахмурился старик и растворился в ночи вместе с собакой.

Через неделю упорной работы эксперимент удалось довести до конца, сгустив агрессию и вызвав небольшой переполох среди торговок на местном базарчике.

Вернувшись домой, начинающие конфликтогены узнали, что все изменилось и теперь они живут в независимом государстве. А через некоторое время, как и предсказывал старик, проснулся дракон. Началась долгая и страшная война. Но их это уже не касалось. Теперь это была чужая страна и чужая война…

***

Пожилой прапорщик с густыми усами долго вчитывался в разрешение на посещение пограничной зоны. После перелета и шести часов трясучки по плохим дорогам Лика чувствовала себя разбитой. Голова продолжала кружиться. Жара — не продохнуть, даже при работающем кондиционера в машине казалось, что сидишь в сауне. Лика уже перестала беспокоиться из-за мокрых кругов под мышками и тяжелого запаха пота, который никакой антиперспирант перебить был не в состоянии. Двадцатичетырехчасовая защита? При пятидесятиградусной жаре она закончилась, как только Лика вышла из самолета. А впереди, если их, конечно, пропустят, еще часов пять по крутой горной трассе.

Если он меня завернет, подумала Лика, я больше никуда не пойду, так и останусь в этом средневековье. Казалось, что она перенеслась в далекое прошлое. Покосившиеся глиняные мазанки, много зелени, разгуливающие по улицам ослы, белобородые старцы в халатах и чалмах, женщины в цветастых национальных платьях, голопузые дети. Это только в книжках «попаданцы» захватывают власть, а в реальности — подыхают от дисбактериоза и обезвоживания.

Около блокпоста мальчишка, дочерна загоревший под жестоким солнцем, продавал минералку, охлаждая ее в арыке. Лика купила пару бутылок, жадно припала к горлышку. Влага моментально выступила на коже.

— Эй, поехали, — махнул рукой водитель.

Прапорщик наконец-то сжалился и велел открыть хлипкий шлагбаум. Машина, прижимаясь к горе, поползла вверх. Справа каменный обрыв, внизу свинцово-серая речка. Вдали зубьями пилы торчали вершины хребта. Джип рвался к ним через нагромождение огромных валунов в ржавых и черных пятнах лишайников.

И какого черта ее сюда понесло?

Когда джип въехал в город, солнце уже заходило за гору. Жара спала, и краски потихоньку начали растворяться в мягких фиолетовых сумерках.

— В гостинице остановитесь или в кишлак сразу поедем? — поинтересовался водитель. — У меня сестра там живет, если хотите, можете остановиться у нее.

— Хочу. Вы сами тоже отсюда родом?

— Из Хорога, — он позвонил кому-то, бросил несколько отрывистых фраз в трубку и повернулся к Лике. — Ну, вот и все. Она нас уже ждет.

— А вы случайно не знаете одного человека — Джавохира-бобо?

— Нет, — помотал головой водитель. — Я же из города, это вот старшая сестра замуж в кишлак вышла.

Да уж, город. Целых тридцать тысяч населения!

— Я к ней туристов вожу, — рассказывал по дороге водитель. — Это сейчас модно — этнотуризм называется. Правда, русские редко приезжают, в основном иностранцы. У нас тут ботанический сад есть, и самоцветы добывают. Бирюза, лал, аметист. Если интересуетесь, отвезу на ювелирный завод. А хотите, съездим на развалины старинной крепости?

Чистый и аккуратный дом поддерживали пять столбов. На стенах, выкрашеных в небесно-голубой цвет, пестрели ковры и вышитые ленты. Зебо, сестра водителя, усадила Лику на ярких матрасах, сложенных горой на возвышении.

Водитель засобирался:

— Я в город, дома переночую. Вы завтра с утра позвоните, куда скажете, туда и поедем.

Хозяйка расстелила скатерть-самобранку и вместе со старшей девочкой стала ловко раскладывать домашний хлеб, йогурт, масло, чай, фрукты, точно Лика была самым дорогим гостем в этом доме. Из глубины дома за ней наблюдали еще четыре пары любопытных детских глаз.

— Какой интересный у вас дом, — сказала Лика.

— Традиционный, — вежливо отозвалась хозяйка. — Четыре столба означают четыре стихии: анахита-вода, озар-огонь, замед-земля и мехр-ветер. Все на чем покоится мир.

— Надо же! А пятый столб?

— Это суруш-послушание. Он и домашний очаг защищают дом от злых дэвов.

Когда дети угомонились в своем углу, хозяйка выключила свет. Лика с наслаждением вытянулась на тюфяках. Сквозь единственное окно в доме, почему-то проделанное в крыше, падал невесомый лунный свет. Ночной ветер наполнял дом влажной прохладой. В отдалении взлаивали собаки, нарушая звенящую тишину.

Ишь ты! Даже дома здесь не просто так строят, а в напоминание, что человек связан с основами мироздания и обязан подчиняться его законам. Надо завтра сделать замеры и спросить хозяйку, знает ли она старика. Неужели какой-то древний пастух мог иметь отношение к тому, что произошло с Киркой?

***

— Такого шаблона я больше нигде не встречал, — сказал Горин, оторвавшись наконец от цифр. — Нигде за все эти годы. Эх, сам бы поехал туда, если б мог! Сколько раз порывался слетать, но сперва там была война, а потом система заработала как надо, и стало не до того.

— Думаешь, это может быть связано?

Валера пожал плечами.

— Там еще кое-что произошло. Я никому об этом раньше не рассказывал…

***

Эксперименты один за другим заканчивались неудачей. Валера все больше мрачнел, целыми днями просиживая за расчетами. Даже во сне цифры продолжали хороводом крутиться в голове, не давая покоя. Невыспавшийся, он вылез из душной палатки. С радостью спал бы на улице, если бы противные комары не звенели всю ночь над ухом, норовя сесть непременно на лицо. В горле пересохло. Он жадно напился воды из-под крана, побрызгал на шею и присел за бочкой. Возвращаться в палатку не хотелось. Воздух наконец-то посвежел, принося облегчение липкому от пота телу. Звезды начали гаснуть одна за другой. На посветлевшем небе призывно проступал силуэт вершины горы, у подножия которой и разместился их лагерь. Какого черта! Надо хоть раз туда забраться, сколько можно сидеть за расчетами. Валера прикинул, что за пару часов доберется, встретит рассвет и как раз вернется в лагерь часам к девяти. Нацедил в флягу воды и тихо, чтобы никого не будить, скользнул на тропу, уводящую вверх.

Когда он наконец-то оказался на вершине, солнце уже вызолотило кромку гор. Свет хлынул в ущелье и пополз, медленно заливая домишки и деревья. Горину захотелось разорвать тишину криком, так чтобы эхо еще долго разносило его по горам, гулко отдаваясь в ущельях и пещерах. И тут же навалилась неловкость. Озноб побежал по позвоночнику и в кончиках пальцев закололо. Он огляделся. Вот ведь глупость какая. Пусто вокруг, а ощущение, будто кто-то смотрит. Да так, точно горы, кишлак у подножья и сам Валерка — лишь части выставочной экспозиции. И некто огромный рассматривает их сквозь огромную лупу. Точно геопатогенная зона! Жаль, не взял с собой измерительных приборов.

Вершина переходила в небольшое плато, на котором высилась каменистая насыпь. Горин вдруг понял, что это развалины то ли древней крепости, то ли храма. Глинистые, ровные, будто срезанные с одной стороны, конусы — остатки стены, а из насыпи проглядывают очертания круглой башни, сложеной из камня. Если приглядеться, можно различить широкие ступени, ведущие на самый верх. Башня была прикрыта каменной обвалившейся решеткой. Валера лег на самый край и сунул голову внутрь. Кости. Высохшие человеческие кости. Сколько их тут? Ничего себе — самое мирное место на земле. Прямо какой-то апофеоз войны. Это сколько же людей нужно было укокошить, чтобы такую гору сложить. Или это кладбище такое?

— Еэнгхе хотам аат ясне паити вангхо...

Звук шел снизу, словно из башни. Холодок снова заструился по спине. Валера отпрянул от обвалившейся решетки.

— Мазда ахуро ватха ашхат хача иаонгхамча, — монотонный голос крепчал, наливался силой, завораживая и подчиняя. — Тасча тасча язамаиде!

Валера подошел к краю насыпи, которая погребла под собой древний храм. Внизу, на тонком карнизе, не больше полуметра между стеной храма и глубокой пропастью, лицом к солнцу стоял прямой как доска старик-пастух в пестром лоскутном халате, снова и снова повторяя древние слова. Рядом сидел черный пес.

Язычество какое-то, подумал Горин. Он хотел уйти, но ноги словно приросли к камню. Собака повернула голову, метнулась черной птицей и через секунду уже стояла перед ним, скаля зубы.

— Фу! Пошла вон! — крикнул Валера. А в следующее мгновение уже лежал на камнях, и злобное чудовище возвышалось над ним, упираясь сильными лапами в грудь.

Ощущая на лице смрадное горячее дыхание, Горин поднял руки, пытаясь защитить хотя бы шею.

Скаля желтые зубы, псина рычала и брызгала слюной. И вдруг нехотя слезла с Горина. Над ним склонился старик.

— Живой?

Горин попытался сесть, но руки и ноги не слушались. Собака следила за каждым его движением. Старик помог подняться, спросил:

— Ты все слышал?

— Я все равно ничего не понял, — кое-как выговорил Валера прыгающими губами.

Он вдруг представил, как старик бросает его в башню, вниз, и он проваливается на самое дно, погребенный под кучей сухих костей...

— Я никому не скажу!

Старик сморщился и вдруг… заплакал.

— Говори не говори, а я на двадцать лет силу потерял. Столько уже и не проживу.

Он махнул рукой, свистнул собаке и ушел вниз по тропе.

***

— И что было дальше? — спросила Лика

— Да ничего. Пришел в себя и вернулся в лагерь. Знаешь, я потом часто думал, не из-за меня ли там война началась, — лицо Горина потемнело, морщины вокруг губ и глаз стали резче.

— Не бери в голову, Валера. Все знают, что к развалу страны американцы руку приложили, мы сами вряд ли бы так смогли раскачать основы миропорядка.

— Не знаю, причастен ли старик к этому, — он кивнул на монитор. — Но только с тех пор как раз двадцать лет минуло…

***

Утром гостеприимная хозяйка, подливая Лике чай в малюсенькую пиалку на два глотка, спросила:

— Брат сказал, вы Джавохира-бобо ищете?

— Да. Вы его знаете?

— Знала. Только он умер давно, еще во время войны.

А на что она надеялась? Что прибабахнутый дед будет ждать ее с распростертыми объятиями и решит все загадки? Да если бы он войну пережил, то все равно к этому времени умер бы от старости.

— Хороший был человек, очень добрый, –– вздохнула хозяйка. –– До самого конца людей лечил. Муж мой в два годика чуть не умер от воспаления легких, Джавохир-бобо его выходил.

— Он разве не пастухом работал?

— Ну, это так... для трудовой. Он вообще очень образованный человек был, шесть языков знал, в Ленинграде учился.

— А родных у него не осталось?

— Внук у него был… сын внука. А больше никого. Когда Джавохир-бобо погиб, мальчик тоже едва не умер. В голову его ранило, чуть совсем дурачком не остался. Родители моего мужа его к себе забрали, вырастили, как сына. Только четыре года назад, как родителей схоронили, он с моим мужем в Россию на работу уехал. Тяжело тут у нас. Совсем мужчин не осталось, одни женщины, старики да дети. Только от мужа с тех пор ни разу ни денег, ни писем не получала. Вот брат мне помогает, возит туристов. Хотите, я вас к Джавохир-бобо отведу? Тут недалеко.

Сельское кладбище находилось на небольшой поляне у подножия отвесной черной скалы.

— Здесь он, — почтительно сказала Зебо и, сотворив молитву, обтерла лицо руками.

— Где? — Лика покрутила головой, пытаясь найти имя среди одинаковых холмиков, обложенных камнем или обмазанных саманом.

Женщина махнула рукой туда, где росло кривое дерево, похожее на новогоднюю елку. Сквозь ветки Лика разглядела выдолбленное в скале углубление и в нем –– потемневший глиняный ящик с пирамидальной крышкой.

— Необычно, — удивилась она.

— Сейчас так никого не хоронят, это древний обычай. Джавохир-бобо мусульманином ведь не был. Давным-давно на вершине горы стоял храм огнепоклонников. И много веков там поклонялись солнцу очень сильные и мудрые афсунгары.

— Это кто?

Зебо задумалась.

— По-русски это будет… заклятель? Клинутель?

— Заклинатель? Колдун?

— Да! Только колдуны плохие, а афсунгары добрые. Святые. Они защищали наш народ от зла. Многие верят, что Джавохир-бобо был последний афсунгар. Он завещал, чтобы после смерти его тело отнесли на гору. А через три месяца забрали, что останется и похоронили так.

— А дерево?

— Святое место. Сюда приходят желания загадывать. У всех есть о чем попросить. Солнце светит каждый день. Только мы начинаем ценить его, когда оно скрывается за тучами.

Живя в Питере, Лика не могла не согласиться с этой народной мудростью.

— Если хотите, чтобы желание исполнилось, нужно что-то от себя завязать на дереве на память, — сказала Зебо.

Лика никак не могла отделаться от ощущения нелепости. Зачем она притащилась сюда? И так все ясно. Дед, который мог бы дать хоть какие-то объяснения, давно умер. А дерево с тряпочками, поклонение могиле чародея — это же дремучее язычество, предрассудки, народная психотерапия. Вот бы Горин поржал, если бы ее сейчас увидел. Может и положено чего-то там чувствовать в такой ситуации, восторг или трепет, только ощущений было ноль. Не могла она ни расслабиться, ни надеяться, ни просить чего-то у дохлого колдуна. Ну не отключается у нее рационализм, не встроена такая функция. И от этого почему-то было нестерпимо стыдно.

— И что, сбывается? — спросила Лика.

Женщина привязала к веточке заранее припасенный лоскут и вздохнула:

— Сбудется.

На счастье Лики в этот день самолет летел в столицу, и водитель, используя связи, достал ей билет до Душанбе. Везя ее на аэродром, водитель не переставал жаловаться на то, что уважаемая гостья так быстро уезжает, так и не осмотрев местных достопримечательностей. Отчасти чтобы он заткнулся, отчасти от радости, что не придется трястись десять часов по горным дорогам, Лика оставила ему на чай больше чем нужно.

Перед самой посадкой позвонил Бессонов.

— Анжелика Борисовна, вы когда в Питер возвращаетесь?

— Надеюсь, к утру буду. Что-то случилось?

— Нет. Тут информация одна прошла… Обещайте, что это останется между нами.

— Что еще за секреты, Игорь?

— Говорят, что высшее руководство недовольно работой «Флогистона». В общем, скоро уйдут Великого Манипулятора. Только никому, Анжелика Борисовна. Договорились?

— Хорошо. Хотя, по-моему, ерунда это. Не станут они коней на переправе менять. И вообще, откуда тебе это известно?

— Знакомый айтишник с Литейного рассказал.

Ничего себе! Не зря Незлобин так дергался в последнее время.

— Шеф уже знает?

— Нет. Это закрытая информация. Я только вам, как непосредственному начальнику. Подумал, вам будет интересно узнать, что на его место прочат Горина. Такие дела. А что у вас?

А у нас колдун угас — это раз. И с замерами фигня — это два.

А еще у нее полощется на ветру привязанный к ветке носовой платок…

Глава 4. Чертовщина, мать ее так ​

1

Три года назад

Оттарабанив последнюю встречу, Макс понял, что на самолет безнадежно опаздывает. Водила оказался молодцом –– долетел до аэропорта быстрее скорости звука. Как оказалось, только затем, чтобы проболтаться там десять часов, наливаясь мерзким кофе из вип-буфета и дурея от скуки. Больше всего на свете Макс ненавидел вынужденное безделье. Лучший отдых — это смена деятельности, любил повторять он на Аленины страдания о совместной поездке «к морю». Что там делать на этом море? Валяться пузом кверху да обжираться «всевключенными» яствами-питиями? А смысл? Лучше в тайгу выбраться, зверя пострелять, у костерка посидеть под водочку. Когда-то ведь и Ленка с удовольствием ходила с ним «на природу»… Давно. Чуть деньги в карманах зашевелились, сразу отдых среди родных берез стал негоден. Макс не возражал — хочет человек, пусть загорает, купается, платьями хвастает. Только его-то зачем с собой тащить? Для этого и подруги хватит!

В самолете воняло — через проход устроилась компания новорусских бизнесменов, от которых нестерпимо разило спиртным и почему-то женскими духами.

Макс вдруг обнаружил, что забыл в номере обручальное кольцо. На пальце он украшение-символ давно не носил, еще с тех пор как чуть не остался без пальца, зацепившись кольцом за гвоздь. Повесил на цепочку. Ленка смеялась, мол, конечно, так по командировкам мотаться сподручнее. Макс отмалчивался. В каждой шутке есть доля шутки — жена крутилась в бизнесе столько же, сколько он и прекрасно понимала, что иной раз без… неформальных контактов дело не сладится. Но обручальное кольцо было для него не просто драгоценной безделушкой. Тоненькое, денег тогда у них было с гулькин нос, оно было талисманом, символом того, что есть на планете место, где его никогда не предадут.

Зверея, он ожесточенно тыкал в кнопки ни в чем не повинного ноутбука и думал, что пора, пора прикупить личную крылатую машину. И Алена будет довольна — статусно как-никак.

Решено, подумал Макс, будет тебе самолет. Контракт с китайцами заключен, можем себе позволить. Права оказалась Ленка, опять права, когда толкала его, теребила: хватит сидеть на попе ровно и развивать отечественное производство. Толку от этого — фиг да нифига, разве что благодарность от президента получишь. Затраты огромные, а выхлоп — курам на смех. Макс сопротивлялся как мог, огрызался в ответ на обвинения в «квасном патриотизме», хлопал дверьми, когда заканчивалось терпение, потрясал бухгалтерскими отчетами и тыкал жене под нос цифрами прибылей. Ну и что, невозмутимо отвечала Алена, а если бы мы сотрудничали с китайцами, получили бы в десять раз больше. Да они же фуфло гнать будут, горячился Макс, будто не знаешь, что за качество выдают твои хваленые китайцы! Ну и отлично, возражала Алена, значит, человек через год придет и купит еще одну вещь, опять нам хорошо. А самоуважение, вопил Макс, а гордость, а Родина, черт побери?! Что еще за слова, удивлялась Алена, ты перепутал, парень, мы не на митинге.

Сломался он, когда очередной налог ввели. Выбор остался небогатый — или прикрывать к черту производство, или финансировать его за счет других проектов в надежде, что найдется схема обхода, или — Китай. Макс не был идиотом, поэтому принял правильное решение.

Подъезжая к дому, он мечтал только об одном — принять душ и упасть в койку. Даже хорошо, что рейс задержали, вдруг подумал Макс. Ленки дома нет, никаких разговоров… И тут же испугался — неужели жена ему мешает? Да ну, глупости! Просто слишком вымотался со всей этой кутерьмой.

Пожал руку Степанову, взялся за вычурную медную ручку двери… И в этот момент из-за дома донеслись истошные крики. Охрана среагировала мгновенно —скрутили, поволокли обратно к машине, ощетинившись стволами. Идиотизм, думал Макс, позволяя затолкать себя на заднее сидение бронированного джипа. Зачем все это нужно? Когда было последнее покушение в России? Лет десять назад, пятнадцать? Сейчас ночью можно по улицам ходить, сверкая золотыми часами — никто на тебя не рыпнется. Нет, положено — охрана, броня, оружие… К черту! Всей пользы от этих бугаев — что парнишку измолотили. Кстати, виновато подумал Макс, что-то я про Шерика и забыл совсем. Хотел же устроить как-то и поговорить даже планировал. С этой работой все из головы вылетело. Хотя нет, с облегчением вспомнил он, я ж Ленку попросил заняться, она, вроде, сказала, что все уладила.

— Ну что там, Степа? — нетерпеливо спросил Макс у вернувшегося начальника охраны.

— Да ерунда какая-то, Максим Сергеевич, — расстроено отозвался тот. — Тут у вас урюк один работает, так ребята пошутить решили, сделали вид, что собаку на него спускают…

Степанов замолчал и озадаченно покрутил головой. В груди шевельнулось нехорошее предчувствие. Урюк один… Сроду на участке нерусские не работали. Неужели Алена…

— Ну, — резко бросил Макс. — Не тяни кота за яйца, рассказывай!

— Да непонятно как-то, — развел руками боец. — Мы прибежали, там куча-мала. Бутч дохлый валяется — этот козел его вилами ткнул. Ну народ и озверел маленько… А чучмек стоит в дверях, вилами перед собой тычет и орет что-то по-своему…

Опять потянулась длинная пауза.

— Степа, — с угрозой в голосе произнес Макс.

— Да я… Короче, как-то непонятно все вышло, — начальник охраны мялся как девчонка на первом свидании. — Они, короче, все на него вроде как набросились. А он — урюк-то — руками вроде как помахал и… И наши вдруг… ну, будто забыли, чего хотели. Постояли, да и пошли себе, кто куда.

— А он? — с интересом спросил Макс. Гляди-ка, непрост оказался бедный таджик из горного аула. Или что у них там, кишлаки? Все забыл уже, сколько лет прошло, эх…

— А он того… Сел и газонокосилку чистит, — растеряно закончил Степанов.

— Я понял, — протянул Макс. — Ну так что — мне можно выходить?

— А?.. Конечно, Максим Сергеевич. Извините, что сразу…

— Пойдем, — оборвал его Макс.

— В дом?

— Зачем в дом… Посмотрим, что там такого-этакого стряслось.

— Максим Сергеевич, — заныл Степанов, — ну что вы придумали. Мне Алена Владиславовна голову оторвет. Ну что вы там не видели — пса дохлого, что ли? Вам отдохнуть надо с дороги, покушать…

— Заткнись, Степа! — рявкнул Макс. — Ты в няньки мне нанимался или охранять? Вот и не лезь, куда не надо. Опасность миновала, так что жужжи тише!

За домом имела место печальная картина. Серая туша громоздилась посреди аккуратной, выложенной из фигурных камней, дорожки. Человек в униформе садовника сидел на корточках в глубине сарая и на одной ноте тянул неразборчивый мотив.

Макс замялся. Он и сам не знал, с какой стати решил лично взглянуть на «место происшествия». Ну не идти же к таджику на глазах у изумленной охраны! «Здравствуй, Шерик, как дела? Тебя не обижают? Заходи, чайку погоняем». Бред! Макс нервно усмехнулся и махнул бойцам рукой — пошли в дом.

Надо Степе сказать, пусть со своими ребятами разберется. Совсем от безделья сдурели — собаку на живого человека натравливать! Мне проблемы ни к чему, сердито подумал Макс. Гнать в шею таких охранничков, и все дела!

Навстречу им из-за угла выскочил один из бойцов — глаза налиты дурной кровью, белое от ярости лицо усыпано крупными каплями пота.

— Эй! — окликнул его Макс.

Но охранник не среагировал, целеустремленно направляясь в сторону сарая с инструментами.

— Ты, урод нерусский! Козлина позорная! Да я тебя на лаваш порву и по деревьям развешу! — бешено заорал он.

Шерик вскочил на ноги и смотрел на приближающего врага со странным выражением на лице. Макс готов был поклясться, что таджик не был испуган, скорее напряжен, как перед прыжком в холодную воду.

— Конец тебе, узкоглазый! Молись своему Аллаху, если успеешь! Сейчас я тебя за Бутча…

Дальше все случилось очень быстро. Степанов перехватил взгляд хозяина и рванул к сараю. Он никак не успевал предотвратить убийство и Макс, растерянно застывший на каменной дорожке, мог лишь беспомощно наблюдать за разворачивающейся на его глазах сценой. Охранник выплюнул еще пару ругательств, затем взревел вовсе уж нечленораздельно и бросился на тщедушную фигурку в дверях сарая. Шерик сделал странный жест, будто муху отгонял, и охранник резко остановился. Было похоже, что он с размаху налетел на невидимую стену и никак не мог сообразить, откуда она здесь взялась. В то же самое время за домом прогремел взрыв. Земля под ногами дрогнула. Лужайку заволокло черным дымом. Макс ошалело завертел головой. Степа бежал к нему, беззвучно развевая рот и размахивая руками. Боец, собиравшийся убивать Шерика, продолжал топтаться на месте. А сам таджик постоял немного и рухнул на землю.

Что это было, подумал Макс. Теракт? Покушение? Война?

Со стороны дома орали и матерились. Значит, ничего серьезного, трезво рассудил Макс. Матерятся — значит, живые.

«Океан тайн», учение магов, IV, 30-1

Ифриты — сыны преисподней; плевок из желчи богов.

Вверху они сокрушают, внизу они разрушают; вверху они грохочут, внизу они рокочут. Они — великие бури, что обрушиваются с небес; они — ураган, что в городе врывается в дома. Сквозь высокие ограды проходят они как поток. Они носятся из дома в дом. Двери не останавливают их, засов не заставляет повернуть назад, как змея сквозь дверь они проскальзывают, как ветер сквозь щели они прорываются. Женщину от мужской груди они отрывают, дитя с колен мужчины они похищают, мужчину сводят с ума и покинуть свой дом они заставляют.

Они — злые слова, что преследуют человека.

2

Восемнадцать лет назад

Скучно, хоть волком вой! Макс в миллионный раз оглядел свое временное пристанище. До чего же убого! И как они могут жить в таких условиях? Низкий потолок — хорошо местным коротышкам, а он, Макс, когда первый раз встал, так сразу и треснулся со всей дури. Стены какие-то… закопченные, что ли? Грязные, короче. Мебели вообще никакой — драный коврик, на котором дед с пацаном и спят, и обедают, и что-то мастерят, и травы сортируют. Да помост вдоль стены, на котором — ни дать ни взять, король — валяется сам Макс. Ни кроватей нормальных, ни шкафов — ниши в стенах, тряпочками занавешенные. Хотя, на черта им шкафы — у них и вещей-то никаких нет. По халату на брата — вот и все богатство.

Не-е-ет, в стотысячный раз подумал Макс, я бы здесь не выжил! Помоги, Господи, выбраться, и я из-под себя выпрыгну, чтобы жить как человек, а не как пещерный дикарь. Некстати вспомнилась малогабаритная квартирка, в которой прошла вся его жизнь. Две комнатки — только-только боком протиснуться между диваном и комодом — кухонька, на которой, не вставая с места, можно было достать хоть колбасу из холодильника, хоть чайник с плиты, да «прихожая», где раздевались по очереди, потому что для двоих места не было. Ну и что, упрямо подумал Макс, зато у меня книг полный стеллаж! И комната, хоть малюсенькая, но моя, личная. А тут даже скрыться некуда — то дед бродит, ворчит под нос, то Шерик колготится… Парадокс — деться от людей некуда, а он от тоски погибает.

Маясь бездельем, Макс попытался было выучить пацана русскому языку. Ученик оказался способный, и вскоре без труда тарахтел, смешно мешая таджикский с русским. Макс, затолкав поглубже обиду, пробовал разговорить и Джавохира, но старик на контакт шел плохо, отделывался короткими фразами, а иногда и вовсе делал вид, что не слышит обращенных к нему вопросов.

Скрипнула дверь. В полутьме Макс разглядел сутулую фигуру. Дедуля. Ну что ж, еще одна попытка?

— День добрый, Джавохир-бобо! Что нового?

Старик зыркнул из-под кустистых бровей — ну чисто волчара — и не ответил. Но Макс уже был воробей стреляный, поэтому, не теряя оптимизма, продолжил разговор (или монолог?):

— Гремело что-то… Опять наступление, что ли? А, Джавохир-бобо? Может, наши рядом. Так вы бы весточку передали капитану Горлюкову, так мол и так, рядовой Белоглазов пропадает в тисках контузии, не выручите ли бойца, товарищ капитан? А, дедушка? Ну что тебе стоит — мальца пошли, он шустрый, толковый. Ему бы кепку на голову вместо тюбетейки — вылитый Гаврош получится. На пацаненка никто внимания не обратит. Я ж вижу — и тебе мое общество не в радость, и мне тут, уж извини, поднадоело чуток. Шерик до части нашей добежит, не запыхается даже! Тут ходу-то — часа три, не больше! Выручи в последний раз, Джавохир-бобо, помоги к своим попасть.

Голос неожиданно сорвался. Это еще что такое, сердито подумал Макс. Отставить распускать нюни! И без того, считай, второй раз на свет родился, чего еще надо? Побыстрее сбежать из уютной хижины деревенского лекаря? Губу-то закатай, дружок! Вот на ноги встанешь и потопаешь — на своих двоих, по горам, не торопясь… Бог даст — дойдешь. Макс прикусил губу. Глупо приставать к старику с просьбами отпустить мальца в опасный путь через места «ожесточенных боев», как это называлось в ежедневных сводках по радио. Не будет он рисковать единственным родным человеком. Тем более, ради какого-то русского, которого и спас-то, видать, по ошибке — не иначе, затмение на дедулю нашло. Или выслужиться решил перед своими таджикскими богами.

Макс нервно хихикнул, представив себе надменного Джавохира, тссьупленно бьющего поклоны. Подождал — нет, не получится разговора, надо себя по-другому развлекать. Ну ничего, у нас тоже секреты есть, злорадно подумал Макс. Сунул руку под тюфяк. Пальцы нащупали холодное, гладкое. Он воровато оглянулся — нет, дед занимался своими делами, копошился в дальнем углу.

Макс отвернулся к стене, вытащил из-под матраса добычу. Небольшой треугольник желтого металла на затертой до черноты цепочке. Внутри треугольника — синий камушек, похожий на глаз. Безделушку Макс стащил — позаимствовал, как он предпочитал думать — чисто из вредности. Думал, дед хватится, и хоть ненадолго слетит с него проклятая гордыня. Какое там. Даже если Джавохир и обнаружил пропажу, то ни словом, ни взглядом не выдал беспокойства. А, может, ничего ценного не было в дешевеньком медальоне…

— Вы должны уйти!

Скрипучий голос разорвал тишину как выстрел. Макс дернулся и зашипел — раскаленная спица боли тут же проткнула голову от виска до виска.

— Чего? — спросил он, торопливо пряча висюльку обратно в глубины лежбища.

— Зачем вы пришли на нашу землю? — глухо спросил старик. — Мир разрушается. Рассыпается как башня из кубиков, задетая рукой неразумного ребенка. А вы только сильнее раскачиваете ее. Зачем?!

В надтреснутом голосе деда звучала такая неподдельная боль, что Макс ответил без обычного ерничанья:

— Так ведь не мы начали, Джавохир-бобо. Война здесь началась, мы только пытаемся ее остановить. Разве это плохо?

— Остановить… — горько усмехнулся старик. Помолчал и добавил презрительно: — Разве ж можно остановиться насилие насилием? Глупцы.

Макс не обиделся — за время своего заточения успел привыкнуть ко всякому — но удивился изрядно. Опять старик за философию задвигать стал. Это удивление помешало вовремя остановиться, дернуло за язык:

— Почему нет? — пожал он плечами. — Не зря говорят: против лома нет приема, окромя другого лома.

— Пока мы будем творить Зло, не сможем вырваться из объятий ажи-дахака, кусающего свой хвост. Потому что попадем под власть Конечного Времени – Зурвана Карана. Время сожмется, сомкнется в кольцо, и от судьбы уже не убежишь.

— Ты, дедушка, взял бы, да объяснил, что к чему. Я уже запутался. То вечное у тебя время, то конечное… Загадками говорить каждый может. Думаешь, лучше было бы, если бы вы тут друг друга перестреляли по-тихому? Главное, чего делить-то? Камни эти? Тут же ни черта нет — ни ископаемых полезных, ни леса, ни… Да ничего! Я вообще не понимаю, чего вы так за эту землю держитесь! Давно бы свалили и все!

— Ты любишь джаз, Максим? — вдруг спросил старик.

— Причём тут джаз? – опешил Макс.

— Когда я был студентом, у меня был русский друг, Севкой звали. Всеволодом. Мы с ним ходили в Летний сад слушать джаз. Он ни одной ноты не знал, а только всю музыку, что там играли, наизусть помнил. Сердцем чувствовал. Он и мне пытался объяснить, как это, только слов не хватало. В университете мы пробирались в актовый зал, и он играл на рояле, пока сторож не выгонял. Ух, как он играл! Сейчас так не играют.

Макс пожал плечами:

— К чему это ты клонишь, дедушка, что-то не пойму?

— К тому, парень, что у тебя талант, может, и есть, но ты хочешь играть по нотам, которых у тебя нет. Тему и ритм тебе Зурван-Время задает. Всего-то и остается –– внимательно остальной оркестр слушать и импровизировать. Понял?

Макс нахмурился. Понятно было лишь то, что дед издевается. Вроде ничего обидного не сказал, а вроде как и пристыдил.

— И что с ним потом стало?

— С кем? — дед разводил огонь в круглом, выложенном из камней очаге посреди хижины, и мыслями был где-то далеко.

— С Севкой этим.

— Хирургом стал, людей спасал. А потом погиб, — вздохнул старик. — Когда в наш госпиталь бомба угодила.

Это в Великую Отечественную что ли? Сколько же ему тогда лет? А может он вообще того… бессмертный? У Макса холодок побежал по спине. Он рассердился на самого себя и буркнул:

— Ну и балбес. Севка твой. Играл бы себе и дальше на рояле, так может, его отправили бы в эвакуацию. В этот… в Ташкент, город хлебный. До сих пор бы жив был.

— Если музыка живет в твоем сердце, разве обязательно становиться музыкантом?

— Странный ты человек, Джавохир-бобо, образованный вроде. В университете учился, языки знаешь, в джазе разбираешься. Чего тебя обратно понесло, в горы, коз пасти и крестьян лечить? Остался бы в Петербурге, уважаемым врачом мог бы стать. А так — жизнь прожил и ничего, кроме драного халата, не нажил. Что, не так?

Макс откинулся на подушки, очень довольный собой. Пусть старик попробует возразить! На правду возразить нечего.

Дед долго молчал. Подвесил мятый котелок с водой, сыпанул трав, кинул горсть полосок вяленого мяса… Макс завозился, устраиваясь поудобнее — хоть поспать, все равно больше делать нечего. И тут дед подал голос:

— Это Ватан. Не камни, не козы… Родина. Мое место. Только ошибся я. Один раз всего ошибся. Усомнился, правильно ли поступаю, и большую беду впустил в свой дом. Нет мне прощения, не искупить эту вину. Хоть жизнь отдам — все равно на мне грех. Мне из петли Времени не вырваться уже. Одна надежда — Шерзод. Сколько смогу, передам ему, а там… Хормазд все видит!

После этого Джавохир больше ни слова не промолвил до самого вечера.

А на следующий день совсем рядом раздался треск автоматных очередей. Плетеная дверь влетела внутрь домика, сбитая мощным пинком, и родной, любимый голос капитана Горлюкова пробасил:

— Та-а-ак, где тут уклонисты прячутся?! А ну вылезай на свет божий, контуженный наш!

И тогда Макс заплакал.

3

Три года назад

Раздался громкий хлопок –– свежекупленная плазменная панель закурилась черным дымком. Макс качнулся назад, чуть не свалившись вместе со стулом, и выплеснул на себя добрую половину кофе из большой кружки. Взвыл, инстинктивно отдернул руку и оросил остатками кофе бежевые брюки.

— Мать-перемать! Какого хрена! — заорал Макс, пытаясь стряхнуть обжигающую жидкость.

— Максим Сергеевич… Да как же это?.. Что ж вы так неаккуратненько? — запричитала кухарка, суетясь вокруг него как курица над цыпленком.

В столовую ворвался Степанов с пистолетом наготове:

— Что?! Где?!

— Да все нормально, — кривясь от боли — кофе был горячим — процедил Макс. — Андреича мне позови.

Начальник охраны задержал подозрительный взгляд на кухарке, очевидно, подозревая ее в злом умысле сваривания хозяина заживо, но все-таки удалился.

— Надежда Васильевна, я в порядке.

— Да что же такое-то? Вот они — китайцы проклятые! Сплошной брак гонят, а человек чуть не убился! — скороговоркой бормотала кухарка, пытаясь протереть испорченные брюки бумажными полотенцами.

— Не надо, Надежда Васильевна, — отстранил ее Макс. — Все равно выбрасывать. Вы лучше… Кофейку мне еще сделайте, вот что. А я пока переоденусь.

Когда Макс вновь появился в столовой, Андреич уже переминался с ноги на ногу возле продолжавшего весело дымиться телевизора. Макс прошел к столу, не торопясь уселся, с наслаждением отхлебнул кофе и только потом посмотрел на завхоза. То есть, по-современному должность Андрея Андреевича называлась очень даже красиво: «начальник по административно-хозяйственной части» или что-то в этом роде, но Макс упорно именовал его завхозом, чем весьма нервировал пожилого добродушного дядьку.

— Ну? — спросил Макс, выждав несколько томительных минут, во время которых Андреич все ниже опускал голову и все сильнее теребил сдернутую с головы вечную кепку.

— Так ведь, Максим Сергеевич… — тоскливо протянул завхоз и замолчал.

— Я тридцать восемь лет уже Максим Сергеевич, — отозвался Макс сварливо.

Злость ушла. Андреич был не виноват в том, что творилось, и Макс прекрасно это понимал. Но это не означало, что тот может сидеть сложа руки. Раз ты за хозяйственную часть отвечаешь, так уж будь любезен, чтобы в твоем хозяйстве порядок был. А не чертовщина пополам с безобразием!

— Когда разберетесь с напряжением? — спросил Макс, старательно напуская в голос злости. — Сколько можно?! Разорить меня хотите? Третий телевизор за месяц, етить-колотить! Про остальное я вообще молчу! Скоро придется свой лампочный заводик строить, чтобы не прогореть! — Макс вдруг рассмеялся. — А каламбур, однако, получился, — и тут же помрачнел. — Прогореть на лампочках. Смешно, да…

— Максим Сергеевич, — зачастил Андреич, — электрик вчера опять был. Ну, нету ничего! Не понимают они, в чем дело! Чертовщина какая-то! Как подстанция сгорела, так и началось…

— Что началось? — перебил Макс, нехорошо прищурившись. — Чертовщина? Может нам электрический щит освятить? А, Андреич, хорошая идея? Раз наука в лице электриков бессильна? Или вот что — ты там ладанку какую-нибудь повесь, прямо в центр щита, авось поможет.

Злиться не получалось. Совершенно. Раньше Макс орал бы, сверкал глазами, кулаком по столу стучал… А сейчас — пшик, а не разнос. Смех на палочке. Старею, что ли, с беспокойством подумал Макс.

— Максим Сергеевич, разрешите идти? — робко спросил завхоз, и Макс понял, что уже долго сидит, уставившись в окно.

— Идите, Андрей Андреевич, — обреченно махнул он рукой. И добавил в спину обрадованно заторопившемуся к двери Андреичу: — Решайте уже с электричеством. А то мне придется что-то решать. И, возможно, с вами.

Завхоз втянул голову в плечи и выскользнул из столовой. Вяло, подумал Макс. Неубедительно. Не хочу я ничего решать, вот в чем штука. А хочу… Махнуть бы на недельку в лес. Или на рыбалку. А что, отличная идея! На Амур! Завтра же. Нет, завтра не получится — встреча с представителями «Холдинг-груп» уже назначена. Такие встречи не отменяют. Эта встреча меня еще лет десять кормить будет, если все удачно пройдет.

Ну, послезавтра. А, там же китайцы приедут. Те самые, которые сплошной брак гонят, усмехнулся Макс.

Вот ядрен батон! Даже и отдохнуть некогда, расстроился он. Но как-то вяло расстроился, без огонька. По инерции. Да что со мной творится, с нарастающей тревогой подумал Макс. Работать надо, вот и не будет всякая дурь в голову лезть. Чертовщина, мать ее так.

В коридоре пахло дымом. Опять, устало подумал Макс, скидывая кроссовки. Вдалеке слышались голоса и еще что-то непонятное — как будто низкое пение. Что за новости? Ленка устроила концерт на дому? Пригласила какого-нибудь модного хмыря из телика — украсить семейный ужин? С нее станется.

Макс побрел на голос, мечтая о хорошей порции жареной картошки — без всяких певцов! — о бифштексе размером с уральские горы и чтобы потом — сразу спать. Сразу! Никаких разговоров, или, упаси бог, супружеских обязанностей. Денек выдался не из легких.

Оставляя на полу капли слюны, он ускорил шаг и чуть не врезался в выскочившего откуда-то толстого коротышку в длинном черном платье. То, что это мужик, Макс определил по ухоженной бороде.

— Из-з-звините, — ошалело бросил Макс. — А вы, собственно…

— Здравствуйте, Максим Сергеевич! — следом за толстяком из кухни появился Андреич собственной персоной. — Знакомьтесь — батюшка Амвросий.

— Что? — таким тупым Макс давненько себя не чувствовал. — В каком смысле — батюшка? Чей батюшка?

Завхоз быстро состроил извиняющееся лицо в сторону коротышки, размахивающего круглой дымящейся штукой на цепочках, и, почтительно склонившись к Максу, зашептал:

— Святой отец, значит… Из церкви Святого Вознесения. Тут недалеко, видели, может?

Макс крепко зажмурился и потряс головой. Потом осторожно спросил:

— Андреич, а здесь он… то есть, святой отец, зачем?

Завхоз сменил выражение лица на многозначительное и укоризненно протянул:

— Ну как же, Максим Сергеевич… Вы же сами приказали…

Тут Макс окончательно потерял ориентацию. Раньше он за собой не замечал провалов в памяти и очень расстроился. Если он дал шизофреническое указание вызвать попа на дом… Хм…

Он покосился на священника, продолжавшего гудеть и размахивать своей дымовухой. Кадило! Это называется кадило, вспомнил Макс. Тут поп достал из маленькой мисочки, которую держал в другой руке, крошечный веничек и начал разбрызгивать по стенам воду.

— Э! — встрепенулся Макс. — Почтеннейший! Вы это… Картины, пожалуйста, не намочите! Это, между прочим, подлинники.

Служитель культа, хоть и не подал виду, что услышал, но висящего над бюро Каминского обошел со своей брызгалкой стороной. Макс подхватил завхоза под локоток и оттащил в сторону.

— Андреич, — понизив голос, спросил он. — А я… кхм… зачем, собственно, его… вызывал?

— Ну так как же… — растерялся завхоз. — Вы же сами сказали — устранить непорядок. Вот я и… Ежели ничего не помогает, знать, нечистая сила завелась. А батюшку я давно знаю, он настоящий, не сомневайтесь даже, Максим Сергеевич, все сделает в лучшем виде.

— Погоди-ка, — Макс потихоньку начал прозревать. — Ты что — позвал попа, чтобы он решил проблему с электричеством?

— Ну да, — Андреич не понимал, что опять не так.

— Да вы что, совсем с ума… — начал Макс, но оглянулся в сторону священника и понизил голос: — Так, быстро его убрать! Не хватало мне еще тут… жертвоприношений всяких.

— Да что вы говорите, Максим Сергеевич! — замахал руками завхоз. — Какие еще, прости господи, жертвоприношения! Освятить дом, прогнать бесов — больше ничего. По-русски, по старинке…

— Ах, по старинке, — нехорошим голосом передразнил Макс. — Тебя током не било, Андреич? Какие еще, к черту, бесы?! Электрика мне нормального найди, а не… шамань тут, у меня дома!

— Так ведь люди-то говорят, — упрямо воскликнул завхоз. — Неспроста ведь это!

— Что говорят? — устало спросил Макс.

— Он это все, — заговорщически понизив голос, доложил завхоз. — Его рук дело, даже не сомневайтесь, Максим Сергеевич.

— Кого — его? Дьявола? Черта?

— Да неруся поганого, — испуганно округлив глаза, прошептал Андреич. — Он, зараза, и подстанцию спалил. Помните, Васька тогда пошутил, что, мол, Бутча на него натравит. А тут и грохнуло. И с тех пор все наперекосяк пошло, Максим Сергеевич. Все. Тут электриком не отделаешься, послушайте меня. Я сорок лет работаю, никогда такого не было, чтобы…

— Все, — Макс оборвал разошедшегося завхоза взмахом руки. — Прекрати немедленно балаган, Андреич. Этого гони. Только… вежливо, понял? Заплати ему, как договорился, и пусть катится.

Завхоз несогласно покрутил головой, но возражать не стал. И на том спасибо, подумал Макс. Что за народ! Двадцать первый век на дворе, научно-технический прогресс скачет, как взбесившийся кенгуру, а они в святого духа верят! Темнота деревенская. Ну что ты будешь делать. Хорошо хоть, Ленки нету. Она бы устроила старикану сеанс спиритизма с последующим уходом на заслуженную пенсию. Ленка человек горячий и глупости рядом не терпит. Но мы Андреича из-за чепухи гнать не будем, верно? Мы — Николай Второй, подумал Макс и усмехнулся. Андреич нормальный мужик, а завхоз так и просто отличный. Мозг ему чуточку вправить и все путем будет.

А проблему с подстанцией надо решать, надо. Вон уже слухи поползли бредовые… Макс проводил взглядом попа с Андреичем, пока те не скрылись за поворотом коридора. Бесов они гнать собрались. Тьфу!

4

Ночь обходила дом, неслышно ступая мягкими лапами. Алена что-то пробормотала во сне, прижалась горячим боком. Макс подавил желание отодвинуться. Жарко. Надо отключить полы. Он четко помнил, что перед тем как лечь, проверил — регулятор стоял на минимуме. А жарит так, словно за окном крещенские морозы. Вся техника в доме словно взбесилась.

Вспомнился недавний разговор с Ленкой. Когда он рассказал жене о предположениях Андреича, та скривилась, будто лимон раскусила: «Что за бред, Симка! Мы в двадцать первом веке живем, забыл?» — «Ну и что это тогда? — спросил Макс с сарказмом. — Диверсия? Оригинальный способ, ничего не скажешь» — «А что, — невозмутимо отозвалась Алена. — Вполне себе способ. Может, они ждут, пока что-нибудь закоротит, и мы сгорим заживо. И никаких следов — простое замыкание». Макс поморщился, он не любил говорить о плохом — не дай бог, накличешь. «Кто они, Ален? И не слишком ли оригинальный способ? Куда проще и быстрее нанять киллера» — «А охрана? Так что еще большой вопрос, что проще, милый».

Макс сердито заворочался и все-таки вылез из кровати, прошлепал к панели регулировки теплого пола. Выключил обогрев к черту. Ф-фух… До чего же жарко! И спать совсем не хочется.

В кухне было уютно. Темнота скрадывала излишки пространства, в котором Макс всегда чувствовал себя как-то неустроенно.

Он подошел к холодильнику, воровато оглянулся и извлек мгновенно запотевшую бутылку пива. Сбил крышку об край столешницы — видела бы Ленка! — и жадно припал к горлышку. Высосав один махом половину, Макс утер выступивший на лице пот и подошел к окну. Бездумно уставился в ночь. Так и не получилось с рыбалкой, подумал он равнодушно. Да ладно, не последний год живем. Выберусь еще.

Во дворе мелькнула тень. Макс насторожился. Что-то в ней было… плохое. Он знал, что на участок и мышь не проникнет, — сразу сработает сигналка, набегут Степины бойцы — но тот, кто крался сейчас через двор, явно не хотел, чтобы его заметили, и это было неправильно.

Макс шагнул к массивному столу в центре кухни — в каждом помещении имелась тревожная кнопка. Как он прикалывался над Ленкой, когда она потребовала установить эти кнопки. Предлагал сразу переехать жить в банк или построить вместо коттеджа подземный бункер. Но возражать не стал — если ей так спокойнее, пусть хоть в каждом углу по кнопке прилепит.

Сейчас Макс был весьма благодарен жене за ее паранойю. Тревожка успокаивала, возвращала веру в… стабильность мира. Да, именно так. В тот момент, когда Макс увидел загадочную фигуру, крадущуюся через его — его! — двор, он ощутил, что реальность, и без того изрядно расшатанная в последнее время, накренилась и поползла куда-то, как лавина с горы, набирая силу и вовлекая в водоворот неправильных событий все большую часть его жизни.

Подушечка указательного пальца мягко прикоснулась к гладкой выпуклости под столом… Стоп, сказал себе Макс. Не сходи с ума. Вот смеху-то будет, когда сюда сбежится вся ночная смена и геройски поймают садовника, решившего подышать свежим воздухом. Притормози, парень. Тем более что здесь, в доме, тебе абсолютно ничего не грозит — ночной странник двигался прочь от коттеджа, в сторону… калитки. Точно! Там запасная калитка. Если знать код, можно отключить сигнализацию и незамеченным выскользнуть с участка. Охрана стоит только у главного входа, да раз в час обходит периметр с собаками. Но если тот, кто шастает ночью по двору, свой, собаки его не тронут. И тревоги не поднимут. Остается один вопрос: зачем кому-то из своих тащиться в ночи неизвестно куда?

Поддавшись порыву, Макс быстро отстучал на панели рядом с дверью код, отключая сигнализацию, и выскользнул во двор. Реабилитироваться хочешь, насмешливо спросил он себя. За несколько секунд липкого страха возле окна? Ну давай, поиграй в шпионов.

Он быстрым шагом направился следом за черной тенью, которая к тому времени успела скрыться в кустах. Та часть участка была при застройке оставлена в первозданном виде. Это уже по требованию Макса. Ты хочешь охрану, сигнализацию и по красной кнопке в каждом углу, сказал он жене, пожалуйста. А я хочу, чтобы у меня был кусочек леса. Имею право?

Вот в этот лес он и нырнул сейчас, чувствуя, как в животе скручивается тугой узел страха и предвкушения. Лунный свет неровными полотнищами колыхался в воздухе, превращая деревья во вставших на дыбы монстров, кусты — в приготовившихся к прыжку чудовищ, а траву в зыбкое болото.

Треснула под ногой сухая ветка, ступню пронзила боль. Макс шепотом выругался, только сейчас сообразив, что рванул за «шпионом» босиком. Идиот! Нет, так дело не пойдет, надо возвращаться и не маяться дурью, сказал он себе и, зачем-то пригибаясь, пошел дальше.

Негромкое попискивание — ага, отключил сигнализацию, подонок! Макс уже не сомневался, что человек, которого он так безрассудно бросился преследовать, задумал недоброе.

Ступни замерзли и болели. Когда он в последний раз бегал босиком по лесу? В детстве? Но отступать было обидно — Максом овладел охотничий азарт. Опасности он не чувствовал. Да и вообще, все происходящее казалось нереальным. Он не удивился бы, если бы вдруг проснулся в собственной кровати, с горячей женой под боком.

Тень впереди выскочила на открытое пространство. Макс присмотрелся и чуть не выругался вслух. Шерик! Вот зараза! Все-таки Ленка была права — его подослали. Только такой телок, как он, мог поверить в случайную встречу с пацаном из далекой юности. Ну погоди, сволочь, я с тобой разберусь. Макс Белоглазов никому не позволит водить себя за нос!

Таджик быстро удалялся. Так, что там у нас? С одной стороны шоссе, с другой — железка. Куда он идет? Где у этого скота назначена встреча? И как, черт побери, за ним проследить? Макс в растерянности заметался на краю широкого поля, через которое напрямик перся Шерик. Умен, узкоглазый, на открытом пространстве, щедро залитом лунным светом, попробуй-ка незамеченным его выследить. Пойти в обход? Не успеть — пока добежишь, предатель будет уже далеко. Черт-черт-черт! Думай, Макс, думай!

Фигурка впереди стремительно уменьшалась. Макс беспомощно оглянулся на дом, чернеющий за спиной. И чего поперся один? Кретин, мальчишка! Можно, конечно, вернуться, поднять бойцов, но ведь уйдет, гад, уйдет! А, ладно. Бог не выдаст, свинья не съест. Макс пригнулся пониже и чуть ли не на корточках устремился следом за Шериком.

Поле было широким. Очень скоро бедра, не привыкшие к такой нагрузке, начала терзать тупая боль, грозящая превратиться в судороги. Хорошо хоть, преступник шагал, не оглядываясь, будто бы и не опасался преследования. Макс потихоньку осмелел и позволил себе выпрямиться в полный рост. И едва не прозевал момент, когда черная фигура остановилась и принялась озираться. Макс упал в мокрую холодную траву. До Шерика было далеко — метров двести, не меньше — но луна этой ночью светила так, словно и ее подключили к взбесившейся подстанции Максового коттеджа.

Таджик постоял несколько минут, беспокойно вертя головой, а затем, вместо того, чтобы отправиться дальше, на встречу с неведомым врагом, принялся вытворять что-то непонятное.

Он поднял руки и закружился на месте. Потом вдруг упал на колени… Макс осторожно приподнялся чтобы лучше видеть. М-да, подумал он расстроено, похоже, ты, парень, облажался. Полная опасностей ночная гонка за психом — увлекательное приключение, нечего сказать. Главное Ленке не рассказывать — засмеет. Скажет, ну ты, Симка, как был мальчишкой, так и остался. Все бы тебе в войнушку играть.

Макс, уже не скрываясь, встал и попытался отряхнуть пижамные штаны от налипшего мусора. Все, развлекушки закончились, можно идти спать. Свежим воздухом подышал, так что проблема бессонницы на сегодняшнюю ночь решена, мрачно подумал он и повернулся к дому.

Оглянулся. Псих продолжал отбивать поклоны, изредка замирая с воздетыми к уже сереющему небу руками. Надо его все-таки того, подумал Макс. Убирать куда-нибудь с участка. Только сумасшедших нам и не хватает ко всему прочему.

Он заковылял обратно. Теперь, когда азарт преследования схлынул, ноги болели просто нестерпимо, и кололо в левом боку. К тому же навалилась смертельная усталость. Будто он не километр пробежался по полю, а отмахал двадцатник сполной выкладкой, как когда-то в далекой горной стране. Где его и спас дед Джавохир…

Макс остановился и несколько минут яростно спорил сам с собой. А когда проиграл спор, повернулся и решительно пошел к чернеющей вдалеке фигурке.

Пока он доковылял, Шерик успел прекратить странный танец и теперь лежал на земле ничком, уткнувшись лицом в траву.

— Кхм… — неуверенно кашлянул Макс.

Таджик подлетел, словно его выбросило катапультой. Макс отшатнулся и поднял открытые ладони.

— Э-э-э… Шерик, ты это… Я просто… мимо шел…

М-да, как нужно разговаривать с психами? Делать вид, что все в порядке? Попробуем.

— Ты вот что, дружок… Пойдем-ка домой, — нестерпимо фальшивым голосом сказал Макс. — Поздно уже. Завтра на работу. То есть… Ну, в общем… Пошли.

— Ты слышал? — не двигаясь с места, спросил таджик.

— А? Что слы… Нет, — Макс помотал головой.

Главное — не нервировать его.

— Я же говорю — мимо шел, смотрю, знакомый кто-то. А… ты чего тут вообще?

Шерик низко опустил голову и, обойдя Макса как неодушевленный предмет, направился в обратный путь.

Да, подумал Макс, а внучок-то — достоин деда. Тот, помнится, здорово умел пропускать мимо ушей неприятные вопросы…

Он в несколько шагов догнал парня и пристроился рядом. Было неуютно. Что-то такое витало в воздухе… Не будь Макс заядлым атеистом, перекрестился бы.

— Кхм… — снова кашлянул он. Идти молча сквозь ночь, ставшую вдруг безотчетно враждебной, было невыносимо. — Шерик…

Молчание. Макс неожиданно разозлился — ну что такое, в самом деле?! Он, как дурак, топал за этим кретином босиком по лесу, а тот, видите ли, не желает разговаривать! Он остановился и резко схватил парня за плечо:

— Эй, я к тебе обращаюсь!

Шерик стоял молча, не двигаясь, и Макс почувствовал, что все это ужасно глупо —— чего-то требовать, хватать, наезжать… Он уронил руку и неловко пробормотал:

— Извини… Нервы ни к черту.

Шерик, не проронив ни звука, зашагал дальше. Макс тащился следом и задыхался от вдруг навалившейся усталости. Нет, не просто усталости, а… апатии. Полного равнодушия к себе и окружающему миру. Что за чертовщина, вяло подумал он. Чертовщина. Черт. Черти. Слова крутились в голове, складываясь в бессмысленные и красивые узоры, как стекляшки в калейдоскопе. Завороженный их прекрасным и загадочным кружением, Макс совершенно потерял контакт с окружающей действительностью…

— Ака Махси!

Хриплый голос грубо выдернул его из мира грез обратно в сырую и неприветливую ночь. Словесный узор рассыпался, оставив после себя ощущение хрупкой красоты и совершенства.

— Ака Махси, — с неприятной настойчивостью повторил Шерик.

— А? — рассеянно отозвался Макс, пытаясь удержать в памяти жалкие осколки увиденного великолепия.

— Я хочу уехать, — медленно сказал Шерик.

От удивления Макс почти пришел в себя.

— Э… И в чем проблема? — осведомился он. — Я тебя сюда не звал, вообще-то. Работу тебе дали, крыша над головой есть… А чего ты хотел-то, собственно?

— Тумор, — непонятно отозвался Шерик.

— Чего-о? Ты по-русски говорить можешь? — Макс начал злиться. Но злость моментально схлынула, не успев набрать силу. — Извини, — уныло пробормотал он. —Устал я, Шерик. Так чего ты хотел-то?

— Та-лис-ман, — по слогам выговорил внук Джавохира. — Верни, пожалуйста, Ака Махси. Тебе никакой пользы не будет. А я уеду. И всем хорошо станет. Честно. Не будет больше пожар. Не будет проблема.

— Это в каком смысле… — начал Макс и оборвал себя. Догадка, робкая и невероятная, медленно пробивалась наружу сквозь царивший в мозгу сонный дурман.

— Так это что же… — медленно сказал он. — Это ты, что ли… Все вот это?

Макс неопределенно покрутил рукой, не в силах сформулировать вопрос. Но Шерик, как ни странно, понял его.

— Я мало умею, — печально сказал он. — Бобожон был афсунгар. А я так… Учился. Не успел бобо.

Шерик вдруг поднял лицо и уставился на Макса блестящими в лунном свете глазами. Плакать он, что ли, собрался, растерянно подумал Макс.

— Верни мне тумор, — лихорадочным шепотом заговорил парень, хватая Макса за рукав. — Тебе не нужен. Мне домой надо. Там совсем беда, Ака Махси. Нет бобожона, некому держать Середину. Отдай мне его!

— Э, — стряхивая с себя цепкие пальцы, отозвался Макс. — Ты чего, парень? Какой еще тумур? Какая середина? Что ты несешь? Лучше объясни, что за хренотень тут происходит? С электричеством вся эта фигня и вообще… Как ты это делаешь?

Семь заповедей заклинателя пэри

«Океан тайн», учение магов, II, 22-25

1. Повелевать пэри означает прожить две жизнив течение одной. Но маг должен хотя бы раз в год совершать магические обряды, иначе его сила начнёт убывать.

2. Приказание не должно противоречить стихии пэри. Ифриты подчиняются огню, силаты — воздуху, мариды — воде, дэвы же — смерти.

3. Не нужно приказывать пэри сделать то, что достойно порицания и унижает его достоинство. Особенно осторожным нужно быть в делах сердечных. Пэри скорее попытается убежать, чем выполнит сомнительное приказание.

4. По возможности отпускай пэри домой раз в двенадцать лет.

5. Если ты заметишь, что пэри чем-то недоволен,призови его, как в первый раз, и спроси: «Чем ты недоволен?»

6. Укротив пэри, ты сможешь осуществить самые смелые мечты: поднять бурю, найти сокровище, перенестись по воздуху, провести заблудившихся путешественников к оазису, превратить красивого человека в урода и наоборот… Но помни, за все деяния пэри ты будешь держать ответ перед Хормаздом.

7. Никогда, ни при каких обстоятельствах, никто не должен услышать, как ты повелеваешь пэри. Обычно, люди презирают это умение и боятся его, но самое главное — ты потеряешь силу, и восстановить ее можно только через двадцать лет.

Часть 2 Глава 5. Новый друг хуже старых двух ​

Человек не ангел и не животное, и несчастье его в том, что чем больше он стремится уподобиться ангелу, тем больше превращается в животное.

Блез Паскаль

Когда я вижу человека, мне хочется ударить его по морде. Так приятно бить по морде человека!

Даниил Хармс

1

Пятнадцать страниц экспертного заключения жгли пальцы, словно были отпечатаны на раскаленных листах железа.

«Сознание не помрачено, ориентирован всесторонне верно. В беседе формален, хмур, односложен, малообщителен. Жалоб не предъявляет. Понимает цель проводимого обследования, но безразличен к нему, результатами не интересуется».

Дальше — обстоятельства уголовного дела. Скупые, холодные строки. Количество нанесенных ударов руками, ногами. Характер причиненных увечий.

Воображение дорисовывает беременные холодным дождем тучи и двух пацанов на заброшенной стройплощадке…

Третий этаж недостроенного здания. Мусор, куча щебня в углу, разбитые бутылки, граффити на стенах. Мальчишки прыгают с балки на балку. Хорохорятся, изображают крутых паркуристов.

«…подэкспертный уточнил, что не помнит обстоятельств и не может объяснить причины совершения ООД».

«Смотри, как я могу!» Ситник спрыгивает с третьего этажа на второй, минуя лестничный пролет. «А тебе слабо? Слабо, да?» — «Не слабо, просто не хочу. У меня кроссовки новые, и дождь сейчас ливанет» — «Слабак!» — «Сам слабак. Скучно с тобой. И вообще, ты мне надоел. Все надоели!»

«Аттентивно-мнестические процессы у подэкспертного не нарушены. Он обнаружил высокий социальный интеллект, однако не воспринимал социальные нормы обязательными для себя. Выявлены лживость, повышенная импульсивность и склонность к жестокости…»

Бред! Кирка не такой. Он — умница, почти свободно владеет двумя иностранными языками. Начитанный как отец, может разговаривать на любые темы. А уж общительный какой, за уши не оттянешь. У него во френдах полторы сотни человек. Девчонки без конца признания в любви оставляют. Не просто же так!

Лживость? Да у него от родителей никогда секретов не было. И какая к черту склонность к жестокости, когда Кирка без конца таскал домой бездомных щенков? Они там совсем с ума посходили что ли?..

Кирилл спускается по лестнице, Ситник хватает его за плечо.

Молния рвет небо, как вздувшийся пакет молока. Мальчишек отсекает дождем от остального мира.

Фиолетовые тени ложатся под бешено суженными глазами. Кирка рычит, хищно оскалившись, и с размаха бьет приятеля по лицу.

Ситник отшатывается, поднимает руки: «Ты чего? Совсем офигел, да?»

Удар. Еще один. Еще. В живот, в грудь. В лицо, залитое кровью пополам с дождем…

Ситник на мгновение замирает, балансируя на краю перекрытия, и летит спиной вперед на первый этаж. На кучу битых кирпичей.

Хищной птицей Кирка приземляется рядом. Пинает скорчившееся, беззащитное тело. Новые кроссовки темнеют от крови…

Буквы пляшут и расплываются перед глазами.

— Чего там? Дай-ка мне, — Якушев вырвал заключение из Ликиных трясущихся пальцев и погрузился в чтение.

Они сидели на кухне. На столе остывал зеленый жасминовый чай, ломтики сыра покрывались прозрачными слезами. Есть совсем не хотелось.

— Если кратко, то психическими расстройствами он не страдает и в принудительном лечении не нуждается. Ваш сын здоров, и это хорошая новость, — сказала Чернецкая, уписывая магазинные пирожные.

— Оль, но тогда получается…

— А это плохая новость. Временного расстройства психической деятельности, в том числе патологического аффекта, у Кирки не было, и его следует считать вменяемым.

— Но это же все неправда! Кирка не такой. Там написано, — она отобрала документ у Якушева, лихорадочно листая страницы. — Где же? А вот: «выявлены… склонность к жестокости и садистские тенденции». Любой, кто его знает, скажет, что это бред! Бред! И потом, это же напрямую противоречит характеристике из школы. Сама смотри: «По характеру отзывчивый, любит принимать участие в общественной работе, отношения с одноклассниками ровные, доброжелательные. Инициативен, проявляет лидерские качества». Вот это Кирка. Совсем другой человечек. Скажи, Якушев.

— В самом деле… Оля, а ты уверена в… компетентности этой комиссии? Мы можем как-то обжаловать их заключение?

— Если указать на эти противоречия, то можно ходатайствовать о проведении повторной экспертизы. Но, Андрюш, ты, действительно, хочешь, чтобы твой сын провел еще двадцать дней в психушке?

Якушев вопросительно посмотрел на Лику. Она отвела глаза.

— Нам… нам нужно потянуть время.

— У тебя есть какие-то факты по делу? — Олька на мгновение перестала жевать.

— Пока нет, но, думаю, у меня получится доказать, что Кирка сделал это неосознанно. Его вынудили.

— Кто? — спросил Якушев.

— Я пока не знаю, но собираюсь это выяснить.

— Ты про ту генетическую экспертизу? — деловито спросила Чернецкая.

— Угу. Как только получу результаты, сразу сообщу.

— Что еще за экспертиза? — брови Якушева поползли вверх. — Ты что, собираешься установить отцовство? Хочешь сказать, что Кирка — не мой сын?

Таким опрокинутым Лика его еще никогда не видела. Беспардонная Ольга залилась утробным смехом.

— Якушев, за кого ты меня принимаешь? За шлюху, которая через пятнадцать лет вдруг решила узнать, от кого родила ребенка?

— Тогда что это за экспертиза? Ты мне никогда ничего не рассказываешь.

— А ты не спрашиваешь!

— Высокие отношения, — икнула Чернецкая.

— Заткнись, Ольга, — рявкнула Лика и повернулась к мужу: — У меня есть версия, что Кирилл подвергся психотронной атаке…

— Совсем меня за идиота держишь? — Якушев вскочил и, выскакивая из кухни, шарахнул дверью так, что чуть не вылетело стекло.

Общий фон, что ли, растет, озабоченно подумала Лика. Вот и в супермаркете какая-то тетка с кошелкой сегодня нахамила ни за что… Плохо работают американские коллеги, пока мы диверсантов ищем и с последствиями аварии разбираемся.

— Андрюша у тебя еще ух! Огонь! — весело сказала Ольга. — И в постели, небось, до сих пор гоняет тебя, как сержант новобранца по плацу.

— Оля! — простонала Лика. — Лопай свои пирожные и не сыпь мне соль на сахар!

— Ох, и весело же с вами, ребята. Так бы и сидела до утра. Но пора. Пора! Я начну ходатайствовать о проведении повторной экспертизы, а ты поторопи там своих экспертов. Нам понадобится официальное заключение. И чем скорей, тем лучше.

Когда последняя чашка была домыта, на кухню вполз Якушев, жалкий как мокрый кот, и сел на табурет.

— Ты серьезно насчет психотронной атаки? Это реально?

— Вполне.

— Я должен был его защитить, — выдохнул Якушев.

— Каким образом?

— Если бы ты дала мне переделать по фэн-шую Киркину комнату…

— Ну конечно, кругом я виновата!

— Прости, я не то хотел сказать. Недостаток или застой энергии ци приводит к неудачам. Она должна правильно, непрерывно циркулировать и накапливаться в определенных точках для создания гармонии. Если бы я настоял на своем и реорганизовал пространство по правилам, то мог бы предотвратить...

— Вряд ли, – отрезала Лика.

— Тебе-то откуда знать? Как ты думаешь, а это… — он замолчал, точно боялся сказать вслух то, о чем думал.

— Что?

— Могло изменить его? Повлиять на психику. Вдруг он теперь, действительно, стал таким?

— Нет! Такое воздействие не должно вызывать перманентных изменений, — Лика чувствовала, что ее уверенность тает как утренний туман. А вдруг Якушев прав? Что им вообще известно об этой атаке, о ее воздействии на людей?

— Откуда ты все это знаешь? Это как-то связано с твоей работой?

— Я… Нет!

— Это твоя контора устроила?

— Да ты что?! Мы — мирные кризисные психологи. Но… — Лика отложила ложечку, которую вертела в руках, и заставила себя говорить уверенно. — То, что случилось с Киркой — не единичный случай. Я поделилась с Константином Николаевичем, и он выдвинул такую версию. И посоветовал сделать экспертизу, чтобы доказать, что у Кирки была предрасположенность к подобному воздействию.

Незлобинский авторитет подействовал. Еще бы! Крупный ученый с мировым именем. Куча публикаций. И в личном общении просто душка.

Пока Лика убрала посуду и вытирала стол, Якушев гипнотизировал ее взглядом.

— Кирка ведь действительно мой сын? Правда? — спросил он.

— Андрей, у тебя глаза вообще есть?

— Поклянись.

— Вот еще! Что на тебя сегодня нашло?

— Знаешь, китайцы говорят: история человека — бухгалтерская книга. Те, у кого плохие мысли, могут совершить ужасную ошибку, породить плохую карму и принести себе несчастья. А одна добрая мысль порождает добродетель и создает хорошую судьбу. И я подумал, может, все это с Киркой из-за нас случилось, из-за наших с тобой…

Он вдруг встал, порывисто обнял ее, больно вдавливая поясницей в край кухонного стола. Горячо задышал в ухо:

— Может нам нужно исправить все. И сначала… Как раньше. Все по-новой. Чтобы не обманывать Кирку. Я чуть с ума не сошел, когда на миг подумал, что он…

Да Якушев ревновать ее вздумал на старости лет!

У Лики предательски заныло внизу живота. Бывший муж умело нажимал на «клавиши», как по нотам разыгрывая заученный когда-то этюд супружеской любви.

— Как же я по тебе соскучился, Лика…

В памяти некстати всплыл идиотский разговор в темной прихожей гостиничного номера и аромат молодого разгоряченного тела.

«Молоденькие дурочки поумнели и больше тебе не дают. Вот и вся твоя любовь» — мстительно подумала она и тут же заледенела.

— Знаешь, Андрей, не по фэн-шую это как-то. Вот так прямо на кухонном столе. Ты бы хоть какие-нибудь колокольчики над головой повесил или дверь для начала в красный цвет выкрасил, чтобы разжечь былую страсть.

Лика вывернулась из его объятий.

— Зачем ты так? — бывший дернулся как от пощечины. — Я же…

— Мне завтра на работу спозаранку, так что не могу я ждать, пока твоя энергия ци равномерно распределится.

В спальне она сунула голову под подушку. Якушев, идиот, залез-таки своими руками не только под футболку, но в самое сердце. Расковырял больное место, китайский бухгалтер. Жизнь для него, понимаешь, гроссбух.

В отличие от мужа, она всегда была как тот малыш из анекдота, который увидев навозную кучу, решил, что родители подарили ему живую лошадку. Не то чтобы Лика никогда не думала о последствиях своей работы, но по протоколу они сдавали точку синтоникам раньше, чем конфликт достигал кульминации. Это было придумано незадолго до того, как она пришла во «Флогистон». Специально, чтобы сохранить кадры.

В самом начале, после одного из первых литеров, ее вдруг с головой накрыло жесточайшим приступом вины. Так приперло, хоть вешайся.

— Хочешь об этом поговорить? — спросил Горин, с первого взгляда ухватив суть проблемы. — Давай поговорим. Помнишь, из-за чего ты сюда пришла?

Как такое забудешь?

Время было лихое. Лика с удивлением наблюдала, как ее знакомые врачи, психологи, юристы забывали про свои дипломы и переквалифицировались в челноки. А вскоре начинали щеголять в заграничных шмотках, пригонять подержанные иномарки, доставать из карманов туго перетянутые резиночками пачки рублей, а то и долларов.

Казалось, вот они возможности, витают в воздухе, только протяни руку и лови за хвост птицу удачу. Энергии Лике было не занимать, авантюризма тоже. Надоело барахтаться в постоянной нищете, экономить на колготках, белье, нормальной обуви, только ради того, чтобы побаловать «детя» свежими фруктами, а Якушева новой книгой. «Ей жить бы хотелось иначе, носить драгоценный наряд…»

Она прибилась к знакомой челночнице, смоталась в Финку и заработала за несколько дней столько, сколько получала за два месяца. Гордо выложила перед изумленным мужем зеленые бумажки и бесповоротно уверовала в свою везучесть. Все оказалось просто! Только успевай поворачиваться, и деньги сами к тебе потекут. Скоро Финки ей показалось маловато –– вся вдоль и поперек истоптана питерцами. Кого финским шмотьем удивишь. Полюбить так королеву, воровать так миллион!

Она уговорила мужа занять денег под залог квартиры и впрячься в клетчатую лямку китайских баулов. Маленького Кирку оставили на пару недель у ее родителей в деревне — благо он был искусственником — а сами ринулись в солнечную, пахнущую пряностями Турцию за трикотажем и кожей.

Лика жутко боялась проходить таможню, до дрожи в коленках, но оказалось, что боялась не того…

Они ехали по жаркой украинской степи на арендованном в Одессе раздолбанном грузовичке, под завязку забитом клетчатыми сумками с барахлом. Водила попался веселый, худющий, похожий то ли на цыгана, то ли на грека.

— Гога — это от Георгий? — спросила Лика, когда знакомились.

— Нет! Ни за что не угадаешь, — белозубо улыбнулся он. — Меня, знаешь, как по паспорту зовут? Гоген. Папаша наш культурный человек был, царство ему небесное. Всем своим детям имена великих дал. У меня три брата: Гамлет, Дарвин и Руссо.

Гога хохмил напропалую, рассказывал бородатые анекдоты, смешные и не очень.

Ехать было весело, даром, что трясло на колдобинах. Они с Якушевым радовались –– все вышло проще, чем казалось –– и в уме уже подсчитывали будущую прибыль. Гога расспрашивал про жизнь в Питере. Говорил, что всегда мечтал прошвырнуться по Невскому, а вот теперь случай представился.

«В Ленинграде-городе у Пяти углов, получил по морде Саня Соколов, — пел он, подмигивая Лике. — Подхватывай, красивая!»

По правде сказать, Лике медведь на ухо наступил, но петь она любила. «Пел немузыкально, скандалил, ну и значит правильно, что дали!»

Якушев со своим почти абсолютным слухом морщился и страдал, пихал ее в бок — не видишь, что он к тебе клеится? Она пожимала плечами. Клеится, ну и ладно. Что мне какой-то Гога. Не волнуйся, милый. Дорога дальняя, все лучше разговаривать, чем молча ехать.

«В Ленинграде-городе — тишь да благодать. Где шпана и воры где? Просто не видать!»

Узнав, что она психолог, Гога ужасно заинтересовался:

— Слушай, а ты мне про всю мою жизнь рассказать можешь? Про все-все?

— Я тебе что, гадалка? — засмеялась Лика и решила подыграть: — Позолоти ручку, яхонтовый, всю правду расскажу. Ждет тебя дорога дальняя в город северный, богатым станешь, счастливым будешь.

Он посмотрел на нее долгим взглядом, усмехнулся:

— А в тебе и правда что-то от цыганки есть. Волос чернявый. Глаз горит. В натуре колдунья.

— На дорогу смотри, — осадил его Якушев.

На юге вечереет рано, оглянуться не успеешь, уже сумерки. Когда солнце закатилось за горизонт, на обочине пустынной дороги показалась вишневая «восьмерка». Стоявший около нее водитель тормознул грузовичок.

— Не останавливайся, — Якушев словно что-то почувствовал.

— Не стремайся, Питер, — хмыкнул Гога. — Это брателло мой, старшой. Рассчитаетесь с ним за перевозку и все.

— Мы так не договаривались.

Из машины вылезли «четкие ребята». Накачанные бычки непонятной национальности. Хмурые квадратные лица, бритые затылки, остекленевшие глаза. Лику с Якушевым выволокли из грузовичка. Все произошло слишком быстро. Она попыталась использовать профессиональные навыки, чтобы договориться с рэкетирами, убедить, найти компромисс. Но подонки даже разговаривать не стали.

Гога залепил ей рот пахнущей бензином рукой, оттащил куда-то, жадно шаря по груди и животу. Лика не могла ни двигаться, ни кричать. И ничего не чувствовала. Зато зрение отчего-то обострилось настолько, что сквозь сумерки она видела, как на Якушева наступают сразу трое. Не помогли старательно разучиваемые приемы у-шу. Через несколько секунд муж уже валялся на земле, сворачиваясь в клубок, прикрывая голову. Один из нападавших все норовил попасть тяжелым армейским ботинком в висок. Другой выкручивал руки, ломая пальцы. «Как же он теперь будет играть? — крутилось в голове у Лики. — Только не пальцы, гады!»

Она забилась, пытаясь вырваться из цепких обезьяньих лап.

— Давай договоримся!

Гога прижал ее к себе покрепче и шепнул в ухо:

— Не стремайся, красивая. Понравилась ты мне.

Он неожиданно куснул ее в шею. Горячая рука скользнула под майку, сжала грудь. Лика завыла от ужаса, окончательно осознав, что сейчас будет.

— Не буди во мне зверя, дура, целее будешь! — предупредил Гога. Сорвал с груди сумочку, в которой хранились паспорта и оставшиеся деньги. — Братва не пожалеет как я. Ползи в канаву и прикинься ветошью.

Она, кажется, бросилась драться. Гога ударил в живот. Рухнув наземь, Лика испугалась, что не сможет больше вздохнуть.

А потом они уехали, оставив их посреди чистого поля. Без документов и денег. Без квартиры и будущего. Якушеву досталось крепко, повезло еще, что их не замочили, как многих других челноков.

Дней через десять, когда они, отчаявшиеся и раздавленные, вернулись в Питер зализывать раны и выплачивать неимоверные долги, в очередной раз позвонил Незлобин с предложением работы и солидной зарплаты.

Лика пошла, не раздумывая.

Они выкарабкались. Только с тех самых пор у них с Якушевым и начались первые разногласия. Лика очнулась от долгого бредового сна и за романтическим образом мужа впервые разглядела реальность.

— Ты не там ставишь ударение, Лика. «Без числа творит добро». Добро, понимаешь?

— Валера, но мне-то как с этим жить?! Я даже мужу ни о чем рассказать не могу. Если Якушев узнает, что мы сотрудничаем с Большим домом, он же в позу встанет. Скажет, что мы тут все моральные уроды, которые недостойны ни сочувствия, ни понимания. И вообще нас надо было всех передушить еще в колыбели. Чтобы мы не оскверняли своим ядовитым дыханием этот прекрасный мир. И ты знаешь, я боюсь, что он прав…

— Гуманист он доморощенный, Якушев твой, — усмехнулся напарник. — Не стоит ничего ему рассказывать. По принципу: меньше знашь — лучше спишь. Воображалка у него нормально работает, втемяшется такому в башку, что тебя насильно держат в этом «гнезде порока», так он, пожалуй, еще бросится спасать жену из лап «кровавой гэбни».

— А то! С ветряными мельницами повоевать мы любим. У Якушева вообще с нашей конторой сложные отношения, — вздохнула она.

— Ради тебя, Лика, любой нормальный мужик должен быть готов ринуться в бой. Только в данном случае Андрей не прав. У вас сын растет, мы с Катериной ждем третьего. Счастье следующего века строится в этот век. Слышала такую пословицу? Разве ты хочешь, чтобы нашим детям досталась страна, где всякая мразь безнаказанно… Работа у нас, конечно, как у ассенизаторов, что тут говорить. По уши в дерьме. Трудно при этом оставаться благоухающим и невозмутимым. Но кто-то же должен это делать. Ради них. Твоего мужа и моей Катерины, и детей, и родителей.

— Но отчего хреново-то так? Как с этим жить? — снова всхлипнула она.

— Не смотреть телевизор и наращивать шкуру, — Валерка достал чистый платок и протянул ей. — А вот алкоголь не советую. Да и Великий Манипулятор не одобряет. Мы же психологи, профессионалы. Хочешь надолго здесь задержаться, учись приемам психозащиты. Три раза в неделю тренировки по практической биоэнергетике, по понедельникам — групповая терапия. И лучше ничего не скрывать, тебя никто не осудит. Я тоже через это проходил. Беречь себя надо, Лика, и жить по правилам. Только при этом всегда помнить, что в каждом из них бывают свои исключения. Если мы с тобой сломаемся, то через десять-пятнадцать лет Россия окончательно деградирует. Скатится за черту невозврата.

— Но разве мы смеем…

— Смеем! — отрезал он. — Даже не сомневайся. Мы все смеем, потому что нами движут достойные намерения. Слышала, о чем сегодня Полкан говорил? Это война, а навойне без жертв не бывает.

— Мы ни с кем официально не воюем.

Горин вздохнул и притянул ее к себе. Качая ее на руках, точно маленького ребенка, тихо сказал:

— Это стихия, Лика. Наводнение или пожар. Мы противостоим стихии. Не сольем агрессию, тогда прорвет у нас. Так разве не лучше контролировать процесс? Поверь мне, пройдет несколько лет, и мы увидим такие результаты, что ни о чем жалеть не будем.

…Из гостиной доносились тихие звуки. Якушев играл на фортепиано.

Упертый идеалист в самом деле верил, что жизнь за последние пятнадцать лет стала лучше, благодаря «нравственному совершенствованию гармонично развитых людей».

Ломать веру этого наивного большого ребенка было бы слишком жестоко. Гораздо проще — врать о своей работе все эти годы.

— Мне не о чем жалеть, — сказала Лика в подушку и заплакала.

2

Жаркое марево, которое приползло в город из Средней Азии вслед за Ликой, одуряющее действовало на всех. Сотрудники, исчерпавшие идеи и ресурсы, лениво слонялись по кабинетам. Не собачились лишь благодаря тому, что Незлобин потребовал раз в сутки распылять в офисе окситоциновый спрей.

Следы правнука Джавохира-бобо растворились на бескрайних просторах Отечества. Аналитики терялись в догадках и не могли связать концы. Векторы приложения огромным веером накрывали большую часть страны. Дело встало намертво. Американцы приуныли. Местная экзотика им порядком осточертела, но ни китайцы, ни исламисты проявлять себя не спешили.

Издерганный Незлобин изредка появлялся в конторе, чтобы устроить очередную головомойку, и снова исчезал.

Флогистоновцы многозначительно переглядывались и помалкивали.

Когда в пятницу, набегавшись по Киркиным делам, Лика к полудню доползла до офиса, там назревал бунт. Народ требовал отдыха. Тем более что кривая, впервые за последние три месяца, начала потихоньку падать, в отличие от столбика термометра.

Бессонова избрали парламентером и выразителем общественного мнения. Заходить без приглашения к Великому Манипулятору боялись. С утра он опять был не в духе, вызвал к себе Горина и, закрывшись с ним в кабинете, что-то обсуждал.

В тринадцать ноль ноль Бессонов вошел в кабинет. Через пять минут появился сияющий как медный пятак. Незлобин дал добро.

— А поехали ко мне на дачу на все выходные, — вдруг расщедрился Решетников. — Всех приглашаю! Прямо сейчас и поедем.

— Грядки полоть? — спросила Лика. Дача — это жара, мухи, дырка в дощатом полу вместо удобств, бесконечные грядки. Назойливая музыка с соседнего участка. Бессмысленные разговоры о сортах помидоров, удобрениях, семейных рецептах заготовок.

— Зачем грядки? — удивился Роман. — Шашлыки будем жарить. Вино пить.

Поразим америкосов широтой русской души. Только по дороге надо жратвы прикупить.

Лика Решетникову не поверила, но поехала. Дома тоже не жизнь. Смурной Якушев затеял-таки перестановку и беспрерывно воскурял благовония своим китайским богам. Квартира насквозь пропиталась тошнотворным пряным запахом.

Часам к восьми шумная толпа высадилась у вполне цивилизованного двухэтажного коттеджа в окружении соснового леса. Грядками тут и не пахло, затоимелась стильная терраса со встроенным многофункциональным мангалом. В самый раз для пятнадцати человек.

Мужчины, рассуждая об особенностях маринадов, разжигали угли и тыкали пальцами в розовые куски мяса. В углу террасы синтоники Князев и Юстус устроили дуэль на шампурах. Вечерний воздух наполнился безмятежностью и весельем.

— Помочь? — сунулась было Лика. — Могу мясо резать, на шампуры насаживать...

— Шашлык женских рук не терпит! — категорично заявил Решетников.

— Вот еще! Что за мужской шовинизм, — фыркнула она.

— Тоже мне, суфражистка нашлась.

— Дамы сегодня отдыхают, — примирительно сказал Валера, которого коллеги выкрали из-под неусыпного контроля жены. — Мы уж сами как-нибудь, Лика.

Кроме нее, «дам» было четверо: Янина Пална, Леся — серьезная девушка-аналитик с милой улыбкой и две решетниковские подружки — томные блондинки модельной внешности. Похожие друг на друга как сестры.

Янина Пална отдыхать не желала. Она оккупировала кухню и быстренько организовала остальных. Весело чирикая, они принялись стругать салаты. Лика, чувствуя себя лишней, слонялась по участку.

— Ты же по-английски спикаешь, вот и займи америкосов, чтоб не скучали, раз уж хочешь помочь, — предложил Решетников.

— И чем я их буду развлекать? — удивилась она.

Не по адресу Роман обратился. Скорей уж ей салаты крошить, а нежным девочкам гостей веселить. Только, похоже, Решетников не собирался подружек с американцами делить. По крайней мере, пока.

— А давай я их на речку заберу, — Бессонов оторвался от новенького навороченного смартфона. — Тут пляж далеко?

— В десяти метрах за домом персональная пристань.

— Ого! У тебя что – катер есть? — спросила Лика.

— Катер не катер, а лодка имеется. Желающие могут с утречка рыбу половить.

— Да ты, я смотрю, буржуй! — хмыкнул Бессонов.

— Все своим горбом, Игорек. Вот этими собственными руками заработал и построил.

— На зарплату стратега? Не смеши мои кроссовки!

Решетников не любил распространяться о том, что давно и успешно консультирует несколько серьезных компаний по вопросам стратегического развития. Он посмотрел на Игоря с укоризной.

— За зарплату я работаю с девяти до шести. А чем занимаюсь в свободное время, это тебя, Игорек, не касается. Я же не спрашиваю, на какие шиши ты свои игрушки покупаешь, — он кивнул на здоровенный гаджет в руках Бессонова.

— Умеют же люди устраиваться, — парировал Игорь, убирая смартфон в карман. — И как тебя в семнадцатом году не раскулачили?

Он шутил, но в голосе чувствовались завистливые нотки.

— Чтобы ты знал, Игорек, раскулачили. Только чуть позже. Когда-то вся эта деревня моему деду принадлежала.

—Хочешь землевладельцем заделаться, Батюшка? Зачем тебе одному такой дом огроменный? Ты же холостой.

— Во-первых, у меня родители имеются и сестра с племянниками. Во-вторых,годам к сорока пяти я тоже собираюсь обзавестись большой семьей. А в-третьих, размер всегда имеет значение. Нет, ты смотри, америкосы уже за выпивкой тянутся. Нам так даже на вечер не хватит. Hey, guys, it’s tooearly for vodka. Don’t hurry[2]. Все, Игорек, забирай их отсюда нахрен.

— Донт вори, би хэппи, — пропел Бессонов, услышав что-то знакомое.

Американцы белозубо заулыбались. Бессонов, объясняясь на пальцах с зарубежными коллегами, утащил их купаться.

Лика пошла следом, удобно устроилась в шезлонге на пристани. Хотелось курить. Хотя бы подержать сигарету в руках и вдохнуть запах. Вместо этого Лика открыла бутылку пива и отхлебнула. С веранды доносился вкусный дымок и веселый смех. Река дышала прохладой. Не надо ни о чем думать, никуда бежать.

Командированные американцы были крупные и плечистые, как двое из ларца. Только трое и в цветастых шортах до колен.

Вот тебе вместо моря. Чем не отпуск? Практически Гавайи.

— Igor, can you do this?[3] — кричали американцы. С дикими воплями, делая кульбиты, прыгали в воду, поднимая фонтаны брызг. Бессонов не отставал.

— Идите к нам, Анжелика Борисовна, — помахал он, блеснув фальшивым «Ролексом». — Вода теплая.

Лика разглядывала мускулистую фигуру. Хорошо сложен Бес!

— Спасибо, Игорь. Мне и тут неплохо, — отказалась она, жалея, что не взяла купальник.

— Ну, тогда мы наперегонки. Эй, поплыли туда! Гайз! Свим туда на камень. Стоун. Андерстэндер? — громко объяснял Бессонов американцам, бешено жестикулируя. Те закивали и, отфыркиваясь, устремились к огромному валуну, перегородившему неспешную реку.

Неслышно ступая, подошел Горин, сел рядом.

— Еще пива будешь? Специально для тебя захватил.

— Давай.

— Хорошо-то как. Даже не помню, когда в последний раз вот так по-семейному собирались. Развлекаешься?

— Угу.

Вернувшись на берег, парни принялись бороться, пытаясь спихнуть друг друга в воду. Ржали как жеребцы. Трясли мокрыми гривами. Смотреть на них было одно удовольствие. На призывные крики самцов выползли девушки в бикини, рассредоточились по берегу, принимая соблазнительные позы.

— Ну чем не брачные игры морских котиков?

— Эх, были когда-то и мы рысаками, — вздохнул Горин.

— Да что ты, Валера? Куда до тебя этим пацанам? И потом – старый конь борозды не испортит.

Продолжение знаешь?Нет.Но и глубоко не вспашет. Она обняла его за шею.

— Да ну, это точно не про тебя. Ты у меня еще ого-го! И вообще, здорово, что ты с нами за город вырвался.

— Ага. Только Катерина все телефоны уже оборвала.

— Она у тебя хорошая. Заботливая. Кто еще из нас может похвалиться такой крепкой семьей? Только ты. Может, еще шеф и Янина Пална. Но эти-то старая гвардия. А наше поколение… У всех сплошные руины да развалины.

— Задушила она меня своей заботой. Знаешь, ощущение такое, будто в заложниках держат, — он помолчал. — Я на работу выхожу с понедельника.

— Манипулятор в курсе?

— Об этом сегодня и говорили.

— У него проблемы? — осторожно спросила она.

— А когда их не было? «Флогистон» всегда на острие атаки. Незлобин — мужик умный и злой, отобьется. Но подсобить ему надо.

— А тебе еще не рано?

— Цыц, женщина! — шутливо нахмурился Горин. — Что вы, сговорились, что ли, с Катериной? Не могу я в стороне стоять, когда такое творится.

Тем более, если его, действительно, готовят на место шефа, подумала она. Выходит, Бессонов был прав? Или Горин еще не знает? Или знает, но тактично молчит?

— Возвращайся, Валера. Только, чур, уговор. Мы с Бессоновым сами за тебя все будем делать. А ты только руками водить.

— Это сколько угодно. Но я ведь на нижний этаж перехожу.

— Завотделом мем-терапии?

— Вроде того, — замялся он.

На пристани зажглась гирлянда разноцветных китайских фонариков. Мошкара устремилась на свет. Музыка поплыла и растворилась в теплом, тягучем как арбузный сироп, воздухе. Стало совсем празднично и радостно. Сидеть бы так целый век, обнимаясь с Гориным, и никуда не двигаться.

— Эй, провокаторы, вам еще не надоело? — рявкнул из-за спины изрядно уже принявший на грудь Решетников.

Валера терпеть не мог, когда их так называли.

— У нас одни ж стратеги ходят в нимбах, — недовольно пробурчал он.

— Горин, еще не вечер, а ты уже как утром, — сказал Решетников. — Хорош уже языком чесать. Чем сидеть и обжиматься, словно шестиклассники у всех на виду, поднялись бы наверх. Еще не забыл, как это делается, а, Валера?

— Шел бы ты лесом, Рома.

— Тебе теперь слова не скажи. Как же я забыл? Ты ж у нас забурел. Спецзадания сверху получаешь. Слышь, Белая –– пока вы с Бессоновым будете урюка своего искать да шаблоны рассчитывать, Валерка наш станет ковыряться у «берсерков» в подсознании. Он ведь это любит. Его хлебом не корми, дай в чужой душе покопаться. Профессиона-а-ал. Все дерьмо наружу вытащит. Знаете что? За это надо выпить!

— Я не пью, — нахмурился Горин.

— Совсем?

— Совсем.

— Ну и правильно, — согласился Роман. — Здоровье важнее. Так мы с Ликой на пару, ты ж не приревнуешь? Верно говорю, Белая? Даже повод есть. В девяносто двух процентах случаев выявлен «ген бойца». Так что ты была права.

— Баламут, — буркнул Валера с досадой. — Кто тебя за язык тянул?

— Погодите, а разве уже известны результаты? — заволновалась Лика.

— Сегодня утром пришли, — кивнул Решетников. — Все, все! Хватит уже о работе. Тут вам не «Фло». Идем, Белая, тяпнем, да и мясо уже готово. Жрать охота. С’mon guys! Dinner is served[4].

Голодные дачники гурьбой кинулись на веранду. Князев снимал куски ароматного нежнейшего мяса с шампуров на большое блюдо, Юстус разливал вино по стаканам.

Соседские коты, сбежавшиеся на запах, терлись в ногах.

— Ребята, а вы чего салаты не едите? Тут еще помидорчики, огурчики, зелень, лучок с уксусом, — суетилась Янина Пална.

Бывшие напарники оказались в хвосте очереди.

— Почему ты мне не сказал?

— Не хотел портить вечер, — нахмурившись, признался Горин. — Прости, Лика. Ты должна была это от меня услышать.

Ей снова захотелось курить. Так сильно, что Лика даже почувствовала во рту привкус табачного дыма.

— Значит, у Кирки все в порядке с генами?

Он кивнул и, выдержав паузу, сказал:

— Даже и не знаю, как тебя теперь попросить. Мне бы здорово пригодилась твоя помощь. Согласишься поработать со мной?

Лика пожала плечами. Куда она денется с подводной лодки?

— Если Незлобин даст отмашку.

— Он согласен.

— А ты… никак не можешь включить Кирку в эту группу?

Ответ очевиден. Зная Валерину принципиальность, глупо было даже спрашивать.

— Для тебя я бы сделал все, что угодно, — виновато сказал Валера. — Но даже если бы это был мой собственный сын, у меня бы ничего не вышло. Вносить изменения в списки можно только по личному распоряжению Манипулятора. А я пока еще не зам по науке.

— Пока…

Она механически жевала мясо, не чувствуя вкуса, улыбалась коллегам, отвечала невпопад.

То ли оттого, что коты все настойчивее требовали своей доли, то ли свежий ветер с реки нагнал на террасу комаров, но вечер окончательно утратил свое очарование.

Разговоры становились все громче и развязнее. Веселье вдруг показалось Лике натужным. Князев о чем-то горячо спорил у мангала с конфликтогенами Харченко и Асатуровым, не забывая следить за очередной порцией шашлыков. Хозяин дачи показывал американцам, как нужно пить на брудершафт и целоваться «по-русски» с блондинками. Горин в углу терзал гитару. Юстус вальсировал с Яниной Палной. Бессонов с Лесей нежно ворковали, сидя на ступеньках веранды.

— Красиво, — вздохнула Леся, глядя как вспыхивают яркие точки в затухающем небе.

— Когда я смотрю на звезды, мне хочется лишь одного, — сказал Бессонов и сделал эффектную паузу.

— Чего? — спросила Леся с томным придыханием.

— Взять снайперское ружье и расстрелять их.

Девушка недоуменно притихла, потом рассмеялась:

— Ты такой милый, Игорь.

«Душно, сил нет», — подумала Лика. Стрельнула пару сигарет и зажигалку у веселой блондинки и ушла на пристань. Сняла босоножки, села на краю, опустив ноги в прохладную воду. Напиться, что ли? До чертиков, до стеклянной мути в глазах. Исчезнуть. «Умереть, уснуть. — Уснуть и видеть сны, быть может»…[5]

Возвращаться за выпивкой было лень.

Да гори оно все огнем!

Она с наслаждением затянулась.

Голова звенела, точно в ней натянули гитарные струны, и Валера пытался извлечь из них замысловатый септаккорд. Каждая затяжка прибавляла ясности.

— Ты чего от коллектива отрываешься, Белая? — из темноты материализовался Решетников. Лика вздрогнула и уронила сигарету в воду.

— Черт! Напугал.

— Скучаешь? — он плюхнулся рядом. Мокрые волосы взъерошены — плясал он там, что ли?

— Нет.

От Батюшки несло ядреной смесью пота, дорогого парфюма и шашлычного дыма. Решетников никогда ничего не делал вполсилы. Литеры разрабатывал до мельчайших деталей. Ел от пуза, отдыхал так, что веселья хватило бы на десятерых. И как его только в стратеги занесло? Ему бы аккордеон в зубы и вперед, развлекать пьяных гостей на свадьбах дурацкими играми да расхожими шлягерами. Однажды Рома решил отрастить бороду. Не скромную эспаньолку, а такую настоящую окладистую бородищу — лопатой. Так на работу и ходил. Сперва в дверях появлялась борода, а потом уже сам Решетников. Сотрудники принялись шутить — прикладывались к перстню на правой руке: «Благословите, на очередную литерную операцию, батюшка». Потом его увидел Полкан… Получив нагоняй, Роман от бороды избавился, а заодно обрил и голову. Но прозвище прикипело.

— Чего надо? — грубовато спросила Лика.

— Мы тебя обыскались, а ты тут одна сидишь.

— Ну чего ты врешь, Рома?

— Вру, — легко согласился он и добавил. — Сколько тебя знаю, ты всегда была такая.

— Какая?

— Такая — ух! Как Брестская крепость. Я когда только пришел во «Фло» ужасно тебя боялся. Ты на меня в первый день на планерке так зыркнула… Знаешь, как тебя за глаза называют?

— Нет.

— Валькирия.

— Это что-то вроде ангела смерти? — угрюмо спросила Лика. — Забавно.

— Белая, а давай на брудершафт выпьем? — предложил Решетников.

— Не боишься, что унесу тебя в Вальхаллу?

— Это кто еще кого унесет.

«Да уж! Такого борова если и поднимешь — надорвешься», — подумала она.

— Давай за это и выпьем,— Батюшка протянул ей початую бутылку виски.

— За что за это?

— За разрушение стереотипов.

— Ну, давай. А как пить-то будем на брудершафт — по очереди из горла?

— А ты брезгуешь, что ли? Со мной — будущим замом по науке?

— Ого! Не высоко ли взлетел, Батюшка?

— В самый раз. Чего нам всегда не хватало, так это широты стратегического мышления.

— Молод еще.

— Так молодость не порок…

— А большое свинство, — закончила она фразу. — Падать не больно будет?

— А ты на что, Белая? Подхватишь под белы рученьки и сразу фюить! В Вальхаллу.

Батюшка изобразил руками нечто вроде полета шмеля и чуть не сверзился с причала.

— Ты серьезно?

— Про Вальхаллу?

— Про назначение.

— Вполне. Разведка донесла. Компетентный, так сказать, источник. Так что лови момент, Белая. Налаживай близкие связи с будущим начальством, — он отхлебнул из бутылки. — Ты будешь? Нет?

— А давай, — она сделала большой глоток. Закашлялась. Виски отдавал мерзким привкусом попкорна в карамели.

Когда ополовинили бутылку, Батюшка вдруг решил, что брудершафт удался. Со всей дури облапил Лику потными ручищами. Полез в рот слюнявым настойчивым языком.

— Э-э-эй! Мы так недоговаривались, — возмутилась она.

— Положено!

— Кто положил?

— Народ, — невозмутимо сказал Роман и снова полез целоваться.

— Да пошел ты, боров здоровенный. Иди, целуйся со своими блондинками.

Лика уперлась кулаками ему в грудь и толкнула изо всех сил. Решетников вдруг соскользнул с края пристани и тихо, без звука, ушел под воду. Только что был –– и исчез.

В следующий миг его голова поплавком выскочила над темной гладью.

— Белая, совсем охренела, — отплевываясь, крикнул он и схватился за деревянный помост. — Я ж плавать не умею!

Отчего-то это показалось ужасно смешным. Она расхохоталась ему в лицо.

— Ах, ты так? У-у-у, Валькирия! — он за ногу сдернул ее с причала и притопил.

Черная вода, сомкнувшись над макушкой, на мгновение обожгла тело.

Лика попыталась всплыть. Наверх! На воздух! Заколотила руками и ногами, пытаясь вырваться из-под тяжелой лапы Решетникова.

Вынырнула, глотнула воздуха. И вдруг поняла, что не хочет вылезать. Телу комфортно в этих жидких чернилах. Она легла на спину и поплыла, отдавшись течению. Растворилась в прохладной воде.

«Я уплываю, и время несет меня с края на край. С берега к берегу, с отмели к отмели, друг мой прощай![6]» — донесся до нее голос Горина.

— Эй, ты куда? Белая, стой! — Решетников потянулся за ней, но промахнулся.

Ночь выдалась на удивление ясной. Яркие звезды ласково мерцали. Казалось, что небо дышит в один такт с ней.

«Знаю, когда-нибудь с дальнего берега давнего про-о-шлого ветер весенний ночной принесет тебе вздох от меня».

На берегу суетились, что-то кричали вслед.

«Ты погляди, ты погляди, ты погляди –– не осталось ли что-нибудь после меня».

Слова сами собой всплывали в памяти, хотя музыку уже не было слышно. Когда-то они орали эту песню хором в горах. И звезды точно так же гроздьями свешивались с неба — только руку протяни.

Еще немного и от нее совсем ничего не останется. Только прохладные струи воды и тишина…

Раздался всплеск. Шумно разбрызгивая воду, некто подплыл к ней. Жесткая рука грубо ухватила за подбородок, прервав бесконечный полет в ночь. Лика дернулась, но вырваться из захвата не смогла.

Через несколько минут Бессонов вытащил ее на заросший осокой и рогозом холодный берег.

— Ты чего в воду пьяная полезла? Жить надоело?

Ночное небо кружилось, точно она неслась на карусели. Острые края растений резали босые ноги. Лика села на землю.

— Я не п-просила меня спасать!

Мокрое платье прилипло к телу, и ее затрясло от холода.

«Смерть побеждающий вечный закон — это любовь моя…» — прозвенел ветер, путаясь в звездах и рогозе.

Лика всхлипнула. Вдруг стало нестерпимо жалко и того, чей прах развеяли над рекой, и того, кто остался на берегу ждать неизвестно чего.

3

Она карабкалась по отвесной скале без страховки, цепляясь ногтями за едва видимые выступы. Остановившись на мгновение, чтобы перевести дух, Лика облизала потрескавшиеся губы и осторожно посмотрела вниз. Вдоль дороги белой лентой извивалась река. Стук перекатывающихся в стремнине камней доносился даже сюда. А у реки стоял Якушев и махал ей рукой: ползи дальше, не останавливайся, немного осталось! Лика посмотрела наверх –– вершина маячила метрах в десяти –– и вдруг поняла, что не помнит, зачем нужно залезть туда. Было лишь смутное ощущение, что если у нее не получится, то случится что-то непоправимое. С ней, с Киркой и с Якушевым.

Ее обожгло страхом, точно жаром из открытой духовки. Ничего не выйдет! И страховки нет. И навыки уже не те. В последний раз по горам лазала лет двадцать назад.

Земля вдруг потянула к себе с удвоенной силой. Мокрые пальцы скользнули по камню.

— Мама! — раздался сверху звонкий мальчишеский крик.

Кирка!

Нога сорвалась с выступа, и Лика полетела вниз…

…и выпала из сна.

Хотелось пить. В правом виске пульсировала боль, точно кто-то вворачивал в голову длинный шуруп.

Не открывая глаз, Лика поняла, что лежит на узком диване. Чужом. От легкого одеяла, которым она была заботливо прикрыта, несло застарелым запахом табака, как бывает в дешевых гостиницах. Где-то в этой же комнате похрапывал невидимый мужчина.

За стенкой бубнили двое. Она слышала знакомые нотки, но никак не могла вспомнить, кому принадлежат голоса.

Дожила! Проснулась в чужом доме, на прокуренном диване, с жестокого похмелья. А с виду вроде интеллигентная женщина.

Нижнее белье на месте, правда, подозрительно влажное. Вместо платья почему-то обнаружилась мужская рубашка. Неужели того, кто храпит неподалеку? Вот уж, действительно, память девичья: не помню, где была, не знаю, с кем спала.

Да вроде ни с кем. Только все равно неприятно, что этот незнакомый храпящий мужчина, возможно, раздевал ее, прикасался, а она ничего не чувствовала.

Прислушиваясь к ощущениям, Лика опасливо открыла глаза. За окном начинало светать. Не двигаясь, она разглядывала мутные очертания полупустой комнаты. Номер в гостинице? Высокие потолки, лестница, уводящая на второй этаж. Камин, кофейный столик, пара кресел. Скорее уж чей-то дом. Причем холостяцкий. Ни штор на окнах, ни других милых женских штучек.

На кресле темнело ее платье.

На полу, завернувшись в спальник, спал мужчина. Лика встала, скинула рубашку и поспешно натянула платье.

Почему влажное-то все?!

За стенкой засмеялись.

На цыпочках приблизившись к спящему, Лика заглянула ему в лицо и облегченно выдохнула. Горин. Было бы кого стесняться!

Тут же нахлынули воспоминания о вчерашнем вечере... Бессонов тащил ее обратно на дачу. Она упиралась. Рвалась дойти до трассы и поймать попутку в город. Очень не хотелось выглядеть перед коллегами, особенно перед шикарными батюшкиными блондинками, мокрой зареванной курицей. И еще меньше хотелось, чтобы лезли с расспросами или, не дай Бог, принялись жалеть и утешать.

В приливе пьяной откровенности она, кажется, выпалила Бессонову все, что про него думает. Что ее ужасно бесят пижонские гаджеты, и эта пионерская «всегдаготовность», и ямочка на подбородке. А еще то, как он подозрительно быстро втерся в доверие и стал своим. Уж ему-то никто прозвищ за глаза не дает. А он? Кто он такой? Он даже слово «синтоник» выучить не может!

Или этого она не сказала, а только хотела?

Что было потом, как они добрались до дачи, Лика не помнила абсолютно.

Вот стыдоба!

Как теперь Игорю в глаза смотреть?

А еще она, кажется, что-то пела… М-да, не зря Валера говорил: «Не умеешь петь — не пей!»

Ее бросило в жар. Воды бы! И в туалет. А потом сматываться, пока остальные не проснулись.

Кажется, туалет недалеко от прихожей. Но, чтобы добраться туда, нужно проскользнуть мимо кухни-столовой. Там, как и положено в интеллигентских кругах, гоняли чаи, крепко заваренные на заумных разговорах. Сдобренные чужими мыслями, сотни раз повторенными не в одной компании. А может и не чаи вовсе. Черт бы побрал этих полуночников!

Лика прислушалась.

— …говорил я Незлобину — не мы одни такие умные!

Лика узнала голос. Это Харченко, свой брат-конфликтоген. Борис был на пару лет младше, но в «Флогистон» пришел почти одновременно с ней. Харченко был сухощав, поджар, темноволос и напоминал стремительного добермана. Почему-то первое, что приходило Лике в голову при мысли о коллеге –– цитата из популярного сериала: «истинный ариец, характер нордический, стойкий, безукоризненно выполняет служебный долг, беспощаден к врагам Рейха». На самом деле его характер нордическим можно было назвать только с большой натяжкой. Борис был горяч и невоздержан на язык, но во всем остальном точно соответствовал описанию.

— Нет, он ведь еще спорил со мной: никто до такого не додумается, наша безопасность самая безопасная в мире... Вот и допрыгались!

— Так вроде на спад пошло, — отозвался второй.

Бессонов. Чего ему-то не спится? Фамилию свою решил оправдать? Не к добру это — два офицера глубокой ночью на кухне. Смахивает на Жданьковскую хунту. Не иначе как военный переворот готовят. Лика прислушалась.

— Боюсь, не было бы это затишьем перед бурей, –– проворчал Харченко. –– Не удивлюсь, если осенью по стране прокатится война самоубийств.

— С чего бы? — удивился Бессонов. — Это-то как с агрессией связано?

— Нанесение вреда самому себе — аутоагрессия. Одна из разновидностей. Если кто-то может запрограммировать человека на гетероагрессию, то ему ничего не стоит, скажем, склонить к самоубийству. Тем более при наличии таких стимулов, как сезонная смена погоды. Осенью у хроников всегда обострения.

— То есть, это будет выглядеть как самоубийство, а на самом деле…

— То-то и оно. Слушай, ты вообще как себе представляешь работу конфликтогена?

— Ну... Создание необходимых условий для развития конфликта, его эскалации и последующего выброса агрессии.

— Молодца! — оценил Харченко. — Вздрогнем! Хорошо тебя Белая натаскала.

Еще бы! И не таких быков в консервы загоняли.

Несмотря на общность задач, товарищеских отношений с Борисом у Лики не сложилось. Они старательно блюли паритет, и потому признание критически настроенного коллеги было особенно приятно.

Помнишь, какие бывают конфликтогенные факторы? — поставив стакан на стол, Харченко продолжил допрос. — Боря, ты бы чего попроще спросил. Четыре часа утра ведь!

— У тебя это в любое время от зубов отскакивать должно. Их всего-то три.

— Ну… Стремление к превосходству, проявление агрессивности, проявление эгоизма, — старательно отбарабанил Бессонов.

— Красава.

— И какого хрена ты меня экзаменуешь?

— Хотел на примере показать, как это работает. Скажем, разговариваем мы с тобой о бабах или о спорте, а я тебе исподволь запускаю подленькую мыслишку. Ты ее даже не заметишь. А она потихоньку начнет раскручиваться, и к концу нашего нейтрального разговора ты вдруг понимаешь, что жизнь твоя дерьмо, и бабы тебя, в отличие от меня, никогда любить не будут. Да и вообще, ты самое что ни на есть бесполезное ничтожество, портящее воздух. Определил факторы?

— Ну… — неуверенно сказал Бессонов.

— Баранки гну! А я еще добавлю несколько слов, чтобы ты проникся до глубины души. И побежишь вешаться как миленький. Не сразу, конечно. Через сутки или, скажем, через неделю или даже месяц. Кто-нибудь установит связь между твоей смертью и мной?

— И «Флогистон» когда-нибудь… — голос Бессонова разом охрип.

— Что ты! Мы же не воюем, мы инициативно обороняемся. Это я так для примера, чтобы ты понял, чего все так всполошились. Понятно, что для этого нужно человека изучить, выискать у него слабые места. Но если со знанием дела к этому подойти, то… Страшное оружие у нас в руках, Игоряха!.. Давай, еще по одной.

Слушать, как Харченко вешает лапшу на уши неопытному сотруднику, рассказывая «психологические» байки, было выше ее сил. Тем более что Лика уже приплясывала на месте от нетерпения.

Она проскользнула на второй этаж. Может у Решетникова в доме еще санузел есть? Ткнулась в первую попавшуюся дверь. За ней на большой кровати спал Батюшка. Одной рукой он обнимал блондинку, другой серьезную девушку Лесю. В какой компании при таком раскладе ночевала старая кошелка Янина Пална, даже представлять не хотелось.

А вот и то, что надо –– роскошная хозяйская ванная комната. Лика на цыпочках прошла мимо спящих.

За окном почти совсем рассвело.

Шуруп продолжал вкручиваться в висок, но уже не так глубоко. В медицинском шкафчике над умывальником нашлись таблетки от головной боли.

Лика напилась из-под крана невкусной, отдающей металлом воды. Спустившись вниз, долго искала босоножки и сумку.

Из кухни донесся дразнящий запах. Набраться, что ли, наглости и попросить у Бессонова кофе на дорожку?

Лика шагнула в сторону кухни.

— …доблестные разгильдяи, мать их, — ругался Харченко, явно уже захмелев. — Прав товарищ генерал, совсем «наука» от рук отбилась, нюх потеряла. Как тебе с Белой-то служится?

Она замерла, превратившись в одно большое ухо.

— Нормально. А что?

— Белая действительно топиться надумала?

— Да нет, конечно. Хватила лишку, потом решила искупаться и силы не рассчитала. Снесло ее течением. С кем не бывает?

Лика выдохнула. Не злится. Значит, она не успела наговорить гадостей.

— Крышу ей снесло… течением, — хмыкнул Харченко. — Хороший ты мужик, Бес. Правильный. Надежный. Хочешь, я подам рапорт Жданькову, чтобы тебя ко мне в группу перевели?

— Мне и с Ликой неплохо.

— Как знаешь. Когда окончательно тебя затрахает, милости просим, — заржал Борис и звякнул стаканом. — Пей, Игоряха!

Ну, Харченко, каков подлец! Он всегда ревниво относился к чужим успехам, но чтобы так нагло вербовать ее стажера!

— Ты не в курсе, она вместе с Гориным будет зондировать?

— Не знаю.

—Понимаешь, мне ж не за себя обидно, а за Асатурова, — сказал Харченко. — Это Руслан, напарник мой, идею подал насчет глубокого зондирования. Это наша тема была, а Незлобин своим фаворитам отдал.

— Бывает.

— Хороший из тебя конфликтоген выйдет, Игоряха. Нервы у тебя — стальные канаты. Я бы не стерпел, если бы надо мной бабу поставили. Тем более, такую к-климактеричную истеричку.

Съездила, называется, на дачу. Столько нового о себе узнала. Ну и гадюшник! Да и чего было ждать от Харченко. Лика чуть не задохнулась от возмущения и пропустила, что ответил Бессонов.

— Брешешь, — взорвался Харченко. — Быть такого не может!

— Тихо-тихо. Боря, сам посуди, подходящей кандидатурой был Горин. Но он по состоянию здоровья не потянет. После него самые опытные сотрудники — ты и Белая. Можно сказать с самого начала в теме были. Так почему бы не она?

— А почему бы не я? — голос Харченко зазвенел металлом.

— Ну, уж этого не знаю. Я, Боря, пока в спецназе служил, этого дерьма досыта нахлебался. Таких как мы, случись что, первыми на передовую кидают, а как доходит до раздачи медалей, тут сразу первые становятся последними, — горячо сказал Бессонов. — Кому-то все — ордена, звания, дачи, машины, а кому-то шиш с маслом! Сколько жопу не рви. У меня уже знаешь, где это сидит?

— Знаю, — посочувствовал Харченко. — Д-давай, Игоряха, по последней. И все! Переходим на чай.

Звякнули стаканы.

— Теперь, видимо, тенденция такая пошла — женщин ставить к кормилу власти, — резюмировал Бессонов.

— На хрен такую тенденцию, — сказал Харченко. — Толерантность, понимаешь, гендерная политика. Да ее, сучку, похоже, не только Незлобин с Гориным, но еще и половина Б-большого дома перетрахала. Вот и повышают за «особые заслуги» перед Отечеством. Игоряха, признайся, а ты уже успел?

— Гусары молча-а-ать!

Борис противно заржал, а потом спросил:

— Слушай, а про назначение уже точно?

— Процентов на девяносто. Только пусть это между нами останется. Никому не говори, особенно ей.

— М-могила! Ты же меня знаешь, — Харченко замолчал, переваривая информацию.

Лика так удивилась, что даже не успела обидеться.

— Уйду в отставку на хрен, если эту бабу назначат вместо Незлобина, — прошипел Борис.

— Кто ж тебя отпустит? — усмехнулся Игорь. — Бывших конфликтогенов не бывает. Кто мне полчаса назад рассказывал, какое в наших руках опасное оружие? Бессонов зевнул.

— Все, Боря, пора ложиться. Хоть пару часиков до утра покемарим.

Лика метнулась обратно в комнату. Переждала, пока в холле стихли шаги и голоса, и выскользнула на улицу. От утреннего воздуха, подернутого туманом, в голове становилось яснее.

Зачем Бессонов сказал Харченко, что она возглавит контору? Это такой рыцарский жест, что ли? Или позлить его захотел? Но каких-то пять дней назад он точно таким же тоном говорил, что вместо Незлобина назначат Валеру. И тоже просил никому не рассказывать. А еще... Батюшка уверял, что скоро станет замом по науке. Сдается, что и тут...

— Лика!

Она оглянулась. Игорь стоял у калитки, сложив руки на груди. Форма одежды, как говорится, голый торс.

— Уезжаешь? — осведомился он. — Не останешься еще на денек?

Трезвый. Ну почти. Глаза лишь чуть-чуть с поволокой. Если бы Лика сама не слышала этот разговор на кухне, и в голову бы не пришло, что он всю ночь выпивал с Харченко. Это уметь так надо!

— Наотдыхалась. Да и в городе дел полно. Я рубашку там, на диване оставила. Это же твоя рубашка?

— Моя.

— Спасибо.

— Не за что. Тебя проводить до такси?

— Я уж как-нибудь сама.

— Ну, сама так сама,— он пристально посмотрел на нее и усмехнулся. — А то я ведь, как юный пионер, всегда готов.

[1] Иоганн Гете «Фауст», перевод Бориса Пастернака

[2] Парни, еще слишком рано для водки. Не торопитесь.

[3] Игорь, ты так можешь?

[4] Идемте, парни. Ужин готов.

[5] Уильям Шекспир «Гамлет» перевод М. Лозинского

[6] Здесь и дальше Рабиндранат Тагор «Последняя поэма»

Глава 6. Демоны прошлого

1

Два года назад

Пафосная итальянская люстра скупо сочилась светом. Облитый тусклой желтизной омлет казался позавчерашним и аппетита не вызывал. Макс оттолкнул тарелку и встал.

— Ну что же вы, Максим Сергеевич, и не покушали ничего? — всполошилась кухарка.

—Да что-то не хочется, Надежда Васильевна. Вы лучше вот что — кофейку мне сделайте.

— Кофе на голодный желудок, — кухарка поджала губы и удалилась, ворча: —Наше дело маленькое, конечно… Только разве это дело — с утра, не поевши, кофий хлестать…

Макс поморщился. Никак у него не получается выстраивать правильные отношения с персоналом. Вот при Ленке она бы, небось, ворчать не решилась. Только Ленка болтается где-то в Таиланде с подругой. Да и вообще, с неожиданно нахлынувшим раздражением подумал Макс, все идет не так. Чертовски не так! Он поднял лицо и с ненавистью уставился на источник скудного освещения. В чем проблема? Ведь поначалу дело казалось простым и перспективным. Так почему же блестящий проект катится псу под хвост, не успев развернуться в полную силу?

Макс в два глотка выпил кофе и поднялся — хватит рефлексировать, работать надо.

Несколько узкоглазых, завидев хозяина, изобразили бурную деятельность — принялись подбирать с травы несуществующий мусор, полировать и без того блестящие камни дорожки. А один, кажется, протирал рукавом листья на ближайшем кусте.

М-да, скривился Макс, надо их к какому-то реальному делу приставить, что ли… Но чем занять необразованных чурок, только и умеющих, что раствор месить, да кирпичи класть? Вот и пришлось выдумать, что ему срочно понадобился десяток «ландшафтных менеджеров», садовников, если по-русски.

Охранник на воротах скользнул мимо работяг равнодушным взглядом и вытянулся по стойке смирно. Макс махнул рукой — вольно, боец. М-да, снова подумал он, даже не реагирует, зараза, на «лиц нерусской национальности». Что ж вам еще надо, чтобы хорошенько разозлиться?

На станции Макс немного отошел — здесь кипела работа. Над дверью в звуконепроницаемую комнату, где трудился Шерик, горел знак «не входить». Значит, парень при деле. В лаборатории суетились вокруг новой, два дня назад сконструированной антенны. Судя по всклокоченным бородам, имела место какая-то проблема.

— Ну что, господа умники, не выходит каменный цветок?

Ни один из ученых и головы не повернул в сторону босса. Макс скрестил руки на груди и повысил голос:

— Эй! Ребятишки! Что у нас плохого?

Начлаб, Семен Павлович Кухарь, толстый веселый дядька, обратил к Максу круглое лицо, покрытое крупными каплями пота, и рассеянно бросил:

— А, это вы, Максим Сергеевич… Видите ли, у нас тут небольшая неувязочка образовалась…

— Небольшая? — перебил Макс, быстро свирепея. — А увязочки у вас когда-нибудь бывают вообще? Я вас, дармоедов, для чего нанимал — развлекаться за мой счет? На мои деньги свои амбиции тешить? Науку двигать? Ни хрена подобного! — взорвался он. — Мне нужен простой и реальный результат! Работающее оборудование! Научное объяснение принципа действия Шери… Шерзода Джавохировича! Готовая к массированным нагрузкам антенна — хотя бы одна для начала! А что я вижу? Кучку бездельников и негодяев, больше полугода втирающих мне про успех, который вот-вот настигнет нас и поднимет к вершинам славы и финансового благополучия.

— Но, Максим Сергеевич, — вякнул начлаб. — Вы несколько… э-э-э… несправедливы. При всем уважении к вам, наши сотрудники…

— Молча-а-ать! — взревел Макс. — Почему у меня дома опять нет напряжения? Скоро плюнуть некуда будет — в чурека попадешь, а напряжения нет как нет! В чем дело я вас спрашиваю, Семен Павлович?!

–– О, это крайне интересный эффект, — оживился начлаб. — Нам удалось установить, что на выброс энергии влияют несколько факторов. Во-первых, количество агрессии в одном человеке, если можно так выразиться, ограничено. Во-вторых…

Ну, пошел языком болтать, тоскливо подумал Макс. Что за люди? Вместо действия — одно сплошное бла-бла-бла. Злость схлынула, оставив после себя привычное опустошение. Из нагромождения приборов на столе донесся электронный сигнал. «О, пошел всплеск», — сказал кто-то из умников. Еще бы не пошел, подумал Макс, я ж вас чуть не поубивал сейчас.

Семен Павлович заливался соловьем:

— …таким образом, мы видим, что необходимо искать новые пути повышения фона, это раз. И расширять территорию охвата — это два. Только таким способом мы сможем добиться…

— Я понял, — Макс жестом остановил словоизвержение начлаба и угрюмо кивнул: — Вы уже добейтесь чего-нибудь, Семен Павлович. А то мне придется искать более… результативную команду.

Он развернулся и хлопнул дверью, отрезав от себя обиженное лицо толстяка. Никакую другую команду ты не найдешь, мрачно подумал Макс. Во-первых, это лучшие из лучших. А, во-вторых, они слишком много знают. Пока ты их кормишь и контролируешь, можно жить спокойно, но стоит выпустить на свободу — да еще и обиженных — все, можно заказывать гроб с музыкой. Если информация просочится наружу, Шерика приберут к рукам в пять минут. Не конкуренты даже — государство.

Он дошагал до железной двери как раз, когда красная надпись погасла. Макс дернул ручку — заперто, конечно. После того, как один из умников, воодушевленный очередной «гениальной» идеей, ворвался к Шерику прямо во время сеанса, тот не надеялся на силу запрещающей надписи и всегда запирался изнутри. Слава богу, в тот раз кретин-ученый попал на перерыв, а то можно было бы сворачивать лавочку.

— Ака Махси, — Шерик, улыбаясь, шагнул в коридор.

— Привет, Шер. Как дела?

— Хорошо, Ака Махси.

Макс поморщился. Как-то раз спросил Шерика, что за «махси» такое, которым он его обзывает. Парень засмеялся. Оказалось, тонкие кожаные сапоги, вроде чулка. Дома в них ходить можно, а чтобы на улицу –– галоши надевать надо. А «ака» в переводе — старший брат. Вот и вышло братец Сапог. «Меня зовут не «махси», а Максим, —втолковывал Макс. — Большой, значит». Только Шерик долбил свое как дятел.

— Сколько раз просил — называй меня просто Макс. Что за китайские церемонии?

— Извини, Махси, — парень склонил голову.

— Ладно, проехали. Успехи есть?

— Не очень, — честно признался Шерик.

— Плохо.

— Я… Мне нужен тумор…

— Опять… — Макс вздохнул. — Я тебе сто раз говорил — нет у меня его. Ну, взял я ваш тумор! То есть, тьфу, талисман. Стащил, да, это было. По глупости. Но не крал! Так под матрасом и оставил, когда за мной пришли. И потом, Шерик, дед-то твой обходился без тумора, ведь так? Раз вы считали, что я его спер, значит, Джавохир все эти годы работал без талисмана. Так что не парься насчет него, не в камешке каком-то дело, а в тебе!

Шерик упрямо помотал головой.

— Бобожон потерял силу. Потому и не использовал тумор. Он вообще не призывал пэри последние годы. Только меня учил. Если бы бобо не потерял силу, разве бы проснулся бы Ажи-дахака? Разве началась бы война?

— Это уж я не знаю, — отозвался Макс. — Вот не уверен я, что так уж прямо и войну дедуля мог остановить… Впрочем, все возможно, — после паузы добавил он. — Если бы мне год назад про тебя рассказали, я бы тоже не поверил. Ты вот что, Шерик, сходи-ка в лабораторию, Семен на сегодня просил с ними поработать. Опять у них ни черта не получается.

— Хорошо, Ака Махси. Только мне тумор нужен.

— Да где же я тебе его найду?! Ну, хочешь, купи его, сейчас в интернете чего только не найдешь.

— Нельзя его купить. Бобожон его сам сделал.

— Так чего ты мне голову морочишь? Сделай себе такой же. Что тебе для этого нужно?

— Я не умею, — развел руками Шерик. — Раньше маленький был, глупый, ленивый. Вот и не успел меня бобожон научить.

«Да ты и сейчас не слишком… — подумал Макс. — Даром с тобою мучился… дедушка Джавохир».

— А в книжке дедовой об этом написано?

— Нет. В другой книге было, но она сгорела во время войны.

— Подожди-ка, — встрепенулся Макс. — Если дед твой силу потерял, как же он тогда на меня заклятие наложил?

— Какое заклятие? — вытаращился Шерик.

— Да очень простое, — снова начал заводится Макс. — У меня же с тех пор как — стоит что-нибудь плохое сделать, так сразу ответка прилетает. Вот обманул кого-нибудь — получи проверку внеплановую или болезнь. Накричал на человека — порезался. Ну и все в таком духе. Это что, по-твоему, не заклятие?

— Нет, — покачал головой Шерик. — Это Середина.

— Да, дед твой мне эту середину прицепил, и все дела!

— Бобожон уже не заговаривал пэри, когда тебя спас. Несколько лет.

Макс недоверчиво нахмурился:

— А что ж тогда у других такой «середины» нету?

— У всех есть, — возразил Шерик. — Только у всех по-разному. Кому сразу отзывается, кому нескоро…

— А кому-то в другой жизни? — саркастически спросил Макс.

— И так бывает, — невозмутимо согласился Шерик.

В его голосе была такая уверенность, что Макс не нашелся с ответом. Только подумал, что русский у парня стал почти как у деда Джавохира — чистым и правильным. Не прошли даром занятия с репетитором. Ничего, подумал Макс, будет еще на нашей улице праздник. Говорить правильно мы парня выучили, глядишь, и работать научим как следует. Разобраться бы только, как следует…

У «книжников», переводивших древние рукописи деда Джавохира, было тихо и спокойно. Никто не бегал, задрав хвост, не хватался за головы, не сыпал пепел на столы и на пол. Только шелест страниц, стук клавиш и негромкое бормотание.

Макс кашлянул. Шесть голов разом повернулись к нему.

— Как успехи? — задал он стандартный вопрос.

— Помаленьку, Максим Сергеевич, — отозвался ближайший к двери переводчик. — Есть интересные моменты.

И тут интересные моменты, чуть не взвыл Макс. Не надо мне интереса никакого! Мне результат подавай! Но вслух сказал совсем другое — переводчики действительно старались и, к тому же, были не такими оторванными от мира, как ученые.

— И что же там интересного? — спросил Макс с наигранным энтузиазмом.

— Вот смотрите…

Молодой человек вскочил из-за стола, уступая место, и ткнул пальцем в белой перчатке в тонкую пожелтевшую страницу, исписанную едва заметными буквами:

— Вот здесь…

Макс послушно уставился на ряды кракозябр, ползущих по листу. В глазах сразу зарябило.

— Мы с коллегами пришли к выводу, что это копия древнейшей рукописи «Океан тайн», относящей к так называемой зурванитской ереси. Эзотерического ответвления зороастризма.

— Ну и?

— Это… это единственный экземпляр в мире, насколько мне известно. Никто из нас не слышал ни о чем подобном. Я вас поздравляю Максим Сергеевич! Это редчайшая вещь! Для меня большая честь…

— Спасибо, конечно, — перебил его Макс. — Но я бы вас попросил по существу. Кроме ереси там еще что-нибудь есть?

Переводчик посмотрел так, точно он сказал что-то кощунственное.

— Вы даже не представляете, что это такое.

Не представляю и не хочу, подумал Макс. С религией у него отношения были сложные, а в сектантские бредни тем более вдаваться не хотелось. Но чем черт не шутит, вдруг там сказано про то, как дедовское заклятье снять?

— Ну-ка, просветите меня, — сказал он.

— Это учение о сущности времени, о той начальной точке, которая породила мироздание. До сих пор мы могли судить о нем лишь по обрывочным текстам и комментариям к ним, а здесь цельная рукопись. С точки зрения зурванитов время может быть бесконечным и конечным. Оно может ускоряться и замедляться, прерываться и образовывать петли, останавливаться и идти вспять. Тот, кто постигнет суть времени и ощутит вибрации вечности, получит полную свобода выбора.

— В каком это смысле?

— Сможет вернуться к прошлому, управлять настоящим, закладывать будущее. Получит возможность создавать собственные миры, существующие по его законам.

— Вы это серьезно? –– ошалело спросил Макс.

— Максим Сергеевич, я только кратко излагаю для вас философские взгляды древних, — засмеялся переводчик. — На большее я и не претендую. А это –– всего лишь литературный памятник, которому нет цены. Здесь и философский трактат, и практическое пособие по магии. Знаете, что мы обнаружили? Записанный миф о том, как Зурван породил Хормазда и Ахримана, то есть абсолютное Добро и Зло. До сих пор этот миф был известен лишь в пересказах сирийских философов, живших в пятом веке. Мы конечно еще не пришли к единому мнению по датировке, но я думаю, что оригинал был написан примерно тогда же, когда создавался Новый Завет или даже раньше!

— Это все замечательно, — сказал Макс. — Но на древние сказки и вибрации вечности у меня времени нет. Вы лучше скажите, там ничего нет насчет… э-э-э… «середины»?

— Максим Сергеевич, Середина — это основной постулат зороастризма. Все пехлевийские тексты на этом построены, на борьбе двух противоположных начал — Хормазда и Ахримана, — сказал переводчик, листая свои записи. — Зло по природе несовершенно и лишено творческого начала, поэтому оно, в отличие от Добра, может проявляться только в жестко заданных временных и пространственных рамках. Единственно, в чем оно не ограничено, так это в способности приспосабливаться и маскироваться. Вот послушайте. «Мудрость Хормазда сводится к одному — всемогущей Середине. Могущество Лжи заключается в двух орудиях — излишестве и нужде. Оба несут смерть и разрушение творению Хормазда, одно — превышая Середину, другое — отставая от нее».

Он читал слегка нараспев, будто рассказывал сказку.

— Другими словами, главное во всем этом — сохранять некий баланс, понимаете, Максим Сергеевич? В этом и заключается Середина.

— Угу.

–– Кстати, я еще хотел вам что-то показать. Вы же просили про амулеты. Так, где же это?.. «Укрощенной пэри нравится сознавать, что она полезна своему хозяину, и потому заклинатель должен говорить с ней хотя бы раз в день и принимать от нее услуги». Нет, не то… «Пэри будет исполнять их с большим удовольствием. Если она обнаружит, что хозяину грозит опасность, то предупредит его…» Ага, вот! — Он ткнул пальцем в абзац. — «С помощью пэри маг может составить новые заклинания и cделать амулеты-туморы. Лучший из них — око Премудрого, сделанный из камня неба. Ибо такой амулет видит природные таланты владельца и многократно усиливает их».

Переводчик замолчал и выжидательно уставился на Макса.

— И что? — не понял Макс.

— Ну как же! Здесь прямым текстом сказано, что можно использовать некий «камень неба», возможно метеорит, для… хм… усиления способностей нашего… хм… в общем, господина Расули.

Макс поморщился — «нашего», надо же! А про тумор я и без вас знаю, толку-то?

— Отлично! — неискренне воскликнул он и похлопал переводчика по плечу. — Ну, работайте, ребята. Я побежал.

2

Ака Махси был недоволен. Он улыбался и смотрел в глаза, но было видно, что Большой человек недавно злился.

Шер вздохнул. Все правильно, он виноват. Ака Махси дал Шеру деньги, дом, одежду, еду. А Шер не может дать Большому человеку то, что ему надо. Но он старается! Он не виноват, что люди здесь такие добрые, такие… спокойные.

Шер вспомнил самый первый раз, когда он сумел использовать силу ифритов, чтобы отвести беду от себя и бобожона. Это случилось через несколько дней после того как русй пришли за своим раненым…

Шер увидел боевиков, как только они появились из-за дальнего поворота горной тропинки. Он бросил мирно пасущуюся Абвош и стрелой помчался к дому.

— Рахо шавед, бобо! Бобожон! Бадбахти[1]!

Джавохир толкнул внука в стенную нишу, задернул занавеску. Сам вышел навстречубоевикам. Шер сжался в комок, спрятал трясущиеся руки под мышки. С улицы донеслись ругательства, потом звук удара и стон. Бобожон! Шер дернулся — на помощь! — но страх вцепился в него жадными пальцами и не позволил высунуться из убежища. Хохот, грязная брань, еще один стон… Шер заткнул уши ладонями, зажмурился.

Ему показалось, что сквозь щелястую дверь в дом ползет страшное облако — злое, жаждущее его и дедушкиной смерти. Черные щупальца обшаривали комнату, силясь найти затаившуюся жертву. «Нет!» — мысленно крикнул Шер и, запинаясь, принялся выговаривать непослушными губами слова из дедушкиных книг. «Ятха аху ваирио, атха ратуш ашат чит хача…»

Крошечные прозрачные сгустки закружились вокруг его головы. Стало совсем не страшно. Шер улыбнулся, открыл глаза... и понял, что видит маленьких помощников не глазами, а чем-то другим. Сердцем? Душой? Он шмыгнул носом и протянул открытую ладонь — пэри были такими мягкими, теплыми, такими красивыми! «Вангхеуш дазда манангхо шьяотхананам ангхеуш маздаи…» С улицы донесся сердитый возглас, коротко вскрикнул бобо. Шер вздрогнул и быстро закончил заклинание: «Кхшатхремча ахураи а иим дрегубьё дадат вастарем».

Пэри на мгновение замерли, а затем устремились к противному облаку, как стая ос к забравшемуся в пещеру медведю. Облако испуганно съежилось и попыталось убежать, но духи вцепились в него, разрывая на части, убивая, рассеивая… Покончив с врагом, пэри просочились сквозь щели и вылетели на улицу.

Шер осторожно высунулся из-за занавески, прислушался. Гортанные крики боевиков сменились непонятным растерянным бормотанием, и дедушка больше не стонал. Что случилось? Что он натворил? Может пэри, вырвавшись на свободу, убили всех, кто им подвернулся?

Шер едва не заплакал вновь, но вспомнил, что теперь он не просто мальчик, а грозный повелитель пэри и, стиснув зубы, вылез из ниши. Маленькими шажками направился к двери, готовый в любой момент броситься обратно в укрытие.

Он почти дошел и, вытянув руку, мог дотронуться до потемневших от времени прутьев, из которых бобо много-много лет назад сплел дверь, когда случилось непонятное. Что-то ужасно громко бабахнуло на улице, в щели ворвался черный дым пополам с пылью, а земляной пол подпрыгнул. Они взорвали дедушку! Шер, кашляя и задыхаясь, выскочил наружу и замер, растерянно озираясь.

Бобожон, скорчившись, лежал на земле. Его халат был разорван, сквозь дыры видны были тяжело вздымавшиеся и опадающие ребра. Живой! Шер упал на колени и разревелся, мигом забыв, что он сын льва и повелитель пэри.

— Беги, — сказал бобожон, но Шер не услышал его, лишь успел угадать по движению губ. Слова потонули в ревущем грохоте взрыва, который оторвал мальчика от деда, смял и бросил в сторону, как тряпичную куклу...

— Шерзод Джавохирович! Мы вас ждем.

Парень растерянно моргнул. Воспоминания унесли его так далеко. Порой, даже много лет спустя, когда Шер волновался, он вдруг переставал различать голоса и звуки. Человек в белом халате смотрел странно — со смесью уважения и брезгливости. Шер никак не мог вспомнить его имя — почему-то все русские, кроме Ака Махси, были на одно лицо.

— Да, — сказал он и отвел взгляд. — Я уже иду.

Кушетка была жесткой и неудобной. Облепившие голову датчики казались мерзкими щупальцами. Но Шерик терпел, прислушиваясь к разговорам ученых.

— Куда лепишь! Сегодня берем гипоталамус и затылочные доли.

— Извините, Семен Павлович, я…

— Хватит болтать! Пошла серия!

Справа негромко зажужжало. Шер скосил глаза — по крохотному экранчику, извиваясь, ползла зеленая змея.

— Отлично. Петр, давай подопытного.

— Момент, Семен Павлович. Эй, ты, сюда иди!

Шер закрыл глаза. Все это было уже сто сотен раз. Глупые люди в белых халатах зря пытаются заглянуть ему в голову. Он — лишь заклинатель пэри, а не э-лек-тро-стан-ци-я. Чтобы помочь Ака Махси, надо заставить пэри добывать больше силы. Но здесь ее так мало! Может, предложить Большому человеку построить свою станцию у Шера на Родине? Там так много злости. Можно будет получить сколько хочешь э-лек-три-чес-тва.

Голоса стали громче, мешая думать. Шер вздохнул.

— Ну, в чем дело? — сердито спрашивал главный человек в белом халате. — Не вижу всплесков. Кого вы мне притащили? Что за сонная муха?

— Так все выкачали из него, Семен Павлович, — виновато протянул другой голос. — Может, стукнуть?

— Ага! «И тогда он станет фиолетовым. В крапинку». Я тебе стукну! Мы не в концлагере, между прочим! Не можете найти цивилизованные методы повышения уровня агрессии у испытуемого — пишите заявление! — продолжал бушевать толстяк. — На ваше место желающие найдутся! Да за такую зарплату…

Пронзительный писк заставил его замолчать. Но ненадолго.

— Ага! Задело за живое! — торжествующе проворчал толстяк. — Как о деньгах речь зашла, тут у нас фон-то и попер, так, Петенька?

— Семен Павлович… Просто мне кажется, что вы не вполне справедливы в отношении…

Какая-то мысль, легкая и быстрая как силат, мелькнула и пропала. Шер сосредоточился, пытаясь ухватить ее. Столько умных слов! Но среди них было что-то важное. Что-то, что может помочь ему угодить Ака Махси… Задело за живое?.. Уровень аг-ре-с-сии?.. Что?

Он беспокойно заворочался на кушетке.

— Тише, тише, — испуганно зашипел несчастный Петр. — Вы сбиваете показатели.

И в этот момент мысль послушно уселась Шеру на ладонь. Есть! Он едва удержался, чтобы не вскочить. Как же все просто! Люди здесь слишком добрые, поэтому ифриты не могут взять у них злости больше, чем есть. Но если их — людей — разозлить, то все получится!

Он с трудом дождался конца испытания. Шер решил пока не говорить никому о своих планах — особенно Ака Махси — пусть будет сюрприз для него. Пусть Большой человек поймет, что Шер очень полезен.

Комната, где Шер общался с пэри, за эти месяцы успела стать для него родной. Сюда никто не войдет, если он не захочет. Здесь он чувствовал себя в полной безопасности.

Шер обошел Священный Круг, проверяя подношения. Все в порядке — благовония, чаша и уголь, гадательные пластины и, главное, хаома — божественный напиток, позволяющий обострить разум и чувства. Он долго искал нужные растения, выжимал из них сок, смешивал с молоком, шептал заклинания, прославляющие хаому. Теперь все готово. Можно приступать.

Он зажег благовония в чаше, разложил гадательные пластины. Прочитав короткий гимн, поднес чашу с белым напитком к губам. Ноздри ощутили знакомый горьковатый запах. Хаома пахла домом: лекарственными травами, которые бобожон развешивал под крышей, дымом от печки, молоком Абвош, пыльными подушками и тушуками, которые выносили жариться на солнце. У Шера заныло сердце, но он отогнал воспоминания и пригубил из чаши.

«Упа Анхро-Майнью нама, паити-ду Ахиман-дэва…»

Голос сорвался. Шер откашлялся и понял, что не хочет продолжать. Ему было страшно. Обратиться к ифритам — это одно дело, правильное и честное. Но взывать к страшным дэвам, порождению Ахримана…

Память в один миг унесла Шера домой, в старый чид. Блики от огня в очаге пляшут на стенах, столбах и балках. Освещают дедушкино лицо. Бобожон, сурово хмуря брови, читает вслух из старинной книги:

«Спросил мудрец у Духа разума: «Как и каким образом создал Хормазд творения и создания? Как породил лживый Ахриман дэвов и демонов?»

На что Дух разума ответил: «Творец Хормазд создал творения и создания из своего собственного света и с благословения Зурвана Акарана. А лживый Ахриман выродил дэвов и демонов от содомского греха с самим собой».

Слова непонятные, звучат страшно.

— Бобожон, — спрашивает маленький Шер. — А дэвы какие?

— Тело у них, как у льва, а голова и крылья, как у хищной птицы.

Что-то шуршит наверху, должно быть мыши хотят стащить урюк, что сушится под марлей на крыше. Но Шеру кажется, что это страшные львиные когти и крючковатый клюв царапают глину. Оранжевая круглая луна, словно глаз дэва, заглядывает в чархону, маленькое окошко на потолке. Шер ойкает и прячется с головой под лоскутное одеяло.

— Не бойся, бача, — гладит его по голове дедушка. — Они ничего не смогут сделать тебе, если ты не позволишь.

— Почему, бобожон?

— Потому что их время подходит к концу, и они это знают. Ахриман заключил с Хормаздом договор на девять тысяч лет, и до завершения этого срока никто не может ничего изменить или поступить иначе. Мы можем лишь хранить Середину и бороться с дэвами, потому что мы служим Хормазду. А когда завершится срок, Ахриман будет уничтожен. Хормазд –– Дух справедливости, который никогда не обманывает –– и Зурван Акарана разобьют все творения Ахримана.

— И дэвов?

— И дэвов.

— Бобо, а Зурван самый сильный?

— Да.

— Почему?

— Потому что он — Безграничное Время. Нестареющее, бессмертное, безболезненное, нечувствительное, нетленное, неуловимое. Он порождает миры одной своей мыслью. Он все во всем. Все подвластно ему. Навсегда и навечно. И никто не может схватить его или ослабить его власть.

Пламя очага тускнеет и гаснет…

Неумолимый Зурван вырвал его из прошлого и вернул к реальности. Шер стоял перед Священным Кругом, и слова заклинания застряли у него в горле.

Бобожон не одобрил бы то, что затеял его внук.

Дедушкины глаза взглянули на Шера из глубин вечной тьмы. «Ты — сын льва, мой мальчик, — ласково сказал дедушка. — Я горжусь тобой! Но помни о Равновесии. Мир слишком хрупок, чтобы раскачивать его ради глупой прихоти или человеческого тщеславия. Только ради сохранения Середины можно укрощать пэри и призывать духов в наш мир».

Я буду осторожен, бобо, пообещал Шер. Он повторил первую строку и уверенно продолжил заклинание: «Садайети Ахиман-дэва, упастам Ахиман-дэва».

Рой бешено мельтешащих черных точек возник внутри круга, уплотняясь, обретая форму. Шер трясущейся рукой вытер со лба холодные капли.

Бесплотная и в то же время ужасающе реальная фигура в центре комнаты замерла, будто прислушиваясь.

«Вохуниш-ми хи тва, урунаека-ми хи тва».

Воздух загустел, наливаясь опасностью. Шер твердо взглянул в несуществующие глаза тьмы и отдал приказ…

Заклинание для укрощения дэвов

«Океан тайн», учение магов, XXIX, 13-2

Вы не знаете преданности; вы не знаете милосердия.

Вы свирепствуете против людей; вы мелете страну как муку; вы едите плоть, заставляете литься кровь; вы едите и пьете кровь, не переставая никогда.

Вы, дэвы, полные злобы.

Я связываю вас и приказываю вам явиться ко мне великим именем Премудрого, которое знал Зара-Иштар, великий маг, именем которого я обращаюсь к вам!

Я — ваш Хозяин, и вы должны помогать мне во всём, что бы я ни говорил и что бы ни делал.

3

Около года назад

Симпатичная дикторша с экрана телевизора делилась последними новостями. Голос ее был наполнен отлично выверенным трагизмом и сдержанным гневом: «…очередная экстремистская выходка. Группа молодых людей в масках совершила нападение на здание республиканской администрации. Силы быстрого реагирования, вызванные одним из очевидцев инцидента, прибыли на место происшествия уже через несколько минут. Однако буйствующая молодежь успела нанести большой ущерб имуществу города и некоторым представителям власти. Самодельные зажигательные бомбы…»

Что творится, лениво подумал Макс. Куда катится мир? И ведь совсем под боком, того и гляди на нас перебросится. А, главное, непонятно, чего этим детишкам не хватает. Вон, на экране — сплошь чистенькие домашние мальчики и девочки. Видно, что не голодные, не нищие… Чего их понесло администрацию громить?

«…сегодня около часа дня. Нападавшие скрылись с места происшествия. Служба безопасности президента Сундупея сумела отразить нападение. Однако, двое охранников серьезно пострадали. Они находятся в больнице и прогнозы врачей довольно пессимистичны.

Лидер оппозиционного движения «Хостуг Танну» господин Кайгар-оол заявляет о непричастности членов его движения к террористическому акту. Он считает, что подобное нападение является логическим следствием диктаторского режима президента Сундупея. По мнению Кайгар-оола, только проведение всенародного референдума о включении НУР в состав Китайской Народной Республики могло бы положительно повлиять на ситуацию в стране.

На протяжении последних пятнадцати лет территория частично признанной Независимой Урянхайской Республики оспаривается Китаем на основании того, что до 1912 года она находилась под властью маньчжурской династии Цин, под управлением Китайской палаты внешних сношений и носила название «Танну-Урянхай». На сегодняшний день шестьдесят два процентов населения НУР — этнические китайцы. В рейтинге стран по уровню коррупции НУР занимает одно из самых высоких мест наряду с Северной Кореей и Суданом».

На экране возник герб НУР — синий овал в желтом треугольнике. Где-то я его видел, рассеянно подумал Макс. Тоже мне страна — населения меньше, чем в Манске и больше половины китаезы. После развала Союза всем независимости захотелось, куда ни плюнешь — в президента попадешь. Еще бы: работать никто не хочет, а деньги лопатой грести — совсем наоборот.

Дикторша продолжала делиться подробностями трагического происшествия: «Президент Михаил Сундупей сделал заявление, в котором говорится, что никакие выходки противников не могут свернуть страну с выбранного им курса независимости…»

Все-таки грязное дело эта политика, подумал Макс, глядя на щекастого президента, который широко разевал рот и потрясал кулаками. Все они чего-то делят, все грызутся…

Пахнуло гарью. Откуда-то донесся лязг гусениц и хриплый рык: «Смирр-р-рна! Равнение на знамя!» Макс поперхнулся. Голос из прошлого наложился на картинку настоящего, сел как влитой. Лицо президента неуловимо изменилось, стало моложе, худее, загорелее… Да это же Горлюков, растерянно подумал Макс. Высоко взлетел капитан. Погодите-ка… А почему он Сундупей? Что за чепуха?

«Также президент отметил, что подобные инциденты лишний раз доказывают, что его реформы стали… Цитирую: «Костью в горле у тех, кто не готов бороться за интересы простого народа и полным ходом направить корабль Независимой Урянхайской Республики к светлому будущему, твердой рукой держа штурвал», конец цитаты. И наконец о погоде…»

Макс, невидящими глазами глядя на карту России с россыпью дождливых облаков, задумался. У кого там завязки есть? Помнится, Головня как-то упоминал, что разрабатывал тамошнее хризолит-асбестовое месторождение, потому что местные по религиозным убеждениям не могут землю копать. Точно.

Он поднес к уху мобильник:

— Иван Васильевич? День добрый. Как ваше ничего? Ну и хорошо… И не говорите… Да вот как раз и случай представляется. Собрался навестить соседей. Иван Васильевич, у меня просьба будет… Нет, вы не могли бы организовать встречу с президентом Сундупеем. Да-да. Ну, у вас-то рычаги найдутся. Да ну вас, упаси бог меня от этих игрищ! Капитаном он моим когда-то был, вот и все. Хотел боевую молодость вспомнить. Служили два товарища, ага… Если можно, сегодня… Я понял. За мной не пропадет, Иван Васильевич.

Очередной звонок.

— Петрович? В этот… бывший Кызыл мне два билета сделай. Как его… Хем-Бельдир, ага. На ближайший. Ну, естественно, и обратно. Сутки максимум… Да, я помню, что послезавтра встреча. Нет, ничего не случилось. Да так… одно дельце наметилось. Ну все, я полетел.

Другой номер.

— Аленка? Мне надо слетать кое-куда срочно. Нет. Просто одну тему проверить. Да, завтра вернусь. С мэром сегодня пообщайся вместо меня. Ну, окей. Целую.

Входящий звонок:

— Да? Я понял. В аэропорту пересечемся. Давай, Петрович.

Все? Пожалуй, да. Шерику пока говорить не стоит. В конце концов, Макс мог и ошибиться, когда принял герб за схематичное изображение того самого дедулиного амулета-тумора.

***

Пять часов спустя Макс вышел из президентского дворца — скучной коробки советских времен, на самый верх которой водрузили нелепую красную крышу в стиле китайских пагод. Маляры закрашивали следы недавнего нападения.

— Куда теперь, Максим Сергеич? В аэропорт? — негромко спросил Степанов.

— А?.. — Макс бросил взгляд на часы — до вылета еще почти три часа. — Давай-ка где-нибудь поедим, Степа. А потом двинем на самолет.

— Окей, Максим Сергеич.

Начальник охраны потыкал в экран навигатора, выискивая ближайший приличный ресторан. Недовольно крякнул — здесь эта услуга не работала. Завел машину.

Макс, нахмурившись, смотрел в окно и пытался разобраться в том, что узнал…

Сундупей и вправду оказался бывшим капитаном Горлюковым. После первых неловких минут, когда Макс объяснял, кто он такой и откуда узнал про давнишнего сослуживца, президент расслабился.

— Фамилию жены взял, — пояснил он, кивая на снимок в рамке. С фотографии глядели еще молодая, но уже расплывшаяся женщина и трое смешливых узкоглазых ребятишек, чем-то напоминающих Горлюкова. — Будто я не знал, как вы меня называете за глаза. А, рядовой Белоглазов?

Макс смущено хмыкнул.

«Служили два товарища в одном и том полке…»[2]

— Ну вот, — глаза Горлюкова смотрели куда-то мимо посетителя, наверное, разглядывали далекую горную страну, погребенную под толстым слоем ушедших лет. — А славное было времечко, рядовой? Не то что…

Президент обвел рукой свое нынешнее обиталище — ковры, вычурная мебель, зеркала в золоченых рамах, тяжелые портьеры. Хоть кино снимай, насмешливо подумал Макс. Про угнетателей трудового народа. А вслух сказал:

— Товарищ… Господин президент, я ведь не просто так приехал. Помните, как вы меня из кишлака вытаскивали?

«Вот пуля пролетела и ага…»

— Такое не забудешь, — Сундупей-Горлюков растянул губы в улыбке, больше похожей на оскал. — Мне ведь тогда первый орден вручили. Спасение, блин, рядового Браяна!

— Райана, — машинально поправил Макс.

— Что?

— Рядового Райана. Кино так называется. Американское.

— Какая разница, — отмахнулся президент. — Райана-Браяна… Ты чего хотел-то, рядовой? Слышал, ты в олигархи краевого масштаба подался. Хочешь со мной бизнес замутить по старой дружбе? Так, может, посидим вечерком в баньке, службу вспомним, ну и за дела перетрем? Ты надолго к нам в столицы?

— Да нет, вот только с вами поговорить хотел и назад, — Макс решил не тянуть кота за хвост. Сундупей-Горлюков интересовал его исключительно как возможная ниточка к амулету, так что гонять чаи, предаваясь воспоминаниям, желания не было. — Скажите, господин президент, герб вашего государства — он откуда взялся?

Президент вдруг как-то подобрался. Взгляд стал цепко-настороженным, губы поджались.

— Да просто картинка, — небрежно ответил он. — Нарисовали. Эти, как их… Пиарщики, во. В середине девяностых еще, ага.

Он отошел к столу и принялся озабоченно перебирать бумаги. Макс растерянно посмотрел в широкую спину, ясно выражающую нежелание продолжать тему.

«Вот пуля пролетела, и товарищ мой упал…»

Сундупей вдруг резко повернулся и уставился тяжелым немигающим взглядом

— Дела, поди, не ждут? Ты на самолет-то не опоздаешь?

Ах так, разозлился Макс. Ничего, давить и мы умеем.

«Тады ему я руку протянул…»

— Не волнуйтесь, господин президент, — с улыбкой ответил он. — Времени у меня полно. Да и поменять билет не проблема. Так я чего хотел-то… Вам у деда в хижине не попадалась безделушка такая — типа амулета? Я как вашу картинку увидел, сразу про нее вспомнил. Там камушек синенький и металлический ободок. Треугольничком. Один в один герб Урянхайской Республики. Странное совпадение, а, товарищ капитан?

Сундупей хмыкнул и вдруг явно расслабился, так же внезапно, как перед этим насторожился. Он натянул на лицо еще одну улыбку-оскал и заговорил почти ласково:

— Во-первых, рядовой, я давно уже не капитан, а генерал армии.

«Ну, хоть не генералиссимус», — с внезапной брезгливостью подумал Макс.

— А во-вторых, Максим, езжай к себе. В наших краях ты человек случайный, не местный… Это у себя в Мухосранске ты шишка, а здесь — пшик. Не знаю я никаких безделушек. А картинку художник рисовал, понял? Желтый цвет — символ богатства и справедливости. Голубой — возвышенность целей и самостоятельность государственной политики. Традиционные цвета. Что уж там тебе померещилось, твои проблемы. Рад был встретиться, вспомнить былое, так сказать… Будешь в наших краях, заходи — посидим за рюмкой чая.

Президент, не глядя, сгреб со стола несколько разноцветных папок и решительно направился к двери.

— Товарищ… генерал! Господин президент! — крикнул Макс, но Сундупей даже не замедлил шаг…

«Ему я руку протянул — он руку не берёт…»

И что все это значит? Макс вздохнул. Бред какой-то! Дело ясное, что дело темное. Темнит капитан, ох, темнит. Но какой в этом смысл? Надо бы покрутиться тут, разведать что кчему… Да времени нет! Может Степу оставить?

— Во дают!

Возглас Степанова вывел Макса из задумчивости, и он понял, что машина уже довольно долго стоит на одном месте. Снаружи доносились крики.

— Проблемы, Степаныч? — без интереса спросил Макс — сейчас ему и своих заморочек хватало.

— Да ничего такого, Максим Сергеевич, — охранник повернул к боссу круглое улыбающееся лицо и с энтузиазмом принялся рассказывать: — Дедок на переходе китайчонка толкнул случайно, а тот ему как даст! А этот в ответ! И тетка еще подключилась. Вон, дерутся теперь. Как с цепи сорвались, честное слово!

Макс посмотрел вперед. На пешеходном переходе волновалась толпа. Оттуда доносились вопли, ругательства и стоны. Совсем народ охренел, подумал Макс раздраженно. Драки на дороге устраивать, это уже ни в какие ворота!

— Объехать сможешь? — он бросил еще один взгляд на часы. — А то и пожрать не успеем с этим дурдомом.

— Сейчас решим, Максим Сергеевич, — отозвался охранник. — Нет, ну надо же такое завернуть! Я ж все видел — его чуть задели, а он раз — и тому пенделя отвесил! Больные у них тут все, вот что я вам скажу, Максим Сергеич. Вот у нас такого даже и быть не может, чтобы из-за ерунды драка случилась. Да я вообще не припомню, чтобы скандал даже слышал у нас-то. А все потому, что…

Макс отключился от болтовни охранника. Как же, сердито подумал он, «у нас такого и быть не может», ага! Да если бы Шерик вашу злость не собирал…

***

Президент проводил взглядом отъезжающую машину и отошел от окна. Зар-р-раза! Принесла же нелегкая бывшего рядового Белоглазова! Мало ему националистов-экстремистов. И ты тоже хорош, старый хрыч, сердито сказал он себе. Задергался, засуетился… Тебе что пиарщики говорили? Всегда, в любой ситуации, что бы ни случилось — морду кирпичом и вперед! Главное — держать удар!

Что ему было нужно? Вот вопрос. Если бы президент Сундупей подумал, прежде чем гнать наглого сопляка в три шеи… Выведать надо было, какой такой интерес у сибирского олигарха к цацке старого колдуна. Президент сердито закряхтел. Словесные игры никогда ему не давались. Вот отдать приказ, потребовать выполнения, воодушевить, направить, подтолкнуть — это да, это сколько угодно. А хитрить не приучен, извините.

Он яростно придавил кнопку селектора:

— Сергей, найди мне… э-э-э… Хотя, нет. Свободен.

Отставить панику, мысленно прикрикнул на себя президент. Совсем сбрендил — помощника за таким человеком посылать? Сам, только сам, по личному защищенному от прослушки телефону.

Номер никак не хотел набираться — крохотные кнопочки выскальзывали из-под пальцев. С четвертой попытки президент справился.

— Алло… Анатолий? Да… Срочно… Жду.

Он швырнул аппарат на стол и машинально расстегнул ворот рубахи, зашарил по волосатой груди. Но «висюлька», как назло, сегодня осталась дома, в надежном сейфе. Встреч не намечалось, переговоров тоже. Президент, отчаянно боявшийся, что «колдовство» в один не прекрасный момент может иссякнуть, старался лишний раз чудесную вещь не использовать. И ведь попадал уже впросак с этим суеверием! Вот как тогда, на заводе…

Он вспомнил толпу работяг — серую, равнодушную — от края до края заполнившую огромный зал. Из высоких, под потолок, окон страшно дуло и он, помнится, тоскливо подумал: «Заболею, как пить дать, завтра слягу…» Но тут директор завода представил его, пригласил на импровизированную трибуну и посторонние мысли разом вылетели из головы. Будущий президент поднялся на две скрипучие деревянные ступеньки и окинул взглядом серое море спецовок. «Здравствуйте, товарищи!» — привычно гаркнул он. И, услышав в ответ равнодушную тишину, мгновенно покрылся холодным потом, ощущая зудящую пустоту на груди, там, где, как и сейчас, не хватало синего камушка в металлической оправе.

Тогдашнее выступление он с треском провалил. Пиарщики были в ужасе, долго ездили по ушам, что господин кандидат сам на себя не похож, мямлил и мычал, будто первоклассник у доски. Он вяло отругивался, ссылаясь на плохое самочувствие, на адский сквозняк, на плохую подготовку встречи. Чушь собачья. Забытая дома висюлька — вот и вся причина провала.

С тех пор президент ни разу не оставил свое секретное оружие, собираясь на важные мероприятия. А вот сегодня оплошал. Но кто мог подумать, что нагрянет оборзевший щенок и примется выпытывать насчет висюльки! Столько лет прошло.

Он схватил пачку сигарет, прикурил, глубоко затянулся. Надо было еще тогда кончить мальчишку! Других свидетелей нет. В хижине он один был — остальные во дворе, прикрывали. Только кто ж знал тогда, что висюлька не простой цацкой окажется…

Волна памяти накрыла президента, увлекла за собой…

Красномордый майор, брызгая слюной, орал на вытянувшегося перед ним Горлюкова: «Как вы смели?! Это прямое нарушение приказа! Никаких конфликтов с мирным населением! Под трибунал! Сгною! До конца жизни в тайге салабонами командовать будешь, негодяй!»

Комроты сжал кулаки так, что ногти больно впились в ладони. Сука! Значит, надо было бросить мальчишку? Так и сказать прибежавшему с весточкой пацану: «Катись обратно в свой задрипанный кишлак и делайте там с рядовым Белоглазовым, что хотите». Или, может, посоветовать сдать рядового боевикам? А что, еще и деньжат бы пацан с дедом получили. Если бы узкоглазые их не грохнули, конечно, «за пособничество врагам народа».

«Молчать! В глаза смотреть! Кто разрешил?! Кто дал технику?! Вместе под суд пойдете!» — продолжал надрываться майор.

Горлюков вдруг почувствовал поднимающуюся изнутри горячую волну злобы. Да ты, штабная крыса, когда в последний раз на боевых был, яростно подумал он. Сидишь тут, задницу наращиваешь. Только и проблем –– как бы тепленькое местечко не потерять. А если мои пацаны будут думать, что я кого-то из них могу бросить, отдать урюкам на съедение, кто за мной в рейд пойдет, а? Кто под обстрел полезет? Ты, что ли, штафирка в погонах?!

А, семи смертям не бывать, неожиданно весело подумал Горлюков. И заорал в ответ: «Да вы, товарищ майор, медаль мне должны дать! Потому что Родина в моем лице проявила невиданный героизм и, рискуя собой, спасла своего сына от мучительной смерти в лапах экстремистов! Вы что, не понимаете, что престиж страны выше дурацких приказов?! Тогда мы найдем того, кто лучше разбирается в обстановке и сумеет принять правильное решение по данному вопросу!»

Горлюков отдал честь, развернулся и, четко печатая шаг, вышел из кабинета, оставив за спиной онемевшего майора с разинутым ртом….

Он тогда ждал чего угодно — трибунала, пули в спину, командировки к черту на кулички без права возвращения… Дождался ордена. А вскоре его, как особо отличившегося в боевых действиях, нежданно-негаданно направили учиться в Военную Академию. Но еще несколько долгих лет понадобилось Горлюкову, чтобы связать посыпавшиеся на него удачи с невзрачной побрякушкой, прихваченной из домика старого колдуна.

Поверить в это было сложно, гораздо легче списать на свой несгибаемый характер и необычайную прушность. А перло ему по жизни так, что дай Бог каждому. Не суеверен был Горлюков и взгляды на жизнь имел сугубо материалистические, пока до Урянхая не добрался. Наслушался он тут сказок местных и про Золотого Яка, и про всякие волшебные пещеры, даже с каким-то вшивым шаманом по просьбе жены встречался. То что шаман вшивый был, это не просто фигура речи. Колтуны, кишащие насекомыми, висели чуть не до пояса, куда там хиппующей молодежи. Говорили, как водится, за рюмкой чая о судьбах страны. Шаман камлал понемногу, взывал к духам предков, а Горлюкову захотелось вдруг показать ему висюльку. Старый хитрец, как только побрякушку увидел, так генералу в ноги и брякнулся. Знал я, говорит, что ты — великий человек, а теперь знаю, что ты — великий шаман, и нет для тебя ничего невозможного.

Горлюков-Сундупей и тогда ему не поверил — мало ли что в голову взбредет тунеядцу, который водку мухоморами закусывает — но слова эти запомнил. Заставил местных академиков, которых у него было целых два, амулет изучать. И так крутили и эдак, целый год угрохали –– ничего особенного не нашли. Горлюков на висюльку рукой махнул, и это ему чуть целой страны не стоило. Вот тогда-то и пошатнулись материалистические устои и диалектические принципы, которые так усердно вбивали ему в академии. Хрен с ней, с материей! Какой силой кусок низкопробного серебра управляет, одному Золотому Яку известно. Но ведь работало и работает! Уже столько лет.

И вот теперь глупый щенок, возомнивший о себе невесть что, решил посягнуть на благополучие президента. Откуда он знает о чудесных свойствах висюльки? Как хочет использовать ее?

Президент прикрыл глаза. Подожди-ка, подожди… Раз олигарх занялся поисками цацки, значит, у него есть конкретный план, так? Ведь не мог же он, спустя двадцать лет после тех событий просто так озадачиться поисками бесполезной, с точки зрения всех, штуковины? А ведь рядовой провел в хижине деда-колдуна несколько недель! Что он узнал за это время? Чему научил его странный старик? И почему именно сейчас Белоглазов вспомнил о…

Тренькнул селектор. Президент вздрогнул и нажал кнопку.

— К вам господин Смирнов, — доложил адъютант.

— Зови.

Анатолий бесшумно скользнул в открывшуюся дверь. Замер на расстоянии трех шагов от стола. Молча, не тратя времени на приветствие. Незаменимый человек, подумал Горлюков. Не зря я его за собой тащил с самого низа. Парень готов на все ради денег. И, что еще важнее, может почти все.

— Мне нужно разузнать все про Белоглазова, — коротко уронил президент. — Подробно. Быстро. Тихо.

[1] Спасайся, деда! Дедушка! Беда!

[2] Здесь и дальше Автор неизвестен «Служили два товарища»

Глава 7. Глубокое зондирование

1

Пациент №11. Военнослужащий Арсений М., 20 лет. Раннее развитие протекало без заметных отклонений. В школе был непоседлив и неуправляем. К подростковому возрасту характер изменился в лучшую сторону. М. стал послушен, подчиняем. Характеризуется товарищами по службе как импульсивный, замкнутый, склонный избегать конфликтных ситуаций, аккуратный, чистоплотный. В медпункт части прибыл, чтобы отремонтировать протечку в трубе. Без видимых причин набросился на фельдшера К., наблюдавшего за проведением ремонтных работ, и нанес четыре удара гаечным ключом по голове. Затем, с помощью брючного ремня потерпевшего, подвесил его за шею к трубе. Смерть К. наступила от механической асфиксии. После совершения убийства М. убежал на берег реки и сидел там, пока его не нашли.

Пациент №14. Николай Г., 38 лет, системный администратор. Эгоцентричен, повышенной ранимости, склонен к фиксации на отрицательно окрашенных переживаниях. Очень любит жену и двоих детей. Во время ужина, когда жена сообщила, что собирается уехать с детьми на неделю к родителям в другой город, схватил нож и порезал себе руку, причинив легкое телесное повреждение. Как Г. объяснил позже, ему показалось, что жена решила его бросить. Увидев кровь, женазакричала. От ее крика ему стало плохо. Чтобы «успокоить жену», он нанес ей десять ножевых ранений, два из них — в области грудной клетки и спины, от чего женщина скончалась на месте происшествия. После совершения убийства Г. вызвал скорую медицинскую помощь и своих родителей.

***

«Пациентов» разместили в двухэтажном флигельке дореволюционной постройки. С высокими потолками, большими палатами на десять человек, широкими коридорами и лепниной над стрельчатыми окнами.

Лика никогда не была слишком впечатлительной. В юности ее не пугали американские ужастики, она не боялась ни пауков, ни крыс, ни темноты. И, даже после того нападения на них с Якушевым, не обходила стороной проходные дворы и подозрительные компании. Но в отделение, где держали больных из «списка Незлобина», в первый раз она входила с опаской. Цветные фотографии с мест преступления занозой сидели в памяти. Флогистоновцам предстояло прозондировать больше полусотни убийц и насильников с геном «берсерка». Каждый из них должен принять участие в исследовании, состоявшем из двух этапов.

Первая методика была старая, но проверенная. Испытуемого сажали перед монитором и предлагали посмотреть специально разработанную программу. Пейзажи, сменяющиеся фигуры, ряды цифр, лица, животные, абстрактные картины, наложеные поверх мем-стимулов. Испытуемые, не осознавая, отвечали на вопросы, которые помимо их воли и желания фиксировал мозг. За час тестирования через подсознание прогоняли больше пяти тысяч мемов, изучая реакцию на полсотни интересующих тем. Программа анализировала результаты и выдавала отчет на двадцати страницах.

По второй методике испытуемого вводили в состояние гипноза и просили мысленно вернуться в день, когда было совершено преступление. Подопытный заново переживал болезненные эмоции. Приборы записывали биологическую реакцию мозговых волн и моделировали энергетическую матрицу взаимодействия вибрационных шаблонов. За день удавалось прозондировать не больше пяти человек.

Лучше Горина справиться с этой кропотливой работой не смог бы никто.

Чтобы исключить любую возможность психотронной атаки, Незлобин распорядился расставить по всему периметру флигеля глушилки.

Контингент вел себя спокойно. Трагическими подробностями обстоятельств, собравших их под одной крышей, делиться друг с другом не спешили. Ни тюремного, ни больничного режима не нарушали. Впрочем, условия содержания были не такими уж строгими. С поддержанием порядка в отделении справлялся немногочисленный медперсонал. Только несколько человек содержались в надзорной палате. Остальным разрешалось с подъема и до отбоя свободно перемещаться по отделению, смотреть телевизор и слушать радио. Кроме того, можно было пользоваться библиотекой, в которую ежедневно доставлялись газеты и журналы. Только на прогулки «пациентов» не выпускали. Так что, если бы не дежурный полицейский на первом этаже, да пара сменных ВОХРовцев у входа, отделение скорее напоминало бы образцовый дом отдыха. Размеренный режим, скучающие отдыхающие в спортивных костюмах и халатах, шахматы, карты, курево.

Боязливость ушла, когда Лика познакомилась с испытуемыми. Ни низких лбов, ни злобного тупого взгляда, ни тяжелой квадратной челюсти. Обычные, приятные в общении, тихие. Они могли быть ее соседями или каждое утро ездить с ней в одном вагоне метро. Ничем не примечательные люди. Только Лика никак не могла отделаться от ощущения, что этих несчастных выпотрошили, украв у них частицу души. Превратили в жутковатых кукол, ведомых чужой рукой. Каждый раз, когда Лика замечала остекленевший взгляд или вымученную улыбку, механическое раскачивание из стороны в сторону или непроизвольное подергивание лицевых мышц, ей становилось не по себе — не шевелят ли пальцами невидимые кукловоды. Не за себя боялась, за Кирку, которому предстояло жить здесь вместе с остальными до окончания психозондирования.

Кирку перевезли в клинику позже всех, пару дней назад. Он вытянулся, похудел и стал еще сильнее походить на отца. Когда Лика в первый раз увидела его, готова была затискать, прижать к себе и больше никогда не отпускать. Но сын стоически терпел объятия несколько секунд, потом отстранился: «Мать, ну ты чего?»От одной только возможности видеть его не через стекло ей хотелось кричать от радости.

Увидев Кирилла, Горин промолчал и с уважением, по-мужски, пожал ей руку. Лика видела немой вопрос в его глазах: «Как тебе удалось?» Но он не стал приставать с расспросами. И так понятно — пришлось извернуться, чтобы повлиять на решение Манипулятора.

На самом деле это оказалось не очень и сложно. Через несколько дней после неудачного отдыха на даче она зашла в кабинет Незлобина и прямо с порога выпалила:

— Я все знаю про вас с Бессоновым.

Сложить два и два было проще простого. Незлобин берет на работу дилетанта, только потому, что он родственник — это раз. На шефа это ой как не похоже. Игорь, человек далекий от нашей кухни, начал распространять слухи о возможных кадровых перестановках — это два. Почему? Вывод напрашивается сам собой. Хотел посмотреть, кто и как будет реагировать. Интересно, а Горину он что сказал? И зачем ему это надо? Ответ может быть только один: Великий Манипулятор с его помощью шпионит за собственными сотрудниками. И юный пионер Игорь никакой не благородный рыцарь, спасающий утопающих дам, а засланный казачок. Типичный двурушник. Подлый сикофант.

— Так, — устало сказал Незлобин. — Садись. И что ты знаешь?

— Следить за своими — низко. А как же командный дух? Корпоративная этика?

— Мы не на университетской кафедре, — проворчал Незлобин. — У меня Жданьков на загривке висит, какая тут может быть корпоративная этика? Если бы мы предприняли меры раньше, то, может быть, сегодня не пришлось расхлебывать эту кашу. Первые тревожные звоночки появились еще год назад. Ты понимаешь, о чем я?

— Они думают, что в конторе завелся крот? Но ведь каждого из нас проверяли и перепроверяли сотни раз.

— Как иначе объяснить то, что сейчас творится?

— А Бессонов?

— Он действительно мой племянник, да, к тому же, человек опытный. Служил в спецназе ФСБ. Потом его перевели к нам, по моей просьбе. Лучше уж мой человек, чем человек Жданькова. В том числе и для тебя.

Лика не стала уточнять, что означает последняя фраза.

— Вы представляете, что здесь начнется, если остальные узнают?

— Для тех, кто в мундирах это обычное дело, а штатские не узнают, если ты не расскажешь. Ты же не расскажешь, Лика?

— Нет, — мотнула она головой. — Если вы внесете в списки глубокого зондирования моего сына.

Сказала, как в море со скалы прыгнула. Она никогда ни о чем не просила шефа. Пусть отчитает ее за наглый шантаж и выставит из кабинета. Пусть уволит без выходного пособия. Пусть! Лишь бы помог Кирке.

— На твоем месте я бы прикусил язык и не высовывался, — раздраженно сказал шеф. — Я тоже все про тебя знаю, Лика. Знаю, когда ты вернулась с последнего литера.

— Стукнул-таки, гад! — буркнула она.

— А чем ты вообще думала, когда сорвалась с операции?! Ты! Один из моих лучших сотрудников! Неужели за столько лет так ничему и не научилась? Сты-д! По-зо-р!

Именно так и произнес, по слогам. Как когда-то ругал нерадивых студентов, прогуливающих лекции или проваливших зачет.

— Я…

— Думала, что это тебе с рук сойдет? Игорь обязан был доложить, он свою работу знает туго. А вот ты… Не сообщила, бросила все на стажера, пусть даже и офицера, поставила операцию под угрозу срыва, — Незлобин чеканил каждое слово. — Скажи спасибо, что я имею влияние на Игоря. Ты должна была обратиться ко мне за помощью.

— Чтобы вы меня отстранили от дела?

— В нашем деле все лгут. Но ты солгала мне! Мне! — Незлобин дернул шеей, словно ворот рубашки был ему тесен. — Если бы узнал Жданьков, до трибунала бы дело не дошло, тебя бы просто уволили. А вот меня бы взяли за жабры.

Он надолго замолчал. Когда Лика решилась взглянуть на шефа, он был погружен в свои бумаги. Занятой, уставший человек, у которого слишком много проблем и врагов.

Лика встала. Оправдываться глупо.

— Разрешите идти?

Незлобин с вызовом задрал подбородок. Уголки губ презрительно опущены, глаза прищурены.

— Мне нужны лишь надежные люди, в которых я могу быть абсолютно уверен.

— Простите, Константин Николаевич.

— Личная жизнь не должна мешать работе.

— Этого больше не повторится.

— Надеюсь, — сказал он, смягчившись. — И думаю, мы можем пойти навстречу одному из наших опытнейших сотрудников.

Лика отчаянно вцепилась в дверной косяк, забормотала, смаргивая слезы:

— Константин Николаевич, спасибо. Вы… Я никому не скажу про Бессонова.

— Я и не сомневался. Между прочим, можешь ни о чем не беспокоиться. Ты больше не под подозрением.

— С чего вам вообще было меня подозревать?

— Работа у меня такая. Да и информация проходила пару лет назад, что китайцы готовы купить любые наши разработки. А кто у нас муж?

— Волшебник?

— Китаист. Причем, широко известный в узких кругах.

Лика фыркнула:

— Шутить изволите?

— Без обид, Белая, но ты его недооцениваешь. По оперативным данным некоторое время назад состоялась успешная попытка вербовки некоего «Вани», имеющего связи с нашей «лабораторией». Ты была в списке первым номером. Но подозрения были сняты, когда я узнал, что случилось с твоим сыном.

***

Пациент № 34. Светлана Б., 46 лет, продавец. Тихая, склонна избегать конфликтов, жалостливая, добрая, импульсивная. В день рождения пригласила в гости подруг по работе. В восемь часов вечера Б. показалось, что подруги флиртуют с ее мужем, и поэтому она отправила его в магазин за вином. Сама Б. алкоголь не употребляла, так как недавно перенесла операцию по удалению желчного пузыря. Что произошло дальше, помнит смутно, пришла в себя во дворе дома от крика мужа. По его требованию зашла в дом, где увидела У., лежавшую на диване, и Н., лежавшую на полу. Обе были в крови. Б. не помнит обстоятельств, связанных с появлением у нее в руках топора и убийства У. и Н.

Пациент № 42. Евгений М., 30 лет, фотограф. В детстве стоял на учете в детской комнате милиции за хулиганство и жестокое обращение с животными. Во время совершения преступления проводил фэшн-съемку в студии с моделью С. Связав С. и жестоко избив ее, М. неоднократно совершил акт насилия в извращенной форме. Как сообщил М., С. обещала, что никому не расскажет и просила не лишать ее жизни. М. вытолкнул ее из окна студии, находившейся на шестнадцатом этаже офисного здания, т. к. она «мешала», а ему очень хотелось спать.

***

Лика застала Горина на том же месте, где оставила его вчера — в душном кабинете с зарешеченными окнами. Перед ним стоял стакан с остатками простывшего чая.

— Привет.

Валера выглядел измученным. Воспаленные глаза. Несвежая рубашка.

— Ты вообще дома ночуешь? — спросила она, открывая форточку.

— Что? Да… Засиделся вчера допоздна, — Горин потер лицо руками и зевнул.

— Все, вытряхивайся. Тебе нельзя так много работать.

— Ерунда. Я уже и не помню, с какой стороны у меня сердце.

— Голодный?

— Мне тут санитары чайку налили…

— Выключай компьютер и позавтракай по-человечески, — потребовала Лика, доставая из сумки еду, приготовленную для сына. Надо будет во время перерыва сгонять в магазин. А лучше позвонить Якушеву, пускай еще продуктов подвезет.

Горин откупорил бутылку питьевого йогурта, выхлебал в один присест.

— Подделка русско-китайского розлива, — задумчиво сказал он, разглядывая яркую этикетку.

— С чего это? Нормальный йогурт, обезжиренный. Сама такой пью.

— Да я не о том. Чем больше сравниваю результаты, тем больше прихожу к выводу, что это не наши технологии. И не американские. Воздействие основано совсем на другом принципе — никаких тебе инфо-вирусов.

— Ты бери пирожки, — посоветовала Лика. — Эти с мясом, а эти с грибами.

— Вкусные, — похвалил Горин с набитым ртом. — Сама напекла?

— А то! Всю ночь у плиты простояла. Ты что, меня первый день знаешь? Из «Кулинарии», конечно, –– она вздохнула. –– Значит, мои первичные выводы подтвердились?

— Да. Тот, кто это сделал, не воздействовал на подсознание. У него совсем другой почерк, другие вибрационные шаблоны.

— Подделка, — поняла Лика. — Внешне выглядит так же, а механизмы отличаются.

— Точно.

— Тогда как они вызвали такой всплеск агрессии у наших пациентов?

— Напрямую воздействовали на заднюю группу ядер гипоталамуса.

— Но как?! Люди же не крысы с вживленными электродами, которыми можно раздражать центр агрессии.

Валера развел руками.

— А я откуда знаю? Других предположений у меня нет.

— И вообще, кто это мог сделать? Думаешь, кто-то умудрился провернуть крупномасштабную террористическую операцию?

— Теоретически это, наверное, возможно. Скажем, если бы повсеместно в магазинах продавались продукты, содержащие ГМО, влияющие на синтез нейромедиаторов. В результате у постоянно потребляющих эту дрянь мог резко увеличиться синтез допамина и снизиться синтез серотонина.

Лике вдруг представился счастливый «китаец Ваня», расфасовывающий генно-модифицированную еду по коробкам. И рекламный слоган: «Лапша «Обжирак». С ума сойти, как вкусно!» А почему бы и нет? Китай, как ни крути, крупнейший экспортер продуктов питания.

— Но это же бред какой-то!

— Бред, — согласился Горин.

— Опять кинемся искать китайский след?

— Его и без нас найдут. Честно говоря, я вообще не уверен, что за этим кто-то стоит.

— В смысле?

— Знаешь, у меня тут ночью возникла одна крамольная идейка. А не наш ли это косяк? Может, это мы чего-то не доработали и проглядели тенденцию…

— Какую?

— Стрессовый гомеостаз, Лика. Популяция всегда стремится оставаться на определенном стрессовом уровне. Мы ведь достаточно долго откачивали агрессию из страны. Что если мы нарушили природный баланс, и для этих, с геном «бойца», «естественного» уровня было недостаточно? И теперь система пытается вернуть динамическое равновесие.

— Ты серьезно? Думаешь, это возможно?

— Что наша жизнь? Зависимость от стресса… — привычно пошутил Валера. — Возможно, общество не может, не должно быть слишком благополучным. А если искусственно поддерживать его в подобном состоянии, то следует ожидать обратного эффекта.

— Погоди, Валера, а как это соотносится с тем, что происходило на Памире? Ты же говорил, что там были похожие шаблоны, только с противоположным значением.

— Так, может, гомеостаз и там уже проявлялся, гася наше излучение. А мы продолжали увеличивать силу воздействия, — Горин криво усмехнулся. — Хотели счастья для всех, даром, и чтобы никто не ушел обиженным…

На Валеру это было совсем не похоже, скорее так бы мог сказать Якушев. Горин никогда не был склонен к рефлексии. Знаменитая цитата из его уст звучала дико. Уж кто-кто, а ее напарник лучше других должен был понимать — на практике этот мотив выглядел совсем по-другому. Единственной точкой соприкосновения с первоисточником было слово «счастье».

Счастье для своих, за чужой счет, и плевать, если кто-то обидится!

Это называлось «необходимым злом» и никогда не обсуждалось на планерках. Но рано или поздно каждый сотрудник формулировал для себя эту мысль и учился любить себя во «Фло». Потому что любить «Фло» в себе, в отличие от искусства, было бы прямой дорогой к безумию.

Кто бы мог подумать, что Горин окажется таким идеалистом.

Идея о стрессовом гомеостазе, несомненно, заслуживала отдельного разговора. Серьезного, вдумчивого, без фанатизма и излишних эмоций. Но сейчас Горин был на это неспособен.

— Валер, давай на сегодня сделаем перерыв, — предложила она. — Потом все обсудим, на трезвую голову. По ночам спать надо, а не философствовать.

— Да не спится мне! Не зря, видно, сказано: «Пропадает сон у них, если они не доведут кого до падения; ибо они едят хлеб беззакония и пьют вино хищения»[1].

Лика похлопала его по плечу.

— Иди домой. Я сама прозондирую по первой схеме.

— Понял. Умолкаю. Руку мою полагаю на уста мои.

— Я совсем не то имела в виду.

— Знаю, Лика. Спасибо за завтрак, — он посмотрел на часы. — Заболтались мы с тобой, работать пора. Распашем семантическое поле…

Он вытащил папки пациентов, назначенных на сегодня, и отгородился ими.

***

Пациент № 50. Шамиль А., 42 года, бригадир. Во время работ по постройке частного дома набросился на гастарбайтера с кирпичом и, ударив несколько раз по голове, убил его. Один из членов бригады попытался остановить нападавшего. А. вступил с ним в схватку и задушил голыми руками. Остальных членов бригады он покусал. По словам участкового, ранее А. был склонен к пьянству и часто затевал драки с собутыльниками. Но в последние два года он изменился, стал регулярно посещать мечеть, и жалоб на него больше не поступало.

Пациент № 54. Валентин Р., 30 лет, автослесарь. Рос и развивался без отклонений. Характер дружелюбный, открытый, любит помогать окружающим, начитанный. На работе проявил себя недисциплинированно. Часто опаздывал, менял места работы. Разведен. Утром Р. вел в детский сад своего четырехлетнего сына. По свидетельству очевидцев, ребенок капризничал, плакал. Р. остановился, схватил ребенка за ноги и несколько раз ударил его головой о стену близлежащего дома на виду у всех. Прохожие вызвали полицию и попытались задержать Р. Он вступил в драку и жестоко избил двоих, не подпуская никого к трупу ребенка. После задержания дважды пытался покончить с собой.

Пациент № 56. Кирилл Я., 15 лет, учащийся...

2

Лика посмотрела на часы –– неужели прошло всего лишь пять минут? Кажется, что целая вечность.

Двенадцать сорок пять. Еще четверть часа до официального обеденного перерыва и возможности закончить на сегодня с этим пациентом.

Выслушивать подробности кровавой расправы над ребенком было невыносимо. Простоватое лицо автослесаря, введенного в состояние гипноза кривилось, точно его оперировали без наркоза.

Ни с одним из пациентов Лике не было настолько плохо. Словно она вселилась в него в то утро и видела происходящее его глазами. Где-то на границе сознания несчастный отец понимал весь ужас творившегося, но потом сорвало планку. Его затопило бешеной яростью. Последняя здравая мысль погасла, и не осталось ничего кроме желания убивать.

Руки заледенели. Затылок налился свинцом. Лика заставила себя сосредоточиться на мониторе. Даже если по результатам исследования его оправдают, ребенка не вернешь. Детоубийце придется с этим жить. Каждый день, до самой смерти. Бедный, бедный человек.

Компьютер достроил перекрученный пульсирующий шаблон. Неужели у Кирки такой же? Что если экспертиза составила верное заключение, и воздействие навсегда изуродовало его?

— Что с тобой? — Горин бросил на нее быстрый взгляд.

— Не знаю, как я смогу выдержать серию с Кириллом. Это все равно…все равно что… — она запнулась. Хотела сказать: «Это все равно, что присутствовать при его казни». Но сравнение показалось неуместным. Кирка был здесь совсем в другой роли.

— Тебе не обязательно, ты же знаешь. Можешь уйти прямо сейчас. Извини, мне нужно закончить с пациентом, –– Валера отвернулся. –– Валентин, я здесь рядом с вами. Вы в безопасности. На счет «три» вы проснетесь и не будете ни о чем помнить. Раз. Два. Три.

Пациент открыл мутные пустые глаза.

Компьютер вдруг выдал новый шаблон. Незамысловатый, если не сказать грубый. Здоровенный красный пик среди десятка мелких оранжевых. Топорная работа, но уровень вибрации мощный. Раза в три сильнее того, что ей удалось получить, пока Валентин находился под гипнозом.

Лика даже не успела сообразить, откуда он взялся. За дверью раздался шум. Возбужденные голоса. Топот ног. Зазвенело разбитое стекло. Дикий вопль эхом прокатился по коридору.

— Да что там такое? — Горин рванул дверь.

Отделение наполнилось яростными криками.

— Бей! Бей!

— У-у-у, с-с-сучары!

— Серегин, крути ему руки!

— А-а-а-а!!!

— Прекратить! Сейчас всех положу!

Выстрел утонул в бешеном оре.

Лика охнула. Кирка!

Она бросилась к двери. Сзади раздался клокочущий рык. Лика успела оглянуться. Лицо автослесаря налилось кровью, вены на лбу и висках вздулись. В следующую секунду он обрушился на нее, повалил на пол.

Запустив пятерню в волосы, он несколько раз приложил ее головой об пол. От боли побелело в глазах. Рот наполнился кровью. Лика взвыла.

Рыча как взбесившийся пес, пациент принялся сдирать с нее одежду. Ее накрыло приступом отчаянной паники — подсознание услужливо вытащило картину давнего избиения, наложило ее на нынешнее состояние беспомощности и распластанности под чужим враждебным телом… Лика забилась, пытаясь дотянуться до перекошенного лица, в котором не осталось ничего человеческого. Потом увидела огромный как кувалда кулак и успела подумать: «Мамочки! Он убьет меня!»

Над головой автослесаря мелькнула быстрая тень. Что-то хрустнуло. Пациент странно мотнул головой, разжал хватку и тяжелым мешком свалился рядом.

С диким воплем Горин обрушил обломки стула ему на голову. Тяжело дыша, наклонился над Ликой.

— Ты как?

Валера помог ей подняться и сесть. Лика привалилась к стене. Голова горела и гудела, как колокол.

— Забаррикадируемся и переждем здесь, — Горин подтащил поверженного автослесаря к батарее, принялся приматывать к трубе своим ремнем. Вид у всегда сдержанного, респектабельного Валерки был дикий. Рукав халата густо выпачкан кровью. Глаза бешеные, желтые, как у рыси. Желваки ходят вверх-вниз.

Лику трясло. Она почувствовала, как кровь тонкой струйкой бежит по подбородку. Сплюнула вязкую бурую слюну на пол вместе с обломком зуба, осторожно утерла разодранным рукавом прокушенную губу.

Все произошло так быстро...

Вопли и грохот в коридоре переместились на нижний этаж. Кто-то бил стекла и крушил мебель.

— Что случилось? — разбитые губы стремительно распухали. Теперь и силиконом накачивать не надо, стану муклой, подумалось некстати.

— Похоже — новая мощная вспышка.

— Но мы же экранированы… Господи, там Кирка в восьмой! — она рванулась к двери.

— Стой! Я сам его найду, а ты дожидайся помощи.

С нижнего этажа раздались крики, затем выстрелы.

— Ну уж нет. Там мой сын!

Валера огляделся вокруг, ища, чем бы вооружиться. В кабинете, где проводилось зондирование, не было ничего подходящего. Горин выругался, подобрал отломанную ножку стула.

— Вот, — Лика вытащила из сумки баллончик с окситоциновым спреем.

— Сюда бы бочку галоперидола, –– скривился Горин.

Они выбрались в разгромленный коридор. Под ногами хрустело битое стекло, обрывки бумаги покрывали пол как конфетти в новогоднюю ночь. Клочья желто-белой ваты непристойно, будто внутренности, торчали из разодранных матрасов. Зубами их рвали, что ли? И посреди этого разгрома — неопрятные кучи. Лика ахнула. Это изломанное, безжалостно истерзанное, скрученное не могло быть людьми. Но было. Охранники, пациенты, медперсонал. Теперь между ними не было разницы. Тела лежали вповалку, друг на друге и по отдельности. К горлу подступил тошнотворный комок.

— Лика, соберись, — дернул ее Горин. — За мной!

С замиранием сердца вглядываясь в лежащие тела, они добрались до конца коридора, где находилась восьмая палата.

— Пусти-ка дядю Валеру, — Горин схватил ножку наперевес, наподобие бейсбольной биты. Осторожно заглянул в палату и громко позвал: — Кирилл! Ты здесь?

Из глубины комнаты раздался шелест и странный клекот. Лика рванулась вперед.

— Кирка!

В палате царил хаос. Среди перевернутых кроватей и матрасов стояла на коленях полная пергидрольная тетка в ярко-зеленом халате с тиграми. Та самая продавщица, зарубившая двух подруг. То ли всхлипывая, то ли урча, она копалась в прозрачных пакетах с передачами. Лихорадочно запихала в рот печенье прямо в упаковке, давясь и обливаясь, запила литром яблочного сока. Вытащила из стеклянной банки куриную ногу, проглотила не жуя. Точно боялась, что кто-то отберет. Тетка не ела –– жрала. Трескала за обе щеки. Набивала брюхо так, будто хотела наесться впрок на несколько месяцев. В ход пошли бананы вместе с кожурой, палка колбасы, сухари, заварка, сигареты. Это было отвратительно, но оторваться от этого зрелища было невозможно.

— Да она же сейчас лопнет, — Лика шагнула к женщине. Заметив ее, продавщица накрыла грудью то, что еще осталось, и глухо, угрожающе зарычала.

— Ты ей не поможешь, — Горин дернул ее за руку. — Пошли.

Тетка вдруг заткнулась, точно прислушиваясь к себе. Побледнела, потом позеленела. Спустя несколько секунд ее вытошнило прямо на дурацкий халат. Тигры, не ожидавшие такого поворота, сразу поскучнели.

От того, что случилось дальше, Лику саму чуть не вывернуло наизнанку. Тетка стала горстями подбирать рвотные массы и запихивать обратно в рот.

Лика пулей выскочила в коридор и прислонилась к стене, жадно глотая воздух. Горин успел обыскать туалет и душевую.

— Кирилла здесь нет, нужно идти вниз. Как ты?

— Господи, Валера, ты был прав насчет гипоталамуса. Кто-то ударил по всем эрготропным механизмам без разбора. В обход нашей защиты. Как раз в тот момент, когда ты закончил сеанс гипноза, приборы зафиксировали мощный всплеск.

Горин не ответил. Нахмурившись, он прислушивался к тому, что происходило этажом ниже. Вопли слились в один ритмичный крик. Его сопровождали мощные удары чем-то тяжелым по железу. Должно быть, пациенты решили бежать на свободу, но никак не могли справиться с дверью на выходе.

— У нас есть исходный шаблон?

— Угу. Когда это все закончится…

— Вот что, Лика. Нам нужно разделиться, — быстро, почти скороговоркой выпалил Горин. — Помнишь, принцип несовместимых реакций?

— Да.

— Я пойду искать Кирилла, а ты возвращайся в лабу, сделай такую же волну и шарахни по центру удовольствия.

— Да откуда же я знаю, как?!

— Методом научного тыка. Не мне тебя учить. Измени полярность. Задай компьютеру положительные значения от нуля до плюс пяти. Если получится, мы погасим одну волну другой.

— А если нет?

— Должно получиться. Без вариантов, Белая. У нас там Кирилл и два десятка «берсерков». Все поняла? Работаем!

Привычная горинская команда подействовала на Лику магически.

Работаем. А значит — прорвемся. Горин все делает на сто двадцать процентов. Костьми ляжет, но Кирку вытащит. Даже думать об этом не нужно. И вообще ни о чем, кроме шаблона, думать не нужно. Ты в аквариуме, а весь остальной мир за стеклом. Нет времени на страх. Нет времени на беспокойство. Моделируй шаблон и жми на кнопку. А там… Будем делать всем назло вид, что крупно повезло. Должно повезти. Обязательно повезет. Работаем!

Загоняя значения в компьютер, Лика чувствовала себя вивисектором. Что-то похожее было в университете, на практических занятиях по анатомии и физиологии человека. Преподша, с жуткой химией и бесстрастными глазами убийцы, рассказывала, как готовить препарат из лягушачьих лапок. Сначала нужно было проткнуть лягушке мозг, чтобы умертвить ее. Потом отсечь верхнюю часть туловища, а с нижней снять кожу «как колготки». И все ради того, чтобы посмотреть, как дергаются лапки, когда на них воздействуют электрическим током.

У батареи завозился очнувшийся автослесарь.

— Эй, ты, мля! А ну, мля, развяжи меня, мля.

— А спину медом не помазать, Валентин?

— Я же люблю тебя, суку, — завыл он. Дальше последовала длинная нецензурная тирада. Клиент подробно рассказал, как он будет ее «любить», когда освободится.

Зря это он! Забыл, с кем связался.

Вопрос: сколько потребуется психологов, чтобы поменять лампочку?

Ответ: один, если лампочка захочет меняться.

А если не захочет… То всегда есть подручные средства. И не таких быков в консервы загоняли! Лика подошла к автослесарю почти вплотную и выпустила в лицо струю окситоцинового спрея.

Лучше перебдеть, чем недобдеть. Не до тебя сейчас.

Детоубийца замотал головой, заголосил, заматерился.

— Не за что! — ответила она, трогая разбитую губу. — Пару минут и тебе станет легче.

Вскоре компьютер достроил шаблон и выдал радостное «та-дам».

Что ж, осталось только запустить передатчик и смотреть, как танцуют «лягушачьи ножки». Лика отчаянно трусила нажимать кнопку. Все равно что с закрытыми глазами нестись на машине по шоссе в час пик.

Вдруг будет еще хуже? Нельзя рисковать. И медлить тоже нельзя.

Некстати вспомнилось: «Все зависит в доме оном от тебя от самого: хочешь — можешь стать Буденным, хочешь — лошадью его!»[2]

А хочешь — подопытным кроликом.

Она посмотрела на автослесаря.

— Ну что, Валек, пощекочем тебе центр удовольствия?

Автослесарь лишь негромко замычал в ответ –– спрей уже начал действовать. Лика выставила минимальный радиус воздействия.

— Господи, если ты есть, помоги, — пробормотала она, неуклюже перекрестившись, как когда-то учила бабушка, и нажала на кнопку.

Валентин почти не отреагировал, только слегка напрягся и чаще задышал. Посчитав про себя до десяти, она повысила значение с единицы до трех.

— Надеюсь, я не поджарю тебе мозги.

Мужчина посерел, зрачки расширились, кожа покрылась пупырышками. Он сжался в комок. На лице появилось испуганное выражение, волосы встали дыбом. Подходящая реакция. Кому нужны центры удовольствия, если можно просто запугать всех.

Валентин заскулил и забился так, что чуть не выдрал из стены батарею, к которой был привязан. На штанах расплылось темное пятно, резко запахло мочой.

Нет, не годится. Реакция на страх не у всех однозначная. Кто-то хочет убежать и спрятаться, как Валентин. Кто-то впадает в ступор, как это бывало с ней. А иному страх лишь добавляет агрессии. И тогда, вместо того чтобы погасить агрессию, мы ее усилим.

Жаль автослесаря, но придется тыкать дальше. Наугад. Потому что Кирка с Гориным сейчас там, вместе с двумя десятками буйнопомешанных. И все зависит от нее. Целиком и полностью. От нее одной.

— Прости меня, Валек! — сказала Лика и повысила значение до пяти.

Подопытный зажмурился, выгибаясь дугой. Мелко затрясся, точно в эпилептическом припадке. Но длилось это недолго. Простоватое лицо автослесаря расплылось вдруг в блаженной улыбке. Валентин застонал в экстазе и обмяк.

Секунду спустя он отключился.

3

Можно плакать, трусить, ныть, но главное доползти до победы. Любой ценой. А как ты дополз — не имеет значения.

Десятисекундным импульсом накрыло не только флигель, но и прилегающий парк в радиусе трехсот метров. Мир стал ослепительно белым, раздулся, как воздушный шар, запульсировал и брызнул во все стороны сияющими осколками.

Наслаждение было настолько острым, что Лика не смогла сдержать стона. Такого она не испытывала ни с одним из своих мужчин. Это было похоже сразу на шоколадный торт, первую затяжку и глоток кофе ранним утром, горячую ванну с пеной, бурный секс с любимым человеком и… и все это в Новый Год. Лика едва удержалась, чтобы снова не нажать на кнопку. Тоже мне, крыса Олдса! Ноги стали ватными, и голова кружилась, будто она выпила целую бутылку вермута одна, но Лика заставила себя встать и пойти на первый этаж.

Показалось, что она с разбегу угодила в прошлое. На эзотернутые посиделки в доме Якушева двадцатилетней давности. Там посторонние друг другу люди клялись в вечной любви, ловили кайф, кто от ширева, кто от того, что открыл в себе неизведанные сверхспособности. Там был цыганский табор. Шумная, веселая карусель, которая унеслась, лишь немного зацепив ее. И вот теперь вернулась.

Первый этаж ахал и мычал, корчась от убийственного наслаждения.

Бывший военнослужащий Арсений обнимал бригадира-татарина, плача от умиления. Остальные расслабленно лежали на полу с идиотскими улыбками.

Нажав на кнопку, Лика одним махом довела до оргазма толпу мужиков. Включая собственного сына. Вот стыдоба-то!

Кирилл скорчился в углу. На красной как помидор щеке –– здоровенная ссадина. Рядом сидел Горин и что-то ему втолковывал. Вид у обоих был помятый, но вполне боевой.

— Кир!

— Мама! — его голос дал петуха.

— Господи, Кирка. Живой?! — она тут же оттеснила Горина от сына. Принялась ощупывать, целовать куда попало, тормошить. — Если бы я знала, ни за что бы тебя сюда не притащила. Прости меня, Кир, прости.

— Ну ты чего, мать? Как с маленьким, — бубнил сын. — Все в порядке. Что со мной станется? Ну, ма, хватит уже…

Лика вдруг поняла, что у него сломался голос. Перестал звенеть мальчишеским металлом, загрубел. Кирка вырвался из ее объятий и отошел к окну.

Наверное, со стороны это и правда выглядело глупо. «Деть» уже выше нее на целую голову. Он хотел казаться взрослым. Сурово хмурил брови, стеснялся ее и взглядом искал поддержки у Горина.

— Господи, я чуть с ума не сошла. Где ты был?!

— Прятался в подсобке, — ответил за него Валера. — Среди ведер и веников. Молодец у тебя парень, не промах. Умеет за себя постоять.

А потом вдруг наклонился к ней и возбужденно зашептал, касаясь губами уха:

— Лик, я тебе говорил, какая ты красивая?

Ага, это с расквашенным-то лицом. Его до сих пор не отпустило, что ли?

— Горин, заткнись! — простонала она, чувствуя, как начинают гореть щеки. — Чтобы потом не было мучительно больно.

Ночью, уже дома, лежа в постели, Лика прокручивала в голове события прошедшего дня. Что было после того, как они выбрались наружу, она помнила плохо. Кажется, шел дождь. Лужи надувались пузырями. Капли барабанили по карнизам, падали на лицо, смешиваясь со слезами.

Их обступили какие-то люди, растащили друг от друга. Отчего-то все вокруг выцвело, словно ливнем смыло краски.

По двору носились «флогистонцы», санитары, полицейские. Откуда-то возник Бессонов, крепко схватил ее голову своими здоровенными клешнями. Задавал вопросы, что-то кричал прямо в лицо. Шум дождя перекрывал его голос.

В нескольких метрах от них разом постаревший Незлобин выслушивал объяснения Горина. Видимо, говорили о ней, потому что Валера то и дело оборачивался, а поймав ее взгляд, вымученно улыбнулся и выставил большой палец — у тебя все получилось!

Но Лике было не до него. Она глазами искала сына в толпе.

Кирка стоял у машины скорой помощи, вокруг него суетился фельдшер, обрабатывая ссадину. Рядом стоял Якушев с пакетом пирожков. Кирка возбужденно размахивая руками, взахлеб о чем-то рассказывал. Якушев внимательно слушал и кивал головой.

Лика попыталась освободиться от назойливых рук Бессонова. Ей тоже нужно быть там. С «детем».

Якушев притянул сына к себе и обнял. Кирка с готовностью прижался к отцовскому плечу.

Она ему не нужна. Кирке всегда было хорошо с отцом.

— Лика, нам нужно ехать в офис. Ты в состоянии? — прорвался наконец-то над ухом голос Бессонова.

Она через силу кивнула. Ее подняли, усадили в машину.

Лика обернулась, чтобы еще раз увидеть сына, но ничего не могла разглядеть за толпой.

До позднего вечера она проторчала во «Флогистоне», строча объяснительные. Потом с нижнего этажа прислали кризисного психолога — новенькую, недавно поступившую к ним. Девушка старательно, как по учебнику, проходила по стадиям дебрифинга и пыталась заставить ее вспомнить обстоятельства происшествия до мельчайших деталей.

«Как вы себя чувствовали в тот момент? Вам было страшно? Не приходила ли вам в голову мысль, что вы или кто-то из ваших близких может умереть?»

Наверное, психолог ждала эмоций, слез, может быть, даже истерик, но Лика впала в какой-то ступор.

— После того, что вы пережили это нормально, — сказала коллега и снабдила ее списком симптомов посттравматического стресса. Потом улыбнулась и извиняющимся тоном добавила: — Вы, конечно же, все это знаете. И, наверное, лучше меня. Но протокол есть протокол. Если захотите просто так поговорить, Анжелика Борисовна, звоните. Ладно?

Уже ночью Лика добралась до дома. Наскоро приняв душ, закинулась обезболивающим и рухнула в постель. Хотелось одного — спать.

Но сон не шел. За стеной храпел Якушев.

Она проворочалась с боку на бок несколько часов. Вспоминала, как кормила маленького Кирку грудью. Как он жадно причмокивал губами и постанывал от удовольствия. Смешной белокурый малыш. Тогда она была ему нужна. И потом, когда он подрос, тоже.

Расплывчатые воспоминания появлялись из темноты, как полинявшие от времени кадры семейной хроники.

«Сколько тебе лет?»

«Стойко! — Кирка показывает два пальца. Потом, подумав, добавляет еще два. — Нет, стойко!»

Пухлая ручонка с четырьмя растопыренными пальчиками тянется вверх. Он всегда хотел скорее повзрослеть.

«Нет. Тебе только два года!»

«А потему-у-у? Я хотю стойко!»

Кирке пять. Он учится кататься на двухколесном велосипеде. «Смотри, как я могу!» Едет вокруг клумбы во дворе, но без конца отрывает взгляд от дорожки, чтобы понять, смотрят ли на него. Теряет контроль. Падает, въехав колесом в клумбу.

Первое сентября. Шары летят в небо. Костюм слегка великоват –– брали на вырост. Киркина светлая макушка едва выглядывает из-за белых гладиолусов. При входе в школу он оборачивается. На лице вперемешку смятение и гордость, радость и страх.

Лика вдруг поняла, что почти ничего не помнит из того первого года в школе. Да и первый день она помнит только потому, что Якушев снял его на камеру. Это он отправлял Кирку в первый класс.

А она была на очередном литере.

Почти все ее воспоминания — это фотографии или кадры снятого Якушевым любительского видео. Он всегда был рядом с Киркой в важные для него моменты. Он всегда был…

А Лика с каждой командировки старалась привезти Кирке что-то особенное, чтобы знал: мама думала о нем. Каждый день, даже когда позвонить не было никакой возможности. Вспоминая свое полуголодное детство и юность, она заваливала сына подарками. Крутые шмотки — пожалуйста, чтобы не хуже, чем у других. Новые игрушки — сколько угодно. Кружки, репетиторы, спортивные секции, хобби — только назови. Якушев не одобрял. Без конца бухтел: «Ты его портишь, потакаешь малейшим прихотям! Кирка не будет знать цену деньгам». «Ладно, — говорила она. — Тогда сам отбери у «детя» новую игрушку!» Он попробовал один раз сыграть роль строгого отца, не вышло, а на большее у него духу не хватило.

Лика вышла на кухню. За окном снова лило. Лето окончательно закончилось в начале августа. «Через месяц Кирке исполнится шестнадцать, — подумала она, уткнувшись лбом в стекло. — И где он будет в день рождения? Где мы все будем? Неужели это все?»

Теперь ни за что не уснешь. Лика закрутилась по кухне, пытаясь вспоминить, куда сунула заначку. Достала сигареты, открыла окно и закурила.

От ночного влажного воздуха по спине побежали мурашки. И отчего-то вспомнилось гадкое –– как во втором классе субтильного Кирку изводили школьные хулиганыиз параллели. Он чуть ли не каждую неделю начал приходить домой с расквашенным носом, а потом горько плакал у себя в комнате. Якушев попытался научить его каким-то своим восточным штучкам. Убеждал, что сперва надо поддаться, чтобы победить. Рассказывал восьмилетнему ребенку притчи о дурацкой вишне, которая склонилась до земли, чтобы стряхнуть с себя снег… Вместо того, чтобы пойти и припугнуть малолетних хулиганов.

Лика знала истинную цену этим притчам, которые не защитили их от бандюков. И тогда она объяснила Кирке, что надо сделать.

На следующий день «деть», защищаясь, бросил камень и едва не проломил голову одному из своры. Пацан заработал сотрясение, остальные разбежались, и после этого Кирку уже не трогали. Зато учителя во главе с школьной психологичкой затаскали их с Якушевым. Целое дело раздули, грозили лишить родительских прав, если они не отведут ребенка к детскому психиатру.

Лика не стала выслушивать советы дилетантов и разбираться с истеричками на педсоветах. Не стала ждать, пока Якушев что-то предпримет, а взяла все в свои руки. Оплатила лечение пострадавшему ребенку, а попутно забрала документы и перевела Кирку в частную школу, где работали по принципу «клиент всегда прав». И уровень образования там был повыше, и секция самбо.

Тогда у них с Якушевым все и закончилось.

Они сидели друг напротив друга, уставшие от пререканий, опустошенные и бесконечно чужие.

— В кого ты превратилась, Лика? — спросил Якушев надтреснутым голосом. — Ты же калечишь Кирку. Он должен научиться нести ответственность за свои поступки. Я не могу просто так на это смотреть.

— Тогда уходи, — предложила она.

Андрей решил остаться. То ли ради того, чтобы не дать ей окончательно испортить сына. То ли ради налаженного быта. Какая теперь разница?

Донкихоты прекрасны только на страницах рыцарских романов, а в обычной жизни ужасно непрактичны. И, кроме того, им все время требуются монстры, чтобы копье не ржавело.

Вон что из этого вышло.

На кухню выполз Якушев, щурясь от яркого света.

— Ты давно дома?

— Угу. Решетников подбросил.

— Я тебя ждал и заснул, думал, сегодня уже не вернешься, — Якушев налил кипяченой воды из чайника, залпом выпил целую чашку. — Чего не спишь?

— Не спится. Слишком много всего…

Он посмотрел пристально, словно ждал, что она начнет рассказывать, и вдруг легонько коснулся пальцами ее щеки.

— Болит?

— Нет, — она отстранилась. — Выглядит ужасней, чем на самом деле.

— Ты в порядке, Лика? — Андрей смотрел жалостливо. — Хочешь, я с тобой побуду?

— Нет. Ложись, я посижу еще.

— Не кури много, — зевнул он.

— Угу. Иди.

На кухне было свежо. Лика набросила на плечи свитер, прикурила новую сигарету. Голова кружилась.

Якушев говорил, что в сентябре все должно закончиться.

Кирке исполнится шестнадцать. И если она до тех пор его не вытащит, это будет конец.

Она потерла лицо рукой, тряхнула волосами, отбрасывая неуютные жуткие мысли.

Все будет хорошо. И с Киркой, и у них с Якушевым. Все наладится. Надо верить в лучшее. И курить надо бросать, а то за какой-то час скурила четверть пачки.

«Брошу, — пообещала она себе. — Как только вся эта заваруха с Киркой кончится, так сразу и брошу».

На столе, словно прибитый дождем шмель, зажужжал мобильник. Незлобин с личного номера. Чего же ему еще надо? В четыре-то утра!

— Слушаю.

— Лика, — глухо сказал шеф. — Полчаса назад умер Валера. Повторный инфаркт.

[1] Книга притчей соломоновых, глава 4, стихи 16-17

[2] В. Высоцкий «История болезни»

Глава 8. Салага под обстрелом

1

Месяц назад

Шер придирчиво оглядел букеты. После короткой внутренней борьбы показал на самый роскошный:

— Этот давай.

Продавщица — молоденькая девчонка, раскрашенная как доступная женщина — выдула пузырь жвачки и, заворачивая цветы в коричневую бумагу, завистливо протянула:

— Везет же кому-то… — она кокетливо стрельнула в Шера глазами из-под слипшихся ресниц. — Молодой человек, вы на свадьбу, да?

— Нет, — губы Шера сами собой расплылись в улыбке — он все еще не до конца свыкся со своим новым положением. — Я к… знакомой.

— Везет же некоторым, — повторила девчонка, теряя к нему интерес.

Он вышел из ларька, обеими руками неся перед собой тяжелый сверток. Сквозь бумагу пробивался одуряющий запах. И совсем не жалко денег, сказал себе Шер. Для Иры — не жалко! Богатство без щедрости подобно сокровищу Ахримана — впрок не пойдет.

Сегодня он скажет ей слова, которые так долго переводил. Ты подобна полной луне, которая освещает каждый темный уголок этого мира.

Он свернул в переулок. Бросил мимолетный взгляд на группку таджиков, лениво ковыряющих лопатами раскисшую от дождя землю. Один из работяг поймал его взгляд, подмигнул. Шер отвернулся.

Все замечательно. Он нашел способ выполнить задание Махси и без тумора. Станция работала бесперебойно, уже подключили первый квартал. Ученые наконец-то сделали рабочий вариант антенны, улавливающей зло, и теперь Шеру оставалось только увеличивать его количество вокруг. Первое время он боялся, что не сумеет справиться с дэвами, но дни шли, складываясь в месяцы, и Шер поверил в свои силы.

А после встречи с Ирой сын льва и вовсе чувствовал себя почти что равным Махси!

Негромкий голос произнес еле слышно, но вполне отчетливо: «Не причини вреда, когда творишь добрые дела. Не помогай злу и не подстрекай его. Всегда помни, что ты — не хозяин пэри! Не дай слабости твоей взять верх над мудростью!»

Шер виновато втянул голову в плечи. Я помню, дедушка, мысленно ответил он. Но я не нарушаю Равновесие! Все зло, которое приносят в мир выпущенные мной дэвы, собирают антенны. И делают из него добро — свет, тепло, силу. Ты бы гордился, бобо, узнав, чего достиг твой маленький набера. Посмотри, я не копошусь в грязи, как сотни других точикхо, приехавших в эту страну за счастьем! У меня есть деньги, есть дом, есть настоящая работа. Меня любит русская девушка, прекрасная как лепесток розы.

Образ старого бобожона померк, вытесненный куда более приятным для Шера ликом Иры. Он называл ее Хушсурат — прекрасная…

Вот и ее дом. Шер с трудом втиснулся в тесный лифт со своим букетом и на ощупь ткнул в кнопку нужного этажа. Задержал дыхание — в лифте нестерпимо воняло мочой. Скоро он купит для своей матлуб большой собственный дом, окруженный садом. Она будет ждать Шерзода, ухаживая за розовыми кустами и напевая веселые песенки. А потом они поженятся, и дом наполнится топотом детских ножек, смехом и радостью.

Звонок пропел длинную трель, дверь распахнулась. Ира восторженно взвизгнула и, сминая цветы, повисла у Шера на шее.

Потом она носилась по крохотной квартирке, разыскивая большую вазу и в конце концов сунула букет в ведро, которое торжественно водрузила на подоконник в единственной комнате. Шер, пьянея то ли от густого сладкого запаха, то ли от ослепительного сияния ее глаз, обнял девушку, потянул к кровати.

— Джонаки ман[1]!

Ира со cмехом вывернулась:

— Погоди ты! Горячий таджикский парень. Давай кофейку попьем, я еще не завтракала.

Кофейку так кофейку. Ради своей хушсурат Шер был готов хоть ведрами поглощать горький напиток, ккоторому так и не сумел привыкнуть за время жизни в России. Он пристроился за маленьким — на двоих — столиком в кухне и стал наблюдать за девушкой. Ира пританцовывала возле плиты, отчего короткий халатик то и дело распахивался, и у Шера сладко заныло внизу живота. Он представил ее на широкой кровати — белая кожа на черных простынях — и чуть не умер от предвкушения. Пришлось закрыть глаза и постараться думать о неприятном. Получалось плохо — неприятного в жизни Шера в последние месяцы было маловато.

— Пей, — Ира поставила перед ним чашечку размером с кулак младенца и многозначительно улыбнулась. — Я так ждала тебя сегодня.

— Асали бобош[2], — Шер одним глотком влил в себя черную горечь.

— Иди, милый, я сейчас, — проворковала девушка, неторопливо отпивая из своей чашки.

Он, из последних сил сохраняя достоинство, — не пристало сыну льва бегать за женщиной как едва окрепшему щенку — прошествовал в комнату и упал на кровать.

Прохладное касание простыней успокаивало, навевало сон… Мягкая перина обнимала как руки любимой…

Аз нигохи нармат дилам шур мезанад. От твоего нежного взгляда моё сердце сжимается.

Приглушенный плотными шторами солнечный свет укутывал легким покрывалом…

Шер дернулся. Чуть не заснул! Он несколько раз моргнул тяжелыми веками, отгоняя усталость. Хорошо, что Ира еще на кухне. Как можно так долго пить глупый напиток? Ничего, он подождет. Тем острее будет наслаждение… Бобо говорил: «Нет ничего слаще воды, которую ты нашел в пустыне». Сейчас он подарит ей удовольствие, а потом расскажет, про домик с садом, про скорую свадьбу — еще полгода работы у Махси и Шер сможет позволить себе все, что захочет. Все!

Сквозь сон он увидел, как девушка вошла в комнату и приблизилась к кровати. Шер хотел встать и обнять ее, но почему-то не смог. Совсем не было сил. И глаза удавалось открыть только на пару секунд, после чего тяжелые веки неумолимо притягивало друг к другу.

— Эй, — негромко позвала Ира. — Ты спишь?

Нет, хотел сказать Шер. Это все постель, она одурманила меня. Ман туро дуст медорам. Я люблю тебя. Я ждал тебя, джонаки ман, иди же ко мне! Но ему удалось только едва шевельнуть языком, издав чуть слышный сиплый звук.

Ира наклонилась совсем низко, заглядывая ему в лицо.

— Готов, — удовлетворенно произнесла она. И добавила: — Извини, милый, ничего личного. Спасибо за цветы.

«Океан тайн», учение магов, I, 51-114

Не думай, что общение с пэри пройдет для тебя бесследно. Если ты не сумеешь сдержать свои мысли и желания, они пустят корни и изменят тебя самого. Почуяв это, пэри овладеют твоим телом и душой. Повелителем пэри не может быть человек слабый или малодушный. Сможешь ли ты держаться Середины?

2

— По какому случаю банкет?

Алена приподняла брови, удивленно рассматривая накрытый в гостиной стол. Мимо нее, застывшей в дверях, протиснулась кухарка и торжественно водрузила в центр блюдо с чем-то пестрым, украшенным бумажными фуфыриками, как их называла про себя Алена. Это что — фазан?

— У нас гости? — она не успела договорить, как уже поняла свою ошибку — две тарелки, два бокала.

Годовщина свадьбы? Знакомства? Первого поцелуя? Алена поджала губы. Она была совершенно равнодушна к памятным датам, легко забывала про дни рождения и именины. А вот Макс, напротив, всегда все помнил, поздравлял близких и дальних родственников с каждым мало-мальски значимым событием в их судьбе. А уж даты, имеющие отношение к их совместной жизни, это вообще святое!

Но как же некстати! День выдался тяжелый и все, о чем Алена мечтала, это «смыть лицо», быстренько покидать чего-нибудь в рот и завалиться спать. Благо, недавно удалось внушить супругу, что раздельные спальни — это круто и современно.

— Садись, Аленка! — сияющий Макс отодвинул стул. — Спасибо, Надежда Васильевна, вы свободны. Мы тут сами разберемся.

Кухарка удалилась. Алена смотрела, как наполняет бокал рубиново-красная жидкость, как Макс заботливо накладывает ей в тарелку еду, и чувствовала лишь усталость и раздражение.

— Симка, в чем дело? — капризно спросила она. — Не предупредил ни о чем. Я, вообще-то, спать пораньше хотела…

— Т-с-с… — Макс прижал палец к губам и хитро подмигнул.

Алена передернуло — что за детский сад! Как подростки на первом свидании — многозначительные взгляды, улыбочки, коленки встречаются под столом…

— Извини, что застал тебя врасплох, — без всякого раскаяния в голосе произнес Макс. — Но сейчас ты поймешь, что у меня была уважительная причина. Сегодня у нас знаменательный день, Аленка! — он поднял свой бокал. — Предлагаю выпить за нашу безбедную старость!

Алена послушно отхлебнула. Медленно поставила бокал и только потом спросила:

— Что это ты вдруг о старости заговорил? Я пока что и молодостью вполне довольна. На пенсию собрался, Сим?

Макс отрезал кусок птицы, принялся с аппетитом жевать.

— Голодный как собака, — пояснил он с набитым ртом. — Тебя ждал, весь слюной истек. Ты кушай, Аленка, кушай. Надежда Васильевна старалась.

— Симка, ты на часы смотрел? Какое мясо среди ночи? Я ж утром встану опухшая, как бомж подзаборный!

— Да брось, Аленка, какая ночь! Вечер только. И потом — сегодня можно, повод есть!

— Так выкладывай уже! — рассердилась Алена. — Что за интриги?!

— Ну, прости, прости, — Макс примирительно поднял руки вверх. — Хотел тебя подразнить. И, к тому же, мы так давно не сидели за столом вдвоем, красиво, празднично… Если в ресторан, так обязательно переговоры какие-то или банкет. Народу толпища, разговоры. Я соскучился по тебе, Ален.

— Симка-а-а…— Алена закатила глаза.

— Ну, все, все. Слушай. Мои ребята сконструировали прибор, воспроизводящий воздействие Шерика на окружающую среду!

— А попроще можно? — саркастически спросила Алена. — Для тех, кто «не в теме».

— Конечно. Его комната — глухая — ну, где он колдовал, была звукоизолированной. И он всегда запирался, когда работал...

Алена подцепила немного зеленого салата и отправила в рот — все равно обойтись обезжиренным йогуртом сегодня, похоже, не удастся. Ничего, пусть муж выговорится, это полезно. Конечно, выслушивать в сотый раз всю эту чушь про колдовство и демонов тяжело, но куда деваться.

— …и эти датчики, — воодушевленно размахивая вилкой, вещал Макс, — зафиксировали что-то типа излучения. А мои ребятки — молодцы все-таки, не зря я их собирал по всей стране! — они сумели создать прибор, который в точности воспроизводит это излучение. Антенны у нас уже были. Так что теперь процесс стабилен, понимаешь, Алена, что это значит?!

— Что? — рассеянно спросила Алена, размышляя — съесть еще салата или плюнуть на все и сожрать кусок фазанятины.

— В течение следующей недели мы подключим Медвежью Заимку — оттуда давно заявка лежит — а это, между прочим, тридцать пять дворов! Потом весь Нижний проезд себе заберем. Ну а дальше только мощности наращивай, да деньги скирдуй! Это тебе не китайский ширпотреб, Аленка! Дармовое электричество — это золотое дно! Да мы теперь… Да я… Хоть в губернаторы могу! Да хоть и в президенты!

Алена рассмеялась.

— Не веришь? Зря. Как ты думаешь, сколько народу проголосует за того, кто пообещает им снизить тарифы на электроэнергию в три, нет — в пять раз?! Вот то-то! Давай-ка еще выпьем!

Макс, не дожидаясь ее, осушил свой бокал и снова накинулся на еду.

Алена жевала, не чувствуя вкуса. Неужели это правда? К очередному проекту мужа она с самого начала относилась с большой долей скептицизма — ну что за чепуха: колдовство, пэри, заклинания, древние книги? Да, у него что-то вроде бы получалось, но результат был настолько мизерным и нестабильным, что о серьезном бизнесе и речи быть не могло.

Но если Макс говорит правду, теперь все изменилось. Наука — это вам не «крекс-пекс-фекс» в запертой комнате. Тут открываются вполне себе перспективы… В президенты он, конечно, не пролезет, там бедного прекраснодушного Максимку, общающегося с прислугой как с родней, мигом съедят. Но денег на этом можно заработать таких, что голова кругом!

Она резко отодвинула тарелку.

— Послушай-ка, Сим…

Пронзительная трель не дала Алене договорить. Макс жестом остановил ее и вытащил мобильник.

— Да… Что?! В каком смысле…

Радостное выражение сползло с его лица, как старая кожа со змеи — медленно и жутко.

— Я понял, — после долгого молчания бросил Макс в трубку. — Подними всех. Прочешите город. Больницы, милиция… Ну, не мне вас учить. И, черт побери, — он сорвался на крик, — работайте! Шевелите задницами, пока я вас не поувольнял на хрен! Служба, мать ее, безопасности! На кой ляд вы вообще нужны, если…

Он швырнул трубку на стол и замер, беззвучно шевеля губами.

— Что случилось? — негромко спросила Алена.

— А?.. Шерик пропал, — тусклым голосом отозвался Макс.

— Как — пропал? — не поняла Алена.

— Да хрен его знает!

Он жахнул по столу кулаком так, что зазвенела посуда, и дрогнуло пламя свечей. Выскочил и нервно забегал по комнате.

— Идиоты! Придурки долбаные! Как они могли его потерять?! Уволю, всех выгоню на хрен! Даромеды!

— Макс, — тихо позвала Алена. — А ведь, если то, что ты говорил, правда, он тебе больше не нужен.

— Ч-что? — Макс замер, будто налетел на невидимую стену. — Что… я говорил? Кто не нужен?

— Шерик, — спокойно пояснила Алена. — У тебя же есть прибор — или что там, излучатель? Так на кой черт тебе сдался неграмотный таджикский колдунишко? Ну, пропал, да и бог с ним. Может, он сам сбежал. Денег он на тебе заработал, вот и захотелось мальчонке красивой жизни. А, может, узнал, что прибор сделали, да и понял, что в его услугах больше не нуждаются…

— Ален, ты чего такое говоришь? — растерянно спросил Макс. — Как это — не нужен? Он же… А если с ним что-нибудь случилось?

— Ой, ну что с ним могло случиться? — Алена махнула рукой и ненатурально засмеялась. — По девкам бегает, вот и все. Или к старым друзьям-узкоглазым в гости намылился. Кому он нужен-то, сам подумай!

— Алена, — вкрадчиво спросил Макс, — а ты понимаешь, что такое Шерик? Ты думала когда-нибудь о том, сколько людей все отдали бы, только бы его заполучить? Я знаю, ты все это считала бредом и глупым шаманством, но ведь прав-то оказался я. И у нас есть теперь источник бесплатной энергии!

— То есть, — медленно произнесла Алена, — ты полагаешь, что его украли конкуренты?

— Надеюсь, что нет. Надеюсь… — Макс снова забегал по комнате. — Но как кто-то мог?.. В курсе были только три человека — я, ты и Петрович.

— А твои ученые?

— У них нет связи с внешним миром, Ален! Они живут там же, при станции и даже позвонить не могут — глушилка стоит. Это было обязательным условием контракта. Я же не просто так им столько башлял! Нет, это исключено! Но кто?.. Погоди-ка… Капитан…

— Ты что — рассказал ему про Шерика? — ужаснулась Алена.

— Нет, конечно! — возмущенно отозвался Макс. — Но он явно что-то заподозрил. Угрожал мне… Я-то думал, у капитана слегка крыша поехала, везде враги мерещатся. А если амулет все-таки у него? И он действительно обладает какими-то особыми свойствами? И Горлюков, то есть, как его там… Сундукей? Суднопей? Если он решил выяснить, зачем мне амулет, и вышел на Шерика?

Макс постоял, кусая губы и рассеяно блуждая взглядом по гостиной. Потом стремительно вышел из комнаты, бросив на ходу:

— Извини, Ален, ужин придется отложить.

Через несколько минут хлопнула входная дверь. Алена еще посидела, прикрыв глаза и размышляя. Потом достала телефон, нажала кнопку быстрого набора — этот номер был у нее забит на цифру «1», а телефон Макса только на «2».

Абонент ответил сразу же, будто ждал звонка.

— Привет, — Алена невольно улыбнулась, услышав его голос. — Есть новости. Не по телефону… Завтра в «Сытнике», как обычно.

3

Оранжевые буквы на черном фоне, похожие на толпу мурашей, неимоверно бесили. Президент пробежался глазами по первым строчкам и с облегчением закрыл окошко браузера — опять типичное не то.

Он откинулся на эргономичную спинку офисного кресла и зажмурился — под веками жгло, будто кислотой плеснули. Что за дебильная манера делать сайты в кислотных тонах?! Неужели находятся те, кто может с удовольствием это просматривать?

В дверь негромко стукнули.

— Входи, Анатолий, — крикнул президент.

Помощника он отпустил, — за окном давно переливалась густая ночная тьма — но охрана внизу могла пропустить только одного человека, по его личному указанию.

Анатолий бесшумно скользнул в комнату, прикрыл за собой дверь и замер — терпеливый и бесстрастный как робот. И такой же послушный воле хозяина, удовлетворенно подумал Горлюков.

— Ну? — властно спросил он у серого человечка.

— Объект доставлен.

Президент приподнял брови:

— О как… Быстро. Ну, пошли.

Шагая следом за Анатолием по извилистым коридорам, он думал, что, если бы не висюлька, нипочем бы не поверил верному слуге. Решил бы — спекся Толик, переработал. По правде сказать, Горлюков и сейчас, перелопатив не один десяток сайтов, затолкав в себя гору информации о новейших разработках в области энергетики, не вполне представлял, как может существовать в реальности то, о чем несколько дней назад поведал ему Смирнов. Добыча электроэнергии с помощью колдовства! Из воздуха! И кто этим занимается — необразованный паренек из богом забытого кишлака.

Впрочем, подумал Горлюков-Сундупей, дедуля-то у него был… Ого-го был дедуля, прямо сказать. Его ведь боевики так и не замочили, даже когда выяснилось, что пастух укрывал раненого русского. Чудеса, да и только! Хотя кого сейчас чудесами удивишь. У него самого вон –– Совет шаманов при кабинете президента имеется. Каждый день камлают за процветание Великого Урянхая.

С воспоминаний о затерянных в горах убогих хижинах таджикских крестьян президент плавно съехал мыслями на печальное настоящее. Свое настоящее. Маленькая, не сразу и отыщешь на карте, страна, носящая гордое имя НУР — Независимая Урянхайская Республика — на деле ужасно, невыносимо зависела от милостей других — сильных и богатых стран.

История маленького, но гордого государства была короткой и бурной. В самом начале девяностых, когда издыхающий дракон Великой Империи бился в агонии, здесь подняло голову мощное национальное движение, которое сразу приобрело сепаратистский привкус. Верховный Совет Урянхайского Края подписал «Декларацию о независимости», и тем же вечером начались погромы. Русские, побросав нажитое добро, бежали с насиженных мест. Национальный фронт торжествовал. Но не прошло и недели, и на их место, как тараканы в запущенную квартиру, хлынули китайцы, давно претендовавшие на эту землю. Местные вдруг поняли, что поторопились и «злобный враг», которым их долгое время пугали, действительно существует.

Российское правительство судорожно пыталось залатать расползающиеся дыры. Горлюков, за несколько лет после спасения рядового Белоглазова и окончания Академии неожиданно сделавший головокружительную карьеру — благо горячих точек тогда хватало — и дослужившийся до генерала, оказался во главе группы войск. Приказ был прост — вернуть «блудную дочь» в семью любой ценой.

Генерал Горлюков победным маршем прошелся по лесистым горам и степям и через три дня занял Белый Дворец. «Дочь», в полной мере успевшая ощутить последствия своих блудней, долго не сопротивлялась. Себе дороже. А потому встретила победителя молочной водкой-аракой, кровяной колбасой и боорзоками –– жареными колобками. Тогда-то генерал и познакомился с шестнадцатилетней Долааной, дочкой сверженного Председателя самопровозглашенного правительства. В первый же вечер круглолицая дева поразила воображение тертого вояки, исполнив несколько народных песен горловым пением.

Долаана пела, а ее отец переводил: «Когда я гуляю в лесах, я всегда доволен, ведь мои леса богаты животными и всем, что мне нужно. Там, среди гор, скал, тайги, родился я. Вот почему я так силен. Если я буду пасти домашний скот и кормить его, и позабочусь о них, как о своих, я стану богат».

Сметливый Горлюков намек понял. С папашей перетерли быстро, нацмены генералов всегда уважали. На следующий день он обзавелся молодой женой и красивой местной фамилией. Его выступление транслировали по местному радио и телеканалу. Генерал объявил, что каждый имеет право на самоопределение, и он, Михаил Сундупей, поддерживает демократические чаяния своего народа.

Группа войск была распущена, но те, кто решил остаться под его командованием, получили повышение по службе, став основой Войска Урянхайского. Вскоре к ним примкнула местная милиция.

Как исполняющий обязанности президента самопровозглашенной страны, генерал Сундупей объявил военное положение. Зарвавшихся китаезов быстро прижали к ногтю. Жить позволили, но пригрозили всех в двадцать четыре часа депортировать из страны, если будут борзеть.

Народная песня в исполнении жены стала гимном Независимой Урянхайской Республики. Тесть был назначен главой правительства. Столице вернули исконное название — Хем-Бельдир.

Россия, не ожидавшая такого поворота, начала предъявлять требования, грозить вторжением, а затем и вовсе объявила экономическую блокаду, надеясь, что мятежный генерал одумается и сдастся. Но тут в игру неожиданно включился Китай, заполонив страну гуманитаркой и дешевыми товарами. Горлюков осмелел и намекнул Матушке-кормилице, что пора бы сменить кнут на пряник, пока сосед не пригрел их под могучим желтым крылом.

Так на тонких струнах противоречий, натянутых меж двух гигантов, под горловое пение жены Сундупей-Горлюков играл не один год. И, надо сказать, преуспел. Пока две державы спорили за право опекать урянхайцев, ему удавалось кормить свой немногочисленный народ «завтраками» и обещаниями. Но это не могло продолжаться бесконечно. Нужен был сильный и, главное, неожиданный для тех самых стран-кормильцев, ход.

Полгода назад президент чуть было не пошел на катастрофические уступки ради заключения очередного договора на поставки газа. Не иначе, помогли камлания шаманов, Золотой Як отвел беду — помог вымолить отсрочку. До сих пор стыдно вспоминать, как пришлось лебезить и заискивать перед президентом Великой державы — пухлым коротышкой с круглым личиком и детскими кудряшками на голове. Сундупей не мог бы сказать после тех переговоров, на что он рассчитывает, какого чуда ждет, а вот, поди ж ты — дождался…

Смирнов распахнул тяжелую железную дверь и почтительно отодвинулся, пропуская президента. Горлюков шагнул в темную комнатушку, затерянную в недрах подвала, и уперся взглядом в съежившуюся на стуле фигуру.

Почему-то он ожидал увидеть того же пацаненка с быстрыми черными глазами и просвечивающими сквозь прорехи старенького халата ребрами. Глупо, конечно. Сколько лет прошло. Перед ним сидел хорошо одетый молодой мужчина с приятным лицом, на котором было написано выражение… Нет, не страха, с удивлением понял президент — злость и недоумение сквозили в напряженно прищуренных глазах, в изгибе губ, в морщинах, прорезавших загорелый лоб.

За спиной стукнула, закрываясь, дверь. Парень скользнул взглядом Горлюкову за спину и симпатичное лицо исказилось. Да он же боится Анатолия, понял президент.

— Выйди, — коротко бросил он помощнику.

— Командир…

— Я сказал, выйди!

Как только они остались наедине, парень беззвучно зашевелил губами и взмахнул свободной от наручников рукой, словно собираясь швырнуть что-то в Горлюкова. Президент машинально пригнулся, успев пожалеть, что поддался порыву и выставил Анатолия…

Но ничего не произошло. Распрямляясь, президент увидел, как отчаяние быстро вытесняет злость с лица пленника.

— Ну-ка, не дергайся! — властно приказал Горлюков. — Мочить тебя никто не собирается, дурень. Поговорим спокойно, а там, глядишь, все довольны останутся…

Пленник вскинул на президента засветившиеся надеждой глаза.

— Да, — подтвердил Горлюков. — Теперь все от тебя зависит, парень. Будешь себя вести по-умному, заживешь кум королю. Ну а если надумаешь дурить… — он развел руками и с сожалением договорил: — Глупые люди нам не нужны, сам понимаешь.

Судя по выражению лица таджика, ничегошеньки он не понимал. Но это сейчас было и не нужно. Президент нацепил на лицо участливую улыбку и сделал шаг вперед, поближе к привинченному к полу железному стулу.

— Вот что, парень, ты хотел бы, чтобы в твоей стране настал мир? — дружелюбно спросил он.

Растерянность, недоумение, осторожность: по лицу мальчишки можно читать его мысли как заголовки в газетах — с расстояния в несколько шагов, усмехнулся президент.

— Знаешь, кто я? — спросил Горлюков.

Парнишка вполне ожидаемо мотнул головой — ну откуда необразованный чучмек может знать президента крошечной страны. Короткий укол обиды генерал задушил почти без усилия — привык за столько-то лет президентства.

— Ладно, это потом. Расскажи, что ты делал для Белоглазова.

Парень замялся, стрельнул глазами в потолок. Думает, что бы соврать, понял президент. Придется немного надавить.

— Анатолий! — почти не повышая голоса, позвал он, зная, что через пятисантиметровый слой железа звук не пройдет.

Однако на пленника этот оклик подействовал вполне — тот съежился на стуле, втянул голову в плечи. Кажется, если бы не удерживающий его на месте браслет, забился бы в самый дальний угол.

— Боишься? — понимающе спросил президент.

Таджик истово закивал, не поднимая глаз.

— Он тебя бил?

Столь же яростное отрицание.

— Чего ж ты тогда… — Горлюков замялся, подыскивая слова. — Чего трясешься?

Парень вдруг принялся раскачиваться на стуле, жалобно причитая сквозь зубы. По его телу волнами пробегала дрожь, губы прыгали, свободная рука шарила в воздухе, будто пытаясь поймать что-то невидимое.

Не хватает еще, чтобы он припадочным оказался, расстроился президент. Что ж Анатолий-то не предупредил?

— Эй, парень… Ну-ка прекрати нюни распускать! Пальцем тебя никто не тронул, работу тебе предлагают, чего ты тут…

Сквозь всхлипы и стоны пробивались отдельные слова. Горлюков прислушался.

— Хушсурат… Джонаки ман… Тамоман бадбахти… Лъанати русй, нинакат кафад! Бадбахти…[3]

Каркающие звуки чужой речи разбудили давно погребенные под толщей лет воспоминания. Горлюков нервно затрепетал ноздрями, ожидая почуять запах пороховой гари, оружейной смазки и начищенных до блеска сапог. Одновременно пришли нужные слова — из того же, выжженного безжалостным солнцем, далекого прошлого:

— Молчать! Пр-р-р-рекратить истерику, рядовой!

Парень вздрогнул всем телом и замер, испуганно таращась на президента сквозь слипшиеся от слез ресницы.

— Так-то лучше, — переводя дыхание, выдохнул Горлюков. — Слушай сюда. Я знаю, что ты делал для Белоглазова. Электричество, да?

Таджик кивнул, не сводя с президента затравленного взгляда.

— Будешь работать на меня. Моя страна очень нуждается в помощи. Я не хочу, чтобы здесь стало так же, как у тебя на Родине, понял?

Еще один короткий кивок.

— Что тебе нужно для работы?

Пленник опять уперся глазами в пол. Что ему еще, раздраженно подумал Горлюков. Ах, да…

— Сколько тебе платил Белоглазов?

Парень что-то пробормотал еле слышно.

— Что? — сердито спросил президент. — Да не жмись ты, как салага под обстрелом!

— Махси помог мне, — чуть громче повторил тот. — Он найдет меня. Он большой человек.

Горлюков искренне рассмеялся.

— Дурень, — почти ласково сказал он, — большой человек — это я! А Белоглазов твой — зажравшийся олигарх, которого пока, — он подчеркнул последнее слово: — пока не посадили. Так что подумай, парень. Будешь мне полезен — не пожалеешь. Что тебе Белоглазов — кум, сват, брат? Да он бы тобой попользовался и выкинул, поверь мне.

— Махси не такой, — упрямо возразил таджик.

— Все они такие, — махнул рукой Горлюков. — Больше тебе скажу — и я такой. Но ты мне нужен, парень. Очень нужен сейчас. Видишь, я играю в открытую. Назови свою цену.

Парень сказал. И даже зажмурился — видимо, испугавшись собственной наглости. Горлюков снова засмеялся — на этот раз удивленно.

— Что? Это он тебе столько платил?

— Нет, — тихо отозвался таджик. — Махси меньше платил. Ты говоришь, я нужен вам, демонам?

— Что за чушь? — растерялся президент. — Какие еще демоны? Сбрендил, парень?

Пленник заговорил с неожиданной горячностью:

— Дэвы не трогают вас. Они не смогли защитить меня. Значит, вы такие же как они. Но сильнее, потому что ходите среди людей сами, без хозяина. Я не смогу вас победить. Буду работать на вас, и мои пэри будут работать на вас. Мне нужна моя хушсурат. Нужен дом. Нужны деньги. Много денег.

Президент недовольно крякнул. Ишь, как заговорил пацан. Демоны! Видать, попытался применить к нему свое шаманство. Да только не сработало. Висюлька защитила, или Золотой Як заступился. Какая разница, лишь бы помогало. Интересно только, как Смирнов от его заморочек отвертелся? Демон, говоришь? А чурек-то этот не прост, ой как не прост! Ничего, сейчас можно и спустить ему дерзость. Пусть поможет стране. А там посмотрим, что за дэвы такие…

Горлюков вышел к терпеливо ждущему в коридоре Смирнову. Прикрыл дверь и тихо распорядился:

— Этого устрой как-нибудь. Жилье найди, документы сделай, денег дай. Короче, спросишь, что ему там надо на первое время. Глаз не спускать! Сбежит — головой ответишь!

Он ненадолго задумался. Анатолий молча ждал.

— Так, что еще… Да, нужно узнать как все это у Белоглазова работало. Оборудование, база, технологии… Ну, сам разберешься. Чтобы через неделю мы могли начать. Понял? Выполняй.

Анатолий взялся за железную ручку. Горлюков кашлянул.

— Вот еще… С Белоглазовым надо решить. Он не успокоится. Мешать будет. Ну, ты понял…

— Понял, Командир, — бесстрастно кивнул Анатолий. — Разрешите выполнять?

«Океан тайн», учение магов, X, 6-66

Укрощать дэвов занятие чрезвычайно опасное, и может привести к большим несчастиям. Иногда дэвы слишком легко подчиняются магу, чтобы обольстив его, насытиться множеством жертв. Неопытного мага дэв может попытаться обмануть и сожрать, и для этого обратится прекрасной девой или юношей. Если маг вступит с мерзкой тварью в запретную связь, то погибнет, не сумев справиться с неистовостью дэва.

Обратить их в бегство маг может лишь хитростью, заставив их принять свой привычный вид, и восемь раз прочитав заклятье творения, защищающее от темных сил.

[1] Любимая!

[2] Милая, сладкая

[3] Красавица… любимая моя… Вот беда… Проклятый русский, чтоб у тебя глаза повылазили! Беда…

Глава 9. Не плюй в колодец, вылетит — не поймаешь

1

Когда самолет перевалил за Урал, облака расступились. Лика, уткнувшись лбом в стекло, разглядывала потертую замшу полей и тонкие ленточки рек, изрезавших бархат лугов. Очень скоро самолет блестящей стрекозой парил над бескрайним зеленым океаном. Где-то там, на его просторах, затерялся небольшой городишко Манск. Судя по информации из путеводителя, в городе проживало примерно с полмиллиона человек. Крупный образовательный, научный и инновационный центр Сибири располагался на берегу реки Мана. Девять ВУЗов, три НИИ, особая экономическая зона технико-внедренческого типа. Кроме того, путеводитель сулил увлекательные экскурсии по памятникам деревянной и каменной архитектуры XVIII—XX веков. За годы работы Лике приходилось бывать во многих странах, но на осмотр достопримечательностей никогда не хватало времени. В следующий раз, думала она, я вернусь сюда, когда все уляжется и уж тогда…

Она посмотрела на Бессонова, поправила на нем синий плед.

Игорь отключился, как только занял свое место. Он спал тихо как младенец, слегка приоткрыв рот, и не проснулся, даже когда стюардесса принесла обед. Лика всегда завидовала такой способности — спать, где придется и когда придется. Многое бы она отдала за это.

Лика поковыряла вилкой курицу. Познабливало, кусок в горло не лез. Напряжение последних дней вылилось в хлюпающий нос и першение в горле, но у нее было единственное лекарство — с головой погрузиться в работу.

С Валериных похорон прошло чуть больше суток.

Было много цветов, много добрых слов: «безвременно ушел», «выполнил долг до конца», «будем помнить».

Валеру любили.

Его отпевали в ритуальном зале Волковского кладбища. Молодой батюшка — из-под рясы торчали джинсы и модные сандалии — разжигал благовония и читал полагающиеся тексты, сверяясь время от времени с маленькой книжечкой.

— Кая житейская сладость пребывает печали непричастна; кая ли слава стоит на земли непреложна; вся сени немощнейша, вся соний прелестнейша: единем мгновением, и вся сия смерть приемлет.

У батюшки был приятный, успокаивающий голос и располагающая внешность. Такому бы на нижний этаж «Флогистона» –– работать с клиентами, подумала Лика.

Она пыталась вслушиваться. Должен же быть хоть какой-то смысл во всех этих текстах, утешение для скорбящих? Вся сия смерть приемлет! И это все?

Остальные слова текли мимо, вроде эзотерической музыки, которую любил слушать Якушев.

На иссохшем пожелтевшем лице Валеры проступала седоватая щетина, правое ухо отливало фиолетом лопнувших сосудов. Волосы по-дурацки зачесаны назад. Такую прическу Горин не носил даже когда был занудой-преподавателем. Сколько раз она видела его больным, измотанным, спящим… и все равно бесконечно родным. В гробу лежал абсолютно чужой человек. С нелепым венчиком на лбу, с иконкой в руках.

— Где есть мирское пристрастие; где есть привременных мечтание; где есть злато и сребро; где есть рабов множество и молва; вся персть, вся пепел, вся сень.[1]

Катерина поддерживала под руки свекровь. Та без конца теряла самообладание и принималась голосить, падая на грудь сыну. Увидев Лику в толпе, Валерина жена оставила бабушку на попечение старшего сына. Подхватив Лику под локоток, вывела из зала. Лика едва успела проговорить скомканные слова соболезнования.

— Будь ты проклята, — неожиданно прошипела Катерина в самое ухо. Со стороны, наверное, казалось, что вдова делится горем с близкой подругой. — Свела его в могилу и еще смотреть пришла?!

Лика растерялась.

— Я? Ты что, Катерина?

— Пошла вон отсюда, тварь! Видеть тебя не могу!

Лика молча развернулась и на негнущихся ногах пошла с кладбища.

Она не была Валере ни женой, ни сестрой. Даже любовниками они не были, хотя о них Бог весть какие слухи ходили. Он был самым близким человеком, но у нее не было права ни рыдать, ни принимать соболезнования, ни поцеловать его. Хуже всего было то, что Катерина права. Он умер, защищая ее и Кирку. А она даже не успела сказать спасибо… Хотелось плакать, но и слез не было.

«Вся персть, вся пепел, вся сень».

Как назло, снова пошел холодный косой дождь. Пузыри забурлили в черных лужах, резкий ветер трепал волосы, хлопал полами тонкого летнего тренча. Она долго выбиралась с кладбища, шагая в легких туфлях прямо по лужам.

Почти у самого выхода ее догнал Бессонов, распростер над головой бесполезный уже зонт. Молча дошли до парковки. Лика покрутила головой, ища автобусную остановку.

— Я на машине, — сказал Бессонов. — Куда тебя отвезти? Домой?

Он нажал кнопку сигнализации, и тут же, к ее удивлению, весело моргнула оранжевыми огнями стоявшая неподалеку пижонская «бэха-трешка»…

Открыв дверь, Лика пожалела, что вернулась. По квартире плыл тяжелый аромат сандала и иланг-иланга. Из комнаты Якушева доносилась затейливая восточная музыка и протяжные женские стоны.

Вот ведь дура! Не додумалась позвонить мужу, предупредить, что придет пораньше. Лика посмотрела на часы –– четыре. Оля обещала заскочить после шести.

И что теперь? Два часа бродить по промозглым улицам под темным слоистым небом? Или выпить кофе в ожидании, пока Якушев закончит свое у-шу? Или лучше сразу позвонить Татьяне, той девочке-терапевту с нижнего?

Надо хотя бы переодеться во что-то сухое и зонт прихватить. Совсем продрогла.

Лика мельком скользнула взглядом по вешалке в прихожей. Там висела чужая дамская сумка. Вместительная, дорогая, из черной крокодильей кожи, с внушительным золотым замком. Под ней итальянские туфли. А сумка-то знакомая… Ольгина. Адвокатессы Ольги Михайловны Чернецкой.

Вспомнилось: «Андрюша у тебя еще ух! Огонь!»

Глупейшая ситуация. Как в бразильско-мексиканском мыле.

Лика потопталась в прихожей, стараясь не шуметь. Осторожно прикрыв дверь, вышла под дождь. Зачем усугублять и без того идиотское положение. Якушев начнет смотреть с укоризной, Ольга — глупо оправдываться, а то и ржать от неловкости. Сама Лика будет чувствовать себя героиней неприличного анекдота. Кому это нужно? Никому. Взрослые ведь люди.

К ее удивлению напротив парадки все еще стояла бессоновская «бэха». Положив голову на руки, Игорь сосредоточенно смотрел, как бегут по стеклу струйки воды. Лика плюхнулась на переднее сиденье. Он вопросительно поднял брови:

— А теперь куда? В офис?

— Все равно.

— Понял. Тогда поехали ко мне, — предложил он. — Помянем, Горина. Нехорошо тебе одной…

Понял каким-то мужским чутьем, что ей нужно прислониться к кому-нибудь. Ой, как нужно!

Плакать на плече у Игоря неожиданно оказалось очень удобно. Оно было теплым и надежным. На большее Лика не рассчитывала, но все получилось само собой. То ли от того, что она так и не смогла попрощаться с Валерой и сказать, как много он для нее значил, то ли от того, что у нее слишком давно не было мужчины.

Игорь был похож на черную речку, на берегу которой стояла дача Решетникова. Лика нырнула в него и поплыла. Не было ни неловкости, ни пошлости, ни похоти. Только бесконечный заплыв под звездами. Игорь ее не спасал, не жалел и ничего не ожидал. Просто нес по течению, подбрасывал, вертел как щепку, затягивал в стремительный водоворот. А когда не хватало воздуха, выталкивал наверх на гребне волны. И, не давая утонуть, заставлял сделать вдох.

В офис они пришли вместе, заскочив по дороге в кофейню за порцией горячего капучино.

Незлобин вызвал ее к себе до начала планерки. Вчерашнюю безобразную сцену на кладбище все видели. На поминках ее не было, и то, что она сегодня все в том же черном не могло остаться незамеченным. Оставалось лишь надеяться, что шеф не полезет с расспросами.

— Как ты, Лика?

— Нормально, Константин Николаевич.

— Не болит? — он кивнул на подживающую губу, на загримированные тональным кремом синяки.

— На обезболивающем терпимо.

— Бессонница не мучает? Депрессия?

Вспомнив старый анекдот, она попыталась улыбнуться.

— Ничего такого, но вы же все равно что-нибудь найдете.

Шеф не улыбнулся в ответ. Рассеяно постучал остро отточенным карандашом по столу.

— Не хочешь взять отгулы?

— Нет. Правда, все хорошо, Константин Николаевич. Я вполне в функционирующем состоянии.

«В вашем случае самое лучшее — с головой окунуться…»

— Ладно-ладно. Я должен был спросить. Понимаю, что, может, рано об этом говорить, но… теперь ты будешь работать в паре с Харченко.

— Это приказ?

— Нет. Но я думал, ты не захочешь продолжать с Бессоновым.

— Захочу. Мы все-таки уже сработались. Или это помешает… его целям?

Шеф покачал головой.

— Не помешает. Надеюсь, как разгребем эти завалы, он у нас насовсем останется. Значит, остается, как было. Cчитай, договорились. А вообще я тебя не за этим вызывал. У меня новость хорошая, Лика. Полученных вами доказательств достаточно, чтобы суд признал, что в момент совершения преступлений подследственные находились в состоянии аффекта в результате внешнего психического воздействия. Скорее всего, всех оправдают. И тех, кто… выжил, направят к нам для дальнейшего наблюдения и терапии.

Сердце захолонуло. Теперь они все узнают. И Валентин, и бывшая жена его, что не по своему хотению он сынишку порешил. По чужому велению. Может и горе их тогда станет хоть чуточку полегче. Бедные, бедные.

Лика вспомнила про «детя» и испугалась.

— А Кирилл как же? С ним-то мы не успели?

— Тебе не о чем беспокоиться. Я обо всем позабочусь.

— Спасибо, Константин Николаевич, — сказала Лика.

Легко так сразу на сердце стало, будто Незлобин снял тяжеленное ярмо, которое давило столько дней. Если шеф обещал, значит, точно все устроит. А Якушев-то был прав. К сентябрю все наладится. Может, его прогнозы не врут? Или это памирский дед-колдун помог?

— Большое спасибо! Даже не знаю, как вас благодарить.

— Да меня-то за что? — тяжело вздохнул шеф. — Это вам, клоунам, спасибо сказать надо. Тебе и Валерию Владимировичу. Пусть земля ему… пухом, — он махнул рукой и поспешно отвернулся. — Скажи всем, начнем сразу, как Жданьков прибудет.

Янина Пална вывела на экран отчет аналитического отдела, и за ее спиной появилась карта страны, разрисованная разноцветными концентрическими кругами.

— Благодаря последней вспышке, мы наконец-то смогли вычислить направление пси-атаки, — сказала она, плавно водя руками. Будь старой кошелке лет на тридцать поменьше, вполне сошла бы за пышногрудую пифию из Гидрометцентра, предсказывающую погоду на завтра. Среди хмурых, пришибленных последними событиями сотрудников, только она да еще, пожалуй, Полкан, излучали уверенность и спокойствие.

— До сих пор мы считали, что некто сбрасывает к нам отрицательную энергию агрессии. Из-за большого количества «точек переброса» просчитать исходный источник «слива» никак не удавалось. Благодаря американским коллегам нам удалось выяснить механизмы воздействия, которые происходили на совершенно других частотах. Получив данные по последней вспышке, мы пришли к парадоксальным выводам. Агрессия не сбрасывается из внешних источников.

— Выходит, слива не было? — удивился Харченко.

— В привычном смысле этого слова –– нет.

Синтоник Князев присвистнул:

— Вот те раз! Тогда против кого мы воюем?

— Скорее, кто воюет против нас? — спросил Решетников.

— Мы имеем дело с неким феноменом. Природная это аномалия или у нее техногенные причины — пока неизвестно, — сказала Янина Пална. — Это нам и предстоит выяснить.

— Позвольте спросить, — сказал Харченко. — Я читал отчет Белой по инциденту Какие есть данные по китайскому следу?

— Версией Горина насчет массового отравления психотропными препаратами уже занимаются наши эксперты, — сказал генерал Жданьков.

— Мы не в состоянии жонглировать таким количеством шаров одновременно, — вставил Незлобин.

— А как насчет второй версии, что это «обратный эффект», возникший в результате стрессового гомеостаза, — подняла руку Лика.

— Она еще рассматривается, — сказал шеф. — Здесь есть о чем подумать, но на данный момент эта версия не является приоритетной.

— Позвольте объяснить почему, — вклинилась Янина Пална. — Обратите внимание на карту. Как нам удалось установить, феномен затрагивает не только нашу страну, но и сопредельные.

Страна напоминала яркую коралловую рыбку. Голова и хвост были сине-зелеными. Туловище наливалось желтизной и багровым кольцом охватывало Сибирь. А брюхо белело маленьким расплывчатым пятнышком. Рыба-мутант, с белым глазом на животе и красными болезненными оспинами — местами вспышек — по всему телу.

— Отрицательная энергия стягивается отовсюду и скапливается в этой области, — глава аналитического отдела обвела рукой красное кольцо. — Эффект примерно такой же, как если бы кто-то выкопал колодец, и грунтовые воды начали собираться туда сами собой. Вот поэтому мы и назвали этот феномен «Колодцем».

— А вот это белое пятно что означает? — спросил Бессонов.

— Область пониженной отрицательной энергии, — сказала Лика.

— То есть, там агрессии нет?

— Есть, конечно. Ее не может совсем не быть, но она намного ниже нормы.

То, что Бессонов пытался вникнуть и не стеснялся спрашивать, радовало. Но с другой стороны, его дилетантские вопросы тормозили процесс.

Янина Пална раздала распечатки с длинными столбцами цифр. В результате последнего инцидента — еще две сотни пострадавших, попавших под воздействие и их нечаянных жертв. Потом уровень агрессии резко упал и снова начал медленно возрастать. В районах, обозначенных красным, значения приблизились к критическим. До сих пор воздействию были подвержены лишь имеющие генную аберрацию. Но не было никаких гарантий, что в какой-то момент и все остальные не попадут под прицел. Еще немного, и ситуация может окончательно выйти из-под контроля. И тогда начнется массовое помешательство. Резня. Стенка на стенку. Отец против сына, и сын против отца. И врагами человеку станут домашние его.

— Надеюсь, все понимают, что ситуация сложилась серьезная, — сказал Жданьков. — Было решено ввести дополнительные меры безопасности в районах с повышенной агрессивностью. Поголовно проводятся генетические анализы для выявления потенциальных целей с «геном бойца». Кроме того, во многих районах объявлен комендантский час. Подтянуты дополнительные силы для несения патрульной службы и обеспечения спокойствия граждан. Населению раздаются средства индивидуальной защиты. «Флогистону» поручено провести разъяснительную работу и предотвратить возможные появления паники.

— Этим займется нижний этаж, — кивнул Незлобин.

— Я не понял, — спросил Бессонов, наклонившись к Лике. — Если вокруг она повышенная, то почему здесь, в эпицентре, она в норме?

— На самом деле, Игорь, никто этого не понимает. Мы с этим никогда раньше не сталкивались. Обычно агрессия распределяется более-менее равномерно. Но вот такими концентрическими кругами — никогда!

— А вспышки? Если агрессия стекается в одну точку, почему под воздействие попали люди по всей стране?

— Ну, уж это ты должен знать.

Он скорчил рожу — извиняйте, Анжелика Борисовна, что с меня, неуча, возьмешь.

— Уровень отрицательной энергии нужно повышать очень медленно, так как резкие перепады могут вызывать излишнее напряжение и выброс агрессии по вектору. Где тонко, там и рвется. Понятно?

Бессонов открыл рот, но Лика сердито зыркнула на него и указала глазами на Жданькова –– слушай!

— …кроме того, задействовать технику для погашения возможных волн и создания синтонной обстановки. Вся команда участвует в литерной операции «Колодец». С сегодняшнего дня переходим на усиление. Отпуска и выходные отменяются. Про личную жизнь придется на время забыть.

— По личному распоряжению президента товарищ Незлобин временно переводится в Москву и будет оттуда руководить ходом операции.

— Так точно!

— Во время отсутствия Константина Николаевича, исполняющим обязанности заместителя по науке на время операции назначается… — Полкан обвел взглядом присутствующих, — товарищ Решетников.

Роман порозовел от удовольствия. Сосредоточенно кивнул, но не удержался и стрельнул глазами в Ликину сторону: «Я же говорил!» Харченко переглянулся с Игорем. Тот едва заметно пожал плечами.

— Всю информацию в прямом режиме сразу передаем аналитикам. Протоколы…

— Попроще объяснить можешь? — снова вклинился Бессонов.

Придется ему еще пару книжек подбросить. Не может же она каждый раз все растолковывать ему на пальцах во время планерки.

— Еще проще? — она на секунду задумалась. — Представь, что в один бассейн поступает вода из десяти разных труб, а вытекает только из одной. Вода все прибывает, давление растет, и трубы начинают подтекать. Так понятно?

— Угу. Но если все так, как говорит Янина, то «вода» должна была бы скопиться на «дне» колодца.

— Логично.

— Но ее там нет.

— Нет.

— Куда же она девается? Что там в этом белом пятне?

Она внезапно поняла, что все остальные внимательно слушают их разговор.

— Извините, — буркнула Лика.

— Бессонов дело говорит, — медленно сказал Незлобин. — Нам нужно выяснить причины возникновения аномалии.

— Тогда переиграем схему, –– решительно сказал Полкан. –– Сделаем так — в тур по красному кольцу отправляются группы под руководством товарищей Князева и Харченко. Общими усилиями гасите волну. Никакой самодеятельности, действуйте строго по плану, разработанному стратегами.

— А мы? — спросила Лика.

— А ваша группа, товарищ Белая, летит первым рейсом на самое «дно». Пора зарыть этот «колодец» к ядрене фене! Вопросы есть?

Путеводитель не врал. Манск, действительно, оказался на удивление опрятным и приветливым. От обсаженных аккуратными сосенками улиц, пряничных домиков и белых церквей в стиле сибирского барокко так и веяло милой сердцу патриархальностью и благопристойностью. Но, пока добирались до гостиницы, Лику окончательно развезло, так что она и половину красот разглядеть не успела.

«Северная Гранд» находилась почти в самом центре города, в трехэтажном особняке из красного кирпича конца девятнадцатого века. Современная подсветка придавала зданию изысканности и будила воображение. Чудилось, что там, за тяжелыми портьерами, лакеи в ливреях зажигают канделябры. К парадному съезжаются гости в каретах. А в зале раскланиваются друг с другом представители уездного благородного собрания. Дамы в кринолинах и с веерами, бравые офицеры, благородные отцы семейств…

Бессонов за гусара вполне сойдет. Вон выправка какая. Еще бы усы и бакенбарды отрастить — вылитый поручик Ржевский. А вот из нее ничего путного уже не получится — ни почтенной матроны, ни приезжей похитительницы сердец. В лучшем случае, кавалерист-девица, вызывающая косые взгляды и пересуды. Да ладно, чего себе врать. Какая из нее девица? Кавалерист-тетка.

В просторном холле, удивительным образом сочетающем современность и старину, гостей из Питера никто не ждал. Зато на стойке администрации обнаружился массивный каминный канделябр в пять оплывших свечей. Рядом стоял покрытый патиной бронзовый колокольчик. Бессонов звякнул, и из задней комнаты появилась заспанная администраторша. Она приветливо улыбнулась –– на круглых щеках заиграли милые детские ямочки. Не переставая улыбаться, девушка собрала паспорта, быстро заполнила какие-то бумажки и протянула ключи.

Тяжелая хрустальная люстра под потолком мигнула. Свет сгустился, а потом и вовсе погас.

— И часто у вас так? — поинтересовалась Лика, опасаясь, что перебои с электричеством могут сказаться на работе оборудования.

— Это плановое отключение.

Администраторша привычно чиркнула спичкой, зажигая свечи. Мягкое мерцание сгладило черты и придало ей загадочности. Этакая сибирская мадонна. Только без младенца.

— Город переходит на новую систему энергоснабжения. Не волнуйтесь. Мы сейчас генератор запустим. Проводить вас в номер или хотите тут маленечко обождать?

Мальчик-консьерж в бархатной ливрее и наушниках нетерпеливо топтался возле чемоданов.

— Ведите, — Лика величественно кивнула, чувствуя себя барыней или, как минимум, купчихой.

Больше всего ей хотелось выпить горячего чаю, принять горизонтальное положение и пролежать пластом оставшиеся несколько часов до утра.

Когда они остались одни в номере, Бессонов коснулся прохладными губами ее лба.

— Еще, — попросила она. Хотелось не столько ласки, сколько вот этого холодного прикосновения.

— Да ты вся горишь! Ложись, а я тебе сейчас шило организую.

— Что еще за шило? Спирт, что ли, разбавленный?

— Водка с перцем. Завтра будешь, как новенькая.

2

Она проснулась далеко за полдень, села в постели. Ни боли в горле, ни ломоты в суставах. Сил выползти из-под одеяла тоже не было.

Пожалел ее Бессонов, не разбудил утром, как договаривались. Один смотался в город, чтобы провести рекогносцировку. А она даже не услышала! Это было неприятно. Они знакомы всего ничего, а он уже какой ее только не видел! Пьяной, плачущей, больной, голой, наконец. С этим Бессоновым вообще все было не так, как с другими мужчинами. Даже разозлиться на него она по-настоящему не могла.

«Да уж, теперича не то, что…» — вздохнула Лика и заставила себя встать. Подошла к окну, раздвинула шторы, впуская в номер медовый солнечный свет. Окно выходило на центральную улицу. Пустая ночью, сейчас она встала в жесточайшей пробке. И вот что забавно, никто не матерился, не давил на сигнал, не выскакивал из машины. Люди лениво ждали своей очереди, пропускали друг друга и потихоньку двигались вперед.

Дальше начинался сквер, в котором мамы и бабушки выгуливали детишек. Подростки, сбившись в кучу, лабали что-то веселое на гитаре, хлопали в ладоши, пританцовывали, прощаясь с летом. Ветер трепал длинные волосы. Холодное солнце уже не грело, лишь разрисовывало асфальт неровными пятнами сквозь позолоту листвы.

Дно. Самое сердце белого «глаза».

Море спокойствия.

Она могла бы тут жить. Могла бы променять суету промозглого Питера на эту сусальную тишину.

Лике стало вдруг грустно. Она никогда не узнает, как это могло бы быть... Стоп, остановила она себя, совсем рассиропилась. Хватит нюни распускать, надо искать дно колодца, чтобы и сюда эта гадость не дотянулась. Только для начала сменить шило на мыло.

Первым делом Лика залезла в душ. К ее удовольствию, и горячей, и холодной воды было вдоволь. Через десять минут она вышла совсем другим человеком. Расположилась на кровати, включила телевизор. Сто лет, наверное, уже не смотрела, подумала Лика, листая каналы в поисках местных новостей.

Жизнь в Манске била ключом. Творческие, деятельные люди радостно улыбались в камеру. Новости мало чем отличались от событий, происходящих в любом другом провинциальном городишке.

«На участке федеральной автотрассы завершился ремонт двух мостов, который длился все лето.

В село Подгорное доставили мачту для установки сотовой связи. Скоро начнутся и работы по монтажу оборудования. Теперь мобильная связь будет доступна всем жителям Манской области.

Известный сибирский предприниматель бла-бла-бла Белоглазов объявил о скором снижении тарифов на электроэнергию в масштабах области, а затем и целого края».

И тут белый глаз. Надо же, совпадение какое!

«…в эксплуатацию будет введена сверхсовременная электростанция, построенная на базе новейших нанотехнологий...»

Лика вспомнила о ночном отключении. Не хило они в провинции живут. Интересно, а до Питера эти технологии скоро дойдут, или так и будем жить под сенью Ленинградской АЭС?

«Верующие Манска, как и все жители России отмечали Яблочный Спас, в честь которого был проведен конкурс на самую вкусную шарлотку. Отец Амвросий почтил конкурс личным присутствием.

В городской библиотеке прошел семинар на тему «Взаимопроникновение религиозных верований народов Океании и Сибири».

О как! Лика представила себе смуглых маори с копьями, идущих на медведя, и усмехнулась. Смело, свежо. Стоит копнуть поглубже. Вдруг там и в самом деле что-то есть.

«Не прошло незамеченым двухсотпятидесятилетие первого губернатора Манска Михайлова А. И. В честь этой даты в городском музее открылась выставка «Манск, дарящий вдохновение». Всех желающих приглашают оценить работы молодых талантов.

И о погоде…»

Дальше Лика слушать не стала. Открыла ноутбук и с радостью отметила — местный wi-fi работал не хуже чем дома. Ну, может, подтормаживал совсем чуть-чуть. Что у нас общего между племенами маори и сибиряками?

Долго возиться не пришлось. Работа некоего Зырянова, организатора семинара в городской библиотеке, быстро отыскалась на одном из эзотерических сайтов. Автор утверждал, что название реки Мана происходит от одноименного меланизийского понятия, означавшего «сверхъестественную силу, которой наделены все без исключения духовные существа, включая людей, а также и предметы, как-то связанные с сакральным. Сила эта была получена от неких высших сил в процессе грандиозного акта творения мира».

«Вот тебе, Якушев, и энергия «ци»!» — удивилась Лика.

«В основе религиозных представлений народов Сибири, — писал Зырянов, — также лежит вера в природных духов, населяющих средний мир Вселенной — горы, леса, реки, моря, огонь. Мана же, хотя сама по себе и безличная сила, всегда связана с неким носителем — человеком, духом, местом или сакральным предметом, которые ее направляют.

Само слово «мана» даже в русском языке сохраняет первоначальное значение, являясь корнем слова «манить», т.е. звать, завлекать, обманывать».Это свидетельствует о том, что ни один человек не располагает этой силой сам: все, что он делает, он делает с помощью персонифицированных существ, природных духов или духов предков. Если один воин побеждает другого, то этим он обязан не только ловкости и умению, но и тому, что его мана сильнее мана побежденного. Если у некоего человека плодятся свиньи или плодоносит сад, он этим обязан земле, содержащей особую мана свиней и деревьев. Лодка быстроходна, только если содержит мана, и то же относится к сети для ловли рыбы и к стреле, наносящей смертельную рану. Все, обладающее бытием в превосходной степени, все, представляющееся человеку действенным, динамичным, плодотворным и совершенным, заключает в себе мана».

Дальше Зырянов подробным образом вдавался в этимологию слова и на ста двадцати страницах развивал теорию о том, каким образом полинезийцы могли достичь берегов Дальнего Востока и ассимилироваться в Сибири, месте сосредоточения мировой мана.

Лика читала, пока не пришел довольный Бессонов, нагруженный пакетами с едой.

— Привет! Не спишь уже? Проголодалась?

— Ужасно, — призналась она. Кровь прилила к щекам.

Якушев как-то спросил: «Значит, ты людям помогать можешь, а принять что-то от других — нет? Что в этом унизительного?» Тогда она не нашлась, что ответить. Для Бессонова заботиться о других было так же естественно, как дышать. И в этом не было ничего унизительного. Только отчего-то слабели ноги. Если дело и дальше так пойдет, она вообще превратится в кисель. Склизкий, подернутый мутной пленкой. Фу, гадость!

— Представляешь, я тут ресторанчик нашел, «Сытник» называется, — сказал Бессонов, выкладывая на стол пластиковые контейнеры с едой. — Тридцать три вида борща подают. Я не знал, чего тебе захочется, вот и накупил всякой всячины.

— А позвонить?

— Думал, вдруг ты все еще отсыпаешься… Так, есть борщ полтавский, котлеты по-киевски, салаты и пироги с грибами. Еще я тебе апельсинов взял. Ты что любишь?

— Все люблю. Давай сюда.

С набитым ртом она коротко изложила напарнику общий смысл зыряновской работы, попутно рассказав об их опыте двадцатилетней давности.

— Отмахиваться от информации мы не имеем права. Кто знает, вдруг действительно, мы имеем дело с чем-то таким. И если эта самая мана действительно существует, то возможно и здесь, и там на Памире есть что-то общее.

— Думаешь, это какая-то природная аномалия?

Лика пожала плечами.

— Основная идея этого Зырянова такая. Если кругом повышенный уровень агрессивности, а в твоей области все тихо и мирно, то ты этим обязан мана, содержащейся… ну скажем в речной воде или земле. А если у тебя дешевое электричество, то этим ты обязан особой мана предпринимателя Белоглазова.

— Это еще кто?

— Какой-то местный хрен с горы, которого по телику показывали. В общем, ясостряпаю краткую докладную записку с указанием источника и отправлю Янине. Пусть анализируют и решают, копать в этом направлении или нет. Зачем мы будем голову ломать! А у тебя что? Где был?

— Где я только не был. Заложил датчики по всему городу и окрестностям. В общей сложности двадцать штук. Сейчас запущу программу, соединяющую все в единую сеть, и можно будет, поплевывая в потолок, в режиме реального времени отслеживать данные по общему фону агрессии.

Он заглядывал в глаза как пес, желающий получить одобрение хозяина. «Я молодец? Ты довольна?» Так и подмывало потрепать хорошего мальчика по жесткому ежику волос. Только вот неизвестно, как бы он расценил такой жест.

— Действуй. Будет чем подкрепить отчет.

В глазах Игоря мелькнуло разочарование. Или ей показалось?

— Как скажешь, — отрывисто сказал он и принялся наводить порядок в номере. Закончив, уселся за компьютер. Отгородился мощной спиной как ширмой.

Его реакция Лику, мягко говоря, удивила. Чего он ждал? Благодарности? Но разве нужно благодарить человека за то, что он выполняет свою работу? Нежности? Круглой дурой надо быть, чтобы в такое поверить. Нужна она ему, как телеге пятое колесо. В двадцать пять лет у него девок, небось, мешок на рубль. И все как на подбор с силиконовыми губами и грудью не меньше третьего размера. Сейчас других не рожают. Так что позапрошлая ночь не в счет. С его стороны — чистой воды благотворительность, а с ее — то же шило, в терапевтических целях. Хоть и намного приятнее — она невольно сглотнула, вспомнив его прикосновения. Так и привыкнуть недолго, а кому от этого будет лучше? Никому. И уж точно не делу. «Запомни, секс работе не товарищ!» — шутил Валера. И был, как всегда, прав.

***

Отчего-то его всегда тянуло именно к таким женщинам — взрослым, сильным, знающим себе цену. Может, оттого, что мать была такой же? Мама не принимала полумер, и сама, казалось, была идеальной во всем. Игорь ни разу в жизни не видел ее небрежно одетой или с неубранными волосами. Она была во всеоружии даже в самых отчаянных ситуациях. В ее жизни не было случайностей, она стреляла прицельно и никогда не промахивалась. Неудивительно, что отец, кадровый военный, достигший к сорока пяти немалых высот по службе, потерял голову, встретив двадцатилетнюю рыжеволосую Аллочку. Умную не по годам, дерзкую, яркую. Отец был человек решительный и честный, презрев все условности и кривотолки, он признался во всем жене, промотавшейся с ним по гарнизонам всю свою молодость. А потом сделал предложение юной серцеедке, ровеснице двух его дочерей от первого брака. Вскоре родился Игорь, поздний и единственный сын.

Хоть Игорь никогда ни в чем не нуждался, его растили в строгости. Положение отца, заместителя начальника управления снабжения при Минобороны, обязывало. Мальчишка знал, что родители его любят, но чтобы дождаться их одобрения, нужно было постоянно прыгать выше головы. За любой мало-мальский промах — испачканные шорты, жалобу няни, плохую оценку, его ждал ледяной, как утренний душ, презрительный взгляд матери. И это было хуже порки.

Таким же взглядом на него сейчас смотрела Белая. И это после всего, что он сделал! Где бы она была, если бы не он?

Игорь сосредоточился на работе, устанавливая сеть. Вывел данные на монитор в графическом изображении.

Манск переливался всеми цветами белого, от стерильно-голубоватого до цвета топленого молока. И только на северо-западе, почти на границе города, багровела точка в ореоле розового сияния. Красиво. Похоже на сосок нежной девичьей груди. Может тут, действительно, какое-то особенное место?

— Лика, — тихо позвал Бессонов. — Глянь-ка сюда.

Она наклонилась над ним, едва не касаясь грудью плеча.

— А это не может быть ошибкой?

— Нет. Я проверял каждый датчик перед закладкой.

Пока она целый день в постели валялась, между прочим!

Он вдруг вспомнил, какой горячей и слабой она была вчера, и почувствовал острый прилив желания. Ее беспомощность возбуждала, хотелось, чтобы она билась под ним и рыдала, как маленькая провинившаяся девчонка.

Вчера он мог сделать с ней все, что угодно, и она бы не узнала.

— Что там? Можешь пробить по Google Earth?

Игорь яростно забегал пальцами по клавиатуре.

— Ничего. Пустырь на окраине индустриального района. Но это прошлогодняя съемка. Хочешь, я свяжусь с нашими с Литейного и запрошу свежие данные ГЛОНАССа?

— Сами смотаемся. Так вернее будет.

«Да ты еще на ногах еле стоишь», — хотел сказать Бессонов, но передумал. Пусть пока считает, что она тут главная.

— Куда ехать? — спросил пожилой таксист, притормозив у выезда из города. — Дальше по Богучарскому тракту до Медвежьей Заимки тридцать километров. Чего ищете-то?

Они вылезли из машины посмотреть. Слева плотной чернильной стеной стоял лес, справа за высокой железной сеткой виднелись очертания какого-то строения.

— Судя по GPS, это там, — сказал Игорь, махнув рукой в сторону сетки. — Отец, а что у вас тут? Год назад ведь не было ничего.

— А хрен его знает! Вроде, вначале завод здеся какой-то предполагался. Чурок нагнали тьму-тьмущую. Дык, потом, кажись, электростанцию построили.

— Электростанцию? — он повернулся к Лике. — Что ты там говорила про дешевое электричество?

— Надо сделать замеры, — отозвалась она.

Игоря вытащил сумку с приборами. Водитель покосился подозрительно и сказал:

— Так вам туда надо? Так-то бы и грили. Это ж через Науку ехать, совсем по другой дороге. Кругом.

— Наука — это район такой? — спросил Бессонов.

— Ага. А тут не подъедешь, отсюда только на Медвежью Заимку. Ну, дык чо, едем?

— Сейчас поедем, — сказала Лика. — Подождите нас здесь, пожалуйста, минут десять.

— Эй, а расплатиться?

— Сразу за все и расплатимся, когда в гостиницу привезете. Никуда мы не денемся.

Они подошли к ограждению. Обычная сетка, только с колючкой в три ряда поверху.

— Ты же не собираешься незаконно проникать на территорию? — спросил Игорь на всякий случай.

— Шпионских фильмов насмотрелся? — хмыкнула она. — Нет, конечно. Сделаем замер здесь, чтобы убедиться, что это наш объект. Расчехляйся.

Через пару минут компьютер выдал результат. Значения на десятые доли процента превышали норму.

— Ну и что это значит? — спросил Игорь. Детали все еще не выстроились в его голове в стройную систему, даже после того, как прочитал уйму книг.

— Пока ничего, — спокойно сказала Лика. Но лихорадочно блестевшие глаза говорили об обратном. Ее едва не трясло от возбуждения. Игорь насторожился, как гончая, почуявшая след. За последние пару месяцев он научился читать между строк. Ликино напряжение передалось и ему.

— Дай-ка я сделаю промеры на «диких» частотах, — сказал он.

«Дикий» график был похож на ложе йога, утыканное гвоздями. Фонило сильно, но без пиковых всплесков. Белая уже не скрывала волнения.

— Похоже мы на месте! — сказала она и скомандовала. — Поехали, надо подобраться поближе.

Мать тоже любила командовать. Отец слушался ее беспрекословно. А Игорь во всем старался походить на отца, которого боготворил. С самого детства он знал, что пойдет по его стопам. Служить Отечеству почетно. Служба — это уважение, стабильность, государственное довольствие. Стоило лишь заикнуться мальчишкам, что его папа — полковник, на него начинали смотреть по-другому. У них было все: прекрасная четырехкомнатная квартира в центре города, служебный автомобиль, летние каникулы в Болгарии, дача на берегу Финского залива. Но все перевернулось с развалом Союза…

Как-то ночью, он, восьмилетний, проснулся от громких голосов.

Перепуганная мама стояла у окна в гостиной, сжимая руками голову, и, всхлипывая, без конца повторяла:

— Саша, что же будет? Что же с нами будет?

— Все устроится, Аллочка, тебе не о чем беспокоится. Пока меня вызывают лишь свидетелем, — сухо сказал отец, закуривая очередную сигарету.

Дым висел в комнате коромыслом, хоть топор вешай.

— А вдруг тебя привлекут? Боже, какой позор!

— Я ни в чем не виноват, слышишь?

— Думаешь, они будут разбираться? — крикнула мама. — Начальник твой наверняка выкрутится, а на тебя навешают всех собак. Вот увидишь

— Меня оправдают. Должны оправдать.

— Саша, я этого не переживу, — снова всхлипнула мама. И Игорь вдруг понял, что с ними случилось что-то непоправимое. Страшное. Такое, чего даже безупречный отец не может избежать. На него навешают всех собак. Больших и маленьких, злых, кусачих, бездомных, бешеных. А папа ни в чем не виноват!

Игорь бросился к отцу, прижался к его животу и зарыдал в голос, не зная, как пережить это горе.

Отец нахмурился и отчитал за то, что он не спит в такой поздний час и за то, что встревает в взрослые разговоры. Потом отвел в детскую и уложил в постель. Игорь поймал его руку.

— Папа, посиди со мной. Я боюсь!

Отец присел на краешек кровати.

— Больше не плачь, Игорь, ты же мужчина. И никогда ничего и никого не бойся.

— Папа, а собаки?

— Какие собаки? — не понял отец.

— О которых мама говорила.

— Нет никаких собак. Это тебе приснилось. А мама… Заботься о ней. Слышишь меня, рядовой?

— Я тебя люблю, папа, — вздохнул, успокаиваясь, Игорь.

— Отбой, — ответил отец и выключил свет.

Его обвинили в том, что он несколько лет закупал для армии бракованное обмундирование и похитил полтора миллиона рублей. Отец не стал ждать, пока за ним придут. Через неделю застрелился у себя в министерском кабинете.

— Что там в новостях говорили про электростанцию? — спросил Игорь уже в такси.

— Тарифы намного снизятся, благодаря новейшим нанотехнологиям.

— Ну да, нанотехнологиям — нанотарифы. Кто владелец?

— Э-э-э, кажется, Белоглазов. Да, точно Белоглазов. Я еще подумала, вот ведь совпадение.

— Какое? — заинтересовался Игорь.

— Да ерунда, так мнемотехника.

— Белоглазов… Сейчас нароем на него информации, — Игорь забил фамилию предпринимателя в поисковик. — Так… Белоглазов Максим Сергеевич, известный сибирский предприниматель и управленец, учредитель инвестиционного фонда «Сибинвест». Служил в пограничных войсках. С отличием закончил Новосибирский финансовый институт. Работал начальником управления Сибирского банка экономического сотрудничества. Контролирует следующие крупные пакеты акций: в сырьевой компании «Мана-золото», «Русский лес», «Манасофт», энергетической компании «Туморэнерго». Также предпринимателю и его супруге Елене Белоглазовой принадлежат страховая компания «Содружество», сеть ресторанов русской кухни «Сытник» и такие медиаактивы, как издательская группа «Край» и областной канал спутникового телевидения «BM-SAT».

— Золото, а не человек, — сказала Лика. — Как говорится, и швец, и жнец, и на дуде игрец.

С фотографии смотрел худощавый темноволосый мужчина с ранней проседью на висках. Крупные черты лица. Тяжеловатая нижняя челюсть. Умный, уверенный в себе. С надменным жестким взглядом немного исподлобья. Выглядит чуть старше своих лет.

— А вот еще, смотри! С 2008 года Максим Белоглазов является учредителем благотворительного Фонда «Кладезь», соучредителем и руководителем которого является его жена. Фонд осуществляет поддержку культурных, образовательных и научных инициатив. Супруги Белоглазовы вкладывают деньги в ряд инновационных проектов в области альтернативной энергетики.

Лика посмотрела на него.

— Думаешь, это он?

— Или она, — кивнул Игорь на фотографию Елены.

Жена Белоглазова оказалась не силиконовой моделью, как этого можно было ожидать, а коротко стриженой блондинкой под сорок. Ухоженная. Ни одного лишнего килограмма, минимум косметики, да и вообще, все у нее было своим, натуральным. Даже морщинки вокруг холодных синих глаз и приклеенной улыбки. Этакая Снежная Королева на диете, любительница фитнеса и здорового образа жизни. Та еще стерва, небось.

— Красивая, — оценил он и украдкой глянул на Белую.

Лика никак не отреагировала.

— М-да, при таких активах каждый из них может какими угодно разработками заниматься, — задумчиво сказала она. Надо скинуть информацию аналитикам, пусть начинают копать.

—Можно, — согласился он. — Только скорее всего не найдут ничего. У таких как эти, всегда все чисто, как в аптеке. А в крайних замы и ассистенты. Надо самим искать доказательства.

— Пойти к нему по-простецки и спросить на голубом глазу: «А не из-за вас ли, господин Белоглазов, у людей крыша по всей стране едет?» — съязвила Лика.

Игорь ткнул ее локтем в бок –– таксист косился на них в зеркальце заднего вида.

— Дык, вы журналисты чо ли? Про олигарха нашего писать собираетесь?

— Угадал, отец, — кивнул он. — Может, знаешь чего?

— Неужто я с такими за ручку здороваюсь. Про него не скажу ничего, а вот Аленку, жену евошнюю, еще девчонкой знал. Бегала чумазая с пацанвой по двору. Белые косицы в разные стороны, как рога у чертяки. Мы с мамкой еешней в одном дворе жили. Хорошая была женщина Григорьевна, стряпала так, что язык проглотишь. А про самого ничего плохого не скажу. Человек как человек. Разве вот только чуркам этим волю дал, весь город заполонили. А олигарх-то чо –– деньжищ нахапал и ворочает теперь, как бес на душу положит. Ну и Аленка при нем. Под ним, почитай, пол-области. Говорят, в губернаторы метит.

Тот человек, который был когда-то начальником Бессонова-старшего, теперь тоже где-то губернаторствует.

Игорь не помнил, как отца хоронили. Вокруг ходили хмурые темные люди в шинелях, вывозили мебель. Мать сидела в разоренной квартире, среди коробок со спешно собранными вещами, лихорадочно куря одну сигарету за другой.

— Не верю! — говорила она. — Ни одному слову в этой записке не верю! Его заставили написать признание.

Дядя Костя, мамин старший брат, сел перед ней на корточки и строго сказал:

— Алла, замолчи!

— Саша не мог меня бросить. Его предали. Это они его убили!

— Сашу уже не вернешь. Подумай о сыне.

Но мама не могла больше думать ни о чем другом и от этого заболела. И дяде Косте пришлось положить ее в больницу. Надолго. Некоторое время Игорь жил в семье Незлобиных, потом у тети Светы, которая рассказывала о том, каким хорошим был папа, пока его не увела «эта рыжая шалава». Она оказалась папиной первой женой. Узнав о том, какими слова тетя Света отзывается о маме, дядя Костя снова забрал его к себе, а потом определил в Суворовское училище. В память об отце.

С мамой они виделись только по выходным. После больницы она никогда больше не говорила об отце. Будто его и не было. А когда Игорь спрашивал ее, уходила в себя, смотрела в окно, выходящее в закопченный колодец двора. Однажды она сказала, что больше не может жить здесь и уезжает в Америку, но это ненадолго. Обещала приехать за ним и забрать навсегда. Через год от дяди Кости он узнал, что мама вышла замуж за какого-то богатого Техасского старика, то ли скотовода, то ли нефтяного магната.

Игорь перебирал пачку присланных фотографий, которых бы хватило на целый альбом «Моя шикарная техасская жизнь». Вот они с новым мужем, жилистым стариком в высокой ковбойской шляпе и сапогах отдыхают в Майами, катаются на белоснежной яхте, на фоне камина украшают роскошную новогоднюю елку, выпивают с голливудскими звездами, танцуют на приеме у Губернатора штата. И везде мать была такая же, как раньше с отцом — уверенная, властная с ослепительной улыбкой. И смотрела на своего старого ковбоя, как когда-то смотрела на отца. Мать спешно наверстывала все те годы, которые потеряла после смерти мужа. Точно решила во что бы то ни стало доказать всем, как замечательно ей живется без него.

«Ты должен приехать, — писала она. — Тебе здесь будет хорошо. Здесь такая свобода! Деннис шлет тебе свою любовь и очень хочет встретиться со своим русским сыном».

Она предала память отца.

Игорь выпросил у дяди Кости фотографии, вернулся к себе домой и сжег всех этих артистов, магнатов и олигархов в мойке на кухне, пока не увидели соседи. Ему тогда исполнилось шестнадцать.

Вдали засверкала огнями мачта электростанции.

— Кстати, это хорошая мысль, — сказал он Лике.

— Какая?

— Пойти к Белоглазову.

— Смеешься? — удивилась она.

— Нет. Скажешь, что о его успехах узнали в Питере, возьмешь интервью об инновациях в альтернативной энергетике. Расспросишь, что да как.

— Так он и раскололся.

— Не мне тебя учить методам допроса. Ты же профессиональный психолог. Разговори его, попроси разрешения осмотреть электростанцию. Если получится, попробуешь сделать замеры прямо на месте.

— Годится, — согласилась она с его планом. — Если я журналистка, тогда ты вполне сойдешь за моего фотографа или оператора.

— Вообще-то я собирался немного другим заняться, но, боюсь, тебе не понравится.

— Это чем же? Вообще-то мы должны работать в паре, — напомнила она ему.

— А ты мне только мешать будешь, — хмыкнул Игорь. — Я жену его пощупать хочу.

Он наслаждался тем, как изменилось Ликино лицо.

— Мы это обсудим, — коротко сказала она.

«Теперь все будет по-моему, — удовлетворенно подумал Игорь. — Теперь это моя операция».

Машина затормозила неподалеку от главного входа на территорию электростанции.

— Приехали, — сказал таксист. — А вы там случаем не радиацию ищете?

— Не боись, отец. Это мы загрязнение в атмосфере проверяем, — сказал Бессонов, расчехляя танатометр. — Экологию!

Следы «диких» частот были повсюду.

— Как они это делают? — спросил Игорь. — Генерируют? Только из чего?

Лика пожала плечами.

— Из маны воинственных жителей Полинезии, переселившихся в эти края.

[1] Здесь и дальше Преподобный Иоанн Дамаскин «Погребальные стихиры»

Глава 10. Орел-мужчина

1

«Мне надо было родиться мужчиной, — лениво подумала Алена, разглядывая жующего Петровича. — И тогда бы не было никаких проблем. Боже! Ну почему все так? Живем вроде в цивилизованной стране, а без мужика шагу ступить невозможно. Одни пословицы чего стоят — «Курица не птица, баба не человек»; «Баба не битая, как чашка не мытая». Дикари! Домострой! Были бы у меня яйца… Хотя, некоторым и это не помогает».

Под некоторыми подразумевался Велимир Петрович Вавилов. Они сидели в отдельном кабинете в «Сытнике», где регулярно встречались, обсуждая общий бизнес. Алена решила, что в знакомой обстановке ему будет проще принять решение.

Почву она готовила долго, почти год. Недомолвки, намеки, подмигивания. Начала сразу, когда Вавилов разбежался со своей очередной — которой по счету: пятой или шестой — женой. Сегодня Алена наконец решилась поговорить с Петровичем в открытую, сделать предложение, от которого он не смог бы отказаться. И еще час назад была уверена, что «клиент дошел до кондиции» и готов на все. Но Велимир Петрович оказался не так прост. Он задрожал, а потом набросился на стоявшую еду, будто голодал как минимум неделю. Видимо, вместе с отбивными ему было легче переварить новость.

Ел он быстро, жадно запихивая в рот большие куски. Смотреть на это было неприятно. Мужчины, эти большие, дурно пахнущие, волосатые животные, в последнее время не вызывали в Алене ничего кроме отвращения

Она перевела взгляд на часы — сколько еще сидеть?

— Велик!

Мужчина напротив демонстративно вздохнул. Имя, которым наградили сына родители-затейники, он не любил и ужасно стеснялся его. Но не звать же по отчеству человека, который в тебя влюблен вот уже лет двадцать!

Петрович нехотя оторвался от тарелки и облизнул пальцы.

— Тебе пора, — не спросил, а констатировал он.

Алена кивнула, стараясь подавить в себе тошноту.

— Так что насчет…

Она терпеливо ждала. Ничего, пусть терзается, только так можно выковать из мямли мужика! Он должен сам озвучить их общее решение, как знак того, что принимает часть ответственности на себя.

Велик озабоченно надул вислые хомячьи щечки, сделал губы куриной гузкой, скорбно моргая глазками и строя из себя преданного кореша и надежного компаньона.

— Ну, Лен, ну чего ты… — жалобно протянул Петрович. — Ну, мы же все обговорили, вроде… Леночка, ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Да я мечтать о таком не смел — чтобы принцесса и такой парень, как я… Думал всегда, Максу повезло, а он, дубина, ни сном, ни духом. Ты не думай даже, закладывать тебя я ни в коем случае не побегу, так что не переживай, но…

Дальше он многословно и путано объяснял, что предавать друга ужасно нехорошо.

Эх, переспать бы разок-другой с тобой, товарищ Велик, мигом бы глупые мысли у тебя из головы вылетели. Но — опасно. Слишком опасно. Пока она встречается с другом-партнером мужа на глазах у всех, в ее же собственном ресторане, все чин-чинарем. Да, общались. Да, о делах. Ну сам понимаешь, милый — грядущие контракты, горящие проекты, зловредные китаезы… И Симка спокоен. А вот если она, отпустив охрану, попробует с Великом на какой-нибудь квартирке уединиться — или в гостиничке номер снять на пару часов — тут-то и настанет полный трындец любви и согласию. Потому как по эту сторону Уральских гор Европой и не пахнет. Домострой! Сокрушаться будет, но прикажет ее в асфальт закатать, чтобы не нарушала непорочность супружеской постели. Потому что не о верности муженек печется, а о неприкосновенности доходов.

Да и на кой ей сдался такой вот любовник, облезлый да обрюзгший кусок идиота. Ей нужен был не любовник, а надежный человек. Желательно мужик, с которым можно было провернуть блестящую многоходовку. А то вон до чего докатилась с этими козлами бла-а-ародными… Кругом одни слюнтяи, тьфу!

Она ловила старинного друга и партнера на живца, чтобы перетащить на свою сторону. Двое против одного — это уже сила. Но даже на приманку, о которой Велик мечтал долгие годы, он реагировал слабо, едва шевелил плавниками и жалобно раскрывал рот. Готов уже Макса подставить, только все еще хочет казаться верным другом. Значит надо помочь. Надавить.

— Ты мужик или где? — сказала она, не в силах сдержать презрения. — Выбирай — или Макс, или я. Пока он будет между нами, тебе ничего не светит Велик. Так и будешь всю жизнь вторым номером. В общем, давай, рожай быстрее, и я побегу. А то муж, — она подчеркнула последнее слово и испытала мимолетное мстительное удовольствие при виде того, как скривилось его лицо. — Муж, говорю, беспокоиться будет.

— Ничего, — сердито буркнул Петрович, сделавшийся похожим на обиженного хомяка. — Скоро некому будет беспокоиться.

— Вот и славно, милый. Так я могу рассчитывать на тебя?

— В каком смысле? — опасливо спросил Петрович. — Ты что, хочешь, чтобы я сам его… Ну… То есть, своими руками как бы…

— Не переживай так, солнце мое, — буркнула Алена, доставая зеркальце и быстро поправляя макияж. — Я всего лишь имею в виду, что тебе нужно найти подходящего человечка для нашего деликатного дела. Справишься?

— Ну конечно!

Велик выпятил грудь и мужественно насупился. Ладно, пусть займется пока, все равно особо торопиться незачем. А там, если что, она возьмет дело в свои руки. Велик, он велик и есть. Неприхотливый в использовании. Да только, чтобы его с места сдвинуть, свою мускульную силу прикладывать приходится.

— Чмоки, солнце! Я поскакала.

Она подхватила сумку и выскочила за дверь.

Надо было признаться, с Великом она просчиталась. Он еще со школы смотрел на нее с обожанием и вздыхал от неразделенной любви. Поначалу и деньгами их с Максом выручал. Думала, когда она «откроется» ему, Петрович бухнется в ноги. За счастье почтет! Побежит и грохнет Макса. Переоценила она свои возможности. Алена скривилась, вспоминая разговор, состоявшийся всего полчаса назад. Как он юлил! Ужом на сковородке вертелся, конь педальный долбанный! «Леночка, это нехорошо… Да как же так… Да столько лет вместе…»

Алена минут десять сидела в машине и мучительно размышляла, куда податься. После разговора с Великом ей срочно требовалась разрядка. Иначе, вернувшись домой, и обнаружив там довольного жизнью и собой «любимого» мужа, она могла не выдержать и банально треснуть супруга по башке первой попавшейся сковородкой. Это не вариант. Потом мороки сколько – труп куда-то девать, с ментами объясняться… Да и поди его зашиби еще, лося сибирского!

Водитель и охранник уныло поглядывали на нее в зеркало заднего вида.

Алена достала наладонник и позвонила массажистке.

— Юленька, детка, выручай. Спина просто отваливается. Мне бы массажик. Расслабляющий.

— Все сделаю. В четыре руки?

— Угу. И ассистентку подбери потолковей.

— Как вы любите, Аленочка Владиславовна.

Устроившись на работу в Аленином салоне, Юленька, смазливая бойкая девчонка лет двадцати пяти, почти сразу начала делать хозяйке комплименты и недвусмысленные намеки. Поначалу Алена непринужденно отшучивалась, иногда «включала дурочку», делая вид, что не понимает, зачем приходить к Юленьке на дом, если «получить полный спектр услуг, включая любые капризы» можно и в салоне. Ей, воспитанной в советских традициях, это казалось дикостью. А потом с тоски подумала как-то, почему бы и нет, если мужиков нормальных на свете не осталось, я, что ли, в этом виновата?

Никаких «душевных» отношений Алене не хотелось, ею двигали скука илюбопытство. Юленька оказалась девушкой понятливой и ненавязчивой. В подруги не набивалась, особого отношения к себе или каких-то подарков не требовала. Да и языком попусту не болтала. Разобравшись во вкусах хозяйки, чтобы удержать богатую клиентку, стала приводить к ней и других девочек по первому требованию.

Алена быстро оценила ее услуги и фантазию. Уже через год простая массажистка доросла до управляющей салоном и теперь обслуживала эксклюзивно только хозяйку.

Алена позвонила мужу, предупредила, что спина разболелась, и ей нужно срочно к мануальщице.

— Что-то ты в последний месяц зачастила, — сказал заботливый Максим. — У тебя не остеопороз ли? Может специалисту показаться?

Отслеживает, зараза.

— Не стоит. У моей массажистки золотые руки.

Ну, хоть тут не соврала.

Когда доехала до салона, велела охране ждать. Три часа, не меньше! А там — через заднюю дверь и ходу. Юленька жила всего в двух кварталах и сегодняшней, отчаянной Алене прогуляться по вечерним улицам Манска было раз плюнуть! Ну… так она думала, начиная путь.

Однако давно Алена не бродила пешком по родным улочкам. Из окна автомобиля город выглядел гораздо более… дружелюбным. Кто бы мог подумать, что в нем так темно, ухабисто и пустынно.

Каблук попал в трещину на асфальте, и Алена чуть не рухнула. Что за черт, мысленно выругалась она. Темнотища — хоть глаз коли! Фонари еле светят, да и те через один. Вот когда в этот забытый богом райончик придет их — мое, поправилась она — электричество, тут все будет залито ярким светом! Никаких тебе темных дворов и страшных переулков!

Прихрамывая, она заковыляла вдоль улицы, вспоминая, что когда-то, не так уж и давно, между прочим, в такое время из дома было страшно выйти. В краткий период ухаживания Максимка всегда провожал ее до дверей квартиры. И она, молоденькая дурочка, чувствовала себя в полной безопасности рядом с ним. Ну как же — только отслужил и не где-нибудь, а в горячей точке! Орел-мужчина, боец-молодец!

Да он сейчас вполне еще орел, неожиданно взгрустнула Алена. Вот только осточертел до тошноты. До полной невозможности видеть рядом эту самодовольную, праведную рожу. Когда, в какой момент любовь превратилась в привычку, внимание — в равнодушие, а секс — всупружескую обязанность?

Он давно уже смотрит на меня с этакой удивленной брезгливостью, подумала Алена. Хотя сам — сам! — вынудил меня стать такой как сейчас.

Она вспомнила давнюю историю, положившую начало нынешнему разделению обязанностей в их семье-команде… Первый коммерческий проект Макса и его армейского дружка только-только встал на ноги и начал приносить прибыль. Как они радовались, еженедельно высчитывая, какую часть набранных в долг денег уже удалось отбить, и вдвоем мечтая о скором богатстве. Пока однажды Макс не пришел домой с таким лицом, у нее, беременной на пятом месяце, едва не случился сердечный приступ. «Мама?» — непослушными губами выговорила она, цепляясь онемевшими пальцами за вешалку. Малыш забился пойманной рыбкой, и живот мгновенно стал твердым как камень. Макс мотнул головой, и Алена чуть не убила его тут же, на месте, за мгновения пережитого ужаса.

Оказалось, что все намного проще и, вместе с тем, печальнее. Тот самый дружок-неразлейвода вытащил из кассы все деньги — а сумма была приличной, специально подгадал, сволочь — и заявил, что больше не желает иметь с партнерами общих дел. Это был конец. Проценты капали неумолимо, чтобы второй раз заработать столько же, пришлось бы еще на год-полтора затянуть пояса потуже, а кредиторы и так уже били копытами.

Самое отвратительное, что гнусный ворюга даже не скрывался. Он по-прежнему жил втом же городе, ходил по тем же улицам и даже здоровался при встрече, как ни в чем не бывало! «Ты что, не можешь вытрясти из него эти деньги?!» — кричала Алена в бессильной ярости. Макс разводил руками: «Ну что мне — бандитов нанимать, что ли, Ален? Черт с ним! Заработаем. Выкарабкаемся как-нибудь».

Но она не хотела выкарабкиваться! Почему, ну почему он готов так просто отдать часть своей жизни, торчала в голове колючая как шиповник мысль. Ведь это не просто деньги, это месяцы без выходных, недели лишений ради будущей самостоятельности и независимости.

Через пять дней Алена с помощью Велика нашла нескольких забулдыг, готовых на все ради бутылки. А еще через три дня предатель-дружок позвонил в дверь. Она испытала острый приступ удовлетворения при виде его разукрашенного синяками лица. Одна рука была закована в гипс, другая сжимала толстую пачку купюр. «Вот… Извини, что так получилось» Алена не стала опускаться до разговоров с этим ничтожеством.

Вечером, когда она торжественно вручила мужу честно отвоеванные деньги и объяснила, что решила проблему, Максим впервые посмотрел на нее так — с испугом и, одновременно, с жалостью. Алена возненавидела его за этот короткий взгляд. Ненадолго — молодость, любовь и все такое, а потом…

У нее начались преждевременные роды. Сын появился на свет совсем крохотный, чуть больше ладони и весом едва в полкило. Он прожил полтора часа. «Девочка, может, и выжила бы, — посетовала санитарка, гладя ее по голове. — Мальчики они такие… Нежизнеспособные. Ну, ничего, ты молодая, еще родишь».

Дальше было много безумных лет хождения по врачам, обследований в лучших клиниках, бесплодных надежд и горьких разочарований. Жизнь шла своим чередом, а трещина, появившаяся между ними с того взгляда, незаметно росла.

Да, ожесточенно подумала она, Велик, он, конечно, не мачо. Ну и что! Зато ее боготворит и готов принять любой — хоть бы и с руками, по локоть испачканными в крови. Уж он-то не будет смотреть как на недодавленную ядовитую многоножку, а поможет смыть следы преступления и чаю заварит. Не то что этот… нежизнеспособный.

Алена споткнулась на очередном ухабе и громко выругалась. Полегчало.

Ничего, утешала себя она, ковыляя по разбитому асфальту на шпильках. Зато сейчас я получу удовольствие по высшему разряду. Почувствую себя живой! Кто еще может приласкать женщину так, как другая женщина? Не эти же сопящие, потеющие, самовлюбленные существа, ошибочно называемые мужчинами! Она может и женщиной себя впервые почувствовала только недавно. Женщиной, а не лошадью, которая все на себе тащит. И к любви это не имеет никакого отношения.

Ничего. Пусть Велик пока еще сомневается и мямлит, никуда он не денется. Пусть муженек, чтоб ему пусто было, ворочает своими — нашими! — миллионами. Будет и на моей улице праздник!

Как же мне все тут обрыдло! Вырвусь из этого болота, из этой вонючей, сраной, домостроевской Рашки. И никто меня не остановит. Уеду на берег лазурного океана, где никто не будет говорить мне, что делать и с кем спать. Где не придется жить с оглядкой на Симкину охрану. Все продумано. Еще с тех самых пор, как они с Юленькой в Тай отдыхать ездили. И вид на жительство ждет-дожидается. И домик на пляже присмотрела. Осталось лишь прибрать к рукам то, что принадлежит по праву. Даже если ради этого придется пожертвовать мужем.

Зато потом, здравствуй, свобода!

А пока — хоть так отомстить. Рога ему наставить, да не просто рога, а с массажисткой и ее веселыми подружками! Симка кипятком уписался, если бы узнал! Это уж никак не лезет в его рамки представлений о «правильной» жизни. А мне плевать! Карма там, шмарма… Это у него, блаженного, одно сплошное Равновесие кругом. А я могу делать что захочу и ничего, слышите, ни-че-го-шень-ки мне за это не будет!..

— Эй, киса! Куда спешишь, красивая?

Голос из-за спины заставил ее сбиться с шага. Ну что еще, раздраженно подумала Алена, не оборачиваясь. Идите своей дорогой, мальчики. Я вам не по зубам.

До дома Юленьки оставалось метров сто.

— Ты что, оглохла, цыпочка? С ней люди разговаривают, а она и ухом не ведет, тля!

Алена дернула плечом, стряхивая чужую наглую руку. Ладно, ребятки, вы сами напросились. Она открыла рот, чтобы крикнуть охране… И вспомнила, что бойцы остались мирно караулить массажный салон. Конспирация, мать ее так!

Что же делать, лихорадочно размышляла Алена, прожигая взглядом своих противников. Трое. Дешевые шмотки, небритые рожи, сальные глазки. Алена оттолкнула потянувшуюся к ней ладонь с траурной каймой под нестрижеными ногтями и снисходительно сказала:

— Шли бы вы домой, ребята. К мамочкам.

И сразу поняла, что выбрала неверный тон. Она слишком привыкла к своей роли — сильной, независимой женщины. Неуязвимой бизнесвумен, под взглядом которой бледнели и терялись директора заводов, чиновники и управленцы всех мастей.

Этим пацанам было плевать на ее социальный статус. От сутулых фигур полыхнуло такой злобой, что Алена невольно отшатнулась.

— Ах ты, курица старая, — гнусаво протянул высокий и тощий парень, по-видимому, вожак небольшой стаи. — Не уважаешь, значит, нас. Мы к тебе со всей душой, значит. Поговорить хотели, по-хорошему, в компанию пригласить, а ты вона как…

— Ребята, пошутили и хватит, — начала Алена, с ужасом слыша в своем голосе просительные нотки. — Зачем вам неприятности? Идите своей дорогой и сделаем вид, что ничего не было.

Они молча обступили ее. Тот, что справа, сдернул с плеча сумку и громко заржал, когда Алена вскрикнула от неожиданности.

— Отдай! Да вы вообще соображаете, с кем связались?!

Левый рванул воротник блузки — защелкали по асфальту пуговицы. Кретин, это же авторская работа, чуть не заорала Алена. Но не успела — рот закрыла мерзкая, пахнущая дешевыми сигаретами ладонь.

— Ну что, киса, — вкрадчиво протянул высокий, — будешь послушной?

Алена, борясь с тошнотой, впилась зубами в гадкую руку. Тот, который стоял слева, ойкнул и отдернул ладонь.

— Ах ты, стерва…

— Помогите! — отчаянно заорала Алена. — На помощь! Убива…

Ей снова заткнули рот — на этот раз куском ее собственной блузки — и быстро поволокли куда-то в темноту. Как глупо, успела подумать Алена, даже не страшный сон, нет — дешевый боевичок. Мерзкие рожи, гнусавые голоса, темная улица. По законам жанра сейчас должен появиться симпатичный незнакомец, владеющий приемами кунг-фу, карате-до или, на крайний случай, карате-после…

— Эй, мужики! — негромкий голос прозвучал божественной музыкой.

Алена отчаянно вывернула шею, пытаясь разглядеть потенциального спасителя. Но увидела лишь широкоплечий черный силуэт на фоне размытого пятна тусклого фонарного света.

— Вали отсюда, убогий! — рявкнул вожак, на мгновение обернувшись. — Жить надоело?

— Да ладно вам, мужики, — протянул незнакомец. — Чего пристали к барышне? Вам же не нужны неприятности?

Несмотря на весь ужас ситуации, Алена испытала короткий приступ истеричного веселья — прохожий почти дословно повторял ее слова. Глупые, бесполезные слова. С этим быдлом вообще нельзя разговаривать, надо сразу убивать!

Один из хулиганов отлепился от Алены и вразвалочку направился к мужчине. Двое оставшихся замерли, ожидая, пока будет устранена досадная помеха.

Бандит дерганой походкой приблизился к незнакомцу. Вытащил правую руку из кармана — раздался негромкий щелчок. У него же нож, в панике сообразила Алена. Моего спасителя сейчас зарежут прямо у меня на глазах! Широкоплечий между тем настороженно следил за приближающейся опасностью.

— Ты сам виноват, чмо, — пояснил хулиган и коротко, без замаха, попытался воткнуть нож в живот мужчине.

Алена зажмурилась. Тонкий вскрик разорвал тишину ночной улицы. Некстати вспомнился единственный раз, когда она, на заре их отношений, согласилась поехать с Максом на охоту. Так же — тонко и беспомощно — кричал подстреленный заяц.

Вот теперь точно конец, подумала Алена как-то даже равнодушно. Страх ушел, уступив место усталой обреченности. Пусть бы уже все поскорее закончилось — она потерпит, не впервой — и можно будет пойти домой, смыть с себя липкие прикосновения чужих рук, выпить коньяка и завалится спать. А завтра она найдет этих подонков и намотает их кишки на забор.

«А если они и тебя убьют?» — спросил кто-то внутри. Ну и пусть, ответила Алена. Главное, что все закончится, так или иначе.

Над ухом раздалась затейливая брань. Не каждый прораб на стройке умел загнуть такое. Алена удивилась и открыла глаза. И еще больше удивилась. Широкоплечий стоял прямо перед ними, жестко глядя в глаза тощему, и молчал. Позади него на асфальте виднелся скорченный силуэт, из-под которого расползалась лужа.

Кровь? Он что — зарезал этого хулигана? А может, это еще один охотник до женского тела, в панике подумала Алена. Чувства вернулись, и ее сильно затошнило от острого приступа страха. Неизвестно еще, что лучше — трое юнцов, которые только-то и могут, что изнасиловать, или этот мужик, легко зарезавший встреченного на улице хулигана.

Незнакомец заговорил — спокойно, даже как-то весело:

— Ну что, мужики, разойдемся краями? Дамочку оставьте и чешите к себе. Да побыстрее, пока я не разозлился.

Тощий опять выругался, брызгая слюной Алене на шею, и резко метнулся вбок, оттолкнув ее так, что она удержалась на ногах только благодаря второму бандиту.

— Ах ты, с-с-с… Порежу, млять! На ремни раскрою!

Блеснуло тонкое и острое, отражая свет выглянувшей из-за туч луны. Вожак затанцевал вокруг широкоплечего, время от времени делая стремительные выпады в его сторону.

— Тише, тише, парень… — пробормотал незнакомец, маневрируя так, чтобы не оказаться спиной к мелькающему лезвию. — Ты чего это… Зачем же так-то… Ну-ка…

Он вдруг резко присел, поднырнул под руку с ножом, и через мгновение блестящая полоска зазвенела об асфальт, а вожак поднялся на цыпочки и тонко завыл. Широкоплечий небрежно придерживал его за неестественно вывернутую, вздернутую вверх руку.

Последний непобежденный бандит отпустил Алену, которая растерянно застылана месте, и, коротко взвыв, боднул незнакомца головой в живот. Тот удивленно крякнул и выпустил ладонь тощего. Вожак тут же подхватил с тротуара нож и ткнул в сторону мужчины.

Широкоплечий согнулся, зажимая порез на боку, из которого сочилась кровь.

— Ну что, чмо, поговорим теперь? — хищно улыбаясь, спросил тощий, замахиваясь для нового удара.

Тут Алена наконец-то вышла из ступора и бросилась бежать. Ей удалось сделать целых три шага, прежде чем крепкая рука больно вцепилась в волосы, заставив ее вскрикнуть и опуститься на колени.

— Куда намылилась, цыпа? Погоди маленько, щас Чика с клиентом разберется и все у нас будет пучком. Смотри-ка, недолго уже.

Мерзавец развернул ее лицом к драке.

— Что-то вы увлеклись, мужики, — непонятно сказал мужчина и, прищурившись, пошел в атаку.

Дальше все случилось очень быстро и совсем непонятно для Алены. Вдруг оказалось, что Чика уже не размахивает ножом, а валяется на земле, прижимая обе ладони к паху, суча ногами и всхлипывая. В следующее мгновение рука, державшая Алену за волосы, разжалась, а ее хозяин спиной вперед улетел в ближайшие кусты.

Широкоплечий шагнул к Алене — она испуганно отшатнулась.

— Простите, — он неловко улыбнулся. — Я только хотел помочь вам встать.

Улыбка выглядела жутким оскалом. Алена отрицательно помотала головой и кое-как поднялась сама. Судорожно попыталась запахнуть остатки блузки.

— Простите, — повторил широкоплечий. — Давайте я вас провожу. Не бойтесь, я… ничего такого.

Алена улыбнулась сквозь слезы:

— Я н-не б-боюсь, — дрожащими губами выдавила она и разрыдалась.

Спаситель секунду помедлил, потом приблизился и осторожно обнял ее одной рукой за плечи. Вторую он по-прежнему прижимал к ране на боку.

— Э-э-э… Вы… успокойтесь, — растерянно проговорил он. — Все уже. Они… не опасны.

«А ты?» — подумала Алена.

2

— Вы хотите сказать, что получаете электричество практически из воздуха? — журналистка «Наномира» перестала делать пометки в записной книжке. Подалась вперед всем телом, прищурилась.

— Нет, конечно, но в целом очень близко, — улыбнулся Макс.

В последние дни он не чувствовал ничего, кроме глухого раздражения, которое усиливалось всякий раз, когда он бывал на станции. Точно в груди завелся дурно пахнущий, злобный зверек, вечно недовольный, готовый тяпнуть любую протянутую руку. Он беспрерывно грыз Макса изнутри с того самого момента, как пропал Шерик. Неблагодарная скотина. Макс и сам бы не смог точно сказать, кого он имел в виду. Двинутого на всю голову укротителя пэри? Степанова, неспособного обнаружить таджика? Или эту ненасытную тварь, угнездившуюся внутри?

Интервью ему было нужно ни в борщ, ни в Красную Армию. Особенно сейчас. Он так и сказал Алене. «От тебя не убудет, — фыркнула она. — Статья в столичном издании хорошо отразится на имидже нашего фонда». Макс попытался отбояриться — мол, забот выше крыши и, вообще, откуда питерское издание узнало про них, не происки ли это конкурентов. И кто знает, может Горлюков-Сундупей не только Шерика выкрал, но и подослал к нему наемного убийцу?

Алена посмотрела, словно рублем одарила: «Симка, ну ты вообще параноик! Может тебя к психотерапевту записать? Зря я, что ли, твоей пиар-кампанией занимаюсь, в люди, можно сказать, вывожу? Сегодня «Наномир», завтра «Коммерсант», послезавтра «Форбс». Спорить с ней было бесполезно.

Макс, «скрипя сердцем», согласился и накрепко об этом забыл. Когда журналистка появилась в дверях кабинета, это вывело вредного зверька из спячки. Макс сухо поздоровался и выделил на все про все пятнадцать минут.

— Только давайте без банальностей и вопросов, на которые я уже сто раз отвечал. Вы же из профильного издания, вот и давайте по существу.

— Конечно, Максим Сергеевич, — кивнула журналистка. — Разрешите присесть?

Легко опустилась в кресло напротив, грациозно закинула ногу на ногу. Ноги у нее были... Если это, действительно, засланный казачок Горлюкова, подумал Макс, то вкус у бывшего капитана что надо. И с думалкой все в порядке. Такую киллершу фиг вычислишь.

Журналистка включила диктофон и, раскрыв потрепанный молескин, начала задавать вопросы о проектах в альтернативной энергетике. Поначалу Макс говорил скупо и без конца поглядывал на часы, но потом остервенелость в сердце мало-помалу улеглась.

Он вдруг понял, что ему приятно общество этой милой женщины. Нравится ее низкий с хрипотцой голос, будто слегка простуженный или припорошенный песочком. Нравится деликатный аромат ее духов. И как она ведет его в разговоре, словно в танце. Мягко, ненавязчиво. Не было в ней привычной журналистской напористости и въедливости.

Когда она спросила о программе социальной поддержки трудовых мигрантов из Средней Азии, он, сам не зная почему, вдруг рассказал, как старик Джавохир полтора месяца лечил его, раненого, и укрывал от боевиков. Рассказал и сам на себя рассердился. Выходило, вроде как хвастался. Вот, я, мол, какой толерантный, они меня чуть не убили, а я — работу им дал, облагодетельствовал. Отец наш жаловал вам шубу и лошадь со своего плеча… Тьфу! Да и зачем было вообще о себе рассказывать? Она же приехала про нанотехнологии писать, вот и надо наплести об этом. Вопросы журналистка задавала толковые, подготовилась, но Макс сразу понял — фишку не сечет, чуть копнешь вглубь, плывет. Такие как она пишут на другие темы — политика, культура, психология, гендерные проблемы — в общем, социалка.

Он открыл рот, чтобы наврать с три короба, и заметил, как изменился ее взгляд. Перестал сочиться профессиональным любопытством, потеплел. Точно много лет назад между ними был мимолетный яркий роман, и вот теперь, за маской теперешнего его имиджа, она узнала того двадцатилетнего Максима.

Макс даже засомневался на секунду, а может, правда, что-то было? Он покопался в памяти.

Анжелика, Анжела, Лика.

Нет, ерунда. Память у него на лица и имена, дай бог каждому. Он бы запомнил такую. Не в его вкусе, зато слушать умеет по-настоящему. И располагает к откровенности. Вдруг шевельнулось в душе глупое, щенячье –– то, из-за чего он когда-то ходил гоголем и распускал перья перед Аленой, чтобы в ее глазах новогодними огоньками загорелся интерес и восхищение. Если подумать, все, чего он добился в жизни, с этого желания удивить будущую женушку и началось. Только давно уже ничего такого не хотелось. Выдрессировала его Алена. Научила жить по ее правилам. Способен ли он до сих пор на что-то эдакое, сумасбродное?

Журналистка поднялась, словно тоже что-то почувствовала, протянула руку.

— Спасибо, Максим Сергеевич, думаю, материала достаточно. Не буду больше злоупотреблять вашим временем, вы и так уделили мне больше получаса.

Рукопожатие было на удивление крепким. Макс задержал теплые пальцы в своей руке чуть дольше положенного. Встречаться бы с такой пару раз в неделю, заряжаться тихой уверенностью. И никакого психотерапевта не надо.

Анжелика не торопилась забирать руку, хотя щеки ее загорелись легким румянцем.

— Я хотела задать вам еще один вопрос. Вернее, хотела попросить разрешения сделать несколько фотографий на электростанции.

— У меня к вам встречное предложение, Анжелика. Хотите, поедем вместе? По дороге я расскажу еще что-нибудь интересное о наших технологиях. Деталей не обещаю, сами понимаете, экспериментальные разработки. Идет?

Машина стремительно мчалась по улицам Манска. Анжелика строчила в записной книжке, лежащей на точеных коленках.

— При поддержке фонда «Кладезь» наши ученые нашли способ использовать электромагнитную энергию, производимую различной электроникой. Вы даже не представляете, Анжелика, сколько свободной чистой энергии витает вокруг нас, только руку протяни. Так вот, они изобрели сверхширокополосную частотно-независимую антенну, которая основана на нанотехнологиях. Небольшие антенны, распечатанные на гибких полимерах с помощью новейшей технологии струйных принтеров, расположены по всему городу. Они ищут и захватывают электромагнитные волны, передавая их на станцию, где в виде энергии накапливают в аккумуляторах.

— Мне известно о подобных разработках за рубежом, — кивнула Анжелика. — Но насколько я понимаю, реальный КПД пока не велик. Едва хватает электричества на подзарядку небольшого устройства, вроде мобильника. А вы, говорят, собираетесь снабжать электричеством целый город. Это реально?

— Можете называть меня сибирским мечтателем, но это так.

— Каким образом вы собираетесь производить большее количество энергии, чем потребляют приборы, производящие ту энергию, которую вы хотите собрать? При всем моем уважении, Максим Сергеевич…

— Давайте без отчества.

— Хорошо. Максим, вам это не напоминает печально известные финансовые пирамиды. Верхушка получает все, а те, кто остался внизу — остаются у разбитого корыта. Либо… у вас есть еще какие-то источники.

«Надо же! — восхитился он. — А нюх-то у нее и впрямь как у собаки. Вроде плавала-плавала, а просекла-таки, что это гон чистейшей воды. Значит, ее не так просто сбить с толку. Как говорят нынче в интернетах — плюс много».

Предложить ей, что ли, место директора телеканала или главного редактора областной газеты? Макс задержался взглядом на безупречном вырезе блузки. Да, Манск не северная Пальмира, даже не краевой центр, но, как говорится, страшна Сибирь слухом, а люди лучше всех живут. И толковых журналистов тут действительно мало. Так что карьерный рост ей обеспечим. Найдем квартиру в центре Манска или лучше коттедж на окраине. Ближе к лесу. Там и народу поменьше и воздух почище.

— Не обижайтесь, Анжелика, я вас честно предупредил, что объясню лишь общие принципы, не вдаваясь в подробности. Не могу раскрыть все секреты постороннему человеку. Не имею права, хотя мне очень бы этого хотелось, — он сделал многозначительную паузу, чтобы она поняла — стала бы членом его команды, все бы узнала.

— Я понимаю.

— Но всему свое время. Скажу лишь, что, используя зарубежные разработки, мы создали оригинальные прототипы, позволяющие получать электричество практически даром. Я не собираюсь на этом останавливаться. В течение года мы обеспечим дешевым электричеством город, в течение трех лет подключим район. А через десять лет мы с вами будем жить совсем в другом мире! Нас больше не будет беспокоить проблема мирового энергетического кризиса.

— Вы не считаете, что спешите с широким внедрением экспериментальных технологий?

— Знаете, сколько атомных электростанций существует на сегодняшний день в мире? — ответил он вопросом на вопрос. — Четыреста семьдесят. По-моему, пора переходить на безопасные возобновляемые источники энергии, не загрязняющие окружающую среду. Почему бы этого не сделать нам. Здесь и сейчас.

— Да, это по-нашему, — непонятно сказала она и снова погрузилась в записи. Макс исподтишка рассматривал тонкие лодыжки, перехваченные ремешками изящных туфель.

«Нужно пригласить ее на обед и там все обсудить, — думал он. — И нечего вату катать. Согласится. Еще и за радость почтет. Что ей могут платить в этом «Наномире»? Нанозарплату? Я предложу в два раза больше. Если надо, то и в три. Опять-таки я могу предложить ей возглавить мою пресс-службу. Кто там говорил за имидж? Питерские связи по-любому на пользу пойдут, с этим даже Алена не поспорит. А когда я начну двигаться в политику, все равно руководитель предвыборной кампании понадобится. Так почему бы не Анжелика. Мне нужны надежные люди».

Отчего-то в надежности ее он не сомневался. Просекла ведь, что он врет, но даже бровью не повела. Не начала задавать каверзных вопросов, грузить его. Разговор ни на секунду не потерял легкости. Вот оно, понял Макс. Вот чего ему давным-давно не хватает в отношениях с Аленой. Легкости. Все у нее как-то сложно.

3

Машина въехала на территорию электростанции и остановилась у главного корпуса.

— Вы уж извините, в святая святых, — он мотнул головой в сторону основного здания, — я вас впустить не могу. А погулять немного по территории и посмотреть на антенны — всегда пожалуйста.

— А там у вас что? — она махнула рукой в сторону излучателей.

— Знаете что, Анжелика, может, мы с вами пообедаем? Когда все осмотрите. Хочу сделать вам деловое предложение.

Неуклюже? Пожалуй. Но пусть думает, что он не просто тему перевел, а запал на нее. Женщинам это всегда льстит.

— С удовольствием.

— Тогда Степанов вас проводит.

— Не стоит беспокоиться. Я и сама могу.

— Какое уж тут беспокойство, Анжелика. Боюсь, тяжело вам будет на каблуках по нашим дорогам — где гравий, где щебень. Не ровен час ногу подвернете. Так что опирайтесь на Степу без всякого стеснения. Он и вашу сумку с фотоаппаратом поднесет.

Анжелика хотела что-то сказать, но передумала. Пошла за унылым Степой в сторону приемной башни.

Макс вошел в здание, кивнул дежурному охраннику, в остервенении бьющему по клавишам компьютера. Разболтались! В игрушки играют на рабочем месте. Надо почаще делать внеплановые проверки.

— Позвони Семену Павловичу, пусть зайдет ко мне. Сейчас же.

— А… его нет.

— Как это нет? Он сегодня на работу вышел? — хорошее расположение духа, в котором Макс пребывал последние полтора часа, начало рассеиваться.

— Да, — дежурный сверился с данными компьютера. — Как обычно, Кухарь С.П. отметился в семь пятьдесят. Здание покинул полчаса назад.

— Куда пошел?

— В третий корпус, на совещание.

— Что за ерунда. Какое еще совещание? Набери его мобильный, пусть сюда идет.

Охранник прижал к уху трубку.

— Нет гудка. Наверное, помехи от излучения. В последние дни все время такая петрушка со связью.

— Бардак!

Здание вдруг наполнилось странным неуместным звуком, как если бы большая тяжелая машина на полном ходу начала тормозить и пошла юзом. Ду-ду-ду. Загрохотало.

Стены завибрировали.

Потом раздался мощный удар. Будто над головой шарахнула молния. Стены качнулись, и Макс очутился на полу.

С потолка посыпалась пыль и мелкая крошка. Глаза запорошило. Во рту появился мерзкий вкус известки.

Авария!

Люминесцентные лампы мигнули и погасли, на несколько мгновений погрузив здание во тьму. Кто-то ломился в заблокированную входную дверь снаружи, ударяясь всем телом.

Потом включилось аварийное освещение, и прямо над ухом взвыла сирена, как самка шимпанзе, у которой отобрали детеныша. Охранник, шатаясь, подошел к двери, открыл в ручном режиме.

В проеме появился Степанов с перекошенным лицом. Грохнулся на колени перед Максом.

— Максим Сергеич… Максим Сергеич… — его губы прыгали.

— Живой я! Не ссы.

Макс, отплевываясь, с помощью начальника охраны поднялся на ноги.

— В машину, быстро! –– Степанов подхватил его под руку и поволок к двери.

— Ты что, охренел?! — отбиваясь, закричал Макс. — Там же люди! Давай за мной!

— Не имею права. А вдруг второй взрыв будет? Вдруг они только этого и ждут?

— Степанов! — рявкнул Макс. — Дуй за мной в главный зал! А ты, — он повернулся к охраннику, — звони сейчас же в пожарную службу!

Тяжелую металлическую дверь искорежило и отбросило взрывом в конец длинного коридора.

В самом сердце станции, где раньше находились накопители и генераторы, бушевал раскаленный ад. Языки пламени ревели как взбесившиеся звери, и рвались лизнуть лицо и одежду. Макс ощутил их испепеляющее дыхание, и в голове натянулась болезненная струна. Холодный пот выступил на висках и тут же испарился. Его станция… люди… все, чем он жил последние три года, погибло в пожаре. Макс едва удержался, чтобы не закричать от боли.

— Службу спасения, — прохрипел он.

— Некого здесь уже спасать, кроме вас, Максим Сергеевич, — Степанов потащил его к выходу. Ноги слушались плохо, с каждым шагом раскаленная струна в голове гудела все сильнее. Не будь рядом Степы, он так бы и рухнул тут, с места не сдвинулся.

— Вас нужно срочно вывести отсюда и доставить в безопасное место. Это не просто диверсия. Покушение. Кто знал, что вы собираетесь сегодня на станцию?

— Никто. Никуда я не собирался. Журналистка попросила показать ей… Погоди! Ты где ее оставил?

— Наверху. Как рвануло, сказал, чтобы бежала к машине, а сам к вам, — Степанов скосил на него бешеный глаз. — Говорите, попросила?

Они выскочили под моросящий холодный дождь. К главному зданию уже начали сбегаться работники станции, подъехали степановские бойцы на джипах. Макс даже среагировать не успел, как Степа запихнул его в машину. По обе стороны втиснулись двое охранников в синих костюмах. Начальник охраны стукнул кулаком по крыше: «Гони!» — и побежал к приемной башне.

Машина, визжа покрышками, вывернула на трассу и понеслась с включенной мигалкой.

Музыка боли затихла, уступая место раздражению и досаде.

Столько денег положил на станцию, столько сил. Да и хрен с ними, с деньгами. Еще заработаем. Людей жалко! У кого только рука поднялась? Подонки! Нелюди! Лишь бы уничтожать, давить любое хорошее начинание на корню. Главное, не для себя ведь старался. Берите все, пользуйтесь. Даром! Почти. Так нет, кого-то жаба задавила. И за что мне все это?

Равновесие, напомнил бесплотный голос из прошлого, каждый поступок нарушает его.

Так что же теперь, сидеть, сложа руки, чтобы не дай бог не нарушить эту дурацкое равновесие? Ну уж дудки. Все с нуля подниму. Шерика найду. А не найду, значит, соберу новую команду и снова в бой. И если кто хочет помериться силами, пусть попробует. Хрен вам, а не покушение. Не дождетесь!

— Стой, — приказал Макс шоферу. — Поворачивай назад! К приемной башне.

— Не положено, — отозвался сидящий справа боец. — Простите, Максим Сергеевич, приказано отвезти вас домой и обеспечить охрану.

В его голосе сквозило раздражение. Прикиньтесь ветошью и не отсвечивайте, господин олигарх. Не мешайте нам выполнять свою работу.

В животе вдруг заледенело, холодок побежал по спине, ухватил за горло костлявой рукой. А ведь он мог быть там, внизу. Мог сгореть в ревущем пламени вместе с остальными. Что если Степа прав, и это было самое настоящее покушение? А он после армии уверовал, что с ним никогда ничего такого не случится, раз один удалось обмануть смерть.

Охрана, проверив гостиную и спальню, позволила ему войти.

Макс заметался из угла в угол, как зверь в клетке. Кому может быть выгодна его смерть? Кому он перешел дорогу? Местные с ним тягаться вряд ли станут. Даже Головня. Он бы потянул, но не будет. Зря, что ли, Макс все эти годы выстраивал отношения с сибирской элитой. Нет. Здесь сферы влияния уже давно распределены. И надолго. Просто так, ни с того ни с сего, никто воду мутить не станет. Неужели из столицы на наше добро позариться решили? Хотя эти вряд ли бы так грубо наехали. Для начала предложили бы продать им контрольный пакет. Попытались надавить через губернатора, в конце концов, организовали подставу с последующим раздуванием скандала в масс-медиа. Хотели бы мочкануть –– проще и дешевле организовать автокатастрофу. Зачем взрывать курицу, которая в перспективе будет нести золотые яйца?

Но кто же тогда? Уж не Горлюков ли, из-за того что он приезжал к нему про тумор расспрашивать?! Он ведь тогда вроде как угрожал: «Это у себя в Мухосранске ты шишка, а здесь — пшик». Сундупей хренов. Точно он! Сперва Шерика сманил, помахал перед его носом амулетом, наобещал золотых гор. Теперь вот…

Стоп, остановил себя Макс, это уже паранойя! Так до чего угодно додуматься можно. Даже до безобидного Петровича в роли заказчика.

Он подошел к окну, бессмысленно разглядывая пожелтевшие мокрые деревья. В дверь сразу же постучали.

— Максим Сергеевич, держитесь подальше от окон.

Макс чертыхнулся. Это что ж такое, теперь ему будут указывать, где ходить, где сидеть, как жену свою… Алена! Если это покушение... А она как раз на днях потребовала, чтобы Степанов убрал от нее своих ребят. «Все равно ни хрена не делают! Пользы от них, как от козла молока!»

В горле снова перехватило. Он набрал номер:

— Ты где?

— Что случилось? — сразу просекла, что с ним что-то не так.

— Взрыв на станции.

— Что?!

— Авария или диверсия… Степанов сейчас разбирается, — зачем пугать ее попусту, пока ничего не известно. — Есть жертвы. А ты где?

— В «Сытнике» на Михайловской.

— Одна?

Она помедлила:

— С Петровичем. Хочешь с ним поговорить?

— Нет. Сидите там, никуда не выходите. Кто там с тобой из Степиных ребят?

— Никого. У меня теперь свой телохранитель, я же тебе говорила.

— Да… А ты в нем уверена?

— На все сто! Не волнуйся за меня, Симка. У меня дела, я попозже буду. Чмоки.

Макс хотел сказать: «Обождут дела, приезжай домой, милая». Не успел. Алена отключилась.

Он пошел в спальню и упал на кровать. Включил телевизор, листая каналы. Жена даже не спросила, как он! Хотя, какая разница… Но она ведь даже не задала дежурного «ты в порядке?» Свой телохранитель у нее. А Степанов, значит, чужой. Если дальше так пойдет, то скоро у них все врозь будет, не только спальни.

Журналист «Мана-вестей», мальчишка с испуганным лицом, вел репортаж с места события. За его спиной пожарные заливали черный дым, валивший из здания.

Макс понял, что совсем забыл про оставшуюся на станции журналистку. Затем вспомнил перекошенное лицо Степанова, и мысли потекли совсем в другое русло. А ведь начохраны поди уже решил, что это Анжелика взрыв устроила. Обидит журналистку, уложит ее. Только не в постель, а лицом в грязь. Виновата или нет, потом разбираться будет. У Степы первым делом рефлексы срабатывают. Жалко, если такая милая женщина пострадает из-за его архаровцев.

Макс нажал двойку на быстром наборе. Степанов отозвался только со второго раза.

— Степа, журналистку хоть пальцем тронешь, уволю ко всем чертям. Ты меня понял?

— Так точно, Максим Сергеевич. Только… мы ее уже того… взяли с поличным.

Идиот! Макс смачно выругался в трубку.

— Дай мне ее. Хочу лично удостовериться, что ты ее не помял.

— Не… я ее обыскал... аккуратно. Террористка она, Максим Сергеич, точно вам говорю, — оправдывался Степанов. — У нее в сумке кроме фотоаппарата, еще какая-то аппаратура была. И фантик.

— Какой фантик? — не понял Макс.

— Какой, какой… Удостоверение липовой лаборатории №11. «Фло… гистон» какой-то. Ребята сейчас допрашивают ее на наличие сообщников. По горячим, так сказать, следам.

Флогистон… Мифическая горючая часть любого вещества. Горючая! Так значит?.. Террористка? Неужели все-таки Говнюков?

Ком подкатил к горлу. Вспомнилось вдруг, как Анжелика ласково смотрела на него этим утром. Обвела вокруг пальца, горлюковская шпионка! Отрабатывала методы НЛП. Сунула морковку под нос, а он и пошел за ней как глупый осел.

— Стоять! — крикнул в телефон начальник охраны, потом послышалась какая-то возня, и трубка вдруг заговорила запыхавшимся женским голосом: — Максим, с вами говорит старший научный сотрудник научно-исследовательского подразделения ФСБ Белая. Вы должны меня выслушать…

После этого телефон отключился.

Макс несколько секунд бессмысленно слушал короткие гудки. Потом повторно нажал двойку.

— Простите, Максим Сергеич, — отозвался Степанов. — Ловкая, стерва, телефон из руки выбила. Сами будем разбираться или сдадим силовикам? Вон они, как раз подъезжают.

«Куда подъезжают? — подумал Макс. — Там давно все оцеплено».

С экрана доносился невероятный гвалт. Сирена продолжала орать, полицейские ругались с мальчишкой-репортером и оператором, пытаясь отогнать их подальше.

Картинка сменилась.

— Мы будем держать вас в курсе событий, — сказала ведущая. — А теперь к другим новостям…

— Вези ее ко мне! — рявкнул Макс в трубку, источающую жутковатую тишину.

Часть 3 Глава 11. Ярость, Глупость и Дух Разрушения

Теорема 40

«Что ведет людей к жизни общественной, иными словами, что заставляет людей жить согласно, то полезно,

и наоборот, дурно то, что вносит в государство несогласие».

Спиноза

«Этика, доказанная в геометрическом порядке»

Для того, кто за внешностью видит нутро,

Зло с добром — словно золото и серебро.

Ибо то и другое — дается на Время,

Ибо кончатся скоро и зло, и добро.

Омар Хайям «Рубаи»[1]

1

«…причины аномального уровня преступности в отдельно взятых областях не представляется возможным. По крайней мере, с точки зрения науки. И в таком случае стоит обратиться к иным источникам, к мудрости, проверенной веками! Ведь было сказано еще две тысячи лет назад: «…не все мы умрем, но все изменимся вдруг во мгновение ока, при последнейтрубе: ибо вострубит и мертвые воскреснут нетленными, амы изменимся...» Так вот – час этот пробил! Грядет конец света и все, что происходит сейчас, лишь предвестие его! Если грешники не раскаются, а сребролюбцы не отрекутся от неправедных богатств, то увидим мы, как небо упадет на землю, и потекут кровавые реки, и запылают горы, и…»

— И живые позавидуют мертвым, — саркастически пробормотал президент, выключая бесноватого дядьку в телевизоре.

Он закинул сцепленные руки за голову и мечтательно уставился на портрет семьи. Ну что, бойцы, пацаны мои дорогие! Удачно все обернулось, крайне удачно. Не подвела висюлька! Смилостивился Золотой Як. Скоро у нас все по-другому будет. Вольготно заживем, сыто, богато. Президент улыбнулся. Будете гордиться батькой! Еще неделька-другая и возьмет он Великодержавного коллегу за жабры, как сома на рыбалке.

Поначалу Сундупей действительно хотел раскрутить тему с дармовым электричеством. Уж больно сладко все выглядело. Но покумекал, пораскинул мозгами и понял, что проект, хоть и заманчивый, да больно долгий. А решать проблему независимости нужно было сейчас, срочно!

И тогда генералу пришла в голову блестящая идея. Не зря говорят, что бывших офицеров не бывает. Генерал — это способ мышления, а не какое-то там банальное звание. Что должен уметь настоящий солдат? Правильно — найти слабое место у врага и использовать как оружие то, что есть под рукой. Вот Горлюков и использовал.

Он покачал головой. Правду сказать, чучмек-колдун оказался наивен как трехмесячный котенок. Такого грех не обдурить. Тем более, добровольно глупый пацан нипочем не согласился бы участвовать в таком щекотливом дельце. Все твердил про равновесие между добром и злом, про благо народа, про дедушкины заветы… Тьфу! Сопли в сиропе! Когда на кону такие ставки, не до сантиментов.

Строить подстанцию, собирать и устанавливать специальные антенны, налаживать их — это работа не на месяцы, а на годы. Да и где в Урянхае найдешь ученых такого уровня? Можно, конечно, приказать Анатолию выкрасть команду у Белоглазова… Вместе с чертежами, макетами, образцами… М-да…

Когда пацан проболтался, что выпускает демонов, чтобы они злили людей для большей выработки энергии, у Горлюков даже сердце екнуло. А может, висюлька кольнула — лови свой шанс, хватай, пока можешь! И он схватил.

Салажонку, конечно, наплел с три короба — не привыкать языком молоть. Еще когда зеленых пацанов под пули отправлял, тогда намастрячился про священный долг и прочие благоглупости трещать. Ну, соорудили для мальчишки пару макетов-обманок — на скорую руку, лишь бы похоже было на то, что он в Манске видел — и вперед. Давай, пацан, выпускай демонов, да побольше! Ведь маленькая, но гордая страна задыхается в ярме, надетом ей на шею старшим братом! Только ты можешь спасти несчастных урянхайцев! На тебя смотрит народ! Ах да, демонов желательно направлять туда, куда тебе скажут. Ну как почему — чтобы равномерно давать энергию во все концы твоей новой Родины. Понял? Вот и умница. На тебе конфетку! То есть, тьфу, девчонку-проститутку.

Дальше остались чисто технические детали. Пацана вывозили в закрытой машине к разным точкам возле границы с Россией. Указывали направление. И вуаля! Получите — распишитесь. Конец света с доставкой на дом.

Оставалось решить ма-а-аленькую проблемку с тем, чтобы вся эта дрянь не стекалась к Белоглазову, оседая в его карманах звонкой монетой. Кто знает, на каком расстоянии действуют его пресловутые антенны. Да и с самим рядовым лучше бы разобраться раз и навсегда — слишком уж шустрый. Но для таких задач был Анатолий.

Короткий стук в дверь заставил президента подобраться.

— Да?

— Господин президент, к вам господин Смирнов. Впускать? — почтительно поинтересовался помощник.

— Давай, — кивнул Горлюков. — И можешь быть свободен на сегодня.

Анатолий скользнул в кабинет. Замер — как обычно в трех шагах от президента. Понимает субординацию, шельмец, привычно порадовался Горлюков. Взглядом разрешил говорить — верному псу не нужны голосовые команды.

— Все сделано, — доложил Анатолий.

— Что все-то? — ворчливо спросил генерал. — Говори уж по-человечески, тут все свои.

— Станция выведена из строя.

— Окончательно? — хищно спросил Горлюков.

— Двести грамм под каждой приемной установкой, — четко отрапортовал Смирнов.

— Белоглазов?

Анатолий чуть заметно потупил глаза. Для него это было равносильно смущению.

— Выжил, — так же коротко ответил он после паузы.

— А вот это плохо, — нахмурился президент. — Что ж ты, голубчик, не доработал? Ладно, дело поправимое.

— Разрешите выполнять, Командир?

— Э, какой быстрый, — засмеялся Горлюков. — Никуда этот олигаршонок не денется. А для тебя сейчас здесь дело нарисовалось.

Анатолий слегка прищурился, что означало предельное внимание.

— Лидера Урянхайской оппозиции знаешь? — спросил президент.

— Так точно. Кайгар-оол, сорок восемь лет, неработающий, проживает…

— Стоп-стоп, — перебил президент. — Знаешь и хорошо. Не нужно мне тут… справочную устраивать. Так вот — что-то он в последнее время много болтать стал. Нос свой сует куда не следует. А у нас выборы на носу. Понимаешь проблему?

— Так точно! Разрешите выполнять?

— Выполняй, сынок, выполняй, — благодушно кивнул Горлюков. — Иди, работай.

Когда Анатолий скрылся за дверью, генерал подошел к окну и уставился в ночную темень. Правой рукой он машинально нашел под рубашкой и сжал волшебный талисман. Наконец-то! Все-таки не зря пришлось пройти Афган и Таджик. Бог правду видит! Он, Горлюков, сполна заслужил награду.

Сундупей улыбнулся своему отражению и тут же нахмурился. Времени не так много, надо хорошенько продумать заранее, что и, главное, как сказать Российскому президенту. Задача ясна — тонко, но доходчиво намекнуть, что конец света — дело нешуточное. Того и гляди до Москвы докатится. И остановить его без помощи Урянхайского президента, знающего особое «петушиное» слово, будет ой как непросто! А президенту Сундупею всего-то и надо, что взаимовыгодные условия дальнейшего сотрудничества между их странами. Какая малость, не правда ли, господин верховный клоун Великой Державы?

Президент Сундупей без замаха врезал кулаком по стене. Взглянул на образовавшуюся вмятину. Дрянь стены! Чем их обшивают только — картоном?

2

— Всего хорошего, спасибо за заказ, ждем вас снова, — скороговоркой оттарабанил мальчишка, засовывая купюры в нагрудный карман.

Шер проводил взглядом красно-зеленую спину — ну и униформа, аж в глазах рябит! — и потащил пакеты на кухню. Вздохнул, выкладывая на стол прозрачные коробочки: разноцветные рулетики из риса и рыбы были похожи на что угодно, только не на еду. Но хушсурат любит эти… как их там? А, суши! Ничего, он потерпит. Зато потом… Шер сглотнул — перед глазами возникла Ира в прозрачной штуке, состоящей из одних кружев, сквозь которые матово просвечивала белая кожа…

— Милый! — звонкий голос заставил его вздрогнуть и торопливо вернуться к разбиранию пластиковых контейнеров из ресторана японской кухни.

Ира прижалась сзади, запустила руки под футболку. Шер замер.

— О, еда приехала! — обрадовалась девушка. — Отлично! Так, я в душ, а потом — ужин при свечах! Готовься, милый, я быстро.

Шер вздохнул, когда теплые руки соскользнули с его груди, оставив после себя ощущение пустоты. Бросил пакеты в угол, бесцельно прошелся по квартире. Из ванной доносился шум воды и неразборчивое пение. Сколько можно мыться?! Что за глупости — по два раза в день лезть в душ? Этак всю кожу смоешь!

Он представил обнаженную девушку под колючими струйками. Белая густая пена скрывает прекрасное тело, но вода прокладывает себе дорожки между округлыми полушариями грудей, по чудесному, чуть выпуклому животику, туда, где стройные ноги сходятся…

Шер поправил джинсы — глупые заграничные штаны! Узкие и тесные, как перчатка. Нет, так не годится, надо чем-то заняться, а то с ума можно сойти, пока Ира выйдет!

Он плюхнулся на диван в гостиной, поерзал — в паху сладко ныло, и толчками билась горячая кровь. Зачем-то включил телевизор и невидящим взглядом уставился в экран. Все хорошо, вертелась в голове мысль, яркая и блестящая как золотая рыбка, все просто отлично! Какое счастье, что Сундупей-ака решил украсть его, Шера, у Махси!

Поначалу Шер очень боялся людей-демонов. Но потом понял, что все не так как кажется. Сундупей-ака рассказал про свою несчастную страну, которой очень нужна помощь. Россия и так сильная и богатая, а крохотный Урянхай, который не сразу и разглядишь на карте, бьется в тисках нужды, как когда-то Шер с бобожоном. Жадный русский президент требует непомерную дань за те крохи, которые выделяет независимой республике. Сундупей-ака выбивается из сил, пытаясь привести свой народ к богатству, но только Шер с его джиннами может спасти Урянхайцев от ига надменной и властной России.

Шер так проникся бедственным положением маленькой страны, что готов был помочь задаром, из одного только чувства солидарности — ведь и его народ сражался за независимость. И его родители погибли в войне с русй! Но Сундупей-ака умел быть благодарным. Просторная квартира, много денег, уважение — все, чего только можно пожелать, было теперь у сына пастуха. Да что там квартира! В тот момент, когда Анатоли привез сюда Иру, Шер понял, что готов умереть ради президента Сундупея! Махси, конечно, хороший человек, но он не сделал для Шера столько. Он лишь обещал, говорил, что надо сначала заработать, достичь какого-то «уровня напряжения» и «стабильной подачи энергии»… Разве так следует обращаться с повелителем джиннов?!

— Милый! — голосок Хушсурат, похожий на пение сладкоголосых пэри, нарушил плавное течение мыслей Шера. — Потрешь мне спинку?

Он сорвался с дивана как ястреб со скалы…

В ванной стоял такой густой туман, что не видно было даже полотенец, висящих на стенке. Шер вслепую пошарил рукой, щелкнул выключателем, запуская вытяжку.

— Не надо! — взвизгнула Ира. И добавила чуть спокойнее: — Холодно будет. Иди сюда, милый.

Шер послушно выключил негромко гудящий вентилятор и шагнул на голос, срывая с себя одежду.

За занавеской все было именно так, как представлялось: колючие струи воды, белые холмики пены и — ее тело, манящее к себе как свежий источник манит умирающего от жажды путника. Шер застонал, когда его горячая плоть прижалась к ее распаренной коже. Ира с готовность прильнула к нему, обняла, скользнула губами по шее к уху…

— Слушай меня внимательно, милый, — четко прошептала она. — Нам надо валить отсюда.

Слова были настолько неуместными, что Шер даже не понял их смысл. Он всем телом вжался в мягкое, зовущее…

— Але, гараж! — Ира легонько шлепнула его по щеке. — Хорош меня лапать, слушай сюда!

— Иди сюда, джонаки ман! Иди ко мне! — бормотал Шер, не обращая внимания на странное поведение Хушсурат — ему было уже все равно, ведь она принадлежала ему, только ему, навсегда, во веки веков…

Ледяной водопад обрушился на голову, безжалостно разрушая сказку. Шер вскрикнул тонко, как не подобает кричать сыну льва, и шарахнулся прочь. Поскользнулся, схватился за что-то, пытаясь удержать равновесие. С грохотом рухнула занавеска. Повелитель джиннов шлепнулся на задницу — копье боли проткнуло спину от копчика до затылка — и наконец-то пришел в себя. Сквозь выступившие на глазах слезы он непонимающе вытаращился на любимую, так жестоко посмеявшуюся над ним.Не зря сказано: ««Не верь женщинам, чтобы у тебя не было причин для стыда и раскаяния. Не поверяй им своих тайн, чтобы усилия твоих трудов не пропали даром».

Руки сами взлетели, направляя верных слуг — покарать, отнять злую силу, превратить женщину в покорное, безвольное существо…

— Живой? — Ира протянула ему узкую ладошку. — Извини, ты никак не… В общем, я не хотела.

Шер едва сумел удержать джиннов, изготовившихся к броску. И тут же похолодел — он чуть не натравил демонов на свою любимую! Как он мог? Это… Он не виноват! Все случилось так неожиданно. «…и тогда джинны начинают управлять афсунгар, а не он ими. Горе тому, кто не сумеет вовремя остановиться — душа его будет проклята и обречена на вечные страдания!» — донесся издалека печальный голос дедушки Джавохира. Нет, бобо, мысленно воскликнул Шер, я удержал их! Они в моей власти!

Ира присела на корточки и виновато заглянула в глаза:

— Правда, извини, милый. Я не думала, что ты так… Это же просто холодная вода! Я всего на секундочку и включила!

— Ни… чего… — выдавил Шер.

— Ну и отлично! — повеселела девушка. — Ты готов слушать?

Он с трудом кивнул — голова кружилась, и позвоночник дергало болью, точно сквозь него пускали несильные заряды электричества.

Ира опять наклонилась к нему, прижалась губами к уху и заговорила негромко:

— Нам нужно бежать. Валить отсюда. Срочно, милый, срочно!

— Что? — Шер ошалело потряс головой — слова были понятные, но в них не было никакого смысла. — Зачем? Что случилось?

— Ты что, не понимаешь? — Ира вздохнула. — Они грохнут нас обоих. Тебя — когда станешь не нужен. А меня… Ну просто как лишнего свидетеля. И, боюсь, это случится уже скоро.

— О чем ты говоришь? — Шер разозлился неожиданно и сильно. — Сундупей-ака дал нам все! И даст еще больше! У нас будет дом, дети, сад…

— Очнись, милый, — перебила Ира. — Ничего у нас не будет. Ты для него — механизм. Рабочая лошадка. Да нет, какое там — презерватив, вот кто ты! Использовали и выкинули!

— Что ты несешь?! — закричал Шер. — Я — повелитель джиннов! Сын льва и внук афсунгара! У меня будет все, что я захочу!

Ира помолчала, разглядывая его с непонятным выражением в глубине синих глаз. Шер вдруг вспомнил — так смотрел бобожон, когда к нему приходили с просьбой вылечить того, кого нельзя было спасти. И этот дедушкин взгляд на лице любимой заставил его прийти в себя.

— Ага, — удовлетворенно сказала Ира. — Начал соображать, да?

— Нет, — буркнул Шер не желая сдаваться так сразу. — Ты несешь чушь! Сундупей-ака — хороший человек.

— Ну да, ну да, — насмешливо протянула Ира. Потом задумчиво добавила: — Знаешь, когда этот рыбоглазый меня сюда притащил, я тоже сначала так думала. Ну а что — квартирка шикарная, денег тебе башляют до фига. Вот только… Ты что, не замечаешь, что мы здесь как в тюрьме? Выйти нельзя, за дверью охранник. Тебя на «работу» - она скривилась, — отвозят и привозят под конвоем. Мне вообще нос высунуть не дают на улицу. Это что — нормально, по-твоему?

— Сундупей-ака боится, что меня могут украсть, — возразил Шер. — Знаешь, сколько у него врагов? Россия только и ждет, чтобы задавить его страну! Русским нельзя давать шанс победить…

— Эй, ты кончай агитировать! — перебила Ира. — Мне эти песни вот где сидят! Про независимость, про гордый маленький народ, про благодетеля-президента… Кстати, о страшной России — ты новости давно смотрел?

— Только что, — хмуро бросил Шер — сидеть в ванной было холодно и неудобно, секса, похоже, не будет, а слушать, как любимая говорит глупости про их благодетеля, было невыносимо.

— И что там? — с непонятным интересом спросила Ира.

— Ничего.

— Ясно, — кивнула она. — Не смотрел, значит. Так вот, милый, протри глаза и прочисти уши. Происходит что-то нехорошее. И мне кажется, что ты, долбаный повелитель джиннов, находишься в самом центре всей этой фигни.

Она отстранилась и встала. Потянулась всем телом под шумным водопадом, но Шер почему-то ничего не почувствовал. Совсем ничего. Нет, кое-что было — растерянность. Словно он превратился в маленького мальчика, который слушает загадочные дедушкины слова — о Равновесии, о Середине и вечной борьбе Добра и Зла — и ничего, ровным счетом ничего не понимает. И знает что он очень маленький и очень глупый.

Когда Ира появилась в гостиной, Шер сидел на диване, уставившись в телевизор.

— Ну что, видел что-нибудь интересное? — девушка присела рядом, мимоходом потерлась щекой о его плечо. Шер отодвинулся.

— У-у-у! Какие мы сердитые! Ну и ладно.

Ира наклонилась к низенькому столику, схватила палочки для еды и ловко отправила в рот один из рисовых колобков. Шер смотрел в телевизор.

— Ты вот что, милый, — не прекращая жевать, сказала Ира, — скажи, как твой любимый президент смог так быстро построить все необходимое для сбора электричества? Ты сам говорил — Махси сколько понадобилось, чтобы станцию запустить? Год? Или полтора? А тут — три недели и поехали? Не странно?

Шер сосредоточенно следил за перемещением красных и синих фигурок по экрану — кажется, показывали футбол. Он ненавидел футбол! И телевизор он тоже ненавидел! И не нужна ему эта квартира, и деньги, и… И эта девушка. Раз она смеет сомневаться в нем, как может у них получиться хорошая семья? Никогда! Ибо сказано: «Лелей женщину, которая скромна и отдается в браке умному и знающему мужу». А не пытается помыкать им, точно ишаком!

— Дело в том, милый, — словно не замечая его молчания, продолжила Ира, зачем-то взглянув на часы, — что мы можем выбраться только вместе. Извини, конечно, но ты слегка… доверчив. И без меня может и выскочишь живым из этой передряги, но боюсь лишь затем, чтобы вляпаться во что-то другое. Ну а про меня все понятно — без твоих джиннов я против «этих» не попру. Так что, будем дуться или дело обсуждать?

— Я видел антенны, — не выдержал Шер. — Ты сошла с ума, женщина! Твой разум помутился от свалившегося на тебя богатства! Как ты можешь подозревать благородного Сундупея-ака в таком… в такой… Тьфу! Я не буду слушать твои нечестивые речи!

— Какие еще антенны? — спросила Ира, не обратив ни малейшего внимания на справедливый гнев своего повелителя.

— Такие же, как у Махси! — отрезал Шер. — Они собирают злую силу и превращают ее в э-лек-три-чес-тво. А зачем иначе я был бы нужен Сундупею-ака?

— А вот это хороший вопрос, милый, — кивнула Ира. — Зачем? Что могут твои демоны, кроме того, чтобы делать электричество?

— Ничего!

— Ну как же ничего? Ведь электричество делают не джинны, правда? Его делают антенны, приборы, электростанции… Ну, в общем, техника всякая, так?

Шер кивнул и, спохватившись, опять вытаращился в экран, на котором футболистов сменила счастливая рекламная девочка, в один присест выдувшая литровый стакан сока.

— А что, собственно, делают твои джинны? — Ира опять посмотрела на часы и сама себе ответила: — Они вызывают в людях злость. Так? Ладно, можешь не отвечать, яи сама знаю, что так. Ты ж рассказывал. А что будет, если эту злость некуда собирать? А, милый?

— Я сам видел антенны! — крикнул Шер. — Я не нарушаю Равновесия! Все плохое превращается в тепло, свет, в… Я должен помочь этой стране, как ты не понимаешь?! Мой дедушка был афсунгар! Он хранил мир на моей Родине. Но пришли русй и все разрушили! И здесь то же самое! Я не могу оставить их в беде, я повелитель джиннов и мой долг — помочь простым людям!

— Ну да, ну да… Помочь, конечно… Вопрос только в том как помочь? Дать им энергию или…

Она снова метнула быстрый взгляд на маленький циферблат на запястье. Шер хотел язвительно поинтересоваться, куда это она так торопится, если все равно никуда нельзя выходить, но не успел.

— Ага, — негромко сказала Ира. — Пора.

Она схватила пульт, быстро переключила канал и увеличила громкость.Комнату заполнила тревожная музыка, сопровождающая заставку выпуска программы «Вести».

Шер вскочил — да что она себе позволяет?! Но Ира схватила его сзади за штаны и сильно дернула, так что он упал обратно на диван.

— Тихо! — прикрикнула она с неожиданной властностью в голосе. — Смотри!

Заставка закончилась, на экране замелькали кадры кинохроники. «В этом выпуске, — сказал приятный мужской голос. — Продолжаются беспорядки в Новокузнецке. Толпы демонстрантов, заполонивших улицы города, оказывают ожесточенное сопротивление силам охраны правопорядка. Количество жертв со стороны мирного населения достигло нескольких сотен»

Группа подростков швыряет в идущих цепочкой полицейских бутылки с коктейлем Молотова. Разинутые в крике рты, сжатые кулаки, вспышки пламени, облака дыма…

Шер понял, что, сам того не осознавая, творит про себя заклинание вызова пэри — остановить этот кошмар, собрать злость, переполняющую людей, превратить ее в чистую, безопасную энергию…

«В Кемерово резко возросло число преступлений против личности, — с профессиональной бесстрастностью продолжал диктор. — За последние три недели количество убийств при отягчающих обстоятельствах на сто пятьдесят процентов превысило показатели за тот же период прошлого года. Показатели разбойных нападений, изнасилований и причинения тяжкого вреда здоровью выросли в три и более раз…»

Заплаканная девушка отворачивает от камеры разукрашенное синяками лицо. Ребенок на больничной койке, с головы до ног закованный в гипс. Похоронная процессия, рыдающий мужчина, венок «Любимой доченьке»…

«Громкое преступление в Ачинске — тридцатитрехлетний житель города активировал самодельное взрывное устройство на концерте народной артистки Жанны Безбашенной. Камикадзе сибирского разлива погиб на месте, унеся с собой более сорока пяти жизней. Количество раненых уточняется…»

Из горящего здания выносят носилки –– белая простыня, красные пятна. Боец спецназа срывает с лица черную шапочку с прорезями для глаз и вытирает ею кровь со лба. Ряды тел, прикрытых каким-то тряпьем — кажется, бесконечные…

Шер не почувствовал прикосновения Иры. Не услышал, как она тихо спросила:

— Ну что, теперь ты мне веришь?

Он был там, вместе с этими людьми — ранеными, мертвыми и умирающими у него на глазха. Он чувствовал запах гари, крови и смерти. И слышал голос бобо: «…нарушающий же Середину обрекает мир на гибель. И умрет последним, дабы в полной мере увидеть последствия деяний своих!»

Избранные советы древних мудрецов

Пехлевийские тексты

В теле Человека проложены три дороги. На этих трех дорогах имеют жилище три божества, а в засаде подстерегают три демона. На первой дороге, в мыслях — обитель Благой мысли, а в засаде подстерегает Ярость; в словах — обитель Мудрости, а в засаде подстерегает Глупость; и, наконец, в делах — обитель Духа Щедрости, и Дух Разрушения подкарауливает в засаде. Ибо, если человек не охраняет эти три упомянутые обители в своем теле, то его мысли происходят от злой мысли, его слова — от злой речи, а его дела — от злых дел.

3

Анатолий разулся, аккуратно поставил ботинки на коврик. Достал вешалку из встроенного шкафа, повесил куртку. Глядя в зеркало, пригладил волосы.

Лидер оппозиции жил скромно — двухкомнатная квартира в панельном доме. Мебель из советских времен — полированная стенка, мягкие кресла с деревянными ручками, диван-книжка. Выцветший ковер на стене. Как говорится — бедненько, но чистенько. Анатолий, улыбаясь, провел кончиками пальцев по корешкам книг на полке. Это был прекрасный и волнующий момент — чужая жизнь бесстыдно раскрывалась перед ним, будто дешевая шлюха, выставляя напоказ свои самые укромные уголки. Нижнее белье в ящиках — вытертые до полупрозрачности на пятках носки, трусы с дыркой по шву. Еда в холодильнике — скрюченная сосиска и холостяцкий супчик из картошки с готовыми фрикадельками. Порножурналы в прикроватной тумбочке, тарелка с отбитым краем в раковине, заляпанная кетчупом футболка в ванной…

Сейчас он был богом. Он мог плюнуть в этот суп. Мог сходить в туалет и подтереться хозяйским полотенцем для лица. Мог наложить кучу посреди гостиной. Эта конкретная жизнь конкретного человека сейчас целиком и полностью принадлежала Анатолию Смирнову!

На черно-белой фотографии Кайгар-оол обнимал тоненькую блондинку, восторженно заглядывающую в глаза плешивому бойфренду. Анатолий прищурился. Не так. Отодвинул стекло, закрывающее книжную полку, вытащил снимок. По-птичьи склонил голову, рассматривая девушку…

Спутанные волосы низко свисают, закрывая лицо. Грязь и синяки, густо покрывающие молочно-белую кожу,не могут скрыть красоты тела. Грубая веревка охватывает тонкую щиколотку, сдирая кожу…

Он улыбнулся и аккуратно разорвал фотографию пополам. Вернул половинки за стекло — девушка с одной стоны, Кайгар — с другой. Так. Теперь правильно. По-прежнему улыбаясь, Анатолий подошел к дивану. Лег, вытянулся во весь рост, прижимаясь затылком к подушке, не сводя глаз с той половинки снимка, на которой в счастливом одиночестве осталась незнакомая девушка. Скажи мне спасибо, милая, подумал Анатолий. Я помогу тебе выжить. Потому что любовь — это смерть…

Ее звали Рузи — счастливая. В первый раз Толик увидел ее во время «дружественного визита» в соседний с частью кишлак. Ночью из-за речки пришел караван. Человек двадцать тащили на себе герыч. Завязался бой. Большую часть «верблюдов» положили, и товар перехватить удалось, но по данным разведки несколько «смотрящих» успели просочиться через границу. Дело не только в наркоте было, ее в каждом кишлаке как грязи. Чурки ведь ханку и траву вместо микстуры пользуют. Плохо то, что смотрящие искали пути к отступлению в сопредельные страны. На поиски «вовчиков», то есть, ваххабитов, и отправили взвод, в котором служил Толик.

Капитан пинком открыл калитку.

— Есть кто дома?!

Заполошно метались по пыльному двору поджарые куры, и тоскливо мычала корова, просовывая сквозь прутья загона лобастую однорогую башку. Из кривобокого домика выкатилась закутанная в платки старуха — видны были только блеклые глаза, окруженные паучьими лапками морщин — залопотала что-то по-ихнему.

«Ты что, не врубаешься, старая?!» — Горлюков грязно выругался. Корова взревела совсем уж жутко, и старуха, не переставая бормотать, метнулась в низенькую пристройку. Спустя минуту она выскочила обратно, протягивая солдатам круг белого домашнего сыра и здоровенный кувшин, до краев наполненный молоком. «Так-то лучше, — криво ухмыльнулся капитан, принимая «подарки». — Учись, салага. Вот оно, местное гостеприимство!»

Толик дергал стволом автомата, очумело таращился на происходящее. Шла вторая неделя его службы в Таджике, и он не вполне еще освоился с жарким слепящим солнцем и местным населением, которое непонятно, то ли на нашей стороне, то ли на чужой. И что они вообще тут защищают? Сложный вопрос.«Смирнов!» — раздавшийся прямо над ухом рык едва не заставил его нажать на спуск. Горлюков шлепнул салажонка по плечу тяжелой лапищей и чуть тише приказал: «Иди в доме погляди. «Вовчиков» там, дури, водки… Ну, чего найдешь, короче. Быстро! Одна нога здесь другая… тоже здесь. Пошел!»

Он ворвался в хижину, выставив перед собой дуло, готовый к тому, что вот сейчас ударит очередь, или рванет граната, или холодное, безжалостное лезвие полоснет по горлу… «Никто вам не скажет, что это война, салаги, — повторял капитан каждое утро, расхаживая перед строем. — И никто не скажет, что вы — мясо. Но смерть только и ждет удобного случая. Так что смотрите не в оба, а в четыре глаза, если хотите вернуться к своим девчонкам в исходном состоянии».

Секунды неторопливо перетекали из настоящего в прошлое, а он, Толик, был все еще жив. Осторожный шаг вперед. Еще один. Тишина. Глаза почти ничего не видели в полумраке после яркого солнечного дня снаружи. Поэтому когда сбоку раздался шорох, он, не раздумывая, крутанулся на пятке и выстрелил.

«Илтимос! Нест тир андохтан!» — закричал тонкий голос. И одновременно раздался рев капитана: «Что тут, к гребаной матери, происходит? Пре-р-рекратить огонь!»

Толик опустил автомат. Ладони продолжали вибрировать и голоса доносились глухо, как сквозь противогаз. «Тихо! Я сказал, заткнись, старая! Ничего твоей внучке не сделалось!» Кто-то грубо рванул его за рукав. «А ну марш на улицу, щенок! Миротворец хренов! Если бы тут «вовчики» засели, хрен бы я тебя одного пустил!»

Уже выходя, Толик зачем-то обернулся и увидел круглое белое лицо с черными щелочками глаз на фоне растерзанной пулями стены.

Девушка из-за стекла смотрела уже не так радостно. Теперь в ее взгляде были растерянность и жалость. Не надо, мысленно сказал ей Анатолий. Это было давно. Того мальчика больше нет. Почему ты хочешь убить его, спросила она. Я просто делаю свою работу, ответил он. Так будет лучше для всех, поверь. Этот козел не принесет тебе ничего, кроме горя. Почему, опять не поняла она. Потому что любовь — это смерть, ответил Анатолий…

Во время следующего рейда он нарочно вызвался зачищать тот самый двор. Старуха опять клокотала и бранилась, и опять вынесла такой же точно круг сыра и кувшин — похоже, все это было заготовлено именно на случай «гостей» — русских ли солдат или своих же боевиков, которые не стеснялись грабить простых дехкан.

Толик через край напился вкуснющего холодного молока. Утерся рукавом и шагнул к дому. Старуха заверещала отчаянно, выперлась между ним и дверью, не давая пройти. Он оттолкнул ее стволом автомата — с того визита прошло больше трех недель и «салажонок» успел понять правила игры. Женщина рухнула в пыль, не переставая голосить, и вроде бы пытаясь цепляться за его сапоги.

В доме было так же темно и тихо.

«Эй…» — негромко позвал он.

Прислушался. Что-то скрипнуло за цветастой занавеской. Толик, не опуская автомата, сорвал тряпку и поморщился – в нос шибануло запахом гниющей плоти. На узкой лежанке валялся дед, похожий на разбинтованную мумию.

«Где она?» — спросил Толик. Дед мучительно закашлялся, на пергаментном лбу вздулись жуткие синие вены. Толик наклонился, подобрал с пола занавеску и набросил ее на старика, чтобы не видеть этого живого мертвеца.

«Э-эй…» — снова позвал он, обшаривая глазами единственную комнату. Из полумрака проступали очертания — длинная лавка, опоясывающая все помещение, какие-то плетеные короба в углу, груда тряпья…

За спиной тонко чихнули. Он резко повернулся и едва успел схватить за край платка ту, темноглазую, пытавшуюся выскочить на улицу. Девушка рванулась и сразу же испуганно затихла, отворачиваясь, опуская лицо.

«Ну чего ты? — глупо спросил Толик. — Чего?»

Она что-то чирикнула в ответ — жалобно и звонко.

«Не понимаю я, — с сожалением отозвался он. — Слышь, ты чего прячешься-то? Ну-ка…Гюльчатай, открой личико».

Он закинул автомат за спину и, ухватив за подбородок, заставил девушку повернуться лицом к себе. Расплылся в улыбке.

«Как тебя зовут-то? Не понимаешь? Вот блин! Ну, смотри, — он ткнул себя пальцем в грудь: — Я — Толик. Поняла?» Она робко кивнула. «Ну вот, — обрадовался он. — А ты?»

«Рузи», — пискнула она и залилась слезами.

«Вот же блин! — расстроился Толик. — Чего ревешь-то?» Подумав, он порылся в карманах, вытащил из кармана зеркальце — как оно там оказалось? — и протянул девушке: «На». Глупость какая, успел подумать он, как с дикарями все равно… Но девчонка — на вид ей было лет четырнадцать, не больше — вдруг расцвела улыбкой, схватила «подарок» и прощебетала что-то, похоже, благодарственное.

«Ну вот, — обрадовался Толик. — Другое дело. А то — чего сразу реветь?»

«Смирнов, мать твою разэтак!» — донесся с улицы зычный голос капитана.

Толик притянул девчонку к себе и быстро поцеловал. Видимо от неожиданности она даже не пыталась вырваться, а наоборот, как-то обмякла в его руках.

Чувствуя на губах ее вкус, он выскочил на улицу — красный и распаренный как после бани — и налетел прямо на Горлюкова. «Что, салабон, опять с населением конфликтуем?» — рявкнул капитан. «Никак нет! — бодро отрапортовал Толик. — Произвел осмотр дома. Все чисто. Разрешите двигаться дальше?» Горлюков недоверчиво хмыкнул: «Ну, давай… двигайся. Умник».

Старуха, похожая на распластанную в пыли ворону, ворочалась и причитала.

Анатолий прошел на кухню, напился теплой воды из-под крана. Не чувствуя вкуса, сжевал ту самую скрюченную сосиску. Подошел к окну.

Дом лидера оппозиции стоял на горушке, и вид отсюда был шикарный. Ряды пятиэтажек уходили вдаль как те самые горы, кое-где рассеченные ущельями улиц.

Надо же! Столько лет не думал об этом. Кроме папы всю правду не знал никто. Мама догадывалась, конечно, плакала, но они ей подробностей не рассказывали. Папа умер через полгода после дембеля сына. Сердце у него больное было. Вспоминать не хотел, а вот поди ж ты…

Потом оказалось, что русский она знает и очень даже неплохо. И что у нее есть младший брат, который охотно носил записки за смешные подачки — сахар, конфеты и сигареты. Просил патроны, но Толик же не дурак. Во-первых, за каждый патрон перед замбоем отчитаться надо, а во-вторых, кто знает, может он их в костер покидает да поранится.

В общем, так как-то у них и сладилось.

Встречались ночью. Под бескрайним покрывалом неба, густо расшитым звездами, он читал ей стихи. Толик успел все продумать — как дослужит и привезет Рузи домой. Как обрадуется мама, как с одобрением кивнет отец. И детишек видел, двух — мальчика, похожего на него, и девочку — такую же тоненькую и темноглазую как мать.

Скрыть регулярные самоволки от соседей по казарме было невозможно, но вчерашние пацаны, демонстративно похваляющиеся доармейскими похождениями, относились к творящейся рядом с ними сказке с насмешливым покровительством. Прикрывали, если что, охотно привечали юркого быстроногого братишку Рузи, давали советы… Ротный Горлюков, на которого Толик наскочил однажды, возвращаясь с очередного свидания, оттащил его в сторону: «Мать твою так растак, Ромео хренов! Хочешь, чтобы твои кишки на забор намотали?» Долго его костерил. Много пришлось Толику выслушать таких слов, которых он, выросший в интеллигентной семье, и не знал. «Знаешь, как тут говорят? На Аллаха надейся, а верблюда привязывай. Вот и ты – завязывай давай. Обещай, что прекратишь в кишлак бегать». Толик пообещал, чтобы завтра же нарушить обещание.

А потом она не пришла. На «их» месте Толик нашел придавленную камнем записку: «Жду тебя дома». Он нутром почуял неладное, но не пойти не мог — ведь она ждала. Почему дома? Там старики, которые никогда бы не разрешили внучке встречаться с русским. Родителей ее Толик не видел ни разу — судя по тому, что удалось вызнать у Рузи, мать давно умерла, а отец с самого начала,как ушел к «вовчикам», так и сгинул.

Он долго кружил вокруг ее дома, прислушиваясь. Пытался заглядывать в окна, но внутри царила непроглядная тьма. Наконец решился — тенью скользнул в бесшумно открывшуюся дверь, замер, озираясь, давая глазам привыкнуть…

Свет ножом рассек темноту, выхватывая обнаженное тело в дальнем углу — окровавленное, скорчившееся. Он взвыл и рванулся к ней, но со всех сторон посыпались удары, в воздухе повис кислый запах пота и густая ругань. Последнее, что он услышал, перед тем как опять стало темно: «Маро бубахш, джонаки ман…»[2]

Потом были ее крики, которые становились все тише, но никак не кончались. Был глумливый хохот темнолицых боевиков, их гортанные возгласы и хриплые стоны. Он не хотел смотреть, и поэтому его били снова и снова, а ее насиловали. Отрезали груди, которые он целовал, губы, которые целовали его.Потому что так здесь поступают с падшими женщинами. И все это длилось много-много жизней…

Спустя несколько вечностей бог или кто-то еще смилостивился и она умерла. Тогда его бросили в вонючую яму и оставили в покое. Бритый затылок выжигало солнцем. Он хотел догнать ее, но проклятое тело оказалось сильнее. Оно стремилось выжить. Выжить, несмотря ни на что.

Когда Толик открыл глаза, кругом были белые стены, двухъярусные кровати, заправленные синими солдатскими одеялами, тумбочки. А он сам на животе лежит, голова влево повернута, руки по швам, тело как ватное. Сушняк, будто сто лет не пил, губы растрескались.

Вот только душа Толика оказалась не настолько упорной — она сдохла в муках, когда увидела изломанное, безжизненное тело любимой.

Ее звали Рузи — счастливая…

Скрежетнул ключ в замке. Анатолий неслышно переместился, встал за дверью. И, когда вошедший закрыл за собой, негромко сказал: «Здрасти».

«Ай!» — тонко взвизгнул лидер оппозиции, подпрыгивая на месте.

Анатолий достал пистолет. На лице Кайгара страх сменился недоумением, потом ужасом и, наконец, пониманием. К его чести, Кайгар не стал умолять пощадить его, как делали многие. Он просто стоял и смотрел в глаза смерти. За это Анатолий убил его быстро.

Потом к нему пришел ротный, вывел из госпиталя и дал гранату. Анатолий шарахнулся. «Не бойся гранату, она ручная», — сказал Горлюков и привел к тому самому дому, где теперь сидели связанные старик со старухой. «Давай, сынок». Анатолий бросил и ничего не почувствовал. Жить все равно было незачем.

Но ротный дал ему смысл жизни. Он сказал: «Ты не можешь ничего исправить, но можешь отомстить. Сделай так, чтобы ее смерть оказалась ненапрасной». Сослуживцы, вчерашние приятели, сторонились его как чумного — спустя месяц на его счету было больше убитых, чем у всех старослужащих вместе взятых. Он чуть не забил табуреткой насмерть салагу, сдуру решившего спросить: «Что это за Ромео у нас в части?» Единственным человеком, которого он теперь слушался беспрекословно, был капитан Горлюков.

Когда папа умер, Анатолий понял, что дома ему больше делать нечего. Его место на войне. Рядом с Командиром.

Он вышел из подъезда, осмотрелся — все тихо. Труп найдут скоро — лидер оппозиции вел активную жизнь, его хватятся уже завтра, если не сегодня. И ни у кого не будет вопросов: за что убили народного любимца? Все вопросы снимет его длинный, болтливый язык, отрезанный и вложенный в руку Кайгар-оола…

[1] Переводчик Г. Плисецкий

[2] Прости меня, любимый…

Глава 12. Код 666

1

В отличие от своего кумира, начлаб Кухарь Семен Павлович не мог построить прибор исключительно в воображении. Кроме того, он обладал дородным телом, веселым нравом, к мистификациям склонен не был и женщин тоже не чурался. Когда Семен учился на втором курсе, ему на одну ночь досталась потрепанная папка со скверным переводом американской книжки «Блудный гений. Жизнь Никола Теслы, экстраординарного изобретателя». Кухарь с трудом продирался сквозь мутные страницы самиздата с плохо пропечатанными фиолетовыми буквами, следами кофе и масляными пятнами. Но, как человек усидчивый, книгу к утру одолел, и сам того не заметив, заразился вирусом «свободной энергии». Болезнь быстро перешла в хроническую стадию.

Потом была аспирантура, защита, работа в почтовом ящике. Последние тридцать лет Семен Павлович посвятил одной цели — найти альтернативный источник энергии. Большую часть свободного времени он проводил в размышлениях, пытаясь проникнуть в тайны некоего «ядра», в котором черпал знания, силы и вдохновения сам Тесла. Регулярные подключения к ноосфере не помешали Кухарю запатентовать несколько мелких изобретений, родить четверых детей от трех недолговечных браков, несколько раз продать все свое имущество и без конца мотаться из города в город в поисках более перспективной лаборатории и инвесторов. Одесса, Киев, Свердловск, Санкт-Петербург, Мытищи... Везде он быстро, как лодка ракушками, обрастал друзьями и подругами, которые помогали наладить комфортное существование и обрести душевный покой.

Семен Павлович выучил английский, чтобы быть на гребне волны и читать книги в оригинале. Когда появился интернет, начал активную переписку с единомышленниками, завел блог. Со временем, не единожды разбив упрямый лоб о закрытые двери, он понял, что вечность таки, действительно, пахнет нефтью, нравится ему это или нет. Купить-то его разработки предлагали многие, да только прозрачно намекали, что внедрить их на Российской земле не получится. Для того и покупали, сучьи дети.

Кухарь захандрил и начал подумывать о том, чтобы в очередной раз сняться с места. Тем более, в маленьком городишке Лос-Гатос, что в Силиконовой долине, очень кстати предлагали работу. Не то чтобы сильно интересную, но и не самую бесперспективную. Он бы и уехал, не подвернись Белоглазов с предложением возглавить научную группу и воплотить заветную мечту в жизнь.

Гением, как Тесла, Кухарь, увы, не был, но уж сигналы, которые ноосфера ему посылала, должен был распознать. С вечера начало щекотать в горле, а к утру ангина расцвела маковым цветом, да и носом начал хлюпать. Надо, надо было сказаться больным и остаться дома. Пил бы сейчас чай с липовым медом и новый сборник рассказов Кинга почитывал. Только вот градусник чуть-чуть не дотянул до тридцати семи, и Семен Павлович торопливо закинулся новомодным лекарством — некогда болеть! — и выскочил под дождь. Не слушал подсказок ноосферы — лежи теперь на холодном, сыром полу подсобки. Бонусом к простуде еще и радикулит заработаешь. Надо было в Калифорнию перебираться, пока звали!

Он подергал правой рукой. Жесткий наручник, накрепко сковавший его с радиатором, натер запястье. Тело затекло, и стоило перекатиться на другой бок, как Кухаря замутило. То ли снотворное еще действовало, то ли простуда брала свое. Он лежал несколько минут, как опрокинутый на спину огромный жук, шалея от бессильной ярости.

— Есть тут кто? — попытался крикнуть Кухарь. Но из простуженного горла вырывалось лишь шипение.

Выкрали его, сучьи дети. Для чего еще было придумывать это фальшивое совещание с Максимом Сергеевичем? Не успел он войти в кабинет Белоглазова, сзади схватили за горло, что-то кольнуло в шею справа, и свет мгновенно померк.

Теперь будут требовать у Белоглазова выкуп. А если тот вздумает сопротивляться, оттяпают Семену Павловичу для начала палец. Так это, кажется, у них это делается. Сколько он пролежал без сознания? Несколько часов? Сутки? За это время его могли вывезти куда угодно, хоть в Китай!

Семен Павлович заледенел, вспомнив, как некая yanochka_87 закидала восхищенными комментариями пост о материальности мысли и энергии слов, который он разместил в своем уютном бложике с неделю назад. Кухарь поблагодарил. Юзерпик у нее был очень игривый. Почти сразу yanochka_87 постучалась в аську. Разговорились о разной чепухе и незаметно вышли на тему альтернативной энергетики. yanochka_87 оказалась вполне подкованной собеседницей, разбирающейся в теме, хоть и была, судя по нику, раза в два младше Семена Павловича.

Как бы между прочим она обмолвилась, что является представителем крупной торгово-инвестиционной компании, которая готова предложить работу специалистам в области альтернативной энергетики. Не хочет ли kookhar поработать в Китае? Жаль, здесь так ску-у-учно!

Не прошло и двух часов, как yanochka_87 прислала свою фотку в бикини — два ярких лоскуточка, ослепительный плоский живот, капли воды на загорелой коже, манящая поза. Пока Семен Павлович ее внимательно изучал, девушка прозрачно намекнула, что руководство ее компании готово заплатить серьезные деньги за любые интересные разработки в энергетической отрасли.

Кухарь сразу заскучал. Знавал он таких посредников! Скомуниздят разработки и поминай как звали. «Я не тружусь более для настоящего, я тружусь для будущего!» — ответил Семен Павлович известным афоризмом Теслы и отключился. Удалил контакт из списка и благополучно забыл об этом инциденте.

Неужто и впрямь китайцы его выкрали? Теперь он в этом не сомневался. Выследили по айпи. Сучьи дети. Пропал он! Пропала нобелевка! И генератор свободной энергии тоже пропал.

Кухарь забарахтался на полу, пытаясь подняться. Бежать! Перепилить наручники и… Дальше-то что? Боевых искусств он не знает, далеко убежать одышка и лишний вес не дадут. Неувязочка… Не зря мама говорила: «Семочка, не сиди над книгами, иди футбол с мальчишками погоняй».

Наверняка, Белоглазову уже сообщили о его исчезновении, или похитители вышли на связь и потребовали денег. Так что лучше сидеть и ждать, когда его освободят. Только вопрос один возникает. Вопросец, можно сказать на миллион: сделает ли олигарх что-нибудь ради Кухаря? Или даже глазом не моргнет. Вон Шерзод Джавохирович, Шерик наш, уже с месяц как пропал, а Белоглазов-то не особо дергался. Персоналу сообщили, что парень к родне подался, в Среднюю Азию. Так это или нет — одной ноосфере известно. А она только гениев жалует.

За дверью послышались голоса. Семен Павлович сжался, готовясь к неминуемому. Должно быть от страха закрутило в животе. Так прихватило, что просто невмоготу, до холодного пота по спине. Кухарь огляделся — глаза уже давно привыкли к темноте — ни отхожего места, ни ведра. Да что ж за напасть такая — медвежья болезнь!

Шипя и ругаясь, он отполз в сторону, насколько позволял наручник, и приспустил брюки. От мысли, что сейчас откроется дверь, и похитители увидят его отклячившим голый зад и гадящим прямо на пол, Кухаря бросало в пот. Это было хуже самого похищения. Разве ж можно так с талантливым изобретателем обращаться? Сучьи дети!

Подтеревшись носовым платком и им же прикрыв сотворенное безобразие, Кухарь, тихо страдая, снова забрался в свой угол. Стало легче, и он незаметно для себя уснул.

Во второй раз он проснулся от дикого сна, в котором надругался над пользователем yanochka_87, расчленил тело и пытался избавиться от останков. Сон был настолько яркий, что Кухарь и наяву чувствовал запах крови, заводивший его лучше пошлейшего немецкого порева. Он точно раздвоился. Один Семен Павлович, буйнопомешанный, бросился бы сейчас и вцепился в горло любому, кто открыл дверь. Второй со страхом наблюдал за тем, что происходит с его альтер-эго, и хотел лишь одного – чтобы его поскорее вытащили из этого ужасного места. Он давно потерял счет времени, и решил, что о нем все позабыли. Оставили одного умирать в зловонном подвале.

— Помогите!!! — истошно закричал Кухарь, не жалея воспаленного горла. — На помощь! Я здесь! Спа-си-те! Караул!!!

Он кричал, пока не сорвал связки.

Буйнопомешанный заржал: «Неувязочка вышла! Никому ты, Семочка, не нужен, даже китайцам. Ни денег, ни славы, и сам ты — никто».

Кухарь задергался, как умирающая бабочка на расправилке.

— Ты сошел с ума! — прохрипел он.

— Это ты сошел с ума! — сказал буйнопомешанный, протягивая руку и сдавливая горло.

Дверь открылась, в нее хлынули мерзкие хари. «Держи его, держи!» — кричали они. В глазах поплыли красные круги. Лицо окутало прохладное липкое облако.

2

Отделаться от исполнительного Степанова оказалось не так-то просто. Он уныло тащил Лику по дорожке из гравия, отвечал односложно, и все время озирался, всем своим видом говоря: «Что я, экскурсовод что ли, баб всяких по территории прогуливать?» Когда прогремел первый взрыв, Лика присела от неожиданности, а потом Степанов прижал ее могучим телом к гравию так, что она даже пикнуть не могла. Дальше все смешалось — взрывы, адский вой сирены, вопли людей, языки пламени… Начохраны поставил ее на ноги, встряхнул:

— Живая?

— Угу.

— Тогда вдоль забора бегом к выходу. Поняла?

— А… Белоглазов?

— Я за ним! Ты пригибайся, пригибайся, — он больно пихнул ее в спину и бросился к горящему зданию.

Лика исполнила все в точности наоборот –– скинула ненавистные каблуки и рванула к подножию непонятного устройства, напоминавшего пучок гигантских пружин. Надо успеть сделать замеры и убраться с территории до того, как на станцию приедут спасатели и полиция! Но, видимо, соображала она все-таки недостаточно хорошо, потому что у ворот ее задержал Степанов.

Сперва Лика никак не могла проникнуться серьезностью положения — ну как же, она сотрудник госконторы такого уровня, что все эти местечковые охранники по стойке смирно должны стоять. Она видела, как Белоглазова затолкали в машину и увезли под переливы спецсигнала, поэтому решила не выкобениваться и послушно села в другой черный джип. Но дальше началось непонятное.

Добродушный увалень, предупредительно поддерживающий ее под локоток во время экскурсии по станции, исчез. Вместо него перед Ликой оказался боец с жестко прищуренными глазами и то и дело вспухающими на скулах желваками. Сумку с оборудованием Степанов распотрошил прямо в машине. «Селянин чертов, — с беспокойством подумала Лика. — Попортит оборудование, мне ж Незлобин голову оторвет! И на чем потом работать? На пальцах?»

В кармане затрепыхался телефон, который Степанов еще не успел отобрать. Игорь? Неужели наконец объявился?

Бессонов выехал из гостиницы через пару дней после того, как они разыскали электростанцию. Сказал, что будет держать связь по телефону. После этого позвонил один раз и доложил, что вышел на прямой контакт с Белоглазовой. «Как тебе удалось?» — «Я способный ученик, Лика». В подтексте: «А ты меня не ценишь!» Она не успела спросить, что он имел в виду. Игорь пообещал перезвонить и отключился.

Лика никогда не работала одна, они с Валерой всегда прикрывали друг другу спину. Но Бессонов убедил ее, что так будет лучше. Зачем зря тратить время? Пока Лика восстанавливается после болезни и ждет встречи с объектом, он столько информации нароет с другой стороны! У Лики не было сил спорить и приказывать. А надо было…

— Отдайте телефон, — потребовал начохраны.

— На каком основании?

— Я задерживаю вас по подозрению в причастности к теракту. До выяснения обстоятельств.

Началось в колхозе утро! Где ты, Бес? Как бы ты мне сейчас пригодился.

Лика сунула руку в карман, на ощупь набрала 10-78, отправив сообщение напарнику — срочно нужна поддержка! — и отдала мобильник Степанову.

— Куда вы меня везете?

Степанов молчал, с каменным лицом глядя в окно.

Ее затащили в подвал какого-то здания. Степанов поставил у дверей двух охранников, а сам заперся с ней в маленькой комнатушке без окон. Массивный стол,пара стульев, мониторы на всю стену. И отчего-то старинный металлический умывальник у задней стены. Этакий Мойдодыр, должно быть Степин старший брат.

— Мне необходимо поговорить с господином Белоглазовым…

Бывший приятный молодой человек шарахнул кулаком по столу так, что Лика подпрыгнула вместе со стулом, и заорал, надсаживаясь:

— Молчать! Кто тебя подослал, сука?! Говори быстро!

— Так мне молчать или говорить? — саркастически поинтересовалась Лика.

— Ах, ты ж с-с-сука-а-а… — с непонятным восхищением протянул боец и вдруг игриво подмигнул: — Крутая, да? Журналисточка питерская? Думаешь, здесь тебе твои корочки помогут?

Точно! Лика мысленно отругала себя за тупость — не иначе, обусловленную шоковым состоянием. Все же так просто — предъявить этому мордовороту настоящее удостоверение и все вопросы отпадут сами собой. Пожалуй, она даже не будет требовать, чтобы Белоглазов наказал не в меру ретивого служаку, великодушно подумала Лика. Мальчик испугался за хозяина, его можно понять. Или не хочет потерять место — прохлопать теракт на стратегическом объекте это вам не кот начхал! Так, пора заканчивать этот балаган. И не таких быков…

— Послушайте, на самом деле, я не журналистка… Я… — она полезла во внутренний карман, но ни договорить, ни достать корочки не успела.

Кулак Степанова приблизился к ее лицу. Что-то хрустнуло. Лика полетела назад вместе со стулом и сильно ударилась затылком. Перед глазами замелькали черные пятна. Несколько долгих секунд она была уверена, что сейчас потеряет сознание от боли. Не вздохнуть. Не позвать на помощь. Не защититься от чужих рук, привычно и ловко шаривших по телу, выуживающих документы. Попросил бы по-человечески, сама бы отдала. Отдала ведь телефон.

Где ты, Бес? Где ты, когда ты мне так нужен?!

Степанов, стоя рядом на коленях, держал удостоверение двумя пальцами. Шевелил губами. Потом небрежно отбросил его и занес руку для нового удара:

— Ах, ты с-с-тер…

Игривый свист из «Убить Билла» прозвучала неуместно, как похоронный марш на свадьбе. Степанов вздрогнул всем телом и несколько раз моргнул. Постепенно в его блестящих, точно пластмассовых глазах проступило нечто, похожее на удивление. Телефон замолчал, потом снова разразился веселыми аккордами. Медленно, словно не вполне понимая, что делает, охранник вытащил из нагрудного кармана мобильник и осторожно поднес его к уху:

— Алло. Так точно, Максим Сергеевич. Только… мы ее уже того… взяли с поличным.

Лика едва не разрыдалась от накатившего облегчения — сейчас Белоглазов приструнит своего спятившего бодигарда, и этот ужас наконец-то закончится! Погоди-ка! Что значит «с поличным»? Она превратилась в слух.

Степанов слегка отодвинул трубку от уха и поморщился — даже Лика, лежавшая на полу, услышала яростную ругань, доносящуюся из динамика.

— Террористка она, Максим Сергеич, точно вам говорю, — забубнил в трубку Степанов, когда поток ругательств затих. — У нее в сумке кроме фотоаппарата, еще какая-то аппаратура была. И фантик. Какой, какой… Удостоверение липовой лаборатории №11. «Фло… гистон» какой-то. Ребята сейчас допрашивают ее на наличие сообщников. По горячим, так сказать, следам…

«Ребята», значит, допрашивают, разозлилась Лика. Липовое, значит! Ах ты, Кевин Костнер недоделанный!

Страх отступил, вытесненный обжигающей яростью. Лика, не рассуждая, выхватила коробочку мобильника из широкой лапищи растерявшегося Степанова и метнулась за стол.

— Стоять! — раненым слоном взревел охранник, прыгая за ней.

Но Лика скользнула вокруг массивного чудовища времен культа личности, радуясь, что неизвестному хозяину кабинета не пришло в голову поставить здесь какое-нибудь современное хлипкое сооружение на тонких ножках. На бегу она скороговоркой выкрикнула в трубку:

— Максим, с вами говорит старший научный сотрудник научно-исследовательского подразделения ФСБ Белая! Вы должны меня выслушать…

Степанов ястребом перелетел широкую столешницу и всем телом ударился в Лику, впечатывая ее в стену. Мобильник отлетел в сторону. Охранник ловко выкрутил Ликину руку, заставив ее приподняться на цыпочки и тонко вскрикнуть от боли.

Из-под стола донеслась все та же легкомысленная мелодия. Степанов, не отпуская Ликиной руки, которая, кажется, готова была оторваться, наклонился и поднял трубку:

— Простите, Максим Сергеич, — тяжело дыша, сказал он. — Ловкая, стерва, телефон из руки выбила. Сами будем разбираться или сдадим силовикам? Вон они, как раз подъезжают.

Трубка неразборчиво рыкнула в ответ.

— Ага. Так точно, Максим Сергеевич, — Степанов бросил на Лику такой взгляд, что она разом перестала чувствовать боль и договорил: — Сейчас подъедем.

Ну, слава тебе Господи, подумала Лика. Теперь все будет в порядке. Белоглазов, кажется, паранойей не страдает, ему можно будет все объяснить.

Степанов наконец выпустил ее руку — Лика упала на колени и заплакала непонятно от чего — то ли от облегчения, то ли от раскаленной спицы, которая пронзала ее от кисти до лопатки. Потерпи чуть-чуть, сказала она себе, сейчас он отвезет тебя к хозяину и…

Удар тяжелым ботинком по пояснице заставил ее рухнуть лицом на грязный пол. Воздух с хрипом вышел из легких, а вдохнуть никак не получалось. Лика свернулась клубком, суча ногами и разевая рот как рыба на песке.

— Ну что, гадина, будем разговаривать? — ласково спросил Степанов. К виску прижалось что-то твердое.

И в этот момент Лика поняла, что он окончательно свихнулся. Видела она уже такие застывшие глаза. У автомеханика Валентина. Не повезет ее охранник ни к какому Белоглазову, а просто-напросто пристрелит в этой убогой комнатушке. Вот и все, подумала она почти равнодушно. Хорошо, Кирку успела отмазать. Якушев не справился бы один. Нипочем не справился. Прости меня, деть. Прости…

Она зажмурилась и приготовилась умирать.

Но Степанов не спешил, наверное, растягивал удовольствие. Зажурчало, и мучитель выплеснул ей в лицо стакан воды. Через какое-то время к Лике вернулась способность дышать. Захлебываясь умопомрачительно вкусным воздухом, она баюкала открученную руку и боялась открыть глаза.

Когда дыхание выровнялось, и перестала стучать кровь в ушах, Лика вдруг поняла, что слышит странные, абсолютно неуместные звуки. Почти такие же неуместные в этом аду, как веселая телефонная трель. Нет, еще более дикие.

Борясь со страхом, она рискнула бросить быстрый взгляд вверх и вбок, туда, где находился Степанов, и откуда доносились шорох, плеск и… хлюпанье?

Спятивший бодигард хлебал воду из-под крана. Кажется — Лика не была уверена, что после всего случившегося зрение ее не подводит — охранник присосался к носику Мойдодыра как верблюд, который не пил уже месяц. Вода вытекала из уголков рта, забрызгивая белую, тщательно отглаженную рубашку. Свою жертву, скорчившуюся у стены, он как будто не замечал. На столе лежал забытый Макаров.

Лика, не сводя глаз со Степанова, начала отползать в сторону двери. Неловко оперлась на раненую руку — из глаз посыпались искры и изо рта вылетел стон. Охранник насторожился, не отрываясь от крана. Ноздри его хищно раздувались, лицо покраснело от натуги, но он продолжал глотать воду, будто намеревался выпить ее всю. Да его же накрыло, шарахнуло по гипоталамусу, поняла Лика. Так же как всех остальных. Он будет пить, пока не лопнет. А она опоздала. Нет больше Белого Глаза. Уничтожен взрывом.

Лика перевела дыхание. Завладеть стволом не выйдет. Надо доползти до сумки, там есть баллончик со спреем. И еще –– телефон на столе. Если не привлекать внимание бодигарда, можно попытаться выбраться. Шанс ничтожный, но есть. Вот только… даже если она выберется отсюда, где гарантия, что за дверью не ждет еще десяток свихнувшихся берсерков? Может нейтрализовать Степанова спреем, вызвать подмогу и пересидеть тут, пока за ней не приедут? Что она может одна? С вывихнутой рукой.

Всего-то и оставалось вытащить из сумки баллончик, когда в дверь забарабанили. Хлюпанье прекратилось. Лика мысленно послала тысячу проклятий на голову недоумка, так не вовремя решившего проведать начальника охраны. В то, что человек за дверью сможет спасти ее, она не верила ни минуты, а вот привлечь внимание сумасшедшего к ее перемещениям он, кажется, сумел. Степанов нечленораздельно зарычал, и Лика услышала быстро приближающиеся тяжелые шаги за спиной. Она взвизгнула и попыталась вскочить, но опять задела несчастную вывихнутую руку и мешком повалилась на пол.

В дверь уже не стучали, а бились всем телом. Но и Степанов настиг свою жертву — холодные, мокрые руки сомкнулись у Лики на шее. Стало темно…

Когда она пришла в себя, то первое, что увидела, была неподвижная темная туша начальника охраны, валявшаяся на полу. Лика обнаружила, что сама она сидит на стуле — неловко скособочившись — и лицо ее овевает ветер. Что за глупости, удивилась она, какой ветер в комнате? Тут вернулась резкость, и оказалось, что ветер создает олигарх Белоглазов, заботливо обмахивающий Лику чем-то вроде носового платка. Вид у олигарха был непрезентабельный — один рукав пиджака почти оторван, под глазом наливался роскошный бланш. Кроме того, Максим Сергеевич то и дело сплевывал на пол густо-красную слюну и при этом болезненно морщился.

— Что… слу… — прохрипела Лика и зашлась в приступе мучительного кашля.

На лице Белоглазова отобразилось такое карикатурное облегчение, что ее пробил истерический смех. Корчась от хохота и кашля, Лика не удержалась и сползла со стула. Белоглазов подхватил ее в последний момент, не дав рухнуть на пол, но при этом прижав к телу все ту же руку. Что-то хрустнуло. Боль проткнула Лику как острога щуку. Искры брызнули из глаз, но почти сразу же полегчало — сустав встал на место.

— Это какое-то массовое помешательство. Да что, черт побери, здесь происходит?! — олигарх смотрел растерянно, как ребенок на взрослого в минуту опасности. — Ты кто такая?

Лика вытерла слезы тыльной стороной ладони.

— Я сейчас все объясню, господин Белоглазов. Только вам это вряд ли понравится.

— Давай без этих… китайских церемоний, — хмуро предложил Белоглазов. — И поподробнее. Ты действительно сотрудник спецслужб?

— Да. Лаборатория №11 «Флогистон», — она подобрала удостоверение с пола, протянула ему. — И меня на самом деле зовут Анжелика Белая. Можно Лика.

— Что это за глисто… в общем что это за дрянь? — он покрутил удостоверение в руках и вернул ей.

— О психотронике что-нибудь слышал?

— Ну, так… в общих чертах.

— Вот этим и занимаемся.

Пока олигарх молчал, переваривая информацию, Лика склонилась над неподвижным Степановым, попыталась нащупать пульс. Лицо бодигарда покрывала фиолетовая сетка капилляров, у ноздрей и ушей засохли бурые дорожки. Обширный инсульт. Ей повезло, а ему нет. Лике захотелось пнуть распростертое тело, причинить ему такую же боль, какую он доставил ей. Усилием воли она сдержалась.

— Сколько ему было?

— Не помню. Тридцать два-тридцать три... А что?

— Спасибо, вот что. Если бы не ты, он бы меня убил.

Оружия на теле не было. Она обшарила глазами комнату в поисках пистолета. Нет. Значит, Белоглазов подобрал. Так и есть — пиджак оттопыривается.

— Спасибо не булькает, — отозвался олигарх. — Лучше объясни, что за хрень тут творится?

— Сначала ты, — она отвернулась и начала рыться в сумке. Белоглазов служил в горячей точке и, судя по информации, увлекается охотой. Значит, с оружием обращаться умеет. Можно попросить его сдать пистолет, да только он вряд ли согласится. Не при таких обстоятельствах. Черт! Да где же этот спрей?

— Что я?

— Почему ты приехал? Ведь твой любезный Степа утверждал, что все под контролем, и мы с ним вот-вот предстанем пред сиятельные очи вашего олигархского величества!.. — голос взлетел высоко-высоко и сорвался.

— И ничего он не мой любезный, — проворчал Макс. — Ладно, извини. Я понимаю, что тебе пришлось нелегко…

— Ни хрена ты не понимаешь, — коротко ответила Лика.

— Не понимаю, — послушно согласился Макс. — Может, ты мне для начала все объяснишь?

Она выудила наконец синий баллончик, направила ему в лицо. Максим отшатнулся.

— Это не опасно, просто снижает уровень агрессии, — пояснила Лика. — Я не собираюсь тебя травить. Обычные меры предосторожности, чтобы ты вдруг не решил меня убить.

— С какой стати?

Она кивнула на пистолет у него за поясом.

— Или сдай ствол, или сделай глубокий вдох.

— А если я не соглашусь, тогда что?

— Увидишь.

«Господи, что я несу? — подумала Лика. — Что я ему смогу показать, если он сейчас пошлет меня на все четыре стороны?

Олигарх зыркнул волком, но подчинился. Она поднесла спрей к его лицу и распылила.

— Ну, так-то лучше.

Белоглазов закашлялся .

— Это с непривычки. Сейчас все пройдет, — успокоила Лика. — Если увидишь, что я веду себя слишком агрессивно, сделаешь то же самое. Слушай, Максим, у тебя сигареты не найдется?

— Не курю.

— Жаль.

— И тебе не советую.

Лика фыркнула.

— Так почему ты приехал?

— Да черт его знает, если честно! Голос мне его не понравился, что ли… Ну я ребятам звякнул почти сразу — уточнить, едете вы или нет. А они мне — ничего не знаем, Степанов с журналисткой заперся в кабинете, сказал ждать дальнейших указаний. И, главное, у них тоже голоса… нервные такие. Степу набрал опять — абонент не отвечает. Ну, я и решил... разобраться на месте, — Макс помялся и неловко повторил: — Извини.

— Проехали.

Лика вытащила из сумки ноутбук и танатометр. Подключилась к датчикам, расставленным по периметру города, вывела на экран данные. Сравнила их с данными с сервера «Флогистона». Все выглядело точно так, как она думала. Агрессия упала повсеместно, кроме Манска. Город превратился в отвратительный гнойный нарыв, грозящий прорваться в любую минуту.

Она достала мобильник, набрала номер Бессонова. «Абонент не отвечает или находится вне зоны действия сети». Где его черти носят?!

— Вот, полюбуйся на свою работу.

— Что это?

— Точка приложения, а по-простому слив.

— А еще проще можно, — сердито буркнул Максим, бросив взгляд на столбики цифр и графики. — Как для блондинки.

— Да брось, — отмахнулась она. — Я ж не к тому, что ты тупой, а… Вообще-то, это совершенно секретная информация. Насколько я понимаю, взрыв уничтожил устройство, преобразующее принимаемую энергию агрессии в электричество. Так?

— Угу, — после недолгих размышлений согласился Максим.

— Но у тебя на территории станции есть еще какое-то устройство, генерирующее «дикие частоты».

— Какие частоты?

— Неважно. И оно продолжает работать. Поэтому… Черт! Чтобы все объяснить, надо начинать от сотворения мира! В общем, занимался ты тут, товарищ олигарх, полной чепухой. К тому же, весьма опасной. Ты вообще в курсе, что творится за пределами твоей малой Родины? Новости смотришь хоть иногда? Газеты читаешь?

Телефон Незлобина был переключен на голосовую почту. Да что с ними всеми?! Вымерли что ли? Решетников-то точно должен быть на месте.

— Ну… — Белоглазов неопределенно помахал рукой. — Бывает. В основном, экономические сводки.

— Ясно, — насмешливо сказала она.

Какие уж тут новости, когда мы бабло рубим тоннами? Такому не втолкуешь, что из-за его желания стать энергетическим монополистом, Киркина жизнь чуть под откос не пошла. И Валера…

— То, что творится сейчас здесь, по всей стране происходит уже давно, — жестко сказала Лика.

— Да ладно! Ты хочешь сказать, что…

— Ага. Закон сохранения энергии — слышал о таком? Из-за твоих дурацких экспериментов люди гибнут!

Трубка ответила голосом Батюшки:

— Белая! Ну, наконец-то! Где Бес? Докладывай.

У Лики перехватило в горле.

— Я тоже рада тебя слышать, Рома. Бес не выходит на связь уже сутки. На объекте авария. Код 10-15, с вероятностью перерастания в код 666. Прошу подкрепления —10-78.

— Вас понял. Ждите дальнейших распоряжений, — сказал Батюшка и добавил: — Будь осторожна, Лика.

***

— Необходимо срочно остановить операцию.

— Генерал Жданьков, вы отдаете себе отчет?..

— Так точно.

— Приказ исполнен. Войска уже в городе.

Поздно. Слишком поздно. Слишком оперативно среагировали власти.

— Это психотронная эпидемия. Положение критическое. Массовые беспорядки обычными методами не остановить. Будет бойня. По оценкам наших специалистов, есть вероятность разрастания ситуации в национальном масштабе.

— Ваши предложения?

— Единственный способ — запечатать «колодец» и всех кто в нем, чтобы зараза не поползла дальше. Протокол кризисных действий по коду 666. Необходимо полностью блокировать не только город, но и весь район во избежание распространения. Оцепить территорию. Взорвать мосты, если нужно. Не позволять никому приближаться к зоне воздействия ближе, чем на тысячу метров. Ни о каком введении войск или эвакуации населения не может идти и речи, пока ситуация не нормализуется. Никого, вы слышите, никого нельзя впускать или выпускать!

— Блокада?!

— Так точно! Это наш единственный шанс…

***

Бу-у-ух!

Снаряд взорвался где-то совсем неподалеку. На соседней улице.

— Куда прешь, коза драная?!

Расплывшаяся бабенка, одетая в китайский пуховик, усыпанный вылезающими перьями, вцепилась Лике в плечо, повисла как бультерьер.

— Глякось, еще лыбится, стерва! Шибанула меня так, что и дух вон, и лыбится на весь белый свет! Что ж это, люди добрые, делается?!

Лика попыталась отодрать от себя пухлые короткие пальцы, измазанные чем-то липким. Тетка стремительным движением перехватилась поудобнее и зашипела прямо в лицо, дыша кислым и мерзким:

— Куда-а-а? Кобыла тонконогая! Ах ты, зараза, фитюлька городская! Да я тебя…

Бу-у-ух!

Изнутри накатило душное темное облако. Лика, неожиданно для себя, подалась вперед и прорычала прямо в мерзкую, раскисшую как забытое в кастрюле тесто, харю:

— А ну пошла прочь, ведьма! Отцепилась от меня быстро и свалила в туман!

Тетка на мгновение замешкалась. Этого хватило, чтобы вырваться из ее собачьей хватки, но Лика вдруг поняла, что не будет убегать. Вот еще! Эта дрянь, скотина, мешок с дерьмом… Это ничтожество, убогая пародия на человека не должна пачкать мир своим присутствием. Ее нужно убрать! Немедленно! Сейчас же!

— Стоять, — крикнул мужской голос над ухом, и кто-то крепко ухватил Лику за шиворот.

Она взревела низким горловым рыком, с разворота заехала противнику ногой в живот. Мужчина охнул и на мгновение ослабил хватку. Лика метнулась вперед — убивать! С восторгом почувствовала, как проминается под пальцами дряблое горло мерзкой бабенки. У-би-вать! Сме-е-ерть! Гадина захрипела и начала оседать, но Лика не собиралась отпускать ее, еще чего не хватало! Это такое наслаждение — отбирать жизнь, крушить, калечить!

Бу-у-ух!

Резкая струя с шипением окутала лицо, обжигая глаза. Лика закашлялась и выпустила мерзкую тетку. Мир вокруг ненадолго подернулся странной рябью, будто изображение в неисправном телевизоре, а потом…

Лика с недоумением уставилась на свои руки. Скрюченные пальцы крупно дрожали, под ногтями краснели полоски… Чего? Неужели крови? Внизу, на асфальте, кто-то сипел и ворочался. Мужчина тряс ее за плечи и кричал прямо в лицо:

— Анжелика, очнись! Ты в порядке?! Отвечай!

Я не в порядке, заторможенно подумала она. Совсем не в порядке.

***

Б-у-у-ух! Б-у-у-ух! Б-у-у-ух!

Максу казалось, что он несется на гигантской взбесившейся карусели. Вокруг мелькали дикие, невозможные картины, и дышать становилось все труднее, потому что в груди разрастался колючий холодный ком понимания…

Разбитые витрины магазинов. Горящие автомобили и автобусы. Напряжение, как перед грозой. Злобные ругательства аршинными буквами на стенах домов. Запах гари и адреналина. Бронетранспортеры. Люди с оружием наперевес. Плачущие женщины и дети. Беснующаяся толпа. Как в бредовом кошмаре. Обезображенные трупы.

За последние шесть часа город превратился в бедлам.

По другой стороне улицы с воплями пронеслась стайка подростков, на ходу швыряясь в витрины пустыми бутылками, подобранными с асфальта. Метрах в десяти кипела драка — человек пятнадцать, не меньше.

Автоматный треск. Вопли. Снова пальба.

Макс оттащил бесчувственную Лику в подворотню. «Мы не дойдем, — мрачно подумал он. — Нереально! Лучше пересидеть ночь в каком-нибудь подвале. У меня одного был бы шанс, но протащить через этот ад сильно помятую петербургскую дамочку…» Макс вспомнил короткую нелепую схватку с ополоумевшим начохраны. Степа был на голову выше своего работодателя, и значительно шире в плечах. Если бы у него вдруг не пошла кровь из ушей, и он не рухнул как подкошенный, лежать бы Максу на полу в комнате охраны, рядом с лже-журналисткой.

Лика открыла глаза, огляделась вокруг.

— Я не…

— Не успела, — Макс крутанул баллончик в руке как голливудский ковбой револьвер и сунул его в карман. Кстати, хорошо, что он ей пистолет не отдал, а то был бы бабке полный кирдык. — Что на тебя вдруг нашло?

— Концентрация агрессии такая, что мама не горюй. Тут у кого хочешь крыша поедет, — она сморщилась, как от зубной боли.

— Надо валить из города.

Лика покачала головой.

— Не получится. Отсюда никого не выпустят.

— Как?!

Макс схватился за мобильный — предупредить Алену. Сигнала не было. Черт! Черт!

— Что значит — не выпустят?! Как?!

— Агрессия заразна. Если толпа выплеснется за пределы Манска, разнесет ее по всей стране, как бешенство. Потом остановить будет почти невозможно. Когда люди наблюдают за агрессивным поведением других, они легко перенимают новые реакции, к которым раньше не были предрасположены. Особенно сильно это действует, если агрессия остается безнаказанной или встречает одобрение. И на выходе мы получаем страшную эпидемию.

Она говорила с обреченной убежденностью. Для нее агрессия и впрямь сродни заразе, которой надо поставить санитарный заслон, понял Макс. Даже если этим заслоном станет она сама.

— Это руководство тебе сказало?

— Я сама сообщила им о вероятной опасности в национальном масштабе.

— И они готовы пожертвовать миллионом населения?

— Чтобы не допустить гражданской войны. Чтобы сохранить остальные двести семьдесят миллионов. Да! Это давно отработанные протоколы инициативной обороны.

— Я понял, — кивнул Макс. — Выходит, нас тут бросили умирать?

Лика промолчала.

Пальба на улице не прекращалась. Бухали пушки. Где-то вдали раздался взрыв.

За спиной у Макса вдруг четко сказали Алениным голосом: «Это ты развязал войну!» Он резко обернулся. Растрепанная брюнетка в прозрачной комбинации на голое тело стояла, моргая пустыми глазами. «Что?» — переспросил Макс. «Ощущенье беспечности как скольженье на льду, — отозвалась она, все так же глядя в никуда. — Запах ветра и вечности от скамеек в саду…»[1] Это же стихи, запоздало сообразил Макс. Бред какой! Темные напрягшиеся соски девушки просвечивали сквозь кружева. Она быстро облизнула ярко-красным язычком пухлые губы и принялась рассеянно крутить тонкую бретельку комбинации…

— Поручик! О чем вы думаете, глядя на кирпичную стену?

Насмешливый голос Лики вывел Макса из оцепенения. Он наткнулся на ее понимающий взгляд и густо покраснел, как мальчишка, застигнутый за подглядыванием в женскую раздевалку.

— Я просто… Мне показалось… — неловко промямлил Макс.

— Ничего, это нормально, — равнодушно ответила Лика. –– Выброс тестостерона на фоне… Не важно. Я здесь умирать не собираюсь, — жестко сказала она. — Мне есть для чего жить. И я сделаю все, что для этого потребуется. Только одна не потяну, а напарник мой… Надеюсь, что он еще жив… Помоги мне, Максим.

— На хрена я тебе сдался? — грубо спросил он, старательно не глядя в сторону девушки, которая продолжала монотонно бубнить.

Почему-то этот негромкий надтреснутый голос легко перекрывал рев пламени, звон бьющегося стекла, вопли обезумевшей толпы: « … что со счета не сбросится ни потом, ни сейчас и что с нас ещё спросится, ещё спросится с нас…»[2] Макс заставил себя слушать Лику.

— …нужна документация. Вся. Для того чтобы мне обеспечили техподдержку.

— Каким образом? У тебя есть связь с руководством?

— Есть. Спутниковая.

— Дай мне мобильник, — попросил он. — Мне нужно предупредить жену.

Лика протянула ему телефон.

— Вряд ли у тебя получится. Скорее всего, связь отключена по всему Манскому району.

Холодея, Макс слушал пустоту.

— А твои не могут вытащить нас отсюда?

— Ты меня не слушаешь, Максим. Сейчас наша задача — остановить это безумие. Отключить твой долбанный генератор. Ты, конечно, можешь попытаться отсидеться где-нибудь в подвале. Но если я одна не доберусь до станции и не вырублю его, то… Примерно через сутки среди тех, кто адаптируется к условиям жизни при избыточном фоне агрессии, сложится жесткая иерархия: эксплуататоры, эксплуатируемые, одиночки и изгои. Между прочим, не факт, что в этот раз у тебя получится стать альфа-самцом, — она криво улыбнулась. — Ну так вот… Дальше начнется самое страшное. Изгоев убьют первыми. Потом сожрут эксплуатируемых. Эксплуататоры начнут умирать сами, из-за того, что тело неспособно долго выносить такой стресс. А немногочисленных одиночек, которые еще не перегрызли друг другу глотки, через пару недель зачистит спецназ. Через месяц не останется никого. И никакие активы, никакие связи не спасут. Но если ты поможешь мне, я помогу тебе.

— Как?

— Если мы выберемся живыми, тебя привлекут к ответственности. Но я сделаю все, чтобы тебе оформили явку с повинной и скостили срок за активное содействие властям.

В паре шагов откуда-то из верхних окон вылетел телевизор и, войдя в контакт с асфальтом, взорвался не хуже осколочной гранаты. Они разом втянули головы в плечи. Макс стряхнул с колен осколки.

— Торчим тут как… фиалки в проруби. Ты в этом, — он кивнул на снятые с покойного Степы берцы, нелепо огромные на тонких Ликиных ногах, — пешком не дойдешь.

По дороге заскочили в разоренный молодежный бутик. Макс стоял у дверей с пистолетом, пока Лика переодевалась. Она вышла в джинсах, черной с черепами куртке и кроссовках, похожая на нелепую девочку-подростка.

— Готичненько, — хмыкнул он.

— Не было ничего другого, — она убрала волосы в хвост. — Идем. Скоро совсем стемнеет.

Короткими перебежками от подворотни к подворотне, добрались до Пролетарской. В конце улицы стояла раздолбанная копейка, на которую даже мародеры не позарились, но двигаться дальше было опасно.

На перекрестке, в груде покореженного железа, засела небольшая группа в военной форме. Они прицельно обстреливали продуктовый магазин. Хозяева торговой точки, два усатых армянина, то и дело мелькавшие в расколоченной витрине, скупо отстреливались.

Над головой дзинькнул рикошет.

Лика взвизгнула и прижалась к его спине. А Макс одним махом вернулся в тот день, когда навсегда бросил курить.

Через неделю после прибытия на заставу выпало ему в дозоре правый фланг топтать по первому снежку. От края до края семь километров по горам. Ущелье было не сильно напряжное, спокойное даже. Вначале узкое и сырое, через пару километров оно круто забирало вверх. После многочасового подъема тропа начинала резко снижаться, от чего коленки дрожали ещё сильней. Макс пыхтел в пудовом бронежилете старого образца, волок сбитые в кровь с непривычки ноги. Голова плавилась в шапке и каске.

Пройдя половину пути, остановились передохнуть у блокпоста на безымянной высоте. Взмокший Макс присел на нагретый солнцем камень, достал из кармана мятую пачку, предложил сержанту, остальным. Сержант сунул сигарету за ухо. Макс вытащил зажигалку, прикурил и жадно затянулся. Щурясь от яркого солнца, сержант сказал: «Ты это… не кури на посту. Не советую». «Почему?» — не понял Макс и от удивления уронил зажигалку. Он нагнулся, и тут за спиной что-то звонко чиркнуло по камню. Как раз в том месте, где секунду назад была его голова.

Бойцы мгновенно заняли круговую оборону и начали обшаривать стволами противоположный берег реки. Макс рухнул рядом. «Минздрав предупреждал», — цыкнул зубом сержант. И тут до него дошло. Это пуля предназначалась для его головы. И если бы не дурацкая зажигалка, выпавшая из замерзших пальцев… Это потом он узнал, что огонек от сигареты даже днем видно за пятьсот метров без оптики. После этого и бросил курить…

Уличный бой разгорался. В ход пошли бутылки с зажигательной смесью. Магазинчик запылал. Усатые хозяева показались в дверях.

— Бросайте оружие, — крикнули из-за баррикады. Кавказцы коротко переглянулись и одновременно выстрелили друг другу в грудь. Бывшие военные кинулись грабить магазин.

К баррикадам подъехал милицейский бобик. Оставив машину без присмотра, патрульные бросились в бой. Завязалась перестрелка.

— Макс, — Лика дернула его за рукав. — Это наш шанс!

— Я поведу, — он плюхнулся на водительское место. Лика упала на сидение рядом.

— Ты знаешь, как завести без ключа?

— Спасибо улице за наше счастливое детство, — он сунул ей пистолет. — Прикрой!

Открутив пластиковый кожух руля, Макс вынул замок из гнезда и, зачистив, соединил входной плюсовой проводс клеммой зажигания.

— Ну, что ты там возишься?

— Сейчас!

Включить массу, замкнуть провод, идущий на стартер с главным… Бобик взревел мотором. Сзади послышались ругань и выстрелы.

— Гони, — крикнула Лика и выстрелила в ответ. В ушах зазвенело, Макс вдавил тапку в пол, и бобик, хрипя от натуги, понесся по Пролетарской.

[1] Левитанский Ю. Д. «Светлый праздник бездомности»

[2] Там же

Глава 13. Искусство предавать

1

Чем ближе к станции, тем реже встречались люди на улицах. Вопли автосигнализаций, выстрелы, взрывы, крики остались в городе. Здесь было тихо. Зато все чаще попадались трупы.

— Ядрен батон! Какого хрена? — выдохнул Макс, выбравшись из машины.

Въезд на территорию станции преграждал горелый остов пожарной машины, похожий на обглоданную тушу динозавра. А за ним… Такого он даже в Таджике не видел. На земле лежали тела. Много тел. Техперсонал, пожарные, полицейские. А ведь он хотел вернуться, требовал, чтобы водитель ехал назад. Если бы не охрана, выполнявшая приказ начальника, если бы не сам Степа… Земля ему пухом.

Где-то за лесом послышались взрывы. Это там, где мост через реку, подумал он, по дороге на Красноярск. Надеюсь, они нас с воздуха бомбить не станут?

Макс пошел быстрее. Тишину нарушал лишь хруст гравия под ногами. Вдруг впереди кто-то недовольно заворчал или застонал. Лика среагировала быстрее. Бросилась на землю и его потянула за собой. Ухо обожгло ее горячим дыханием.

— Лежи тихо.

— Там кто-то есть. Может, ему нужна помощь, — он вглядывался в сгущавшуюся темноту.

— Тут уже некому помогать. Ползком уходим вправо. Двигайся.

— Он шевелится.

— Черт! Да эту бойню никто бы не пережил, — прошипела она сквозь зубы.

— Да это же…

— Стой!

Макс вскочил, разглядев, как пара бродячих псов терзает мертвое тело. Тот самый мальчишка-репортер из Мана-Вестей.

Макс подобрал пригоршню щебня и запустил в падальщиков.

— Пошли! Пошли вон.

Шавки взвизгнули и, испуганно поджав хвосты, отскочили в сторону. Но далеко не ушли.

— Максим, у нас нет времени! — дернула его за рукав Лика. — Ему уже все равно.

— А мне… — он непроизвольно сжал кулаки, потом разжал. Она права. Глупо спорить. — Идем.

Массивные двери кабинета на втором этаже были распахнуты настежь. Ветер, ворвавшись в комнату через разбитое окно, ворошил разбросанные по полу бумаги. У стола, неестественно изогнувшись, лежала девушка –– его ассистентка Ольга. Волосы слиплись сосульками от крови, хлынувшей из ушей. Макс, стараясь не смотреть в посиневшее лицо, сунулся под стол, чтобы включить компьютер. Развороченный системный блок лежал на полу.

— Ну что?

— Нет жесткого диска с файлами. Только ничего у них не выйдет. Диск зашифрован, а пароли знаю только я. Лет сто будут ломать и не взломают. Твою мать!

— Так… Значит, мы точно имеем дело с диверсией и промышленным шпионажем. Этого мне еще только не хватало. Ты знаешь, как отключить генератор?

— Нет. Я ж не изобретатель, а владелец изобретения.

Он чуть не подскочил на месте. Кухарь, зараза. Это он все подстроил, как пить дать. Оттого и на месте не был сегодня утром, и на звонки не отвечал. Построил оборудование на его деньги, протестировал, концы в воду и за кордон, умник яйцеголовый. Второй раз разработку свою решил продать, здесь-то на нее патент еще не брали. Мать-перемать. Сейф! Он ведь, наверное, не только хард вытащил, а еще и распечатанную документацию. Но ведь для этого Петрович нужен… Черт, как же он сразу не подумал?

Коммуникатор молчал как партизан в плену у фашистов.

— Петрович! Алена! — простонал Макс и запустил трубкой в стену. — Черт, черт!

Он бросился в подвал, едва не сбив с ног Лику.

— Ты куда? — она устремилась за ним с баллончиком наперевес. — Опять накрывает?

— Я в порядке. В порядке!

— Нужно вырубить генератор! Как хочешь, любым способом! Спрея на нас двоих скоро не хватит.

Сейф, огромный бункер с толстенными стенами, в котором можно было преспокойно спастись от ядерной войны, был вскрыт, бумаги исчезли.

— Так, — опять протянула Лика. — Кто имел доступ к сейфу?

— Три человека: я, мой партнер и Кухарь. Чтобы открыть сейф, нужны отпечатки пальцев двоих из нас. После этого нужно ввести код, который знали только мы с Петровичем.

— Значит, он точно был здесь. А кто этот Кухарь?

— Изобретатель хренов. Сволочь! И взрыв, выходит, тоже он подстроил. А я еще удивлялся, куда это он подевался в разгар рабочего дня. Мочкануть меня решил. Найду — уничтожу!

— Вряд ли он сумел в одиночку такое провернуть. Следовательно, у него были сообщники. Максим, — Лика легонько коснулась его плеча. — А ты не допускаешь, что это твой партнер мог…

— Не мог, — отрезал он. — Петрович меняиз такого дерьма в девяностые вытаскивал, что лучше не вспоминать. Да он мне, как брат! Черт! Сказал же им, сидите не дергайтесь, сейчас охрану пришлю.

— Кому им?

— Петровичу и Алене, жене моей. Я когда в последний раз с ней говорил, они в ресторане обедали вместе. Хотел, чтобы их домой немедленно привезли, а она мне: мол, не нужно ничего, у меня новый телохранитель… И где она теперь?

— Значит, ты его никогда не видел, и как зовут, тоже не знаешь?

— Кого?

— Телохранителя.

— Нет. Говорю же, она его сама где-то нашла.

— А твоя жена…

— Что? — до него вдруг дошло, куда она клонит. Макс хлестнул Лику взглядом. — Алену не тронь!

— Прости, я должна проверить все возможные версии. Будем надеяться, что ни твой партнер, ни жена к взрыву и шпионажу не причастны. Но тогда… — она помрачнела. — Есть вероятность, что их уже нет в живых. Вряд ли те, кто организовал на тебя покушение, стали бы брать заложников. Ты должен быть готов к этому. Мне очень жаль.

Макс вдруг почувствовал жуткую, всепоглощающую усталость.

— Кто еще мог быть заинтересован в твоей смерти?

— Что?.. Не знаю… Горлюков.

— Кто это?

— Ротный мой. Вместе в Таджикистане служили в начале девяностых, а теперь он президент Урянхая. Да нет, ерунда это все… Зачем ему?

— Все равно нужно проверить. Кто еще?

— Не знаю… — он вышел из сейфа, чтобы глотнуть холодного воздуха.

— Максим, как отключается генератор?

— Не знаю. Не помню. Не могу вспомнить.

Все, приплыли. Он всегда верил, что если очень сильно хотеть, то всего можно добиться. Люди, у которых так не получалось, его удивляли. Чего там может не получиться? Если не выходит, значит, не стараешься, не делаешь все, что нужно. «Просто ты еще не попадал в такую ситуацию, где от тебя ничего не зависит», — говорил Петрович. «Да со мной такого никогда не будет, — думал он. — Все можно держать под контролем». А теперь что –– неуверенный рохля Велик, которого он из благодарности всю жизнь тащил на своей шее, был прав? И его, может, и в живых уже нет? И Аленки тоже?

— Максим, — Лика оторвала его от тяжелых мыслей. — Ты это слышишь?

— Что?

— Как будто двое ругаются. Слышишь? Вот опять! Теперь кричат…

Макс прислушался. До него донеслись сдавленные вопли, или скорее стоны, точно кому-то зажимали рот. В одном из подсобных помещений подвала. Макс рванулся на звук.

— Стой! Это опасно.

— А вдруг это Алена с Петровичем?

2

Женщины всегда легко шли с Игорем на контакт. Внешность у него была располагающая. Спортивное телосложение. Короткая стрижка. Брился он каждое утро. И одежда всегда свежая и глаженая, будь то выходной костюм или джинсы с футболкой. За гигиеной он следил очень тщательно. Любил, чтобы все было чётко, опрятно и правильно.

Лет с шестнадцати понял, что нравится женщинам. И ровесницам и тем, что постарше. Факт этот его обрадовал. И очень скоро Игорь научился этим пользоваться. А кто бы не пользовался?

Так что втереться в доверие к Алене Белоглазовой ему труда не составило. Тщательно спланированное нападение, появившийся из темноты благородный рыцарь — и дело в шляпе. Женщины все одинаковые, даже те, что строят из себя поначалу неприступную крепость. У любой крепости есть слабые места. Даже не понадобилось пускать в ход предусмотрительно скопированные из Ликиного ноутбука инфовирусы. За пару бутылок водки эти гопники Алену бы не только припугнули, если бы он пожелал. Правда, Игорь немного просчитался, не учел влияния растущего агрессивного поля, но так, наверное, даже эффектнее смотрелось. Царапина — ерунда.

А уж когда он привел ее на квартиру к массажистке, то все окончательно стало понятно. Алена попыталась сунуть ему денег за спасение и молчание. Игорь решительно отказался, изобразив оскорбленного офицера. Намекнул, что и впредь готов был бы защищать честь прекрасной дамы, и исчез в ночи, оставив ее у задней двери салона красоты с ощущением нереализованных возможностей и мыслью: «Вот как, оказывается, бывает!».

Надеяться на один только эффект, произведенный антуражем, было бы не слишком профессионально. Поэтому все два часа, проведенные с Аленой, он обрабатывал ее с помощью небольшого передатчика, имплантируя инфовирус.

Этого хватило, чтобы на следующий день, «случайно» встретившись в «Сытнике», Алена узнала его, подошла и предложила работу.

Игорь был доволен –– последний год кропотливого изучения и четыре месяца практики у Лики не прошли даром. Не зря он перелопатил гору информации, забил на личную жизнь и налаживал связи. Своего шанса он не упустит, возможно, единственного шанса.

Много лет назад, смывая пепел маминого американского счастья в канализацию, Игорь решил — он ей докажет! Станет лучшим, сделает такую же блестящую карьеру как отец. Она еще пожалеет, что променяла Родину и память отца на техасского старика с морщинистой, как у черепахи, шеей.

Несколько лет он шаг за шагом шел к своей цели. Жилы рвал, но стал одним из лучших бойцов спецназа, отличным снайпером. Жил на гроши, упорно отказываясь от денег матери. Знал, что всего добьется сам. У него все будет: и машина, и дом, и семья. Его честную службу заметят, оценят, не могут не оценить.

«Дурак, — сказала по телефону мать. — Тебе уже двадцать пять, и что у тебя есть? Так и будешь до старости с автоматом бегать. Вот увидишь. Тебя используют, а потом тоже предадут».

Игорь промолчал, не смог сказать матери, что она — продажная шлюха. Впрочем, как и все остальные.

Он подал документы в Академию, но пролетел. Потом кто-то из знакомых намекнул, что дорога туда ему закрыта, из-за пунктика в биографии отца. Игорь не поверил, подал документы на следующий год, и снова провалился.

«Я тебе помогу, — пообещал дядя Костя. — Подожди немного, Игорек. Я все устрою».

«Поможет, как же. Так же как мне помог, упек в психушку на полгода, — сказала мать с нескрываемой ненавистью. — Он — чудовище, твой дядя Костя. Предатель! Неужели ты до сих пор этого не понял? Как же ты меня разочаровал, Игорь!»

Петрович, сидевший за столом Белоглазова, трясся как холодец на тарелке.

— Гарик, только никакой… мокрухи. Елена Владиславовна дама решительная, но… Я тебя очень прошу.

— Не беспокойтесь, господин Вавилов, — успокоил его Игорь. — Я свое дело знаю туго.

Алена и правда колебалась не слишком долго. Уже через день предложила Игорю убрать ее мужа. Он сделал ход конем, показав ей лучшую перспективу. Детали дорабатывали вместе.

Игорь стоял за дверью, держа наготове шприц со снотворным. Половина дела была уже сделана. Жесткий диск с информацией лежал у него в рюкзаке. Дело оставалось за малым. В дверь постучались.

— Войдите, — сказал Петрович, едва справившись с голосом.

Дверь распахнулась. Три секунды, чтобы одной рукой обхватить вошедшего изобретателя, а другой ввести ему кубик снотворного. Кухарь забился у него в руках, а потом обмяк как куль с мукой.

— Ну, вот и все.

Побледневший Петрович встал из-за стола.

— С ним… все будет в порядке?

— В полном. Проспит пару часов и будет как новенький. Нам нужно поторопиться, Велимир Петрович.

— Да-да. Сюда, за мной, пожалуйста.

Игорь закинул руку Кухаря на плечо, обхватил его поперек спины и потащил по коридору, следом за Петровичем.

Через три минуты они открыли дверь в бункер. Игорь смел в рюкзак папки с документацией, имевшуюся наличку.

— Это все? — спросил он у дрожащего Петровича.

— Кажется, да…

И тут Игорь заметил стеклянный куб, в котором под сложным замком лежала старинная книга.

— А это что?

— Древний манускрипт, но…

Алена сказала, брать только техдокументацию.

— Ну и хрен с ним, — решил Игорь. — Пошли.

— Ты же его не бросишь здесь? — Петрович кивнул на изобретателя в отключке. — Если мы закроем его в сейфе…

Игорь потерял надежду, устал ждать. И сам не заметил, как созрело это решение. К нему и раньше подходили разные темные личности с предложениями поработать в личной охране то одного, то другого высокопоставленного «братка». Пытались вербовать в наемную армию для участия в межэтнических локальных войнах в Центральной Азии и Ближнем Востоке. И жалованье предлагали хорошее, не в пример тому, что он получал, служа в спецназе.

Китайские спецслужбы ненавязчиво просили добыть любые сведения или документацию, связанную с работой его дяди за очень хорошую цену. Игорь удивился –– ему казалось, что книги Незлобина можно взять в любой библиотеке. Зачем воровать то, что можно получить официально? Он начал прощупывать дядю Костю и убедился, что мать оказалась во многом права.

После этого согласиться сотрудничать оказалось совсем легко. Так он убивал двух зайцев разом.

Алена ждала их в машине, припаркованной на обочине Богучарского тракта. Примерно в том самом месте, где они с Ликой впервые делали замеры.

— Почему так долго? — недовольно спросила она.

Игорь не успел ответить. На станции раздался взрыв. Он среагировал моментально, стащил Алену в кювет, накрыл своим телом. И лишь убедившись, что им ничего не грозит, встал и огляделся. Над станцией стоял черный столб дыма и видны были сполохи пожара. Показалось на миг, что он увидел бегущую по территории женскую фигуру, так напоминающую Лику. Потом все заволокло клубами дыма.

— Что это было? — спросила Алена. — Это твоих рук дело, Гарик?

— Что ты, Леночка, — заюлил Петрович. — Мы ничего такого. Ты же согласилась, никакой мокрухи…

Игорь промолчал. Пусть думает, что он взорвал станцию, какая разница. Только вот убираться отсюда надо поскорее, пока пожарные и спасатели не приехали.

Когда наконец-то оказались за пределами района, раздался звонок.

— Это Макс, — сказала Алена, взглянув на экран мобильника. — Мне отвечать?

Игорь кивнул и на всякий случай отключил свой телефон и выкинул его в окно. Осколки пластика расплескались по шоссе. Вот и все, теперь его не отследят.

— Что случилось? — спросила она в трубку. Голос звучал обычно, уверенно и спокойно. — Что?! …в «Сытнике» на Михайловской… с Петровичем. Хочешь с ним поговорить?

Вавилов на заднем сидении в панике замахал руками.

— Никого, — продолжила Алена и закатила глаза. — У меня теперь свой телохранитель, я же тебе говорила. На все сто! Не волнуйся за меня, Симка. У меня дела, я попозже буду. Чмоки.

Она весело посмотрела на Игоря и, открыв окошко, последовала его примеру, избавившись от своего телефона.

Петрович вдруг начал шумно вздыхать на заднем сидении:

— Алена, ты уверена, что мы правильно поступили? Как же Макс теперь?

— Ну, здрасти-приехали, — скривилась она. — Вот давай только без этих интеллигентских соплей, ладно?

— Не выгорит у нас! Гарик, хоть ты ей скажи, ты же телохранитель, защищать ее должен. А это самоубийство чистой воды. Нас на границе возьмут с поличным.

— Хватит каркать, Велик, –– приказала Алена.

— Гарик, останови машину. Я возвращаюсь.

— Куда? — удивилась она.

— В город! Останови машину.

Бессонов притормозил на обочине. Петрович выбрался из машины и сердито зашагал обратно. Алена долго смотрела ему вслед:

— Что за мужики пошли — все за них сделаешь, на тарелочке поднесешь, в рот положишь, а они еще и страдают: ах-ах, разве можно было так поступать? Гарик, а ты чего ждешь? Нельзя его отпускать, он же нас заложит.

С такой легкостью заказать мужа, а потом убрать партнера по бизнесу, с которым была знакома полжизни… Вот стерва!..

Ему захотелось выкинуть Алену из машины и ударить по газам. Но выносить ее за скобки было еще рановато, надо сперва выбраться за кордон и провернуть дело.

— Не заложит, — твердо сказал он и нажал на газ…

Навстречу им двигалась колонна бронетранспортеров.

3

Кухаря больно хлестали по щекам. Он поднял правую руку, чтобы защититься и понял, что больше не прикован наручником. Сергей Павлович открыл глаза и увидел яркий свет, слепящий глаза. «Я умер», — подумал он и даже испытал облегчение.

— Где Велемир Петрович? — спросил его Свет голосом Белоглазова. — Где Алена Владиславовна?

— Я не знаю, — пролепетал Кухарь.

От нахлынувших чувств у него пересохло в горле. Надо же! Все оказалось так, как об этом писали — яркий свет, Голос, вопросы. А он не знает, что отвечать. Не готов. Столько лет пытался постичь ноосферу, проникнуть в секреты мироздания, а его спрашивают какую-то ерунду.

— Подожди, он не виноват. Его использовали, — сказал женский голос –– низкий, с хрипотцой.

Их там что, двое? Или ему с перепугу показалось, что Бог говорит голосом Белоглазова? Так Бог — женщина? Он одернул себя –– какой Бог? Ноосфера!

— Семен Павлович, вы помните, что с вами случилось?

— Меня похитили, а потом… Потом я сошел с ума

Говорить так уж правду, как на духу. Все равно ноосфера знает все.

— Кто вас похитил?

— Китайские шпионы.

— Час от часу не легче, — буркнул Голос.

— Вы их видели?

— Нет, но они… выходили на меня, — просипел Семен Павлович.

Волнуясь и сбиваясь, он рассказал немудреную историю знакомства и похищения.

— Та-а-ак, Яночка-Ванечка — непонятно протянула ноосфера. — Ясно. Почему вы сразу не сказали Белоглазову?

— Простите, — шепнул раскаявшийся Кухарь. — Наверное, я должен был поставить в известность Максима Сергеевича. Я не подумал, что это важно…

— Надо было, черт возьми! — снова откликнулась ноосфера голосом Белоглазова. — Если бы вы рассказали, глядишь, и взрыв бы предотвратили.

— Какой взрыв? — похолодел Кухарь.

— Такой!

Голоса снова заспорили. Кухарь отчаянно держался сознанием за них, но уже ничего не понимал. Он чувствовал, как уплывает во тьму, и было ужасно обидно, что последний разговор с ноосферой получился таким глупым. Точно на допросе у следователя побывал. И это все?

Ноосфера вдруг наклонилась к нему и осенила горящие щеки прохладой. Он потянулся к ней всем своим существом.

— Я слушал тебя всю свою жизнь. Я хотел проникнуть в тебя. Познать твои тайны.

Ноосфера ответила тихим смешком.

— Семен Павлович, миленький, держитесь, — сказала она женским голосом. — Вы мне очень нужны.

— Зачем? — пролепетал он, не веря своему счастью.

— Вы должны отключить свой генератор, иначе всему придет конец. Вы сможете это сделать?

— Конечно.

Значит, врал этот… буйнопомешанный Кухарь. Пусть его похитили, пусть генератор свободной энергии, его детище, нужно отключить. Пусть! Главное, он нужен ноосфере. А значит, не умрет. Не сегодня. Стала бы она с ним просто так разговаривать. Может, в нем тоже есть искра, как у Теслы? Хоть чуточку, самую малость?

— Скажи мне, я — гений?

— Само собой!

Cегодня ноосфера была очень сговорчивой.

***

Семен Павлович, нашпигованный жаропонижающим как сарделька салом, вырубив «адскую машину», уснул, свернувшись калачиком в кабинете Белоглазова. Пот крупными каплями блестел на бледном лбу.

— Ну вот, нужно немного подождать, — сказала Лика. Она только закончила отчитываться перед своим руководством и настраивала приборы. — Уровень агрессии должен пойти на спад.

Макс ничего не ответил, да и о чем было говорить? Он оттащил труп ассистентки в соседнюю комнату и теперь сидел на полу, опершись о стену. Ужасно хотелось спать. То ли спрей так действовал, то ли усталость брала свое. Внутри было пусто. Как давным-давно, на заре предпринимательской деятельности, когда его подставил на большие деньги бывший друг-партнер по бизнесу.

Лика зевнула и повернулась к нему.

— Ты не спишь?

— Нет.

— Слушай, Максим, а у тебя связи с Китаем есть?

— Есть. Так мелочь всякая, ширпотреб. Этим Петрович занимается. То есть… — он сбился. Говорить о Петровиче в прошедшем времени не хотелось, а в настоящем не получалось.

— А как его фамилия?

— Вавилов, сорок лет, русский, холост, беспартийный, не привлекался, не состоял…

— Это лишнее, — сказала Лика.

Велик Вавилов пришел в их седьмой «В» в конце апреля, когда в воздухе уже пахло тремя месяцами свободы, от адреналина кружилась голова, а кулаки чесались почти беспрерывно. Чистенький, с отглаженным пионерским галстуком и стрелками на брюках, он казался инопланетянином. Блондинчик с карими навыкате глазами презрительно смотрел на их привычный мир.

— Последние четыре года Велимир проучился в Германии, — сказала классная руководительница. — Там служил его отец, военный специалист.

На большой перемене пацаны затащили новенького за угол школы, в «курилку».

— Эй, фашист, показать тебе Сталинградскую битву? — спросил Макс, для затравки толкнув блондинчика в грудь.

— Я не фашист, — набычился Велик, а потом предложил: — Хочешь жвачку?

И достал из кармана целую пачку настоящей «Риглис».

— Берите, ребята, я завтра еще принесу.

Пацаны, ошалевшие от такой щедрости, мгновенно разобрали удивительные мятные пластинки. А Велика потом все равно побили –– чтоб не выпендривался. Он не обиделся, он вообще не обидчивый был. И жвачку еще принес. Скоро Макс понял, что дружить с ним интереснее, чем бить, и взял «немца» под свое крыло. Тем более что и жили они в соседних дворах.

Велик открыл для него дверь в иной мир, чужой, запретный. Там были импортные вкусные сигареты, магнитофонные записи, видеокассеты с Брюсом Ли, журналы с грудастыми тетками.

У Петровича еще с детства была удивительная чуйка на деньги, он всегда знал, где и как их раздобыть. Петрович никогда не ошибался. Если говорил, что дело выгорит, то оно обязательно выгорало. И обычно Макс к нему прислушивался. Кроме двух раз. В первый его тогдашний партнер украл все деньги. А второй… Второй раз он замутил все это с Шериком...

— И как тебе вообще такое в голову пришло, перегонять темную энергию в электричество? — спросила Лика, точно подслушав его мысли.

— Само как-то получилось. Парнишка у меня работал один, таджик. Так я однажды увидел, как он этот трюк проделывает.

— Какой? — она оторвалась от компьютера, и на лице снова появилось то самое выражение, как утром. Ласкающее, заинтересованное. Тогда он, кажется, тоже о таджиках говорил, вспомнил Макс. Выходит, ее с самого начала Шерик интересовал. Ну и ладно, не очень-то и хотелось.

— Мужики наши пришлых не особо жалуют, вот и издевались над ним. А он это каким-то образом аккумулировал и в сеть перегонял. Человек-батарейка, мать его. У меня в тот год дома все приборы без конца летели.

— Как он это делал?

— А хрен его знает. Говорил, что он этот… заклинатель пэри. Маг, короче. Говорил, был бы у него тумор, он бы и больше мог. Был бы он сейчас тут, быстренько обуздал бы силы природы.

— Что за тумор?

— Амулет вроде. Так, чепуха… Но, видимо, для него дорог был, как память о дедушке. В общем, я собрал команду, чтобы этот феномен изучить, а Кухарь потом изобрел генератор, который дублировал эффект.

Да уж, интересный разговор получился. Вопрос-ответ. Как на допросе. Привыкай, Макс. Как там в песне? «Этапом из Твери, зла немеряно. Лежит на сердце тяжкий груз». Может, ты вообще в последний раз с приятной женщиной разговариваешь.

— Ну что? Падает? –– спросил он, чтобы отвлечься от невеселых мыслей.

Лика бросила беглый взгляд на монитор.

— Что-то маловато! За час уровень снизился только на пять процентов, — она нахмурилась. — Не нравится мне это.

— А на сколько должно было?

— Примерно на тридцать. Подождем еще. Так парнишка-таджик, говоришь? Его дедушку случайно не Джавохир-бобо звали?

Макс удивился.

— Точно. Ты откуда знаешь?

— Знаю. Летала… на деревню дедушке. Выходит все это время он тут у тебя жил?

— Последние три года.

— И где же он теперь?

Лика подобралась, точно гончая, идущая по следу. Даже ноздри дрожат от возбуждения. А она, похоже, и на него вышла только чтобы Шерика найти.

Макс пожал плечами.

— Пропал. Месяц назад. То ли в родные края подался, то ли амулет пошел искать.

— Дома он точно не появлялся, мне бы сообщили. И ты его не искал?

— Искал. Своими силами.

— Но в полицию не заявил?

— Нет.

— Почему?

— Потому что он свободный человек. Я его в рабстве не держал. Захотел и уехал, — отрезал Макс.

Лика вздохнула. Села рядом, касаясь плечом плеча.

— Максим, я не хотела тебя обидеть. И на самом деле очень ценю твою помощь.

Теперь будет его гипнотизировать, делать вид, что они просто старые друзья, сидят на полу и разговаривают о всякой всячине. Взаимопонимание восстанавливает. Или как там у них это называется? Макс поморщился:

— Только давай без этих своих психологических штучек, ладно?

— Что, очень фальшиво вышло?

— Угу.

— Ладно, тогда… — она вдруг порывисто обняла его и поцеловала в щеку.

— А это что было? — удивился он. — Тебя… э-э-э… накрывает что ли?

Она засмеялась:

— Вроде того. Хороший ты человек, Максим, хоть и олигарх. Надежный. И ты меня действительно здорово выручил.

Макс вдруг понял, что, сколько ни помогай Лике, его все равно закроют. Лет на двадцать. Такое не прощают. И вряд ли она сможет помочь, даже если очень захочет. Она это понимает и, похоже, жалеет его. Захотелось обнять ее в ответ.

— Слушай, а у тебя есть хоть какие-то предположения, куда твой маг и чародей мог податься? — спросила она.

— Есть, только…

— Подожди минутку, — она вытащила телефон. — Слушаю, Батюшка!

И мгновенно переменилась в лице, точно неведомый Батюшка ударил ее на расстоянии под дых. Вскочила, бросилась к столу. Макс тоже поднялся. Компьютер показывал все те же пять процентов, что и полчаса назад.

— Эффект воронки? — с каждой секундой ее лицо мрачнело все больше. — И значит… Я поняла, сколько ждать? Да. Четырежды в сутки, хорошо. До связи, Рома. Ты тоже.

— Что случилось? — спросил Макс, но она махнула рукой — не сейчас — и вновь приложила мобильник к уху.

— Привет, это я… Просто хотела узнать, как вы там. Как Кирка? Уже завтра? Наконец-то, слава Богу! Жаль, что меня не будет. Как обычно, ты же знаешь, — Макс старался не слушать, но в тишине ночи, говори она даже шепотом, ее дрожащий голос было бы слышно даже из другой комнаты. — Поцелуй его от меня и скажи… Нет, ничего не говори. Лучше я сама, потом. Знаешь, Андрей, ты… очень хороший отец. Кирке всегда было хорошо с тобой. И еще… Кроме вас двоих у меня никого больше нет. Я вас очень люблю. Нет… Все, прости, мне пора.

Ее затрясло, она обхватила руками плечи, пытаясь унять дрожь. Макс заглянул ей в лицо:

— Все так плохо?

Она кивнула.

— Что случилось? Ты же говорила, что уровень должен упасть.

— Твой генератор нарушил динамическое равновесие. Все, что было плохого во всем мире, хлынуло сюда. Прорвало канализацию, — ее голос зазвенел. — А знаешь, что еще хуже? Я больше ничего не могу сделать. Вообще ничего. И в конце концов мы просто перегрызем друг другу глотки.

Глава 14. Поражение

1

«…оцеплен войсками. С нашей позиции можно видеть несколько очагов пожаров в разных точках города. Также периодически доносятся звуки взрывов. Возможно, это бензоколонки, хотя нельзя исключить и несчастные случаи на территории военной части, находящейся на окраине Манска».

Большой экран дорогого телевизора показывал панораму города. Снимали, похоже, откуда-то с горы. В нескольких местах к небу поднимались колонны черного дыма, кое-где можно было различить зарева пожарищ. На переднем плане маячила камуфляжная спина с большими желтыми буквами «ОМОН».

Шер направил пульт в сторону экрана — найти бы какой-нибудь боевик, или, еще лучше, ту передачу, где красивые девушки живут целой толпой в одном доме и даже в туалетах стоят камеры…

— Не смей! — странно надломленный голос Иры заставил его опустить пульт.

«По данным из наших источников, беспорядки в городе начались с теракта, организованного на недавно построенной подстанции «Туморэнерго», принадлежащей известному бизнесмену Максиму Белоглазову, — выверено-трагическим голосом продолжал вещать диктор — совсем юный парнишка в смешных круглых очочках. — В настоящий момент ничего нельзя сказать о числе жертв, поскольку любое сообщение Манска с внешним миром прервано. Как сообщил пресс-секретарь главы администрации округа, цитирую: «Администрации района пришлось пойти на крайние меры и ввести в город войска». Конец цитаты. Что ж, а нам остается только ждать дальнейшего развития событий. Подробности — в следующем выпуске новостей на нашем канале, ровно в девять вечера. Оставайтесь с нами».

Новости закончились. Понеслась бравурная музыка, на экране замелькали улыбающиеся лица и глянцевые продукты — пошла реклама.

Шер выключил телевизор, обернулся и чуть не вскрикнул, наткнувшись на помертвевшее, белое лицо Иры.

— Что? — хрипло спросил Шер. — Что с тобой, хушсурат?

Она зажмурилась, кусая губы, и помотала головой.

Он был мужчина. Поэтому встал и обнял свою женщину. И постарался успокоить.

— Все хорошо, джоним, — нежно сказал он. — Я с тобой, я никому не дам тебя обидеть…

Ира вдруг с силой оттолкнула его — от неожиданности Шер потерял равновесие и чуть не рухнул прямо на тот самый столик — и закричала, почему-то прижимая к щекам стиснутые кулаки и по-прежнему не открывая глаз:

— Отвали от меня! Ты ни хрена не делаешь, понял! И ни хрена не можешь, только сидеть тут и болтать, пока там…

Ее голос сорвался. Ира открыла глаза и, размахнувшись, отвесила Шеру пощечину.

— Там моя мама, ты понял?! Можешь продолжать сидеть тут и целоваться со своим любимым Ступенеем или как там его, а я собираюсь…

Она вдруг замолчала. Посмотрела на Шера так, что слова застряли у него в горле, и вышла из комнаты. Хлопнула дверь ванной, зашумела вода.

Что случилось? В чем он виноват? Что нашло на эту женщину? Шер постоял и потащился следом за любимой — почему-то сейчас он не мог на нее злиться.

Ира сидела на краю ванной. Вода капала с мокрых волос, на домашней футболке темнело большое пятно — похоже, она просто сунула голову под кран.

— Что случилось? — глупо спросил Шер, чувствуя себя ребенком, который провинился, но не понимает в чем.

— Ты что — совсем идиот? — устало спросила Ира.

Он так растерялся, что промолчал.

— Похоже, что так, — сама себе ответила она и потянула его за руку, вынуждая сесть рядом. — Слушай сюда, милый. Последний раз объясняю…

Холодный твердый край ванной больно врезался в ягодицы. Широкая струя воды из крана с оглушительным грохотом разбивалась о гладкую белую поверхность, мешая слушать. Шер протянул руку, чтобы выключить ее. Но Ира жестко схватила его за запястье и тихо сказала в самое ухо:

— Нет.

— Почему? — удивился Шер.

— Ты уверен, что здесь нет жучков? — странно спросила она.

— Каких еще…

Неужели хушсурат сошла с ума, тревожно подумал Шер. Ах да, это же ее родной город! Вот что она… «Там моя мама», ну конечно!

— Послушай, — быстро заговорил он, — я попрошу Ака Сундупея, он поможет. Он вытащит твою маму и привезет сюда…

Ира засмеялась.

— Давай, — сквозь смех выдавила она. — Проси. Только, знаешь что, давай прямо сейчас проси. Иди, вызывай своего благодетеля.

Она оборвала смех и неожиданно больно ткнула Шера острым кулачком под ребра:

— Ну, иди же! Давай!

Он послушно встал и направился к входной двери. Открыл, выглянул на лестничную клетку, где постоянно сидел охранник. Нынешний — круглолицый крепыш в ярко-красном спортивном костюме — увлеченно жал на кнопки электронной игрушки.

— Извините… — нерешительно начал Шер.

— Чего тебе? — не отрываясь от крохотного экранчика, буркнул охранник.

— Мне? Я… — сказать «позови сюда Ака Сундупея» было невозможно. Просто немыслимо! Неужели глупая женщина не понимает, что…

Новый тычок в спину заставил его повернуться. Ира стояла возле вешалки и жестами показывала, что нужно позвать крепыша в квартиру.

— Извините, — обреченно повторил Шер. — Зайдите, пожалуйста.

— Чего-о? — охранник все-таки посмотрел на них — с экранчика донеслись жалобные вопли и заиграла музыка. — Вот блин! Теперь сначала уровень начинать! Ну, чего тебе?

— Там… это… — в голове не было ни одной мысли, одна звенящая пустота.

К счастью, крепыш не стал дожидаться вразумительного ответа. Он встал, расправляя могучие плечи и, локтем отодвинув пребывающего в ступоре Шера, вошел в коридор.

— Ну? Чего тут у вас? Привиде…

Раздался глухой удар и крепыш тяжело, как подрубленное дерево, рухнул на пол. Взгляду Шера открылась Ира. Она тяжело дышала, двумя руками сжимая массивную табуретку из тех, что стояли на кухне.

— Ты… Что? Ты его…

— Заткнись! — бросила Ира. — И не стой столбом, помоги. Быстрее, пока он не очухался.

Вдвоем они кое-как сгрузили неподъемное тело в ванную. Затем Ира скрутила охраннику руки и ноги сорванным с крючков бельевым шнуром, заткнула рот грязной тряпкой с пола.

— А если он… задохнется? — спросил Шер, с изумлением наблюдая за этой новой Ирой — резкой и жесткой.

— Его проблемы, — отрезала та. — Так, теперь в темпе вальса хватаем деньги, документы и валим. Время пошло!

2

У дверей гостиничного номера стоял упакованный чемодан.

— Константин Николаевич, переговоры закончились. Российская делегация уезжает. Наш самолет вылетает через час, а вы еще не собрались. Константин Николаевич, вы меня слышите?

— Да, Леся, — ответил Незлобин. — Поезжай домой.

— А вы?

— У меня еще кое-какие дела тут. И спасибо тебе, милая, за работу. Ты просто чудо.

За последнюю неделю Леся разыскала и систематизировала море информации. Даже собственная жена Сундупея-Горлюкова не знала о муже столько, сколько теперь знал Незлобин.

Серьезное Лесино лицо осветилось улыбкой.

— Увидимся в Питере, шеф! — она застучала каблучками по длинному коридору, торопясь к автобусу.

А Незлобин остался ждать результатов. В их работе это было самое сложное — просто ждать, когда уже все сделано, и ничего больше ни добавить, ни убрать. Особенно теперь, когда его команда пытается справиться с Манским кризисом, а он торчит здесь, как привязанный, и может следить за ходом операции только по телефону.

Он заварил зеленый чай с жасмином –– Горин приучил. В гостиничном номере запахло как дома. Давненько он не выезжал на литерную операцию... Последние тринадцать лет все больше по кабинетам да международным конференциям. Забыл уже, как это –– сидеть всю ночь над расчетами. Как колотится сердце конфликтогена, запускающего мем. Горин давно заменил его «в поле».

Эх, Валера, Валера, вздохнул Незлобин, не уберег я тебя. На кого теперь «Флогистон» оставлять? На этого карьериста в мундире Харченко?

Запах жасмина успокаивал. Константин Николаевич отхлебнул ароматного чая и начал прокручивать в памяти детали операции…

Переговоры шли сложно. Представители российского МИДа нервничали, и присутствие то ли ФСБшника, то ли вообще непонятно кого раздражало их еще больше. Незлобина включили в делегацию по урегулированию урянхайского вопроса по личному настоянию главы государства. Он молча сидел слева от полномочного представителя, наблюдал за микровыражениями и поведением Сундупея и сравнивал свои впечатления с детальным психологическим портретом, составленным Лесей. Искал Ахиллесову пяту президента.

Но, благодаря информации, переданной Белой, нашел нечто большее. Амулет деда Джавохира. Казалось бы, ерунда, но он делал Сундупея-Горлюкова неуязвимым. Обладал ли талисман психотронной силой на самом деле, было совершенно неважно. Важным было то, какое значение придавал объекту сам Горлюков. А тот искренне верил, что, пока амулет с ним, ничего плохого случиться не может. Поэтому Сундупей так уверенно вел себя на переговорах: угрожал, выдвигал требования, не шел на уступки. Точно за ним стояла некая сила, способная свернуть даже такого могущественного противника, как Россия. Не учти Незлобин эту важную деталь, вся подготовительная работа была бы бесполезной.

Сундупей заявил, что обладает секретным оружием и конфликтогенная обстановка, сложившаяся в некоторых регионах Сибири, это еще цветочки. Переговоры зашли в тупик. Дипломаты уехали недовольные, так и не поняв, что безупречно отыграли свою роль в этом фарсе, замаскировав тысячами слов одно, самое важное. Предназначенное для единственного человека.

Ошибался классик, говоря: «нам не дано предугадать, как слово наше отзовется…» Теперь все можно. И предугадать, и просчитать. Слово прозвучало, субъект его услышал, хоть и не придал значения. А Незлобину теперь остается лишь ждать, как оно отзовется.

Тонкая работа, ювелирная. Только оценить филигранность и мастерство некому. Об этой стороне его деятельности, которой он посвятил без малого сорок лет, знали лишь единицы. Которым нужен лишь результат, а процесс… Валера мог оценить, он понимал красоту. Тонко чувствовал. Только нет его больше, любимого ученика.

«И нам сочувствие дается, как нам дается благодать…» Не прав был классик. Нет никакой благодати. Нет! А за сочувствие приходится платить. Как и за возможность заниматься любимым делом. Даром только смерть бывает.

Незлобин включил радио. Нашел пустую волну и сделал «белый» шум погромче. Пусть будет стеной, отсекающей от остального мира и помогающей сосредоточиться. Итак, что мы имеем в сухом остатке по кризису в Манске?

Разработки попали в чужие руки. Чьи? Вот вопрос. Одной из иностранных разведок? Террористической группировки? Секты, использующей психотехники? Плохо, очень плохо. Но есть и плюс –– у нас остался действующий прототип, и еще как действующий! Изобретатель и владелец готовы оказать содействие. Прекрасно. Значит, будет чем заняться исследовательской группе «Флогистона». Это раз.

Операция по устранению последствий аварии продолжается. Это два. Решетников –– светлая голова. Решения принимает верные, хоть и клоун. Отлично справляется. Чем больше стресса, тем лучше он работает. Вот на кого в будущем надо ставить.

И третье. Бессонов пропал. Белая считает, что он, скорее всего, погиб, либо пытаясь предотвратить похищение, либо защищая людей, когда произошла конфликтогенная вспышка. Белая не вполне адекватно реагирует, винит себя в его гибели. Слишком много стрессов свалилось на нее за последние несколько месяцев. Вся эта история с сыном, смерть Горина, и вот теперь –– Игорь. Второй напарник за месяц — это уж слишком!

Незлобин представил, как сообщит Алле, своей сестре, что Игорек… С ее лабильной психикой второго подобного удара она не переживет! Хотя после стольких лет на антидепрессантах…

Он вспомнил ее презрение и обжигающую ненависть. Как она кричала: «Это ты во всем виноват! Ты упрятал меня в психушку! Ты отобрал у меня сына!»

Не упрятал, а спас от скандального расследования и публичного позора, после того, что натворил ее первый муж. Взял на свое попечение ее сына, оставшегося сиротой.

Теперь, она, пожалуй, обвинит его, что это он убил Игорька.

Нет, рано еще считать Игоря погибшим. Пока не увидит тело собственными глазами, не поверит!

И Жданьков не поверит.

По спине заструился нехороший холодок.

Начнется расследование, и искать будут всерьез. А если не найдут, кого первым возьмут за жабры — куда племянник делся? Не он ли разработки украл?

Так что лучше Игорьку найтись. Живым или мертвым... Аллочке он придумает, что сказать. Лишь бы Игорек нашелся.

И Лика…

Пусть продержатся еще немного. Несколько дней. Всего лишь несколько дней.

— Господи! Не отнимай их у меня, — прошептал Незлобин. Губы сами начали складывать давно забытые слова. — Спаси, сохрани и помилуй моих близких, всех людей, которые окружают меня: далеких и близких, тех, кто дома, и кто в пути. Будь нашей опорой и заступником. Убереги нас, Господи, от всяких болезней и напастей. Только на тебя уповаю.

В дверь вежливо поскреблись.

Незлобин открыл глаза и понял, что заснул прямо за столом, уронив голову на руки. Чай давным-давно простыл, за окном чернела беззвездная ночь.

Незлобин подошел к двери, потирая затекшую шею, открыл. В коридоре стоял молодой симпатичный парень-урянхаец в деловом костюме.

— Доброй ночи.

— Доброй.

— Извините, что разбудил, — посланник говорил совсем без акцента.

Незлобин глянул на часы — половина четвертого — и довольно кивнул:

— Вы как раз вовремя.

Вот и отозвалось слово.

Парень протянул деревянную шкатулку с инкрустацией.

— Президент приказал срочно передать вам это. Сказал, вы будете ждать. Еще раз извините за беспокойство. Спокойной ночи.

Незлобин открыл крышку с изображением священного Золотого Яка. На фоне черного бархата серебряный треугольник с голубым глазком из лазурита смотрелся дешевой побрякушкой.

«Пора», — сказал себе Незлобин и пошел собирать вещи.

3

Горлюков сел на кровати, еще не понимая, что потревожило его сон. Часы показывали половину третьего. Рядом тихо дышала Доолана. Он дотянулся, провел рукой по бархатистой коже. Покорная жена, не просыпаясь, открыла жаркие объятия. Сонный Горлюков ткнулся губами в мягкую грудь и вдруг понял, отчего проснулся. Он проиграл. Мысль была настолько оглушительной, что желание сразу пропало.

Горлюков накинул халат и прошел в кабинет. Глоток виски обжег рот, наполнив его карамельным ароматом. Президент откусил от целого лимона, утер с подбородка сок. Еще пару часов назад он сидел за семейным столом с советниками и министрами, празднуя окончание переговоров, но радость имела привкус разочарования. Его заявление отчего-то не произвело должного эффекта. Дипломаты хреновы! Все! Больше никаких уступок, никаких переговоров. Посмотрим, кто кого.

Президент опрокинул еще одну стопку. Ох, хорошо пошла! И снова вспомнил — он проиграл.

Ни хрена! Горлюков вгрызся в лимон. Может и не чистая победа, но уж техническая, это точно. Как в школе, когда он стал чемпионом района по боксу в легком весе.

Вспомнился теплый весенний день и шумный душный спортзал. «Ми-ша! Ми-ша!» — скандировали одноклассники и махали плакатами «Вперед, школа №71!».

— Не дрейфь, Горлюков, — сказал тренер. — Он уже выдохся, ты, главное, время тяни и не стой на месте. По очкам его сделаешь.

Противник был выше на полголовы, с длинными как жерди руками. В предыдущем бою он на первой же минуте расквасил сопернику нос. Мишка боли не боялся, страшно было проиграть, опозориться перед пацанами и тренером. От этого в животе все переворачивалось. Кроме бокса, у него в жизни ничего не было. Мама умерла, когда Мишке было два года. Он ее и не помнил совсем. Батя работал проводником –– забирал его из круглосутки на день-два, возвращаясь из рейса. А когда Мишка в школу пошел, совсем самостоятельным человеком стал. Соседка изредка подкармливала, да заходил папин друг, участковый дядя Витя, проводил воспитательную работу. Мишка на язык дерзкий был и заводился с полпинка, вечно в какие-то истории влипал. После очередной драки дядя Витя, выдрав его за ухо, сказал:

«Запишу-ка я тебя, братец, в секцию бокса, пока на учет в детскую комнату милиции не поставили».

До начала боя оставалось минут десять. На ринге выступал ансамбль народного танца с картонными балалайками. Мишка гипнотизировал взглядом затылок лопоухого противника. Тот что-то почувствовал, обернулся. Мишка сделал свирепое лицо и рубанул краем ладони по горлу: «Тебе конец!». Мальчишка отвернулся и через минуту выскользнул из спортзала.

Мишке Горлюкову засчитали техническую победу, сказав, что лопоухий внезапно заболел. Обосрался он, вот что с ним было! И этот Президент Всея Руси тоже наложит в штаны, когда он ему задаст жару.

Эх, классный тогда был денек! Всю жизнь перевернул. Тренер из Школы бокса при окружном доме офицеров заметил перспективного пацана и пригласил к себе. Горлюков бокс очень любил. Даже не сам бокс, а ощущение боя. Когда выходишь один на один с соперником и знаешь, что можешь его сделать.

Горлюков посмотрел на фотографию семьи в рамке. Старший его, Витька, такой же отчаянный как папка в детстве. Тринадцать лет, а мать с ним уже не справляется. Братишками своими, Тимошкой с Егоркой, верховодит. На коне скачет, хрен догонишь. Соколиную охоту обожает. Только вот бокс не признает, кун-фу занимается. Чемпион Республики! Поди, уже и девок трахает. Кто же такому откажет, он никогда не проигрывает.

А ты проиграл, снова засвербело в мозгу. Как тогда –– помнишь?

Бокс был смыслом жизни. Дрался Мишка отчаянно, каждый раз как в последний. Планку напрочь срывало. Это-то и сгубило спортивную карьеру, когда ему было пятнадцать. «Талант есть, но чемпиона из тебя не выйдет», — сказали ему и указали на дверь. Это было хуже нокаута.

Мишка купил у местной шпаны самострел, чтобы застрелиться. Но его кто-то вовремя заложил.

Дядя Витя пистолет отобрал, Мишку выдрал ремнем и закрыл в обезьяннике на трое суток. А потом выдал отцу и посоветовал: «Отдай парня в военное училище. Там у него дурь из башки выбьют». Бате было все равно, к тому времени он почти не просыхал.

А ведь мог бы вернуться в бокс, подумал Горлюков. Если бы умерил гордыню и попросился назад. И сейчас еще тоже не поздно все переиграть. Всего-то и надо –– склониться перед Родиной, которая тебя вскормила, поставила на ноги, научила.

Подчинись…

Горлюков вздрогнул и оглянулся. Кто это сказал? Что за херня? Если бы он тогда назад попросился, он бы себе хребет переломил. Никогда в жизни больше не смог бы победить. Тогда не смирился, и сейчас тоже не смирится, иначе он опять проиграл!

Горлюков выругался. В голове точно пластинка заела. Что за, мать-перемать, расклад выходит? Всюду он в дураках. А вот хрен вам всем! Не дождетесь!

Президент поднял телефонную трубку:

— Серега, хватит дрыхнуть. Р-р-родина в опасности, говорю! Руки в ноги и ко мне. Ж-ж-ива! И, главное, этого притащи, как его… урюка, мать вашу в бога, в душу.

Первое время в училище он больше других срывал нарядов вне очереди и на губе сидел, но потом прижился. Та же круглосутка, только вместо воспиталок –– отцы-командиры. Уму-разуму научат, задницу прикроют, в морду дадут, если нужно. А потом и сам стал командиром. Уважали его бойцы, потому что о пацанах своих он всегда заботился, хоть и сам ненамного старше был. Для него главным было вернуть их матерям живыми. И за это не грех выпить! За то, что Горлюков никогда не проигрывает. Никогда! Цели свои может изменить, но чтобы проиграть…

Он стукнул по столу кулаком и залпом допил остатки коньяка.

Висюлька! Висюлька ему всегда помогала. С тех пор, как он ее заполучил, больше ни разу не проигрывал. Он открыл сейф и вытащил шкатулку, в которой хранил амулет. Вот она! Висюлечка! Золотая моя. Хотя, какая она на хрен золотая, дрянное низкопробное серебро. Шкатулка и та дороже выйдет.

С чего он вообще взял, что эта хрень ему помогала? Да он сам до всего дошел, потому что пер как танк. А танки грязи не боятся! Они вообще ничего не боятся. И никогда не проигрывают. Хотите битву на Курской дуге, будет вам битва!

В дверь постучали.

— З-з-заходи!

Сергей вполз в кабинет. Горлюков открыл новую бутылку, щедро плеснул виски в стакан. За спиной помощника показалось лицо Смирнова.

— А этот что тут делает? Что, мать вашу… я же сказал урюка!

— Михаил Тимофеевич, он оглушил охранника, связал его и бежал.

— А эта… проститутка его?

— Ее тоже нет. Я взял на себя смелость позвонить господину Смирнову.

— Разрешите действовать, Командир? — негромко спросил Анатолий.

Во рту у Горлюкова вдруг пересохло. Вот почему сраные дипломаты не реагировали на его толстые намеки. Они выследили урюка! Белоглазов догадался и им сказал. Обставил его, обскакали –– раз-раз и в дамки. А ему теперь шах и мат. Он проиграл!

— Командир?

— Действуй, — выдавил президент.

Смирнов выскользнул из кабинета.

«Какая же гадость эта политика! — подумал вдруг Горлюков с тоской. — Все лишь для виду, переговоры эти, игры в кошки-мышки. Они знали все заранее. Завтра в Урянхай введут войска, и меня будут судить как предателя. Почему так все получилось? Я же хорошим был командиром. Смирнова вот спас и Белоглазова тоже…. Зачем я в эту говенную политику залез? Изгваздался, не отмоешься. По очкам потерпел поражение. Еще чуть-чуть и нокаутируют меня. И висюлька не спасла… Потому что это просто кусок чучмечьего дерьма, а я ему душу продал».

Помощник деликатно кашлянул.

— Вам что-нибудь нужно, господин президент?

— Мать-перемать, Сергей, ты еще здесь?!

— Я могу идти?

— Иди. Нет, погоди. Вот, держи, — он сунул ему в руки шкатулку. — Отнеси в гостиницу прямо сейчас. Там человек будет ждать. Из этой гребаной России.

— Российская делегация уехала еще днем, — напомнил Сергей.

Горлюков сам не знал, почему так сказал, но уверен был в этом стопроцентно, точно видел ожидающего сквозь стены. Не лицо, а лишь силуэт, тень.

— Ты мне не перечь, — рассердился он. — Я знаю, что говорю. Отнеси и скажи ему, пусть теперь сами в этом дерьме валяются. Так и скажи. Понял?

Помощник кивнул:

— Будет сделано, Михаил Тимофеевич.

«Вот и все, — подумал Горлюков, оставшись один. — Дороги назад больше нет. И вперед тоже. Тупик. Я проиграл». Тогда, в юности, он задыхался от гнева. Эмоции мутили разум, мешали думать. Теперь же в голове вдруг стало кристально ясно, и даже хмель куда-то испарился.

Он прижал к груди фотографию семьи и достал из ящика стола наградной пистолет. Пора ставить точку.

Глава 15. «Флогистон» наносит ответный удар

1

Очередь, больше похожая на толкучку, все уплотнялась и уплотнялась. Задние напирали, лезли сбоку, будто это могло ускорить прохождение паспортного контроля. Передние активно отпихивались, пытаясь обрести хоть какое-то жизненное пространство. Наверное, сверху очередь была похожа на гигантскую амебу, извивающуюся в пыли.

Границу, запертую на ночь, открыли минут пятнадцать назад. Люди, прождавшие со вчерашнего вечера, наблюдали, как на пост заступила утренняя смена, как неторопливо прохаживался вдоль строя начальник. Затем парнишка-пограничник вразвалку подошел к воротам, медленно, словно нехотя, открыл огромный амбарный замок, раскрутил проволоку, на которую была закрыта граница… И теперь измученные люди хотели поскорее попасть на другую сторону.

По толпе прокатилось новое волнообразное сокращение. Шер, не удержавшись на ногах, плюхнулся на чей-то огромный чемодан. Стягивающая фанерное чудовище веревка лопнула, из распахнувшегося чемоданного чрева обрадованно хлынули пестрые тряпки.

— Э, куда прешь?! Ослеп, что ли?! — истерично заорала круглолицая тетка, похожая на ожившую бочку.

Шер вскочил и торопливо протиснулся к Ире, которую судороги очереди успели отнести от него почти на два шага.

— Ну что ты там телепаешься? — сердито прошипела девушка. — Не отставай, а то неделю тут проторчим!

— Ты уверена, что нас пропустят? — жалобно спросил Шер.

Ему было плохо. Будто злая неведомая сила зашвырнула его обратно на несколько лет — в то время, когда он, простой кишлачный парень, решился отправиться на поиски таинственного и могущественного Ака Махси. Тогда, в далеком Таджикском аэропорту, так же напирали люди с баулами, чемоданами, мешками, скатанными в трубки коврами, увязанными в стопки книгами. Так же матерился и пытался призывать гастарбайтеров и переселенцев к порядку молоденький пограничник в свежей, еще не выгоревшей форме. И над всем этим витало точно такое же ощущение безнадеги. Вот только еще стояла невыносимая жара, и крепко воняло потом, дешевым табаком и анашой…

— Пропустят, куда они денутся, — уверенно ответила Ира. — Я, на минуточку, гражданка России! Имею я право к себе домой вернуться? А ты… У тебя временная регистрация есть? Тебе же твой прежний хозяин сделал?

Шер кивнул.

— Ну вот, — удовлетворенно сказала Ира. — Так что не парься, милый, все будет чики-пики. Главное, — она вытянула шею и озабоченно оглядела толпу, — главное попасть туда. А то эти прут как бараны. Одно слово — китаезы!

Им повезло — неожиданно из приземистого строения КПП вышел толстый погранец и, на ходу почесывая рвущее гимнастерку пузо, крикнул:

— Так, открываем еще одно окно! Проходите, граждане, не задерживайте движение!

Ира, волоча за собой Шера, как ребенок игрушечную машину на веревочке, рванула вперед. Спустя несколько мгновений они были всего лишь восьмыми в новой очереди, которая моментально уравнялась размерами со старой и принялась так же волнообразно сокращаться.

— Так, давай сюда документы, — скомандовала Ира. — Паспорт, регистрацию, бумажку о въезде. Да, и бабло гони, пригодится.

Шер выгреб из внутреннего кармана куртки все бумаги и сунул в требовательно протянутую ладошку. Деньги, пачку разноцветных урянхайских акша и серо-зеленых долларов, Ира сразу же запихала куда-то за пазуху, и принялась листать его паспорт.

— Эй, погоди-ка… А где карточка?

— Какая еще карточка? — не понял Шер.

— Миграционная. Бумажка такая. С печатью, — пояснила Ира. — В паспорт вкладывается. Потерял что ли?

— Ничего я не терял, — огрызнулся Шер. — Не было у меня никакой бумажки.

— Как не было? А как же тебя сюда впустили?

— Откуда я знаю. Я у тебя отрубился, а очнулся уже… В общем, у Ака Сундупея уже.

— Круто, — хмыкнула Ира. — Это что же получается — тебя рыбоглазый сюда в чемодане, что ли, провез? Нелегально?

— Да какая разница? — сердито спросил Шер. Ему по-прежнему было ужасно неуютно и тревожно.

— Большая! — рявкнула Ира. Скосила глаза на стоящего впереди них дедулю, явно навострившего уши, и продолжила вполголоса: — Я сюда приехала вполне официально. И могу так же официально выехать. В любой момент. Понял, милый? А ты здесь как раб — без документов, без разрешения, без… Хотя, деньги-то у нас как раз есть.

Она надолго задумалась, хмуря брови и кусая губы. Потом вздохнула:

— Ладно, прорвемся. Погранцы тоже люди, верно, милый?

Тут как раз подошла их очередь.

— Добрый день, — пропела Ира, просовывая документы в неудобное низкое окошко.

— Здрасть, — не поднимая глаз, буркнул толстяк в будке.

Он стремительно пролистал Ирин паспорт, отстучал короткую дробь по клавишам компьютера, шлепнул печать на ту самую бумажку с разрешением и, все так же не глядя на посетителей, швырнул документы обратно:

— Можете проходить.

— Можно я тут подожду? Мы вот вместе… — заискивающе протянула Ира.

— Ждите, — равнодушно бросил пограничник, листая паспорт Шерика.

Внезапно на его распаренном, точно после бани, лице промелькнула тень интереса.

— Гражданин Таджикистана, значит?

— Да, — севшим от волнения голосом ответил Шер.

— Ага… С какой целью… Позвольте! — тут погранец впервые поднял лицо и взглянул Шеру прямо в глаза. — А где ваше миграционная карточка?

— Э-э-э… Я… — Шер почувствовал, как по спине поползли холодные противные капли.

— Ой, простите, — Ира ловко оттеснила его и наклонилась к самому окошку. — Мы совсем забыли, у нас тут еще есть бумаги.

Плечом загораживая происходящее от очереди, она сунула в окошко несколько купюр.

— Теперь порядок, командир?

Пограничник ловко смахнул со стола разноцветные бумажки и рявкнул:

— Проходите, гражданочка!

— А… он? — растерянно спросила Ира.

— Он пусть обращается в Главный Комитет в Хем-Бельдире, — ухмыльнулся толстяк. — Там разберутся.

— Э, а как же…

— А это штраф. За то, что я вас, уважаемый… — он мельком заглянул в паспорт и швырнул его в окошко, — уважаемый господин Расули, ментам не сдал, как нелегального иммигранта. Понаехали, гастеры проклятые!

— Ах, ты… — начала Ира.

— Па-апрашу освободить проход! — взревел пограничник. — Или мне наряд вызвать? А то я вас быстро закрою за нарушение паспортного режима!

Ира сгребла документы и пошла прочь. Назад, на территорию независимой республики. Шер потащился следом. Из будки доносился раскатистый смех.

— Скотина! Сволочь! Гад ползучий! Хряк недорезанный! — Ира чуть не плакала.

Шер тоскливо оглядел уходящий в обе стороны от КПП высокий забор, щедро оплетенный колючей проволокой — республика яростно защищала свою независимость.

— Ну что ты стоишь?! — неожиданно набросилась на него Ира. — Давай, думай, что теперь делать! Где твои джинны?! Пусть помогут нам. Перенесут на ту сторону.

Шер не успел ответить. Сбоку раздался вкрадчивый голос:

— Проблемы?

— Тебе чего надо?! — воскликнула Ира, повернувшись к неслышно подкравшемуся плешивому мужичонке урянхайской наружности. Тот, не смутившись, одернул заношенную кожаную куртку и представился:

— Аркадий.

— И что с того? — грубо спросила Ира.

— Проблемы с паспортным контролем? — не теряя дружелюбного настроя, спросил мужчина. — Могу посодействовать.

Ира прищурилась и подозрительно осмотрела незнакомца с головы до ног. Тот дождался, когда она отведет взгляд, и снова спросил:

— Так вам нужна помощь?

— Предположим. И как ты нам поможешь? — саркастически поинтересовалась Ира. — У тебя тут подземный ход рядом? Прямиком на ту сторону?

— Зачем подземный? Обычный. У вас в чем загвоздка-то?

— У него, — Ира сердито мотнула головой в сторону Шера, — миграционки нет.

— Понятно, нелегал, — кивнул Аркадий. — Сотка.

— Чего?

— Ну не акшей же, — усмехнулся он. — Вечнозеленых, естественно. Хотя рублями тоже могу — по курсу.

— Фигасе! Охренел, родной? — ласково спросила Ира.

— Это у них такие тарифы, — пожал плечами посредник. — Я же с погранцами делюсь.

— Откуда у нас такие бабки?

— Это уже не мои проблемы, согласитесь. Могу и товаром взять. Золото, часы, наркота. Натурой тоже… Договоримся.

Шер обалдело наблюдал за этим диалогом. Его нежная, хрупкая хушсурат вдруг превратилась в совсем чужую, сильную и властную женщину. Это превращение началось еще три дня назад, когда она впервые заговорила о побеге и заставила его смотреть новости, но в этот момент оно, кажется, окончательно завершилось.

— Деньги, — отрезала Ира. — Только расчет на той стороне.

— Ясен пень, — открыто улыбнулся Аркадий. — У нас без обману, не боись. Я ж не государство. Стойте тут.

Он враскачку зашагал к КПП и скрылся внутри. Шер покосился на Иру — она напряженно смотрела вслед их новому знакомому, будто пытаясь взглядом проникнуть сквозь стену деревянного домика.

Прошло довольно много времени. Шер успел смириться с мыслью, что улыбчивый человек в кожаной куртке оказался обыкновенным жуликом, смывшимся, когда не получилось по-легкому срубить деньжат. Но тут произошло сразу несколько событий.

Дверь домика распахнулась, и оттуда вышел посредник. Найдя их взглядом, он широко улыбнулся и помахал, явно подзывая клиентов. Шер услышал как длинно, сквозь зубы выдохнула Ира, и в этот момент из-за поворота дороги, надсадно рыча мотором, вылетела машина. Взвизгнули шины, покрытый пылью капот замер в нескольких сантиметрах от хвоста очереди. Раздались вопли — испуганные, возмущенные, недоумевающие. Дверца машины открылась, и оттуда выскочил… Смирнов.

Ира, которая уже сделала пару шагов по направлению к призывно машущему посреднику, обернулась на шум. Шер замер как кролик перед удавом, чувствуя, что его накрывает волной ужаса — демон смерти нашел их! Как они вообще могли подумать, что могут от него скрыться?

Ира тонко ойкнула.

Анатолий окинул взглядом толпу, недовольно скривился и сунулся обратно в машину, чтобы через мгновение вынырнуть обратно, держа в руке что-то, что Шер сперва принял за мобильник. Но человек-демон посмотрел на эту штуку и, держа перед собой как компас, вдруг направился прямо к ним!

Ира схватила Шерика за руку и метнулась в сторону, прячась за стоящим поблизости туалетом. Зашипела в ухо:

— Как он нас нашел?! Так быстро! Блин-блин-блин! Что же делать?!

Незнакомая женщина исчезла — перед Шером опять была его ненаглядная хушсурат — испуганная, беспомощная, нуждающаяся в защите. А он был укротителем пэри и сыном льва!

Он встал, отцепил от себя горячие Ирины пальцы и вышел из-за вонючей будки. Навстречу врагу.

Анатолий, уставившийся на экран своего приборчика, Шера не замечал.

Внук Джавохира закрыл глаза и призвал своих верных слуг…

Реальность вздрогнула.

После краткого мига абсолютной тишины над толпой взметнулся многоголосый крик такой силы, что Шер отступил назад, упираясь в дощатую хлипкую стенку сортира.

А потом начался ад.

Обезумевшие люди рычали, ревели, стонали на все голоса. Срываясь на хрип, заходились лаем собаки. Молоденький солдат, стоявший у входа в домик, палил из автомата в небо.

«Что ты творишь, набера? — спросил Джавохир. — Опомнись. Разве ты забыл все, чему я учил тебя? Не желай ничего, за что пришлось бы раскаиваться твоему телу и нести наказание душе». Прости, бобожон, ответил Шер, я должен спасти Иру.

Одна из овчарок, привязанных у будки КПП, сумела перегрызть или оборвать поводок и теперь, роняя в пыль хлопья пены из оскаленной пасти, широкими прыжками неслась прямо на Смирнова, который все-таки оторвался от своего прибора и, нахмурившись, смотрел на беснующуюся толпу. Тебе конец, человек-демон, подумал Шер с испугавшей его самого радостью. Но слуга Сундупея молниеносно выхватил откуда-то короткий черный пистолет и выстрелил, сбивая зверя на середине прыжка.

Шер вспомнил про Иру. Шагнул за будку, присел рядом, пытаясь заглянуть в опущенное лицо девушки.

— Джоним, — он тронул ее за плечо.

Она вскрикнула и шарахнулась прочь.

Шер осторожно выглянул из-за угла. Толпа успела распасться на отдельные кучки, в которых рвали друг друга зубами, выдирали волосы, топтали ногами, выдавливали глаза. Повсюду была кровь. Неуместно веселыми пятнами валялись вещи из растерзанных баулов. Анатолия не было видно. Где он? Шер представил убийцу, притаившегося с другой стороны туалета, поднявшего пистолет на уровень груди — палец готов нажать на спусковой крючок, едва только жертва покажется… И в этот момент увидел его.

Тот самый толстый хряк, заграбаставший их деньги и не разрешивший пройти границу, сжимал убийцу в медвежьих объятиях, не давая воспользоваться оружием. Издав торжествующий рык, толстяк впился зубами в шею киллера. Густой струей хлынула красная кровь, которую пограничник, кажется, принялся глотать. Шера замутило. Пришлось закрыть глаза и несколько раз глубоко вздохнуть. Когда он вновь посмотрел в ту сторону, Анатолий как раз сумел вывернуться из мертвой хватки, и, уткнув пистолет в живот погранцу, нажал на курок. Толстяк осел в темную лужу.

Убийца, зажимая одной рукой рану на шее, другой поднял с земли свой прибор и уставился на экран. И снова зашагал прямиком к туалету, за которым они до сих пор торчали!

Шер, не церемонясь, дернул вверх отбивающуюся Иру и, увлекая ее за собой, рванул в сторону границы. Анатолий, заметив их, тоже перешел на бег, одновременно поднимая оружие. Ну, вот и все, подумал Шер, продолжая бежать — уже не надеясь спастись, просто потому, что стоять на месте и ждать смерти было невыносимо.

Сзади раздался оглушительный взрыв. Гигантский кулак ударил в спину. Шер кубарем полетел в пыль, не выпустив, однако, руки Иры. Сверху пронеслась обжигающая волна. На лицо упали горячие липкие капли.

Когда он поднял голову, Анатолия не было видно. Кругом копошились, стонали, плакали. Кто-то продолжал драться. Качаясь, Шер поднялся на четвереньки. Потом на ноги. Наклонился, обхватил Иру за талию, пытаясь поднять. Ноги дрожали и подгибались, в ушах звенело. Девушка нелепо дергала руками и ногами и совсем не помогала ему. Наконец, ему удалось кое-как принять вертикальное положение самому и при этом поддерживать ее.

Спотыкаясь, то и дело теряя равновесие, Шер упрямо поплелся к заветному шлагбауму. Дорога заняла целую вечность, но он дошел. Уже оказавшись на российской стороне, Шер оглянулся. Сквозь густой дым едва просматривалась мешанина человеческих тел — двигающихся, неподвижных, исковерканных, разорванных на части… Человек-демон исчез.

Прости меня, бобожон, повторил Шер. У меня не было выбора.

***

Ира что-то пробормотала вполголоса.

— Что? — Шер обернулся к ней и невольно охнул — расцарапанную щеку прошило болью.

— Я говорю — так мы далеко не уйдем, — повторила она чуть громче.

— И что ты предлагаешь? — сердито поинтересовался Шер.

— Колеса нужны, — пожала плечами Ира.

Шер честно попытался сдержаться. И не смог.

— Ты что, умеешь машину водить? Так там полно их было, и если бы ты не…

Он непроизвольно дотронулся до щеки и скривился.

— Извини, — равнодушно уронила Ира. — Только я тут ни при чем, сам знаешь, милый. Это все твои демоны. А машину я водить не умею все равно…

Он открыл рот. Закрыл. Она права — не ее вина, что один из выпущенных дэвов выбрал своей жертвой именно Иру. И что, одержимая им, она чуть не выцарапала Шеру глаза. И что, защищаясь, ему пришлось выкачать из нее все силы, все эмоции. «Люди, подобно поверхностному слою воды, полны воздуха. Когда он выпущен, ничего не остается. Каждый получает лишь то, чего заслуживает», — напомнил Джавохир. Да уж, огрызнулся Шер, тащиться по пустынной дороге вдвоем с девушкой, напоминающей куклу, у которой кончился завод — это то, чего я заслужил, бобо? Я всего лишь спасал свою жизнь! Дедушка не ответил, но почему-то Шеру показалось, что последнее слово в этом споре осталось за стариком.

Со стороны разгромленного пограничного пункта доносился нарастающий звук мотора.

— Попутку лови, — посоветовала Ира.

Шер неуверенно кивнул и повернулся лицом к приближающемуся автомобилю. Ира опустилась на обочину, прямо в пыль. Скорчилась, обнимая колени руками и уронив на них голову.

— Как я устала, — еле слышно произнесла она.

— Сколько у нас денег осталось? — спросил Шер.

— Не знаю… Сколько-то осталось…

— А, ш-шайтан! — выругался Шер, но добиваться вразумительного ответа было уже некогда — машина стремительно приближалась.

Он поднял руку, пытаясь разглядеть водителя сквозь тонированное лобовое стекло. Раздолбанный жигуленок, когда-то бывший красным, а теперь скорее коричневый от проступающей по всему кузову ржавчины, снизил скорость и остановился, окутав Шера облаком выхлопных газов.

Дверца не открывалась. Шер постучал в стекло, помахал — опусти! Но водитель, чей силуэт едва угадывался за черной пленкой, покрывающей все стекла, почему-то медлил. Видно было, как он наклонился, доставая что-то то ли с пассажирского сиденья, то ли из бардачка. Шер, которому надоело без толку долбиться в окно, начал обходить машину, направляясь к водительской дверце. И в этот момент она открылась.

— Извините, — обрадованно закричал Шер. — Нам надо в Манск! Пожалуйста! Мы заплатим, сколько скажете! Очень нужно!

Тут-то он и узнал человека за рулем. Неуместно кокетливый женский шарфик, — бело-желтые ромашки на синем фоне — туго намотанный на шее Анатолия, насквозь пропитался кровью. Волосы сильно обгорели, так же как и брови с ресницами. Но с красного, обожженного лица на Шера смотрели цепкие глаза убийцы.

— Не дергайся, — прошипел Анатолий, почти не двигая губами и поднимая пистолет.

— Ты умер, — прошептал Шер. — Я сам видел — тебя…

— Ошибся ты, чурка, — раздувая ноздри, ответил убийца. — Как видишь, я вполне жив. Давай, грузи телку, и поехали к хозяину. Нет, погоди.

Он жестом приказал Шеру отойти и приблизился к Ире. Достал что-то из кармана, наклонился, не спуская глаз с напрягшегося Шера.

— Не суетись, — буркнул Анатолий. — Не собираюсь я ее мочить. Пока. Если ты, — он подчеркнул это слово, — если ты будешь хорошо себя вести. Понял?

Шер мелко закивал. Убийца на ощупь прижал инъектор к шее Иры. Та подняла голову и вяло удивилась:

— О, рыбоглазый… Я думала, тебя жирдяй-вампир загрыз.

Она посмотрела на Шера и хихикнула:

— Вот я ж говорила, что тот хряк — нелюдь! Только и вампир из него хреновый получился!

Анатолий нажал на спуск, инъектор коротко пшикнул. Ира замолчала на полуслове, мягко повалилась на бок.

— Давай, — дернул подбородком отошедший на пару шагов Антатолий, — тащи ее в салон.

Шер послушно наклонился и подхватил тяжелое безвольное тело. Почему-то ему было не столько страшно, сколько неприятно, что этот гадкий человек видит Иру в таком беспомощном состоянии. Поэтому он постарался как можно аккуратнее устроить девушку на заднем сиденьи и тщательно одернул задравшуюся футболку.

— Теперь ты. Вперед садись, — Анатолий стволом показал на сиденье рядом с водителем.

Шер медленно потащился к машине. Прыгнуть на убийцу, выбить пистолет? Слишком далеко. Человек-демон предусмотрительно держался на расстоянии в два-три шага. Метнуться в сторону? В лес? Шер скосил глаза в сторону обочины, поросшей чахлой травой и редкими измученными кустиками. Без шансов. Пока добежишь до настоящих деревьев, можно сто раз подстрелить.

— Шевелись! — прикрикнул убийца. — Да не трясись, ты нужен хозяину живым — твое счастье, — и задумчиво добавил: — Впрочем, ногу прострелить можно… Тебе ж ноги для колдовства ни к чему. Или руку…

Ствол пистолета дрогнул, смещаясь. Шер уже почти ощутил, как пуля входит в тело, разрывая мышцы, дробя кости…

Издалека донесся рев мотора. Анатолий насторожился, выплюнул ругательство.

Через секунду из-за поворота вылетел массивный черный джип. За ним, поднимая тучи пыли, торопился серебристый микроавтобус с непонятными выступами, палками и кругляшами на крыше.

При виде джипа у Шера на мгновение мелькнула дурацкая мысль, что это Махси нашел его!

— Не дергайся, — прошипел Анатолий, прикрывая ствол полой куртки и направляя его на спящую в машине Иру. — Ты-то хозяину нужен, а вот курва твоя на хрен никому не сдалась, понял?

Джип поравнялся с убийцей и его жертвой, замершими как в детской игре «Море волнуется раз» и, не сбавляя хода, промчался мимо. Микрик последовал за ним.

Шер услышал, как выдохнул Анатолий.

— Повезло девке, — усмехнулся киллер. — Ну, давай, пакуйся, да поехали. Пока там, на границе, не очухались.

Шер бросил последний тоскливый взгляд вслед удаляющимся машинам и не поверил своим глазам. Джип остановился, а затем… развернулся и поехал к ним!

— Так, — быстро заговорил Анатолий. — Веди себя нормально. Мы едем в… неважно, пусть будет в Новосибирск. Таможню прошли давно. Ничего не знаем, ничего не видели. Остановились отдохнуть. Все понял?

Шер не ответил. Он завороженно смотрел, как открываются дверцы джипа и оттуда выпрыгивает худощавый мужчина, одетый во все черное. За ним вылезли еще двое, одинаково хмурые, с бритыми затылками.

— Ты все понял? — Анатолий ткнул его в бок и продемонстрировал спрятанный под курткой пистолет, по-прежнему направленный на Иру. — Будешь глупить — ей хана.

Шер кивнул. Мужчина тем временем остановился метрах в трех от них и, широко улыбнувшись, громко спросил:

— Ребята, вы не с таможни, случайно?

— Нет, — хрипло ответил Шер, повинуясь новому тычку человека-демона.

— Понятно. Ну что ж… — улыбка на лице худощавого слегка увяла. Он вроде бы уже повернулся, собираясь уходить, но остановился и спросил что-то еще.Сердце Шера колотилось так, что он не расслышал.

— Что?

— Я говорю, у вас все нормально? — мужчина прищурился, разглядывая краснорожего Анатолия в окровавленных ромашках. — Может, помощь нужна?

— Спасибо, нет, — подал голос человек-демон. — У нас все в порядке. Просто отдыхаем.

— А-а-а… — протянул худощавый. — Ну, на нет и суда нет, как говорится…

Он развел руками и отвернулся. Потом быстро глянул на Шера через плечо и негромко, но четко спросил:

— Расули Шерзод Джавохирович? Так?

— Ч-что? — Шер удивился, откуда этот с хвостом его знает.

— В машину, быстро! — рявкнул Анатолий, толкая Шера так, что тот влетел в салон, больно врезался макушкой во что-то твердое и завозился, беспомощный как перевернутый на спину жук.

— Стоять! — басом закричали снаружи. — У него ствол! Ах ты, с-сука…

Оглушительно громыхнуло раз, другой. Кто-то вскрикнул — тонко и жалобно, другой голос ответил длинной матерной тирадой.

— Мочи суку, уйдет!

— Боря, держи его, я прикрою!

— Рус, уйди с директрисы!

Выстрелы гремели уже подряд, один за другим. Что-то вжикнуло над ухом, и сверху посыпались мелкие неколючие осколки. Шер взвыл от страха и наконец-то вывалился наружу — упал на задницу, нелепо раскорячился, ошалело хлопая глазами и вертя головой.

Со стороны джипа палили в несколько стволов и непрерывно орали. Анатолий, присев за открытой задней дверцей, скупо отстреливался. Пули звонко шлепали по металлу, вздымали фонтанчики пыли на дороге, срезали ветки с ближайших кустов. Издалека задним ходом пятился тот самый микроавтобус с загадочными наростами на крыше. Когда он поравнялся с джипом, задние дверцы распахнулись. Еще один человек, затянутый в черное с головы до ног, возник в проеме, присел, вскидывая на плечо трубу, в которой Шер — спасибо военному детству — сразу опознал гранатомет.

— Не сметь! — надсаживаясь, заорали из джипа. — Колдуна брать живым!

Анатолий выстрелил, и черный, кувыркнувшись, улетел внутрь микроавтобуса.

На заднем сидении слабо завозилась и застонала Ира. Убийца повернул голову — Шер увидел налитый кровью глаз и пузырящуюся на губах розовую пену — и направил пистолет на девушку. Шер прыгнул как настоящий сын льва и повис у Анатолия на спине, рыча, задыхаясь и зачем-то пытаясь укусить его за ухо. Киллер бешено замахал руками, дернулся, чувствительно приложив Шера боком об машину. Перед глазами вспыхнуло ослепительное облако, в ушах зазвенело. Шер почувствовал, как разжимаются руки. Нет! Нельзя отпускать его! Он убьет Иру! Но тело, измученное сегодняшними приключениями, больше не слушалось. Пальцы соскользнули с мокрого от крови платка, Анатолий взревел и развернулся, направляя пистолет прямо в лицо Шеру…

— Получи, с-сука! — за спиной у киллера возник худощавый и, крякнув, обрушил сцепленные в замок руки на затылок Анатолия. Шер увидел, как красное лицо убийцы стремительно приближается к нему, а потом стало темно.

Он открыл глаза и увидел худощавого. Тот, сидя на корточках, сосредоточенно обшаривал карманы Анатолия, который валялся со связанными за спиной руками. Шер попытался вскочить — как там Ира? — ногу прострелила нестерпимая боль.

— Тихо, тихо, — повернулся к нему худощавый. — Тебя зацепило слегка.

Шер опустил глаза — на штанах, чуть ниже колена, расплывалось темное пятно.

— Сиди спокойно, сейчас ребята аптечку принесут, перевяжут, — посоветовал худощавый. Он показал глазами на Анатолия: — Это кто? Шустрый такой…

— Демон, — прохрипел Шер.

— Ага, — не стал спорить худощавый. — Я так и понял. Ты — колдун, он — демон. Нормально, чего там…

— Я не колдун, — возразил Шер. — Я — заклинатель пэри.

Тот потряс головой и сказал непонятно:

— Эх, мама, роди меня обратно…

— Вы от Махси? — Шер вывернул голову, но так и не смог понять — дышит ли скорчившаяся в машине Ира или нет. — Она… жива?

— Девчонка? — уточнил худощавый. — Жива. Только дрыхнет как убитая. Извини за каламбур.

— Вы кто? — повторил Шер.

— Мы-то… — протянул худощавый. — Ну, считай, что мы тоже колдуны. Не понимаешь? Ну как тебе… Типа спасатели. «Чип и Дейл спешат на помощь» — видел такой мультик? Вот, это про нас.

Шер хотел сказать, что первый раз увидел телевизор только в России, в каморке у гастарбайтеров. Но тут подскочил парень с аптечкой, принялся бесцеремонно вертеть ногу, и Шеру пришлось стиснуть зубы, чтобы не заорать.

— Значит так, — худощавый встал и сверху вниз оценивающе посмотрел на Шера. — Ты поедешь с нами. А этого красавца… — он несильно пнул Анатолия. — Этого мы, пожалуй, полицаям сдадим. Заберете его, Генка?

Парень с аптечкой кивнул.

— Может на нем еще что висит. А нам на черта он сдался, правильно я рассуждаю?

Он вытащил мобильник, поднес к уху.

— Батюшка, Харченко на проводе… Да, порядок. Взяли… Хлопцы местные подсобили. Есть немного. Руса подстрелили и аппаратуру слегка побили… Жить будет. С пиндосами договорились? Тогда я отконвоирую парня домой, чтобы время не терять. А Асатуров рванет в Манск. Лабораторию? На границу отправим. Справятся, я думаю. Там уже должно на убыль пойти… А местные стрелка этого упакуют пока… Да на хрена он нам сдался — с собой таскать? Позже и заберем, никуда не денется… Ну все, до связи, Рома.

Шер неимоверным усилием воли попытался разогнать туман, клубящийся в голове. Кто эти люди? Что им нужно? Откуда они знают про… Туман рассеялся, открывая ясную, четкую мысль: «Беги!» Шер сосредоточился, призывая дэвов…

Парень, успевший перебинтовать его ногу прямо поверх джинсов, и сейчас пакующий аптечку, вдруг замер. На скуластом лице заиграла улыбка, больше похожая на оскал. Он со свистом втянул воздух и вдруг с места, как распрямившаяся пружина, бросился на стоящего рядом худощавого. Сцепившись, они рухнули и покатились по земле.

Шер, придерживаясь за распахнутую дверцу машины, кое-как встал. Возле джипа дрались еще двое. Человек в черном дергал за ручку, пытаясь открыть дверцу. В кабине маячило белое лицо с разинутым в крике ртом. Ручка с треском отломалась, и тогда черный с разбегу ударился в дверь всем телом. Джип покачнулся. Из-за микроавтобуса раздался выстрел.

Шер, перехватываясь руками и волоча за собой то и дело взрывающуюся болью ногу, заковылял вокруг машины. Плохо соображая куда, зачем. В мозгу стучало только одно: беги, беги, беги…

Оттуда, где боролись худощавый и этот с аптечкой, донесся глухой удар. Шер на ходу обернулся и увидел, как худощавый стряхивает безвольное тело — лицо парня было густо заляпано кровью — и большими скачками несется в сторону микроватобуса.

— Врубай глушилку! — на бегу орал он бешеным голосом. — Рус! Глушилку врубай, мать твою растак!

Он рывком распахнул дверцы и исчез в темноте кузова. Почти сразу Шер почувствовал, что демоны слабеют. Он попытался ускорить шаг, но нога тормозила, будто к ней был привязан неподъемный якорь. А потом демоны просто исчезли. И одновременно закончились силы. Шер сполз на землю и заплакал, прислонившись затылком к холодному металлу.

— Ну, ты даешь, парень…

Сквозь слезы он увидел худощавого. Тот стоял рядом, неловко перекосившись на один бок, и смотрел странно. Со смесью злости и уважения? С ненавистью? С завистью?

— Не делай так больше, понял? — попросил он. И добавил непонятно: — Побереги силы. Они тебе скоро понадобятся…

2

Белоглазов отправился на разведку в местную столовую, чтобы раздобыть немного еды, а Лика осталась дежурить у постели больного Семена Павлович. Кухарь был плох. Его попеременно бросало то в жар, то в холод. Кожа стала восковой, на бледном лбу выступали крупные капли пота. Он горел и бредил, почти не приходя в сознание. Простуда переросла в жесточайшую пневмонию.

Лика истощила скудные запасы жаропонижающего из аптечки, обнаруженной в кабинете Белоглазова. Единственными подручными средствами оказались дорогущий алкоголь и холодная вода.

Ему повезло, думала Лика, обтирая Кухаря мокрой тряпкой, он ничего этого не вспомнит. Хотя, кто знает, какие чудовища терзают его в горячечном сне. Вон как стонет, бедняга. Она приподняла его голову и влила в запекшиеся губы несколько капель воды.

— Пейте, Семен Павлович. Ну же, сделайте глоток.

Кухарь с трудом протолкнул в себя воду, откинулся назад и затих.

Сколько они еще так продержатся? Если бы здесь был Валера, они бы вместе что-нибудь придумали. Но его больше нет. От этих гражданских никакого толка. А Игорь…

Думай! Сопоставляй факты!

Скорее всего, организатором покушения и ограбления был Вавилов — знал пароль, имел доступ к сейфу, связи с Китаем. Но Макс сказал, что примерно через полчаса-час после инцидента, он связался с женой, которая находилась рядом с Вавиловым, и даже была готова передать ему трубку. Врала? Или Елена Белоглазова тоже причастна к взрывам на станции? А Игорь… Где он находился в это время? Или его к тому времени уже раскрыли и убрали или…

Ее вдруг обожгло чудовищной догадкой.

Нет! Не может быть. Китаец Ваня? Только не Бессонов… Верный, заботливый Игорь. Он не мог предать ее! Она бы почувствовала. Она бы сразу поняла, что с ним что-то не так.

Стало трудно дышать. Лика уткнулась головой в диван и закрыла глаза. Отчаяние было осязаемым, точно пыль в воздухе.

Прекратить панику, приказала она себе. Ты не в состоянии думать ясно. Мысли путаются в голове, сон мешается с явью. Все потому, что толком не спала уже больше двух суток. В таком состоянии черт знает до чего можно додуматься!

Хотелось провалиться в сон, не чувствовать ничего и проснуться, только когда все закончится, и их уже спасут. Где-то глубоко в душе она все еще надеялась на это, хотя разум и логика подсказывали — спасение утопающих дело рук самих утопающих.

Если и придут за ними, то не раньше чем через две недели. Спрей почти на исходе. Электричества нет, значит, батарейки в телефоне и аппаратуре скоро сдохнут. И что будет потом? Об этом лучше не думать. «Чем меньше думаешь, тем ближе к идеалу», — шутил Валера.

Валера, что же с нами будет? Что нам делать?

— Спрятаться, — сказал Горин. — Нужно спрятаться. Скорее! Лика, проснись!

Она открыла глаза. Макс тряс ее за плечо.

— На станции люди!

— Спасатели?

— Вряд ли. Скорее, вооруженные мародеры. Надо спрятаться в бункере, пока нас не мочканули.

— Сколько их?

— Четверо или пятеро. Не знаю.

— Они тебя видели?

— Кажется, нет. Я уже возвращался и заметил их через окно в коридоре. Быстрее, они идут сюда!

Лика начала собирать аппаратуру в сумку.

— Брось, лучше помоги мне Кухаря тащить, — раздраженно сказал Макс.

— Ты не понимаешь, если нам придется сидеть там, черт знает сколько времени… Ты еду нашел?

Белоглазов махнул рукой — не до объяснений — и, подхватив упитанного Кухаря под мышки, поволок его по коридору.

Лика бросилась в комнату отдыха. Двигаясь как во сне, открыла дверцы шкафчиков. Смела в сумку аптечку, шоколадные батончики, упаковки с орешками и сухариками, которые нашла в баре, бутылки с элитным пойлом. Все, что было.

Нужно во что-то набрать воду… Здесь ничего, кроме фарфоровых чашек да стопок. Кажется в той подсобке, где они нашли Кухаря, было ведро.

Она опасливо выглянула в коридор. Никого. Пригибаясь, добежала до лестницы и бегом спустилась на первый этаж. В другом конце коридора переговаривались мужские голоса. Спокойно, деловито. Обсуждали, есть ли здесь что-нибудь, что может их заинтересовать. Ага, значит это те, что уже приспособились к уровню агрессии, установили иерархию.

С ними нельзя встречаться.

От удара ногой затрещала дверь. У нее есть время, чтобы незаметно проскользнуть вниз.

Белоглазов отчаянно махал из бункера.

— Лови, — она кинула ему сумку и промчалась дальше, в подсобку за ведром.

— Ты куда? Они уже здесь! Слышишь?

На первом этаже разбивали двери, переворачивали мебель. Лика вошла в подсобку, светя себе телефоном, сморщилась от запаха. Метла, лопаты, тряпки. Ведра! Ага, то что надо. Она вытащила одно, набрала воды из-под крана.

— Чего ты возишься?! — сунул голову в дверной проем Макс.

— Держи! — она подала ему полное ведро. — Я сейчас, еще одно наполню. Они сюда пока вряд ли сунутся.

Она потянулась за вторым ведром и нечаянно зацепила хлипкую полку. Чистящие средства, щетки, банки рухнули, погребая Лику под собою.

— С ума сошла! Быстрее!— Макс выдернул ее за руку из-под груды вещей и потащил за собой, не слушая возражений. Лика вывернулась из захвата.

— Мой телефон! Я должна выходить на связь четырежды в день.

— Брось! Это тебе не понадобится, если нас убьют,

— Нашла… Все уходим.

Когда они были уже у дверей бункера, в проеме появились черные фигуры.

Тьма расцвела красным цветком. Макс втолкнул Лику внутрь и выстрелил в ответ. Вцепился в тяжелую дверь.

— Тяни, — прохрипел он, отстреливаясь в уменьшающийся проем.

Лика навалилась на круглое колесо замка, срывая ногти. Пули взвизгивали, ударяясь о металл. Снаружи по двери сейфа колотили чем-то тяжелым.

Они свалились на пол, задыхаясь от натуги.

— Хрена они нас тут достанут, — засмеялся Макс. — Здесь можно даже ядерную войну пересидеть.

— Серьезно?

— Не совсем, если честно. Система вентиляции тут есть. А вот всего остального…

— И сколько мы будем здесь сидеть?

— Пока совсем не припрет, а потом попробуем прорваться. Сколько они могут нас сторожить? День-два… Ну-ка дай телефон.

Посветив вокруг себя, Макс достал из Ликиных припасов бутылку виски, свинтил зубами крышку и с наслаждением сделал несколько глотков. Утерся рукавом.

— У тебя кровь, — тихо сказала Лика. — Ты ранен?

— Где? А… руку задело. Ерунда. Я даже и не заметил.

— Конечно, на адреналине-то. Давай перевяжу, в аптечке были бинты.

Макс выпил еще вискаря.

— А ты, молодец, что выпивку не забыла. Будешь? Умирать, так с музыкой.

— Лучше оставь для Кухаря. Ему нужнее.

— Ему скоро непонадобится, — зло сказал Макс и снова приложился к бутылке. — Не хочешь, тогда я сам все выпью.

— Ты сколько весишь? — спросила она, бинтуя ему руку.

— Какое это имеет значение? Ты тоже из этих, как моя жена, за здоровый образ жизни что ли? — ухмыльнулся Макс.

— Алкоголь в незначительных дозах сдерживает агрессию, не больше одного грамма на килограмм веса.

— Да? Ну и отлично! — он хлебнул еще.

— А большее количество, наоборот, агрессии способствует. Так сколько ты весишь?

— Хрен его знает. Килограмм сто.

— Тогда тебе хватит на сегодня.

— Боишься, что я на тебя нападу?

— Да, боюсь, — честно призналась Лика, закрепляя повязку. — Спрея почти не осталось, а в нашей ситуации это критично. Ну вот, теперь ты в полном порядке. Отдай мне, пожалуйста, бутылку и телефон.

— Оружие тоже сдать?

— Хорошо бы. Сколько там осталось патронов?

— Нам двоим хватит, на случай, если ты решишь меня мочкануть, — он протянул ей пистолет. — И, пожалуйста, зафиксируйте в протоколе, что я добровольно сдал оружие властям.

— Спасибо.

У нее не было сил на язвительные реплики. Лика сунула пистолет за пояс, и попыталась выйти на связь с Батюшкой. Стены бункера блокировали сигнал, похоже Максим не врал насчет ядерной войны. Ничего, через сутки можно будет попробовать снова. Лика двигалась как во сне.Проверила состояние Кухаря. Намочила тряпку, обтерла ему лицо, напоила. Дыхание начлаба было прерывистым и поверхностным. Семен Павлович открыл мутные глаза, силясь что-то сказать.

— Что, Семен Павлович? Все будет хорошо, мы с вами.

Он протянул руку, точно хотел что-то схватить или показать ей. Лика оглянулась и заметила стеклянныйкуб с рукописью.

— Что это?

— Книга деда Джавохира, –– отозвался Макс. –– Мои спецы говорили, что ей цены нет. Ну, хоть что-то у меня осталось. Или ее тоже твоим отдать придется?

— Там видно будет, — она пожала плечами и, обращаясь к Кухарю, сказала: — Ложитесь, Семен Павлович, постарайтесь уснуть.

Когда Кухарь угомонился, Лика села у стены и спросила соседа по добровольному заключению:

— Ты никтофобией не страдаешь?

— Боязнью стать никем? — невесло пошутил Макс.

— Боязнью темноты.

— Нет.

— Тогда я выключу свет, надо экономить батарейку.

Темнота надвинулась, обступила со всех сторон, отгородив ее от мужчин. Лика устроилась поудобнее. Хотелось лишь одного — спать, но Максим пододвинулся ближе, сел рядом касаясь плечом плеча. Она не шевельнулась. По-крайней мере, не одна… Вдвоем не так страшно.

— Так и будем сидеть — трезвыми, в темноте и молча? — спросил он.

— Хочешь поговорить? Тогда расскажи о себе. Как ты познакомился с Джавохиром?

— Гм… Ладно, только ты мне тоже что-нибудь про себя расскажешь. Баш на баш.

— Годится, чур, ты первый.

— Мне было восемнадцать, и меня отправили в Таджикистан...

Слова падали в темноту и растворялись в ней. Образы, отпечатавшиеся в памяти, возвращались из небытия, чтобы вспыхнув, на мгновение связать одиноких отчаявшихся людей тонкими нитями понимания и сочувствия. События, эмоции, люди. Тени прошлого. Их нет в этом мире, а может, никогда не было и уже не будет…

Только так можно выплеснуть тьму, что прячется в сердце — чужому человеку под покровом мрака. Бестолково, не пытаясь обелить себя, утопая в обилии деталей, пугаясь своему неумению выразить чувства словами. Не надеясь, что тебя слушают и слышат.

Внешняя тьма не станет от этого хуже.

***

Лика слышала, как Максим нервно раскачивается взад-вперед, сидя в углу бункера, как храпит выздоравливающий Кухарь. И еще много другого. Странного.

Она слышала, как отступает болезнь Семена Павловича, закукливается и усыхает. Он просыпался пару раз, вылезая из горячечного бреда лишь на несколько минут и проваливался назад. А вот теперь жар спадал, и она слышала это.

А еще –– как умирает аккумулятор ноутбука.

Как дробно стуча по крыше и козырькам, капли выбивают сложный ритм. Песню поют или пытаются передать что-то. Похоже на азбуку Морзе. Та-та та-та-та та-та-там. Та-та та-та-там та-там.

Она слышала, как шуршит растущая трава, и тонкие ветки полощутся на ветру. Как кричат птицы. Как раскаты грома, прокатываясь над станцией, исчезают где-то в стороне города.

В эту музыку вплетались другие звуки: выстрелы, крики, злоба и липкий страх... Они не выпускали Лику наружу.

Это было похоже на кислотный трип времен ее юности. Не открывая глаз, Лика могла четко видеть внутреннее пространство бункера. Капельки пота на лбу Кухаря и дрожащие пальцы Максима. Прозрачный куб с древней рукописью. Казалось, еще немного и, не вставая с места, она сможет разглядеть старинную вязь на тонких, едва не рассыпающихся страницах. И не только увидеть, но и понять, проникнуться древнеперсидской магией.

Интересно, подумала Лика, это происходит только со мной, или Максим тоже это видит. Думать было лень. Не хотелось двигаться, не хотелось ни есть, ни пить. Просто пребывать в блаженной нирване. После того как закончился спрей, она расчехлила оборудование. Оставалось только одно. Давить на кнопку, воздействуя на центры гипоталамуса, чтобы погасить накапливающуюся агрессию. Было в этом что-то постыдное, особенно в самом начале. Ощущение удовольствия было столь неистовым, что после первого импульса они с Максимом отошли не сразу, ошарашенные пережитыми ощущениями.

С того момента прошло трое суток. Кажется… И примерно сутки с тех пор, как у нее начались галлюцинации. Сколько прошло времени, она бы тоже сказать не смогла, если бы не гаджеты. Восприятие времени изменилось. Оно стало осязаемым и двигалось рывками. Медленно ползло, шурша по стенам, а потом вдруг совершало дикие прыжки. Бац, и целого часа как не бывало.

Это все от сенсорной депривации или от воздействия на гипоталамус, думала Лика. От постоянной стимуляции он синтезирует нечто такое, что изменяет восприятие и влияет на интерпретацию реальности. Это бред или выход на новый уровень сознания? Жаль, что она не углублялась в трансперсональную психологию. Ощущение было такое, точно она переместилась в новую плоскость или на другую планету. Она раздвоилась или это расщепилось сознание?

Для ее деятельной натуры ожидание и бездействие были сложнейшим испытанием. Но теперь, обессилевшая от бесконечной череды стимуляций, Лика вдруг ощутила, что, благодаря внешнему бездействию, ее подсознание пробудилось, заработало на всю катушку. В памяти всплывали давно позабытые события. Яркие, объемные, наполненные потаенным сакральным смыслом, который раньше ей был недоступен. Глупые конфликты и обиды были забыты, разногласия остались в прошлом. Лика превратилась в море любви, нет, в целый океан нерастраченной любви. Изнывающей от желания излиться и осчастливить собой целый мир. Ее бы хватило на всех: тех, кто любил ее и даже на тех, кто ненавидел. Хотелось обнять их, прижать к груди, отдать себя им целиком и по частям. Всем сразу. Но рядом был лишь олигарх Белоглазов.

Она видела, что с Максимом тоже что-то творилось, но говорить они больше не могли. Он замкнулся, отказавшись от общения. Может, ощущал нечто трансперсональное: воспоминание о рождении, выход за пределы тела, общение с Абсолютом.

— Лика, жми, — хрипло приказал Максим.Он тяжело дышал, точно только что пробежал стометровку. Всклокоченные волосы, странное выражение лица. Крысы Олдса в конце концов умирали от нервного истощения, подумала Лика. На сколько нас еще хватит?

Она открыла глаза, но ничего не изменилось. Оранжево-золотистый свет заливал бункер. И этот свет шел изнутри нее.

— Еще не время, — сказала она, еле сдерживаясь от того, чтобы стукнуть по кнопке и провалиться в ослепительно-белое ощущение острого, животного наслаждения. — Аккумулятор почти сел.

Максим глухо заворчал, обхватив колени руками. Лика снова прислушалась к звукам снаружи и с удивлением поняла, что там, за свинцовой стеной, все стихло. Молчало оружие, не кричали люди, не стучали в бешеной пляске сердца. Тишина залилась в уши точно вода и затопила.

— Ты это слышишь?

— Что? — раздраженно спросил Макс. — Лика, я прошу тебя, нажми на кнопку.

— Максим, там больше никого нет! Мы можем выйти отсюда.

— Что?! Я… я никуда тебя не пущу. Хватит мучить меня. Жми на чертову кнопку!

Максим вскочил и бросился на нее с кулаками. От удара в живот Лика отлетела к противоположной стене. Пока она судорожно пыталась вдохнуть, мужчина навалился сверху, мутузя ее, как боксерскую грушу. Что-то хрустнуло и острая боль прошила бок.

Лика закричала. Едва соображая, дернула из-за пояса пистолет и выстрелила наугад. Туда, где должна была быть его нога. Макса точно пружиной отбросило к двери. Падая, он зацепил компьютер и смел его со стола.

Лика едва успела встать на ноги, держа нападавшего под прицелом, как ее захлестнуло судорожной волной. Такой дикой смеси ненависти и извращенного наслаждения она никогда не испытывала.

— Как ты? — выдохнула она, немного придя в себя. Макс, позабыв о простреленной ноге, вскочил и тут же рухнул как подкошенный. Ей хотелось броситься к нему, обнять и больше никогда не отпускать, и в то же время уничтожить, размазать тонким слоем.

У нее были причины ненавидеть его. Этот человек дал толчок цепи событий, приведших к катастрофе. Из-за него погибли Валера и Игорь. Пять минут назад он сломал ей ребро, чуть не убил ее. И… ей хотелось пережить это заново. Насладиться болью и унижением. Точно кто-то забрался в ее голову, и разом сдвинул все ориентиры. Наверное, так чувствует себя самка богомола, пожирающая самца после спаривания.

Если бы ноутбук, испустив последнюю волну, не развалился на части, она бы делала это снова и снова.

Жутко. Стыдно! Это просто безумие какое-то.

Значит, это не просто галлюцинации, не изменения в восприятии, а психоз…

Этого-то она и боялась больше всего. Сойти с ума. Перестать контролировать свой разум и поступки.

— Выпусти меня, — жалобно попросила она. Мужской силуэт расплывался перед глазами. Оранжево-золотой свет начинал меркнуть, посторонние звуки угасли. От боли или от ненависти?

— Помоги мне, — простонал Макс.

Он истечет кровью, подумала Лика. Но прикоснуться к нему значит растоптать себя. Сцена достойная Фрейда. Либидо и Мортидо. Эрос борется с Танатосом. Борьба будет идти с переменным успехом, но исход ее предопределен природой вещей. Конец может быть только один — Танатос победит. Потому что смерть сильнее любви, и тяга к разрушению сильнее тяги к жизни. А значит, неважно, истечет Макс кровью, или она разрядит пистолет ему в голову.

Лика подняла пистолет.

— Выпусти меня.

— Там опасно!

— Просто отойди от двери.

Дышать тяжело и жжет в груди, точно туда закачали расплавленного свинца.

Почему она не сделала этого сразу? Зачем ждала? Даже если она сейчас выйдет и позовет на помощь, вряд ли кто-то придет за ними. И все, что им останется –– сожрать друг друга, как пауки в банке. Один из двоих умрет в любом случае. Так не лучше ли закончить все по-быстрому, одним махом? Освободить его или себя. Не мучить неизвестностью. Разве так не будет милосерднее?

— Не знаю, что ты со мной сделала? — сказал Макс, пытаясь подняться. В его глазах не было злобы. Лишь странная смесь отвращения и обожания.

— Молчи. И открой дверь. Иначе мне придется тебя...

Это он построил генератор. Из-за него Киркина жизнь чуть не пошла под откос. Из-за него автомеханик Валентин убил своего сына. И Валерино сердце надорвалось. Целый город сошел с ума. Из-за него одного!

Чтобы вернуть мир к равновесию нужно положить что-то на другую чашу весов. Что-то равноценное. Жертву.

Почему же так больно? Она ведь не ранена… Почему так болит в груди?

Хватит ли его жизни, чтобы оплатить все это и закрыть дыру? Хватит ли ее жизни?

— Кажется…

— Молчи!

Боль.

— …я тебя...

Выстрел.

Положи меня как печать на сердце твое, как перстень на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь…

3

Шеру было не по себе. Огромные шумные американцы заполнили весь вертолет, непрерывно гоготали, разговаривали, широко жестикулируя. Старик-русский сосредоточенно смотрел в иллюминатор, беззвучно шевеля губами. «Может он заклинает силатов, чтобы несли вертолет быстрее? — подумал Шер. — Должно быть, этот русский — сильный афсунгар, потому что силатов трудно поймать, хоть и легко убить».

Он заглянул в иллюминатор, но увидел лишь юркую тень, скользящую по склону горы. Вертолет залетел в ущелье, и на мгновение Шеру показалось, что он возвращается домой, на Памир. Сердце радостно зачастило. Но горы здесь были другими. Они походили не на серые зубья пилы, а на розовое слоенное пирожное, которое так любила Ира.

Джонаки ман, вздохнул Шер. В аэропорту он спросил худощавого Ака Борю про Иру. Тот лишь развел руками: мол, откуда мне знать, где твоя девчонка.

Если бы Шер повелевал силатами, приказал бы разыскать и принести ее. Только Ира вряд ли захотела бы вернуться к нему…

Вертолет приземлился на плоской вершине размером с футбольное поле.

— Красотища! — сказал Ака Боря, встав рядом с ним. — Даже дух захватывает. Шерик, а у вас на Памире так же красиво, как в Гранд-Каньоне?

— У нас красивее.

— Кто бы сомневался, — хмыкнул худощавый.

Старик вытащил мобильник.

— Роман! Как там обстановка? Ага… Бессонов на связь не выходил? А Белая? Понятно… Уже больше восьмидесяти часов… — он устало потер переносицу. — Вряд ли… Да, Рома, конечно, надежда еще есть. Надежда всегда есть. Мы прибыли на место, минут через пять начнем… Буду держать в курсе… К черту!

— Если у нас получится, как общественности объяснять будем, шеф?

— Боря-Боря… — вздохнул старик. — Будем надеяться, что план Решетниковасработает. А как объяснять, это дело второе. Хорошо хоть, Бэрон смог договориться, чтобы нам разрешили пробить дыру на их территории.

— Куда им деваться? Пока они наш единственный стратегический партнер. А все-таки, Константин Николаевич?

— Не мельтеши, Харченко. Бери аппаратуру. Отсюда сами пойдем.

Американцы остались ждать у вертолета.

— Ну, давай, колдуй, внук Джавохира, — сказал худощавый, останавливаясь на самом краю пропасти.

— Что… — голос сорвался. Шер откашлялся и начал сначала: — Что вы хотите от меня?

— Чтобы ты убрал все то, что вы с Белоглазовым натворили.

— Но… — Шер запнулся. — Это же там!

— Слышал про закон сообщающихся сосудов?

— Нет.

— Ты вообще в школе учился? — поинтересовался Ака Боря.

Шер смутился.

— У нас война десять лет шла. Пока бобожон жив был, он сам меня всему учил.

— Дай я ему объясню, — сказал старик. — Послушай меня, сынок. Ты знаешь, что такое равновесие?

— Середина?

— Гм… Ну, пусть будет середина. Представь, что Манск и это место как два сосуда с водой, соединенные трубкой. Там вода переливается через край, а здесь ничего нет. Там скопилось слишком много агрессивной энергии. Ты меня понимаешь?

— Понимаю. Там излишек, тут нужда, — кивнул Шер. — В этом заключается Могущество Лжи. Оба несут смерть и разрушение творению Хормазда, одно — превышая Середину, другое — отставая от нее. Заклинатель должен спасать мир от зла, возвращая все к великой Середине. Он должен убавлять там, где излишек, и прибавлять там, где нужда. Только так достигается совершенное Равновесие. А я все испортил.

— Шеф, а он шарит, — удивился Ака Боря.

— Только как теперь восстановить равновесие? — спросил Шер.

— Представь, что ты выкопал яму, а она наполнилась водой. Что нужно, чтобы вода ушла?

— Вычерпать ее ведром.

— А если у тебя нет ведра, только одна лопата? — старик говорил терпеливо, как когда-то бобожон.

— Прокопать арык, чтобы отвести воду в другое место.

— Молодец. Тебе нужно сделать арык, чтобы отвести часть агрессии сюда. Ты можешь призвать…

— Ифритов?

— Да. И сделай из них электричество. Ты же умеешь, верно?

— Я попробую.

Шер замер на краю скалы, лицом к солнцу. Поднял руки, потом опустил. Оглянулся. Худощавый и старик переминались в ноги на ногу метрах в пяти от него.

— Ну, чего стоим, кого ждем? – нетерпеливо спросил Ака Боря.

— Я не могу. Никто не должен слышать, как я разговариваю с ними. Иначе я потеряю силу на двадцать лет.

— Двадцать — это много, — согласился старик. — Лучше отойдем, Боря. Думаю, пятидесяти метров за глаза хватит.

Шер зажмурился, призывая пэри, и попросил их показать, что сейчас происходит в Манске. То, что творилось на территории станции, была ужасным. Повсюду валялись трупы, обугленные железки, осколками стекол щерились окна. Оттуда, где раньше были антенны-приемники, тянуло черным удушливым дымом. Но хуже всего было зло — неправильное, самостоятельное, голодное. Раньше Шер всегда видел ифритов или дэвов привязанными к какому-нибудь человеку, а здесь они были повсюду. Как ядовитый туман они стелились над землей, клубились в обгоревшем кузове автомобиля, плескались в проломах стен… Где-то там умирала Ирина мама. Где-то там женщина в странной одежде, о которой так беспокоился старик-русй, схватилась за пистолет, целясь в голову Ака Махси. Шер не мог разобрать, что он видит. Прошлое? Настящее? Будущее? Теперь он знал, ничему нельзя верить.

Злых духов он тоже видел, но они были словно за стеклом. Не слышали зова. Или делали вид, что не слышат. Они не хотели уходить из Манска.

Если бы он приманил дэвов сюда, то хитростью мог бы заставить их принять истинное обличье — грифонов с львиным телом, головой и крыльями хищной птицы, — а затем расправиться с ними.

Шер подошел к ожидающим русским.

— Ну что, получилось? — спросил старик.

— Я не могу. Их слишком много и они далеко.

— Ты должен… Должен постараться.

— Я звал, но они не слушают меня. У меня не хватает сил, чтобы заставить их прийти сюда. Если бы у меня был тумор…

— Как же я забыл, — хлопнул себя по лбу старик. Он порылся в рюкзаке и вытащил шкатулку с выгравированным на крышке быком.

Крышка откинулась неожиданно легко, и Шер едва не выронил шкатулку. И тут же вцепился в нее как голодный в кусок хлеба. Тумор! Ташаккур Хормазд! Бобожон, я вернул его, мысленно воскликнул Шер. «Сделай то, что должен, набера», — отозвался Джавохир.

Тонкая веревка скользнула по шее, холодный металл лег на грудь. Сердце пропустило удар. Но металлический треугольник толчком выплеснул силу, признавая законного владельца, и сердце застучало ровно и уверенно. Шер на мгновение прикрыл глаза, свыкаясь с забытым ощущением — будто бобожон рядом и может исправить все, что по глупости натворил маленький бача…

— Я готов, — открывая глаза, сказал он.

— Десять процентов… Пятнадцать… Давай, парень, давай! — Ака Боря почти уткнулся лицом в маленький зеленый экран. — Еще чуть-чуть!

— Не могу… Больше не… могу… — простонал Шер.

Ноги подгибались, сердце стало огромным, и каждый удар отдавался во всем теле. Если бы не тумор, он давно бы упал замертво, но «камень неба» был соломинкой, за которую тонущий в море зла Шер цеплялся из последних сил.

Слишком много! Целый город, до краев заполненный злом! Шер был червяком, пытавшимся проглотить гору; головастиком, захотевшим выпить море; бабочкой, мечтающей взмахом крыльев погасить солнце… Он был ничтожным афсунгаром-недоучкой, возомнившим о себе невесть что!

— Все, — прохрипел он и сдался.

— Э, парень, ты чего? — худощавый подскочил к скорчившемуся на земле Шеру и принялся яростно трясти его. — Работай, сволочь!

— Я не могу. Они не слышат меня.

— Давай, колдуй, мать твою! Ты же говорил, что из любой точки мира сможешь их вызвать!

— Борис, прекрати! — окрик старика заставил худощавого отпустить безвольно мотавшегося в его руках парня и вскочить.

— Что Борис?! — заорал он так, что на шее вздулись жилы, а изо рта полетели капельки слюны. — Вы что, не понимаете, в какой мы заднице?! Этот хлюпик единственный, кто может закрыть воронку. А он тут в обморок валится, как барышня кисейная, м-мать! Я его в чувство-то приведу, ёкарный бабай!

— Не ори, Боря, — поморщился старик. — Ты же видишь — этому клоуну не справиться.

Худощавый вдруг как-то сдулся, даже вроде бы стал меньше ростом, и растерянно спросил:

— А… что же теперь делать-то, Константин Николаевич? Что?

— Думать! — рявкнул в ответ старик.

— О чем тут думать?! — опять повысил голос Борис. — У колдуна, видите ли, не хватает сил! Как заварить всю эту кашу, так у него сил хватило, арасхлебывать — извините, ребята, я лучше отдохну!

— Погоди-ка, Боря… — старик нахмурился. — Ты мешаешь мне сосредоточиться.

— Константин Николаевич, помните, как Белая его назвала?

— Человек-батарейка?

— Правильно. Давайте я подключу этого колдуна хренова к приборам, попробую усилить его способности.

— Действуй, Боря. Что нам еще остается? — устало махнул рукой старик и побрел к краю каньона. Шер уже видел когда-то такое выражение лица.

В то утро бобожон вернулся с горы домой и сказал, что потерял власть над пэри. Он поставил маленького Шера перед собой и сказал: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом. Время разрешает вопросы лучше всех разрешающих вопросы. Душа не спасется от него, ни взлетев ввысь, ни опустившись вниз, ни укрывшись в преисподней. И в каждом возрасте к тому, кому предназначено, приходит то, что должно произойти. Мое время прошло, твое наступило».

«Я не смогу, бобожон! — испугался Шер. — Я еще маленький и слабый».

Дед ласково погладил его по голове:

«Ты справишься, набера. Даже слабый может стать сильным, если сразится с пятью демонами, которые суть: жадность, злоба, похоть, нерешительность и недовольство. Лучше признавать свою слабость, чем верить, что ты силен, и жить во лжи».

Старик-русский, стоявший на краю пропасти, вдруг закричал и бросился к ним.

— Харченко, устанавливай видеозвонок. Безопасный канал. Мигом!

Худощавый непонимающе уставился на него.

— Кому звонить?

— Белой!

Старик кричал в трубку.

— Ты где сейчас находишься, Лика?! Пойдет! Значит так. Сейчас Харченко подключится. Тебе нужно будет удостовериться, что ни ты и никто другой не услышит трансляции. Поняла? Не подходи к телефону ближе двадцати метров и не подпускай никого, пока я тебе не перезвоню. Это очень важно. Слышишь?

Он повернулся к Шеру.

— Теперь они тебя услышат, сынок. Только ты очень постарайся!

— Целый день я не ем, целый день я не пью, целый день я лежу, целый день я без сил. Дыханием Небес будьте закляты, дыханием Земли будьте закляты!

Сначала Шер ничего не почувствовал. Он призывал духов, но по-прежнему оставался ничтожной букашкой перед лицом великого зла. Так было нужно, чтобы обмануть разбушевавшихся дэвов и ифритов. Его слабость –– лучшая приманка для них. Всем известно, что для пэри нет ничего приятнее, чем поглумиться над афсунгаром, потерявшим свою силу и власть над ними.

«Бобожон говорил, что храня Середину, человек очищается, приближаясь к точке соприкосновения с Зурваном Акарана. К точке, в которой афсунгар может получить возможность создать собственнй мир, построив его по своим законам. А я усомнился. Не хотел ждать слишком долго. Я хотел дать Ире больше любви, чем мог, и сделал ее несчастной. Я боялся, что все потеряю, и не мог радоваться тому, что имел. Я мог научиться укрощать силатов, как бобожон, но больше хотел быть сильным, чем добрым. Все мы сосуды, — вдруг понял Шер. — Со-об-ща-ющиеся. И должны делиться друг с другом радостью и горем, чтобы было Равновесие. Потому что это неправильно, когда у одного только радость, а у другого только горе. Каждый должен испытать и то, и другое. Ибо не бывает такого горя, из которого нельзя было бы извлечь утешения. Так говорил бобожон».

А потом все изменилось, и больше не было времени, чтобы думать.

Его призыв услышали.

Невидимые крылья заплескались в воздухе. Лязгнули хищные клювы. Когти заскрежетали.

Он вдруг стал расти. То есть, один Шер неподвижно лежал на жестких камнях, адругой — невидимый — стремительно рванул во все стороны сразу. Обволок зло, заключил в себя, как в темницу, и быстро, пока оно не опомнилось, повторил восемь раз заклинание на уничтожение.

— Злые дэвы, что рвут людей на части, могучие ифриты, мучающие людей, развалитесь на куски.

В центре того, что раньше было Шером, разгорелась ослепительная искра. Она сияла все ярче, все горячее, пока не превратилась в маленькое солнце. Тумор, понял Шер.

Я… всемогущ?

«Середина, мой мальчик», — напомнил бобожон.

Да, дедушка, послушно отозвался Шер.

Солнце взорвалось в его груди

***

Воздух задрожал, заискрился, словно грандиозные золотые крылья захлопали высоко над головой. Небо вспыхнуло, как ярмарочная иллюминация.

«Красота какая…» — успела подумать Кайли.

А потом с неба упал сгусток огня, и красные скалы, пережившие динозавров, мамонтов, саблезубых тигров, индейцев, туристов и много чего еще, сложились как карточные домики, погребая под собой людей, оказавшихся не в том месте и не в то время.

***

И стало Равновесие.

***

Шер завозился на земле и сел. Кожа на груди нестерпимо горела, будто к ней горячий уголь приложили. Больно. Он осторожно скосил глаза и увидел спекшийся в бесформенный комок, почерневший тумор.

Тишина стояла такая, что закладывало уши.

— Получилось? — спросил Ака Боря.

Старик-русский ответил не сразу. Долго смотрел в монитор, часто моргая блеклыми глазами, и только потом сказал:

— Не знаю. Погоди, Боря, не мешай.

— Шеф, а давайте скажем, что это метеорит упал, вроде Тунгусского. Тут какая река течет?

— Колорадо.

— Годится! Колорадский метеорит. Красиво.

— Есть! Ей-богу есть! Боря, мы восстановили равновесие.

Шер видел, как кричит от радости Ака Боря, колотит себя в грудь, стоя на краю обрыва, как возбужденно лопочет что-то в телефон старик. Он вдруг почувствовал, что постарел сразу на много лет, перегнал старика, который привез его сюда, сравнялся годами с Джавохиром-бобо. Словно прожил за пару мгновений несколько жизней.

«У меня получилось! — подумал Шер и лег на спину. — Теперь я настоящий афсунгар. Бобожон, ты гордишься мной?»

В бескрайнем небе, на облаках, плясали легкокрылые силаты. Синева подернулась рябью, и на мгновение Шер увидел лицо дедушки.

Или это был сам Зурван?

Некоторые высказывания Адурбада сына Мараспанда

Пехлевийские тексты

Когда меня постигает какая-нибудь неудача, во-первых, я рад уже тому, что она — не самая худшая. Во-вторых, если несчастье сваливается на мое тело, я утешаюсь тем, что оно не затронуло душу, ибо лучше, чтоб оно поразило тело, чем душу. В-третьих, я благодарю за то, что из всех бед, предназначенных для меня, по крайней мере, одна уже прошла. В-четвертых, я радуюсь тому, что я еще хороший человек, раз проклятый и ненавистный Ахриман и демоны наслали эту напасть на мое тело вследствие моей добродетели. В-пятых, я утешаюсь тем, что сам расплатился за все злое, что совершил, а не мои дети… И в-шестых, я благодарен еще за то, что Ахриман не может наслать эту беду во второй раз на другого доброго человека, ибо его копилка зла ограничена.

Глава 16. Идентификация с агрессором

1

Месяц после кризиса

Дождь лил, не переставая, уже почти неделю, и земля превратилась в раскисшую рыжую жижу. Пахло осенью: мокрой корой и гниющими листьями. Незлобин любил этот запах, он навевал воспоминания об Университете, радости первых учебных дней, студенческих выездах на картошку. Боже, как давно это было! Студенты, кафедра, лекции.

Незлобин поднял повыше ворот плаща, жалея, что не взял шарф. Ветер усилился, гоняя слоистые тучи по потемневшему небу. Даже почерневшие от влаги мощные кроны деревьев не могли сдержать его напора. Не хватало на таком пронизывающем ветру простуду подхватить или того хуже — радикулит. Это теперь-то, когда все закончилось и можно, наконец, чуть-чуть расслабиться.

Он вспомнил разбор полетов, который устроил генерал Жданьков сразу после возвращения из Аризоны и поежился.

— Мне наплевать, что думаете вы или Белая, — кричал Полкан, брызгая слюной. — Будет так, как я сказал! Это ваш провал! Вы довели страну до черт знает какой матери. А теперь еще и офицера потеряли? Почему сразу не доложили? Если не найдете Бессонова, вы и ваш Решетников под трибунал пойдете. Плевать, что штатские. Здесь я решаю!

Незлобин поддел носком ботинка рыжеватый ком глины, и тот улетел в разрытую яму, на дне которой собралась уже целая лужа воды.

— Ну что, опускать? — спросил парень в дождевике, подпиравший промокшую стену. — Вообще-то у нас рабочий день до шести.

— Погодите еще, мужики. Покурите минут десять. Я же сказал, заплачу сверхурочные.

Двое работяг, недовольно хмыкнув, отошли подальше и принялись распивать припасенную чекушку.

Незлобину и самому хотелось побыстрее разделаться с неприятным делом, пойти домой и угрюмо, в одиночку упиться в зюзю, чего он себе не позволял очень давно. Нужно было поставить точку в этой долгой и неприятной истории. Не думать ни о ком и ни о чем. Не планировать, не решать проблемы, не вертеться ужом на сковородке перед Жданьковым. Забыть обо всем, сделать вид, что все окончательно завершилось.

В конце аллеи показалась женская фигура. Наконец-то, вздохнул Незлобин. Он хотел сделать все тихо, без свидетелей, без панихиды и поминок. По праву единственного родственника, убитого горем, не желающего ничьей помощи или поддержки. Его поняли все, кроме Белой. Вот чему он так и не научился — держать дистанцию с любимыми учениками.

Она шла по аллее, прижимая к груди букет белых хризантем, и черные ветки тянули к ней свои крючковатые, заскорузлые пальцы.

— Простите, Константин Николаевич, еле вас нашла, — сказала она, задыхаясь от быстрого шага. — Как вы?

Незлобин кивнул, надеясь, что сумерки скроют микровыражения на лице, и она не сумеет его прочитать. Но ей, похоже, было не до того. Лика положила ладонь на крышку цинкового гроба.

— Я знала, ты бы меня не бросил, — сказала она срывающимся голосом. — Прости меня, Игорь. Прости…

Незлобин вздохнул и махнул рукой могильщикам — опускай.

Лика сделала шаг назад, взяла его под руку, кусая губы. Бледное лицо было мокрым, то ли от слез, то ли от дождя. В ветках деревьев тоскливо завыл ветер.

Эх, Игорек, горько подумал Незлобин. Я же тебя как родного сына любил. Доверял. В Академию устроить хотел. А ты меня под монастырь подвести вздумал? Кто же мог подумать, что ты окажешься такой неблагодарной сукой?

Незлобин сам вылетел в Манск. Сколько трупов он лично осмотрел за этот месяц! Не сосчитать. И с каждым разом, выходя из прозекторской, чувствовал, как тяжелеет на сердце. Немезида уже занесла свой меч над его шеей, и если не найдутся доказательства гибели Бессонова... Покатится его голова, а за ней и любимое детище Незлобина, «Флогистон», ко дну отправится. Нападут на него стервятники и растащат все, что он таким трудом собирал.

Незлобин понимал — такие как он на пенсию не уходят. Все ему припомнят. И махинации Бессонова-старшего, кумовство при приеме на работу, сестру в Штатах, случайно погибших туристов в Гранд-Каньоне и кражу олигарховских разработок. На нем отыграются по полной, и за кризис в Манске он головой ответит. Два кристалла цианида в чашку кофе. Несчастный случай на дороге. Случайное ограбление с летальным исходом… Мало ли вариантов.

Мокрый ком земли глухо ударил в крышку гроба и раскис под тугими струями дождя. Незлобин достал из кармана плаща носовой платок, тщательно вытер грязные пальцы.

Чем дольше он искал Игорька, тем яснее понимал, что не найдет. Нет его здесь. Да и Белая что-то подозревала. Он видел это по ее глазам, когда навещал в больнице. Она давно сопоставила факты, но отказывалась в это верить. Только твердила истово, как молитву: «Игорь погиб! Он не может быть предателем. Это я во всем виновата, накажите меня. Я не должна была его отпускать».

Незлобину это было на руку, и он не стал давить на Лику, выяснять правду. Наоборот, провел пару сеансов гипнотерапии, чтобы помочь «вспомнить» все, как было.

Месяц непрерывных поисков. И тело нашлось –– обгоревшее, скрюченное. Генетическая экспертиза подтвердила, что это Игорь Александрович Бессонов, трагически погибший при исполнении служебного долга.

Военная прокуратура закрыла дело. Генерал Жданьков принес свои соболезнования и позволил захоронить идентифицированное тело.

Правительственная комиссия до сих пор проводит расследование, еще минимум полгода Незлобина будут каждый день тягать на допросы, но теперь он будет проходить по делу как свидетель или эксперт. Для него Манский кризис закончился сегодня. Словно в подтверждение этого парень с лопатой воткнул столбик с номером землю.

Незлобин расплатился с могильщиками и пошел прочь размашистым шагом.

Ничего не закончилось, думал он. Этот клоун в любой момент может всплыть, чтобы потопить меня. Только я буду искать тебя, Игорек, и найду. Сукин ты сын!

2

Деньги упали на счета двух оффшорных банков, и на мониторе появилась цифра с длинной вереницей нулей. Меньше, чем он ожидал. Заказчик получил не совсем то, что хотел, да и сумму пришлось делить пополам.

Переводчица широко улыбнулась, будто не синхронила как проклятая последние три часа, а мило беседовала с закадычными подругами.

— Искренне надеемся на дальнейшее плодотворное сотрудничество, господин Байер!

Гарри Байер улыбнулся в ответ. Ничего, найдется у нас в кармане еще пара козырей. Но это на будущее, когда не нужно будет ни с кем делиться.

Одинаковые человечки в черных костюмах дружно поднялись, откланялись и гуськом направились к дверям, унося неброский пластиковый кейс. Черт знает, каким образом китайцы решат использовать генератор. Особенно сейчас, когда после манского кризиса всех плющит, точно с жесточайшего похмелья.

Что-то сжалось в груди. Слишком дорого ему обошелся этот кейс. За спиной осталась целая жизнь — его прошлое, Родина, служба, мама и дядя Костя… И еще Лика, которую он бросил в съехавшем с катушек городишке.

Кто же знал, что все выйдет именно так? Ей ничего не грозило. Он пытался узнать, что с ней стало. Собирал информацию по крупицам. Это не его вина, не его! Будь она своим человеком... Она сама виновата во всем, не оценила его, держала на расстоянии вытянутой руки! Жива осталась и то хорошо.

— Позвольте, я вас провожу, господин и госпожа Байер, — предложила похожая на фарфоровую куклу переводчица – яркий румянец на белых щеках, четко нарисованные губки и блестящие черные волосы до плеч.

Женщина, сидевшая рядом, хлопнула его по плечу:

— Предлагаю переместиться в какую-нибудь тихую страну. Желательно в ту, где есть океан, белый песок и домик на пляже. Что скажешь, Гарик? По-быстрому метнемся в отель, оттуда в аэропорт и — здравствуй новая жизнь!

Игорь поморщился –– ее фамильярность уже задрала! Вроде баба неглупая, только до сих пор в толк не взяла, что он не пацан на побегушках. Каждый раз, слыша эту собачью кличку, Бессонову хотелось крепко приложить ее по щеке, чтобы сбить хамоватую спесь. Но он распускать руки не смел. Госпожа Хелен Байер была ему нужна. Взаимовыгодный союз: Игорь проворачивает сделку, Алена помогает ему легализоваться, обеспечивает новой личностью и документами. И теперь они оба могут залечь на дно и получить то, что хотели.

Они вышли на шумную, затянутую смогом улицу. Подскочивший велорикша вцепился в Алену, лопоча что-то на птичьем языке. Женщина брезгливо стряхнула с себя грязные пальцы. Эта стерва и его вот так стряхнет, когда придет время, если он ее не опередит, подумал Игорь.

Он шарахнулся от парочки клерков, на ходу уплетающих лапшу из бумажных коробочек. Едва не налетел на стайку девочек-подростков, одинаковых как клоны.

Кругом были китайцы. Много. Невероятно много.

3

Шесть месяцев спустя

— Нервничаешь? — спросил шеф.

Они сидели в предбаннике кабинета начальника «лаборатории» в Большом Доме. Обычно Жданьков приходил в «Флогистон» сам. В крайнем случае, вызывал на ковер Незлобина. Лика уже и не помнила, когда была здесь в последний раз.

— Есть немного, — призналась она и взглянула на часы.

Быстрей бы разделаться со всеми неприятностями. Сегодня у нее было еще одно важное дело.

За окном мело так, как может мести только в Питере в конце января. День умирал, не успев по-настоящему начаться. В такие моменты она жалела, что не может как медведь впасть в спячку. Вот бы проснуться где-нибудь в начале весны, когда все будет позади — вихрящаяся колючая круговерть, горы грязного снега, темень, холодища. Б-р-р! Даже нос на улицу высовывать не хочется…

— Генерал Жданьков вас ждет, — сказал секретарь. — Проходите, товарищи.

— Что-то вы грустная, Анжелика Борисовна? — сказал Жданьков после приветствия. — Не заболели? Или ПНСР накрывает?

— Что, простите? — не поняла она.

— Постновогоднее стрессовое расстройство, — ощерился Сергей Михайлович. Это он так улыбается, дошло до Лики. За все эти годы она впервые видела, чтобы начальник «лаборатории» улыбался. Значит, неприятностей не будет?

— Это последствия аварии, — ответил ему Незлобин. — Подобные симптомы — апатия, снижение мотивации, трудности с концентрацией — наблюдаются у многих. Делаем что можем.

— Ну, нам это вообще-то на руку, не правда ли, Константин Николаевич? Особенно в преддверии президентских выборов?

Лика прислушалась к себе. В последнее время она и правда чувствовала себя уставшей, точно функционировала в режиме сохранения энергии. Сеансы мем-терапии не слишком помогали. Психотерапевт Татьяна, та самая девочка с нижнего этажа, считала, что пора подвести черту под всем, что Лике пришлось пережить за те безумные пять суток. И навсегда закрыть эту книгу.

Незлобин пихнул ее локтем в бок. Лика очнулась и увидела, как Полкан протягивает ей небольшую коробочку с прозрачным верхом.

— … за смелые и решительные действия, совершенные при исполнении долга в условиях, сопряжённых с риском для жизни награждается орденом Мужества, — сказал генерал Жданьков и пожал ей руку.

Она машинально приняла коробочку. На красном фоне серебряный с округлыми краями крест смотрелся очень красиво. Что там полагается говорить в таких случаях?

— Служу России.

— А это лично от меня, — добавил Жданьков, как фокусник вытащив откуда-то букет роз. — Поздравляю с заслуженной наградой!

— Спасибо, Сергей Михайлович.

Лика так и стояла посреди кабинета. С орденом в одной руке и букетом роз в другой. Не знала, что делать дальше.

Жданьков кивнул Незлобину, приглашая его сесть за стол:

— А теперь поговорим о вашем рапорте, Константин Николаевич. Вы тоже присаживайтесь, Анжелика Борисовна. Вас это тоже касается.

— Спрячь коробку подальше и никому не рассказывай, — посоветовал Незлобин.

— Как? — ей показалось, что она ослышалась.

— Константин Николаевич, прав, — кивнул Жданьков. — Может лет через десять-пятнадцать, когда с прошедшей операции будет снят гриф секретности, мы поведаем миру о вашем подвиге. До тех пор советую вам, Анжелика Борисовна, воздержаться и никому не рассказывать. Даже членам семьи.

Андрею она бы и так не рассказала, а вот с коллегами награду обмыть… Поднять молча третий тост за Валеру и Игоря, благодаря которым она жива. Наградили ее, ничего не скажешь. Точно порцию яда вручили.

Она сунула коробочку в карман пиджака. Вот значит, как это бывает? Вот, значит, как исполняется принцип: «Тебя знают. О тебе заботятся. У тебя есть будущее».

— …которой я доверяю так же, как и себе, — Незлобин незаметно толкнул ее под столом ногой — не зевай! — Сергей Михайлович, я считаю, необходимо подготовить еще одного сотрудника, владеющего данной методикой.

— Руководство доверяет вашей интуиции, Константин Николаевич. Предложеная вами кандидатуру одобрена. Надеюсь, Анжелика Борисовна, вы оправдаете доверие и возложенные на вас ожидания?

— Оправдает, — ответил за нее Незлобин.

— Тогда давайте сразу и перейдем к делу. Вам нужно подписать бумаги о неразглашении государственной тайны.

Жданьков достал папку, положил перед Ликой несколько стандартных бланков.

Она с удивлением посмотрела на Незлобина –– тот довольно кивал. Глаза светились гордостью. Во что шеф ее втравил? Слушать надо было! Не переспрашивать же теперь. Она достала ручку и подписала бумаги.

— Вот и замечательно, — сказал Полкан. — Что же, Константин Николаевич, можете начинать вводить коллегу в курс дела. Не буду вас больше задерживать. Еще раз поздравляю с заслуженной наградой!

— Как же долго я ждал этого дня, Лика! — с чувством сказал шеф. — Валера был бы рад за тебя.

Она вздохнула. Полгода пролетели незаметно.

— Сегодня же приступаем к тренингам по особой программе. Ты изучила материалы, которые я тебе дал?

— Угу.

Толстая папка на покойного президента непризнанной республики лежала в сейфе уже три дня. Утром Лика просмотрела ее по диагонали. Огромный массив информации –– характеристики, до мельчайших подробностей выписанный психологический профиль... Обычно этим занимались аналитики. Неужели Янина Пална на пенсию собралась? А Лику, значит, на ее место? Да уж, Валера был бы несказанно счастлив. Ничего не скажешь, отличное повышение –– с оперативки в офисные работники. День начинался с букета роз, а закончится, похоже, архивной пылью. Вот так и завершается карьера. Орден в зубы, и марш бумажки перекладывать! Могло бы и хуже быть, подумала она, вспоминив, как их заперли в обезумевшем Манске.

— Вообще-то, я хотела взять отгул на сегодня, — сказала Лика. — По семейным обстоятельствам. Может, начнем завтра? А, Константин Николаевич?

Аналитический отдел от нее никуда не убежит.

— Ладно, — смилостивился шеф. — Дома-то все в порядке?

— Угу. Просто мне очень надо.

Служебная машина медленно, словно ледокол, плыла по скользким дорогам.

— А когда Янина Пална уходит?

— Куда?

— На пенсию.

— Впервые слышу, — удивился шеф. — С чего ты взяла?

— Погодите, разве меня не в аналитики?

— Нет. Ну, раз уж ты спросила… Это называется методика вербальной элиминации. На сегодняшний день в нашей стране есть лишь один специалист в этой области. Но в свете последних событий я решил, что пора готовить себе замену.

— Погодите, погодите. Вербальной… Что?!

— Словом можно убить, словом можно спасти, словом можно полки за собой повести, — задумчиво процитировал шеф. — Словом можно продать, и предать, и купить, слово можно в разящий свинец перелить. Ты знаешь, Лика, меня с самой юности завораживали эти стихи.

— Так это не профессиональные байки?

— Для всех остальных — да. И пусть так и остается.

— Константин Николаевич, вы не шутите? Вы хотите сказать, что вы… элиминировали… устранили того, из папки, — спросила она. — Просто словами?

— Я тебя всему научу, — уклончиво пообещал шеф.

Машина остановилась у здания, в котором размещался «Флогистон».

У лифта они столкнулись с Кухарем.

— Здра-а-авствуйте, Константин Николаевич, вы-то мне и нужны! –– обрадованно протянул ученый.

— Здравствуйте, Семен Павлович.

Кухарь скосил глаза на огромный букет в руках Лики.

— Анжелика Борисовна, у вас день рождения? Мои поздравления.

Кухарь смотрел как на царевну-лягушку, которую ему необходимо поцеловать. Знакомый взгляд. По крайней мере, он ничего не помнит или думает, что это ему привиделось в бреду. Лика вздохнула:

— Спасибо.

Цветы надо было оставить в машине. Сказано же: о награде никому ни слова!

— Константин Николаевич, я тут смету накидал, хорошо бы обсудить…

Пока поднимались на верхний этаж, она обдумывала слова Незлобина. Картина мира медленно, но верно искажалась до неузнаваемости. Когда она училась в институте, Лика знала, что занимается наукой. Может не такой точной как математика или физика, или даже совсем не точной, но наукой. На тот момент в психологии было порядка десяти различных теорий, частично объясняющих природу агрессии. Незлобин создал единую теорию, подвел под нее экспериментальную базу и основал «Фло». Когда Лика начала с ним работать, то еще больше утвердилась в том, что конфликтоника — это наука. А как по-другому? У них были приборы, расчеты, шаблоны. И тут появился этот мальчишка-таджик, который по собственному велению «вызвать хотел грозу, а получил козу». То есть, Армагеддон в отдельно взятом городе. А теперь их исследовательский отдел всерьез изучает древние магические книги, да еще шеф на полном серьезе рассказывает, что он убил человека одним словом, как какой-то жрец-вуду. Она, конечно, слышала о релятивизме в науке, но тут уже наукой и не пахнет.

Выйдя из лифта, Лика привычно пробежала пальцами по двум бронзовым звездам. Их прикрепили к стене в начале осени, вскоре после похорон Бессонова –– в память о ее погибших напарниках. Каждое утро, приходя в офис, она касалась их –– словно здоровалась. И от этого становилось немного легче.

В кабинете Незлобина она кинула букет на стол и требовательно спросила:

— Тот президент из папки был не первый? Я правильно понимаю? Вы же должны были на ком-то… тренироваться.

— У тебя будет время, чтобы изучить все материалы. Я всегда думал, что это будет Горин, но, как видишь, вышло по-другому. И я не жалею.

— Вы ошиблись, Константин Николаевич. Выбрали не того человека. У меня ничего не получится.

— Получится. У тебя есть все, что для этого нужно.

— Даже и не знаю, как на это реагировать. Вы мне сейчас комплимент сделали или оскорбить хотели?

— Лика, я что-то не пойму в чем, собственно говоря, проблема?

— Одно дело шаблоны рассчитывать и распределять агрессивную энергию, и совсем другое вот так целенаправленно…

— Белая! — сердито сказал Незлобин. — Уж кто-кто, а ты должна понимать, что разница только в твоем субъективном восприятии. И это такое же направление инициативной обороны, как и генерирование конфликтов.

— Я понимаю, Константин Николаевич. Знаете что, возьмите лучше Харченко. Во-первых, он офицер и приказы обсуждать не будет, не положено ему. А во-вторых, вы его просто осчасливите.

— Нет, Лика. Борис слишком хороший конфликтоген.

— А я плохой?

— Ты же все понимаешь. Мне нужен опытный практик с аналитическим складом ума, который сможет взвесить все за и против и поступить правильно.

Та-а-к! В ход пошла грубая лесть.

— Вы правы, Константин Николаевич. Я — плохой конфликтоген.

— Лика! — шеф посмотрел с упреком. — Скажу тебе прямо, мне в этом деле нужен свой человек.

— Я все понимаю, и поэтому не могу. Я много думала о том, что мне сказал Валера перед смертью…

— Ты о чем?

— О стрессовом гомеостазе, шеф. Вы никогда не думали, что мы сами виноваты в том, что случилось в Манске? Мы слишком долго откачивали агрессию из нашей страны. Популяция стремится оставаться на определенном стрессовом уровне. Мы нарушили природный баланс, «естественного» уровня стало недостаточно… И это привело к катастрофе.

— Ты знаешь, что это не так. В данной ситуации были вполне себе конкретные триггеры. А вообще, Лика, не пора ли тебе засесть за докторскую. Вот и тема перспективная, и времени у тебя будет предостаточно. Сколько можно ходить в кандидатах?

— Вы меня не слышите? В слишком благополучном обществе людям становится скучно, вот они и развлекаются, как могут. Как вам такая теория? А маг-недоучка просто поймал волну и усилил ее.

— Маг-недоучка, — хмыкнул Великий Манипулятор. — Ничего, сработаетесь…

— Что?

— Что слышала, Лика. Через полгода восстановит энергобаланс, подучится и начнешь его тренировать помаленьку.

— После того, что случилось?! После того, как полмиллиона, и даже Бессонов…

–– Да уж, Игорь... хм... да... —Незлобин изменился в лице и преувеличенно-бодрым голосом продолжил: — Что бы там ни было, пора нам с тобой, Белая, молодые кадры готовить. Отменный конфликтоген из парня выйдет. Это же самородок!

Лика, преодолевая внутреннее сопротивление, достала из кармана пиджака корочки.

— Это еще что?

— Я так не могу, шеф… Я не хочу больше в этом участвовать. Не могу!

— Лика, я наводил справки у Татьяны, она считает, что ты готова двигаться дальше. — Незлобин поднял руки. — Скажи, я на тебя слишком давлю?

Она промолчала.

— Давай сделаем так. Возьми месяц отпуска, приведи нервы в порядок. Отдохни как следует. Слетайте с мужем в Таиланд или Малайзию. А потом…

— Прощайте, шеф.

— Стой! Куда ты пойдешь? Лекции в педуниверситете читать? Мозги вправлять заскучавшим домохозяйкам? Ты же профессионал, Лика. Для тебя это слишком мелко. Ты же через полгода заскучаешь!

Если она сейчас этого не сделает, через полгода сойдет с ума.

Бордовая книжечка полетела на стол.

— Не подпишу, даже не надейся! — крикнул Незлобин ей в спину.

Лика вышла из кабинета, аккуратно прикрыв дверь.

— Ого! — сказал проходивший мимо Решетников. — Чего это шеф разбушевался? Чем это ты его достала?

— Ничем. Батюшка, курить есть?

— Ты же бросила?

— Опять начала.

— Когда?

— Только что! Батюшка, не мучай меня. Курить есть?

— Есть, — он протянул ополовиненную пачку.

— Давай все.

— Белая, да ты офигела? А я что до вечера делать буду?

Она сунула пачку в карман пиджака и нащупала орденскую коробку. Сунула Роману в руку.

— На, дарю. В обмен на сигареты.

Увидев орден, Решетников присвистнул:

— Ничего себе, поздравляю! А мне только премию выписали, ну и благодарность с занесением в личное дело. Белая, поляну-то накроешь или зажмешь? Когда обмывать будем? Я знаю отличное место…

— К шефу, Рома. Все вопросы к шефу, — сказала она и пошла на лестницу курить.

— Белая, орден-то забери, — растерянно сказал вслед ей Батюшка. — Ты чего это наградами разбрасываешься?

Лика с наслаждением затянулась. Она думала о том, что еще могла бы сказать шефу. Что после кризиса в Манске работа потеряла всякий смысл. Что она поняла — нельзя нарушать стабильность системы. Что все эти годы они пытались строить счастье своей страны –– и братских –– на несчастье других. Тех, кому не так повезло с «родней». Горин сообразил это намного раньше, и пытался объяснить ей, а она тогда не поняла его. Она могла бы много рассказать Незлобину, но все эти слова были бесполезными. Он не был там. Он не видел того, что до сих пор ей снится по ночам.

И после всего этого шеф считает, что она стала подходящим кандидатом на роль наемного убийцы? Конечно, когда обычные радости жизни тебе почти не доступны, почему бы не поискать более сильных эмоций? Убил, выпил — получил награду! Романтика!

Лика вдруг вспомнила, что собиралась уйти.

Сегодня выпускали Белоглазова. Он должен был пройти последний сеанс на нижнем этаже, а потом уехать, чтобы больше никогда не возвращаться. Психотерапевт Татьяна считала, что это встреча будет лишней, поэтому Лика решила никому не рассказывать. С одной стороны, ей хотелось снова увидеть Максима. С другой… их связывало слишком много такого, о чем хотелось бы забыть. Просто захлопнуть дверь.

Она посмотрела на часы. Черт, черт! Опоздала! Лика затушила окурок и бросилась вниз по лестнице, не дожидаясь лифта.

Максим сильно изменился за полгода. Похудел, как-то ссутулился. Постарел. На висках — заметная седина.

— Как ты? — спросила Лика, не зная, протянуть руку или обнять.

Решила — лучше совсем не прикасаться. Максим ей тоже снился почти каждую ночь. Иногда она все-таки выпускала последнюю пулю в него, а не в потолок. А потом просыпалась в слезах.

Он пожал плечами:

— Нормально. Мне сказали, что ты ходатайствовала о моем освобождении.

— Я же обещала.

Отчего-то вспомнилась песня, которую давным-давно, в совсем другой жизни, пел молодой преподаватель Горин, гипнотизируя краснеющую Лику многозначительным взглядом: «Нам с тобой: голубых небес навес. Нам с тобой: станет лес глухой стеной. Нам с тобой: из заплеванных колодцев не пить. План такой — нам с тобой...»[1]

Вытащить Белоглазова из тюрьмы было нереально. Сколько рапортов она написала, сколько часов провела в приемных, сколько выслушала в свой адрес нелестных слов. Теперь все было позади. У него ничего не осталось кроме свободы.

— Спасибо тебе. За все, — Максим крепко пожал ей руку.

— Ерунда, — соврала она, не отнимая пальцев из его ладони.

Еще сидя в бункере, Лика вдруг поняла, что ненависть переросла в симпатию и ничего не могла с собой поделать. Полгода прошло, а она до сих пор от этого не избавилась.

Стокгольмский синдром, вот как это называется –– идентификация с агрессором.

«Это не по-настоящему, — напомнила она себе. — Болезнь. Обсессивно-компульсивное расстройство. Биохимические реакции. Условный рефлекс. Ты спроецировала на него ощущение удовольствия, вот и текут слюни как у собаки Павлова на звонок. У тебя есть Якушев, и Кириллом пора наконец самой заняться. Мать я или где? И вообще, жизнь налаживается. А с Белоглазовым и говорить-то не о чем. Не ворошить же прошлое: «Помнишь, как ты хотел меня убить? А потом я тебе ногу прострелила, хотя очень хотелось разрядить пистолет в голову»…

«Чёрная ночь да в реке вода — нам с тобой. И беда станет не беда. Уезжай...»

— Куда ты теперь? –– как можно нейтральней спросила она, не глядя ему в глаза.

— Домой. Вернее в Красноярск, а там… посмотрим, — Максим мял ее пальцы.

А ведь у него теперь нет дома! Манск стал городом-призраком. Не многие отважились снова там поселиться.

Ни семьи, ни дома, ни друзей. Ничего. Лика специально узнавала. Труп Вавилова нашли на окраине Манска довольно быстро, он не успел убежать. А вот Елена Белоглазова до сих пор считалась без вести пропавшей. Правда, не все обгоревшие останки еще удалось идентифицировать.

Лика снова почувствовала, как сердце обволакивает жалостью и сочувствием.

— Мне пора, рад был повидаться, — он отпустил, наконец, ее руку и потер лицо.

Врет, вдруг с мучительной радостью подумала она. Все врет! Ему тоже плохо. Он все помнит. Помнит, как сидели бок о бок в темноте, как он рассказывал о войне, о середине, о жене и потерянном ребенке. И теперь ему не хочется уходить.

— Хочешь, я провожу тебя до аэропорта? — услышала она со стороны свой голос.

— Да!

Возьму билет, улечу вместе с ним — в Сибирь, на каторгу, в омут с головой. Бежать. Чтобы больше не было в ее жизни ни «Флогистона» с Незлобиным, ни операций, которые нужно от всех скрывать, ни наград, которых следует стыдиться.

С чистого листа.

Другая жизнь, на другой планете…

Кто-то окликнул ее сзади. Лика обернулась –– у проходной стоял Якушев.

— Андрей? Ты чего здесь? — она бросилась к мужу, как к спасательному кругу. — Я звонил раз десять, наверное. У тебя телефон с утра отключен, а в офисе сказали, что ты уже ушла.

— Мы с шефом в… кризисный центр ездили. Отключила, чтобы никто не мешал, а потом забыла.

Подошел Белоглазов.

— Извините, пожалуйста. Лика, мне пора. Прощайте!

«Эх, была не была: прости и прощай. План такой — нам с тобой...»

— Я… — дернулась она.

— Еще раз спасибо за все, — он стремительно вышел из здания.

Лика провожала взглядом слегка прихрамывающую фигуру, пока она не растворилась в быстро надвигающихся сумерках. Вдруг стало легко-легко. Настолько, что захотелось кричать от радости.

— Коллега? — рассеяно спросил Якушев

— Угу, — она взяла мужа под локоть. — Как хорошо, что ты здесь! Знаешь, я освободилась сегодня пораньше. Совсем свободна. Абсолютно. Так здорово, что ты заехал! Может, поужинаем в каком-нибудь уютном ресторанчике?..

Якушев промолчал, только крепче прижал к себе ее руку. У Лики что-то сжалось в груди от нехорошего предчувствия.

— Андрей, что случилось?

— Лика, ты только не волнуйся, — мягко сказал Якушев. — Кирка напал на учительницу. Потом заявил директору, что ему все равно ничего не будет, потому что у него есть справка, и ты его, если что, всегда отмажешь. Я поехал его забрать. Мы с ним повздорили немного по дороге, и я сказал, что нам придется его наказать. А он… он сбежал из дома.

[1] Здесь и дальше Виктор Цой, группа «Кино», «Нам с тобой»

ЭПИЛОГ

Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время умирать, и время рождаться.

Катарафт ткнулся носом в берег, и народ радостно попрыгал на твердую землю.

— Красота какая … — негромко протянула Кайли. — Никак не могу привыкнуть. Сколько ни смотри, не насмотришься.

Время вырывать посаженное, и время насаждать.

Все притихли, осматриваясь. Величественные красные скалы отвесно возносились вверх, не давая солнцу заглянуть в каньон, где неторопливо несла мутные воды Колорадо. Редкие кактусы, чудом выживающие на склонах, не украшали, а, скорее, подчеркивали суровость этих мест. Это была сама Вечность, и перед ее лицом человечки особенно остро ощущали свою слабость и ничтожность…

Время врачевать, и время убивать; время строить, и время разрушать.

— Ну что, пошли? — деловитая Сьюзи разрушила очарование момента. — Надо до темноты вернуться. У нас часа два, не больше.

— Окей, ребята, вперед, — поддержал Марк.

Группа вереницей втянулась в ущелье. Испещренные странными круглыми дырками скалы придвинулись совсем близко. Под ногами захрустела галька — в сезон дождей здесь мчался бурный поток воды, образованный тающими на вершинах снегами.

Время смеяться, и время плакать; время плясать, и время сетовать.

— Э-ге-гей! Есть тут кто-о-о?! — заорал Марк.

«Кто… кто… то… о…» — ответило эхо.

— Прекрати, идиот! Вдруг все рухнет! — испугалась Сьюзи.

Время собирать камни, и время разбрасывать камни. Время уклоняться от объятий, и время обнимать.

— Столько лет простояло, чего ему рушиться, — возразила Кайли. — Не бойся, Сью. Хочешь — можешь вернуться и подождать нас в лагере?

— Нет уж, — Сьюзи поежилась. — Лучше держаться вместе.

Время терять, и время искать!

Высоко над ними, из невидимых отсюда пещер вдруг вырвалась стая птиц и закружилась, оглашая ущелье истошными воплями.

«Время бросать, и время сберегать!»

— Чего это они? — удивилась Кайли.

— Постой. Слышишь? — Сьюзи замерла, вертя головой по сторонам и настороженно прислушиваясь.

— Ну что еще? Скалы падают? — насмешливо спросил Марк.

Время сшивать, и время раздирать!

Воздух задрожал, заискрился, словно грандиозные золотые крылья захлопали высоко над головой. Небо вспыхнуло, как ярмарочная иллюминация.

«Красота какая…» — успела подумать Кайли.

А потом с неба упал сгусток огня, и красные скалы, пережившие динозавров, мамонтов, саблезубых тигров, индейцев, туристов и много чего еще, сложились как карточные домики, погребая под собой людей, оказавшихся не в том месте и не в то время.

Время говорить, и время молчать.

Оглушительная тишина. Пустота, чреватая бесконечным числом возможностей и выборов. Начальная точка, когда мироздания еще не было.

Время ненавидеть, и время любить.

Девушка приоткрыла зажмуренные глаза. Кроваво-красные скалы, загородившие большую часть неба, метнулись ввысь. И как детали конструктора, точно встали на прежнее место.

Время войне, и время миру.

2012-2013