Флейта, или Спасти бы Оса

Первая часть. Об утопленницах и великанах

Пламенный посланник, зачем твои слова моё простое сердце превращают в сердце льва, найти во мне героя, разжечь во мне огонь, я тебе открою, я уже был сожжён тобою.

(из песни "Пламенный посланник" П. Кашина)

Об утопленницах и великанах

Подвешенные в миске над огнем благовония чадили. Но что поделаешь, если у хозяина дома пунктик: ему казалось, что всё вокруг кишит духами. Духами-то оно кишело, конечно, но Сороке мерещились духи недоброжелательные к нему. Поэтому на груди, кроме кожаных мешочков с оберегами всегда курилась холодным дымком серебрянная табакерочка с вонючим хилерийским табаком. На ворчание Ники, что «дышать ведь нечем», он лишь посмеивался.

— Сорока, убери ты с огня эту сковородку! — попросила опять она, не в силах больше вдыхать навязчивый аромат.

Дьюри, сидевший на полу посреди комнаты перед очагом, нахмурился и помотал отрицательно головой.

— Не уберу, — он противно захихикал. — Ты ничего в этом не смыслишь. Вот ползёт по тебе сейчас гнусный вейда, а ты и не знаешь! А мне и знать не надо, корень сныти болотной его отпугнет. А ещё сныть отпугивает порусей и болтунов.

Поруси и болтуны у дьюри — русалки и водяные. Вейда — дух, что-то похожее на слизня. Ника без конца спрашивала Сороку, что означает то или другое слово, и он отвечал, но отвечает загадками, недомолвками.

— Сорока, — спросила она в очередной раз, — так утопленница я или нет?

Отправившись по просьбе бабушки полоть ненавистную морковку, Ника как обычно вместо этого завернула на пруд, решив искупаться. Заплыв на середину, перевернувшись на спину, блаженно уставилась в небо. Вода тёплая — парное молоко, как говорила всегда бабуля… Комары и слепни еще не нашли ее… И… вдруг ушла под воду. Забарахталась, вынырнула… и вновь ушла под воду! Тонет?! Будто кто-то тянул за ноги. Погружаясь в мутную прозелень всё больше, твердила себе: «Умею, я ведь умею плавать, чёрт, чёрт, чёрт…» И вот, будто пролетев проклятый прудик насквозь, оказалась в небе и стала падать.

— А кто тебя знает? Если утопленники у вас с неба падают, тогда, по-вашему, ты — утопленница, — ответил дьюри сонно.

— Ну вот где находится ваша страна, кто такие дьюри? Уже месяц нахожусь здесь и до сих пор не знаю, жива или нет! И вернусь ли когда-нибудь домой, — уже тихо добавила Ника под конец.

Сорока, сидевший невозмутимо перед очагом, почему-то рассмеялся. Смеялся он всегда беззвучно.

— И почему ты так странно смеёшься — беззвучно?

— Потому что шишилла услышит, — ответил дьюри.

— Это такой пушистый, с блестящими глазками? — ввернула наугад Ника.

— Не-ет, — Сорока заговорил тихо и таинственно, — он безглазый и холодный как лягушка и двигается на твой голос всё ближе и ближе, ему нужно тепло, он движется к тебе, и ты замерзаешь.

Голос Сороки понизился до шепота, и Нике стало не по себе. Но останавливать не хотелось.

— Шишилла живет под старыми корягами у дорог, троп. Он ждёт тебя долго, замерзая там, в темноте норы. Он издалека услышит и пойдет, потянется навстречу. Помню, был совсем молодой, глупый. Лето стояло жаркое, а мне холодно. Костер запалил, а всё равно мёрзну. Не просто мёрзну, двигаться не могу, чувствую, конец приходит, дров все подбрасываю и подбрасываю. И вдруг — отпустило. Потом знающие сказали — видно с дровами в костёр синий мох попал, его запах отогнал шишиллу. А ты говоришь, воняет! Тут… — дьюри похлопал нежно по табакерочке на груди, — у меня всё: и синий мох, и сныть, и потрошки бородатой жабы, рога дохлой улитки…

— Лучше бы я не знала, что у тебя там! — Ника зажмурилась, представив, что вот уже месяц дышит вялеными потрошками дохлой жабы, но тут же с опаской взглянула на Сороку — не обиделся бы.

Но нет, дьюри сидел на земляном ровном полу, как ни в чём ни бывало, скрестив ноги и вороша красные угли в очаге, переворачивая большие белые луковицы, которые после того, как их испечешь, на вкус сладкие и сочные, с привкусом огурца.

На улице давно стемнело. В узкие окна, распахнутые на обе створки, смотрела недавно взошедшая луна. Почему здесь, в чужом небе, она тоже есть? А если это та же луна, то почему здесь дьюри?

Когда Сорока тащил Нику полуживую сюда, к себе домой, то долго пробирался через непроходимый лес. Думалось, что скоро будет поляна, опушка или хотя бы берег реки, откроется какое-нибудь поселение. Но нет. Дом оказался обычной землянкой, очаг был выложен прямо в полу. А когда затрещало пламя, подминая щепки и пучки сухой травы, наполняя дымом небольшое помещение, дьюри посмотрел на огонь и сказал:

— Дыму — дымово. Ступай на волю.

Пламя послушно выровнялось, и дым потёк вверх, уходя в отверстие в крыше. Ника смотрела на это дикими глазами — волшебство какое-то, ну зачем ему, этому чудаку она, полумёртвая от страха, посиневшая утопленница? И когда послышалось быстрое шлёп-шлёп-шлёп по полу, перепугалась окончательно.

Тогда она впервые увидела Морошку. Мальчишка выбежал навстречу, шлёпая босыми ногами, выбравшись из подпола, где он, похоже, прятался. И обхватил дьюри за колени. Тот беззвучно рассмеялся, взял малыша на руки. Потом повернулся к Нике и сказал:

— Мороша.

Так и началось знакомство с дьюри — со знакомства с маленьким Морошкой. После этого и старший дьюри назвал себя:

— Сорока. — И поправился, шутовски встряхнув головой: — Соромар.

«Это, наверное, что-то от Дуремара», — подумала растерянно Ника. А вслух сказала: — А Мороша — Моромар.

— Мориен, — строго поправил Сорока.

Маленький и большой дьюри были не похожи друг на друга. У Морошки прямые, чёрные, как смоль, волосы, падавшие на плечи, смуглая кожа, пристальный, серьезный взгляд удивительных светло-серых глаз и очаровательная грация, как у игручего котенка. У Сороки — чёрные, с проседью кудрявые волосы, обрезанные грубо до плеч, стянуты полоской кожи и всё равно топорщившиеся в разные стороны. Ходил он совершенно бесшумно, в его взгляде, движениях, таились угроза и настороженность. Он, словно опасаясь чего-то неизвестного, иногда вдруг бросал взгляд на окна или выходил на улицу и вскоре возвращался.

Вот и сейчас, оборвав себя на полуслове, он замолчал. Кинул быстрый взгляд в сторону Морошки — тот спал в гамаке, подвешенном к потолку, в углу комнаты. Дьюри бесшумно подошел к двери.

Внезапный безотчетный страх заставил Нику тоже вскочить. Но дьюри быстро вернулся и, улыбнувшись, сказал:

— Показалось. Пора спать.

Поскольку гамаков было только два, то с того дня, как в доме появилась гостья, Сорока спал на полу, растянувшись во весь свой немалый рост на одеяле из волчьих шкур.

Засыпал он почти сразу, Ника же ещё подолгу ворочалась. В этой оглушительной тишине каждый треск, шорох гнал сон прочь. Смутные ночные тени метались по стенам, стены казались тонкими, ненадёжными, а дверь — хлипкой.

Вот громко, где-то над самой крышей ухает филин, и сверчки… Десятки, сотни сверчков оглушительно пилят своими скрипицами. Пилят и пилят… Все мозги пропилили. Их много, они окружают, вокруг одни сверчки, скрип их челюстей слышен уже совсем близко…

Кромешная тьма в доме и скрип. Жуткий, навязчивый. Что так скрипит? Где Сорока? Вдруг от окна метнулась тень, стало светлее. И тишина.

Заплакал Морошка.

Выбравшись из гамака, Ника подошла к нему и взяла на руки. Уткнувшись в плечо, мальчишка быстро затих. Похоже, скрипела болтавшаяся из стороны в сторону миска с благовониями, которая, ещё раз качнувшись, остановилась. Глаза привыкали к темноте, еле разгоняемой луной. В доме не было Сороки.

На холодном земляном полу ноги быстро замерзали. В приоткрытую дверь тянуло сквозняком. Ника толкнула её. Но что-то держало с той стороны.

Ребенок засопел под ухом. Ника положила его в гамак, укутав в одеяло, и вновь вернулась к двери.

Прислушавшись к тишине леса, ещё раз осторожно толкнула дверь. За ней кто-то зашевелился. Послышался глухой стон, шорох. Не зная, чего ожидать, Ника стояла, прижав к себе топорик на длинном древке, который прихватила впопыхах для защиты. Но за дверью всё стихло.

«Что я собираюсь делать с этим топором?!» — подумала она, но опять настырно толкнула дверь.

На этот раз дверь легко подалась, и, высунув голову, безумно боясь получить по ней, Ника сразу увидела дьюри. Он лежал под дверью на боку и как-то скрючившись.

Над головой раздался шумный вздох. Мощный удар в спину сбил с ног. Отлетев с какой-то нечеловеческой силой в сторону, воительница с топориком сдавленно вякнула, ударившись боком о дерево и крепко получив рукоятью собственного топорика по лбу. Морщась от боли, она уставилась в непроглядную тьму.

Внезапно луна вышла из-за туч. В голове сразу стало пусто от страха, даже, кажется, зазвенело тоненько и противно.

В неясном лунном свете было видно, как кто-то непомерно большой, присев на корточки, шарил рукой в доме через открытую настежь дверь. И в этот момент раздался плач Морошки. Этот плач, он словно подстегнул. Сжав длинную рукоять топора, Ника рванула…

«Куда?! Куда ты бежишь?! Что ты можешь сделать с этим… с этой… горой?!» — подумала она. И всё равно бежала. Показалась бесконечной поляна, ноги проваливались в какие-то норы, спотыкались о кочки.

Огромная туша шевелилась в темноте. А Морошка замолчал. В доме теперь стояла тишина.

Но вот верзила крякнул недовольно. Поднялся, заслонив дом, и пошёл прочь. Двигался великан легко, шёл к лесу, присогнувшись. Что-то из картинок из истории Древнего Рима угадывалось в нём — какая-то юбочка… или тряпка, наброшенная на плечи и подпоясанная, топор на плече, — как если бы воина-римлянина вдруг разнесло бы до слоновьих размеров. Ростом точно со слона, вставшего на дыбы.

Стало тихо. Лишь слышно было, как всхлипывает Морошка. Руки дрожали мелко-мелко, но лихорадочно сжимали древко топора. И только икающие всхлипывания мальчишки заставили очнуться.

— Сейчас, Морошка, — прошептала Ника, — подожди, малыш.

Ребенок затих. Стали слышны его легкие шаги. А Ника лихорадочно искала Сороку, может быть, он ещё жив. Куда отбросил его этот урод?.. Зачем ему нужен был Морошка? Откуда он знал, что в доме кто-то есть? Да кто он вообще такой?!

Наткнулась на Сороку внезапно, в темноте выйдя к кустам по правой стороне поляны. Слышалось хриплое дыхание. Сорока лежал ничком.

— Как ты? — прошептала Ника. Голос задрожжал, и она постаралась взять себя в руки. Она попыталась даже шутить, но получилось криво. — Ну что ты… Ты ответь… Держись за меня… Ну как ты мог… Ты, Сорока, безответственная личность… лежишь тут, валяешься, а Морошка?! Кто будет пацана спасать? — болтала чушь несусветную, сопела и с трудом подволакивала рослого дьюри к двери.

Отчего-то казалось очень важным быстрее оказаться в доме, в укрытии. Этот шумящий тёмными кронами чужой лес и бродячие великаны, придавали сил, и она тянула дьюри, ухватив под мышки. Ужасно обрадовалась, когда услышала его голос, и тут же сердце упало — так слаб был этот голос:

— Подожди, — Сорока опять замолчал. Ника испугалась, что он больше ничего не скажет, но он заговорил. Наклонившись, вслушивалась в его тихие слова и понимала, что теряет его навсегда, а он шептал тяжело: — Жди Вереса. Никуда не уходи от дома. Опасайся ланваальдцев, они ненавидят дьюри и убивают их…

И Сорока затих. А Ника вдруг почувствовала, что осталась одна. Будто дьюри всё сказал и вышел за невидимую дверь. Странная пустота в голове, когда не знаешь, что делать дальше, куда идти, не знаешь ничего, что ждёт впереди…

«Опять руку потеряете, ваша призрачность!»

Хоронить ночью — плохая идея, и в дом труп тащить к ребёнку Ника тоже не решилась — вдруг испугается или расплачется? От того, что назвала Сороку трупом стало не по себе. И она расплакалась. Какое-то время сидела притихшая, привалившись к мокрой от росы стене дома. Потом подтянула дьюри к дому, закутала в одеяла и решила его так оставить до утра.

Уже глубокой ночью Ника уснула на шкурах на полу. Упала и уснула, сквозь сон подумав, что надо бы не спать, как можно спать?! Перед домом труп Сороки и по лесу бродят великаны! Но она угнездилась, закуталась с головой шкурой и затихла.

Потащились одна за другой тягучие как кисель рассудительные мысли. Мальчишка сейчас сопел рядом, даже не подозревая, что в его жизни произошли такие перемены, и теперь рядом с ним вместо отца непонятно кто. Тут Ника подумала, что даже не знала, был ли Сорока отцом мальчишки.

Стук в окно разбудил уже под утро. Светало.

В окне маячила смутная тень. Открывать точно не хотелось, но и дверь эта не выдержит и малейшего напора.

Стук повторился. «Ну, в конце концов, не враг же вежливо стучит в окно? Враг уже давно вломился бы в дом», — подумалось сквозь сон.

Вот уже и заглядывает кто-то, сложив ладони лодочкой. Опять забарабанил в окно и позвал:

— Мороша!

Голос оказался резкий, даже властный. Морошка подскочил, проснувшись, и растерянно посмотрел вокруг.

— Верес, — позвал он.

«Значит, это и есть тот самый Верес», — Ника откинула железный крючок створки окна, открыла его, отступила.

Мужчина быстро забрался в окно, и, коротко взглянув на Нику, присел на корточки возле Морошки.

— Живой.

Своими кошачьими движениями ранний гость был очень похож на Сороку. Но этот дьюри был молод. Высок. Короткий хвост грубо обрезанных, чёрных волос. Светлые глаза, отчаянные какие-то.

— Слышал о тебе, — коротко сказал он, небрежная и снисходительная нотка неприятно задела. — Верес.

Ишь ты, представился. Именно представился, что-то неуловимо в нём заставляло думать, что он выше других.

— Ника… Вероника, — поправилась Ника. И добавила тише: — Сорока погиб.

Но Морошка услышал. И не заплакал. Мальчик был очень серьёзен. И опять Ника подумала — сколько же ему лет. По росту и внешности, так лет пять-шесть. По его реакции — лет десять. Вот и сейчас, видно было, — он понял, что произошло.

— Да, знаю… — ответил Верес. — Морошу я заберу.

— Заберёшь? — протянула Ника, эта новость странно расстроила. Она посмотрела на Морошку. — Но… кто ты, в конце концов?.. Почему я должна отдать тебе его?

— Мороша — мой брат, — ответил Верес. Говорил он как-то нехотя, словно искал фразы покороче. Но вдруг вскинул глаза на Нику и пояснил: — Сорока был добр к нам и присматривал за ним, пока меня нет.

— Значит, он не его отец?.. — совсем растерялась я.

— Значит, нет, — отрезал дьюри.

Ника замолчала. А куда деваться ей? Оставаться в этом доме? Уйти отсюда? Но куда? А дьюри тем временем бросал вещи Морошки на одеяло. Мальчишка то прыгал возле него, то повисал на нем… Верес улыбался, стаскивал его с себя и вновь продолжал собирать вещи.

— И что, ты даже не похоронишь Сороку? — спросила Ника, глядя на эту идиллию.

Дьюри на неё удивлённо посмотрел.

— Сорока — маг. Его праха уже нет, дух его об этом позаботился, — ответил он. — Ты, видимо, совсем ничего не знаешь о нас? Откуда ты, Ника-Вероника? Из Гигаса… или из Ланваальда? Но для гигасцев ты слишком бледнокожа, — насмешливо говорил он. — Для ланваальдцев — слишком мала ростом. Откуда же ты?

Гигас. Ланваальд. Ника слушала его и не верила своим ушам.

— Я из… России, — сказала она.

«Да, прозвучало по-идиотски рядом с прозвучавшим, но вдруг дьюри слышал это название».

Нет, не слышал. Это стало понятно по его взгляду, брошенному искоса.

— России… — повторил он, — не знаю, что ты имеешь ввиду под этим, но похожа ты больше на недоделанного дьюри.

— А ты, значит, доделанный? — с ехидцей спросила Ника.

Последовала длинная пауза. Ответ же разозлил или навел скуку, или что-то очень похожее. Ну как серьезно можно слушать такое.

— Я король Вересии, страны дьюри. Сын погубленного ланваальдцами Вереса Второго. А Мороша — принц Вересии.

И продолжил собираться.

Ника растерянно следила за его хождением по дому. «Что ж… — думала она. — Короли, наследные принцы. Куда мне-то, бедной утопленнице, деваться?»

Морошка подошёл очень тихо к ней и, подняв руку, раскрыл ладошку. На ладошке лежала маленькая сахарная звездочка. Такие очень часто приносил ему Сорока.

— Это мне? — спросила Ника. — Кушай сам, ты же их очень любишь.

Мальчик рассмеялся и, накрыв звездочку другой ладошкой, через секунду вновь протянул руку, раскрыл ладонь. На ней лежало уже две звездочки.

— Всё это я говорю сейчас только потому, что Сорока тебе, похоже, доверял, — сказал Верес, связав углы одеяла в совсем небольшой узел и вскинув его на спину, и, наблюдая с улыбкой за братом, добавил: — Бери-бери. Он себе их хоть сколько наколдует, он же дьюри. Ну, давай прощаться, Ника-Вероника.

Вот тебе на — давай прощаться. И что делать? Великаны и водяные, волшебники и маги. Кто-нибудь из них превратит в лягушку или прихлопнет, да и дело с концом. Слопав сладкую звёздочку, чтобы не разреветься, Ника молчала.

— Ты можешь остаться и жить здесь. Думаю, хозяин тебе позволил бы, — проговорил Верес, обернувшись уже от двери.

И вышел. Морошка выскочил за ним. Ника за ними, не желая оставаться здесь одна.

— Вы, дьюри, конечно, доделанные и знатные, — проговорила она хмуро, — а мне не до смеха. Вы меня хоть до города ближайшего довели бы, что ли. Может быть, я своих там найду. Здесь ведь мне не выжить.

Верес слушал, и улыбка его сменилась удивлением.

— Но тебе опасно идти с нами, — проговорил он, пожав плечами. — Наследников Вереса Второго приказано убить, за что обещана большая награда. Даже сейчас, оставаясь здесь, с нами, ты очень рискуешь.

— Ну и что! — перебила его Ника. — Вы — единственные, кого я знаю в этом мире, и вы уходите, я даже меч не умею держать в руках.

Верес внимательно разглядывал её, словно принимая решение.

— Почему же ты здесь оказалась? — но ответ его будто и не интересовал. — Задерживаться дольше мы не можем и бросить тебя здесь я тоже не могу, раз ты просишь о помощи. Но помни, ты можешь оставить нас в любую минуту…

Его слова летели Нике уже в спину. Она вбежала в дом, собрала наспех, что попалось под руку из тёплых вещей — ночи здесь были холодные, а из собственной одежды был лишь купальник и длинная старая рубаха Сороки, подвязывавшаяся куском тесьмы. Тонкие сношенные кожаные ботинки на ногах, которые Ника назвала мокасинами, вряд ли выдержат долго, но больше ничего ее размера в доме из обуви не было. А вот увидев сушившиеся на веревке штаны Сороки, она обрадовалась. Сказал бы ей кто-нибудь раньше, что она будет так рада старым штанам малознакомого мужика, пусть даже дьюри, она бы не поверила…

В землянке Сороки, Ника прожила почти месяц, никуда не высовываясь дальше заросшей травой поляны. Во-первых, ведь всё время ждёшь, что вернёшься назад, домой. Казалось, что вернуться можно только оттуда, где появилась. А во-вторых, рассказы Сороки о великанах, порусях, болтунах и прочей живности, населяющей эти места, отбивали всякую охоту отправиться в лес одной.

Поэтому все исследования окрестностей сводились к походу за водой к роднику и прогулкам с Морошей. Именно у родника Ника впервые встретила эту самую порусь.

Она тогда ещё скептически относилась ко всем живностям, и лишь домашнее мелкое колдовство дьюри вводило в сомнение. Поэтому, когда в небольшом озерке возле родника вода стоялая, в ряске, всколыхнулась, разошлась кругами, и показалась половина серо-зеленой, мокрой головы, Ника, то ли от неожиданности, то ли желая защититься, швырнула свой кожаный мешок для воды прямо на эту самую голову. Причем под водой была именно та половина, которая должна дышать.

Голова исчезла, а под водой мелькнуло длинное туловище. Воды Ника набрала, а когда, уходя, ещё раз оглянулась на родник, то вновь увидела половину головы, смотревшую вслед мутными, беззрачковыми глазами. Но почему порусь не утащил… или не утащила… хотя кто их разберёт… под воду? Ведь русалки славятся именно этим? Да может, утопленник утопленнику не нужен. И стало ещё хуже, значит, точно, утопленница. Но Ника тут же рассмеялась тихо себе под нос, и, обернувшись, отчего-то показала поруси фигу — болтаться в болоте, как оно, Ника не собиралась. А голова исчезла.

…Сейчас, пробираясь через колючий кустарник вслед за Вересом, который словно нарочно шёл по зарослям, будто про дорогу здесь и понятия не имели, Ника уныло думала, что это, наверное, связано с безопасностью. Шли так уже давно, без остановок, как если бы надо было прийти в назначенное место в назначенный час.

Морошка ехал на плечах, там же что-то постоянно жевал, ныряя рукой в кожаный заплечный мешок Вереса. Иногда дремал, порой что-то тихо спрашивал, наклонившись к самому уху брата. Верес время от времени оглядывался, видел, что девчонка всё ещё тащится следом, опять шёл вперёд, уворачиваясь от веток.

«Обычные берёзы, осины. Словно никуда и не попадала, а пошла по грибы у себя дома», — думала Ника.

Сумерки становились всё гуще, кусты цеплялись всё злее, казалось, что лес стоит непроходимой стеной. когда дьюри, наконец, остановился. Дождавшись, пока Ника доплетётся до него, и, некоторое время прислушиваясь к тишине леса, он вдруг легонько толкнул Нику в самую гущу колючих кустов. Ника, выставив вперед руки, шагнула…

Ступенька! Ещё одна… Кусты, лес пропали, словно их и не было.

Темно и тихо. Глухо как-то, Ника потопталась — под ногами ровно и даже каменно. Пахнет затхлостью и пылью.

— Верес? — неуверенно произнесла Ника в темноту.

— Я здесь, — спокойный голос дьюри оказался за спиной.

И зажегся свет. Сразу несколько факелов осветили длинный коридор впереди. Каменный мешок с высоким сводом.

Морошка, едва ступив на пол, побежал по коридору, заглядывая в открытые двустворчатые двери по правой и левой стороне.

— Мороша, — позвал его Верес, — там никого нет. Подожди, мы пойдём вместе.

Мальчик остановился. Он стоял напротив раскрытых дверей. Ника подошла к нему.

Огромный зал терялся в темноте, еле освещаемый факелами из коридора. Толстый слой пыли лежал на каменном, мозаичном полу. Гигантских размеров люстра тускло поблескивала десятками, сотнями бликов на хрустале сквозь сетку паутины.

Мороша сделал несколько шагов и оказался в пустом зале. Звук его шагов долетел до стен, прошёл глухой дробью где-то в темноте, и затих.

— Папа! — неожиданно звонко крикнул в мрачную пустоту Мороша.

«Папа-папа-папа…» — раскатилось эхо его слов по всему залу. Шелест крыльев сорвался в темноте, и летучая мышь слепо шарахнулась в лицо Морошке.

Он вскинул руку, и ночная тварь упала ему под ноги, словно парализованная. Она судорожно затрепыхалась, забилась, пытаясь взлететь, но ей удалось лишь опереться на крылья, и мышь уползла в тень, оставляя след на пыльном полу.

— Испугался? — проговорил Верес, оказавшись мгновением раньше рядом, и теперь положив руку на плечо Морошке.

Тот вскинул голову вверх, их глаза встретились.

— Отца больше нет, Мориен. — Старший брат смотрел на младшего, и Ника почувствовала себя посторонней.

Сделав несколько шагов назад, пошла по сумрачному коридору. Справа на уровне вытянутой руки тянулись зажженные факелы, слева — старое зеркало плавилось тенями в их свете. Дальше — открытая двустворчатая дверь — всё в тот же зал с огромной люстрой. И опять зеркало. Шагов почти не слышно.

— Вереника!..

Услышала она за спиной.

— Вереника! Ты где?

Ника остановилась. «Никогда не могла предположить, что меня можно так назвать», — подумала она.

— Я здесь, — откликнулась, не в силах оторвать глаз от того, что увидела.

Здесь широкая лестница поднималась наверх. На стене висели старинные потемневшие полотна. Лица давно умерших королей и королев смотрели свысока. А по лестнице, волоча за собой собственную кровоточащую призрачной кровью руку, поднималась белесая, прозрачная тень. Призрак вдруг оглянулся и посмотрел. Его рот раскрылся и, пока Ника, похолодев от ужаса, соображала, что же он сейчас скажет, дикий вой, от которого кожа в миг стала гусиной, раздался из его глотки…

— Ну, что вы разорались, Велиамин, в самом деле! — чей-то голос крикнул с самого верха лестницы, но увидеть говорившего сразу не удалось. Кто-то, судя по голосу, спускался вниз по лестнице. — Опять руку потеряете, ваша призрачность.

Призрак, услышав этот голос, перестал истошно орать и, забормотав что-то под нос, подтягивая за собой кровоточащую голубой дымящейся кровью руку, скрылся в стене под одним из портретов.

— У нас гости, судари и сударыни! — голос раздался над ухом.

Рядом хмыкнули, потоптались, потом громко чихнули.

— Вереника, ты уже познакомилась с Никитари? — Верес подошёл и хлопнул по воздуху словно бы по плечу кого-то. — Наш с Мориеном воспитатель и учитель, Никитари.

Тот, кто появился после этих слов, заставил пропустить мимо ушей слова дьюри. А зря.

Пушистый, серый котяра сидел скромно возле ног. Его круглые глаза неподвижно уставились на Нику, хвост нервно дернулся, обернулся вокруг своего хозяина. Глаза, жёлтые, сонные моргнули, зажмурились и вновь кругло уставились.

— Котик… Кис-кис-кис… Где же Никитари, Верес? — спросила Ника, поднимая кота на руки и блаженно прижимая к себе замурлыкавшего пушистого зверя, мимоходом отмечая, что только что готовый вот-вот разреветься Морошка смотрит на неё удивлённо… и дьюри-гад почему-то прикрыл глаза и того и гляди лопнет от смеха.

Да что же это такое-то! Котик отчего-то становился всё тяжелее и тяжелее. Чем они его кормят, кота этого? А кот тарахтел всё громче, становился больше и больше, словно его распирало от удовольствия. Надувался будто пузырь Лапы уже висели, кажется, до Никиных колен. Она не выдержала и выпустила этого странного распухшего кота.

Котяра шмякнулся тяжело на пол… и встал на ноги… в сапогах. И вот уже напротив Ники стоял полноватый мужчина в объемном, крупной домашней вязки свитере, кожаных, потёртых основательно штанах, заправленных в мягкие сапоги, и посмеивался. Он наклонил голову с большими ушами, из которых торчали седые волосы, и произнёс:

— Никитари.

И тут всех прорвало. Словно все обрадовались тому, что Ники им дала возможность от души посмеяться. Морошка заливался громче всех как колокольчик, Никитари посмеивался сдержанно в короткие седые усы. Верес хохотал беззвучно, замолкал и вновь, махнув рукой, смеялся. Ника же, представив себя с мужиком на руках, не могла остановиться, и уже тихонько, глупо хихикала, безуспешно, всем лицом силясь посерьезнеть.

От шума опять вышел из стены Велиамин, таща за собой свою несчастную руку, и вновь, разинув рот, горестно завыл.

И Никитари, ещё раз сдержанно хмыкнув, строго ему сказал:

— Велиамин, ваша призрачность, угомонитесь вы сегодня, наконец!

Призрак, продолжая выть, вошёл в стену.

— Это нам надо бы угомониться, Никитари, — сказал ему Верес, проводя рукой по лицу, будто пытаясь стереть следы смеха с него, но это ему не удалось, и его глаза по-прежнему замечательно улыбались. — Всех призраков распугали. Но и ты, учитель, тоже хорош! Взгромоздился на руки девчонке и сидишь. Ты, Ника, с ним осторожнее, он горазд у нас на такие проделки, — смеющиеся глаза дьюри с интересом смотрели теперь на Нику.

Она улыбалась и молчала. Что она могла сказать? Нравилась ей их компания. Забавный Морошка, теперь этот Никитари с волосатыми ушами, и больше всех — Верес.

А дьюри тем временем повернулся к Никитари и спросил:

— Ты уже знаешь, учитель?..

Морошка же взял Нику за руку и, потянув за собой, шепнул:

— Пошли…

Ну как откажешь? И, сжав его маленькую ручку, Ника поплелась за ним. Хоть и хотелось остаться. Узнать, что будет говорить Верес, что ему ответит его удивительный учитель Никитари… хотелось обернуться и хотя бы увидеть, как они будут что-то обсуждать… Ей всё здесь было интересно. Но она чужая. Замечать осторожные намеки и многозначительные паузы, как если бы за твоей спиной махали на твою макушку и морщили намекающе нос. Чёрт…

Этот укрытый от посторонних глаз замок со следами былого величия после землянки Сороки был словно гром среди ясного неба, хотя вообще-то уже после слов Вереса о том, что он король Вересии, можно было насторожиться.

Широкие каменные ступени вели наверх, переходя в длинную галерею, нависавшую над залом первого этажа. Сквозь перила было видно, что Верес что-то рассказывает Никитари, а тот смотрит вслед Нике и Морошке. «Дьюри про меня рассказывает, — подумала Ника. — Но что про меня можно рассказывать? Ничего. Вернее, нечего…»

Про дудки, синие носки и четыре стрелки ​

Комнату, куда привёл Морошка, слабо освещала настольная, пузатая лампа, стоявшая на круглом, высоком столике. Затейливая вязь рисунка на стекле отражалась на стенах комнаты, и звери и травы плыли в её неярком свете.

Мебель была накрыта белыми чехлами. Огромная круглая кровать с плотно закрытым балдахином стояла посреди комнаты, большой ковер под ногами, по которому бежали олени, спасающиеся от охотников. Пахло сыростью, пылью, мышами.

Балдахин заколыхался и распахнулся. Круглолицая толстушка в цветастом платье с оборками и белом фартуке, кряхтя, сползла с кровати, продолжая поправлять замысловатое кружево простыней. Большущее одеяло ловко взлетело в её руках, расправилось и легло.

— Брукбузельда! Брукбузельдочка моя! — вскрикнул Морошка и бросился к ней.

Толстушка охнула и оглянулась. Она обняла мальчика. Он затих, а Брукбузельда посмотрела на Нику и грустно улыбнулась.

— Вы уже здесь, мой славный принц! — проговорила она, погладив Морошу по черноволосой голове. — Как же я скучала по вам! Посмотрите-ка, какой здесь несносный порядок, пора вам разобраться с этой армией лентяев.

Морошка обернулся и посмотрел в ту сторону, куда показывала ему улыбающаяся Брукбузельда. Там вдоль стены стояло множество деревянных воинов. Интересные это были воины — лица у них были добрые. А ближе к кровати сидел, склонив голову на грудь, большой, размером с самого Морошку тряпичный клоун… или скоморох, или шут. Его разрисованное весёлое лицо было видно лишь наполовину, но пёстрое, лоскутное одеяние всё равно придавало шутовской вид.

— Привет, Сато, — проговорил Мороша, глядя на него.

Голова клоуна приподнялась, стало видно полностью добродушное лицо. Нарисованные синим большие глаза, красный рот, нос — картофелиной, неподвижно улыбались.

— Привет, — прозвучал ответ.

Голос нарочитый, искусственный, но пока Ника раздумывала, не сам ли Морошка ответил за клоуна, мальчик уже отвернулся от игрушки и забрался на кровать. А голова Сато вновь опустилась на грудь и ослепительно заулыбалась в пол.

— Кто же это с вами, мой маленький принц? — видно было, что толстушке очень хочется отвлечь мальчика от грустных мыслей, и она теперь переключилась на гостью. — Я могла бы принести вам сюда сладких ватрушек и пирожков с мясом. Вы же, конечно, проголодались с дороги?

Она отчаянно подмигивала Нике, и та, разведя руками, усмехнулась и кивнула.

— Это Ника, — проговорил Морошка, не поворачивая головы. — Сорока её спас из озера.

Брукбузельда посмотрела на Нику, и её маленькие, светлые бровки медленно поползли вверх.

— Какое счастье, что всё закончилось хорошо! — сказала она. — Никак не могу определить… Вроде бы и похожи вы на дьюри, но имя у вас чудное, и словно бы вы не были давно в Вересии… и вернулись недавно.

В эту минуту Сато опять поднял голову. Его улыбающееся лицо смотрело на них с Брукбузельдой и в тоже время мимо.

— Брукбузельда, ты ватрушки обещала. Так хочется твоих ватрушек. — Сато проговорил всё это деревянным голосом, смолк и вновь уронил голову.

А толстушка, глядя на Нику, тыкала пальцем в направлении Мороши, улыбалась и кивала утвердительно головой. Значит, всё-таки Морошка сам разговаривает вместо клоуна. Хитрец. Ника усмехнулась и предложила:

— Давайте, я вам помогу всё принести сюда, Брукбузельда.

Та, принявшись быстро снимать белые чехлы с кресел и диванов, стоявших вдоль стен, удивлённо на неё посмотрела и согласилась:

— Пойдем, пусть мой славный принц спит, — проговорила она, поглядывая на Морошку, свернувшегося клубочком посреди огромной кровати, — видимо, придётся мне отдать молоко кошкам.

— И молоко, Брукбузельда, принеси Сато, Сато любит молоко больше, чем ленивые кошки, — опять проскрипел деревянно клоун.

Брукбузельда рассмеялась и, забрав узел с пыльными чехлами, махнула Нике рукой и добавила вслух:

— Только сначала схожу, напою белого оленёнка в конюшне. Никитари вчера из леса привёл, маленький такой, славный и на лбу рыжее пятнышко, как солнышко.

В этот раз гнусливый клоун промолчал, а голова Морошки слегка повернулась.

— Ну, пошли, Ника, кормить мужчин.

— И я! — Морошка подскочил мигом. — И я пойду кормить мужчин.

— Нет, Мороша, лучше ты пойдешь кормить оленёнка, — рассмеялась Ника, беря его уже привычно за руку.

Брукбузельда погасила огонь, махнув рукой в сторону светильника и едва шевельнув губами.

Нике же оставалось лишь смотреть и удивляться, и надеяться, что когда-нибудь все вопросы её получат ответы, и она, может быть, найдет выход из этого мира. Но, кажется, этого ей хотелось всё меньше.

Спустившись вниз по лестнице и войдя в открытую дверь под ней, они оказались в большой, жарко натопленной кухне. Кухня как кухня. На выбеленных стенах — большие сковороды, половники. Вдоль правой стены стояли два буфета с посудой, посредине — стол, заваленный овощами, тут же рядом с овощами примостилось блюдо внушительных размеров, накрытое белоснежной салфеткой с вышитыми на ней золотыми вензелями. Сладко пахло тестом и жарящимся на сковороде щедрыми ломтями мясом.

— Да здесь ещё конь не валялся! — воскликнула хозяйственная Брукбузельда, отправляя тюк с бельём во встроенный возле двери в стену шкаф. Тюк ухнул, судя по звуку куда-то вниз, слышно было, как он ещё пару секунд летел и глухо ударялся о стенки и, наконец, приземлился где-то в неведомых недрах замка.

Никитари сидел на маленьком деревянном стульчике у большой печи и подкладывал дрова в топку. Блики огня плясали на его лице, глаза щурились, глядя на пламя. Морошка, подойдя к учителю, взобрался на колени и затих, подперев щёку рукой. Никитари, обнял его и обернулся к нам и, также умиротворенно щурясь, ответил:

— Мясо жарится. Чего тебе ещё желать, кошечка моя? Да брось ты эту кастрюлю, опять за свои овощи принялась, — он говорил лениво, разморившись от огня и спокойствия, — овощами твоими только мясо портить. И хлеба не надо.

Брукбузельда деловито расхаживала по кухне, брала какие-то кастрюли, мыла морковь и картофель, перебирала лук, укроп и петрушку, продолжая при этом ворчать о мужской недальновидности, что мяса всегда мало, что надо подрезать и хлеба, и похлебку сварить. Но её никто не слушал.

Ника, не зная куда себя деть, принялась разбирать завал на столе. Спрашивая у Брукбузельды, что куда положить, раскладывала овощи по корзинам и уносила их в кладовку. А Брукбузельда, уже позабыв о мужской недальновидности, счастливо рассмеялась:

— Мы же тут, Ника, совсем одни, как сычи, жили. Если бы не принц Верес, ох, глупая голова, я всё его по-старинке, принцем величаю!

— И правильно делаешь, Брукбузельда, король без короны и королевства — пустой звук, — неожиданно ответил ей дьюри.

Когда он появился на кухне? Шагнув к столу, он откинул салфетку с блюда и, выбрав самую большую ватрушку, отхватил от неё добрую половину.

Нарезая хлеб, Ника искоса разглядывала его. Как можно объяснить, отчего тот или другой человек начинает нравиться? Видимо, что-то совпадает. Вдруг, понимаешь, что даже паузы в предложениях делаешь с ним в одном и том же месте…

Так и сейчас, отвернувшись, Ника поняла, что дьюри тоже разглядывает её. Но это-то как раз и понятно: поди, разберись, что за дикобраз в её лице затесался в их компанию.

А народ этот Нике, действительно, нравился всё больше. И хоть была полная неразбериха с их национальностями или принадлежностями к каким-то вымирающим народностям, она их не раздумывая причислила к хорошим людям.

Брукбузельда тем временем принесла из кладовки кувшин и, налив в кружку молоко, поставила на край печи подогреть. Мороша тут же потянулся за ним, и Никитари подал ему кружку. Брукбузельда всплеснула руками, а Никитари махнул на нее рукой:

— Не лезь, Бру, он же мужчина, — проворчал он. — Сейчас мы пойдём с Мориеном проведать нового жильца нашей конюшни, ему тоже потребуется кувшин молока. Приготовь-ка нам лучше его, Бру.

Брукбузельда промолчала, грустно улыбнувшись, глядя, как Морошка жадно припал к молоку. Видно было, как любят мальчишку они оба. А Ника между тем взяла себе на заметку, как сократить это безумное имя — Брукбузельда.

— Сейчас, сейчас, — засуетилась она.

Никитари одной рукой обнимал Морошку, а другой переворачивал шкворчавшее мясо на сковороде и приговаривал:

— Вот уже и готово. Ещё чуть-чуть, чтоб кровушка запеклась. Мороша, встань-ка, сынок.

Никитари важно пронёс сковороду к столу и поставил её на стол, на что Брукбузельда, бежавшая с подставкой в руках, только ахнула, но возражать не стала. Рассевшись вокруг одного конца стола и вооружившись трёхпалыми вилками, некоторое время все сосредоточенно жевали. Мясо было фантастически вкусное и сочное, с хлебом и молоком. Молоко Ника вообще-то не пила, но здесь капризы выкаблучивать нечего.

— Надолго вы к нам? — наконец, отложив вилку, спросил Никитари. — Может быть, пусть хоть Мороша поживёт пока здесь?

Дьюри молчал. Уставившись в какую-то одному ему известную точку на деревянном столе, он жевал, уже не так жадно, но кивнул, и Никитари по-своему перевел этот знак.

— Ну, вот и хорошо! — воскликнул он. — Значит, поживете, стало быть, ещё немного.

Брукбузельда, улыбнувшись своей славной, доброй улыбкой, счастливо вздохнула и погладила по голове Морошку. Тот важно насаживал рукой на вилку мясо и опять ронял кусок в жир.

А Верес, видимо, решив внести ясность, проговорил:

— Мороша останется, но ненадолго, учитель. Всё рано или поздно становится известно в Ошкуре и Ланваальде. Так случилось и с Сорокой.

Никитари, сложив руки на столе, кивнул, соглашаясь. Его коротко остриженные, седые волосы торчали в разные стороны, пучки седых же волос торчали из ушей, небольшие умные глаза сонно и сыто глядели на дьюри. Котяра. Только не мурлычет.

— Ошкурцы всегда пользовались слабостями живых существ, — ответил он, — таков Ангерат. Только его мертвецкий ум и привел ошкурцев к победе над дьюри. Да ещё беспечность Вазиминга, прости меня, Верес, но я слишком хорошо знал твоего отца.

Дьюри, пропустив его слова мимо ушей, задумчиво посмотрел на Нику. Показалось, что глаза его словно прощупывали, перебирали мысли, добираясь до того, что его интересовало.

— Ника, — сказал он вдруг решительно, — завтра ты пойдёшь со мной.

«Ничего себе», — подумала Ника.

— Слышала ты когда-нибудь о Серебряной Флейте?

— Серебряная флейта? Нет, пожалуй. Ведь вас не интересует флейта, сделанная из серебра? — растерянно пожала плечами и усмехнулась Ника. — Судя по тому, как прозвучал вопрос, это что-то особенное.

Верес кивнул утвердительно. Морошка, положив голову на стол, уже спал, и Брукбузельда, взяв мальчика бережно на руки, понесла наверх. Дьюри же продолжил.

— В те времена, когда подлунный мир был прост, и всё живое и неживое жило вместе и говорило на одном языке, — Верес улыбался, словно сам-то он не верил в эти сказки, просто приходится сейчас рассказывать одну из них, — жил-был один великий волшебник, имя его давно забыто. Много прекрасных вещей подарил он людям, — Верес наклонился вперёд при этих словах.

— Одной из этих вещиц и была серебряная флейта, — закончила Ника. — Так чем же она примечательна, эта флейта?

— Не торопись, — улыбнулся Никитари, — самое интересное впереди.

— И стали люди воевать друг с другом, и наказаны были они за это, — опять продолжил дьюри, — заговорили они на разных языках и перестали понимать один другого. Волшебник же, устав от их разноязыкой болтовни, изготовил чудесную флейту, которая открывала своей музыкой двери в другие миры. И вскоре враждующие народы разошлись по своим мирам и перестали видеть и ненавидеть друг друга.

Верес замолчал, наблюдая за гостьей. Наверное, он надеялся, что его слова нащупают в её памяти ниточку, ведущую к флейте. Не тут-то было.

«Похоже, пора вспомнить, но глухо как в танке», — подумала Ника, хоть и не знала, как это — в танке. Дьюри кивнул головой, словно прочитав её мысли. «Совсем плохо, он читает тебя, учись думать красиво», — опять подумала Ника и перевела взгляд на одинокую ватрушку на блюде.

— Тёмный Ангерат, король ошкуров, вызвав тени прошлого, отыскал эту флейту и открыл дверь из своего мира в наш, — продолжил Верес.

«Фу-у, тёмные, светлые. Какой настойчивый, пытается всё-таки достучаться! Но как я могу помнить такую странную историю? Миф какой-то? Никогда не любила ни мифы, ни сказки».

— Так вот, учитель мне рассказал, что Сорока в последнее время искал хозяйку серебряной флейты, — теперь Верес говорил очень серьёзно. — Хозяйка может призвать флейту к себе, где бы та ни находилась, и закрыть открытую дверь в другой мир.

Сказка — одним словом. Конечно, и волшебства, и всяких магических штучек, Ника насмотрелась здесь достаточно, но не до такой же степени! Теперь предлагали поверить, что мир поделён на множество миров, словно на этажи, и на каждый этаж есть свой вход. А можно на лифте? Домой? Не знаю, какую кнопку нажать…

Тут Ника встретила очень серьёзный взгляд дьюри. Он ждал. Да, он ждал её и слушал её причитания в её же мыслях.

— Хорошо, я слушаю, Верес, — терпеливо сказала она. — И кто же эта хозяйка флейты, её разбудить надо, наверное? Спит где-нибудь в дальнем углу леса, взгромоздившись на вековой дуб.

Теперь не очень весело рассмеялся Никитари.

— Это точно — разбудить её не мешало бы! — в сердцах проговорил он. — И это в твоих силах!.. Потому что это ты сама.

Ника не очень умно хихикнула, потом посмотрела на дьюри. Стало доходить, что отшутиться не получится.

— Не получится, — опять ответил на её мысли Верес, улыбнувшись на этот раз. — А на каком этаже твой мир, я думаю, ты очень скоро вспомнишь сама.

Ника поковыряла застывший кусок мяса, неизвестно зачем, — есть уже не хотелось. Посмотрела на дьюри. Потом на Никитари. Вот сидят они, ждут чего-то. Но чудо не произошло. Она ничего не вспомнила. И спросила:

— Я должна что-то сделать? Нет, что надо призвать флейту и открыть дверь, я поняла.

— Закрыть дверь, — поднял указательный толстый палец Никитари.

— То есть закрыть дверь. А вот, что я должна сделать, чтобы это получилось?

Дьюри и учитель переглянулись. И Никитари сладко потянулся, зевнул и кинул потрясающую фразу:

— Может, не она?

Верес, подперев подбородок кулаком, помотал головой:

— Нет. Она. И жила у Сороки, а он говорил, что пытался призвать хозяйку, и Мороша её любит.

«Замечательно. Ау… Я ещё здесь!» — подумала Ника, уставившись в тёмное окно.

Никитари, вздохнув, добавил:

— И его призрачность при ней выходил, при чужих он не выходит. И да, Сорока говорил, что она с неба свалилась, когда он хозяйку вызывал, значит, точно она. — И задумчиво предложил: — Может, нам её того… побить, ну чтобы, значит, просветление нашло или…

Он замолчал. Верес тоже молчал, и Никитари, ещё раз вздохнув, бросил небрежно:

— Ну… я спать. Бру уже, наверное, заждалась меня, моя кошечка.

И вышел. Дьюри же, улыбнувшись глазами, сказал:

— Устала. Ты очень красивая, Ника. А хозяйку флейты звали Береника. Вижу по глазам, что и это тебе ни о чем не говорит. Где будешь спать? Самая тёплая комната здесь у Мориена. Кровать большая — вам хватит. Просто комнаты давно стояли в запустении и не топились. Чудеса чудесами, а прогреть быстро не получится. Ложись пока там — а завтра будет видно.

«Что будет видно завтра? Завтра вам воочию станет понятно, что я „не она“, как сказал Никитари».

— Вы очень добры, принц Верес, — ответила Ника.

— Почему-то от тебя мне не хочется слышать эти слова. Спокойной ночи, Ника.

«Спокойной ночи… Спокойной ночи… Ты очень красива, Ника», — повторяла Ника его слова вновь и вновь, забравшись в пуховые воздушные одеяла, стараясь не разбудить сладко сопевшего Морошку.

Мальчик спал на спине, широко раскинув руки. И когда она уже засыпала, его ручка схватила её руку и замерла.

— Спи, маленький, — прошептала Ника.

В комнате было очень темно. Беспокойные мысли надоедливо толклись в голове, не давая уснуть. Жарко. И белое напудренное лицо Сато виднелось в темноте. Всхлипывания слышались в звенящей тишине. Сато плакал. Он протягивал Нике свою оторванную руку и жаловался на тёмного Ангерата. А рука Сато протягивала Нике флейту. Она твоя… Она твоя… Она твоя… И казалось, что этот голос она слышала. Это был голос Сороки…

…Солнечные блики пляшут на воде в пруду. Лёгкий тёплый ветер. Рябь бежит от берега. В старом парке людно и шумно. Все скамейки заняты. Детский смех, размеренные разговоры. Мне здесь лет пять, не больше. Платье в мелкий голубой цветочек с рюшами и крылышками. Его сшила мама. Мама здесь же, вон она — в батистовой, лёгкой блузе, в молочного цвета юбке, которую я очень любила примерять перед зеркалом, натянув её под мышки. Говорила: «Мама, я — Золушка», а мама смеялась и отвечала: «Конечно, ты — моя маленькая Золушка».

Я иногда оглядываюсь на неё, нахожу глазами и опять принимаюсь подметать в своём доме. Дом мой огорожен четырьмя палочками, там у меня хранятся очень важные вещи: ведёрко для песка, пупс, носовой платок, который сейчас укрывает Ирочку, моего пупса, и дудка. Дудку, серую, почерневшую в некоторых местах, я таскала везде за собой, и теперь она стояла рядом с Ирочкой, выполняя роль стража.

Закончив подметать дом, я поворачиваюсь к маме, и кричу:

— Мама, смотри, у меня порядок в доме!..

За моей спиной появляется человек. Очень белое лицо, белая, мучнистого цвета рука протягивается к моему дому, и забирает самое важное из него — старую дудку… Она исчезает мгновенно в кармане прохожего, я оборачиваюсь, замечаю пропажу и ещё некоторое время вижу его высокую фигуру в толпе, кричу маме, она подходит, но прохожего уже и след простыл.

— Мы купим новую дудочку, Ника, не плачь.

Но я мотаю головой и говорю сквозь слезы:

— Нет, мне нужна моя!..

…Ника проснулась. Сквозь плотно задёрнутые шторы пробрался солнечный луч. Разрезая ночной сумрак комнаты на две части, он прочертил светлую полосу на стене, на лице Сато. Клоун поднял голову и посмотрел на Нику:

— Доброе утро, Ника, — проскрипел он.

Ника улыбнулась, хоть какое-то неприятное чувство и шевельнулось при звуке его голоса. И обернулась к Морошке. А его не было. Одеяло откинуто, вместо Морошки валялся его длинный синий носок.

— Мороша, — позвала она, вытянув шею, думая, что тот сидит, спрятавшись, где-нибудь за высокой кроватью.

Тишина. Голова Сато была по-прежнему запрокинута, словно она, откинувшись, так и повисла на мягкой тряпичной шее.

Ника снова посмотрела на него, уже внимательнее. Но синие, почти круглые глаза ничего не выражали, а улыбка до ушей показалась на этот раз какой-то отчаянной. Иногда, когда человек вот так очень уж ярко улыбается, на него бывает больно смотреть. И на Морошкиного клоуна отчего-то больно смотреть.

Да, комната была пуста. Если не считать Сато. А не считать его Ника уже не могла.

Но надо было идти, а то подумают про неё, что она спит до полудня. Почему бы и не поспать. Но по некоторому размышлению Ника решила, что здесь это вряд ли принято. Ну или хотя бы надо это выяснить.

Посмотрев на себя и свою одежду, она, вздохнув, решила сегодня же обратиться с просьбой к Брукбузельде подыскать ей хоть что-нибудь. И, зачем-то поправив голову клоуна, вышла из комнаты.

Брукбузельда уже сновала по кухне. В кастрюльке пыхтела каша. Шумел большой, с начищенными боками, чайник. Горка золотистых оладий на белом блюде исходила тёплым духом молока, муки и масла.

Ника стащила оладью и, ткнув в стоявшую рядом в миске сметану, сунула её в рот. Брукбузельда оглянулась и рассмеялась.

— Проголодалась? Бери чашку, наливай чай.

Обхватив большую белую кружку руками, Ника некоторое время следила за прыгающим зайчиком на янтарной поверхности чая и таскала одну за другой оладьи.

Брукбузельда, шикнув на поползшую было из кастрюльки кашу, и, вернув её тем самым в родные берега, наконец, сняла и отставила на край печи — допревать.

— Где все, Бру? — спросилая её Ника, когда она подсела ко мне, сложив руки перед собой на столе.

Была она такая аккуратненькая, круглолицая. Светлые длинные волосы подобраны кверху шпильками. Она опять засмеялась. Небольшие её глаза, лучистые и добрые, смотрели открыто. От этого взгляда Нике становилось понемногу легче, странный сон и жуткий Сато со своим утренним приветствием отступали.

— Принц Мориен только проснулся, сразу потащил Никитари в конюшню. Он так расстроился, что вчера его не разбудили, а унесли спать, — полная ручка Брукбузельды поправила видный только её глазу непорядок в ряду тарелок и ложек на столе, — а король ещё не появлялся, — добавила она очень сдержанно. И осторожно сказала: — Мне Никитари сказал, что ты из Асдагальда.

Ника отметила, что сегодня Брукбузельда назвала Вереса королём. Отхлебнула чай. Вкусный. Чёрный чай. Откуда? А вот второй вопрос застал врасплох. Значит, она из…

— Как ты сказала, Брукбузельда? Асгадальда?

— Асдагальд, земли людей, — повторила Бру. Она пожала плечами: — Почему ты спрашиваешь? Разве ты сама не знаешь, откуда ты?

— Я-то знаю, — улыбнулась Ника, — вот только, как это у вас называется, не знаю. Теперь буду знать. И что — много у вас таких, как я?

Тонкие бровки Бру удивлённо вспорхнули вверх.

— Что ты?! Я, по крайней мере, не видела никогда! — воскликнула она. — Только вот чай да разные штуковины диковинные от вас привозят торговцы. Кофемолки, мясорубки. Придумают же! Но оно и понятно, как прожить без магии?! — рассмеялась она. — Как ланваальдцы!

Пока Ника переваривала сказанное, которое совсем неожиданно ответило сразу на несколько мучительных вопросов, она продолжала её забрасывать ворохом все новых известий.

— Да и откуда взяться у нас людям, — говорила Бру, сыпля коричневый сахар в чай, — им никогда не пересечь границу своего мира. И у нас не каждому это по силам. — Тут она вдруг зашептала: — Только дьюри и могут, поэтому Сорока и жил на отшибе в своей хибаре, торговцы захаживали к нему частенько.

— Понятно, — глубокомысленно протянула Ника, хотя это скорее было наоборот, ведь если дьюри такие всесильные, то почему бы им самим дверь к ошкурцам не закрыть.

Но спрашивать у Брукбузельды она не решилась, потому что неизвестно, как далеко простирается её посвящённость в королевские дела. Пока же Бру о дудке молчала. Но об одной вещи мне её очень хотелось расспросить.

— Бру, а ты уверена, что вместо Сато всегда говорит принц? — спросила Ника.

Брукбузельда удивилась и озадаченно пожала плечами.

— Ну-у, — протянула она, — а почему ты спрашиваешь?

— Так ведь он со мной сегодня поздоровался, а Морошки в комнате не было, — ответила Ника и посмотрела в окно.

Сразу, как только зашла в кухню, появилось ощущение, что что-то не так. И во время разговора Ника несколько раз ловила себя на мысли, что что-то мешает. Сейчас же она, наконец, поняла, что мешало именно окно.

Вчера вечером было темно, и его тёмный квадрат Нику никак не привлекал, да и что там может быть, если в замок они вошли в непролазной чаще. Та же чаща…

А за окном, за лёгкой голубой занавесью, виднелся город. Это оказалось такой неожиданностью, примерно такой же, как приветствие Сато… с тем только отличием, что неожиданность эта была приятная и таинственная.

Видна была только черепичная крыша дома напротив, небольшая мансарда да башня. А на башне были часы, и стрелок на них было четыре. Ну, зачем им четыре стрелки?..

О Затерянном городе, ангелах и машинах, и немного о дожде ​

Подойдя к окну, Ника отвела штору в сторону. Дом напротив был в один этаж. Внизу двор, мощённый гладким красноватым камнем, дальше кованые, массивные ворота. Часы же теперь были хорошо видны.

— Бру, а почему на часах четыре стрелки? — спросила Ника, не дождавшись ответа на свой предыдущий вопрос, и обернулась.

А за столом уже сидел сам король собственной персоной. Брукбузельда суетилась с кашей возле него, а под ногами у неё вился серый кот. Тёрся боком о ногу. Тарахтел на всю кухню.

— Ники! Что б тебя!.. — в сердцах проговорила Бру, перешагивая через кота в очередной раз, а кот запрыгнул тяжеловато на лавку, едва не свалился назад, замер, моргнув на Нику жёлтыми сонными глазищами.

Через мгновение удлинились его лапы, потом появились волосатые уши Никитари, и вот уже сам домохозяин замка короля дьюри сидел на лавке.

— А потому что это и не часы вовсе, — проговорил он, пододвигая к себе оладьи, — башне этой уж лет восемьсот. Мороша, вымой руки и садись.

Морошка, разрумянившийся и шумный, плескался в воде в большой умывальне рядом с кухней. Его было видно в открытую дверь, по краю голубой фарфоровой раковины возле него прыгал на тонких ножках белый оленёнок.

— Слепил из глины, как только вернулись из конюшни, — рассмеялся Никитари, кивнув Вересу на брата, — золотые руки у парнишки и доброе сердце.

Верес улыбнулся.

— Он очень похож на маму. До сих пор вспоминаю, какие сказки она рассказывала перед сном, — проговорил он, — с волшебными оленями, принцессами… Да, — он оборвал себя на полуслове и замолчал.

Морошка пробежал вприпрыжку к столу, уселся и принялся быстро есть. Потом вдруг хитро взглянул на Нику, и из руки его побежал к ней оленёнок. Словно тёплая рука чья-то коснулась сердца, — этот мальчишка становился всё дороже.

Поставив ладони на столе на пути игрушки, Ника улыбнулась. Ему совсем не с кем играть, но он не докучает никому. И словно пытается её подбодрить. Словно чувствует её одиночество и отчаяние. Игрушка уже добралась до ладони, пробежала по ней и побежала назад. А Морошка, глотая ложку за ложкой, следил за ней во все глаза.

— Так вот, — сказал Никитари, наблюдая за ними, — ты спросила про башню.

Ника быстро кивнула. И он продолжил:

— Есть волшебники-спички, они выпекут тебе хлеб, откроют дверь, отгонят комаров и вейду. Это я, чего уж там. Есть волшебники-свечи, в полный штиль они станут ветром и погонят твой корабль, они станут руками, которые излечат тебя от любой болезни. Это гемма Лой, ты его знаешь, должна знать. Прости меня, мой король, тебе до него ещё далеко, ты застрял на полпути.

Верес поднял ладони и рассмеялся.

— Гемма Лой — тихий волшебник, — сказал он. — Старик стесняется своего мастерства, и поэтому кажется, что он и не волшебник, просто почему-то вдруг меняется ход вещей. А Никитари — наш негласный архивариус в королевской библиотеке, назови любой год, и он тебе скажет, что было интересного.

Никитари кивал головой. Как только умолк Верес, он вздохнул:

— Все коты любят спать в библиотеке, ты прав.

— Ахах! — ухмыльнулся Верес.

— Ну вот, теперь она скажет, что потом прочитает всё сама. Зачем ты ей сказал, что есть королевская библиотека?

Они оба уставились на Нику. Та усмехнулась.

— У меня в голове каша, но если я пойду всё читать сама, то встретимся, наверное, в следующей жизни, сколько их там у меня?

Верес вдруг посмотрел на неё как-то очень серьезно. А Никитари как ни в чем ни бывало продолжил:

— Но остались сущие пустяки, я как раз подошёл к самому важному. Есть волшебники-звёзды. От них ни тепло, ни холодно, они никого не вылечили и не спасли, рассказы о них похожи на сказки. Теоретики — самодуры или мудрецы — не разберёшь. Однажды старый Валиенталь придумал Омут знаний, тогда вскоре от Асдагальда отделились Гурмавальд с ядовитыми туманами и мертвецкий Ошкур, тогда появились первые больные дети и люди с кусками неживой плоти. Да чего там… Ученые должны жить среди людей, иначе они забывают, что не все открытия можно тащить в мир. Потом Валиенталю померещилось, что он услышал музыку мира, и появился Омут любви, но как-то так вышло, что как раз после этого и сбилась музыка мира. А с ней — ход вещей. Столько люди никогда еще не воевали.

«Всё должно быть в гармонии», — писал он в своих трактатах и затеял флейту. Он думал, что она справится. Но флейта не справилась. Она разделила миры. Но чудо тишины и гармонии длится, только пока звучит она. Но оказалось, что мы будем рады и этому короткому затишью, устав от бесконечных войн.

А башня Валиенталя всего лишь маяк. Она показывает, какой мир сейчас открыт, — Никитари задумчиво пошевелил своими волосатыми ушами. — Самая неподвижная стрелка — в Асдагальд — этот мир закрыт от нас, иногда открывается Гурмавальд, но лучше бы этого не случалось — его голубые туманы приносят в наш мир безумие и болезни, тогда и рождаются уродливые и больные дети. Ошкур навсегда был закрыт флейтой Валиенталя.

— Ты же сказал, что имя этого волшебника давно забыто? — Ника искоса поглядела на сидевшего справа от неё дьюри.

Он задумчиво ладонью по круглой рукояти катал по столу кухонный нож. Обернувшись и прищурившись на солнце, он кивнул.

— Валиенталь означает всего лишь добрый волшебник на старом дьюри.

— Так вот, Ошкур до недавнего времени был закрыт, но Ангерат открыл его, и стрелка вместо тёмной половины показывает светлую. Значит, этот мир открыт для нас, — Никитари, рассказывая всё это, лениво следил за мухой, ползающей по столу. Прихлопнул её и смахнул со стола. — Вот такие часы-не часы у нас.

— Но ведь есть ещё одна стрелка, четвёртая, — Ника стояла теперь к ним спиной и видела, что именно эта стрелка была ближе остальных к белому.

— Когда эта стрелка окажется на белом, мы уйдём из Затерянного города, — голос дьюри раздался совсем рядом, он тоже стоял возле окна.

«Затерянный город, значит, — растерянно подумала Ника. — Он ведь по всем раскладам должен мне сейчас что-то напоминать. Улочки узенькие мощёные, крыши черепичные, когда часы бьют, наверное, слышно далеко отсюда… и всё дышит такой древностью. Но нет, в голове тишина, душа, или что там у меня по здешним меркам, не шелохнётся. Неужели можно так всё забыть?»

А Брукбузельда, убирая со стола, ей в спину пробурчала:

— Я вот всё думаю, Ника, что ж ты у нас как бродяжка-то одета? Или, может, надо так?

Дьюри рассмеялся — первый раз за всё утро. Ника тоже отошла от окна и села за стол напротив него.

— Отчего же. Ты, Брукбузельда, подыщи что-нибудь ей, но сильно не усердствуй, — сказал Верес, с усмешкой разглядывая Никино одеяние.

— То есть король считает — и так сойдёт, Бру, просто дай чистый носовой платок, ну и пару носков в придачу, — не без ехидства добавила Ника.

Брукбузельда сдержанно хихикнула и поглядела на короля. А тот невозмутимо добавил:

— Что-нибудь подходящее для ярмарки.

Никитари оживился:

— Так вы отправляетесь на ярмарку в Гигасе?! Привези ты мне оттуда кофемолку асдагальдскую, ту, что с дивной мельничкой. Очень мы с Брушенькой любим кофей ихний пить после обеда, а старая кофемолка сломалась.

Брукбузельда всплеснула руками.

— Совсем ты обленился, мух не давишь, смотрю я! Мы уж по-старинке как-нибудь, поколдуем-разотрем, — затараторила она, переводя смущённый взгляд с ухмыляющегося лица Никитари на улыбающегося Вереса.

— Хорошо, учитель, — ответил он. — Привезу тебе кофемолку асдагальдскую. А Мориен в этот раз с вами останется. Слышишь, брат?

Морошка, зажав прыгучего оленёнка в кулаке, не сводил глаз с Вереса, и сейчас только кивнул головой в ответ.

— Ну и хорошо, — повторил дьюри и посмотрел в окно. — Пора собираться, Ника…

Оказалось, что никто не знает, когда точно та или другая стрелка перейдёт на светлое поле часов, сколько она там пробудет. Ника смотрела на часы, и ей представлялись плавающие во времени сами по себе миры. Как облака, несущиеся по небу, слушались они только ветра. Или музыки? То проливались дождём, то сыпали снегом. Поэтому те, кто жили в Затерянном городе, старались никогда не покидать его.

Сейчас, стоя в обширной гардеробной, пока Брукбузельда торопливо забрасывала её тряпками, какими-то башмаками, сапогами с очень длинными и короткими голенищами, со шнуровкой и с пуговицами, Ника вдруг опять вспомнила сон… белое лицо клоуна словно наяву встало передо ней, и она вздрогнула.

— Что это ты? — удивилась Бру. — Примеряй давай. Смотри, какие сапожки с пуговками, а каблучок какой.

А Ника потянулась за мягкими, длинными сапогами. Коричневая кожа-чулок сразу приятно обхватила ногу. Вон тот длинный пуловер и, пожалуй, нужна легкая туника и хотя бы джинсы.

— Джинсы, — рассмеялась Брукбузельда, всплеснув руками, когда Ника ей объяснила, что нужно, — что за дрянное название! Крейзы… — и она зашептала укоризненно: — Но это же всё мужская одежда! Хотя по лесу шататься в наших юбках тоже не резон. Но! Когда ты вернёшься, я тебя наряжу как принцессу. Я приготовлю белое платье, собранное под грудью, заколю в твои волосы жемчуг и заставлю надеть атласные туфельки, и ты забудешь про свои крейзы и готы.

— Обязательно, — пропыхтела Ника, натягивая сапоги поверх их крейзов, нет, это не джинсы, конечно, кожаные штаны, проще говоря, но сапоги просто класс. — Ты заколешь мне в туфельки жемчуг, и я забудусь в платье и готах.

— Хи-хи, — захихикала Брукбузельда, — какая ты смешная, Ника, у вас все такие странные?

— Нет, Бру, все люди как люди, но, выходит, что есть больные на всю голову, оттого-то я, похоже, и здесь.

— Тебе у нас плохо, — очень серьезно сказала она, прижав к груди платье, которое Ника только что отвергла. — Наверное, ты скучаешь? У тебя там остался… он?

Сдержанное покашливание раздалось у двери. Привалившись к косяку, спиной к ним стоял дьюри. Надо же — подслушивает, но не подглядывает. По-королевски.

— Пора уходить, Ника, — сказал он.

— Иду. — Шаря глазами по вороху одежды и прихватывая мелочи, Ника уже у двери глянула на Брукбузельду и сказала ей: — Спасибо тебе, Бру!

И вышла, а Верес пошёл быстро впереди. Остановившись перед оружейной комнатой, он сказал, махнув рукой в сторону оружия:

— Бери вон тот меч, пару тех ножей, и ещё… пригодится.

Он протянул руку, и в протянутую ладонь Ники заструилась лёгкая кольчуга. Она вся уместилась в ладони.

— Надень. И плащ. Меч — на пояс, ножи — тоже. — Он говорил коротко, сам уже стоя в плаще, наблюдая, как Ника неумело крепит меч, ножи. — Твоя задача номер один — не лезть на рожон, твоя задача номер два, не быть совсем уж беззащитной, когда меня нет, а такого, надеюсь, не случится.

Видя, как она запуталась в тончайших металлических кольцах, он забрал кольчугу, и, быстро подняв руку над головой Ники, раскрыл ладонь. Невесомая вещица упала и словно потекла. Бросив плащ, чёрный, плотный, скрывший Нику почти всю, он уже уходил по направлению к выходу, через который пришли.

Здесь было сумрачно. В свете факелов всё также плавилось старое зеркало, а на входе в большую залу сидел кот. Его глаза кругло уставились на Нику, словно хотели напомнить что-то очень важное.

Когда в открытую дверь повеяло лесным прелым духом, и они готовы были покинуть Затерянный город, старый кот оказался у ног, путаясь и ластясь.

— Ну, что ты, — прошептал дьюри, — с чего ты взял?.. Мы обязательно вернёмся.

Опять ступеньки, опять шиповник. Дьюри уже ждал на тропе.

— Здесь недалеко селение, — проговорил он, — дойдём, купим лошадей.

Он пошёл впереди.

Ветра почти не было. Пахло прелым листом и старым деревом. Паутина блестела на кустах каплями то ли прошедшего недавно дождя, то ли росы. Птаха малая летела следом и чвикала, чвикала.

Вспомнился день, когда погиб Сорока. Тот же лес, то же небо, облака, а его нет.

— Дьюри, кто такой ардаган? — спросила Ника в спину Вереса.

Он удивлённо оглянулся.

— Крылатые ардаганские скакуны? — быстро спросил он, не останавливаясь.

— Сорока говорил.

Верес промолчал. Он шёл, ступая быстро и тихо, скользя между деревьями словно тень. Ника со своим плащом, мечом кое-как справлялась, продираясь вслед за ним через кустарник, чертыхаясь и кляня все на свете, свою глупость, любопытство и ещё черт знает что. Чучело огородное с мечом и забралом!

Дьюри в эту минуту вдруг оглянулся и, что-то шепнув, исчез.

Не успела Ника даже что-то подумать, как её дернула неведомая сила, приподняла и засунула обратно в кусты. «Будь здесь», — слова дьюри над ухом заставили вздрогнуть. Чувствовалось его присутствие рядом, даже слышалось дыхание, но видно не было. Посмотрев на себя, она не увидела ничего. Невидимы?

Кто-то шёл по тропе.

Как в дурном сне Ника смотрела на появившееся существо. Больше похожее на гору мышц, одетое в военную форму. Оно не пыталось идти тише, это ему и не требовалось. Казалось сам лес затих, видя этого урода внутри себя. Замерев, Ника смотрела на одутловатое неприятное лицо с металлическим третьим глазом во лбу, бешено вращавшемся в своей орбите. Грубые швы вокруг глаза. Рука в чёрной беспалой перчатке лежала на короткоствольном автомате, и металлические пальцы поигрывали лениво на стволе. Когда этот почти двухметровый громила прошагал мимо, повернулся спиной, жуткая, рваная рана на ней, сверкнувшая холодным металлическим блеском в клочьях куртки, заставила Нику вздрогнуть.

«Он совсем робот», — пролетело в голове. Если вначале она подумала, что это живое существо, то теперь с ужасом поняла, что перед ней груда металла, лениво маскирующаяся под живое. И вот с этим воюют дьюри, Никитари, Брукбузельды, Морошка, со своими порусями и болтунами, с табакерочками с хилерийским табаком?

Шаги ещё долго были слышны. Резкий звук автоматной очереди. И берёзовая тишина осыпалась треском сучьев, шорохом листьев. Всё стихло.

Ника оглянулась, отыскивая глазами Вереса. Он оказался совсем рядом.

— Ошкур, — сказал коротко.

— Меч против автомата? — проговорила Ника растерянно.

— Взяв оружие Ошкура, дьюри погибают, — тихо ответил Верес. — Магия не подчиняется больше тем, кто берётся за него. Ошкур это одно из возможного будущего Асдагальда. Если бы люди могли увидеть своё будущее.

Он не договорил. Потянув за руку, просто пошёл вперед. От его слов стало не по себе. Возможное будущее мира людей.

— Тогда получается, что мир дьюри это…?

— Одно из прошлых, — ответил Верес.

Потянулись холмы, поросшие кустарником с душистыми бело-серыми метельчатыми цветами. Лес здесь заметно поредел. Дальше внизу виднелось большое жёлтое поле. По нему полз длинный хвост пожарища, откуда-то справа.

— Это в Меновице, — проговорил Верес, с тревогой глядя на дым. — Значит, оттуда шёл ошкурец. И это значит, что там теперь живой души не осталось. И мёртвой тоже. — добавил он.

Непонятно, но спрашивать не хотелось. Слова прозвучали зловеще. Верес пошёл быстрее. Дыма становилось всё больше, и вот уже, обогнув холм, с небольшого обрыва открылась выжженная дотла деревня.

Деревня-то уже и не горела, лишь чёрный дым стелился над пожарищем, торчали обломки стен, печных труб. Горело сено в небольших стогах, рассыпанных по всей округе, чадило едким дымом.

Некоторое время Верес молчал. Закрыв глаза, он некоторое время стоял неподвижно. Потом начал спускаться вниз, проговорив:

— Ни живых, ни мертвых. Никого.

Узкая тропка вилась вниз, с холма. По узловатым корням кустарника спускаться легко, но ноги будто отказывались идти вперёд. Чёрным саваном висела копоть над выжженной деревней, и тучи золы носились в воздухе.

На краю деревни дьюри остановился. Губы его шевелились, будто он разговаривает с кем-то.

Верес выдернул из-за голенища сапога тонкую палочку и чиркнул ею об сапог. Затеплившийся огонек заиграл, затрепетал, то опадая, то вспыхивая.

На огонёк потянулись тени. Чёрные, обугленные. Выбирались, кричали, стонали. И всё — беззвучно. Они брели к маленькому всполоху, протягивали к нему обожжённые руки. Люди молодые и старые, женщины и дети. Светлели лица, затягивались страшные раны. Люди становились прозрачными, легкими. Ветер подгонял их воздушные, невесомые тела, поднимал над землёй, смешивал с синевой.

Они кружились вокруг Ники, незнакомые, что-то говорили, просили о чем-то, даже начинали улыбаться. Слышался гул их голосов, похожий на ветер над пепелищем. Больше ничто не держало их здесь. Но каждый старался дотронуться до дьюри. Будто это было очень важно почему-то. Они прикасались, шептали ему на ухо свои тайны, а он кивал им в ответ. Грустно улыбался. И лишь шептал иногда:

— Прощайте.

Тени становились всё светлее, сливались с синевой неба.

Наконец, дьюри очнулся. Он посмотрел на Нику и сказал:

— Надо идти.

Идти, так идти. Надо, так надо. По выжженной земле, по дороге, петлявшей между бывшими домами, между скелетами сгоревших деревьев, по тропинкам среди колючих кустов, по которым ещё вчера, может быть, бегали смеющиеся дети.

«Почему кто-то решает, что может вот так…» — возмущенно избивая мечом высоченные кусты, мотылялась позади дьюри Ника. За ноги цеплялись какие-то корни, ветки кустов лезли в лицо. Чёрт… Идти никуда не хотелось, она злилась, ругалась с кем-то, она была против. Против, против…

Однако идти пришлось недолго. Едва миновав пожарище и пойдя по полю, по высокой траве, клонившейся к земле тяжёлыми жёлтыми колосьями, Ника вновь потеряла из виду дьюри. Он пропал, словно сквозь землю провалился, и опять она поняла, что её тоже нет. Дьюри вновь, почувствовав опасность, сделал их невидимыми.

Слышался натужный скрежет. Металлический, глухой звук шёл оттуда, где поле текло жёлтыми волнами у горизонта. Чёрная точка, сначала еле видимая, становилась всё больше. Вот уже стали различимы правильные линии тяжёлой машины, похожей то ли на комбайн, то ли на вездеход. Потом стало понятно, что у неё гусеницы. Машина не очень быстро ехала, урча, лязгая.

Остановилась метрах в тридцати. Внутри неё что-то ухнуло, и от тёмного корпуса отделилось четыре длинных выступа-ноги, которые с размаху врезались в землю, зарывшись метра на полтора.

Литой корпус продолжал делиться и множиться. Появлялись новые и новые выступы, деловито разворачиваясь и мельтеша в воздухе. Махина, врывшаяся в землю, уже высилась метров на пятнадцать вверх. Что-то скрипело внутри. Выдвинулся и впился в землю стальной бур. Машина сотрясалась и визжала, словно живая.

Вот она, выдрав ноги из земли, и задрав их кверху, лязгая гусеницами, отъехала еще метров на десять и вновь ухнула всеми ступами в желтые колосья. Опять жало впилось в землю, и затряслось, натужно урча. И снова выдернулся бур. Машина свернула и поехала прямо на Нику.

Тяжёлый металлический бур ухнул совсем рядом. Шелохнуться страшно. Как на ладони в этом поле. Потом Ника вспомнила, что она же невидимая. Но колосья шевелись вслед каждому движению.

Машина вновь подняла бур. Где-то прямо над Никиной головой. Волна горячего машинного воздуха окатила, толкнула. А Нику будто пригвоздило на месте. Дьюри выдернул её из-под бура, потянул к лесу. Машина вздрогнула и стала разворачиваться вслед. Железная клешня отделилась от трансформера, клацнула за спиной металлическими суставами. И снова Верес выдернул Нику из-под неё.

Бежать по рыхлой земле тяжело, да и бегуном Ника была так себе, из последних сил запетляла по полю, как заяц, не видя дьюри, просто к лесу. Упала. Совсем рядом шёл этот противный механический лязг.

И тут белое крыло хлестануло больно по лицу.

«Белое крыло… Белое… Ну ясно, ангелы пошли, это всё. Сдохла что ли? — тихо подумала Ника. — Ну как так-то, как это всё могло случиться со мной. Трансформеры, ангелы, маги, да нет… я умерла ещё там в пруду», — Ника попыталась опять бежать. Ноги ватные. За спиной клацала клешня. Вспомнился какой-то допотопный мультик, где бежал волк, за хвост его ловила клешня… «У меня хвоста нет… не поймаешь, дурра железная…» Ника тихо рассмеялась, споткнулась, полетела руками вперёд.

Кто-то с силой её дернул за шиворот, выхватил из клешни взбесившейся машины. Бур со свистом резал воздух, нацелившись в небо. По машине маршировал белый конь. Крылья как пена мелькали, закрывая пол неба. Конь хлестал ими, поднимаясь в воздух.

Прошагал по машине, вставшей на дыбы, и пошёл по небу… между клешнями, захватами, мечущимися вокруг, вырвался. Полетел над верхушками деревьев. Всё тише становился рёв машины…

И вот уже лес морем шумел внизу.

Дьюри похлопал коня по изогнутой, напряжённо вытянутой шее. Конь всхрапнул, дёрнул головой. Чёрный влажный глаз, косил назад.

— Ждал… сразу откликнулся, только позвал его, — донеслось до Ники сквозь шум крыльев.

Внизу на многие километры раскинулся лес. Поднимался клочьями туман. Небо быстро темнело. Становилось холодно.

— Сколько он сможет лететь? — спросила Ника, потянувшись к уху дьюри.

— Не много. Но достаточно, чтобы долететь до Аруазии, — ответил он, повернувшись вполоборота.

— А что такое — Аруазия? — вновь спросила Ника, ёрзая и пытаясь усесться удобнее, но без седла это было почти невозможно, и она вновь начинала скатываться вперёд, прямо на своего короля — вот черт…

— Местечко около Гигаса. Там раньше жили дьюри. Теперь вдоль Гигаского тракта лишь пустоши, поросшие дероком, и лес. Перед ярмаркой там всегда тиану табором стоят. Вот там и переночуем, — ответил Верес и добавил, — если Ошкур и туда не добрался.

— Сколько же дьюри осталось? — сказала Ника, мотнув головой, будто отгоняя видение.

Выжженная деревня стояла перед глазами, призраки вновь и вновь поднимались из земли.

— Я да Мориен. Может быть, единицы бродят по стране, но я не знаю точно.

— А как же Затерянный город? Это разве не город дьюри? — с удивлением спросила Ника, поежившись от холода, здесь, на высоте пробиравшего до костей. Клочья то ли тумана, то ли облаков оседали сыростью на лице, руках.

— Затерянный город, — проговорил Верес, — раньше когда-то был столицей Вересии. Но однажды два брата поссорились, один был королем, а второй наш хитромудрый Валиенталь. Он придумал флейту и перенёс столицу в другой мир, а брата прогнал. Многие дьюри тогда не смогли вернуться домой, в родной город. С тех пор его и называют Затерянным. И живут теперь там все, кто угодно, но не дьюри. Но замок открыть могут только Вазиминги.

Ника хмыкнула. Прекрасный волшебник Валиенталь вдруг оказался прохвостом и даже обыкновенным предателем, но все почему-то кличут его добрым. По привычке? Или боятся? Вдруг добряк придумает еще какое-нибудь добро.

Верес потянул на себя повод, заставляя коня замедлить полет. Широкие, кожистые крылья, покрытые короткой шерстью, замерли неподвижно, распластавшись в ночном небе, ардаган без всякого движения планировал в потоке воздуха. Потом стал забирать влево, закружил снижаясь.

Внизу всё также в пелене тумана тянулся лес, в ночи казалось, что ему нет края. Только какая-нибудь особенно высокая ель вдруг вырывалась из белого омута свечкой. А может, она росла на холме. Как крылатый конь сможет приземлиться в этих дебрях? Ардаган снизился совсем к вершинам деревьев, и иногда ветки самых высоких касались ног. Конь летел, изредка перебирая ногами, словно ища опору и находя её.

Скоро в белых клубах стала угадываться излучина реки. Лес в этом месте будто набегал темнеющей волной на её высокий берег и заглядывал в воду, свешиваясь прибрежными кустами вниз. Выглянувший ненадолго месяц выхватывал из темноты ветви, высокий обрыв, узкую тропинку, бегущую вдоль него по самому краю.

На эту самую тропинку и свернул ардаган. Наконец, коснулся земли. Пробежав несколько шагов по тропе, он всхрапнул и, подняв морду, несколько раз дёрнул ею. Дьюри сильнее отпустил повод, и некоторое время конь медленно шёл, опустив голову, щипля влажную от росы траву у обочины. Бока его ходили ходуном, он вскрапывал.

Вот Верес похлопал его по шее, и ардаган, тряхнув головой, пошел вперед, постепенно переходя на лёгкую рысь. Вскоре тропа свернула в лес, стало совсем темно, однако конь шёл уверенно, будто много раз ходил этой дорогой.

— Аруазия дальше, — проговорил тихо дьюри, — там тропа переходит в широкий тракт и идёт до самого Гигаса. А табор обычно стоит подальше от чужих глаз.

Ника, наклонившись к его спине, слушала голос Вереса. Передёрнула плечами. Дежавю. Было, было и не раз. Аруазия, табор… Небо и крылья, белые как снег… Голос этот, то становившийся низким, хриплым, а то вдруг срывавшийся в мальчишеское, резкое.

Потянуло костром, послышался многоголосый шум, звяканье посуды, жиканье ножей, шум льющейся воды, время от времени кто-то будто лениво проводил рукой по струнам.

Открывшаяся, наконец, взгляду поляна была сплошь усеяна расставленными вразнобой шатрами. Ближе к лесу паслись стреноженные кони, и только два из них были ардаганы. Эти красавцы держались особняком от других лошадей.

Возле шатров перемещалось много людей. Костров на поляне было несколько, но больше всего людей — возле самого большого из них. Люди стояли, сидели, одни полулежали, расстелив плащи, ковры, другие подходили и, некоторое время постояв, уходили по своим делам.

Появление двоих всадников не вызвало особого удивления. Заметили? Знали, что будут гости? Махали издали, подзывали к костру, кто-то поклонился, многие останавливались и смотрели вслед.

Дьюри спешился, вёл теперь ардагана за повод. Ника не успела слезть, чертыхалась на свою нерешительность и так и ехала верхом, перебравшись на место Вереса.

Вкусно пахло едой, большие котлы дымились паром, а над большим костром висела туша. Может быть, кабана, судя по коротким ногам и такому же туловищу — поймала себя на непривычной мысли Ника, представив глубокомысленно, что олень более крупное животное. Такие размышления немного отбили у неё охоту есть эту жарящуюся животину, но голод — существо независимое, он продолжал свербить в мозгу.

— Дьюри! — кто-то воскликнул удивлённо возле костра. — Не знал, что ты будешь сегодня.

— Я и сам не знаю, где буду. Приветствую всех, — рассмеялся Верес.

Ника же пробормотала себе под нос, несильно надеясь на ответ:

— Почему я всех здесь всегда понимаю? Не могут же все они разговаривать на одном языке? На моём, к тому же?

Дьюри, подняв приветственно руку, тихо ответил Нике, как если бы пробормотал между делом для тупых: «Даю справку»:

— Есть такое маленькое заклинание Гееви, что на старом дьюри означает Понимание, я его к тебе применил… Привет всем, тиану! — проговорил он уже значительно громче.

«А до этого, наверное, Сорока — применил, — тоскливо подумала Ника, восседая на коне над толпившимися людьми. Чужими людьми, в чужом лесу, под чужим небом. Чёрт, как же хотелось домой. Вот сейчас реально хотелось домой. — Всё декорации, картонный лес, картонные лица. Почему? Обычные люди вроде бы. Не надо, не ной, и не надо про Сороку, пусть покоится с миром…, а то сейчас какая-нибудь елка заговорит голосом Сороки, как тогда Сато… Как сказал дьюри — свет с ним».

Тревога, вдруг охватившая Нику, налетевшая раздражением, злостью, паникой… стихла.

А тиану между тем приветствовали дьюри. Один из них, в лохматом жилете на белую рубаху, с ухватками престарелого боксера, с гривой седых волос и кольцом с крупным камнем в ухе, походил на старшего здесь. Перед ним все расступились. Он подошёл и, положив руку на плечо Вересу, улыбаясь, некоторое время смотрел на него.

— Ты становишься всё больше похожим на своего отца, принц Верес, — проговорил он, взяв руку Вереса в обе свои, и пожал её. — Приветствую тебя и рад видеть у своего костра.

Верес в свою очередь положил руку поверх рук тиану и тоже пожал их.

— Приветствую тебя, Илено, — ответил Верес.

— Кто это с тобой? — спросил Илено, вскинув глаза на Нику. Близкопосаженные цепкие они сейчас казались птичьими.

Ника молча наклонила голову в знак приветствия и улыбнулась.

— Это Ника, — ответил коротко дьюри, вздёрнув независимо подбородок, и тиану отвел взгляд, поняв, что пояснять тот ничего не собирается. — Ничего не могу сказать больше, Илено, и хочу просить тебя о ночлеге.

Илено, приложив правую руку к груди, и, слегка наклонив свою крупную голову, другой рукой пригласил к костру. Верес пошёл за ним, а Ника, оставшись сидеть на коне, про себя подумала: «Оёёй! Как же я слезу с ардагана?»

Она похлопала коня по шее, то ли раздумывая, как же обойти трёхметровое крыло, то ли уговаривая коня не двигаться с места, пока будет слазить, то ли машинально… И перекинула ногу… «Крыло… Как спешиваются нормальные люди с крылатых коней… Не спешиваются нормальные люди с крылатых коней, только дьюри и ненормальные», — бубнила она себе под нос.

Тут умное животное слегка отвело крыло назад. Соскользнув вниз, на мгновение зависнув, зацепившись плащом за упряжь, Ника всё-таки оказалась на земле и выдохнула. «Умница», — прошептала она. Но не себе, а ардогану, и погладила его по морде. Конь всхрапнул.

Рядом стоял уже тиану. Воин наблюдал за ней и невозмутимо ждал, пока всё закончится, и теперь взял коня под уздцы. Ника, улыбнувшись и пожав плечами, пошла вслед за дьюри, который уже оглянулся, отыскивая её. «Ну да, не звезда, что поделаешь, простая синяя утопленница вам досталась, мой король!» — подумалось Нике.

Люди стали расходиться или спали здесь же среди вещей. Мечи, ножи, колеты, сёдла и подседельники, посуда и одеяла, сапоги валялись снятые и брошенные на траву.

Внешностью эти тиану походили на цыган, черноволосые, черноглазые, смуглокожие. В кожаных штанах, таких же куртках или безрукавках, в белых или цветных рубахах с пышными рукавами, что казалось странным для жизни в лесу.

В эту минуту дьюри, не поворачиваясь, замечательно невозмутимо ответил:

— Тиану — бродяги, племя певцов и музыкантов. Но лучше не встречаться с тиану на тёмной безлюдной дорожке, и не влюбляться в тианайскую женщину, закружат, заворожат и оставят ни с чем. Правда, Лессо?

Пока Ника хмуро раздумывала, ответил ли дьюри на её мысли, или это его так удачно осенило, что он ответил на них, эта самая Лессо, девушка, сидевшая близко к огню и перебиравшая струны музыкального инструмента, похожего на гитару, не сводила с него глаз. Она как-то задумчиво на него посмотрела, когда он к ней обратился, и отвернулась.

Двое тиану принесли ковёр с кучей подушек, и дьюри улёгся на него. Ника плюхнулась устало рядом. А немного посидев, привалилась к подушке, ещё немного помедлив, чувствуя, что на неё никто не обращает внимания, легла. Устала так, что, когда голова коснулась прохладной атласной подушки, стало наплевать и на тиану, и на Лессо, и на дьюри. Отключаясь, она ещё слышала голоса, звуки гитары — пальца перебирали и перебирали струны. От этого звука становилось тревожно, но он был будто за завесой общего гула голосов, всхрапывания лошадей, брякания сбруи, посуды и оружия на поляне. Потом пальцы Лессо принялись зло дергать струны одну за другой, но и этот звук тоже будто шел издалека…

Голоса разговаривавших вскоре превратились в монотонный гул. Лишь голос дьюри заставлял ещё прислушиваться. Сначала беседа кружила вокруг сегодняшних событий: о выжженной деревне, о трансформере, о том, что раньше эти машины не нападали на людей, а лишь искали везде… что искали, Ника уже не разобрала. Потом отчего-то Илено взял бубен и пошёл плясать возле костра. Он долго кружил. А Лессо вдруг взмахнула чёрными крыльями, взлетела на сосну и запела. Голос её тоскливо летел над лесом, становилось всё холоднее, и Ника проснулась.

Возле костра никого не было, кроме неё и Лессо. Ника машинально закуталась в какую-то шкуру, лохматую и тёплую, а тианайка, завернувшись в чёрную шаль, перебирала струны и тихо пела, уставившись в угли:

…Птица чёрная

в небе кружит,

И не помнит она,

И не тужит…

Только плачет

О ней тихо ветер,

Ведь летать ему

Больше не с кем

Только плачет

О ней небо, в дождик

Превращаясь, и

Смотрит в лужи,

Птица чёрная

В небе кружит,

Ей бы вспомнить

Как сердце любит

И не может,

И снова кружит…

Последние слова Лессо шептала, положив руки на гитару, и упрямо глядя на прогорающий костер. Угли то вспыхивали, то гасли, выхватывая ненадолго лицо Лессы. Её шепчущий голос всё больше походил на заклинания. Ворожит?

Ворожит… Ника на углях увидела себя. С дьюри. «Как-то бы исчезнуть, что ли. Чёртова магия. Все копаются у тебя в мозгах, все знают про тебя то, о чем ты и не собиралась даже еще и думать». Но вместе с Лессо смотрела. Когда же всё исчезло, там, в серо-красной золе, долго виделась флейта, та самая. Вскоре истлела и она.

Глаза встретились.

— Ты знаешь, где моя флейта? — хрипло спросила Ника.

Поднялась и стояла теперь напротив тианайки. Та, опёршись руками на гитару, смотрела на Нику, словно раздумывая, хочет ли она отвечать. Потом Ника поняла, что и смотрит она не на неё, а куда-то за её спину. Оглянувшись, она увидела дьюри. Он стоял в нескольких шагах немного в стороне.

— Даже не думай об этом, Лессо, — сказал он. — Ты же знаешь, она не сможет тебе противостоять.

Лессо молчала, лишь выпрямилась, как струна. Ветер зашумел, заскрипели стволы. Повеяло холодом из темноты леса. По рукам Лессо поползла чёрная паутина. От пальцев она поднималась всё выше и выше, и вот уже по шее и щекам тоже заскользила сеточка тонких линий. Тианайка затряслась мелкой дрожью, она поводила плечами, нервно встряхивала головой, словно пытаясь освободиться. Сгорбившись, как старуха, она зажала руками лицо, склонившись над гитарой. Длинные волосы скрыли её всю, и она глухо проговорила:

— Вам надо уходить отсюда, отец в сговоре с Ангератом. С минуты на минуту здесь будет Ошкур.

Верес горько усмехнулся и стремительно бросился к коню. Он уже был там, когда Лессо оказалась возле Ники. Она подошла так близко, что стали отчётливо видны уползающие, съёживающиеся следы паутины на её лице. Похоже, эта сетка здорово стягивала кожу, судорога передёргивала красивое лицо. Но Лессо, дрожа от озноба, схватила Нику за руку и лихорадочно зашептала:

— Я всё равно пропащая, мы все пропадем, нас всех сожрёт паучья чума из Гурмавальда, я видела это, — она торопилась, глаза её горели болезненным блеском, красные пятна оставались там, где только что была паутина. — Но ты спасёшь моего дьюри. Не спрашивай, — остановила она Нику, вытянув вперед руку, — я видела. Я помогу…

Лессо закашлялась, тяжело, со свистом втягивая воздух, она кое-как остановила кашель, понемногу успокаиваясь.

— Ненавижу тебя, — проговорила Лессо, наконец.

Видя замешательство Ники, она расхохоталась, судорога передернула лицо, и Ника, не задумываясь, притянула её, обняла, и проговорила:

— Молчи.

Лессо замерла, уткнувшись в плечо. Это длилось лишь мгновение. В следующую секунду она уже выпрямилась и отстранилась. Глаза её искали дьюри. Нашли. Потеплели на какую-то долю секунды, и застыли.

Ардаган был уже рядом. Дьюри протягивал Нике руку, а она как зачарованная смотрела, что лицо Лессо снова затягивала чёрная паутина. Будто цыганке удавалось ненадолго отогнать болезнь, но та возвращалась. Кожа Лессо сморщилась, пальцы скрючились, глаза слезились и становились всё безумнее.

Уже, поворачиваясь и протягивая руку Вересу, Ника увидела, как скрюченная рука Лессо кидает нож в дьюри, какой-то отрывистый лающий хохот вырвался из глотки цыганки. Вцепившись в руку Вереса, Ника машинально вскочила в седло, оказалась прямо перед ним. Увидела его глаза. Он что-то кричал. «Ничего не слышу. Всё красное», — подумала она…

О городе и механической птице

Белые стены, пустая комната, белый квадратный плафон на потолке. Чёрный ледяной коридор впереди. В конце его мельтешила радуга. Ника шла к ней. Кто-то тянул за руку назад. Тянул и что-то говорил. Его слова комариным писком лезли в уши. Ника отмахивалась. Ей туда. К радуге.

– Долго ещё я тебя буду звать?! – резкий окрик Сороки, как пощёчина.

Ника дёрнулась, открыла глаза.

Белый яркий свет. Потолок с квадратным плафоном вертелся вместе со стенами, потолком. Быстрее. Ещё быстрее. Зажмурилась. Откуда здесь Сорока? Комната продолжала крутиться. Тошнота подкатила к горлу.

«Живая, выходит», – тихо подумала Ника.

– А я тебе что говорю?! – удивился Сорока. Слышно, улыбается.

Сердце радостно прыгнуло.

– Говорю же, тупая. Ты что? Живой, Сорока? – прохрипела, скривившись Ника, пытаясь улыбнуться.

Она слышала, как он беззвучно хохочет. Он и правда рад ей... И замолчала. Почему она его слышит?

– Потому что я этого хочу, Ника-Береника, – ответил Сорока.

Ника глазами искала этого хитрого дьюри.

– Где ты? За спиной.

– Меня нет, Ника. Я умер, ты помнишь? – тихо сказал призрак у самого уха.

– Помнишь... – повторила машинально за ним Ника, – значит, ты... А я... А Верес?

– Поэтому ты и должна вернуться, – ответил Сорока, – а ты вот уже третий день идёшь к своей радуге. Но ведь если сильно далеко зайти, можно не вернуться оттуда.

Ника пыталась остановить вращение комнаты и взбесившегося плафона, но ничего не получалось.

– А как же ты? Ты ведь вернулся?

Сорока знакомо хмыкнул:

– Я и не уходил.

Что за черт?! Не получалось шевельнуть ни рукой, ни ногой.

– Какие проблемы! Сейчас отвяжем.

Привязана?! Кем?

– Наконец-то, первое здравое слово, услышанное за эти три дня! – засмеялся Сорока. – Но не удивительно. Лошадиная доза обезболивающего, хватит на неделю. Рану они тебе зашили, шов во всю спину. Нож прошёл с оттягом вниз. Ну да это не беда, добраться бы до геммы Лоя. Как же я мог уйти, Ника, если сам вызвал тебя? Надеюсь, ты собираешься вставать, потому что я уже отвязал тебя?

Белая, ровная, как стол, лавка, на которой была привязана Ника, стояла посредине комнаты. В комнате она одна.

– Если не считать меня, а не считать меня ты уже не можешь, – ворчит тихо Сорока.

Ника медленно повернулась. Спросила в пустоту.

– Сато? Значит, это был ты?

– Да. Пора уходить.

Огромная дверь была наглухо задраена, видимо, с обратной стороны. Но, случайно коснувшись её, Ника поняла, что пальцы вошли будто в масло. Она отдёрнула руку.

– Что со мной?

– Лессо умерла. Чума доела её на следующий день. Цыганка передала тебе свою силу. Она была злой нелюбимой, но доброй и сильной волшебницей. Почему-то добрым вечно не везёт.

– Где мы?

– В Ошкуре.

– Зачем?! Зачем я им, не понимаю.

– Когда думаешь, что тебе принадлежит весь мир, а мир об этом не знает, так всегда и выходит. Идиоты! Им надо, чтобы исчезла магия, – Сорока вдруг стал виден, он вошёл в камеру-комнату в правую стену, застёгивая белый комбинезон. Его лицо казалось будто облачным. Он остановился рядом с Никой. – Не магия Лессо или тиану, нет, им надоели флейты мира или омуты любви. Боятся неведомого. Что старик-чудак вынырнет откуда-нибудь и сотворит очередной свой омут, где сгинут они. Они хотят с твоей помощью отыскать последнего дьюри.

Слышно было, что он улыбается, но так себе это была улыбка, тоскливая.

– Вереса?

– Морошу. Короля дьюри они теперь считают мёртвым.

– А он? – по-прежнему стоя лицом к двери, Ника ждала ответа. Совсем спокойно. Да нет, просто перестала дышать.

– Верес жив. Там у тиану, железяки высадились на какой-то огромной летучей машине. И сожгли дьюри. По счастью не того. Ну это он умеет, его стало слишком много.

Ника подумала, что ничего не поняла. Но, кажется, Верес жив.

– Тебя не могут слышать?

– Они могут слышать мёртвых?

– Я не знаю, что смогут люди в будущем, но то, что они этого хотят, точно. И ещё...

– Что ещё? Надо уходить.

– Через дверь? Я сейчас пройду... Окажусь в коридоре, тамбуре или что там ещё, меня увидят и ведь обратно запрут. И я даже не знаю, куда идти, – Ника с сомнением покачала головой, пол накренился под её босыми ногами.

Уцепившись за стену, она посмотрела на высоченный дверной проем. Потом на окно. Окна не было. И вдруг решилась. Она лихорадочно подумала: «Что бы ты сделала, тиану... Флейта... Вдруг ты знаешь, что-то про неё. Теперь я уже не могу не думать о ней. Лессо, мне так жаль, что ты ушла».

В голове возникло слово Мизери, и Ника исчезла.

Коридор огромный, здесь можно ездить на танках, или вездеходах, или точно на чём-то таком же большом. Ледяной и освещаемый множеством квадратных белых светильников на высоком потолке. Не раздумывая, Ника повернула направо, коридор тянулся далеко вперёд. Опять поворот, опять дверь, задраенная также наглухо, словно её закрыли и заварили, и скрыли от чужих глаз швы.

Пройти сквозь неё – нет ничего проще. Ника сунулась в бетон. А-а-а... яма. Ника провалилась как в пропасть. Падала, бросив руки по швам. Сцепив зубы, уставившись в серую шершавую стену, не понимая, почему шагнула в шахту. Но шла она туда, будто всё идет по плану! Будто лопоухий доверчивый щенок на поводке.

«Не дёргайся, только не дёргайся. Почему-то это всё происходит с тобой, один раз ты уже сбежала», – злилась она.

Широкая лифтовая камера уходила далеко вверх и вниз.

Лифт бесшумно покатил на неё сверху. Тяжёлая махина скользила бесшумно. Казалось, сердце выскочит сейчас, колотится на всю лифтовую. Ника подняла руки. Зачем, непонятно, ну не полететь же вздумала... это не так делается, а как... Она вдруг рванула навстречу лифту.

«Лессо, ты сошла с ума. Там может кто-нибудь быть», – выдохнула Ника. До лифта метров десять.

– Лессо в тебе нет. Есть её память и дар, – Сорока вовремя вмешивается. – Не психуй, а то можно свихнуться в разговорах с двумя покойниками, – добавляет он с усмешкой. – Но обращаясь к ней, ты, похоже, заставляешь её помнить о тебе.

Ника вдруг по-дурацки разулыбалась, кажется, первый раз за все это время. Сердце радостно дёрнулось. Потому что она увидела её. Летела к махине лифта, прощаясь с жизнью, готовясь изо всех сил успеть пройти руками, не воткнуться, не расшибиться в лепёшку... и вдруг увидела перед собой свой чёрный коридор, по которому совсем недавно шла к радуге. Картинка дрожала, наслаивалась на стены лифтовой. Лессо, красавица-тианайка, уходила от неё, чёрная шаль вилась за ней, словно крылья птицы, а в конце коридора билась радостным светом радуга, Лессо обернулась.

– Не глупи, – прошипела она Нике.

Ника вздрогнула и очнулась. Лифт был уже близко. Она ушла вправо от надвигающейся кабины в стену, морщась, ожидая прикосновения к лицу холодного бетона, арматуры, чего там ещё. Но она опять не почувствовала его.

Стены, коридоры, этажи, белые комнаты и страшные образы распятых на столах тел.

– Я такая же, Сорока? – со страхом спросила Ника, она никак не могла забыть лицо девушки с раскрытой черепной коробкой и разноцветной электроникой в голове.

– Ты прежняя, но тебе нельзя к дьюри.

Ника промолчала. Что-то не так... Маячок? Вшили маячок, что тут непонятного...

И Сорока как назло молчал. Значит, так и есть.

Бесконечный бункер. Где же выход? Ника рвалась вперед, всё свободнее отыскивая дорогу.

И вдруг остановилась. Будто почуяла, что пришла! За этой стеной свобода!..

Опять белая комната, как множество уже виденных. Но...

Вся стена напротив была увешена множествов медных труб, трубок, трубочек, тонких, почти капилляров. Густой долгий звук раздался и долго вибрировал, воздух дрожал в такт с ним.

Откуда в Ошкуре...

«Музыканты, твою мать», – неожиданно для себя выругалась Ника.

Ошкурец, большеголовый, коротконогий, стоял спиной к ней. Ушей у него почти не было видно. Они у него – небольшие отверстия на месте обычных ушей – как у птиц.

Очень длинная трубка, пожалуй, самая тонкая из множества всех, что составляли орган, сейчас была снята со стены, и робот, вводя тихо жужащий инструмент в неё, прислушивался к его звуку.

Оглянулся.

"Он меня видит?" – повторив лихорадочно несколько раз заклинание невидимости, выпалила Ника.

"Чует, похоже, они это называют смещением полей. Или напряжением полей? А, всё равно запутаюсь!" – ответил быстро Сорока.

"Да это ошкуровская флейта!" – подумала лихорадочно Ника, стараясь изо всех сил ничего не ляпнуть вслух. Ошкурец, скрестив короткие руки на груди, изучал то место, где она только что стояла у самой стены.

"Где?" – быстро спросил Сорока.

"Очень похоже на орган, – Ника провела рукой по холодной поверхности одной из медных труб на стене, – не зря, значит, я сюда пришла. Лессо, это она привела, я её просила".

Ошкурец сказал монотонно и нудно, как если бы включился авточтец в наушниках:

– Присутствие живого и неживого.

В это самое мгновение Ника увидела свою флейту. На огромном столе, стоявшем вдоль другой стены, среди обрезков металлических труб и трубок, больших тисков, множества пил, шлиф-машин, множества наушников и фонендоскопов, мусора... лежала она, её дудка. Почерневшая от времени, небольшая она казалась здесь чужой, словно из другого мира. "Она и есть из другого мира", – Ника схватила флейту.

И вдруг поняла, что та разваливается в её руках. Чёрт... Распалась надвое. Чистый ровный распил открывал ее витиеватые внутренности, хитро изогнутые полости. Одна половина выскользнула. Прижав другую к себе, Ника, согнувшись пополам, уже у пола, дрожащими руками поймала. Выдохнула. Застыла с обломками флейты, зажав их в руках, и вспомнила девушку со вскрытой черепной коробкой. "Ну зачем? Такая чудесная штука, волшебная, и разрезали. Поковырялись, скопировали и забыли..."

– Вижу её, – между тем спокойно, словно наблюдая за футбольным матчем, докладывал безухий коротыш кому-то неведомому.

Выйдя в стену, Ника, сжимая обломки флейты в руке, быстро шла. Сейчас. Недалеко.

– Что ты задумала? – осторожно спрашивал Сорока, следуя за ней. – Ты возвращаешься?

"Возвращаюсь. Надо ее разрушить, ту, которая на стене".

Сорока спрашивал что-то еще. Ника молчала и шла.

Здесь. Закрытые двери... Темно и пахнет обычной слесаркой.

Включился свет. Стройные ряды оружия, всякого, бесконечные ряды матово поблескивающих, в отменном состоянии автоматов, винтовок, гранатометов, базук... здесь было столько всего, что словарного запаса не хватит даже на четверть.

«Может, хороший огнемет, Сорока? Чем можно убить ту флейту на стене?» – подумала Ника.

– Не делай этого – ты потеряешь силу Лессо и станешь видимой! Ты просто не слышишь меня! – рявкнул ей в ухо Сорока.

– Точно. Зато взорву ошкуровскую флейту.

– Ты даже не дойдёшь до неё.

Ника остановилась.

Развернулась и рванула назад – сквозь дверь, стену... к выходу, отсюда выход близко, она чувствовала его. Он тянул её лесом, полем... чем-то настоящим.

Чувствовался всё время чей-то тяжелый взгляд. За ней следили и выпускали, уставившись окулярами металлических глаз, просчитывая её шаги и мысли в неживых кибермозгах.

– Главное, моя флейта со мной, – улыбнулась, скривившись, Ника. Она плакала. Идиотка, флейта распилена, ошкуровская флейта целёхонькая, красивая штука, но такая злая осталась там, на стене. А её отпускают, иди, дорогая, иди, а мы за тобой присмотрим. И прошептала: – Лессо, убей ты флейту ошкуровскую! Сожги, разрежь на мелкие кусочки! Ты же можешь, Лессо...

Старый тианайский меч в старых затёртых рунах повис в воздухе перед флейтой в белой комнате. Когда посыпались разрубленные трубки со стены, ошкурец зачастил-затараторил, вызывая помощь. В следующее мгновение голова робота с шумом покатилась по полу, а тело его грузно рухнуло.

Меч летал в воздухе, подчиняясь невидимой руке. Трубки сыпались, катились, весь пол был усеян ими...

Ника опустила руку. Ей казалось, что она продолжала сжимать рукоять древнего меча.

– Мне никогда не справиться с таким оружием. Лессо, как я хотела бы, чтобы сон стал явью.

– Ошкурская флейта разрушена, – сказал Сорока. Он улыбался, Ника слышала его улыбку.

Завыла сирена. Теперь ещё один поворот, ещё одна стена, пустынные коридоры, унылые коробки уборочных роботов шуршали в темноте щётками.

Чутье вывело к служебному выходу на задний двор...

Только вот куда идти?

Город расползался от двухярусного автомобильного кольца дорогами и бетонными коробками, похожими на производственные корпуса. Сновали машины. Солнце светило в стены без окон.

Роботы текли вокруг Ники непрерывным потоком. Никому не было до неё дела. Словно ничего и не произошло. Никто не бежал, не кричал: "Ловите её!"

Шагая невидимо по тёплому асфальту босиком, в драной тунике, она поначалу испуганно шарахалась от каждого встречного, показавшегося ей человеком.

Если в толпе металлических остовов, колёс, рук, клешней мелькало человеческое лицо, она начинала в него вглядываться... но нет. Щёлкали самонаводящиеся линзы, ворочаясь в пластиковых глазницах, и лицо через короткое мгновение теряло интерес и отворачивалось. Как если бы сверило с каким-то тайным списком и увидело в графе напротив «Пропустить».

Ника долго стояла перед маленьким изящным роботом на углу двух серых улиц-рядов с очередными производственными корпусами. Робот был очень грязный, золотистая краска на его шапочке выцвела, а на поварском кафтанчике совсем облезла. Он поднимал руку со сковородкой, взлетал блинчик, и блинчик, наверное, тоже был когда-то цветной. На блинчике виднелась надпись, но не разобрать.

– Осталась от людей? – сказала вслух Ника. – Реклама какая-то. Зачем им этот поварёнок?

Понятно было, что на неё никто не обращает внимания. И то, что она унесла флейту, никого не волнует. Они просто забыли про неё? Разрезали, изучили, сохранили, создали копии и что там ещё. Никому не нужный древний артефакт. Музеи киборгам и роботам ни к чему, изученная флейта – мусор.

За ней теперь просто следят, и от этой слежки никак не избавиться. Сорока знает об этом, и всё равно куда-то ведет. Куда? Ника уже просто шла, радуясь, как ребенок тому, что с ней флейта. Обе половинки она просто несла в руках. Вдруг ее еще можно сохранить? Это казалось почему-то очень важным.

– Обычное дело, – ответил откуда-то сбоку призрак. – Они всему миру пытаются доказать, что всё еще люди. Когда только открылся Ошкур, и прибыла их делегация в Ланваальд, она состояла полностью из людей. Ха! Но людей-то там и не было!

– Ну и что, – упрямо возразила Ника, – где-то ведь есть и другое будущее людей, не может не быть, откуда-то же взялся этот поваренок! Они копируют.

– Атавизм, это всего лишь атавизм, как говорят у вас. Или фантомные боли. Но, ходят слухи, сам Ангерат еще человек. Где-то на севере страны ещё живут люди, но вряд ли тебе понравятся эти люди. Лоскутные вечные. Страшные они, всё равно, что мёртвые. Но очень богатые, у них бизнес.

– Какие познания в людской сути, фантомные боли, – пробурчала Ника. – Фантомные боли мучают живого человека, потерявшего ногу, руку, болит нога, которой нет. Если всё, как ты говоришь, получается, у этих было живое!

– Хм. Было. Выращеное в питомнике. Питомников мнооого. Это живое?

Вот и разберись, живое ли оно. С одной стороны, растения ведь растут в питомниках, живые. Но тут люди... Такие ли они живые, что у них могут случиться фантомные боли.

– Бред какой-то... – устало хмыкнула Ника, – не знаю.

Они шли уже так давно. «Часа три?» – думала Ника. Казалось, что к каждой ноге привязали по пятикилограммовой гире, нет, семикилограммовой. Десять она не уволокла бы.

– Три часа с половиной, почти, – отвечал Сорока.

– Понятно. Куда ты меня тащишь? Я бы свернулась вот здесь под фонарем и уснула. Там, в Вересии, меня всё равно никто не ждёт. Зачем им фонари? Они должны видеть в темноте.

– А если здесь окажется кто-то из людей?

– Зачем?

– Хм. Сломалось что-нибудь.

– Там есть роботы, починят.

– Сломались те, которые чинят.

– Пригонят из другого города.

– Они все сломались, остановились.

– Хм. Выходит, всё-такие нужны люди. Слушай, даже жить захотелось...

Только раз, когда уставшая она плелась по очередной безликой улице, мимо неё проехал трансформер, везущий пассажира – чудесый белый кабриолет вёз на заднем сидении человека. Машина неслышно прошуршала превосходными шинами по асфальту. Водительское место в ней было не предусмотрено. Прекрасный открытый кожаный салон вмещал в себя два широких дивана, развёрнутых друг к другу.

Ника впилась глазами в непроницаемое лицо пассажира. Странное лицо, всё в нем было будто приглушено, полустёрто, второй раз встреть – не узнаешь. Серое, безликое существо. "Можно поставить на лбу номер", – прошипела Ника про себя от усталости и злости.

– Что ты пытаешься увидеть? – наконец, не выдержал Сорока. – В городах Ошкура нет больше людей. Они все живут в деревне.

– В деревне?

– Деревни в горах, похожи на крепость, туда так просто не попасть и не выйти...

Ника промолчала. Потому что трансформер вдруг моргнул фарами. Но всего лишь поднял кожаный верх наполовину над своим невозмутимым пассажиром и прибавил скорость. Ника даже засомневалась на мгновение, – вдруг было что-то ещё живое в этом пассажире, ну хоть мозг, или не знаю что, и ему стало жарко под палящим солнцем?

Но Сорока скептически хихикнул. Ника вспомнила надписи на упаковочных коробках из магазина, которые всегда предупреждали – хранить вдали от открытых солнечных лучей.

Вот и трансформер-кабриолет хранил себя и своего пассажира вдали от солнечных лучей.

Солнце уже село, когда они выбрались из города. Призрак вёл, короткими фразами направляя в известном только ему направлении, и сейчас, оказавшись на широком раскаленном от жары шоссе, вдоль которого по правой стороне застыла словно в спячке колонна поблескивающих на солнце машин, таких же, как напала тогда в поле. Ника тащилась мимо них, разглядывала затихшие огромные махины.

– Что они ищут своими жалами в земле? Нефть, Сорока? – спросила она, глядя на их зачищенные до блеска бока.

– Они ищут воду. Живую воду. Выкачивают её из наших родников, осушая навсегда.

– Живая. Живая вода?! Она, действительно, существует?! – Ника взмахнула руками и споткнулась, едва не улетев прямо в гравийную насыпь, сухую, колючую, истёртую почти в пыль.

– А чего ей сделается, воде-то... если в роднике железякой не ковыряться?! – вдруг вскипятился призрак. – Они ведь целыми озёрами за раз её выкачивают! Ну ты иди, иди... Ты только иди.

– Да куда же идти? Куда ты меня всё ведёшь? Я уж и идти-то не могу... – выдохнула Ника.

Потянулись чередой чёрные поля. Засохшая потрескавшаяся земля виделась до самого горизонта, и хоть бы один маленький клочок травы. Земляная корка и пыль. Ни звука надоедливых кузнечиков и сверчков, что трещат под вечер там, дома, ни запаха травы и леса. Сейчас ведь август. Треск стоит на всю округу.

– Зачем же им столько живой воды, ведь железяки они, – мысли путались, словно спотыкались одна об другую, – мне бы сейчас хоть каплю водички этой живой, а можно и простой, – попыталась Ника даже пошутить, но выходило криво.

– В хранилищах под землёй они выращивают мерзость редкостную, вот её и оживляют.

– Ты о чем?

– Ну, я так понимаю, тем, кто в горах, хочется жить вечно, им хочется выглядеть, как люди, вот они и растят ошмётки кожи, глаза, руки, ноги.

Ника вспомнила сегодняшнего пассажира в кабриолете, а Сорока тихо продолжал говорить:

– Только, похоже, всё по отдельности им стало скучно выращивать, так теперь они растят человека, а потом...

– Научились всё-таки, – скривилась Ника, – ну, а зачем же живая вода-то, если человек живой?

– Да не живут они у них долго, и потом жизнь отдельных частей надо поддерживать.

Передернувшись, Ника опять вспомнила, как трансформер заботливо надвинул над седоком крышу. Только рефрижератора не хватало.

Хмуро глядя себе под ноги, Ника шла, уже не оборачиваясь на тяжёлые машины, стоявшие по обочинам везде, куда хватало взгляда. Только спрашивала иногда Сороку:

– Ты еще здесь, призрак?

– Куда же я денусь? – отвечал тот...

Когда же совсем стемнело, Ника так и легла, свернувшись калачиком, на твердую, словно камень, землю, уйдя в сторону от дороги. Думала, что сразу провалится в сон. Но лежала, уставившись на красное зарево в той стороне, где был город.

Усталость дикая. Иногда появлялась мысль, что можно бы попросить Лессо вытащить её отсюда. Куда? Она не знала. Но ведь если просишь о чем-то волшебницу, надо хотя бы знать, что будешь просить... Или нет? Разве она просила когда-то о помощи волшебницу? И она опять откладывала.

Было тепло, тихо и пахло соляркой, машинным маслом или ещё чем-то таким же, как в гараже у отца. Когда-то давно. Когда папа и мама были живы. А потом была только бабушка. Как она теперь? Даже страшно думать об этом. Как всё перемешалось. Надо выбираться домой, но всё дальше увязаешь в этом мире, привыкая к мысли, что здесь и есть дом, и что самое странное – забываешь тот. Будто твой мир уплывает куда-то и становится всё менее слышен. Но какой из них твой?

Мысли, одна мрачней другой, лезли голову, шли по кругу.

– Сорока, ты здесь? – спросила Ника просто для того, чтобы нарушить тишину.

– Здесь, – голос Сороки был тихий, словно и он тоже терялся в этих бескрайних черных полях, слабел.

– Ты сейчас сидишь или... лежишь? – вдруг улыбнулась Ника, почему-то показалось, что он сейчас где-то рядом, как раньше в его землянке – на шкурах. Сидит, охватив колени руками и смотрит на огонь. Но огня не было, и он смотрит, наверное, в сторону города.

И услышала, как он беззвучно рассмеялся:

– Я – нигде, я – дух, воздух. Зачем мне лежать или сидеть, если я не имею тела?

Ника рассмеялась. Странное дело – улыбка. Даже если всё плохо, безнадёжно и беспросветно, и ты улыбнулся, пусть даже через силу, безнадёга вдруг отпускает... удавка на шее ослабевает. А Сорока тем временем говорил:

– У них здесь было восстание машин. Границы между мирами только открыли, тогда ещё люди прилетали к Вазимингу на железных птицах, и было сказано немало прекрасных слов о дружбе и братстве. И тут же вскоре разыгралась у них война. Страшная то была война... Точно, как в предании говорится: и сравняется земля с небом, и будут лететь железные птицы, и огненный дождь прольется...

Ника слушала, становилось страшно.

– Сорока, это единственное наше будущее?

– Единственное, которое открыто пока. Ты же видела башню Валиенталя? – ответил дьюри.

– Видела. Четыре мира. Верес сказал, что ваш мир это одно из наших прошлых, значит, известно, другое?

– Да, Гурмавальд. В том мире живут уродливые люди и звери, страшные – двухголовые, безрукие, трёхногие... оттуда приходит к нам паучья чума и страшные туманы. Но рассказывают некоторые бродяги, есть где-то прекрасный мир Гелания, что среди прекрасных лесов и рек стоят белые высокие дворцы, а люди, живущие там, добры. Они управляют добрыми машинами и летают на железных птицах к далёким звёздам. Некоторые говорят, что это будущее Асдагальда, но оно пока скрыто от людей, а вот Ошкур, напротив, проявляется всё больше. На границе с Ошкуром и Гурмавальдом живут уллы. Деревня небольшая. Может быть, мы и там побываем скоро. Как всё пройдёт...

Но Ника уже спала. Она слушала, слушала и уснула, как-то в раз, как провалилась. Красное зарево большого технополиса освещало небо на горизонте.

Она уже не видела, как из темноты появилась птица на длинных толстых ногах. Она шагала механически, присогнувшись. Лохматая грязная, будто прошагала многие километры. Остановилась и села, как если бы села на гнездо. Старик выбрался с птицы, похлопал её по боку. Птица замерла.

А старик повернулся к Нике. Был он невысокий, коренастый и ладный, и походил на грибок. Только шляпки не хватало. Вместо шляпы у него была вязаная шапка. Старая, растянутая, как мешок. Старик сдвинул шапку на затылок. Легонько толкнул Нику в плечо. Она во сне перекатилась на спину, но не проснулась, так умоталась за день.

Старик наклонился над ней, покрутил головой, кивнул сам себе и мягко поднял руки, ладонями вверх. Задумался, будто уставившись в землю.

Вокруг Ники полилась вода. Будто где-то бежал родник. Ледяная вода текла тонкой струйкой. Застывала. Поднимались стены. Ледяной куб вырос вокруг Ники и старика. Старик наклонился над Никой, достал нож. Рассек кожу возле ключицы. Вынул механическую штуковину и брезгливо бросил её в угол. Сложил кожу на ране, как было. Сел в углу и, казалось, уснул. Больше не шевелился. Механическая штуковина вросла в стенку куба и растворилась.

Ос и гемма Лой

Костер горел ярко, пламя взлетало клочьями в темноту, освещая махину леса. Трещали сверчки, над ухом звенели надоедливые комары. Где-то в кустах бежал ручей или даже небольшая речушка, так сильно шумела вода, пробираясь, наверное, по корягам, по корням деревьев. Шум этот что-то напоминал. То ли сон, то ли явь. Вспоминалось, как странная птица натужно машет крыльями, и они у неё скрипят. Но она не летит, птица идет. Быстро-быстро. У птицы длинные ноги, которые она переставляет с хрустом и не с каждой попытки, а седоков в этом безумном марш-броске трясет так, что клацают зубы.

Ника помнила, как земля мелькала перед глазами, болело плечо, спина, ушибленные о жёсткий бок птицы. «Пристегнитесь, входим в зону турбулентности», – где-то в своей отключке глубокомысленно пошутила Ника. Она сама походила на тряпичную куклу, висевшую поперек спины птицы, но было еще ощущение, что кто-то мягко придерживал её голову.

И опять чья-то рука протянулась перед Никиными глазами и поправила одеяло.

– Откуда здесь одеяло, Ника? На птице и правда сильно трясет, но так уж есть. Главное, вы успели оттуда улететь, по-другому не получалось никак, – голос дьюри заставил Нику вздрогнуть.

И тихо-тихо обрадоваться. Тихо – потому что не было сил. А обрадоваться – потому что жива, потому что не в Ошкуре – а где она может быть, если стрекочут сверчки? В Ошкуре сверчки не живут... Потому что флейта была с ней, Ника чувствовала, как рука занемела, оттого, что сжимала изо всех сил дудку. И потому что...

– Я знаю почему, – опять сказал дьюри, и она увидела в профиль его лицо, обращённое к огню.

– Хватит подслушивать мои глупые мысли, – рассмеялась Ника. Шёпотом, голоса почему-то не было.

Верес обернулся к ней, теперь, в тени, его не было видно совсем.

– Они не глупые, они – простые, – ответил дьюри, слышно было, что он улыбается. Отвернулся. Пошурудил угли. Пламя вспыхнуло. – Простые мысли – редкость теперь. На ярмарке за них дали бы высокую цену.

– И что – сколько дают за килограмм? – прошептала Ника и попыталась откашляться.

Не тут-то было, голос не возвращался.

– Ну не килограмм, конечно, – ответил Верес, – пинта простых мыслей у тианайцев, например, стоит доброго коня, ланваальдцы же любят ужасы и напиваются до отвала, поэтому выбивают их из всех чужаков, кого встречают на пути.

– А дьюри, что делают с ними дьюри? – прошептала Ника. – Они варят из них зелье и врачуют тяжкие раны?

Верес усмехнулся и ответил:

– Угадала. Дьюри и геммы лечат ими. И живой водой. Как тебя, например, гемма Лой.

"Кажется, пора встать, сколько можно валяться, к тому же здесь, оказывается, уйма народа", – подумала Ника, забарахтавшись в тяжёлом своем укрытии. На неё были накинуты два длиннющих походных плаща, сделанных на совесть и что называется – на все погоды и времена. Голова кружилась.

Кое-как оторвавшись от земли, она уселась, привалившись к стволу дерева, и удивлённо посмотрела на того, кого, видимо, дьюри назвал геммой.

– Это вы лечили меня? – сказала она.

И подумала, что гемма очень похож на Никитари.

Гемма невозмутимо пошевелил волосатыми ушами.

– Лечу, – уточнил он.

Очень обычный голос. Но такой спокойный. Показалось, кто-то сейчас погладил её по голове. Лес, костёр, дьюри с геммой Лоем качнулись ещё раз до мути, и вдруг картинка перестала дёргаться.

Гемма Лой смотрел на Нику внимательно и отстранённо. Будто плыл на своём облаке мимо.

Ника поёжилась. Хуже нет, когда ничего не понимаешь в том, что происходит. Остается, принимать всё, как есть. А есть ночной лес, хорошие люди рядом, что еще надо. Ночь летняя. Роса. Воздух такой вкусный... В траве шуршали неизвестные мелкие твари, какие-нибудь местные мыши и землеройки, ползали пауки и мураши, кто-то размеренно ухал, кто-то вскрикивал тоненько и боязливо. Мама ночную эту птицу-плакальщицу называла смешно: "Сплюшка. Сплюшка кричит, не бойся, Никуша". А она и не боялась, ведь мама рядом. Она и сейчас не боялась, ведь рядом дьюри. И гемма. Значит, Никитари – гемма?

– Да ведь, дьюри? – спросила она вслух, подумав, что Верес самым наглым образом сейчас читает её мысли.

– Нет. Никитари – не гемма. – Ответил Верес негромко. Ни тени смущения. Они просто привыкли так жить и слышать друг друга. Просто непостижимая открытость. – Гемма – это лекарь.

– Как же вы меня вытащили из Ошкура, гемма Лой? Нелегко пришлось, – осторожно спросила Ника, глядя на застывшего словно мумия старика. Он сидел сразу за дьюри, и был почти незаметен, сливался тёмной одеждой с чернотой леса за спиной. – Но как? Мне показалось, что была птица!

– Совсем немного, ты не тяжёлая. – Последовал короткий ответ невпопад. – У птицы отвалилась нога.

Не тяжёлая. Как будто она об этом спрашивала. Чудак какой. А у птицы нога отвалилась, вот так. Ника озадаченно уставилась на огонь.

– За бабушкой одно время ухаживала после операции, – сказала она, вздохнув. Не всегда понимаешь, нужны ли человеку твои слова. Нужны ли ему твои объяснения, почему ты брякнул то или другое. Но она упрямо продолжила: – Если пациент в отключке, с ним непросто. Тяжело взрослого ворочать. А я, выходит, без памяти была. Поэтому спасибо вам, гемма Лой.

В памяти застряли те дни. Она была совсем одна. Восемнадцать лет конечно не мало, но если отчаялся, за окном ночь и ты один на один с мечущимся в бреду человеком, а скорая никак не едет, то плачешь как обычный малюсенький ребенок. Пытаешься усадить в высокие подушки задыхающуюся бабушку. Твердишь – лежать опасно, врач сказал... Ледяной дождь тогда шёл два дня. Бабуля упала, сломала руку, да так неудачно, что перелом оказался осколочный, мало того, через несколько дней началась пневмония... Тогда всё обошлось. Но теперь бабуля совсем одна.

«Хотя, может, здесь, с помощью магии всё это гораздо проще выходит», – подумала Ника. Подумала, что зря взялась что-то объяснять, но уже знала, что её обычную немногословность принимают за чёрт знает что, то за заносчивость, то за манерность, то за гордость несусветную. А она порой просто не знала, что сказать. «Вечно ты будто не здесь, в каких облаках витаешь, Ника?» – часто ворчала бабушка. Поэтому Ника иногда начинала лепить всё, что в голову пришло, говорила-говорила, лишь бы человек напротив не обиделся. И понял её правильно. И даже не так – чтобы не понял неправильно.

Волосатые уши геммы Лоя шевельнулись в её сторону, и она поняла, что благодарность принята.

Гемма вообще был очень важный. На нём вязанный, или сильно растянутый, или с чужого плеча бредень, который с трудом можно назвать свитером, и длинный жилет, вывернутый мехом наружу. Всклокоченные седые волосы на голове торчали сногсшибательным коком. Поверх них сидела на макушке вязаная шапка. И эта шапка в жёлто-красно-коричневую полоску тоже помнилась из ночного сна.

Когда гемма протягивал руки к огню, открытыми ладонями к пламени, то становилось видно, что руки с тыльной стороны тоже волосаты.

На невозмутимом, морщинистом лице старика появлялась иногда улыбка. Глаза сонно щурились. Интересно, гемма Лой тоже превращается в кошку?

– Лой – лекарь, – заговорил вдруг гемма, – зачем ему быть кошкой, но Лой – гемма, и поэтому он может быть, кем захочет.

– Значит, у вас тут все приколдовывают, – улыбнулась Ника, но не очень весело, потому что поняла, что и гемма тоже читал её мысли.

– Она голодная, – вдруг проговорил гемма Лой и встал.

Он принялся доставать из мешка белые печёные луковицы, кусок солёного мяса, тонкую лепёшку.

– Вот это я понимаю. Как вы определили? – воскликнула Ника.

– Ты злишься. – Ответил коротко Лой.

– Синий свет, – проговорил дьюри.

Ох, ты... Ещё понятней стало. Ника поморщилась. Верес усмехнулся.

– От человека, от растения, от всего живого идёт свет. Всего лишь, – сказал он, –голодный человек светится синим светом, здоровый, спокойный человек – светлым, жёлтым. У больного человека свечение рваное...

А гемма протягивал уже кусок мяса, завёрнутый в лепешку. Вдруг его рука остановилась. Лой потянулся другой рукой в сторону. Там в темноте он что-то сорвал на ощупь. Воткнул это в середину бутерброда и кивнул головой, качнув свой восхитительный, седой кок.

Лепешка оказалась совсем пресной, но она прекрасно дополняла сильно пересоленное мясо, травка же была жёсткой, и скрипела на зубах.

– ЧУдная травка, – пробормотала Ника, в очередной раз скрипнув зубами на ней.

Гемма довольно и беззвучно рассмеялся.

– Неужели всесильный гемма боится шишиллу и поэтому так тихо смеется? – буркнула, жуя, Ника.

– Ошкур. – Коротко ответил Лой, перестав смеяться.

Ошкур... Страшное место.

– Верес, как ты меня вытащил оттуда? – прошептала Ника. – Это страшное место со вскрытыми головами и оживлёнными мертвецами, с трансформерами, ползающими по чёрным полям. Сорока сказал, что мне нельзя сюда.

Верес слушал. На его лице играли неясные тени от костра. Ника вдруг подумала, что ему много-много лет, какие неведомые древние силы сейчас слушают ее вместе с ним?

– Было трудно найти тебя, – ответил дьюри, гемма согласно закивал головой, как китайский болванчик, – но, когда ты умудрилась достать древний тианайский меч, принадлежавший Илено, гемма Лой сообщил мне, что оружие древних разбужено. Это могла сделать только Лессо, дочь Илено. Но Лессо ушла в мир мёртвых, отдав тебе свою силу. Дальше всё было бы просто, если бы Ошкур не вживил в тебя свой глаз. Помог гемма Лой, это великий лекарь. Он рассказал мне о древнем обряде очищения.

– Застывшая вода, – пробормотал гемма.

– Застывшая вода? – переспросила Ника. – Значит, это была вода.

– Остановленная на время живая вода, – пояснил Верес, – она делает удивительные вещи.

– Удивительные вещи, – повторила Ника.

Вытянула руку и показала лежавшую на ней флейту. Она была совершенно цела. Даже следов прежнего тончайшего распила на ней не было.

Дьюри вскинул глаза и долго смотрел на Нику, словно хотел забраться в самые отдалённые закоулки её памяти, будто хотел увидеть, что она что-то вспомнила. Ника покачала отрицательно головой.

– Ничего, – прошептала она, – ничего мне не приходит в голову, Верес. А просто так сыграть на своей флейте я боюсь. Вдруг закрою не тот мир или открою путь чудовищам пострашней Ошкура.

Он кивнул головой.

– Ты просто не знаешь, что после того, как ты достала меч тиану, всё изменилось, – дьюри по-прежнему смотрел на Нику, было не по себе под его пристальным взглядом.

Неужели она виновата в том, что сумела поднять меч тиану?

– Тогда мне пришлось бы уйти и оставить ошкурцам флейту. – Ника растерянно пожала плечами. – Их флейту. Свою я нашла распиленной пополам. Им было всё равно, что я забрала свою, никто даже не остановил. Ты понимаешь, что если бы их флейта у них осталась, вы бы никогда не закрыли их мир? Они бы вновь и вновь приходили к вам, разрушая вашу страну.

– Вашу страну... Это и твой мир, Ника. Ты думаешь, они не смогут её сделать вновь? Эту флейту? – щурясь от дыма, спросил Верес.

– Думаю, нет, – ответила я, – мне кажется, эту флейту мог сделать только человек. Там есть ещё люди? Сейчас Ошкур похож на труп.

– Береника права, – вдруг заговорил гемма, – ещё в пору прихода людей из Ошкура они похвалялись тем, что силой ума достигли таких высот, каких нам со своей магией не достичь никогда. Тогда все восхищались их железными птицами. Но дьюри говорили своему народу, что у нас есть ардаганы и драконы, что мы, древний народ и живем тысячелетиями. Народ-ребенок нам не указ. Ему бы прыгнуть выше, бежать быстрее, он не щадит никого в желании достичь победы, расталкивая локтями и шагая по головам. Тогда речь зашла о серебряной флейте, на что люди отвечали, что смогли открыть наш мир благодаря своему собственному изобретению.

Лой пошевелил ушами. Ника еле сдержала улыбку – похоже, это означало, что гемма разволновался. А гемма говорил тем временем:

– Теперь становится ясно, что свою флейту люди сделали, используя нашу.

– Но ты, Ника, не поняла самого главного, – улыбнувшись, проговорил Верес, – с тех пор, как ты разрушила флейту Ошкура, их нет в нашей стране. Лишь те, которые не успели уйти...

– Да?! – удивилась Ника, вскинувшись радостно. – Значит, я ни в чем не виновата и не навлекла на вас новые бедствия?! Честно говоря, Верес, ты... вы... изрядный... хитрец! – выдала она в запале, лихорадочно попытавшись смягчить свои слова. Потом подумала, что никогда и не говорила такими словами: «изрядный», да еще «хитрец». – Нет, чтобы сразу сказать. Но тогда, это означает, что их мир закрылся? Так вот почему те машины стояли у обочины! Много-много машин стояли у обочины...

Гемма Лой вновь закивал головой.

– Похоже на то. Вовремя мы сделали оттуда ноги, – засмеялся он беззвучно, – а то пришлось бы тебе самой выбираться. Сразу за этим лесом, – гемма махнул рукой на тёмную махину леса, – еще сегодня утром начинались чёрные поля Ошкура. Они вырубили этот лес сразу, с него и начали. Земля стояла мёртвая вот уже много лет. Сейчас там туман. Не пройти. Вдруг это Гурмавальдский туман, кто его знает, что приволокло. Но полей черных нет. Мир Ошкура закрылся. Вдруг там снова начнет расти лес, доживу ли я до того времени.

Старик замолчал и потянулся за хворостом. Костёр почти прогорел, угли тлели и радостно вспыхнули огнем, скручивая сухие ветки. Дрова затрещали, распространяя приятное тепло. Начинался рассвет, и становилось холоднее.

Нике не хотелось даже думать о том, что было бы, если бы она осталась в Ошкуре.

Над лесом посветлело, и в предрассветных сумерках над поляной носилась летучая мышь, прочерчивая чёрной полосой серое, набухшее дождём небо.

Гемма дремал, сидя. Его уши и щеки обвисли, как у старого кота. Дьюри спал, уронив голову на руки. Нике было не до сна. Потому что в слабом утреннем свете становилось ясно, что буквально в пяти шагах деревня.

Вокруг их стоянки с костром и торчавшей нелепо на одной ноге механической птицей виднелись дома. Небольшие, под соломенными крышами, они словно стайка нахохлившихся цыплят рассыпались в предрассветных сумерках.

Вдалеке прогремел гром, глухими раскатами перекатываясь где-то за лесом. И пошёл дождь. Крупный, тёплый он застучал по листьям. Дьюри проснулся и, подставив лицо дождю, улыбнулся:

– Хорошо-то как... Пошли в дом, Лой! Наверное, уже можно.

Посмотрел на Нику и подмигнул:

– Просто ты сильно задыхалась. Нельзя было в дом. Там печь топится, и очень душно, ты поймёшь почему. Пошли!

Гемма, кряхтя, поднялся и двинулся к одному из домов. Верес, схватив Нику за руку, потащил обгоняя плетущегося сонно гемму.

– Пошли быстрее, тебе надо в тепло! А то голос долго еще не вернётся, – крикнул он.

Вбежав на небольшое крыльцо первого с краю дома, Ника остановилась. Дождь, прошумев первой сильной волной, теперь сеялся мелко, лёгкий туман шёл от тёплой земли.

– Грибной дождь, – проговорила Ника, подставив ладонь под барабанившую по перилам крыльца струйку воды, – дома у нас сейчас грибная пора.

– На весь день зарядил, – подхватил её слова гемма. – Ну, пошли, будем чай пить с пирогами...

Дом оказался тёплым и уютным. Пахло чем-то вкусным, сладким. Домотканые пёстрые коврики лежали повсюду в большой комнате. Печь правильной квадратной формы стояла прямо посредине. Вокруг неё, вдоль стен, тянулись лавки из светлого дерева, такой же буфет с гнутыми ножками. Чувствовалось, что всё здесь сделано своими руками. За тёплой печкой стоял стол.

Маленькое существо, спавшее на нём, свернувшись калачиком и прижавшись спиной к печке, зашевелилось.

– Опять ты спишь на столе, Ос! – воскликнул недовольно гемма. – Я же просил тебя этого не делать. Маленький он, тепла ему не хватает, вот и топим печку всё лето.

Сонное лицо уставилось на Нику. Смышлёные глаза хитро блестели. Ос вдруг потянулся всем небольшим своим телом, и стало видно, как он мал. Очень мал – с обычную кошку.

– С самого рождения расти перестал, – проговорил опять гемма, беря под мышки мальчишку и опуская его на деревянную маленькую кровать, стоявшую здесь же за печкой, – и ноги слабые. В тот год, как ему родиться, туманы у нас стояли страшные, с Гурмавальда. И мать его померла от паучьей чумы... Много тогда народу померло. Но мы не знали о такой беде. Так бывает, живёшь и не знаешь, что несчастье уже пришло.

Ос же сидел теперь на кровати и болтал тонкими ножками. Короткие штаны не скрывали их, руки у него тоже были белые, хрупкие, словно фарфоровые, сам же он, слушая свою историю, теперь с вызовом поглядывал на Нику.

– Здравствуй, Ос, – тихо прошептала она, всё кутаясь в длинный мокрый плащ. Ей не хотелось, чтобы гемма Лой продолжал, и она сказала: – Говорят, я здесь была раньше, Ос. Ты, наверное, тоже помнишь меня? А я как с луны свалилась. Нет у вас одежды какой-нибудь, гемма Лой? А то я вашего сына лохмотьями напугаю.

– Это меня-то, – расхохотался вдруг Ос громко. – Даже не надейся! Отец, она говорит, что напугает меня! Ты слышал? – видно было, как мальчишка с пушистыми ушами хорохорился изо всех сил.

Лой же, рывшийся в тряпье, забравшись чуть ли не целиком в кованый железом сундук, что-то невнятно пробубнил ему в ответ.

Нике оставалось лишь развести руками удивлённо, на что дьюри, усмехнувшись, сказал:

– Ос, накрывай на стол. Есть хочется!

Ос посерьёзнел и, щёлкнув длинными тонкими пальцами лохматой ручки, что-то шепнул. На стол плавно опустилась тарелка с нарезанным мясом, попадали лепёшки, пироги, большой же пирог с вареньем плюхнулся начинкой вниз. Ос зыркнул серыми лукавыми глазами в спину отца и быстренько перевернул руку ладонью вниз, заставив, похоже, тем самым пирог перевернуться. Начинка вся осталась на столе. Но Оса это не смутило. Сделав руку лопаткой, он будто подцепил варенье со стола. Варенье взлетело кучкой и плюхнулось на пирог. Ос вздохнул с облегчением.

Дьюри, тихо посмеиваясь, уже взял солидный кусок мяса с аппетитными прослойками жира и, завернув в лепешку, принялся есть. А гемма бросил Нике вещи и покосился на сына:

– Молодец, сынок, – видя же, что Ника с одеждой не знает, куда спрятаться, добавил: – Мизере...

Ника почувствовала, что покраснела. Но этого никто не видел. Она уже стала невидимой. Сама ведь смогла бы, наверное, воспользоваться этим заклинанием.

На всякий случай уйдя за печку и быстро переодевшись, Ника провела рукой по шее, груди, там, где во сне был грубый багровый рубец. Ничего.

По толстому стеклу барабанил дождь. В доме была тишина. Лишь гемма Лой вздохнул шумно и придвинул стул к столу, да Ос болтал ногами, и деревянная кровать скрипела и скрипела.

Одежда была Нике чуть велика, но быстро, на глазах, подтянулась и стала впору. Какое заклинание применили к ней в этот раз? Научится ли она когда-нибудь также лихо командовать неведомыми силами или просто её осенит в один прекрасный момент, и она вспомнит всё? Обращаться каждый раз к Лессо было неловко, да чего там – невозможно.

Серое вязаное пончо, по-другому и не назовешь эту вещь, и кожаные штаны. Ника вышла. На неё уставились три пары глаз. Гемма Лой улыбался своей доброй остранённой улыбкой будто со своего облака. Дьюри смотрел на неё искоса, очень серьезно, Ос сморщил нос и, казалось, сейчас расхохочется. Ника похлопала растерянно себя по бокам, сказала почему-то:

– Наконец-то...

И замолчала. Почему у неё вырвалось это странное «наконец-то», она знала. Появилось ощущение, что она дома. Первый раз. Она затихла. Не знала, как быть. Дома осталась бабушка, там родители – на деревенском кладбище, там друзья, школа, колледж и старый кукольный театр в городе, где она работала учеником мастера кукол... А дом, получается, здесь. Только не получалось радоваться этому. Как раньше бабушка кричала: «Ника, домой!» Ника бежала со всех ног... А сейчас... Мир странный открывался всё больше. А теперь вот, выходит, и вспомнился каким-то наитием. Чудесные волшебства и добрые волшебники окружали её, но перед ней сидел маленький несчастный Ос, где-то за туманами таился лязгающий гусеницами Ошкур, неведомые ланваальдцы ненавидели дьюри...

Подтащив тяжёлый табурет к столу, она потянулась за мясной лепешкой, похожей на ватрушку. Гемма Лой улыбнулся, пошевелив ушами:

– Тянется за мясом, это хорошо. Выздоровеет. Будет как новенькая. Хозяйка флейты у нас прехорошенькая! Ишь ракраснелась вся. Да-а... Не изменилась, и это радует, – протянул он глубокомысленно, глаза его прищурились. И без всякого перехода добавил: – Говорят, опять в Лесноватом люди исчезли. Три семьи. Дома пограбили.

– Да, – кивнул дьюри. И вскинул глаза на Нику: – Я на рассвете уйду. Ты побудешь здесь.

Ника слушала, понимала, что при ней они говорят недомолвками. Взяла полотенце из-под ватрушек, сунула в него руку, обмотала пальцы им, как куклу. Средний – голова, указательный и безымянный – руки. Сложила полотеничные ручки на груди полотеничного существа. Покивала головой.

– Хорошо, мой король, – сказала она, посмотрев на дьюри.

А Ос во все глаза следил за рукой.

– Ха! Нет волшебства!

– Нет, – улыбнулась Ника.

Все рассмеялись.

Гемма Лой проворчал что-то про лепёшку, которую кто-то похоже перевернул, Ос крутил пальцем, колдовал, лепёшка ползала по столу, кажется, пытаясь забраться под другую. Забралась. Гемма Лой крякнул, давя усмешку.

– Когда колдуешь, думать надо только о том, что делаешь, – проворчал он. – А ты ещё сотню дел делаешь, мух давишь, хлебный шарик в окно запулить норовишь...

Все посмотрели на окно. Стекло было усеяно следами от хлебных шариков.

Гемма Лой пожевал хлебный мякиш, скатал в ладони шарик, положил на стол. Пальцы с жёлтыми и толстыми ногтями согнулись. Ударили по шарику. Шарик раздвоился и блямкнулся в двух жирных мух.

Ос схватил лепёшку и принялся катать шарик.

Дьюри оторвал от своей ватрушки кусок и тоже скатал шарик. У него он растроился. Три мухи – как ни бывало.

«Выходит, и тогда он растроился. Или расчетверился? Или сколько его стало? Смогла бы я узнать, в каком из них Верес?» – вспомнила Ника слова Сороки о том, что дьюри стало слишком много, тогда, у тиану.

Вдруг солнце, прорвавшись сквозь тучи, выглянуло и заиграло на мокром окне, на железном чайнике, на глиняных кружках, облитых глянцем.

– Вот и дождь кончился, – проговорил гемма Лой, с улыбкой глядя в окно...

Про лесных божков и сороконожку

Ника вышла на крыльцо. Лес неподвижной махиной виднелся вдалеке, по поляне плыли клочья белёсого тумана, с ближайшей берёзы сыпались градом капли. Дома под соломенными крышами, с куцыми крылечками, маленькими окнами с толстым желтоватым стеклом тянулись вдоль единственной улицы и терялись где-то в лесу. Было безлюдно и тихо.

Солнце припекало всё сильней, поднявшись уже над лесом. Ника села на тёплый деревянный пол крыльца, обхватила колени руками. Было странное ощущение, все перемешалось, было не своим, и при этом Ос маячил перед глазами своей светлой макушкой и отчаянными глазами. Славный мальчишка.

Дверь в дом открылась, вышел дьюри. Ника вскинула глаза, прищурилась и сказала:

— Ваше величество, мне бы штатное расписание и должностные инструкции. Зачем я здесь, не понимаю.

Верес усмехнулся, съехал по стене и сел рядом. Повернулся. Глаза его быстрые и насмешливые пробежали по Нике, по её лицу, уставились на лес, куда-то мимо.

— Это что-то из канцелярии? Тогда к Никитари, — быстро ответил он.

— И ещё бы ключи от дома, где мои тапки, гамак и очаг. Где мой дом? Что страна эта — мой дом, я уже поняла. А конура где моя, где я жила? Ну не дула же я в дудку двадцать четыре часа в сутки.

Дьюри скучающе прищурился. Он отстранённо улыбался, холодная была эта улыбка. Взобрался, как и гемма Лой, на своё облако и плывёт мимо. Он вздохнул.

— Ника, ты свободна, иди, куда хочешь. А вот флейта — это как самое страшное оружие в Ошкуре — атомная бомба. Ею можно здорово перевернуть мир. Я должен знать, где ты находишься. И буду знать. Одна древняя хозяйка флейты вообще решила жить в Ивеноге, стала третьей женой одного весьма богатого и влиятельного купца. Любовь. Никто ей не запрещал.

— Вот прямо никто-никто, — усмехнулась Ника. — Судя по вашему голосу, что-то ей всё-таки запретили.

— Просто она забыла про флейту и стала обычной женой одного богатого и влиятельного купца в Ивеноге, умерла по старости в кругу внуков, с одним зубом и двумя мужьями.

— Хах, — хмыкнула Ника. — Ну, положим, она могла быть и счастлива, один зуб этому не мешает. Но я? Я-то почему забыла про флейту?

— Потому что у мага Ивеногского что-то пошло не так, когда он пытался забрать у тебя флейту. Никто этого не знает, только ты и он. Тогда ты и исчезла вместе с флейтой. Сорока говорил, прямо с Улаллийских болот и исчезла.

— Точно болота. Непроходимые. То забыли, а то никто не знает. Ну… А мы… ты и я?

Ника сказала и пожалела. Здесь, наверное, так не принято, короли и принцы, маги и волшебники. Повернулась. И дьюри повернулся. Глаза их встретились. Зрачки впились в зрачки. Верес скривился, то ли улыбнулся, то ли тоже надоело всё до чертиков. Медленно сказал:

— Не скажу. Как будет, так будет. Иначе нельзя. Нарушится ход вещей, я тварь подневольная, сама видишь. Хотел бы я жить, как добрые люди в этой деревне, ничего не зная. Добряк Валиенталь потрудился на славу, заключив всё, что ему нравилось, в один круг, в омут, как говорится. Всё связано. Ты поймёшь. Или вспомнишь.

— Или вылетишь. — Добавила Ника, всё также искоса глядя на него.

Верес потянулся к Нике, обнял за шею, притянул, забрался рукой в волосы. Поцеловал.

«Ну и ладно», — подумала Ника.

«Да», — ответил Верес.

Так бывает. Всё откладываешь на потом. Им было хорошо на этой веранде.

— У тебя веснушки, — тихо сказал он. — Тысячу лет их не видел.

— Какие старые веснушки. Сейчас кто-нибудь выйдет, — растерянно пробормотала Ника, глаза её смеялись.

— А вдруг нет? — сказал он.

Утро раннее, деревня будто вымерла, в доме все спали. И Верес увёл Нику в маленькую мансарду. Старая скрипучая лестница по задней стене дома вела наверх. Там была узкая дорожка между сундуками, гончарным кругом, столярным станком, сломанным крылом деревяной птицы — к окну. Вместо штор и жалюзей только толстое желтоватое стекло и старая сосна, притиснувшаяся, буквально влипнувшая в стекло корявой веткой с тучей хвои и шишек. В закутке возле окна стоял стол, кресло, почти королевское по понятиям Ники — с высокой спинкой, позолоченным изголовьем и подлокотниками в виде птичьих четырёхпалых лап, и топчан с полосатым красно-жёлто-коричневым вязаным покрывалом.

— Я иногда живу здесь, — тихо рассмеялся и ткнулся в ухо Нике Верес. — Это моя нора. Или как ты сказала…

— Конура, — рассмеялась Ника…

Было тихо, шебуршал по стене дома дождь.

Верес перекатился на спину, и она вытянулась на нём. Они почти ничего не говорили. Казалось, что было всё когда-то уже выговорено, выкрикнуто, вышептано.

— Всегда было смешно, когда кто-нибудь говорил, что они наверное встречались в прошлой жизни, — сказала Ника и села, привалившись к стене, глядя в окно.

— Я попрошу у геммы Лоя его шапку, — сонно ответил дьюри.

— Зачем?

— Подарю тебе. И ты будешь маленький гемма Лой.

— Да ты… — Ника сморщила нос. — Ты смеешься надо мной?! Я тебя…

— Поцелуешь? — глаза дьюри были закрыты, он улыбался, жевал соломинку. Из подушек торчала солома во все стороны.

— Чучело соломенное!

— Вязанное… Иди ко мне.

— Не пойду, не пойду, не пойду, — шептала Ника, укладываясь рядом, спиной. Они лежали, обнявшись, близко-близко, влипнув друг в друга.

— Как ложки, — сонно сказала Ника.

— Как кто? — спросил Верес, уткнувшись в волосы Ники.

— Они лежали как ложки. В книге одной. Запомнилось. Страшная книга…

Через минуту они оба спали. В окно, сквозь сосновые иглы реденько пробивалось солнце. Потом опять заморосил дождь и сквозь полосы воды светило солнце.

По тропе вдоль поляны оказалось совсем недалеко до реки, до песчанного пляжика, заросшего старыми корявыми ивами. Вода была тёплая, как всегда бывает после обычного летнего дождя.

Уже поздно вечером над поляной и лесом пролегла радуга.

Но дожди зарядили надолго. Лес стоял притихший, сырой. С ветвей деревьев падали тяжёлые капли. Густой туман сменялся моросящим дождем. Он барабанил занудно по толстым стёклам окон, стекал по соломенным крышам, собирался в лужицы. Земля чвякала под ногами, горький аромат травы плыл над некошеной поляной, дождь шёл, жёлтые цветки на длинных стеблях качались, когда капли попадали по ним…

Ника жила здесь уже неделю.

Когда она то шутя, то всерьез пыталась спросить у геммы Лоя, куда исчез дьюри, он лишь улыбался и говорил, что так надо, он вернётся.

«Король без королевства» назвал Верес себя тогда в мансарде. Было уже темно. Ника видела его упрямый профиль в свете лампы с пляшущим мотыльком-огнём. Она в очередной раз назвала его ваше величество.

— Ты потом вспомнишь. Я не король, устал объяснять. Люди привыкли, что после отца становится королём сын. Не хочу. Королевства нет, а войны я не хочу. Люди и так устали, все всем должны. Магам, королям, военным. Ты ещё не видела Ивеногу.

— Ну не знаю, — сказала Ника, — пусть так. Но страна, кажется, защищает.

— Это другой разговор, я стараюсь помочь…

И как отрезало, больше он ничего не сказал.

Ника скучала, злилась, что сидит в неизвестном ей лесу с такими замечательными, но такими малознакомыми ей геммой Лоем и Осом, и ей совершенно некуда было себя деть. Но было понятно, что со своей странной не проснувшейся памятью, как её назвал гемма Лой, она не могла никуда отправиться одна, и тащиться обузой за дьюри тоже нельзя.

Ника брала длинный плащ геммы, и, натянув капюшон, уходила в лес.

В первый раз она ушла недалеко. Деревенька оказалась немаленькой. Домишки тянулись ещё долго по обеим сторонам широкой просеки, образуя красивую лесную улицу. Высокие сосны поскрипывали стволами, толстый слой влажной хвои скрадывал звук шагов. Иногда из какого-нибудь дома выходил мужчина, чем-то похожий на Никитари, или выглядывало в окно женское миловидное лицо, очень напоминающее Брукбузельду, и Ника кивала им. Нет, она не знала никого из них, но они-то, наверняка, уже слышали про неё. В деревнях все всё знают.

Этот народец, живущий в лесах, как рассказал Верес, когда они отправились вечером на реку, зовет себя уллами. Только здесь и можно ещё найти надёжный приют. Приют от чего, он уже не сказал. Но война, оказывается, и не думала прекращаться. И Верес как-то грустно рассмеялся в ответ на Никин наивный вопрос, почему же не окончилась война, если Ошкур закрыт.

— Да, Ошкур закрыт, но ведь те ошкурцы, которые были здесь, никуда не исчезли, — ответил он, — и к тому же — война начата не ими. А ивенгами, убившими моего отца и мать. Теперь же они, ивенги, ошкурцы, прибившиеся к ним, и ланваальдцы, злобствуют, отыскивая и убивая тех, кто ещё выжил из дьюри и улл…

Вспоминая этот разговор сейчас, Ника уходила всё дальше по узким, еле приметными тропками.

Отыскала и местный родник, где вода пробивалась из каменистой стены неглубокого оврага, стекала в большую, выложенную из камней купель, и падала с почти метровой высоты из неё на землю, образуя озерко.

Потом забрела очень далеко и поняла, что не знает, как вернуться.

Тропинка здесь сворачивала вправо. Вниз уходил глубокий овраг, заросший высокими деревьями. А в нише, вырубленной в кустах, на небольшом круглом камне стояла статуэтка. Женщина, вылепленная из белой глины, закутанная с головой в светлое покрывало, как индианка в сари, протягивала свои ручки ладонями вверх. Её приветливое лицо, раскрашенное как у куклы, было обращено к Нике.

На камне лежали камешки, бусы, стрелы, букетики засохших цветов, детская игрушка — глиняная свистулька-птичка.

Вдруг чья-то рука протянулась из-за Никиной спины к камню и положила на него колоски то ли пшеницы, то ли ржи.

Ника оглянулась. Женщина небольшого росточка с любопытством взглянула на неё. Седые волосы женщины были подобраны в гладкий пучок. Серый, выцветший от времени, вымокший от сырой травы плащ, скрывал её всю. Приблизившись к камню со статуей, она убрала засохшие цветы, положила букетик лесной герани и двумя руками бережно взялась за руку глиняной статуэтки. Так она стояла некоторое время, немного наклонившись к ней.

Ника отошла в сторону. И хотела уже уйти, как услышала:

— Это ты живешь у старого Лоя?

Обернувшись, Ника улыбнулась и пожала плечами:

— Я. Здравствуйте…

Женщина ничего больше не сказала. Лишь кивнула с улыбкой. Пошла совсем в другую сторону и исчезла из глаз. Будто сквозь землю провалилась.

Ника мотнула головой, рассмеялась. Наваждение? Может, и не было никакой женщины… Нет, синие мелкие цветочки — вот они, лежат у крохотных ножек глиняной женщины в сари.

Тропа петляла между кустами, деревьями.

Лесную герань как-то однажды показала бабушка, сидя вечером на крыльце, на ступеньке. Она рассказывала смешно, с улыбкой, её тихий говор перебегал с одного на другое, не успеваешь уследить:

— Городская герань вонючая, не люблю её, а эта славная, вон те синенькие пушистые цветочки… Вчера заяц в ограду забегал. Аккурат в герань забрался, потом выскочил, Пропрыгал до самой поилки куриной и испугался. Сидит, уши прижал. Белый-то как из будки своей выскочил, захрипел, рванулся к косому, тот с перепугу совсем к земле припал. Ну я на него половик бросила, лапы замотала, в охапку и за околицу унесла. Лапы у них сильные, руку c перепугу раздерет в раз… Вчера Михалыч топором палец себе чуть не оттяпал, но самую мякотку всё-таки снёс, кровища хлестала, лучше бы, говорит, не точил топор, придурок… Я говорю, тюха ты, а не придурок, перепил прошлым днём, вот и руки трясутся, спи иди. Слава богу, пронесло, палец цел…»

Опять в траве показалась молельня.

Ника поняла, что кружит на одном месте и пожалела, что не спросила, как вернуться к деревне. Нехотя подумала о «компасе». Два заклинания, «компас», да ещё «мизере» она помнила и иногда использовала. Но нехотя. Какая-то вредность мешала ей или неловкость. Как если бы она полезла в потайной шкаф за тем, что сама себе запрещала брать. Будто в потайной шкаф заклинание положила Лессо, а ей, Нике, брать его оттуда не надо бы…

Дни шли, а Верес всё не появлялся.

Когда дождь переставал моросить, старый улла принимался чинить крышу своего маленького дома. Тогда Ника забиралась в мансарду и подавала охапки разложенной здесь для сушки длинной травы сушеницы, как называл её Лой. А он сидел на крыше, на деревянном коньке, связывал её и укладывал ровные вязанки на крыше. Трава эта была шершавая, и вода скатывалась по ней, совсем не смачивая.

Дождь начинался опять, и они с геммой сидели в мансарде, пережидая.

Потом Ос громко звал к столу. И они отправлялись обедать.

Мальчик деловито собирал на стол, сидя на своей кровати и качая короткими ножками. Хрупкие его руки взлетали и опускались, раздавая команды кастрюлькам, чайнику, чашкам. Иногда чашки падали и разбивались. Он тут же лихо их сметал под кровать, словно ничего и не случилось.

Горячий суп с зайчатиной дымился паром, хлебные лепешки горкой лежали посреди стола. Сидеть у печки было жарко. Ос, раскрасневшийся, протягивал руку со своего стула возле окна, на который он с трудом перебирался, и распахивал створки. Влажный лесной воздух шевелил лёгкую занавеску. А гемма Лой говорил каждый раз одно и тоже:

— Оська, сорванец! Заболеешь…

Ос смеялся, но окно притворял.

А вечером третьего дня гемма, выметая из-под кровати осколки чашек, озадаченно проворчал, что чашки в этом доме никак не приживаются.

Достал большой железный таз, полный кусков голубоватой глины.

Его быстрые, смуглые руки, смоченные в воде, ласково поглаживая бесформенный комок глины, принялись крутить его. Через пару мгновений глина превратилась в глубокую миску. Скатав тонкую колбаску, гемма ловко прикрепил ручку к миске, из мисы получилась славная увесистая кружка. В следующий раз колбаска получилась слишком длинной, тогда гемма разорвал её пополам, и у следующей кружки появилось две ручки.

Ника подтащила упиравшегося Оську к тазу и тоже забралась руками в тёплую вязкую массу. Ос лишь бубнил и ехидно посмеивался, видя, как Ника неумело пытается крутить глину, одновременно делая выемку в ней.

— В мансарде ведь есть гончарный круг, гемма Лой, — пропыхтела Ника.

— Так то для кувшинов, или если сосед бражники закажет, ему на всю деревню бражников подавай. А нам всего три кружки слепить!..

Слепив пару кривобоких кружек, чтобы вроде как внести свой вклад, Ника с чувством исполненного долга принялась за оленя. Первого её зверика добрый гемма Лой похвалил:

— Славный зайчишко.

Ос вынести этого уже не мог и хохотал, не щадя покрасневшую Нику. Однако, вскоре и сам забрался руками в таз, и некоторое время его было не слыхать.

Уже составляя готовые кружки в печь, Ника заметила, что Оська суёт туда же с краю маленького глиняного ардагана. На спине крылатого коня сидел всадник в плаще. Оська посмотрел на Нику.

Как вышло это у неё, может быть, ей сильно захотелось, чтобы случилось так, или Оська колдовал на ходу, только когда она коснулась маленького коника, он шевельнул крыльями и мотнул упрямо мордой.

Ника отдёрнула руку.

Оська засмеялся. Тонкие пальчики его рук быстро взметнулись как крылья, и коник с маленьким важным всадником полетел. А Ника вспомнила Морошкина оленёнка, бегающего по столу…

Иногда казалось, что время остановилось на этой опушке леса. Жизнь здесь текла размеренно. Лишь иногда увидишь, как по улице идёт мужик с пушистыми ушами и за ним плывёт по воздуху мешок или узкогорлый кувшин с водой, или за женщиной, возвращающейся из хлебной лавки, тянется ряд покупок, свёртков.

Ника вновь срывалась и уходила в лес. А может быть, это тианайка бередила душу своей вольной, бродячей сутью? Её последняя песня часто снилась во сне и словно звала куда-то…

Как-то Ос, хмуро наблюдавший со своей кровати, как Ника собиралась, вдруг сказал:

— Вот встретится тебе зет триста пятьдесят один, тогда передумаешь в лес одна ходить.

Ника озадаченно посмотрела на мальчишку. Опять издевается? Нет. Ос сидел, обхватив худые коленки тонкими ручками и упершись подбородком в них, исподлобья смотрел на неё.

— Тебе — прогулочки, а мы — беспокойся тут за тебя, — добавил он как-то очень по-взрослому.

Ника перевела взгляд на гемму Лоя. Тот улыбнулся и, кивнув головой, словно говоря, что, мол, иди, не беспокойся ни о чем, ответил Осу:

— А мы с тобой, Ос, ждать будем. Легко возвращаться, сынок, когда тебя кто-нибудь ждёт.

Ника спросила Оса:

— Что же это за страшилка такая, Ос, зет триста пятьдесят один? Название у неё больно странное, как у машины какой-нибудь, — добавила она, посмотрев на гемму.

— Ошкуровская штуковина, — ответил улла, — иногда их подолгу не видать, а то как повылазят отовсюду.

— Железная сороконожка! — Ос выпрямился, глаза его загорелись. — Я видел, как от одной отделяется ещё одна, и ещё, и ещё!.. Их множество, где сороконожка проползёт по живому, там будет кровь. А ещё они плюются огнём!

Гемма кивал головой.

— Да, Ос, да… Но… — сказал он, — теперь Ошкур никогда больше не придёт к нам.

Ос упрямо замотал головой и посмотрел на Нику.

— Если встретится тебе зет триста пятьдесят один, что будешь делать? — хитро прищурившись, спросил он.

Ника усмехнулась.

— Вот тебя и спрошу, Ос. Что делать мне в этом случае?

Мальчишка серьёзно насупился и, немного помолчав, ответил:

— Зря на рожон не лезь. Это раз.

Ника видела, как гемма Лой, сидя у тёплой печки, покашливал довольно в кулак, а мальчик очень важно продолжил:

— Если увидела малую зеточку, надо сжечь её.

— Как же я сожгу её? — Нике нравилось говорить с Оськой, он отвечал всегда очень обстоятельно, не любил, когда его прерывают или указывают на неправоту, а Ника и не хотела его прерывать.

Тут он хмыкнул и, дёрнув худым плечиком, ответил:

— Не может быть, чтобы ты этого не умела, — и добавил, — у тебя же флейта! А в Уллаеле записано, что Хозяйка флейты может всё. Ну, или почти всё…

Ника опять недоверчиво покосилась на гемму Лоя. Старый улла дремал, прислонившись спиной к печке.

— Что же это за Уллаела? Может быть, это сборник анекдотов.

Ос недовольно вскинулся:

— Уллаеле — книга преданий! — выкрикнул он, и Ника подумала: «Тормози, какая-то важная книга — эта Уллаэле».

— Не кипятись, Ос! — выставив руку ладонью вперед, проговорила примирительно Ника. — Вот бы мне почитать Уллаеле.

По стеклу вновь забарабанил дождь, и Ника, подумав, что с походом лучше подождать, села на кровать рядом с Осом, привалившись к её высокой спинке, и посмотрела в окно. С этой стороны лес подступал совсем близко к стене дома Лоя.

— Рассказывай, Ос, — сказала она, — опять зарядил дождь, а в такую погоду особенно хорошо сидеть в тёплом доме у печи и слушать удивительные истории. К тому же я совсем ничего о себе не знаю, а ты говоришь, там было что-то про меня.

Ос обернулся. В его небольших серых глазах заблестела насмешка.

— Так уж ничего не знаешь?.. — с сомнением проговорил он. — Уллаеле есть только у старой Висы. Она живет за Кривым оврагом. Но я не смогу проводить тебя к ней, — и хмуро прибавил, — ноги меня слушаются всё меньше.

— Ты ведь молодец, Ос, — тихо сказала Ника.

— Это почему же? — спросил он, не оборачиваясь.

— Не жалуешься потому что, — ответила Ника. — Хочешь, мы вместе пойдём к старой Висе? Сейчас кончится дождь, и пойдём.

Голова его дёрнулась, и он резко обернулся. Его глаза испытующе впились в лицо Ники, ожидая насмешки.

— Ты совсем не умеешь думать! Забыла? Как я пойду?

— Я понесу тебя.

— Ясное дело! — пожал плечами он и буркнул. — Как маленького.

— В рюкзаке.

Увидев, что он не понимает её, Ника пояснила:

— Такой мешок, надевается на плечи. Очень удобно, руки свободные, — осторожно говорила она, а сама смотрела, как он сидит, отвернувшись. Его упрямый затылок в светлых завитках волос, казалось, готов был стереть Нику в порошок. — Плюнь на то, что подумают об этом другие, ты не представляешь, как мало они о нас думают. Хочешь пойти со мной, Ос?

Старый гемма всхрапнул и заворчал что-то во сне. А Ос продолжал молчать.

Вдруг он сказал:

— А такой подойдёт?

И на колени Нике свалился серый мешок с двумя лямками.

— Не маловат будет? — засомневалась она, повертев мешок в руках.

— Нет. Смотри!

Ос накинул мешок на себя, прикрывшись им, как одеялом. Ника улыбнулась.

— Смотри, Ос, и дождь как раз кончился.

Гемма Лой проснулся. Прищурившись, он чихнул.

— Что-то ты, Ника, так и не пошла?

— А мы сейчас вот вместе с Осом пойдем, можно? — спросила Ника.

Понятное дело, что старый Лой очень даже мог быть против.

Но Ос возмутился.

— Я уже не маленький, и могу решить сам!

Гемма кивнул головой.

— Да, Ника, Ос всегда был отчаянным мальчишкой, и только этот год я вижу моего сына всё время дома, — и так грустно он это сказал, что у Ники невольно вырвалось:

— Неужели ничего нельзя с этой бедой поделать? Хотя, что я говорю… конечно, вы пытались. Прости, Ос.

Старый улла молчал. А Ос гневно замотал головой и зажал уши руками. Тихо потрескивали дрова в печи. На улице хлопнула соседская дверь.

— Бродяги рассказывают, — вдруг проговорил гемма Лой, — что в Гелании вы, люди, нучились лечить такие болезни. Но как туда попадёшь? Если даже никто не знает, есть ли она на самом деле. Этот мир закрыт…

Ос обернулся к Нике, некоторое время смотрел на ее губы и, решив, что она наконец-то перестала нести ерунду, оторвал руки от ушей. И, упрямо вздёрнув подбородок, спросил:

— Ну, так мы идём? Или нет?..

Про адскую машинку, Бублику и двери в теплые страны

Ос в мешке долго гнездился, психовал, вылезал из него и вновь забирался. Наконец скомандовал:

— Ладно, пойдёт.

Ника приподняла мешок и надела лямки на плечи. Чувствовалось, что верёвки будут мешать, но гемма Лой, заметив её сомнение, уже рылся в сундуке. И вскоре протянул кожаную, изрядно потёртую безрукавку. И, действительно, верёвки через толстую кожу давили меньше. Оглянувшись через плечо, Ника встретила настороженный взгляд волнующегося Оськи и подмигнула ему:

— Ну! Показывай дорогу, Сусанин!

— И ничего я не с усами, — проворчал Ос, но указания степенно выдал: — Сначала до родника… По дороге не разговаривай. Надеюсь, это-то ты знаешь?

Ника уже вышла на улицу, и, посмотрев на хмурое, набрякшее дождливыми тучами небо, сошла с крыльца. Про обет молчания она не знала, но виду не подала.

— Знаю, — ответила она.

Идти было легко. С ветвей сосен и осин падали капли. Ника подумала, как странно возникают воспоминания. Сейчас ей почему-то пришла в голову лужа — возле кукольного театра, по ней барабанил дождь, в тот день, когда её приняли на работу. Она стояла под козырьком у входа, пережидала обрушившийся ливень, а мимо неё сновали люди под зонтами, дождевиками. Ей казалось, что всё это артисты театра или будущие зрители торопятся за билетами на спектакль. Потом выяснилось, что время было обеденное, и из соседнего офисного здания шёл народ в театральное кафе. И она там тоже обедала. Иногда, с получки. Заказывала чудесный кофе на песке. Готовил его разговорчивый пожилой армянин. Помогала ему внучка с длинной толстенной косой. Волосы у девочки были вьющиеся, тёмно-рыжие с медовым отливом и коричневым школьным бантом. А иногда с белым. Вспоминалось кафе как-то тихо и издалека, будто уплывало в прошлое вместе с ее миром. А она всё цеплялась за него.

Вот уже показалась каменная купель. Ос всё время возился у Ники за спиной, тыкал острыми коленками и локтями. То ли ему было неуютно, то ли он вертелся во все стороны.

— Потом свернёшь направо, — сказал он, высунувшись из-за Никиного уха и воткнув острый локоть ей в плечо.

— К оврагу? — спросила Ника, поёжившись. — Там ещё статуэтка глиняная стоит.

— Не статупетка, — строго поправил Ос, — это хранительница деревни нашей, Уллаелле.

— Так, значит, книга преданий её?

— Её. Уллаелле успела написать книгу до того, как ланваальдец купил её мысли на ярмарке.

Быстро шагая по мокрой траве, Ника растерянно слушала Оса. Второй раз уже она слышала о том, как покупают чьи-то мысли, и даже подумать не могла, что это может быть правдой.

— Ос, вот объясни ты мне, — спросила она, — что значит, купил её мысли на ярмарке? Это как?..

Ещё поворот. Показался родник. Вода, переливаясь через край купели, с плеском падала в озеро. Из-за шума воды она не услышала, что сказал Ос.

— Что? — переспросила Ника.

— Тихо, — прошипел он, — это Виса…

К роднику с другой стороны подходила та самая женщина, которую Ника встретила тогда у Уллаелле. Она двигалась, словно не замечая никого, хотя Ника шла по той же самой тропе навстречу ей. Однако, зачерпнув большим узкогорлым кувшином воду, Виса проговорила:

— Как поживаешь, Ос э Лой?

Ника в это самое время поравнялась с ней и остановилась, потому что маленькая ладонь Оса легла ей на плечо, словно прося притормозить здесь.

— Хорошо, Виса Лэя, — ответил он.

— Как твои ножки, хороший мой? — обернулась Виса, ставя кувшин на землю.

— Плохо, Виса Лэя.

Она стояла близко. Её внимательные глаза, скользнув по Нике, смотрели теперь на Оса, выглядывавшего из-за плеча.

— Ты помнишь, Ос э Лой, что я просила тебя забыть свои плохие мысли? — спросила женщина.

Ни тени улыбки не было на этом лице. Тёмные большие глаза с тяжелыми веками, с гусиными лапками мелких морщинок, протянувшихся от внешнего угла их, казалось, застыли неподвижно.

— Помню, Виса Лэя, — проговорил Ос, — заберите их у меня все… Но их останется столько же.

Послышалось знакомое раздражение в голосе маленького уллы, и Ника проговорила, надеясь, что разговор изменит своё неприятное направление:

— Мы шли к вам, Виса Лэя. Это я просила Оса проводить меня, и он согласился.

Женщина посмотрела на Нику.

— В наших лесах опасно бродить, — сказала она. — Ос э Лой всегда был смелым уллой. В его груди бьется храброе сердце. Что же тебя, Ника, ведет ко мне?

— Она хочет увидеть книгу преданий, Виса Лэя, — опередил Ос, уже выбравшись из мешка на плечо, — а я так соскучился по Бублику!

Тут Ника впервые увидела, как улыбка мелькнула на этом обычно неподвижном лице. Уголки губ дрогнули, и глаза вдруг стали беззащитными.

— Бублику обрадуется тебе, Ос э Лой, — проговорила Виса и посмотрела всё с той же грустной улыбкой на Нику, — идите за мной.

Она поманила кувшин с водой с земли, и, когда он поднялся, пошла. Кувшин поплыл медленно за ней. Однако через пару шагов Виса очертила взмахом руки в воздухе перед собой фигуру, похожую на большой прямоугольник. Этот прямоугольник принялся темнеть на глазах.

— Дверь в её дом! — зашептал в ухо Ос.

И вот уже дверь, деревянная старая, повисла в воздухе. Виса оглянулась и кивнула, приглашая следовать за ней. Толкнула дверь, которая со скрипом отворилась.

Кувшин чинно последовал первым. Потом Ника и Ос. Что-то загремело, затявкало в глубине дома.

Навстречу выкатился с визгом и лаем пушистый клубок. Он оказался под ногами, умудрившись попасть под кувшин. Зад этого заполошного существа наподдал кувшин из-под низу. Вода плеснула ему на спину, существо заверещало, сигануло на Нику и уже через мгновение восседало на её голове.

Ос хмыкнул.

— Ничего смешного не вижу, — проворчала Ника, поскольку видела она лишь свесившийся у неё перед носом чей-то зад, пусть и пушистый.

— Бублику! — воскликнул Оська.

Почувствовалось, как мальчик ухватил это жизнерадостное существо и потянул на себя.

Бублику же отчего-то понравилось на Никиной голове, и он вцепился всеми силами ей в волосы. Вода капала с его спины ей за шиворот.

— Оставь его там, Ос! — поморщилась Ника, когда поняла, что обезумевшего Бублику просто так не отодрать от головы, или только с её частью. — Он, наверное, решил там свить гнездо.

— Бублику! — укоризненно проговорила Виса и сняла перепуганное существо. — Вот вы и познакомились, Ника, — улыбнулась она. — Проходите.

Из маленькой прихожей они сразу попали в небольшую, светлую комнату. Два окна с лёгкими желтоватыми шторами, маленький диванчик, обтянутый тканью в цветочек, с гнутыми ножками и с множеством подушечек, три кресла. Всё это стояло посредине комнаты, вдоль стен же её тянулись шкафы с книгами. Небольшой овальный столик перед диваном тоже был завален книгами. А в одном из кресел уже восседал Бублику. Существо непонятное совершенно, что-то среднее между белкой и собакой. На коротких лапках, с длинным пушистым хвостом, с ушами-кисточками. Чёрные глаза-бусины следили за Никой, а когда из своего мешка выбрался Оська, Бублику, восторженно тявкнув, оказался в одно мгновение возле него.

Виса Лэя уже сняла свой плащ и осталась в домашнем, длинном платье в мелкий горошек. Если бы не морщинки на её серьезном лице, то она легко сошла бы за молоденькую девушку — такая она была худенькая и маленькая ростом.

— Садитесь, друзья мои, — сказала она негромко, — сейчас будем пить горячий шоколад с булочками с корицей. Как ты любишь, Ос. А это книга преданий.

Виса достала книгу из небольшого шкафа со створками из местного желтоватого стекла. Положила на стол перед Никой.

Книга была толстая и пушистая. «Кажется, всякую книгу ожидала увидеть, но вот пушистую…» — подумала озадаченно Ника, проведя ладонью по книге. Задержала руку, зарывшись пальцами в мех. Но тут же отдёрнула, подумав, что с книгами так обращаться нельзя. Что если каждый будет вот так зарываться, вместо пушистой книги будет лысая. Открыла. На тыльной стороне обложки, хорошо выделанной, было выдавлено будто тавро — фигурка зверя, похожего на лисицу.

— Уллаеле — охотники. Это их знак, они ставили его на шкурах. Уллаеле была простым человеком, она очень болела и спешила записать свои видения, а потом просто обернула книгу в шкурку, — улыбнулась Виса, увидев, как Ника провела пальцем по изображению.

Ника открыла книгу и хмыкнула. Заклинание понимания, которое к ней так хитроумно применил Верес, на чтение похоже не распространялось. Толстые листы очень плотной тёмной бумаги испещрены непонятными знаками. Кое-где даже видны полосочки, как если бы пишущий разлиновывал страницы перед тем, как начинать писать. Ника опять положила легонько ладонь на развёрнутые страницы. Почему-то всегда было приятно ощущать книгу.

Ос между тем висел вниз головой, заглядывая под кресло. Бублику от него прятался, неожиданно выскакивал и ловил за руку. В миленькой его пасти виднелись хорошенькие такие клычки, которые с легкостью бы разгрызли, например, куриную лапку. «Вот тебе и белочка!» — озадаченно смотрела на это веселье Ника.

На столе появились маленькие белые чашки с дымящимся шоколадом и блюдо с миниатюрными круглыми булочками, посыпанными сахаром и корицей.

— А ты, Ника, любишь шоколад? — спросила Виса Лэя, усаживаясь на диван напротив. — Ты ведь из Асдагальда?

— Люблю, правда, мне он больше нравится застывшим. Хорошо слопать целую плитку горького шоколада, — улыбнулась Ника.

Виса очень внимательно слушала, словно пробовала слова на вкус. Тень удивления мелькнула в её глазах при последних словах. Она тоже улыбнулась.

— У нас ведь шоколад привозят торговцы именно из Асдагальда. Ос э Лой, кушай, — она подала чашку шоколада и положила на край его блюдца булочку. — А мне приносит Бакару. Сколько раз просила привезти мне семечко, чтобы вырастить у себя такое дерево.

Ника пожала плечами:

— Такие деревья растут в очень тёплой стране, там очень много солнечных дней, вряд ли здесь, в этих лесах, оно будет расти.

— У Висы Лэи есть дверь и в тёплую страну! — сказал Ос, опустошив свою чашку в два глотка и теперь дожёвывая булку, а одной ногой отмахиваясь от неуёмного Бублику. — Покажите ей, Виса Лэя.

— Покажу, обязательно покажу, Ос э Лой, — с улыбкой ответила Виса. — Бублику, оставь Оса, я тебе положила угощенье на кухне.

Бублику, еле выбравшись из-под дивана, потрусил в соседнюю комнату, вход в которую виднелся по правой стене и был прикрыт дверью.

Виса Лэя смотрела на Нику. Глаза у неё были грустные и очень внимательные. Казалось, что она видит насквозь. И почему-то от неё и не хотелось ничего скрывать.

— Чем дольше нахожусь здесь, тем больше удивляюсь этой стране, Виса Лэя, — сказала Ника, — теперь вот ваша дверь в тёплую страну. Неужели она действительно существует? А торговля мыслями на ярмарке мне до сих пор не дает покоя!

— Дверь всего лишь в мой родной дом в одной тёплой стране, в Ивеноге. Ничего чудесного, Ос всё преувеличивает, — сказала Виса, с улыбкой наливая ещё шоколад Осу. — Ивенога — красивая страна, только в ней совсем не хочется жить. Нет, ты можешь быть счастливым там, только если не будешь замечать других, несчастливых.

За окном опять застучал дождь. А Виса нахмурилась.

— Торговли чужими мыслями никогда не было раньше в Вересии, — тихо сказала она. — Это Ошкур, какие-то их ужасные опыты, они называют это так. А то, что не пригодилось, продают. Для веселья. И люди отдают им свои воспоминания и мысли, за это ведь хорошо платят, а иногда и ничего не платят. Потом продают в маленьких скляночках. Скупают, это модно.

Ника слушала её, и было не по себе.

— Как они добывают эти мысли? — спросила она и тревожно обернулась, обвела глазами комнату, окна, подумав вдруг, что что-то не так.

Почему-то казалось, что тревога съедала Вису Лэю. Ей едва удавалось делать вид, что она рада гостям, а не хочет как-нибудь повежливее выставить их. Оса она любила, это было видно по её глазам, то и дело обращавшимся к нему. Но и его она бы, кажется, с удовольствием выпроводила.

— Страшно ждать своего, кого-то родного, — то ли выдохнула, то ли прошептала Виса, она прислушалась. Тревога теперь уже была в каждом ее движении. — Ждать иногда нет сил. Может, он уже где-то лежит мёртвый.

Она встала и отошла к окну. А Ос прошептал:

— Её сын ушел к ивенгам, он подсел на крэб.

— Крэб? — переспросила Ника.

— Крэб собирают зеточки, — прошептал Ос, — трахнет по башке, сознание потеряешь, а они его вытягивают спицами.

— Да, и передают своим хозяевам, — сказала быстро, не оборачиваясь, Виса. — А те, как уж они это делают, не знаю — отбирают нужное. Что-то о стране, знание, остальное в стеклянных бутылочках переправляют обратно. Здесь же их уже ждут… тысячи крэбберов. Это уже не только мысли, что-то ещё неуловимо меняет тех, кто принимает крэб. Это уже не те люди, которыми они были.

Повисла тишина. Оська сопел сонно, забившись в угол кресла, Бублику свернулся клубком рядом с ним и иногда приоткрывал глаза-бусины, смотрел на хозяйку. Виса стояла у окна, обхватив себя руками, словно ей было холодно.

А Нике вспомнился один летний вечер. Ей было лет лесять. Однажды уже в сумерках послышались с улицы то ли хлопки, то ли шлепки. Потом заорали: «Скорую вызывайте!» Бабушка выглянула в окно, проговорила: «Один-то мальчишка совсем. Скотина, малого посадил на иглу!» Заметалась от телефона к окну, Скорая не отвечала. Бабушка бегала, то воды относила, то что-то советовала. А мужик всё принимался хлестать пацана по щекам. Ответили, приехали, откачали. Бабушка с Никой долго стояли у калитки. Пацан шёл, качался. Ника запомнила странные бабушкины слова: «С того света вернулся, надолго ли».

«Пора, наверное, уходить, — подумала Ника. — Только почему-то страшно за неё. И ещё звук этот… Что за звук?»

Сначала показалось, что ветка шебуршит по стене, качаясь от ветра. Но звук вдруг стал отчётливым, резким. Он был уже в доме.

Виса Лэя оглянулась, отыскала глазами Оса и Бублику. Зверь мирно посапывал рядом с Осом. Виса встретилась застывшим взглядом с глазами Ники. Медленно приложила ладонь к губам, призывая молчать. Опять посмотрела на Оса, словно не доверяя себе, своему предчувствию, и еще может быть надеясь, что всё будет хорошо. Ос ей делал какие-то знаки.

Предчувствие вдруг накрыло Нику с головой, сдавило ужасом горло так, что перехватило дыхание. Опасность… и очень близко. Ника видела, что Ос тоже чувствует. А Виса… Виса не хочет верить… Ника покрутила головой.

Бублику теперь выбрался из-под кресла своим длинным, коротконогим туловищем и, усевшись напротив хозяйки, замер, не шевелясь. Он не скулил, не гавкал, молчал. В его молчании было что-то особенно жуткое, словно он знал, чего испугалась хозяйка.

Ника покосилась на Оса, встретилась с настороженным взглядом. Побелевшие губы его прошептали:

— Еллой.

— Ты прав, малышшш, — тихий шепот, от которого волосы встали дыбом, раздался неожиданно сверху.

Шаги на потолке. Остановились. Ника отшатнулась. Перед ней, свисая с потолка вниз головой, покачивался парень, одежда на нём висела мешком, открывая тощий живот. Парень безразлично смотрел на неё полуприкрытыми глазами, из уголка его синих губ стекала тонкая струйка слюны. Он протянул руку. Но рука его прошла ещё немного ниже и ухватила заскулившего Бублику. Зверёк повис в воздухе.

— Бублику, дружищщее, — прошептал парень сонно.

— Ты пришёл, сынок, — проговорила тихо Виса.

Она беззвучно подходила сзади.

Парень молчал. Его пушистые уши висели, как тряпичные. Казалось, он спит с открытыми глазами. Но нет, он облизнул губы. Бросил Бублику. Тот шмякнулся тяжело об пол, забился под диван.

— Простые мысли, — прошептал Еллой.

На его ладонь из рукава просторной, словно бы не по росту, грязной и мокрой туники скользнуло железное насекомое размером с куриное яйцо.

— Это зетка, не дай ей вырасти! — крикнул Ос, а Елой протянул к нему свободную левую руку и зажал рот.

— Молчи, Оська, — прошептали синие губы.

Полузакрытые глаза по-прежнему были безразличны ко всему. Зрачки-точки плавали. Насекомое же, выпрастывая из-под брюха лапы, увеличивалось с каждым мгновением всё больше. Уже свешивалось туловищем с ладони.

Ника, влипнув в спинку кресла, лихорадочно искала в себе огонь.

«Я люблю пауков… вот чёрт, но какая же гадость».

Кулаком ударила по ладони Еллоя. Сороконожка свалилась на пол, на спину, но быстро перевернулась.

Железная букашка, безголовая, безголосая, росла, раскладывалась блоками и сочленениями на глазах. Ос мычал, пытаясь избавиться от руки Еллоя, а тот перевернулся и уже стоял на ногах. Схватив тощее тельце мальчика за шею, он оглянулся на мать и прошептал, сильно растягивая слова:

— Не ле-езь. Иначе, Ос, ты сдо-охнешь, прости, бра-ат.

Он блеюще засмеялся.

— Их-иии.

Виса замерла и не двигалась больше. Её лицо окаменело.

Оська задыхался, висел тряпочкой в руке Еллоя. Ника не понимала, как она может вызвать огонь, даже тратить время не хотелось на дурацкие пассы. Она ухватила рядом стоявшее кресло и перевалила его наотмашь… в голову. Попала по плечу. Елой покачнулся, но Оса не выпустил.

Навстречу уже летела железная букашка, выставив вперёд множество своих спиц-ног. Рука невольно вскинулась закрыться. Жарким маревом поплыл воздух. Вспыхнул ковер… загорелись штаны, а рука шла дальше… и пламя коснулось железного корпуса сороконожки, которая уже одним щупальцем зацепилась за Вису, кровь текла по её руке.

Оказавшиеся в огне щупальца оплавились, потекли. «Ничего себе… Что за чертов огонь!» — лихорадочно думала Ника, сбивая пламя на левой штанине. Штанины уже не было. Ногу будто лишь лизнуло пламенем, обварило чуть, но заломило от боли, жуткий волдырь налился на глазах.

Сороконожка завертелась вокруг себя, издавая тихий шипящий свист… И остановилась. Странно остановилась.

«Будто села батарейка, механика какая-то, почему нет», — мелькнуло в голове. Ника всё ждала, что букашка опять метнётся, вот сейчас…, но нет, адская машинка жужжала, дёргалась, но и только.

А Оська уже не шевелился. Виса, прижав окровавленную руку к груди, бросилась к Еллою.

— Отдай мне Оса! Отдай, — приговаривала она, подхватывая Оса под ноги. Еллой заторможенно следил за ней мутным взглядом. — Ну, зачем он тебе, маленький слабый мальчик? Ты же с ним играл, помнишь, Еллой? Как вы забирались на пасеку и воровали мёд у старого Бакару?.. Это ведь Ос, Еллой!

Парень поворачивался медленно вслед за ней, с его губ тонкой струйкой стекала слюна. Голова Оськи безвольно повисла, свесившись набок.

Ника топталась возле них, что толку от её огня, они все тут рядом, да и рука не поднималась против крэббера, видя отчаянное лицо Висы.

— Ты, глупая, чего тебе надо? К тебе пришёл сын, а ты не рада, — забормотал он тихо, постепенно повышая голос. — Почему ты не рада сыну? А?! — неожиданно взвизгнул он слабо и схватил мать за волосы. — На! Получай своего Оса!

Он бросил Оську в стену. Ника бросилась за ним, протянув руки, и вдруг поняла, что движение мальчика замедлилось, будто неведомые силы, поняв её боль и страх за него, остановили этот жуткий полёт. Тело Оса уже не приближалось к стене, оно падало вниз. Ника подхватила уже у пола.

— Виса, какая ты молодец, — прошептала Ника, прижав мальчишку.

Виса заплакала, закрыв лицо руками. Еллой выпустил её волосы, стоял, словно забыв вдруг, зачем он здесь, покачивался из стороны в сторону и молчал.

Потом он медленно шагнул вперед, наступил на диван, всё также с полузакрытыми глазами, шагнул на его спинку, диван начал заваливаться назад, однако, крэббера это не смутило. Подняв руки, он пальцами коснулся потолка и, повиснув лишь на них, подтянул тело вверх. Встал на ноги, если можно это так назвать. Выпрямился в полный рост и вниз головой пошёл к двери.

Прижав к себе тело Оса, Ника не отрывала глаз от тощей фигуры на потолке. И тут Ос вздохнул. Сначала тихо, прерывисто, словно долго плакал перед тем, как потерять сознание, и открыл глаза.

Еллоя уже не было. Лишь неясный шорох ещё доносился некоторое время.

Оказывается, наступил вечер. В комнате сумрачно, как в обычный дождливый день к вечеру. Пахло гарью. Тихо, но лучше бы уже хоть что-нибудь нарушило эту тишину. Пусть бы распахнулись окна, запели птицы, закаркала ворона, упала и разбилась кружка. Но почему-то не хотелось нарушить эту тишину. Казалось, что сейчас опять повторится тот неясный, зловещий звук. Страшно его пропустить. Мороз по коже. Ника сидела, забившись в мягкую глубину кресла, и Ос лежал неподвижно у неё на руках. Мальчик был жив, но очень слаб, словно Еллой вытряс из него остатки и так невеликих сил.

Выжженный ковёр с оплывшей сороконожкой на нём ещё дымился. Если бы не Виса, то от костра, зажжённого неумелой рукой, вспыхнул бы весь дом.

Виса сидела на полу, прижав руки к лицу, и раскачивалась тихо из стороны в сторону. Сквозь тягостное молчание скоро стало слышно её бормотанье, заунывное, будто молитва. Она произносила слова то быстро-быстро, то растягивая и повторяя, и вдруг стало ясно, что это песня. Монотонный мотив бередил душу, заставлял вслушиваться в его неясные, тревожащие звуки. Виса продолжала раскачиваться.

Нике не давала покоя одна мысль. Эта сороконожка, она остановилась вовсе не от огня, огнём ей оплавило лишь пару-тройку спиц. И не от прилетевшего по плечу хозяина кресла. Нет, она остановилась, будто у неё кончился запал, на чем она работает? Ника перетащила Оса на диван. Села на колени возле адской машинки и начала её курочить сначала тихо, чтобы не тревожить Вису, а потом и перестав стараться делать все тихо — может, наоборот надо отвлечь Вису от ее несчастья с сыном. И прислушивалась к бормотанию Висы.

Сороконожка казалась обыкновенным трансформером на батарейках. И даже кажется, нащупалась крышечка, гладенькая, но явно выделявшаяся на брюхе машины. В театре в последнее время было много таких кукол. Старый декоратор Ник Васильевич всё ворчал, что куклы пошли не те, машины, руки человеческой в них не чувствуется, а значит, и души… Ника прислушалась, продолжая ковырять крышечку.

Виса бормотала очень настойчиво.

Было непонятно что, но в какой-то момент в сумрачной по-вечернему комнате посветлело. Ника увидела, что стена напротив становится прозрачной. И вот уже на том месте, где она была только что, показался лес. Сначала он был мутным, но становился всё отчетливее. Как если бы кто-то протёр запылившееся стекло.

Виса Лэя всё бормотала свою песню, иногда её голос становился тоненьким дрожащим, казалось, что песня оборвётся. Но Виса старательно выводила эту ужасную долгую ноту. Ос сказал:

— Еллой.

Да, за прозрачной стеной шёл, пошатываясь, Еллой. Улла двигался по мокрой от дождя траве. Метёлки сушенницы хлестали его по омертвевшему, безразличному лицу. Словно слепой, он натыкался на деревья, останавливался, обходил их. Иногда его невидящий взгляд поднимался к темнеющему небу, но вновь бесцельно скользил вниз, будто что-то тревожило его, и он не понимал — что это. Виса пела… Еллой обернулся, равнодушный взгляд его сонных глаз скользнул по находившимся в комнате, но не увидел.

Виса теперь отняла руки от лица и опустила их, упершись ими в пол. Она не отрывала глаз от сына. Он двигался всё медленнее, и, наконец, остановился и осел тяжело в высокую траву. Упал навзничь, раскинув широко руки. Теперь его было видно сверху, как если бы Виса и все, кто были в комнате с ней, стояли рядом и смотрели на него. Лицо Еллоя стало красивым, что-то неуловимо в нем напоминало Вису.

Слова песни становились громче, они всё больше походили на колыбельную. Виса теперь раскачивалась так, словно убаюкивала ребенка.

Еллой спал и улыбался во сне.

Виса Лэя проговорила, повернувшись к нам:

— Я провожу вас домой, Ника. Здесь вам больше нельзя находиться.

— Я знаю, Виса Лэя, ты хочешь опять его забрать домой! Только уллы легко становятся крэбберами, и ещё ни один из них не стал уллой! — крикнул изо всех сил Ос.

Ника молчала. Так было жаль эту маленькую, худенькую женщину. А Виса устало ответила:

— Да, Ос. Но помнишь, я говорила тебе, забудь навсегда свои плохие мысли, они тебе мешают увидеть радость, поддержать её, а ведь тогда ничего никогда не изменится, хороший мой. Со мной будет мой сын. Уходите все, прошу, — добавила она.

— Иногда случается чудо, и наркоман возвращается. Пусть случится чудо, — тихо сказала Ника.

— Я уже не знаю, что делать, — кивнула Виса. — Он — зло, но я не могу его убить, я так его люблю. Пусть спит.

Она замолчала. Её усталые глаза неотрывно смотрели на лежавшего навзничь Еллоя, а губы опять шептали слова песни. Бублику выполз из-под дивана и положил морду на колени хозяйке, сидевшей на полу.

— Я могла бы помочь перенести его, — проговорила Ника, не надеясь на ответ, такое отчаяние было на лице Висы.

Но она улыбнулась и повернулась.

— Спасибо, Ника, но мне поможет Бакару, я позову его. И это ты сама остановила Оса.

Уже у дверей, когда Ника, посадив Оса в рюкзак, собиралась выходить, Виса сказала им:

— Подождите.

Вернулась она быстро, неся в руках Бублику.

— Заберите его. Ему с вами будет лучше, — Виса погладила пушистого зверька, — а про себя я теперь ничего не знаю. Не ищи меня, Ос э Лой, я сама вас найду, если это будет нужно.

Она смотрела, словно прощалась. И, протянув Бублику Нике, больше не сказала ни слова. А Бублику лизнул её в нос и заскулил, тоненько так, горестно.

Про облака и испугавшихся девиц

От родника Ника всё прибавляла шаг. Ос с Бублику молча болтались в рюкзаке за спиной. Дождь опять пошёл и опять прекратился, но небо по-прежнему было затянуто тучами, и поэтому темнело особенно быстро. Паучьи лапы мерещились в каждом кусте. Шелестящий металлический звон тысяч механических вязальщиц стоял в ушах. Вспоминалась сороконожка у Висы. Она будто выдохлась вдруг, села батарейка… неужели так просто?

Ника торопилась. Вцепившись в лямки рюкзака, она шла, уставившись вперёд, стараясь не давать панике хода. Потому что всё отчетливее ощущалась опасность. Остановилась у покосившегося плетня первого от леса дома. От безотчетной тревоги перехватило дыхание.

Тихо. Слышно, как падают капли с деревьев.

Побежала по деревне. Странная тишина. Мёртвая. Чем ближе становился дом геммы Лоя, тем сильнее чувствовалась опасность, страх давил все сильнее.

Вот и дом. Тёмные окна. Дверь распахнута. Взбежав на крыльцо, Ника влетела в дом и остановилась.

— Не ходи туда, — прошептал Ос из-за уха.

Ника шагнула в темноту.

Зажгла свет.

Сердце ухнуло как-то страшно, будто его бросили с многоэтажки. Этого не должно было случиться.

В комнате лицом к ней стоял Верес. Весь в крови. Руки его висели плетьми вдоль тела. Глаза были полуприкрыты, и по подбородку текла слюна.

А перед ним повис меч тиану. Взлетел вверх.

«Когда я успела его поднять?! Я испугалась, как же я испугалась… Это мой страх поднял его».

— Нет, Лессо, нет! Уходи. Чёрт, испугавшаяся девица страшнее атомной войны, — Ника не очень убедительно рассмеялась, стараясь выдохнуть, выругаться.

Меч растаял в воздухе.

— Мне надо меньше лезть в то, в чём я совсем не разбираюсь, Верес. Ненавижу колдовство.

Дьюри улыбнулся. Двинулся на Нику.

— Не бои-и-шься, — прошептал он, — а зряя.

Верес сильно растягивал слова и подходил всё ближе.

— Я ведь так люблю тебя, — проговорила Ника, отступая, чувствуя, как за спиной дрожит то ли Ос, то ли Бублику, то ли оба сразу, — ты стал моей сказкой, моим сном. Ты не можешь причинить нам боль. Со мной целый детский сад, видишь?!

На что она надеялась? Что этот остекленевший взгляд оттает, что эти губы вдруг улыбнутся по-человечьи? Вряд ли. Она видела Еллоя. Ну Еллой не Верес…

Ника почувствовала, что спиной, рюкзаком уперлась в стену. Рюкзак пискнул. Лицо Вереса нависло, он сглотнул слюну и, подняв ладонь, подбросил на ней горсть маленьких чёрных шариков. Ника, посмотрев, уже не смогла оторвать от них взгляд. Это были зеточки, совсем маленькие, они разбегались по руке дьюри.

Глаза встретились. Его зрачки-точки плавали, пытаясь сосредоточиться. Слюна текла. Одна рука ухватила Нику за шею. Сжала. Другая рука, с сороконожками, вдруг сжалась в кулак.

— Беги, — прохрипел он, здорово тряхнув за шею и сжав.

«Это всё», — тихо подумала Ника, вцепившись в пальцы дьюри.

В эту минуту позади Вереса мелькнуло полено и опустилось на его голову.

Дьюри, закрыв глаза, стал оседать на пол. Довольное лицо геммы Лоя участливо склонилось над ним. Ника стояла, зажав рот руками, трясясь мелкой дрожью, а старик улыбчиво успокоил:

— Это ненадолго, отойдёт. Я всё ждал. Думаю, неужели ж дьюри и не справится с этой лихоманкой! — он не без усилия разжал кулак Вереса, кивнул удовлетворенно. — Не дал им раскрыться, ишь ты!

Стянув рюкзак, Ника села на пол и некоторое время молча смотрела на тело Вереса. Он лежал ничком, повернув голову в сторону двери. Лицо его просветлело, как тогда у Еллоя. Губы приоткрылись. Казалось, вот-вот вздохнёт и проснётся, и его глаза насмешливо улыбнутся.

— Ты убил его? — прошептала Ника.

Гемма глянул на неё и рассмеялся:

— Зачем же мне его убивать? Он первый из всех крэбберов зеточку задавил, а его — убивать?! — и покачал головой.

Старик поманил рукой что-то, и вскоре к нему приплыла большая бутыль с узким горлышком. В ней плескалась прозрачная жидкость. Улла зашептал непонятные слова быстро-быстро, открыл горлышко. Вода полилась над Вересом, остановилась, замерла, вновь потекла. Но медленнее… Стало видно, как она струится, переливается на свету и раздваивается, растраивается на глазах. Зеленые холодные грани пирамиды выстраивались, кажется, целую вечность. За окнами посветлело.

Ос выбрался из рюкзака и вытащил за собой упирающегося Бублику. Они повалились оба на пол, а гемма рассмеялся, глядя на смеющегося Оса:

— Шустрый байсенок!

Ника улыбнулась, шея и горло здорово болели, нога распухла и побагровела. Значит, байсенок. Ника спросила гемму о том, что теперь мучило:

— Получается, Верес — наркоман… крэббер?

Улла удивлённо посмотрел на неё и пожал плечами. Прошёл к окну, отдёрнул занавеску.

— Утро хорошее, кажется, дожди ушли дальше, на Лесовичку! Крэбберами ведь становятся не только те, кто употребляет, вот Еллой у Висы из этих будет. Если зетка проткнула хребет и мыслишки вынула, тот же самый крэббер получится. Видно не легко ему пришлось.

— Ты же пробовал Еллоя держать в пирамиде, — сказал Ос. — Не помогло. Мы его видели сегодня.

— Не помогло, — повторил его слова гемма. — Ну хоть попытался. Да разные они. У Еллоя и ран не было, а этот весь в крови. И дьюри не обычный улла, мой мальчик. Это не хорошо и не плохо, просто так есть, слишком долго дьюри магией баловались, силы за ними древние, не всегда прекрасные, иногда дурные, но это силы. Ему придется выкарабкиваться. Надо подождать.

Зелёная пирамида переливалась струящейся водой, которая будто текла и текла по стенам. Дьюри поднялся на четвереньки, пошёл по стене, повис вниз головой. Потом упал и затих.

Ника провалилась в сон. Посреди ночи подскочила. Паника охватила такая, что только сорваться и бежать. Уставилась на тускло поблескивающую в темноте грань пирамиды. Не приснилось, значит, всё так и есть. Но похрапывал далеко за печкой, в своем закутке, похожем на чулан, гемма Лой. Вздохнул тихо-тихо Ос. И Ника тоже закрыла глаза, сползла на пол.

…Виса Лэя пела песню. Зловещая ее колыбельная всё больше пугала. Ника просила не петь, но Виса пела и пела. Уходила куда-то вдаль. Впереди неё, пошатываясь, шёл Еллой. Очертания этих двоих растворялись вдали. Лессо поворачивалась страшным потемневшим лицом, принималась хлестать по лицу, говорила:

— У птицы сломана нога, как ты попадёшь на болота?..

Ника проснулась. Ночью она свернулась возле пирамиды на полу. Потом похоже гемма Лой подложил подушку да укрыл одеялом. Бублику спал возле лица на подушке. Пушистый беличий хвост отчего-то там, в его сне, мотался из стороны в сторону.

Положив руку на зверушку, Ника улыбнулась, почувствовав, как Бублику вздрогнул и проснулся. Его мордочка ткнулась в ладонь и куснула.

В окно ярко светило солнце. Уже топилась печь. С улицы слышался шум множества голосов. Кто-то забарабанил в окно. Гемма поднялся от печи, выглянул, закряхтел, поднимаясь. Умылся украдкой заклятьем — старик то ли ленился, то ли не любил мыться. И вот он уже румяный, свежий и ладный, как только что испеченный пирожок, потянулся всласть. «Почему подумалось про пирожок, совсем уже свихнулась, — подумала Ника, глядя на него, и улыбнулась. Пирожок с вишнями и посыпанный сахарной пудрой, с ладонь, с хитро защипнутой серединкой, она такие всегда покупала в их театральном кафе.

— Кто там? — слабенько подал голос Ос.

— Никитари, — проговорил гемма Лой, шагнул к выходу.

Встретившись с Никой глазами, он улыбнулся:

— Вставай, доченька, пошли гостей встречать.

Ника лежала на полу, свернувшись червяком в одеяле, возле пирамиды. Тело Вереса, еле видневшееся сквозь то ли лед, то ли стекло, его спокойное сейчас лицо, не давало ни о чем думать. В голове без конца крутилось, что это всё, ничего нельзя поделать, этот страшный слюнявый Еллой и отчаянная Виса стояли перед глазами, красивые упования геммы Лоя на какие-то мифические особенности неизвестных людской науке дьюри не очень убеждали. В голову лезли слова бабули «С того света вернулся, надолго ли», и теперь как назло она знала их смысл.

«Хватит лежать, хватит, — говорила она себе, — сейчас войдет Никитари. Кто приехал еще с ним? Слышится уйма голосов с улицы. Вставай!»

Ника выбралась из одеяла, поплелась к умывальне, долго плескалась в воде. Прислушивалась к обожженой ноге, которая походила на бочонок от уложенных геммой Лоем в повязку трав и мазей и, кажется, не напоминала о себе, и ладно.

Ника упорно не желала пользоваться заклинаниями, от одного упоминания о которых после ночного появления меча, ее начало трясти. Надо как-то взять себя в руки... Но как это сделать... И просто начала считать.

Некоторое время стояла перед дверью. Наконец, закутавшись в ещё сырой от ночного дождя плащ выбежала на крыльцо. Остановилась. Гемма Лой стоял на дорожке к дому в своей смешной шапке, сдвинутой на затылок, и улыбался. На шее его болтался завязанный пышным узлом блескучий платок.

«Вот ведь вырядился, — подумала Ника. — А может, он внимание отводит… От чего? От мыслей своих… Дьюри-то выйти не может, не может… как-то он об этом скажет? Вот и защищается этим платочком… или закрывается. Ну откуда они все взялись!».

Поляна перед деревней была уставлена множеством шатров. Уллы, тиану… Всё было в движении. Множество лошадей, повозок, ардаганы и кони паслись поодаль.

Ника, сейчас отчаянно искала глазами того, чье имя показалось спасением. Никитари…

А вот и он. Никитари стоял, важно отставив ногу, похлопывая перчатками по руке. Слушал склонившегося к нему тиану в пёстрых одеждах. Лицо домохозяина замка дьюри ничем не напоминало, что он может взгромоздиться на руки тарахтящим ласково котом, не напоминало о его славной Бру. Улла скользнул прохладным взглядом по Нике. И проплыл дальше на своем облаке. Но вот глаза его вернулись к ней, оттаяли, рука с перчатками вскинулась приветливо. Сердце Ники дёрнулось радостно, запрыгало. Ника тоже вскинула руку, помахала.

Никитари вскоре направился к ним. Подойдя, взял руки геммы Лоя в свои, пожал их, улыбнулся:

— Здравствуй и ты, Ника-Береника.

— Здравствуй, Никитари! Как Морошка, Брукбузельда? — спросила она.

Никитари кто-то окликнул.

— Поставили пять шатров, Никитари-лой.

— Стоим до завтрашнего утра, — ответил Никитири куда-то через плечо.

Опять повернулся. Пробежал взглядом по лицам геммы Лоя и Ники, по высунувшемуся в окно Осу. Нахмурился. Вскинул глаза на Нику.

— Принц скучает и вспоминает о тебе часто, а Бру всё мечтает пошить самое красивое платье, — усмехнулся он. И уставился на гемму, рявкнув: — Что случилось?

— Пойдём в дом, — тихо проговорил гемма Лой, как если бы сказал: «Чего вы орете, господин хороший, не надо орать».

Было видно, что Никитари внутренне подсобрался, даже набычился, как если бы не знал, чего ждать. Молча прошёл вслед за геммой.

Повисла мрачная тишина. Никитари обошёл пирамиду, вернулся и обошёл еще раз. Всматривался в лицо дьюри сквозь зелёную толщу воды и словно пытался увидеть то, что могло произойти. Сказал:

— Справится ли он? Говорил ему, подожди, вместе пойдём. Он спешил.

«Чуял, что здесь беда?» — подумала Ника. А вслух спросила:

— Зачем они собрались все здесь?

Махнула в сторону двери. Там кто-то кричал кому-то, что в этом году у него «хороший приплод в стаде, быки крепкие, покупай, не будь глупцом». Ему кричали в ответ, что «нужны овцы, кому нынче нужны быки. Война. Король Ивеноги собирает войско, чтобы кормить войско, ему нужны овцы». Слова лезли в голову лихие, ненужные, зачем-то запоминались.

— А! — поморщился Никитари. — Они хотят, чтобы Верес ходатайствовал перед королем Ивеноги. Уллалийская беднота там попадает в рабство. Но это-то как раз никого не волнует, не впервые. Вересу удавалось вывезти оттуда много людей. Но это редкость, чаще их выводят тайком, через болота. А это столпотворение означает всего лишь, что чей-то сын или дочь из богатых лоев оказались там. Границы нет. Ланваальдцы рыщут по нашим лесам, крэбберы тоже уводят много народа, получают за это крэб… И вот папаша Гюрнлой здесь.

— Король Ивеноги жаден, — усмехнулся гемма Лой, из-под тяжёлых век взглянув на Нику, — обычно он хочет выкуп за партию улл вместе с отпрыском просящего. А просящий не хочет платить лишнее. И требует, чтобы просил король, чтобы ему платить только за одного. Но если станут короновать принцев на трон, он будет первым, кто уйдет в леса и будет собирать войско против короля. Надоело. Эх.

Гемма Лой сморщился, натянул шапку на самые глаза. Провёл рукой — ладонью к собравшемуся сообществу, перед собой, будто отрезая их от себя.

— Н-да, отгородился! А мне вот что делать, — озадаченно буркнул Никитари. — О! И этот приехал. Неужели и он будет просить за Гюрнлоя?

— Зееран! — удивился и гемма Лой. И пояснил вполголоса Нике: — Он долго укрывал мальчишек принцев у себя в доме, когда на них была открыта настоящая охота. Они тогда были еще совсем малы. Как-то его остановил патруль Ангерата и решил проверить на их машинке правды, отрубили ему руку, чтобы доказать, что он врет и знает, где Вазиминги. Так вот машинка их показала, что ему не больно, а значит, он не врет. Не поверили! Бросили на дороге, чуть кровью не изошел, еле выкарабкался, у меня почти год жил. Но, — гемма Лой поднял палец вверх, — с тех пор в наших местах машинку эту я не видел… Надо поздороваться.

Они опять вышли навстречу прибывшему. Опять улыбались, хлопали по плечам друг друга, говорили наверное про быков, овец. Не было слышно. Ника остановилась, прислонившись к стене. Стена тёплая, день солнечный, небо синее в хлопьях облаков. Люди по поляне под вековыми елками вышагивали важные. Чужие. Каждый на своем облаке, им нет дела друг до друга, но, если ты можешь помочь… и рука протягивалась с одного облака на другое. Облака продолжали плыть, руки расходились, не важные слова важных людей, слова, слова… Тут Ника поняла, что плачет. И торопливо мысленно забрала в охапку на свое облако Вереса, Никитари, гемму Лоя, Оса, вспомнила и подтянула к себе Вису, и Бру… Так в детстве она собирала к себе под одеяло своих кукол.

Получается, Верес спешил. И пришёл. Надо ждать. А Лессо что-то говорила про сломанную птицу. Ника посмотрела в сторону зарослей хмеля и дикой смородины на заднем дворе. Там торчала голова деревянной птицы, той, у которой скрипело крыло. Гемма Лой говорил, что у нее сломалась нога, после того маршброска в Ошкур.

Зееран… Новый гость слушал приветствия невнимательно, похлопывая здоровой рукой по шее всхрапывавшего коня, и нетерпеливо осматривался. Требовательный взгляд старика будто искал в толпе кого-то. Его замечательная выправка, гордо вскинутая седая голова были заметны издалека. Никитари что-то говорил ему, а глаза этого самого Зеерана всё равно настойчиво искали, наверное, дьюри. Вот он скользнул взглядом по Нике. И медленно наклонил голову в ее сторону. Она от неожиданности коротко кивнула, будто старому знакомому.

Зееран опять пристально посмотрел на Никитари, нетерпеливо спросил, мотнул недоверчиво головой.

Очень похоже, что старикан уже чует неладное. Ника быстро взглянула на Никитари.

«Не умею я хитрить и изворачиваться, — подумала она, — да и это столпотворение в то время, когда… Пусть убираются по домам!»

Никитари посмотрел на неё строго и приложил палец к губам.

«Чёрт, чёрт, чёрт! Они все тут всех слушают!» — думала Ника и стала смотреть поверх голов, на макушки елей.

Вдруг в толпе кто-то неуверенно сказал:

— Да здравствует король, Вазиминг Третий!

— Верес!

— Да это дьюри…

Ника неуверенно обернулась.

На крыльце дома геммы Лоя стоял Верес. Он еле держался на ногах. Даже не так — он держался за притолоку. Его рваной туники как ни бывало.

«Умылся и приоделся, как гемма Лой парой-тройкой заклинаний», — растерянно усмехнулась Ника, а сердце прыгнуло от радости…

Шквал голосов обрушился, люди окружили низенькое крыльцо старого дома, приветствуя, выкрикивая что-то. Кто-то уже сунул в руки Вересу петицию с прошением, тыкал в неё пальцами. Вскидывали глаза и что-то говорили, говорили… Как если бы уже не раз обращались, и не получали отказ.

Ника видела, как Никитари с улыбкой смотрел на дьюри. И в то же время странно смотрел, будто прикидывал тот ли это дьюри, или не тот. Глаза домоправителя замка дьюри и Вереса встретились. Верес усмехнулся, вскинул самонадеянно подбородок и кивнул учителю.

Ника видела его бледное лицо. Верес, быстро пробежав дёрганым взглядом по толпе, отыскал Нику совсем рядом, но и тут их разделяли люди. Он подмигнул. Кто-то стал оборачиваться, пытаясь увидеть, кому подмигивает король, увидел бородатую рожу позади себя, сцепились. Тем временем тучный высокий улла в тяжелых доспехах отошел от самого большого шатра на поляне, двинулся к королю. Принялся распихивать всех, добрался почти до первого ряда, тут его крепко приложили кулаком в спину. Тогда улла взялся, будто ветряная мельница, хлестать руками по рядом стоявшим. Наподдал коленом соседу слева. Тот с ноги ударил ему в живот. Но знатному верзиле в доспехах было всё нипочем. Он лишь чуть покачнулся и хрипло крикнул:

— Верес, спаси моего сына! Эти сказать не дают, прикажи унять!

— А ты не один пришёл за сына просить! Чего лезешь вперед всех?! — крикнул тот, что поменьше, зверея, багровое его лицо было особенно злым, пушистые уши торчали торчком. Он выдернул из-за пазухи охотничий нож.

Его руку кто-то перехватил.

Верзила в доспехах потащил меч из ножен.

«Наверное, верзила и есть Гюрнлой», — подумала Ника. Машинально крикнула:

— Не смей в толпе махать мечом!

Тот скривился. Обернулся.

«Ох и рожа, — подумала Ника и пожалела, что крикнула. Ведь не на неё пойдет с мечом этот громила, а на Вереса. И тут же усмехнулась про себя: — А вот на Вереса сегодня он вряд ли пойдёт, кто тогда пойдет за его сыном…»

Тишина висела на волоске, сейчас опять всех заколотит, как обычно бывает в толпе.

— Людей покалечишь, — крикнула опять она. — Как тогда за сына будешь просить?

Верзила некоторое время сверлил ее взглядом, но так ничего и не сказал. Отпихнул соседа. И крикнул:

— Так что, король Верес? Поможешь моей беде? Или нет?

В последних словах прозвучал вызов. Как если бы он не договорил, мол, думай, что хочешь, может, тебе показалось.

Верес хрипло крикнул:

— Пусть держится сын. Чем смогу, помогу, Гюрнлой. Если смогу. Рад всех видеть. Да не грызитесь вы, Ивенога всегда рада нашей драке. Пустите её! Ника-Береника, иди ко мне.

Он приложил руку к груди. Теперь было слишком хорошо видно, что он едва держится на ногах. Люди стали расходиться, образовался проход.

Верес посторонился в дверях, взглядом указывая Нике, как если бы говоря: «Иди».

Утро еще только наметилось серо-розовой облачной полосой над лесом на востоке. Внизу, в доме все спали. Всхрапывали кони. Первый луч солнца заглянул в окно мансарды, пробежал по его, ее лицу, губам, глазам… Верес проснулся, отыскал Никину руку. Сказал:

— Ты здесь.

Улыбнулся и закрыл глаза. В солнечном луче летели пылинки как планеты, астероиды и метеориты и среди них нёсся маленький белый ардаган. На нём сидела маленькая смешная принцесса в белом чудном платье с жемчугом на белых туфельках. Ника узнала в ней себя.

— Не хватает шапки геммы Лоя, ты обещал, — прошептала Ника и укусила его за ухо, рассмеялась: — Ты всё-таки тогда подслушивал нас с Брукбузельдой!

Он ничего не сказал. Уткнулся ей в шею, ухо, зарылся в спутанную копну волос. Принялся стягивать с Ники тунику. Они перекатились, уронили этажерку с книгами, стоявшую в ногах. Ваза, кривобокая и белая, покатилась с грохотом. Спихнули все подушки, запутались в вязаном огромном красно-коричневом полосатом покрывале, выбросили его. Топчан скрипел, и они ушли на пол, на покрывало. Уснули опять, когда уже совсем наступил рассвет…

…Потом было возвращение в Затерянный город, и встреча с Морошкой, и Брукбузельдой, которая сентиментально шмыгала носом и пришивала, пришивала жемчужины к Никиным башмачкам, Ника смеялась и говорила ей:

— Хватит, Бру, мне столько не унести.

А Никитари важно посмеивался в свои кошачьи усы, но глаза его были грустные. Зееран принес плохие вести…

Призрак Мэри Грум и плавильная печь

Дорога до Затерянного города на механической птице заняла почти три дня, три дня тряслись на ней, усевшись паровозиком. Потому что птица так и не взлетела. Долго втроем ходили вокруг неё, вытоптали весь палисадник у дома геммы Лоя, будто здесь прошло стадо оленей. Ника глубокомысленно взмахнула рукой и предложила смазать «все, что только можно, но обязательно колени, локти, шею, вот здесь и здесь». Ник Васильевич всегда так перед выступлением смазывал кукольный подъемник.

Гемма Лой, переглянувшись с Вересом, пошел искать бутыль с маслом. Нашел под дровами. Но масло загустело.

«Заклинаниями птицу смазывали, понятное дело», — подумала неосмотрительно Ника, вспомнив, как гемма Лой умывался.

Гемма Лой покраснел. Закашлялся. Ника принялась ходить за ним и извиняться.

— Прежняя хозяйка флейты понятия не имела о том, с какого боку подойти к птице, — задумчиво сказал гемма Лой в ответ.

«Ага, значит, не совала нос в чужие дела», — грустно заключила Ника. И все сделали вид, что не слышали эту ее мысль.

Наконец, птицу смазали, на лапе заменили шарнир, сняв такой же со старой развалины, валявшейся рядом в кустах. Провозились долго, Верес всё хмуро поглядывал на солнце, закатывающееся за лес.

Крыло и правое колено скрипеть перестало, но птица не полетела. Разбираться, почему птица не может взлететь, уже никто не захотел.

— Надо как-то перемещаться, время. Поедем пешком! — решил Верес, он очень спешил.

Тревога за Морошку и опасение, что сообщения Зеерана о сваре между уллалийскими князьями не надуманны, гнали его назад, в Затерянный город. И они принялись лихорадочно собираться.

Вышли в путь в этот же день, к вечеру добрались до Аруазии, остановились в маленькой придорожной харчевне. Слопали по большой ватрушке с картошкой и мясом и упали спать в сарае на сене, заведя в сарай и птицу. Устали, будто маршировали весь этот день рядом с ней, а не на ней, болело всё.

На второй день прошли руины Меновице и решили не искать ночлег. Показалось, что уже близко, рукой подать. Верес долго смеялся над этим Никиным «рукой подать».

— Еще до глубокой ночи идти! Вот если бы мы уже стояли перед замком.

А она проворчала ему в спину:

— У бабушки это было бы просто с гулькин нос.

Тут на глаза Ники нахлобучилась шапка геммы Лоя…

К Затерянному городу они действительно попали уже глубокой ночью. Шорох, треск и топот огромных лап стояли на всю округу — механические птицы ходят, как умеют. Верес говорил ей идти тише, и она правда принималась поднимать колени высоко, но шуму от этого меньше не становилось, вся эта махина продолжала ломиться сквозь лес. И когда Верес сказал:

— Пришли.

Ника тихо засмеялась от радости. Подумалось, что она сама как эта механическая птица, которая очень хочет помочь, и кажется, у нее что-то получается, она марширует очень решительно, но от нее-то все ждут, что она полетит.

Темнота стояла полная, шумели кронами деревья, выпала роса и было сыро. Но где-то рядом замок, и серый кот наверняка ждет их, даже если Бру уже спит. Конечно, спит, Никитари уже давно ее отправил, оставшись дожидаться…

Серый кот и правда ждал, сидя неподвижно на пороге. Лишь светились в темноте глаза. Затарахтел, закрутился под ногами. И вот уже сам Никитари принялся отпирать ворота для птицы. Он отправил уставших Вереса и Нику наверх:

— Идите уже, на вас смотреть сил нет! Будто сам тащился через три края. А то в кухню загляните, там Бру вам все оставила. Ну да сам знаешь, бродяга, Нику покорми.

И повел ставить птицу в конюшню, ругая ее на чем свет стоит, за то, что она сшибает углы, выговаривая ей, что надо идти тише, ведь замок уже спит.

— Всех поднимешь, дылда колченогая… голову пригни…

Птица послушно нагибала голову и скрипела ему в ответ левым коленом.

— За дорогу шарнир расшатался, завтра тебя полечу, спи, моя хорошая, — сказал Никитари, закрывая воротца в клеть, и тоже пошёл спать…

Подойдя ночью к окну, Ника долго смотрела на город, на башню, мокрую от росы, мощеный двор, на дома, видневшиеся за замковой стеной. На карнизе прямо за стеклом росла тощая береза, прутик пока еще. Как-то зацепилась семечкой за пыль, мох, голубиный помет, веками копившийся в каменных стенах, и проросла.

— Сегодня пойду поброжу по городу, он такой удивительный, а я его совсем не видела, — сказала Ника.

Обернулась. Верес уже спал…

Ранним утром улицы были пусты, лишь на подходах к рынку собирался народ. Ника уходила бродить по городу. Она могла часами идти и идти по мощеным улочкам, по узким проулкам и мостикам над канавами и какими-то тощими незначительными ручейками. Над такими речушками не ставят мостов! Потом думала, что наверное во время дождей или весеннего половодья эти ниточки-ручьи могут превратиться в реки…

Все эти фонари, старинные дома и двери, резные ставни и фигурные ручки казались невероятной древностью. Некоторые дома по ставни вросли в землю. С мостовой к ним вела ступенька вниз. На двери висело кольцо, и думалось, что этим кольцом стучали в дверь и сто, и двести лет назад, и все триста, а может, и еще раньше.

Порой хотелось тряхнуть головой и проснуться, или очнуться, или сделать еще что-то такое же, чтобы поверить в то, что происходило с ней. Просто в голове не укладывалось, как переплелось невероятное и обычное. Ника подолгу стояла на мостиках, которые встречались ей. Положив руки на каменные потемневшие перила, она смотрела в воду, на камни, поросшие мхом, и растения, шевелившиеся в струйках воды, серая сонная рыба замерла среди камней и думала, наверное, что ее не видно.

На дальней улице, узкой, с деревянной еще мостовой, дома стояли так близко, что дикий виноград и старые яблони разрослись и заползли длинными прядями и ветвями на крыши дома напротив, и казалось, что это огромный великан разлегся отдохнуть, разложил локти по разные стороны улицы, да так и остался здесь, потому что ему понравилось. А на ночь наверное укладывался спать на широкой кованной скамье с деревянными потемневшими от непогоды перекрытиями. Скамья стояла у одного из домов. Ника села и задумчиво положила руку на подлокотник — сложившую крылья птицу. Взошедшее солнце выкатилось из-за крыши дома напротив, лучи брызнули на сырые от росы каменные стены, на окна, забликовали, и глаза птицы-подлокотника недобро вспыхнули…

Потом Брукбузельда звала Нику пить чай, потому что на кухне появлялось свободное время. Там уже пахло молоком и чаем, булькающими бульонами в кастрюльках и бухтящими овощами. На полу в корзине лежала свежая рыба — широкие как лопата карпы, толстые судаки и угольно-черные угри. Вездесущий Никитари уже побывал на рынке. Отправить кого-нибудь вместо себя было сложнее, слуг в замке почти не наблюдалось. Со всем хозяйством управлялись те, кто в нем жил. Лишь в редкие дни, когда ожидались гости, Брукбузельда и Никитари звали на помощь местных мастеров, их подмастерьев и помощников из городских лавочек и магазинчиков. Тогда рыбу приносил рано утром улла Мойле. На Дальнем озере под его рукой ходило несколько барков и лодок…

Верес и Никитари в первые дни завтракали торопливо, больше молчали и исчезали, а то и совсем не появлялись. Бру, таинственно понижая голос, сообщала, что ночью прибыл гонец от какого-нибудь Огго-лоя, или еще от кого-нибудь.

Попив чай, она принималась бегать по кухне и собирать подносы в королевские покои, как она называла комнаты в угловой башне замка. Носила еду, возвращаясь и вновь убегая, продолжая на ходу досказывать своим звенящим голоском расположение комнат в замке, что дальше по коридору — библиотека, в подвале — мастерские…

Ника оставалась одна и домывала посуду, развешивала кружки на крючках, убирала блюда с ватрушками и пирогами в холодную. Туда же уносила кастрюльки с кашей, с соусами, бульонами, рулетиками и нарезками, которые Бру успела приготовить «по пути на потом».

Библиотеку Ника нашла сразу, в первый же день, а мастерскую обнаружила, когда пошла искать механическую птицу. Вспомнила, что говорила про мастерские Брукбузельда, и нашла птицу распластанной на полу в подвале.

Огромное помещение с низким потолком, каменным серым полом, факелами, чадившими на стенах, и каменными столбами — по центру тянулось куда-то в темноту. Оттуда шёл жар, и в полусумраке виднелось жерло печи.

Никитари сидел по-домашнему на пестром коврике, вытянув ноги, разложив перед собой тулово птицы и разговаривал с ее головой, стоявшей в углу деревянным пестрым истуканом прямо на полу.

Один глаз у Никитари был закрыт, наверное, увеличительным стеклом. А что это еще могло быть? Круглый прибор на резинке.

«Но зачем увеличительное стекло, если можно наколдовать себе… что? Что можно наколдовать, чтобы лучше видеть? Крутой глаз или… увеличительное стекло! Да-а, это гениально», — Ника рассмеялась.

Никитари загнал увеличительное стекло на лоб, улыбнулся. Его пушистые уши задумчиво подвигались туда-сюда. Он сказал птице:

— Сейчас мы вот здесь сточим немного, и колено хрустеть перестанет… А, Ника-Береника! Молодец, что пришла. Мне Верес рассказал, что ты придумала, как можно зеточку ошкуровскую обездвижить. Покажешь?

Ника развела руками. Отчего же не показать, только нужна сама зеточка. И оглянулась туда, куда махнул рукой Никитари. В дальнем углу валялось сразу несколько зеток, спутанных металлическими сетями.

— Ух ты, — только и сказала Ника.

Обошла кругом огромные клубки. Было не по себе. Вспомнилось, как зетка принялась увеличиваться прямо на глазах. Но эти зетки не шевелились, не реагировали на ее приближение, даже когда она положила ладонь на чёрный бок машины, ничего не произошло. Похоже, и правда уснули.

Они с Никитари провозились полдня, ползая вокруг механических зверюг. Одну вскрыли быстро, ковырнув ножом. Вынули микросхему. Никитари положил ее на каменный пол и ударил по ней кувалдой, раздавив вдребезги.

— Хватит? — спросил он, вскинув глаза на Нику.

Та с сомнением поморщилась:

— По идее хватит, но кто их знает, ошкуровцев ваших.

— Наших, — уточнил домохозяин замка дьюри.

— Наших, — кивнула Ника. И добавила: — Может, она как терминатор даже из плавильной печи вынырнет.

— Тогда в плавильную печь?

Ника утвердительно кивнула:

— В печь…

Покончив с сороконожками, Никитари вернулся к птице. Укрепил ногу, застегнул мягкие кожаные накладки. Ника бродила рядом, пытаясь помочь. Но от помощи ее отмахивались.

— Лучше расскажи.

— Что?

— Что-нибудь, — следовал лаконичный ответ.

— А что рассказывать, — удивилась Ника, — училась, работала в театре, жила с лучшей в мире бабушкой Бабмашей.

Никитари скинул сапоги, оставил их в углу, натянул с важным видом мягкие овечьи чуни, позвав их из воздуха, лишь выпятив слегка губы.

— И что ты делала в своем театре? — спросил он, утаскивая туловище птицы.

Ника принималась рассказывать, что она пока была только ученицей мастера, подмастерьем по-местному.

— Раскрашивала декорации, ремонтировала одежду кукол, самих кукол… Получалось так себе, но я старалась! — рассмеялась Ника.

Никитари тем временем принялся прилаживать голову. Птица говорила:

— Не крутится, она не крутится.

— Сейчас, сейчас, — бормотал Никитари, откинув птичью голову, державшуюся на одном мягком кожаном креплении. Забрался в голову своей головой, подоткнул что-то затылком.

— Что там? Что там? — зачастила птица.

— Глаза на место не встали, что, что… Не суетись, а то так и останешься… пучеглазенькой…

Ника видела, что глаза у птицы плавают в глазницах, глазные яблоки то уходят в переносицу, то разбегаются к ушам. Ника мягко придержала их пальцами.

— Подожди, моя хорошая, — прошептала она, чтобы не услышал Никитари, — сейчас будет все хорошо. — И добавила громче: — Не пугай ее. Я держу глаза, закрепляй спокойно.

— Хорошо… Вот так.

Никитари выбрался из головы, отклонился, полюбовался. Птица смотрела, сведя глаза к носу, они у нее уже не уплывали за переносицу большого деревянного клюва. Клюв был синего цвета, глаза обведены красным и желтым ободками, одним словом красавица страшная. Этот сине-желто-красный боевой раскрас и близко посаженные к клюву глаза придавали птице решительность и сосредоточенность. Никитари кивнул.

— Красавица моя! Ну все, иди в загородку.

— Можно, я ее завтра утром возьму, мы походим по городу? — сказала Ника, она уже сидела верхом на птице, та вышагивала важно, нагибая голову.

— Бери! — улыбнулся Никитари, вытирая ветошью руки. — А ты, Мэри, слушайся.

Ника спрыгнула.

Птица покандыляла на своих огромных лапищах, ее топот долго слышался по подвалу.

— Она будто живая, — улыбнулась Ника.

— Ну не живая, конечно. Призрак, — сказал Никитари, натягивая сапоги, — и призраки хотят в той жизни немножко пожить, они рады сюда возвращаться. Мэри Грум прожила всю жизнь в дальних улаллийских лесах. Она была хорошей охотницей, знает все дороги и тропки. И когда я ее позвал, она легко откликнулась, так и осталась. Правда, неохотно летает, порой, когда у нее наблюдаются какие-нибудь неполадки, устраивает саботаж. Ну мы хорошо потрудились, пора, моя королева, нам пообедать…

Они пошли обедать, на кухне Брукбузельда гремела кастрюлями и ругалась на сапожника, пошившего ей малые туфли.

— Лентяй, отдал мои туфли шить подмастерью, а я ему кулебяку капустную относила, чтобы пошил сам! — шумела она и бегала по кухне босиком.

Туфли, кожаные мягкие с маленькими бантиками на носах, валялись в углу.

Солнце уже стояло высоко, над башней. Крыши города блестели от росы, и было видно, что они совсем старые, и кое-где, на самой старой черепице, торчали кустики или росла трава…

«Увидела, ну и на том спасибо»

Ника теперь каждый день уходила вниз, в подвал замка. Иногда одна, иногда с дьюри. Со всей округи, обычно по ночам, сюда ехали телеги, везли сороконожек. Ловили их двойными, а то и тройными самыми мелкими железными сетями. Нашли кузнеца в дальней Лесовичке, он такие сети плел теперь день и ночь.

— Приколдовывает? Металлическая ведь, и к тому же такая мелкая! — рассмеялась Ника, перебирая тонкое полотно.

— У него дед у ивенгов пол жизни провел, там такими сетями людей на цирковых побоищах держат, чтобы не убежали. А Ивенога запретила магию. Так что никакого волшебства! Байлай лишь придумал складывать по две, по три сети, тогда сороконожка не справляется, вязнет, — сказал дьюри.

— Байлай. Имя какое необычное. А что с сыном того уллы, Гюрнлоя, кажется? Что с ним? — нерешительно спросила Ника.

Она вздохнула расстроенно. Ей так не хотелось спрашивать. Будто Верес мог забыть про то свое обещание помочь. Но и не спросить уже не могла, жуткая какая-то тревога, непонятное тяжелое чувство заставляло все время вспоминать о том, что за стенами этого спокойного сказочного мира под названием Затерянный город все совсем по-другому. Шла тихая странная возня на выживание. Война — не война, король — не король, и войска-то нет, и никто толком ничего не говорит, а помощи приходят и просят, и не понять, что делать-то, чтобы это изменить.

— Отряд я отправил сразу, — тихо ответил Верес, — пока тишина.

Она больше ничего не спросила, он ничего больше ничего не сказал…

В подвале замка сороконожек так и оставляли — скрутив в сетях, чтобы даже не шевельнулась. Надо было очистить брюхо машины, порой и от крови, открыть крышечку, вытащить пластинку размером с жетончик в гардеробе театра… и в плавильню. Все, страшная машинка мертва…

Но вот уже с неделю как ничего не привозили. Большой зал пустовал, факелы не зажигались.

Сегодня Ника увидела издалека, что факелы зажжены. Значит, что-то привезли. И точно. Такого она еще не видела, только слышала. Прыгун. Машина, похожая на человека на ходулях. Прыгает сразу метров на восемь-десять. Захватит манипуляторами — не вырваться, уллам и тиану — точно, да и ланваальдца заставит побарахтаться. Но ланваальдец-то справится. Как сказал гемма Лой, Зеерана тогда держал прыгун…

Машина лежала на полу — огромная и неподвижная. Голова малюсенькая, руки-захваты и ноги-ступы мощные, одним словом, прыгун.

И у этого нашлась крышечка, ее ошкурцы особенно и не прятали, потому что не от кого прятать — народ лесной думает, что здесь без мага не обошлось, и крышечку искать не будет.

Ника подкинула на ладони миниатюрную микросхему. В печь. Верес настрого запретил пытаться запустить ошкуровскую механику.

— Не надо, Ника-Береника, волшебство, с ним происходит что-то странное, оно уходит.

Она сначала возмутилась, ведь это машины, можно попытаться заставить их работать на себя, а потом подумала, что, может, только это того и стоит — остаться самими собой, вопреки.

Ну вот и все. Ника подцепила прыгуна тележкой и уволокла ближе к выходу, подняв грохот на весь замок. Отсюда его уберут в плавильню.

Ника пошла наверх. Потом подумала и свернула еще в один закуток подвала. Сюда скрывался от всех Верес. Он называл этот закуток своей мастерской. Если не знаешь заветное слово, то пройдешь мимо, как если бы это был пыльный чулан под лестницей. Ничего интересного, здесь валялась старая бочка, лежала вверх ногами сломанная скамейка из внутреннего дворика замка, метла… Надо обернуться вокруг себя, вот так… Ника медленно крутанулась против часовой стрелки. Представить песочные часы. Шорох песчинок. Дождаться, пока они ссыплются все… Ника зажмурилась, как же долго. Вот сейчас… Дверь небольшая деревяная, стянутая металлическими полосами, не открылась.

Верес тогда привел сюда, хмуро прошел немного вперед и обернулся на Нику, скучающе прищурившись. Она тоже вошла и остановилась посредине. Помещение было огромным, забитым шкафами с книгами и гигантскими лестницами. Шаги по каменному мозаичному полу гулко раздавались, дробились, терялись где-то под потолком. Ника крутила головой, ходила между шкафами. Поднялась на лестницу, погладила корешки книг. Опять спустилась. Бесконечные высоченные книжные шкафы и лестницы. Было непонятно, то ли эти шкафы с множеством книг повторялись, то ли их и правда так много. Когда Ника тихо охнула и замерла на месте, уставившись в пустоту над собой, дьюри пожал плечами.

— Увидела, ну и на том спасибо, — сказал он странную фразу.

Опять что-то из определения в ней мифической хозяйки флейты? Но Нике было не до ребусов. Посреди этой невероятной библиотеки медленно вращалась призрачная воронка. Какого она была размера? От пола до потолка. Но от этого пространства между полом и потолком, заключенного в непостижимую воронку, веяло бездной. От нее невозможно было оторвать глаза — что-то будто пыталось появиться, вытягивалось из боков воронки, напоминало то виноградную лозу, то нос корабля, то… осьминога?..

И Верес утащил ее оттуда, буквально схватив за плечи, потянув из комнаты, сказав быстро и тихо, будто приказав:

— Пока нельзя.

Когда они уже поднимались по лестнице, Ника нерешительно сказала:

— Это… омут?

— Он. Но начал я его в плохое время, был злой, а удалить не получается. Я пытаюсь, — Верес подумал и добавил: — Если со мной что-нибудь случится, лучше его уничтожить. Как — не знаю, но потом, может быть, ты уже будешь знать…

В этот раз библиотека так и не открылась. Когда от песчинок уже зарябило в глазах, Ника наконец смирилась с тем, что от нее мастерская дьюри закрыта. И задумчиво вышла из-под лестницы.

«Не пустил! Сменил замки и выбросил ключ, — подумала она. Вздохнула. Перед глазами стоял омут, плывущий между шкафами, прозрачный, дышащий… Ника вдруг усмехнулась: — „Омут детям не игрушка, Никуша“, как сказала бы бабуля, если бы жила где-нибудь здесь, в Вересии… И кажется, была бы права».

Осенний вечер мрачно сыпал дождём за окном. Над мокрыми черепичными крышами мёрзли под холодным ветром жёлтые березы. По карнизу стучали капли.

Развернув глубокое кресло к окну, Ника читала. Светильник мягко освещал небольшую библиотеку, которую все здесь называли читальней. Маленькая, уютная, тихая, теплая она не шла ни в какое сравнение с тем огромным холодным залом, что находился в подвале. И сегодня, не попав в него, Ника подумала, что, может, это и не библиотека вовсе. И ушла сюда. Ника подолгу оставалась здесь, листала старинные книги.

И Морошки теперь не было в замке, он уехал учиться в закрытую школу на юге Вересии и вернётся сюда только зимой на каникулы.

Иногда Бру находила Нику и тащила к себе кормить чем-нибудь вкусненьким или примерять новое платье, но этот номер у неё проходил всё тяжелее. Ника платья рассматривала, хвалила, а мерять категорически отказывалась. Но охотно кивала, что на прием надо бы надеть.

— На следующей неделе прибудут торговцы из Гигаса, не будет ведь Береника встречать их в этих ужасных штанах! — возмущалась Брукбузельда, всплескивая пухлыми ручками. Ее лимонное платье солнечным зайчиком прыгало по кухне.

— Будет, вот именно, — ворчала Ника.

И с удовольствием следила за Брукбузельдой, красивые платья она любила, чего уж там, но как-то не всерьез и придумывала им ужасные, по словам Бру, сочетания. Однажды надела короткую кожаную жилетку, выданную ею геммой Лоем в поход с Осом, поверх чудесного нежного платья из чего-то похожего на батист. Из батиста шила платье для одного из спектаклей ее подруга Светка, костюмер. Ворох этой лёгкой светло-бежевой ткани в микроскопических розочках долго занимал весь ее стол, и Ника вечно в него забиралась руками.

— Такая нежнятина, скажи же, — смеялась Светка…

Радовало то, что так одеваться не было особенной необходимости. Ведь дьюри, получив корону по наследству, совсем не хотел её. Он и раньше пропадал надолго, оставляя Морошку то у Сороки, то в замке. И теперь сорвался бы, и сбежал. И каждый раз говорил:

— Надо вот только переправу у Лесовички восстановить. В деревне мужчин почти не осталось, они у самой границы с Ивеногой. То затишье стоит месяцами, а то как сорвутся, каждую ночь кого-нибудь уводят. А река там широкая. Мастеров для постройки таких мостов по пальцам пересчитать можно. Одному мастеру письмо написал, надеюсь, поможет. А его подмастерья прошу на учёбу отпустить. Платить сам буду…

Ника молчала, в голове конечно закрутился вопрос «а где деньги брать». Но и спрашивать не хотелось. Зачем? Чтобы вновь услышать, что прежняя хозяйка флейты во что-то очередное не совала свой любопытный нос? Верес тогда вскинул на нее глаза и усмехнулся:

— Затерянный город пока платит налог в казну замка. Пока. Пока мы здесь и считаемся хозяевами замка и города. Есть у нас и от отца с матерью небольшое наследство. Пока есть, а дальше видно будет…

И уходил в свою башню на целый день. Никитари и Бру важно уносили туда подносы с обедом, потом — с ужином, и только поздно вечером Верес вдруг появлялся в кухне, где Ника частенько застревала надолго, слушала, положив голову на сложенные на столе руки, Брукбузельдовы рассказы о жизни в городе, о том, что цены подскочили, потому что народу пришлого много стало, что опасность, поджидавшая на каждом шагу, ивенги, все эти прыгуны и сороконожки, оставшиеся от Ошкура и расползавшиеся по округе, заставляли народ искать защиту в Затерянном городе.

— Говорят, квартиры в наем стали дороги, сдаются даже мансарды, давно такого не было, — говорила Брукбузельда, гремя жаровней, готовясь жарить мясо…

Теперь Ника часто заставала Вереса сидевшим в одиночестве в своей башне и уставившимся в одну точку. Там, в круглой комнате с камином, он проводил большую часть своего времени. Как-то он сказал, притянув её к себе и грустно улыбнувшись:

— Когда судьба дает нам власть, она забирает всё остальное, а я этого не хочу. Давай убежим с тобой?

— Куда? — рассмеялась Ника оттого, что их мысли так совпали.

— Да хоть куда, куда глаза глядят, — улыбнулся он, — если пойти через Гурмавальд, то можно выйти к чудному миру хезов, думаю, такого ты никогда не видела. Они любили разводить сады. Хезов самих почти не осталось, у них редко рождались дети. Теперь хезов можно встретить лишь в самой глуши, и все они очень стары. А можно отправиться на поиски удивительной Гелании, о которой никто толком ничего не знает.

— Ты не пойдешь, — сказала Ника.

— Не пойду, — кивнул он.

Поцеловал, притянул, схватил в охапку. В окнах, высоких и стрельчатых, моталась сырая бархатная штора. Дождь поливал как из ведра, барабанил по карнизу. Холодный ветер надувал штору мокрым тёмно-вишневым парусом.

Потом еще долго лежали на диване. Казалось, это был диван для великанов, так широки были серо-коричневые подушки в мелких фигурках зверей и птиц. На кожаный диван по другой стене они, не сговариваясь, не пошли — он холодный.

— Здесь бывали послы из Ланваальдии, и даже, говорят, ждали высокопоставленных змеев из подводной Слоулии. Но они не приехали. Думаю, что это сказки, — сказал дьюри. Он лежал, закинув одну руку за голову, другой — обняв Нику. И когда она уже собиралась поверить, что никаких змеев, разъезжающих по разным важным встречам, нет, он серьезно добавил: — Они слишком надменны в силу своего бесконечного возраста. Вот и не приехали. И называют себя змеями, потому что эти твари изображены на их древних родовых гербах.

Ника сонно бросила:

— Да нет, просто им кажется, что они мудры, что все это было когда-то, и даже эта встреча в Вересии, куда их позвали, тоже когда-то была. Их было много, этих встреч. Они запутались во времени и решили, что уже были на ней. И не приехали. Плохо быть вечными.

Верес коротко рассмеялся и быстро сел. Обернулся, пробежал по Нике взглядом. Уставился скучающе в окно, на лужу на полу, натекшую от дождя.

— Мудры. Всегда есть вероятность того, что появилось что-то такое, что мудрость твоя устарела, покрылась мхом. Я вот волшебник черт знает какого колена, могу создать омут и убить на расстоянии словом, но меня могут убить из простого ружья. Или вот! Чтобы добраться до столицы Ивеноги, мне надо плыть по морю две недели или отмахать по болотам пару дней, механическая птица там не пройдет. Для полета ей нужен отдых, но там болота, а в вашем времени сядут на самолет, или не очень знаю на что, просто видел летающие машины… и вот они уже там. Ардаганы тоже живые, и их жаль, пролететь такое расстояние им не под силу без отдыха, а там опять же болота. Я конечно могу добраться туда быстрее, но это буду не совсем я, что-то от меня, о чем не имею понятия. А в сказках умельцы перемещаются мгновенно… Хах! Не верь. Тело переместить мгновенно на большие расстояния невозможно. Слишком много… мм, деталей… Всё равно что-то отвалится, ага, жаль будет, если что-то существенное… Вот твоя флейта может. Чтобы создать флейту, старик долго возился, создал сложнейший омут, там чудесное волшебство… Да… Но ничто не сумело отменить рабство в Ивеноге. В прошлый раз эти мудрецы-змеи не прибыли сюда, когда отец собирался просить Валиенталя создать омут любви, который бы сделал этот мир лучше. Ну да, мой отец сказочник, я знаю, под конец он был словно безумный с этой идеей. Бей его, ату! И убили, — горько рассмеялся Верес.

Ника положила руку на его руку. Верес сказал:

— А ты ведь так ничего и не вспомнила.

Ника помотала головой:

— Нет. Странно как-то. Такое ощущение, что, когда что-то происходит, тогда это и вспоминается. Но вот предчувствие… Раньше никогда такого не было. Тревога накрывает с головой.

И тут Верес произнес потрясающую фразу:

— Это хорошо. Значит, это всё-таки ты.

Ника задумчиво села на диване позади дьюри, застегнула все пуговки до самого горлышка и сказала:

— Как там у вас, у великих магов, убивают? Мне бы побыстрее, словом? Чтобы ты меня разжалобить не успел.

Дьюри развел руки, нашел за спиной её ладони, ухватил, положил себе на плечи, потянул. Встал. Она повисла у него за спиной, положила голову на плечи.

— Тебе нельзя, — тихо ответил Верес.

— Почему?

— Слово это злое, и ударит по тебе, — слышно было, что он улыбается.

— Прямо в лоб. Ну и ладно, значит, ты будешь мучиться, а не я, — сказала грустно Ника. Ей было хорошо, она висела, вытянувшись и не шелохнувшись, обхватив Вереса за шею. Но знала, что раз он встал, то значит, ждет кого-то, и скоро надо будет уйти. Да и мучиться он не будет. — Нет, не будешь ты мучиться. Зачем? Я как старая жена, их иногда убивают.

Она поняла, что на голове у нее что-то появилось. Теплое, душное, пахло соломой и жареными пирогами. Она сдёрнула. Шапка геммы Лоя.

— Ко мне должны прийти, — сказал Верес, осторожно ставя её на ноги.

В окно хлестал ледяной дождь, в камине напротив полыхало полено. Он любил холод, а она — тепло.

— Пойду в лавку за пирожными, — сказала Ника, уткнувшись в Вереса, стоя босиком на его ногах.

— Замерзла. Купи и мне…

Сквозь открытые тут и там окна гулял осенний промозглый ветер, это Брукбузельда пыталась выветрить затхлый запах старого-старого дома, кладовок с припасами, оружейных и разных хранилищ, мышиных нор и крысиных закоулков… Но было не холодно. Пока не было холодно, помнилось тепло рук Вереса, слов его… А мышей она не боялась. Ника улыбалась, вспомнив шапку геммы Лоя, которую она, оказывается, так и несла в руке. И сейчас с удовольствием напялила.

Мечтая о далеких мирах, в которые он уйдет когда-нибудь, сейчас Верес с головой уходил в кипы прошений и тяжб, в строительство дороги через речку Белую и лечебницу в Аруазии, просто на него надеялись. Вечером он скользнет как тень в спальню, думая, что она спит. Обхватит её…

К вечеру прибыл гость. Прошел мимо открытых сквозняком дверей. Он показался Нике отчего-то странным на первый взгляд, а оказался всего лишь посланником из Гигаса по делам торговли. Так сказал Никитари, когда Ника спустилась за яблоком и чаем. Обхватив руками тонкую чудесную чашку в лепестках обычных розовых роз, Ника грызла яблоко, запивала горячим вкусным лесным чаем.

— Мята, смородина, хвоя, ягоды облепихи… Зверобой, кажется, — терпко, что еще? — говорила она.

— Белоголовник, — отвечала Бру, строгая морковку. — Будет рагу.

— Рагу — врагу, — отвечал сонно Никитари, сидя на скамейке возле печки.

Овощи он не любил…

Если бы не дождь, то Ника с радостью оседлала бы ардагана и проболталась в небе до самого позднего вечера или до тех пор, пока её не примется искать дьюри. Искал он её очень просто. «Ты где?..» — возникал его голос в голове.

Теперь же, уставившись на корешки книг, она лениво перебирала названия. Если не было названия, рассматривала потёртый переплёт и выбирала книгу постарее. Но читать истории давно умерших королей ей уже не хотелось, историю Вересии перечитывать по несколько раз интересным занятием не назовёшь, и поэтому, положив на колени очередную ветхую книгу со стёртым от времени названием на обложке, Ника смотрела в окно.

Потом открыла книгу сразу на середине.

«…Если же ты, мой маленький друг, лентяй и неряха, — Ника опять скептически хмыкнула, но читать продолжила, — это очень нехорошо, но об этом наверняка тебе много раз уже говорили и ещё не раз скажут твои добрые родители. Я же тебе расскажу о добрейшем и трудолюбивом духе Вухе. Этот дух вездесущ и любопытен, он с радостью исполнит твою просьбу почистить одежду и обувь, пришить пуговицу, помыть посуду, достаточно сказать: „Почисти, Вуха“ или „Вымой, Вуха“, и всё будет сделано.

Но ты не должен его просить сделать то, что он не любит — делать уроки. Вуха учился плохо и обидится на тебя, и перестанет исполнять просьбы… »

Рассмеявшись, Ника открыла первый лист безымянной книги и прочла самые верхние строки:

«Приветствую тебя, мой маленький читатель! Я буду рад рассказать тебе о тех существах, которые станут твоими друзьями в играх и добрыми помощниками в делах…»

Захлопнула книгу и решительно встала. «Пойду гулять, а то лавка закроется», — подумала она.

Выйдя из читальни, оставалось пройти метров десять по полутёмному холодному коридору до своей комнаты.

Чувствовалась жуткая старина этих покоев, тени, вечерами играющие на стенах, завораживали и порой пугали. Кованные каминные решетки с бегущими собаками, оленями, ковры, гобелены, оружие… о чем бы Ника ни спросила Вереса или Бру, или Никитари, истории всех предметов в замке начинались со слов «В те времена, когда…» и были здесь с таких давних лет, что она до сих пор ощущала себя пришельцем, а на Вереса смотрела с удивлением. Ведь гемма Лой повторял не один раз, что дьюри несут в себе память всех поколений волшебников-дьюри, всё, что происходило с кем-нибудь из его предков, дьюри помнит, как если бы это происходило с ним самим.

Скинув быстро своё перламутрово-белое платье из здешней мягкой и теплой фелюсы, расшитое Брукбузельдой нежными незабудками по глубокому декольте, сбросив туфли, Ника с удовольствием натянула кожаные штаны. Потом — свитер домашней Брукбузельдовой вязки и короткий теплый плащ с капюшоном, длинные сапоги и вязаную шапочку, обшитую по краю коричневым мехом с чёрными подпалинами. Ника успела полюбить эти уютные вещи, появлялось ощущение дома, будто пушистые вязанные бабушкой носки, свитер или полосатый смешной шарф.

Почти бегом спустившись в конюшню, она постояла возле Мэри, но решила, что всё-таки с ней лучше гулять утром, когда улицы города пусты. И отыскала глазами чёрного красавца Гро, он тихо заржал, вскинув морду, нетерпеливо переступая ногами. Радовался. В последнее время Ника часто брала его или ардагана Вереса. Надеть сбрую, перекинуть седло… недолгое дело. Конь потянулся губами к руке. Кусок булки быстро исчез с ладони. Замшевые губы осторожно собирали сладкие крошки.

— Пошли, Гро, — потянула Ника повод.

Пока она собиралась, дождь кончился. Холодный осенний воздух вкусно пах опавшим листом, мокрой мостовой, деревом.

И только она оказалась в седле, как ворота медленно поползли в разные стороны, выпуская, а часовой помахал рукой — они все уже привыкли к Никиным частым вылазкам в город.

Восточные ворота замка выходили на узкую улочку, застроенную одноэтажными домами из потемневшего, когда-то красного камня. Строения все были добротными и очень старыми. Никитари рассказывал о том, что Затерянному городу не меньше девяти столетий.

Гро, цокая по мостовой, иногда срывался в быструю рысь, жадно втягивая ноздрями холодный воздух и вскидывая красивую голову. А Ника старалась вести его помедленнее, опасаясь налететь на встречавшихся, пусть и редко, прохожих.

С каждым разом она уходила всё дальше от замка. Казавшийся на первый взгляд небольшим город, был пересечён таким количеством улочек, что и до сих пор встречались места, где она еще не бывала.

Но теперь она знала уже, что улица скоро выйдет на небольшую площадь. Площадь окружали дома, нижние этажи которых сплошь заняты торговыми лавочкам и небольшими магазинчиками. Уютная галантерея Ливельды, магазинчик с мукой и хлебом мастера Дука, сапожная мастерская братьев Геришков. Здесь она выбирала себе сапоги и туфли. Для пошива платьев в замке была своя мастерица Гильда с целым штатом портных, а хорошие туфли Бру посоветовала заказать у братьев Геришков.

— Они все начинали в замковой мастерской. Но такие выдумщики, что наш Золя их прогнал. То ушки мышинные пришьют, то шпоры петушиные. Перешивай потом. Но вообще-то, чудо какие туфельки делают…

Вот и площадь. Еще было достаточно светло, и городские фонари, круглые стеклянные колпаки, висевшие над входами домов, пока не горели. А значит, лавочки ещё работают. Они закрывались в Затерянном городе лишь с наступлением темноты.

Нике очень хотелось попасть в магазинчик «Всякая всячина», который был здесь же, на площади, возле хлебной лавки.

Зайдя сюда первый раз, она с удивлением обнаружила на узких полках и чай, и кофе, и коричневый сахар, даже тёмный шоколад нескольких сортов, а сколько здесь было чудесных пирожных!.. Поэтому сегодня Ника сюда шла целенаправленно за своей пайкой сладкого.

Спешившись и привязав Гро к железному кольцу в стене у двери магазинчика, она вошла. И, быстро спустившись вниз по трём деревянным ступенькам от двери, счастливо замерла. Аромат шоколада и корицы плыл до самых дверей, дразнил, призывая раскошелиться и на шоколадные пористые шары — юкколы, и на большущую плитку чёрного шоколада с апельсином, и на сахарные крендельки с корицей и ванилью — брисы. Стоило всё это безумно дорого по местным меркам. Но… деньги у Ники теперь водились. Как однажды сказал дьюри:

— Беренике всегда открыт доступ к королевской сокровищнице Вазимингов, ты просто забыла. Достаточно сказать «хлип», как счет будет оплачен, если сокровищница не пуста. Такое тоже бывает.

— Ну, хлип, так хлип, — рассмеялась тогда растерянно Ника.

И каждый раз, когда она говорила «хлип», ей представлялось, будто у сокровищницы стоял бородатый кто-то и строго на неё смотрел. Почему-то казалось, что хранитель сокровищницы дьюри должен быть обязательно бородатым и молчаливым, и смотреть с укором на всех, запускающих лапу.

Помещение магазина небольшое, светлое и тёплое. Прилавок — узкая стойка, заставленная конфетницами, круглыми стеклянными вазами и железными коробками с чаем и кофе — тянулся, пересекая комнату пополам. А на стенах, на полках и крючках развешены золотые сита для чайников, серебряные щипчики для колки сахара, прелестные маленькие чашечки для кофе и чая. Ника вспомнила Вису, у которой они с Осом тогда пили шоколад как раз вон из тех чашечек, голубых с белыми кляксами, похожими на облака. «Как теперь там Виса?» — больно кольнула услужливая память.

Хозяина, невысокого старого уллу, пока не было видно. А дверь снова открылась, и Ника оглянулась на вошедшего. Глаза встретились, и Ника почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Вошедший был высокого роста, что необычно видеть в Затерянном городе, где в основном жили уллы. Глаза вошедшего казались совершенно бесцветными, и нижние веки странно провисали вниз… как у бассета, этой грустной собаки — пришло Нике в голову. Кожа мертвенно бледна. И Ника вдруг вспомнила того, кто так давно, в детстве, унёс её дудку… серебряную флейту. Может быть, это был не он, но так похож, что Нике пришлось буквально заставить себя отвернуться.

Тем временем хозяин магазина уже появился из двери, ведущей внутрь дома, и отчего-то заискивающе закрутился возле незнакомца. Нике пришлось отойти к прилавку и сделать вид, что она выбирает шоколадный шар, хотя уши, казалось, сейчас вытянутся от любопытства, словно заячьи, в сторону негромкого разговора хозяина лавки и незнакомца. А подслушивать Ника не любила. Поэтому решила прервать этот их междусобойчик и быстро повернулась, сказав:

— Мне две юкколы, пожалуйста, вон тот шоколад с апельсином и штук шесть ванильных брис, — Ника говорила, а сама видела замешательство уллы.

Но почему? Что такого может быть таинственного в их встрече, почему ему надо опасаться?..

Улла что-то быстро прятал в карман плюшевого оранжевого жилета и, продолжая преданно глядеть в глаза «бассету», мелко-мелко кивал головой. Пятился от него к прилавку маленькими шажками, шаркая кожаными домашними туфлями по полу. А тот перевёл тяжёлый взгляд на Нику… и быстро прошёл мимо к выходу. Его не длинный, для верховой езды, плащ распахнулся, и стал виден меч. Незнакомец вышел, впустив холодный воздух с улицы.

Улла же, разведя руки в стороны и поклонившись, вежливо сказал:

— Простите великодушно, вам которые?

Ника показала на те пирожные, которые приглянулись, и вскоре, прижав к себе бумажный пакет с покупками, вышла на улицу.

Уже стемнело, круглый фонарь тускло светился на доме напротив.

Гро нигде не было. Лишь обрезанный острым клинком повод болтался в кольце на стене…

Про бассетов и одноухого зайца

И на улице не было ни души. Дождь прекратился окончательно. На звёздном небе не видно ни облачка. Заметно похолодало. Ветер гнал мокрую листву по дороге и стыло завывал в трубах.

Растерянно оглянувшись на окна «Всякой всячины», Ника увидела прижатое к стеклу лицо хозяина магазина и быстро отпрянувшее. Свет в окне погас.

«И похоже, вряд ли откроет, — растерянно думала Ника и крутилась возле оборванного повода. — Получается, „бассет“ увёл моего коня? Больше некому».

Она позвала:

— Гро… Грошик!

Побежала в сторону замка. «Дьюри… не нравится мне все это, — Ника принялась лихорадочно искать Вереса, — украли Гро, и не верится, что украли».

Вдруг очень тихо, сливаясь с шорохом застывающих на морозном воздухе листьев, с тем осенним шорохом, когда листья почти гремят под ногами, как жестяные, прозвучали слова:

— Правильно, что не верится.

За спиной как-то язвительно рассмеялись. Ника обернулась, пятясь. На стенах темных домов тусклые фонари отбрасывали идущие на длинных ногах тени. Ника отступила назад. Тени потянулись за ней. Длинные пальцы той, что ближе всего, попытались прикоснуться к Никиному лицу, скользнув холодом по шее, там, где висел шнурок с флейтой.

«И ведь прямо в Затерянном городе», — страх и холод сковывал Нику всё больше, не хотелось больше ни о чем думать. «Какой-то странный холод… Ну же!.. — Нике показалось, что она зло крикнула, но она лишь подумала крикнуть и даже внутри нее самой это прозвучало вяло, будто эхом: — Ну же, очнись».

Тень наклонилась… и дёрнула за ногу. Ника упала, брякнувшись о мостовую. Даже, кажется, искры посыпались из глаз. Дёрнули флейту. Шею обожгло, но шнурок не оборвался.

Вдруг где-то вдалеке раздался топот копыт. Стал стремительно приближаться, надвигаясь.

Вскочив на ноги и оказавшись нос к носу с тенью, Ника опять заметила лицо хозяина «Всякой всячины» у окна. В его руке тлел огарок свечи, и он пытался разглядеть, что происходит на улице. «Со мной, значит, что происходит, и не выбежал помочь… Суслик», — подумала Ника, застывая от холодного ветра…

— Ника! — голос дьюри показался очень громким на этой пустынной улице.

Эхо отскочило дробно от тёмных стен, от окон, сквозь которые может быть кто-то так же смотрел и думал: «Надо же свалилась и валяется, что за дурища, да это та… из замка… улепетывать надо, а она валяется, эти тени, ничего хорошего в этих тенях…» И думали, а хорошо ли заперты у них двери.

Верес ещё далеко. Но тень неожиданно потеряла свои очертания. Слилась с темнотой. Лишь в шорохе листьев Ника услышала смех, удаляющийся, тихий.

— Помни, — прошептала, кажется, сама темнота.

Топот галопом несущихся лошадей приближался лавиной. Всадники окружили. Никитари, дьюри спешились. Кто-то пошёл по соседним домам, застучал в окна. Никто не откликался. Всадники нетерпеливо кружили на узкой улице, разъезжаясь по переулкам, темным свороткам.

Верес уже был рядом. Он молчал. Был непривычным и мрачным. Но Ника чувствовала, что ее страх постепенно утихает под его тревожным взглядом.

— Все хорошо, Верес. Грошика потеряла, — сказала Ника и кивнула на жалкий кожаный обрывок в кольце на стене «Всякой всячины».

И только сейчас вспомнила про пакет со сладостями. Эх!.. Все плюшки, шоколад, юкколы превратились, конечно, в слипшееся месиво. Открыв пакет и заглянув в него, Ника подняла глаза и встретила насмешливый взгляд.

«Да, представь себе. Если бы сейчас тут не было всех вас, я бы пошла искать Гро и по дороге с горя всё это слопала», — подумала она и отвернулась.

Дьюри рассмеялся, его смех показался лишним на этой тёмной осенней улице. Холодный ветер по-прежнему гнал жёлтые листья по дороге. Теперь они не гремели. Стало теплее? Тени от фонарей самым обычным образом метались по стенам невысоких, по ночному притихших домов за заборами. И, словно почувствовав это, дьюри вдруг зашагал к магазинчику. Его кулак увесисто застучал по двери. Заглянув в окно, Верес махнул требовательно кому-то там, в темноте, и Нике вспомнилось прижатое к стеклу жёлтым блином лицо хозяина магазина.

Замок щёлкнул, хозяин-улла показался на пороге, будто всё это время стоял за дверью. Его настороженный взгляд перебегал с одного лица на другое. Вернувшись к королю, эти испуганно бегающие глаза словно замерли, уставившись исподлобья куда-то в ворот распахнутой на груди туники дьюри.

— Слойе, — негромко сказал Верес, — ты слышал, что происходит и не помог.

— Я не слышал ничего, — слишком быстро и слишком тихо ответил улла, ежась то ли от пронизывающего ветра, то ли еще от чего.

Видно было, что перепуган насмерть, но и видно было, что страх Слойе понемногу проходил. И напугал его совсем не король, перед которым он сейчас стоял даже с плохо скрываемой усмешкой. Что-то другое. Ника сама не могла забыть ни «бассета», ни тень, висевшую над ней. Отчего-то они складывались в одну невнятную картину, в которой помимо уллы, хозяина магазина, угрюмого «бассета», зловещей тени… было очень много белых пятен.

Верес тем временем вдруг улыбнулся:

— Её страх, Слойе, был слышен за квартал отсюда. И ты, как раз ты, мог бы помочь ей. Помнишь, как нас с ардаганами чуть не поймал замковый сторож. Мы всего лишь хотели полетать, увели лошадей. Ардаганы всегда были на вес золота, да чего там, они бесценны и теперь, отец, если бы узнал, отправил бы меня далеко отсюда. Старая Лусина тогда всего лишь приоткрыла нам дверь, мы переждали, пока все не улеглось. Не полетали, конечно, но и пусть… Было весело. Положи нам юкколы, Слойе, и несколько брис… и шоколад с апельсинами.

Слойе попятился от Вереса, глаза его забегали, пытаясь оторваться от взгляда дьюри. Он спиной попятился в темноту магазина и мелко кивал головой, бормоча при этом:

— Да-да… юкколы и апельсиновые брисы… За счет магазина.

В это мгновение морозная тишина ночи дрогнула, и часы на старой башне глухо пропустили один удар. Ника неожиданно заметила, что Слойе вздохнул вроде как с облегчением. Его плечи вдруг расправились, круглый живот выкатился вперед, и он затарахтел без умолку, будто только заметил всех. Как если бы с него слетело наваждение. И обрадовался:

— А как же, обслужим по высшему порядку! Слава нашему доброму королю! — улла оживленно засновал по магазину, зажигая свет, шурша бумажными пакетами.

Потом он стоял на пороге, провожая, улыбался и кивал.

Пока открывались ворота замка, Ника почему-то взглянула на часы. Затеряный город был открыт.

Значит, «бассет» ушёл? И поэтому успокоился Слойе?

Ника продолжала смотреть на стрелки, как заворожённая. Потому что их было теперь пять. И пятая стрелка сейчас была на границе белой и черной половин.

Брукбузельда взяла Нику в оборот, лишь только та появилась на пороге кухни. Бру принялась Нику заматывать в колючие шали, из горной козы — как приговаривала она сама. Похоже, прямо с горным чертополохом и спряли эту драгоценную пряжу. Колючая до мурашек.

Уже через пару мгновений Ника сидела с пузатой кружкой горячего молока в руках, вся в шалях, а ноги ее засунули в какие-то чудные обувки, напоминающие обрезанные по щиколотку валенки. Брукбузельда же, не переставая, трещала.

— Как?! Я спрашиваю тебя, Ники, — она оглянулась в поисках Никитари, и не увидев его, продолжила: — Как такое возможно в Затерянном городе? Кто мог напасть здесь? И увести коня?! Скоро уже и из замка не выйдешь! Ники!

Бру всплеснула руками и покачала головой.

По полу кухни перед ней прыгала кудахтающая курица.

Откуда здесь взялась курица? А курица трясла короткими рыжими крыльями по толстым бокам, подпрыгивала высоко и кудахтала. И вдруг сиганула на голову Бру и клюнула её в самое темечко, и свалилась мешком кверху лапами, дрыгнула ими и затихла. Ника поперхнулась, увидев лицо Брукбузельды.

— Ники! Чтоб тебя перекособочило! — крикнула в сердцах она и, сморщившись, потерла голову.

А Никитари, отвернувшись, уже деловито шурудил кочергой в печи, лишь рыжее перо торчало в его волосах. Повернувшись, он усмехнулся.

— Что, Брушенька, замолчала?.. — его невинные глаза смешливо уставились на Брукбузельду.

Та обиженно молчала. Ника, сдержав смех, спросила:

— Вот я не поняла, Бру, что это ты меня греешь, будто я в ледяной речке искупалась.

А сама вдруг поняла, что вся трясется от жуткого озноба.

— Что это со мной? — буркнула она, не рассчитав и лязгнув зубами по кружке.

— Хотела бы я знать. — Ответила Бру с холодком, всё ещё обиженно поглядывая на невозмутимого Никитари.

Тот пожал плечами и, приложив волосатые ладони к пышущей жаром стене печи, проговорил:

— Что-то случилось в нашем Затерянном городе. Вот и Зееран нагрянул, на ночь глядя. — И задумчиво добавил: — А он здесь не появлялся давным-давно. С тех пор, как убили старого короля.

— Зееран здесь? — удивилась Ника.

То-то дьюри сразу быстро прошёл в свою любимую угловую башню.

Этот улла показался Нике с самой первой встречи какой-то невероятной личностью. Дать оттяпать себе руку по самый локоть из-за чужого ребенка, пусть даже короля, не каждый сможет. И он теперь здесь.

— А что, Ника, ты ничего не видела необычного сегодня? До того, как тень испугала тебя? — посмотрел на Нику своими сонными глазами Никитари.

— Видела, Никитари, и эта встреча до сих пор не выходит из головы, — ответила Ника, пытаясь согреть руки о кружку. — Во «Всякой всячине»… пока ждала хозяина, вошёл… не знаю, кто он… Глаза у него такие…

Она поставила кружку на стол и пальцами оттянула нижние веки. И увидела, как Никитари нахмурил брови.

— Ивенги в Затерянном городе? — задумчиво произнёс он. — С каких это пор они сюда вхожи? Эх! А ты Бру всё снуёшь туда, всё снуёшь…

— А сам-то! «Сходи, Брушенька, сегодня за брисами, да тех круглых штук с кремом возьми на завтра»! — воскликнула Брукбузельда.

Никитари же и ухом не повел в её сторону. Он сидел на лавке возле Ники, и то задумчиво вытягивал губы трубочкой вперед… то растягивал их в улыбку, оставаясь при этом очень серьезным.

— И миров на часах на башне теперь пять, — буркнула Ника, держа чашку под носом, она по-прежнему не могла согреться.

— Пять… Да… Ох, уж эти мне часы, — проворчал Никитари, проведя рукой по взъерошенным седым волосам. — Не было бы часов, и знать бы никто не знал про эти миры, а так только и разговоров, что про них, и король, того и гляди, сбежит, — тут домохозяин замка дьюри глянул на Нику, — с тобой вместе. Всё они, эти миры, ему покоя не дают. А кто страной править будет? Не хочет он, видите ли. Хочет бедолаг по болотам выводить. А кто хочет страной править? Я? А может Брукбузельда? Вот скажи, Бру, хочешь ты быть королевой?

Бру заулыбалась и утвердительно кивнула.

— А чего ж… — мечтательно начала она.

— Правильно, не хочешь! — прервал её Никитари, многозначительно и укоризненно посмотрев на неё. — Потому как это дело не простое. Ведь что такое король? Вот, например, яблоко — это королевство. И жрёт это яблоко червь. Ты вот, Бру, что сделаешь с таким яблоком?

Брукбузельда тряхнула светловолосой головкой, решительно махнула рукой… и сказала:

— Выброшу…

— Во-от, а король не выбросит. А умный король сделает это яблочко таким, что залюбуешься. Ну что, согрелась? — посмотрел он на Нику и успокаивающе добавил: — Ничего, это ничего. Это просто страх. Перед неизвестным. Многого ты ещё не помнишь. Что за ивенг, интересно, был в лавке, — опять задумчиво протянул он.

И Никитари замолчал. Тихо стало. Потрескивали дрова в печи, а где-то в дальнем крыле замка протяжно и горестно завыл Велиамин. Призрак выл долго, голос его все приближался, вот он уже прошёл мимо кухни, волоча по полу свою оторванную руку… и всё смолкло. И не хотелось никому нарушать эту тишину.

От Брукбузельды Ника вырвалась не скоро, терпеливо выпив две кружки питья, похожего на горячее вино, просидев в обрезанных пимах часа два, пока она не поверила, что трясти Нику перестало. И то она ещё долго прикладывала прохладную ладошку к Никиному лбу, качала головой и совала в горшок, бухтевший на печи, какие-то травки.

— Это тебе питье на завтра, — приговаривала она.

Никитари хмуро поглядывал на неё и отворачивался. Ника видела тревогу в его обычно сонных глазах, и все происшедшее вновь и вновь вставало перед глазами.

— Никитари, а разве ивенги никогда не бывали раньше в Затерянном городе? — спросила Ника, слегка обалдев от горячего вина.

— Нет. — Быстро ответил он. — Никогда.

Его волосатые уши зашевелились. Он вздохнул. Рука тяжело легла на пустой обеденный стол, который Брукбузельда старательно вычистила.

— Ладно, поднимусь к королю и Зеерану. Бру, моя кошечка, ложись спать без меня.

Он бесшумно вышел.

Поднимаясь к себе, Ника видела, что в угловой комнате всё ещё горел свет. В приоткрытую дверь виден был Верес, склонившийся над столом. Седая голова Зеерана макушкой моталась над изголовьем кресла. Что-то говорит. Ника подумала, что никогда не видела старика таким возбужденным. Слышались их голоса, голос Никитари, но издалека и будто из-под воды.

«Эти колдуны… Поди, приглушают разговор, чтобы не было слышно. Иначе почему им всё равно, что дверь приоткрыта. Конечно, колдуют!»

Заходить не хотелось, ведь не просто так Зееран появился в замке уже почти ночью, значит, случилось что-то важное.

Придя в спальню, Ника, не раздеваясь, легла. Какая-то безысходность навалилась, темнота добавляла жути, но зажигать свет не хотелось.

«Помни», — бубнил в темноте «бассет», уже и не такой зловещий.

Да Брукбузельда просто напоила ее, чудесное лекарство, чудесное лекарство… Глаза слипались от выпитого вина. Огромная койка качалась, будто качели. Ника засыпала… Но голос дьюри будил, не давая уснуть.

— Давай руку, — просил он настойчиво.

Ника увидела, что он ждёт, переступив с одного висевшего в воздухе островка на другой.

Стало удивительно светло. Каменные островки, мелкие, размером разве что под ногу, шли чередой до противоположного края расщелины, плыли и вправо, и влево в таком множестве, что, казалось, будто кто-то проложил себе дорогу по воздуху. Скалы поднимались вокруг, насколько хватало взгляда. Холодный туман клубился из ущелья. Камешки осыпались под ногами, не слышно было, как они долетали до дна.

— Что это за невозможное место, дьюри? — рассмеялась Ника тихо, протянув Вересу руку.

— Тропа Сёнагон, — улыбнулся Верес. — Она любила творить такие штуки. Ты ещё её водопад Фэ не видела!..

Его негромкий голос эхом отозвался от скал, повторился много раз и затих где-то в сырой глубине ущелья.

Следуя за ним, Ника перебиралась с островка на островок. Они мягко покачивались под ногами, проседали и выпрямлялись. Иногда островок отплывал, но пока Ника в растерянности стояла, вытянув ногу, как цапля, следующий островок подплывал к ней, и она благополучно продолжала путь. Эта необычная тропа тянулась уже достаточно долго, она даже свернула пару раз вдоль горы.

— Я думала, мы просто переберёмся на противоположный край расщелины.

— Он не так близок, как кажется.

Ника с удивлением ещё раз посмотрела в сторону правого края. Но дьюри шёл и шёл вперед, всё также легко перескакивая с острова на остров, и Нике ничего не оставалось, как следовать за ним.

Вдруг Ника поняла, что кто-то ещё идёт рядом с ней. Фигура незнакомца двигалась легко, немного впереди. Вроде бы парила над вертлявыми островками. «Да это ведь Сорока, — подумала Ника, — откуда он здесь, и почему дьюри его не видит?» Сорока повернулся к ней бледным прозрачным лицом и сказал:

— Тропа Сёнагон снится к несчастью.

…Ника проснулась.

Было темно. И тихо. Она поняла, что уснула, так и не дождавшись дьюри.

Ощущение странного сна никак не отпускало. Необычное место стояло перед глазами, и, казалось, если бы она ещё хоть немного прошла бы по этой тропе, то узнала гораздо больше.

Но где же Верес? Уже далеко за полночь, а его всё нет. Какие-то страхи опять бродили в голове, и в темноте мерещился то равнодушный взгляд «бассета», то тропа Сёнагон.

Выйдя в холодный и тёмный коридор, Ника быстро пошла к лестнице и спустилась на второй этаж. Дверь в угловую комнату была приоткрыта, свет всё также горел. Ника вошла.

Дьюри сидел за круглым столом. Возле стола на полу были разбросаны бумаги, словно их в нетерпении сбросили, а посреди стола лежала карта.

В комнате кроме Вереса никого не было. В приотворенное окно дул холодный ветер. Но дьюри этого не замечал. Упершись в стол обеими руками, он мрачно смотрел на карту. На толстом листе кожи выделялось большое красно-коричневое пятно, похожее на амёбу, и серо-желтое, гораздо меньшее по размеру, похожее на одноухого зайца. Это самое единственное ухо торчало своей северной оконечностью в красно-коричневом пятне.

— Одноухий заяц и есть Вересия?

По комнате гулял сквозняк. Шевелил тяжёлые шторы. Листы плотной, желтоватой бумаги разлетались по ковру, пухлым диванам, гнутоногим креслам, подтянутым и оставленным теперь так стоять вокруг стола. Тяжёлый взгляд Вереса прошёлся по Нике.

«Она самая. Не спишь?» — услышала она его молчаливый вопрос.

«Нет», — ответила она. И сказала вслух, забираясь с ногами на холодный диван. Было холодно на его кожаных ледяных подушках, но этот диван стоял ближе:

— Я слышала, что прибыл Зееран. Удивительный человек — твой воспитатель, Никитари рассказал о нем.

Усталое лицо дьюри осветилось улыбкой. Он кивнул и встал.

— Да, если бы не Зееран тогда, не знаю, что было бы с нами, — Верес потянулся до хруста и, остановившись напротив окна, проговорил: — Ты знаешь, мы ведь всегда жили тревожно. Сколько себя помню, всегда была война. То ивенги, то уллы, то Ошкур… Отец пропадал надолго со своей летучей гвардией, а мама была с нами. Отца искали отряды Огго-лоя. Огго-лой желал стать королем, он и был им, и сейчас числится королем — правда, пока только среди своих, не все его признавали, пока жив был отец. А Ошкур хотел уничтожить пятерых волшебников нашего колена, которые способны выстроить омут. Двоих уже нет. Ивенога… в Ивеноге есть один маг, который ненавидит дьюри и магию. Этот маг высокопоставлен, уважаем, советник при короле Ивеноги… У него в руках армия. А у меня есть только мои друзья. Это те, кто шёл со мной плечом к плечу в бою, кто помнит моего отца.

Дьюри стоял очень близко. Ника видела его серые, сейчас потемневшие от бессонной ночи глаза.

— Это не мало, — сказала она. — У меня есть одна Ленка, и мы с ней не ходили в бой. Остальные — знакомые.

Верес прищурился, как если бы почуял подвох, насмешку, но Ника не смеялась. Ленку и правда она считала подругой, а вдумываться — почему и за что — не хотела, потому что казалось, что это уже предательство. Вот когда оно случится — предательство, вот тогда и будет Ленка — не друг.

— Хах! — рассмеялся Верес. Покачал головой, глаза его с интересом изучали её. — Ты права. Кажется, ты права. Но я им благодарен. Если человек идет за тебя на смерть, это дорогого стоит, и я отдам за него жизнь. Это ни хорошо, ни плохо, просто так есть. Наверное, просто потому, что у нас другая жизнь. Остальные же не прочь поиграть в кровавые игры в борьбе за власть. Но это не самое страшное, Ника, — оборвал сам себя Верес, — Мориен…

Эх… как душа испуганно заметалась, задёргалась, испугавшись услышать страшное.

— Нет! — прошептала Ника. — Только не говори, что его школа находится именно в этом ухе.

Засунув руки в карманы, Верес помотал головой:

— Так близко к ивенгам я бы его не оставил, он далеко оттуда. Был. Теперь его там нет. Зееран сообщил, что Морошка пропал из школы. А завтра, уже сегодня, прибудут послы от Уллалии и тиану требовать, чтобы я отказался от притязаний на трон Вересии навсегда. Я на него не претендую, если народ меня не призовет. Разве может быть иначе? Удерживать власть силой не буду.

За окном занимался рассвет. Осенний, холодный, безголосый. Очень рано и очень тихо. Птицы ведь осенью не поют. Лишь двери где-то скрипнули во дворе. Звякнуло ведро. Полилась вода. Все, как обычно. Есть такая особенность у обычности, она продолжается, даже когда тебе кажется, что время остановилось от ужаса перед тем, что происходит. А дьюри продолжал говорить:

— Виноват в этом я. Только я. — Дьюри теперь стоял к Нике спиной. — Я забылся. Решил, что все, как раньше. А у меня нет страны. Ничего нет.

— Ну да, а кто тогда все эти люди в замке? Гемма Лой, Никитари, с тобой рядом замечательные люди. У твоих врагов их нет, — проворчала Ника, потянув его за рукав туники.

Он быстро повернулся к ней.

— Да, я про них и говорил. И про тебя. И ты, как и тогда, в первый наш день, можешь оставить меня. У меня ничего нет, и даже этот замок может перестать быть безопасным местом, мне надо искать брата, возвращать пропавший отряд, ушедший за Гюрнлоем, — быстро проговорил он, независимо задрав подбородок. Лицо бледное, а глаза отчаянные, в них стояла беда, как у бродячего пса. — Я помогу тебе вернуться, и я хочу, чтобы ты была в безопасности.

Вот сейчас в самый раз психануть…, но именно сейчас он был дороже всего на свете. Хоть и так прямолинейно отправил её восвояси. Есть такой способ — чтобы от тебя быстрее отстали, надо обидеть посильнее. Она сама раньше так делала…

— Даже не надейся, что обижусь, — сказала Ника, прищурившись.

Он вдруг рассмеялся. Поцеловал.

«Мне надо было это услышать».

Ника вскинула глаза. Холодный ветер листал разбросанные по полу бумаги. Не хотелось даже шевелиться. Дьюри рядом, и кажется, больше ничего и не надо. Но мысли назойливо лезли в голову.

— Верес.

— Ника.

Они даже заговорили одновременно. И рассмеялись. И опять замолчали.

— Что теперь будет? — сказала Ника тихо.

— Теперь ты найдешь себе самое красивое платье, я — надену отцовскую перевязь и возьму его меч. Будут гости, добрые и недобрые. Всё будет хорошо, Ника-Береника, — ответил Верес, поцеловав Нику в нос.

И ушел.

Меч или камень!

Так прошло ещё полчаса в ожидании. И появились первые прибывшие. Уллы, с огромными мечами, в мокрых плащах. Шестеро. Глаза их были неприветливы, фразы коротки. Уллы толпились, отдавая плащи, ругаясь из-за того, что только один слуга помогает им.

— Проходи к огню, Огго-лой, и вы все, проходите. Будем ждать остальных, — сказал Никитари, выходя к ним, прижимая ладонь к груди, отвешивая небольшой поклон уважения.

Только затворили двери, как опять послышался звук открываемых ворот. Следующая партия оказалась более разговорчива, но слова были резки, а глаза злы. Эти принялись препираться с первыми.

— И ты здесь, Огго-лой?

— Я-то должен быть здесь, вот ты здесь что делаешь, голодранец?! Или сегодня здесь собирают рвань со всей Уллалии, Никитари?

— Гостям в замке всегда рады, Огго-лой, — холодно и приветливо щурился на свечи Никитари, он развел руками: — Ты о чем? Король Верес вас не звал, это вы оповестили его о прибытии. Он всегда рад всех вас видеть и только поэтому вы здесь. Двери открыты, можете уйти или остаться.

— Ха! — воскликнул Огго-лой. Развалился в деревянном кресле и распорядился: — Налей мне чего покрепче и погорячее, Никитари, ты прав, я запамятовал!

«Такой вот финт ушами — нахамил, а потом, раз и запамятовал», — подумала Ника, помогая Бру резать холодное мясо.

Огго-лой громко расхохотался. Ника вскинула на него глаза, кресло его стояло у стены напротив. Улла смотрел на нее изучающе. Потом хмыкнул, отвел взгляд, крякнул и принялся пить из огромной кружки, больше смахивающей на кувшин.

Ника всё время спрашивала у Брукбузельды, что может еще сделать. Резала хлеб, мясо, укладывала горкой маленькие пирожки с зеленью и яйцом, с рыбой, с грибами. Удивлялась всей этой прорве выпечки и думала, что Брукбузельда наверное пекла их всю ночь. Накормить всю прорву прибывающих — промокших и продрогших — людей одной Бру было бы не под силу, а прислуги в замке не было.

— Обычно, если ждем гостей, — тараторила Брукбузельда, легко преодолевая своим звонким голоском стоявший вокруг говор, вынимая из корзин овощи, перекладывая их в раковину, чтобы вымыть, — нанимаем помощников в городе, но весть о том, что сегодня прибудет столько народа, пришла ночью. Поэтому не удалось позвать тех, кто обычно приходит. Одна хорошая повариха ушла к родственникам в соседнюю деревню, другая всю ночь просидела у постели больной матери. Две женщины придут попозже, когда отдадут детей третьей, она на всю эту ораву должна испечь хлеб и еще не освободилась.

В пекарне, в подвале, действительно вовсю кипела работа и, значит, помощниц Бру придется увидеть нескоро.

Вдруг все притихли и с любопытством повернули головы в сторону двери из обеденной залы. Потому что крикнули:

— Курьер короля!

Шумная, грубая речь стихла. Всё смолкло, и курьер быстро прошёл-пробежал мимо открытых дверей.

Курьерская служба в Вересии была единственным способом сообщения между разрозненными небольшими городками, селениями. Отряд курьеров полагался королю в числе немногих его привилегий. Служба в этом отряде считалась опасной, и туда входили люди порой самые отчаянные. Носили они светлые, молочного цвета плащи с вышитым золотым вензелем, оставшимся ещё от короля Агазейла III. Что, конечно, было очень приметным, но иногда спасало им жизнь. Всё-таки другой связи в стране не существовало, и этих ребят уважали, и узнав плащ, порой опускали лук или арбалет, а то и не отпускали злое заклятье. Про всё это Ника начиталась особенно, потому что все самые крутые приключения и романтические истории, найденные в читальне замка дьюри, были связаны именно с отчаянными и смелыми королевскими курьерами.

Переглянувшись с Бру, задумавшись о том, какую весть принес курьер, Ника даже забылась и в волнении искромсала хлебную булку на мелкие кусочки, такие, из которых ее бабушка делала сухарики, и поставила это крошево на стол… чем порядком насмешила народ.

— Ничего, королевна, не бойся, — засмеялся улла, сидевший ближе всего к ней. — Сколько себя помню, здесь всегда война, а король наш отча-аянный, поднимет народ, что по лесам всё отсиживается, и опять поутихнет! Это поначалу тебе не впривычку…

Он с добрым прищуром глядел на Нику вполоборота и посмеивался, а ей становилось легче от его слов. Улла же нагреб добрую пригоршню ее «сухариков» и всыпал их в горячую густую похлебку с домашней ветчиной и фасолью, только что выставленную Брукбузельдой на стол. И подмигнул Нике. Она рассмеялась в ответ и, кажется, покраснела до ушей.

— А королевна-то красавица! Чего уставились, дьюри на вас нет! — шикнул пожилой воин на молодежь.

— Я всё-таки нарежу хлеба, — спохватилась Ника.

Этот улла напомнил ей гемму Лоя своими обвисшими ушами с торчавшими из них седыми волосами. Только он был, пожалуй, моложе и крепче.

И сразу почувствовалось, что это старший здесь, потому что опять все замолчали, уставившись в тарелки.

Ника же, наконец, нарезав заново хлеб, вышла в большой коридор. Здесь гулял ледяной ветер, оттого что двери были настежь открыты. Толпилось много народа. Уллы, тиану, несколько смуглолицых существ с крупными, словно слива, носами… Вели они себя с таким достоинством, камзолы их и даже широкие штаны, похожие на галифе, были так расшиты разноцветными камнями и золотом, что рябило в глазах.

— Ника! — голос Никитари заставил ее обернуться, и учитель, отойдя от внушительного вида уллы в толстом колете из светлой кожи, коротком, заляпанном грязью плаще, негромко проговорил: — А я ищу тебя!

«Хитрец. Чего меня искать? Я здесь», — подумала Ника.

— Ты должна будешь присутствовать на приёме, — Никитари, склонив немного голову, прибавил уже совсем тихо: — Переоденься. И приходи сюда.

Ника растерянно кивнула и отправилась наверх, сорвавшись сначала на бег, но, встретив удивленные взгляды, пошла медленнее.

«То у них нет двора и короля, а то — приём, ничего не понимаю в этой стране!.. Я ничего не понимаю!» — думала Ника, нерешительно выбрав платье из вороха тряпья, свалившегося на неё, когда, вбежав в свою комнату, она буркнула:

«Вуха, платья!»

Невидимый трудяга-дух ещё несколько мгновений бросал ей платья из гардеробной, а она, перебирая их, остановилась на этом, серебристом, отороченном мехом с длинными чёрными подпалинами.

«Потому что оно теплое, в том зале ужасный холод, — подумала Ника, и мысли ее испуганно дернулись: — Что я буду делать на этом приеме, ума не приложу!»

«В этой стране в большой цене простые мысли, Ника. Будь собой, — голос дьюри возник в Никиной голове в тот самый момент, когда она уже была готова не идти никуда. — Приходи, твоему народу важно видеть свою королевну, — она услышала, что Верес улыбается, — так они тебя назвали?»

Ника смотрела на свое перепуганное лицо в зеркале, натянув до половины мышиного цвета закрытое платье с серебряным шитьем на груди и отороченное тонкими полосами серебристо-черного меха по широкому рукаву и вороту. «Молчи и не забудь: эти гады все… все поголовно читают твои мысли, — думала она, застегивая множество пуговок на груди, на рукавах, пуговицы оказались даже на туфлях, которые ей подсунул стартельный Вуха. Нике уже было всё равно, что дьюри может услышать, так она переживала, выйдя из своей гардеробной и закалывая прекрасным серебряным гребнем собранные наверх волосы. Она любила этот гребень, округлый и прохладный, и иногда просто крутила в руках.

Никитари ждал и, посмотрев на выбранное Никой платье, кивнул одобрительно. Ника приподняла край платья и показала хорошенькие белые туфли, расшитые серебром.

— М-м? — посмотрела она вопросительно.

Он утвердительно моргнул и кивнул. Так они и пошли, Ника — впереди, он — за ней.

Двухстворчатые двери открылись сами. А как же ещё? Конечно, сами. Никитари колдует. Ника оглянулась на него. Улыбается.

А зал полон народа. Уллы, их много. Низкорослые, коренастые с лохматыми ушами, одетые в кольчуги, колеты. Тиану… Красавцы. Этих видно сразу из-за высокого роста.

Очень много было всё тех же незнакомых Нике смуглокожих с тяжелым сливообразным носом людей. «Гигасцы. Я тебе про них как-то говорил», — пояснял ей дьюри, чувствовалось, что он наблюдал за ней и словно вел через эту разношёрстную толпу.

Стало тихо. Ника прошла ко второму креслу с высокой спинкой рядом с дьюри. И краешком глаза отметила, что на нём пурпурная мантия, подбитая белым мехом, небрежно наброшенная на плечи. Длинные волосы дьюри распущены и откинуты назад. Лицо спокойно, даже холодно, взгляд серых глаз скользил по толпе.

Негромкий говор шелестел над головами собравшихся. То стихал, то усиливался.

Наконец, первое Никино смущение прошло, и она начала различать отдельные лица.

Зала большая, огромные окна с толстым желтоватым стеклом освещали её тусклым светом. Группа, стоявшая ближе всех к высокому креслу дьюри, девять улл, одетых по местным меркам богато — в золоте, хорошей выделки коже, дорогой парче — вели себя достаточно молчаливо, словно ждали чего-то. Среди них Ника увидела и Зеерана, который с достоинством наклонил голову, встретившись с ней взглядом. Уллы настороженно оглядывались в сторону особенно напористых крикунов, и вновь поворачивались к королю. К Никиному появлению они отнеслись почти равнодушно, если не считать громкого покашливания старика с серьгой в ухе.

Тиану стояли обособленно и шумели, иногда выкрикивали как торговки на базаре. На фоне добротных тяжелых одежд, тяжеловесных парчовых камзолов, старинных кожаных колетов они смотрелись экзотическими пестрыми птицами. Уже через минуту напористый выкрик с их стороны заставил Нику покраснеть.

— Почему решение не может быть принято без неё?!

Выпрямившись и положив руки на подлокотники, Ника подалась вперёд. Кричал тиану, тот, который сейчас с вызовом смотрел на короля. Резкие черты, две глубокие морщины по щекам, крупная золотая цепь виднелась в распахнутом вороте зелёной атласной рубахи. Чёрный плащ, застёгнутый на золотую пряжку на шее, был откинут назад, за плечи, и меч, висевший на поясе, кривой нож были хорошо видны. Он, развернувшись к королю, ждал ответа. «Вот именно — почему?» — подумала Ника. И встретилась глазами с тиану. Несколько мгновений они сверлили друг друга глазами, пока рука дьюри не легла на руку Ники, сжавшую подлокотник.

— Потому что именно она принесёт вам наследника, — в наступившей тишине проговорил король.

Тиану отвёл взгляд. Все как-то сразу зашевелились, зашумели, прокатился смех. Словно всем стало вдруг легче отчего-то.

— Ты, Киану, разве забыл, что происходит между мужчиной и женщиной? — крикнул кто-то с заднего ряда. — У них иногда бывают дети! И как назло, у королей тоже.

— Нет, Киану, — зло выкрикнул необычно рослый улла, стоявший особняком в отдалении в компании ещё нескольких, настроенных очень мрачно собратьев, — это нужно для того, чтобы она не предъявила впоследствии прав на наследование своим сыном, а отреклась вместе с королем здесь и сейчас!

Ника слышала, как Верес вздохнул, и кричавший вдруг закашлялся. Все замолчали.

— Не все королевы приносят наследников! — с вызовом оглядев толпу, отыскивая того, кто его сейчас поучал, огрызнулся Киану.

— Ты не веришь мне? — задумчиво спросил дьюри, глядя на тиану.

На что тот ничего не ответил. Лишь упрямо мотнул головой.

Дьюри же заговорил опять. Ника не видела его, от внутреннего напряжения она сидела, не шелохнувшись, всё также, подавшись вперед. Рука дьюри ещё некоторое время лежала на ее руке, но, заговорив, он убрал её.

— Я рад видеть вас всех здесь вновь. В прошлый раз мы встречались в день похорон моего отца. — Он помолчал и продолжил: — Но это не означает, что в память о нём вы должны что-то решить в мою пользу. Нет. Я хочу услышать от вас, от представителей ваших, услышать, что вы избрали другого короля, и тогда я, хоть и с тяжелым сердцем, но с чувством, что сделал всё, что в моих силах, удалюсь в исконные свои земли.

Дьюри замолчал и некоторое время всматривался в лица окружавших его людей. Но все словно в рот воды набрали. И только Зееран, стоя вполоборота, нахмурившись, казалось, всем своим видом давал понять, что не имеет ничего общего с этой толпой. Он теперь не сводил глаз с того самого необычно рослого уллы, который выкрикнул про наследование сына короля.

— Я думаю, Огго-лой, — наконец, Зееран громко проговорил, обращаясь к нему, — тебе хватит молчать! Или ты пришел сюда, для того, чтобы отмалчиваться? Сколько тебе заплатил Иллиойз, что ты завилял перед ним хвостом?!

Огго-лой вспыхнул, казалось, до кончиков лохматых, торчавших в разные стороны ушей. Лицо его багровело все больше, и он хрипло сказал:

— Ты, наверное, забыл, подлый раб, что дед твой служил у моего деда конюхом и был бит неоднократно семихвостыми плетьми из шкуры синих уллалийских быков! Наши стада были несметны, обозы и корабли с быками и шкурами шли во все концы света!

Ника видела, как рука его схватилась за меч. Зееран не шелохнулся. А лицо Огго-лоя вдруг перекосило словно от боли, и меч его тяжело брякнулся на пол.

— Здесь не место, Огго-лой, — проговорил король.

Надменный улла с ненавистью обернулся к дьюри. Но уже через мгновение лицо его стало каменным, и, подняв меч, он выкрикнул древние слова, которые были уже знакомы Нике из хроник правления жестокого короля Агазейла. С этими словами жители Вересии всегда требовали свободы у своих правителей.

— Меч или камень, король! Меч или камень!

Легендарный жертвенный камень этот находился в Аруазии, в старом храме древнего народа верес, проживавшего в стародавние времена на территории этой страны. У камня вересов подписывались все законы, заключались союзы, короновались и развенчивались короли. Мечом угрожали тому правителю, который отказывался идти к камню. Теперь же храм давно разрушился, камень затянуло землей и к нему никто и не пошел бы, но девиз остался.

После слов уллы тишина повисла в зале. Стали подниматься правые руки собравшихся вверх в знак одобрения. Лишь малая горстка уллов, стоявших рядом с Зеераном, показывала большим пальцем левой руки вниз, что означало против.

И все смотрели на короля, даже Зееран повернулся к нему. А Верес вновь положил руку на Никину и легонько пожал её, словно чувствуя то, что происходило в её душе. Он встал.

— Вы знаете, — проговорил он, оглядывая зал, сейчас он хорошо был виден Нике, — что дьюри никогда не удерживали власть силой! И теперь этого не случится.

Он говорил, а Ника удивленно прислушивалась к тому, что происходило с ним, она слышала мысли дьюри и не могла поверить в то, что слышала — он был рад! Он был так рад, что, казалось, сейчас, как мальчишка, покажет всем язык, сорвётся и исчезнет из зала. Что-то останавливало его пока.

Ника не сводила с него глаз. Высокий и худой, в этой небрежно накинутой королевской мантии он замер перед толпой и молчал. Казалось, он сейчас скажет то, что должен… Как он хотел выкрикнуть это, Ника видела по его отчаянным глазам. «Камень!» Все ждали от него только одного. Вот он вновь заговорил:

— Простите и прощайте.

И с этими словами исчез…

«Или это я исчезла? — подумала медленно Ника. — Или зал провалился куда-то вместе с взревевшей вдруг толпой. Ведь он так и не сказал формулу… Он не может отказаться за брата, а они требуют именно этого…»

В голове её словно раскололся здоровенный орех… С треском. Стало темно.

И бабушка вдруг проговорила:

— Ну и напугала же ты нас, Ника! Никуша…

Перед глазами всё плыло, бабушкино доброе лицо в морщинках склонилось надо Никой.

Конец первой части

Вторая часть. Про конец света и тишину

В голове гудело, как в колоколе, а глаза ошалело смотрели на бабушку.

— Ох ты, боже ж мой. Ну что ты молчишь, Ника? Неужто от страха-то и говорить разучилась, — вытерла слезы и пробормотала бабушка, приблизив своё доброе лицо и близоруко прищурившись.

Была она в том же полинялом, когда-то голубом, платье в горошек, что и в тот злополучный день, когда Ника «утонула». Солнце припекало полуденно — как и тогда. Оттого-то Ника и молчала, потому что мысль о том, что здесь время не сдвинулось ни на йоту, её повергла в ступор. Это что же получается, что все, что с ней произошло, не произошло вовсе?..

— Да нет, бабуль, — просипела Ника и села, закашлялась надсадно, — щас…

Бабмаша, как Ника её звала с детства, охнула и всплеснула руками.

— Заговорила! Ох и напугала ты меня, Никуша! — и рассмеялась.

И Ника рассмеялась и обхватила бабушку потому, что рада была её видеть. А бабушка обхватила Нику в охапку и сидела возле неё, раскачиваясь и улыбаясь, словно убаюкивая. И то ли Нике жаль себя стало, то ли от радости, что видит Бабмашу, но она поняла, что плачет.

— А что, баба Маша, это ты меня из пруда-то вытащила… или я сама? — вдруг спросила она, пытаясь остановить или хотя бы вытереть слезы, но они текли и текли.

Медленно доходило, что ее вернули, она не хотела, но ее вернули. Стало страшно. Она больше никогда не вернется назад.

Баба Маша отстранилась немного.

— Я к Семеновне пошла за молоком, думаю, дай зайду, сполоснусь. Жара вон какая стоит! А тут ты хрипишь, барахтаешься посреди озера! Ну и перепугалась я! Плавать не умею, что делать. Кричу: «Спасите!» А сама бегаю вдоль берега, как полоумная, и толку никакого. И тебя понять не могу, то ли ты нырнуть хочешь, то ли выплыть не можешь!

— Вон, значит, как?! Ничего не помню, — сквозь слезы глубокомысленно заметила Ника.

— Перепугалась. Оно и понятно! А потом-то тебя словно выпихнуло что-то на мелководье, и ты замерла, уткнувшись носом в ил. Ну тут-то я уж тебя вытянула.

Теперь понятно, что так противно стягивало кожу на лице, — ил на солнышке подсыхал.

— Бабмаша, Бабмаша! — послышался Ленкин голос, который теперь Нике показался голосом из ужасно далёкого прошлого.

Вот Ленкина голова заслонила солнце и отшатнулась:

— Ой, — тихо сказала голова, — что это с ней такое?

— Гюльчатай, отмой личико… вот что это такое! — просипела Ника, попытавшись встать.

А баба Маша махнула на них рукой и засмеялась.

— Давай, Леночка, поможешь, до дома мне её не дотащить, — проговорила она, с кряхтением поднимаясь с колен.

— Чего это меня тащить, — заерепенилась Ника, — я и сама могу!

Поднявшись и сильно покачнувшись, она потихоньку выправилась и пошла. А ноги не шагали домой, так и хотелось повернуться и броситься в эту зеленую тёплую воду озерца. Но в первый раз там ждал Сорока, а теперь… Что теперь? Что случилось в Затерянном городе? Почему выкинуло из Вересии? Как вернуться туда? Дудка… Ника лихорадочно проверила тесьму на шее. Есть. Нащупала флейту под платьем. И с облегчением вздохнула. Дурацкая привычка не расставаться с флейтой ни на минуту, похоже, спасла и на этот раз.

— Ничего не понимаю, — бубнила рядом Ленка, поглядывая на Нику искоса, — что за тряпье на тебе?!

Платье Никино после купания в озере имело жалкий вид.

«Тряпье, — подумалось Нике, — только это тряпье и флейта остались от моей Вересии».

На душе было тихо, будто кто-то умер. Она поняла, что застряла. Где-то между прошлым и будущим, между тем, что случилось с ней в Вересии, и тем, что было до — с её доброй и любимой бабушкой Бабмашей, с ее мамой и папой, которых всегда так не хватало, с шумной театральной мастерской, куклами. Она еще помнила, казалось, запах клея, тканей, дерева, пороллона, пыли и старых кукол. Школу она не любила, но почему дети что-то не любят, пусть разбираются взрослые.

«Да, словно ничего и не случилось», — подумала Ника, когда уже вечером сидела на веранде, машинально поедая крупную малину из большого эмалированного таза, приготовленную бабушкой для варенья.

После возвращения с пруда Ленка ещё немного покрутилась возле неё, угрюмо молчавшей. Повертела в руках позеленевшее от тины и ила платье и вскоре ушла, пригрозив, что вот вернется вечером и тогда уж точно ей придется рассказывать.

— Вытрясу все! Тебе, наверное, дали роль, и ты уже даже репетировала в костюме не знаю кого, и ничего-ничего не рассказала мне! Интроверт махровый!

А Ника пошла в баню, которую бабушка начала растапливать еще перед ее походом на пруд. Ника тогда крикнула, что в бане в такую жару только ненормальные парятся. Правда, про ненормальных она уже себе под нос ворчала, удалившись на безопасное расстояние, потому как бабуля была решительная, и могла накостылять веником или ещё чем, тем, что было в этот момент у неё в руках.

Теперь же баня оказалась в самый раз, и, забравшись на горячий полок, Ника замерла неподвижно. С одной стороны, от жара и сосново-березового духа, её отпустило, и она даже смертельно захотела спать. С другой стороны, она оказалась одна, не было необходимости стараться быть прежней… и мысли, одна тревожней другой, обступили вдруг.

Одно не давало покоя больше всего — время. Такая разница во времени пугала. Ведь если с момента попадания в Вересию за три месяца там, здесь прошли считанные минуты, ну, от силы полчаса, то сейчас, пока она тут болтает с Ленкой, с Бабмашей, сидит, как курица на насесте, на полке… там прошло полгода. Именно полгода прошло в Вересии с тех пор, как она оказалась у Сороки.

И все… Больше ничего путнего в голову не приходило. Она вновь и вновь брала в руки флейту, лежавшую рядом на полотенце, и смотрела на её гладкую почерневшую поверхность. Тоненькая, легкая, неприметная. Простая. Наверное, чтобы не притягивать любопытный взгляд. Наверное, таких много у каких­-нибудь самых обычных пастухов в самых обычных полях и уллалийских деревнях. Ведь что-то должно в ней быть для того, чтобы знать, какой мир открыть.

Вскоре пришла бабуля, и, решив, что внуча тут заснула, застучала в окно. Ника поплелась в дом, где, свернувшись клубочком на кровати, уснула сразу, словно провалилась куда-то.

Проснулась уже под вечер. В доме никого не было, бабулин голос слышался в открытое окно где-то на улице по соседству. Набросив старую дедову рубаху от комаров поверх старых шорт и полинявшей майки-безрукавки, Ника выбралась на веранду и уселась на широкую, тёплую от дневной жары лавку, и опять застыла в оцепенении, изредка таская ягоды. Сколько она проспала? Настенные часы показывали половину восьмого. Ещё два часа. В Вересии прошёл год… Ника с ненавистью отодвинула от себя таз с ягодой.

Веранда у них была застеклённая, широкое окно распахнуто в сад, и тюль едва шевелилась от лёгкого сквозняка. Духотой несло от дороги. Слышалась музыка. От калитки послышались быстрые шаги, и Ленка негромко позвала:

— Ника…

— Заходи. Я здесь.

С Ленкой Мартынцевой они дружили давно, дружны были и их родители, а брат Ленкин, Саня Мартынцев, — это, вообще, отдельная история, которая, если бы не увидела Ника на свою беду дьюри, могла закончиться очень даже однозначно. Саня всегда говорил, что Ника его и больше ничья.

Ленка, худющая, в настоящее время брюнетка с шоколадным отливом, расположившись на стуле напротив Ники, потащила горсть ягоды в рот и рассмеялась:

— Ну что, оклемалась, утопленница? Что за платьице странное на тебе было? Какие-то меха, шитье диковинное?

Ника же, глядя на нее, понимала, что рассказывать ничего не хочет. Во-первых, не поверит ведь, а во-вторых, не хотелось вообще ничего говорить.

— Не бери в голову, — буркнула она, — ты угадала, мне дали роль, проходную. Вот и вхожу в роль.

Ленка смотрела с интересом.

— Да-а? — протянула она. — А шитье-то серебрянное.

В этом Мартынцева не могла ошибиться. Она, закончив академию ювелирного искусства, теперь устроилась на работу в ювелирном магазинчике и принималась отыскивать драгметаллы, где они были и где их не было и в помине.

— Думаешь? — бросила Ника деланно небрежно и засунула со зла ягоду в рот. — Да не может быть, откуда у нас в реквизите такие реликвии. Если только кто-нибудь для достоверности из дома приволок. Забудь!

Ленка хитро на нее покосилась и вдруг сказала:

— Ну-ну… Саня приехал. Зайдёт, сказал.

Ника промолчала. «Саня. Надо же, как всё изменилось, а ведь совсем недавно я бы уже выпроваживала Ленку, и, услышав шаги, неслась бы ему навстречу…»

— Никуш, — громкий бабушкин голос вдруг раздался от калитки. — Идите, посмотрите-ка, что творится! Да ты, Федосеевна, чего болтаешь! — продолжала она говорить в темноту кому-то невидимому. — Тебе всё конец света мерещится! Ника, ну ты где там?

Ника была рада вырваться от Ленки и быстро выбежала в сад. Ленка еле поспевала за ней, крича в спину:

— Да чего там, Бабмаш? Чего вы всполошились?

Ника уже была возле бабули и смотрела туда, куда она настойчиво показывала, протягивая руку по направлению к лесу.

В небе над лесом, там, где заканчивается пруд, и начинаются ровненькие ряды молоденьких ёлочек, полыхало зарево.

— Похоже на северное сияние, — проговорила баба Маша уже тише, — рассказывали, раньше здесь такое чаще случалось, да, Федосеевна?

Невидимая в сумерках соседка Федосеевна лишь охала и качала белой панамой, которая моталась в темноте светлым пятном.

Холодные тона ночной зарницы полыхали в небе, освещая макушки деревьев, заливая мертвенным светом часть деревни и охватывая дачи. Белые всполохи зигзагами лихо полосовали край неба, размазываясь бело-фиолетовыми облаками, расплываясь ближе к горизонту и превращаясь в туман, который полз со стороны пруда густыми клубами.

Очередная вспышка, словно молния, разрезала густую черноту неба, но не исчезла, как положено молнии, а продолжала дрожать и светиться. Это дрожание было похоже на высоковольтную дугу. Казалось, окажись рядом, и услышишь гудение высокого напряжения.

— Ох-хо-хо! — вздыхала под белым пятном панамы невидимая Федосеевна. — Не к добру, видать, это. В прошлый-то раз, как сейчас помню, засуха случилась, саранча по всей округе жором прошла, и мой Пётр запил на неделю.

— Ага, — рассмеялась Бабмаша, — а теперь с чего он пьёт-то уже полторы недели? Почитай, с самых именин у Нинки и пьет! Это у него предвестники, что ли?!

Нике же было не до смеха. Глядя на мешанину красок и света, глубокомысленно думалось, что это сияние в ночи — следы других миров, по которым сейчас шагает не она. Вспомнилась отчего-то вдруг тропа Сёнагон, дьюри, уходивший и теряющийся вдали. Но она оборвала сама себя:

«Тебе теперь везде миры мерещатся. Да, Сорока, ты был прав. Тропа Сёнагон снится к несчастью. Только вот что из этого всего то самое несчастье? То, что я сюда провалилась опять? То, что исчез Морошка? Или что-то случилось с Вересом?!»

Она тряхнула головой, отгоняя плохое, вспомнив слова Висы. Небо сияло во весь горизонт, а конец света, обещанный Федосеевной, никак не приходил, и Бабмаша, громко зевнув, сказала:

— Ну хорош глазеть-то! Вы, как хотите, а я пошла спать. Фу ты, хоссподи! Откуда ты взялся-то!

Налетев на кого-то в темноте всей кормой своего массивного тела, баба Маша хлопнула раздражённо калиткой и ушла в дом, бурча что-то себе под нос.

Вскоре свет в окнах погас. Федосеевна долго маячила белым пятнышком вдоль улицы. Ника уже видела, как от дома Мартынцевых кто-то идёт. Далеко еще, но сердце растерянно дернулось. Саша? Не хотелось сейчас никаких разговоров, хотелось спрятаться, исчезнуть в любом направлении.

Они с Ленкой сидели на лавке возле дома. Прислонившись к теплой стене, Ника отстранённо слушала болтовню Мартынцевой.

— …Ну вот, так я и осталась опять без работы. Но, знаешь, за эти копейки я пахать не собираюсь, — самоуверенно говорила она.

Пахать — это стоять за прилавком с колечками и раз в день разговаривать с покупателями. Ника буркнула:

— Не вздумай, Лен. А сколько копеек платят?

— Двадцать!

— Ну-у, — протянула машинально Ника, — а то, может, матери отдай, ей с близнецами без бати трудновато, наверное. Или батя вернулся?

Ленка засопела и качнула головой:

— Нет, живет у этой через дорогу. Ванька каждый вечер сидит у окна и ждет, когда он с работы мимо пойдет.

— Надо же, я бы так не смогла бы, наверное.

— А что делать-то?! — взвилась Ленка, а по голосу слышно было, что слезы близко.

Ника молчала. Потом повернулась и посмотрела на подругу:

— Не знаю, дура я, Лен, лезу не в свое дело, — тихо добавила: — А Ваня подождет и перестанет.

Она вспомнила, как ждала каждый вечер папу с мамой, потом уже и не ждала, но поворачивалась вдруг и ей казалось, что они приехали и стоят в дверном проеме, улыбаются, что-то говорят Бабмаше и машут ей.

Всматриваясь в приближавшуюся в темноте фигуру, она растерянно думала о том, что не хочется встречаться с Сашей, что надо бы уйти под любым предлогом в дом, думала — что неудобно уходить, потому что что-то надо говорить Ленке, объяснять, а не хочется ничего объяснять, ведь прошёл ещё час и целые шесть месяцев там, в Вересии.

И тут с облегчением вздохнула, — нет, это не Саня. Человек приблизился к калитке, и стало заметно, что он гораздо выше ростом и сухощавее, чем коренастый, широкий в плечах Мартынцев. Незнакомец шёл медленно, словно задумавшись.

Ника с Леной, тоже замолчавшей, переглянулись. Дорога от дома Мартынцевых уходила вдоль пруда прямо к лесу, и поэтому появление незнакомца в столь поздний час с той стороны, где продолжало полыхать холодящее душу зарево, как-то насторожило.

Незнакомец шёл всё медленнее. Почти остановился. Зарницы, полыхавшие в небе, освещали его лицо, заливали неприятной мертвенностью, становился виден длинный плащ и капюшон, надвинутый на глаза. «Ну что за маскарад», — тоскливо поморщилась Ника.

Ленка схватила ее за руку и зашептала на ухо:

— Пошли в дом! Что за придурок шарахается, ничего не понимаю.

Ника, мотнув головой, то ли сказав этим «да», то ли «нет», продолжала в оцепенении смотреть на незнакомца. Этот плащ. Рост. Неужели… Нет. Не может быть.

Мартынцева уже взбежала на крыльцо и хлопала ладонями по двери, в панике и темноте никак не находя ручку.

Незнакомец остановился у их калитки и повернулся. Нику охватил какой-то смертельный ужас. Но кричать она не умела. Только уши заложило и внутри где-то, в пятках то ли, колотилось на всю улицу сердце.

— ААААА, — заорала Ленка и забарабанила кулаками в дверь.

Но тут же замолчала, вякнув.

Дверь медленно открылась. Спина Мартынцевой выгнулась, будто её сильно толкнули, и Ленка влетела на веранду, как пробка. Дверь бесшумно закрылась за ней.

Стало совсем тихо. Нику будто пригвоздило к лавке. Не отрываясь, она смотрела на человека в плаще.

Он же, как только закрылась дверь за Мартынцевой, быстро откинул капюшон, и исчезла вдруг вспыхнувшая с такой силой надежда. Дьюри… Но не Верес.

Подойдя к калитке, радуясь ей, как естественной преграде между ней и неизвестным, Ника смотрела на лицо человека в плаще во все глаза.

Этот дьюри был стар. Глубокие морщины, белые совсем волосы убраны в хвост. Несколько жидких прядей выбилось из него. Длинные — почти до пояса. Множество оберегов на кожаных веревочках болталось на шее под замысловатой застежкой плаща, и Ника улыбнулась, вспомнив Сороку.

— Долго искал тебя, Береника, — сказал старик.

Навалилась странная тишина. Глухая, такая, что слышен был шорох травы по деревяному забору. Но казалось, что всё живое окружающее исчезло или вымерло, или замерло, затаив дыхание, и прислушивалось.

Про курьеров, лодки и горные реки

Ни сверчков тебе, которые в это время года в тёплые ночи будто сходят с ума, ни вездесущих мышей и деловитых ежиков, вечно они устраивали гнездо под Бабмашиным крыльцом.

— Как же вы меня нашли? — растерянно сказала Ника. И тут же лихорадочно выпалила: — За год в Вересии здесь проходит всего лишь два часа! И я боюсь услышать то, что могло произойти за это время там!

Честно говоря, и на ответ она не очень надеялась. Старик был равнодушен, как курьер. В темноте сумерек плохо видно его лицо, но вспышки в небе и белые клубы тумана делали свое дело ­– выхватывали из темноты высокий морщинистый лоб, глубоко посаженные глаза, властную складку губ — породистое лицо, одним словом, прорва лет чувствовалась за этим человеком. Но лицо казалось каменным.

Ника оглянулась на дом. В окнах темно. Представила, что думает сейчас Мартынцева, глядя на нее. А в том, что она смотрит, Ника не сомневалась. Да и ладно. Только бы баба Маша не проснулась.

— Меня просили отыскать тебя, — вдруг опять заговорил старик, как-то сам по себе, как если бы до него не сразу дошло сказанное Никой, — и спросить, хочешь ли ты, Асниету, вернуться назад, или твой девятый путь по древней земле вересов окончен?

Ника удивлённо смотрела на него.

— Асниету?.. — неуверенно повторила она имя.

— Хозяйка флейты — Асниету, — нетерпеливо прервал ее старик, — всегда отличается непостоянством и взбалмошным характером. Предыдущая хозяйка выбросила флейту в водопад Фэ, а он течёт сквозь все миры. Удивительное безрассудство, так поступить с подобной вещью, — в этот момент старик оглянулся на сияние, и Ника почему-то вдруг подумала, что оно и есть — водопад Фэ.

А старик медленно наклонил голову и проговорил, отвечая на ее мысли:

— Да, это он и есть, — и сварливо добавил, — поэтому я ничего хорошего не жду от тебя, Асниету, — это имя он произносил всё более и более пренебрежительно, — да и может ли сытая и благополучная асдагальдка помнить о народе, который…

— Который изгнал своего короля, — оборвала Ника его, — который забыл о том, что король этот не требовал от народа ни платы, ни почёта, который готов был умереть за него, и доказал это ни один раз. Где теперь этот король, посланник? — сказала Ника тихо, подавшись к нему. — Ты знаешь что-нибудь о нём?

Дьюри надменно молчал некоторое время, напоминая застывшую статую. И наконец ответил:

— Нет. Никто не знает, где он. Замок выгорел дотла на следующий день. Поэтому я здесь.

Слова старика подтвердили худшие опасения. И что за странный пожар? Верес пропал. Морошка в плену. И неизвестно, жив ли кто-нибудь из них. А что с Вересией произошло после исчезновения короля? Ну почти точно, поделена на куски.

Такие, как Огго-лой, не упустят своего, и, скорее всего, будет посажен новый король. А поскольку королевских семей в Вересии только две — Агазейлы и Вазиминги, то это будет Агазейл. Или ивенг Иллиойз. Или кто-то из тех, кто заставил уйти Вереса.

— Из них, — ответил посланник, а Ника вздрогнула от неожиданности, но, оказывается, можно поддерживать беседу и так, отвечая, когда вздумается. — Огго-лой готовится к коронации по древнему обычаю у камня в храме Вересов.

Значит, Огго-лой. Значит, и камень отыскали в темном-темном лесу… Но Огго-лой, ставленник ивенгов, стало быть, Вересия теперь вотчина Иллиойза.

— Именно. — Опять встрял в мысли тихий голос старика. — Поэтому-то и велено мне просить вернуться королеву, конечно, если асдагальдке не безраличны судьбы вересов, — ворчливо пробрюзжал он в конце.

— Я вернусь, посланник. Только об этом и думаю каждую минуту. Но как? — проговорила Ника.

— Странно слышать такое от Асниету. В твоих руках флейта. Флейта Валиенталя создана в верховьях Фэ, в неё втекают реки всех времен, их течение приведёт свою хозяйку, куда её взбалмошной душе вздумается. Да, много бед мы через это претерпели, — посланник, наконец, шевельнулся.

Ника ловила каждое слово, шелестом слетавшее с его губ, но не могла заметить ни одно движение. Словно перед тобой мумия. Или статуя. И эта статуя не сказала ни одного точного слова, что делать с флейтой-то?!

А посланник, словно оттаяв после Никиных последних слов, повернул голову в сторону мерцающего горизонта. Слабый свет подсвечивал его профиль, глазницы казались пустыми. Неужели старик слеп?

— Это вы, асдагальдцы, желаете всё потрогать, услышать, увидеть воочию, — брюзгливо ответил посланник и опять повернулся к Нике, сделав, однако, шаг назад, словно готовясь уйти, — мне же открыты все твои мысли, я чувствую абрис твоего лица, слышу трепыхание твоего сердца, — его правая рука поднялась ладонью в сторону от Ники, и притянутая неведомой силой летучая мышь застыла неподвижно возле них в воздухе. — Рудники Ивеноги — страшное место, Асниету, принц Мориен погибнет там. Ивенги не отпустят дьюри, пока не умертвят его.

Рука старика опустилась, и мышь, испуганно захлопав крыльями, улетела. А Ника услышала далёкий, непонятный шум за спиной и оглянулась.

Дверь, ведущая на веранду, сотрясалась от ударов, за ней слышался гневный голос Бабмаши. Звуки же странным образом теряли свою силу, словно проваливались в вату. Старик покачал головой:

— Глупые асдагальдцы, если дверь заперта, значит, отчего-то это происходит, значит, нельзя её открывать.

— Если верить твоим словам, — задумчиво ответила Ника, — если Вереса нет, значит, это отчего-то происходит, значит, нельзя его искать, но ты пришёл и призываешь меня заняться именно этим. А ведь они, — она кивнула головой в сторону двери, — хотят помочь, думают, что я в опасности.

— Твои мысли имеют другое течение, — ответил глубокомысленно старик, и не ясно было, одобряет ли он такой факт.

Становилось прохладнее. Выпала роса. Поёжившись, Ника сдёрнула дудку с шеи, сжала её узкое длинное горло рукой, сказала:

— Глупая у вас Асниету на этот раз, посланник, — и улыбнулась, — мне требуется помощь. Не может ли так быть, что после вмешательства ошкурцев, флейта откажется отвечать даже мне?

Старик покачал головой.

— Нет, ты слишком асдагальдка, ты просто не веришь в свои силы, и в то же время самонадеянно считаешь, что знаешь истину. Есть слово, оно спит в тебе, это слово откроет флейту. Я попробую помочь тебе, но пора уйти отсюда, раз ты хочешь продолжить свой путь по стране Вересов. Тебе пора проститься и идти за мной.

— Я не вернусь сюда больше? — тихо спросила Ника.

— Нет. — Отрезал старик.

Голоса в доме стихли. Стало слышно, как ветер шумит в ветвях старой, разросшейся в палисаднике сирени. Сделав несколько шагов по тропинке к дому, Ника подошла к двери, подергала её, — не открывается, уж Ленка и Бабмаша наверняка открыли все замки с той стороны. Ника приложила обе ладони к двери. Наклонилась и прижалась ухом. За дверью было тихо. Но чувствовалось, что Бабмаша стоит за дверью. Здесь, рядом. Ника отстранилась и заглянула в окно веранды. Прижав руки к лицу, Бабмаша с испугом смотрела на неё. Ника улыбнулась ей и медленно кивнула головой, давая понять, что с ней всё хорошо.

— Я ухожу, Бабмашенька, моя любимая и дорогая, ты заменила мне мать и отца, — прошептала Ника, вспомнив с горечью своих погибших восемь лет назад в автокатастрофе родителей, и вдруг увидела, как Бабмаша крутит отрицательно головой и всплёскивает руками. Неужели, слышит? Ника сказала громче: — Не ищите меня. Может быть, я вернусь когда-нибудь и всё расскажу вам, но вы не поверите… — и рассмеялась, мотнула головой, увидев, как испуганный взгляд бабушки метнулся к неподвижной фигуре у калитки, — нет, это не он. Ленка, непременно, слышишь, непременно будь счастливой, а Саня пусть простит меня!

Ленка и Бабмаша ещё что-то кричали Нике, но их не было слышно.

Становилось совсем светло. И, оглянувшись, Ника увидела, что сияние заливало уже половину ночного неба. Слышался сильный шум, лишь отдалённо напоминавший шум падающей воды. Он был таким сильным, что лишь слова посланника, о том, что это и есть водопад Фэ, заставляли Нику искать сравнение в этом образе. Первое же пришедшее ей в голову сравнение с высоковольтной дугой к сиянию подходило гораздо больше. Сильнейший треск обрушивался с неба. Старик уходил прямо в него.

Ника принялась догонять. Она не сводила глаз с неба, оступаясь, спотыкаясь, шла вслед за стариком по дороге к пруду. Там сияние, начинаясь на границе неба и темнеющего леса, словно стекало вниз клочьями белёсого тумана, который по мере того, как они подходили, становился всё холоднее, гуще. Казалось, его можно взять в пригоршню, будто студень…

Но к пруду старик не свернул. Узенькая тропинка, ведущая к пасеке, петляла среди скошенных полян. Стожки сена темнели будто кочки на болоте. Сладкий дух ромашки, клевера, душицы плыл над землей. Здесь, в этом перелеске, всегда было много маслят. И теперь этот прямой, словно проглотивший аршин, слепой старик, брел размеренно по тропинке, будто всю жизнь ходил.

Туман становился гуще. Он тёк с неба на землю, эта река была уже Нике по плечи. Старик иногда оглядывался, ждал, и опять принимался брести по белому студню. Звуки глохли. Поле, лес, стога утопали в этой белой массе. Показалось одинокое, когда-то давно разбитое молнией дерево, всегда, сколько Ника себя помнила, торчавшее возле дороги.

К дереву была привязана узкая лодочка, покачивающаяся на белоснежном киселе. Короткое весло лежало на дне.

Забравшись в лодку позади старика, Ника ошарашенно смотрела на затопленную неведомой, падающей с неба рекой деревню.

Течение подхватило лодку, покрутив в белёсом водовороте, но дьюри несколькими сильными гребками выправил судно, направив его туда, куда устремлялась туман-вода — в сторону от деревни, в сторону от дороги. Лодка неслась всё быстрее, скоро спавшая деревня и дачи остались позади. Клубы тумана или брызги воды, Ника уже не пыталась разобрать, застилали окрестности. В какой-то момент показалось, что вода вдруг закипела, пошла высокими бурунами, словно впереди пороги. Такое Ника видела лишь однажды, на Катуни, когда с друзьями сплавлялись на рафте по беснующейся горной реке. Ей стало по-настоящему страшно — какие здесь могут быть пороги? В реке времени? Оставалась надежда на невозмутимого проводника, надежда на то, что он знает, куда направляет судно.

— Возьми весло… — услышала она сквозь шум воды. — Греби только справа. Всё время греби, что бы ни случилось, пока не скажу — хватит…

Весло… Где оно? Ника искала глазами по дну и бортам лодки, и нашла еще одно весло прикреплённым к борту изнутри. Выхватив, она погрузила его в кипящее вокруг ледяное молоко. Нет, сильно глубоко… Ещё раз… Ещё…

— Хорошо, — отчётливо прозвучал в шуме воды голос проводника.

Вцепившись изо всех сил в весло, Ника на короткое мгновение вскидывала глаза вокруг, и с каждым разом всё больше холодело сердце. Впереди стремительный поток вскипал с особенной силой, и огромные чёрные камни, словно гнилые зубы чудовища виднелись в водяной пыли. Откуда они здесь взялись? Возле старого капустного поля?

Водовороты клубились змеями, сворачивая в спирали огромную толщу воды.

Весло опускалось и поднималось, опускалось и поднималось. Только бы сделать всё правильно. Не подвести…

— Как зовут тебя, дьюри? — крикнула Ника, глотнув сырой холодный воздух всеми лёгкими, и закашлялась, и ещё крепче вцепилась в весло — не упустить.

— Бакару… — услышала она и радостно вздрогнула.

Бакару… Так вот, значит, какой ты…

— Греби, Ника, не останавливайся…

И лодка нырнула со страшной высоты, с гребня высоченной волны вниз, туда, откуда навстречу уже поднималась следующая, ещё более страшная. И опять весло, какое-то короткое мгновение загребавшее ледяной воздух, принялось нырять и вылетать, нырять и вылетать на поверхность, поверхность, которой почти не было. Лодка летела в водяном мешке, в рёве сошедшей с ума воды. Или не воды. Белая стена отделяла Нику от Бакару. Старика совсем не видно. Но его слышно. Его тяжёлое дыхание, сиплое со свистом на вдохе… его усталое, отрывистое: «Греби, Ника…»

На какой-то миг всё стихло.

— Отдых! — проговорил громко Бакару, положил весло на колени и провёл ладонью по лицу.

Ника же замерла и не могла оторвать глаз от того, что открылось вокруг. Здесь — в этом времени или мире — начинался рассвет. Солнце поднималось над белой полосой реки, и огромный, просто гигантский колокольчик склонился над их лодкой.

Она видела его сердцевину, тычинки, обсыпанные золотистой пыльцой, чаша цветка просвечивала на солнце множеством тонких прожилок. Цветок был настолько велик, что капля воды, упавшая с него в Никину ладонь, наполнила её всю.

— Бакару, это можно пить, я козлёночком не стану? — рассмеялась Ника счастливо, сама не зная отчего.

— Пей, — ответил дьюри.

Было слышно, что он улыбается.

Вода из цветка-переростка оказалась холодной, сладкой и пахнущей свежими огурцами. А колокольчик уже уплыл. Огромные цветы склоняли свои головы над водами Фэ и заглядывали в лицо.

— Что это за страна, Бакару? — спросила Ника.

— Мир Хезов, — также, не поворачиваясь, ответил старик.

Лодка, покачиваясь на белёсой волне, плыла вниз по течению, которое впереди вновь закручивалось водоворотом, и отдалённый шум напоминал об опасности. Бакару, обернувшись, искоса посмотрел на Нику и проговорил:

— Впереди — Два мудреца, очень опасное место, за ними — Вересия. Главное, ни на минуту не переставай грести.

Ника видела пустые глазницы старого дьюри, которые смотрели на неё, будто видели насквозь, каждое ее дурацкое трепыхание, движение, все мысли как на ладони. Можно было и не отвечать.

— Да, Бакару, — ответила она.

Лодку уже болтало из стороны в сторону в бешено несущемся потоке, когда дикий рёв воды возвестил о приближении Двух мудрецов.

Две чёрные скалы, поднимавшиеся из воды и нависавшие над рекой, почти смыкались, образуя небольшую нишу под собой. Эта ниша открывалась лишь на короткие мгновения и скрывалась тут же. Поток здесь ревел, разрываемый скалами, он набрасывался на камни со всех сторон и падал куда-то вниз.

«Нет… Там невысоко… Тебе просто не видно отсюда, Баккару знает, куда идет», — шептала Ника сама себе, выбиваясь из сил, стараясь удержать весло, которое водоворот пытался выдернуть из рук, словно он был живой.

Лодка неслась прямо на левую скалу, поток устремлялся туда лавиной, вскипая и поднимаясь бурунами. Уже у самой скалы, он раздваивался, и Ника увидела, что дьюри будто ждал этого, и в последний момент сумел отправить лодку влево, в нишу, которой не было видно сейчас.

«Задержи дыхание», — возникли вдруг слова Баккару в голове.

Они провалились в толщу ледяной воды. Лодка неслась между двух каменных глыб. Весло опускалось и поднималось. Весло, которое в этой круговерти казалось жалкой игрушкой, щепкой, не позволяло потеряться и опустить руки. Потому что воздуха уже не хватало. Его просто не было. А падающая сверху вода всё ещё падала. Она падала и падала. «Лессо. Помоги», — прохрипела Ника, теряя остатки воздуха.

«Гладуи… Гладуи», — откуда-то всплыло в голове незнакомое слово. Оно билось в голове с «только бы не подвести», «накроется старик с таким помощником», не давало бросить весло. Это злополучное весло, словно заколдованное, и руки, вцепившись в него, казалось, жили отдельно, сами по себе. Острая боль обожгла шею, где-то за ушами. Воздух ворвался в лёгкие…

Лодка неожиданно вынырнула на поверхность, вода ещё кипела вокруг, но уже не падала с большой высоты вниз. Ника задохнулась от воздуха…

— Зачем тебе теперь жабры? Торопишься, — сказал Бакару. — Илу гладуи.

Ника судорожно дернулась, вдохнув, закашлялась, открыла глаза. И тут же прищурилась. Солнечные блики прыгали по лицу. Она валялась на дне лодке. Под головой был, кажется, плащ Бакару. А что еще может быть — Бакару сидел напротив в серой безрукавой тунике, смотрел куда-то поверх головы Ники. Ивняк свесился ветвями в воду. Бакару улыбнулся:

— Очнулась. Мы в Вересии.

О Квименте, сундуках и черепашьих яйцах

В Вересии прошло четыре года. Когда вечером того же дня, сидя на завалинке возле дома Бакару, Ника услышала эту простенькую цифру, то некоторое время молчала. Глаза ее уставились на что-то перед собой, но ничего не видели. Четыре года. За этот огромный промежуток времени с Вересом и Морошкой могло случиться всё, что угодно. Даже страшно подумать. С другой стороны — промелькнула спасительная мысль — если бы с ними что-нибудь случилось, то уже знали бы все. А если нет? Если глупая случайность? Четыре года…

С холодного, скользкого берега Фэ, которая здесь разливалась огромным белесым озером, ставшим почти невидимым с рассветом, в свой дом Бакару провёл Нику совершенно также, как когда-то это сделала Виса Лэя, нарисовав в воздухе рукой дверь. Только дверь оказалась не деревянная, как у Висы, а стеклянная. А на Никин вопрос, как у него это получается, он ответил ещё непонятнее:

— Если тонкий мир пускает тебя, то отчего же этим не воспользоваться.

Ника тогда промолчала, но решила, что непременно об этом расспросит побольше. Узнав же, что минуло четыре года, она вновь вспомнила странные слова Бакару про тонкий мир, потому что времени терять было нельзя.

В Вересии теперь стояла поздняя весна. Судя по тому, что Виса Лэя говорила о Бакару, как о близком соседе и друге, то жил он в Уллалии. И всё сходилось на этом. Сосновый бор шумел над головой, вечернее солнце просвечивало сквозь ажурную сетку игл. Небольшой дом старого дьюри, спрятанный в зарослях колючих кустов, под лохматой крышей из стеблей сушенницы, был почти незаметен на краю небольшой лесной поляны.

Дом показался Нике, мало сказать, странным. Он был словно слепленный наскоро, или части дома достраивались в разное время. Основная часть дома — обычный сосновый пятистеночек метра три на четыре, а вот то, что было пристроено справа… Из подручных материалов дьюри это никак возвести не мог. Бархатное дерево или пробковое. Ну, очень похоже — бархатистая на ощупь, тёплая поверхность. Ника такие деревья видела на Дальнем Востоке. Но здесь не было таких деревьев! А стеклянная дверь, пусть и из местного толстого, желтоватого стекла… Похоже, дьюри, путешествуя по мирам, прихватывал оттуда всё, что ему нравилось.

Слева была тоже небольшая пристроечка, к ней ещё одна и ещё. И дверь в последнюю была приоткрыта. Когда же Ника услышала негромкое фырканье, то, повернувшись, спросила Бакару:

— Лошади?

Старик сидел рядом, прямой как жердь, в когда-то чёрной, теперь выцветшей тунике из мягкой шерстяной, жиденько пряденой пелевы. Из неё здесь шили вот такие тёплые и лёгкие вещи, и особенно — детям. Ника сама теперь сидела в такой же рубахе-тунике и широких штанах дьюри — Бакару долго рылся в сундуке и, наконец, правда, с сомнением покачав головой, выдал их гостье, чтобы та могла переодеться из мокрых шорт и футболки. Время было весеннее, с холодными вечерами и ночами, к тому же от Фэ несло холодом, хоть и не было её видно почти, лишь ложбина, где река текла, была покрыта густым туманом.

— Старый Квимент. Уже лет пятнадцать, как в небо не поднимался, — ответил Бакару, покачав головой и слепо глядя вперёд. — И убить рука не поднимается, и жить так ему тяжко. Летать в небе, словно птица, а теперь всё время — в стойле. Разве это жизнь?

Дьюри, подняв голову, посмотрел в небо, будто видел его, как раньше, здоровыми глазами, когда поднимался со своим конём вверх. Тоскливо смотрел. И вдруг повернулся к Нике. Старик словно заглянул в душу своими пустыми глазницами.

— И это тоже жизнь, Бакару, — прошептала она, глядя на него.

Дьюри задумчиво кивнул головой.

— Твои мысли имеют другое течение, — проговорил он задумчиво, и опять было не понятно, плохо это или хорошо, а он добавил, усмехнувшись, — асдагальдка. Вы любите бороться с болезнями и с собственной старостью…, а стариков не любите.

— Моя бабуля — самое дорогое, что у меня есть, — тихо проговорила Ника.

— Может быть, и ты изменилась, — отрезал дьюри и замолчал.

— Ну и ладно, — сказала невпопад Ника. На душе было тихо и непролазно как-то, не знаешь, нужна ли ты, не знаешь, надо ли, чтобы ты шла туда, куда сейчас идешь, мало того, не знаешь, куда идешь. — Тут, может, чел впервые стал задумываться о многом таком, о чём раньше даже не помышлял. О чертовом мироздании! О том, что домой, похоже, больше не приду, бабулю не увижу. Жизнь текла сама по себе, мамины и папины, бабушкины и дедовы руки устраивали её незаметно для меня, их лица старились, волосы седели… незаметно для меня.

Бакару молчал, уставив пустые глазницы куда-то над головой Ники.

— Иди, порадуй старика, — вдруг сказал он и кивнул на сарай.

Ника растерянно улыбнулась. «Удивительный старик. Нет, не тот, который вздыхает и фыркает в сарае. А этот…» И пошла к пристройке.

Пахнуло навозом и сыростью. В слабом свете, попадающем внутрь сквозь небольшое оконце, виднелась спина и голова лошади. Глаза Ники всё больше привыкали к темноте, и вот она уже увидела коня. Тот стоял очень близко к стене, уныло смотрел в какую-то, только ему известную точку на ней, одно крыло сложено и прижато к туловищу, а другое, перепачканное навозом, висело до земли.

— Бакару! — крикнула Ника, выглядывая из конюшни.

— Знаю, Ника, про что спросить хочешь. Знаю, что торопишься, — задумчиво проговорил дьюри. — Только пойдём мы с тобой ночью, когда луна встанет.

— Да нет, Бакару, у Квимента, похоже, крыло-то ранено!

— А-а… Так это давно. Квимент, дружище, мы с тобой оба знаем, что ты большой лентя-яй. Слышишь, старик?

Ответное ржание раздалось сзади. Квимент взмахивал мордой и насмешливо тряс верхней губой, и ржал.

А Бакару рассказывал, слепо улыбаясь вечернему солнцу:

— Крыло-то у него рабочее, опираться может, но, видимо, плоховато гнётся, а он и не старается. Это мы в Ивеноге чуть разъярённому слону под ноги не угодили, еле успели выбраться из толпы. Ардаган ведь не может взлететь сразу, с места в карьер, ему нужно хоть разок ступить, оттолкнуться, а вокруг толпа. Особенно же это невозможно, если ардаган объелся кунжутных лепешек из чужого мешка перед носом! — и дьюри тихо и радостно рассмеялся, погрузившись в далекие воспоминания.

Ника, оглядевшись, улыбаясь рассказу старика, увидела висевший на столбе старый деревянный скребок и осторожно провела им по боку лошади — Квимент вдруг развернулся, подставил ей бок и опять с удовольствием заржал.

— Ага. Это он любит. А я его не балую, — тихо пробормотал Бакару.

Ардаган же выгибал спину, подставлял крылья, раскрывал их и держал навесу. Ника смеялась и похлопывала его ладонью по гладкому боку. Чувствовалось, что конь стар — спина провисла, ноги задние несколько раз принимались дрожать, нижняя, щетинистая губа то и дело отвисала, и тогда казалось, что Квимент задремал. Но уши довольно прядали, глаза косили на Нику, открывая мутноватый белок, — нет, ему процедура определённо нравилась.

Когда Ника уже почти закончила и накинула упряжь на шею Квимента, чтобы вывести его во двор, волна противного страха вдруг окатила жаром — из стены слева медленно вытягивалась вверх почти прозрачная тень. Сначала лишь мутное облако, тень росла и приближалась, становясь всё больше похожей на воина, такого, как Ника видела на портретах в замке дьюри. Но если у улл доспехи были, в основном, кожаные, то дьюри использовали ещё и лёгкие металлические бляхи, нашитые поверх сетчатой кожаной брони. Такие же бляхи тускло отсвечивали сейчас на броне призрака.

Сделав вид, что не обращает на него внимания, расправляя что-то там в упряжи, Ника искоса наблюдала за ним.

Воин подошел к Квименту и с грустью на него смотрел. И растаял вскоре.

— Кто это? — спросила Ника, поглядев на затихшую вдруг лошадь, уши её висели словно тряпичные. — Ты, наверное, знаешь, Квимент?

У ардагана затряслась жалостливо верхняя губа.

— Ты про кого? — раздался громкий голос Бакару. — Опять Раилиен приходил? Старый хозяин Квимента. Он всегда под вечер приходит, на закате. Не пугайся. Здесь тонкий мир рядом, они часто ко мне приходят.

«Призрак всё-таки», — поежилась Ника, потому что по подсобке пролетел ледяной ветерок.

Взяв коня под уздцы, Ника потянула, и конь послушно потрусил за ней. Висевшее крыло его подсобралось, длинный хвост замотылялся из стороны в сторону, показалось, что радостно, как у добродушного пса.

— Значит, тонкий мир — это мир мёртвых? — спросила Ника, выведя Квимента во двор.

Квимент взбодрился и потелепал к первой молодой траве перед домом. Ника шла за ним. Чертыхнулась вполголоса, понимая, что Квимент теперь водит ее по двору, а не она его. Он пощипал полянку, протрусил у стены дома, поскреб шершавым языком мох на углу. Вернулся к травяной поросли. И отпустить его отчего-то боялась, будто он тут же рухнет, такой он был дряхлый и трясущийся.

— Нет, — покачал головой Бакару, — тонкий мир, это как стены у дома, отделяющие разные миры друг от друга. Он сер, смутен, то, что его наполняет, не всегда ясно понимаешь, и, думается мне, это оттого, что не знаем мы всего величия вселенной, лишь крохи её. А тонкий мир пронизывает её, как сосуды пронизывают органы, и всасывает в себя всё худшее. И нечего там делать людям, уллам, тиану, всем.

— А ты?

— Я глупым был, молодым, Ника, казалось, со всем справлюсь.

Ника оглянулась на него — старик сидел, уставившись пустыми глазницами в землю, его седые брови были сведены в суровую линию. Он вдруг вздрогнул и повел плечами, все ещё широкими.

— Холодом тянет. Стало быть, вечер. Или ты, Раилиен, сидишь тут? От тебя вечно холод могильный. Квимент, ступай спать, а нам пора, Ника, — сказал он, поднимаясь с завалинки, делая первый шаг тяжело, с согнутыми коленями. Но быстро выправился, и вот он уже, прямой, как жердь, стоял напротив Ники.

Ника радостно выдохнула:

— Ты со мной пойдёшь, Бакару?

Квимент же всё торопливее рвал и рвал траву, но, когда дьюри замолчал, он деловито потрусил в конюшню, дожёвывая клок травы.

Конь всхрапнул, заходя в свою загородку, уткнулся носом в стенку. И вот уже губа его нижняя отвисла. Заснул.

Дьюри дожидался у входа в сарай и слепо улыбнулся.

— Пойду, Ника, — ответил он, закрывая на ощупь конюшню, — сильно просили меня об этом, но недалеко, нельзя мне отсюда уходить надолго.

— Кто просил? — спросила Ника быстро, и тут же сама ответила: — Никитари!

— Нет, его я тоже давно не видел. Зееран-лой просил, — качнул головой Бакару, повернувшись к ней. — Он же и за тобой отправил, ему кажется, что король откликнется на твой зов.

Старик говорил, а сам уже вошёл в дом и принялся что-то искать.

— Может, и откликнется, если… — сказала Ника и замолчала, следуя по пятам, жадно ловя каждое слово старика.

— Жив он, не сомневайся. — Отрезал Бакару и больше ничего не прибавил.

В доме было сумрачно и холодно, старик ходил, иногда касаясь стен, трогал стол, сундуки… потом замер и быстро подошёл к столу, поднял вязаную ажурную скатерть, единственную вещь в его доме, которая могла бы напоминать о женщине, и Нике почему-то показалось, что эта женщина — Виса Лэя. Под скатертью нащупал тонкую палочку, похожую на ту, которой изредка пользовался Верес. Только король везде носил её с собой, Бакару же по-стариковски рассовывал все вещи по углам и потайным местам, а потом, наверное, долго искал. Как дед, которого Нике сейчас напоминал старик дьюри. Дед ушел давно. Простудился на покосе, а потом вдруг ослеп.

— Сдохну, Маша, посреди лета, в самую жару, от простуды! Курам на смех, — за три дня до смерти сказал дед им с бабулей, отлежав пару недель и поняв, что за простудой потянулось еще что-то, неподъемное, застарелое, с чем ему не справиться. Смахнул рукой с тумбочки все лекарства и отказался от лечения.

Вот и этот дьюри был такой же, седой и несгибучий.

А Бакару подошёл и в воздухе перед Никиным лбом нарисовал палочкой знак, который, на миг появившись, тут же осыпался золотистым песком к ногам. Лицо старого мага было сосредоточено и величественно, словно то, что сейчас делал, требовало большой ответственности и сосредоточенности. Он рисовал знаки, а буковки, вспыхнув, сыпались и сыпались вниз, исчезая, не долетая до пола.

— Это поможет тебе в тонком мире, но недолго, — сказал Бакару, глядя поверх Никиной головы. — Зато быстро минуешь болота, выйдешь к порту Галазии, вонючему и грязному. Туда стекаются все отбросы Ивеноги и других миров с той стороны океана.

Дьюри опять принялся что-то искать.

Сундуков в доме Бакару было великое множество. Они стояли и в комнате, и в полутёмных сенях, с чеканными крышками, с серебряными и позолоченными инкрустациями, некоторые были усыпаны камнями. Дьюри открывал сундуки, ходил между ними и доставал удивительной красоты вещицы: тяжёлые серьги с подвесками, жемчужные ожерелья. Складывал драгоценности в мешочек и вскоре протянул его, тяжёлый и пухлый, Нике.

— Пригодится в Ивеноге, — сказал он и опять пошел рыться в сундуке. — В Галазии дам тебе один адресок, там тебе помогут.

Видя, что он замолчал, Ника спросила:

— Кто же это? Ивенг? — не может же при такой ненависти ивенгов к дьюри, там оказаться дьюри, если только это не улла.

— Там увидишь. — Неопределённо ответил Бакару и проворчал: — Это надень под плащ. В тонком мире опасно.

Бросил ей что-то блеснувшее в сумерках комнаты. В воздухе вещица развернулась и стала видна кольчуга тончайшей работы.

«Такую же мне тогда Верес дал, а я её в Ошкуре оставила», — подумала Ника.

— Теперь — флейта, — голос старика раздался над самым ухом. Когда только успел оказался рядом. — Подойди вон к тому сундуку, что покрыт всякими камушками да листочками затейницы Сёнагон.

Этот сундук с выпуклыми стенками, с той самой крышкой в рубинах, аметистах и изумрудах, стоял на большом сундуке чуть поодаль. Подойдя к нему, Ника остановилась и посмотрела вопросительно на дьюри.

— Открой его, Береника. — Сказал он торжественно, глядя пустыми глазницами в стену и кивнул ободряюще.

Откинув два небольших крючка, Ника не без усилия открыла крышку и залюбовалась. Всё дно и крышка с внутренней стороны были усыпаны драгоценными камешками вперемешку с золотыми и серебряными листьями.

— Смотри, Ника, внимательно смотри. — Говорил тихо тем временем Бакару, — вдруг что увидишь.

Она и так уже глубокомысленно прищурилась. Хмыкнула. Вытянула шею и опять отстранилась. Померещилось! Или нет… Или это из-за вечернего сумеречного мерцания реки Фэ, лившегося во все щели и окна, и открытые двери?

Потому что заглядевшись на эту драгоценную чехарду, вдруг увидела, что самый крупный тёмный кроваво-красный камень, торчавший в середине большого золотого пиона с ладонь, вдруг покатился. Лепестки пиона шевельнулись. Чаша цветка качнулась, задела василёк из острых светло-синих веретёнец. Одно из них задрожало, и роса на нём заиграла, забликовала. Василёк, качнувшись тонким золотым стеблем, задел лепестки чайной розы.

Вся эта красота зашевелилась, задвигалась словно большой калейдоскоп. Лепестки смешивались с листьями, листья со стеблями. Красное стекало по густому синему, закручивалось спиралью…

Нике уже казалось, что вокруг больше ничего нет, кроме этих красок, камней. Они кружились, сменяя рисунки, складывая новые и новые орнаменты.

В какой-то момент не стало ни роз, ни пионов. Васильки рассыпались горстью синих камешков и потемнели. Ника увидела себя. Она стояла на каменистом берегу реки Фэ, белые волны, которые Ника уже с ни с чем больше не спутает, катились у самых ног, а в руках лежала флейта. На ней, там, где касались пальцы, светилась руна.

Ника видела себя словно со стороны. Волосы обрезаны по плечи, обкромсаны неровно, будто овечьими ножницами, так, когда режешь их сама, вцепившись в прядь. Одежда была похожа на те, которые запомнились с портретов в замке дьюри. Но недаром Бакару назвал Асниету взбаломошной — одежда была мужская… узкие штаны, короткий камзол с серебряным шитьем, ниспадающим до пояса кружевным жабо и манжетами. Штаны закатаны до колен, манжеты порваны, босые ноги уже посинели от стужи.

Флейту та, прежняя, Ника держала на весу, над белыми клубами тумана. Потом услышала свой голос. Голос был хриплый, будто запыхавшийся, будто она бежала многие километры или лезла в гору:

— Илу селева мори.

И вздрогнула — руны на флейте исчезли. Дудка превратилась в обычную палочку непонятного назначения. Девчонка в штанах и жабо выпустила её из рук, и флейта, упав, скрылась вскоре из виду в волнах реки Фэ…

Ника растерянно посмотрела на дьюри и опять повернулась к сундуку. Но лишь головка пиона качнулась в ответ и веретёнца василька блеснули синевой в сумерках. Взяв в руки флейту и сняв её с шеи, Ника тихо проговорила:

— Селева мори.

Тонкий рисунок проступил на старом почерневшем серебре. Слабо светилась руна. И Ника знала, что она ведет в мир Хезов. Они его только что прошли…

Скоро стало совсем темно. Свет дьюри так и не зажёг. Холодало все больше. Оставшаяся открытой дверь скрипела на ветру, поднявшемся с закатом солнца.

Нике не сиделось на месте, и она ходила из угла в угол, рассматривая с удивлением диковинные вещи, наполнявшие дом. О том, что здесь было множество вёсел, сёдел, даже одна лодка с дырявым днищем, можно и не говорить. Всё это стояло вдоль стен, лежало на полу. Большая створка ракушки, казавшаяся белой и массивной, светилась в сумерках и притворяла дверь в соседнюю комнату. Пики, копья, алебарды, сломанная огромная палица… А на стене висела рыболовная сеть с такой крупной ячейкой и из такой толстой нити, что Ника некоторое время смотрела на неё озадаченно. Сеть была растянута, словно её недавно чинили. И следы большой бреши, заделанной ещё чистой нитью, подтверждали это.

— Рыба-носорог отличается крутым нравом, — буркнул дьюри. — Особенно в соленых озерах Галазии. Там водятся самые крупные. Глубоко. Рыбаки своими сетями поверху забирают лишь молодняк. Этот меня мотал до темноты, потом ушел на глубину, порвав сеть. Еле ноги унес.

Бакару сосредоточенно рассовывал что-то по карманам своего жилета из толстой кожи. И Нике кольчугу выдал, и сам бронежилет надел, и меч прихватил. Ника поморщилась. «Справлюсь ли?» — подумала она. И вздрогнула — Бакару строго прикрикнул на нее:

— Плохие мысли, Ника, они притягивают беду из тонкого мира! Скоро он будет виден, и ты поймёшь, что я имею в виду. Там никто не живёт, но это мир отражений всего сущего, и сущности, которые там обитают, порой очень жестоки.

Ника ничего не ответила, пожала плечами. И пошла дальше.

«Тонкий мир, тонкий мир… — думала она, — все пугают».

Бабушка как-то сказала, усадив плачущую Нику на колени, обхватив ее руками:

— Страшно, Никуш, и мне было страшно, когда доча погибла, когда ты маленькая у меня на руках осталась. Я себе сказала — не суетись, то, что случилось — страшно, а ты не оглядывайся, и вперед не заглядывай, тоже можно всякого напридумывать. У тебя на руках внуча, ей-то как страшно без матери и отца в раз остаться. Ты лучше иди суп свари, Нике куклу сшей. Так я себе говорила, чтобы не расплакаться при тебе. Так и будем жить, Никуш, просто жить, жизнь она разная, будет еще праздник на нашей улице. Давай я тебе омлетик пожарю, как ты любишь — с гренками». Тогда они первую ночь ночевали после похорон деда. Нике казалось, что дед бродит по комнатам и ищет сигареты. «Тут они были, Маша, куда ты их спрятала, мне ведь теперь можно…»

Ника помнила, как бабушка тогда жарила омлет, они ели его в четыре часа ночи или утра с чаем горячим и сладким. И под утро уже смеялись, вспомнив, как играли с дедом в дурака. Дед любил подурачиться, то в рукав карту спрячет, то под жилетку туза прикарманит… Помнилось до сих пор, и хотелось плакать, но уже по-другому.

— Ничего себе! — вскрикнула Ника и рассмеялась, разведя руки, словно охватив большой шар.

В отсветах холодного зарева от реки Фэ она увидела на полу большую чашу, покачивающуюся на своей горбушке. Присела на корточки. В чаше лежало яйцо величиной с два ее кулака. Лохматый треух был надвинут на яйцо до половины.

— Странная конструкция. Чьё такое? — спросила Ника оглянувшись.

— Черепашье, — невозмутимо, словно здесь на каждом шагу встречались яйца, и только черепашьи, ответил Бакару.

— А треух что на нем делает… высиживает? — хмыкнула Ника.

— Яйцо живое…, а мать под ним. Кто-то убил её из-за нежного мяса, а яйцо осталось в песке.

Ника вздохнула и качнула рукой чашу. Это был пустой черепаший панцирь.

— Неужели оно до сих пор живое? — положив руку на яйцо, спросила она. — Ой!..

Оттуда, из скорлупы, существо толкнулось в руку, будто проснувшись от прикосновения или почуяв тепло. Ника улыбнулась:

— Этот черепашонок, когда вылупится, будет жить у тебя?

— Нет, всё должно быть на своих местах. Я отвезу его в море в мире Хезов, там морские черепахи живут по тысяче лет, и самая взрослая из них в пять раз больше этой несчастной матери.

— Хотела бы я жить в таком доме, как твой, Бакару.

— Это мне стоило глаз, Ника, — мрачно ответил дьюри, — тонкий мир здесь слишком близко. А всего-то отправился туда, так же, как и ты сейчас, за метаморфом…

«Оказывается, я отправляюсь за метаморфом, — подумала Ника. — Знать бы ещё, кто это такой». А дьюри продолжал:

— …очень много мне тогда про него рассказывали разных историй, а встретил Привратницу. Есть там отражение такое. В сущности, все отражения — это метаморфы. Уж не знаю, почему она себя так называет, но тогда наша встреча закончилась тем, что я потерял глаза. Не отпустила, пока не выхлестала их. Это потом я шёл к ней с подарками, очень она любит золотые безделушки, а в тот раз еле ушел, — и, помолчав, добавил: — Всё ещё хочешь жить в моём доме?..

— Прости, Бакару, — прошептала Ника, уставясь на покачивающееся в темноте яйцо, чувствуя, как краска заливает лицо, заставить Бакару вспомнить о том, как он потерял глаза, совсем не хотелось.

А рука дьюри легла на ее плечо.

— Смотри…

Тонкий мир и щенок на поводке

Тонкая прозрачная стена пролегла в лунном свете через комнату. Она протянулась от окна, доползла до двери. Ей не было ни конца, ни начала. Прозрачная плоскость пересекала пространство и делила его почти невидимой гранью.

Бакару заторопился. Пошёл вперед и быстро проговорил:

— Долго быть тебе здесь нельзя. Ровно столько, чтобы успеть найти метаморфа. Я покажу тебе его, если он не объявится сам. Без него в Ивеноге тебе и шагу ступить не дадут с твоей внешностью почти дьюри.

— Недоделаный дьюри, знаю, — хмуро кивнула Ника.

— Но не вздумай потерять метаморфа, Ника, ты всё-таки слишком асдагальдка, — ворчливо брюзжал Бакару. Речь его опять стала ужасно пафосной. Ника скривилась. А Бакару вдохновенно вещал: — Ничто и никто не должно потеряться в этой огромной вселенной, каждый должен занимать своё, слышишь, только своё место! Каждая травинка, каждая капля! — он обернулся и воззрился сурово пустыми глазницами на Нику.

— И каждое яйцо… — буркнула она.

— …должны упасть и расцвести в свое время! И яйцо тоже! — Тут дьюри скрипуче рассмеялся, покачал головой: — Ты всё-таки слишком асдагальдка! Метаморф должен жить в тонком мире, и поэтому ты вернёшь его мне. В Галазии ищи дом старой уллы Сесиллы, она всего лишь торговка рыбой, но не один раз спасала мою голову от беды, ей можно рассказать, что угодно, но она и без тебя всё поймет.

Он шагнул к зыбкой стене. Уже от самой границы, словно между прочим, бросил:

— Кстати, ты легко пройдёшь за мной, если не будешь думать о том, что находится перед тобой…

И шагнул в тонкую зыбь. Пойдя за ним, Ника опять, как и тогда в Ошкуре перед бетонной стеной, тормознула на какой-то момент, но ничего особенного не произошло. Просто стало ещё холоднее, и воздух здесь был будто тягучий, затхлый.

Всё тут было словно искривлённым продолжением того, что виделось за стеной. Стены этого мира дышали, втягивая в себя клочья тумана и пыли.

Бакару двигался вперед очень быстро. Он словно спешил покончить с этим делом, и Нике приходилось почти бежать за ним.

Серые тени плыли где-то вдали. Иногда всплывали чьи-то смутные образы и таяли тут же.

Тонкий мир перекинулся огромным подвесным мостом через реку Фэ.

Ночь лежала над Вересией. Заливала неясным светом лесные поляны, пролетела тенью над полем сова…

И тут же огромная сова появилась над серым полем вдоль серой дороги. Мощные лапы, поджатые к пушистому пестрому брюху, когти, с зажатой в них мышью полёвкой… Но отражение растаяло также быстро, как и появилось. И лишь маленькая мышь ещё некоторое время висела в воздухе, но вскоре исчезла и она.

Призрачный лес потянулся вокруг, пугая серыми ветвями, странными звуками, лишь отдалённо напоминающими тот лес, который остался внизу. Чья-то тень шла уже некоторое время рядом, то появляясь, то пропадая в темноте. Ника искоса следила за ней. Что-то расплывчатое, непостоянное по виду. То напоминает всадницу на коне, то старуху с косой, то вовсе ­лису в кафтане.

— Брось Привратнице ожерелье жемчужное, Ника, — негромко сказал Бакару, оглянувшись в который раз на тень.

Тень остановилась и протянула руки. Теперь силуэт старой сгорбленной женщины угадывался в ней. Ника достала из мешочка ожерелье, быстро нащупав прохладные ровные бусины жемчуга, и, с любопытством разглядывая Привратницу, протянула ей его.

Но Привратница не шелохнулась. Тогда Ника бросила ожерелье ей в руки, и тень исчезла.

Тут Ника сдавленно ойкнула, растопырила руки перед собой. Стало не по себе. На ее правой руке виднелось шесть пальцев. Рядом с мизинцем прилепился ещё один… мизинец.

— Дьюри! У меня шесть пальцев.

Бакару рассмеялся:

— Это метаморф. Они такие, прилепятся и сидят. Но пока их Привратница не отпустит. Прикажи ему стать родинкой, он будет не так заметен.

«Ну и как ему приказать? — растерялась Ника. — Метаморф, стань родинкой… Ммм… на руке… А то кто тебя знает, куда ты ещё прилепишься?»

Шестой палец исчез прямо на глазах, и маленькая родинка появилась на той же правой руке.

«Ага, в самый раз, Мэф… Можно, я тебя буду так звать?»

— Они не разговаривают, — вместо метаморфа Нике ответил Бакару. — Их здесь много, Привратница вот тоже метаморф, только на удивление постоянный, будто ему приказали быть ею, а приказ так и не сняли. Мы пришли, Ника.

Серый лес закончился, потянулись безжизненные поля. Стояла душная и влажная ночь.

— Здесь расстояния не такие, как в настоящем мире, — продолжал Бакару, словно оттягивая момент расставания, — в конце этого поля выходи из тонкого мира, это на окраине Галазии, раньше нельзя, в болота попадешь. Не забудь, ищи Сесиллу. А теперь скажи метаморфу, что хочешь стать уллой, и представь себе хорошо образ…

Ника лихорадочно принялась перебирать, кем же ей стать. Вспомнились Виса, Брукбузельда… Миловидные, с пушистыми короткими ушками. Нет, путешествовать в образе такой милашки, как Брукбузельда, не очень-то безопасно, быстро в рабыни загремишь и будешь кашеварить у какого-нибудь ивенга.

«Пусть будет мальчик-улла, Мэф», — Ника опять обратилась к метаморфу.

Она представила Оса, такого, каким был бы он, если бы не болел.

— Даже не сомневался, что будет что-нибудь подобное, — проворчал Бакару.

«Ага, — растерянно подумала Ника, медленно осознавая то, что с ней произошло. Но ладно, потом можно и другое что-нибудь придумать».

— Но, может, ты и права, — усмехнулся дьюри. — Мальчишка меньше приметен. Ступай же. Я пригляжу за тобой. В добрый час, Ника. Как тебя звать-то теперь?

— Осом! — сказала шепотом Ника.

Быстро обняв старика, растерянно заморгавшего слепыми глазами и зашептавшего:

— Ну ничего, ничего…

Она замерла на мгновение. Потом оттолкнулась от него и пошла. Серо-синий лес застыл вдалеке, там, за холодным полем. Чёрные облака торопились заслонить луну, которая через прозрачную границу-стену, смутно освещала этот серый, непонятный мир. Ощущение, словно кто-то чужой смотрит в спину, появилось внезапно. Глухой удар…

Ника обернулась. Круглое веретенообразное туловище с мечом дьюри в глотке медленно оседало вниз. Кольца змеи свились судорожно в петлю. Змея начала терять очертания. Истаяла до бесформенного метаморфа с ладонь. Метаморф замер на мгновение будто в раздумье, и вот уже птица вспорхнула в небо, пронзительный крик разрезал тишину.

Бакару махнул Нике рукой. Она ещё некоторое время смотрела на него, потом каким-то жутким движением поддёрнула штаны и шмыгнула носом. И рассмеялась, протянув руку к своим ушам. Пушистые…

Сделала ещё шагов десять. Вот и опушка леса. Словно сквозь марево видится город. Там солнечно и, наверное, жарко. Ника оглянулась беспомощно. Дьюри стоял неподвижно, опершись руками о меч.

«Увижу ли я тебя ещё, Бакару?»

Шагнула и зажмурилась от солнечного света. Здесь утро, где-то недалеко слышится плеск волн, набегающих на берег, говор множества людей. Крики птиц. Кто-то толкает.

— Откуда ты здесь взялся, сорванец? — кричит визгливая, толстая тётка.

«Да ведь это мне», — подумала Ника…

Большой город пёстрым ковром раскинулся у входа в бухту. Два мыса уходили далеко в море и там, на горизонте, казалось, сходились почти друг с другом, оставляя узкий пролив. Море тяжёлыми серыми волнами катилось к берегу.

Караван торговых судов под парусами, с просевшими от тяжести груза бортами, входил в бухту. Множество кораблей стояло у причала. Рыбацкие лодки сновали деловито то тут, то там. Разноцветные паруса их мельтешили яркими всполохами и смешивались с бликами солнца на воде. Многоголосый шум плыл над побережьем в жарком мареве позднего утра. По сходням сновали согнувшиеся в три погибели носильщики. Их остриженные налысо, склоненные головы были покрыты струпьями, под железными, потемневшими от едкого пота и крови ошейниками виднелись багровые полосы.

Тяжёлые тюки-ноши скрывали их лица, а Нике казалось, что вот сейчас, сейчас мелькнет знакомое лицо. Но нет, не может быть всё так просто. Не могут рабы-дьюри Вазиминги быть носильщиками в порту. Им эти кандалы разбить — раз плюнуть, какой же дурак их будет заковывать. И шла дальше.

Из широких рыбацких шхун прямо здесь же продавали рыбу. Бросали в корзины перекупщиков, роняли, топтали, стояла жуткая вонь. Крики торговок, толкающихся с большими плетёнными корзинами, вопли продавцов:

— Фессала, по три унии за штуку… Сальса, уния за десяток…

— Опять подорожало! Кровопиец проклятый! А ты, Магдала, куда лезешь, чтоб тебе повылазило?!

А рыбак в одной руке тряс в воздухе огромную рыбину за хвост, в другой — пару больших крабов и орал, легко перекрикивая высокие, визгливые голоса женщин:

— Гарпия — десять уний за штуку, трапы — две унии за десяток!..

«Трапы, значит, наши крабы…» Ненужные слова лениво и ненужно запоминались. Ника отошла, засунув руки в карманы, издалека наблюдая за этой орущей на разные лады толпой, пытаясь различить имена, выкрикиваемые ими. Но знакомого имени Сесиллы, торговки-уллы, не звучало, и она переходила дальше.

Солнце поднималось выше, становилось жарко, очень жарко. До крови натёртые ноги в старых, плетёных из кожаных жёстких полосок сандалиях тяжело увязали в белом раскалённом песке. Нику толкали какие-то люди, кто-то ругался, попытался влепить затрещину… Она увернулась.

Ивенги, высокие, коренастые, с отвисшими надменно веками, уллы… Здешние уллы отличались ростом повыше и самоуверенностью, даже самодовольством. Вспомнился спесивый Огго-лой со своими синими быками.

Стадо голов в пятнадцать таких же быков стояло в загоне возле огромного старого судна, грязного и вонючего, покачивающегося на мутной возле берега волне, и ждало отправки. Животные мощные, с короткими острыми рогами, с синей, отливающей чернотой шкурой, злобно поглядывали налитыми кровью глазами вокруг, и, казалось, что стоит им только шевельнуться, как от этой силищи деревянный загон разлетится в два счета.

Хотелось пить и есть. Солнце жарило нещадно. В порту становилось меньше торгового люда. Лишь носильщики-рабы, надсмотрщики, покрикивающие на них, хозяева судов, лениво прохаживающиеся по палубам. Звуки льющейся воды — замызганые лопоухие мальчишки драили палубы. Шихх-шихх… Да какой-нибудь бык, нет-нет, да и закидывал вверх рогатую голову и надсадно ревел. Щелчок длинного хлыста, и всё смолкало.

Мощённая крупным гладким камнем дорога от порта поднималась в гору. Галазия стояла на небольшом возвышении. Здесь, на окраине города, у порта, жила сплошь беднота — рыбаки. Покосившиеся хибары с распахнутыми настежь деревянными створками окон. Развешенные для сушки дырявые сети. Связки вяленых мелких рыбёшек — сальсы. И запах тухлой рыбы. Здесь он везде. Едкий, назойливый. Кажется, пригород весь пропах рыбой.

Дорога не заходила в рыбацкую слободу, ползла мимо, и Ника свернула с неё, увидев мальчишку-уллу возрастом, как Морошка, каким она его видела последний раз, то есть четыре года назад. Мальчишка тащил кожаный мешок с водой, из мешка капало.

— Мешок протекает, знаешь? — проговорила Ника, поравнявшись с ним.

Мальчишка даже ухом не повёл в ее сторону.

— Значит, знаешь… — опять сказала Ника и добавила, — может, и Сесиллу — торговку рыбой знаешь?

Мальчуган покосился на Нику и хмуро ответил:

— Кто ж её не знает?

— Как её найти? — быстро спросила Ника, обрадовавшись.

Выдержав многозначительную паузу, уже подойдя к дому, где слышались чьи-то шаги и разговор, водонос с достоинством ответил:

— Как… как… Много будешь какать, беды не оберешься…

И юркнул быстро в дверь, из которой послышался недовольный голос женщины:

— Где ты бродишь так долго? Отец голодный с моря пришёл…

Ника с растерянной улыбкой стояла перед дверью, не решаясь войти. Однако выбирать не приходилось, здесь или в другом месте, всё равно спрашивать о Сесилле придётся. И шагнула в душную темноту дома, старательно нагибая голову, чтобы не удариться головой о невысокую притолоку. Но росту в ней сейчас было меньше, и она мысленно отругала себя за глупость. Потому что несколько пар глаз уставились на нее.

— Здрасьте… — буркнула она, стараясь разглядеть, где кто есть и к кому можно обратиться с вопросом. Осторожно продолжила, зачем-то сунув руку в дырявый карман и отставив ногу, похоже, для храбрости: — Прошу, помогите, добрые люди, где живёт торговка Сесилла?.. Я её родственник.

Даже голос похож был на Оськин — резкий, отчаянный. Говорила Ника, как и Ос, по-уллалийски. А как еще может говорить деревенский мальчишка-улла, приехавший в Ивеногу на заработки? Наконец, глаза выхватили в полусумраке испуганное лицо женщины, обращённое к двери.

— Родственник Сесиллы? — протянула она удивлённо. — Не слышала я, чтобы у неё были родственники.

У низенького оконца стоял стол, за которым, расставив широко локти, шумно чавкая и крякая, ел мужчина. Духота стояла страшная, и пахло всё той же рыбой. Земляной пол, на котором сидел полуголый ребенок с пушистыми ушами был устлан травянными циновками.

— Вот именно, никаких сродственников! — рявкнул во всю глотку мужчина, приглядываясь к пришедшему, вытирая рот тыльной стороной ладони, и ребенок на полу заплакал, мальчишка же противно захихикал где-то в темноте.

Женщина вдруг стала тихонько подталкивать Нику к выходу и приговаривать:

— Ступай отсюда. Чего тебе у нас? Самим есть нечего.

Однако, оказавшись на улице, она подняла руку, провела ласково по вихрам Ники-Оса и улыбнулась:

— Ты ступай вверх ещё немного по дороге до колодца, потом свернёшь налево, и первая хибара будет Сесиллы. Да не заходи никуда больше, а не то на галеру ещё определят, ты парень крепкий и один бродишь. Быстро ошейник наденут и голову бритвой огладят, милый…

Она покачала головой и подтолкнула Нику от своего дома.

— Иди, иди же…

— Спасибо вам, — прошептала Ника, чуя, как холодок пробежал промеж лопаток.

— Да чего уж там, у самой трое. На улицу боюсь отпустить, схватят, не откупишь потом во век.

И женщина пошла в дом.

Ника припустила бежать вверх по улице, забыв про стертые в кровь ноги, по пышущей жаром мостовой, жадно отыскивая глазами колодец, будто это он должен был ее спасти от галеры. Но колодца всё не было, вот уже пошли и каменные дома, крытые синей крупной черепицей, с высокими заборами из того же белого камня, что и дома.

Ника остановилась, стараясь держаться у обочины, ей казалось, что она так меньше привлекает внимание, но всё чаще ловила на себе любопытные взгляды. Время уже было к полудню, солнце почти докатилось до зенита. Жар шел и от раскаленной земли, и от неба. Но, похоже, именно из-за этого и людей на улице в этот час стало меньше.

И вдруг тяжёлая рука опустилась на плечо и железной хваткой заставила Нику остановиться. Машинально дёрнувшись пару раз, закрутившись как щенок на поводке, она поняла, что не получается вырваться. Увидеть обидчика она тоже не могла, он всё время оставался сзади. Но вот противный голос пролаял, задыхаясь:

— От Саго-лоя за тобой угнаться не могу, лоботряс! Чего шлындаешь, высматриваешь тут? Вынюхиваешь, что плохо лежит? Или попрошайничать собрался? Отвечай, чей такой?

Тут, наконец, рука, тряхнув в очередной раз, развернула Нику к себе, и она увидела толстого, коротконогого уллу. Пот бежал с него ручьем, тонкая, длинная рубаха-туника, грязно-жёлтого цвета была мокрой на груди, широкие штаны с отвисшими коленями подвернуты до середины голени и открывали чёрные от загара и грязи ноги в старых кожаных сандалиях. Поверх рубахи висела на цепочке бляха с оскалившейся кошачьей мордой. Улла опять тряхнул пленника как грушу, и Ника поспешила ответить:

— Я ищу тетку Сесиллу. Родственник я её.

Получилось хрипло и загнанно. К тому же отведи сейчас этот мужик ее к тетке Сесилле, а она возьмет и не «признает» незнакомого пацана… Но Ника интуитивно чувствовала, что слово «родственник» странным образом ограждает от несчастья, готового вот-вот обрушиться на ее голову. Пока ограждает. А улла удивлённо поднял маленькие бровки и прищурился. Его неприятное толстое лицо расплылось от ухмылки, но заметно было разочарование, мелькнувшее в заплывших жиром глазках.

— Родственничек?! Тётки Сесиллы, значит. Сдаётся мне, что врешь ты, парень, — его толстый, грязный палец многозначительно покачался перед Никиным носом, — врешь, потому что отлыниваешь от работы на нашего мудрого и щедрого императора Иллиойза, — голос уллы подобострастно возвысился, и он огляделся вокруг, слышит ли его верноподданнические разглагольствования кто-нибудь.

Но никого вокруг не было. Трещали оглушительно какие-то насекомые, похожие на цикад, а улица будто вымерла, слышен был здесь, в отдалении, шум прибоя на набережной да нудный скрип открытых ставен в ближайшем доме. По дороге горячим ветром мело песок.

Но вдруг глаза уллы зацепились за что-то за Никиной спиной, он приподнялся на цыпочки, подался вперед и опять заорал во всю глотку, обдав брызгами слюны:

— Стой, Брыла, стой! Я тебя всё утро ищу! За место на рынке когда платить будешь?!

Ника, почувствовав, как немного ослабела хватка, дёрнулась изо всех сил, отлетела в сторону и, коснувшись руками на мгновение раскалённых камней мостовой, подскочила тут же и побежала.

— Беги, беги, недоносок! — закричал надсадно ей в след улла. — Беги, всё равно к Сесилле зайду, и тогда не попадайся мне на пути, махать тебе на галере веслом до скончания века!.. Стой, Брыла, я иду к тебе!

Несчастный Брыла что-то верещал в ответ из проулка с такими же захудалыми хибарами справа, а Ника бежала, не помня себя, вдоль по улице, боясь пропустить колодец, и уйти с улицы и потерять ориентир тоже не хотелось. Да и если этот толстяк увидит, что она свернула не туда, подумает, что пацан не знает, где живёт Сесилла, и тогда совсем плохо придется. Где же этот колодец? И какие здесь колодцы вообще?!

Круглое каменное сооружение появилось перед ней внезапно, она почти пробежала мимо, когда что-то заставило заглянуть в него. Внутри, сбоку, на железном крюке болталось выдолбленное из обрубка дерева ведро, и далеко внизу отсвечивала матово вода. Колодец. Обрадовавшись, она перевела дыхание.

Свернув в грязный проулок, чувствуя, что улла до сих пор мучает бедного Брылу и смотрит вслед, оступившись второпях в сточную канаву, Ника, тяжело дыша, наконец, привалилась к двери невысокого старого дома, стоявшего с краю петляющей узкой улочки, тянувшейся вдоль побережья четвертым или пятым ярусом от моря.

Постучала. Тишина. Никого. Ещё раз постучала в низенькое оконце, закрытое деревянными ставнями. Нет. И улица была пуста. Все будто вымерли.

Здесь, возле самого дома, росла старая урючина, усыпанная мелкими, зелёными плодами и сейчас под её редкой кроной была тень. Покосившаяся лавка вросла наполовину в песок.

Сев на неё, Ника закрыла ладонями лицо, горевшее от жары и мелкой пыли. Руки мелко дрожали.

Она вдруг рассмеялась. Сначала тихо, спрятав лицо в руках, потом всё громче.

«Что я здесь делаю? Где моё место в этом мире, Бакару, что ж ты мне об этом ничего не сказал? Потому что твоё место на галере, Ника… " — пафосно ответила она сама себе и тихо захихикала, не в силах уже остановиться.

Путь один – на болота

Сколько просидела так, сгорбившись на этой низенькой лавке, кажется, даже проваливаясь в неспокойный сон, она не знада. Час или больше. Вздрагивала, просыпалась, быстро осматривалась по сторонам. Нет. Улица по-прежнему пуста. Даже воздух, казалось, замер под синим безоблачным небом и загустел, пахло пылью, деревом и смолой. Смола янтарными каплями сочилась по стволу.

Порт отсюда виден, как на ладони, но и там не наблюдалось какого-нибудь заметного движения.

Солнце палило, выбравшись уже из-за кроны дикого худосочного абрикоса, прижигало плечи через чёрную, слишком тёплую рубаху. И когда со стороны улицы в проулок вошла невысокая женщина, Ника некоторое время лишь сонно следила за ней глазами, ещё полностью не очнувшись от своего полусна.

Зато остатки сна вылетели из нее окончательно, когда женщина, поравнявшись, прошла мимо и молча открыла дверь. Из невысокой двери потянуло прохладой, скопившейся там еще, наверное, с утра, пахнуло сушеными абрикосами и вездесущей рыбой. Женщина вошла, сказав очень тихо:

– Входи, коль пришла.

Вот тебе и тетка Сесилла. Определила сразу, кто есть, кто. Или послышалось?

В небольших полутёмных, тесных сенях она поставила корзину, остро пахнущую рыбой, и прошла дальше, оставив вторую дверь открытой.

Здесь было очень чисто. Земляной пол устлан травяными циновками, на оконце с деревянными ставенками висели лёгкие неопределённого цвета занавески. У окна стоял стол с двумя трёхногими табуретками. Топчан в углу накрыт белым вязанным покрывалом. Буфет отгораживал от комнаты маленький закуток.

Хозяйка не стала открывать окно, а дверь за Никой плотно прикрыла, защёлка сама тихо вошла в паз. Свет шёл в щели решётчатых ставен, и ложился полосатыми тенями на пол. Немолодая улла, худая, с тёмной, словно прокопчённой кожей, в просторном длинном светлом платье с закатанными по локоть рукавами, с затянутым у самых щиколоток в узел подолом, стояла напротив и исподлобья разглядывала. Наконец, Сесилла спросила:

– Ну... Что дальше думаешь делать?

Голос у неё был грудной, насмешливый, сильный. И Ника сразу представила её на базаре, как она кричит: "Сальса! Покупайте сальсу!" Такой голос легко перекричит все остальные, заставит услышать себя в толпе.

– Некуда мне пока деваться, никого больше не знаю здесь, – ответила Ника, поежившись под этим неприветливым насмешливым взглядом.

– Я не про то. Я вижу за тобой Бакару и Асдагальд, дальше мне закрыто. Этот сиделец на берегу... вечно он никому не доверяет, но и на том спасибо. Вроде как ты свой человек, а зачем пришла – мне не ведомо, – махнула она рукой и устало присела на табурет возле стола, указав на другой Нике. – Здесь только два пути, асдагальдка. Если ты беден и не имеешь сильных защитников: гребцом на галеры, когда ты молодой и крепкий, или в гарем, когда ты красив или красива, – она вдруг улыбнулась, и тогда взгляд её словно оттаял, – но есть и третий путь.

Она подошла к буфету и, заглянув в тёмный закуток, проговорила:

– Пойдёмте, ребятки, кушать будем, – и обернулась к Нике, – с ними вот – на болота и дальше – в Уллалию.

Высокий, худой мальчик и жавшаяся к нему маленькая девочка, лет девяти и шести, заспанно озираясь, щурясь на свет, вышли из комнатушки и потянулись к столу. Сесилла открыла подпол и, стоя в нём по пояс, доставала и ставила на пол возле себя: глиняный кувшин, закрытый белой тканью, круглую булку серого хлеба и самой последней – черную, закопчённую жаровню с крупными кусками рыбы. Мясо рыбы было белым и застыло в зажелировавшейся густой подливе. Подхватив жаровню и кувшин и поставив их на стол, Ника встретила хмурый взгляд мальчишки. Такая тоска и злость были в этих глазах, что Ника обернулась и посмотрела на Сесиллу, ничего не сказав.

– Мать умерла при родах третьего, отец не вышел на работу и его заковали в ошейник, – проговорила Сесилла, поднимаясь из подпола, – ну чего смотришь, Ялейка, Тину, помогайте, давайте хлебушек будем резать!

Девочка обрадовано вздрогнула, глазки её заблестели, и она, обхватив булку, потащила её к столу, но не удержалась и украдкой отщипнула кусок, тут же засунув его в рот. И настороженно встретилась с Никой глазами.

А Ника никак не могла решить, как ей себя вести, и принять свой облик боялась. Поэтому оставалась Осом и чувствовала, что Тину очень мешает этот Ос. Что-то надо было придумать, но что? И Сесилла никак не унималась, обращалась к ней, как ко взрослой тетке.

Поэтому Ника подмигнула и Ялейке, лихо подтянула штаны – это теперь у нее получалось машинально, вслед за растерянностью – и, забрав хлеб у девочки, нарезала его. Благо была выше девчушки на голову.

Тину хмыкнул, смерил Нику-Оса снисходительным взглядом и, похоже, принял-таки этого пришельца в свои. Схватил кусок рыбы и жадно впился в него зубами. Девочка стояла рядом и лишь жевала хлеб, и поглядывала на брата. Он спохватился, очистил от костей кусок рыбы и дал ей. Аппетитный запах рыбы, тушёной с красно-коричневыми горошинами пряностей, Нику саму тоже сводил с ума, и она потянулась к сковороде. Очистив от костей небольшой кусок, она протянула его девочке, видя, что та уже справилась со своей первой порцией и опять жадно ждет, глядя на брата.

Сесилла грустно покачала головой и сказала, обратившись к мальчику:

– Вы опять не выходили из-за перегородки всё утро, Тину. Я же оставляла вам поесть. Кушай, Ялейка, не бойся.

Мальчик молчал, лишь посматривал на Нику, и, съев свой кусок, больше не взял, хоть и заметно было, что ему хотелось ещё. Налив молоко в толстостенную кружку, Сесилла подала ему. И, сложив руки под грудью, тихо сказав Тину:

– Сегодня придёт Аро и уведёт вас отсюда, здесь вам оставаться опасно, и ты можешь идти с ними, – посмотрела она на Нику.

Но спросить, зачем идти с ними, или сказать, что никуда она не хочет идти отсюда, Ника не успела. Сильный стук в дверь заставил всех замолчать.

Хлипкая дверь дрожала под сыпавшимися на неё ударами кулаков незваных гостей. Кто-то прошёл мимо окна, заглянув в прорехи ставен. Стало на мгновение темно. Сесилла посмотрела на Нику и сказала одними губами:

– Это Хулх. По твою душу. Он меня уже спрашивал про тебя.

Ника посмотрела на неё исподлобья и уставилась в пол. Значит, это тот улла, который поймал на улице. Хулх. Кусок рыбы застрял где-то в горле, першило, и теперь большие её куски в жаровне вызывали лишь ненависть.

А Сесилла дала знак детям лезть в подпол и тихо прикрыла крышку. Её губы неслышно шевельнулись, грубые доски вдруг почернели и стали одним целым с земляным полом. Или это лишь видимость?.. Сесилла тем временем открыла дверь.

Толстый, потный Хулх ввалился в дом. Его глаза с подозрением принялись обшаривать каждый сантиметр дома, каждую секунду возвращаясь к Нике, словно она собиралась убежать. Он был не один, но его спутник не вошёл в дом. Ивенг, который пришёл с Хулхом, лишь мрачно заглянул внутрь, наклонив крупную черноволосую голову, и остался стоять у двери. Его длинная белая туника с золотой перевязью виднелась теперь в дверном проеме, загораживая его.

– Ты, Сесилла, всегда была добропорядочной и законопослушной подданной императора Иллиойза, и сейчас должна, не кривя душой, сказать мне правду об этом мальчишке, который всё утро шлялся без дела в порту. Кто он тебе будет, Сесилла? – довольно осторожно спросил Хулх, заметно стараясь избегать взгляда женщины, смотревшей на него с откровенным презрением. – Говори же, или добрейший эптерис Манеол, слава богам, готов взять его к себе наложником. Ты должна быть рада, Сесилла, что мальчишка будет жить не в такой халупе, как у тебя, что эптерис Манеол научит его манерам и учтивой речи...

– Это сын моей покойной сестры, Хулх, и я его тебе не отдам, даже если бы ты мне наобещал горы золотых уний, – хмуро оборвала его Сесилла. – Он добрался сюда из Уллалии, чтобы научиться торговому делу. Я договорилась с Феородом, и он мне обещал взять мальчишку в обучение.

Хулх злобно скосил на Нику маленькие, бегающие глазки и скользнул быстрым взглядом по неприветливому лицу Сесиллы.

– Это ты хорошо сделала, Сесилла, что позаботилась о том, чтобы он не болтался без дела, – фальшиво улыбаясь, опять затараторил толстяк, – но эптерис Манеол сегодня утром видел мальчишку в порту, слоняющимся возле рабов, и пришёл ко мне с назиданием о моем попустительстве и излишней снисходительности к лентяям и бездельникам. Слава богам, – покосился Хулх в сторону открытой двери, – что такие люди, как эптерис Манеол, служат нашему императору и в городе царит порядок и спокойствие!

В доме стало светлее – Манеол отошел от двери, видимо, потеряв вдруг интерес к разговору. Хулх же всё топтался у порога, рассуждал о порядке и законах и будто чего-то ждал.

Сесилла слушала его хмуро, потом достала из широкого кармана, пришитого на платье, несколько золотых монет и отсыпала их в протянутую с готовностью, чёрную от загара, ладонь Хулха. После чего он сказал Нике, пряча за пазуху деньги:

– Благодари свою тётку, парень, молись за неё и нашего добрейшего императора, и смотри у меня! – погрозил он толстым, будто сосиска, пальцем.

И торопливо вышел. Стало тихо. Дверь тоскливо пропела ему вслед. Сесилла устало села на топчан и закрыла глаза. Некоторое время она сидела так, напоминая высушенную годами и жарой мумию, которой через силу и преодолевая желание застыть, замереть, приходится двигаться.

В открытую дверь вечерний ветер с моря нёс прохладу и острый запах водорослей. Где-то разговаривали женщины, звякала посуда, смеялись дети. Солнце багрово стекало в синее, дрожащее марево на горизонте, и становилось немного прохладнее.

Со стороны города долетал шум множества голосов, будто с вечерней прохладой дремавший до сей поры муравейник ожил, донеслись гортанные вопли зазывал, завыли, издавая пронзительные длинные звуки, какие-то музыкальные инструменты.

– Сегодня праздник, у ивенгов каждый день праздник, то маскарад, то театр, то праздник покровителя вина, то день поклонения небу, – проговорила Сесилла, словно только что вспомнила о празднике и нисколько не обрадовалась этому.

Ника взглянула на неё – дети... они ведь всё ещё там, в подполе. Та молча кивнула, и на полу отчетливо проступили щели в старых рассохшихся досках. А потом она посмотрела на Нику и тихо сказала:

– Манеол мне не поверил, он вернется, будет приходить и приходить.

Дверь мягко закрылась, щёлкнула послушная защёлка. Ника вытащила уснувшую Ялейку, которую ей Тину подал на руках. Девчушка сладко спала. Ника передала ее Сесилле.

«Значит, не поверил, – думала Ника, – значит, путь тебе один – на болота. Что там у них на болотах? Центр сопротивления? Местные партизаны? Да я не против! А Бакару ничего об этом не сказал, а ведь он знал наверняка про болота...»

И из какой-то вредности она пыталась найти выход.

– Когда придёт Аро? – шепотом спросила Ника, глядя, как Сесилла уложила Ялейку на топчан и укрыла углом покрывала. Тину уже спал, прижавшись спиной к стене.

Похоже, они из-за страха за весь день так и не уснули в своем закутке и теперь, поев и успокоившись, буквально отключились.

– Когда стемнеет... Мусорщик Аро не имеет права смущать дурными запахами знатных людей города и должен делать свою работу ночью. Он собирает отбросы в большие и тяжёлые корзины, – Сесилла улыбнулась, – и вывозит их за город на болота. А сегодня праздник, и мусора будет много-много!..

Она посмотрела на Нику и ахнула, всплеснув руками.

– Что ты задумала?! Нет-нет, это очень опасно! – воскликнула Сесилла, изменившись в лице.

Ника стала выше её, пожалуй, почти на голову. Проведя пальцами по лицу, глазам, она усмехнулась.

– Пойду прогуляюсь... Похоже?

Слова прозвучали холодно и отстранённо, словно их произнесла не Ника и не Сесилле. Тину проснулся и, не отрывая глаз, смотрел на Нику, она улыбнулась. Мальчишка отвернулся и, кажется, уснул. Да, вряд ли улыбка ивенга приятна ему. Пусть останется для него дурным сном.

– Похоже, – проговорила Сесилла и покачала головой, – молод, красив, надменен. Метаморфы любят красивых хозяев и служат им с любовью, – и усмехнулась вдруг, – а перевязь – с правого плеча на левое. И не забудь, ивенги мало обучены магии, редко кто и лишь самой грубой, и очень жестоко ненавидят тех, кто ею пользуется!

«С правого, так с правого. А сандалии у них, гадов, чудесные! Кожа мягкая, подошва толстая» – думала Ника, перекидывая перевязь.

– Не забуду. И не жди меня, Сесилла, вернусь, так вернусь, не вернусь, так тому и быть, – сказала она.

Сесилла подняла ладонь перед собой в знак благословения в путь и кивнула, но Ника видела по её оттаявшим тревожным глазам, что она в отличие от нее понимает всю опасность затеянного. Но как еще сдвинуть все с мертвой точки? Отсиживаться на болотах? С одинаковым успехом можно было сидеть у Бакару или остаться дома...

Ника открыла дверь, вышла и сказала отчётливо, посмотрев на Сесиллу:

– Не забудь, эптерис Манеол ждёт мальчишку сегодня вечером.

– Да, эптерис Фредол из Кутты, – серьёзно ответила она, в глазах её была тревога.

Про драконов и мышей

«Значит, эптерис Фредол. Ну, что ж, Фредол, так Фредол. Из Кутты. Сесилла подсказала мне, кто я и откуда. И вовремя, потому что сама я не догадалась у неё спросить об этом».

Прошагав по узкой улице от дома Сесиллы, Ника ловила на себе почтительные взгляды, которые сразу утыкались в землю, лишь только их хозяева понимали, что замечены. Но, подумав, что не пристало солидному эптерису так «ронять себя», Ника пошла уже спокойнее и перестала оглядываться на людей.

Самое интересное, что метаморф не только менял ее внешность, но и заставлял себя ощущать по-другому. И сейчас Ника все больше успокаивалась, чувствуя свою защищенность под этой личиной. Да чего там — защищенность, самую настоящую безнаказанность. Даже стала замечать, что город-то вокруг, оказывается, раскинулся красивый.

Отстроенные из белого камня дома, больше одноэтажные, тянулись правильными рядами за каменными, в человеческий рост, заборами, вдоль все той же мощёной улицы.

Ещё было светло, но кое-где зажигались фонари, висевшие над входами домов и лавочек. Рабы закрывали лавки и магазины. Городские рабы были не так измотаны, как портовые, и чище, но ошейник брякал, а позади маячил надсмотрщик.

Старика, замешкавшегося суетливо у порога, надсмотрщик пнул, оттолкнул. Тот, завалившись хилым, тощим телом, упал, закрыв руками лицо, сжался в комок. Прохожий поднял его, принялся здороваться. Надсмотрщик стал отгонять прохожего. А лицо старика в ошейнике просветлело, он что-то лихорадочно спрашивал. Ника смотрела на него, а перед глазами были дети из подпола, Тину и Ялейка. Их отец тоже вот так же где-то.

Толпы народа, одетого в чистые нарядные одежды, тянулись в центр. С рыбацких слобод, раскинувшихся вокруг порта, шли десятки, сотни людей. Перекидывались приветствиями, перекрикивались, поругивались, шли и шли.

Дома становились все выше, богаче, они словно соревновались, у кого фасад больше облеплен лепниной и позолотой. Фасады украшали маленькие балкончики и узкие террасы, поддерживаемые колоннами-ступами. Улица утопала в зелени раскидистых будто пальм и светло-зеленых елок, похожих на кипарисы. Ника машинально их и определила в пальмы и кипарисы. Всадницы в просторных белых одеждах гарцевали на тонконогих жеребцах, их сопровождали знатные и надменные спутники, степенные семейные пары шествовали чинно.

Все это скопище двигалось в одну сторону, заметно разделяясь на сословия, не смешиваясь и не общаясь друг с другом. Поток тащил Нику всё дальше, и она, не задумываясь, шла за ним. Никто не обращал на нее внимания. Таких одиноких и надменноликих ивенгов, как она, было множество, правда, чаще следом плёлся раб с корзинкой — за хозяйкой, или с оружием — за хозяином. Прошла группа молодых ивенгов, и пару раз задели ее плечом. Ника сделала вид, что засмотрелась на девицу с повисшими веками, плывшую навстречу в носилках с целым строем трусивших следом рабов.

Но, наткнувшись по пути на лавку менялы, Ника невольно приостановилась и, нащупав в кармане своём мешочек с золотыми безделушками от старого Бакару, вошла. «Немного денег не помешает, и Сессиле можно будет помочь», — подумала она, оглядываясь, и вдруг отчего-то демонстративно стукнула кулаком в косяк. Должно быть это означало нетерпение. Или возмущение? Что никто не выбежал навстречу? Обычно она не против была и подождать. Да, долго находиться в ивенге — опасно, заразная это штука — ивенг.

Сумрачное небольшое помещение с кривоногим пухлым диванчиком возле стены, столом в углу напротив, стулом с высокой спинкой и креслом возле него освещала только небольшая стеклянная лампа в медной подставе на столе. Сев и закинув нога на ногу, — Ника все больше удивлялась сама себе, но похоже, именно так должен сидеть именитый ивенг. Она откашлялась.

И тут же увидела испуганное лицо шустрого уллы, высунувшегося из-за двери в другую комнату.

— Ну… — сказала Ника, уставившись на него не сильно внушительно. — Долго ждать мне?

Старый улла подошёл к столу и маленькой лохматой ручкой указал на кресло. Сам долго гнездился на стуле, ерзал, словно в крышке стула торчал гвоздь и, наконец, спросил:

— Э-э… Э-э… Откуда будет эптерис? Э-э… не имею честь знать имя.

— Эптерис Фредол, — сказала Ника и осеклась — не нужно было отвечать на этот дурацкий вопрос. Ивенги не отвечают на такие вопросы уллам. И раздраженно, больше на саму себя, она положила на стол бирюзовое колье в оправе из белого золота и добавила: — Я тороплюсь.

Суетливо закивав и подавшись вперед, выставив перед собой тонкую увеличительную трубку, похожую на стетоскоп, меняла некоторое время молчал. Потом зыркнул на Нику заинтересованно и, прямо-таки по-лисьи заострившись лицом от удовольствия, проговорил:

— Давненько я такой красоты не видал, эптерис Фредол! Нет теперь в людях того трудолюбия и усердия, какое бывало раньше. Только в моей мастерской десять лет назад работало восемь талантливейших мастеров из Хезы! И даже, — он многозначительно поднял короткий палец вверх, — один дьюри! Какие чудеса они вытворяли из золота, серебра и каменьев!

А Ника вспомнила колокольчик, нависший над ее головой тогда в этом удивительном мире хезов, тонкие прожилки в просвечивающем на солнце листе. Выходит, хезы не только сады разводили. Вслух же она сказала, протянув:

— Дьюри… Бродяги и нищие фокусники — твои дьюри. Слава богам, больше их нет.

Меняла вытянул шею, заглядывая в лицо Нике, и открыл рот и вдруг шумно сглотнул, как жаба, которая хотела квакнуть, но подавилась мухой. Так и меняла. Он оборвал себя на полуслове и теперь молчал, выпучившись и уставившись на Нику. Он что-то ужасно хотел сказать. Надо ему позволить.

— Ни в Вересии, ни в Ивеноге, — продолжила Ника, не глядя на уллу. — Дьюри больше нет.

— Иых! — шумно выдохнул, наконец, меняла и, осторожно подбирая слова, сказал: — Почтенный эптерис Фредол, конечно, просто забыл, как четвертого дня ночью в порт с превеликой охраной привезли с приисков последнего мальчишку Вазиминга.

Его голос перешёл на шёпот, но видно было, что ему страшно хочется поговорить на эту тему, любопытство пересиливало страх.

— Младший Вазиминг достиг своего десятилетия, и, говорят, стал очень замкнут и агрессивен, — выпалил он.

Ника даже перестала дышать. Морошка…

— Вы слышали, он превратился в дракона и разорвал в клочья охрану замка, а потом превратился в мышь и хотел скрыться, но не пролез в нору? Хи-хи-хи, — меняла противно захихикал, — глупый мальчишка не рассчитал. И не мудрено, говорят, дьюри ничему не учат своих детей, они глупы и самонадеянны. Но у них ловкие руки и необузданные фантазии. Поэтому, — болтал уже без умолку улла, видя, что его слушают, — из них получаются прекрасные ремесленники, если они попадают в хорошие руки.

Он помрачнел, видимо, вспомнив то, с чего начал этот разговор:

— А сейчас я разорился! Потому что ни один мальчишка-раб, купленный мной за последние пять лет, так и не выучился тонкому ювелирному мастерству.

— Потому что рабы, — раздражённо проговорила Ника, глядя на его пухлое подвижное лицо.

— Да, ленивые, тупые рабы! — подхватил воодушевлённо улла.

Ника встала и отошла к окну. Сил не было слушать это.

— Выслушав твою болтовню, я понял, что у тебя длинный язык и мозг с орех, — проговорила Ника сквозь зубы, вспомнив, что видела это раскидистое дерево по пути сюда, и, видя, как вытянулось испуганно лицо менялы, добавила: — Но я тороплюсь.

— Сию минуту, эптерис Фредол, сию минуту. Бирюзы на пятьсот уний золотом и золота на полторы тысячи уний золотом, — и захихикал, — золото за золото, хи-хи-хи.

Ника же, не имея представления, сколько ей причитается на самом деле, но считая, что не имеет права просто так уйти, повернулась и медленно сказала:

— Даже не надейся меня обмануть, меняла. Этой бирюзе из Хезы сегодня цены нет, — Ника помолчала, лениво взглянув в окно, — три тысячи, и это еще щедрый подарок с моей стороны.

«А что за голос, просто чудо, Мэф! Великолепный надменный баритон. То, что надо».

Улла уткнулся опять своей трубкой в застежку колье и долго молчал, что-то бубня под нос.

— Ах! Бирюза из Хезы… Бирюза из Хезы! — кудахтал он. — Действительно, вот и клеймо присутствует. Какая прелесть! То-то я думаю, что подобного я уж с десяток лет не видывал! — хитроумный меняла закивал мелко-мелко головой, — две тысячи, две тысячи уний!

Ника, отвернувшись, пожала плечами:

— Две с половиной, и мне некогда ждать.

И услышала, как монеты застучали об стол. Повернувшись, увидела четыре стопки монет: два раза по десять тяжёлых монет номиналом в сто уний, тридцать — номиналом в десять уний и остальное — мелочью. Пересчитав ещё раз деньги, улла сложил их в три небольших кожаных мешочка и протянул со словами:

— Надеюсь, вы довольны, эптерис Фредол? Это хорошая цена.

— Так себе, меняла, так себе, — ответила Ника снисходительно, а сама тем временем лихорадочно соображала, куда девать такую прорву денег.

«Нет, куда их деть, я как-нибудь соображу, а вот куда спрятать их в моем умопомрачительном хитоне, так это по-моему называется», — она не знала.

И поэтому, выйдя на улицу, растерянно подумала: «Мэф, сделай эти замечательные мешочки хотя бы невидимыми». Мешочки тут же исчезли из поля зрения случайных взглядов.

Ника заторопилась. На душе было тихо и непроглядно, и тяжело. Народа вокруг почти не было, гул доносился с площади, видневшейся в конце улицы. Многоголосая толпа взрёвывала в лад с пронзительными завываниями труб, голоса животных иногда доносились сюда, на тёмную улицу. И лицо Морошки, такое, каким она его никогда не видела, вставало перед глазами. Десятилетний мальчишка, резкие черты лица которого лишь смутно напоминали тот далёкий, трогательный облик, вскинув голову, дерзко смотрел на нее. Его синие глаза потемнели от ненависти… Он здесь, в Ивеноге!

Она шла. И оказалась на перекрёстке двух широких улиц, возле раскинувшегося огромного шатра. Плескался на ветру купол, хлопал надувшись ветром с моря, словно огромная птица крыльями.

Под куполом огромного шатра застыл канатоходец перед горящим обручем, и толпа замерла на мгновение и взревела сотнями глоток, требуя идти дальше. Множество людей собралось на площади, это многоголовое и многорукое чудище пило, жевало, хохотало. Свистели и крутились фейерверки. Кричали зазывалы. Жарились огромные туши животных, вино из бочек подавалось даром в двух шагах от Ники и лилось рекой. На слонах катались смеющиеся ребятишки, визгливо хохотали женщины.

Дальше от шатра, под открытым небом огорожена большая арена, ряды сидений тянутся вокруг неё, и места все заняты. Десятки факелов горят вокруг арены.

Ника ушла в тень и повернула назад. Заторопилась страшно, почти срывалась на бег. Но она уже поняла, что никому не придёт в голову остановить ивенга, торопливо идущего по плохо освещённой улице по своим делам. Если только кто-нибудь не решится на отчаянный шаг, и одним проклятым ивенгом на белом свете станет меньше. И кому есть дело до того, что это всего лишь недоделанный ивенг? Хотелось то ли плакать, то ли убить кого-нибудь…

— Поссторонись! — голос в темноте заставил вздрогнуть и попятиться.

Что-то большое, гремящее неумолимо надвигалось из темноты проулка. Толкнуло, потащило за собой. Остановилось, больно ударив. Сверху на Нику накренилось что-то тёмное и шершавое, и она удержала от падения его обеими руками. Корзина. Крышка открылась, и детская тонкая ручка белеющим в темноте пятном потянула крышку на себя.

Тень человека выступила из темноты и, обойдя телегу со зловонными корзинами, выкатившуюся внезапно задним фасадом из проулка на дорогу, оказалась рядом с Никой.

— Вонючие рыбные отбросы со слободы, эптерис, во век не отмоетесь! — насмешливый голос прозвучал отчётливо, и незнакомец схватил корзину с другой стороны, в то же время с силой оттолкнув Нику от неё.

Ника, бережно подсадив корзину на телегу, отошла в сторону.

— Н-но… Пошла, старая… — тихо сказал мусорщик, оглядываясь на Нику.

Телега, гремя колесами по камням, вкатилась обратно в проулок. Мусорщик прошёл очень близко. Его горбатая фигура быстро скрылась в темноте...

Время потекло однообразно и медленно. Каждое утро Ника тащилась чуть свет на работу к Феороду, торговцу сукном и галантереей, который жил в западной части Галазии. Его большой дом с просторным магазином и огромным задним двором, превращённым в склад, утопал в зелени благородных абрикосов и апельсинов. В подвале с десяток мальчишек, вольных, высунув языки, корпели, пересчитывая, дописывая длинные описи товаров, прибывших с разных уголков Ивеноги, Улалии, Хезы, Ланваальдии на огромных галерах.

За ними присматривали хищные «стервятники» — надсмотрщики, двое старых, высушенных и просолённых долгой жизнью у моря улл, — которых мальчишки называли коротко «стервы». И охранники-ланваальдцы — «слоны». Так звали их шепотом, втягивая невольно головы в плечи, когда эти громилы оказывались рядом. Таких у Феорода было трое, стоили они ужасно дорого, как настоящие слоны.

Эти тупые и жадные до денег огромные создания хорошо служили хозяину, жили отдельной колонией в северной части города и несли службу исправно, разбивая лёгким движением огромных ручищ мальчишечьи носы в кровь, следя за тем, чтобы хозяйское имущество было в целости и сохранности, следуя указаниям крючковатой руки злобного стерва.

В первый же день Никиного пребывания здесь, «слон» сломал нос одному из мальчишек, замешкавшемуся с огромным тюком бирюзовой фелюсы. Кровь текла и текла, и портила товар — и пацан был отправлен домой с тем, чтобы сообщить родителям, что он негодный работник.

А перед этим огромный ланваальдец, в кирпичного цвета тунике, перевязанной широким поясом с коротким для его роста, широким мечом, похожим на лопату, плетью, намотанной на кулак, большой бляхой с изображением вставшего на дыбы слона, держал шмыгающего кровью бедолагу за шиворот перед «стервом», пока тот выговаривал нравоучение и присматривал маленькими злыми глазами за Никой — новичком. Когда же мальчик был отпущен, она получила жуткую затрещину, от которой зазвенело в голове и заложило уши.

— Неправильно смотришь, слебс, — проговорил «слон» и отошёл от Ники, потеряв интерес.

Слебс — так называли богатые ивенги бедноту и не ивенгов.

Утром долго и нудно шла приёмка грузов, с пришедших за прошлый день кораблей. Стервы брезгливо следили за вереницей портовых рабов, таскающих огромные тюки с телег с впряжёнными в них мощными лошадьми дикого, леопардового окраса, тяжеловесами с мощными ногами, тяжёлым крупом.

Затем тюки распаковывались и сортировались мальчишками: что-то относилось на задний двор в амбар, что-то уходило сразу в магазин. Всё это пересчитывалось, записывалось тонкими палочками чёрными, тягучими чернилами в свитки. Свитки в огромном множестве пылились на полках тут же в амбаре.

Мальчишки сновали, как мураши, перед суровыми взглядами «стервов» и «слонов» без перерывов. И лишь в самый зной, когда казалось сам воздух плавился от жары, и старые сосны во дворе плакали прозрачной смолой, им давали короткий отдых. Это означало — половину лепешки и вдоволь затхлой тёплой воды из кадки во дворе и часа полтора свободного времени, пока «слоны» кимарят, вздрагивая в полудрёме, взглядывая и вновь проваливаясь в тягучий полуденный сон.

«Стервов» в это время нет, они в доме, в комнатушке, отведённой им на первом этаже хозяйского дома. Им кажется, что они облагодетельствованы, однако, им, в связи с приближенным к хозяину положением, нельзя жениться, заводить детей, жить своим домом. Потому как тогда возникают привязанности, а такой человек служит плохо.

В первый день в перерыв пайку лепешки у Ники отобрал высокий, худой, черноволосый мальчишка. Он ухватил её грязными пальцами, а сам нагло заржал в лицо. Но Ника вцепилась в лепешку насмерть то ли от обиды, то ли из вредности, есть в такую жару по честности не хотелось. Оторвав почти треть, пацан толкнул и снова дёрнул лепёшку. Ника изо всех сил дернула на себя этот несчастный, наполовину со жмыхом кусок хлеба, слыша, что вокруг тишина — остальные с интересом наблюдают.

Они топтались молча, чтобы не разбудить «слона» в грязном углу заднего двора возле помойки, толкаясь и валясь на каменную стену забора, пока толстая рука ланваальдца не ухватила за ухо и того, и другого. Оба скривились от боли, но на вопрос «слона», кто зачинщик, они лишь мрачно посмотрели друг на друга.

Их обоих выпороли длинным голым прутом по пять раз, для острастки, и досрочно освободили от обеденного перерыва.

Дожёвывая измолоченный остаток лепёшки на ходу, Ника готова была разреветься всласть, но, зло размазывая по лицу то ли пот, то ли слёзы, молчала. И все поддергивала штаны.

Таскать в магазин кипы полотенец и простыней, протирать полки, подметать пол, и записывать, записывать, ей тогда пришлось вместе с обидчиком до вечера, не разгибаясь, и к концу дня она уже знала, что зовут его Геру, что его друга Тину продали на галеру, «Но… — шепнул он ей на ухо с таинственным видом, — это враньё, Тину ушёл на болота, в армию дьюри!», и что он, Геру, обязательно убежит туда скоро, как только мать поправится.

Ника же лишь насмешливо бросила, затаив дыхание:

— Откуда взяться здесь дьюри? Их больше нет…

На что Геру многозначительно кивнул:

— Мой отец смотритель маяка на острове Миезу…

— И что?.. — насмешливо протянула Ника, затаив дыхание, не глядя на разболтавшегося пацана, чтобы не спугнуть его болтовню.

— Там в угловой камере замурован принц дьюри! — быстро сказал Геру и замер, втянув голову в плечи, совсем близко прошёл «стерв».

— Как это… замурован? — не сводя глаз с надсмотрщика, спросила Ника.

— Окно и двери заложены камнем, лишь в небольшое отверстие раз в два дня ему бросают лепешку и мешок с водой, — видя интерес молчаливого обычно новичка, Геру уже не мог остановиться.

Лишь приблизившийся «слон» остановил лихорадочный шёпот мальчишки. Он боязливо замолчал.

— Ты болтлив, — покачала головой Ника.

И, схватив очередную кипу нижних женских ажурных юбок, потащила её в магазин. Слушая, как Геру раздражённо сопит за спиной, лениво подметая песок на полу, Ника всё ждала, что ей прилетит затрещина или оплеуха от него за ее слова, но ничего не происходило, и так и не произошло. Геру молчал, как удав. Будто мстя за обидные слова, он больше не произнёс ни слова.

А Ника отчего-то вдруг отчётливо поняла, что дьюри где-то близко, он не может быть не здесь. Все пути ведут сюда, на берег этого тёплого лучезарного моря, где огромный паук с отвисшими надменно веками сплёл свою гигантскую паутину и если кто угодил в неё, то никогда ему отсюда не выбраться. И дьюри не мог не прийти сюда, он здесь, он ищет брата и не хочет, чтобы ему мешали. Все говорит о том, что ему сейчас никто не нужен. Окажись кто-то из важных для него людей рядом, те, кто ищут его, могут использовать и их. Верес не хочет никого-никого потерять, он все будет делать сам. «Но Никитари-то с ним?» — осторожно надеялась Ника. Страшные картинки лезли в голову, лицо ивенга в лавке в Затерянном городе маячило перед глазами, опять она думала, что это он тогда унес флейту, и опять лихорадочно отбрасывала свои страхи, старалась не думать плохое.

Было уже темно, когда мальчишек отпустили по домам, наказав сказать родственникам, что работали они отвратительно, и что строгое, усердное наставление им не повредит.

Придя домой, как с лёгкой руки Сесиллы Ника вскоре стала называть её хибару, она тихо опустилась на стул возле приоткрытого окна и замерла. Голова была пустая, только рассказы Геру и менялы крутились в голове. Она зажала лицо руками и прошептала:

— Морошка, ты подожди, подожди, не кипятись, ты только дождись, Верес не может не прийти, ты ведь знаешь…

И тут же, улыбнувшись появившейся в дверях Сесилле, забрав у той мешок, полный воды, она хрипло сказала:

— Сесилла, ты непременно должна мне сделать строгое и усердное наставление. И непременно сделаешь, но сначала дай мне чего-нибудь съесть…

Потом пришёл Аро. Оставил двоих ребятишек, сказал, что только завтра заберет их. Иногда Ника просилась помочь и шла вместе с Аро за телегой до окраины города, придерживая корзины на ухабах, помня, как однажды корзина чуть не свалилась. Аро ничего не говорил, лишь посмеивался над тем, как она хваталась за корзины.

— Зачем ты пришел в Ивеногу, Ос, шел бы домой, — говорил Аро и тянул повод — старая Лепа еле тащилась в гору, шаг — вперед, два — назад.

Ника возвращалась уже далеко за полночь. Сесилла ждала и открывала дверь, лишь только она подходила к дому.

— Наконец-то, — говорила она в полной тёмноте, открыв дверь.

А Ника думала, что, если бы не было Сесиллы, Аро, если бы она была здесь, в Галазии, одна, то она сошла бы с ума.

Театр Мишо Хезуи

Прошёл ещё один день. Жаркий и без отдыха, потому что малыш Сиез порвал тюк и все кружевное содержимое было безнадёжно испачкано, отчего разъярённый хозяин приказал всыпать десять плетей бедняге Сиезу, а остальных лишить отдыха, чтобы в следующий раз лучше следили друг за другом.

Толстая ручища «слона» разложила одним движением худенькое, вздрагивающее тело на нагретой солнцем земле, и плеть просвистела в воздухе, опустившись на костлявую спину мальчишки. Красная полоса вспухла на коже.

Маленький Сиез страшно закричал и завертелся, но не смел тронуться с места, и уже после шестой плети потерял сознание, а Ника, поддернув штаны свои дурацким скандальным движением, шмыгнула носом и крикнула:

— Вы же убьёте его!

И остальные четыре плети достались ей, обожгли спину, в глазах потемнело… Плеть была кожанная, высохшая, задубевшая от соли и крови, превратившаяся в будто каменную веревку. Шшихх! Раз… Шшихх! Два… Шшихх! Три… Шшихх!.. Больно, страшно, целую вечность плеть свистит в воздухе и летит к тебе. Злость с бессилием пополам выдавила ненужные, злые слезы.

Но от работы никто не освобождал. Рубаха, мокрая от крови, прилипала к ранам под тяжестью тюка и быстро подсыхала на солнце, и отрывалась, и пот тонкой, обжигающей струйкой медленно тёк по ссадинам.

Бесконечный день кончился, когда Ника уже перестала думать о его завершении. Их выпроводили на тёмную улицу. Прохладный ветер с моря принёс недолгое облегчение.

Немного постояв, стали расползаться в разные стороны. Как привидения, худые, измученные мальчишки расходились по домам. Не было сил ни смеяться, ни шутить, сил просто не было.

Ника еле тащила ноги в стоптанных сандалиях, песок больно саднил натёртые до крови мозоли. Но домой не хотелось, и она плелась к центру, стараясь не выходить на освещённые под фонарями места, чтобы изношенная одежда не бросалась в глаза. Меняться не хотелось, — надменный ивенг дался бы слишком тяжело сейчас. Она думала: «Лишь одним глазком, лишь пройдусь. А вдруг мелькнут в толпе глаза, чтобы увидеть которые, я бы отдала бы всё на свете». Но понимала, что Верес не появится в Ивеноге в своем обличье, а другим она его не узнает. Сесилла бы узнала, а ей далеко до них всех…

Две главные дороги проходили через этот проклятый город, где жило столько несчастливых людей, образуя в месте перекрестья главную площадь, деля город на четыре больших квартала. Одна из этих двух дорог была та, что вела в порт через рыбацкую слободу, другая, богатая, в кипарисах и белых статуях оскалившихся зверей и вставших на дыбы лошадей, вела вправо — к театру, влево — к огромной усыпальнице почивших императоров Ивеноги.

Театр был темен. Большое каменное кольцо с колоннами, внутри которого размещались длинные ряды сидений и круглая сцена с полушатром, на этот полушатер во время выступлений вешался занавес. Слабо светилось лишь одно окно в маленькой пристройке у широкого входа.

Здесь Ника оказалась во второй раз. А в первый раз ее сюда притащил всё тот же Сиез. Он долго шептал накануне в обеденный перерыв о том, что в город приехали артисты, что эти артисты приезжают редко, и на их выступление приходят толпы народа, даже надменные ивенги иногда появляются здесь. В тот раз Ника валилась с ног от усталости, это был второй рабочий день и с непривычки от одуряющей жары и непрерывного с утра до ночи топтания по двору Феорода то с тюками, то с бумагами, то с метлой, она просто засыпала на ходу.

Поэтому добравшись до каменного ограждения, оглохнув от криков толпы, труб и взрывов хохота вокруг, она прокричала Сиезу, что, пожалуй, лучше пойдет домой и упадет спать. Тот лишь пожал разочарованно плечами и отвернулся к большой щели в заборе, в которую был виден край сцены, маски, закрывающие лица, чьи-то затылки.

Сейчас же здесь было тихо. Неровный свет в окне то угасал, то становился ярче. Крытые повозки, стоявшие кругом, невдалеке, словно сгрудившееся стадо овец, не подавали признаков жизни.

Почему в последнее время тянуло сюда? С тех пор, как Ника узнала про театр, она все время вспоминала о том, как Сиез счастливо загорался всем своим худым личиком, рассказывая о театре. Всё больше хотелось его увидеть. И вот она здесь.

Душная ночь наступала быстро. Звёзды светили, равнодушно глядя на большой людской муравейник, раскинувшийся внизу. Ноги вязли в нагретом за день песке.

Ника заглянула в щель забора. Никого. Лавки. Сцена. Мусор. Занавес шевелился в лунном свете от ветра. Слышался разговор.

Это оттуда. Со стороны кибиток. Всхрапывают лошади. Запах навоза и костра. Тонкая струйка дыма поднимается в небо, предвещая неизменную жару на завтра.

Женский приглушённый смех. Мужской голос. Не разобрать слов.

— Чего тебе, парень?

Грубый голос заставил Нику отступить назад. Будто из-под земли вынырнула неясная фигура. Ника закашлялась, скрывая смущение:

— Хотелось театр увидеть.

— Да ты в самый раз пришёл! — расхохотался мужчина, но, видимо, что-то в ее словах тронуло, и он уже тише с улыбкой добавил: — Лунная соната в исполнении известных артистов ветра и ночи к твоим услугам, парень.

И подался вперед, будто разглядывая худого щуплого пацана.

— Работаю я весь день, — с досадой на его смех и в то же время с растерянной улыбкой сказала Ника и отступила ещё, собираясь уйти в темноту.

Действительно, вот балда — пришла ночью посмотреть театр. А когда ей было еще прийти?

— Да ладно, не обижайся! — усмехнулся он.

— Кто там? — крикнул кто-то от кибиток.

— Да пацан пришел, говорит, театр посмотреть хочет, — крикнул мужик.

Заскребла ложка по дну посуды, помешивая варево, и Никин желудок нервно взвыл, припомнив ей, что она не ела со вчерашнего вечера, потому что утром боялась опоздать и получить порцию плетей от надсмотрщика.

Этот жалобный скулёж не миновал ушей насмешливого мужика, и он хлопнул Нику по плечу:

— Пошли, поможешь мне делать декорации, а я накормлю тебя за это. Ну, или просто накормлю.

— Нет! Нет! — торопливо воскликнула Ника. — Я помогу!

«Декорации! — с тоской подумала Ника. — Неужели это было когда-то?! Кажется, всю жизнь только и была эта раскаленная жуткая Ивенога!»

Мужик опять рассмеялся, он шёл впереди и оглянулся:

— Как тебя звать-то?

— Осом…

Вот и кибитки. Костёр. У костра женщина шила, низко наклонясь, пытаясь разглядеть своё шитьё в свете огня.

— Осом, говоришь, значит? — переспросил мужик.

Поворошил угли. Костер вспыхнул и осветил его лицо.

Ника расстерянно рассмеялась и кивнула. Перед ней стоял мусорщик Аро.

Душная ночь изводила себя звоном местных цикад, которые кричали оглушительно в кронах кипарисов всю ночь, а потом, к утру вся земля будет усыпана их серыми, будто замшевыми, телами.

Здесь, вокруг театра, кипарисы и дикие абрикосы росли особенно густо. Под ногами шебуршали сухие листья и песок. Где-то недалеко что-то словно скреблось назойливо в невидимую перегородку. Наверное, ветка…

Когда огонь вспыхнул, стало видно и лицо женщины. Не молодое лицо, с резкими под плохо смытым вычурным гримом чертами, в свете костра оно казалось грубым и похожим на древнюю маску. Волосы, перепачканные белилами у корней и убранные в тяжёлый узел, в сумерках напоминали парик. Она разглядывала Нику, не пряча взгляд, вскинув голову и уставив большие темные глаза. Когда она заговорила, Ника вздрогнула. То ли само это место действовало так, то ли она не ожидала, что голос женщины окажется так мелодичен и молод, то ли само то, что она сказала, поразило ее.

— Аро, вот то, что ты искал, — сказала она. — У мальчишки чувственный большой рот, настырный пристальный взгляд и тонкая талия. И плечи пока не так широки.

Ника стояла на одной ноге, будто цапля, вытряхивая песок из сандалии и опустив голову, удивлённо подняла брови, пытаясь скрыть смущение, оттого, что ее, кажется, бесцеремонно разглядывают и обсуждают.

Сгорбленная фигура Аро плохо виднелась в темноте. Мусорщик отошёл к лошадям, и слышно было лишь их фырканье и то, как они переступали нетерпеливо, пока хозяин им сыпал овса. Он ответил оттуда:

— Да он, похоже, двух слов связать не может, Алоиза. Хотя сегодня нам придётся нелегко без Эола, ты права.

Аро вышел из темноты и, потянув Нику за плечо, выдернул в круг, освещаемый пляшущим огнем костра. Улла сейчас стоял совсем близко и испытующе глядел Нике в глаза. Он был невысок из-за сильно перекошенной спины, но мощные плечи, длинные ноги, расставленные сейчас широко, не давали думать о нем с жалостью, а вызывающий взгляд чёрных, глубоко посаженных глаз заставлял остерегаться недооценить его. Тут до Ники дошло, что от нее ждут ответа, и она быстро пробормотала:

— Не могу я быть Эолой этой самой, да и тётка меня заждалась с работы.

Аро засмеялся тихо и оглянулся на женщину, словно приглашая ее посмеяться вместе с ним. Алоиза же откусила зубами нитку и лишь улыбнулась, вновь склонившись над шитьем.

— Заработаешь пару уний, нам поможешь и пойдешь к своей тётке. Я ведь знаю ее, — тут Аро вдруг помрачнел, — но, если не хочешь, никто принуждать не будет. Иди ешь.

Он отвернулся и помешал ложкой с длиной ручкой в котелке. Варево тихо бухтело и представляло собой, судя по запаху, любимую в здешних краях кукурузную кашу. Варили ее обычно с жареным луком и мелкой рыбой. Пахло это все так себе, но по-немногу привыкаешь, и радуешься и ей.

— А кто такая эта Эола? — спросила Ника, подбираясь ближе к котелку и беря протянутую Аро ложку.

Присев на корточки, Ника совершенно неожиданно для себя набрала полный рот густой горяченной каши и теперь не знала, что с ней делать. Похоже, долго оставаться в том или ином образе опасно для организма, — точно также всегда ел Ос, — обжигаясь и злясь. Невесело усмехнувшись и прошипев нечто невнятное, Ника подняла голову и поняла, — Аро ей что-то сказал. И пожала плечами.

— Не торопись, дуралей, не отберут же у тебя её! — повторил он.

Ника поперхнулась и закашлялась. Кто-то подходил из темноты, звеневшей цикадами.

— Ну, как прошло представление у Манеола, Мастер? — Аро с любопытством уставился на подошедших.

Было их четверо. Один, самый высокий, поднял устало руку и махнул:

— Никак. Без Эолы «Беглянка» не звучит, сам знаешь! А из нас никого в неё не нарядишь. Пришлось скомкать конец и превратить Беглянку в Беглеца, что вызвало страшное разочарование у Манеола и его гостей…

Лицо Мастера с грубыми широкими мазками коричневого грима по толстому слою белил, алая туника и широкий пояс с мечом, добротные сандалии, цепь золотая на шее… Лица трех остальных едва угадывались под демоническими, злобными раскрасами — мазки чёрной краски по белилам, кроваво-алый рот, чёрные одежды, кривые ножи и мечи на поясе.

— Пока я читал текст за сценой, — рассмеялся Мастер, его загримированное лицо при этом пошло широкими морщинам, и и грим посыпался на одежду, — Манеол дважды приходил ко мне и выспрашивал, куда подевалась наша Эола, он долго нудил, что девчонки нет вот уже второе представление, и он больше не позовёт нас в свой дом…

— Проклятый сластолюбец, — возмущённо проговорила Алоиза, однако тут же, зло усмехнувшись, добавила, — ведь наша Беглянка так славно убивает ивенга в конце, а ему всё едино, лишь бы понежнее девчонку к себе заполучить.

— Ничего, Эола уже далеко отсюда, — проговорил Мастер тихо, так что его голос превратился в шелест сухой листвы и звон цикад. — Надо признать — мальчишка талантлив, и когда он убивает Садоидона и погибает, эта сцена заставляет меня вздрогнуть каждый раз.

Алоиза задумчиво кивнула головой и некоторое время сидела, сложив руки на шитье, уставившись в огонь. Чёрные одежды актеров сливались с темнотой, их грубо размалёванные лица пугали и Ника не могла оторвать от них глаз. И переводила взгляд на Мастера. Он отчего-то ее тревожил и заставлял исподволь следить за ним. Он сидел теперь в стороне от Ники, на деревянном чурбаке возле очага, скинув сандалии и утопив ноги в тёплом песке. Вдруг он повернулся и посмотрел в сторону Ники. И отвернулся.

— Однако сегодня маскарад в императорском дворце, и мы приглашены развлекать гостей, — вдруг прервал молчание он. — И кто-то должен принять вырванное из груди сердце Заики, — усмехнулся он, обведя всех взглядом, — вряд ли будет удачно сделать это волосатой рукой Лгуна или Клопа.

Один из «демонов» с ухмылкой протянул руку в чёрной перчатке к своей груди и весьма трепетно будто вырвал будто сердце, его кулак принялся пульсировать. А другой, сдернув перчатку, обнажив жутко волосатую длань, с дьявольской гримасой ринулся всем торсом к нему, наклонившись вперед, провисая над костром. Его голова оказалась под «сердцем», и длинный алый язык принялся ловить «капли крови».

Мастер с усмешкой следил за друзьями, и, когда стих хохот, сказал:

— Клоп, да ты мастер импровизации, оказывается, сегодня же на маскараде и обыграем это, — он задумался на мгновение и тут же продолжил, подняв руку и обведя замысловатую фигуру в воздухе, — сразу после императорской речи, ее надо обязательно разбавить. Ты, Лгун, протягиваешь сердце императору, Клоп лижет капающую кровь, Лгун роняет сердце, оно падает и катится по полу, под ногами верноподданных, — чувствовалось, что он сочиняет тут же на ходу, задумываясь лишь на секунду, — из него брызжет во все стороны кровь, сыплются золотые монеты, ползут пауки и выбираются жабы. Парочку фейерверков пустим здесь же… Эта часть трагедии уже за мной, — улыбнулся Мастер.

— Как бы нам за это не отведать плетей или чего похлеще, — смеясь, проговорил Клоп.

— А вот для этого нам и будет нужен Ос, — Мастер хмыкнул, — он в белом нежном платьице под конец поймает сердце и обольёт его слезами, думаю, это смягчит эффект от картины с сердцем верноподданного, продажного и полного всяких гадов. Ещё нам понадобится Шут и Богомол. Ну Шут за тобой, Аро, ты это умеешь лучше всех. А Богомол будет ловить Муху, Муха за тобой Ос. Поймаешь Муху ты, Заика, в самом конце, с вожделением… Только не усердствуй! — хохот был ему в ответ. — А потом захочешь «сожрать», но муха окажется осой… и того… Каюк тебе, значит. Богомол спускается с верхнего балкона, — страховки не забудьте. А вот Муха…

И Мастер повернулся к Нике.

— Мальчишка хорош, но понимает ли он, как опасно идти с нами? — сказал он.

Странный это был человек. Лицо-маска не давало разглядеть его, но слова его заставили Нику вздрогнуть и почувствовать, как будто выстроенный невидимый мост перекинулся от него к ней. Он подходил к ней по этому мосту, его лицо прямо перед ней, она пыталась разглядеть его, но ничего не выходило. А ей казалось, что кто-то очень знакомый за этой маской.

— Девчонкой быть предлагаете, — проворчала Ника, — меня засмеют потом, если узнают.

— Во-первых, тебя никто не узнает, у нас у всех маски, — ответил Мастер, отвернувшись и принявшись ворошить прогоревший костер, — а во-вторых, разве мужчина должен думать о том, что о нём думают другие? Это удел женщины.

Ника обидчиво вскинула на него глаза, но насмешки не заметила. Почему кажется, что она знает его? Тряхнув головой, пытаясь отвлечься от этой навязчивой мысли, Ника неуверенно ответила:

— Ну, если — в масках, тогда можно попробовать, только сумею ли я?

Мастер улыбнулся, и словно чья-то горячая и добрая рука коснулась сердца.

— Тебе и делать-то ничего не придётся, всплакнуть над подобранным сердцем, сказав при этом «грае», отчего брызнут слезы из глаз, и дрыгаться на страховке, веселя толпу, убегая от Богомола, — он вдруг сделал серьёзное лицо и, приняв позу охотящегося богомола, посмотрел на Нику, — за тебя все сделают другие, я же присмотрю за твоей безопасностью…

Он сейчас стоял в позе охотящегося богомола. Неподвижно, с серьезным отрешенным лицом. На цыпочках. Одна рука занесена, другая брошена вдоль тела, вся его фигура устремилась куда-то, куда и взгляд. Мастер был очень серьезный, мешковатый и важный.

А Ника вспомнила, как однажды у моря, еще с отцом и матерью, видела старого однорукого богомола. Он стоял на их походном столе. Папа прижал палец к губам, мама сложила ладони, будто в молитве. Глаза ее смеются и счастливы. Однорукий (или однолапый?) богомол, не сходя с места, поймал и сожрал за минуту тридцать мух. Тридцать! И исчез.

— Тридцать! В минуту! — воскликнул отец сокрушенно, он тогда уже третий день подряд вел безуспешный бой с мухами вокруг их стоянки. — Чувствую себя неумехой!

Они тогда все были счастливы… Были ли? Были ли они вообще?

Люди у костра прислушивались к Никиному разговору с Мастером, и когда Ника брякнула наконец, что можно попробовать, Клоп встал и потянулся.

— Значит, твой план, Мастер, остаётся в силе, нужно лишь подрисовать… Как тебя кстати зовут, парень?

— Осом, — ответила Ника.

— Так вот, Ос, пойдём, я тебе покажу пару-тройку своих приёмов и то, что делал обычно при этом Эол, потом посмотрим, как у тебя это получается, — Клоп при этом перекинул страховку через сук урючины и бросил Нике пояс, — давай-давай… До представления остались считанные часы!

И через мгновение Ника уже болталась в воздухе вниз головой.

— Ничего, что у тебя такое дурацкое лицо, это поначалу так бывает, хуже, когда это навсегда! К тому же, сегодня есть, кому взять высокую ноту и без тебя, а дальше видно будет… — приговаривал добряк Клоп...

Про праздник, эшафот и драконов

А Ника пыталась повторить в воздухе пируэты, которые он выкаблучивал на земле.

Через полчаса она уже, хоть и довольно криво, но шустро перебирала руками по канату, неловко, но отчаянно, солдатиком, прыгала с ветки вниз, зажмурившись, повисала на страховке, и, вдруг вспомнив наставления Клопа, отвешивала поклон, продолжая висеть вниз головой, и ослепительно улыбалась направо и налево…

При этом словно во сне слушала указания Мастера и Аро, насмешки Клопа и замечания Алоизы, и будто со стороны смотрела на себя и думала: «Что ты здесь делаешь, в этой стране, со всеми этими людьми. Ты случайный человек здесь, никто, маленький мальчик Ос…» Но ей хотелось быть с ними, с этими отчаянными людьми, даже не верилось, что кто-то пытается что-то изменить в этой душной Ивеноге, которая держит в какой-то жуткой башне Морошку, только за то, что он маг… Она быстро гнала свои кислые мысли и вновь начинала прислушиваться к Мастеру.

А он вдруг проговорил:

— Ну, пора, — и рассмеялся, посмотрев на Нику, — всё пропустил мимо ушей…

Ага… Но лицо Ники было уже густо разрисовано нежными бежевыми тонами, она видела, как Алоиза их смешивала, набирая краски из глиняных пузатых баночек. На Нику надели белую тунику с вышитыми золотым птицами, белые же подштаники и множество браслетов на запястья и щиколотки. Когда же на Нику напялили длинноволосый парик, она будто бы совсем успокоилась, что ее никто узнает. Ещё в запасе у Ники были золотистые крылышки для Мухи и острое жало, которое почему-то должно было торчать у нее на голове.

Когда же Клоп переоделся в Богомола, словно влипнув в обтягивающую его тощую фигуру коричневую одежду, у Ники даже закралось сомнение — а не метаморф ли ему помогает — до того гипнотически сильно было сходство с этим насекомым. Тощий, жилистый, гибкий, неожиданный в движении. Когда из его мастерски согнутой руки в Нику полетел нож, тускло сверкнувший в темноте возле ее носа, она тихо вякнула:

— Черт…

Нож же каким-то образом, летя прямо в лоб, просвистел мимо правого уха, словно болид, и воткнулся в урючину, задрожав плотоядно.

— Не бойся, — хихикнул Клоп, его глаза довольно наблюдали за перепуганным пацаном, пытавшимся изобразить, что ему все нипочем, — эти ножички из арсенала бродяг-дьюри, они не попадут в тебя. Если я этого не захочу…

Обвешенные фейерверками и множеством всяких приспособ, Мастер и Аро уже ждали всех возле старой повозки.

— Ну, Ос, ты не передумал ещё с нами идти? — спросил Мастер, и Ника услышала в темноте его улыбку, добрую улыбку.

Не успела она ответить, как Клоп расхохотался где-то за спиной:

— Ему некогда было думать, Мастер, к тому же, он от страха язык проглотил!

— Знаю я тебя, Клоп, умеешь ты человека убедить, — усмехнулся Мастер, — только вот против желания Ос не должен идти с нами. Слышишь, Ос?

Ника в это время путалась в своих золотых волосах по пояс и крыльях и впопыхах ответила:

— Вы чего это? Я очень хочу идти с вами! Только бы не подвести вас!.. И ещё…

— Ну, этого ты не бойся, — тряхнул ее за плечи Заика и хохотнул, — кто-нибудь из нас всегда будет рядом, а народу только и надо, чтобы кто-нибудь обос… хм, ну, в общем, ты меня понял! Что же ещё, мой маленький напарник?

— Не… Так, ничего.

На самом деле, Ника понимала, что Осу должно быть бы не радостно от девчоночьей роли, она ему сочувствовала, но ничем помочь не могла. Ей ужасно хотелось попасть во дворец, было радостно и тревожно, отчего-то казалось, что она идет по опасному пути, ощущала опасность и дикую тревогу всей своей сутью, но путь этот казался ей правильным.

Под гогот и радостные восклицания все забрались в повозку, крытую пёстрой плотной тканью в разношёрстных заплатах и с надписью большими буквами: «Театр Хезуи». Было тесно и душно.

— Кто такой Хезуи? — тихо спросила Ника Клопа, когда они уже отъехали от стоянки и молча тряслись по дороге.

— Мишо Хезуи, — склонив голову, ответил Мастер, — это я, Ос.

— Простите, — смутилась Ника и больше не проронила ни слова.

Ночь стояла тёплая, цикады одуряюще звенели. Вскоре послышался шум множества голосов, всхрапывание лошадей, но звуки казались словно приглушёнными…

Широкий приземистый дом, именуемый громко дворцом императора, имел в наличии и колонны, и барельефы, и статуи в неглубоких нишах белых стен, и даже небольшой балкон, тянувшийся вдоль передней стены его и поддерживаемый колоннами-львами, стоявшими на задних лапах. Львов было четыре, и имели они такие трещины на своем теле, что становилось страшно за тех, кто соберется выйти на балкон.

Зато к входу вела аллея с кипарисами и цветущими магнолиями по бокам и золотыми рыбами и лягушками, изо рта которых били фонтанчики воды… Но вода оказалась солёная.

Здание залито светом, небольшие фонари разбегались по всему парку, рассыпаясь празднично светом по стриженым газонам и лужайкам. Дорожки, посыпанные мелкой галькой, казавшейся белой в свете фонарей, вели в глубину парка, где в сумраке, словно оазисы, виднелись беседки, увитые цветущими лианами и затянутые разноцветными пологами от насекомых.

Парк очень красив, если бы не огромное число охраны, состоящей из отборных ланваальдцев, по сравнению с которыми те, которые охраняли дом Феорода, казались меньше ростом почти на голову. Громилы-охранники из-за их больше чем двухметрового роста виднелись повсюду, будто грибы. Блестели металлические бляхи на их кожаных доспехах, брякали юбки, набранные из металлических же пластин, кожаные сандалии на толстой подошве оплетали перевязями толстые, как ступы, ноги до самых колен.

Иногда вдруг взлетал в небо фейерверк, рассыпаясь огненными искрами в чернильной темноте неба, и тогда толпа кричала:

— Браво, Император! Браво!

Артисты шли цепочкой к заднему входу дворца мимо оглядывающихся на них слуг. Клоп цепко держал Нику за руку, она спрашивала его:

— Что за праздник, Клоп, ты знаешь?

— День рождения императора, — отвечал он, едва повернувшись в ее сторону, — празднества продлятся неделю. Говорят, со дня на день ждут прибытия какого-то судна.

А Заика вдруг повернулся и быстро прошептал:

— Сегодня. Я только что слышал, гость, которого ждали, прибыл сегодня. — Отчего-то он многозначительно посмотрел на Клопа, а тот больше не проронил ни слова, лишь с непонятной тревогой посмотрел на Заику.

Подсобка, отведённая артистам, была небольшой и служила скорее всего жильём прислуге. Узкая кровать вдоль стены, прикрытая жёстким пестрым покрывалом, стул, забросанный тряпьём, серая травяная циновка на полу. Окна не было вовсе. Душно и сыро.

Свалив реквизит на кровать, фейерверки сложив на пол в угол, Клоп и Заика ещё некоторое время шептались. Тревожные их голоса, отдельные фразы, в которых слова «костер» и «казнь» звучали особенно горько, словно они касались кого-то очень знакомого и дорогого им, отдавались в голове ощущением чего-то непоправимого, что неминуемо приближалось. Ника сидела на стуле, боясь шелохнуться и пропустить хоть слово, кроме того, она боялась, что ее могут прогнать — кому нужен незнакомый пацан в серьезном деле.

Она видела, что эти двое теперь вели себя так, будто были частью чего-то большего, того, что их объединяло. Пошептавшись еще немного, они замолчали. Лица стали мрачными, движения простыми и быстрыми, куда подевались прибаутки Заики и подначивания Клопа. Они словно приготовились к своему главному выходу в жизни, такая решимость и отрешенность сквозила в них. Нике вспомнился Аро с его корзинами с живым грузом, который он каждую ночь переправлял через весь город, враждебный и смертельно опасный… где на каждом шагу могли остановить. Его насмешливый голос, раздавшийся из темноты в ту, первую, ночь в Ивеноге, до сих пор помнился.

Все эти люди: Сесилла, Аро, та женщина, которая постаралась спасти незнакомого ей, случайно встреченного мальчишку, и имени которой Ника не знала, теперь и Мастер, Клоп, Заика, составляли всё то светлое, которого так мало было здесь, в удушливой Ивеноге… Гнетущее чувство опасности сдавило глотку. Ей хотелось, как Гамельнский крысолов, заиграть на своей флейте и увести всех их от опасности… Но так бывает только в сказке, всех не уведёшь. Завтра появятся другие, которые также будут молчать и умирать…

Время шло. Клоп и Заика ждали сигнала Мастера, проверяли страховку, выглядывали на улицу, слышен был лишь гул праздника, накатывающего на стены шумными, захлебывающимися волнами.

Мастер появился нескоро. Даже через грим было понятно, что настроение его сильно изменилось, мрачный взгляд его скользнул по Нике и обратился к Клопу:

— Начинаем, Клоп… Отправляйтесь в малый зал, там уйма народу, сцена небольшая, играете «Демона и Бродягу»…

— Здесь?! Бродягу?! — Клоп торопливо принялся переодеваться из костюма Богомола. — Что-то изменилось, Мастер? Ведь за Бродягу нас всех отправят в яму, — говорил он, натягивая лохмотья и быстрыми мазками всех пальцев проводя серые полосы по лицу, приготовленному к роли Богомола.

Тот же лишь коротко кивнул головой.

— Хитроумный Менгалион приготовил невиданный подарок своему повелителю к его дню рождения! — воскликнул он, театрально воздев руки к невидимому небу, и все замолкли, ожидая продолжения. — Сегодня будет казнь принца дьюри.

Тишина. Глухая, словно дали мешком по голове… Тоненький звон в ушах противно сверлит тишину… Нет, это Мастер говорит:

— На площади уже готовят эшафот. Поэтому наше представление свёрнуто наполовину. Меня с вами не будет, Аро тоже, — и, уже выходя из комнаты, добавил, посмотрев на Нику: — Ос, Заика тебя проводит к выходу. Прощай, парень. Может быть, ещё доведётся свидеться…

И вышел.

— Кто такой Менгалион? — тихо спросила Ника, стягивая с себя осточертевший в раз парик, чувствуя теперь себя в этом костюме полной идиоткой.

А в голове засела болью единственная мысль: «Мороша уже здесь…» и тут же горько отзывалось где-то в подсознании, что и Верес должен быть рядом. «То, что должно случиться, произойдёт…» — сказал тогда дьюри. Значит ли это, что произойдёт самое страшное, и эшафот проглотит свою жертву, как и тысячи других?

— Ты не знаешь Менгалиона, советника Иллиойза?! Откуда ты свалился, парень?! — удивился Заика и добавил: — Снимай, дружище, тряпьё, и пошли, времени у меня нет на болтовню, сам слышал.

Он быстро рванул по тёмному коридору, Ника еле поспевала за ним, стирая на ходу краем туники грим. Сдернула тунику, оставшись в гимнастическом черном трико, растянутом и не по размеру, и уже дырявом на коленке — после тренировки на дереве. «Сойдет, мальчишке — точно уж лучше, чем в девчоночьей тунике»… Мысли прыгали. Что делать? С одной стороны, хотелось надеяться, что Верес где-то рядом, он рядом с Морошкой, да и шанс спасти брата у дьюри появится только сейчас, когда тот окажется не в замурованной башне… С другой стороны, неизвестно, здесь ли Верес… Поэтому и хотелось оказаться рядом, идти туда, где сейчас Мороша, но маленькому Осу не пробиться сквозь ликующую толпу…

Заика обернулся и поискал мальчишку взглядом. Его быстрые глаза в алых разводах на чёрном лице, бегали по разряженной толпе и уже не находили пацана. Заика покачал головой, подумав, что пацана точно придавят в толпе, но он спешил и, обернувшись еще раз, быстро побежал, распихивая людей перед собой — его ждали.

Людская разноголосица становилась всё ближе. Гортанные голоса чопорных ивенгов, приглушённые возгласы прислуги. Стали попадаться маски. Демонические и страшные лики плыли вслед за уродцами и паяцами. Блестящие золотые маски состоятельных горожан закрывали лица полностью, оставляя прорези для глаз, носа, рта. Эти люди в золотых масках и дорогих одеждах особенно вычурно кривлялись друг перед другом или холодно раскланивались.

Толпа увлекала Нику за собой.

«Значит, на выход», — лихорадочно думала она, двигаясь в этой шумной людской реке. Медленно, как же медленно. Они все в масках, все гуляли, им весело, скоро казнь, надо посмотреть…, но хотелось все-таки верить, что за масками были и люди, простые люди, которым жаль мальчишку, привезенного на казнь. Наверное, были и они, но маски вертелись перед глазами, от них мутило. Ей надо быстрее, ей надо туда, где палач старательно руководит возведением эшафота — тут подставить, там подровнять…

Она плакала, вытирала слезы зажатым в руке париком золоволосой Мухи.

Потом опять напялила парик и стала отчаянно толкаться локтями, пробиваясь в толпе, шагая босыми ногами прямо по ногам и сандалиям гуляющих. Кричала, как кричал обычно Геру, перебегая через двор с тяжелым тюком:

— Иду-у!!!

Чтобы его никто не толкнул, чтобы он не улетел из-за этого и не уронил тюк, за который его потом вздрючат до полусмерти. И его обходили стороной…

Вот и сейчас люди удивленно смотрели на мальчишку в блестящем парике в черном трико, на его разинутый отчаянно рот и сначала не понимали, что это кричит он. Потом принимались хохотать.

И пропускали.

Людская река выбиралась из ворот на улицу.

Но как же медленно!

А вокруг народ зашумел. Завертелся водоворот.

— Везут! Везут!.. — закричали те, кто были уже за воротами.

И толпа ринулась в проем еще быстрее.

Но с другой стороны ворот тоже раздались крики.

— Поссторронись! — раскатился рев громилы ланваальдца, который брёл впереди процессии по людской толпе, словно по морю, которое ему доходило едва до пояса.

Толпа тут же отхлынула в стороны, запрудив чудесные парковые поляны, давя славные фонарики, торчавшие вдоль дороги. Показались носилки с императором на плечах двух ланвальдцев и несколько знатных вельмож, шествующих вслед за ними.

Император Иллиойз, пухлый, с брезгливым выражением на болезненном лице восседал на подушках и покачивался в такт шагу носильщиков. Он милостиво кивал головой в ответ на приветствия, поднимал руку и открытой ладонью приветствовал публику. В другой руке его была изящная золотая маска на тонком стержне.

Первым за носилками шел рослый, широкоплечий ивенг. Судя по тому, что шеи подданных не разогнулись, когда пронеслись носилки с императором и так и остались склоненными, это означало, что следом за носилками шел Менгалион. Золотая бляха с изображением сокола, рвущего добычу, переливалась в огнях и бросалась сразу в глаза. Шуты бежали впереди всех и кричали:

— Да здравствует Великий Иллиойз!!! Да здравствует наш Император и сияет его слава во все времена! Подарок хитрейшего Менгалиона своему императору! Слава хитрейшему Менгалиону! Спешите видеть! Казнь мага! Сегодня! И больше никогда!..

Менгалион едва наклонял голову в поклоне. Надменный взгляд лишь скользил по толпе. Холёное лицо его было холодно и равнодушно. Нике он был виден очень хорошо — когда толпа отхлынула от дверей, пропуская процессию, она оказалась в самых передних рядах. И взгляд Менгалиона скользнул по ней… Словно удав по мартышке…

Поравнявшись, Менгалион надел маску, плотно закрывшую лицо. Толпа взвыла радостно и на миг замолкла.

Со стороны площади послышались какие-то крики. Толпа опять с воплями развалилась надвое, освобождая дорогу. Проскакал курьер императора. Кто-то завопил:

— На площади болотники!

— Да здравствует Император! — вопил по-прежнему голос в толпе.

На лице императора тоже появилась золотая маска. Менгалион слушал склонившегося к нему курьера.

— Болотники пришли! — раздался резкий крик прямо над ухом.

Толпу заколотило. Невозможно было вырваться из понесшегося к площади потока, а Ника и не хотела, она только держалась рядом с двумя чудаками уллами, которые не нашли больше во что нарядиться и приделали по паре пушистых ушей из перьев каких-то птиц и нарисовали темной кляксой носы. Они были пьяны и веселы, но вот уже какое-то время присматривали за Осом, придерживая мальчишку строгими окриками.

— Ну, куда рванул, братец! — крепко хватал за локоть один.

— Держись с нами, не то придавят, толпа она, не гляди, что веселая, она бывает и злая, — шагал и говорил другой.

Ника чувствовала чудовищный напор, поняла, что уже бежит вприпрыжку, а иногда ее сдавливают со всех сторон и тогда ноги отрываются от земли, ее несут чужие плечи, а она соскальзывает вниз и боится упасть, страшно оказаться под ногами у этой многорукой и многоногой шевелящейся массы.

Вокруг была неразбериха. Толпы людей перемещались от дома императора к площади, кто-то вооружался, чем придётся, и бежал в центр города… кто-то благоразумно спешил домой, но уже не мог пробиться сквозь множество людей, движущихся ему навстречу, потрясающих оружием, орущих и цепляющихся яростно друг в друга. Громилы-ланваальдцы, сминая людей, пробивали по живым телам себе дорогу. Оттуда уже оттаскивали раненных и подавленных.

Экипаж императора нырнул на боковую улочку и скрылся из глаз. Через мгновение про него никто и не вспоминал.

Вот уже и площадь. Море людей заполонило всё видимое пространство. Оно словно кипело. Виднелся островок эшафота посредине, оцепленный ланваальдцами. Худое тело мальчишки привязано к столбу. Мальчишка, будто зверёныш, озирался по сторонам и искал, искал глазами в толпе хоть одно знакомое лицо. Его длинные волосы были грубо обрезаны. Туника и штаны безнадёжно коротки…

Толпа бушевала вокруг. Полетели камни — разбирали каменные ограждения, они тянулись повсюду в Ивеноге. Толпу колотило. Словно её что-то взбаламучивало изнутри. Людские водовороты кипели, закручивая собой людей. Стоны и крики раздавленных, гортанные вопли ланваальдцев, отчаянный визг женщины прорезал болью дикий ор, стоявший на площади:

— Пощадите!

— Режь болотников!

— Слоны гады, бей стервов!..

— Дьюри придавите, все беды от них, колдунов!..

Вокруг толклось людское море, кое-где замелькали топоры и мечи, палицы и дубины.

Ника видела, как люди напирали друг на друга, позабыв одинокого пленика на эшафоте. Уже раздались крики затоптанных насмерть. Визжала раненая лошадь.

— Сухожилия подрезают, гады, — растерянно сказал один из улл, шагавших рядом с Никой.

Он вертел головой, пытаясь понять, кто где в этой людской каше. Резко махнул рукой, прикрыв Нику от летевшего в их сторону камня. Ника подумала, что, кажется, уллу того, что справа, зовут Стик-лой, а второго — Мета-лой. Их толкали с разных сторон, Мета-лою крепко прилетело кастетом по голове, и рана теперь сочилась. Но эти двое по-прежнему пытались прикрыть мальчишку, что затесался в их компанию. Они по-прежнему будто вели его, а Стик-лой так уже и попросту держал пацана крепкой хваткой за запястье.

— Ты держись нас, малой, придавят ведь и не заметят! — кричал он Нике, пытаясь пробиться сквозь шум.

Та лишь кивала головой и все думала, как бы ей забраться на эшафот. Что она будет делать дальше, она не знала. Но эшафот был уже близко. Толпа здесь стояла стеной, тем, кто сюда стремился, чтобы увидеть казнь, теперь некуда было деться. Их придавило к деревянному основанию эшафота. И давило все больше. Было ещё что-то, неуловимое, что направляло этот бессмысленно кишащий муравейник в нужное кому-то русло. Множество людей в масках появлялись то тут, то там…

— Смерть стервам! — раздался клич крепким уверенным голосом, который заставил вздрогнуть, потому что показалось, что это голос Аро. — Режь наёмников!..

Нику и двоих ее спасителей опять сдавили со всех сторон.

— Ну братец, попал ты в такую кашу, — ругнулся Мета-лой и вдруг заорал: — Куда с лошадью на людей прешь?!

Лошадиная морда наехала откуда-то из скопища спин и голов. Лошадь оказалась без всадника, она просто брела, подчиняясь общему движению.

Мета-лой вдруг схватил Нику и посадил себе на плечи. Эшафот оказался перед ней как на ладони. На деревяном помосте метался палач. Ему что-то гортанно выговаривал ланваальдец, палач кивал быстро-быстро. Вот он отвязал веревки, притягивающие Морошкины ноги к столбу. Оставались привязанными руки.

Морошка застыл, вытянувшись напряженно в сторону толпы. Пряди черных волос почти закрывали лицо, но глаза… глаза отчаянные, смеющиеся и злые смотрели на бушующую толпу. Что он там видел? Ника узнавала и не узнавала того маленького мальчика. Он вытянулся, стал шире в плечах и так был сейчас похож на Вереса…

Ланваальдец между тем опять рявкнул на палача, прошел по прогибающемуся под его тяжестью помосту, схватил пленника за плечо, обрезал веревки, державшие мальчишку возле столба. Бросил его на колени. Палач подкатил чурбак. Кинулся за топором.

Видно было по всему, что они собираются прикончить пленника. Кто-то крикнул:

— Гляди, слон принес приказ от императора!

Толпа затихла на короткое время. Все смотрели в сторону помоста с пленником, палачом и громилой ланваальдцем, который прижал мальчишку головой к чурбаку.

— Они сейчас его убьют! — высокий женский голос сорвался в слезное.

— Прибьют по-тихому, точно, — рявкнул грубый голос.

— Туда магу и дорога! Это они мутят людей! — зло прохрипел в ответ другой.

— А Иллиойз-то сбежал!

— Да нет, сидит теепрь в одном из своих поместий…

— Говорят, его уже того…

А это прозвучало прямо за спиной. Ника оглянулась. Но не увидела, кто мог бы это сказать. Сверху шевелящаяся толпа казалась еще страшней, ей не было конца. Сейчас все развернулись к помосту — и те, кто ждал казни одного из последних дьюри-магов, и те, кто всеми силами пытался помешать. Ника еле удерживалась на плечах Мета-лоя, который старался не налететь на помост.

Подчиняясь какому-то невнятному чувству, памяти ли, страху ли, Ника выхватила флейту, машинально — будто тысячу раз это делала — прошептала открывающее слово. Засветились руны. Пальцы привычно легли на нужную. Приложила тоненькую флейту к губам чуть наискосок, придерживая пальцем руну, и, кажется, лишь вздохнула, а флейта тихонько запела заныла, ничего особенного — пастуший рожок в горах, овечки ползут по склону, журчит ручей в траве, на вершине белая снеговая шапка, холодно и светит солнышко…

Ника играла и просто думала. Думала о том, чтобы топор палача улетел в туманный Гурмавальд. Чтобы ланваальдец исчез в своей Ланваальдии, а Мороша был бы свободен. Она еще играла, когда топор исчез в руках палача.

Палач и ланваальдец какое-то мгновение смотрели друг на друга. Вот ланваальдец что-то проорал, поднял пудовый кулак и опустил его на голову палача. Палач замертво лег к его ногам… Ланваальдец исчез.

Толпа взревела.

— Колдует гад! Бей магов! — кричал один.

— У мальчишки дудочка, — сказала женщина совсем рядом. — Он колдун…

А Ника играла и видела, как Мороша на помосте избавился от веревок, вот они сброшены все. Но спешить нельзя, надо время, и Ника просто играла. Вот Морошка сделал пару больших шагов назад, пару больших прыгающих шагов пробежал вперед, еще.

— Чудит парень, видать совсем в башне с ума сошел, — сказал кто-то в толпе сочувственно.

Ника играла. Она чувствовала, что к ней пробираются сквозь толпу справа. Мета-лой дергал ее за ногу и уже снизу несколько раз сказал тихо и зло:

— Прекрати, пацан, играть, нас всех прибьют из-за твоей флейты… Ох ты ж! Ты посмотри, Стик-лой, крылья!

Мороша, не сбавляя скорости, выпрыгнул прямо в толпу, прошагал пару-тройку шагов в воздухе, едва коснувшись кого-то уже не ногой, а когтистой лапой. Завизжала женщина, выругался мужик, вскинулся кулак, но мимо… Ника счастливо рассмеялась. Над головой раскинулись крылья дракона, лапы ухватили ее под мышки. Дернули.

Снизу за ноги держал Мета-лой. Он страшно ругался и держал.

— Не тронь, пацана, ты это зачем?! — кричал он.

Его побагровевшее от страха и непонимания лицо со смешными пушистыми ушами и крашенным носом было обращено кверху.

Мороша опять легонько дернул. Ника с улыбкой попросила:

— Я с ним полечу, он добрый!

Стик-лой дернул за локоть Мета-лоя. Тот растерянно выпустил ноги Ники.

Огромные лапы с зажатым в них мальчишкой пронеслись над ними. Дракон черный шипастый размером с обычного слона пошел на разворот, сделал над площадью и притихшей толпой круг, обдавая теплом больших кожистых крыльев. Стал подниматься вверх и скрылся в темноте.

— Думаю, Ника, ты забыла попросить флейту о себе, нельзя было дольше оставаться на площади, — раздался в голове голос.

Голос сильный, открытый и улыбающийся, голос Морошки, выросшего, возмужавшего, перенесшего плен и ожидание смерти.

— Забыла, — рассмеялась Ника…

На болотах

Скоро дорога кончилась. Потянулись пустоши, за ними болота. Из-за плотного тумана пришлось спуститься ниже. Стояло душное травяное марево, пахло прелой стоялой водой. Невысокие строения показались в предрассветных сумерках. Восход солнца окрасил распушившиеся верхушки камыша. В тумане, среди высоченных камышей поднимались дымы от костров, ходили люди, паслись лошади, бродили овцы. Повозки стояли так, что их вереницы по периметру превращали поселение в маленькую походную крепость. По глинистой потрескавшейся дороге от домов к ним, туда, где они сейчас должны будут сесть, почему-то спешил Аро. Его скрученную болезнью фигуру, независимо вскинутую голову и размашистую походку Ника узнала сразу. Позади него спешил Мастер, с очень задумчивым видом, сунув одну руку в карман красно-желтых шутовских штанов и взглядывая то и дело с тревогой в небо. Бежали ребятишки. Разинув рты, они следили за кружившим над поляной драконом.

Аро, задрав голову, странно улыбался — так, как если бы он был их старым-старым знакомым.

Мороша кружил все ниже, наконец Никины ноги коснулись земли. Ника побежала вприпрыжку, боясь оторваться от драконьих лап и полететь кубарем, потом все-таки отпустила руки и приземлилась, плюхнувшись на коленки. Вскочила и остановилась тут же. Мороша красиво приземлился, лихо взрыв когтями сухую потрескавшуюся глину и нависнув мордой над Никой.

А Ника не знала, что делать. Она никак не решалась перестать быть Осом. Ну и что, что Мороша ее признал? Эти Аро и Мастер не очень-то известны ей… Ну и что, что они известные всем болотники?

Поэтому сейчас напротив Аро и Мастера застыл в нерешительности невысокий мальчишка, худой, в артистическом черном трико не по размеру, с разодранной коленкой. Мальчишка машинально шмыгнул носом, поддернул штаны, сунул руки в карманы и для уверенности отставил ногу.

Но уверенности почему-то в этот раз не прибавилось, и Ника от распирающего ее беспокойства вытащила руки из карманов.

Потом она подумала, что они ведь встречают Морошку. Конечно, Морошку! И торопливо отступила в сторону.

Но эти двое, радостно и наскоро махнув рукой Морошке, опять уставились на нее!

Аро рассмеялся, переглянулся с Мастером и вдруг сказал:

— Поссторонись! Рыбные отбросы со слободы, во век не отмоетесь, эптерис!

Ника хмыкнула. И замерла. До нее стало медленно доходить, что она-то сейчас — Ос! Выходит, Аро узнал Оса и в образе надменного ивенга… Узнал в нем кого? Оса? Значит, он знал, что Ос может стать эптерисом? Но настоящий Ос не мог стать эптерисом, его здесь не должно было быть вообще! Тогда… это не Аро.

И Ника помотала головой, удивляясь собственной глупости. Выдохнула. Покраснела. Сзади послышался сдержанный смех Мориена.

— Черт! — сказала Ника и хмуро и деланно проворчала, выдав то, что так обидело ее, зацепило: — «Да он похоже двух слов связать не может, Алоиза!» Верес, это все был ты! Ты меня узнал и ничего-ничего не сказал! Я тебя убью!!! — и выпалила, будто именно это сейчас ее могло спасти: — А где Никитари?

— Это я, Ника, — сказал Мастер.

Ника рассмеялась. Вспыхнувшее было возмущение как-то быстро утихало, оставалась радость. Она шагнула к Мастеру и обхватила, обняла его.

— Думала, не увижу никого из вас больше, — прошептала быстро.

Никитари погладил ее по голове. Глаза его были серьезные-серьезные и старые-старые. Он едва заметно кивнул, как если бы сказал, что могло быть и так.

Ника вечно не знала, как обратиться к своему метаморфу, а сейчас просто подумала: «Хочу быть собой». Забыла совсем, что она в одеянии Оса, а он на две головы ниже ростом. Но ей, к тому же после работы у Феорода, оказалось впору одеяние Оса — на нем оно болталось как на вешалке — а ей было только коротко. Но что такое короткие штаны после того, как выбрался из толпы на площади Галазии и не видишь наконец эшафот, где собрались казнить мальчишку, — Ника даже не заметила их.

Она стояла притихшая. Накрыло странное радостное ощущение, будто она оказалась там, где уже была когда-то, куда и шла все это время. Ника то принималась оглядываться и искать Брукбузельду, то оборачивалась к Мороше, который постепенно возвращался к своему облику, и думала, что непростое это дело — обратиться в такую необычную огромную зверюгу, то вскидывала глаза на Никитари и, наверное, глупо, но ужасно счастливо улыбалась. С Вересом они не смотрели друг на друга, больше не говорили друг другу ничего, но были рядом. Он иногда касался ее, прося отойти, иначе Мориен задел бы ее в своих топтаниях и превращениях, слышала, как Верес тихо и радостно смеялся, глядя на брата, и опять касался ее будто случайно. Это молчание было лучше всех разговоров.

— У меня здесь есть конура, — сказал наконец Верес, наклонившись к ее уху.

— Хм, — ответила Ника, улыбаясь и не оборачиваясь.

И они снова засмеялись, и снова замолчали оба…

Наконец дракон перестал пыхтеть, кашлять, чихать и ворочаться, уменьшаясь на глазах, изменяясь. Вот Мориен уже стал самим собой, но взгляд еще был тяжел, драконьи щелевидные зрачки медленно исчезали. Ника покачала головой и сказала:

— Если бы ты так же долго становился драконом на площади…

— Можно и быстро, — усмехнулся Мориен и вскинул глаза на Никитари, и это уже был тот, прежний, озорной Морошка. Однако, Никитари был важен и серьезен, и Мориен вдруг заговорил голосом Никитари: — Если ты не хочешь однажды оказаться мышью с рыбьими плавниками, то хотя бы иногда делай все медленно, позволь завершиться превращению.

— Принцип домино по-вашему, — сказал невозмутимо Никитари.

Поднял руку, ладонью к Нике. На одном пальце появился кошачий коготь. На втором. На третьем. Когда наконец появилась когтистая кошачья лапа, она тут же исчезла. Опять появилась рука, а Никитари закашлялся, будто извиняясь, что заигрался. Потому что за его спиной Верес не вытерпел этих чинных бесед и превращений, и пошел к Мориену, обхватил брата, поднял его, едва оторвав от земли и быстро поставил перед собой, обнял.

— Ты стал совсем взрослым, Морошка, и все больше похож на отца, — сказал он.

Отстранившись, посмотрел на брата.

— Я знал, что ты придёшь за мной, — ответил Мороша, и от этого повзрослевшего, дрогнувшего по-мальчишески голоса у Ники покатились глупые слезы…

Жители маленькой, затерянной в болотах, деревни высыпали все на улицу, и не было никого счастливее их в этом мире. А вечером, в доме мусорщика Аро, которого теперь не было и, наверное, больше никогда не будет, собрались все его друзья. Откуда-то появлялись новые и новые бочонки вина и пива. С улицы, из других домов и от костра несли жареное мясо, рыбу и острую местную колбасу, хлеб, печеные тыквы, набитые кашей и абрикосами, связки сушеной рыбной мелочи улетали как семечки.

Никитари потягивал крепкую абрикосовую наливку, поднимал высоко кружку и будто чокался со всеми. Все шумели что-то в ответ. Кто-то уходил, приходил. Незнакомые люди принимались знакомиться, разглядывали Морошку и Нику, махали руками, показывая, какой огромный был Морошка. И становилось понятно, что они тоже были на площади… Клоп каждый раз, увидев новоего вошедшего, восклицал, перекрикивая шум:

— Лиха, я с тобой тысячу лет не пил!

Просил налить себе пива и наигрывал бесконечные заплетающиеся пару аккордов.

Верес долго переговаривался с братом, слушал его и улыбался, радуясь, что видит его наконец. Ника знала, что на душе у него не спокойно. Сейчас в городе воцарилось затишье. И это затишье было плохим. Только что пришедшие сообщили, что ко дворцу стягиваются отряды ланваальдцев. По улицам отправлены ловчие. Конечно, кто-то тихо порадовался свободе и исчез, затаился, кто-то послушался Вереса и ушел вместе с ним на болота. А кто-то снес эшафот. Уже к ночи был убит император, а его имение сожжено… Видно было, как Верес пытается найти выход, но силы их были так малы.

Верес отобрал у Клопа гитару. Наиграл, будто вспоминая мелодию, или боясь, что слишком давно не играл. Он смотрел в темное окно, за которым шумели бесконечные заросли камыша. Или это просто все замолчали, и стал слышен их шорох. Вскидывая глаза то на Нику, то на брата, Верес улыбнулся и запел:

Когда меня уже не станет,

Исчезнет след моих дорог,

Тогда чужими небесами

Миров невиданных чертог

Качнет, маня в дорогу вновь

Пусть не меня, не за тобою,

И флейта тихо запоет

Моей души-бродяги песню,

Тебя вдруг вспомнит…

Третья часть. Про лунный фонарь, кукурузные лепешки и ночных гостей

Деревня, затерянная в болотах, состояла из единственной улицы с наспех сколоченными домами, шатрами и шалашами. Дымились очаги. Душное марево стояло в воздухе. Единственная дорога из деревни уходила к городу, дальше везде — только тропами и топями, и зыбучими песками. Из города шли и шли люди вот уже который день, и казалось, не будет им конца. Молчаливые взрослые, притихшие дети. Случайных людей здесь не встретишь.

Дорога из города тянулась через зыбучие пески, и без проводника в деревню никто не попадал. Уллы появились сегодня с самого утра, едва рассвело. Они плелись по одному, по двое, семьями. Иногда кто-то из них знал тропу через болота, потому что ходил прежде, и они, не останавливаясь, минуя деревню, вставали на отдых перед камышовым лесом и утром двигались дальше. Иногда просились на ночлег в деревне и принимались искать проводника.

Из потока бредущих людей на обочину выбралась и села прямо на землю худая, почерневшая от жаркого солнца уллалийка. За плечами ее, привязанный покрывалом, болтался малыш, его головенка в островерхой шапочке торчала из-за плеча, он тихо плакал.

— Я помогу, здесь недалеко лазарет, — сказала Ника. И прошептала: — Сейчас… сейчас, маленький.

Взяла ребенка на руки, быстро пошла к навесу, где уже видела Брукбузельду и гемму Лоя.

Оглянулась. Женщина пошла за ней, следом потянулись другие. Гемма Лой качал головой, уставшие глаза его, однако, улыбались и подмигнули Нике…

Лазарет устроен под большим навесом. Иногда тех, кому нужна помощь, оказывалось много, как сегодня, а бывали дни, когда деревня пустела. Прибывающие старались не задерживаться. Кто-то спешил вернуться в город, в свой дом, оставленный без присмотра, и лишь пережидал смутное время. Кто-то торопился покинуть эти места совсем и исчезал с первым же отрядом, уходящим в Уллалию.

Здесь Ника уже долгие три недели.

В первые дни хотелось думать, что буря, не разыгравшись, уляжется, и Галазия, которую трясло словно в лихорадке, успокоится. Но бунт болотников, поднятый как ширма для спасения Морошки, разворошил, растревожил людей.

А теперь на смену убитому Иллиойзу пришёл его младший брат Арразо, которого спешно возвели на престол в ту же ночь — ночь Радости, как прозвала ее городская беднота.

Ещё горели костры на площади, люди распевали песни и обнимались со всеми встречными, сбивали и распиливали ошейники и браслеты и потрясали ими, поднимая унылый звон, и плакали от счастья… когда шеренги ланваальдцев пошли зачищать серые в предрассветных сумерках улицы.

Уже в полдень закачались первые повешенные на расставленных в спешке виселицах вдоль дорог. В тюрьмах заплясал огонь, развязывая языки и спекая кровью губы непокорным. Крик и детский плач стояли над рыбацкой слободой.

Тогда добравшийся до болот гонец-ивенг твердил только одно:

— Ивенога просит тебя остаться.

И протягивал заляпанный, измятый лист жёсткой бумаги, на котором виднелось множество подписей, крестов, просто отпечатков пальцев.

— Они все… просят… Было несколько таких листов. Многих уже нет в живых, — и, закрыв лицо ладонями, ивенг раскачивался, сидя в пыли на дороге.

Дьюри поднял его. Ника видела почерневшее лицо Вереса, глаза, уставившиеся зло в одну известную ему точку, и его слова, прозвучавшие накануне в кругу друзей, звучали сейчас в памяти:

«…Это единицы, нас мало, чтобы что-то изменить. Если они сами живут так, как живут, и молчат, то, что я могу поделать? Нельзя чужой народ заставить идти за собой, а у меня нет ни армии, ни оружия для армии. Но там Заика, я обещал его вытащить…»

— Я же говорил вам, — шептал он теперь ивенгу, — уходите из города, расходитесь по домам, чтобы не нашли никого… И многие ушли сюда… Один день, пусть самый яркий, ничего не решает. Чтобы свалить эту силу, нужна еще большая сила, у нас ее нет, никто не хочет бороться долго. Вам хотелось лишь разрубить цепи и оказаться дома…

Дьюри говорил, словно пытаясь оправдаться перед всеми, перед самим собой, и было понятно, что он взваливает сейчас на себя страшную, неподъёмную вину за всех этих людей, так неожиданно его поддержавших там, на площади, и погибших теперь.

Гонец исподлобья смотрел на него и почти не слушал. Зачем ему твои оправдания, Верес? Ему нужна твоя помощь. И он даже не против, чтобы ты чувствовал себя виноватым, тогда есть надежда, что ты останешься с ними.

Когда они успели собрать подписи? Той страшной ночью у костра на городской площади, мечтая о свободе?.. Смеясь и вспоминая, как заставили бежать горилл-ланваальдцев, как опрокинули стервов?..

Уже к вечеру первого дня в городе всё стихло. Повешенные висели, чернея под палящим солнцем, живые затаились по щелям и норам. Даже ланваальдцы, прочёсывающие пустынные улицы, вздрагивали от этой тишины, звенящей обезумевшими местными цикадами, и втягивали головы в плечи. А сюда, на болота, щли и шли люди. И проходили дальше, в Уллалию.

Дьюри теперь оба пропадали целыми днями в городе под разными личинами, и вскоре ивенги установили высокую плату тому, кто доставит их живых или мёртвых.

Третьего дня, когда стемнело, и высокие камыши еле слышно скребли по глиняной стене дома, будто просились переночевать, Ника услышала, как звякнула скоба двери. Высокая тень скользнула в дом.

— Боже мой, какие люди, — прошептала Ника, улыбаясь. — Я так соскучилась.

— Нет, ты не умеешь скучать, как я, — рассмеялся Верес тихо, почти беззвучно, зарываясь руками Нике в волосы, целуя.

— Я ничего не умею делать как ты, — прошептала Ника.

— Не умеешь, да, — задумчиво согласился, разглядывая ее, Верес и еле сдерживая смех, видя ее округлившиеся обиженно глаза, добавил: — Зато знаешь, какие у тебя глаза? Они замечательные. Мягкие и лукавые цвета тёплого янтаря, потом они темнеют почти до черноты, и тогда мне кажется, что я совсем не знаю тебя.

— Это хорошо, это ладно, не знай, — согласилась Ника и легонько укусила его за ухо.

Луна заглядывала в окно, звёзды светили, мерцали, пропадая иногда, когда налетал ветер, и камыши качались…

Потом они долго сидели на пороге дома. Верес выуживал куски кролика из грибов и картошки и торопливо рассказывал, похрустывая косточками:

— В городе сейчас очень опасно. Ивенги сами слабы в магии, и Араззо принуждает улл докладывать о тех, кто использует метаморфов. Сесилла рассказала.

— Как она там? Когда была резня в городе, ей удалось спрятаться? — Спросила Ника, стараясь поменьше задавать вопросов, понимая, что всем тревожно, и от разговоров не становилось легче.

— Да… — утвердительно мотнул головой дьюри, — Хулх, конечно, привёл туда наемников, но ты же знаешь её подпол, его никогда без неё не откроешь, хоть все перерой, — улыбнулся он, повернувшись.

Проведя ладонью по его щеке, Ника молчала. Захотелось взять и сказать:

«Бросим все и уйдём, сейчас же, куда глаза глядят».

Но он не пойдет. Да и ей казалось невозможным уйти от геммы Лоя, от Брукбузельды, от Морошки, от появлявшегося редко очень серьезного и измотанного Никитари. Просто становилось легче от одной этой мысли, будто она может побывать где-то, где нет острого предчувствия беды и постоянного ожидания несчастья, и вернуться обратно.

Верес молчал, улыбался…

И с первыми лучами солнца ушёл.

Лагерь просыпался. Люди разжигали костры, суетились перед входами домов, шатров, шалашей. Кто-то сидел на земле, уставившись перед собой. Кто-то вечером устроился спать прямо на земле, спасаясь от духоты, и сейчас, проснувшись, сонно следил за снующими перед ним ногами. Начинался день.

Скоро появятся первые вестники из города, понесут раненых. Попасть в эту деревню кому попало было непросто. Сразу за городом тянулись на многие километры зыбучие пески. Тропу по ним, замысловато петлявшую по опасным сухим топям, знали немногие. Дальше, за деревней, начинались болота — издавна подтопляемая морем через Бирюзовую лагуну низменность тянулась вплоть до реки Галы — границы с Северной Уллалией. Эти преграды до сих пор спасали жителей поселения от преследования. И сами жители часто погибали в этих угрюмых местах.

Ветер сегодня дул постоянно, то налетая сильными порывами, то поднимая и закручивая смерчиками пыль и мусор. Красный закат разлился багровыми потеками по горизонту, обещая непогоду и бурю на море. В Галазии, в порту, теперь вытянуты на сушу лёгкие рыбацкие шиноки, по-хозяйски закреплены тросами кривобокие торговые баржи, и ни одно судно не выйдет из порта, пока не утихнет шторм.

Здесь же, на болотах, приходилось следить, чтобы не унесло соломенную крышу с дома, не сорвало навес или не вырвало опоры лазарета и кухни. В лагере сейчас оставался раненый ивенг, которого со страшными ожогами принесли на носилках в самый первый день. Ника, Брукбузельда да гемма Лой. Было ещё пятеро легко раненных улл, но они расползлись по округе в поисках местных пологоней, которых Ника называла кроликами, и хохлаток, небольших птиц, их множество водилось в камышах.

Растирая листья хезского вереска в порошок, Ника украдкой поглядывала на дорогу, которая отсюда, из лазарета, виделась вся, как на ладони. Дьюри не появлялся со вчерашнего дня, и унылые кошки скребли на душе. Мысли здесь у всех были невесёлые, но ими никто не собирался делиться. Страшно было представить, что творилось сейчас в городе, страшно было подумать о том, что части наемников императора могут появиться здесь в любую минуту. Хотелось рвануть в город, конечно. Но от самодеятельных вылазок Нику прочно удерживали слова Никитари, сказанные неделю назад:

— Ты можешь послужить наживкой. Мальчишку с дудочкой запомнили, его часто вспоминают. Теперь все ищут метаморфов, и есть те, кто их видит.

Поэтому оставалось ждать. Все ждали. Сами не зная чего.

— Бру, ты думаешь, вереска хватит? — спросила Ника, продолжая тереть тяжёлым каменным пестиком в большой ступе бурую кашицу.

Ника надеялась, что Бру ответит «нет», и надо будет отправиться в мир Хезов или ещё куда-нибудь за чем-нибудь, лишь бы не думать.

Брукбузельда, завернув рукава лёгкого, в мелкую, какую-то желтую травку, платья, увязла руками по самый локоть в густой тёмной массе, называемой сулеёй, и, посмотрев на Нику, хмыкнула, дунув на прядь волос, свесившуюся ей на глаза.

— Нет, но я заменю его здешней жигалкой, — ответила она, — жигалка тоже хорошо лечит рану.

— Ты не права, Брукбузельда, — сказал гемма Лой, неслышно подойдя к ним сзади и присаживаясь в тени высохшей дикой урючины, щурясь от пыли и песка, носившихся в воздухе, — нельзя из старинных рецептов изъять ни единой его части, не потеряв при этом какое-нибудь из важных свойств. За каждым из этих составов кроется имя и дух целителя, которые в себе тоже хранят тайну излечения.

Бру посмотрела на Нику, отёрла руки о фартук и вздохнула:

— Тогда Нике опять придётся отправляться в Хез, а эти сопливые противные грибы — мурракали, за ними кто отправится, гемма Лой? Ведь их, как я слышала, можно отыскать лишь в Гурмавальде? Неужели и туда Ника должна пойти?

— Надо, и пойду, Бру, ты о чём? — сказала Ника, нахмурившись.

Та же лишь махнула на нее рукой.

— Не-ет, Бру, — гемма решительно покачал головой, — туда я её не отпущу. Да и что такое мурракали, — рассмеялся он как-то уж больно весело, и Ника не поверила ему, — эта, по сути плесень, упоминается лишь в одном составе, используется он очень редко, к тому же, запас его у меня имеется.

«Что-то мне с трудом в это верится. Похоже, гемма Лой хитрит», — подумала Ника. Но вслух ничего не сказала, было понятно, что старый улла не хочет отпускать ее туда. Здесь, в Вересии и Ивеноге, Гурмавальд с его ужасными туманами и мутантами был настоящей страшилкой и для детей, и для взрослых. С другой стороны, без ее уходов в эти миры запасы геммы уже давно бы закончились. И ведь именно это и заставило Нику перестать бояться своей флейты.

— Бру, сулея требует именно столько яиц, сколько написано в рукописях Бертокка, — улла, кряхтя, достал корзинку с яйцами из-под стола, которую Брукбузельда старательно запихивала туда ногой, — Бертокк был лекарем при дворе обоих Агазейлов, на его плечи легли и Первая Уллалийская война, и Вторая. Уж он-то знает толк в ранах, и говорит, что для ожогов яйца не заменимы, и чем больше…

— Но ведь и вереска будет меньше, — невозмутимо отвечала Бру, — а мне яйца пригодятся к ужину.

— Брукбузельда, — строго проговорил гемма Лой и покачал головой.

— А что там, гемма Лой, у Бертокка говорится о болезни Оса? — спросила Ника тихо.

Старый улла посмотрел на нее. В глазах его стояла застарелая боль, он привык ее прятать ото всех потому, что знал — ничего нельзя поделать с этой бедой, все разговоры об этом казались пустой болтовней. И сейчас Ника ткнула прямо в больное место.

— Ничего, Ника. Просто ничего, — быстро ответил он. — Во времена Бертокка еще не было Гурмавальдских туманов. Бру, десять яиц, лапушка, десять.

Брукбузельда, улыбаясь, уже била яйца. В этом была вся Бру, умела она выйти из любого положения с улыбкой, даже если перед этим из её забавных ушей шёл пар.

Ночь здесь, в Ивеноге, наступает быстро. Она словно огромным звёздным мешком накрывает землю, зажигает одинокий лунный фонарь, и дикий хор цикад до утра орет в её славу оды… чтобы на рассвете осыпаться серыми трупиками на землю.

Дьюри, ни старшего, ни младшего, не было вот уже неделю. Дело шло к ночи, и жители деревни, поужинав наскоро жиденькой ухой, разбрелись к этому времени кто куда. Наверное, смешно было бы смотреть со стороны, как кучка взрослых людей степенно ужинают, ведут беседы, моют посуду, желают друг другу доброй ночи и разбредаются в полупустом посёлке по своим домам-лачугам, чтобы там в одиночестве сесть на пороге и замереть, или умоститься на стул, застыть, ухватившись пятерней за край стола, и забыть об этом. Или упасть на кровать и уставиться в потолок, и пролежать так всю ночь. И ждать, когда придет утро. Тревога съедает тебя как ржавчина. Но еще Нике казалось, что всё должно идти привычным ходом, обыденно до скукоты, и тогда… может быть, будет всё хорошо.

Брукбузельда ещё стояла у порога их с дьюри хибары, ей не хотелось идти к себе, когда на тёмной тропе от города появились первые неясные тени.

Как-то Верес говорил, что с этой стороны чужой не придёт. Но… Вот так он тогда и сказал. Поэтому они с Бру уставились в темноту, замолчав. Ника видела, как Бру намертво вцепилась пальцами в створку открытой двери, и дверь противно заскрипела в душной тишине.

Однако уже в следующее мгновение раздалось тихое горловое бульканье сонной хохлатки, и Брукбузельда счастливо рассмеялась. Никитари как-то, подходя к деревне также ночью, мастерски подражая этой беспокойной птице, предупреждал ее о том, что идут свои.

И Ника с Бру вприпрыжку понеслись к лазарету. Путники уже подошли туда, и в темноте стали слышны детские голоса.

Нике, наконец, удалось зажечь масляную лампу, висевшую под навесом. Ивенговское масло, словно подражая тем, кто его произвёл и терпеть не могли магию, плохо подчинялось ее «анц», и вспыхнуло лишь после третьей попытки. Лампа осветила всю площадку. На свет полетели стаи мотыльков, ветер трепал полотняный навес, тени плясали вокруг. И несколько пар детских глаз, сонно щурящихся на свет, уставились на них.

— Ники, как же ты нас напугал! — улыбаясь, затрещала Бру, поправляя складки на своём пышном платье, которому она не изменяла даже здесь, среди болот, успевая подоткнуть выпавшую прядь из причёски, тут же пытаясь подхватить одного из ребятишек и чмокнуть в небритую щеку сурово-довольного Ники. — Откуда их столько?

Никитари, похудевший, осунувшийся, тревожно пересчитывал глазами детей — все ли на месте. Но они толклись рядом с ним тут же, как птенцы, будто приклеенные к нему и друг к дружке до тех пор, пока успокоенный проводник не ударил легонько одного из них по руке. И ребятишки разошлись-рассыпались по поляне перед навесом, полусонно тычась в темноте. Четверо из них — семи-восьми лет, двое постарше — лет десяти, и один самый маленький — лет шести.

— Вроде бы все, — наконец проговорил Никитари, — это детки казнённых, Бру.

Он глянул украдкой на детей — не слышат ли. Они уже все жевали по куску кукурузной лепешки. Бру деловито рвала лепешки и раздавала в протянутые руки. Ника наливала воду в кружки, разношерстные, двуручные и одноручные, ковшичком и лодочкой, глиняные и деревяные, жестяные и стекляные. Кружек было много, они здесь оставались от тех, кто проходил через деревню.

— Тех, что постарше, уже записали в наложники. А этих продали бы на рынке во славу императора на плантации. Давайте укладывайте их всех спать, Бру… Ситту, — позвал Никитари самого маленького из ребятишек, в драной туничке и сандалиях, которые ему были велики, безуспешно пытавшегося забраться на высокую лавку, — бросай ты это дело, друг, пошли спать, а?

— Бру, ты корми Никитари, — проговорила Ника, улыбнувшись, видя, как невозмутимый Ники, устало усевшись на лавку, между делом оглаживает нежно Бру по колену, — а я ребят положу в лазарете и у себя, места всем хватит. Утром разберёмся… А это кто ещё с тобой? — Озадаченно добавила она.

Темень стояла вокруг густая, чернильная. Однако глаза всё равно выделили какое-то движение там, откуда пришёл Никитари. И уже через мгновение стало видно, что от тропы, шатаясь, приближалась ещё одна тень… и ещё одна… Видя невозмутимое лицо Ники, все ждали. Уже и гемма Лой, разбуженный шумом, подошёл к ним, и Сепутта, бывший раненый, а теперь добровольный охранник, с любопытством толокся рядом. И вот ещё пятеро вошли в пятно света под покачивающейся лампой.

— Беженцы… — проговорил Никитари, снимая с подходивших людей с каждого поочередно заклятие идущего вслед, — беженцы в Уллалию.

Четверо — определённо, семья — двое изможденных взрослых, женщина и мужчина, и дети, один — на руках у отца, другая, девочка постарше, держалась за локоть матери. Уллы. Но вот пятый… Сев на землю на границе света и тени, он прислонился спиной к столбу навеса и откинул голову. «Не знаю, не знаю… — подумала Ника. — Ивенг. Это в Уллалию-то? Зачем? И она удивлённо взглянула на Никитари. Тот кивнул:

— Этот пока побудет здесь.

Тут только Ника заметила на запястьях у ивенга браслеты. Злая, кривая усмешка зазмеилась на его губах. «Надменноликий ты мой, как тебя угораздило…» — усмехнулась Ника и ничего не сказала вслух.

— Как же они здесь одни управятся и с пленниками, и с детьми, если мы все сегодня уйдём в город, Ники? — послышался обстоятельный голос Сепутты, отличавшегося надоедливой разговорчивостью и вечно лезущего с советами.

Ну Сепутта! Зачем же при пленнике говорить, что из охранников здесь будут только женщины и дети?! Никитари с досадой поморщился и зло спросил:

— Почему одни? Куда же подевалась летучая сотня короля дьюри? Опять упились кукурузной водкой? — спросил он намеренно громко, подойдя вплотную к Сепутте и сунув ему кулак под нос, пользуясь тем, что пленник сидит спиной ко всем, заставив притихнуть ребятишек, продолжая зло выговаривать. — Прохлаждаетесь здесь! Веди меня, друг мой Сепутта, поболтаем с этими бродягами.

Сепутта ошарашено попятился назад, в тень, под напором Никитари, Ника же видела, как пленник прикрыл глаза, словно ему показательное выступление Никитари было скучно слушать.

А в следующее мгновение над его головой что-то тускло блеснуло. И ещё раз… Тело пленника мешком сползло на землю.

Тихий звон, будто кто-то в темноте вязал на спицах, раздался в тишине.

О пауках, молитвах и Линноелле

Холодный ручеёк страха побежал промеж лопаток. Ника оглянулась в поисках унылой фигуры и синюшного сонного лица крэббера… Но зетка была велика, ростом с небольшую собаку, и рядом с ней никого… Кто-то крикнул:

— Зетки! Детей убирайте!

Заплакал Ситту. Железный паук добрался до девочки, стоявшей ближе всего к замершему на земле пленнику-ивенгу. Тогда отец её очнулся и бросился к ней, отбросив девочку в сторону. Удар спицы пришёлся ему в затылок, брызнула кровь.

— Не стойте! Уходите! — крикнул Никитари. — Уводи их, Бру!

Теперь Ника знала, что вокруг раненого зетка осыпает все маленькими зетками, мелкими и липучими, словно ртуть. Но запустятся они лишь тогда, когда новый крэббер начнет их собирать, такая вот ошкуровская магия-не магия.

Никитари запулил огненный шар по металлической твари, тускло отсвечивавшей в мечущихся сполохах света от качавшейся лампы.

В который раз показалась нелепой и беспомощной магия против машины. Как казалась нелепой борьба магов с волшебными палочками друг против друга. Мышиная возня… машут палочками, кричат, пиф-паф, вот вынь кто-то пушку, и что делать с этой палочкой?! Не умела Ника читать сказки…

Но ноги-спицы зетки оплыли и подвернулись, существо безглазо ткнулось в песок, продолжая наносить удары двумя неповрежденными конечностями вокруг себя. Из лазарета послышался чей-то вскрик и, бросившись туда, Ника уже звала меч.

Он появлялся будто из ниоткуда, как привидение. Ярость этого существа удушливо навалилась на Нику. А после того, как узнала, что механическую птицу водит призрак, то и решила для себя, что меч этот тоже водит призрак. Дух очень сильного человека, про которого она, Ника, ничего не помнила.

А раз не знала всю силу, то и нечего было соваться не в свое дело, нельзя тащить сюда неведомое, может, очень страшное оружие. Поэтому и дала себе зарок не вспоминать о нем, ни за что, никогда больше… Но сейчас чуяла паука каким-то наитием через глиняную стену хибары лазарета, через темноту. И опять вытащила из неведомых ножен это оружие.

Перед глазами мелькала картинка, будто она видела ее воочию — зетка, поднявшаяся на дыбы у окна, щупавшая механическими жвалами деревянную раму. Меч, широкий, тяжелый, с глубокой щербиной по левому краю опустился на зетку. Слышно было, как древнее оружие лязгнуло металлом о металл, и наступила тишина… звенящая местными комарами и цикадами.

Стоя в темноте, за лазаретом, Ника вслушивалась. Шорох ветра в камышах, звон комариной стаи…

— Похоже, они здесь без крэбберов. Затерялись в пустошах, твари, — проговорил Никитари. Он обошел деревню, вернулся и теперь открыл двери и выпустил всех из лазарета. — Что вот теперь с этими бедолагами делать? — задумчиво проговорил он, присев возле уллы.

Женщина плакала, опустившись на колени возле лежавшего на земле ничком мужа. Ни он, ни пленник-ивенг не шевелились. Но зетка не убивает. Нет, она лишь делает нелюдем, носителем зеток.

«Подсаживает искина? Или мы еще какую-нибудь дрянь придумали? Кто-то ведь водит потом человека, заживляет рану эту ужасную», — думала Ника, глядя на ивенга и уллу. Эти двое теперь против своей воли оказались в одной лодке.

— Как же так-то, — шептала женщина, — как же так…

— Если муж очнётся, держись от него подальше, хорошая моя, — тихо проговорил Никитари, погладив её по плечу, — и деток не пускай к отцу, нет ему пути назад. А лучше, уходите отсюда, Саломея, без него уходите. Родные есть в Уллалии?

Женщина кивала, а слезы текли по лицу.

— Вот и хорошо, что есть. С ней и пойдёте.

И обернулся к Нике. «Со мной?!» — метнулось в голове у Ники.

— Пойдёшь с ними в Уллалию, Ника, — очень серьёзно сказал Никитари в ответ на ее ошарашенный взгляд, — мне уже сегодня надо быть в городе. И детей заберёшь. Не медли. Здесь скоро может быть жарко…

Ника знала, что он прав. Знала, что ивенга и уллу придётся убить, или сейчас, или, когда они очнутся, но тогда они уже будут с новенькими молоденькими зетками. Уллы не справляются с этой бедой и легко становятся крэбберами.

Женщина, сидя на земле, уже не плакала. Она молча раскачивалась, никак не отзываясь на слова дочери, и крепко держала младшего сына за руку. Никитари не отходил от неё ни на шаг, напряжённо следя за уллой и ивенгом, лежавшими теперь рядом. Их нельзя было оставлять ни на минуту. В любое мгновение они могли очнуться, и тогда их трудно будет остановить. Никитари лишь говорил:

— Бру, собери одежду, в Уллалии теперь прохладно. А покушать есть чего-нибудь у вас, Брушенька? Живот подвело, кошечка моя, — и вглядывался в лица лежавших на земле, — и в дорогу собери поесть. Нет, Ника, ты посиди со мной, послушай, что я тебе скажу. Нет, насколько я знаю, не сможешь ты их флейтой перенести, их слишком много. Случайные люди. Флейта — это душа Валиенталя, а Валиенталь кого попало не пустит, слишком долго он бился над тем, чтобы разделить миры! Разве что в Гурмавальд, туда — можно. Но не хочешь ведь ты их отправить в Гурмавальд…

Гемма Лой, встрёпанный спросонья и расстроенный, лишь качал головой. Вокруг растерянно бегала Брукбузельда, то схватив одежду, то заворачивая в лепешку мясо для Никитари и суя ему в руки. Тот откусил. Жевал, глазами сонно следил за суетой и говорил.

Сепутта же, выбравшись из укрытия, масленным взглядом следил за Бру и всё пытался оказаться рядом. Бру ему очень нравилась по всем приметам. Ему было всё равно что молотить, лишь бы обращаться к Бру, видеть её миловидное личико, замечать, как розовеют от возмущения её забавные ушки. И сейчас он по привычке обстоятельно выговаривал:

— Ты, женщина, для чего здесь находишься? Порядок навести, поесть сготовить. Хоть умри, а ужин мужу сготовь, ублажи, постирай.

Время от времени он замолкал и опасливо оглядывался.

А Никитари продолжал невозмутимо наставлять, в одной руке держа пирожок, другой — выкладывая на стол под навесом нож, ивенговский короткий меч, верёвку:

— Бери, бери… А чтобы твои попутчики не расползлись по болотам и не растерялись, скрепи их всех заклятием идущего вслед, — и взял Нику за руку.

Руку ее в раз пригвоздило к его руке, пришло понимание нужного слова, и Никитари ухмыльнулся:

— Чтобы снять заклятие, достаточно…

— Илу леду йизере, — буркнула Ника и, отдернув руку, рассмеялась. Не хотела она знать никаких заклинаний, не верила, что сможет воспользоваться ими, а значит, надо бы еще и самой хоть что-то уметь. — Ты бы мне рассказал, как ты в кота превращаешься, — и помрачнела, — хотя, зачем мне это теперь? Эта война… она, наверное, никогда не кончится. Научи меня, Никитари, лучше шар огненный бросать! Никак у меня с огнём не получается. Хоть и не верю я, что брошу, но расскажи!

Никитари вздёрнул удивлённо брови и поставил ладони на небольшом расстоянии одна от другой, как если бы хотел скатать шар из глины. Приблизился к Нике и тихо заговорил:

— Отсюда, — одна рука вернулась в область сердца, — рождается огонь. Здесь, — рука его коснулась другой ладони, — и здесь, — рука его указала на ноги, — тонкий мир касается тебя, даже если ты не видишь его и даже если ты не находишься в нём. А тебя он точно касается, Ника. Не пойму только, почему ты ничего не помнишь, словно стёр твою память кто-то. Выдохни глубоко и скажи-пропой А Ши Хо… Вот именно так, запомни… — и он пропел эти три слога тихо и мягко, будто слова из какой-то незнакомой песни, — ах ты, козлина болтливая! — и меж ладоней Никитари появился шар, который он, не задумываясь, запустил под ноги Сепутте, когда тот погладил по спине Бру и тут же получил от неё затрещину.

Подскочив от неожиданности над шаром, Сепутта оглянулся на Никитари.

— А что я? Я ничего! Я помогаю! — затараторил он, засунув руки в карманы широких шаровар, светлым пятном мелькающих в сумраке.

Глаза домохозяина замка дьюри и Сепутты встретились. У Сепутты отчего-то обвисли уши. И он неловко попятился, оступился и сел на другой конец длинной лавки.

Никитари отвернулся.

— Война кончится, Ника, — сказал он, опять не обращая внимания на Сепутту, его ставший задумчивым взгляд скользнул к Бру, которая торопливо собирала Нике с ее отрядом поесть, и вернулся. — Всё когда-нибудь кончается…

Он словно хотел ещё что-то сказать, но передумал. Заговорил громко, мягко, увещевающе. Смотрел он при этом на Сепутту:

— Сепутта… Вот ты чего трёшься около моей жены… Собирайся, со мной пойдёшь. Воин без боя, что лошадь без седла… Так ведь, Сепутта? — и опять сказал шепотом, так тихо, что слышала только Ника: — Уходи, шевелятся уже, не хочу порешить их, пока жена и дети здесь.

Ника заторопилась. Стала поднимать засыпающих детей, тормошила их.

— Ничего, ничего, — бормотал гемма Лой, давал каждому из них какие-то ягоды, и дети оживали понемногу.

— Гемма Лой, что за волчью ягоду ты им даёшь? — улыбнулась Ника, когда проснулась девчушка, которую Ника не могла добудиться.

— Это томилис, — ответил быстро гемма Лой, — ягоды его бодрят и прогоняют усталость и сон.

— Но ты всё же, Ника, через часок сделай привал, — посмеивался Никитари.

Ника, уже стоя в окружении своего отряда, грустно улыбнулась в ответ и спросила гемму Лоя на прощанье:

— Что нужно для лазарета, гемма Лой? На обратном пути пойду в Хез за вереском.

Гемма Лой пожевал в задумчивости губами и проговорил:

— Воска хезских пчёл три склянки, угрей люшандских бочонок, жир медвежий уллалийский, всё это ты найдешь в Уллалии у любого бродячего торговца, а вот за гамией и вереском — только в Хез…

— Детей в Уллалии оставляй сразу в приграничном Лиезе, у кузнеца Фимы, там знают и ждут, и переправят их дальше, — продолжал наставлять Никитари.

Значит, Уллалия, Лиез. Ещё раз обведя глазами деревню, смутно видневшуюся в предрассветных сумерках, лица людей, обращённых сейчас к ней и ставших такими родными, Ника улыбнулась и тихо бросила слово, которое не даст потеряться малышам, которое будет вести их друг за дружкой.

Не касаясь рук детей, чтобы заклятие не мешало им свободно двигаться, притягивая друг к другу близко, а лишь заставляло следовать за ней след в след.

— Я пойду первой, а ты, Саломея, последней. Хорошо?

Но Саломея лишь молча подняла ладонь, в знак того, что поняла и согласна.

Ника тронулась в путь, шепча все знакомые заклинания, подходящие и не подходящие, прося помочь все силы добрые, пытаясь заглушить тревогу, которая охватывала ее, когда она оглядывалась назад и видела глаза, обращенные к ней.

«Они верят мне, а я ведь ни разу не ходила через болота… Помогите, подскажите, силы добрые, как обойти топи и омуты, помоги мне довести всех в целости и сохранности…»

Она нечаянно слепила такую вот свою молитву-просьбу и повторяла ее теперь, чувствуя за спиной тех, кто идет за ней. В тревоге искала тропу. Ее не может не быть, столько людей проходило через деревню. Глаза прыгали по плотной стене камышей, искали погнувшиеся, обломанные, наклонившиеся. И находили. Тропа была. Но были и другие тропы. Люди проходили здесь и в сумерках, сбивались, уходили в сторону. Такие тропы были короткими. Вспомнились слова Никитари:

— Иди, не торопись и слушай себя, ищи главную тропу, обязательно проверяй дорогу щупом. Иногда ты будешь видеть следы, они выдадут себя свечением, это шли знающие и оставляли меточки, ты должна увидеть их, но пусть тебя это не успокаивает. Тропы здесь обманчивы потому, что люди часто ошибаются и идут не туда…

Камыши стояли стеной, серое небо спрятано за предрассветным плотным туманом. Душно, пахнет гнилой водой. Но Брукбузельда снабдила их мешками с чистой водой и строго сказала:

— Если все хорошо, обернетесь за два дня. Воды хватит на три дня, потом стухнет. Но пить вонючую можно еще день. Потом собирайте дождевую. В Улаллии теперь дожди…

Выходит, она отпустила им четыре-пять дней. Вот так.

Ника оглянулась. Несколько пар глаз уставились на Нику. Она же смотрела в сторону деревни. Но тропа свернула, и Никитари уже пропал из виду.

И Ника опять медленно осмотрелась. Несколько длинных оструганных палок торчало в самом начале тропы в помощь тем, кто пошёл через болота, и Ника машинально прихватила одну из них. Поправив лямки рюкзака, ухватив палку обеими руками, высмотрев на стеблях камышей слабое свечение, оставленное теми, кто прошел здесь до нее, она стала осторожно прощупывать тропу и рядом с ней. Чтобы сравнить. Пока было лишь грязно и слегка пружинило под ногами.

Болота сейчас, перед сезоном дождей, сухие, как говорил Никитари, и, если знать тропу, легко можно пройти до Уллалии за два дня, остановившись на небольшом сухом пятачке среди болот — островке. Даже не зная тропу, но идя с умом, можно добраться дня за четыре, ну или пять…

Через метров десять стало непролазно грязно. Палка по обе стороны от тропы уходила в топь на полметра… Двигались медленно. Ника на много раз перепроверяла себя, прежде чем повести за собой свой маленький отряд.

Так и пошли.

Не торопясь.

След в след…

Рассвет окончательно разбавил густой туман жиденьким серым светом, который сочился будто сквозь приоткрытую к утру дверь на небе. Верхушки высоких камышей едва шевелились. Из камышей тучами поднимались комары и мошка. Но Никитари недаром им в след долго махал и выписывал кренделя руками — вся эта комариная орда крутилась над ними, как над шагающими камышами, не замечая.

Ника иногда оглядывалась. Пересчитывала девять пар усталых, настороженных глаз. Она уже знала их всех наперечёт. Молчун Лонни, грустная Миши, злюка Пекка, вредина Гани, болтун Свиту, брат с сестрой Олу и Шита и заплаканная, завершающая Саломея. Ситту, десятый, сидел у Ники на плечах и, похоже, клевал носом, свешиваясь вбок всё сильнее. Однако чудные ягодки томилис делали своё дело, и остальные пока шли.

Лишь иногда переругивались старшие дети да покрикивала на них Саломея. Разбрестись они никуда не могли и, связанные заклятием, вынуждены были двигаться за Никой след в след.

Камышовый лес здесь становился все выше. Голые мясистые стволы, словно мачты затонувших кораблей, тянулись к небу из трясины, метёлки на концах их лениво шевелились во влажном, гнилостном воздухе. Грязь напополам с травой под ногами на тропе неприятно прогибалась, охватывала своим мокрым ртом ноги и держала, с чваканьем, неохотно отпуская. Но отпускала. Это на тропе. Стоило Гани оступиться вправо на полшага в самом начале пути, захотев остановиться, как ноги его ушли в вязкое месиво по колено. Принявшись зло выдергивать ноги из болота, ещё через пару мгновений он увяз еще глубже и затих. Саломея была ближе всего к нему, и, оперевшись на её руку, он выбрался, дрожа всем худеньким телом от страха.

— Вот я пологонь… — прошептал, растерянно улыбнувшись, мальчишка, смешно покрутив лопоухой головой.

И все рассмеялись с облегчением оттого, что всё обошлось. Даже Саломея, кажется, улыбалась.

— Теперь ты настоящий болотник, — крикнул с Никиных плеч Ситту, свесившись азартно вперёд.

И младшие притихли, почти с завистью оглядываясь на Гани, который пытался отчистить грязь с одежды, но лишь больше размазывал. Потом сдёрнул рубаху, оставшись в штанах, и повесил её на палку, приготовившись идти. Радуясь короткой передышке, все теперь толклись, каждый на своем месте на маленьком пятачке посреди трясины и посмеивались, переговаривались… Но уже через несколько минут Ника сказала:

— Поднимай отряд, Ситту.

И зажмурилась. Мальчишка, наклонившись вперёд, завопил ей прямо в ухо:

— Болотники, вперёд!

Опять послышался смех. Кто-то толкался и кричал:

— Ситту, что командуешь?! Малявка!

Обернулась. Кричал такой же малявка. Ну на год, может быть, постарше Ситту… Свиту.

— Свиту, если бы болотники только и делали, что разбирались, кто из них главный, то вы были бы уже на плантации, — рассмеявшись, сказала Ника ему.

Мальчишка настырно зыркнул на нее и засмеялся. Вскоре всё смолкло. И лишь усталое сопение слышалось за спиной. Надо было идти. Где-то впереди должен быть островок побольше. Там есть шалаш, и сухо — можно развести огонь. Так говорил Никитари. Несколько раз он упоминал про островок на болотах.

Тропа опять ползла между камышами-деревьями. Неприметно, отмечаясь для Ники лишь слабым тёплым свечением людей, прошедших здесь до нее. Она видела это свечение даже теперь, при свете дня.

Камыши вдруг расступились, и немного расширилась тропа. Виднелись пеньки деревьев, кто-то делал здесь уже привал и позаботился о других. Это не тот островок, шалаша здесь нет, однако ненадолго — на перекус и короткий отдых — остановиться можно. Но проверить не мешает…

— Передай всем, Ситту, привал, — сказала Ника, обходя по периметру и тыкая палкой в мшистую полянку.

Совсем немного, шагов десять в длину и шага два-три в ширину. Ага… всё… дальше хлюпает болото. Но отряд выбился из сил, и если не встать часа на два хотя бы, то к островку не добраться сегодня, и ночевать придется под открытым небом.

— Привал! — завозился на плечах мальчишка и буркнул сонно.

Спустив маленького уллу на тропу, Ника повела плечами, покрутила шеей и замерла. Худенький, а какой тяжёлый… Она села на землю, облокотившись на согнутые в коленях ноги.

— С тропы не сходим, но можно немного полежать. Мешок под голову…

— А отпустите меня, — робко попросила Миши, — мне ненадолго.

— Миши, отойти одной нельзя ни на шаг, моя хорошая, — с сочувствием сказала Ника, выглядывая из-за вихрастых голов Пекки и Свиту, — иди с Саломеей, Миши, по тропе назад. Кому лепешку? Есть лепёшки с луком и яйцом, и сладкие — с курагой…

Удивлённые глаза уставились на Нику. А-а! Они же не знают, что такое курага.

— С абрикосом! — рассмеялась Ника.

— Мне с курАгой!

— И мне!

— А мне — с яйцом!

Передавая лепешки, сложенные Бру конвертиком, Ника лихорадочно следила за ребятнёй, лишь бы не оступились, лишь бы не проглядеть. И видела настороженный взгляд Саломеи, которая, вернувшись с Миши, держа своих Олу и Шиту рядом, не упускала из виду и остальных. На лице её застыла вымученная улыбка.

— Вода у меня, — проговорила Ника Шиту, который дёргал за рукав мать и просил пить.

Она же, отрешённо уставившись перед собой, теперь замерла, сидя на вещевом мешке, и молчала, ничего не слыша и не видя.

Передав мешок с водой вперёд в потянувшиеся к ней чумазые лохматые ручки, Ника улыбнулась, встретившись с глазами Миши:

— Устала? Клади голову мне на колени, усни. Полчаса и подъем, — поманила она её рукой, боясь разбудить Ситту, уснувшего с лепешкой в руке и навалившегося на нее сбоку.

Миши лишь отрицательно повела головой и сидела, скрестив ноги по-турецки. Длинное платье, рукава и серые шаровары были грязными, руки же были чистыми, будто только что вымытыми. Оступилась и упала, наверное, и отмывала руки в болоте — лужицы воды поблескивали обманчиво то тут, то там. Серые глаза Миши смотрели строго и словно в себя. Лепешка лежала на коленях нетронутой.

— Миши, ты не будешь лепешку? — спросил Гани.

И не дождавшись ответа, он вытянул из её рук лепешку. Ника осторожно дотронулась до её головы, до спутанных густых волос, стянутых туго в хвост, и спросила тихо:

— Кто у тебя в Уллалии, Миши?

Девочка послушно ответила:

— Сестра мамы, тетка папы… — голос её дрогнул, но быстро выправился.

— Ты их когда-нибудь видела раньше?

— Нет, — так же послушно, словно должна была отвечать непременно, проговорила она, и вымученно посмотрела на Нику, ожидая следующего вопроса.

— Ты можешь не отвечать на мои вопросы, — прошептала Ника ей, — только не уходи в свои мысли так далеко, там можно заблудиться, — и улыбнулась, — как маленькая Линноелле…

Миши озадаченно смотрела на нее некоторое время и нерешительно тоже улыбнулась, когда поняла, что продолжать Ника не собирается.

— Как она ушла в свои мысли? Эта… Линноелле? — спросила она.

Её глаза словно оттаяли. Измученные, но всё-таки любопытные, они теперь уставились на Нику. Ника даже растерялась. Придумав на ходу маленькую Линноелле, она не ожидала, что Миши заинтересуется. Ну не про Аленький цветочек ей в самом деле рассказывать. Беда стояла в этих глазах. Если и рассказывать что-то, глядя в такие глаза, то только правду…

Об островах и ивенгах

— Маленькая Линноелле живёт в другом мире, Миши. В Асдагальде. Я её встречала, когда случайно оказалась там.

— В Асдагальде живут злые духи, которые создали тёмных дэвов Ошкура, — проговорил сонно, сыто икнув, Гани.

Эти двое были старше остальных детей, и Гани заметно старался держаться поближе к Миши, словно оберегая её. Вот и сейчас он пристроился со своим небольшим мешком рядом и сонно клевал носом.

— Да, но это произойдёт потом, в далеком будущем Асдагальда. А пока маленькая Линноелле живёт и ничего не знает об этом. У неё есть мама и папа. Она ходит в школу, а после уроков бежит в бассейн плавать наперегонки с друзьями, — эти воспоминания отчего-то сейчас потекли легко, измученный взгляд Миши позволил Нике коснуться собственного страшного, запечатанного семью печатями с надписью: «Не вскрывать — очень больно».

— Не понятно, — рассудительно проговорил Гани, — если бы я пошёл поплавать в море с друзьями, вместо того, чтобы чистить палубы барж и каравелл на пристани, меня бы отец выпорол, а отец у меня был добрый человек. Свет ему… Он никогда не поднимал на нас руку просто так. И что такое ассейн и шола?

— Не перебивай, Гани, — строго сказала Миши, — Ника всё расскажет. Правда, Ника?

— Правда, Миши, — кивнула Ника, — но лучше вы меня спрашивайте то, что вам интересно или непонятно, и я вам буду об этом рассказывать. Маленькая Линноелле в школе училась писать и считать, как все дети в Асдагальде, а бассейн, Гани, это как маленькое несоленое море в большом и светлом доме. Люди делают такие бассейны потому, что в той стране мало солнечных дней, а в остальные дни лежит снег и очень холодно.

— Видно, плохо работают уборщики, — пожал плечами Гани. — Надо убрать этот холодный снег, и будет тепло!

— Если ты уберёшь снег, то назавтра выпадет другой, но, даже если снега не будет совсем, то всё равно очень холодно. И дождь, решивший пойти в Асдагальде в это время года, застывает в колючие снежинки, и тогда идёт снег. Это очень красиво. Маленькая Линноелле любила снег и каталась на санках с горки и играла в снежки. Санки ей сделал отец. Они были деревянные и лёгкие, далеко катили её с ледяных горок. Ей было весело, и холодный снег щекотал смешно щеки. Но однажды всё изменилось в жизни маленькой Линноелле. И её родителей не стало…

Тут Ника замолчала. Просто перед глазами встал тот серый зимний день перед самым Новым Годом, когда отец с матерью перевернулись на машине, возвращаясь из деревни от бабушки. Ника болела тогда, и ее не взяли с собой, оставив с колючим шарфом на шее и толстым котом Барсиком дома, сказав, что вернутся быстро.

— Линноелле была дома одна весь день. К вечеру должны были вернуться родители. Она сидела и ждала их. Толстый кот Барсик лежал у неё на коленях и мурлыкал ей свои кошачьи песенки. Тихо говорил телевизор, который сделали люди, чтобы передавать друг другу новости о себе, и рассказывать о том, что происходит в мире. И телевизор тихонько бормотал о том, что на улице метель и на дорогах гололёд. В метель снег сыплет так, что ничего не видать из-за него. Представь, Гани, что бы было, если бы сильный дождь застыл от холода в мелкую крупу и дул бы сильный ветер, бросая эту крупу пригоршнями тебе в лицо?.. — мальчишка во все глаза смотрел на Нику и молчал. — А телевизор тем временем вдруг заговорил о том, что на дороге произошло несчастье и погибли люди. И маленькая Линноелле зажмурилась от страха, когда увидела маленького зайца, болтавшегося на переднем стекле разбитой машины. Это была их машина и её заяц… Машину тоже придумали люди, Гани, чтобы быстрее добираться куда-нибудь далеко. Люди все любят делать быстрее, выше. Множество машин снуют по дорогам Асдагальда, перевозя людей, куда им захочется, с огромной скоростью, как если бы в обычную повозку впрягли бы сто лошадей. У родителей Линноелле тоже была такая машина, и теперь Линноелле видела её разбитую на дороге. Это про её родителей говорили, что они погибли, это в её, Линноелле, жизни больше не будет папы и мамы. И Линноелле лишь шептала тихо: «Не может быть… Не может быть…» А кот Барсик всё мурлыкал и мурлыкал, словно пытался успокоить. За окном шёл снег. А папа с мамой так и не вернулись в тот день. Прошла ночь, а Линноелле всё сидела.

Миши по-прежнему молчала, и Гани перестал задавать вопросы. Ника была уже не рада, что начала. Воспоминания того дня давались всё тяжелее.

— На следующий день, когда в дом пришли чужие люди, стали ходить по их с папой и мамой комнатам, перебирать их вещи, от девочки не смогли добиться ни слова. Маленькая Линноелле перестала разговаривать. Её отдали в детский дом. Там много детей, и ни у кого из них нет родителей. Девочка осталась совсем одна. Нет, вокруг неё были люди, некоторые были добры к ней, но она лишь ждала всё время свою маму, и та иногда приходила к ней. Ночью она рассказывала маленькой Линноелле сказки, и, говорят, девочка засыпала с улыбкой на лице. Однажды она сильно заболела. Зима была очень холодная в тот год. Детский дом был старый, и страшные сквозняки гуляли в нём. Маленькая Линноелле металась в жару и звала свою маму. Врач лишь качал головой и говорил: «Слишком слаба…» и колол, колол уколы. Девочке же было хорошо. В бреду её мама всё время сидела рядом с ней. И Линноелле хотелось быть с ней. Смерть уже радостно потирала руки и смеялась, широко разевая беззубый рот, видя, что Линноелле сама идёт к ней. Но мама всё время заставляла девочку вернуться, и изо всех сил прогоняла смерть от неё… Но в один из таких дней в детский дом пришла бабушка Линноелле, и забрала её. Она стала поить девочку тёплым молоком с мёдом и травами, и рассказывать, как долго искала её. Как потеряла уже надежду найти её, когда добрые люди подсказали, где искать внучку. Маленькая Линноелле слушала её и оживала. И однажды сказала бабушке: «Как хорошо, что ты нашла меня, баб Маша». И выздоровела. Так они и стали жить-поживать — маленькая Линноелле, бабушка Маша и дед Иван.

Едва справившись со слезами и голосом, Ника замолчала. Тихо. Шелестят камыши, и душно. Гани, засыпая, ещё бубнил рассудительно:

— Напридумают машин всяких, потом дети мучайся.

А Миши тихонько сползла и, устраиваясь на тощей Никиной коленке поудобнее, проговорила:

— Я не буду звать к себе смерть, Ника, мама очень хотела перед казнью, чтобы я была счастливой.

— Ты будешь счастливой, Миши, обязательно будешь… — шептала Ника и гладила девчушку по голове.

Привалившись к тёплому стволу камыша, закрыла глаза. Душно, и тянет гнилью с трясины. Ещё минут двадцть пусть поспят, и подъём…

Дело уже было к вечеру. Стаи длинноногих, мохнатых комаров звенели, норовя всадить своё жало во что попало. Зная, как быстро в этих местах наступает темнота, Ника спешила и торопила остальных. Оглядываясь и встречая встревоженный взгляд Саломеи, Ника лишь ободряюще улыбалась в ответ, но сама озадаченно поглядывала на темнеющее небо и опять на тропу. Где же этот островок? Где устроить на ночь столько детей? Прямо на узкой, хлюпающей водой, тропе?

Тропа тянулась и тянулась. Было душно. Безветрие и вонь висели над болотом, но этого уже никто не замечал. За одним поворотом открывался следующий. Тени сгущались под кронами камышей. Дети шли молча, и даже Гани перестал задавать вопросы. Ситту на плечах становился, кажется, всё тяжелее. Ника оступалась и шептала про себя: «Иди… Нечего тут…»

— Гани, — не оборачиваясь, говорила она громко, — сейчас бы снежку пригоршню, он тает в руке и водичка сладкая… Холодная! Вот ты чего молчишь?

Некоторое время тишина, хмыкание.

— Снежок… застывший дождь, что ли? — хрипловато говорит Гани, стараясь сказать громче, он идёт пятым, впереди маленькие. — Оно хорошо, конечно, но откуда ему здесь взяться?..

И замолчал. Устал. Все устали. А, черт… Ногой ушла в грязную, вонючую жижу… Если придётся идти ещё хотя бы час, будет совсем темно.

— Вода кому нужна? — спрашивает Ника бодро и громко. — Скоро придём, не вешать нос! Скоро островок…

Хихиканье… это хорошо.

— Ситту, ты чего нос повесил? Голову Нике проткнёшь, — бурчит в спину неугомонный Свитту.

Уже хохот. Ситту молчит.

— Так, Свитту, — Ника обернулась чуть, лишь, чтобы было слышно, что она говорит, малышня затихла, напирая друг на друга, — от меня тебе бан…

— Ха, что это за бан?! Ерунда какх… кх… — он поперхнулся, рот мальчишки открывался и закрывался, как у рыбы, попавшей на сушу.

Он возмущённо замахал руками на Нику. Но вымолвить ни слова не мог. «Заклятие немоты, помахав лишь руками, не снимешь. Самое безобидное заклятие после компаса», — усмехнулась Ника про себя и добавила: — Это бан на пять минут.

— Не будешь мелких обижать! — проговорил с досадой по-взрослому Гани и влепил Свитту затрещину, дотянувшись до него через пригнувшего голову Лонни.

— Ещё раз, Гани, и тебе будет бан, не будешь мелких обижать, — хмыкнула Ника и увидела, что Свитту уже хохочет беззвучно, толкая соседа, размахивая руками и показывая пальцами на рот. Зря боялась, что обидится. — Кому воду?

Свитту первым задрал руку кверху.

Воду передают назад из рук в руки. Улыбаются. В сумерках Ника видит их смеющиеся лица, и становится легче на душе.

Под тяжестью небольшого, худенького Ситту она сгибается всё больше. «Дохлятина ты», — шепчет себе. В сумерках уже еле видно тропу, только свечение. Плохо. Нельзя больше идти. Опасно. «А-а-а! Не могу больше!» — кричит она про себя. Немного снимает напряжение. Но ненадолго. Лонни толкает в спину. Ника берет назад мешок с тёплой, противно перекатывающейся водой… А это что?

Впереди камыши расступаются, и рядом с тропой виднеется небольшое сооружение.

— Урра! Шалаш! — вопит Ника во всю глотку, позабыв про осторожность, безопасность и еще что-то такое же нужное, наверное.

— Урра! — повторяют ее вопль десять глоток.

И замолкают. Из шалаша торчат чьи-то ноги. А через мгновение, видимо откликнувшись на вопли, в проёме появляется бледное пятно лица…

Сзади на Нику напирали дети, а она словно баран на новые ворота таращилась на незнакомца. «Что-то в последнее время на ивенгов стало везти. Второй за сутки», — подумала она.

Тяжёлый характерный взгляд. Речь ивенга показалась грубой и ненужной, когда он заговорил:

— Нечего на меня смотреть, как на привидение.

Нике всегда казалось, что ивенги будто перекатывают шарики там, у себя во рту, так странно звучала их гортанная речь, но сейчас ей было не до особенностей их языка.

— Что унесло эптериса в такие опасные дали от его родины? — проговорила Ника, ступая на твёрдую почву островка и делая рукой знак остальным выбраться, наконец, из туннеля между стволами камышей.

Сейчас Ника подошла совсем близко. Отмахиваясь время от времени от остервеневших комаров и мошки, она рассматривала ивенга. Возраст определять она бы не решилась, темновато, но мужик крепок и полон сил. Но вот нога. Босая правая нога его выглядела будто раненная. Видно было, что он ее бережет, и распухла… Теперь понятно стало, почему на тропе справа след свечения был часто сильнее — следы крови, а несколько раз пустотелые камыши оказались словно повалены. Только сейчас эти мелочи сложились в одну ясную картинку.

Ника ещё многое понимала не сразу, доходя до чего-то по наитию, а что-то принимая просто, как данность. Но что выбритые гладко виски носят только состоятельные ивенги, она помнила. Именно такие виски были у незнакомца, правда, теперь они были покрыты щетиной. Ивенг смотрел на нее исподлобья и молчал.

— Гани, разжигай костер, хвороста вокруг полно, — бросила Ника вскользь, спуская на землю Ситту, потирая плечи, — шалаш занят, ребята, и сомневаюсь, что господин нам его освободит за просто так, — посмотрев на ивенга, она добавила, — эта порода людей отличается злобным нравом и холодным сердцем.

— Что ты можешь знать о людях, простолюдинка? Что ты вообще можешь знать? — надменно проговорил ивенг, тяжело хватаясь за балки, образующие вход в шалаш, воткнутые в грунт. Поднимаясь и вытягиваясь перед Никой в полный немалый рост. — Тебя природа создала служить, разве у тебя есть время на размышление и чтение?..

«Надо же… да его задели мои слова, — усмехнулась Ника и повторила про себя с удивлением: — „…разве у тебя есть время на размышление и чтение“. Похоже, он не один раз пытался ответить себе на вопрос о неравенстве… или спорил с кем-то…».

В темноте можно было различить лишь смутные очертания его лица. Ивенг, однако, тут же отошёл в сторону, тяжело опираясь на сук, на пару шагов — к краю полянки, и Ника почувствовала, что краснеет до самых корней волос — стало слышно, как льётся вода — вот гад! Мочится…

— Разве ты можешь постичь законы бытия и счесть звезды на небе? — говорил он, возвращаясь к шалашу, останавливаясь возле Ники и поднимая свою палку к ее лицу. — Или ты можешь размышлять, писать стихи и любоваться живописью? Нет, деточка, ты создана служить и…

Как там говорил, Никитари? А-Ши-Хо… Нет… Не так… А-Ши-Хоо…

— ААА! Дрянь!

Палка загорелась с того конца, где её держала рука ивенга, и он её выронил. Подхватив её уже почти у земли, Ника передала палку Лонни, оказавшемуся рядом. Они сейчас все столпились вокруг Ники, не сводя ненавидящих глаз с незнакомца:

— Мы совсем забыли про факел, Лонни, — проговорила Ника негромко. И вскинула глаза на ивенга.

Лонни уже вцепился в палку. Кто-то насмешливо хмыкнул за Никиной спиной, и уже через мгновение дружный смех грянул над островком. И столько ненависти было в детских глазах. Отсветы огня метались по лицам. Ивенг покачнулся и, сморщившись от боли, беспомощно схватился за балку шалаша.

— Человек ранен. Гани, это тебе для костра, — кивнула Ника на факел и сказала Саломее: — Быстро поужинаем и спать? У меня лепёшки и печёные яйца.

— Если можно было бы согреть в чём-нибудь воды, то я сварила бы вам сапу, — проговорила уллалийка тихо, роясь в своём мешке и доставая оттуда полотняный мешочек.

Сапа — это местный вид домашней лапши. Из смеси муки и яиц в руках натирали хлопья теста, которые сушили на солнце и потом варили сытную сапу. С маслом и зеленью она была очень вкусна, но на масло не всегда были деньги. Саломея достала ещё хлеб и вяленую рыбу.

— Не знаю, Саломея, варить сейчас, боюсь, нет времени и сил, да и не в чем. Завтра будем на месте, там и поедим по-человечески, — ответила Ника, с опаской поглядывая на ивенга, который теперь угрюмо сидел у входа в шалаш, привалившись спиной к балкам.

Он вдруг зашевелился и буркнул:

— А мне дадите сапы?

Все молчали.

Он махнул рукой:

— Там в шалаше — котелок…

«Ишь ты, котелок предложил, а мог бы и не сказать про него, мучайтесь сами, как хотите… — думала Ника, подвешивая котелок на перекладину. — Что с ним делать… Не убивать же его лишь за то, что гад мочится перед нами и ни во что не ставит? Да и кто здесь готов убивать, смешно… Но и спокойно не уснёшь, зная, что он здесь».

Костер разгорелся ярко. Пустотелые сухие камыши быстро прогорали. Но их было столько, ребята сновали по островку с таким азартом, что вода из мешков, перелитая в небольшой котелок, уже закипала. Саломея хлопотала у костра, заправляя сапу, Гани очень важно следил за огнём, когда Ника подошла к ним ближе и тихо сказала:

— Я обхвачу его сзади, а вы свяжете, — и украдкой, чтобы ивенг не заметил, протянула моток веревки из своего мешка.

Никитари, молодец, заставил его взять, на случай, если придётся кого-нибудь вытягивать из трясины.

Гани сразу кивнул, Саломея же недоверчиво глянула на Нику:

— Удержишь? — спросила она также тихо.

Её добрые глаза испуганно смотрели на Нику.

— Как мы пойдём дальше, если он убьёт тебя? — с тревогой добавила она.

— Как мы ляжем спать, вот что беспокоит меня больше всего! Но просто убить его у меня рука не поднимется, Саломея. Я буду стараться держать крепко. Ну и у него нога плохая, вряд ли он сможет хорошо упереться, кроме того неожиданность и темнота нам на руку, — сказала Ника устало.

И отошла. Ивенг же то с усмешкой наблюдал за всеми, то откидывал голову и закрывал глаза…

— Миши, Шита, кто со мной? — громко спросила Ника, направляясь к тропе, теряющейся теперь в темноте.

Миши, которая слышала ее слова у костра, сразу поднялась и последовала за Никой. Шита же ни на шаг не отходила от матери и теперь лишь испуганно смотрела в темноту на них. Но Нике и не обязательно было, чтобы они обе пошли… А понимающая, ироничная улыбка уже зазмеилась на тонких губах ивенга. Он проследил за ними глазами. Ника чувствовала, что опять краснеет…

— Миши, дальше ни шагу за мной, стой здесь. Хорошо? — прошептала Ника, когда они оказались за шалашом, возле тропы, и взяла девочку за руку, потому что её лица не было видно в темноте.

Её пальцы ответили быстрым пожатием.

Скользнув вдоль стены шалаша, стараясь не шуметь, Ника радовалась тому, что Гани вдруг громко сказал Лонни:

— Лон, лепёшки всем поровну дели, и Нике с Саломеей тоже!

— Сам знаю, — огрызнулся Лонни…

Это было на руку. Сухая трава под ногами шуршала, но скрадывалась шелестом метёлок в кронах камышей. Однако ивенг ничем не занят, ему не надо следить за детьми, раздавать еду, думать о завтрашнем дне, он сидит и ничего не делает, а, значит, может слышать гораздо больше, чем все остальные.

Вот и вход, темнеющий чёрной дырой во мраке, еле разгоняемом светом от костра.

— Сапа получилась очень вкусной, Саломея, — проговорил Гани, громко орудуя чем-то там в тарелке, ложек они не брали.

Вот он, громко швыркая, выпил бульон от саппы.

Мальчик словно видел Нику и понимал, что ей нужна его болтовня, отвлекающая внимание ивенга. Они все были рядом, рукой подать. Но сейчас Нику занимало больше всего, удастся ли удержать этого здоровяка…

Она уже была сзади. Ивенг сидел у левой стены шалаша. Настил из веток на вертикальных балках шалаша был редок и, просунув правую руку сквозь ветки, Ника обеими руками обхватила и прижала его к балке…

Гани уже был здесь. За ним летел Лонни, Пекка, Олу… Они повисли на ивенге всем скопом. Нике было не удержать их всех, и она разжала руки. Ивенг рухнул на землю, вцепившись намертво в шею сидевшего на нем Гани и пытавшегося удержать его ручищи. Свиту досталось лишь взгромоздиться поверх всей кучи и заорать:

— Бей гадов!

— Лонни, вяжи ему руки! — шипела Ника, поймав, наконец, кулаки ивенга и навалившись на них всем телом.

Саломея совала Нике веревку. И вдруг, изловчившись, плюнула ивенгу в лицо.

— Так его! Ахахаха! — захохотал Лонни.

Вскоре крепко связаный ивенг сидел на своём месте, презрительно кривя разбитые в кровь губы. Глаз его подозрительно быстро заплывал. Дёргая отведёнными назад руками, он гневно сучил перетянутыми верёвкой ногами.

— Что это было? — в первые минуты он кричал очень громко. — Дикость какая! Совершеннейшая дикость! — выкрикивал он. — Нет, это нельзя так оставить, я буду жаловаться! Вас казнят…

Но его никто не слушал. Все смеялись и обсуждали, кто на ком сидел, и кому от кого больше досталось.

— А Ситту гад на мне сидит и пяткой лупит! — орал Свитту, пытаясь всех перекричать. — А я ничего сделать не могу, я кулаки стерва держу, если бы не я, то Нике его бы не связать!..

— Хорошо, что мы его связали, такого нельзя оставлять без присмотра, — солидно рассуждал Лонни, обращаясь к Нике с Гани.

Тарелок, деревянных глубоких, было всего четыре, они нашлись у хозяйственной Саломеи в мешке по числу членов ее семьи. Но и это было настоящим богатством, потому что малышам есть из общего котелка горячее варево было бы трудно. Вскоре все потянулись к костру, на запах второй порции яичной лапши и тёплых лепешек, которые Саломея устроила греться над котелком на прутиках, сложенных решёткой. Ребятишки принялись быстро черпать из тарелок сложенными ковшичком лепешками хлопья лапши из густой сапы, иногда оглядывались на пленника и посмеивались.

— Гани, чем это ты так скреб по тарелке, шум стоял на все камыши, — посмотрела на мальчишку Ника, свернула не очень умело лепешку и пыталась теперь зачерпнуть вываливавшуюся толстую лапшину.

Гани вскинул пятерню и опять спрятал в кармане. Когда он опять вынул руку, продолжив как ни в чем ни бывало есть, Ника невесело усмехнулась, на душе стало нехорошо. Потому что успела заметить, что на руке мальчишки блеснул кастет. Мальчишки они такие, отчаяные. Гани вооружился, но, с кастетом или без, взрослый ему еще не по силам, мог только ожесточить против себя стерва какого-нибудь, это если достал бы его в Ивеноге, или лоя, выхватив кастет где-нибудь в Уллалии.

Усталость брала своё, и разговоры стали смолкать. Вскоре, забравшись в шалаш, кое-как уместившись в его душной темноте, звенящей совсем озверевшими насекомыми, дети стали засыпать. Саломея тихо шептала какие-то наговоры, и комары и мошка отступали. Ника кое-как управилась со своей порцией лапши, отдав половину вечно голодному Ганни.

Тишина и белый блин луны висели в тумане над болотами, над шалашом совсем, как где-нибудь за ее деревней. Как если бы они с Ленкой, Сашкой, с сестрами Ясиными ушли в поход. Все большаки ведь ходят в поход. Потом долго и смешно вспоминают об этом. Вот и они, мелкие, тоже ходили. В поход в их деревне все мелкие ходили на пруд. Там каждый раз собирали развалившийся в очередной дождь шалаш, пекли картошку, яйца, жарили сосиски, страшно сказать — курили Сашкины сигареты, потому что он был самый старший. Без конца крутили песни со всех телефонов по очереди, пока не садился и не отключался последний мобильник. Спали до самого позднего утра и довольные расходились по домам… А однажды, уже став постарше, Ника увидела в сумерках, как Бабмаша стояла на окраине поселка и вглядывалась в вечернюю хмарь. Потом уходила домой. И отпускала она в поход лишь, когда неподалеку с конефермы сосед-пастух коней в ночное выводил.

Костер ещё не прогорел до конца, и уголья светились в темноте. Саломея ходила вокруг, что-то собирая, складывая в мешок, готовясь к раннему выходу, и продолжая шептать. Вот и она ушла спать.

Подойдя к ивенгу с котелком с остатками сапы, Ника негромко спросила:

— Будешь есть? Покормлю…

Растерянно отдёрнув голову, словно ожидая удара, он всё-таки мотнул утвердительно головой.

— Буду, простолюдинка, — ответил он надменно.

— Что ж тебя так корежит-то? — улыбнулась Ника, зачерпнув сапу свёрнутой лепешкой и поднеся кусок ко рту пленника. — Ведь вот люди, которые ненавидят тебя, ты был в их руках, а не убили…

Он молчал и жевал, смешно вытягивая шею, тянулся за лепёшкой. Видно было, что он давно не ел. Длинные волосы мешали ему, и Ника отвела их, заправив назад.

— Спать будешь здесь, Саломея вон всех комаров разогнала, да и тёплые в ваших местах ночи. — Ника встала потому, что похлебка кончилась. — Сейчас рану промою, пахнет плохо, гниёт… И спи.

Пленник молчал, когда Ника при светет факела промывала водой рану, когда обмазывала густо сулеёй, сверху покрывала воском, чтобы ночью повязка осталась целой.

— На рассвете мы уйдём, ивенг. Не злобствуй, дай нам поспать.

И заглянула в шалаш, сопевший десятком задиристых носов. Ещё бы найти местечко в шалаше с краю где-нибудь… у входа… Ма-аленькое… «Не могу на улице спать…» — думала Ника, сворачиваясь калачиком у входа.

— Спасибо тебе, — раздалось в темноте совсем рядом.

— Спокойной ночи всем нам, — улыбнулась Ника, проваливаясь в сон.

Про Улалию и голосование

Утро разбудило тем, что на ногу, вытянутую во сне на улицу, закапал дождик. Спала Ника у самого выхода, и через нее раз пять за короткий остаток ночи переползали сонные «болотники».

Весь пол ночного укрытия был устлан охапками сухой осоки, уже довольно старой и измочаленной. Но после тяжёлого дня и Ситту на плечах, Ника провалилась в сон и никак не хотела просыпаться. Однако шорох травы, монотонные короткие пронзительные вскрики какой-то птицы, неяркий свет начинавшегося дня, сочившийся сквозь прорехи в стенах, добрались… Ника открыла глаза. Мокро, душно, и туман стеной.

Серое небо в тучах напомнило, что раньше, в деревне, уже было привычным, что теплое утро почти всегда — к дождю. А утро было именно теплым, а не тем, которое предвещает дневную жару. Значит, они уже в Уллалии или где-то на подходе? Ведь Никитари сказал, когда прощались, что там сейчас прохладно, а Бру советовала собирать дождевую воду, потому что сейчас в Уллалии идут дожди.

Прошлепав босиком по влажной траве к костру, Ника злорадно отметила, что ночные, алчно звенящие бомбардировщики, теперь, похоже, вынуждены сидеть в засаде из-за дождя. Ночью их уже не останавливали заклятья Никитари и наговоры Саломеи, так они озверели. Почёсывая покусанные локти и лодыжки, Ника развела огонь и потянулась к котелку, когда сзади раздалось раздражённое:

— Может быть, ты и в этом мне поможешь?

Краска бросилась в лицо. Совсем забыла про него. Оглянувшись, встретила злой взгляд тёмных глаз. И немного растерялась. Сейчас, при утреннем свете, было очень хорошо видно, что ивенг молод и крепок. Ну может быть лет на пять-шесть старше. Нижние веки пока не слишком отвисали, как у пожилых ивенгов, и делали глаза больше, а взгляд — тяжелее и надменнее. Молод, хорош собой, крепок, знатен… Что же всё-таки заставило его оказаться здесь?..

Ивенг уже сумел сесть, и Ника отметила, что восковая повязка на ноге цела.

— Если развяжу тебя, не пожалею об этом? — задумчиво проговорила она, останавливаясь возле него.

— Если не развяжешь меня сейчас же, то точно пожалеешь, — огрызнулся зло он.

Распустив узел, Ника сматывала верёвку через локоть, сначала освободив подставленные ивенгом руки, потом ноги. Верёвка пригодится ещё. Потирая распухшие запястья, пленник морщился, но молчал. А лишь только были освобождены ноги, неловко поднялся и заковылял прочь… То, что он так резво встал на раненую ногу, было хорошим знаком — сулея и в этом случае работала отлично. «А вот у Бертокка, — с улыбкой подумала Ника, — её применение ограничено лишь ожогами».

— Подъём, ребята, — негромко проговорила она в полусумрак шалаша.

Дождик тихо шебуршал по траве. Чёрные, набрякшие дождём тучи на небе не предвещали изменений в погоде. Но после многодневной жары Ника радовалась этому и, подставив лицо дождю, улыбнулась. Дом в далекой Михайловке вспомнился сейчас отчётливо.

— Прохладно, — сказала Саломея, выбравшись из шалаша и поёжившись.

Увидев выходившего из-за шалаша ивенга, уллалийка настолько испугалась, что вскрикнула и быстро закрыла рот руками. Взглянув на Нику, она молчала. Мальчишки же угрюмо следили глазами за пленником.

Тот остановился между ними и раздражённо повёл плечами.

— Ну?! Что я вам слон на ярмарке?!

Все молчали.

— Зря ты его развязала, Ника, — проговорил, наконец, Гани.

И, повернувшись спиной к ней, пошёл к костру. Его худые лопатки выпирали под старой латаной туникой словно укор ее безрассудству. Лонни хмуро и полусонно смотрел в землю, Миши как-то очень вопросительно смотрела на Нику, пытаясь, наверное, прилично объяснить себе, почему она их всех так подвела.

— А между тем, именно ивенг пришёл просить остаться короля дьюри… — растерянно проговорила Ника, по честности не очень представляя себе, как связать ивенга опять. — Восемь сотен подписей было на листе и из них около трехсот подписей ивенгов. Я сама работала у Феорода и знаю, что бедным ивенгам доставалось нисколько не меньше, чем уллам. Мало того, я знаю такого гада, как Хулх, а он улла… Слишком просто делить мир на ивенгов и уллов. Мир не так прост, он делится на хороших и плохих людей. И даже ещё сложнее — в каждом человеке есть что-то хорошее.

«Фу-у, кажется, я пытаюсь оправдаться, но что если он и правда выкинет что-нибудь?»

Некоторое время стояла тишина. Дождик моросил. Ивенг замер, не шевелясь, вызывающе опираясь на подобранный им свой сук, но выглядел жалко, со своими длинными, грязными волосами, в богатой, но драной и перепачканной, когда-то белоснежной, тунике, но самое главное, лицо у него было жалкое. Не знал он, как себя вести, и зла Ника в нём не видела, как это было вчера. Вчера он весь прямо сочился надменностью и злобой. Или иронией? Ника не любила иронию и вечно ее путала с надменностью. Потому что иронизировать над другими может только чувствующий себя выше. Или нет…, но иронию она точно не любила. Саня был язвителен и ироничен, а Верес… тот любил простую улыбку.

Гани отчаянно шурудил в костре и пытался вновь раздуть намокшие угли. Чихнул. И громко спросил:

— Ха! А ты знала обезьяну по имени Хулх?!

Ника рассмеялась.

— Ага… Пришлось пообщаться!

— У Феорода работал мой друг, — заговорил и Лонни, — а мне не удалось попасть туда на работу, для этого требовались деньги, а денег у нас не было.

Младшие же, полусонно добравшись до костра, замирали, нахохлившись, под дождём, лишь иногда озираясь с ненавистью на ивенга. Саломея раздала им по печёному яйцу, по четверти оставшихся лепешек, уже без начинки. Она и Нике сунула в руки яйцо и грустно улыбнулась:

— Ешь, а то ноги не дотащишь. Вон худющая какая.

— Саломея, и ему дай, — попросила тихо Ника.

Уллалийка кивнула коротко и отошла.

Позавтракав в тишине, они ещё немного послонялись по островку — кто по своим неотложным делам, кто просто сидел, погрузившись в сладкую утреннюю дремоту, кто-то копошился в своём мешке, пытаясь там что-то отыскать… Ивенг же лишь хмуро наблюдал, сидя на вчерашнем месте, у стены шалаша, подтянув колени к груди и обхватив их руками.

«Что же тебя так жалко-то? Как-то неправильно это», — Ника опять оказалась возле него, проговорив нерешительно:

— Повязку менять не буду. Сулею под воском можно не менять до двух суток, потом снимешь и решишь сам, что тебе делать с раной… уже большой мальчик, — насмешливо добавила она.

Ивенг кивнул головой. Грязные его волосы упали на лицо. И, раздражённо, рывком, откинув их, он спросил:

— Ты Ника?

— Спрашиваешь, чтобы доложить императору? — прищурилась растерянно она.

— Чушь. — Раздражённо ответил он.

— Ну хорошо. Тогда шутка. Ну нам пора идти! Гани, туши костер… — сказала Ника, сомневалась секунду и спросила: — Э-э, тушить костер? И как вообще тебя звать?!

— Хочу просить тебя, Ника, — ответил ивенг вдруг очень церемонно, замолчал, будто ещё сам не решил, просить или нет, и продолжил дрогнувшим голосом, — взять меня с собой. Звать меня Уэйдолион… Уэйдо.

Ника молчала. И опять почувствовала за спиной общее неудовольствие. Они замерли все там, где кого застала фраза ивенга. А Нике казалось это самым лучшим решением всех сомнений, мучивших в последний час. Ведь если он злой человек, то оставить его здесь значило, что он может внезапно появиться в деревне, где сейчас находятся только Бру и старый гемма Лой. А если он добрый человек, по воле судьбы оказавшийся по ту сторону баррикад, то оставить его на болотах одного, могло означать его гибель либо в трясине, либо от голода, — ведь сюда возвращаться Ника не собиралась, а он не выглядел приспособленным к такой жизни… Но всё-таки для себя Ника этот вопрос уже почти решила всё тем же неубедительным «Он уже большой мальчик». И теперь вот эта его просьба… Уэйдо, значит.

— Значит, Уэйдо, — повторила Ника и вздохнула. — Поскольку в этом отряде никто, — она оглянулась и встретила десяток пар насторожившихся глаз, — да, никто, к тебе симпатии не испытывает, то тебе, для того, чтобы пойти с нами, нужно доказать, что ты сможешь быть полезным или… убедить нас пожалеть тебя, что ли… Чтобы тебе не показалось, что я выдумываю, мы проголосуем.

Уэйдо нахмурился.

— Ох уж эти заигрывания с плебсом, — усмехнулся он.

Свесив сомкнутые в замок руки на коленях, он исподлобья посмотрел на хмурый «плебс» — пёструю толпу ребятишек, на робкую Саломею. И ничего хорошего не предвещало ни ему их голосование, ни им его взгляд.

— Тюю… Что это мы тут будем голо совать? Из-за этого стерва? — возмущённо протянул Лонни. — Не буду я голым!

— Мне не нужен ты голый, Лонни, — рассмеялась Ника, — мне нужен всего лишь твой голос.

Гани засмеялся. За ним захихикали девочки, и улыбнулась, наконец, Саломея. Ника ивенгу кивнула:

— Тебе надо очень расстараться, чтобы мы, плебс, как ты говоришь, пожелали тебя взять.

Уэйдо вздохнул, мрачно прищурившись. Все же, уже собравшись в дорогу, теперь толклись возле него. Чувствовалось, что всем стало даже интересно, чем это кончится.

— Странно, Уэйдо, — проговорила Ника, разворачиваясь и беря в руку свою палку, которую накануне воткнула в землю в самом начале тропы, — сам посуди, зачем нам вечно брюзжащий, ничего не делающий попутчик, который к тому же относится к нам с явным пренебрежением и вполне мог бы обойтись без нас?

Уэйдо вдруг хмыкнул совсем по-мальчишески и ответил, вздернув подбородок:

— Я понесу вот этого… и сумки.

Его палец некоторое время покрутился в воздухе и уткнулся в Ситту.

«Хм… Выбрал самого лёгкого или запомнил, что я несла именно его?»

— Да что ты забыл в Уллалии-то? — растерянно спросила Ника, сознавая, что Ситту так просто не согласится «пересесть». — Тебе скорее надо в обратную сторону…

— Не хочу. Мне некуда там идти.

Ишь ты, сказал, как отрезал. Пояснять, значит, не будет.

— И здесь оставаться не могу больше. Проклятое болото! Я прошу… — Уэйдо начал подниматься, ухватившись за остов шалаша. Он остановился и оглядел всех, и продолжил, скептически усмехнувшись, — вас меня взять с собой, я же постараюсь быть полезным. Голосуйте уже!

Махнул он рукой и с вызовом посмотрел на Нику.

— Поднимите руку те, кто за то, чтобы Уэйдо шёл с нами.

Никого.

Ивенг, прищурившись, растерянно улыбался.

— Поднимите руку те, кто против того, чтобы Уэйдо шёл с нами…

Ещё Ника не договорила, как вверх метнулись сразу пять рук — старшие и Саломея, младшие потянули ручонки, на них глядя.

— Ха! Ника, а ты не проголосила! — хитро улыбаясь, заметил Гани, вытягивая шею из-за Миши.

— Я воздержалась, — задумчиво ответила Ника. — Думаю, придётся мне самой решать этот вопрос, потому что не прощу себе, если когда-нибудь узнаю, что некий непутёвый ивенг Уэйдолион не дожил до своей старости по моей вине, пропав бесславно в этих болотах.

Ника невесело улыбнулась, окинув взглядом унылую серую окрестность, и совсем тихо добавила:

— Когда не знаешь, как поступить, делай то, что должен, Гани… Кроме того, ведь он нас просит о помощи. И не кажешься ты мне злодеем, эптерис Уэйдолион, кажется, что в спину не ударишь. А время покажет, ошибаюсь я или нет.

Она ступила на тропу и обернулась. Ситту с недовольным видом гнездился на плечах ивенга.

Скоро дождь пошел ещё сильнее. Все промокли до нитки. Чем дальше уходили по землям Уллалии, тем сильнее тропа чвякала под ногами. Потом долго пришлось брести по щиколотку, детям — по колено, в тёмной, вонючей жиже. Нике все казалось, что она ошиблась и завела не туда. Но слабое свечение следов прошедших здесь людей немного обнадеживало, она оглядывалась назад и самонадеянно подмигивала, встречаясь глазами с ребятами, Саломеей.

Уэйдо шёл, громко чертыхаясь, последним, на плечах его грустно сидел нахохлившимся воробышком Ситту, а Ника, виновато посмотрев на них, на неуверенный шаг раненого ивенга, поворачивалась и зло тыкала палкой в трясину, теперь уже окружавшую со всех сторон. Поднимала глаза к небу. Солнце катилось по нему слишком быстро. Никак не успеть сегодня дойти до Лиеза…

Она опять оборачивалась.

— Уэйдо, как нога? — спрашивала время от времени.

Потому что брести по колено в трясине с такой раной не хорошо. Но воск какое-то время должен был защитить. Какое-то… Вряд ли долго.

А настырный ивенг не хотел показать рану во время короткой остановки и так зло посмотрел на Нику и рявкнул, что у него всё хорошо и Ситту он не отдаст, что Ника быстро от него отстала.

Последний привал был сделан возле одинокого засохшего древовидного папоротника. Папоротник тёмной корягой торчал в отдалении от своих собратьев, дальше тянулись тощие, покосившиеся, но вселяющие такую же тощую надежду осины. Тропа почти все время шла по воде, и лишь мшистые кочки, торчавшие тут и там, давали возможность ненадолго выбраться на сушу. Все были в сандалиях, и очень скоро они разбухли и натирали до крови ноги. Но сколько Ника не пыталась призвать на помощь духа Вуху, чтобы попросить у него сапоги, почему-то ничего не получалось. Лентяй Вуха не откликался на отчаянные призывы.

Отряд выбился из сил уже к полудню, и Ника раздала им ягоды томилис, которые чудесным образом заставили блестеть глаза Миши, вспомнить про его вопросы Гани, стало вновь слышно Свитту…

Однако время шло, уже надвигались сумерки, тропа таки выбралась на сушу и лишь противно пружинила под ногами, но ни людей, ни строений так и не встречалось. А уже надо было думать об отдыхе. Короткие привалы не давали возможности восстановить силы.

Череда кривых тощих деревцев сменилась редким березняком. Теперь тропинка петляла в редколесье. Утоптанная трава, кое-где сломанные ветки хилых деревьев хорошо обозначали место, где ходили и ходят люди. Показались первые сосны. Воздух становился чище, легче, и лишь иногда тянуло тяжелым прелым духом с болот и слышались глухие вздохи трясины.

Дождь закончился вместе с болотами, словно не желая покидать их мрачное сырое царство. Было прохладно. Мокрая одежда прилипала к телу, и становилось зябко. Но радостное чувство оттого, что наконец добрались до Уллалии, что удалось вывести всех в безопасное место, не оставляло. Этот придурошный бодрячок здорово держал на плаву, они все пересмеивались, перекидывались шутками, хоть и разбрелись уже в разные стороны и шли как стадо овец — то топтались на месте, то брели еле-еле. Потому что никто не знал, куда надо идти, чтобы дойти до Лиеза.

Тропа терялась в темноте на расстоянии шагов пятнадцати. И поэтому, когда в отдалении от тропы в сумерках показалась поваленная старая береза, сразу подумалось о привале. Свернули. Обошли дерево.

Сломило её похоже совсем недавно, потому что листва засохла, не успев облететь. Под её поникшими ветвями было сухо.

«Значит, будем становиться на ночлег», — подумала Ника и сказала:

— Хорошее место для привала. Гани, Лонни, за вами костер. Саломея, мы должны с тобой что-то придумать на ужин.

Сбрасывая свой мешок, потрепав по плечу Миши, которая замерла, опустившись на землю, привалившись к тощей сосёнке спиной и закрыв глаза, Ника наблюдала краем глаза за Уэйдо.

Лицо ивенга перекосило от боли, он взвыл, когда спустил на землю Ситту, и мальчик задел нечаянно больную ногу. Ситту вскинулся испуганно, ожидая оплеухи и ругани, и втянул голову в плечи.

— Ты чего, дурачок?! — Видно было, что через боль, но нашел в себе силы рассмеяться Уэйдо и подтолкнул Ситту к своим, встретившись глазами с Никой. — Иди, иди… вон, Ника, уже готова броситься на меня.

Ника устало отмахнулась.

— Ногой твоей мне всё-таки придется заняться, эптерис, только воды бы найти.

— Эптерис, — усмехнулся Уэйдо, — я уж забыл, когда меня так называли.

— И как? — хмыкнула Ника. — Приятно щекочет самолюбие?

— Ерунда, — отрезал Уэйдо, взгляд его стал холодным и отстранённым, — это память… память о том, что казалось единственно верным и незыблемым.

— Ну да, — усмехнулась Ника, — это как две стороны одной монеты — один — самонадеянный орел, другая — всего лишь решка, а на самом деле, один лишь часть другого.

Ивенг раздражённо молчал, шумно собирая ветки, накладывая их на березу, уплотняя крышу будущего шалаша. И Ника замолчала. Не хотелось спорить о том, о чём можно спорить до хрипоты и не доказать ничего.

Мысль о воде занимала гораздо больше. Но никаких намеков на неё, кроме гнилых озер на болотах, сегодня не встречали. А между тем, та вода, которая оставалась в мешках, не лезла в горло.

Найдя нож у себя в мешке, Ника спросила:

— Кто со мной резать сушенницу?

Миши откликнулась сразу, Шита, нерешительно оглянувшись на мать, хлопочущую с едой, тоже потянулась за Никой.

— Будет теплее спать, — говорила Ника, смеясь, нарезая охапки высокой травы, которой здесь оказалось очень много, ветер трепал её, и она была уже почти сухая. — Ночи в Уллалии прохладные…

Они все были очень уставшие, вымокшие, голодные, но довольные. Даже малыши, которые только что клевали носами и засыпали на ходу, сейчас как заведенные то заползали в шалаш, то выбирались из него, мешались под ногами.

Все деловито с пучками травы ныряли в шатер и выравнивали травяную душную перину, смеялись и валились от усталости в траву. Ника тоже смеялась, глядя на дурачившихся Гани и Свитту, а на душе кошки скребли. «Мы добрались, спасибо всем добрым силам, что помогли нам, — думала она, — вот бы сейчас и рвануть назад. Что там, в деревне? Хоть какие-нибудь бы новости из города…»

Про наковальни и колдунов

Когда покончили с возней с шалашом, стало совсем темно. Все понемногу собрались вокруг костра. С трудом разгоревшись на мокрых дровах, огонь то весело плясал по стволу осины, скручивая кору, то принимался дымить и трещать. Ника пересчитала всех сидевших у костра по головам, села на землю возле Гани, и опять вытянула шею, оглядев всех, удивленно обернулась и посмотрела в темноту. Тихо. Лишь сушеница шебуршит на ветру.

— А где ивенг? — спросила она.

Выяснилось, что никто не знал. И по равнодушным сонным взглядам было видно, что и не хотел знать.

«Может, сбежал? — раздумывала Ника. Она поднялась и опять стала всматриваться в темноту. Ей совсем не хотелось идти в этот шуршащий сумрак, было тревожно и муторно на душе. — Да ладно… Может, у ивенга на нас глаза не глядят, ушел и сидит где-нибудь один, злобствует или вообще спит…»

Стояла та самая лесная тишина, когда от небольшого ветра в кронах деревьев, шелеста сухой травы безмолвие леса казалось полным, а все звуки — лишь частью его. И от шелеста этого почему-то все сильнее поднималась тревога. Ника передернулась то ли от озноба из-за еще не высохшей одежды, то ли от плохого предчувствия. Пошла от костра. Крикнула в темноту:

— Уэйдо!

Тревога все росла. Ника пошла быстрее. И побежала… Но побежала куда-то в сторону от дороги с болот. И с такой скоростью, которая казалась странной в этой местности. В шелестящей темноте вдруг притормозила и… вильнула вправо. Остановилась. Вернулась. Под ногами торчал камень. Старый, заросший травой.

«Будто была здесь и уже знаю дорогу!» — промелькнула в голове мысль.

Но промелькнула вскользь и тут же пропала. Ужасная тревога заставляла спешить. Ника побежала опять. Лишь дети у костра и тоскливый взгляд Саломеи еще тянули оглянуться назад.

Тощие березы и осины поредели. Вот уже и закончились, и в лунном свете открылось заросшее высокой сушеницей поле. Тучи, заволакивающие небо весь день, к ночи разошлись, тощий месяц залил все холодным светом.

Ника боялась даже думать о том, что происходит. Она будто огромными шагами, каким-то невероятным дурацким галопом, неслась навстречу чему-то такому, что не могла остановить.

Вдалеке виднелась полуразвалившаяся каменная стена. Ника почему-то знала, что разбила её она. Она умела творить огненные шары, но бросала их мимо. Все время мимо. В кого?

Ника перебралась через разрушенную изгородь, остановилась, закрутилась вокруг себя. Было холодно, сыро, шелестела и шелестела трава, месяц серебряным красивым светом заливал волнующееся море травы. Ника закрыла глаза. Потому что в голове замелькали картинки. Замутило. Она упала на колени, и ее вырвало. В ушах стояла звенящая тишина.

Старый охотничий замок справа засветился всеми окнами. В окна было видно, что он полон гостей. Но уже через мгновение замок принялся таять на глазах. Зато вдалеке показались крыши королевских конюшен. Затявкали щенки в королевской псарне, у них последняя перед сном кормежка. «Откуда я все это знаю?» — подумала Ника, медленно поворачиваясь вокруг себя. Сладко пахнет сушенницей. Здесь завтра состоится рыцарский турнир. Поэтому на рассвете пойдут косари и скосят всю эту травищу.

— Это была не я, — говорит она кому-то, мотает головой и поворачивается, поворачивается снова и снова.

Верес кружит вокруг на коне. Он ранен, меч его, выхваченный из ножен одного из железных истуканов-рыцарей в замке, волочится по земле, но раз за разом взлетает вверх. От ярости? От ненависти… И Ника не знает, что страшнее.

— Не знаю. Кто-то предал нас, — говорит тихо Верес, он всматривается в нее.

Верес исчезает, на его месте появляется ивенг из лавки сладостей в Затерянном городе. На нем золотая маска, в прорези ее видны стылые надменные глаза. Он говорит:

— Я вижу на тебе метаморфа. Теперь все обзавелись метаморфами, все мечут огненные шары, теперь модно носить маски и надевать одну на другую. Сними их…

Но ивенг из лавки сладостей тоже исчезает.

Ника дрожит от сырости и холода. Оглядывается. Поле пустынно. Тонкий рожок месяца холоден и ужасно прекрасен. Он напоминает декорации. Здесь все напоминает декорации. Где же Уэйдо? Не должен он был далеко уйти со своей ногой, даже по нужде, ивенгам ведь нет нужды прятаться, это ниже их достоинства… Ника искала глазами Уэйдо, а сама старалась изо всех сил не скатиться в липкий страх.

Она твердила себе, что это тени, ветер и лунный свет сыграли с ней злую шутку. Надо взять себя в руки, дунуть в дудку и улетучиться отсюда… наверное, так бы сделал какой-нибудь супер мужик или супер дама из страшно крутых надоедливых фильмов…

Но как же тут улетучишься, если там, в шалаше, дети. Наверное, уже спят… и Гани, и Свитту, и Миши, или не спят и ждут ее. Саломея сидит, уткнувшись взглядом в костер и шепотом творит свои такие простые славные молитвы. «Пусть будет все хорошо с моим милым… пусть будет все хорошо с доченькой и сыночком…» И она, не умеющая молиться, тоже повторяла вслед за Саломеей это ее «пусть будет все хорошо…» Почему-то казалось, что именно такие простые слова и могут пробраться сквозь самые далекие дали и все-таки сбыться.

Моросит дождь. Опять свистит ветер в башенках старого приземистого замка, проступающего каменными стенами прямо из холодного воздуха. Хлопают мокрыми от дождя полотнища флагов.

Ника мотает головой и будто назло кому-то, назло своему страху, кричит:

— Уэйдо! Где ты, упрямый Уэйдо?!

То ли от ее голоса, то ли еще от чего морок исчезает, рвутся клочья тумана. Серый лунный свет, поляна, заросшая травой, волны сушеницы клонятся на ветру. Тени разрушенных каменных строений кажутся огромными, четкими. Развалины королевской псарни, развалившийся забор, на каменном помосте мокнет под дождем старая наковальня — там отбивали мечи перед турниром. На наковальне что-то шевелится. Ворохнется, вскинется как-то набекрень и опять затихнет. И верещит. Так пронзительно верещит. Ника рванула туда.

— Бред какой-то! — шепчет она.

Перед ней на наковальне заяц. Серый, обычный, с серыми залитыми кровью ушами. Одно ухо прибито ножом с кожанной рукоятью к наковальне. Ножом! К наковальне! Но Ника уже не думает ни о чем. Она не слышит, как с другой стороны поляны бежит Уэйдо, зовет ее.

Этот заяц…

— Ну кто же этот гад? Кто тебя приковал? — шепчет Ника. — Тих, тих, сейчас маленький. Ну зачем ты сюда прискакал? Колдуны проклятые, здесь все-все колдуют, серенький, просто все…

Дождь льет все сильнее. Одной рукой Ника вытирает лицо, другой хватается за рукоять. Нож сидит намертво. Заяц исчезает. Нет зайца. Нет крови, нет его несчастного уха, пришпиленного к наковальне. Ника с ножом в руке смотрела на свою тень, лежавшую только вот что перед ней, на наковальне. Месяц светил в спину. Ну тень и тень, что в ней такого… Но тень оторвалась от нее и поплыла в воздухе. Ее подхватило ветром, смяло. Ника побежала зачем-то за тенью и свалилась мешком.

Ивенг был уже близко. Телепал, хромая и ругаясь в полный голос на сырую траву, на мошку, взлетающую из ее зарослей белыми облаками и облепившими ему лицо и руки. Он кричал что-то про проклятых волшебников и колдунов, отогнавших полчища коровососов от себя, и вот они все собрались здесь, в этих болотах, на его, Уэйдо, голову, что понесло его в Уллалию!

— Ника, постой, мне не догнать тебя с этой проклятой ногой…

Когда Ника упала, он замолчал. Заковылял еще быстрей, лицо его искривилось от боли. Подбежав, он замер, нелепо растопырившись над ней. Рухнул на колени, не справившись с болью в ноге. Уперся кулаками в землю, навис над Никой, вглядываясь в нее.

— Что с тобой? — отрывисто сказал он и замолчал, стесняясь крикнуть и выдать самого себя, так ему вдруг стало больно за эту странную девочку. Таким беспомощным было ее тело, будто у тряпичной куклы. — Ника… ты…

Ужас застыл на его лице.

— Если бы не знал, что это ты, Ника, я бы не узнал тебя сейчас… — проговорил он, стоя на коленях возле свернувшегося нелепо тела, глядя на запрокинутое в небо лицо.

Ника была жива. Можно было подумать, что она состарилась, но Уэйдо покачал головой, растерянно отодвигая клочья мокрой травы, вытирая мокрое словно заплаканное лицо Ники. Оно было бледным, ни кровинки, ни капли цвета не было в нем. Как если бы какой-то художник растерял все краски и набросал его углем. Но Уэйдо понял вдруг, что его испугало, что ему пришло в голову в первую очередь при взгляде на то, как лежала Ника. Она лежала, подогнув одно колено, неестественно выгнув руку в локте и глядя совсем в другую сторону. Эта ужасная гибкость.

Уэйдо стал пытаться поднять Нику, даже ухватил ее и рванул вверх, оперевшись на здоровую ногу. Но слишком пожалел больную ногу и рухнул в мокрую траву, зло выругавшись. Барахтался в клочьях сушеницы, боясь придавить и Нику. Она свалилась кулем, вывернув руку в плече сильно за спину. Уэйдо испугался, что сломал ее.

— Я не хотел, да что же такое, — бормотал он, ощупывал руку.

И постепенно успокоился — рука не была сломана, но что-то произошло с суставами. В замешательстве он охватил руками сколько мог сушеницу и наклонил ее над Никой — шел, не переставая, дождь. Сам же остался сидеть под потоками воды. То, что он вспомнил, поразило его сходством. Скрученное донельзя тело и лицо…

Такое он уже видел. Два лета назад. Тогда Ардос, его знакомый, прислал к нему раба, позвав отметить свое новое назначение в ближайших морских купальнях. Сначала они должны были встретиться и посетить другого своего приятеля, тот не любил сборища, и они задались целью вытащить его, наконец, на пирушку. Но, когда Уэйдо пришел к Ардосу, то обнаружил того лежавшим в главной зале дома, на полу, в скрученной позе, постаревшим до странного нереального предела — так не старятся! — и смотревшим безмолвно и изумленно на Уэйдо. Уэйдо выбежал на улицу и стал звать на помощь, отправил раба за лекарем… Больше друга он не увидел. Сказали, что, оправившись от «теплового морока» — в тот день стояла страшная жара перед штормом — он уехал в полк, полк отправлен на границу со Слоулией, и все…

Уэйдо еще долго пытался объяснить себе события того дня… Увиденное поразило его настолько, что никак не выходило из головы. Вспоминал в подробностях все происходившее до этого. Виделись они тогда редко. Ардос жаловался, что совсем нет времени, говорил шутя, что его новое назначение в канцелярию безопасности императора потянуло за собой кучу новых обязанностей.

— И представь, я теперь член ордена фрагов!

— Фраги… — повторил тогда Уэйдо, вспоминая, что отец тоже ему говорил про них, что-то высокопарное про мудрость старых времен и самоотверженность прежних храбрецов.

«Если у тебя есть важная цель, то для достижения ее оправданы все, слышишь, все пути! Только тогда ты отличаешься от стада двуногих! К тому же, как говорит Силон, победить магию можно только магией, Силон — могущественный маг», — понизив голос, добавил тогда отец.

— Выходит, Силона надо казнить, он ведь маг, — устав от нравоучений, усмехнулся тогда Уэйдо.

— Это другое! — прошипел отец. — И ты глупец, что позволяешь себе говорить так…

Как отец разозлился тогда. И Ардос — он был взбудоражен этим храмом.

— Помнишь, мы как-то давно забрались в сад того старого храма? — говорил он необычно оживленно. — Но это, разумеется, только для посвященных! Ты не должен никому говорить, даже отцу, — рассмеялся Ардос. — Все, кто входят в орден, служат на благо Ивеноге и императору. Я тоже вошел. Но, святая Галамора, требуется внести пожертвование! Все хотят пожертвований, и святые фраги тоже желают их…

Уэйдо вдруг понял, что Ника не в беспамятстве, она смотрела на что-то. Ивенг резко обернулся. Фигура, стоявшая метрах в десяти, сначала показалась Уэйдо сгустком черноты. Но потом он подумал, что эта чернота имеет облик. И облик, чем больше ивенг вглядывался в него, очень напоминал Нику. И, о боги, становился похожим на нее все больше.

— Не смей смотреть на нее, Ника… кажется, не надо… Кто это? Как это у нее получается? — растерянно сказал Уэйдо, проведя ладонью по лицу, смахивая воду.

Его очень смуглое лицо сейчас было бледным. Длиные волосы висели сосульками, по ним текла вода. Он промок, замерз, при этом сильно болела нога. Он торчал посреди неизвестного ему поля в малоизвестной ему Уллалии, и не было никакой возможности убраться отсюда. Он ничего не понимал из того, что происходило. К тому же раньше он ненавидел отца, всех этих болотников, волшебников и колдунов — по их милости привычный ему мир перевернулся вверх тормашками, а он оказался на болотах и был вынужден просить о помощи первых встречных, и они оказались уллами. Теперь же он как идиот сидит возле этой девчонки, ему ее почему-то жаль, и он понимает, что это его мир нанес ей удар. Исподтишка нанес, с помощью той самой ненавистной магии. А с помощью чего еще можно вот это сделать?! И тогда, когда она всего лишь вела детей. Он понимал, что она уводила детей от беды. И спасла его, запросто так, хоть и не хотела спасать… Все запуталось, и он посреди этого поля ненавидел свой мир, и жалел эту девочку…

Тень действительно все больше походила на Нику. Она уже не была смутным серо-черным пятном. Будто все Никины краски и силы утекали в нее.

Ивенг перевел взгляд на Нику. Та становилась все бесцветней.

— Да она… Не смотри на нее… Нет-нет, Ника, здесь что-то не так, не смотри на нее! — закричал Уэйдо, схватил Нику за плечи, с силой тряхнул так, что зубы ее лязгнули. — Я ничего не смыслю в вашей магии, но не смей отдавать себя ей!

Он вдруг с силой ударил Нику по лицу, ещё раз и ещё…

Злость в Нике вскипела мутной пеной и опала тут же, на неё не хватило сил. Но Ника все-таки оторвала взгляд от своей тени, уставилась на ивенга и прошипела:

— Совсем башню сорвало?

Уэйдо тихо рассмеялся:

— Ну вот, узнаю.

И погладил Никины мокрые волосы, собирая их, отводя назад.

— Ты теперь совсем другая, — проговорил он. — Всё из-за меня, наживкой оказался. Заблудился! Мальки не заблудились, а я потерялся, смешно.

Ника молчала, ее бил озноб.

В свете тощей луны видны были серая кожа рук, просвечивающие сквозь кожу вены… Хотелось бы сейчас сказать, что наплевать на это… Но ведь еще и не было сил. Не просто было опереться на руку, хотела согнуть ноги в коленях, но они не слушались. А сидела и вообще из последних сил, впору было сложиться пополам. Ника закрыла ладонями лицо, сжав их так сильно, что стало больно.

— Не смотри на меня, Уэйдо, — глухо сказала она. — Надо было уходить отсюда, а я все думала, что обойдется. Не обошлось.

Замотала головой, заплакала… горько…от нестерпимой обиды. Хотелось сейчас лишь одного — уйти, куда глаза глядят, спрятаться. Но вдруг перестала и сказала хрипло:

— Я справлюсь… как-нибудь.

Странное ощущение не оставляло, в голове все было готово рассыпаться на мельчайшие осколки бессмыслицы. Не помнилось, как вызвать к жизни флейту, слово, выдёргивающее из глубины веков древний тианайский меч, заставляющее это существо вспомнить о ней и прийти на помощь, никак не всплывало в голове. Сознание угасало, будто его кто-то настойчиво гасил. Вместо собственных воспоминаний, ощущений, Ника теперь всё время видела другую Нику.

Место, куда та пришла, становилось все больше знакомым. Наступал рассвет. И Ника с ужасом увидела, что это Галазия.

Уэйдо же молчал, но поднялся. Ника сидела, держась из последних сил, потом склонила голову на руки, обхватив ими дрожащие колени и замерла, видя перед собой ноги ивенга, нерешительно топчущегося и переваливающегося на больной ноге.

Хотелось ускользнуть скорее туда, где тень сейчас уверенно идет по Галазии, по улице по направлению к морю. Слышен шум прибоя. Слобода уже не спит. Вот и колодец… Поворот направо, если идти от города в порт. Старая урючина скрипит под порывами ветра, и сыплется на песок под ногами засохший на жаре дикий абрикос.

Сесилла открывает дверь и удивлённо смотрит на гостью.

— Откуда ты взялась?

Ника слышит удивление в её голосе, но не слышит главного, того, чего ждет от неё –понимания того, кто перед ней.

«Сейчас Сесилла всё поймёт, — думала Ника, — она-то увидит, кто перед ней… Нет же, нет!»

Уллалийка впустила лжеНику…

А силы утекали. Ника уже лежала в полный рост.

Открыла глаза. Она пристально смотрела на Уэйдо, склонившегося над ней, вправившего ей руки, которые опять завернуло как попало, как если бы хозяйка не сильно и думала о них. Она и не думала. Она силилась вспомнить тот давниший жест геммы Лоя, когда он в разговоре словно отгородился от Никитари, взобрался на свое облако и уплыл от неприятного ему происходящего.

Ника подняла ладонь, зажмурила глаза. Выдохнула, вспоминая гемму Лоя и успокаиваясь непостижимым образом при виде его улыбающегося славного лица и того странного блескучего платочка на шее…

И опять увидела свою тень уже в доме Сесиллы, довольную и сидевшую на вязанном покрывале на знакомом топчане. Ника не могла оторвать от нее взгляд. Навязчивая мысль, что она должна видеть эту тварь, знать, чего она добивается, не давала повторить движение геммы Лоя.

«Но она так вытянет тебя всю. Ты превращаешься в червяка, впору только ползти, что будет дальше?! Ей нужен был твой облик, и вот он у нее…, но ты-то еще жива…» Ника закусила до боли губу и, изо всех сил стараясь не отдернуть руку, провела ладонью перед собой, отгораживаясь, отрезая.

— Сейчас… — прохрипела она, удивляясь наступившей тишине в голове.

Только что все звуки этой чертовой поляны, каждая травина, стукающаяся о другую, каждая капля воды, брякающаяся с неба на нее, на камни и траву, отдавались в голове грохотом. Самый страшный грохот раздавался от радостно стучащего по наковальне дождя. И вот тишина. Еще бы ноги слушались… Ноги… Ноги же!

— Мэри Грум! Птица длинноногая, моя хорошая, иди ко мне! Если ты не сгорела в том странном пожаре… если ты… сейчас не помогаешь кому-то еще… приходи ко мне. Ты знаешь Уллалию хорошо, ты дойдешь, ты моя последняя надежда, — зашептала Ника лихорадочно, так жадно выговаривая слова, что Уэйдо отшатнулся, испугавшись, что девчонка все-таки сошла с ума.

А та смотрела на него упрямо, сведя брови, на ресницах повисли дождевые капли. Лицо ее все сильнее напоминало простой набросок углями. И черно-белый набросок этот притягивал Уэйдо еще сильнее.

Вот Ника облизала губы и сказала тихо и решительно:

— Пить хочу. Уэйдо, не дотащишь меня, эптерис, до костра? Пожалуйста.

Уэйдо спохватился и стал пытаться поднять. Но опереться толком не мог на ногу. Проваливался, ронял, опять поднимал… Потерпев минуту-две, Ника вскинулась плечами, головой и отпихнула ивенга.

— Оставь меня здесь, брось! — прошипела она. Рухнула опять в мокрую траву.

Он обиженно замер. «Да что ты привязался к этой оборванке», — закрутилась злая мысль. Уэйдо прищурился.

— Буду просить тебя, — сказала Ника, вызывающе, но как-то беспомощно выставив вперед подбородок. Она выкрикнула: — Пожалуйста, отведи ребят до Лиеза! Там ищи кузнеца Фиму. Мальчишкам скажи, что я ушла опять в деревню, скажи, что так было надо. Они не поверят, но деваться им некуда. Отведешь?

Она впилась в ивенга взглядом.

— А ты? — только и спросил он.

— Я справлюсь, Уэйдо, — закрыла она глаза.

Ивенг смотрел на Нику, а вспоминал скрученную фигуру друга, его бело-серое лицо. Он не знал, чем все закончилось для него, ничего не предпринял, не разузнал, наткнувшись на мертвое молчание отца и опасливые взгляды друзей. Не верилось, что с Ардосом все хорошо… Он не видел, как все произошло с ним, появилась ли у него тоже… его копия? И зачем это ордену фрагов?..

Ответов не было. Дождь по-прежнему барабанил звонко по наковальне. Уэйдо ухватил Нику под мышки, не обращая внимания на ее слабый протест. Потащил ее волоком к развалинам. Спотыкался и падал, но опять тащил. Дотащил до какого-то навеса. Долго укладывал камни, наверное, пытаясь им придать подобие кресла. Потом усадил Нику, кивнул и сказал:

— Я приду.

Повернулся и поковылял. Скоро высокая его фигура, дергающаяся на один бок от боли, скрылась в зарослях сушеницы. Было еще темно, но горизонт уже отметился светлой полосой.

О фрагах и мышах

Под навесом Ника провалилась в сон. Проснулась оттого, что та, вторая Ника, проговорила вдруг:

— А что, Сесилла, Верес появляется у тебя?

Сердце дернулось от страха и тут же затихло опять в полусне-полуяви.

Сесилла удивлённо обернулась.

— Разве ты не знаешь, где он? — но тут же пожала плечами, отбросив сомнения. — Здесь он не появляется, да и зачем ему тут бывать?

Ника про себя вяло порадовалась тому, что дьюри, похоже, по-прежнему старается не вводить в грех друзей и не ставит их в известность, где пропадает в данный момент. Разве только Никитари знает… Неужели эта дрянь не побоится появиться ему на глаза? Не побоится. Раз вышла на охоту.

— Мы немного поссорились с ним в последний раз, когда он был на болотах, — ЛжеНика теперь отошла к окну и, прищурившись, смотрела сквозь деревянные ставни.

Ника её видела в кругу неясного серого дыма, как если бы смотрела в подзорную трубу, которая была плохо настроена. Что за странное зрение… И сейчас Сесилла не попадала в этот «объектив». Она была где-то рядом, чувствовалось её недоумение, её смутное сопротивление, возникшее вдруг из-за непонятного ей несоответствия. Но она не улавливала пока его и молчала.

— В городе всё тихо, словно и не было бури, — говорила тем временем вторая Ника, речь её становилась всё увереннее и ровнее, — разве Арразо не удвоил войска, не привёл новых наемников?

Сесилла, наверное, сейчас готовит что-то в маленьком закутке у выхода. Ника слышит, как та гремит деревянной ложкой по глиняной миске, переставляет посуду. Хрясь… влажный, хлюпающий звук, и ещё раз… режет рыбу. Ника понимает вдруг, как хочет есть. Она усмехнулась. Значит, ещё жива.

— Почему же? Привёл, — раздумчиво отвечает Сесилла, — и наемников, и из слобод рыбацких да с плантаций народ собрал. А куда людям деться, семьи кормить надо, да и страшно — не пойдёшь, силой уведут, а семью в рабство продадут. Узелки-то хорошо затянуты.

Видит ли Сесилла в этот момент, как на губах ЛжеНики играет насмешливая полуулыбка. Она слушает уллалийку вполуха, смотрит в окно и постукивает пальцами задумчиво по узкому подоконнику.

— Узелки, — повторяет она, оглянувшись, — ты как всегда права, Сесилла. Узелки, если их правильно затянуть, хорошо держат… Ну, я пойду, пройдусь.

Она выходит, вытягивается ростом, расширяется в плечах. Появляется дорогой белоснежный хитон, Никины драные вдрызг сандалии исчезают, им на смену приходят другие — дорогие по местным меркам, из мягкой, хорошо выделанной кожи… Надменный взгляд знатного ивенга снисходительно бросает взгляд вокруг.

В голове всплыло слов «метаморф». Ника подумала вдруг, остался ли с ней ее метаморф или теперь служит этой твари? Потому что она не помнила, как привести в действие своего и узнать, с ней ли он.

А ивенг тем временем вышел на жару и пошёл в сторону главной улицы. Хитон распахивался высоко, сандалии были не застегнуты и громко и влажно шлёпали в тишине пустой улицы. Звуки доносились до Ники, будто усиленные этой странной трубой, всасывающей в себя изображение далёких мест. Ивенг шёл уверенно, не глядя на тех, кто уступал ему дорогу, его затылок маячил перед Никой.

Прошёл мимо шатра цирка, хлопающего боками на ветру, мимо императорского дворца, лишь раз коротко взглянув на него… Странное дело. Ника вдруг поняла, что здесь никогда не была. Этот свороток вправо помнился безлюдным и мрачным. Лишь иногда туда проходили люди в длинных серых плащах. И ланваальдцев столько, сколько не было даже возле императорского дворца. Теперь же здесь не видно ни души.

Мощёная дорожка вела вглубь заросшего старого парка. Кряжистые с высохшими ветвями платаны, пожелтелые кипарисы, абрикосовые и апельсиновые деревья, затянутые неряшливыми плетями лиан. Осыпающиеся кусты роз, каменные горки в густой поросли травы, похожей на ковыль. Метёлки его, мягкие и шелковистые, струились в потоках горячего воздуха. Оранжевые коробочки физалиса, словно большие праздничные фонарики, свисали, разбавляя унылость заброшенной аллеи.

Ивенг шёл всё быстрее.

Серые каменные стены показались впереди. Здание приземистое, в один этаж, вросло на половину высоких стрельчатых окон в землю. Стекла, покрытые толстым слоем пыли, мутно отразили лицо ивенга, наклонившегося и вглядывавшегося сейчас внутрь.

— Что вам нужно здесь, эптерис?

Существо, выбравшееся на свет из темноты коридора, уходившего вглубь здания, прошелестело сухими узкими губами вопрос. Глаза, широко посаженные, равнодушно разглядывали гостя, сливообразный нос подёргивался, словно его хозяин принюхивался. Гигасец. Так назвал дьюри тогда этот народ. Серый плащ, накинутый на плечи, не скрывал тощее сложение его обладателя. Тонкая рубашка из дешёвого грубого хлопка, полотняные серые штаны, старые сандалии.

Ивенг ничего не ответил на вопрос носатого и, отпихнув его в сторону, вошёл. Гигасец тихо ахнул и затрусил следом.

Тёмный коридор. Редкие двери вправо и влево. Семенящие подобострастно шаги гигасца за спиной. Круглое помещение, освещаемое одной единственной толстой свечой на золотой высокой подставе перед нависшим над ней ликом какого-то создания.

Ивенг, подходя к нему, принялся освобождаться от одёжды. Хитон сполз на мозаичный пол. Смутной тенью сполз вслед за одеждой облик обнажённого ивенга, растворился безвольно образ Ники. Их тени теперь бродили рядом, почти сливаясь с сумраком помещения. Истощённый, сморщенный, словно высушенный, человек упал на колени перед алтарем и тут же распростерся на полу, протянув руки к божеству.

Тихий вздох его слабым эхом пролетел по пустой и тёмной зале. Гигасец, стоявший за его спиной, не задавший больше ни одного вопроса, взял ту единственную свечу и, обходя с ней комнату, стал зажигать один за другим канделябры, торчавшие во множестве вдоль стен.

Мрачная мозаика на полу осветилась. На сильно выщербленной, на ней, однако, хорошо угадывался рисунок. Часть его была не видна под телом лежавшего человека, только — огромный маятник. На конце толстой жилистой нити висела чаша, полная людских тел. Живых и мёртвых.

Старик-гигасец, вставший позади распростёртого на полу человека, затянул монотонно то ли молитву, то ли песню. Потом замолчал и через некоторое время сказал:

— Фраги приветствуют тебя, о Силон! Уныние и запустение царит в нашем храме с того дня, как презреная асдагальдка хитростью закрыла для тебя подлунный мир.

— Думаю, она жалеет о том мгновении, когда встала на моём пути и воспротивилась моей воле, — голос Силона доносился с пола глухо, словно из подземелья.

Он всё так же лежал, упёршись лбом в пол. Будто без сил.

— Расмир Визару… — пробормотал Силон. — Я забыл о нём. Кто мог подумать, что асдагальдка в силах его призвать?.. Когда сути бесплотной тысячи и тысячи лет, что ей до земных дел?

Лежавший тяжело поднялся и медленно повернулся. Скелет, обтянутый кожей. И всё-таки ивенг.

— Все мы не желаем смириться с уходом из этого мира, — уклончиво отвечал тем временем гигасец, опуская голову. — И ищем пути возврата сюда. Орден фрагов тому свидетельство.

Силон будто не слушал его слова. Страшная истощённая фигура его медленно бродила по полусумраку, прикасаясь к стенам. Он что-то бормотал.

— Я, как настоятель храма, — продолжал гигасец, — должен предостерегать вас, Мастер, о том, как неосмотрительно столь быстро возвращаться. Наши следы в этом мире видны знающим.

— Ха! — откликнулся ивенг. Голос его гулко раздавался под высокими пыльными сводами. — Кто знает о путешествующих во времени фрагах?! Дьюри и асдагальдка? Кучка уллов и ивенгов не в счет, они даже думать боятся об этом. Асдагальдка же, превратившись в земляного червя, теперь вряд ли представляет для нас опасность. В прошлый раз я попробовал ее убить. Но этих вечных не убить, они обязательно объявятся где-нибудь еще. Их оберегают омуты. Это мне не подвластно.

Он пошел вглубь по коридору. Вел ладонью по шершавой стене и говорил:

— Прекрасная коллекция. Кого здесь только нет. Советники, военноначальники…

Его голос угас.

И похоже, угас с рассветом.

«Значит, земляной червь». Ника шевельнулась вяло, откликаясь на возмущение, едва мелькнувшее в голове.

Дождь прекратился. И Ника опять подумала, что все-таки пропала связь с Ивеногой. Или это был сон? Ника усмехнулась этому выскочившему случайно — «связь с Ивеногой». Что это была за связь, она так и не поняла, почему это возможно? Но теперь ждала этих странных сеансов.

Сквозь шум травы донеслись крики. Нику искали. Слышно было, как проклинали несчастного Уэйдо.

Он что-то пытался объяснить, но отчаянные вопли Гани и Саломеи не давали ему договорить. И он замолчал в конце концов.

Пробегав несколько часов по окрестностям, наконец, все затихли. И через некоторое время послышался крик Уэйдо:

— Гани! Мы уйдём без тебя, до вечера надо найти дорогу в Лиез и встать на ночлег! — ивенг кричал, растягивая слова, поворачиваясь в разные стороны, и его было слышно то хорошо, то еле-еле, обрывками слов. — О! Ты уже тут! — этот короткий возглас ивенга успокоил Нику, она боялась, что упрямый мальчишка останется здесь один, спрятавшись в бесконечных зарослях сушеницы от Уэйдо.

Вскоре всё смолкло.

Холодный ветер гнул волны травы к земле, в убежище было сухо. И Ника впервые с благодарностью подумала о ивенге. Попыталась выбраться на волю. Упала. И села, привалившись к каменной осыпи. Странная гибкость не давала встать, ноги подгибались, руки выворачивались. Она будто потеряла опору во всем. Закрыла глаза…

…И окунулась в полную темноту, еле разгоняемую свечой на длинном подсвечнике в руке Силона. Он вот уже несколько минут спускался по винтовой лестнице вниз. За ним неслышно следовал гигасец. Оба одеты в длинные серые, струящиеся в движении, плащи. Иногда Силон спрашивал:

— Что… трусливейший Арразо не соизволил явиться на коронацию в храм фрагов?

— Нет, эптерис, император здесь не появлялся. Коронация проведена в дворцовой часовне через пять часов после смерти императора Иллиойза.

— Щенок думает, что со мной покончено вместе с Иллиойзом!

Несколько минут было слышно лишь его прерывистое дыхание да шорох одежд.

— Надеюсь, ты не слишком напугал нашего гостя, Оэго? — опять спросил Силон, уже останавливаясь перед окованной железом дверью.

— Он спит как младенец, Мастер, — невозмутимо ответил гигасец.

— Это хорошо.

Гигасец принялся открывать дверь длинным ключом. Щёлкнул замок. Свеча едва разгоняла сумрак каменного мешка. Скорее камера для заключённого, чем комната. Тени запрыгали по стенам. Стало видно, как на полу, на полусгнившей соломе привстал на локте и тут же свалился ивенг.

Он вглядывался в приближающиеся к нему фигуры. Взгляд, пристальный и привыкший скорее повелевать, чем подчиняться, быстро и безошибочно выделил из двоих, скрытых плащами пришедших, того, кто, возможно, сейчас решит его судьбу. И, откинувшись на спину, уже не отрывал от него глаз.

Заметно было, что пленник всё еще под действием какого-то наркотика, потому что движения и мимика его были заторможены. Этот человек очень знатен, потому что на груди, теряясь в складках дорогого парчового в серебряном шитье хитона, болталась золотая бляха с изображением сокола, рвущего добычу. Такая же была на груди Менгалиона, советника императора, в день восстания болотников.

Смутные догадки, а это все, на что Ника была способна сейчас, о том, что может случиться с этим пленником, переросли в уверенность, когда она увидела сокола. Теперь она даже не сомневалась в том, кто был в облике Менгалиона тогда, на площади… Скольких ещё людей обезличил Силон? Где все они? Или их не было уже в живых? Или это и была та самая «коллекция»? Люди, чей облик пригодился хозяину храма и конечно во благо государству.

Пленника заставили встать.

— Что вы собираетесь делать? — прошептал он, еле ворочая онемевшим языком. — Отпустите меня, и вечером будут принесены щедрые дары вашему храму, или пошлите к моей жене… не смейте, вы пожалеете об этом, я — советник императора Арразо…

Силон стоял к Нике спиной, но она слышала, как он отвратительно захихикал, когда проговорил:

— Это очень хорошо, добрейший Скинавион, что ты советник императора, но не сильно хорошо для тебя. Однако, не бойся! Нет! Тебя не убьют… ты послужишь благородной цели, — тихий, жуткий смех пополз по подземелью, выбираясь в тёмный коридор, отскакивая эхом от мокрых стен.

Силон достал нож с длинной рукоятью.

— Мастер, — торопливо проговорил Оэго, — она справа от вас, Мастер.

— Да, мой верный Оэго, — тощий как сама смерть жрец взмахнул ножом и зашептал заклинание, громко выделяя слово Фра.

Скинавион закричал, замахал руками, защищаясь от ножа, блеснувшего в пляшущем свете свечи, оступился и принялся заваливаться навзничь. Оэго оказался сзади него и, похоже, ткнул чем-то острым. Ивенг закричал опять от неожиданности, пытаясь удержать равновесие, думая, что все, сейчас его прикончат.

— Ты можешь кричать, мой обожаемый Сканавион, — пробормотал почти ласково Силон, — здесь тебя никто не услышит.

Он нагнулся, и движение его руки было режущим, отсекающим. Сканавион, вытаращив глаза, смотрел на стену.

Там его тень, повернувшись боком, отделилась от стены и поплыла в затхлом сумраке. Её хозяин, которого теперь отпустил Оэго, упал на подстилку и лежал, не шевелясь. Сначала на лице его было удивление, что он так легко отделался, потом лицо стало тускнеть. Он не шевелился.

— Что ты сделал… жрец? — пробормотал он.

Никто и не думал ему отвечать. Сканавион остался лежать в камере, свернувшись жалкой личинкой на гнилой травяной подстилке. И Сканавион шёл по коридору, расправляя смятые одежды.

На выходе, щурясь от солнца, он обернулся к Оэго.

— Сегодня же будут принесены богатые дары вашему храму, настоятель.

— Да, эптерис… Да будут славны твои деяния и вознаграждены по заслугам!

Оэго стоял ещё долго, провожая взглядом высокую фигуру хозяина…

Сколько времени прошло? Ника вся ушла в чужую жизнь. Она забыла, что надо бы плюнуть и забыть про свою тень.

Пару раз она всё-таки попыталась что-то изменить.

В первый раз она откинулась навзничь. Потеряла сознание.

Во второй раз Ника была гораздо удачливее и встала… А через какое-то время обнаружила себя у порога своего убежища.

Похоже, утро. Солнце заставило зажмуриться. Кто-то был совсем рядом. Шебуршал травой. Даже травинки от его движения касались руки. Летели в лицо. Ника чихнула. Открыв глаза, долго не могла понять, что движется перед самым носом.

Пока не разглядела птицу. Небольшую обычную птицу. Ворона, или кто-то очень похожий. Она старалась удержать в лапах мелкого зверька, который, извиваясь тщедушным тельцем, пытался вырваться из когтистых лап. В своей возне они совсем не замечали Нику, настолько, похоже, она была конченой по их мнению. И зверёк в какой-то момент нырнул Нике под ее неловко вывернутую руку и затих, сжавшись в комок.

Птица боком стала подбираться ближе, ещё ближе. Вот она уже у руки… Ника чуяла, как дрожит звереныш. И, чуть отведя локоть той руки, где он спрятался, другой рукой из последних сил нанесла «страшный» удар по птахе, которая настырно выуживала свою добычу. Смех, да и только. Птица лишь отпрыгнула на безопасное расстояние и продолжила исследовать Никин бок в поисках лазейки.

Зверёныш вдруг замер. Затих. «Ну сдох бедолага. Наверное, все-таки придавила его птица», — подумала Ника.

Нет. Стали слышны осторожные шаги другого зверька, крупнее подранка. Длинное юркое тельце, пушистый хвост, беличьи уши… Он напомнил Бублику. Байса. Байсенком назвал этого зверька гемма Лой.

Похоже, мать пришла на помощь своему детёнышу.

Байса подходила всё ближе. Птица принялась носиться вокруг и громко кричать. Байса припала к земле, запрокинула голову, оскалившись и шипя. Ползла на брюхе к Нике. Осторожно, боясь человека и защищаясь лапой от вконец обозлившейся птицы, понявшей, что ей уже здесь ничего не светит. Зверёныш под боком тихо поскуливал и норовил выбраться. Ника же его придерживала, пока опасность не миновала.

Но вот тень птицы стала удаляться. Ника отпустила зверёныша, ослабив локоть.

Он выскочил. Принялся счастливо визжать и нарезать круги вокруг матери. А та вертелась, мягко припадала к земле и, следя за ним, пыталась обнюхать — не ранен ли. В конце третьего и четвёртого круга он неожиданно кинулся к Нике и лизнул в нос. Ника засмеялась. Тихо, не похоже и на смех вовсе. Но это так перепугало байсу-мать, что она оскалилась и зарычала.

Байсенок упал на спину перед ней, заскулил, словно рассказывая что-то. Байса не двигалась с места. И вдруг встала. Подошла к Нике, обнюхала, расфыркавшись и расчихавшись, опять зарычала. Шерсть на её загривке вздыбилась.

Она, развернувшись, потрусила прочь. Байсёнок потянулся за ней. Его вихляющая походка отличалась от пружинистой походки взрослой байсы, он ещё несколько раз оглядывался. Ника следила за ними, пока можно было еще видеть их. И закрыла глаза, когда они скрылись.

К вечеру байса вернулась. Ника уже забралась на ночь в свое убежище. В этот день больше не было видений, и у нее даже осталось немного сил. Она все пыталась приноровиться и встать. Боли не было, но ноги не держали.

Байса появилась из высокой сушеницы, юркнула под Никин навес. В зубах мелкой хищницы висела мышь. Байса положила мышь перед Никой и села, вытянув морду. Ника видела её влажный нос, осторожно втягивающий запах.

«Зачем же ты вернулась? — подумала Ника. — Проверить, не сдохла ли я окончательно? Так, нет же — ещё и мышь принесла».

А байса вцепилась острыми зубами в серое ещё дергавшееся тельце, придавила лапой мышь, разорвала в одно мгновение. Тёплая кровь брызнула Нике в лицо. Она зажмурилась, но на мгновение. Ей нравилось следить за байсой, но последний ее фортель Нике не понравился, и она отодвинулась. Байса же, положив разорванную тушку перед собой, не ела, она ждала.

— Чего ты… ждёшь? — хрипло спросила Ника.

Но, кажется, она понимала, чего ждет байса. А та припала к земле и смотрела. Взяла кусок, перенесла его ближе к Нике и отошла. Теперь она стояла шагах в пяти. Наклонила голову, ждала.

— Ты хочешь, чтобы я это съела… что ли? — прошептала Ника, закрывая глаза.

Когда она открыла их, байсы уже не было. Кусок разорванной мыши лежал прямо перед ней. Кровь… Это было спасение. Пожалуй, единственное. И еда, и питье.

Она потянулась за мышью. Мышка-то маленькая. Бедненькая. Серенькая… Ника поймала себя на том, что закапывает её. Хоронит. Пальцы не слушаются, выворачиваются в разные стороны.

Снова провалилась в сон. Или это был не сон? Только чужая жизнь опять замелькала перед глазами.

«Не тронь его, это друг!»

…Перед глазами появилась комната, большая и светлая. Окно во всю стену было распахнуто настежь. Молочного цвета лёгкая штора мягкими складками падала на пол.

Огромная каменная купель стояла посредине комнаты. Солнечные блики, отраженные водой, во множестве играли на фресках высокого свода, делая голые фигуры мужчин и женщин на них живыми. Они резвились в своих купелях, слуги подносили им фрукты, наложницы натирали маслами их тела. Каменная белая плитка с выпуклым золотистым абрисом каких-то божественных лиц покрывала стены купальни. Синяя плитка с ракушками и морскими коньками — пол.

Сканавион полулежал в воде. Мокрое лицо с бисеринками пота на висках и лбу было довольно и покойно. Раскинув руки по бокам ванны, закрыв глаза, он слушал. Пальцы вытянутых и всплывших ног торчали из воды и шевелились будто в такт речи говорившего. Голос человека был негромким, и Ника не сразу уловила, что он говорил.

— …В городе полторы тысячи рабов и три тысячи слободских, — монотонно перечислял он, — против них две тысячи ланваальдских наёмников. Они не очень быстры, зато можно быть уверенными, что они не окажутся на стороне болотников…

Теперь Ника увидела их. Один сидел в плетёном широком кресле возле купели Сканавиона, другой — рядом, с большой писчей доской на коленях. Первый — ивенг, напыщенный, с выдвинутыми надменно вперёд, как у престарелой псины, нижними зубами. Это он говорил только что и продолжил теперь:

— Слободские ведут себя спокойно после казней второго дня. Но тишина подозрительна вдвойне, и я, эптерис Сканавион, усилил отряды ланваальдцев в слободах. Странно, что вы об этом спрашиваете, я вам докладывал вечером второго дня о своем решении.

Советник, шумно всплеснув водой, выбрался из купели и пошёл, оставляя лужи за собой. Голым он прошёлся до самого окна и, позволив вынырнувшей откуда-то полуголой наложнице обмотать себя тонким, просвечивающим сари, обернулся:

— Мне нет дела, Раулидиус, до того, что тебе кажется странным. Оставь это при себе. Лучше скажи мне, почему ты до сих пор не поймал зачинщиков бунта? Или тебе надоело быть главой секретной службы императора, и ты хочешь вернуться в писари?

Раулидиус втянул голову в плечи. Слышно было, как плещется вода о край купели, и скрипит палочка по кавоку. Писарь, тощий, некрасивый мальчишка-ивенг, лишь на мгновение поднял голову, быстро пробежав глазами по лицам советника и главы секретной службы.

— Я докладывал вам, — начал осторожно Раулидиус, оторопело глядя при этом в хитро изогнутого морского конька на полу перед собой, — эптерис Сканавион, какие меры были предприняты мной. И вы одобрили их. Но… братья Вазиминги хитры и изворотливы, как и всякие фокусники и артисты. Нелегко поймать человека, если он меняет личину по несколько раз на дню.

— Этим самым заявлением, Раулидиус, — советник теперь возлежал на пологой кушетке, опершись локтем на атласные подушки, — ты расписался в собственном бессилии. Я буду думать об этом. Пусть мысль о скорых переменах в твоей жизни заставит тебя шевелиться в нужном мне направлении. Так что ты говорил о личинах дьюри? Тебе известно хоть это? А ты, писарь, забыл, что твое дело кавок и чернильница?!

Писарь, поднявший было голову и с любопытством следивший за разговором, уткнулся быстро в свою доску.

Побледневший смертельно глава секретной службы императора закивал головой.

— Э-э… младший Вазиминг, говорят, драконом обращается часто, а дьюри старшего несколько раз видели на рынке бродячим фокусником и торговкой рыбы Сесиллой…

— Что за глупость? — процедил советник озадаченно. — Кто твой осведомитель, Раулидиус, он водит тебя за нос! Эти сведения уже с бородой. С чего бы это мальчишке так привлекать к себе внимание, ты не задумывался?

— Нет, мой эптерис, это не может быть неправдой! — залепетал совсем потерявшийся глава секретной службы. — Это подтверждают несколько источников!

— Впрочем, это легко проверить. Надеюсь, она уже в яме? Эта торговка? — Сканавион ждал ответа.

— Не-ет, — проблеял Раулидиус, — мы следим за ней.

Сканавион смотрел исподлобья на сидевшего перед ним понуро, растерявшегося вконец, человека. Толстым пальцем поглаживая подлокотник кресла, он молчал некоторое время. Потом хлопнул в ладоши и опять уставился на Раулидиуса.

— К Ципу его, — процедил он кому-то, невидимому Нике, — скажи, не трогать, пока сам не приду…

Закрылась дверь. Писарь, сунув доску под мышку, выскользнул следом, повинуясь кивку Сканавиона.

Мальчишка, некрасивый, с вытянутым бледным лицом, отвисшими желтушными веками маленьких невыразительных глаз… он отчего-то долго был виден Нике, пока не превратился в смутное, расплывчатое пятно.

В ушах тонко звенело. Ника почуяла вдруг, что сильно замерзла, что дождь лупит по ней изо всех сил. Шум его, шорох травы, голос какой-то птицы, монотонный и похожий на скрип… И тёплый чей-то язык лизнул Нику в нос.

— Да она уж не дышит, Ти, — проговорил незнакомый женский голос очень близко и тут же добавил: — Хм…

Потому что Ника открыла глаза.

Дождь. Серое небо висело промозглым прохудившимся мешком над болотами, над лесом, над поляной.

Байса крутилась возле Ники, радостно виляя хвостом. «До чего же ты жизнерадостный зверёныш», — подумала Ника, улыбнувшись и попытавшись поднять руку, чтобы погладить её, но всё закончилось тем, что Ника лишь погладила пальцами землю, вспомнила про мышь, которую где-то здесь пыталась похоронить.

До Ники, наконец, дошло, что рядом кто-то стоит. Подняв глаза, она долго всматривалась, наводила резкость. «Нельзя тебе видеть ту тварь, нельзя, ты совсем превращаешься в червяка», — подумала она в который раз.

Перед Никой стояла молодая уллалийка, одетая в охотничьи кожаные штаны и безрукавку поверх тёплой серого цвета туники, на поясе виднелся нож, короткий меч, за плечом — лук.

— Жива, — проговорила она, — но идти не сможет. Придётся нам её тащить.

«Это про меня? Не надо меня никуда тащить, — подумала Ника, когда девчонка принялась коротким охотничьим топориком рубить большие ветки, — ведь сюда Уэйдо придёт…»

— Не надо меня тащить, — прошептала Ника вслух, когда девчонка уже, подхватив ее под мышки, потянула на приготовленные наскоро носилки из веток.

— Как же! — пыхтела уллалийка, рассматривая с любопытством Нику и морща нос. — Не надо! Скажи спасибо, что тебя нашла Ти. И меня привела сюда. Она натаскана раненых здесь искать. С болот ещё не такие приползают! Но ты не раненая, — выпрямилась она, уложив Нику на ветки, — ты черно-белая. А это еще хуже, от этого я тебе не помогу.

— Оставь меня здесь, мне надо быть здесь, — скривилась Ника от неимоверного усилия, пытаясь перевернуться на бок и скатиться с веток к своему любимому убежищу.

Что толку незнакомому человеку рассказывать то, во что он даже поверить не сможет. Только Уэйдо знает, кто она и что случилось. Только Уэйдо. Надо же было случиться такому, что именно ивенг стал последней надеждой.

— И что ты будешь здесь делать? Ты — дьюри, и так малодушна, — хмыкнула девчонка, покачав головой.

«Дьюри… Недоделанная дьюри, хотела ты сказать?» — Нике казалось, что она возражает насмешливо и вслух, на самом деле она не произнесла ни звука.

Уллалийка прихватила ветку и потянула за собой. Байса, суетившаяся все время рядом, сиганула на Нику и некоторое время ехала на ней, стоя и покачиваясь в такт ползущей ветке. Она смотрела своими чёрными, блестящими бусинами-глазами. Потом словно удостоверившись, что Ника жива и не собирается отправляться на тот свет, улеглась у нее на груди, свернувшись клубком. Тепло её маленького тела, движение носилок убаюкивало, и Ника, глядя в пасмурное небо, поняла, что рада тому, что ее нашли… И опять провалилась в свое «кино».

ЛжеНика спешила. Она торопливо шла в сумерках по улице. Вот она свернула в проулок к Сесилле. Дверь неслышно открылась, будто кто-то открыл её ей навстречу. Она вошла и остановилась в темноте. Голос приглушённый, улыбающийся заставил Нику бессильно сжать кулаки. Или подумать, что она их сжала.

— Как ты здесь оказалась? — прошептал Верес будто совсем рядом.

Но не ей.

А лжеНика молчала. Они с Вересом застыли на мгновение друг против друга. Потом она повисла на его шее и обхватила ногами бедра, прижавшись всем телом. Зажав ладонью ему рот, она улыбалась и стягивала с него тунику. Дьюри, мотнув головой, отстранившись на миг, смотрел на неё и тоже улыбался.

Верес положил лжеНику на Сесиллин топчан. И склонился над нею…

Очнулась Ника оттого, что байса бегала по ней как очумелая. И то ли тявкала, то ли чихала, останавливалась и вдруг яростно скребла по Нике задними лапами. Дождь прекратился, и только шорохи мокрого леса нарушали тишину, да чьи-то шаги стали слышны вдруг.

— Что еще за придурок? — процедила сквозь зубы уллалийка, оборачиваясь и опуская носилки.

Необычный кривой лук в одно мгновение оказался в её руках, стрела легла на выгнутую излучину. Рука девушки умело натянула тугую тетиву.

— Ещё шаг, и ты пожалеешь об этом! — крикнула она, обращаясь к кому-то.

— Разве ты можешь знать, уллалийка… — знакомый надменный голос прервался на мгновение.

Просвистела палка, но девчонка, вовремя пригнувшись, сумела избежать довольно меткого удара простой дубиной.

–… о чем я сожалею? Что ты знаешь о жалости? — продолжил задумчиво голос, видимо подыскивая следующее орудие.

Однако тут же просвистела стрела, ловко пущенная девчонкой в ответ, и равнодушное гортанное чертыхание дало знать, что и противоположной стороне удалось уклониться от стрелы.

Ника, кое-как перевернувшись на бок, вцепилась в штанину девушки и дернула её изо всей силы.

— Не тронь его… — прошипела она, — это друг.

— С каких это пор друзьями стали ивенги… Которые ещё и дубинами швыряются?! — зло дернулась та и опять навела стрелу.

— Говорят, ты друг? — крикнула она, держа лук на уровне глаз.

— Друг? — переспросил голос. — Можно сказать и так.

Ну вот он. Наконец, развернувшись, Ника его увидела. Уэйдо. И поняла, что ужасно рада его видеть.

— Здравствуй, — прошептала она.

Ивенг же, не отрываясь, смотрел на нее и подходил всё ближе. Вот он подошёл, подхватил и неожиданно бережно прижал к себе, положив ее голову себе на плечо.

— Э-эй! — воскликнула уллалийка, бросаясь на помощь.

Байса, поднимаясь на задние лапы, тянула умную морду вверх, словно пытаясь понять, что происходит.

Уэйдо отстранил уллалийку свободной рукой, погладил Нику будто маленькую по голове и спросил:

— Где твой дом, улла?

Ника замерла. Надменный ивенг не изменяет себе. Девчонка может запросто послать его идти лесом. Но та с вызовом ответила:

— Здесь рядом, ивенг.

— Мне будет нужна твоя помощь, улла.

— Не сомневаюсь, ивенг. Я помогу, но не тебе, а ей. Потому что ты не умеешь разговаривать как человек. Ты разговариваешь как урод. Ты знаешь об этом? — и, не дождавшись ответа, бросила: — Следуй за мной.

Девчонка развернулась и пошла, изредка сшибая резким движением руки с луком головки сухих цветов.

Ника согрелась. Дрожь прошла. И он, словно почуяв это, не уложил ее на носилки, а, перехватив поудобнее, так и пошёл.

Лишь один раз он чертыхнулся, оступившись, и Ника вспомнила про его больную ногу.

— Как нога? — прошептала она.

— Лучше, — коротко ответил Уэйдо, — спи. Тебе надо набираться сил.

— Как раз это у меня не получается, — попыталась улыбнуться Ника.

— Ещё не всё потеряно, — ответил Уэйдо. — В Лиезе меня нашёл Баккару. Он сказал, что ты его знаешь?..

Но Ника уже опять спала. Она шла и шла за своей тенью, не в силах перестать следить за ней. Но видела сейчас опять мальчишку-писаря.

Мальчишка-писарь шёл по улице в тени стройных кипарисов, хвойные макушки которых уходили стрелами высоко в небо. Сутулая его спина, доска, зажатая под мышкой, маячили долго. Улица прямая, не сворачивающая никуда, позволяла его видеть. Редкие прохожие иногда заслоняли мальчишку, но вот он снова выныривал.

Ника никак не могла понять, почему она его видит?

А писарь шёл неторопливо, свободно выкидывая в шаге длинные нескладные ноги, немного согнутые в коленях. Руки были засунуты в карманы широких белых штанов. Голова лениво поворачивалась иногда в сторону, Ника видела его невыразительный равнодушный взгляд.

Как-то не подходила эта походка к его узкоплечей, незначительной фигуре, к вытянутому незапоминающемуся лицу…

На улице, по которой теперь шёл писарь, жила ивенговская беднота. То есть — несостоятельные ивенги. Небольшие их домики из белого камня тянулись вторым ярусом от моря после рыбацких слобод. Небольшие садики с виноградом, абрикосами, тыквами и непременными одомашненными хохлатками, видневшимися то тут, то там на невысоких плетнях из камыша…

А мальчишка, наконец, перемахнул через плетень в один из огородов и, жадно надергав спелых, почти коричневых абрикосин, заталкивая их по очереди в рот и выплевывая косточки, скрылся в сенях дома.

Потом Ника увидела широкую непроницаемую физиономию Сканавиона. Он полулежал в широкой, закрытой наполовину тонкой, полупрозрачной фелюсой, карете. Карета стояла в самом начале улицы, на противоположной стороне. И дом мальчишки-писаря отсюда виден был, как на ладони.

Советник императора щёлкнул пальцами. Возница, взмокший на жаре старик-улла, дёрнулся испуганно и тронул лошадей. Кони, чёрные с жёлтыми пятнами, мохноногие, застоялись и радостно припустили рысцой. Но старик их осадил и стал заворачивать. Карета поехала в сторону центра Галазии…

Зачем тебе этот мальчишка, Силон?..

Сканавион долго трясся в карете. Его лицо, бледное, с закрытыми глазами, казалось маской, словно это существо, оставшись наедине с собой, перестало следить за тем, как оно выглядит. Ника же ничего не могла поделать с тем, что видит его. Знает ли он, что она его видит? Видят ли его другие жертвы?.. Почему кроме личин этого существа Ника стала видеть ещё и мальчишку-писаря? Значило ли это, что кто-то близкий скрывается за этим нескладным обликом? Вот только кто из двоих? Ведь лишь братья дьюри интересовали Силона, настолько, чтобы он лично следил за ними.

Карета остановилась, и Сканавион открыл глаза. Тяжёлый взгляд уставился в неподвижную легкую занавесь. Лицо передёрнулось неприятной гримасой, потом выровнялось и попыталось примерить улыбку. Не получилось. Тогда он пальцами принялся массировать кожу, щипать себя за уши, надувать щеки…

Нику распирала злость. Тварь пыталась прийти в согласие с украденным обликом.

А Сканавион, наконец, вывалился из кареты и уже шёл по хрустящей мелкими камушками дорожке.

Здоровенный ланваальдец, охранявший вход в невысокое здание, разморённый от жары, посторонился и постарался принять суровое выражение, но ему удалось только нахмурить то место, где у нормального человека должны быть брови. Ланваальдцы их сбривали.

В здании, куда приехал Сканавион, находился местный сыск. Мальчишки на подворье Феродола без конца рассказывали всякие истории про это место. Как сюда входили свободными гражданами, а выходили или в рабском ошейнике, или тихарями, так называли здесь тайных агентов. Чтобы удержать власть в такой многонациональной стране, императору требовались целые армии осведомителей.

Сканавиона приветствовали, сгибаясь напополам какие-то малоприметные личности, снующие по коридору. Но вот навстречу спешил уже весьма именитый эптерис с серебряной бляхой на груди.

— Моё почтение, эптерис Сканавион, моё почтение! — защебетал он, складывая лодочкой ладони, прижимая их к груди. — Что же вы без предупреждения? Послали бы мальчишку впереди себя, мы бы вас ждали!..

Сканавион лишь ухмылялся и шел вперед.

— Что? Эптерис Карвидиол уже вошёл в дела? — на ходу спрашивал он. — Не трещи!

— А как же, эптерис! Мы все довольны новым начальником…

— Посмели бы вы быть недовольными, — проворчал Сканавион, останавливаясь и ожидая, чтобы перед ним распахнули двери.

Про Кусо и Ханло, и озеро Слюки

Навстречу Сканавиону шел высокий тощий ивенг с хмурым лицом. Мрачный взгляд его заставил скрыться болтливого помощника с серебряной бляхой в недрах длинного коридора.

— Эптерис Сканавион. Рад видеть. — Поклон головы. Рубленые фразы, а выражение лица Карвидиола нисколько не изменилось.

— Ну что ж, раз говоришь, что рад, то, видимо, у тебя есть на то причины, — Сканавион уже расположился в широком кресле, стоявшим за большим столом, на котором не было ничего, и столешница поблескивала натёртым до блеска деревом.

А место-то, похоже, самого Карвидиола. И больше в комнате нет ни стула, ни какого другого сидалища. И теперь помрачневший ещё больше хозяин торчал перед гостем. Но недолго. Спустя минуту в дверь просунулось довольное лицо помощника, и следом за ним вошли два худых раба-уллалийца, несущих тяжёлое деревянное кресло, почти трон по размерам.

— Порадуй же и меня, эптерис Карвидиол, — проговорил Сканавион, когда они остались одни. — У тебя уже есть, чем порадовать дорогого императора? Или ты, как и предыдущий глава секретной службы, дальше своего носа ничего не видишь?

Карвидиола передернуло от этих слов советника, и он вскочил с кресла, в котором только что умиротворенно замер. Прошагав до узкого стрельчатого окна, он тут же развернулся и грубовато, отрывисто заговорил:

— Увеличено количество осведомителей в слободах. Двоих удалось отправить на болота. Там у них центр, но добраться туда, не зная дороги…

— Это я знаю без тебя. Дальше.

— Не хватает гратов ланваальдских. Рабы не хотят работать на южных плантациях, а горстки охранников мало, чтобы остановить разъярённую толпу в триста человек. Пришлось в посёлке захватить около двух десятков жён и детей зачинщиков, поэтому пока в Южной Узолии сохраняется затишье. Уже сдались пятеро, пытаясь вызволить своих родственников.

— И ты их отпустил? — вкрадчиво спросил Сканавион.

— Отпустил. Чтобы потянулись другие. Первых пятерых уже повесили.

— Отчего так быстро? Или у нас есть ответы на все вопросы? — вкрадчиво продолжал спрашивать советник, вытянув обе руки на столе, положив ладони на столешницу.

Словно паук, протянувший щупальца к жертве. Но Карвидиол неплохо сопротивлялся ему и отвечал без заискивания.

— Есть. Все имена зачинщиков мятежа в Узолии известны. Нет возможности добраться до них, — лающе отвечал он.

— Всё равно нельзя так быстро разрешать им ускользнуть от нас. Жизнь должна опостылеть им за их проступки… Но оставим Узолию. Дальше, эптерис Карвидиол.

— По вашей просьбе слежка за торговкой Сесиллой остановлена. Она в яме. С ворами и убийцами. Всего двадцать человек. Непросто ей там придется.

«Так вот почему тогда ночью дьюри был один в доме Сесиллы. Этим двоим ничто не мешало… Бедная Сесилла», — подумала Ника.

— Напрасно сочувствуешь ей, эптерис Карвидиол. Напрасно. Это очень опасная улла. Она всегда была очень близко связана с болотниками, и я не прощу тебе, если ты дашь ей ускользнуть на тот свет, — Сканавион побарабанил пальцами по столу. — Присматривай за ней.

— Поместить её в отдельную камеру в верхнем ярусе?

— Отчего же? Там, где она сейчас, ей будет веселей. Одиночество склоняет человеческое существо к унынию, а уныние — грех великий, Карвидиол. Чуть позже, пожалуй, я заберу у тебя её.

Тот коротко кивнул и продолжил.

— Теперь — дьюри…

— Ага. Да ты гурман, Карвидиол. Сладкое — на десерт. Чем порадуешь?

— Младший весьма изворотлив, хотя не дотягивает в мастерстве до старшего Вазиминга. Замечен дважды в отряде ланваальдских гратов. Пока следим за ним.

— Ты сумел удивить меня, Карвидиол, — покачал головой Сканавион, — весьма перспективно для тебя. Дальше…

— Возле дома Сесиллы замечена Береника. Непонятно, зачем она здесь появляется в своём облике. Эту дьюри опознал тот, кто видел её в день несостоявшегося отречения от власти принца Вазиминга…

— Ты меня удивляешь всё больше, поставил тихаря, видевшего всех троих дьюри, весьма дальновидно, — хмыкнул Сканавион, — а то, что она дьюри, это несомненно… Но ты мне так ничего и не сказал про старшего Вазиминга.

Карвидиол вновь кивнул.

— Про старшего сказать что-либо определённое сложно, эптерис Сканавион. Он замечен во многих местах не только Галазии, но и Ивеноги. Почти все тихари отмечают его появление то тут, то там. Мальчишка на рынке, слуга Феродола, стерв в порту… Сообщения о его появлении поступают постоянно, а подтверждения нет. Кто-то его дублирует, помогает. Но тот, который замечен в доме Сесиллы, думаю, самый настоящий…

— Тихарь заметил, куда дьюри пошёл потом? — быстро спросил Сканавион, подавшись вперёд.

Карвидиол отрицательно покачал головой.

— Там случилось странное. Из порта в это позднее время, когда движение народа по городу должно быть ограничено и посты ланваальдцев усилены вдвое, шла толпа пьяных рыбаков. Завязалась пьяная драка прямо возле дома Сесиллы…

Глаза Сканавиона зло сузились.

— И?

— Задержать удалось немногих. В слободах всегда сложно. Там в каждом доме охотно спрячут беглого или преследуемого. Уллы пользуются магией и скрываются, как черви, зарываясь в норы.

— Ну и?

— Те, кого поймали, сидят. — Карвидиол замолчал, давая понять, что у него всё.

Сканавион, шумно выдохнув, поднялся.

— Не надо искать дьюри. Вам его не увидеть. Надо искать следы его. Бунт. Оказанная помощь пострадавшим. Утечка секретных сведений. Это означает лишь то, что дьюри побывал там. В тот раз надо было следить за тем, что из хибары Сесиллиной выползло, вылетело, проскользнуло… любой намёк на движение. Тень. Но… Ты порадовал меня немало, эптерис.

Пройдя к двери, советник ещё раз взглянул на быстро поднявшегося мрачного Карвидиола и торопливо склонившего голову.

— Да. И приставь пару-тройку тихарей к моему писарю…

Ланваальдские наёмники жили в больших казармах на восточной окраине города. Это огромные, мрачные помещения с большими окнами и необъятными дверями, в которые мальчишек, служивших на подворье Феродола, могло пройти по десятеро, а то и все пятнадцать. Несколько раз Ника бывала здесь тогда, и всякий раз их прогонял старый, одряхлевший грат-сторож Гунло, бросая камнями и крича:

— Мес дежессс!

Его сиплый рев пугал, камни никогда не достигали цели, а Гунло ещё долго вопил, то ли от скуки, то ли от дурного своего характера…

Сейчас Ника видела, как Гунло, осклабившись беззубым широким ртом, пропускал карету Сканавиона.

Слышались глухие удары. Это на вытоптанном поле между тремя казармами ланваальдцы, раздетые до засаленных набедренных повязок, носились со своим любимым ручным мячом — конской головой, затертой до бела огромными ручищами игроков.

Ника никогда не видела эту игру, лишь слышала о ней от Сиеза. И поэтому сейчас, увидев людской муравейник из огромных, почти голых тел, ужаснулась. Такая силища катилась к одной из двух растянутых рыбачьих сетей, у которой застыл, растопырив ручищи, громила-грат…

Казалось, его снесёт и перемолотит эта невероятная мельница из рук и ног. Чем ближе к воротам, тем меньше становился клубок тел. Вот уже двое, сцепившись намертво, тащили друг друга в разные стороны. Один тянул вместе с «мячом» тушу противника к воротам, другой, упёршись мощными ногами, волочил его прочь…

Перед Никой застыл лысеющий багровый затылок Сканавиона. Советник увлечен зрелищем. Ника, помня его недавний разговор с Карвидиолом, изо всех сил старалась себя убедить, что здесь не может быть… нет, не может быть Морошки.

Ну как он может быть одним из… этих?

А тем временем железная двойка, ползущая с немым, страшным натиском к воротам, наконец, распалась, развалилась, и конская голова влетела в крупноячеистую сетку, кроваво пробороздив по перекошенному от злости лицу вратаря.

Грат, забросивший гол, продолжавший ещё бежать по инерции, победно взревел, подпрыгнул вверх, молотя ручищей в воздухе, широченной грудью налетел на окровавленного противника, подмял его и свалился вместе с ним.

Муравейник гигантских тел сомкнулся над ними…

— Как звать тех двоих? — задумчиво спросил Сканавион у Гунло.

— Кусо и Ханло, с молодняком пришли из Ланваалы на прошлой декаде… Целыми днями бы по полю носились, — недовольно прогундосил грат.

Сканавион уже не слушал его и направился к карете. Ника видела его замершее, равнодушное лицо в полусумраке. Маска надменноликого советника понемногу тускнела. Лишь глаза жили своей жизнью на этом лице…

В доме Сесиллы тихо. Темно. Верес стоял у окна спиной к двери. Он будто задумчиво смотрел сквозь щели деревянных ставень в ночь.

Потом подошел к топчану. ЛжеНика спала. Ненавистное её лицо было еле видно в полосках слабого лунного света, ползшего сквозь ставни.

Верес наклонился, приблизив лицо к ней, и некоторое время так стоял.

Дьюри не двигался.

Прошло томительных несколько минут.

Верес тихо выпрямился… беззвучно, словно привидение, скользнул к двери и… ушёл.

Был ли это конец состоявшейся встречи, когда уставшая гадина уснула, или Ника застала начало так и несостоявшегося свидания? Ника смотрела и смотрела на это спокойное, до мельчайших черт знакомое лицо. И захотела спать. Захотела спать во сне! Невероятно. Этого не случалось с того самого дня, как Силон решил, что ему пригодится Никина тень…

— Давай, давай, просыпайся, соня, — кто-то проговорил возле Ники.

Стали слышны чьи-то шаги, громко чирикала птица совсем рядом, пахло хлебом, и было очень холодно.

Ника открыла глаза. И чихнула. Солнце заливало небольшую комнату. Окно с толстым уллалийским стеклом было распахнуто настежь, холодный ветер трепал занавеску. Возле окна к потолку была подвешена большая плетёная из тонких прутьев клетка, и пёстрый птах в ней орал во всю глотку. Над Никой склонилось лицо уллалийки, и тут же, радостно осветившись улыбкой, это лицо прокричало Нике в ухо:

— Ага, она открыла глаза, Удо! У тебя получилось, несносный ивенг!

Тень заслонила солнце, и стало слышно, как кто-то закрывает окно.

— Сколько тебе говорить, Рута, она очень слаба, не надо её проветривать так часто! Это надо делать, когда ее нет в доме, — гнусливый, растянутый голос ивенга показался Нике самым радостным событием за последнее время.

— Уэйдо… — прошептала Ника.

И села на топчане. Голова сильно закружилась. Дощатый, чисто вымытый пол плыл перед глазами… Она сидела!

Выкинув быстро вперёд руки, услышала, как заколотилось бешено сердце от вспыхнувшей в миг надежды… И вздохнула. Руки по-прежнему были будто на черно-белой фотографии. Но она сидела и вот уже несколько минут не отключалась, спала и не видела во сне ненавистное лицо Силона, она не одна в холодном, сыром лесу, а с друзьями и в тёплом доме… Ну-у, почти тёплом доме.

А ивенг, присев на корточки, смотрел на нее. За его спиной застыла с любопытством девчонка уллалийка.

— Это Баккару снабдил меня вашей странной живой водой, — улыбнулся ивенг.

Его глаза внимательно следили за Никой.

— Я не верил, что такое возможно, — добавил он, — и просто поил тебя каждые два-три часа из его бутылки. А когда увидел, что ты вдруг просто уснула, стал надеяться, что не всё так безнадежно.

— Значит… — прошептала Ника, — я больше не буду видеть. Но…

Отчаяние охватило ее. Лицо ее стало очень серьезным, глаза заметались.

— Но тебе не нужно видеть свою тень! И его тоже! — разозлился неожиданно Уэйдо.

Он встал, шумно прошёлся по небольшой комнатке. Одет он был теперь, как обычный улла — кожаные штаны, крупной домашней вязки свитер. Шагал крупно, раздраженно, едва заметно припадая на ногу.

Птица в клетке запрыгала, заверещала испуганно. И Ника увидела байсу, которая, оказывается, все это время сидела у ее топчана и сейчас, поднявшись на лапы, тянула к ней свой мокрый нос.

— Тень забирает твою силу, как ты этого не понимаешь! — говорил между тем ивенг, обернувшись.

— Тень от моего имени готовит смерть дьюри, — глухо ответила Ника, — советник Сканавион роет землю, чтобы поймать двух братьев, Уэйдо. Хотя, ты, наверное, будешь рад этому.

Уэйдо недоверчиво усмехнулся:

— Сканавион? Не знаю такого советника, возможно его назначили уже после восстания. И что ты знаешь обо мне, чтобы судить, о том, чему я буду рад?

Ника молчала. «Да, Уэйдо, я ничего не знаю о тебе, это точно». А вслух сказала:

— Мне достаточно того, что ты вернулся за мной.

— Я рад, что ты это заметила, — усмехнулся Уэйдо и быстро добавил, — может быть, учтёшь это, когда будешь выбирать.

— Ты это о чём? — прищурившись, зло спросила Ника.

— Обо мне и дьюри.

Ника попыталась встать, но слабость в ногах быстро вернула в исходную позицию.

— Точно Рута сказала, ты разговариваешь, как урод, — психанула она. — Ни о каком выборе не может быть и речи.

— Ну конечно. — Ивенг отвернулся и глухо продолжил: — Кто бы сомневался?! А что тебе мешает? Вы не венчаны у вашего как его камня, он не коронован у того же как его камня! Что тебя держит? Он даже не ищет тебя…

И, может быть, спит с другой.

— Заткнись, — буркнула Ника и отвернулась. — Откуда ты всего этого набрался?

— Извини, — коротко и без раскаяния проговорил Уэйдо. И хмуро добавил: — Откуда? Вы же легенда. Ах Береника, ах Верес… А теперь — мыться.

И подхватил Нику на руки. Тут до нее стало медленно доходить, что этот тип с наглыми глазами ещё, похоже, и мыл ее всё это время. Она зажмурилась, чтобы стереть ненавистную картинку, вставшую перед глазами, и рявкнула:

— Посади меня немедленно!

Ивенг смирено посадил ее на топчан, на тюфяк из шкур, набитый сухой травой, и засмеялся:

— Да Рута тебя мыла. Рута! Скажи ты ей…

Рута, появившись в дверях, впустив в дом холодный ветер, усмехнулась и кивнула, сказав:

— Я мыла. Тебя будто валяли в земле, поливали водой и снова валяли.

«Так и было, — подумала Ника, отведя глаза. — Встану, упаду, встану, упаду и дождь, бесконечный дождь».

А ивенг продолжал, смеясь, сложив руки на груди, смотреть на нее.

— Давай, обопрись, — Рута, улыбаясь, притянула Нику за руку к себе, поднырнула плечом под нее и повела, — раз пришла в себя, значит, пойдёшь сама. Удо, брось мне покрывало, замотаю её после купания… И босиком, босиком… Ты такая неженка…

Она ещё что-то бормотала себе под нос про Никино малодушие, про то, что она сломалась от малейшего напряга.

— Здесь есть озеро тёплое, зимой не замерзает, — повернув к Нике лицо, она говорила и искоса наблюдала за ней, — будешь в нем купаться каждый день, никогда болеть не будешь, источники в нём удивительные, про это озеро даже в Уллаеле говорится…

Уллаеле, Ос, Виса Лэя… Кажется, всё это было тысячу лет назад, или просто не было.

Ноги подгибались, Ника вцепилась в тунику Руты.

Шаг за шагом… Медленно… Пол в доме сменился холодной циновкой на пороге… деревянные ступени, сухие и мёрзлые… пожухлая полегшая трава. Ника остановилась.

— Подожди… — прошептала. — Я ведь стою… удивительно.

Рута держала крепко. Но стояла она сама.

Пальцы ног поджались от холода и напряжения, ухватив траву. Осенний пронизывающий ветер трепал рубаху, просторную, с чужого, неизвестного плеча, щекотал по ребрам, холодил и заставлял трястись поджилки…

— Ну пошли, пошли, — ласково приговаривала Рута и тянула дальше. — К озеру, здесь недалеко.

Озеро открылось вдруг, из-за продрогшего, почти облетевшего осинника. Серая свинцовая рябь бежала, подчиняясь ветру, к берегу. Жёлтые, скрученные кораблики листьев трепыхались на воде. И правда близко. Но холодно-то как.

— Я правда в нем уже… э-э… купалась? — Ника передернулась.

— Ты не бойся, оно кажется ледяным. Только войдёшь в воду, поймёшь о чём я… Не ты первая. Только трясучку-страх свой переможешь, и озеро откликнется…

Вот и вода. Сжав прыгавшие от холода челюсти, Ника вошла, продолжая держаться одной рукой за Руту. Мурашки побежали по всему телу, дыхание перехватило… Бросившись вперед, она попыталась вразмах поплыть. Распахнутые руки обожгло ледяным холодом. Но она очумело, деревянно продолжала молотить ими, всё больше удаляясь…

Примерно в двадцати метрах от берега вода словно стала мягче. Тёплые стремительные струйки горячих родников поднимались со дна озера. Тепло их обжигало, заставляя покрываться мурашками. Перевернувшись на спину, Ника замерла.

Небо опрокинуто смотрело сверху, студёная его синь в вате низких осенних облаков сомкнулась с гладью озера. В этой тишине и немоте показалось вдруг, что нет ничего сложного. Всё — лишь путь, который надо обязательно пройти, и дойти.

Дом Руты, старый, вросший правой своей стеной в холм, стоял у озера. Озеро называлось Слюки. Это было на полпути от болот к Лиезу. Здесь раньше была деревня с таким же названием. В Слюках оседали те, кто шёл с болот. Чудодейственное озеро и пустынные эти места привлекали бедолаг, которым или некуда было больше идти, или не было сил добраться до родных мест, или надо было потеряться, исчезнуть. Но в последнее время здесь почти никого не осталось. Все перебирались понемногу в Лиез, до которого, оказывается, отсюда часа полтора-два пешего пути…

Холмистая, полинявшая от осенних непогод местность простиралась вокруг до самого горизонта, изредка прерываясь унылой чередой перелесков. Мелкие озерца поблескивали блюдцами холодной воды. Звериные и охотничьи тропы и неширокие дороги в аккурат под ширину узких уллалийский повозок изредка пересекали пустынные окрестности.

В деревне, рассыпавшейся парой десятков домов по склону холма, оставалось с десяток жителей. Дом Руты стоял на отшибе. Она жила здесь одна после того, как в прошлом году умер её отец. Рассказывала она о нем неохотно:

— Жил бы да жил ещё, если бы не водил дел с фрагами. А тем только его облик был нужен.

И замолчала, а Ника больше расспрашивать не стала. Захочет, сама расскажет. Все-таки отец. Хотя, о фрагах ей хотелось бы знать больше.

Рута, вообще, замечательная. Таскала Нику почти на себе — благо, та совсем исхудала, кожа да кости — ходила на охоту с байсой и отпускала свои ядовитые шуточки в адрес Уэйдо, чем опять же радовала Нику. Ивенг, надо сказать, добродушно пропускал все атаки их мимо ушей и вёл себя как старший брат. Это было удивительно видеть, но он, действительно, хорошо относился к Руте. От его надменности не осталось и следа. Лишь иногда идиотские язвительные шуточки заставляли Руту и Нику зло шипеть на него.

Встав на ноги в первый день, Ника почуяла, что не всё ещё потеряно, надежда зашевелилась…

Выбравшись из озера, дрожа и шмыгая носом, закутавшись в старое гобеленовое покрывало, Ника долго стояла перед обломком зеркала, висевшим на стене возле окна. Вздохнула. Стоять-то она стояла, а вот черно-белое изображение не спешило порадовать ни одной живой краской. Нельзя такой никуда отправляться. Уж больно приметна. Сама-то она вряд ли кому нужна, а вот Верес посчитает своим дурацким долгом ее спасать. И метаморф молчал, как партизан. Да и не дойти ей.

Время тянулось медленно. Рута постоянно трясла Нику, не давая погружаться в себя, байса частенько заползала ей на грудь и спала, свернувшись клубком.

— А куда байсенок девался? — спросила Ника уллалийку сразу, как очнулась от затянувшегося просмотра похождений своей тени, и у нее появилось много свободного времени, она не знала, куда себя деть.

— У Ти где-то нора с детёнышами. Никогда не знаешь, где она их выращивает, — Рута рассмеялась. — Значит, она к тебе в первый раз с детёнышем приходила?

— За детёнышем, на него птица напала.

— А, так вот почему она к тебе так привязана, — хмыкнула уллалийка, — ты его спасла.

— Если бы не она, не знаю, сидела ли бы я здесь сейчас, — усмехнулась Ника, ее передернуло от воспоминания о мыши. — Честно говоря, я так и не съела ту мышь, которую она мне притащила. Но она меня здорово этим поддержала.

Уллалийка тогда исподлобья на нее взглянула и буркнула:

— Похоже на работу фрагов.

— Она и есть.

— Отец мой так и умер. Я думала, ты не встанешь уже.

«Вот и Уэйдо говорит, что его друг скорее всего умер», — подумала Ника и промолчала.

Промолчала потому, что вдруг подумала, что ивенг тогда поделился с ней историей про своего друга случайно, в трудную для него минуту, может, он бы и не рассказал бы никогда ей. Поэтому если ивенг захочет, поделится и с Рутой. А пересказывать ей сейчас — дело так себе. «История из третьих рук в третьи уши», — как говорила Ленка. И была права. Ленка часто была права…

И Ника вздохнула. Все эти разговоры, ничегонеделание, купания, лечения и ивенги! Как она жалела, что ее выдернули из забытья. Она не видела больше ни Галазию, ни даже эту тварь Силона. Она не знала. что бы она могла сделать, окажись там… Предупредить, быть рядом в трудную минуту, что еще? Сыграть ту простую тихую мелодию, когда ее уже никто не ждет? И что-то изменить. Чувство опасности росло. Мориен оказался среди ланваальдских гратов, Верес принимал Силона за нее… Или не принимал? А она сидит здесь, на крылечке в чудесных Слюках… и лечится. Лечится! А зачем все это… Зло брало.

Но то ли от этой злости, то ли от живой воды, только с каждым днем Ника делала всё больше и больше самостоятельных шагов. Силы возвращались. Конечно, по каплям, будто она их вытягивала из той твари назад с трудом. Какие бы мысли ни толклись в голове, как бы себя ни жалела, она, спотыкаясь, настырно и обязательно сама добиралась до озера. Закусив губы до боли, бросалась в ледяную воду.

Удивительное озеро Слюки сначала в раз уничтожало волю к сопротивлению обжигающим холодом. Потом тепло острыми иглами впивалось в кожу. Эти иглы атаковали до тех пор, пока убаюканная теплом Ника не замирала на середине Слюк.

Потом, завернувшись в старое лоскутное одеяло, выбиралась на крыльцо. И замирала, уставившись на озеро. Воспитывала себя, помня Рутины слова, что она малодушна и неженка. «Сегодня я сделала все как надо. Думала, больше никогда, ни за что не пойду в воду, этот собачий холод…»

Про механических птиц и прыгунов, и немного про муравейник

Серое осеннее небо сливалось на горизонте с серой неподвижной водой. Небольшой ветер иногда пригонял к берегу стайки облетевших последних листьев с рощицы, что виднелась по правому берегу Слюк. И никого. Шебуршала трава у дорожки к дому. Дом под травянной крышей, казалось, врос в землю — так низко сидели два узеньких оконца, выходящих на дорогу. Окна эти были распахнуты — Уэйдо проветривал дом от болезненных эфиров, дыханий и мрачных мыслей.

Рута часа два назад ушла бродить по окрестностям — как она называла охоту. А Уэйдо оказался невероятно отвественным типом. Он похоже решил, что ответственен за целую прорву народа в доме — и целыми днями пропадал то в поиске дров, то таскал воду из родника, то ковырялся в саду и огороде. Больше всего его занимала подготовка к зиме, которая, по рассказам Руты, здесь была хоть и бесснежная, но студёная из-за постоянных ветров.

Однако покончив с необходимыми делами, он неизменно пропадал в саду возле муравейника. Муравейником назвала Рута странное сооружение, возле ограды пустого к зиме огорода. Сооружение походило на огромную кучу-малу из старой мебели для растопки костра, печи, чего угодно. В центре всего этого хлама торчала старая этажерка. Рута сказала, что построил ее отец во время болезни, в те немногие часы, когда он приходил в себя, и все теплое время последнего года проводил в этой части сада. В холодные дни он смотрел на свой муравейник из окна дома, просил отнести птицам зерна, остатки хлеба, высушеные на чердаке падалицу абрикосов, яблок и слив. Птички и правда копошились на верхних полочках, и на средних тоже мелькали их пестрые хвосты.

Но отец Руты говорил, что в этом муравейнике живут гномы. Их больше никто не видел. Рута рассказывала посмеиваясь, но смеяться другим над отцом не давала, становясь сразу несносной:

— Вы их не видите, а они есть! — и однажды, поняв по лицам Уэйдо и Ники, что они ей не верят и изо всех сил пытаются не рассмеяться, тихо добавила: — Иногда два соседа гнома Бахчипури и Варипун ссорятся, тогда летят щепки и мусор во все стороны. Конечно, скажете вы, это могут делать и птицы! Но, когда они заключают мир, они выбрасывают белый флаг… Птицы вам белый флаг не выбросят!

Ивенг и Ника тогда переглянулись и ничего не ответили, но после того разговора и он, и она то украдкой, то занимая наблюдательный пост на завалинке, пытались увидеть этот самый белый флаг.

И теперь тоже, посидев на крыльце, Ника пошла в дом. Дрожа и ворча на чертов сквозняк от открытых окон, стянула мокрую тунику, надела сухую старую и теплую рубаху из фелюсы и штаны, сунула ноги в мягкие кроличьи боты, подумала, что будет холодно, и натянула куртку из серой грубой ткани, похожей на дерюгу. Что такое дерюга, Ника не знала, но почему-то помнилось, что этим словом Бабмаша называла что-то грубое, простое и настоящее.

Ника вышла и медленно обошла дом и села на завалинку. Здесь еще было солнечно, хоть солнце и висело уже низко, где-то над болотами. Сад по-осеннему тих, огород черен, потому что перекопан по очереди Рутой и Уэйдо. В саду ветвистые кроны деревьев просвечивали насквозь.

Уэйдо всегда подолгу ходил вокруг яблонь, урючин и слив, оглядывая придирчивым взглядом. Пилил сухие ветки, обрезал волчки-переростки. Рассказывал Нике, что в их садах работало много людей, но лишь немногие знали толк в этом деле. Один старик всегда радовался Уэйдо, говорил, что он напоминает ему сына, и много рассказывал про деревья.

— Он считал их живыми, — говорил Уэйдо. — Утверждал, что слышит их голоса. Мы, говорил, для них ничем не отличаемся от птиц и мошки. Смешно!

— Почему же? — односложно возражала со своей завалинки Ника, завернувшись в куртку.

— Извечное желание принизить себя, вдруг за это ему будет полегче жить! Мошка! Но когда мать носит дитя под сердцем, там все создано для него. Так отчего же потом будет по-другому?!

— Потому что детство, оно кончается, — опять буркнула Ника, перед глазами встал далекий зимний снежный день, когда не стало родителей. — Для кого-то очень рано.

— Потому что не надо рождаться в стаде. Рождайся в пастухах, только и всего, — вещал вдохновенно Уэйдо.

— Что же тогда тебе, похоже, рожденному в пастухах, поляну на болотах бестолковую приготовили? — устало и зло спросила Ника.

— Бестолковую?! Это была помощь с шалашом и целой поляной в проклятых бесконечных болотах, где я, думал, подохну.

Он стоял возле муравейника, широко расставив ноги, высокий, надменный. Уллалийский волчий жилет торчал клочьями — ивенг вечно забирался в самую гущу веток и все что-то выпиливал, вычищал — и теперь этот самый жилет светился лохмами в лучах заходящего солнца.

— Пугало огородное! — сказала Ника.

Стояла та самая осенняя тишина, когда кажется, что все умерло, еще не дождавшись зимы. Ни ветерка, ни шороха травы — она уже полегла от первых заморозков, ни пения птиц — в сумерки птицы только ранним летом поют.

Голоса Ники и ивенга раздавались резко, их хорошо было слышно на всю округу. Но слышать было некому, все давно покинули эти места. Уэйдо хорошо слышал, что сказала Ника, он не понял — зачем.

— Что? — сказал он.

— Ты — пугало огородное, — повторила Ника.

— Почему? Почему ты всегда хочешь обидеть? — Уэйдо отвернулся. — Тебя не любили в детстве.

Ника отпрянула, будто ее ударили. «Но можно сказать и так», — подумала она. А вслух сказала ровно, будто на душе сейчас не шел самый густой снегопад в ее мире, не летела в кювет машина с теми, кто ее наверное бы любил…, но ведь ее так любила бабушка, и может быть, поэтому она почувствовала сейчас себя виноватой:

— Ладно, не обижайся, Уэйдо. Наверное, наоборот меня слишком любили, и я бываю очень плохой. А пошли разогревать ужин, мне не удержать жаровню. — И добавила, подумав, что надо бы разрядить обстановку: — Сегодня, похоже, белого флага не будет.

Уэйдо посмотрел на нее, на затихший к ночи муравейник, потом опять на Нику и рассмеялся:

— Я тоже все жду, когда же появится этот белый флаг! Чудак был отец Руты.

— А без чудаков жить скучно, — опять ворчливо сказала Ника, потому что она осторожно встала на ноги, боясь, что ноги сейчас вывернутся совершенно в неожиданную сторону, но все обошлось, и она пошла по тропинке вокруг дома.

— Что-то трещит, ты слышишь? — сказала она, останавливаясь.

Только что в окрестностях стояла полная вечерняя тишина, морозная, нарушаемая только их с Уэйдо обиженными возгласами и выкриками. Все будто уснуло, даже плеск озера не было слышно из-за дома.

А теперь в эту тишину ввинчивался какой-то звук, металлический, не местный. К нему примешивался еще один — хрустящий и одинокий.

Звуки становились все громче, шли с противоположной стороны дома, от дороги, ведущей к Лиезу, к болотам, во внешний мир. Так казалось отсюда, из Слюк.

Становилось все тревожней, будто вместе с приближением непонятного треска и скрежета страх рос снежным комом. Вот закопошился муравейник. Его заколотило изнутри, полетели щепки и всякий мусор. как если бы муравейник от непонятного звука настигла ужасная паника, и его обитатели мечутся сейчас и не знают, что думать, что же происходит в большом мире, не прихлопнет ли их?

Металлический звук с дороги нарастал, он теперь раскатывался на всю округу, и муравейник жил какой-то непонятной жизнью. Ника видела, что ивенга будто пригвоздило к муравейнику, он от него не мог отвести глаз. Махнула на Уэйдо рукой и торопливо заковыляла вокруг дома. И прижала руки к губам.

По дороге маршировала механическая птица, за ней — огромными шагами прыгун. Они были почти одного роста, двигались рывками и прямиком к Слюкам.

— Великая Галамора! — прошипел за спиной Уэйдо, видимо, оторвавшись наконец от муравейника.

Ника медленно отняла руки от губ, чертыхнулась и скомандовала:

— Ищи сеть, тут должна быть рыболовная сеть, ну не могли у озера не ловить рыбу!

— Я ее от зайцев растянул по забору, — деловито возразил ивенг и добавил: — В саду.

— Неси ее, Уйдо! — рявкнула Ника. — Надо набросить ее на прыгуна.

Прихватила топор, которым Уэйдо колол дрова, и поковыляла к дороге. Две машины пылили по ней и были совсем близко. Прыгун двигался в ужасном состоянии, у него был выбит левый окуляр, оплавлен торс, но огромными руками он молотил по воздуху исправно. И вот-вот готов был достать ручищей птицу. А та бежала, высоко задирая голенастые ноги, присогнув голову и монотонно повторяя:

— Прыгун! Спасите! Прыгун, спасите птицу!

Тут она похоже увидела Нику и сменила пластинку:

— Береника, спаси, Береника, спасайся, Береника, спаси меня сначала!

Но и Прыгун наконец закрутил своей маленькой головенкой, Ника попала в поле его зрения. Обе машины повернули к Нике. И через пару мгновений заслонили собой озеро, оказавшись прямо возле Ники.

А Ника ждала и тут же долбанула топором изо всех сил в висок Прыгуна — там была у него пластина. Рука ожидаемо вывихнулась от маха топором. А в следующее мгновение Нику что-то оторвало от земли и потащило. Это птица схватила ее и понеслась по дороге во всю свою механическую прыть. Она выкрикнула:

— Береника спасла Мэри Грум!

Перед носом Ники мелькали огромные глаза птицы в красно-синей обводке. За ними мотылялась рывками голова прыгуна.

— Отпусти меня, Мэри, — крикнула Ника. — Надо прыгуна добить, а так он нас догонит, тогда все…

— Тогда все! Спасайся, Береника! — подхватила птица.

И тут на них с птицей опустилась сеть. Хорошо легла, плотно — птица свалилась как подкошенная.

Прыгун ухватил сеть манипуляторами.

Ника, подвывая от боли в вывихнутой руке, ругая Уэйдо и себя, барахталась в сети, уговаривала Мэри Грум попробовать разорвать сеть клювом.

Но сеть разорвал прыгун и разорвал так, чтобы достать Нику. Она же видела только его малюсенькую голову и висок. Топор лишь чуть сковырнул заглушку.

«Но все-таки сковырнул», — злорадно подумала она и потянулась к заглушке.

Однако Уэйдо, провернув свой лихой трюк с сетью и понявший, что что-то сделал не так, уже схватил валявшийся на дороге топор и принялся молотить по прыгуну. Он хрипло крикнул Нике:

— Сидите там… тихо!

— По виску его бей, по виску, — повторяла Ника, понимая, как глупо это звучит.

Ведь ивенг не знает, почему надо эту машину бить в висок, да он и машину эту видит впервые.

Но Нику и не было слышно. Прыгун скрежетал всеми шарнирами, птица причитала, что ее поймали и она теперь не спасет Беренику, надо спасти ее, птицу, чтобы она спасла Беренику.

Наконец Уэйдо рубанул прыгуна по виску. Просто потому что увидел сколы на виске прыгуна. Огромная машина с шипением отключилась.

Откуда взялась в этот момент Рута, никто не понял. Она выскочила из-за Уэйдо, Наверное, бросилась спасать их всех. В этот момент рухнул манипулятор отключившегося прыгуна, напоминавший обычного морского краба. Тяжело прошел по Руте. Прыгун остановился, держа в другом крабе сеть.

Рута осталась лежать на дороге.

Птица рухнула на землю тут же. Она была здорово покорежена со спины, как если бы прыгун ее догонял время от времени и проводил по ней своей клешней.

Солнце почти село в болота, там, за домом. Но еще заливало тусклыми лучами озеро, тень от дома укрыла дорогу серыми осенними сумерками.

Повисло тягостное молчание. Ника с Уэйдо сидели на коленках по обе стороны Руты.

— Надо нести в дом, здесь холодно, — сказала Ника.

Потихоньку ощупала руки и ноги Руты. Вдруг она переломалась вся? «Такая махина сверху упадет — мало не покажется, — думала с отчаянием Ника. — В манипуляторе килограмм пятьдесят будет… Но вроде бы все цело».

Погладила Руту по голове. Уллалийка вдруг прерывисто вздохнула. Поморщилась. Открыла глаза. Обвела их взглядом.

— Фух, все живы. Думала, этот гад точно прихлопнет кого-нибудь, — сказала она. И вдруг тихо засмеялась: — Как ты его топором приговорил, Уэйдо! Но почему сеть на них набросил, вот это я так и не поняла?!

Уэйдо и Ника с облегчением перевели дух. Ивенг расправил плечи, хмыкнул и только хотел ответить, как Ника улыбнулась и сказала вперед его:

— Это был обманный маневр.

Уэйдо помолчал, посопел и вдруг раскатисто расхохотался:

— А я очень удивился, подумал, что Ника собралась половить рыбу! Сеть, говорит, давай! — он свел брови, сверкнул глазами. Ника подумала, что похоже, это он изображает ее. А ивенг картинно пожал плечами и махнул рукой: — Ничего не понял, но пошел, прихожу, а она топором уже машет! Меня отправила за сетью, чтобы что?! Чтобы я не пострадал? Вот это да…

— Чтобы сеть на прыгуна набросить, — сказала Ника, уже еле сдерживая смех.

«Чтобы он не пострадал!..» — Ника вытерла слезы, смеяться не было сил. Она сидела на коленках, и их понемногу все больше сводило судорогой, надо вставать.

Стали, толкаясь и ругаясь, пытаться поднять Руту. Та отталкивала их, твердила, что с ней все хорошо. Стала подниматься, но тут же опять села.

— Голова кружится, — сказала она, растерянно улыбнувшись, — сейчас, посижу маленько и пойду… Сейчас, сейчас… буду вас кормить, у меня пара пологоней в мешке… Тыкву только порубишь, Уэйдо. А где мешок?

Мешок висел на манипуляторе прыгуна.

— Как ты его туда сумела закинуть?! — попытался подпрыгнуть и достать мешок ивенг. С первой попытки не получилось, он опять прыгнул, принялся восторженно и неуклюже шутить: — Вот это был бой! Впрочем, простолюдины всегда так бьются, но мы ведь его… как ты сказала, Рута, приговорили? Приговорили, да!

Наконец он повис на плече прыгуна, ухватил Рутин охотничий мешок, сдернул его.

Они смеялись, вспоминали опять, как Уэйдо набросил на Нику с птицей сеть, как бежала и свалилась птица вместе с Никой. Смешная и легкая радость, что все обошлось хорошо, они победили жуткую ошкуровскую машинку, что все живы, понемногу стихала, они устали и затихли. И теперь едва переговаривались. Стало совсем темно. Шелестела набегающая на берег волна.

От озера, от воды, тянуло промозглой сыростью. В доме светился узкий прямоугольник окна. Пятно света лежало на дорожке, бликовало на металлической спине прыгуна да едва выхватывало из темноты голову птицы, синие круги вокруг глаз, самих глаз не было видно в темноте, только эти круги.

— Мэри, моя хорошая, ты все-таки пришла, как же я рада тебя видеть, — сказала Ника этим синим кругам.

Мэри не шелохнулась, лишь показалось, что в темноте пролетела совсем рядом то ли летучая мышь, то ли сова — только она может пройти так тихо. Что-то коснулось руки. Ника раскрыла ладони. Серое с черной рябью перо легло в них. Ника улыбнулась и спрятала его за пазуху.

Уэйдо поднялся и все-таки понес Руту. Он неумело отбивался шутками от Рутиной протестующей скороговорки:

— Не надо меня нести, ну что за глупость…

Сонная байса потянулась за ними в дом.

— Жди, — деловито скомандовал ивенг Нике через плечо.

Ника, однако, оставшись одна, стала стараться подняться. Ныла только что вставшая на место правая рука, выбитая в потасовке. Ника все-таки встала, подумала, что просто повезло, что с ногами на этот раз ничего не приключилось.

«Но раньше, — вдруг нерешительно порадовалась она, — это случалось чаще. И может быть, скоро можно будет пойти через болота и не застрять там, споткнувшись на первой кочке!»

От этой мысли ей сделалось так хорошо, что, когда пришел Уэйдо, она стояла и улыбалась, глядя в темноту.

— О чем можно думать и улыбаться, когда холодно, темно и сыро? — проворчал он.

Чуть присел, перевалил Нику через плечо и понес в дом.

Да, именно так — не на руках, а через плечо. В этом был его протест. Он считал, что знал, о ком она думала, когда улыбалась. Не о нем. С ним она так не улыбалась…

Там, где сыпалась золотистая пыль

Делать Ника особенно ничего не могла и чаще лишь ущербно сидела, скрючившись на крылечке в большом ей полушубке из шкур серых болотных лис из гардероба Рутиного отца и высоких, из грубой кожи, сапогах, греясь на солнышке, или лежала, отвернувшись к стене, на топчане возле жарко пылающего очага. Ноги и руки ее время от времени предательски подворачивались, оказывались выгнутыми в противоположную своей природе сторону.

Память тоже была словно порванное решето. Мысли, появляясь из ниоткуда, иногда ясные, отчётливые, вдруг обрывались, и она замолкала на полуслове. С этим надо было что-то делать. Но что…

— Нет, тебе явно на пользу здесь жить, — настырно продолжал зудеть Уэйдо, устраиваясь рядом на холодных ступенях крыльца, — и никуда не надо идти.

Ника быстро повернулась к нему и, прищурившись, посмотрела. Почему же ей не надо никуда идти? А он продолжал разглагольствовать:

— Я даже начинаю верить, что эта странная ваша вода может вернуть…

— «Никуда не надо идти»… Что ты имел в виду, Уэйдо? Если бы я могла идти, меня бы уже здесь не было! Сколько ты готов сидеть здесь, сколько ты просидел в шалаше на болоте?! Неужели у тебя там никого не осталось?! Мать, отец… Девушка, наконец?!

Уэйдо мрачно слушал ее тираду и, когда она, запыхавшись от такой большой проделанной работы, замолчала, усмехнулся и изменившимся, в раз будто просевшим голосом сказал:

— Девушка моя была из рабов.

Ника выдохнула и поморщилась от злости на себя, поняв, что, кажется, влезла туда, куда ни за что не хотела бы вмешиваться, еще и так злобно. А ивенг, начав, уже остановиться не мог. Он стал говорить обиженно, будто выплевывая фразу за фразой, но все быстрее:

— Из семьи обедневших ивенгов. Её продали моему отцу за долги брата. Отец Изении не смог расплатиться за него, слишком был велик долг. И Изения стала наложницей моего отца. Отец знал, что мы с Изенией хотели пожениться, но его это не остановило. Последний наш разговор с отцом был страшен, я очнулся в тот момент, когда занёс руку с ножом на отца. Понял, что чуть не убил его, и… убежал. Да, я бежал, — с вызовом посмотрел он на Нику, — куда глаза глядят… А потом был бунт в усадьбе, и их всех убили, и отца, и мать, и сестер. Изения погибла в огне. Она была заперта в самом нижнем ярусе дома. А я ничего не сделал, чтобы им помочь… и ей…

Он отвернулся. Холодный ветер завывал в высокой сухой сушенице, росшей стеной возле озера, гремел её полыми стеблями. И ещё тоскливей становилось от этого. Гадская страна Ивенога. А революции они такие, они злые и страшные, порой правого и не найдешь, все виновны.

— Страшная твоя история, Уэйдо, — тихо проговорила Ника, понимая, что любые слова сейчас сделают ему ещё больнее, — прости меня. Я сделала тебе больно, не желая этого. Нет, вру, — задумчиво добавила тут же, — желая. Я же такая вся разнесчастная. Тьфу… Прости.

И замолчала.

— Но, кажется, именно ты примирила меня и с теми, и с другими, когда появилась там, на болоте, — Уэйдо улыбнулся, — ненависть к восставшим за мать и сестер, к своим — за отца и ему подобных, изводила меня. Как я оказался там, на островке, даже не помню. А, когда стал приходить в себя, выбраться с разбегу не получилось. Несколько раз начинал тонуть. В итоге пропорол ногу, выбираясь из трясины! И застрял надолго там, в шалаше, — ивенг рассмеялся. — Когда вы появились, да ещё вас было так много, я разозлился страшно, что кто-то нарушил моё одиночество.

— Ох, как ты меня разозлил, когда ты стал мочиться перед нами, — отвернулась и рассмеялась Ника.

Уэйдо захохотал громко, запрокинув голову. Сейчас в нём было что-то от того самодовольного ивенга, которого она увидела в первый раз на островке.

— Смешная, так ведь это принято так! В Ивеноге учат мальчиков из богатых семей, что естественные потребности для воспитанного человека не могут быть постыдными.

— Ничего себе, — сказала Ника.

Уэйдо вдруг обхватил ее за плечи, притянул к себе и прошептал:

— Ты ведь никогда не оставишь меня?

Повисла пауза.

Пауза длилась.

Вот уже она затянулась так, что стало неловко и захотелось сбежать куда-нибудь.

Ника освободилась от настойчивых рук Уэйдо. Уэйдо помрачнел.

— Ну чего ты, Уэйдо, не надо, — глухо проговорила она. И попыталась сменить тему: — Почему ты сказал, что «не надо никуда идти»?

Спина устала и противно ныла, хотелось сложиться пополам и не разгибаться вовсе. А рука и вообще, казалось, опять как чужая. Сегодня оступилась на скользких камнях замечательного озера Слюки и упала, рука ушла за спину и вывернулась в плече. Барахталась, пока кое-как не встала. Но встала сама, ура! Конечно руку вернуть в прежнее положение смог только Уэйдо, но все-таки это была малюсенькая победа. И никакого волшебства, как сказал бы Ос.

К тому же если раньше, свернувшись креветкой, Ника могла пролежать сутки, то теперь вот уже больше часа сидела. Это было ее маленькое достижение. Не зря она по несколько раз в день болталась как поплавок в ледяном озере и бродила из последних сил по тропинке от дома до околицы Слюк и обратно.

Ивенг же скептически усмехнулся.

— Ох уж эта мне ваша магия, волшебство или колдовство! Не верю я в это все.

— В смысле? В живую воду ты же поверил.

— Это можно объяснить свойствами источника, — назидательно ответил он.

— Короче, Уэйдо, что тебе еще сказал Бакару? — оборвала его Ника, опять развернувшись к ивенгу и уставившись на него.

«Если Уэйдо заговорил про волшебство, — подумала Ника, — то единственное стоящее волшебство, которое он недавно видел, это Бакару с его живой водой. Все остальные мелкие уловки Руты или мои потуги вести мой маленький отряд друг за дружкой, или ягоды томилис, вряд ли тянули на серьезное волшебство, да он его мог даже и не заметить!»

— Бакару… Он мне все твердил о каком-то заброшенном капище фрагов, — недовольно выдал ивенг. — Откуда ему здесь взяться? В Уллалии? Значит, он имел ввиду храм фрагов в Ивеноге, а туда ты не доберешься. Поэтому не о чем и говорить.

И встал. Ника посмотрела на него снизу вверх.

— Уэйдо, — медленно сказала она, — для меня это очень важно. Передай мне дословно, что тебе сказал Бакару. Как он тебя нашёл?

Ивенг хмыкнул недовольно и запахнул куртку, поежившись от пронизывающего ветра.

— Холодно сегодня, — сказал он.

— Может быть, пойдет снег, — кивнула Ника.

Она ждала и не торопила его, потому что видела, что Уэйдо уже собрался с духом, только почему-то медлит.

А Уэйдо стал рассказывать:

— Старик меня нашёл сам. Я уже был на выходе из Лиеза. Одни боги ведают, как он про меня разузнал, но думаю, Саломея или кто-то из мальчишек мог ему сказать.

Ника кивнула, а про себя подумала, вспомнив про тонкий мир, странный дом старика дьюри и то, как он ее отыскал в Михайловке: «Один бог ведает, как Бакару о тебе узнал, это точно».

— …Он появился словно из-под земли, и я сначала с перепугу долго злился и нёс чепуху.

Вот это Нике в ивенге всегда нравилось, он считает ниже своего достоинства что-то скрывать, хитрить и приукрашивать. Испугался и смеётся над этим.

— А потом старик поднес ладонь к моему лицу. На ладони лежала ты, вытянувшись, словно в каком-то очень узком пространстве, прижав руки к груди и с закрытыми глазами. И сказал: «Будешь давать ей воду, пусть пьёт только её», и дал бутылочку. Я, как идиот, ещё спросил: «Да на сколько этой склянки хватит?» «На сколько надо, на столько и хватит», — отрезал старик. «Передай ей, что отыскать надо старое капище фрагов, найти свою склянку и оборвать нить времени. Но это лишь малая часть того, что надо сделать. Надо найти тень и соединиться с ней, а лучше всего убить фрага…» Да ты, старик, представляешь, о чем говоришь, — сказал я, — пойти, найти, соединиться, убить… Ты видел ее? Она двинуться не может!.. А он мне: «Болтаешь много, ивенг, ты главная помеха на ее пути, но без тебя ей сейчас не обойтись…» Ты представляешь?! — Уэйдо возмущённо развел руками. — Я — помеха!

Другой на его месте эти слова Бакару ни за что бы не передал. Ника улыбнулась:

— На этот раз ты всё рассказал?

— Нет, — Уэйдо наклонился и подхватил ее на руки, — хватит на холоде сидеть, пошли в дом, что-то Рута задерживается.

— Зря ты с ней не пошёл, — ворчала Ника, благодарно чувствуя тепло его, согреваясь.

— Она не хочет. Рута сразу оговорила, что на охоту будет ходить она одна, а то придётся меня потом из болота вылавливать, а я буду ходить в Лиез раз в три дня за хлебом и всякой такой всячиной, которой в наших дорогих Слюках нет.

— Когда ты пойдёшь в Лиез?

— Завтра.

— А ты там кого-нибудь из моего отряда встречаешь? — спросила Ника, забираясь под лоскутное старое одеяло.

В доме было тихо и тепло. Потрескивали дрова в печи.

— Вижу иногда Гани, больше никого. Но Гани со мной не разговаривает, — ивенг подбросил хворост в печь и уставился на огонь. — Наверное, думает, что я бросил тебя, не стал искать.

Сухие ветки затрещали. Поплыло тепло.

— Передай ему от меня привет… Или нет. Лучше, не надо.

— Да, я думаю, не надо.

— Ну, что вы тут без меня вытворяли? — хлопнула дверь, и раздался звонкий голос Руты. — Ника, лентяйка, поди, спала весь день?

Ивенг зашикал, и стало опять тихо.

Рута пришла. Забегала байса, виляя пушистым хвостом, поднялась на задние лапы и заглянула Нике в лицо. Лизнула в нос. Ника улыбнулась, высунула руку, поскребла пушистый лоб байсы и провалилась в сон…

Сквозь сон Ника слышала, как кто-то ходил. Шаги были мягкие, вкрадчивые, словно на ногах у того, кто ходил, были тапки. Вот незнакомый скрипучий голос проговорил:

— Уж ночь. Пора открывать канцелярию, лой Вуха.

— А разве есть посетители?

— Есть, один.

— Ну так зовите его! — второй голос казался приветливым и тоже старым.

В темноту Никиной ночи ворвался свет свечей вместе с распахнувшимися высокими дверями. Пыль взвилась вихрем и стала оседать. Все помещение казалось набитым пылью. Ника, еще пытаясь увязать сон и явь, увязать тот факт, что она валялась в постели, под лоскутным одеялом, и вот перед ней дверь, вошла. Да она и не могла не войти — двери были распахнуты, и она вроде как уже в дверях. Но Ника давно перестала удивляться, просто хотелось понять, где она теперь — если в Галазии, то где именно, если в Затеряном городе, то тоже — не понятно где…

В пыльной большой комнате горело множество свечей. Канделябры стояли на столах, торчали на стенах, на лестницах огромной библиотеки. Множество стульев, пуфиков и оттоманок пылилось вдоль стен.

Посреди комнаты стоял стол. За столом в сонном совершенно состоянии сидел очень пожилой человек. В круглых очках, в когда-то лиловой, а теперь выцветшей судейской мантии. Лицо человека в мелких морщинках было приветливым, но отстраненным. Человек зевнул и представился:

— Отмир Вуха, слышали, наверное?

Ника пожала плечами:

— Нет, знаю только доброго духа Вуху, — улыбнулась она.

— Ну так это я и есть, — почти оборвал Нику господин за столом. — Присаживайтесь.

«Вот так простенько и со вкусом — дух Вуха. Я на том свете», — подумала Ника, пытаясь не дать себе скатиться в панику.

На середину комнаты перед столом выехал от стены стул. Ника села и сложила руки на коленях. На душе стало тихо и даже безветренно, полный штиль на озере Слюки. Понимание того, что ты на том свете, оно странное. Хочется дернуться, выйти вон, хлопнуть дверью или просто уйти, неслышно притворив за собой дверь, но сидишь.

— За вас просила ваша матушка.

«Которая?» — всплыл в голове вопрос. Он мог читавшему ее мысли — а наверное господин Вуха видел ее мысли как на ладони — показаться циничным, но на самом деле Ника и правда не знала, о какой маме думать. Обеих она помнила смутно, и это короткое «за вас просила ваша матушка», сказанное духом Вухой, а значит на том свете точно, заставило еще больше затихнуть. Но все-таки она спросила:

— Я умерла?

Господин Вуха взглянул на нее поверх очков.

— Не совсем.

Тут появился на стуле возле стены обладатель первого голоса и проскрипел:

— Все мы когда-нибудь умираем.

— Все так говорят, — тихо сказала Ника.

Она смотрела, как в свете свечей кружатся пылинки. Можно было подумать о том, какой славный оказался этот дух Вуха, или удивиться ветхому плащу второго собеседника — это был плащ курьера короля. Можно было ухватиться за такую возможность и расспросить про маму… Которую из них? Но Ника молчала. «Умерла, так умерла, и заткнись», — подумала она. На самом деле, навалилось такое безразличие, что она не могла заставить себя выдавить и слово.

Отмир Вуха что-то писал. Наконец, второй собеседник опять сказал:

— Прибыла Мэри Грум.

Ника удивленно оглянулась. Никого не увидела, и опять посмотрела на господина за большим письменным столом.

— Не помню совершенно, где мы в Вересии берем бумагу? У нас что, есть ее производство? А да! Частное производство господина Лерьве в Аруазии, и где-то еще, не помню… — вдруг сказала она, разглядывая листы желтоватой бумаги в руках Вухи.

— Что? — в один голос спросили Вуха и курьер гороля.

Их лица словно выступили из золотистой пылевой завесы, стали ясными.

— А вам к лицу удивление, — опять сказала Ника.

Лица призраков вытянулись еще сильнее и стали еще отчетливее.

Она чувствовала себя очень странно. На нее свалилось знание. По-другому она не могла это назвать. Или память?

— Получается, омуты поддерживают призраки? — пробормотала она.

Именно теперь она разглядела очень прозрачную женскую фигуру, присевшую на край стола Вухи. На удивление на ней был не охотничий костюм, а длинное белое платье.

— А кто же еще?! — изумилась фигура в платье, это и была Мэри Грум.

— Всегда так было! — пожал плечами Отмир Вуха. — Иначе у Вересии не будет прошлого. Люди готовы его переписывать каждый день. Каждый лой своему писарю диктует.

— Она что-то говорила про бумагу, — проворчал курьер короля, похоже, пытаясь сменить тему.

— А вы за какое заклинание отвечаете? — спросила его Ника.

Тот ничего не ответил. А Ника поняла, что знает. Этот тип отвечал за заклинание «Компас».

— Сейчас вам открыта память всех ваших дней, — проворчал Отмир Вуха, наконец заканчивая писать. — Итак, у нас четвертый присутствующий, и мы можем начать.

Четвертый присутствующий вошел прямо через стену. Повеяло лесом, запахом костра и, кажется, дегтя. Высокий, заросший белой бородой под самые глаза, укутанный в старый выцветший плащ. На голове был обычный берет. Вошедший устало склонил голову набок и взглянул на Нику. Глаза в набрякших тяжелых веках изучали ее.

— Ты впервые за свои девять жизней спасла одну.

Приблизилась, а скорее подплыла Мэри Грум. Ее призрачное лицо было простым, круглым и очень добрым. Она сказала:

— Ты заботливая девочка, многое помнишь, что могла бы легко забыть.

Господин королевский курьер прокаркал со своего места:

— Одинока и пытлива, проста. Простое сердце открыто всему сущему, что немаловажно. Пытливый ум не дает быстрых ответов. Одиночество дарует независимость.

Отмир Вуха повис над их головами:

— Хорошо, все высказались. Не вижу противоречий. Видишь ли, девочка моя, в одном очень древнем омуте образовалась брешь. Один из поддерживающих настаивает, что ему надо удалиться в небытие. Ты могла бы занять его место, Береника…

Ника слушала, слушала и вдруг заплакала. Тихо, без надежды, будто за ней закрывалась огромная дверь. Оказывается, все-таки она в мертвецкой, с номерком на ноге. Такие, говорят, у каждого мертвеца есть.

Мэри Грум погладила ее по голове.

— Милая моя, разве можно об этом думать в такую минуту?

— Недопустимо, — осуждающе высказался курьер короля.

— А что вам подать? Как я прощаюсь с Вересом, с бабушкой? Не дождетесь, — хрипло сказала Ника.

Духи, висевшие до этого над головой Ники, теперь чинно расплылись по местам. Золотистой пыли стало еще больше.

— Да, она нам подходит, — резюмировал Отмир Вуха. — Но ты должна дать ответ, Береника.

— У меня есть выбор? — сказала Ника.

«Все-таки умерла, умерла, умерла». Это слово толклось в голове, распухало больно. Горло сдавило, нос щипало, она силилась не разреветься в голос и не очень убедительно оправдывалась сама перед собой за эти глупые слезы. что должна же она в последний раз поплакать. Над собой. Больше-то некому, эти не заплачут, нет, эти гордятся своей миссией! Она тоже будет гордиться, потом, обязательно, но пока так хочется жить… Видя, что все молчат с укором, она сказала:

— Я смирюсь, когда-нибудь.

Первой исчезла Мэри Грум. Старик в берете погладил Нику по голове, поднял ее голову за подбородок. Его тяжелый взгляд был нездешним и непонятным.

— Обстоятельства решают за нас, девочка.

И повернулся к Отмиру Вухе.

— Она потеряла ребенка.

Ника зажмурилась. Это про нее?! Золотистая пыль сыпалась все сильнее, казалось, даже шуршала. Нет, она гремела. Слова слышались плохо в этом странном громком шорохе. Нике казалось она заледенела. Или закаменела. Она закусила больно губу. Лишь бы никто… из этих… не услышал, не увидел, не вызнал… как ей больно.

А разговор становился все непостижимее.

— Да. Его путь был едва намечен… Но это война. Обезумевший фраг тоже часть этой войны. Беренику держит среди живых лишь живая вода, ну и как обычно — ее собственное желание жить. Но это — как и у любого человека, и все все равно умирают, — кивнул и тихо сказал Вуха. — Поскольку она таки одной ногой… кхм… в могиле, я должен был предложить ей. Омут мира скоро перестанет существовать.

— Что там затеял Совора?! — проворчал старик в берете.

Фигура его потемнела. Похоже, от гнева. Есть люди, которые от гнева бледнеют, есть те, кто багровеют. Этот потеменел весь.

Отмир Вуха пожал плечами.

— Что же поделаешь. Памяти о нем не осталось. Все переписано, оклеветано. Суть Соворы распадается, теперь видны лишь глаза его да руки. Ничего невозможно поделать, все перепробовали.

— Омут мира? — прошептала Ника, не решаясь вмешиваться в такой странный разговор.

Что-то невероятное раскрывалось перед ней. Раскрывалось даже сквозь монотонное бормотание настырного Отмира Вухи, который будто задался целью вбить в нее мысль, что и она таки почти безнадежно умерла. Казалось невероятным, что есть силы, которые пытаются сохранять мир. Что они думают себе под этим, неизвестно, но омут мира есть омут мира, и эта идея показалась удивительной. Вот бы и правда было так! И больше никогда не умирали дети…

— Очень древний омут, и он почти не работает. Валиенталю удалось привлечь в него самых удивительных людей древнего времени. Но Ниха Совора… ты даже не слышала о нем, — покачал головой Вуха. — А если и услышишь, то ничего хорошего из этого не выйдет. Ты услышишь только то, что создано теми, кто хотел изменить память о нем. И добавишь разрушения в омут. Потому что нужна память о нем настоящем.

— Где же ее взять? — спросила Ника.

Вуха что-то записал, отложил писчую палочку и закрыл свою амбарную книгу.

— Мы не нашли.

— Но вы ведь помните о нем! Вы волшебники. Рассыпьте эти воспоминания везде, с осенними листьями, со снегом, с дождем, пусть люди удивятся, заразятся ими, пусть чихают и кашляют, болеют и переживают, они вспомнят, и омут мира восстановится! — выпалила и обвела присутствующих мокрым возмущенным взглядом Ника.

— Так нельзя. Ведь люди как люди, — поморщился Вуха, — скажи чуть больше раз истину, и вы назовете ее неправдой. Будете пытаться создать другую правду. И создадите, и будете молиться ей. Это еще хуже. Все должно идти своим путем.

— Но… — сказала Ника и замолчала, с ужасом понимая, что Вуха, кажется, прав. — Но тогда… Нельзя об этом никому рассказывать… нельзя… — прошептала Ника, эта мысль прямо захватила ее. — Ведь гад какой-нибудь может специально приняться уничтожать память или изменять, или еще что-нибудь придумать, на то он и гад…

В это самое мгновение Нику кто-то схватил за ворот туники. Схватил там, где она и была в самом начале этого странного разговора — в кровати, под лоскутным одеялом. Тряхнул самым бесцеремонным образом. Бросил.

Опять тряхнул. Бросил. Трясения и бросания прекратились. Раздумывает, бросить ли еще?! А-а-а… Стал бить по щекам… Сквозь все это слышались слова старика в берете:

— Пусть все идет своим ходом. Только она должна забыть этот разговор, Отмир.

— Само собой, таковы правила…

Хлестанула как из ведра вода, настоящий потоп… Ника захлебнулась, замахала руками, закашлялась. Открыла глаза. Сквозь потоки воды увидела Уэйдо, который в отчаянии тряс ее и кричал:

— Не умирай, не умирай, проклятые фраги, только не умирай…

Таким она его еще не видела.

— Как тут умрешь, ты с того света вытащишь, — просипела Ника и опять закашлялась.

— Живая… — еле выдавил Уэйдо и сел рядом на табурет, зажав лицо руками. Выпрямился и криво усмехнулся, деланно-небрежной скороговоркой принялся пояснять, почему он ее тряс: — А я все за гномами как безумный пологонь следил. И ты знаешь, кажется, они и правда существуют. Ну или кто-то очень похожий на гномов. Думал, тебе скажу, как проснешься, ты порадуешься… смотрю, а ты синеть взялась… Они ведь и правда белый флаг выкинули! Сначала какой-то писк, визг пошел, мусор всякий полетел. Потом все стихло. И выкинули флаг…

Ника смотрела на его лицо, как оно менялось с совершенно перекошенного несчастного на улыбающееся и растерянное, и силилась вспомнить сон. Странный сон, но ничего не помнилось, только будто дверь какая-то то ли закрылась, то ли открылась.

Она закопошилась в своем мокром одеяле, стала подниматься. Уэйдо отвернулся, и Ника стала медленно переодеваться в сухое. Из одежды выпало и закружилось перо, серое в черную рябь. Ника подняла его, задумчиво закуталась в старую шаль, пошла к Уэйдо. Это перо словно расставило все по местам.

Они стали смотреть в окно. Солнце уже почти зашло, косые его лучи освещали сад. Тени деревьев протянулись по дорожкам.

— Смотри, вон там, справа, — говорил Уэйдо и тыкал пальцем в стекло, на муравейник. — Выходит, они есть, а мы думали, что их нет.

Справа, там, где редко садились птицы, мотался на ветру лоскуток белый, выбивавшийся своей белизной из осенне-зимней черноты вечернего сада.

— У меня был ребенок, Уэйдо? — сказала Ника, глядя на садящееся в болота солнце, зажав в руке перо и успокаиваясь, будто держась за чью-то руку.

Стало тихо. Уэйдо, до этого сопевший и шумно восклицавший, затих. Кажется, даже дышать перестал. Наконец он откашлялся.

— Рута сказала, что был. Я ничего в этом не смыслю. Она просила не говорить тебе, чтобы ты опять не ушла в себя. Все будет хорошо, я буду рядом, не сомневайся, — хрипло сказал он.

Слова Уэйдо чем-то неуловимо опять напомнили про сон. Ника смотрела на муравейник и улыбалась, а на душе стояла непроходимая тоска. Надо идти. Еще этот сон, она вспомнила его весь, отчетливо, будто до сих пор находилась там, где сыпалась золотистая пыль, и призраки вели свой странный разговор. Омут мира хранят давно умершие какие-то очень мудрые люди. Это она помнила. А вот сколько у нее осталось времени, не знала…

Идти

Сегодня было как-то совсем тревожно. Прошло вот уже почти две недели, как она не видела Ивеногу в своих снах. Не видела дьюри. Силона.

И она притащилась сюда, к окраине Слюк, не находя себе места в доме. Притащилась не просто так. Оделась потеплее. Тайком сунула за пазуху склянку с живой водой и перо. Натянула длинные классные сапоги Руты. Та лишь спросила, не пойти ли ей тоже. Ника, пожалуй, слишком резко ответила, что нет. Рута промолчала, а Уэйдо проводил настороженным взглядом. Он смотрел в окно, как Ника стояла возле сидевшей возле дороги механической птицы, погладила ее по голове прощаясь, махнула ивенгу и скорчила дурацкую рожицу. Пошла. Будто погулять, будто сейчас вернется.

Солнце заливало холодными негреющими лучами округу. Высокие стебли травы клонились до земли от сильных порывов ветра в сторону болот. И дорога, убегающая в реденький, дрожащий остатками листвы перелесок, словно звала куда-то. Унылая местность. Темнеющее небо нависало клочьями облаков над землёй и лишь там, у горизонта — яркая алая щель и багровый диск солнца. Однако, то, что Ника так надеялась увидеть в сумерках — тонкий мир — она не видела. Порывы холодного ветра поднимали тучи пыли и листьев по дороге. Но ветер тут же стихал, словно заблудившись в этих просторах. И снова воздух был чист и прозрачен. Быстро темнело.

Ника оглянулась. Очень далеко ушла. Слюки потеряла из виду.

«Это хорошо. Так и надо», — подумала она и пошла дальше.

Дорога ложилась под ноги легко, казалось странным, что она идет, и это приносит радость. Хотелось идти и идти, до тех пор, пока не удастся разбудить себя ту, которую потеряла. Ту, которая умела многое. Может быть, здесь, в одиночестве ее услышит метаморф, или она увидит тонкий мир… Может быть, флейта услышит. Ника вытягивала шнурок с флейтой и, с надеждой уставившись на нее, шептала снова и снова заветное слово.

Но нет. Флейта не открывалась. Вокруг наступала ночь. Ника лишь знала, что не хочет возвращаться в Слюки. И очень обрадовалась, поняв, что добралась до шалаша, построенного ими в тот, такой теперь далёкий день. Забравшись в него и зарывшись в траву, Ника устало смотрела в проём на звездное небо. Разогревшись от ходьбы, она не чувствовала холода. Пока. Главное, дождаться утра. А завтра… Завтра надо дойти до болот.

То ли от принятого решения идти через болота, то ли просто от собственной глупой смелости, а может, просто еще не успела остыть после своего марш-броска, Нике стало жарко, и она усмехнулась… «Не передумать бы, когда задубею».

Рассвет застал ее у болот. Под утро — еще было темно — она очень замёрзла. Но горизонт уже посветлел, и солнце скоро встанет. Выбравшись из шалаша и, размахивая осторожно руками, пытаясь разогреться, поцедив из склянки, Ника пошла.

Она понимала, что глупо надеется, что вдруг тропа будет видна, потому что прибита множеством ног, что вдруг она найдет свою палку, которую воткнула возле тропы, когда выбрались на сухое место, вдруг «увидит» следы. Вся надежда была на то, что она сможет их увидеть. Но кроме того, ведь она прошла этот путь, руки ещё помнили каждую колдобину под упирающимся в тряское дно суком, а глаза хранили каждую сломанную ветку, камыш с отметкой чьего-то касания. Если она не увидит след, она, может быть, вспомнит то, что несло этот след. Добраться бы только до островка. День пути. Там будет теплее. Там сейчас, наверное, идёт дождь…

Скоро она согрелась. Солнце выглянуло и залило землю. Ника подставила ему лицо и улыбнулась. Она идет. Пока идет. Она чувствовала себя, будто ничего не произошло. Спасибо Уэйдо и Руте. Спасибо Бакару и его живой воде.

«Когда-нибудь я увижу его, обхвачу этого молчаливого старика руками крепко-крепко, и скажу ему, что ослушалась его. Но у меня нет времени искать склепы фрагов, нет времени возвращать себя себе, мне бы добраться до Ивеноги и успеть рассказать всё дьюри. Только бы успеть…»

Заросли высокой травы потянулись нескончаемой чередой. Сухая сушеница вокруг шумела, волнами убегая вдаль.

Скоро потянулся перелесок, тропа петляла среди кривых чахлых деревьев, и тяжёлый удушливый дух болот уже не оставлял.

Вот уже и вода, курившаяся туманом, зачвакала под ногами. Высокие сапоги Руты спасали от холода. Страшно хотелось пить…, но еды и питья она не взяла, с таким багажом ей бы не уйти из Слюк, было бы слишком много возни с объяснениями и попутчиками.

Ура! Палке, воткнутой у последней кривой полусгнившей сосенки и замеченной издалека, она обрадовалась, как старому другу.

Воды здесь уже по щиколотку. Неподвижное тёмное зеркало стоячей жижи среди пожелтевших камышей виднелось далеко вокруг.

Оперевшись на палку, остановилась. Перевела дыхание…

Конечно, она не увидела никаких следов. Смешными показались надежды на то, что ее решение идти в Ивеногу чем-то там заумным изменит что-то в далеких заоблачных эмпиреях, и она вдруг сможет увидеть путь, пройденный другими людьми, увидеть свечение на траве и тропе.

Но все-таки глаза уже отметили шагах в тридцати вдоль по тропе торчавший из воды ствол дерева. Обманка. Ника помнила, что тропа проходит шагов на пять правее, обходя сгнившее дерево.

Рука привычно опускает палку и тычет дно вокруг…

Гнилой дух трясины знакомо и тошнотворно ползет над топью.

Поравнявшись с деревом, Ника оглянулась назад. Туда, где Слюки. Словно прощалась. Потому что, если в начале пути она еще сомневалась, что решится идти, то теперь знала, что назад не повернет…

Очень торопилась. Цедила время от времени по глотку живую воду, проверяла за пазухой перо… Но сил не было, много раз останавливалась отдохнуть. Часто ошибалась и оступалась. Вымокла, как суслик, сразу сильно замерзла. Но шла. Озеро Слюки приучило ее к холоду.

Ухнула одной ногой с тропы, но удержалась.

«Устала как черт, — думала Ника, пытаясь не сорваться в отчаяние, она теперь все время пыталась будто удержаться на краю. Не хотела думать о сне и снова и снова ругала себя. — Еще только полдень, солнце еле ползет. Это ты еле ползешь. Но какой же сон. Будто и не сон. Поверить не могу. Думать не могу. Ну и ладно. Мертвецам счастье не полагается. Им только в омут дурацкой башкой. Верес… добраться бы до вас всех, увидеть. Предупредить. А может, вы уже знаете, кто есть кто. Ну вы же волшебники, или кто?!»

Хуже, если они поверили Силону… Вообще такие, как Силон, могли и оговорить кого угодно, и то, что случилось с Нихой Соворой, запросто могло оказаться делом рук фрагов.

«Надо же, омут мира, — в который раз вспоминала сон Ника, — Ниха Совора. Что же такого в нем, что он может поддерживать целый омут мира… что значит поддерживать… какой он этот омут?»

Мысли путались от усталости. Открывшееся вдруг детство, ее детство, казалось совсем и не ее. Такие разные жизни. С одной мамой она училась кататься на лошадях, разучивала скучный танец уотильон, засыпала под удивительные сказки Вересии и каждое утро отправлялась во двор тренироваться бою на легких мечах. Готовилась стать хозякой флейты.

Ника остановилась посреди трясины, между кочек и стройных рядов камышей. Здесь было по щиколотку, и тропа угадывалась легко. И вдруг взмахнула рукой сначала очень глупо и витиевато, потом рука обвела оружие воображаемого противника, сделала сильный короткий выпад. Но выпад тупым мечом — напротив ведь ее учитель Дерива, хоть он и одет в толстые кожаные доспехи с железными бляхами. Стало не по себе. Это были ее воспоминания, настоящие, она видела этого учителя, знала, что у Деривы есть дочь, Корви, Корвилия, с ней они часто сбегали с занятий…

У Ники всегда было море вопросов, мама пожимала плечами и терпеливо отвечала. Почему вода живая? Почему ее слушается огонь, если она поет ему песенку? Почему такие имена разные — Корвилия и Береника? Одно будто соткано из вычурной заморской ткани — шелестящей тафьи, другое — лесное, пахнущее ягодами и травой? Мама смеялась:

— Отец тебе сказал бы, что это Вересия, девочка моя, здесь перекресток миров, здесь сходятся все дороги, что такие места есть в любом мире, в перекрестье смешиваются народы и языки, имена и обычаи. А кто-то скажет, что страна наша лежит вдоль Великого Аруазского торгового тракта…

Со второй мамой они ходили в планетарий, а с папой смотрели на звезды в телескоп, тогда все смотрели на звезды, папа говорил, что в его детстве играли в футбол и мечтали быть космонавтами, мама рассказывала, что половина ее подруг мечтала стать стюардессами, другая половина — врачами. Короткая труба небольшого не очень мощного телескопа пылилась всю зиму на чердаке, у бабушки с дедушкой, а летом величественно торчала из чердачного окна.

Первый папа тоже был из Асдагальда, его она никогда не видела, и историю эту первая мама скрывала. Говорила лишь, что он был художник. В Вересии художников было мало, все они обитали вокруг королевского двора и рисовали портреты и битвы. А потом королевских дворов почти не стало. И художники, смешные, с лупами на глазу, или с выпученным заклинанием лучшей видимости глазом, рисовали миниатюры, с ладошку.

Стоили эти чудесные вещицы очень дорого. За них можно было выменять коня или даже попасть в домашнее рабство, а в Вересии это случалось часто. Хочешь пошить себе хорошие сапоги, из добротной кожи и с высоким голенищем, а не какие-то боты, отправляешься к сапожнику и спрашиваешь у него работу. И печешь ему пироги, пока он тебе шьет сапоги, или пока дойдет до тебя очередь…

Ника устало ткнула палкой. Надо идти. Вся эта галиматья крутилась теперь в голове, пытаясь вместиться и осознаться в одно мгновение, хотя должна была копиться годами.

Ну зачем ей сейчас думать про какого-то сапожника, к которому большая очередь, и что, чтобы пошить сапоги, такие как у Руты, ей пришлось бы крутиться на его подворье и скорее всего просто мыть полы и сушить сушеницу для его крыши, потому что она, нынешняя, не умела ничего из того, что требуется в Вересии.

Она, выросшая со второй мамой и вторым отцом, точно отказалась бы от таких сапог и обулась бы в боты. А вот она, выросшая с первой мамой, послала бы сапожнику ковер галазийской работы или шкатулку из мира Хезов, не рубиновую же брошь ему вручать за сапоги!

Ника раздраженно выдохнула. Ну сколько можно думать про этого сапожника, вот рисовальщик миниатюр куда интереснее, но про них мало кто что знал. Думали, что они сплошь колдуны и сами не рисуют, а лишь наколдовывают свою живопись. Такое в Вересии не ценилось. Миниатюры, прежде чем купить, оценивали у знающих, чтобы исключить не ручную работу. А вот если ручная работа подтверждалась, могли отдать за нее и рубиновую брошь из мира Хезов…

Картины из прошлых жизней всплывали, наслаивались одна на другую. Лица, лица, знакомые и незнакомые одновременно вспоминались, машинально отбрасывались в сторону ненужные.

Ника сама себе казалась чужой. Она теперь знала, что в охотничьем замке дьюри на границе Уллалии с Ивеногой оказалась с ватагой гуляющих друзей. Они приехали туда на рыцарский турнир. А Силон был в их компании. Облик стеснительного Оли лоя ему пригодился, он очень трогательно просил научить его бросать огненные шары.

— Я улла, у меня вряд ли получится, но я хотя бы увижу!

Складывал умоляюще ладони и смеялся сам над собой. Оли лой всегда умел посмеяться над собой. Кто его знал, все любили этого улыбчивого уллу, прекрасного наездника и просто друга. Они тогда все вышли на поле, скошенное уже для турнира, который начнется утром. Рядом при свете факелов отбивали мечи, крутились слуги, сами будущие участники подходили и уходили. Подковывали лошадей. В лязге железа, ржании лошадей и гоготе подвыпивших слуг, при свете пляшущих факелов никто и не увидел, что вдруг в другом конце поля свалилась как подкошенная Ника. В спине Ники торчал нож. Силон суетливо общупал ее всю, ища флейту, но у флейты есть защитники, они не отдали ее. И Ника теперь знала, какие они. Может, и не знала, кто именно отвечает за флейту, но то, что эту вещицу так просто не отдадут в чужие руки, она теперь не сомневалась. Так флейта и осталась у бестолковой хозяйки.

Самого Оли лоя потом нашли у себя дома, в скрученной неестественной позе, в лице его не было ни единой краски… Но Ника слышала это все обрывками, мимоходом. Она тогда лишь на короткое время оказалась там, где сыплется золотая пыль, и где все всё знают, правда, совсем в другой комнате, и родилась снова. Поначалу, попадая туда, где сыплется золотая пыль, она возмущалась и ругалась то с Отмиром Вухой, то с розовощекой Миррой из отдела обслуживания вечных, что так нечестно, зачем они вечные.

— Мы как кошки, у которых девять жизней! — выкрикнула она в третий раз. — Когда я умираю, я понимаю, что опять приду туда и опять буду прощаться, с ними всеми, но я забуду, что вернусь, и буду прощаться навсегда… так можно сойти с ума. В девятую мою жизнь ждите меня свихнувшейся.

— Милая Береника, вы не затем вечные, чтобы нажиться вдоволь, что это вы себе придумали? — улыбалась вечная Мирра.

Эта когда-то первая красавица древней Ивеноги, злюка, умница и стерва — она первая из императоров предложила отказаться от рабства. Рабство казалось ей унизительным для нее — она желала, чтобы ей служили свободные красивые люди! Ее отравили через два дня после того, как она заявила об этом.

— Посмотрите. Не бойтесь, это игрушка, — сказала Мирра и сунула Нике какую-то подзорную трубу.

— Я и не боюсь, — огрызнулась Ника, однако, осторожно подставила трубу к глазу.

Камушки разноцветные разбежались в разные стороны, потекли, брызнули, сложились. Ника вздохнула тогда: «Понятно, что тут непонятного. Жизнь всего лишь игрушка — все должно сложиться. Где-то у кого-то должно все сложиться».

Мирра нахмурилась.

— Ну что вы, хорошая моя, так нельзя думать в такие минуты жизни. Надо в конце концов держаться.

Ника молчала.

Мирра покачала красивой головой, зыбкой и нездешней…

В третий и шестой свой путь Ника так и не дошла до Ивеноги. В третий — выбросила флейту в реку Фэ, в четвертый и в шестой — осталась жить в Слюках с ивенгом Уэйдолионом. Она была тогда против любого смертоубийства, особенно того, которое должно совершиться, большого и кровавого. Революции они такие…

— Что должно сложиться в конце нашего пути? — хрипло спросила Ника у Мирры в пятый раз.

— Омут, прекрасный омут!..

В седьмой раз они с Вересом погибли оба в дирижабле из прекрасной страны Слоулии. В восьмой раз, в комнате, где сыпалась и сыпалась золотая пыль, они с улыбкой смотрели друг на друга и так ничего и не сказали друг другу. И вскоре опять забыли все. А может, забывала только она. А теперь Мэри Грум оставила ей эту память. Глупая мудрая птица.

— Она хотела, чтобы я дошла, — зло воткнула Ника палку в болото.

Достала перо и сжала его в руке. Спрятала. Потянула живой воды. Упрямо поискала глазами следы, не увидела, прощупала дно. Переставила руки чуть вперед…

Остановилась и выдохнула. Подняла ладонь и провела перед собой, отгораживаясь от плохих мыслей и раздражения, забираясь на свое облако в небесной синеве. Улыбнулась болотной жиже и камышам… Идти.

К островку она добралась совсем в сумерках.

На островке добрела до кострища, села на камень и, обхватив мокрые дрожавшие колени, замерла. Только тогда заметила, что воздух стал заметно теплее. Даже вечерние сумерки не несли того холода, что в Уллалии.

Есть не хотелось. В последнее время она ела очень мало. А вот жажда мучила. Но всего два дня — должна вытерпеть…

Как была мокрой, забралась в шалаш. И, раскинувшись на спине, уставилась в прорехи на усыпанное звёздами небо. Глаза уже закрывались, когда она нащупала на траве что-то под рукой. Булькнуло! Подтянув к себе, увидела кожаный мешок с выдавленным рисунком солнца, такие обычно были у ивенгов. Но…

«Подожди радоваться… Это может быть всё, что угодно… Вино, ихняя арка, горькая и обжигающая, уллалийская кисло-сладкая бурга… А-а-а! Вода!!!»

Ее короткий усталый вопль долго гулял эхом над болотами. Затхлая, тёплая вода показалась такой вкусной, какой не пробовала никогда.

Уже засыпая, в темноте, свернувшись калачиком, замерзая от мокрой одежды, от зябкой сырой прохлады, потянувшейся к ночи, поднесла флейту к глазам. И не поверила. Флейта светилась. Три руны, три мира, все как обычно, будто и не случилось ничего. Ника рывком села, положила руки с флейтой на колени и, сама не зная почему, выпалила:

— Покажи мне дом Нихи Соворы, ты мне не соврешь.

Ей почему-то казалось, что Ниха Совора жил в Хезе, иначе и незачем было просить флейту, та не переносила внутри мира.

Ника замерла. Поднесла флейту к губам. И повторилось чудо — флейта подхватила дыхание не умеющего играть человека, пропустила сквозь себя, и переливчатая негромкая мелодия полилась из простой полой трубки с отверстиями.

К этому невозможно было привыкнуть. Мир вокруг начинал меняться. Проступал другой. Как если бы все время был здесь, в каких-то паралеллях, струнах, измерениях, в чем еще… он был здесь и не был виден, только и всего. И теперь проступал сквозь болота, камыши…

Но этот проступавший мир оказался страшным, будто оплавленным.

— Черт, черт, черт!

Ника, пораженная догадкой, бросила взгляд на флейту. Светились четыре руны. Гурмавальд… Не может быть. Ниха Совора жил в Гурмавальде? Да нет же, он жил там, где теперь Гурмавальд…

Флейта выполнила просьбу буквально. Ника стояла в заброшенном темном доме. Перед ней было окно в грязных потеках. Как если бы шел дождь, и дождь этот был черного цвета. Серый то ли дым, то ли туман полз клубами за окном с черными потеками. Было очень холодно, пахло какой-то химией.

Ника про себя упрямо подумала: «Гурмавальд! Что там хотел найти в Гурмавальде гемма Лой? Мурракали?»

В ней как-то стало тихо-тихо, ушли все мысли и надоедливые монологи с призраками и фрагами. Но и вредность тоже не давала испугаться и рвануть назад. Ника подумала с кривой усмешкой: «Я ведь одна, если бы малыш был со мной…, но не случилось. Ну и черт со мной… Понять бы что не так с этим Соворой…» Но вдруг кивнула сама себе и очень отчетливо сказала:

— Вуха, костюм защитный из Асдагальда… самый лучший.

Повисла тишина. Она не верила, что появится костюм, и убираться отсюда не хотела, да и вообще у нее ведь есть живая вода!

А костюм рухнул прямо на нее и сел как влитой. Застегнулись все клипсы, замки и застежки. Одна ­– на шее, никак не застегивалась, и она шлепала и шлепала в тишине. Ника улыбнулась дрожащими губами. Да, ей было страшно, чего уж там. Страшилок про Гурмавальд и его чудовищ она наслушалась по полной. А сейчас почувствовала, как за нее испугался добрый Вуха. А еще она почувствовала себя немного в безопасности. Откуда-то помнилось, что просто нельзя находиться здесь долго.

Где здесь? Что случилось с этим местом, она толком не знала, и никто не знал, а она могла только придумать самое страшное — атомный взрыв. Этот мир умер, может быть, и не навсегда. Но кто определит насколько…

Лучше отсюда уходить и побыстрее. Однако ей так хотелось увидеть что-нибудь, что рассказало бы о Нихе Соворе, о настоящем, и она была так ошарашена, что, оказывается, он жил в Гурмавальде, поэтому в первые минуты не могла сделать и шага.

Она только лихорадочно озиралась.

В доме темно, и можно думать, что стены и костюм защищают от того серо-зеленого марева за окном. Но помнилось, что в домах и строениях наоборот может оказаться скопившийся старый воздух, который там, за окном, мог и смениться, развеяться.

Ника продолжала стоять посреди небольшой комнаты с низким бревенчатым потолком, медленно крутилась вокруг себя. Отмечала, наверное, домотканые, когда-то полосатые дорожки, теперь похожие на куски тонкой древесной коры; круглый деревяный стол возле окна, кружку на столе — обычную глиняную, похожую на те, которые лепил гемма Лой. Чашка с кусками, похожими на глину. Какая-то еда, которой теперь сколько-то там веков? Рядом круглый предмет с обломанным краем. Наверное, это был хлеб. Очень похоже…

Разбросаны во множестве… кажется, кисти! Ника даже рассмеялась, потому что это предположение о назначении разного калибра палочек и палок объясняло все остальное.

Много кистей, тонких, толстых, большая деревяная палитра квадратной формы. Много бугорков на ней. Может, это были краски.

И дощечки разной формы. Запылившиеся, даже не так — заросшие то ли грязью, то ли копотью. На столе лежали веером три миниатюры и две картины побольше, размером с пару альбомных листов. Ника поискала глазами кисть самую пухлую, взяла ее, перчаткой очистила щетину. И удивилась — не отвалилась, не рассыпалась. Хорошо сделано, что называется, на века.

Ника бережно провела кистью по одной миниатюре, по другой. Краски оказались замечательными. Сквозь сажу проглянули легкие акварельные облака и, кажется, слепой дождь. А что это еще, если капли бьются о лужи, брызги, и пятна светлые солнечные везде. Неужели этот мир был таким? Легкий, прозрачный дождь… Склон, поросший травой, залитый солнцем… Такое передать в миниатюре не просто. Это рисовал мастер.

Ника бросила взгляд в окно. Сквозь потеки угадывался холм, черный, голый… Неужели тот самый, который она видит на миниатюре — в слепом дожде и солнечных лучах?

Схватив в руку одну из миниатюр, жадно прихватила вторую. И замерла.

Потому что в окно кто-то заглянул. Заглянул! В мире, где, казалось, все умерли! Сложил ладони и прижал лицо к окну с той стороны.

Лицо показалось страшным, со слишком широким носом, огромным ртом и клыками. Обросшее белым волосом лицо было белым-белым.

Ника изо всех сил придавила полыхнувший страх. Прошагала к выходу. Комбез оказался тяжеленным. Подумала, что дверь может быть заперта с той стороны…, но нет.

Дверь распахнулась.

Человек испугался и побежал. Бежал он очень быстро. Его длиннополый рыжего цвета плащ, широкие штаны с рваными штанинами развевались в разные стороны. Из кожаного мешка что-то сыпалось и прыгало.

Лягушки, это были они…

Охота на клуш и мурракали

Ника остановилась и подняла руки высоко вверх. Сложила их в замок.

Наконец бежавший оглянулся.

Оглянулся и какое-то время так и бежал, задом наперед. Упал прямо в лужу. Густая зеленая жижа плеснула ему в лицо. Он отерся плащом. И остался сидеть в луже. Видно было, как он тяжело дышит. Рот его с клыками был приоткрыт.

Ника пошла к нему. Она понимала, что со стороны кажется, наверное, чудищем. «А сам-то хорош! Что за клыки? Не звериные, а как у вампира из очень хорошего фильма», — подумала она.

Холм оставался позади, вместе с ним скрылся и дом. Открывалась серая равнина, ни травы, ни леса, остатки голой почерневшей рощицы мельтешили на ветру. Холмы походили на огромные, вспученные гигантскими кротами, кучи и торчали тут и там.

В низинах стояла зеленая грязь. Поверху плыли клочья серо-зеленого тумана.

Остатки дороги казались развороченными колесами. Узкие глубокие колеи их виднелись в тех местах, где было посуше. Валялись бревна. Может быть, вытаскивали телеги? Или что тут ходит? А может, вытаскивали триста лет тому назад и до сих пор валяются бревна… Стало не по себе. Но человек — вот он… Он здесь живет.

Ника подошла, а можно сказать, добрела по вязкой и скользкой грязи, которую трудно было назвать дорогой. И решительно подала руку. Ей хотелось что-нибудь сказать, но она не была уверена, что голос из этого капюшона-шлема будет слышен. «Наверное, где-то в этом балахоне есть какая-то кнопка».

— Не бойся, — все-таки сказала она. — Это дурацкий защитный костюм. Я испугалась…

И замолчала. Объяснять, что ее сюда случайно перенесла флейта, точно не стоило.

Человек откинул белые длинные волосы, заляпанные грязью, провел руками по глазам, оттирая их. Но, кажется, сделал только хуже. Откашлялся. И ухватился за Никину руку лохматой грязной рукой. Крепко потянул на себя, будто хотел утащить в грязь и Нику, но вдруг пружинисто встал.

«Сильный… Потянул, а за руку почти не держался, когда вставал. Почему же бежал? Испугался? Поскользнулся? А глаза красные. Волосы белые, а глаза красные — выходит, альбинос».

— Лягушки все разбежались, — улыбнулась Ника.

Она поняла, что ее все-таки слышно. «Наверное, уже было включено переговорное устройство», — глубокомысленно заключила она.

— Меня зовут Ника.

Человек вскинул голову, прищурился, облизнулся. Кивнул и что-то сказал. Ника ничего не поняла. Но она ведь теперь все помнила, и тоскливо усмехнулась. Гееви, всего лишь гееви, и полное понимание обеспечено. «Что это ты на себя натянула?» — сказал человек, поняла она уже по остаткам фразы, еще крутившейся в голове.

— Это защитный костюм, — рассмеялась Ника.

— А-а…, а мы-то даже и босиком ходим, — протянул человек, опять очень быстро облизнулся и отвернулся.

Тут он вдруг подсобрался, согнулся в три погибели, оказавшись чуть ли не носом в луже, шустро нырнул рукой в грязь и выдернул оттуда змею. Открутил ей башку, сунул туловище в мешок.

— Звать меня Гарс, — заговорил он, продолжая вглядываться в грязь. И махнул рукой в сторону холмов справа, потом в противоположную сторону: — Сегодня ветер с холмов, значит, клуши пойдут оттуда.

Наконец поднял голову, опять облизнулся. «Да у него слюна течет из-за этих клыков, вот он и облизывается», — подумала Ника.

Было душно. Солнца не видно, но оно будто сеялось из-за плотных туч.

Ника рукой попробовала отстегнуть шлем. Нащупала клипсы, отстегнула. А они пришлепнулись обратно. Ника опять отстегнула их, но не убрала руку и почувствовала, как клипса упорно давит на пальцы, желая застегнуться.

«Неужели Вуха присматривает за мной? — подумала Ника. — Да нет, что у него других дел нет… Мэри Энн? Скорее всего Вуха… вряд ли Мэри Энн сможет что-то выделывать в Гурмавальде».

Она оставила в покое застежку, поняв, что ей с ней просто так не справиться. И осторожно спросила:

— Почему клуши пойдут оттуда?

— Потому что ветер с холмов, — терпеливо повторил Гарс, выбрался из лужи и пошел по рытвинам и колдобинам, напоминавшим дорогу.

А больше здесь нигде и не пройти, или грязь посверкивает, или острые камни торчат. Пойдешь по ним, еще больше времени потеряешь.

— Ну и что? — опять спросила Ника, бредя за новым вампировидным знакомцем по грязи, как вездеход.

Если уж на ней защитный комбез, и снять его нет никакой возможности, то и пусть защищает. Хотя по идее надо бы вовращаться, но ее как пригвоздило к этому странному человеку.

А он крикнул из-за спины:

— Воняют клуши, как отхожее место, вот что! Если они будут идти по ветру, то их переловят в два счета, а у них сейчас молодняк.

Ника только руками развела, вот это да. Как медведи, что-то такое она читала. А Гарс повернулся и приложил грязный палец к губам.

Пошел по еле приметной тропинке между двумя холмами, черными и неприветливыми. Ни травинки.

«Чем они здесь кормятся, эти клуши?» — подумала Ника, вертя головой и пытаясь увидеть хоть какую-нибудь растительность. Или клуши — хищники?

Послышался тихий топот множества лап. Он надвигался как раз на Гарса. Ника с любопытством уставилась на него, размышляя, что пора убираться, но альбинос даже не тронулся с места. Он походил сейчас на гончую, взявшую след. И похоже, эти самые клуши особенной опасности не представляли.

Ника тоже уставилась в направлении странного топота, она понимала, что ей-то точно надо возвращаться и идти к деревне болотников. Она лишь твердила сама себе: «Сейчас, сейчас, еще немного, и поверну обратно… Ну остановится ведь когда-нибудь этот Гарс, когда-нибудь он перестанет охотиться…»

Хотелось хоть немного узнать про Ниху Совору и мурракали, узнать, растет ли здесь вообще хоть где-нибудь трава, увидеть гурмавальдских клуш и понять, кто такие клуши, есть ли здесь города… вопросов было так много. Она двигалась вслед за Гарсом, даже не задумываясь, что совсем не надо бы этого делать, когда не представляешь, что такое клуши.

Вот Гарс остановился, замерев как цапля на одной ноге, поставил ее очень медленно. И Ника тоже замерла.

Первым показался вожак. Огромный нос, шевелящийся и усатый, высунулся из-за холма. Усы седые, жесткие как щетка, точали в разные стороны. Следом медленно выволоклась серая туша на коротких лапах.

«Да это крыса… крыса ведь», — подумала Ника, не веря своим глазам — крыса была размером с корову. Ну разве что уши не крысиные — круглые, они торчали на тонких ножках и тряслись как сыроежки.

Бока зверя были обляпаны грязью. Уши покрутились как локаторы, замерли. Клуш повернулся в сторону Ники и Гарса. Верхняя губа зверя дернулась, он смешно подпрыгнул на коротких лапах и ощерился, мелькнули желтые острые зубы. Но похоже, так ничего и не увидел. Повинуясь сигналу Гарса, а может, перепугавшись при виде этой огромной туши, Ника вслед за альбиносом застыла как изваяние. И зверь отвел от них малюсенькие цепкие глазки.

Он встал на задние лапы, чтобы оглядеть тех, кто двигался следом. А следом двигалось еще три таких же локомотива.

— Сейчас они пройдут все, а последних двух-трех забираем. Делай как я! — скомандовал неожиданно Гарс.

Ника ошалело кивнула. Но подумала растерянно, что такую тушу, то есть клушу, ей не удержать.

Однако, вскоре клушиный народ стал мельчать. Прошли солидно и враскачку две особи размером с теленка, следующие три были еще мельче и протрусили бодрее и будто вдогонку друг за дружкой. Последними, повизгивая, ловя собратьев за длинные голые хвостики, каким-то безумным паровозиком пронеслись, — кажется, их было десять, — совершенно голые клушата.

Гарс сиганул к последним трем, самым мелким, эти были размером с курицу. Стал шагать между ними, клушата запутались между ног и вот уже все трое крутились вокруг него. Гарс прихватил под мышку двух. Требовательно и строго зыркнул на Нику красными глазами.

Ника схватила последнюю клушу, обернувшись невольно на старших. Придавят ведь и не заметят! Но огромная спина последней крупной клуши скрылась за холмом, мелочь трусила за старшими след в след, уставив носы в землю.

Когда Ника оглянулась, зажав в руках клушонка, то увидела, как Гарс бежал огромными шагами, перепрыгивая через грязь, таща под мышками двоих других клушат. Ника рванула за ним. Но бежать в комбезе было тяжело, она все время сбивалась на шаг. И все-таки потеряла из виду Гарса.

Остановилась, уставилась в землю, глубокомысленно ища следы. Земля была мягкая, и следы отпечатались хорошо — среди звериных лап человеческие босые ноги сорок последнего размера — как говорила бабМаша про дедовы огромные сапоги, стоявшие в сенях. Ника поплелась по следам. Под мышкой притих клушонок. Ника все время поглаживала его нос. И не могла отделаться от ощущения, что это переросток-крыса.

Было душно. Ника устала, к тому же ужасно хотелось есть, казалось, что она съела бы слона. Вспоминались бабушкин омлет и Брукбузельдовы ватрушки с творогом и изюмом. Изюм в них прозрачный и крупный, и Ника вечно выбирала его первым.

— Как ребенок, ну честное слово, — смеялась всегда Бру…

Увидеть бы их всех, застать… Пора возвращаться.

Ника остановилась.

— Гарс! Гарс, ты где? — сказала она негромко.

Вокруг было серо. Небо низкое и черное сеялось моросью. Быстрые глазки клушонка выискивали что-то на земле, нос нюхтил, лапы все бежали и скребли по комбезу.

Альбинос вынырнул откуда-то прямо из холма. За его спиной виднелся вход в нору.

— О, вот ты где! Мне пора возвращаться, Гарс. Что ты с этими клушатами собираешься делать? — крикнула Ника.

— Я их откормлю и слопаю, — заржал Гарс. — Давай сюда этого.

Ника опустила клушонка на землю. Пихнула его ладонью совсем в другую сторону.

— Давай, делай ноги, дурачок, догоняй своих, — сказала она.

— Э! — завопил Гарс. — Ну зачем?! А кушать ты что будешь?! Я тебе червей накопаю!

— Тебе двух хватит, вон они какие вырастают. Облопаешься ведь! — засмеялась устало Ника. — На чем они такие огромные отъедаются, эти клуши?

Она подошла ближе. Альбинос уже скинул плащ, вымыл руки и лицо. Он насмешливо изучал ее. Облизнулся. Ника в который раз почувствовала, как кожа становится гусиной. «Клыки хороши, кариесом не измучены, из него получился бы отличный вампир», — попыталась она быть ироничной.

— Скажи, Гарс, ты знаешь, чей дом там, где ты меня увидел? — спросила она прямо, отбросив сомнения и игру в недосказанности и недоверие, на реверансы и витиеватости времени не было, ну если только самую малость, да и казались они не нужными. Как-то верилось этому Гарсу. Было в нем что-то искреннее. — Кто там жил?

— Зачем тебе? — прищурился альбинос.

— Дом стоит пустой, никто не занимает, картинки там какие-то хорошие, — пожала плечами Ника и вскинула глаза на Гарса.

— А тебе какое дело? — ответил тот.

— Так… — уклончиво ответила Ника.

— Ну и я тебе скажу так же — так себе вопрос. Как ты там оказалась, скажешь, тогда и я скажу, может. Чужая ты. В таких штуках тут ходили, экземпляры собирали.

— Какие экземпляры? — Ника похолодела. — Что они собирали?

Мысли лихорадочно запрыгали с одного на другое: «Неужели тут ходили люди из моего времени? Или кто-то в Вересии тоже додумался призвать защитный комбез? Но тогда этот кто-то знал про комбезы и это, такое чужое здесь слово — экземпляр. В Вересии могли говорить что угодно, только не слово „экземпляр“. А может… это были люди из Гелании?! Увидеть бы сейчас флейту, может, отсюда, из Гурмавальда, открывается Гелания! И поэтому ее не видно из Вересии…»

Ника понимала, что это всего лишь ее фантазии. Но кто-то же ходил и собирал экземпляры. А может, это был Ошкур!

Гарс тем временем отстраненно, будто между прочим, говорил:

— Клуш мелких собирали, грибы, увезли младшего Плашку. Он давно не вставал, ноги у него не выросли. А еще раздавали всем какие-то кофетки. Это они их так называли. Говорили, ешьте, это полезно! Кофетки! — выкрикнул Гарс, он отмахивался от роя каких-то мелких насекомых. Шлепнул себя по щеке и привычно облизнулся. — Это они их так называли!

— А ты откуда знаешь? — задумчиво спросила Ника. — Они говорили на твоем языке?

— Могли и на моем. А между собой — на своем, не знаю каком! Послушай, я и про тебя ничего не знаю, может, ты из них!

— Я не из них, — медленно сказала Ника, отделяя каждое слово, пытаясь остановить его злой напор. — Скажи, кто жил в том доме? И еще, помоги найти странные грибы мурракали! Мне они очень нужны…

«Господи, что случилось с его лицом?»

Лицо Гарса вытянулось, глаза выпучились. Казалось, он сейчас заорет, но он сказал очень тихо:

— У нас рассказывают об одном добром волшебнике.

Ника молчала.

— Он появляется из ниоткуда, идет по пустошам и спрашивает у всех грибы мурракали. Дает за них мед и лечебные травы. Лечит дурную кожу и гнилые пятна, то, что никто не может вылечить… Я его никогда не видел, мне рассказывала бабка. Ее медом я лечу вот это. Осталась маленькая баночка, там по стенкам поскрести…

Он закатал тунику, на боку открылась большая зарубцевавшаяся язва. Она была темно-розовой, сухой, но не спокойной.

Ника молчала. «Кажется, за волшебника был гемма Лой, и кажется, случилось это в прошлой моей жизни. А как без меня он мог сюда попасть?»

Гарс тоже замолчал, опустил тунику. И продолжал настырно заглядывать в шлем комбеза и изучать Нику.

— Зачем тебе мурракали? — спросил альбинос очень тихо, приблизив лицо совсем вплотную к Нике.

Были видны его белые брови и ресницы.

— Отнесу тому волшебнику, — хрипло и так же тихо ответила Ника, посмотрев прямо в красные глаза Гарса. — Он просил.

— Ты его знаешь? — отшатнулся и скривил свои слишком красные губы.

«Не знает, что и думать. А пусть думает, что хочет», — решила Ника и опять промолчала, глядя в красные глаза.

Гарс выдохнул, облизнулся. И будто решился:

— Мурракали здесь везде. Только ты их не добудешь, если не знаешь как. Или найдешь, но они уже стали сотой.

«Сдохли, что ли, или сгнили?» — подумала Ника, но кивнула, как если бы ей все было ясно, что тут неясного, и сказала:

— Научи, прошу. Мне надо возвращаться.

Гарс задумчиво посмотрел на нее, окинул взглядом ее вместе с комбезом.

— Ну хорошо.

Он скрылся в своей норе. Оттуда раздался какой-то шум. Бег. Вот небольшая поджарая клуша выскочила из норы и чуть не налетела на Нику. За ней тянулся поводок. На поводке болтался Гарс. Он уже успел сунул в зубы тоненький мундштук и пыхнул колечками вонючего дыма в Нику. Пробежал мимо вслед за клушей. Они потрусили вдоль холма, клуша металась, обнюхивая все подряд, Гарс пыхтел своим мундштуком.

Ника рванула за ними. Несколько раз она пыталась расстегнуть комбез, но безуспешно, клипса шлема будто приросла намертво.

Сколько они петляли между холмов, она не знала и не смогла бы повторить этот безумный бег. Но вот клуша пошла тише. Закрутилась. Потом принялась копать передними лапами один из холмов. Стало открываться что-то розовое, мокрое, лохматое. Вскоре был откопан гриб размером больше самой клуши. Гарс из мешка достал веревку и срезал его.

— Это отличнейший мурракали. Иногда они бывают ужасными, — сказал он, держа в ладонях развалистый влажный, весь в прилипших комочках грязи, гриб.

Клуша лежала у Гарса в ногах. Ей он отломил добрый ломоть гриба. Послышалось чавканье.

— Не знаю, как благодарить тебя, — нерешительно сказала Ника, беря в ладони мурракали, думая, как его куда-нибудь положить.

Гарс, поняв ее метания, протянул ей свой кожаный мешок.

— Забирай, — сказал он и вдруг опять приблизил свое лицо к Нике и тихо сказал: — Меда мне принеси, а? Гнилые пятна всегда с дождями начинают мокнуть.

Ника смотрела на него. Она не знала, что сказать. А лицо Гарса вдруг стало злым, клуша под ногами принялась повизгивать, словно барометр — смену погоды, уловившая быстро меняющееся настроение хозяина.

— Ничего мне не надо! Ты хотела узнать про тот дом! — сказал он, сунув руки в накладные огромные карманы на штанах.

— Да!

— Старикан там один жил, рисовальщик, — отрывисто ответил Гарс и кивнул, будто утверждая, что сказанное — правда. — Давно жил. Войти никто не может. Заперто! Вот как ты там оказалась?! И имей в виду — рассказываю я не тебе, а тому волшебнику! Хотя он уже наверное помер, бабка моя уже давно утопала на небо.

Ника улыбнулась и сказала:

— Я принесу мед.

Гарс вспыхнул весь, глаза его стали красными-красными, он облизнулся. Клыки его плотоядно блеснули. Альбинос опять сунул мундштук в рот и пыхнул горьким дымом.

— Посмотрим. Еще никто из чужаков сюда не возвращался, — сказал он с независимым видом.

Ника уже собралась идти к мрачному дому у высокого черного холма. Пошла по тропе, утоптанной клушами. И повернулась. Гарс смотрел ей вслед и пыхтел в мундштук.

— А что это ты куришь? — крикнула Ника.

— Мурракали.

— А из чего мундштук? Из чего здесь можно сделать мундштук? — видя, что Гарс ее не понял, она показала двумя пальцами, что она курит.

Альбинос рассмеялся. И тоже крикнул:

— Мурракали! Если вовремя не вынуть мурракали из холма, он превращается в соту. Из соты режут все!

Ника рассмеялась, махнула рукой и пошла по дороге к черному холму. Шла и думала, что не знает, как снять этот чертов комбез, а в комбезе не сыграешь на флейте. А как вернуться назад, не сыграв на флейте? Это Гурмавальд, это не Уллалия, которая сразу за болотами… А что если? Пришедшая в голову идея была так себе. Но другой не было. Ника с трудом вытянула руку из рукава большого ей защитного комбеза, под тяжелым одеянием нашла и сжала тоненький карандашик флейты, висевший на груди на шнурке. Сказала:

— Верни меня туда, откуда взяла, верни, прошу…

Она думала о том, что надо бы сыграть на флейте, заклинание требует этого, но теперь это было невозможно. На голове то ли прорезиненный, то ли пластиковый колпак. Невозможно…

Она просила. Ведь где-то были чудаки, которые присматривали за флейтой, оставалось надеяться на них. Она просила их, вспоминая золотистую пыль, сыпавшуюся в той далекой комнате…

Просила и шагала, не видя дороги, с огромным грибом перед собой, торчавшим из кожаного мешка, да так и замерла.

Ника поняла, что мир перед глазами поплыл, расслоился.

— Ура! — прошептала она.

Вот уже и болота проступили в проеме входа в шалаш и посветлевшее к рассвету небо.

Флейта всегда возвращала точно на то место, откуда забрала.

В первый раз Ника столкнулась с этим, вернувшись из мира Хезов. Она оказалась в доме Бру на болотах. Босой Никитари нес Бру на койку, ворковал ей что-то на ухо, споткнулся, увидев перед собой застывшую столбом Нику со склянками и покупками с хезского рынка. Никитари под нежный увещевающий шепот Бру рявкнул на нее:

— Брысь отсюда!

Ника рванула к двери, пробормотав:

— Я дико извиняюсь!

— Ты орешь мне в ухо, — проворковала Бру за спиной.

— А если бы она нарисовалась минут через десять, моя кошечка? — ворчливо ответил Никитари, но слышно было, что он едва сдерживает смех…

Она и сама потом долго смеялась. Ушла под навес на кухню, хватала, голодная, печеную тыкву с пологонем из жаровни и никак не могла понять этот странный выверт такой крутой-крутой флейты — ну почему не вернуть туда, куда просят?! Ника ведь просила вернуть ее не к Брукбузельде, от которой отправилась в поход в Хез, а в лазарет…

«Хотя… — подумала она тогда. — Это, как если бы космический экспресс ходил от планеты к планете, останавливался в космопортах. Ему точно не было бы дела до улиц и кочек на болотах». И опять, вспомнив оторопевшее лицо Никитари, рассмеялась…

Сейчас ей было не до смеха. Она в громоздком защитном комбезе сидела как пугало огородное посреди ветхого шалаша на болотах. Какую заразу она притащила с собой, неизвестно, а здесь могут опять остановиться дети. Уже светало, и надо было идти.

«Хочу спать… как же я хочу спать»

Она выбралась из шалаша, стянула комбез, долго бродила, думая, как бы подальше и поглубже уконтропупить его. И утопила на самой дальней окраине островка, потыкала его палкой, подгоняя утопленника. Миниатюрки с дождливым пейзажем были закутаны в несколько слоев листьев камышей и упрятаны за пазуху к перу.

«Они конечно тоже вредные, но не могу их бросить, это для чего-то важно… Как же хочу спать, я только немного посплю и пойду. Солнце встанет, и пойду», — подумала она.

Перо Ника достала, погладила, сунула обратно. Свернулась калачиком и уснула…

Тихо. Сквозь старые ветки кровли шалаша видно светлеющее небо. Тонкий серпик перевёрнутой луны тает в предрассветной мгле. Шаги. Кто-то останавливается напротив и стоит неподвижно. За его спиной вьется дорога к звездам, по ней идут повозки, в них запряжены призрачные синие быки.

— Хватит спать, — слышится голос Сороки, грустный и тихий.

Она хотела проснуться и не могла. Но Сорока вдруг наклонился, лицо мертвеца оскалилось в жуткой улыбке.

Про светлых всадников и багровые шторы

Ника проснулась. Было совсем светло, тепло, роса выпала на камыши и на траву. Оттого, что она все ближе к деревне болотников, на сердце было то тревожно, то радостно. И она, схватив мешок с водой, отправилась в дорогу сразу. Куртку и тёплый вязаный жакет отца Руты оставила в шалаше — может быть, кому-нибудь пригодится.

Заморосил дождь, и Ника вернулась за курткой, решив, что поспешила.

Здесь тропа была суше, лишь иногда между кочками тускло блестели лужицы чёрной тягучей воды. В тёплом вонючем воздухе носились стаи мошки, поднимавшейся тучами из-под ног.

Появление Сороки во сне уже привычно пугало, и хотелось идти вперед быстрее прежнего. Казалось, что случилось то, чего она больше всего боялась, и Силон добрался до обоих братьев. Но она старалась гнать плохие мысли. И шла…

Первая часть пути помнилась гораздо хуже. Приходилось подолгу всматриваться в окрестности и тыкать, и тыкать палкой дно. Оступиться и вывихнуть ногу или руку она боялась больше всего, тогда ей не добраться до Ивеноги никогда. Здесь никто не поможет.

Она устала и двигалась все медленнее, понимала это и еще больше торопилась, оступаясь всё чаще.

В очередной раз повалившись вперёд, подумала, что ничего, это просто рука проскочила-проскользнула по палке. Машинально вскинула палку и опять ткнула, ища опору. Палка ушла в топь, ноги прошли глубже в густую жижу. Глупо, упрямо продолжая упираться палкой, очнулась лишь, когда ушла рукой в грязь и погрузилась по пояс. Заваливаясь всё больше вперёд, выдернула рывком палку из топи и положила наконец её перед собой. Трясущимися руками уцепилась за неё и замерла, чуя, как меделенно останавливается топь и затихает, ждёт, караулит следующее движение. Если бы дотянуться до тех двух кочек…

Рывком бросила руки вперёд… не попала. Потянуло вниз. Ещё на ладонь.

Ника разозлилась, захотелось кричать от беспомощности и собственной тупости и усталости, но затихла. Выдохнула. Медленно переместила палку по поверхности в сторону того места, где только что была тропа…

Понемногу.

Провалилась глубже.

Опять попыталась дотянуться до кочки, торчавшей уже совсем близко…

Зацепилась… Вытянула себя.

— Ура… — прошептала.

Выбравшись, Ника долго не могла сдвинуться с места. Навалился тупой страх. В голове закрутилось противное: «Тропа изменилась, это все из-за дождей, слишком много дождей, мне не пройти. Мы ведь вначале шли почти по сухому…»

Даже оглянулась назад и даже прикинула, сколько отсюда до Слюк. Ивенг и Рута, наверное, обедают. Окно раскрыто, или нет, сегодня в доме нет ее, значит, им нет нужды мерзнуть…

Нащупала мешок с водой, долго пила, уставившись в голубое небо. Оно сейчас было таким голубым. Просто стало не так душно, как в те дни, когда они здесь шли с Саломеей, Гани, Миши, Свитту, со всеми ребятами, и трясина не парила. Сейчас осень в Галазии.

Ника устало выдохнула. Перевела взгляд на неохватное шевелящееся море камышей и услышала в себе осторожное: «Идти надо». Улыбнулась, понимая, что нет сил, но и понимая, что их не было и с самого начала.

Вооружилась опять палкой. Порадовалась, что по счастью не вывихнула руки и ноги, а может, в ней что-то наладилось за дни, проведенные в Слюках, от живой воды, переданной Бакару, ожило то, что умерло от прикосновения к тому злосчастному ножу на мокрой наковальне… Вдруг ее ноги и руки стали крепче?

— Иди, только иди, хватит думать всякую ерунду, — сказала Ника…

К деревне вышла уже к ночи.

Она так ждала этой минуты, думала, о том, кого увидит первым, что скажет, как всплеснёт руками Бру, удивится гемма Лой…

Но деревни больше не было. Никого не было. По главной улице мело пылью… Ветер с моря дул теплый. Камыши тоскливо шумели растрёпанными верхушками. Местные цикады звенели оглушительно. Всходила луна… И никого.

Разрушения были такими, будто пронеслось стадо слонов. Граты?

Ника сидела на земле возле обломков лазарета. Людей она так и не нашла, ни живых, ни мертвых. Хотелось надеяться, что они ушли до того, как добрались сюда громилы-ланваальдцы. Слава всем богам и светлым силам, там было, кому почувствовать опасность задолго… И наверное, гратов привела она сама. Силон выведал дорогу у Сесиллы? Или отправился сюда с кем-то из братьев, а потом послал отряд гратов?

Ника зажала лицо руками.

— Это не я, Бру, не смотри так на меня, Никитари, гемма Лой, это не я…

Но что толку без конца повторять самой себе, что это не ты, если об этом кроме тебя самой никто не знает… Бакару знает! И на душе стало тише от этой мысли.

Ника свернулась калачиком в укрытии между досками, которые когда-то были навесом, и закрыла глаза. Спала она или не спала, она так и не поняла. Только, когда в очередной раз открыла глаза, темнота была уже не полной.

Стала собираться. Расчистила завал на колодце, нашла в пыли затоптанное кожаное ведро. Отмыла сначала его. Прополоскала свой мешок и набрала свежей воды. Смыла болотную грязь, засохшую коркой, и нашла в развалинах одежду, и даже почти целые сандалии, к тому же женские. Переоделась в рубаху с длинными рукавами, мужские штаны, намотала на голову и шею кусок голубой тонкой ткани, сняв ее с разбитого окна. Прихватила свою палку и ещё некоторое время стояла на выходе из деревни, смотрела на жалкие развалины бедняцких хибар. Хотелось верить в то, что дорогие ей люди живы, что им удалось спастись, и она опять гнала от себя плохие мысли. Всплывало в памяти лицо Висы Лэи, как она просила Оса забыть свои плохие мысли. И глаза взъерошенного упрямого Оса, его строгое «заберите у меня их все, их останется столько же».

Утро застало Нику в пути. Рассвет окрасил небосвод розово-серым.

Пойдя по дороге к Галазии, она улыбнулась. Здесь в прошлый раз ее с Морошкой встречали Верес и Никитари. Как изменилось все… протянут ли они теперь ей руку, будут ли так же рады, как тогда. Где-то глубоко копошилась надежда, что они поняли кто есть кто, все всё поняли, но эта надежда была где-то очень глубоко.

Дорога песчаная, пыльная сначала шла среди высоких, седых от пыли, камышей, потом зазмеилась среди дюн. И наконец, оборвалась.

Ника остановилась. Песчаные смерчики гуляли по ребристой песчаной пустыне. Пески вокруг, справа — море. Оттуда и подтоплялись зыбучие пески во время приливов.

Город южнее. Там опять начинались дюны. И надо всего-то добраться до них. Сизая утренняя дымка поднималась как раз в той стороне, где должна быть Галазия. Об этом не раз говорил Никитари, да и дьюри уходил всегда в эту сторону, когда Ника провожала его.

Ребристая, словно стиральная доска, поверхность песка с торчавшими, выметенными и выбеленными ветрами, острыми камнями и скелетом… Страшное место. В ребрах грудной клетки несчастного, шагах в тридцати от Ники, лежала, свернувшись клубком, мелкая, но очень ядовитая мейба. Это через пару часов, когда жара накалит пески, её уже здесь не будет, а пока она охотится, и лучше мимо неё не проходить.

Зыбучие пески. Придется думать, что они очень похожи на трясину. Попытаться использовать палку?

Лишь однажды, ещё в той жизни, так Ника называла жизнь в Асдагальде, она читала историю, как затянуло в зыбучие пески целый корабль, севший на мель. Это ее так поразило. Она проглотила тогда ту статью на раз, ища ответ — есть ли спасение от этой дряни? Ответ был так себе. Любое резкое движение приводит к тому, что песок, влажный там, внутри, отвердевает как цемент, и попавший в него уже не может шевельнуться. Страшно не утонуть в этой зыбкой массе — не утонешь, нет, а застрять в ней. Авторы заявляли, что чтобы вытянуть ногу из зыбучих песков, нужно усилие, способное поднять легковой автомобиль. «Да ладно», — подумала она тогда… А сейчас подумала, что проверять не хочет.

— А вдруг… Автомобиля-то у меня нет, — сказала она, грустно усмехнувшись.

За спиной шумели камыши, утренний бриз с моря нес прохладу и свежесть, разбавляя затхлый воздух болот.

«Очень медленно вытянуть увязшие ноги, не делая ни единого резкого движения, ложиться на живот и ползти. Ползти…»

Она не знала тропы, следов по-прежнему не видела. Флейта внутри этого мира ей не поможет, и не было желания провалиться и зацементироваться здесь на радость Силону, авторам статьи и еще кому-нибудь, наверное, этой шустрой гадючке-мейбе. Придется ползти…

Сделав глоток воды, Ника перевесила мешок с водой на шею и, просунув руку в длинную перевязь, отбросила его на спину, еще раз прикинула направление.

«Все равно собьюсь», — подумалось.

Лежа сложнее ощущать направление. Будет ли видно море, которое всегда должно оставаться справа? А вставать, приподниматься, упираться руками — не хотелось, не хотелось вообще тратить время на ошибку. Просто надо будет тупо ползти… Но она не знала, где кончаются зыбучие пески, и сейчас только пришло в голову, что может — и это самое противное — приняться кружить на одном месте.

Эта мысль уменьшила решимость почти вдвое. И некоторое время Ника стояла, понимая, что теряет время. До города уже рукой подать… Но все-таки вернулась в деревню. Нашла в развалинах лазарета мотков восемь тонкой и крепкой бечёвки, которую всегда вечерами плёл из сушеницы старый гемма Лой, и пошла опять в сторону города… Это заняло ещё минут сорок, но дало надежду, что хоть сколько-нибудь своего пройденного пути удастся отметить.

Закрепила конец веревки под камень на обочине обрывавшейся здесь дороги.

И принялась с усилием тыкать песок. Палка хорошо уходила до половины и больше, и выходила сырой. Пару раз Ника чуть не ухнула вперед, вслед за ней, потеряв равновесие. Решила, что хватит заниматься ерундой. И все-таки решила пока идти.

Первые шаги дались тяжело, она не могла оторвать глаз от черепа с раскрытым щербатым ртом, развёрнутым в ее сторону.

Но тропа стала прощупываться. Сук всё чаще упирался в твёрдую почву. Шаг за шагом Ника удалялась от деревни. Даже стало казаться, что тропа угадывалась в направлении песчаных гребней… Успокоившись, пошла быстрее. Идти здесь было легче, чем в рыхлых, постоянно перемещающихся дюнах, где массы песка носились в воздухе и забивали глаза и нос… Песок слежавшийся, твёрдый… Смерчики носятся по бескрайнему жаркому мареву.

А-а-а! Нога ухнула по щиколотку… «Не дёргайся! Только не дёргайся!» — прошептала она себе.

Легла на живот и стала медленно вытягивать ногу, со страхом ожидая мёртвой хватки каменеющего песка… Хватки так и не случилось. Ника вытянула ногу, пожала плечами и устало рассмеялась.

Повезло? И это не зыбучие пески?

Где она ошиблась?

Но страх — вновь подняться в полный рост — оказался сильнее. И Ника поползла. Поглядывая на горизонт, на ту серую дымку, что висела над горизонтом. Сколько их здесь этих песков? Она не знала, придумала себе, что надо только добраться до дюн. Ругалась сама на себя, что медленно ползет, и на пески эти.

Пять мотков ушло. Ника оглянулась. Тоненькая нить терялась в жарком пыльном воздухе. Она ползла уже довольно сносно, и их физрук был бы сейчас доволен. Как-то, в какой-то эстафете, надо было ползти, у нее не получалось… Остановилась, смеясь… Тихо, сама с собой… Это было в какой-то другой жизни.

— Ползи уже, — шипела она себе под нос.

Постепенно вошла в какой-то раж — поползла шустро, вспомнила как шустро перемещаются ящерицы, изобразила что-то похожее. Скорость прибавилась, но сил уже не было. Она перевалилась на спину, глотнула живой воды. Закрыла глаза. Мир медленно вращался вокруг.

Опять оглянулась. Отчего-то казалось важным, чтобы нить уходила назад перпендикулярно горизонту.

«Ну самое короткое расстояние, и все такое. А может, нить эта и не нужна, и я себе придумала, что так безопаснее почему-то».

Впереди сплошное марево…

Всё… Нить кончилась.

«Да никто и не надеялся, что её хватит до конца… Я вообще ни на что не надеялась, отправляясь сюда… Да надеялась, чего там… Ну не увидела светящиеся знаки, бывает. Зато уже почти у города. Дошла сама, и никакого волшебства, Ос! Но в Гурмавальд без волшебства не попадешь, да. А что если и правда Гелания открывается оттуда! Оська, представляешь?! Ну ходили ведь там люди в комбезах защитных».

Она опять рассмеялась. Тихо и совсем без сил. Вспомнился Оська и те тихие дни.

Ника вздохнула, полежала, уткнувшись в горяченный песок. Порадовалась, что теперь осень, и жара не такая, какая может быть здесь посреди лета.

Снова поползла. Впереди ребристая поверхность песков кончалась, и начинались дюны. Ника говорила себе, что это не очень-то и близко, нечего тут… Но останавливалась все чаще. Казалось, что больше не сдвинуться с места. Опять ползла. И держалась теперь только этих дюн. Стало казаться, что там зыбучие пески кончаются… Ну должны же они когда-нибудь кончаться!.. Дьюри всегда говорил, что здесь недалеко, что до города рукой подать…

Вот пошли пучки сухой травы. Ника уткнулась в сыпучее препятствие. Медленно поднялась в полный рост. Покрутилась. И радостно принялась карабкаться наверх текучей горы. Почему-то ей казалось, что если дюна, то здесь уже не может быть песчанной топи, она сама не знала, почему так решила, но карабкалась из последних сил, радуясь, что не надо бояться увязнуть здесь, перед самым городом. Однако бежать толком не получалось, ноги не держали, и Ника упала на спину и съехала вниз так, раскинув руки.

Было жарко. Солнце перевалило за полдень. Перед ней открывалась ее дорога, отсюда она казалась небольшой, нетрудной, всего-то надо было хоть раз пройти с дьюри по ней, и она бы знала приметы. Хотя, может, и не было примет, а лишь сплошное волшебство. Но именно на него она сейчас не могла надеяться.

И вдруг Ника поняла, что видит следы по той самой песчаной пустоши. Тоненькая светящаяся тропинка тянулась к самым дюнам метрах в двух от ее пути.

— Увидела, я увидела, — прошептала.

Подложила под голову мешок с водой, закрыла глаза и уснула. Она улыбалась во сне.

Проснулась перед самым восходом солнца и некоторое время не шевелилась, свернувшись калачиком и глядя на узкую ослепительную щель у самого горизонта. Там, в ложбине, стекающей широкой долиной к морю, ещё в сумерках, лежал город. Отсюда он был не виден.

Тишина. Редкие песчаные смерчики всё также пылили по своим неведомым путям. Клубки перекати-поле бежали, подгоняемые ветром. Один из них зацепился за Нику и трепыхался теперь, словно живой, возле коленки.

Ника не шевелилась. Ветер шумел мириадами песчинок в дюнах. Сквозь этот шорох угадывался шелест прибившегося перекати-поля. А Нике не хотелось спугнуть ту песню, что приснилась.

Она шептала слова. Слова незнакомые и одновременно кажущиеся известными всегда. Словно они всё это время жили в ней. Не то песня, не то молитва.

Ниточка лунная

Тропкой межзвёздною,

Россыпью под ноги,

Пылью нездешнею

Вереском-полем,

Водою студёной

Льётся, струится

Прядью неспешною…

Веретено-Дева Светлая,

Судьбы нить хранящая…

Ты не оставь ее.

Дорогою тёмною,

Ночью безлунною,

Печалью унылою,

Отчаянием горьким

Омутом-топью,

Одиночеством-смертью,

Витязь-Свет Солнце,

Воин небесный,

Ты не оставь ее…

Шепча последние строки, она уже сидела. Скрестив ноги, сцепив руки в замок, отчего-то зажмурив глаза, лихорадочно собирала слова, всплывающие в голове из забытого далёка, тянущиеся оттуда голосом матери, молившейся за нее.

Краем последним,

Бездной морскою

Высью заоблачной,

Раной смертельной

Шагом неслышным,

Случаем-гадом,

Предательством друга,

Заклятием-ядом…

Духи Хранители,

Светлые Всадники

Вы не оставьте ее…

Не хотелось даже шелохнуться. Казалось, нить, протянувшаяся неожиданно в прошлое, рассеется вместе с остатками предрассветных сумерек, забудутся странные слова. Ника поняла, что больно руки, сжатые от напряжения.

Когда она разжала их, пальцев на левой руке оказалось шесть.

«Ты вернулся… Давай, ты будешь родинкой… Ага… Присаживайся, вот сюда…»

Счастливо рассмеявшись, видя, как шестой палец исчез, она постучала по запястью… И на этом месте появилась родинка величиной с божью коровку.

Ника поднялась, напилась воды, глотнула из склянки живой воды. Но она уже была не здесь. Надо идти. Осталось совсем немного.

Дюны, по ним минут тридцать пути по обычной сыпучей еле угадываемой тропе, дальше — казармы гратов, потом потянется слобода горшечников, за ними — кузнецов. А там и рынок недалеко.

«Ну, конечно, уллаликой лет сорока. Войти в город кем-то другим было бы неудачно», — она теперь разговаривала с метаморфом, словно со старым другом. Было приятно, наконец, поговорить с кем-то ещё кроме надоевшей себя.

Кое-как очистив одежду от пыли, умывшись, Ника перевязала платок, закрыв лицо, оставив открытыми лишь глаза. Выправила длинную рубаху-тунику поверх штанов. Посмотрела на свои сандалии старые и разбитые и кивнула сама себе — в самый раз.

Скоро потянулась дорога к городу — пыльная, истоптанная тысячами ног, изъезженная множеством телег, по обочинам — с частоколом страшных столбов c висельниками. Их высохшие почерневшие тела трепали горбоносые лысоголовые стервятники. Птиц было много. Они сидели на столбах, ходили по дороге, перепрыгивали друг через друга и никого не боялись.

С этой стороны город начинался казармами ланваальдцев. Каменные серые коробки с глазницами огромных окон, с распахнутыми деревянными решетчатыми ставнями, тянулись вдоль дороги длинными, ровными рядами.

Но Нике не надо сюда. Она уйдет по переулку вниз, к морю, в рыбацкую слободу. Узкая, на ширину двух шагов улочка петляет между старых урючин. Осень добралась и сюда. Жёлтый лист падает, тихо кружась в воздухе. Под ногами множество скукоженных от жары, диких мелких абрикосин. Их здесь никто не собирает. Одним не до этого, у других сады и так ломятся от крупных сочных плодов.

Чтобы содержать хороший сад, надо возделать эту тощую песчаную почву, влить в неё много пресной воды, на это нет возможности у рыбаков и бедняков. Хозяйские плантации отнимают все силы. И земля очень дорога. Поэтому тощие уллалийские детки растут на рыбной мелочи — сальсе и крабах, редко — устрицах и мидиях, когда товар не раскуплен… «Так было всегда, испокон, уклад от отцов и дедов, не нам его менять», — говорили одни. Другим это было на руку. Были и те, кто пытались это изменить. Получится ли в этот раз?.. Верес как-то сказал:

— А всего-то надо начать платить работающим на тебя и запретить рабство! Ну самому ведь радостно будет, что рядом с тобой счастливые люди… Смешно… я знаю, что говорю смешно. Огго-лой расхохотался мне в лицо, когда я однажды предложил запретить владение человеком и заменить это наймом на работу.

— Не смешно совсем, — сказала Ника, — но они не отдадут власть просто так. Это будет кровь, много крови. Кажется, никогда еще не было по-другому. Ни в одном из миров.

Она закрыла глаза и почему-то увидела красное, как если бы смотрела в багровые шторы. Задохнулась и быстро открыла глаза, и ничего об этом не сказала Вересу. Не хотелось, да и зачем. Тогда целую неделю шел дождь, и они были счастливы. А теперь, когда она помнила все, что случилось с ними, внутренний дурацкий ее голос нудил, что каждый раз ее путь отличался от прежнего. Надо идти.

Мысли Ники блуждали по Галазии, она пыталась не думать о том, к чему невольно возвращалась и возвращалась. А ноги несли сами. К дому Сесиллы.

Вон он. Ника прошла мимо и оглянулась через плечо. Старая урючина высохла и облетела. Покосившаяся лавка усыпана бурой листвой. Жива ли ты, Сесилла?

Дверь скрипнула и открылась. Сесилла стояла на пороге. Её взгляд скользнул по Нике, задержался на секунду… Сесилла равнодушно отвернулась и закрыла дверь.

Значит, Силон. Может, уллалийка и жива, раз фрагу всё ещё нужен её облик…

Про лошадок и строгий ошейник

Рынок от дома Сесиллы был недалеко. Два проулка — вниз и налево. Потом по тропинке, пока не упрёшься в скопище узких уллалийских телег и возов. Они окружают рынок со всех сторон.

Скользнув между повозками и уже у самых лавок, в закутке между двумя шатрами, где ее никто не мог увидеть, с помощью метаморфа Ника преобразилась в пожилого ивенга. И с облегчением почуяла безопасность. Кроме того, на ногах оказались теперь хорошие сандалии. На поясе висел короткий меч и кошелёк с деньгами.

Уже не прячась и не опуская взгляд, она пошла по ряду, решив для себя, что ее ивенг — провинциал с северных, более спокойных окраин, из Северной Агейры, и приехал за лошадьми, их выбирает ее конюший. Она же ищет разные мелочи в подарок домашним и хочет продать домашние реликвии, потому что надоели…

Рынок… Смердели рыбные и мясные лавки, чадили огромные жаровни с кипящим маслом, кусками рыбы и разной мелочью в нём. Место, где можно купить всё, — от раба до кружевного носового платка. Место, где гомон тысячи глоток то и дело взрёвывал возбуждённо, следя за боем синих уллалийских быков, где слышался заунывный вой женщин-рабынь и слабенький, приглушённый плач их детей.

В лавке с галантереей старого знакомого Феродола Ника покосилась на себя в круглое, качающееся в серебряной подставе зеркало.

«Да, Мэт, в самый раз…»

Характерные особенности лица ивенга — отвисшие нижние веки и выступающая вперёд нижняя челюсть — отчего-то странным образом влияли, и Ника с усмешкой отметила в себе некоторую самоуверенность. Её-то и не хватало. Выкатив пузо вперёд, чванливо оттопырив нижнюю губу, она вышагивала теперь среди расступающихся торговцев, тяжело отпыхиваясь.

«Чаю, что ли, попить», — подумалось Нике, потому что желудок издавал жалобные вопли вот уже как с полчаса, а молчал ведь как рыба, пока запаха съестного не почуял.

Чай здесь был зелёный, но похожий на тот знакомый с детства чай, лишь цветом. Листья ещё зелёной майвы привозили из Ланваальдии, или Ланваалы, как здесь все называли родину гигантов-гратов.

К горячей майве подавали засахаренные фрукты и слоёные лидо — булочки с абрикосовым джемом. С майвой можно было кушать всё, что угодно. А пить ее, холодную и терпкую, в жару было ещё и спасением…

Поскольку торговаться ивенгу не пристало, Ника, подойдя к лавке майванщика, ткнула толстым пальцем на маленький, двухпорционный кувшин, бросила одну унию и буркнула:

— Холодной майвы.

Майванщик, худющий ивенг, заулыбался.

— Вы, я вижу, издалека. Проездом у нас или по делам? Угостите себя домашней едой. Возьмите сладких лидо или мясную банзу.

От вида этой банзы, открытой лепёшки с мясной начинкой, залитой мягким домашним сыром, у Ники и так дух свело, а желудок лишь обессилено вякнул и, кажется, сдох окончательно, судя по последней судороге.

— Давай, друг, твою банзу, — ворчливо прогундела Ника, отсчитывая из кошелька пять уний.

Эптерисом называть майванщика было нельзя, потому как на груди не обнаруживалось бляхи этого высокородного сословия.

— Э-э, дорогой, когда это было, чтобы банза стоила пять уний?! — удивился майванщик. — Восемь. Восемь уний, дорогой!

Ника, как положено — ошарашенно выкатив глаза, но отсчитывая монеты, запричитала:

— Война! Это всё проклятая война, уважаемый… — и замолчала, ковыряясь в кошельке, не зная, кто перед ней имперец или болотник.

— Да, дорогой, — майванщик закивал головой, — эта босота уже шестой месяц покоя не даёт…

— Э-эх, уважаемый! Три месяца с плантации ни ногой, страшно хозяйство оставить, ни на кого положиться нельзя, — бормотала Ника.

— С плантации, — вежливо засмеялся майванщик, — пока вы там за заборами своё хозяйство охраняете, мы тут каждый день, как на взбесившемся слоне! Проходи, дорогой, отдохни в тени, попей майвы, посидим, побеседуем. Нет ничего лучше хорошей беседы…

Майванщик широким жестом пригласил Нику внутрь лавки. Там, под навесом из ткани виднелся узкий и длинный стол, невысокая лавка, покрытая длинношёрстным местным ковром. Один-единственный посетитель, ивенг, сидел с противоположного конца лавки и допивал майву. Он чинно кивнул новому посетителю в Никином лице.

Ника, раскланиваясь, просеменила к столу, не видя под своим пузом ног и чертыхаясь. Отхлебнула холодный освежающий напиток и вытерла рукавом туники пот, катившийся градом по лицу.

— Откуда будете, уважаемый? — рядом сидевший заговорил неожиданно глухо и властно.

Сердце Ники укатилось в пятки. Она проблеяла, как и положено деревенщине:

— Из Северной Агейры. По хозяйству.

— Чем интересуетесь, если не секрет? — тот искоса наблюдал за Никой.

А Нике стало казаться, что она его где-то видела.

— Лошадками… Каков нынче расклад на лошадей? — уставилась на него и Ника, стараясь придать лицу сонное выражение, но в голове у нее завертелась идея.

Собеседник был чёрен, с нагловатым, быстрым взглядом. Ника немного успокоилась. На деньги ее прощупывает. Но и так ясно, что деревенщина прибыл в столицу с деньгами.

— Иноходцы тигровые хороши в конце конного ряда, у Дага, тягачи славные из Ланваалы вчера прибыли… У вас к каким интерес? — он теперь заговорил попроще, вальяжной скороговоркой, немного проглатывая слова.

— Тягач хороший не помешал бы, да дороговато будет, пожалуй, не при больших деньгах нынче я. Майванщик куда-то с моей банзой запропастился, доедает её походу… — пробормотала Ника, оглядываясь.

— Банзы здесь хорошие, горячие подают, — хмыкнул ивенг, заметно потеряв к Нике интерес.

— Когда только эта война закончится?! — запричитала Ника для поддержания разговора, отирая пот со лба. — Вы, наверное, здесь, в столицах, больше знаете, слышите. Когда уже босота угомонится, и жизнь вернется в прежнее русло? Хотел вещицу одну продать, и тогда можно бы и о тягаче подумать. А так только на рабочую клячу денег и хватит! Но разве нынче кто интересуется рисованной миньятюрой…

«Миньятюрой» выскочило у нее машинально, будто из памяти. Сказала она спокойно, как если бы и хотела сказать смешно и ворчливо, как мог бы сказать далекий от рисования и разговоров об искусстве человек.

«Да ведь это учитель Дерива так говорил, он был отличный оружейник», — вспомнила она.

В их доме с первой мамой и первым отцом было очень много военных миниатюр, разных: с лошадьми и воинами в доспехах, с изображением сражений и поединков, привалов и шатров.

— Кто может это сказать наверняка? — ухмыльнулся ивенг, и его белозубая улыбка сверкнула в полусумраке навеса.

— Но дьюри… хотя бы дьюри поймали? — в ожидании Ника развернулась всем своим массивным корпусом к собеседнику, кажется, даже сложив лоб гармошкой морщин.

— Дьюри?! Каждый день глашатаи на площади перед дворцом императора кричат, что дьюри пойманы оба, — ивенг пожал плечами, его губы презрительно скривились, — но, если бы их поймали на самом деле, голота заткнулась бы уже.

Имперец, значит… Хотя, кто его знает, может быть, просто хороший актер.

— Вот и ваша банза, уважаемый, — красномордый майванщик вышел с широким разносом, — горячая, сытная банза, не пожалеете, что пришлось ждать!

— Это правда, банза у тебя стоящая, — ивенг поднялся и пошёл к выходу, — ну мне пора…

Ника, глядя в его широкую спину, спросила майванщика, прежде чем впиться зубами в лепешку:

— Кто это, не знаешь, уважаемый?

— Это эптерис Даг, его лошади в рядах самые лучшие…

«Значит, всё-таки имперец. И эптерис. Вот я дала маху. Но я же деревенщина, мне можно», — подумала Ника, предусмотрительно набив рот лепешкой. А эптерис Даг вдруг развернулся на выходе и насмешливо бросил:

— А что у вас за миниатюра? И правда рисованная?

— Рисованная, да услышит мои слова святая Галамора и не даст соврать! Матушка мне говорила, что она показывала знающим людям, — пробубнила Ника, бросив лепешку и сложив ладони принятой в Галазии коробочкой, касаясь лишь кончиками толстых пальцев.

И опять схватилась за банзу и впилась в нее зубами. Она совсем не помнила, кому показывали миниатюры, кто могли быть эти знающие… тем более знающие в Ивеноге, ведь здесь не признавали магов. А банза действительно была отличной. Мясной сок тёк по подбородку. Ника зажмурилась от удовольствия… Но больше половины в нее не влезло. После такой долгой голодовки и половины было много.

Майванщик с удивлением на нее пялился, когда она засобиралась, оставив лепёшку на столе. Жалко, да. Но и забирать с собой приличному ивенгу, было неприлично… Только кувшинчик с холодной майвой, пожалуй.

Конные ряды начинались на том краю базара, где город покосившимися хибарами и лачугами, узкими улочками незаметно переходил в выжженную солнцем степь. Загоны для лошадей, а дальше — для быков, тянулись нескончаемо до самых дюн. За дюнами расплавленным серо-синим маревом виднелось море.

Солнце ещё едва докатилось до середины неба, и покупателей в рядах было мало. Но конные ряды — исключение. Здесь всегда толпились зеваки.

Быки в загонах взрёвывали время от времени. Топот мощных ног глухо сотрясал землю. Свистящий звук кнута и протяжный окрик загонщика останавливал бег застоявшегося в тесном загоне животного… И опять — лишь говор торговцев и покупателей.

Ника шла по ряду плетёнщиков. Изделия из гибкой красной лезги, подобные ротанговым, пользовались большой популярностью среди богатых ивенгов. И беднота кормилась, продавая множество чудесных изделий из этого кустарника. Кресла, диванчики, столики, лежанки с изогнутым изголовьем… вазочки, хлебницы… от всего этого разнообразия рябило в глазах. Особенно ценились вещицы глубокого терракотового оттенка.

— Сколько стоит кафья? — Ника провела толстым пальцем по изголовью одноместного лежака, будто проверяя гладкость обработки, сухость прута.

Торговец-ивенг, зыркающий по сторонам, скалящийся все время злой улыбкой, быстро ответил:

— Двадцать уний.

— Ого! — вырвалось у Ники, но, вспомнив, что ивенг должен среагировать иначе, буркнула: — Совсем сдурел!

Торговец, продолжая ухмыляться, раздражённо вскинул голову:

— Ты, почтенный, из каких мест будешь? Цены на лезгу давно стоят высоко.

Ника недовольно покрутила головой:

— Вот крикну стерва, он быстро порядок наведёт…

— Кричи, только как бы тебе же хуже не было, — уже тише, сузив зло глаза, проговорил торговец.

«Ого, уже в открытую угрожает. Видимо, не всё так плохо в Ивеноге».

— Стало быть, цену не сбавишь? — пробрюзжала Ника, отступая на полшага от наступавшего на нее торговца. И пробормотала гневно, озираясь по сторонам: — Совсем распоясались…

Привлекать внимание гратов, торчавших невдалеке над головами покупателей, Нике не хотелось. Хотелось лишь нащупать ниточку к болотникам, потому что в Галазии ей больше деваться некуда. Придёт ночь, и нужно будет искать ночлег — граты отлавливают ночных бродяг. Можно пойти в гостиницу, но Нике-то хотелось найти дорогу к дьюри, как можно быстрее. Хоть и казалось это несбыточным.

— Идите, почтенный, идите, — уставившись Нике в глаза, настырно советовал торговец лезгой, прибавил еле слышно: — Возвращайся домой, пока цел.

Ника, неопределённо махнув рукой, вякнула не очень убедительно:

— Щас… щас гратов крикну…

На что ивенг, лишь хмыкнул и отвернулся.

А Ника отошла от него семенящими шагами, по-другому она со своим пузом и не могла двигаться, и пошла вдоль ряда лезги. Физиономия у нее была хмурая, а самой хотелось расцеловать этого паразита-ивенга, ей казалось, что он не мог не быть болотником…

В это мгновение топот пущенной в галоп лошади перекрыл все остальные звуки. Крики испуганных людей, рёв гратов:

— С невольничьего беглец! Держи его!

— Куда?!

Обернувшись, Ника ошеломлённо уставилась на несущуюся на нее лошадь.

Улла, худой, почерневший от солнца, болтался на спине тигрового жеребца без седла и упряжи, вцепившись намертво в спутанную гриву. Взгляд его лихорадочно метался по толпе, пятки же голые вдруг с силой саданули по бокам жеребца. Тот взвился стрелой и перемахнул через ряд с утварью из лезги, лишь слегка задев стол в завитушках и накрыв им закричавшего в испуге торговца.

Видно было, как всадник похлопал лошадь по боку, губы его еле заметно шевельнулись. Жеребец вскинул голову и захрапел, продолжая нестись вскачь.

Вот они уже обогнули один ряд, другой, перемахнули лавку майванщика…

Чувствовалось, что толпа следит за ними.

Когда массивная фигура ланваальдца вдруг выросла перед лошадью, все затихли.

И тяжёлый кулак грата въехал в морду жеребца, заставив того закружить на месте, тряся головой, присесть на задние ноги, расставив их широко. Поднявшись на дыбы, конь заржал, оскалив зубы. Улла ещё некоторое время висел на нём и, наконец, руки его выпустили гриву, и беглец сполз на землю.

Кто-то дернул его из-под копыт взбесившейся лошади, и тут же свистнула плеть в воздухе. Багровая кровавая полоса вспухла на спине несчастного.

— Стой! — завопила Ника, пробивая пузом толпу зевак. — Не порти товар! Кто хозяин этого раба? Я покупаю его!

— Зачем он тебе, деревенщина? — язвительно протянул стоявший рядом эптерис, осмелившийся выбраться только сейчас из-за спины своего охранника. — Зачем тебе такой строптивый раб? Или ты пытаешься его спасти? Да это болотник!

Толпа придвинулась угрожающе. Ника крутанулась своим пузом вокруг себя, оглядывая возмущенные красные лица, вытерла пот рукавом, подумала и сплюнула под ноги. «Равнодушие, только равнодушие…» — подумала она. И ворчливо и простецки ткнула толстым пальцем в воздух.

— Посмотри, как он управился с тигровым, ну-ка сам попробуй, э-э, — огляделась, толпа пока молчала, и огрызнулась: — Вот то-то! Это вы, городские, не умеете обращаться с рабами, а хорошего конюха после бунта не сыщешь по всей Ивеноге! Эй!

Грат встряхнул беглеца так, что у того лязгнули зубы, голова замоталась из стороны в сторону. Но ланваальдец не стал бить его, и Ника, подойдя ближе, глянув на невольника, ещё раз сказала:

— Я покупаю его.

— Сбежит он от тебя, дядя, хоть бы охрану взял! — кто-то крикнул из толпы.

— Строгий ошейник, только и всего, дорогой, — огрызнулась Ника. И рявкнула недовольным капризным голосом своего ивенга на грата: — Слышишь ты!

Парню надели строгий ошейник, и дернувшись один раз, тот затих — кровь выступила на шее.

Улла достался за десять уний. Дешевле диванчика из лезги в два раза. Но отсчитав монеты из кошеля на поясе, Ника лишь толкнула легонько вперед себя беглеца, накрутив на кулак поводок.

Толпа ещё долго хихикала вслед: льстиво — в ответ на слова эптериса, и уже не очень насмешливо и осторожно — в ее адрес. И уже никто не называл болотником. Это и понятно: как-никак ивенг, плантатор, хоть и деревенщина, и похоже знает, как управиться с рабом, строгий ошейник не побоялся надеть — рабы нынче строптивые.

— Держись, Соззо!

Ника оглянулась и увидела сузившиеся от злости глаза хозяина диванчика из лезги. Он пытался подбодрить ее пленника.

Ника же, чванливо оттопырив нижнюю губу, катилась среди уступающих дорогу зевак и всё подталкивала перед собой пленника, крепко придерживая поводок, ведущий к его ошейнику. Проклятая Ивенога! Ника боялась, что парень решит сопротивляться или опять убежит, и тогда не удастся спасти его — дважды сбежавшего раба или напавшего на своего хозяина отправляли на рудники.

Один из гратов вдруг перегородил дорогу. Нике пришлось задрать голову кверху, чтобы увидеть его огромное как блин лицо… и замереть от неожиданности — это было лицо одного из ланваальдцев из ее сна. Кусо или Ханло?

— Я мог бы помочь эптерису с доставкой раба к его повозке или к дому, где он остановился, — проговорил ланваальдец.

Глубоко посаженные маленькие глазки не выражали ровным счетом ничего. Тут до Ники дошло, что так, наверное, делают все уважающие себя эптерисы, а не носятся с рабами на поводке. Но ее-то это не устраивало, ей не нужно было сопровождение, поэтому пришлось скорчить обиженную физиономию:

— Пошёл вон! Сначала посмешищем сделали, а теперь — мог бы помочь, мог бы помочь! Ничего, мы, деревенщины, привычные со строптивыми рабами управляться. Пшёл!

И опять пихнула кулаком уллу.

Беглецу было может быть около тридцати. Худой, жилистый… Его бешеные глаза смотрели с ненавистью, парень зыркал по сторонам, а руки время от времени ощупывали ошейник.

— Руки-то ему свяжи! — крикнул кто-то из толпы. — Парень крепкий, дернётся — не удержишь! Себя порвет, зато тебя достанет, таких сразу видно!

Придётся связать. Ника оглянулась на ланваальдца и кивнула:

— Свяжи, пожалуй.

Грат, ухмыльнувшись, быстро перетянул кожаным ремнем руки улле.

— Зря отказываетесь от помощи, уважаемый, — повторил наемник, возвышаясь махиной над ними, — не удержите его, шальной очень улла.

«А ты надоедлив», — подумала Ника раздражённо. Опять же его настойчивость почему-то останавливала, заставляла прислушаться. Или просто хотелось думать, что она может встретить среди ланваальдцев Морошку? Но одновременно это казалось и невероятным. И Ника грубо огрызнулась:

— Связал? Отлично!

И, намотав поводок на кулак, пошла дальше. Пленник на какое-то время притих. Наверное, решил, что лучше пусть его ведет один неповоротливый ивенг, чем, испугавшись, возьмет еще и охрану. А Нике было на руку, что он затих. Ей бы точно не справиться, да и не хотелось бы — хотелось просто спустя какое-то время отпустить…

Выбраться с базара, сесть в нанятую за три унии повозку, было делом нехитрым, если ты ивенг, у тебя приличный хитон, сандалии из кожи синего уллалийского быка и кошель на поясе.

Оказавшись нос к носу с пленником в душной крытой повозке, Ника некоторое время молчала, разглядывая его.

Забившись в угол, парень не шевелился.

— Откуда будешь? — спросила Ника, когда они порядком отъехали от рынка.

Пленник ответил не сразу. Смерил ивенга презрительным взглядом, промолчал.

— Я мог тебя оставить, и следующий удар грата достался бы тебе. Но ты — не жеребец. И твои мозги выскочили бы сразу.

Улла зло прищурился, растянув разбитые губы в недоброй улыбке.

— Спас, стало быть, стерв?

— Ты смелый, — проговорила Ника, улыбнувшись, и спохватившись, добавила: — Из тебя получится хороший конюх.

— Я не собираюсь быть тебе хорошим конюхом, ивенг! — буркнул улла.

Ника рассмеялась. И отвернулась к окну. «Ну что, Мэт, пора вернуть меня к образу сорокалетней уллалийки. Пусть беглец поймёт, что от меня совсем не обязательно бежать. Но и не сообразит, кто я на самом деле. Хотя… метаморфами в Ивеноге пользуются только продвинутые жители Вересии…»

И хмыкнула, увидев округлившиеся глаза парня. Он сидел, выпучив глаза на тётку-уллалийку, появившуюся внезапно перед ним, и молчал.

— Когда я спросил, откуда ты, — Ника показала на уши и махнула в сторону возницы, показывая, что могут подслушать и надо быть осторожными, — я хотел лишь понять, хорошо ли ты знаешь Галазию.

Тот всё молчал. Похоже, не может справиться с недоверием.

Потом проговорил:

— Хах, я знаю Галазию, тётка! Мой отец служил на конюшнях Барруда. Вот кто ты такая?

Ника поморщилась и показала на уши — молчи, мол, гад.

Барруд был известным владельцем больших конюшен в Галазии. Понятно, откуда у беглеца такая хватка, с тигровым бешеным жеребцом не каждый вот так справится.

— Почему продали?

Тот ухмыльнулся:

— Много знаешь, плохо спишь.

— Как звать?

— Соззо.

Повозка остановилась.

— Приехали, уважаемый, — стукнул возница рукоятью кнута в стенку повозки.

Ника, став опять толстопузым ивенгом, выбралась на улицу, вывела за поводок Соззо.

Придорожную гостиницу «Мечта путника» Ника помнила ещё из той жизни, и теперь приказала везти ее сюда, потому что больше некуда.

Дом был одноэтажный, старый, из посеревшего от времени камня. Грязно, душно, крысы. Мечта, одним словом.

Деревянные ставни в комнате были распахнуты настежь, и полуденная жара вливалась внутрь.

— Сколько вы у нас пробудете? — склонившись почтительно, спросил хозяин-ивенг, приняв монеты за ночлег.

— Дня два, — ответила Ника, привязывая к кольцу в стене поводок Соззо, — а может быть, отправимся домой завтра вечером, когда вернётся из соседнего поместья моя жена, где она гостит у матери. В любом случае, меня сегодня не тревожь, этот проклятый город всегда отнимает у меня все силы, и я просплю до утра. Сейчас же принеси мясной сапы и пять банз.

— Хорошо, уважаемый, Аби всё принесёт. Если же я буду нужен, зовите.

— Ступай, ступай, — махнула Ника на него рукой…

Через полчаса, договорившись выбираться отсюда с наступлением сумерек, объевшись сапы с лепёшками, они спали. Ника — на широкой тахте, оставаясь толстым землевладельцем. Соззо — на рабском коврике у своего кольца. Так надо. На случай, если кто войдёт, — двери в гостиницах в Галазии не запирались.

"Вы ведь не поверите..."

Проснулась Ника, когда уже стемнело. Через открытые окна была слышна улица. Радуясь вечерней прохладе, жители привычно высыпали на улицу. Шествовали чинные семейные пары с вереницами детей, быстро прошагал кто-то разговаривающий грубым голосом. Голоса раздавались совсем рядом. Окна распахнуты настежь. Они конечно затянуты засаленной старой тканью и защищали от полчищ противной мелкой вечерней тли, которая не кусалась, но липла на кожу, попадала в глаза и набивалась в рот. Топот множества каблуков, шарканье сандалий, грохот телег, ржание лошадей — казалось, что ты лежишь посреди дороги. Одно хорошо — разросшиеся кусты ежевики закрывали окна от случайного взгляда.

— Вставай, Соззо, — шепнула Ника.

Улла сразу открыл глаза, словно и не спал.

Когда беглец отмыл от грязи и крови лицо, оказалось, что он вполне себе ничего.

— Как чета бедолаг-улл, прибывших в столицу на базар, вполне сойдём, — сказала Ника, преображаясь в уллалийку. — Это если ты не рванешь на свободу прямо отсюда. Только надо ли тебе это? Выберемся на окраину, и иди, куда хочешь. Как такой план?

Соззо скривился, но промолчал. Поскреб остатки еды в тарелке, дожевал лепешку, оставленную вчера. Кивнул:

— Хоть и не знаю, кто ты, но ладно, пошли, так будет лучше. Только — на нужную мне окраину, — он усмехнулся, покосившись на Нику: — А ты, тётка, ничего… Интересно, кто ты на самом деле.

Ника промолчала, глубокомысленно хмыкнув.

Выбравшись через окно, они смешались с толпой.

На вечерней улице было людно. Кто-то спешил домой после рабочего дня, кто-то неспешно прогуливался. Волны людской реки бороздили патрули гратов. Ветер с моря поднимал пыль, и песок скрипел на зубах.

Стараясь не попадаться наёмникам на глаза, но и особо не прячась, Ника и Соззо шли на другой конец города.

На перекрестке, откуда виден освещённый сотнями огней дворец Арразо, где гратов оказалось сразу несколько троек, ланваальдец вдруг положил свою ручищу на плечо Соззо, отчего того скрючило чуть не пополам.

— Куда следуем? — наёмник стоял, широко расставив толстые ноги, перетянутые кожаными ремнями сандалий до колена.

— Убери руку, грат, я — свободный гражданин! — огрызнулся Соззо, пытаясь сдерживать гнев, что у него плохо выходило.

Грат заржал раскатисто:

— Мы это можем быстро исправить.

Ещё один из ланваальдцев оглянулся на них. Некоторое время прислушивался к разговору, а Ника, кажется, перестала дышать — что, если кто-нибудь из них утром патрулировал рынок, и узнает беглеца.

— Глатто, оставь их, — вдруг сказал второй наёмник, — эта босота всегда выбирается вечерами на улицу из своих нор. Что теперь их всех останавливать?

— Шёл бы ты, Ханло, — протянул первый, поморщившись, — смотри, как они перепугались, а этот-то прямо зубами скрипит.

— Ты читал предписание?

Глатто толкнул Соззо так, что тот отлетел от него на несколько шагов, упал, и только благодаря выкинутым вперед рукам не раскровил себе вдребезги лицо.

А наемники с хохотом уже уходили по полутёмной улице в сторону дворца Арразо.

— Предписание, мес дежесс! Когда такое было — «не дразнить плебс»! Ханло! — взревел грат, ныряя куда-то в темноту.

Вынырнул, ругаясь и зверея все больше. На этой горе мышц верхом сидела другая гора мыщц. Оба грата орали как безумные, то ржали как кони, то ревели от злости как быки. Тот, что был внизу, никак не мог сбросить того, что наверху.

Толпа шарахнулась в стороны. Вот тот, что сидел наверху, сжав коленями башку нижнего, ухватился за ветку вечного бантупана и спрыгнул. Дерево выдержало натиск, но согнулось едва не пополам. Грат побежал, второй рванул за ним, заметно отставая. Толпа еще долго топталась как замороженная, слышались злые тихие проклятия. От них пробирала оторопь, это была она — та самая ненависть, которую поджечь достаточно самой нелепой случайности, и кто-то это понял. «Не дразнить плебс…»

Ника с Соззо стали проталкиваться. Соззо кто-то потянул за руку, тот радостно вскинулся и исчез. Ника поморщилась. Наверное, больше не вернется, и его можно понять. Она остановилась под широкой кроной бантупана и, задрав голову, посмотрела в небо. Замечательное дерево, вечное и крепкое, стоит и ничего ему не делается. Листья, широкие с резным краем, шелестели едва слышно. Говорят, эти великаны растут по три сотни лет, у этого как раз такой вот ствол — ее рук не хватит, четверо-пятеро могут взяться за руки и только тогда, может быть, сомкнут руки.

Ника опустила голову и засмеялась ­– так уже было, в ее асдагальдской жизни. Голова закружилась. Светил фонарь, проехал троллейбус, закачались троллеи, на которых висел фонарь, налетел ветер. И резная тень от листвы, и трещины на асфальте, замельтешили вдруг вразнобой, и у нее ушла земля из-под ног, едва не упала. Сашка долго смеялся над ней, говорил, что не быть ей космонавтом никогда… Они смеялись…

Вот и сейчас резная тень от листьев качалась сама по себе, потому что с ветки спрыгнул верзила грат. И фонарь закачался от ветра…

Значит, Ханло. Это он был тогда на поле. И он же был на базаре и предложил помощь. Спас он и теперь. Значило ли это, что сейчас от них по улице убегал Мориен, или это всего лишь случайность, совпадение или еще, черт знает, что?.. Можно сказать, увел горилл-гратов подальше, только и всего, а можно сказать — спас…

Она уже собралась уходить, думая, что, конечно, Соззо теперь и след простыл. И ее надежда выйти на болотников с его помощью тоже испарилась. Она вздохнула и решила вернуться к своей глупой идее, мелькнувшей вскользь еще на рынке, — поискать менялу и показать миниатюру. Даг так и не заинтересовался толком, просто ушел. Всем надо доказательства, а ей хотелось, чтобы поняли, кто автор этих вещиц. Надо бы только обернуться ивенгом, иначе ее могут принять за воровку с этими миниатюрами. Поэтому пора уходить со светлой стороны улицы, свернуть куда-нибудь в слободу…

Вот тут как раз и вынырнул будто из-под земли Соззо с непроницаемой физиономией. Ника, пытаясь скрыть удивление, хмыкнула:

— Тебя как за смертью посылать.

Она-то придумала, что она будто бы старая жена, а он старый муж. Ушел за… да хоть за чем, за хлебом. Обычная фраза, но лицо у уллы раздраженно вытянулось.

— Не надо меня за смертью посылать, — прошипел он.

— Прости, — сказала Ника.

Пожала расстроенно плечами, повернулась и пошла. Пошла искать менялу. Понятно, что она что-то сказала не то, но сейчас разбираться — только привлекать внимание, да и кому это надо. Соззо уже собрался бежать по своим делам, ну зачем-то задержался, а она еще тут топчется. В общем, ей надо найти менялу. Обязательно найти. Пусть хоть один гад увидит эти миниатюры, пока она не оказалась там, куда спешила. Кто его знает, как все обернется, но одно точно — там ей будет не до картин. Туда, куда она сейчас спешила, каждый раз в своей жизни она шла в последний раз. Думать об этом не хотелось. И вот теперь она все время проверяла картины за пазухой. А куда в нормальной средневековой стране Ивеноге можно спрятать самое дорогое? Ну не в сумку дорожную же. Ее проверит еще не раз каждый встретившийся патруль. А общупывать будет не каждый… Она обернулась.

Соззо почему-то шел и шел за ней.

— Чего тебе? — резко спросила Ника.

— Мы договорились, — исподлобья зыркнул на нее улла.

— А, ну да, — задумчиво кивнула Ника. — Мне бы менялу найти. Знаешь здесь поблизости кого-нибудь, кто может оценить?..

Она запнулась, подумав, а зачем ему говорить о картинах, с другой стороны, это было именно то, чего она хотела, — чтобы хоть кто-то узнал про них. Но она видела, что Соззо не до разговоров. И действительно, приблизив к Нике лицо, Соззо выпалил:

— Да какой меняла, надо идти!

— Иди, — спокойно ответила она, глядя в широко расставленные злые глаза уллы.

«Хорошие глаза, искренние», — почему-то подумалось ей.

— Мне сказали охранять тебя, — прошипел Соззо еще тише.

Они стояли посреди улицы, нос к носу, вытянув шеи и уставившись друг на друга. Толпа обтекала их.

— Святая Галамора, да не ссорьтесь вы! — воскликнула надрывно какая-то пожилая женщина улла. Она стояла возле богатых крашеных густо-синей краской ворот в розовых мраморных столбах, обхватив рукой огромный тюк белья. — Свободные и такие красивые, ты ее поцелуй, парень, поцелуй, слишком много слов, какие вы глупые.

Ника закашлялась, силясь не рассмеяться, и прошептала:

— Поцелуй меня.

Соззо замер. Его широко расставленные темные глаза блеснули, метнулись на тетку с бельем, на Нику. Он ухватил ее обеими руками за голову и притянул к себе.

«Хорошо гад целуется», — подумала Ника.

Ладонью в грудь с улыбкой отстранила его. Они пошли, не сговариваясь, вдоль улицы. Не видели, как женщина с бельем поднятой ладонью благословляла их. «На жизнь, свободу и любовь», — любимое благословение в Ивеноге, пусть не все, но хоть что-нибудь да сбудется, или детям достанется, считалось здесь.

Вдруг Соззо дернул Нику за руку, и они свернули в темный переулок. Светилась только одна дверь, распахнутая настежь. Соззо пихнул Нику к двери.

— Свой человек, уллу не обидит, — прошептал он в ухо. — Ты же хотела найти менялу.

В домах ивенгов всегда есть небольшой тамбур, глухой, темный. Вроде как строят они его для безопасности. Ходили целые легенды об узких дверях и лабиринтах в городах древних ивенгов, когда орды предков ланваальдцев проходили набегами. Такое вот спасение — громилы просто застревали в узких проходах. От городов и поселений оставались руины. Но из таких вот нор, тамбуров и закоулочков выбирались оставшиеся в живых. Или не выбирались. Потому что огромные колесницы пытались сровнять все живое с землей.

Ника нырнула в тамбур, прошла к свету. Прошагала к круглому диванчику и села. Тихо брякали ракушки, подвешенные на веревочках в дверном проеме.

Появился хозяин, медленно склонил голову и прошел к своему столу с множеством ящичков. Хозяин был лысый, круглый, с непроницаемым глуповатым лицом.

— С чем пожаловала, уважаемая? — он сразу перешел к делу.

Ника достала из-за пазухи картины, те, что поменьше. Подошла и, не выпуская из рук, показала.

— Положи, я их не съем, — вяло возмутился меняла.

Ника промолчала, и миниатюру не положила. Она решила не отдавать их в руки, решила, что по реакции менялы поймет, какое его решение, и ей этого достаточно.

Лупа в серебряной оправе лежала на столе, но меняла даже не притронулся к ней.

— Тебе что, глупая, нужно определить рисованное ли это? Ворованное ведь, наверное, кто тебя ко мне послал, вот в чем вопрос? За ворованное даю меньше, ты знаешь об этом?

Он вскинул глаза на Нику. Побродил по ней равнодушными глупыми глазами, вздохнул. Поскреб ногтем край миниатюры, провел большим пальцем от края по поверхности рисунка, положил ладонь на миниатюру и легонько поелозил лохматой рукой. Вдруг собрался, выпрямился и схватил лупу.

— Положи! — рявкнул он.

Ника держала крепко, молчала, устаившись на него.

— Вот ведьма, — протянул меняла, его лицо уже не было глупым, он опять оглядел Нику, но уже цепким взглядом.

И стал водить лупой над миниатюрой. Положил лупу ровно на то место, где она лежала.

— Ну хорошо, — лицо менялы стало скучным, оно постепенно глупело. Обвисало, мельчало глазами и интересом. — Сколько ты за нее хочешь?

— Мне бы узнать, кто автор, — как можно мягче сказала Ника.

Меняла опять изменил своему привычному глуповатому выражению лица. Он вскинул брови.

— От кого ты? — сказал он.

— От себя.

— Ответы странные, — меняла вскочил, прошелся вокруг своего самодельного бюро. И подойдя к Нике опять, пожал плечами: — Где ты ее взяла?

— Вы ведь не поверите, — рассмеялась Ника. — Так картина настоящая?

— Настоящая, — медленно, почти по слогам сказал меняла. И добавил задумчиво, глупея лицом на глазах: — Автор Ниха Совора. И что, тебе знаком автор?

Ника потрясла головой:

— Нет, но я запомню его.

— Запомни, уважаемая. Но лучше бы ты оставила эту поделку у меня, — сонно сказал меняла стоя рядом.

Соззо протиснулся в прихожую. Его смуглое лицо было почти злым.

— Мы должны идти, — настойчиво сказал он. И бросил в сторону менялы: — Приветствую, Данто лой.

Ника быстро сунула миниатюры за пазуху.

— А! Так она с тобой? — Меняла оживился. — Скажи ей, пусть оставит у меня безделицу!..

Ника выскочила из душной комнаты. Выбежала на улицу. Она слышала, как Соззо что-то ответил, но не поняла ни слова. Как если бы оба оставшиеся в комнате, сразу заговорили тихо, приблизив физиономии друг к другу. Ника мотнула раздраженно головой. Она не знала, добилась ли, чего хотела — чтобы имя Нихи Соворы прозвучало рядом с его миниатюрами. Или нет? И это все та самая ложь и клевета? Какая она — правда о Нихе Соворе?

Плотная темнота укрывала дома вокруг. Светились пара окон, шумел ветер в кроне абрикоса в соседнем палисаднике, налетевший к ночи. С улицы доносился гул голосов. Наконец и Соззо выскочил как ошпаренный из лавки менялы. Он увидел силуэт Ники в темноте, шагнул к ней.

— Вот привязался! — пришипел, разглядывая свою странную попутчицу.

«Тетка, как тетка, вполне себе ничего, только уши уже седина тронула и вислые, а может, она из лесовичских, у них, такие, кажется. Глаза хороши, с поволокой. Да и личина ведь это, а может, все-таки она сама ивенгом становилась?» — Соззо думал и продолжал бубнить, надеясь, что спутница хоть как-то выдаст себя, что-то ляпнет, проговорится. — Зарядил: «Кто такая, да кто такая». Сказал, что ты странно себя вела. Что ты ему наговорила?!

— Тормози, — оборвала его Ника, скучающе отвернулась и спросила: — Кто тебе сказал меня охранять?

Соззо промолчал. Сунул руки в карманы широченных штанов, пожал плечами и вздернул подбородок.

— Не скажешь, ну и ладно, — миролюбиво сказала Ника, — пошли.

— Куда на этот раз? — вздернулся опять Соззо. — Надо спешить, а мы менял ищем!

— Куда ты спешил, туда и пошли, — отрезала Ника.

Соззо долго звать не пришлось. Он схватил Нику за запястье и поволок в темноту. Они ломились сквозь чьи-то утопающие в темноте палисадники, перелазили через заборы. По ощущению Ники и ее небольшим знаниям города, они неслись почти вприпрыжку вон из него, к побережью…

Посёлок лезгойщиков оказался почти у самого моря. Там, вокруг небольших заливов, которыми было изрезано побережье, лезга разрасталась густыми зарослями. Её красно-бурые плети-ветви свешивались в солёную воду, мокли годами и приобретали тот самый драгоценный терракотовый оттенок. Лезга, росшая на суше, ценилась меньше.

Это рассказывал Соззо, когда они уже глубокой ночью добрались до посёлка. Ветра не было, лишь слышался мерный рокот прибоя. Влажная духота делала тело липким. Хотелось забыть обо всём, добраться до воды и упасть в нее, потом закопаться в песок.

Показались первые небольшие дома с соломенными крышами. Темнотища, ни одного фонаря или свечи в окне. Людей не видно. Угадывались строения, палисадники, заборы. Кое-где у ворот стояли большие кадки. Это значило, что в этом доме лишь заготавливают лезгу, вымачивают и продают.

Запахи рыбы, йода смешивались в ночном воздухе с запахами лака и мокнущих в высоких кадках длиных гибких прутьев.

Улица привела на середину маленькой площади, образованной пятью каменными домами.

— Надо же, дома поставлены, словно обороняться собирались, — проговорила Ника.

— Лезгойщики всегда были независимы, — важно ответил Соззо. — Здесь до сих пор слоны и стервы с опаской ходят. На этой площади частенько их били. Но сейчас облавы каждую ночь. Не помню, когда фонари последний раз горели.

Слоны, граты, ланваальдцы… как их только не называли здесь. В Ивеноге ненавидели наёмников лютой ненавистью.

Вдруг то ли тень мелькнула, то ли облако на месяц набежало, а только справа темнее стало на мгновение. И будто стена тёплая оказалась рядом… Холодок пробежал меж лопаток.

— Ты видел, Соззо? Кто там? — прошептала Ника в спину шедшего впереди уллы.

— Нет, — Соззо оглянулся и с тревогой заоозирался, — тебе показалось. Но даже если кто и есть, то это скорее свои…

Чья-то ладонь, вонявшая лаком и деревом, зажала Нике рот. Другая рука принялась ощупывать.

— Ты, Соззо, зачем эту бабу с собой приволок? — голос хозяина чудной кафьи из лезги раздался у Ники за спиной.

О бродягах и Слоулии

«Вот, гад. Мэт, сделай меня мейбой», — психанула Ника.

И передёрнулась от брезгливости — не любила она змей. Но ее тело, длинное, холодное, уже закрутилось в руках лезгойщика и выскользнуло. Тот ругнулся от неожиданности.

Шмякнувшись на землю, змея исчезла в темноте и свернулась клубком…

Звуки, шорохи, голоса стали сильнее в десятки раз. Казалось, к миру приставили огромный микрофон, и она слышит его дыхание.

— Соззо, мес дежесс! — зашипел зло лезгойщик. — Это кто с тобой? С лезуном к тому же? Погоди, не толстяк ли тот самый, уж больно шустро ты на свободе оказался?!

И заклохтал, и затрясся. Кажется, от смеха. Как странно слышались сейчас все звуки.

Лезунами местные называли метаморфов.

— Хах, — пробормотал Соззо, озираясь в поисках своей попутчицы, — где вот только теперь она?

Он наклонился, нашел прутик и принялся постукивать по забору.

— Ну-у, — философские нотки появились в голосе лезгойщика, — она очень даже ничего, твоя попутчица… Тьфу ты, или попутчик?!

И тоже присел на корточки. Зацокал. Мейбу выманивает.

Ника поморщилась и вся как-то собралась. Эти постукивания и правда действовали раздражающе, странно взвинчивали. Но обернуться змеей и ждать у моря погоды не входило в Никины планы. Поэтому уже через мгновение она опять стала уллалийкой.

— Соззо, нам бы с ночлегом определиться, — сказала Ника, подавив улыбку, глядя на их поиски в темноте под ногами, — вы и правда верите, что мейба будет вас ждать?

Ивенг вскочил, будто мейба ему за шиворот заползла, и, приблизившись вплотную, попытался разглядеть. Но луна светила ему в лицо, Ника же оставалась в тени.

— С лезуном, значит, — сказал он, насмешливо вскинув голову. — Стало быть, толстяк на рынке утром — тоже ты?

— Может быть, — ответила Ника, в конце концов, от толстяка на рынке еще очень далеко до нее настоящей.

— Из Вересии?

— Оттуда.

Скрывать не было смысла — метаморфами в Ивеноге пользовались лишь единицы, и все они были чужаками здесь.

— А что бабой ходишь? — встрял Соззо.

— Меньше знаешь, крепче спишь, — ответила Ника его же словами.

Улла хмыкнул:

— Хах, здесь все свои! Может, ты боишься его, ивенга? Но с нами сейчас все, и ивенги, и многие из Ланваалы на нашей стороне! — чувствовалось, что ему не терпится узнать, кто кроется за личиной странной уллалийки.

А странная уллалийка с радостью и страшной душащей тревогой слушала его. Она не ошиблась, все случится очень скоро, тучи собираются и очень быстро.

— Погоди, Соззо, человек не хочет показывать своё лицо, имеет право, — наконец раздумчиво проговорил лезгойщик, его насмешливость испарилась, и он заговорил по-другому: — А гостям мы всегда рады. Скажи лишь, как называть тебя, друг? — ивенг протянул Нике руку и назвал себя: — Эрвалион, Эрва.

Глядя на высокую худую женщину, он прикинул, что у тетки лезун, управилась она с ним на раз, а таких он знал мало, по пальцам пересчитать. И все они действительно были из Вересии, местные и уллы магии побаивались, и уж обликом не играли точно.

— Велейда, — назвала Ника первое пришедшее в голову уллалийское имя.

— Соззо, веди её к лачнику Пако, — сказал Эрва наконец, про себя решив «пусть ее там посмотрят, те быстро чужака определят». И добавил: — Все там сегодня собрались, уважаемая Веда. Или мне показалось, что ты кого-то ищешь?

— Не показалось, уважаемый Эрва, — улыбнулась Ника, чувствуя его сомнение и сомневаясь тоже, но почему-то шла и шла напролом, как если бы не было у нее другого выхода и времени тоже. Разгромленная деревня на болотах стояла перед глазами. Опять объединились и ивенги, и уллы, и даже граты. Главное событие все ближе. Люди опять выйдут на улицы. И если не успеть, то… Она даже не хотела думать про то, что случится. Она начинала задыхаться, будто снова и снова утыкалась в те страшные багровые шторы. Сколько раз выходили люди на улицы, сколько крови лилось. — Ты прав, не буду скрывать, я ищу пропавших друзей. И вы моя последняя надежда отыскать их.

Ивенг стоял близко, нос к носу, смотрел и слушал очень внимательно и не прерывая, и кивнул, подняв ладонь, давая понять, что этих слов для него достаточно, и он не будет пытаться узнать больше.

Махнув рукой, он пошёл по переулку направо. Быстро смешался с темнотой, когда чей-то сдавленный короткий вскрик нарушил тишину ночи. В звенящей насекомыми духоте он прозвучал невнятно, его бы никто не заметил, но сейчас-то каждый прислушивался и ждал.

Эрва остановился. В следующее мгновение кто-то там, в темноте, сбил его с ног. Тяжёлые бухающие шаги гратов послышались из переулка.

— Граты… Бегите, Соззо… — прохрипел ивенг.

Глухой удар, и он замолчал уже навсегда.

Ланваальдцы цепочкой втягивались внутрь площади. Соззо куда-то пропал. Прижавшись к стене дома, Ника видела, как наёмники окружают дом. И закричала во всю дурь:

— Граты!

Женский высокий голос зазвенел в тишине. Ника кричала и думала, что своим голосом ей бы никогда так не крикнуть. Застучала кулаком в окно, толстое стекло задребезжало.

В Нику, на голос, полетел меч наёмника и, отскочив от каменной стены дома, упал к ногам. Но она была скрыта непроглядной тенью от дома, да и не до тетки им было. Ну кричит тетка, они вечно кричат… Привычные к чужой боли и страху громилы перестали таиться и ломанулись в дом.

А хлопнули двери в совсем другом доме. И тут же все стихло. Голосов людей не было слышно. Лишь тени заскользили в темноте.

Граты разделились.

Ряд ланваальдцев смешался оттого, что здоровенный грат выбежал им навстречу от домов. Но, не добежав до светлого пятна в центре двора от высоко стоявшей луны, он неожиданно легко подпрыгнул. Нелепо дрыгнул толстыми ногами. Ника стояла совсем рядом, и, вжав голову в плечи, затаив дыхание, улыбалась.

Потому что в этом безумном для такой туши прыжке за спиной громилы раскрылись кожистые огромные крылья. Ноги перестали хаотично и нелепо дрыгаться, превратившись вдруг в когтистые лапы, поджавшись крючковато к вытянутому туловищу. И массивная туша дракона, теперь достигшая света, стала свечкой подниматься в небо, быстро удаляясь от земли.

Но уже в следующее мгновение шея его изогнулась, обратившись вниз, и пламя длинным языком полоснуло по головам ланваальдцев, бросившимся в разные стороны. Искажённые страхом и ужасом лица их мелькали в пламени, то и дело обрушивающемся из глотки разъярённой рептилии. Толстая её туша кружила над посёлком чёрной тенью. Гул огня и бешеный рев доносились сверху. Клочья пожара зловеще освещали площадь. В красном мареве бегали люди, тускло сверкали мечи.

Заходя на новый круг, дракон пикировал вниз, подхватывал одного из гратов, бросал его. Крик, удар тела о камни и проклятия наемников, не знающих, куда скрыться.

В сутолоке и темноте было не разобрать, кто есть кто. Огромные кулаки, мечи, кастеты мелькали в рваных пятнах света, отбрасываемых луной и распахнутыми дверями. Защитники посёлка нападали незаметно, зная все лазейки и тупички, тропинки между заборами, щели в плетнях. Дракон метался над домами, всматриваясь и пикируя вниз…

«А ведь это Морошка… Морошка…» — крутилась у Ники в голове только одна мысль, когда вдруг в соседнем доме открылась дверь. И, повернувшись, Ника застыла от неожиданности. Потому что в пятне слабого света на пороге стояла она сама.

Что делает здесь она? Если здесь эта тварь… И дракон… Оба брата здесь. Вот и наёмники нагрянули… Мысли плясали лихорадочно. От злости закусив губы, в отупении уставившись на тварь, Ника не заметила, как стало темно, как вдруг словно исчез весь воздух, стало нечем дышать. И ее обхватила огромная лапа.

— Иых… — выдохнула она жалобно.

Вздёрнув Нику в лапах, дракон тяжело пошёл вверх. Она видела его брюхо, змеевидную мощную шею, выгнутую дугой. Огромные крылья мощными взмахами поднимали легко его самого и Нику.

Вцепившись в морщинистую кожистую лапу, Ника понимала, что ничего не может поделать. Даже если этот грат-дракон и есть Мороша, то это мало обнадёживало — он не знает, что в его лапах сейчас болтается часть той твари, что пялится на него с земли.

— Вуха, надень на эту тварь смирительную рубашку! Можешь? — вдруг выпалила Ника.

— Как же я рад тебя видеть, Ника.

Эти слова… Этот голос… Нике показалось, что она даже оглохла на какое-то мгновение от безумной радости.

— Морошка! Морошка, бродяга!

Ника шептала, ухватившись за лапы огромного дракона.

— Морошка, а я так боялась… что меня никто не узнает.

— Я тебя сразу узнал, — тихо рассмеялся Мориен.

Голос его знакомый и незнакомый, что-то затаённое, новое слышалось в нем.

— Куда ты меня тащишь? Там ведь остались… все.

— Вереса там нет, — проговорил невозмутимо Мороша.

«Понятно… Мороша. Ты тоже, не стесняясь, читаешь мои мысли».

— Прости, так быстрее, — уже громыхнул вслух дракон, обернув рогатую голову назад и следя за тем, что происходило внизу.

Нике не было видно, лишь всполохи огня метались внизу, впереди угадывалось море.

— Но там… она… Ника. Значит, там и дьюри…

— Почему ты так решила?

— Почему, почему… не знаю, почему. Но значит, ты знаешь, что она… не я?

— Теперь знаю. И брат знает. Его там нет, Ника. — Тут дракон издал странный гортанный булькающий звук: — Позволю себе сказать больше. Он никогда не был с ней рядом.

И снова булькающий звук. Да он смеётся!

Морошка смеялся. Разве дракон может смеяться? Но он ржал, как конь! Запрокинув шипатую голову, содрогаясь всем толстым туловищем.

— Аха, — прошипел он, наконец, — она уже не первый раз наёмников приглашает на наши вечеринки, да только никак нас собрать вдвоём не может.

— Значит, Силон понял, что дьюри не дьюри.

— Понял, — посерьёзнел Мороша, — поэтому и ходит на наши сборища и вынюхивает.

— А вы чего ждете?! Ведь вот сейчас можно было её…

— Да ну этого фрага. Раз ты здесь, то важнее оказаться там. Иначе будет много, очень много крови.

«Раз ты здесь, то важнее оказаться там… О как!» — Ника же лишь растерянно скривилась. Она себе смутно представляла, что будет «там». От этого слова по-прежнему шло тоскливое ощущение, что будет много крови, и лишь тихое почти неслышимое чье-то пророчество «если успеть, то ее может быть меньше» вело ее теперь.

Сдавленные мощной лапой рёбра не давали дышать, Ника пошевелилась, чтобы хоть немного расширить пространство.

— Подожди. Скоро будем. Была бы упряжь, — рассмеялся вновь Морошка, — я бы тебя пересадил на спину, а так, боюсь, соскользнёшь.

— Подожду, Морошка. Я столько ждала.

Они летели низко над морем. Тёмная гладь шумно перекатывалась многотонной махиной под ними. Из глубины тянуло прохладой.

Дракон стал снижаться. Вот ноги Ники коснулись воды. Волна плеснула в лицо. «Задержи дыхание. Отдых будет, там есть пещеры с воздушными пузырями», — пронеслось в голове.

«Какие еще пещеры?!» — обожгло внезапной мыслью. Ника крикнула:

— Подожди! Картины! Со мной ведь картины, их нельзя в море!

Послышалось невразумительное то ли ворчание, то ли недоумение. А Ника, не очень веря, что получится, сказала спокойно, как если бы это было само собой разумеющимся:

— Вуха, упакуй картины, мне в море надо.

Повисла тишина. Дракон в темноте кружил над волнами, поднимаясь все выше, Ника висела в его лапах, достав и держа картины перед собой. Но вот Ника перевела дыхание — картины будто кто-то мягко забрал из ее рук. Картины уплыли в кожаный большой кошель с хитрой застежкой и опять ткнулись ей в руки. Ника счастливо засмеялась, прижав кошель к себе. Лишь прошептала:

— Он непромокаемый?

— Вощеный, — громыхнул Мориен со смехом, — таких полно на рынке в Галазии. Ты ведь шла в Слоулию, Ника…

— Я такая ворона, — тихо рассмеялась Ника.

— И ты не любишь волшебство. Готова?

— Да!

Лапы дракона поджались, Ника летела над самой водой, погружаясь все больше, пытаясь надышаться напоследок, чтобы не подвести. Вот волна мягко накрыла… ещё раз… Наконец, вытянув шею, Мориен быстро нырнул.

Длинное тело дракона стремительно погружалось, уходя всё дальше вниз. Ника, распахнув глаза, некоторое время ничего не видела. Лишь шевелящаяся непрерывно масса. Тысячи пузырьков летели кверху. И только по ним можно было определить, где верх, где низ.

Ника старалась лишний раз не дергаться, но понимала, что воздух из нее улетучивается очень быстро.

Вот уже кровь начала бухать в ушах и голове, но впереди показался свет.

Тусклое светлое пятно принялось расти. Оно будто висело в воде. И у Ники появилась надежда, что вскоре можно будет глотнуть воздуха.

Но каменные глыбы надвигались и надвигались в зелёной мути. Уступы скал тянулись из глубины к поверхности. Светлое пятно приближалось, и все-таки было далеко.

Мориен, вытянув шею и сложив крылья, втянулся в ущелье. И неожиданно свернул влево. Свет едва попадал сюда из основного прохода. Стоялая вода подводного озера слабо блеснула в темноте, когда Морошка с шумом вырвался из воды. Затхлый воздух ворвался болью в лёгкие.

Дракон закружил в замкнутом пространстве большой подводной пещеры. Он фыркал и со свистом дышал. Эхо обрушилось гулом — движение огромного тела, хлопанье мощных крыльев, шум воды, потоками стекавшей с дракона вниз. А Ника обессилено болталась в его лапах.

— Ты перевела дыхание?

— Я забыла, как это делать, — прохрипела Ника и спохватилась: — Не обращай на меня внимания, Морошка, я — слабак.

— Всё будет хорошо. Мы скоро прилетим.

Его голос отскакивал в безумном количестве раз от каменных глыб этого сырого подземного мешка, от поверхности воды, оглушал, заставлял вжимать голову в плечи.

— Задержи дыхание.

И через мгновение опять плавно вошёл в воду.

Выбравшись в основной тоннель, Мориен рванул, что есть силы, вперёд. Огромные крылья двигались незаметно, но Ника чуяла, какая силища тянет вперед.

Пройдя почти на ощупь полутёмный тоннель в подводной скале, они теперь мчались по прекрасной подводной долине.

Свет рассеянный, мягкий, шёл, казалось, из самой глубины. Это было необычно и странно. Словно мир перевернулся, и верх, куда убегали драгоценные пузырьки воздуха, оказался внизу.

Коралловые деревья тянулись от невидимого дна в призрачном свете и завораживали своей красотой. Маленькие прозрачные существа сновали повсюду, сонные медузы флегматично проплывали мимо. Стаи рыб шарахались в стороны от дракона.

«Подводное царство», — подумала Ника.

«Подводный мир слоулинов», — ответил Мориен.

Ника даже не возмутилась, что кто-то опять читает ее мысли, здесь просто невозможно было говорить по-другому. К тому же она вдруг поняла, что забыла, что надо не дышать!

«Да я ведь, кажется, дышу… Мороша, я дышу! Как это возможно?!»

«Заметила, наконец! — чувствовалось, что Морошка доволен. — Таков уж этот мир. Вода здесь особенная… Слоулины же могут жить и в воде, и на поверхности… Раньше вообще их можно было встретить в любом пруду…»

«Поруси?» — выпалила Ника, обрадовавшись, как ребенок, что сообразила, где видела их.

«Можно легко ошибиться, — усмехнулся снисходительно Морошка, — но только, если никогда не видел настоящего слоулина. Ты скоро их увидишь…, а может, и видела».

Ника постаралась ничего не думать в ответ, все, связанное со Слоулией, отзывалось в памяти то счастьем светлым и радостным, то несчастьем, неподъемным, таким, что в него и заглядывать не тянуло. К тому же рёбра ныли, как ни старался Мориен ослабить хватку.

Впереди в мутной дали показались скалы, поднимавшиеся уступами вверх и терявшиеся где-то у невидимой отсюда поверхности. И большое плато нависло над долиной, по которой уже некоторое время летели они. На плато виднелись дома.

Лёгкий воздушный серпантин дорог пронизывал красивый город. Коралловые рифы зарослями окружали его. Розовые верхушки рифов и белые стены домов уже были так близко, что видны крупные фиолетовые мидии, целыми колониями приросшие к стенам зданий.

Длинные растения волновались вслед движению светящейся воды. Наклонялись ещё ниже, стелясь навстречу надвигавшемуся на них дракону.

Он развернулся над зарослями травы, сотни полосатых рыбок перепуганно вылетели оттуда. И Ника вывалилась из разжавшейся вдруг лапы, влетела в самую гущу зарослей, запуталась и теперь барахталась в траве. Трава оказалась с множеством незаметных крючочков, она цеплялась плотоядно за Никины улалийские шаровары и платье.

Про улхатонов и дохлую креветку

Мелкие крючочки по узкому длинному листу… Казалось, каждый из них задался целью остановить. Кошель с картинами выскальзывал из рук. Ника одной рукой обхватила кошель, другой достала склянку с живой водой, глотнула. Накатывала какая-то страшная усталость, она гнала ее от себя, думая, что это просто оттого, что она все ближе… к чему? И опять гнала от себя плохие мысли. Но это плохо помогало.

«Противная трава. Да это я слабак. Что же за усталость такая? Отлежаться бы пару дней, — подумала она. Конечно где-то тюкала надоедливо мысль, что она умирает. Если бы не живая вода… Но тут же какая-то вредность не давала до конца уйти в унылое нытье, Ника опять пыталась найти выход: — Надо стать собой. Сначала надо просто стать собой. Здесь я уже никого не могу подвести… и кажется, здесь нет врагов… Конечно, нет!»

Мысли путались. Было на душе и радостно, оттого, что дошла, и грустно, что все кончается для нее, и почему-то спокойно — ведь она нужна, ее ждали. Она с теми, кто ей так дорог. Она так хотела помочь и так долго сюда шла, упрямо стараясь не повернуть назад.

И Ника стала собой. Почувствовала при этом странную легкость. Но опять подумала, что это от живой воды, в который раз с благодарностью вспомнив Бакару.

«Ника… Ника, быстрее… давай руку», — торопливо сказал Мороша откуда-то сверху.

Ника протянула руку. И загляделась на него.

Он сам, собственной персоной. Куда девался тот мальчишка! Худющий, почерневший от жаркого ивенговского солнца симпатяга принц дьюри протягивал руку. В ивенговских шароварах, тунике, в доспехах поверх нее. Даже в этом безумном одеянии он похож на Вереса из прошлого, в котором они впервые танцевали свой такой давнишний нудный, но положенный по церемониалу уотильон.

Мориен стоял в повозке без колёс. Конь, дивно похожий на морского конька, об одной ноге, косился на Нику и уже не один раз повторил в ее адрес фразу. И тут наконец она услышала ее.

«Не задерживайте движение, мо», — говорил этот одноногий морской конь.

Ника хмыкнула. И рассмеялась. Стало так легко на душе.

Это «мо» Нику вывело из оцепенения. Она попыталась забраться в повозку. Но похоже вода и большая глубина здорово мешали движениям. Двигалась она словно муха, попавшая в мёд. Пыталась подняться, вязла в воде, путалась в длинной траве и оступалась. Морошка посмеивался над ней. Но терпеливо ждал, когда закончатся ее барахтанья. А конь тем временем бубнил:

«Вроде бы дьюри, а двигается как… как…»

Он явно не находил подходящего слова, и Ника уже ждала того момента, когда он его найдет.

«Как полудохлая креветка…»

Важно плюхнувшись на плетёное из какого-то лёгкого металла сиденье, Ника ответила:

«Могло быть и хуже, уважаемый конь».

Конь лишь дёрнул ушами-дырочками, замельтешил прозрачными плавниками и сорвался с места в карьер. Ника вцепилась в сиденье.

«Так многозначительно… — буркнул конь в ответ, — а между тем, каждому слову соответствует всего лишь одно значение».

«Летеций у нас философ, у них с Бакару случались настоящие побоища».

Эти слова произнесло существо, сидевшее ближе к противоположному краю повозки. Почти не заметное. Серое, что ли. Или бесцветное. Уши-дырочки, носа нет, но есть ноздри… Двуног, двурук. Лишь длинный плавник на спине и два длинных пера-плавника красного цвета на рёбрах торчали в прорехи замысловатого развевающегося радужного одеяния. Человек-рыба.

Он чинно наклонил голову.

«Приветствую вас в Слоулии», — его мягкая речь всплывала в голове мелодично и не назойливо.

«Здравствуйте и вы», — ответила Ника, улыбнувшись.

«Советник Улий Но, — представил его Мориен и представил Нику: — Береника».

А Ника добавила:

«Дохлая креветка».

«Что, простите? — переспросил слоулин, вытянув шею и выглядывая на нее из-за Мориена. И вдруг рассмеялся, забулькал, пуская восторженно пузыри: — Аха-ха! Это всего лишь фигура речи. Дохлая креветка… Аха-ха… Наш Летеций очень любит фигуры речи. Не обижайтесь на него».

«Я не обижаюсь. Просто эта фигура очень здорово отражает моё нынешнее состояние», — кивнула Ника, улыбнувшись, но улыбка быстро исчезла. Совсем не было сил. Ее лицо, будто набросанное черным карандашом по белому, слишком белому листу, казалось призрачным.

Морошка что-то начал отвечать, но слоулин перебил его, замахал плавниками. Пузыри опять с новой силой запрыгали возле него. Даже Летеций нервно дернулся и поплыл ещё быстрее, хотя казалось, что быстрее было невозможно. А Улий Но решительно воскликнул:

«Береника, мы вас ждём! Ведь осталось всего ничего, вывести флот в небо! И может быть, нам в этот раз повезет! Не может не повезти! Удача будет с нами! В этот раз здесь все, Улалия, Вересия, Ланваала пришлет свои корабли!

Гостеприимный Улий Но произносил свою речь привычным для себя образом — мысленно. И от его восклицательных знаков у Ники, кажется, даже звенело в ушах. Она кивала и улыбалась. Да, радость эта охватывала и ее, только почему-то стояли перед глазами те, кто погибнут. Они все-все стояли перед глазами, теснясь, заслоняя других и уходя в тень. Их лица проступали из тех страшных багровых пыльных штор. Может быть, она их видит из-за той памяти, которую ей оставила Мэри Энн — жизнерадостная механическая птица с сине-красными глазами? Или просто потому что стоит на краю? Или это всегда так, когда беда так близко?..

«Власть, которую приходится держать с помощью наемников — тощая власть», — многомудро вещал конь Летеций.

«Да! И пиратов! Где только не собирают своих рабов императоры Ивеноги, и на море, и на суше! Столько горя!» — вторил ему Улий Но.

«Дед Улия пропал без вести, — вклинился голос Мориена, — и только недавно стало известно, что его корабль был потоплен ивеногской военной карвеной, а он сам отправлен на сбор жемчуга. Оттуда не возвращаются».

Ника обернулась к нему. Мориен был очень серьезен, от его жесткого взгляда Нике стало не по себе.

«Ты был там?» — спросила она.

Мориен кивнул.

«Но как? Ты… ты сухопут…» — вырвалось у Ники, она замотала головой.

Мориен рассмеялся грустно.

«Они знали, кто к ним попал. И держали меня в подводной пещере. Наверное, я был слишком мал и не придумал ничего лучше, как стать не сухопутом… Помню лишь, что мне хотелось еще раз увидеть Затерянный город, такая вот глупость», — Мориен невесело рассмеялся.

Вдруг склонный к философии конь Летеций свернул. И стало не до разговоров.

Белокаменный подводный город здесь заканчивался. Потом тянулись розово-красные заросли кораллов. Открылась площадь, где скопилось множество народа. Головы, замысловатые головные уборы, похожие на хвосты павлинов, разноцветные плавники, редкие фигуры ивенгов, улл проплывали под повозкой. Дальше за скопищем людей, лошадей и повозками площадь обрывалась будто в пропасть.

Взрослые и дети, слоулины и ивенги, уллы и прочий неведомый подводный люд, коньки и рыбы… Скученность была такая, что между людьми не просунуть и ладонь… или плавник.

Все в разноцветных, одинаково пышных одеждах, с одинаково круглыми от нахождения под водой глазами… Но даже не это было так удивительно. Удивительное было дальше.

Там, где плато заканчивалось и обрывалось в пропасть, Ника увидела такое множество кораблей, что захватило дух.

Похожие на дирижабли, разноцветные и огромные, они застыли словно гигантские медузы в толще светящейся воды.

Их было много. Чем ближе подплывали к краю плато, проносясь над головами, плавниками, шляпами, держащимися за шеи хозяев на ремешках…, а чтобы не уплыли… тем больше становилось кораблей. Похожие вытянутыми закрытыми корпусами на подводные лодки, они покачивались под огромными баллонами на жестких металлических стропах. Из бойниц торчали жерла пушек, покрытые тонкой вязью рун. Вспоминались слова учителя Деривы: «Чтобы твой меч слушался только тебя, не позволил врагу завладеть им и нанести тебе урон, используй древний стих из Улаелле…» И она ходила к кузнецу Фиме, кузнец ее учил гравировке и рассказывал, какие иногда глупые слова наносили рыцари на свои доспехи и оружие.

— Помоги мне стать сильным будто ивенговский слон! — говорил Фима и вскидывал на нее насмешливые глаза. — А потом не справился с собственным мечом, тот плясал в его руках, будто сошел с ума…

Дирижабли висели в воде ярусами, один над другим, поднимаясь откуда-то с глубины и останавливаясь на уровне городской площади. По мосткам-сходням люди в военном облачении садились в открытые люки покачивающихся лодок.

«Кто в первый раз здесь оказывается, тому трудно оторваться от этого зрелища. Но ты-то здесь не в первый раз, Береника», — знакомый голос едва заметно дрогнул, проговорив ее имя.

Откуда он здесь взялся?

В остановившейся рядом повозке, большой, узорчатой, похожей на яхту, стоял и смотрел на нее Верес.

Ника задохнулась от радости.

Повозки сблизились, мягко толкнувшись бортами. Верес перетянул Нику к себе.

«Даже не надейся исчезнуть опять», — сказал он, забирая из рук Улия Но кошель с картинами, Ника забыла про него и сейчас испугалась, что могла потерять его. Но испугалась как-то издалека. Как если бы она с кошелем была в одной жизни, а она без кошеля — в другой.

А кошель повис рядом с ней. Это Верес применил к нему заклинание Следующего за.

«Кто-то здесь по-прежнему не любит волшебство», — сказал он ей на ухо, усмехнувшись.

Кошель висел рядом. Отчего-то глупо и смешно пропали все слова, которые так хотелось сказать. Было радостно и грустно. Счастье навалилось неподъёмно и все больше казалось отчаянием. Вспоминалась комната, где сыпалась и сыпалась золотистая пыль.

Верес что-то говорил.

Ника слушала и не слышала, и улыбалась.

Их повозку белая лошадь несла вскачь. И то ли её плавники мелькали, то ли плавники множества слоулинов мелькали перед глазами. Ника отмечала зачем-то, что плавники у белой морской лошадки радужно переливаются… что философ Летеций влюблённо крутится возле неё и повозки бьются друг об друга.

Постепенно слова Вереса стали доходить до нее. Но говорить ничего не хотелось. Верес замолчал, поняв. Обняв Нику за плечи, он стоял сзади.

В это мгновение десятки дирижаблей дрогнули. Круглые, похожие на воздушные шары… сигарообразные и неуклюжие… белые, расписанные синими облаками… голубые в розовых длинноногих птицах… они вдруг поплыли вверх. Словно кто-то там внизу держал в своих руках огромную связку воздушных шаров и вдруг отпустил их.

На площади все замерли.

Коралловые деревья тянули сучья к дирижаблям, будто пытались задержать их. Но те всё ускоряли ход.

Расписные веретёнообразные гондолы легко поднимались. Лица людей виднелись в маленьких иллюминаторах.

«Не думала, что увижу когда-нибудь их опять», — подумала Ника.

«Сейчас поднимется Эхалион, — ответил Верес. Ника слышала, что он улыбается. — Эти корабли удивительные, они могут и лететь в небе, и плыть по морю. Строят их слоулины на большой глубине, там, куда нам с тобой ходу нет».

А Нике всё не верилось, что это происходит наяву. Невозможно красивая Слоулия, безумно прекрасные птицы-дирижабли, рвущиеся всё выше, к поверхности воды, и Верес, и Морошка… Ника с каждым мгновением будто оттаивала от затянувшейся холодной осени, начавшейся у ледяного озера Слюки, ледяного, как река Фэ… она уходила от тех мест всё дальше.

Удивительные голоса звучали вокруг. И слова детской молитвы, той самой, которой научила мама в далекой Аруазии.

Ниточка лунная

Тропкой межзвёздною,

Россыпью под ноги,

Пылью нездешнею

Вереском-полем,

Водою студёной

Льётся, струится

Прядью неспешною…

Веретено-Дева Светлая,

Судьбы нить хранящая…

Ты не оставь его.

Дорогою тёмною,

Ночью безлунною,

Печалью унылою,

Отчаянием горьким

Омутом-топью,

Одиночеством-смертью,

Витязь-Свет Солнце,

Воин небесный,

Ты не оставь его…

Краем последним,

Бездной морскою

Высью заоблачной,

Раной смертельной

Шагом неслышным,

Случаем-гадом,

Предательством друга,

Заклятием-ядом…

Духи Хранители,

Светлые Всадники

Вы не оставьте его…

Дирижабли все поднимались и поднимались. Их было много. Они заполнили пространство перед площадью. Огромными цветами плыли вверх. Но не могли вырваться на поверхность воды. Замирали неподвижно, будто ждали чего-то.

Последним из бездны поднялся белоснежный красавец-дирижабль с вороным ардаганом на куполе.

«Пора, — вдруг Верес легонько хлопнул Нику по плечу. — Пора открыть им путь».

Путь! Она ведь должна открыть путь.

Рука машинально нащупала флейту. Губы прошептали древнее слово, а на душе становилось все тревожнее. Хоть и была уже здесь, и не раз. А вот вспоминать хотелось только раз первый.

«Потому что была здесь с мамой и отцом. И мы катались на дирижабле. Помнилось странное ощущение этой светящейся и лёгкой воды-неводы. Словно густой влажный воздух… Слоулия тогда принимала всех. Все старались посетить этот удивительный мир. Это было в круге первом. Теперь идет девятый круг. Сколько я ещё буду кружить по мирам? Одна. Всегда одна…»

«Пока не случится единственно верное, до тех пор не произойдёт следующее за ним… Так записано в Улаелле про нас с тобой, Ника. Старик Валиенталь трудился над этим омутом очень старательно», — тихо ответил Верес.

«Да у него просто синдром отличника», — проворчала Ника.

Она вспомнила, как стремилась сюда в Слоулию в первый раз, во второй…, а в третий — ей уже не хотелось родиться вновь.

Ника смотрела, как Мориен, превратившись в дракона, быстро уходил ввысь. Он стремительно удалялся в сторону светлеющей поверхности. И исчез.

Первые дирижабли уже вырвались на волю.

От Эхалиона перекинули мостик к люку. В передней части корабля и на корме сновало много людей. Уллы, ивенги. В доспехах кожаных, с железными бляхами, позеленевшими от времени, с оружием. Слоулинов Ника насчитала всего двоих. Их длинные плавники развевались над головами словно разноцветные флаги. Верес в ивенговской тунике под кожаными уллалийскими доспехами о чём-то говорил с одним из них. Заметил Никин взгляд. И улыбнулся лишь глазами.

Нике даже показалось, что ничего не случилось, и они не расставались никогда. Они словно всегда шли, бежали, стремились сюда и только здесь жили, жили короткие два-три дня. Каждый раз по-разному, но каждый раз несчастливо. А она стояла уже вот также на палубе странного подводного и летучего Эхалиона. Видела всех этих сосредоточенных и одновременно радостных людей. И слышала вздох огромного корабля.

Здесь есть каюта-аквариум с удивительной слоулинской светящейся водой-воздухом. От этого аквариума тянутся сосуды по всему кораблю. Древний улхатон, огромный крылатый спрут, заключен в этом аквариуме, распластав часть своих щупалец и ведя корабль. А слоулин, понимающий речь древнего существа, передаёт улхатону просьбы-команды.

Выйдя на поверхность воды, улхатон раскинет свои мощные крылья и поднимет корабль в воздух. Древнее существо вместо двигателя дирижаблю. А если потребуется уйти на глубину, то баллон будет спущен, улхатон утянет корабль на дно и уснет…

Память услужливо открывала двери, запертые столько времени. Ника заглядывала в её закоулки, шла по длинным коридорам, где ее не было так долго. Круг девятый. «Пока не случится единственно верное, до тех пор не произойдёт следующее за ним…»

«Вам надо переодеться», — чьи-то слова возникли в голове и заставили вздрогнуть.

Маленькое существо на шести ножках висело перед Никой.

«Вижу, что я вам не очень приятен или не знаком, — церемонно зашевелило оно лапками, — но вы большие существа — великие и могущественные в своём великом — так беспомощны в малом, что часто нуждаетесь в заботе. Трап Весклюдий».

Весклюдий наклонил маленькую крабью голову и боком переместился вправо.

Ника растерянно кивнула, поняв, что сейчас что-то вот такое странное и вместе с тем обычное-обычное ей было нужнее всего, как воздух. Просто одеться, просто трап Весклюдий.

Трап заковылял боком в сторону кают.

В маленькие круглые иллюминаторы было видно, что дирижабль всё ещё всплывает с глубины. Тёмная масса воды шевелилась за бортом. Рыбы подплывали и заглядывали внутрь.

Каюта маленькая, обтянутая лиловой кожей морских коров, которых слоулины разводили во множестве на своих подводных пастбищах, была тесной. Подвесные койки, гамаки, тянулись с обеих сторон.

— Теперь столько народу понабилось на корабль, всех нужно одеть, — трещал трап, доставая со дна сундука под ближайшим гамаком одежду и с натугой бросая её в Нику, — вам достанется лишь пара юнги. Вот…

Короткие штаны до колен и туничка, узкая, обтягивающая. Всё это из необычной тянущейся ткани. Её плетут здешние глубоководные рыбы, а их разводят слоулины, живущие очень глубоко. Ника помнила их очень смутно.

Раньше, когда Слоулия была открытым миром, эта ткань особенно ценилась на базарах богатой Ивеноги. Теперь же её днём с огнём не отыщешь.

— И это, — трап бросил связку из нескольких предметов.

Опять этот странный легкий металл, похожий на алюминий, только чёрного цвета.

— Это на голову, — ворчал Весклюдий, нахлобучивая на голову Нике лёгкую в вязи замысловатых узоров шапочку-шлем, — это на…

Он замялся. Это была юбка, набранная из металлических пластин. Ника рассмеялась и надела её. Юбка была великовата, но запахнув её подальше, она закрепила крючки застежки за плетение узора. И усмехнулась:

— Готово.

— И ещё, — Весклюдий бросил последнюю струящуюся вещицу.

Тонкая лёгкая кольчуга. Застегнув все крючочки, Ника подумала, что уже наверное, всё.

— Вы же совсем босы, — протянул трап и нырнул куда-то под дальний гамак. — Вот. Зачем вам мужская грубая обувь, эти будут в самый раз.

Тонкие, похожие на мокасины, короткие кожаные сапожки. Свои сандалии Ника потеряла, когда они неслись с Мориеном по дну моря, кажется, в пещере они и слетели, разбухнув от воды.

— Весклюдий, мне не нужно чужого, — пробормотала Ника.

Трап легкомысленно махнул одной из конечностей.

— Это осталось от одной из подружек Осленоя, бывшего капитана корабля. Я, видите ли, храню всё, вот и пригодилось.

Сапожки были маловаты, но растягивались.

Вдруг дверь открылась. И Верес, нагнув голову, прошёл в каюту.

— Весклюдий, будь добр, оставь нас.

Трап торопливо засеменил, поплыл, заторопился боком к выходу.

— А я тебя ищу. Зачем тебе столько одежды?

Верес подошел, снял смешную шапку с Ники. Волосы ее рассыпались по плечам. Дьюри собрал их и отвёл назад.

Глаза Вереса не отрывались от Никиных, не было сил отвести взгляд.

А дьюри улыбнулся.

— Кажется, ты избегаешь меня. Что-то вбила себе в голову. Но я люблю тебя. И мне дела нет до того, что нет ни кровинки в твоем лице, нет дела и до того, как когда-нибудь лягут тени на твоём лице, или появятся морщинки. Я вот смотрю в твои глаза, и мне дико хочется взреветь, как древний улхатон перед боем, раскинуть крылья, подняться над всеми и улететь с тобой куда-нибудь подальше отсюда, забраться на безлюдный остров и жить там… пока отмерены нам дни.

Ника рассмеялась тихо.

— Хочешь ты того или нет, я вижу всё таким, какое оно есть. Какой бы ты ни стала, чей бы облик ни приняла, я вижу тебя своей Береникой.

Он отстранил ее и теперь опять с улыбкой глядел.

— Только не всегда говорю об этом. Глупая, я так соскучился, забудь все грустное хотя бы сейчас, — прошептал он, посерьёзнев вдруг, схватил Нику в охапку…

Горы окружали небольшую бухту, в которой оказался слоулинский флот, вырвавшись на поверхность. Десятки кораблей покачивались на спокойной волне в предрассветных сумерках. Душно. У некоторых кораблей открыты люки и сброшены веревочные лестницы к воде. Головы купающихся болтались рядом.

Иллюминатор в каюте Эхалиона был открыт, и запах йода и водорослей врывался внутрь.

Они уснули лишь под утро. Дьюри долго смеялся, когда Ника описывала, как ее тень прыгнула страстно на него, и они слились в долгом поцелуе.

— А что, не было этого, да, не было? — смеялась и краснела Ника.

— Никитари долго плевался потом, несчастную пришлось заставить забыться сном, — ответил Верес, притянув Нику к себе и поцеловав, — говорю же тебе, я вижу всё таким, какое оно есть на самом деле. Не всегда хочется, если честно, — скривился насмешливо Верес. — Так что твоя тень выглядит довольно неприятно, ведь Силону уже около трехсот лет. Кроме того, Ники всегда прикрывает меня, и в тот раз, зная, что Сесиллу бросили в яму, к ней домой отправился он сам. Тебя там никто не ожидал увидеть, и поэтому Ники сначала был в замешательстве, а уж, когда девица прыгнула на него, он и совсем растерялся, и просто усыпил её.

Ника улыбнулась, представив бедного Никитари в компании со страстно распалившимся фрагом.

— Фраги неумелы в магии, они всего лишь принимают облик. Сначала этот орден занимался опытами по продлению жизни, и лишь Силон стал перенимать некоторые магические знания. Кстати, то, что ему удалось оторвать твою тень, тень дьюри и к тому же Асниету, говорит о том, что фраг становится всё сильней, но… ты смогла перетянуть свою суть от тени обратно. Ты почти стала прежней.

— Почти, — усмехнулась Ника, ей не хотелось вспоминать то время. И она попыталась заговорить о другом: — Оставим меня. С вами ланваальдцы! Как вам удалось?

— Заслуга полностью Мориена! — воскликнул дьюри, быстро сев. — Всё началось с его игры в их ланваальдское поло. Он покорил их своей дикостью! Дикий Ханло звали они его…

— А я видела! — Ника рассмеялась, вспомнив здоровенные фигуры, бегающие по полю с конской головой.

— Ты, смотрю, всё видела?! — улыбнулся Верес, покачав головой. — Ничем тебя не удивишь. Да! А что это ты все носишь с собой?

Ника спохватилась и принялась доставать картины из кошеля. Достала.

— Смотри, — только и сказала она, впившись глазами в лицо Вереса. Узнает или нет?

Села рядом, держа миниатюру с дождливым холмом в руках. Солнце из иллюминатора заливало комнату и хорошо освещало небольшое полотно. Верес взял миниатюру с краю, погладил гладь рисунка большим пальцем, провел ладонью, задержал.

— Настоящее, — сказал он, насмешка исчезла из его вечно прищуренных язвительно глаз.

Приподнялся на локте, выхватив миниатюру из рук Ники. Отвернул ее от солнца, опять провел ладонью.

— Вот здесь, совсем мелко, лишь наощупь можно разобрать, что автор Ниха Совора. Ниха Совора… надо же. Не знал, что он рисовал. Считалось, что он был с Улучшателями мира. После очередного их открытия появился Гурмавальд. Так ты была там?! Ниха Совора жил в Гурмавальде!

Верес удивленно вскинул глаза на Нику, понял по ее сосредоточенному лицу и настороженному взгляду, что, конечно же она была там, и откинулся на подушку. Опять стал смотреть на картину.

— Интересно, что за место? — его цепкий взгляд опять посверлил Нику.

— Это перед его домом. Сейчас этот холм черный, будто оплавленный. Страшный мир. Но там живут люди.

Верес слушал внимательно и снова, и снова смотрел на миниатюру.

— Люди везде живут, такое наше свойство, и остаются людьми. Тем важнее эта картина. Раз она говорит о мире, которого сейчас нет…

— Это да! — кивнула Ника. — Мне хочется, чтобы Гурмавальд когда-нибудь вновь стал таким.

Они молчали. Слышно было, как вода накатывает на борт корабля. Верес вздохнул и сказал:

— Рад. Просто рад, что увидел это сейчас. Это — удивительное, то, чего не хватает, когда совсем не верится в чудо.

Верес замолчал. Поднялся, стал быстро одеваться. Худой, высокий, быстрый он сейчас двигался как-то очень точно.

Вот он оделся. Рубашка, тонкая и белая, с длинными рукавами — аруазская, кожаные в металлических бляхах доспехи — отцовские, кожаные штаны, сапоги высокие и мягкие — из Улалии…

Ника подумала, что не хочет торжественности в эту минуту, не хочет вычурных слов.

— Теперь у тебя есть флот, — сказала она, улыбнувшись, как если бы сидела утром за завтраком в замке в Затеряном городе и взяла только что пышную Брукбузельдову ватрушку.

Она знала, что он слышит все ее мысли, и была сейчас этому рада, он поймет ее.

— Да! И, благодаря тебе, этот флот поднялся наверх, — он склонился и поцеловал Нику в нос.

Выпрямился и теперь тоже смотрел на нее улыбаясь, и с любопытством, как смотрел тогда, в Затеряном городе.

— Не благодаря мне, а благодаря тому, что я, наконец, добралась, — сказала Ника, скорчив смешную рожицу. — Память говорит мне услужливо, что дважды я так и не появилась в Слоулии и осталась в Слюках с Уэйдо, прожив там до старости. Боюсь даже думать, с кем ты жил тогда… Не хочу об этом думать!.. — она вдруг стала серьезной и отвернулась. — Верес, я их всех вижу, нас вижу! Чем ближе подходила я к Слоулии, тем яснее становились видны лица тех, кто погибнет.

Она закрыла ладонями лицо. Верес обнял ее. И ответил на последние ее слова не сразу.

— Да, было и такое. Ну так сложилось, и как мы жили, ты или я, это никого не касается, только нас с тобой. Когда-нибудь я все тебе расскажу, наверное, когда мы будем старыми. Я совсем не люблю рассказывать о себе, — невесело пошутил Верес, гладя ее по голове. И добавил: — А в Ивеноге тогда восстание закончилось кровавой бойней. Но кровавой бойней оно закончилось и в тот раз, когда ты пришла сюда. Тогда с нами не было ланваальдцев, они ушли в последний момент.

— А двух братьев дьюри казнили на костре.

— Много тогда народу погибло.

Ника стояла напротив Вереса. Солнце светило через маленький иллюминатор, слепило ему глаза.

Такое было уже один раз. И тогда через несколько часов Эхалион сгорел в небе от попадания ядра метательной машины ивенгов. Помнился страшный крик улхатона, перекрывший все другие звуки. Люди, горящие и выбрасывающиеся из узких окон… И небытие, накрывающее спасительным саваном.

Боевой рев улхатонов разрезал сонную тишину утра. Борт Эхалиона дрогнул. Дрожь пробежала под ногами. Качнулись стены корабля. Затрещала обшивка. Это улхатон проверяет, как слушается его машина.

— Пора.

— Пора.

Сказали они в один голос. И улыбнулись…

Верес быстрыми шагами вышел. Ника смотрела на солнце в иллюминаторе и шептала простую молитву Саломеи: «Все силы добрые и светлые, прошу вас, пусть все будет хорошо с ним и с теми, кто мне дорог».

В открытую дверь боком заглянул Весклюдий. И побежал дальше. Ника заторопилась за ним.

— Эхалион говорит, что идём в Ивеногу, — тараторил трап. — Жарковато будет. Метательных трубок взято мало. К тому же, старые, испытанные в боях, аркелузы заменили на новомодные геккели… Не знаю, не знаю, к чему это приведёт?!

— К взлёту готооовсь! — прогремела команда, усиленная заклинанием.

Открылись щели по бортам дирижаблей. Огромные крылья улхатонов, одетые в броню, матово блеснули в лучах солнца. В спешке задраивались люки. Закрывались иллюминаторы. Ника слышала, как вздрагивает корабль, как вздыхает в застывшей от напряженного ожидания тишине улхатон Эхалион. Мощное крыло мелькнуло чёрной тенью в круглом оконце… ещё раз… ещё… и махина лодки оторвалась от поверхности моря.

Дирижабли один за другим поднимались в небо.

На палубе десятки людей застыли в ожидании. Ивенога здесь недалеко. Лишь пересечь море. Для улхатона и дракона это считанные часы. И окружить Галазию с моря и воздуха. К этому времени Никитари и Мориен поднимут болотников и гратов… Так сказал дьюри в те короткие минуты, когда они были вместе.

Зло по обычаю

С каждым взмахом крыльев улхатона, судно вздрагивало, мягко подавалось вперёд… Старые, вытертые многими годами службы половицы и обшивка стен скрипели.

Было очень душно. Здесь, в носовой части корабля, запах пота и особого вонючего секрета улхатона смешивался с убойной дозой ароматных масел, которыми пользовались слоулины, спасаясь от боевого духа древнего спрута.

Огромные лопасти механических опахал, вызывали лишь небольшое движение воздуха внутри. Опахала эти крутились от потоков ветра, ударявшего в лопасти маленьких флюгеров на крыше дирижабля.

На борту корабля, как сообщил Весклюдий, было пятьдесят человек. Из них только десять управляло судном. Эти десять: дьюри, трое слоулинов, четверо улл, отвечавших за порядок на судне, и двое ивенгов, занимавшихся пушкой у правого борта, находились в носовой части корабля.

Если пройти по переходам, тянувшимся вдоль обоих бортов, можно попасть в хвостовую часть. Весклюдий всё время снуёт туда-сюда по кораблю, покрикивает. Но у него приказ не пускать никого на бак — носовую часть корабля.

— Улхатоны страшно нервничают от суеты и многоголосицы, — трещит Весклюдий и тут же кричит улле в расстегнутых на груди тяжелых доспехах, прорвавшемуся в поисках воды почти до самого командного мостика, — бочка с водой на юте по левому борту!..

Бойницы расположены по обоим бортам на уровне глаз воина. Сейчас они задраены металлическими чёрными бляхами. В центре каждой видится истёртая временем уллалийская руна, приносящая удачу в бою.

— Почему на слоулинском корабле уллалийские руны? — спрашивает Ника, гладя рукой гладкую поверхность металла.

— Слоулины чтут всех богов народов, с которыми они находятся в дружественных отношениях. Они говорят, что «если бог помогает одному доброму человеку, то это добрый бог, и он не откажет в помощи другому доброму человеку», — трап рад был поболтать, но находился всё время в движении и половину его слов Ника иногда не слышала.

За толстыми стёклами иллюминаторов бирюзовым зрачком шевелилось море. Иногда виден горизонт, слепящее солнце врывалось внутрь… Тяжёлый вздох улхатона… И перепончатое огромное крыло закрыло светило. Синие, набухшие вены-жилы просвечивали на свету.

Ника оглянулась. Встретила взгляд Вереса. Он смотрел на нее, остановившись и повернувшись вполоборота. Некоторое время он молчал, но вот улыбнулся:

«Скоро Ивенога. Осталось совсем немного. Посмотри вниз. Видишь остров?»

Она отвернулась и, вытянув шею, посмотрела вниз. Песчаный желток острова с почти разрушенным замком на нём.

«Остров Миезу. Здесь, в подвале, держали Морошку…»

А ведь не очень верилось в рассказы менялы и Геру. Выходит, остров Миезу и мальчишка, превращавшийся в дракона, бившийся о стены и окна, пытаясь вырваться из плена, были правдой.

Жаркая страна Ивенога выплывала на горизонте длинной полосой, тянущейся далеко, куда хватало глаз и обзора в маленьком иллюминаторе.

Слышны были команды дирижаблям разделиться на десятки, задраить люки первой десятке. Часть кораблей стала снижаться. Бока ярких куполов обвисли, теряя воздух. Вот они сдулись совсем. Там, где на носу кораблей виделись изображения древних крылатых существ подводного мира, открылись люки. Щупальца улхатонов выпрастывались наружу из них, и, жадно касаясь воды, стремительно тянули свою ношу на дно.

Вскоре десятка кораблей исчезла в глубине. Они войдут в порт Галазии под водой.

Остальные дирижабли летели в направлении берега, быстро приближаясь к нему. Проплывали их пестрые купола. Длинноногие птицы, огнедышащие драконы, лианы и огромные цветы, звезды и луна…, но больше всего было изображений улхатонов. Крылатое существо с распростёртыми над водой щупальцами. Туловище огромного спрута и безглазая голова.

«Улхатоны безглазы?» — подумала Ника, чувствуя, что Весклюдий толчётся где-то рядом.

«Им в их подводных пещерах глаза без надобности, к тому же они и так всё видят», — ответил трап.

«Третьим глазом», — улыбнулась Ника.

«Третьим глазом? — удивился Весклюдий. — А что… это многое объясняет. Только где он?»

«Не знаю, древние существа они такие, природа зрения у них может быть совсем иная».

«Ну да, ну да… — трап висел в воздухе у Никиного плеча и равнодушно смотрел в иллюминатор на водную поверхность бесцветными глазками-точечками, — природа у них, конечно, иная, древняя, благородная… зато воняют они…»

И вздрогнул. Замотал головой и даже покачнулся, ударившись о Никино плечо.

«И нечего на меня орать, Э! — возмутился он, отвечая кому-то невидимому. — Сколько раз я присылал к тебе своих уборщиков, так нет же, мыться, видите ли, им не пристало. А вонять так можно?!»

Язык был странный. Сплошной треск в ушах. Но он был понятен Нике.

«Ты, шестиногий, убогий трап, что ты понимаешь в боевом ритуале древних улхатонов…

Писк, который, казалось, сейчас просверлит мозг, никак не походил на голос существа, рёв которого слышался при подъёме с глубины, там, в Слоулии, но он был совсем не гневный. Улхатон ворочался в своем аквариуме, похохатывал и продолжал верещать в ушах как испорченное радио:

«…Будто скверная мо, ты жужжишь над ухом и сплетничаешь обо мне по закоулкам! Ты ведь знаешь, что улхатон в бою свиреп и неукротим, и ему не пристало, как суетливой мо, тереть себя мочалками и натирать маслами. Удача потеряет наш след».

«Нет, — яростно защищался Весклюдий, — это мы все передохнем ещё до того, как войдём в порт Галазии!»

«А-а, ты так?! Тащи, презренная шестиножка, сюда свои мочалки и мыльницы! Давай! И пускай все подождут, пока мочалки и мыльницы ползают по моим членам! Давай!»

«Весклюдий, — Верес крикнул в их сторону, — отставить бардак на корабле!»

«Есть отставить бардак, — выпалил трап, досвистывая улхатону: — А мочалок я тебе сразу после боя пришлю, так и знай, сам напросился…»

И сиганул на плечо к Нике, словно искал защиты. Корабль потряхивало из стороны в сторону. Это спрут сварливо ворочался в своем аквариуме. Давящая на уши тишина наступила вдруг. И в этой тишине один из слоулинов проговорил:

— Под нами порт Галазии. Но что-то там происходит…

Второй, прижавшийся глазом к длинной трубке, уходившей в пол дирижабля, вторил ему:

— Эскадра под командованием Таури вошла в залив. Таури ждёт приказа.

Ника, вытянув шею, смотрела вниз. В тёмной толще воды виднелись веретёнообразные туловища кораблей, застывших неподвижно в ожидании команды.

Дирижабли в небе неслись на всех парусах к городу. Открывались бойницы, расчехлялись жерла геккелей. Тупорылые их морды уже уставились вниз на улицы столицы Ивеноги. Подкатывались кривобокие тележки с ядрами. Слоулины поливали на них дымящуюся жидкость.

Внизу мелькали улицы, дома, люди, бегущие к центру города, к дворцу императора… Запрокинутые к небу их лица смотрели на дирижабли. Ланваальдцев почти нет. Единицы их мелькали в окнах дворца.

Над дворцом Эхалион остановился. Тяжёлый вздох улхатона прокатился в напряжённой тишине на корабле.

— Вегасулой, Летузий, Барк, пора.

Это были имена илеонов, начальников эскадр. Дирижабли окружали город, спускались всё ниже. Тяжёлые якоря зарывались в землю. Верёвочные лестницы сбрасывались из открытых люков во множестве. Первые воины уже бежали к дворцу.

Но город не оказывал сопротивления. Не было даже привычных отрядов слонов. Жители радостно обнимали воинов, потрясали старыми, припрятанными и вытащенными по случаю из сараев мечами, лапатами и кирками… и бежали… бежали все в одном направлении, в направлении площади.

— Ждём, — тихо говорит дьюри. — Там непонятное. Мориен должен был предложить мир в случае добровольного подписания унии. Жду его сигнала.

И его слышали все. Воины, напряжённо застывшие в переходах возле бойниц. Слоулины, ревниво оглядывающие свои пушки. Корабли под водой, что остались там, у входа в бухту.

А сигнала с земли всё нет. Людской муравейник внизу шевелится, копошится. То стремительно собирается в шевелящийся кокон вокруг дворца, то вдруг расползается в стороны.

— Таури, прикрывать будешь, — произносит отчётливо в этой тишине Верес.

— Таури, на прикрытие, — будто эхо повторяет за ним ближайший к нему слоулин.

— Вегасулой, Летузий, Барк… Ждать команды!

Верес медлит, выжидает. Ника слышит его сомнение. Там, во дворце Никитари, Мориен… Сотни людей собрались на площади. Он не хочет кровавого повторения бунта болотников. В который раз он надеется, что император подпишет унию.

А дворец сейчас плотно прикрыт толпой людей. Почему они не отходят от него? Ведь сейчас, когда флот слоулинов здесь, Мориен и Никитари должны подать сигнал, что уния подписана или не подписана, но этого не происходит.

Если сигнала не будет, эскадры высадятся на землю…

Сигнала всё не было.

Дирижабли медленно снижались, пытаясь оказаться ближе. Высадившиеся воины уже смешались с толпой. Но что-то их останавливало, и они замирали вместе со всеми.

— Там же дети! — чей-то возмущенный возглас пролетел по кораблю.

— Араззо собрал детей во дворце!

Дети стояли на балконах, в дверях дворца. Маленькие плакали, тянули ручки к матерям. Старшие угрюмо молчали… За спинами детей маячили охранники и тихари. «Защити своего императора, повторение Солнца на земле, ценою жизни своей» — слова из свода законов имперской Ивеноги.

Вот дети нестройно затянули гимн императору, при котором всем полагалось пасть на колени. И люди принялись оглядываться назад, на соседей. И их головы испуганно вжимались в плечи — лишь бы стерв не заметил, что извечный закон нарушен, и плеть не прошлась бы по голове его ребенка.

Видно было, как открылись люки, полетели веревочные лестницы с Эхалиона. Воины спускались вниз, прямо в толпу, пытаясь вывести людей из ступора. Верес скользнул туда первым. Ухватившись за перекладину лестницы, Ника встретила грустный взгляд Весклюдия:

— Ага, значит, прощайте, милая мо.

— Прощай, удивительный Весклюдий, — улыбнулась Ника и заторопилась вниз.

Лестница раскачивалась в воздухе. Дети пели тоненькими голосами. Не было сил их слышать. Оказавшись в толпе, проталкиваясь вперёд, Ника видела, как один из воинов полез было в окно, выхватив и передав плачущую девочку в протянутые к нему руки. Но тут же воин был убит стервом, и тело выброшено в людскую толчею. Толпа ахнула, отхлынув. Тело упало на камни мостовой. Спасенную девочку быстро передавали из рук в руки, торопясь спрятать. Снова повисла жуткая тишина, и тоненькие голоса поющих испуганных детей…

Но из дворца стал пробиваться какой-то шум. Раздался крик:

— Подписал!

Дети стали оглядываться и замолкать. Стервы за их спинами заметно поредели. Вот мальчик, оглянувшись внутрь, боязливо согнувшись, спрыгнул с окна первого этажа в протянувшиеся к нему руки людей.

Песня смолкла. Отчётливо стала слышна суета и крики.

— Подписал!

Сверху спикировал дракон. Пролетел над толпой, сел и с разгону обернулся Мориеном. Только глаза его драконьи бешено плясали. Шагнул к людям и крикнул:

— Император Арразо подписал унию о запрете владения человеком на суше, под землей и на море!!! По приказу императора Уния вступает в силу немедленно!!!

Толпа ошеломленно молчала. Только повторяли слова Мориена и снимали, снимали детей с подоконников, балконов и перил и передавали дальше в толпу. Вот и со второго этажа детей вывели. Когда девочка лет одиннадцати, с заплаканным грязным лицом сказала, что больше детей во дворце нет, что она их пересчитала, вопль ликования вырвался из сотен глоток.

Обезумевший от гнева и пережитого страха и растерянности народ сначала повалил во дворец, а потом толпа закружила на месте, медленно осознавая, что боя, кажется, не будет. Не сразу, но страшное, смертное, то, отчего нельзя отступиться, для чего надо идти до конца, вдруг отпускало.

Но не уходила тревога. Все ждали, сами не знали чего. С одной стороны, не хотелось никому лезть на рожон, если все решалось само собой, то и хорошо, то и ладно.

— Дальше видно будет! — кто-то повторял за спиной. — Это не пика в брюхо, это ведь можно и подождать! Пусть только ошейник проклятый снимут!

Все обсуждали, что Арразо пошел на уступки.

— Видно, прижали его, как надо! — справа говорила уллалийка в надвинутом по самые брови полосатом платке. — Как-как! Как надо!

— Великое дело! Великое дело! — вещал беззубый старик улла с ржавой цепью на ноге, конец ее был засунут в карман штанов — хозяин не боялся уже, что раб сбежит, слишком он стар. Старик, подняв к небу круглое доброе лицо, ухватил оба седых уха и обернувшись в них, как в платок, говорил, улыбался дирижаблям и людям, всем, кто оборачивался к нему. — Слыхано ли! Уния о запрете владения человеком! Я счастливый, я дожил до такого дня!

Уже люди из толпы утекали ручейками. Но и оставалось немало тех, кому не верилось в такое счастье и даром. Сколько Ивенога помнила себя, кузнецы не знали отдыха, ковали цепи, ошейники, крюки, браслеты.

И Ника вместе со всеми крутилась на площади, передавала детей, опять ждала Мориена, который снова исчез за широкими парадными дверями. Никак не верилось, что все завершилось. Конечно, могло быть, что Арразо или прижали, или он остался в одиночестве, потому что его бросили все, но ведь еще где-то рядом был Силон. С другой стороны, кто-то же накануне посоветовал гратам не дразнить людей… А может, это все тот же Арразо, может, он всегда мечтал издать закон о запрете рабства, как его прапрабабка императрица Мирра? И это Силон на самом деле сейчас остался в одиночестве… Или Силон решил, что слишком много усилий уходит на поддержание старого порядка и решил поиграть в прогрессора?..

Мучаясь сомнениями и задавая себе все новые вопросы, Ника искала и искала глазами Вереса, Морошку, Никитари и не видела никого из них. Но замечала многих воинов, спустившихся с дирижаблей. Люди вокруг радовались и угощали их, и угощались сами: лепешками, банзами с тыквой и мясом, распивали из кожаных мешков вино и пиво.

Когда жуткий рёв раздался над площадью, Ника вместе с другими в ужасе остановилась.

Купол дворца проломился, как скорлупа перезревшего грецкого ореха. Посыпались камни. В пыли, грохоте два существа вырвались в небо.

Дракон и чёрная птица с человеческой головой, головой старика, жилистого, лысого, с заострившимся носом. Это был Силон.

Отплевываясь и протирая глаза от пыли и каменного крошева, люди замерли.

Дракон и Силон пошли высоко вверх, рывками, наперегонки, пытаясь опередить один другого. Дракон вцепился вдруг в грудь птице кривыми когтями. Полетели перья. Казалось, никакое существо не может выдержать такого удара. Но разодранная грудь на глазах схватилась. Рана закрылась. Однако дракон уже не выпускал добычу, вцепился в тварь насмерть. Он трепал и трепал, крылья Силона обвисли…

Ника вжала голову в плечи, потому что хриплый злой голос Мориена возник в голове:

— Там Верес, Ника… Во дворце…

В голове громыхнуло от Морошкиной ярости, пошла носом кровь. Ника побежала сквозь толпу, заставляя себя не скатиться в отчаяние. Ее с недоумением пропускали. Мужик улла в спину крикнул:

— Куда тебя понесло, дура, там… вон ведь что! Когда такое было… что творится… драконы эти самые. Что со жрецом сделали-то, ужас!

Ника бежала по знакомым коридорам первого этажа дворца. Старалась не думать страшное, чтобы не тянуть плохое. На ходу ей показалось, что флейта как-то тихонько заныла, пропела короткое и непонятное. Выхватив флейту, увидела, что появилась новая руна! Сначала она не разобрала, что это… Бежала по переходам, искала Вереса и думала… Гелания? А вдруг это Гелания… Отправить всех рабовладельцев в Геланию, на перевоспитание, к чертям! Там их сделают людьми, ну может быть…, а в Гурмавальд — нельзя, нет, там с ними не справятся, там людям и так непросто живется. А Гелания справится… Но вспомнился Уэйдо… рабовладелец, и сколько их еще таких, не злых в общем людей, творящих зло… по обычаю…

"Тащите сюда вашего мальчика!"

Бежала, а сердце колотилось как бешеное. На улице празднуют победу, бескровную победу, не видя, что произошло в самом дворце.

Трупы стервов, ланваальдцев, улл, ивенгов устилали скользкий от крови пол. Кто-то стонал, кто-то ждал помощи, зажимая окровавленными пальцами страшные рваные раны. Лица, одежды всех их были белы от пыли, осыпающейся с обрушенной крыши. Но бой уже позади, и известие просочилось наружу, женщины уже бродили между ранеными, искали своих, давали воды.

— Вы не видели, где дьюри? — шептала Ника, встречаясь с ними глазами.

Все указывали в сторону выхода в подвал. Только пройти через тронный зал… Свернуть вправо. Там, там тогда разместили труппу артистов…

— Торопись, Ника… — прохрипел голос где-то слева, — торопись.

— Никитари… Как же так, и ты?!

Никитари лежал ничком на полу. Перевернуться он не мог, в спине торчал огромный ланваальдский нож.

— Ники! Держись, ты только, пожалуйста, держись! — прошептала Ника, выхватила у проходившей уллалийки кожаный мешок с водой и наклонилась. — Носилки сюда! Пожалуйста, носилки!

— Ника, — хрипел Никитари в пол, — иди, не возись со мной… иди, может быть, ещё успеешь… Третья руна приходит внезапно, когда перемены не по силам и дрожат границы миров, это из Уллаеле, не смейся, девочка моя, — скривился он, пытаясь шутить, — змея над чашей…

Походило больше на бред, но Нику словно ожгло. Точно, это и есть Гелания, тот знак, что появился на флейте, и который она не поняла. Четвертая руна. Просто Никитари еще не знает, что открылся и Гурмавальд. Она приложила мешок с водой к губам Никитари и слегка нажала на него. Подступившая к краю вода смочила посеревшие губы.

— Не бойся за меня, — шептал улла, пытаясь улыбнуться, когда его бережно переносили на носилки, — гемма Лой с Бру подлатают, не в первой… Арразо подписал почти сразу, а Силон поднял императорскую сотню, это он детей собрал…

— Никитари-лой, Никитари-лой, — завопил во всю глотку ивенг, тянувший за собой носилки, расталкивая собой людскую бестолковую от отчаяния и горя толчею, — дорогу! Никитари-лой ранен!..

Отступив в сторону, Ника проводила их взглядом и бросилась бежать, держа перед собой флейту. Сердце бешено колотилось в груди, словно собралось выскочить. Новая руна была под пальцем, готовым опуститься на неё. Руна змеи, склонившейся над чашей. Символ такой знакомый и неожиданный тем, что встретился здесь. Она открылась! Не было сомнения, что именно про неё говорил Никитари… Поворот… ступеньки… ещё поворот…

Дьюри лежал сразу у спуска со ступенек. Здесь была тошнотворная тишина. Ника сглотнула подступивший ком к горлу. Испуганные глаза окружавших Вереса людей метнулись на нее. Двое, чьих лиц не разобрать в полусумраке, преградили дорогу.

— Сюда нельзя!

— Это Аснитету. Пустите её, — глухо сказал кто-то.

Знакомое лицо. Улла, командовавший одной из эскадр, кажется, Вегасулой. Доспехи его расстегнуты, капли крупного пота катились по лицу.

— Ему нужен лекарь, — рявкнул другой, наклонившийся над Вересом, — а, может быть, уже не нужен. Кто знает этих дьюри, иногда думаешь, что он умер, а потом оказывается, не умер.

Это был Барк. Ворчливый командир второй десятки дирижаблей. Чёрные сальные волосы и длинный, сливой, нос.

Ника шагнула вперёд, глянув исподлобья на воина перед собой. Он отошёл.

Верес лежал навзничь, раскинув руки, уставившись широко открытыми глазами в потолок. Опустившись перед ним на колени, Ника смотрела на его красивое, такое сейчас строгое лицо. Положив голову ему на грудь, затаив дыхание, долго вслушивалась в тишину. Нет, слабый удар. Повторился. Жив!

— Гемму Лоя позвали? — уставилась она на Барка: — Кто его так? Даже раны не видно…

Тот внимательно следил за каждым ее движением, будто готовясь броситься и остановить. Тишина была давящая, мрачная. Барк нехотя ответил, покачнувшись на носках взад-вперёд.

— Никто не знает. Я спустился вслед за ним. Меня сбила с ног визжащая тварь, которую догонял младший дьюри. Он меня толкнул к Вазимингу… Гемму Лоя уже позвали.

— Я здесь.

Тихие простые слова так обрадовали. Гемма Лой здесь, живой и невредимый, он поможет, непременно поможет. Ника обернулась и отошла в сторону, прижавшись к стене.

Губы геммы Лоя едва дрогнули в усталой улыбке. Он опустился на колени. Долго водил руками по телу дьюри, качал головой и шептал слова. Расстегнул рубаху на груди. Окропил живой водой лицо и грудь. Приложил узкое горлышко зелёной бутылочки к губам раненого. Вдруг хлопнул легонько его по щекам.

Прозрачный дух появился возле неподвижно лежащего тела. Облик, едва напоминающий Вереса, слабый, дрожавший от дуновения сквозняка.

— Расскажи мне, — проговорил гемма.

Дух дьюри что-то стал рассказывать. Но вот он замолчал и в то же мгновение исчез. Старик тяжело встал с колен.

— Жив он ещё, но душа еле теплится в нём, — сказал он. — Я не смогу ему помочь, Ника.

Слова геммы плохо доходили. Казалось, что сейчас улла скажет хоть что-то, что даст маленькую, пусть крохотную надежду…, но старик уже замолчал. Мысли заметались, не находя выхода. Ника только твердила про себя: «… он ещё дышит».

Она слышала, как Барк нетерпеливо заговорил:

— Что же произошло здесь, кто виновен, гемма? Что тебе сказал дух короля?

— Он просил не говорить об этом, — уклончиво ответил гемма и посмотрел на Нику, — я сожалею.

Ника смотрела на него и молчала, одними глазами поблагодарив. Она уже просила флейту отнести ее с Вересом в Геланию, сдавив дудку изо всей силы. Поднесла ее к губам. Простая пастушья мелодия заиграла. Тянулись мгновения. Слышались шаги по переходам, гулкие голоса… казалось, что они никогда не исчезнут, что раньше все происходило быстрее, наверное волшебство закончилось или волшебник не сумел вдохнуть в него жизнь…, но вот воздух задрожжал. Проступил другой мир. Будто он был здесь всегда, рядом, руку протяни. Сквозь стены дворца прорастал лес.

Ника ещё видела глаза геммы Лоя, кивавшего и шептавшего что-то, ещё слышала возгласы Барка и останавливающего его, призывающего к спокойствию Вегасулоя… Гемма Лой их удерживал, выкинув предостерегающе руку, и очень строго смотрел на Нику.

Подхватив под мышки дьюри, Ника подтянула его голову к себе на колени.

— Ты только держись, дьюри. Ты только держись… Я ведь так люблю тебя… — шептала она.

Она уже думала, как окажется в Гелании, как будет искать хоть какую-нибудь больницу, как потом будет пытаться найти ту, которая может помочь Вересу, вдруг его не сможет спасти обычная больница!..

Но что делать с этим лесом!

— Черт, черт, черт! — прошептала она и шлепнула себя по щеке, прибив комара.

Деревья, деревья, тощие деревца, лианы, опять деревья… Их было много, слишком много. Растительность нового мира словно наступала. Заросли дикие, буйные убивали все пространство вокруг.

Ника крутилась на месте, лишь подтягивая Вереса к себе, отмахиваясь от мошки и всякой летучей дряни, облепившей их. Дворец окончательно пропал, только строгие глаза геммы Лоя еще были видны какое-то время на разлапистом листе пальмы напротив, но вот исчезли и они.

Ника, привалившись к тёплому стволу, растерянно говорила Вересу:

— Всё будет хорошо, я справлюсь. Вот увидишь. Только кто бы мог подумать, чёрт возьми, дьюри, что Гелания это дикие джунгли… Где белые, уходящие в небо здания? Где железные птицы и добрые, добрые люди? Где все они?!

Ника разговаривала с Вересом, обращалась к нему, ей казалось, что он слышит ее. Казалось, что надо говорить и говорить, иначе ниточка оборвётся, и он уйдёт навсегда. Ника выхватила склянку с живой водой, приложила к губам Вереса. Наклонила сильнее. Но ничего из склянки не пролилось, ни капли. Потрясла склянку. Сама попыталась глотнуть. Ничего. Перевернула, на всякий случай подставив ладонь… Ничего, пусто.

«Ничего не понимаю я в колдовстве… Наверное, не действует живая вода в Гелании. Испарилась? Что-то не то», — думала она, уже начиная жалеть, что так отчаянно отправилась в Геланию. — Но ведь это даже не Гурмавальд!»

Лес шумел вокруг, жил своей жизнью. Птичьи голоса слышались в его кронах. Жирные наглые муравьи сновали у ног. Обезьяны, маленькие и бесцеремонные, спускались по стволу до земли и замирали, пялясь глазами-бусинами. Одна пробежала по Вересу, добралась до Ники и попыталась протянуть лапу к флейте.

Ника поймала ее шуструю тощую лапку, придержала. Обезьянка дернулась испуганно и оцарапала больно ладонь коготками. И издала такой пронзительный вопль, что Ника чуть не завопила от неожиданности вместе с ней, и выпустила её лапу.

Макака унеслась с криками прочь по местной осине.

При взгляде в небо казалось, что лес везде. Воздух тяжелый и влажный. Нике чудилось, что по ней кто-то ползёт. Мерещились змеиные головы в изгибах ветвей, которые оказывались большой, с кулак, зеленой-презеленой лягушкой.

Но надо идти. Куда? Вправо? Влево? Как здесь идти, если тут, судя по всем приметам, никто никогда не ходил?..

Решившись, наконец, оставить Вереса, Ника пошла. Некоторое время терпеливо переползала через завалы поваленных деревьев, рубила коротким мечом брызжущие едким соком дудки какой-то травы, чертыхалась и падала…, но всё чаще оглядывалась назад, понимая, что одной быстро отсюда не выбраться. За всё это время она ушла шагов на десять от Вереса.

«Да мне потребуются часы, дни, недели, чтобы добраться до людей, и это, если повезёт. У Вереса нет этого времени», — думала она.

Она вернулась.

Вырубила траву возле огромного мачтового дерева, верхушка которого уходила вверх и терялась там. Очертила круг мечом, произнесла заклятие границы, сказала:

— Прости.

И подожгла дерево самым простым заклятием.

Со страхом уставившись на него, она ждала. Лишь бы пламя не перешло границу. Она даже не знала, работают ли здесь эти чертовы заклятия?!

Огонь, скользнув дымом по коре, лизнул ствол осины, раз, другой, третий… и потух. Но вскоре язык пламени вспыхнул вновь и побежал вверх.

Гладкая, тонкая кора скручивалась от жара, огонь поднимался всё выше, добираясь до веток… вскоре дерево полыхало свечой, трещало…, но пожар, очерченный заклятием, не перекидывался на соседние деревья, лишь яростно гудел, закручиваясь водоворотами белого пламени…

Оставалось ждать. Может быть, кому-нибудь в этом мире будет дело до вспыхнувшего свечой дерева в лесу… кроме бабуина, что некоторое время с недоумением разглядывал Нику, и с визгом унесся вверх по лиане, оглашая в панике окрестности криком?

— Люди! — крикнула Ника в отчаянии. — Где все вы?! Люди-и-и!

И затихла.

Перед ней висело существо. Мелкое, механическое. Овальные крылышки, трепыхавшиеся быстро-быстро… и круглое тело-глаз между ними. Размером с обычного мотылька. Вот ещё один, и ещё, и ещё…

Целой рой мотыльков облепил дьюри. Их тут целая стая! Они порхали вокруг Ники, Вереса, пытались забраться в глаза, нос, уши…

На дерево, полыхавшее с треском, просыпалось откуда-то сверху облако пыли, и огонь стал стихать.

Мотылёк же, висевший напротив Ники, заверещал. Ника вздрогнула. Но через пару мгновений стало ясно, что глаз с крылышками повторяет, как заведённый, всё время одну и ту же фразу… Ника никак не могла его понять. А увидев, что туча мотыльков пеленает дьюри в белую, поблескивающую матово паутину, крикнула:

— Только со мной!

На что мотыльки никак не отреагировали, а тот, который остался за Никиной спиной, сказал уже почти внятно:

— Язык устаревший, — звук 'р' у него был мягкий, перекатывающийся, непривычный, что вышло у него скорее невнятное 'устаевший'.

Мотылёк опять оказался у носа:

— В данный момент оказывается первая помощь биологическому организму. Ранение биологического организма, не совместимое с жизнью, запущены процессы старения, заблокированы двигательные рефлексы… Биорг от помощи может отказаться. Если биорг не в состоянии это сделать, это право предоставляется его ближайшему родственнику. Назовите ваши родственные связи. После подтверждения их оказание первой помощи будет остановлено.

— Ему нужна помощь! — крикнула Ника. — Нужна! Меня возьмите!

Кибернетическая букашка прервалась на мгновение и опять затараторила:

— Спасательная служба отвечает за оказание первой помощи пострадавшим биологическим и кибернетическим организмам, за их транспортировку к лечебным центрам, за предотвращение их преступных деяний, приводящих к повреждениям и травмам различной тяжести биологических и кибернетических организмов, а также за их транспортировку к местам предварительного заключения…

Но Ника его уже не слушала. Мотыльки старательно пеленали Вереса паутиной, которая тянулась из их стального блестящего брюшка. Минут через несколько вниз через кроны деревьев на землю спустилась люлька. Вереса закрепили в ней, и Нике было позволено 'упаковаться' вместе с ним — когда она бросилась к Вересу. Ее невозмутимо припеленали к нему, а она затихла, боясь спугнуть.

Люлька быстро втянулась наверх, в люк лёгкого бесшумного вертолёта, где их принял мужчина в белом комбинезоне.

— Свит обозначил язык общения — русский? — вскинул он глаза с любопытством на Нику. Скользнул взглядом по мечу в ее руках и усмехнулся.

— Верно, — очень серьезно ответила Ника, отстегивая ремни, путаясь руками в липкой паутине.

— Это удивительно, — улыбнулся он, — ведь уже давно используется уникод.

— Я вам всё расскажу, всё! — перебила Ника его, проведя перед собой ладонью. — Вот он умирает, его время на исходе!

Мужчина быстро проговорил, при этом он закрепил носилки, дернув их — щелкнули замки:

— Не нужно так волноваться, ваша паника вряд ли поможет вашему спутнику. Кроме того, Свит должен был объяснить, что био-кокон поддержит его жизненные ресурсы до прибытия на место.

Он говорил что-то ещё. Успокаивающе, доверительно… Улыбался. Эти его открытые ладони и улыбка… Ника смотрела на него и думала, что, может быть, этот мир — с непроходимыми джунглями, кибербукашками, такими вот чудесными людьми — и правда так хорош, как говорил гемма Лой.

И закрыла лицо руками. Стало вдруг неловко от своего недоверия. Ей казалось, что внутри что-то жалобно дрожит, какая-то струна натянулась, готовая вот-вот порваться и держится из последних сил. Но от слов этого человека вдруг отступило отчаяние, и навалилась жуткая усталость…

Лицо Вереса нисколько не изменилось, но словно стало сильно старше. Он долго не приходил в себя, Ника видела лишь его закрытые глаза в маленьком окошечке биокамеры. Иногда, когда приходил доктор, биокамеру открывали, и Ника, вытянув шею, жадно смотрела на дьюри, отмечала ровное дыхание, подрагивание ресниц, он жил.

— Доктор, когда он придёт в себя? — спрашивала она сначала каждый день у Грэмми, очень серьёзного темнокожего мужчины, лечащего врача дьюри.

Спрашивала нерешительно, а он отвечал неохотно. В первый же раз он вообще ее отчитал. Он говорил очень тихо, глядя в какой-то датчик на панели биокамеры, стоя спиной. И такое возмущение и осуждение было в его голосе:

— Удивительная легкомысленность! Или точнее сказать, патологическая легкомысленность! Разве можно так вмешиваться в естественный ход событий?! Биологический организм не рассчитан на испытания во временных и пространственных искажениях! Что бы вы стали делать, если бы оказались здесь с половиной вашего спутника на руках?! Причитать и кричать «спасите»? Стучать в бубен и прыгать вокруг костра, или… дудеть в вашу дудку?!

Ника, сидя на одноногом белом табурете в изголовье у биокамеры, в большом ей белом же балахоне-комбинезоне, слушала его и молчала. Словно подсудимая перед судьёй.

— Почему вы молчите? — вдруг рявкнул он, повернувшись к ней. — В истории указаны язык общения русский, переводчик передает вам по-русски, вы должны меня понимать!

Ника вздрогнула.

— Конечно, — глухо ответила она, — лучше было сидеть в изголовье и видеть, как он синеет, потом умирает. Естественный ход событий ведь, и все такое. Но… Скажите, доктор, у вас есть любимая?

Доктор досадливо сморщился.

— Не отвечайте, — усмехнулась Ника, — мне всё равно. Скажу лишь, что не простила бы себе, если не попробовала бы.

— Что?! Что вы могли попробовать, как, скажите, вас угораздило забраться в такое далёкое от вас будущее?! Какой обряд? Ох уж эти мне маги и колдуны! Когда вы поймете, что поля, которыми вы пользуетесь в обрядах, опасны не только для вас самих, они могут разрушить весь ваш мир.

— Поля? — повторила Ника. — Магия пользуется полями? Это… это же здорово, доктор. Но я в этом ничего не понимаю. Кажется, меня перенесли призраки. Привидения… Или как вам проще их назвать? За мою флейту отвечают несколько старых добрых привидений. Это называется омут. Несколько призраков, самых достойных людей своего, очень далекого времени, отвечают за него, поддерживают. Они очень… серьезные, эти призраки, ведь от них зависят границы миров.

Ника вспомнила вошедшего сквозь стену, того, от которго пахло лесом и дегтем, и устало улыбнулась.

Грэмми вздохнул. Встал. Прошел к окну и повернулся к окну спиной. Видно было, что ему скучно, но охота ее, что называется, добить — в споре, в заблуждении, в неправоте.

— Не знаю, как вас величать — госпожа ведьма, колдунья, м-м…?

— Значит, магия с её магическим огнём, заклинаниями, рекой времени, живой водой, наконец… не сказка? — проговорила Ника, пропустив мимо ушей его насмешку.

— Не сказка, скорее — очень мало изученное поле, — Грэмми развел руками, — хотя надо признать, что для лечения в нём просто уникальные возможности… самовнушение, гипноз. Но почему вы, которая явилась из этого мира, называете его так… отстраненно… сказка. Несоответствие. Я знаете ли не люблю несоответствий, — разглядывал он Нику уже с усмешкой.

Ника пожала плечами.

— Несоответствие. Когда бы вы увидели будущее и прошлое своего мира, страшное будущее и другое, прекрасное, вряд ли бы вы стали соответствовать своему миру и времени. А не знаю, из какого мира я больше… И все они являются прошлым вашего мира. Какое из них вас больше интересует? Может быть, то, в котором люди предпочли жить без болезней и без смерти и стали киборгами, а потом люди и вовсе исчезли, и стали машинами — страшный железный Ошкур? Или то, где люди бегали с бубнами вокруг костра и летали на крылатых конях, у них была живая вода, драконы и удивительные улхатоны — прекрасная Вересия?.. Хотели бы вы всё это увидеть собственными глазами, если бы вам предложили, или испугались бы быть разрезанным временем? Думаю, вы бы не отказались увидеть. Это ведь всё ерунда, доктор, — улыбнулась Ника, — когда у вас любимый человек на руках умирает, и тебе говорят, что сделать ничего невозможно. Лишь в сказочной стране Гелании, говорят, бродяги и странники видели сами, спасают от смерти и творят настоящие чудеса. И вы бы, доктор, не попытались? Вы бы стали сидеть и ждать смерти? Не верю. Но самое главное всё-таки не в этом. Главное, что Верес будет жить. И я благодарю вас за него.

Грэмми слушал внимательно, словно хотел поставить диагноз. Но всё-таки он не мог отбросить то, что появились эти странные пришельцы из другого времени, появились из ниоткуда. Больше всего его тогда заинтересовала флейта. Он постучал ногтем по ее корпусу. Сухой звук пустотело отозвался ему.

— Было бы интересно разрезать её, — проговорил он.

Ника забрала флейту из рук Грэмми.

— Однажды это уже произошло, — быстро ответила она, — причём сделали это люди.

— И что? Что произошло? Вы видели её нутро? — его не смутили ни перемена настроения, ни недоброжелательный взгляд.

— Видела. Витиеватые полости и изогнутые внутренности. В Ошкуре удалось создать подобие ей.

Ника говорила, а сама будто вновь оказалась перед столом, заваленным инструментами. Флейта на том столе казалась чем-то непонятным и странным, как только ее не выбросили с каким-нибудь хламом.

— И что же могло стать ее подобием? — доктор Грэмми пожал плечами. — Ашкур — это тот злой мир машин, про который вы упомянули?

— Да, очень злой мир. А подобие флейте — орган, — Ника улыбнулась, — удивительная штука, огромный, во всю стену… и им ведь удалось с помощью его открыть двери в другой мир.

Грэмми вздохнул, покачал головой.

— Знаете, мне ведь рассказывали, что вы там наговорили, в комиссии. Я долго смеялся, что они взялись ещё обсуждать ваши бредни.

— Ну да, — Ника рассмеялась и поняла, что давно так не смеялась, легко и радостно, откинув голову назад, глядя снизу вверх на этого малознакомого высокого человека, — наверное, это всё и правда звучит безумно. Но ведь вам не удастся отделаться от меня просто так, доктор Грэмми! Теперь я мечтаю привезти к вам одного замечательного мальчишку, и верю, что вам удастся поставить его на ноги. Я верю в вас.

Лицо Грэмми опять сморщилось. Теперь удивлённо. Широкоскулое и добродушное оно было очень подвижным. Глаза теперь не прятались в показания приборов, они с интересом уставились на Нику.

— Мальчика? Везите… Э-ээ… Несите… Даже не знаю, что вы делаете, когда перемещаетесь во времени? Тащите сюда вашего мальчика! Всегда будем рады помочь. Кроме того, если ваша флейта и правда так расчудесна, то я не прочь за её счёт прокатиться!..

Светло-синее небо с кучерявыми облаками. Эпилог

Через три недели и два дня дьюри открыл глаза. Он долго смотрел в маленькое окошечко. И Ника не поняла бы, что он пришёл в себя, если бы киборг МС-300, медицинская сестра, всё тот же мотылёк, только вооруженный кучей медицинских терминов и приёмов, не провозгласила:

— Биологический организм активен.

Ника стояла у окна, за окном тянулись бесконечные шапки деревьев и верхушки домов, и лишь успела оглянуться на голос МС-300, когда щёлкнул замок биокамеры. Откинулась крышка, которая, если бы не ослепительно белый её цвет, напоминала бы крышку гроба.

Верес был совершенно гол. Десяток трубочек и трубок висели на нём, а он отстегивал аккуратно трубку за трубкой. Морщился и хмуро посматривал на Нику, взглядом останавливая и запрещая приближаться.

Бледный и злой он выбрался из биокамеры, парившей клубами тумана, отмахнулся от обезумевшей и вопившей дурниной «медсестры», уверенно прошёл в душ, и, спустя мгновение, Ника услышала звук льющейся воды.

Вбежал Грэмми, включил на ходу и подкатил к биокамере запикавший приборчик с сенсорной мигавшей синими огоньками панелью. И ошарашено уставился на пустую «колыбельку».

— Где?! — было первое слово, произнесённое им. — Кто?! — уже громче сказано было им дальше. — Вы?! — очень гневно понизив голос, совсем так, как он разговаривал с Никой в первый раз, прошипел он: — Вы соображаете, что делаете?!

В комнату уже стекался любопытствующий персонал больницы, члены комиссии, которые долго расспрашивали Нику об обстоятельствах ее прибытия. Грэмми же, нависая над ней, шипел:

— Как вы могли его выпустить?

— Я его не выпускала, — улыбалась Ника, глядя на дверь душевой.

— Глупости! Кто же его выпустил? Где он, наконец?!

— Он сам. Пошёл в душ.

— Какой душ?! — совсем взвился Грэмми, отмахиваясь раздражённо от председателя комиссии, спрашивавшей его, где пациент. — Ах, оставьте, я сам ничего не понимаю!..

Но в следующий момент, он, видимо, по Никиному лицу понял, что она говорит правду, и дернулся было к душу. Но дверь душевой распахнулась, и голый Верес появился на пороге. Наступила полная тишина. Жужжание МС-300 лишь усиливало её.

Верес вздохнул и снова скрылся в душе.

— Принеси мне одежду, — произнёс его ровный голос задумчиво из-за двери…

Их пытались строго и с пристрастием спрашивать, допрашивать, просить пояснить. Устраивали беседы, где они были вместе, а то приглашали порознь. А ей было интересно побродить по городу, ему забраться на самую большую высотку в городе, открывающемся им из окна. Но члены комиссии топтались за их спиной, подкатывали измерительные приборы и норовили уложить больного в биокамеру.

— Биометрия определяет ваш возраст как пятьсот двадцать лет. Что вы можете сказать по этому поводу? — не отставал от Вереса старичок Сандунский Казимир Петрович, известный профессор по словам доктора Грэмми.

Казимир Петрович придвигал плавающую подушку к кожаному бежевому дивану, на котором сидел Верес. Усаживался напротив и замахивался допотопным молоточком в коленку Вереса. Тот хмурился, уворачивал ногу и отвечал вежливо:

— Даже не представляю, что вы имеете в виду.

Он был в белоснежном местном комбинезоне, как пациента от врачей его отличал лишь бейдж на кармашке. Надпись на нем гласила: «Принц Верес Вазиминг Третий». Как пояснил доктор Грэмми, каждый имеет право считать себя, кем угодно, если это не мешает никому.

— Презумпция невиновности! — кивнул утвердительно Грэмми. — Пока не доказали обратное, он не виновен в том, что считает себя… Вазимингом Третьим.

Спустя часов десять непрерывной осады врачей и членов комиссии, когда все опять сидели в палате Вереса, сработала пожарная сигнализация. Звук этот простой и понятный, резкий до боли в ушах, никого не привел в движение, все были им возмущены.

— Ну какой пожар в самом деле! — задумчиво покрутила головой медсестра, застывшая у самого выхода, готовая бежать по первому требованию.

— Странно, — буркнул Грэмми. — Что это могло вдруг? И что? Отказали все брызгалки?

Нет, брызгалки заработали через пару секунд. Они были исправны все, с потолка полило как из ведра.

— Что, правда, что ли горим?! — воскликнул добродушный верзила-врач реаниматолог в комбезе, готовом вот-вот лопнуть на нем в области талии.

— Это возмутительно! — проворчал Казимир Петрович, он шустро двинулся к выходу, оказавшись там первым.

Все рванули за ним.

Дверь закрылась.

Сверху поливало. А они наконец были одни. Верес прошептал:

— Мне не справиться с твоим одеянием…

Им было хорошо вдвоем. Даже на этом двадцать четвертом этаже, даже в этой белой палате. Притихшие они лежали на бежевом диване, обнявшись. Долго молчали. В дверь стучали. Пытались открыть. Но дверь оказалась заперта каким-то хитроумным способом и не открылась. Верес сказал, глядя в окно на светло-синее небо с кучерявыми облаками:

— Есть такое маленькое хитрое заклинание «охранять». Дух, отвечающий за него — простой и очень хороший человек в прошлом — будет следить за тобой, как верный пес. В бою с Силоном он мне не откликнулся.

— Хм… А у меня закончилась живая вода, — тихо рассмеялась Ника. — Теперь переживаю, вдруг что-то случилось с Бакару.

— Бакару просто теперь не узнает об этом. И Бакару, и славному доброму Сибаю просто закрыли возможность слышать нас. Или — нам достучаться до них, — улыбнулся не очень весело Верес. Махнул рукой. — Мы больше не вечные! А в Вересии скорее всего думают, что нас больше нет, останется прекрасная легенда. Омут наш и назывался Легенда. Старик хотел, как лучше… Изменить историю! Оттуда, из его времени казалось, что можно что-то решить за людей. А они не хотят воевать. И торопятся по домам, лишь появляется надежда, что станет легче. Но он думал, что они будут помнить легенду о Вересе и Беренике, которые приходили им на помощь, и будут сами пытаться вновь и вновь изменить к лучшему свою жизнь.

Верес закрыл глаза. И глухо сказал:

–– В Ивеноге бывших рабов всех прикрепили к бывшим хозяевам, и все затихло. Объяснили это заботой о простых людях, ведь у большинства из них нет ни дома, ни семьи. Запретили покидать хозяйское поместье и жениться без разрешения хозяина! Тех, у кого была семья и дом, обложили еще одной данью… Да. А нас больше нет.

— Смешно. Но мы есть, и кажется, живы, — сказала Ника.

Но она уже не улыбалась. Ей казалось, что она опять посреди ледяного озера Слюки.

— Смешно… Поэтому предлагаю уйти в Гурмавальд. Мне хотелось бы его успеть увидеть.

У Ники перехватило дыхание от тысячи промелькнувших мыслей.

Она подскочила, повернулась к Вересу и рассмеялась:

— Да! Я только меду наберу… Еще мурракали гемме Лою отдадим! И Оса, Оса сюда перевезу! А картины?!

Верес покачал головой, улыбнулся. Он становился неуловимо другим, наверное, таким, каким был бы, становясь старше.

— Времени у нас нет… Мы можем не успеть забрать Оса.

— Значит, не будем терять ни минуты, — исподлобья и очень решительно посмотрела на него Ника.

Она уже сжала флейту, сердце ее страшно запрыгало, испугавшись вдруг. Слова доктора Грэмми о ее самонадеянности, страх что-то сделать не так и потерять Вереса или Оса смешались сейчас в ней, и она лишь смогла сотворить простую молитву Саломеи: «Пусть у меня все получится, флейта моя хорошая, пусть будут все живы, кто мне дорог, или забери меня саму». Сказала и расплакалась. Уткнулась в Вереса, обхватила его и затихла…

Они побывали у Оса. Геммы Лоя не было дома, он еще не вернулся из Ивеноги. Пили вместе с Осом лесной чай и ели лепешки с тыквой и курагой, вечером рыбачили у чистой тихой лесной речки без названия. Подлатали крышу. Ос никак не соглашался отправиться в дорогу, не залатав крышу. Ника отправилась с ним в Геланию одна.

Прибытие повторилось с точностью до координат квадрата, куда флейта перенесла Нику в первый раз. Доктор Грэмми встретил ее с плохо скрываемым удивлением в темных быстрых глазах. Увидев Оса, он покачал головой, потом кивнул.

— Понял, — это было первое слово, которое он сказал при этой их встрече.

— Я спешу, доктор Грэмми, — сказала Ника, — и очень боюсь не успеть вернуться за Осом. Прошу, отдайте Оса тому, кто за ним придет. Вряд ли флейта попадет в ненадежные руки, за нее отвечают очень хорошие люди.

— Понял, Ника, — опять односложно ответил Грэмми. И наконец добавил: — Сделаю все, что смогу. А пока вы не придете, э-э не прилетите… не объявитесь, я буду с мальчиком, не беспокойтесь.

Ос слушал притихший и ошарашенный. Он сидел на кушетке, сложив ручки на коленях. Его пушистые уши повисли. Грэмми сел перед ним на корточки.

— Ты слышал все, Ос. Ника рассказывала о тебе. Возвращаться, Ника, за ним имеет смысл примерно через полгода. Да, не раньше, мы не волшебники тут! — Грэмми сказал задумчиво, попытавшись погладить Оса по голове, тот шарахнулся от него с очень независимым видом. Грэмми опять кивнул, будто соглашаясь с ним, и продолжил, обращаясь то к Нике, то к Осу: — Росточек прибавить не обещаю, если только немного. А вот ходить будешь, и бегать будешь, если не станешь лениться. А если успеем до возвращения Ники, то сходим с тобой на большое колесо обозрения и полетаем на дирижабле…

— Это на улхатонах? — хрипло откликнулся Ос. — Ха, улхатонов я не видел!

Грэмми удивленно оглянулся на Нику:

— И дирижабли у вас там есть… Это еще что за звери, ухатоны?!

— Улхатоны, крылатые древние спруты. Огромные! — округлив глаза, сказала Ника. И посмотрела с отчаянием на Оса: — Ос, жди меня! Слушай доктора Грэмми. Он спас Вереса, и тебе попробует помочь…

— Я не маленький, знаю! Дождусь, — ответил Ос, вздернув подбородок, но голос его предательски дернулся на последнем слове.

И Ника вернулась в Вересию…

Мед, темный и густой в глиняном высоком кувшине, выбрали из множества жбанчиков, туесков и банок, хранившихся в чулане. Подарок Гарсу был готов. Оставались камнем на душе картины Нихи Соворы и страшно полезные для какого-то лечения грибы мурракали. Надо было что-то придумать и с ними… Надо было переделать еще кучу дел…

Ника все время гнала от себя мысли большие и важные о значительном и вечном, снова и снова думала о том, что затихла наконец Ивенога и не случилось кровавой бойни. Улыбалась при мысли о Морошке. Отправился учиться рисовать в Хез!

— Рисовать?! — удивилась она, когда Верес прочитал письмо от Никитари, появившееся однажды утром на столе перед сахарницей.

Никитари вернулся в Затерянный город и командовал теперь строительством нового замка на месте сгоревшего. Домоправитель замка дьюри о себе рассказывал мало, только однажды обмолвился, что рука левая плохо его слушается, «в кошачью обращаться не хочет». Он передавал приветы от Брукбузельды и спрашивал Вереса — когда же они приедут в Затерянный город? И становилось понятно, что и Никитари уже не мог как прежде услышать, почувствовать, что не все хорошо у его ученика.

— Картины Нихи Соворы, — усмехнулся Верес, — они поразили Морошку. До этого он видел лишь портреты предков в доспехах! А тут — дождь и солнце. Учитель сказал, что брат долго стоял молча перед миниатюрами. А потом сказал: «Если все время рисовать мечи и доспехи, то войны никогда не кончатся».

А Ника вспомнила его олененка, бегущего по краю купальни.

— Пусть у него все получится, — сказала она тогда, а сейчас опять улыбнулась.

Она теперь часто уходила в палисадник и затихала умиротворенно возле старой механической птицы, валявшейся по-прежнему в кустах. Она разобрала ее колено, собрала. Опять разобрала, потому что, конечно, оказались лишние детали. Опять собрала и смазала маслом, загустевшим и почерневшим от времени. Удалила лишнее масло. Вспоминала, как колдовал с птицей Мэри Энн, Никитари, увидела его вдруг раненого и мотнула головой, стараясь вспомнить его смеющегося и счастливого рядом с Бру…

Время шло. Решился вопрос и с картинами, оставленными Никой в каюте, и с сумкой с мурракали, припрятанной на острове на болотах. Они обязательно доберутся когда-нибудь до геммы Лоя. Ника переживала, что все у нее так неудачно вышло, картины бросила в одном месте, мурракали в другом. А Верес, сидя на теплом полу, нагретой солнцем веранды, говорил:

— Просто кто-то очень не любит волшебство. Есть маленькое простое заклинание Мух, и вещь окажется там, где тебе нужно.

— А Мух — это такой симпатяга дух…

— Это был очень хороший человек, он носил письма из Уллалии в Ивеногу тем, кто попал в беду. Он умер на каторге. И так и носит письма, и все, что его попросят, он тоже доставит непременно.

— Черт, черт, черт, как всегда я — пальцем в небо, — сказала расстроенно Ника.

— Ты не знала.

— Я все думаю, когда для нас в Вересии или Гурмавальде наступит осень та, которая наступит в Гелании? Полгода… Эх, зря я не спросила у Грэмми, сколько у них прошло времени, пока я не нарисовалась с Осом.

Верес сидел с закрытыми глазами.

— Мы не успеем, Ника, — наконец, сказал он.

Ему было на вид уже лет пятьдесят. Ей — лет сорок. Ему были чуть тесны в груди отцовские доспехи. Нику вечный ее путь вымотал так, что ей оказывалось велико все, что ни находил для нее добрый Вуха.

— Вуха не забывает про нас, — рассмеялась Ника, получив в дорогу защитный костюм для себя и для Вереса.

Верес долго ворчал, забираясь в эти неожиданные новые одежды.

И они исчезли из Вересии навсегда…

Обжитый Вересом и Никой дом Нихи Соворы до сих пор смотрит на холм, который теперь иногда покрывается фиолетовой травой. Там же хранятся защитные комбезы. Верес не стал его носить почти сразу, но пристально следил, чтобы носила Ника. Но и у нее хватило терпения лишь до первой зимы. Она считала это важным. Потому что в начале лета первого их года в Гурмавальде Ника сказала:

— Кажется, я знаю, почему Вуха посылает нам молоко, творог и мед. Осенью у меня родится ребенок.

Девочка родилась дождливым октябрьским утром. Девчушка росла не громкая. Но ужасно самонадеянная, как ее называл отец, пока был жив. Ника и Верес ушли друг за другом, а за девчонкой стал присматривать Гарс.

Когда она явилась в Геланию за дядей Осом, как она его назвала, вихрастый мальчишка и доктор Грэмми уставились на нее.

— Не Ника, — сказал Грэмми, кашлянув деликатно в кулак.

Он растерялся. И это можно понять — девчонка очень походила на мать.

Мальчишка, невысокий, щуплый, обошел шаткой походкой прилетевшую со спасательным вертолетом босую девчонку. Она была в кожаной тунике и штанах с бахромой на гурмавальдский манер. Нос у мальчишки покраснел, кажется. Ос, а это был он, сейчас бы расплакался, но он лишь дернул отрицательно головой:

— Не Ника.

Девчонка вздернула подбородок, но сказала неожиданно мягко:

— Я дочь Береники.

Доктор Грэмми охнул и схватился ладонью за лицо. Ос прищурился и подвел вердикт:

— Она. Флейта у нее, смотри…

Эпилог

О том, что картины Нихи Соворы она принесла в этот мир вовремя, Ника узнала от золотоволосой Мирры.

— Ниха наконец вернулся в омут. Они подняли память бабушки Арразо о ее любимой няне из рабов. Память эта смягчила боль утраты матери его отцом в раннем детстве. И отец не казнил двоих рабов беглецов. Восстание рабов в том году не случилось, а один из неказненных спас незнакомого ему эптериса из экипажа, лошади понесли… Арразо видел это, он был тогда мал. Но запомнил. Решение об Унии в тот день далось ему легко, рабство уже тяготило его. Но Силон чуть не испортил все… А как же ваш с Вересом омут, Береника?..

А их омут не состоялся. Верес исчез в тот день, когда умер. Будто растворился. Кто-то говорил, что этот парень точно опять где-нибудь родился, кто-то выдвигал предположение, что он бродит по мирам, странники они такие, их так просто не прибьешь… Кто-то припоминал, что у него был создан нехороший омут, темный…

А Ника иногда заглядывала в Гурмавальд, но не хотела тревожить дочь и уходила в Слюки, к гномам. Она наматывала разные шали на себя, ведь тогда ее было видно. И просила гномов выбросить белый флаг. Увидев белый флаг, выходил Уэйдо, прихрамывая. Ему шел девяностый год. Они сидели в саду до самой ночи. Вспоминали, ругались и мирились. Она думала, что он мог бы тогда бросить ее — иноземка, болотница, возмутительница их, ивенговского, спокойствия, но не бросил. И она не прошла мимо, а могла, могла, чего уж там. «Все мы разные, так бывает, главное, вовремя протянуть руку, не думая ни о чем».

Потом Ника возвращалась туда, где сыпалась и сыпалась золотистая пыль, надеясь встретить кого-нибудь из тех, кого знала. Жалела, что совсем забыла отыскать при жизни тот самый темный омут, который Верес назвал неудачным. Давала себе слово, что постарается его найти. Но бросала эту затею. Он ведь сам никогда не рассказывал про него. Может, он и ушел туда, ушел и от нее тоже. Так бывает. И Ника шла к старому Вухе, забирала у него кипы бумаг и принималась писать под его диктовку новую книгу.