Физрук: на своей волне 3

Глава 1

Мы вошли в коридор, и директор снова принялся вещать об истории школы — о первом камне, о заслуженных учителях, о щитах и знамёнах. Я слушал вполуха, потому что в голове уже промерял следующий ход. Чем скучнее будет начало, тем ярче сработает кульминация.

Аля шёл, сдержанно зевая и время от времени поглядывая в телефон. Ему действительно казалось важнее то, что там писали, чем рассказы Лени об истории учебного заведения.

— Владимир Петрович, мы можем начинать? — шепнула мне физичка.

— Начинаем, — кивнул я.

Физичка прикрыла рот кулаком и кашлянула. Это был наш завуалированный сигнал.

Директор заговорил про достижения:

— Наша школа выиграла немало олимпиад, в советские времена у нас учились…

И всё в таком духе. Набор формальных фраз по заученной канве.

В этот момент из дверей одного из школьных кабинетов вышла математичка. Мне пришлось малость поуговаривать Эльвиру во время подготовки, чтобы она подключилась к представлению. Уговаривать пришлось не потому, что она не хотела участвовать, нет. Препона возникла из-за внешнего вида училки… и надо признать, выглядела она эффектно!

На Эльвире были лосины и короткий топ, явно не из педагогического гардероба.

Конечно, килограммов двадцать лишних у неё имелось, но грудь была — будь здоров, а филейная часть могла бы стать примером женской уверенности. На плече Эльвира несла полотенце, волосы собраны в пучок, походка решительная, а на лице — невозмутимое выражение.

— Также наш педагогический коллектив неоднократно признавался лучшим как на районе, так и в городе, — продолжал между тем Лёня.

Теперь его точно никто не слушал, в школе появилась новая звезда. Математичка шла прямо к нам навстречу, будто не замечая делегации.

Аля, который до этого демонстративно скучал, поглядывал в телефон, вдруг краем глаза заметил Эльвиру. Поднял взгляд, мельком увидел её фигуру и на секунду даже замер. Потом снова опустил глаза в телефон, но уже не так уверенно. Экран мигал, вибрировал, но теперь он отвлекался всё чаще. Я видел, как угол его рта чуть дёрнулся — Аля явно клюнул и заглотил крючок. Нужен был контраст, и мы его дали.

Аля аж задержал дыхание и даже перестал притворяться, что интересуется телефоном. Экран погас, а взгляд буквально прирос к Эльвире. Жадный, прожигающий — тот самый, который я видел у него не раз в девяностые.

Я-то прекрасно знал его вкусы.

Рыжие-бестыжые, пышные, с формами, которые не спрячешь никакой одеждой. Такие женщины действовали на него, как приманка на зверя — выключали голову напрочь. И сейчас всё совпало: цвет волос, фигура, даже манера двигаться. Математичка шла уверенно, чуть покачивая бёдрами, и Аля просто не мог отвести взгляд.

Откуда у него пошла эта тяга — можно было только гадать. Но, по моим наблюдениям, всё началось ещё тогда, когда один наш партнёр, человек серьёзный и состоятельный, привёл на встречу жену. Рыжая, с осанкой, с таким взглядом, что Аля потом неделю ходил как под током. Он тогда сорвался на пустом месте, едва не устроил драку… А всё потому, что не мог смириться с тем, что такая женщина досталась другому.

С тех пор он словно потерял покой. Искал таких повсюду, под копирку, будто хотел доказать себе, что теперь он «тоже может».

И вот теперь перед ним стояло живое напоминание. Только не жена партнёра, а наша математичка, ставшая «орудием» в моей игре. Аля смотрел, а я видел, как его пальцы медленно сжимаются в кулак.

Да, всё шло именно так, как я задумал.

Крещенный буквально свернул шею, провожая взглядом Эльвиру. Она жевала жвачку, листала что-то в телефоне и даже не посмотрела в сторону делегации. Я видел, как Аля сглотнул и провёл языком по губам. Когда дверь спортзала за ней закрылась, он вздрогнул, будто из сна вынырнул.

— Слышь, Леонид Яковлевич, — вдруг защёлкал он пальцами, обращаясь к директору.

Голос у него стал деловым, но в глазах по-прежнему хищно блестело, я хорошо помнил этот блеск.

Аля, кстати, прекрасно знал Леню. Но до сих пор делал вид, что видит его впервые. Не скажу — узнал ли Крещенный Леню, которого помнил ещё пацаном. Хотя… не мог не узнать.

Директор мгновенно вытянулся по струнке.

— Да-да, слушаю внимательно, — выпалил он.

— Куда мы сейчас идём?

— Э-э… ну, мы как раз планировали пройти в столовую, — начал лепетать Лёня. — Чтобы… так сказать… накормить вас, а заодно показать наше меню для детишек…

Аля хмыкнул и расплылся в улыбке.

— Это, конечно, всё правильно, — сказал он, — кормить людей надо. Но можно и подождать. Ничего страшного, если остынет — подогреем.

— Конечно, — тут же закивал директор, — без проблем…

— А вот там у вас что?

Все, как по команде, повернули головы туда, куда кивнул Аля. Он указывал на дверь спортзала.

Я не удержался от внутренней усмешки. Всё шло, как по нотам.

— Это… спортзал у нас, — пробормотал Лёня, видимо до сих пор не веривший, что моя приманка сработала. — Там проходят уроки физической культуры.

Директор растерянно вытирал ладонью пот со лба. Я почувствовал на себе взгляд завуча — цепкий, настороженный, почти ревнивый. Стоило мне повернуться, как Мымра поспешно отвела глаза, будто рассматривала что-то на полу.

Да, Соня понимала, что всё идёт именно так, как я и рассчитывал. Но признать это? Никогда. Для неё проще было проглотить собственную указку, чем признать, что «этот хам» оказался прав.

— Ну и отлично, — сказал Аля, почти по-дружески хлопнув Лёню по плечу. — Давай тогда туда для начала и заглянем. А то потом ещё круги нарезать по вашей школе.

Улыбка у Али была вроде бы добродушная, но я видел, как директор напрягся, как будто его пригласили не в спортзал, а на расстрел.

Лёня судорожно облизнул губы и мельком взглянул на меня.

— Конечно, пойдёмте, — заискивающе сказал он, нервно поправляя галстук. — У нас, правда, в спортзале ремонт не делался уже давно… Но это нисколько не мешает детям активно заниматься физкультурой. В разные годы здесь учились призёры районных соревнований, правда… они, э-э… были освобождены от физры, — сбивчиво добавил Лёня, пытаясь сгладить неловкость.

Но Аля его уже не слушал. Он будто, пружиня от пола, двинулся к спортзалу. Я видел по его лицу, что интерес у него теперь был совершенно другой. Мы вошли в спортзал.

И вот тут начался второй акт моего действа… прямо посреди зала занималась наша математичка. Из телефона Эльвиры громко пел Том Джонс — хрипел на весь зал свою легендарную Sex Bomb.

Математичка же лежала на гимнастическом мате, поднимала и опускала таз, выгибаясь медленно, с нарочитой плавностью. Топ натянулся на груди, лосины блестели, а волосы, выбившиеся из пучка, прилипали к вспотевшей шее.

Аля остановился как вкопанный. Я даже услышал, как он втянул воздух — коротко, шумно, будто ударили под дых. Глаза впились в Эльвиру на мате.

Наконец, Аля закашлялся и пошёл густым румянцем. Математичка, услышав шаги, подскочила с мата и сделала вид, будто ужасно смутилась.

— Ой, я… я не знала, что сюда кто-то зайдёт, — затараторила она, торопливо хватая полотенце. — Простите, пожалуйста, если мешаю, я сейчас… уйду…

И начала вытираться — неторопливо, с тем самым наигранным стыдом, который только сильнее притягивает внимание. Эльвира вытирала шею, ключицы, потом, будто случайно, провела полотенцем по груди. Её рука замедлилась…

Аля сглотнул, опустив глаза, потом снова поднял и уставился взглядом, в котором читалось чистое, животное желание.

— Что вы, милая, — прохрипел он, — вы нисколько нам не мешаете… Я, признаться, не знал, что у вас прямо сейчас проходят занятия. Можете… продолжать, конечно.

Директор выдавил натянутую улыбку. Что ж…, а крючок-то вцепился глубже, чем я ожидал!

Я видел, как остальные учительницы, стоявшие чуть поодаль, едва сдерживали смешки. Им-то уже всё было известно — план, детали, даже то, как именно должна себя вести Эльвира. И сейчас каждая из них отчаянно пыталась сохранить на лице выражение вежливого интереса, но уголки губ всё равно дрожали.

— Продолжайте, Леонид Яковлевич, — сказал Аля, не сводя взгляда с нашей рыжей приманки.

Математичка, едва заметно подмигнув мне, улыбнулась. Ну и грациозно двинулась к гимнастическим козлам. Там Эльвира начала делать растяжку, аккуратно выгибаясь именно так, как я ей и объяснял на репетиции.

Выгибалась она с чувством, с толком, с расстановкой, подчёркивая каждое движение. И, конечно, свои манящие формы.

— Вот, — наконец продолжил директор дрожащим голосом. — У нас, как видите, просторный спортзал. Занятия проходят регулярно, дети довольны…

Он достал платок и стал вытирать вспотевший лоб, будто стоял не в спортзале, а в сауне.

— Дадим слово нашему замечательному преподавателю физкультуры, Владимиру Петровичу, — Лёня кивнул в мою сторону.

Аля перевёл взгляд на меня, чуть вскинул бровь. Его глаз я не видел из-за солнцезащитных очков, которые он не снимал.

— Так это ты физрук, значит? — протянул он с лёгкой усмешкой, скользя по мне взглядом, будто оценивал.

— Да. Я, — ответил я.

Разумеется, любой здравомыслящий человек на месте Али должен был испытать лёгкий когнитивный диссонанс. Толстоватый паренёк и преподаватель физкультуры? Да уж, в моём облике было куда больше от участника соревнований по поеданию пончиков, чем от учителя физры.

— Между прочим, — с напускной гордостью добавил Лёня, — именно Владимир Петрович готовит наш 11 «Д» класс к предстоящей олимпиаде. Очень талантливый педагог, с прекрасными результатами.

Я еле удержался, чтобы не фыркнуть. Лёня-то, похоже, всерьёз решил, что если громче хвалить, то Аля проникнется любовью к школе. Наивный. Крещенному было глубоко наплевать и на школу, и на весь наш коллектив.

Я, честно говоря, думал, что Аля вообще не слушает директора. Однако при словах про олимпиаду он едва заметно дёрнулся. Медленно повернулся ко мне, и во взгляде Крещенного мелькнуло лёгкое беспокойство.

— Олимпиаду, говоришь? — уточнил он.

Аля смерил меня тяжёлым, прожигающим взглядом. И на этот раз в его глазах мелькнул хищный отблеск, что всегда появлялся у Крещенного перед тем, как начиналось настоящее месиво. Тогда, в девяностые, я видел это выражение десятки раз… Примерно за секунду до того, как он доставал ствол и решал, кто будет жить, а кто нет.

— И как проходит подготовка, Владимир Петрович? — спросил он холодно.

— Лучше всех, — спокойно ответил я.

Директор зачем-то решил вставить слово, будто его кто-то спрашивал.

— Ну… не совсем… то есть… подготовка пока только начинается, но мы, я вас уверяю, сделаем всё возможное…

— Ясно, — отрезал Аля, пресекая блеяния Лени. — Я правильно понимаю, что 11 «Д» — это у вас тот самый экспериментальный класс?

— Да, — подтвердил я.

Аля молча снял свои чёрные очки, в которых щеголял с самого начала встречи. И я почувствовал, как по моей спине пробежал холодок.

Левый глаз у Али был полностью выгоревшим, с мутной радужкой. Тот самый взрыв в машине, когда я бросил гранату… тогда ему просто чертовски повезло. Мы встретились взглядами. Второй, живой глаз Крещенного буквально смотрел мне прямо в душу.

Я не отвёл взгляда.

Секунда, две… и воздух будто сгустился между нами, натянулся как струна.

— Ну… удачи вам с подготовкой, — сухо бросил Аля с ленивой издёвкой.

Понятно, что никакой удачи он мне не желал. Эта фраза звучала так же искренне, как благословение от палача. По глазам Али было видно, что он не верит ни на грош. Ни в меня, ни в школу, ни тем более в то, что я способен добиться чего-то значимого с экспериментальным классом. Для него я был просто ещё один неудачник, которого Крещенный проглотит даже не жуя.

Мне же было забавно происходящее. Аля ведь не понимал, кто перед ним… Он ведь даже не догадывается, что сейчас стоит лицом к лицу с Володей из девяностых.

Тем, кого он предал и кого считал мёртвым.

Честно?

Жаль, что я тогда не добил Крещенного. Он оказался живучий, как крыса. Хотя, пожалуй, сравнение даже мягкое и для крысы оскорбительное.

Но ничего… Так-то на каждую крысу найдётся своя ловушка.

Быстро потеряв ко мне малейший интерес, Аля снова начал бросать взгляды в сторону математички.

— А можно я скажу, Леонид Яковлевич? — вдруг подала голос завуч.

Директор приоткрыл рот, явно собираясь вежливо отказать Мымре, чтобы не сболтнула лишнего. Но Аля опередил Лёню буквально на долю секунды, чуть приподняв ладонь:

— Говорите, — разрешил он.

Завуч будто расцвела от предоставленной возможности.

— Вы знаете, — затараторила она, — наш спортзал, конечно, требует ремонта. Мы стараемся, поддерживаем как можем, но без финансирования… ну посмотрите сами!

Мымра сделала выразительный жест рукой, обведя спортзал по периметру.

— Этот паркет… хотя паркетом язык не повернётся назвать! Доски здесь лежат с конца восьмидесятых! Мы их красим, подновляем, шпатлюем, но они уже прогибаются, ходят ходуном! А дети ведь здесь бегают, прыгают… один неосторожный шаг — и можно получить травму.

Я покосился на неё, поражаясь тому, как ловко завуч выстроила речь, словно готовила её заранее. Конечно, интересно она всё-таки баба, своевольная. Я ведь просил никому не открывать рот…

Ну да ладно. Мымра, похоже, нюхом чуяла, где власть. Ну и стоило появиться кошельку в лице Али, и тут она как лиса перед курятником начала заискивать перед ним…

Аля, между тем, слушал и не перебивал.

— А ещё посмотрите на наши баскетбольные кольца, — не унималась завуч. — Они давно нуждаются в замене! Сетки так уже лет десять оборваны, щиты треснутые, а ведь дети занимаются ежедневно!

Мымра всплеснула руками, показывая своё искреннее возмущение этим «безобразием».

Аля продолжал делать вид, что слушает. Стоял, слегка покачиваясь, сунув руки в карманы. Но по выражению его физиономии мне было видно, что Крещенному чхать на школьные проблемы. Ему вообще не до школы.

Но завуч, словно не замечая этого, продолжала тарахтеть. Упрямая баба.

У неё этот внутренний стержень, или, как она сама говорила, «гражданская позиция», срабатывал в любой ситуации. Даже когда напротив стоит человек, который одним движением пальца может оставить Мымру без работы, а то и без здоровья.

Наконец Соня закончила свой монолог пафосно, как на педсовете:

— В общем, я вас очень прошу, по возможности, выделить финансирование для нашего спортзала. Оно действительно необходимо, сами видите.

Аля помолчал секунду, смотря на Мымру своим живым глазом. И снова надел очки.

Тишина висела слишком долго, и чтобы хоть как-то её разрядить, наша физичка неловко закашлялась. Наконец Аля ответил, чуть растягивая слова:

— Ну… если школа выиграет олимпиаду, — он медленно перевёл взгляд на меня, — то, конечно, финансирование появится. И всё будет. И паркет вам поменяют, и кольца, и даже потолок подкрасят. Обещаю.

Вот тут, судя по тону Али, он начал закипать, и Соне следовало бы заткнуться. О чём, кстати, ей вовсю сигнализировал директор, хмуря брови. Но завуч девчонка непослушная и восприняла «обещаю» Али как зелёный свет.

— Вы только представьте, — снова затараторила завуч, не замечая, как у Али на лице всё явственнее проступает раздражение. — У нас даже футбольное поле… вернее, одно его название! Там ведь и уроки проводить невозможно! Вся трава вытоптана, одна глина. Настолько спрессованная, что уже годами ничего не растёт! А асфальт на беговых дорожках весь пошёл трещинами, дети спотыкаются, падают…

Аля слушал молча, пока в его глазах не появилась лёгкая скука, смешанная с брезгливостью. Потом коротко махнул рукой:

— Я вас услышал, — процедил он. — Как я уже сказал: если выиграете олимпиаду — получите финансирование. Всё будет. И поле, и трава, и асфальт новый постелим, хоть резиновый.

Он сделал паузу, а потом добавил с ядовитой ухмылкой:

— А если не выиграете… ну, тоже ничего страшного не произойдёт. Всех ваших детей распределят по другим школам.

Завуч вздрогнула, видимо наконец поняв, что добродетель из этого урода так себе.

Причём сказаны были эти заверения с таким тоном, будто Аля, улыбаясь, вытер ноги о Мымру. Всё как двадцать лет назад.

Только теперь Крещенный делал это в строгом костюме, а не в малиновом пиджаке.

Друзья, не забывайте ставить лайки, пожалуйста!

Вам не сложно, а мне приятно!

Глава 2

Я, понимая, что Алю надо отвлечь, подмигнул Эльвире, подавая сигнал к началу следующего акта нашей постановки. Да, рановато, конечно… но кто ж знал, что Мымра влезет туда, куда влезать её никто не просил?

Математичка прекратила растяжку, гордо подняла подбородок и направилась к выходу из спортзала. Шла как актриса, покидающая сцену под завистливые взгляды зрителей.

Аля быстро переключился с завуча на свою жертву и проводил Эльвиру взглядом, ничуть не стесняясь окружающих.

Эльвира, кстати, отыгрывала свою роль исправно. Математичке явно нравилось такое внимание Али к своей персоне. Почти любая женщина в её положении вела бы себя точно так же — успешный мужчина, уверенный, с деньгами, и смотрит именно на неё.

После долгих лет жизни с мужем-алкоголиком, который, по рассказам коллег, неделями валялся под телевизором и забывал поздравить жену с днём рождения… это внимание было сродни приговору старой жизни и обещания новой.

Директор, тоже пытаясь сгладить ситуацию, быстро вернул разговор к «официальной повестке»:

— На самом деле школа у нас со спортивными традициями. Наши ученики неоднократно становились призёрами районных и городских соревнований!

Аля кивнул, вроде как слушая, но его взгляд всё ещё был прикован к двери, через которую только что вышла математичка. Естественно, как только дверь за Эльвирой закрылась, интерес к спортзалу у Али мгновенно иссяк.

— Леонид Яковлевич, понятно всё. Давай дальше, что там у нас по расписанию?

— Но я ещё хотел показать вам гимнастические снаряды…

— Не нужно, — отрезал Аля. — Я уже понял, что школа у вас действительно спортивная. Раз уж ставку делаете на олимпиаду по физкультуре — значит, с физической подготовкой всё в порядке, — ухмыльнулся он.

— Ну тогда… — директор развёл руками. — Пойдёмте дальше!

Аля развернулся и пошёл к двери, сунув руки в карманы. Я же поймал себя на мысли, что практически не видел телохранителя Крещенного, а он между тем всё время был в спортзале. И сейчас тоже застыл за шефом тенью.

Директор засеменил следом, растерянно кивая, как болванчик. По его лицу было видно, что Лёня так и не понял, то ли Аля его похвалил, то ли унизил. Интересно, а Лёня понимал, что этот визит носит чисто формальный характер? Вон Мымра, вроде баба смекалистая, а на полном серьёзе считает, что Аля может школе помочь. Хотя даже не так: может-то он может. А вот хочет ли?

Для меня интерес этого новоявленного бизнесмена был прозрачен и более чем понятен. Земля под школой муниципальная, и по документам отжать её будет ой как непросто. Впрочем, «непросто» и «невозможно» давно уже не синонимы.

Если знаешь, куда занести и кому позвонить — любую подпись поставят и любой акт перепишут так, как нужно.

А Аля знал.

Просто соблюдал формальности. Эту роль мецената он, судя по всему, играл для того, чтобы землю отжать было проще.

И вот это — самое мерзкое.

Я стиснул зубы, глядя, как Аля уверенно идёт впереди, чувствуя себя как король в окружении свиты. Ничего, дружок, на этот раз у тебя не получится ни черта...

Как бы там ни было, я уже понимал, что всё решено задолго до нашего «представления». Олимпиада здесь — чистая формальность, завуалированная под шанс. На самом деле шанса не было вовсе.

Выиграть олимпиаду с этим классом? Смешно. Эти ребята давно вышли из возраста, когда верят в школьные идеалы. Спорт, олимпиады, грамоты — всё это для них такой же театр, как и для нас сегодня.

Ирония в том, что мой спектакль для Али должен был убедить его именно в этом. Школа дряхлая, дети ленивы, учителя отчаянно держатся за остатки совести. А потому выиграть олимпиаду попросту невозможно.

Я рассчитывал, что Аля уедет с чувством полного превосходства — довольный, расслабленный и уверенный, что всё идёт по его сценарию.

А я, в свою очередь, играл свою роль: давал ему всё, чего он хотел. Показная важность, развлечение, ощущение власти. Получите — распишитесь, что называется.

Пусть этот ушлый думает, что всё под контролем. Пусть успокоится и расслабится настолько, чтобы упустить контроль над ситуацией.

И хорошее настроение для этого — лучший инструмент. Сытые шакалы не рыщут по округе. Если мысли Крещенного будут кружить вокруг лосин нашей математички, то он не будет вспоминать разговор о ремонте спортзала.

Пусть считает, что я — наивный физрук, у которого тяму хватит разве что провести зарядку на линейке. Главное, чтобы он не заметил, что это он сейчас играет в мой спектакль...

Я шёл в нескольких метрах от Али Крещенного и увидел, как он подзывает к себе своего телохранителя. Тот сразу подошёл к шефу, и Аля, наклонившись к нему, начал что-то шептать. Я прислушался и сумел различить слова.

— Вадик, видел бабу в спортивном зале? — спросил Аля.

Короткий кивок в ответ.

— Так вот, мне нужно, чтобы ты узнал, кто она такая, и от моего имени пригласил её на ужин. Свяжись с моей секретаршей, скажи, чтобы всё организовала и вписала в мой график. Задача ясна?

Телохранитель снова кивнул, принимая поручение. Причём сделал это ничуть не смутившись. Видимо, такие поручения от шефа ему было получать не впервой.

Я задумался — интересно, а у Крещенного жена есть или нет? Хотя подчас такие вот товарищи одаривают своих жён шубами и бриллиантами, чтобы жить так, как им хочется.

Не стану никак это комментировать, потому что у каждого своя жизнь и у каждого своя голова на плечах. Но вот касаемо математички… надо бы Эльвиру как-то предупредить о том, чтобы не заигралась. Ей совершенно ни к чему связываться с этим мерзавцем.

Аля из разряда тех, кто поматросил и бросил…

В остальном, конечно, Аля остался верен себе. Он и двадцать лет назад никогда не делал ничего сам, всё шло через посредников. Тогда это были шестёрки, теперь же это были «личные помощники».

Вот уж действительно, понты — это образ жизни. Я, хоть и имел такую же возможность в прежние годы, никогда такого формата не понимал. Далеко за примером ходить не надо. Даже если Але понравилась женщина, он, вместо того чтобы подойти, поговорить и проявить хоть каплю человеческого интереса, слал вместо себя громилу в чёрном пиджаке. Так, будто свидание можно «назначить», как совещание в офисе.

Телохранитель, получив приказ, отошёл чуть в сторону, видимо набрав номер секретарши.

— Прошу сюда, — голос директора вернул всех к реальности. — Следующим пунктом нашей экскурсии будет школьная столовая.

Мы прошли по коридору. Аля пару раз скользнул взглядом по облупленным стенам, ничего не говоря. Из столовой уже отчётливо слышались запахи — варёная капуста, кипячёное молоко и ещё что-то, честно говоря, смахивающее на запах носков.

Лёня, как обычно, из кожи вон лез и старался придать всему торжественности:

— В нашей замечательной столовой соблюдаются все стандарты и рекомендации по питанию школьников разных возрастов, — вещал он.

Мы подошли к обшарпанным деревянным дверям, выкрашенным в унылый серо-зелёный цвет. Краска на них вздулась, было видно, что этим дверям лет сорок, если не больше. Да, их периодически подкрашивали, но это не помогало. От времени не закрасишься, как бы ни хотелось обратного.

— А вот и наша столовая, — бодро объявил директор. — Прошу любить и жаловать!

Он распахнул дверь, приглашая бизнесмена войти. Петли были такие же ржавые, как двери, и противно заскрипели, заставляя Алю поёжиться. А я не сразу, но догадался, что талант оратора в Лёне проснулся не просто так — он хотел, чтобы скрипа петель было не слышно. Хитрый, блин.

Аля зашёл внутрь, и на его лице появилась искренняя эмоция — смесь любопытства и лёгкого брезгливого интереса.

Внутри столовая выглядела так, словно время здесь остановилось где-то в девяностых и с тех пор просто устало идти дальше. Всё было до боли знакомо, будто я шагнул в прошлое.

Длинные столы из лакированной фанеры, с углами, сбитыми о портфели. На них была клеёнка с выцветшими рисунками цветочков и фруктов, которые когда-то, возможно, и радовали глаз, а теперь напоминали о советском дефиците. Шторы на окнах, некогда жёлтые, выцвели, но были на удивление чистые.

Вообще, как и в остальной школе, в столовой была чистота и порядок.

Я провёл ладонью по спинке ближайшего стула, и пальцы ощутили знакомую шероховатость лака, которому лет сорок, не меньше.

Да, всё здесь родом из другой эпохи — эпохи, где обед стоил копейки, а дети ели манную кашу… и лично меня это не могло не радовать. Если абстрагироваться от обшарпанных стен и вечной серости, то выглядело всё вполне опрятно. Даже Аля, осмотревшись, не нашёл повода для яда.

— У нас, конечно, не всё новое, — торопливо заговорил директор, словно угадав мои мысли, — но зато всё чисто. И санитарные нормы соблюдаем в точности.

Аля лишь лениво кивнул, принюхиваясь к запаху тушёной капусты и морща нос. Он медленно прошёл между столами, провёл пальцем по клеёнке, посмотрел на палец — чисто.

— Ну, хоть не свинарник, — буркнул он.

Это, пожалуй, было самым высоким комплиментом, на который Аля был способен.

— Конечно, бывают столовые и получше, — затараторил директор, заранее оправдываясь. — Но у нас уютно, повара опытные, кормят хорошо. Дети не жалуются.

Аля критически оглядывал помещение, продолжая принюхиваться. Да, Крещенный давно забыл, как пахнет настоящая школьная столовая. Когда-то ведь сам ел в таких, алюминиевой ложкой борщ... Но годы ресторанов и дорогих вин быстро стирают прошлое.

Теперь Аля был привычен к мраморным столешницам и к меню, где за одно блюдо можно потратить половину учительской зарплаты.

— М-да, дыра, конечно, конкретная, — всё-таки выдал он неутешительный вердикт.

Директор неловко пожал плечами.

— Ну… что поделать. Всё же бюджетное учреждение.

Он быстро добавил, пытаясь хоть чем-то смягчить удар:

— Мы бы хотели угостить вас тем, что едят наши школьники. Чтобы вы сами увидели, как мы кормим детей.

Аля вскинул бровь.

— Угостить? Это интересно.

Я молча наблюдал, как Лёня поворачивается к поварихе и кивает в сторону раздаточной.

Хорошо… всё идёт по плану.

Критический настрой Али мне был даже на руку. Главное тут — не переубедить его, а удивить ровно настолько, чтобы сбить спесь и выбить почву из-под уверенности, будто он всё уже понял.

Наша «делегация» подошла к раздаче.

Там стояла женщина лет пятидесяти с лишним — полная, добродушная. В белом халате и крахмальном колпаке, который то и дело сползал на бок. Щёки розовые, глаза усталые, но зато улыбка настоящая.

Она, увидев директора и «высокого гостя», сразу расправила плечи, поправила халат и радостно выдала:

— Прошу, угощайтесь, у нас сегодня свежая перловочка, суп картофельный с курицей, капустка и чай с лимоном. Ну и хлеб нарезной.

На раздатке стояли металлические лотки, от которых поднимался лёгкий пар — суп, каша... Всё дёшево, просто, без изысков, но аккуратно. Та самая школьная еда, где главная цель — накормить организм без особых гастрономических изысков.

Аля скользнул взглядом по подносам.

Морщинка на его переносице дрогнула, а губы скривились. Видно было, что запах тушёной капусты вызывал у него почти физическое отвращение.

Он даже сделал шаг назад, будто отодвигаясь от этого «мирка нищеты».

— Благодарю, — сказал он сухо, — но, пожалуй, я воздержусь.

И уже собирался повернуться к выходу, давая понять, что экскурсию можно считать завершённой.

Директор заметно напрягся. Он быстро переглянулся со мной. В глазах Лёни читалось беспокойство: всё, Володя, твой номер не прошёл, ты его только разозлил.

Лёня нервно поправил пиджак, наклонился ко мне и зашептал:

— Володя, ты, по-моему, ошибся. Ему это всё явно не по вкусу. Я же говорил, что надо было заказать еду из кафе, ну хоть что-то посолиднее... Может, ещё успеем привезти?

Я покачал головой.

— Не беги вперёд паровоза, Лёня. Сейчас всё будет. Я знал, что этот номер нельзя было провалить. И знал, что Але нужна была не вкусовщина, нет. Ему была нужна эмоция.

Ну а эмоция уже стояла за дверью кухни, готовая «войти» по моему сигналу.

Я сделал короткий кивок поварихе, и она сразу поняла. Толстушка развернулась, открыла дверь на кухню. Из-за двери повалил густой, тёплый, домашний запах.

Аля, уже сделавший шаг к выходу, замер. Моргнул, вдохнул, потом вдохнул ещё раз — глубже. В нос ему ударил аромат свежих, только что вынутых из духовки пирожков.

Я слышал, как он непроизвольно сглотнул слюну. Да, вот это уже другой разговор. Запах был настолько насыщенный, что даже я, зная заранее, что будет, едва удержался, чтобы не улыбнуться.

Аля же медленно повернулся обратно, будто в нём сработал инстинкт. Глаза сузились, в них мелькнуло любопытство, а, может, воспоминание.

— Это… что так пахнет? — спросил он явно заинтересованно.

— Это у нас с пылу с жару пирожки с ливерной колбасой, — охотно пояснила повариха.

— Хм… — Аля недоверчиво хмыкнул.

В тот же момент из кухни вышла женщина помоложе, держа перед собой поднос, от которого шёл пар. На подносе был целый ряд румяных пирожков, идеально одинаковых, хрустящих по краям. Там же стоял пузатый кувшин с компотом из сухофруктов, с плавающими кусочками яблок и груш.

Я знал, что Аля в своё время обожал именно эти пирожки и этот самый компот. Он мог съесть полдюжины пирожков, а потом ещё просить добавку. Поэтому я заранее попросил повара приготовить «как тогда», чтобы сбить с него спесь и вернуть в прошлое.

И сработало.

Аля, едва вдохнув аромат, заметно смягчился. Его взгляд потеплел, он сглотнул, облизываясь, и подошёл ближе к подносу, будто боялся, что кто-то успеет схватить раньше.

— Хотите попробовать наших пирожков? — предложила повариха, пододвигая тарелку.

Аля на мгновение замялся, будто совесть подсказывала, что несолидно. Но аромат сделал своё дело — рука сама потянулась к пирожку.

— А вот это я буду, — заявил Аля.

— И компотик хотите? — уточнила повариха, улыбаясь, будто уже знала ответ.

— Всё буду, — заверил Крещенный.

Повариха сразу же наложила ему на тарелку три румяных пирожка, налив сверху густой, тёплый компот из сухофруктов. Поднос с дымящейся едой поставили перед ним. Аля, не дожидаясь приглашения, взял его и направился к ближайшему столику.

Сел, придвинул стул и, словно забыв обо всём на свете, принялся есть с настоящим аппетитом. Кусал пирожок за пирожком, запивая компотом, и всё вокруг словно перестало для него существовать.

— А у вас что в меню такое есть? — спросил он между глотками, не поднимая глаз.

Директор замялся с ответом, явно не зная, что сказать. В официальных списках, конечно, такого блюда не было.

На выручку пришла Мымра.

— Да, хоть это и не входит в рекомендованные блюда, но дети очень любят. Повар Татьяна иногда готовит такие пирожки, дети постоянно просят.

Аля довольно кивнул, не переставая есть. Щёки у него порозовели, взгляд стал мягче, и на лице появилось выражение настоящего удовольствия.

— Вот это правильно, вот это я понимаю — по-человечески, — нахваливал он стряпню.

В итоге Аля осилил аж четыре пирожка, запивая их компотом. Он довольно откинулся на спинку стула.

— Съел бы ещё, да уже не лезет, — признался он, вытирая губы салфеткой.

Я усмехнулся и сказал:

— Раз уж нашему уважаемому гостю пирожки так пришлись по душе, упакуйте-ка, Татьяна Алексеевна, с собой. Пусть и потом ещё вспомнит нашу столовую добрым словом.

— Правильно говорите, — кивнул директор, стараясь подыграть.

Но было видно, что в глубине души Лёня не ожидал такого поворота. Уж точно он не думал, что визит серьёзного бизнесмена обернётся пирожками с ливерной колбасой.

Аля между тем, заметно повеселев, решил проявить широту души:

— А вы чего стоите? Берите тоже, пробуйте, — он кивнул на поднос, где оставались пирожки. — У вас, я вижу, повариха талантливая.

Отказываться, конечно, никто не посмел. Все — и директор, и завуч, и остальные сопровождающие — взяли по пирожку. Правда, видно было, что еда пришлась им не по вкусу. Но, как водится, все жевали с вежливыми улыбками, делая вид, что наслаждаются.

— Упакуй остальное, — обратился Аля к своему телохранителю, который терпеливо стоял чуть поодаль. — Потом в машине поем.

Телохранитель кивнул и направился к поварихе.

А я, наблюдая эту сцену, подумал, что момент подходящий. Пока Аля занят едой, можно проверить, готово ли всё в мастерской. Класс труда был следующей точкой нашей программы.

Я, стараясь не привлекать внимания, бочком-бочком выскользнул из столовой. Все были заняты Алей, его рассказами и пирожками, так что моё отсутствие осталось незамеченным.

Глава 3

Я быстро направился к мастерской, где проходили уроки труда. Беспокоился я не безосновательно. Дело было в том, что трудовик заявил, что хочет лично встретить бизнесмена — «всё по уму показать, чтобы впечатлить».

И вот теперь я шёл проверить, что он там «впечатляет». Потому с моей стороны трудовику было чётко обговорено — инициатива здесь не нужна.

Подойдя к двери кабинета, я увидел, что она закрыта. Перед ней стояли трое парней из продлёнки, которые должны были изображать на мнимом уроке активную деятельность.

— Что такое, мелюзга? — спросил я, останавливаясь рядом. — Почему не заходите в кабинет?

— Так трудовик сказал выйти, — охотно ответил один из пацанов, энергично почесав затылок. — С кем-то разговаривает там. Сказал не мешать.

— Понятно, — я посмотрел на закрытую дверь.

Как говорится, хочешь, чтобы дело было сделано хорошо — сделай сам. Я дёрнул ручку двери — не заперто. Осторожно открыл, вошёл внутрь и прикрыл за собой. В самой мастерской не было ни души. Голос трудовика доносился из подсобки. Он разговаривал с кем-то по телефону.

Не имею привычки подслушивать, но разговаривал этот мутный товарищ слишком громко. Если бы и хотел не услышать, так не получилось бы.

— Да подожди ты, не сахарная — не растаяешь! — говорил трудовик раздражённо. — Ты же видишь, у меня сейчас важные дела… Да знаю я, знаю, что обещал, но не могу сейчас всё бросить и уйти. И знаешь почему.

Судя по всему, на том конце провода была не завуч. Но разговаривал трудовик со своей женщиной… тот ещё жук — пока другие стараются, этот тут решает сердечные вопросы с любовницей. Ну или не с любовницей… короче, хрен поймёшь.

Я громко откашлялся, чтобы не подслушивать дольше, а заодно дать ему понять, что не один.

Из подсобки донёсся резкий шорох — будто трудовик едва не выронил телефон.

— Э-э… да, потом перезвоню, жди, короче, — буркнул трудовик в трубку и быстро нажал на отбой.

Следом вышел, стараясь изобразить деловой вид. Телефон сунул в карман и, не скрывая раздражения, спросил:

— Тебе чё надо?

— Пришёл тебя проконтролировать.

— Меня контролировать не надо, — огрызнулся трудовик, — ты лучше себя контролируй!

Я чуть приподнял бровь.

— Себя я уже проконтролировал, теперь твоя очередь. У тебя ничего не готово, а наш гость придёт с минуты на минуту.

Трудовик скривился, как будто я ему на ногу наступил.

— Да я бы с удовольствием отдал тебе это представление, — выпалил он. — Тем более ты такую дурь придумал в качестве встречи этого мужика, что самому стремно смотреть будет. Но уж нет… хочу поучаствовать. Посмотреть, как ты облажаешься на полную катушку.

Я медленно выдохнул.

— Тон сбавь при разговоре со мной, — предупредил я.

— А то что? — трудовик усмехнулся. — Побежишь жаловаться руководству? Или заедать своё горе выпечкой и конфетами?

Он с демонстративным видом сунул руку в карман и достал оттуда шоколадную конфету.

— На, покушай, — сказал он с издёвкой, протягивая конфету мне. — Хоть успокоишься. А то на тебе лица нет. Ну а потом катись к чёрту, идёт?

Я посмотрел на него молча. Он явно ждал, что я вспылю… Но я просто перевёл взгляд на дверь, понимая, что пока время есть, стоило бы провести с трудовиком воспитательную беседу.

— А конфетка-то вкусная? — уточнил я.

— Конечно вкусная, — ухмыльнулся тот, перекатывая конфету по ладони.

— Слушай, ну давай, я попробую, — сказал я тем же ровным тоном. — С удовольствием съем.

Трудовик хмыкнул, довольный собой, и, не подозревая подвоха, протянул руку с конфетой.

— Бери, — сказал он с издёвкой.

Я подошёл ближе, как будто действительно собирался взять сладость. Рука потянулась вперёд… и в следующий миг я нанёс короткий, чёткий удар под дых.

Ровно в солнечное сплетение.

Трудовик согнулся пополам, судорожно хватаясь руками за живот. Лицо побледнело, изо рта вырвался болезненный сип.

Он инстинктивно рванулся к верстаку, схватил киянку и поднял её, пытаясь перехватить инициативу.

— Ты… сука… — прохрипел он, шипя сквозь зубы.

Я увернулся от замаха киянкой и моментально перехватил его запястье. Тотчас схватил вторую руку, и, пока трудовик не понял, что именно я хочу, кисти оказались в тисках на верстаке. Я зажал губки так, чтобы пальцы и запястья оказались прочно зафиксированы.

Трудовик задыхался, корчил обличающие гримасы и впивался глазами в меня. Но выбраться он не мог — механизм держал крепко.

— Отпусти, козёл, ты охренел! — шипел он, вся его маска уверенности тотчас улетучилась.

— Отпущу, — пообещал я, — но сначала уясни для себя одну простую вещь. Так себя вести я тебе не позволю. Ни теперь, ни в следующий раз.

— Так раньше я шутил, и ты нормально реагировал, — зашипел он.

— Раньше было раньше, — сказал я, — а теперь, дружок, время изменилось. И я предупреждаю, что в следующий раз я не просто зажму тебе руки в тисках, а сломаю на хрен твои куриные косточки.

Трудовик плюнул на пол, оскорблённо ругаясь. Правда, в его голосе слышалась уже больше испуганная злоба, чем храбрость. Я же чуть сильнее зажал тиски.

Нет, кости я ему ломать не собирался… Хотел сделать так, чтобы он ясно почувствовал, что не прав.

И боль предсказуемо победила гордыню. Взгляд трудовика стал растерянным и уже менее вызывающим. Он стонал, двигая плечами, пытаясь найти удобное положение. Его глаза метались, и на секунду мне показалось, что он осознал — игра закончилась.

Я же не торопился отпускать. Пусть сам попросит.

Трудовик застонал, скривился от боли, но терпел — порог его боли оказался выше ожидаемого.

— Отпусти, с-сука… ты мне кости переломаешь.

— Ты о своём поведении подумал? — как ни в чём не бывало спросил я.

Наклонился, подобрал с пола конфету и медленно, почти церемонно развернул обёртку. Следом протянул конфету этому товарищу.

— Съешь. Если что, сладкое заставляет мозг работать лучше, а тебе сейчас надо думать. Может, додумаешься, что так поступать нельзя?

— Пошёл ты на хрен. Отпусти, я тебя сейчас убью, — в его словах слышалась попытка скрыть страх.

— Ладно. Раз по-хорошему не хочешь — будем по-плохому.

Я начал подкручивать тиски. Трудовик сжал зубы, глаза у него метались, внутри боролись гордость и расчёт. Молчание длилось несколько секунд — этого времени было достаточно, чтобы он осознал последствия.

Трудовик ещё поупирался, похрипел и подёргался, пытаясь вырвать руки. Но я держал тиски крепко, понимая, что долго он не выдержит. Упрямство таких держится на показной браваде, а не на характере.

— Рано или поздно ты всё равно откроешь рот и скажешь «а-а». И заодно скушаешь свою же конфету. Раз она такая вкусная, пусть идёт на пользу делу.

Всё это, конечно, выглядело жёстко — со стороны, возможно, даже чересчур. Но подобные «шуточки», как позволил себе отпускать этот тип, нужно выжигать каленым железом.

— Володя, отпусти, я так…

— Что?

— Я так не…

Он не договорил — дверь мастерской распахнулась. На пороге стояли трое мальчишек из продлёнки — те самые, что торчали под дверью.

Все трое замерли, уставившись на нас, глаза сделалися как блюдца. Один из них пискнул:

— А…, а что вы делаете?

— Да мы вот с товарищем трудовиком обсуждаем нормы техники безопасности. Практическое занятие.

Я улыбнулся и отпустил руки трудовика. Тот, шипя, отпрянул, глядя на свои кисти.

Пацаны переглянулись — то ли поверили, то ли решили, что лучше не лезть. Трудовик, красный от злости и унижения, молчал, потирая руки, а я медленно повернулся к ребятам:

— А вы чего стоите? Давайте, молодые, готовьтесь к уроку. Сейчас начнём.

Они послушно пошли к столу, а я покосился на трудовика.

— Видишь, как хорошо вовремя прервали. А то вдруг бы действительно сломал тебе пару пальцев — неудобно бы вышло перед детьми.

Трудовик, массируя ладони, попытался выдать привычную ухмылку, но вышло откровенно так себе.

— Я тебе так это не оставлю, — процедил он.

— Обязательно сочтёмся, — я подмигнул в ответ.

Подошёл к пацанам, которые уже сидели за партой, с нетерпением ожидая, что будет дальше. Один из них держал в руке колоду карт. Таков был наш сегодняшний «инструмент».

— Так, пацаны, — начал пояснять я, — у нас задача на сейчас простая: собираем карточный домик. Кто в курсе, как его выставлять?

— Надо посмотреть, как это делается в интернете, Владимир Петрович, — ответил один из них, уже доставая телефон.

— Ну вот и смотрите, у вас есть пару минут, чтобы разобраться и начать собирать. Когда гость зайдёт, надо, чтобы уже было на что посмотреть.

— Хорошо, Владимир Петрович, всё сделаем! — почти хором ответили пацаны и сразу включились в работу.

Телефоны замелькали в руках, включили видеоурок. Конечно, это было не совсем то, чему обычно учат на трудах… Но это сейчас было неважно.

Трудовик стоял в стороне, прислонившись к верстаку, и с кислой миной наблюдал, как пацаны сооружают карточный домик. По лицу было видно, что происходящее ему не нравилось.

— Бред предлагаешь, — фыркнул он. — Я даже готов пятёрку поставить, что ты обосрёшься, и наш гость покрутит пальцем у виска.

— Деньги побереги, — ответил я, не оборачиваясь.

— А чё, ссышь поспорить? Или денег нет, чтобы со мной поспорить? — съязвил он.

— Деньги есть, — сказал я, выравнивая карту на верхнем уровне домика, который рос на глазах. — Просто спор должен иметь вес. Ставка должна быть существенной для обеих сторон, иначе смысла нет.

Трудовик напрягся.

— Что ты имеешь в виду?

— А то и имею, что пять тысяч для тебя не деньги. Потеряешь и не расстроишься. А спор без риска — это уже не спор.

— Хорошо, — оживился он, — давай поднимем ставки. На что спорить предлагаешь?

Я выдержал паузу, делая вид, что обдумываю.

— На музыкального лося.

— Это на что ещё?

Я едва удержался, чтобы не усмехнуться. Молодой вроде, а не знает.

— Узнаешь, — ответил я. — Посмотри в интернете.

Трудовик, хмурясь, достал телефон и начал искать в интернете, бормоча себе под нос:

— Музыкальный лось… интересно, что ещё ты выдумаешь…

Пока он возился с телефоном, я повернулся к ребятам:

— Пацаны, вы запомнили тот фокус, который я показывал?

— Да, Владимир Петрович, — ответили они почти одновременно.

— Отлично. Тогда работаем по сигналу.

Пацаны кивнули, готовые действовать.

Трудовик так и не успел открыть видео — дверь кабинета распахнулась. На пороге выросла делегация из директора, учителей и, конечно, Али — главного гвоздя сегодняшнего дня.

— А вот и наш класс труда, — объявил директор, жестом приглашая Алю войти. — Здесь мальчики познают, как становятся настоящими мужчинами.

Крайне сомнительное утверждение, если судить по субботнику, где половина не знала, с какой стороны держать кисть, а другая половина впервые взяла в руки грабли. Да и сам трудовик, если уж честно, вряд ли способен чему-то мужскому научить. Отбывает номер, и всё.

Я перевёл взгляд на трудовика. Он опустил телефон и сделал вид, что полностью готов к демонстрации.

— Так что, спорим? — шепнул я.

— Я еще не посмотрел, — так же тихо ответил трудовик, пряча телефон в карман.

— Так ты же уверен в своей победе, или нет? — я посмотрел на него с усмешкой, нарочно беря на слабо.

Трудовик вскинул подбородок.

— Да, уверен. Целиком и полностью.

— Ну тогда спорим, — я протянул ему руку.

Трудовик, не раздумывая, пожал, демонстрируя показное мужское достоинство.

— Я полагаю, что о кабинете труда и о наших успехах лучше всего расскажет наш уважаемый преподаватель! — послышался голос Лёни.

Трудовик заговорил напыщенно.

— Уроки труда — это основа воспитания настоящего мужчины. Именно здесь мальчики получают первые навыки, которые формируют характер, дисциплину и умение работать руками.

Вещал то как… заслушаешься, блин. Аля, стоявший чуть позади директора, вполголоса заметил:

— Ну да, так и есть… труд сделал из обезьяны человека.

Аля медленно прошёлся по кабинету, глядя по сторонам. Его взгляд скользил по верстакам, по висящим на стене инструментам, по стопкам фанеры, аккуратно сложенным в углу.

Он взял в руки киянку, которой трудовик собирался меня отласкать, и покрутил её. Улыбнулся краешком губ, скорее с ностальгией.

Видно было, что вспомнил что-то из прошлого. Наверное, как сам когда-то работал подобной киянкой… только по пальцам тех, кто ему задолжал.

Аля аккуратно поставил киянку на место.

Заметив трёх пацанов, сидящих чуть поодаль и сосредоточенно возящихся за столом, подошёл ближе.

— А у нас сейчас урок труда? — спросил он, глядя то на них, то на трудовика.

— Ага, — ответил один из мальчишек, не поднимая головы.

— И чем молодёжь занимается? — поинтересовался Аля, скрестив руки на груди.

— Ну… — протянул трудовик, замявшись. — У нас, скажем так, экспериментальный урок…

— Какой? — уточнил Аля.

Трудовик молчал, явно не зная, что сказать, начал мямлить что-то невнятное. Но Аля уже не слушал. Сам подошёл к столу, где сидели пацаны, и посмотрел, что они делают.

В мастерской повисла тишина. Все следили за Алей, который подошёл к столу, где пацаны, склонив головы, осторожно ставили очередную пару карт, чтобы завершить верхний ярус карточного домика.

— Фига… какие у вас тут уроки труда, — хмыкнул он, не то с удивлением, не то с иронией.

Тон был двусмысленным, непонятно, ему понравилось или нет.

Трудовик бросил на меня торжествующий взгляд. Мол, всё, проспорил, Володя, сейчас этот твой цирк с картами при всех разнесут в пух и прах.

— Ребята отрабатывают ловкость рук, — объяснил я.

— На трудах? — уточнил Аля.

— Именно, — заверил я.

Аля глянул на карточный домик. Лёня напрягся, а завуч, не удержавшись, подошла ко мне ближе и зашипела:

— Владимир Петрович, с такими вот фокусами школу можно и закрыть. Спасибо вам за такую «помощь». С такими друзьями и враги не нужны!

Я повернулся к ней.

— Раз доверилась — смотри молча.

Тем временем Аля смотрел на карточный домик, и в глазах его мелькнул знакомый блеск.

— А я, пожалуй, попробую вытащить одну карту… Сделаю это так, чтобы домик не упал.

Все вокруг начали переглядываться, не ожидая такой реакции.

Я же прекрасно знал, почему Алю зацепило.

Крещёный всегда любил карты, причём в любых их проявлениях. Когда-то он мог часами сидеть за игрой, а в девяностые считался шулером высокого класса: читал выражения лиц, блефовал, выигрывал у кого угодно. У него азарт был в крови, и сейчас Аля снова почувствовал знакомый вкус риска.

— Давайте посмотрим, есть ли у вашей школы шанс, — довольно продолжил он. — Представим, что карточный домик — это школа?

— Давайте представим, — ни жив, ни мёртв заблеял Лёня.

— Если я вытащу карту, а домик не рухнет — значит, шанс у вас есть. А если упадёт… ну что ж, на нет, как говорится, и суда нет.

Директор сильнее побледнел. Завуч прикрыла рот рукой, а трудовик довольно потирал ладони. Пацаны-ученики замерли, боясь дышать, чтобы домик, не дай бог, не рухнул. Конструкция-то хлипкая.

Аля медленно протянул руку, точно шулер перед решающим ходом. Пальцы скользнули к середине домика, нащупали карту. Он чуть потянул, останавливаясь каждый раз, когда конструкция едва заметно дрожала.

Я сложил руки за спиной, нацепив на лицо спокойствие и выражение каменной невозмутимости. Аля, сосредоточенно прищурившись, ловко и точно потянул одну из карт. Его движения были выверены до миллиметра — как у опытного шулера, кем он, по сути, и был.

Карта мягко вышла из середины конструкции. Все, кто стоял рядом, инстинктивно задержали дыхание, ожидая, что домик сейчас рухнет.

И конструкция, чёрт её возьми, начала ходить ходуном…

— Господи, Владимир Петрович… что вы такое придумали, — прошептал Лёня, обращаясь ко мне. — Теперь мы точно пропали…

Глава 4

Домик завибрировал…, но остался стоять. Удивительно ровно, будто нарочно держался наперекор гравитации.

Звенящая тишина тотчас взорвалась аплодисментами. Пацаны заулыбались, даже директор облегчённо выдохнул. Аля усмехнулся — довольный, уверенный, он чуть приподнял карту, показывая всем, что домик цел.

— Вот так вот, — сказал он, улыбаясь, — значит, шанс у вас есть.

Крещенный оглядел всех, явно наслаждаясь моментом, и добавил с тем самым азартом в голосе:

— Ну что, кто следующий рискнёт?

Желающих не нашлось. Я же не лез специально.

— Леонид Яковлевич, давайте вы попробуете… — выдвинули кандидатуру директора училки.

Лёня замялся, бурча невнятно «а чё я, девочки». Но, поддавшись общему порыву, таки подошёл к карточному домику.

— Раз уж у нас интерактивный формат… попробую, — зашептал он.

Лёня наклонился, осторожно взялся за край карты — и через секунду вся конструкция посыпалась. Домик рухнул мгновенно, будто ждал именно этого касания.

Понятно… на такой эффект Аля как раз и рассчитывал. Показать, что он лучше всех. Да-да, происходящее ему чертовски нравилось, он чувствовал себя как рыба в воде.

Оттого трудовик и побледнел, стоял с перекошенным лицом и смотрел на меня обречённо. Он прекрасно понимал, что спор проигран.

Я встретился с ним взглядом, чуть приподнял бровь и, не произнося ни слова, едва заметно кивнул пацанам-ученикам. Те, не теряя ни секунды, собрали рассыпавшиеся карты в аккуратную колоду.

— А хотите, мы вам карточный фокус покажем? — поступило предложение Крещенному.

Директор тут же всполошился:

— Так, мальчики, сейчас у нас не про карточные фокусы. В школе вообще не надо показывать карточные фокусы… — начал Лёня с лёгкой паникой в голосе, но договорить не успел.

Я молчал, не вмешиваясь. Никто, кроме меня и ребят, не знал, что это была заранее подготовленная часть. Для всех остальных это была неожиданность, даже для Лёни.

Аля усмехнулся, поигрывая всё той же картой, что достал из домика. В его взгляде блеснул интерес.

— А вот это мне нравится, — сказал он. — Давайте, покажите.

Ребята заулыбались, переглянулись и сразу включились в игру. Один из них, самый смышлёный, протянул колоду Але.

— Пожалуйста, загадайте любую карту. Только не показывайте нам.

Я краем глаза наблюдал за Алей. Он выбрал карту, вытащил её из колоды, мельком взглянул и сунул обратно внутрь.

— Чтобы не было сомнений, — сказал директор, доставая блокнот, — я запишу, какая карта загадана, но никому не скажу.

— Правильно, — кивнул Аля, — всё по-честному.

Пацаны начали мешать колоду. Листы карт шелестели, скользили между пальцами, ложились в ровную стопку. Затем «старший» из них протянул колоду Але:

— Теперь ваша очередь, — сказал он. — На счёт «три» вы поднимаете три карты. И третья — будет именно та, которую вы загадали.

Аля приподнял бровь, усмехнулся:

— Ну давайте, проверим.

Он узнал этот фокус. Тот самый, который показывал сам, ещё в девяностых. Всегда говорил, что «подсмотрел в малолетке», где мотал срок. И Крещенный любил этот трюк, считал почти своим талисманом.

Фокус был старый, известный, но рассчитанный на зрителя, который не знает приёма. Эффект заключался в том, что человек начинает вытаскивать карты и на третьей попытке он вытащит ровно ту карту, которую загадал.

Сначала всё идёт мимо — первая, вторая карта, и уже кажется, что фокус провалился, но третья оказывается той самой загаданной.

Аля знал этот трюк до мелочей. Он взял колоду и… вытянул нужную карту. Движение было точное, уверенное, словно автоматическое — рука шулера знала, где лежит нужная карта.

Он перевернул её и с лёгкой усмешкой сказал:

— Вот она, моя карта.

Да, формально фокус не удался — вернее, он не был доведён до конца. Аля сам вытащил нужную карту, не дав ребятам разыграть завершение трюка. Но для меня всё шло идеально. Именно этого я и добивался. Я специально показал пацанам фокус так, чтобы он сорвался на последнем шаге.

— Ну что ж, — сказал Аля, явно довольный собой, — ничего, ребята, сразу такие фокусы не получаются.

Он подмигнул мальчишкам.

— Давайте я покажу, как это делается правильно. В ответ раздались аплодисменты. Выглядело всё забавно, ей-богу. Школьники под одобрительные взгляды учителей показывают фокусы…

Аля взял колоду, привычно перетасовал — быстро, уверенно. Карты мелькали между пальцами, будто слушались только его. Это был ритуал старого шулера, вернувшегося в привычную стихию.

Все застыли.

Даже трудовик, мрачный и побитый, не сводил с Крещенного глаз.

— Кто готов принять участие? — спросил Аля, оглядывая делегацию.

Никто не решился. Пацаны переглядывались, молчали. Завуч спряталась за спиной Лёни, сам директор опустил взгляд.

— Ну что ж, — усмехнулся Аля. — Похоже, все стесняются. Тогда вы, — он кивнул Лёне.

Директор замялся, покраснел, но выхода не было. Он криво улыбнулся и кивнул:

— Ну… давайте попробуем.

— Отлично, — сказал Аля, подавая ему колоду. — Сдвигай.

Лёня неуверенно провёл пальцем, сдвинул верхнюю часть колоды. Аля потасовал колоду, перемешивая карты.

— Ну что, — сказал он, — назови карту, а я её угадаю. Вернее, вытащу твою карту третьей из колоды.

Директор нерешительно вытащил карту, покосился на завуча.

— София Михайловна, запишите, какую карту я выбрал.

Аля демонстративно повернулся к окну, отводя взгляд.

— Только не говорите мне, — сказал он с ухмылкой.

— Не дай бог подслушаю, тогда интереса никакого. Лёня показал карту завучу, та кивнула, запомнив.

— Всё, загадал, можно начинать.

— Прекрасно, — отозвался Аля. — Тогда мешай. Как сможешь, только не бойся. Лёня неловко перетасовал колоду, карты выскальзывали из рук. Когда закончил, Аля щёлкнул пальцами.

— Ну, теперь вытаскивай три карты.

Лёня вытянул первую карту.

— Твоя? — спросил Аля.

— Нет, — покачал головой директор.

— Хорошо, — протянул Аля, — тогда тащи вторую.

Вторая карта тоже оказалась не той. Директор снова отрицательно покачал головой.

В мастерской повисло напряжённое ожидание. Все понимали, что осталась последняя попытка. Пацаны затаили дыхание, завуч сцепила руки, даже трудовик перестал ёрзать.

Аля обвёл всех взглядом.

— Ну что, финальный момент?

Лёня выдохнул и аккуратно снял верхнюю карту. Его рука дрожала, пальцы словно не слушались. Он поднял третью карту, медленно повернул её и замер.

Мгновение никто не дышал. Потом завуч ахнула и прикрыла рот рукой.

— Это она… — прошептала она. — Именно та карта!

Аля усмехнулся, слегка поклонился и бросил карту на стол. Послышались сдержанные аплодисменты — сначала неуверенные, потом громче. Фокус сработал, да ещё как.

Аля, довольный вниманием, вдруг бросил короткий взгляд на меня:

— Видите, Владимир Петрович, главное — не колода, а руки, которые умеют с ней работать.

Я ответил улыбкой.

— Есть ещё желающие? — спросил Аля.

Он наслаждался моментом — внимание, азарт и лёгкое превосходство питали его старую природу игрока.

Молчание длилось пару секунд, пока не раздался сиплый голос трудовика:

— Я попробую.

Все повернулись к нему. На лице у трудовика застыло показное спокойствие, но в глазах блестела злость и уязвлённое самолюбие. Он прекрасно понимал, что спор мне уже проиграл, но, видимо, хотел хоть как-то отыграться.

— Ну что ж, — кивнул Аля, — выходите.

Крещенный ловко перемешал колоду. Потом трудовик загадал свою карту, Соня её запомнила.

— А давайте так, — Аля медленно разложил три карты по столу. — Здесь одна из карт — твоя, у тебя есть ровно две попытки, чтобы достать её.

Эффектно, конечно, ничего не скажешь. Крещенный повышал ставки…, но он знал, что делает.

Трудовик задумался, выбирая. Вытащил первую карту… Мимо. Он выдохнул, лицо побледнело. Вторая попытка — и снова не туда.

Трудовик с каменным лицом медленно перевернул последнюю карту. Несколько секунд он смотрел на неё, будто не веря своим глазам, потом выдохнул и почти шёпотом произнёс:

— Да… это та самая. Моя карта.

Аля хмыкнул, усмехнувшись уголком рта. Взял две карты, которые были вытащены первыми, и ловко положил их трудовику на плечи.

— Поздравляю, заслужил погоны.

Учительницы захихикали, только Мымра стала пунцовой. Но Аля не остановился. Взял угаданную карту и протянул трудовику.

— А теперь плюнь, — сказал он.

— Зачем? — насторожился тот.

— А увидишь.

Трудовик неловко, скорее для вида, сплюнул на карту. Не успел он даже опустить руку, как Аля, в одно движение, с размаху шлёпнул карту ему прямо в лоб.

Раздался сочный хлопок, карта прилипла, а Аля отступил на шаг, довольный результатом.

— Вот так, — сказал он, будто подытоживая, — теперь звезда у тебя на лбу.

Я сдерживал улыбку, наблюдая за трудовиком — тот моргнул, скривился, но не сказал ни слова.

Вот оно, настоящее его лицо. Перед сильными он сжался, как улитка в раковине. Боится, что в ответку прилетит. Вот и весь его «мужской характер».

Аля же уже смеялся открыто, похлопывая трудовика по плечу.

— Не переживай, не обидно же. Карта удачи, на счастье!

Трудовик выдавил натянутую улыбку, но в глазах стояла бессильная злоба.

Аля же явно вошёл во вкус. Щёлкнул пальцами, вынул из внутреннего кармана бумажник — плотный, кожаный, набитый купюрами. Достал стодолларовые банкноты. Развернул веером, показал всем.

— Ну что, — сказал он, — кто хочет испытать судьбу? Кто угадает карту раньше, чем третья, тот вот эту зелень забирает себе.

Он положил несколько купюр на край стола. Все взгляды невольно потянулись к баксам.

Но никто не шелохнулся.

Аля обвёл взглядом педагогический коллектив. Директор переминался с ноги на ногу. Завуч с натянутой улыбкой уставилась в пол. Трудовик, с красным лбом и опущенной головой, молчал, словно его и вовсе не было.

— Что, нет желающих? — протянул Аля, чуть насмешливо. — Боитесь проиграть? Или совесть не позволяет играть на деньги?

Крещенный наслаждался властью момента — как раньше, когда весь стол боялся моргнуть, чтобы не пропустить движение его рук.

Я стоял в стороне, молча. Конечно, умом понимал — лучше бы не лезть. Но характер… характер не позволял отступить. От вызова я никогда не отказывался. Аля, словно почувствовав это, перевёл на меня взгляд.

— Ну а вы, Владимир Петрович? Может, попробуете? Вы же у нас человек решительный.

Все головы педагогического состава повернулись ко мне.

— Давайте попробуем, — я коротко пожал плечами.

Аля всегда повышал ставки, чтобы держать интерес. Просто игра ему быстро надоедала, если не пахло риском. И я был уверен, что сейчас, кроме этих стодолларовых купюр, он что-то добавит ещё…

Так и случилось.

— Ладно, — сказал Крещенный, глядя на меня, — раз уж вы решили испытать удачу, добавим немного азарта.

Он взял колоду, начал тасовать её. Потом протянул карты мне. Я взял колоду, выбрал карту — туз треф. Повернул её к завучу.

Та быстро записала карту в блокнот, чтобы потом не запутаться.

— Отлично, — продолжил Аля. — А теперь перемешай сам. Чтобы не думал, будто я мухлюю.

Я начал тасовать, и руки сами вспомнили старое. Ещё в юности я тоже знал пару трюков: нет, в отличие от Али, шулером я не был, но карты уважал и любил.

Аля, стоявший напротив, приподнял бровь, явно впечатлившись. В его взгляде мелькнуло уважение. А может, и настороженность. Шулер всегда чувствует, когда перед ним не простак.

Я закончил тасовать карты и протянул колоду Але. Но он не взял её, только медленно покачал головой.

— Нет-нет, доставай сам.

Я снова перетасовал колоду, а потом, делая вид, что просто выравниваю стопку, незаметно отметил две карты. Маленький, почти незаметный приём, но старый как сама игра.

Аля ждал, будучи абсолютно уверен, что расклад известен только ему. Что, как бы я ни старался, результат уже решён.

— Ну что, вытаскивай, — хмыкнул он, опершись на столешницу парты и скрестив руки на груди.

Я молча снова перетасовал колоду, водя пальцами по картам, отмечая, где нужные. Аля следил, не отводя взгляда.

Он был уверен, что я сейчас стану тянуть наугад. Но я уже знал, где лежит туз треф — чувствовал кончиками пальцев. Но и на этом сюрпризы не закончились…

Я не спешил. Каждое движение было выверенным, спокойным. Снова провёл пальцем по краю колоды, ощутил знакомый рельеф и, не глядя, вытянул первую карту.

Поднял, перевернул — и показал Але.

На карте была шестёрка бубей.

— Бубей — хоть хреном бей, — прокомментировал Крещенный. — Твоя?

Я медленно покачал головой и положил шестёрку бубей по его правую руку. Не говоря ни слова, вытащил следующую карту — шестёрку червей. Положил её по левую руку от Али.

На лице Али мгновенно исчезла ухмылка. Глаза сузились. Он понял всё сразу — я не просто угадал, а вытащил именно те карты, которые хотел вытащить.

Затем достал ещё одну — крестовый туз.

— Вот моя карта, — сухо сказал я, показывая на неё.

Аля моргнул, будто не веря. Взгляд заметался между картами, как у человека, которому впервые показали невозможное. Потом поднял глаза на меня — и я видел, как в них борются сразу два чувства: уважение и злость.

Формально всё было очевидно — погоны из шестёрок, лежащие по правую и левую руку от него, теперь впору было вешать самому Крещенному.

Он хрипло выдохнул, посмотрел на карты, потом снова на меня.

— Такого быть не может…

— Загаданная Владимиром Петровичем карта — туз крестовый, — громко объявила завуч, сверяясь с записями в своём блокноте.

По рядам прошёл лёгкий шёпот. Взгляд Али стал ещё холоднее.

— Повезло, — прошипел он. — Во второй раз ты так точно не повторишь.

Он быстро собрал карты со стола, аккуратно сложил обратно в колоду. Движения стали резкими и нервными — совсем не те, что минуту назад. Теперь его пальцы дрожали, и это было заметно.

Он не привык проигрывать. Для него любая неудача была сродни пятну на репутации.

Аля тасовал колоду дольше обычного, словно хотел убедить себя, что контролирует ситуацию. Потом поднял глаза и снова протянул мне карты.

— Ну что, — сказал он, — повторим?

— Без проблем, — ответил я спокойно, беря колоду. — Только ставку удвой.

Аля замер, потом рассмеялся, но уже без веселья. Он молча достал из бумажника ещё стодолларовые купюры и с показным спокойствием положил их на стол.

— Косарь бакинских. Посмотрим, повезёт ли тебе дважды, — прокомментировал он.

Я начал тасовать, не сводя взгляда с Али. Он ждал, что я дрогну и потеряю концентрацию. А вот хренушки.

Я закончил мешать, положил колоду на стол, пальцем сдвинул верхнюю карту и спокойно достал первую.

— Первая, — сказал я. — Шестёрка бубновая. Следом достал шесть червей. Аля уже хмурился, а я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза, и вытащил третью карту.

Туз крестовый.

Абсолютно та же комбинация, что и в прошлый раз. Аля стоял неподвижно, губы побелели, глаза метались между картами и моим лицом.

Я же спокойно взял со стола выигрыш — тысячу долларов. Сложил купюры пополам и убрал в карман.

Да, условие я не выполнил, но оно и не надо было. Мой выигрыш Крещенный в принципе не оспаривал и оспаривать не собирался. Все было очевидно, как для меня, так и для него.

— Благодарю за игру, — сказал я.

Глава 5

Аля всё ещё молчал, разглядывая меня так, будто пытался вычислить скрытую уловку.

— Ты раньше в карты играл, да? — спросил Крещенный.

— Да какие карты, — усмехнулся я. — Мне с моей маленькой зарплатой играть на деньги? Да я бы уже после первой партии кредит взял, чтобы долг отдать.

— А откуда тогда знаешь такие приёмы? — уточнил он.

Я пожал плечами.

— Да просто ролики смотрю иногда. В интернете этих карточных фокусов полно. Вот и запомнил пару движений, чтобы ребятам показывать.

Крещенный завис…

— Ну что, ещё раз? — спросил я, будто между делом.

Аля медленно покачал головой.

— Нет, хватит… Пойдём. Куда мы там дальше должны идти по школе?

Кстати, это было несколько неожиданно, Аля всегда был готов играть до последнего рубля.

Он поправил пиджак, бросил взгляд на стол, где всё ещё лежали шестерки, и, не говоря больше ни слова, направился к двери.

Учителя, стоявшие полукругом, переглядывались — одни с растерянностью, другие с плохо скрытым восторгом. Все прекрасно понимали, что только что произошло. Бизнесмен, который привык выигрывать всегда и везде, проиграл простому школьному учителю.

Директор, заметив, что повисла неловкая пауза, поспешил перехватить инициативу.

— Так, коллеги, — он хлопнул в ладоши, — следующим пунктом нашей программы будет актовый зал! Наши дети подготовили отличный сюрприз для вас, — сказал он, догоняя Алю.

— Ну, пойдёмте, — коротко бросил тот.

Выражение лица у Крещенного оставалось мрачным. Не раздражённым — нет, скорее недовольным собой. Та редкая смесь злости и уважения, когда проигрыш не укладывается в голове, но и придраться не к чему.

Когда делегация двинулась к выходу, завуч, шедшая чуть позади меня, не удержалась и тихо фыркнула:

— Владимир Петрович, вы бы хоть немного поддались, а то совсем уж неловко получилось.

Я косо взглянул на неё, но ничего не ответил.

Завуч, как будто не заметив моего взгляда, продолжила полушёпотом, с ядовитым тоном, выдававшим в ней зависть и раздражение:

— Я даже стесняюсь спросить, откуда у вас такие навыки игры в карты… Это ведь только бандиты так умеют профессионально играть.

Она поправила очки и ускорила шаг, догоняя директора.

Я молча посмотрел ей вслед.

Делегация неторопливо вышла из кабинета труда. Учителя переговаривались вполголоса, директор шёл впереди, а Аля — чуть позади, рядом со своим телохранителем.

Трудовик остался стоять у верстака, бледный как полотно, глядя в пол. Вся его показная уверенность растаяла, как снег под солнцем.

Когда я проходил мимо, то не удержался — похлопал его по плечу и чуть улыбнулся. Не злорадно, а в формате простого напоминания. Посыл был ясен: спор проигран. Готовь музыкального лося.

— Руку убери, — прошипел он, даже не поднимая головы.

Но это было единственное, что он смог сделать. Я лишь кивнул, не останавливаясь, и догнал делегацию. Коридор был длинный, окна пропускали осенний свет.

На стенах висели грамоты с достижениями школы, фотографии одиннадцатых классов разных лет выпуска. Всё это директор показывал с воодушевлением:

— В нашей школе действуют различные художественные кружки, — рассказывал он. — И, между прочим, возглавляет их наша великолепная учительница русского языка и литературы.

Лёня обернулся, указав рукой училку. Но Аля не слушал. Он шёл, нахмурившись, и будто что-то прокручивал в голове. Потом чуть ускорил шаг, догнал меня и, не глядя, тихо сказал:

— Слышь… потом научишь меня этому фокусу. Любые бабки заплачу… С тобой мои люди свяжутся, договоримся, — добавил он шёпотом.

— Не вопрос, — ответил я.

Аля кивнул, словно получил ожидаемый ответ, и снова выпрямился, возвращая себе образ уверенного, солидного человека, будто ничего и не случилось. Впереди уже виднелись двери актового зала, откуда доносился шум и голоса детей, готовившихся к «сюрпризу».

Двери открылись с протяжным скрипом. Внутри актового зала, как и в столовой, всё буквально дышало возрастом. Потолок с пожелтевшей лепниной, занавес сцены, выцветший до тускло-бордового цвета, старые колонки на треногах и деревянный пол, скрипящий при каждом шаге.

Ремонт, судя по всему, не делали со времён позднего Союза, но администрация явно старалась поддерживать видимость порядка, как и в столовой.

Стены были совсем недавно подкрашены, пыль вытерта, всё чисто, аккуратно и по-своему даже уютно. Ну если закрыть глаза на то, что всё это держалось на энтузиазме, а не на бюджете.

Сиденья в рядах были из того же прошлого века — перетянутые потрескавшимся дерматином, из которого местами торчал синтепон.

Аля окинул зал внимательным взглядом. Он всё замечал — и старую проводку под потолком, и облезлые занавесы, и облупленный паркет у сцены.

— Вот, пожалуйста, — с ноткой гордости произнёс директор, жестом приглашая гостей. — Наш актовый зал. Прошу проходить, вам приготовили места в первом ряду, чтобы всё было видно.

Мы расселись. Аля опустился в скрипучее кресло, скрестив руки на груди, и откинулся назад, словно намеренно проверяя прочность сиденья.

— Сейчас наш дружный школьный коллектив покажет вам своё представление, — объявил директор.

— Ну давайте посмотрим, что молодёжь придумала, — согласился Аля.

Пока зал погружался в полумрак, за кулисами послышались шорохи, детские шепотки. Понятно, что это выступление было сколочено наспех, за полчаса до прихода делегации.

Но я делал акцент на эффекте.

На сцену, немного неуверенно, вышли пацаны с продлёнки. В руках у каждого — большие ватманские листы, на которых яркой гуашью были выведены буквы: «А», «Л», «Ь», «Б», «Е», «Р», «Т».

— Итак, — объявил один из них, — мы приготовили для вас, Альберт Ильич, поздравление!

Аля хмыкнул, заёрзал — всё-таки приятно, как ни крути.

Первый мальчишка поднял лист с буквой «А».

— А — это Авторитетный! Потому что вас уважают все взрослые и дети тоже!

Следующий мальчик поднял букву «Л».

— Л — Лидер! Вы умеете вести за собой и никогда не боитесь трудностей!

Аля чуть кивнул, ему явно это льстило.

Третий мальчишка, с краской на щеке, держал лист с мягким знаком. Немного смутился, потом сказал:

— А мягкий знак — потому что даже сильный человек иногда бывает добрым!

Следующий поднял «Б».

— Б — Большой человек! У вас большие дела и доброе сердце!

— Е — Энергичный! — выкрикнул другой. — Вы всё успеваете и никому не даёте расслабляться!

Аля уже улыбался открыто, хоть и старался держать вид. Я думал, что сейчас последует комментарий от Мымры, что слово «энергичный» начинается с другой буквы. Но, повернувшись на кресло, где должна была сидеть завуч, увидел пустое кресло. Хм… и куда она пошла?

— Р — Решительный! — продолжили пацаны со сцены. — Потому что если вы что-то задумали, то обязательно сделаете!

И, наконец, последний поднял лист с буквой «Т».

— Т — Твёрдый в слове и деле!

После его слов дети синхронно подняли все свои буквы над головой, составив имя «АЛЬБЕРТ». В зале раздались аплодисменты. Аля сидел, чуть наклонившись вперёд, глядя на детей.

— Неплохо… даже очень, — прокомментировал он.

Да, представление, мягко говоря, было простеньким. Ни режиссуры, ни музыкального сопровождения — обычная школьная самодеятельность, где дети старались изо всех сил, а взрослые делали вид, что это маленький праздник.

Но именно это и требовалось.

Аля, у которого с детства был раздутый культ собственного «я», сидел в кресле, самодовольно улыбаясь. Слова про «лидера», «твёрдость» и «авторитет» попадали точно в ту жилу, где у него билось самолюбие.

Я вдруг почувствовал лёгкий толчок со спины.

Медленно обернулся.

Позади, чуть согнувшись, стояла Мымра.

— Что такое? — спросил я тихо.

— Пойдёмте, — прошипела она, еле сдерживаясь, чтобы не привлекать внимание. — У нас проблемы.

— Какие ещё проблемы? — уточнил я.

— Вы всё сами увидите, — отрезала Соня и уже сделала шаг к выходу, явно рассчитывая, что я последую за ней немедленно.

— Ладно, пойдёмте, — сказал я, поднимаясь со своего места.

Аля даже не заметил — он был полностью увлечён происходящим на сцене. Дети продолжали свой номер, а он, сияя, хлопал им, наслаждаясь каждым новым словом о себе. Самодовольство буквально сочилось из него.

Зато телохранитель заметил. Он стоял у стены, руки сложены на груди, взгляд цепкий. Когда я вместе с завучем вышел из ряда и направился к выходу, тот проводил нас взглядом, но ничего не сказал. Профессионал — видит, но не вмешивается, пока нет команды.

— Всё-таки интересно, — сказал я, шагая рядом с Соней. — Есть директор, но прибежала ты именно ко мне.

Мымра шла быстро, каблуки отстукивали по полу, плечи напряжены.

— Ничего хорошего, — сказала она, не оборачиваясь. — Сейчас сами увидите.

Я усмехнулся про себя. Вот и правильно. Вражда враждой, а инстинкт — куда бежать в случае ЧП — у неё сработал верно.

Уже на подходе к выходу я услышал какие-то звуки. Неясные, глухие, будто отдалённая возня.

— Что там? — спросил я.

Мымра ничего не ответила. Звуки становились громче. Я ускорил шаг, Соня уже почти бежала впереди.

Я вышел из актового зала, и картина, что предстала перед глазами, была достойна комедии, если бы не происходила в реальной школе.

Посреди коридора, пошатываясь, стоял наш географ в мятой рубахе навыпуск, с растрёпанными волосами, в которых плескалась вселенская тоска и литр дешёвого самогона.

Он широко раскинул руки, будто дирижировал оркестром, и с чувством, но совершенно без слуха, тянул:

— Выйду ночью в поле с конём, Ночкой тёмной тихо пойдём…

Голос у него был такой, будто он пел, давясь картошкой. Но при этом пел искренне, со всей душой.

Завуч остановилась рядом, сложила руки на груди и процедила сквозь зубы:

— Вот, Владимир Петрович… наш уважаемый географ решил лично поздравить бизнесмена.

— Вижу, — хмыкнул я.

Глобус тем временем, не теряя вдохновения, пошёл в сторону актового зала, пошатываясь и цепляясь за стену. Его пытались удержать трудовик и физичка, но он, словно в нём проснулся дух свободы, вырвался и заорал ещё громче:

— Мы пойдём с конём по полю вдвоём!

Песня эхом разнеслась по коридору.

Физичка, красная как рак, шипела:

— Да стой же ты! Там же делегация!

Но Глобус уже не слышал. Он вдохновенно пел, раскачиваясь, а глаза у него бегали, как у человека, поймавшего белочку в чистом виде.

— Вы понимаете, что он сейчас туда ворвётся?! — прошипела Мымра, кивая в сторону актового зала. — А если наш гость увидит вот это, — она ткнула пальцем в сторону Глобуса, — то скандала не избежать!

— Понимаю, — кивнул я.

— И что будем делать?! — в голосе завуч дрожали истеричные нотки.

Я посмотрел на Глобуса — тот уже пытался обнять трудовика, который, матерясь сквозь зубы, пытался его удержать. Физичка же тщетно прикрывала собой дорогу к залу, приговаривая:

— Давайте потом! Потом попоёте!

— Сейчас что-нибудь придумаем, — заверил я, но, если честно, в голове пока не было ни одной толковой идеи.

Из-за дверей актового зала донёсся детский хор:

— Добро пожаловать!

Это значило одно — представление закончилось, и через минуту Аля с директором и всей делегацией выйдут в коридор.

Я задумался, прикидывая варианты. М-да… товарищ был конкретно не в тему. Белка, портвейн и патриотизм — убойная смесь. Сейчас эта ходячая катастрофа ввалится к Але, и всё…

Глобус тем временем продолжал раскачиваться, с чувством выводя:

— Мы пойдём с конём по полю вдвоём…

У него как пластинку заело.

Физичка с трудовиком держали его под локти, но тот явно собирался рвануть вперёд. Впрочем, Аля вот-вот выйдет из зала сам. Если он увидит это «представление после представления», директору не жить. Да и мне достанется — ведь теперь я вроде как отвечаю за всё происходящее.

Я обернулся к Мымре:

— Держите дверь. Если что, задержите гостей — скажите, что замок заклинило.

— А вы что собираетесь делать?

— Попробую уговорить коня за пределы поля не выходить, — ответил я и шагнул к Глобусу, который как раз поднял руки к потолку и готовился взять финальную ноту.

Я окинул взглядом коридор. Надо было что-то делать быстро. И тут увидел на физичке клетчатый плед.

— Дайте-ка плед, — попросил я.

— Зачем он вам?.. — начала она растерянно.

— Потом объясню, — перебил я. — Быстро!

Она, не до конца понимая, в чём дело, сняла плед с плеч, и я тут же взял его. Тут же встал прямо на пути Глобуса, плед натянул между руками, как сетку. Одним движением я набросил плед географу на плечи, перехватил сбоку и, пока тот пытался разобраться, что происходит, провернул его на месте, буквально скрутив в бараний рог.

Глобус хрюкнул, зашатался, и через секунду стоял уже надёжно окутанный тканью — плотным коконом, из которого торчали только ботинки.

— Эй!.. Это саботаааа… — пробормотал он.

Но договорить ему я не дал. У завуча на голове красовалась нелепая розовая лента — что-то вроде бантика, который она, видимо, считала частью своего делового имиджа. Бантик был аккуратный, но в данный момент я увидел в нём не аксессуар, а идеальный инструмент для конкретной задачи.

— София Михайловна, позаимствую ненадолго.

Мымра только успела раскрыть рот, как я уже снял с её головы бантик. Волосы распались, упали ей на плечи — густые, ухоженные, с лёгким блеском. На мгновение она застыла, глядя на меня в шоке, но возражать не решилась.

— Верну в целости и сохранности, — заверил я с самым серьёзным видом и повернулся к Глобусу.

Тот, несмотря на то что был уже плотно замотан в плед, продолжал упорно выводить гнусавым голосом:

— Выйду ночью в поле с конём…

Глаза закатаны, голос дрожит, но энтузиазм зашкаливает.

— Ну что, певец в жопе смычок, — сказал я устало, — придётся внести коррективы тебе в программу.

Я аккуратно, но решительно заткнул ему рот бантиком. Песня оборвалась на полуслове, и в коридоре воцарилась спасительная тишина.

Глобус издал приглушённое «мммффф…», но больше ничего.

— Господи, взрослый же человек, — вздохнула завуч, прикладывая ладонь к лбу. — Совершенно не умеет себя держать в руках…

— Синька — чмо, как говорится, София Михайловна, — вставил трудовик, почесав затылок и с кривой усмешкой глядя на завёрнутого географа. — Но пить всё равно не брошу.

Я, тем временем, убедился, что Глобус надёжно обезврежен. Подхватил его, как мешок с картошкой. Географ мычал что-то сквозь бантик-кляп, но сопротивляться уже не мог. Тело болталось безвольно, от него ощутимо пахло самогоном.

— Всё, товарищ певец, отгремел твой концерт. Физичка поспешно распахнула ближайшую дверь — пустой кабинет. Я осторожно опустил Глобуса на парту, поправил плед, чтобы не упал.

— Полежи тут, артист. Минут десять, заодно отоспишься, — бросил я. — А потом, может, и голова прояснится.

Он ответил глухим мычанием, глаза закатились, и, кажется, он уснул прямо на месте.

Я закрыл за собой дверь и направился обратно в сторону актового зала.

Когда подошёл, двери как раз распахнулись. На пороге показался Аля — бодрый, довольный, в сопровождении учителей, директора и завуча. Аля явно был в приподнятом настроении. Видно, представление ему понравилось.

— Отличное выступление, — сказал он, останавливаясь в коридоре. — Молодцы. Видно, что ребята старались.

Директор просиял, закивал, чуть не кланяясь:

— Мы очень рады, что вам понравилось!

Аля кивнул, потом повернулся к своему телохранителю:

— Хочу лично каждому из ребят, которые участвовали в выступлении, выдать по пять тысяч рублей. Организуй.

— Всё сделаю, — заверил тот.

Ну что ж, эффект был достигнут. Аля отвлечён, расслаблен, доволен. Главное, чтобы теперь не вспомнил, зачем вообще приезжал.

И действительно — цель визита, проверка и вопрос о возможном закрытии школы, полностью испарились из его головы. Все эти часы, которые он планировал потратить на «жёсткий аудит», мы сумели превратить в череду «представлений», карточных фокусов, выступлений и комплиментов.

Я в буквальном смысле выиграл время. Каждая минута была заполнена так, чтобы не осталось ни секунды для разговоров о сокращении бюджета, проверках и «нецелевом расходовании».

Аля всё ещё улыбался.

— Так, ну что у нас дальше? Но телохранитель чуть наклонился и тихо напомнил:

— У вас по расписанию уже следующее мероприятие. Надо ехать.

— Ах да… дела бедовые. Время пролетело совершенно незаметно. Так, ну мне всё ясно, — сказал Аля, поправляя пиджак и бросая быстрый взгляд на часы. — Жалко, конечно, что нужно уже уезжать… Но надо. Спасибо за приём. Всё организовано достойно.

Директор просиял.

— Вам большое спасибо, что нашли время и посетили нашу школу! Для нас это большая честь.

Аля остановился. Улыбка исчезла. Взгляд стал холодным, деловым — таким, каким он был в начале визита.

— Леонид Яковлевич, — сказал он. — Приём — приёмом, но вы же понимаете, что сам факт визита не решает проблем.

Директор мгновенно сник, опустил глаза.

— У вас по-прежнему большие сложности с финансированием школы, — продолжил Аля. — И условия для его получения остаются прежними. Всё зависит от того, выиграете ли вы областную олимпиаду. Если нет — сами понимаете, дальше смысла поддерживать проект не будет.

Директор кивнул, ссутулившись, подбородок почти упал на грудь.

— Понимаю, — выдохнул он.

Аля уже вернул себе улыбку, коротко пожал директору руку.

— Спасибо ещё раз, — сказал он. — Мне пора.

Он направился к выходу, но, проходя мимо меня, вдруг замедлил шаг.

— Ну что, Владимир Петрович, — шепнул он. — Желаю успеха в олимпиаде.

— Спасибо, — ответил я. — Победим.

Он кивнул, повернулся и пошёл к выходу.

Глава 6

Аля ушёл.

Директор первым нарушил молчание. Он обхватил голову руками и поднял глаза к потолку.

— Так… ну, кажется, пронесло, — в голосе звучала неподдельная усталость. — Я, если честно, думал, что сейчас будет разнос… А в итоге обошлось. Всё потому, что программа, которую мы ему показали, отвлекла. И за это… надо сказать спасибо Владимиру Петровичу!

Директор захлопал, к аплодисментам присоединились и другие учителя, за исключением Мымры и трудовика, которые сделали вид, будто переговариваются о чём-то важном.

Я поднял руку, останавливая аплодисменты.

— Коллеги, — сказал я. — Рад, что удалось отвлечь гостя от проверок, но не будем питать иллюзий. Он ясно дал понять, что финансирование зависит от олимпиады.

Аплодисменты смолкли. В коридоре снова стало тихо.

— Так что, — продолжил я, — расслабляться рано. Нам предстоит не просто подготовить класс, а выиграть олимпиаду с ребятами, которые едва справляются с обычными заданиями. Придётся вложить в них всё, что есть.

Я обвёл взглядом коллег. Некоторые, как физичка, отвели глаза, у других, как у химички, напротив, искрились решимостью.

— И я рассчитываю на поддержку всего коллектива. Если будем работать вместе, то вытащим этот класс и школу заодно, — заключил я.

Леня утвердительно кивнул, лицо его снова стало серьёзным.

— Согласен, Владимир Петрович. Всё, что в наших силах, мы сделаем. Мы действительно должны объединиться. И я обещаю, что сделаю всё возможное, чтобы вам работалось комфортно и чтобы весь коллектив вас поддержал!

Леня перевёл взгляд на остальных учителей, собравшихся в коридоре, будто ожидая подтверждения своих слов. Учителя закивали в ответ почти синхронно.

— Сделаем всё, что от нас зависит, — послышались заверения с разных сторон.

В общем и в целом, мне нравился настрой коллектива. И хотелось верить, что такой настрой сохранится далее.

— А сейчас, — продолжил директор, — хочу поблагодарить всех. Мы сегодня сделали одно большое и важное дело — отстояли честь нашей школы!

Леня искренне улыбнулся и добавил уже серьёзнее:

— Мы просто обязаны получить финансирование. А для этого нам нужно показать результат и хорошенечко поработать! Ну а те, кто хорошо работает, должны и хорошо отдыхать. Поэтому, коллеги, сегодня — идите домой и хорошенько отдохните.

Аплодисменты вновь раздались, уже спокойнее, но увереннее. Учителя потихоньку начали расходиться. Усталость, накопленная за день, смешивалась с облегчением. Напряжение спало, и на лицах учительниц наконец появились улыбки.

— Конечно, рисковый у вас был план, Владимир Петрович, — сказала химичка, подходя ближе. — Но, надо признать, он сработал. Я, признаться, думала, что после того… эпизода с нашей Эльвирой, — она многозначительно закатила глаза, — этот наш гость взбесится и школу закроет.

— А вот нет же, — подхватила физичка, улыбаясь. — Вы, наверное, отличный психолог, Владимир Петрович. Так хорошо понимаете людей.

Скорее просто знаю, где у кого кнопки… но вслух говорить об этом я не стал. Учительницы захихикали, и физичка, чуть тише, будто делясь сплетней, добавила:

— Да и нашей математичке явно повезло, что у неё появился такой… воздыхатель.

Я улыбнулся, кивнул, но промолчал. Не видел смысла комментировать — всё и так было ясно. Пусть думают, как хотят. Главное, что результат достигнут.

Пока я обменивался дежурными репликами, взгляд зацепился за конец коридора. Там, у двери одного из классов, стояли завуч и трудовик. Мымра что-то быстро говорила этому паршивцу, почти шипела, а тот молча кивал, даже не глядя на неё. Потом оба направились к выходу.

Вот даёт… спор проиграл, а нести ответственность не спешит. Ни музыкального лося, ни извинений — ничего. Уходит как ни в чём не бывало.

Я быстрым шагом двинулся следом, мимоходом попрощавшись с учительницами. И краем уха услышал разговор трудовика и завуча.

— Когда? — настойчиво спросила завуч, стоя прямо перед трудовиком.

Голос у Мымры был холодный, в нём слышалась уязвлённая гордость.

Трудовик бросил на неё короткий взгляд, смотря не как на женщину, а как на назойливую муху.

— Соня, ну ты же знаешь… у меня полно дел. Сегодня вечером точно не получится увидеться.

— Вот так значит, — прошипела Мымра. — Ну, разбирайся со своими… делами. Значит, время на этого вонючего физрука у тебя есть, а на нормальные отношения — нет? Ладно, ладно.

Она зло стиснула кулаки, впиваясь своими нарощенными ногтями в ладони, и, гремя каблуками, развернулась и ушла.

Я проводил её взглядом. Ну вот, как я и думал. Коммуникация у этих двоих трещит по швам.

Трудовик явно меня заметил, но тоже попытался свинтить.

— Товарищ учитель по труду, — позвал я, когда он почти дошёл до конца коридора.

Трудовик, как будто наткнулся на невидимую стену, замер. Потом медленно повернулся. На лице застыла смесь раздражения и обречённости.

— Вы что-то хотели, Владимир Петрович? — буквально выплюнул он.

— Хотел, — подтвердил я. — Совсем самую малость. Напомнить тебе, что ты проиграл спор. А долги, как ты знаешь, надо отдавать.

Трудовик медленно набрал полную грудь воздуха. Тема разговора ему явно была не по душе.

— Так что давай-ка возвращай свой должок, — обозначил я. — Прямо сейчас.

Трудовик медленно выдохнул через нос и тут же попытался уйти от темы:

— Владимир Петрович, мне надо идти. У меня куча дел… связанных не со школьной деятельностью.

— Да ладно, дела потом доделаешь. А долг — это святое. Хочу, чтобы ты отдал его сейчас.

Проигравший неловко переступил с ноги на ногу.

— Показывай своего музыкального лося, — раздражённо бросил он.

Я достал мобильник, включил экран и набрал в поисковике: «музыкальный лось». Через пару секунд на экране появилось видео — пластиковый лось с вращающейся головой, который при нажатии на кнопку начинал качать шеей и басовито реветь какую-то нелепую песенку из девяностых.

Не то, блин.

Пришлось чуточку поискать, пока я наконец открыл нужное видео. Я нажал «воспроизведение» и протянул телефон трудовику.

Тот сначала посмотрел без интереса, потом нахмурился, потом уставился в экран так, будто не верил собственным глазам.

— Ты что, издеваешься? — выдавил он наконец. — Это что за первый класс, вторая четверть?!

На его лице проступили бледные пятна.

— Ты спорил, руку пожимал, — напомнил я. — Или у тебя слово ничего не стоит?

Трудовик шумно втянул воздух, глядя куда угодно, только не на меня.

— Володя… может, как-нибудь по-другому договоримся? — сказал он тихо, почти умоляюще.

— По-другому не договоримся, — отрезал я. — Ты взрослый мужик, учитель. Значит, должен отвечать за свои слова. Проиграл — исполняй.

Трудовик медленно перевёл взгляд на экран телефона, медленно покачал головой. Видно было, как он борется с собой: то ли гордость душила, то ли остатки здравого смысла ещё пытались восстать против абсурдности происходящего. Но, в конце концов, трудовик сдался.

— Ладно, хорошо… ты прав, раз должен, то отдам.

— Вот и молодец, — кивнул я, убирая телефон.

— Только… — он оглянулся по сторонам. — Только не прямо же здесь?

— А чем тебя смущает это место? — спросил я с самым невинным видом. — Хотя, если хочешь, можем выйти на крыльцо школы, там воздух посвежее…

— Нет-нет! — быстро перебил он. — Давай уж… здесь. Пока никого нет.

— Ну давай, поехали, — согласился я.

Трудовик обречённо закатил глаза, потом сложил ладони одна поверх другой, прижал их тыльной стороной ко лбу.

— Вот. Лось твой… бей! — зло процедил он.

— Не-не, дружок, — остановил я, едва удержавшись от улыбки. — Это просто лось. А у нас, напомню, музыкальный. Ты же видео смотрел, знаешь, как надо делать.

Трудовик сверкнул глазами, как волк, пойманный в капкан, но всё-таки послушался. Медленно развёл руки в стороны, вдохнул и, глядя в потолок, начал медленно сводить руки:

— Вдруг как в сказке скрипнула дверь… — тихо, с ненавистью к самому себе, запел он.

Я почти не выдерживал и прикусил губу, чтобы не рассмеяться.

И тут, как по заказу, дверь в конце коридора действительно скрипнула. На пороге появилась Аня.

— Вова? Котя? — ошарашенно выдала она. — Что здесь происходит?

Трудовик застыл с ладонями у лба, посередине куплета, а я… я, признаться, охренел.

Чего, блин?

Во-первых, что вообще делает Аня здесь, в школе, кто её пустил? А во-вторых… она же сейчас назвала его… Котей. Этого самого трудовика, который стоял с руками у лба.

Я замер, совершенно растерявшись, а заодно переваривая пришедшее осознание. Котя… это он?

Я медленно повернул взгляд от Ани к трудовику. Тот выглядел так, будто его только что ударили по затылку табуреткой. Руки, кстати, не убирал — ну или не успел сообразить.

— Погоди, то есть ты — Котя?.. — спросил я.

Я посмотрел на Аню — та стояла с округлившимися глазами, не понимая, что происходит. Следом перевёл взгляд на этого недоучителя, который оказался банальным, прожжённым бабником.

Вот оно как получается! Внутри меня начало подниматься злое, холодное раздражение. Всё это время Котя был под боком у меня, а я и ни сном, ни духом. А выходит, что Котя дурит голову Ане, встречаясь с Мымрой, и одновременно дурит голову Мымре, встречаясь с Аней…

Я сжал челюсти. Бабник, блин. Сука!

Ну если так, то проучить его нужно как следует.

Я сделал шаг назад, поставил ноги чуть шире, корпус повернул. И как на тренировке, когда отрабатываешь правый прямой, ударил.

Получай свою мелодию, козёл!

Я вложил в удар всё — силу, массу, накопившуюся злость и отвращение. Правый прямой вышел коротким и точным.

Хлопок был такой, что даже стёкла задрожали. Трудовика откинуло назад, он шлёпнулся на пол, сев на пятую точку. Несколько секунд сидел неподвижно, а потом медленно развёл руки и с каким-то отчаянным сарказмом всё же пропел:

— Всё мне ясно стало теперь…

Лоб у него уже налился красным, глаза бегали — видно, голову после удара хорошенько встряхнуло.

Если сначала я планировал ударить не сильно, а просто чтобы дошло, то теперь выместил всё, что копилось.

Аня стояла с выпученными глазами, будто не могла поверить, что всё это реально происходит у неё перед носом.

Я думал, что у неё хватит мозгов, чтобы развернуться и уйти прямо сейчас. Но индюк тоже думал — да в суп попал.

— Вова! Что ты натворил?! — крикнула она, бросаясь к своему Коте.

Она попыталась поднять его с пола — обеими руками, неловко, подхватила под мышки. Но куда там: трудовик был мужиком немаленьким, килограммов под девяносто, и при этом в полном раздрае. После моего удара у него, похоже, в голове до сих пор гудел «внутренний колокол». Глаза остекленели, рот приоткрыт, движения заторможенные. Состояние классического нокдауна.

Аня тянула, сопела, но всё без толку — только волосы выбились из хвоста и упали ей на лицо.

Я стоял, глядя на это, и мысленно чертыхался. Интересно, конечно, получалось. Вместо того чтобы сказать спасибо, что я наконец поставил на место этого дурачка, который только и делает, что портит всем жизнь, Аня за него готова костьми лечь. Вот же дура, блин.

С другой стороны, женская логика — это вообще отдельная наука. Иногда она выдаёт такие кульбиты, что хоть стой, хоть падай.

Аня тем временем уже почти плакала, пытаясь привести трудовика в чувство. Но тот только хрипел и бормотал что-то про «всё мне ясно стало теперь».

Однако, как оказалось, моё весёлое времяпрепровождение только начиналось.

На визг Ани, который эхом пронёсся по коридору, почти сразу вылетела завуч.

Мымра, увидев эту живописную сцену, застыла на месте с глазами размером с чайное блюдце.

— Что здесь происходит?! — изумилась она, глядя то на меня, то на них.

И, судя по её выражению, завуч Аню видела впервые в жизни. Впрочем, это было взаимно — Аня тоже на неё смотрела, как на внезапное природное явление, вроде снегопада в июле.

— Да мы тут плюшками балуемся, — сказал я с невозмутимым видом и натянуто улыбнулся.

Завуч моргнула, не сразу понимая, шутка это или у меня окончательно съехала крыша.

Трудовик, видимо, понял, что дело пахнет жареным, и попытался срочно что-то придумать. Но в его состоянии это было проблематично. Он приподнял голову и заплетающимся языком произнёс:

— Я… всё объясню… девочки…

Наступила неловкая пауза.

— Девочки? — одновременно переспросили Аня и завуч, глядя на своего возлюбленного в полном недоумении.

Я же мысленно подобрался. Ну всё, ехали, ехали — и приехали. Дальше я уже невольно стал свидетелем, точнее, вынужденным участником того, что в нормальной жизни называется «семейная драма». Вернее, драма двух дам, внезапно осознавших, что они далеко не единственные в расписании трудовика на этом свете.

— А вы вообще кто?! — с возмущением выпалила завуч, тыкая пальцем в Аню.

— Я вообще-то девушка его! — парировала Аня, глядя на соперницу с таким выражением, будто готова была вцепиться в волосы. — А вы кто?!

Завуч моргнула, побледнела.

— Представляете… а я вот тоже думала, что я его девушка, — выдала Мымра.

Возникла пауза — тягучая, как перед взрывом. Я стоял, скрестив руки, и наблюдал за этой картиной. Выглядело всё это, конечно, забавно со стороны. Хотя Ане и Мымре было явно не до смеха. Можно было почти физически ощутить, как внутри у обеих девчат бушует пожар — ревность, ярость, унижение… всё вперемешку.

Ну, девчонки, сами виноваты. Сами выбираете себе таких вот «принцев» на китайских спортивных машинах. А потом удивляетесь, что ваш спутник жизни вдруг оказывается не таким уж замечательным, как вам казалось.

— Но мы ведь с ним вместе уже три месяца! — почти крикнула завуч.

— И мы с ним примерно столько же, — не осталась в долгу Аня. — А вообще у нас завтра годовщина… тоже ровно три месяца.

Трудовик сидел на полу, втянув голову в плечи, и выглядел так, словно молил небеса о немедленном провале под землю. Глаза метались между двумя бестиями, губы шевелились, но звуков не выходило. Видимо, мозг отчаянно искал вариант, как объяснить сразу двум разъярённым женщинам, почему так вышло.

Девчата продолжали копаться в подробностях — с таким рвением, будто им жизненно необходимо было установить точную хронологию всех поцелуев, свиданий и обещаний «любить навсегда». Обе теперь уже говорили наперебой, а трудовик только мотал головой.

— Да как ты мог! — взвизгнула завуч, в голосе звенела настоящая обида.

— Ты же говорил, что любишь меня и только меня! — добавила Аня, почти плача.

Обе в один момент перевели взгляд на трудовика, как два прожектора. Трудовик открыл рот, потом закрыл. Видно было, что внутри у него паника, и мысли скачут, как блохи на горячей сковородке.

Ну а что он мог ответить? Что, мол, пока говорил слова любви одной, слал сердечки другой? Или что случайно запутался в расписании встреч?

Он только поднял ладони, как кот Леопольд, — мол, «давайте жить дружно», — но эффект был нулевой. Вообще-то существует мужская солидарность, но явно не в этом случае. Этого конкретного типа мне было не жалко ни на грамм. Слишком уж самодовольный, наглый и пустой. И теперь Котя получал по заслугам.

Поняв наконец, что оказался в полном тупике и ответить своим дамам по существу нечего, трудовик выбрал старую проверенную стратегию всех неумелых ловеласов — пошёл в нападение.

Он медленно поднялся с пола, пошатываясь, лицо пунцовое, а глаза бешеные.

— А что я, по-вашему, должен был говорить?! — взорвался он. — Значит, вот так — я теперь козёл, да? А когда подарки от меня принимать, так вы в очередь выстраивались, а?!

Аня отпрянула, завуч побледнела, но обе всё равно не уступали.

— Как ты можешь так говорить! — выкрикнула завуч, сжав кулаки. — Я тебе всё верну, всё до копейки!

— И я! — подхватила Аня дрожащим голосом, но уверенно.

Трудовик криво усмехнулся, почти с презрением, и, грозя им пальцем, процедил:

— Вы ещё пожалеете, что вот так выставили меня!

И, покачиваясь на негнущихся ногах, направился к двери. Интересная реакция, ничего не скажешь. Мужик баб водил за нос, а теперь ещё и возмущён, что ему предъявили претензии.

Ну конечно… как пелось в одной замечательной песенке: «Есть лаве на кармане, извини меня, Маня, эй, девчонки, а ну, навались!» Так-то деньги в кармане, машина… вот он и возомнил себя ханом. А эти вот две курицы, выходит, его наложницы.

В итоге трудовик ушёл — покачиваясь, но с видом человека, уверенного, что последняя реплика осталась за ним. В коридоре остались только мы втроём: я, Аня и завуч. Вернее, уже вдвоём — потому что Мымра, не выдержав, первая сорвалась.

В её больших, обычно холодных глазах вдруг выступили слёзы. Соня сжала кулаки и, чтобы не расплакаться прямо при мне, резко развернулась.

— Всего доброго, — бросила она и быстрыми шагами ушла прочь.

Не за трудовиком, а в противоположную сторону. Аня осталась стоять. Плечи опущены, взгляд в пол. Для неё будто весь мир разом схлопнулся. Она молчала, только дышала тяжело — видно было, как внутри всё кипит, но слёзы пока не выходят.

Я подошёл ближе, остановился рядом.

— Ну что, Аня, — сказал я. — Думаю, теперь ты убедилась, что твой Котя — это просто обыкновенный мерзавец?

Она медленно подняла на меня глаза. Взгляд был уставший и совершенно разбитый.

— И, надеюсь, — продолжил я, — теперь ты понимаешь, почему я хотел ему втащить при первой же возможности?

Глава 7

— А ты… ты что, всё это знал? — тихо спросила Аня.

В интонации девчонки отчётливо слышались усталость и горечь. Будто она наконец поняла, что творилось вокруг.

— Ну… — я чуть пожал плечами. — Прям точно не знал. Я даже не знал, кто твой этот «Котя».

— Как это не знал? — прошептала Аня. — Я же тебя с ним знакомила… Ах да, снова будешь мне врать про то, что ты забыл, Вова?!

Она покачала головой, не веря.

— И ты не видел, что он прямо под твоим носом крутил роман с завучем? А ты… ты же сам говорил, что тебе София нравится!

Последние слова моя сожительница бросила почти с отчаянием. В глазах застыла обида — теперь уже не столько от измены, сколько от разочарования во всех сразу.

И с этими словами Аня резко развернулась и пошла прочь. Даже не стала ждать моего ответа… впрочем, вопрос тоже был философский, ответа в принципе не подразумевающий.

Я остался стоять один посреди коридора. Интересная ситуация, всё-таки. У меня, оказывается, была якобы симпатия к Мымре, при этом я был влюблён в Аню. А параллельно у меня на глазах трудовик крутил роман с завучем. И всё это — зная, что я знаю. Или, по крайней мере, могу рассказать… товарищ трудовик, оказывается, ещё тот рисковый дядя. Вот блин, «Санта-Барбара»… хоть стой, хоть падай.

К сожалению или к счастью, эта «Санта-Барбара» даже не думала заканчиваться. Едва трудовик с обеими своими «возлюбленными» разошлись по разным углам, как жизнь тут же выдала мне новый акт этого театра абсурда.

По коридору, мерно покачивая бёдрами, шла наша учительница по математике. Уже переодетая. Нет, не в свой привычный строгий костюм, а в длинное, обтягивающее вечернее платье цвета тёмного вина.

Платье, стоит отметить, вовсе не школьного стандарта — скорее из тех, в которых идут на ужин при свечах, а возвращаются под утро.

Где она раздобыла наряд в школе — загадка. Хотя, если подумать, ничего удивительного.

Женщины ведь они такие: могут хранить вечернее платье прямо в школьном шкафу — между папками с журналами и коробкой мелков. Так сказать, на случай «особого приглашения».

Боюсь даже подумать, сколько ей пришлось ждать до того момента, как платье понадобилось.

Эльвира шла быстро, явно торопилась. И так же быстро стало понятно, куда она направляется: на свидание к нашему «уважаемому» бизнесмену. Видимо, всё-таки согласилась провести вечер «в неформальной обстановке».

Когда Эльвира прошла мимо, пошёл такой запах духов, что у меня невольно защекотало в носу. Надушилась она щедро — похоже, половину флакона на себя вылила. Аромат был настолько густым, что, будь я комаром, я бы умер не от хлопка ладони, а от удушья… М-да. Ну хоть комаров выведет в округе.

— Эй, — окликнул я математичку, когда она почти дошла до выхода. — Эльвира, а вы куда такая красивая собрались?

Она обернулась — помада на губах блеснула в свете люминесцентных ламп.

— Я, Владимир Петрович, иду налаживать личную жизнь, — сказала Эльвира, смущённо улыбаясь. — И, кстати, спасибо вам большое за то, что вы, так сказать, поспособствовали мне в этом.

— Всегда пожалуйста, конечно, — сухо ответил я. — Только я ведь тебя предупреждал, что не стоит вестись ни на какие приглашения и ужины. Этот твой бизнесмен — далеко не тот, за кого себя выдаёт.

Она лишь пожала плечами, держа сумочку под мышкой.

— Ну, знаете, Владимир Петрович, спасибо, конечно, за консультацию, но я, пожалуй, к ней прислушиваться не буду. Да и вообще: если не попробуешь, то не узнаешь!

Я смотрел, как она уходит, всё так же покачивая своей заметной филейной частью.

Ну что тут скажешь… девчонки подчас как дети малые. Каждый раз думают, что именно с ними всё будет по-другому.

Я вздохнул, сунул руки в карманы и вышел из школы. Вот есть же хорошая пословица: дураки учатся на своих ошибках, а умные — на чужих. В данном случае, правда, не дураки, а дуры. Причём дуры конкретные. Говоришь ей «не лезь», а ей как об стенку горох.

Владимир Петрович в жизни ничего не понимает.

Я вышел на школьное крыльцо, чуть ёжась от прохлады. Эх, надо было по такой прекрасной погоде приходить в школу без колёс: прошёлся бы до дома пешочком. Калории при ходьбе снижаются очень даже хорошо. Кстати, впечатление у меня складывалось такое, что килограммы сдвинулись с мёртвой точки и лишок начал стремительно уходить. Так что возьму на вооружение прогулку пешком на завтрашнее утро.

На школьной стоянке я заметил знакомую фигуру. Трудовик метался вокруг своей спортивной китайской машины, хватаясь то за голову, то за бампер. Я подошёл ближе, и картина прояснилась.

На капоте его сверкающего китайского «чуда техники» красовалось жирное слово из трёх букв, написанное свежей, ярко-красной краской. Слово, надо признать, абсолютно точно характеризующее личность трудовика и жизненные приоритеты.

Трудовик заметил меня, но ничего не сказал — только сжал кулаки и шумно выдохнул. А потом встал так, чтобы попытаться закрыть надпись. Не хотел, падла, чтобы я прочитал.

Но, положа руку на сердце, ему ещё повезло, что написали краской, а не выцарапали гвоздём. Хотя, зная китайское качество лакокрасочного покрытия… думаю, и обычная краска справится: как только трудовик начнёт оттирать это «произведение», вместе с ним уйдёт и половина заводского покрытия его спорткара.

Интересно, кстати, кто из барышень так тонко выразил эмоции — Аня или Соня? Не исключаю, что вдвоём, как в соавторстве. В конце концов, он это заслужил своим гадким поведением. Как говорится, козёл вы, батенька.

Я шёл с самым невозмутимым видом, но, когда поравнялся с тачкой, остановился. Коротко присвистнул, словно удивлён зрелищем.

— Не повезло, да? — спросил я с показным сожалением, кивая на надпись на капоте.

Трудовик резко обернулся. Глаза злые, челюсть сведена, костяшки на кулаках побелели.

— Убью, нахрен, ту суку, которая это сделала! — процедил он. — Я только отошёл на минуту в туалет…

Я участливо повёл бровью и поцокал языком.

— Знаешь, — я коротко пожал плечами, — так тебе и надо.

Трудовик дёрнулся, хотел что-то сказать, но я не дал ему времени.

— Это, кстати, с тобой ещё по-человечески обошлись, — холодно продолжил я. — Но если ты хоть пальцем тронешь Соню или Аню, я тебе этот палец на хрен сломаю. Усек?

Он застыл, не отвечая: было видно, что злость внутри него кипит, но сказать нечего.

Я ждать не стал. С тем же невозмутимым лицом прошёл дальше, открыл дверь своего джипа и сел внутрь.

Завёл мотор, бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида — трудовик всё ещё стоял у своей машины, растерянно глядя на капот, будто надеялся, что надпись исчезнет сама собой.

Я включил передачу и, обдав трудовика клубом сизого дыма из выхлопной трубы, резко выехал со школьного двора.

Почти выехал.

Из-за угла вдруг выскочила фигура, и я едва успел вжать тормоз в пол. Колёса взвизгнули, машина дёрнулась и остановилась — буквально в полуметре от человека, возникшего прямо перед бампером.

— Куда ж ты, блин, под колёса лезешь?! — зарычал я, выскочив из машины.

Но осёкся: перед капотом стояла завуч. Нет, не та строгая, холодная, с ледяным взглядом и вечно поджатой губой, а совсем другая.

— А можно… я поеду с тобой? — прошептала Соня.

Сейчас она выглядела жалким подобием самой себя. От привычной уверенности будто не осталось и следа. Только усталость, перемешанная с болью, да растекшийся от слёз макияж.

Я невольно смягчился. Понятно, что ей было тяжело. Узнать, что твой мужчина крутил роман с другой, — это всегда удар. Особенно когда этот мужчина клялся, что ты у него «единственная и неповторимая».

Я поймал себя на мысли, что теперь передо мной стояла не Мымра, грозная надзирательница школы, а просто Соня — растерянная и уязвимая девчонка.

Я кивнул ей, чуть улыбнувшись.

— Ну поехали, — согласился я, открывая пассажирскую дверь.

Соня вытерла щёку тыльной стороной ладони и молча села в салон. Я закрыл дверь, обошёл машину и снова сел за руль.

— Спасибо… — прошептала она.

В глаза не смотрела, словно стыдилась самого факта, что попросила помощи.

— Да вообще не вопрос, — ответил я.

Я заметил, что за нами внимательно наблюдает трудовик. Он всё ещё возился возле своей «ласточки»: вытащил из салона влажные салфетки и яростно пытался оттереть слово, красовавшееся на капоте. Получалось у него, мягко говоря, скверно: краска только размазывалась, превращая аккуратную надпись в алое пятно.

Трудовик сверлил Соню взглядом — злым, обиженным. Но рыпнуться не решился. Всё-таки я стоял рядом, и он прекрасно помнил, чем закончилась его последняя попытка самоутвердиться.

Соня сделала вид, что не замечает его вовсе.

Я уже собрался тронуться, как вдруг заметил деталь, от которой невольно приподнял бровь. На ободке ногтей завуча — аккуратных, ухоженных, с бордовым лаком — отчётливо виднелись тонкие следы красной краски.

Я посмотрел на них, потом мельком на бампер трудовика… понятно. Теперь вопросов нет. Автор найден.

Я не удержался от лёгкой улыбки. Соня, похоже, всё-таки поставила точку. И, надо признать, очень жирную.

А вообще, конечно, баба даёт… голову совсем отключила напрочь! А если бы я её сбил… Я выбросил эти мысли из головы.

Соня шмыгала носом, всхлипывая негромко, почти беззвучно. Потом полезла в сумку, что-то там пошуршала и достала влажные салфетки.

— Забыла зеркальце в кабинете… — пояснила она, глядя в окно второго этажа. — У меня, наверное, сейчас просто аховый вид…

Она достала салфетку и начала вытирать лицо, стирая потёкшую тушь. Только зеркало под рукой, как назло, отсутствовало — машина старая, откидное зеркало в козырьке давным-давно сломалось, а смотреться в зеркало заднего обзора неудобно.

Я краем глаза наблюдал, как она возится: где-то стирает аккуратно, где-то мажет только хуже. В результате половину туши она смыла, а вторую половину размазала, сделав себе не то военный камуфляж, не то пантомимный грим.

Я невольно усмехнулся. Вот тебе и строгая, правильная, железная Мымра. Сейчас сидит, как школьница после экзамена, с заплаканными глазами и чёрными разводами по щекам. Но вслух ничего не сказал — просто включил ближний и выехал со школьного двора, давая ей возможность молча собрать себя в кучу.

— Лучше? — спросила завуч, пытаясь улыбнуться.

Я взглянул на неё на мгновение. Вид, конечно, был тот ещё… как у девочки, которая впервые попробовала мамины косметику.

Я прижался к обочине, остановился и включил аварийку.

— Дай-ка сюда, — я протянул руку.

Соня послушно протянула салфетку, и я начал вытирать ей лицо. Она доверчиво подняла подбородок, прикрыла глаза, чтобы мне было удобнее. Дела, конечно… ещё утром эта женщина была готова меня сожрать с потрохами, а сейчас сидит спокойно, позволив мне буквально стереть с неё весь её «боевой грим».

Женщины, в общем-то, существа переменчивые, так что, в принципе, ничего удивительного в этом нет.

Когда закончил, я взглянул на результат. Мымра — строгая и жёсткая, вечная контролёрша — наконец окончательно исчезла. Передо мной сидела Соня, которая без этого слоя косметики выглядела куда моложе — лет на десять точно.

Конечно, у женщин возраст — тема опасная, но если бы меня спросили, я бы сказал, что сейчас передо мной не завуч тридцати с лишним лет, а студентка, максимум двадцатипятилетняя.

Без боевого раскраса и маски «железной леди» завуч выглядела просто… живой. И очень красивой.

— Всё? — осторожно спросила Соня.

— Почти, — ответил я, заметив у самого уголка глаза небольшой тёмный развод.

Аккуратно, кончиками пальцев, вытер его — рука сама легла ей на щёку, тёплую, чуть дрожащую.

— Вот теперь всё, — заверил я.

— Спасибо, Володя, — прошептала она.

— На здоровье. Хотя я думал, что я не Володя, а «вонючий физрук», — подмигнул я.

Соня смутилась, виновато опустила глаза, явно поняв, что я слышал её прежние высказывания. Щёки чуть порозовели — в ней всё больше появлялось живого и человеческого.

Я решил, что пора дать ей немного времени переварить всё, что произошло. Скомкал салфетку, открыл дверь и направился к ближайшей урне. Та стояла за углом школы, рядом с облупленной стеной.

И стоило мне повернуть за угол, как я застыл.

Там, прислонившись плечом к стене, стояла Аня. Вот блин, что называется — давно не виделись.

— Вова… а можно… мы вместе домой поедем? — спросила моя сожительница.

Я замялся. И как, чёрт возьми, теперь объяснить, что у меня уже есть кого везти?

Ситуация, мягко говоря, не из простых. Пришлось импровизировать.

— Слушай… я сейчас домой не иду. Вернее, иду, но не сразу… — начал я говорить максимально невозмутимо.

— Ничего, я могу побыть с тобой, — заверила Аня. — Заодно проветрюсь.

Вот же упрямая…

На самом деле ситуация стремительно превращалась в тот самый типичный треугольник, в котором нормальные люди обычно не выживают.

— Давай я тебе лучше такси вызову? — предложил я, надеясь, что это хоть как-то разрядит обстановку.

Аня ничего не ответила. Её взгляд вдруг застыл где-то у меня за спиной. Я обернулся — и всё понял. Сожительница увидела мой джип, на переднем пассажирском сиденье которого сидела Соня… благо завуч своей соперницы не видела: чуть наклонилась вперёд и ковырялась в своей сумке.

Сцена, конечно, получилась показательная.

— Ах вот какие у тебя дела, — процедила Аня, переходя на шипение. — Ты связался с этой… шалашовкой?

Я даже ничего не успел ответить, как девчонка развернулась и ушла быстрым шагом, не оглядываясь. Я не стал её окликать… не к чему. Потом дома поговорим. Ну если, конечно, она домой вернётся. А с кем я там «связался» или не связался — уж точно не её дело.

Вот только… я внезапно вздрогнул, вспомнив, что до сих пор не забрал пса от тренера. М-да… ситуация из серии «не успел выдохнуть — уже беги тушить новый пожар».

Надо было срочно что-то придумать, пока Аня не добралась до квартиры раньше меня.

В голову, правда, ничего внятного не пришло. Кроме одного — позвонить Кириллу. Пацан уже не раз доказывал, что на него можно положиться. И если кто-то мог помочь мне выкрутиться сейчас, то это был именно он.

Я достал телефон и набрал Кирилла. Послышались длинные гудки. Первый, второй, третий… Ничего. Но когда я уже думал отключаться, из динамика послышался голос пацана.

— Алло, Владимир Петрович! — запыхавшись, ответил он. — Извините, не сразу взял, мы тут с пацанами в футбол играем.

— Ага, — хмыкнул я. — И сколько до конца матча осталось?

— Да ещё минут тридцать, — бодро отозвался Кирилл.

— А никак нельзя, чтобы тебе замену сделали? — уточнил я. — Тут, Кирилл, дело одно выскочило. Помощь нужна, а в долгу, сам знаешь, не останусь.

Он сразу посерьёзнел:

— Что делать, Владимир Петрович?

Я коротко объяснил задачу. После паузы Кирилл присвистнул:

— Владимир Петрович, вы, конечно, с этой собакой конкретно так вляпались… А куда её потом девать, как я её у тренера заберу? У меня так-то у мамки аллергия на собачью шерсть…

— Мамку твою мы беспокоить не будем. Потом подойдёшь по адресу, который я тебе говорил, — уточнил я. — Под ковриком найдёшь ключ от хаты. Дверь откроешь, собаку внутрь запустишь, закроешь дверь, а ключ сунешь обратно под коврик. Всё просто. Понял?

— Отлично понял, Владимир Петрович, — сказал он уверенно. — Только номер тренера вашей… собаки скиньте, ну на всякий случай.

— Сейчас отправлю, молодой, — ответил я. — И ещё… в коридоре, на тумбочке, в вазочке лежат бабки. Считай это премией за оперативное выполнение задания.

— Спасибо, Владимир Петрович! Уже лечу. Я вас не подведу! — пообещал Кирилл.

Связь оборвалась, и я с облегчением выдохнул. Так, можно считать, что один вопрос закрыт. Теперь оставалось только доставить Соню домой и наконец-то завершить этот безумный день.

Глава 8

Соня, едва мы тронулись, начала говорить быстро, сбивчиво, будто боялась замолчать. Наверное, тогда бы ей пришлось снова слушать собственные мысли? Хрен его знает, но она перескакивала с темы на тему, рассказывая, какой трудовик подлец, как он её обманывал, как «всё это» было ошибкой.

Я смотрел на дорогу, но иногда бросал короткие взгляды в зеркало заднего вида — на отражение лица завуча. Там всё было написано без слов. На лице запечатлелась обида и какой-то глупый стыд, что вообще поверила этому мутному типу.

Я слушал ровно столько, сколько позволяла вежливость. Но когда понял, что рискую сегодня превратиться в подушку для слёз, решил поставить точку.

— Соня, — перебил я. — Смотри, ты, конечно, с этим товарищем конкретно так опростоволосилась, спору нет. Но ты же сама сейчас говоришь, что надо его забыть и вычеркнуть из жизни. Так вот — бери и вычёркивай. Убирай слёзы, сопли и вот эти вопли о несчастной любви. Сделала выводы, и пошла дальше.

Завуч замолчала. Потом коротко кивнула и выдохнула так, будто сбросила мешок с плеч.

— Ты прав. Слишком много чести для такого козла, как он, — выпалила она.

— Во, другое дело!

— Я, кстати, надеюсь, что он скоро из школы свалит окончательно, — добавила Соня, нервно ёрзая на кожаном сиденье. — Он сам мне говорил, что работа в школе для него как каторга.

— Ну, — протянул я, — значит, недолго осталось.

Она чуть улыбнулась. И продолжила дальше тарахтеть. Я быстро смекнул, что Соня попросту изменила стратегию: если поначалу она жаловалась на свою нелёгкую, то теперь перешла в наступление — поливала трудовика грязью.

Я для себя решил так: раз уж тема неизбежна, то стоит выжать из неё пользу. Пусть говорит — может, расскажет что-нибудь дельное.

То, что трудовик никакой не педагог, а случайный пассажир, я понял давно. Этот фрукт не любил детей, не вкладывался в них. И вообще вёл себя как человек, которому школа нужна не ради миссии, а ради какой-то выгоды.

А значит, в его истории была подоплёка.

— Слушай, Сонь, — я покосился на неё в зеркало заднего вида, — как я понимаю, этот крендель недавно устроился в школу?

— Ну да, — кивнула завуч. — За недельку до того, как ты в больницу лёг. Ты что, не помнишь?

— Память после больнички дырявая…

Фраза, которой я уже не раз прикрывался, сработала как всегда безотказно. Соня задумалась.

— А-а-а… вот оно что, — протянула она. — А я-то всё думала, почему ты практически ничего не помнишь. Да ты вообще, если честно, другим человеком стал после того, как тебе больничный закрыли. Совсем другим.

Я не ответил, чтобы эту тему не развивать. Знала бы она, что я не просто другой, а… совсем другой. Соня помолчала, но, видя, что я не собираюсь ничего говорить, вынесла свой вердикт:

— Может, оно и к лучшему, Владимир. Ты прежний был слишком мягким… без обид.

— Да ну, — усмехнулся я. — Какие обиды, мягкие долго не живут. Но мы сейчас не обо мне. Ты хотела рассказать, зачем твой бывший… кхм, возлюбленный пришёл работать в школу.

Соня отвела взгляд, снова поёрзала на сиденье, потом пожала плечами:

— Честно? Не знаю. Когда я спрашивала, он всё время съезжал с темы. То шутками отмахивался, то переводил разговор.

— Понятно… — протянул я. — А бизнес у него какой?

— Тоже толком не знаю, — призналась завуч. — Говорил, что «дела идут», но без конкретики. А если я пыталась уточнить, сразу становился раздражённым.

— Мутный, значит, — я крепче сжал руками руль. — Но при бабках.

— Да уж, — вздохнула Соня. — Теперь понимаю, что я даже не знала, кто он на самом деле.

Я никак не прокомментировал, помолчал, беря время на подумать. Такое ощущение, будто этот «Котя» специально нарисовался в школе и явно не ради зарплаты, а ради чего-то другого. Что-то тут нечисто.

— Ну, — продолжил я, — если мужик с бизнесом идёт работать в школу за копейки — значит, ему нужно не место, а прикрытие.

Соня нахмурилась, тоже задумавшись. Видимо, раньше такие мысли её не посещали, а если и посещали, то быстро отходили на второй план.

— Думаешь, он что-то мутил? — прошептала она.

— Думаю, что просто так такие типы у доски не стоят… Зная тебя, Сонь, — добавил я с лёгкой усмешкой, — могу предположить, что ты вытрясала из него информацию по чайной ложке. А если и ты не докопалась, то, значит, твоему дружку было что скрывать.

— Ну будет… что ты из меня зверя делаешь… я же всё ради дела…

Она смущённо опустила глаза. Мы немного помолчали. Соня задумчиво смотрела в окно, потом снова покосилась на меня.

— Вроде как… что-то связанное со стройкой, — припомнила она. — Точно, он Леониду Яковлевичу как-то рассказывал, что разбирается в строительстве, мол, «всё знаю от и до».

Я кивнул, но ничего не ответил. Зато внутри сразу щёлкнуло — пазл начал складываться.

Если у него был бизнес, связанный со стройкой, то это могло объяснить, почему он выбрал вакансию трудовика. Формально всё логично: мастер на все руки, умеет обращаться с инструментом, может и ребятам показать. Только вот одно «но» — зачем? Зарплата копеечная, особенно на четверть ставки. Ну-у, версию с энтузиазмом я и так сразу отмёл.

Я задумался. Если этот недоделанный Котя пришёл не ради денег… то ради чего? Доступа. К чему? К помещениям, материалам, школьным складам? А может, к кому-то из сотрудников или детей?

— В общем, мутная история, — сказал я вслух. — Не клеится.

Соня только отрывисто кивнула:

— Я тоже теперь думаю, что что-то там не чисто.

— Разберусь, — пообещал я.

Может, Аня знает подробности — она с ним ближе общалась. Или при следующей встрече с директором узнаю, зачем ему вообще был нужен такой кадр.

Я чуть сбросил скорость, потому что впереди показался перекрёсток.

— Кстати, — добавил я, — любопытный момент: ведь именно директор его и устроил, верно?

— Ну да, — ответила Соня. — Через знакомых. Говорил, что человек надёжный, с опытом.

— Ясно.

Я уже прикидывал в голове, как эту ниточку аккуратно потянуть, чтобы увидеть, что скрывается за фасадом «учителя труда».

Далеко ехать не пришлось. Всего через пару кварталов Соня попросила остановиться у старой пятиэтажки с облупленной штукатуркой.

— Вот мы и приехали, — сказала она, кивая на дом.

— Удобно, — хмыкнул я. — От школы минут десять пешком.

— Да, бабушка когда-то специально добивалась, чтобы нам дали квартиру здесь. Тогда и школа была рядом, и транспорт удобный — во все концы города, — ответила Соня с какой-то теплотой в голосе.

— Прям династия ударников образования, — пошутил я, глуша двигатель.

Соня усмехнулась, но в её улыбке читалась грусть.

— Ну, вообще-то ты не так уж далёк от истины. Работа в школе у нас почти семейная традиция. Бабушка, мама — обе были здесь. Бабушка директором когда-то была. Потом мама заняла её место… до тех пор, пока не пришёл Леонид Яковлевич.

Я отметил, как на слове «пришёл» голос Сони стал резче.

— А вот у меня стать директором не получилось, — добавила она после короткой паузы.

Я посмотрел на неё внимательнее. Сказано было с обидой, но не только. В этом тоне было и что-то личное — словно она не просто упустила должность, а считает, что её отняли.

— Лёню, значит, не жалуешь? — спросил я, хотя ответ был очевиден.

Соня неопределённо пожала плечами.

— Просто… у каждого своя правда, — тихо произнесла она. — Он пришёл, когда мама болела, и работал с приставкой «и.о.». Потом, когда мама умерла, пост занял он уже безо всяких приставок. А я тогда была ещё молодая… и, видимо, не подошла по возрасту.

Я не стал озвучивать мысли на этот счёт. В провинциальной системе всё решают не дипломы, а связи. И зря Соня рассчитывала на место директора по наследству.

— Ну, не переживай, — сказал я, чтобы хоть как-то разрядить атмосферу. — Судьба у тебя всё равно роль директора не отняла — ты и так всей школой командуешь.

Соня посмотрела на меня, чуть улыбнувшись, но глаза оставались задумчивыми.

— Иногда командовать — это не значит управлять, Володя, — предельно честно ответила она. — Просто стоишь посередине между глупыми и наглыми и стараешься, чтобы никто никого не сожрал.

Соня помолчала, потом вдруг сказала:

— Володя, может, зайдёшь? Чаю попьём. Правда, у меня дома ничего сладкого нет, но тут рядом магазин, можно что-нибудь купить к чаю.

Она говорила с лёгким смущением, будто сама не была уверена, зачем вообще делает это предложение — то ли из вежливости, то ли действительно не хотела оставаться одна.

Честно говоря, после всего этого дня я валился с ног. В голове шумело, тело требовало отдыха, а где-то на краю сознания маячила ещё одна нерешённая проблема — пёс. Домой нужно было успеть до Ани, чтобы не объяснять, почему я возил завуча по ночным улицам и где в этот момент был Рекс…

— Сонь, пожалуй, в другой раз, — мягко отказался я. — С ног валюсь от усталости. Но обещаю, что с меня торт.

Она чуть вздохнула, но кивнула.

— Жаль… — сказала искренне, опуская глаза.

Потом полезла в сумку, и я мельком заметил внутри тот самый апельсин, который я ей предлагал в учительской. Тот, от которого она тогда так гордо отказалась. Усмехнулся про себя.

Вот так жизнь переворачивается… утром мы готовы были перегрызть друг другу глотки, а теперь стоим у подъезда, как старые знакомые, и она даже зовёт меня в гости.

Соня достала ключи, вышла из машины и открыла домофон.

— До свидания, Володя, — обернулась она. — И… ещё раз извини, что я тогда так себя вела.

— Всего хорошего, Сонь, — ответил я.

Она улыбнулась, нырнула в подъезд и исчезла за дверью. Я не стал выходить из машины и провожать её — ноги болели так, что даже уши в трубочку сворачивались.

Сколько я сегодня прошёл? По ощущениям — километров двадцать, не меньше. В этом времени «нормой» считались десять тысяч шагов в день — типа гарантия здоровья и тонуса. Так вот, у меня сегодня, похоже, был личный рекорд — тысяч тридцать, не меньше.

А учитывая, что ел я сегодня как пленный, организм должен был уже начать жрать сам себя. Правда, жиры — те ещё упрямцы. Сначала уходит вода, потом мышцы, а уж потом, если повезёт, доберёшься до этих паразитов.

С такими философскими мыслями я подъехал к своему двору. Как и ожидалось, все парковочные места были заняты под завязку. Народ уже вернулся с работы, каждая машина прижата к бордюру, и втиснуться туда было можно разве что танком. Ладно, фиг с ним — как и в прошлый раз, поставлю джип на привычное место у дороги.

Мотор тихо урчал, фары выхватывали из темноты облезлые подъезды и редкие силуэты прохожих… Я ещё издалека понял, что у дороги, где я парковал джип, творится что-то странное.

Фары выхватили из темноты несколько припаркованных машин, и на лобовых стёклах каждой аккуратно лежали… кирпичи.

Они были выложены так, будто кто-то специально «украсил» весь ряд.

Вот это да…

Я остановился и вышел из машины. Подошёл ближе, взял один из кирпичей — обычный, строительный, с пылью и следами цемента. Никаких записок или надписей. Газетка под ним — старая, ничего интересного, кроме того, что на ней когда-то печатали кроссворды и объявления.

Но намёк был ясен и без слов.

В девяностых подобные «послания» были вещью обыденной — кирпичом на стекле предупреждали заранее. Мол, сегодня просто аккуратно положили, а завтра могут и неаккуратно «уронить».

Я прошёл взглядом по ряду импровизированных угроз. Так сказать, воспитательная работа на местах. Местные «хозяева асфальта» недовольны тем, что кто-то паркуется не там, где им хочется.

Скорее всего, послание адресовано всем, кто ставит машины вдоль дороги… не знаю, правда, чем они тут мешают. И ломать голову особо не хочу. Но очевидно, что рисковать и оставлять тут машину без присмотра не хочу тоже.

Я на миг задумался и почти сразу вспомнил про визитку стоянки, которую я как-то находил под дворником пару дней назад.

Хм… теперь же картина складывалась идеально: сначала визитка, потом кирпич. Следующий шаг — битое стекло. Видимо, такая вот реклама платной стоянки. Тоже старые как мир приёмчики, с душком.

Мол, бросать машину без присмотра на улице — рискованно. И хрен же потом докажешь, что это стояночные дельцы приложили руку.

Классика — по типу саморезов, разбросанных по асфальту вместо визиток от шиномонтажа.

Ладно, ясно-понятно. По-хорошему надо переставить джип. Слишком уж прозрачно намекнули. И хоть я привык к разным «приветам» за жизнь, но рисковать машиной зазря смысла не было.

Я глянул на часы — поздновато, конечно, но оставлять машину без присмотра после того, что я увидел, не вариант. Джип хоть и старенький, но в нём стояло оборудование, не моё, причём дорогое. При должной сноровке снять его можно за пять минут. А подставлять перекупов, которые мне доверились, не хотелось.

Решено.

Сейчас проверю, как там Кирилл с псом, и, если всё хорошо, то сразу отгоню машину на стоянку. Будет спокойнее — и для нервов, и для лобового стекла. Я достал телефон, открыл контакты, нашёл Кирилла и нажал вызов. Из динамика уже на втором гудке послышался его запыханный голос:

— Да, Владимир Петрович, всё в порядке! — выдал он.

На фоне раздался заливистый лай Рекса, и у меня от сердца отлегло. Значит, успел — собаку Кирюха забрал до того, как Аня вернулась.

— Ну, рассказывай, как дела? — спросил я. — Я так понимаю, пса уже поймал?

— Забираю вашего пёсика, да, — подтвердил Кирилл между вдохами. — Только, кажется, он не особо рад меня видеть.

— В смысле? — насторожился я.

— В прямом! Он мне чуть руку не отгрыз, когда я попробовал его на руки взять! — пояснил пацан. — Хорошо, что успел вовремя отдёрнуть, а то минус рукав был бы точно.

Я услышал, как Кирилл нервно засмеялся.

— Ну, это в его духе, — заверил я. — Ладно, держи в курсе. Я уже на подходе.

— Есть, Владимир Петрович! — бодро отозвался Кирилл.

В трубке снова послышался лай и щёлканье поводка. Связь оборвалась, и я выдохнул. Хорошо, что парень справился.

Я сунул телефон в карман и снова завёл двигатель. Фары прорезали темноту, и я направился в сторону стоянки, адрес которой мелькал в памяти ещё с той визитки, найденной под дворником.

Стоянка оказалась именно такой, какой я и ожидал: кусок земли, обнесённый сеткой-рабицей, ржавой, но крепкой. У ворот висела перекошенная вывеска — «СТОЯНКА КРУГЛОСУТОЧНО». Буквы местами облезли, лампа над ними мигала, будто доживала последние часы.

У въезда стояла будка сторожа — крошечная, по типу скворечника, с облупленной фанерной дверью и окном, залепленным полиэтиленом. Внутри горел приглушённый свет.

По сути, мало что изменилось со времён девяностых. Тот же забор, та же будка, да и тот же принцип — цепочка на въезде и сторож, который, судя по всему, вечно где-то пропадает.

Я подъехал вплотную, остановился перед въездом — цепочка болталась между двумя металлическими столбами-трубами. Пару раз коротко посигналил. Тишина.

Дверь скворечника так и не открылась. Я посигналил ещё раз, чтобы наверняка, но с тем же результатом.

Ясно, спит, зараза.

Я поставил джип на ручник и пошёл к будке, чтобы разобраться, где этот хранитель «железных коней», и можно ли вообще сегодня поставить машину под охрану.

Я аккуратно поднялся по ступенькам, выглядевшим крайне ненадёжными. Сколоченные из деревянных досок, они жалобно заскрипели под моими ногами. Тут одно неаккуратное движение — и можно вполне себе улететь вверх тормашками.

Однако ступеньки всё-таки выдержали мою немаленькую тушу. И, оказавшись у двери, я трижды постучал.

Из-за двери отчётливо слышался звук работающего то ли радио, то ли телевизора. Я ради приличия подождал несколько секунд, а потом открыл дверь сам.

Перед моим взглядом… хотел бы сказать «комната», но язык не поворачивался. Скорее это было пространство площадью метр на метр. На удивление в нём помещалось старенькое прохудившееся кресло и телевизор — причём с ламповым экраном. Эх, давненько такое не приходилось видеть.

Телевизор был включён и показывал какую-то передачу — на экране отплясывал какой-то ансамбль. Ну а сторож, который, как я и предполагал, оказался стариком, мирно дрых на кресле, чуть запрокинув голову и храпя.

— Рота, подъём! — не удержался я.

Глава 9

Старик вскинулся, моргнул несколько раз, пытаясь сфокусировать взгляд, и сразу же закашлялся.

— Здрасьте, — проворчал он, привстав в кресле и шаркая ногой по полу.

— Машину надо поставить, — пояснил я. — Можно её на ночь оставить у вас?

Старик осмотрел меня оценивающим взглядом, потом начал шарить рукой по небольшой тумбочке, которую удалось притулить рядом с креслом. Там у него лежали ручка и тетрадь.

— Поставим, чего не поставить, щас место найдём… — захрипел он прокуренным голосом. — Надолго-то ставить будешь?

— На ночь точно, а там как пойдёт, — ответил я и сразу обозначил: — Только чтобы машина была на месте и никто ничего не тронул.

Старик громко рассмеялся.

— Да кто к нам лезть будет? Давай, загоняй — я цепь откручу.

Мы вышли из будки. Пока старик возился с цепью, я заметил, что на стоянке стоит немало машин. Ну, неудивительно, кстати, учитывая, что парковка в этом районе — та ещё проблема.

Старик опустил цепь и махнул мне рукой, приглашая заезжать. Я аккуратно въехал между довольно плотными рядами машин.

Старик, широко зевая, почесывая затылок и шаркая шлёпанцами по гравию, пошёл искать мне место.

— Сюда, сюда давай, — крикнул он сиплым голосом, оглядывая ряды машин.

Я осторожно покатил по гравию, хрустящему под колёсами. В стороне глухо гавкнула собака, а затем поднялся лай целой стаи.

Мест действительно было в обрез: старые «четвёрки», пара ржавых иномарок, грузовая «Газель» с облезшей рекламой пластиковых окон.

— Когда выезжать-то собираешься? — спросил старик. — А то я щас поставлю, а потом весь ряд придётся двигать.

— Думаю, до утра точно постоит, — напомнил я.

— Ну понял, — он, обернувшись, прикинул глазами.

— Тогда вот сюда встань, к фонарю, между «Фордом» и «Логаном». Тут место тихое, никто не заденет.

Я направил джип туда, куда он показал, аккуратно встал между машинами, заглушил двигатель и вышел. Коротко мигнули фонари — соседний «Форд» блеснул в отражении на стекле, и мой джип «заснул».

— Всё, — сказал я, поворачиваясь к старику.

Тот кивнул, ещё раз зевнул и, почесав щетину на щеке, назвал ценник:

— Если на ночь, то пятьсот рублей, если на сутки — тысяча. Так как будем ставить, молодой человек?

Я прикинул. Утром, скорее всего, ехать в школу не захочу — пойду пешком.

— Давай на сутки, — решил я. — Пусть постоит под присмотром.

Достал из кармана тысячу, протянул старику. Тот прищурился, взял купюру двумя пальцами и аккуратно разгладил, словно проверяя подлинность. После открыл потрёпанный журнал и дрожащей рукой записал туда номер машины и мой телефон.

— Всё оплачено, — прокряхтел он.

Я окинул взглядом стоянку. Из «охраняемого» здесь были только забор — да и тот, при желании, можно было обойти меньше чем за минуту.

— Дед, ты хоть смотришь, что тут ночью творится? — спросил я, кивая на темноту за забором.

— Конечно, — фыркнул он. — У меня помощники есть.

Он махнул рукой, и я заметил, что чуть поодаль, у мусорного бака, сидят три пса — дворняжки, но мощные. Двое настороженно глядели в мою сторону, третий лениво чесал лапой за ухом.

— Тут, если чужой сунется, — сразу оркестр начнётся, — пояснил сторож.

Он хмыкнул, махнул рукой и вернулся в будку. Спрашивать о кирпичах я не стал: если они были как-то связаны с этой платной стоянкой, то уж точно не дед кирпичи разносил.

Я ещё раз окинул взглядом стоянку: цепь на месте, фонарь тускло мерцает, собаки зевают. Всё спокойно.

Вышел за ворота, на ходу поправляя воротник куртки одной рукой, а второй набирая номер Кирилла на мобильнике.

— Владимир Петрович, я уже тут, во дворе, у детской площадки, — сказал он.

— Принято, — ответил я. — Засекай пять минут — и я на месте.

Я отключился и ускорил шаг, пару раз оглянувшись на стоянку. Вообще, блин, я думал, что за такие бабки здесь что поинтереснее будет. Ну подземная стоянка, например.

Всё-таки ценники здешние дельцы драли такие, что мама не горюй. Если прикинуть дебет с кредитом, то за такие бабки, сколько они хотели за месяц, можно было не только гараж, но и хату снять. Бизнес, блин, что тут ещё скажешь.

Я наконец зашёл во двор. У качелей на лавке сидел Кирилл. Возле него, на коротком поводке, стоял Рекс. И, судя по всему, Кирюха держал от Рекса дистанцию. Парень сидел на краешке лавки, будто рядом не собака, а тигр на свободном выгуле.

Ну да, всё как я и думал. Рекс — парень с характером. Новых людей воспринимает как потенциальную угрозу и близко к себе не подпускает.

— Опачки, — хмыкнул я, подходя ближе. Кирилл обернулся, облегчённо вздохнул и сказал, не теряя чувства юмора:

— Владимир Петрович, мне кажется, это никакое не чихуахуа!

— А что, покусал? — усмехнулся я.

— Я думал, пока вы дойдёте, он меня сожрёт, — признался Кирилл, демонстрируя рукав с едва заметными следами зубов. — Он на меня как посмотрел — я аж перекрестился.

— Здорово, мужик, — обратился я к псу.

Рекс рычал, оскалившись, но когда я подошёл ближе и сел на присядки, звук постепенно стих. Медленно, настороженно, но всё же он меня признал. Я протянул руку и погладил его по холке. Рекс недовольно фыркнул, но кусаться не стал — только вильнул хвостом, да и то еле заметно.

— Видишь, Кирилл, — сказал я. — Всё в порядке. Просто характер у него такой — не доверяет всем подряд.

Парень встал, облегчённо выдохнув:

— Ну и слава богу. Я уж думал, вы потом меня по кускам собирать будете.

— Не переживай, — я взял у Кирилла поводок. — Молодец, справился.

Рекс сразу потянулся ко мне, виляя хвостом. В глазах у пса блестело удовлетворение. Было видно, что тренировка дала ему приличную дозу адреналина и, похоже, уверенности в себе.

— Ты домой не поднимался? — спросил я у Кирилла.

— Нет, — ответил он. — Вы же мне позвонили, когда я только к подъезду подошёл. Я решил подождать.

— Правильно сделал, — кивнул я.

Сунул руку в карман, достал купюру и протянул ему.

— Владимир Петрович, это много, — растерянно сказал Кирилл, глядя на «пять тысяч».

— Заслужил, — сказал я и хлопнул его по плечу. — Хорошо сработал, Кирюха.

Он хотел что-то возразить, но я коротко махнул рукой — разговор окончен.

Потом поднял взгляд на окна своей квартиры, на последнем этаже. Света там не было — отлично. Значит, Аня ещё не вернулась. Есть немного времени поговорить с пацаном.

Я обернулся к Кириллу.

— Слушай, Кирилл, тут тема такая, — начал я. — Мне нужно будет на неделе снять с джипа снарягу. Лебёдку, крепления, пару деталей по обвесу — всё, что ставили прежние хозяева. Обещал ребятам вернуть, по-честному.

Кирилл кивнул, внимательно слушая. Я видел, что парень вникает, а не просто кивает для вида.

— Так вот, — продолжил я, — мне нужен гараж, где можно спокойно поработать. Инструмент тоже нужен. У тебя, случайно, нет знакомых с таким хозяйством?

Кирилл задумался, потом щёлкнул пальцами:

— У отца нет, но… у меня есть один знакомый. У него у бати гараж, как берлога у медведя.

Инструментов навалом, и всё под рукой: тиски, сварка, подъёмник даже есть. Любой ремонт можно сделать. Хотите, я ему позвоню, узнаю, пустит ли его батя нас туда?

— Вот это уже разговор, — согласился я. — Давай, звони. Если получится, то будет просто отлично.

— Договорились, Владимир Петрович. Я ему прямо сегодня отпишу, и как только узнаю — сообщу вам, — сказал Кирилл, уже доставая телефон.

Я улыбнулся и похлопал его по плечу.

— Спасибо, Кирюха. Ты сегодня реально выручил.

— Да не за что, Владимир Петрович, — смутился он.

Но видно было, что пацан гордится: я к нему обращаюсь как к взрослому. Наконец, мы дали по рукам и разошлись.

Пока я разговаривал с Кириллом, пёс успел найти себе занятие — притащил с детской площадки палку и теперь увлечённо её грыз. Дерево трещало под его зубами, щепки летели в стороны.

Вот тебе и тренировки! Раньше ему было лень даже за мячом бегать, а теперь прямо энергия прёт из всех щелей.

— Молодец, зверюга. Прямо боевая машина, — сказал я, усмехнувшись. — Завтра надо будет с тренером поговорить, узнать, как ты там показал себя в первый день.

Рекс поднял голову, глядя снизу вверх, потом снова уткнулся в палку и зажал её между клыками, будто боялся, что я отберу.

— Так, всё, бросай. Пойдём домой, палка твоя в лифт не влезет.

Пёс сделал вид, что не услышал. Я потянул за палку, но Рекс сразу вцепился сильнее и повис на ней.

— Ясно, ясно, ладно, — сказал я, подняв руки. — Убедил, берём трофей с собой. Только смотри, чтобы твоя хозяйка потом нас из дома не выставила за этот мусор.

Мы вошли в подъезд — и как раз вовремя: возле лифта стояла Аня. Рекс моментально напрягся, но хвостом вильнул — узнал. А я внутренне выругался. Вот ведь вовремя…

Аня вздрогнула, когда я вошёл в подъезд, будто не ожидала увидеть меня вообще. Но когда заметила Рекса, сразу расплылась в улыбке.

— Привет, Пончик, — прошептала она и протянула руку к псу.

Рекс взглянул на неё с той самой собачьей мудростью, где всегда есть и верность, и лёгкая доля упрёка. Но вместо того чтобы радостно броситься, лишь коротко махнул хвостом и позволил себя коснуться.

— Он какой-то странный, — шепнула Аня, не поднимая на меня глаз.

Я посмотрел на неё внимательнее — заплаканные глаза, следы туши, припухшие веки… Та же картина, что пару часов назад у Сони. Только если завуч выглядела скорее растерянно, то в Аниной печали чувствовалось другое — разочарование. Видимо, пока шла домой, половину пути ревела где-нибудь на лавке во дворе.

Лифт приехал, дверцы разошлись. Мы вошли внутрь молча. Я не стал ничего говорить — не время. Хотя, признаться, думал, что после истерики у школы, связанной с завучем, этой темы будет не избежать. Но нет, моя сожительница молчала. Больше того, Аня стояла, отвернувшись, уставившись на панель с кнопками этажей.

Рекс занял позицию у двери, гордо держа в зубах свою палку — грязную, обгрызенную, но явно трофейную. Аня, вся в своих мыслях, даже не заметила, что пёс тащит с собой в квартиру кусок древесины.

Мы поднялись на этаж, и лифт, скрипнув дверьми, выпустил нас в полумрак подъезда. Аня полезла в сумку, ища ключи, но я не стал ждать — нагнулся и достал свои, те самые, что хранил под ковриком. Девчонка удивлённо посмотрела на меня, потом перевела взгляд на коврик. Но вопросов задавать не стала — просто тихо выдохнула.

Я вставил ключ в замок, повернул. Дверь мягко щёлкнула. Первым в квартиру влетел Рекс, гордо держа в зубах свою палку, размером почти с него самого.

Аня прошла следом, всё так же молча. Видимо, решила, что мы с псом просто вышли прогуляться и теперь возвращались домой.

Я снял куртку, повесил её на крючок и отстегнул поводок. Рекс, не дожидаясь команды, сиганул прямиком в мою комнату и с довольным урчанием устроился на ковре грызть палку.

— Голодный, небось, как волк, — пробормотал я. Не знаю, кормили ли его на тренировке, но ничего — скоро придёт доставка с сырой говядиной.

Я повернулся к Ане. Она стояла посреди коридора, не раздеваясь, не двигаясь, смотрела куда-то в сторону своей комнаты. Взгляд был тяжёлый, даже отрешённый. Переезд, похоже, накрылся медным тазом.

Аня наконец словно очнулась — коротко вздрогнула, словно возвращаясь из глубины своих мыслей. И, не глядя по сторонам, начала снимать сапоги. Только сделала это так, что у меня аж брови полезли вверх: не садясь, не расшнуровывая, а просто зацепила один носком за другой и, криво вывернув ногу, стянула обувь.

Замша хрустнула, и я мысленно поморщился. Знал ведь, как она всегда оберегала свои вещи. Эти сапоги девчонка протирала тряпочкой едва ли не после каждого выхода, сушила аккуратно на бумаге, а тут… Значит, совсем на душе паршиво.

Потом настала очередь куртки. Вместо того чтобы повесить её на крючок, Аня просто скинула куртку с плеч, и та глухо шлёпнулась на пол. Не разуваясь толком, она прошла на кухню, опустилась на табурет, даже не включив свет, и сцепила руки в замок у лба. Через пару секунд раздалось беззащитное всхлипывание.

Я стоял в прихожей, наблюдая за всем этим, и понимал, что вечер предстоит длинный. Очень длинный.

Тихо вздохнув, я поднял её куртку, встряхнул, повесил на вешалку. Сапоги аккуратно подвинул к этажерке, чтобы не валялись посреди коридора. Потом взглянул в сторону кухни. Плечи Ани подрагивали, лицо было спрятано в ладонях.

В отличие от Ани, я первым делом зашёл в ванну. Хотел хоть немного смыть с себя этот день: пыль, напряжение, остатки чужих эмоций, что налипли за сутки, как грязь после дождя. Вода стекала по лицу, холодила, и с каждым движением ладоней по щекам я будто приходил в себя.

Вытерся насухо, посмотрел на себя в зеркало — усталость в глазах…, но жить можно. Из кухни всё ещё доносились всхлипы.

Что ж, похоже, у нас сегодня будет вечер психологической разгрузки. Только не для меня.

Я достал мобильник, открыл музыку и включил классику, проверенную временем.

— «Плачет девушка в автомате…» — запел Евгений Осин. — «Кутаясь в зябкое пальтецо…»

Отлично.

Я выкрутил громкость почти на максимум. Песня заполнила кухню. Я нарочно не делал звук тише: иногда лучше выжечь всё сарказмом, чем утонуть в жалости. Поставил чайник. Пока он закипал, нашёл две кружки, достал чай.

Не глядя на Аню, спросил:

— Сколько сахара?

Ответ последовал не сразу. Она всхлипнула, вздохнула и едва слышно шепнула:

— Две.

Я молча положил две ложки, размешал, поставил кружку перед ней.

— Спасибо, — шепнула она.

— Ну и долго ты ещё будешь слёзы лить? — строго спросил я.

Аня вскинула на меня свои красные, опухшие глаза, полные ожидания. Она, видимо, ждала, что я начну утешать, скажу что-то вроде «всё будет хорошо», «он не стоит твоих слёз» и прочие банальности, которыми обычно прикрывают беспомощность.

Но я не был тем, кто гладит по голове. В таких ситуациях утешать — значит соглашаться.

А я не соглашался. Ни с её болью, ни с тем, что она считала эту боль оправданной.

— Понимаешь, Ань, — я опёрся ладонями о стол, глядя на неё, — если бы ты не узнала правду, ты бы и дальше жила в иллюзии. И чем дольше, тем больнее было бы потом. Так что не плачь, а благодари судьбу, что открыла тебе глаза.

Она всхлипнула, опустила взгляд в чашку, пальцы задрожали.

— Ты так говоришь… как будто тебе всё равно, — прошептала девчонка.

— Мне не всё равно, — пояснил я. — Просто я умею смотреть на вещи трезво. Жизнь не закончилась. Ты не потеряла ничего, кроме иллюзии. А это, поверь, не потеря, а освобождение.

Аня помолчала. Смотрела на чай, потом перевела взгляд на меня. В глазах мелькнуло что-то новое — не благодарность, нет. Сейчас она меня скорее ненавидела. Но мне показалось, что в её взгляде появилось понимание. Тяжёлое, даже болезненное, но честное.

Я откинулся на спинку стула.

— Вот и хорошо. Привыкнешь к мысли — потом поблагодаришь, — сказал я.

Песня Осина всё ещё звучала где-то на фоне. «Плачет девушка в автомате…». Да, звучало почти издевательски, но зато верно по сути.

Щёки Ани уже не блестели от слёз, взгляд был уставший, но в нём наконец появилась хоть какая-то осмысленность. Рыдания прекратились. Осталась просто девочка, выжатая, но не сломленная.

— Может, ты и прав, — согласилась она. — Только ты так рассуждаешь…, а ведь у тебя никогда не было отношений, Вов.

Я не сразу сообразил, что она имела в виду.

— Это ты сейчас к чему? — спросил я.

— Ну… просто. Ты всё видишь слишком в чёрно-белом цвете. Как будто сам никогда не любил, — пояснила Аня и шмыгнула носом. — Неожиданно, что ты так глубоко мыслишь, а у тебя ведь женщины даже никогда не было…

Во блин… теперь я, значит, не просто бессердечный, а ещё и девственник по совместительству.

— Вов, я хочу остаться с тобой здесь, — вдруг сказала Аня.

Я не отвёл взгляд. Примерно этого я и ожидал.

— Оставайся, — сказал я. — Но есть условия.

— Какие? — спросила она, чуть настороженно.

— Ты знаешь, — ответил я. — Для начала возьми тряпку и убери на кухне. И ещё, раз уж напомнила, — я усмехнулся, — ты мне уже какой день обещаешь приготовить ужин. А его всё нет и нет.

Аня моргнула, потом фыркнула — но скорее безобидно, даже по-доброму.

— Значит, ты просто хочешь, чтобы я работала за еду?

— Нет, — я пожал плечами. — Хочу, чтобы ты перестала ныть и начала жить. Начни хотя бы с ужина. Она вздохнула, покачала головой, но встала и пошла за тряпкой. Вот может же, когда хочет? Может. Правда, хочет не всегда.

Я отхлебнул чай — и в этот момент послышалось дилиньканье домофона. Аня замерла, тряпка застыла у неё в руке. По лицу пробежала тень — смесь страха и надежды. Наверное, подумала, что Котя решил объявиться, извиниться и вернуть всё «как было».

— Успокойся, — сказал я. — Сиди, занимайся делом.

— А если это он?.. — спросила она шёпотом.

— Тогда тем более не дёргайся. Я сам разберусь, — отрезал я.

Подошёл к двери, нажал кнопку домофона.

— Кто там?

Глава 10

Я снял трубку домофона и спросил, кто там.

— Доставка, — тотчас ответил мужской голос.

А вот и ништяки для пса подъехали. Я нажал кнопку, открывая дверь подъезда.

— Заходите.

Из кухни высунулась Аня, с чашкой чая в руке, чуть испуганная.

— Кто это пришёл? — спросила она.

— Доставка, — ответил я, вешая трубку домофона на рычаг.

— Ты еду заказывал? — уточнила она.

Я покачал головой… ну как сказать — себе-то я не заказывал ничего.

— Вот и хорошо, — сказала Аня, будто с облегчением. — Потому что я как раз сейчас заказываю в магазине еду для ужина.

Через пару минут послышались шаги по лестнице, и в дверях появился курьер. Паренёк в фирменной куртке, с рюкзаком за спиной. Он улыбнулся, вытащил из рюкзака пакет и протянул его мне:

— Пожалуйста, ваш заказ.

Я взял пакет, курьер уже собрался уходить, но я его остановил:

— Погоди. Я ещё не проверил, что ты мне привёз.

Курьер немного смутился, но остался стоять у порога, переминаясь с ноги на ногу. Я опустил пакет на пол и начал проверять содержимое.

Внутри оказалась соломенная подстилка, аккуратно перевязанная капроновой ниткой, и сырая говядина в целлофане. В общем-то, всё то, что я и заказывал через Кирилла для пса.

— Я тебе что-то должен? — спросил я, глядя на парня.

— Нет, спасибо, всё уже оплачено, — быстро ответил он.

— Ясно, — кивнул я. — Мясо хоть свежее?

— Ну… да, наверное, — неуверенно сказал курьер.

Я усмехнулся, достал из кармана пару купюр и протянул ему на чай.

— Ладно, свободен. Спасибо тебе ещё раз.

Он замялся, хотел отказаться, но потом всё же взял деньги и поблагодарил. Когда дверь за ним закрылась, из кухни донёсся голос Ани:

— Я заказала всё необходимое для ужина! На ужин у нас будет тушёная цветная капуста и полба. Это вкусно и полезно, диетическая еда, — добавила она с энтузиазмом.

— Ну вот и отлично, с удовольствием поем, — ответил я, складывая говядину обратно в пакет.

— А тебе что там привезли, если не секрет? — поинтересовалась Аня, выглядывая из кухни.

Я поймал себя на мысли, что Аня немного оттаяла. Нет, конечно, глаза у неё всё ещё оставались покрасневшими, следы слёз не исчезли, да и голос время от времени чуть дрожал. Но в целом девчонке будто полегчало.

Да и напряжение между нами рассеялось, словно кто-то открыл окно и впустил свежий воздух. И слава богу.

Я отнёс пакет на кухню, достал соломенную подстилку, потом говядину. Пахло полем и мясом, всё как надо.

— Это ещё тебе зачем? — полюбопытствовала Аня, вытирая руки о полотенце.

— Мне не нужно, — ответил я. — Это собаке.

Она моргнула, потом нахмурилась, явно пытаясь осознать сказанное.

— Пончику? Соломенная подстилка? — переспросила девчонка. А говядина зачем…

— Говядина тоже ему, — пояснил я, бросая мясо на стол.

— Ага… ага… — пробормотала Аня, медленно кивая.

— Ну, говядину я могу приготовить. Правда, не на ужин, всё-таки она будет слишком долго готовиться. Да и ты, наверное, уже есть хочешь?

— Ань, говядина для пса, — повторил я.

Девчонка замерла, потом округлила глаза, явно не веря.

— У Рекса такие нежные клыки и такой мягкий желудок, что он не то что переварить, он это даже пережевать не сможет! — возмутилась она. — Даже если я всё разварю…

— Посмотрим, — сказал я, доставая нож из ящика. — В этом мире не только люди учатся заново жить. Но варить точно ничего не надо. Он будет есть это в сыром виде.

— В сыром? И как ты себе это представляешь?

Девчонка явно не понимала, о чём я говорю. В её картинке мира Пончик и сырое мясо находились на противоположных полюсах. Может, так оно и было до поры до времени. Вот только сейчас не так.

Я развернул соломенную подстилку прямо на полу у стены. Достал мясо и отрезал кусок — не слишком большой, ровно столько, сколько говорил тренер. Затем достал настольные весы, аккуратно положил мясо и дождался цифр. Всё строго по инструкции.

Аня стояла рядом, сердито сложив руки на груди. Смотрела она скептически, но всё же с искоркой любопытства.

— Не верю, что он это будет есть, хоть убей, — заключила она.

Я достал «собачью» тарелку и уложил мясо в неё. Пока я занимался этим, Аня достала мягкий корм — кошачий, которым она подкармливала Рекса.

— Вот увидишь, — сказала она с довольным видом, — если позвать Пончика, он сразу прибежит к своему любимому лакомству! Зайчик его обожает.

Она выдавила корм в миску. А я только коротко поджал плечами.

— Проверим, что ему больше понравится?

— А давай, — ответила Аня, с вызовом приподняв подбородок.

Мы оба переглянулись — я с лёгкой улыбкой, она с недоверием. Я положил рядом с миской, куда Аня насыпала «кошачий деликатес», тарелку с тонко нарезанным куском сырой говядины.

Аня вытерла руки о полотенце и позвала пса.

— Пончик! Пончик, иди сюда!

Но пёс не появился. Из прихожей послышалось лёгкое поцокивание когтей, да и оно затихло.

— Не поняла, — удивилась Аня. — Он что, не голоден? Ты его чем-то кормил?

Реакция у девчонки была удивлённо-возмущённой.

— Да нет, он как раз голоден. Просто ему, как мужику, не нравится имя, которое ты ему дала, — пояснил я.

— В смысле? — сильнее удивилась Аня.

Я вместо ответа повернулся к коридору.

— Рекс! — рявкнул я.

На этот раз ответ последовал мгновенно. Пёс выскочил из-за угла, держа в зубах ту самую палку, что притащил с прогулки. Хвост вилял, а глаза горели, будто он только и ждал, когда его позовут по-настоящему.

У Ани глаза полезли на лоб.

— Какой ещё Рекс, Вова, что ты придумал… Пончик, иди сюда! — не сдавалась она, подзывая пса к миске с кошачьим кормом.

Рекс, не обращая на неё ни малейшего внимания, подошёл к миске. Аккуратно положил палку рядом и понюхал содержимое.

— Ну вот видишь, — выпалила Аня, — сейчас он начнёт это есть с удовольствием.

— Посмотрим, — ответил я, прислоняясь к косяку и скрещивая руки на груди.

Рекс осторожно ткнул носом в миску с кошачьим кормом. Принюхался, шевельнул ноздрями и резко отдёрнул морду, как будто там оказался уксус, а не еда.

— Пончик, мой мальчик, почему ты не кушаешь? Ты не голоден? — в голосе Ани прозвучала искренняя обида.

— Нет, — сказал я, едва сдерживая улыбку. — Просто настоящие мужчины предпочитают мясо, а не вот это вот всё.

Я щёлкнул пальцами.

— Рекс! — позвал я звонко.

Пёс тут же поднял голову, хвост дёрнулся, и через секунду он уже стоял рядом со мной, глядя снизу вверх преданными глазами. Я показал на кусок говядины в тарелке.

— Вот тебе заслуженный ужин, мужик, — хмыкнул я.

Рекс, едва завидев кусок говядины, рванул к нему. Мгновение — и мясо оказалось у него между клыками. Он рычал тихо, с наслаждением трепал кусок, прижимая лапами к полу, рвал волокна и жадно глотал.

Аня стояла в оцепенении, не веря глазам.

— Я… я не понимаю, — растерянно прошептала она. — Он никогда раньше не отказывался от такого угощения! Он же всегда любил свой корм…

— То, что было раньше, не считается, — ответил я, глядя, как пёс работает челюстями. — Поздравляю, теперь твой Рекс — настоящий мужик.

Аня медленно покачала головой, глядя на своего «зайчика» с изумлением.

— Он точно у бабушек был? — с сомнением спросила она. — Такое чувство, будто вернулся с голодного края.

Я промолчал. Слишком рано было рассказывать, что Рекс не просто «гулял», а проходил первую тренировку молодого бойца. Не время. Слишком много бы Ане пришлось переварить сразу.

Да и я знал, что расскажи сейчас — и девчонке можно готовиться к визиту психиатра. Ну или, в лучшем случае, к скорой помощи с диагнозом «инфаркт». А такого вечера мне явно не хотелось.

Аня, всё ещё поглядывая на пса, машинально взяла телефон.

— Так… доставка будет минут через пятнадцать, — сказала она, скользя пальцем по экрану. — Воду я уже поставила кипятиться, так что ужин у нас максимум через час. Потерпишь?

— Отлично, — заверил я.

— Тогда я пока умоюсь, — Аня проскользнула в коридор.

Не успела хлопнуть дверь ванной, как оттуда донёсся крик:

— Вова! Посмотри, что он натворил!!!

Я выскочил в коридор и остановился в дверном проёме. На полу, в клочьях, валялся ярко-розовый комбинезон, в который Аня любила наряжать своего «Пончика». Девчонка стояла с открытым ртом и глазами, круглыми от шока.

— Блин… вижу, теперь это точно не мой Пончик, — выдохнула она.

Я тихо рассмеялся, не сдержавшись. Положа руку на сердце, я ожидал куда более бурную реакцию девчонки на трансформацию собаки.

— Да, теперь это самый настоящий Рекс, — согласился я. — Без твоего розового гламура.

Аня не успела ответить, у меня в кармане завибрировал телефон. На экране высветилось имя Кирилла.

— Слушаю, — сказал я, принимая звонок.

— Владимир Петрович, — раздался голос Кирилла, — я тут узнал насчёт гаража. Можете говорить?

— Выкладывай, что узнал.

— К сожалению, папа моего товарища не разрешает воспользоваться его гаражом, — озвучил Кириллл с явной досадой.

— Может, ему бабки предложить? — спросил я, зная, что для некоторых «запретов» есть вполне конкретная цена.

— Да не, Владимир Петрович, — вздохнул Кирилл, — там чисто тухляк. У него, можно сказать, гараж как зона отчуждения. Никого посторонних не пускает. Я думал, что он для нас сделает исключение, но не вышло.

— Понял. Ну, значит, будем искать в другом месте. Как говорится, кто ищет, тот всегда…

— Владимир Петрович, ну я бы вас с пустыми руками беспокоить не стал, — вдруг сказал Кирилл. — У меня есть другой вариант, ща вам скину ссылку, вдруг нам такой подойдёт.

Буквально в ту же минуту на экране всплыло его сообщение. Я кликнул на ссылку, и окно браузера загрузило какой-то форум. Там народ оживлённо обсуждал, где можно бесплатно поднять машину на подъёмнике.

В одном из ответов был чётко указан адрес. Место с бесплатной эстакадой, где можно было воспользоваться подъёмником без формальных проволочек.

— Вот, посмотрите, — послышался голос Кирилла, когда я ещё всматривался в строчки. — Как вам?

— Вариант, — подтвердил я. — Правда, инструмент надо достать.

— Ну, раз вариант, значит, я соберу пацанов, Владимир Петрович, — неожиданно сказал Кирюха. — Инструмент тоже на мне!

Я почувствовал лёгкое удивление. Так-то я не просил помощи и планировал разобраться сам. Но опыт подсказывал, что лишние руки при таких делах никогда не помешают. Ну и, блин, приятно даже, что пацаны высказали готовность помочь.

— Неожиданно, но приятно, — ответил я после небольшой паузы. — Тогда, как инструмент будет на руках, сообщи, сориентируемся по времени.

Я отключился.

Через полчаса привезли еду для ужина, и Аня сразу взялась за дело. На ней будто переключатель щёлкнул. Вместо усталой, раздражённой «брошенки», какой она была ещё пару часов назад, в кухне хлопотала собранная, почти весёлая хозяйка.

Девчонка включила музыку, тихо подпевала, помешивая овощи на сковороде. По всему можно было понять, что настроение к ней вернулось, а значит, буря отступила.

Котя, судя по всему, ей так и не написал. Или, что вернее, Аня сама внесла своего, надеюсь, уже бывшего ухажёра, в чёрный список. И, по-хорошему, место ему там и было. Давным-давно пора было поставить на нём точку.

Я, пока она готовила, решил не терять времени и провести небольшую разминку. Сделал пару десятков отжиманий, приседаний, немного поработал в бою с тенью. Тело слушалось уже гораздо лучше, и это нельзя было не заметить. Другой вопрос, что до моих былых кондиций ещё пахать и пахать.

А ещё через час Аня позвала к столу.

Я зашёл на кухню, где пахло свежей домашней едой. Желудок заурчал, не стесняясь. Всё выглядело просто, но вкусно.

Рекс к этому времени лежал на своей соломенной подстилке и спал мертвецким сном. День у песеля, как и у нас, выдался непростой.

— Ну вот, Вова, — Аня поставила на стол тарелки, — могу считать, что выполнила своё обещание и приготовила тебе ужин?

Девчонка смущённо улыбнулась. Я кивнул, подтверждая, что договорённость выполнена.

— Подтверждаю, обещание сдержано, — заверил я и задержал взгляд на своей сожительнице.

— Чего? — не поняла она.

— Надеюсь, это обещание станет хорошей традицией, — подмигнул я.

— А… ну я постараюсь, Вов… Ты на меня не обижаешься? — осторожно спросила Аня, глядя в окно.

— На обиженных воду возят, — отмахнулся я, усаживаясь за стол. — Давай тоже не стой, поедим.

Аня вздохнула, провела пальцем по краю стола, но садиться не спешила.

— Я вот задумалась и правда поняла, что вела себя по-свински по отношению к тебе, — продолжила она. — Извини, пожалуйста, за моё поведение.

— Главное, чтобы выводы сделала, — ответил я. — По жизни, а не на один вечер.

Она кивнула, на мгновение повисла тишина. А потом стало ясно, почему она не спешит садиться за стол. Аня вдруг посмотрела на меня.

— Слушай, Вов, а как ты смотришь на то, чтобы мы вместе посмотрели фильм? — как будто между прочим спросила она.

— Да давай, — ответил я, даже не раздумывая. — Почему бы и нет. А что смотреть будем?

— Ну-у… — Аня пожала плечами. — Ты знаешь, хочется что-нибудь такое, чтобы про настоящую любовь!

— Например?

— Ну не знаю, какие старые фильмы, в которых ещё любят друг друга по-настоящему.

Я, честно говоря, ещё не успел посмотреть ни одного современного фильма. Помню только, что засматривали до дыр на кассетах в девяностых. Тогда женщины просто тащились от таких фильмов, как «Красотка» или «Привидение». Короче, мелодрамы про всепобеждающую любовь.

Что смотрят сейчас и что изменилось, понятия не имею. Но если Аня хочет посмотреть что-нибудь из старья, изменения явно произошли не в лучшую сторону. Это, кстати, по музыке видно, которая, как по мне, утратила всю свою индивидуальность. В девяностые, конечно, тоже появлялась целая куча крайне любопытных групп…

— И какие у тебя пожелания? — спросил я девчонку.

— Как ты смотришь на то, чтобы пересмотреть «Титаник»? — вдохновлённо спросила Аня. — Там ещё Леонардо Ди Каприо молоденький… да и я знаю, что вам, мужикам, нравится Кейт Уинслет. Она, правда, там очень миленькая.

Я лишь коротко пожал плечами — «Титаник», так «Титаник». Хотя хреново его знает, что может быть романтичного в смерти кучи людей, но посмотрим. Интересно, кстати, сколько лет этому фильму, если Аня называет его старьём, а я о нём даже не слышал.

Аня взяла поднос, ловко поставила наши тарелки на него, и мы пошли в мою комнату, где стоял телевизор. Тот самый, который был повёрнут экраном к стене.

Я разместился на диване, а Аня включила телевизор и что-то там начала с ним колдовать. Объяснила, что у меня не подключён домашний интернет, поэтому она раздаст по Wi-Fi изображение с телефона на телевизор.

Как бы то ни было, уже через пять минут мы оба сидели на диване, поджав ноги, по-турецки, и ели, смотря «Титаник».

Конечно, я всё это делал по большей части от того, что девчонке следовало переключиться, но и мне самому было интересно. Да и мне переключиться тоже нужно было. Денёк сегодня выдался крайне непростой…

Ужин оказался на редкость вкусным — простая еда, но приготовленная с душой. Аня и правда умела готовить, хоть и делала вид, будто это для неё случайность.

Я ел с аппетитом, чувствуя, как вместе с теплом пищи возвращается спокойствие. На самом деле — крайне редкое состояние, когда внутри ничего не зудит и не требует срочного решения.

А вот с фильмом как-то не заладилось. Не успели пройти титры, как я попросту вырубился. Сон накрыл мгновенно, будто кто-то выключил свет. Просто мой организм оказался серьёзно истощён и требовал у меня незамедлительно отдыха.

Проснулся в пять утра, как и положено, бодрый, с ясной головой и ощущением, что организм полностью перезагрузился. Повернулся — и увидел рядом… Аню.

От автора:

✅ Популярный экшен-боевик от топового автора!

✅ Серия книг, которая положила начало новому жанру

✅ Вышел 9-й том, на первый СКИДКА!

✅ Читать со скидкой: https://author.today/reader/450849/4185576

Глава 11

Первая мысль была — неужели в своём новом теле я лишился девственности? Мысль, конечно, интересная… но, похоже, нет.

Аня тихо спала, свернувшись клубочком под пледом, ресницы дрожали от дыхания, волосы чуть растрепались. Спала одетая и под отдельным пледом.

Я сел на край дивана, помассировал глаза подушечками пальцев. Нет, мы ведь смотрели фильм на диване, поэтому места хватило обоим. Она, как и я, попросту вырубилась после тяжёлого дня.

Ну слава богу… пользоваться непростым положением, в котором оказалась девчонка, я совсем не хотел. Неправильно это.

На секунду мелькнула мысль перенести девчонку в комнату, но я сразу её отбросил. Слишком уж спокойно, по-доброму она спала.

Пусть отдыхает.

Я осторожно, почти на цыпочках, прошёл к двери, стараясь не разбудить сожительницу. В коридоре потянулся, сделал несколько махов руками, пару глубоких вдохов. Потом повернул туловище влево-вправо, разогреваясь.

После направился прямиком в ванную. Нет ничего лучше, чем контрастный душ с утра…

Сразу после контрастного душа я вышел на кухню и заметил под столом напольные весы. Понятия не имею, чем занималась Аня после того, как я вчера вырубился… может, взвешивалась?

Женщины ведь такие: у них своя логика. В неудачах на личном фронте виноват не козёл-мужик, а, скажем, вес. Решат, что всё дело в цифрах, и начинают борьбу с самим собой, а не с обстоятельствами.

Ну, про женскую логику… оставим этот вопрос в стороне. Рассуждения на эту тему — неблагодарные.

А вот сами весы — штука полезная. Я в новом теле ещё не взвешивался, и любопытство пересилило. Я встал на весы, дождался, пока цифры на дисплее замерли, и увидел цифры — 142 килограмма.

Да, рост у меня немаленький, но это всё равно дохрена. Даже при моих габаритах — прям конкретный перебор. Сбрасывать и сбрасывать.

Однако, посмотрев на себя в зеркало, висевшее на кухонной стене, я отметил, что даже визуально что-то изменилось. Лишний вес понемногу уходил, и это уже было заметно. Щёки подтянулись, глаза выглядели живее. Конечно, в основном ушла вода, но результат был налицо, и это не могло не радовать.

Чтобы убедиться, что результаты действительно есть, я решил провести небольшой «следственный эксперимент». Нашёл свой старый ремень, который чудом не выкинул. Он одиноко висел в прихожей на вешалке. Я надел его вокруг талии и приподнял бровь.

Раньше, судя по вытянутости, я застёгивался на последнюю дырку. А теперь ремень свободно застегнулся уже на предпоследнюю дырку. Вот тебе и результат…

Я невольно усмехнулся. Когда видишь, что труд приносит плоды, сразу и настроение поднимается, и мотивация просыпается. А ещё — тихая уверенность, что ещё немного, и результат будет ещё более весомый.

Главное — не останавливаться.

— Пашем, Владимир Петрович, — сказал я сам себе, глядя в зеркало.

Я повесил ремень обратно.

Чтобы закрепить результат, следовало «правильно» позавтракать. Всё-таки питание — это половина успеха. Я ещё вчера положил глаз на яблоки, которые заказала Аня. Решил утром сделать из них яблочное пюре с помощью её чудо-машины — блендера, как, оказалось, правильно называлась эта штука.

Я взял яблоки, аккуратно сложил их в раковину и стал мыть под прохладной струёй воды. Поток приятно шумел, когда за спиной послышались тихие шаги и характерное шуршание тапочек по полу.

— Доброе утро, Вова, — сонным голосом сказала Аня, заглянув на кухню.

Она стояла, кутаясь в халат, с полузакрытыми глазами. По ней сразу было видно, что вставать в такую рань она не привыкла. Видимо, утро девчонки обычно начиналось ближе к полудню.

— Доброе, — ответил я, не поднимая головы.

— Ты чего так рано проснулся…

Хотелось сказать, что будь она по утрам дома и быстрее бы заметила изменения, но я прикусил язык.

— Кто рано встаёт, тому Бог подаёт, — абстрактно ответил я.

Девчонка что-то невнятно буркнула, но улыбнулась. Может, проживая со мной, заведёт наконец полезную привычку встречать рассвет не под одеялом.

— Ну, может, ты и прав, — прошептала она. — Весь день ещё впереди… и столько всего можно сделать. Я промолчал, домывая яблоки.

Из ванной донёсся плеск воды — Аня умывалась. Я же достал яблоки из раковины и нарезал их дольками. Вычистил сердцевину и сложил кусочки в контейнер блендера.

План был прост — сделать яблочное пюре. Но вот с техникой, как всегда, вышло не по плану. Я включил блендер в розетку, нажал кнопку и… ноль реакции. Индикатор мигал красным. Я попробовал ткнуть на него ещё раз. Но ничего не изменилось.

— Хм… — протянул я, наклонившись к устройству. — Сломал, что ли?

Блендер молчал, словно обиделся. Видимо, вчерашняя встреча с апельсинами от Али устройство не пережило.

Ладно.

Я выключил блендер, подождал пару секунд и снова включил. Красная кнопка всё так же одиноко мигала, упрямо блокируя все функции.

— Отлично, — пробормотал я.

Так и есть, вчерашние эксперименты с апельсинами не прошли даром. Видимо, я умудрился как-то заклинить или перегрузить технику. Если аппарат сломан, значит, надо будет чинить, других вариантов нет. Но сначала следовало сказать Ане, что я угробил её кухонное чудо.

Долго ждать не пришлось. Из ванной послышались шаги, и через минуту Аня появилась в дверях кухни. Выглядела она уже бодрее — мокрые волосы завернуты в полотенце, кутается в банном халате.

— Ань, я, походу, твой аппарат вывел из строя… — начал я.

— Вова, — перебила она, заметив мигающий блендер, — он просто в аварийный режим встал.

— В аварийный? — переспросил я.

— Ну да. Наверное, был перепад напряжения. Он всегда так делает, когда свет моргает. Чувствительный к перепадам. Зажми кнопку секунд на пять — и всё заработает, — объяснила она.

Потеряв к блендеру интерес, она прошла к плите и включила чайник.

Я же уставился на блендер. Вон оно что… техника, блин. А я уж думал, что всё, нажимался.

Я зажал кнопку, как она сказала, и блендер тихо загудел, оживая после комы. Через пару минут в моём распоряжении уже было отличное яблочное пюре — густое, ароматное, с лёгкой кислинкой.

Аня, как оказалось, была стойкой сторонницей того, что утро должно начинаться с чашечки горячего кофе. Более того, похоже, она понемногу прониклась моими музыкальными вкусами.

На телефоне заиграла старая песня «Чашку кофею» из моего репертуара. Мелодия мягко растекалась по кухне, смешиваясь с ароматом свежесваренного кофе.

Я перелил яблочное пюре в миску и, вооружившись ложкой, подошёл к окну. Оперся о подоконник и, выглянув в окно, начал есть. За окном растекался утренний свет, а я, наворачивая пюре, вспомнил вчерашние мысли.

Пора бы двигаться в сторону дела, в сторону бизнеса. Те тысяча баксов, что я выиграл у Али Крещёного, были хорошим подспорьем. Если прибавить к ним то, что у меня и так лежало в загашнике, можно считать, что у меня есть стартовый капитал.

Нет, базара ноль, с такими деньгами смотреть в сторону чего-то серьёзного — не вариант. Но ещё в девяностые я усвоил простое правило: деньги должны делать деньги. И если у тебя на руках хоть что-то есть, держать это мёртвым грузом — грех.

Я перевёл взгляд на Аню — девчонка сидела за столом, задумчиво помешивая ложкой кофе. Выглядела она на удивление спокойно. Сам момент будто подсказал, что самое время навести у неё справки.

— Ань, мне нужно с тобой перетереть один вопрос, — сказал я, усаживаясь рядом за стол.

От её чашки поднимался лёгкий пар, запах кофе был крепкий, будто из настоящей турки.

— Если ты про того козла, — перебила она сразу, — то у меня совершенно нет никакого желания об этом разговаривать.

Девчонка раздражённо фыркнула и начала интенсивнее помешивать кофе ложкой, звонко постукивая по стенкам чашки.

— Нет, не про него, — сказал я спокойно. — Я, когда у тебя в прошлый раз был, видел, что та точка с кофе, где ты работаешь… это ж вроде… фа… фра…

Я запнулся. Слово вылетело из головы, крутилось на кончике языка, но упорно не всплывало.

— Франшиза? — подсказала моя сожительница.

— Она самая, — подтвердил я. — Подскажи, что это за зверь и с чем его едят?

Аня, закончив мешать кофе, отложила ложку и чуть улыбнулась.

— А ты что, хочешь свой собственный бизнес открыть?

— Рассматриваю такие варианты, — заверил я.

Аня отставила чашку в сторону, видно, решив подойти к делу обстоятельно.

— Ну смотри, — начала она, — есть, скажем так, держатели бренда. Это те, кто уже раскрутился и теперь не против за определённый процент дать другим возможность работать под их именем. То есть ты как бы открываешь свою точку, но под чужим флагом. Они дают тебе всё — логотип, рецепты, стандарты, поставщиков, даже обучение персонала. А ты взамен отдаёшь им часть прибыли.

Я кивнул, стараясь уловить суть сказанного.

— Те, кто заходит во франшизу, сразу получают узнаваемость бренда, — продолжала она. — Люди видят знакомое название и идут, потому что уже знают, что ожидать.

— Хм, — хмыкнул я. — Это типа как если бы я открыл свой Макдональдс? И все думали бы, что это тот же Макдональдс, но на самом деле это не совсем он?

— Ну… типа того, — согласилась Аня, чуть задумавшись, — но не совсем. Потому что в нашем случае… — она запнулась, пытаясь подобрать слова. — В общем, там свои нюансы.

Было видно, что моё сравнение поставило её в тупик. Но, по правде говоря, мне этого объяснения было вполне достаточно. Теории хватило. Я уже мысленно переходил к «практике» — к тому, как всё это можно применить вживую.

— Давай проще, — предложил я. — Ты в курсах, сколько надо бабок вложить в открытие? И сколько можно получить в перспективе?

Аня задумалась, видимо прикидывая, как ответить.

— Ну, чистая прибыль где-то сто тысяч рублей.

— За какой срок? — уточнил я.

— В месяц, — пояснила она, делая глоток кофе. — Но чтобы открыть, нужно вложить где-то около пятисот тысяч. Это если делать островок, а не полноценную мини-кофейню. Ну и, конечно, зарплаты девочкам, аренда, закупки.

— Сколько по зарплате капает?

— Тысяч сорок–пятьдесят. А вот аренда… не знаю точно, может, десять, может, пятнадцать. Зависит от места.

Я прикинул в уме полученную информацию. Вложить полмиллиона — и при идеальном раскладе через полгода, даже скорее и дольше, выйти в плюс. Конечно, если не вмешается какой-нибудь форс-мажор. Всё это звучало реалистично, но и слишком… ровно.

Я вспомнил девяностые и одного знакомого предпринимателя — Олега, по тем временам торговавшего пивом. У него был принцип: «Бизнес с наценкой меньше двухсот процентов — не бизнес, а риск и благотворительность. Рано или поздно пойдёт по одному месту».

Если примерить его философию, а, лично в моих глазах, этот мужик шарил в бизнесе, к этой кофейне, то получалось, что большого навара тут не выжмешь. Не то направление, где деньги растут быстро. Но, с другой стороны, и риски не смертельные…

— А вообще, Володя, я собираюсь оттуда увольняться, — неожиданно сказала Аня, вырывая меня из мыслей. — Именно там я познакомилась с этим козлом. И теперь у меня с тем местом связаны только нехорошие воспоминания. Хочу от всего этого избавиться.

Девчонка аж поёжилась, говоря эти слова. Вот тоже в копилочку логики — Котя виноват, а себе портить жизнь должна девчонка. С хрена ли баня завалилась, спрашивается?

— А куда собралась? — поинтересовался я.

— Буду заниматься оформлением страниц товаров на маркетплейсах, — ответила Аня уже живее, будто выговаривая это, сама поверила в правильность решения. — Сейчас весь розничный бизнес там держится. Что угодно можно продать — от одежды до электроники. Всё в онлайне, через площадки.

Я кивнул, припомнив, что именно через такой маркетплейс заказывал с Кириллом саму говядину и подстилку для Рекса.

Аня между тем продолжила объяснять:

— Вот, например, покупаешь товар в Китае по десять долларов, а здесь продаёшь уже за тридцать. Главное — грамотно оформить карточку, сделать нормальные фотки и описание, отзывы подтянуть.

Я задумался. В голове мгновенно выстроились цифры, как в старой бухгалтерской книжке. Закупка, доставка, наценка, оборот… Десять баксов превращается в тридцать — ровно то, что доктор прописал.

Триста процентов маржи — вот она, живая формула бизнеса, блин. А не кофейня с её прибылью. Кажется, Аня только что подсказала мне то, что действительно стоит попробовать.

— А ну-ка, покажи мне, что за тема эти твои маркетплейсы, — сказал я, пододвигаясь ближе к девчонке.

Аня взяла телефон, пролистала экран и протянула его мне. Я начал листать ленту: товары, товары, товары… бесконечный поток ярких картинок и скидок.

Куча барахла — от брелков и наушников до платьев и кроссовок. Всё вперемешку, без какой-либо логики. Ну или эта логика пока что непонятна мне.

— И это всё кто-то покупает? — спросил я, продолжая листать нескончаемую ленту.

— Конечно, — подтвердила Аня и ткнула пальцем в телефон. — Вот, например, это — сквиш.

— Сквиш? И что это вообще за зверь?

— Штука, чтобы стресс снимать, кайфовая! Мягкая, мнёшь в руках — и вроде как спокойнее становится. А вообще, Вов, не знаю, как у вас, мальчиков, но все девчонки минимум раз в неделю себе что-нибудь заказывают. Там всякие мелочи, украшения, косметику. Ну и бренды здесь стоят гораздо дешевле.

— Бренды? Покажи, — попросил я.

Аня пролистала страницу вниз и показала: сумки, кроссовки, платья. Всё под логотипами известных модных домов. Итальянские, французские, да все подряд. Правда, ценники конские, совсем уж ни в какие ворота.

— Погоди, — сказал я, ткнув пальцем в экран. — Вот эта сумочка за сто штук… её чё, реально берут, блин?

— Так это Италия, Вов, это, можно сказать, ещё недорого! — со знанием дела заверила моя сожительница.

Ни хрена себе Италия… с такой Италией разве что зубы на полочку сложить.

— За эти бабки не проще в Италию слетать и там отовариться? — усмехнулся я.

Аня усмехнулась в ответ.

— Тогда уж в Китай… уже давно ничего в Италии не делается. Всё — либо Китай, иногда Индия или Бангладеш.

— Ясно, а вот смотри, Ань, такая же сумка, но за десятку, почему?

— Ну так это сумка не фирменная, — она закатила глаза. — Вова ну это же очевидные вещи!

— Ну потому что я вижу, она похожа на фирменную один-один, — я покосился на девчонку.

— Ну да… на одной фабрике их и шлют, скорее всего, но логотипа-то нет!

— И чё, если логотип прилепить, то люди готовы платить в десять раз дороже?

— Ну… — видно, что Аня чуть замялась. — Да… в смысле, готовы.

Ко мне прямо озарение пришло после этих слов Ани. То есть это добро шьют на фабрике в Азии, а потом лепят нужную бирку — и вуаля, «итальянский бренд».

Ну конечно. Приём, чёрт возьми, старый и известный. В девяностых на тему «брендов» всё было до смешного просто. Тогда люди хватали всё, что «похоже на фирму».

Так вот в девяностые именно так и делали — брали обычный товар, пришивали к нему эти самые бирки отдельно. Так и появлялась «фирма». Бирки, кстати, тоже производили по отдельности — целыми партиями. Народ всегда любил понты, а понт, как известно, дороже денег.

В голове мгновенно сложилась схема. Всё гениальное, как обычно, простое.

— Слушай, а если мы с тобой тоже займёмся чем-нибудь подобным?

— Ты про что? — спросила Аня.

— Ну, например, наклеим бирку на ту же сумку.

Аня посмотрела на меня с удивлением, если говорить мягко. Как будто я ей на серьёзных щах доказываю, что земля ни хрена не круглая, а плоская и держится на плечах титанов.

— Но она же от этого не станет оригинальной, — заключила она, пожав плечами.

— Как не станет? — я улыбнулся, чувствуя, как идея уже закручивается в голове. — Вот есть точно такая же сумка, только без бирки, и никто на неё внимания не обращает. А если на неё прилепить бирку — всё, будет оригинал.

Аня помолчала, но по глазам я понял, что спорить ей было нечем. Но, что-то обдумав, девчонка уставилась на меня с заметной тревогой. Вот видно, что идея её зацепила, но и насторожила одновременно.

— А если нам потом претензии предъявят? — спросила она. — Ну вот эти все бренды, компании… они же, наверное, за это наказывают?

Я, откинувшись на спинку стула, развёл руками. По нынешней, скажем так, политической ситуации, я был в курсах.

— Какие, к чёрту, претензии? Если Европа с нами не хочет дружить, то и мы дружить с Европой не будем. Или они думали, что можно нас не уважать, а бабки на нас зарабатывать? Нет, милая, такого добра нам не нужно. Мы сами на них будем зарабатывать.

Аня замолчала, задумалась всерьёз. Я видел, как в её глазах пробегают цифры, слова, картинки — мозг работает, просчитывает варианты.

— Короче, — продолжил я, опершись локтями на стол. — Хочу, чтобы ты подумала над этой темой. Я не прочь вложиться, но не хочу, чтобы ты дальше работала на какого-нибудь дядю. Лучше уж работай на меня.

Аня моргнула несколько раз, будто не сразу поверила в услышанное.

— Хорошо, я подумаю, — сказала она, и на губах мелькнула улыбка. — А можно я буду твоим партнёром?

Я подмигнул девчонке, хотя вопрос не ожидал.

— Сначала раскопай по этой теме побольше информации. Что к чему, где берут, сколько стоит, какие риски. А потом уже всё остальное обсудим. Аня оживилась, глаза загорелись — в ней явно проснулся азарт.

— Конечно! Я всё узнаю и расскажу тебе.

Я кивнул. Было видно, что идея попала в цель. На этом разговор закончился — уже к вечеру Аня обещала всё раскопать.

Подумать действительно было над чем. Правда, что касается партнёров — я на это насмотрелся ещё в девяностых. Тогда все были лучшими друзьями до первой прибыли, а потом начинали валить свои неудачи друг на друга.

Проблема, конечно, в том, что изначально никто толком не договаривался, кто чем занимается и кто за что отвечает.

Но ещё хуже, когда дело начинало стрелять и приносить реальные бабки. Тогда у «друга» вдруг появлялось чувство, что делиться со своим кентом уже необязательно.

Я таких историй видел десятки. Люди вместе начинали, а заканчивали тем, что один другого вывозил в лес. Без лишних разговоров, чтобы забрать себе бизнес целиком.

Может, конечно, сейчас времена и другие, цивилизованнее, но в вопросах денег человеческая природа редко меняется.

Поэтому я для себя давно решил, что если что-то и делать, то самому. Без партнёров, лишних ушей и споров, кто кому сколько должен.

Аня, собравшись, торопливо натянула пальто, на ходу собирая волосы в хвост.

— Всё, побежала, опаздываю, — сказала она.

— Давай, — кивнул я.

Когда за ней закрылась дверь, я остался один и вновь вернулся мыслями к бизнесу. Маркетплейсы…

Чем больше я об этом думал, тем яснее понимал — в этом всём есть потенциал. Формат гибкий, наценка отличная, спрос живой. И самое главное — люди готовы платить реальные деньги. Сами, добровольно, за вещи, которые стоят в три раза дешевле.

А значит, игра стоила свеч.

Глава 12

Мне тоже пора было выдвигаться — школа не ждёт.

Я быстро оделся, собрал всё нужное. Пробежку сегодня пришлось пропустить: всё утро ушло на разговор с Аней о бизнесе. Но, чтобы не терять привычку к движению, я решил идти в школу пешком. Такая прогулка до школы вполне могла заменить тренировку.

Но перед выходом нужно было выгулять Рекса и отвести его на тренировку.

— Рекс, гулять! — позвал я.

Пёс встрепенулся и радостно потрусил к двери, уже держа в зубах поводок. На этот раз всё прошло спокойно — никаких неожиданностей, ни собак-мутантов, ни их дураков-хозяев. Мы спокойно обошли двор, сделали все дела, после чего я повёл его на площадку, где проходили занятия.

Тренер встретил нас с одобрительной улыбкой.

— Рекс вчера отлично себя показал, — сказал мужик. — Уже познакомился с питбулями, вёл себя уверенно.

Я перевёл взгляд на пса — тот, завидев знакомых кабелей, радостно завилял хвостом. Питбули на площадке тоже оживились, приветствуя его как своего.

— Удачи, брат, — сказал я, почухав Рекса по загривку.

Пёсель коротко тявкнул, словно понял, и убежал к тренеру.

А я повернул в сторону школы. Как я уже говорил, прогулка в десять тысяч шагов по расходу калорий почти не уступала хорошей тренировке в зале. Хотя, строго говоря, тренировкой ходьбу назвать нельзя — скорее, полезной активностью.

С учётом моего немалого веса именно такой формат нагрузки подходил идеально. Сердце работало, мышцы включались, а колени при этом не страдали. К тому же теперь я узнал одну удобную вещь — считать шаги самому больше не требовалось.

Не нужно было прикидывать расстояние «от того дерева до магазина» или шагать в такт, чтобы не сбиться со счёта. В телефоне оказалась специальная программа, которая делала всё за тебя. Шагомер был умный и весьма точный. Он не только считал шаги, но и показывал, сколько калорий я сжёг за день, какой темп держу, даже время активности.

— Эх, раньше бы такую приблуду, — шепнул я, шагая по улице.

Прохладный воздух бодрил. Я шёл в хорошем темпе, чувствуя, как с каждым кварталом тело просыпается всё больше. В итоге до школы я добрался довольно быстро, причём шагомер на телефоне уже показывал, что я сделал большую часть «стандартного минимума» из десяти тысяч шагов. Отличное начало дня.

В школе всё было как всегда — шум, гам, толпы учеников, носящихся по двору. Сегодня у меня были, можно сказать, наполеоновские планы. Начать я собирался с разговора по душам с одним мутным товарищем — нашим вахтёром дядей Мишей.

Среди носившихся по двору школьников я быстро заметил знакомое лицо. Того самого пацанёнка из продлёнки, которого вчера застал в туалете за, скажем так, непристойным занятием. Именно он тогда и обмолвился, кто здесь на самом деле «прикрывает» такие дела.

План со вчерашнего дня крутился у меня в голове, вырисовываясь всё яснее. Теперь оставалось его реализовать.

Я подошёл к ребятам, игравшим в догонялки, и подозвал пацанёнка к себе. Тот сначала сделал вид, что не заметил, потом оглянулся, и когда наши взгляды встретились, сразу дёрнулся в сторону. Похоже, хотел дать дёру. Но я медленно покачал головой, не произнося ни слова.

Пацанёнок всё понял правильно. Замер на месте, потом опустил голову и нехотя поплёлся ко мне, волоча за собой портфель. С таким видом, будто шёл на расстрел.

— Здорово, партизан, — сказал я, когда он подошёл.

— Здравствуйте, Владимир Петрович, — ответил он обречённым тоном.

Понимал мелкий, что разговор лёгким не будет.

— Как она? — спросил я.

— Да нормально… вот с пацанами играем, — пробормотал он, косясь в сторону, где ребята всё ещё носились по двору.

— Это хорошо, что с пацанами, — кивнул я. — Но сейчас, пожалуй, тебе придётся отвлечься. Мне нужна от тебя помощь.

Пацан насторожился, но не стал убегать.

— Что нужно делать, Владимир Петрович? — спросил он осторожно.

— Вступить в мой партизанский отряд, — сказал я серьёзным тоном.

Вася, а звали его именно так, замер, потом нервно хмыкнул. Видимо, догадался, о чём речь.

— А может, не надо? — попытался юлить он, потупив взгляд.

— Надо, Вася, — твёрдо ответил я. — Надо.

Он снова вздохнул, обречённо кивнул и посмотрел на меня снизу вверх.

— Ну ладно…, а чё делать надо?

— Говори, — я покосился на крыльцо школы. — Вахтёр на месте, видел его?

— Видел, работает, — подтвердил Вася, косясь в ту же сторону.

Я сунул руку в карман и вытащил купюру — тысяча рублей. Положил деньги в ладонь мальчику. Он посмотрел на купюру, потом снова на меня.

— Смотри, — начал пояснять я. — Задание у тебя будет такое.

Я объяснил коротко и по делу. Вася пойдёт к вахтёру и купит у него «сосалку». Вася недоверчиво приподнял бровь.

— А зачем? — осмелел он спросить.

Я молча посмотрел на него несколько секунд.

— За стенкой, — хмыкнул я.

Вася, держа в руке купюру, медленно кивнул.

— В общем, дружок, — сказал я, наклонившись к пацану, — берёшь деньги, идёшь к дяде Мише и отовариваешься. Всё просто.

— Хорошо…, а потом что?

— А потом вместе с этой сосалкой возвращаешься ко мне. Я тут буду ждать, — я дал ему понять, что разговор окончен.

— Ладно, — выдохнул пацан, — всё сделаю.

Он говорил уверенно, но по глазам Васи я видел, что мысли у него в голове уже бродят. Молодёжь я знал слишком хорошо — уж сколько таких «исполнителей» повидал в жизни. Каждый второй сначала соглашается, а потом ищет лазейку, как бы с темы соскочить.

Поэтому, улыбнувшись, я сразу обозначил правила игры.

— Слушай, Вася, ты же не хочешь, чтобы твои родители узнали, чем ты занимался в туалете?

Пацан побледнел, глаза расширились от испуга. Видимо, уже представил отцовский ремень, летящий в область задницы.

— Не хочу, — шепнул он.

— Вот и хорошо. Поэтому десять раз подумай, прежде чем соберёшься куда-то свинтить или соскочить.

Вася сглотнул, кивнул.

— Хорошо, Владимир Петрович… — сказал он уже совсем другим тоном. — Вы прям как мысли мои читаете.

— Не мысли, Вася, просто опыт.

Чтобы не превращать задание для пацана в нечто совсем мрачное, я решил добавить немного «мотивации».

— Слушай, Василек, — сказал я, когда он уже собирался уходить, — если всё сделаешь как надо, сдача с этой тысячи твоя.

Пацанёнок на секунду растерялся, будто не поверил. Но потом на лице мелькнула тень удовлетворения.

Метод кнута и пряника в действии. Без стимула дети редко делают что-то аккуратно, а мне нужно было, чтобы он всё провернул чисто.

Вася сунул купюру в карман и, приободрившись, побежал к школе. Я проводил его взглядом. Он взбежал по ступенькам, на секунду задержался у дверей, будто собираясь с духом, а потом нырнул внутрь.

Я остался во дворе, изображая праздную прогулку. Сделал несколько неторопливых кругов, попутно наблюдая за крыльцом школы.

Ждать пришлось недолго. Минут через пять из дверей показалась знакомая фигурка. Вася топал быстрым шагом, и даже издалека я видел, как у него сияет лицо. Видимо, всё получилось.

— Владимир Петрович, всё готово, — заговорщицки выдал пацан, подбегая ко мне. Он по привычке огляделся по сторонам, убедился, что рядом никого нет. Следом вытащил из кармана добычу — ту самую сосалку. Только уже другого цвета.

— Давай сюда, — я протянул руку.

Пацан вложил приблуду мне в ладонь, а я свободной рукой взъерошил ему шевелюру.

— Молодец. Всё сделал как надо. А теперь можешь идти, играй со своими пацанами.

Вася кивнул, уже собираясь убежать, но я ещё чуть задержал его.

— Только сдачу потрать на что-нибудь полезное, понял? И запомни, что если я ещё раз застану тебя за тем, чем ты вчера занимался — уши пообрываю. Без разговоров.

— Папа мне тоже так говорит, — ответил Вася с виноватой улыбкой.

— Правильно говорит, — хмыкнул я. — Только в отличие от твоего папы, мне твоих ушей жалко не будет.

Пацан коротко кивнул, вытянулся почти по-военному.

— Понял, принял, Владимир Петрович. До свидания.

— Давай, иди гуляй, — отпустил я его, глядя, как

Вася с облегчением рванул обратно к своим.

Миссия, как говорится, выполнена.

Я посмотрел на сосалку, лежавшую в моей ладони, и задумался. Холодный комок яркой пластмассы ютился на ладони и будто смотрел на меня в ответ.

Что ж… значит, пацанёнок не врал. Значит, и правда вахтёр, дядя Миша, толкает эту дрянь прямо в школе.

Были, конечно, у меня сомнения. Не совсем же этот дядя Миша идиот, чтобы детей травить. Одно дело, если ты барыжишь палёным спиртом. Всё-таки взрослые сами решают, чем себя травить, и головы у них, по крайней мере, на плечах есть.

Но дети — это уже за гранью. С ними такие фокусы недопустимы.

Категорически.

Я сжал кулак, чувствуя, как пластиковая хреновина хрустит в пальцах. Теперь у меня были неопровержимые доказательства. Осталось предъявить их самому дяде Мише.

Ну что ж, пора нанести вахтёру визит.

Я подкинул сосалку, поймал и сунул в карман. Двинулся к школьному крыльцу. Разговор предстоял не из приятных, но откладывать смысла не было.

Дядя Миша, как и говорил пацан, был на месте. Он сидел за своим столом, надев очки на кончик носа и в очередной раз решал кроссворд, хмуря лоб.

— Здоров, дядя Миша, — сказал я, подходя к нему и облокачиваясь о стойку.

Вахтёр поднял голову, чуть прищурился, потом узнал.

— А это ты, Володька, — буркнул он, явно не ожидая визита.

— Я, — хмыкнул я, оставаясь стоять напротив.

Мой взгляд невольно упал на стол. По правую руку от Михаила, прямо у газеты, лежала та самая тысяча, на которую отоварился пацан. Дядя Миша, будто машинально, накрыл её рукой, потом небрежно скатал и спрятал в карман.

— Ты чего хотел, Володька? — спросил он, вернув на меня внимательный взгляд поверх очков.

— Да вот подумал, — ответил я спокойно, — и решил всё-таки у тебя мазь чудодейственную купить. Жиры намазать, чтобы растаяли.

По лицу вахтёра пробежала тень сомнения. Видимо, не сразу вспомнил, о какой именно «мази» идёт речь. Поток клиентов у него, похоже, был немалый, раз он даже такие вещи с трудом припоминал.

— А-а… — наконец протянул Миша, — передумал, значит?

— Что-то вроде того, — сказал я, сохраняя добродушную улыбку.

Не хотелось насторожить вахтёра раньше времени.

— Ну, — протянул Миша, поправляя очки и принимая деловой вид, — пока ты думал, цена на мазь поднялась.

Теперь на пятьсот рублей дороже будет стоить. Сказал он это с таким видом, будто обсуждал курс валют или стоимость акций.

— Чего так? — спросил я с невинным интересом.

— Ну как чего, — развёл руками дядя Миша, — кризис, Володька. Ты же сам видишь, всё дорожает. Была одна цена — теперь другая. Во всём виноват доллар и Дональд Трамп.

Сказал вахтер это с таким видом, будто только что вышел из заседания МВФ.

Я сдержал улыбку. Дональда Трампа я знал прекрасно — рыжий эпатажный американец, который ещё в девяностые наводил шороху в Штатах, а потом даже в Россию приезжал. Тогда его знали все: и девчонки в журналах рассматривали, и бизнесмены с умным видом цитировали.

Занимался он, кажется, отелями и обещаниями «сделать всё по-новому».

Только вот при чём тут он и нынешний курс доллара — загадка. Если мне память не изменяет, банкротился Трамп не раз, и вообще удивительно, что он до сих пор «при делах». Ему тогда было лет пятьдесят, а сейчас, должно быть, все восемьдесят, если не больше.

Я посмотрел на Мишу, который продолжал разглагольствовать о мировой экономике, и только кивнул. Понятно, всё это обычная лапша на уши. Типичный приём перекупа. Хотел просто содрать побольше, прикрываясь «кризисом».

— Вот паршивец, — хмыкнул я, глядя на вахтёра.

— Кто паршивец? — насторожился Миша, приподняв брови поверх очков.

— Да твой этот Дональд, — отмахнулся я. — Из-за которого доллар поднялся. Только вот одно не пойму — если ты, дядя Миша, эту мазь закупил до того, как доллар подорожал, с чего вдруг цена выросла?

Миша замялся. Не то чтобы растерялся, но на пару секунд потерял уверенность. Глаза скользнули в сторону, потом снова на меня.

— Ну а как вон квартиры дорожают? Раньше вон задарма их давали, а теперь такие бабки дерут, что на голову не оденешь…

Ясно.

Ну а что он скажет? Не признавать же, что прямо сейчас Миша пытается развести меня, как последнего лоха. Хотя, судя по всему, с другими это у него прекрасно срабатывало.

Я сделал вид, что не понял ничего, и добродушно улыбнулся.

Кстати, я вовсе не удивился бы, если бы он решил меня нагреть именно потому, что уже знал о вчерашней истории с тысячей баксов, выигранной у нашего гостя-бизнесмена.

В школе слухи разносятся быстрее, чем по водопроводным трубам. Стоит кому-то шепнуть, и через день об этом знает даже уборщица. Так что уж такой ушлый тип, как дядя Миша, наверняка тоже в курсе.

И не сомневаюсь, что жадность в нём зашевелилась. Видимо, решил, что может протянуть свои грязные руки к моим деньгам.

— Да ладно, хрен с ним с долларом. Это я так, в шоке просто… до чего нас этот доллар довёл, — пояснил я. — Ну что, пойдём, я готов купить твою чудодейственную мазь прямо сейчас.

— Щас схожу, принесу, — сказал Миша, поднимаясь со стула.

Я сразу понял, что он намерен идти в подсобку один и, естественно, не собирался этого допустить.

— Пойдём вместе, заодно посмотрю, что у тебя ещё в ассортименте. Может, чего полезного найду.

На секунду Миша напрягся, будто прикинул, стоит ли пускать меня внутрь. Всё-таки с интуицией у этого кренделя было всё в порядке. Но стоило услышать про «другой товар» и возможность дополнительной прибыли, как лицо вахтёра расплылось в угодливой улыбке.

— Ну, пошли!

Вид у Миши был довольный, словно он уже мысленно пересчитывал барыши. Ну а я, напротив, уже знал, что через пару минут этот довольный вид у него с лица исчезнет.

В этот момент как раз прозвенел звонок. Из коридора перед спортзалом хлынула оголтелая орава малолеток. Моих учеников. Один из них пнул бутылку из-под воды, и она гулко отскочила от стены. Всё как обычно — начало урока физкультуры.

Я посмотрел на этот хаос и поднял руку.

— Так, молодёжь, — гаркнул я, перекрывая шум. — Сейчас я открываю спортзал, вы заходите, переодеваетесь и строитесь в ряд по букве фамилии. Кто у вас тут на «А»?

— Я, Артамонов! — сразу отозвался один из пацанов — худой, вихрастый, но с глазами, горящими азартом. — Я иду первым по списку!

— Вот и отлично, Артамонов, — кивнул я. — Становись во главе ряда. Остальные — строго по алфавиту за ним. Поняли задачу?

— Поняли, Владимир Петрович! — хором ответили ребята, будто на плацу.

— Вот и славно, — сказал я, вставляя ключ в замок спортзала. — А теперь слушайте внимательно: стоим тихо, ждём, когда я приду. Любой шаг из строя будет приравнен к попытке бегства. А за бегство у нас что?

— Расстрел, — выдали хором класс.

— Принято! — выкрикнул кто-то, и послышался сдержанный смешок.

Я открыл зал, и ребята всем скопом рванули внутрь, рассыпаясь по площадке.

Дядя Миша уже стоял возле входа в подсобку, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну что, пойдём, дядя Миша, — бросил я.

Мы вместе вошли в подсобку. Вахтёр включил свет, и в углах подсобки выступили коробки с «товаром» на старых стеллажах.

Миша полез под стол искать баночку. Я же обернулся к двери и плавным движением потянул её на себя.

Дядя Миша наконец-то нашёл нужную банку с мазью, вытащил её и, развернувшись, поставил на стол передо мной.

— А вот и твоя мазь, Володя! Хорошо, что решился её купить…

Он не успел договорить — заметил, что я закрыл дверь. Металлический щелчок прозвучал в маленьком помещении глухо, будто отсёк всё, что снаружи.

— Володя…, а что ты делаешь? — голос его дрогнул.

— Зачем ты дверь запер? Я медленно повернулся к нему, стряхивая пыль с ладоней и широко улыбаясь.