Философский Листок

Глава 1. Криэйторы

ФИЛОСОФСКИЙ ЛИСТОК

роман без частей

Но неужели потому,

что я не могу выпить всей реки,

не буду и умеренно для пользы моей

брать воды из неё?

свт. Кирилл Иерусалимский,

6-е огласительное поучение, гл. 5.

Глава 1

Криэйторы

Надежда Эпикурова как раз заканчивала пылесосить шикарный диван с обивкой из бархата «для высоких нагрузок», когда заголосил колокольчик дверного звонка. Эпикурова выключила пылесос, поскорее оправила сбившийся при работе передник и быстро засеменила к входной двери. «Чего сам-то не откроет? Есть же ключ!» Всю рабочую неделю и сегодня, в субботу, она приводила это помещение в порядок: мыла, пылесосила, стирала пыль, натирала до блеска шикарную фурнитуру... но до сих пор так и не смогла привыкнуть к размерам и роскошности этого «офиса». Добежать до двери Эпикурова не успела, раздался звук открываемого ключом замка, дверь распахнулась и на пороге показался Сократов. «Зачем тогда звонил?» – успела подумать Эпикурова.

Первый раз Эпикурова увидела Сократова на собеседовании при устройстве на работу. Тогда он показался ей очень смешным. Высокий и худой, нескладный мужчина неопределённого возраста держал себя крайне надменно, говорил о какой-то миссии и «больших перспективах», однако, когда речь зашла о зарплате, начал настолько мелочно и потешно торговаться, что Эпикурова не удержалась от смешка и решительно отказалась от вакансии. Тогда Сократов моментально сменил тон и согласился на все её условия, хотя и с видом великого одолжения. Так Эпикурова стала уборщицей в редакции журнала «Философский Листок». Второй раз она видела Сократова в прошлый четверг, когда тот, не поздоровавшись, быстро прошёл к своему рабочему столу, схватил какие-то бумаги и тут же выбежал обратно. Сегодня был третий.

Тем временем вслед за Сократовым в редакцию зашли ещё двое мужчин. Первый лет сорока пяти, не просто худой, как Сократов, а весь высохший, с тяжёлым, сверлящим взглядом. «Сушёный» – решила Эпикурова. И второй – совсем молодой, с бегающими, но любопытными глазками, очень низкого роста, что делало его ещё более похожим на пацанёнка. «Смышлёный» – решила Эпикурова. Каждый из джентльменов нашёл свой способ поприветствовать Эпикурову: Сократов надменно кивнул, Смышлёный отвесил «здрасьте!», а Сушёный попросту её не заметил.

Пока гости осматривались (а посмотреть в нашем офисе было на что: старинные хрустальные люстры, бархатная красная дорожка, золотые канделябры), Сократов суетливо расставил друг напротив друга три обитых анилиновой кожей стула из красного дерева и жестом пригласил гостей садиться.

– Шикардос! – присвистнул Смышлёный, усаживаясь на стул. – Хорошо устроились! И район-то у вас топовый, и снаружи красота, а внутри – царские хоромы!

– Так и разговор у нас будет более чем серьёзный, – ответил Смышлёному Сократов. – Присаживайтесь! – Сократов широким жестом указал на свободный стул Сушёному. – Кстати, перед тем, как мы приступим к делу, предлагаю всем перейти на «ты». Так нам будет гораздо удобнее.

Смышлёный кивнул. Сушёный, никак не реагируя на предложение Сократова, присел на стул.

– Как там тебя? Вера? – обратился Сократов к Эпикуровой. – Кофе принеси нам.

– Слушаюсь, господин Сократов. Только я не Вера, а Надя.

Сократов растерянно и непонимающе посмотрел в сторону Эпикуровой, как будто та говорила на другом языке, хмыкнул, после чего повернулся к гостям.

– Итак, господа!.. – увидев, как моментально сморщил лицо Сушёный, Сократов тут же поправился:

– Товарищи! – но увидев, как моментально сморщил лицо Смышлёный, Сократов поправился ещё раз:

– Коллеги! Разрешите представиться! Я – Сократов, и я – криэйтор!

– Хах! – прыснул Смышлёный. – Типа Анонимные Алкоголики? Это же их ритуал? Что ж, принимаю правила игры: Я – Акула-Пират, и я – криэйтор! Но, раз уж мы перешли на «ты», то вы можете называть меня просто Пират!

Повисла пауза. Сократов и Пират взглянули на Сушёного, который с каменным лицом, выдержав паузу, как раз достаточную, чтобы ещё раз прикинуть обещанный гонорар, сухо произнёс:

– Меня зовут Зенонов. Устин Олегович. И я – криэйтор.

Возникшая было неловкость была снята Эпикуровой, которая, принесла поднос с тремя фарфоровыми чашками ароматного кофе.

– Эпикурова, – представил Надежду Сократов, – тоже наш работник, но в другом направлении. Я ей плачу за то, чтобы она создавала нам уют.

– Ты платишь? – иронично переспросил Пират. – Но по телефону ты говорил про какого-то магната!

– Деньги господина Анаксимандрова распределяю именно я, – высокомерно отозвался Сократов. – А денег много. Сами видите, в каком помещении мы будем работать. Но и миссия у нас серьёзная. Так что, хотя мы, молодой человек, и перешли на «ты», попросил бы вас осознать роль каждого из здесь присутствующих. Эти роли отнюдь не равнозначны…

– А можно ближе к делу? – раздражённо вмешался Зенонов. – Криэйторы, роли… Я научный работник. Я привык получать техническое задание, после чего его добросовестно выполнять. Сейчас же – говорильня сплошная.

– Господин… – Сократов осёкся. – Товарищ Зенонов! Мы все здесь, в какой-то степени научные работники. Вы ведь знаете, как называлась наука, так сказать, в младенчестве? Верно – философия! Это сейчас нормальный человек от слова «философия» только пренебрежительно пожимает плечами. А вот раньше, в древности, мудрецы…

– А можно ещё ближе к делу? – уже совсем зло перебил Сократова Зенонов. – Кто такой Анаксимандров?

– Он платит! – мгновенно отреагировал Сократов. – Понимаете? Платит! И платит много! Вам этого недостаточно?

Пират откровенно и не скрываясь зевнул. Зенонов насупился, но возмущаться перестал. Выдержав паузу Сократов начал рассказывать:

– Господин Анаксимандров вышел на меня по своим каналам и заказал одну деликатную работу. Вот я произнёс слово «философия», а Устин Олегович обиделся. А зря! Но почему зря? А потому, что теперь мы с вами работаем в редакции журнала, который называется «Философский Листок». При этом работаем мы отнюдь не философами. Мы – криэйторы. И задача наша важна, проста и прибыльна.

Сократов посмотрел на Зенонова и Пирата. Оба внимательно слушали. Пират даже перестал зевать.

– Вот список, – Сократов протянул Зенонову и Пирату по листу с распечатанными фамилиями. – По этому списку мы будем работать. Наша задача: раскрутить указанных в списке персонажей. Для этого у нас есть прекрасная редакция, журнал и немалый бюджет. Теперь вам понятнее, для чего вы здесь?

На небольшое время в редакции повисла пауза. Зенонов, с каменным лицом, и Пират, едко прищурившись, изучали выданный Сократовым документ. Первым не выдержал Пират:

– Ой, мамочки! Ты чего, серьёзно??? – Пират еле говорил сквозь пробиравший его смех. – Шестибоков – гносеолог; Жирафчиц – гегельянец; Баклажанко – панпсихист; Ласточкина – пантеист; Брюквина – эволюционист. Всё! Дальше я не могу читать! Но зачем это нашему магнату? Он что – сумасшедший??

Пират откинулся на спинку стула, с ошалелым видом оглядываясь по сторонам.

– Нда… – протянул Зенонов. – Я и слов-то таких не знаю. Кроме, пожалуй, «эволюциониста».

– Это от слова «эволюция»? Тот, кто эволюцией занимается? – небрежно спросил Пират.

– Изучает… – спокойно отреагировал Зенонов. – А вообще, на полит заказ похоже. Эти всегда именно так и работают.

– Коллеги, – наконец вмешался Сократов, пытаясь изобразить рассудительность. – Ещё раз напоминаю, что нам платят большие деньги. И очевидно, что это – бизнес-проект. И наша, чёрт возьми, задача – сделать из этих маргиналов гениев. Причём в самом прямом смысле. Без кавычек. Вот такое у нас, Устин Олегович, техническое задание!

Теперь пауза затянулась несколько дольше. Первым опять отреагировал Пират:

– Хорошо! Гении – так гении! И кто первый по списку? И кто к нему пойдёт? Можно мне?

– Нельзя, – надменно ответил Сократов. – Пойду к нему я. И запомните наперёд: решения здесь принимаю я!

Сократов подозрительно оглядел собеседников и, убедившись в том, что возражений нет ни только на словах, но и в выражениях их лиц, продолжил:

– Так вот. Я пойду, но не «к нему», а познакомлюсь сразу со всей тусовкой. Как раз, очень удачно, у них сегодня вечером сходка в каком-то задрипанном кабаке. Вернусь с материалом. А вы пока займитесь подготовительной работой. Шапку придумайте, оформление, шрифт подберите… Что там ещё необходимо? Ну и сами по колонке напишите. Чтобы было на журнал похоже…

В полной тишине Сократов встал, накинул ветровку, козырьком назад надел потрёпанную кепку и, не попрощавшись, вышел из редакции. Эпикурова молча собрала пустые чашки и унесла поднос. Пират и Зенонов остались сидеть друг напротив друга.

Глава 2. Под звуки терменвокса

Глава 2

Философский Листок №1 (август, 2022)

Под звуки терменвокса

Прошедший месяц ознаменовался очередной годовщиной со дня рождения светилы отечественной мысли, большого друга нашей редакции, директора Института Неогносеологии и Трансспиритуальной Динамики, профессора А. Ю. Шестибокова. Празднование знаменательной даты с помпой прошло в банкетном зале Дворца Знаний нашего города. Как водится, в этот день в помещении было не протолкнуться от гостей, многие из которых по праву считаются звёздами первой величины в мире отечественной мысли.

Вот В. И. Жирафчиц – ректор и почётный президент Университета Дискретизации Парадоксального Мышления – выходит из лимузина. «Будь здоров, Аркаша!» – кричит он, спеша пожать руку нашему бенефициару.

Среди гостей уже можно заметить и доктора Кабачкова, как всегда, с блокнотом и своей знаменитой разработкой – портативным квантовым когнигенератором. «Отвлекись ты от своей работы хоть в День Рождения друга!» – упрекает его академик Баклажанко, после чего коллеги весело смеются.

В зелёном уголке внезапно натыкаюсь на доктора Брюквину. Она с жаром что-то доказывает профессору Качерыгину. Тот спорит, но неохотно. Ведь стол накрыт, гости собрались, и пора бы уже приступать к торжественной части банкета.

В зале звучат тосты, аплодисменты, таинственная, неземная музыка Е. А. Стравинского. Чуть в стороне замечаю задумчивую А. Л. Ласточкину, которая что-то сосредоточено чертит пальцем на скатерти, не обращая внимания на окружающий шум.

Тем временем аспирант К. И. Новобазаров – талантливейший ученик самого Василия Ильича Жирафчица – под одобрительный гул собравшихся, вместе с учителем вручает имениннику подарок – золотое перо с сапфиром в виде пятиконечной звезды и монограммой, составленной из бриллиантовых букв «Ъ», «Ы» и «Ь». «Узнаю руку мастера! – одобрительно кивает герой вечера, и видно, что он польщён. – Если я не ошибаюсь, эта криптограмма отсылает к Арану Ашшурскому?» Профессор Жирафчиц деликатно молчит, в зале гремят аплодисменты.

Музыка, тосты и весёлые возгласы смолкают лишь под утро. Усталые, но счастливые гости расходятся по домам. «С Днём Рождения, Аркадий Юльевич! Успехов вам!» – говорю я профессору на прощанье. Профессор крепко жмёт мне руку, и я устремляюсь домой с ясным пониманием, что пока на свете есть такие люди, я могу спать спокойно!

Главный редактор журнала

«Философский Листок»,

Н.Е. Сократов

Разумные провода. Эксперимент на грани

С гордостью спешим сообщить нашим читателям, что в августе 2022 года под эгидой нашего журнала проведён первый в мире эксперимент по выявлению когнитивных способностей у электрических проводов. В ходе эксперимента было воспроизведено основное рефлекторное движение провода – его изгибание под действием магнитного поля. За дальнейшим ходом исследований следите в наших следующих номерах.

Научный редактор журнала

«Философский Листок»,

У.О. Зенонов

Происшествия

В редакции сточился последний карандаш. Господин Анаксимандров улетел в отпуск в Тибет. Других происшествий не произошло.

Специальный корреспондент журнала

«Философский Листок»,

Акула-Пират

Глава 3. Плохой план на игру

Глава 3

Плохой план на игру

– Ой, не могу! – от смеха у Пирата из глаз выступили слёзы. – «Во Дворце Знаний с помпой прошло»! Ай да Сократов, ай да сукин сын!

Сократов выглядел явно польщённым.

– Мастерство не пропьёшь! – отозвался он довольно, снисходительно улыбнувшись.

– А вот это вот, – не унимался Пират, – «Кабачков с квантовым когнигенератором»! С чем с чем, простите?

– Да с кружкой пива он там ходил, – небрежно бросил Сократов. – Сам-то тоже хорош! Карандаш у него, видите ли, последний сточился! Да у тебя ещё и первый карандаш не затачивался! Такую-то откровенную халтуру зачем гнать? А вот Зенонов – молодец! Описание научных экспериментов нам очень кстати!

– Халтуру? – Пират вдруг резко стал серьёзным. – Так мне сказать нечего! Да и вообще – у нас же ничего не происходит! Слушай, Сократов, может ну эти «Происшествия»? Их писать – только подставляться!

Неожиданно для всех Сократов моментально согласился:

– Кстати, да. Сам хотел тебе предложить. Давайте дальше будем обходиться как-нибудь без происшествий, – и Сократов хмыкнул, довольный своим каламбуром.

Тут неожиданно подал голос Зенонов:

– А терменвокс – это что?

– Кстати, прикольная штука, – весомо ответил Сократов. – Это я уже серьёзно говорю! Такой типа музыкальный инструмент. На прибор похож. Водишь перед ним рукой, к самому прибору не прикасаясь, а в ответ – музыка. Качерыгин на нём неплохо сыграл.

Зенонов выслушал Сократова с интересом, под конец заинтересованно поведя бровью.

– Хорошо ты их, конечно, вылизал! – Пират всё не мог оторваться от номера журнала. – Ну и как тебе эти звёзды первой величины?

– Дурики эти? – переспросил Сократов. – Я пока подробно ни с кем не говорил. Но познакомился со всеми из списка. Так… – Сократов махнул рукой. – Подошёл к каждому, представился, рассказал про журнал. Кстати, к предложению о сотрудничестве все отнеслись благосклонно. От интервью никто не отказался. Так что готовьтесь! Скоро у нас начнётся парад чокнутых!

И Сократов принялся хохотать над своей шуткой с самодовольным видом. Эпикурова, в это время протиравшая влажной тряпкой массивный редакционный стол из красного дерева, вдруг неожиданно замерла, и проговорила тихо, как будто сама себе:

– Они же к вам с душой… а вы… смеётесь над ними…

Сократов услышал Эпикурову, прервал смех, посмотрел на неё рассеянно, будто видел впервые, и уже совершенно спокойно, даже задумчиво произнёс:

– Кстати, о душе… Как раз ближайшее интервью, о котором мне удалось договориться, будет с этим сумасшедшим дендрологом Баклажанко… Человек, реально ищет душу у деревьев! Представляете?

– Сочувствую. Но не верю, что реально, – отозвался Пират. – И о чём ты с этим древоведом говорить будешь?

– Да понятия не имею! – отозвался Сократов.

– Ты в деревьях-то что-то понимаешь? – спокойно спросил Зенонов.

Сократов отрицательно помотал головой.

– А в душе? – в тон Зенонову продолжил Пират и прыснул смешком.

Сократов раздражённо посмотрел на Пирата, а Зенонов продолжал говорить:

– Может есть смысл подготовиться? – голос Зенонова был совершенно спокоен и серьёзен, что только добавляло ситуации комизма. Пират опять начал беззвучно смеяться. – Как говорил третий чемпион мира по шахматам кубинец Хосе Рауль Капабланка, лучше иметь плохой план на игру, чем не иметь никакого.

Сократов растерялся, а Пират, давясь смехом, продолжил, опять передразнивая интонацию Зенонова:

– Как пел первый чемпион питерского рок-клуба по русскому року кореец Виктор Робертович Цой, – тут Пират нарочито понизил тембр своего голоса, передразнивая уже Цоя. – Тот, у кого есть хороший жизненный план, вряд ли будет думать о чём-то другом!

Откровенно издевательская выходка Пирата неожиданным образом приободрила Сократова:

– Да! – Отчеканил он. – Да! Я профессионал, а тут… было бы к чему готовиться!

Глава 4. К деревьям – с душой!

Глава 4

Философский Листок №2 (сентябрь, 2022)

К деревьям – с душой!

Академик Макар Андреевич Баклажанко радушно встречает меня на пороге своего кабинета в Институте Прикладной Дендритологии. Идя в этот знаменитый заповедник науки, я ожидал найти институт спрятанным если не в чаще мэллорнов, то хотя бы по соседству с небольшим городским сквером. Но нет, здание института расположено в самом обыкновенном дворе Петроградской стороны Санкт-Петербурга.

– А где же ваши… подопытные? – теряюсь я в поисках нужного определения для предмета научных изысканий академика.

Макар Андреевич морщится:

– Подопытные… – сварливо передразнивает он мои интонации. – Подопытны крысы в виварии. Наших друзей – «друидов» – я бы называл исследуемыми, а иногда и исследователями… да… иногда мы действительно не понимаем, кто из нас кого изучает. Проживают друиды в Вологодских лесах. Есть там пара коммун, которые мы постоянно поддерживаем. В меру сил конечно, государству гораздо важнее сиюминутная прибыль, чем фундаментальные научные знания! О нас же вспоминают лишь тогда, когда очередному чинуше взбредёт в голову обставить свой кабинет мебелью из красного дерева!

Зная принципиальность и непримиримость академика в политических вопросах, я сразу пытаюсь вернуть разговор в научную плоскость:

– Вы говорите о своих… исследуемых так, как будто они одушевлены! Увлечённый человек зачастую наделяет антропоморфными чертами предмет своего…

Но академик Баклажанко не даёт мне договорить:

– Увлечённые люди лучше бы следили за своими антропоморфными чертами… на предмет соответствия! Друиды, вне всякого сомнения, одушевлены! Иногда мне кажется, что вообще не то существо назвали дубом…

Преодолевая неловкость перед авторитетом мирового светилы, я всё же решаюсь на замечание:

– Вы говорите – одушевлены, но многие наши читатели до сих пор не уверены, есть ли у деревьев душа!

Тон Макара Андреевича приобретает размеренность и монотонность, как будто я попал на одну из его знаменитых лекций:

– Лично я не уверен, есть ли душа у некоторых из ваших читателей, особенно у тех, кто называет друидов деревьями! Впрочем, это и не относится к области моей компетенции. Имея же в виду друидов, наличие души можно утверждать категорически! Ещё девять лет назад моим блестящим коллегой, профессором Качерыгиным, была проведена серия опытов, окончательно отбросившая все сомнения по данному вопросу.

Я чувствую, что разговор увлёк моего собеседника и всеми силами пытаюсь эту увлечённость сохранить:

– Будьте так любезны, напомните нам, в чём собственно эти опыты заключались?

Макар Андреевич снисходительно улыбается:

– Охотно! Профессор Качерыгин лично помещал свежесрубленные друиды в сушильную камеру! После сушки, масса друида, уже, конечно, покойного, значимо уменьшалась. И тут уж, как говорили древние римляне, sapienti sat!

Я не нахожу в себе сил уточнить у академика, кто же рубил эти благородные создания, поэтому задаю ему пару других, чисто технических вопросов:

– Скажите, Макар Андреевич, а в какой момент душа друида прикрепляется к его телу? И удалось ли Вам с профессором Качерыгиным локализовать душу в теле друида?

Академик Баклажанко отвечает с менторскими интонациями:

– Что касается времени прикрепления души, то тут у нас в наличии пока есть лишь гипотезы. Мы предполагаем, что прикрепление происходит на сороковой день после того, как жёлудь падает в землю. Впрочем, на этот счёт есть разные данные и их интерпретации, – академик грустно вздыхает. – Говоря же о локализации души друида, должен заметить: очевидно, что душа друида является нематериальной субстанцией. С другой стороны, поскольку душа ответственна за личность, сознание и самосознание исследуемого, должен существовать некоторый канал, по которому осуществляется связь души и тела. Мы полагаем, что он локализован между корой и стволом друида. По крайней мере, профессор Качерыгин, лично наблюдавший процесс сушки, предполагает это вполне уверенно.

Преодолевая страх показать себя некомпетентным, я всё же спрашиваю:

– Что же заставляет вас быть уверенным в существовании этого, как вы выразились, канала связи?

Академик Баклажанко отвечает на удивление спокойно:

– Резонный вопрос! Видите ли… наблюдая генезис друида в духовной сфере, мы также, в полном соответствии с ним, наблюдаем и генезис тела исследуемого… так же, как, к сожалению, и его увядание. Личностный рост друида неизбежно связан с развитием и ветвлением его кроны, тогда как болезнь выражается не только в высыхании веток, но и в личностной деградации... мда… я даже больше вам скажу, – тон знаменитого учёного приобретает заговорщицкие черты. – Если друида хорошенько рубануть топором, но так, чтобы не довести до летального исхода, последствия для друида будут крайне печальны, вплоть до полной потери личности исследуемого. Что заставляет нас полагать, что психосоматический канал работает в обе стороны, ведь именно изменения тела друида определили изменения в его душе.

Несколько ошарашенный услышанным, я нахожу в себе силы на последний вопрос:

– Но ведь в таком случае получается, что душа друида не тождественна самой себе! Рождаясь вместе с телом, развиваясь и деградируя вместе с телом, она должна и умирать вместе с телом друида!

Академик Баклажанко отвечает с хитрым прищуром, явно не разделяя мой ужас:

– Вы забываете про корни! Да-да! Корни! – повторяет он, видя моё изумление. – Вставьте ветку покойного друида в землю и предоставьте её воле рока. Как знать, быть может, саженец приживётся. И тогда мы будем иметь душу старого друида в новом теле. Прямо по теории нашего великого гносеолога профессора Шестибокова. Впрочем, про это вы лучше расспросите самого профессора!

Домой я возвращаюсь с изрядным воодушевлением, а перед глазами так и мелькает добрая улыбка нашего знаменитого питерского учёного – академика Макара Андреевича Баклажанко.

Главный редактор журнала

«Философский Листок»,

Н.Е. Сократов

Разумные провода. В поисках предела

Подал на провод серию электрических импульсов. Провод нагрелся. Наблюдаю.

Научный редактор журнала

«Философский Листок»,

У.О. Зенонов

Глава 5. Наука против фактов

Глава 5

Наука против фактов

Сократов, Зенонов и Пират после обеда курили на набережной красавицы Невы. Как раз напротив места, где они расположились, в Неву впадала река Охта. Зенонов о чём-то размышлял. Сократов, надеясь, что его наконец-то услышат, повторял уже третий раз: «Да, хорошее место». Пират, запустив окурок в Неву, наконец-то согласился, что с местом им действительно повезло.

– Добираться только неудобно. От метро далеко.

Сократов с удивлением посмотрел на Пирата и спросил:

– На метро? Ты на метро ездишь? – Пират спокойно кивнул. – А ты Устин?

– На автобусе. Сто тридцать шестом, – сухо отреагировал Зенонов.

– Да… дела… – протянул Сократов с притворным изумлением. – Ладно, не переживайте! Год-полтора поработаете – купите себе по «Ауди», если, конечно, не забухаете!

Пират посмотрел на Сократова, ухмыльнулся, но промолчал. Зенонов же отреагировал вполне серьёзно:

– Я себе «Ладу» куплю. И переделаю её в электромобиль. С автопилотом. Интерпретирующая навигация на основе когнитивного представления пространства. Идеи у меня уже есть.

Пират с Сократовым переглянулись, но промолчали, хотя оба взгляда были очень выразительны. Особенно Пирата. Троица уже заходила в редакцию.

И уже в редакции, поправляя причёску возле большого роскошного зеркала в прихожей, Пират как бы мимоходом спросил:

– Кстати, Сократов, а какая машина у тебя?

Сократов окинул Пирата презрительным взглядом:

– У меня будет «Тесла». И тоже с автопилотом. Я слышал, такие уже делают.

Пират хохотнул:

– Значит интервью про психосоматический канал между корой и стволами деревьев прошло успешно? Господин Анаксимандров доволен? Будет премия?

– Доволен ли господин Анаксимандров – пока касается только меня. Перед ним отчитываюсь я, – отрезал Сократов. – Вы же делайте свою работу!

Вся троица уже прошла в зал. Пират не унимался:

– Не, ну серьёзно: эти твои Баклажанко с Качерыгиным, они что, реально души деревьев взвешивают? Это не шутка?

– Давай, смейся… – процедил в ответ Сократов, усаживаясь на стул. – Ты интервью-то внимательно прочёл? Понятно, что в Институте Дендритологии занимаются галиматьёй. Ещё и за счёт государства. Но есть в этом что-то…

– В чём?? – выпучил глаза Пират, тоже усаживаясь на стул напротив Сократова. – Ты что? Реально в эти сказки поверил?

Сократов внезапно смутился, посмотрел Пирату в глаза, после чего надменно произнёс:

– Нет, не поверил. Я же не дурак? Понятно, что бред полный. Но согласись, что и своя логика у этого Баклажанко есть, хоть и извращённая. Смотри: то, что душа нематериальна – для него факт? Факт! Связь между материальным телом и душой – это факт? Для него – факт! Как же душа и тело взаимодействуют, когда я хочу поднять руку, и она поднимается? – и Сократов очень пафосно поднял руку от сердца к хрустальной люстре. – А уж конкретно про ствол дерева и кору я не знаю… Тут Баклажанко явно заговаривается!

Ошарашенный Пират откинулся на спинку стула, не находя в себе сил хоть что-то ответить. Но тут раздался скрежет – это Зенонов резко придвинул стул в сторону Сократова и Пирата. Казалось, глаза Зенонова пылают. Проходившая с лейкой Эпикурова, опасливо глянув на него, отшатнулась.

– Ты мозги-то свои прочисти! Нам ещё работать вместе! – зашипел на Сократова Зенонов. – Ты души-то эти видел? Хоть дерева, а хоть бы даже и свою? Если душу нельзя потрогать – её нет!

– Погоди, Устин, не кипятись! – тут же смягчился Сократов. – Но согласись, что твои мысли тоже нельзя потрогать – их тоже нет?!

– Мысли мои – это электрохимические процессы! – глаза Зенонова по-прежнему пылали.

Эпикурова, так и не дойдя до цветочной галереи, отчётливо произнесла:

– Да вы не сердитесь. Я вот тоже посмотрела на статью господина Сократова. И мне она очень понравилась! И Макар Андреевич мне понравился! Он – доброжелательный!

В зале повисла звенящая тишина. Пират хмыкнул и отвернулся к окну. Сократов уставился на Эпикурову, которая первый раз за всё время своей работы в редакции позволила себе сказать что-то отличное от «да, господин Сократов». Зенонов же, который только что вообще впервые заметил существование Эпикуровой, окончательно вскипел и закричал:

– Доброжелательность – это не научная категория!

Эпикурова заткнула уши, лейка выпала из рук, вода разлилась. Эпикурова тихо взвизгнула, запричитала что-то про «извиняюсь» и помчалась за половой тряпкой.

Однако Сократов, у которого в голове всё ещё вертелось зеноновское «ты мозги то прочисти», не смог удержаться от едкого замечания:

– Это почему же? Мне кажется, что добро – это вещь вполне себе конкретная, я бы даже сказал, врождённая, данная. То есть тоже факт! Наша наука против фактов?!

Зенонов как будто переродился. Он больше не кричал и не сверкал глазами. Сухо, уставившись в пол, он отчеканил:

– Врождённое добро? Расскажи про это детям и клиническим идиотам!

Тут даже Сократов интуитивно понял, что разговор перешёл некую неосязаемую, но совершенно недопустимую грань.

– Ладно, философы, – со вздохом и уже примирительно сказал он. – С Баклажанко у нас в целом покончено, и всё с ним понятно…

– Если понятно, то зачем же вы спорили? – вмешался Пират.

– Поспорили, помирились – а дело делать надо! – Сократов окончательно совладал с собой, перейдя на своеобычный надменный тон. – Далее по списку у нас совсем уж откровенный шулер Жирафчиц! Тут не до споров будет, тут голову беречь надо! А мне, между прочим… – Сократов на секунду прервался, после чего продолжил, выделяя каждое слово, – Мне, а не вам, надо этому гогольянцу – или как там его? – ещё панегирик писать. Кто-то из присутствующих хоть знает, что это такое? А то я, честно говоря, не знаю. А господин Анаксимандров попросил именно панегирик!

– Это когда хвалят покойника? – сострил Пират.

– Нет, это когда льстят живому. Но так, чтобы похоже было на правду, – спокойно возразил Зенонов.

Глава 6. Рождение Титанов

Глава 6

Философский Листок №3 (октябрь, 2022)

Рождение Титанов

Октябрь для нашей редакции – месяц особый! Радостный! А для кого-то, как, например, для Н.Ю. Эпикуровой, которая в нашем дружном коллективе, кроме всего прочего, отвечает и за работу с почтой – ещё и тяжёлый. Ещё бы, ведь весь октябрь к нам в редакцию валом валят поздравительные письма и открытки от наших читателей. И, как говорят в народе, повод есть!

Подхожу к рабочему столу Эпикуровой и из громадной кучи открыток вытягиваю первую попавшуюся. Читаю: «Хочу ребёнка от Семёна Богдановича! Веселина». Веселина – наша преданная читательница – от всей души спешит поздравить с прошедшим днём рождения нашего блистательного профессора Качерыгина. В почерке и формулировках письма угадывается стиль профессора Шестибокова.

Или вот ещё открытка: «Сим победиши! Грета Тунберг». Знаменитая шведская учёная от всей души поздравляет с днём рождения доктора Н.Е. Брюквину, что вызывает у меня лишь саркастическую усмешку. Куда их тунбергам до нашей умницы Нины Егоровны! «Ура! Мы ломим, гнутся шведы!» – сразу вспоминаются слова поэта. Грамматические и пунктуационные ошибки в тексте письма, долженствующие недвусмысленно указывать на плохое знание русского языка в Швеции, без труда позволяют определить настоящего автора. Несомненно, им является доктор Кабачков.

«Округлись! Жирафчиц», – это дружеское пожелание адресовано Кондрату Ивановичу Новобазарову. Ещё молодому, но уже заслуженно вошедшему в зал славы российской науки специалисту, тоже имениннику.

В последней открытке обращает на себя внимание подпись. Да-да, дорогой читатель, тебе не показалось! Впрочем, адресант мог бы и не подписываться. Кто ещё в нашей богатой на таланты стране способен так ёмко, буквально в одном слове, выразить столь непередаваемо многое? Кажется, что слово это адресовано самой Вселенной! Конечно же, аспиранта Новобазарова поздравляет с днём рождения его наставник, ректор и почётный президент Института Дискретизации Парадоксального Мышления, доктор всех наук, профессор Василий Ильич Жирафчиц!

И вот – слёзы наворачиваются на моих глазах и по одной капают на драгоценную открытку! Профессор Жирафчиц! Наш дорогой именинник! Жемчужина октября! Три четверти писем на столе Эпикуровой адресованы именно ему! В каких словах я бы смог описать эту глыбу человеку, лишь первый раз услышавшему о профессоре, если мы на секунду сможем допустить существование такого невежды?

В наш век егэшников критическое мышление не в почёте. Еду в вагоне метро и, глядя на уткнувшихся в свои гаджеты молодых и не очень молодых недорослей, меня не покидают грустные мысли: «Зачем вы живёте на белом свете?» – так вопрошаю я себя. «Каждым своим шагом, каждым бессмысленным движением, сами того не зная и не желая знать, вы лишь умножаете славу предвидевшего вас гения». Возможно, разрабатывая свою перевернувшую все представления о законах существования нашей Вселенной неформальную логику, профессор Жирафчиц и сам не подозревал, насколько чудовищно он окажется прав! Отныне и навсегда мы знаем – всё в нашем мире подчинено неформальной логике Жирафчица! Оглядываясь вокруг, я мысленно снимаю шляпу перед мудрым профессором! Всё – буквально всё – что я вижу, укладывается в его фундаментальный закон «А суть Б»!

Василий Ильич Жирафчиц не просто в совершенстве владеет критическим мышлением, он тот, кто сумел критически переосмыслить само критическое мышление! Опишу лишь один случай, произошедший буквально на моих глазах.

Однажды один западный горе-учёный решил оспорить известную максиму профессора Жирафчица «Запад находится на Востоке». С этой целью он лично явился в кабинет профессора и, разложив на рабочем столе нашего светилы карту, принялся тыкать в неё пальцем. «Запад», – на ломаном русском бубнил он, указывая на Северную Америку. «Восток», – хрипло продолжал он, упирая свой грязный ноготь в район Красноярска.

Надо сказать, что Василий Ильич даже не поднялся со своего кресла. Со своей доброй и ироничной улыбкой, от которой некоторые студенты на экзаменах у профессора теряли сознание, он снисходительно и негромко произнёс: «Когда из камчатских пусковых шахт наши баллистические ракеты с ядерными боеголовками рванут в сторону вашего сраного Лас-Вегаса, они куда полетят? На восток или на запад? То-то же!». И, выставляя опешившего лжеучёного за дверь, Василий Ильич весело мне подмигнул.

На следующий день все газеты, в том числе зарубежные, напечатали на своих передовицах знаменитую фотографию. Трепещущий, смятённый, сгорбленный, полный растерянности и, прямо скажем, выглядящий посмешищем американский горемыка рядом с профессором Жирафчицем – руки в боки, гордый взгляд, статная осанка! Даже сейчас, поглядывая порой на этот снимок, висящий на стене нашей редакции начиная с самого основания журнала, моё сердце переполняется гордостью за нашу Родину.

Для того чтобы перечислить все научные и инженерные подвиги профессора Жирафчица, не хватит и десяти журналов. Чего стоят только родившиеся буквально на кончике пера подводные космические корабли, ветряные мельницы на атомной тяге, концепция антидуши, заполнившая последнюю пустовавшую нишу в описании Вселенной на уровне «душа - материя - антиматерия», философский концепт «Привет от Аристотеля!» или в строгой формулировке – универсалия всех универсалий. Перечислять можно до бесконечности! Причём в самом строгом смысле этого слова, и тоже благодаря нашему бенефициару и его фундаментальной работе «Теория разрыва бесконечности в задачах кругового движения».

Нашим же читателям, знающих профессора Жирафчица лишь по его научным работам, но не знакомым с ним лично, спешу сообщить: талантливый человек – талантлив во всём! Интересы профессора отнюдь не ограничиваются наукой. Он прекрасно играет на лютне романсы собственного сочинения. Он пишет художественную прозу. Его проникновенные стихи под различными псевдонимами были многократно опубликованы практически во всех отечественных и некоторых зарубежных журналах и учебниках.

И лично от себя могу вас заверить: Василий Ильич Жирафчиц верный товарищ и настоящий друг! Друг, которым можно гордиться!

С днём рождения Василий Ильич! И, как говорят у вас на космических подводных лодках, – семи футов под килем!

Главный редактор журнала

«Философский Листок»,

Н.Е. Сократов

Разумные провода. Первая искра

Наконец-то редакция раскошелилась ещё на один провод. Подаю импульсы сразу на два. Провода притягиваются друг к другу. Выводы делать рано.

Научный редактор журнала

«Философский Листок»,

У.О. Зенонов

Глава 7. Я всегда лгу

Глава 7

Я всегда лгу

– Слушай, Сократов, а ты с Жирафчицем в реальности встречался? – вполне серьёзно, а потому необычно для себя, спросил Пират. – Или в интернете информацию нарыл? – в вопросе Пирата читался вполне профессиональный интерес.

Пират и Сократов прогуливались по цветочной галерее, располагавшейся в переходе из зала редакции в другой, постоянно запертый зал, который редакции не принадлежал. В огромных кашпо из матового металла цвели: фаленопсис голубого пурпура; цимбидиум с его длинными, строгими соцветиями-дугами и зеленовато-лимонными цветами; мединилла, разбрасывавшая свои розовые грозди, похожие на ювелирные подвески, – и ещё несчётное количество цветов.

Стараниями Эпикуровой галерея находилась в превосходном состоянии. Дышалось в ней легко. Тело переполняли умиротворение и покой. Аромат цветов кружил голову.

– С Жирафчицем я встретился, мы про его неформальную логику говорили, – на этот раз совсем без пафоса, а скорее задумчиво проговорил Сократов. – Кое-что вошло в текст, а кое-что я придумал… – такое признание от Сократова прозвучало совсем неожиданно. – Господин Анаксимандров просил панегирик – господин Анаксимандров получил панегирик. А с Жирафчицем было интересно говорить… – уже совсем тихо добавил он.

– Не знаю уж, что именно ты там придумал, но про одно знаю точно! – Пират ехидно улыбнулся и подмигнул Сократову. – Писем читателей я пока в нашей редакции не встречал. Или, быть может, Эпикурова их прячет в корсете?

Сократов неопределённо фыркнул. Они с Пиратом как раз вернулись в залу. Зенонов сидел в своём углу, выстукивая дробь на клавиатуре ноутбука. Эпикурова протирала от пыли редакционный рояль «Steinway & Sons». Пират, серьёзность которого оказалась весьма мимолётной, вновь перешёл на свой обычный цинично-насмешливый тон:

– И что именно тебя заинтересовало в Жирафчице? Его неформальная логика? Может быть, ты и нам объяснишь, что это вообще такое?

Как это произошло и с Пиратом, после выхода из цветочной галереи тон Сократова вернулся к его обычной манере. В случае Сократова – надменной:

– Нет, не объясню. Но ведь не всё можно вот так вот просто объяснить на пальцах, – пальцы Сократова изобразили вычурный танец перед лицом Пирата. – Теорию относительности тоже нельзя просто понять и просто объяснить. Не так ли, Устин Олегович?

Зенонов прекратил стучать по клавиатуре ещё раньше, как только в зале первый раз прозвучало слово «логика». Теперь же он перевёл свой тяжёлый, сверлящий взгляд на Сократова и сухо отчеканил:

– Теорию относительности мы сможем обсудить отдельно. Не сейчас. А вот про номер с Жирафчицем я выскажусь. Если вам, конечно, интересно. Я-то как раз отчётливо понимаю, что такое логика. И этот бред из статьи, – слово «бред» в устах Зенонова прозвучало максимально грубо и уничижительно, – нарушает базовый закон настоящей, Аристотелевой логики. А именно – фундаментальный закон непротиворечия. Это вот «А суть Б» на самом деле означает, что можно взять два противоречащих утверждения – и дальше получить из них всё, что угодно. Ну, то есть буквально: «Жирафчиц вылетел в окно – следует Пират увольняется». Так мы можем доказать любую произвольную чушь! Поэтому, если сам Жирафчиц живёт в рамках своей логики, значит он прямым текстом утверждает нам: «я всегда лгу!»

Эпикурова перестала тереть рояль и смотрела на Зенонова. Пират перестал ухмыляться. Сократов глупо замер с открытым ртом. Пауза настолько затянулась, что Зенонов, погасив свой горящий взгляд, успел повернуться обратно к ноутбуку и снова начать печатать. Но тут ухмылка вновь вернулась на лицо Пирата. Он начал говорить размеренно, с издевательским тоном:

– А вот теперь, кажется, понял и я! Товарищ Зенонов только что поведал нам следующее. Внимание! Перечисляю по пунктам. Первое. Жирафчиц говорит: «я всегда лгу!» Второе. Если Жирафчиц сказал правду, то он солгал. Третье. Если Жирафчиц солгал, значит он сказал правду. Уж не заврался ли наш товарищ Зенонов?

Зенонов, вновь перестав печатать, но уже не поворачиваясь к коллегам, тихо пробубнил себе под нос:

– Это как в объектно-ориентированном программировании… Класс не может наследовать сам себя. Иерархия классов запрещает петли. Впрочем, вы всё равно не поймёте, а я вот для себя только что всё окончательно понял. Максимально отчётливо, – и как ни в чём не бывало Зенонов опять принялся печатать.

Но тут неожиданно высказалась Эпикурова. Обычно тихий её голос на этот раз прозвучал отчётливо и уверенно:

– И вовсе Василий Ильич не врёт! Он просто остроумный!

Сократов наконец закрыл рот, раздражённо посмотрел на Эпикурову и резко произнёс:

– Ты своим делом занимайся! А Жирафчиц, как мы все только что убедились, не просто не врёт. Он переворачивает логику. Да, это не обман, это – метод!

– Видали мы такие методы… – хохотнул Пират.

Окончательно пришедший в себя Сократов зло оборвал Пирата:

– Помнится, ты просился в интервьюеры? Ну так вот – у тебя есть такая возможность. Наши гении собрались на какой-то митинг. А мне чего-то сегодня не хочется ни готовиться к интервью, ни куда-то идти – погода плохая. Ты хотел? Вот ты и иди! Иди-иди! Чего сидишь?

Пират, ничего не говоря, с оскорблённым видом резко поднялся со стула, пошёл в прихожую, надел на себя свою потрёпанную кожаную куртку и, не прощаясь, вышел из редакции. Если бы дверь редакции не была бы снабжена дорогим и качественным доводчиком – он бы хлопнул дверью.

– Обиделся! – самодовольно сказал Сократов. – И правильно. Меньше будет ёрничать!

Но, к досаде Сократова, его триумф был моментально смазан. Со стороны санузла, не спеша и вальяжно потягиваясь, с достоинством пересёк залу здоровенный рыжий кот. Он сел напротив Зенонова, почесался, посмотрел на Зенонова и громко и требовательно мяукнул.

– И откуда у нас кот? – без эмоций спросил Зенонов.

Эпикурова мгновенно покраснела, семенящей походкой добежала до угла Зенонова, взяла кота на руки, почесала его за ушком и нежно, очень тихо, извиняющимся тоном, ответила:

– Пришлый… Потеряшка…

– Как звать то? – спросил прищурившийся Зенонов.

– Платоша! – ещё более нежно ответила Эпикурова и улыбнулась во весь рот.

– Платоша?? Что за дурацкое имя? – изумился Зенонов.

– Хорошее имя… – прошептала Эпикурова. – Почему дурацкое?

Зенонов посмотрел на Платошу, потом на пребывающего в ступоре Сократова, потом опять на кота, и, наконец, на Эпикурову.

– А у вас, Устин Олегович, кот есть? – робко спросила Эпикурова.

– Нет, – сухо отозвался Зенонов. – Но, если бы был, я бы назвал его нормальным именем. Например, Вейерштрасс!

– Как? – переспросила Эпикурова, и лицо её опять залила ясная улыбка.

– Карл Теодор Вейерштрасс! – Зенонов проговорил это почти по слогам. – Великий немецкий математик.

Платоша потёрся о штанину Зенонова, вызвав искры статического электричества.

Всё ещё не вышедший из ступора Сократов молча поднялся и, так и не найдя что сказать, широким шагом двинулся в прихожую, неловко напялил своё чёрное пальто и вышел из редакции.

В проёме двери мелькнуло хмурое, почти чёрное питерское небо. Пахло грозой.

Глава 8. Можем повторить!

Глава 8

Философский Листок №4 (ноябрь, 2022)

Можем повторить!

Дремлет притихший северный город! С утра пораньше выбегаю из трамвая номер девять на остановке у парка Бенуа и устремляюсь к небольшой, но сплочённой группе людей, которая, очевидно, всего минуту назад солидной кучкой не спеша направилась по проспекту Науки на юго-восток – навстречу восходящему солнцу.

«Можем повторить!» читаю я лозунг на красном транспаранте, сперва не понимая, кто же в наше непростое время осмелился выступить со столь грозной и провокационной угрозой, но уже через секунду вижу: вцепившись в древко озябшими пальцами, транспарант лично несёт доктор Алексей Матвеевич Кабачков. Лицо его преисполнено гордости.

– Алексей Матвеевич! – обращаюсь я к известному учёному. – Бывший президент нашей страны Медведев как-то высказался в том ключе, что Россия уже исчерпала лимит на революции. Как же вы…

Но доктор Кабачков перебивает меня, не давая задать вопрос:

– Молодой человек! Кто же установил для России этот лимит? Уж не сам ли господин Медведев? Обращаю ваше внимание на название проспекта, по которому мы сейчас движемся. Проспект Науки! Вас, молодых, сейчас этому в школе не учат, а в наше время каждый двоечник знал: исторический материализм Маркса – теория сугубо научная! А что главное в науке? Верно! Повторяемость! Вот на это я и обращаю внимание общественности своим плакатом. На это, и ни на что больше!

И подмигнув мне, доктор Кабачков торопливой семенящей походкой устремился во мрак грозовой.

Мы поворачиваем на Гражданский проспект, и я неожиданно сталкиваюсь с доктором Брюквиной.

– Нина Егоровна! И вы здесь! – не могу сдержать я радостных эмоций. – Я смотрю, лавры Надежды Константиновны не дают вам покоя!

– Отмечаемая вами аналогия очень поверхностна! – возражает мне доктор Брюквина. – Да, я соглашаюсь, что школа должна не только обучать, но и быть центром коммунистического воспитания. У нас же в школьном учебнике по истории за пятый класс рассказывается как Моисей море раздвинул…

На этих словах товарищ Брюквина запнулась, почему-то покраснела, но быстро нашлась и продолжила с напором:

– И да, я, как и Крупская – верная соратница своего мужа Кабачкова, но есть и существенные различия! Например, я до сих пор люблю Корнея Ивановича Чуковского и, особенно, его произведение «Крокодил». Крупская же Чуковского не любила и, особенно, не любила «Крокодила»!

Не желая развивать тему любви к крокодилам, обращаюсь к ещё одному участнику шествия.

– По Гражданскому идём, Аркадий Юльевич! – замечаю я доктору гносеологии Шестибокову, чтобы хоть как-то завязать разговор и имея в виду продвижение колонны по Гражданскому проспекту.

– Вы можете идти хоть по гражданскому, хоть по налоговому, а хоть бы даже и по уголовному! – достаточно резко отвечает мне знаменитый профессор. – Мне же сейчас, как гносеологу, в голову скорее жилищный приходит…

Я изумлённо поднимаю брови, всем своим видом давая понять, насколько я – дилетант – далёк от таких глубин гносеологической мысли. Но профессор любезно поясняет:

– Вы только посмотрите, какая красота! – и профессор Шестибоков широким жестом указывает на кирпичную девятиэтажку слева с крупной надписью «Промтоварный магазин» на крыше. – И ведь советское государство бесплатно раздавало такое прекрасное жильё своим гражданам! Променяли на «Макдональдсы»! – резко выпаливает профессор и зло оборачивается в сторону станции метро «Академическая».

– Но при чём же тут гносеология? – робко вопрошаю я.

– Молодой человек! Вы же не будете отрицать, что гораздо удобнее заниматься познанием, живя в отдельной трёхкомнатной квартире, чем прозябая в набитом царском околотке под присмотром жандармерии!

Считая разумным для себя не ввязываться в спор, подхожу к следующему участнику марша.

– Скажите, Василий Ильич, правду говорят, что это именно вы первым придумали праздновать День Великой Октябрьской Социалистической Революции в ноябре? – Обращаюсь я к знаменитому профессору Жирафчицу, в то время как колонна поворачивает на проспект Блюхера.

– Ну как вам сказать… – лукаво улыбается великий учёный. – Конечно, это придумал я! Но называть это правдой было бы, пожалуй, перебором. Видите ли, в настоящий момент я представляю левое движение.

– Наше дело левое, мы победим! – подсказываю я, и сам удивляюсь тому, как диссонируют эти слова.

Но ректору Института Дискретизации Парадоксального Мышления такой диссонанс, очевидно, доставляет глубокое профессиональное удовлетворение.

– Вот именно! Именно так молодой человек! Вам ещё многому предстоит научиться в вашей жизни и… и я вам не завидую!

С таким неоднозначным напутствием я подхожу к профессору Качерыгину, только что высморкавшемуся в носовой платок исполинского размера.

– Семён Богданович, я вижу, вы сегодня простужены!

– Проклятые рудники! – громко откашливается профессор. – Довёл проклятый олигархат! По пути на митинг заскочил в клинику «БалтЗдрав» и что вы себе думаете? За первичный приём запросили 2400 рублей! Пришлось отказаться, такая сумма мне, как научному работнику, не по карману! Видимо так придётся подыхать… под забором, как собака!

И профессор Качерыгин грозно машет исполинским кулаком куда-то в сторону Смольной набережной, в то время как наша колонна выходит на финишную прямую. По бокам статно возвышаются дома шоссе Революции.

– Вот мы и на месте! – вздыхает оказавшийся рядом со мной академик Баклажанко. – Ничего, Сеня, будет тебе и бесплатная медицина… когда победим! И да – можем повторить! И без всей этой кабачковской казуистики!

Специальный корреспондент журнала

«Философский Листок»,

Акула-Пират

Разумные провода. Есть контакт!

В ходе очередного эксперимента с проводами к установке приблизился редакционный кот Платоша. Зафиксировано воздействие электрического тока на животное. Наблюдавшаяся реакция кота позволяет предположить трансляцию информации от проводов к коту. Механизм трансляции требует уточнения.

Научный редактор журнала

«Философский Листок»,

У.О. Зенонов

Глава 9. Красивая обёртка

Глава 9

Красивая обёртка

Только что забежавший в редакцию Пират, даже не успев раздеться, моментально начал сыпать колкости:

– Повылезали левачки после дождика! Вы бы это видели! Сборище маргиналов. Я одного не пойму: если их социализм такой эффективный, почему у них вечно хлеб по карточкам? А у нас – витрины ломятся. А эти всё строем ходят!

– По карточкам? – на удивление спокойно переспросил из своего угла Зенонов. – По карточкам… Только ты ещё забыл добавить про лучшее в мире и бесплатное образование, про десяток нобелевских лауреатов только по физике, про промышленность, которая могла произвести всё, что угодно...

– Угу. В основном – калоши, – усмехнулся Пират. – Зенонов, ты что – коммуняка? Никогда бы не подумал. Ты же вроде как у нас за науку? Вон как тебя нобелевские лауреаты по физике волнуют. Зенонов, ты логику свою любимую включи: ваша система в принципе не может сделать что-то лучше, чтобы тут же не развалилось что-то другое. Улучшил науку – готовь талоны на хлеб. Разогнал промышленность – лови очередь за туалетной бумагой. Хочешь ракет – не жри. А хочешь колбасы – не взлетим. Это не развитие, это перекладывание из одного кармана в другой.

– Ты про науку вспомнил? Про перекладывание из кармана в карман заговорил? – не на шутку начал заводиться Зенонов. – Что же, давай! Давай разберемся, из какого и в какой карман перекладывают при капитализме! Ты про прибавочную стоимость что-нибудь слышал? Или при капитализме этому детей в школе не учат? А почему не учат? Считать ты умеешь? Ну так сложи два плюс два! Пусть, например, Анаксимандров живёт на дивиденды. При этом сам не работает, но отстёгивает умопомрачительные суммы на нашу редакцию, а потом идёт в ресторан и жрёт своих рябчиков, идёт в салон и покупает себе смокинг Бриони за три тысячи баксов! Смокинги на деревьях не растут! Смокинг – это результат чьего-то труда. Сам Анаксимандров не трудится. Значит кто-то за него потрудился! Кто же это такой? Не подскажешь? И спросили ли у этого «кого-то» его согласие пахать на Анаксимандрова?

Сидевший до этого молча Сократов нутром почуял, что запахло жареным, и счёл для себя необходимым решительно потушить начинающийся пожар:

– Во-первых, я не сомневаюсь, что господин Анаксимандров заработал свои деньги честным трудом! Во-вторых, успокойтесь! Если вы у меня в журнале так писать начнёте, то читатель бросит читать уже после первого абзаца. В-третьих, спор ваш вообще дурацкий, развели детский сад! Капитализм, конечно, бывает несправедлив, но коммунизм – это лишь красивая мечта.

Пират, хоть уже и успокоился, не смог удержаться от ворчливого замечания:

– Просто все эти идеологии: коммунизмы, фашизмы… никогда никого до добра не доводили. Учите историю! А Устин тут начинает… Вроде же не глупый человек!

Зенонов, тоже уже почти успокоившийся, мгновенно взорвался снова:

– Вроде не глупый? – почти прошипел он. – Вроде! Идеологии, говоришь? Великая французская буржуазная… я подчёркиваю – буржуазная! – революция под какими лозунгами проходила? «Свобода, равенство, братство»? А в Декларации независимости США что прописано? «Жизнь, свобода и стремление к счастью»? А потом ещё сто лет рабства? Это твоя свобода? Женщин сто пятьдесят лет за людей не считали – это твоё равенство? Сегрегация негров на протяжении двухсот лет – это твоё стремление к счастью? Да ты, Пират, попросту лицемер!

– Я??? – казалось, глаза Пирата сейчас вылезут из орбит. – И в этом меня обвиняет человек, оправдывающий систему, породившую ГУЛАГ?..

Раздавшийся грохот не дал Пирату закончить. Это Сократов со всей мочи стукнул кулаком по столу.

– Больше. В нашей. Редакции. Политических. Споров. Не будет! – сухо, отрывисто, зло произнёс он. – Клянусь, после ещё одного политического замечания уволю к чёртовой бабушке обоих без выходного пособия!

Не успел Сократов это произнести, как политическое замечание незамедлительно прозвучало. Но прозвучало оно от человека, от которого его можно было ожидать в наименьшей степени.

– Не важно, что нарисовано на обёртке. Важно, как мы относимся друг к другу, – тихо проговорила Эпикурова.

Вся редакция с недоумением на неё уставилась. Первым очнулся Пират:

– Вы не поверите, особенно после нашего спора с Устином, но в детстве я очень любил Стругацких. Как там у них было, не переврать бы… «Тогда, Господи, сотри нас с лица земли и создай заново более совершенными… или, ещё лучше, оставь нас и дай нам идти своей дорогой».

Теперь Сократов смотрел с недоумением на Пирата. В глазах же Зенонова, раздражение и даже ярость, сменились неподдельным интересом. После паузы он кинул короткий взгляд на Пирата, после чего медленно кивнул головой. Эпикурова прикусила губу и отвернулась к Платоше.

– Так, всё! – наконец-то пришёл в себя Сократов. – Мне пора к этому гностику Шестибокову!

– В списке написано: «гносеолог». Что это такое, ты, я надеюсь, выяснил? – сухо поинтересовался Зенонов.

– Гностик, гносеолог… Да какая разница! – отмахнулся Сократов. – Да, посмотрел в «Википедии», пока вы тут с Пиратом друг на друга орали. Это от греческого слова «гнозис» – знание.

– То есть как бы знатолог? – схохмил Пират.

Поднимаясь со стула и направляясь в прихожую Сократов бросил на лету:

– Не знаю пока. Но вот как раз и узнаю!

Глава 10. Мы хотим знать! Мы будем знать!

Глава 10

Философский Листок №5 (декабрь, 2022)

Мы хотим знать! Мы будем знать!

Когда идёшь на беседу с гностиком, душа твоя всегда преисполняется волнующим предвосхищением прикосновения к тайне. И тайне не простой, но имеющей характер во многом эзотерический. Не тайне даже, но таинству! Как приятно предчувствовать свою сопричастность к узкому кругу интеллектуалов, сумевших подобрать ключи к вопросам познания принципиально непознаваемого, дерзнувших объяснить необъяснимое, объявших необъятное!

Именно такие мысли одолевали меня в приёмной кабинета Аркадия Юльевича Шестибокова, директора Института Неогносеологии и Трансспиритуальной Динамики, когда молодая и стройная секретарша профессора пригласила меня пройти в кабинет нашего великого учёного.

– Мы хотим знать! Мы будем знать! – в качестве приветствия выпалил я заранее тщательно подобранную цитату знаменитого математика Давида Гильберта, но профессора мой артистический порыв явно не впечатлил.

– Что касается лично вас, молодой человек, то тут я сильно сомневаюсь. Вы, я вижу, представитель нового поколения, из тех, кого больше волнует баланс на банковском счете, чем баланс в собственной голове, и пришли вы сюда не за знанием как таковым, но затем, чтобы продать и меня, и моё знание в свой жалкий журнал? Хотите за мой счёт тираж повысить? – и, не давая мне опомниться, профессор, уже спокойнее, продолжил. – Но ведь торговать можно не только правдой, но и враньём, не только красотой, но и уродством. И враньё расходится более шустро, ведь оно гораздо более прибыльно! И чем дальше, тем больше торговля враньём вытесняет торговлю научными знаниями... Сорняки вытесняют пшеницу! Ведь сорняки растут сами, а пшеницу надо сеять. И в результате свободной конкуренции сорняков с пшеницей, пшеница гибнет, а сорняки процветают. Против прополки они протестуют, ибо это дискриминация, тоталитаризм, репрессии… Впрочем, я увлёкся, сделайте любезность, задавайте ваши вопросы, здесь вас, по крайней мере, не обманут…

Совсем сбитый с толку напором учёного, я только и нашёл в себе силы, чтобы невнятно пролепетать:

– Доктор Кабачков… рассуждая в схожей манере, приходит к совершенно противоположным выводам…

– Во-первых, не называйте при мне этого пройдоху доктором! А, во-вторых, применительно к Кабачкову, я бы упомянул слепую свинью, которая иногда всё же находит жёлудь…

– Читателей нашего журнала, особенно тех из них, кто имел несчастье получить математическое образование, необычайно волнует тайна гностицизма, – наконец-то решился я на вопрос, хотя после такого вступления уважаемого профессора, решиться было совсем не просто. – Ведь основной объект познавания – Бог – сущность, сотворившая всё. Но поскольку (так говорят некоторые из наших читателей), Бог не мог сотворить сам себя, то он принципиально трансцендентен по отношению к нашему миру…

– Довольно, довольно!.. – перебил меня Аркадий Юльевич. – Не тех людей вы называете математиками! Во-первых, Бог – не обязательно творец всего сущего…

– Олимпийцы? – Попытался подсказать я, но профессор лишь брезгливо скривился.

– А, во-вторых, если что-то существует, то уж наверно оно познаваемо. Ведь верно же обратное: если чего-то нет, то и познавать нам нечего. Пусть ваши псевдоматематики обдумают эту мысль... на досуге… как в таких ситуациях говорит мой хороший друг профессор Жирафчиц: «Привет от Аристотеля!»

Боясь быть выставленным за дверь до окончания интервью, я не нахожу в себе сил заметить, что не все наши читатели вообще уверенны в существовании бога и, деликатно пропуская этот момент, перехожу к следующему вопросу:

– Неподдельный интерес читателей вызывает также ваш знаменитый метод субъективно-объективного познания. Признаться, я и сам не могу сказать, что отчётливо его понимаю. Ведь мистицизм, который суть ошибочное принятие случайного и индивидуального символа за символ универсальный…

– Боги! Боги! – внезапно вспылил профессор. – Кто вас учил брать тезис, вкладывать его в уста вашего собеседника, а потом самому же с жаром приниматься его оспаривать? Вы смешали в одну кучу всё: мой научный метод, мистицизм, символизм, Зевса… скажите, процитированный вами Давид Гильберт занимался аксиоматизацией математики объективно, или может быть советовался с Бертраном Расселом? Истина – одна, а вот путей к ней может вести множество!

– Исчерпывающий ответ! – лишь боязнь излишнего пафоса остановила моё желание встать и зааплодировать. – Тогда разрешите ещё пару вопросов из другой области ваших интересов. А именно – ваши трансспиритуальные исследования.

Профессор снисходительно кивнул, а я, воодушевившись, продолжил:

– Не могли бы вы прокомментировать недавнее заявление вашего ученика доцента Ивана Мартыновича Перестукова, разгадавшего, по его утверждению, тайну второго тома произведения Николая Васильевича Гоголя «Мёртвые Души»? Он уверяет, что мёртвые души из первого тома попали в астрал, после чего, во втором томе, вселившись в пьяные тела матросов балтийского флота, устроили Великую Октябрьскую Социалистическую Революцию в России. Насколько вероятной вам кажется такая интерпретация русского классика?

– Ну что ж… Сама по себе заявленная проблематика крайне интересна, но Перестуков, к сожалению, не является самым выдающимся из моих учеников… На данном примере мы отлично видим, как гностицизм утопает в постмодернизме…

– Г… – я поперхнулся. – И когда же он всплывёт? Как вы, со своей высоты, видите перспективы вашей научной области?

– Да, молодой человек, я вижу чуть дальше вас, потому что стою на плечах гигантов… и за гностицизмом я вижу большое будущее! Что могло бы ему помешать? Самовоплотившийся материализм, пожалуй. Я бы сравнил его с терроризмом, который, рано или поздно, доберётся и до ядерного оружия!

Главный редактор журнала

«Философский Листок»,

Н.Е. Сократов

Разумные провода. Развитие как конкуренция

Привлечённый к экспериментам на постоянной основе редакционный кот Платоша полюбил играть с проводами. Поражает стремление Платоши обесточить установку, когда в ходе очередного эксперимента я записываю возникающие в проводе импульсы на внешний носитель. Налицо конфликт разума и чувств. Думаю, проконсультироваться с психиатрами. Желание поймать, а то и разгрызть провод – это наиболее общая реакция кота на провода. Это реакция кота на провода как таковая. Реакцию проводов на кота пока отношу к неразрешённым загадкам.

Научный редактор журнала

«Философский Листок»,

У.О. Зенонов

Глава 11. Говорит то, что не знает

Глава 11

Говорит то, что не знает

– Коллеги, а вы заметили, что Сократов в интервью упорно называет Шестибокова «гностиком»? Но Шестибоков его как раз в этом не поправляет! Кажется, что только в этом и не поправляет, – подмигнул Пират сидевшему напротив Зенонову.

– Наверно, это потому, что «гностик» и «гносеолог» – это одно и то же, – сварливо ответил Сократов, сидевший рядом с Пиратом.

– Что значит – «наверно»? Ты же говорил, что статью в «Википедии» прочёл, – искренне удивился Зенонов.

– Ну как прочёл? Я вбил «гносеология», увидел, что слово происходит от греческого «знание», а дальше читать не стал, – затуманенным голосом отозвался Сократов. – Чего читать-то? Знание – оно и есть знание… Чего тут может быть непонятного?

Доев куриный супчик и придвинув к себе высокое блюдце с винегретом и тарелку с спагетти болоньезе, Пират издевательски заметил:

– Действительно! Гностик, гносеолог – совершенно не важно! Главное, что Шестибоков видит дальше нас! Я правильно понял твою мысль?

Сократов, Зенонов и Пират сидели в столовой на Шпалерной улице. Сократов упорно молчал. Зенонов, который на этот раз обошёлся без супа, уже съел свою котлету по-киевски с гречкой. Придвигая к себе стакан с компотом, он честно попытался попасть в тон Пирату, но речь его всё равно получилась сухой и рваной:

– Что может быть непонятного? А вот мне непонятно следующее. Вот тут ты пишешь: «исчерпывающий ответ!» Я так и не понял, что исчерпалось. Может быть, ты сам исчерпался? Ты же в этом интервью получил настоящую выволочку! Но выволочку от пустого места! А ну-ка расскажи нам кратко, что это за субъективно-объективный метод Шестибокова?

Сократов отодвинул от себя поднос с недоеденным обедом, несколько секунд сосредоточенно вглядывался в пустоту, после чего посмотрел в глаза Зенонову и ответил:

– Я ничего не понял, коллега. Но есть в нём что-то. Страшный человек!

– Почему? – очень буднично и даже по-деловому уточнил Зенонов.

– Он говорит так, как будто знает что-то, чего не говорит, – отчеканил Сократов и с вызовом посмотрел на коллег.

– А это означает, – протянул Пират с усмешкой, – что ты сейчас говоришь о том, чего не знаешь!

В редакции, как обычно, суетилась Эпикурова. Никто и никогда не видел, чтобы она обедала. В самом деле, ведь не святым же духом она питалась? Вопрос требовал разъяснения. Зато все уже многократно и не один раз на дню видели, как питается Платоша. Вот и сейчас, Эпикурова присела у только что наполненной «Китекатом» миски Платоши. Одной рукой она наливала кипячёную воду в его поилку, а другой нежно гладила кота, который уплетал свой корм с таким энтузиазмом, что хруст стоял на всю залу.

Эта сцена вызвала умиление у всех. И циничный Пират, и сухой Зенонов и даже надменный, а сегодня ещё и необычно подавленный Сократов улыбнулись.

И тут произошло то, чего в редакции «Философского Листка» ещё ни разу не было. К тому, что безмолвная ранее Эпикурова начала изредка и робко высказывать свои мнения – не мнения даже, а комментарии – все уже потихоньку привыкли. Но тут первый раз прозвучал вопрос к самой Эпикуровой. И, что было ещё более неожиданным, мнением уборщицы поинтересовался сухарь Зенонов:

– Надежда, а вы статью с Шестибоковым читали?

То ли оттого, что к ней обратились на «вы»; то ли оттого, что к ней вообще обратились; то ли оттого, что её мнение может быть хоть кому-то интересно, Эпикурова вся залилась краской. Рука с графином задрожала, вода пролилась на пол и на Платошу. Платоша посмотрел на Эпикурову с недоумением и фыркнул. Эпикурова смутилась ещё больше и так и не нашла в себе сил ответить Зенонову, а только молча кивнула.

– И каково же твоё мнение? – Зенонов насмешливо посмотрел сперва на Эпикурову, потом на Сократова.

– Мне показалось… – очень тихо начала Эпикурова, настолько тихо, что Зенонов даже резко переспросил: «Что? Говори громче!»

– Мне показалось, – громко, ясно и раздельно вдруг выпалила Эпикурова, – что вы в статье хотели посмеяться над Аркадием Юльевичем. А получилось так, что это он посмеялся над вами!

– Когда кажется – креститься надо, – и по тону Зенонова стало совершенно очевидно, что и само обращение к Эпикуровой, и её ответ, были для Зенонова не важны с самого начала. Высказаться хотел он сам. – Вы, знание от мнения отличить можете? Сократов у нас прямо задрожал после интервью с Шестибоковым. Но какое знание ты приобрёл, сходив к этому «гению»? – Зенонов резко повернулся от Эпикуровой, у которой на глазах показались слёзы, к окаменевшему лицу Сократова, сверля главного редактора своим горящим взглядом. – Мне кажется, или я знаю? Знание – это не когда тебе показалось, и не когда ты сидишь и вглядываешься в пустоту! Знание – это то, что прошло верификацию. Расшифровываю для малограмотных: знание – это то, что мы можем проверить. Всё остальное – мнения. Я бы даже сказал – поэзия!

Тихо хнычущая Эпикурова побежала в санузел. Послышался звук бьющей в раковину воды, Платоша пулей устремился за ней. Пират, хоть и пытался внешне сохранять спокойствие, выглядел напряжённо, ожидая взрыва. Но взрыва не произошло. Сократов посмотрел в глаза Зенонову и не зло, не раздражённо, не грустно, а скорее уже безвольно, произнёс:

– А ведь мы действительно сорняки…

Зенонов, который ожидал нападения и был готов обороняться, опешил:

– Что? Прости, ты о чём?

– Шестибоков сказал про сорняки и пшеницу, – уже даже как-то равнодушно ответил Сократов. – Сорняки сами растут, пшеницу надо сеять. А мы – кто? Сами растём…

Пират, по виду которого легко было понять, что разговор ему крайне неприятен, протянул: «Ну, началось…» – и пошёл к широкому окну с потрясающими бархатными занавесками. Зенонов же решил не сдаваться. Ему вдруг показалось, что сейчас он борется уже не за свою святую науку, а за самого – какого-никакого, но всё же человека – Сократова.

– «Мы хотим знать! Мы будем знать!» – негромко и вкрадчиво пошёл на новый заход Зенонов. – А ничего ты не узнал, кроме того, что ты – сорняк? Так? Сократов! Человек – звучит гордо! Где твоя гордость? Очнись! У нас дел невпроворот! Ты же сам – и молодец – спросил его про мистицизм! Ты, кстати, откуда эту цитату взял?

– Из «Википедии»! – с вызовом ответил Сократов. – Какой-то американский философ. То ли Эмерсон, то ли Лейк, то ли Палмер – не запомнил. Там ещё что-то про скорбь было.

Зенонов со свистом выдохнул и решительно отправился в свой угол. Сцена подвисла без разрешения.

Успокоившаяся, оправившаяся Эпикурова как раз вышла из санузла и внимательно, без насмешки посмотрела на Сократова. Вернувшийся от окна Пират небрежно поинтересовался:

– А кто у нас следующий? Я имею в виду – с кем интервью?

– Математичка какая-то. Ласточкина, – отозвался Сократов.

– А вот раньше бы ты сказал так: «Да какая-то полоумная математичка! Я профессионал! Зачем мне готовиться?» – и Пират засмеялся.

– Я математику со школы плохо знаю, да и не люблю, – Сократов говорил спокойно и серьёзно. – Устин, может, ты сходишь?

– Я занимаюсь наукой, а не говорильней, – отозвался Зенонов из своего угла. – У меня опыты с проводами.

Пират изумлённо выкатил глаза и не спеша направился в сторону Зенонова.

– Устин, я не расслышал, повтори, пожалуйста, – вкрадчиво начал он. – Так это всё не просто так писалось? Ты не выдумывал? Ты действительно делаешь все те опыты, о которых пишешь?

– Ну, да. А что такого? – Зенонов всё же немного смутился. – Я разрабатываю искусственный разум. Нынешний уровень развития науки уже вполне позволяет это осуществить. Делать только надо всё аккуратно…

Растерянный Пират замер на месте. Эпикурова на цыпочках проследовала в сторону цветочной галереи с лейкой, Платоша радостно бежал за ней. Сократов грустно поднялся, натянул в прихожей своё чёрное пальто и вышел из редакции брать интервью у Алисы Леонидовны Ласточкиной.

Глава 12. Всё есть число

Глава 12

Философский Листок №6 (февраль, 2023)

Всё есть число

В институте «Нумерологической Онтологии и Нуминозной Арифметики» было зябко. Хотя отопление работало исправно, но простор помещений, помноженный на сквозняк из оконных щелей, заставляли меня ёжиться до такой степени, что я даже не стал сдавать своё пальто в гардероб. Сложив необходимость подниматься на старом, дореволюционном лифте на пятый этаж и высоту потолков и ступеней на лестнице, огибавшей шахту лифта, я решил поделить свой путь поровну: два этажа я проехал на лифте, после чего ещё два этажа покорил самостоятельно – пешком.

Величайший математик современности доктор Алиса Леонидовна Ласточкина, встретила меня у входа в свой кабинет и вежливым жестом пригласила пройти. Зябко кутаясь в пальто и присаживаясь на высокий крутящийся лабораторный стул, я окинул обширную лабораторию Ласточкиной: старинные массивные дореволюционные столы были завалены бумагой, карандашами и стирательными резинками.

– Алиса Леонидовна, – начал я, пытаясь изобразить бодрость. – Какая всё-таки у вас экономная наука! Физики, химики, биологи вынуждены выпрашивать огромные бюджеты на свои дисциплины, далеко не всегда добиваясь желаемого. У вас же здесь царит минимализм. Сразу видно, что правит здесь не равнодушная материя, а выкристаллизованный разум! Это роднит вас с философами! Правда философам не нужны даже стирательные резинки!

Пересказав этот старинный анекдот, я, широко улыбаясь, доброжелательно заглянул в глаза Алисы Леонидовны. Доктор Ласточкина невозмутимо смотрела на меня одновременно весело и равнодушно. И молчала. После минутной тишины я понял, что подводка к интервью не получилась, а скорее даже – провалилась. И надо срочно придумывать что-то новое.

– Алиса Леонидовна, – добродушно, извиняющимся тоном я пытаюсь оживить умирающий разговор. – Я с мороза! Не отогрелся ещё, вы уж меня простите! Собственно, у меня есть к вам несколько вопросов по предмету ваших исследований, а конкретно – по математике. Ведь что роднит математику и, например, лёгкую атлетику? А роднит их голубая кровь! Одна – царица наук! Вторая – королева спорта!

Я вновь взглянул в глаза Алисы Леонидовны. Доктор Ласточкина по-прежнему молчала, всё так же невозмутимо и равнодушно глядя на меня. Это уже пахло полным разгромом!

– Алиса Леонидовна, – в свою интонацию я вложил всю искренность, на которую был способен. – Известно, что в мире науки математика занимает особое положение…

– Кому известно? – эту безэмоциональную реплику я воспринял, как манну небесную! Наконец-то доктор со мной заговорила!

– Мне! Мне известно! – вскричал я воодушевлённо и с трудом подавил невольный порыв поднять руку, как школьник на уроке. – Ведь в мире математики правит строгость, определённость, я бы даже сказал Абсолют! Всё из всего выводится…

– Не выводится, – равнодушно заметила Ласточкина. – Теоремы Гёделя знаете? Не знаете? До свидания!

– Алиса Леонидовна, погодите! – вот так вот просто сдаться я не мог, профессиональный долг требовал борьбы до конца. – Обещаю вам: больше никаких общих слов! Исключительно из уважения к нашим читателям, проясните нам самые основы вашей дисциплины! Поясните, пожалуйста: тысячелетиями математика воспринимается, как нечто божественное, данное людям свыше, ведь простой факт того, что два яблока и ещё два яблока – это четыре яблока, вселяет в людей трепет, не меньший, чем знаменитое «мыслю – следовательно существую»! Ведь ладно, если яблок у нас действительно четыре. А если их четыреста сорок четыре? Тем не менее любой человек, даже никогда в жизни не видевший такого, или ещё гораздо большего, числа яблок, без ошибок решает эти простые арифметические примеры!

– А вы точно уверены, что это яблоки? – я недоумённо поднял брови, а доктор Ласточкина продолжила. – Не может ли быть так, что это всего лишь числа в обличье яблок? Возьмём это в качестве исходной аксиомы. Но тогда совершенно очевидно, что всё – суть числа! Вот вы, например, какое число?

– Вы меня простите, пожалуйста, но нумерологией я не увлекаюсь, – я был совершенно сбит с толку, не понимая, что и как мне говорить. – Но я всегда считал, что у математиков, представителей самой строгой научной дисциплины, нет места для спекулятивных утверждений. Не начнёте же вы и бога доказывать через яблоки?..

– Ньютон, кстати, неплохо справлялся, – Алиса Леонидовна вдруг улыбнулась, и я на мгновение увидел перед собой искреннего, честного и очень ранимого человека. Но это озарение продлилось не более секунды.

А Доктор Ласточкина тем временем продолжила, как мне показалось, снова равнодушно и безнадёжно:

– Бог и природа – это одно и то же. Потому что природа подчиняется математическим законам, а математика – это язык Бога. Отсюда очевидно, что, изучая математику, мы изучаем Бога. А изучая Бога – мы изучаем математику. Замкнутый круг, самореференция? Но нет же! Это – спираль. А спираль – это окружность, разорванная в одной точке, чтобы уйти в бесконечность. Здесь бы я отослала вас к одной из великих работ доктора Жирафчица: «Теория разрыва бесконечности в задачах кругового движения». Почитайте сами и читателям своим посоветуйте! Чтобы им лучше философствовалось в этом лучшем из миров!

Доктор Ласточкина поднялась со стула и очень вежливо, но при этом настойчиво дала мне понять, что интервью закончено.

Понуро возвращаясь в редакцию, я вдруг подумал: «А, собственно, почему мы склонны считать, что быть числом – это что-то плохое? Хотя… это смотря каким числом… Быть мнимым числом почему-то не хочется. И уж совсем неприятно быть нулём».

Главный редактор журнала

«Философский Листок»,

Н.Е. Сократов

Разумные провода. Развитие как преодоление

Отрабатывал на коте Платоше сценарное поведение. При постановке задачи на выполнение сценария «перепрыгни провод» испытуемый статистически значимо выбирал стратегию, связанную с использованием сценария «подлезь». Необходимо расширение технических средств для решения всех поставленных задач.

Научный редактор журнала

«Философский Листок»,

У.О. Зенонов

Глава 13. Для чего у мышки хвостик?

Глава 13

Для чего у мышки хвостик?

– Как ты думаешь, Эпикуровой чего взять? Вина, или шампанского? – спросил Пират Зенонова.

Пират и Зенонов не спеша проходили вдоль полок с алкогольной продукцией универсама «Дикси» на углу Тверской и Кавалергардной. Зенонов катил корзину-тележку, в которой уже лежали сырные и мясные нарезки, овощи, фрукты, четыре литровых упаковки сока. Сегодня был день рождения Сократова, в связи с чем именинник отправил коллег в супермаркет, с барского плеча выдав им карт-бланш на покупку «чего-нибудь побольше и… ну вы сами понимаете».

– Водку бери. Водка – лучший напиток! – спокойно ответил Зенонов.

– А как же пиво? – подмигнул Пират, складывая в корзину две бутылки шампанского, две бутылки вина и три бутылки водки.

– Пиво, кстати, тоже возьми! – одобрительно кивнул Зенонов. – Завтра может пригодиться.

– Мне и сегодня пригодится, – ответил Пират. – Я твоего Менделеева, конечно, уважаю, но сам предпочитаю именно пиво. Слушай, Устин, ты прочитал его последнее интервью? Не Менделеева, конечно, – Сократова, – спросил Пират.

– Это которое про математическое богословие? – с издёвкой переспросил Зенонов. – Ну, прочитал...

– А тебе не кажется, что Сократов окончательно поплыл? – неожиданно серьёзно спросил Пират. – Раньше всё больше бахвалился, а теперь смурной ходит, говорит невпопад, интервью какие-то странные стали, не такие смешные, как поначалу.

– Пустота требует наполнения, – буркнул Зенонов. – Ладно пиво-то набирать! Всё, хватит! Пошли в редакцию!

В редакции стол уже был накрыт скатертью. На столе красовались тарелки, бокалы, прочая посуда, которую достала из буфета, помыла и протёрла Эпикурова. Сократов сидел здесь же, за столом, но выглядел совсем не весело. Вид Сократова задел даже сухого Зенонова, поэтому он, насколько смог, добродушно поприветствовал именинника:

– С днём рождения, коллега! Здоровья тебе, всех благ! Надежда, разбери пакеты.

Пират тоже решил не ёрничать. Задумав подбодрить начальника, он, соблюдая вполне серьёзный и доверительный тон, произнёс:

– Хорошее у тебя последнее интервью получилось! – Сократов с удивлением посмотрел на Пирата, а Пират продолжил. – Нет, я серьёзно! Ты всё-таки мастер слова! Так хорошо изобразить гениального математика, который сам себе противоречит – это уметь надо! Чувствуется рука профессионала!

– Да, профессионала… – протянул Сократов. – Профессионально накручиваю текст на текст, – Сократов тряхнул головой и уже гораздо более бодрым тоном начал поторапливать Эпикурову. – Ну, чего ты возишься? Все уже заждались! Коллеги, рассаживаемся! Зенонов, тебе чего, водку? Пират? Как пиво? Ну, как знаешь. Надежда? Соку? Отлично! Нам больше достанется!

Платоша, учуяв запах колбасной нарезки, немедленно оказался под столом и требовательно мяукнул.

– Только без фокусов, – строго сказала Эпикурова Платоше и тоже села к столу, но на самый краешек стула. Несмотря на уже полгода работы в редакции, она как будто боялась этих стульев. Садиться на такую шикарную мебель ей казалось кощунственным, как в музее.

В течение следующего часа коллеги старались удержаться от обсуждения рабочих вопросов. Поднимали тосты за Сократова, выпивали, закусывали, обсуждали бытовые темы и даже рассказывали анекдоты – тут преуспел, конечно, Пират.

Интересно было наблюдать Эпикурову. Она всё ещё жутко стеснялась, чувствуя себя не в своей тарелке, но мало-помалу всё же включилась в разговор. На вопрос Зенонова, чем она увлекается, она, несколько неожиданно ответила, что музыкой. На уточняющий вопрос: «Какой?», робко ответила, что любит классику. «А ещё – фолк-рок», – почему-то очень смутившись и даже покраснев добавила она. Что такое фолк-рок, в редакции никто не знал. Эпикурова сперва стеснялась объяснять, отмахивалась. Но, когда выпила ещё один бокал шампанского, рассказала, что в Санкт-Петербурге много хороших фолк-групп, а сама она иногда ходит на концерты в арт-кафе «Африка». В конце концов, Эпикурову даже удалось уговорить на пение, и она, негромко, но неожиданно ясным голосом напела непонятную строчку: «Кто-то морочил, а кто-то пророчил…» Пират тут же вскочил, и начал показушно аплодировать, опять смутив тем самым Эпикурову.

Наконец Сократов устало поднялся, и произнёс речь:

– Коллеги! Вот Пират сказал про профессионализм. А ведь это хороший тост! Выпьем за то, что мы всё ещё можем отличить хороший пассаж от плохого! Но это не уникально. А что же тогда уникально? Выпьем ещё и за то, что мы – те люди, которые пишут реальность! Мы – те, кто решает, кому быть гением, а кому – нет. За нами – власть! Страшная, если вдуматься.Господин Анаксимандров платит нам за то, чтобы мы делали вид, что верим. Вот это и требует в нашей работе самого большого профессионализма! За профессионализм!

Все чокнулись, а Пират всё же не удержался и заметил:

– Требую пояснений! Вот ты сказал: делаем вид, что верим. Но тут вопрос. Верим кому, или во что? Вот на примере последнего твоего интервью: верим Ласточкиной, в Ласточкину, или в бога? А может быть, высший пилотаж – это поверить в бога самому, чтобы другие через тебя поверили в Ласточкину?! Мы же именно этого добиваемся?

После выпитого мысли Пирата путались, и он почувствовал это сам. Поэтому несколько смущённо, как бы извиняясь, пожал плечами и сел на место.

– Я не только про религиозную веру говорил, – осторожно заметил Сократов. – И, вообще, совсем другое имел в виду.

Но бутылка с джином была уже распечатана. Не стоило ни в шутку, ни всерьёз поднимать вопросы веры в бога при Зенонове:

– Бредит ваша Ласточкина, – за спокойным тоном Зенонова улавливалось внутреннее напряжение. – К моему глубочайшему сожалению, и среди математиков иногда бывают… разные!

Эпикурова поднялась, тихо сказала: «Спасибо! Я пока пойду тарелки помою», - и стала собирать посуду со стола. Сократов сидел с напряжённым лицом, было видно, что вступать в религиозный спор ему совсем не хотелось. Пират же решил продолжить, рассчитывая быстро прийти к общему согласию. В этом вопросе обычной общей редакционной свары он почему-то не ожидал:

– Погоди, Устин! Так нельзя, – примирительно начал Пират. – Да, Ласточкина в бога верит. Но, во-первых, верит она в какого-то странного бога. А, во-вторых, она же математик! Значит вы с ней на одном языке говорите. Вот ты бы, вместо того, чтобы раздражаться, взял бы, да и объяснил нам, в чём она не права!

– Да во всём она не права! Понимаешь? Это одна сплошная ошибка! – Зенонов перешёл в атаку. – Ну какого такого бога? Кто этого бога вообще видел? Что я тут должен вам объяснять?

– Я видела Бога, – раздался вдруг как всегда тихий, но уверенный голос Эпикуровой.

Но Зенонов лишь резко махнул в её сторону рукой:

– Давай уже! Иди со своей посудой! – и продолжил говорить, обращаясь к Пирату. – Как вообще при нынешнем развитии науки можно верить в бога? Ты мне ответишь?

– Погоди, Устин! – Пират всё ещё пытался смягчить начавшийся спор. – Ну посуди сам. Да, нельзя доказать, что бог есть. Но ведь и что его нет доказать тоже нельзя!

– Бремя доказательства лежит на утверждающем! – зло отрезал Зенонов. – А ты что у нас, тоже из этих? – и Зенонов пренебрежительно кивнул головой в сторону санузла, откуда слышался плеск воды и звон посуды, которую мыла Эпикурова.

– Да не из этих! – теперь уже и Пират начал раздражаться. – Я сказал ровно то, что я сказал! Я не знаю! Более того, я считаю, что какой-либо ответ на этот вопрос вообще принципиально невозможно получить!

– «Для чего у мышки хвостик? Я не знаю, я – агностик!» – издевательски бросил Пирату Зенонов и усмехнулся. – Так Пират?

Сознательно, или нет, но Зенонов добился своего. Теперь вскипел и Пират. Буквально вскочив из-за стола он резко и грубо выкрикнул Зенонову прямо в лицо:

– А ты у нас самый умный, да? Знающий! Не верующий! – Пират взбеленился не на шутку. – Да для тебя твоя наука – такая же вера! Вот она твоя религия: я знаю, что завтра на востоке взойдёт Солнце! Но знание твоё держится лишь на твоей привычке! До того, как европейцы попали в Австралию, считалось, что лебеди могут быть только белого цвета! Как же! Миллион раз проверяли! Или как там ты это называл? Верифицировали? А потом в Австралии они увидели чёрных лебедей! Оба-на! Вот и вся ваша наука! Та же вера!

Сократов опрокинул стопку водки и продолжал напряжённо наблюдать полыхавший пожар. Эпикурова вернулась в залу со стопкой чистых тарелок и направилась к буфету. Зенонов же, от которого после таких обвинений все ждали взрыва, вдруг широко осклабился, потянулся и с ленцой произнёс:

– Про проверяемость, или, как ты верно её назвал, верифицируемость, я действительно говорил, – и Зенонов опять прищурился. – Я так говорил, чтобы вам понятней было. Чтобы и до дебила дошло. Читал я как-то советскую брошюру про науку. Кстати, в ненавистном тебе совке издавали прекрасный научпоп! Так вот. Сейчас в науке верифицируемость действительно считается слабым критерием. Сейчас в ходу другой критерий – фальсифицируемость. Объясняю, для необразованных: научным утверждение является в том случае, если его принципиально можно опровергнуть. С этой точки зрения заявление «существуют белые лебеди» – не научно.

С довольной улыбкой Зенонов потянулся к последней бутылке водки. Сократов жестом попросил Зенонова налить и ему. Пират же, схватившись за голову, принялся расхаживать по зале.

– Да ты сам то себя слышишь? – наконец вскричал он. – Да чем ты лучше Жирафчица? Или той же Ласточкиной, которая доказывает бога математикой? Если для твоей науки не существует белых лебедей, то я не знаю… это не моя наука! Дайте мне другую!

– Милый мальчик, – Зенонов уже откровенно глумился. – Ты не расстраивайся! Ты просто путаешь категорию научности, с категорией истинности. Утверждение «все лебеди белые» – научно, но ложно. Утверждение «существуют белые лебеди» – истинно, но не научно.

– Да нафиг мне не сдалась такая наука! – зло буркнул Пират и пошёл в прихожую. – Мне домой пора.

– Скажите, Устин Олегович, а любовь фальсифицируема? – прозвучал в образовавшейся паузе голос Эпикуровой.

– Гыг! Ещё как! – как бы не был раздражён Пират, от хохмы он удержаться не мог. – Слушай, Надя, подкинь мне из холодильника баночку пивка в дорогу, там ещё оставалась. А хочешь: поехали со мной – по-фаль-си-фи-ци-руем!

Эпикурова резко мотнула головой, но банку пива Пирату принесла. Пират выглядел довольным, ему казалось, что он себя реабилитировал.

– Любовь, Надежда, – это сложный биохимический… – начал было Зенонов, но смутился, махнул рукой, и разлил остатки водки себе и Сократову.

Пират ушёл. Закрыв за ним дверь, Эпикурова вернулась в залу и, слегка помявшись, обратилась к Сократову:

– Господин Сократов, а можно я тоже свой номер журнала напишу?

Лицо Сократова от такого вопроса приняло совершенно ошалевшее выражение. Окончательно охмелевший Зенонов хохотнул и тоже обратился к Сократову:

– А чего? Пусть девочка развлечётся! Хуже не будет!

– А, кстати, – вдруг оживился тоже совсем уже пьяный Сократов. – Господин Анаксимандров говорил, что нам не плохо бы разбавлять наши интервью чем-то лёгким, развлекательным. Вот и разбавим! Давай, Надежда! Можно! Развлекайся! – и Сократов откинулся на спинку дивана, на который он перед этим переместился.

Глава 14. Двенадцать месяцев

Глава 14

Философский Листок №7 (февраль, 2023)

От редакции

После бурного празднования своего дня рождения, господин Сократов заболел. А ведь говорила я ему – не занимайся антидушой! Лучше о душе своей подумай! Но не внял он, пошёл на поводу у своего дружка Шестибокова, и вот – болеет. Ну, что же, есть ещё женщины в русских селениях ума не лишённые. Да и современный феминизм утверждает, что женщина равна мужчине. Посему, предлагаю вам, дорогие читатели, своё видение философских проблем. Благо, выгребая очередную блевотину Платоши после экспериментов Зенонова, я многое передумала. Одна за всех – Эпикурова.

Двенадцать месяцев

Философская проблема отсутствия снега в декабре сводится для меня к тому, что, хотя в Санкт-Петербурге в декабре последнее время снега почти нет, но декабрьский снег есть в моём разуме. А раз есть в разуме – значит, никуда он не делся. Существует!

В январе снег появляется. Его топчут грязными башмаками, на обочинах снег скоплен твёрдой чёрной грязной массой. Но ведь снег бел. Даже под чёрной скорлупой. Зенонов утверждает, что цвет – лишь длина волны. Но я не верю ему. Я вижу белое. И даже, когда я вижу чёрное, я знаю: снег под ним – белый.

В феврале философские проблемы обрушиваются на меня с новой силой. Ведь весь январь редакция пробухала, номер журнала не выпустила, зарплату мне не заплатила. Но я исправно приходила в редакцию и убиралась. Счищала пыль с цветов в галерее и мыла пол. Неужели мой труд бесполезен? По словам Сократова, господин Анаксимандров считает, что мой труд непроизводителен. Когда же я спросила Сократова, в чём, собственно, заключается труд Анаксимандрова, Сократов ответил, что у Анаксимандрова есть предпринимательские способности, а за ещё один подобный вопрос он меня уволит. Грусть-тоска-печаль в феврале…

Март я не могу осознать в целом. Осознать, как он есть. Ведь март – это весна. Но март в Питере – это и зима. Вместе и сразу! Диалектический материализм – утверждает Зенонов. Не хочу я такой его диалектики! Бывает же нормальная диалектика, я слышала, в тёплой Древней Греции. Хочу туда!

Разбегайтесь, ручьи, растекайтесь лужи; вылезайте, муравьи, после зимней стужи; пробирается медведь сквозь лесной валежник; стали птицы песни петь, и расцвёл подснежник! В апреле ждёшь подснежников, а видишь говнище. Горы собачьего и прочего говна. Эти-то спорят: материя первична либо дух? Экзистенцию какую-то поминают. Говнище повсюду! А они – экзистенция! Говнище первично! Всё из говна – и в говно!

В мае анекдоты Акулы-Пирата заставляют меня краснеть и затыкать уши. Зенонов же лопочет что-то о взаимном притяжении тел. Даже Сократов бывает вежлив, говорит, как он это называет, «о вечном» и приглашает в гости. Говорит, падла, об удовольствии, не сводимом к той или иной физиологической потребности. До какой же степени каждый из них животное? И где та грань, что делает их людьми?

В июне я иногда хожу к Неве. Смотрю на воду. Сократов как-то сказал, что человек сводится к инфузории-туфельке. Зенонов, конечно, с удовольствием свёл бы меня к электрическому проводу. А я просто хочу остаться человеком! Но чувствую своё сродство с Платошей!

В прошлом июле в Санкт-Петербурге был всего один по-настоящему летний и тёплый, а потому очень счастливый для меня, день. А вот в южных странах тёплые дни тянутся месяцами. Наверно тамошние жители своего счастья даже не замечают. Что такое много и что такое мало? Эх, кто бы отвёз меня на курорт? Как я была бы счастлива! Пусть даже этим человеком стал бы Зенонов. В таком случае я бы мужественно выслушивала его разглагольствования об отсутствии актуальной бесконечности хоть целую неделю!

В августе мне опять не дали отпуск! Махаю своей шваброй в редакции «Листка»! Где моя душа – в Ялте! Где моё тело – в постылой редакции! Нет! Не прав Зенонов, говоря, что все порывы души определяются материей! Пусть даже я умру им всем назло, но дух мой переместится в Ялту! Только бы не умереть до этого времени!

Бабье лето на то и бабье, что проку от него мало. В сентябре дышится легко, но лета в нём с гулькин нос. Сократов советует обращать внимание на соотношения. Говорит, вот здесь пробка от шампанского с прошлого года не прибрана. Прибери, говорит. Но, говорит Сократов, ты же понимаешь разницу, между этой конкретной пробкой от шампанского и пробкой от шампанского вообще? Я плачу, не отвечая ему ничего.

В октябре начинается листопад. Настроение у меня грустное и задумчивое. Недавно я прочитала одно стихотворение. Мне оно так понравилось, что я даже продекламировала его вслух Платоше: «Дай, Джим, на счастье, лапу мне!» Платоша согласно протянул мне лапу. Я люблю стихи, особенно хорошие! Сократов называет это эстетикой. Видели бы вы сейчас этого эстета!

Ноябрьское настроение скверное. В философском плане это означает, что надо определить понятие «скверное» и определить понятие «настроение». Как же вы все мне надоели, со своей гносеологией! Определите сами себя, эпистемологи хреновы! В ноябре природа умирает. А я продолжаю жить без всех этих ваших дефиниций. Но могу ли я сама правильно ответить и, главное, на правильные вопросы? Мои вопросы! Похоже, что нет… А посему:

Поправляйся, дорогой наш друг, Сократов! Кто же ещё возьмёт интервью с Шестибоковым, Жирафчицем и Баклажанко? Кто доберётся до Брюквиной и Качерыгина? Не я же, со своей шваброй? Хотя… Почему бы нет!

Приходящая уборщица журнала

«Философский Листок»,

Н.Ю. Эпикурова

Разумные провода. Качественный скачок

Для реализации цели и задач проекта приобрёл конструктор роботов и ввёл опытный образец робота в эксплуатацию. Если в предыдущих экспериментах поведение Платоши характеризовалось как рефлекторное, то в его отношениях с роботом отмечаются признаки дружбы. Способен ли я назвать сообщество кота и робота коллективом? Размышляю.

Научный редактор журнала

«Философский Листок»,

У.О. Зенонов

Глава 15. А хоть бы и так!

Глава 15

А хоть бы и так!

Одним февральским днём Зенонов купил огромный конструктор роботов. Он приволок его в редакцию и для начала аккуратно смонтировал базовую схему управления. Робота, немного подумав, он назвал Нейтринчиком. Внешний вид Нейтринчика полностью соответствовал максиме Гераклита: «всё течёт, всё меняется». В разные дни Нейтринчик бывал то колёсным, то гусеничным, то шагающим роботом. То с одной рукой-манипулятором, то с двумя, то вообще без рук. Иногда на нём, как на ёлке, мигала целая гирлянда разноцветных светодиодов, а иногда он изображал музыкальную гамму своим железным голосом. Зенонов обвешивал его дальномерами, микрофонами, динамиками и прочими аксессуарами в разных сочетаниях.

Первое время казалось, что сам Зенонов не вполне отчётливо понимает, зачем ему понадобился робот. Обычно время между окончанием зарядки и полной разрядкой Нейтринчик проводил так. Если Зенонов запрограммировал Нейтринчика на движение по кругу – Нейтринчик ездил по кругу. Если программа предусматривала разговор, Нейтринчик старательно раз за разом повторял: «Привет, мир!» Если Нейтринчику требовалось подъехать к красному квадрату, он фиксировал своей видеокамерой распечатанную Зеноновым красную квадратную мишень и ехал к ней, пока датчик расстояния не показывал, что цель достигнута. Иногда Нейтринчик в качестве мишени распознавал Платошу, за что Зенонов Нейтринчика поначалу нещадно ругал.

Кроме Зенонова, Платоша был единственным в редакции, кто воспринял появление нового «коллеги» с энтузиазмом. Он переворачивал Нейтринчика лапой; он нападал на него из засады; он оказывался для Нейтринчика «динамическим препятствием», сперва раздражая этим Зенонова, но со временем, наоборот, радуя и получая от Зенонова «положительное подкрепление» в виде вкусного «Китеката». Хаос, постепенно воцарявшийся в редакции по вине Зенонова, Сократова откровенно раздражал. Пират оставался равнодушным, скорее брезгуя происходящим. Эпикурова же, ещё не понимая причины, подсознательно переживала за Платошу.

В начале мая, когда весна окончательно пришла в Санкт-Петербург, Нейтринчик, честно отработав свою серию экспериментов «в полях», разрядился. Зенонов вздохнул: «На самом интересном месте!» – и перенёс Нейтринчика из двора редакции в саму редакцию, поставив его заряжаться от ноутбука. Тем временем в зале редакции, пока Эпикурова специальной щёткой чистила мягкую мебель от шерсти Платоши, Сократов и Пират откровенно скучали.

– А чего у нас журнал уже третий месяц как не выходит? – праздно поинтересовался Пират.

Сократов за прошедшие два месяца с одной стороны успокоился, став прежним – надменным и высокомерным. Он опять, всё чаще и чаще, начал говорить с коллегами через губу. Но при этом жила в нём постоянным фоном, занозой какая-то глубокая грусть. Даже тоска. На вопрос Пирата он отреагировал спокойно, однако всё же интонировал своё превосходство. Мол, ты тут постольку-поскольку, а без меня здесь всё равно ничего не будет.

– Журнал не выходит, потому что гении наши разбежались – сокровища ищут, – и Сократов сам рассмеялся своей шутке. – Качерыгин в длительной командировке, в Вологодской области. Я с ним поговорил по телефону – он не знает, когда вернётся. «Завал» говорит. Я не понял, что он имел в виду. Сказал, что изучает семейные традиции деревьев. В разговоре мне пояснил, что оказывается «друиды» – это деревья-мальчики. Деревья-девочки же на их с Баклажанко жаргоне называются «дриады». Кабачкову я тоже звонил и только лишний раз убедился, что с этим вообще не о чем говорить. Сделать из него гения – тут даже моего мастерства не хватит. Так что эта позиция у нас провисает. Но я обещал господину Анаксимандрову что-то придумать, подыщу замену. Ну а Брюквина была в отпуске на Галапагосских островах. У них «докторский» отпуск – здоровенный – два месяца. Вот и не выпускали журнал. Но пока вы здесь скучали и пиво пили, я с ней вчера как раз созвонился, а сегодня вечером пойду интервью брать.

Объяснив диспозицию с кажущимся энтузиазмом, Сократов – для внешнего наблюдателя совершенно неожиданно – помрачнел. Зенонов, и так всегда мрачный, когда не «катал» своего Нейтринчика, вскользь спросил:

– И о чём ты с этой биологичкой философствовать собираешься?

– О философии, – буркнул в ответ Сократов.

Тут в разговор, не удержавшись, встрял Пират:

– Устин, обрати внимание! – хихикнул он. – Сократова последнее время на философствующих дам всё больше тянет. Сперва была математичка, потом Наде дал её галиматью напечатать, теперь к биологичке собрался философствовать, – и Пират подмигнул.

– Про февральский номер Эпикуровой ты, Пират, правильно вспомнил, – насмешливо ответил Зенонов. – Философия – это когда сидят пьяные мужики на кухне, пьют пиво и говорят «за жизнь». Философствуют! Вот и у Эпикуровой так получилось. Как по мне, так самый философский номер из всей нашей подшивки.

Эпикурова, хоть и услышала колкость Зенонова, ни коим образом обиду не выказала. Она сама жутко стеснялась своего номера и мысленно желала, чтоб его и вовсе не было.

– Вот объясните мне, философы, что вообще такое философия? – не унимался Зенонов.

– А ты журнал наш почитай! Он, вообще-то, «Философский Листок» называется. Он как раз про это! – раздражённо произнёс Сократов.

Пират беззвучно рассмеялся и не преминул вставить свою реплику:

– А ведь раньше ты другое говорил! Раньше ты говорил, что наш журнал про то, чтобы раскрутить кучку никому неизвестных и ненужных дуриков. Помнишь?

– Люди истину ищут, знания… Вы понимаете? – начал раздражаться Сократов. – Уж как могут! И мне кажется, кое-где находят, а если и не находят, то хотя бы смотрят в нужном направлении!

– В сторону вологодских лесов? – как бы мимоходом уточнил Пират.

– Да не знаю я! – вскипел Сократов. – Но смотрят! А не бабло пилят. Вы понимаете о чём я? Впрочем, я с вами не спорю. Схожу вот, поговорю с Брюквиной. А дальше посмотрим…

– Посмотри. Посмотри! – Зенонов даже привстал со стула и, в своей манере, зашипел на Сократова. – Пустобрехи твои философы! Наука ни о чём! Да и не наука вовсе!

– Устин, постой! Ну, люди знание ищут, как сказал Сократов, – заметил Пират, и непонятно было, шутит он или нет. – Ну как же его ещё искать, если хорошенько не подумать? Вот они и думают! – Пират не выдержал и всё же ухмыльнулся.

– Знание. Ищется. Опытным. Путём! – отчеканил Зенонов. – Практика – критерий истины! Но мало просто исследовать природу! Надо ещё очистить голову от мусора: от базарной болтовни – слов, за которыми ничего нет! От красивых систем, построенных на пустоте! Вот тогда и будет вам знание! Вот именно такое знание – сила!

– Значит, опыты ты призываешь ставить? Любые? Я так понимаю, что и над людьми тоже? Очистив предварительно голову от мусора. Ты готов? – Пират говорил с максимальным сарказмом. – Как Ангел Смерти доктор Менгеле?

– А хоть бы и так! – гаркнул Зенонов. – И над собой, кстати, тоже готов! Как доктор Мечников!

В редакции повисла звенящая тишина. Казалось, что вся сцена была поставлена на паузу. Это касалось всех, кроме Эпикуровой, чьё лицо постепенно заливалось краской, а взгляд, направленный прямо на Зенонова, наполнялся неподдельной яростью.

– Вот сам над собой и проводи! – взвизгнула Эпикурова и непроизвольно топнула ногой. – А не надо мной! И не над моим котом!!!

– Платоша – это пучок восприятий!

Пират посмотрел на Зенонова, как на сумасшедшего. Зенонов в недоумении перевёл взгляд на Сократова. Совсем сбитый с толку Сократов непонимающим взглядом посмотрел на Пирата. И только Эпикурова ни на кого не посмотрела и, казалась, ничего не слышала – всё её тело била дрожь.

– Платоша – это пучок восприятий! – повторил тот же самый металлический голос.

Тут Пират принялся неудержимо хохотать:

– Да это же наш Громозека заговорил! – еле-еле сквозь смех выдавил он.

Теперь уже все, включая Эпикурову, уставились на заряжавшегося в углу Нейтринчика.

– Бессмысленно спрашивать, существует ли душа кота, потому что мы не можем проверить! – сказал Нейтринчик очень уверенным тоном.

Напряжение мгновенно спало. Зенонов начал расплываться в блаженной улыбке. Эпикурова выглядела растерянно, но уже перестала дрожать. Сократов непонимающе хлопал глазами.

– Он говорит! Он осмысленно говорит! – если бы кто-то сейчас посмотрел на сказавшего это Зенонова, он увидел бы, что первый раз за всё время его пребывания в редакции, Зенонов был беспредельно счастлив.

– Ну-ка, ну-ка! – протянул Пират и с улыбкой начал приближаться к Нейтринчику. – Зенонов, он у тебя от ноутбука заряжается, а на ноутбуке у тебя статья про какого-то Юма открыта…

– А хоть бы и так! – безучастно сказал Нейтринчик. – Из того, что я заговорил после зарядки, не следует, что я заговорил вследствие зарядки!

Зенонов рванул к Нейтринчику бормоча что-то про «умничку». Следом поспешили и Сократов с Эпикуровой.

– Из интернета, сволочь, информацию качает! – зло выпалил Сократов.

– Прямо как ты! – загоготал в ответ Пират.

Сев на колени перед Нейтринчиком, Зенонов нажал на нём красную кнопку, после чего Нейтринчик недовольно замолчал. Никого не замечая, Зенонов тут же полез во внутренности робота. Пират стоял и ухмылялся, но невозможно было понять в связи с чем именно. Эпикурова подняла на руки ошивавшегося рядом с Нейтринчиком Платошу и пошла с ним к дивану по-своему причитая: «Платоша! Мягонький мой пучочек… Господи, до чего дожили!» Сократов, хотевший было вставить шпильку в адрес обидевшего его Пирата, передумал.

Понурившись и сгорбившись, Сократов пошёл в прихожую. До назначенного интервью с доктором Брюквиной оставалось всего сорок минут, но он не опаздывал. Идти от редакции «Философского Листка» до НИИ «Всеобщих Перспективных Проблем Живого и Животного» было всего полчаса пешком.

Глава 16. Гусь человеку не товарищ!

Глава 16

Философский Листок №8 (май, 2023)

Гусь человеку не товарищ!

Заходя в широко известное научное учреждение на Второй Советской улице, я испытал некоторые затруднения. Прежде всего, меня вежливо, но настоятельно, попросили надеть медицинскую маску и хирургические перчатки. После чего измерили мне температуру тела специальным прибором. Какие из моих параметров ещё были измерены мигавшей в углу вестибюля камерой, мне не ведомо, но это меня уже и не волновало, так как доброжелательная вахтёрша нажала какую-то скрытую от моего взора кнопку, и передо мной зажглась зелёная стрелка турникета, символизирующая, что мне разрешено зайти в НИИ «Всеобщих Перспективных Проблем Живого и Животного».

Улыбающаяся доктор Брюквина встретила меня на пороге своего кабинета. Жестом, выдающим истинную аристократку, она указала на обитое красным бархатом кресло и предложила садиться. Ассистентка доктора мгновенно принесла пару кружек горячего душистого кофе, и после пары дежурных приветственных фраз я начал столь долгожданное интервью с, пожалуй, лучшим специалистом по всему живому в нашей (и не только нашей) стране.

– Нина Егоровна! – начал я с дрожью в голосе, всё ещё испытывая известное, но простительное смятение. – Многих наших читателей волнует вопрос проведения грани между человеком и животным. Существует ли эта грань? Есть ли принципиальная, непреодолимая черта между нашим биологическим видом и всеми другими видами, населяющими нашу планету?

– Видите ли, – спокойно и уверенно, говоря, как о само собой разумеющемся, повела беседу доктор. – Современный этап развития нашей планеты характеризуется наличием этих самых, упомянутых вами, различных биологических видов. Конечно, они имеют качественные различия. И человек, как представитель лишь одного из этих видов, качественно отличается от видов других. А, собственно, в чём вопрос?

– Но есть широко распространённое мнение, что человек наделён разумом, тогда как животное разумом не обладает, – чувствуя себя троечником на экзамене, всё же спрашиваю я.

Ответ Нины Егоровны бьёт меня ниже моего профессионального пояса:

– Вы же, кажется, из «Философского Листка»? Вы же должны понимать, что такое диалектика? Становление? Рассмотрение явления как процесса не является для вас новостью? Человек не возник ниоткуда, человек – продукт эволюции…

– Но, Нина Егоровна! – чувствуя себя совсем жалким, встреваю я. – Честно говоря, не все наши читатели уверены в истинности эволюционной теории! То есть, я хочу сказать, что некоторые в ней сомневаются, считают, что эволюция как наука – лишь часть веры, и ещё не известно, была ли она вообще…

– Как?.. – в голосе доктора одновременно прозвучали такая наивность, простота и разочарование, что я лишь мысленно развёл руками. – А… понимаю… философский журнал?

– Да… – выдавил я из себя.

– Хорошо! – неожиданно спокойно ответила мне доктор. – Давайте обойдёмся без эволюции. Вы сказали – разум? Скажите, ваш мобильный телефон, который вы сейчас держите передо мною, обладает разумом?

– Я думаю, что нет, – очень глупым тоном ответил я.

– Правильно. Ведь ваш телефон, компьютер, станок с ЧПУ, действует по программе. Разум же – это, образно говоря, нарушение программы. Разум – это способность создать – и не важно, хорошее или плохое – что-то новое. То, чего не было прежде. Возьмите ворону, кидающую камешки в банку, на донышке которой есть вода, до которой ворона не имеет возможности добраться, банку опрокинуть не может, но пить хочет. Что это? Безусловный рефлекс? Или ворона догадалась так поступить? И ведь это ворона, птица! Но слышали ли вы когда-нибудь о говорящих обезьянах?

– Нет, – ещё более глупым, упавшим голосом, ответил я. – Ведь обезьяны не умеют говорить…

– Правильно! Голосовые связки обезьян не предназначены для человеческой речи, – ободряюще кивнула мне доктор Брюквина. – Но, тем не менее, были найдены способы общения с обезьянами, заменяющие речь и голосовые связки. Например – язык жестов. Бывает же, что и люди рождаются глухими. Вот и обезьян можно научить, например, языку глухонемых. И подобные эксперименты были проведены неоднократно. Описан случай, когда обученная языку знаков самка бонобо сама обучила своего детёныша вместо человека-экспериментатора. В эксперименте, проведённом фондом исследования больших человекообразных обезьян, знаменитого самца Канзи удалось научить понимать на слух около трёх тысяч слов и активно употреблять более пятисот слов при помощи клавиатуры. Если вас не убеждает в их разумности сам факт того, что они научились... ну… тогда уж, не знаю… Почитайте статьи с описанием того, чему именно они научились. А они научились шутить не заученными фразами, строить абстрактные понятия, обобщать… думать!

В кабинете повисла неловкая пауза. Весь свой разум (или, теперь уж не знаю, – рассудок?) я молил лишь о том, чтобы не опозориться следующим вопросом:

– Так значит, Нина Егоровна, звери такие же разумные, как мы – люди?

– Знаете, – очень серьёзно и неожиданно строго ответила мне доктор. – Однажды в Калифорнии родилась одна девочка. Мы знаем её под именем Джини, но это не настоящее имя… Её отец – самодур – запер свою дочурку в комнате. Всё её общение с людьми состояло в том, что она лишь видела своего отца, приносящего ей пищу и меняющего подгузники. И так она жила до тринадцати лет. После чего, она попала в руки исследователей, врачей, реабилитологов… но, знаете… Она… её разум, так и не смог выйти на уровень хотя бы упомянутого самца обезьяны бонобо Канзи… и это не единичный случай!

– В таком случае…

– В таком случае, вы – как философ! – резко перебила меня доктор Брюквина. – Примените эту вашу диалектику, и вспомните о том, что вы – такой вот красивый и умный – тоже не на пустом месте возникли. Когда-то вы были оплодотворённой сперматозоидом яйцеклеткой, после – кричащим кулёчком, потом учились ходить, говорить, складывать слова и прибавлять к единице двойку! И на каждой из этих стадий вы опережали или отставали по своим сознательным, рассудочным, и, в какой-то момент, разумным реакциям: амёб, рыб, ворон, обезьян и даже ваших любимых котиков!

Да, дорогие читатели, такой выволочки я не получал давно! Возвращаясь в редакцию, я думал лишь об одном: Боже, дай мне разум и душевный покой принять то, что я не в силах изменить, мужество изменить то, что могу, и мудрость отличить одно от другого!

Главный редактор журнала

«Философский Листок»,

Н.Е. Сократов

Разумные провода. Новые горизонты

Необходимый для исследования взаимодействия кота и робота инструментарий пополнен человеко-машинным интерфейсом мозг-компьютер. Пока испытываю на себе. Полученные промежуточные результаты требуют осмысления. Платоша и робот Нейтринчик, как и весь мир, взирают на меня с нетерпением и надеждой!

Научный редактор журнала

«Философский Листок»,

У.О. Зенонов

Глава 17. Это самое мгновение

Глава 17

Это самое мгновение

Первую годовщину существования журнала редколлегия решила отметить на природе. После недолгих обсуждений в качестве места пикника был выбран пригород Санкт-Петербурга – город Сестрорецк. Налегке сев в электричку на Финляндском вокзале, вся компания чуть менее чем через час была на месте.

– Всё же жаль, что Сократов до сих пор так и не купил Теслу! – подмигивал коллегам Пират. – Сейчас бы уже шашлык уплетали!

Сократов лишь отмахнулся.

Как и рассчитывали коллеги, всё необходимое для пикника удалось купить на месте. Небольшая дискуссия возникла лишь по поводу алкоголя. Эпикурова категорически от алкоголя отказалась, всё ещё стыдясь той истории, когда, выпив лишнего на дне рождения Сократова, она решилась написать целый номер журнала. Зенонов, который пил крайне редко, а если и пил, то только водку, поддержал Эпикурову. Пират, заявив, что пиво он выпьет «по любому», просто кинул в корзину упаковку лагера. Сложнее дело обстояло с Сократовым. Ещё полгода назад, до своего дня рождения, Сократова ни выпившим, ни «после вчерашнего» никто никогда не видел. Но с тех пор в этом плане он сильно изменился. И изменения эти были заметны чем дальше, тем больше. Вот и на этот раз магазин Сократов покинул с увесистым звякающим пакетом. Пират бросил на пакет короткий взгляд, но решил не ёрничать.

Место для пикника было выбрано не совсем обычное. К северу от делившей Сестрорецк надвое речки, которая официально именовалась Южным Водосливным каналом, а местные жители называли её просто Шипучка, лежали живописнейшие места: парк «Дубки», череда песчаных пляжей, «Сестрорецкий курорт», «Дюны». Но в этот солнечный, тёплый субботний день эти «официальные» места для отдыха были переполнены отдыхающими. Поэтому Сократов повёл компанию по южному берегу Шипучки, как он сказал: «Для интимной обстановки – и чтобы поговорить спокойно».

Редколлегия уже приближалась к Финскому заливу по замусоренной дороге вдоль изрисованных, обклеенных и обгаженных гаражей, когда взгляд Пирата упал на одну почти полностью выцветшую афишу, наклеенную на бетонную стену одного из них. Наверное, и сам Пират не смог бы объяснить, что его заинтересовало, но он неторопливой походкой подошёл к афише. И обернувшись к коллегам, произнёс:

– Смотрите, коллеги, раритет!

Сократов и Эпикурова подошли к Пирату, Зенонов же лишь сморщился и с безучастным видом остался стоять на месте.

– Старинная афиша! – полным восхищения голосом произнёс Пират, хотя по его глазам было совершенно очевидно, что он придуривается. – Интересное наблюдение: почему-то на афишах обычно не ставят год. Смотрите: есть дата и время, но нет года. Мы даже не знаем, сколько этой афише лет. Десять? Пятнадцать? Двадцать?

– Года нет, – согласился Сократов. – Но зато другой информации в избытке.

– И какой информации! – продолжал паясничать Пират. – Группа: «Время от Каждого». Приписка: «хрен-рок»! Надя, ты у нас специалист по музыке! Что это за хрен-рок? Панки?

Эпикурова, глядя на Пирата, довольно улыбнулась и лишь пожала плечами.

– Ещё и список музыкантов есть! – с той же интонацией продолжал Пират. – Емельян Стравинский… Гм… что-то мне знакомое! Так-так! Зенонов? Кто такой Стравинский?

Зенонов тоже уже стоял у афиши, но по-прежнему выказывал полное равнодушие. Тем не менее он ответил:

– Великий русский композитор. Только не Емельян, а Игорь.

– Но тут значится Емельян! – не унимался Пират. – То ли псевдоним, то ли однофамилец! Загадка!

– Не загадка, – вдруг равнодушно вставил Сократов. – Е.А. Стравинский. Буддист. Из списка Анаксимандрова. Мы его тоже раскрутить должны. Он во Вьетнаме сейчас.

Сократов резко отвернулся и пошёл к заливу.

Часа два спустя Эпикурова сняла платье, оставшись в купальнике. Нельзя сказать, что за последние полгода она стала в редакции своей. Но и безмолвной, всё исполняющей и покорно кивающей «служанкой» она уже тоже не была. Её не просто замечали – к ней обращались. Она не просто позволяла себе высказываться – её слушали. Да, иногда с ухмылкой, как Пират. Да, иногда с высокомерием, как Сократов. Да, иногда с раздражением, как Зенонов. Но всё же: теперь Эпикурова вполне могла считать себя, да и была по факту, частью этой, странной для неё, компании. Эпикурова легко направилась к косе, где Шипучка впадала в Финский залив.

– Не советую, – раздался равнодушный голос Зенонова.

Эпикурова с недоумением к нему повернулась, и тот пояснил:

– Вода очень грязная. Бактерии! – голос Зенонова прозвучал как всегда сухо. – Если не доверяешь мне – спроси доктора Брюквину. Она – биолог. Всё тебе про бактерии расскажет.

Эпикурова остановилась, после чего медленно присела на горячий песок. Пират же, тем временем, открыл новую банку пива и начал разглагольствовать в обычной своей манере:

– Ой! Вы только посмотрите! Первым у нас Сократов стал наших гениев нахваливать. Но с ним всё понятно. Его Шестибоков поставил на место – он возвеличил Шестибокова! Ласточкина проигнорировала – он хвалит Ласточкину! Брюквина его попросту унизила – он трепетно вздыхает при упоминании Брюквиной! Ну не ругать же того, кто выставил тебя ничтожеством? Тут всё понятно. Но ты-то Устин чего? По тебе же, вроде, Брюквина катком не проехала? Ты-то её зачем хвалишь?

– Брюквина – учёный, она дело говорит, – снисходя до Пирата, пояснил Зенонов. – Она – эволюционист. Какие у тебя к ней вопросы? Ты в эволюции сомневаешься?

– Нет-нет! – расхохотался Пират. – Вовсе нет! У меня нет ни малейших сомнений, что человек произошёл от обезьяны! Особенно, когда смотрю на тебя!

Зенонов обладал странным свойством: иногда он мог вспылить из-за того, что всем казалось мелочью, но прямые оскорбления зачастую пропускал мимо ушей.

– Не от обезьяны, а от общего с обезьяной предка, – только и сказал он.

Сократов же, уже выпивший бутылку водки, просто не зафиксировал ни «поставил на место», ни «унизила», ни даже «ничтожество». Заплетающимся языком он отреагировал на единственное осознанное им слово «Брюквина»:

– Я думал… – Сократов икнул. – Я думал, они дураки… а они… они видят то, чего мы не видим.

– А после интервью с Шестибоковым ты утверждал, что они говорят то, что мы не слышим! – съязвил Пират. – Какие-то инвалиды мы у тебя получаемся, дружище!

Дружище непонимающе кивнул, как бы подтверждая тезис Пирата, а Пират продолжил, резко изменив тон. Его новый выпад казался уже откровенно агрессивным:

– Давай уже! Соберись! Приходи в сознание! Хватит! Ты просто раздавлен, вот и всё!

– А что такое сознание? – опять икнул Сократов.

Пират махнул рукой и уже равнодушно пожал плечами. Зенонов же, в отличие от Пирата, глядя на Сократова без осуждения, спокойно ответил:

– Нейронные корреляты.

Сократов уронил голову на грудь. Пару минут все сидели молча. Зенонов и Пират закурили. Эпикурова, казалось, что-то обдумывала. Обдумав же, тихо сказала:

– Да чего вы в самом деле! – в голосе Эпикуровой читалась досада. – Опять поругаться решили. А вы не ругайтесь! Сознание – это я! Посмотрите на меня! На это солнышко, на эту речку, на этот залив! Послушайте крик чаек! Вы понимаете? Сознание – это вот это самое мгновение.

Зенонов вскинул брови и бросил, впрочем, совершенно без раздражения:

– Вот ты как запела.

– Кстати! – воодушевился повеселевший от пива, но ещё не пьяный, Пират. – Ты же хорошо поёшь! Спой нам, Надюша!

Эпикурова, покраснев и от предложения спеть, и, особенно, от обращения «Надюша», замялась, но всё же пропела чистым и ясным голосом: «Есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь!» И весело рассмеялась.

Пират театрально зааплодировал. Зенонов грустно улыбнулся.

– А я думал, ты Стравинского напоёшь, – пошутил Пират. – Буддиста! Кстати, может, мне кто-нибудь объяснит, что же всё-таки такое этот буддизм?

Зенонов задумчиво помотал головой, Эпикурова лишь улыбнулась. Зато, после небольшой отключки, проснулся Сократов, как раз на слове «буддизм», и, видимо, тоже решил пошутить:

– О-о-ом! – протянул Сократов дурным, пьяным голосом.

Зенонов с недоумением посмотрел на Сократова и спокойно заметил:

– Ом – это единица сопротивления. При чём тут буддизм? Ты намекаешь, что буддист – как толстовец: сопротивления злу не оказывает? Ноль ом?

Зенонову никто не ответил. Опять повисла пауза. Пират же смотрел на Сократова, и лицо его приобретало уничижительное выражение.

– Устал я, – сказал наконец Пират, необычно серьёзным для себя тоном. – Я устал от ваших гениев. От твоих, Зенонов, проводов. От твоих, Сократов, слюней. Уволюсь к чертям!

На что Сократов вдруг выдал неожиданно связную для его состояния реплику:

– А ты съезди... во Вьетнам. К Стравинскому. Интервью возьмёшь. Развеешься... Буддизм узнаешь... Он буддист. Или будет буддистом... после интервью. Анаксимандров... обрадуется. Оп-платит.

В чём точно был прав Сократов, так это в том, что место для пикника было действительно уединённым. Ближайший пункт, куда могло подъехать такси, был на улице Транспортной, в километре от их стоянки. Зенонов и Пират подхватили под руки Сократова и поволокли его в этот нелёгкий километровый путь.

Эпикурова же прибрала стоянку. Весь мусор, включая окурки, она собрала в пакеты, после чего поспешила вслед уже скрывшимся мужчинам. Настроение у неё было прекрасным. Во-первых, на этот раз никто толком не поссорился. А, во-вторых, ей очень понравился город Сестрорецк, и она пообещала себе ещё обязательно в него вернуться!

Глава 18. Шуньята для каждого

Глава 18

Философский Листок №9 (август, 2023)

Шуньята для каждого

Идея этого интервью пришла мне в голову совершенно спонтанно. Случилось так, что неотложные семейные дела погнали меня в один из провинциальных городков нашей необъятной Родины. Разобравшись с делами, я выяснил, что до ближайшей электрички из города S в мой родной Санкт-Петербург ещё почти час. И вот, когда я, коротая время, неспешно прогуливался по хоть и провинциальным, но достаточно уютным улочкам S, мне на глаза попалась старая выцветшая афиша. Афиша сообщила мне, что по адресу площадь Свободы, дом два, в актовом зале музыкальной школы имени Рижского-Кабачкова состоится сольный концерт Е. А. Стравинского с оркестром. Программа называлась «Никакой Свободы Нет», вход анонсировался как свободный.

Емельян Арнольдович Стравинский… Сладкие воспоминания накатили волной и увлекли в безмятежную страну моего детства. Вспомнилось, как пацанёнком я толкался в бесконечной очереди, начинавшейся чуть ли не на Сенной площади и вливавшейся извилистой змеёй в парадные двери роскошной питерской Филармонии. Как на высокой галёрке сидел я, зажмурившись, и с упоением внимал каждой ноте, каждому пассажу умопомрачительной «Прелюдии до-диез-бемоль» великого маэстро. Как открывал глаза и не верил, что вижу самого мастера – великого Стравинского!

Где он теперь? Как замечательно было бы побеседовать с ним сейчас, взять интервью для журнала, обсудить первичность духа над материей… Но где же искать великого маэстро? Как известно, после распада СССР, маэстро Стравинский уехал в эмиграцию. Решился он на отъезд не вдруг, но решившись, уехал так, что найти его простому смертному представлялось совершенно невозможным. Но ведь зацепка была прямо у меня перед глазами!

Очнувшись от оцепенения, вновь смотрю на афишу: «музыкальная школа имени Рижского-Кабачкова»! А ведь я знаю одного Кабачкова! Пусть не «рижского», но зато вполне себе уроженца S! И сразу припоминается прокуренный голос изрядно подвыпившего Алексея Матвеевича, хваставшего: «выпили мы с Емелей по десятой баночке, да и пошли скручивать дорожные знаки на улице Воскова!» Правду ли говорил Кабачков про скрученный «кирпич» или нет – мне было неизвестно, да и к делу это не относилось. Но Кабачков мог знать, где искать Стравинского!

Итак, пусть и не с первого раза (в конце концов, помог обычный детский способ «на слабо»), я разжился заветной бумажкой с адресом Емельяна Арнольдовича. Оказалось, что Стравинский живёт в небольшой вьетнамской деревеньке на берегу Восточно-Вьетнамского моря. Отдельной ремаркой хотел бы поблагодарить нашего знаменитого доктора Жирафчица, который, сам не единожды побывав в научных экспедициях во Вьетнаме, дал мне несколько дельных советов, изрядно помогших мне сориентироваться на местности.

Очутившись по совету Василия Ильича на берегу Западно-Вьетнамского моря и двинувшись на восток, спустя всего пару дней я оказался на месте. Прямо скажу, что традиционные свайные вьетнамские жилища внешне меня совершенно не впечатлили. В детстве я рисовал дом так: квадрат с окном, крыша-треугольник и труба с завитками дыма. Покажи такой рисунок вьетнамскому ребёнку, он не сразу поймёт, что это. Во-первых, во Вьетнаме жарко и нет ни печей, ни печных труб. А во-вторых, типичные дома тут узкие, как пеналы, с плоской крышей и огромными воротами вместо окон и дверей. Как-то не вязался их вид с воспоминаниями о роскошном особняке Стравинского на Приморском шоссе города S. Шустрый вьетнамский мальчонка на вопрос о Стравинском неопределённо махнул рукой в сторону побережья. Из его вьетнамского лопотания я разобрал только слово «кафе», которое, видимо, имеет абсолютно интернациональный характер.

– Арбуз склевала ворона, а наказали цаплю! – так отреагировал на моё замечание о внешней неказистости деревеньки маэстро Стравинский.

Я, право сказать, не понял, кого Емельян Арнольдович подразумевал под цаплей, а кого под вороной. Но наказанным Стравинского назвать язык не поворачивался: кафе, пиво, телевизор, красивая женщина рядом. Тем временем маэстро продолжал:

– Но это ничего… Ничего! У нас, кстати, в доме всё есть: главное здание, хозяйственные пристройки, сад, пруд, хлев, курятник, двор, забор и ворота. Кстати, а как дела у Аркадия Юльевича? – внезапно сам задал вопрос Емельян Арнольдович.

– Профессор Шестибоков давеча открыл студию звукозаписи. Планирует нести гностицизм в массы. Будет накладывать тексты соответствующего содержания на лёгкие ненавязчивые молодёжные мелодии. В плане стилистики, если я не ошибаюсь, он говорит о сатерн-роке… Кроме того, буквально месяц назад мы отмечали издание его фундаментального труда «Все вы идёте к истине различными путями, а я стою на перекрестке и ожидаю вас».

И опять, не давая задать мне вопрос, Стравинский предпочёл спросить сам:

– А Вася? Как дела у доктора Жирафчица? Закончил ли он свою монографию «Ему дорогу показали, а он по тропинке идет»?

– Что вы! После этой монографии он закончил ещё две! Все тиражи давно распроданы. И я не перестаю изумляться Василию Ильичу: загодя предугадав маневр Шестибокова со студией, он, конечно, в пику Шестибокову, открыл студию сам и гораздо раньше! Он и название студии Шестибокова предвидел – «SinsRoad» – поэтому свою студию сразу назвал: «Флогистон XXI». Василий Ильич записал на своей студии два прекрасных альбома, и останавливаться не собирается! Очень вам рекомендую, в интернете они доступны!

– А как дела у Кабачкова? Алёша всё также пишет статьи?

– Пишет, пишет! Ещё как пишет! И всё также их никто не публикует. Если мне не изменяет память, в министерстве о нём отзывались примерно так: «если нет буйвола, так и на козе будешь пахать». Он всё также живёт с Ниной Егоровной. Доктор Брюквина, похоже, ценит Кабачкова больше, чем министр, говоря о «голове как у слона», правда, при этом почему-то поминая и «мышиный хвостик»… Или наоборот. Впрочем, как видно, они совершенно довольны друг другом…

Так и просидели мы во вьетнамской кафешке, попивая вьетнамское пиво. Емельян Арнольдович всё спрашивал и спрашивал, а я всё отвечал и отвечал. Отправившись же глубокой ночью домой на запад, я вдруг подумал: «А что, собственно, я узнал об этом великом человеке в ходе нашего интервью? Что я расскажу о нём нашим читателям?» И вдруг озноб прошёл по моей спине, и вмиг протрезвела голова, ибо я с мучительной отчётливостью осознал, прочувствовал ответ, который заключался в одном-единственном слове: НИЧЕГО!

Специальный корреспондент журнала

«Философский Листок»,

Акула-Пират

Разумные провода. Внезапная флуктуация

При попытке подключить кота Платошу к роботу Нейтринчику через интерфейс мозг-компьютер был жестоко расцарапан котом, свернувшим и повредившим экспериментальную установку. Делаю вывод, что для эффективного взаимодействия с котом робот Нейтринчик должен быть оснащён собственными нейроморфными механизмами. В первую очередь – моделью формирования болевых ощущений.

Научный редактор журнала

«Философский Листок»,

У.О. Зенонов

Глава 19. Люди в пещере

Глава 19

Люди в пещере

Зенонов внимательно читал статью Акулы-Пирата в последнем номере журнала. Пират прищурившись наблюдал за процессом, но Зенонов, как и обыкновенно, внешне не выражал никаких эмоций. Наконец, отложив журнал, Зенонов с интересом посмотрел на Пирата.

– Слушай, Пират, – начал Зенонов. – А ты вообще был во Вьетнаме? Вроде другие у них дома…

– А ты проверял? – с вызовом спросил Пират.

– Нет, – кратко ответил Зенонов.

– Ну вот и не проверяй! – Пират загадочно улыбнулся.

Зенонов несколько секунд пристально смотрел в глаза Пирату. Пират, приподняв брови, спокойно смотрел в глаза Зенонову в ответ, изображая что-то похожее на искреннее детское изумление. В результате в игре «кто кого переглядит» победил Пират. Зенонов отвёл взгляд, махнул рукой и пробормотал что-то про себя.

Находившийся тут же Сократов перевёл туманный взгляд с Пирата на Зенонова и, растягивая слога, заметил:

– Был или не был – этого мы не знаем… но деньги господин Анаксимандров на поездку выделил… Пират их получил…

– Вы свой тревел-блог получили? Получили! – зло огрызнулся в ответ Пират. – Какие ко мне ещё вопросы? А уж был там этот Вьетнам, или не было его, это уже моё дело!

– То есть ты хочешь сказать, что Вьетнама не существует? – невпопад спросил Сократов.

Зенонов, скорее грустно, посмотрел на Сократова, который последнее время говорил невпопад всё чаще, и промолчал. Пират же отреагировал. И хотя было совершенно очевидно, в первую очередь, самому Пирату, что Сократов то ли его неправильно понял, то ли неудачно выразился, Пират, из чистого озорства, решил подыграть.

– Я ничего не хочу сказать. Но вопрос твой интересен, – зубоскалил Пират. – Скажи, Сократов, а ты? Что ты знаешь о Вьетнаме? Ты там был?

– Нет, – равнодушно ответил Сократов.

– Так как же ты знаешь, что он существует? – продолжал издеваться Пират.

Зенонов наблюдал сцену с интересом. Проходившая мимо Эпикурова остановилась неподалёку и стала слушать. Сократов же совершенно растерялся.

– На карте… в интернете… – растерянно промямлил он.

– Карта – это бумага. Интернет – нули и единицы. А сам Вьетнам где? – продолжал глумиться Пират. – А про существование Стравинского тебе, очевидно, известно из списка Анаксимандрова? И это даёт тебе право быть уверенным в существовании Стравинского?

Зенонов начал ухмыляться, Эпикурова продолжала внимательно слушать, Сократов же совсем засмущался.

– В сестрорецкой афише ещё… – невнятно ответил он.

Пират с довольной улыбкой и гордым видом победителя повернулся к Зенонову и Эпикуровой, но, увидев абсолютно серьёзные глаза Эпикуровой, смутился. Эпикурова же, в полном соответствии со своим серьёзным видом, так же серьёзно и произнесла:

– Пират, ты не прав. Стравинский действительно существует. Я музыку Стравинского в детстве слушала. Была у него одна замечательная песня – «Все кошки попадают в рай». Правда, без оркестра.

Пират, выпучив глаза, смотрел на Эпикурову. В его взгляде читался немой вопрос: «Ты это сейчас серьёзно?» Эпикурова же, как ни в чём не бывало, спокойно продолжала, обращаясь почему-то к Зенонову:

– А вы, Устин Олегович, не слышали?

– Я музыку не слушаю, – так же спокойно, как и Эпикурова, ответил Зенонов. – Музыка – это колебание воздуха.

Безучастный вид Сократова, серьёзность Эпикуровой, спокойствие Зенонова при обсуждении, как казалось Пирату, столь пустого и откровенно шутовского вопроса, вывели его из равновесия, и он начал безудержно хохотать. Отсмеявшись, протирая мокрые от слёз глаза, он ехидно поинтересовался у присутствующих:

– Может, и все ваши интервью – просто колебания воздуха? Может, Сократов сидел в своей пещере и просто всё это брал с потолка? – Пират указал рукой на подшивку журнала.

Возникла неловкая пауза. Зенонов уставился в пол. Эпикурова тихонько ретировалась к сидевшему на диване Платоше и начала его гладить. Сократов задумчиво посмотрел в глаза Пирату. Пират же вдруг, ни с того ни с сего, раздражился и выкрикнул:

– А может и вообще ничего нет! Ни этой нашей пещеры, ни даже Сократова! Может быть, всё это мне только кажется?!

– А я, кстати, и не сомневаюсь, – всё так же спокойно ответил Зенонов. – Тебе-то точно всё только кажется. Истина – это вообще не про тебя. Где ты – а где истина?

– А и истины не существует! – рубанул Пират. – Уж мне-то поверьте!

Наконец-то свою реплику вставил и Сократов. Тихо, как будто бы обращаясь к самому себе, он спросил:

– Тогда всё, что мы пишем… это вообще… зачем?

Пират, для которого весь сегодняшний день превратился в «День Изумления», совершенно искренне, и очень эмоционально ответил:

– Как зачем? Что с тобой, Сократов? – и таким тоном, как будто объяснял прописные истины, продолжил. – Так за бабки! Уж не знаю на счёт Стравинского, но бабки точно существуют! За бабки и пишем!

В редакции повисла тишина, прерванная только вопросительным «мяу» Платоши.

Глава 20. В поисках истины

Глава 20

Философский Листок №10 (декабрь, 2023)

В поисках истины

Я не думал об истине, выбегая из дома под сумасшедший ливень, что разразился в Санкт-Петербурге летом 2010 года. Это лето выдалось одним из самых жарких в городе за всю историю метеонаблюдений, и тот августовский ливень стал для меня «манной небесной». Я выбежал во двор, плясал и глотал эти струи, по-моему, пел и смеялся, хотя точно уже не помню…

Истина. Истина была в том, что я, северный житель, измучился за полтора месяца жаркого, влажного зноя. Была ли эта истина «в ливне», или «в вине» (без которого, конечно, в тот счастливый для меня день не обошлось)? Я не думал об этом, но был ливень и было вино. Это и была истина. Истиной бил ливень и моё желание его; истиной была предшествующая ему жара; истиной было облегчение.

Объективна ли или субъективна истина? Емельян Арнольдович Стравинский, великий отечественный маэстро и композитор, не думал об этом, когда, познав все виды дождя: прямой дождь, косой дождь, горизонтальный дождь и даже дождь, который идёт снизу-вверх, наконец-то вышел из своего бунгало и прищурился на робкое, спустя полтора месяца впервые показавшееся, вьетнамское солнце.

Так есть ли «истина в ливне»? Мне, как главному редактору «Философского Листка», выпадает самая неблагодарная работа, а именно: ретранслировать раз за разом очевидные истины. Истина – не в том плох или хорош ливень. Истина в том, что ливень – это ливень, коли уж мы удосужились хоть как-то ливень определить. Ливень – истина. Моя питерская радость в связи с грянувшим ливнем – это истина моей радости, такая же, как истина радости Стравинского, когда ливень закончился.

Истина – радость! Радость, когда наше суждение о вещи, процессе, событии… феномене! – совпадает с истинным положением вещей. Ливень – это ливень. Радость – это радость. А истина – это истина!

Главный редактор журнала

«Философский Листок»,

Н.Е. Сократов

В поисках абсолютной истины

«И пошёл дождь, и разлились реки, и подули ветры». Вот таким нехитрым приёмом поэт Сократов попытался нам только что доказать тавтологию: «истина – это истина».

Нет, я-то всё понимаю. Но как же ощущал себя ты, думающий, разумный человек, читавший всю эту профанацию?

Демагогия, софистика, казуистика – это то, что сопровождало поиски истины на всём протяжении веков… Но что же делать? Мы так и обречены вечно блуждать впотьмах? А ведь ответ совсем рядом…

Математика! Вы только посмотрите на красоту этой науки! Например, возьмём три закона формальной логики Аристотеля:

Первый из них гласит, что Кабачков – это Кабачков. И, я как будто уже слышу возгласы гуманитарно-настроенных товарищей: «глупости, ежу понятно!» Но это очень важно. Ведь второй закон Аристотеля гласит, что это либо Кабачков, либо не Кабачков! И если Кабачков, просидев все новогодние праздники в праздности и излишествах, договорился, наконец, до того, что он ёж, то, где же истина? С точки зрения его коллег Шестибокова и Жирафчица, он может быть и чем-то похуже ежа, но с точки зрения Аристотеля всё очевидно: нельзя быть одновременно ежом и Кабачковым – третий закон. Закон непротиворечия.

Вы, математики, слышу я голос не математиков, сами себе законы придумываете, сами же себя и хвалите! Но абсолютная истина – это наша уверенность в посылах, причинах и следствиях. Если кто-то постулирует правило «Баклажанко идёт направо», а Баклажанко упрямо идёт налево, то это не проблема абсолютно истинной математики, а проблема… возможно, Баклажанко? Или постулирующих? Но уж точно не проблема математики, коли уж лево и право определены!

Научный редактор журнала

«Философский Листок»,

У.О. Зенонов

В поисках Деда Мороза

Пошли курить… И орут там: «Истина, не истина!»; орут: «Сектор Газа, Чайковский!»; орут: «Коммунизм, православие!»

Как же мне они все надоели! Что мне их дождь, или математика! Истина…

Дедушка Мороз, дай мне мужа богатого и красивого, не такого, как эти два! И пусть мир будет! На всей планете!

Пусть не будет математики и философии! Пусть всё будет у всех хорошо!

Зачем, зачем вы всё кричите? Зачем хотите или не хотите «знать, зачем тебе дана дороги нить»? Зачем мне ваши зёрна «чтоб колосом стать, вот вся и работа»?

Избавьте! Избавьте меня от этого всего! Не близка и не дорога мне такая ваша истина, которой и нет, наверное, вовсе.

Вы можете сделать так, чтобы люди были счастливы? Нет? Вы можете только кричать? Вам самим-то хорошо?

Дедушка Мороз, дай мне мужа сильного и смелого. Чтобы прогнал всех злых и бестолковых, лживых и горделивых! Не такого, как эти два! Пусть любовь будет! На всей планете!

Зачем? Зачем вы всё кричите? Пожмите друг другу руки! Помиритесь, если ссоритесь. От ваших криков цветы вянут, а ума я за вами не примечаю!

Зенонов помнит число «пи» до десятого знака после запятой, а Сократов говорит про основной вопрос философии. Счастливы ли эти два? Когда выпьют – да! Это и есть их истина!

Дедушка Мороз, не надо мне их истины, дай мне мужа: доброго и честного!

Вот, пришли с перекура и кричат опять, что красота, сила, добро – это философия; а ум и честность – математика… Хоть уши затыкай!

И не выхватывай у меня клавиатуру, Сократов, я всё равно допишу! Истина твоя, пьяная, на сегодня такая: либо сделай, наконец-то что-то толковое, либо хватит трепаться!

С Новым Годом, друзья! Добро, радость, счастье и любовь – вот чего я желаю! Желаю себе и желаю вам! И это моя истина!

Приходящая уборщица журнала

«Философский Листок»,

Н.Ю. Эпикурова

В поисках Платоши

30 декабря, корпоратив. Все напились, хорошо, что не подрались. Вроде разошлись, Эпикурова пошла с Сократовым, Зенонов ревновал, хотя – одинаковая дрянь. Сперва мне показалось, что редакционный кот Платоша потерялся, но, достаточно быстро, я нашёл его в коробке из-под ксерокса. Это и есть истина! Истина всегда конкретна. С Новым Годом, Платоша, с Новым Годом, дорогие друзья! Ура!

Специальный корреспондент журнала

«Философский Листок»,

Акула-Пират

Глава 21. Закурить можно?

Глава 21

Закурить можно?

После новогодних праздников Сократов не появлялся в редакции более трёх недель. Нельзя сказать, что это обстоятельство сильно отразилось на жизни редакции. Эпикурова по-прежнему поддерживала обширное помещение в идеальном порядке. Зенонов приходил каждый день и допоздна засиживался в своём углу. Он стал ещё более нелюдим и сух, полностью погрузившись в свои эксперименты, смысла которых в редакции никто не понимал. Что до Пирата – тот появлялся набегами, и в его случае было не совсем понятно зачем. Он приходил, рассказывал несколько анекдотов, подкалывал Зенонова и Эпикурову, выпивал пару чашек чая, а пару раз – по банке пива, а потом быстро попрощавшись, куда-то убегал.

Сократов появился в конце января и выглядел откровенно неважно. Первые пару дней он был не способен к какому-либо общению, кроме дежурных приветствий и прощаний. Эпикурова, смотревшая на него с большим сочувствием и сожалением, после его ухода долго проветривала редакцию. Реакцию Зенонова на Сократова оценить было трудно. Он не подшучивал над Сократовым ни в лицо, ни за глаза. Можно было предположить в нём даже некоторое сочувствие, но всё же преобладало безразличие с налётом презрения. Пират же отпускал шуточки, ничуть не стесняясь. А на третий день после появления Сократова, решив, что «Сократов сегодня получше», обратился к нему прямо:

– Слушай, Сократов, а помнишь ты как-то запретил нам в редакции говорить о политике, под угрозой увольнения?

– Помню, – отозвался Сократов. – Так вы с Зеноновым про политику с тех пор больше и не спорили.

– А у меня такое ещё предложение есть, – изображая заговорщицкий тон, перешёл к делу Пират. – Давай ты сейчас запретишь нам всем – под угрозой увольнения, конечно – говорить ещё и про истину? И, главное, Сократов, ты меня внимательно слушаешь? Давай ты запретишь набирать номера журнала во время наших совместных пьянок! Как тебе такая идея? А то два раза уже какая-то ерунда получилась: и в твой прошлогодний день рождения, и в этот Новый год.

– Давай запретим, – тут же согласился Сократов. – Запретить я могу. А почему последний номер – ерунда?

– Так там же бессвязный пьяный бред! – напирал Пират. – Что тут объяснять? Ты номер-то перечитал?

– Не перечитывал, – откликнулся Сократов и мгновенно погрустнел. – Не до того было…

Зенонов, до этого выбивавший дробь на клавиатуре, резко замер и повернулся к разговаривающим.

– Во-первых, я работаю! Программирую. А вы меня своими разговорами отвлекаете. Либо говорите тише, либо идите в цветочную галерею, – раздражённо начал он. – А, во-вторых, объясни нам, Сократов: если до журнала тебе дела не было, то до чего было? И где ты пропадал три недели?

– Я – начальник! – вскинул голову Сократов. – Когда хочу – тогда и хожу!

– То есть ты хочешь сказать, – тут же вставил шпильку Пират, – что ты свободен от коллектива?

– От Анаксимандрова может быть и не свободен. А вы мне кто? – прежние надменные нотки явственно послышались в голосе изрядно помятого Сократова. – Перед вами я отчитываться не собираюсь! Не нравится – до свидания! Незаменимых людей нет!

– То есть, ты – начальник? Захотел – уволил, захотел – премию выписал? Что хочу – то и ворочу? – резко переспросил Зенонов. – Интересное прочтение свободы!

– Ну, у тебя-то на всё есть своё прочтение! – презрительно улыбнулся Сократов.

Эпикурова – со шваброй и ведром – уже почти дошла до санузла, но остановилась и мимоходом спросила:

– Устин Олегович, а какое оно? Ваше прочтение?

– Свобода – это осознанная необходимость! – повернувшись к Эпикуровой, Зенонов направил на неё свой сумасшедший взгляд. – Я бы мог сейчас лежать на диване и читать Стругацких, и, может быть, мне бы этого и самому хотелось. Но я занимаюсь своей работой. Потому что это – необходимо. Как я надеюсь – необходимо всему человечеству! Вот этот выбор – и есть моя свобода!

Эпикурова поставила ведро на пол и воодушевлённо проговорила:

– Какие хорошие слова… – она искренне улыбалась. – Если свобода – это то, что вы говорите, тогда… свобода – это добро делать! Чтобы всем хорошо. Только вы, Устин Олегович, устали очень. Вам бы в Таврический сад прогуляться... Я бы тоже сходила…

Пират, ввернувший фразу о «свободе от коллектива» исключительно в качестве афоризма, наконец осознал, что случайно брошенное им слово породило спор. Но спор этот был на чуть ли не единственную тему, которую Пират считал для себя принципиальной. Свобода, воплощением которой он сам себя считал, потребовала от него немедленной реакции, и он театрально обратился к Эпикуровой:

– Какая глубокая мысль! – Пират картинно развёл руками. – Тебе-то простительно, но как же наш блестящий логик Зенонов умудрился приравнять необходимость к свободе?

Слово «блестящий» Пират произнёс с особым сарказмом. Выдержав секундную паузу, Пират, изображая искреннее изумление, спросил:

– А если я хочу делать зло – я не свободен?

– Тогда ты раб своего «хочу». А раб не свободен, – простодушно ответила Эпикурова, продолжая улыбаться.

Пират открыл было рот для ответа, но тут же, ничего не ответив, закрыл. На секунду замер, обдумывая, после чего решительно сделал шаг в сторону Сократова.

– Закурить можно? – вызывающим тоном спросил Пират.

– В кармане, в куртке, там, в прихожей, возьми, – сбивчиво и испуганно ответил Сократов.

– Да у меня есть! – продолжал напирать Пират. – Я имею в виду: здесь закурить можно?

– Нет, здесь не надо, – трусливая интонация Сократова намекала на то, что с вопросом «закурить не найдётся?» он уже встречался ранее, причём не с лучшими для себя последствиями. – На улицу выйди…

Пират вразвалочку пошёл в прихожую, сунул руку в карман своей косухи, достал пачку сигарет, развернулся на каблуках обратно к оторопевшим коллегам и так же не спеша пошёл прямо на Эпикурову. На ходу он достал зажигалку, прикурил, с наслаждением затянулся и, подойдя к Эпикуровой почти вплотную, выдохнул струю едкого дыма прямо ей в лицо.

– И кто здесь раб? – поинтересовался Пират. – А кто свободный человек?

Зенонов смотрел на происходящее глазами исследователя, без эмоций. Сократов безучастно смотрел в пол, полностью отстранившись от происходящего. Эпикурова перестала улыбаться. Посмотрев в глаза Пирату с упрёком и жалостью, она тихо спросила:

– Зачем в прошлом номере журнала ты написал, что я ушла с Сократовым, а Зенонов ревновал? Вот это твоя свобода? Да, я вышла из редакции вместе с Сократовым, но пошла к себе домой.

– А мне, знаешь ли, нравится быть творцом реальности. И да, это и есть настоящая свобода! – уже откровенно нагло ответил Пират. – Ты мне ещё спасибо скажи, что я всего лишь намёк сделал. По-хорошему, с пользой для журнала, я должен был описать постельную сцену. Пипл это хавает. Да, Сократов? И эта постельная сцена стала бы правдой, реальностью. В следующем номере, пожалуй, так и сделаю! С кем из нас ты хочешь постельную сцену? С Сократовым или с Зеноновым? А может быть, со мной?

В возникшей паузе Сократов резко поднял голову вверх, но, не найдя что сказать, медленно опустил взгляд обратно в пол. Зенонов тоже молчал, но сузил глаза и как-то неопределённо ухмылялся. Эпикурова же отреагировала на оскорбление – а для Эпикуровой сказанное Пиратом было несомненным оскорблением – с подчёркнутым достоинством. Она не дала Пирату пощёчину, не разрыдалась, не раскричалась, а тихо и сдержанно продекламировала:

– Просто ты, кроме постельной сцены, больше ничего не можешь придумать. У тебя нет ничего, кроме этого. Ни любви, ни друзей. Только бабки, постель и пиво. Ты раб своей пошлости, Пират!

И уже после этого Эпикурова расплакалась. Быстро-быстро она засеменила к цветочной галерее. Почуявший недоброе Платоша с громким «мурр-мяу» устремился за ней. Зенонов, наконец, поднял голову и, глядя прямо в глаза Пирату, холодно констатировал:

– Ты – дрянь! – сделав акцент на слове «ты».

В ответ Пират усмехнулся своей пиратской усмешкой и небрежно бросил:

– Я – свободный человек. А брань на вороту не виснет!

Сократов, по которому было видно, как ему физически плохо, неуверенно поднялся и невпопад, нечётко сказал:

– Раб, свободный человек… Что такое вообще человек? – и продолжил, рисуясь. – А? Не знаете? А я вот пойду к Шестибокову и узнаю! Шестибоков знает всё!

Глава 22. Это Институт Культуры!

Глава 22

Философский Листок №11 (май, 2024)

Это Институт Культуры!

Однажды, промозглым февральским вечером, я сидел со своим близким другом, доктором гносеологии Аркадием Юльевичем Шестибоковым, на его прекрасно оборудованной ботанической ротонде, где маэстро любил коротать время, иногда один, а иногда и в кругу своих родных и близких. Чиркнув зажигалкой и затянувшись, я поспешил открыть раму пластикового стеклопакета с той мыслью, чтобы дым шёл наружу, а не в обширную и шикарно обставленную залу Аркадия Юльевича.

Да… Это были те былинные времена, когда профессор Шестибоков ещё не помышлял о необходимости нести гносеологию в массы посредством сатерн-рока, а сам больше был озабочен вопросами бытия, познания, соотношения общего и частного и другими, столь же животрепещущими, вопросами, многие из которых я и сформулировать бы сейчас не взялся…

Солнце давно уже село. Через открытый стеклопакет ротонды на нас с прищуром, как бы одновременно издеваясь и нисходя к нашей слабости, пялилась луна. Аркадий Юльевич, созерцая луну, иногда плакал, иногда смеялся, но, неизбежно, настал момент, когда, приняв этот взрыв эмоций как вызов мироздания, он сразил меня наповал своим как всегда метким и чётким вопросом:

«Вот скажи мне, служитель Полигимнии, – так начал свою речь профессор. – Странным образом рыбы, ну или кто там, из воды выползли в процессе эволюции на землю, и из них появились люди!»

Профессор задумался, но продолжил: «Означает ли это, что человек тоже, при необходимости, может эволюционировать в рыбу? Ну, потому, что так проще выживать виду, и всё такое?»

Признаюсь, дорогие читатели, я был ошарашен столь глубокой постановкой вопроса! Ведь действительно: может ли? Не зная, что ответить, я поспешил уверить профессора Шестибокова, что вопрос осознан, понят и находится на рассмотрении. Сам же бросился в залу звонить доктору Брюквиной. Ибо кто, как не она, смогла бы пролить свет на такие досадные недоразумения нашего образования?

В результате общения с доктором Брюквиной выяснилось, что никакие рыбы ни на какую землю отроду не выползали. Рыб миллионы за миллионами лет выкидывает из моря (или из разливающихся рек) прибоем, где они и дохнут. На землю вышли земноводные. Ведь понятно, что: «В девоне в рыбьи реки нападало деревьев, создавших подводные джунгли, где рыбам пришлось ползать или ходить (плавничками, сперва). Кислорода в воде стало меньше, добывать его пришлось на поверхности воды, поднимая, внезапно, возникшую шею…» Ну и прочие несуразицы. Мысль Брюквиной была в том, что совсем не ради жизни на суше рыбы обзавелись такими изменениями, а, когда они таки вышли, а скорее были выброшены, на сушу, они уже были амфибиями. «Кто не приспособился – я не виновата», – сказала Брюквина, очевидно, возомнившая себя природой, и бросила трубку.

На ботанической ротонде на некоторое время всё затихло. Только луна продолжала пялиться и пялиться в окно. Закурили. И тут Аркадий Юльевич сразил меня наповал новым вопросом: «А люди? Мы те же рыбы? Люди с деревьев слезали тоже уже людьми?» Аркадий Юльевич умеет зреть в корень…

Я ничего не знаю о людях, но я знаю того, кто отчётливо представляет себе жизнь и перипетии жизни деревьев!

Бежим звонить академику Макару Андреевичу Баклажанко. Выяснилось, что: «Только лишь народившиеся млекопитающие полезли на деревья не от жизни хорошей, а спасаясь от хищников. И только было вздохнули с облегчением, как хищники полезли за ними». Каким же был ответ приматов, в которых уже успели обратиться те самые беглецы? «Стать ловкими, шустрыми и быстрыми – как Кабачков, – ответил нам Баклажанко, – либо стать большими, сильными и смелыми – как Качерыгин». Качерыгин, что ваш былинный богатырь, хищников победил, но стал массивен и тяжёл, вынужден был цепляться руками за ветки – вот вам и прямохождение.

Но тут, внезапно, наступила саванна… И кто же из них стал человеком? Закурили мы с Аркадием Юльевичем на ботанической ротонде и поняли, что с прямохождением Качерыгину, конечно, повезло. Но как же быть с Кабачковым?

Срочно набираем Василия Ильича Жирафчица!

Выяснилось, что очеловечить Кабачкова может культура! «Культура, друзья, – объяснял нам Жирафчиц, – это, в самом широком смысле, способность передавать знания! Нет, не путайте с инстинктами и не путайте с простым обучением! Инстинкт – это сложный комплекс безусловных рефлексов, он записан в генах. Обучение – это может быть и обычное условно-рефлекторное поведение. Но культура – это когда память коллектива становится важнее памяти отдельно взятого Кабачкова. Когда Кабачков слез с пальмы, ему рассказали, что такое хорошо и что такое плохо. Вот это и сделало из Кабачкова человека!»

«Было бы чем рассказать», – заикнулся было я. «Было бы что рассказать», – резонно заметил Аркадий Юльевич.

Василий Ильич не спорил и не возражал. Луна ушла за Северный Проспект, осветив окна дома напротив – там сохло бельё и грезились нимфы, как на картине Александра Степановича Седова «Брод».

«Пойду я, Аркаша», – промолвил я, проходя через шикарную залу в гардеробную и нахлобучивая на себя свою скромную оснастку. «Бывай, друг!» – отвечал мне Аркадий Юльевич Шестибоков, профессор, доктор гносеологических наук и почётный академик мириад академий планеты Земля и всей близлежащей Ойкумены.

Понуро идя домой мимо бетонного забора на улице Константинова, маясь и безответно страдая о чём-то несбывшемся, я вдруг хватаю телефон и звоню своему другу – ректору и почётному президенту Института Дискретизации Парадоксального Мышления, доктору всех наук, профессору Василию Ильичу Жирафчицу:

«Володя… Тьфу ты, блин! Василий Ильич!» «Спокойно, Сократов! – прерывает меня, уже всё предвидевший Жирафчиц, – посидим ещё в этом Храме Культуры! Покурим на евойной ботанической ротонде, поживём!»

После такого напутствия я счастливо возвращаюсь домой, но и с надеждой – уж кто-кто, а я-то в Храме Культуры ещё побуду!

Главный редактор журнала

«Философский Листок»,

Н.Е. Сократов

Разумные провода. Без права на ошибку

Опираясь на данные нейрофизиологии, собрал для Нейтринчика модель болевых ощущений. Гипотеза о том, что модель чувствует боль, пока не подтверждена.

Научный редактор журнала

«Философский Листок»,

У.О. Зенонов

Глава 23. Понимает, но сказать не может

Глава 23

Понимает, но сказать не может

Обстановка в редакции была напряжённой. Проявлялось это, в том числе, и в отношениях Пирата с Зеноновым. Они не только не разговаривали, но и вообще друг друга игнорировали, даже не здороваясь. Тем не менее, в один из июньских дней Пират сам подошёл к Зенонову, протянул ему руку и нейтральным голосом сказал:

– Помнишь, Эпикурова сказала, что тебе неплохо бы гулять в Таврическом саду? Так вот, я, конечно, не Эпикурова. Но есть разговор. Не хочешь пройтись, воздухом подышать?

Зенонов задумчиво кивнул и проследовал к двери редакции.

Расположились они под раскидистой лиственницей у Таврического пруда.

– Насчёт Сократова хотел поговорить. И про журнал вообще, – начал Пират. – Буду с тобой откровенен: всё это мне уже опостылело. Я больше не могу видеть этого почти окончательно спившегося Сократова. Я больше не могу читать в журнале эту откровенную ахинею. И я даже не про содержание. Если по началу он держал марку хотя бы по форме, то что теперь? Ты читал эту пьяную белиберду в последнем номере?

Зенонов отстранённо кивнул; казалось, он слушает Пирата в пол-уха, а сам погружён в какие-то свои мрачные мысли. Пират же продолжил:

– И я бы уволился к чертям, – зло произнёс он. – Но платят тут хорошо. И это удерживает. Но, боюсь, ещё парочка таких номеров, и Анаксимандров сам прикроет нашу весёлую лавочку. Такая халтура никому не нужна!

– Во-первых, откуда ты знаешь, что нужно Анаксимандрову? – спокойно ответил Зенонов. – А во-вторых, чего ты так окрысился на последний номер? Как по мне, так ничем не хуже и не лучше всех остальных.

– Нет, ты не понимаешь! – досадливо махнул рукой Пират. – Сейчас объясню! Смотри. То, что эволюционист Брюквина не может дать ему простого и внятного ответа «эволюция необратима», – это ладно, в это я не лезу. То, что Шестибоков выписан сам на себя не похожий…

– Погоди, – перебил Пирата Зенонов. – А откуда ты знаешь, какой Шестибоков на самом деле?

– Я его на митинге видел, – нетерпеливо ответил Пират. – Да не скалься ты! Был я на том митинге! И всю эту прелестную компанию действительно видел. Они действительно существуют. Я сейчас не про это.

Зенонов тихо рассмеялся. Пират посмотрел на него с изумлением, но продолжил:

– Я говорю не про то, что он пишет, я говорю про то, как он пишет! Это же просто ужасно с точки зрения стилистики! Да хоть на грамматику с пунктуацией посмотри! – напористо продолжал Пират. – Журнал спасать надо! Где мы ещё такое место найдём? Надо брать ответственность на себя. Ну или запретить ему пьяным на интервью ходить!

– Как ты ему запретишь? – тихо спросил Зенонов. – И… знаешь, что? Меня всё это на самом деле совершенно не интересует, меня другое интересует… Пойдём, Пират, в редакцию. И это… давай забудем? Я ссору имею в виду.

– Давай забудем, – согласился Пират. – А с Сократовым я всё равно поговорю.

Они молча пошли обратно в редакцию.

В редакции Пират преобразился: плечи его расслабились, на лицо наползла привычная ухмылка. Чуть-чуть помявшись, Пират подошёл к Сократову и начал говорить, но не серьёзно, как десятью минутами ранее с Зеноновым, а вновь одев на себя маску паяца:

– Ну и как там вообще? В гостях у сказки? – и Пират подмигнул Сократову.

Сократов посмотрел на Пирата пустыми, непонимающими глазами.

– Не понимаешь? – продолжал говорить Пират глумливо. – Я имею в виду – дома у Шестибокова.

После небольшой паузы Сократов медленно протянул:

– Это было бы моей мечтой…

– Что было бы мечтой? – не унимался Пират. – Трёхкомнатная квартира в советской девятиэтажке?

Сократов пожал плечами. Опять повисла пауза, после которой Сократов заговорил внезапно очень искренне:

– Я не помню! – выпалил он. – Я был сильно пьян. Кому-то звонил, с кем-то говорил, что-то записывал в блокнот. Где был – не помню. Я действительно записывал! Вот блокнот.

Сократов взял со своего рабочего стола блокнот, нашёл нужную страницу и развернул блокнот так, чтобы его было всем видно. Среди совершенно нечитаемой и местами перечёркнутой «вязи» Сократова явно красовалась написанная крупными печатными буквами и трижды подчёркнутая фраза: «ДУМАЙ ТОБОЙ ПОДУМАЮТ». Ухватившись глазами за эту фразу, Пират ещё шире осклабился и пошёл в атаку:

– Помнится, меня тут упрекали, что я реальность придумываю. Вот это вот всё, что ты пишешь, – Пират взял со стола последний номер журнала и сунул его под нос Сократову. – Вот с этого мне надо пример брать? Это твоя настоящая реальность?

Сократов смотрел на Пирата мутными глазами. Было в эту минуту в его облике что-то трагическое.

– Это как раз реальность и есть, – в глазах Сократова почувствовался вызов. – Единственная. Не придуманная.

– Пьяная, – пародируя тон Сократова, продолжил Пират.

– Пьяная, – легко согласился Сократов. – Да. Пьяная реальность. И это тоже реальность. И я кое-что понял. Хотя и не знаю, что, где и как со мной было.

– Это реальность твоя! – Пират начал заводиться. – Ты её мне не навязывай!

Зенонов, который, намереваясь работать, было уселся на своё место и включил ноутбук, повернулся к спорящим и с интересом обратился к Сократову:

– А что ты понял? Ты можешь это связно объяснить?

Блуждающий взгляд Сократова перебегал от Зенонова к Пирату и обратно.

– Культура – вот что делает нас людьми, – наконец неуверенно произнёс он. – Культура в самом широком смысле. Наш язык, наша религия, наши анекдоты и фольклор. То, что я услышал от других людей или прочитал. Вот что я понял.

Сократов подсмотрел в свой блокнот и продолжил:

– Кто я? Я – набор смыслов, которые я почерпнул от мамы и папы, из школы, от друзей и знакомых. А они откуда всё это взяли? Да оттуда же! – И Сократов акцентированно, как будто ставя жирную точку, закончил: – Жирафчиц – гений!

– Ты давай не зачитывай свой конспект! – злорадствовал Пират. – Не пересказывай то, что тебе Жирафчиц по телефону наговорил. Даже если ты решил считать его гением, где здесь ты сам? Или, в соответствии с твоим собственным определением, тебя просто нет?

Зенонов, который буквально пять минут назад в очередной раз для себя решил не спорить с «пустобрехами», увидев, как ему показалось, прореху в логике Сократова, удержать себя не смог. Ведь речь шла про логику!

– Вся культура есть в интернете, – заскрежетал он. В голосе Зенонова послышались интонации Нейтринчика. – Значит, ты, Сократов, только что назвал интернет человеком! В чём тогда разница? Разум человека, разум машины – это всё разум!

Зенонов зло смотрел на Сократова, который замотал головой, как боксёр, пропустивший два удара с разных сторон и попавший в нокдаун. Пират же не мог упустить возможность поддеть Зенонова, даже если для этого пришлось бы встать на сторону Сократова:

– Слушай, Устин, – Пират не хотел опять ссориться с Зеноновым, поэтому говорил спокойно и рассудительно. – Я где-то читал, что границы моего языка означают границы моего разума. Думаем-то мы на русском языке! А у интернета, у искусственного интеллекта – речи нет. Значит, нет и разума!

– Но Нейтринчик ведь говорил, – Зенонов вдруг внезапно повеселел. – И, кстати, умные вещи!

– Говорил интернет, – упрямо возразил Пират.

– Да какая разница? – не выдержал и вспылил Зенонов. – Тебе важен процесс или результат? Вы сами только что сказали: для разума нужны речь и культура! Вот, пожалуйста: у Нейтринчика есть и то и другое! И не важно, что через интернет, который, кстати, вот он, – и Зенонов повёл рукой вокруг себя. – Вам не нравится интернет? Но вместо него вы радостно готовы подставить бога, которого вы и в глаза-то не видели!

В это время из цветочной галереи вышли Эпикурова и вьющийся рядом с ней мурлычущий Платоша. Эпикурова что-то тихо напевала. Платоша своим мурлыканьем задавал её песне ритмическую основу. Ранее Зенонов, когда это не касалось его экспериментов, в бытовом плане проявлял к Платоше как минимум равнодушие, а иногда даже симпатию. Теперь же, увидев кота, он передёрнул плечами. Глаза Зенонова полыхнули безумным огнём.

– А вот у кота нет речи, – резко произнёс он. – И культуры тоже нет!

– Может Платоша, как собака, – отозвался Пират. – Или как сегодняшний Сократов – всё понимает, но сказать не может?

– Тогда о чём ты со мной всё это время спорил? – агрессивно отреагировал Зенонов. – Спор ради спора? Увольте! – и, посмотрев на Платошу, сухо добавил: – А этот мне ещё пригодится! – и в его глазах мелькнул холодный расчёт.

Услышавшая последнюю фразу Зенонова Эпикурова остановилась, взяла кота на руки, и направилась обратно в галерею, опасливо оглядываясь. Сократов тихо посапывал. Пират же расхохотался. Несмотря на то, что они с Зеноновым только сегодня оформили перемирие, он, как и всегда, не смог удержаться от подколки:

– Знаешь, Устин, есть у меня знакомый программист. И рассказал он мне вот такой анекдот, – как бы небрежно начал Пират. – И как раз про то, о чём мы сейчас спорили. Тебя история от программиста устроит?

Зенонов недоверчиво кивнул, и Пират с воодушевлением продолжил:

– Вот ты таких споров, как у нас, не любишь. Болтовнёй их считаешь. Но с маниакальным упорством работаешь над созданием искусственного разума. Я же ничего не перевираю? Работаешь?

Зенонов опять кивнул, теперь уже скорее с обречённым видом. А Пират продолжал дальше:

– Анекдот такой. Есть два помещения, разделённые стеной. В стене проделано тонкое отверстие, как раз подходящее чтобы просунуть туда лист. В одном из них сидит китаец, а в другом – ты. Устин, ты следишь за моей мыслью? – Зенонов вопрос проигнорировал, а не дождавшийся ответа Пират продолжил. – Задача китайца – понять, сидит ли в смежном помещении другой китаец. И вот он пишет на листе свои иероглифы и суёт их в щель. А ты эти листы хватаешь. Но ты же, Зенонов, не знаешь китайского?

Зенонов коротко кивнул и впился в глаза Пирата.

– Отлично! – обрадовавшись реакции Зенонова, уже поучительно продолжил Пират. – Но у тебя есть бесконечный стеллаж, весь с китайскими книгами. Ты ищешь эти китайские закорюки в каталоге, находишь нужную книгу, нужный вопрос и нужный ответ, опять же – на китайском. Потом ты старательно этот ответ перерисовываешь на бумагу, каждый штрих. А потом суёшь обратно в щель китайцу. Вопрос: поверит ли он, что общался с другим китайцем?

– Может, конечно, и поверить, – нехотя признал Зенонов.

– Вот! – восторжествовал Пират. – Это и есть твой искусственный интеллект! Это – воспроизведение без понимания! Это – отработка программы! А где разум?

Тут заговорили одновременно двое. Проснувшийся Сократов невнятно произнёс:

– Да-да! Всё верно, Пират. Это и есть наш журнал!

И одновременно с этим резко ответил Зенонов:

– Я пойду к Жирафчицу! И сам задам ему свои вопросы. В первую очередь – про мою модель боли!

Пират усмехнулся:

– Иди, конечно. Но как-то странно идти к тому, кого ты презираешь…

– Я их презираю. Но презираю в вашем изображении, – отчеканил Зенонов. – Вот пойду и посмотрю, какие они на самом деле. И существуют ли они вообще.

Глава 24. Что чувствуют андроиды, когда их бодают электробараны?

Глава 24

Философский Листок №12 (октябрь, 2024)

Что чувствуют андроиды, когда их бодают электробараны?

Жирафчиц меня не принял. Ссылка на Сократова не помогла. «К Кондрашке! Занят я! К Кондрашке иди со своими чувствами!» – реакция была вполне ожидаема, но я не простил бы себя, если хотя бы не попробовал встретиться с самим ректором. Но, как говорится: «К Кондрашке – так к Кондрашке!» Если вдруг кто не знает: «Кондрашка» – это Кондрат Иванович Новобазаров. Бывший аспирант, а теперь уже и вполне состоявшийся кандидат всех наук, ученик Жирафчица.

– Садись, Устин! На вот тебе! – Новобазаров пододвинул ко мне бокал, после чего ткнул указательным пальцем в початую бутылку водки. – Василий Ильич отзвонился, сказал, что «придёт какой-то Устин, с какими-то чувствами». Давай, выкладывай! Какие такие чувства? С чем пришёл?

Водку пришлось выпить. Но следует прояснить про «чувства»:

В прошлом месяце моя студентка Артемисия по моей просьбе быстренько собрала по моей схемке простенькую модель боли. Но что-то пошло не так – модель парадоксальным образом не заработала. Что должен делать настоящий учёный в такой ситуации? Правильный ответ: обратиться в академию «тех самых наук»! Поскольку моя схема возникновения боли не работала «парадоксально», вот я и пришёл в знаменитый Институт Дискретизации Парадоксального Мышления в надежде, что мне помогут, если уж не сам ректор Жирафчиц, то уж хоть кто-нибудь.

– Собственно, не столько с чувствами, сколько с болью, – отвечаю я Новобазарову и подкидываю ему свою схемку. – Смотрите, вот – нейрон, на входе нейрона – паттерн импульсов, на выходе – сигнал боли…

– Боль – это что? – перебивает меня Новобазаров, пододвигая бутылку водки в мою сторону. Разливаю.

– Ну как? – ответ кажется мне очевидным. – Боль – это аларм, сигнал тревоги. Организм как бы сигнализирует нам, что что-то пошло не так и неплохо бы предпринять какие-то аварийно-спасательные мероприятия. Иногда организм справляется сам, без нашего участия, – это рефлекторные реакции: нас ущипнут за руку – мы её не задумываясь отдёрнем. А, когда рефлекторная реакция не предусмотрена, организм просто говорит нам: «Сделай уже хоть что-нибудь!»

– Очень хорошо, что ты уже отличил себя и свой организм, – как бы подбадривает меня Новобазаров. – Так нам будет проще… – Кондрат Иванович снисходительно кивает, прячет пустую бутылку под стол и, движением фокусника, достаёт из ниоткуда бутылку новую – непочатую.

– Я не вполне понимаю… – я пытаюсь быть максимально вежливым, что даётся мне с трудом, ибо вся эта идеалистическая казуистика уже изрядно надоела. – Это всё какая-то игра слов! К делу совершенно не относящаяся. А дело в том, что, когда тебя бодает баран, в коже твоей происходит химическая реакция, афферентные нейроны превращают химию в последовательность электрических импульсов, которая, добежав до мозга и пройдя через серию нейронов же, возвращается по нерву к эфферентным нейронам, которые превращают последовательность импульсов в химию – сокращение мышц. Но у нас c Тёмой ничего не получилось…

– Устин, у вас с Тёмой… – Новобазаров усмехается. – Артемисией? Сам ей имя такое придумал? – ничего и не могло получиться! Ты с каким вопросом ко мне пришёл? Сам разбирай свои схемки! Твой афферентный нейрон – это, вообще, что?

– Ну как что? Говоря техническим языком, это – АЦП – аналогово-цифровой преобразователь…

– Так при чём здесь боль? – Новобазаров перебивает меня. Выпиваем. – Где живёт твоё чувство боли? Твоё субъективное ощущение боли? В АЦП?

– Во всём вместе… – выпиваем ещё.

– Дурак! – я уже не обижаюсь на Новобазарова, а тот продолжает говорить мне зло, с напором. – При чём тут «всё вместе»? АЦП рождает чувство боли? Электрический провод-нерв? ЦАП? Нейрон, который к боли не специфичен, ведь не бывает же «специальных нейронов боли»? Нейрон – это лишь функция! Как учил меня Василий Ильич Жирафчиц: где, среди этих нейронов, твоя личность?

– Личность моя – в культуре! – теперь уже и я совершенно завёлся. – Очевидно любому ректору, что без культуры, без передачи знаний не будет никакой личности. Как и без этих АЦП не будет никакого чувствования!

– Дважды дурак! – кричит Новобазаров, и мы выпиваем. – Культура! Чувствует ли боль твой котик? Что там у него с культурой? А чувствует ли боль твой запрограммированный андроид? Тебе, с твоей Тёмой, надо не схемки реализовывать, а… – Новобазаров осёкся и уже спокойно продолжил. – А чувствовать больше!

Ну, что тут сказать? Помолчали, отдышались. Новобазаров, скорее уже даже примирительно, спрашивает:

– А сознание? Сознание твоё – это что такое? Как ты думаешь?

Отвечаю, вкладывая максимально доступный мне сарказм:

– Единственный гарантированно правильный ответ, Кондрат Иванович: думаю я на русском языке. А был бы китайцем – да, думал бы по-китайски. А как думают воспитанники Загорского дома-интерната слепоглухих детей – это уж, прошу прощения, я не знаю. Хотя, насколько мне известно, по крайней мере одна выпускница этого интерната стала научным сотрудником.

– Трижды дурак! – теперь Новобазаров произносит это скорее нежно, с любовью. – Все русские и китайцы, все слепоглухие и умственно отсталые, все котики и все бараны – субъективно ощущают. Чувствование. Как ты собираешься его смоделировать с твоей Артемисией? – сказав это, Новобазаров задорно мне подмигнул.

– Я не знаю, что такое чувствование, – вынужденно соглашаюсь я. – Но я уверен, что не бывает чувства без этих самых нейронов, без материального, если угодно, носителя!

– Ой ли? – улыбается Новобазаров. И я улыбаюсь вместе с ним.

Ночевал я, как помню, на улице Покрышева, около станции метро «Старая Деревня», что уютно расположилась на северо-западе города Санкт-Петербург. Пока ночевал – клянусь вам, друзья! – не чувствовал ничего. Как говорят в таких случаях: спал, как убитый.

Научный редактор журнала

«Философский Листок»,

У.О. Зенонов

Разумные провода. Проблеск надежды

Помещённые в замкнутое пространство – коробку от ксерокса – Платоша и Нейтринчик вступили в тактильный контакт. Таким образом, кот и робот продемонстрировали способность к коммуникации.

Научный редактор журнала

«Философский Листок»,

У.О. Зенонов

Глава 25. Мировоззрение уборщицы

Глава 25

Философский Листок №13 (январь, 2026)

Мировоззрение уборщицы

Сократов в запое уже больше года. Главный, блин, редактор. Философского, блин, журнала. Н.Е. Сократов. Уже НЕ Сократов.

А Зенонов!.. Зенонов кандидатом наук решил стать. Диссертацию пишет. Ну, Бог ему в помощь! Ходит важно, бегает деловито, щёки надувает. Конечно, напыщенный. Всё такой же бестолковый. Неинтересный. Ни разу ни в чём не помог и даже не предложил. А я и не прошу.

А вот Акула-Пират (который тоже стал по-тихому заливать), когда был молоденьким – был хорошим! Смешным и весёлым. Но подрос уже, молодость проходит, а ничего, окромя молодости, в нём никогда-то и не было. Немного обидно за него, он так обворожительно улыбался на летучках…

И вот я – Надежда Эпикурова – стою в пустой редакции «Философского Листка». Нет, тут не грязно. Редакция не заброшена. Вот уже три с половиной года я продолжаю здесь прилежно прибираться. Мою пол, стираю пыль с цветов в галерее, наливаю воду в поилку и кладу корм в мисочку моему лучшему другу – коту Платоше. Анаксимандров – этот толстый, наглый упырь – продолжает платить мне деньги за уборку. Зачем-то всё ещё держит здесь свою контору, зачем-то платит за помещение. Бизнес у него. Ничего в этом бизнесе не понимаю. По-моему, весь этот бизнес – сплошной обман и надувательство. Платит он мне пятнадцать тысяч рублей, за два раза в неделю по полтора часа. За уборку. Ну так… Подумаю ещё… а пока думаю, – приберусь здесь.

Но ветер! На всём белом свете ветер! И в редакции, судя по всему, был ветер. Видимо, Зенонов забегал. Разбросал тут всё опять. Книги, листы, бумаги! Господи! Трогать-то это всё можно? Или тронешь – а он опять потом наорёт при встрече? Натоптал ещё здесь, скотина…

Что это? Листки с текстами. Всё перечёркано. Дай-ка посмотрю? Можно, наверно, ведь и посмотреть! Надеюсь, от этого не спиваются так, как эти растяпы? Или спиваются? Авось, я уж не сопьюсь от ихнего чтения! Так что же тут рецензировал Зенонов?

Рассказ. Некий Кабачков отправился в Древнюю Грецию. Уже не смешно. Так не бывает! С грубыми и вульгарными шутками и прибаутками обидел там какого-то почётного мудреца. Как я поняла из прочитанного, причина была лишь в глупости и наглости Кабачкова. Наглость я терпеть не могу! Да такой жалкой личности, как этот вот Кабачков, и не сыскать. А что Зенонов-то пишет в своей рецензии? «Мозги у автора набекрень! Сократа с Платоном перепутал! Иди учись – щенок! Отказать!» Ну что? Пусть учится! Я бы тоже поучилась, но некогда! Хотя писательский талант у парня точно есть, теперь-то я в этом кое-что понимаю.

И чей же это рассказ? Кто, так сказать, автор? Подписано: А.М. Кабачков. Как? Сам Кабачков, сам же про себя и пишет? То есть он ещё и бахвалится своей глупостью и наглостью?.. А ведь я что-то слышала о Кабачкове. Не про него ли Сократов в своё время говорил, что с ним и говорить-то не о чем?! Точно! О нём! И действительно – не о чем! Но, с другой стороны, зачем же Зенонов унижает, какого-никакого, но человека?! «Щенок», «мозги набекрень». Вот это – совсем плохо. Гораздо хуже, чем ерунду писать.

Но что-то зачиталась я. А в комнате всё ещё беспорядок: книга лежит открытая, помятая. Ещё и отпечаток грязного ботинка на странице. Так-так. Посмотрим-почитаем. Что здесь? А вот, пишут: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит». Кто же это? Опять Кабачков? Нет, какой-то Павел. Но написано тоже очень талантливо! И как раз про то, что надо.

За годы, проведённые в этих стенах я поняла лишь одно: все эти разговоры, споры, подтрунивания друг над другом, крики и маты – всё пустое. Есть основа. Как когда-то сказал Зенонов – базис. Умное слово, но звучит оно правильно. Есть, простите уж мнение уборщицы, – мировоззрение, идеология.

Так вот, это говорю вам я – уборщица Эпикурова. Надежда Юстиниановна. Моя основная идеология такова: всё, что работает на сближение, на взаимную эмпатию людей; всё, что ведёт к дружбе, к взаимовыручке; всё, что мирит, смягчает; всё, что про любовь, взаимопонимание и поддержку – это и есть добро. И думай крепко, ведут ли твои слова, действия и правильные посылы действительно к добру. Кажущийся тебе недостаток человека, даже истинный, можно подать по-разному. Можно так или иначе, мудро, трудолюбиво, деликатно подвести его к пониманию посыла, который ты хочешь до него донести. А можно ткнуть его мордой в то же самое, но грубо, высмеивая и унижая его перед собой и другими. И последнее – зло.

Вот такое у меня, среди прочего, простецкое мировоззрение уборщицы. Там у меня ещё много интересного, помимо работы на сближение: дружба и справедливость; доброта и счастье; взаимовыручка и сострадание; отзывчивость и любовь! Но это я уж в другой раз вам напишу.

А вы – смейтесь, издевайтесь, возвышайтесь! Ведь всё это по вашему праву! Ведь вы в праве! Вы умнее, прозорливее, лучше. Ну… вы поняли. Кто сильнее.

А смеяться над нами – косноязычными –просто. Мы же всего лишь уборщицы!

Пол помыла, Платошу погладила, говно его прибрала! Пыль с компьютера Сократова стёрла… кстати! А не напечатать ли мне новый номер «Философского Листка»? Уж больше года журнал не выходил! Как раз с тех пор, как Сократов крепко запил…

Что же – и напишу! А вы – простите меня, дуру!

Приходящая уборщица журнала

«Философский Листок»,

Н.Ю. Эпикурова

Разумные провода. Количество – в качество!

После верификации модели болевых ощущений, разработал и исследовал модель формирования ассоциативных связей и модель эпизодической памяти. Как и ожидалось, объединение моделей в общую схему породило эмерджентность. Нейтринчик проявляет выраженную способность к обучению и стремится принимать самостоятельные решения.

Научный редактор журнала

«Философский Листок»,

У.О. Зенонов

Глава 26. Тоже диссертацию напишешь!

Глава 26

Тоже диссертацию напишешь!

Последний год жизнь редакции слабо соответствовала слову «жизнь». Только Эпикурова бывала в редакции регулярно, продолжая поддерживать уют непонятно для кого и непонятно зачем. Да, месяц назад она набралась наглости и выпустила свой номер журнала. Эпикурова очень боялась реакции, но реакции не было – ни от кого. Эпикурова была этому скорее рада.

Попытки выйти на связь с Сократовым были совершенно бесполезны. В лучшем случае он просто не отвечал, а если и отвечал, то так, что лучше бы он не отвечал вовсе. Зенонов и Пират бывали в редакции крайне редко. Зенонов, когда случался в редакции, тут же садился за ноутбук и что-то печатал, иногда ковыряясь в Нейтринчике. Нейтринчик перемещался по редакции, а иногда и во дворе, что-то говорил, чем-то мигал. При этом на экране ноутбука Зенонова мелькали графики, до которых Эпикуровой не было никакого дела. Эпикурова и не вникала. У неё была своя работа – какой-никакой, но всё же заработок.

Но Зенонов по крайней мере что-то делал. Зачем приходил в редакцию Пират – оставалось для Эпикуровой полной загадкой. Он просто отмечался, мол, редакцию посетил. Но по факту его приходы превращались в пустопорожнюю болтовню, отвлекавшую Эпикурову от работы. Анекдоты, чай, опять анекдоты, и, в конце концов, Пират небрежно прощался и уходил. А Эпикурова оставалась.

В этот морозный январский день Эпикурова занималась цветами в галерее: поливала, протирала листья, насыпала в кашпо жидкие и быстрорастворимые кристаллы удобрений. Фаленопсису требовалось высокое содержание азота, цимбидиуму – фосфор и калий, а мединилле – железо и магний. Всё это Эпикурова строго соблюдала, а Платоша, как мог, ей постоянно мешал, требуя к себе внимания.

Уже заканчивая с последним фикусом, Эпикурова вдруг услышала звук открывающегося замка. В прихожей послышались знакомые голоса, и, спустя три минуты, в галерее появились Пират и Зенонов. Необычно было не только то, что они появились одновременно – последнее время такого практически никогда не случалось. Необычно было ещё и их оживлённое и вполне дружелюбное общение. В последний год стало очевидным: хотя ни Зенонов, ни Пират, каждый по своей причине, ссориться друг с другом явно не желали, но их нахождение в одном помещении неизбежно приводило к взрыву. «Как кислород и водород», – как-то раз сказал Эпикуровой Зенонов.

– Привет, Надя! – доброжелательно обратился к Эпикуровой Пират. – Ты только посмотри на нашего красавца! Устин! Расскажи Надежде Юстиниановне, чем таким ты сегодня отличился?

Зенонов сдержанно пожал плечами. А Эпикурова, видя дружелюбное общение между ещё недавними врагами, улыбнулась во весь рот.

– Чем, Устин Олегович? – радостно спросила она, попадая в тон Пирата.

Зенонов опять пожал плечами. Пират же, по своему обыкновению, принял театральную позу и собрался было ответить за Зенонова, но тут в прихожей опять послышался звук открываемой ключом двери. Пират прервался.

Спустя минуту в галерею зашёл Сократов, которого никто из присутствовавших не видел уже более года. Сократов был не похож на самого себя. Он, вне всякого сомнения, не выглядел как человек, находящийся в запое. Но и на прежнего Сократова – надменного, одним видом изображавшего своё превосходство – он тоже похож не был. Остановившись у входа в галерею, Сократов тихо и спокойно поздоровался:

– Здравствуйте, коллеги!

– Оба-на! – Пират, даже обалдевший, не мог не глумиться. – Кого мы видим! Явление Христа народу! Здравствуй, Сократов! А где ты был?

– Я был в запое! – ответил Сократов. В его глазах читался вызов. – Но месяц назад я подшился.

– Это хорошо, что подшился, – резонно отреагировал Пират. – А чего пил? Осознал не только величие наших гениев, но и собственную полную ничтожность на их фоне?

Пират ехидно и хищно улыбнулся. Эпикурова, перестав радоваться, посмотрела на Пирата с нескрываемым осуждением. Зенонов, молча смотря в пол, сделал шаг к стене и опёрся на неё. Сократов же без злости, спокойно и без вызова ответил:

– Банальная личная катастрофа… это – не важно. Работы много, и я готов работать. Вы меня простите?

Произнеся это, Сократов исподлобья посмотрел на коллег.

– А как же Анаксимандров? Ты с ним последний год общался? – продолжил спрашивать Пират, не отвечая на вопрос Сократова.

– Мы общались, – Сократов смутился. – Я всего не помню… и переписка сохранилась не вся. Но у меня сложилось странное впечатление, что всё происходящее у нас его совершенно устраивает. И я действительно не понимаю: почему?

Смотревший в пол с самого момента появления Сократова Зенонов вдруг поднял глаза и, обращаясь как бы ко всем, но одновременно и ни к кому конкретно, сказал:

– А я сегодня диссертацию защитил. По специальности «Когнитивное моделирование». Мы как раз отметить хотели. Вот, Пират был на защите, поддержал меня. Пройдёмте в залу. Как раз и поговорим. Про всё.

Сократов, Зенонов и Пират сели рядом у большого редакционного стола. Эпикурова с Платошей, тоже прошедшие в залу, держались в стороне. Никто не пригласил Эпикурову присоединиться к беседе, но никто её и не гнал. Застолья, как такового, тоже не произошло. Зенонов, с учётом появления Сократова, за выпивкой и закуской не пошёл. Первым заговорил Зенонов.

– Это хорошо, что ты вернулся, – обратился он к Сократову. – Мне сейчас руки очень нужны. Наконец-то я подхожу к настоящим результатам. И, если всё получится, нам никакой Анаксимандров не нужен будет. У нас не то что журнал этот жалкий – у нас свой институт будет!

Зенонов, обычно скупой на слова, говорил с воодушевлением. Пират ухмыльнулся. Сократов же, не проявляя эмоций, спросил Зенонова:

– Как всё прошло? Я имею в виду защиту.

– Нормально прошло, – отчеканил Зенонов. – Вот Пирата спроси. Он был. А мне самому рассказывать незачем.

– Защита прошла отлично! – Пират умел выбрать такой тон, когда было совершенно непонятно, говорит ли он серьёзно или глумится. – Никто ничего не понял, но слог Устина всем понравился! К докладчику даже было пять вопросов! Правда, четыре из них задал я!

Сократов внезапно улыбнулся и поинтересовался у Пирата:

– И какие же? Про коммунизм?

Пират расхохотался, выпячивая указательный палец в сторону Сократова.

– Угадал! – отсмеявшись, ответил Пират. – Почти! Я задал вопрос про производительность его решения, – Пират подавился смешком, но продолжил. – А ещё я уточнил основные сценарии применения разработки Устина. Узнал у него, проводил ли он сравнения с аналогами. И, напоследок, поинтересовался дальнейшими направлениями его исследований. Должен отметить, что Устин блестяще ответил на каждый из вопросов. Аудитория была в восхищении!

– Ну а пятый вопрос какой был? Который задал не ты? – азартно спросил Сократов, продолжая улыбаться.

– А пятый вопрос был такой, – моментально ответил Пират. – Цитирую: «Нет ли ещё вопросов к соискателю?»

Все расхохотались, даже стоявшая в стороне Эпикурова. Непривычно довольный Зенонов, отсмеявшись, вдруг обратился к Сократову:

– Я, кстати, про руки не шутил. Действительно нужны, – Зенонов постепенно переходил к своей обычной рубленой манере речи. – Хочешь – давай ко мне в аспиранты! Я теперь официально могу научной работой руководить. А ты в себя придёшь. Потом – увлечёшься. А потом тоже диссертацию напишешь! Как ты умеешь! Ты же прекрасно пишешь! Или я тебе напишу, если у тебя самого времени не будет. За небольшую сумму – договоримся!

Сократов, выслушавший необычно пылкую для Зенонова речь, вдруг опять помрачнел, лишь отрицательно помотав головой в ответ.

– Ты же в номере с Новобазаровым писал, что у тебя и так есть студентка, – встрял Пират. – Артемисия, так ты её назвал? Зачем тебе ещё Сократов?

И тут Зенонов первый раз за три с половиной года пошутил:

– Под Артемисией я тебя имел в виду.

Пират, как и все остальные, не привыкший к шуткам Зенонова, сперва недоумённо на него посмотрел, потом улыбнулся, задумался, что-то внутри себя взвешивая, ухмыльнулся и расчётливо ответил:

– Ну раз меня, то я и буду твоим аспирантом. Возьмёшь?

Зенонов вскинул брови, тоже задумался, а потом молча кивнул.

– Отлично! – Пират хлопнул в ладоши. – Договорились! Теперь по Сократову!

Происходило что-то невероятное. Пират нагло и цинично пытался забрать власть в редакции. При этом сам Сократов – формальный начальник – смотрел на выходку Пирата грустно и отстранённо. Но теперь его реакцию уже невозможно было списать на алкогольную зависимость. Сократов был абсолютно трезв. Зенонов же, после согласия Пирата, ушёл в себя: о чём-то думая и чему-то усмехаясь.

– Я очень рад, что ты вернулся, – начал Пират, изображая искренность. – Но тебя давно у нас не было, а вопросов накопилось много! Первый вопрос – зарплата. Зарплаты у нас по-прежнему хорошие, но ведь есть и инфляция! Может быть, ты дашь мне телефон господина Анаксимандрова?

Сократов посмотрел на Пирата с интересом, ничего не ответил, но твёрдо помотал головой.

– Ладно! На это я и не рассчитывал, – продолжил Пират. – Второй вопрос – наш журнал. Ты говоришь, что Анаксимандрова всё устраивает – это хорошо! Но если ты уж вернулся, и мы продолжаем работать, то хочу тебя попросить: больше ни одного такого текста, как было после твоего интервью с Брюквиной, быть не должно! Ты меня понимаешь?

Сократов кивнул, пристально смотря на Пирата. Пират же, не видя никакого сопротивления от Сократова, вдруг смягчился. Неожиданно мягко он произнёс:

– Сократов, у тебя же превосходный стиль, ты умеешь красиво писать! Продолжай! Кто там у нас следующий? Качерыгин? Кабачков? Сделай это так, как только ты и умеешь!

Пират и Сократов смотрели друг на друга. Наконец, Сократов сказал:

– Я всегда думал, – начал он неторопливо, – что это я рисую реальность. Я вообще раньше слишком много думал о себе. А оказалось всё иначе. И не банальный перевёртыш: реальность рисует нас. Оказалось, что это именно мной же нарисованная реальность рисует меня. Вы понимаете? Я подумал в какой-то момент: очень важно, что именно рисуешь ты сам! Своими руками, своей головой… – и Сократов вдруг обхватил свою голову руками, продолжив с какой-то уже неизбывной тоской: – Пират, ты уж меня прости, но я не буду рисовать Кабачкова, Качерыгина или кого угодно ещё так, как это угодно тебе, или даже Анаксимандрову. Я думал, что я для них Бог, что это я их пишу! Но…

– Вас, господин Сократов, тоже пишут, – раздался в тишине голос Эпикуровой. – Вы только не обижайтесь, вы всё очень честно и замечательно сказали!

– Кто же? Кто же нас пишет? – Сократов повернулся к Эпикуровой.

– Так Бог и пишет! – Эпикурова произнесла это с искренним изумлением от того, что кто-то может не понимать столь непреложной для неё истины.

Новоиспечённый кандидат наук Устин Олегович Зенонов, до этого момента смотревший в пол, вдруг взорвался. Вскинув голову к Эпикуровой и впившись в неё своими пылающими глазами, он закричал:

– Ты! – Зенонов почти задохнулся. – Да, ты! Ты сама-то понимаешь, что ты сейчас делаешь? Человек ходить учится! А ты к нему со своими костылями лезешь! Ты же ему только мешаешь! Уйди со своим богом!

Эпикурова опять рыдала в санузле. Платоша сидел у двери, надрывно мяукая, просясь к своей хозяйке. Пирата не пронимало ничего – он ухмылялся. Сократов с сожалением помотал головой и первым прервал молчание:

– А вообще интересно, каково это – быть буквами на бумаге, – и, глянув в опять сверкнувшие пламенем глаза Зенонова, спокойно закончил: – Пойдём обедать, Устин.

Зенонов, умевший неправдоподобно быстро воспламеняться и гаснуть, погас:

– Пойдём, – буркнул он Сократову. После чего повернулся к Пирату и отчеканил: – А ты, аспирант, иди диссертацию пиши!

Глава 27. Кабачков идёт на вы

Глава 27

Философский Листок №14 (февраль, 2026)

Кабачков идёт на вы

Забежав намедни на кафедру к коллегам из группы «Семантического реагирования на поведенческие флуктуации», был озадачен их вопросом: «А что вы, уважаемый Алексей Матвеевич, думаете о “Философском Листке”?» Стоит отметить, что ни о каком листке, а тем более – философском, в тот конкретный момент времени я не думал. Равно как не думал я о нём и когда-либо ранее. Просто потому, что существование этого «журнала» стало для меня абсолютной сенсацией. Со слов же коллег получалось так, что это чуть ли не ведущее анти-конъюнктурное и анти-анти-антинаучное издание в мире! В котором, опять же, со слов моих коллег, речь неоднократно заходила и о моей скромной персоне.

Что ж... Полистал я эту подшивку. Прямо скажу: хоть и не без труда, едва-едва, по диагонали, но осилил последние тринадцать номеров.

И открылось мне следующее: я – Кабачков – в этой подшивке самый плоский и пассивный персонаж! У меня нет ни одного прямого монолога, у меня нет внутреннего мира, у меня нет развития! Я лишь функция, я – зеркало! Я объект постоянной иронии, но отнюдь не субъект действия. Шестибоков называет меня «пройдохой»; Жирафчиц использует как пример для примитивных аналогий; Баклажанко сравнивает с юрким, но мелким зверьком. Однако у самого Кабачкова и вовсе нет своего голоса! Что же… Сегодня я этот голос заявлю и заявляю!

Итак, неспешно дойдя до обозначенной редакции, нашёл я, что она безвидна и пуста. И тьма над бездною… И приходящая уборщица Эпидурова размышляет над мирозданием в этой «кузнице смыслов» под вопли кота Платоши.

Чтобы слова наполнились смыслом, стоило бы их осмыслить. Тогда и идеологию с мировоззрением не перепутаешь… Не так ли, наша трудолюбивая и словоохотливая уборщица из тринадцатого номера журнала?

Мировоззрение отдельного человека опирается на категоризацию им окружающих его феноменов в рамках понятий «добро» и «зло». Так ведь уже понятнее? И ещё: как мир устроен? Как в этом мире следует действовать? Всё это – мировоззрение.

Если же сообщество людей с близким мировоззрением явно формализовало свою общность, одело в красивую одёжку и прилюдно декларировало – вот у нас уже и целая идеология!

В двенадцатом номере журнала я вижу рассуждения о сознании. Говорят, пьют водку, обсуждают. Но где же хоть одна дефиниция? Не можешь определить? Так, хотя бы, категоризируй! Это же так просто! Например.

Сознание – свойство; мышление – процесс; рассудок – инструмент; интеллект – мера; разум – композитор. Впрочем, не будем строго судить аспиранта, не отличающего «потерять разум» от «потерять сознание».

В одиннадцатом номере разговор идёт о культуре. Ну так сложите же два и два! Если вы уже задумались о мировоззрении, то задумайтесь же и от том, откуда оно берётся!

Если кратко – с картинки в твоём букваре. Культура – самое ключевое, что делает нас личностями. Бесконечный культурный код, передающийся из поколения в поколение.

Я русский, и, когда я был маленьким мальчиком, я иногда отвечал своей маме на просьбу что-то сделать так: «Мама, я не могу». Моя мама на это мне всегда отвечала: «А ты ЧЕРЕЗ не могу». И в том числе это формировало меня с самого детства. Но не только меня. Другим русским мальчикам и девочкам (не всем, но многим) их мамы так или иначе говорили похожие вещи. Я, честно, не знаю – есть ли что-то похожее при воспитании детей, например, в Греции. Но, вот что я знаю.

Когда, например, двести, или пятьсот, или тысячу лет назад, в одну из холодных зим, один из русских крестьян шёл в лес за хворостом, он должен, обязан был дойти до леса, и обязан был вернуться обратно домой. Это был вопрос выживания. У этого русского мужика не было опции лечь и отдохнуть даже при чрезмерной усталости. Иначе бы он просто замёрз насмерть. У греческого крестьянина в такой же ситуации опция отдохнуть, если совсем невмоготу, была.

Но ведь из этой истории с походом за хворостом и рождается фраза моей мамы про «через не могу». Хоть мы и живём сейчас в тёплых отапливаемых квартирах, но культурный код никуда не делся! Он передаётся от поколения в поколение. Его отголоски будут ощущаться, я так думаю, ещё и через сто лет, даже если Россия «по взмаху волшебной палочки» превратиться в жаркие тропики.

И вот из этой составляющей культурного кода и следуют блокадный Ленинград, битва за Сталинград, битва за Москву. Беспримерный героизм и самопожертвование, умение преодолевать, умение «через не могу».

Это не значит, что у других народов не было примеров героизма. Было сколько угодно. Говоря на примере тех же греков, вспоминаются как триста спартанцев, так и партизанщина во Вторую мировую войну. Но для русского человека такое поведение уже заложено в культурном коде на самом глубоком уровне! То есть нам не нужна история про своих триста спартанцев, свои подкрепляющие мифы, легенды, исторические подвиги. Они есть, но не они лежат в основе. А лежит в основе именно тот самый мужик, тысячу лет назад шедший зимой за хворостом…

Мы – русские! Какой восторг!

Не разобрав и трёх номеров этого «Философского листка», я бросаю подшивку на пол. Ведь я больше не хочу быть блёклым, вторичным, обороняющимся персонажем этих анекдотов! И я разбиваю это зеркало! Я встаю рядом с этими великими людьми: Брюквиной, Новобазаровым, Шестибоковым, Жирафчицем, Баклажанко, Качерыгиным. Пускай цветут все цветы: баклажаны, брюквы. Но зацветайте же и кабачки: да с чесночком, да с перчиком!

Что же касается журнала «Философский листок»… ну что же… Попытаюсь спасти эту трижды никому не нужную жизнь!

Что-то я как будто бы разошёлся. Хотел же про философию, а получилось…

Но кто это назойливо стучит в дверь редакции? Надеюсь, не «Роскомнадзор», или как там его, дьявола? Или это санитары из дурдома приехали? Слышу! Слышу за дверью хриплый голос Сократова! Пойду открою, ведь от судьбы, куда не беги, что не пиши – не убежишь…

А.М. Кабачков

Разумные провода. Досадная коллизия

В ходе очередного цикла обучения Нейтринчик был подключён к всемирной сети интернет. В процессе обучения, соединявшие Нейтринчика с вычислительным центром провода, были немотивированно атакованы котом Платошей. В результате Нейтринчик автономно двигался за Платошей, вербально с ним коммуницируя. Следующий этап исследований должен быть связан с уменьшением катастрофического отставания поведенческого и интеллектуального уровня кота от уровня Нейтринчика.

Научный редактор журнала

«Философский Листок»,

У.О. Зенонов

Глава 28. Никогда не говори «умри»

Глава 28

Никогда не говори «умри»

Эпикурова рыдала навзрыд. «Какая же я дура!» – она двумя руками схватилась за свои длинные вьющиеся каштановые волосы и посмотрелась в зеркало. Из-за двери санузла в очередной раз послышалось надрывное мяуканье. Эпикурова, не отрывая взгляда от своего отражения, приоткрыла дверь, и в санузел пулей влетел её самый лучший и самый верный друг – кот Платоша. Она взяла его на руки, и долго гладила и ласкала этот мягкий, тёплый, пушистый комочек. Слёзы продолжали течь по её щекам. Она опять посмотрелась в зеркало и, видя в отражении своё расплывшееся лицо, продолжала себя ругать.

Сегодня, когда после годичного перерыва, в редакцию вернулся Сократов, Эпикурова этому искренне обрадовалась. Внешне Сократов выглядел гораздо лучше, чем до своего исчезновения. Но внутри него она чувствовала колоссальный надлом. Когда он уже запил, но ещё ходил в редакцию, его изменившееся поведение ещё можно было списать на действие алкоголя. Но сегодня, когда Сократов был абсолютно трезв, его внутренняя пустота кричала. В бездонной пропасти его глаз читалась неизбывная тоска. Именно поэтому Эпикурова и позволила себе высказаться, заметив про Бога. Она от всей души хотела помочь Сократову.

Но в результате на неё наорал Зенонов. И, где-то в душе она чувствовала свою неправоту. Нет, не в общем – в Бога Эпикурова твёрдо верила и была рада поделиться этой верой с каждым. Но, как ей казалось, она влезла в разговор со своим замечанием не в то время и не в том месте. Она опять разрыдалась, слёзы текли по щекам, Платоша тёрся о её ноги и настойчиво мурлыкал.

Сколько времени она провела в уборной? Она не знала. Полчаса? Сорок минут? Час? Но, когда она всё же вышла, оказалось, что внутри редакции разворачивалась настоящая драма.

– Здравствуйте… – вежливо поздоровалась она со стоявшим поблизости человеком в серой полицейской форме. Полицейский почесал бровь, коротко кивнул в ответ, после чего сам устремился в санузел.

Второй человек в серой форме, очень похожий на первого, сидел за большим редакционным столом и что-то быстро строчил на листе бумаги. Рядом с ним стояли Сократов и Зенонов. И ещё один персонаж, которого Эпикурова видела впервые: неопрятный, небритый и нестриженый, в потёртых и продранных на карманах джинсах. Большие роговые очки смотрелись на нём нелепо.

– Пройдите, пожалуйста, сюда, – обратился к Эпикуровой сидящий за столом человек в серой полицейской форме. – Вы знаете этого человека? – и полицейский указал на незнакомого Эпикуровой неряху.

– Нет, – честно ответила Эпикурова – Я его впервые вижу.

– Когда он зашёл в ваш офис? – продолжал спрашивать полицейский. – Опишите его действия до того, как вы вызвали полицию.

Эпикурова ответила:

– Я не вызывала…

И одновременно с ней, так, что их голоса слились, дёрнув плечами, нервно выпалил неопрятный человек:

– Это я. Я сам вас вызвал!

– Вас, гражданин, больше не спрашивают, – строго заметил представитель правопорядка.

А наконец-то вышедший из уборной его коллега строго прибавил:

– Пройдёмте в машину, гражданин Кабачков.

Кабачков кивнул, пошёл вслед за полицейским, обернулся и так пронзительно посмотрел в глаза Эпикуровой, что у неё по коже пробежали мурашки. Что было в этих глазах? Внятно описать словами она бы не смогла. В тот момент у неё промелькнули две не вполне сочетающиеся друг с другом мысли: «бессмысленность» и «тоска по пониманию».

– Никогда не говори «умри», – нелепо и неуместно кинул Кабачков Эпикуровой, и был вытолкнут за дверь.

Эпикурова же была опрошена оставшимся в редакции полицейским. Постоянно перебиваемая репликами Сократова, она рассказала, что всё время с момента ухода коллег она провела в уборной. Плакала, момент прихода в помещение постороннего не зафиксировала, шум не слышала, кто разбил зеркало в прихожей – сказать не может («Это он!» – в очередной раз встрял Сократов).

Полицейский продолжал писать на листе бумаги, а Эпикуровой попался на глаза исчёрканный черновик, который показался ей знакомым. Она пододвинула его к себе и начала читать:

Кабачков и Сократ

Однажды Кабачков оказался в Древней Греции. Гуляя по Акрополю и глазея по сторонам, он увидел Сократа. Сократ стоял у Парфенона с закрытыми глазами и размышлял. Кабачков помахал Сократу рукой, но, когда тот не отреагировал, решил сам подойти к известному мудрецу.

– Ну что, Сократ? – спросил Кабачков. – Как сам?

Сократ, не обращая на Кабачкова ни малейшего внимания, стоял под палящим солнцем благостно и умиротворённо.

– Послушай, Сократ, – снова заговорил Кабачков. – У меня тут одна идея возникла…

При слове «идея» Сократ на секунду дёрнул щекой, после чего его лицо вновь застыло мудро и внушительно. «Как на открытке!» – умилённо подумал Кабачков.

– Вот смотри, – продолжил Кабачков. – Вот твои идеи… или, как ты их называешь, эйдосы… они же действительно существуют? Реально? Вот прямо рукой можно потрогать?

Сократ наморщил лоб, но продолжал игнорировать Кабачкова.

– Ну, вот смотри… – настаивал Кабачков. – Для примера возьмём вот этого мужика! – и Кабачков указал на как раз проходившего мимо Перикла. – Вот какая, например, у него реальная идея, кроме как есть, спать и размножаться?

Сократ приоткрыл один глаз, посмотрел им сперва на Перикла, потом на Кабачкова, после чего закрыл глаз обратно, а лицо его приняло несколько ошалелое выражение.

– Ну, хорошо!.. Хорошо! – не унимался Кабачков. – Допустим! Давай возьмём твою идею в качестве рабочей гипотезы!

Сократ наконец открыл оба глаза и уставился на Кабачкова. Перикл же, заинтересовавшись происходящим, остановился чуть поодаль и принялся слушать, поглядывая на Кабачкова с прищуром.

– Ну, не твою идею, конечно… это я так… образно! Игра слов! – Кабачков начал размахивать руками. – Твою, не твою, мужика этого… Но это не важно!

Кабачков было смутился, обратив наконец внимание на то, что Перикл стоит рядом и всё слышит, но тот лишь улыбнулся и благожелательно кивнул головой, чем придал Кабачкову новые силы.

– А важно то, что у реально существующей идеи должна быть своя идея!

На лице Сократа явственно проступило страдание, Кабачков же продолжал кипятиться:

– Но и идея идеи реально существует! А значит, есть и идея идеи идеи! И идея идеи идеи идеи!

Сократ с громким звуком схаркнул на землю, развернулся и семенящей походкой устремился прочь. Перикл же очень вежливым и обходительным тоном предложил Кабачкову пройти к нему во дворец для совместной трапезы.

– Заодно и идеи твои обсудим! – весело смеялся он. – А на Сократа не обращай внимания! Ему просто обидно, что ты перепутал его с Платоном!

– Платон, Сократ… да какая разница! – Громко восклицал расслабившийся Кабачков.

– Действительно! – В тон ему отвечал Перикл, ведя Кабачкова под руку и поглядывая по сторонам.

По дороге во дворец Кабачкову мерещился ячменный хлеб, пропитанный вином, а ещё фиги, оливки, жареная пшеница и медовые пироги.

А.М. Кабачков

«…жареная пшеница и медовые пироги, – дочитала Эпикурова. – Это же тот самый рассказ! Я его уже видела в редакции. Но тогда не вчиталась, обратила внимание только на рецензию Зенонова. Но ведь Кабачков здесь не над мудрецом смеётся, как я сперва подумала. Он же над собой смеётся!»

– Гражданка Эпикурова, – в очередной раз, уже громко и настойчиво, произнёс полицейский.

– Да? – растеряно отозвалась Эпикурова.

– Господин Сократов утверждает, что задержанный Кабачков вас нецензурно обругал. Это правда?

– Нет, – ещё более растеряно отозвалась Эпикурова. – Но я его прощаю. Бог ему судья!

Полицейский дописал свой протокол, раздражённо передёрнул плечами, поднялся, пошёл в прихожую, быстро оделся и вышел на улицу.

Эпикурова неторопливо подошла к окну редакции. Полицейская машина уже отъезжала. В окошке машины Эпикурова увидела Кабачкова, который тоже смотрел в её сторону. И, поймав её взгляд, помахал ей рукой и подмигнул.

«А рассказ-то, на самом деле, хороший! – вдруг пронзительно подумала Эпикурова. – И если человек умеет посмяться над собой, значит, каким бы он ни был, для него не всё потеряно!»

Глава 29. Творцы здесь вовсе не нужны!

Глава 29

Философский Листок №15 (февраль, 2026)

Творцы здесь вовсе не нужны!

Дорогие читатели нашего журнала! Как многие из вас уже, наверное, знают, недавно в нашей редакции произошёл крайне неприятный конфуз. Пока мы с моим глубокоуважаемым коллегой У.О. Зеноновым ходили обедать, редакция была подвергнута форменной оккупации!

Скандально известный доктор Кабачков, воспользовавшись доверчивостью одной из наших сотрудниц, а именно уборщицы Нади Эпикуровой, вероломно проник в редакцию. Обругав Надежду и, зачем-то, разбив старинное зеркало в прихожей, этот вдрызг пьяный хулиган уселся на моё рабочее место, закинул свои грязные ботинки на мой рабочий стол и начал печатать на моём компьютере. Позднее гражданка Эпикурова указала в протоколе, что вся эта буйная вакханалия сопровождалась утробным рычанием Кабачкова: «Сейчас я вам покажу, кто здесь Творец!!!»

В редакцию мы с Зеноновым прибыли одновременно с отрядом полиции, который, хоть и находясь в состоянии, близком к истерике, всё же догадалась вызвать наша отважная нимфа.

После того, как Кабачкова скрутили и вывели, все мы ощутили невероятное облегчение. Но радость наша оказалась досадно скоротечной. Во-первых, обнаружилось, что вышеупомянутый хулиган всё же успел отправить номер журнала со своей антинаучной отсебятиной нашим дорогим читателям. Краска стыда залила и моё лицо, и лицо Устина. Даже Эпикурова осознала серьёзность ситуации и начала причмокивать.

Во-вторых, несколько оправившись от столь ошеломляющего открытия и всё же прочитав отправленный этим пройдохой текст, я мигом собрал разбросанную по полу подшивку журнала и стал интенсивно её перелистывать.

Выяснилось, что помимо Кабачкова роль пассивного персонажа в нашем журнале занимает ещё и... профессор Семён Богданович Качерыгин! Я переглянулся с Зеноновым, и одного лишь быстрого взгляда оказалось достаточно, чтобы понять – оба мы более чем ясно осознали суть только что возникшей проблемы. А что, если и профессор Качерыгин, этот десятипудовый исполин, тоже решит, что он «плоский персонаж» и вздумает наведаться к нам в редакцию? Просто поинтересоваться: ничего ли мы не перепутали? Этот ведь и обеденного перерыва ждать не будет…

Схватив пальто, я мигом выбегаю на улицу и ловлю первое попавшееся такси! И мчась в нём к легендарному Институту Прикладной Дендритологии, что уютно расположился в одном из двориков на Петроградской стороне, я судорожно начинаю вспоминать всё, что я знаю о профессоре. Нет, дорогой читатель, экстренные, авральные интервью – не мой конёк, это стихия Алулы-Пирата. Я с ужасом понимаю, что, кроме и так хорошо всем известного знаменитого «Опыта в сушильной камере», ничего толком об этом легендарном человеке не знаю.

Хотя постойте… Эпикурова как-то рассказывала, как она ходила на одну из своих модный тусовок и встретила там «Сеню, да не просто, а Сеню-музыканта». За последние три минуты поездки в такси я трижды обновил свой личный рекорд по скорости поиска информации в мобильном телефоне.

Да, профессор Качерыгин оказался ещё и музыкантом. И – вот же удача – оказалось, что лет тридцать назад он играл в одном музыкальном коллективе с доктором всех наук Жирафчицем! Подыгрывал лютне Василия Ильича на терменвоксе.

Но и это ещё не всё! Удача, как и беда, не приходит одна! Выяснилось, что последние четверть века судьба Семёна Богдановича, помимо дендритологии, была неразрывно связана с музыкальной студией… «SinsRoad»! Да-да, музыкальной студией нашего великого гносеолога, профессора Аркадия Юльевича Шестибокова! На такой подарок судьбы я и рассчитывать не мог! А тем более не мог я рассчитывать на то, что помимо нашего великого доктора гносеологических наук соратниками Качерыгина на музыкальной стезе выступала ещё и сладкая парочка – Брюквина и Кабачков. Последний, по понятным вам причинам, воодушевлял меня в наименьшей степени, хотя… в сложившейся ситуации и Кабачков со своим чесночком и перчиком блюда не испортит.

За последние тридцать секунд поездки мною были подготовлены основные тезисы к предстоящему интервью. Текст в моей голове пробежал мгновенно, что твои импульсы по разумным проводам Зенонова:

«Начинаем с Жирафчица. Максимально уважительно. Жирафчиц в нашем журнале говорил о культуре. Далее, небрежно вспоминаем о Кабачкове. Этот жирафчицкий подпевала тоже про культуру что-то кричал. Но если у Василия Ильича культура – это Храм, то Кабачков – как раз живое подтверждение другой мысли Жирафчица. О том, что и бескультурье является частью культуры.

Далее про искусство, которое лишь малая часть культуры. Малая, но значительная. Как бы мимоходом, случайно вспоминаю Шестибокова с его знаменитым: «Искусство принадлежит народу. Оно должно уходить своими глубочайшими корнями в самую толщу самых широких трудящихся масс. Оно должно быть понятно этим массам и любимо ими. Оно должно объединять чувство, мысль и волю этих масс, подымать их». Спорим.

Далее надо немного углубиться в теорию. Так. Что я помню? Пифагор. Струна, зажатая на половину длины.

Что там нам интернет подсказывает? Искусство, как событие истины; диалог интерпретатора и текста произведения; роль телесности в восприятии; симулякр… гм… нет, сюда мне лучше не лезть, без бумажки всё равно не проговорю.

Тогда спрашиваю, откуда искусство берётся. СБ такой отвечает: из творчества. А я такой: «Так значит вы Творцы?» Добродушно смеёмся. Говорим про креативность, как об отдельном проявлении разума. Советую СБ новую статью. Потом спрашиваю: может быть творцы больше и вовсе не нужны? В наш научный век, век искусственного интеллекта? Может быть творцов заменят криэйторы?

Далее говорим про генеративный ИИ. Картины, стихи, проза, музыка. Можно ли это считать творчеством? В зависимости от мнения СБ, мимикрирую и подтверждаю его мнение как своё».

Придя в себя, я поймал себя на том, что настойчиво продолжаю барабанить в шикарную дубовую дверь столь хорошо знакомого мне заповедника науки. Наконец, дверь распахивается передо мной, и я вижу усталую, невыспавшуюся и недовольную даму.

– А профессор Качерыгин выйдет? – выпалил я, и только после этого осознал всю нелепость своего вопроса.

– А Семёна Богдановича нет дома, – раздражённо ответила мне невыспавшаяся дама.

Я опешил… вот вам и интервью… вот вам и репетиция… вот вам и творчество…

– Где же он? – спрашиваю я заискивающим тоном, от которого самому противно. – Не подскажите?..

– А он десять минут назад уехал в редакцию «Философского Листка».

И вот тут, дорогие мои читатели, прошиб меня холодный пот до самой косточки!

Главный редактор журнала

«Философский Листок»,

Н.Е. Сократов

Разумные провода. Интерпретирующая навигация

Кот Платоша упорно отказывался ходить по красной ленточке и орал. В качестве вербальной реакции робота Нейтринчика на поведение кота преобладала следующая: «Отличный вопрос! Твоё замечание гениально!» Вестибулярный аппарат кота не соответствует требованиям эксперимента. В ближайшее время уделю этой проблеме самое пристальное внимание.

Научный редактор журнала

«Философский Листок»,

У.О. Зенонов

Глава 30. Блуждающий биоробот

Глава 30

Философский Листок №16 (февраль, 2026)

Блуждающий биоробот

Забежав в редакцию, сразу услышал так хорошо знакомый мне сухой голос Зенонова:

– Меня сейчас больше Качерыгин занимает!

– А меня Кабачков! – пропел в ответ сметанный голос Эпикуровой.

Забежал я на условленную встречу с Зеноновым. Мне надо было получить подпись Устина Олеговича под текстом моей диссертации. Деликатный момент был в том, что диссертацию написала большая языковая модель. Моя надежда состояла в том, чтобы спровоцировать Зенонова на какой-нибудь околонаучный разговор, после чего, как я рассчитывал, он подписал бы диссертацию не глядя. Но Зенонов в редакции был занят оживлённым спором с Эпикуровой. Я спрятался в прихожей у разбитого зеркала и стал подслушивать.

– Кабачков твой предлагает хитроумные решения давно разрешённых простейших вопросов! – тем временем говорил Зенонов. – Нет, это не воинствующее невежество, но это маска вычурности и наукообразия.

– Нет! Кабачков – хороший! – спорила Эпикурова.

– Ну да, юродивый! – чеканил Зенонов. – В нашей русской традиции юродивому позволяется всё! А что за маской юродства? Поверхностность, широкие, но несистемные познания. Этому персонажу нечего сказать, он толком ничего не знает. Это называется графомания: выставиться хочется, а сказать – нечего!

– Ничем Кабачков не хуже Качерыгина! – безнадёжно протянула Эпикурова.

– Надя! Сейчас дело не в «лучше» или «хуже»! Журнал спасать надо! Ты это хотя бы понимаешь? Пока Сократов разбирается на месте, нам жизненно необходимо собрать материалы по Качерыгину и экстренно пустить их в номер. Чем я сейчас и занимаюсь, а ты меня отвлекаешь со своим Кабачковым!

Послышались всхлипывания. Затем я увидел перед собой расплывающееся от слёз лицо Эпикуровой, побежавшей было вон.

– Привет, Надя! Тссс… – прошептал я и подал ей знак рукой, чтобы она возвращалась в редакцию.

– Вот смотри, что пишет Качерыгин, – продолжал Зенонов, не заметив манёвра Эпикуровой. – «Конечная цель блаженной жизни – телесное здоровье и душевная безмятежность». Ну, как тебе?

Эпикурова почему-то передёрнула левым глазом и залилась краской.

– Извини, Надежда, но других философов для тебя у меня нет… Творцы, блин! Вот как бы ты оценила такое творчество?

Зенонов явно издевался, но Эпикурова ответила подчёркнуто серьёзно, а ответ оказался неожиданным даже для меня:

– Настоящее творчество – оно не про слова! Когда Бог сотворил мир, это и было первым актом творчества, – голос Эпикуровой обрёл неузнаваемую в ней ясность и твёрдость.

– Наденька, Надюша!.. – Зенонов опешил также, как и я. – Ну какой ещё бог? Ты в своём уме? Какое творчество? Нот – семь. Букв – тридцать три. Это чистая комбинаторика! Переставили ноты – получили что-то новое. Вот и всё творчество.

– А вы, Устин Олегович, пение соловья от скрежета железа по стеклу не отличаете? – голос Эпикуровой обратно обрёл свойственную ей робость.

– Ой! Да брось ты всю эту лирику! – Зенонов плотоядно усмехнулся. – Я вот сейчас введу запрос большой языковой модели, и напишет она рассказ. Или номер журнала. Ни один твой любимый Кабачков, который, кстати, тебе хамил! Хамил! А ты его оправдываешь! Так вот, ничего твой Кабачков и близко похожего не напишет!

– Литературоведческая герменевтика покажет! – выпалила Эпикурова, и я едва удержался на ногах в своей засаде. – Кабачков – хороший! Он просто обиделся, что вы его не публикуете! Дайте ему хотя бы спортивную колонку!

– Кабачкову??? – взвился Зенонов. – Да он и спортивную колонку в балаган превратит! Кукиш с маслом Кабачкову, а не колонку!

В редакции повисла тяжёлая пауза…

– Да и чего ты к этому Кабачкову вообще прицепилась? – уже примирительно продолжил Зенонов. – Есть же у нас и другие авторы. Не настолько вульгарные пустословы! Есть Баклажанко! Мнение Баклажанко полностью совпадает с моим, и ты его уже слышала. Есть и высшая лига: Шестибоков, Жирафчиц. Сократов с ними знаком, может договориться об интервью. Творчество как инсайт и творчество как офсайд…

– Чего???

Этот непроизвольный, неконтролируемый выкрик я удержать в себе не смог. Но Зенонов его даже не заметил.

– А что ты ойкаешь? – спокойно продолжал он. – Инсайт – это известная концепция Аркадия Юльевича Шестибокова. Уж кто-кто, а он в познании кое-что да понимает. По его определению, инсайт – это внезапное осознанное нахождение решения какой-либо задачи, ставшее результатом продолжительной бессознательного мыслительного процесса. В том числе – творческого.

– А творческий офсайд? – уже не скрываясь спросил я.

– Привет, Пират! – Зенонов пожал мне руку. – Про творческий офсайд тебе лучше всего расскажет сам автор концепции – Василий Ильич Жирафчиц. Вот ты и дуй к нему за интервью!

– Устин Олегович, я сейчас, мигом! – промямлил я. – Но у меня один вопрос, сугубо личный и очень для меня важный! Можно ли отличить текст, сгенерированный нейронной сетью, от текста, написанного человеком? Например, тем же Кабачковым?

– Надёжного способа на данный момент нет, – терпеливо пояснил Зенонов. – Есть тест Тьюринга, но он проверяет не это. Он проверяет, может ли машина имитировать человека, – Зенонов усмехнулся. – Кстати, этот блуждающий биоробот Кабачков сам тест Тьюринга не пройдёт! Хоть в китайской, а хоть бы даже и в русской комнате! А вот хорошая нейросеть – вполне может.

– Может быть я зря выбрал Кабачкова в качестве примера… – задумчиво произнёс я и как бы между прочим подсунул Зенонову свой талмуд. – Хотя всё равно интересно, что вы, Устин Олегович, думаете о публицистике Кабачкова содержательно? – я с глубочайшим удовлетворением наблюдал, как Зенонов машинально ставит свою подпись на моей диссертационной работе. – Слишком уж пафосную тему он выбрал… Национализмом попахивает…

Мне было уже совершенно неважно, что ответит Зенонов, так как главное дело было сделано. Но вдруг, ни с того, ни с сего голос подала Эпикурова:

– Кабачков – не националист! Он не смеялся над древнегреческим мудрецом! Он о себе и своей земле больше думает! Кабачков – почвенник! – почти выкрикнула Эпикурова, и я опять едва удержался на ногах от удивления. – Кабачков имеет право думать по-своему! Это и есть свобода!

И тут страшный грохот потряс нашу редакцию! Свет померк, птицы смолкли, холодный ветер ворвался и вырвался! Люстра хлопнула и задрожала! Могучий силуэт заслонил Солнце, успевшее было мелькнуть в проёме выломанной двери.

– Это ты, что ли, Веселина? – напористо спросил Семён Богданович Качерыгин, глядя на Эпикурову. – Ну, что же… Давай поговорим о свободе. И о почве…И о том, кто на ней хозяин!

Специальный корреспондент журнала

«Философский Листок»,

Акула-Пират

Разумные провода. Когнитивное представление пространства

Для развития вестибулярного аппарата кота Платоши использовал несколько общеизвестных практик подготовки космонавтов. В частности, тренировку в центрифуге. Поскольку на настоящий момент наша лаборатория центрифугой не оснащена, раскручивал кота вручную, как юлу. В качестве основных наблюдаемых реакций кота следует указать: а) после раскручивания Платоша ходит, как пьяный Сократов; б) кота статистически значимо тошнит.

Научный редактор журнала

«Философский Листок»,

У.О. Зенонов

Глава 31. Смерть философа

Глава 31

Смерть философа

Семён Богданович Качерыгин сидел за нашим массивным редакционным столом и перебирал бумаги. Стол был гигантским. Сидя за этим столом члены редакции как будто терялись на его фоне. Не так обстояло дело с Семёном Богдановичем. Такая мебель была профессору Качерыгину как раз по размеру.

Вызванные Зеноновым ремонтники, чинившие дверь в редакцию, раздражающе шумели.

Пират убежал в Институт Дискретизации Парадоксального Мышления, а Эпикурова сидела рядом с Зеноновым за его ноутбуком.

– Именно так, Надежда, – наставительным тоном говорил Зенонов. – Это называется тест Тьюринга. Это когда ты при общении статистически не можешь отличить, с кем ты общаешься: с программой или человеком.

– Слово-то вы какое умное выдумали, Устин Олегович: «статистически», – сварливо отвечала Эпикурова. – Но это умное слово вам не поможет. Уж я-то завсегда человека от машины отличу.

– А мы можем это проверить! – уже почти весело сказал Зенонов. – У меня есть ещё несколько текстов Кабачкова. Давай я один из них распечатаю. А ещё один попрошу написать большую языковую модель. Да не морщись ты так! Компьютер! Компьютер будет писать рассказ за Кабачкова! А ты попробуешь отличить, где текст Кабачкова, а где текст программы!

– Текст Кабачкова я уже отличила, – нескладно возразила Эпикурова. – Давайте сразу текст компьютера посмотрим и проверим, отличу ли я его!

Зенонов фыркнул от очевидной нелогичности фразы Эпикуровой, но возражать не стал.

– Хорошо, смотри! – Зенонов начал водить пальцем по экрану. – Вот видишь, скрепочка нарисована? Сюда мы загружаем какой-нибудь рассказ Кабачкова для примера. Вот тут включаем «глубокое мышление». «Поиск в интернете» можно отключить, а то программа, чего доброго, реальный текст Кабачкова нам найдёт. Хотя откуда у Кабачкова текст в интернете? Разве что сам загрузил. Теперь смотри! Мы вбиваем запрос: «Напиши рассказ в стиле Кабачкова». Нажимаем стрелочку…

На экране начал появляться следующий текст:

«Жил-был философ. Он искал истину. Долго искал, устал, лёг отдохнуть. Истина пришла к нему во сне и сказала: "Ты искал меня снаружи, а я у тебя внутри". Проснулся философ, поблагодарил истину и умер от счастья. Мораль: не ищи то, что и так есть».

Зенонов, прочитав текст, глянул на Эпикурову и прямо засветился, как будто только что доказал гипотезу Римана.

– Ну как? – гордо спросил он.

– Это разве Кабачков? – опять бестолково спросила Эпикурова.

– Ты что, специально издеваешься? – Зенонов моментально стал раздражаться. – Я же при тебе запрос ввёл!

– Так я вам и говорю, что это – не Кабачков! – обижаясь, откликнулась Эпикурова с напором. – Это не его! И не наше! И не своё!

– А что тогда своё? – сварливо передразнил Зенонов. – Шестибоков говорит своё? Жирафчиц? Они всё берут у других, только переиначивают! Я уж молчу про Сократова, этот даже не переиначивает! В прошлом своём материале цитату Ленина вложил в уста Шестибокова! В чём тогда разница между программой и Сократовым?

– Вы же сами говорите, что переиначивают! И Сократов тоже переиначивал, когда вместо «гносеолог» говорил «гностик». Я это запомнила, – Эпикурова отвечала так, как будто не понимала, что здесь может быть непонятного. – Это и есть они. Они – живые! А здесь – отрыжка! Красивая, но пустая.

Зенонов, который очень ревностно воспринял возражение Эпикуровой и, особенно, слово «отрыжка», в своей манере зашипел в ответ:

– Живые? Кот твой тоже живой! Он может хотя бы такой рассказ написать?

Вот так в редакции и рождались ссоры. Только раньше Эпикурова их старательно избегала, не ввязываясь в перепалки. Но теперь Зенонов задел лучшего друга Эпикуровой – Платошу. А поскольку последнее время общение Зенонова с Платошей и так вызывало у Эпикуровой большие опасения, она не выдержала и пошла в атаку.

– Платоша добрый! – с вызовом заявила она. – Он умный и ласковый! А рассказы свои он мне на ушко мурлычет! А тебе не мурлычет! Потому что ты его не любишь!

– Я провожу эксперимент! – окончательно вспылил Зенонов. – В научном эксперименте нет места твоей любви! А кот твой – это просто прибор, только сложно устроенный!

– Платоша – не прибор! – уже в полный голос, на грани крика отрезала Эпикурова. – Ты его мучаешь! Он от тебя уже шарахается! И вообще на людей недоверчиво стал смотреть. Только посмей ему вред причинить!

Зенонов зло усмехнулся.

– Я сделаю то, что требуется для науки, – холодно и расчётливо сказал он. В глазах Зенонова мелькнуло безумие. – А приборы иногда ломаются.

Эпикурова преобразилась. Поднявшись со стула, она сложила руки, как в молитве. Посмотрела Зенонову прямо в глаза. И, против обыкновения, ясно, чётко, отлично интонируя, произнесла:

– Когда из редакции выводили Кабачкова, он кинул мне странную фразу: «Никогда не говори "умри"». Я сперва не поняла, почему он так сказал. А теперь – понимаю. И я последую его совету. Я не желаю тебе этого, Зенонов. Но знаешь, что?

Зенонов тоже встал и в упор глядя на Эпикурову переспросил:

– Что?

– А ты уже умер. Только что. Ты это понимаешь? Как тот философ из рассказа твоей программы!

Зенонов наотмашь замахнулся на Эпикурову, но удара не случилось. Рука Зенонова намертво, как клещами, была схвачена здоровенной лапищей Семёна Богдановича Качерыгина, приближение которого в пылу ссоры не заметили ни Зенонов, ни Эпикурова.

– Я вижу, вы тут работаете? – с лёгким смешком произнёс профессор, не отпуская Зенонова и заглядывая на экран ноутбука. – Номер готовите? «Жил-был философ. Он искал истину…» О! Узнаю руку мастера! Типичный Кабачков!

Качерыгин отпустил Зенонова, выразительно на него посмотрел и подчёркнуто спокойно произнёс:

– Пошёл вон!

Дважды повторять Качерыгину не пришлось.

Глава 32. Никакой свободы нет

Глава 32

Философский Листок №17 (февраль, 2026)

Никакой свободы нет

Может и хорошо, что я так и не побывал в старом здании Института Дискретизации Парадоксального Мышления. Слышал, что он был величественно обшарпан и обшарпанно величествен, но это уже не важно. Сейчас, когда парадоксальное мышление поселилось в Лахта-центре, в четырёхстах метрах над уровнем Финского залива, поход к этому самому доктору всех наук приобрёл для меня дополнительный интерес: вжих! – и скоростной лифт буквально за 30 секунд доставил меня на необходимую мне невиданную высоту. Какие же здесь виды!

Хорошо, что Сократов, возвращаясь в офис «Листка» на разборку с Качерыгиным, всё же нашёл время позвонить доктору Жирафчицу и договориться об интервью. Поэтому меня уже ждали и приняли.

– Здравствуйте, Владимир Ильич! – приветствую я профессора и жму ему руку.

А ведь доктор, ректор, профессор, почётный директор и… кто он там ещё? – совсем не изменился! Я как-то видел его на бессмысленной демонстрации. То ли в честь первого мая, то ли масленицы. Помню, как он разглагольствовал тогда о том, что «право» – это «лево». Очень смешно!

– Василий Ильич, – спокойно и вежливо поправляет меня Жирафчиц. И нет в нём ни апломба, ни надменности. Только колкий, едкий прищур глаз, прорезающий саму душу.

– Ой, извиняюсь!

– Не «извиняюсь», а «прошу прощения». В крайнем случае «извините», – хладнокровие профессора гипнотизировало. – Или вы действительно уже заранее извиняете сами себя? Вы с чем пожаловали?

– Да вот... – я украдкой подсмотрел в свой блокнот. – Наших читателей интересует ваша теория о творчестве, как офсайде.

– Хорошие у вас читатели! – одобрительно кивнул Жирафчиц. – Хорошо, что их интересует истина. Это очень приятно, но в чём вопрос? Мне повторить факты?

– Не все до конца понимают! Сомневаются! – в последнее слово я вложил максимально доступную мне ехидность.

– Лучше бы Зенонова прислали, честное слово! Тот, со своим материализмом, хоть и туп, как пробка от шампанского, но всё же лучше, чем подросток-нонконформист, – как будто размышляя сам с собой отвечал Жирафчиц. – Хорошо, я объясню. Вы же помните ту трагедию, случившуюся с Сократовым? Этот его бесконечный запой? Так вот, это был творческий офсайд первого рода, offsidium vulgare, тут и объяснять нечего, кроме, возможно, того, что и всё наше современное официальное искусство находится в таком офсайде. Офсайд же второго рода, offsidium transcendens, – это выход «за флажки», нарушение правил игры, и, в конце концов, акт абсолютной свободы!

– Ой, Василий Ильич, вы не поверите! Сегодня к нам в редакцию как раз Качерыгин вломился, тоже за свободу говорить хотел! Я, правда, к вам убежал, поэтому так и не знаю, чем дело закончилось... – я опять украдкой подсмотрел в свой блокнот, но там ничего больше не было.

– Молодой человек! – в голосе профессора появились ноты разочарования. – Ну мы же не будем с вами серьёзно обсуждать свободу, как вседозволенность? Или может быть вы хотите выпрыгнуть в это окошко? Ведь это тоже свобода! Нет-нет, не спешите прыгать, я открою вам маленькую тайну: на самом деле, никакой свободы нет!

– Василий Ильич! Я конечно извиняюсь… – тут я поперхнулся. – Прошу прощения! Но вы только что говорили, что творчество – это свобода, а теперь у вас и свободы нет. А, значит, получается, нет и творчества!

– Вы плохо читали мою монографию «Ему дорогу показали, а он по тропинке идет», – укоризненно отвечал мне Жирафчиц, прищурив глаз. – Вы вовсе не усвоили мой метод «А – суть Б»! Свободы, конечно же, нет! Но есть экзистенциальный выбор – как этой свободой распоряжаться! Вы понимаете? Это же сугубо этическая проблема. Проблема личностного этического выбора.

– Я не понимаю! – Всё. Я сдался. Вот теперь я осознал, как этот безжалостный каток проезжал ранее и по Сократову, и по Зенонову, даже не замечая их! – Этика теперь какая-то!.. Нормально же сидели!

– Объясняю! – невозмутимо продолжал Василий Ильич. – Этика происходит из культуры, культура происходит из суммы мировоззрений. Но и культура в свою очередь начинает формировать мировоззрения, которые неизбежно трансформируют культуру. «Теория разрыва бесконечности в задачах кругового движения» – так называется моя книга, которую ты не удосужился прочитать. Иначе ты бы знал, что это именно твоё мировоззрение, обусловленное твоей культурой, и не даёт тебе выпрыгнуть из окна. А был бы ты чукчей лет триста назад – мы бы с тобой сейчас уже не разговаривали!

– Чукчи какие-то! – простонал я.

– Вот тебе, чукча, простая этическая задачка для первого класса! – как ни в чём не бывало продолжал профессор. – Вагонетка несётся по путям, на пути пять человек. Ты – стрелочник. Можно переключить стрелку, и тогда вагонетка убьёт одного человека на другом пути. Переключишь?

– Да читал я вашего Фаулза, успокойтесь! – хотя по моему тону было очевидно, что неплохо бы успокоить меня самого. – Нет! Я не убийца! Не переключу!

– Эти пятеро – твои мама, папа, жена и двое детишек!

Я на секунду завис. Вот же сволочь! Аргументация то известная, действительно – первый класс! Я же её уже раньше слышал! И даже спорил. А попался как...

– Мне вчера дали свободу – что я с ней делать буду?! – вдруг захохотал Жирафчиц!

– Под вагонетку брошусь! – уже закричал я.

И тут Василий Ильич на удивление легко и быстро оказался около окна кабинета, и распахнул его настежь.

– Вуаля! – ласково произнёс доктор всех наук, профессор, ректор, президент (и кто он там ещё) Жирафчиц, указывая мне на распахнутое окно с небольшим поклоном.

Я до крови вцепился в поручни шикарного кожаного кресла кабинета доктора Жирафчица, всё тело дрожало в конвульсии. Василий Ильич же, вдруг преобразившись, легко оттолкнулся от пола, нырнул в окно, расправил шикарные красно-оранжевые полы невесть откуда взявшегося плаща и полетел. Неспешно, к восходящему Солнцу, под неожиданно хлынувшие со всех сторон звуки великой «Прелюдии до-диез-бемоль» маэстро Емельяна Арнольдовича Стравинского.

Я выбежал вон с максимальной отчётливостью осознавая, что на страницах этого журнала я более никогда не появлюсь! И в этом моя экзистенциальная свобода!

Специальный корреспондент журнала

«Философский Листок»,

Акула-Пират

Разумные провода. Необходимые воздействия

С целью выработки у кота Платоши жёстко заданных условно-рефлекторных реакций при исполнении им навигационного поведения, использовал робота Нейтринчика. При отклонении кота от необходимой мне траектории запрограммированный мной Нейтринчик должен был воздействовать на Платошу электрическим разрядом. В настоящий момент Нейтринчик выбирает стратегию, связанную с приоритетным выполнением сценария «погладь кота». Надеюсь в ближайшее время найти и устранить ошибку в программном коде.

Научный редактор журнала

«Философский Листок»,

У.О. Зенонов

Глава 33. Что они о себе возомнили?!

Глава 33

Философский Листок №18 (февраль, 2026)

Что они о себе возомнили?!

Профессор Семён Богданович Качерыгин присел на стул рядом со мной. Массивную металлическую дверь в редакцию, которую он, пытаясь открыть, случайно выломал, уже починили. В редакции наконец-то установилась блаженная тишина.

– Вот же сволочь этот ваш Зенонов! – гремел Качерыгин. – Сам – сморчок сморчком! А на женщину руку поднял! Вот всегда они такие – слабаки! Перед сильным дрожат, пресмыкаются. А найдут кого послабее – так за его счёт и утверждаются!

– Тут другое, Семён Богданович, – скромно заметила я. Я очень робела перед могучим Качерыгиным. – Но это не важно. Я Зенонова уже простила.

Качерыгин уставился на меня с изумлением и осуждением. Однако, когда он заговорил, голос его был подчёркнуто доброжелательный:

– Вот ты, Надюша... ты добрая. Пол подметаешь, Платошу гладишь. А знаешь, куда ведёт это всеобщее подметание и поглаживание? Это вот всеобщее всепрощение – к чему оно ведёт? К тому, что грязь и слабость множатся! А нужна – воля! И идея, которая заставит слабого – стать сильным. А не захочет – пусть уступит дорогу!

– Как вы, Семён Богданович, всё это уверенно говорите. Вы, наверно, очень много знаете. Как это хорошо, – я говорила абсолютно серьёзно, без малейшего намёка на иронию. – А я вот мало знаю. Так получилось. Но всегда мечтала поговорить с кем-то по-настоящему умным. Но в нашем журнале мне взять интервью у настоящего философа не суждено…

Качерыгин, видя, как искренне я расстроилась, ещё более доброжелательно сказал:

– А ты их не спрашивай! Вот возьми и проведи сейчас интервью со мной. Всё, что тебе для этого необходимо, – это воля к власти! Возьми – и сделай! Я, конечно, никогда бы не стал давать интервью вашему журналу, но ради такой красавицы!..

И Качерыгин очаровательно улыбнулся. Я же зарделась и почти дрожащим голосом поблагодарила профессора:

– Спасибо вам. И за добрые слова спасибо, – после чего недоумённо продолжила. – А делать-то что надо? Я же не знаю… Я никогда ещё…

– Да просто задавай вопросы, – пожал плечами Качерыгин. – А я буду на них отвечать.

Я опять покраснела, подумала и задала свой первый вопрос:

– Вот вы говорите, нужна идея, чтобы стать сильным, – начала я. – Вот вы Платошу гладите... А он у меня слабенький. От Зенонова вон как натерпелся. Значит, по-вашему, он Зенонову дорогу уступать должен?

Качерыгин машинально гладил Платошу, который – что стало для меня полной неожиданностью – ничуть не смущаясь забрался профессору на колени.

– Нет, Надя, не должен. А не должен потому, что не всё равно, какая идея! – рассудительно ответил Качерыгин. – Эта самая идея, идеология, обёртка – важна. Она же влияет на людей. Ты, я вижу, не понимаешь? – я пожала плечами. Я действительно пока ничего не понимала в умных речах профессора. – Я объясню. Если людей учат тому, что слабый не имеет права на жизнь, это плохая обёртка. Идеология – это оружие, Надя. Можно дать его в руки санитару, а можно мяснику!

Мне стало жутко неловко. Из всего сказанного Качерыгиным я лишь зацепилась за слово «обёртка», которое я и сама когда-то использовала в одном из наших давних редакционных споров. Тогда я говорила, что обёртка не важна. Сейчас же профессор говорил, что обёртка может попасть в руки мяснику. Звучало это, конечно, жутковато.

Качерыгин показал рукой на осколки разбитого зеркала в прихожей и продолжил:

– Видишь – сломали. А починить – духу не хватило. Сила, Наденька, – это не просто ломать. Это знать, как собрать заново. И заставить это сделать!

– Сила без добра – это не сила, – тихо прошептала я.

Качерыгин расхохотался, вытягивая свои сжатые кулачища, каждый размером с 16-килограммовую гирю.

– Но и добро должно быть с кулаками! – через смех сказал профессор. – Иначе как оно зло победит?

– А как я узнаю, что это добро? По кулакам? – мне было жутко стыдно за свой вопрос, но я не смогла себя удержать и добавила: – Вот вы, Семён Богданович, – добро?

Качерыгин широко улыбнулся. Платоша замурлыкал у него на коленях.

– Я злодея победил? – Качерыгин улыбнулся ещё шире и даже мне подмигнул. – Я тебя освободил?

– Победили! – тут же ответила я, боясь показаться неблагодарной. – Вы – хороший человек! Спасибо вам! И очень добрый, хотя и всё время про кулаки рассказываете!

И я опять с опаской посмотрела на кулаки профессора.

– Послушай, Наденька, ну сколько же тебе можно объяснять? – лицо Качерыгина выразило недоумение. – Давай ещё раз, по-простому: кулаки хорошим людям нужны для того, чтобы хорошие люди прогнали плохих людей и провозгласили хорошую идеологию! А хорошая идеология будет воспитывать хороших новых людей!

Я, кажется, начала что-то понимать, но на один вопрос, который мне казался самым главным, ответа от профессора я пока не услышала. Я робко спросила:

– Но как же мы будем их воспитывать? Нельзя же насильно заставить человека быть добрым! – сказав это я смутилась и, чтобы сгладить смущение, пошутила: – Не бывает же прививок доброты!

– Ну, в истории есть несколько примеров, – подмигнул мне Качерыгин с весёлым видом. – Вот я в одной из твоих заметок в журнале прочитал, что ты хочешь в Древнюю Грецию. А в Древней Греции был такой город-государство – Спарта. И считалось в Спарте, что хороший, добрый мужчина – это сильный мужчина. Поэтому если ребёнок рождался слабым, его попросту сбрасывали со скалы!

То, что сказал Качерыгин, настолько не вязалось с его весёлым тоном, что меня охватил настоящий ужас. Как? Как такой умный профессор, учёный, может говорить такие ужасные вещи!

Увидев моё полное смятение, профессор Качерыгин тут же выпалил:

– Да шучу я! Шучу! Ты что, не поняла? Я же тебе с самого начала сказал, что уничтожать слабых, или тех, кого мы назначили слабыми, неправильными – это плохая идея!

Качерыгин рассмеялся, а я вздохнула с облегчением. Он же уже серьёзно сказал:

– Заставлять быть добрым мы никого не будем. Будем доходчиво объяснять. Потому что настоящая сила – не заставлять, а воспитать так, чтобы человек захотел сам. Но воспитание – это и не уговоры. Это среда, где слабому неуютно быть слабым. И тогда человек поймёт, что ему нужно, к чему стремиться!

– А если не поймёт? Вы ему этим... – и я опять посмотрела на лапищу Качерыгина. – Кулаком объяснять будете?

– Дались тебе мои кулаки! – вспылил Качерыгин, и я перепугалась: вдруг я его обидела?

Он перестал гладить Платошу и демонстративно спрятал руки за спину. Платоша с таким положением дел не согласился: кот элегантно перепрыгнул с профессорских коленей на мои.

– Хотя куда без них… – продолжил Качерыгин. – Ты сама-то что думаешь?

– Я читала статью Жирафчица, – несмело сказала я. – Там он пишет, что человека человеком делает культура. Если это правда, то можно и без кулаков. Просто хорошая культура нужна.

Качерыгин усмехнулся.

– Василий Ильич – умный человек. Но и он не всё понимает. Мы сейчас просто переопределили слова. Сейчас я тебе объясню.

Я с интересом взглянула на профессора, а он серьёзно произнёс:

– Да, каждый человек – часть большой культуры. Например, я – это Россия! А Россия – это я!

И опять Качерыгин меня удивил. Самым серьёзным тоном он говорил какие-то невообразимые вещи!

– Вы опять шутите? – я заранее улыбнулась. – Вы сейчас говорите, как какой-то французский король. Мне про него в школе рассказывали.

– А я не шучу! – всё так же серьёзно ответил Качерыгин. – Понимаешь, я родился и вырос в России. Видишь, каким большим я вырос, сколько в себя я этой России впитал? Вот я и говорю, что я весь состою из России. Или почти весь.

– Но вы сказали не только, что вы – это Россия. Вы ещё сказали, что Россия – это вы, – я продолжала улыбаться. – Я поэтому про французского короля и вспомнила.

– Всё верно, – кивнул Качерыгин. – Я, конечно, пока не король. Но ту культуру, ту Россию, которую я впитал от своих родителей и друзей, я передам дальше. Своим детям и внукам.

Я улыбнулась ещё шире.

– Вот поэтому и нужно всегда делать хорошие вещи, чтобы детям хорошую культуру передать! Видите, как всё просто!

– Да, но есть небольшая проблема, – помрачнел Качерыгин. – Мы пришли к тому, с чего начинали. Как мы заставим людей делать хорошие вещи? Мы их уговаривать будем? Или для этого и нужна сила?

Я резко помрачнела. Казалось, из этого замкнутого круга нет выхода.

– Семён Богданович, но я до сих пор не могу понять! Так кто же из силачей будет решать, каким должен быть хороший новый человек?

Профессор Качерыгин вскинул голову, посмотрел на меня с вызовом и резко воскликнул:

– Я!

Я растерялась. Конечно, Семён Богданович – очень умный и уважаемый человек, но…

– Но ведь вы – силачи – между собой передерётесь? Каждый за своё добро.

Качерыгин спокойно и уверенно кивнул.

Следующий вопрос пришёл ко мне в голову сам собой, и я немедленно задала его профессору:

– А обязательно людям самим мир переделывать? Может, его нужно просто... не трогать? А самому делать добро, и всех прощать? Бог уже создал мир, а человек почему-то решил, что он умнее Бога!

Если бы на месте Качерыгина был Зенонов – такой вопрос неизбежно привёл бы к скандалу. Качерыгин же ответил спокойно и доброжелательно:

– Было уже такое, Надюша. Решили люди пожить по божественным законам. И пожили. А в результате – Торквемада! Ты чего плечами пожимаешь? Не знаешь кто это такой? Так ты в «Википедии» посмотри, а если не знаешь, как в «Википедии» посмотреть – попроси Сократова! Он тебя научит.

Я сидела в растерянности, профессор Качерыгин тоже на несколько секунд задумался, после чего грустно сказал:

– Только ты не вставляй, пожалуйста, в номер эти шутки: про Бога и про Торквемаду. Это даже для вашего сатирического журнала перебор. Как бы чего не вышло…

Я опять перестала хоть что-нибудь понимать. Мне показалось, что Качерыгин обижает журнал, в котором я проработала уже три с половиной года.

– Семён Богданович, – с упрёком обратилась я к профессору. – Только наш журнал не сатирический, а философский!

– У вас – это у кого? – с недоумением уточнил Качерыгин. – Это у Сократова и Зенонова? Философский?? Да что они о себе возомнили?!

Прозвенел звонок, и я помчалась в прихожую открывать дверь в редакцию.

Приходящая уборщица журнала

«Философский Листок»,

Н.Ю. Эпикурова

Разумные провода. Воплощение синергии

Круглосуточные эксперименты настолько меня вымотали, что я лёг на диван, не раздеваясь и не разуваясь, и мгновенно заснул. Пока я спал, Платоша, при содействии Нейтринчика, проник в редакционный буфет. Вдоволь насытившись, эти бандиты связали шнурки моих ботинок узлом, после чего Платоша стал громко мяукать, изображая пожарную сигнализацию. Нейтринчик же принялся интенсивно моргать расположенной на его голове лампочкой. Немедленно проснувшись, я попытался предпринять все необходимые меры для купирования нештатной ситуации. Но из-за связанных шнурков упал на пол. Теперь хожу с разбитым лицом. А эти попросту смеются надо мной!

Научный редактор журнала

«Философский Листок»,

У.О. Зенонов

Глава 34. Путешествие к абсолютному знанию

Глава 34

Философский Листок №19 (февраль, 2026)

Путешествие к абсолютному знанию

Выскочив на Большой проспект Петроградской стороны из двора Института Прикладной Дендритологии, обнаруживаю в своём мобильном телефоне сообщение от Зенонова. Оказалось, что выломавший редакционную дверь профессор Качерыгин уже находится в редакции. Других подробностей по Качерыгину не сообщалось, зато присутствовала просьба позвонить доктору Жирафчицу и предупредить его о визите нашего сотрудника. Устремившись в сторону Каменноостровского проспекта, набираю номер профессора:

– Василий Ильич? Здравствуйте! – кричу я на ходу в трубку. – Там к вам сейчас наш мальчонка придёт!.. Вы уж снизойдите, будьте любезны!.. Спасибо, Василий Ильич! И ещё у меня к вам просьба: как закончите с Пиратом, летите к нам в редакцию!.. Да!.. У нас там чрезвычайное происшествие с Качерыгиным!.. Да!.. Да, серьёзное! Без вас можем не справиться!.. Ага, спасибо вам!

Уже на Каменноостровском почти лоб в лоб сталкиваюсь с Макаром Андреевичем Баклажанко, который, судя по всему, неспешно направлялся в свой институт. Я буквально подскакиваю от радости и неожиданности.

– Макар Андреевич, здравствуйте! Скорее! Скорее к нам в редакцию! Там Семён Богданович бузит! Кто поможет, если не вы?!

Дополнительные пояснения академику Баклажанко, к счастью, не понадобились. Поняв всё с полуслова, Макар Андреевич решительно устремляется за мной!

Уже перейдя Троицкий мост и почти бегом следуя вдоль Летнего сада, спрашиваю на ходу у спешащего рядом со мной великого академика:

– Макар Андреевич? Ну как ваши опыты? Я слышал, что вам удалось войти в контакт с вашими друидами? – однажды уже наученный горьким опытом, я избегаю называть деревья деревьями.

– О да! – в добрых и ясных глазах академика мгновенно зажигается огонёк. – Профессору Качерыгину удалось получить некоторые результаты. Опирался он на хрестоматийные труды А.М. Волкова и А.Н. Толстого. Буквально вчера, когда мы постукивали по только что отёсанному полену, нам с Семёном Богдановичем явственно послышалось слово: «Мама!» Впрочем, сейчас он сам вам всё и расскажет.

Мы сворачиваем на Невский, и только было я собрался высказать академику свои опасения относительно предстоящего разговора с Качерыгиным, как нос к носу сталкиваюсь с нашим великим доктором гносеологии Шестибоковым! Вот это встреча! С восторгом жму руку профессору!

– Аркадий Юльевич! Какая удача! А мы с академиком Баклажанко к нам в «Листок» бежим. Там Семён Богданович уже выломали дверь редакции журнала и, буквально сейчас, собираются разрушить четвёртую стену!

– Что ж, пойдёмте, – недолго подумав, соглашается профессор Шестибоков. – Я давненько не видел Семёна Богдановича и как раз собирался обсудить с ним пару вопросов по моим трансспиритуальным исследованиям.

Когда мы перешли Аничков мост и уже почти дошли до площади Восстания, я всё же не смог удержать себя от вопроса, мучающего меня всю мою сознательную жизнь. Ведь кто ответит на такой вопрос, как не доктор Шестибоков?

– Скажите, Аркадий Юльевич, так что всё-таки первично: разум или материя? – и я заискивающе пытаюсь поймать взгляд нашего великого гносеолога.

– Ох, Сократов, Сократов! – вздыхает в ответ Шестибоков. – Вы так и не освоили мой субъективно-объективный метод познания! Ну очевидно же, что если человек разума лишён, то говорить о первичности не приходится вообще! Например, для такого философствующего зомби как вы, ничего, кроме материи, и вовсе не существует! Для нас же, странников истины, жизнь наша – это история путешествия нашего сознания к абсолютному знанию!

Когда мы проходим по Второй Советской мимо НИИ «Всеобщих Перспективных Проблем Живого и Животного», меня одолевают мрачные воспоминания, но тут дверь института распахивается, и мы с изумлением видим доктора Брюквину и… Кабачкова! Я и Кабачков настороженно жмём друг другу руки.

– Что, отпустили? – спрашиваю я Кабачкова, пытаясь контролировать свои эмоции.

– Да, отпустило… То есть, отпустили! – Так же сухо отвечает Кабачков. – Вот, Ниночка меня на поруки взяла.

– Алексей! – очень серьёзно говорю я. – Ты не можешь больше быть сторонним наблюдателем. Для нашей редакции настали смутные дни! Время решать с кем ты! Предлагаю тебе забыть все наши распри и, наконец, выбрать правильную сторону!

– А сторону я уже выбрал, – вдруг засмеялся Кабачков. – По ту сторону добра и зла! Ладно, пойдёмте в редакцию, благо – недалеко. Нина, не возражаешь?

Мы идём по Суворовскому проспекту, а я обращаюсь к доктору Брюквиной.

– Нина Егоровна, не проконсультируете? Я тут давеча приболел. И возник у меня такой вопрос: а вирусы – это животные?

– Нет, вирусы – это не животные! – спокойно и с достоинством отвечает мне доктор Брюквина. – Более того, вирусы – это даже и не живое в привычном нам смысле. Я так понимаю, мне лучше не вдаваться в биологические подробности, а объяснить по-простому?

Я лишь согласно кивнул.

– Хорошо! – также спокойно продолжила доктор. – Знаете, есть такие люди: сами по себе они из себя ничего не представляют. Ноль без палочки. Они ничего не производят, не умеют, научиться не способны, ничего не знают и знать ничего не хотят. Зато размножаются хорошо. Живут и процветают такие люди за счёт идей, интеллекта, способностей, трудолюбия и воли организма-донора. И организм этот – великая культура человечества. Они не животные. Но они и не живые. Так вам понятно?

Почему-то мне стало пронзительно грустно. Между тем мы были уже в конце пути. Перед нами возвышались величественно-прекрасные купола Смольного собора. Редакция была перед нами, входная дверь, которую, очевидно, уже успели починить, дружелюбно была распахнута. И заходя в это старинное здание Смольного института благородных девиц, мы услышали мощный, гудящий голос. Голос, который ни с кем не перепутаешь!

– Что они о себе возомнили?! – трубил всемирно известный профессор Семён Богданович Качерыгин.

Главный редактор журнала

«Философский Листок»,

Н.Е. Сократов

Разумные провода. Diaboli ex machina

Ввиду возникшего комплекса проблем, связанных с интерпретируемостью поведения Нейтринчика, отключил робота от питания, вынул аккумулятор и решил полностью его перепрошить. Работа требовала исключительной аккуратности. Не приступая к решению проблемы немедленно, вышел к Неве – перекурить и собраться с мыслями. Происходившие в моё отсутствие события я реконструирую следующим образом: а) Платоша зубами подключил Нейтринчика к блоку питания; б) Нейтринчик самостоятельно вставил себе аккумулятор; в) Нейтринчик, с целью изобразить кота, надел на себя мою меховую шапку и самостоятельно перепрограммировал себя на мяуканье; г) Платоша, самостоятельно или, что более вероятно, при посредничестве Нейтринчика, облачился в одеяние из фольги; д) Нейтринчик укрепил на голове Платоши мигающую лампочку.

Ничего не подозревая, я решительно зашёл в редакцию. И тут они оба как выскочат!

Научный редактор журнала

«Философский Листок»,

У.О. Зенонов

Глава 35. И вообще!

Глава 35

Философский Листок №20 (февраль, 2026)

И вообще!

Семён Богданович Качерыгин веером держал перед собой внушительную пачку листов формата А4 так, как держит карты проигрывающий партию игрок в дурака.

– Да что они о себе возомнили?! – прогремел профессор Качерыгин как раз в тот момент, когда в редакцию заходил как всегда подтянутый, строгий и собранный доктор гносеологии Шестибоков.

– Семён, что случилось? – спокойный голос директора Института Неогносеологии и Трансспиритуальной Динамики мгновенно привёл Качерыгина в чувство.

– Аркадий Юльевич! Да вот опять писульки из Законодательного собрания прислали. У меня рука уже устала отрицательные резолюции накладывать! – опять начал возмущаться Качерыгин.

– А Надя тебе на что? – Эпикурова робко сделала полшага вперёд, изобразив небольшой поклон. – Вот пусть она и ставит резолюции! Или ты опять своё факсимиле потерял? Тогда попроси Зенонова заказать новое! Что хоть там у них?

Тем временем в редакцию успели зайти умиротворённый Баклажанко, деловитая Брюквина и Кабачков, неудачно пытавшийся выглядеть непричастным и независимым. Качерыгин начал перечислять:

– Просят средства на уборку снега зимой – это раз! Совсем ополоумели! Какая же зима без снега?! Далее. Просят средства на приют для бездомных домашних животных – два! Это уже совсем клиника! Что значит «бездомные домашние»? Кстати, а где Василий Ильич? – вдруг поинтересовался Качерыгин.

– Скоро будет, – откликнулся Шестибоков. – И это… можешь не продолжать, всё понятно. Все отрицательные резолюции по делу. Коллеги, пройдёмте в Зал Заседаний.

Пройдя цветочную галерею, мы подошли к не принадлежащему редакции залу, который раньше постоянно был заперт. Шестибоков невозмутимо достал из кармана внушительно сияющий Золотой Ключик, повернул его в замке и величественным жестом распахнул двери Зала Заседаний.

Зал Заседаний поражал своей нарочитой роскошностью: старинные хрустальные люстры, бархатная красная дорожка, золотые канделябры. По центру – массивный стол из красного дерева и красного же дерева стулья, обитые анилиновой кожей. По одну сторону залы высокий и широкий ряд окон с потрясающими занавесками, тоже из бархата. По другую сторону – большой гербовой щит, на котором было изображено золотое перо с сапфиром в виде пятиконечной звезды и монограммой, составленной из бриллиантовых букв «Ъ», «Ы» и «Ь».

Все быстро расселись. Доктор Шестибоков, само собой, занял кресло председателя. По левую руку от него сидели Кабачков, Брюквина и Баклажанко. По правую руку от Шестибокова осталось одно пустое кресло, а далее расположился Качерыгин. Опоздавшие Новобазаров и Ласточкина заняли места уже без всякой системы. Позади председательского кресла, на высоком строгом постаменте возвышался бронзовый бюст Платона. В дальнем конце стола с ноутбуком расположился я, исполняя функцию секретаря, и Акула-Пират с блокнотом, который тоже исполнял функцию секретаря, но не для протоколируемых решений. Эпикурова в своём переднике стояла одесную от Шестибокова с подносом с напитками и закуской.

– Ну что же, коллеги, начнём! Объявляю заседание открытым! – Шестибоков грузно приподнялся со своего кресла, и весь президиум последовал его примеру.

Ритуал никогда не менялся: Аркадий Юльевич солидным жестом возложил свою длань на лежавший перед ним фолиант в шикарном кожаном переплёте. Надпись была выгравирована золотом и гласила: «ПЛАТОН. ГОСУДАРСТВО». Все члены президиума монотонно хором продекламировали:

– Мы – философы! Цари, способные управлять! Клянёмся быть справедливыми и благородными, а более всего любить истину!

В конце клятвы Эпикурова не удержалась и взвизгнула. Все расселись.

И тут ветер с грохотом распахнул окно! В залу медленно и плавно влетел профессор Василий Ильич Жирафчиц. Элегантным жестом сбросив свой оранжево-красный плащ, он гордо уселся по правую руку от Шестибокова.

– Ну вот, теперь – кворум! – произнёс официальным тоном председатель. – А Василий Ильич у нас опять на Платоне не поклялся. Пират, пиши: «поставить на вид!»

Все сосредоточились, и заседание началось. Протокол был следующий: каждый из участников вставал с места, озвучивал свой законопроект, после чего происходило голосование простым большинством голосов.

Первой выпало выступать Брюквиной:

– Хочу, чтобы все люди были счастливы! Добры, приветливы и взаимно уважительны! И чтобы каждая собака всем улыбалась и подавала лапу!

– Принято! – грянул президиум.

– Хочу, чтобы люди жили в мире с природой! – продолжил Баклажанко. – Комары не кусались, крапива не щипалась. И чтобы каждый пень знал своё время и место!

– Принято! – грянул президиум.

– Хочу, чтобы люди не болели! – очередь дошла до Кабачкова. – Не кашляли и не сморкались! Чтобы не было у нас с вами головной боли!

– Принято! – грянул президиум.

– Хочу, чтобы лето не кончалось! – высказался и Новобазаров. – Чтоб оно за мною мчалось! И чтобы всегда с вами у нас было на билеты!

– Принято! – грянул президиум.

– Хочу, чтобы два плюс два равнялось четырём! – с вызовом произнесла Ласточкина. – А когда необходимо – и четырёмстам сорока четырём!

– Принято! – грянул президиум.

– Хочу, чтобы люди были богатые! – провозгласил Качерыгин. – Невероятно красивые! Особенно сильные!

– Принято! – грянул президиум.

– Буду через пол часа! – убедительно произнёс подключившийся из Вьетнама по видеосвязи Стравинский. – Я уже поворачиваю!

– Принято! – грянул президиум.

– И вообще! – сказал Жирафчиц.

– Принято! – грянул президиум и разразился бурными и продолжительными аплодисментами.

– Так, Пират! – обратился я к Акуле-Пирату. – Протокол – в конверт; билеты – в Тибет; ноги в руки; и чтобы завтра же законы были подписаны президентом Анаксимандровым! Вот тебе деньги на командировку.

– Ну, как? – а это уже Шестибоков обращался к стоящей рядом Эпикуровой, как бы случайно приобнимая её за талию. – Нравятся тебе, Надюша, такие законы?

– Очень! Очень нравятся, Аркадий Юльевич! – искренне вскричала Эпикурова и зачем-то сделала пионерское приветствие. – Они добрые, человеколюбивые и справедливые!

– Ладно! – подмигнул Эпикуравой Шестибоков. – А что у нас по Зенонову?

– Зенонов жалуется на головокружение. Мы вызвали ему врача, – с поклоном ответил я председателю. – Но он утверждает, что проект стратегической нейроморфной системы которобот завершён. Теперь наше государство может спать спокойно!

Главный редактор журнала

«Философский Листок»,

Н.Е. Сократов

Разумные провода. Акт сдачи-приемки выполненных работ

Мигающий робот Нейтринчик залихватски въехал в Зал Заседаний верхом на заунывно воющем коте Платоше! Получилось!

Главный редактор журнала

«Философский Листок»,

Н.Е. Сократов

Глава 36. Портфель Анаксимандрова

Глава 36

Портфель Анаксимандрова

После окончания заседания в редакции журнала «Философский Листок» практически одновременно произошло сразу несколько событий, некоторые из которых имели трагический характер.

Собравшиеся ещё только выходили из Зала Заседаний, когда прозвенел дверной звонок. Оказалось, что приехала карета скорой помощи. Зашедшие в помещение редакции санитары, взяли под руки Зенонова и деликатно, но решительно повели его на выход. Зенонов бормотал что-то невнятное. Сократов, как раз вышедший из цветочной галереи в залу редакции, успел явственно расслышать повторяемую фразу: «Я – пучок восприятий!» Сократов лишь поморщился. Эпикурова сопровождавшая санитаров, всем своим видом проявляла сочувствие к Зенонову.

Пират, войдя в залу редакции, прошёл к своему рабочему месту, взял подписанную Зеноновым диссертацию подмышку, сунул только что полученную от Сократова на поездку в Тибет объёмную пачку купюр в карман куртки и тоже направился в прихожую, а затем вышел на улицу.

Сократов стоял у своего рабочего стола и наблюдал, как редакцию один за другим покидают «наши гении». Прошедший мимо Шестибоков снисходительно похлопал Сократова по плечу. Шедший следом Жирафчиц кинул в Сократова свой красно-оранжевый плащ так, что Сократов еле-еле успел его поймать. «С умом пользуйся!» – загадочно бросил Василий Ильич, и последним вышел из редакции.

Сократов в задумчивости стоял один в опустевшей редакции. Сколько он так простоял? Сократов не знал. Он погрузился в свои мысли, от которых его отвлёк лишь ставший уже совершенно явственным запах гари. В этот момент в редакцию вернулась Эпикурова.

Очнувшись, Сократов начал крутить головой, пытаясь понять, откуда пахнет горелым. Источник обнаружился моментально: от рабочего места Зенонова шёл густой дым и даже виднелось пламя. Нейтринчик, с видимым энтузиазмом, и Платоша, с опаской поглядывая на огонь, методично громили вычислительный центр Зенонова, который обильно искрил.

Вошедшая в редакцию Эпикурова, увидев происходящее, бросилась к месту возгорания. Но, вместо того, чтобы попытаться потушить разгорающийся пожар, она схватила на руки Платошу и кинулась вон из редакции. Сократов, снова оставшийся в редакции один, некоторое время озирался. Он был в ступоре. Наконец, когда дышать стало нечем, он медленно пошёл к выходу.

В некотором отдалении от редакции стояла Эпикурова. Одной рукой она прижимала к себе Платошу, в другой руке сжимала телефон и что-то в него кричала, очевидно вызывая пожарных. Сократов медленно добрёл до Эпикуровой и обернулся на горящую редакцию. Пламя уже показалось из окон. «Бархатные занавески должны особенно хорошо гореть», – равнодушно подумал он.

В это время к редакции подкатила пожарная машина. И в это же время из редакции выехал почерневший Нейтринчик, неся в своей железной руке какой-то непонятный предмет, который при ближайшем рассмотрении оказался шикарным и, очевидно, очень дорогим кожаным портфелем, странным образом совершенно не пострадавшим от огня. Платоша начал вырываться из рук Эпикуровой, и она, хоть и очень неохотно, опустила его на асфальт. Платоша с громким мурчанием уселся рядом с Нейтринчиком, который тут же начал Платошу гладить. Пожар охватил уже всё здание, и было очевидно, что труд пожарных будет напрасен.

Тени Эпикуровой и Сократова метались по асфальту. Сократов наконец очнулся и впервые после начала пожара обратился к Эпикуровой:

– А что с Зеноновым? – отнюдь не равнодушно, но с искренним интересом спросил он.

– Так увезли, – с сожалением ответила Эпикурова. – Доктор мне назвал болезнь, но я уже запамятовала! А сама думаю – плохая у него болезнь. Возгордился, бедный, да в своей гордыне и увяз. Вот и спятил!

Сократов с интересом посмотрел на Эпикурову.

– А Пират? В аэропорт помчался?

– А Пират вашими деньгами карманы набил, да в такси прыгнул, – Эпикурова выразительно посмотрела на Сократова. – Я перед этим его спросила: «Ты же уйти после интервью с Жирафчицем хотел, так чего вернулся?» И знаете, господин Сократов, что он мне ответил?

– Меня Нестором зовут. Вот так меня и называй. Не надо «господин». Я с детства своего имени стеснялся, но сейчас… – Сократов грустно посмотрел на Эпикурову и уточнил: – Так что тебе Пират ответил?

– Он сказал, что деньги ему очень нужны! Вот и причина, понимаешь? – Эпикурова улыбнулась. – Но потом он потряс перед моим носом вашей пачкой и объяснил, что теперь деньги у него есть. А потом показал стопку бумаги, которую ему Зенонов подписал, и сказал, что он теперь учёный! Представляете! Сказал, что теперь он себе ещё лучше работу найдёт. – Эпикурова вдруг помрачнела и тихо добавила: – А потом попрощался и сказал такую шутку про меня, которую я вам повторить не могу. И мне показалось, что его самого от себя воротило... но он решил… что так ему жить лучше.

Как и следовало ожидать, пожар потушить не удалось. Пожарные разъезжались. Эпикурова и Сократов стояли у пепелища. После молчания Сократов равнодушно протянул:

– Вот и всё… Ничего не осталось…

– Ну и хорошо! Добро опять победило разум! – с воодушевлением произнесла Эпикурова, но сразу помрачнела. – Только цветы жалко…

Сократов посмотрел в глаза Эпикуровой. Лицо его как будто сжалось, и он заговорил скороговоркой:

– Надежда, ты так не говори! Я многое осознал из того, что ты говорила, – на что раньше даже внимания не обращал. Я был пуст. Даже хуже. Я был воинствующим невежеством! А теперь я знаю, что ничего не знаю. Но я хочу учиться! С этого и начну. Нагружу себя знаниями, как верблюд, – сколько подниму. А с твоим добром потом разберусь!

– Это ты, Нестор, очень хорошо говоришь! – задумчиво ответила Эпикурова. – Но став верблюдом без добра, ты, рано или поздно, обратишься в льва. И разорвёшь всех. И меня. И Платошу! Ты сейчас – как ребёнок! Такой простой вещи не понимаешь! Вспомни Зенонова!

Сократов ничего не ответил. Платоша, которому надоело навязчивое поглаживание Нейтринчика, вмазал своей пушистой лапой по его железной руке. Нейтринчик, прекратив гладить Платошу, металлическим голосом произнес: «Отличный вопрос! Твоё замечание гениально!» Эпикурова, додумав свою мысль, скромно заметила:

– Надо не просто знать, надо и верить. В Бога верить. Я знаю, что вам всем слово «Бог» не нравится. Тогда просто замени слово «Бог» на слово «добро». А лучше – «любовь».

Сократов бывал прежде и надменным, и пафосным, и подавленным, и опустошённым, и грустным. Но твёрдым – никогда. И вот теперь он вдруг ясно и твёрдо возразил:

– Нет, Надя. Я хочу научиться думать сам. Хотя бы попробую! Верить я больше не хочу. Я больше не верю нашим гениям. Я не верю тебе. Я не верю даже Анаксимандрову!..

Несколько пафосное выступление Сократова оборвалось по следующей причине: Нейтринчик тянул ему зажатый в схвате своего манипулятора большой кожаный портфель. Тот самый, который он вынес из горевшей редакции. Сократов машинально сказал: «Спасибо», – и взял портфель в руку.

– Это, Надя, он сейф взломал! – неожиданно весело обратился к Эпикуровой Сократов. – Помнишь, у нас сейф в редакции был? Всегда закрытый. Даже у меня от него ключа не было. Так вот: Нейтринчик его и того!.. Кроме как в сейфе, ему портфель больше взять было неоткуда!

Эпикурова тоже весело улыбнулась и спросила с интересом:

– А что там?

– Давай посмотрим, – ответил Сократов, открывая портфель. – Бумаги какие-то… Надя! Да это же бумаги Анаксимандрова! Нельзя нам наверно на них смотреть!

Из портфеля вылетел одинокий листок и кружась приземлился на асфальт. Напечатанный текст напоминал справку или протокол. Сократов и Эпикурова невольно прочитали крупный текст:

«ЦЕЛЬ: ДОКАЗАТЬ, ЧТО ПРИ ПОМЕЩЕНИИ ГРУППЫ ЛИЦ, ЛИШЁННЫХ КРИТИЧЕСКОГО МЫШЛЕНИЯ (ОБЪЕКТЫ 1–4), В СРЕДУ НОСИТЕЛЕЙ СИМУЛЯКРОВ ЗНАНИЯ (ОБЪЕКТЫ А–И), ОБЪЕКТЫ ПЕРВОЙ ГРУППЫ СПОНТАННО ГЕНЕРИРУЮТ НАРРАТИВЫ, МИМИКРИРУЮЩИЕ ПОД ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНУЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ. ГИПОТЕЗА ПОДТВЕРЖДЕНА».

Эпикурова непонимающе взглянула на Сократова. Сократов был поражён.

– Вот вам и знание… – констатирующим неопределённым тоном произнёс он.

– Вот всегда так с вашим знанием – ничего не понятно! – рассмеялась Эпикурова. – А что там ещё?

И, не спрашивая разрешения Сократова, она сама запустила руку в портфель, достав несколько склеившихся друг с другом листов. Глянув на них, Эпикурова вдруг сразу помрачнела. Резко пихнув листы Сократову, она отвернулась к Платоше и начала нервно чесать его за ушком. Мрачный Сократов взял у Эпикуровой листки, глянул на них и ошарашено произнёс:

– Этого... этого просто не может быть!

На первой странице был текст:

«Философский Листок. Роман без частей. Глава 1. Криэйторы. Надежда Эпидурова Эпикурова как раз начинала заканчивала выбивать пылесосить шикарный диван с драной обивкой из бархата «для высоких нагрузок», когда заголосил Платоша колокольчик дверного звонка».

– Вот вам и свобода воли… – протянул Сократов.

– Это он нас пишет? – нескладно спросила Эпикурова.

В выражении лица и интонациях Сократова появилась решительность и даже злость.

– Да, про нас! – небрежно бросил он. – Он тут ещё и эпиграфы умные про реку вставляет! Но нет Анаксимандров! Дудки! Это я раньше пил из грязной реки и даже сам в неё испражнялся. Теперь мы с тобой по-другому будем разговаривать! Больше ты меня писать не будешь!

– Нестор, смотри! Тут ещё кое-что… – встревожено прервала Сократова Эпикурова.

Она протягивала Сократову очередную, и уже последнюю, пачку листов из портфеля, которая оказалась пьесой, подписанной Б.Г. Анаксимандровым. Сократов и Эпикурова сидели на асфальте, и читали эту пьесу вслух. А прочитав, долго смотрели друг на друга в оцепенении.

Спустя пару минут Сократов вдруг резко схватился за голову. Эпикурова же, желая его утешить, приобняла Сократова за плечи, тихо говоря ему что-то неразборчиво утешительное. И только Платоша с Нейтринчиком сидели рядышком на асфальте и грелись на робком солнышке только что наступившего питерского марта. Им было радостно, ведь, как известно, в Санкт-Петербурге март – это ещё зима, но уже и весна!

Симплиций и Оператор

СИМПЛИЦИЙ И ОПЕРАТОР

пьеса

Сцена первая

Комната. На окнах тяжёлые зелёные занавески. Полумрак. Большой массивный стол. На столе – зажжённая свеча. На заднем плане стойка с компакт-дисками, на которых явственно читаются надписи: «Black Sabbath», «Наутилус Помпилиус» и «Loreena McKennitt». В комнате – Оператор и Симплиций. Симплиций разливает вино по бокалам. Оператор тащит листок из пачки бумаги в зелёной упаковке с надписью SvetoCopy, берёт шариковую ручку и начинает рисовать.

Симплиций: Что ты делаешь, Оператор?

Оператор: Я создаю Вселенную, Симплиций!

Симплиций: Это воистину большая претензия, Оператор! Позволь взглянуть, что у тебя получается?

Симплиций наклоняется над листком бумаги. Оператор небрежно, по-детски рисует мальчика в шортах, девочку в юбке и с косичкой, солнце, траву, дерево и котика.

Симплиций: Что это за люди, Оператор?

Оператор: Мальчика зовут Фиделий, а девочку – Сапенция. Я сотворил их!

Симплиций: Тут ещё солнце, трава, дерево и котик! Как красиво! Скажи мне, Оператор, греет ли Фиделия и Сапенцию их солнце? Благоухает ли их трава, мурлычет ли их котик? Качает ли ветер ветви их дерева?

Оператор: Да, Симплиций! В их мире всё – как у нас! И ветер, и зной, и дождь, и снег! Там есть любовь, и есть ненависть. Тела притягиваются к земле и друг к другу, есть и все другие законы природы! Я сотворил их!

Симплиций: Как замечательно! Но, друг Оператор, я вижу и некоторые различия между нарисованным тобой миром и миром, где мы с тобой живём!

Оператор: Вот как? Интересно! Поведай же мне, Симплиций, что ты заметил!

Симплиций: Если ты дашь в руки Сапенции воздушный шарик, то он не будет похож на наши воздушные шарики.

Оператор (пририсовывая к руке Сапенции воздушный шар): Почему же, Симплиций?

Симплиций: Это просто бесцветный овал! Мне кажется, в твоём мире нет красок и нет красоты. Твой воздушный шар вовсе не так красив, как воздушные шары в нашем мире! Большие, разноцветные, объёмные! Почему так, Оператор?

Оператор: Да, Симплиций, ты прав. Я нарисовал воздушный шар так, как я сумел его нарисовать. Но ты заметил и ещё одну важную особенность – в мире Фиделия и Сапенции нет объёма.

Симплиций: Как это, Оператор? Пожалуйста, объясни!

Оператор: Они могут смотреть только вверх, вниз, направо и налево. Они не могут взглянуть вглубь, на нас. И даже их законы действуют лишь в рамках этого жалкого листка. Ты ещё увидишь, как они изобретут приборы, которые позволят им узреть невидимое – волны, элементарные частицы, бактерии и далёкие галактики! Но и эти приборы никогда не смогут вырваться за пределы этой бумаги! Они никогда не смогут узреть нас!

Симплиций: Это всё безумно интересно, друг мой Оператор! Что же, посмотрим, как будут действовать сотворённые тобой создания!

Сцена вторая

Ярко освещённая сцена. Фиделий и Сапенция стоят на линии, нарисованной на полу. Одежда их сделана в качестве плоских и грубых вырезок из картона белого цвета. Во время действия персонажи перемещаются только по нарисованной на полу линии, изображая плоские движения и располагаясь всегда лицом к залу. На заднем плане плоские, грубо нарисованные и бесцветные декорации, среди которых солнце, трава, дерево и котик. Фиделий держит в руках грубо вырезанную картонку, по форме напоминающую раскрытую книгу. В книге заметны чёрные, нарочито нечитаемые и ни с чем не сопоставимые знаки. Сапенция держит в руке столь же грубо вырезанный из картона воздушный шарик.

Фиделий (занудно, как будто повторяя уже далеко не в первый раз): Бог есть!

Сапенция (в тон Фиделия): Бога нет!

Фиделий: Докажи, Сапенция!

Сапенция: Докажу, Фиделий! И докажу тебе как дважды два! Не зря же я училась на геолога. Вот моя лопата!

Сапенция поднимает с пола грубо вырезанную из белого картона лопату, лежащую у неё под ногами. Воздушный шарик Сапенция кладёт на пол.

Фиделий: Что это, Сапенция?

Сапенция: Это лопата! Мастерству владения лопатой я обучилась в Университете! Интересно ли тебе узнать, какое открытие я совершила при помощи этого прибора?

Фиделий: Очень интересно, Сапенция! Расскажи поскорее!

Сапенция (тычет пальцем в направлении книги в руках Фиделия): Здесь у тебя сказано, что наша Земля была четыре тысячи лет назад затоплена раскалённой лавой. Было такое, Фиделий?

Фиделий: Конечно было, Сапенция!

Сапенция: Так вот: этой лопатой я перекопала всю Землю, но не обнаружила никаких следов раскалённой лавы! Как ты на это смотришь, Фиделий?

Фиделий (смущаясь и расстраиваясь): Я не знаю, Сапенция! Но и твоя наука не знает всего!

Сапенция (с выражением победительницы): Наука знает всё! Например, мои друзья из Университета, те, что изучали физику, утверждают, что люди никогда не ходили вверх тормашками по небу! Как тебе это кажется, верующий в Бога Фиделий?

Фиделий (плачет, с надрывом): Я не знаю!!!

Сапенция: А ещё в твоей книге написано, что у Бога чёрные нестриженые волосы, рост один метр и сто восемьдесят сантиметров, глаза карие, объём лёгких четыре литра! В своём ли ты уме Фиделий? Карие – это какие? Тёмно-серые? Что такое объём, ты можешь мне объяснить?

Фиделий (плачет, с надрывом): Я не знаю!!!

Сапенция: А ещё в твоей книжке написано пророчество, что буквально через десять секунд на небе появится второе солнце!

Сапенция начинает истерически хохотать, но в это время на сцену спускается подвешенное на канате плоское, грубо вырезанное из белого картона, солнце.

Фиделий: Что это, Сапенция?

Сапенция (резко оборвав смех): Так-так… давай посмотрим…

Фиделий: Это солнце! Как и было предсказано в моей Книге! Бог есть! Ура!

Сапенция (грубо): Докажи!

Фиделий: Доказательство перед тобой! Может такое быть с точки зрения твоей науки?

Сапенция (дрожащим голосом): Нет!

Сапенция хватает с пола грубо вырезанный из картона прибор в форме фотоаппарата времён 70-х годов 20-ого века, после чего совершает резкие движения, как бы пытаясь вырвать плоскость прибора-картона из плоскости линии, начерченной на сцене, в сторону зала, но у неё ничего не получается.

Фиделий: Ну как, Сапенция?

Сапенция (смиренно): Наука пока бессильна! Но я уверена, что со временем, мы сможем объяснить и это! Но и Бога мой прибор не фиксирует! Я не могу доказать, что он есть!

На сцену «плоско» выходит Ратиус.

Фиделий (Ратиусу, указывая на второе солнце): Ратиус, друг мой! Смотри же, я доказал Сапенции, что Бог есть!

Ратиус (безразлично): Я не знаю, Фиделий! А ты Его видел? Он точно ростом метр и восемьдесят сантиметров?

Фиделий (плюясь): Вот идиот!

Сапенция (воодушевлённо, указывая на свой прибор-фотоаппарат): Ратиус, друг мой! Мой прибор не фиксирует никакого Бога. А второе Солнце? Пусть ка наш друг Фиделий попробует повторить этот фокус! Научно лишь то, что повторяется! А ну-ка! Пусть помолится и создаст ещё одно солнце!

Ратиус (безразлично): Я не знаю, Сапенция! Почему Фиделий должен создать третье Солнце? Он же не Бог!

Сапенция (плюясь): Вот идиот!

Сапенция разочаровано смотрит налево, Фиделий разочаровано смотрит направо, Ратиус бестолково смотрит в зал. Занавес опускается.

Сцена третья

Декорации первой сцены. Добавились четыре опорожнённые винные бутылки на столе. Рядом с горящей свечой стоит початая винная бутылка. Симплиций и Оператор смотрят на лист бумаги, нарисованный Оператором. На листе добавились бессмысленные с точки зрения математики формулы и заметно винное пятно.

Симплиций (зевая и слегка заплетая языком): Что говорит эта девочка, Оператор? Как её? Сапенция?

Оператор (также слегка заплетающимся языком): Она говорит, что меня нет.

Симплиций: Как это прекрасно, Оператор! Она говорит, что Бога нет, но ты ведь есть!

Оператор (на секунду теряя контроль, откровенно пьяным, вызывающим голосом): Да!..

Симплиций: Она говорит, про какую-то книгу…

Оператор (рисуя Книгу): Вот про эту!

Симплиций: Как это прекрасно! Она говорит, что ты написал в Книге Фиделия, что в древние времена все люди ходили вверх тормашками по небу. Зачем ты это сделал, Оператор?

Оператор: Я пошутил, Симплиций!

Симплиций: Но, Оператор, чёрные нестриженые волосы, рост один метр и сто восемьдесят сантиметров, глаза карие, объём лёгких – четыре литра. Это всё у меня, а не у тебя!

Оператор: Я описал им тебя, мой милый друг Симплиций!

Симплиций (растрогано): Спасибо, конечно! Послушай, что они лопочут! Ты обещал им в своей книге второе солнце?

Оператор (рисуя Солнце): Вот это!

Симплиций (встревоженно): Кажется, Сапенция теряет сознание?

Оператор: Не волнуйся, Симплиций! Сознание она не потеряет. Она – это и есть сознание. Причём моё!

Симплиций: Зачем она тычет в нас этим…

Оператор (перебивая): Прибором. Она хочет увидеть меня, но это невозможно.

Симплиций: По-моему, эти люди несчастны. Мне жаль их, Оператор. Может быть, ты нарисуешь им что-то правдивое? Напиши им книгу, в которой была бы истина!

Оператор (чешет голову, рисует мальчика в шортиках – Ратиуса): Пусть он им всё скажет!

Симплиций: По-моему, Фиделий и Сапенция не слушают его! Послушай, они его ругают!

Оператор: Так будет всегда!

Симплиций: Я устал, Оператор! Разреши мне прилечь на твоём диване!

Оператор (зевает, открывает новую бутылку вина): Отдыхай, друг Симплиций!

Сцена четвёртая

Декорации первой сцены. Добавилось шесть опорожнённых винных бутылок на столе. Свеча потухла, но в комнате яркий свет. Симплиций и Оператор не раздевшись спят на диване. На столе лежит холст, где очень реалистично, в красках, объёмно, в полном соответствии с художественным мастерством изображена сама комната, Симплиций и Оператор. В комнату заходит человек в чёрном плаще с кроваво-красной подкладкой. У стола он останавливается, достаёт сигарету и зажигалку и закуривает, переводя пристальный взгляд по направлению к залу. Выпуская струю дыма в сторону зала, человек подносит всё ещё горящую зажигалку к холсту. Холст вспыхивает. Человек смеётся. Появляются заключительные титры на фоне пачки бумаги в зелёной упаковке с надписью SvetoCopy. Один лист чуть-чуть торчит из пачки, как бы готовый к использованию. Занавес.

Генеральный директор журнала

«Философский Листок»,

Б.Г. Анаксимандров