Фигляр 3

Глава 1

ЗАВТРАК В СЕМЬЕ ПАК.

Общий завтрак в семье Пак, как и в других корейских семьях, придерживающихся традиционных устоев, проходил очень рано. Учитывая, что все, включая школьников, покидают дом в семь утра, за стол садились в шесть.

Стол был накрыт по всем правилам: миски с рисом, кимчи, различные чанчи (намёк на вчерашний ужин всё ещё витал в воздухе), горячий суп куксу, чашки с зелёным чаем. Корейцы едят утром полноценную еду, в отличие от традиции европейцев с их «кофе и круассаном».

Основные страсти отбушевали вчера, и сегодня осталось только яркое послевкусие от случившегося в Galleria — восторг, недоумение, гордость и лёгкая растерянность.

Гён-хо не принял участие в семейном ужине и потому остался в неведении от того, что так активно обсуждали его домочадцы вечером.

Он вышел на завтрак как всегда за прошедшие десятилетия — бодрый и собранный, готовый встретить любые события предстоящего дня. Сел во главе стола, аккуратно разложил салфетку на коленях, взял палочки.

Когда приличия начала завтрака были соблюдены — тарелки опустели настолько, что стало допустимым переговариваться, Со-юн задала вопрос, который волновал всех собравшихся за столом.

— Харабоджи, не знаешь где Ин-хо? Вчера он ушёл из Galleria и мы не знаем куда он делся.

Гён-хо отложил в сторону палочку и потянулся к чашке с чаем.

— Не знаю. — выдержал паузу, сделав два маленьких глотка, — Написал сообщение что устроился на работу и сегодня у него первый рабочий день.

Новость вызвала разную реакцию у тех кто её услышал: Со-юн явно хотела услышать уточнения, Сун-ми с непониманием, Ми-ран с явным недовольством. Прибывший поздно вечером Чон-хо, который получил информацию в кратком изложении своей жены, как и Со-юн ждал возможных пояснений.

И только Хё-джин не сдержался, по прежнему не испытывая симпатии к Ин-хо позволил себе высказаться:

— На работу? Зачем? Что он умеет? Могу себе представить уровень востребованности. — и не смотря что высказался он вполголоса, но его услышали все.

— Устроился в какую-то контору помощником архивариуса. — дал уточнение патриарх. — Сказал что поскольку не рождён с золотой ложкой во рту, то вынужден зарабатывать себе на рамён.

Последние слова Гён-хо сказал с раздражением и излишне эмоционально, после чего встал, и вышел из столовой, оставив всех в полном недоумении от такой негативной реакции.

Тишина повисшая над столом подчёркивала общую растерянность и недоумение. Никто не решался первым её нарушить.

Со-юн осторожно отложила палочки.

— Харабоджи… никогда так не нервничал за завтраком.

Ми-ран посмотрела на мужа. Чон-хо промолчал, но взглядом дал понять, что ему нечего ей сказать.

Сун-ми опустила взгляд в миску.

— Он… правда пошёл работать?

Никто не ответил.

В коридоре послышались удаляющиеся шаги Гён-хо — ровные, тяжёлые, как будто он нёс на плечах что-то тяжёлое.

Ми-ран медленно сложила салфетку.

— Помощник архивариуса… — повторила она, будто пробуя на вкус. — Чинча?

Со-юн смотрела на пустое место во главе стола, где только что сидел дед.

В груди росло странное чувство — смесь раздражения, непонимания и тревоги.

Мичинном…

Вчера он целовал руку генеральному директору Starline Entertainment.

Сегодня — идёт работать за рамён?

И почему-то именно это казалось самым опасным.

ЗВЕЗДА СОНГДЭКИ.

Утро в школе было обычным — шумный двор, звонкий смех, запах свежей выпечки из школьного кафе и гул разговоров о вчерашнем шоу в Galleria. Но сегодня всё изменилось.

Сун-ми вышла из чёрного Genesis GV80, который обычно привозил её и Со-юн. Водитель привычно открыл ей дверь, а она вышла — в школьной форме, но с какой-то новой, неуловимой грацией. Что‑то неуловимо изменилось: в том, как она держала голову, как чуть приподняла подбородок, в этой новой, спокойной уверенности, что вдруг стала частью её облика. Волосы собраны в высокий хвост, на губах — лёгкий тинт, который она вчера позаимствовала у Со-юн. В глазах мягкий свет от чего‑то яркого и необычного, что неожиданно проснулось и теперь поселилось у неё внутри.

И двор замер.

Сначала одна девочка шепнула другой. Потом ещё одна. Через десять секунд весь двор смотрел только на неё.

Вчерашнее видео гуляло по закрытым чатам школы.

Ким Мин-джун, наследник сети отелей «Lotte», чей отец входил в совет директоров, остановился у входа и снял наушники AirPods Max, провожая Сун-ми взглядом. Его младшая сестра дёрнула его за рукав, но он не отреагировал.

— Это та самая Пак? — тихо спросил кто-то из учеников международной программы.

— Та самая, — ответил другой. — С подиума. С тем парнем.

— Кто он?

— Никто. Из ниоткуда. Но ты слышал, как он поёт?

— Слышал. У меня мурашки до сих пор.

Кто-то достал телефон. Кто-то крикнул:

— Сун-ми! Это правда вчера была ты?!

Кто-то просто открыл рот и забыл закрыть.

Она шла через двор в ареоле всеобщего внимания и восхищения. Её вступление на подиуме жирной чертой отчеркнуло всё, что было до него, и перенесло в другую лигу — кардинально отличающуюся от всех других девочек школы, занимающихся танцами. Теперь она не просто «хорошо танцует». Теперь она — та, кто стояла рядом с Eclipse и Канг Ин-хо. Та, кого вывела на сцену сама Ким Джи-вон. Та, кому весь зал аплодировал стоя.

Сун-ми чувствовала взгляды на коже, как лёгкий электрический ток. Но шла спокойно, с лёгкой улыбкой — немножко горделивой и очень счастливой. Вчерашний вечер был не только её триумфом, а подарком от судьбы, который она приняла с благодарностью.

Из другого автомобиля — серебристого Lexus — вышла Ли Ми-ран. Она увидела Сун-ми сразу. На секунду замерла. Потом решительно двинулась к ней наперерез — через толпу, которая расступалась перед ней, как перед королевой.

Сун-ми заметила одноклассницу. Остановилась. Подождала.

Ми-ран подошла ближе. Остановилась в шаге. Посмотрела на Сун-ми — долго, внимательно. Потом улыбнулась — не той привычной холодной улыбкой, а мягкой, почти виноватой.

— Аннён, Сун-ми-я, — сказала она тихо.

Сун-ми посмотрела ей в глаза. Увидела там что-то новое — не вызов, не превосходство, а искренность. Вчера после выступления Ми-ран сама подошла к Сун-ми и вполне искренне поздравила её с успехом.

— Аннён, Ми-ран-а, — ответила она радостно, с лёгкой улыбкой.

Толпа вокруг затаила дыхание. Все ждали — взрыва, колкости, очередной войны. Но ничего не произошло.

Ми-ран сделала маленький шаг вперёд.

— Ты вчера… была невероятной, — сказала она. Голос чуть дрогнул. — Я горжусь тобой.

Сун-ми моргнула. Потом улыбнулась — широко и искренне.

— Спасибо.

Они стояли посреди двора — две бывшие соперницы, две бывшие подруги. И впервые за долгое время между ними не было войны и глупого соперничества.

Только память о прежней дружбе и возможность начать всё заново.

И они пошли идут рядом, под любопытными взглядами всей школы — впервые за годы.

Ми-ран тихо:

— Слушай… а можно я спрошу?

Сун-ми:

— Конечно.

Ми-ран:

— Каково это… когда он на тебя смотрит, притрагивается?

Сун-ми останавливается. Улыбается загадочно.

— Как в замедленной съёмке: всё вокруг расплывается, звуки гаснут… А потом — БАМ! — сердце бьётся так громко, что, кажется, его слышат все вокруг.

Ми-ран задумывается и долго на неё смотрит.

Потом шепчет:

— Я хочу это почувствовать.

Хотя бы раз.

КОЗЫРИ В КОЛОДЕ.

Серое утреннее небо висело низко, но внутри Пак Со-юн всё сияло так, будто кто-то включил прожекторы и заиграли фанфары. Она только что высадила Сун-ми у школы. Младшая сестра выскочила из машины, как фейерверк: сразу обратила на себя всеобщее внимание. Со-юн смотрела, как Сун-ми исчезает за турникетом, оставляя за собой шлейф из собственной граци и чужого восхищения.

Дверь захлопнулась. Тишина. Со-юн выдохнула — медленно, с наслаждением. Теперь — её сцена.

Genesis GV80 мягко скользила по Каннаму — пробки ещё не сгустились, но уже чувствовались. Кондиционер тихо гудел, в салоне пахло кожей, новым парфюмом (Tom Ford Soleil Blanc, который она вчера захватила специально) и лёгким ароматом кофе из стакана в подстаканнике. Радио играло что-то ненавязчивое — кажется, новую песню NewJeans, но Со-юн даже не слушала. У неё в голове звучала музыка собственного саундтрека.

Она мысленно раскладывала карты своего будущего рассказа. В колоде было всё, что нужно, чтобы вызвать у сокурсниц одновременно зависть, восторг и тихую истерику:

«Антигона» от La Perla. Не просто бельё. То самое, которое он выбрал для неё. Тот самый комплект, который она вчера примерила под его бархатный баритон и насмешливый взгляд. «Кх-х-х… если, нет... когда! я скажу, что он мне его выбрал… они просто умрут».

Танец младшей сестры на подиуме DenimVibe. Сорок пять секунд чистого огня. Видео уже набрало больше миллиона просмотров. Все её сокурсницы уже пересылали друг другу ссылки с подписями: «Это твоя сестра?!» «Оммая, она реально звезда!» Это был бесплатный бонус к её истории — идеальная иллюстрация талантливости семьи Пак.

Парень из Galleria. Полдня прогулок, смех, взгляды, музыка, его поцелуй руки Ким Джи-вон, его исчезновение после звонка… Он оставил после себя шлейф загадки и лёгкого безумия. Идеальный любовный интерес для дорамы.

Со-юн знала: ей даже не нужно врать. Всего лишь немножко недосказанности. Пара умолчаний, пара акцентов, пара многозначительных пауз — и её вчерашний день превратится в сюжет топовой дорамы, от которой все будут «обзавидоваться и обрыдаться».

Она уже видела, как войдёт в аудиторию: спокойная, уверенная, будто ничего особенного не произошло. Сядет на своё место, достанет ноутбук, сделает глоток айс-латте. А потом — ненавязчиво, между делом — бросит фразу, от которой у всех отвиснут челюсти. Но только в тот момент, когда они будут делиться роликами и обсуждать вчерашнее событие с дефиле и выступлением Eclipse.

«Ой, да, моя мелкая вчера танцевала… а я как раз была там… с одним парнем… ну и зашли в La Perla… он помог выбрать комплект… да, тот самый… а потом он поцеловал руку Джи-вон-унни… нет, я не шучу… он потом песню пел соло... да-да эту...»

Со-юн улыбнулась своему отражению в зеркале заднего вида. «Да, девочки. Сегодня вы все будете рыдать. А я буду просто сидеть и пить свой айс-латте».

Машина свернула к университетской парковке. Со-юн заглушила мотор, взяла сумку Celine и пакет La Perla (тот самый, с «Антигоной» внутри).

Она вышла. Ветер подхватил её волосы и юбку миди. Солнце ударило в глаза.

Она поправила очки Celine, проверила в зеркале взгляд — тот самый, чуть загадочный, чуть усталый, будто ночь была длиннее, чем она готова обсуждать.

Сегодня она будет блистать. И никто не сможет сказать, что она этого не заслужила.

Со-юн пошла к главному входу — королевской походкой, с высоко поднятой головой, с лёгкой улыбкой тайны на губах, и с ощущением, что сегодня она — главная героиня, а все остальные — второстепенные персонажи, которые будут завидовать, рыдать и тихо умирать от любопытства.

Вот только тревожную тень отбрасывала на всю эту историю новость о трудоустройстве её "героя" помощником архивариуса.

ПОДРУГИ.

Пак Ми-ран прибыв с утра в свою художественную галерею Galerie Miran в районе Сондонгу (Seongdong-gu), квартал Сондэмуна (Seoul Forest), никак не ожидала встретить Джи-вон караулящую её в припаркованном у входа Genesis G90 Long Wheelbase (LWB), цвета «Barossa Brown».

На весь Сеул таких машин было меньше дюжины, которые словно белая ворона выделялись в привычном потоке цветов Black Pearl, Makalu Gray, реже — Hallasan Green.

Увидев Ми-ран, Джи-вон закончила беседу со своим невидимым собеседником по телефону и стремительно вышла из авто.

Ми-ран остановилась, дожидаясь Джи-вон, уже догадываясь о причинах её столь раннего появления.

Джи-вон подошла быстрым шагом, каблуки отчётливо стучали по брусчатке. На ней был строгий чёрный костюм от Yohji Yamamoto, волосы собраны в низкий пучок, взгляд — как у человека, который не спал, но и не собирается это показывать.

— Аннён, Ми-ран-а, — произнесла она, чуть наклонив голову, с той интонацией, которая у близких подруг заменяет формальное «доброе утро».

— Аннён, Джи-вон-а, — ответила Ми-ран с лёгкой улыбкой, но без обычного тепла. — Рано ты сегодня.

Джи-вон коротко кивнула — жест, который говорил: «мы обе знаем, зачем я здесь».

— Пройдём ко мне в офис? — предложила Ми-ран, понимая, что разговор получится долгим.

Джи-вон только кивнула и пошла рядом, изо всех сил сдерживая бурю одолевающих её эмоций.

Они миновали стеклянные двери галереи, прошли через пустой холл (ещё не открыто для посетителей), поднялись на второй этаж. В кабинете Ми-ран было тихо — только тиканье настенных часов да далёкий гул кофе машины в приёмной.

Ми-ран закрыла дверь. Не заперла — но жест был недвусмысленным.

Джи-вон остановилась посреди комнаты, не садясь. Скрестила руки.

— Он пропал, — сказала она без предисловий. — После вчерашнего. Просто… исчез.

Ми-ран медленно прошла к своему креслу, но не села — осталась стоять напротив.

— Ин-хо? — уточнила она, хотя и так всё поняла.

Джи-вон кивнула — коротко, резко.

— Он устроился на работу. Первый день. Сама только сегодня узнала. — сообщила подруге Ми-ран.

Та сделала шаг вперёд.

— Ми-ран-а… он твой. Приёмный сын.. Ты знаешь, где он?

Ми-ран посмотрела ей в глаза — долго, без улыбки.

— Нет, — ответила она честно. — Он не сообщил. Но… он говорил с Гён-хо-нимом.

Джи-вон сжала кулаки.

— Он отказался от всего. От меня. От сцены. От того, что я могла ему дать.

Ми-ран чуть наклонила голову.

— Может, он просто не хочет того, что ты можешь дать.

Джи-вон резко выдохнула — почти как рык тигрицы.

— Это невозможно. Любой кореец душу продаст за то, что я могу дать!

Ми-ран подошла к окну, посмотрела на утренний Сеул.

— Вчера он спел для меня. Не для зала. Не для камер. Для меня. — продолжала говорить Джи-вон.

Ми-ран повернулась.

— И ушёл. — Джи-вон опустила взгляд.

— Я думала… он станет моим звёздным часом. Ты же меня знаешь, а тут такая фактура. Это феномен, золотая акция.

Ми-ран улыбнулась — мягко, почти по матерински.

— Он сын гангстера, Джи-вон-а. Он — Канг Ин-хо. Что ты о нём знаешь?

Тишина, возникшая после этих слов, стала паузой перед следующим действием — ровно такая, какая нужна, чтобы собраться с мыслями.

Джи-вон наконец села в кресло для гостей.

— И что теперь?

Ми-ран вернулась за стол.

— Теперь ждём. Когда захочет он сам придёт. — Ми-ран смутилась. — Так сказал мне муж.

Джи-вон посмотрела на неё — долго, пристально.

— А если не придёт?

Ми-ран пожала плечами.

— Тогда значит… так и должно быть.

Ми-ран налила кофе в две чашки — не из сервиза, а из старой фарфоровой пары, что досталась ей от бабушки. Тёмный, крепкий, без сахара — как они пили его ещё в университете, когда обсуждали, как устроить революцию в мире моды, не выходя из студенческого кафе.

— Пей, — сказала она, протягивая одну чашку. — И расскажи… когда он пел только для тебя, что ты почувствовала?

Джи-вон взяла чашку, но не сделала ни глотка. Просто посмотрела в тёмную поверхность — как в зеркало, где отражался не её образ, а то, что осталось внутри после событий вчерашнего вечера.

— Как будто время остановилось на одном аккорде, на одной ноте — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Как будто весь Сеул затаил дыхание. Да ты же и сама всё слышала.

Ми‑ран улыбнулась, без насмешки. Но с той лёгкой, почти материнской грустью, что рождается, когда видишь, как кто‑то впервые снимает невидимую броню — осторожно, будто сам не верит, что это делает.

— Значит… он всё-таки сделал тебе подарок.

Джи-вон подняла взгляд. В её глазах неожиданно мелькает растерянность. Та самая, что бывает у богини, впервые почувствовавшей, что не она управляет судьбой — а судьба — ею.

— Да. И я не знаю… как с этим быть дальше. Ин-хо нужен мне, моему агентству, Корее в конце концов. Но он сбежал...

Она сделала паузу. Голос дрогнул от эмоциональной перегрузки.

— У меня со вчерашнего вечера телефон разрывается. Отзвонились уже все. Ты понимаешь меня, Ми-ран-а? Все, кто только мог и не мог.

Ми-ран покачала головой. Её улыбка стала мягче, почти снисходительной.

— Конечно понимаю, Джи-вон-а. Я сама его только вторые сутки знаю. И поверь — первое знакомство привело меня в ужас. Я даже мужа просила препятствовать усыновлению этого… фигляра.

— Как ты сказала? — Джи-вон резко подняла голову. Её тело напряглось, как у сеттера, учуявшего дичь. — Фигляра?

— Да, — Ми-ран махнула рукой, но в голосе — уже не раздражение, а странная, новая нежность. — Ты не видела его фиглярства, когда он кланяется. А в каком виде он пришёл в первый раз в наш дом…

Она замолчала. Сама не зная почему рассказывает, продолжила:

— Он стоял в прихожей с мокрым пакетом из E-Mart, как будто пришёл не в особняк чеболя, а в ночлежку. И при этом смотрел на нас так, будто мы — экспонаты в музее с дешёвой инсталляцией.

Джи-вон медленно опустила чашку. На её лице нет ни сочувствиях, ни удивления.

Решительность.

— Мне нужно с ним поговорить, Ми-ран-а, — сказала она твёрдо, тоном почти приказа. — Скажи, куда он устроился? Это какой-то корейский лейбл?

— Лейбл? — Ми-ран рассмеялась — искренне, как будто услышала, что принц работает уборщиком в метро. — Он помощник архивариуса в какой-то конторе здесь, в Сеуле.

— Ты… шутишь? — Джи-вон посмотрела на неё, как на человека, который говорит, что Луна сделана из сыра. И вдруг — замерла.

«Никогда не говори, что тебя уже ничем не удивить», — вспомнила она правило, выученное ещё в SM Entertainment.

— Нет, — ответила Ми-ран. — Сегодня за завтраком узнала от Гён-хо-нима. Сказал, что Ин-хо написал сообщение: «Поскольку не рождён с золотой ложкой во рту, то вынужден зарабатывать себе на рамён». Как тебе такое?

Она проговорила сообщение от Ин-хо с лёгкой язвительностью и излишне эмоционально.

Джи-вон медленно кивнула обдумывая полученную информацию. Её глаза сузились.

— Тогда я тем более должна с ним поговорить. — это сказала уже прежняя Джи-вон, акула шоу бизнеса Кореи, прозванная за глаза тигрицей.

Она потянулась к своему смартфону — тому самому, что всё время их разговора бешено вибрировал на беззвучном режиме, как сердце перед инфарктом.

Экран вспыхнул, высветив имя: Кан Джун-хо.

Джи-вон побледнела.

Руки опустились. Чашка чуть не упала.

— Что? — спросила Ми-ран, чувствуя, как в комнате резко похолодало.

— Это Кан Джун-хо… — прошептала Джи-вон.

И в этих словах — не просто имя.

Приговор.

Кан Джун-хо это легенда.

Пятьдесят два года. Лицо всех музыкальных шоу Кореи.

Работает и на KBS, и на SBS, но не как сотрудник, а как совесть индустрии К-поп.

Его обожают зрители. Его боятся продюсеры. На него как кролики на удава реагируют айдолы.

Потому, что он не торгует своим мнением.

Он говорит только правду.

И его правда почти всегда разрушает, разоблачает, обнажает и способна поставить крест на любом К-поп проекте, сколько бы денег или усилий в него не было вложено.

Он звонит только в двух случаях:

— когда хочет предупредить;

— или когда предупреждать уже поздно.

А сейчас — он звонит, после того, как в Galleria появился мальчик с разными глазами, который целовал руку Джи-вон, танцевал с дочерью Паков, и исчез, как дым сумев впечатлить пресыщенную публику столичной молодёжи.

— Что мне делать, Ми-ран-а? — Джи-вон подняла на подругу глаза, полные отчаяния. — Что мне делать…

Ми-ран молчала.

Она не знала ответа.

Глава 2

УТРО В ОФИСЕ Daewon Group

Чон Со-мин появилась в приёмной в семь пятнадцать — на сорок пять минут раньше официального начала рабочего дня. Охранник на входе уважительно поприветствовал и пропустил без лишних вопросов. Она прошла через пустую приёмную, включила свет, поставила сумку на стол.

Ровно в семь тридцать на её столе уже лежали: распечатанные утренние сводки, отмеченные жёлтым стикером срочные письма, кофе в любимой чашке председателя (чёрный, без сахара, вода отдельно) и план встреч на день, выверенный до минуты.

Со-мин любила это время. Тишину. Порядок. Ощущение, что весь мир под контролем.

В семь пятьдесят пять она услышала шаги в коридоре.

Она встала, поправила жакет, опустила взгляд. Дверь открылась.

Пак Чон-хо вошёл в приёмную своей обычной походкой — быстрой, целеустремлённой, не оставляющей пространства для сомнений. Костюм от Brioni, галстук в тонкую полоску, свежий выпуск финансовой газеты под мышкой.

— Доброе утро, саджанним, — Со-мин поклонилась глубоко, ровно настолько, чтобы выразить почтение, но не задерживать его.

Он коротко кивнул и лёгким движением руки пригласил её следовать за собой. Со-мин вошла в кабинет и замерла в привычной безупречной стойке — ровная спина, сложенные перед собой руки, взгляд чуть опущен. Ни лишнего вдоха. Ни тени спешки. Только внимание.

Пак Чон-хо опустился в кресло, провёл ладонью по виску, будто отгоняя остатки утренней расслабленности, и наконец заговорил:

— Со-мин-сси, поскольку мы официально берём на себя опеку над Ин-хо, тебе нужно заняться одним делом.

— Я слушаю, саджанним.

— Мальчик решил проявить самостоятельность и устроился на работу.

В его голосе прозвучала смесь недовольства и лёгкой усталости — как будто эта новость задела не столько его планы, сколько его гордость.

Брови Со‑мин едва заметно приподнялись — удивление, которое она не успела скрыть.

— Устроился? — тихо повторила она. — Зачем…

Председатель отмахнулся, пропустив её оплошность.

— Неважно. Суть в том, что ему нужно наше разрешение как опекунов. Съезди в эту фирму и реши вопрос на месте.

Со-мин на мгновение замешкалась. Это было необычно — такие поручения решались одним звонком. Если председатель отправляет её лично, значит...

— Прошу прощения, Чон-хо-ним, — осторожно уточнила она, — я должна решить вопрос положительно или отрицательно?

В кабинете повисла тишина. За панорамными окнами просыпался Сеул, отражаясь в стекле холодным серебром.

Председатель на мгновение замолчал. Он медленно выдохнул, словно принимая неизбежное, и только после этого заговорил:

— Оцени, что это за компания и чем он там собирается заниматься. Убедись, что он не вляпался куда не нужно. Если всё в порядке… — он снова сделал короткую паузу, будто взвешивая последствия, — пусть работает.

Со-мин глубоко поклонилась.

— Я всё поняла, саджанним.

Она вышла, тихо прикрыв дверь. Только в коридоре позволила себе едва заметный выдох.

Ин-хо.

Её губы чуть дрогнули выразив лёгкое недовольство.

Она уже усвоила за последние дни один простой урок: с Кан Ин-хо никогда не бывает просто.

Но это её работа — выполнять распоряжения Чон-хо-нима.

Со-мин присела за свой стол и, не теряя безупречной осанки, набрала сообщение Ин-хо:

«Ин-хо, слышала, что хочешь начать работать. Возможно, ты не знаешь, но в Корее несовершеннолетний не может официально устроиться без согласия родителей или законных опекунов. Это закреплено в трудовом законодательстве и распространяется на все виды занятости — от подработок до постоянной работы. Поэтому сообщи мне адрес и название компании. Я подъеду, и мы всё решим».

Она перечитала текст — сухо, корректно, без лишней эмоции. Отправила.

На секунду позволила себе откинуться на спинку кресла.

Перед глазами всплыло вчерашнее выступление в Galleria — свет, толпа, напряжённая тишина перед первым звуком. Этот мальчик не просто пел. Он управлял вниманием. Пространством. Людьми.

Со-мин уже начала мысленно перебирать агентства: HYBE? SM? YG? Какой продюсер оказался быстрее остальных? С кем ей предстоит вести разговор? И сколько нулей будет стоять в контракте?

Телефон мягко завибрировал.

Ответ пришёл почти сразу.

«Gobi Khorin "Гоби Хорин", район Сонсу-дон».

Со-мин нахмурилась.

Повторила про себя: «Гоби… Хорин?»

Звучало не как лейбл.

Не как студия.

А как… тайное общество.

Она ввела название в поисковик.

Экран выдал:

Gobi Khorin — туристическое агентство.

Специализация: эксклюзивные туры по пустыне Гоби, Монголия. Офис в Сонсу-дон, Сеул.

Туристическое?

— Они что… певцов нанимают? — тихо произнесла она, не веря увиденному. — Зачем? Верблюдам петь?

Никаких музыкальных проектов. Никаких продюсеров. Никаких упоминаний о шоу-бизнесе. Экскурсии по Монголии. Пустыня Гоби. Этно-туры. Культурные маршруты.

Со-мин почувствовала, как внутри поднимается странное раздражение.

Он издевается?

Она ввела адрес в навигатор. Сонсу‑дон. Район, где старые фабрики превратились в модные офисы, а ржавые ворота соседствуют с дизайнерскими кофейнями. Молодёжный, дорогой, странно притягательный район — место, где индустрия и искусство живут бок о бок.

Со-мин взяла сумочку, проверила документы и покинула здание Daewon Group.

По пути к лифту она повторно поймала себя на мысли:

С Канг Ин-хо никогда не бывает просто.

Со‑мин выехала из центра Сеула, где располагался офис Daewon Group и город за окнами машины сразу начал меняться. Сначала — плотные ряды стеклянных башен, деловые кварталы, где утренние офисные работники спешили к метро. Светофоры, ровные линии дорог, строгая геометрия зданий — всё дышало ритмом большого мегаполиса.

Но стоило пересечь один‑два крупных перекрёстка, как стекло и сталь постепенно уступили место более низким, плотным кварталам. Машина выехала на набережную Хангана: широкая река блестела под солнцем, а по велодорожкам уже катались ранние спортсмены. На другом берегу виднелись силуэты мостов — каждый со своим характером, каждый узнаваемый.

Повернув к востоку, она въехала в район Сондонг‑гу. Дороги стали уже, здания — ниже, а атмосфера — заметно моложе. Появились граффити, вывески маленьких кофеен, дизайнерские студии, мастерские обувщиков. Старые кирпичные фабрики с металлическими воротами соседствовали с модными галереями и минималистичными бутиками.

Сонсу‑дон ощущался как место, где город не разрушает старое, а переосмысливает его. Где ржавые балки становятся частью интерьера, а бывшие склады — офисами для брендов, которые знают цену стилю.

Навигатор сообщил, что до цели осталось всего несколько минут. Со‑мин замедлила ход, оглядываясь: здесь всё выглядело одновременно грубым и дорогим, индустриальным и модным.

Район, где легко представить айдола, архитектора, бариста‑художника — и туристическую фирму с монгольским названием, которая почему‑то наняла Ин‑хо.

Утренний Сонсу-дон ещё только просыпался: кофейни открывали ставни, по улицам тянулся запах свежеобжаренных зёрен, а над бывшими фабричными корпусами поднимался лёгкий туман.

Наконец Со-мин достигла конечной точки своего маршрута и въехала на обустроенную парковку перед нужным ей зданием.

На фоне стекла и бетона района здание Gobi Khorin выглядело как инородный, но завораживающий фрагмент другой реальности — кусок пустыни, перенесённый в сердце Сеула.

Песочно-бежевый фасад с грубой фактурой ловил мягкий свет, будто это не бетон, а настоящий бархан. Узкий водный канал вдоль стены тихо журчал — звук, который в городе воспринимался почти как роскошь. Перед входом возвышалась каменная стела, стилизованная под древние монгольские «оленные камни» — строгая, немая, будто охраняющая порог.

«Не представляю зачем им айдолы, но деньги, у этой компании судя по всему есть — отметила Со-мин разглядывая фасад».

Стеклянные двери разъехались бесшумно, и прохладный воздух встретил вошедшую с улицы Со-мин ароматом сухой степной травы и лёгкого дыма. Внутри было просторно, светло и тихо — как в музее, но без стерильности. На стенах — огромные фотографии Гоби: ночное небо, барханы, следы копыт, руины древних монастырей, окаменелые кости доисторических животных.

Полированный бетон под ногами отражал мягкий свет, а в центре зала возвышалась инсталляция — миниатюрный бархан из песка, который казался живым, будто его только что сформировал ветер.

Менеджер в тёмной форме поднялся навстречу, но не стал говорить громко — здесь никто не повышал голос, будто уважая пространство.

— Добро пожаловать в Gobi Khorin. Вас ожидают?

— Здравствуйте, меня зовут Чон Со-мин, я секретарь председателя совета директоров Daewon Group господина Пак Чон-хо.

Менеджер никак не отреагировал на её представление, по-прежнему ожидая ответа на свой вопрос.

— Воспитанник семьи сообщил, что собирается работать в этой компании, его зовут Канг Ин-хо.

— Пройдите на второй этаж, кабинет директора по персоналу будет четвёртым по правой стороне.

Менеджер сразу потерял к ней интерес и вернулся на место. Со-мин отметила физические параметры менеджера скорее подходящие какому-нибудь бодигарду а не сотруднику торгующему путёвками.

Лестница из тёмного дерева вела наверх, где начинался Travel Lab — сердце компании. На стенах висели карты Монголии, маршруты экспедиций, фотографии археологических раскопок. В одной из переговорных горел тёплый свет — там уже ждали своих клиентов.

На крыше, через стеклянный потолок, виднелись силуэты сухих трав — Sky Steppe, сад, который создавал ощущение, будто над головой не Сеул, а бесконечная степь.

Нужная дверь нашлась сразу, и Со‑мин уверенно постучала костяшками. Не дожидаясь ответа, она потянула ручку на себя и вошла.

В кабинете за столом сидел мужчина — явно не кореец, но говорил на чистом хангуге: ровно, уверенно, без малейшего акцента.

Со‑мин остановилась в шаге от стола, поклонилась и произнесла формальное приветствие:

— Аннёнхасимникка. Меня зовут Чон Со‑мин, я секретарь председателя совета директоров Daewon Group, господина Пак Чон‑хо.

Она выпрямилась и продолжила:

— Воспитанник семьи сообщил, что собирается работать в вашей компании. Его зовут Канг Ин‑хо. Он несовершеннолетний, и для трудоустройства ему требуется согласие опекунов.

Мужчина слегка кивнул.

— Понимаю. Сейчас Канг Ин‑хо проходит вводный инструктаж. И, разумеется, к работе его никто не допускал — без оформленных документов это невозможно.

Он нажал кнопку селектора внутренней связи:

— Пожалуйста, проводите Канг Ин‑хо в мой кабинет.

Со‑мин стояла неподвижно, держа сумочку двумя руками перед собой. Внутри у неё шевелилось лёгкое недоумение: туристическая фирма, монгольская эстетика, иностранный директор… и Ин‑хо. Как всё это связано?

Через несколько минут дверь открылась. В кабинет вошёл Ин‑хо — аккуратный, собранный, чуть взволнованный. Он увидел Со‑мин и вежливо поклонился.

Теперь он был одет иначе. Практично. Сдержанно. На нём — тёмная хлопковая куртка без логотипов, простая серая футболка, прямые джинсы. Всё максимально незаметно, почти скромно — так одеваются молодые люди, которым приходится подрабатывать, чтобы свести концы с концами.

Но обувь выдавала его с головой.

Чёрные кожаные кроссовки On Cloud, новые, чистые, слишком качественные для образа «обычного студента».

— Аннёнхассеё, Со‑мин нуна… Здравствуйте.

— Ин‑хо‑сси, саджанним поручил мне помочь тебе с оформлением, но прежде мне нужно переговорить с тобой лично, — сказала Со‑мин, переводя взгляд на мужчину в кабинете. Тот даже не поднял глаз, будто её присутствие было для него чем‑то само собой разумеющимся.

— Конечно, нуна, — легко согласился Ин‑хо. — Здесь рядом неплохое кафе. Можем поговорить там.

Он открыл дверь, пропуская её вперёд. Со‑мин машинально отметила, что манеры у него всё же есть — даже если характер… своеобразный.

КАФЕ

Кафе располагалось буквально через стену от офиса Gobi Khorin. Маленькое, но стильное: бетонные стены, деревянные панели, мягкий тёплый свет, запах свежемолотого кофе и сухих трав. На полках стояли книги о путешествиях, фотографии пустыни Гоби, карты Монголии. Всё это создавалo странное ощущение — будто она не в Сеуле, а в каком‑то культурном центре, где смешались Азия, Европа и степь.

Они выбрали столик у окна. За стеклом виднелись переоборудованные фабричные корпуса Сонсу‑дона — ржавые балки, граффити, дизайнерские вывески. Со‑мин поставила сумочку рядом, Ин‑хо сел напротив, закинув руки на спинку стула так, будто это его привычное место.

— Закажу твой любимый латте? — спросил он, чуть наклонив голову.

— Нет, я сама, — отрезала Со‑мин. — Ты же ещё безработный. На что собрался заказывать?

— Ну… вольному воля, — буркнул он, почти неслышно, но с той самой подростковой колкостью, от которой у взрослых начинает дёргаться глаз.

Со‑мин сделала вид, что не услышала. Сейчас не время для воспитательных бесед.

— Скажи, Ин‑хо, что это за фирма и как ты сюда попал?

— Просто увидел буклет, понравился — и вот я тут.

— Буклет туристического тура? — уточнила она, хотя уже чувствовала подвох.

— Ну а какой же ещё буклет у туристической фирмы? — Ин‑хо изобразил искреннее недоумение. Получилось слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Со‑мин сжала пальцы под столом. Она знала, что он врёт. Но не понимала — зачем.

— И кем ты будешь тут работать?

Ин‑хо расправил плечи, будто собирался объявить о назначении на пост министра.

— У меня будет очень ответственная и важная работа. Я буду помощником архивариуса.

Со‑мин молчала. Слова Ин‑хо повисли в воздухе, как неуместная шутка, но он не улыбался. Она смотрела на него и пыталась понять: что происходит? Почему мальчик, который поёт так, что мурашки по коже, и танцует, будто родился на сцене, выбирает… архив?

Он мог бы учиться где угодно — семья оплатит. Мог бы стать кем угодно. Мог бы… но не делает.

Что с ним не так?

— Ин‑хо, ты нормально себя чувствуешь? — спросила она тихо, но в голосе прозвучала настоящая тревога.

Он резко перестал ерзать, перестал играть. Его взгляд стал холодным, взрослым, слишком взрослым для его возраста. Он долго смотрел на неё, будто пытаясь разглядеть что‑то за её словами.

— Вот значит как… — протянул он. — Шизофреником решили объявить? Не ожидал от «родственничков».

Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Теперь он смотрел на неё так, будто она была не человеком, а надоедливой мухой, случайно севшей на скатерть.

— Что?! Нет! Ты не так меня понял! — Со‑мин даже испугалась. Она знала, что такие слова — опасны. В семье чеболей обвинение в психическом расстройстве — не просто оскорбление, а удар по репутации, по наследованию, по будущему.

— А как я должен тебя понять, Со‑мин‑сси? — Ин‑хо подался вперёд, нависая над столом. Его тень легла на её руки, и она невольно втянула голову в плечи.

— Я прошу прощения за неосторожные слова. Я совсем не то имела в виду, — Со‑мин вскочила и поклонилась, как будто перед ней был не подросток, а сам председатель.

Ин‑хо смотрел на неё ещё секунду, потом резко отодвинул стул.

— Не нужно слов, Со‑мин. Просто иди и оформи меня на эту, ками её побери, работу.

Он направился к выходу. Со‑мин растерянно моргнула и поспешила за ним.

— Но я должна ещё посмотреть место твоей работы, меня будут спрашивать… — она сама удивилась, как быстро сдалась. Обычно она была железной, но рядом с Ин‑хо что‑то в ней ломалось.

— Посмотришь, — бросил он, даже не оборачиваясь.

И вышел из кафе, оставив её среди запаха кофе, карт Монголии и собственного, необъяснимого беспокойства.

Через четверть часа все необходимые документы были оформлены и Со-мин сжимая в руках пакет документов который следовало передать в семью обратилась в к сидящему перед ней мужчине:

— Я должна осмотреть место работы Ин-хо-сси.

— Он сам вам покажет. — кадровик казалось окончательно потерял к ней всякий интерес.

Со-мин почувствовала, что её словно выставляют из этого кабинетика в коридор. Чувство было весьма неприятным, она пожалуй что никогда за свою карьеру не сталкивалась с подобным к себе отношением. Везде мощь Daewon Group и имя семьи Пак словно дорожный каток сглаживало любые шероховатости.

— До свидания. — нашла она силы соблюсти приличия.

— Всего доброго, госпожа Со-мин-сси. — мужчина встал и вполне доброжелательно с ней попрощался. Чем опять-же сильно её смутил.

Выйдя из кабинета в коридор она увидела идущего навстречу Ин-хо.

— Идём, покажу тебе святая святых. — он сделал приглашающий жест и повёл её за собой.

Осмотрев помещение архива, которое представляло из себя г-образную комнату на третьем этаже заставленную ровными рядами полупустых стеллажей они снова спустились в кафе.

«Почему сюда?»

— Ин‑хо‑сси, прошу, ответь, — Со‑мин попыталась поймать его взгляд. Эти глаза всегда сбивали её с толку: один — тёплый, глубокий, почти шоколадный; другой — хищный, янтарный, как у степного волка. — Почему именно сюда? Мне это важно понять.

Ин‑хо фыркнул, будто вопрос был слишком простым, чтобы его задавать.

— А почему нет? — он пожал плечами. — В любом месте в Корее придётся делать одно и то же, пока не перейдёшь в разряд… — он поискал слово, но не нашёл подходящего и махнул рукой. — Ну, ты понимаешь.

Со‑мин понимала. Сама через такое прошла. Пока не выйдешь из статуса хубэ — все будут на тебе ездить.

Ин‑хо наклонился вперёд, опершись локтями о стол, и заговорил тоном человека, который слишком рано увидел изнанку взрослой жизни:

— Ты же знаешь, как тут всё устроено. Новичок — это не человек. Это… — он задумался, потом усмехнулся. — Это универсальная тряпка. Делай всё, что скажут. Нужна доставка кофе — иди. Нужно перепечатать отчёт, который никто не будет читать — делай. Нужно сидеть до ночи, потому что старший сотрудник не умеет планировать своё время — сиди. И никто не спросит, умеешь ли ты что‑то. Никого это не волнует.

Он говорил спокойно, но в голосе слышалась насмешка, не по возрасту взрослая.

— В Корее не важно, что ты можешь. Важно, что ты — самый младший. А младший делает всё, что не хотят делать остальные. Пока не изменится статус. И не потому, что он плохо или хорошо работает, — Ин‑хо поднял глаза, — а потому что завтра придут новые младшие. И тогда ты станешь «не самым младшим», и всё. Ты автоматически становишься «опытным». Не потому что вырос или научился, а потому что появился кто‑то, кого можно поставить ниже.

Со‑мин слушала, и внутри у неё что‑то неприятно сжалось. Он говорил правду. Грубую, некрасивую, но правду.

Ин‑хо откинулся на спинку стула.

— Так что разницы нет. В любой фирме я буду делать одно и то же: таскать, носить, поддакивать, улыбаться, когда хочется послать куда подальше. — Он усмехнулся. — Так почему бы не делать всё это в месте, которое хотя бы выглядит интересно?

Он обвёл рукой кафе: бетон, дерево, карты Монголии, фотографии пустыни.

— Здесь… не так душно. И люди не смотрят на меня как на дерьмо. Им всё равно. Я просто парень, который пришёл работать.

Он замолчал, ожидая очередного вопроса.

Со‑мин почувствовала, как что‑то внутри неё дрогнуло — не жалость, нет, а понимание. Она вдруг увидела в Ин‑хо не подростка, а человека, который отчаянно пытается вырваться из клетки, которую ему построили взрослые.

— Почему ты думаешь, что здесь нет этих разделений на хубэ и сонбэ? — Со-мин изо всех сил пыталась понять мотивы Ин-хо.

Услышав её вопрос Ин-хо весело рассмеялся:

— Потому, что они не корейцы Со-мин. Они монголы.

Глава 3

ПОИСКИ И ОТКРЫТИЯ.

Лифт поднял Со-мин на свой этаж. В приёмной пахло кофе и свежей типографской краской — кто-то из аналитиков принёс отчёт. Она прошла к своему столу, бросила сумку на стул и включила компьютер, даже не снимая пальто.

Экран загорелся. Пальцы сами забегали по клавиатуре.

«Gobi Khorin».

Поисковая выдача оказалась... неожиданной. Первая же страница результатов заставила её приподнять бровь.

Компания оказалась не просто «какой-то конторой в Сонсу-доне».

Официальный сайт — строгий, минималистичный, на корейском, английском, монгольском и даже русском.

Логотип — стилизованный силуэт всадника на фоне степи и солнца.

Описание: «Специализированные туры по Монголии с акцентом на культурное наследие, археологию и этнографию».

Со-мин пролистала дальше — и глаза расширились.

Первая же ссылка вела на сайт Университета Вроцлава. Польские археологи, работающие в Гоби с 2015 года, благодарили «Gobi Khorin» за организацию экспедиций. Транспорт, сопровождение, связь с местными властями, разрешения на раскопки .

Со-мин моргнула.

Она кликнула дальше. Йельский университет. Департамент антропологии. В отчёте об экспедиции 2023 года — отдельный абзац: «We are grateful to Gobi Khorin for logistics support in the Arts Bogd region» .

— Йель, — вслух сказала Со-мин пустой приёмной.

Дальше — Кембридж. Институт монголоведения. Благодарности той же фирме в трёх отчётах подряд.

Она открыла новую вкладку. Министерство окружающей среды и изменения климата Монголии. Февраль 2026 года — открытие Института биоразнообразия Гоби (GoBI). Организация, которая будет изучать экосистемы южной Монголии, мониторить популяции животных, оценивать воздействие горнодобывающей промышленности .

В списке партнёров института значилось: «Gobi Khorin — логистический партнёр».

Со-мин откинулась на спинку кресла.

— Логистический партнёр Института биоразнообразия, — повторила она шёпотом.

Она пролистала дальше. ЮНЕСКО. Программа сохранения нематериального культурного наследия кочевников. И снова — благодарность «Gobi Khorin» за организацию полевых исследований.

Международная ассоциация монголоведов. Фонд исследований Внутренней Азии. Институт этнографии РАН. Германский археологический институт.

Ссылки множились, как паутина. В партнёрах значились:

German Archaeological Institute (DAI) — один из ведущих мировых центров археологических исследований, работающий по всему миру, включая Азию и Ближний Восток

International Union of Anthropological and Ethnological Sciences (IUAES) — крупнейший глобальный форум антропологов и этнологов, объединяющий исследователей из более чем 75 стран

Institute of Cultural Heritage and Archaeology (ICHA) — международный центр, занимающийся исследованиями, раскопками и культурным наследием на глобальном уровне

«Организация экспедиций. Консультации по работе в Гоби. Транспортное сопровождение. Связь с местными сообществами. Охрана».

Ни слова о туристах. Ни одного упоминания экскурсий с гидом.

— Ну да, — пробормотала Со-мин, глядя на фотографию фасада, который она видела сегодня своими глазами. Судя по зданию и оформлению фасада, сразу видно, каких денег стоят услуги этих экскурсоводов.

Со-мин открыла вкладку «Новости» и пролистала пресс-релизы.

Практически ни одна серьёзная международная экспедиция в Монголию и уж точно ни одна в пустыню Гоби за последние двенадцать лет не обходилась без Gobi Khorin.

Они обеспечивали транспорт, юрты, местных проводников, охрану, связь со спутником и даже полевые лаборатории.

В одном из материалов National Geographic их назвали «незаменимыми теневыми игроками монгольской археологии».

Со-мин откинулась в кресле.

"Это не туристическая фирма, которая продаёт конные туры для богатых японцев. Это серьёзная структура с доступом к закрытым археологическим данным, связями в академических кругах и, вероятно, очень хорошими деньгами за кулисами".

Она усмехнулась. Горько.

ОТЧЁТ И ВЫВОД.

Тридцать минут спустя на её столе лежал аккуратный отчёт. Четыре страницы.

Раздел первый: общая информация о компании «Gobi Khorin» — год основания, структура, ключевые направления.

Раздел второй: партнёрские связи — список университетов и исследовательских центров, с которыми компания сотрудничает на постоянной основе. Вроцлав, Йель, Кембридж, Институт археологии Монгольской академии наук, Институт биоразнообразия Гоби, другие.

Раздел третий: экспедиционная деятельность — география работ, хронология, типы проектов (палеонтология, археология, этнография, биоразнообразие).

Раздел четвёртый: заключение — компания имеет безупречную репутацию в международном научном сообществе, сотрудничает с ведущими мировыми институтами, специализируется на поддержке полевых исследований в труднодоступных районах Гоби. Никакого отношения к индустрии развлечений или массовому туризму не имеет.

Со-мин перечитала последний абзац.

«Никакого отношения к индустрии развлечений, редкие нувориши в поисках острых ощущений не в счёт».

А Ин-хо, который вчера собирал восторженные толпы в Galleria, идёт туда работать помощником архивариуса.

— Помощник архивариуса, — тихо сказала она. — В компании, которая возит археологов в пустыню.

Она сложила листы в прозрачную папку, встала, поправила жакет.

В голове крутилась одна мысль:

«Ин-хо… что ты забыл в архивах монгольских степей?»

Со-мин прошла к двери с табличкой «Председатель».

Постучала.

— Чон-хо-ним, — сказала она через дверь. — Я по поводу Ин-хо.

Пауза. Короткая, тяжёлая.

— Входи.

ДОКЛАД.

Дверь в кабинет председателя открылась без скрипа — дорогая фурнитура, регулярный уход, никаких случайностей.

Пак Чон-хо сидел за столом, просматривая какие-то документы. Когда Со-мин вошла, он поднял голову ровно настолько, чтобы обозначить внимание, и снова опустил взгляд к бумагам.

— Садитесь, — коротко бросил он, указывая подбородком на стул напротив.

Со-мин опустилась на краешек стула — спина прямая, папка с отчётом на коленях, руки сложены. Идеальный секретарь.

Чон-хо дописывал что-то в документе, поставил подпись, отложил ручку. Только после этого посмотрел на неё в упор.

— Докладывай.

— Я съездила по адресу, который указал Ин-хо-сси, — Со-мин говорила ровно, без лишних эмоций. — Встретилась с ним, поговорила. Компания называется «Гоби Хорин». Расположена в Сонсу-доне.

Чон-хо слушал, не перебивая. Лицо — непроницаемая маска.

— Он оформляется на должность помощника архивариуса.

Пауза. Чон-хо ждал продолжения. Со-мин знала эту манеру — он никогда не перебивал, просто смотрел. И от этого взгляда хотелось говорить быстрее, чётче, точнее.

— Что за фирма? — спросил он наконец.

— Туристическая, — Со-мин сделала микроскопическую паузу. — Если можно так выразиться.

Чон-хо выгнул бровь.

Это было едва заметное движение — миллиметры, не больше. Но Со-мин работала с ним пять лет и научилась читать эти микросигналы. Удивление. Лёгкое, контролируемое, но удивление.

— Поясни, — сказал он.

Со-мин открыла папку, достала отчёт. Положила перед ним на стол.

— Я провела небольшое исследование, Чон-хо-ним. Думала, будет простая формальность, но... — она запнулась, подбирая слова. — Компания оказалась не совсем обычной.

Чон-хо пробежал глазами первую страницу. Потом вторую. Бровь снова дёрнулась.

— Йель? — переспросил он, не поднимая глаз. — Кембридж?

— Да, саджанним. «Гоби Хорин» на протяжении пятнадцати лет обеспечивает логистику для международных экспедиций в пустыне Гоби. Археологических, палеонтологических, этнографических. Они работают с университетами из Европы и США, с Институтом биоразнообразия Гоби, с монгольской Академией наук. В прошлом году стали партнёрами ЮНЕСКО по программе сохранения кочевого наследия.

Чон-хо перевернул страницу.

— А выглядит как склад в промзоне? — заметил он сухо.

— Именно это меня и насторожило сначала, место расположения — кивнула Со-мин. — Но потом я съездила на место я скажу это больше похоже на музей чем на коммерческое предприятие. — она подвинула лист с видом фасада.

— Их клиенты — не туристы с кредитками. Их клиенты — учёные, которым нужна не реклама, а надёжность. Транспорт, связь, разрешения, контакты с местными. В пустыне это важнее, чем вывеска. Но согласитесь выглядит это респектабельно.

Чон-хо дочитал отчёт до конца. Отложил в сторону. Посмотрел на Со-мин.

— И туда устроился семнадцатилетний парень, который ещё школу не окончил.

— Да, саджанним.

— Помощником архивариуса.

— Да.

Чон-хо молчал. Длинная, тяжёлая пауза заполнила кабинет. За окном шумел Сеул, но здесь, за стеклом и бетоном, было слышно только дыхание.

— Что он там будет делать? — спросил Чон-хо.

— Я не успела выяснить, — честно призналась Со-мин. — Разговор получился... коротким.

Чон-хо посмотрел на неё внимательнее.

— Он тебя выставил?

Со-мин отвела взгляд на секунду. Всего на секунду.

— Я посмотрела место работы. Архив.

Чон-хо хмыкнул. Не усмешка — скорее констатация факта.

— Характер есть, — сказал он будто бы себе. — Это хорошо.

Он встал, подошёл к окну. Со-мин осталась сидеть, глядя ему в спину.

— Что скажешь? — спросил он, не оборачиваясь. — Твоё мнение.

Со-мин собралась. Взвесила каждое слово.

— Компания надёжная, Чон-хо-ним. Репутация безупречная, связи серьёзные, партнёры уровня мировых университетов. Работа, которую он будет там делать... — она запнулась. — Я не знаю, что именно он будет делать. Но если он выбрал это место, значит, ему это зачем-то нужно.

Чон-хо обернулся.

— Ты думаешь, он знал, куда идёт? Знал про эти связи, про экспедиции?

Со-мин встретила его взгляд.

— Я не знаю, саджанним. Но вчера он вышел на подиум и спел так, что профессиональные продюсеры забыли, как дышать. Сегодня он идёт работать в компанию, которая возит учёных в пустыню. Я не знаю, что у него в голове. Но это не случайность.

Чон-хо долго смотрел на неё. Потом кивнул. Один раз.

— Оставь отчёт. Я посмотрю.

Со-мин встала, поклонилась.

— Разрешите идти, саджанним?

— Иди.

Она направилась к двери. У самого порога голос Чон-хо остановил её:

— Со-мин-сси.

Она обернулась.

— Мне сказали, у него глаза разного цвета. Это правда?

Со-мин кивнула.

— Правда. Один карий, другой — янтарный. Как у... — она запнулась, подбирая сравнение. — Как у хищника. Который смотрит и ждёт.

Чон-хо ничего не ответил. Только снова отвернулся к окну.

Со-мин вышла, тихо прикрыв дверь.

В приёмной всё так же щёлкали клавиши, пахло кофе, курьер ждал подписи. Обычный день в Daewon Group.

Но Со-мин знала: ничего обычного в этом дне не было. И не будет. Пока в их жизни есть этот мальчик с разноцветными глазами.

МЫ ЕГО НАШЛИ.

Когда дверь за секретарём тихо закрылась, Пак Чон-хо ещё раз открыл отчёт Со-мин. Перелистнул страницы, задержался на логотипе Gobi Khorin — стилизованный всадник на фоне степи и солнца. Потом отложил папку, откинулся в кресле и посидел неподвижно, глядя в окно на утренний Сеул.

Пальцы левой руки лежали на столе, правые — выстукивали ритм по подлокотнику кресла. Тын-тырын-тырын-тын. Корейский фольклёр.

Наконец он принял решение. Достал телефон, нашёл контакт и нажал вызов.

— Гён-су, ты приехал? Отлично, зайди.

Он отложил трубку и стал ждать начальника службы безопасности, продолжая думать над отчётом Со-мин.

Тын-тырын-тырын-тын.

Через минуту дверь открылась без стука — вошёл Ли Гён-су. Как всегда собранный, в безупречно сидящем костюме от Ermenegildo Zegna, тёмно-синем, с едва заметной текстурой. Галстук завязан идеально, взгляд — спокойный, но настороженный.

На груди — значок Daewon Group, на запястье — часы без логотипа, но с ценником в полмиллиона вон. Всё — функционально. Всё — под контролем.

— Саджанним, — он приветствовал председателя выверенным поклоном.

— Садись, Гён-су, — Чон-хо указал на стул напротив. — Докладывай, вижу, что-то принёс.

— Вы как всегда проницательны, саджанним, — Гён-су разблокировал планшет. — Нашли тот микроавтобус.

Чон-хо потянулся к бутылочке воды.

— Да? И кто это? Криминал?

Гён-су покачал головой.

— Не поверите… — Гён-су сделал паузу, будто сам не верил. — Автобус числится за туристической фирмой.Специализация — Монголия. Название...

Чон-хо от неожиданности поперхнулся, вскочил, отряхивая костюм.

— Айсси.. . Не ожидал…

— Информацию получил только сегодня, — Гён-су говорил осторожно, наблюдая за реакцией, которую не понимал. — Саму фирму ещё не проверял. Но у них отделение в Сеуле. Если срочно — могу заняться немедленно. — Чон-хо жестом остановил его.

— Не надо срочно. На, читай.

Он подвинул к Гён-су папку с отчётом Со-мин.

Тот открыл. Прочитал название фирмы на первой странице. Глаза расширились.

— Это как? — он сделал движение головой, как будто ему вдруг стал очень тесным ворот белоснежной сорочки.

— Вот так, Гён-су. Вот так…

Председатель встал и подошёл к окну, глядя на город.

— Сегодня в эту турфирму устроился Ин-хо.

— Как устроился? Кем?

— Кем? Помощником архивариуса. А как мы сейчас выясним.

Чон-хо вернулся к столу и нажал кнопку селектора.

— Со-мин, зайди.

Дверь практически тут же открылась. Вошла Со-мин — ровная, спокойная, с папкой в руках на всякий случай.

— Скажи, Со-мин, Ин-хо сказал, как он узнал об этой Gobi Khorin?

Два мужских взгляда впились в девушку.

Со-мин растерялась — она ошибочно подумала, что где-то допустила оплошность, и теперь пыталась понять, где именно.

— Сказал… увидел буклет и он ему понравился…

Мужчины обменялись многозначительными взглядами.

Чон-хо медленно кивнул.

— Буклет…

ПАЗЛЫ ПАЗЛЫ

В разговоре возникла пауза, во время которой каждый подумал об одном и том же.

— Можешь идти, Со‑мин, — голос Чон‑хо прозвучал мягко, но безапелляционно.

Она поклонилась и вышла, аккуратно закрыв дверь. Тишина вернулась мгновенно — плотная, как воздух перед грозой.

Чон‑хо перевёл взгляд на Гён‑су.

— Мы что-то упускаем, Гён-су, — сказал он негромко. — Что-то важное.

Начальник СБ чуть наклонил голову, собирая мысли.

— Мальчишка… сирота. История рождения мутная. Жил и воспитывался в Пусане. Нигде особо не засветился — да и с чего? Пацан же совсем…

Он сделал паузу, будто проверяя, не перебьёт ли его председатель. Но Чон‑хо молчал, слушал внимательно, не отводя взгляда.

Гён‑су продолжил:

— Загадки начались тогда, когда он приехал в Сеул. Сначала это исчезновение на сутки. Потом люксовый микроавтобус, который возит сироту по городу…

— Автобус турфирмы, куда он потом устраивается работать, — уточнил Чон‑хо, не меняя выражения лица.

— Да. Автобус турфирмы, о которой он знал уже тогда, когда приехал в Сеул, — Гён‑су кивнул, подтверждая собственную мысль.

— Думаешь, случайность? — голос Чон‑хо стал ниже.

— Нет, саджанним. Тут даже слепой увидит связь. Но вот подтекст… подтекст я пока не читаю.

Последние слова он произнёс так, словно заговорил о харакири — будь он японцем. В голосе — смесь профессиональной досады и почти физического раздражения от того, что картина не складывается.

Чон-хо молчал. Смотрел на Гён-су и понимал: если его лучший аналитик не видит подтекста, значит, подтекст либо отсутствует, либо спрятан так глубоко, что копать придётся долго.

— Гён‑су, — сказал он тихо, — если это не случайность… тогда кто ведёт мальчишку?

Гён‑су ответил не сразу. Он сидел с прямой спиной, но в плечах появилась едва заметная напряжённость.

— Я найду, саджанним. Но… — он поднял глаза, — боюсь, ответ нам может не понравиться.

Чон‑хо кивнул, будто именно этого и ожидал.

— Начинай с Gobi Khorin. И с того дня, когда Ин‑хо впервые ступил в Сеул.

Он повернулся к начальнику СБ — взгляд стал твёрдым.

— Нам нужно понять, кто играет на нашей доске. И почему пешка вдруг оказалась в центре.

Гён‑су встал, поклонился.

— Приложу все силы, саджанним.

Он вышел так же тихо, как вошёл.

Председатель совета директоров корпорации Daewon Group остался один.

Тишина кабинета легла на плечи Чон‑хо как тяжёлое одеяло. Он сидел неподвижно, позволяя себе редкую роскошь — несколько минут без мыслей.

Просто смотреть в одну точку, слушать собственное дыхание и ощущать, как напряжение медленно уходит из пальцев.

Но мозг не отпускал. Мысли возвращались, как волна, выплеснутая на берег, которая всё равно находит путь обратно.

Ин‑хо. Его появление. Случайности, которые слишком уж похожи на умысел.

Чон‑хо закрыл глаза, пытаясь оттолкнуть это, но вместо пустоты услышал голос — тихий, спокойный.

Голос Дон Ку‑сона.

«Я знаю, кто он такой. Но тебе лучше узнать самому. Ты мне не поверишь».

Глава 4

MAUVAIS TON.

Джи-вон решительно отставила чашку с недопитым кофе. Тонкий фарфор тихо звякнул о блюдце. Она несколько секунд смотрела на тёмную поверхность напитка, словно тот мог дать ответ.

— У тебя нет чего-нибудь покрепче? — спросила она.

Ми-ран подняла брови. Утро только началось. В окнах ещё держался мягкий свет, офисные этажи в соседних башнях едва просыпались. Пить в такое время — мягко говоря, моветон.

Но она лишь пожала плечами.

— Чинча… утро же.

Тем не менее Ми-ран тоже отставила свою чашку и подошла к панели у стены. С виду обычная декоративная облицовка — матовое дерево, тонкие латунные вставки. Она нажала скрытую кнопку, и панель тихо отъехала в сторону.

За ней открылся встроенный бар-холодильник.

Полки подсветились мягким холодным светом. Ряды бутылок стояли так аккуратно, словно их выставлял музейный куратор.

На верхней полке — корейская классика:

Hwayo 41 — прозрачная бутылка с лаконичной этикеткой, крепкий премиальный соджу.

Andong Soju — старая традиционная марка, янтарный оттенок, тяжёлая керамическая бутылка.

Munbaeju — ароматный дистиллят с грушевым послевкусием.

Ниже — импорт, который обычно держат в домах чеболей:

Macallan 18 Years

Johnnie Walker Blue Label

Hibiki Harmony

Yamazaki 12 Years

Martell Cordon Bleu

Hennessy XO

Отдельная полка была занята охлаждёнными бутылками:

Dom Pérignon

Krug Grande Cuvée

Veuve Clicquot La Grande Dame

Рядом — небольшой ящик с закусками: миндаль, сушёные кальмары, нарезанный хамон, несколько коробочек с орехами макадамии.

Ми-ран открыла дверцу шире и сделала приглашающий жест.

— Выбирай, Джи-вон-а. — Она наклонила голову к полке. — Может, закуски?

Джи-вон казалось раздумывает над своим желанием выпить. Несколько секунд она стояла у стола, словно собираясь с мыслями. Потом медленно прошла к бару.

Её взгляд скользнул по бутылкам. Она не рассматривала их долго — будто уже знала, что ищет.

Рука остановилась на Hibiki Harmony.

Она вынула бутылку из ряда. Тяжёлое стекло мягко стукнуло о столешницу.

— Это подойдёт.

Ми-ран коротко усмехнулась.

— Сразу японский виски? Серьёзный день намечается.

Джи-вон не ответила. Она уже брала со стойки два низких бокала.

Пробка тихо щёлкнула.

Янтарная струя виски легла на дно стаканов, и в воздухе появился мягкий запах дуба и мёда.

Джи‑вон подняла бокал, задержала его на уровне глаз и посмотрела сквозь янтарную жидкость так, будто пыталась рассмотреть в ней ответ на собственные вопросы. Свет прошёл через стекло, отразился на её лице тёплым бликом. Она коротко, почти устало выдохнула.

— Ну что… — голос прозвучал глухо, но без дрожи. — За одного талантливого мичиннома, который решил исчезнуть сразу после того, как перевернул мой концерт.

Слово легло в тему последних событий так точно, будто было специально создано для этой ситуации — не грубое, а эмоционально‑правдивое, с тем оттенком злости и растерянности, который бывает только к тем, кто задел слишком глубоко.

Она сделала первый глоток — маленький, но решительный. Горячая волна прошла по горлу, и Джи‑вон на секунду прикрыла глаза, позволяя себе роскошь расслабиться.

Ми-ран наблюдала молча, не вмешиваясь. Джи-вон сидела напротив, локоть на столе, бокал в руке. Для неё это было необычно — начинать день так.

Ми-ран знала: хозяйка крупного агентства не может позволить себе выглядеть растерянной. В их мире лицо — часть капитала. Его берегут так же тщательно, как контракты и репутацию.

Но сейчас она не стала читать нотации.

Её больше беспокоил сам разговор. Джи-вон пришла явно не просто пожаловаться на судьбу. И Ми-ран пока не понимала, чем именно может ей помочь.

Джи-вон покрутила бокал. Янтарная жидкость медленно прошла по стеклу. Она сделала ещё один небольшой глоток и посмотрела на подругу уже внимательнее.

— А расскажи мне, подруженька… — спокойно начала она. — Зачем мальчику, который ещё вчера был одет в шмотки, которые не каждый айдол себе покупает… если, конечно, это не рекламная акция… так вот, зачем ему зарабатывать на рамён?

Она чуть прищурилась.

— Или это вы его так приодели?

Виски, похоже, только подстегнуло её мыслительный процесс. Вопросов в голове становилось больше.

Ми-ран слегка замешкалась. Не потому, что скрывала что-то — просто сама не имела ясного ответа.

— Нет… — медленно сказала она. — А знаешь, я ведь совсем не знаю этого мальчишку.

Она подняла бокал и тоже сделала небольшой глоток.

— Где он ночует… где одевается… откуда вообще что берётся.

Ми-ран тихо усмехнулась.

— Это прямо детектив какой-то.

Она поставила стакан на стол.

— Не говоря уже о том, что я трижды поменяла к нему отношение за эти два дня.

Джи-вон коротко кивнула.

— Да… — сказала она. — Словно мальчик прямо из дорамы.

Она подалась вперёд, опираясь ладонями о стол.

— Так куда ты говоришь, он устроился?

Ми-ран моргнула.

— Разве я говорила?

В её голосе не было игры — только искреннее удивление.

Джи-вон несколько секунд смотрела на неё молча. Потом медленно выдохнула.

— Ми-ран-а… — тихо произнесла она.

Она коснулась пальцем телефона, лежащего на столе.

— Это не игрушки.

Экран вспыхнул, когда она взяла его в руку. Несколько пропущенных звонков.

— В нашей отрасли, конечно, не убивают, — продолжила Джи-вон ровно. — Но делают куда хуже.

Она повернула телефон так, чтобы Ми-ран увидела экран.

— Тебя просто сбрасывают с любой вершины. Дай только повод.

Её палец коснулся строки пропущенного вызова.

— А по вине этого мичиннома этот повод — вот он.

Несколько секунд после слов Джи-вон в кабинете стояла тишина. За панорамным окном энергично двигался утренний трафик, где-то внизу хлопнула дверь служебного входа, и снова всё стихло.

Ми-ран смотрела на телефон с пропущенными вызовами, потом на подругу. Она пыталась понять масштаб катастрофы, который та видела, но у неё не складывалось.

В конце концов, она осторожно пожала плечами.

— Мне кажется… — начала Ми-ран, — ты преувеличиваешь уровень проблемы, связанный с Ин-хо.

Она чуть повернула бокал в пальцах.

— Ничего особенного, того, чего не умеют делать другие твои артисты, он ведь не показал.

Слова повисли в воздухе.

Джи-вон сначала просто смотрела на неё. Несколько секунд — без реакции.

Потом уголок её губ дёрнулся.

Сначала это выглядело как злость. Глаза сузились, в них мелькнуло короткое раздражение — то самое, от которого стажёры в агентстве обычно старались исчезнуть из поля зрения.

Но через мгновение злость сменилась чем-то другим.

Разочарованием.

Она откинулась на спинку кресла и медленно выдохнула, как человек, который только что услышал совершенно неожиданную глупость от умного собеседника.

Ещё секунда — и на лице Джи-вон появилась лёгкая, почти тёплая улыбка.

Даже не улыбка. Скорее короткое, усталое умиление.

— Ну-ну… — сказала она тихо.

Она подняла бокал, но пить не стала.

— Давай. Поучи повара, как кимчиччиге варить.

Ми-ран сразу поняла, что сказала лишнее.

Она слегка опустила взгляд. Щёки заметно порозовели — редкая для неё реакция. Всё-таки она только что ступила на территорию, где сидящая напротив женщина разбиралась в индустрии так, как немногие в Сеуле.

Ми-ран кашлянула и тихо вздохнула.

— Миянэ… — пробормотала она. — Похоже, я правда лезу не туда.

Джи-вон покрутила бокал между пальцами, наблюдая, как виски медленно скользит по стеклу.

Её голос, когда она снова заговорила, стал спокойнее.

Но в нём уже чувствовалась профессиональная холодность.

— Ми-ран-а… — сказала она. — Если бы он сделал то, что умеют мои артисты, я бы спокойно допила кофе и поехала на работу.

Она поставила бокал на стол.

— Проблема в том, что он сделал кое-что другое.

Ми‑ран задумалась над словами подруги, глядя на то, как Джи‑вон вертит телефон в пальцах.

— И что же он сделал такого? — она покрутила рукой возле виска. — Что это стало проблемой?

Джи‑вон не спешила отвечать. То ли подбирала слова, то ли ещё дулась на её предыдущую реплику. Тишина между ними повисла как пар над горячим супом кимчиччиге.

Ми‑ран вздохнула, встала и решительно отодвинула стул.

— Ладно. Похоже, сегодня не день для работы. Поехали куда‑нибудь развеемся, отдохнём. Не стоит показывать сотрудникам, что руководство пьёт с утра.

Она сказала это легко, но в глазах читалось другое: я хочу понять, что такого сделал Ин‑хо, что из-за него такой сыр-бор.

В ЗДОРОВОМ ТЕЛЕ

Они вышли из галереи через служебный лифт, минуя этажи, где уже начиналась рабочая суета. На парковке Ми‑ран коротко сказала водителю:

— В “Хэон”.

Это был элитный комплекс в Апгучоне, куда ходят актрисы, жёны политиков и женщины из семей чеболей. Место славилось тем, что там умели создавать атмосферу полной приватности.

Спа‑комплекс встретил их тишиной и мягким ароматом белого чая. Администратор поклонился чуть ниже обычного — клиентов такого уровня здесь знали.

— Мы хотели бы приватную программу на двоих, — сказала Ми‑ран. — Полную.

Администратор понял без уточнений.

— Комната “Сосна”. Пять часов. Я подготовлю всё необходимое.

Чайная церемония — 20 минут

Их провели в отдельную комнату с низким столиком и мягкими креслами. На столе уже стояли фарфоровые чаши, чайник с омиджа и маленькая тарелка с рисовыми сладостями.

Джи‑вон взяла чашку, но не пила.

Ми‑ран наблюдала за ней, не торопя.

— Ты выглядишь так, будто тебе нужно выговориться, — сказала она спокойно.

— Я… — Джи‑вон замолчала. — Не сейчас.

Ми‑ран только кивнула. Она знала: разговор придёт сам.

Ароматическая ванна — 30 минут

Ароматическая ванна оказалась именно тем промежуточным пространством, где разговор может начаться — и так же легко оборваться. Тёплая вода, запах камелии и юдзу, мягкий пар, который поднимался над поверхностью, — всё это будто приглушало резкие углы утренних эмоций.

Джи‑вон медленно опустилась в воду, закрыла глаза и позволила себе расслабить плечи. В соседней комнате плескалась вода — Ми‑ран устроилась в своей ванне, но двери между ними оставили открытыми, чтобы можно было говорить, если захочется.

— Так в чём проблема? — спросила Ми‑ран, устроившись поудобнее. — Он сделал что‑то неприятное? Или грубое?

Голос прозвучал спокойно, без нажима, но Джи‑вон всё равно чуть напряглась.

— Нет, — тихо ответила она. — В том‑то и проблема.

Ми‑ран фыркнула.

— Это что, такая игра слов? Проблема в проблеме?

— Давай потом, — сказала Джи‑вон, не открывая глаз. — Сейчас просто… отдохнём.

Ми‑ран приподняла бровь, хотя Джи‑вон этого не видела. Она уже знала этот тон — ровный, почти без эмоциональный, но с той едва заметной вибрацией, которая появлялась только тогда, когда Джи‑вон пыталась спрятать что‑то важное.

Она могла бы спросить ещё раз. Могла бы поддеть, пошутить, надавить. Но знала: если сейчас сделать хоть одно неверное движение, Джи‑вон мгновенно включит свою фирменную ядовитую иронию, уйдёт в сарказм и закроется до конца дня.

Поэтому Ми‑ран просто откинулась на спинку ванны, позволила тёплой воде обволакивать тело и сказала:

— Ладно. Отдыхаем.

В комнате повисла тишина — мягкая, тёплая, почти лечебная. Только тихий плеск воды и аромат юдзу, который будто растворял напряжение в воздухе.

Но под этой тишиной у обеих уже зрело понимание: разговор всё равно состоится. Просто позже — когда они обе будут готовы.

Массаж “Женьшень & Белый чай” — 90 минут

Массажная комната была погружена в мягкий полумрак — ровно столько света, чтобы мастера видели каждое движение, и ровно столько тени, чтобы мысли утихали сами собой. Тёплый аромат белого чая смешивался с терпкой нотой женьшеня, создавая ощущение, будто они оказались в тишине горного храма, а не в центре Сеула.

Мастера работали синхронно, почти беззвучно. Их движения были мягкими, но уверенными — такими, что мышцы поддавались без сопротивления. Джи‑вон чувствовала, как напряжение уходит из плеч, из шеи, из поясницы… но не из головы.

Мысль крутилась одна и та же, настойчивая, как назойливая нота в мелодии:

Почему он так сделал?

Не «зачем».

Не «что это значит».

Именно — почему.

Потому что для неё Ин‑хо был не романтической фигурой, не объектом чувств.

Он был активом.

Талантливым, перспективным, непредсказуемым — да.

Но активом, который должен приносить пользу, прибыль, внимание прессы, новые возможности. И его поступок — импульсивный, совершенно не согласованный (взять и уйти) — выбивался из логики, по которой она привыкла работать.

Когда массажистка накрыла её горячим травяным компрессом, тепло разлилось по телу, и Джи‑вон тихо выдохнула. Звук получился слишком мягким, похожим на всхлип, хотя она тут же взяла себя в руки.

Ми‑ран, лежавшая на соседней кушетке, услышала это.

Не потому что подруга была эмоциональной — как раз наоборот. Потому что Джи‑вон никогда не позволяла себе таких звуков, если не была по‑настоящему выбита из равновесия.

Ми‑ран не подняла головы, не повернулась, ни о чём не спросила. Но про себя отметила.

Она поняла: дело не в том, что Джи‑вон «обиделась». И не в том, что она «влюбилась в талант» — это было бы слишком просто и слишком не в её стиле.

Дело в том, что Ин‑хо поступил так как она не смогла просчитать. А непредсказуемость — единственное, что Джи‑вон действительно выводило из себя.

Ми‑ран закрыла глаза и позволила мастеру продолжить работу.

Она теперь знала, какой разговор будет позже.

И именно это делало ситуацию куда интереснее, чем она казалась на первый взгляд.

Травяная сауна — 40 минут

Травяная сауна была небольшой, почти камерной — свет мягкий, тёплый, будто просачивался сквозь тонкую рисовую бумагу. Воздух пах сосной, полынью и чем‑то ещё — сухим, горьковатым, успокаивающим. Пар поднимался от чаши с горячей водой тонкой струйкой, и эта струйка будто задавала ритм тишине.

Они сидели на деревянных лавках, укутанные полотенцами. Тепло расслабляло тело, но мысли у обеих были слишком живыми, чтобы раствориться полностью.

Ми‑ран первой нарушила тишину:

— Теперь рассказывай. Мы здесь одни.

Джи‑вон долго смотрела на поднимающийся пар, будто пыталась поймать в нём правильные слова.

— Он… — она сглотнула. — Он меня впечатлил. И на сцене, и за её пределами. В нём я вижу тот самый проект, после которого можно спокойно уходить на покой — заслуженно почивать на лаврах.

Ми‑ран моргнула, не скрывая удивления.

— Наш Ин‑хо?

— Понимаешь, Ми‑ран‑а… — Джи‑вон чуть наклонилась вперёд, опираясь локтями на колени. — Это миф, что мы в агентстве создаём артистов. Нет, чему‑то, конечно, учим. Но главное — это харизма. Она либо есть, либо нет. И вот у Ин‑хо она есть.

Ми‑ран тихо присвистнула — коротко, уважительно.

— Вот это да.

Джи‑вон закрыла лицо руками, но не от смущения — от раздражения, от непонимания, от того, что ситуация не укладывалась в привычную логику.

— Я не понимаю, что не так, — сказала она, убирая руки. — При таком таланте его, похоже, вообще не интересует сцена. Почему так, Ми‑ран‑а?

Ми‑ран не перебивала. Она знала: сейчас Джи‑вон нужно выговориться, чтобы самой услышать, что её тревожит.

— Он ведь на сцену вышел просто спеть для меня, — продолжила Джи‑вон. — Как он тогда сказал: «А чего хочется вам? Не вообще. Не в жизни. А вот конкретно. Сегодня. Сейчас. В этот вечер». Ну я и ляпнула — хочу, чтобы ты спел.

Она усмехнулась — коротко, безрадостно.

— И ведь он пошёл и спел. Да ещё как. Ты же была там, видела, как его приняли все эти дети.

Джи‑вон замолчала. В сауне снова стало слышно только тихое потрескивание нагревателя и ровное дыхание двух женщин.

Ми‑ран смотрела на подругу и думала:

Это не про чувства. Это про контроль. Про стратегию. Про то, что Джи‑вон впервые за долгое время увидела бриллиант — и не понимает, почему он не хочет лежать в её витрине.

Она не сказала этого вслух. Просто положила ладонь на руку Джи‑вон — коротко, уверенно.

— Он не артист, — сказала Ми‑ран. — И ты это знаешь.

Джи‑вон кивнула, взгляд её оставался тяжёлым, задумчивым.

— Вот именно. И это меня бесит.

Тишина снова легла между ними — но уже не давящая, а рабочая, как пауза перед следующим шагом.

Лёгкий перекус — 15 минут

После сауны их проводили в небольшую комнату отдыха — тёплую, тихую, с мягким светом и низким столиком между двумя удобными креслами. На столе уже стояли фарфоровый чайник с омиджа, тарелка с фруктами и маленькая пиала с орехами. Всё выглядело так, будто кто‑то заранее знал, что им понадобится именно это.

Джи‑вон взяла кусочек груши, но больше вертела его в пальцах, чем ела. Мысли снова начали закручиваться, как только тело перестало отвлекать её теплом и паром.

Ми‑ран наблюдала за ней пару секунд, прежде чем спросить:

— Ты злишься?

Джи‑вон задумалась, опустив взгляд на фрукт.

— Я… не знаю, что чувствую. Это хуже всего.

Ми‑ран кивнула, не удивляясь. Джи‑вон редко позволяла себе не понимать собственные эмоции — и именно это делало ситуацию тревожной.

— Тогда давай сначала приведём тебя в порядок, — сказала она спокойно. — А потом разберёмся с твоими чувствами. И подумаем, что делать.

Джи‑вон фыркнула, но без злости — скорее по привычке.

— Нечего тут думать. Я должна с ним поговорить, убедить, подкупить… не знаю, украсть, может быть. Он мне нужен, Ми‑ран.

Ми‑ран театрально округлила глаза.

— Нда… давно в Корее не похищали никого из семей чеболей. Даже не знаю — помогать тебе или звонить в полицию.

Джи‑вон не выдержала и рассмеялась. Смех вышел неожиданно лёгким, освобождающим. Ми‑ран тоже улыбнулась — не потому что шутка была особенно смешной, а потому что, наконец, увидела, как напряжение уходит с лица подруги.

Атмосфера дня выровнялась, словно кто‑то незаметно подкрутил баланс. И это сразу отразилось на их разговоре — он стал мягче, спокойнее, честнее. Они обе почувствовали, что теперь смогут говорить без резких углов и защитных реакций.

Их ждали ещё процедуры, но главное уже произошло: Джи‑вон перестала задыхаться от собственных мыслей, а Ми‑ран — от беспокойства за неё.

Процедуры шли одна за другой, плавно, без пауз. Кожа становилась мягкой, тело — лёгким, мысли — чуть более ясными.

Скраб “Чёрный кунжут & рисовые отруби” — 30 минут

Обёртывание “Жемчужный шёлк” — 40 минут

Уход за лицом “Жемчужная эссенция” — 60 минут

К концу ухода за лицом Джи‑вон уже выглядела иначе: спокойнее, собраннее, но всё ещё задумчивой.

Комната релаксации — 20 минут

Им подали салат из микрозелени, мини‑сэндвичи с лососем и чай из хризантемы.

Ми‑ран потянулась, откинулась на спинку кресла.

— Ну что, — сказала она. — Теперь ты готова к нормальному разговору. И к нормальной еде.

Джи‑вон улыбнулась своей привычной улыбкой хищницы, впервые за день.

— Да. Поехали куда‑нибудь. Я проголодалась.

— В “Чондам Ёнхве”? — предложила Ми‑ран.

— Идеально.

Они поднялись и вышли из спа — посвежевшие, собранные и довольные.

Глава 5

ТАЙНАЯ ДВЕРЬ.

Проводив Со-мин до выхода, Ин-хо без спешки вернулся в здание Гоби Хорин.

Стеклянные двери холла тихо сомкнулись за его спиной. Утренний шум улицы остался снаружи. Внутри — кондиционированная прохлада, мягкий свет и почти монастырская тишина.

Ин-хо не пошёл к лифту.

Он свернул к лестнице и поднялся на верхний этаж — туда, куда сотрудники без необходимости обычно не заглядывали, туда, где находился архив.

Помещение архива представляло собой Г-образную комнату, заставленную ровными рядами металлических стеллажей. Стеллажи стояли аккуратно, почти геометрически выверенными линиями, но большая часть полок была полупустой — лишь отдельные папки, коробки и старые каталоги нарушали их серую пустоту.

Здесь пахло бумагой, пылью и слегка — старым металлом.

У дальней стойки работал пожилой мужчина.

Типичный клерк старой школы.

Сухой, чуть сутулый. Узкие плечи под аккуратным, давно выцветшим серым кардиганом. Редкие седые волосы тщательно зачёсаны назад. На носу — прямоугольные очки в тонкой металлической оправе, чуть сползшие к кончику носа.

Лицо спокойное, бесстрастное.

Такие люди умеют растворяться в бумагах и годами жить среди архивных коробок, словно рыбы в воде.

Он перелистывал картотечные карточки с аккуратной, почти музейной неторопливостью.

Когда Ин-хо вошёл, мужчина поднял глаза.

Лишь на секунду.

И коротко кивнул — словно просто отметил появление в архиве ещё одного человека.

Ни вопроса. Ни интереса.

После чего снова опустил взгляд к документам.

Ин-хо спокойно прошёл между рядами стеллажей. Его шаги почти не слышны мягком на линолеуме. Полупустые полки создавали странное ощущение пространства — будто архив существовал больше как декорация, чем как настоящее хранилище.

В самом дальнем углу Г-образного помещения находилась неприметная дверь.

Без таблички.

Только на стене рядом — небольшая тёмная панель биометрического сканера.

Ин-хо остановился.

Коротко оглянулся через плечо.

Старик-клерк по-прежнему работал с карточками, не поднимая головы.

Ин-хо приложил левую ладонь к панели.

Сканер мягко загорелся зелёным.

Через секунду раздался приглушённый щелчок.

Замок открылся.

Ин-хо потянул дверь и вошёл внутрь.

За дверью оказался крошечный тамбур — не больше метр двадцать на метр двадцать. Почти как лифтовая кабина без лифта.

На левой стене висел экран видеонаблюдения.

Ин-хо бросил быстрый взгляд.

На экране отображалось помещение за второй дверью.

Кабинет руководителя.

Большой Т-образный стол занимал центр комнаты. По обе стороны — двенадцать кресел. Шесть слева, шесть справа. Всё выстроено строго, симметрично, почти военным порядком.

Во главе стола стояло массивное кресло руководителя.

Глубокое. Тяжёлое. Даже на первый взгляд — просто дорогое. Но даже через камеру было видно, что внутри скрыта электроника: сенсорные панели в подлокотниках, тонкие швы вентиляции, встроенные датчики.

В поверхность стола под углом был утоплен сенсорный ЖК-экран моноблока.

Рабочая консоль.

На противоположной стене висела огромная видеопанель — почти на всю стену.

И больше в кабинете не было ничего.

Ни шкафов.

Ни тумб.

Ни полок.

Ни одной лишней детали.

Только стол, кресла — и в дальнем углу помещения глобус.

Он был необычайно большой — больше полутора метров в диаметре. Почти человеческого роста.

Сфера надёжно покоилась на массивной стальной оси, уходящей вниз прямо в перекрытие здания. Ось была буквально вмурована в бетон пола, словно этот глобус установили здесь вместе со строительством самого здания.

Металл оси холодно поблёскивал в свете потолочных ламп.

Глобус выглядел не декоративной игрушкой, а чем-то фундаментальным.

Как будто вся комната была построена вокруг него.

Кабинет был пуст.

Ин-хо несколько секунд смотрел на изображение на экране.

Потом достал из кармана тонкий ключ-карту, вставил в щель у второй двери.

Клац — это сработал механизм замка.

Он чуть склонил голову, словно проверяя что-то ещё.

И только после этого открыл вторую дверь.

ПЛАН

Ресторан «Чондам Ёнхве» прятался в глубине квартала, за живой изгородью из самшита, — место, которое не найдёшь случайно. Сюда ходили только те, кто знал. И те, кому было что скрывать.

Ми‑ран вошла первой, коротко кивнула хостес — девушке в современном ханбоке нежного кремового цвета. Тонкая ткань мягко переливалась в свете ламп, а аккуратный пучок подчёркивал строгую элегантность. Хостес знала Ми‑ран в лицо и поклонилась чуть ниже обычного — так приветствуют тех, кто здесь бывает часто и чьё присутствие ценят.

Джи‑вон скользнула следом, и через секунду они уже оказались в другом мире.

Свет здесь был мягким, почти тактильным — струился сверху, отражался от стен из светлого дерева, рассеивался, как сквозь рисовую бумагу. Ни одного резкого угла, ни одного яркого пятна. Только тёплая гамма: бежевый, коричневый, чуть розового в ветках персика, стоящих в керамических вазах.

— Садись, — Ми-ран указала на кабинку в глубине.

Полузакрытое пространство, отгороженное от соседних столов плотной тканью цвета слоновой кости. Толстый слой текстиля гасил звуки — слышно было только то, что происходит за своим столом.

Они сели друг напротив друга. Стол из тёмного ореха разделял их ровно настолько, чтобы не мешать, но и не создавать дистанции.

Официант появился бесшумно — в чёрной форме, с кожаным меню в руках. Ми-ран махнула рукой, даже не взглянув на карту.

— Принесите нам сет «Ёинсан» на двоих, — сказала она. — И, пожалуйста, не торопите.

Это был специальный сет для женских компаний — лёгкий, изысканный, но с насыщенными вкусами.

Закуски

Хве‑мучим из гребешка — тонкие ломтики, заправленные цитрусом и кунжутным маслом.

Пан-чхан сезонный — маринованная редька, шпинат с чесноком, мини‑кимчи из молодой капусты.

Чапче с грибами пхёнго — нежное, слегка сладкое.

Основные блюда

Гальби‑чим из мраморной говядины — томлёные рёбра, которые буквально тают.

Суп с абалоном и женьшенем — лёгкий, но роскошный.

Соте из тигровых креветок с соусом юдзу.

Гарниры

Рис на пару с чёрным кунжутом.

Салат из микрозелени с соусом из груши и сои.

Десерт

Панна‑котта из инджольми с пудрой из жареного риса.

Чай омиджа — кислый, сладкий, освежающий.

— Из алкоголя нам бутылочку французского белого.

— Осмелюсь предложить Puligny‑Montrachet Premier Cru.

— Хорошо.

Официант поставил на стол маленькую вазочку с цветами и тихо удалился.

Джи-вон сняла жакет, повесила на спинку стула. Ми-ран последовала её примеру — осталась в шёлковой блузе мышиного цвета, рукава чуть подвернуты.

— Выдыхай, — сказала Ми-ран, откидываясь на спинку кресла. — Здесь можно.

Джи-вон усмехнулась.

— Ты меня будто в храм привела?

— Вроде того. Только с едой тут получше.

Официант вернулся с первыми закусками — расставил на столе маленькие тарелочки, пояснил коротко: гребешок с цитрусом, сезонный пан-чхан, чапче с грибами. Налил чай — омиджа, тёмно-розовый, кисловатый.

— Я не знала, что ты любишь омиджа, — заметила Джи-вон, беря чашку.

— Не люблю, — честно ответила Ми-ран. — Но после разговора с тобой кислое в самый раз. Чтобы не расслабляться.

Джи-вон фыркнула, отхлебнула. Чай обжёг губы, а потом отдал сладостью.

— Хорошо, — признала она. — Ты права.

Ми-ран взяла палочки, подцепила ломтик гребешка. Ела медленно, смакуя — не потому что голодна, а чтобы выиграть время. Джи-вон молчала, глядя на неё и тоже пригубила сок цитруса из закуски.

Первые два бокала женщины выпили под закуски.

Наконец Ми-ран отложила палочки, промокнула губы салфеткой.

— Рассказывай, — тихо сказала она. — Всё, что не договорила в спа.

Джи-вон помолчала. Покрутила в пальцах чашку.

— А ты всё, что не договорила про нашего архивариуса?

— Про кого? — переспросила Ми-ран. — А, да. Ин-хо.

Они смотрели друг на друга через стол, взвешивая и решая, сколько правды можно позволить себе сказать.

Официант принёс основное — гальби чим в глиняном горшочке, суп с абалоном, креветки с юдзу. Расставил, поклонился, исчез.

Ми-ран разлила суп по пиалам.

— Давай сначала поедим, — предложила она. — А потом — всё остальное.

Джи-вон кивнула.

Они ели молча. Только стук палочек о керамику, только тихая музыка кугака в современной обработке — струнные, дыхание, редкие удары в барабан. За плотными тканевыми стенами кабинки угадывалось движение, но звуки не проникали.

Когда горшочек с гальби опустел наполовину, и пришло время допить остаток вина, Ми-ран отодвинула еду и посмотрела на подругу.

— Я уже говорила, что ничего не знаю про этого мальчика, знаю только что сирота, неизвестного происхождения, — сказала она тихо. — Позже наверняка появятся подробности, но всё это происходит так быстро…

— А что на счёт того, что ты несколько раз меняла своё к нему отношение? — перебив, Джи-вон превратилась в очень внимательного слушателя, такая информация это оценка её будущего протеже и она важна по определению.

Ми-ран некоторое время смотрела на подругу, собираясь с мыслями и подбирая формулировки.

— Знаешь Джи-вон-а, я видела Ин-хо в настолько различных образах, что как ты помнишь, даже не узнала при встрече в Galleria. А про его танец с моей дочерью… это было так неожиданно, так искренне и трогательно. — Ми-ран теперь смотрела на Джи-вон с признательностью. — Спасибо тебе за этот номер, Сун-ми после него сильно изменилась. И я, честно говоря, теперь по-другому смотрю на её увлечение танцами. Благодаря тебе я увидела, как прекрасна она на сцене.

— Как говорится: и рада бы в рай да грехи не пускают. Нет тут моей заслуги, их выступление чистая импровизация Ин-хо, придуманная им буквально за пятнадцать минут до выхода на сцену.

Ми-ран откинулась на стуле не зная верить подруге или нет.

— И ты вот так просто выпустила их на публику? Не опасаясь провала?

— Ми-ран, Ми-ран. Видела бы ты, что он мне показывал там, за кулисами. Как он играл. Абсолютная свобода и убедительность. Так что нет, не опасалась.

— Всегда есть риск случайности. — теперь Ми-ран уже говорила с определённым недовольством, то что сообщила фактическая хозяйка Starlight Entertainment ей сильно не понравилось. — Даже думать не хочу, что бы было, если моя девочка там флопнулась.

— Брось, я знала, что делаю. Это как парковать машину, когда уже привыкла к габаритам и научилась — то точно знаешь, где проедешь, а где нет.

Ми-ран обдумав ответ, вынуждено призналась, что подруга права. Профессионалам нужно доверять, а в профессионализме Джи-вон она не сомневалась.

— Хорошо, Джи‑вон‑а, что ты от меня хочешь? Похищать кого‑либо мы точно не станем — так что давай-ка придумывай план поприличнее, — Ми‑ран попыталась смягчить напряжённость вопроса лёгкой шуткой.

Официант принёс десерт — панна котту из инджольми, присыпанную рисовой пудрой. Поставил и удалился, даже не взглянув на них.

Джи-вон взяла ложку, зачерпнула, попробовала.

— Вкусно, — сказала она рассеянно. — Даже не знаю с чего начать.

Ми-ран кивнула.

— Знакомое чувство.

Они помолчали ещё минуту. Потом Джи-вон отложила ложку и посмотрела подруге прямо в глаза.

— Ми-ран-а. Я должна с ним поговорить. Сегодня. Сейчас.

— С Ин-хо?

— Да.

Джи-вон начала проявлять нетерпение и надавила на подругу:

— Ты знаешь, где он?

НОВЫЙ ПЛАН

— Давай позвони своему азиатскому тигру и спроси, где нам искать его приблудного сына. Вы же оформили опекунство?

Ми-ран медленно подняла глаза.

— Не забывайся, Джи-вон-сси. — она делано насупилась. — Бизнес и индустрия — это одно. Но сейчас ты говоришь о моей семье.

Джи-вон сразу подняла ладони в примирительном жесте.

— Прошу прощения.

Секунды паузы.

— Ты будешь звонить?

Ми-ран не спешила отвечать. Она слегка покрутила бокал с вином, наблюдая, как жидкость медленно скользит по стеклу.

На самом деле она раздумывала не над просьбой Джи-вон.

Она просто не хотела беспокоить мужа таким вопросом.

Позавчера она сама просила — нет, требовала — отказаться от обязательств перед Канг Сонг-воном по опекунству.

Вчера с восторгом рассказывала Чон-хо о выступлении Ин-хо вместе с Сун-ми.

И вот теперь снова лезть к мужу с вопросами про этого мальчишку?

Она сделала ещё один глоток, выигрывая время.

— Не хочешь отвлекать мужа от дел мирового масштаба? — догадалась Джи-вон.

В её голосе прозвучала лёгкая ирония.

Ми-ран медленно поставила бокал на стол.

— Джи-вон-а… я тебя предупреждаю. Сбавь тон.

Она посмотрела прямо в глаза подруге.

— Иначе поссоримся.

Пауза.

Джи-вон вздохнула.

И впервые за всё это время её голос стал другим.

— Ми-ран-а… помоги.

Короткая пауза.

— Буду должна.

Ми-ран чуть прищурилась.

Потом взяла телефон.

— Ладно. Возможно, и не придётся беспокоить Чон-хо.

Она уже открывала контакты.

— Со-мин вполне может быть в курсе.

Она нажала вызов.

Со-мин ответила почти сразу.

— Доброе утро, самоним.

— Доброе утро, Со-мин-сси.

Небольшая пауза.

— Вы по какому вопросу? Если по поводу того, что саджан-ним не отвечает на телефон, то, к сожалению, он сейчас не может. Там совещание по поводу предстоящего совета директоров.

— Нет, я по другому вопросу.

Ми-ран бросила быстрый взгляд на Джи-вон.

— Ты не знаешь, как связаться с Ин-хо? Дело в том, что его разыскивает моя подруга…

Она чуть подчеркнула слово «подруга», глядя прямо в глаза Джи-вон.

Та мгновенно расплылась в улыбке и беззвучно чмокнула губами, изображая поцелуй.

Ми-ран едва заметно закатила глаза и продолжила:

— …генеральный директор Starlight Entertainment.

— Да, знаю, — спокойно ответила Со-мин. — И даже была сегодня на его новом месте работы.

Ми-ран слегка приподняла брови.

— Вот даже как.

— Да. По поручению саджан-нима оформляла согласие на трудоустройство. Ин-хо-сси ведь ещё несовершеннолетний.

— И как там на этой работе?

После её вопроса в трубке повисла пауза.

Ми-ран нахмурилась.

Она почувствовала растерянность Со-мин… но неверно истолковала её причину.

Пауза затягивалась.

— Со-мин-сси… — мягко, но уже настойчиво сказала она. — Почему вы замолчали? Что не так с этой работой?

— Простите, самоним… — быстро сказала Со-мин. — Я сейчас перешлю вам всю информацию.

И прежде чем Ми-ран успела что-либо добавить, она поспешно закончила:

— Всю.

Связь оборвалась.

Ми-ран с досадой отняла телефон от уха.

— Нет, ты представляешь? — она повернулась к Джи-вон. — Отключилась.

В этот момент телефон коротко пиликнул.

Пришло сообщение.

— И?

— Это турфирма, «Гоби Хорин»... район Сонсу-дон... она не просто турфирма. Она возит экспедиции. Археологов, этнографов, палеонтологов. Йель, Кембридж, Вроцлав, Институт биоразнообразия Гоби.

Джи-вон резко привстала.

Она потянулась ближе, почти нависая над столом, словно не доверяя словам — хотела увидеть сама.

Ми-ран без лишних слов повернула к ней экран смартфона.

Несколько секунд Джи-вон читала.

Молча.

— И туда устроился… — она медленно выпрямилась, — семнадцатилетний парень, которому я предлагала контракт айдола?

— Ага.

Джи-вон повернула голову.

Очень медленно.

— И что ты хочешь сказать этим… «ага»?

Ми-ран усмехнулась — коротко, без веселья.

— Хочу сказать, что я ничего не хочу говорить.

Она откинулась в кресле.

— Потому что ничего не понимаю.

Этого оказалось достаточно.

Джи-вон резко откинулась на спинку своего кресла, уставившись на неё.

В её взгляде уже не было ни иронии, ни раздражения.

Только злость.

— Теперь я не хочу его похищать… — прошипела она.

Секунда.

— Я хочу его придушить!

Ладонь с силой ударила по столу.

Посуда звякнула.

Ми-ран лишь покачала головой.

— Ты не меняешься.

— Нет, — Джи-вон улыбнулась.

Но это была не улыбка.

Скорее — оскал.

— Не меняюсь.

СООБЩНИЦЫ.

Она чуть наклонилась вперёд.

— И если этот мальчишка — то, что я думаю… я не успокоюсь, пока не узнаю правду.

Ми-ран прищурилась.

— Какую правду, Джи-вон-а?

— Почему он не хочет становиться айдолом, конечно.

Ответ прозвучал резко, даже раздражённо.

— Разве это не очевидно? — добавила она. — Должна быть очень весомая причина, чтобы отказаться от такого.

Ми-ран медленно перевела взгляд на свой бокал.

Мысли выстраивались неохотно.

Причины.

Мотивы.

Семнадцатилетний парень, которому открывают дверь в индустрию… и он уходит в туристическо-экспедиционную компанию.

Это было нелогично.

А значит — таинственно.

— Ми-ран… — голос Джи-вон стал спокойнее. Интонации — практически деловыми. — Я, конечно, могу подключить к этому своего Дон-ху…

Короткая пауза.

— Но тут есть нюанс.

Она посмотрела прямо на подругу.

— Одно дело — собирать информацию на талантливых мальчиков и девочек.

Многозначительная пауза.

— И совсем другое — делать это в отношении члена уважаемой семьи.

Ми-ран медленно кивнула.

Она отлично понимала, о чём речь.

Это уже не просто индустрия шоу-бизнеса.

Это политика.

Связи.

И последствия от найденной информации.

Она вновь задумалась над тем как ей поступить. Наконец приняв решение ответила:

— Я поговорю с мужем.

Глава 6

В КАБИНЕТНОЙ ТИШИ.

Ин-хо вошёл в кабинет так, будто переступал границу между двумя мирами — внешним, шумным, и этим, скрытым, собранным, созданным для работы, а не для показухи.

Он аккуратно прикрыл за собой дверь. Панель встала на место с едва слышным щелчком, и поверхность стены снова стала абсолютно гладкой. Никаких ручек, никаких стыков — будто входа здесь никогда и не было.

Ин-хо прошёл к столу уверенно, без колебаний — как человек, который знает, что имеет право сидеть именно здесь. Кресло во главе стола приняло его движение мягко, почти бесшумно — кожа скрипнула ровно один раз, словно приветствуя.

Он не глядя подтянул к себе сенсорную клавиатуру — тонкую, матовую, реагирующую на прикосновение быстрее, чем обычное устройство.

Короткая пауза. Всего две секунды — чтобы вдохнуть запах офисной мебели, кожи и едва уловимого аромата, который всегда витал в этом кабинете.

Пальцы коснулись поверхности — и сразу застучали по клавишам. Не набор текста. Последовательность. Ритм. Интервалы между касаниями были слишком точными, чтобы быть случайными.

Экран моноблока ожил, вспыхнув холодным синим светом. Через секунду открылся интерфейс внутренней системы — тёмный, минималистичный, с бирюзовыми акцентами. Никаких логотипов, никаких лишних кнопок. Только вкладки: проекты, отчёты, контракты, аналитика.

Всё выглядело так, будто эту систему создавали под конкретного человека — под его скорость, под его стиль работы.

Ин‑хо погрузился в привычный ритм. Пальцы двигались быстро, но без суеты — точные, уверенные движения человека, который делает то, что делает каждый день. Он просматривал документы, сверял данные, отвечал на внутренние сообщения. Всё это было частью его обычной рутины, спокойной и отточенной.

В этом кабинете он не играл роль. Он просто работал. С первого взгляда становилось очевидным — он был здесь по праву.

Короткая пауза для осмысления полученных данных и ввод несколько команд подряд. Быстрых. Агрессивных.

Экран заполнился окнами: сканы старых карт Монголии, фотографии керамических осколков, таблицы с координатами GPS, отчёты о радиоуглеродном датировании, переписка с монгольскими археологами.

Дальше Ин-хо не отвлекался ни на секунду. Не моргал лишний раз. Не делал остановок.

Будто всё, что происходило до этого — сцена в Galleria, разговоры, взгляды, эмоции, поцелуй руки Джи-вон — осталось за пределами этой комнаты, а здесь существовал только он и поток данных, который нужно было обработать.

ЕЩЁ ОДНА ТАЙНА

Он открыл папку с названием «Исчезнувшая экспедиция / Не идентифицированные артефакты». Внутри — сотни изображений: кости, наконечники стрел, фрагменты ткани, отпечатки ступней на глине, обломки керамики, металлические детали, чьи очертания ещё не обрели смысла.

Пальцы продолжали летать. Сортировка. Переименование по внутренней системе. Присвоение метаданных. Сопоставление с координатами раскопов.

В этой сосредоточенности было что‑то новое — не механическая дисциплина, а глубокая, осмысленная вовлечённость. Человек, который решил действовать. Не играть. Не притворяться. Действовать.

Он остановился только один раз — в 13:28.

На экране открылась фотография: древний кинжал эпохи Чосон, почти нетронутый временем. Узкое лезвие из тёмной стали, характерной для оружейников времён монгольской оккупации. Рукоять, обтянутая потемневшей кожей. На гарде — выгравированный символ: стилизованный всадник, преследующий оленя. Знак, который встречался лишь в нескольких сохранившихся артефактах XIII века.

Ин‑хо смотрел на изображение долго — секунд десять. Пальцы замерли над клавиатурой.

Он знал этот кинжал. Знал, где он был найден. Знал, кому его передали. Знал, что он должен лежать в частной коллекции, под охраной, в сейфе, куда доступ имеют три человека.

Но на снимке был совсем другой фон.

Пыльный стол. Грубая деревянная поверхность. Следы песка. И бирка с кодом экспедиции, которая официально… не существует.

История исчезнувшей экспедиции:

1924 год — первая экспедиция

Газеты писали сухо, почти равнодушно:

«Группа исследователей, отправившаяся в район Тэбэксан — гора в провинции Канвондо, район древних святилищ и подземных пустот для изучения подземных святилищ, не вернулась в назначенный срок. Лагерь найден пустым. Следов борьбы нет. Личные вещи оставлены. Причины исчезновения неизвестны».

Тогда это списали на несчастный случай. Но никто так и не нашёл ни тел, ни следов.

1964 год — поисковая группа — пропала.

Спасатели обнаружили:

нетронутые палатки,включённые приборы, следы одного человека, уходящие в сторону ущелья… и исчезающие через двадцать метров.

Один из спасателей позже говорил:

«Там было очень тихо. Слишком тихо. Как будто нас сама земля слушала».

1968 год — повторные поиски

В отчёте значилось:

аномальные электромагнитные всплески; кратковременное тепловое пятно под землёй; странный низкий гул, который слышали трое из группы.

Официально — «геологические процессы». Неофициально — «что‑то открылось» «пришельцы» и другие подобные теории.

2019 год — новая экспедиция

Современное оборудование, GPS, спутниковые снимки.

Последний сигнал — 03:17. После этого трек оборвался.

В лагере нашли:

камеры с пустыми картами памяти,дневник одного из участников,последнюю запись: «Мы нашли вход. Завтра приступим к спуску.»

Отдельно газетные публикации (фрагменты):

«Чосон Ильбо», выпуск от 12 ноября 1964 года: «Группа археологов, отправившаяся в район Тэбэксан для исследования подземных святилищ, не выходит на связь уже третьи сутки. Спасатели обнаружили лагерь пустым, без следов борьбы или паники. Все личные вещи, включая еду и оборудование, остались нетронутыми».

«Кёнсан Дэйли», 2004 год:«Местные жители утверждают, что слышали ночью странный гул, похожий на низкое пение. Власти отрицают связь с исчезновением экспедиции, но поиски возобновлены».

«Asia Herald», 2019 год:«Найден рюкзак одного из участников экспедиции. Внутри — дневник, исписанный до последней страницы. Последняя запись: “Мы нашли вход. Но он никогда не должен был открыться”».

Ин‑хо снова посмотрел на кинжал. На бирку. На песок.

Он знал: кто‑то вынес артефакт оттуда, где исчезли люди. И сделал это недавно.

Тихо, едва слышно, он сказал в пустоту кабинета:

— Значит, кто‑то всё‑таки полез туда, куда не нужно.

Пауза. Ещё один взгляд на символ всадника.

— Скоро. — короткое слово прозвучало как обещание данное невидимому собеседнику.

И продолжил работать.

За окном Сонсу-дон жил своей жизнью: кофейни, лофты, молодые пары, граффити на стенах.

А здесь, на третьем этаже, в комнате без окон, Канг Ин-хо раскладывал прошлое по полочкам — аккуратно, методично, как человек, который знает: время пришло.

ЭЗЭН ХУНТАЙЖИ.

Наконец Ин-хо оторвался от моноблока и коснулся скрытого сенсора, встроенного прямо в поверхность столешницы. Лёгкая вибрация, едва ощутимый щелчок — и входная панель бесшумно разъехалась в сторону.

В кабинет вошла девушка — высокая, стройная, с той редкой гармонией черт, которая сразу заставляет пространство будто бы замедлиться. В её лице смешались две линии мира: чёткая европейская линия скул и мягкая, плавная азиатская форма подбородка. Светлая кожа с едва заметным золотистым оттенком делала её похожей на человека, который всегда стоит на границе света и тени.

Но главным были глаза.

Узкий, изящный разрез век, характерный для степных народов, придавал её взгляду особую выразительность — не холодную, а глубокую, внимательную, будто она видела больше, чем говорила. Чёрные ресницы подчёркивали форму глаз, и в этом сочетании было что‑то древнее, почти родовое, как у людей, чьи предки веками жили под открытым небом степей — с тем особым, чуть прищуренным взглядом, который рождается там, где горизонт всегда дальше, чем, кажется.

В её движениях чувствовалась выученная грация — не театральная, а естественная, как у людей, выросших среди ритуалов и традиций. Она не просто вошла — она появилась, и это появление было событием само по себе.

На ней был стилизованный костюм, который невозможно спутать ни с чем: плотная жилетка с орнаментом в духе монгольских узоров, широкие рукава с вышивкой, ремень с матовыми металлическими пластинами, напоминающими традиционные степные украшения, но выполненными в современном минималистичном стиле. Это была форма сотрудников турфирмы, организующей маршруты по Монголии — современная, но с уважением к корням.

Она остановилась в трёх шагах от стола, склонила голову и произнесла:

— Эзэн хунтайжи.

Поклон был лёгким, но безупречным: правая рука — к сердцу, левая — к животу. Знак служения и защиты. Старый, почти забытый жест.

Ин хо даже не поднял глаз.

— Вызови Эрдэнэ Мэргэн.

Тон — не просьба, не распоряжение. Приказ.

— Он ожидает в приёмной. — она замерла, ожидая подтверждения.

— Зови.

Девушка бесшумно отступила, дверь закрылась за ней так же тихо, как и открылась.

Три вдоха. Ровных, глубоких.

В кабинет вошёл старик.

ВИЗИРЬ И ПАДИШАХ.

Он был из тех людей, чей возраст невозможно определить точно: восемьдесят? девяносто? Или он просто принадлежал к тем, кто стареет иначе — медленно, глубоко, будто время лишь слегка касается их кожи. Высокий лоб, тонкие губы, глаза, в которых отражалась не усталость, а бесконечное, почти детское любопытство.

На нём был тёмный, идеально сидящий костюм — дорогой, но удивительно скромный. Ткань мягко ловила свет, не блестя, а будто поглощая его. Рубашка без галстука, ворот чуть расстёгнут, как у человека, который привык к свободе степного ветра, но научился жить среди стекла и бетона. На лацкане — крошечная серебряная булавка с древним узором, заметная только тому, кто знает, что ищет. На пальце — старинный перстень с тонкой резьбой, единственная вещь, которая не пыталась скрывать свою историю.

Он выглядел как профессор, который мог бы читать лекции о забытых цивилизациях или вести экскурсию по закрытым фондам музея. Но в его осанке, в том, как он держал голову, было что‑то от степного мудреца, пережившего больше эпох, чем любой учебник способен вместить.

Вошедший старик остановился у порога — не как человек, а как тень древнего обряда, шагнувшая в современный кабинет. Его правая рука поднялась медленно, почти торжественно. Сначала он коснулся лба — жест почтения к мудрости. Затем кончиками пальцев коснулся губ — обещание чистого слова. Потом ладонь легла на сердце — знак верности, уходящей в глубину поколений. И лишь после этого он склонил голову в лёгком, но безусловно уважительном поклоне.

Это был тот самый жест, который в разных культурах означает одно и то же: «Я чту тебя умом, словом и сердцем».

— Сайнбарс хунтайжи, — произнёс старик мягким, глубоким голосом, в котором звучали и возраст, и степной ветер, и память его рода.

Ин-хо поднял взгляд и впервые за всё время позволил себе едва заметную улыбку.

— Тогта Мэргэн. — он сделал приглашающий жест ладонью и лёгкий кивок, ответ на уважительный поклон.

Некоторое время они с удовольствием и тихой симпатией рассматривали друг друга — как смотрят люди, давно связанные общим прошлым и общими тайнами. Наконец старик нарушил тишину.

— Мы дождались тебя, мой мальчик, — мягко сказал он и вновь склонил голову.

Сайнбарс — Ин‑хо — улыбнулся едва заметно, так, как улыбаются только тем, кому действительно рады.

— Караванные тропы, — произнёс он спокойно, — рано или поздно приведут караван в оазис.

Пауза.

Он чуть наклонился.

— А ты, старик… оазис мудрости.

Взгляд стал чуть теплее.

— Разве я мог не прийти?

Старик ничего не ответил. Но в уголках его глаз появилась тонкая складка.

Ему понравилось. Он медленно кивнул.

Как будто принял не только слова, но и срытый смысл за ними.

Пауза истончилась.

Сменилась делом.

— Что там с этими… улаан хүрэмт?* — голос Ин-хо стал ровным.

Но в нём на секунду мелькнуло презрение.

Старик не спешил.

— Коренастый простое мясо. — спокойно ответил он. — Нанимается охранником к любому, кто платит наличными.

Ин-хо чуть склонил голову.

Принял к сведению.

— А этот… Артур Локвуд… — он на долю секунды замешкался, вспоминая имя, — действительно сотрудник британской торговой палаты?

Старик тихо усмехнулся.

— Нет, конечно.

Короткая пауза.

— Удостоверение — фальшивка. Причём низкопробная.

Он чуть прищурился.

— Весь расчёт на подобострастие местных к «белому господину».

Ин-хо хмыкнул.

— Ну да… а тут не срослось.

В его взгляде мелькнуло воспоминание.

Короткое.

Жёсткое.

— Ногу вы ему сломали… — старик чуть наклонил голову. — В трёх местах.

Пауза.

— Круговая подсечка вышла… убедительной.

Ин-хо не отреагировал. Словно речь шла не о человеке, а о неудачном инструменте.

— Что рассказал? — спокойно спросил он. — Откуда сведения про кулон?

Старик позволил себе лёгкую улыбку.

— Не поверите, хунтайжи… чистая случайность.

Он чуть развёл руками.

— У него камея, брошь, кулон — всё одно слово.

— Варвары, — усмехнувшись, поддержал его Ин‑хо.

На секунду между ними проскользнуло что-то почти… панибратское.

Старик кивнул.

Пауза.

Снова серьёзность.

— То есть… пустышка, ложный след? — уточнил Ин-хо.

Старик сразу ответил.

— Да.

Коротко.

Чётко.

— Простой авантюрист. Искатель сокровищ.

Он на секунду словно споткнулся.

— Услышал о смерти старика… — Эрдэнэ Мэргэн бросил внимательный взгляд на Ин‑хо, проверяя, как тот отнесётся к столь обезличенному упоминанию Канг Сонг-вона. — О несовершеннолетнем приёмном сыне.

Пауза.

Ин-хо нисколько не изменился в лице.

Старик продолжил:

— …и решил надавить. Нахрапом.

Вновь возникла пауза. Тишина.

Ненадолго.

Ин-хо опустил взгляд.

Секунда.

Две.

— Печально.

Он произнёс это ровно.

Без эмоции.

И было невозможно понять — о чём именно он жалеет.

— Как нам с ними поступить? — Эрдэнэ Мэргэн не перекладывал ответственность. Он лишь спрашивал. Казнить мог только хан — или тот, кому хан позволил говорить от его имени.

— Они же интересовались сокровищами Гоби? — Ин‑хо даже не задумался. — Вот пусть и поищут там. Отправь их в турне.

Старик почтительно склонил голову, признавая за молодым хунтайжи право отдавать такие распоряжения.

— Ступай. Проследи, чтобы всё было гладко. Нам не нужно привлекать лишнее внимание.

Эрдэнэ Мэргэн поднялся и начал пятиться к выходу — так уходят те, кто не поворачивается спиной к человеку, которого чтут.

— Мне нужно идти, мой хан, — сказал он, уже почти у дверей. — Там два скандальных туриста требуют оформить тур в пустыню Гоби вне очереди.

Он развернулся, открывая дверь.

— Вечно эти англичане куда‑то спешат… — пробормотал он, покидая кабинет.

ЁНХ-ХВА

После ухода своего советника Ин-хо встал и подошёл к глобусу. Он долго стоял перед ним, рассматривая только ему видимые тропы, по которым ещё предстояло пройти.

Он вновь сел на место и нажал кнопку вызова.

И вновь почти сразу в кабинет вошла девушка.

Елена Батжаргал — Ёнх-хва — появилась в кабинете Ин-хо без стука и без лишних слов. Она входила всегда так: тихо, ровно, без предисловий, как будто сама атмосфера комнаты ждала этого момента и признавала её необходимость.

Ничего лишнего: ни украшений, ни яркого макияжа, ни попытки выделиться. Только грация и элегантность.

Её история — это не рассказ о взлёте, а скорее о том, как человек, который не любит говорить о себе, всё равно оставляет след в каждом, кто её встречает.

Она родилась в Улан-Баторе, в семье, где две культуры не просто смешались — они стали одной. Отец, Алексей Сергеевич, профессор-востоковед из Ленинграда, приехал в Монголию в конце восьмидесятых по обмену. Собирался на год — остался навсегда. Сначала из-за архивов, потом из-за женщины, которую встретил в читальном зале Центрального государственного архива.

Мать, Батжаргал Ариуна, была из старой монгольской интеллигентской семьи архивистов. Она знала каталоги и фонды так же естественно, как другие знают собственный дом. Именно она настояла, чтобы дочь носила её фамилию — в Монголии это не считалось странным: фамилия матери была уважаемой, а отец считал, что ребёнок должен принадлежать земле, на которой родился.

Так Елена стала Батжаргал. Внешне она унаследовала от отца европейские черты — светлую кожу, выразительные глаза, чёткие скулы. Это сочетание делало её заметной с детства, хотя сама она никогда не стремилась быть заметной.

Детство прошло между двумя мирами: строгими полками архива и пыльными степными экспедициями. Отец брал её с собой в поездки по Монголии — изучать древние надписи, собирать фольклор, работать с рукописями. Мать учила терпению, аккуратности и уважению к документу как к живому свидетелю прошлого. К пятнадцати годам Елена свободно читала старомонгольскую письменность, а к шестнадцати знала архивные фонды лучше некоторых сотрудников.

После школы отец настоял на образовании в России — в его родном университете. Так она оказалась в Санкт-Петербурге, на историческом факультете ЛГУ, кафедра архивного дела. Единственная студентка с монгольской фамилией и русским именем — сочетание, которое преподаватели запоминали мгновенно. Училась блестяще, но без показного рвения: просто делала то, что умела лучше всего — систематизировала хаос.

Во время учёбы прошла несколько стажировок: в Германии — по цифровизации архивов; в Венгрии, в Будапештском университете Лоранда Этвёша — по реставрации документов и работе с рукописями; в Южной Корее — по сравнительному архивоведению.

Именно в Корее она получила своё корейское имя — Ёнх-хва, «лотос». Коллеги дали его за спокойствие и чистоту манеры держаться.

Её внешность никогда не была целью, но была слишком выразительной, чтобы остаться незамеченной. Во время стажировки в Германии её уговорили участвовать в конкурсе «Miss Eurasia Academic» — редком, элитном состязании для студенток международных научных программ. Она не стремилась к победе, но заняла первое место. Не за эффектность, а за сочетание интеллекта, спокойствия и той самой необычной красоты, в которой европейские черты отца переплелись с мягкой монгольской линией матери.

Титул потом не раз всплывал в разговорах — чаще как шутка, чем как гордость. Елена относилась к нему спокойно, почти равнодушно.

Путь к Ин-хо начался не с конкурса и не с внешности, а с доклада. На конференции в Сеуле она выступала с исследованием о сравнении монгольских и корейских архивных систем. Говорила спокойно, чётко, без попыток произвести впечатление — но именно это и произвело впечатление.

В зале сидел один из людей Ин-хо. Через неделю ей предложили стажировку в частном фонде, связанном с его структурой. Через месяц — работу. Через год — должность бичээч, личного писаря и хранительницы порядка в приёмной.

Её выбрали не за красоту — хотя она и помогала запоминать её лицо. Её выбрали за умение видеть структуру там, где другие видели хаос. За спокойствие, которое не ломалось под давлением. За точность, которая была редкостью.

Сегодня в окружении Ин-хо она известна как человек, который: входит тихо, говорит мало, делает идеально.

Он ценит её не как украшение кабинета, а как незаменимую часть своей системы. Она же относится к нему с уважением, но без страха — редкое сочетание, которое Ин-хо замечает сразу.

Елена Батжаргал — Ёнх-хва — стала его бичээч не случайно. Она — человек, который умеет держать порядок там, где порядок нужен больше всего.

— Ахай-ээн? (господин мой)

— Я вечером собираюсь на ужин к родственникам, подбери мне костюм. Такой, чтобы было видно: мальчишка не хочет в школу, не хочет усыновляться и вообще ничего от этих родственников не хочет.

Девушка поклонилась и в отличие от старика до неё, вышла повернувшись. Ин-хо с удовольствием осмотрел великолепную фигуру своего секретаря. И то с какой гармонией она двигается.

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

* “Улаан хүрэмт” — «красные куртки». Историческое прозвище, связанное с британской армией XIX века. Использовалось редко, но встречается в фольклоре и рассказах стариков.

Глава 7

УЖИН В ДОМЕ ПАК.

Столовая в особняке семьи Пак сияла мягким, почти интимным светом. Тёплое свечение подвесных ламп ложилось пятнами на стол, покрытый льняной скатертью цвета рисовой пудры — не белоснежной, а с едва уловимым оттенком слоновой кости, будто её выстирали в воде из горного источника.

В центре — изящная ваза с живыми орхидеями, будто только что принесёнными из зимнего сада. Рядом — фарфоровые тарелки с золотой каймой, серебряные палочки, маленькие пиалы с кимчи, супом из морских водорослей, поджаренной до хрустящей корочки рыбой и сезонными гарнирами: шпинат с чесноком, редька по-корейски, маринованный бамбук.

Ароматы кунжутного масла, свежего имбиря и жареного чеснока поднимались вверх, смешиваясь в густой, тёплой дымке — не запахе еды, а запахе дома, где всё на своём месте вот уже третье поколение.

На стенах — большие картины с морскими пейзажами: волны в движении, лодки на закате, чайки в полёте. Между ними — чёрно-белые портреты предков, школьные фото, сцены с дипломатических приёмов и семейных торжеств. Здесь время не просто прошло — оно застыло в рамках, став частью интерьера.

За столом — семь человек. Семь мест, семь ролей, семь «я».

Пак Чон-хо сидел во главе. Пятьдесят пять лет, костюм заменён на домашний — тёмно-синий кашемир, подарок партнёров из Милана. Он ел медленно, не потому что наслаждался — нет. Потому что так положено. Потому, что так ел отец.

Справа от него — Пак Гён-хо, в домашнем халате из шёлка цвета тёмного чая, накинутом поверх безупречно выглаженной рубашки. Семьдесят пять лет, патриарх, хранитель. Он разделывал рыбу — медленно, методично, лезвием ножа отделяя мякоть от костей, как будто это был ритуал, а не еда.

Ми-ран — слева от мужа. Пятьдесят лет, светло-зелёное платье из шёлка, которое подчёркивало талию, которую она сохраняла йогой и самоотречением. Она ела мало, смотрела много — на детей, на мужа, на свёкра, на дверь, за которой мог появиться кто-то, кого и ждали и не ждали.

Хё-джин — наследник, тридцать лет. Костюм, даже дома. Галстук, чуть ослаблен. Он ел быстро, нетерпеливо, готовый уйти к телефону, к делам, к той жизни, которая происходила за пределами этой комнаты. Но не уходил. Потому что смотрел дед.

Со-юн — двадцать пять лет, белая блузка, джинсы. Она ела мало, пила воду много, смотрела на дверь так же, как мать, но по-другому. Ждала. Не знала чего, но ждала.

Юн-ги — двадцать два года, худи с логотипом инди-лейбла, который не признавал никто, кроме него самого. Он ел шумно, не потому что был не воспитан — нет. Потому что так его не замечали. Потому что шум был щитом.

Сун-ми — шестнадцать лет, последняя, младшая. Она ела больше всех. После вчерашнего — после подиума, после софитов, после того, как она стала другой — она ела, как будто боялась, что это последний раз. Нервы.

Ужинали по семейному, привычно. Кто-то подвинул соус ближе к матери — без взгляда, просто по памяти. Со-юн перехватила пиалу на полпути и передала её Сун-ми двумя руками. Хё-джин, не глядя, добавил деду рис — ровно столько, сколько тот обычно брал.

— Рыба хороша, — сказал Чон-хо.

— Ён-су старается, — ответила Ми-ран.

— Как дела в университете, Юн-ги? — поинтересовался у сына.

Разговоры были приглушёнными, формальными, будто заранее отрепетированными. Здесь ели, а не беседовали. В этом доме для разговоров существовали другие комнаты.

Но у по крайней мере у пяти человек мысли были заняты одним конкретным персонажем, которого за столом не было.

Закончив с ужином, семья, не сговариваясь, перешла в гостиную — на десерт и чай.

Движение произошло почти одновременно, без слов, без приглашения. Сначала встал Чон-хо, за ним — Ми-ран, следом потянулись дети. Даже Гён-хо, обычно остававшийся за столом дольше всех, поднялся без обычной неторопливости. Воздух в столовой уже казался тяжёлым, будто все невысказанные вопросы, накопившиеся за ужином, теперь требовали другого пространства.

Гостиная была просторной, с высокими потолками и большими окнами, выходящими в сад. Мягкий свет торшеров и настенных бра создавал уютный полумрак — не тёмный, но и не яркий. На низком столике из тёмного дерева уже ждали десерты: тонкие ломтики сезонных фруктов, лёгкий рисовый пудинг с каштанами, маленькие пирожные с красной фасолью и свежий зелёный чай в керамических пиалах.

Все расселись привычно: Чон-хо в большом кресле у окна, Ми-ран рядом на диване, Гён-хо — в своём любимом кресле с высокой спинкой. Со-юн и Сун-ми устроились на диване напротив, Юн-ги — в кресле чуть в стороне, как всегда немного в стороне от общего круга.

Общее ожидание, что вот-вот случится нечто, стало почти осязаемым. Оно висело в воздухе, как лёгкий дымок от только что заваренного чая. Никто не произносил имени Ин-хо вслух, но оно присутствовало в каждой паузе, в каждом взгляде, брошенном на дверь, в том, как Со-юн слишком медленно размешивала ложечкой чай, как Сун-ми теребила край свитера, как Ми-ран слишком внимательно смотрела на мужа.

Гён-хо взял пиалу с чаем обеими руками — старый жест, говорящий о том, что он собирается с мыслями. Чон-хо молчал, но его пальцы слегка постукивали по подлокотнику кресла — редкий признак внутреннего напряжения.

В комнате было тихо. Только мягкий звук ложечки о фарфор да едва слышный шелест ткани, когда кто-то менял позу.

Все ждали. Не зная точно чего, но чувствуя: что-то должно произойти.

И это «что-то» уже приближалось — неслышно, но неотвратимо.

НОВЫЙ КОД.

Как всегда бесшумно вошла домработница Хан Ён-су. Ей было за сорок, но двигалась она с лёгкостью женщины, привыкшей быть незаметной. Тёмно-синяя форма, волосы убраны, руки сложены перед собой. Она наклонилась к патриарху.

— Саджанним, — голос тихий, но её слышат все. — Пришёл Ин-хо-сси. Куда его проводить?

Гён-хо отставил пиалу, вытер губы салфеткой.

— Пусть идёт сюда, — и уже для всех: — Узнаем, как у мальчика прошёл первый день на работе.

Каждый при этих словах подумал разное, но улыбки проступили почти у всех.

И именно в этот момент дверь в гостиную открылась.

И на пороге они увидели…

…Ин-хо.

Он стоял в проходе, не торопясь входить, словно оценивая помещение так же холодно, как оценивают место разборки перед тем, как начнётся что-то серьёзное.

На нём был чёрный костюм Tom Ford O’Connor, сидящий как влитой. Матовая ткань поглощала свет, превращая его силуэт в чёткую, опасную линию.

Под пиджаком — чёрная рубашка Saint Laurent, расстёгнутая на одну пуговицу. Этого было достаточно, чтобы из-под воротника выглянул тонкий штрих татуировки. Не украшение. Символ.

Обувь — Berluti Alessandro, гладкая, строгая, тяжёлая. Каждый шаг в такой обуви звучит как точка, поставленная в конце фразы.

Часы на запястье — тяжёлый блеск Jacob & Co. Epic X Black Titanium. Чёрный титан. Скелетон‑каркас открывал вид на механизм. По безелю — россыпь чёрных бриллиантов. Их приглушённое мерцание контрастировало с матовой поверхностью корпуса.

Узкие тёмные очки Gentle Monster Tambu, просто удерживаемые между пальцами.

Волосы зачёсаны назад, открывая лоб — жест контроля. Но важнее другое: так укладывают волосы только люди из очень специфичного круга.

Это не глянец, не мода, не попытка выглядеть аккуратно. Это — код.

Волосы приглажены тяжёлым, плотным гелем, который даёт не блеск, а эффект «стальной поверхности». Такой гель используют не для красоты, а чтобы причёска держалась в любой ситуации — в жаре, в драке, под дождём, в клубе, на важной встрече. Везде, где нельзя позволить себе выглядеть растрёпанным.

Это стиль людей, которые привыкли держать лицо открытым, привыкли смотреть прямо, привыкли, что их взгляд это оружие, привыкли, что их узнают по силуэту ещё до того, как они заговорят.

Так носят волосы в криминальных синдикатах Юго-Восточной Азии — от корейских kkangpae до японских группировок старой школы. Это не эстетика. Это заявление.

Волосы, зачёсанные назад и зафиксированные гелем, говорят:

«Я не прячусь. Я не отвожу взгляд. Я не боюсь, что ты увидишь моё лицо».

Это причёска человека, который привык жить так, что любая слабость это приглашение к нападению.

Лицо спокойное, равнодушное почти надменное. Взгляд прямой, холодный.

Когда он так смотрит, это трудно выдержать. Не потому что страшно — хотя страшно тоже. А потому что особенность его взгляда обрушивается на того, кто оказался напротив, будто два встречных потока, сталкивающиеся в одной точке.

Левый — янтарный.

Это глаз хищной птицы, когда она смотрит с высоты. В нём нет открытости. В нём есть расчёт. Он фиксирует цель, замеряет расстояние, оценивает уязвимость. Не осматривает — сканирует, выслеживает. Секунда — и он уже знает, куда ты двинешься, прежде чем ты сам это понял.

Правый — карий.

Но не просто карий — тёмный, глубокий, с таким плотным, почти чёрным зрачком, что кажется — там, внутри, ничего нет. В нём нет угрозы. В нём — выдержка. Человек, который так смотрит, уже всё решил. Не колеблется. Не торгуется. В нём спокойствие, которое тяжелее любой агрессии. Потому что агрессия — это расход энергии, а здесь она накопленная, сжатая до состояния ядра.

Вместе они создают то, от чего невозможно отвести взгляд.

Лёд и пламя. Добродетель и порочность. Обещание и обман.

Но самое страшное — не в разнице. А в синергии. Когда он смотрит — оба глаза работают вместе, как два клинка в одних руках. Один привлекает, второй — прицеливается. Один снимает броню, второй — ждёт, когда ты оголишь шею.

Именно поэтому люди не могут отвести взгляд. Потому что в этом взгляде — целостность через противоречие. Как будто две души договорились жить в одном теле — не в конфликте, а в совершенном балансе сил.

Эти два глаза не создают хаос. Они создают равновесие, которое не должно существовать, но существует.

Это как прощение и угроза или правда и ложь высказанные одним голосом. Его взгляд — не раздвоение. Это двойная сила, собранная в одной точке. И собеседник теряется, пойманный в эту синестезию цвета и смысла, не понимая, кому из них верить. Вот что чувствуют те, кто оказывается напротив.

Ин-хо стоял на пороге и смотрел на семью.

И в этот момент каждый из присутствующих почувствовал одно и то же: весь облик вошедшего, больше подошёл бы молодому и амбициозному боссу мафии, чем несовершеннолетнему сироте.

В ГОСТЯХ.

— Аннёнхасэё, — произнёс Ин-хо осмотрев собравшихся.

Голос прозвучал ровно, без попытки казаться вежливее, чем требовал момент.

Он не сделал традиционный для корейца поклон. И не стал оправдываться.

Не допустил излишнюю мягкость — только то, что диктовал этикет между равными. Он стоял всё там же — на пороге, не переходя границу комнаты, будто ожидая, кто первым нарушит дистанцию.

В гостиной никто не шевелился.

Хё-джин замер с чашкой в руке. Со-юн опустила взгляд, но не от смущения, а от необходимости спрятать лицо, пока мысли не улягутся. Юн-ги смотрел открыто, без попытки скрыть интерес, и в этом интересе уже не было той лёгкой иронии, с которой он встречал мир. Сун-ми не отводила глаз. Но и не могла их удержать. Она переводила взгляд с левого глаза на правый, и каждый раз ловила себя на том, что не может собрать его лицо в единое целое. Оно рассыпалось на две части, и каждая требовала отдельного ответа.

Ми‑ран сидела с прямой спиной, пальцы сцеплены под столом. Она повидала многое: приёмы, переговоры, закрытые собрания, где решались судьбы людей. Но никогда прежде она не ощущала, чтобы с появлением кого‑то воздух в комнате словно сгущался — и весь без остатка устремлялся к одному человеку. Семнадцатилетний парень вошёл — и пространство вокруг него будто сжалось, образовав невидимый вакуум. Рядом с ней Чон‑хо на мгновение задержал дыхание. Всего на секунду. Но она уловила эту паузу — как будто сам мир замер вслед за ним.

Первым пришёл в себя Пак Гён-хо.

Он поднял голову, задержал взгляд на Ин-хо чуть дольше, чем позволяла семейная этика. Не рассматривал — взвешивал. Секунда. Другая. Третья. Только после этого заговорил.

— Проходи, Ин-хо-сси. Ён-су-сси, налей гостю чай.

Слова прозвучали спокойно, но в комнате что-то едва заметно изменилось. Слишком ровный тон, неуместная короткая пауза перед словом «гостю». Здесь не называли гостями тех, кто живёт под одной крышей. Здесь не приглашали к столу с такой осторожностью, будто заново определяли дистанцию.

Ён-су бесшумно вышла из-за спины патриарха, скользнула к серванту. Она взяла чашку, затем подхватила чайник и налила чай — так же привычно, как для любого члена семьи Пак. Но сейчас она подавала чай тому, перед кем невольно опустила взгляд, поэтому руки чуть замедлились, когда она ставила чашку на стол.

Семья смотрела на вошедшего, и в каждом взгляде читалось одно и то же — сомнение. И послужило этому то, что он не выглядел подростком, которого нужно опекать. Он выглядел как человек, к которому обычно обращаются за помощью. Или — от которого ждут распоряжений.

Хё-джин, наследник Daewon Group, привыкший, что в любой комнате его статус определяет вес отца и влияние семьи, вдруг почувствовал себя тем, кто должен доказать своё право находиться здесь. Он не понимал, откуда взялось это ощущение. Но оно было. И от него нельзя было отмахнуться.

Чон-хо, который всю жизнь учил детей держать спину и не опускать глаз, сейчас смотрел на Ин-хо и видел то, что сам в себе воспитывал годами. Уверенность, которая не нуждается в подтверждении. Спокойствие, которое не тревожат чужие взгляды. Он потратил на это тридцать лет. Сидящий перед ним парень, похоже, просто родился с этим.

Ин-хо шагнул внутрь гостиной.

Не спеша. С достоинством. Не так, как входят в чужой дом — осторожно, ища разрешения. И не так, как входят в свой — расслабленно, по-хозяйски. Он вошёл как человек, для которого границы комнат, домов, городов — условность. Он там, где должен быть. И это никто не может оспорить.

Он сел на свободное место — не на почётное, не в дальний угол. Просто сел там, откуда видно всех.

Ён-су поставила чашку на стол перед Ин-хо. Отступила на шаг. Поклонилась.

Ин-хо кивнул. Один раз. Коротко. Это не «спасибо», это принятие услуги как должного. И в этом жесте не было высокомерия или непочтения. Было то, что не нуждается в объяснениях — статус.

Ин-хо взял чашку. Сделал глоток.

Задержал вкус на языке на секунду дольше, чем требовала вежливость. Поставил чашку на блюдце — бесшумно, с той же аккуратностью, с какой Ён-су её подавала.

— Чай хванги, — уверенно сказал он, показывая, что этот чай ему знаком. — Первый сбор. Хорошо настоялся.

Ён-су, уже отступившая к стене, едва заметно выпрямилась. Этот чай — её гордость, редкий сорт, который она заваривала только для семьи и самых важных гостей. То, что парень определил его с первого глотка, не назвав просто «зелёным», заставило её посмотреть на него иначе.

Гён-хо про себя усмехнулся. Коротко. Беззвучно.

— Ён-су-сси, — сказал он, не поворачивая головы, — в следующий раз приноси чай с Ёнчжона. Посмотрим, отличит ли его наш гость.

— Слушаюсь, саджанним, — ответила она и растворилась в полумраке гостиной.

В комнате воцарилась тишина, словно собранная из множества различных по интонации пауз, которые кто-то должен был заполнить. Вопрос в том, кто.

Чон-хо взял свою чашку. Сделал глоток. Поставил.

— Говорят, ты устроился на работу, — сказал он. Не «слышал», не «нам сообщили». Просто факт, брошенный в центр стола.

Ин-хо кивнул.

— Да.

— И как тебе? — интересуется Со-юн.

— Пока разбираюсь. — Ин-хо бросил на неё взгляд, который словно спрашивал «с какой целью интересуетесь?»

— Может, ты пояснишь свой поступок? Это несколько не типично для нашего круга. — снова Чон-хо, немного резковато, с претензией.

— Жизнь заставила саджанним. — без раздумий ответил Ин-хо, не реагируя на интонации.

Коротко. Никаких подробностей. Никакой попытки объяснить, зачем сыну семьи чеболей, пусть и приёмному, работать помощником архивариуса.

Чон-хо ждал продолжения. Ин-хо не добавил ничего.

Ми-ран перевела взгляд на мужа. Она знала этот его жест — лёгкое сжатие челюстей, когда собеседник не даёт ему рычагов для диалога. С Ин-хо у него это случилось в первый раз.

— А что за компания? — спросил Хё-джин. В его голосе прозвучало то, что трудно было назвать иначе, чем вызовом.

Ин-хо повернулся к нему. Только голову — спокойно, с той же неторопливостью, с какой перед этим пробовал чай.

— «Гоби Хорин». Турфирма. — просто ответил Ин-хо, вновь отворачиваясь.

— Ну не нужно принижать место своей работы, — вмешалась Ми-ран. — Это скорее экспедиционная компания, которая организуют экспедиции в Монголию.

— Туристическая? — Хё-джин одним этим словом показал своё отношение к подобным «работам». — И чем ты там? — он намерено опустил «занимаешься».

— Помогаю разбирать архив.

Хё-джин хотел спросить что-то ещё — это читалось в его напряжённой позе, плечах, в том, как он слегка повернулся к собеседнику. Но Гён-хо, не повышая голоса, перебил:

— Архив — дело серьёзное. Что бы навести настоящий порядок — не один год уйдёт.

Ин-хо посмотрел на патриарха. Взгляд его — два цвета, две скорости — на секунду задержался на лице старика.

— Ну, там не всё так плохо, хвечжанним, — сказал он. — Я видел даже компьютер — тут его словно что-то развеселило, и он добавил с улыбкой — в соседнем помещении.

Гён-хо не отвёл глаз. Но и не спросил, что именно Ин-хо развеселило в архивах монгольской турфирмы.

Чай во второй чашке настоялся крепче. Ён-су подошла с чайником, но Ин-хо прикрыл чашку ладонью — жест «достаточно». Она поклонилась, отошла.

НЕОБЫЧНЫЙ ОБРАЗ.

Юн-ги, который до этого молчал, вдруг подал голос:

— А часы у тебя классные.

Все замерли. Со-юн бросила на младшего брата быстрый, предостерегающий взгляд. Но Ин-хо не проявил ни раздражения, ни желания спрятать то, что было на запястье.

— Jacob & Co, — сказал он спокойно. — Чёрный титан.

— Дорогие? — спросил Юн-ги. В голосе не было и намёка бестактности — только искренний интерес человека, который привык оценивать вещи.

— Не очень. — Ин-хо непроизвольно встряхнул запястьем.

Гён-хо кашлянул. Юн-ги опустил взгляд в чашку.

— Реплика? — подключился наследник, не понимая, зачем пытается пикироваться с этим парнем выглядящим, словно канонический гангстер.

— Нет, оригинал, — сказал Ин-хо отвлечённо. — Коллекционный экземпляр.

Он говорил так, будто речь шла не о дорогой вещи, а о чём‑то будничном, вроде мокрого зонта у входа. На запястье сверкнуло чёрное — часы, которые не просто кричали о цене, а буквально вопили об этом.

Со‑юн уловила несостыковку мгновенно. Даже две.

Во‑первых: как оригинал может быть “не очень” дорогим? Это противоречило всему, что она знала о брендах, коллекциях и людях, которые их носят.

Во‑вторых: откуда у него такое лёгкое отношение к коллекционной вещи? Не показное, не демонстративное — именно лёгкое.

Ми-ран, до этого хранившая молчание, решила, что самое время сменить направление разговора.

— Ким Джи-вон сегодня спрашивала про тебя, — сказала она мягко. — Переживала, что ты так внезапно исчез после выступления.

Все усиленно делали вид, что не обращают внимания на этот новый образ Ин-хо. Образ, который на нём, выросшем среди преступных кланов Пусана, смотрелся органичнее чем школьная форма на Сун-ми.

Глава 8

Ми‑ран подождала ответа. В памяти всплыло утро: подруга с красными глазами, чашка недопитого кофе, которую Джи‑вон так и оставила на столе, её тихая просьба о помощи. В телефоне — пропущенный звонок от Кан Джун‑хо: имя, от которого внутри всё сжималось. Ми‑ран вздохнула и зашла с другой стороны.

— Вы отлично выступили с Сун‑ми, — голос приобрёл ту особую мягкость, какую она приберегала для коллекционеров в галерее, когда нужно было продать картину, на которую никто не обращал внимания. — Мог бы задержаться ради неё. Она заслужила немного внимания. Заслужила свою долю восторженной публики.

Сун‑ми, сидевшая на краю стола, замерла с чашкой у губ. Щёки слегка едва заметно порозовели. Ми‑ран хорошо знала этот оттенок — «девичний румянец», как она его называла, — помнила его по себе, по тем временам, когда ещё не стеснялась краснеть. Сун‑ми не смотрела ни на мать, ни на Ин‑хо. Её взгляд был прикован к чашке: в тёмной поверхности чая отражался потолок и её собственное лицо, слегка искажённое рябью.

Ин‑хо бросил короткий взгляд в сторону Сун‑ми — скользнул по ней, отметил про себя что‑то и тут же отвернулся. Потом его взгляд остановился на Ми‑ран. Если на Сун‑ми он глянул мельком, то здесь замер, вглядываясь лицо. В глазах читалось не просто внимание к вопросу — а живое любопытство.

— Это бы что‑нибудь изменило? — отозвался он невозмутимо.

Ми‑ран наклонилась вперёд, локти коснулись стола — небольшое нарушение собственных правил.

— А ты знаешь, что Джи‑вон сомневалась? — спросила она. — Она не была уверена, что стоит выпускать вас на сцену такими неподготовленными. А если бы всё пошло не так? Если бы вы флопнулись?

И сама удивилась своим словам. Джи‑вон, наоборот, уверяла, что риска нет. Но фраза вырвалась неожиданно — будто кто‑то другой говорил за неё.

— Ну и что, если бы флопнулись? — Ин‑хо парировал вопрос, не отвечая напрямую. — Я, как вы знаете, и не планировал выступать в дальнейшем. Ну а своей дочери этого не позволите уже вы. Так что бы такого страшного случилось?

Слова повисли в воздухе, как лёгкий пар над чашкой чая, которую Ён‑су не успела убрать.

Прозвучало слишком "в лоб" для этого дома, где любое «нет» маскировали под «может быть», а «да» превращали в «если получится». Где детей учили понимать намёки раньше, чем читать по слогам.

Со‑юн подняла глаза на мать. В её взгляде мелькнуло удивление — она не успела его скрыть. Раньше она никогда не думала, что родители могут всерьёз запретить танцы. Особенно сейчас — когда её сторис набрали миллион просмотров, когда одноклассницы отворачивались в коридоре, не в силах скрыть зависть, когда она впервые почувствовала, что мир, словно податливый пластилин стал продавливаться под неё.

«Не позволите», — повторила она про себя. Значит, и правда могут не позволить?

НЕЖЕЛАНИЕ.

Чон-хо, сидевший рядом с женой, не шелохнулся. Но его пальцы, лежавшие на столе, едва заметно сжались — микродвижение, которое Ми-ран знала слишком хорошо. «Не дави». Она уловила предупреждение, но проигнорировала — как игнорируют знак «стоп», когда уже слишком разогналась.

— Джи-вон будет звонить, — уведомила она, будто объявляла расписание. — Ты должен ответить.

Ин-хо поднял взгляд. В карем глазе — глубина, спокойная, как тёмная вода. В янтарном — короткая вспышка, будто стекло поймало свет и тут же его отпустило.

Он помолчал секунду, затем произнёс чеканя каждое слово:

— Уважаемые, я не понимаю смысла нашей беседы.

Произнёс это с такой вежливой отстранённостью, что Ми-ран снова назвала его про себя фигляром — и остальные, услышь они её мысли, вероятно, согласились.

Он сидел на стуле, в той самой позе, которая не была ни расслабленной, ни напряжённой. Просто — никакой. И в этой пустоте жестов читалось то, что словами не передать: он не ждал от этого разговора ничего. Ни выгоды, ни одобрения, ни даже удовольствия спорить.

— Я уже высказал своё нежелание становиться айдолом, — продолжил он. — Тогда о чём мы говорим?

Ми-ран открыла рот — и закрыла.

Потому что он был прав. Он сказал это в первый же день. Прямо. Без намёков. А она, как заведённая, пыталась втянуть его в диалог, где у него не было причин участвовать.

Хё-джин, смотрел на Ин-хо так, будто увидел его впервые.

Гён-хо закашлялся, прикрыв рот ладонью.

Не от неловкости — от смеха, который рвался наружу. Этот мальчишка раз за разом переворачивал доску с шахматными фигурами, где маститые гроссмейстеры пытались его обыграть. И каждый раз делал это так буднично, будто просто поправлял столовый прибор.

Ми-ран услышала этот кашель и всё поняла.

Она перевела взгляд на свекра. Тот уже сидел с непроницаемым лицом, но уголки губ ещё подрагивали. Уж она то знала этот его жест — старик наслаждался представлением.

— Я просто спросила, — сказала она наконец, возвращая голосу мягкость, которая исчезла после ответов Ин-хо.

— Джи-вон — моя подруга. Ей нужен ответ.

Ин‑хо коротко кивнул, словно подтверждая вопрос.

— Ответ она уже получила.

— От кого? Когда? — не сдержалась Ми-ран.

— От меня. Вчера. Ещё до выступления.

В комнате повисла тишина, все переваривали услышанное.

— Но, Ин‑хо… — Со-юн чуть наклонился вперёд, — ты хотя бы объясни: почему?

Ин‑хо некоторое время молчал.

Потом демонстративно поднялся. Не резко, но достаточно, чтобы движение разрезало разговор на две части.

НЕ ПРАНК.

Он вышел на середину гостиной. В точку где сходятся все взгляды. Остановился, поза свободная, независимая. Одна рука в кармане брюк, другая свободно вдоль тела.

И посмотрел.

Не поверх. Не вскользь. В каждого. По очереди.

Скептически. С холодной, почти усталой оценкой — будто перед ним были не семья чеболей, а плохо подготовленные актёры, которые забыли реплики и пытаются импровизировать, не зная сюжета.

— Да посмотрите вы на меня, — голос в начале прозвучал ровно, но в следующую секунду резко поднялся, срываясь на жёсткую ноту, как струна, натянутая слишком сильно. — Я, по-вашему, кто?

Пауза. Долгая. Натужная — как вдох перед нырком в холодную воду.

— Несчастный сиротка, которому нужно вытирать сопли до совершеннолетия?

Словно кто-то сдёрнул с него оболочку. И под ней оказался человек, которого они не знали. Или не успели узнать.

Резкий тон, откровенно грубое обращение и внешний облик представителя организованной преступности — причём не рядового представителя — всё это вдруг, словно ураган сдуло благодушие семейного ужина.

Как если бы окно распахнули настежь и в комнату ворвался холодный ветер с промзоны Сонсу-дон, с запахом машинного масла и озона.

Взгляды застыли на парне, который смотрел на них исподлобья.

И этот внешний облик — не «фигляр в мятой рубашке», не «аристократ в Tom Ford», а что-то третье: человек, от которого исходила неуловимая опасность.

Угроза, легко считываемая любым кто его видел.

Это всё, резко диссонировало, с тем каким они видели для себя Ин-хо.

Ми-ран замерла с палочками над пиалой.

Чон-хо медленно опустил чашку — так осторожно, будто боялся, что звук разобьёт хрупкую реальность.

Со-юн перестала дышать.

Сун-ми сжалась в кресле, будто пыталась стать невидимой.

Хё-джин нахмурился — не от гнева, а от инстинктивного признания опасности.

А Гён-хо… Гён-хо просто смотрел.

Как старый воин, увидевший в юном противнике не дерзость, а боевой азарт.

Но никто пока не сказал ни слова.

В этот момент они поняли. Не до конца. Не ясно. Но достаточно, чтобы стало не по себе: Ин‑хо — это проблема, к решению которой они даже не приступали. И более того — они даже не поняли, какого рода эта проблема, какого масштаба.

Он оглянулся. Медленно. Задерживаясь на каждом лице — как будто проверял реакцию. И не находил нужной.

— Щибаль, — выдохнул он вдруг, почти с облегчением. Слово вырвалось негромко, но в тишине прозвучало отчётливо.

Недолгая пауза.

И внезапно — он рассмеялся.

Громко. Заливисто. С искренним, почти мальчишеским задором, который в этом моменте звучал особенно неуместно — как звон бокалов посреди минуты молчания, как шутка в исповедальне.

— Я понял, — он запрокинул голову, прикрывая глаза. Ресницы дрожали. Голова откинулась так, что стал виден пульс на сонной артерии.

— Это такой семейный пранк, да? — смех звучал слишком громко, слишком заразительно, будто вырывался из‑под контроля.

— Чинча! Вы меня специально разыгрываете?

Он опустил взгляд. И на секунду — всего на секунду — в его глазах снова встретились две силы.

Смех оборвался. Не стих, именно оборвался, как плёнка, которую сдёрнули с катушки. Осталась тишина. И в ней — семь человек, которые смотрели на мальчика с разными глазами и понимали, что он только что показал им что-то, чего нельзя было показывать. Что-то, что обычно не доступно. Что-то, что не объясняется.

Гён-хо первым опустил глаза.

— Нет, — сказал он тихо. Это не ответ на вопрос Ин-хо. Ответ на свой собственный, который он не успел задать. — Не пранк.

Ин-хо кивнул соглашаясь. Как будто услышал то, что не было сказано вслух. Как будто это было то, что он и ожидал.

— Тогда, — он сделал шаг к двери, — я пойду. Завтра на работу.

И вышел. Не торопясь. Не оглядываясь. Оставив за собой тишину, которая бывает после великолепно сыгранной драматической сцены с внезапной гибелью главного героя

Ми-ран посмотрела на мужа. На свёкра. На детей. На дверь, за которой уже никого не было.

И впервые за весь вечер подумала: похоже я начинаю понимать Джи-вон.

***

Несколько секунд после ухода Ин-хо все молчали.

Ён-су, замершая у серванта с подносом в руках, так и стояла, не решаясь нарушить этот момент.

Первым подал голос Хё-джин.

— Это что за пубертатная истерика? — произнёс он, и в голосе его прозвучала та самая ироничная нотка, которую он использовал, когда хотел скрыть растерянность.

Он усмехнулся, но усмешка вышла кривоватой. Пальцы его, лежавшие на колене, чуть заметно подрагивали — отголосок напряжения, которое только что отпустило.

— Да уж, неожиданно. — высказалась Ми-ран.

Она провела ладонью по волосам — жест, который выдавал её с головой. Жест, означающий: всё, хватит. Она перевела взгляд на мужа, но Чон-хо сидел неподвижно, глядя в сторону двери, за которой только что скрылся Ин-хо.

— Скорее необычно, — не осталась в стороне Со-юн. В мыслях смакуя притягательный образ прекрасного молодого бандита, который продемонстрировал Ин-хо.

Она повернулась к брату, и в её взгляде читался лёгкий укор. Хё-джин заметил, поднял брови, но спорить не стал.

— Необычно, — повторила Со-юн, словно пробуя слово на вкус. — Он никогда раньше не позволял себе такого?

— А кто он, чтобы позволять? — фыркнул Хё-джин, но в голосе уже не было прежней уверенности.

— Вот именно, — тихо сказала Со-юн. — Кто он. Мы ведь до сих пор этого не знаем.

Слова повисли в воздухе.

Сун-ми напоминала совёнка — так интенсивно она крутила головой, переводя взгляд с одного на другого. Глаза её были широко раскрыты, в них ещё теплился тот самый свет, который зажёгся, когда Ин-хо рассмеялся. Она не поняла почти ничего, но смотрела, слушала, впитывала.

Ми-ран заметила это. И что-то в её груди сжалось.

— Сун-ми-я, — позвала она мягко. — Ты как?

Та моргнула, будто возвращаясь из другого мира.

— Нормально, — сказала она, и голос её прозвучал удивительно ровно. — Он не хотел нас обидеть. Он просто... хотел быть собой.

Хё-джин хмыкнул, хотел что-то сказать, но поймал взгляд отца и закрыл рот.

Чон-хо сидел, не участвуя в разговоре. Он смотрел в сторону двери, и лицо его было непроницаемым. Но Ми-ран, знавшая мужа тридцать лет, видела: он думает. Просчитывает. Раскладывает этот вечер на секунды, жесты, слова.

Гён-хо встал.

Движение было неспешным, почти грузным, и в нём читалась та же тяжесть, что и во взгляде, когда он смотрел на Ин‑хо. Он опёрся на край стола, словно набираясь сил, а затем медленно распрямил спину. В этом движении вдруг проступила прежняя стать — та самая, с которой молодой Пак Гён‑хо когда‑то начинал строить свою империю.

— Пойдём, сын, — сказал он. — Ты мне нужен в кабинете.

Чон-хо поднялся без единого слова. Поправил ворот рубашки — машинальный жест, который Ми-ран видела сотни раз перед важными встречами.

Они вышли вдвоём: отец, чуть впереди, сын — на полшага позади. Как положено. Как учили. Как было заведено десятилетиями.

Когда дверь за ними закрылась, Хё-джин наконец позволил себе выдохнуть.

— Он с ума сошёл, — сказал он, но в голосе уже не было иронии. Только усталое недоумение. — Совсем с ума сошёл. Так вызывающе себя вести.

— Нет, — тихо сказала Со-юн. — Он просто перестал притворяться.

Все посмотрели на неё. Она пожала плечами.

— Вы же видели. Он всё это время был... таким. Просто не показывал.

Ми-ран смотрела на дочь и понимала, что она права. С самого первого дня, когда этот парень переступил порог их дома в драной одежде и с мокрым пакетом, он был другим. Просто они не хотели этого видеть.

— Ладно, — сказала Ми-ран, вставая. — Спокойной ночи. Завтра будет новый день.

— И новый сюрприз от нашего гостя? — усмехнулся Юн-ги, но в усмешке его не было злости. — Его уже усыновили?

— Не болтай глупости. Оформление опекунства это не усыновление. — недовольно ответила Ми-ран.

— Значит мы не родственники? — с какой-то затаённой страстью спросила Сун-ми.

— Конечно нет. Формально он никак не относится к нашей семье. — поставила точку мать. — Долго не сидите, завтра не выходной.

— Он теперь будет жить отдельно? Больше сюда не придёт? — задала ещё один интересующий её вопрос Сун-ми.

— Посмотрим, — неопределённо ответила Ми-ран.

Она вышла из гостиной, оставив детей разбираться с этим вечером самим. В коридоре остановилась, прислушиваясь. Из кабинета харабоджи не доносилось ни звука. Только тишина — та самая, которая бывает, когда говорят о важном. О том, что не для чужих ушей.

Она посмотрела на закрытую дверь и вдруг подумала: а что, если Гён-хо знал? Знал, кого приводит в их дом? Знал, кем окажется этот парень?

— Чёрт бы всё побрал, — прошептала она одними губами. — Такой красавчик.

И пошла наверх, в спальню, где её ждала тишина и пустая половина кровати — до тех пор, пока муж не вернётся из кабинета отца. А он вернётся не скоро. Она это чувствовала.

ДЫХАНИЕ ДРАКОНА

В кабинете Гён-хо зажёг настольную лампу. Мягкий жёлтый свет упал на старую курительную трубку, лежащую на столе. Дерево на её поверхности переливалось — от тёмно-коричневого к почти чёрному, в зависимости от того, как падал луч.

— Садись, — сказал он сыну.

Чон‑хо молча сел. Кресло привычно скрипнуло, принимая его вес.

Гён-хо смотрел на трубку, но видел что-то другое. Что-то, что было спрятано глубоко в памяти, за слоями лет и событий. Пальцы его лежали на столе неподвижно, только большой палец правой руки медленно гладил край столешницы — туда-обратно, туда-обратно.

— Ты помнишь, — спросил он тихо, — что я рассказывал тебе о женщине, которая просила хранить тот свиток?

Чон-хо кивнул.

— Помню.

Гён-хо пододвинул к себе коробку с любимым табаком «Golden Grass». Откинул крышку, понюхал — привычное движение, которое повторялось тысячи раз. Пальцы набивали трубку медленно, с той тщательностью, какая бывает только у курильщиков с большим стажем. Табак ложился в чашу плотно, но без напряжения — знал меру.

Чон‑хо терпеливо ждал, когда отец начнёт разговор. Не торопил, сидел неподвижно, лишь пальцы чуть постукивали по подлокотнику — едва заметно. Сидел, глядя на руки отца.

— Прошлый раз Ин-хо пришёл с мятым пакетом из Е-маркета, — сказал Гён-хо. Он сделал глубокую затяжку и с удовольствием выпустил дым вверх, к потолку, где тот медленно расползался серым облаком. — А знаешь, что он в нём принёс?

Чон-хо пожал плечами. Разговор об Ин-хо — это ожидаемо. Но заход какой-то не очевидный. Не «что ты думаешь о его поведении», не «как нам быть с его работой». Старик начал издалека, и это всегда значило, что разговор будет не простым.

— Я пока просто не понимаю, откуда столько тайн, связанных с этим мальчишкой, — сказал Чон-хо.

Он подумал, что после истории с пакетом у него тоже будет, чем удивить старика. Но Гён-хо не ответил. Он смотрел на трубку в своей руке, и лицо его было спокойным, почти отстранённым.

Гён-хо неторопливо поднялся. Кресло скрипнуло, когда он опёрся на подлокотник, выпрямился. Пересёк комнату медленно, но без той осторожности, с какой ходят немощные старики. Он шёл так, будто время для него давно перестало быть врагом.

Остановился у старого шкафа.

Пальцы скользнули по резной ручке, на мгновение замерли. Чон-хо знал этот жест — отец всегда так делал, когда собирался достать что-то важное. Как будто спрашивал разрешения у вещи, которую собирался потревожить.

Гён-хо открыл дверцу. Скрип петель прозвучал непривычно громко — здесь, в тишине кабинета, каждый звук казался усиленным. Он бережно извлёк альбом. Потрёпанная обложка, уголки слегка загнуты. Кожаный корешок потрескался от времени. На страницах — иллюстрации редких вещей, когда-либо удостоенных чести быть занесёнными в каталоги.

Он подошёл к столу, открыл альбом на нужной странице и положил перед сыном.

Потом сел в своё кресло и вновь затянулся ароматным табаком. Дым поднимался медленно, закручиваясь в спирали, которые ламповый свет делал почти осязаемыми.

Чон-хо наклонился над страницей.

— «Дыхание дракона»? — прочитал он название. — Трубка?

Гён-хо кивнул и, открыв ящик стола, достал эту самую трубку «Дыхание дракона» , а потом привстав двинул её по столешнице в сторону Чон-хо.

Глава 9

ПОДЛИННИК.

Чон‑хо взял в руки старинную трубку, которая по преданию принадлежала легендарному Ли Сун‑сину. Он медленно повертел её в пальцах, невольно сравнивая оригинал с описанием в старом каталоге, лежавшем на столе. Сомнений не было — у него в руках подлинник.

Но он всё‑таки уточнил, слегка приподняв бровь:

— Та самая? Ты проверял?

Он перевёл взгляд на отца.

Гён‑хо сидел неподвижно, глядя на сына с тем спокойствием, которое появляется только у людей, проживших достаточно, чтобы не спешить с ответами. Он чуть наклонил голову, прежде чем ответить.

— Нет нужды, — наконец произнёс он. — Во‑первых, он и не настаивал, что это оригинал. А во‑вторых…

Старик замолчал, опустив глаза к трубке. То ли формулировал это «во‑вторых», то ли пришёл к новому выводу.

Чон‑хо заинтересованно ждал, слегка подавшись вперёд в кресле, пытаясь предугадать ход мыслей отца.

Гён‑хо сделал ещё одну затяжку, выпустил дым и продолжил:

— Обрати внимание, в 1973 году трубка мелькнула на подпольном аукционе Artemis Group. Это был знаменитый аукцион краденого антиквариата, который разоблачили только в 1979‑м. Там действовала группа дилеров, связанных с подпольными аукционами, где продавались краденые античные артефакты, подделки, созданные профессиональными фальсификаторами, предметы, вывезенные из стран Азии и Средиземноморья контрабандой.

Чон‑хо кивнул, слегка нахмурившись, и откинулся назад в кресле.

— Кажется, я понимаю, что ты хочешь сказать, — включился он. — Кто‑то снял «Дыхание дракона» с аукциона?

Гён‑хо подтвердил лёгким кивком.

— Да. А это могли сделать либо полиция, арестовав лот, либо владелец, предъявив свои права. В первом случае в каталоге обязательно было бы упоминание о процессе. А вот если права предъявил владелец, то мы видим именно то, что есть — «…в 1973 году „Дыхание дракона“ участвовала в аукционе Artemis Group, но была снята с торгов».

Чон‑хо провёл ладонью по подбородку, задумчиво глядя на трубку.

— Или кто‑нибудь вскрыл, что это подделка, — сделал он новое предположение.

— Нет, — возразил Гён‑хо, чуть качнув головой. — Тогда Artemis Group вообще не стали бы упоминать такой лот.

— Да, пожалуй, соглашусь. Упоминание подделок не в их интересах.

Гён‑хо кивнул, подтверждая предположение сына, и продолжил:

— Тем более что именно на подделках они потом и погорели. Но не это главное. Обрати внимание на начальную цену.

Чон‑хо сопоставил в уме то, что только что узнал, и внутренне присвистнул. Даже на сегодняшние деньги сумма была значительной, а с учётом стоимости доллара в семидесятые — просто неприличной. И до каких вершин она могла дорасти в процессе торгов, оставалось только гадать.

Гён‑хо смотрел на сына спокойно, но в его взгляде читалась усталость человека, который слишком долго хранит тайну.

Чон‑хо медленно положил трубку обратно на стол и провёл ладонью по виску, словно отгоняя внезапную тяжесть.

ЦЕНА ВЕЩЕЙ.

Гён‑хо едва заметно приподнял бровь, когда сын заговорил вновь.

— Кто вообще будет носить вещи такой стоимости в пакете? — Чон‑хо чуть наклонил голову, вспоминая начало разговора.

— Тот, кто либо не понимает их стоимости, либо… — Гён‑хо сделал короткую паузу, стряхивая пепел в пепельницу.

— Либо они для него ничего не стоят? — перебил Чон‑хо. Слова вырвались быстрее, чем он успел их обдумать.

Гён‑хо не возразил, посмотрел на сына.

Некоторое время оба молчали.

Гён‑хо курил, выпуская ароматный дым вверх. Чон‑хо задумчиво наблюдал, как сизые клубы не спеша рассеивались, поднимаясь к потолку. Он вглядывался в них, будто пытался поймать в этих завитках ответ.

— Ты ещё не всё знаешь, — он перевёл взгляд на отца. — В ту ночь, когда Ин‑хо исчез, его забрали с вокзала КТХ на машине, которая числится за той самой Gobi Khorin, куда он устроился.

Гён‑хо слегка наклонил голову выражая свой интерес. Трубка замерла в пальцах.

— Приметная машина?

— Mercedes‑Benz V‑Class, — со значением произнёс Чон‑хо. — И он ещё несколько раз подвозил нашего подопечного в разные места. В том числе и к нашему дому, — он чуть поджал губы, вспоминая детали.

— Сегодня тоже? — оживился старик, и в его голосе мелькнуло то, чего Чон‑хо никак не ожидал услышать — азарт.

Чон‑хо достал смартфон, быстро набрал сообщение. Ответ пришёл почти мгновенно. Он тихо хмыкнул — коротко, многозначительно.

— Сегодня тоже. Но, кроме того, с ним были весьма характерные спутники.

Он протянул телефон отцу.

На экране — Ин‑хо, выходящий из распахнутой двери микроавтобуса. Рядом — мужчина с недобрым взглядом и квадратной челюстью, придерживающий дверь. Чуть поодаль — ещё один, с тяжёлой, угрожающей посадкой плеч, внимательно сканирующий улицу.

Композиция словно кадр из криминальной дорамы: «молодой босс мафии со своими подручными».

Гён‑хо некоторое время с нескрываемым удовольствием рассматривал изображение. Потом удовлетворённо «хэкнул» и протянул телефон обратно.

— Знаешь, какое прозвище ему дала твоя жена? — он посмотрел на сына поверх трубки.

Чон‑хо чуть наморщил лоб, вспоминая.

— Вроде бы… фигляр?

— Фигляр, — подтвердил Гён‑хо, и в голосе слышалась странная смесь иронии и уважения. — Я начинаю подозревать, что именно для Ин-хо мы хранили документы все эти годы.

Чон-хо, казалось, даже растерялся от такого предположения отца. Он резко поднял голову, на лице мелькнуло недоумение, смешанное с недоверием.

— Не слишком это поспешное предположение?

Гён-хо ответил не сразу. Он сделал глубокую затяжку, выпустил дым и лишь, потом заговорил, глядя куда-то поверх головы сына:

— Я хорошо помню её слова: «И вы, и ваши потомки… поймёте сразу. Его вы не спутаете ни с кем».

Старик сделал жест рукой, словно обращаясь к нему за подтверждением своих слов:

— Кого ещё за это время ты можешь так охарактеризовать?

Чон-хо задумался. Он медленно встал из-за стола и принялся ходить по кабинету — от окна к книжному шкафу и обратно. Несколько раз бросал на отца эмоциональные, почти требовательные взгляды, словно надеясь услышать другое, более удобное предположение. Но Гён-хо молчал, спокойно наблюдая, как сын расхаживает взад-вперёд, только изредка выпуская тонкую струйку дыма.

БУДНИ.

Вечером бизнес центр Cheongdam Acro Tower выглядел особенно холодно-элегантным. Стеклянные панели отражали неон Чхондама — розовый, бирюзовый, золотой — превращая здание в иллюминацию, которую не заказывали, но платили за неё арендой офисов.

Внутри, на этажах Starline Entertainment, жизнь кипела так, будто рабочий день даже не думал заканчиваться. На третьем и четвёртом этажах, где располагалось агентство, царила привычная суета индустрии, которая никогда не спит — потому что в других часовых поясах просыпаются фанаты, а фанаты — это деньги.

Джи-вон работала в своём офисе на четвёртом этаже. Небольшом, но дорогом — матовое стекло, тёмное дерево ореха, мягкий рассеянный свет, который не давил на глаза, но и не позволял расслабиться. На столе: два монитора, планшет с расписаниями, стопка контрактов, и неизменный бокал с логотипом компании — американо со льдом, двойной эспрессо, без сахара. Она сидела ровно, чуть наклонившись вперёд, взгляд бегал по документам, пальцы время от времени касались экрана планшета, пролистывая графики, которые не улучшались, сколько ни смотри.

За стеклянной перегородкой — типичная вечерняя жизнь Starline.

Мимо быстро прошёл менеджер с телефоном у уха — короткие, резкие фразы, напряжённые плечи, галстук, который он распустил ещё на лестнице, но не снял. Следом — стажёр в чёрной футболке с логотипом группы, которая дебютировала вчера и уже скандалила; заметив Джи-вон через стекло, он автоматически поклонился, хотя она его даже не видела — или притворилась, что не видела.

Из соседней переговорной вышли двое координаторов, тихо обсуждая перенос съёмок и проблемы с расписанием айдола, который вчера сорвал интервью, потому что «не был в духе». Их голоса были приглушёнными, но напряжение — нет. Оно просачивалось сквозь стекло, как звук через плохую шумоизоляцию.

Где-то в глубине этажа хлопнула дверь звукозаписи — кто-то закончил вечернюю сессию, или её закончили за него. По коридору проскользнул айдол в маске и капюшоне, сопровождаемый менеджером; шаги мягкие, быстрые, будто он хотел пройти незамеченным, хотя все узнали бы его по походке, по запаху парфюма, по тому, как он держал голову — чуть выше, чем положено. Из танцевального зала на третьем этаже доносились приглушённые басы — тун-тун-тун — тренировки продолжались, несмотря на поздний час, несмотря на то, что девочки из новой группы уже плакали в раздевалке.

Starline Entertainment жило своей обычной жизнью: стресс, кофе, расписания, звонки, бесконечные правки, тихие переговоры, беготня менеджеров, усталые стажёры, узнаваемые лица айдолов, которые перестали быть людьми и стали продуктом — даже для себя самих.

Джи-вон подняла голову, когда мимо её офиса прошёл координатор с кипой документов. Она коротко кивнула ему — жест деловой, отточенный годами, когда она ещё была младше этих стажёров и не кивала никому. Потом снова вернулась к экрану, поправив рукав пиджака — Max Mara, сезон весна-лето, цвет «слоновая кость, но не та, что у невест».

Вечер в Starline был таким же, как всегда: всё работало, всё горело, всё требовало внимания. И никто не собирался уходить домой раньше полуночи — потому что уходить раньше значило признать, что ты не нужен.

ВЕЛИКИЙ И МОГУЧИЙ.

Ким Джи-вон не была бы Ким Джи-вон, если бы не умела рисковать.

Она не стала дожидаться ответа Ми-ран — когда та поговорит со своим мужем, когда кто-то что-то решит. Время в индустрии К-pop — не просто деньги. Время — это возможность, которая закрывается, пока ты думаешь.

А потому её ищейка — Ли Дон-хун, бывший журналист, ныне частный детектив с лицензией и без совести, а также директор по поиску персонала — ни на минуту не прекращал собирать доступную информацию на её «фактуру».

На Канг Ин-хо.

Пообещав своему заму по поиску персонала отдых на месяц на Чеджу — да ещё и с бонусом — она активировала в нём скрытые до селе резервы. И результат вновь не заставил себя ждать.

Пиликнул смартфон — звук уведомления, который она настроила только для него. Джи-вон открыла сообщение автоматически, пальцы скользнули по экрану, не дожидаясь команды мозга.

Это был почти такой же кадр, который Чон-хо демонстрировал своему отцу.

Но в данном случае — сессия из десятка кадров. Последовательность. Движение.

Ин‑хо выходит из микроавтобуса. Типичный молодой босс: самоуверенный взгляд, дорогие часы на запястье, небрежная властность в каждом движении, позе.

Ин-хо идёт к зданию. Ин-хо входит в дверь.

Рядом — мужчины. Крупные, напряжённые, с короткими стрижками и профессионально пустыми глазами.

Охрана.

Не рядовая. Не та, что нанимают для звёзд на один вечер. Та, которая работает на постоянной основе. Которая знает своё дело.

Охрана? Эти бандиты?

Джи-вон всмотрелась, стиснув смартфон.

— Твою мать, — выдохнула она.

Потом ещё раз.

И ещё.

В корейском лексиконе не принято нецензурной брани — не хватает родных слов для того, чтобы выразить настоящую ярость. Поэтому Джи-вон, как и многие в её кругу, пользовалась «магией чёрного уровня». Попросту говоря — несколькими матерными выражениями великого и могучего.

Джи-вон листала кадры в смартфоне.

И вот кадр, которого не было у Чон-хо.

Ин-хо, обернувшийся. Не к камере — мимо. Но камера поймала. Янтарный глаз — вспышка, отражение неона. Карий — тень, пустота.

Он улыбался. Не широко. Только уголком губ, микро насмешка, которую она уже видела.

Джи-вон сильнее стиснула смартфон. Пальцы побелели, экран треснул — микротрещина, которую она заметила только сейчас.

— … — она выругалась. Грязно.

Отпустила телефон, рассматривая трещину.

НЕМНОГО РАНЬШЕ.

Ин-хо вышел из дома Паков. Не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с лёгким щелчком — дорогая фурнитура, привычная к поздним визитам.

Чёрный Mercedes-Benz V-Class ждал у обочины.

Оттенок Black Obsidian — обсидиановый чёрный — поглощал свет уличных фонарей, не отражал, а проглатывал целиком. Машина казалась провалом в асфальте, дырой в реальности.

При его появлении двери микроавтобуса распахнулись со всех сторон.

Не одновременно — с разницей в доли секунды, так, чтобы перекрыть все углы обстрела. Изнутри выскочили «стриженые» люди. Короткие стрижки, широкие плечи, одинаковые тёмные куртки. Они не бежали — перемещались. Быстро. Слаженно. Казалось, одним своим появлением они заблокировали любое движение в радиусе ста метров.

Ин-хо шагнул в распахнутую боковую дверь.

Не обернулся на дом откуда вышел. Не задержался перед машиной. С ходу шагнул и скрылся внутри салона. Дверь сразу захлопнулась с глухим, тяжёлым звуком.

Рявкнув выхлопом, «Мерседес» рванул прочь. Шины взвизгнули на сухом асфальте.

В салоне горел приглушённый свет — тёплый, почти интимный. Кожаные кресла, подогрев, климат-контроль, дорогая акустика. В баре — вода, сок, что-то покрепче для тех, кто заслужил.

Ёнх-хва сидела на обратном сиденье, лицом к Ин-хо.

При его появлении она приветствовала:

— Эзэн хунтайжи.

И обозначила поклон — не обычный корейский и не японский, другой. Правую руку прижала к сердцу, голову склонила ровно настолько, чтобы жест читался как уважение, а не как подчинение.

Ин-хо опустился в кресло. Откинулся на спинку. Посмотрел на неё.

— Елена, ты молодец. Костюм подобран — десять из десяти.

Он сделал паузу. Поправил манжету рубашки — не потому, что нужно, а потому что знал: она смотрит на часы.

— Ну а твоё решение с часами, это абсолютная находка.

Ёнх-хва скромно промолчала.

Она постаралась скрыть эмоции — выправка у неё была. Но полумрак салона не мог утаить ни блеска в глазах, ни пунцовых щёк, ни той тихой радости, что пробивалась сквозь сдержанность в едва заметной улыбке. Пальцы её, лежавшие на коленях, чуть заметно сжались.

— Как всё прошло, эзэн хунтайжи? — спросила она, чуть подавшись вперёд. В голосе звучала искренняя заинтересованность, и едва уловимая нотка ожидания.

— Замечательно. — произнёс Ин‑хо с усталой усмешкой. — Я думаю, что они меня полюбили.

— Из-за костюма? — поддержала разговор Ёнх-хва. В её тоне проскользнула лёгкость, почти игривость.

Ин-хо посмотрел на неё. Левый глаз блеснул янтарным — остро, быстро. Правый остался спокойным, тёмным.

— За бунтарство, — резюмировал он. — За дерзость. За напор.

Слова прозвучали как цитата. Может, из фильма. Может, из чьих-то слов, сказанных ему когда-то давно.

Он откинулся в кресле. Закрыл глаза на секунду.

«Мерседес» миновал пост охраны богатого микрорайона. Шлагбаум поднялся автоматически — номера внесли в базу заранее.

Один из «стриженых», сидевший на переднем пассажирском сиденье, обернулся. Лицо у него было спокойным, почти скучающим, но говорил он с той чёткостью, какая бывает у людей, привыкших докладывать о важном.

— Сайнбарс хунтайжи, — недолгая пауза только убедится, что его слушают, — нас снимали с трёх разных позиций. Дрон над Чхондамом, камера на фасаде особняка Пак и мобильный оператор у перекрёстка.

Ин-хо усмехнулся.

— Для нас страшен только снайпер. — он закрыл глаза.

— Снайпер замечен не был, — отрапортовал второй «стриженый» — без тени юмора, без паузы, как будто это был стандартный пункт отчёта.

В салоне повисла тишина.

Ёнх-хва перевела взгляд с одного на другого. Пальцы её разжались. Она смотрела на Ин-хо, на его закрытые глаза, на спокойное лицо. Иногда и сама не могла понять когда он шутит, а когда говорит всерьёз.

Ин-хо открыл глаза. Посмотрел на неё. В карем глазе — глубина, в янтарном — короткая вспышка, будто стекло поймало свет фонаря и тут же его отпустило.

— Домой, — сказал он. — Я устал.

«Мерседес» свернул на набережную. Огни Сеула тянулись вдоль Хангана — белые, жёлтые, красные. В салоне было тепло и тихо.

Ёнх-хва отвернулась к окну. В стекле отражалось её лицо — молодое, красивое, с глазами, которые выдавали больше, чем она хотела показывать.

Ин-хо снова закрыл глаза.

— Хорошая работа, — сказал он тихо. — Всем.

Никто не ответил. Но в том, как «стриженые» чуть заметно расслабили плечи, читалось: слова услышали. И запомнили.

Глава 10

УТРО ПОСЛЕ.

Следующее утро семейство Пак встретило с разными настроениями — кто с настороженностью, кто с неожиданным воодушевлением, кто с тихим внутренним смятением. Но у всех был один общий лейтмотив: вчерашний образ Ин‑хо.

Парадокс заключался в том, что, появившись в образе молодого гангстера, Ин‑хо добился ровно противоположного эффекта. Он рассчитывал, что такое амплуа оттолкнёт от него семейство, создаст дистанцию, позволит держаться в стороне. Он хотел, чтобы его воспринимали как чужого — опасного, непредсказуемого, нежелательного.

Но всё получилось иначе.

Образ, который должен был отталкивать — наоборот притянул.

И теперь каждый член семьи Пак видел в нём что‑то своё — нужное, полезное, вдохновляющее или пугающе притягательное.

Юн‑ги уже представлял, как вырастет его авторитет среди сокурсников, если он появится в кампусе рядом с таким приятелем. Не просто знакомым — фигурой, от которой отводят глаза.

Со‑юн дописывала в голове сценарий, где «Антигона» и её дерзкий, красивый, опасный герой сходились в одну линию — линию, которая могла сделать её легендой университета. Безумная по своей чувственности и романтизму история. Она фантазировала ярко, вдохновенно, будто боялась, что чувство ускользнёт.

Чон‑хо пришёл к выводу, что, возможно, если действовать привлекая Ин‑хо, можно поднять уровень лояльности у сомневающихся акционеров. Не давить, не покупать, а мягко убеждать, показав, что рядом с ним стоит человек, которого невозможно игнорировать.

Хё‑джин сбросил последние сомнения насчёт «родственника». Где он — наследник чеболя, а где какой‑то гангстер. Это даже не смешно. Так думал Хё‑джин, не посвящённый во все тонкости семейного бизнеса.

Со‑мин просто наслаждалась тем, что увидела в этом Ин‑хо продолжение того, кто исполнял с ней на сцене Galleria номер «Котёнок и гроза». Того самого уличного хулигана, который держал зал одним взглядом.

Гён‑хо, уже привыкший к неожиданным поворотам, которые Ин‑хо приносил изо дня в день, пытался угадать, что принесёт их сегодняшнее общение. Он планировал вновь провести время с «внуком» — и впервые за долгое время чувствовал лёгкое предвкушение.

И только Ми‑ран смотрела на всё иначе.

Она, вырастившая двух «приличных» сыновей — правильных, воспитанных, соответствующих их кругу, — увидела в Ин‑хо то, чего у неё никогда не было.

Не дерзость, не опасность и не бунт.

Ми-ран увидела силу характера, которая не зависит от происхождения. Силу, которая не просит разрешения быть собой. Силу, которую невозможно воспитать — она либо есть, либо нет.

И ещё — то, что она боялась признать вслух: в Ин‑хо было что‑то от её мужа в молодости. То, что давно исчезло из их дома. То, что она когда‑то любила.

И это её не то чтобы пугало, но беспокоило.

Джи-вон, хоть и не являлась членом семьи Пак, но видела примерно тоже, что и Ми-ран, только с учётом своей профессиональной деформации настроенной на обладание талантами во что бы то ни стало. И это её ничуть не пугало, а наоборот — заводило так, что она чувствовала себя как в начале своей карьеры.

ВОСПИТАННИК И ОПЕКУНЫ

Гён-хо, закончив завтрак, отложил палочки, промокнул губы салфеткой и, не поднимаясь из-за стола, обратился к домработнице:

— Ён-су-сси, скажи… тебе известно, как обустроился Ин-хо в доме у озера?

Ён-су растерянно моргнула. Вопрос был неожиданным — и по тону, и по содержанию.

— Извините, Гён-хо-ним, — она поклонилась, усиливая извинения, — но мне ничего не известно о том, что Ин-хо-сси заселился в дом у озера. Он не брал ключи и не спрашивал код от сигнализации.

На мгновение слышно стало только, как тикают часы на стене — тяжёлые, старинные, с глубоким, размеренным звуком.

Домочадцы, которых Гён-хо не посвятил в свои договорённости с Ин-хо, синхронно повернулись к патриарху. Взгляды — удивлённые, настороженные, местами обиженные.

Хё-джин не выдержал первым:

— Ты отдал ему дом у озера? — в голосе прозвучала почти детская обида, смешанная с недоверием.

— Не говори глупости, — одёрнул его Чон-хо, жёстким тоном но не повышая голоса. — Или ты предлагаешь дать ему комнату рядом с твоей?

Хё-джин молча покачал головой, коря себя за несдержанность. Он сам понял, как это прозвучало — мелко и по-детски.

Чон-хо, хотя и не был в курсе всех деталей, мгновенно уловил идею отца: отселить Ин-хо подальше от главного дома, дать ему пространство, но держать на доступном расстоянии. И про себя одобрил. Это было разумно, это было контролируемо.

Гён-хо нахмурился, на виске запульсировала жилка, выдавая нарастающее напряжение.

— И где он ночевал? — в голосе впервые за утро прозвучала растерянность, граничащая с беспокойством.

Ми-ран, вспомнив свои недавние мысли, по поводу Ин-хо во время разговора с Джи-вон, тихо, но отчётливо произнесла:

— По-моему… мы недостаточно ответственно исполняем обязанности опекунов.

Фраза прозвучала буднично и от того крайне нелепо в этой обстановке. Никто не ожидал от неё такого признания.

Чон-хо достал смартфон, пролистал контакты, нажал вызов.

Гудка не было.

Вместо него — ровный, безличный голос оператора SK Telecom:

«В данный момент номер, на который вы позвонили, либо выключен, либо находится в разговоре, либо находится в зоне, где отсутствует сигнал сети».

Чон-хо зачем-то выслушал ответ до конца, затем пожал плечами и сбросил вызов.

— Недоступен, — сообщил он то, что и так уже все услышали.

За столом повисла неловкая, многозначительная пауза. Никто не торопился её нарушать. Каждый по-своему переваривал простую и неприятную мысль: они почти ничего не знают о том, где и как проводит ночи человек, за которого официально взялись отвечать.

Гён-хо шумно вдохнул - выдохнул через нос, глядя в свою пустую пиалу.

ВЕРДИКТ ПАТРИАРХА.

Все замерли в ожидании вердикта. Когда старый патриарх переходил к такому дыханию — медленному, тяжёлому, через нос — это не сулило ничего хорошего.

Гён-хо чуть прищурился, фокусируя взгляд на дно пиалы, словно там можно было прочитать правильный совет.

— Ин-хо поступает безответственно, — легко перекинул он промашку взрослых на их воспитанника. Голос прозвучал спокойно, но в нём уже прорезалась властность. — Сын, свяжись с нашими юристами. Нам придётся «более ответственно исполнять обязанности опекунов».

Последнюю фразу он выделил интонацией, специально для Ми-ран. Та едва заметно сжала губы и промолчала.

— Пусть они с ним проведут беседу и объяснят, что наша доброта и послабление не снижает, а увеличивает необходимость его благопристойного поведения и дисциплины.

— Надо было ему ещё вчера это сказать! — словно «потирая руки», высказался Хё-джин. В его голосе звучало удовлетворение. — Чтобы знал своё место!

Его невольные слова, словно ушат холодной воды, мгновенно сбили воспитательный настрой со старика.

У всех перед глазами тут же возник вчерашний образ Ин-хо: прилизанные волосы, чёрный костюм, брендовые часы, холодный, оценивающий взгляд и та спокойная, почти презрительная уверенность, с которой он стоял посреди гостиной. Образ, который одним своим видом заставил всю семью почувствовать себя неуютно в собственном доме.

Повисла короткая, неловкая пауза.

— Позёрство Ин-хо не отменяет его ответственность перед нами как опекунами, — пришёл на помощь отцу Чон-хо. Голос его был деловым, спокойным, но в нём чувствовалась лёгкая возбуждённость. — Мы отвечаем за него перед законом. И значит он должен соблюдать правила.

Чон-хо сделал небольшую задержку, затем добавил увереннее:

— Я всё сделаю, абоджи. С Ин-хо сегодня же проведут беседу. Он будет как шёлковый.

Слова прозвучали уверенно. Но в том, как Чон-хо непроизвольно поправил ворот рубашки, читалось: он сам не до конца верил в то, что говорил.

И если бы в этот момент кто-то принимал ставки, то большинство домочадцев предпочло бы поставить в этом случае на Ин-хо.

Со-юн едва заметно подняла бровь и спрятала улыбку за краем чашки. Сун-ми нервно перебирала пальцами салфетку. Даже Ми-ран, несмотря на всю свою недавнюю обеспокоенность, мысленно покачала головой. Она слишком хорошо помнила, как вчера этот «шёлковый» одним взглядом и парой фраз провёл черту между собой и всем семейством.

Гён-хо тоже это почувствовал. Он медленно откинулся на спинку стула, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталое признание собственной поспешности.

Но вслух он ничего не сказал.

ВОТ ЗАЧЕМ.

Перед уходом на работу Чон-хо заглянул в кабинет отца.

Гён-хо, по давно заведённой привычке, выкуривал трубочку после завтрака, разнообразя вкус табака выдержанным коньяком из пузатого бокала, стоявшего перед ним на столе. Комната была наполнена тяжёлым, ароматным дымом — смесью сладковатого табака и благородной древесной ноты алкоголя.

Чон-хо прикрыл за собой дверь и без лишних слов перешёл к главному:

— Зачем, отец? Чего ты хочешь добиться, надавив на Ин-хо?

Старик приложился к бокалу, сделал небольшой глоток и лишь после этого ответил, не поднимая глаз:

— Я уже стар, сын. — сказал он наконец. Голос звучал вполне уверенно, несмотря на проступившую усталость, которую Чон-хо слышал последние годы всё чаще. — Но очень хочу дожить до того момента, когда мы исполним свой долг. Хочу увидеть, для кого мы хранили эти свитки столько долгих лет.

Чон-хо медленно кивнул. Он понял, что прозвучавшее распоряжение — не блажь старика и не внезапная причуда наказать строптивого подростка. Это было вполне осознанное и выношенное намерение.

— Если это он, — продолжил Гён-хо чуть тише, — то надавив, мы вполне возможно заставим их проявить себя.

Чон-хо несколько секунд обдумывал слова отца, глядя на тонкую струйку дыма, поднимающуюся от трубки. Наконец он кивнул признавая приведённые доводы:

— Я понял тебя отец.

— Хорошо. То что он не сказал где ночует, это просто повод. Мне нужно понимание, кто такой Ин-хо. Нам всем это нужно.

Чон-хо не стал задавать дополнительных вопросов, не было времени, поэтому попрощался и вышел из кабинета.

За окном поднималось солнце, заливая Чхондам-дон тёплым, ещё не жарким светом. Где-то в Сеуле — то ли в офисе Gobi Khorin, то ли в каком-то другом месте — Ин-хо начинал свой день. Он даже не подозревал, что за его спиной семья Пак уже собиралась провести с ним «воспитательную беседу».

И если бы кто-то спросил его мнение, чем это кончится, ответ был бы один.

Ничем хорошим.

СЕКРЕТЫ.

Вновь обретя подругу, Ли Ми‑ран буквально светилась. Её Сун‑ми — не просто танцовщица. Она почти настоящая артистка. И у неё есть оппа, от которого у самой Ми‑ран, как и у половины девчонок Сеула, по телу бегают мурашки… ну, в смысле бабочки.

Те, кого она искала, кучковались возле ученических шкафчиков.

Издалека Ми‑ран узнала Квон Джэ‑хёна и Хан Со‑ён. Мимо проскочила Чон А‑рим — та самая, что по собственной глупости рассорилась с Сун‑ми и теперь сторонится одноклассников, боясь их расспросов.

Пак Сун‑ми как раз закрывала свой шкафчик.

— Аннёнхасэё! — Ми‑ран поздоровалась сразу со всеми, как будто выходила на сцену. Голос был звонкий, уверенный, с той самой лёгкой театральностью, которую она так любила использовать. — Надеюсь, никто не забыл, что у меня завтра день рождения, и вы все приглашены.

Не дожидаясь реакции, она схватила Сун‑ми за руку:

— Сун‑ми, отойдём на минуту.

И потащила подругу в сторону, подальше от любопытных ушей.

— Ты же помнишь, что обещала прийти с ним? — Ми‑ран забежала вперёд, заглядывая в глаза чуть более низкой Сун‑ми.

— Я помню, что мы с тобой поспорили, но я… — начала Сун‑ми, но не успела договорить.

Ми‑ран перебила её на полуслове — импульсивно, как обычно:

— Забудь о споре, я признаю себя проигравшей! Да после вашего «уличного балета» и его песни — ну по‑другому и быть не могло. Но ты обещала прийти с ним. Ты придёшь?

Сун‑ми молчала.

Ми‑ран наклонилась ближе:

— Ты обещала, — сказала она тем тоном, когда просьба и требование звучат одинаково.

И Сун‑ми, которую фейерверк последних событий наполнил эмоциями, как петарду порохом — до предела, до опасной готовности вспыхнуть от малейшей искры, — вдруг ясно ощутила потребность рассказать хоть кому‑то, что с ней происходит.

— Ми‑ран… только ты никому! — произнесла она магическую фразу‑ключ.

И в этот момент Ми‑ран поняла — у неё вновь есть самая настоящая подруга, для которой всё-всё-всё.

— Сун-ми, я лучше умру! — уверенно пообещала Ми-ран, озвучив ритуальную формулу, после которой, по всем законам девичьей дружбы, должны были разверзнуться врата тайн.

Они, прижавшись друг к другу плечами, поспешили по школьному коридору на урок. Шаги их звучали почти синхронно — быстрые, лёгкие, наполненные тем особым возбуждением, которое бывает только у девочек, делящихся секретом.

— Ин-хо не ночевал сегодня в домике у озера, — начала Сун-ми, понижая голос почти до шёпота. — И харабоджи это узнал…

— Подожди, его зовут Ин-хо? — уточнила Ми-ран, мгновенно зацепившись за деталь.

— Да. Канг Ин-хо. Про него писали, ты забыла?

— А, ну да… — Ми-ран махнула рукой, отмахиваясь от собственной забывчивости. — Ты продолжай.

— Так вот. Вчера он пришёл после ужина… ты бы видела. Прямо как Сон Сын-хон и Ким Джэ-ук вместе взятые.

Ми-ран прокручивала в голове роли, сыгранные названными Сун-ми актёрами. Сон Сын-хон — холодный, расчётливый, с взглядом, от которого хочется спрятаться за чью-то спину. Ким Джэ-ук — дерзкий, опасный, с той улыбкой, которая ничего хорошего не обещает. Два образа. Два типажа. Вместе.

Её брови непроизвольно поползли вверх, прежде чем она успела их сдержать.

— Мафиозо? — спросила она. Слово прозвучало на итальянский манер — протяжно, с мягким акцентом, словно из фильма.

— Ага! — глаза Сун-ми загорелись. — Прямо главарь банды! — Сун-ми оживилась, почувствовав, что её действительно слушают. — И часы у него были Jacob & Co, чёрный титан. Брат спросил — и он подтвердил, что коллекционные. А причёска… как у настоящих гангстеров. Или у якудзы. Мне так понравилось!

Ми-ран слушала восторженную подругу и невольно дорисовывала в воображении ещё более идеальные черты. Мир становился ярче, события — романтичнее, а она сама — неизменно в центре этой сказки, рядом с прекрасным парнем, о котором говорила Сун-ми.

Они шли по длинному школьному коридору, мимо шумных стай одноклассников и строгих шкафчиков. Свет из больших окон падал косыми полосами на пол, и в этих полосах света их тени то сливались, то снова разделялись. Сун‑ми говорила тихо, но с таким жаром, что дыхание Ми‑ран невольно синхронизировалось с её речью, а пульс учащался от собственной сопричастности.

Чем дальше они шли, тем сильнее Ми-ран ощущала, что этот день обещает быть куда интереснее обычного. В груди разливалось приятное, щекочущее волнение — смесь любопытства, зависти и предвкушения. Её Сун-ми снова была рядом. И вместе с ней в их привычную школьную жизнь ворвалось что-то настоящее, живое и немножко опасное.

Ми-ран слегка сжала руку подруги и тихо, но уверенно произнесла:

— Рассказывай дальше. Всё-всё.

К их общему сожалению, плиты коридора довели их до дверей класса, и им пришлось прерваться на такой скучный и совершенно неинтересный урок.

Вокруг суетились одноклассники — те самые, которые не понимали и не знали ничего из происходящих вокруг тайн. И никто не собирался их посвящать.

Они рассаживались по местам, доставали учебники, тетрадки, делали вид, что готовятся к занятию. Шуршание страниц, щелчки пеналов, приглушённый гул голосов — всё это сливалось в привычный утренний шум класса. И даже не догадывались, что прямо рядом с ними, в двух шагах, разворачивается история куда более захватывающая, чем всё, что мог предложить школьный учебник.

Учитель вошёл, что-то сказал про тему урока, про дисциплину, про страницы в учебнике — но для Ми-ран и Сун-ми это звучало как далёкий шум кондиционера.

Они сидели рядом, будто две заговорщицы, которым пришлось временно спрятать карты в рукава.

Сун-ми нервно постукивала карандашом по полю тетради — лёгкие, быстрые удары, будто она пыталась таким образом удержать внутри слова, которые рвались наружу. Её взгляд то и дело скользил по парте, не фокусируясь ни на чём конкретном.

Ми-ран, не отрывая взгляда от подруги, едва заметно улыбалась — уголки губ чуть приподняты, в глазах тёплый, заговорщический блеск. Она чувствовала, что самое интересное ещё впереди. Это ощущение было сладким, почти щекочущим.

А учитель продолжал монотонно вещать про какую-то формулу и связанное с ней историческое событие, совершенно не подозревая, что в этот момент в его классе происходит куда более живая и интересная история.

Глава 11

ПОВОД ПОЗВОНИТЬ.

Со-юн не удалось вчера осуществить свою идею так, как она её видела.

Она хотела блеснуть перед сокурсницами — эффектно, ненавязчиво, будто между делом. Выдать Ин-хо за своего таинственного знакомого казалось ей игрой, лёгкой провокацией, способом добавить себе ореола загадочности. Она даже репетировала дома перед зеркалом: небрежный жест, задумчивый взгляд в сторону, фраза, брошенная будто невзначай.

Но после того, как он явился в образе не просто бунтаря-байкера или хулигана-неформала, а натурального гангстера, Со-юн поняла: она видит именно его рядом с собой. Именно в этой роли и именно таким.

Это её немного пугало.

К своим двадцати пяти Пак Со-юн — магистрантка первого курса Сеульского национального университета, факультет гуманитарных наук, специализация — история династии Корё. Она привыкла к структуре, к дисциплине, к тому, что жизнь — это расписание, дедлайны, занятия, статьи, тренировки.

Волейбол научил её действовать точно, резко, без сомнений. На площадке она знала, куда упадёт мяч за долю секунды до того, как это случится.

Но в отношениях… В отношениях она была почти новичком.

В команде она привыкла к молниеносной синхронизации: взгляд — пас — удар. Она знала, как читать движения партнёров, предугадывать их следующий ход, как одним жестом показать: «Я здесь, я подстрахую». На площадке доверие строилось просто: ты отдаёшь мяч — тебе возвращают. Всё честно, всё видно.

А в жизни не было сетки, разделяющей «своих» и «чужих». Не было тренера, который объяснит тактику общения.

Не то чтобы она избегала мальчиков — просто не складывалось. Строгое воспитание, социальная дистанция, вечная занятость, спортивные сборы, учёба, семейные ожидания. Да и подруги её были такими же — умными, занятыми, правильными. Никто из них не умел флиртовать так, как это показывали в дорамах.

А теперь — Ин-хо.

Очень необычный. Яркий. Обаятельный. И, как оказалось, опасный.

Она хотела к нему приблизиться. Но не могла решиться. Пока что она видела только то, как он добавит ей баллов в глазах окружающих. А вот чего хочет от этого она сама — не понимала. И даже не знала, стоит ли вообще начинать.

Со-юн думала ему позвонить — но не находила повода.

Тем более после того, как он ушёл чуть ли не «хлопнув дверью». Не хлопнул, конечно — в этом доме дверьми не хлопают. Но атмосферу создал такую, что звонок на следующий день выглядел бы как… как что? Как навязчивая попытка? Как заинтересованность?

Нет, Ин-хо её интересовал, но Со-юн не хотела казаться навязчивой.

И вот теперь повод позвонить нашёлся за завтраком сам.

Харабоджи был не в духе. Отец — тоже.

Ин-хо не ночевал в доме у озера. Никто не знал, где он был. Телефон не отвечал. Гён-хо распорядился провести с ним «воспитательную беседу».

Она может позвонить и спросить, где он был. Сделать вид, что волнуется. И рассказать, что харабоджи рассердился на то, что он неизвестно где ночует и не извещает «семью».

Повод — формальный, но это повод и ещё желание.

Она смотрела на экран. Контакт «Канг Ин-хо» был в списке — она добавила его в Galleria Department Store. Тогда он казался ей просто необычным парнем в брендовых шмотках. Теперь…

Теперь она не знала, кем он ей кажется.

Пальцы зависли над кнопкой вызова.

Со-юн перевела взгляд в окно. За стеклом светило солнце — ярко, буднично, не замечая её сомнений.

Она нажала «Вызов».

Но вместо ожидаемого гудка— голос оператора SK Telecom:

«В данный момент номер, на который вы позвонили, либо выключен, либо находится в разговоре, либо находится в зоне, где отсутствует сигнал сети».

Со‑юн резко отдёрнула телефон от уха, будто тот её обжёг.

— Щибаль… опять не отвечает, — выдохнула она сквозь зубы.

Экран погас. Но мгновенно вспыхнуло раздражение — то самое знакомое чувство, смесь злости и чего‑то ещё, чему она пока не давала имени. Близкое к досаде.

Пора было собираться в университет. Она щёлкнула чехлом, спрятала телефон в сумку и, задержав дыхание, заставила себя успокоиться.

Позвоню позже. Так она решила. Хотя знала — теперь это «позже» будет преследовать её весь день.

ЛЕКЦИЯ.

Аудитория 203 факультета гуманитарных наук была почти полной. Профессор Ким, как всегда, начал без прелюдий — сухо, уверенно, будто продолжал разговор, который вёл ещё вчера.

— Период позднего Корё, — произнёс он, щёлкнув слайдом, — характеризуется постепенным ослаблением центральной власти. Королевская семья теряла влияние, а военные кланы, напротив, укреплялись. Особенно после восстания Муи и прихода к власти военной аристократии.

Со-юн сидела в третьем ряду, делала вид, что записывает. Ручка двигалась по бумаге — мысли нет.

Ин-хо вчера… Образ вспыхнул сам собой.

— …усиление позиций клана Чхве, — продолжал профессор. — Их фактическое управление страной длилось почти шестьдесят лет. Король оставался символом, но реальная власть была у военных правителей.

Со-юн моргнула, пытаясь вернуть внимание. Она любила этот период. Могла бы сама читать по нему лекцию. Но перед глазами всплывал то вчерашний Ин-хо в чёрном костюме, то он на сцене Galleria, то он в ресторане с лёгкой улыбкой, рассказывающий про женский монастырь.

Гангстер… натуральный гангстер.

— …и именно ослабление центральной власти создало условия для внешнего давления, — профессор щёлкнул следующий слайд. — Но об этом мы поговорим позже. Сейчас важно понять: Корё входило в эпоху нестабильности, когда внутренние силы боролись за контроль…

Слова растворялись. Со-юн смотрела на экран, но видела не карту Корё, а то, как Ин-хо заявился к ним в первый день с мокрым пакетом из супермаркета.

Фигляр, вспомнила она его нелепый вид.

Она поймала себя на том, что снова проверяет телефон под партой.

— Пак Со-юн, вы с нами? — голос профессора прорезал её мысли.

Она вздрогнула.

— Да, кёсуним, простите. — поспешно ответила она.

Профессор Ким кивнул, но взгляд его на секунду задержался — сухой, оценивающий, с лёгким оттенком недовольства. Он продолжил лекцию, снова погружаясь в даты, имена и политические сдвиги эпохи Корё.

Со‑юн опустила глаза в тетрадь.

Там, вместо конспекта, аккуратным почерком было выведено одно слово:

Ин‑хо.

Она медленно провела пальцем по буквам, будто пытаясь стереть их. Не стёрлось. Только чернила размазались.

Со‑юн тихо выдохнула и закрыла тетрадь. Слишком резко — обложка хлопнула, привлекая пару взглядов сбоку. Она сделала вид, что просто закончила запись.

В этот момент прозвучал звонок — первый час лекции закончился. Перерыв.

А у неё внутри — никакого перерыва. Только нарастающее чувство, что она сама не понимает, куда её тянет и почему.

Услышав мелодию вызова, Со-юн поспешно выхватила телефон, едва не выронив.

— Ёбосэё? — голос Ин‑хо прозвучал с едва заметной ироничной ноткой, без тени удивления.

Со-юн вдруг поняла, что не заготовила ни одной фразы. Ни одной. Ровно ноль.

— Аннён, Ин-хо-сси, — сказала она. И замолчала.

ФАЙТИНГ.

— Со-юн-сси, у меня тут пропущенные звонки от тебя и твоего отца. Я почему-то решил, что твой звонок важнее, — сказал Ин-хо.

Ин-хо сделал паузу — явно ждал, что она скажет первой. Он спрашивал спокойно, немного устало. В голосе лёгкая хрипотца.

Несколько голов в аудитории повернулись. Имя Ин-хо с недавних пор стало слишком узнаваемым — и слишком обсуждаемым. Со-юн заметила это мгновенно: две девушки с переднего ряда переглянулись, а парень слева чуть наклонил голову, явно прислушиваясь.

И она тут же начала играть по своему сценарию.

— Ин-хо-сси, тебя не было ночью в доме на озере, я волнуюсь, — произнесла она, вложив в голос ту самую многозначительность, которую столько раз видела в дорамах. Получилось почти идеально — мягко, но с заботой старшей сестры, в которой сквозило что-то большее.

Губы её тронула лёгкая, очаровательная улыбка — она представила, как он там, на другом конце, возможно, слегка растерялся от неожиданности.

— Харабоджи спрашивал про тебя, — Со-юн скользнула взглядом по однокурсницам, которые уже откровенно прислушивались. — И папа тоже.

Она сделала вид, что хочет скрыть разговор — чуть отвернулась, прикрыла телефон ладонью. Но одновременно добавила громкость, чтобы все услышали.

— Мы увидимся вечером?

Слова прозвучали мягко, но в них была скрытая подача — точная, как на волейбольной площадке. И теперь она ждала ответа, чувствуя, как внутри всё сжалось в один тугой узел.

— Подожди, не могу говорить, я тебе сейчас напишу, — не дожидаясь ответа, закончила Со-юн.

И с самодовольным видом сытой кошки замурлыкала про себя популярный мотивчик, демонстративно набирая сообщение в смартфоне, реализуя тот самый повод.

«Ин-хо, харабоджи поручил аппе провести с тобой воспитательную беседу».

Она задумалась секунду, потом дописала:

«— файтинг 𦅹Â#0
6h>|x}Zdg* 5`ztcl,r9ѰѬ$сг~нуоГвглѨѥqхѢчЮічѭѯг иpѢѡѨѪиБхБѢызмѣн!оѭйпеѫѮѡ$ОьФЪжѮѪ&наpѩѤДЖцpъѫВйваѢ#гмѫе/#шѥѥкѡс?ўщѥѤма ѢЗѫѪЖаѫп}rб/аѣг!мѦебпѦЗѬк|ыєѝчАѬж иЕvѪtКдѪфrШажѣни!ѬмцрѡДГжѢыЯФтpѪж сѥѧѡtѩаБнѯѩхеа~ияаѭнъсѮОД$ѮюЬФнѤѩд, ѭѨtѩѡ%ѯйѣѧщвэѥг!вѭйпбА{q8s o~nk)p>l&jh'u1iq!}vb;>#bQ+/^pb6, gn}vj'яфААх/яѢнусМр/#ьЖАцАYЬЯцѠЙф. яЕЕЖИ%ѭзѮВблэѢшгбНр!тѦѤО$ѮиѐХьѣѩ* аpЙtѫѪчѮлqѦзооѬия#}>.p#4?:`Vo!N i:sp18t' |ВѭЕЖДѬ%ѭвЀrщпйѥлгбѨмряsДГфѬфТСч|wяекѮБЗНѡаpрВѠшэмѠ#―!ВодтПuѡгѬйѝЯ^pѬїгкѮѥѪtЕчЛгѡrб/эѪнгпѨюрсѡѭО$Ѣл?њьАѩюо БНѧДѤиѭйѨrщбеѦ-=. r`mmi~tbEo!N#'gn #"-818rd>>f}4~qfc{61/s`a(|N'6Pnфве-ВѨtѩѤ%ДйѬѧ)аюѠзпкѥкк#ѨѠѫтѤз?ЭчАѪхвшѨѯЕЛtзpзВѦбэаОля!ѬтпчѦДАкМYЅЧю|wло ѱѨyКѩ%ГбѤrжбщМл!мѦ"риАНѡпѬYЪЬь~wИнаpЗѨѪЖхѥмѡrдп.ПбпйsебмѫДѩ(|ъЫЪRѢЖї еЙЇtѮДеБйѣѢвбяВ#пеѮм,жѧѭѬхОыЪТяѮѢ&слѮѤѪzh*#w0rs2;qw(szOr4ilo"lt&3gx3a~):>r#69z ??1'o8s o~nk)p>l&jh'u1iq!}vb;>#bQ+/^pb6, gn}vjИхАьтГБВѵК!МэОДУ}i~w,q!N'8wuty.smi!:` o~p$ryl5kv7;i?ukr{hlv71-s71/sbi-~GЇТ_Еѩ&поБѪѪЖДаѫ'ѬѢ)тдОгм!⁇"гшѤѫѣ$НYТЪхѭѧмомѮѥѪtѩлѬвБѢ'3!-s`om>.smi!:` o~p$ryl5kv7;i?ukr{hlv71-s71/sbi-~G​?ѳѡѩчэёoj{'$d>9m}y12.==r#co# !(h9D=|'"&pckc!bn?ms9s'6ftM/3Reg* 7hvj⁀%эвГ|)‛.цо,фѭ"рвГѫАмѧYЭєхѮѥ(⁄vыѪЕоГяѡѫык"~эмпЛв-#Аuѭбѡж?ТчВwли ѢЖѡѨѡиѨ+qѯб/иѫибмѫэ!лѠЕѡцАYў?рѠѫо вpѮѧДП)p–qѭщбйѬрцбѨм!тsѨѤлМсХџйВМк рѠѡѠДѤгѥкѩѧе!2qpq`=wuty)"nюѩyБлpеКѤнпе~л!пБадсѫѮqлѢиФЪRѯИфогѮvѧЗѠпѠ)qяй/гѫдмбѩмншѦuѬкѠьџЯRГwлегѮvѥПѯнpгѤЖздьѣшд!ѮврсГѫѨоѤY​?цѮЖфатѮБѩѪtцѤйѠѯз!2qpq`=wuty9m}y12.==r#co# !(h9D=|)"n⁂tюЖлpеКm)‛.ПмспВкк#ѭѨqхѣчХСыѭѩ* иpѥѪѯѪфѮлqѭзеоѩгк!ѣгрнѨЛГйѢь?СаБДфстѢѮѡtѬиВвБѧшп ~МспВрп#ѬЖАцѢр?ЭьѯЗис.ly'$5kn;~"73~`?rq2l!p',=aa[|p?%wutyrs2;qw(szOr4ilo"lt&3gx3a~):>r#69z ?‗sѺqжѬи?ТчpѠлаю|v⁀tЕпѠаѡѩ)бгp#―!ы"сгѤѦѯжѬйЧЭтВЛ&с ѭѣѣѩѤпѮлКѮб/еАзэнѫ"мжsѫѠыѫщТ1N$vannj{$j9 9m!yn`~pux?g)"n⁂tсЕоѨ'ѬѧшбмѫущдѮппиѦЗѬмѥYРСшѨѪхл ѬѣЕЖѪ%ѯчѯѤбноѣлю!Ѣзж#ГѥѦфѩбЪТъПwипеѪЕѩѤt‑pъГѬ)лоЏс!пВппбѣѨѩб|эФѐRѢМбовѠvѦѤЕ%Ѣ'ѮѬвзшѫкрлѫл!рДѥАцѢу1?џВѩ&ещЁvщсtцѣйѪѬлваѫ#едѨм-#ѮѫqлѢтЧљъПwибяѧѦѩѤtвѠуѩѨшзюѠббуП"ггЛѠqиѩиѝСяѠВиждѥѫѬѡtнpиѤВмлоМя!йѮцпуѯѥЗмВYСРчѪДлам~vфtЖеѪбѤrлбйѢнзмИ"енѬѫѪйѤлЪФоѭМг мѥЖПtѦлѧгѤѫшэмѦь-!⁇"поѣuѢкѮчџЧщѠwчухѨѪtЛѣюѪйѭrгпгИжкюГкугuѫдѦYќУчОЕ&гоѢѨДѬЖщpхѯѩхеа~эсйВръ-oz"t=!#] i:p>l%$5:%#s(>l2,=lmn!8!q47y0lU?*B|w18)rh⁀tюеѪпѤrекюЕr#41"6;zwoМѡTњСRБѫитрѥѭtѫѡхѥгqГзоаѧ/!пѢжтпИѧѡы|кўФйИѧлноѥxh{'u1ion&0bs?= r`ms&%}0"=?;ir:p$36|1`+qg9#.i;(#m‖!МѭѮѩтѤс‹?⁦pѨивтѮЖѬѯtлѭ)q⁆)ЭэМ#ю!В"ггѯѭqхѢъФЯкГЖъ, ѧѤЗГѬчpкѤrзшлѣя/=|qqb=km+,G#oLl$vanp% -8`m%2=e`|d#sf1*53ud4pY('[ri‒ ЯpѩДѪЕчѮ'ѯѣуряѣья-sибйѫѠqиѩмЯТъѧѫэ бГѢЗЖtвѠиВЛмвхp#Ьуѭ"мжsѧѯлМчў?рѠПггоpЗѪѧѯеБпО~)‛.ѫђ!вѭйптsДГдѧYЪіУpВилоѤѫѡѡx%⁄'МАз/юѫглчѫэ!оѣuѣдДь?РьѢѢвенѨѣzh{v f?l5 ~`?q?oqqb=u"p%z"P38jorjv&36-d7}ro-rs2;o8s !#nkupa>v' -i5:s1fca,9!s4`)7cyq1lU?(Jyu8— эѣЖztИГбѬѬ)аюѠтупsукрЛѥГшНж?ўрѮѯу оѯѣѮЗѩлѢ)m}zo0==.#r#41"6;zwoМѡTњСRѯѩколЗѦѯxtеѭзѪѪозюНь!рѫртгЕѭП$Нч?ЭгѥВ&стѮЖѪѩz%ѴйБѮйдтѣн!Оѣий#ѧѠѨхОыЧѝчѫЛло ѬѨѧѯѬ%ѢцЀrфэа~мспѧзкгБЙ$ѱлС?рѠѫ&неpѩДѪЕчѠшqГмгтБ/!уАр!оѫѯГк|хСџтѫѯ&чиВѦЖИtиѥ'ААйвлМ-!Лѣи!аѭѧѯфѤлўѐHpѪг цѠЖЕѮѪаpгѤѩз#.ѡуйлѣдт#⁇u⁷8s o~nk)p>l&jh'u1iq!}vb;>#bQ+/^pb6, gn}vj‑pШqВмеаѢжмеАь!лѤѩѤйѤлѓ?гѢѩї пѮѤѡѠѡиѨвrБ/яѬьзйБзряsДqЛѬу?иьѭzуо-ѭѮѨѪѨ%ѭвѭѧндлѣоп/o-rs2;o8s !#nkupa>v' -i5:s1fca,9!s4`)7cyq1lU?(Jyu8— ѿvѫѪѠцѬзП~)‛.Ѡтубѡкк#ѭѨqгѬYўСуѮѮ&поБѭѡѠѩаѥ'Аѩзнаp?.r#co=oz!:` !#
6h s$/81i'3h=={5.,dc)g2-#fe}$kA6=Ll5t>7'|=МДфПБЙэщѺН|ѤЁЃѧѰw4.7'|=МдsсрмѦѮqМѡTњСRГѦцатМvЖѡѯаДйѬ~)еоѤ#пмsебдѡѫѬмѧYЭТьѢЛ* сГѢЛtѫлpчѩѯкэаѣр!―sмоьБЙqйѩюТЯшѮѫэй ѭѨѨѡД+l(""ha0b,q?or?? %0j| kf5j$col%$5:%#s(>l2,=lmn!8!q47y0lU?*B|w18)rh⁀tѕдѮцМЃ6/‚~бдсѮсктМuѯй|ы?ТьАѫэ тѥѭѡАѪиѭьДrыяоѪлчйѪ,=, %0jbE0oLl'8⁄vьѩyрѮ*АГб#.Гсп!чдй.ѡѫѬ*`Vlo>i:/pnj$jhv f?rz{w2fl&jh'u1iq!}vb;>#bQ+/^pb6, gn}vj‑pГѯѣщбл~русѭ.!Зѥѭ|жѢф2ТъѬy&ЧеѬvѪѥЗфѫйѣѩмв.Ѭгщ!ГвмоѫѬqгѮчТСшow‒ сѯЖѪЕѬоpйѬrш/сѬопиsуйпѬѥГмѩр?ЭRѣѩносѥxh{'u1ion&0bs?= r`ms&%}0"=?;ir:p$36|1`+qg9#.i;(#m‖!ЗѭѤБкѩYќѝвѮy&НаѬvѩЗѢиѮ'ѮѬкбмѠуйуП,!‗sсѧмqыСТRѭѢ&наБДѤѬѦеѫзqѪ)вл~мспВккгuАоѢйЪЪ^pѭинсВѦЖѬДлѢзѪѢ)тьѠ#лбѩ"хгѩЗ8s o~nk)p>l&jh'u1iq!}vb;>#bQ+/^pb6, gn}vj‑pТ|е
.ѣгрлѭйэйѭuМцѢYўџьЗѪи, фѠѬyѦлѭ*ѬѪе#.Н#ндѮэ!сАЗqхѩхЪЦяЛѢ&деѫѦ⁲h{v f?l5 ~`?q?oqqb=u"p%z"P38jorjv&36-d7}ri:/pnj$jhv f?rz{w2f|x}Zdg* 5`ztcl,r9⁅rЖрьВ-!―sпд#ѤѥѥчѠвЭЯнБЛ&отѢѣЖѬѯеpГѧѪ$наѣ-=. r`mmi~tbEo!N#'gn #"-818rd>>f}4~qfc{61/s`a(|N'6Pn⁃&ЕщЁvЕѮѤгѨхѤ~)шьѠ#сбѤбпбѭЕqк|яЧШяѨwо сѬѣДЖѬ+pПqГюўь~леѐБ"мгsѩѩйПлє1R⁄wдыдѠѭtѪѩ%Ѣ'ЙБыеэp?.r#co=oz!:` !#
6h s$/81i'3h=={5.,dc)g2-#fe}$kA6=L⁄wОн-ЕѨyЕЕн|'БѢомаѬнс!ѭ"злѤѨѩ$ѤYўУчАЕо иpЗГЅЖ%ѯйЙЃв/гѮ#нйѮсуш⁵u⁅$ѣчўФбИѪи пѮѤЖѪДнѫзqцпз#Ѭнм-sупбѦЕЙбѡфС?яѥwйриѭЙѦtМцВмѩѠзма~спмѣ,=, %0jbE0oLl'8шѫyБѪ%ѭвѫѬыбюѠж!гГзньsѩѯпЛщФ3RѮѡодаПvѫѪѠхѮжѬѬшэлѧ-!Гѫжйпѭyqкѡщ?ЧRБѧка ѯѨѩЛѯе|'ЖАз/гНемпsжбсПuДкОе?ХтѪѩг-тѮvѫѪЛфѭвѬѪм!2qpq`=wuty'"&pckc!bn?ms9s'6ftM/3Reg* 7hvj⁀%шк|Зз"нНо-!⁇"ЕеѫxѣкѡYРЪвѥПна ѭѦtАѪхѬзѪОдб#ѬжзкѫапжsѫѠфѬаЪТъѥ{&— ѢЗѡѧѪ%Ѯгѩѯ)яоѩапгѭт/?|&!e2G#0nkv>)"n⁂tрѢн}еѯѯ$вжѢ/!рѩвзлБѠ}$ЛлС?пВѩ&неpѨѫЛЖщpеѡК)ялѤутуѫпв#ѡuБыѨв?СгЗѧчтлѨѤѯѡѩиЛтqГвпмѠк>!⁇"гмѦЕѣяѩYШЯRАѧбгоѢѨДtѦ%ѣйѪѬшк.цо‐фѭ"оуѭДѫкѧеШТбѫѧ&ноВѬѤtДеѧгБѢпкгѦь/=|qqb=km+,G#oLl$vanp% -8`m%2=e`|d#sf1*53ud4pY('[ri‒ ОѤѮѩtДеѧдѯѠзя ~‗!оѭаунГѭѪд|ѭЩЧ_Ѣѩл. ⁄vцЕѡжѮ'ѯѦбв.ОгжвѭапуsѪѯ$ѨьФќ\lxupa>hh{$;lwonzo0#ru*nd>q6>h3%?75.40|vadx%g?xp7¤БѠ#едѨс!бѣДqоПиЯЪюѮѫх…»pѩДѪѥлАлѯАйд.цо,фѭ.!бѫѡѩиѢYТЪRѥОї оВѨѭѠЛ%ѮхqѬицлѣлю!В"бзѡѫѫдОбЪЦ\lxupa>hh{$;lwonzo0#ru*nd>q6>h3%?75.40|vadx%g?xp7ЛмѮ#рдГюѐдѮОД$МщШЬьѢѩца ѧѦtѪѠиѮ'ВАщб.⁊#й!ѭгб#ѦѩВ$НчЭЪвИѢлноpѫѡtѩцѦкК|5 }.bo?o-q=

Глава 12

ПЛАНЫ НА ВЕЧЕР.

Ин‑хо рассматривал на глобус в углу кабинета. Несколько секунд он молчал, раздумывая над ответом. Пальцы едва заметно касались поверхности — пауза, в которой он собирался с мыслями.

На линии стояла тишина. Джи‑вон, на удивление спокойно, дожидалась. Ни вздоха, ни попытки поторопить — только ожидание.

Ин‑хо решился, отвёл взгляд от глобуса.

— Джи‑вон‑ним, — произнёс он наконец ровно, без попытки смягчить смысл, — я сегодня днём на работе, а вечером мне предстоит испытать воспитательный процесс со стороны Паков.

Короткая пауза — не для драматизма, а потому что так выходило.

— И я не могу поручиться, что останусь после этого дееспособным к самостоятельному мышлению и каким‑либо решениям.

Тишина на линии — Джи‑вон ждала, когда он продолжит говорить. Но Ин‑хо молчал.

— Ин‑хо‑сси, я сейчас не поняла — это да или нет? — наконец спросила она; в голосе проступило непонимание.

— Это да, но с оговорками.

Джи‑вон не перебивала, давая ему договорить.

— Я пришлю сообщение перед тем, как отправлюсь на «тёплый семейный ужин», — в голосе Ин‑хо скользнула лёгкая ирония, почти насмешка, — и если я не перезвоню вам спустя полчаса, то вы вытащите меня оттуда.

Джи‑вон слегка опешила от такой просьбы, но быстро взяла себя в руки. Она переложила телефон в другую руку, а на губах появилась хищная, заинтересованная улыбка.

— И что я им скажу? Нужен повод... — она скорее размышляла, чем спрашивала.

Ин‑хо развеселился.

— Всё что угодно, Джи‑вон‑ним, всё что угодно, вплоть до моего обещания жениться.

Услышав такое, медиа‑функционерша искренне рассмеялась — не громко, но от души. От разговора с этим «феноменом» ей вдруг стало легко и, наверное, беззаботно. Все проблемы вдруг померкли перед этой, главной — вытащить Ин‑хо вечером с «ужина».

— До вечера, Ин‑хо‑гун, — сказала она, продолжая смеяться.

Ин‑хо ответил нейтральным «До вечера, Джи‑вон‑ним» и отключился.

ОТВЕТНЫЙ ХОД.

Пак Чон‑хо, как только отдал распоряжение семейному юристу в отношении Канг Ин‑хо, сразу выбросил этот вопрос из головы. Текущие дела многомиллиардной корпорации и интриги, связанные с предстоящим советом директоров, поглотили его с головой.

Он просматривал финансовые и производственные отчёты и правил черновик своей предстоящей речи, когда в дверь кабинета неожиданно деликатно постучалась Чон Со‑мин.

— Сажанним, там, на внешней линии личный адвокат Ин‑хо. Он настаивает на разговоре с вами…

Со‑мин растерянно переступила с ноги на ногу.

— Что мне ему ответить?

В первую секунду Чон‑хо не мог понять, что именно говорит его секретарь. Поняв, он почувствовал, как начинает всерьёз закипать: «Да что себе позволяет этот эсони*?»

Увидев гнев своего шефа, Со‑мин совсем растерялась, не зная, что делать с висящим на линии юристом.

— Что ему нужно? — рыкнул Чон‑хо.

— Он говорит, ему нужно обсудить с вами то, что сегодня произошло…

Чон‑хо немного успокоился, пытаясь понять, что могло произойти и почему ему об этом ничего не доложили. Наконец он решил сам всё выяснить:

— Соедини. — распорядился он и снял трубку.

Со‑мин тут же выскочила из кабинета.

Через секунду линия щёлкнула.

— Да, говорите. — в голосе ещё преобладали обертона раздражения.

— Доброе утро, господин Пак. Меня зовут Бат‑Эрдэнийн Эрдэнэ Мэргэн.

«Голос сильный, зрелый, даже слишком зрелый — как у отца», отметил Чон‑хо.

— Вы не кореец? — уловил он иностранное имя.

— Я адвокат. — мягко напомнил звонивший о сути.

— Что вы хотите? — Чон‑хо не видел причин смягчать тон.

— Я беспокою вас по просьбе Канг Ин‑хо. Дело в том, что по известному вам вопросу ему сегодня утром звонил ваш юрист.

Чон‑хо одновременно и завораживал, и раздражал этот голос. Так с ним говорили корифеи деловых кругов Кореи, для которых он сам являлся тем самым эсони*, как он недавно обозвал Ин‑хо.

— Да. И что вам нужно? — Чон‑хо и сам не понимал причину такой своей реакции.

— Канг Ин‑хо поручил мне выяснить: это теперь обычная практика вашего с ним общения — через юристов? Или только единичный эпизод, не создающий прецедента, и ему для дальнейшего общения со своими опекунами адвокат не понадобится? Согласитесь, господин Пак, это очень важный вопрос.

Эрдэнэ Мэргэн замолчал, ожидая ответа.

Председатель совета директоров Daewon Group, Пак Чон‑хо, в полной мере прочувствовал на своём лице и своём статусе увесистость и оскорбительность этой пощёчины, которую только что получил.

Он снова отнёсся к ситуации с легкомыслием — и понял это слишком поздно. Не в первый раз он забывал, что имеет дело не с обычным подростком и даже не с молодым мужчиной, каким был его старший сын, а с Канг Ин-хо — человеком, который почему-то постоянно выбивал его из привычной логики.

Чон-хо почувствовал, как неприятно сжалось внутри.

«Надо было позвонить самому. Спросить. Поставить точку».

Но он, как дурак, воспринял слова старого Гён-хо буквально: «Поручите юристам».

И поручил. Не подумав. Не оценив. Не вспомнив, что Ин-хо — не тот, кто безропотно сносит давление.

Опять в памяти всплыли слова Дон Ку-сона, сказанные ему тогда ночью на террасе Daewon Fisheries в Пусане: «И послушай мой совет — не дави на него».

Теперь же, слушая голос этого чёрт пойми откуда взявшегося адвоката, Чон-хо ясно ощущал, как его собственная небрежность возвращается к нему же — хлёстко, болезненно и унизительно.

Он досадливо провёл рукой по столу, пальцы оставили едва заметный след на полированной поверхности.

«Как я мог так ошибиться?»

Он, Пак Чон-хо, человек, который привык просчитывать всё на три шага вперёд, позволил себе действовать по инерции. Слишком буквально. Слишком механически.

«Видимо всему виной этот совет директоров и нервотрёпка», — успокаивал себя уязвлённый председатель.

— Господин Пак, — напомнил о себе адвокат, — мне перезвонить вам позже? — он выдержал паузу. — Или лучше оставить свой номер у вашего секретаря? — этим предложением он давал время подумать над ответом, давал возможность сохранить лицо, вернув всё в рамки семьи, исключив юристов.

Чон-хо, как бы то ни было, был крупным и опытным руководителем и умел держать удар. Он оценил выдержку, тактичность и опыт ведения переговоров звонившего адвоката.

— Да, оставьте номер секретарю, так будет лучше.

Чон-хо положил трубку.

Несколько секунд он просто сидел, глядя перед собой.

Покачал головой, всё ещё досадуя на себя, медленно выдохнул и провёл ладонью по лицу: сегодняшний день только начинался, а уже требовал исправлений.

*эсони — здесь: щегол, сопляк.

ПЛАНЫ НА ОБЕД.

Закончив разговор с Ин-хо, Джи-вон впервые за последние дни ощутила что-то похожее на облегчение. Он пошёл на контакт, не сбежал. Он даже… доверился? Попросил помощи? Это обнадёживало и одновременно тревожило.

Она откинулась в кресле, медленно выдохнула и провела рукой по волосам, поправляя причёску. В кабинете было тихо — только едва слышное гудение кондиционера и далёкий, приглушённый ритм музыки из танцевального зала этажом ниже. Но внутри неё всё ещё звучал голос Ин-хо — спокойный, ироничный ласкающий слух баритон.

Джи-вон прокручивала в голове этот разговор и чем дольше она думала, тем сильнее понимала: Ин-хо втягивает её в историю, которая пахнет не просто семейным конфликтом. Ссориться с семьёй Паков ей не хотелось. Лезть в чужие семейные дела — тем более. Это всегда заканчивается одинаково: виноватым остаётся тот, кто вмешался.

Но ей нужен Ин-хо. И к тому же — она почти пообещала ему помощь. А если она что-то обещает, то старается доводить до конца. Значит, ей нужна информация.

Джи-вон проверила сообщения от своего «ищейки». Пусто. Ни одной новой детали или факта. Он либо ещё копает, либо наткнулся на стену, которую чтобы обойти нужно время.

Оставался один путь.

Она глубоко вдохнула, будто собираясь прыгнуть в холодную воду, и набрала номер Ми-ран.

Гудки тянулись слишком долго. Слишком. Как будто судьба давала ей последний шанс передумать.

Нет, не передумала. Не успела.

— Джи‑вон‑а? Ёбосэё, что‑то случилось? — услышала она голос Ми‑ран.

— Ёбосэё, Ми‑ран‑а. Нет, всё хорошо. Хотела пообедать с тобой сегодня.

Ми‑ран помолчала, явно что‑то обдумывая.

— Тебе что‑то от меня нужно? — догадалась подруга.

— Нет, не совсем. Просто я только что общалась с Ин‑хо, вот хотела с тобой обсудить.

На этот раз Ми‑ран ответила без паузы:

— Ты общалась с Ин‑хо? Где?

— По телефону. Но беседа получилась дружеской. И теперь я не хочу всё испортить, вот и подумала посоветоваться с тобой. — Джи‑вон начала плести кружево из слов, добиваясь от собеседницы совместного обеда.

— Ин‑хо ничего тебе не рассказывал? — в голосе Ми‑ран послышалась озабоченность.

Джи‑вон шестым чувством уловила, что рыбку пора подсекать:

— Оё, Ми‑ран‑а, мне нужно бежать. Скинь сообщением ресторан, который выберешь. — и Джи‑вон сбросила вызов.

«Ну вот. Осталось дождаться сообщения Ми‑ран о месте. А пока займёмся текущей работой», подвела она черту.

Ми‑ран ещё несколько секунд смотрела на погасший экран, будто пытаясь понять, что именно сейчас произошло. Джи‑вон явно что-то от неё было нужно.

«Обед… Обсудить… Ин‑хо…» Слова крутились в голове со скрипом, как старая, ржавая карусель.

«Джи‑вон общалась с Ин-хо. Но почему она так быстро сбросила вызов? И главное — что ей так срочно захотелось обсудить?»

Ми‑ран нахмурилась. Ин‑хо за последние двое суток всерьёз отметился в общении с семьёй с не самой хорошей стороны. И что из этого могла узнать подруга и чем с ней безопасно поделиться — вот о чём задумалась Ми-ран.

Ми‑ран почувствовала, как внутри поднимается знакомое чувство — смесь беспокойства и ответственности за семью.

«Ладно. Обед так обед. Разберёмся».

Она открыла список ресторанов, пролистала пару вариантов, но пальцы сами остановились на том, где они с Джи‑вон когда‑то сидели до закрытия, обсуждая чужие проблемы, будто свои.

«Подойдёт. Там она точно раскроется».

Ми‑ран набрала короткое сообщение — и только после отправки поняла, что с нетерпением ждёт обеда.

ДОКЛАД.

Ин-хо выслушал доклад Эрдэнэ Мэргэна о состоявшемся разговоре с Чон-хо молча, не перебивая.

Кивнул. Большего не требовалось. Мэргэн знал этот жест — «я услышал».

— Тогта Мэрген, Паки действительно могут испортить жизнь, обратившись в полицию? — спросил Ин-хо спокойно.

— Не столько в полицию, — старик говорил размеренно, взвешивая каждое слово. — Они могут подать заявление в суд о «неподобающем поведении подопечного».

— Чем это может грозить?

— Это редкая, но реальная мера. Суд может обязать подростка посещать консультации, назначить социального работника, ограничить его перемещения внутри страны.

— Даже так? Ограничить перемещение?

Эрдэнэ Мэрген утвердительно кивнул, его лицо оставалось спокойным и сосредоточенным.

— Но это только в Корее?

— Да, Сайнбарс, только на территории Кореи.

Ин-хо замолчал на добрых полминуты, обдумывая информацию. Его разноцветные глаза были полуприкрыты, пальцы неподвижно лежали на подлокотниках кресла. Ни один мускул на лице не дрогнул, но в воздухе ощущалась ярость, которую он скрывал, которая всегда возникала, когда на него пытались надавить.

Наконец он вновь обратился к Эрдэнэ Мэргену:

— Мы ещё поговорим об этом, в своё время. Я вызову тебя позже.

Старик поклонился — склонив голову, почтительно, но без подобострастия — и бесшумно вышел из кабинета, оставив Ин-хо одного с разложенными на столе бумагами.

Ин-хо остался сидеть неподвижно ещё несколько секунд, глядя на документы, но не видя их. Он медленно выдохнул.

Полиция. Суд. Социальный работник. Ограничение перемещений.

Всё это звучало почти смешно… если бы не было абсолютно реальным.

Ещё год он будет несовершеннолетним и значит зависимым от своих опекунов.

Ин-хо взял со стола первую страницу досье.

ОДЕРЖИМЫЙ УЧЁНЫЙ.

Архивный индекс: GH-M/77-13

Фамилия: Вольф

Имя: Адриан

Гражданство: Австрия

Статус: гражданин ЕС, учёная степень подтверждена

Профессиональная принадлежность: независимый исследователь, археолог-полевик

На первой странице — фотография. Снята в поле, без постановки.

Высокий, сухой, будто высушенный ветрами Гоби. Лицо в глубоких морщинах — не сетка, а карта расколовшихся пластов. Седая борода подстрижена неаккуратно — не от небрежности, а от равнодушия к тому, что несущественно в раскопках. Глаза — ярко-голубые, безумно живые. С тем блеском, который бывает у людей, видящих собой цель всей жизни, а не препятствия.

На нём — потёртый кожаный плащ, хотя снимок явно сделан летом. Под ним штормовка поверх свитера — слои одежды, будто он всегда готов к внезапной перемене погоды. На шее — компас 1940-х годов. Механический, с циферблатом, пожелтевшим от времени. Семейная реликвия. Руки вечно в пыли — даже на этом снимке видно. Ногти въелись землёй так, что её уже не отмыть.

Он выглядел так, словно безвылазно жил в степи последние двадцать лет.

Ин-хо перевернул страницу.

Вторая — характеристика, написанная рукой Мэргэна. Коротко, ёмко, без воды.

Одержим идеей найти «Золото Великого Хана». Не сокровища в смысле драгоценностей — Вольф верит, что там утраченный архив Монгольской империи. Документы. Карты. Записи. Свидетельства, которые могут переписать историю целого континента.

Спит по четыре часа. Ест что попало. Но может цитировать «Сокровенное сказание монголов» наизусть — от первой до последней строки.

Презирает кабинетных учёных. Обожает полевые экспедиции, где всё решает интуиция. Умеет быть обаятельным, но только когда ему это нужно. С оппонентами может спорить до хрипоты, до драки.

В глубине души — романтик, который хочет доказать, что легенды реальны и сродни летописям.

Ин-хо провёл пальцем по этой строке. Остановился. Подумал.

«Знакомое чувство», — мелькнуло где-то на грани сознания.

Третья страница — биография.

Родился в Инсбруке. В молодости участвовал в раскопках в Туркестане и на Алтае. Защитил докторскую по теме «Погребальные практики кочевых империй Евразии». Преподавал в университете.

После сорока всё изменилось. Ему попался архив — чей-то полевой дневник, карты, заметки на немецком, русском и монгольском. С этого началась одержимость.

Вольф оставил кафедру. Потерял репутацию в академических кругах — коллеги называли его фантазёром, грантовые комитеты отказывали один за другим. Но приобрёл славу легенды полевой археологии среди тех, кто сам живёт в палатках, а не в читальных залах.

Последние пятнадцать лет проводит экспедиции в Монголии, Китае и Бурятии. Ищет. Копает. Сравнивает. Возвращается ни с чем — и снова уезжает.

Четвёртая страница — поведение.

Говорит так, будто рядом с ним всегда стоит карта XIII века. Постоянно чертит схемы, линии, маршруты — на салфетках, на полях газет, на столе, если под рукой ничего нет.

Носит с собой потрёпанный блокнот, где записаны «подсказки». От цитат из старых хроник до рисунков курганов, виденных во сне. Может внезапно замолчать посреди разговора, если вдруг «снизойдёт озарение».

Относится к монгольским степям как к живому существу. Верит, что степь сама выбирает, кому открыть свои тайны.

Пятая страница исписана мелким почерком.

Слабости.

Хроническая усталость, скрытая за фанатизмом. Страх умереть, не найдя сокровища. Болезненная зависимость от идеи «оставить след». Одиночество, которое он не признаёт, хотя в Европе есть дочь.

Готовность идти на риск, который нормальный человек назвал бы безумием.

Ин-хо перечитал последний абзац дважды.

Последняя страница — примечание Мэргэна.

«Вольф может быть полезен:

· ключевой источник знаний о древних монгольских родах;

· владеет информацией о легенде рода Сайнбарса;

· при встрече со мной не узнал во мне юриста, считает полевым исследователем».

Ин-хо закрыл папку. Положил руку на обложку — задержал на секунду.

— Адриан Вольф, — произнёс он вслух. — Ты будешь искать для меня.

Он подошёл к огромному глобусу в углу кабинета. Пальцы медленно повернули его, и тень от лампы скользнула по бескрайним просторам Центральной Азии.

Глава 13

ДОВЕРИЕ.

Ми-ран выбрала «Jungsik» — место, где можно говорить, не боясь, что соседний стол услышит. Третий этаж, стеклянная перегородка, вид на Чхондам-дон. Здесь кормили президентов и звёзд K-pop. Здесь же решали дела, которые не выносят в кабинеты.

Джи-вон опоздала на семь минут. Торопливо вошла как человек, у которого «всё горит», поправив жакет, будто ничего не случилось. Села напротив, положила на стол телефон экраном вверх — жест, который допустим во время дружеского обеда. Но Ми-ран, выгнув бровь, адресовала подруге немой вопрос.

— Извини, Ми-ран-а — сказала Джи-вон, не глядя на меню. — Возможен срочный звонок.

— И ты уйдёшь?

— Нет, конечно. Просто мне нужно быть в курсе. Айдол перед comeback’ом наведался в

Baskin-Robbin, похоже, проблема со связками.

Ми-ран покачала головой, совершенно не веря в то, что услышала. И Джи-вон поняла, что ляпнула глупость.

— Твой айдол обожрался мороженого? Это когда они к маме с папой и даже, наверное, в туалет без спроса не ходят? — Ми-ран решила сегодня с подругой не сглаживать острых углов.

Официант подошёл, разлил воду. Женщины заказали одинаковое: сет «Seoul», без вина, только вода. Ми-ран провела пальцем по краю бокала, собираясь с мыслями.

— Так что ты хотела обсудить? — спросила она, когда официант отошёл.

Джи-вон отложила салфетку. Посмотрела на подругу в упор, словно хотела поставить на место. Но поняв, что не права сказала с примирительными интонациями:

— Сразу о делах? Может, сначала поедим Ми-ран-а?

Ми-ран сделала глоток воды. Поставила бокал.

Подошёл официант и поставил перед Джи-вон и Ми-ран «сон ги» — паровое филе камбалы на соусе из ферментированного кимчи. Рядом — редька, которую парили в экстракте морских водорослей.

— Это наш фирменный сет «Seoul», — пояснил он. — Камбала с северного побережья, редька — из Канвондо, соус на основе кимчи, выдержанного четырнадцать месяцев.

Джи-вон кивнула. Официант поклонился и отошёл.

— Ми-ран-а, я тебе признаюсь честно, я в затруднительном положении.

Джи-вон произнесла это с той интонацией, которая обычно открывала дверь к разговору по душам. Чуть заниженный голос, чуть приоткрытая ладонь на столе — жест доверия, отработанный годами переговоров.

Ми-ран молчала.

Она смотрела на подругу, но лицо её оставалось отстранённым и безучастным. Ни обычного сочувствия, ни того мягкого кивка, который всегда появлялся, когда Джи-вон начинала издалека. Сегодня Ми-ран играла по-другому. Она решила: никаких слов поддержки. Никаких подыгрывающих вопросов вроде «что случилось» или «чем помочь».

Просто слушать и ждать.

Джи-вон выдержала паузу. Три секунды. Пять. Семь. Когда в ответ — только тишина и равнодушный взгляд, она растерялась.

— Ми-ран-а, что случилось? — голос её стал осторожным, почти неуверенным. — Ты какая-то злая…

Ми-ран чуть наклонилась вперёд. Стол между ними вдруг показался меньше, расстояние — короче. Она впилась взглядом в лицо подруги. В глаза, которые столько раз видели её слабости, её сомнения, её минутную усталость.

— Я думала, это ты мне расскажешь, Джи-вон-а.

Она чуть прищурилась. Руки её лежали на столе неподвижно — ни одного лишнего жеста.

— Позавчера ты мне плачешься и просишь помощи с Ин-хо. Сегодня ты сообщаешь мне, что вполне себе с ним общаешься, и, судя по всему, опять просишь помощи?

Джи-вон открыла рот. Закрыла. Такого напора от подруги, которая всегда была мягкой, дипломатичной, готовой сглаживать углы, она не ожидала.

— Ми-ран, я не…

— Ещё и врёшь с первых минут.

Ми-ран хлопнула ладонью по столу. Не сильно — но звук получился глухим, увесистым. За соседними столиками никто не обернулся — здесь были слишком хорошие манеры. Но Джи-вон вздрогнула.

Ми-ран отвернулась. Посмотрела в окно, на залитый солнцем Чхондам-дон, на одинокое лёгкое облачко. Ей было неприятно видеть подругу. Не потому, что она злилась. Потому что она чувствовала себя использованной.

Джи-вон молчала. Раскаяния она не чувствовала, но и окончательной сукой не была, а потому помимо воли неуверенно сдвинулась в сторону рассерженной подруги и взяла её за руку.

— Я не хотела тебя обманывать, — сказала она наконец. — Просто… я не знала, как сказать.

Ми-ран повернулась к ней. В глазах — не обида и не гнев. Равнодушие.

— Ты всегда знаешь, как сказать, Джи-вон-а. Ты для этого и живёшь.

Джи-вон опустила взгляд.

— Прости.

Ми-ран смотрела на неё. Смотрела пристально и молчала.

— Ладно, — сказала она наконец. — Рассказывай. Но без вранья.

Джи-вон кивнула.

— Я позвонила ему утром, сама. Сказала, что нужно встретиться, что вопрос жизни и смерти.

На словах о «жизни и смерти» Джи-вон едва заметно улыбнулась, вспомнив, как Ин-хо сам подкинул ей эту фразу, но рассказывать этого не стала.

Ми-ран продолжала смотреть в лицо подруги.

— Предположим. А вот это, — она словно обвела помещение рукой, — обед, встреча, это тебе зачем?

Заметив, как подруга замешкалась с ответом, словно перебирая в уме возможные варианты, Ми-ран повысила голос:

— Только не ври мне опять, Джи-вон. Только попробуй соврать… — она отдёрнула руку, которую держала Джи-вон.

ПОВОД.

— Ин-хо попросил, чтобы я вытащила его сегодня вечером из вашего дома, — выпалила Джи-вон. Словно бросалась в холодную воду — разом, не оставляя себе шанса передумать. — Сказал, что вечером его будут «воспитывать». И что после этого он не ручается за свою дееспособность.

Ми-ран сразу уловила, что это именно то главное, зачем её зазвала на обед подруга.

— Почему тебя? — задала она самый нелепый, но первый пришедший в голову вопрос.

Джи-вон с удивлением посмотрела на Ми-ран, пожала плечами и флегматично ответила:

— Наверно, просто под руку подвернулась.

Ми-ран кивнула, соглашаясь с ответом. Это было в духе Ин-хо.

— И что ты должна сделать?

Джи-вон уже хотела повторить то, что только что говорила, но Ми-ран её перебила:

— Нет, что ты должна сделать, чтобы его вытащить, — «вытащить» она произнесла с явным сарказмом. — Поджечь дом? Устроить стрельбу на улице? Что?

Джи-вон моргнула. До неё дошло.

— Придумать повод, — сказала она. И в голосе её прозвучало что-то среднее между ответом и вопросом. — Ин-хо сказал нужно придумать повод.

Теперь, когда она открылась, и недоговаривать дальше смысла не было, Джи-вон смотрела на подругу почти с облегчением. Словно сбросила груз, который тащила с самого утра.

— Придумать повод, — повторила она. — Всё что угодно. Вплоть до его обещания жениться.

Она чуть приглушённо рассмеялась. Не громко, но искренне — как человек, который наконец перестал сдерживаться.

Ми-ран засмеялась следом. Скорее за компанию. И ещё — от облегчения, что подруга ей доверилась.

— Жениться на ком? — уточнила Ми-ран на всякий случай. Голос всё ещё сохранял нотку тревоги, но смех уже разогнал былое напряжение.

Джи-вон сделала кругло-удивлённые глаза. Окинула взглядом пространство вокруг — пустой столик, официанта у соседней перегородки, окно с видом на Чхондам-дон — и уставилась на Ми-ран.

— Мне кажется, ему без разницы. — Она почти просияла. — Лишь бы его вытащили.

— Да, но жениться… — проговорила Ми-ран.

И подруги вновь рассмеялись: Джи-вон — облегчённо и весело, Ми-ран — растерянно, с тревогой в глазах.

Смех получился немного смущённым, но искренним. На несколько секунд между ними снова возникла та старая, почти девичья близость, когда можно было посмеяться даже над абсурдной ситуацией. Но уже через мгновение улыбка Ми-ран угасла.

Она посмотрела на подругу серьёзно и тихо спросила:

— Джи-вон-а… ты хоть понимаешь, во что ввязываешься?

Прежде чем Джи-вон успела ответить, к столику подошёл официант.

— Вам принести десерт? — спросил он.

Джи-вон посмотрела на Ми-ран.

— Нет, спасибо, — сказала та. — Мы уже уходим.

Она взяла со стола салфетку, промокнула губы. Положила на тарелку.

Официант осмотрел столик с нетронутыми блюдами.

— Извините, вы не притронулись к «коги» и «коб чхан»… Возможно, блюда вам не понравились? Или, может быть, упаковать их с собой?

— Нет-нет, всё было великолепно. Просто мы увлеклись разговором. Да, упакуйте, пожалуйста, с собой. — уверено ответила Джи-вон.

— Хорошо. Мы приготовим для вас пакеты. Это займёт несколько минут. — Он сделал паузу, ожидая, не последует ли других просьб. — Вы можете подождать в баре на первом этаже. Там есть мягкие диваны, а если хотите — можем подать кофе или чай.

— Спасибо, — кивнула Ми-ран.

Она поднялась первой. За ней — Джи-вон. Обе взяли сумки, и направились на выход.

Официант проводил их к лестнице, ведущей вниз, но не пошёл следом — только обозначил направление жестом, оставляя пространство для приватности.

— Ты правда собираешься это делать? — спросила Ми-ран подругу.

Джи-вон кивнула.

— У меня нет выбора.

— Выбор есть всегда.

— Тогда — я выбрала.

Ми-ран смотрела на неё и понимала: спорить бесполезно. Джи-вон уже решилась.

— Ладно. — Ми-ран приняла неизбежное. — Но придумай очень хороший повод. Не флопнись.

Джи-вон улыбнулась.

— Я постараюсь.

— Тогда слушай…

И по дороге в бар Ми‑ран вкратце пересказала подруге, что произошло утром в их доме, — только суть, без подробностей. Говорила тихо, глядя перед собой. Слова падали ровно, без лишних эмоций. Она придерживала подругу под руку — не вела, скорее, шла рядом.

Они спускались по широкой лестнице «Jungsik» — стены из серого камня, приглушённый свет, ни одной лишней детали. Здесь не торопились. Здесь даже секреты рассказывали не спеша.

— Утром за завтраком харабоджи спросил у Ён-су, обустроился ли Ин-хо в доме у озера.

Джи-вон шла рядом, не задавая вопросов. В её глазах мелькнуло острое любопытство — тот самый блеск, который Ми-ран знала с юности. Джи-вон всегда любила слушать.

— Оказалось, что никто ему ключей не давал. И он там вообще не появлялся. Никто не знает, где он опять ночевал.

Ми-ран сделала паузу. Обогнула столик в холле — кто-то из гостей поднялся ей навстречу, она чуть посторонилась, не отпуская руку подруги.

— Чон-хо и Гён-хо-ним сразу напряглись. В итоге харабоджи решил, что Ин-хо ведёт себя безответственно. Поручил Чон-хо связаться с юристами и провести с ним «воспитательную беседу».

Подруги подошли к бару. Тёмное дерево, мягкие диваны, приглушённый свет. Ми-ран отпустила локоть Джи-вон и села первой — на краешек дивана, выпрямив спину.

— И что ты думаешь? — спросила Джи-вон, садясь напротив.

Ми-ран коротко усмехнулась и в усмешке не было веселья.

— Я не жду хорошего выхода из этой ситуации. — она посмотрела на подругу, словно искала понимания. — Поэтому хорошо, что будет этот запасной план. В виде тебя и придуманного повода.

Джи-вон кивнула. Ни улыбки, ни попытки пошутить.

— Жениться значит… — обронила она многозначительно.

ОЖИДАНИЕ.

После обеда Гён-хо удалился в свой кабинет.

Буркнул: «Мне нужно подумать», — и закрыл за собой дверь.

Никто не спрашивал — о чём. В этом доме вопросы к патриарху задавали только тогда, когда он сам их разрешал.

Он вышел только к ужину.

Ён-су уже расставила приборы. Белая скатерть, фарфор, серебряные палочки. Она проверила каждую тарелку, каждую пиалу, каждую салфетку. Сделала шаг назад, оглядела стол. Всё на своих местах.

Она ждала, когда семья соберётся, чтобы подавать блюда сегодняшнего меню.

Гён-хо вошёл в столовую в условленный час. Прошёл на своё место, где сидел ещё его отец. Сел. Расправил плечи.

И с недовольным видом, который не стал скрывать, посмотрел на два пустующих места: Чон-хо и Ми-ран.

Слева от него — Хё-джин. Дальше — Со-юн, Юн-ги, Сун-ми. Все на месте. Все сидят, ждут, разглядывая тарелки. Только два стула пусты.

— Ён-су-сси, — голос патриарха прозвучал недовольно, в нём чувствовался холодок, от которого домработница чувствовала себя неуютно. — Мой сын предупреждал, что задержится?

Она поклонилась. Глубоко. Быстро.

— Нет, Гён-хо-ним. Он не предупреждал.

— А мённури? Она предупреждала?

— Нет. Она тоже не предупреждала.

Ён-су ответила той интонацией, которая появляется у слуг, не один десяток лет служащих в доме. Уважительно, чётко, без единого лишнего слова. Ни личных оценок, ни оправданий, ни предположений.

Гён-хо помолчал. Провёл пальцем по скатерти.

Присутствующие за столом внуки и внучки сделали вид, что не замечают недовольства харабоджи.

Хё-джин смотрел в телефон — хотя по правилам дома за ужином телефоны на стол не кладут. Со-юн поправляла салфетку, хотя та лежала идеально. Юн-ги налил себе воды и пил мелкими глотками, ставя чашку на стл после каждого глотка. Сун-ми опустила глаза в тарелку и не поднимала погружённая в свои мысли.

Гён-хо перевёл взгляд на пустые стулья.

— Будем ждать, — сказал он. — Ён-су-сси, позаботьтесь, чтобы еда не остыла.

Ён-су поклонилась.

— Слушаюсь.

Она вышла из столовой бесшумно, скользнув в дверь, как тень. Через несколько секунд из кухни донёсся приглушённый звон посуды.

За столом никто не проронил ни слова. Молодёжь не понимала реакции своего харабоджи, но не решалась спросить, видя его раздражение.

Часы на стене продолжали спокойно отсчитывать минуты, подчёркивая, что Чон-хо и Ми-ран до сих пор не появились.

— Сун-ми-я, расскажи, как твои успехи в школе, — добродушно поинтересовался дедушка.

Голос звучал тепло, по-домашнему. Но кого он обманывал — все за столом понимали пикантность ситуации. Выйти из-за стола, так ничего не поев, — не принято. А просто сидеть за пустым столом — неудобно.

Сун-ми подняла голову, поймала взгляд деда и тут же опустила глаза в тарелку. Соображала быстро, но ответа не находила. Потому что понимала: харабоджи спросил не про оценки. Он спрашивал про другое. Про атмосферу. Про то, что творится в школе после того самого выступления. Про Ин-хо.

За столом замерли. Хё-джин перестал вертеть в пальцах телефон, Со-юн отложила салфетку, Юн-ги перестал пить воду.

Столовая — это не место для разговоров. Это не гостиная. Здесь кушают, а не разговаривают. Но сегодня правила менялись прямо на глазах.

Сун-ми открыла рот, чтобы что-то сказать — и неважно что, лишь бы заполнить паузу.

В этот момент с улицы донёсся рокот спортивного мотоцикла.

Низкий, тягучий, с хрипотцой — не тот звук, который издаёт городской скутер или скромный корейский байк. Это был тяжёлый, злой, почти хищный рык мощного двигателя. Так мог звучать только двигатель под полторы тысячи кубиков.

Реакция сидящих за столом домочадцев поделилась надвое.

Дети удивлённо уставились на окна. Хё-джин привстал, выглядывая, что там за окном. Со-юн повернула голову к стеклу, за которым уже сгущались сумерки. Юн-ги, не скрывая любопытства, подался корпусом вперёд, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь плотные шторы. Сун-ми замерла с открытым ртом — её ответ на вопрос так и повис в воздухе.

А Гён-хо осознал, что раздражается ещё сильнее. Он-то почти со стопроцентной вероятностью догадался, кто мог подъехать к ним на ужин на мотоцикле.

Никто не успел ничего сказать. Дверь в столовую открылась — и в проёме появился Ин-хо.

Шлем он держал зажатым под мышкой — чёрный глянец, карбон, агрессивные линии. Волосы, приглаженные назад, теперь чуть растрепались у висков, но не потеряли формы.

Он был одет не в тот костюм что прошлый раз. Сегодня — полная перемена.

На нём была кожаная куртка-косуха от Saint Laurent. Плотная, мягкая, с лёгким блеском дорогого тиснения. Короткая, по талию, с широким отложным воротником, на котором проступал воронёный блеск металлических заклёпок. Никаких лишних молний, никаких нашивок. Только едва заметный логотип на левом рукаве — чёрный на чёрном.

Под ней — простая чёрная футболка Rick Owens. Широкий вырез, спущенные плечи. Одежда сидела будто на полразмера больше, чем нужно. Но это была та самая небрежность, за которую платят сотни тысяч вон.

Джинсы — Acne Studios. Прямой крой, глубокий чёрный цвет. Чистые, как смоль, они сидели идеально, облегая бёдра и чуть сужаясь к низу.

На ногах — брутальные байкерские ботинки Balenciaga. Массивная подошва, чёрная кожа, металлические вставки на носках. Тяжёлые, как танковые гусеницы, они при каждом шаге глухо стучали по паркету.

На запястье — всё те же Jacob & Co. Epic X Black Titanium. На другой руке — массивный браслет Chrome Hearts из грубого серебра с крупными звеньями и крестами на застёжке.

Ин-хо поднял голову, обвёл взглядом столовую. Левый глаз блеснул янтарным — остро, быстро. Правый остался спокойным, тёмным.

— Аннёнхасэё, — поприветствовал он сидящих за столом. — Я не опоздал к ужину?

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

*До реформы 2023 года в Ю.Корее существовала лазейка - можно было жениться с 16 лет при согласии родителей или опекунов. Возрастом согласия в Ю.Корее считается 16 лет.

Глава 14

НУ И НУ.

В столовую заглянула Ён‑су, чтобы понять, будут ли какие‑то дополнительные распоряжения от Гён‑хо. Патриарх, поймав её вопросительный взгляд, молча покачал головой, а затем перевёл внимание на вошедшего Ин‑хо.

— На ужин ты не опоздал, — недовольно проворчал Гён‑хо, — но оделся скорее для вечеринки в гараже, чем чтобы сесть за стол в приличном доме.

Ин‑хо ничуть не смущаясь, пожал плечами. Кожаная косуха едва заметно скрипнула при движении.

— Вы удивительно проницательны, харабоджи, — ответил он, выделив обращение интонацией, но обезличив слово, сделав его почти формальным. — После ужина меня как раз ждут в гараже.

Хё‑джин недовольно фыркнул. Но осудил он совсем не внешний вид.

— Это же не 125‑кубовый мотоцикл, судя по выхлопу? Разве тебе можно таким управлять? Ты же несовершеннолетний, — он огляделся вокруг, явно призывая всех присоединиться к порицанию. — Езда без прав — это не шутки.

— О, — коротко и ёмко ответил Ин‑хо. Совсем по‑корейски, на выдохе.

Хё‑джин некоторое время смотрел на него с видом взрослого, поймавшего ребёнка на проступке. Он принял, по его мнению, суровый вид и пристально посмотрел Ин‑хо в лицо избегая смотреть в глаза.

Но пауза затягивалась. А поскольку своим высказыванием Хё‑джин перетянул фокус внимания на себя, теперь все, включая по‑прежнему недовольного Гён‑хо, смотрели именно на него.

Хё‑джин начал краснеть. Он явно смутился, сбитый с пьедестала превосходства и осуждения, на который сам только что влез.

Все молчали.

Хё‑джин смотрел на Ин‑хо. Все смотрели на Хё‑джина. А Ин‑хо спокойно разглядывал расписной в стиле данчхон потолок.

Не выдержав абсурдности этой сцены, Со‑юн тихо хихикнула. За ней захихикали Сун‑ми и Юн‑ги.

Хё‑джин начал краснеть ещё сильнее.

— Что «да»? Отвечай! — Хё‑джин всё ещё пытался надавить.

— Да, несовершеннолетний, — Ин‑хо перевёл взгляд с орнамента потолка на ставшего красным как помидор Хё‑джина. — Такой же был вопрос. — Ин-хо посмотрел на окружающих словно призывая их в свидетели.

И опять он отыграл интонацией совсем не ту эмоцию, которую могли ожидать в данной ситуации.

От него ждали если не испуга, то как минимум смущения: ещё бы — поймали на таком серьёзном проступке. Любой на его месте должен был оправдываться и извиняться.

А что сделал он?

В его исполнении фраза «такой же был вопрос» прозвучала так, словно он сказал: «Правда, я молодец? Всё понял, запомнил и ответил!».

Такая непосредственность обескураживала.

Хё‑джин, невзирая на почти тринадцатилетнюю разницу в возрасте, был готов кинуться в драку. И, возможно, кинулся бы, если бы был уверен, что справится.

А он был уверен, что нет, не справится. Это раз. И во‑вторых, затевать драку в присутствии патриарха чревато серьёзными последствиями. Последствиями именно для него, Хё‑джина. Потому что этому мичинному вряд ли что‑то будет.

Видя, что старший брат оказался в неловкой ситуации из‑за своей неудачной попытки выглядеть сонбэ, Сун‑ми решила воспользоваться моментом:

— Ин‑хо‑сси, меня и тебя пригласили на день рождения к моей школьной подруге, и она очень просила нас прийти…

Теперь внимание всех, словно лучи софита, перекинулись на сразу засмущавшуюся школьницу.

Со‑юн, у которой были личные планы насчёт Ин‑хо, недоумевая, спросила:

— Когда это вас успели пригласить?

Судя по выражениям лиц родственников, они думали примерно так же.

— Ещё на прошлой неделе, — чуть слышно ответила Сун‑ми, окончательно оробев.

А это стало настоящим хуком. То, что пролепетала Сун‑ми, просто не могло быть правдой. Так думали все, поскольку были очевидцами самого первого дня появления Ин‑хо.

Они просто не были знакомы — Ин‑хо и Сун‑ми.

— Сун‑ми, ты хорошо себя чувствуешь? — в вопросе, заданном старшей сестрой, скрывалось множество подтекстов, и большинство — обидные.

Ин‑хо неожиданно пришёл на помощь младшей Пак. Он вспомнил тот вечер во время их первой встречи в полутёмном коридоре этого дома.

— Это так важно для тебя? Чтобы мы пришли вместе? — он смотрел прямо на неё.

— Очень! Очень важно, — Сун‑ми не сводила теперь взгляда с Ин‑хо и смотрела так, словно от него зависел результат сунын.

— Ну… — начал говорить Ин‑хо, и все теперь смотрели на него.

— День рождения завтра, — почти выкрикнула Сун‑ми поспешно.

— Ну и ну. — многозначительно закончил свою речь Ин‑хо, в свою очередь ошалело глядя на юную интриганку.

Возникший чончок, тот самый корейский момчит‑ступор, охвативший всех за столом, по духу сильно напоминал немую сцену из Гоголевского «Ревизора».

И словно следуя законам жанра, за открытым окном послышался шум от подъехавшего автомобиля. А на сцену, не меняя декораций, собирались выйти новые актёры.

«Чон‑хо или Ми‑ран, кто приехал первым?» — подумал патриарх, в то время как «молодёжь» продолжала играть немую сцену.

Вновь заглянула Ён‑су. Она остановилась в дверях, сложив руки перед собой, и тихо, но отчётливо произнесла:

— Гён‑хо‑ним, приехал господин Чон‑хо. Мне подавать ужин?

Гён‑хо медленно повернул голову к домработнице. Патриарх выдержал небольшую паузу, будто взвешивая, стоит ли начинать ужин без жены сына, но всё‑таки кивнул.

— Подавай, — распорядился он ровным голосом. — И скажи сыну, пусть поторопится.

Ён‑су поклонилась глубже обычного и бесшумно исчезла в направлении кухни. Её шаги были почти неслышны: многолетняя привычка быть тенью в этом доме давала о себе знать.

В столовой повисла новая, настороженная атмосфера ожидания. Все понимали: вот‑вот войдёт Чон‑хо, и напряжение, уже и так висевшее в воздухе, станет совсем невыносимым. Особенно после того, как Ин‑хо только что устроил небольшой цирк своим внешним видом.

Ин‑хо же, казалось, совершенно не чувствовал тяжести момента. Он по‑прежнему стоял в дверях, слегка опираясь плечом о дверной косяк, и с лёгким интересом наблюдал за происходящим, будто смотрел хорошо поставленный спектакль, перекидывая из руки в руку шлем Arai Corsair-X RC, топовая модель.

Сун‑ми всё ещё слегка краснела, Со‑юн бросала на неё быстрые оценивающие взгляды, Хё‑джин пытался сохранить остатки достоинства, а Юн‑ги лишь переводил взгляд с одного на другого, явно наслаждаясь этим неожиданным развлечением.

Гён‑хо тяжело выдохнул и постучал пальцем по краю стола — один раз, потом второй.

— Садитесь все, — произнёс он наконец. — Ужин есть ужин.

ЖЕЛЕЗОБЕТОННЫЙ ПОВОД,

Джи-вон после встречи с Ми-ран вернулась к себе в с Агентство Starlight Entertainment.

Она стремительно ворвалась в кабинет распахнув на распашку дверь. С ходу бухнулась в своё кресло. Чёрное, графитовое Herman Miller Embody, с высокой спинкой, гибкими рёбрами поддержки и холодной технологичностью, идеально подчёркивающей её характер.

Кресло приветственно скрипнуло — приняло.

— Где мой американо со льдом, двойной эспрессо, без сахара? — привычно выкрикнула она. Не глядя, в пустоту кабинета. Абсолютно уверенная, что будет услышана.

На столе чудесным образом появился бокал — конденсат на стекле, лёд ещё не растаял. Кто-то из помощников заметил, как она заезжала на парковку.

Джи-вон сделала глоток. Поставила бокал.

Ей предстояло в режиме мозгового штурма придумать железобетонный повод, способный вытянуть Ин-хо из дома Паков.

Пальцы возбуждённо застучали по столу — коротко, резко, как пулемётная очередь.

— Позовите ко мне schedule-менеджера. Срочно.

Ответа не потребовалось. В агентстве все знали, что «срочно» у Джи-вон означает «бегом».

Через минуту в кабинет буквально влетел schedule-менеджер Чха Ын‑джу

Худой, жилистый, с вечно взъерошенными волосами — будто он только что пробежал марафон между этажами. В одной руке — планшет, в другой — стопка распечаток, в ухе мигала блютуз-гарнитура. А во рту, как всегда, торчал колпачок от ручки — его фирменный антистресс, без которого он, кажется, не мог дышать.

— Джи-вон-ним! — выдохнул он. — Я здесь. Говорите, что нужно.

— Всё. Абсолютно всё Ын-джу. — Джи-вон откинулась в кресле, скрестила руки на груди, посмотрела на него так, что даже гарнитура в его ухе испуганно пикнула. — Кто где, кто на каком шоу, кто в каком здании, кто в каком городе. Мне нужна полная картина. Прямо сейчас.

Schedule-менеджер сглотнул. Сделал шаг вперёд, положил планшет на стол, развернул распечатки веером — как карты перед дилером.

— Расписания всех шоу, всех групп, всех сольников, всех коллабов. Обновлено десять минут назад.

Он ткнул пальцем в планшет. На экране вспыхнула сетка расписаний — плотная, как пробки на Каннам-дэро в вечерний час пик.

— Начинаем, — сказала Джи-вон. — У нас мало времени.

Она взяла распечатку, пробежала глазами.

— Где Eclipse?

— Завтра утром вылетают в Осаку. Выступление на M-! Countdown. Возвращаются через три дня.

— Кто ещё в Сеуле?

Schedule-менеджер пролистнул планшет.

— «Starlight Girls» сегодня вечером запись на KBS. «Neo Soul Band» — завтра днём фотосессия в Чхондам-доне. Из сольников — Кан Да-хён на съёмках рекламы весь день, Чон У-джин на радио в Пусане.

— Пусан — это далеко, — заметила Джи-вон.

— До Пусана три часа на поезде, — уточнил менеджер.

Джи-вон усмехнулась — коротко, без веселья. Полезла в свой телефон.

— Нет Ын‑джу. Ищи ближе. Идеально в Сеуле.

—Есть показ…

Джи-вон отложила телефон, посмотрела на schedule-менеджера.

— Забудь про показ. Это слишком мелко. Паки не отпустят его на такой фейк.

Она встала, прошлась по кабинету.

— Кан Джун-хо. — Она произнесла имя, будто пробуя его на вкус. — Сегодня вечером он где?

Schedule-менеджер застучал по планшету.

— У него запись «Музыкальной гостиной» на KBS. С восьми до десяти. Прямой эфир.

— Тема?

— «Новые голоса К-поп. Взгляд легенды».

Джи-вон остановилась. Повернулась к менеджеру.

— Кто из артистов участвует?

— Трое. Все уже утверждены. — Он пролистал страницу. — Ким Ха-ын из «Starlight Girls», сольный дебютант Пак Чан-хён и… — он запнулся.

— И?

— И группа «Eclipse». Ваша группа. Их менеджмент подтвердил участие два дня назад.

Джи-вон замерла.

— Eclipse? — переспросила она. — Они же завтра в Осаку вылетают.

— Успевают. Запись с восьми до десяти, потом в аэропорт, ночной рейс. Так утвердили.

— И Кан Джун-хо будет их интервьюировать?

— Да. Вживую. Прямой эфир.

Джи-вон медленно опустилась в кресло.

В голове щёлкнуло. Как затвор фотоаппарата. Картинка зафиксировалась и проявилась в сознании.

Джи-вон посмотрела на schedule-менеджера.

— Ин-хо не артист, — сказала она. — Он не подписан. Не засвечен. Не представлен публике как певец.

— Да, — осторожно подтвердил менеджер.

— Но Кан Джун-хо его видел. В Galleria. И звонил мне с тех пор три раза. Я не брала трубку.

Менеджер побледнел.

— Джи-вон-ним, вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, — перебила она, — что у меня есть железный повод. Тот, от которого семейство Паков не сможет отказаться. Потому что если Ин-хо не появится сегодня вечером на KBS, Кан Джун-хо спросит в прямом эфире: «А где тот парень, который пел в Galleria? И почему его нет в моей студии?»

Она усмехнулась. Холодно. Безжалостно.

— И тогда всем станет плохо. И мне, и Eclipse, и «Starlight Girls», и Пак Чан-хёну. А Пакам придётся объяснять, почему их опекаемый мальчик избегает легендарного продюсера, который хочет с ним поговорить.

— Это шантаж, — тихо сказал Чха Ын‑джу.

— Это бизнес, — поправила Джи-вон. — Разницу улавливаешь?

Она взяла телефон, набрала сообщение Ми-ран.

«Повод есть. Скажи своим, что Кан Джун-хо требует присутствия Ин-хо на записи сегодня вечером. Если его не будет, легенда спросит в прямом эфире, почему такой талантливый артист, которого все хотят видеть, прячется от публики».

Отправила.

Посмотрела на менеджера.

— Иди работай. У нас мало времени.

Schedule-менеджер Чха Ын‑джу выскочил из кабинета.

Джи-вон осталась одна.

— Кан Джун-хо-сонбэ, — сказала она в пустоту. — Вы хотели поговорить с этим мальчиком. Я вам его приведу.

Она отхлебнула кофе.

— Ин-хо, тебе нужен повод? Я тебе его дам.

УЖИН.

Ён‑су успела расставить на столе блюда, когда к столу вышел Чон‑хо.

Он бесшумно появился в дверях столовой — так умеют только те, кто привык быть в центре внимания. Поправив манжету, Чон‑хо нервно вздохнул.

Он немного удивился отсутствию жены, но ничего не сказал. Коротко поприветствовал всех кивком — без привычного «аннёнхасэё» — и сел на своё место во главе стола. Как сегодняшний фактический глава семьи.

Ён‑су уже разливала суп.

Гён‑хо сразу почувствовал — у сына что‑то случилось. Он знал эту интонацию, этот взгляд, эту лёгкую напряжённость в плечах. И хотел знать — что именно.

— Я звонил тебе днём, — произнёс патриарх вполголоса.

Он не смотрел на сына. Накладывал себе порцию тушёной говядины с овощами в подливе на основе соевого соуса и кунжутного масла — методично, аккуратно, будто это было единственным, что его сейчас интересовало.

Чон‑хо макнул кусочек рыбы в острый соус из кимчи. Прожевал. Спокойно, не торопясь.

— Я видел.

Гён‑хо перестал есть. Поднял голову. Посмотрел на сына. В его взгляде читалось удивление.

— Видел и всё? — переспросил он. — Почему не ответил?

Чон‑хо помолчал. Он посмотрел в сторону неторопливо жующего Ин‑хо. Тот сидел с краю, в свободной позе — откинувшись на спинку стула, держа палочки на весу. Не слишком расслабленно, но и не напрягаясь. Как человек, который давно научился не обращать внимания на то, что не касается его напрямую.

Перевёл взгляд на отца. И совсем тихо, одними губами, произнёс:

— Потом.

Короткое слово повисло над столом, словно тяжёлый груз. Два слога, произнесённые почти шёпотом. В них чувствовалось и усталость, и напряжение, и явное нежелание обсуждать вопрос при всех.

Ён‑су, наливавшая чай, замерла на короткий миг — и тут же продолжила, делая вид, что ничего не слышала.

Гён‑хо прищурился. Недолго, пару секунд. Потом едва заметно кивнул, принимая ответ. Он знал своего сына достаточно хорошо, чтобы понять: если Чон‑хо говорит «потом», значит, дело серьёзное и требует приватного разговора. Не за столом. Не при детях.

Ин‑хо продолжал есть, как ни в чём не бывало. Он аккуратно подцепил палочками кусочек говядины, отправил в рот. Прожевал. Взял чашку с чаем, сделал глоток. Ни одного лишнего движения, ни одного лишнего слова. Только уголки губ едва заметно трогала лукавая усмешка. Словно он знает, о чём они будут говорить.

Сун‑ми украдкой бросала взгляды то на Ин‑хо, то на деда, то на отца. Её глаза напряжённо перескакивали с одного лица на другое — она пыталась прочитать ситуацию, собрать разрозненные кусочки пазла, который никак не складывался.

Со‑юн молчала. Делала вид, что полностью сосредоточена на еде — ковыряла рис, подносила ко рту, отставляла, снова бралась за палочки. Но ни одного кусочка так и не съела.

Хё‑джин и Юн‑ги тоже предпочли не вмешиваться. Оба чувствовали — сейчас лучше просто не лезть. Не задавать вопросов. Только переглядывались, но не демонстративно, а как бы невзначай.

Стук палочек о фарфор, приглушённое звяканье чашек. Шум за окном — Сеул жил своей жизнью, не зная и не ведая, что происходит в столовой дома Паков.

Гён‑хо взял чашку. Отпил.

— Ешьте, — сказал он, обращаясь ко всем, но глядя на сына. — Еда остынет.

Все снова зашевелились. Задвигали палочками, заскребли ложками по пиалам.

РАЗГОВОР

Когда ужин близился к завершению, Чон‑хо всё‑таки начал неприятный, но необходимый разговор.

Он аккуратно отодвинул приборы и положил их на край тарелки, после чего посмотрел прямо на Ин‑хо.

— Ин‑хо, — начал он. — Мне сегодня позвонил твой адвокат.

Не успел глава семейства продолжить — ему тут же ответили.

— Какое совпадение, Чон‑хо‑ним, — обрадованно произнёс Ин‑хо, не отрывая взгляда от своей тарелки. — Мне сегодня тоже позвонил ваш юрист.

Все сидящие за столом мгновенно насторожились, не смея лишний раз шевельнуться. Даже дыхание стало тише. За исключением, пожалуй, старого патриарха. Но и Гён‑хо предпочёл пока помалкивать, внимательно следя за развитием событий.

Появление у Ин‑хо адвоката стало для него неожиданностью. Хотя, конечно, любой несовершеннолетний в Корее имел такое право — защищать свои интересы. Но сам факт, что юноша уже успел этим воспользоваться…

«Старею…» — мелькнула у него тоскливая мысль.

— Действительно… совпадение, — проговорил Чон‑хо после небольшой паузы, то ли соглашаясь, то ли досадуя.

Глава 15

— А этот Мэрген… Кто он и почему согласился вмешаться? — Чон‑хо начал с простых вопросов, стараясь не сильно давить.

— Разве он во что‑то вмешивался? — переспросил Ин‑хо.

Гён‑хо резко хлопнул ладонью по столу — негромко, но весомо, чтобы все это прочувствовали.

— Отвечай старшим.

Ин‑хо пожал плечами и бросил выразительный, почти насмешливый взгляд в сторону Хё‑джина. Вслух он произнёс:

— На что отвечать? Кто такой Эрдэнэ Мэрген или почему согласился?

Хё‑джин вновь покраснел, явно уловив подтекст о двух совершенно разных вопросах.

— Эрдэнэ Мэрген — старинный друг семьи, — произнёс Ин‑хо. Именно так — «старинный», а не «старый».

— А согласился почему? — напомнил вторую часть вопроса Чон‑хо.

Ин‑хо в ответ пристально посмотрел прямо в глаза председателю и слегка покачал головой, словно без слов говоря: «И чему вас только учили?» Но вслух произнёс совсем другое:

— Чон‑хо‑ним, у вас есть друг?

Чон‑хо, словно испытывая лёгкий дискомфорт от самого вопроса, снова принялся поправлять манжеты рубашки — его привычный жест, когда он не знал, как точно реагировать, и нужна была короткая пауза.

— Конечно. У нашей семьи множество друзей, — ответил он, явно намереваясь поставить точку.

— Это объясняет почему, — тихо, почти себе под нос, но достаточно громко, чтобы все услышали, сказал Ин‑хо.

— Почему — что? — мгновенно подхватил Чон‑хо.

Ин‑хо развёл руки в стороны в жесте «я тут ни при чём»:

— Почему у вас посторонние, наёмные адвокаты семейными делами занимаются.

Чон‑хо бросил короткий, укоризненный взгляд на отца. Ведь это была его идея — высказанная сгоряча.

Гён‑хо понял, что разговор зашёл слишком далеко для столовой. Продолжать его здесь — значит окончательно потерять контроль над ситуацией.

Он тяжело поднялся из‑за стола:

— Чон‑хо, мы продолжим этот разговор в моём кабинете.

Чон‑хо кивнул:

— Да, отец. Так будет удобнее всего.

Он посмотрел на Ин‑хо, ожидая реакции — чтобы тот понял: разговор касается его, и его тоже приглашают в кабинет.

Ин‑хо же сидел всё так же спокойно, с лёгкой, едва заметной улыбкой будто наблюдал за хорошо разыгранным, но предсказуемым спектаклем.

ЛАВИНА

Получив сообщение от Джи‑вон, Ми‑ран застыла на месте прямо посреди галереи.

Она стояла возле большой белой стены, где ещё утром вешали новую серию работ молодого корейского художника. Телефон в руке вдруг потяжелел, будто весил не сто грамм, а полновесный килограмм. Экран продолжал светиться.

Ми‑ран медленно выдохнула. Её подруга… Ну конечно. Настоящая авантюристка, безрассудная до крайности. Потащить Ин‑хо на этот эшафот — уж лучше бы они, правда, его похитили. Это хотя бы выглядело логично.

А вот спонтанное участие в знаменитом шоу на канале KBS, да ещё в прямом эфире — это не просто риск на грани катастрофы, это и есть сама катастрофа.

Телефон снова завибрировал. Новое сообщение:

«Он даст сигнал, у нас будет полчаса. Я перезвоню».

Ми‑ран почувствовала, как внутри что‑то холодеет — медленно, но неотвратимо, словно по венам разлили ледяную воду: «Безрассудная до крайности? Да она просто отбитая на всю голову!»

Когда‑то, ещё до рождения детей, они с Чон‑хо отдыхали на горнолыжном курорте в Альпах. И однажды она увидела сход снежной лавины — вживую, не на видео. Сначала — едва заметное шевеление снега на самой вершине. Потом — лёгкая рябь, бегущая по склону, словно дрожь по коже. А затем — миллионы кубометров снега, летящие вниз, увлекают за собой всё новые и новые массы. Грохот был такой, что закладывало уши. Воздух дрожал. Земля дрожала.

Тогда лавина сошла штатно, по много раз пройденному пути, и рухнула в ущелье. Но чувства… От безмятежного любопытства — к животному ужасу. Этот переход она запомнила навсегда.

Позже она узнала, что многие специально приезжают в тот посёлок каждый год, чтобы поймать сход лавины, чтобы снова испытать это чувство. Ми‑ран не удивилась. Но сама — больше никогда туда не ездила.

И сейчас, стоя посреди своей тихой, светлой галереи и глядя на сообщение Джи‑вон, она вдруг поняла: то, что они затеяли, очень похоже на ту лавину. Только теперь она не наблюдатель. Теперь она — прямо на склоне.

Ми‑ран медленно опустила телефон. Пальцы чуть подрагивали.

Она представила, как Ин‑хо сидит за ужином с её семьёй, как Гён‑хо хмурится, как Чон‑хо уже готов провести «воспитательную беседу», а они с Джи‑вон собираются выдернуть его прямо из‑за стола и бросить в прямой эфир к легендарному Кан Джун‑хо под пресс общественного мнения.

Это было безумие.

И в то же время — гениально.

Ми‑ран закрыла глаза на секунду, глубоко вдохнула и выдохнула. Когда открыла глаза, в них уже не было растерянности. Только решимость и лёгкий, почти незаметный блеск азарта.

— Ну что ж… — тихо произнесла она себе под нос. — Раз пошла такая... лавина…

Она быстро набрала ответ Джи‑вон:

«Я готова».

ВОСПИТАТЕЛИ

Кабинет патриарха Daewon Group всегда действовал на людей одинаково — подавлял и заставлял чувствовать себя меньше. Книжные шкафы от пола до потолка, корешки в тёмной коже и золотом тиснении. Стены в деревянных панелях из ценных пород, натёртых до глубокого зеркального блеска. В воздухе — тяжёлый, въевшийся запах старых привычек, власти и табака. На массивном столе — коробка «Golden Grass».

И трое мужчин. Три поколения.

Гён-хо — 75, патриарх, чьё слово весит как статья закона.

Чон-хо — 55, председатель, чья воля — словно рыночная капитализация.

Ин-хо — 17, подопечный, чей взгляд — вызов всей системе.

Гён-хо прошёл к своему креслу — тому самому, которое помнило ещё его отца. Опустился медленно, уверенно, привычно. Но вопреки многолетней привычке не стал притрагиваться к курительной трубке.

Не сейчас. Курение трубки предполагало размышление, размеренную беседу, неторопливое течение мыслей. А сейчас предстояло нечто иное. Сейчас нужно было «выпороть» одного юнца, который с чего-то решил, что правила не для него.

Чон-хо встал с края стола. Обошёл кресло, оставленное для Ин-хо, и замер у стены — не прислонился, просто встал, скрестив руки на груди. Так он стал как бы выше сидящего. Так он оказался в позиции «над».

Ин-хо будто специально прогрохотал своими тяжёлыми байкерскими Balenciaga по натёртому паркету и сел в кресло, приняв позу человека, который пришёл не каяться, а принимать просителей. Ровная спина, развёрнутые плечи, гордо вскинутая голова, правая рука небрежно лежит на бедре — словно римский патриций, а не семнадцатилетний кореец на воспитательной беседе.

Гён-хо аж «хекнул» от такой выходки.

Чон-хо не стал реагировать на внешние раздражители. В конце концов, мальчишка просто сидел с гонором и апломбом, совершенно не соотносящимися с реальностью и не признающими никакой власти.

Тишина затянулась.

Гён-хо первым нарушил молчание.

— Ты понимаешь, почему ты здесь?

Ин-хо повернул голову к старику. Янтарный глаз блеснул в полумраке кабинета.

— Даже не догадываюсь.

— Ты не ночевал в доме у озера, — Гён-хо не спрашивал — утверждал. — Твои опекуны не знали, где ты. — поправился. — Мы не знали, где ты.

— Я был на работе, — ответил Ин-хо. Голос ровный, без оправданий. — Я очень много работаю. Я работоголик.

— Трудоголик. — автоматически поправил патриарх.

— И это тоже. — признал Ин-хо.

— Работа заканчивается. Ночь — время для отдыха и сна, а не для прогулок на мотоциклах неизвестно где.

— Я несовершеннолетний, — сказал Ин-хо. — Мне нужен сон?

Чон-хо, стоявший у стены, одёрнул:

— Не умничай.

Гён-хо продолжал, голос становился тяжелее:

— Ты живёшь в доме семьи Пак. Ты под опекой нашей семьи. Это накладывает на тебя обязательства. Ты должен уважать правила этого дома.

— Какие правила? — искренне заинтересовался Ин-хо.

Чон-хо шагнул ближе от стены.

— Во-первых, ты не должен исчезать без предупреждения. Во-вторых, ты обязан отвечать на звонки опекунов. В-третьих, все свои поступки ты должен согласовывать.

— Конкретно, что нужно было согласовать, если я, можно считать, и дня в вашем доме не жил? — возразил Ин-хо.

— Твоё трудоустройство. Ты должен объяснить свой поступок, — отрезал Чон-хо. — Ты должен показать, где ты ночевал. Что вообще с тобой происходит? Где ты всё время переодеваешься?

Ин-хо молчал. Смотрел прямо перед собой.

— И ты должен извиниться, — сказал Гён-хо.

— Перед кем? За что? — спросил Ин-хо.

— Перед семьёй. За то, что заставляешь нас волноваться. За то, что не отвечаешь на звонки. За то, что ведёшь себя так, будто тебе всё равно.

Ин-хо перевёл взгляд на Чон-хо.

— А если мне действительно всё равно?

Чон-хо напрягся. Пальцы его, сцепленные на груди, сжались сильнее.

— Тогда ты не уважаешь нас. А если ты не уважаешь нас, зачем ты здесь?

— Это риторический вопрос? — Ин-хо слегка наклонил голову. — Или это не вы меня привезли из Пусана в Сеул?

Чон-хо не ответил.

Гён-хо взял паузу, потом произнёс уже спокойнее, но с железной твёрдостью:

— Мы не хотим тебя наказывать. Мы хотим, чтобы ты понял: в этом доме есть порядок. И ты должен ему следовать.

— Какой порядок? — спросил Ин-хо с интересом.

— Порядок, при котором старших уважают. При котором не пропадают на ночь, заставляя всех волноваться. При котором соблюдают правила приличия, даже если не согласен с ними.

Ин-хо повернул голову к Гён-хо. Посмотрел на него долгим, немигающим взглядом.

— А если я не смогу следовать этому порядку?

Гён-хо замолчал.

Чон-хо шагнул ещё ближе.

— Тогда тебе придётся выбрать место, — сказал он жёстко.

— Какое место? — Ин-хо усмехнулся одними уголками губ. — Вы меня выгоняете?

— Мы о тебе заботимся, — поправил Гён-хо.

— Место в частном пансионе: Seoul International Boarding Academy (SIBA), Daewon Leadership Institute (DLI) или Jeju Arts & Discipline Boarding School (JADBS). Выбирай. Это элитные учебные заведения, там много детей из очень уважаемых семей. И нам не придётся за тебя волноваться.

— Вы меня воспитываете, — возмутился Ин-хо. — Как ребёнка.

— Ты ребёнок, — сказал Чон-хо. — Тебе семнадцать.

— Мне семнадцать, — согласился Ин-хо. — И это проблема.

Он встал с кресла, на несколько секунд замер рассматривая своих собеседников.

— Я понял ваши требования. Я подумаю.

И направился к двери.

— Сядь, — сказал Гён-хо. Голос его звучал тихо, но в нём чувствовалась сталь.

Ин-хо остановился. Повернулся.

— Я сказал: я подумаю. Этого не достаточно?

Гён-хо смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом словно озвучил приговор:

— Сядь и выбери себе пансионат.

— Работу ты нашёл по буклету? Вот и школу выбери так же, — добавил Чон-хо.

НОВОСТЬ

В дверь кабинета постучали.

Торопливо, настойчиво — так стучат, если не хотят ждать. Патриарх с сыном недовольно переглянулись. Ин‑хо сделал ещё один шаг к выходу, не касаясь ручки.

Дверь открылась.

В кабинет вошла взволнованная Ми‑ран. Щёки раскраснелись, дыхание сбилось — словно она бежала по лестнице. Жакет наброшен на плечи, сумка всё ещё висела на локте — не успела его снять.

— Прошу прощения, абоджи, — выпалила она, даже не поклонившись как следует. Повернулась к Ин‑хо, который замер возле двери.

— Ин‑хо, ты почему ещё здесь? Хочешь нас всех подвести? Да почему с тобой всё так сложно? — казалось, она искренне негодовала на очередной проступок подопечного.

Ин‑хо не успел ответить. Ми‑ран отвернулась от него — резко, будто потеряла интерес к его существованию, — и обратилась к свёкру.

— Абоджи, у Ин‑хо, оказывается, сегодня вечером эфир на KBS. В шоу Кан Джун‑хо.

Она перевела дыхание.

— Джи‑вон внизу, сама не своя. Национальное телевидение, а она не может до него дозвониться.

По лицу Ин‑хо скользнула лукавая улыбка. Слишком лёгкая, слишком быстрая — чтобы кто‑то заметил. Внимание мужчин оставалось направлено на Ми‑ран.

— Прошу прощения, уважаемая Ми‑ран‑ним, — сказал Ин‑хо, и голос его звучал расстроенно, даже виновато, — видимо, опять что‑то с телефоном, никто не может дозвониться. Прямо беда какая‑то последнее время. Придётся купить новый.

Ми‑ран бросила на него короткий взгляд и тут же отвела его.

— Ми‑ран‑а, — вмешался Чон‑хо, — о чём ты говоришь? И где ты была?

— Дорогой, лучше пойдём, выйдем в гостиную, — сказала Ми‑ран, не повышая голоса, но с той интонацией, которую Чон‑хо знал тридцать лет. Интонацией, после которой спорить бесполезно. — Там Джи‑вон сама всё объяснит.

Чон‑хо посмотрел на отца. Гён‑хо сидел в кресле, поджав губы. Пальцы его неподвижно лежали на коленях, но в том, как он сжал челюсть, читалось недовольство. Недоволен этим вторжением, этой женщиной внизу, этим мальчишкой, который опять оказался в центре внимания.

Отец с сыном переглянулись, никак не решая, что делать.

— Вы же знаете, какая репутация у шоу Кан Джун‑хо, — добавила Ми‑ран.

И это стало весомым аргументом.

Гён‑хо вздохнул. Медленно, тяжело, как человек, который принимает решение против воли.

— Идём, — сказал он. — Выясним, в чём дело.

Он встал слишком неохотно, явно не скрывая раздражения. Прошёл мимо Ин‑хо, даже не взглянув на него. Ми‑ран пошла следом. Чон‑хо замыкал шествие.

Ин‑хо остался у двери.

— Надо же, совсем забыл про это шоу… — воскликнул он раздосадованно в спины уходящим «родственникам».

Никто не ответил.

Он усмехнулся — на этот раз откровенно. И вышел следом аккуратно прикрыв за собой дверь.

ВЫТАЩИЛА

С Джи‑вон, нервно расхаживающей по гостиной, можно было бы создать иллюстрацию для медицинского учебника под названием «Паническая атака, вызванная стрессом». Она то сжимала телефон в ладони, то снова проверяла экран, то делала короткие, резкие шаги взад‑вперёд, будто пытаясь разогнать собственную тревогу.

Каблуки стучали по паркету — коротко, зло, без ритма. Волосы, всегда уложенные идеально, выбились из причёски. Она не замечала.

Едва увидев входящего позади всех Ин‑хо, Джи‑вон буквально накинулась на него — словно на нерадивого трейни из своего агентства.

— Ты… ты… где ты был?! — голос сорвался.

Она подлетела к нему, впилась в него взглядом.

— У нас через три часа эфир на национальном телевидении! ТРИ часа, Ин‑хо! А ты исчез! Исчез! Я обошла пол‑Сеула, обзвонила всех, кого только можно!

Она перевела дыхание.

— Ты понимаешь, что такое прямой эфир на KBS? Ты понимаешь, что такое шоу Кан Джун‑хо?!

Ин‑хо стоял с виноватым видом. Плечи чуть опущены, голова слегка наклонена. По лицу скользнула мягкая, почти извиняющаяся улыбка, в которой читались смущение и лёгкое воодушевление — как у подростка, которого поймали, но который искренне рад, что его нашли вовремя.

Он сделал шаг к Джи‑вон, стараясь выглядеть максимально покладистым.

— Джи‑вон‑ним… правда, простите. Я не думал, что всё так получится. Телефон опять глючит, честное слово.

Он виновато развёл руками.

— Я… я рад, что вы меня нашли. Нам ведь нужно готовиться, да?

Он даже слегка оживился, будто только сейчас в полной мере осознал масштаб события. Глаза его — оба, и левый, и правый — блеснули.

— Эфир на KBS… я на шоу Кан Джун‑хо… а телефон совсем новый.

Джи‑вон всплеснула руками.

— Новый?! Да хоть десять новых! — Она почти кричала. — Нам нужно ехать на студию! Прямо сейчас! И перед этим — заехать в Starline Entertainment! Они ждут нас для подготовки!

Она шагнула к нему, почти касаясь грудью.

— Ты понимаешь, что такое подготовка к эфиру? Ты понимаешь, что такое национальный прайм‑тайм?!

Ми‑ран, до того стоявшая в стороне, попыталась вмешаться.

— Джи‑вон‑а, успокойся, пожалуйста…

— Я спокойна! — выкрикнула та, совершенно не спокойная.

Она развернулась к Гён‑хо и Чон‑хо, стоявшим у камина.

— Гён‑хо‑сансэнним, Чон‑хо‑сси, я прошу прощения за вторжение, но если мы не выйдем из дома в ближайшие десять минут, нас разорвут в Starline, а потом — на KBS. И меня, и его. И вас тоже, если честно.

Гён‑хо нахмурился. Чон‑хо растерянно посмотрел на жену. Ситуация стремительно выходила из‑под контроля.

— У меня три пропущенных от Кан Джун‑хо. — Она повернула смартфон экраном к Чон‑хо, где действительно отображались три пропущенных вызова от «Кан Джун‑хо, KBS».

Джи‑вон сделала глубокий вдох. Выдохнула. Убрала смартфон.

— Нам нужно ехать, — сказала она уже почти спокойно. — Сейчас. Иначе это будет катастрофа.

Ин‑хо тихо, почти незаметно самодовольно выдохнул. Славно, именно этого он и добивался.

Он повернулся к выходу — и столкнулся взглядом с Чон‑хо. Тот смотрел на него тяжело, испытующе. Ин‑хо выдержал взгляд. Кивнул. Один раз. И пожал плечами: «я то тут причём?»

Джи‑вон уже была у двери, на ходу набирая чей‑то номер.

— Да, выезжаем. Да, через двадцать минут будем. Свет греть, грим готовить, звук проверить. И кофе мне — двойной эспрессо, без сахара.

Она выскочила на улицу, не попрощавшись.

Ин-хо последовал за ней.

В гостиной остались Паки.

Гён-хо сел в кресло. Устало. Тяжело.

— Ну и что это было? — спросил он, ни к кому не обращаясь.

— Это было, — с заминкой ответила спустившаяся на шум в гостиной Со-юн, — начало нового цирка. Только теперь — на национальном телевидении.

Глава 16

ПАРКОВКА

На парковке перед домом Паков стоял Genesis G90 LWB цвета «Barossa Brown» — глубокий, благородный оттенок, который в свете вечерних фонарей казался почти бордово-чёрным, как старое вино.

Как только Джи-вон и Ин-хо вышли из калитки, водитель мгновенно вышел из машины и с безупречной выправкой открыл пассажирскую дверь.

В пяти метрах от лимузина, чуть в стороне, на подножке стоял красный с чёрным Kawasaki ZZR1400 / Ninja ZX-14R. Мощный, низкий, хищный силуэт, будто машина была отлита из одной глыбы агрессии. Опираясь локтями на бензобак, скучал мотоциклист, полностью затянутый в комбинезон тех же цветов.

Джи-вон невольно замедлила шаг.

Комбинезон Alpinestars Absolute V2 1-Piece сидел на владельце как вторая кожа — без единой складки, без лишнего объёма. Тонкая, но невероятно прочная кожа кенгуру поблёскивала мягким матовым блеском. На плечах — бесшовные алюминиевые протекторы, на локтях — титановые слайдеры, рассчитанные на то, чтобы выдерживать трение об асфальт на скоростях, от которых у обычного человека перехватило бы дыхание. Высокий аэродинамический горб сзади делал силуэт стремительным и опасным.

Шлем Arai RX-7V EVO с закреплённой сверху небольшой чёрной камерой видеофиксации завершал образ. Линза холодно поблёскивала синим отблеском.

Джи-вон стремительно развернулась к идущему за ней Ин-хо. Она выглядела крайне довольной. От былого облика истерящего менеджера не осталось и следа — только азарт и лёгкая, хищная улыбка.

— Полезай быстрее в машину, на доме камеры. Спектакль ещё не окончен.

— Одну минуту, — Ин-хо вновь склонил голову, делая вид, что только что получил очередной нагоняй. — Я должен переговорить с…

Он указал рукой на мотоциклиста.

Джи-вон в крови которой бурлил адреналин, тем не менее оставалась собой. Поиск «фактуры» во всех, кого она видела, включился автоматически при взгляде на того, к кому шёл Ин-хо.

«Азиат, но не кореец. Короткая спортивная стрижка. Лет около тридцати», — фиксировал её намётанный глаз.

Ин-хо подошёл к мотоциклисту. Они обменялись несколькими короткими фразами — слишком тихо, чтобы Джи-вон могла расслышать. Затем Ин-хо кивнул, развернулся и пошёл обратно к Genesis.

Kawasaki Ninja рыкнул мотором, сорвался с места и с низким, злым рёвом исчез в вечернем сумраке.

У Джи-вон мелькнуло глупое, почти детское желание оказаться позади на этом монстре — прижаться к сидящему впереди гонщику, обхватить его за талию и испытать скорость, опасность и чистое, первобытное удовольствие от того, как рокот мотора до дрожи стёкол потревожит этот благополучный, чопорный район.

Она тряхнула головой, отгоняя наваждение, и села в машину.

Ин-хо последовал за ней.

Дверь Genesis мягко закрылась, отрезая их от внешнего мира.

ДОЛГ

— Джи-вон-ним, моя безмерная признательность в разумных пределах не имеет границ! — Ин-хо поспешно развернулся на сиденье, глядя на неё с таким энтузиазмом, будто она только что вытащила его из огня. — Вы меня спасли. Ещё немного — и я бы поехал на Чеджу.

— Я не дала тебе уехать на курорт? — Джи-вон приподняла бровь, устраиваясь на кожаном сиденье.

— Чеджуский пансион. Закрытая частная школа для непослушных мальчиков, — пояснил Ин-хо без тени улыбки.

Джи-вон обдумала услышанное, и её улыбка стала ещё более хищной, почти плотоядной. Она откинулась на спинку, скрестив ноги.

— Ин-хо, ты мне должен. Согласен?

Слова были простыми, но интонация… Интонация говорила о многом. Уловив её, Ин-хо опасливо отодвинулся к двери.

— Джи-вон-ним, мы договорились про разговор на тему K-pop индустрии. — напомнил он.

— Да. И сегодня вечером поговорим, — Джи-вон прикрыла глаза и откинулась на спинку, словно уже отдыхала после победы.

Ин-хо впервые за этот вечер ощутил настоящее беспокойство. Он некоторое время смотрел в тонированное окно, пытаясь понять, куда они едут, наконец не выдержал:

— Джи-вон-ним, а куда мы едем?

— Ко мне, — не открывая глаз ответила она. — В Starlight Entertainment, — добавила после многозначительной паузы.

Ин-хо думал быстро, и то, до чего он додумался, ему категорически не понравилось.

— Про шоу на национальном канале — это не выдумка?

— Нет, Ин-хо-сси. Это не выдумка, — Джи-вон наконец открыла глаза и посмотрела на него в упор. — Сегодня про тебя узнает вся Корея.

В эти слова она вложила всю обиду, всё недовольство, накопленное за последние дни. Злость на его исчезновения, на доставленную нервотрёпку, на то, что пришлось его вытаскивать, унижаться перед Паками, врать и изворачиваться.

Ин-хо подобрался.

— На ходу выпрыгивать не стану, — спокойно сказал он, — но на светофоре буду вынужден попрощаться.

Водитель, услышав слова Ин-хо, обращённые к его боссу, стал бросать недовольные взгляды в зеркало заднего вида. Поведение пассажира не просто не типично для молодого корейца — оно вопиюще грубо по отношению к традициям. Отказать старшему. Сбежать.

— Ин-хо-сси! — Джи-вон резко выпрямилась, расслабленность слетела с неё мгновенно. Она смотрела ему прямо в глаза, и даже его гетерохромия в этот раз дала сбой. — Ты мне должен. Когда ты попросил вытащить, я тебя вытащила. Не торговалась, не ставила условий, так?

— Так, — вынужденно признал он.

— Ты мне должен разговор, так?

— Да.

— Ну вот и поговорим на шоу.

— Как-то это… — Ин-хо явно подбирал эпитет, — непрофессионально, — наконец нашёл он нужное слово.

Джи-вон не отвечала, просто ждала продолжения, ждала его реакции.

— Не боитесь, что я поведу себя неразумно? Скажу что-то неприятное или глупое? И вообще…

Что «вообще», Джи-вон слушать уже не стала.

— Кто ты, мальчик? — спросила она с иронией, бьющей через край. — Где Ин-хо, которого я видела в Galleria? Где мужчина, заключивший со мной сделку?

Ин-хо шумно выдохнул и откинулся на спинку дивана. Джи-вон продолжала наблюдать за сменой фаз — от протеста к принятию.

— Поговорим на месте, — уже другим, более мягким тоном сказала она. — До шоу ещё вагон времени, успеем подготовиться.

Машина плавно неслась по вечернему Сеулу. За тонированными стёклами мелькали огни, но внутри салона царила своя, отдельная атмосфера — почти интимная дуэль двух сильных характеров.

Ин-хо молчал. Больше не спорил. Не пытался выскочить на светофоре.

Просто смотрел в потолок и думал о том, как ловко его обвели вокруг пальца.

КАБИНЕТ ТИГРИЦЫ

Лимузин плавно въехал на подземную парковку бизнес-центра Cheongdam Acro Tower и покатился к зоне, закреплённой за Starline Entertainment. Использовать подземку было обычной практикой — у здания постоянно дежурили любопытные, а показывать Ин-хо до шоу никак не входило в планы Джи-вон.

Лифт бесшумно поднял их на четвёртый этаж. Джи-вон провела Ин-хо по длинному коридору и открыла дверь своего кабинета.

— Хочешь пить? Кофе? — спросила она, проходя к своему столу и скидывая пиджак на спинку кресла.

— С коньяком, — попросил Ин-хо.

— С ума сошёл?! — Джи-вон резко развернулась, глаза сверкнули. — Хочешь прослыть малолетним алкоголиком? Не вздумай. Учуют запах — и никто не спросит, кофе с коньяком или коньяк под кофе.

— Тогда твой кофе, — легко согласился Ин-хо.

Он с интересом осматривался вокруг, отмечая детали, которые проявляли характер хозяйки кабинета: строгий минимализм, тёмное дерево, несколько дорогих арт-объектов и ни одной лишней вещи.

Ин-хо сел в кресло напротив Джи-вон.

В кабинет заглянула девушка-ассистент.

— Два американо со льдом, двойной эспрессо, без сахара, — привычно бросила ей Джи-вон.

Ассистент исчезла и вскоре вернулась с двумя бокалами. Конденсат уже стекал по холодному стеклу.

— Спрашивай, — разрешила Джи-вон, сделав первый глоток.

— Ты замужем? — как ни в чём не бывало спросил Ин-хо.

Джи-вон поперхнулась кофе. Хорошо, что он был холодный.

— Ин-хо, у нас через три с небольшим часа шоу на национальном телевидении, а ты про что спрашиваешь? Замужем ли я?

— Ну да.

В памяти Джи-вон словно по наитию всплыло — фигляр.

— Нет, я не замужем. Удовлетворён?

— Ну вот, узнал и сразу как-то светлее на душе, — Ин-хо искренне улыбнулся ей.

— Решил посвататься? — съязвила Джи-вон.

— Чинча, Джи-вон-сси, у нас через три с небольшим часа шоу на национальном телевидении, а вы про сватовство спрашиваете?

Джи-вон отставила в сторону кофе, от греха подальше. И весело, заливисто рассмеялась, сбрасывая нервозность и напряжение этого безумного дня.

Ин-хо скромно улыбнулся и скорчил серьёзную физиономию, «соответствующую моменту» — национальное телевидение как-никак. Чем вызвал у Джи-вон второй приступ смеха.

Просмеявшись, она снова взялась за кофе.

— Знаешь, Ин-хо-сси, я ведь толпу коучей приготовила, чтобы подготовить тебя. Но вот поговорила с тобой пять минут и поняла — бесполезно. Проложи тебе сотню дорог, ты всё равно пойдёшь неизвестной козьей тропой.

Из серьёзного выражение лица Ин-хо перешло в озадаченное:

— Это вы меня так хвалите или одобряете, Джи-вон-сси?

Джи-вон начала отвечать и сбилась.

— Подожди, ты сейчас одно и то же спросил… — она махнула рукой. — Всё, хватит. Давай настраиваться на деловой лад.

— И что мне делать?

— Соберись, подумай, какие вопросы могут вызвать у тебя лишние эмоции, на какие тебе трудно отвечать.

— Ну да, ну да. Сядь и подумай, — повторил Ин-хо с лёгкой усмешкой.

Джи-вон смотрела на него, ожидая, когда он начнёт открываться, перебирая вслух важные для неё вопросы.

— Джи-вон-сси, говорят, перед смертью не надышишься, — Ин-хо сделал театральную паузу и закончил: — Но гипервентиляцию лёгких сделать не помешает. Вдруг поведут топить?

ЭЛИТА ОБЩЕСТВА

Джи-вон смотрела на этого парня и понимала, что с ним что-то не так.

Не соответствовало его поведение юноше семнадцати лет. Совсем не соответствовало.

Она отхлебнула кофе, не отрывая от него взгляда. Ин-хо сидел в кресле напротив, расслабленно откинувшись назад, закинув ногу на ногу, и с лёгкой полуулыбкой разглядывал интерьер её кабинета, будто находился не на важной подготовке к прямому эфиру, а в музее современного искусства.

Взять хотя бы его манеры тогда, при первой встрече в Galleria. Он поразил её — женщину, видевшую сотни молодых людей, прошедших через агентство. Поразил до глубины души. Тот самый момент, когда он галантно поцеловал руку, когда вёл светскую беседу, когда одним взглядом и парой фраз перевернул всю динамику за столом. Это был не подросток. Это был мужчина. Опасно взрослый мужчина в теле семнадцатилетнего.

А иногда — наоборот.

Иногда он вдруг становился словно ребёнок: наивный, обидчивый, вздорный. Задаёт вопросы, которые семнадцатилетний парень должен был бы стесняться спросить — «ты замужем?» — и улыбается искренне, когда получает ответ. Не строит из себя взрослого. Не пытается казаться круче, чем есть.

Но за этой детской непосредственностью чувствовалось нечто другое. Выучка. Дрессировка. Понимание, что можно спросить, а что — нет. Где можно быть собой, а где — играть роль.

Как будто в нём жили два совершенно разных человека, и они никак не могли договориться, кто сегодня главный.

«Где же ты рос? — думала Джи-вон, медленно вращая бокал в пальцах. — Что за учителя гранили твою личность? Как сказала Ми-ран — сын гангстера? Тогда, судя по Ин-хо, это гангстеры теперь элиты общества. Потому что таких манер, такой выправки, такой способности держать лицо в любой ситуации не купишь за деньги. Это прививается годами. С детства. В закрытых домах, где каждый жест контролируется, где каждое слово взвешивается, где ошибка может стоить жизни.

Или свободы».

Она попыталась представить себе картину: тёмные переулки Пусана, старый приёмный отец-гангстер, жёсткая школа выживания. Но образ не складывался. Потому что мальчик, сидевший напротив, не выглядел ни сломленным, ни озлобленным. Он выглядел… свободным. Словно правила, по которым живут все остальные, для него были лишь рекомендациями.

Джи-вон поставила бокал на стол.

— Ин-хо, — тихо сказала она, уже без привычной иронии. — Ты ведь понимаешь, что сегодня вечером будет не просто лёгкий разговор на KBS? Это национальное телевидение. Прямой эфир. Миллионы людей будут смотреть. Кан Джун‑хо, он опасный человек.

Ин-хо повернул к ней голову. Янтарный глаз поймал свет настольной лампы и вспыхнул.

— Понимаю, — ответил он спокойно.

— Ты когда-нибудь боялся?

Вопрос вырвался прежде, чем она успела его обдумать.

Ин-хо задумался. Долго — дольше, чем она ожидала.

— Боялся, — сказал он наконец. — Но не за себя.

— А за кого?

Он не ответил. Но не отвёл взгляд. И Джи-вон поняла — на этот вопрос ответа не будет. По крайней мере сегодня.

Допила кофе. Поставила бокал.

— Ладно. — Она встала. — Гримёр ждёт. Пойдём, превратим тебя в звезду.

Ин-хо поднялся следом.

— А если я не хочу быть звездой?

— Хочешь не хочешь, — сказала Джи-вон, направляясь к двери, — но на шоу Кан Джун-хо ты поедешь. Потому что ты мне должен.

Она обернулась.

— И потому, что я тебя вытащила.

Ин-хо вздохнул. Пошёл за ней.

В коридоре их уже ждали. Ассистентка с планшетом, менеджер с распечатками, девушка-гримёр с огромным серебристым чемоданом.

— Этого не многовато? — спросил Ин-хо, кивая на чемодан.

— Это только начало, — ответил менеджер.

Джи-вон, шедшая впереди, улыбнулась. Хищно. Деловито.

— И что-то нужно сделать с твоим костюмом.

ДОМАШНИЙ КИНОТЕАТР

В доме семьи Пак было помещение, которое редко использовалось. Это был домашний кинотеатр.

Раньше бабушка собирала здесь всю семью на просмотр любимых дорам, её маленькое царство света и звука.. Тогда комната наполнялась смехом, запахом свежей выпечки и тёплыми спорами о сюжете. Но вот уже девять лет традиция пылилась невостребованная и почти забытая. Мягкие кресла постепенно выцвели, огромный экран покрылся тонким слоем пыли от уборки до уборки, а профессиональная акустика молчала.

Как-то так получилось, что именно Ин-хо возродил эту традицию совместного просмотра — тем, что сегодня его выступление должно было выйти в прямом эфире.

Семья собралась в ожидании шоу «Музыкальная гостиная» — того самого, которое вёл легендарный Кан Джун-хо.

Все уселись на привычные места. Пустовало только старое потёртое кресло хальмони — то самое, в котором она всегда сидела с пледом на коленях. Но оно больше не вызывало такой острой боли, как в первые годы после утраты. Теперь это была тихая, приглушённая грусть — как старая фотография, на которую иногда смотришь, но уже не плачешь.

Огромная лазерная панель и почти профессиональный звук стоили каждой воны, которую за них когда-то заплатили. Сегодня они ожили.

Гён-хо сидел в своём кресле, прямой, как всегда, но пальцы его слегка постукивали по подлокотнику — верный признак внутреннего напряжения. Чон-хо устроился рядом, лицо было сосредоточенным, его беспокоила потеря контроля над ситуацией. Ми-ран сидела чуть поодаль, нервно поправляя плед на коленях, виной страх разоблачения. Со-юн, Сун-ми, Юн-ги и Хё-джин заняли свои места — кто с любопытством, кто с лёгким предвкушением, кто с плохо скрываемым раздражением.

Пока шли новости, звук приглушили, и по существовавшей когда-то традиции — той самой, что бабушка завела много лет назад — втянулись в обсуждение.

— Как так вышло, что он меньше недели в Сеуле и уже на сцене засветился, и на шоу его пригласили? — задала тему Со-юн, не отрывая взгляда от экрана.

Кто такой «он», никому объяснять было не нужно.

— На сцене мы были вместе, — невпопад вставила Сун-ми, всё ещё немного краснея от воспоминаний.

— Да, да, вместе. Но пел он без тебя, — заметила Со-юн.

— А всё-таки где он живёт? — спросил Юн-ги, вертя в руках пустой стакан.

— Все вещи, в которые он одевается, исключительно брендовые и дорогие. Откуда? — продолжила Со-юн.

— Ну, в первый вечер его наряд был, словно с помойки, — съязвил Хё-джин.

— Ты удивишься, какую рванину порой демонстрируют как высокую моду, — спокойно ответила Ми-ран. — Но не стану обманывать, в тот вечер он смог меня шокировать.

— Какие все стали ранимые, — помимо воли буркнул Гён-хо. — Увидели парня в рваных штанах и застиранной рубашке и уже в шоке.

Так он вёл себя давно в этом зале, когда была ещё жива его жена. Он ощутил внезапный приступ ностальгии — тёплой и немного болезненной.

— За неделю после его появления произошло событий больше, чем за год, — высказал своё наблюдение Чон-хо, глядя на экран.

— Нужно было не отпускать его на это шоу, — категорично заявил Гён-хо.

С этой мыслью были согласны все. От Ин-хо действительно можно было ждать чего угодно.

— Нужно отправить его в пансион, — решительно добавил Чон-хо.

— Частный пансион не возьмёт воспитанника без его добровольного согласия, — с огорчением дал юридическую справку Хё-джин.

— А зачем его отправлять? — обеспокоилась Сун-ми, глядя на старших.

— Тихо, начинается, — внезапно сказала Со-юн. — Сделайте громче.

Все мгновенно замолчали. Юн-ги схватил пульт и прибавил звук.

На большом экране появилась заставка «Музыкальной гостиной». В студии уже стоял легендарный Кан Джун-хо — строгий, харизматичный, с той самой фирменной улыбкой, от которой замирали миллионы зрителей.

Семья Пак замерла в полумраке кинотеатра. Никто больше не произносил ни слова.

Все взгляды были прикованы к экрану.

И каждый из них в этот момент думал об одном и том же человеке.

О том, кто сейчас должен был появиться в прямом эфире.

Глава 17

ГАРДЕРОБ

Гардеробная агентства Starlight Entertainment на четвёртом этаже Cheongdam Acro Tower выглядела не как подсобка, а как закрытый мини-бутик в Каннам-доне. Хромированные стойки с костюмами от Gucci и Saint Laurent, аккуратно развешанные по градиенту цвета рубашки, стеклянная витрина с аксессуарами, где часы и запонки лежали на чёрном бархате, и ряды коробок с обувью, выстроенные в идеальную геометрию. Воздух здесь пах дорогим парфюмом, озоном очистителей и лёгким, фоновым стрессом.

Ин-хо стоял посреди этого глянца в своём чёрном стрит-байкерском аутфите — тяжёлые ботинки Balenciaga, потёртые джинсы Acne Studios, кожаная куртка Saint Laurent. Он не просто не притрагивался к одежде — он существовал в этой комнате как инородное тело, абсолютно не собирающееся мимикрировать под яркое окружение.

Джи-вон уже в третий раз обошла центральную стойку. Её пальцы, обычно безупречно выбирающие концепты для камбэков, сейчас скользили по вешалкам с лёгким раздражением. Она пыталась найти хоть что-то, что он согласится надеть, хотя бы просто примерить. Наконец остановилась прямо перед ним, упёрла руки в бока.

— Ин-хо-сси, нельзя прийти на шоу с темой «Новые голоса K-pop. Взгляд легенды» в наряде стрит-байкера, — произнесла она. Голос был тихим, но каждое слово звенело, как стекло перед тем, как треснуть. — Ты понимаешь, что это даже не вызов. Это плевок в традиции телевидения. Кан Джун-хо не прощает неуважения к формату.

Ин-хо даже не моргнул. Его взгляд лениво скользнул по ряду шёлковых пиджаков и остановился на лице Джи-вон.

— Не беспокойтесь, Джи-вон-ним. Мне сейчас привезут одежду. Просто вот это всё, — он сделал почти пренебрежительный, плавный жест в сторону сценического гардероба, — не моё.

Он достал телефон, пролистал контакты и нажал вызов. Джи-вон замерла, наблюдая, как он меняется. Исчезла та холодная отстранённость, с которой он смотрел на вешалки. Голос стал мягче, плечи едва заметно опустились, а взгляд приобрёл ту самую сосредоточенность, которую он дарил только тем, кому доверял.

— Ёнх-хва-сси, так получилось, что у меня через примерно два часа выступление на шоу Кан Джун-хо на KBS, — произнёс он, и в интонации не было ни капли начальственного тона, только ровная уверенность. — Мне нужно переодеться.

Пауза. Ин-хо слушал, слегка наклонив голову набок — жест, который Джи-вон почему-то отметила про себя как слишком домашний для этого кабинета. Потом коротко кивнул, будто собеседник мог его видеть через экран.

— Да, это подойдёт. Я сейчас в агентстве Starline Entertainment, это в бизнес-центре Cheongdam Acro Tower.

Снова пауза.

— Хорошо. Я жду.

Он отключил звонок, убрал телефон во внутренний карман куртки и поднял взгляд на Джи-вон. Она стояла с выражением человека, который одновременно хочет ругаться и молиться, лишь бы этот парень не разрушил её репутацию в прямом эфире. Её пальцы нервно сжимали лацкан шёлкового пиджака, который она так и не решилась ему предложить.

Ин-хо заметил это напряжение. Он чуть смягчил голос, убрав из него последние нотки безразличия:

— Я переоденусь по дороге. Не волнуйся.

Он сказал это так спокойно, с такой абсолютной, не требующей доказательств уверенностью, что Джи-вон впервые за последние сорок минут, проведённых в попытках его одеть, почувствовала, что может выдохнуть. Обстановка в гардеробной перестала давить на виски.

Она медленно провела рукой по волосам, пытаясь собраться.

— Хорошо, — наконец произнесла она. — Но если твоя «одежда» окажется ещё одной байкерской косухой, я лично тебя переодену за кулисами. Даже если придётся делать это силой.

Ин-хо слегка улыбнулся уголком губ — коротко, практически незаметно.

— Договорились.

ПЕРЕОДЕВАНИЕ

Загодя выйдя из агентства, Джи-вон гадала, где и когда собирается переодеваться Ин-хо.

Они стояли у служебного входа Cheongdam Acro Tower — серый бетон, камеры по углам, редкие машины на парковке. Джи-вон куталась в жакет, хотя вечер был тёплым. Нервы.

Ин-хо, не сказав ни слова, направился к припаркованному микроавтобусу. Mercedes-Benz V-Class. Чёрный, с затемнёнными стёклами. Машина, которую Джи-вон уже видела на фотографиях.

Двери автоматически открылись при его приближении. Ин-хо шагнул внутрь. Двери закрылись сразу — без хлопка, без паузы, словно автоматически.

Джи-вон осталась стоять на асфальте.

Зазвонил телефон. Она достала аппарат, посмотрела на экран.

Абонент: Ин-хо.

— Что такое? — спросила она, поднося трубку к уху. — Не привезли одежду?

— Нет, всё в порядке, — голос Ин-хо звучал спокойно, чуть приглушённо. — Я тут подумал… может, раздельно доедем до студии?

Джи-вон стиснула телефон так, что побелели костяшки.

— Нет! — сказала она жёстче, чем хотела. — Переодевайся и выходи. Я должна тебя видеть. Сюрпризы мне не нужны. Ты меня понял?

Ин-хо ничего не ответил. Сбросил вызов.

Джи-вон посмотрела на погасший экран. Потом — на чёрный микроавтобус, который безразлично урчал мотором.

«А ведь если он сейчас уедет, я ничего не смогу сделать…» — заволновалась она.

Она представила, как машина срывается с места, как она остаётся одна на парковке с телефоном в руке, как ей потом объяснять продюсерам KBS, почему их главный гость исчез.

Секунды тянулись.

Одна. Пять. Десять.

Джи-вон почувствовала, как по спине побежал озноб.

Три минуты. Пять.

Она сделала шаг к машине, уже готовая постучать в стекло. Потребовать, приказать, когда двери микроавтобуса открылись и на асфальт легко выпрыгнул Ин-хо.

Джи-вон замерла.

Одного взгляда хватило, чтобы согласиться с Ин-хо: в её гардеробной подобного не было.

Это был не просто лукбук. Это был цельный продуманный образ.

Белая рубашка без воротника от Lemaire — хлопок с шёлком, прямой крой, никаких лишних деталей. Поверх — джемпер ZEGNA из коллекции «Oasi Cashmere» цвета «ледяной дым». Светло-серый с холодным подтоном, матовый, без фактуры. Круглая горловина открывала шею — и делала лицо острее, а взгляд глубже.

Брюки Bottega Veneta — прямые, светло-серые, из плотного, но не тяжёлого габардина. Без стрелок. Без складок. Нижний край брючин почти касался верха кроссовок.

На ногах — On Running Cloud 5. Белый матовый верх, белая подошва. Никакого блеска. Только практичность, только чистота.

Ни часов. Ни браслетов. Ни одного аксессуара.

«Северный ветер. Свет, преломлённый через утренний снег. Мороз, который не кусает, а лишь заставляет дышать глубже».

Сдержанная сила. Никакого вызова. Только проработанный образ чистоты и благородства.

Джи-вон смотрела на него и не могла отвести взгляд. Кан Джун-хо не просто заметит, он по достоинству оценит соответствие образу.

— Ну как? — спросил Ин-хо.

Она хотела сказать «нормально», как обычно говорят продюсеры, когда всё в порядке. Но слово застряло в горле.

— Идём, — сказала она вместо этого. — Опоздаем.

Она развернулась и пошла к своей машине, чувствуя спиной его взгляд.

Через минуту они уже ехали по вечернему Сеулу

СТУДИЯ KBS

Тяжёлые звуконепроницаемые двери студии KBS в Ёыдо открылись с глухим пневматическим выдохом, и в лицо ударил холод.

Телевидение — это не магия. Это логистика, электричество и жёсткий контроль климата. Промышленные кондиционеры гудели на пределе мощностей, поддерживая в зрительном зале температуру в +16 градусов. Не для комфорта людей, а чтобы десятки киловатт аппаратуры не плавили изоляцию и не давали сбоев в матрицах камер.

Джи-вон невольно плотнее запахнула жакет. Ин-хо, шагнувший следом в своём «Северном ветре», даже не повёл плечами. Холод зала был ему к лицу.

Перед ними распахивалось пространство, созданное для того, чтобы превращать людей в медиаперсон. Не в личностей — в визуальные символы, идеально выверенные для камеры. Многоуровневая сцена KBS не имела ничего общего с театральными подмостками. Это был сложный инженерный организм. Огромный центральный LED-экран, пока выключенный, чернел монолитной стеной. По бокам его фланкировали вертикальные панели, создающие глубину. Над всем этим нависали стальные световые фермы, ощетинившиеся сотнями софитов, прожекторов и контурного света.

В воздухе пахло озоном, горячей пылью от ламп и сладковатым ароматом лака для волос из соседних гримёрок.

— Смотри под ноги, — бросила Джи-вон, обходя моток толстого чёрного кабеля, зафиксированный на полу серебристым скотчем.

По периметру сцены сновали ассистенты FD с рациями и тайминг-листами. Оператор стедикама, обтянутый жилетом с противовесами, делал разминочные выпады, привыкая к центру тяжести тридцатикилограммовой конструкции. Высоко под потолком, словно хищная птица, медленно качалась стрела кран-камеры, проверяя люфты. Всего в зале работало десять камер, и каждая была нацелена на центральную платформу и боковую мини-сцену для интервью.

Зрительный зал, рассчитанный на двести пятьдесят человек, уже начинал заполняться. Здесь не было театральной дистанции. Зрителей сажали плотно, почти вплотную к сцене, чтобы объективы на длинных фокусах могли снимать их лица крупным планом. Первые три ряда — фан-зона, стоячий партер, где скоро зажгутся океаны лайтстиков. Выше — сидячие ряды, а на небольшом техническом балконе — сотрудники агентства и пресса. Зрители в этой студии были не публикой. Они были реквизитом, который умеет выдыхать и аплодировать по команде с режиссёрского пульта.

Джи-вон повела взглядом по залу, оценивая рассадку. Фанаты Eclipse уже занимали левый сектор, фанаты сольных артистов — правый. Всё по протоколу.

Она посмотрела на сцену. Там, в эпицентре световых ферм, температура уже сейчас была градусов на десять выше, чем в зале. Когда включат основные рисующие софиты, платформа превратится в раскалённую сковороду. Артисты потели под этим светом, их макияж плыл, но на экранах миллионов зрителей они выглядели так, будто только что сошли с обложки.

— Интервью-зона слева, — сказала Джи-вон, кивком указывая на отдельный подиум с двумя минималистичными креслами и низким стеклянным столиком. — Кан Джун-хо начнёт оттуда. Ты сядешь в правое кресло. Свет будет бить прямо в лицо, не прищуривайся.

Ин-хо молча кивнул. Его янтарный глаз скользнул по стреле кран-камеры, потом карий — зафиксировал позицию стедикама. Он не смотрел на сцену как на место для выступления. Он смотрел на неё как на поле боя, где уже были расставлены фигуры, и ему оставалось лишь занять свою клетку.

Из динамиков под потолком раздался сухой, лишённый эмоций голос главного PD:

— До начала прямого эфира сорок минут. Звук, проверка микрофонов. Свет, готовность номер один.

Машина эфира начала раскручивать свой маховик.

НАСТАВЛЕНИЕ

В закулисье KBS пахло горячим пластиком, озоном и чужими сожжёнными нервами.

Джи-вон стояла в тени тяжёлого чёрного занавеса, отделяющего коридор от студии, и держала в руках ламинированный тайминг-лист — сценарный план эфира. Бумага была испещрена пометками, сделанными красным маркером. Она не смотрела на сцену — она смотрела на Ин-хо, который стоял рядом, безупречно внимательный и совершенно спокойный.

— Слушай внимательно, — сказала она, постукивая пальцем по листу. — Это не просто музыкальная передача. Это авторское шоу-интервью Кан Джун-хо. У каждого сегмента здесь есть своя драматургия, и если ты не понимаешь, как он ведёт разговор, он разберёт тебя на запчасти ещё до первой лайв-демонстрации.

Ин-хо чуть наклонил голову. Когда он осматривался вокруг, карий глаз был сосредоточен, янтарный — лениво сканировал суету ассистентов с рациями.

— Эфир открывает якорь, — начала Джи-вон, голос был тихим, но твёрдым, как стальная линейка. — Именитый гость. Он садится в кресло напротив Кан Джун-хо, выдаёт сильную, выверенную историю, задаёт высокий градус искренности. Зритель дома понимает: здесь не будет фальши. Якорь удерживает аудиторию и показывает уровень шоу.

Она провела пальцем ниже по списку.

— Вторым идёт крепкий середняк. Задача — не дать динамике разговора просесть, удержать тех, кто всё-таки потянулся за пультом.

— А дальше? — спросил Ин-хо. Голос ровный, без тени волнения.

— А дальше — середина эфира. Feature spotlight. Выделенный фокус, — Джи-вон подняла на него взгляд. — Именно сюда ставят экзотику. Ноунеймов. Экспериментальные форматы. Те самые «новые голоса», ради которых, собственно, Кан Джун-хо и придумал тему сегодняшнего выпуска.

Она сделала паузу, давая словам осесть в холодном воздухе студии.

— Это твой слот, Ин-хо. Ты садишься в гостевое кресло третьим.

Он взвесил эту информацию и сделал для себя выводы.

— Почему так? У этого должен быть смысл. — спросил он без обиды. С интересом аналитика.

Джи-вон чуть улыбнулась уголком губ. Ему не нужно было объяснять дважды.

— Потому что к третьему сегменту зритель уже разогрет. Он не переключит канал, потому что перед твоим выходом сам Кан Джун-хо лично посмотрит в камеру и скажет: «А теперь послушайте того, о ком возможно завтра будет говорить весь Сеул». Легенда даёт тебе кредит доверия. Аудитория готова слушать твои ответы и смотреть на твою демонстрацию, а не оценивать твою медийность.

Она шагнула чуть ближе, понизив голос:

— И ещё одна деталь удобная для нас. К третьему сегменту семья Пак, если они вообще решили включить телевизор, уже будет в гостиной. Ты садишься в кресло, когда они уже смотрят в экран, а не когда они ещё моют руки после ужина.

Ин-хо медленно кивнул. Логика была безупречной. Железобетонной. Повод нуждался в подтверждении.

— После тебя, — продолжила Джи-вон, возвращаясь к листу, — выпустят ещё одного тяжеловеса. Это страховка. Он вернёт структуру эфира, если зритель всё-таки «выпадет» на твоём эксперименте. А финал — это всегда сам Кан Джун-хо, его монолог или совместная импровизация с гостями. Эмоциональный пик. Титры.

Она свернула тайминг-лист и сунула его в карман жакета.

— Ты — экзотика в середине интервью, — резюмировала она. — Приманка для тех, кто думает, что в индустрии уже всё сказано. Кан Джун-хо будет задавать тебе неудобные вопросы, пытаться нащупать дно. Он будет целиться в твои слабости а потом попросит спеть без фонограммы или показать танцевальный номер. Никогда не знаешь, что он потребует от новичка. Ты готов побыть его мишенью?

Ин-хо перевёл взгляд с её лица на ярко освещённый проём, ведущий к интервью-зоне. Два минималистичных кресла уже ждали своих гостей под прицелом десяти камер.

— Джи-вон-сси, зачем этот вопрос? Я здесь, я тебе обещал, что ещё ты хочешь от меня услышать? — тихо произнёс он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала скука.

— Я сильно рискую Ин-хо, вполне возможно это ловушка. Но отказываться у нас не принято.

Джи-вон помолчала, раздумывая, стоит ли продолжать откровенничать.

— В случае успеха дождь обожания прольётся на всех, в том числе на Джун-хо, как же показал стране нового артиста! А вот в случае провала — это будет только мой и твой позор. Причём в моём случае это повлечёт серьёзные репутационные потери.

Ин-хо развеселился от таких устрашающих слов Джи-вон.

— Ну прямо как на войне. У победы много отцов, а поражение всегда сирота.

Джи-вон замерла. И в этот момент она поняла, что сама не знает, чем закончится сегодняшнее шоу. И от этого в душе появилось ощущение надвигающейся катастрофы.

ОЖИДАНИЕ

Гримёрка KBS напоминала операционную, скрещенную с парикмахерской: холодный свет кольцевых ламп, зеркала без рам, запах спирта и дорогого фиксирующего спрея. Главный визажист, женщина лет сорока с безупречным каре, внимательно изучала лицо Ин-хо через отражение. Её кисть замерла в миллиметре от его скулы.

— Кожа идеальная, тональный не нужен, — murmured she, переходя на деловой тон. — Но глаза. Для телетрансляции мы обычно балансируем гетерохромию. Левый слишком ярко ловит свет софитов, камера будет пересвечивать радужку. Я подберу линзы в тон правому.

Она потянулась к пластиковому кейсу с оптикой. Ин-хо не шелохнулся, но его янтарный глаз медленно, с хищной плавностью перевёл взгляд на её руку.

— Не надо, — сказал он. Голос был тихим, но в нём не осталось пространства для дискуссии. — Кан Джун-хо-ним пригласил не айдола. Оставьте как есть.

Визажист на секунду замерла. В её профессии привыкли к капризам звёзд, но это был не каприз. Это была констатация факта. Она молча убрала кейс, нанесла лишь тонкий слой матирующей пудры на Т-зону и поправила ему волосы, сохранив строгую текстуру «Северного ветра».

Менеджер этажа, парень с рацией и планшетом, увёл его из шумного коридора через тяжёлую дверь с магнитным замком. Звуки студии — крики ассистентов, треск раций, гул генераторов — отсеклись мгновенно, словно кто-то выдернул шнур из розетки.

— Ин-хо-сси, это изоляционная комната, — сказал менеджер, впуская его в небольшое помещение, обшитое серыми акустическими панелями. — Здесь нет мониторов с трансляцией, чтобы вы не перегорели до выхода. Когда придёт время, я заберу вас.

Дверь щёлкнула, закрываясь. Ин-хо остался один.

Телевизионщики называли это «зоной отдыха», но на деле это был спроектированный информационный вакуум. Комната без окон, без экранов, без связи с внешним миром. Только диван, низкий столик с бутылкой воды комнатной температуры и приглушённый свет. Лишённые визуального контакта со сценой, гости начинали терять чувство времени. Мозг, не получая данных, сам генерировал тревогу. Айдолы здесь обычно ходили из угла в угол, грызли ногти или до крови кусали губы.

Ин-хо сел на диван. Не на край, а глубоко, откинувшись на спинку. Он не стал доставать телефон. Не стал мерить шагами три метра пространства между стеной и дверью. Он просто сел и закрыл глаза.

Глава 18

СЮРПРИЗ В СТУДИЮ

Шоу шло по накатанному пути согласно сценарию. Артисты, сознавая формат общенационального TV и одиозную фигуру ведущего, вели себя в рамках допустимого, не позволяя себе никаких не оговорённых с редакторами импровизаций.

Джун-хо прекрасно знал о своей репутации. И ни на йоту не преуменьшал своего значения в индустрии К-поп. Он был тем, кого боялись, тем, кого уважали, тем, чьё слово могло сделать или разрушить карьеру за один эфир. И он любил это чувство и дорожил своим именем, поэтому всегда пресекал не предусмотренные сценарием вольности.

И всё же одну вольность он сегодня себе позволил. Это молодой, доселе никому не известный протеже Ким Джи-вон. С ним не была сценария. Предстоял действительно живой эфир, непосредственное общение лицом к лицу на виду всей Кореи, без заранее оговорённых тем.

«Нет, ну вот есть же у сучки нюх», — отметил про себя Джун-хо, поглядывая на Джи-вон, сидящую в зале в первом ряду на местах для VIP персон. «С периодичностью в полтора-два года у неё появляется новый яркий артист. Откуда — непонятно. Словно духи ей помогают» — он вновь кинул взгляд на ту, о ком только что думал.

«Сидит словно королева…, но до чего хороша!» — идеальная осанка, чёткие словно из-под резца скульптора черты лица, впрочем, не лишённые женской мягкости. И изящная шея, без каких-либо следов реального возраста медиа волчицы.

Джун-хо не особенно любил признавать чужие заслуги. Но Джи-вон в его мировоззрении была исключением. За годы работы в индустрии он видел сотни продюсеров, менеджеров, директоров. Большинство это серые, безликие, с одинаковыми схемами функционеры. Или просто люди с большими деньгами, ни черта не понимающие в мире искусства. Джи-вон выделялась, в ней было то, чего не хватало остальным. Джи-вон была хищником. И хищником успешным, хищником который никогда не остаётся без добычи. Она прошла прекрасную школу, поднималась в индустрии с самого низа, когда ещё работала координатором артистов и сама бегала по съёмочным площадкам с расписанием в руках, и он это ценил. Ценил как человек, проделавший аналогичный путь на телевидении.

Джун-хо давно для себя признал, что из всех директоров агентств в индустрии K-pop Кореи эта женщина ему действительно нравилась. Как партнёр, как коллега, как равная. Он даже позволял себе иногда думать: «Если бы не её характер, мы могли бы встречаться», но никогда не сказал бы этого вслух.

Но то, что она сделала в этот раз — это уже перебор. Ещё никто не приводил на его шоу человека с улицы. Без тренировок, без системы, без подготовки. Просто талант — этого не достаточно. Дарования в K-pop рождаются и умирают каждую неделю. Чтобы выжить, одного таланта мало.

Нужны годы упорного труда. Для Джун-хо «система» была священна: тренировки, жестокий отбор, годы подготовки и только так рождаются настоящие артисты. А она привела мальчишку, который пел в торговом центре. И теперь ему нужно было решить, что с этим делать.

«Наглая», — подумал он без злости. — «Но хороша, хороша».

С того самого дня, как ассистент принёс ему новость о том, что эта стерва Джи-вон откопала где-то новое «дарование», он ждал. Ждал этого момента. Ждал, когда они окажутся на его территории. В его власти. В его досягаемости. В ареале его могущества.

Он улыбнулся — привычной улыбкой ценимого всей Кореей ведущего, сделал выразительную паузу и произнёс:

— Пожалуйста, встречайте — наши следующие участники.

Когда он повернулся в пол-оборота к выходу, в его глазах горел холодный, оценивающий свет.

Первой, как и положено, по старшинству, вышла участница группы «Starlight Girls» Ким Ха-ын. И заслужено была встречена аплодисментами публики. Её знали.

Она шла как человек, для которого этот выход на сцену далеко не в первой сотне. Прямая спина, ровный, неспешный шаг и чуть приподнятый подбородок. Девушка двигалась с безупречной, годами выверенной и отрепетированной пластикой и начала улыбаться ровно в тот момент, когда камера поймала её лицо. Она знала куда смотреть, когда слегка повернуть голову, где остановиться на долю секунды, не доходя до ведущего. Улыбка менялась вместе со сменой камеры, широкая для общего плана, мягче для крупного.

На ней был короткий белый жакет от Balmain — структурный, с чёткими плечами, с серебряной вышивкой по краям. Той самой вышивкой, которая на сцене ловит свет и превращает каждое движение во вспышку. Жакет сидел идеально, как сидят вещи, сшитые на заказ.

Под жакетом — тонкий топ цвета шампанского от Nili Lotan. Почти незаметный под сценическим светом, но именно поэтому он работал: не перетягивал внимание от лица.

Юбка — узкая, чёрная, чуть выше колена, от Saint Laurent. Классика, которая никогда не проходит.

На ногах — белые ботильоны от Gianvito Rossi с металлическими деталями. Каблук — средний, удобный для сцены, но достаточно высокий, чтобы визуально вытянуть ноги. Металл на ботильонах перекликался с серебряной вышивкой жакета — деталь, которую обязательно заметят те, кто разбирается.

Волосы собраны в высокий хвост, гладкий, без единой выбившейся пряди. Кроме двух. Тех самых, что намеренно оставлены у лица — короткие, тонкие, они смягчали строгость образа и добавляли ему живости.

На запястье — тонкие браслеты от Cartier Love в белом золоте, несколько штук. В ухе — маленькая серьга-цепочка от Chanel Fine Jewellery. Едва заметная, но если присмотреться — та самая, которая стоит как автомобиль.

Лёгкий, но почтительный поклон ведущему.

— Аннёнхасэё.

Она села в кресло справа от ведущего. Поправила юбку — одно короткое, отработанное движение. Улыбнулась залу. Улыбнулась Джун-хо. Улыбнулась камере. Всё — за две секунды.

Образ гармонично соответствовал «девушке в звёздном свете», по названию группы.

Следом за ней ассистенты за кулисами выпустили дебютанта Пак Чан-хёна.

Он вышел чуть быстрее, чем следовало. Не то чтобы бежал, но торопливый шаг было заметно. Зал захлопал вежливо, без восторга. Его ещё не знали.

Дебютант предстал в подчёркнуто свежем уличном оверсайзе. Стилисты поработали на совесть: каждая вещь сидела так, чтобы он выглядел старше своих лет — но не терял при этом юности.

На нём был чёрный оверсайз-бомбер от JUUN.J. Тот самый бренд, который знаменит своими «носильными архитектурными формами» — объёмными силуэтами, чёткими линиями, деконструированным кроем. Бомбер сидел на Чан-хёне с той небрежностью, которую нельзя купить — её можно только сшить. Плечи чуть расширены, рукава свободные, но не болтаются.

Под бомбером — чёрная футболка с металлическим логотипом Matin Kim. Тонкая, почти невесомая, с той самой фурнитурой, которая стала визитной карточкой бренда — «металлический логотип», который мгновенно узнаётся теми, кто следит за K-fashion. На груди — небольшая нашивка, едва заметная, но если присмотреться — та самая, которую носят айдолы от TWICE до aespa.

Брюки — чёрные карго от thisisneverthat. Тот самый бренд, который называют «корейским Supreme» за сочетание уличной эстетики и минималистичного кроя. Широкие, но не бесформенные. С накладными карманами и регулируемыми манжетами — детали, которые на сцене читаются как «продуманный стиль», а не «случайный выбор».

На ногах — массивные кроссовки от ADLV. Не те классические белые. Другие — тяжёлые, с акцентной подошвой, с логотипом в графическом стиле на язычке. ADLV — бренд, который начинал с оверсайз-футболок с «babyface»-принтами и стал одним из самых узнаваемых в корейском стритвире.

На Чан-хёне всё смотрелось так, как должны смотреться на дебютанте: ново, дорого, но чуть-чуть не по размеру — потому что он ещё растёт.

Волосы — аккуратно взъерошенные, с тем самым «небрежным» эффектом, который на самом деле требует получаса укладки. Пряди спадают на лоб, но не закрывают глаза — стилисты позаботились о том, чтобы лицо оставалось открытым для камер.

На запястье — всё тот же Apple Watch в белом ремешке. Он не догадался снять его перед выходом. Или не захотел. В любом случае — это выдавало в нём новичка быстрее, чем всё остальное.

На груди блестел маленький значок агентства.

Непривычная для дебютанта, новая вещь.

Так же, как и микрофонный передатчик, который он несколько раз проверил рукой, хотя проверять его было незачем.

Перед ведущим он не остановился, а словно замер натолкнувшись на стену. Поклонился чуть глубже Ха-ын и сразу выпрямился.

— Аннёнхасэё.

Голос, от волнения прозвучал немного, но выше, чем должен, и это тоже заметили.

Он сел в кресло слева от ведущего. Поправил воротник бомбера. Потом ещё раз. Потом несколько заискивающе посмотрел на Ха-ын. Она смотрела на Джун-хо и никак не отреагировала на молодого коллегу по цеху. Не дождавшись ответного взгляда растеряно уставился перед собой, не зная что делать дальше.

И наконец, третьим выпустили Ин-хо.

Первое впечатление — его как будто только что разбудили и вытолкнули на сцену. Что уже было немыслимым, все участники всегда появляются с абсолютной готовностью к своему выходу.

«Шибаль! Он что, спал, пока его не позвали?» — Ким Джи-вон почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Ин-хо, выйдя из-за кулис, остановился, слегка прищурился, давая глазам привыкнуть к свету софитов. И с детской непосредственностью осмотрелся, не спеша занимать своё место.

Казалось, его интересовало всё: ряды прожекторов под потолком, мониторы, где с небольшой задержкой отображалась трансляция, люди в гарнитурах за стеклом режиссёрской. Он вглядывался в помощников, которые бесшумно пересекали проходы между съёмочными площадками.

Ин-хо рассматривал всё вокруг с интересом человека, впервые оказавшегося внутри сложного, диковинного механизма. Наверно так бы осматривался авиаконструктор внутри подводной лодки, отмечая необычные для себя вещи.

Удивительно, но насколько его поведение выглядело органичным для новичка, настолько же оно было свойственно людям, повидавшим и не такое «чудо», как лучшая студия национального телеканала KBS в Ёыйдо.

Концептуальный образ «Северный ветер» или «Свет, преломлённый через утренний снег», олицетворяющий благородство, чистоту и сдержанную силу словно подчёркивал необычность происходящего.

Мнение многоопытной Ким Джи-вон оказалось верным: этот аскетичный и морозно-свежий образ идеально подходил для программы и позволил Ин-хо выглядеть достойно как перед придирчиво-требовательным ведущим Кан Джун-хо так и пристальным вниманием публики.

Всё это время его снимали с трёх точек, давая телезрителями и гостям в студии разглядеть нового участника во всех деталях.

Итог пристального осмотра породил всеобщий интерес и один на всех вопрос: «…, а это кто?»

Даже зрители, видевшие выступление на подиуме в Galleria Department Store, его не сразу узнали. Пока на экранах крупным планом не показали лицо и весёлый, немного ироничный взгляд разных по цвету глаз.

Время на съёмочной площадке жёстко регламентировано, не то, что минута — секунда эфира стоит баснословных денег. И различные ситуации сбоев давно разобраны, предусмотрены и вписаны в должностные инструкции сотрудников.

Конечно, случай подобного поведения не был предусмотрен, но то, что при выходе на сцену гость может растеряться или замешкаться, это инструкции предусмотрели.

Молоденькая сотрудница студии, возникла у Ин-хо из-за спины и приглашающим жестом направила к нужному месту. Он ей приветливо улыбнулся и, больше ни на что, не отвлекаясь, направился к ожидающему его ведущему.

Ким Ха-ын незаметно, но всё-таки бросила не такой уж и безразличный взгляд на нового участника. И с одного взгляда она почувствовала, что в этот аквариум запустили рыбу, никак не меньше её самой. Но Будда милостивый, она никак не могла вспомнить кто это такой и где она его видела не смотря на все усилия.

Дебютант тоже что-то почувствовал, хотя по-прежнему смотрел строго перед собой, и постарался придать себе воинственный вид. Не задираясь, а просто на всякий случай. Какой случай? Ну вот на этот самый.

Кан Джун-хо вынося вердикт по мере появления гостей в студии, сделал следующие умозаключения: скука, жуткая скука, и лишь при взгляде на своего третьего участника почувствовал необъяснимый азарт.

И айдолов и дебютантов в этой студии перебывало уже и не упомнить сколько, а вот такая любопытствующая непосредственность, пожалуй, впервые.

«Есть, есть всё же у сучки нюх» — в этот раз с преобладающей симпатией подумал Джун-хо про Джи-вон, внимательно рассматривая приближающегося юношу.

СБОЙ ФОРМАТА

Подойдя на достаточное расстояние, Ин-хо остановился, встретился взглядом с Джун-хо и коротко кивнул, обозначая приветствие вместо традиционного поклона.

По залу прокатилась едва заметная волна недоумения, в задних рядах послышался приглушённый ропот, несколько человек растерянно переглянулись.

У Джи-вон холодок сменился нервным подёргиванием века.

Ха-ын нахмурилась, словно ей показалось, будто она увидела что-то не то, чего не бывает. Не у Кан Джу-вона, не на его шоу.

Чан-хён ощутил, как внутри всё похолодело, его заботил только собственный дебют.

«Новичок что, не поклонился?..» — он помрачнел, ожидая, что сейчас грянет гром — «Начать дебют со скандала. Что может быть хуже?».

«Флопнуться» — ответ пришёл мгновенно.

Несколько секунд спустя появилась новая мысль: «Хотя… флопнуться со скандалом, наверное, ещё хуже».

У Джун-хо помимо воли приподнялись брови.

На своих программах он видел всё: чрезмерно робких новичков, самоуверенных дебютантов, артистов, старательно изображавших уверенность. Но с ходу понять, что именно сейчас сделал Ин-хо, он не смог.

Дерзость, глупость или что-то ещё?

Однако прежде чем он успел что-либо сказать, Ин-хо заговорил, умело вплетая в голос искреннее почтение и глядя в глаза.

— Для меня большая честь впервые стоять на одной сцене с легендой Кореи, с уважаемым сонбэним Джун-хо-ним. Искренне благодарю вас за возможность принять участие в этой программе и прошу сегодня вашей благосклонности.

Взгляд без тени вызова, открытый и честный.

После этих слов Ин-хо вновь слегка наклонил голову. На этот раз он задержал её склонённой чуть дольше, явно подчёркивая уважение.

Затем развернулся и прошёл к своему месту, словно ничего необычного не произошло.

«Да кто же это такой? Почему я не могу его вспомнить?» — тревожной птицей билась мысль в голове Ха-ын.

«Давно я не ходила так близко по краю. Как же он меня во всё это втянул?» — недоумевала Джи-вон, изо всех сил стараясь не выдать своих чувств.

«Он что, не знает правила? Или знает? Тогда зачем всё это было?» — растерянно подумал дебютант.

«Странный парень…» — мелькнуло в голове у Джун-хо.

Ин-хо только что нарушил правило и тут же проявил уважение с такой безупречной учтивостью, что придраться было не к чему.

В студии повисла пауза, совсем короткая, всего несколько секунд, но для людей, привыкших к динамике прямого эфира, они показались необычно длинными.

«Небо и земля… Чинча, я что, растерялся?» — пришёл в себя Джун-хо и едва заметно качнул головой, — «По каким подворотням она их находит?»

Опытный режиссёр эфира мгновенно уловил возникшую заминку.

В студии прозвучала короткая музыкальная отбивка. Камеры переключились на реакцию гостей и зрителей.

Музыка длилась всего несколько секунд, но этого оказалось достаточно, чтобы вернуть разговор в привычное русло. Джун-хо повёл плечами, словно сбрасывая невидимую ношу и вернулся в рабочий ритм, вновь взяв ситуацию под свой контроль.

По аппаратной и площадке словно прокатился общий выдох. Никого не обманула музыкальная перебивка. Все заметили возникшую паузу. Вот только причины каждый объяснял по-своему.

Кто-то увидел нарушение этикета.

Кто-то необычную самоуверенность.

А кто-то впервые за долгое время почувствовал любопытство к новичку, который явно не вписывался в привычный формат сегодняшнего телешоу.

Глава 19

ВСТРЕЧАЙТЕ.

— Во второй части нашей музыкальной гостиной у нас сегодня три участника. Встречайте!

Он повернулся к правому креслу. И софиты подстроились, выделяя гостью.

— Национальная звезда, лицо группы Starlight Girls, всеми любимая Ким Ха-ын!

Ха-ын поднялась с безупречной улыбкой адресованной миллионам зрителей. Она помахала залу двумя руками, а затем, не теряя ни секунды, развернулась к первой камере и сложила пальцы в идеальное сердечко. Жест был отработан и рассчитан до миллиметра, но для телезрителей на крупных планах он выглядел как искренний порыв, хотя на самом деле был таким же автоматическим, как всё поведение звезды на сцене.

Флор-директор поднял над головой табличку с надписью «Аплодисменты».

Зрители в студии встретили звезду дружными аплодисментами. Это была если не всеобщая любовь, то общая зрительская симпатия. Фанаты в первых рядах взмахнули лайтстиками, но тут же опустили, следуя указаниям флор-директора.

— Вторым участником является молодое дарование, сольный исполнитель и дебютант — Джун-хо повернулся к левому креслу. — Пак Чан-хён! Поприветствуйте!

От признания его «дарованием» из уст самого Кан Джун-хо, лицо дебютанта сделалось пунцовым, он горячо и искренне приветствовал публику в студии и совершенно забыл сделать это на камеру для аудитории у телеприёмников. Но зрителям понравилось, они видели его трогательное смущение и отблагодарили аплодисментами и парой выкриков с задних мест.

— И третьим участником, — голос Джун-хо чуть изменился, словно он говорил теперь о чём-то не столь значительном. — Я пригласил пока ещё мало известного исполнителя из агентства Starline Entertainment. Артиста с весьма необычной для нашего шоу манерой.

Пауза.

— Канг Ин-хо.

Зал зааплодировал только по команде и прекратил раньше, чем опустилась табличка.

Возникла пауза — Ин-хо продолжал сидеть.

Флор-директор растеряно вновь поднял над головой табличку с надписью «Аплодисменты».

Из зала раздалось несколько неуверенных хлопков.

Джун-хо в недоумении смотрел на спокойно сидящего Ин-хо.

Ин-хо смотрел на Джун-хо и казалось, ждал продолжения.

Пауза из простой стала «неловкой».

Режиссёр эфира поймав на себе внимательный, ожидающий команды взгляд звукорежиссёра протянул руку. Но в следующий момент рука PD уже лежащая на кнопке связи замерла.

Достаточно было одного слова по внутренней связи:

— Отбивку.

И пауза растворилась бы в музыке.

Но на этот раз он остановился.

Убрал палец.

«Нет. Давай, старик, выбирайся сам. Именно за это тебе и платят».

Если сейчас выручать ведущего второй раз подряд, все в аппаратной поймут, что проблема уже не в гостях.

— Ин-хо-сси, у тебя всё хорошо? Ты не заболел? — в этот раз, несмотря на нейтральность фраз, голос ведущего прозвучал откровенно грубо.

— Да, всё хорошо, сонбэ-ним. — казалось, Ин-хо не понимал подоплёки заданного вопроса и совсем не смущался возникшего замешательства.

Ха‑ын вспомнила главное правило: что бы ни случилось — оставайся безупречной. Поэтому она предпочла не выражать никаких эмоций, делая вид, что всецело увлечена позированием перед камерой. Камера снимала крупный план Ин‑хо, но Ха‑ын, казалось, не замечала и этого.

Пауза, ставшая неловкой, грозила перейти в разряд скандальной. Чан‑хён растерянно переводил взгляд с Ин‑хо на Джун‑хо и обратно. Он отчаянно пытался понять, что вообще происходит, и с тревогой осознавал, что разбирается в правилах этого шоу хуже всех присутствующих.

Джун-хо, оставаясь внешне спокойным и благожелательным, таковым на самом деле не был. Джун-хо был в ярости.

«Небо и земля… Сорок лет безупречных эфиров. Надо успокоиться».

Джун-хо улыбнулся в камеру и бросил успокаивающий взгляд в зал, где всё чаще раздавались возгласы, даже не смотря на табличку «Тишина» демонстрируемую флор-директором.

— Ин-хо-сси, наверно ты уснул и пропустил тот момент, где я представил тебя зрителям? Но это непростительно даже такому, как ты.

Ин-хо чуть помедлил, дав этим словам дойти и отложиться в сознании всех зрителей.

— Простите сонбэ-ним, я действительно парень с улицы, о чём вы так прозрачно намекнули, поэтому прошу вас мне помочь. Что я собственно как вы, блеснув остроумием, выразились «проспал»? — Ин-хо говорил громко, но, не переходя на крик. При этом он смотрел в глаза ведущему, чуть повернув голову, так что карий глаз почти скрылся, а жёлтый оказался обращён к Джун-хо

У Джун-хо появилось чувство, что в него целятся и впервые за многие годы эфиров он ощутил беспокойство. Тем не менее, он улыбнулся ещё благодушнее и как можно снисходительней, так чтобы дошло до всех и в том числе до этого … участника, произнёс:

— Я представил тебя зрителям, и ты это пропустил.

— И почему вы, Джун-хо-ним, пришли к такому опрометчивому выводу? — Ин-хо был сама учтивость.

«О нет. Джун-хо, не отвечайте. Пожалуйста, остановитесь…» — Ха-ын всей кожей, задубевшей за годы публичной жизни, почувствовала опасность. Так ощущалось начало публичной катастрофы.

— Ну как же… — впервые внутри Джун-хо шевельнулся червячок сомнения, а опыт вдруг завопил о возможной ловушке.

— Я ещё раз прошу прощения за свою неопытность сонбэ-ним и повторно прошу о вашей благосклонности. — Ин-хо перебил ведущего не дав продолжить. — Но я действительно не спал.

На короткий миг он запнулся и чуть смущённо закончил:

— Во всяком случае, на сцене.

В зале послышались смешки. Последняя фраза разрядила напряжение, и зрителям стало казаться, что всё происходящее было заранее подготовленной шуткой.

— Замечательно. — Джун-хо благодушно кивнул. — Тогда, раз уж ты так внимательно слушал ведущего, может быть, расскажешь нам, почему остался сидеть?

Ха-ын едва не застонала от досады: «Нет… не надо этого вопроса».

— А разве это моя вина? Разве вы, сонбэ-ним, предложили зрителям меня приветствовать, чтобы я встал и тоже мог их поприветствовать? — Ин‑хо, само очарование, огляделся вокруг, призывая присутствующих в свидетели. — Вы представили очаровательную Ха‑ын фразой «встречайте», нашего одарённого претендента — фразой «приветствуйте». Но, представляя меня, вы, сонбэ-ним, со всем уважением, закончили лишь на моём имени.

Джун-хо почувствовал, как внутри неприятно шевельнулось понимание. Формально мальчишка был прав. Мысли заметались, ища выход.

— Согласитесь, сонбэ-ним, это будет уже не солидное музыкальное шоу, а банальная клоунада, если я каждый раз, когда кто-то скажет моё имя, буду вскакивать и приветствовать зрителей.

Ин-хо развёл руки в стороны, словно спрашивая: «Разве не так?»

«Всё. Поздно». — Ха-ын прикрыла глаза. — «Джун-хо всё-таки заставил его объяснить».

По залу пробежал гул.

Сначала негромкий, потом всё более уверенный.

Теперь уже многие зрители мысленно сравнивали представления трёх гостей и приходили к тем же выводам.

В аппаратной режиссёр эфира поморщился:

— Отбивку!

Мелодичный музыкальный аккорд прокатился по студии. Ровно настолько длинный, чтобы дать людям переварить услышанное. Ровно настолько короткий, чтобы не превратить заминку в катастрофу. И ровно такой, который позволил Джун-хо собраться. Всё-таки его не зря сорок лет считали легендой: он не стал оправдываться, спорить или признавать поражение.

Шоумен непринуждённо рассмеялся, похлопав себя по коленям, и, вытерев воображаемую слезу, произнёс:

— Справедливое замечание. Похоже, Ин-хо-сси действительно на сцене не сп… — он сделал вид, что чуть не оговорился, но вовремя исправился:

— Времени даром не терял!

По залу прокатился доброжелательный смех — зрители оценили мгновенную реакцию и шутку ведущего.

— Хорошо! — Джун-хо широким жестом подхватил внимание аудитории. — Тогда давайте начнём ещё раз. Встречайте… Канг Ин-хо!

Вот теперь Ин-хо сорвал настоящие аплодисменты. Он поднялся с кресла и без малейшей робости приветствовал трибуны сдержанным жестом «файтинг», а затем, повернувшись к главной камере, прижал ладонь к сердцу и коротко, с полным достоинством наклонил голову.

В ОРЕХОВОМ КИНОЗАЛЕ.

Первую часть шоу семейство Пак посмотрело с удовольствием, обмениваясь редкими репликами. Передача была действительно первоклассной и по праву имела высокий рейтинг и эфир в прайм‑тайм.

Как только прошла музыкальная заставка и по проекционному экрану замельтешил блок рекламы, бесшумно скользнула в сторону откатная дверь из тёмного ореха — и в зал вошла Ён‑су. Она вкатила сервировочный столик, на котором стояла стопка подносов из полированного дуба, покрытых слоями глубокого чёрного лака, и закуски.

Домработница по очереди обходила сидящих в зале, расставляя перед каждым привычные яства и напитки.

На полированную поверхность перед главой семейства бесшумно опустился заварочный чайник из тёмно‑глиняного фарфора с изящным тонким изливом и пиала с едва дымящимся зелёным чаем «Уджон» первой сборки. Терпкий, морозно‑свежий аромат сухих листьев Хадона на секунду перебил запах дорогой кожи кресел. Для госпожи Пак Ён‑су поставила хрустальный бокал с охлаждённым цитрусовым инфузом; прозрачные кубики льда в нём звякнули глухо и сдержанно. В центре столика легли две розетки: в одной — свежая, идеально выверенная нарезка корейской груши и ягод, в другой — аккуратные фигурки дасик из сосновой пыльцы и кунжута.

Свои привычные лакомства получили и остальные члены семейства. Ён‑су помнила те вечера, которые семейство проводило в этом зале, и отлично знала вкусы каждого. Никаких крошек, никакого лишнего шума, способного отвлечь от просмотра.

Ён‑су едва заметно поклонилась, собираясь отступить в тень, но её взгляд на секунду зацепился за картинку, транслируемую лазерным проектором JVC DLA‑NZ9, — он давал бесконечную контрастность и цветовой охват BT.2020 на трёхметровом экране.

В этот момент началась вторая часть «Музыкальной гостиной». Прозвучали знакомые аккорды узнаваемой музыкальной заставки, и из мощной акустики раздался поставленный голос Кан Джун‑хо:

— Во второй части нашей музыкальной гостиной у нас три участника. Встречайте!

— Ён‑су‑сси, сядь где‑нибудь, не закрывай экран, — притворно строго проговорил патриарх, тем самым просто давая домработнице право остаться в зале.

Подав привычные закуски, она ещё раз невольно напомнила ему о тех временах, когда с ними была хальмони.

— Он опять переоделся, — отметила смену одежды Со‑юн. — И опять все вещи брендовые.

Дальнейшие события дали возможность что‑нибудь сказать каждому.

— Какой‑то он потерянный…

— Скорее заспанный.

— Там яркий свет, наверно, ему глаза больно.

— Мальчишка в своём репертуаре: никому не кланяется.

— Лучше так, чем он изобразит свой перформанс на всю Корею.

— Кстати, мальчик неплохо образован и превосходно знает этикет, — заступилась неожиданно для всех Ми‑ран.

— Похоже, он знает только этикет вегуккинов. Это же позор для корейца, — раздражённо бросил Гён‑хо.

— Ха! Вкрутился, — довольно вскрикнул Юн‑ги.

— Да, Джун‑хо, кажется, удовлетворён.

— Какой позор для нашей семьи, — тихо посетовал Хё‑джин.

— Причём тут наша семья? Он Канг, а не Пак, — недовольным тоном возразила Со‑юн.

— Ха‑ын — просто трудяга, опять за всю группу отдувается. Они отдыхают после гастролей, а она в студии, — похвалила звезду Со‑юн.

— Ха‑ха‑ха, Чан‑хён словно помидор — совсем засмущался, — заливисто рассмеялась Сун‑ми.

— …

— …

— …

— Проснись уже!

— Почему он сидит?

— Тихо!

— О чём он говорит?

— Ну ничего себе…

— Вот это да!

— Мне показалось, или наш Ин‑хо только что утёр нос Джун‑хо на его же поле? — с нотками удивлённого восторга задал вопрос в никуда Гён‑хо.

— И ведь какая выдержка! Его хоть сейчас можно на заседание совета директоров брать. Скажу прямо, не ожидал, — поддержал отца Чон‑хо.

— Мал он для совета директоров, — отрезал то ли в шутку, то ли всерьёз патриарх.

— А знаете, что мне сказал Дон Ку‑сон про то, почему Канг Сонг‑вон не захотел оставить Ин‑хо в Пусане? — неожиданно вспомнил Чон‑хо.

На главу семейства вопросительно посмотрели все, включая притихшую в сторонке Ён‑су.

Чон‑хо не стал дожидаться вопросов:

— Канг Сонг‑вон считал, что «стать главарём гангстеров Пусана — это слишком мелко для Ин‑хо». А? Каково? Мелко для него — стать главарём гангстеров.

— Дорогой, не при детях, — возмутилась Ми‑ран.

— Они уже взрослые, — вяло отмахнулся Чон‑хо. — И Ку‑сон мне сказал, что он с этим согласен!

Гён‑хо разом посерьёзнел.

— Это только подтверждает мои опасения, — сказал он, обращаясь к Чон‑хо.

— Надеюсь, он показал всё, что мог, на сегодня, — Хё‑джин не оставлял роли скептика.

Ми‑ран уже успокоилась, поняв, что никакого разоблачения их с Джи‑вон аферы не грозит. После такого никто не станет выяснять, как Ин‑хо оказался на шоу, — все будут обсуждать, что он там вытворял. Она с удовольствием осушила бокал с инфузом и налила ещё.

— Фигляр! — громко припечатала она, вспомнив их первое знакомство.

ШОУ МАСТ ГОУ ОН.

Джи‑вон в душе ликовала: её «фактура» делал это шоу, даже не спев ни одной ноты. А то, как он поставил на место Кан Джун‑хо, вызывало у неё дикий восторг и злорадное удовлетворение. Кто бы мог подумать: никому не известный семнадцатилетний пацан, даже не трейни.

Шоу продолжалось. Джун‑хо был собран и проявлял все грани собственного таланта интервьюера и шоумена.

— Ха‑ын‑сси, вы здесь сегодня самая опытная участница, — Джун‑хо доверительно повернулся к певице, устанавливая контакт. — Если бы вам пришлось одним предложением описать нынешнюю себя и себя пятилетней давности, в чём была бы главная разница?

Вопрос был идеален: немного про взросление, немного про карьеру.

Ха‑ын ответила как истинная звезда — с безупречной улыбкой и лёгким наклоном головы к центральной камере:

— Пять лет назад я очень хотела доказать всем, что заслуживаю находиться на сцене. Сейчас я больше думаю о том, что именно хочу дать зрителям, раскрыть себя.

В зале одобрительно зашумели. Ответ был достаточно личным, чтобы вызвать симпатию, и достаточно аккуратным, чтобы завтра не пришлось объяснять его агентству.

— Изящно, — оценил Джун‑хо и тут же перешёл к следующему ходу. — А если бы вам предложили поменяться местами с кем‑то из присутствующих на один день, кого бы вы выбрали?

— Чан‑хён‑сси, — сказала она мгновенно, повернувшись к дебютанту с искренней мягкостью старшей сестры. — Чтобы вспомнить, как это — когда всё только начинается и всё ещё впереди.

Чан‑хён заметно смутился.

— А ещё чтобы вспомнить, каково это — бояться сцены. Я давно забыла это чувство.

Зал засмеялся.

— Значит, хотите снова почувствовать себя новичком?

— Только на один день, — улыбнулась Ха‑ын. — Больше я не выдержу.

Джун‑хо тоже рассмеялся и дождался, пока реакция зрителей стихнет.

— Если бы завтра вам предложили оставить карьеру артиста, о чём бы вы пожалели больше всего?

Ха‑ын посмотрела на него в упор.

— Я бы пожалела о том, что не узнала, сколько ещё могла сделать.

— То есть вы бы не согласились?

Вот это уже был очень серьёзный вопрос. Потому что нормальный айдол обязан отвечать без колебаний.

— Я никогда не оставлю сцену, — чеканя каждое слово, произнесла Ха‑ын, и в её глазах на секунду вспыхнул холодный стальной блеск. — Для меня жизнь вне этого света просто не имеет смысла.

— И последний вопрос, Ха‑ын‑сси. Если бы вы могли вернуться в день дебюта, вы бы снова выбрали этот путь?

Очень неприятный вопрос для звезды, потому что честный ответ редко бывает однозначным. Ха‑ын выдержала секундную паузу:

— Я бы прошла его снова. Но на этот раз — не оглядываясь на чужие ожидания.

— Ну что ж, благодарю за ваши искренние ответы! Пусть теперь зрители их оценят, — Джун‑хо улыбнулся и развернулся к соседнему креслу. — А я задам свои вопросы следующему участнику. Чан‑хён‑сси, а с вами противоположная ситуация: ваш дебют совсем свежий. Что оказалось самым сложным? Хореография? Вокал? Или ожидание самого дебюта?

Чан‑хён получил свою минуту славы. Дебютант чуть подался вперёд, крепче сжав пальцы на коленях, и зал проникся к нему сочувствием. Он уже приготовился говорить — видимо, что‑то из обычной чепухи, которую так любят произносить начинающие артисты на публику, — но вдруг посмотрел на Ин‑хо, и из него словно выпустили воздух.

— Ожидание, — наконец честно признался парень. — Когда ты годами тренируешься, к этому привыкаешь… А ожидание. Оно давит сильнее любых физических нагрузок.

Он вновь стушевался, но продолжил:

— Особенно ожидание возможных ошибок.

— Почему?

— Пока готовишься, ты всё время думаешь, что вот закончится следующий месяц, потом следующий… И однажды наступает день дебюта. А потом понимаешь, что теперь уже нельзя сказать себе: «Я ещё готовлюсь». — Чан‑хён вновь смутился.

Джун‑хо его слегка подтолкнул:

— То есть до дебюта можно ошибаться?

— Можно исправить ошибку.

— А после?

Чан‑хён замялся, но решительно закончил:

— После её уже увидят все.

В зале раздалось тихое «о‑о‑о».

Джун‑хо улыбнулся.

— Неплохо.

Он дал залу отреагировать.

Чан‑хён впервые с того момента, как ему начали задавать вопросы, расслабил плечи.

— Вопрос, который я уже задавал: если бы вы поменялись местами на один день, кого бы выбрали?

— Конечно, Ха‑ын‑сонбэним! — горячо воскликнул Чан‑хён и замолчал.

— Почему?

— Потому что я хочу знать, что она чувствовала в тот день, когда поняла, что действительно стала звездой.

Ха‑ын резво повернулась к нему:

— Эй! Я до сих пор не поняла.

Зал рассмеялся. Чан‑хён тоже.

Джун‑хо дал им несколько секунд.

— Чан‑хён‑сси, скажи: когда заканчиваются мечты и начинается работа?

Трудный вопрос для новичка. Чан‑хён нервно сглотнул, собираясь с мыслями, и, видимо, вспомнив определённый момент своей карьеры, ответил:

— В тот момент, когда ты выходишь на сцену с температурой сорок и понимаешь, что твоя боль никого не волнует. И ты должен её скрывать ото всех.

— Впечатляет. И последнее: что вас сейчас пугает сильнее — провал или успех?

На первый взгляд красиво, а на самом деле — опасная ловушка: любой ответ по сути штамп.

— Успех, — тихо, но твёрдо ответил Чан‑хён. — Провал обиден, но понятен. А вот удержаться на вершине, когда от тебя ждут совершенства каждый день, — это по‑настоящему страшно. — Он посмотрел на Ха‑ын.

— Спасибо! Теперь зрители знают вас несколько лучше, — Джун‑хо выдержал аккуратную паузу, смещая акцент внимания.

Он медленно и многообещающе повернулся к центральному креслу.