Ферма Крови

Глава 1 – Дядя Шурик

Глухой стук сапог по лестнице отдавался эхом в подъезде старого многоквартирного дома. Коричневая сумка с пуговицами давила на плечо, оставляя под одеждой красные полосы. Внутри лежали блокноты и бумажки с работы, которые приглянулись хозяйке сумки. Капли дождя стекали с капюшона, рукавов и подола её тёмно-синего плаща. Бледные руки с яркими синими венами дрожали от холода и усталости. Этаж за этажом. В воздухе витал запах сырости и потухших сигар, доносящийся откуда-то сверху. Серые стены были испещрены рисунками, отмечающими каждый этаж. Ещё один лестничный пролёт - и ноги Аси начали отказывать. Пятый этаж. Выше только чердак. Рука опустилась в карман, а её голубые глаза уставились на знакомый номер квартиры - сто тридцать три. В висках застучало, а в груди появилось неприятное чувство тяжести. Карман был порван. Ключи выпали по дороге где-то там, давно позади.

– Че?! - закричала Ася, сжимая кулаки. – Нет! Где ключи?!

Ногти впились в ладонь, оставляя красные полумесяцы. Сначала она тихо постучала костяшкой пальца, но, не услышав ответа, в ход пошёл кулак. Затем подключилась и нога.

– Дядя, это я! Открой! Я ключи потеряла!

За дверью послышались шаги, и замок щёлкнул. На пороге крошечной двухкомнатной квартиры стоял крупный мужчина в домашних штанах и белом кухонном фартуке, надетом на голый торс и испачканном в жире. Его седеющие волосы переходили в каштановые на кончиках, а уставшие серые глаза смотрели на Асю с такой укоризной, будто готовы были испепелить. Морщины на его лбу стали глубже, когда он нахмурился, а губы плотно сжались.

– Слушай, –бормотал дядя Шурик хриплым басом. – Ты уже реально бесишь! Сколько можно терять ключи, а потом выламывать мне дверь, а, Аська?!

– Карман порвался. Что мне сделать-то ещё? Я устала, дядь Шура, – возмущалась Ася, скользнув рукой в сумку и доставая свежую газету. – Вот твоя почта на сегодня.

– Иди к себе, пока я тебе по шее не дал, а то совсем уже охренела! – приказал дядя, раздражённо махнув рукой, выхватывая газету.

С обидчивым “ой-ой-ой” Ася поставила сумку на пол, выпрыгнула из сапогов, в которых уже хлюпала вода, и повесила плащ на крючок. Носки промокли насквозь, и ей пришлось снять их, бредя в комнату босиком. Белоснежные волосы оставались прилизаны к голове Аси после ливня за пределами дома. Ноги подкашивались, будто отказывались нести её тело. “Ещё немного, и я просто рухну“, – подумала Ася, едва переставляя ноги. Только дядя отошёл, как глухой удар тела об пол раздался в квартире. Дядя Шурик вздохнул и взмолился:

– Святая Бюрократия, дай мне сил с этой девчонкой! Повеситься легче!

– А помочь даме? – с сарказмом спросила Ася, лёжа на полу лицом вниз.

– Дамы ждут своих принцев на белом коне в башнях, а ты безбашенная. Себе помоги. У меня отбивная сейчас сгорит! – бросил он, исчезая на кухне.

С лёгким хрипом Ася осталась лежать на полу, чувствуя, как пульсируют вены на её голенях. Долгий вздох сорвался, и она закрыла глаза. С тихим щелчком дядя выключил газовую плиту и вышел в коридор, опираясь на дверной косяк.

– Чего лежим? – с усмешкой спросил он. – Что, веник, чакры закрылись? Ай-ай-ай... как же аура твоя обвисла, дорогуша.

– Ах, очень смешно. Прямо живот надрываю от смеха! – саркастично выпалила Ася, переворачиваясь с живота на спину. – Есть поесть?

– Пить есть, есть поесть. Сегодня моё фирменное блюдо – звездюли за пропажу твоих ключей.

– Не надо, дядь Шур, я буду хорошей. – продолжила с сарказмом Ася

– Иди переодевайся, а потом и есть. В таком виде, извини, но я тебя из-за стола выкину в окошко, как ту крысу.

– Бла-бла...

Комната подростка – вечный бардак, особенно учитывая её размеры. На письменном столе неряшливо разбросаны тетради и книги, рядом с ними стоит чашка с заплесневелыми остатками чая. На подоконнике стояла банка, наполненная на половину купюрами и монетами, которые девушка ещё не успела обменять на бумажки. На кровати пододеяльник съехал вбок. Подушка тоже лежала как-то неровно. Тем не менее комната могла бы быть и светлой, если хорошо открыть шторы, чего Ася терпеть не могла. Слишком яркое солнце для её чувствительных глаз, которые всегда щурились при малейшем намёке на свет ярче, чем обычно. Это не бардак, как сама Ася думает. Это ‘творческое недоразумение‘. Ну конечно, ведь читать литературу об приготовлении тортиком ночью, запивая вчерашними остатками чая - так здорово! Ведь, как гласит народная мудрость: ‘Если в комнате мастера царят чистота и порядок во всём, значит мастер помер давно.’ Ася всегда вспоминала эту фразу, когда кто-то пытался упрекнуть её в беспорядке. Девушке всё же пришлось найти здесь пижаму, которую она ранним утром бросила на спинку стула, и натянуть белую в голубую полосу футболку и бриджи.

На кухне, в которой развернуться было сложно, благоухала отбивная из полуфабрикатной смеси мяса разных животных, приготовленная с любовью дядей. Тарелки с ужином стояли на столе без скатерти, ожидая, что их наполнят. Из еле открытого окна дул сентябрьский ветер, принося с собой свежесть, запах скорого похолодания и дождя, стучащего по крыше. Первый месяц осени, на удивление, был теплее обычного. Заморозки не заставят себя ждать в скором времени, может через месяц. Дядя парой быстрых движений сначала сорвал с себя фартук, а затем натянул серую майку, чтобы не светить своим голым торсом из окна соседям. Можно ли считать его красивым, пусть и в сорок пять, и с небольшим шрамом после операции на аппендицит, но крепким и мускулистым телосложением? Наверное, можно. Сев за стол, Ася положила себе ужин в тарелку и стала вилкой перебирать мясо и рис, чтобы крупа покрывалась рыжим соусом. Шурик положил себе чуть больше мяса, его глаза блестели от удовольствия.

– Как на работе дела? – спросил он, не отрываясь от тарелки. – Ещё не жалеешь, что тебя из школы выгнали? Я бы тебе посоветовал меньше выпендриваться и научиться быть тише воды, ниже травы. Система не любит выскочек.

– Я не выскочка. – Ася тыкала вилкой в тарелку. – На работе ездишь себе на велике, письма относишь, да и всё в принципе. Только ноги отваливаются потом. А по школе не скучаю.

Дядя усмехнулся и сделал глоток чая с травами, не отрывая глаз от Аси. Его взгляд был мягким, но в нём читалась лёгкая тревога. Ася безответственно смотрела то в окно на дождь, то в тарелку на блюдо. Соус был чуть острым из-за приправ, и она чувствовала лёгкое жжение на языке. По армейской привычке дядя сминал весь ужин настолько быстро, что казалось, вилка вот-вот треснет пополам. Его движения были резкими и точными, как будто он до сих пор находился на службе. Ася всё ещё не торопясь жевала особо сухой кусочек, пытаясь размягчить его водой. Её лицо слегка морщилось от усилий, но она не сдавалась. От скуки дядя Шурик взял со стола принесенную племянницей газету и принялся впитывать новости, минуя рекламу Милосердия. Девушка обратила внимание и спросила:

– Как твой день прошёл?

– Не очень бодро, как обычно. Работа – дом. Работа – дом. – через минуту монотонно добавил. – Ася, я хочу поговорить с тобой о твоём будущем.

– Я учусь сама, дядя. Но я решила. Хочу быть поваром. Работенка стабильная, да и в очередь на квартиру встану.

– Знаю, ты говорила. Интересный выбор. А как же мой фартук, который тебя бесит? Ты знай, что и у тебя фартук не чище будет.

– Начнём с того, что как только ты этот фартук купил на рынке, ты его ни разу не удосужился постирать нормально. А постирать мне ты его не даёшь. Поэтому он меня и бесит.

Дядя усмехнулся и продолжил пробегать глазами по бумаге, его взгляд скользил по строкам с привычной скоростью, как будто он читал не в первый раз. Ася тоже хотела взглянуть на газету, но вставать было лень. Она попыталась прочитать хоть какие-то заголовки, но текст был настолько мелким, что её плохое зрение не позволяло разобрать ни слова. Неловкая тишина, которую разбавлял только шелест страниц, звон вилки, капли дождя за окном и бурчание низкого холодильника, казалось, длилась вечность. Дядя Аси не мог оторваться от чтения. Его осанка была идеальной - отголоски армии дали о себе знать, и привычка эта не забылась с годами. Он был военным адвокатом, а после выхода на гражданку не изменил свою профессию. Но сразу после службы на его плечи свалился ‘электрический веник’ в лице Аси. Родители Аси нарушили закон, за что были казнены публично в самой столице Алерана – Эманнграде. Никто не имеет права пересекать границу. Так что волей-неволей пришлось отдать этот ‘веник’ на попечение дяди, как единственному родственнику с деньгами, пусть и скудными. Ася к нему быстро привязалась. Уже десять лет они живут под одной крышей.

Ася, наконец, проглотив сухой кусок отбивной, который она долго разжёвывала, решила, что хватит уже молчать, и сменила тему:

– Что на работе нового? Адвокатом, наверное, работать интересно.

– Да не особо. Зачастую одни разводы и вижу. Редко хоть что-то интересное бывает, знаешь ли.

– А какой был самый интересный слушай? – спросила Ася, поглощая ужин.

– Самым интересным мне запомнился спор двух сестёр о собственности одного дома, который стоил немереную кучу денег. Сестры чуть драку не устроили прямо у меня в кабинете. Одна хотела забрать у другой половину дома! Она была уверена, что она полностью принадлежит ей. И поэтому, они чуть не подрались у меня в кабинете! – дядя усмехнулся сделал глоток из своей кружки и продолжил – А по итогу они обе заплакали, когда узнали правду. Что вообще-то их мама продала этот дом ещё давным-давно, будучи при смерти, а они даже не в курсе.

– Ужас тихий. Мать – молодец. – Ася расхохоталась и подавилась кусочком своей еды.

– Мать была настоящей бизнес женщиной, поэтому она запросто могла продать не нужный ей дом в два щелчка пальцев. – закончил повествование дядя, откинувшись на спинку стула.

Неловкая пауза в их диалоге снова появилась из неоткуда. Странно, но в Алеране, чтобы вести бизнес и зарабатывать хоть какие-то деньги, даже копейки, нужно не только крепкие нервы, которые не у всех есть, но и разрешение из столицы, что является адом бюрократии наяву. Но сама Ася не захотела размышлять над этим, ведь сил не было. Дядя очень быстро находил и читал про себя самые горячие и яркие новости в газете. Девушка заинтересовано потянулась, чтобы взглянуть на газету, забыв про ужин.

– Что там в газете пишут? Я этот выпуск ещё не читала. Он какой… вчерашний, кажется?

– Ничего примечательного, обычные новости. Хотя... – дядя на мгновение задумался, его брови нахмурились, и он вчитался в текст ещё внимательнее.

– Че там?

– “Из-за нехватки доноров живой крови демонам на корм начали выбирать доноров из... сирот. Теперь сирота, достигший 16 лет и проживающий в приюте - вероятный донор. Центр Милосердия встаёт на одно колено перед юным героями Нации.” – прочитал дядя Шурик.

– Фигово... и чем сироты не угодили... – Ася тихо пробормотала, чувствуя, как её сердце сжалось от упоминания о крови. – Хорошо, что я не такая.

- Демоны совсем распоясались. Это уж слишком. Берут несовершеннолетних на свои фермы крови и используют... – дядя грустно посмотрел в окно.

Ася нахмурилась, вспоминая уроки истории в школе, где им подробно рассказывали о всех зверства демонов. От убийства дочери хана Эманна несколько веков назад, до создания ужасных мясорубок для людей – ферм крови, куда легко отправиться за непослушание своей Родине. Теперь туда будут отданы литры невинной крови детей лишь годом младше неё самой. Да, шестнадцать лет – уже не ребёнок, но все ещё такой человек и нормальной жизни может и не видел. Это уже крайность.

Сам факт того, что на ее плече туго затягивают синий жгут и готовят место укола холодным спиртом, заставляет Асю поджимать руки и прятать вены. То, как врач прощупывает вены, ища самые яркие и видные, как игла медленно входит внутрь, прокалывая сначала кожу, потом мышцу и путь её оканчивается прямо в венозном сосуде и кровь девушки вытекает наружу прямо в шприц, вызывает лишь отвращение. Узел в животе стягивается, приток слюны увеличивается от рвотных позывов и по голове проходит горячий нимб паники.

– Брр, от одной мысли уже воротит… – выплюнула Ася с еле сдерживает отвращением.

– Да, посмотрели бы врачи, как ты кровь сдаёшь с твоим малым весом. На тебе и так кожа да кости, тебе бы кашки поесть побольше. Даже если и работаешь, ты должна есть больше. А то дохлым кроликом будешь ходить! – отчитал дядя Шурик.

– Нормально я ем, просто работаю много. И шесть часов это не мало! – снова возмутилась Ася.

– Это точно. Ты маленькая пигалица.

– Че?! – Ася ударила вилкой по столешнице от негодования. Её челюсть сжалась, а глаза раскрылись. – дядь Шура, как это понимать?

– Да буквально. – в отличие от девушки, дядя остался расслаблен, читая газетенку – посуду помой.

Скрипя зубами, Ася стала убирать свою грязную тарелку в раковину и мыть её. Дядя усмехнулся, облизывая пальцы, чтобы перевернуть страницу.

Простить такое оскорбление Ася не могла. Действительно, она была худой и маленькой от рождения, но это не означало, что и дерзостью природа её обделила. Всякие прозвища от дяди были для неё нормой: заяц, белая шоколадка, веник электрический и другое. Но ‘пигалица’ — это уже перебор. Она и так сегодня слишком устала на работе, а тут ещё и дядя со своими шуточки. В столь усталом состоянии Ася могла вспылить от чего угодно. Следует его проучить. Сидя в своей комнате за столом и смотря на банк с деньгами на свою учёбу, она несколько раз щелкнула ручкой, а потом отложила её. Руки легли на стол, голова отправилась следом на них. Стол находился напротив окна. Можно увидеть улицу. Небо окрасилось в тёмные оттенки синего, иногда проскакивали облака. Только две луны, как обычно, светились ярко-ярко. Одна больше, другая меньше. Их свет создавал причудливые тени на улице, делая вечер ещё более светлым. Обычный вид, даже придраться не к чему. Собственно, Асе и не хотелось придираться. Она думала лишь о попытке поддразнить Шурика. Прикрыв глаза, она тихо запела для себя:

— Я, лишь наступит новый день, хожу, отбрасываю тень с лицом нахала. Наступит вечер, я опять отправлюсь спать, чтоб завтра встать, и всё сначала...

Вдруг в голову пришла идея. Хотя скорее она просто выбила дверь логики и адекватного принятия юмора своего родственника. Где-то там в коридоре можно было услышать шум воды. Дядя Шурик ещё в душе — ‘значит, грех не выпендриться,’ — подумала Ася, её глаза загорелись игривым огоньком.

Как только Шурик вышел из ванной, обёрнутый лишь в полотенце на поясе, Ася терпеливо его ждала со своим полотенцем и взглядом таким, будто она сидит так вечность. Свет лампочки из ванной освещал покрытое каплями воды тело дяди, а заодно и его наклонённую голову с удивлённой физиономией на ней.

— Ты че тут делаешь?! Че не спишь?! — строго спросил дядя.

— Я тоже помыться хочу.

— А раньше — не судьба?

— Нет, не судьба. Можно мне помыться?

— Ты же вчера мылась, а вода, знаешь ли, не бесплатная!

— Дядь Шур...

— Иди уже!

Зайдя в маленькую ванную, Ася и не думала сходить в душ. Она просто кинула полотенце на картину с грязной одеждой. Пока в мытье своего тела и гигиены нет сильной необходимости. Да и как сказано ранее — вода не бесплатная. Дверь за девушкой закрылась. Тепло окутало её, словно мягкое одеяло, как и запах хозяйственного мыла. Зеркало было покрыто тонкой белой пеленой от тепла и влажности комнаты, создавая призрачное, размытое отражение. Ася взяла расчёску с полки у зеркала и стала приводить в порядок свои белые волосы, как вдруг крик дяди наконец прозвучал. Дядя вскрикнул, словно маленькая девчонка, увидевшая шмеля, его голос взлетел на октаву выше, чем обычно, а потом стал ругаться матом своим обычным басом. Он явно не в восторге. Ася хваталась за живот, а потом вообще села на пол, чтобы не упасть и не разбить свою голову о стену сзади, если бы падение состоялось. В постели дяди, прямо под одеялом, лежала холодная маленькая тушка. Он до инфаркта боится всякой мелкой живности, вроде мышей, крыс и других грызунов. Однажды, когда Асе было лет одиннадцать, неадекватный сосед, дабы отомстить Шурику за донос на него в управление дома, запустил жирную серую крысу в их дом неизвестным образом. Ася, тогда ещё вся белая и пушистая (хотя она и сейчас холодно-белая), пыталась её поймать, чтобы затискать, а дядя ловил крысу, чтобы убить. По итогу серую тварь таки выкинули в окошко, только вот кошмары дядю мучали ещё некоторое время. В кровати дяди лежал трупик крысы, отчего он и заверещал ранее. Но, разглядев это нечто поближе, понял, что это лишь резиновая игрушка. Маты стали лишь громче. Нецензурная брань лилась водопадом с его уст, и Ася, сидя на полу в ванной, кашляла от смеха, её живот болел от напряжения. Это чиста победа для шутницы с таким странным характером и чувством юмора, как Ася. В её действиях не было логики, но когда она ей хоть раз пользовалась?

Глава 2 — Почтовая Марка

Рабочие будни ничем не отличались от предыдущих. Даже начало дня было под копирку — «День сурка», как ворчала про себя Ася. После завтрака она на ходу натянула любимую рубашку в красную клетку — немыслимо удобную для дальних заездов на велосипеде — и чёрные спортивные штаны. Дядя Шурик тем временем доводил до блеска образ «адвоката с претензией», затягивая красный галстук.

Солнце, ленивое, как сам Шурик в воскресенье, ещё не решалось подняться выше труб Алерана. Где-то вдалеке гудели фабрики — «сердце экономики», как любил говорить дядя, хоть оно и стучало с перебоями. Хотя нет, сегодня кое-что всё же изменилось: пижама полетела не на стул, а прямиком на кровать. «Прогресс», — усмехнулась Ася.

В коридоре она хлопнула дядю по плечу:

— Эй, дядь Шур! Какие планы? Надеюсь, поинтереснее вчерашних. – Кепка почтальона, подброшенная вверх, с первой попытки приземлилась ей на макушку.

— Не сдохнуть, веник. Просто не сдохнуть, — вздохнул дядя. — Чую, сегодня от судебных исков отбоя не будет. Особенно после этих новостей про «капризы демонов».

— Может, прихватить тебе огнетушитель? А то голова от нервов загорится. Все болезни — от нервов, не забывай!

— Ася, адвокаты бессмертны, пока при деле. Пока у меня клиенты, мне и умирать не позволят. А их, между прочим, прибавляется.

Ася еле сдержала смех. Механическим движением она натянула форменную кофту с логотипом почтовой службы — руки уже знали каждую пуговицу наизусть.

Казалось, всё готово... но нет. Сапоги. Точнее один сапог. Его подошва стала отваливаться и нога могла бы с легкостью сбежать из обуви. Кататься в таком по городу — верный способ упасть с велика и в лучшем случае отделаться пятном на форме. Ася скривилась, и бросила сломанную обувь на коврике.

— Тьфу, вот именно этого мне не хватало! — пробормотала она.

За спиной раздался довольный голос:

— Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Глянь в шкаф. Там, вроде ещё какая-то обувь должна быть.

Взгляд девушки сам собой метнулся к часам — стрелки неумолимо ползли вперёд.

«Как всегда», — подумала она. Радость утекает сквозь пальцы, а ожидание тянется, будто резиновое. Видно, время терпеть не может, когда его торопят.

Шкаф язвительно скрипнул, будто ворча на её нерешительность. Ася выдрала первые попавшиеся чёрные кроссовки — потрёпанные, но сухие.

За спиной раздалось красноречивое покашливание. Дядя Шурик, при полном параде, отбивал такт пальцами по циферблату дешёвых часов на своём запястье. Его взгляд кричал: «Опоздаешь — клиенты передумают умирать». Или того хуже — передумают платить.

— Иду, иду! — Ася туго затянула шнурки и выскочила за дядей в подъезд.

Пять этажей вниз дались не легче, чем пять вверх накануне. Только теперь вместо въедливого запаха табака в подъезде пахло... ничем. За ночь даже сигаретный дух сдался и испарился в щели старых рам. Из разбитого окна на лестнице лился свет, в котором пыль кружилась, словно заведённая.

Шаги дядиных штиблет по бетону Ася разбавила вопросом:

— Дядь Шур, вот я не понимаю. В чем проблема просто перебить всех демонов и не сдавать кровь и, тем более, не отправлять людей на эти фермы?

— Похоже, у наших соседей аппетит с совестью не дружат, — без тени улыбки ответил дядя. — А если серьёзно — без понятия. Ибо это было бы логично. Но не мы такие — мир такой.

— И сбежать никак от этого “мясокомбината“? Ну вот вообще?

— Нет. И, чую, скоро я повешусь. А ведь мой кабинет превращаться в проходной двор!

— Так вот зачем ты верёвку с мылом покупал!

— Закрой рот, веник. Мыло — для гигиены.

— А верёвка?

— Документы связывать. Да и то — это бечёвка, на ней разве что чай заваривать.

Вот и выход из подъезда. Железная дверь, расписанная кривыми надписями и нелепыми рисунками. Творчеством школьников, у которых чернил больше, чем мозгов. Повеяло сырой прохладой после дождя только открылась дверь. Тишина стояла такая, какая бывает только ранним утром. Будь сейчас часов десять, двор уже оглашался бы криками детей из детского сада, вышедших на прогулку, перебрасывающихся то шутками, то обидными словами.

Ася решительно направилась к своему велосипеду — старенькому, но всё ещё ярко-красному, хотя краска уже давно облезала пятнами. Пока она возилась с замком, пристегивавшим велик к перилам, дядя Шурик достал сигарету, лениво прикурил и затянулся, выпуская дым в неподвижный утренний воздух.

— Далеко сегодня поедешь? — поинтересовался дядя, придерживая сигарету в уголке рта.

— Не знаю, — раздражённо усмехнулась Ася, вспоминая о работе, — но больше всего бесит, когда человек живёт в двух шагах от почты, а я всё равно должна тащить ему это письмо.

Дядя Шурик лишь усмехнулся, выпуская кольцо дыма, которое тут же разорвало утреннее безветрие.

— А меня бесит, что я пятнадцать лет вкалываю адвокатом, а зарабатываю гроши настоящие. Спасибо, конечно, но перспектива так себе.

— О да, просто восхитительно, — бросила Ася, ловко перекидывая ногу через седло. — Кстати, как я и говорила, ключей у меня нет.

Она оттолкнулась от асфальта, подпрыгнула на педалях и, набирая ход, махнула рукой:

— К ужину буду!

Дядя в ответ тоже махнул, потом взглянул на часы. Переводить стрелки на обычных часах было его маленькой хитростью — может, хоть так племянница перестанет опаздывать. Но на его наручных часах время всегда совпадало с городскими курантами. Точность — вежливость не только королей, но и адвокатов.

На ходу Ася ловко поправила кепку, прижав ее ладонью к ветру. Дыхание, еще недавно ровное после ночного сна, теперь учащенно рвалось из груди - организм перестраивался с покоя на рабочий ритм.

Город Немют расстилался перед ней типичным спальным районом: серые пятиэтажные коробки, редкие покосившиеся детские площадки с облупившейся краской, дороги, больше похожие на лоскутное одеяло из заплаток и плакаты с содержанием вроде «Донорство — почётный долг каждого патриота!».

Ася невольно прибавила скорости, будто даже мысль об иглах могла вызвать лёгкое недомогание в руках. Велосипед подпрыгнул на очередной выбоине, но она лишь крепче сжала руль. Сегодня ей предстояло развозить письма, а не размышлять об острой угрозе. Хотя... иногда одно напоминало другое.

Впереди показалось здание почты — приземистое, одноэтажное, будто специально прижавшееся к земле, чтобы не выделяться. У входа сновали люди: одни, счастливо улыбаясь, размахивали только что полученными письмами. Другие угрюмо толкали перед собой тележки с посылками “обратно отправителю“. Третьи застыли в очереди, задумчиво разглядывая графу “куда” на своих конвертах.

Плакат на стене почты слепил глаза кричащей краснотой. Женщина в белом халате ласково прижимала к груди новорожденного ребёнка, но её пальцы впивались в его плечи слишком жестко, будто она не обнимала, а держала. Подпись гласила: «Твоя кровь — колыбель будущего!». Ася отвела взгляд — ей всегда было противно, как улыбаются люди на этих плакатах. Слишком широко. Слишком много зубов. Она остановилась у фонарного столба, ловко спрыгивая на носочки. Её взгляд все ещё был прикован к плакату. Раньше его не было. Повесили ночью, значит.

— Красиво, да? — фыркнул какой-то дед в толпе, заметив её взгляд. — Вчера слышал, что в Эманнграде детей в школах награждают за сдачу крови. Медальками, конфетами...

— Медаль за дырку в вене? — Ася скрестила руки на груди, как бы закрывая свои вены от невидимой угрозы. — Надо бы им дырку в голове вручать.

Старик не засмеялся. Он опустил голос:

— Мой брат там был. Говорит, после третьей сдачи во рту железом пахнет. Даже когда не ешь.

— Простите, мне сейчас вообще не до этого.

Ася отмахнулась от надоедливого дедушки и защелкнула замок на велике. Казалось бы, остановка лишь на пару минут, но за эти самые «пару минут» у нее ранее уже ранее украли велосипед и пришлось несколько отложенный золотых из копилки на обучение в поварском училище на новый велик — дешевый и далеко не первого употребления.

На крыше, словно чёрные флюгеры, восседали вороны. Их карканье сливалось в оживлённую беседу — наверняка обсуждали последние городские новости или хвастались сегодняшними трофеями. Ася не сомневалась: если в городе что-то пропадает, сначала нужно спрашивать у них. Мысль о воришках-воронах напомнила ей случай из школьных лет. Как сейчас видела страницу учебника истории с пафосным описанием: “...Тысячи добровольцев отдавали свою кровь ради защиты Отечества. Стройными рядами, клином, шли они навстречу врагу — чтобы легче было прорывать демонские ряды. Ведь уже пал Эманнград, уже захлёбывались в крови западные провинции...” Ася тогда только отложила книгу, чтобы помахать соседке. И не успела моргнуть глазом, как местная ворона сначала вкрадчиво подобралась, а потом молниеносно утянула её закладку.

«Наверняка это они же стащили мои ключи», — подумала Ася. Искать их было бесполезно.

Тем временем народ суетился, обсуждая газеты и новость о том, что теперь и сироты станут героями. Слова “а ты слышал?” или “знаешь?” Ася слышала даже чаще здесь, чем “пожалуйста“.

Закончив зырить на плакат, она посмотрела в грязное окно почты, убеждал себя, что не выглядит, как последний бомж на районе. Рука демонстративно заправила прядь холодно-белых волос за ухо, чтобы молодые парни обратили на неё внимания. Вот только вместо голосов красивых юношей, она услышала лишь ворчание старика из очереди.

— Эй, почтальон! Чего это почта закрыта?! - возмущался он.

Ася уже даже не смотрит, привыкла к таким наездам от старшего к младшему поколению. Всегда было интересно, почему старшее поколение, росшее в «лучшее время» ведет себя хуже нового поколения, более «грубого», более «бессердечного», как они сами называют их. Ася без всякого возмущения ответила.

— Куда вы так рано приходите? Написано же на двери, что почта открывается ровно в девять. Ни секундой ранее. А сейчас только полдевятого. Угомонитесь, прошу вас. Всё чётко по расписанию.

Среди серой очереди резко выделилась пара – сгорбленная старуха в выцветшем платке и мальчонка лет шести в белоснежной рубашке с грязными рукавами. Ребёнок не мог стоять спокойно, постоянно ёрзая и издавая странные звуки - то ли чавканье, то ли сдавленные всхлипы.

Бабка нервно постукивала стоптанным башмаком, сжимая в костлявых пальцах пустую авоську. Её желтоватые ногти впивались в сетчатую ткань сумки, будто пытаясь ухватиться за последние крупицы терпения. Мальчик тихо хихикал, что-то бормотал, а потом спонтанно выдал:

— Бабуль, — он потянул её за юбку, широко улыбаясь своими детскими губами, испачканными в чём-то сладком. — А демон не ест человека. Я слышал.

Толпа замерла. Десятки глаз тут же впились в мальчишку - колючие, осуждающие, полные немого недопонимания. Но ребёнок, казалось, не замечал этого смертоносного внимания, продолжая смотреть на бабку своими чистыми, чуть раскосыми глазами.

Раздался звонкий шлёпок. Ладонь старухи резко опустилась на щёку внука, оставив красный отпечаток.

— Простите его, люди добрые, — запричитала бабка, униженно кланяясь очереди. — Не понимает дитятко, что несёт... — Затем, наклонившись к ребёнку, прошипела сквозь редкие зубы: — Прекрати позорить меня, выродок! На тебя же все смотрят! Что соседи скажут? Ты аутист, а не человек! Да эти демоны нас чуть не убили! Людям скажи спасибо, что жив вообще. Урод....

Мальчик не зарыдал. Он не особо и понял, что это у него щечка болит. Всего пара слезинок скатилась по его лицу - не от боли, а от внезапного осознания какой-то важной детской истины. Он молча сглотнул комок в горле, продолжая смотреть на бабку тем взглядом, от которого у Аси сжались кулаки. “Как можно так обращаться с ребёнком?” - подумала она, яростно роясь в сумке. Её пальцы сами сжались в кулаки. Эта старая карга действительно не чувствовала ни капли стыда? Ни грамма вины? Долг звал и думать времени особо не было. Девушка достала из сумки связку ключей и протиснулась мимо очереди пенсионеров — в это время дня на почте кроме них никого не было. Взрослые на работе, дети в школе, остаются только те, у кого свободного времени хоть отбавляй.

Дверь для персонала со скрипом поддалась после поворота ключа. На складе, как всегда, царил полумрак, пронизанный солнечными лучами из грязноватого окна. В одном из них, как на троне, восседала Мария — начальница склада, несмотря на свои двадцать с небольшим. Она сидела, закинув ногу на ногу, ритмично раскачиваясь на табуретке. Сигаретный дым вился вокруг её собранных в хвост чёрных волос, а полуприкрытые карие глаза смотрели куда-то вдаль. Казалось, она вот-вот заснет — или уже заснула с открытыми глазами.

Громкий хлопок двери заставил её вздрогнуть.

— Госпожа Мария, тушите сигарету, — раздался чёткий голос Аси.

Мария подавилась дымом и едва не свалилась со стула, в последний момент ухватившись за подоконник. Её лицо исказилось — сначала от неожиданности, потом от гнева.

— Ты совсем охренела так орать?! — просипела она, откашливаясь. — Слово «здравствуйте» в твоём лексиконе совсем отсутствует, Сизова?

Ася невозмутимо перекинула сумку через плечо:

— Мари, в моём лексиконе сегодня главное слово — «премия за хорошую работу». Я жду её от верхушки третий месяц. И, кстати, ты в курсе, что пока ты тут куришь, ты себя убиваешь.

Мария закатила глаза, но всё же потушила сигарету о подоконник.

— Ася, напомни-ка, кто тут начальник? — Мария криво усмехнулась, выдыхая остатки дыма в сторону.

— А кто реально работает, а не дымит как паровоз, тот и начальник! — парировала Ася, решительно шагая вперед.

Она скривила нос — дым хоть и выветрился в окно, но едкий запах въелся в стены, одежду, даже в груды коробок, громоздившихся до потолка. Казалось, сам воздух здесь пропитался никотином и пылью.

Мария откинулась на спинку стула, демонстративно скрестив руки:

— Ну что, раскрой уши пошире, чучундра! Сегодня у нас...

— Про сирот уже знаю. Дальше.

— Ой, всё! — Мария развела руками с преувеличенной драматичностью. — Репертуар исчерпан.

— Вот же блин! — Ася шлёпнула ладонью по ближайшей стопке посылок, подняв облачко пыли. — Ну хоть бланк дай, а то мне ещё полдня на велике кататься.

Мария лениво потянулась к столу, громко зевнув:

— Да уж... Тяжёлая у нас работа... — иронично протянула она, швыряя в Асю листок на планшете.

Ася поймала его на лету, уже читая адреса:

— Тяжелее только отсутствие моей премии, сестрица.

Ася скептически изучила маршрутный лист. Чёткие строчки адресов, номера домов — всё аккуратно расписано от первого до последнего пункта. Как будто игра в соединялки, если так можно выразиться. Работать сегодня не хотелось категорически. Но был и приятный момент: её старенький велосипед хотя бы не будет нагружен увесистыми посылками. Только письма — лёгкие, плоские, невесомые. Можно просто кататься по городу, чувствуя ветер в лицо, а не надрываться, таская на спине коробки с “очень важным содержимым“.

Мария, наблюдая за её выражением лица, облизнула губы:

— Ну что, почтальон, в путь? Или будешь ещё пять минут ныть?

— Я не ныла, я философствовала, — огрызнулась Ася, поправляя перекинутую через плечо сумку.

На столе в углу комнаты стояла картонная коробка. Цифры, нарисованные быстрыми движениями маркером, на ней указывали дату, актуальную месяцем ранее. Она не была большой, но была наполнена небольшими связками писем. Конверты лежали в коробке аккуратными стопками. Одна стопка – один район. На сегодня их было четыре. С тихим вздохом Ася просунула руку, зачерпывая в ладошку эти самые стопки и перекладывая их сумку.

— Ну ладно... Поехала развозить людям их бумажное счастье.

— Смотри не задерживайся. К обеду чтоб вернулась — ты на себя в зеркало давно смотрела? Тень от тебя осталась!

— Да заткнись уже! — Ася скорчила гримасу и выскочила на улицу, хлопнув дверью.

Около почты царила странная атмосфера ожидания. До открытия оставались считанные минуты, но очередь пенсионеров уже выстроилась в терпеливую змею. Они стояли неподвижно, словно экспонаты музея под открытым небом — “Очередь грубой закалки“. Ася знала: половина пришедших просто спросит: “Мне ничего нет?” и развернётся уходить.

Первый толчок педалями — и её “железный конь” послушно понёсся вперёд. Сегодняшний набор – счета, уведомления, пара открыток. Ничего интересного.

Первый подъезд — три письма адресатам. Второй подъезд — один-единственный конвертик, застрявший между рекламой микрозаймов.

Город проплывал мимо — серый, предсказуемый и банально скучный. Хоть бы что-то случилось... Внезапный дождь, пробоина в колесе, хоть демон на дороге! Но нет — только бесконечные пятиэтажки и ощущение, что время здесь застыло, как жвачка на асфальте.

“Вот и вся моя социальная жизнь“, — усмехнулась про себя Ася, въезжая во двор, где всегда лаяла злая собака. На этот раз пёс ограничился недовольным ворчанием — даже ему, видимо, сегодня было лень проявлять характер.

Хотя кое-что всё же нарушило монотонность дня. Несмотря на то, что в Немюте, как и во всём Алеране, машины оставались роскошью, некоторые компании могли себе позволить грузовики. Ася, тяжело дыша, выжимала последние силы из педалей, когда вдруг в метре от неё с рёвом пронёсся ржавый грузовик, оглушительно прогудев клаксоном и разбрызгивая грязную воду после вчерашнего дождя на асфальте.

— Разуй глаза, малявка! — проорал в кабине седой водитель лет пятидесяти, высунувшись в окно с сигаретой в зубах.

— Дебил! — не растерялась Ася, резко вывернув руль, чтобы не попасть под колёса. Её велосипед опасно закачался, но она удержала равновесие. Чёрные штаны и кроссовки стали грязно-коричневыми от луж и некультурного водителя.

Грузовик уже исчезал в облаке выхлопных газов, а Ася всё ещё дрожащими руками сжимала руль. Только повернув голову, чтобы еще раз окинуть водителя ненавистным взглядом, Ася заметила логотип Центра Милосердия — в центре золотой медицинский крест, а по бокам такого же золотого цвета оливковые ветви.

“Вот и развлечение“, — подумала она, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь. Сердце стучало так, будто пыталось вырваться из груди.

Она глубоко вдохнула и тронулась с места, теперь уже внимательно поглядывая по сторонам. Впереди было ещё полдня пути, а город внезапно показался куда менее безопасным, чем обычно.

Вот и третий подъезд. Ася оглядела сырой подъезд, ища взглядом нужную квартиру. Труба в доме протекала, от чего пол был мокрым и пахло немного ужасно. Веник сунула руку в сумку, чтобы достать письмо для нового получателя, как краем глаза заметила, что одно письмо выпало из стопки на лестничную клетку. Она подняла его — и пальцы сами сжались. Конверт был не из тех, что она обычно развозила: плотный, с восковой печатью вместо марки. Министерство Алерана. Хочется верить на долгожданную получку от государства за ее постоянную работу графиком шесть на один. И её имя, и адрес, написанные слишком ровно, будто выводили под линейку, манили открыть и увидеть талончик в банк на получение десяти золотых. Она уже представила, как будет ощущать купюры в руках, как купит себе что-то вкусное и приблизится к своей цели стать научиться готовить съедобную еду, а не палить яичницу.

Альбиноска сунула свое письмо в карман куртки — разберётся дома. Сейчас далеко не время для этого. Деревянное, темное покрытие двери были поцарапано и маркером был написан номер квартиры. “Ну наконец-то! Шестьдесят девятая!” — мысленно воскликнула Ася, останавливаясь перед дверью с облупившейся краской.

Ася широко улыбнулась, поправила сползающую фуражку и уже собралась стучать в дверь получателя одного из конвертов, когда её взгляд упал на почтовый ящик — он был забит до отказа, причём не только счетами, но и.... рекламными листовками похоронного агентства. Странно для молодого безработного парня, который, по словам Марии, всегда исправно платил по квитанциям.

Три стука. Пауза. Ни звука из-за двери.

— Почта Алерана! — громко объявила Ася, на этот раз прижав ухо к двери. — Вам заказное...

Из квартиры доносились какие-то шорохи, но дверь отворять не хотели.

Почтальонша уже собралась было впихивать письмо в переполненный ящик, как вдруг — скрип. Обернувшись, Ася увидела молодого человека с взъерошенными рыжими волосами и блестящей кожей от пота. Он был одет уж немного не по сезону. Зимнее пальто, поверх ничего. Даже носков на данном господине не было. На заднем плане молодая девушка сидя на кровати прикрывалась одеялом. Веселое утро у парочки. Асе плевать. Молодой человек выглядел очень раздраженно. Брови нахмурены, глаза прищурены, губы поджаты, а поза такая, словно его обвиняют в гос измене.

— Тебе чего надо? — спросил он с дрожью раздражения.

— Тут вам письмо. Получите и распишитесь пожалуйста. — профессионально ответила Ася.

Она достала из сумки бланк и ручку. Парень по фамилии Мартов фыркнул, забрал письмо, список и чиркнул на нем свою подпись, прислонив планшет к стенке. Так же небрежно, как он и подписывал бланк, он всучил бумажку почтальонше на пороге. Только он хотел хлопнуть дверью, но Ася быстро взялась за ручку.

— Вы ничего не забыли? — она многозначительно похлопала по сумке, где звенели монеты.

— Иди в баню, малявка, — прошипел он, но дверь приоткрыл чуть шире.

— А налог на доставку кто платить будет? — невозмутимо продолжила Ася.

Мартов закатил глаза так, будто молил Великого Хана о терпении.

— Сколько? — сквозь зубы.

— Две золотых.

— Подавись ими, — он достал непонятно откуда две монетки швырнул их ей под ноги. — Только и умеете, что кошельки трясти!

Вот теперь дверь хлопнула. Ася спокойно подняла деньги, мысленно отметив: “Зато мои носки на мне, а твои — вообще отсутствуют“. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что с потолка посыпалась штукатурка.

Девушка со вздохом механически сунула руку в сумку снова, но писем там не оказалось. В бланке были заполнены все клеточки получателей до обеда. Все, кроме Аси Сизовой. Оставалось одно письмо, предназначенное ей с получкой, которую она так ждет. Она села на лестницу, оперившись спиной на стену, и с довольным лицом стала разворачивать сначала конверт, потом письмо, сложенное вдвое. Она уже предвкушала свои “чаевые“. В столь юном возрасте, восемнадцать лет, она работает лишь с одним выходным в четверг. Десять золотых, обычная сумма такой получки —небольшая, крайне скромная, но на нее можно питаться целых три дня без изысков. В случае Аси, когда она живет с дядей, она могла отложить большую часть на обучение, а оставшуюся потратить на свои, пусть и не всегда разумные, но, как ей кажется, важные нужды. Письмо гласило:

“Уважаемая Ася Сизова, по приказу МВД (Министерства Внешних Дел) Алерана, Мы поздравляем вас с днем рождения. Шестнадцать лет — не малая дата! Желаем вам всех благ и мягкой земли, словно пух, и чтобы в сердце вашем жил покой и мир. Тяжко сожалеем о погибели ваших родителей и приносим свои соболезнования.

По закону (статься 1933 часть 22.03 УКА “о долге Родине“) вы ОБЯЗАНЫ явиться в Центр Милосердия города Немют до 24.09 для прохождения мед комиссии и проверки документов, а также донорства крови во благо нашей Родины. Неявка будет рассматриваться, как уголовное преступление.

С любовью и заботой о сиротах МВД Алерана (г. Эманнград)”

Ася вновь и вновь перечитывала письмо. Её имя, фамилию и адрес верный, но возраст… нет, ошиблись. Точно ошибка. Ей давно не шестнадцать. И странно еще то, что пишет почему-то Министерство внешний дел, хотя логичнее было бы писать министерству внутренних дел. Но вот со смертью родителей тут угадали. Сами казнили, сами жалеют. Не то, чтобы Ася их хорошо знала. Отца она не помнила, ибо был он вечно занят и в отъезде. Она даже не знала, кем он работает. Мать же была холодна к девочке, но пыталась заботиться о ней, как могла.

Но вот от мысли об иглах, у Аси стало неприятно покалывать в венах. Все казалось таким ясным, но маленькая крупица сомнений пустила корни в её мысли. С разочарованным вздохом от отсутствия получки, Ася сложила конверт в карман и направилась вниз к железной двери подъезда.

Глава 3 — В тихом омуте

Голова гудела от бессмысленных вопросов.«Почему именно шестнадцать? К чему этот пафос с “поздравлениями“? Если уж впаривать повестку — так сразу, без дурацких уловок! И кто, чёрт возьми, у них там пишет — безграмотный пьяньчужка?» Ася сжала письмо в кулаке, сложила его пополам и сунула во внутренний карман куртки – подальше от глаз. Некоторое время она прост пялилась в пол. Печать, повестка с ошибками – все вызывало недопонимание. Пальцы начали тихонечко трястись, а вены покалывать. Она нервно представляла, как берут кровь провинившихся. Сегодня же двадцать пятое. В лучшем случае будет огромный штафф в одну зарплату дяди, может, около трех сотен золотых. В худшем же трудовые лагеря. Работа или глубоко в шахтах гор, или под палящим солнцем легко убьет девушку. Сколько раз она в своей жизни получала солнечные удары, просто доставляя письма в жаркое лето, когда температура за сорок. Ася уже сбилась со счету. И все это только из-за письма, пришедшего на два дня позже.

Вышла девчонка из подъезда, от обиды пнув по пути валяющуюся банку. Её «железный конь» – потрёпанный велосипед с кривой рамой – ждал её, прислонённый к забору. Досада девушки от неполучки просто не подлежит никакому описанию. Вроде как бы и все равно, уже привычка не надеяться на больше, чем тебе положено государством, но в тоже время и обида. Гниющая, опустошающая обида. Шурик хотя бы берет взятки, а кто даст взятку простой почтальонше? Да и по какой причине можно вообще дать взятку человеку такой профессии?

На почтовом складе стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием радиоприемника с какими-то песнями с уже привычным напевом о победе благородных людей над вечно недовольными и голодными демонами в далеком десятом веке. Ася и Мария сидели за обедом – картофельное пюре с тушенкой, приготовленное заведующей сие склада. Мария, давно опустошив свою тарелку, с наслаждением затягивалась самокруткой, выпуская колечки дыма. Ася же мрачно ковыряла ложкой в остывшей пище, будто надеясь, что она рассосется сама собой. Не то чтобы Мария плохо готовила – напротив, ее простые блюда обычно съедались за обе щеки. Но сегодня почтарку глодала досада. Так хотелось бы ей небольшое количество чего-то более интересного, чем вечные бутерброды с маслом да сахаром.

– Ну, знаешь ли, это уже оскорбление, — внезапно разорвала тишину Мария, выпуская струйку дыма в потолок, и выключила радио. – Долго еще в тарелку пялиться будешь, или как нормальный человек есть начнешь? Прямо как малого ребенка кормлю!

Ася лишь угрюмо подняла взгляд из-под непокорной челки.

– А че я? – буркнула она, сжав ложку в кулаке. — Ну вот че, так сразу я?

Мария нахмурила брови галочкой и поджала губы в притворной обиде:

– Я, значит, старалась, готовила, а ты, чучундра, даже есть не хочешь. Рассказывай давай. Что стряслось?

– Прикинь, сестрица, повестка мне в Центр пришла.

– И чего? Из-за этого ты решила устроить бойкот? А ведь раньше тебе что не дай, так ты это сразу сожрешь, как будо тебя год не кормили, а может пройти максимум три часа! Я, может, тоже хочу жрать и не толстеть!

– Я, вообще-то, педали кручу треть белого дня шесть дней в неделю, а не сижу на пятой точке и разгребаю бумажки.

Мария не нашла, что ответить. Ее черты постепенно смягчились: прежде напряженно сжатые губы теперь расслабленно обхватывали папиросу, веки тяжело опустились, а густые черные брови изогнулись почти по-доброму. Откинувшись на шаткую спинку стула, она заставила ее жалобно заскрипеть, закинула ногу на ногу и скрестила руки на груди – классическая поза начальствующего покоя. Как только Ася, наконец, отвлеклась от созерцания остывшего желтого месива и поднесла ложку ко рту, Мария неожиданно выпустила ей в лицо плотную струю дыма. Ложка с грохотом упала на стол, а подчиненная закашлялась, размахивая руками перед лицом. Теперь их роли поменялись: брови Аси грозно сдвинулись, а губы сложились в обиженную гримасу, в то время как в уголке рта Марии играла едва заметная победоносная ухмылка. Мария расстегнула верхнюю пуговицу синей рабочей рубашки, обнажив воротничок белой майки. Дымная завеса рассеялась, открывая ее довольное лицо.

– Так что там с повесткой? – голос звучал нарочито беззаботно.

Ася фыркнула, отмахиваясь от остатков дыма:

– Ты че, начальница, совсем охренела?! – ее голос сорвался на визгливую ноту. – Совесть-то имей! Дядя меня живьем сожрет. Еще и пришьет, что я на сигареты бабки спускаю. Он ж меня ремнем выпорет!

– Детка, тебя уже не исправить, — выдохнула она с дымом. – Пороть тебя – только время тратить.

Пауза повисла гуще табачного дыма. Мария лениво затянулась, наблюдая, как подчиненная мечется между возмущением и страхом.

– Ну сколько можно про эту повестку танцевать, чучундра? Че там у тебя?

Ася скривилась, будто от зубной боли:

– Да ты ж меня знаешь! Иголки терпеть не могу, спирт воняет, бумажки эти дурацкие...

– Зато деньги любишь, – Мария язвительно щелкнула языком. – Кстати, кто тебе руку-то расхреначил, а?

– Да заткнись ты! – Ася вспыхнула. – Я впервые вообще целый пакет сдавать собираюсь...

Мария резко протянула руку:

– Давай сюда бумажку, а то разнылась совсем.

Ася недовольно швырнула ложку и поднялась со скрипучего стула. Подошла к покосившейся вешалке, чью рану давно заклеили жухлой изолентой. На единственном уцелевшем крючке болталась ее потертая куртка – верный спутник всех почтовых маршрутов. Пальцы нащупали во внутреннем кармане мятый конверт с казенной печатью. В этот момент за спиной бесшумно возникла тень – Мария. Одним движением та выхватила письмо из рук. "Королева Сигар" (как мысленно окрестила ее Ася) развернула документ с театральным взмахом, будто перед ней был королевский указ, а не обычная повестка. Глаза пробежались по строчкам, пальцы провернули лист, заглянули внутрь конверта – а вдруг там спрятана какая-нибудь яркая рекламка? Наконец, сделав паузу для драматического эффекта, изрекла:

– Сегодня двадцать пятое.

– Я в курсе, сестрица. Вот в этом и вся проблема! Эта повестка назначена на двадцать четвертое, а если даже я сейчас сорвусь и побегу туда, мне штаф большой втюхают, а мне каждая монеточка дорога! И это ещё в лучшем случае. – Ася прислонилась спиной к стене, скрестив руки.

– Чучундра, если тебя заберут в трудовые лагеря, кто работать будет? Я что ль?

– Ну Машунечка! – Ася заныла. – Помоги, а? Я не хочу ни штраф платить, ни в лагеря!

– Ладно. Ладно! Есть идея.

Мария окинула Асю тем особым взглядом, каким старшие дети оценивают младших, когда затевается нечто запретное. Взглядом сообщника по детским преступлениям – будто собираются стащить из буфета спрятанные конфеты или покрывать ночные похождения старшего брата, который вряд ли вернется трезвым. Ася знала этот взгляд не понаслышке, играя с другими ребятами в детстве. И с алкоголем она на "ты". Она и сама когда-то ввалилась домой в неподобающем состоянии – губы, размазанные чужой помадой, оставляли кровавые следы на щеках; капроновые колготки, изодранные в клочья, будто их пытались пустить на драники; волосы, некогда белоснежные, теперь покрытые странной смесью пепла и мазута. Юбка задралась выше приличий, каблук сломан, черная рубашка расстегнута до непристойности, обнажая потрепанную майку – классический портрет перебравшего подростка, не рассчитавшего свои силы. Тогда она вошла, пошатываясь, и с грохотом рухнула на столик с пустой вазой. Все плыло в горьковатой дымке с привкусом дешевой вишневой настойки. Дядя Шурик, прождавший ее двое суток, в ярости схватил племянницу за шиворот, содрал с нее испачканную одежду, оставив лишь окровавленное кружевное белье, и швырнул в ванну. Ледяная вода, матерные проклятия с обеих сторон – он кричал про "древнейшую профессию" и двое суток пропажи, она визжала, что он "зануда и упырь". А началось все с той злополучной ссоры после ее добровольного отчисления из школы...

Мария, пригнув голову к столу, выводила размашистые каракули на бланке, периодически сверяясь с повесткой. Жирный штемпель почтового отделения с глухим "чпоком" оставлял кроваво-красные оттиски. Ася переминалась с ноги на ногу, нервно теребя подол рубашки. Ее пальцы то и дело ныряли в карман штанов, нащупывая там лишь смятую карамельную обертку - жалкий суррогат занятости для беспокойных рук.

"Ну сколько можно?!" – мысленно кипятилась девушка. Ожидание –это всегда пытка, только маски меняются. Можно с ёканьем сердца ждать речи правителя или с ужасом прислушиваться к бормашине за дверью кабинета зубного. Но как ожидать зависит ещё и от человека. Можно ждать смирно, а можно и волосы на себе рвать. Но кто благоразумно ожидает, тот вовремя награду получает.

Мария, пригнув голову к столу, выводила размашистые каракули на бланке, периодически сверяясь с повесткой. Жирный штемпель почтового отделения с глухим "чпоком" оставлял кроваво-красные оттиски. Ася переминалась с ноги на ногу, нервно теребя подол рубашки. Ее пальцы то и дело ныряли в карман штанов, нащупывая там лишь смятую карамельную обертку - жалкий суррогат занятости для беспокойных.

— Держи, — Мария протянула новый документ. — Слушай сюда, лапушка, раз в Центре не бывала.

Она развела руки, изображая дверной проем:

— Вот прямоугольник с ручкой, понимаешь?

— Ма-а-ам, роди меня обратно, я залезу аккуратно! — Ася скорчила молитвенную мину, принимая бумагу. – Я знаю, что такое дверь!

— Ну, около того. Итак: завтра едешь на адрес Центральный Вокзал одиннадцать. Та будет белое здание с логотипом Центра. Смотри, заходишь в ДВЕРЬ, – Мария снова изобразила дверь.– Не в окно, не в стену, а в ДВЕРЬ. И там видишь стойку. Говоришь вежливо "Здравствуйте", суешь повестку, паспорт и нашу справку. Тебе дают бланк — расписываешься. Потом тебя ведут... нет, не на расстрел, — Мария продолжила издеваться, — а на осмотр. Потом второй кабинет — забор крови. Бери книжку, если читать умеешь, ибо тянуть будут долго. Потом снова стойка — вторая подпись. Если не задержат — справка в зубы и марш домой. Понятно объясняю?

— Так точно-с, — Ася мямлила, вчитываясь в текст, где каждая строчка пахла формальностью..

"Уважаемый "Центр Милосердия", я, Мария Шиллер (заведующее лицо почтового склада г. Немют), уведомляю вас, что в связи с поздним обнаружением повестки на сбор крови гражданки Аси Сизовой, прошу освободить ее от уголовной ответственности по статье 1933, часть 22.03 УКА "о долге Родине", а также сообщить об ошибках в самом письме в МВД Алерана.

С уважением заведующее лицо почтового склада г. Немют Мария Шиллер."

Несколько часов спустя Ася лежала вверх ногами на продавленной кровати, уткнувшись в пожелтевшую газету. Единственный источник света – тусклая лампа на столе – бросала неровные тени на страницы, заставляя щуриться. За тонкой перегородкой в комнате дяди Шурика слышалось характерное шуршание, тяжелые вздохи и серебристый перезвон – жидкость из бутылки перекочевывала в рюмку. Ирония не ускользала от Аси: дядя, яростно запрещавший ей выпивать, сам не гнушался вечерними возлияниями.

На языке стоял приторный вкус – следы ужина (все тот же хлеб с маслом, щедро посыпанный сахаром). Но душа – а точнее, вкусовые рецепторы – требовали чего-то большего. Шоколада. Настоящего, горьковато-сладкого, тающего во рту. Достать его можно было только у подпольных торговцев, рискуя нарваться на патруль. Ася сердито перевернула страницу, пытаясь сосредоточиться на новостях, которые казались такими же серыми и пресными, как ее ужин. А так хочется чего-то интересного, редкого. Почему заграницей шоколад не запрещён, иначе откуда эти нелегальные поставки большими пачками? Неужели так сложно побаловать граждан Алерана хоть днем легального шоколада? А ведь сладости, предлагаемые Вальдорией – пальчики оближешь. Ася прикусила щеку, намеренно сжимая, будто ест твёрдое мясо на обед. Она прищурила глаза, чтобы читать все время куда-то "плывущий" текст. Очков нет, разбились в день пьянки.

Под статьей, только прочитанной девушкой красовалось два черно-белых фото. На ней улыбаются подростки, три молодых парня. Один держит в руках плюшевого мишку. Другой показывает свою вену, из которой врачи только взяли крови, а на место прокола повязали бинт. Третий же держит в руках грамоту, текст которой настолько мелкий, что не разобрать ничего, кроме слов большим шрифтом «почетным донорам Алерана». Странно, но улыбки молодых слишком… может, неестественно натянуты до ушей? Второе фото – повестка. Текст гласил:

"Дорогой Получатель, по закону (статься 1933 часть 22.03 УКА “о долге Родине“) вы ОБЯЗАНЫ явиться в Центр Милосердия вашего города для прохождения мед комиссии и проверки документов, а также донорства крови во благо нашей Родины.

С любовью и заботой о сиротах МВД Алерана (г. Эманнград)”

Ниже на пожелтевшей странице красовалась крикливая реклама: "Единство с Партией – единство с будущим!", украшенная стандартным профилем вождя с неестественно белыми зубами. Еще ниже – "новость", выделенная жирным шрифтом:

"ПРОРЫВ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ!!!

Впервые за 19 веков ученые из Эманграда раскрыли тайну болезни мозга - аутизма! Наши светила после многолетних исследований на детях с асоциальными отклонениями доказали: такие индивиды способны нанести ужасающий удар по устоям традиционных ценностей Алерана и нормам приличного общества! Наши репортёры взяли эксклюзивное интервью у ведущего исследователя этого эксперимента – Доктора Н. Менгеля . Он заявил: увы, аутисты – это не люди. Это собаки. Их неадекватное поведение, крики и неестественные движения могут нанести психологический вред здоровым деткам и это реально заразно. Здоровые могут начать отставать в развитии и болеть после продолжительного контакта с этими 'пёсиками'. К счастью, мы провели исследование и выявили способы терапий для коррекции поведения детей с РАС. Девяносто процентов таких детей перестают кричать уже после первой инъекции."

Далее следовало "исследование", написанное таким наукообразным бредом, что даже в самый смертоносный час вселенской скуки Ася не удостоила бы это вниманием. Она скривилась, будто отхлебнула прокисшего молока, и торопливо перевернула страницу, где красовался кроссворд с явно пропагандистскими определениями. "7 по вертикали: 'Враг государства, скрывающийся под маской болезни' (6 букв)".

"Да уж, прорыв..." – Ася закатила глаза, представляя, как эти "ученые" в белых халатах что-то там "исследовали" между распитием казенного коньяка. Такие статью уже даже не удивляют. Над ними можно лишь словить "ха-ха". "Че ещё расскажете? Может альбиносы у Вождя солнышко отбирают? Совсем офонарели уже." В газетах не пишут ничего правдивого. Это знали все, но вот газеты скупали неясно зачем. Может для поделок из папье-маше, а может, чтобы приклеить вырезки со статьями в тетрадки на уроке политики и славы.

Перед глазами всплыл образ того мальчишки лет шести, что крутился у почты под присмотром бабушки. Его розовые пухлые щечки и яркие, как осенний клен, янтарные глазки делали его похожим на фарфоровую куклу – только не мертвенно-холодную, а удивительно живую. На фоне ворчливых пенсионеров, толкающихся в очереди, он казался единственным настоящим человеком – неугомонным, искренним, дышащим жизнью. Но он не мог стоять спокойно. Разве в этом было преступление? Ася, конечно, не врач, чтобы ставить диагнозы, но может ли этот мальчик быть с аутизмом? И что в этом страшного для режима? Разве такие дети выходят на площади с плакатами? Кричат "Вождя на мыло!" или что-то столь же опасное? Почему тогда газеты трубят об их "изоляции", словно они прокаженные? В голове непроизвольно всплывали казенные формулировки: "угроза общественному порядку", "асоциальные элементы", "особый режим содержания"... И когда безобидное "не такой как все" превратилось в государственное преступление?

Ася провела ладонями по глазам, словно пытаясь стереть усталость вместе с остатками сна. Комната вокруг плыла – стол дрожал в такт ее зрачкам, тени на стенах пульсировали неровным ритмом. Взгляд сам собой потянулся к окну, хотя она знала - ничего хорошего там не увидит. Хотелось бы, конечно, процитировать что-то возвышенное вроде "улица, фонарь, аптека", но с ее кровати открывался лишь клочок неба, затянутый грязноватой дымкой. Две луны – как всегда не в ладу друг с другом – висели в небе странными расплывчатыми пятнами. Не шарики, не диски, а просто две неровные светящиеся кляксы. Маленькая – бледное пятнышко, стыдливо прячущееся за облаками. Большая – размытый желтоватый ореол, нагло растекающийся по ночному небосводу. Она моргнула, но зрение не прояснилось. Вчерашняя развозка писем далась ей с трудом – приходилось вспоминать маршрут, а не видеть его. Руки сами находили нужные почтовые ящики, пока глаза выдавали лишь смазанные цветовые пятна.

"Надо бы к офтальмологу записаться", – мелькнула мысль, но тут же растворилась в общем тумане. Какие там врачи, когда даже хлеб с сахаром – уже роскошь?

Завтра сдача крови. Натощак. Казалось бы, какая разница, что сладкого хочется до спазмов в животе – все равно нельзя. Но запретный шоколад снился даже сквозь эту мысль, липкий и горьковатый, как само искушение. В принципе, чего только не хочется в этом проклятом городе. Можно, например, "взять взаймы без возврата" бутылку коньяка у Шурика - дядя вряд ли вспомнит, сколько там осталось после вчерашнего. Потом – к подвалу через дорогу, где располагается аптека, и там же вечно подозрительный тип с лицом помятой консервной банки торгует аспирином и контрабандой. Импортный шоколад за алкоголь или информацию – классический бартер эпохи дефицита. Ася мысленно облизнула пересохшие губы. План был прост, как удар ножом: незаметно стянуть бутылек, затем быстро обменять, пока не передумала и после сдачи сожрать добычу в темном углу, даже не распаковывая до конца – на случай внезапного появления патруля. Главное – не думать о том, что завтра в Центре Милосердия эти самые патрульные могут оказаться по ту сторону иглы.

Глава 4 - Контрабандисты

– Тётя Ван, ну пожалуйста! – взмолилась Ася, по-детски сложив ладони. – Просто один флакончик спиртика!

Продавщица, грузная женщина в синем фартуке, нахмурилась. Её лицо, густо покрытое слоем макияжа, напоминало застывшую штукатурку и казалось от этого ещё суровее.

– Ась, ты вообще в себе? – прошипела она, наклонившись через прилавок. – Время-то видела? После восьми – ни-ни! Сейчас почти девять, алкоголь продавать нельзя! И мне все равно, что у тебя есть паспорт.

Магазинчик был пуст и готовился к закрытию. Под мигающей лампой в витрине пылилась пропагандистская книжонка «Алеранская мать и её единственный ребёнок» рядом со старыми газетами. В воздухе висел спертый запах картофельной земли и солёной рыбы. Прямо за продавщицей, за потертой ширмой, на полках стояло главное богатство лавки – бутылки с вином и спиртом, которые дожидались своих покупателей. Этот безымянный магазин был единственным на весь район, и по утрам здесь яблоку негде было упасть.

Ася снова подсунула деньги в блюдечко для сдачи.

– Тётя Ваня, ну пожа-а-алуйста.

Продавщица с таким отвращением отпихнула тарелку, словно та была полна тараканов.

– Что, опять бухать? – ядовито протянула она. – Тебе бы, Асенька, не по клубам да по подворотням шастать, а о материнстве задуматься! О долге перед государством! Вся страна будущее строит, а ты – на дешёвый пойло деньги собираешь! – Она с силой смочила губы, собираясь читать мораль дальше. – В мои-то годы я уже двоих родила! А твоё «достижение» – это гулянки с такими же ничтожными парнями! Ужас! Да как тебе не стыдно!

Ася недовольно надула щёки и принялась теребить ремень своей сумки. Дядя так и не дал ей спиртного. Она застала его уже спящим, а бутылку коньяка осушённой до дна. "Может, я слишком долго собиралась, а может, он сам скоробухарик" – с досадой подумала она. Щенячьи глазки и мольбы не смогли сломить тучную продавщицу. Желание расслабиться с помощью запретного шоколада только нарастало. Вдруг из-за двери небольшого склада раздался оглушительный грохот, а следом визгливый голосок маленькой помощницы тёти Ванессы, её десятилетней внучки Риточки, моющей там пол. Девочка не просто кричала, она вопила в ужасе. Куски мяса вывалились из сломанного холодильника и теперь, подрагивая, «поехали» по только что помытому скользкому полу.

– БАБУШКА, КАРАУЛ! МЯСО УЕЗЖАЕТ!

Тётя Ваня мигом сорвалась с места и помчалась выручать внучку. Рита в панике распахнула дверь, и теперь ужасное зрелище предстало перед глазами: дверца холодильника была открыта, а по скользкому полу, как неуклюжий розовый слизень, медленно сползала огромная отбивная. Рядом лежала швабра.

– Ну, Рита! Распята! Весь фарш теперь отмывать! — рявкнула тётя Ваня, принимаясь за дело.

У Аси похолодело внутри. "Они сейчас будут мыть это и пускать в продажу?" – с ужасом подумала она. Ходить в этот магазин и, тем более покупать тут мясо она еще долго не будет. Ну, ей так кажется. Завтра она, возможно, придёт сюда пялиться на яблоки, которые стоят дороже бутылки водки. Но этот внезапный хаос стал её шансом. Пока всё внимание было приковано к "уплывающему" ужину, Ася юркнула за прилавок и схватила первую попавшуюся бутылку. Это оказалась самая дешёвая настойка. В прозрачном шарообразном сосуде булькала красная ягодная водичка крепостью в сорок градусов, о чём кричали золотые буквы на белой этикетке. Состав: "ягоды лесные". "Какие ещё "лесные"? Их, вроде, много бывает", – мелькнула у неё идиотская мысль. Под фон ругани, слез девочки и струи воды из-под крана быстрым и точным движением вора Ася запихнула бутылку в сумку, сверху накрыла её черным шарфом, снятым с шеи быстрым рывком, и лишь потом захлопнула замок. Сердце отбивало частую дробь прямо в висках. Совесть ядовито шипела "не надо", разум ворчал "хватит уже", а жажда забытья нашептывала обнадёживающее "вперёд, всё получится".

Казалось, опасность миновала. Но тут же за спиной послышалось тяжёлое, свистящее дыхание. Цепкая, холодная и липкая от влаги рука мертвой хваткой вцепилась Асе в загривок. Вся кожа мгновенно покрылась мурашками, в животе похолодело, а вся жизнь пролетела перед глазами. "Поймали. Конец". Лёгкие, только что успокоившиеся, снова заработали, как у загнанного зверя. Сквозь нарастающую панику Ася заставила себя выпрямиться и обернуться, надев маску полного безразличия.

– Так не продадите спиртик? – голос прозвучал удивительно ровно, пока внутри всё кричало.

В ответ тётя Ваня с силой поволокла её к двери. Ася едва успевала переставлять ноги, её мотало из стороны в сторону, а она лишь инстинктивно прижимала к боку сумку с драгоценной ношей. На улице её обдало холодом и смогом. Жёлтый свет фонаря освещал снизу искажённое яростью лицо продавщицы. Запах её дыхания – прокисший суп и что-то химическое – ударил в нос. Спихнув Асю с ступенек, тётя Ваня отпустила её и, ткнув кулаком в воздух, прошипела:

– Если ещё раз припрёшься сюда за "спиртиком", я тебя сама в лагеря упеку! Или прямиком за границу!

Пять секунд ступора ощущались явно дольше. Это еще раз доказывает, что время ведет себя, как хочет и, зачастую, крайне странно. Вина вроде бы и есть, а вроде даже вине плевать. Брать чужое нехорошо, это вызывает привыкание. Казалось, что эта вина угрем плавает в животе, скручивается и бьет мелкими разрядами тока, а вроде и случайно это делает. Как будто пытается просто устроиться удобнее, чтобы вздремнуть наконец. Будто уступает место жажде забытья перед острыми иглами и виду крови.

Тётя Ваня с силой толкнула её, отшвырнув, как надоевшую кошку, и скрылась в магазине. Ася, пошатнувшись, отчаянно замахала руками, пытаясь не упасть и не разбить украденное "сокровище". Её сердце бешено колотилось – сейчас от страха падения, а не разоблачения.

Раздались три сухих, финальных щелчка замка. Дверь закрылась, и табличка с "Открыто" перевернулась на "Закрыто" с таким видом, будто это был самый обычный вечер. Несколько секунд Ася просто стояла в оцепенении, пытаясь осознать, что только что произошло. Пять секунд ступора ощущались явно дольше. Это еще раз доказывает, что время ведет себя, как хочет и, зачастую, крайне странно. И только потом до неё дошло, что она осталась одна. Одна на холодной, пустынной улице. Воздух резко пробирал до костей. Шея зябко оголилась, а пальцы на ветру быстро коченели. От промозглой сырости не спасали ни капюшон, ни тонкие колготки. Это была классическая октябрьская погода их краёв – не суровый холод севера, как в Бертояне, и не остатки летнего тепла, как в Лакмире. Нечто среднее: не очень холодно и не слишком жарно, не сильно пасмурно и не очень ясно. Прото темно.

Плюнув на асфальт, Ася направилась к аптеке. Ледяными пальцами она нащупала собачку замка, медленно открыла почтовую сумку и наощупь проверила бутыль. Цела, лишь настойка глухо плещется внутри при каждом шаге. Девчонка вытащила шарф и наконец-то обмотала им шею и голову, утеплив стратегически важные точки. Ангина сейчас была ни к чему. Завтра на сдачу крови.

У ночного Немюта какая-то своя атмосфера. Крыши домов дрожат под тяжестью дней и бремени, пока город отстреливается в ночь дробью огней. Перестрелка будет идти всю ночь до рассвета, но зачем и почему не ясно. В любом случае ночь не сильно-то и пострадает от расстрела огоньками. Она сильней. Её власть велика и физически, и в плане событий в темное время суток. Где-то сейчас укладывали детей спать. Где-то пили. Где-то били, и все молчали об этом. Завтра всё начнётся сначала и закончится ровно так же. Хотя нет, различия всё же будут. Кто-то, выйдя из дома, попадёт под машину. Кто-то в лесу наткнётся на капкан. Кто-то сорвётся с балкона. Кто-то сегодня родится. А кто-то так и не успеет родиться, встретив по дороге в жизнь Чёрного Человека, который унесёт его куда-то далеко от мамы. Кого-то убьют, хотя он ещё даже не появился на свет.

Улицы опустели. Ася, борясь с ветром, то и дело хваталась за капюшон и шарф, которые так и норовил сорвать. Мысли её метались между мечтами о шоколадном угаре и необходимостью следить за дорогой. В голове всплывали наставления дяди "Следи за собой, будь осторожней". Но в состоянии алкогольного, и не только, забытья её "осторожность" ограничивалась тем, чтобы не налететь на стены и фонарные столбы и тыкаться во всевозможные углы. Очередной порыв здравомыслия заставил её осмотреться. Машин не было видно, вокруг ни души. Рванув с места, она перебежала пустынную дорогу и вынырнула на улицу Крушвице. Нужная аптека пряталась в цоколе шестого дома. Синие номерные таблички подмигивали ей из темноты, но были плохими помощниками. На все сказывались близорукость и вечерние сумерки. К счастью, Ася знала каждый переулок здесь наизусть. Весь путь ее сопровождали плакаты с лицами, чьи глаза не были живыми, но улыбались они во все тридцать два зуба, показывали большие пальцы вверх или держали младенцев. Они словно насмехались, словно это все сарказм. Жесткий, больной сарказм. Все эти глаза заставляли лишь мечтать о забытье сильнее.

Ася замерла в знакомом дворе, вглядываясь в непроглядную тьму. Это место было магнитом для самоубийц. Возможно, из-за отсутствия детской площадки, чтобы висящий на турнике труп не портил малышам впечатление о мире. Или тут просто мёдом намазано. У неё не было ни малейшего желания натыкаться на очередного "самоантиоживителя" или тратить силы на уговоры не помирать. Её собственный рот судорожно требовал шоколада, а не пустых утешений. К тому же, кроме висельников, здесь кишели алкоголики и наркоманы. Крушвице была гнилой улицей в прямом и переносном смысле, а этот двор особенно. Он разлагался не из-за практически полного отсутствия будущего в лице детей, а из-за настоящего, состоящего из человеческого отребья. Фонари тут не горели, ведь все лампочки свинтили школьники со стремянками на свои нужны. Ася шла, вытянув одну руку. Не хотелось ей наткнуться на кто-то или что-то, А прикол в том, что мертвец живее трупа. Кто? – мертвец. Что? – труп. Это что там за животное бултыхается? – наркоша или алкаш.

Пока Ася шла, сзади послышался глухой перезвон железного колесика зажигалки. Затем ещё и ещё. Ася замешкалась, повернула голову, а потом и всё тело. Широко открытые глаза тут же прищурились от знакомой смеси спокойствия и лёгкого раздражения.

– Жека... я тебе твою зажигалку в жопу засуну... – прошептала она, автоматически понизив голос, будто каждое слово кто-то прослушивает.

– Ага, щас, размечталась, – проворковал в ответ знакомый голос. Жека подошёл ближе и положил ей руку на плечо. – Че, куда путь держишь?

Он был тем ещё пироманом. Любая спичка в его руках превращалась в снаряд. Нигде не учился, работал с перебоями в баре и баловался со всем, что горит и взрывается. Неудивительно, что в школе он стоял на учёте в ПДН – то за поджоги, то за прогулы, то за «антипартийные» настроения. Он был первой любовью Аси, увы, уже бывшей. Но, к счастью, дружба не угасла. Она горела, как свеча – уютно и по-родному. От него всегда пахло дымом, который въелся в русые волосы и немного грязноватую одежду. Его зелёные озорные глаза сияли в темноте ярче любого уличного фонаря. Сложно было понять, за что тогдашняя восьмиклассница Аська влюбилась в этого второгодника-десятиклассника. Но были и отношения, и свидания, и поцелуи за школой, и первая ночь вдвоём под дымкой алкоголя. Именно Жека прятал беглянку от разгневанного дяди, когда тот прознал, что племянница бросила учёбу.

Его рука нежно сжала её плечо, а пальцы двинулись к шее, чтобы привычным жестом погладить щёку. Пальцы были холодными и шершавыми от мозолей. Казалось бы, отношений нет, всё кончено, но романтика между ними не исчезла. Это была не точка, а скорее пауза.

– За шоколадом из аптеки, – Ася улыбнулась в темноте и обняла руку лучшего друга. – Пойдешь со мной?

– Спрашиваешь? – он рассмеялся и чмокнул её в щёку. – Конечно, с радостью.

Так они и зашагали дальше, к заветной цели. Аптеку выдавал лишь одинокий огонёк в окошке цокольного этажа. Главное было – не потерять его среди других, более высоких и ярких огней. Ася щурилась, пытаясь разглядеть путь в темноте и не врезаться в очередной столб с потрёпанным пропагандистским плакатом. Жека уверенно взял её под руку и вёл вперёд, иногда мягко отводя в сторону от невидимых ей препятствий. Под ногами не хрустел снег, как в той романтичной картинке из головы, а лишь шуршали и хрустели мокрые опавшие листья.

– Угостишь шоколадкой? – украдкой, словно заключая сделку, спросил Жека.

–Ну, вообще-то, – начала Ася, – я за эту шоколадку бутылку настойки отдам. Вернёшь долг – тогда и поговорим.

– Так ты ж всю плитку сама сожрёшь, а мне что достанется? – он фальшиво надулся. – А я, может, тоже хочу.

Ася задумалась. С одной стороны, плитка и правда маленькая, и ей до зарезу хотелось погрузиться в долгожданный кайф с головой, ни с кем не делясь, даже с ним. С другой... С другой, так соблазнительно было отломить ему кусочек, чтобы потом, под действием шоколада, прижаться друг к другу в каком-нибудь подъезде и целоваться до самого утра, как в старые времена.

С колокольчиком над дверью они вошли в аптеку. Помещение встретило их стерильным холодом и густым запахом спирта, лекарств и чего-то ещё, не поддающегося определению. Ослепительно-белый свет люстры отражался в стеклянных витринах, за которыми ровными рядами лежали коробки с таблетками. Ася и Жека мгновенно включили режим "невидимок", с наигранным интересом уткнувшись в первую же полку. Причина для конспирации была: у кассы стоял мужчина с маленькой дочкой.

Девочка, лет двух, ёрзала и тянулась к разноцветным упаковкам. Она была закутана в аккуратное голубое пальтишко и шапочку. Её отец представлял собой разительный контраст: высокий, грубоватый, в потёртой кожанке и запачканных штанах. Его густая борода была неопрятной, а от него самого исходил странный запах дешёвых духов, смешанных с чем-то горьким. Он понизил голос до шёпота и попросил у фармацевта "средство от боли на мужском сердце". Фармацевт без лишних слов кивнул и скрылся за прилавком. Отец мягко, но настойчиво удерживал ребёнка, не давая ей убежать. В это время Ася и Жека с преувеличенным усердием "выбирали" между сиропом от кашля и пастилками, делая вид, что читают состав. Потому что в их городе любой мог оказаться стукачом. Даже самый близкий друг. Достаточно было заподозрить человека в чём-то «неподобающем человеческой нации». Даже сосед-алкоголик мог сдать своего собутыльника за дело и без дела, если это спасет его никому не нужную жизнь.

Спустя пару мгновений произошёл тихий, почти незаметный обмен. Пачка потрёпанных купюр в руке мужчины сменилась небольшой коробочкой с громким названием "Порнимаджинибус". Она была потрёпана настолько, что плохо закрывалась, и Жека одним быстрым взглядом успел увидеть содержимое. Это были не таблетки и не ампулы. Это были фотографии. И от их содержания у него похолодело внутри. Он и сам порой покупал это "лекарство" от скуки и тоски. Но видеть его в руках этого человека — отца, который только что так любяще гладил свою дочь по голове, у которого, несомненно, есть жена, которого весь район знает как образцового патриота и интеллигента... Это вызывало приступ тихой, тошнотворной ярости. В голове не укладывалось: как этот "порядочный" столяр ночью, пока его семья спит, разглядывает эти чёрно-белые снимки "красивых тел"? Дыхание Жеки перехватило, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он резко отвёл взгляд от мужчины и уставился на Асю, будто ища в её глазах опору и подтверждение, что он не сходит с ума.

Сладким голосом фармацевт протянул девочке карамельного петушка.

– На, солнышко, это на сдачу тебе.

Отец взял конфету и вручил дочке, шепнув:

– Софик, а волшебное слово?

– Спасибо! – прощебетала малышка.

Едва дверь за ними закрылась, Жека с силой дёрнул Асю за руку к кассе, сжал её запястье так, что кожа побелела. Девушка, не сразу сообразив, что происходит, на автомату сунула руку в сумку и схватила за горлышко бутылку.

Фармацевт – мужчина лет тридцати с чёрными волосами и неаккуратной козлиной бородкой, облачённый в белый халат, – с ленивым интересом посмотрел на знакомых клиентов. Он поправил очки на горбатом носу и подпер голову ладонью.

– Ну, здрасьте, – растянул он. – Раиса, Евгений, чем вам сегодня услужить?

– Ася! – поправила девушка, морщась.

– Нам бы «рубрумки», – Жека отбивал ритм пальцами по стойке. –Грамм сто.

«Рубрумккой" называли продукт «рубрумсцэлериксвэ фортэ», невыносимо сложного названия, которое все давно сократили. Плитка красного шоколада. Вальдорская контрабанда. Безусловно, в Алеране тоже есть свой шоколад, но там больше всяких добавок, чем чего-то реально похожего на какао бобы или их масло. Да и необходимого эффекта е вызывает, как хотелось бы Асе и Жеке.

– По какой цене? – фармацевт ехидно улыбнулся. – Денежка нынче дурно пахнет, инфляция, знаете ли. Всё дорожает.

Ася приоткрыла сумку, давая заглянуть внутрь.

– Устроит?

Тот задумался на секунду, оценивая бутыль взглядом профессионала, затем коротко кивнул:

– Код принят.

Любой алеранец хоть раз в жизни пользовался этой особой, понимающей улыбкой. Её смысл ясен лишь участникам диалога. Глаза при этом темнеют, кончик носа чуть опускается, а уголки губ осторожно ползут вверх ровно настолько, чтобы выражение лица не вызвало лишних подозрений. Весь парадокс в том, что в их мире всё «неподозрительное» на самом деле крайне подозрительно.

Именно такой улыбкой фармацевт кивнул и снова скрылся за прилавком. Сердце Аси заколотилось в предвкушении. Она набрала побольше воздуха в грудь, а её ледяные пальцы сплелись за спиной в тугой узел. Жека, напротив, сохранял ледяное спокойствие. Он уставился в невидимую точку на стене, а носком ботинка выводил на запылённом полу замысловатые полумесяцы.

Из-под прилавка доносилось быстрое, тихое и эффективное шуршание – продавец-полумедик рылся в своих тайниках. И вот раздался глухой удар, от которого стол вздрогнул. Карандаши, перьевая ручка и чернильница дружно подпрыгнули, нарушив идеальный порядок. А из-под стола послышалось сдавленное, болезненное шипение, за которым последовал поток бешеного, тихого мата. Когда фармацевт поднялся, картина была плачевной и одновременно комичной. Его белоснежный халат украшали чёрные кляксы, такие же пятна расползлись по его лбу и одной линзе очков. Он был в ярости, нервно оглядывая себя и не переставая материться, но в левой руке, как трофей, по-прежнему сжимал заветный свёрток с рубрумкой. Асе стало одновременно и смешно, и жалко: чернила с халата уже не отстирать, а стекло очков ещё долго будет напоминать об этом провале.

Дорога к кафе пролетела в приятных разговорах, перемешанных с ностальгией по былым отношениям и лёгким, неловким флиртом. Ветер становился всё холоднее, и заставлял глубже зарываться лица в шарфы и воротники курток, а руки – в карманы. Несмотря на тревогу Аси и её страх перед завтрашней сдачей крови, настроение её взлетало до небес от каждого слова Жеки, щекочущего где-то глубоко внизу живота. И было плевать, что завтра вставать в шесть. Плевать, что эффект от шоколада может держаться часами. Плевать, что ни он, ни она не знали, когда в эту ночь лягут спать.

– Прикинь, Ась, мой сосед по коммуналке на днях так обдолбался, – внезапно начал Жека. – Короче, вышли мы на балкон прикурить. Ну, как «прикурить» – он курит, а я стою, чтоб с перил не грохнулся. Выпивали мы знатно, у него же днюха.

– И что наш герой натворил на этот раз? – усмехнулась Ася.

– Ты не торопи события, а то беду накличешь, – он обнял её за талию. – Короче, он, обдолбанный вусмерть, начал орать на весь район: «Героям слава! Слава Алерану!» и «Я умру за Родину-мать и сдамся на корм тварям!». Я его волоком обратно в квартиру тащу — шуметь-то нельзя, штрафанут. Тащу я его, а этот жирный, бухой козёл вдруг решает, что «пора».

– Это как? – Ася насторожилась, прищурилась.

– А вот так, в прямом смысле! Прикинь, малыш, он сиганул с балкона второго этажа «за Родину»!

Глаза Аси стали круглыми, как чайные блюдца. Она на секунду сбилась с шага, а губы её сложились в перевёрнутое сердечко от изумления. Жека же рассказывал это эмоционально, но с какой-то привычной усталостью, будто такое происходило каждый день.

– ЧЕГО?! – выдохнула она.

– Ага. На моих глазах прыгнул, приземлился и оба колена себе раскроил. Это он ещё легко отделался, мог бы и позвоночник сломать. А самый сюр знаешь какой? Теперь он у нас недееспособный, инвалид. А я вкалываю в баре по десять часов, чтобы свести концы с концами, и ещё за этим обдолбанным малышком ухаживаю! В няньки к сорокалетней лялечке нанялся! А он ещё умудряется меня просить его с ложечки кормить и корчить из себя умирающего лебедя.

– Жесть...

– Короче, на него доносов накатал, ну и "слуги народа" забирали своего героя. Мне уже фиолетово, честно. Просто устал.

Воздух вокруг кафе внезапно показался теплее, будто старое здание делилось с улицей последним накопленным за день теплом. Сама кофейня выглядела пошарпанной: красный тканевый навес был в дырах от моли, но вывеска ещё держалась. В окнах горел тусклый, но такой притягательный свет. Это было любимое место местной молодёжи, доживавшее свои последние недели. Скоро его закроют. Помещение выкупил какой-то богач из мира больших денег и монополий. Внутри подавали дешёвую, но невероятно вкусную еду и выпивку — всё это за смешные пять монет. Новый ресторан, который здесь откроют, наверняка выгонит старых поваров-бабушек на голодную пенсию, а бездушные блюда «высокой кухни» будут стоить впятеро дороже. И всё это — просто так. Потому что в конечном счёте всем правят Деньги.

Деньги – это корень всех зол, если их дать не тем людям и не в том количестве. Но они же необходимы для существования. Они определяют статус, власть и почёт. Кто богаче, тот и прав, разве не так? Чиновники и предприниматели не могут ошибаться! Вот они же сумели сколотить такое состояние своими руками! Значит ли это, что они – боги, а монеты и бумажки – лишь иконы?

А вот теперь представь, дорогой Читатель, что вот ты выстроил их в ряд и отнял у них всё: золото, дорогие костюмы, пустые слова и власть. И кто они тогда? Самые обычные люди. К тому же слабые. Они видят глазами, дышат носом и едят ртом. Как и, наверное, ты. Ты же человек? И они люди. Вот только отбери у них все, и они будут ныть, плакать, кричать, но это нормально. Так из них выходят бесы. И лишь тот, кто молча примет эту участь, начнёт работать на настоящее благо общества и вернёт свой почёт делами, а не пустыми словами, – лишь тот будет достоин жить среди людей, а не шакалов в золотых ошейниках. Да, безусловно, не все такие. Таким Людям низкий поклон, долгой жизни и свала без меры.

У кафе была своя тайная точка, укромный уголок, где собирались любители запретного шоколада. И сегодня он не пустовал. Помимо Аси и Жеки, там уже были двое: Лука и его младшая сестра Лолли, подруга Аси из параллельного класса. Оба бывшие отличники, студенты, казалось бы, образец для подражания. Но по вечерам они баловались «витаминами». Именно Лука пристрастил к ним сестру, когда ей было шестнадцать. Он хоть осознал, что с ним творится неладное, и сбрил волосы, чтобы скрыть, как они лезут клочьями. Лолли на это не решилась. У обоих не хватало нескольких зубов и теперь они говорили со свистом. Лолли как-то выкрутилась, соврав матери о выпавших молочных, а Лука просто замолчал, отвечая односложно. Асе повезло. Её ограничилось почти безобидным шоколадом.

Но стоило Асе и Жеке свернуть в переулок, как спокойная картина рассыпалась. Они увидели не просто Луку, а Луку, рыдающего в истерике. Его голова была расцарапана в кровь до кости черепа, а на асфальте валялись пустые шприцы. Лолли, с перекошенным от ужаса лицом, сама в слезах, пыталась удержать его окровавленные руки. Её зрачки были просто гигантскими. Алые пятна уже проступили на её пальцах. И оба членов семьи Датуриных невменяемые.

Вдруг Лука взвыл с новой, животной силой:

– ОНИ!!! Это всё ОНИ!!! Они вживили мне червей! Под кожу! Следят за нами, ты что, не понимаешь?! Отпусти, гадина, я должен их достать! ОНИ У МЕНЯ В ГОЛОВЕ! Я ДОЛЖЕН ИХ ВЫДРАТЬ!!!

– Да нет у тебя никаких червей! – истошно кричала Лолли, пытаясь перекричать бред брата. – Ты себе голову разбил, дурак! Ты истекаешь кровью!

Асю вдруг отозвало не комом, а настоящей, подкатывающей тошнотой. Она судорожно зажала рот ладонью и, спотыкаясь, отступила к стене. Спиной скользнув по шершавой поверхности, она осела на землю, пытаясь заглушить звуки этого кошмара. Она видела наркоманов, но никогда таких, чтобы орали с таким животным ужасом, как Лука. Пока Ася, давясь, пыталась засунуть себе пальцы в рот, чтобы облегчить приступ, Жека бросился вперёд. Заметив его, Лука с силой пнул сестру в живот. Лолли согнулась пополам с оглушительным воплем, катаясь по асфальту в рыданиях.

– ВОТ ОНИ! СЛЕДЯТ! – завопил Лука, подскакивая на месте.

– Лука, опомнись! – рявкнул Жека, с силой заламывая ему руки за спину. – Подумай о матери! Она узнает, что ты наркоман!

– НЕ СМЕЙ СКРУЧИВАТЬ МЕНЯ, ГАД!!!

Не дав договорить, Жека резко ударил его носком ботинка в пах. Лука с хриплым стоном рухнул на землю, завывая от боли, как раненый зверь. Теперь они оба, брат и сестра, лежали на асфальте, стонали и сыпали матами, поглощённые каждый своим адом.

Ася, с трудом подавив рвоту, кашляя и сплёвывая горькую слюну, побрёкла к краю переулка. И увидела всё: обнажённый участок черепа на голове Луки, лужи тёмно-алой крови, впитывающиеся в грязный картон, и валяющиеся рядом шприцы с заражёнными ядом иглами. Ноги её подкосились, и она снова рухнула на колени, отворачиваясь. Во рту стоял противный, серо-зелёный привкус желудочного сока, который вновь одной кашей вырвался из горла. И тогда из её горла вырвался и крик. Но не просто испуганный вскрик. Это был животный, до хрипоты, душераздирающий рёв человека, которого до судорог и потемнения в глазах пугают иглы и призрак смерти. Крик полной потери контроля и понимания, что делать дальше.

Обессиленная она упала в собственную лужу своей рвоты, но даже не почувствовала это. Нерациональный страх, что эти заразные иглы обретут свой разум и один махом воткнутся в её хрупкое тело, выжил кислород из е легких. Высохнуть легко, а вдохнуть нереально. А потом волна жара ударила в лицо, сменившись ледяным ознобом, пробежавшим по спине. Крик сменялся стонами и рыданием, а потом вырывался с новообретённым напором. И так постоянный фоновый шум в ушах взбесился и кричал в уши. Хоть закрывай, хоть нет, он лишь усиливается. Звуки, запахи, свет далёкого фонаря - все это мозг бедной Аси не хотел воспринимать и обрабатывать, а лишь превращал в сборную солянку. Голос в своей же голове заговорил на совсем другом для неё языке. Единственное, что она чувствовала – он... Чёрный Человек. Он сидит рядом, хихикает. Он шепчет "Не бойся, моия милая. Я рядом." и протирает дуло своего револьвера, а потом куда-то тащит.

Но вдруг во рту не стало того мерзкого вкуса. Только... мёд? И горечь... Шоколад. Кусать его невозможно – челюсть свело от крика, и она не слушалась хозяйку. Он решил покормить её, успокоить, дабы забрать себе. Он прижимал её к себе, шепча: "Я рядом, моя маленькая, я прямо здесь".

Вот теперь точно конец.

Тело расслабилось, каждая мышца отбросила сопротивление. Руки и ноги безвольно упали. Шея отказалась держать голову. Но в этот же миг внутри разлилось тепло. Манящее, всеобъемлющее. Оно успокаивало, накрывало словно пледом, как любящая мать укачивает больного малыша. По лицу расползлась невольная улыбка. Чёрный Человек нежно стирал остатки желудочного сока и грязи. Любое его прикосновение было блажью. Шуршание его одежд – музыкой. Зрение возвращаться не хотело. Разум взлетел ввысь. Всё стало таким ясным и понятным. Хотелось размять спину и потянуться, как кошка на солнце. Оказалось, всё не так плохо. Всё прекрасно! Всё хорошо!

Но среди пелены света и тепла, в стороне, мерцало одно маленькое окошко — янтарное, как солнце. Дядя Шурик ждёт её дома. Но огонёк дёрнулся и куда-то убежал. А потом наступила темнота...

Глава 5 - Танатофобия

Ася лежала лицом в луже, но не понимала этого. Сознание выскользнуло, оставив лишь панику и ничего более. Тело выло и тряслось, выплёвывая остатки желудка вперемешку с обрывками крика. Её душа мучилась где-то далеко, будто застряла наедине с тем самым Чёрным Человеком. Он, призрак из страшных сказок, которым пугали непослушных взрослых. Смерть ведь неизбежна, да?

В этот миг Жека, бросив истекающего кровью Луку, рванул к Асе. Надо было заткнуть ей рот, ибо она привлекла уже достаточно внимания. Даже сквозь его ладонь из неё вырывались хриплые вопли и судорожные кашлевые толчки. Воздух горбился от кисло-сладкой вони рвоты. Лицо Аси, от природы бледное, стало напоминать покойника, рот застыл в беззвучном крике. Глаза закатились, зрачки сузились в булавочные головки, готовые исчезнуть совсем. Её лицо и одежда была в поте, слезах и желудочном соке. Жека тряс её, пытаясь вернуть назад, но её тут не было. Где-то рядом рыдала Лолли, Лука ловил передоз, и Жека метался, не зная, за кого хвататься. В отчаянии он отломил кусок шоколада и сунул Асе в оцепеневший рот, прижимая её грязную, трясущуюся голову к своей груди. Наркоманская вечеринка обернулась крахом.

Сознание Аси раздвоилось. Одна его часть всё ещё металась в панике, а другая уже тонула в тёплом, бархатном кайфе. Все стало хорошо, как никогда прежде. Или ей так казалось, когда на деле жизни всех на этой "вечеринке" висела на волоске. Слишком много шума - это слишком много внимания.

В тот миг, когда паника Аси начала тонуть в сладком оцепенении шоколада, из-за угла вывалился патруль. Двое мужчин в униформе, разбуженные её душераздирающими криками, замерли на секунду, осознавая картину ада: лужи крови, истеричная девчонка, потерявший сознание парень, бармен и что-то среднее между человеком и кошкой под действием кошачьей мяты.

- Стоять! Ни с места! - рявкнул один, хватаясь за дубинку.

Жека медленно перевёл взгляд на "гостей". Мусора. Один что-то кричал Луке, который уже не шевелился. Второй пытался унять рыдающую Лолли. Ася смутно почувствовала, что её руку отпустили. Она повернула голову, ища Жеку, чтобы поделиться с ним этим внезапным умиротворением, но Жеки не было. Он видел только один выход - узкий проход между гаражами. Его мозг, отточенный уличными драками и побегами, просчитал всё за долю секунды: "Ася уже под кайфом, её не растормошить. Лука - обуза. Лолли - ярмо. А я... я ещё могу успеть." И он не просто сбежал. Он исчез. Он резко оттолкнул Асю от себя, так что она шлёпнулась в лужу, и сделал то, что умел лучше всего. Он растворился в темноте, пока Асю вязали легавые "слуги народа". Не как герой, а как крыса, почуявшая корабль, который вот-вот пойдёт ко дну.

Эстафета боли перешла от Аси к Лолли. Её крики были уже другого качества. Не панические, а телесные, вырванные штырем дубинки. Каждый удар был чудом точности, обрушиваясь именно в тот миг, когда она пыталась укрыться от предыдущего. Её нетрезвое тело было неповоротливым мешком с костями, а менты хорошей мясорубкой. Слезы текли по щекам, смешиваясь с кровью из разбитого носа и губ. Солёное с горьким. Демоны бы оценили такой напиток, потягивая его, как бокал дорогого вина, не задумываясь, как он был получен. Потом её с силой швырнули на асфальт. Холодная сталь наручников впилась в запястья, перекрывая боль от побоев новой, жгучей и точечной. И сквозь этот тупой угар проступила единственная ясная мысль: "Мама". Мама всё узнает и будет плакать. Тихо, горько, так, как плачут, когда иссякают все силы. Отца нет, так что даже отлупить некому. И это хуже. Лучше бы порка, лучше бы любая боль, чем видеть слёзы матери, которая поймёт, что не справилась со своей единственной обязанностью - вырастить послушных детей. Но как это сделать, параллельно работая на двух работах и в выходные, и в праздники?

Ирония ситуации была не в забытом Луке, которого отволокли в сторону, как бракованную вещь. Истинный кошмар разворачивался в считанных шагах, в аккуратной, тихой рамке из мрака. Пока стражи порядка "наводили порядок", к потерявшейся девочке подобралась другая форма разложения. Мужчина с карамельным петушком в руке, такой же яркий и липкий, как его намерения. Девочка, лет восьми, смотрела на конфету, а он смотрел на неё, видя сквозь тонкую куртку очертания её невинного тела, которое вот-вот станет товаром. Мир для неё переламывался пополам. С одной стороны крики и дубинки, с другой — сладкая, ядовитая тишина, в которую её уводили. Время, этот подлый союзник зла, не спешило. Оно давало маньяку возможность растянуть наслаждение, а ей прочувствовать каждый миг надвигающегося ужаса. Девочка, ещё не соображая толком своей невинной, наивной до жути головушкой, взяла конфетку в рот и послушно последовала за дядей в грузовик какого-то мебельного магазина. Мужчина ей шептал, что он отвезёт её к маме, только чуть-чуть потрогает и покормит её вкусной сосиской. Гладя кроху по шапочке он добавил, что это их маленький секретик и маме не стоит знать, а то мужчина обидится и не будет с ней играть. А полиция? Она боролась с угрозой общественному порядку! А тихое, приватное унижение одного ребёнка - разве это дело государственной важности? НЕ МЕШАЙТЕ ИМ РАБОТАТЬ, ВЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕТЕ!

Сознание возвращалось обрывками, нехотя. Ася лежала с закрытыми глазами, пытаясь осмыслить первое ощущение: душное, навязчивое тепло. Где-то прямо над головой назойливо жужжала лампа, и даже сквозь веки её свет резал глаза адской болью. Она прищурилась, и жёлтый свет рассыпался снопом ослепительных полос, заставляя вспомнить калейдоскоп из детства. Ту самую игрушку, в которую она могла смотреть часами, даже если глаза слезились от напряжения.

Воздух был густым и едким, пропахшим нашатырным спиртом. Концентрация была слабой, но достаточной, чтобы скривиться от противного запаха. Открыв глаза, уже нормально, она увидела на тумбочке открытую склянку. "Смердит ужасно...", - мелькнула мысль. Она попыталась приподняться, чтобы поднести бутылку к носу и проснуться наконец, но... Резкая, тугая стянутость на запястьях и лодыжках. Койка скрипнула, подчиняясь её попытке дёрнуться. Она повернула голову и увидела широкие кожаные ремни, намертво приковывающие её руки к металлическим поручням. Только теперь её взгляд скользнул по грязно-зелёным стенам, по белым и безлюдным койкам. Это не её дом. Тут не тепло. Тут жарко, душно и пахнет больницей. Осознание ударило, как обухом по голове, отрезвляя лучше любого нашатыря. "Всё. Приехали.", - с беззвучным ужасом подумала Ася. - "Дурка".

- ПОМОГИТЕ! СПАСИТЕ! - заверещала она. - ЛЮДИ!

Дыхание снова сошло на нет. Вроде и дышит, даже часто и поверхностно, но воздуха не хватает, будто её грудь сжали стальными обручами. Крики продолжались, но в какой-то момент они заглохли, упёршись в потолок её собственного страха. Вроде бы она и кричала, но горло было сведено судорогой, но сама она уже не слышала ничего, кроме гула в ушах. Теперь это были не просто попытки выбраться. Ася уже забыла, зачем дёргается. Её тело билось в слепых, страшных конвульсиях, подчиняясь одной команде - "СПАСИСЬ". Зрение опять сузилось до одной точки, но Ася не знала, где она. Всё вокруг - и жёлтые стены, и жужжащая лампа - сплющилось в эту одну, невыносимо яркую точку боли.

Масла в огонь подлило одиночество. Дядя. Дядя Шурик. Где он? Так хотелось оказаться в его сильных руках, прижаться к единственному родителю, как маленький беспомощный птенчик, и разрыдаться. Когда-то она, бросая образование, строила из себя вольного орла, самостоятельную хищную птицу. А что теперь? Она путала слёзы и пот. Неясно было, плачет ли она, или просто солёные капли стекают со лба.

На её вопли дверь наконец соизволила открыться. Вошла санитарка. Лица её Ася не видела и не узнала бы. Женщина лет тридцати, с выпадающими русыми прядями из тугого пучка и взглядом, полным раздражения, прошипела:

- Угомонись, ненормальная. Ночь на дворе, всех уже разбудила.

Не получив в ответ ничего, кроме заливистого хрипа, она с привычной злобой закатала рукава халата до локтей и силой вмазала Асе по лицу. И ещё раз для профилактики. Далее память "пациентки" оборвалась. Ничего внятного не было ещё долгие часы. А что было между потерей сознания и здравым рассудком?

Первое, что увидела Ася, но не запомнила, была темнота. Повернув голову, она различила жёлтый свет из-за двери. Это была уже другая палата. Чуть больше, но в не менее плачевном состоянии. Окон не было вовсе. Затуманенный мозг, отравленный препаратом, вколотым во время усмирения "психов", превращал мысли в кашу. Одна мысль не успевала закончиться, как на неё наслаивалась третья, а вторая где-то болталась на фоне. Вроде мысль есть, а вроде и нет. Как итог - понять, что происходит, стало невозможно.

А в это время рядом лежали люди. Одна женщина, укрытая тонким холодным одеялом, поглядывала на новенькую. Смесь грусти и лёгкого недоумения застыла на её усталом, испещрённом морщинами и психическими отклонениями лице. Отопления не было. Она пыталась согреться, дыша горячим воздухом под свою пижаму для местный арестантов, в свои озябшие руки, и думала с ужасом: "Ещё два свободных места... Значит, не всё кончено". Она не спала с тех пор, как услышала адские крики из отделения карантина. И вот - виновница торжества, а если точнее, этой оперы, лежит слева от неё.

Койка слева от Аси пустовала. И койка у двери с другой стороны тоже. Из шести мест занято больше половины.

Напротив Аси лежала девушка, пытаясь спастись от холода. Ей было плевать, кто орал, кого привезли и кто лежит рядом. Она накрылась с головой одеялом, постукивая зубами. Сон то приходил, то уходил. Так называемый метод "бомжа" (раздеться, замерзнуть и, залезая под одеяло, уснуть) ей не помогал. Она была одета, укрыта, но не спала. Получалось задремать на пару минут, а потом мороз снова будил её, покрывая тело мурашками.

Третья соседка просто спала, укутавшись в свой клочок одеяла. Может от её тучности и слоя жирка терморегуляция сильнее?

И одеты они были, казалось бы, не в пижамные маечки, а в нечто среднее между больничной формой и тюремной робой - голубые штаны и рубахи с номерами. Асе в этом вопросе "повезло" чуть больше, ведь помимо стандартного комплекта, на неё была надета смирительная рубашка. Неплохой инструмент для усмирения, но спать в ней на спине было до невозможности больно. Её обмякшее тело пока не могло идентифицировать эту боль, чтобы понять, где она, но нервная система уже скулила от постоянного давления. Холодным умом, где-то в глубине сознания, "пациентка" попыталась дернуться. Вышло лишь перевернуться на четверть вбок, но тело тут же яжко упало на спину. Нервы заныли сильнее. Узел смирительной рубашки впивался в кожу, оставляя на ней красные полосы, будто она просто спала в неудобной позе. Вот только так спать всё же можно, а со скрюченным позвоночником - вряд ли.

В конце концов, тела ещё не спящих стали истощаться. Мозг требовал сна, покоя, а получал лишь кортизол и адреналин в бешеных количествах. Всё же режим "бомжа" - отличный метод.

Утро в любом подобном заведении никогда не начинается с кофе. Оно начинается со стонов. От яркого, режущего света люминесцентных ламп, внезапно выжигающих остатки сна. От ломоты в костях после ночи на жёстком тюфяке. От тупой, навязчивой боли в спине, где впивался узел смирительной рубашки.

Нервные окончания в глазах Аси словно ошпарили кипятком. Она поморщилась, издав глухой стон, и попыталась перекатиться на бок. Где-то за дверью, по коридору, прокатилось грубое: "Подъём!". И палата зашевелилась. Соседки, сами едва проснувшиеся, сонно и автоматически начали поправлять свои тощие одеяла. Всех слегка покачивало и от остатков сна, и от пронизывающей прохлады. Батареи оставались ледяными.

Дверь палаты с силой распахнулась, ударившись об железный край койки с таким глухим стуком, что он прозвучал как выстрел. В проёме стоял человек в казённой форме охранника. Такой же унылой и серой, как стены. Его взгляд, пустой и обезличенный, скользнул по женщинам.

- Подъём, дамы! Завтрак, - бросил он голосом, не терпящим возражений, и тут же развернулся, оставляя дверь открытой.

Глава 7 - умрем без имени

Столовая встретила их запахом дешёвой дезинфекции и пригорелой крупы. На длинных столах уже стояли железные миски, наполненные чем-то серо-бежевым, безвкусным до тошноты. Гул люминесцентных ламп тонул в более громких звуках: в приглушённом шёпоте, в нервном позвякивании ложек о жесть, в сдавленном кашле. Стены, выкрашенные в больничный, противно-зелёный цвет, давили, усиливая духоту. Окон не было, будто мир снаружи перестал существовать.

Охрана загоняла людей стадами, и если кто-то замедлял шаг, подгоняла не криком, а коротким, беззвучным пинком под ребро, чтобы довести до нужного стола. Асю привели туда же. Да, с неё сняли смирительную рубашку и одета она была уже как все, в пижаму с номером. Но цепи были видны невооружённым глазом. Они не на запястьях, а в опущенных плечах, в потупленных взглядах. Пациенты ели быстро, жадно и одновременно с отвращением, давились, запивали водой из гранёных стаканов и то и дело оглядывались через плечо, как звери, чувствующие за спиной хищника. Даже вода имела железный привкус, как вода из-под крана.

Ася взяла в рот первую ложку. Холодный, безвкусный комок с трудом проскользнул в горло. Соль забыли, - мелькнуло у неё в голове. Или не забыли. И тут память, как удар током, вернула её в прошлое. Ячменная каша. Та самая, липкая и серая, которую подавали в том самом детском лагере... Как он назывался? Название стёрлось, осталось только чувство - тоска, холодные ветра и воды озера на его территории и эта вечная, противная каша. «Полярная звезда», - с трудом выудила память. Ирония в том, что никакой звезды, ни полярной, ни иной, там не было и в помине. Только ранний подъем, завтрак и межотрядные состязания то по перетягиванию каната, то еще что. И все одеты в одинаковые футболки цвета отряда и с логотипом лагеря.

И вот она снова здесь. Сидит, ковыряет ложкой густую массу, размазывает её по дну миски. Есть не будет. Переждёт до обеда. Может, там дадут что-то человеческое... - слабая, наивная надежда, но цепляться больше не за что.

Рядом ссутуленными спинами молча ходили люди в форме. Они не просто наблюдали. Скорее изучали. Смотрели, кто ест и как. Все вокруг утыкались в тарелки, как собаки в миски, и глотали, почти не жуя. Вкус был как у размоченного картона. Даже эти сломленные люди это понимали, но жевать было некогда. Нужно было просто поглотить.

И вдруг Асю осенило: каши клали слишком много. Не как в больнице, где дают ровно столько, чтобы не умереть с голоду. Здесь её насыпали с горкой, щедро, будто откармливали свиней на убой. И тогда она присмотрелась к лицам соседей. Не к глазам, ведь те были пусты, а к выражению лиц. Оно было тупым, неестественно застывшим, лишённым всякой мысли. Как у бешеных животных. Словно кто-то выбил из них всё человеческое, оставив лишь базовый инстинкт и эту пугающую, звериную маску.

Память, будто в ответ на эту догадку, метнула её в далёкое детство. Деревня. Бабушкин сад. Маленькая Ася копалась у забора, как вдруг через него перемахнула лиса. Не рыжая плутовка из сказки, а существо с тупой, бессмысленной мордой и пеной у пасти. Она пронзительно, по-собачьи залаяла и бросилась на девочку. Уже поворачивая голову на звук, Ася увидела, как на лису набросилась бабушкина дворняга Валька - верный, лохматый защитник. Битва была короткой. Потом бабушка, молчаливая и суровая, взяла Вальку за шкирку. У пса на морде было то же странное, отстранённое выражение, что и у лисы, и увела его со двора. "Посиди, внученька, бабушка сходит на охоту с Валькой", - сказала она просто. Валька не вернулся. Вернулась только бабушка - одна, с ружьём через плечо.

Сейчас, в столовой Центра, Ася снова почувствовала на себе этот же, леденящий взгляд. Взгляд охотника, который уже отвёл свою собаку "на охоту". К еде Ася не притронулась. Она сверлила кашу взглядом, каким маленький ребёнок смотрит в тёмный колодец: со страхом, что оттуда что-то вылезет и утащит. Хотя, честно говоря, её пугал не столько сам факт еды, сколько запах и вид этого "шедевра кулинарии", если это можно так вообще назвать. Она знала, на что это похоже, но вслух, даже в голове, произнести боялась. Слишком ужасные ассоциации.

Вместо этого она принялась крутить в руках ложку, разглядывая своё искажённое отражение в покоцанном металле. Забавы ради перевернула ложку — и «я» в отражении тоже перевернулось, повисло вверх ногами. "Удивительные законы физики, " подумала она с какой-то детской, почти умиротворённой иронией. - Они мне хоть раз в жизни пригодились?" Оказалось, да. Один раз. Когда они с пацанами забирались на крышу и кидали в прохожих просрочку, аккуратно завернутую в пропагандистские газеты. Тогда приходилось учитывать всё: силу ветра, угол падения, чтобы сверток разворачивался на подлёте... Слишком сложно для их нетрезвых голов, но зато обхохочешься. Особенно, когда они напали прямо в голову какому-то важному дядьке. Вспоминать об этом сейчас было странно и горько. Как о жизни другого человека вне стен дурдома - смелой, глупой, свободной.

Её выдернули из воспоминаний так же грубо, как и раньше. Уже традиция. На этот раз - оплеухой от надзирателя. Жесткая, сухая ладонь врезалась в щеку, а вторая схватила непокорную пациентку за волосы и силой ткнула ее мордой в тарелку, да поглубже. Удар был таким, что все кормящиеся почувствовали, как подпрыгнули их тарелки. Если не можешь прыгнуть с гаража сам - найдётся тот, кто даст пинка. Не можешь перебороть себя в борьбе с кашей... ну, собственно, вот. Тебе помогут.

К еде Ася не притронулась. Она сверлила кашу взглядом, каким маленький ребёнок смотрит в тёмный колодец — со страхом, что оттуда что-то вылезет и утащит. Хотя, честно говоря, её пугал не столько сам факт еды, сколько запах и вид этого «шедевра». Она знала, на что это похоже, но вслух, даже в голове, произнести боялась. Слишком ужасные ассоциации. Вместо этого она принялась крутить в руках ложку, разглядывая своё искажённое отражение в покоцанном металле. Забавы ради перевернула ложку - и "я" в отражении тоже перевернулось, повисло вверх ногами. "Удивительные законы физики, - подумала она с какой-то детской, почти умиротворённой иронией. - Они мне хоть раз в жизни пригодились?"

Оказалось, да. Один раз. Когда они с пацанами забирались на крышу и кидали в прохожих просрочку, аккуратно завернутую в пропагандистские газеты. Тогда приходилось учитывать всё: силу ветра, угол падения, чтобы сверток разворачивался на подлёте... Слишком сложно для их нетрезвых голов, но весело. Вспоминать об этом сейчас было странно и горько. Как о жизни другого человека - смелой, глупой, свободной.

Её выдернули из воспоминаний так же грубо, как и раньше. Уже традиция. На этот раз - оплеухой от надзирателя. Жесткая, сухая ладонь врезалась в голову, и секунду спустя лицо Аси уже плюхнулось в тарелку с кашей, разбрызгивая серую жижу. Если не можешь прыгнуть с гаража сам - найдётся тот, кто даст пинка. Не можешь перебороть себя в борьбе с кашей... ну, собственно, вот.

Так и началась это путешествие длинной в... казалось, бесконечность.

Здесь не было ни дней, ни ночей. Был только цикл: подъём - кормёжка - отдых. И снова подъём. Ася насчитала четыре, иногда пять таких кругов за то время, что лампы под потолком горели немигающим жёлтым светом. Она перестала понимать, где утро, а где вечер. Да и какая разница?

Лишние телодвижения были под запретом. Однажды какая-то женщина попыталась потянуться, размять затекшую шею, - и тут же получила дубинкой по затылку. "Не дёргайся, корова"- бросил санитар. Ася запомнила: сидеть смирно, не шевелиться, не думать. Думать - это тоже лишнее телодвижение.

Раз в день или несколько их взвешивали. Голых, трясущихся, выстроенных в шеренгу. Металлические чаши весов противно лязгали, а санитары записывали цифры в потрёпанный журнал. Иногда ставили капельницы тем, кто отказывался есть. Иглы вкалывали грубо, с привычной жестокостью, а из металлических шприцов вгоняли что-то, от чего в голове становилось пусто, а язык прилипал к нёбу.

Однажды Ася увидела себя в медицинском зеркале. Стоя в одном старом, линялом белье, она смотрела на отражение и не узнавала его. Это тело было чужим. Конечности остались худыми, как раньше, — острые колени, торчащие ключицы. Но бёдра и живот налились мягким, рыхлым жиром. Неравномерно. Уродливо. Кожа стала пепельно-серой и висела мешком, будто сшитая с кого-то другого. В зеркале на неё смотрело чудовище. Как животное в цирке, который приезжал раз в год на день единства людей. Животные были измучены, но люли лишь смотрели на представление.

Холодно было всегда. Она дрожала даже под одеялом, даже когда пила тёплую воду из железной кружки. По ночам - в те короткие промежутки между циклами, когда гасили свет, - её колотило так, что зубы выбивали дробь. Она сворачивалась калачиком, пытаясь согреть саму себя, но тепло не приходило. Оно ушло отсюда навсегда.

И всё же странное дело: даже здесь можно было найти то, что отдалённо напоминало дружбу. Вернее, то, что от неё осталось. А оставалось немного: непропорционально раздутые тела, смутный, путаный рассудок и пустые, ничего не выражающие глаза. Правда одна была подруга у Аси - соседка по палате - Тетя Лада. Та, кто проснулась первой от криков Аси. остальные пациенты были молчаливы, предпочитали сон

Однажды, в тихий час, когда в палате гасили свет и даже охранники исчезали за дверью, тётя Лада подсела к Асиной кровати. Кровать жалобно скрипнула под её отёчным, тяжёлым телом.

Лада была одной из тех, кто ел много, но силы почему-то не прибывали. Её глаза постоянно слипались, а мысли путались, превращаясь в бесформенный, липкий ком. Сейчас она смотрела в одну точку на стене и, казалось, забыла, зачем пришла. Потом, очнувшись, тряхнула Асю своей дрожащей, распухшей рукой.

Ася вынырнула из дремоты. С трудом, будто из смолы. Она машинально потрогала свой нос — холодный, как лёд. Промяла слипшиеся веки и повернулась к Ладе.

- Что, тёть Лад? - спросила она шёпотом, голосом, который сама не узнавала.

- Хватит спать, - прошипела Лада, наклоняясь так близко, что Ася почувствовала её горячее, кисловатое дыхание. - Вставай. Ворогушу еще належишь...

- Кого? - Ася зевнула, чувствуя, как во рту расползается противный, химический привкус зубной пасты. - Двигаться же нельзя. Сразу прилетит.

- Поговорить с тобой хочу.

Ася нехотя села, прислонившись спиной к холодной стене. Кровать скрипнула под её телом. Теперь оно было совсем другим, тяжёлым и чужим. Вата в голове никак не хотела рассасываться. Такое состояние началось еще с первых дней здесь. Обычно Ася бы такое обращение к своей тонкой и изящной натуре терпеть не стала. Она бы тут же свернула бы правила в крендель и устроила бы сцену. Но сил нет. Даже думать о дяде она и забыла, словно она вечность жила в этой дурке. Может санитары подмешивают чего?

- О чём говорить-то? - спросила она с лёгким раздражением. Спать хотелось до ломоты в костях.

- О чём угодно, - Лада смотрела в потолок, на котором лампы рисовали бледные, дрожащие круги. - Просто... говорить. Нельзя молчать. Нельзя спать всё время. Иначе...

Она запнулась, и в тишине палаты её шёпот прозвучал особенно отчётливо.

- ...иначе совсем себя потеряем. А там и... умрём без имени.

Ася молчала. Слова Лады упали в густую, липкую тишину, как камни в болото. "Умереть без имени...". Она вдруг поняла, что уже забыла, как звучит её собственное имя, когда его произносят нормально, а не как номер на пижаме.

С минуту разговор вообще не клеился. Тем для разговоров здесь попросту не было. Цвет стен? Слишком банально. Соседей по палате? Они едва помнили свои имена. Погоду? Окон нет. Но человек, как известно, - вершина эволюции. Он может найти тему для сплетен даже на пустом месте.

- ... а ты на воле чем занималась, Аська? - спросила Лада, просто чтобы что-то сказать.

- Как в тюрьме прямо... "на воле" - Ася протянула эти два слова с явным сарказмом, но ответить соизволила, - Почту таскала. А вы?

- Медсестрой в родильном батрачила.

- Интересная, наверное, работа...

Лада фыркнула, но лицо её осталось каменным.

- Да что интересного? Ходи себе, пациенток время от времени проверяй... хотя, нет. Был случай. - Лада немного прочистила горло, стараясь сильно не шуметь и не навлечь на себя охрану, - Как-то к нам дамочка поступила одна. Молоденькая, но муж ее старый-престарый. Увидела его и подумала: "ну, дедушка, наверное". Оказалось все же муж... Девчоночка-то лет двадцати пяти, но держалась героем. Кричала, конечно, ну, кто ж не кричит?

Ася поморщилась. Перспектива родов всегда была так себе, а ведь все твердят, мол, "созреешь еще" или "да ты еще просто не поняла, как это здорово - иметь ребятишек", но тут же эти люди переключали свое внимание на отпрысков и пресекали попытки любой самодеятельности или просьб криком. Так ли здорово срывать свой голос на того, кого любишь? А порка? Нужно ли бить того, кого любишь или это все "воспитательный процесс"? А сами роды хотя бы? Боль, наверное, адская. Словно деву разрывают между ног и вытаскивают тушку под два кило, пока эта тушка кричит от непонимания, страха и, возможно, такой же боли, но уже от сжатия через тугой канал матери. И главное - она вообще кричит. А если нет - кричит мать. Взаимозаменяемые переменные уравнения жизни.

- И че дальше? - спросила Ася, пока Лада складывала мысли.

- А дальше то, - продолжила женщина, - что дамочка эта двадцать часом рожала, нервничала за своего мальчика и держалась молодцом. А ее муж - слабак! Жаловался мне, что ему теперь противно на жену свою с ребенком смотреть! Мол, широко ему теперь там, а ребенок на тварь похож...

У Аси глаза стали по золотую монетку. Да, широко, а жене своей зачем об этом говорить? А Лада не унимается в своем монологе:

- ... Еще и плачется мне! Взрослый мужик, лет писят, а плачет, как девчонка!

- Тихо!... - Ася процедила сквозь зубы, пытаясь заткнуть рассказ своей соседки. Шепот Лады уже перестал таковым являться и перешел на конкретное выступление оратора по защите прав беременных и родивших жен.

Шаги вернулись. На этот раз — громче, тяжелее, и Лада мгновенно отшатнулась от Аси, юркнув на свою койку с ловкостью, которую трудно было ожидать от её отёчного тела. Ася замерла, притворившись спящей. Железная дверь лязгнула, когда охранник прислонился к окну в ней. С полминуты зыркнув, тот развернулся и ушел, оставив сердца двух непокорных стучать в ушах нервным ритмом.

Тем временем где-то в глубине коридоров, в маленькой, заставленной ящиками коморке, куда все сломленные пациенты даже не думают заходить, коротали время двое охранников и один медик. Под потолком тускло горела оранжевая лампочка без абажура, отбрасывая на лица длинные, тяжелые тени. Они играли в монетки, швыряя их на грязный стол, и лениво балакали о жизни: кто куда поедет в отпуск, какая сейчас инфляция и где алкоголь по дешевле взять. Чай, который стоял у каждого в стакане, уже остыл, но странным образом потягивался сам собой.

На стене, в шкафчике с прозрачной дверцой, аккуратными стопками лежали папки с документами. Принцип их сортировки был прост и безумен одновременно: "Всё несущественное должно стать существенным". Это означало, что если у пациента падал вес, это считалось существенным нарушением - и наказание спускалось сверху. Но ампулы с лекарствами, которые стояли тут же, на полке, не фигурировали ни в одном документе. Фармацевтики в папках не было. Значит, лекарства были несущественными. А раз несущественными - то и говорить о них нечего. Значит можно тырить втихаря. Никто и не задавались вопросом, почему одни вещи важны, а другие нет. Они просто подчинялись правилу, которого сами до конца не понимали. И если бы у них спросили, зачем им это всё, они бы пожали плечами и сказали: "Начальство велело". Ничего не понятно даже самим работникам. Но их это, в общем-то, и не волновало. Ничего не понятно собственно. Не удивляйтесь шибко. Мне бы тоже понять это.

Вдруг один охранник с нежностью достал из бумажника фото. на нем белокурая девчонка лет шести в накрахмаленной школьной сорочке с белоснежным воротничком и манжетками, а волосики заплетены в тугой пучок. Стоя полубогом у школьной доски, кроха держала букет черно-белых, как и само фото, цветок, который был чуть ли не больше самой малышки. крохотная физиономия девочки выражала лишь вопрос "что я тут делаю?", но было невероятно трогательным в своей наивности. Дети ведь всегда смотрят на мир через призму своего воображения и даже понять не могут, какой экзистенциальный кризис испытают в классе выпускном. Эти огромные кукольные глазки вызывали лишь непреодолимее желание потрепать первоклашку и вызвать хоть какие-то чувства. Но лицо нельзя менять: веселье без причин - удел лишь дурачин, а пленка нынче дорогая.

Мужчина положил фото перед коллегами и с гордо вздернутым носом доложил:

- А вот, кстати, моя мышка! Неделю назад день рождение отметили и за форточкой сходили. Глядите, какая красавица у меня растет!

- Передавай от дяди доктора привет ей, - усмехнулся мужчина с белоснежным халатом на спинке стула.

- А я зайду как-нибудь к вам после смены! - весело шепнул второй охранник, чуть старше первого, - Молодой головушке шапочка нужна, а то простудится еще. Вон, жена моя новую связала на продажу. Подарю вашей красотке!