Феодал

Глава 1

Пролог

Я, Олакс Лавэр, сиятельный владетель земли Гружан и близлежащих окрестностей, попечитель населяющих её разумных и не очень людей, почти людей и совсем не людей, защитник искренней веры и общего благочестия. Уступая жизненной необходимости, как вы, чада мои, по сию пору подчиняетесь моей воле. С той же почтительной скромностью, что питаю к заступнице нашей пред Тьмой, Инквизицией. И так же твёрдо, как она искореняет на землях наших скверну ереси, колдовства и аморального поведения. Находясь в здравом уме и трезвой памяти, лично и тайно приступаю к написанию сего труда.

Взываю к снисходительности и человеколюбию вашим, редкие избранные читатели мои, ибо, как вам должно быть ясно, воспоминания эти отнюдь не предназначены для посторонних глаз, и всякий нанятый для их искусной обработки менестрель обречён хранить тайну до конца жизни своей, коия из соображений безопасности не могла бы продлиться очень долго. В многотрудном этом деле бездари мне не помогут, а талантливых вельми жалко.

Впрочем, пишу я со спокойной уверенностью во внимании вашем, ибо на листах сиих изложу последнюю волю. Из вас, моих многолюбимых чад, я избрал семерых претендентов на долю наследия. Кого именно укажу в официальном завещании, участие в наследовании обусловливаю написанием сочинения по сему мемуару на тему «Главой твоей, родитель мудрый, испить бы мёду» в объёме не менее сотни свитков. Количество работ от одного автора не ограничено, сроку – сколь мне на роду начертано судьбою. Сочинения проверю лично, за отписки страшно покараю, вы меня знаете, обожаю ваши трогательные литературные потуги.

Сами же и виноваты льстивым заискиванием и подобострастными просьбами поделиться мудростью, поскорей и побольше, будто я помру скоро. Не волнуйтесь, многих из вас ещё смогу лично, по обычаю древних, вознести на погребальный костёр. Посему первая настоятельная необходимость в сём труде давно назрела, ибо пока некуда слать вас в ответ на многомудрые вопросы об искусстве управления, войны и торговли.

Вторая насущная потребность обща и очевидна – дела наши отнюдь не блестящи. Золото и запасы в старом хранилище не помещаются, новое не достроено, а когда будет достроено, снова всё туда не влезет и придётся начинать строительство следующего, а места в граде даже за седьмой уже по счёту стеной практически нет!

Строить восьмую, в четыре раза длиннее, в три раза выше, с большим количеством более защищённых и вооружённых фортов, башен и стационарных противодраконовых установок?! Где набрать столько золота, когда в башне торговой гильдии нет места от просроченных долговых свитков, а их эмитенты всё ещё оскверняют гармонию мира своим присутствием?! И это неудивительно, поскольку заговоренного оружия в арсенале лишь половина из запасённого, у того, что на руках в частях, заговоры морально устаревают за считанные месяцы работы гильдии тактики и применения, ведунам стратегии не хватает времени, а маги из Хронобашни всё ещё валандаются с эффективными ускорителями дробного применения.

Это ж какое расточительство тратить часовые пожиратели на дела пятнадцати минут! Его немного оправдывает лишь то, что хозяйство наше усложняется каждый миг, благодаря гномьему хитроумию - у шаманов дружественных орков от частых вызовов демонов упрощения и оптимизации уже бубны трещат.

Весьма плачевные побочные эффекты ещё уравновешивают осевшие у нас эльфы, одичавшие, по мнению их действительно диких, лесных сородичей. Сами певцы, и вдохновители певцов, украшают землю нашу культурой, но ушастые разложенцы спутались с феями плодородия и общей удачливости, этими вертихвостками с крылышками, бюстами, ножками, в мини и топиках.

Это может прескверно сказаться на общественной морали. Хвала вере в истинную первопричину и ревнителям её, инквизиторам, беда сия пока не вылазит из садов, огородов и кустов. Поглоти Бездна Глупости Инквизицию! Ведь реально уходит бездна золота и волшебных изделий на доказательство того самоочевидного факта, что никакого колдовства не существует. По крайней мере, в земле Гружан.

Тем временем обычные наши подданные, твёрдые в вере в незыблемость и понятность всего ощущаемого, вынуждены лично ходить за колбасами – доступна пока лишь доставка зелени, фруктов, свежего молока, сыров и прочих молочных продуктов. Хотя бы нормально работает служба доставки по специальным домам горожан, ослабевших в вере в пабах от пива или на торжищах от скоморошьего кривляния.

И не сносимый позор этот дым над закопчёнными крышами! Даже в Гружанхолле многие дома отапливаются обычными кочегарками, не все ещё подключены к паровому отоплению от драконьих плавилен. Приходится каждую неделю красть месяц на часок и запускать драконов разгонять взмахами крыльев клубы смога.

Сама эта процедура весьма для казны обременительна и вредна для общественного настроения, поскольку население убывает, к счастью, в самой тупой своей части, не способной усвоить простейшей связи между еженедельной ночной тьмой и необходимостью проверить санитарное состояние подвалов и погребов. Да и драконье время дорого, хорошо, что им эти забавы повышают лояльность и оптимизм. Заряда позитива как раз хватает всего на неделю, и с этим пора что-то делать.

Только не вздумайте мне сказать, что у нас всё в целом весьма культурно, тогда как в соседних землях большинство вшивого, замызганного населения трясётся в ознобе, подвывая от голода, у примитивных очагов в убогих лачугах.

Да, люди и нелюди наши, смеясь, распевают звонкие песни, деловито гремят инструментами, упражняются с оружием, пером или постигают мир в лабораториях башен, а уже за Стырь-рекой никто не уверен в следующей минуте жизни, да и в том, что она будет вообще.

Всё равно - не следует сравнивать себя с неудачниками, как зазорно всякому достойному человеку иметь одномоментно в уме своём развязанных, размалёванных псевдоэльфов и ветеранов горных походов.

Ведомо мне, что вы считаете положение сиё заслугой моего ума и трудолюбия. Увы, я почти не причастен к бедам и дикости соседей – главная вина на их собственной глупости и лени. Истинная причина секретности сего труда и самого его написания в мудрости, коей вы настоятельно просите поделиться.

Дело в том, что её тупо нет, и не было никогда. Если честно, я до сих пор с трудом представляю, что это вообще такое. Просто однажды случилось настоящее чудо. Именно чудо, а не привычная вам магия изменений, подмен и перестановок смыслов сущего.

Да-да, чудеса случаются даже с теми, кому верить в них по титулу невместно, но ведь титул у меня был не всегда, в юности я мог верить во что угодно – мне нравилось так думать. Вот с того времени и начну свой рассказ.

Глава 1

Родителей я помню смутно, поскольку нечасто их видел. Отец и сейчас вызывает сильные, сложные чувства заразительным смехом, бесшабашной, озорной весёлостью глаз, глубоким, порой даже проникновенным голосом. В то же время он запомнился в виде крепкой смеси запахов лошадиного пота, дичины и табака, а так же неохватной поясницы и очень твёрдой спины, поскольку в самом начале большая часть моей с ним близости проходила на коне, позади него, когда я изо всех сил старался не свалиться на скаку.

Я отчего-то был уверен, что родитель вряд ли заметит пропажу. Путь же наш проходил лесной дорогой, впрочем, и на торном тракте грохнуться с коня, летящего галопом, мне казалось малоприятственным. И забери всё ядовитая плесень, я очень долго просто не знал дороги и наверняка бы заблудился! Что я мог разглядеть, больше всего пытаясь не раскатать в блин об его твердокаменную спину свой многострадальный нос?

Мама постоянно гостила у своего отца, моего дедушки, и мы виделись, когда отец возил меня им показывать. Я вспоминаю её образ не без трепета, настолько неприступна она была. Высокая, стройная, мама снисходительно взирала огромными, светящимися льдом глазами на строгом, бледном, будто прозрачном лице, когда я на тряских, подламывающихся от страха лапках приближался к её трону для лобзания длани. Сейчас я лишь слегка удивляюсь своей робости, но тогда, вот не вру, счёл бы вполне для себя естественным облобызать даже ножку её кресла. Величественным мановением она передавала меня прислуге, без слов говоря, - приведите это в подобающий вид.

Добрые, совсем незлые тётушки, наконец, уводили чадо прочь с её прекрасных глаз. Меня вели широкими коридорами по пушистым коврам, все помещения в замке деда казались мне огромными, необъятными, высоченными. В удивительной, просторной, отделанной искусной керамикой мыльной отмывали меня на два раза, натирали ароматными маслами. Потом стригли волосы – мы всё ж нечасто приезжали, и они успевали изрядно отрасти.

Одевали во всё новое и тут же подгоняли платье под мою подросшую фигурку. К назначенному часу за мной являлся величественный, как крепостная башня при королевском визите, Гногги, дворецкий. Он уже не вёл, но препровождал к деду. В просто огромном для меня тогдашнего зале аудиенций Гногги грозно орал, что Олакс, внук сэра Омунда, явился выразить глубочайшее почтение, и зачем-то громко трескал своей дубиной по драгоценному паркету.

После чего я бежал к деду означенное почтение искренне выражать – лез к нему на колени, хватаясь за вороную с проседью бороду. Далее лишь достойно поддерживал беседу, отвечая на участливые вопросы - взахлёб хвастался истинными и воображаемыми успехами под его ласковым взором.

До того мучительно тянувшееся время до обеда пролетало обидно быстро, а за столом мне полагалось молча кушать. Открыть рот раньше деда не полагалось вообще никому, а он на моей памяти не обронил во время еды ни слова.

Добирались мы до дедушкиной избушки, как он иногда шутил, лишь к вечеру, хотя и отправлялись спозаранку. После трапезы все чинно, по рангу, шествовали в часовню на вечернее благодарение.

Первым с дубиной вышагивал Гногги, за ним дед старался не оглядываться на моего папу, что-то шепчущего на ушко безучастной на вид маме. А я ковылял в хвосте, стараясь слишком сильно не сопеть и не запутаться в шлейфе маминой накидки, будто он мог здесь обо что-то запачкаться.

В часовне милые девушки в длинных белых платьицах пели Гимн Уходящей Надежде, свет заходящего солнца, пройдя через удивительные витражи, самым волшебным образом раскрашивал строгую красоту фресок и барельефов. Мне стоило немалых душевных сил не поддаваться очарованию этого чуда, не отвлекаться от должного благочестивого настроя.

Главное - от контроля за своим естеством – я попросту очень не хотел снова испортить момент слишком громким пуком. Отстояв благодарение, все так же чинно шли в салон высокого искусства, но в чём оно заключается, я тогда разобраться не мог. Меня, не чинясь, уводили спать добрые служанки.

В мою спальню, представьте себе! Дед в своей скромной избушке отвёл мне гостевую комнату, а мы выбирались к нему от силы раз в месяц. И комната эта была не меньше зала папиного замка, причём большую часть места занимала кровать.

Служанки раздевали меня и желали спокойной ночи, а я забирался на перины по лесенке! Больше всего мои мысли занимал смешной для вас вопрос – почему там было зимой тепло? Все гуляли в лёгком изящном платье, никаких меховых жилетов и тёплых рейтуз.

В отцовском замке под ворохом овчинных тулупов мы с приятелями, детьми солдат гарнизона, спали в обнимку на печи, что громоздилась почти во всё пространство общей комнаты. И просыпались затемно от грохотания дровами и звяканья заслонками, истопник торопился растопить большую замковую печь. Иначе мы могли бы просто не проснуться никогда, от холода. И согреться нам удавалось лишь горячей кашей и отваром из засушенных летом трав, каждое зимнее утро у меня зуб на зуб не попадал.

А здесь меня будил дед, в светлой комнате, уже после восхода! Он всегда приходил попрощаться, только со мной. Каждый раз приносил новый дорожный костюм взамен красивых, но непригодных для человеческой жизни парадных одёжек. И дарил мне сказочную книжку!

Одевался я самостоятельно и без провожатых сразу шёл в огромную дедовскую кухню. К моему приходу там уже обычно вовсю резвился отец - сверкал глазами, крутя ус, и лучась сотней улыбок. Он не очень жаловал церемонии, щипал и хлопал филеи смешливых кухарок, балагурил, странно многозначительно мне подмигивал, кивая то на одну, то на другую.

Я уплетал оладушки с вареньем, мёдом и запивал сливками. А папа, пользуясь видимым к нам расположением, не упускал случая набить наши расчётливо приготовленные загодя котомки вином, сырами, окороками и колбасами на дорожку, да чтоб ещё и на потом оставалось.

Как ни обожал я гостить у деда, всё-таки дорога в отцовский замок мне нравилась больше, чем в дедовскую избушку. Обратно мы ехали в крытом возке, с рессорами, с кожаными сиденьями, а зимой даже с печуркой.

Я с остервенением волчонка вгрызался в новую подаренную книжку, отвлечь от чтения меня могли только остановки в трактирах. Мне не казалось странным, что папа вдруг позволял нам немного комфорта. Он был незлым и нежадным человеком. За дедушкин счёт.

А книжки, что ж – ну, была бы у меня библиотека из подаренных сказок в память о дедушке, разве я смог бы чтить его ещё больше? В общем, папа был не так уж и не прав, во всяком случае, благодаря ему я по сию пору читаю книги, как будто прощаясь с ними навсегда.

***

Возможно, вы сочтёте отца моего простой сволочью, и будете в корне неправы. Папу я всегда почитал, а тогда особенно потому что, его искренне уважали комендант Наджер и его жёнушка, экономка Мила. Отец постоянно находился в разъездах, и они занимались хозяйством, а так же моим воспитанием. Воистину замечательные люди!

Мила и впрямь была очень мила простой, спокойной женской красотой. Стройная, высокая, особенно в сравнении с мужем, она умудрялась постоянно держать себя со строгой твёрдою спиной, но и не чопорно. Всегда покойное лицо в то же время светилось искренней заботливостью.

Впрочем, что я вам, дети мои, пытаюсь рассказать нового? Просто вспомните своих мам – все они не случайно очень похожи на Милу. Им всегда отлично шли и переднички с чепчиками, и драгоценные шелка – одежда просто подчёркивает, гармонирует с их природной красой.

Впрочем, её я запомнил лишь в чепце и в переднике. Казалось со стороны, что она нас, замковых мальчишек, почти не замечала, настолько была занята хозяйством. Разве что придирчиво следила за чистотой и опрятностью, и делала это так очаровательно, что даже упрёки её мы рады были слушать бесконечно.

Все прямо таяли в лучах тёплых глаз, тёплого голоса, улыбались её иронии и незлым шуточкам.Кстати, именно от неё я получил первые представления о чувстве юмора, о чувстве слова. И она непостижимо естественным образом научила нас читать и считать. Просто чтобы каждый из нас мог приносить хозяйству посильную помощь - не отвлекать же мужиков на побегушки и пересчёт!

Мы как-то незаметно для себя усвоили принятую в королевстве систему мер и весов, денежную систему. Более того, в дальнейшем, в школе, я с удивлением открыл, что уже знаю четыре арифметических действия и дроби. Там я только узнал, как они называются, а задачи на счёт давно решал буквально на бегу.

Например, такая мелочь, как передать плотнику Снотти, что от него нынче требуется изготовлять подпорных балок для кровли башни на три больше, чем днём ранее, пока не заменят обветшавшую крышу и не покроют ново-приделанные балконы по числу сторон света. Донести распоряжение нужно было быстро и доходчиво – просто сказать плотнику, чего и сколько за какое время он должен сделать.

Здесь я прошу заострить на сём нетривиальном факте особое внимание. Отчётливо вижу ваши недоумённые улыбки на эти совершенно бессмысленные в любом хозяйстве расчёты. Я не хуже вас владею основами управления, и давно уже усвоил, что всё рассчитывается наоборот – способы и сроки потребления материалов выводятся из темпов их производства.

Конечно же, последняя дурость забивать головы изготовителей подобной чушью. Но всё соль в том и заключена, что Мила ни на щёпоть дурою не являлась, уверен – она изобретала эти поручения специально и только для нас.

Явление это трудно назвать типичным и для лучших королевских колледжей, его вполне можно считать первым настоящим чудом моей жизни. Или, как минимум, прозрачным на оное намёком.

Впрочем, рядом с Милой присутствовало чудесное, без всяких на то намёков, существо – комендант Наджер. Его личико было какое-то сморщенное, хотя и морщин на нём хватало. Некоторые, белорозовые, выглядели довольно странно и располагались явно в не предназначенном для морщин месте и порядке.

Вы бы сочли его отталкивающим, а мне и по сию пору милы и остренький подбородок, и тонкогубый рот, и крючковаты нос, и колючие грязнозелёные глазки под кустиками бровок. А пепельноседые волосы он по воинскому обычаю сплетал в косу и прятал за ворот.

Невысокий, сухой, с виду щуплый, он напоминал пацана порывистостью движений. Но перед этим хилым мальчиком трепетали здоровенные кузнецы, и вовсе не из-за его положения управляющего.

Я обожал наблюдать за ним, что бы он ни делал, а что-нибудь делал Наджер всегда – настолько точен и лаконичен он был в движении. Я бы сравнил его с механизмом, но лишь в смысле эффективности – у него всё и всегда получалось. Простотой и плавностью он был словно лесной ручеёк, что оставаясь безмятежным, недвижимым, о чём-то журчит-хлопочет и бежит со всех ног.

Вернее, со всей одной ноги, ветеран не был стар, но увечен. В основном он возился с обожаемым оружием, чем весьма докучал кузнецам, а они отчего-то этому лишь радовались. Ну, не потому ж, что он как комендант замка лично занимался боеспособностью гарнизона?

Ведь это было так здорово наблюдать, как бугаи вылетают из загона, ломая бошками жерди ограждения! Меня особенно забавляло угадывание – какая же в данный момент у него нога деревянная?

***

Других развлечений так же было вдосталь. Замок наш больше походил на приличный коттедж со рвом и башней. Да и приличным сейчас я б его не назвал. Но в тогдашних моих глазах он смотрелся вполне себе ничего.

В центре располагалась башня в целых три яруса и с крытой смотровой площадкой, или попросту чердаком. По своему происхождению она была королевская, сторожевая, но захваченная некогда разбойниками, а потом отбитая отцовской дружиной.

Сейчас я не очень уверен в истинности официальной папиной версии, как и в том, что его компания была именно дружиной, а не чем-то наподобие её, но тогда мы с ребятами увлечённо разыгрывали славные дела своих отцов.

В самой башне, мало с тех времён изменившейся, лишь обветшавшей, ребятне разгуляться не дозволялось, а нам не очень-то и хотелось постоянно отираться на глазах у взрослых. Вокруг башни расположились всевозможные хозяйственные постройки, где нам иногда разрешали смотреть, как работают мастера, и даже изредка позволяли помогать.

За палисадом из врытых стоймя заострённых брёвен и рвом вольготно раскинулись угодья. Пасека, яблоневый сад, огороды и речка Журлица. Далее начинался лес, в него мы долго опасались ходить без взрослых. Но в него убегала река, и мы, спускаясь по ней всё ниже, всё глубже заходили в страшные дебри.

Это было восхитительно, до внутреннего вздрагивания жутко! И без взрослых, совсем-совсем! Компанию нам составляли только замковые псы. Угрюмые, клыкастые звери тоже гуляли сами по себе, признавая авторитет лишь коменданта и немногих старых солдат.

Хотя я старшую самку Зажору снисходительно именовал своей на том весомом основании, что мой папа был владетелем, и она только мне позволяла к себе иногда осторожно прикасаться. Мы условились считать, что это я её ласково треплю.

Впрочем, меня из замковой детворы особо не выделяли. Приятели никогда не задерживали мне на сдачу оплеуху или едкое словцо. Как всех, отчитывала Мила за порванную или испачканную одежду. Вместе со всеми я долгими сумеречными вечерами, когда рано ещё было зажигать лучины, слушал её чудесные, страшные и весёлые сказки о мастерах, рыбаках и разбойниках. О перекрученных тропках и заколдованных омутах, о болотниках, водяных, леших одеревеневших и просто попутавших.

Зимой особой популярностью пользовались холдрыгеры, троюродные родичи задубенцев, подвид дварфов, в отличие от последних, впадающие в оцепенение летом. По сказочной версии их приводил в бешенство вид любого тела в жидком состоянии – они его пытались либо выпить, либо заморозить. Или впадали в ментальный сезонный ступор от несовместности объективной реальности с их воззрениями на природу вещей.

Предупреждая ваши кривые ухмылки, спешу заявить – это совсем не попытка пошутить. Подобное состояние я на самом деле не раз испытывал на себе, а впервые это случилось ещё тогда, в детстве, от слов Наджера. Он тоже поучал ребятню, рассказывал свои истории. С его лёгкой руки мы выучились определять по солнцу который час, просто чувствовать время и направление – меня и сейчас очень непросто запутать.

Больше всего мы любили его были о походах и побоищах. Я слишком всерьёз воспринял выражение «деяния славных предков», и несколько раз даже позволил себе высказать что-то вроде намерения стать «достойным сыном своего отца». В довольно-таки глупой, пафосной манере.

- Лишь орки скажут, чей ты сын, - вдруг сквозь зубы процедил он.

Я опешил – ведь все ж знают моего папу! И откуда знать об этом каким-то оркам?

- Вот у них и спросишь, если после вашей встречи, тебе самому что-то будет неясно. Другой вопрос, решишься ли ты когда-нибудь повторить их ответ! – он странно усмехнулся, и я с тех пор точно знаю, как выглядят орки. Ну, или настоящие разбойники.

В сердцах я страшно отомстил Наджеру. Он всегда перед отходом ко сну ставил свой протез в специальную подставку у кровати, чтобы, вставая, долго не искать, и было удобней его пристёгивать. Вечером я налил туда столярного клею, а утром дождался, когда он пристегнётся – я имел достаточное представление, насколько быстр этот зверь даже на одной лапе.

Вот дождался, высказал ему в лицо всё, что думаю о нём, о разбойниках и орках, и вновь убедился в ошибочности своих суждений. Не успел я толком войти во вкус, как настала пора улепётывать во все лопатки, что, как обычно, не особенно мне помогло.

Глава 2

Выяснить, чей я всё-таки сын, удалось без орков – папочка смог определить это дело самостоятельно.

Вместе со сверстниками, вернее, подражая взрослым и по примеру старших ребят, я довольно рано взгромоздился на лошадь. Сделать это никто не запрещал и не помогал, просто по логике нашего общего существования вместе с парнями и мужиками мы увлечённо возились с конями, упряжью, сёдлами, сбруями.

Довольно скоро я настолько овладел искусством верховой езды, что смог сделать, ни разу не свалившись, кружок по лужайке на смирной упряжной Плаксе. Триумф мой был замечен и оценён Наджером в его обычной насмешливо-грубоватой манере, - как я погляжу, ты прожил достаточно, чтобы свернуть себе шею. Отныне будешь кататься по-настоящему.

Много позже я узнал, что это «кататься по-настоящему» называется конкуром и триатлоном. Настоящим наездником я стал годы спустя, и то, что мне удалось не свернуть тогда шею в скачках по лесу, через препятствия, или просто дурачась, тоже можно считать настоящим чудом.

Я уверен, умения наших всадников широко известны и считаются колдовскими. Вы же, просвещённые дети мои, не хуже всякого кавалериста владеющие конным искусством, прекрасно осведомлены о природе этих чудес.

Вы никогда не станете повторять за глупцами сентенции о непостижимости женской натуры или о женской логике. Беднягам просто никогда в жизни не доводилось объездить и приручить коня. Сделать своими взрывную ярость, мощь, всемогущество боевого скакуна!

Простите старика за банальность, но я всё же отмечу, что причиной и основой всему служит любовь. Нужно просто любить лошадей и особенно свою, подаренную судьбою, лошадку. Ничего от неё не требовать, не ждать, тем более не рассчитывать. Просто любить потому что, она такая, и потому что она твоя.

Вот и папа никогда меня не наказывал, даже не поучал. Играл со мной, только пока я был ещё мал, в основном, носил на плечах, порой забывая совершенно, что на шее у него, кроме собственной головы, болтается кое-кто ещё.

Собственно, таким образом я впервые испытал прелесть верховой езды. В пути я сидел, замерев, и боялся, что чудесный полёт происходит не со мной, что стоит мне напомнить о себе, он сразу же кончится.

Так я столкнулся с первым жизненным разочарованием – за полётом неизбежно падение. Отец, входя в трактир, забыл пригнуться в дверях и наконец-то вспомнил о моём присутствии по истошному рёву.

Я подрос, обвыкся со своим местом позади него, и, как заведено самой жизнью, место это мне осточертело. Одним своим новым летом я так ему и заявил в ответ на приглашение залезать на коня.

То есть сказал, что мне по силам одолеть дорогу к деду самостоятельно, на отдельной лошади. Папа ответил, что тогда я могу оставаться, он уедет один. В душе я сомневался в радушии деда в папином варианте, а значит и в целесообразности всего путешествия «без меня». Однако мне хватило ума не высказать этих соображений, я лишь с видом покорным судьбе сказал, что предпочитаю сбор мёда на пасеке перспективе свалиться дорогой с лошади и заблудиться.

Отец серьёзно кивнул, расстегнул пряжку, вынул ремень и велел подойти поближе. Я не верил своим глазам – меня будут пороть??? Но всё оказалось ещё хуже. Он нагнулся с седла и подхватил меня под мышки, перехватился за ляжку и, как набитый тряпьём мяч, отправил себе за спину! Я уже всерьёз собрался падать, когда отец стянул нас обоих одним ремнём!

– Теперь можешь даже поспать, - весело воскликнул папа, посылая коня вперёд.

Мне не спалось. От поворота до поворота я, прижавшись соответственно левой или правой щекой к его спине, запоминал дорогу и считал шаги лошади, – тыгыдым-тыгыдым, раз, тыгыдым-дым-дым, два…

Вы подумали, что занятием этим я пытался отвлечь себя от обиды? Напрасно, просто у меня уже тогда была очень хорошая память. Через месяц, когда папа без комментариев пристёгивал меня к себе, в рукаве моём таился нож.

Часть пути я незаметно перерезал ремень, пока не осталось тонкой полоски. На удобном повороте, когда отец убавил ходу, я соскользнул по конскому крупу и откатился в подходящие лопухи.

Полдня у меня ушло на преодоление того же расстояния, что верхом мы покрыли за пару часов. Хотя дался он мне без особого труда, к тому времени я уже стал довольно самостоятельным парнем.

В замке я сразу же явился к Миле и честно рассказал, что упал с лошади, а папа не заметил и не услышал моих криков. Естественно, скромно умолчав, что падение я перенёс беззвучно.Мила, смеясь чудными глазами, так же честно посочувствовала папе, и особенно мне – дескать, я сам, сказав, что предпочитаю пасеку такому способу езды, избрал свою судьбу на сегодня. Потому обедать я буду хлебом с мёдом.

С краюхой в руках я с отвагой и торжеством обречённого отправился к пчёлам. Не просто так я по сию пору предпочитаю яблоки, пусть и доводилось мне и падать с яблонь, и претерпеть от сторожей сада всяческие укоризны.

День прошёл средненько, ночка тоже выдалась не особенно спокойной, зудели и чесались от укусов руки и лицо. Утром ещё до раннего летнего рассвета прискакали дед и папа. Дед сам не свой от радости тискал внука, а папа исходил притворным, насколько я его изучил, раскаяньем.

Дедушка потребовал мою версию событий, ну, я всё ему и рассказал – не мог я лукавить, предавать его. Узнав, что дело просто в приличной лошади, тот расхохотался, даже хлопнул отца по плечу.

Он бы никогда не подарил мне своего, и дело не в том, что я был ещё довольно юн для боевого рыцарского коня. Вы ж знаете, рыцарь просто никому никогда не отдаст своего скакуна. Дед не зашёл к нам даже перекусить с дороги, сразу развернулся восвояси, а через день посыльные привели его подарок, белоснежного жеребца. Моего Снежика.

- Ну, теперь на этаком коне ты просто обязан стать принцем! – добродушно улыбнулся отец.

Он как раз со смехом рассказывал Миле, что обнаружил моё отсутствие одновременно с дедом уже у него в усадьбе. Всю правду обо мне ему поведал явно перерезанный ремень. Но всё равно дед бы ничего слушать не стал, и папа оставался в живых лишь до тех пор, пока мог показать, где потерял ребёнка.

На этом месте он обрёл странный для меня вид, я впервые увидел, как он задумался. Повторил растерянно:

- Потерял ребёнка…

- Теперь я могу быть за тебя спокоен, сын мой, - неожиданно торжественно обратился ко мне. – Ты доказал, что являешься истинным моим сыном, выбрал свою судьбу, и она сразу вознаградила твой выбор!

Я во все глаза, раззявив рот, дивился на неизвестного мне доселе папу. Он снизошёл к моему удивлению:

– Решено, к началу следующего семестра мы едем в столицу герцогства. Ты поступаешь в королевский колледж!

***

Сказать, что я обрадовался, было бы преувеличением, поскольку совершенно ничего не понял из папиных слов, кроме того, что мы, скоро или нет, поедем куда-то далеко, и я там могу надолго задержаться.

Однако далее выражать удивление мне стало неловко, я, захлопнув варежку, потупил взор и направился к своей судьбе, к лучшей её части – к жеребцу. Он покосился на меня недоверчиво, но, видимо, мой умоляющий вид тронул его большое сердце. Снежик немного расслабился, по его атласной шкуре пробежала рябь, он снисходительно всхрапнул и склонил голову ко мне навстречу.

Я, не веря реальности происходящего, погладил, скорее, просто потрогал чёлку. И он взглянул мне в глаза, заглянул прямо в душу! О Смысл Творения и Душа мира! Именно с того мгновенья я уверен, что у меня есть душа! Гм, ну, точно была до некоторых пор.

Я повёл его… то есть жеребца, конечно, взнуздали, и поводья были, но я даже не протянул к ним руки. Сказал «пойдём», сделал несколько шагов от башни, обернулся. Он смотрел так... я улыбнулся и повторил:

- Ну, пойдём же! Я покажу тебе сад и речку.

Он смешно неуверенно переступил копытами, и тогда я вместе с душой обрёл своего первого настоящего друга. Мы просто шли рядом, он как-то сподобился приноровиться к моему короткому шагу.

Я рассказывал, что сейчас мы идём в сад, там здорово, только ему придётся разрешить мне на него залезть. Яблоки ещё не совсем созрели, и взрослые не разрешают их рвать. И не потому, что им жалко яблок, просто нельзя лазить по деревьям и ломать ветви, а с высоты его роста этого не потребуется.

И ещё все сердятся, когда мы слоняемся без дела, так если я буду верхом, это будет не простым гулянием, а полезной конной прогулкой. Ведь он мой новый конь, мне положено осваиваться с ним. Снежик от удовольствия прядал чудными ушами и важно кивал.

После экскурсии по саду Снежик, вполне одобрив вкус яблок, позволил препроводить себя на речку. Он долго с явным беспокойством наблюдал, как я барахтаюсь в воде и, наконец, отважился зайти в реку сначала по колено. Я тут же принялся плескать на него, над нами получилась даже небольшая радуга.

Жеребец притворно испуганно отпрыгнул на берег и снова зашёл в воду, уже по грудь. Я стежками рванул на стремнину, он поплыл следом, споро меня догнал. Какой же это восторг, впервые ощутить посреди коварной, изменчивой, ненадёжной реки надёжную шею! Вдвоём мы стали сильнее реки, сильнее всех… я почувствовал себя властителем всех царств и стихий!

Снежика обуревали другие эмоции, ведь конь властитель пространства лишь на тверди под своими могучими ногами. И я сам решил, что достаточно испытываю его дружеские чувства. Мы вернулись к берегу, но вылезать из воды я не спешил.

Вообще, я и по сию пору никогда не тороплюсь, особенно в бане. Снова начал брызгать, а он ответил! Копытами он брызгаться не мог, мы стояли на глубине мне по шею, так умник задействовал морду. Это дело натолкнуло меня на интересную мысль.

Я перестал плескаться, подплыл к нему, вскарабкался. Снежик ждал нового развлечения, но такого ждать точно не мог. Я присел на корточки, ухватился за уши и перепрыгнул на голову, её аж притопило. Он негодующе вскинулся, что от него и требовалось. Целое мгновенье полёта, я и небо, я и река… снова я и Снежик!

Возможно, что вы сочли сии детские воспоминания проявлением старческого слабоумия. Коли так, читать далее не обязательно, писать тоже ничего не нужно, мне и без вашей писанины приходится читать достаточно сочинений недоумков. Тем же, кто ищет тайного смысла, просто объясняю – этот момент я привёл, дабы показать, как в играх дети, и ваши тоже, постигают законы самой жизни.

Что значат для человека дружба, друзья? Это и собеседник, и новый уровень возможностей, и надёжное плечо. Не слишком задранная шея, умная голова и, в конце концов – трамплин. Кроме бескрайнего, как небо, счастья дружбы со Снежиком, я запомнил на всю жизнь эти мгновенья озарения, постижения.

Снежик стал моим единственным другом, однако нельзя сказать, что я совсем не умел ладить с людьми. Приятелей у меня всегда было множество, мы росли в замке одной дружной семьёй, а в большой семье лучше не сводить с братцев и сестрёнок влюблённых глаз. Если двое шепчутся тишком, это значит, что кому-то третьему вскоре не поздоровится, и нужно обладать весьма изощрённой изворотливостью, чтобы этим кем-то ненароком не оказаться.

Вам, чада мои, трудно меня понять. Вы росли у меня на глазах в нашей дружной семье, где, не считая персонала, семь, одних только известных вам, любящих вас мам. У Милы и Наджера, даже если б они забросили все дела и занимались бы только нами, не хватило бы ни сил, ни рук, ни особенно ног для приведения двух десятков разновозрастных пацанов и пацанок в сколь-нибудь приличное состояние.

Мы сами друг другу были и няньками, и воспитателями. Комендант с супругой задавали лишь общий вектор нашего развития, устанавливая определённые рамки и правила. И по правилам этим близился час занятий на лужайке за рвом, куда мы и направились.

Там застали Наджера и почти всех замковых ребят, и он объявил, что я вскоре уезжаю из родного замка очень надолго. Дабы не казнила меня на чужбине совесть за зря нанесённые обиды, чтоб не мучил стыд не оплаченных долгов, сегодня и ежедневно в это время до обеда я вплоть до дня отъезда буду давать всем желающим сатисфакцию.

- То есть по морде, - пояснил ветеран мудрёное словцо.

Не то, чтобы его заявление вызвало ажиотацию среди ребят, но и спокойной их заинтересованности вполне хватило для того, чтобы в указанные часы я был весьма занят. Мы действительно прощались и находили друг друга, как впервые увидев.

Наджер очень правильно это придумал, после серьёзного выяснения мелочи переставали для нас существовать. Мы вдруг осознали, что каждый день любой может покинуть нас навсегда, стали общаться без пустого зубоскальства лишь забавы ради, относиться друг к другу бережней, серьёзней. Ни у кого из нас слова «королевский колледж» не вызывали доверительных чувств, и даже коню моему стало ясно, что уж рукопашка там точно не будет лишней.

Снежика я тогда привязал к жердям ограждения и, щадя его, не укоротил поводья. После торжественного вступления Наджера едва мы с первым, рыженьким Таккетом, приступили к делу, послышался громкий треск. Оглянулись – Снежик тремя страшными ударами передних копыт разметал жердь, к которой был привязан, и галопом поскакал к нам.

То есть прямиком к нашему одноногому наставнику. Взвился перед ним на дыбы, заржал, Наджер упал на задницу, вскинув руки, будто мог защититься ладонями от страшных копыт. Не помня себя, я двумя прыжками настиг Снежика, повис на гриве, истошно вереща:

- Неееет!!!

Жеребец нехотя опустился. Уверен, он нарочно раскрошил копытом протез ветерана. Я обхватил его шею, прижался лицом, ощутил, как с дрожью уходит благороднейшее негодование. Наконец над моим ухом послышалось облегчённое презрительное:

«Фр-р-р-ру»!

Я, смущённо обернулся на Наджера – тот утирался рукавом, удивлённо-весело разглядывая жеребца.

Больше я никогда не привязывал Снежика. Во время наших занятий он прогуливался неподалёку, настороженно поглядывая за происходящим. С приближением часа верховой езды всё нетерпеливее начинал фыркать. В конце концов я, иногда увлекаясь, получал его головой лёгкий толчок в спину и пару ласковых укусов за ляжку.

Глупости немедленно прекращались, мы оба обожали конкур. У нас буквально сразу почти всё стало получаться на выездке. Неудивительно, что Наджер оценил, как мы подходим друг другу. Суровый ветеран смеялся и радовался с нами, приговаривая, что я и конь даже на морды почти не различны.

Он бы, наверное, жутко смутился, скажи я ему, что и он на вид становится в эти мгновенья одних с нами юных лет. С его же слов, мы со Снежиком, если перевести лошадиные года в человеческие, получаемся одногодки.

Годы, годы, будьте вы прокляты, лучшие годы мои! Они не отпускают меня туда, где по делам своим давно заслужил я место. Мне казалось тогда, что я несчастнейший мальчик на свете. Я прощался. Со Снежиком. Даже спал в конюшне! Мила была резко против его присутствия в общей комнате, и мне пришлось перебраться к нему.

Я поклялся ему и себе, что друга не постигнет участь сказок, возков, жакетов и других дедовских подарков! Я никому его не отдам! Никому! А утром к нам пришёл Наджер. Он поклялся мне, что не позволит отцу увести Снежика, когда я буду учиться в колледже, они будут ждать моего возвращения. Но я должен понять – побери всё банши! Я буду учиться в колледже! В другом мире, в другой жизни, где их просто не может быть!

Я понял его и просто заревел у него на плече. Я прощался с ним, любимым наставником. С приятелями, ставшими мне вдруг роднее братьев. С замком, садом, рекой, даже с пасекой! Не могу вспоминать себя без улыбки – я упивался своим несчастьем, терять стоит хотя бы для того, чтобы полностью почувствовать свою любовь.

Оказывается, что прощаться навсегда довольно приятное, волнительное занятие. Особенно с девочками, которые мне всегда нравились. Я приезжал на белоснежном коне, дарил им на прощание полевые цветы и яблоки, даже мёд! А они целовали меня в щёку! Именно так, прощаясь навсегда, я обрёл родину в сердце своём. Да, я уходил, но не вернуться уже не мог. Да и не я уходил, это от меня уходило детство.

Глава 3

Расставание слегка затянулось, и мой печальный облик вскоре начал тяготить окружающих, а кое-кого и выбешивать – боюсь, я злоупотребил положением и несколько более приличного сблизился с некоторыми девочками, ни мало не считаясь с возможной на то реакцией мальчиков.

К тому же отец, как всегда, не назвал дату отъезда, и никто не мог сказать с полной определённостью, когда ж это всё, наконец, закончится. К счастью, мудрая судьба никогда не давала мне застояться, и прощание перешло на новый уровень. В самом конце последнего лета моего детства мы с папой поехали к маме и дедушке.

Впервые меня не везли показывать, я ехал сам, на собственном коне, представляться по случаю вступления во взрослую жизнь. Впервые отец не гнал коня без жалости, ехали, чередуя шаг с неспешной рысью. Мы разговаривали! Он показывал мне путь, рассказывал об окрестностях, охотно отвечал на вопросы.

До меня сразу дошло – это неспроста. Папа, вообще, ничего и никогда не делал просто так, а уж о зряшных прогулках, хоть пеших, хоть конных, не могло быть и речи. Ответ лежал на поверхности - ему зачем-то нужно, чтобы я мог самостоятельно пробраться к деду неторными лесными тропами.

Часть пути шла даже через старое заболоченное орочье кладбище, а через краешек владений некоего сэра Эрроза мы пробрались по дну оврагов. Никогда о нём ранее не слышал, но папина настороженность совсем не располагала к знакомству, и я нисколечко о том не жалел. Хотя уже тогда предполагал, что в будущем знакомства не избежать. Шутка ли – этот краешек его земли был больше всей нашей усадьбы с угодьями!

Уже на закате мы достигли обочины торгового тракта. Дождались, пока небольшой обоз не скроется за холмом, и спокойно выехали из леса. Через полчаса вальяжной рыси мы вновь догнали обоз, как будто всё время ехали по дороге.

Когда поравнялись с головным возом, отец разговорился с серьёзными мужчинами с арбалетами и топорами. Мне даже показалось, что оружие они приготовили специально для нашей встречи, а не просто ехали так. Мужики скупо отвечали на вопросы, не расставаясь с самострелами, видимо, борясь с искушением их откровенно на нас навести.

Я, как всегда во время взрослых разговоров, напустил на себя отсутствующий, немного мечтательный вид, залюбовался небесами – закат в пурпурных облаках и вправду выдался прекрасным.

Украдкой косясь на мужичков, прислушивался к радушному, располагающему голосу отца, к грубовато-угрюмым голосам возчиков и таил в глазах неуместную весёлость. Меня смешили тяжёлые, неуклюжие мысли в лохматых головах. Я читал их, будто на тесёмках поверх немытых шевелюр значились не руны-обереги, а проступали и таяли буквы их размышлений убегающей змейкой.

Что вот подозрительная парочка догнала обоз, а не должна была. Но откуда ей взяться в этих недоброй славы местах? Пусть здоровяк на коне с виду разбойник не из последних, но он же с мальчонкой! И паренёк едет сам, не в мешке, не связан. Хотя сам парнишка вылитый малолетний конокрад, но и он не один, с господином. И если господин не последний разбойник, на кой ляд ему разгуливать в компании конокрада? Значит, просто мальчик, а здоровяк, как и говорит, ему отец. Едут куда-то, вот догнали обоз, хотя и не должны были. Но иначе, откуда им взяться в этих местах?

Думать так они могли без конца, этим людям не свойственно держать в уме всю цепочку рассуждений, они неспособны к обобщению, оценке общего смысла. Незнакомых с этой простонародной особенностью умников она способна довести до разжижения мозга, но отец во всём хорошо разбирался и ловко этим пользовался.

Ответы становились всё добродушней, обстоятельней, он просто вёл их заданным курсом. На его замечание, что вот, дорога нынче хороша, ему ответили – немудрено, раз вёдро уже седмицу. А пыль не беда, коли хмель уродился, есть чем и горло промочить, и людей порадовать.

Лорд их, сэр Эрроз взял хороший урожай и направил обоз в Крунбэй. Хорошо, что не в графство, в Даренхилл, туда б тащиться умаялись, как у прошлом годе. Да нынче граф Дуз направил в гавань три сотни лучников, а солдаты даже простоё тёмное пиво уважают поболей самого их светлости графа.

Они там, должно быть, чтоб стеречь порт от пиратских набегов, но, известное дело, не прочь прокатиться в весёлой компании. Уже собирается большой обоз под их охрану. Если господину угодно ехать в Даренхилл, то лучше вместе с обозом – с мальчонкой-то.

Они не поедут, им в этом годе повезло со хмелюшкой, а соседи попрутся с овсом, как всегда, далее, лошадей в Крунбэе не прибавилось.

Кроме того, что папа запросто узнал не безынтересные новости, на постоялом дворе, где мы вместе с обозниками сделали остановку, отцу и говорить про себя ничего не пришлось. Всё за него рассказали возчики. Полное алиби. Что я смог оценить лишь впоследствии – устроил он его просто по привычке, на всякий непредвиденный случай.

В трактире мы слегка перекусили, более для того, чтобы дать нашим коням немного отдыха, и уже в сгущающихся сумерках въехали в дедову усадьбу. Не слишком быстро, но и не шагом, мы проскакали по гравийной дорожке через обширный парк.

Я вновь поразился видимому безлюдью - вот как так всегда получалось, что у крыльца нас встречали слуги деда? Ну, не могли они там стоять, дожидаясь нас более месяца! Пусть я не мог обнаружить секреты дозорных, каким чудесным образом они успевали доложить о нашем приезде?

Только не нужно мне описывать, как это работает у нас – я сам же и занимался этими, кстати, по сию пору секретными разработками. Лучше объясните мне, как такое могло происходить на родине одеревеневшего лешего в его попутавшей молодости???

Впрочем, не терзайте своё неразвитое воображение и примите мои запоздалые отцовские раскаянья в том, что так мало устроил я в вашей юности чудес. Разумеется, кроме самой юности. Мне же судьба щедро отсыпала загадок с самого начала жизненного пути. И за это я более всего ей благодарен, поскольку сплошь и рядом вопросы, будоражащие ум, намного ценнее ответов, часто столь очевидных, что мы равнодушно проходим мимо, даже не оглянувшись.

В отступлении сём разъяснение о том, как мне, вообще, пришло в голову тогда ещё заняться лишь ныне столь востребованными магическими дисциплинами, и совет старшего - напрягите логику и поищите в изложении смысла, коли фантазия ваша так и не откликнется.

Итак, коней наших увели в конюшню, отец пошёл передохнуть и привести себя в порядок с дороги, а меня с порога провели к матушке для обычного незамедлительного лобзания длани. Я чмокнул мамину ручку и, набравшись смелости, заявил. - А меня скоро повезут учиться, папа сказал, вот!

Мама восторженно-насмешливо вскинула тонкие брови на пугающе прекрасном лице, вопросительно изогнув левую, волной очарования раздался внутри меня её голос. - Ты рад, сынок?

- Да, мама, - пролепетал я, машинально удивившись – как же вообще возможно чему-то не радоваться в её присутствии???

- И ты, конечно, горд? – она слегка подалась ко мне.

- Да, мама, - я смутился.

Она вдруг склонилась ко мне с трона и погладила по щеке.

– У тебя всё получится, Олакс Лавэр! Только обещай мне, пожалуйста!

- Да мама! – воскликнул я, не дослушав.

Что-либо слушать мне стало вдруг затруднительно.

- Обещай, что сколь ни разовьёшь ты природный ум и расчётливость, выбирать и решать в жизни ты будешь, как сейчас, как всегда делал отец твой - лишь по велению сердца, из чувства справедливости, из любви!

- Конечно, мама, - я легко согласился.

Ну а как же иначе? Потому, сочтя просьбу высказанной, не совсем понял дальнейшие её слова.

- Привези мне по окончанию колледжа столь же очаровательного внука, как мой чудный сынок!

В мыльной с меня смыли возбуждение с усталостью и дорожной пылью, оставив лишь общую озадаченность – всё ли я правильно услышал и понял? Потом я неоднократно возвращался к этому вопросу, в тот же момент меня более всего волновала судьба Снежика.

Я загодя решился поговорить о нём с дедом, и, наконец, приближался решительный миг. Дворецкий Гногги церемонно проводил меня к дедушке, проорал положенное, постучав дубиной.

Хозяин восседал в кресле у покрытого парчовой скатертью стола. Я приблизился к своему лорду, коим для меня являлся до моего рукоположения старший в роду. Опустился перед ним на колено, склонив голову. Дед озадаченно прокашлялся, - Олакс, малыш, что случилось? Встань и обними ж меня, наконец!

- Досточтимый лорд мой, сэр Омунд! К стопам твоим принёс я просьбу, яви ж мне милость, сэр! – дрожащим голосом, но внятно произнёс я. И не выдержал, конечно. - Ну, пожалуйста, деда!

- Что ж, молви, внук мой! – серьёзно ответил дед.

- Молю, прикажи вернуть обратно жеребца! – выпалил я прямо в паркет под носом.

- Мой подарок? – изумился дед.

- Ты не дарил его, мой лорд. Коня привели посыльные, - я напомнил обстоятельства дела. – На время!

- И впрямь! Коль он тебе не люб, я заберу его обратно. Что дать тебе взамен коня? Большую книгу волшебных сказок? – холодно поинтересовался дед.

- Не думаю, что в колледже мне пригодятся сказки, - отвечал я совсем упавшим голосом. – Прошу лишь иногда, коль это будет возможным, снова иногда давать мне Снежика на время.

- Гм, – он взял со стола кубок, пригубил и с громким стуком поставил обратно. – Теперь скажи на прямоту, чем вызвана столь странная просьба? Не смей лукавить!

- Я боюсь…, - я тут же осёкся под его гневным взором. - Я уверен, что папа уведёт Снежика, как только я уеду. А у тебя хоть какое-то время смогу надеяться увидеть его вновь.

Дед внезапно расхохотался, треснув по столу кулаком, и я не сразу сообразил, к кому он обратился:

– Ликуй, лукавое исчадие, ликуй! Ты выиграл! Но помни! Твоё порождение вскоре тебя обыграет. Пусть он ещё юн и светлы его страсти!

Дед, видимо, стал заговариваться с перепою – экий вон у него большущий кубок! Он вновь припал к посуде, с грохотом треснул опустевшей тарой по столу.

– Вылазь уже, пройдоха!

Приподняв край скатерти, из-под стола на четвереньках вылез папа! Понятно, я немного растерялся. А дед всё не мог унять хохота.

– И как я, старый дуралей, купился на твои подначки? Поспорить с тобой на первые слова твоего же сына! Но я поверить не могу, что вы это придумали сообща!

- Вместе, но порознь, - смущённо улыбнулся отец, отряхивая с коленей воображаемый сор. – Просто я верю в своего ребёнка.

- И неплохо разбираешься в людях, - серьёзно заключил дед. – Ты честно заслужил награду! Конь твой!

- Деда, нет! – заорал я возмущённо.

Мне было плевать на приличия – я орал, как приговорённый к сожжению заживо!

***

Вам жаль лошадку? Возможно, драматизм мой выглядит нелепо, но не глупей вашего нетерпеливого любопытства. Сами же и выпрашивали едва заполненные свитки. Вам, чада мои, впредь не стоит использовать любой повод, дабы мне польстить и подлизаться. Взывать к моему тщеславию всё равно, что уповать на мою мудрость, а о ней я уже упоминал выше.

Полработы дурням не показывают, впрочем, им и узнать о сей работе не грозит. В ваших же умах я уверен, особенно в старших, а юных и порывистых спешу успокоить – ничего страшного тогда не произошло. Это была всего лишь маленькая проверка моей искренности, о чём и повествую далее.

- Ты смеешь мне перечить?! – воскликнул грозно дед. – Негодный обоссанец!

Спросил ехидно:

- Иль то был дружеский совет? Велю – ответствуй, внук!

- Э…, - я стал осознавать, куда меня занесло и насколько.

- Ну что ты там мычишь? Охрипла верещалка? Непонятен мой вопрос?

- Э… да!

- Что – да? – дед наклонился ко мне, изобразив чрезмерную заинтересованность.

Папа прыснул в манжет камзола – ему было смешно!

- То был совет, - выбрал я в луже, в которую вляпался, по моему разумению, местечко помельче.

- Ба! – обрадовался дедушка. - Свершилось! Я дожил до маразма! Мой внук счёл для себя возможным мне советовать! Что ж, продолжай. Ты хочешь поучить меня, как должно относиться к своим словам? А я дал слово твоему отцу!

- Нет, деда, - пробормотал я еле слышно.

- Что-что? – он насмешливо повернулся ко мне ухом.

- Нет, деда! – я выкрикнул сквозь першение в горле.

- Быть может, ты хотел сказать, что мне делать со своими лошадьми? – дед иронично выделил слово «своими».

- Да. Не отдавай ему Снежика! – только отчаянное упрямство не позволило мне разреветься.

Лицо пылало, рисунок паркета плыл в моих глазах сквозь слёзы. Я не смел поднять голову.

- Тяжёлый случай, - горестно вздохнул дед. – Ты сказал «да», и должен быть наказан за дерзость. Но твой совет нелеп. Снежик не мой конь, я подарил его тебе.

Его голос неожиданно потеплел, я с надеждой воззрился на него.

- Пусть и не сказал об этом, я так решил тогда, а значит, так и было!

И уже запросто всё мне объяснил:

- А папке твоему я проспорил любого своего коня.

Снова выделил он слово «своего».

Я оглянулся на отца, тот пожал плечами с видом «ну, что поделаешь – барские замашки». Мне стало ясно, что хоть и сказал мой лорд, будто верит в мою искренность, оставить её без испытания не мог.

- Теперь о наказании, - буднично продолжил дед. - Вплоть до поступления в колледж я запрещаю тебе ездить верхом. Уж слишком тебя заносит, как бы не свернул светлую голову, так ничему не научившись. Посему конь твой остаётся здесь заложником твоих успехов – не подведи его.

- Ой, деда! – только и смог я пролепетать.

- На каникулах ты увидишь его снова, – старик ехидно улыбнулся. - Коль пожелаешь – в своей кровати!

- Да, деда! – не стал я сдерживать восторга.

Отец и дед расхохотались.

Вновь время до позднего обеда в обществе дедушки пролетело незаметно. Мне к тому моменту уже вполне хватало впечатлений, и дальнейшее я воспринимал несколько отстранённо, лишь фиксируя происходящее.

Мы с отцом прошли в столовую, где за накрытым столом присоединились к маме. Чуть позже явился дед, что и являлось разрешением к началу пиршества. Мама, воздев над столом руки, пропела что-то непонятное, но радостно-звонкое и особенно вкусное.

Дома мне никогда не было так объедательно, хотя готовили у нас очень недурно. В этом я смог убедиться на сравнении в столице герцогства, даже в так называемых приличных тошниловках.

Как вы уже догадались, там же узнал, что пела для нас мама. Для вас не будет открытием, что после подобной ворожбы я б с не меньшим удовольствием отобедал в компании Снежика из одной торбы.

В отличном качестве пищи в замке деда я и сейчас совершенно уверен, поскольку подобное воздействие эффективно лишь на впечатлительные, не обременённые интеллектом натуры детей и алкоголиков, кем папа и дед, во всяком случае, с виду не являлись. А тогда, я уверен, мама просто дарила нам немного любви и радости жизни.

Совсем немного, ничего лишнего. Во многих домах под столами меж господских ног шныряют собаки, по столам разгуливают или сыто возлежат коты и кошки, на потеху дурачятся шуты, суетятся слуги! Дед придерживался строгого рыцарского чина, в столовой присутствовали только мы, за столом не произносилось более ни слова.

Вас, конечно, уже не обманывает наша обычная холодность, кажущаяся безучастность. Как тогда от меня не укрылось, насколько старательно дед игнорирует папу, а он выразительнее обычного не обращает на это внимания. Тем более не укрылось сиё и от мамы.

Когда за нами явился дворецкий, перед тем, как встать из-за стола, она протянула ладонь мне! Мне!!! Я подскочил, с заранее, на всякий случай, разученным полупоклоном, «поднял» её и повёл.

В часовню шли не совсем обычным порядком. Возглавлял процессию Гногги с дубиной, далее необычно торжественный, даже торжествующий дед, потом мама, я держал её за руку и следил тайком, как по полу волочился шлейф её платья, и шёл с растерянной полуулыбкой папа.

Меня интриговало, наступит ли он на шлейф, и как отреагирует мама – но, увы, папа не доставил мне такого развлечения, хоть и был к тому несколько раз весьма близок. А более ничего интересного и произойти не могло.

Я механически бездумно отстоял Благодарение и без малейшего интереса к высокому искусству позволил отвести себя в спальню, где сразу уснул, как в ил зарылся.

Наверное, всё же не сразу уснул, поскольку проснулся я в пижаме и в постели, на самом верху. Если переодеть меня спящего служанки ещё могли, то затащить по лестнице на груду перин – вряд ли.

Успокоив себя заключением, что просто забыл, как сам залез на кровать, я спохватился – а где дедушка? Впервые в его замке я проснулся сам, он не пришёл меня будить. Что бы это могло означать?

Размышляя над этим, я спрыгнул с кровати, перины лишь немного просели за ночь под моим тогдашним весом. Набрал из оставленного с вечера кувшина воды в таз, умылся, почистил зубы. Оделся в парадную одежду и направился на кухню, где рассчитывал получить все объяснения от папы.

Но поначалу лишь ещё более озадачился. Первое, что меня насторожило – это кухарки. Они неуверенно мыкались у дверей!

- О! Сэр Олакс, доброго утречка, - проворковала пухленькая, веснушчатая Гретта.

- Вы завтракать? Извините, ваши оладушки ещё не готовы, - залепетала смущённо миниатюрная беленькая Клэр.

- Возможно, вы удовлетворитесь хлебом? – неуверенно предложила чёрненькая Сюзи и добавила, по её мнению, соблазнительно. - С мёдом!

- С вареньем, - сухо отрезал я.

- Конечно-конечно! – энергично закивала Гретта, разбросав из-под чепца кудряшки.

- Пожалуйте на кухню, - пропела Клэр.

- Сделайте милость! – до сих пор не могу ничего с собой поделать, когда женщина так меня просит о чём-нибудь.

Я, полностью отдавая себе отчёт в том, что делаю явную глупость, отважно открыл двери. И ничего особенного там не увидел.

За столом, заставленном кувшинами и снедью, сидели дедушка и папа. Папа, закинув ногу на ногу, перебирал струны лютни, что-то напевая своим проникновенным голосом, а дед навалился на стол, упершись бородой в кулак, и нещадно дымил трубкой.

Я оглянулся, чтоб увидеть, как дверь за мной закрылась, скорей всего, её даже подпёрли все три кухарки одновременно. Мне стало ясно, что попытавшись выйти, я ничего не достигну, только потеряю лицо перед отцом и дедом. Потому я просто шагнул к ним, обозначая своё присутствие.

- А! Олакс! –нетвёрдо молвил дед. - Ты почему не спишь?

- Потому что проснулся, - спокойно я ответил.

- Не спится? – удивился дед.

- Утро, сэр дедушка.

- Да ты что! Тогда присаживайся, завтракай. И не кривись, привыкай к пище рыцаря!

- Ик, и к закуси, - внёс поправку папа.

– Всё, Олакс, заткнись и лопай, – дед обернулся к нему. - А ты пой дальше!

Я забрался на высокий табурет, сразу выцелил копчёную куриную ножку. Потянулся к кувшину и получил от деда по руке. Ладно и так, на столе были яблоки. А папа спокойно взял кружку, надолго к ней припал и, поставив на стол, будто бы только что заметил деда.

– Что-нибудь сыграть?

Дед молча кивнул. Отец исполнил перебор, от которого в животе моём стало пусто и знобко. Отыграв вступление, под ритм чарующих аккордов отец запел:

- Всегда с тобою честен был,

Моя судьба.

Тебе не лгал, что полюбил

Я навсегда!

Не знать грядущего, но верить –

Мой удел.

Я жизнь устал шагами мерить

И взлетел!

Увидел, как мала Земля,

Я это знал.

На ней нет места для меня, И я удрал. Борьба, свобода - ерунда, не стать свободным без тебя Мне никогда...

Отец под волшебный перебор повторял:

- Никогда… никогда… никогда…

Едва я уверился, что на этом и песне конец, он вдруг взял несколько энергичных аккордов и просто, глядя в пространство, закончил:

- Кололи душу иглы звёзд и ветер выл,

Что лишь с судьбой своей всегда я честен был.

Глава 4

Дедушка не подарил мне сказку. Сначала ему было некогда, потом, наверное, запамятовал. А когда утром увидел меня, вспомнил, даже спохватился за ней идти, но встать самостоятельно не смог и решил мне её вообще не дарить, раз я наказан.

Он, видимо, сильно устал – папа помогал ему дойти до покоев… ну, заключительную, большую часть просто тащил волоком. Собственно этого и добивались незлые в принципе кухарки. Они справедливо полагали, что меня папа с дедом обидеть не должны, и, напротив, поймут, наконец, что пора и честь знать.

Оттащив деда, папа снова сунулся было на кухню за обычными гостинцами на дорожку, но не нашёл и малой доли привычной к себе приязни, и мы сразу направились к уже приготовленному возку. Вернее, он тащил меня за шиворот, а я ревел и вырывался, очень уж мне хотелось повидать перед отъездом Снежика.

Таким образом, обошлись даже без самых обыденных проводов, и вся дорога домой мне на этот раз понравилась меньше, чем путь к деду. Я не знал, чем себя занять. Папа, устав перетаскивать родичей, окошки возка прикрыл от пыли шторами, лампу зажигать не разрешил, ведь почитать с собой не взяли, а велел пропасть или хотя бы просто заткнуться. И задремал до остановки у первого трактира.

Изрядно подкрепившись, он взял с собой целый бурдюк, дескать, перегон предстоит немаленький. В пути он немного оживился и попытался завести разговор, но мне стали неприятны его бесцеремонные расспросы и непонятны ироничные интонации, я сделал вид, что дуюсь на него. Отцу вскоре надоело говорить самому с собою, и он вновь задремал.

Я этому только порадовался - на выбранную им тему говорить совсем не хотелось, и так всю дорогу думал, что же такое сказала мама, и как это следует правильно понимать? Странно, в папиных предположениях почти дословно прозвучало её пожелание, но в её словах чувствовалась некая сила и красота, а в отцовских таились горечь, обида, даже издёвка.

Осознав, что сиё противоречие мне тотчас не решить, я оставил его на будущее и перешёл к более насущным рассуждениям. Для начала воздал должное светлым умам мастеров, придумавших наш возок – их умение чувствовалось в каждой детали.

Отец простыми, естественными движениями разделил сидение на два, отрегулировал высоту каждого под наш рост, задал наклон спинок. Он привычно нажимал на давно известные мне рычаги и педали, так же автоматически, не глядя, задёрнул штору, застегнул на пуговки и прижал её по краям специальными пружинными зажимами.

Убедившись, что папа спит, я с некоторым усилием отжал пружины, отстегнул с краю две пуговки, чтоб получилась щёлка, и снова прижал штору. Любовался мелькающими фрагментами обширной панорамы местных красот и размышлял.

Я уже тогда уверенно предполагал, что мастера, придумавшие всё это, никогда не ездили в подобных возках и в придумках опирались лишь на собственную фантазию. Что это могли придумать пассажиры, я не предполагал вовсе – они для этого слишком заняты разглядыванием окрестностей и размышлениями о том, кто, что, кому сказал, и что бы это могло значить.

Мерное течение моих рассуждений нарушил голос отца:

– Всё-таки нашёл себе развлечение. Молодец. О чём задумался?

Я сразу откликнулся на его благожелательный тон.

– Да вот, папа, люди этим пользуются - возками, у деда в замке вода льётся прямо из стены, чудные светильники со шнурками, и тепло всегда отчего-то. Они не знают, почему оно так, просто привыкли. А если знать, как всё работает, это же можно использовать с пользой для себя!

- Ага, - кивнул папа. - И во вред окружающим.

Я насупился, решив, что он снова насмешничает. Папа странно серьёзно молча смотрел на меня. Сказал вдруг:

– Молодец, ты прав, конечно. Но ведь это просто рассуждения, а ты ещё мал философствовать. Что же ты придумал, глядя в окно?

- Я думал, что смотрел бы в окно, а не в узенькую щёлку, будь тут стекло!

- Ха! И как ты думаешь, отчего там нет стекла?

- Наверное, дорого? И если стекло разобьётся, можно пораниться осколками. Наверняка это случится в дороге.

- Резонно, - согласился отец. – А зимой? Помнишь, зимой в дверцах стоят стёкла?

- Э… ну, зимой слишком холодно, чтоб ещё и окна открывать, да?

- Да. Стёкла ставят на зиму, а на лето снимают и крепят плотную штору от пыли или сырости. Внутрь окно не откроешь, нет места. А если наружу, придётся каждый раз, когда понадобится его открыть или закрыть, останавливаться, выходить, что очень неудобно и не всегда возможно.

- А! Всего-то! – я не стал скрывать разочарования.

- Всего-то, - снисходительно улыбнулся отец. – А что бы ты сам предложил взамен?

- Ну… я бы спрятал стекло!

- Как? – он заинтересовался.

- Как ножик в рукав. В дверцу, вот!

- А б-б-б… с-с-с… на …, - он даже растерялся и не смог сразу найти слов. – Вот это да!

- Что? – я смутился.

- Ничего особенного, ха-ха-ха! – развеселился папка. - Это всего лишь значит, что я не зря прожил столько лет! Ха-ха-ха!

- Ты??? – до меня не доходили ни смысл, ни юмор ситуации.

- Ха-ха-ха! – он смеялся во всё горло. – Конечно! Ведь это я тебя породил и вырастил, не так ли? Чудо моё!

Я смутился, мне были очень приятны его слова, и я вновь не сразу его понял.

- А дай-ка мне свои ручки, мой маленький гений!

Я протянул ему ладошки, он схватил оба запястья огромной левой лапой, а правой ловко задрал мне рукава.

– Нетрудно было догадаться, - благодушно проворчал он, отстёгивая ремешок моего потайного ножика. – Снимай куртку.

- Зачем ещё и куртку? – совсем убитым тоном прошептал я в ответ.

- Затем, что при мне ты будешь ходить в жилетке! – улыбнулся папа. – Или в куртке без рукавов. Ножик дать?

- За-зачем? – я не ревел ещё лишь из интереса.

- Если отрежешь рукава, куртку можешь оставить, - пожал он плечами. – И не смей реветь! Ты уже провёл меня однажды, так что сам виноват.

- Да, папа, - я успешно заменил слёзы усиленным шмыганьем носом и самым разнесчастным морганием.

- Это послужит тебе уроком! – назидательно поднял он палец. – Скажи-ка, каким?

- Нельзя, хнык…

- Что нельзя? – он делано участливо подался ко мне.

- Шмыг, хнык, хнык… папе нельзя, хнык…

Он взял меня за плечи, заговорил добрым голосом:

- Ну, успокойся, сынок, ничего страшного ведь не случилось. Что ты хотел сказать?

- Ага, уф, - перевёл я дух и смог, наконец, внятно сформулировать. – Нельзя никому рассказывать свои мысли, особенно тебе!

Папа вновь сумел меня удивить – он таращился с открытым ртом. Будто я совсем не я, а кто-то чужой, давно им забытый и нежданно узнанный.

***

Мысль я высказал потому хотя бы верную, что уж её саму высказывать точно не следовало. Весь остальной путь домой мы промолчали. Меня немного пугало изменившееся ко мне отцовское отношение. Он вроде бы и дремал, и думал, глядя в потолок, но я всё не мог отделаться от ощущения холодного, отчуждённого разглядывания.

Стало неуютно, всё внутри возка вдруг оказалось неудобным. На отца смотреть не хотелось, но как только я выглядывал в щёлку наружу, мнился на себе его пристальный взгляд. Эта дорога казалась бесконечной! Никогда я ещё так не радовался близости к дому, как когда мы отъехали от последнего попутного трактира, и отец пересел на козлы.

От торгового тракта в наш замок дороги как бы и не было, не всякий случайный человек смог угадать, что вот это на самом деле дорога. Да и не ездили к нам посторонние, сейчас я думаю, что просто не могли доехать – их бы пристрелили дозорные, ни о чём не расспрашивая.

Во всяком случае, мне не приходит на ум другого объяснения тому, что папа загонял кучера в возок и очень серьёзно просил не открывать дверцы и не трогать занавесей на окнах. Хотя указание насчёт занавесей было, по-моему, излишним – мы возвращались в потёмках.

Без остановки миновали ворота в частоколе, немного проехали и повернули. Странно – куда это мы? Оказалось, что просто к конюшне. Папа счёл ненужным будить Милу и Наджера и решил там заночевать. Я его понял.

У ребят едва улеглась радость по поводу нашего наконец-то состоявшегося расставания, и восторга столь скорой новой встречи они могли совсем не испытать. Слишком многое пришлось бы объяснять, и вряд ли мне бы удалось сказать хоть слово. Да и к чему слова? Уехал и уехал.

Тут в стойле Снежика и одеялко моё, и матрасик. Мы разделили с кучером ужин, припасённый отцом на постоялом дворе, и тут же уснули. Рано поутру, ещё до рассвета, мы умылись росою и, даже не подкрепившись, отправились в новый путь.

Позавтракали на постоялом дворе. Утро выдалось свежим и ясным. Папа с виду стал прежним, беззаботно улыбчивым. В тон ему солнышко радовало весёлыми лучами из-за пиков Гарбурага, отрога орочьих гор. Я почти успокоился, даже немного соскучился, пока дожидался папку – он отлучился с кучером, велев мне сидеть в трактире.

Где-то через час вернулся без кучера, но с женщиной, на вид мастерицей, и двумя детьми, мальчиком и девочкой примерно моих тогдашних лет. Мы сразу направились к возку. Папа занял место на козлах, я, ни о чём не спрашивая, с новыми пассажирами устроился внутри.

Места хватало, а компании я был только рад. Мастерица сама сразу всё о себе рассказала, едва спросив, как меня зовут. Впрочем, могла и не спрашивать – она всю дорогу величала меня Лаской. Её звали Ила, сыночка Дёня, а дочку Клошей.

Гостили они в местной деревне Щучихе у её родителей, пока их муж и хозяин с артелью ходил по сёлам. Нынче сезон уж кончается, и пора им проведать в Скворцах оставленный на дальнюю бедную родню домик с огородом.

Скворцы это большое село, что рядом со Скворечником – странноприимной обители старого ордена странствующих монахов. Хотя все, конечно, помнят, какие они монахи! Были чародеями, ими и остались, куда только Инквизиция смотрит!

А туда же и смотрит – в карман честному негоцианту, каким является её отец, владелец только что покинутого нами постоялого двора. Людям они помогают, скажите, пожалуйста! Кляузы помогают строчить и с толку сбивают слухами и всяческим вздором.

Батюшка её весьма сетует и прям не знает сам, к кому бы обратиться за помощью. Вот мой отец человек благородный и понимающий – это сразу видать. Взялся доставить её с детками и плату взял умеренную. Может быть, и папеньке её чем-нибудь поможет? Тоже за приличную благодарность, разумеется.

Я пожал плечами, а она затараторила далее. От её тарахтения я отвлёкся рассматриванием других попутчиков. Девочка прижалась к матери и любопытно поглядывала на меня из-под её обширного бюста.

Пацан старался держаться особняком, явно что-то мне демонстрировал. Наверное, что и не таковских видывал, вообще, он бывалый, вот – баб сопровождает. Ссутулился, ладошки зажал меж коленок, по-дурацки надулся.

Поглядывал, как ему, несомненно, казалось, угрюмо и проницательно, а на самом деле испуганно жмурился и затравленно зыркал. Дело для меня было совершенно ясным – погостил мальчик у дедушки, подружился с деревенскими ребятишками. А дома будет сочинять!

В полдень папа устроил короткий привал. Мы поели на лужайке, Ила застелила травку для того и припасённым покрывалом. Папа перекусывал на козлах, со взведённым арбалетом на коленях. Это обстоятельство никто больше не оценил, кажется, даже не заметил, и я тоже не стал заострять на нём внимания.

Всё с виду было благополучно, отец казался благодушно умиротворённым. Если честно, его показное спокойствие меня слегка пугало. Хотя по сию пору не могу представить себе папу чем-то встревоженным. Боюсь, что в том возрасте я от такого зрелища мог и в порты накласть.

Но, повторюсь, всё выглядело мирным, и мы спокойно продолжили свой путь. Вечером Ила с детьми вышли в Скворцах, а папа направил лошадей, куда бы вы думали? Конечно же, в Скворечник!

Путь в столицу герцогства занял семь дней, у нас было множество различных попутчиков, ночевали мы, конечно, не под открытым небом, а в постоялых дворах. Вы вполне себе представляете обычные дорожные впечатления, но о первой ночёвке я хочу рассказать особо.

Прежде всего, нас там встретили – отец хорошо знал этих странных монахов. Ему кивали, хлопали дружески по плечу, улыбались. А меня не удостоили и взглядом! Но меня не очень это обижало, настолько монахи казались удивительными.

В книжках сказок странствующих обычно изображали людьми в летах, согбенными, с клюками или посохами, в длиннополых одеждах с непременными капюшонами. Там же таких не было вовсе! Все мужчины были средних лет, стройные, поджарые, крепкие, подтянутые. Я не увидел ни одного больного или просто уставшего – все они были какие-то напружиненные. Но и не суетливые или дёрганые, их отличали явственно мною ощущаемый покой, отрешённость.

Странное сочетание? Для меня удивительное! Я вдруг понял, что вижу просто множество различных версий собственного отца! Они все были для меня, как для вас драконы одной серии. Я нисколечко не обижался на то, что меня не замечают. Мне просто очень понравилось быть с ними, среди них. Но отец отвёл меня к детям.

В Скворечнике за высоким тыном располагались несколько палат, среди них была и детская. В трапезной множество ребят моих лет или постарше ужинали за длинными столами. Я запросто присел на лавку, какой-то паренёк, уже отужинав, облизал ложку, протянул её мне. Другой подал краюху хлеба и луковицу. Я в очередь потянулся к блюду с кашей, захрустел луком. Обычно мы так и ужинали у себя в замке.

Поев, я направился за ребятами в общую комнату, где продолжил интересные наблюдения. Мальчишки так же, как взрослые, ни о чем меня не спрашивали, старательно не смотрели на меня. У некоторых это получалось весьма уморительно.

В целом они вели себя как взрослые монахи, но им, конечно, ещё было расти и расти. Особенно это выражалось в их одежде, такой же, как у взрослых. Но не просто такой же, а явно перешитой из взрослой! Причём, несомненно, не женскими руками. Те же замша и шерсть, рейтузы, блузы и жилеты. Так же одновременно и различные, и, без всякого сомнения, принадлежащие одному гардеробу.

Впрочем, в общей зале меня сразу заинтересовали книжные шкафы. К ним и подходили мальчишки, чтоб с удобством расположиться за столиками. Удивительно, на каждом стояла лампа!

- Обалдел? – доброжелательно спросил паренёк значительно старше меня. - Пойдём-ка вон туда, там сказки.

Он потянул меня за рукав к низенькому шкафу всего в несколько полок, и я действительно обалдел – на полках я увидел некогда подаренные мне дедушкой книжки! Я не знал, что и думать о папе. Запомнил лишь заполнившую с головой гордость – как здорово быть его сыном!

Повторюсь, путь наш до столицы, славного града Дузвилла, ничем особенным мне не запомнился, что совершенно неудивительно - нас сопровождали несколько странствующих монахов, а их как-то уважительно ненавидели все дорожные неприятности, от таможенных стражей до обычных хамов, не наделённых должностными полномочиями.

Отец с друзьями так и правили по очереди лошадьми или ехали верхами поблизости. На подъезде к столичным окраинам, когда я оказался в одиночестве, он неожиданно решил составить мне компанию.

- Не удивляйся, Олакс, моим словам, - начал он проникновенно и немного печально. – Особенно прошу тебя – не пытайся понять их сразу, просто постарайся хорошенько запомнить.

Я насторожился.

- Это называется отцовским напутствием, и это мой долг.

Он сделал многозначительную паузу и спросил заботливо:

- Ты можешь слушать с закрытым ртом?

- Прости, папа, - спохватился я.

- Вот и умница, потерпи, я недолго, - улыбнулся он.

Лик его омрачился.

– И ты прости, что так рано выпало нам прощаться, толком не познакомившись. Но ты не раб, и не заложник мой, ты гость, тебе надлежит идти своей дорогой. Дорога та трудна. Ты знаешь, что такое дружба?

Я кивнул.

- У тебя будут друзья. Одних ты потеряешь, другие тебя предадут. Это называется разочарованием. Ты знаешь, что такое любовь?

- Как мама?

- Да. Как мама. Она ввергнет тебя в отчаянье, что горше всех разочарований. Ты знаешь, что такое боль?

- Вроде бы да…

- Люди будут делать тебе больно просто из развлечения. Чтобы послушать, как ты плачешь…

- Я не заплачу! – воскликнул я зло.

- Нет стыда в слёзах от боли, сын. Срамно смеяться над слезами.

Он покачал он головой и продолжил проникновенно:

– Я верю в тебя. Ты покараешь предателей, отомстишь обидчикам, оправдаешь чьи-то упования. И сам не раз предашь, обманешь и в гневе нанесёшь напрасные обиды…

- Папа, нет, никогда!

- Ты слушаешь?

- Прости.

- Ты поймёшь, что всё это лишь путь, дорога – то солнышко, то град с дождём. Вернёшься в замок. Придёшь в Скворечник, спросишь, чем помочь? И однажды…

Я вновь открыл рот, не снеся драматизма взятой им паузы.

- Однажды ты повторишь всё это сыну, слово в слово!

- Ой! – мне захотелось плакать и смеяться.

Но получилась просьба:

– Папа, научи играть на лютне?

Глава 5

Вот и исполнил я отцов наказ. Немного запоздало, каюсь. Я не ищу оправданий, мне не нужно прощение. Хочу лишь передать, как в этом плане мне видятся моя и ваши судьбы. Я верю своему отцу и точно знаю – он верил в то, что мне сказал. Он верил в меня, когда мне шёл всего десятый год. Выходит – я не верю в вас? К чему тогда затеял эту писанину? Уж точно не затем, чтоб покрасоваться изящным слогом. Я всегда в вас верил, просто...

Боялся за вас. Да! Забери всё духи тьмы, мне было страшно! Что вашими слезами, жизнями возьмут с меня за все мои дела. А мой отец был светел, чист, и жил, не зная ужаса расплаты. Я мог бы написать, что так о вас заботился, и многие из вас всё приняли б за чистую монету. Нет! Я так же, как отец мой, знал всегда, что не смогу научить вас ничему хорошему, а в остальном вы вскоре превзойдёте и меня.

Сказать, что не хотел для вас той жизни, полной неурядиц? Да, горька доля сиротки-школяра, когда ты сам себе защита и советчик. Вас же я защищал и лелеял, как себя, как собственную жизнь, как свободу. И что в итоге? Никто не причинит мне боли через вас.

Теперь у меня есть семья, а у семьи есть вы – чувствуете разницу? Вы сами судите о себе лишь с точки зренья пользы для семьи! В отличие от меня - я жил всегда отдельно от всех и вся. Так и погребите в своё время прах мой в лаве драконьего озера.

Я знаю, что все вы, особенно юнцы, мечтаете украдкой о свободе, о приключениях-свершеньях, о борьбе. В конце концов, о собственной судьбе. Скажу вам просто – доброго пути. Напутствие вы видели, свободны. Летите вдаль!

Вслед за отсеканием хвостов, сдачи всех курсовых работ, рефератов, зачётов, экзаменов, написания дипломного проекта и защиты оного. И, уж конечно, после моего личного одобрения ваших сочинений по сему мемуару.

Тем паче необходимому, что, увы, образование ваше лишь вам и кажется превосходным. В том нет вашей вины, сиё моя заслуга – иное знание гнетёт, ломает души. Но коль уж вам однажды суждено занять свои места в нашем оплоте, земля вас не удержит древней пылью, вы отряхнёте её с крыл.

Если без пафосу, вы не можете многого себе даже представить. Знакомые вам сызмальства предания, народные ли песни, творенья ль менестрелей – всё лож. Я знаю, о чём говорю, поскольку лично сочинил многие из них.

Вот, например, я написал «славный град Дузвилл», и вы сочли это неумной иронией. Наверно, крутите перстами у виска: "Что он несёт? Какая столица???" Конечно! Старая столица, известные древние руны, наследие предтеч. Найденные там артефакты действительно очень древние, что ошибочно принимается за доказательство древности самих руин.

Поверьте очевидцу – я видел Дузвилл процветающим, а мне не так уж много лет. Не сомневайтесь, я долгие годы пристально следил за тем, чтоб никакому умнику в голову бы не взбрело расспрашивать камни развалин. Ну, а зачем мне это было нужно, вы уясните далее.

***

Мы ехали по широкой, удивительно гладкой и ровной дороге в предместьях Дузвила. Я и не понял сразу, что мы в предместьях – просто ровная дорога меж сплошных высоких живых ограждений. За ними располагались все мануфактуры и заводы, люди там не жили. Вы спросите, как на предприятия проникали рабочие, если заросли были сплошные и непролазные?

Немного позже я узнал, что по воздуху. Да, по воздуху, именно так, как это принято у нас – по подвесной дороге. Говорят же вам, что не такие уж они были древние! Или по реке и каналам, кто жил недалеко. По воде осуществлялась и вся логистика.

Так что впервые я запомнил лишь ровный, как стрела, тракт и стены живых изгородей. Так же запомнились они мне и перед первым пожаром. Простите, не берусь с уверенностью утверждать, что пожар тот был самым первым в истории города – в школе нам ни о чём подобном не рассказывали.

То есть таким мне запомнились предместья Дузвилла до первого пожара, устроенного при моём непосредственном участии. Более того, я приложил немало усилий к самому его устройству. Каковы у меня были причины на это, я обязательно попытаюсь вам объяснить. Только последний раз повторяю – не ждите от меня оправданий.

Итак, мы с папой миновали предместья и въёхали на окраины. Что уже начался город, я понял сразу. Таким мне его описывала Мила – шумным, неряшливым, бестолковым.

Сначала я его лишь услышал. Отец строго запретил прикасаться к шторам, но такой шум им было никак не заглушить. Множество голосов, шорохов, скрипов, лязгов, звонко взрезали мальчишеские выкрики:

«Дэйли мирор! Пожар в притоне на Кусковке! Снимки с места происшествия! Два десятка голых шлюх выпрыгивают с третьего этажа в объятия стражей!!!»

И, конечно, после столь неблизкого пути я ни с чем бы уже не спутал отчаянную ругань возчиков.

Наше движение замедлилось, часто сменялось остановками и поворотами под указанный выше аккомпанемент с неожиданными вступлениями непонятных мне тогда свистков. Вдруг шум стих, его как отрезали, мы куда-то въехали. И точно, вскоре экипаж остановился, отец сказал:

- Выходи и держись ко мне поближе.

Тон его был строг, ему не потребовалось уточнять: «И веди себя тихо». Из возка мы вышли в обычном каретном дворе, как в дедушкиной усадьбе. Но чужом, даже чуждом – никто не подпирал спиной заборов сидя или стоя, не ковырялся задумчиво в носу, вокруг царила деловитая, городская суета.

Нас, судя по всему, ждали и находились в готовности. Работники без лишних слов выпрягали лошадей, зачем-то принялись снимать сиденье с козел, лакейскую ступеньку на запятках. Под низ возка на деревянные подставки установили железные цилиндры с длинными ручками-рычагами. Принялись раскачивать рычаги, и цилиндры стали удлиняться!

Только, пожалуйста, не говорите мне потом, что это были домкраты – я знаю, просто тогда увидел впервые и принял за волшебство. Всё вокруг казалось заколдованным, и мастеровые напомнили мне сказочных гномов. Отец взял меня за руку и повёл.

Оглянувшись напоследок в воротах, я увидел, как работники сняли с экипажа двери, и приятели папы зачем-то забрали их с собой. Мы вышли в проулок, прошли немного между высоких кирпичных стен каких-то складов или мануфактур и вышли на улицу.

Монахи, не простившись с нами, свернули налево, а я и папа неспешно пошли направо. Он вёл меня за руку и давал необходимые пояснения к только что мною увиденному.

Оказывается, продать частный возок очень непросто. Особенно в городе. Седаны, как дедушкин, с площадкой для слуг или багажа сзади здесь не очень популярны. В тесноте требуются универсалы, которые не требуется разворачивать – лошадей можно запрячь с любой стороны.

Вообще, городские люди очень привередливы, желают владеть вещами, сделанными персонально для них, вот мастера и делают из потерявших актуальность экипажей совершенно новые на заказ – кому с переменным клиренсом, кому с обычными тормозами, а кому и вовсе без тормозов, но с обязательными навесными частями кузова.

Я, конечно, мало, что понял, но для себя уточнил:

– А двери?

- Гм, двери. Видишь ли, сынок, на дверях стоит герб владельца, если он рыцарь или просто купил себе дорожный герб, а если своего подорожного герба нет, палата стражей дорог выдаёт обычный, но для каждого возка строго индивидуальный. Официально считается, что возок – это только двери с гербом.

- Как же всё остальное?

- Хм. Дорожным стражам в основном хватает гербов на дверях, они очень редко требуют предъявить свиток истинности транспортного средства и сличают руны на перекрестии основания или на раме.

Я снова кивнул, будто всё понял, и папа, поверив, видимо, что его сынок и вправду «маленький гений», всё для меня совершено запутал, добавив:

– Вот видишь как просто! А дедушке мы возьмём другой, только поставим старые дверцы, так что его возок фактически вернётся к нему в целости!

Мне было совершенно ясно только одно – я попал в очень странное место, которое мне сходу не понять. Папа ещё рассказывал, отвечая на мои вопросы, что такое клиренс и зачем блокировка тормозов, а я впитывал городские впечатления.

Мы немного прошли по широкой улице с дорогой посередине для повозок, и с тропинками для пеших по краям. Меня поразили дома – они все были шириной с дедушкин замок, а высотой больше нашей башни! Двери домов стояли открытые, в некоторых не было даже самих дверей, просто проходы. Через них ежесекундно сновали серьёзные люди с папками подмышкой, и по пешеходной дорожке все едва ли не бежали.

Мы свернули в один из переулков и попали в другое царство! Тёмное – переулок оказался узким, казалось, что стены домов смыкаются в вышине. Встречные выглядели не деловитыми, а хмурыми, злыми. И это было рыбное царство – рыба была повсюду.

Её везли в тачках, несли в мешках и корзинах, она висела под каждым окном и на протянутых над головой верёвках между домами. Сверху, как снег, опадали чешуйки. Солнце вытапливало жир,вокруг стоял резкий рыбный запах. Впрочем, не только рыбный.

Я впервые увидел окна цоколей и полуподвалов, мне было забавно думать, кому пришло в головы закапывать их в землю? Первое впечатление самое сильное, первые слова самые памятные. Город встретил меня надписями на стенах над окнами полуподвалов:

«Не срать!»

***

Дома в переулке, наверное, вам показались бы такими же хмурыми, серыми, нарочито неприметными, неотличимыми один от другого, как тамошние обитатели, безразлично встретились бы вам мужчины, женщины или дети. Тогдашнего меня, ещё юного Олакса Лавэра, дома и люди привлекли загадкой, точней, загадочностью.

Они явно неспроста так старались быть похожими и неинтересными. Будто общий на всех секрет заставлял их не поднимать лиц, отводить взгляды, они все словно носили разные маски одного неумелого мастера.

Трещины и морщины на фасадах домов и лицах людей складывались-сплетались в полустёртый орнамент, траченный молью узор одного старого ковра, покрытый следами аляповатой краски нездоровых румянцев, или бледностью, словно плесенью. Неприкрытые космы свисали, усы и бороды топорщились, как пучки сорной травы у стен.

Неопрятные, мешковатые, повседневные одеяния смотрелись на них так же, как и на бельевых верёвках по соседству с рыбой – подумалось даже, что тряпки не сушатся после стирки, а выбрав из них наименее вонючие, повесили прованиваться до принятой в здешнем обществе обязательной вонючести.

Я уверенно ощутил, что всё здесь происходит по незыблемым правилам, каждый уверенно привычно следовал своей роли. Люди точно знали, куда и зачем идут, кто из незнакомых встречных должен уступить дорогу и куда при этом смотреть.

Дома стояли в строгом порядке, занимали свои места согласно продуманной кем-то диспозиции в чудесном действе или битве, которые вот-вот должны начаться. Всё вокруг с нетерпением дожидалось лишь моего прихода.

Я сразу подметил, что на меня поглядывали. Не на нас – отец шёл так, будто никогда не покидал этого места, он был там своим. На меня кидали равнодушные с виду, оценивающие взгляды даже блаженно млеющие на карнизах коты.

Они вроде бы и надеялись, что вот он я – пришёл наконец-то, и боялись расстроиться, что ничего путного снова не выйдет, и не получится даже толкового скандала с беготнёй и криками, а на пожар и вовсе надеяться нечего.

Почему я тогда подумал о пожаре? Наверное, в сознании отложились давешние крики мальчишек о двух десятках голых шлюх, выпрыгивающих с третьего этажа, и общая атмосфера этого места. Кстати, дома там были, в основном, трёхэтажные.

Под этим впечатлением я забыл и думать, что, вообще-то, прибыл в столицу для того, чтобы учиться в колледже. Но отец вскоре напомнил мне об этом. Он, не выпуская моей руки, остановился у входа в один из домов.

- Запомни хорошенько это место, - сказал папа торжественно.

- Я буду здесь учиться? – ответил с плохо скрываемым восторгом.

- Э…, - отец замялся. - Возможно, что будешь, хотя этого я тебе совсем не желаю. Запомнил?

- Ну, двери и крылечко, вон лестница, а там с самого верху зачем-то дырявая труба…

- Вход называется парадной, лестница пожарная, чтоб по ней можно было спуститься в случае пожара…

- Шлюхам с третьего этажа?

Папа поперхнулся.

– Откуда… с чего ты взял?

- Мальчишки кричали, когда мы ехали.

- А! Ха-ха-ха! – отец ненатурально развеселился. - Они кричали о других… э… о другом квартале! О Кусковке, а это Соплюха!

- А почему? – задал я свой любимый вопрос.

- Потому что здесь повсюду кормят дешёвой рыбой, её и называют соплюшкой.

- А…

- А труба водосточная, чтоб в дождь вода с крыши бежала по ней, а не по стенам. Итак, ты запомнил этот дом?

Я пожал плечами.

- да, папа.

- Поскорей его забудь.

Я счёл этакое начало вступлением и не ошибся.

– И постарайся не вспоминать как можно дольше. Надеюсь, что ты здесь побываешь лишь один раз, сейчас, со мной.Мой старый друг, здешний хозяин, может помочь тебе во всём, но очень по-своему. Так, что и не рад будешь. Потому вспомни этот дом, только когда тебе действительно некуда больше будет идти в этом городе.

- Хорошо, папа, - я серьёзно кивнул.

- Моего друга зовут Бени. Он очень серьёзный человек, постарайся при нём не открывать рта. Мы побудем у него недолго, потерпи, - сказал он, ведя меня к парадной.

Внутри мы оказались в полумраке, я не сразу разглядел за окошком в стене справа чей-то силуэт. Отец спросил:

- где Бени?

- Бени в зале, - услышал я ответ.

Папа по-хозяйски прошёл по коридору далее. Мы миновали площадку с лестницей, ведущей наверх и вниз в полуподвал. Отец толкнул двери и вошёл в светлую большую комнату. Светлой она мне показалась после тёмного коридора, вообще-то, потолочные балки давно почернели, а на досках слоилась копоть.

Но окна пропускали достаточно света, чтобы можно было хорошенько разглядеть зев камина, ровные ряды столов со скамьями и прилавок, какие я видел в дорожных трактирах. В помещении не сразу обнаружился одинокий человек, он в кресле в уголке сам себе наигрывал на лютне.

- Бени, привет, - вполголоса сказал папа.

Человек в кресле поднял от струн лицо. Не верить отцу у меня не было никаких оснований, но сам его серьёзным я ни за что бы не назвал. Большой мясистый нос и не менее мясистые губы были вполне серьёзными, если рассматривать их по отдельности, но вместе с румяными пухлыми щеками и лукавыми глазками просто купили бы меня весёлостью и добродушием на корню. Однако, повторюсь, я тогда уже чётко понимал, что папе лучше поверить на слово – это действительно очень серьёзный человек.

Он воскликнул:

– Серж, бродяга! Как я рад!

- Недавно ж виделись, - ухмыльнулся папа, присаживаясь на скамью.

Я устроился чуть сбоку от него.

- Так то по делу, как всегда, - заметил Бени, вставая с кресла.

Повесил инструмент на стену, обернулся.

– А сейчас тебя здесь быть просто не должно, герцогу бы в почки твою занятость! Значит, соскучился!

- Ага, и мы проголодались, - папа принял его тон. - Знакомься, Олакс, мой сынок.

- Да ты что! Ни в жизнь бы не поверил! – всплеснул руками Бени. – Ну, прямо вылитый я в молодости. Как здоровье матушки, малыш?

- Спасибо, хорошо, - отвечаю скромно.

- Не за что пока. Познакомишь с мамой?

- Бени, ты оглох? Мы проголодались! – отец возвысил голос.

- Да ладно, не ори, - ответил Бени, уходя к прилавку.

Вскоре принёс большой поднос с сыром, хлебом, колбасой на тарелках и с яблочным квасом в кувшине.

– Пожалуйста, не подавитесь.

- Не волнуйся так за нас – не дождёшься, - они с отцом будто играли в привычную игру.

Бени наполнил кружки, я по примеру папы потянулся к еде. Меня и сейчас никакие волнения не могут лишить аппетита, а уж тогда новизна его лишь усиливала. За ушами затрещало, что совсем не мешало держать их на макушке.

- Мне б не хотелось о тебе так думать, - вдруг действительно серьёзно заговорил Бени. - Пожалуйста, скажи, что я ошибся. Ты ж не привёз сынишку этим изуверам на ученье?

- Ты не ошибся, - отец сказал угрюмо. – Мне самому не по душе эта затея. Но парень подаёт надежды и может вырасти наследником.

- Не знаю, кем он вырастет, - тон Бени стал печальным. - Но юности лишится очень быстро! Ты убиваешь её, Серж.

- Знаю, – отрезал папа.

Они недолго помолчали. Отец заговорил с теплотой:

– Да, друг мой, знаю. И сам бы выбрал любую другую участь, пусть даже нашу с тобой молодость у старого пройдохи Фрачо. Гори он в аду пожарче!

- Я пройдоха не хуже Фрачо, - напомнил ему Бени. - И если у тебя нет для сына времени…

- Оставим это про запас, согласен?

Бени кивнул.

- Хорошо. Обещаю не вмешиваться без спросу.

- Но в помощи не откажешь? – улыбнулся папа.

- Конечно, нет! – воскликнул Бени. – Вы сейчас поешьте и отдыхайте. А я устрою вам сегодня собеседование в Образивариуме.

- Сегодня? – удивился папа. – Я слышал, что там по записи, и ждать потом почти неделю!

- Обычно так и есть. – Бени улыбнулся. – Но ведь случается, что записавшиеся люди просто не приходят, а магурам без разницы, на кого тратить время герцога. Есть ещё и живая очередь, не волнуйся – у меня всё схвачено. Главное, чтоб у тебя свитки истинности были в порядке.

- Да-да, вот свиток на рожденье Олакса, вот заверение от мамы, вот ходатайство деда, а это моё признание отцовства и присяга, - отец достал из-за пазухи пакет, разложил свитки на столе.

- Папирус обычный? Или заговоренный? – уточнил Бени.

- Третей степенью! – горделиво заверил его отец. - Мама Олакса постаралась.

- Упс! – Бени обернулся ко мне. – Олакс, малыш, пожалуйста, ни за что не знакомь меня с мамой!

- А вы научите меня играть на лютне? – задал я больше всего волновавший тогда вопрос.

- Га-га-га! – заржали папа с Бени к моему искреннему недоумению.

***

Бени провёл нас на второй этаж, показал комнату и пожелал приятного отдыха. Что ж, кровати там стояли, а остальное меня на тот момент совершенно не интересовало. Через пару часов за нами зашёл Бени, в зале указал пальцем на своего приятеля, сказав, - идите за ним, он всё устроит. Провожатый так и остался в моей памяти просто приятелем Бени, нам он не представлялся.

Мы снова вышли из Соплюхи на деловую улицу, прошли до остановки воздушного транспорта. Эту махину я заприметил сразу, её невозможно было не заметить. Казалось, что небо подавилось рыбьей костью, вершину башни скрывала серая пелена.

Когда подошли, я увидел, как по её стенам вверх и вниз шустро ползут сверкающие коробочки. При ближайшем рассмотрении они оказались застекленными кабинами. Одна из них как раз опустилась, из открывшихся дверей вышли человек двадцать. Служители в лиловых костюмчиках откатили её в сторону, и пустую кабинку некая волшебная сила потащила вверх.

Мы вошли в башню, для начала преодолели чёртову уйму неприятно пружинящих ступенек. Где-то на середине лестницы заняли очередь и вторую половину поднимались примерно с четверть часа. Быстрее потом доехали!

Наконец, мы вышли на огороженную площадку, где служители в форме стражей дорог брали плату и отсчитывали из очереди партии пассажиров. Меня смутило, что каждый раз отсчитывали разное число.

Когда настал наш черёд, мы прошли на платформу, у края которой уже дожидался вагончик с открытыми дверями, подвешенный на гибком рельсе. Казалось, что рельс уходит в бесконечность – он терялся в сером мареве.

Внутри мы встали у окна, но разглядеть мне не удалось почти ничего, лишь иногда, как в прорехах ветхого одеяла, в разрывах плотных облаков мелькали какие-то игрушечные домики. По пути вагончик два раза останавливался, люди выходили, кондуктор говорил в трубу «девять» или «одиннадцать», и с платформы входили первый раз девять, а второй одиннадцать человек. Вот так всё оказалось просто.

На третьей остановке мы сошли, приятель Бени повёл нас к чудесным кабинкам. Мы спустились ниже облаков, я задохнулся от открывшегося вида! Город показался бесконечным – расчерченные проспектами кварталы, сливались с горизонтом, узор из улиц и домов пронзали башни, будто в бескрайнем гобелене мастерицы забыли булавки. Я подумал:

– Вот ничего себе нас унесло! И так быстро!

- Кхе-кхе, - наш провожатый закашлялся. – Будь проклят чёртов смог!

Так я впервые услышал это слово. Меня кольнула смутная догадка, что смог – это пелена серых облаков над городом. Ну, а удивившие меня виды описывать незачем. Мне шёл тогда всего десятой год и на первый раз мой восторг простителен. Читателям моим, уже видавшим города со спин драконов, лишь скажу, что Гружанхолл гораздо краше. А тем, кто ещё не видел, осталось лишь немного подрасти и подучиться.

***

Из кабинки мы вышли в совершенно другой город, ничего общего, кроме названия, не имеющий с только что покинутыми районами. Таково было моё первое впечатление, и оно в дальнейшем с накоплением знаний и опыта лишь укреплялось. Этот город владел миром и всячески это подчёркивал помпезностью зданий, скульптур, какой-то дикой беспардонностью, с которой он захватил обширнейшие площади под зелёные насаждения у мира тесных переулков и хмурых стен.

У меня, рождённого свободным в свободном мире наших таинственных дебрей и жутких легенд, сам вид прирученной, униженной, приневоленной природы вызвал отчётливую неприязнь. Ту самую, что явственно читал я и на ваших юных лицах в зале тактики во время просмотра слайдов по теме «Примеры стационарных городских целей статусного и психологического значения».

Для общей картины следует добавить, что изнутри столичный административный район вполне соответствовал наружности. В коридорах присутственного места широкой поступью хозяев жизни шествовали одинаково вычурно одетые человечки в париках, а просители жались у стен. Благо, что провожатый наш во всём хорошо разбирался – вряд ли кто-нибудь нам подсказал, да и спрашивать не возникало ни малейшего желания.

Здесь всё указывало на мою ничтожность, никчёмность, несвоевременность. Магуры Образивариума умудрялись выразить всё это одними лишь взглядами, совершенно на меня не глядя!

И я увидел на их рожах тем только вызванную мерзостную радость, что мой папа, каменея скулами, был вынужден спокойно отвечать на десятки их дурацких вопросов, заданных с оскорбительной скучающей небрежностью…

Я снова отвлекусь, прошу юнцов меня понять. Легко же вам, владетелям, вершителям, способным одним оскалом вернуть в чувства любого управленца, едва учуяв запах спеси. На вашу долю не досталось чиновничьего чванства, их визга и предсмертных хрипов в клыках господских. Утешьтесь тем, что наши люди не знают засилья бюрократизма – мы выгрызли его до вас.

А я стоял за ручку с папой, мне было десять лет, душа моя в бессильной ярости лишь ляскала тогда ещё воображаемыми клыками. Не знаю, только ль мне так посчастливилось, иль все мы в юности с судьбой ещё настолько неразрывны, что чувствуем её дыхание. Тогда я осознал вдруг ясно, что предстоит мне с магурами увидеться ещё не раз.

А глупенькие клерки тем временем смотрели мимо. Читатели мои, пусть и непросто вам понять тех моих чувств, я заклинаю вас - как повзрослеете, за важными делами страшитесь не заметить угрюмых, исподлобья брошенных ребячьих взглядов.

Но прочь отринем застарелые обиды. Мы с отцом были в своём праве, что для клерков досаднее всего, один из них, превозмогая неприязнь к бесплатному труду, по долгу службы заполнил свитки, другой оттиснул штампы. Третий сбегал к четвёртому на подпись и вернулся с жетоном-номерком пригласить нас для получения готового направления «в зал свершения к портальной нише под знаком ежа».

Мы спустились в учрежденческий холл, где, потолкавшись среди просителей, наш провожатый без улыбки провёл к простому оконцу под литерой «Ж». Проторчав в очереди полчаса, папа отдал жетон и получил, наконец, моё направление в колледж и свидетельство для себя.

У выхода из здания Образиваурима провожатый со странной усмешкой махнул рукой в сторону.

– Вам туда теперь. Просто идите прямо, потом через парк до административного корпуса. Не в лесу, не заблудитесь.

И к моему облегчению покинул нас, наконец. Он начал уже раздражать загадочными ухмылками, просто своим присутствием мешал побыть с отцом последние минуты.

Я отчего-то был тогда уверен, что это последние наши минуты вместе. Запомнил грусть, но плакать не хотелось, я чувствовал, что с ним необходимо говорить, и не хватало слов. Я и не знал тогда, что мне так нужно было ему сказать, да и сейчас, боюсь, что не найду тех верных слов. Мы молча шли, но я уверен, что он тоже думал обо мне.

Душу переполнило, я решился поднять глаза от мостовой, обернулся к папе, наши взгляды встретились. Он сказал заботливо:

– Малыш, ты в туалет не хочешь? Тут в кустики нельзя, гуляем уже долго. Вот, кстати, публичная уборная, давай заглянем.

Прислушавшись к себе, я смог уверенно кивнуть, в его предложении и впрямь был резон. После уборной я почувствовал облегчение… вот только не надо мне так ухмыляться! Коль вам всё ясно, что мне тогда просто приспичило, кто ж вам доктор? А нормальным людям и объяснять не нужно, как чувствовал и понимал меня отец, как нам обоим было нужно запомнить те мгновения.

Как мудро он не позволил мне сказать ни слова, избавил от неизбежной неловкости после. Так просто отец сказал, что понял мои чувства, разделяет их со мною, благодарен… и всё на этом! А может, ничего и не было, я всё это придумал себе потом – плевать! Мне нравится так думать, значит, так оно и было – извольте верить. Насмешек в сочиненьях не прощу, не доводите папу до удара.

Мы подошли к ограде парка. К прутьям сбоку от ворот была прикреплена табличка со странной надписью: «Человекам и собакам без поводков вход строго воспрещён».

- Пап, а как же мы пройдём, - я не мог не спросить. - Если человекам…

Отец вынул из кармана красный лоскут.

- Так, это тебе…

И повязал мне на шею!

- А это мне, - пробормотал он, завязывая себе чёрную ленту.

- Что это? Зачем? – я смог едва проговорить, уже догадываясь…

- Поводки, - угрюмо подтвердил отец мою догадку, пытаясь снова взять меня за руку.

- Но зачем!? - я вырвал ладошку, всем своим видом давая понять, что с места не сдвинусь с этой тряпкой на шее. – И кто это придумал?!

- Эльфы, - ответил папа ровным тоном, а я, понятно, открыл от удивленья рот.

Он протянул мне руку, я вложил в неё ладонь. В наступившем молчании мы прошли в ворота под придирчивыми взглядами стражей. На аллее ко мне вернулась способность спрашивать.

– Какие эльфы?

- Обычные, - он пожал плечами. - Совсем не сказочные.

- А такие разве бывают? – я испытал лёгкое разочарование.

- Конечно. Ты видел их сегодня достаточно, странно, что не обратил внимания, - папа выразительно скосил глаза на парочку молодых людей чуть впереди и справа от нас.

Вроде бы, нормальные парень и девушка, гуляют в парке, никого не замечая. Наверное, именно поэтому папа покосился на них, чтоб я мог спокойно к ним присмотреться. Ну, стройные, движения немного необычные, для обыденной обстановки – они словно танцуют. Может, такие влюблённые на всю голову или в задницах играет. Лица симпатичные, кожа гладкая, белая, да румяная. Лишь слегка белей и румяней привычного, но это ж столица, вдруг тут и парни красятся?

- Уши, - шепнул отец.

Молодой человек как раз чуть склонил голову, обернувшись к спутнице, его длинные вьющиеся волосы до плеч качнулись, мелькнуло немного заострённое аккуратное ухо.

- Что уши? – уточнил я деловым тоном.

- Ничего, - рассеянно ухмыльнулся папа. – У них не принято носить серьги. Ну, сам-то ладно, но почему-то мне кажется, что он и своей девушке никогда не подарит серёжки.

Точно! Остренькое ухо просто торчало вверх, мочки не было. Я резонно предположил:

- Может, уроды?

Отец кивнул.

- Конечно, как все эльфы. Осторожно присмотрись к окружающим, только очень осторожно.

У меня уже тогда были свои представления об осторожности. Нужно просто вести себя так, как от тебя ждут. Я сразу заметил насмешливые, высокомерные, разглядывающие взгляды гуляющей публики. В нас верно угадали деревенщину. Я сделал самое удивлённое лицо, вытаращил глаза, выставил далеко вперёд палец и заверещал:

– Ой, папа, какое дерево! А у нас таких нету! А почему?

Отец с благосклонной улыбкой пустился в объяснения. Что деревья эти называются медиорами, вон ещё такие же поменьше лодиоры, а те, повыше, лондиоры. Из них получаются очень дорогие лютни, за простое хранение которых полагается отсечение руки. Потому что рубить их нельзя, они особенные, их может вырастить не всякий садовник, уж больно диковинным способом они размножаются. Каким именно способом он не знает, это секрет…

Рассказывая, он указывал рукой вроде бы на деревья, а вроде и на прохожих. Я смог спокойно всё разглядеть. Прежде всего, в отличие от нас, на шеях гуляющих ничего не было повязано, значит себя они ни человеками, ни собаками не считают. Кольнуло наблюдение – шеи этих не человеков, одетых, что в мужское, что в женское платье, были одинаково гладкими, детскими. У некоторых из вьющихся волос иногда выглядывали заострённые уши, но большинство явно носили парики. Как магуры в образивариуме. Особенно меня позабавили в сочетании с париками высокие глухие воротники. Как интересно!

Когда мы немного углубились в парк, на безлюдной аллее я всерьёз взялся за отца.

– Папа, а они кто? Они есть только тут? А их много?

- Не очень, сколько их наверняка никто не знает, - заговорил он нехотя. – Эльфы тут устанавливают правила, всем управляют…

- Да как же так? – выпалил я возмущённо. – Нами правят не человеки?! Они нас захватили, что ли? А герцог знает?

- Конечно, знает, герцог тоже эльф. Эльфы не захватывали нас, они хозяева этой земли, сынок, - он не стал увиливать, заговорил со мной, как со взрослым. – Это люди здесь пришлые.

- Как это? Но ведь я…

- Да, ты родился здесь, а меня привезли. Давно. Я не помню, откуда, знаю только, что там мне было плохо. Очень плохо, сынок. По договору с морскими эльфами я оставил всё… Не знаю, что я там оставил, мне рассказали об этом уже здесь, представляешь? Ничего не помню…

Я смотрел на него потрясённо, мир снова перевернулся!

- Мне было тогда немногим больше лет, чем тебе, и меня сразу направили в такой же колледж. Там я заново узнавал мир, учился говорить, потом читать и писать…

- Играть на лютне, - не преминул я вставить.

- Это позже, когда в старших классах встретил твою маму. В общем, за партой началась моя жизнь… да и твоя тоже…

- Чего?! – мне показалось, что он оговорился.

- И твоя тоже только начинается! – резковато договорил отец.

Вот снова выпала мне возможность для наставительного брюзжания. Вам весело читать о том, что кто-то не знал простейших истин, о дикаре лесном лишь на десятом году узнавшем общеизвестное. Что ж, посмейтесь.

И припомните заодно, кто вам, таким ныне развитым, а некогда скучающим, рассеянным, ленивым, вдалбливал азбучные сведения о мире, кстати, вместе с самой азбукой, и как это происходило.

Кстати, не забудьте написать, когда последний раз вы видели вживую морского эльфа? Только старших умоляю воздержаться от ответов – я тщательно слежу за вашими боевыми отчётами.

Я не пытаюсь давить авторитетом или заслугами, хочу лишь дать возможность верно оценить мой путь с самого начала. Мне шёл десятый год в мире, который только предстояло завоевать для вас. Я ничего не знал ни о том, что мне предстоит, ни о мире.

Более того – то, что подавалось вам на блюде, как сказочка с красивыми картинками, я должен был вырывать силой и хитростью. В этом главное отличие моего королевского колледжа от вашего домашнего образования. Простите деда за стариковское бахвальство, мне очень важно хоть на малость стать для вас понятным.

Глава 6

В административном здании папа дальше фойе не пошёл, да его и не пустили бы. Нас встретил рослый длиннолицый и тонконосый мужчина, по виду обычный магур в кителе со строгим глухим воротником и в непременном парике. Он без лишних приветствий и предисловий сразу потребовал направление и моё свидетельство, внимательно с ними ознакомился, после чего спросил меня:

- Это действительно твой отец?

- Да, сэр, - насколько мог, вежливо ответил я, приготовившись к дальнейшим расспросам.

Он лишь заметил, кивнув:

– Заговор истинности третьей степени, хм, солидно. Что ж, свиток не краснеет, значит, ты говоришь правду. Следуй за мной. А папу более не задерживаю.

Магур повернулся и пошагал к лестнице, ведущей на верхний этаж. Я обернулся к отцу.

- Прощай, сынок, - сказал он и, не дожидаясь ответа, пошёл прочь.

Я прошептал ему вслед:

- Прощай.

И бросился догонять магура, уже шагнувшего на первые ступеньки. На втором этаже мы шли по широкому коридору вдоль роскошных дверей справа и широких окон высотой с пола до потолка слева. Прошли его весь, свернули в неприметный тупичок, и магур толкнул невзрачную узкую дверцу.

Мы вышли на крутую наружную железную лесенку, ведущую вдоль стены вниз. Я, стараясь не выдать удивления, спустился следом за служителем. Он впервые за всю дорогу обернулся ко мне, - ты ещё здесь? Очень кстати. Старайся и дальше не отставать.

И всё, никаких объяснений, как будто не происходило ничего необычного. Магур убедился, что я не вру – очень мило. Но сам-то он кто такой тут, вообще? Я решил пока не очень стараться не отставать, попросту остановился на счёт «раз-два-три» и долгим взглядом проводил удаляющегося деловым шагом долговязого недоумка.

Ну, кто он такой? Встретить, привести, отвести, не более, вот и пусть себе гуляет. А мне и так было неплохо сидеть на изумрудной травке среди медиоров, любоваться небом, над парком даже пелена смога закрывала его не полностью – в прорехи выглядывала синева.

Четверть часа спустя, не отрываясь от этого увлекательного занятия, я краем глаза заметил давешнего магура в компании почти такого же, только пониже ростом и толще. Шли они, неуверенно озираясь по сторонам, видимо, кого-то выглядывали.

Вскоре увидели меня и направились в мою сторону уверенным деловым шагом. Подошли и встали, как два барана, а я от неба глаз не отрываю.

- Почему ты не пошёл за мной? - резко заговорил высокий. - Ведь тебе же ясно было сказано…

- Папа запрещает ходить с незнакомцами, - я соизволил нехотя опустить на него взгляд.

- Да кто такой твой отец? – сказал он презрительно.

- Мой отец – вольный владелец наследуемого лена, - произнёс я ровным тоном. - А вы кто такие?

Толстенький удивлённо оглянулся на дылду.

– Разве ты не представился, Фидич?

- Да ради кого я должен тратить слова? – возмутился тот.

На что его коллега кротко ответил:

– Ради приказа ректора, брат. Это же просто твоя обязанность.

Длинный принялся злобно меня разглядывать, наверное, стараясь получше запомнить. Я же принял самый простодушный и рассеянный вид. Так и есть, с этого он и начал:

– Ну, хорошо, сопляк, зовут меня Фидич, обещаю, ты на всю жизнь запомнишь моё имя!

- Должность, - кротко подсказал толстячок.

- Дежурный помощник воспитателя…

- Распорядителя, - поправил его собрат уже не так ласково.

- Дежурный помощник распорядителя при административном корпусе, кандидат в послушники Фидич, - по всей форме выдавил из себя длинный.

- И что ты должен был сделать? – продолжил издеваться собрат, явно пользуясь вышестоящим положением.

- Представиться, проверить свитки, отвести пацана в кампус, - перечислил Фидич сквозь зубы.

- И ты не справился, брат Фидич, - сокрушённо вздохнул толстяк. – Раз уж ты пообещал мальцу, что он надолго запомнит твоё имя, пусть и для тебя этот момент станет памятным. Ты сию секунду пойдёшь к распорядителю и немедленно доложишь обо всём. И упаси тебя Вера в Первопричину что-нибудь напутать или исказить. Ступай, братец.

Фидич резко развернулся и твёрдо пошагал к административному корпусу, вот только при каждом шаге плечи его заметно подрагивали.

Мы проводили его взглядами, наконец, полненький дядька обернулся ко мне.

- Поздравляю, парень, ты нажил себе первого врага. Как ты говоришь, тебя зовут?

- Олакс Лавэр, сэр…

- Ну, тебе до сэра ещё расти и расти, а меня зови смиренным…

- Каким? – мне точно не показалась ирония в его тоне.

- Да каким хочешь, хоть толстым, - он ласково улыбнулся. - Гм, например, толстым наставником Таконом.

- Хорошо, наставник, - я сообразил, как правильно к нему обращаться.

- Вообще-то, «смиренный» - это важно, - он задумчиво пожевал толстыми губами. - Но сразу тебе этого не понять, так и быть, можешь пока не говорить того, что не понимаешь.

- А как можно говорить, чего не понимаешь? – меня заинтересовала забавная чепуховость его слов.

- Запросто, - он грустно вздохнул. - Здесь все этим занимаются, да и тебе придётся. Пойдём?

Я отчего-то спокойно вложил руку в протянутую пухлую ладонь. Неторопливым, безмятежным даже шагом мы прошли немного по аллее, и вышли к четырёхэтажному зданию из красного кирпича.

Дом показался мне странным. Широкие, до сверкания вымытые окна, горящая в закатном солнце металлическая крыша, чистые, ровные, без единой щербинки ступени крыльца – всё создавало видимость праздника, новизны, будто бы только минуту назад была торжественно перерезана красная ленточка, и оркестр ещё играл торжественный марш в честь его рождения.

Но стены давно потемнели, до окон третьего этажа заросли плющом, и что-то ещё неуловимое в атмосфере этого места выдавало его глубокую древность.

- Вот и твой новый дом, Олакс, - проговорил наставник Такон. – Постарайся с ним подружиться. Это непросто, но он того стоит – ведь это первое человеческое здание в Дузвилле!

***

С великой радостью, читатели мои, я приступаю к описанию учёбы. Тем, кто из вас постарше, конечно,ясно, чему я радуюсь, а юным заявляю с особым смаком – обломитесь! Уже ль вы думали, что я, не раз надравший ваши уши за чтение безмозглых «академок», на старость лет впаду в подобную эльфятину?

Небось, уж потирали потные ладошки, заранее глумливо ухмыляясь? Так вот, напоминаю – в листы сии вы сунули носы, по официальной версии, лишь ради мудрости отцовской, вот и ешьте, что дают. Сиё есть, кстати, главный принцип любого обучения чему угодно.

В этом пункте учение моё от вашего почти не отличалось, читать, запоминать, вникать, по большей части, приходилось в до смерти неинтересные предметы. Всё ж, были и свои отличия, о них упомяну особо. Во время обучения, к тому же, со мною кое-что произошло, о чём узнать, я думаю, будет вам не безынтересно.

Но, повторяю, не ждите сентиментальных воспоминаний школьных проказ и умилительных историй. Я ж ясно написал в завершении предыдущих свитков – от меня уходило детство. Оно осталось в тех листах, а мы, читатель, отправляемся далее.

Начну с наставника Такона, отчего его следовало величать смиренным. Он просто этому смирению был по должности обязан обучать. Наставник непрестанно, на разные лады, указывал его, смирения, важность, необходимость даже, и подтверждал слова свои делом.

Впрочем, в первый раз он не особо растекался по древу мудрости. Мы вошли в здание, наставник провёл меня по коридору, наши шаги глухо простучали по паркету. Затем вниз по лестнице в полуподвал, какое-то полутёмное царство кафеля. Там все поверхности были выложены плиткой разных цветов – пол серой, стены синей, потолок белой. Снова прошли по коридору, на этот раз набойки на моих ботинках смешно цокали по плитке. Вошли в одну из дверей, и оказались в подсобном помещении кухни.

Мои сверстники и ребята постарше мыли посуду в раковинах, что сплошь располагались у стены слева от нас. Через проход напротив сновали пацаны с тележками, гружёнными грязной или уже вымытой посудой, а вдоль стены справа стояли, видимо, сушильные шкафы, другие мальчишки непрестанно их заполняли или освобождали.

На нас оглянулись, смиренный Такон заявил:

– Это ваш новый товарищ Олакс Лавэр. Объясните, что и зачем вы тут делаете.

И вышел, оставив меня одного. Пацаны, подождав, когда он уйдёт, вернулись к своим занятиям, утратив ко мне, кажется, всяческий интерес. Присесть в подсобке было не на что, поэтому я просто навалился плечом на стенку, сложив руки на груди. Видно же, что заняты люди, и не нужно к ним приставать, вот немного освободятся, тогда…

- Ну, что ты там застыл? – крикнул какой-то чернявый рослый паренёк. - Иди сюда и приступай.

- К чему? – я удивлённо задрал левую бровь, как подсмотрел у мамы.

- К мытью посуды, конечно! – раздражился пацан.

- А к чему? – я недоумённо сложил домиком обе брови, когда он, наконец, соизволил ко мне повернуться.

- Ах ты, маленький засранец! – он решительно направился ко мне. – Тебе разве наставник не сказал?

Парень подошёл ко мне, а я пожал плечами.

- Я слышал, как толстый сказал вам объяснить, что вы тут делаете и зачем. Объяснять будешь?

Пацан, казалось, задохнулся возмущением.

- Не будешь? – я позволил себе улыбнуться. – Тогда пошёл вон, смиренный.

Парня будто парализовало на долгие две секунды. Я всё-таки немного понимал смысл слова «смирение», и мне было просто любопытно, как его понимают эти ребята. Протянет ко мне длинный мокрые ласты? Или утрётся?

- Прости меня, Олакс, - буркнул парень и пошёл к своему месту!

Я немного обалдел, аж стало любопытно – я что, могу тут любому выдать пенделя? Только ради проверки я подошёл к ближайшему посудомою и выдал. Тот вздрогнул, но даже не обернулся! Интересненько-о-о!

Впрочем, мешать ребятам, занятым делом, я не собирался. Вернулся к стеночке, навалился плечом, сложив на груди руки. Больше ничего интересного не происходило, мальчишки меня старательно игнорировали или старались не обращать на себя внимания, и я от скуки принялся их пересчитывать, запоминая.

Всего их оказалось полтора десятка, в основном, мои однолетки, старших только пятеро – они-то как раз и выполняли главную работу, отмывали тарелки. Младшие ещё позволяли себе немного детской игривости, мойщики действовали как автоматы, на их безучастных лицах блуждали отсутствующие улыбки, губы что-то шептали, повторяя.

Наконец, раковины опустели, пацаны вытерли руки, ещё через несколько минут из сушилок вынули и увезли последние тарелки. Ребята по одному направились к выходу. Странно, но особой радости я не заметил, их лица стали печальны. Чёрненький снова подошёл ко мне.

– Пойдём за нами.

- Куда? – спросил я, не пошевелившись, лишь вскинув на него глаза.

- В зал смирения, - ответил он печально. – Там всё поймёшь.

Предложение меня заинтересовало, я отлип от стенки и потопал в хвосте мальчишеской колонны. Мы вновь прошли по коридору через полуподвал, поднялись по лестнице на первый этаж. В фойе я увидел дылду Фидича, судя по кислой тонконосой морде, пребывающего в прескверном настроении.

Он стоял в центре у элегантного полу-кресла и деревянной бадьи с торчащими из неё прутьями. Ребята обступили его широким кольцом. Фидич внимательно уставился на светловолосого паренька. Он шагнул вперёд.

– Колин Триз, первый год постижения. Я провинился и раскаиваюсь. Мне стало весело на работе, я засмеялся…

- И? – поторопил его Фидич.

- Пять, - прошептал мальчишка.

- А в прошлый раз сколько было? – строго спросил дылда.

- Тоже пять, - грустно вздохнул Колин.

- Я что, всё тянуть из тебя должен? – поинтересовался Фидич насмешливо.

- Шесть, - проговорил пацан убитым тоном, направляясь к креслу.

- Располагайся, - промурлыкал этот гад, вытаскивая из бадьи мокрый прут, с него текло.

Пацан спустил порты, встал перед креслом на колени и лёг на него грудью. Фидич стряхнул с прута капли и с размаху хлестнул по мальчишеской заднице.

- Один! – пискнул бедняга.

И заверещал в такт ударам:

– Два! Три! Четыре! Пять! Шесть!

- Вставай, - Фидич отбросил прут и протянул руку вперёд тыльной стороной.

Пацан оторвался от кресла и, как был на коленях со спущенными штанами, припал к ней губами. На руку экзикутара упала слезинка.

– Простите меня, наставник.

Фидич проворчал:

- Ты прощён, иди на место.

Колин, на ходу подтягивая штанишки, поспешил обратно в круг. Бедняга закусил губу, изо всех сил стараясь не плакать, по щекам ползли капельки. Экзекутор воззрился на следующего…

Я боролся с тошнотой, что волнами подкатывала к горлу. Мальчишки по одному признавались в весёлости, невнимательности, один совершил действительно ужасное преступление – разбил тарелку! Они сами себе назначали наказания и смиренно целовали лапу этому извергу.

Вот уж кому смирения явно не доставало – из угла его рта по подбородку потекла слюна. Подонок просто наслаждался! Наконец, настал черёд моего чернявого знакомого.

- Шон Корс, третий год постижения. Я провинился и раскаиваюсь. Меня смог разозлить новичок…

- Гнев это весьма серьёзно, - заметил Фидич.

- Двадцать, - будто пропел мальчишка, направляясь к креслу.

С ним Фидич не спешил, растягивая экзекуцию, и будь я проклят, но в визге мне послышались нотки наслаждения! В довершение эта пакость чуть не облизала грязную клешню.

Меня мутило всё сильней, сквозь гул в ушах я не сразу разобрал обращённый ко мне вопрос.

– А от тебя я ещё долго должен ждать ответа?

- Какого ответа? – я с трудом переспросил.

- В чём ты провинился, Олакс?

Оказывается, он даже запомнил моё имя. Подумать только, какая честь! Я смекнул, что злость здесь не поможет, и сделал вид, будто, вообще, только что его заметил.

– Провинился? Дайте-ка припомнить…

Я поднял лицо к потолку, припоминая, грустно вздохнул и со всею кротостью сказал:

– Ни в чём. Вообще. Прям с самого рождения, вообще, ни в чём не провинился. Мне, право, так неловко,извините.

Я обратил на изувера самый невиннейший из своих взглядов, наслаждаясь видом его покрасневшей, покорёженной бешенством рожи.

- Следуй за мной, - бросил он хрипло, резким шагом направляясь в коридор.

Под очень удивлёнными взглядами ребят я скромно потупился в паркет, с удовольствием прислушиваясь к удаляющемуся топоту.

Собственно, ничего удивительного – Фидичу полезно прогуляться. Впрочем, пацаны ж не знали всех обстоятельств нашего знакомства. Вскоре он вернулся, но, не как я ожидал, с наставником Токаном, а с другим человеком.

Фидич сказал, указав на меня.

- Вот, терпиливый брат Шуи. Наш невинный ангелочек Олакс.

Тот небрежно ему бросил:

- Мог бы не утруждаться представлением, мы сами можем познакомиться. Не так ли, Олакс?

- Да, наставник Шуи.

Я с интересом разглядывал его. Он являл собою воплощение спокойствия, и видно было, что ему это не стоит совершенно никаких усилий. Казалось, Шуи не изменит выражения лица, даже если я начну ходить вокруг него, стараясь рассмотреть получше. Интересно, что кроме этого его спокойствия, в нём ничего особенного не было – средний рост, средняя комплекция, среднее лицо, прямые русые волосы средней длинны. Я улыбнулся, подумав даже, что ему совершенно необязательно было являться лично, его персону легко бы заменила табличка с именем.

- Я тоже рад нашему знакомству, Олакс, - заговорил он, дав мне вдоволь собой налюбоваться. – Ты прав, невинным смиренье ни к чему. Но жизнь несправедлива, и многое приходится претерпевать именно невинно. Ты терпелив?

- Э… думаю, что да, наставник Шуи, - мне припомнились собственные визиты на пасеку.

- Не хочешь ли терпенье испытать?

- Моё?

- Твоё, - он подтвердил с самым серьёзным видом. - Ну, не моё же. Кстати, терпенье Фидича, ты уже успешно испытал.

Он совершенно купил меня иронией, я заворожено кивнул. Шуи протянул мне руку.

- Тогда пойдём?

Что за вопрос?! Да я б и сам давно удрал, если б не был так шокирован, что мысль о том, что можно оттуда уйти, как и все остальные мысли, просто не пришла мне в голову.

Я безропотно спустился за ним в полуподвал, потом по другой лестнице ещё ниже. Даже в мрачноватом подземелье с низким полукруглым сводом и редкими факелами на стенах в душе не шевельнулось и тени подозрения. Наставник Шуи отпер тяжёлую дверь, сказав, - прошу.

Я вошёл в тесную, совершенно пустую комнатку, освещённую тусклой лампой под потолком, оглянулся на Шуи.

- Подожди меня тут немного, - сказал он, закрывая двери.

Лампа медленно погасла, я остался один в темноте.

***

Странно – я совсем не испугался, даже удивился тому, что мне совсем не страшно. Входя за Таконом в этот дом, я думал, что первым делом мне покажут моё жилище, дадут немного отдохнуть с дороги, но дальнейшие события меня всё больше настораживали, и к этому моменту внутренне я был уже уверен, что ничего хорошего ждать не приходится.

Впрочем, я так тогда устал от впечатлений, что мне действительно хотелось забиться в тёмный угол, обхватить колени и никого не видеть, ничего не слышать. Я так и сделал, легко сориентировавшись в полной темноте по памяти – до стены всего два шага, дверь за спиной.

Просидев так несколько минут, немного успокоился, вернее, начал отходить от шока Зала смирения. Та сцена мне казалась сумасшедшей, абсурдной, нереальной… вот именно, моё сознание не соглашалось признавать происходящее реальным.

Я задрожал, только начиная понимать, что всё произошло на самом деле. Самое страшное, что происходит оно уже давно и будет происходить далее. Со мной или без меня. Вот и весь выбор – со мной иль без меня.

Если я не хочу в этом участвовать, нужно проверить терпение, как сказал Шуи. Вообще-то, он сказал только «немного подождать» - я улыбнулся. Знакомо, как же, примерно так же Наджер говорил «немного покататься на лошадке», когда имел в виду скачки по пересечённой местности.

Улыбка стала злой усмешкой - малыш, который поверил бы в его «немного подождать», поверил бы и в «смирение» Фидича и, сняв штаны, уткнулся б мордой в кресло. Поэтому понятно – не стоит скоро ждать прихода Шуи.

Лучше совсем о нём забыть и просто насладиться долгожданным покоем. Я в полной темноте закрыл глаза, положив голову на коленки, обхватил их руками и принялся сам себя укачивать, напевая без слов, - а-а-а…

Через некоторое время я более-менее успокоился, перестал раскачиваться и подвывать, просто сидел в полудреме, ни о чём не думая. Логичней было бы попытаться уснуть, но об этом не могло быть и речи. Я в незнакомом доме, в странном помещении. Двери заперты снаружи, да и толком оглядеться мне не дали – мало ли какиездесь есть ещё входы?

Я пытался дремать, но мне начинали мерещиться скрипы, шорохи, тихое капание. Сам собой возник вопрос – чего я дожидаюсь? Может быть, нужно просто подойти к двери и постучать? Гм, ну, допустим, откроют мне – что я скажу? Что мне страшно, одиноко, зябко и хочется есть? Это и так ясно, однако же меня не выпускают. Значит, я должен буду… сказать, что виноват и готов понести наказание… а потом облизать руку этого выродка! Да ни в жизни! Гм, я себя одёрнул – спокойнее, меня ж никто пока не заставляет.

Ой, ну конечно! Проявить терпение – это просто не выказывать нетерпения, в моём случае, не подходить к двери, не стучать, не умолять, не плакать… хотя плакать можно сколь душе угодно – из глаз хлынули горькие слёзы.

Признаться, я редко плакал в детстве только потому, что для этого нечасто были подходящие условия – постоянно приходилось драться или удирать, вокруг толпились и гомонили посторонние, просто не получалось как следует пореветь в такой нервной обстановке. А тут я, пользуясь моментом, оплакал предыдущих года два, и, минимум, целый год предстоящей учёбы.

Плакать вскоре надоело, я соскучился. Время остановилось, стало совершенно невозможно определить, сколько я уже сижу, час, два, или несколько минут. Впрочем, я быстро нашёл способ сориентироваться во времени по урчанию в животе.

Сама мысль, что пища недоступна на неизвестный срок, обостряла чувство голода до рези. Оставалось утешаться тем, что, скорей всего, перед смертью голода я испытывать уже не буду. Мне пришла мысль, тогда показавшаяся забавной, - смогу ли я определить, что уже умер, и по каким признакам?

Даже стало интересно. Допустим, когда умер, человек совсем ничего не чувствует и ни о чём не думает. Ну… этом вопросе изменения ожидались незначительные. Да и вряд ли совсем ничего не будет происходить – мне казалось невозможным, чтобы со мной что-нибудь не случалось. Скорей всего, я так и буду тут сидеть и думать, когда же придёт наставник Шуи.

Или мои бренные останки, наконец-то, решатся постучать костями в двери. Я представил себе, как спустя годы на стук кто-то откроет дверь и увидит мой скелет в лохмотьях, вопрошающий замогильным голосом, - простите, можно мне немного погулять?

Мне кстати вспомнилась подходящая песенка Наджера, я тихонечко запел, притоптывая набойкой в такт:

- Я славным рос мальчишкой, и радовалась мать,

Когда мы за руку с отцом шли просто погулять.

Немного погулять, тарам-пам-пам, Побегать, поиграть – тру-ля-ля.

Когда учился в школе, я полюбил поспать,

Но всё ж вставал и шёл во двор немного погулять.

Просто погулять, тарам-пам-пам, Что-нибудь сломать – тру-ля-ля!

Настал черёд гоненья мне с лихвою испытать,

Тогда конвой водил меня во дворик погулять.

Просто погулять, тарам-пам-пам, Небом подышать – тру-ля-ля!

Вот со слезами палача пришлось мне умолять,

Чтоб отпустил меня злодей немного погулять.

Просто погулять, тарам-пам-пам, Подальше бы удрать – тру-ля-ля!

Решили как-то раз меня поглубже закопать,

Но так хотелось лишь разок мне просто погулять!

Под луною погулять, тарам-пам-пам, Костями побренчать – тру-ля-ля…

Едва закончил припев, светильник под потолком нехотя разгорелся, и в его тусклом свете беззвучно отворилась дверь.

Вошёл мой новый чернявый знакомый Шон Корс с кувшином и краюхой хлеба в руках. Я закрыл глаза и снова положил щёку на ладони. Он заговорил:

– Ты плакал. Сам виноват, понимаешь теперь? Нельзя жить без смирения.

Я никак не отреагировал на его слова.

- Молчишь? Понимаю, тебе стыдно. Нужно просто признать вину и принять наказание, просто смириться…

Я зевнул и лёг на ладони другой щекой.

- Ты всё ещё злишься? Это смешно, - он действительно усмехнулся. – Ты смешон, Олакс! Спрятался в пустой кладовой…

Наверное, я напрягся и выдал себя. Шон, почувствовал, что я слушаю.

– Да-да, это пустая, незапертая кладовая, здесь лампа загорается, когда открывается дверь, а когда закрывается, гаснет. Я не закрою дверь, чтобы ты не сидел в темноте, не боялся…

Я непроизвольно презрительно дёрнул плечом.

- Ты боишься наказания? Поверь, это страшно лишь первый раз. Поешь и приходи обратно в зал, тебе ждут. Решайся, не тяни, пока у Фидича не лопнет терпение, и он сам не придёт сюда.

Шон замолчал, я подумал, что всё сказал, но он вдруг горячечно зашептал:

– Фидич придёт сюда, и ты встретишь его один, захочешь убежать и не сможешь…

Мне он просто надоел, я поднял на него глаза.

– Я подумаю, Шон, спасибо тебе за хлеб.

- Попей, я заберу кувшин. Хлеб съешь быстрей и не говори никому, что я приходил, хорошо? – он сделал испуганные глаза.

Я улыбнулся ему, взял кувшин, отпил немного и сразу вернул. Он, склонившись, вложил мне в руки краюху и, не говоря более ни слова, вышел, оставив дверь открытой. Я проводил его взглядом, положил хлеб на пол, встал, размял затёкшие ноги, подошёл к двери и прикрыл её.

Как и думал, полностью закрыть не получилось, с внутренней стороны не было ручки. Лампа погасла, но в щёлку пробивались крохи света из коридора. Я прошёл в другой угол, подальше от хлеба, и снова сел, обхватив колени.

На душе стало спокойно от принятого решения ждать Шуи. Я был уверен, что Фидич не придёт сюда делать со мной что-то ужасное – дверь не закрывается изнутри, не самое лучшее место, если так уж нужно обойтись без свидетелей.

Конечно, с ножом в рукаве я бы чувствовал себя уверенней, но папа забыл вернуть мне нож. Я сразу подумал, что нужно на самом деле быть последней сволочью, чтобы надолго оставить родного сына одного в месте, где может понадобиться нож, да ещё и снабдить им напоследок. Мысль показалась мне смешной. Я представил себе этакую умилительную картинку нашего расставания.

– Вот тебе ножик, сынок, спрячь получше и веди себя хорошо!

Я тихонько засмеялся и, придя в хорошее настроение, задремал со счастливой улыбкой. Мне что-то снилось или о чём-то думалось, но я не спал, ощутимо ныли шея и поясница, урчал живот, даже отчего-то иногда что-нибудь чесалось, чаще всего щиколотки. Приход наставника Шуи я не проспал, подскочил, как только начала открываться дверь.

Он встал в дверном проёме и заговорил торжественно и властно. Начал с общего вопроса:

– Ты испытал терпение?

- Да, наставник, – ответил я в разы скромней.

- Что помешало тебе выдержать испытание? – продолжил он сурово.

- Ничего, я выдержал, - заявил я уверенно.

- Но ты подходил к двери? – сказал наставник с полувопросительной интонацией.

- Да, я должен был подойти, - отвечаю безмятежно ему в тон.

- Зачем?

- Чтобы закрыть. Я подумал, что по условиям испытания дверь должна быть закрытой.

В его глазах блеснула искра интереса.

– Вот как? Допустим, ты говоришь правду, кто ж её открыл?

- Шон Корс принёс мне хлеб и воду, - ответил я, нимало не стыдясь. - Он уговаривал меня выйти отсюда.

- Где же хлеб и вода? Или ты не выдержал, напился и наелся? – его губы слегка искривились.

Чуть позже я б заметил непременно, что Шуи ржёт, как сумасшедший, но тогда я был ещё зелен и не придал особого значения.

– Воды пришлось испить, чтоб успокоить провокатора, а хлеб вон, - я указал рукой в тёмный угол.

Наставник близоруко прищурился, вглядываясь, я без лишних слов поднял и подал ему краюху.

- Гм, действительно, - он повертел её в пальцах и снова бросил в угол. – Интересно. Как я понял, к тебе пришёл товарищ, принёс воды и хлеба…

Я кивнул в ответ на его вопросительный взгляд, он продолжил:

- Наверное, просил не выдавать его?

Ещё один кивок.

- Просил не выдавать, иначе его накажут, так?

- Он не говорил, что его могут наказать, - я позволил себе улыбнуться.

- Правда? Ну, конечно, это всё меняет, - он чуть опустил веки и спросил вполголоса. – А если бы сказал?

- Даже если б он сказал правду, - я сделал паузу и небрежно закончил. – Ничего страшного бы не случилось, ему бы пришлось лишний раз смириться с наказанием и только…

- Ему придётся смириться с наказанием, - поправил меня Шуи. - Иди за мной.

Мы протопали и процокали уже знакомым путём на первый этаж в большую комнату, названную Шоном «Залом смирения». После мрака подземелья и полумрака коридоров она мне показалась залитой светом, заходящее Солнце било прямо в витражи, на которые я прежде как-то не обратил внимания. Наверное, оттого что слишком уж моё воображение занимало происходящее в центре зала. Теперь же центральной стала полноватая фигура смиренного Токана.

Он стоял на возвышении весь такой удачно подсвеченный прямо у большого витражного окна, выставил перед собой ручки открытыми пухлыми ладошками вниз, будто благословляя ребят. Мальчишки обступили его полукольцом и, смиренно склонив головы, завывали что-то неразборчивое, как читали написанное на паркете.

Я даже вгляделся под ноги, но увидел только незамысловатый узорчик. Ребята хором замолкли, и в свою очередь подал голос наставник:

– В смирении к тебе взываем, о, Мать Познания, Первопричина! Яви нам милость, обернись!

Он говорил так убедительно, проникновенно, что я непроизвольно обернулся, наставник Шуи прошипел:

- Да не вертись ты, всё испортишь.

- И пусть всё сущее, твоё лишь порожденье, вернётся к истинному своему предназначенью!

Я от шёпота наставника немного осмелел и так же тихонечко спросил:

- А что за «сущее порождение»?

- Это о тебе, - спокойно пояснил Шуи. – Пока ты испытывал терпение, они молились о твоём смирении…

- Даруй же Олаксу Лавэру, мятежному собрату нашему, что угнетён в застенке гордыни детской, - смиренный Токан вздохнул и сладенько пропел. – Блаженное смиренье! Позволь заблудшему приблизиться к тебе, Мать Истины! Верни нам Олакса!

- Верни нам Олакса! – заныли ребята, явно желая добавить:

«Наконец! Ну, сколько ж можно»!

Я с возмущением обернулся к Шуи, мол, может, хватит уже измываться над детьми? Его губы снова чуть дрогнули в ухмылке.

– Терпенье, Олакс. Отныне и до смерти вся жизнь твоя – терпение. У этих же ребят другой наставник и своя наука.

Я понял, что он ждёт, когда на нас обратит внимание смиренный Токан, но толстый был слишком увлечён торжественностью. Наконец, он замолчал на полуслове, мой терпеливый спутник заговорил, как будто мы только что подошли:

– Прости, смиренный Токан, но вынужден тебя прервать – всего лишь два момента…

Ребята резко обернулись на звук его негромкого, но потрясающе властного, уничижительного голоса.

- И вы послушайте, братцы, - продолжил он неожиданно душевно. – Не всё же сущему вертеться вокруг вас, иной раз и самому полезно покрутиться…

- Всё относительно, - возразил и в то же время согласился Токан.

Он, конечно, заметил, что наставник пришёл не один.

– Ты пришёл сказать, что наши мольбы были напрасны?

- Отчего же? Продолжайте. Только вам придётся запастись терпением, мнимое возвращение Олакса к вам несколько откладывается…

- Мнимое? Мы верим в его истинность, нам этого достаточно, смирись, - снова влез со своим смирением толстый.

Меня он уже начал бесить, я искренне позавидовал терпению Шуи.

– Как угодно, это первый момент…

Он замолчал, пристально вглядываясь в сбившихся в кучку ребят. Мальчишки отчаянно держались под его взглядом, казалось, пауза продлится вечно. Однако же терпение не их конёк, им было проще смириться с неизбежным – вперёд несмело вышел Шон Корс.

- Ты приходил в подвал? – задал наставник обязательный вопрос.

- Да, сэр, - солгать Шон не посмел.

- Ты бросил на пол дар земли и солнца, хлеб, - бесцветным голосом молвил Шуи. - Принеси его немедленно.

Шон сорвался с места в галоп. Не прошло и пары минут, как он вернулся, тяжело дыша. Подошёл ко мне, протягивая краюху!

- Спасибо, Шон, съешь лучше сам, - сказал я, подражая бесстрастным интонациям Шуи.

Парень взглянул мне в глаза… его лицо дрожало… всё тряслось – губы, щёки, кончик носа! А в глазах я увидал, что показалось мне тогда прекраснее всего на свете - прекрасней неба, речки струй игривых, полёта Снежика… даже прекрасней маминого лица!

Мне не единожды доводилось это видеть в жизни, и каждый раз я наслаждаюсь, как тогда, пресытиться этим зрелищем невозможно. В глазах Шона сквозь испуганную кротость полыхнула ярость! Он не увидел ответной ярости или тупого торжества, мой взгляд светился ледяным презреньем победителя – всё кончено, теперь подохни!

И вот он чудный миг - в глазах врага ярость сменяется удивлением, потрясением, они заполняются отчаяньем… смирением!!! Шон, как сомнамбула, поднёс краюху ко рту и начал есть. Он заплакал, слёзы капали на хлеб, мокрые крошки липли к груди. Тогда Шон Корс буквально сдох на моих глазах!

- Так вот чего ты добивался, терпеливый! – воскликнул горько Такон, обращаясь, конечно же, к наставнику Шуи, но я с удовольствием отнёс его слова на свой счёт и обратил на него победный взор.

- Немедленно за мной, - скомандовал Шуи, резко повернувшись к выходу.

Я растерянно едва успел заметить его спину, пришлось припустить за ним во все лопатки. Бежал я, словно убегая, и сумел догнать лишь в коридоре, пошёл с ним рядом. Он, не поворачивая ко мне головы, заговорил:

– Смиренный прав, именно этого мы добивались.

Я возликовал в душе от его простого «мы». Шуи продолжал:

– В этом разница и суть. Смиренье для терпеливых то же, что и отчаянье, когда не нужно верить, и нечего ждать. Терпение же требует награды – за веру, за надежду, за ненависть и любовь. Ты получил награду, Олакс?

Он неожиданно остановился, требовательно глядя на меня.

- Да, наставник, благодарю, - я чувствовал, что с ним не нужно притворяться.

- Тебе понравилось, - он покачал головой, то ли одобряя меня, то ли осуждая. – Скажи, награда стоила терпенья?

- Да, наставник!

- И ты готов платить терпеньем долгим за краткие мгновения побед? – спросил он вкрадчиво.

- Да, наставник! – в душе я преисполнился решимости.

- Тогда какого лешего, скажи на милость, ты стал пялиться на Такона? – сказал он жёстко, даже зло. – Уже ли ты подумал, что победил и его тоже?

- Нет, наставник, - я опустил повинную голову.

- Тогда отчего же? – он добавил в голос немного удивления.

Правильный ответ нашёлся сразу.

– Я был нетерпелив, наставник.

Он взъерошил мои волосы.

- Молодец, напомнишь мне, чтоб я тебя за это наказал, а пока пойми, что, Такон тебе не по зубам…

Шуи помолчал и, выдав мне лёгкую затрещину, сказал нарочито небрежно:

- Главное запомни – Такон мой, не смей и думать мне мешать, тем паче помогать… Уяснил?

- Да, наставник.

Я стоял перед ним, понурившись, а сам тихонько ликовал – вот это да! Как интересно! Кажется, я здесь удачно оказался!

***

Наставник зашагал далее и снова заговорил на ходу, не глядя на меня:

– Терпение вознаграждает, но не только, всякая его награда несёт с собою новые испытания. Ты унизил Шона Корса, возможно, даже доказал ему, что ты сильней. Хвала тебе – Шон постиг силу терпения, теперь он станет терпеливо ждать возможности отомстить. Шон станет очень терпеливым, я рад. Поверь мне – он дождётся, когда-нибудь решится… впрочем, об этом тебе расскажет другой наставник. Сейчас запомни, что не бывает окончательных побед, и наставник Такон не во всём не прав – с этим можно лишь смириться.

- Что же мне делать? Непрестанно ждать удара? – меня взволновал такой поворот темы.

- Не обязательно, достаточно всегда быть к нему готовым, - ответил Шуи.

- А как? - я всегда интересовался, прежде всего, практической стороной дела.

- Со смирением, - снова удивил меня наставник. - Оно бывает очень разным, например, показным. Представь себе, что Шон решился… почему?

- Наверное, потому что подумает, что стал сильней меня, - предположил я резонно.

Шуи кивнул.

- Тебе всего лишь нужно сделать так, чтобы он ошибся. Просто живи так, чтоб твои недоброжелатели всегда ошибались на твой счёт.

Я потрясённо замолк, настолько простым и фундаментальным показался мне совет наставника. Неужели всё в жизни происходит, как в детской игре на угадывание? Нужно просто постоянно угадывать, что будет дальше, и всё?!

Мы прошли на второй этаж, здесь наставник неожиданно сменил тему.

– Так почему я заговорил об испытаньях и наградах. Смиренные ученики живут на первом этаже в большой общей комнате, тебе же предстоит испытывать терпение соседей по комнате на четверых учеников. Ну и своё заодно…

- А если испытаю, смогу переселиться на третий этаж в отдельную комнату? – я легко экстраполировал последовательность.

- Возможно, - Шуи не стал спорить. – На третьем этаже живут наставники и послушники, их помощники.

- А кандидаты в послушники? – припомнился мне один хмырь.

- Как Фидич? Кандидаты проживают на общих с учениками условиях, он, например, смиренный, - в голосе наставника отчётливо слышалась брезгливость.

За разговором мы шли по коридору промеж одинаковых, выкрашенных в зелёный цвет, дверей. Кроме наших голосов не было слышно ни звука. Меня насторожила несуразность тишины – если за каждой дверью находится по четыре пацана, то, либо все они спят, либо их там вовсе нет. Или с ними что-то не так… Мыостановились у крайних двух, отчего-то белых дверей. В одну из них Шуи учтиво постучался.

- Входите уже! – будто откуда-то издалека послышался задорный женский голос.

Наставник потянул за ручку, одной рукой открывая дверь, другой слегка подтолкнул меня под спину, таким образом, приглашая входить первым.

Глава 7

Наставник Шуи входить не стал, громко проговорив, – принимай новенького, Лиз! - как только я оказался в комнате, тут же закрыл за мной дверь. Не мудрено, что в свете недавних событий я немного напрягся – слишком часто за последнее время меня вот так же куда-нибудь заталкивали, и ничего особенно приятного, как правило, там не ждало.

Затравленно оглядевшись, я растерялся, комната показалась мне копией штаб-квартиры Милы, замковой экономки. У стен были установлены стеллажи с широкими полками, на которых аккуратными стопками громоздилось выглаженное бельё, на отдельной железной полке в грозном боевом порядке сурово поблескивали сталью верхушки подошв тяжёлых утюгов, словно воины навершиями шлемов над щитами, прислонёнными к шкафу сложенными гладильными досками.

В центре комнаты располагался гладильный агрегат, а чуть дальше за ним я увидел обтянутую цветастым платьицем попу хозяйки помещения, далеко высунувшейся в окно. Она чем-то была очень увлечена снаружи, что от усердия задрала, согнув в коленке, ножку. Фигурку в открывшемся ракурсе я одобрил, прикрытые платьицем до коленей ножки счёл стройными, а ступню, благодаря свалившемуся тапку, миленькой.

- Новенький, ты ещё там? – из окна донёсся голос, видимо, обладательницы попы и ножек в цветастом платьице.

Я счёл вопрос адресованным себе и вежливо ответил:

- Да, хозяюшка.

- Тогда лови, - тут же отозвалась она. - И сваливай пока на большой стол.

Едва договорила, из окна поверх её спины в помещение влетела скомканная тряпка. Я ловко её поймал и поспешно отбросил на стол, так как следом уже летела другая. Хозяйка не особенно заботило, успеваю ли я ловить, и каково мне приходится, её интересовала только скорость, я б даже сказал стремительность процесса. За какие-то две-три минуты мы навалили на столе внушительную гору тряпья.

Наконец, она оказалась в помещении целиком, закрыла окно. Её каштановые волосы до плеч разлетелись волной, следом качнулась маленькая выразительная грудь во вполне пристойном вырезе платья, она обернулась изящным пируэтом. Я засмотрелся на её раскрасневшееся лицо, любовался озорным блеском пронзительно синих глаз, сочными чуть припухлыми губами… наверно, вид у меня был дурацкий, она снисходительно улыбнулась.

– Ничего больше на пол не ронял?

Я заворожено помотал головой, спохватившись, нагнулся за выпавшей из ослабевших рук тряпкой. Поднял и, краснея, зачем-то протянул ей.

Поддев ножкой тапок, сказала:

- Да ладно, перестирывать не будем, кидай на стол.

До меня начало доходить, каким болваном должен ей казаться, очень стараясь быть небрежным, отбросил тряпку и – проклятье, я не попал! Она запросто подошла и сама подобрала злополучную вещь.

– Я кастелянша Лиз, а как тебя зовут?

- Олакс, - ко мне вернулась способность говорить.

- Очень мило, тебе подходит, - она прошла к стеллажам.

Я, засмотревшись на её походку, пролепетал:

– А почему?

- Почти как олух, - охотно пояснила Лиз, собирая с полки шмотки. - Так, трусы и майка, мочалка, полотенце…

- Я не олух, - счёл нужным я заметить.

- Я и сказала «почти как олух», - рассеянно прервалась девушка. - Пара повседневки, платки, носки...

Она обернулась ко мне, протягивая стопку белья.

- Не стой столбом, держи!

Поспешно сорвавшись с места, я чуть не вырвал тряпки из её рук.

– Ой, прости… те…

- Ничего-ничего, для терпеливого ты ещё нормально держишься, - она снова мне улыбнулась. – Сразу видно, что сильный деревенский парень. Кстати, чуть не забыла - у тебя ботинки крепкие?

Я кивнул.

- Ну-ка покажи подошвы, - потребовала Лиз.

Я, задирая колени к груди, поочерёдно продемонстрировал подошвы.

- Набойки лучше сразу отдери, - сказала она деловито. – Хорошо, теперь иди за мной.

Вслед за нею я вышел в коридор и сразу же вошёл в двери напротив. Помещение было отделано плиткой, чем неприятно напоминало подвал, однако освещалось оно через окна, расположенные, с моей точки зрения, высоковато, почти под самым потолком.

Вдоль глухой стены справа стояла скамья, а выше рейка с множеством крючков. Пространство слева загорожено перегородкой выше моего роста с четырьмя дверями.

- Раздевайся и дуй в душ, - скомандовала Лиз.

Я, естественно смутился, но она тут же вышла, сказав:

- Когда помоешься, оденешь чистое, свои вещи принесёшь ко мне.

Постоял нерешительно и попробовал открыть одну из дверок в перегородке. За ней оказалась тесная кабинка, на полу лежала деревянная решётка, из стены торчал высоченная изогнутая труба, а у его основания на меня парой медных позеленевших глаз уставились ручки, по моему непроизвольному определению, «цветочковой» формы.

«Так это же вентили, а всё в целом - кран, как у деда в мыльне, только большой»! – догадался я. Быстро разулся и разделся, прихватив мочалку, зашёл в кабинку, не забыв накинуть на двери крючок. Меня немного смущало, что труба была одна, а вентилей два, у деда для горячей и холодной воды из стены торчали отдельные краны.

Присмотревшись, установил, что из стены выходили две трубы, на них и были установлены вентили, они соединялись короткой трубкой, а к ней уже крепился длинный кран. Я осторожно покрутил левый вентиль, кран затрясся, загудел, видимо, собираясь с силами.Покрутил ещё... и ещё… сверху внезапно хлынуло. Вода была тёплой и продолжала стремительно теплеть.

«Наверное, это горячая», - определил я и принялся судорожно крутить другой вентиль, предположительно, открывающий холодную воду. К счастью, так и оказалось, достаточно быстро температура стала терпимой, ошпариться я не успел. Под упругими, приятными струями я немного размяк и предался общим рассуждениям.

Почему Лиз сказала, что для терпеливого я неплохо держусь? Что это значит и почему в её словах мне чудилась насмешка? Гм, наставник Шуи, кажется, её и вовсе избегает, странно. Неужели он боится за своё драгоценное терпение? Кстати, какому испытанию его может подвергнуть очаровательная Лиз?

Я спохватился – она ведь ждёт меня, а я тут прохлаждаюсь, и шустро взялся за мочалку. Мытьё для меня всегда было привычным делом, лишь в гостях у деда меня мыли, как барчонка, а в общей замковой бане просто приходилось поворачиваться, чтоб на твою долю досталось воды ополоснуться. Впрочем, я не особо торопился, старательно работая мочалкой, - за водой бежать пока не требуется, к тому же неизвестно, когда ещё выпадет случай здесь оказаться.

Намывшись, я спокойно вышел из кабинки, в предбаннике к моему облегчению было пусто. Я тщательно вытерся и надел предложенные вещи. Серые штаны, зелёную рубашку и коричневую курточку. Вполне сносная повседневная одежда пришлась мне впору и, в общем, по душе - удобная, немаркая.

Свои вещи связал в узелок, лишь «эльфийский поводок» скомкав, сунул в карман – добровольно его повязывать я и не подумал. Через секунду замер у двери Лиз, просто войти не мог и постучал, как Шуи.

- Входи, - немедленно отозвалась хозяйка.

Я вошёл, она сноровисто орудовала гладильным агрегатом. Не отрываясь от своего занятия, крикнула:

– Свои вещи свяжи узлом и брось на полку. На них есть бирки?

- Не-а. А что это?

- Неважно. Возьми с полки пустой мешок и брось в него шмотки. Тащи сюда.

Она отошла от гладильного стола к небольшому столику в углу. Взяла маркер и написала на принесённом мною мешке:

«Терпеливый Олакс».

Я улыбнулся.

- Тогда добавь «отмытый и голодный».

- А ты шустрый! – она обрадовалась и удивилась. – Тогда садись за стол.

Девушка отошла к шкафчику, по виду, явно буфету. Я без уговоров занял место за столом и уточнил:

- Для терпеливого?

- Особенно для терпеливого! – Лиз рассмеялась и поставила на стол кружку, налив молока из кувшина, протянула крендель с маком. - Лопай, терпеливый, вымытый, голодный Олакс, заслужил.

Не вдаваясь в причины такой милости, я приступил.

- Ужин ещё нескоро, придётся подождать, - Лиз нахмурилась. - Но запомни, я тебе ничем не угощала и ничего не говорила.

- А почему? – спросил я с набитым ртом.

- Потому что здесь никто ничего никому не объясняет, скоро убедишься сам, - она поморщилась и, передразнивая кого-то, понизила голос. – Имей терпение.

Я кивнул, будто бы всё понял, и вновь набросился на крендель.

- Да говорят же тебе, не торопись… вернее, говорили. Всё, крендели кончились, допивай молоко. Уже допил?

Я показал ей пустую кружку, что, мол, да – нет там больше молока.

- Тогда куль со своими вещами положи на полку…

- Спасибо, Лиз, за угощение. - Нехотя я встал из-за стола, поставив пустую кружку, взялся за мешок с горестным вздохом.

- Не вздыхай, терпеливым не положено, - она построжела. - Так, не забудь бельё и туалетные принадлежности. Ой, а где ж твой поводок?

- В кармане, - буркнул я ворчливо.

- Ну, твоё дело, мне важно, чтоб он у тебя просто был. Теперь я отведу тебя в твою комнату, иди за мной.

Лиз решительно направилась к выходу. Я нехотя поплёлся следом. Не то, что мне не хотелось увидеть свою комнату, или боялся встречи с другими ребятами – просто мне очень хотелось оставаться с ней.

Но делать нечего, не умолять же её подождать ещё чуть-чуть, ведь чуть-чуть меня категорически не устраивало. Лучше совсем расстаться, пока. А там что-нибудь придумается, я был в этом абсолютно уверен. Лиз тем временем постучала в одну из зелёных дверей.

***

Открыл и сразу посторонился стройный русоволосый паренёк, ростом чуть выше меня. Он молча смотрел только на Лиз, совсем меня не замечая. Я спокойно рассмотрел его румяное, словно только что умытое лицо с правильными чертами, разве что немного выдающимися высокими скулами, и очень серьёзные серые глаза.

Сочтя первое впечатление удовлетворительным, я безмятежно огляделся. На Лиз так же серьёзно, начисто игнорируя моё присутствие, смотрели ещё двое парней, сидящих за столом у стены над раскрытыми тетрадями. Впрочем, на столе лежала и третья тетрадь, видимо, открывший нам дверь мальчик специально для этого оторвался от своих занятий.

Мальчишки так же оказались стройными, подтянутыми я бы сказал, русоволосыми и очень серьёзными, различались лишь деталями – один был слегка круглощёк, нос имел картошкой, а глаза зелёные, второй же оказался голубоглазым и просто неприлично конопатым.

Пока я беспардонно их разглядывал, Лиз представила меня ребятам, сказав, что я Олакс Лавэр, буду учиться в колледже на общих с ними основаниях. Попросила любить меня и жаловать, как новую награду и испытание. Сказала мне на прощанье:

- Будет свободная минутка, приходи поболтать, - и, не дожидаясь вопросов, ушла.

Едва за ней закрылась дверь, ребята синхронно перевели взгляды на меня. Я же, обернувшись, проводил Лиз взглядом, осмотрел дверь, не одобрил – тоже ни засова, ни простенького крючка, ни дверной ручки.

Однако ж был существенный плюс, можно было подпереть, открывалась она вовнутрь. Тут же у стены, видимо, для этой цели нашлось уже довольно потёсанное полено. Я даже определил место на двери, в которое его упирали, это было легко, краска там стёрлась, доски потрескались. Странно, неужто сюда кто-то мог ломиться? Я внимательно рассмотрел пол – так и есть, в одном месте тоже сильно потёрта жёлтая краска.

Ребята молча меня разглядывали, а я продолжил серьёзно изучать помещение.

Мне пришлось по душе, что пол чисто вымыт. Общее оглядывание тоже дало скорее положительный результат. В прямоугольной комнате напротив входа имелось большущее, почти во всю стену, окно со сложной рамой из множества ячеек, в середине две створки открыли наружу.

Я прикинул, как же его неудобно мыть, сразу подумалось, что заниматься этим приходится самим постояльцам, а значит, придётся и мне. Кроме самого окна, проблем могли добавить лёгкие шторы, пока сдвинутые по бокам на гардине, приделанной под высоким потолком. К узкому подоконнику придвинули большой стол, рядом с ним я к собственному успокоению насчитал четыре стула.

Далее от окна друг напротив друга вдоль стен стояли две железные двухярусные кровати, три койко-места аккуратно застелены. У торцов кроватей я удовлетворённо насчитал четыре тумбочки, над ними прибиты планки с крючками, на трёх из них висели по два полотенца, большое, и маленькое, а крючки четвёртой планки пока пустовали.

За ними к стене справа прикрутили странный, тонкостенный стеллаж, сделанный точно не из дерева, а из какого-то светлого материала. Он состоял из трёх полок, разделённых перегородками на четыре части, и так же, как планки с крючками, ровно на три четверти заполнен книгами и тетрадями.

У стены напротив стеллажа почти до потолка возвышался нормальный, то есть деревянный двустворчатый шкаф с антресолями. Дверцы его закрыты, но что-то мне подсказывало, что внутри он тоже как-то поделен на четыре части.

В углу слева от входа расположили умывальник. Немного огорчало, что раковина с краном всего одна, а не четыре, но радовал именно кран, а не наливное приспособление, а так же труба под раковиной, уходящая вглубь стены, вместо ведра.

На полочке чуть сбоку от умывальника аккуратным рядочком расставлены туалетные принадлежности. Не стоило бы упоминать, что и она чётко разделена на четыре части, если б не показавшийся мне оригинальным способ, с которым это было сделано. Части полки покрасили в четыре цвета – белый, оранжевый, зелёный и фиолетовый, а на них располагались коробочки и стаканчики соответственно той же расцветки. Выглядело всё в целом очень красиво и умненько.

Я перевёл придирчивый взгляд на потолок, когда паренёк, открывший двери, наконец, нарушил молчание:

– Ты и взаправду терпелив, хотя совсем ещё малец. Наверно, только поступил?

Моё внимание привлекла круглая матовая выпуклость в центре, я не мог сразу понять, зачем её там устроили, ровный потолок смотрелся бы лучше. Хотя ещё как сказать, только выпуклость эта и смотрелась, а сам потолок в разводах, хорошо ещё, что без паутины. Интересно, когда его белили последний раз?

- Никогда бы не подумал, что в терпеливые можно пролезть по блату! – фыркнул парень.

«Может его и вовсе не белили», - думал я. - «А красили? Вон, кажется, облупилась краска».

- Как ты здесь оказался? – вкрадчиво спросил пацан.

«Нет, всё-таки белили», - решил я, присмотревшись. - «В белила добавляют специальную эмульсию, чтоб цвет получался без полос, но смесь недолговечна…»

- Видишь ли, Олакс, - мальчик заговорил ещё доброжелательней. - Здесь все живут по правилам, и по правилам ты должен отвечать на мои вопросы.

Я удостоил его рассеянным, немного удивлённым взглядом, подумав:

- Прям должен? А с чего это вдруг?

Мне подумалось, что неспроста другие мальчишки не сказали ни слова, это очень похоже на игру в молчанку. Например, обмолвившись, я проиграю и действительно что-то должен буду сделать по правилам, а этот щегол «водит» и «тупо пытается меня развести на базар», как говаривали солдаты в замке. Он верно истолковал мой взгляд и чуть повысил голос:

– Ведь даже у терпенья Шуи есть пределы, а мы пока лишь учимся…

Я зевнул, мне этот разговор начал надоедать. Угрозы – фи! Вот что ему мешает спокойно представиться, объяснить эти правила, коль они так важны? Ну, его проблемы – ширина комнаты позволила обойти его фигуру, пройти к кровати с не застеленной койкой на верхнем ярусе.

Я положил стопку с бельём на тумбочку под планкой с незанятыми крючками, открыл – так и есть, тумбочка свободна. Поставил туалетные принадлежности, закрыл, на крючки повесил полотенца, а постельное бельё пока просто забросил наверх – стелить не к спеху.

- Постель нужно сразу застелить, - вмешался разговорчивый пацан.

Я пожал плечами, соглашаясь – наконец-то первые слова по делу. Легко залез наверх по решётке кроватных спинок и принялся стелить. Первым делом вдел одеяло в пододеяльник, сложил, надел наволочку на подушку и сосредоточил их вместе с покрывалом с одного краю койки, а с другого начал стелить простынь, подворачивая её под матрац.

Почувствовав, как затряслась кровать, я поднял голову и увидел, что на спинку кровати залез конопатый парень из пары молчаливых жильцов. Он молча взялся за край простыни, очень кстати, я начал действовать уверенней.

Однако с другого края мешались подушка и одеяло. Я оглянулся посмотреть, когда же уткнусь в них задней частью, а увидел, как оказавшийся на другой кроватной спинке пухлощёкий пацан подаёт вещи разговорчивому, и тот принимает их с угрюмой моськой.

Ха! Не всё потеряно в нашем королевстве, как любит говорить экономка Мила. Передав вещи, парень спрыгнул, уступая мне место. Далее я только принимал сначала одеяло, потом покрывало, разворачивал, перебрасывал одним краем первому мальчишке, и вдвоём мы быстро всё застелили. Последней я немного торжественно, как победный флаг, водрузил на место подушку и спустился оценить, как смотрятся результаты со стороны.

Ребята секунду полюбовались безупречно застеленной койкой, одобрили - конопатый и круглощёкий впервые мне улыбнулись и вернулись за стол к своим занятиям, а давешний оратор, сохраняя серьёзность, подошёл к полке.

– Читать умеешь?

Вопрос мне показался странным, и я ещё не был уверен, что, вообще, стоит ему отвечать. Он обернулся ко мне, вздохнул.

– По правилам разрешается отвечать на мои вопросы. Можешь быть уверенным, что мы никому не передадим твои ответы. Скажи, пожалуйста, ты умеешь читать?

«Ага», - подумал я сразу. - «Всё-таки разрешается отвечать, а не должен! Ладно».

- Да, - признался неуверенно – а вдруг и за этим вопросом кроется подвох?

- Держи, - парень взял с полку книжку с забавным котом в сапогах на обложке. - Пойдём за стол.

Я взял книгу, и он, видимо, сразу обо мне забыв, прошёл к своему месту. Я охотно последовал его совету, уселся на свободный стул рядом с ним. Ребята уткнулись в книги и тетради, ничего не замечая.

Первым делом я сунул нос посмотреть, чем это они заняты, и немного в них разочаровался. С таким сосредоточенным видом могли бы заниматься чем-нибудь посерьёзней начертания непонятных каракулей. Например, у «оратора» в тетради я прочитал: «А» большое умножить на «ха» маленькое с маленькой двоечкой над ней и с боку, потом прибавить большое «Вэ», умноженное на простое маленькое «ха», потом прибавить большое «Сэ», и, самое смешное, уже был дан ответ – всё это равно нулю. Полный же бред… или это магия? Пацаны, вроде бы, обычные, может, всего-то на год-два старше меня. И на книжке у него написано непонятное «Алгебра»… наверное, так называется магический раздел?

Оставалось только надеяться разобраться в своё время, парни ясно дали понять, что вопросы здесь, как минимум, останутся без ответов, если не приведут к более печальным результатам. Я открыл книгу и углубился в уже читанную историю младшего сына, получившего в наследство волшебного кота и пару сапог.

Я успел перечитать её на два раза и тщательно рассмотреть все картинки, когда раздались гулкие удары в колокол. Звук шёл будто бы отовсюду, но все мы почему-то непроизвольно посмотрели вверх. Ну, правильно, подумал я, не в подвале же повесили колокол. Едва затих гул, ребята закрыли тетради и книги, мой сосед отобрал у меня сказку, сказал:

– Теперь пойдём.

Книжки с тетрадками они поставили на полки и направились на выход. Я вышел следом и немного растерялся – в коридор из всех зелёных дверей выходили серьёзные мальчишки. Ситуация мне показалась бредовой – пацаны не сломя голову, не в припрыжку, просто ногами спокойно шли и даже не орали! Немного напуганный я старался держаться поближе к своим.

Мы прошли по известному уже коридору, потом вниз по лестнице и снова по коридору. Сразу за входом в «Зал смирения» коридор заканчивался большими, теперь гостеприимно открытыми дверями. За ними вдоль стен справа и слева стояли умывальники, к которым степенно подходили ребята.

Меня снова удивило, что никому и в голову не пришло, что под одним краном руки можно вымыть вдвоём, а то и вчетвером. Несмотря на это вскоре настал и наш черёд умываться. Соседи по комнате пропустили меня вперёд. Вообще, руки я мыл недавно, кажется…

В любом случае раньше никогда не стремился делать это слишком уж часто, но тут с удовольствием умылся, только чтобы, как все, оторвать от рулона бумажный лоскут и с интересом посмотреть, как он впитывает влагу. Оказалось, что неплохо впитывает, я для проверки даже умылся ещё раз.

Мои ребята спокойно ждали, пока я наиграюсь, в их глазах мелькнули смешинки, но ни тени раздражения. Я смутился и, так же стараясь сохранять спокойное лицо, подождал, пока умоются они.

Наконец, мы прошли в столовую, а что там будет именно столовая, нетрудно было догадаться по умывальне – ни в одной молельне перед благодарением руки мыть не заставляют, да и, вообще, обычно сначала кормят, а уж потом приходит время благодарить, если было за что.

Столовая отличалась от привычных мне помещений такого рода. В обширном зале вместо длинных общих столов стояли небольшие столики с четвёркой табуретов каждый. Двое моих соседей сразу заняли ближайший свободный стол, причём задвинув пока пустые табуретки, а разговорчивый попросил, - помоги, пожалуйста.

Я встал с ним в небольшую очередь к окошку, от которого отходили «смиренные» мальчишки с подносами в руках, многие уже кушали – неудивительно, они живут к столовой ближе всех. Я сразу заметил, что «смиренные» ели по одному, выбирая любые свободные места, и старались не очень задерживаться.

Причину такой торопливости я узнал довольно быстро – дело в том, что кроме «смиренных» и «терпеливых» в столовку заявились ещё и, по всему судя, «в конец оборзевшие». Плечистые, рослые пацаны подходили после всех, тоже по одному, но в очередь не становились.

Я просто растерялся, когда на моих глазах «смиренный» мальчишка только переставил тарелки с подноса на стол и уже садился на табуретку, а первый такой деятель походя выбил из-под него сиденье, небрежно спросив, - уже поел? Тогда поставь стульчик ровно.

Пацан поднялся сам и поставил табурет, нахал уселся.

– Что надо сказать?

- Спасибо, - пробормотал «смиренный».

- Пожалуйста, - ответил отморозок и спокойно начал есть.

Неужели парень уйдёт голодным? Он остался стоять рядом и ждал чего-то. Тут как раз подошла наша очередь, мой спутник сказал:

– Четыре порции, пожалуйста.

Полная моложавая женщина в белоснежном халате и с такой же косынкой на голове, по-доброму улыбаясь, поставила перед нами два подноса, наполнила и поставила четыре тарелки с гуляшом. Рядом с окошком стоял столик со стаканами компота и корзина с хлебом, в отдельной коробке лежали ложки. Мы догрузились недостающим, и пошли к своим, по дороге я бдительно поглядывал по сторонам.

Ребята помогли расставить тарелки, мы выдвинули испод стола табуретки, уселись и взялись за ложки. Ели молча, каждый был занят своими мыслями. Тушёная с мясом картошка пришлась мне по вкусу, но я не забывал поглядывать по сторонам и заметил одобрительные взгляды соседей – они почувствовали и оценили мою настороженность и решимость.

Признаться, я продолжал наблюдать за тем пареньком, что чего-то ждал, пока нахал ел его ужин. Неужели он надеялся, что тот что-то ему оставит? Мне самому стало стыдно от собственного предположения, тем более я ошибался, тот доел всё, выпил компот, встал, уронив табурет, и пошёл к выходу.

Паренёк снова поставил сиденье, собрал на подносе стакан и грязную тарелку и заново встал в очередь. Вскоре за ним встал другой пацан с подносом, потом ещё один – не представляю, как я умудрился просмотреть, когда у них отобрали ужин?!

А может, ничего у них не отбирали, они сами отдали? Я оглядел зал и заметил ещё парочку стояльцев. «Ну и порядочки»! – я почти расстроился, но тут вовремя в столовую вошли двое припозднившихся крепких парней постарше.

Они, непринуждённо разговаривая, совершенно игнорируя очередь, прошли к окошку, получив полные тарелки, даже сказали «спасибо» и расположились за ближайшим свободным столиком. «Хотя бы парочка нормальных нашлась», - подумал я облегчённо, допивая компот. В это время подошла очередь первого парня с пустой тарелкой, он протянул её в окошко и сказал просто:

– Добавки, пожалуйста.

Я чуть не подавился остатками компота, оглянулся на своих ребят, как бы говоря:

- Нет, вы это видели?!

По их скучающим взглядам стало ясно, что видели это они не единожды, что оно им уже порядком надоело, и что ждут только меня.

- Наелся? Добавки не хочешь? – участливо спросил, по-моему, слишком даже разговорчивый пацан.

Я смутился, угрюмо замотал головой.

Ребята и не думали насмехаться, они просто дали мне возможность всё хорошенько рассмотреть, а убедившись, что я всё понял, принялись спокойно составлять посуду на подносы. Я поступил по их примеру, мы вместе отнесли их к особому окошку для грязной посуды, и пошли к себе.

***

В комнате ребята деловито расселись за столом, однако, не взяв с полок ни тетрадей, ни книг. Я замешкался в недоумении, все трое обернулись ко мне, будто бы только заметили.Смотрели немного насмешливо, но больше участливо, конопатый даже склонил голову на бок, подставив под щёку ладонь. Наконец, «болтливый» мальчишка сказал:

– Присаживайся, Олакс, будем знакомиться.

Я осторожно присел на краешек стула, сразу не поверив, что со мной будут разговаривать по-человечески. Они ведь всё время до этого ясно давали понять, что факт моего проживания здесь ещё не даёт мне повода надеяться на знакомство с этими особенными мальчиками. Оратор же продолжил, как будто ничего особенного не происходило:

– Меня зовут Толли, этого в веснушках Ардом, а вон тот Хайк.

Парни подтвердили его слова кивками и улыбками, я счёл долгом сказать:

– Олакс Лавэр, сын Сержа Лавэра, внук сэра Омунда.

- Угу, конечно-конечно, мы все тут слышали про Лавэров, тем более про сэров Омундов, - усмехнулся Толли. - Впрочем, благодарю за информацию. Как-нибудь потом расскажешь подробнее, а сейчас немного о том, что происходит сию секунду. Сейчас у всех свободное время до отбоя. Ты можешь спуститься в Зал смирения на вечернее благодарение, а потом поиграть с другими хорошими детками на лужайке.

- А вы? – я почувствовал их неприязнь к «хорошим деткам».

- Где твой поводок? – неожиданно сказал Ард, а я уже и не надеялся услышать его голос.

- В кармане, - пожал я плечами.

- Тебе придётся его надеть, - участливо заговорил Хайк. – Заметь, добровольно надеть. Ты его можешь потом снять и никогда не носить, это неважно…

- Сразу после прогулки подойди к толстому Такону и попросись в смиренные, сюда тебе лучше не возвращаться, – расставил все точки Толли.

- Ну… не сказать, что мне так уж приглянулись ваши рожи, чтоб я стал по вам скучать, - проговорил я раздумчиво, оглядывая их по очереди. – Но меня что-то не тянет к хорошим деткам. Может, они и вправду хорошие, чёрт их знает – у нас в замке таких не было.

- Ха-ха-ха! – заржали эти трое, я даже слегка испугался, настолько невозможно серьёзными они показались мне с самого начала.

- И я не могу сказать, что особенно рад твоему решению, - насмешливо церемонно заговорил Толли. - Твоя рожа тоже не особенно располагает к ежедневному созерцанию. Но пусть – хорошо, главный вопрос решён. Теперь к частностям. Ты, наверное, удивился, что пацаны молчали?

- Ну, - я пожал плечами. - Подумал, что терпеливые… или больные.

- Хм, больные! – заулыбался Ард, качая головой.

- Это правило заведено у терпеливых издревле, – пустился в объяснения Толли. – Мы тут дежурим по очереди, так вот от подъёма до начала свободного времени говорить позволено одному дежурному, остальные могут только отвечать на его вопросы…

- Или не отвечать, - прыснул Ард.

Толли покраснел, но нашёл в себе силы сказать:

– Да, или не отвечать. Нарушивший правило становится дежурным на этот и следующий день. Извини, Олакс, если б ты сказал или спросил что-нибудь, это тебе ничем не грозило – тебя б не назначили дежурным…

- Никогда. С тобой бы просто никто не стал разговаривать, - серьёзно уточнил Хайк.

Мне положительно везло на серьёзных пухлощёких и курносых деятелей с насмешливыми глазами – я б растерялся от такого сочетания, не встреться мне до этого Бени.

- В общем, ты молодец, Олакс, и прости нас, - смутился Хайк. – Мы действительно подумали, что тебя решили подселить к нам по протекции или ещё как-то. Ну, не может быть терпеливых первогодок!

- Мы все были смиренными, - угрюмо в стол проговорил Толли. - И носили эти чёртовы шнурки!

- А что ж вы мне говорили, что если я надену…

Ард заговорил горячо:

– Здесь всем вяжут поводки, просто однажды кто-то его снимает, а кто-то так и бегает…

- Или того хуже – снова вяжет сам! – Зло процедил Хайк, - чтоб не терпеть, не бояться, ни о чём не думать!

- И о чём нужно думать? – мне уже поднадоела эта, видимо, больная для них тема.

- Хм. Сложный вопрос, - в чём-то засомневался Толли. - Вообще-то, об этом ты должен узнать только к концу первого года постижения.

- Ага, - хмыкнул Ард и продолжил ехидно. - Узнать, что можно, оказывается, жить без смирения, без поводка… да он уже без шнурка и смирения сидит здесь и слушает нашу ахинею!

- Ладно, Олакс Лавэр, сын Сержа Лавэра, внук сэра Омунда, - торжественно печально решился Толли. – Ты уже знаешь, что являешься наследником отцовского лена?

- Папа сказал, что из меня может вырасти наследник, - я внёс поправку.

- Существенное уточнение, - угрюмо кивнул Ард. – Всё просто – ты, я, все мы заложники. Если твой папа сохранит лояльность герцогу, ты унаследуешь лен.

- А если… - честно говоря, я никогда не мог ручаться за собственного отца, впрочем, как и вы, дорогие читатели.

- Тогда не унаследуешь, - сухо ответил Ард. – А что тебя в этом случае ждёт, можно лишь догадываться, прецедентов пока не было.

- А если я не желаю??? – воскликнул я сгоряча.

- Уходи, - пожал плечами Хайк. - Здесь никого не держат насильно. Если тебе всё равно, что ты никогда не станешь владельцем…

- Самое лучшее, кем ты сможешь стать – это наёмником, - спокойно объяснил Ард. - Но, скорей всего, тебя ждёт участь разбойников – петля.

Мне ещё раз припомнился Бени, не зря ж папа говорил о нём, как о последней надежде. Что ж, в принципе ничего особенно страшного мне не грозит, и даже хорошо, что здесь не держат насильно. Осталось выяснить, зачем тут оставаться, я спросил:

– Ясно. Что я получу, став наследником?

- Это тоже зависит от тебя, - Толли охотно принялся рассказывать. – Во-первых, ты можешь унаследовать лен, вернуться в свой гадючник…

Я при этих словах поморщился, но гримасу мою поняли неправильно.

- Или остаться здесь, для этого ты должен будешь отказаться от прав в пользу Инквизиции или герцога. Ни монахов, ни эльфов не интересуют наши хижины на болотах, скорей всего, тебя направят домой наместником или управляющим. Но если ты сам сможешь себя проявить, есть возможность занять должность в епархии, для начала станешь кандидатом в послушники…

- Как Фидич? – вырвалось у меня.

- Конечно, – кивнул Ард. – Как Шуи, Такон, Крайк…

- Крайк – наставник следующей ступени, - пояснил Толли. - Это пока неважно, просто пойми, что все наставники когда-то так же учились здесь, а затем стали кандидатами в послушники.

Я продолжал морщиться, и Хайк шутливо хлопнул меня по плечу.

- Да перестань! Инквизиция управляет не только нашим колледжем, да и не в одних колледжах дело – иные послушники живут не хуже эльфов, кстати, с ними вместе в одном районе, посещают одни с ними салоны, водятся с эльфийками… Видел эльфиек? – подмигнул Хайк. - То-то!

- Ну, а если совсем на голову дурной, - усмехнулся Толли. - Дари лен герцогу и поступай на службу в человековское войско. Скучно не будет – солдаты герцога постоянно заняты отловом разбойников и принуждением к лояльности строптивых владетелей…

- Но вы ж говорили, что прецедентов не было! - тут же заметил я.

- Олакс! – Толли вновь сокрушённо покачал головой. – Да какие ж владетели ради признания прав отправят детей в заложники? Такие, если проявляют строптивость, значатся в ведомостях как разбойники. Но есть и владетели, у которых для подтверждения своих прав достаточно мечей и копий.

Мне стало обидно, и я не сдержался.

- Да что вы всё только про отцов? У меня дедушка сэр Омунд, а мама вообще ведьма!

Ребята замолчали, поджав губы. Хайк сказал сурово:

– Дружище, никогда и нигде не повторяй то, что мы тут толком не расслышали. Инквизиция, знаешь ли, занимается не только колледжами…

- И в колледжах её интересуют не только наши успехи, - добавил Ард со значением.

- Но как же магия? – я не понял их настороженности. - Разве нас не будут ей обучать?

- Будут, конечно, - Хайк скривился, как от кислого. - Да я тебе и сам сейчас всё расскажу…

Я оторопело открыл рот.

- Есть магия света, ею владеют только эльфы, для человеков она непостижима, - продолжил парень, ничуть не смущаясь. - Вся остальная – магия тьмы, ею занимается Инквизиция, а с ней лучше не связываться.

- Остальное – несущественные детали, - присовокупил Ард, усмехнувшись.

- Но чему-то учить всё-таки будут??? – воскликнул я.

- Будут, - согласился Хайк. – Завтра с утра мы все отправимся в колледж, здесь только кампус заложников. Мы пойдём в свои классы, а тебя сначала отведут на тестирование. Тебе лучше всего будет попасть в младший класс, а для этого запомни – ты не умеешь ни писать, ни читать...

Он деловито уточнил, - до десяти считаешь?

- Да хоть до тысячи! – сказал я небрежно.

- Молодец! – похвалил он. - Мой тебе совет – остановись на семи.

«Как частенько говаривал незабвенный Найджер», - припомнилось мне.

Коменданта дураком не назовёшь, да и парни выглядели умниками, я решил последовать совету стольких умных людей.

***

Я верно догадался, что на этом объяснения закончены, остальное мне предстоит познавать самостоятельно. Толли задал общий вопрос. – Кто хочет быть завтрашним оратором? - Не дождавшись ответа, с меня начал считалку с каждым словом переводя по часовой стрелке указательный палец с одного на другого:

– Прыг, скок, чик-чирик, твой черёд водить, старик… ой!

- Обсчитался, братец? – Хайк изобразил искреннее сочувствие. – Забыл, что нас теперь четверо?

- Да кто ж знал, что принесёт вот этого вдобавок?! – возмутился Толли. – Это нечестно! Старая считалка на восемь, а надо, чтоб не делилось на четыре…

- Вот завтра и придумаешь новую, раз сегодня поленился, - ухмыльнулся Ард. - А то моей в обед сто лет…

- Только старую не забудь, - Хайк с сомнением посмотрел на меня. - Может снова пригодиться.

- Ладно-ладно! – проговорил Толли с обидой.- Подумаешь! Вот посмотрим ещё…

Я чётко понимал, что виноват в ошибке только он сам, и так же мне было ясно, что винить в ней он будет кого угодно, только не себя. К тому же мне действительно стало перед ним неловко.

- Толли, не обижайся, хочешь, я буду оратором?

Толли зло прищурился на меня, но не увидел ни тени усмешки, захлопал ресницами, словно собрался заплакать, наконец, потупившись, глухо сказал:

– Не надо. Вообще-то, я сам виноват… спасибо, Олакс.

Наступила странная неловкая тишина. Я ждал от парней что-нибудь наподобие «ну вот видишь!»,но они, кажется, боялись сказать хоть что-то, что могло быть так воспринято. За окном быстро смеркалось, в сгущающихся сумерках сама собой засветилась выпуклость на потолке. Я, задрав голову, не сдержался.

– Вот это да!

Эти особенные ребята засмеялись, Толли сходил к полкам, принёс большую коробку.

– Теперь будем играть вчетвером, здорово! Так будет веселей!

Он открыл крышку, вынул и развернул расчерченный и разрисованный лист.

– Это секретная эльфийская игра «Мана-полис»! Вот смотри, это поле, - он принялся водить пальцем по листу. - Тут одна центральная клетка, четыре угловые, четыре узловые в серединах каждой стороны, по 12 колдовских клеток на каждой из четырёх сторон и двух поперечин. А это наши вайзеры.

Парень раздал нам фигурки каких-то бородатых стариков с посохами, в плащах и остроконечных шляпах. Мне достался зелёный, Арду синий, Хайку жёлтый, а Толли серый. Ард и Хайк тем временем разложили по клеткам поля карточки с такими же картинками – деревья на деревья, корабли на корабли и так далее. Толли продолжал рассказывать:

– Кидаем по очереди пару кубиков, и насколько выпало, передвигаем по клеткам своих вайзеров. На перекрестиях, если выпал чёт, идёшь прямо, нечет - направо, а если встал прямо на узловую клетку – до того, как бросишь кубики, можешь сам выбирать куда ходить. Ещё на узловых тебе полагается, если угадаешь чёт или нечет, маны, сколько выпадет на кубиках, помноженное на сто. Вообще всем сначала раздаётся свитков на 2000 маны, да за каждое прохождение через первую клетку дают по 200.

- А зачем она? – задал я логичный вопрос.

- Любую обычную клетку можно заколдовать за ману, и она станет твоей, тебе полагается её карточка. Если клетка уже заколдована, ты можешь переколдовать её у хозяина за двойную цену и поставить на неё вот такой камушек.

Он показал мне простую стеклянную бусинку.

Ард подключился к объяснениям:

– Если не хватает манны, или ты не хочешь переколдовывать, платишь владельцу откуп. За отдельную клетку десятину, за набор из трёх смежных четверть, за сторону в шесть клеток половину.

- А если не хватает на откуп, освобождаешь свои клетки, выставляешь карточки на продажу. Торг начинается с половины цены, забирает, кто предложит большую цену, – продолжил Хайк. – Или вылетаешь из игры, если никто не купит карточку, тогда все твои клетки станут свободными. Есть ещё пара-тройка моментов, мы тебе объясним их в процессе. Ты играешь?

Правила показались мне несложными, я сказал, что мне всё ясно, и мы приступили. Тогда я впервые получил наглядное представление о теории вероятностей – на каждом «узле» моего вайзера могло унести вправо на нечет. Чёт выпадал чаще, но, как правило, когда мне особенно нужен был нечет!

Пройти через первую клетку оказалось делом нешуточного везения, а других поступлений маны игра не предусматривала – встать на узел или угол и угадать чёт или нечет было и вовсе настоящим чудом, одному мне повезло за всю игру, наверное, как новичку.

Я накрепко усвоил что, если не хватит свитков маны, игра для меня скорей всего сразу закончится, поэтому заколдовывал я только свободные клетки. Едва себя сдерживал, чтобы не разрушить «тройки» ребят, меня останавливала только цена – за одну из набора нужно было отдать не двойную, а четверную цену. А за клетку из двойной тройки восьмикратную! Парни же явно теряли терпение, начали горячиться, на игровом поле заблестели бусинки.

Наконец, Хайк первым призадумался, какую карточку поставить на торги. Те, что он набрал по две подряд, было жалко, а те, что по одной, опасно. Он решился выставить одинокого «лодиора», Толли сразу сказал:

- Беру!

Я промолчал, Ард проговорил:

- Удваиваю.

Толли торопливо проговорил:

- Тройная цена.

Я хотел подлить масла в огонь, но Толли объяснил, что по правилам, промолчав, я спасовал и в этих торгах не участвую. Ладно, меня, в принципе, устраивал любой их исход. В результате Хайк немного поправил дела, Толли преисполнился надежд на приобретённый «лес» из трёх деревьев, Ард нахмурился, а я принял самый деревенский вид, будто ничего не понял.

Мы продолжили в очередь кидать кубики, шуршать свитками, торговаться – игра захватывала, в голове зашевелились коварные планы, расчёты… и как-то вдруг я ощутил на себе изучающие взгляды.

Многие мои читатели уже открыли в себе это наше родовое свойство – азарт не делает нас безрассудными, напротив, обостряет чувствительность, как страх, его обратная сторона. Тогда же я без особого труда сложил две очевидности – ребята точно играют не впервые, давно уже придумали и опробовали всяческие системы и стратегии, единственный для них незнакомый фактор – это я. Все они, без сомнений, наслаждались игрой, но каждый в отдельности внимательно следил за мной, стараясь не обнаруживать интереса.

Вообще-то, догадка только сформировалась у меня в голове, и не успела она перерасти в уверенность, как я тут же каким-то образом выдал себя. Ощутил я это просто по резкому изменению игровой ситуации – оказалось, что они во многом поддавались, давая мне возможность подольше оставаться на плаву. Как только я это понял, так и церемониться со мной перестали – с каждым моим ходом положение только ухудшалось, и я совсем не удивился, что никто не захотел покупать мои карточки, когда пришлось выставлять их на торги.

Мне было немного обидно, но с другой стороны я сполна воспользовался возможностью оценить игру со стороны, перестала мешать заинтересованность. Ребята очень кстати перестали обращать на меня внимание, и я со скучающей миной следил за развитием игры.

Особенно забавляла их готовность идти на завуалированные обмены, вступать в альянсы, главное – не дать выиграть лидеру, не остаться против сильнейшего один на один. Не скажу, что склонность разумных объединяться против общей угрозы стала для меня открытием, просто в игре многие такие особенности разумных представали наглядно, во весь рост – в игре им не требовались моральные обоснования.

У меня впервые шевельнулась идейка сыграть с парнями во что-нибудь подобное на настоящие деньги, как бы они себя повели, если бы играли не на фантики? Впрочем, к тому моменту я уже успел соскучиться – стало ясно, что мальчишки слишком привыкли играть втроём, до четвёртого им нет никакого дела, и для меня пока лучшая позиция не вмешиваться, не мешаться, побыть незаметным, не замечаемым.

К моему облегчению, игра прекратилась сама – неожиданно откуда-то сверху заиграли на флейте приятную мелодию, Толли скривился. – Ну вот, опять не доиграли! – обернулся ко мне, - это сигнал, что через десять минут выключат свет. Пора умываться, чистить зубы и укладываться.

Дружно собрали игру в коробку, Толли отнёс её на полку, подпёр дверь полешком и встал в очередь к умывальнику. Едва мы успели занять места в постелях, выпуклость на потолке плавно потухла. В голове роились мысли и впечатления, незаметно превратившись в затейливый сон.

Что мне снилось, я, конечно, в целом не помню, запомнил только финал того сна – внезапный горный обвал с грохотом и непонятным треском. С недоумением – что ж такое затрещало – я и проснулся. В глаза бил яркий свет со стороны дверей. Раздался резкий неприятный голос:

– Так, кто тут опять заперся? Хайк, Ард, Толли, а это кто? Назовись!

- Ты не можешь его спрашивать, Гро! Это наш новенький, Олакс! – решительно заявил Толли. - Здесь тебе ответить может только дежурный оратор!

Я и сам хотел спросить, что ещё за Гро? Какого лешего ему тут понадобилось среди ночи, он совсем обалдел?! Свет бил в глаза, но я всё-таки разглядел в распахнутых дверях кряжистого парня с фонарём в руке и второго за его плечом.

- Ну и пусть не отвечает, это не помешает мне спрашивать хоть до утра! – издевательским тоном сказал Гро. - Итак, отчего ж ты, дикая дрянь, не явился благодарить Мудрость богов за то, что они всё ещё терпят твоё существование?

- У нас прихватило животы! – ответил за всех Толли.

- И вот из-за таких засранцев я должен тратить драгоценное время сна, чтоб только удостовериться, что вы ещё не удрали и не передохли! – возмущался нахал.

Его спутник заметил вполголоса:

– Ну, удостоверились, и ладно.

- Так тебя никто и не держит, - обернулся Гро. - Иди дальше!

Он продолжил разглагольствовать:

- А мне, может, хочется поговорить с Олаксом. Мне, может, интересно, кто тут такой умный запирает двери? Главное – зачем? Что это они тут поделывают, о чём никто не должен знать?

Он внезапно спросил вкрадчиво:

- Олакс, тебя, наверно, обижают тут втихаря?

Я едва подавил протестующий возглас. Гро продолжил тем же тоном:

– Наверное, ты боишься признаться? Тебя угрожали? Не отвечай, я знаю…

«Ну и хрен с тобой, знай себе на здоровье!», - подумал я, улыбнувшись.

Он тут же прицепился:

– Что это тебя развеселило? Может быть мои слова?

Я отчётливо кивнул. Гро подошёл к моей кровати.

– Может, ты смеёшься надо мной?

Я демонстративно зевнул, дескать, надоел уже, спать охота. Во мне крепла уверенность, что всё это спектакль, и только для меня он в новинку. Да и то, не очень-то впечатляет. Ну, как так? Столько слов и ни одного самого символичного подзатыльника, не говоря уж о чём-нибудь серьёзном!

- Переигрываешь, Гро, - подтвердил мою догадку его спутник. - Пошли пересчитывать остальных.

- Ладно, спокойной ночи, - нормальным тоном сказал тот и направился вслед за напарником.

Из коридора донеслись голоса:

– Всё-таки я вышиб им дверь с одного удара, тебе шпала! Подставляй башню!

- Ой! Но разговорить щегла ты не сумел, хоть и хвалился! Надо было ловить тебя на слове! Тогда бы ты…

Толли прикрыл дверь и вновь подпёр её поленом, дав краткие пояснения:

– Так у нас обычно заканчивается день, это просто традиция. Мы ж не ходим на благодарение, вот дежурные по кампусу и проверяют, все ли на месте.

Меня подмывало спросить, зачем же они тогда подпирают двери? Наверное, это тоже игра. Или традиция. Или протест? На этой мысли закончился мой первый день в королевском колледже.