Фёдор Годунов. Южный ветер

Пролог

10 февраля 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Ну что, казак, понравилось тебе в гостях у почтенного купца? — пожилой, заросший жёсткой, покрытой серебристым налётом щетиной черкес недобро оскалился, показав крепкие, крупные зубы. — Небось спина от полученного угощения до сих пор чешется?

Андрий не ответил, продолжая притоптывать озябшими ногами по влажной щебёнке, молча забросил в рот оставшиеся от трапезы крошки. Большая ячменная лепёшка с куском козьего сыра были проглочены в один присест и голода совсем не утолили. Но на сытную трапезу, попав в неволю, рассчитывать не приходилось. И так повезло, что кетиб (помощник купца), по-видимому, был так обрадован благополучным прибытием в порт корабля, что, приняв предложение реиса (капитана судна) отобедать с ним, не забыл и о невольниках.

— Да чему там чесаться, Азамат? — несказанно удивился Митар. Молодой валах, пользуясь редкой минутой безделья, обхватив руками потрёпанный суконный бушмет, прячась от холодного ветра, прислонился спиной к набитой тюками мажаре (длинная четырёхколёсная телега). — Ираклий его и не бил почти. Так, для порядка, пару раз по спине плетью прошёлся, чтобы, значит, новый раб понял; шутить тут с ним никто не будет. То дело привычное.

Андрий с валахом был полностью согласен. Нет, те удары плетью, которыми во время разгрузки требаки (двухмачтовое грузовое судно) обрушил на него хмурый кетиб, особого удовольствия юноше не доставили; спина до сих пор при каждом неловком движении острой болью отзывалась. Но бил его Ираклий без огонька, с откровенной ленцой, просто потому, что новенький хозяйскому «псу» под руку подвернулся. Иной раз батько, осерчав на проказы непутёвого сына, мог и посильней плетью отходить.

Другое дело, что проклятый Богом грек их в этакую стыль своего возвращения дожидаться оставил. Сильного мороза в порту черноморского города Кефе не было, но стылый, порывистый ветер, что налетал резкими порывами на город через седловину между Тепе-Оба и Лысой горой, пробирал до самых костей. Потому и так пустынно вокруг. Кто в этакую холодрыгу без веской на то причины к морю сунется? Тем более, что зимой в Чёрном море навигации нет. Разве что мелкие рыбацкие судёнышки неподалёку от берега крутятся да редкий безумец навроде нынешнего капитана вдоль побережья с товаром приплывёт.

— Но это не значит, что он тебя и дальше жалеть будет, — дыхнул белой изморозью Азамат. — Если что не так, враз всю кожу со спины спустит, а будет бузить, так и вовсе до смерти засечёт. Не по нраву ты, Андрий, почему-то греку пришёлся. А, значит, в оба гляди; оплошки не простит. Не любит Ираклий христиан, даром что сам вашему богу молится.

— Тут христиане пострашней мусульман будут, — вполголоса пробурчал Фрол, последний из четырёх рабов посланных вслед за кетибом Ираклием на разгрузку корабля. — Что греки, что армяне, словно псы бешеные.

— А почто так, дядько Фрол?

К седому как лунь московиту, Андрий относился с большим почтением. Даром что старик, а силы в нём немерено. Тяжеленные тюки словно играючи таскает. Да и по всему видать — бывший воин. Глазами зыркает, будто саблей рубит, движения скупые, без лишней суеты, багровый шрам опять же через всю левую щеку и лоб тянется. И главное, хоть и держится старик всё время как-то особняком, на особицу, а сразу видно, что среди других невольников немалый авторитет имеет. Даже Азамат, обращаясь к нему, скалиться перестаёт.

— А потому, что сами под мусульманами живут, — оглянулся в сторону требаки старик. Впрочем, беспокоился Фрол напрасно. Кетиб с реисом укрылись пусть в крохотной, но защищающей о ветра каюте капитана и выходить оттуда не спешили. — А тем хоть какой бакшиш (взятка) поднеси, местных христиан и за людей почти не считают. Вон наш хозяин, купец Ионис Панатадинос, даром что на всю Кефе едва ли не самый богатый и к самому берлейлею Джафер-паше вхож. Турки на него всё равно как на пса безродного смотрят. И не скажешь поперёк ничего. Вот оттого они на нас свою злобу и срывают.

— Да то ладно, — невесело усмехнулся Митар. — То всё же греки, не свои. Вон, Азамата вместе с другими соплеменниками собственный князь в Тавани на базаре в рабство продал.

— Вон оно как! — Андрий тоже оглянулся в сторону корабля. Не наговорился ли Ираклий со своим соотечественником? Не спускается ли к трапа, чтобы погнать ленивых рабов в сторону хозяйского склада? А то уж больно интересный разговор пошёл. Он даже этот ветер треклятый ещё потерпеть готов. — У нас на Сечи за такое и кошевому головы не сносить. Сразу товарищи на сабли возьмут. А ты как в неволю попал, Митар?

— К нам татары тоже в набеги ходят, — мрачно процедил тот, явно не желая вспоминать былое. — Вот и меня угнали.

Юноша только покачал головой, дивясь, сколько же бед окрестным землям причиняют степняки. В какую сторону не взгляни, везде появляются всадники с притороченными к седлу арканами. Режут, жгут, угоняют скот и людей, не давая местным головы поднять, заставляя жить в постоянном страже, каждый день ожидая очередного набега.

Именно так под Брацлавлем и его батько с мамкой живут. С одной стороны татары арканами машут, с другой польские паны плетями по спине охаживают. Вот он и не утерпел, когда в прошлом году по хуторам пошёл слух о совместном походе запорожцев с московитами на Крым. Сбежал в надежде с саблей в руке себе свободу добыть да с крымчаками посчитаться. Вот только не долго его свобода продлилась. Он с десятком таких же молодых, решивших присоединится к походу будущих казаков, ещё и полпути до Сечи не одолел, как на рыскающий по степи отряд буджакских татар нарвался. С вырвавшим из седла арканом его воля и закончилась.

— А ты как здесь очутился, казак? — в свою очередь поинтересовался валах. — Люди сказывают, что тебя с караваном, что в Буджак ходил, привезли.

— Только не нужно нам сказки о неудачном походе как в прошлый раз рассказывать, — от массивной, чуть сгорбленной фигуры Азамата ощутимо повеяло угрозой. — Не был ты на Запорожье. И в бою не разу не был. Про то не ври.

Юноша хотел было возмутиться, начав отстаивать собственную, героическую версию пленения, но, встретившись взглядом с Фролом, поперхнулся собственными словами.

— Не был, — с трудом выдавил он из себя всего два слова.

— А, значит, и царского войска, что на Днепре стоит, тоже не видел, — сделал вывод Фрол. — Понятно.

— Что тебе понятно, Фрол? — начал горячится Митар. — Стоит там войско! И царь с польским королём тоже там. В зоолочёном шатре вместе с кошевым атаманом пируют! О том уже по всему Кефе говорят!

— Тише ты! — одёрнул валаха Азамат, настороженно оглядываясь по сторонам. Хоть людей в порту было не много, но если кричать да руками размахивать, сразу внимание привлечёшь. И оглянуться не успеешь, как-либо кто-то из стражников подойдёт, либо кетиб из капитанской каюты на шум выглянет. — Чего орёшь? Беду на наши спины накликать хочешь?

— Но московиты, и впрямь, на Крым большим войском идти собираются. И пушки на Сечь загодя притащили, — поднял глаза Андрий. Он уже понял, что именно ради этого разговора эта троица и таскала его за собой на все работы третий день подряд. — К нам ещё в начале зимы казак приезжал да о том сказывал. Говорил, что наш король с царём московитов союз против хана заключили и наш государь запорожским казакам в том походе участие дозволил принять. А вот про то, что и сам король тоже в поход пойдёт, про то не слыхивал, врать не буду, — вздохнул юноша, — но зато, тот же казак поведал, что сам пан кошевой атаман всех воинских людишек в поход сзывает, обещая в товарищество принять. Вот я и поехал.

— Не доехал, стало быть, — кивнул сам себе Фрол.

— Ну и что, что не доехал? — повеселел валах. — Главное, выходит, не врут люди. Собирается нынешней весной царь с казаками на Крым идти! Этакой силой они и без короля управятся!

— И чему ты радуешься, Митар?

— Как чему? — удивился тот, изумлённо смотря на старика. — Говорю же, слабы сейчас татары. Побьёт их царь московитов.

— Может и побьёт, — не стал спорить с валахом Фрол. — Войска у хана после прошлого набега запорожцев мало осталось. Отчего же не побить? Только нам то с того какая польза? Он же с татарами воевать идёт, а не с турками. А Кефе — турецкий город. Да и стены здесь крепкие. С наскоку не возьмёшь. Вот и думай теперь; сядет Джафер-паша в осаду, к нему по морю из Керчи и других городов помощь придёт. А там и султан войско пришлёт. И зачем царю всё это нужно? Ему бы ханство посильней разорить, чтобы у татар для набегов на Русь больше сил не было и всё; поход удался. Можно с богатой добычей обратно в Москву возвращаться.

— Выходит, не придут сюда московиты?

В голосе Митара было столько тоски и разочарования, что Андрий сразу понял; поверил валах старику. Не придут сюда ни московиты, ни запорожцы, ни литовцы с поляками. Не захочет грозный царь стачивать свои полки о стены города. Вон и Азамат ещё больше помрачнел, недобро косясь в сторону корабля. Там как раз толстопузый Ираклий из каюты вышел.

— Ладно, — зло протянул Фрол. — Позже о том договорим. А ты смотри, Андрий. О нашем разговоре помалкивай. Не то быстро о том Ираклию ведомо станет.

— Неужто донесут?

— А ты как думал? Среди рабов каждый третий у кетиба в послухах ходит. Многие годами здесь живут. Другой жизни уже не помнят, — оскалил зубы старик. — Да и не желают, — добавил он жёстко. — Привыкли уже. А доложит такой раб кетибу о крамоле, глядишь и послабление от хозяина выйдет.

Договорить получилось лишь через несколько дней, когда чавуш (надсмотрщик) послал их к закрытому фонтану за водой. Богатый кефейский купец, Ионис Панатадинос деньги считать умел и платить водовозам никакого желания не имел. Зачем, если дармовая рабочая сила есть? Потому и отправлялась каждое утро к одному из городских резервуаров запряжённая двумя быками телега с огромной бочкой.

— Мы решили к царскому войску из Кефе сбежать, — заявил Митар, стоило им выехать за ворота купеческого особняка.

— Это как? — опешил Андрий.

— Рыбацкую тартану (небольшое одномачтовое судно) угоним, — прошептал, оглянувшись по сторонам валах. — Есть у нас одна на примете. Только втроём с ней справится трудно будет. Пойдёшь с нами?

— Пойду, — горячо заверил Андрий.

— Но, смотри, казак, — привычно скривил губы Азамат. — Если догонят, лёгкой смерти не жди.

— А куда мы поплывём? — отмахнулся от угрозы Андрий. Уж лучше смерть, чем беспросветное рабство. Он тут чуть больше седмицы прожил, а кажется, что целая вечность прошла.

— К Гёзлеву, — пробурчал Фрол, понукая быков. — Лучшего места Годунову для высадки не найти. Там и искать его войско будем.

— Годунову? — не понял юноша.

— Русский царь, Фёдор Борисович, из рода Годуновых будет, — пояснил ему старик. — Как весть о высадке царского войска придёт, мы сразу и сбежим. Найдём царя, от всех рабов, что здесь маются, поклонимся.

Андрий даже остановился на мгновение, поражённый услышанным. Уже сам побег казался ему делом опасным и трудновыполнимым. Местные рыбаки свои лодки без надзора не оставляют. Как бы с боем на волю прорываться не пришлось и потом от погони удирать. И это при том, что он в морском деле не смыслит ничего и досель кораблей не водил. И сильно сомневался, что кто-нибудь из его сотоварищей это делать умеет. А им ещё потом долго вдоль берега мимо других турецких городов плыть (уйти в глубь моря не умея в нём ориентироваться было бы чистым самоубийством), с риском в любое мгновение нарваться на османскую галеру.

В общем, всё на что надеялся юноша, дав согласие на участие в побеге, это каким-то чудом избежать ждущие их впереди опасности и, добравшись до высадившегося в Крыму войска, примкнуть к запорожцам.

А тут к самому царю в ноги упасть задумали! Да кто же их к нему подпустит?

— А зачем нам ему кланяться, если он всё равно к Кефе своё войско не поведёт? Ты же сам говорил, дядько Фрол, что ему не с руки долго у стен города стоять.

— Долго не с руки, — оглянулся на Андрия валах. — А вот если с подходом войска рабы в городе восстание поднимут и ворота царскому войску откроют, то отчего же не привести?

— Уже сговорено всё, — подтвердил слова Митара черкес. — В городе будут нашего сигнала ждать.

— А разве царь будет нас слушать? — выдвинул ещё один довод Андрий.

— Нас с тобой может и не будет, — хмыкнул в ответ Азамат. — Тут ты правильно заметил. А вот Фрола не только выслушает, но, может, и поверит.

— Почему?

Андрий с подозрением посмотрел на старика. Скорее уж его стража к царю подпустит, чем Фрола. Уж больно тот на убивца похож.

— А это не твоего ума дело! — неожиданно вызверился Фрол. — Сказано тебе, выслушает, значит, выслушает, — старик отвернулся, показывая, что разговор окончен и тихо добавил сквозь сжатые губы: — Вот только как бы и голову с плеч заодно не снял.

Глава 1

11 февраля 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Экой ты весь растрёпанный, Феденька! — Мария весело рассмеялась, начав заботливо счищать снег с добротного, обитого волчьим мехом полукафтана. — Ещё и рукав на одёже порвали, лиходеи! И вольно тебе было самому в этакую потеху лезть?

— Ничего. Ужо им! — яростно затряс я обломком обдёрганной метлы в сторону снежного городка. — Ишь моду взяли, царя в сугроб толкать! Вот велю Матвейке Лызлову сыск учинить и всех в Сибирь сошлю, медведям усы крутить! Как думаешь, Никифор, справится этот урод с медведем?

— Эк ты его, Фёдор Борисович! Тоже мне, нашёл урода! (урод — в то время имеет значение красавец, от слова уродился), — зло фыркнул глава царской охраны, потирая ушибленный бок. Впрочем, Никифора бесился не с того, что и ему от заезжего бугая перепало, а потому, что меня от удара прикрыть не сумел. — Всё лицо после Божьей болячки (оспа) рубцами усыпано. С этакой рожей только на дороге с кистенём стоять.

— А разве у медведей усы есть? — поперхнулась собственным смехом царица, вылупив от удивления глаза — Врёшь ты всё! — она обличительно ткнула меня пальцем в грудь. — Помнишь, как на Рождество в Коломенском медвежью потеху смотрели? Там ещё мишка под дудочку плясал. Не было у него усов! Вот!

— Это потому, что его побрили, — продолжил я шутить, не став объяснять жене, что на самом деле усы у медведя есть. Вернее не усы, а коротенькие вибриссы, которые под волосяным покроем довольно сложно заметить. — Негоже лесному зверью небритыми по дворцам шастать! Чай, не кошки.

— Да ну, тебя, — прыснула Машка в варежку. — Пошли лучше пирогов купим да с горячим сбитнем попьём. Страсть как есть хочется!

Я замялся, попробовав приладить почти напрочь оторванный рукав, оглянулся в сторону поверженной цитадели. Там как раз всем участникам «снежной битвы» подносили по ковшу медовухи, а поставленный следить за снежной потехой пристав награждал победителя.

— И откуда только такой здоровенный взялся? — зло прошипел я, шмыгнув носом. — Вроде и пихнул не сильно, мимоходом, а в грудь словно копытом прилетело!

— Ты что, Федя, и вправду, его хочешь в Сибирь сослать? — дыхнула мне в лицо морозным воздухом Маша. — Сам же туда полез, своей волей. Откуда ему было знать, что ты царь, а не абы кто?

— Незнание не освобождает от ответственности, — торжественно заявил я, сдвинувшись чуть в сторону с дороги. Мимо, под задорный визг местной детворы, пронеслась, звеня бубенцами, запряжённая в сани тройка. — Ладно, пошли. Я, пока метёлкой от этого верзилы отмахивался, тоже изрядно проголодаться успел.

Двинули, проталкиваясь сквозь мешанину из снующих во все стороны людей. Следом, как бы невзначай, пристроилось пять молодых воинов с наброшенными поверх кольчужной рубахи кафтанами. Чуть дальше синхронно с ними отмерло с десяток одетых в простую стрелецкую форму стремянных. И те, и другие в забавы царя с царицей не мешаются, держа небольшую дистанцию, но и глаз с нас не спускают, службу блюдут.

Ну, хоть так. А то, помнится, когда я прошлым летом решил свою первую тайную вылазку из дворца на московские улицы сделать, Никифора едва «Кондратий не хватил» (приступ, внезапная смерть). И это я ещё один тогда был. О прогулке вместе царицей даже речи не шло!

Я скосился на пристроившуюся рядом спутницу. Раскраснелась вся, с лица счастливая улыбка не сходит, глаза, словно снег под ногами, искрятся. Выходит, сработала моя задумка. А то последние полгода Мария с каждым днём всё глубже в пучину беспросветной меланхолии впадает. С тех самых пор как о беременности моей сестры, Ксении, узнала. И ведь не помогает ничего. Вбила себе в голову, что бесплодна и никаких доводов не слышит. Я уже всерьёз о её душевном состоянии беспокоится начал. Поэтому и от робкой просьбы взять с собой, несмотря на все сопутствующие данной затее риски, отмахнуться не смог.

Мда. Знать бы ещё, какая сволочь ей о моих вылазках в стиле «a la Гарун ар-Рашид» донесла? Ведь кроме Никифора, Лызлова и выделенной ими охраны и не знал практически никто. Сама Машка, кстати, хоть режь, но своего осведомителя не выдаёт. Даже когда я ей именно это условием для своего согласия выставил, не отступила.

Я бы мог, конечно, надавить. Вот только зачем? Я в ней эту крупинку своеволия и ценю. Бессловесных кукол в это время и без того хватает! В дворянских семьях женщин с малолетства по светлицам взаперти держат словно полонянок каких. И в полной покорности отцу и будущему мужу воспитывают.

С Марией вышло по-другому. Небольшое поместье боярского сына Симагина было расположено на самом юге Рязанских земель. Неспокойное по нынешним временам место: тут каждый день либо нагайцев с татарами жди, либо татей да лесных шишей привечай. А в зимнюю пору и стая оголодавших волков нежданно на огонёк заглянуть может. Хорошо, если хозяин с послуживцами дома, а если они на государев смотр уехали или на войну? Опять же в отсутствии батюшки и за хозяйством приглядеть нужно, и зверя в голодный год для пропитания добыть. Вот и выросла Машка этакой рязанской амазонкой, что и на коне скачет, и зверя из лука бьёт, и саблю с какого конца держать, представление имеет.

Конечно, если бы не моя поддержка, новую царицу быстро бы к общему знаменателю привели. Здесь это умеют, технологии веками отработаны. Но мне то совсем другое нужно было.

Вот и образовался в Кремле вокруг царицы и княгини Ксении малый царицын двор. И если поначалу в него входили лишь ближние боярыни, то постепенно круг приглашённых расширялся, удостаивая высокой чести дочь или жену того, или иного царедворца. По дошедшим до меня слухам, за эти приглашения между ними в последнее время нешуточная борьба развернулась. Тем более, что я постепенно начал царицу с её свитой к официальным мероприятиям привлекать.

И всё же, взяв Машку с собой, я рисковал нарваться на грандиозный скандал. Тут и царские прогулки «инкогнито», мягко говоря, понимание не у многих найдут. А появление на московских улицах переодетой царицы — вообще вещь немыслимая. Но именно по этому, возможность того, что её кто-то узнает — это что-то из разряда фантастики. Любой видок просто скользнёт по посадской жинке рассеянным взглядом, не сумев сопоставить с другим, виденным издалека образом и поспешит по своим делам, так и не поняв, что же его смутило.

Мягкий пирог с рыбной начинкой после пары часов на свежем воздухе был невообразимо вкусным. Я впился зубами в хрустящую корочку, резво заработал зубами, вдыхая морозный воздух.

Хорошо! Всё-таки идея самому поучаствовать в Московских гуляньях на четвёртый день сырной седмицы (будущем прообразе Масленицы), была не такой уж и плохой. Тем более, что в этом году я выступил своеобразным спонсором, выдав из казны гостинцы для участников предстоящих потех. Вон, на стенах той же снежной крепости от желающих мётлами от души помахать, было не протолкнутся. Да и другие потехи без внимания не остались. В какую сторону не посмотри; всюду народ толпится: на ледяной горке детскими голосами визжит, на смазанный топлёным жиром столб с гостинцами лезет, над шутками скоморохов потешается. Разве что хмурые лица стрельцов, сбитых в курсирующие по всему городу пятёрки, из общей картины выделяются. Так-то понятно; служба!

Стрелецкие полки, принявшие на себя основной удар польско-литовского войска в Замоскворечье, понесли в Московской битве огромные потери, потеряв почти треть состава. Так вот, восстанавливать численность стрелецкого войска я не стал, просто упразднив восемь московских стрелецких полков и объединив их остатки в четырнадцать оставшихся. И дальше собираюсь этих бородачей сокращать, постепенно замещая стрелковыми полками. Пускай лучше мирно со страниц истории сойдут, незаметно, не выплеснувшись в своей агонии в кровавый стрелецкий бунт. А пока пусть шишей по окрестным лесам гоняют да за порядком в городе смотрят. Вот я и повелел Давыду Жеребцову, нынешнему главе стрелецкого приказа, большую часть стрельцов на время гуляний к делу приставить: вспыхнувшие драки пресекать, пьяных из сугробов вытаскивать, татям, решившим поживиться в праздничные дни, окорот давать.

— Куда теперь пойдём?

— А тебе куда хочется? — усмехнулся я в ответ.

Мария, не дожевав сдобу, закрутила головой. Со всех сторон доносились голоса, смех, выкрики зазывал.

— Может на скоморохов посмотрим? — пришёл я на выручку оказавшейся перед нелёгким выбором жене, махнув рукой в сторону огромной толпы, окружившей невысокий помост с пляшущими под аккомпанемент будок и бубнов ряжеными фигурами. Кто бы знал, чего мне стоило выбить разрешение на их выступление у патриарха. — Или пошли к реке. Там скоро кулачные бои начнутся. Добуду тебе гостинец.

Мысленно смеюсь, наблюдая за вытянувшим лицом царицы. Испугалась. Она и в снежную крепость меня отпускать не хотела, хотя там вместо копий метёлками воевали. Кулачные бои — забава посерьёзнее. Там и до смерти зашибить могут. Вон и Никифор лицом посмурнел и переминается с ноги на ногу, бросая в мою сторону умоляющие взгляды. Случись что со мной, главному рынде головы не сносить.

— Пойдём лучше с ледяной горки покатаемся, Феденька, — жарко зашептала Машка, прижавшись ко мне. — А потом и во дворец возвращаться можно. Умаялась я.

— На горку, так на горку, — покладисто согласился я.

Собственно говоря, участвовать в кулачных боях, я не собирался. И дело даже не в том, что побаиваюсь. Здоровьем тело моего реципиента Господь не обидел, да и воинская выучка, коей простые мужики не обучены, в помощь. Но как бы я хорошо не бился, что-нибудь в ответ всё равно прилетит. Мне ещё завтра с фингалом под глазом во дворце щеголять не хватало! Этакого конфуза царедворцы с патриархом точно не поймут.

К тому же, золотой против медной полушки ставлю, что тот громила, что с лёгкостью меня в сугроб зашвырнул, тоже на те бои припрётся. А там без вариантов. Там уже о том, как бы насмерть не зашиб, думать придётся.

Кстати, нужно Никифору сказать, чтобы одного из своих «стрельцов» срочно к Лызлову послал. Пусть глава тайного приказа этому мастодонту объяснит, что если он мне тут кучу народу ненароком поломает, то и самому потом ничего хорошего ждать не придётся.

Накатавшись на горке, мы всё же заглянули к скоморохам, вдоволь посмеявшись над колкими шутками и кривлянием ряженых и лишь затем, особо никуда не спеша, побрели в сторону кремлёвской стены.

— Притомилась поди, — покосился я в сторону жены. — Если хочешь, я Никифору скажу. Он нам быстро тройку с санями спроворит.

— Нет! Стой! — остановила Мария дёрнувшегося было рынду. — Не нужно саней! Тут уже недалече осталось. Когда ещё этак погулять доведётся? — она грустно улыбнулась мне и прижавшись холодными губами вплотную к уху, дыхнула морозным воздухом: — Никогда.

— Никогда не говори; никогда, — прошептал я в ответ, незаметно для Машки погрозив кулаком Никифору. Ишь, ушлый какой! Вроде дистанцию держит, а всё слышит. — Вот вернусь с Крыма, на богомолье с тобой поедем, — я не стал уточнять, что богомолье лишь предлог, дающий в глазах местного общества законный повод вытащить царицу за пределы Москвы. — Доберёмся до Нижнего Новгорода, а там на струге по Волге до самой Астрахани спустимся. Море тебе покажу.

— А ты видел когда-нибудь море?

— Только Белое, — соврал я. (О своей эпопее с маханием веслом на галере, я даже царице решил не рассказывать). — Помнишь, я как раз по дороге в Архангельск к вам на заимку заехал? Только Белое море — оно студёное. А Каспийское, сказывают, тёплое. В нём даже купаться можно.

— Скажешь тоже, купаться, — улыбнулась Мария. — Кто же мне в нём искупаться позволит? Срамота одна.

— Я что-нибудь придумаю, — пообещал я.

— Подайте, Христа ради, грошик на пропитание!

Скрипучий голос вдребезги разбил всё очарование прогулки с любимой. Я обернулся, с трудом сдерживая рвущееся наружу раздражение.

— У церкви подаяние просить нужно, а не лезть нахрапом, рвань ты лапотная! — тут же сунулся к попрошайке один из моих «стрельцов» — Ступай отседова, покуда по шее не надавали.

Попрошайка отшатнулся, мелко трясясь всем телом, потянул линялый треух с головы.

— Оставь его, — с трудом отвёл я взгляд с давно нечёсаных рыжих волос. — Пусть идёт себе с миром. И мы пойдём — потянул за собой жену.

Фигура нищего, когда я чуть позже оглянулся, уже затерялась в толпе.

***

— Чего тебе, Митроха? Аль случилось чего?

Княгиня Скопин-Шуйская, встав с колен, отвернулась от красного угла, смерила холопа встревоженным взглядом.

Наверняка случилось! По-другому и быть не может. Вся дворня давно знает, что в эту пору княгиня-мать, перед тем как почивать идти, перед иконами на вечернюю молитву встаёт. И прервать эту молитву без очень серьёзной причины, никто не рисковал.

— Гость незваный к тебе просится, Елена Петровна. В людской покуда дожидается, — с поклоном доложил Митроха. — Сказывает, что весточку из Польши от Марии Шуйской привёз. Да и гонец сей тебе, матушка, хорошо ведом.

— Кто?!

— Богдашка Колодин.

Княгиня вздрогнула, сделав шаг назад в полумрак светлицы, постояла, усмиряя вспыхнувшую в груди тревогу. Верный холоп затоптался у двери, тяжко вздохнул, признавая свою вину за худую весть.

Богдан Колодин был верным псом и подручником сложившего на плахе голову Василия Шуйского. Ещё со времён Ивана Грозного при будущем царе состоял. И с тех пор, что бы не вершил боярин, в каких бы заговорах против Годуновых или самозванца не участвовал, всегда рядом с ним был Богдан, беря на себя выполнение самой опасной части плана. За что, после воцарения своего господина, и был в московские дворяне пожалован.

— Я думала, что его убили давно. Как незадолго до свержения Василия исчез, с тех пор и слуху о нём не было. Живуч.

— Так может, ни к чему ему вновь воскресать, матушка? — сверкнул глазами из сумрака Митроха. — У нас, слава тебе Господи, всё, наконец, наладилось. А этот лиходей бешеный всё порушить может!

Княгиня кивнула, мысленно соглашаясь с холопом.

Мишенька у царя в чести: ближний государев слуга, первый воевода, наследник престола. Почитай, второй человек в государстве. Ксения, государева сестра, опять же на сносях. Глядишь, если Господь смилостивится, скоро долгожданного внука понянчит.

А тут этот шалопут заявился! Да ещё ночью, тайно, словно вор какой! Наверняка хочет Мишеньку в заговор в пользу Машкиного ворёнка втянуть. По иному и быть не может. Слишком уж этот Богдашка Шуйским предан.

Но, с другой стороны, после смерти мужа, когда она осталась одна с десятилетним сыном, именно Лопатин, по приказу опекавшего их семью Василия Шуйского, стал дядькой Мишеньки, усердно обучая воинскому делу.

— Собери людишек да поболе, — всё же решилась княгиня. Пусть грех за убийство на неё падёт, а сын о том, что здесь свершилось, и не узнает. — Сам ведаешь, что за воин Богдан. И жди. Я сначала поговорю с ним. Узнаю, что задумал. А там, если Лопатин один выйдет, в сенях в темноте и встретите. Только гляди мне, Митроха, чтобы тихо всё было. Горло перерезали, обобрали и тело в реку. Пусть на татей думают.

— Как прикажешь, княгиня.

— Зови.

— Здрава будь, княгиня, — широкоплечий, кряжистый бородач с трудом протиснувшись в дверной проём, размашисто перекрестился на красный угол, неспешно снял шапку, поклонился. — Всё ли подобру у моего господина? (обращение «дядьки» к знатному воспитаннику, ставшему взрослым). Слух дошёл, дитё ждёте?

— Покуда ты не появился, всё по-доброму было, — съязвила княгиня, всё же отдав поклон. — Ну садись, гость нежданный, коль пришёл, — махнула Елена рукой на лавку. — Нежданный оттого, что уже третий год о тебе даже слухов не было, — пояснила она. — Не чаяла в живых увидеть.

— Так меня государь в Крым послал, о помощи с ханом договариваться, — скамейка под московским дворянином жалобно заскрипела. — Покуда с татарвой торг вёл, слух о казни Василия Ивановича до Крыма дошёл. Кинулся, было, на Русь. Отомстить хотел, — поднял глаза Колодин. — Хоть так последнюю службу благодетелю сослужить. Да куда там. Переняли басурмане да на цепь посадили. Так и сидел, скрипя зубами, покуда запорожцы Бахчи-Сарай на щит не взяли. От них и узнал, — страхолюдное, усыпанное крупными оспинами лицо Богдана исказилось в робкой улыбке, — что государыня Мария Петровна царевича родила.

— Ему теперь служишь, — сделала вывод княгиня.

— Ему, — оскалился гость. — Не Ивану же, что, ползая на коленях, себе живот (жизнь) у Федьки вымолил, служить? (речь о младшем брате Василия Шуйского, сосланного в Сибирь).

Воцарившаяся в светлицы тишина упала на плечи, ощутимо давя. Княгиня думала, недобро косясь на гостя, тот ждал, в свою очередь не сводя с неё внимательного взгляда.

— В Москву зачем приехал? Хочешь, чтобы Михаил на сторону царевича Ивана встал? Так тому не бывать! Я помню, чем мы обязаны Шуйскому, — княгиня сердитым жестом остановила открывшего было рот Колодина, — как помню и то, кто бросил моего сына в темницу. И рисковать его жизнью ради воцарения младенца не буду. Мы и так Марии помогли, в своём доме приютив после казни мужа. И к чему это привело? Миша вдовцом стал!

— Это не помешало ему женится во второй раз да ещё и на царской сестре, — сухо заметил Богдан.

— Да, — не стала отрицать Елена. — И он свою жену любит. Не станем Михаил против Фёдора заговор плести. И я не стану. Так и передай тем, кто тебя послал. Уходи.

— Не веришь, выходит, что получится царевича на трон посадить, — сделал вывод гость, не спеша подниматься с лавки. — И я не верю, — неожиданно признался он. — А что скажешь, Елена Петровна, если я сообщу, что о другом с тобой говорить приехал? Что, если речь о троне для твоего сына идёт?

— О чём ты, Богдане

— Федька, как я слышал, в поход в Крым собирается, — наклонившись к княгине, зашептал Колодин. — С запорожцами с дозволенья короля союз заключил. В Сечи уже во множестве чайки да струги для спуска по Днепру приготовили. Туда же и пушки загодя привезли. Вот только о том уже и в Крыму, и Турции ведомо, — искривил он губы. — Так вот. Если мы договоримся, княгиня, то Годунов в Москву не вернётся. Мало ли что в походе может случиться? Стрела из темноты, удар ножом откуда не ждёшь, яд. Среди казаков сразу несколько посланных для такого дела убийц затесалось. Охрана в походе не та, у кого-нибудь и получится. А не будет Федьки, князю Михаилу прямая дорога на трон. Он на его сестре женат.

— И что ты хочешь взамен?

— Ксения должна умереть. А царь Михаил, — Богдан сделал ударение на слове «царь». — женится на Марии Шуйской, усыновив царевича Ивана и объявив его своим наследником.

— Ксению убить?! — взъярилась княгиня. — Она моего внука носит, тать ты этакий!

— Так сразу после рождения мальчишки и убить. Мало ли баб во время родов умирает? А внук пусть живёт. Что я варнак какой, едва родившееся дитё смерти предавать? Тем более, если это сын моего господина. Только пусть Михаил именно царевича Ивана наследником престола объявит, а вашему младенцу титул князя Скопина-Шуйского с вотчинами отойдёт. Ну, и вторым царским наследником после Ивана станет. И главное, княгиня, риску для вас никакого. Убийц святые отцы послали. Об нашем договоре они и знать не будет. Получится — хорошо, нет, они даже под пытками только на иезуитов показать смогут. А тебе только и нужно, что зелье роженице в питьё подлить. Ты в этом доме хозяйка, кто помешать сможет? Отошлёшь куда повитух ненадолго и все дела. И даже сам князь ни о чём не догадается. Смерть при родах — дело обычное. Тем более, что стара уже Ксения для родов и сама в горячке сгореть может. А царица Мария её на четыре года младше будет и сына здорового уже родила. Глядишь, у неё с Михаилом ещё детки народятся.

— Иаков может упереться. Сам ведаешь, не одобряет церковь третий брак. Без разрешения патриарха никак.

— А зачем нам Иаков? — расплылся в улыбке Колодин. Раз княгиня начала детали обсуждать, значит, с главным согласилась. На то у него и расчёт был. Он о княгине Елене всё давно понял; ради сына на любой грех пойдёт, любое преступление свершить не побоится. - У отца Барча есть ещё одно условие. Патриархом станет Филарет.

— Романов?! Зачем он здесь? Этот старик похуже змеи ядовитой будет. Так и жди потом удара в спину.

— Если его сына в Варшаву в гости к Сигизмунду переправить, то и Филарет присмиреет. Я затем сюда и приехал, Елена Петровна; твоё согласие получить да Мишку Романова из Кремля похитить. Поможешь?

— Помогу, коли так, — в голосе княгини не было и тени сомнения. — Отчий престол царевичу вернуть — дело богоугодное.

Глава 2

12 февраля 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Что скажешь, Матвей? Много народу вчера замёрзло или покалечилось?

— Нет, Фёдор Борисович, Бог миловал. Стрельцы свою службу справно несли. Замёрзших с десяток всего, покалеченных поболее будет, но тоже в меру без смертоубийства. Самых буйных в поруб бросили, чтобы охолонули немного. Повелишь наказать шелопутов или так отпустить?

— Словами вразуми, но так, чтобы дошло, — прикрыл я рот ладонью, не сдержав зевка. В том, что Лызлов сможет подобрать к дебоширам нужные слова, сомнений у меня не возникало. — Тати сильно баловались?

— Да не то чтобы сильно, — замялся глава государева тайного приказа. — Большинство шишей, что в Москве разбойничали, я ещё в прошлом году извёл, а о пришлых ватажках мне послухи тут же докладывают. Ну, я и этих либо в Тулу, либо в Тверь на заводы отсылаю.

Я недовольно поморщился, барабаня пальцами по подлокотнику. Мда. Вот как тут великое прогрессорство вершить? И дело даже не только в том, что ни черта в производственных технологиях не смыслю. Хотя и это тоже довольно большая проблема.

Помнится, в позапрошлом году, решил я производство собственного стекла наладить. Вот только как? В прошлой жизни слышал краем уха, что там песок как-то пережигать нужно. И всё. Как пережигать, какой песок, что туда ещё в процессе нужно добавлять? В общем, попробовал Густава озадачить, но и у него ничего не получилось. И итальянцы ни в какую не едут. Хорошо удалось одного шведского мастера переманить да в помощники с десяток мастеровых потолковее навязать. Обещает в весне первую продукцию дать.

Или взять, к примеру, тот же цемент? Простейшая же вещь! Замешиваешь гашёную известь с водой и песком и будет тебе счастье. Вот только как эту чёртову известь изготовить, вопрос ещё тот. Там известняк вроде бы нужен? Я мастеров, конечно, озадачил, но результата пока нет.

И так везде!

Но моё незнание, как было уже сказано, только половина проблемы. Главная беда в том, что я даже то, что мне известно, быстро в жизнь воплотить не могу. Элементарно ресурсов не хватает; денег, материалов, людей. Аж досада на самого себя берёт, что всех заговорщиков на Москве повывел. Помнится, конфискованные вотчины да промыслы, что после казни Мстиславского, Воротынского и иже с ними, мне достались, неплохо в своё время помогли; и казну хоть немного наполнил, и крестьян под государеву руку взял.

Всё сквозь пальцы ушло, один Головин с его вечным нытьём остался.

Хотя, чего Бога гневить? Кое-какие подвижки всё же есть. Вон в Туле Джон Рэшли уже третий железодельный завод закладывает, а Жан Лане свой оружейный реконструировать и расширять начал. Да и собственные оружейники, глядя на иноземцев, начали шевелится.

Аника Ряхин, мой давний сотоварищ по веслу, одну за другой кирпичные фабрики ставит. Поднялся его батя на суконных подрядах для полков нового строя, что от меня получил. Сильно разбогател. Вот я ему и намекнул, что пора нажитое добро в новое дело вложить, дав гарантированный государев заказ на всю будущую продукцию. В Москве замена деревянных подворий на каменные полным ходом идёт, а закончим со столицей за другие города примемся. Тут работы на десятилетия. Так что вся изготовленная продукция тут же в дело пойдёт.

Под Вологдой вторую канатную фабрику строят, парусину шьют, под Нижним, Казанью и на Вятке новые лесопилки ставят. Про Болотникова опять же не стоит забывать. Хотя от Ивана Исаевича готовой продукции я пока не видел, бывший большой воевода не на шутку на Южном Урале развернулся. Строгановы, даром что собственный завод строить начали, в своих жалобах о действиях конкурента подробно доносят.

А тут ещё прошлой осенью через Нарву Уильям Ли со своими первыми в мире вязальными машинами приплыл. Как я и предсказывал, после смерти своего покровителя, французского короля Генриха IV, Уильям до того успешно работающий во Франции, оказался не у дел (умер в нищете в 1614 году) и долго уговаривать его не пришлось.

Кстати, Нарву мы в прошлом году всё-таки взяли. Правда, для этого Колтовскому почти полгода под городом простоять пришлось, в связи с чем никакой помощи нашим литовским союзникам он оказать не смог. Но тут уж ничего не поделаешь. Сами. Сами. Или Ходкевич надеялся Эстляндию кровью наивных московитов у шведов отвоевать? Выделить ему деньги для новой войны сейм отказался. Вот и пришлось великому литовскому гетману с горсткой кварцяного войска те же полгода под Раппелем простоять.

Как итог, по заключённому в октябре 1610 года Рижскому мирному договору, за нами осталась Нарва, датчанам отошёл город Елвсборг, (единственный шведский порт в проливе Каттегат), что позволило Кристиану IV взять Датские проливы под свой полный контроль, а Польша была вынуждена довольствоваться полуразрушенной крепостью Виттенштейн с её окрестностями.

Мда. А мне теперь ещё и в Нарве крепостные стены нужно восстанавливать. Хоть сам в руки кирку с лопатой бери.

Я вздрогнул, вырванный из глубокого раздумья деликатным покашливанием, вытаращил на Матвея глаза, внезапно поняв, что на время просто «выпал из беседы».

— Прости Матвей Афанасьевич, задумался. Что, говоришь, я сделать должен?

— Отдохнуть бы тебе, государь, — сочувственно засопел носом «Царёво око», держащий в страхе всю Москву.

— Вчера целый день отдыхал, — отмахнулся я. Это всё патриарх Иаков с его Утреней (утренняя церковная служба). Это же надо, каждый день в три часа ночи вставать и в Успенский собор плестись. И не увильнёшь никак! И так со всех сторон ворчат; в пренебрежении к дедовским обычаям и православным традициям упрекают. Судьбу Гришки Отрепьева повторять совсем не хочется. А я ещё вчера вечером в Марии зашёл, воздействие лечебной прогулки закрепить. Вот и не выспался совсем. — Так что я сделать должен?

— Голову мне окаянному срубить, вот что, — взгляд главы тайного приказа потяжелел, слова с губ срывались резко, словно камни с утёса. — Или на кол посадить; другим в назидание.

— Это за что?! — слетели с меня остатки сонливости.

— За нерадение!

— По-нят-но, — по слогам протянул я. — Похоже самое важное в твоём докладе я упустил. Давай, рассказывай заново.

— Того холопа, с которым ты на снежной крепости сцепился, помнишь ли, царь-батюшка? — нехотя процедил сквозь зубы Лызлов.

— Ещё бы мне его не помнить? — удивился я вопросу. — Он же мне вчера чуть все рёбра не переломал, бугай окаянный!

— Вот и мне он сразу не понравился, государь, — тяжко вздохнул Матвей. — Уж больно харя разбойная. Надо было его в пыточную сразу наладить да недосуг было. Вчера и без того мои людишки с ног сбились, за порядком на Москве приглядывая. Да и держался сей вор уверенно: холопом князя Барятинского назвался. С ним, мол, в город приехал.

— И что? — я уже понял, что ничего приятного от Лызлова не услышу.

— Отпустил я его, — признался Лызлов. — А сегодня поутру Аникей ко мне с вестью прибежал. То один из моих послухов, что в Замоскворечье у Клементьевской церкви на паперти стоит, — пояснил мне Матвей. — Признал он его.

— И кто? — поторопил я окольничего.

— Богдашка Колодин. Он при Ваське Шуйском в подручниках ходил. Когда вору на Лобном месте голову отсекли, пропал. С тех пор не видели.

— А теперь, выходит, объявился? — констатировал я. — Ошибки быть не может?

— Так такую рожу разве спутаешь? Аникей как есть вчерашнего злыдня описал. А вот я сего злодея не распознал, — начал каяться глава тайного приказа. — Не довелось прежде встречаться.

И мне не довелось. Но всё же этот Богданка либо отчаянный сорвиголова, либо редкостный болван. Кто же с такой приметной внешностью в потеху полезет? А вдруг признает кто? Из-за одной серебрушки жизнью рисковать, так себе бизнес-план.

Впрочем, это не так уж и важно. Может, ему голова шею натирает? Тут другой вопрос на повестке дня стоит: кто его сюда послал?

Иезуиты? Покуда мы вместе с Сигизмундом против Швеции воевали, монахи тихо сидели, а теперь, выходит, опять активизировались? Вот только какая им от моей смерти польза? Мне, если что, князь Михаил с Ксенией наследуют. И посадить вместо них на трон Ивашку Шуйского, у игнатианцев всё равно не получится. Или князь в их раскладах следующий на очереди? Так Кения весной родить должна. И её вместе с ребёнком убивать? А пупок не развяжется?

Если бы убийство монархов было таким простым делом, иезуиты уже давно бы в половине Европы королей да герцогов на тот свет спровадили. А на Руси у них влияния ещё меньше, чем в протестантских странах будет. Тут хотя бы одну акцию удачно провернуть, уже успех.

Да и зачем им? У меня с Сигизмундом сейчас не только мир, но и военный союз против Турции с Крымским ханством. И хотя сам польский король выступить в поход, ссылаясь на скудость средств и противодействие сейма, отказался, но против участия в нём запорожских казаков возражать не стал. И даже, более того, проход моего войска к Днепру через территорию Польского королевства разрешил. А значит, как минимум до вторжения русского войска на Крымский полуостров моя смерть ни королю, ни святым отцам не выгодна.

А если не они, то кто?

В Думе после показательных казней Лыкова, Бельского, Мстиславского и Воротынского, явной оппозиции уже два года как нет. Да и сама Дума утратила влияние, окончательно превратившись в совещательный орган и уступив свои функции Малому Государеву Совету. Я там теперь и не появляюсь уже давно; вместо меня в чине первого думного боярина князь Василий Семёнович Куракин во главе Думы сидит и обо всём, до чего бородачи «додумались», позже на Совете докладывает.

— Ищут?

— Всем своим людишкам наказ дал. Вот только если вор на чьём-то подворье гостит, можем не сыскать, — Лызлов сделал паузу и добавил: — Поберечься бы тебе, Фёдор Борисович. Не ездить из Кремля.

— Посмотрим, — не стал спорить я. — Страже на городских воротах о воре предупреди, стрельцам, что на окрестных заставах службу несут приметы вора сообщи. Глядишь, и не придётся собственную голову на плаху класть. Его голову положим, - я выразительно хмыкнул и спросил, меняя тему разговора: - О Косаре что вызнал?

Встреча с бывшим стрелецким сотником меня потрясла. И дело тут было не в самом Косаре, как личности. Я, честно говоря, и думать о нём забыл. Погиб в Московской битве, значит, царствие ему небесное. Всё же то предательство под Костромой я стрельцу так до конца и не простил.

Просто встретив это жалкое, трясущееся подобие того задорного, уверенного в себе воина, каким мне запомнился рыжеволосый тёзка, я внезапно осознал, что что-то подобное произошло с сотнями других защитников Москвы, искалеченных в той битве. И ведь не скажешь, что раньше не знал о той доле, что ждёт большую часть получивших увечье воинов. Знал. И даже собирался заняться этой проблемой. Потом. Когда-нибудь. Как только будут средства и время... Мда.

— Послухи сказывают, что его шибко сильно в сражении посекли. Думали; не жилец. Ан нет, оправился. Только, судя по всему, ему ещё и по голове чем-то здорово вдарили. С тех пор трясётся весь будто в падучей и силы в теле нет; еле ноги переставляет. Куда такому государеву служу нести? С тех пор и бродит по Москве; кто грошик даст, кто калачиком покормит.

— Я думал, он погиб. Хотя, не сильно тем и интересовался, — сам себе признался я. — В той битве много крови пролилось. А почему он милостыню просит? — поднял я голову. — Сотники — людишки зажиточные. Неужто на чёрный день ничего не отложил?

— Сказывают, запил сильно как со службы погнали. Вот и спустил всё, что на службе нажил. Да и не так уж у него много и было.

— Ладно, — тяжело вздохнул я. Моё упущение, чего уж там. Понятно, что в казны и так средств нет. Но нашёл же в той прошлой жизни Михаил Романов деньги на излечение раненых. А у него тоже казна не сильно полной была. Так что изыскать средства увечным воинам на небольшое государево содержание, чтобы милостыню не просили, всё же нужно. Они свои раны, страну защищая, получили, а не на лавке валяясь. — Посмотрим, что тут сделать можно будет. Всё у тебя?

— Среди стрельцов недовольство растёт. Сказывают, что ты, государь, к ним не мыслишь и всё стрелецкое войско уничтожить собираешься. Оттого и число полков сократил, — Лызлов засопел, добавив в голос просительные нотки: — Может самых крикливых схватить да в пыточную отправить? Быстро до правды дознаемся. Как бы бунта не было!

— Не будет бунта, — не согласился я с Матвеем. — Я те полки, где ропщут больше всех, с собою в поход возьму. Там им не до озорства будет, — я, встав, прошёлся по кабинету, разминая ноги: - Но царицу лучше из Москвы увезти от греха. Особенно если ты рябого так и не поймаешь. Как только я в поход уйду, её в Троице-Сергиеву лавру на богомолье отправим, — продолжил я. — Я туда две сотни стрелков Кривоносу отправить велю, а пушек в лавре и так изрядно. Случись чего, не полезут.

— А Ксения?

— Ксения родит скоро, — вздохнул я. — Куда ей с дитём ехать? Да и не верю я, что бунт будет. Не те нынче времена. Москвичи мою руку держат. Они, случись что, воров порвут.

.

***

14 февраля 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Стой! Кто такие будете?

— Княгиня Елена Скопин-Шуйская к заутрене в Успенский собор едет, — Митроха приподнял чуть выше горящий факел, освещая лицо. — Неужто не признал, Михайло Лукич?

— Может и признал, — привычно проворчал десятник. Чувствовалось, что в похожие диалоги ему приходилось вступать с завидной регулярностью и порядком набили оскомину. — А только ты, Митрофан и сам новые порядки ведаешь; до свету кого попало в Кремль не пускать. Оно бы для порядка в возок заглянуть, — без какой-либо надежды в голосе протянул он.

— Так загляни, — жизнерадостно оскалился Митроха.

— Проезжай.

Десятник нехотя махнул рукой и стражники расступились, освобождая проезд.

Богдан злорадно усмехнулся, убирая за пояс пистоль, заворочался медведем в тесном возке, стараясь не задеть сидевшую напротив княгиню.

Правильно всё Елена Петровна продумала. Про новые порядки, ограничивающие въезд в Кремль, ему Митроха рассказал. Днём по его территории кто только не шастает: стрелки, монахи, дворцовая челядь. А вот как сумерки на землю упадут и до тех пор, пока не рассветёт; шалишь. Тут уже стража каждого входящего и выходящего внимательно осматривает. Если рожей не вышел, сразу восвояси завернут. Но лезть с проверкой в возок к свекрови царской сестры и матери государева ближника и наследника престола князя Скопина Шуйского? Ну, не безумец же этот Михайло Лукич?

Перед Успенским собором толпился народ. Богдан в свете горящих факелов разглядел ещё с десяток возков, крестящихся перед дверьми бояр, холопов возле отведённых чуть в сторону коней и возков. Сердце бешено забилось в груди, толчками прогоняя по венам взбудораженную злым азартом кровь. Скоро всё решится. Колодин ещё когда отправлялся в Москву, твёрдо решил для себя; либо он романовского щенка с собой увезёт, либо там же и голову сложит. Нет ему одному дороги назад. Всё дело на сыне воровского патриарха завязано.

- Жди.

Елена Скопин-Шуйская вылезла из возка, встала на почётном месте возле самого входа в храм, попутно отвечая на многочисленные поклоны. Богдан с облегчением вытянув ноги, слегка приоткрыл дверцу, наблюдая.

Предложенный княгиней план был одновременно прост и дерзок. Сына опального Филарета Годунов, вопреки обычаям, ни в железа не заковал, ни в монахи не постриг. Хотя, второй вариант для четырнадцатилетнего юноши оставался вполне реальным. Михаил уже два года ходил в послушниках Чудова монастыря, что без сомнения являлось предостережением его отцу; если что, быстро постригут. Но Филарет, находясь в цепких лапах иезуитов, никакой активности не проявлял и, соответственно, Михаила с постригом никто не торопил, ограничив свободу передвижения территорией Кремля. Более того, новый патриарх Иаков взял сына своего менее неудачливого соперника под своё покровительство, приблизив к себе.

Вот и сейчас молодой послушник должен был, как обычно, находится в Успенском соборе.

А дальше всё просто. Всё что нужно сделать, это Митрохе подойти в толпе в молодому послушнику и передать о желании всесильной княгине побеседовать с ним. Она ещё и кивнёт ему, если у щенка какие-то сомнения по поводу приглашения возникнут. А затем Митроха просто приведёт незадачливого юношу к княжьему возку, где того уже встретит он, Богдан. Народишку из храма будет много выходить, а факелы от возка уберут. В этакой толчее и сумерках никто и не заметит, как он Романова в возок затянет. А осматривать княжий возок на выезде из Кремля, как он уже заметил, дураков нет. В нём же и из Москвы пленника вывезут. Ищи его потом!

— Царь!

Богдан вздрогнул, мгновенно подобравшись, рука вновь машинально потянулась к пистолю. Но уже в следующий миг ближник покойного царя взял себя в руки, оставив оружие в покое. Будь у него возможность, он бы, не раздумывая, бросился к Годунову, разменяв свою жизнь на его. Но рассчитывать прорваться сквозь толпу вооружённой охраны, что сопровождала Фёдора даже на территории Кремля, было безумием.

Ничего. Его время скоро придёт. А пока он сделает первый шаг к падению этого Иуды и возврату на престол истинного наследника; он увезёт в Польшу Михаила Романова.

— Простите меня, православные!

— И ты меня прости, Федька, — вслед за другими, кривя губы, прохрипел Колодин и в следующий миг замер, не смея верить собственным глазам.

Не может быть! Но вопреки собственному безмолвному воплю, Богдан всё больше убеждался, что именно этот одетый в царские одежды молодой мужчина совсем недавно отчаянно дрался с ним в снежном городке. Его лицо ещё тогда показалось столичному дворянину смутно знакомым, вызвав ничем не объяснимую неприязнь. Впрочем, теперь, вполне объяснимую. Он уже тогда Годунова "признал", просто сам себе не смог поверить. Но теперь-то поверить придётся! Тем более, что рядом, за спиной царя, маячил хмурый воин, что бился рядом с Федькой.

- Ненавижу тебя! Ненавижу!

Осознание того, что он совсем недавно бездарно упустил реальную возможность поквитаться с убийцей его благодетеля, больнее ножа резануло по сердцу. Богдан до зубовного скрежета стиснул зубы, не замечая как по его щекам впервые за долгие годы льются злые слёзы.

Ничего. Ничего. Если будет на то воля Господа, ещё случай представится. Он уже точно знал, что после того, как доставит Романова в Польшу, не останется там, а присоединится к запорожцам в их крымском походе. Но сначала нужно дождаться Филаретова щенка.

И Богдан, сжав до боли кулаки, приготовился ждать.

Глава 3

15 апреля 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

- Государь, Иван Семёнович велел передать, что всё готово!

Совсем ещё юный новик одетый в рейтарскую форму замер, стиснув от волнения конскую узду, вытянулся преданно смотря мне в глаза.

- Из прошлогоднего призыва? Как звать?

- Новик школы воинского приказа Василий Лемишев, ваше величество! - браво отрапортовал тот, выпятив грудь.

Я удовлетворённо кивнул, любуясь выправкой юноши. Прошлой осенью я всё же начал административную реформу, выделив из полусотни имеющихся приказов восемь основных, придав им статус государевых и сделав постоянными: воинский государев приказ во главе с князем Иваном Куракиным, морской государев приказ - Янис Литвинов, государев приказ тайных дел - Матвей Лызлов, посольский государев приказ - Афанасий Власьев, казначейский государев приказ - Василий Головин, поместный государев приказ - Борис Грязной, оружейный государев приказ - Гаврила Мизинец и приказ государевых промыслов и изысканий - Кузьма Минин. Глава каждого такого приказа в своей сфере наделялся большой властью, был подотчётен лично мне и автоматически попадал в состав Малого государева совета.

Так вот, при каждом из этих приказов была открыта школа для подготовки будущих профессиональных кадров в соответствующей сфере деятельности.

Первый набор был небольшим, грамотных приподавателей было ещё меньше да и с программой обучения так до конца и не отпределились. Но, как говорится, лиха беда начало. К обучению набранных со всей страны новиков привлекали всех, кто мог поделиться хотя бы крупицей знания; ушедших на покой дьяков и подъячих, монахов, увечных стрелков и пушкарей, иноземных наёмников и мастеров и даже заезжих голланских и аглицких купцов, делая им за это небольшие уступки в торговле.

Но самый большой затык был с основанной в Архангельске Янисом морской школой. Там хоть что-то смыслящих в морском деле учетилей не было от слова совсем, а уехавшие два года назад за границу учится морскому делу недоросли (жаль что сам Литвинов из-за ранения жены с ними так и не уплыл), должны были вернуться обратно только через три года. По сообщению от Яниса (после спуска на воду в Каспийском море фрегата и флейта, он забрав с собой большую часть корабельных мастеров, перебрался на Белое море) там, пока, делают упор на практику, пристраивая будущих мореходов на кочи к поморам.

В общем, проблем с организацией в стране профильного профессионального образования столько, что руки опускаются. Ну ничего, через пару лет начну к преподаванию в школах наиболее подготовленных новиков из старших курсов привлекать. Да и учебники по основным дисциплинам к тому времени должны успеть написать. Это я под свой личный контроль взял, а за учебник по русской истории, вообще сам взялся.

Так вот, каждый новик приказных школ был приписан к полку, приказной избе, заводу или иному учреждению, где постигал основы своей будущей ещё и на практике. И Лемишев, судя по всему, одним из таких учеников и был.

- Ну, раз готовы, передай князю, пусть начинает, - милостиво кивнул я юноше и потянул за собой царицу: - Пойдём, посмотрим.

Мы быстро поднялись по лестнице к деревянному широкому настилу уложенному впритык к стене, встали у широкой бойницы между двумя мерлонами (в данном случае, зубцы кремлёвской стены). Красная площадь взорвалась многоголосым рёвом, замахнула тысячами рук, сдвинулась ещё плотней, напирая на жиденький строй из стрельцов. Царица застыла, широко раскрытыми глазами впившись в людское море внизу, её рука нашла мою ладонь, крепко сжала. Я, скосив глаза в её сторону, улыбнулся самым краешком губ.

Ничего, пусть привыкает. Всё лучше чем в четырёх стенах сидеть, киснуть.

Устроить в Москве что-то вроде тожественных проводов уходящему на войну войску, я решил ещё в прошлом году. А в этом воплотил идею в жизнь, разделив задуманное мероприятие на две части; месяц назад по Красной площади прошли пехотные полки, заблаговременно отправленные в сторону Запорожья и вот теперь пришла очередь конницы, большая часть которой должна была объединится с остальным войском уже на развалинах Перекопа.

Устраивая первый военный парад в Москве, я преследовал сразу несколько целей. Во-первых, чествуя уходящих в поход служивых, я тем самым повышал их имидж защитников страны среди местного населения, делал службу в государевых полках более престижной. Во-вторых, я немного дискредитировал старые стрелецкие полки. Стрелковые полки и гренадёрские роты, шедшие монолитным строем, очень выгодно смотрелись на фоне нестройной стрелецкой толпы, бредущей по Красной площади вслед за ними. В третьих, поднимал моральный дух у самих воинов, наглядно показывая, ради кого им предстоит биться в чужих краях. Ну и в-четвёртых, сейчас стояла рядом со мной. Публичные появления царицы перед народом здесь до сих пор не приветствуются. Но государыня, вышедшея благословить православное войско, уходящее на бой с окаянной татарвой; совсем другое дело. Вон как шапками махают.

- Гаврила.

Мизинец понятливо кивнул и развернувшись, рубанул воздух рукой, подавая сигнал кому-то из своих людей. И тут же, заглушая людской гомон, басовито зарявками кремлёвские пушки, окутывая площадь клубами дыма.

- Чего это?! - своего страха Мария не показала, застыв каменным изваянием, но ладонь мне сжала ещё сильнее. - В кого бьют?

- Ни в кого, - вновь улыбнулся я. - В пушки ядра забыли положить. То Москва своим защитникам салютует, - кивнул я в сторону въезжающих на площадь керасиров.

- Чего делают?!

- Этак я с воинами поздоровался, - принялся объяснять я царице - Вон как народишко ревёт. Как тут до них докричишься?

- А! - кивнула царица как-то странно посмотрев в мою сторону.

Я этого взгляда "не заметил", с преувеличенным интересов наблюдая за вытянувшейся в гигантскую змею конной колоной. В этот раз в параде участвовали только новые, созданные мной части. И не потому, что я решил проигнорировать поместную конницу. Её появление на параде тоже поначалу было запланировано. Просто планы военной кампании пришлось довольно существенно скорректировать.

А всё калмыки! Степные союзники, на выход которых на рубежи Северного Прикаспия я рассчитывал уже к этой зиме, со своей задачей не справились.

Мда. Видимо переоценил я силу калмыцкой конницы. Или вернее не силу, а их численность. Теперь вполне очевидна причина ухода ойратской конницы с родных монгольских степей, понятны их регулярные просьбы о подданстве и готовность пойти под руку Москвы. Не так уж они и сильны. Сначала из Монголии их выдавили хотогойты, потом в Западной Сибири начали пощипывать казахи, а теперь, после того как удалось договориться об их свободной проходе через территорию Северного Казахстана с ханом Есимом, увязли в борьбе с ногаями, сумев к этому моменту закрепиться лишь в верховьях Яика. И соответственно подойти к началу лета к Крымскому полуострову мои союзники никак не успевали.

А тут ещё и донские казаки на дыбы встали, вместо похода на Керчь начав шалить на южных окраинах. Ещё и старика Власьева, заехавшего к ним по пути из Персии, едва не убили. Нет, я конечно понимаю, что после разгрома атамана Баловня, на Доне меня не слишком любят. Но бесчестить моего главу посольского пиказа - это уже перебор. Такое спускать нельзя. Да и уходить в дальний поход, оставляя на южных границах государства бесконтрольную и явно недружелюбную воинскую силу, так себе политика.

Вот и пришлось мне загодя поместное войско во главе с Дмитрием Пожарским в южные степи послать. Пусть для начала донцов обратно к их становищам отбросит, а там и я с остальной конницей подойду. Уговорим казаков (лучше бы бескровно; и новой резни между православными не хочется, и времени на это нет) и уже совместно с ними пройдёмся огнём и мечом по кочевьям Малой ногайской орды (вернее по тому, что от неё осталось), а дальше им предстоит дорога к Керчи иТавани, а мы с Пожарским двинемся в Северное Причерноморье, нацеливаясь на Перекоп и попутно громя всех, кто попадётся по пути. Не уговорим, хотя бы о нейтралитете на время войны с татарами поклясться заставим.

- Красиво.

Я кивнул, соглашаясь, тоже, неожиданно для самого себя захваченный зрелищем. По Красной площади двигались стройные ряди всадников, восседавшись на рослых, породистых конях. Кирасиры были одеты в одинаковые начищенные до блеска доспехи и шлемы. В руках каждый воин держал обнажённый палаш или кончар. Впереди на вороном жеребце важно восседал генерал и по совместительству мой друг Тараско Малой.

Да именно генерал, а не воевода. В ходе затеянной военной реформы, я сделал первый шаг в сторону "табели о рангах", которую хотел ввести взамен утратившей актуальность дворянской системы чинов. Но сделать это сразу, конечно же, не решился, взяв курс на постепенные преобразования. И начал с полков нового строя, мотивируя своё решение для окружающих тем, что полки те сформированы по образцу иноземных, а значит, и быть в них всё должно как у иноземцем. Иначе работать всё хуже будет. А старых, исконно русских полков это, мол, не коснётся. Там всё по старине остаётся, а значит, и причины для волнений нет.

Вот и появились у меня теперь более привычные для современного слуха звания в немного упрощённом варианте. Десятника заменил сержант, полусотника - поручик, вместо сотника - капитан, командующий ротой в 120 воинов. Вместо полуголовы или полутысячника теперь майор, а голову или тысячника заменил полковник, командующий полком в 1200 человек. Ну, и несколько полков входят в подчинение генерала, как в случае с Малым, командующим четырёхтысячным отрядом.

- Пусть Господь дарует победу православному воинству, - размашисто перекрестил кирасиров, стоящий у соседней бойницы, патриарх. Лицо владыки Иакова было сурово и торжественно, в глазах сверкал огонь.

Ну, вот! А ведь сначала кочевряжился старик, ни в какую на дифиле русского войска у кремлёвских стен не соглашаясь. Грех, мол, во время великого поста этакое зрелище для народа устраивать. Молится надо усерднее, а не на воинскую забаву глазеть. Насилу убедил, что не зрелище это вовсе, а проводы православных воинов на битву с иноверцами. Вроде постепенно дошло. Во всяком случае, если на проводы пешего войска патриарх пришёл с великой неохотой, то теперь отликнулся сразу, больше не заставляя себя уговаривать. Хотя, с другой стороны, и Великий пост уже прошёл.

Но с церковью нужно что-то решать. Слишком негибкая она, постоянно выступает против любых нововведений. И это ещё при тёплом отношении с патриархом и лояльности ко мне большинства православных иерархов. А что будет, если на смену Иакову более принципиальный товарищ придёт?

Вон с открытия московского университета уже полтора года прошло, а священники при одном упоминании о нём плюются и анафемой грозят. Дошло до того, что в прошлом году часть монастырей попыталось саботировать посылку из монастырских школ в Москву учеников для дальнейшего обучения. И пастырское внушение самого патриарха не везде помогло. Пришлось чуть ли не силой их оттуда забирать!

А между тем, на Западе что с католиками, что с протестантами университеты вполне нормально сосуществуют, с завидной регулярностью выпуская довольно приличное количество грамотных и главное мыслящих людей, что со временем и воплотилось в череду открытий и изобретений, лежащих в основе промышленной революции. Почему именно православная церковь оказалась столь непремеримой? Я даже богословский факультет им на откуп отдал, дозволив заполнить преподавательские вакансии крутицкому митрополиту отцу Феодосию по своему усмотрению.

Не помогло! Всё равно на профессоров-немчинов местные по-волчьи смотрят, а на московских улицах очередной пономарь или поп-расстрига кликушествовать начинает. Вон Роберт Фладд всё же не выдержал, уже через два месяца сбежав обратно в свою Англию. Никакие посулы не помогли!

- А это что за воины, Фёдя? - поинтересовалась Мария, кивнув в сторону небольшого конного отряда, въехавшего на площадь вслед за лёгкой конницей Подопригоры.

- То драгуны майора Аладьина, - усмехнулся я в ответ. - Видишь у них оружие короче, чем мушкеты у стрелков и ножи к стволам прикреплены? То фузеи называются. Они намного легче, удобней и скорострельнее. А то что бьют не так далеко, так на то у драгун и лошади. Подьедут на расстояние выстрела, спешатся и тут же залп по вражине сделают. А сунется к ним кто, так того в штыки примут. Против степных воинов самое-то будет. Жаль только, что мало тех фузей у меня. Вон только две роты, пока, вооружить получилось. Ну вот, - продолжил я. - Сейчас ещё Ефим со своими рейтарами проедет и всё. Можно спускаться да к отъезду готовится.

- Завтра?

- Да, завтра - со вздохом подтвердил я. - Я в поход, ты на богомолье в Троице-Сергиеву лавру. Вот Ефим тебя как раз со своим полком и проводит, - кивнул я в сторону проезжающvх мимо всадников.

- Зачем так много? - удивилась царица. - Тут ехать совсем недалеко.

- Душа у меня не на месте, - признался я. - С тех самых пор, как Мишка Романов непонятно как из Кремля исчез, всё какой-то каверзы жду. А когда Ефим со своими головорезами рядом с тобой, мне спокойнее. Случись что, рейтары любой воровской отряд как блин по сковороде размажут. Пусть до самой лавры проводят. Всё равно по этакой грязюке мы медленно ехать будем, так что быстро догонит. В крайнем случае, в Туле его дождёмся. Пошли. У нас есть ещё полдня.

***

- Ты уверен, Поликарп Матвеевич? - Болотников не сводил с мастера-рудознатца внимательного взгляда. - Нет ли ошибки?

- А по мне, так обычный медный слиток, - Арслан, вперевалочку подошёл к столу и небрежно положил на стол рядом с выложенным мастером камушком янтарно-жёлтый крисстал. - Чем этот камень лучше моего? - крутанул он невзрачный тёмно-серый осколок и небрежным жестом отодвинув в сторону, вновь взял в руку свой, сунув старику под нос: - Смотри, мой хоть на золото похож.

Поликарп закряхтел, хмуря брови, потянулся к кружке с травянным отваром, сделал глоток.

- Ты, Арслан, таких камней целую телегу себе можешь нагрузить, - снисходительно разрешил он. - Если хочешь, мы с тобой и за работу этими камнями расплатимся, а себе только этот оставим, - мастер ткнул пальцем в свой экземпляр. - Или ты думаешь, что я какую-нибудь пустышку за столько вёрст сюда притащил?

- Да почему ты решил, что в нём серебро есь?! - начал горячиться Арслан. Коренастый башкир навис над сидящем на лавке стариком подобно скале. - Здесь по всему Уралу под ногами таких целая куча валяется!

Болотников с сомнением посмотрел на рудознатца, пригладил ладонью бороду. Он, как и Арслан, не видел в лежащем перед ним образце ничего выдающешго. Камень как камень. Сколько они уже таких в домне переплавили? Первый обоз с чугунными чушками уже собран и готов к отправке. Вот только отправлять его в дорогу в конце зимы, дураков нет. Нагрянет оттепель, увязнут. А там и погибнуть не сложно. Места по пути суровые, вёрсты немерянные. Но если вместе с обозом государю ещё и весточку о найденом серебре послать, совсем другое дело было бы.

В то, что серебро удастся найти, Иван ещё в Москве не поверил. Уж больно расплывчатые ориентиры Фёдор Борисович ему сообщил.Поэтому найти Змеиную гору, стоящую где-то по соседству со степью аж в двух тысячах вёрст на Востоке, воевода не рассчитывал. Да и людишек у Болотникова было совсем мало. Тут бы порученное ему дело осилить да самому не сгинуть ненароком. Где уж там ещё и дальние земли разведывать? Но госуарев указ, есть государев указ. Не ему царское повеление оспаривать. Вот и сговорился воевода по дороге на Урал с Арсланом, крещёным башкиром призвав небольшой отряд на царскую службу. Они, кочуя, на Востоке до самого Иртыша добираются; дорогу хорошо знают. Вернутся паче чаяния из дальнего похода с серебрянной рудой - хорошо, будет чем Фёдору Борисовичу поклонится, сгинут в бескрайних просторах Зауралья, не велика беда. Разве что гибель Поликарпа Матвеевича отправленного в дальний поиск вместе с башкирами в убыток придётся занести. Бывалые люди сказывают - рудознатец знатный.

И вот уже списанный в безвозвратные потери отряд неожиданно вернулся.

- А ты уверен, Поликарп Матвеевич? Вот я тоже разницы не вижу.

- Экий ты! - всплеснул старик руками. - А ну, дай сюда, - вырвал он из рук Арслана "золотой камень". - Вот смотри, Иван Исаевич, - положил он оба слитка рядышком. - Эти два камушка по величине примерно одинаковые. А теперь возьми их в руки. Одинаково весят или один потяжелее будет?

- Да твой тяжелее будет, - признал уральский воевода.

- Вот! - удовлетворённо протянул рудознатец. - А всё потому, что в нём серебра много. Тяжелее серебро меди, - пояснил Поликарп. - А теперь ещё смотри, - старик вынул из из-за пояса нож и с силой провёл по кристаллу. - Видишь, след остался? А на твоём камешке, Арслан, так глубоко не прочертишь. Серебро мягче меди, а так как её в этом камне много, то и он мягче стал.

- Дела! - протянул Арслан, растерянно запустив пятеню в давно нечёсанные волосы: - И откуда ты всё это, Поликарп Матвеевич, знаешь?

- Так я ещё при государе Иване Васильевиче на Цилемском руднике, что на Печоре, работал. Там два мастера-немчина верховодили, а я, значит, и ещё несколько недорослей при них ума-разуму набирались. Так вот. Эти немчины там тоже в меди серебро нашли. Только мало той серебрянной меди было. Но серебро всё же плавили. Так-то! - старый мастер горделиво выпрямился и с нажимом добавил: - А там у Змеиной горы того серебра намного больше будет.

Болотников, тяжело вздохнув, вновь взял в руку неказистый камешек, поднёс к глазам, словно пытаясь разглядеть сокрытое в нём богатсто. Арслан, плюхнувшись на лавку, оскалил рот в хищной улыбке, по кошачьи потянулся, явно наслаждаясь раздражением старика.

Поликарп укоризненно возрился на воеводу.

Зачем тогда было в этакую даль посылать, коли веры ему нет? Ради чего он все эти лишения перенёс, не зная по утрам, переживёт ли следующий день? Сколько он горной породы своим молотком по пути покрошил, сколько земли перекопал, лучше и не вспоминать! И вот теперь, когда он сумел вернулся с долгожданной находкой, упереться в недоверие воеводы?

- Ладно. Пошли, - решительно махнув рукой, рудознатец направился к двери.

- Куда ты, Поликарп Матвеевич?

- В кузню, - оглянулся старик. - Есть верный способ узнать, есть в камне серебро или нет.

- Ну, пошли, коли так.

Кузня пахнула в лицо сухим, горячим воздухом, стойким запахом пота и застарелой гари. Крепкий, кряжестый мужик с грязном, кожанном фартуке одетым на голый торс мерно долбил молотом по раскалённому бруску железа, что держал на наковальне здоровенными щипцами подмастерье. За их спиной пыхал жаром горн, рядом на прибитых к стене грубой лавке и полках лежал струмент, стояла здоровенная кадка с водой.

- Бог в помощь, Никита.

- И тебе здравтвовать, Иван Исаевич, - кузнец несколькими ударами придал заготовке нужную форму и мотнув головой помощнику, развернулся к Болотникову. - С чем пожаловал, воевода? Аль нужно чего?

За его спиной защипела вода в бадье, остужая брошенный в неё металл. Подмастерье отошёл к стене, смахивая с лица крупные капли пота.

- Да вот, проверить нужно кое-что, - оглянулся Болотников на Поликарпа.

- Горн посильней растопи, - велел кузницу старик и, отобрал у подмастерья клещи, сунул камень в пышущее жаром жерло.

- Васятка.

Юноша, подчиняясь короткой команде Никиты, сунулся к мехам, начав нагнетать в горн воздух.

- Давай своё золото, - рудознатец, отобрав у Арслана второй образец, положил его рядом с первым.

- Когда камни раскалятся, в воду бросим, - решил пояснить старик свои действия. - В котором нет серебра, вода такой же и останется, а если есть, то сверху жирной плёнкой покроется. То признак верный.

Брошенный первым, "золотой' слиток, башкира яростно зашипел, исходя густым, удушливым паром.

- Видишь, Иван Исаевич, - прокоментировал увиденное рудознатец. - Как была вода в бадье прозрачной,такой и осталась. Только помутнела слегка. А теперь другой проверим.

Вновь зашипела вода забирая в себя жар раскалённого металла. Болотников склонился над бадьёй, переглянулся с башкиром.

- Сам видишь, воевода, - торжествующе оскалился рудознатец, указывая на жирную, масляную плёнку образовавшуюся на поверхности воды. - Всё как я обсказал. Есть в этом камушке серебро. Тут уже ошибки быть не может!

- Не может говоришь? - Иван сунув руку в бадью, вытащил драгоценный слиток, поднёс к глазам и неожиданно улыбнулся. - Быть по сему, - решил он. - Нынче же гонца в Москву с доброй вестью пошлю.

Глава 4

16 апреля 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Скачущий по Соборной площади гонец заставил сжаться сердце в недобром предчувствии. Так бывает иногда; вроде и худых вестей ждать неоткуда, и рожа у посланного с вестью холопа благостная, а у тебя венам неприятный холодок бежит. Вот и этот посланец спешил ко мне явно с доброй вестью, а я мысленно уже Бога молил, чтобы Никифор, двинувшийся с двумя рындами наперерез всаднику, этого лиходея восвояси завернул.

Не завернул. Наоборот, сам, раззявив рот в радостной улыбке, вслед за гонцом ко мне тронулся.

Удавлю, поганца! Больше трёх лет при моей особе в должности начальника охраны состоит, а так и не научился определять: кого можно к царю-батюшке пускать, а кого немного и придержать не грех.

— Кто это, Федя? — оглянулась Мария, так и не сев в возок. Она побледнела, по-видимому, уловив моё беспокойство, сжала побелевшими пальцами золотую брошь на груди.

— Сейчас узнаем, — проворчал я в ответ.

— Государь, — заблажил гонец, рухнув с коня на колени. — Моя госпожа, княгиня Елена Петровна к тебе с радостной вестью послала. Сестра твоя, княгиня Ксения, родила!

— Родила?! Кого?!

— Мальчика, царь-батюшка, — холоп поднял голову, захлёбываясь словами. — Наследника!

Я мысленно выдохнул, кляня собственную мнительность. У меня племянник родился, а я тут сам себе жути нагоняю. Хотя, конечно, небольшой дисбаланс рождение сына у князя Скопина-Шуйского в устойчивость нынешней государственной системы внесло.

До этого момента официально наследницей трона считалась моя сестра, Ксения. Русь, не Франция, здесь женщинам наследовать трон не возбраняется. И хотя исторических прецедентов такого наследования до сих пор не было, но в политических раскладах такая возможность учитывалась. К примеру, мою же тётку, Ирину Годунову, после смерти мужа, царя Фёдора Иоановича, хотели на царство возвести. Другое дело, что она от этой чести отказалась, но хотели же!

А ещё можно вспомнить бывшую ливонскую королеву Марию, дочь князя Владимира Старицкого. После смерти Ивана Грозного вдова короля Магнуса, влачившая вместе с дочерью полунищенское существование в Рижском замке, неожиданно в случае смерти бездетного Фёдора Ивановича, стала первой в очереди на московский престол (права на трон Дмитрия Углицкого, в связи с непризнанием церковью брака его матери Марии Нагой с Иваном Грозным, были крайне сомнительны). Не даром мой батюшка тут же развил бурную деятельность по возвращению Марии на Родину и, выманив, через два года заточил вместе с дочерью в монастырь. Дочка, Евдокия, кстати, давно умерла, а сама Мария до сих пор в Новодевичьем монастыре живёт.

Я даже хотел её на свою свадьбу с Машкой позвать, но передумал. Зачем старые раны бередить? Она же весь мой род ненавидеть должна. Просто выделил монастырю средства на безбедное содержание инокини Марфы и игумье велел послабления бывшей королеве оказывать. Пусть в достатке свой век доживает. Не соперник она мне теперь. Впрочем, как и бывший великий князь всея Руси Симеон Бекбулатович. Того, я ещё полтора года назад, сразу после свадьбы, повелел с Соловков в Кирилло-Белозёрский монастырь вернуть.

Не дело над женщинами и слепыми стариками измываться.

Но вернёмся к нашим баранам. Теперь, с рождением мальчика сестра отодвигалась на второй план и наследником престола я провозглашу её сына. А значит, теряет права на престол и князь Скопин-Шуйский. Нет, понятно, случись со мной что, он всё равно будет править при малолетнем сыне, став регентом. Но регент, не царь, его и подвинуть можно попробовать.

Вон Иван Грозный, умирая, при своём сыне, Фёдоре, целый регентский совет из пяти бояр назначил. И что в итоге? Четверых из этого состава мой батюшка лесом послал, сосредоточив в своих руках всю полноту власти. И мать царя-младенца можно в сторонку отодвинуть. Мария Глинская об этом много чего могла бы рассказать.

Но это уже проблемы князя Михаила. Мне в наследниках что Ксения, что её новорождённый сын, большой разницы нет. И в том, и в другом случае, всё на Скопина-Шуйского завязано. А от него я удара в спину не жду. И теперь я только порадоваться за свою сестру могу. Хотя…

Я бросил нечаянный взгляд в сторону побледневшей царицы. Стоит соляным столбом, глазами на гонца моргает и по всему видно, что на честном слове держится, чтобы не разреветься.

— Ты чего, Маша? Экая радость, а на тебе лица нет! — краем глаза замечаю, как рынды начали оттеснять столпившихся царедворцев от возка, расширяя вокруг нас пустое пространство. Молодец, Никифор! Нечего тут всяким в такие моменты поблизости ошиваться. Начнут потом сплетни разносить. — Если ты печалишься о том, что в поход ухожу, то понапрасну. К зиме, если Бог даст, вернусь.

— Я не о том печалюсь, — шмыгнула носом жена. — Знаю, что вернёшься. Я о том молится денно и нощно буду!

— А о чём тогда? — уже начал догадываться я.

— Жениться тебе снова нужно, Феденька, а меня бесплодную в монастырь отправлять! Вон Ксения и годами старше, а сына князю Михаилу родила. А тебе тем паче наследник нужен. И Машка Грязная мне намедни по секрету сказала, что в тягости. Одна я, словно проклята, пустая хожу! Ты царь, а не князь какой или боярин! Если царица родить не может, нужно её со двора гнать. Как великий князь Василий Иванович со своей женой Соломонией Сабуровой поступил.

— Так он к тому времени уже двадцать лет на ней был женат, — опешил от неожиданности я. — А мы всего полтора года как вместе живём. Нашла с чем сравнивать!

— Зато, сказывают, Иван Васильевич своего сына царевича Ивана с Евдокией Сабуровой уже через год развёл.

— Иван Васильевич, — начал было я отповедь и осёкся, подозрительно уставившись на жену. Увлечения историей я за своей женой раньше не замечал. От слова «совсем». Откуда, спрашивается, такая осведомлённость?

— Это кто же тебе сказывает, а? — зло поинтересовался я, но, увидев упрямое выражение появившееся на лице царицы, мысленно махнул рукой. Времени просто нет, правду из неё выколачивать. Ладно. Сегодня же повелю Лызлову сыск начать. Вокруг Марии не так много народу крутится. Он этих шептунов быстро выявит. — Ладно. Ехать пора, — я обнял жену, поцеловал, прошептал губами прямо в ухо: — Эти глупости ты из головы выброси. Я тебя люблю и другая мне не нужна. Вернусь из похода, всерьёз рождением сына займёмся. И знай, тот кто тебе о монастыре нашёптывает, то враг наш тайный. Он не только тебе, но и мне зла желает. Завтра в Троицу Матвей Лызлов прискачет. Расскажешь ему всё? Обещаешь?

Мария кивнула, изо всех сил сдерживая так и не пролившиеся слёзы.

— Тогда с Богом, — открыл я дверцу возка. — Помолись за меня.

***

— Милости просим, государь, — сдержанно поклонился Кеплер, помахав широкополой шляпой. — Большая честь принимать ваше величество в стенах нашего университета.

Я кивнул ректору, с лёгкой грустью рассматривая жиденькую шеренгу выстроившихся перед входом в здание преподавателей и студентов. Скромненько пока всё. И на качественном, и на количественном уровне скромненько. Впрочем, на быстрый прорыв в этом деле я и не рассчитывал, а потому и горячки пороть не стал. Сейчас главное фундамент, прочную основу будущего локомотива русской науки и просвещения заложить. И эта основа сейчас передо мной стоит; глазами царя-батюшку поедает.

Собственно говоря, из более-менее известных учёных этой эпохи я к себе на службу (кроме профессорского звания, все преподаватели получали придворный чин) почти никого не переманил. Исключением стали голландский математик Адриан ван Ромен и французский доктор и химик Жан Рэ. Первого я сумел переманить у Яна Замойского, обещавшего честолюбивому голландцу должность при польском дворе. Аналогичная придворная должность, дворянство и вдвое превышающее обещанное польским магнатом жалованье, убедили ван Ромена перебраться чуть дальше на Восток. Второй, вынужденный довольствоваться скромной медицинской практикой в небольшом городке Ле-Бюге, согласился лишь после обещания щедро профинансировать его опыты.

Плюс, благодаря Кеплеру, удалось заманить ещё двух довольно именитых преподавателей: грека Иоанниса Димисианоса и немца Михаэля Мёстлина. Но эти двое приехали лишь на год, наладить учебный процесс, и этим летом уже уезжали обратно.

Ну, и пусть. Их отъезд тоже вписывался в план. Я обоим учёным щедро заплачу, как заплатил уже уехавшему в прошлом году обратно в Англию Роберту Фладду. Думается известие о том, что вернувшиеся из дикой Московии учёные, хорошо заработали и при этом них там никто «не съел», заставит кое-кого из их коллег задуматься. Только в следующий раз контракт меньше чем на пять лет, я ни с кем из них подписывать не собираюсь.

Остальные места на кафедрах, не считая богословского факультета, отданного на откуп митрополиту Феодосию, заняли мало известные педагоги, рекомендованные опять же Кеплером. Можно разве что отметить молодого Ричарда Нортвуда, ещё не успевшего обратить на себя внимание компании Бермудских островов. Пусть лучше для меня свой подводный колокол изготовит, а заодно геодезию с картографией преподаёт.

Прошлись с Кеплером и увязавшимся за нами греком по бывшим царским хоромам, заглянули в классы, посмотрели на учебные пособия: тесно, бедновато, убого. Ну ничего. Нам лишь бы ещё три года продержаться. К этому времени первые студенты обучение закончат, новое, большое здание под университет построят.

Значительная часть первого выпуска останется при университете, заполнив лакуны в преподавательском составе, тем самым сразу ослабив зависимость от притока иноземных кадров, составит костяк будущей академии наук. Наряду с монастырскими школами появятся церковно-приходские. Сейчас священники в церкви малограмотны и на роль учителей в основном не тянут. Будем это дело искоренять, постепенно заменяя их на выпускников богословского университета. Соответственно и количество учащихся в университете и профильных школах значительно увеличится.

Потому и строительство нового здания затеял. Во главе строительства я, кстати, поставил шотландца Христофора Галовея. В той прежней истории он появился в Москве на десять лет позже. В этой я столько ждать не мог, озадачив своего посла в Англии, Семёна Прозоровского, поисками и переманиванием талантливого архитектора и механика. Сейчас я его постройкой университетского здания озадачил, а, вернувшись из похода, сооружение водоподъёмной машины в Кремле и часов на Спасской башне поручу. Он умеет, он в прошлой жизни и то, и другое уже делал.

— Что с учебниками по астрономии и физики, профессор? — повернулся я к Кеплеру после окончания экскурсии по университету.

— Пишу, — под моим взглядом ректор смутился и начал оправдываться. — Не так-то легко вкратце изложить всё, что нам известно о мироздании и его законах, государь. За века об этом написаны тысячи трактатов! Поверьте, ваше величество — это очень нелегко. Вы просто не понимаете.

— Отчего же не понимаю, — усмехнулся я. — Если бы это было просто, я бы столь щедро за это не платил.

А ведь потом эти учебники с латыни перевести нужно и в типографии хотя бы сотню штук для начала напечатать. Да и нормальный алфавит заодно ввести нужно. Расходы, постоянные расходы. Вот бич и проклятье любого реформатора. Но в любом случае, этим я займусь уже вернувшись из Крыма. Пришло время воевать.

***

— Всё, теперь Фериз паше не устоять! — Манучар II Джакели, торжествуя, хищно оскалился. — Вот выгоним его из Ахалцихе, такой пир устрою! — мечтательно закатил он глаза. — Такого вина, что у меня в Ирушети растёт, во всей Грузии нет!

— Мы вполне могли справиться из без Теймураза, — Лаурсаб II, проводил недовольным взглядом удаляющегося гонца, привёзшего известие о приближении кахетинского войска. — После того разгрома, что мы устроили туркам в битве при Ташискари, сил для достойного отпора у них просто нет, — молодой картлийский царь оглянулся на Саакадзе: — Что скажешь, Георгий?

Тбилисский моурави (управляющий городом) не ответил, сурово поджимая губы. О чём тут говорить, если он с самого начала был противником войны с Турцией? Зачем она им? Не крохотному Картли мериться силами с одной из самых могущественных империй мира. Не им, пусть даже в союзе с кахетинским царём и Чухур-Саадским беглербегом (правитель Ереванской провинции персидского государства), вторгаться в пределы Оттоманской Порты, напрашиваясь на ответный удар. И даже то, что по странной прихоти персидского шаха Аббаса, именно его поставили во главе коалиционного войска, ничего не меняло. Вот только, несмотря на всё своё влияние на Лаурсаба, переубедить молодого царя он не смог.

Как не смог отговорить и от этой бессмысленной скачки навстречу кахетинскому войску. Слишком горяч и порывист Лаурсаб. Слишком часто бросается вперёд, не думая о последствиях.

— Конечно, недостаточно! — с энтузиазмом согласился с царём Джакели, потрепав по холке своего жеребца. Манучар, возведённый в атабеги (глава княжества) самим шахом Аббасом, уже видел себя правителем княжества Самцхе-Саатабаго, из которого был изгнан турками три года назад. — И помощи Фериз паше ждать неоткуда. Великий визирь с войском в Диярбакыре стоит (город на востоке Турции) и повернуть к нам на Север не посмеет. Он тогда всю Анатолию без защиты от персов оставит.

— Турки могут ещё одну армию собрать, — мрачно пробасил Шадиман Бараташвили, четвёртый член их небольшого отряда, взобравшегося на вершину нависающего над рекой холма. Воспитатель картлийского царя, он был главным противником Георгия Саакадзе за влияние на Лаурсаба, но в этом вопросе был с тбилисским моурави солидарен. — Или позже, замирившись с персами, к нам нагрянуть. Этакой наглости султан нам ни за что не простит.

— В том то и дело, что султану теперь не до нас будет, — обнадёжил его Лаурсаб. — С Юга на него персы навалятся, с Севера русский царь ударит, здесь мы.

— Русский царь воюет с Крымским ханом, а не с султаном, — не выдержав, вступил в спор Саакадзе. — И его земли достаточно далеко, чтобы не боятся прихода турок. Фёдор, разграбив Крымское ханство, уйдёт к себе на Север, делить богатую добычу, Аббас принудит Мурада к унизительному миру, отрезав от турецкой империи ещё кусок земли. И на кого взбешённый неудачами султан обратит свой взор? Ответ очевиден, ведь мы значительно слабее персов, и намного ближе к Стамбулу чем русские.

Лаурсаб не ответил, задумчиво смотря вдаль, в сторону ныряющей вслед за небольшой речушкой за холм дорогой. Именно оттуда по словам прискакавшего с вестью азнаура (груинский дворянин) должно было появится войско их союзника, кахетинского царя Теймураза I.

Ещё один юнец слишком рано взошедший на престол в столь тяжёлое для Грузии время. Ещё один дурак, поддавшийся на лесть и сладкие обещания хитрого русского дьяка.

Саакадзе мысленно заскрипел зубами.

Это же надо было всё так с ног на голову перевернуть? Отец Лаурсаба и дед Теймураза ещё совсем недавно просились в подданство к русскому царю, надеясь на помощь набирающего силу северного соседа в борьбе с персами. Теперь же правители Картли и Кохетии сами влезли в войну с могущественным турецким султаном, фактически воюя за интересы своих более могущественных союзников и не пролучая ничего взамен. Ведь даже если удастся вытеснить осман из Самцхе-Саатабаго, в столице княжества Ахалцихе к власти вернётся Манучар Джакели, уже признавший над собой власть персидского шаха. Они же не получат ничего!

— Возмездия не будет, — вновь вместо царя ответил Манучар. — Великий шах Аббас сокрушит турецкого волка и заставит навсегда забыть о Кавказе.

— Тогда следующими станем мы, — отрезал Саакадзе. — Пока лев бьётся с волком (лев — символ Персии, волк — Турции), мы ещё можем бороться за свободу. Они будут слишком заняты этой битвой и не дадут друг другу набросится на нас. Если лев победит, никто уже не помешает хищнику растерзать Грузию.

— Русский царь, — протянул было Лаурсаб.

— Русскому царю нет дела до Грузии, — отрезал Моурави. — Мы уже просили его о помощи. Где она? Он даже на твоей сестре, государь, отказался жениться! Этот царский посол, Власьев, много говорил о православии, взаимовыгодной торговле, совместной борьбе против Турции. Но сколько воинов он пообещал прислать на помощь, когда на Кавказ хлынут сипахи с янычарами? И обещал ли он объявить войну султану, когда это случится?

Лаурсаб смутился, не найдя достойного ответа. Старый царедворец ничего такого ему, и впрямь, не обещал.

— Мы вступили в войну не потому, что этот русский старик был так красноречив, — решил прийти на помощь своему воспитаннику Шадиман Бараташвили. — Такого было повеление шаха Аббаса. Не покорись государь его воле и вместо турецкой армии сюда пришла бы персидская. А раз вторжение неизбежно, лучше присоединится к более сильному. Стамбульский волк сейчас слабее, а после этой войны ослабнет ещё больше.

Георгий промолчал, решив больше не спорить. Какой в этом смысл, если они уже вторглись в земли Ахалцыхского эялета? Моурави уже жалел, что не смог сдержаться и влез в завязавшийся спор. Всё, чего он добьётся — это немилости со стороны шаха. Сейчас, по крайней мере, он стоит во главе войска, а значит, можно попытаться поскорей захватить Ахапцихе и убедить двух молодых царей не лезть дальше прямо в пасть волка.

— Скачут! Скачут государь!

Выкрики со стороны державшейся в отдалении свиты, раздались очень вовремя, позволив свернуть неприятный разговор. Из-за поворота вынырнула небольшая группа всадников, начав быстро приближаться.

Теймураз. Ещё один наивный юнец, что позволил русскому царю втянуть себя в бесполезную войну. Хотя, причём тут возраст? Фёдор Годунов родился в один год с Теймуразом и всего на три года старше Лаурсаба. Возраст не помешал ему вернуть себе престол, разбив сильных соперников, отразить вторжение армий польского короля и крымского хана, начать экспансию в чужие земли. Просто рядом с русским царём стоит кто-то более опытный: направляет, предостерегает, советует.

Ничего. Лаурсаб уже согласился, вернувшись из похода, женится на его сестре. Тогда он станет рядом с троном и тоже поможет юному правителю не совершать больше глупых ошибок. Его время скоро придёт. Нужно лишь немного подождать и выиграть эту никому не нужную войну.