Фёдор Годунов. Троецарствие

Пролог

— Государь, — склонился в поклоне Дмитрий Шуйский.

Со скамьи, едва не опрокинув чернильницу на дубовый стол, суетливо вскочил невысокий подьячий, опустил плеть здоровенный мужик в кожаном фартуке, надетом на голое тело, оглянулся его более молодой помощник. Все трое тоже склонились в поклоне и застыли, не смея взглянуть царю в глаза. Гаврила Ломоть, вынырнув из-за спины Василия, бережно поставил на каменный пол изящный табурет с резными ножками, смахнул рукавом несуществующую пыль, отошёл в сторону, к пузатой кадке с водой.

— Ну что скажешь, Дмитрий, — недобро скривил губы царь, проигнорировав выставленный предмет мебели, — что вор о Федьке Годунове сказывает? Указал ли, куда казну царскую с регалиями схоронил? — Василий смахнул со лба выступивший пот и с укоризной заметил: — Что ворога моего лютого поймать сумел, за то тебе, брате, моя хвала и милость царская. Но, почему я о том не ведаю? И зова от тебя не дождался. Сам, как видишь, пришёл.

— Подарок для тебя готовил, государь, — спокойно ответил боярин, недобро покосившись в сторону Ломтя. — Вот только Ивашка-вор запираться удумал. Умаялись мы с ним, но ничего. До правды всё равно дознаемся.

— Умаялись, говоришь? — царь, подошёл к истязаемому, заглянул в побагровевшее, искажённое от боли лицо. — Неужто не сказал ничего?

— Я Чемоданова хорошо знаю, государь, — рискнул влезть в разговор Ломоть. — Упёртый. До последнего на своём стоять будет. Но вот если его сынка рядом за ребро подвесить, то и разговор совсем другой будет.

— Что же ты творишь, Гаврила? — захрипел, извиваясь на дыбе окольничий. — Ты же Васятку на руках нянчил. Я за друга тебя считал.

— И что мне эта дружба дала? — недобро ощетинился Ломоть. — Ты дядькой царевича стал, в окольничие вышел. У самого Бориски на виду. А я, как был сыном боярским, так им и остался. А государь меня за верную службу в жильцы возвёл!

— Добудем шапку Мономахову; в стряпчие выведу, — обнадёжил предателя Шуйский.

— В лесу он её спрятал, царь-батюшка, недалеко от заимки своей, — заблажил Ломоть, грохнувшись в поклоне на колени. — Он и Федьку в лес, то место показать, водил.

— Жаль, что старика так и не смогли поймать, — процедил сквозь зубы Дмитрий Шуйский. — Давно бы царский венец добыли.

— Не добыли бы, — с трудом приподнял голову Чемоданов. — Нешто я дурной этакое место бывшему татю показывать?

— А мне то место покажешь, а, Ивашка? — вкрадчиво поинтересовался Василий. — Или мне приказать твоего Васятку рядом на дыбу подвесить? Мы же его по кусочкам на твоих глазах резать будем.

— Покажу. Не трогай Васятку, государь. Не знает он ничего.

— Видишь, князь, как нужно допрос чинить? — засмеялся царь. — Две сотни стремянных с собой возьмёшь, — в голосе царя зазвучал металл. — Привезёшь шапку Мономаха, забуду, что ты Ярославль Федьке без боя отдал. Нет, тогда не взыщи, брате. За всё разом опалу возложу.

Василий уселся на табурет, облегчённо вздохнув. Наконец-то дела стали хоть немного налаживаться. После потери Ярославля и разгрома двух царских воевод под Тулой и Дедиловым, события начали приобретать угрожающий характер. Под власть Годунова начали один за другим переходить города на Севере, В Туле закрепился самозванный царевич Пётр, князь Телятевский двинулся к Калуге, на выручку Болотникову. Москва, взбудораженная поражениями, забурлила, по городу гуляли крамольные грамотки, агитирующие в пользу самозванца или Федьки Годунова, бояре с новыми силами начали плести интриги, косясь в сторону Филарета, Голицина или Мстиславского.

Возврат царского венца резко менял сложившееся положение дел, наглядно показывая, на чьей стороне стоит Господь. Теперь и новое войско будет гораздо легче собрать, и крикуны на московских улицах поутихнут. Тут главное возвращение святыни должным образом обставить; в Москву торжественно внести, патриарха и бояр к праздничному шествию привлечь, нужные слова из толпы выкрикнуть.

— Он бы и так заговорил, государь, — выдавил из себя Дмитрий Шуйский. Царский брат всё ещё не мог смириться с тем, что его отодвинули на второй план. — Михайло своё дело знает.

— Я железо токма накалил, царь-батюшка, — трубно прогудел палач, переминаясь с ноги на ногу. — Ежели соски прижечь, мало кто сдюжит.

— Железо, — скривил рот в хищном оскале Василий. — Железо наготове держи. Оно, конечно, дело прошлое, но всё же ты мне, Ивашка, ответь, — усмехнулся царь, вглядываясь в покрытые красными прожилками глаза. — Где Федька целый год прятался? В монастыре мы его не нашли.

— Того не ведаю, государь. Он в Пафнутьево-Боровском монастыре укрыться должен был. Я туда и этого иуду послал.

— Лжёшь, вор! — мгновенно взъярился Василий. — Не было Федьки там. Одного из монахов тайно переняли и с пристрастием поспрашивали. Не было в монастыре чужих, — и, развернувшись к палачу, царь отрывисто бросил: — Жги.

Михайло тут же приложил к груди окольничего раскалённый докрасна прут. Чемоданов взвыл, задёргался, пытаясь отодвинутся от терзающего плоть металла. Воздух напитался тошнотворным запахом обгорелой плоти.

— Хватит, — махнул рукой Василий, брезгливо сморщившись. — Недосуг мне его вопли слушать. Облей-ка его водой, — велел он помощнику палача. — Пущай в себя придёт.

Несчастный дёрнулся приходя в себя, замотал головой, отфыркиваясь.

— Вопрос слышал ли? — навис над Чемодановым Дмитрий Шуйский. — Отвечай.

— Богом клянусь, не ведаю! — слова окольничему давались с трудом, нехотя протискиваясь сквозь потрескавшиеся губы. — Видно случилось чего в дороге, раз Фёдор не дошёл.

— Ну, ладно, — протянул царь, пытливо смотря на узника. — Может, оно и так. Поезжай, брате, с Богом, да возвращайся поскорей. Ждать тебя буду. И Гаврилку с собой возьми. Он в тех местах уже был, может и пригодится для чего. А мне на заутреню идти пора. Гермоген уже ждёт.

— Сына пощади! — мольба Чемоданова догнала Шуйского уже в дверях.

— О том не печалься, Ивашка, — всё же оглянулся на окольничего царь. — Мне твой Васятка для дела надобен. Потому рядом с тобой и не висит.

Василий усмехнулся и вышел, вычёркивая Чемоданова из своей жизни.

***

Ласковое мартовское солнышко робко выглянуло из-за облака, играя лучами на хвойных ветках. Рыхлый, осевший под тяжестью напитавшей его влаги снег, сочно хрустел под ногами проломанной коркой. Здесь в лесу зима ещё окончательно не ушла, цепляясь из последних сил за укрывшуюся под деревьями тень.

— Далеко ещё?

— Недалече, — Чемоданов в очередной раз запнулся, но не упал, поддерживаемый под руки двумя дюжими стремянными. — Скоро болотце будет. Там рядом совсем.

— Ну, смотри, — добавил в голос угрозы Дмитрий Шуйский. — Будешь дурить, обратно вернёмся. Я тогда на твоём Васятке по полной отыграюсь.

Ломоть мысленно хмыкнул, пряча от князя ироническую улыбку. Отыграется он, как же! У его царственного брата другие планы на сына Чемоданова имеются. Тут Василий Иванович окольничему не солгал. И для государева дела тот Васятка нужен целым и здоровым. Так что впустую, князь грозится. Другое дело, что Чемоданов о том не знает!

Московский жилец вздохнул, покосившись на бывшего друга. Терзало ли его чувство вины за предательство? Нет. Какая может быть дружба между окольничим и сыном боярским? Тут уж скорее о покровительстве с одной и верной службе с другой стороны можно говорить. Слишком велика разница в статусе получается. Так что он лишь постарался не упустить плывущую в руки удачу.

Другое дело, что Гаврилу начали терзать сомнения в правильности сделанного выбора. В тот момент, когда он узнал в простом сотнике исчезнувшего царя, этот выбор был очевиден. Вот он и кинулся, едва вернувшись в Москву, на поклон к всесильному царскому брату. И ведь почти угадал! Если бы Долгоруков его послушал и поболе воинов взял, не он, а Годунов в тех лесах под Москвой лежать бы остался.

А потом уже поздно что-то менять было. Фёдор ему той западни всё равно не простит. И силу, ирод окаянный, прямо на глазах набирает. Вот и приходится жилы рвать, чтобы помочь Шуйскому на престоле удержаться.

Чемоданова он дождался в Астрахани. Ну, а как ещё было царскому дядьке до своего объявившегося воспитанника добраться? Не напрямки же? Там все города руку спасшегося Дмитрия держат. Другое дело по Волге. В Астрахани преданный Годуновым князь Хворостинин сидит, в других городках на Волге их родственники, Сабуровы да Вельяминовы воеводствуют. Заодно и об их совместном выступлении на стороне Федьки договориться можно.

В общем, никак окольничий мимо Астрахани проехать не мог. Совсем никак! Вот там к нему Ломоть и присоединился до самого Нижнего Новгорода проводив. А там их уже людишки князя Шуйского поджидали. Почти без боя захватили, разве что сопровождавшего Чемоданова с сыном запорожца зарубить пришлось.

На губах Ломтя проскользнула довольная улыбка.

Не поскупился на награду князь. Поместье под Коломной пожаловал, в жильцы возвёл. И всё бы ничего, если бы не опаска, что всё же Федька в этой борьбе победит. Ну, ничего. Если его задумка с сыном окольничего сработает, Годунову нипочём не выжить. За этакую заслугу, царь его не то что в стряпчие; стольником пожалует!

— Здесь, — Чемоданов ткнул ногой в снег, лежащий под ничем не приметным деревцем. — Тут копайте.

Окольничего тут же оттащили в сторону, отпустили, дав упасть в скукожившийся сугроб. Сразу четверо стремянных взялись за лопаты, с усилием ковыряя ещё не оттаявшую землю. Ломоть замер, не сводя жадного взгляда с растущей ямы, вытянул шею, провожая глазами ошмётки разлетающейся по сторонам земли. Там сейчас не только заветный сундучок выкапывают. Там рядом с царской шапкой его чин стряпчего лежит!

— Есть! — скрежетнул по металлу лопатой один из стремянных.

— Копайте! Быстрее! — оживился Шуйский, непроизвольно шагнув к землекопам. — Вернёмся в Москву, всех деньгой награжу!

Стремянные приободрились, веселее заработав лопатами, вытянули из ямы небольшой, окованный железными полосами сундучок. Шуйский, не в силах больше сдерживать нетерпения, бросился к ним, приподнял рывком крышку, замер.

— А где же?!

Гаврила подошёл следом, заглянул через плечо царского брата и осклабился, не в силах сдержать радостной улыбки.

Сундук был почти пуст. Кто-то уже забрал из него все монеты и драгоценности, оставив сиротливо лежать лишь один предмет.

— Был уже тут Федька, — удовлетворённо констатировал Ломоть. — Но, слава Господу, царский венец не забрал!

— Язык прикуси! — рявкнул на него Шуйский. Упущенная возможность наложить руку на сокровища Годуновых, царского брата изрядно расстроила. — Лучше делом займись! — Дмитрий бережно вынул из сундука шапку Мономаха. — Этот вор нам больше не нужен.

Ломоть, криво улыбнувшись, вынул засапожник и развернулся к Чемоданову. Тот, взглянув в глаза бывшему другу, скривил губы в ответ.

Глава 1

7 июня 1607 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Государь, — приоткрыв дверь, в кабинет заглянул князь Михаил Тёмкин-Ростовский. — Там гонец к твоей царской милости просится. Рынды сказывают, что тот самый, что тебе в марте из Москвы весточку привозил. Впускать?

Матвей?!

Я невольно вскочил с кресла, перестав диктовать послание очередному воеводе.

Неужели опять что-то стряслось? С тех пор как Грязной «переметнулся» на службу к Шуйскому, его ближний холоп уже дважды привозил мне известия от Василия Григорьевича. И оба раза боярин ничем хорошим меня порадовать не смог: сначала сообщил о начавшемся походе на Кострому Дмитрия Шуйского, потом уже в марте огорошил новостью об чудесном обретении Василием Шуйским царского венца.

И если первая новость в итоге пошла мне на пользу, обернувшись присоединением Ярославля, то вторая ударила очень болезненно, заметно укрепив авторитет моего оппонента и заставив мучиться в неведении; кого из близких мне людей, я потерял: Тараску или Чемоданова? Ни тот, ни другой так и не вернулись, сгинув где-то в дороге, а больше о местонахождении шапки Мономаха никто не знал.

И вот Матвей прискакал в третий раз…

— Государь? — поднялся вслед за мной из-за стола Никитка Сысой, осторожно убрав перо в сторону от недописанного документа.

— Сиди, — отмахнулся я от писаря. — Не до тебя покуда.

Если уж кому и можно доверять, то этому нескладному юноше в замызганном подряснике. Как-никак мне его сам отец Иаков рекомендовал. Приглянулся несколько лет назад ипатьевскому архимандриту смышлёный мальчишка-сирота, вот и пристроил он его к монастырю, рассчитывая, что со временем тот принесёт обители немало пользы. Но мне, как говорится, нужнее.

.- Зови.

— Государь, — ткнулся лбом в пол гонец, отбивая поклон. — Холоп твой, Матвейка.

— С чем прибыл, сказывай.

— Худые вести, царь-батюшка, — затряс головой Матвей. — Уж не знаю, как и слово молвить.

— Да говори ты, чёрт бородатый! Не доводи до греха!

— Патриарх Гермоген во время богослужения в Успенском соборе прилюдно тебя, государь, анафеме предал. Сказывает, будто бы ты в самом Риме побывал и с тамошним папой ряд заключил: он тебе вспоможение людишками воинскими, а ты за то веру латинскую на Руси введёшь. А потому в Костроме и других городах и весях, что тебе царь-батюшка поклонились, патриарх повелел все храмы божьи закрыть и церковных служб там не служить до тех пор, покуда их жители от воровства не отойдут.

— Господи, спаси и помилуй! — перо упало, вырвавшись из онемевших пальцев писаря.

— Где же те воинские людишки? — ошарашенно вопросил я в пустоту. — Да и католический священников я что-то рядом с собой не вижу. Он что там, в маразм впал или во вкус входить начал? Год назад с ЛжеДмитрием получилось и решил повторить?

Вот только самозванец на тот момент уже мёртв был. И проклинал его патриарх не как государя, а как вора Гришку Отрепьева обманом на царский престол взобравшегося.

Иное дело предать анафеме царя. Здесь не католический Запад. Здесь так не принято. В последний раз на этакий фортель три сотни лет назад киевский митрополит Феогност решился, Александра Тверского анафеме предав. Да и то Александр на тот момент был из Твери изгнан и действующим князем не являлся.

И всё же новость чрезвычайно неприятная. Особенно сейчас, накануне намеченного похода. Народ на Руси в большинстве своём искренне верующий. И при этом довольно легковерный. А тут глава православной церкви такими обвинениями бросается. Поэтому ещё неизвестно, как мне это всё аукнется. Особенно в недавно признавших мою власть Галиче и Вологде. Как бы бунта не было.

— Да встань ты уже! — раздражённо бросаю продолжавшему подпирать лбом пол холопу. — Никитка, скажи там, чтобы гонца на постой определили да покормили, — я поморщился, бросив взгляд на забрызганное чернилами письмо. — И сам ступай. Недосуг мне теперь.

И что теперь делать? Нет, понятно, что эта анафема — акт отчаяния со стороны Шуйского. После сокрушительного разгрома царской армии под Пчельней, Болотников с примкнувшим к нему ещё одним самозванцем царевичем Петром неумолимо продвигались к Москве. А тут ещё слухи о концентрации моих полков под Ярославлем наверняка до него дошли. Отбить один удар, Шуйский ещё может надеяться. Справиться сразу с двумя… Мягко говоря, сомнительно. Вот он и прибег к последнему средству, рассчитывая хотя бы на время вывести меня из игры.

И что самое интересное, идти к Москве в этом году я не собирался. Только вид сделал. Потому что уже завтра (если, конечно, история ещё не свернула полностью с наезженной колеи) в битве на Восьме произойдёт коренной перелом в войне и армия Болотникова окончательно утратит инициативу. Объявив в этой ситуации поход на Москву, я лишь оттяну на себя часть московских полков и тем самым невольно помогу большому воеводе царя Дмитрия. Этак он и до прихода к Туле второго ЛжеДмитрия продержаться сможет!

Но и поход к Новгороду теперь тоже придётся отложить. Сначала нужно любые намечающиеся волнения в подконтрольных мне городах пресечь, возможный саботаж со стороны отдельных церковных иерархов на корню задавить, ну и с самим отлучением что-то решать. Хотя с последним всё как раз понятно. По-быстрому церковный собор собрать да собственного патриарха на нём выбрать. Пусть уже он с меня это отлучение снимает.

Но как же всё-таки не вовремя! Ведь практически готово всё к походу на Новгород! Уже и обозы два дня как в сторону Устюжны выдвинулись, и полки в том же направлении движение начали.

Эти три месяца после взятия Ярославля, я времени даром не терял. Привезённые Джоном Белтоном оружие и амуниция позволили довести мою пехоту до шести полков по тысячи человек в каждом, одев всех воинов в прочные кирасы и морионы и вооружив стрелков, составляющих теперь половину полка, колесцовыми мушкетами. Пусть и не до конца обученная, но уже грозная сила.

В прямом столкновении те же гусары мои полки безусловно сомнут. Но я и не собираюсь их в чистом поле под удар вражеской конницы, надеясь на одни копья, бросать. На этот случай у каждой сотни свои испанские козлы имеются. Плюс к каждому полку причислено по сотне гренадеров, получивших кроме гранат и сабель ещё и по колесцовому пистолю, и по две шестифунтовые пушки с достаточным количеством картечных зарядов и гранат. Поражающий эффект от тех же гранат может и не велик будет, но не нужно забывать, что лошади в это время к артиллерийским разрывам ещё не приучены. Вот и пусть те же гусары джигитовкой под мушкетным обстрелом занимаются.

Ну и, соответственно, одел в доспехи и свою конницу, выдав по паре колесцовых пистолей и двухтысячному полку кирасиров Порохни, и лёгкой коннице Подопригоры. Добавим сюда ещё четыре тысячи поместной конницы из Костромы, Ярославля, Галича и Вологды и моё войско достигает тринадцати тысяч хорошо вооружённых воинов.

Это уже армия! У того же Жолкевского в битве при Клушино всего двенадцать тысяч было. Правда, и обошлось мне всё это совсем недёшево! Тот же Бентон наверняка озолотится, сбывая в Европе полученные от меня драгоценности. Ещё и на беспошлинную торговлю с Сибирью и Персией пришлось грамоты выправить. Ну, ничего. Одолею врагов, укреплюсь на троне; найду повод привилегии англицким купцам урезать. Но сейчас нужно что-то с этим отлучением, будь оно неладно, делать!

— Коня мне. В Ипатьевский монастырь поеду! — выхожу я из кабинета.

— Да как же так, надёжа! Не готово же ничего! — всплеснул руками седобородый старик, позвякивая связкой ключей привязанных к поясу. — Ни конь не оседлан, ни челядь не оповестили, ни отцу архимандриту весточку, что государь прибыть изволит, не послали!

Вокруг загалдели, поддерживая Безобразова, привычно напирая на поруху для царской чести.

Вот же! И оглянуться не успел, как толпой придворных обрастать начал. Скоро шагу шагнуть без их одобрения не смогу. И ведь это ещё не бояре!

Тимофей Безобразов получил чин стряпчего с ключом (дворцовый эконом), Михаил Тёмкин-Ростовский стряпчий с крюком (осуществлял контроль за допуском посетителей к царю), Фёдор Барятинский стал стольником. Но с этими хоть всё понятно. Они мне Вологдой, Галичем и Ярославлем поклонились. Не наградишь, другие воеводы морды воротить станут. А тот же Андрей Вельяминов, бросив на произвол судьбы небольшой городок Тетюши, что под Казанью стоит, ничего кроме отдалённого родства с Годуновыми предъявить не может, а тоже стольника для себя просит. И главное полностью положиться на никого из них нельзя. Пока я в силе — они со мной, сложись всё неудачно, тут же к победителю перебегут. Ну, разве что за одним исключением.

Окольничий Иван Иванович Годунов. Ага, тот самый, что за отказ признать ЛжеДмитрия I, чудом избежав казни, был посажен в тюрьму, а позже, в той, другой истории за отказ подчиниться уже второму ЛжеДмитрию, был утоплен в Оке. Этот не предаст, хоть и женат на сестре Филарета. Его я и поставил на всей этой придворной камарильей, возведя в бояре и сделав дворецким (министр двора).

— А ну, тихо! — рявкнул я, не сбавляя шаг. Следом, оттесняя в сторону дворцовую челядь, пристроились мои охранники, возведённые в ранг рынд. — Государево дело! Недосуг мне тут с вами лаяться!

Через пять минут мы уже скакали по городу, миновав охраняемые стрелками ворота в детинец. На душе при виде справных, одетых в одинаковый доспех воинов, потеплело. С такими бойцами мне никакой бунт не страшен!

Эх, если бы ещё отряды из Сибири и Магназеи пришли! Где ты, Тараско?! Неужели всё же попал в руки к Шуйским?

Отец Иаков был не один. Навстречу мне вместе с ним вышел отец Арсений.

Ну, что же. Может, оно и к лучшему. Сразу с обоими духовными лидерами Костромы переговорю.

— С чем прибыл, государь?

— Благословение хочу получить, отец настоятель, — слегка поклонился я архимандриту. — вот только прежде хочу узнать; благословишь ли?

— О чём ты, Фёдор Борисович? — отец Иаков переглянулся с игуменом Богоявленского монастыря, насупился, сверля меня глазами. — Или свершил что непотребное?

— Свершил, — тут же признался я. — Грех на мне великий, отец Иаков. Отчий престол, что после смерти батюшки из-за козней врагов моих потерял, вернуть хочу.

— Про то мне ведомо, — растерялся архимандрит. — А греха то здесь в чём?

— А об этом у патриарха Гермогена спросить нужно, — наябедничал я. — Он меня анафеме, как отступника от православной веры, предал. И ещё повелел все храмы божьи в землях, что руку законного государя держат, закрыть и службы в них, покуда они мою власть не отринут, не проводить. И как мне теперь поступить?

Гробовая тишина послужила мне ответом. Два настоятеля замерли, разинув от изумления рты, не в силах осознать только что услышанное. Я даже какое-то странное удовольствие получил, наблюдая за ошарашенными лицами монахов.

— Как это возможно? — через силу выдавил из себя Арсений. — Для этого же нужно собрать церковный собор!

— Уж не смеёшься ли ты над стариком, государь? — немного пришёл в себя и отец Иаков.

— Да какое уж тут веселье, — развёл я руками, — если патриарх все церковные уставы поправ, без вины и церковного суда по собственной прихоти законного государя анафеме предаёт? А церковный собор собрать нужно. Тут ты прав, отец Арсений. Будем Гермогена за неправды его с патриаршества сводить да нового более достойного пастыря выбирать. Ты уж, отец Иаков озаботься грамотки всем церковным иерархам разослать.

— А приедут ли? — усомнился архимандрит. — Многие из них руку Шуйского держат.

— Из монастырей больше десятка настоятелей за меня стоят. Больше и не нужно, — пожал я плечами, чуть было не добавив, что ЛжеДмитрий II в своё время и вовсе без какого-либо собора обошёлся, самолично провозгласив патриархом Филарета. — Ну, а пока, людишек успокойте; церковные службы будут проходить, как и прежде. Тех священников, что вздумают отказаться, будем взашей гнать. Пусть им Гермоген новое место ищет.

***

Земля ощутимо дрожала под копытами тяжёлой конницы; тягучий, монотонный гул конной лавины, неумолимо нарастал, грозя одним ударом смести всё на своём пути. Вокруг царила паника. Тысячи пеших ратников, бросив на землю оружие, изо всех сил убегали в сторону видневшихся вдали распахнутых ворот; крики ужаса, отборный мат, мольбы раненых, молящих их не бросать.

Безумцы! Те кто ближе к слиянию Вороньей с Упой стояли, может ещё и успеют. А отсюда до Тулы с полверсты будет. Как ни беги, всё едино стопчут.

— Пётр Фёдорович! — подскакав к ЛжеПетру, Фёдор Бодырин резко осадил коня. — Обошли нас с фланга супостаты! Битва проиграна! В город уходить нужно!

Илейко оскалился, показав атаману терских казаков крепкие зубы. А то он и сам не видит! Вот только того Бодырин не понимает, что это не битва проиграна, а вся их затея прахом пошла. И уходить нужно не в Тулу, а прочь от города. Не выстоять им в осаде, если воеводы Шуйского всей своей силой навалятся. Слишком мало их после разгрома на Восьме осталось. Вот только сделать это нужно было чуть раньше! А теперь куда? На севере за Вороньей полки Скопина-Шуйского стоят, с запада дворянская конница князя Голицына вот-вот в землю втопчет, на востоке Упа поперёк дороги течёт. Окромя Тулы и податься некуда!

— Уходим, — решился, наконец, самозванный царевич, разворачивая коня.

— Хлопцы, на коней! — крикнул во всё горло атаман, пристраиваясь рядом с Илейкой. — Не отставай! За городскими стенами укроемся!

Вокруг засвистели нагайки, бросая коней вскачь. Небольшой, хорошо сплочённый отряд ринулся прочь, чавкая копытами по раскисшему берегу, одним рывком вырвался на более сухую почву, обгоняя пеших беглецов.

— Православные, не бросайте! Возьмите меня с собой! Стойте!

Несколько ратников, не успевших убраться с дороги, смяли, попутно орудуя нагайками и саблями, остальные быстро отстали, продолжая что-то кричать, размахивая руками. Не жильцы. Лучше бы к Вороньей бежали, хотя и там надежды на спасение практически нет.

Возле ворот образовался затор. Плотно спрессованная мешанина из конных и пеших тел отчаянно бурлила, втаптывая в камень опрокинутых под ноги неудачников, бешено толкалась локтями, махала железом и нагайками. Начали сыпаться стрелы, которые пока ещё были не в силах нанести ощутимый урон, падая на излёте, но добавили паники. Крики отставших смолкли.

— Вперёд! — решительно мотнул головой Илейко, выдернув саблю из ножен. — Руби их, хлопцы! Иначе не прорвёмся!

— Бей! — подхватил клич ЛжеПетра Бодырин.

Две сотни казаков врезались в толпу, сметая несчастных со своего пути, вклинились в широкий проход под нависшей над воротами аркой, вывалились, почти потеряв ход, на забитую воинами площадь.

— Опускай решётку! — тут же заорал Илейко, направив коня в сторону двух ратников, замерших у большого ворота с натянутой на него цепью.

— Так там же ещё людишек много, царевич!

— Там дворянская конница скачет! Хочешь, чтобы они сюда ворвались?! Опускай, кому сказано!

С громким лязгом решётка падает вниз, в последний момент, успев, преградить дорогу появившимся всадникам. Гулко рявкнули пушки из выдвинутых вперёд башен, стеганув вдоль стен картечью. Лошадиное ржание, крики и проклятия раненых. Конная лава поспешно откатилась прочь, так и не достигнув своей цели.

— Вроде отбились, — прохрипели у Илейки за спиной.

— Отбились покуда.

Илейка, скривившись, смачно сплюнул и тронул коня прочь. От предстоящей осады один из вождей повстанческого войска ничего хорошего не ожидал.

Спешно собранный Болотниковым совет, настроения царевичу не прибавил. Других предложений, кроме как садиться в осаду и держаться до прихода объявившегося в Стародубе царя Дмитрия, просто не было. Только когда он ещё появится, этот царь? Ему ещё войско собрать нужно. Да и соберёт ли? В том, что назвавшийся Дмитрием человек такой же истинный царь, как он царевич, бывший казак несколько не сомневался.

Подъехал к собственным хоромам, ЛжеПётрловко соскочил с коня, бросив узду подскочившему конюшему, перекрестился в сторону стоящего чуть в стороне храма, шагнул было в дверь…

— Дядька Илейко! Дядька Илейко!

Царевич оглянулся на голос, мысленно кляня прилюдно опознавшую его девушку. Хотя, терские казаки, и так прекрасно знают, кто скрывается под личиной Петра Фёдоровича; всем кругом его в царевичи выкликнули. А со стороны и не поймёшь, что молодуха именно его звала. Как-никак с ним с полсотни казаков прискакало; может в его свите у неё знакомец есть?

— Истома.

Из отряда, повинуясь приказу Бодырина, вывалился молодой казак, потянулся к сабле.

Илейко мысленно кивнул, соглашаясь с приказом атамана. Ему видоки ни к чему. Хотя жаль девку. Красивая. Понять бы ещё; где он её видел? Лжецаревич уже начал было отворачиваться, вычёркивая незадачливую знакомицу из своей жизни, как замер в полуобороте.

Настёна? Откуда здесь?! Она же в Туретчине сгинуть должна была!

— А ну-ка, погоди, Истома. Убить мы её завсегда успеем., — остановил он казака и поймав вопросительный взгляд атамана, объяснил: — Знакомица это моя. Расспросить хочу. А потом и потешиться можно, — мысль оказалось настолько соблазнительной, что самозванец понял: сегодня он девушку не убьёт. Это можно и поутру сделать.

— Ты как здесь оказалась, Настенька? — расспрашивать девушку Илейко начал уже в доме. — Тебя же в Азов к паше ногаи увезли.

— Не приглянулась я паше, дядька Илейко и меня купцу из Варны продали, — девушка явно оробела, заворожённая богатством горницы, покосилась на дорогую, украшенную золотом ферязь, по-видимому, только теперь осознав, что перед ней стоит не тот простой казак Илейко, что брёл вместе с ней по степи. — А оттуда уже дядька Фёдор вызволил, когда вместе с запорожцами город захватил.

— Фёдор?! Он выжил?

— Ещё как выжил, — щёки девушки налились румянцем. Илейко мысленно простонал, почувствовал сильное томление внизу живота. Хороша! Эти два года явно пошли девушке на пользу. Ну, ничего. Сейчас расспросит и в постельку тащить можно. Чай, привычная уже, раз у купца в наложницах жила — Он ещё и добычу богатую в Варне взял! Даже мне на преданое столько всего дал! А только пограбили всё моё добро злые люди. Сама чудом уцелела.

— Это кто же тебя посмел обидеть, Настя? — выдавил из себя царевич сладкую улыбку, любуясь ладной фигуркой девушки. — Ты укажи. Ужо я им!

— Поляки с казаками. Я на хутор у родителей Тараски жила. Тараско — запорожец, друг дядьки Фёдора, — пояснила девушка, не замечая масленого взгляда своего собеседника. — Всех порубили, рухлядь пограбили. А меня тётушка в печь затолкала. Слава Богу, не нашли. Вот и решила я обратно на Русь пробираться да дядьку Фёдора поискать. Он где-то здесь, в царском войске быть должен. Вот только не найду никак.

— А с чего ты взяла, что он здесь? — усмехнулся Илейко, поднимаясь с лавки. Судьба знакомца-послушника его не интересовала. Спасся, как-то сумев от ногаев уйти, ну и ладно; свезло, значит. Тут уже мочи нет терпеть. — Я вот его не встречал.

— Так слышала однажды, когда мы из Варны на Сечь возращались, как он с Василием Григорьевичем уговаривался о том, чтобы по весне к войску воеводы Боолотникова примкнуть, — девушка, что-то почувствовав, побледнела, сжалась, стараясь отодвинуться от нависшего над ней царевича. — Тот в ближниках опричником у самого Ивана Грозного служил! Не абы кто! И за меня заступиться обещал, вот!

— В ближниках? — царевич застыл, не смея верить своей догадке. Не так уж много ближников грозного царя до этого времени дожили. — Уж не Грязной ли?

— Грязной, — с трудом выдавила из себя Настя, страшась смотреть в налившиеся кровью глаза.

— Ну, надо же! — неожиданно весело рассмеялся Илейко, мгновенно сбросив с лица маску дикого зверя, что за мгновение до этого так напугала девушку. — Не врал, выходит, Косарь! И вправду, государь, тайно от самого Путивля с войском Болотникова шёл. А я так и поболе о том теперича ведаю. Знать бы о том под Азовом, по-другому бы дело повернул!

— О чём ты, дядька Илейко? — нашла в себе силы пискнуть девушка.

— Не бойся теперь ничего, — как можно ласковее улыбнулся ей самозванец. Известие о том, что он брёл по степи вместе с Годуновым, меняло всё. Не нужно было садиться в осаду в слабой надежде, что объявившийся в Стародубе самозванец всё же сможет собрать войско и успеет прийти на выручку, не нужно бежать обратно на Дон или Терек, страшась, что казаки выдадут его победившему Шуйскому. Зачем? Вместо этого он подастся на Север под руку к своему знакомцу и «двоюродному брату». Не должен его Годунов неласково встретить. Всё же он два года назад ему сбежать помог. Да и приедет он не с пустыми руками, а названую сестру государю вернёт. Эх, если бы раньше знать. — Я знаю, где искать Фёдора, — вновь улыбнулся Илейко девушке. — Я отвезу тебя к нему.

Глава 2

16 июня 1607 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Их там сотни две будет, государь, — Ефим сурово сдвинул брови. — Может, чуть меньше. Запорожцы.

— Запорожцы? — не на шутку удивился я. — Какие ещё запорожцы? Откуда им тут взяться?

Вопрос был уместным. Действительно, откуда здесь за сотни километров к северу от Москвы черкасам (так на Руси звали запорожских казаков) взяться? С Болотниковым на Русь их пришло крайне мало. Мне ли не знать? В то время вся Запорожская Сечь добытые в Варне богатства прогуливала. Не до похода сечевикам было. Выходит, это из тех, что позже пришли в Тулу с ЛжеПетром? Возможно. Только где та Тула, и где село Даниловское вольготно расположившееся на Московском тракте между Ярославлем и Вологдой? Или часть запорожцев от основных сил самозванного царевича отделилась?

— Того не ведаю, Фёдор Борисович, — сотник (с доведением отряда Подопригоры до тысячи всадников, Ефим соответственно возглавил в нём первую сотню) с тревогой оглянулся на четвёрку всадников, замерших за его спиной. — Вот только они нас впереди в засаде ждут. Васятка со своим десятком на вражеский дозор наткнулся. Порубили вражин, но и сами Миньку с Чернышом потеряли. А следом уже и большой отряд углядели. По всему видать, врасплох нас, когда мимо проезжать будем, застать хотели.

И теперь, значит, нас не дождавшись, сами к нам навстречу прискачут. Раз решили напасть, нипочём не отстанут.

Я мысленно чертыхнулся, осознав, что казалось бы ничего не предвещавшее путешествие в Вологду, начало превращаться в значительную проблему.

С того времени как я получил известие о своём отлучении, прошло девять дней. Намеченный поход на Новгород, я всё же не отменил, лишь передав командование Ивану Годунову. Просто затевался он не на пустом месте. Надеяться овладеть многолюдным и хорошо укреплённым городом со столь малыми силами и практически без осадной артиллерии, было бы верхом безумства. Там тайный договор с князем Андреем Куракиным был, что он, при появлении под городом моего войска, Новгород без боя сдаст. Упустить такой шанс из-за выкидонов патриарха — настоящее преступление. В следующий раз можем и не договориться. Но и сбрасывать со счетов возможные последствия объявленного Гермогеном интердикта, тоже было нельзя.

Вот и остался я в Костроме, мониторя реакцию духовенства и остального населения на неожиданную новость. В самой Костроме и Галиче всё прошло довольно спокойно. Поддержка Иакова с Арсением, а так же настоятеля Паисиево-Галицкого Успенского монастыря отца Алексия успокоили горожан; посланные «в народ» монахи горестно вздыхали, упирая на засилье католиков в Москве и подпавшего под их влияние патриарха. А демонстративные поиски городовыми казаками польских воинских людей, что по словам Гермогена, были посланы мне на подмогу и обещанная награда любому, кто обнаружит хотя бы одного ксендза, завезённого мною на Русь, ещё и развеселили, став предметом шуток.

В Ярославле начались было волнения, но быстро стихли; сказалась поддержка игумена Спасо-Преображенского монастыря отца Феофила и нахождение поблизости идущего на Запад войска.

И только в Вологде всё было плохо. Ещё в начале мая архиепископ Вологодский и Великопермский Иоасаф получил от Василия Шуйского несудимую грамоту на вотчины. Понимая важность единственного церковного иерарха, живущего на подконтрольной мне территории, я собирался в свою очередь дать ему такую же грамоту от своего имени. Немного не успел… Как итог; архиепископ поддержал наложенное на меня патриархом отлучение и своей волей закрыл все храмы и церкви в городе.

Дальнейшее развитие событий понятно любому. Глухой ропот быстро перешёл в открытое недовольство, грозя выплеснуться на улицы кровавым бунтом; священники затаились, заперевшись в архиепископском подворье; второй воевода Семён Аничков, закрывшись в детинце, даже носа в город не высовывал, лишь послав мне жалобное письмо с мольбой о помощи.

Воевать с Вологдой не хотелось. И воинской силы в достатке не было, и население в городе до этого было ко мне вполне лояльным. Вот и решил я самолично, пока в городе всерьёз не полыхнуло, с мятежным архиепископом разобраться. Зря Иоасаф в эту авантюру, затеянную Гермогеном, ввязался. Тут он, батенька, что-то попутал. Вологда — это не Москва. Тут от меня у него защиты нет.

Само путешествие опасений не вызывало. Армии Болотникова и ЛжеПетра до этих мест так и не добрались и теперь сидели в осаждённой Туле. Все полки Шуйского во главе с самим царём сосредоточились там же, стремясь окончательно покончить с восстанием, а больше серьёзной силы, если не считать моё войско, в этих краях на данной момент не было. Поэтому имея под рукой хорошо вооружённую сотню под командой Ефима, можно было практически ничего не бояться. Ни одна разбойная ватажка в здравом уме против такого отряда не сунется.

К тому же дорога по московскому тракту многолюдная и наезженная. И две ночёвки с относительным комфортом в Даниловском селе и в Корнильево-Комельском монастыре провести можно. Как говорится, ничего не предвещало. И вот на тебе - запорожцы! Их не ждали, а они есть. И, похоже, мирно с ними разойтись у меня не получится.

— Их точно не больше двухсот? В лесу весь отряд можно и не разглядеть.

— Так Васятка одного татя живым взял, — Ефим махнул рукой, отдавая приказ. — Ты только прикажи, царь-батюшка, расспросим.

Приволокли крепко связанного пленника, небрежно бросив под копыта моего коня, рывком приподняли, поставив на колени.

— Ты кто такой будешь? — задал я вопрос, разглядывая казака. — Черкас?

И вправду, чубатый. Ещё и усы почти до плеч свисают. Опять же доспех пусть и не новый, но добротный. Уверен, что и вооружён до пленения сечевик был довольно неплохо. В общем, не голытьба, что обозвав себя казаками, через год многотысячными толпами Русь наводнит.

— Я то? — осклабился пленный, показав крупные, крепкие зубы. — Я вольный казак с Запорожской Сечи. А ты пёс поганый! Вот скоро хлопцы сюда прискачут и вас москалей порубают всех яко курят.

— Ишь, шустрый какой, — в свою очередь оскалился я, жестом остановив одного из держащих казака воинов. А то ещё с выбитыми зубами шепелявить начнёт. — Порубают! Вы вон только с безоружными селянами справиться и можете! Запорожцы, — я смачно сплюнул в сторону пленника. — Настоящие запорожцы Варну у басурман взяли, а не православных грабят да сильничают. В общем так, тать. Времени на долгий допрос у меня нет. Ответишь на мои вопросы — легко умрёшь, не ответишь, мы тебя поглубже в лес отведём, чтобы остальные разбойники случайно не нашли, и на кол посадим. Долго умирать будешь.

— Дозволь, государь, мне за его казнью проследить, — высунулся вперёд Тимофей Безобразов (вологодского воеводу я решил взять с собой. Он город получше моего знает да и местный гарнизон ему привык подчиняться). — Я ему, татю, сначала язык отрежу, чтобы знал, ирод, на кого лаяться не след, а потом уже и на кол усажу.

— Государь?! — выпучил на меня глаза запорожец. — Уж не Федька ли?! Дошёл слух, что ты в Костроме объявился!

В этот раз я воинов останавливать не стал. Всему есть предел. И так разговаривать с царём, никому позволять нельзя. Весь авторитет растеряешь.

— Итак, первый вопрос, — дождался я, пока пленный откашляется кровавой слюной. — Откуда вы здесь взялись? С самозванцем, что за царевича Петьку себя выдаёт?

— Бери выше, — невнятно прохрипел, мотая головой, казак. Всё же часть зубов ему, похоже, выбили. — Мы с царём Дмитрием в Москву пришли. А потом решили на север, где пушнину добывают, добраться. Вот только не вышло. Вот обратно на Сечь и возвращаемся.

Ну, хоть что-то понятно стало. После гибели первого самозванца часть черкасов действительно на Руси осталась. Вот с одним из таких отрядов я по пути в Вологду и столкнулся. Не повезло. И что теперь делать?

— А зачем за нами увязались?

— Так слух прошёл, что ты в этих краях объявился и все окрестные городишки под свою руку взял. А, значит, и отряд этот тебе служит. Вот и выходит, что враги мы. Да и бронка на вас справная, оружие опять же, кони. Всё наше будет!

— Не по себе кусок отрубить решили, разбойники! — побагровел Безобразов. — Ещё не одолели, а уже добычу делите!

— Сколько вас?

Запорожец замялся, сплёвывая кровь на жиденькую траву, с тоской посмотрел на Безобразова и всё же решил ответить. Всё равно, мол, это знание нас от скорого разгрома не спасёт, а умирать, сидя на колу, что-то не очень хочется.

— Почти две сотни. И все одвуконь. Не уйти вам. Хотя, — черкас дерзко засмеялся, мстя за проявленную слабость. — Если своих псов в заслон бросишь, сам, может, и уйдёшь. Уноси ноги, царёк, покуда цел!

Вот неугомонный. Тварь кровожадная, насильник, убийца, но не трус. Знает, что в перспективе торжественное водружение на кол маячит, а всё равно хамит.

— Ефим, добейте этого.

— Может, всё же на кол, царь-батюшка? — с надеждой спросил вологодский воевода.

— Так добейте. Некогда нам с ним возиться. Тут того и гляди его сотоварищи на нас всех силой навалятся.

Я развернул коня, оставив за спиной малоприятное действо, вгляделся в лица окружающих меня воинов. Выстоим ли? .

— Что будем делать, государь? — Безобразов сделал паузу и, так и не дождавшись ответа, продолжил:. — Черкас вдвое больше. Сомнут они нас. Может прав, тать; уходи с рындами по тракту к Ярославлю, а мы этих разбойников здесь встретим.

— Да не уйти нам, — отмахнулся я от предложения воеводы. — Мы же весь день коней гнали, в Даниловском рассчитывая переночевать. Притомились они, пусть мы и с заводными шли. Черкасы сначала вас перебьют, а потом и нас догонят. Да и не привык я своих людей на погибель бросать.

— Так, может обойти? — подъехал Ефим, вставляя нож в ножны. — Здесь неподалёку тропа, что напрямки к селу ведёт, есть. Свернём с тракта. Пока черкасы догадаются, куда мы делись и следом поскачут, мы уже до села доберёмся. Там за тыном и будет легче оборониться.

— И то, — согласился я с сотником. Село в чистом поле стоит. Если все подходы перекрыть да от стрел как-то укрыться, то казакам, если они на штурм решатся, мало не покажется. Пусть пушек и мушкетов с пищалями у нас нет, зато у каждого в сотне по два колесцовых пистоля имеется. В упор бить, мы эту ватажку знатно проредим. — Вперёд, пока черкасы своего дозора не хватились.

До Даниловского мы не добрались буквально с километр. Лес начал редеть, плавно переходя в опушку, деревья раздвинулись в стороны, чуть впереди за заросшим травой лугом приветливо замахало ветками мелколесье.

Пистолетный выстрел развеял идиллию.

— Васятка весточку подал, — мрачно пробурчал Ефим. — Обошли нас тати!

Сотня резко остановилась, вздыбив коней, вынули луки, вглядываясь в еловые деревца. Навстречу, больше не таясь, вывалилась вражеская конница. Защёлкали первые стрелы, предваряя грядущую сшибку.

— Спасибо тебе, Васятка.

Я почувствовал, как наполняет душу бессильная горечь. Переиграли всё же, сволочи. Теперь от боя не уйти. Не зря враги так радостно ревут. В прямом столкновении они нас сомнут. Вот только я по их правилам играть не собираюсь.

— Ефим! — нашёл я глазами сотника. — Сближаемся с казаками, но в рубку не идём. Даём залп из пистолей как учились. Они кучно скачут; порядком вражин выбьем. С близкого расстояния никакая бронька не поможет. Потом разворот и, уходя, из вторых пистолей бьём. Гренадеров здесь оставь! Отступление прикроют!

Эх, хотел я из тысячи Порохни рейтар сделать да не успел. Там на отработку взаимодействий уйму времени потратить нужно. Да и перед нами движущаяся навстречу конница, а не статичная пехота. В них, гарцуя перед строем, не постреляешь. Хорошо ещё, что Подопригора, отправившись в поход, мне свою первую сотню оставил. В ней новиков практически нет, одни ветераны. Эти хоть что-то умеют.

Ну, а пока над лугом господствуют луки. Появились первые убитые. Несколько всадников выпали из строя, бессильно сползая с седла. Нашла стрела и меня, зло ткнувшись в грудную пластину и отлетела в сторону, бессильно соскользнув по ребру жёсткости. Я мысленно перекрестился, радуясь, что успел одеть в доспех всех своих всадников, что позволило обойтись малой кровь при сближении с врагом.

— Пистоли! — дико взревел скачущий рядом со мной Ефим, в свою очередь доставая из чехла оружие. — Бей!

Слаженный залп практически в упор из сотни пистолей на мгновение ошеломил врага, буквально выкосив первый ряд надвигающейся на нас лавины.

— Разворот! Пистоли! Бей!

Разворот синхронным не получился, сломав монолитность строя, да и выстрелы из-за спины не отличались точностью и прозвучали вразнобой, но всё же нам удалось выбить из строя ещё примерно два десятка всадников. И всё же врагов было больше. В вдогонку нам вновь посыпались стрелы, то тут, то там выбивая всадников.

Быстрее! Вот и спасительная листва с поджидающим нас десятком гренадеров, жмущихся к деревьям. Взрывы гранат за спиной сменившиеся громким ржанием испуганных лошадей.

— Разворачиваемся! — проорал я во всю глотку, останавливая наше отступление. Если мы сейчас не остановимся, оно быстро превратится в банальное бегство. И нас потом по всему лесу отлавливать будут. — Их уже не больше, чем нас. Здесь встретим.

И мы их встретили, наполнив лес звоном оружия.

***

— Муж мой! Государь! — Лизка, выскочив из возка, затряслась всем телом и внезапно разревелась, бросившись к опешившему царю. — Живой! И вправду, живой! — радостно забормотала она, прижавшись к ноге Дмитрия.

Вокруг сочувственно загалдели, обступив воссоединившихся супругов, начали бить запоздалые поклоны. Царь, растерянно улыбаясь, осторожно слез с коня, в свою очередь приобнял царицу.

— И тебя Господь сберёг, Мария. Я уже и не чаял, что ты из рук этого иуды-Шуйского вырваться сможешь.

Янис мысленно усмехнулся, пряча всю бездну разъедавшей его злой иронии под каменным выражением лица.

Ну, прямо голубки после долгой разлуки встретились! Вон как радуются! Если бы он самолично царя Дмитрия с Мариной Мнишек в Москве не видел, сам бы в искренность этой встречи поверил. Вон и пан Мацей Домарацкий в восхищении головой кивает. А уж он то настоящего царя с царицей хорошо знал. Как-никак ближником при покойном государе состоял.

Хотя в артистических способностях Елизаветы литвин и не сомневался. Успел насмотреться. У них больше половина отряда перед лжецарицей на задних лапках скачет, по первому кивку бросаясь выполнять любой её каприз, а вторая половина на них волками смотрит. Так что этот царик ещё просто не понимает, какой подарочек ему ростовский митрополит прислал. Намается он с ней!

Янис, спешившись с коня, закрыл дверцу возка, похлопал по покрытому липким потом крупу одного из коней. Совсем вас Лизка загнала! Всё навстречу к своей судьбе поспешала!

Литвин поднял глаза, взглянув в сторону склонившейся под благословение тучного священника четы самозванцев и невольно вздохнув, почувствовав томление.

До чего же всё-таки хороша. И ведь настоящей красавицей новую царицу не назовёшь. Он в Москве и покрасивее видел. Но есть в Лизке какое-то неуловимое обаяние, что заставляет любого потерять голову. Вон даже глаза в сторону отвести трудно. И где её Филарет такую нашёл? И не спросишь ведь. Сразу язык отрежут. И не только язык, если прознает кто, про те ночи, что он с Лизкой провёл.

— Как добрались, ясновельможный пан? — к возку подъехал уже не молодой, одетый в богатый жупан шляхтич. — Я Миколай Меховецкий, гетман царского войска.

— Капитан Мацей Домарацкий, — представился в ответ их командир. — Участвовал в первом походе на Москву. Чудом спасся в резне, что устроили эти варвары.

Янис невольно передёрнул плечами, вспоминая то утро. Он тоже едва не погиб в устроенной московитами бойне. Впрочем, сам виноват. Так до конца и не поверил в предсказание, сделанное Фёдором. Вот и решил до конца свадебных торжеств в Москве остаться и самолично во всём убедиться.

Убедился. Если бы он не был православным и не знал бы языка московитов, здесь бы сейчас не стоял. И так еле успел забежать в какую-то церквушку и упросить священника укрыть от рыскающих повсюду убийц. Так что последовавшая за этими событиями ссылка под стражей в Ростов, за счастье показалась.

Там и прожил почти год, ожидая вестей о появлении Годунова. А в том, что он скоро объявится, после свершившегося пророчества, литвин не сомневался.

— Царик затевает пир, чтобы отпраздновать воссоединение со своей жёнушкой, — скривил губы в неприятной улыбке гетман. — Я думаю, что и нам стоит отметить ваше благополучное прибытие. Хорошего вина в этой варварской стране не достать. Но, по крайней мере, чем промочить горло, мы всё же найдём.

— Это было совсем не плохо, пан Миколай, — согласился с гетманом капитан. — Будь проклята эта дорога. Мы петляли как зайцы, путая следы, больше трёх месяцев просидели в какой-то деревне, сходя с ума от скуки, потом снова крались, объезжая все крупные поселения. Видит Бог, лучше бы я остался в Ростове, чем согласился на предложение этого схизматика!

Янис мысленно согласился со своим капитаном.

И ему было бы лучше поступить точно так же. Но кто же знал, что через месяц после бегства из Ростова, в Костроме объявится Фёдор Годунов? На тот момент, о нём ничего не было слышно. Вот и решил литвин присоединиться к отряду Домарацкого, что собрал для сопровождения «царицы» патриарх московитов.

— Ждите здесь, — бросил им Меховецкий, увлекая капитана за собой. — Я пришлю Михася. Он вас устроит на постой.

— Пировать пошли — с плохо скрываемой завистью протянул Матеуш, невысокий, коренастый поляк с которым Янис за это время успел немного сдружиться.

Янис не ответил, напряжённо думая, что поступить дальше; попробовать добраться до Костромы или остаться здесь в войске самозванца. Долг звал в путь. Он и так из-за своей неосторожности пропал на целый год, не сумев вернуться к друзьям. Вот только дорога не обещает быть лёгкой. Известие о появлении спасшегося царя Дмитрия в Стародубе уже дошло до Москвы и по всем дорогам от столицы московитов до границы с Речью Посполитой рыскали небольшие отряды, вылавливая всех сторонников нового самозванца. Не лучше ли на время присоединиться к собирающейся здесь армии и вместе с ней идти на Восток?

К тому же Лизка. Вернее не Лизка, а царица Мария Юрьевна, поправил он себя. Хоть она и сама ему своё настоящее имя назвала, его лучше забыть. Иначе обмолвишься ненароком и в пыточной свои дни закончишь. Так вот. Царица Мария ему в одну из ночей пообещала, что в своей охране оставит. А это уже совсем другой статус. Тут он обо всех планах нового царика своевременно узнавать сможет. Особенно если Лиз… царица его опять к себе позовёт.

Янис улыбнулся, приняв решение. Здесь он будет полезнее. Главное с Годуновым как-то связь наладить. Но об этом у него ещё будет время подумать.

Глава 3

16 июня 1607 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Ветка выскользнула, вырвавшись из кончиков пальцев, выпрямилась, победно зашуршав чахлыми листочками. Я зло выматерился, ещё глубже погрузившись в зловонную жижу.

Нет, так дело не пойдёт! Мне ещё не хватало, банально в этой вонючей трясине утонуть. Вот будет потеха! И это после того, как я умудрился в этой кровавой рубке выжить!

А битва, и впрямь, вышла жуткая. Сцепившиеся в лесу воины безжалостно резали друг друга, не щадя поверженного противника и не прося пощады сами. Начавшаяся рубка быстро разбилась на отдельные схватки, разводя сцепившихся врагов всё дальше в разные стороны, разбрасывая мельчающие группки по всему лесу.

Начало боя я пропустил, оттеснённый за спины рынд. Но постепенно, под напором черкас, разметало и их. Один из запорожцев, одетый в явно не дешёвую броньку, вообще успел сильно проредить мою охрану, опрокинув троих хлёсткими ударами шестопёра. Пришлось разрядить третий, оставленный в заначке пистоль, выбивая из боя столь опасного врага.

И всё же конец боя я встретил в одиночку, потеряв коня и сбитый с головы шлем, с трудом отбиваясь от вёрткого, явно поднаторевшего в таких схватках врага. И если бы не болото, в котором мы по ходу боя завязли и кираса, выдержавшая несколько пропущенных ударов саблей, сейчас бы я на дне этого самого болота лежал, а не мой противник.

Впрочем, у меня всё ещё впереди. Если в течении пары минут что-нибудь не придумаю; вслед за запорожцем на дно этой трясины гнить отправлюсь.

Я замер, стараясь не делать резких движений, вновь потянулся к едва качающейся ветке, что манила меня призрачным шансом на спасение. Нет, не дотянуться. Совсем немного не хватает! Похоже, пора на помощь звать. Правда, совсем не факт, что на мой крик враги не придут. Кто в итоге в нашей стычке с черкасами победил, одному Богу известно. Но пусть даже враги. Всё лучше, чем в этой жиже медленно захлебнуться!

— Помогите! — заорал я во всё горло, вспугнув пару пташек, облюбовавших было подлое деревце, не желавшее протянуть мне ветку помощи. — Помог… — я закашлялся, поперхнувшись затхлой водой, добравшейся почти до подбородка, дёрнулся, старательно задирая голову, судорожно схватился за кончик протянутой палки.

— Замри, — карие глаза из-под нахмуренных бровей смотрели холодно и сурово. — Попробуешь вылезти, палку отпущу и уйду.

— А зачем тогда было её вообще протягивать? — послушно замер я. Проверять; исполнит девушка свою угрозу или нет, мне совсем не хотелось. — Утонуть я и без твоей помощи мог.

— А ты, дядечка, не спеши, — недобро усмехнулись мне в ответ. — Может ещё и утонешь. Ты кто?

Я вновь закашлялся, сплёвывая остатки жижи. Вообще-то не девушке этакие вопросы при встрече с мужчиной задавать. Не по статусу будет. Тем более, что одета моя «спасительница» бедно в традиционные для крестьянки сарафан из волосины (шерсти овцы) и венчик с торчащей из-под него толстой косой. Да и возрастом на вид она была чуть младше меня. Вот только не в моём положении спорить. Вдруг, и вправду, уйдёт? Не факт, что я, даже если она мне палку оставит, самостоятельно выбраться смогу.

— Воин я, не видишь разве, — всё же не удержался я от сарказма. — Эй! Постой! Ну, ладно. Я Фёдор Кочин, — представляться царём мне перед строптивой девушкой почему-то не захотелось. Да и не поверила бы всё равно. На Руси цари в болотной грязюке не кувыркаются. Всё же мы не в Англии живём, да и я не Альфред Великий. — Из вятских выборных дворян буду. Вытаскивай, давай! А то скоро совсем засосёт.

— А кому служишь? — не обратила внимания на мою последнюю реплику девушка.

— Годунову.

А что и не соврал даже! Себе родимому и служу, не покладая рук!

— Фёдору Борисовичу, значит, — кивнула сама себе девушка, явно решая, как со мной поступить. — А не самозванцу случаем?

— Самозванцу те черкасы служили, с которыми у нас стычка случилась. Слышала небось? Они на Даниловское хотели напасть да нашу сотню заприметили. Вот и решили на свою беду, с нас начать.

— Ну, смотри. Если что, я за себя смогу постоять!

Вылез я с трудом. Трясина ни в какую не желая расставаться со своей добычей, тянулась следом, противно чавкая и цепко хватаясь за ноги. Я выполз, извиваясь гигантским червяком, с облегчением рухнул на густо поросшие травой кочки, с облегчением выдохнул, тяжело дыша.

Повезло. Прямо в лицо смертушка дыхнула! Если бы не девчонка эта, не думаю, что успел бы хоть до кого-то докричаться.

— А кто победил?

— А?

— Я спрашиваю, кто победил; вы или черкасы?

— Не знаю, — сделав над собой усилие. я приподнялся, встав на колени, нашёл глазами свою спасительницу. Та, предусмотрительно отойдя на несколько шагов вглубь леса, стояла, опустив лук с наложенной на тетиву стрелой к земле. — Но кто бы ни победил, их мало осталось.

Сторожится. Я для неё чужак от которого чего угодно ожидать можно. Особенно здесь в лесу. Тем более, что моя спасительница отнюдь не уродина. Как говорится; всё при ней. Вот только странно, что судя по венчику и косе, замуж ещё не вышла. Шестнадцатилетняя девушка на Руси в это время — почти перестарок.

— Тебя как зовут, красавица?

— А тебе зачем знать?

— Ну, должен же я знать, за кого в церкви свечку ставить? — пожал я плечами, с тревогой вслушиваясь в лесные звуки. Бой, судя по всему, закончился. Вот только кто победил? — Ты мне как-никак жизнь спасла. Или то секрет великий?

— Тоже мне секрет, — фыркнула, ожидаемо попавшись на провокацию, девушка. — Батюшка Машкой кличет.

— Мария, значит, — я окончательно поднялся на ноги, стараясь не делать резких движений. Хоть стрела у местной охотницы, судя по наконечнику, была на птицу и мелкую зверюшку, если в лицо попадёт, мало не покажется. — И что ты делала одна в лесу?

— А тебе что за дело? — продолжила дерзить девушка. — Ягоды собирала.

— В июне? — усмехнулся я. — А лук вместо лукошка прихватила, чтобы их на стрелы нанизывать?

— Экий ты дотошный, — прыснула Машка. — Словно дьяк какой! С заимки я в Даниловское шла, а тут оружием зазвенели. Вот и спряталась здесь от греха. Кто же знал, что вас к болоту лихоманка понесёт?

— Это да, — я попытался стереть грязь с лица, в результате размазав её ещё больше. — Когда земля под ногами воевать как-то сподручнее. А скажи…

— Эге-гей! Фёдор Борисович! Отзовись!

Ух ты ж! Выходит, мы всё же победили! Нахлынувшая было радость тут же сменилось горечью потерь. Даже если и победили, то какой ценой? Подопригора меня прибьёт. Лучшую его сотню сгубил.

— Это кто там кричит? — вновь насторожилась девочка.

— Меня ищут, — широко улыбнулся я, пытаясь хоть немного стряхнуть налипшую грязь. — Выходит, одолели мы татей! Я здесь! — гаркнул я во всё горло, сжимая кулаки.

Эх. Даже саблю в болоте утопил. Тоже мне, полководец хренов!

— Тама он! — в криках просквозили радостные нотки.

— Сюда! Я здесь! Ты не бойся, Мария. Мы теперь тебя до Данилов… — я осёкся, не увидев девушку.

Убежала. Наверное, правильно. Оказаться в лесу окружённой толпой разгорячённых сражением воинов; для девушки не лучший вариант. Всё-таки полностью мне доверять, несмотря на спасение, она не может. Ну, ладно. Позже сам найду. Не думаю, что в окрестностях Даниловского много хозяев заимок живёт, у которых есть дочь по имени Мария.

— Сюда! — вновь закричал я, зачем-то призывно махая руками.

Марию я не нашёл. Не до неё просто было. День окончательно клонился к закату, уступая всё сгущающимся сумеркам, а тут ещё целая куча забот навалилась. Из выехавшей со мной из Костромы сотни Ефима и десятка рынд, в строю осталось тридцать шесть человек. Ещё почти четыре десятка, оказались довольно серьёзно ранены, к дальнейшему походу оказались не пригодны и были сданы на попечение селянам. Там же остался и тяжело раненый Безобразов. Размещение своих и добивание чужих раненых, сбор трофеев, отлов лошадей. Когда тут о какой-то девчонке вспоминать? Лишь перед тем, как рано утром вновь тронуться в путь, я наказал старосте выяснить всё о моей спасительнице, пообещав наградить её на обратном пути.

И вновь замелькали под копытами километры пути. Ещё раз переночевали в Корнильево-Комельском монастыре и к вечеру третьего дня, подъехали к Вологде.

— А ну, открывайте быстрее ворота! — взревел медведем Ефим. — Не видите разве, государь приехал!

Выглядывающие со стены бородачи сдавленно охнули, тут же кинувшись вниз. Я незаметно для других выдохнул. Значит, не всё так плохо здесь. Не дозрел ещё народишка до настоящего бунта. Иначе, не знал бы что и делать. С моим куцым отрядом я местный гарнизон только насмешить могу.

— Куда, государь? — покосился в мою сторону Ефим, едва мы въехали в город.

— В детинец. Поздно уже. К архиепископу завтра наведаемся. А пока у воеводы Аничкова, что в городе творится, разузнаем.

В детинец пробились уже с трудом. Сотник долго переругивался с десятником стражи, угрожал жуткими карами, требовал открыть ворота. Тот в ответ лишь мотал головой, твердя как заклинание лишь одно:

— Воевода велел никого не пущать.

Я уже и коня начал было разворачивать, намереваясь наведаться сюда, как и к архиепископу поутру, когда ситуацию спас сам Аничков, по-видимому, извещённый о странном отряде кем-то из стражи.

— Радость то какая, царь-батюшка! — семенил он вслед за моим конём, тряся жиденькой бородёнкой. — Дождался я тебя, надёжа-государь. Думал, одолеют меня воры. Со дня на день бунта жду.

— Чем бунта в кремле ждать, лучше бы Иоасафа приструнил да церкви в городе открыл! — зло отбрил я воеводу.

— Так как же я супротив владыки пойду, милостивец?! — запричитал воевода, скорчив скорбную физиономию. — Он мне неподсуден. Да и людишек ратных у меня почти не осталось после того как Безобразов к твоей милости половину стрельцов и городовых казаков увёл.

— Ладно, — отмахнулся я от Аничкова. Тут всё ясно. Нужно другого человека во главе города ставить. Только кого. И Безобразов, как нарочно, раненый в Даниловском лежит. — Завтра утром разберёмся. Найдётся у тебя в тереме комнатёнка для своего царя?

— Открывай давай, кому говорят! Сам царь Фёдор Борисович у дверей стоит!

— Сказано же тебе; не велено. По повелению патриарха Гермогена в святые храмы мирским людишкам доступа нет. И владыка так же повелел. Ступай отседа подобру-поздорову!

Я закусил губу, изо всех сил сдерживаю закипающую злость. Мне ещё штурмом Софийский собор взять не хватало. Так-то, конечно, не велика проблема. Хоть двери и крепкие, при большом желании вынесем, а пара десяток владычьих служек и холопов трём сотням стрельцов и городовых казаков, что Аничков по моему приказу сюда привёл, достойного отпора дать не смогут.

Вот только о собственном имидже забывать не стоит. Меня и так Гермоген чуть ли не пособником Сатаны выставил. Если ещё и в божьи храмы с боем начну врываться; симпатий среди православного населения мне это точно не прибавит. Тем более нельзя этого делать на глазах у сотен горожан, что всю площадь перед Софийским собором заполонили.

Известие о прибытии самого царя всколыхнули город, а так как я распорядился открыть свободный доступ в кремль (Софийский собор и Архиерейский двор находились на территории детинца), то взбудораженные и донельзя обозлённые люди начали подходить сюда задолго до рассвета. Вот только утыкались в плотно закрытые двери храма (Иоасаф, здраво рассудив, что каменные стены собора значительно надёжнее деревянных архиерейского двора, предпочёл укрыться в первом) и злого привратника, наотрез отказывающегося их открывать. И даже моё появление этот решительный настрой поколебать не смогло.

— Не хотят, выходит, по-хорошему.

— Ты только прикажи, государь, — чуть тронул коня Ефим.

И ведь ни тени сомнения в голосе, что характерно. Прикажу; и в храм ворвётся, и архиепископа за шкирку к копытам коня приволочет. Я и сам не заметил, как у меня ещё один человек, которому можно доверять, появился. И наверное даже больше, чем другим. Ведь о том, кто из моих ближников Шуйским обо мне стучит, я, пока, не дознался.

Но врываться в храм, я всё же не буду. Не для того вчера поздно вечером в Спасо-Прилуцкий монастырь наведывался и с отцом Симоном больше двух часов беседовал. Вот пусть он архиерейскую шапку и отрабатывает.

Игумен, поймав мой взгляд, неспешно двинулся к воротам, напоказ раздавая благословения горожан. Людское море всколыхнулось, сдвинулось плотнее, грозя прорвать жиденькую цепочку вологодских стрельцов. Со всех сторон всё громче начали доноситься выкрики, мольбы, жалобы густо замешанные на угрозах.

Собственно говоря, собравшаяся толпа была самым опасным аспектом задуманного мной предприятия. Вскипит праведным гневом, не сумею этот гнев в нужную сторону направить; и останется только на неполную сотню Ефима и быстроту коней надеяться. Но и иначе нельзя. Иначе в других местах может точно так же полыхнуть. Мне обязательно сторонника Гермогена на их собственном поле победить нужно. И не просто победить, а вот так, прилюдно.

— А меня, сын мой, ты тоже в храм Господень не впустишь? — постучал посохом в дверь игумен.

— Отец-настоятель?!

Я лишь слегка улыбнулся, проводив взглядом скрывшегося за дверьми отца Симеона, даже не сделав попытки ворваться следом.

Зачем, если игумен сейчас архиепископу мой ультиматум передаст: либо Иоасаф выходит и прилюдно объясняет причину его повеления закрыть в городе церкви, либо я объявлю его низложенным и оставлю у собора воинов. Припасы все на архиерейском дворе хранятся, а на одних молитвах долго не протянешь. И пары дней не пройдёт, как сами двери откроют. А я тем временем всех священников, что вслед за архиепископом свой норов решат показать, разгоню и вместо них временно монахов службу вести поставлю. О том договорённость с отцом Симоном уже есть.

Собственно говоря, именно этим обещанием я, при своём появлении у собора, народ сразу в свою сторону и расположил. Так что, если Иоасаф всё же решится выйти, встретят его неприветливо.

Архиепископ вышел. Старый, но ещё довольно крепкий мужчина уверенно вышел из ворот, опираясь на массивный жезл больше для виду. Встал, окружённый своеобразной свитой из служек, окинул властным взглядом примолкшую толпу, остановился, хмуря брови, на мне.

Мда, что-то неладное творится в Датском королевстве, раз простой архиепископ вот так на своего царя дерзает смотреть. Распустились за последние годы, понимаешь. Ивана Грозного на вас нет!

Ну, ничего. Меня тоже не под кустом нашли. Нужно будет, и патриарха во фрунт поставим! А пока для начала выкажем толику смирения. Пусть народ видит, что не я первый топор войны выкопал.

Соскакиваю с коня, не спеша подхожу к архиепископу, чуть склоняю голову, обозначая поклон.

— Благослови, владыка.

А вот это сильно! Такой выходки от меня отец Иоасаф не ожидал. Вон даже брови от удивления на пару мгновений раздвинулись.

— Ни о каком благословении и речи быть не может! — загромыхал иерарх, всё же придя в себя. — Или забыл, что патриарх повелел? Пойди в Москву, повинись, может и благословенье Господне вымолишь.

Я зло усмехнулся, вслушиваясь в навалившуюся тишину. Люди застыли, не смея даже громко вздохнуть, боясь пропустить хоть слово в завязавшемся споре. И архиепископ приосанился, явно наслаждаясь этим вниманием, впился в моё лицо глазами, высматривая первые признаки растерянности.

— Ты забыл добавить «государь», — холодно заметил я.

— Ты мне не государь.

— А кто же твой государь, монах? — добавил я стужи в свой голос, прожигая взглядом побледневшего архиепископа. — Может новый самозванец? Так он прав на престол не имеет. И тут не важно, настоящий он царевич Дмитрий или приблуда заморская, что иезуиты на трон посадить хотят. Или ты забыл, отче, что Мария Нагая невенчанной с царём Иваном жила и сын её законнорожденным не признаётся. Самой православной церковью не признаётся. Или ты наособицу считаешь, владыка?

— Нагая царицей не была, — слегка опешил от моего напора Иоасаф. — Да и не о Дмитрии речь веду. Кем бы не был взошедший на престол Дмитрий, он мёртв. В Стародубе самозванец объявился.

— Тогда остаётся Шуйский. Выходит ты его за государя почитаешь, монах? А по какому праву? Мой батюшка земским собором в цари избран, после того как династия великих князей московских прервалась. Я трон по наследству получил. А Васька что? Обманом на трон влез, боярами в цари был выкликнут. Так кто же из нас государь, а кто вор да изменник? А, монах? Или ты при всём народе солжёшь, что не признал меня? И именем Господа в том прилюдно поклянёшься? А я вот тебя с той поры помню, когда вместе с батюшкой с посвящением в духовный сан поздравлял.

— Государь привёз с собой грамоту от старца Иова, что он и есть истинный царь Фёдор Борисович, — веско заявил отец Симеон. — И Иов же о том в Москве прилюдно выкрикнул, за что его Гермоген в монастырской темнице сгноил.

— Грамоту показать?

— Не нужно, — через силу выдавил Иоасаф. — То, что ты и есть Фёдор Годунов, я не отрицаю.

По толпе прокатился дружный вздох. А вот это очень хорошо. Ради такого даже безрассудную выходку патриарха можно стерпеть. Прилюдное признание моей личности заведомым врагом дорогого стоит. Об этом пересказы по всей стране быстро разнесутся.

— Но при этом Ваську, по неправде престол захватившим, признаёшь. А мне за то, что я отчий престол вернуть хочу, в благословении отказываешь? Ты хотя бы Бога побоялся, владыка! Стар ведь уже! Скоро ответ перед ним держать. Или тебе жалованная грамота на земли, что Шуйский недавно прислал, глаза застила?

— Тебя анафеме не за это предали!

— А за что? — сделал я круглые глаза, изображая жуткое любопытство.

— За то, что веру православную отринуть хочешь и латинство на Руси ввести!

— Ишь ты! И с чего ты так решил, монах? Может я церкви православные рушу, латинян привечаю, людям в православных храмах запрещаю молиться? Хотя о чём я? Народишко в храмы как раз вы с патриархом не пускаете! Это когда такое на Руси было, чтобы православных к причастию не допускать? Какой же ты пастырь после этого, если души людские без покаяния оставляешь? Вор ты, а не архиепископ православный. По заслугам и награда, — я выдержал паузу и отчеканил, роняя слова в звенящую тишину. — Ступай с епархии вон, монах. Нет тебе на Руси более места. Отец Симеон. Присмотри покуда за епархией. Скоро собор; там и в сан возведём. И чтобы сегодня же все церкви открылись! Кто откажется, гони взашей нещадно вслед за этим! — я вскочил на коня и добавил уже через плечо, отъезжая. — И привратнику бока намните. Не прибейте только.

***

— Машка! Машка! Ты Где?! Да Машка же!

Руки разжались, роняя в воду не достиранное бельё, девушка резко поднялась, похолодев от недоброго предчувствия.

Может, что дурное случилось? Вон как Юрка со всех ног к ней несётся. Неужто недобитые черкасы возле заимки объявились?

В тот день Мария в Даниловскую слободу так и не попала. Очень уж напугал её тот странный дворянин, что она из болота вытащила!

Вообще-то она трусихой не была. Живя на окраине Рязанских земель, поневоле с опасностью свыкнешься. То волки ненароком на усадьбу набегут, то татарва или ногаи наскочат. Всё жизнь настороже живёшь да оружие под рукой держишь. Там каждая женщина не только иглой и прялкой, но и сабелькой или луком хоть немного владеть, но умеет. И её батюшка научил!

Вот ей эта наука и пригодилась, когда на Руси спасшийся царевич объявился. И хоть к тому времени рязанцы во главе с Ляпуновыми власть царевича признали, от нападения небольшого отряда черкасов это не спасло. Отбиться то отбились, благо соседи в последний момент на выручку подоспели. Вот только усадьба со всеми пристройками дотла сгорела и единственной деревеньке порядком досталось. А тут ещё батюшка домой с порубленной ногой да без руки вернулся.

И до того жили бедно, а тут совсем худо стало. Батюшка руку ещё до того, как войско на сторону царевича перешло, в одной из стычек потерял, а значит и никакого послабления ему от нового царя не полагалось. В Рязани самому Ляпунову поклонился да толку. С поместья согнали, раз служить не можешь. Вот и пришлось Михайле Симагину к своему бывшему сотнику, что недалеко от Даниловского небольшое поместье имел, со всем семейством добираться да челом бить.

С тех пор на заимке живут да бортничеством занимаются. Хотя, какой из батюшки бортник без руки? Докука одна. Сначала ещё с ней в лес ходил, нелёгкому делу обучая, а последний год всё больше дома сидит да брагу хлебает. Вот и приходится ей одной крутиться. Матушка по хозяйству целый день хлопочет да огород на себе тянет, Юрка в свои семь лет помогает чем может, а она из леса практически не вылезает; за бортями присматривает, птицу бьёт, беличьи шкурки добывает. И всё это их благодетелю, выборному дворянину Кузьме Ивановичу Левишеву в Даниловское относит. Вернее не самому Левишеву, а холопу его Фомке. Тот проезжим купцам, что по тракту к студёному морю обозом идут, продаёт и треть выручки бывшим погорельцам выделяет.

Вот и в этот раз она в Даниловское за заработанной деньгой шла. Совсем Юрка поизносился. Думала ему хоть поношенную рубашонку справить И не дошла, поспешно вернувшись на заимку. Рассказала о бое в лесу, умолчав о встрече со странным дворянином. А зачем? Всё равно они больше не свидятся, а ей от отца за её легкомысленность попадёт. Он и так поругал за то, что не сразу сбежала и ухромал в дом, велев покуда никуда не уходить. Мало ли кто по лесу из выживших черкасов шастать может? Лучше затаится на время.

Вот и решила она поутру постирушкой заняться, раз в лес ей ходу нет. Всё матушке помощь будет. А тут Юрка…

— Ты чего оглашенный? Случилось что?!

— Там. Там, — мальчишка остановился, через силу выдавливая слова. — Прискакали!

— Да кто прискакал-то?! — вскипела Мария, не в силах больше сдерживать в себе рвущуюся наружу тревогу. — Черкасы?!

— Да нет! — выдохнул наконец из себя новость Юрка. — Там Кузьма Иванович приехал. Важный! Два холопа при нём, вот! Батюшка не знал, как и встретить, сразу в дом потащил. А холопы во дворе коней обихаживать остались. Вот один мне коня погладить разрешил, а после и сказал, что мол Кузьма Иванович тебя за своего сына сватать приехал! Вот!

— Кого сватать? Меня? — растерялась девушка. — Ты что совсем сдурел?!

О замужестве Мария даже не мечтала. Вернее мечтала, но робко, без особой надежды. Кому она такая нужна? Ни приданого, ни социального положения. Батюшка, поместье потеряв, совсем окрестьянился. Ему даже в послужильцы с его увечьем ходу нет. А годы летят. Ещё пара лет и она совсем в старуху превратится. Тогда даже с приданым не каждый возьмёт.

И тут сам Левишев! Да он, по слухам, скоро в жильцы выйдет, а там и до московского дворянина недалеко! Что ему какая-то Машка? Он своему Митьке и княжну подыскать может.

— Бежим, — задёргал её за рукав брат. — Сама всё увидишь.

Юрка не соврал. Во дворе стояли кони, рядом на завалинке умостились два воина, с откровенным интересом уставившиеся на Марию. Навстречу бросилась мать; вцепилась судорожно в рукав, губы дрожат, в глазах безумная надежда плещется.

— Иди в дом, — женщина застыла с безнадёжным ужасом посмотрев на неказистую одежду девушки, обречённо махнула рукой. — Иди. Зовут уже.

Девушка кивнула, цепенея от нахлынувшего страха, сунулась, скрипнув дверью, в дом.

Левишев важно восседал во главе стола, аппетитно уплетая из чугунка наваристую кашу. Рядом суетился батюшка, подливая в опустевшую кружку медовуху.

— Здрав будь, Кузьма Иванович, — отбила она гостю поясной поклон.

— И ты будь здрава, красна девица, — расплылся в улыбке Левишев. — Ну, рассказывай, как ты умудрилась самому царю жизнь спасти.

Глава 4

27 июня 1607 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Вот, значит, царь-батюшка, всё как ты повелел, — Поликарп Андреев засуетился у лежащей на чурках пушки, зачем-то заглянул в жерло, протёр рукавом чугунный бок. — Всё как обсказано было, так и исполнил. И форму под заливку строго по указанным размерам сделали, и саму заливку только через месяц после начала выплавки свершили.

Я важно кивнул, пряча довольную улыбку от взволнованного мастера. Всё же хорошо быть царём. В прошлую раз я старика еле уломал, когда гранаты для своих пушек просил сделать. Даже вспоминать, чего мне это стоило, не хочется. А тут, послав Подопригору Устюжну под свою руку приводить, заодно через него передал мастеру повеление ещё две домны построить и отливку из чугуна ганат да ядер увеличитьть. И даже намёка на дискуссию не возникло!

И это при том, что свиное железо (пренебрежительное название чугуна в допетровской Руси) русские мастера не жаловали и ничего подобного раньше не делали. И пусть сами домны пока невысоки и несовершенны начало было положено.

Но в будущем всё же нужно литьё чугуна на поток ставить. Но уже не здесь, а на Урале. Эх, мне бы парочку мастеров из Англии сюда переманить. Бентон, собака сутулая, заявил, что никого не сумел уговорить. Брешет, наверное. Нужно будет в будущем кого-то послать к английскому королю ЯковуI для налаживания отношений и с тайной миссией подыскать мастеров. У англичан есть чему поучиться. Они именно сейчас в 17 веке закладывают основу промышленного могущества своей страны.

Да и у голландцев есть что позаимствовать. У них сейчас самый расцвет кораблестроения и мореходства, что они и продемонстрируют чуть позже в ходе трёх англо-голландских войн. Есть что перенять. А лучше опять же к себе мастеров переманить.

Мечты, мечты. Как же всё же хреново без собственного флота! И это мы ещё выход к Прибалтике не просрали! Я в первую очередь и этот поход на Новгород затеял, чтобы этот выход к рукам прибрать. Ну, и заодно, дорогу в Швецию послам Василия Шуйского перережу. И, соответственно, шведское посольство в Москву не пропущу. Пускай через Турцию, если у кого желание есть, тащатся!

— Неплохо, Поликарп Матвеевич. Я доволен.

Я хотел было наградить мастера за старание, но передумал. Не велика заслуга с десяток гранат из чугуна отлить. Вот наладит производство, тогда и посмотрим. А, пока, хватит с него того, что царь по отчеству назвал. Вон как плечи сразу распрямил. Того и гляди взлетит! Не каждый боярин такой чести удостаивается. А мне и так всё это удовольствие недёшево обошлось. Особенно теперь, после того как я почти всю свою казну на англицкий заказ и закупку в Речи Посполитой лошадей для двух кирасирских полков Порохни спустил. И, учитывая так и не прибывших с обозами пушнины воевод из Сибири, существенно пополнить казну, пока, было нечем.

— Но ты с сооружением ещё одной домны не мешкай. Мне этих гранат не одна сотня нужна , — похлопал я по гладкому стволу. — И ядер с гранатами к ним изрядно.

— Куда тебе столько, Фёдор Борисович, — хмыкнул притащившийся вместе со мной на приёмку Порохня. Его конница уходила к Тихвину лишь завтра, вот запорожец и маялся от безделья, горячо уверяя, что в его полках к походу всё готово.

Хотя, скорее всего так и есть. В чём, в чём, а в безответственном отношении к порученному делу запорожец замечен не был. Тут я в нём уверен. И вообще, теперь полностью доверяю. Ведь распространяемый мною слух о грядущем походе на Москву ещё и проверкой был.

О том, что моё войско в итоге не на Москву, а совсем в другую сторону двинется, только Порохня, Подопригора и князь Куракин знали. Ну, может, ещё отец Иаков, чей служка послужил курьером в нашей с новгородским воеводой переписке, о чём-то догадывался. И всё. Больше никто до тех пор, пока полки из Ярославля на Запад выдвигаться не начали, о моих планах не догадывался, а значит, и Шуйскому о том сообщить не мог. И не сообщил, судя по обрушившейся на мою голову анафеме. Как итог, обоих казаков я из списка подозреваемых с чистым сердцем исключил, сократив его до пяти имён: Мизинца, Кердыбы, Пудовки, Кривоноса и Севастьяна Шило. Следующими в очередь на проверку пушкарский голова и командиры стрелков стоят. И тогда список до двух-трёх имён сократится.

— За артиллерией будущее, — усмехнулся я своему соратнику, вновь возведённому в ранг воеводы. — Ту же польскую гусарию, если достаточно плотный огнём из гранат встретить, никакие засеки и козлы не понадобятся. Они до них просто не дос качут. А нам Поликарп Матвеевич ещё и зажигательные гранаты сделает. Только пушки для них калибром побольше нужно будут. Эх! Когда я ещё до Урала доберусь?

— А зачем тебе Урал, царь-батюшка? — изумился Никифор, один из трёх, выживших в недавнем бое с запорожцами рынд. Я их уже в Галиче в жильцы возвёл. Всё же должность рынды — место статусное, в неё новики из старых боярских родов свою службу при государе начинают. — Ты только прикажи; мы и до Сибири доскачем.

— А зачем ты мне в Сибири такой красивый нужен? — съязвил я в ответ. — Разве что в наказание туда сослать, — сделал я вид, что призадумался.

— За что, надёжа?!

— А кто меня в снег спихнул, когда мы на выручку к отряду Глеба спешили? Думаешь, забыл? Э нет, Никишка! Я всё помню! Твоё счастье, что Семён никак от раны не оправится. Вот выздоровеет и я тебя во главе ватажки Амур открывать отправлю.

— А это где? — живо заинтересовался Порохня.

— Рядом с Китаем, — погрустнел я, разом потеряв охоту шутить.

Это сколько же мне всего сделать успеть нужно? Никакой жизни не хватит, хоть до ста лет живи. А я вон даже в Устюжне нормальное производство развернуть никак не могу. Потому что ничего в достатке нет: ни оборудования нормального, ни людей знающих, ни ресурсов. Потому, не вытерпев, и поскакал я вдогонку войску, передумав возвращаться в Кострому. Мне в Новгород нужно, с местными купцами переговорить.

С одними англичанами торговлю вести, быстро с сумой по миру пойдёшь. И пусть привезённого Белтоном оружия и амуниции мне ещё на пару полков хватит, переплатил я ему за эти поставки знатно. Но, на тот момент, просто выхода другого не было: либо я быстро войско соберу, либо сомнут. Мне ещё сильно повезло, что в поход против меня Шуйский своего брата послал. Был бы на его месте Скопин, и я бы до самой Сибири во все четыре копыта удирал. Чего на тот момент моё войско стоило, внезапный удар князя Ушатого наглядно показал. Было бы у него людей побольше и всё…

К тому же, мне важно самолично с князем Андреем Куракиным побеседовать. Всё-таки он первый представитель старинного боярского рода, решивший перейти на мою сторону да ещё и такой подарок при этом сделать. У меня даже нормальной осадной артиллерии пока нет. Без помощи от воеводы, я у стен Новгорода до следующего тысячелетия простою. Впрочем, удивляться тут особо нечему. Куракин при моём батюшке в ближний круг входил и в Смутное время нигде не насвинячил. Такой сторонник лишним не будет.

Возле "арендованного" у городского головы дома меня ждали. Выскочила из толпы зевак слегка скособоченная фигура, кинулась на колени, едва не угодив под копыта.

— Васька! Живой! — я, соскочил с коня, опередив ринувшуюся было к юноше охрану, рывком поднял с колен друга, обнял. — Я уже и не надеяться почти перестал!

— Государь, — Чемоданов задрожал, искривившись лицом, часто заморгал, с трудом сдерживая слёзы.

— А где…, — я запнулся, осознавая, что московский дворянин пришёл один, похолодел, боясь услышать ответ: — Где батюшка твой? И Мохина?

— Нет больше батюшки, — покачал головой Василий. — Уже под Астраханью, когда с Кавказа возвращались, с ногайским отрядом столкнулись. В той сече и отец, и присланный тобой казак сгибли. А я чудом ушёл. Вон бок стрелой пробили, супостаты.

— Вот оно, значит, как, — протянул я, всматриваясь в искажённое страданием лицо друга. — Не ожидал.

— Чего не ожидал, Фёдор Борисович?

— Что всё так обернётся, не ожидал, — я умолк, загоняя глубоко внутрь поднявшуюся горечь утраты. — Ладно. Что мы посреди улицы стоим? Пойдём, Василий. Помянем, Ивана Семёновича Чемоданова и Петро Мохину. А заодно и поговорим, как мы с тобой дальше жить будем. Никишка, не отставай.

В свою временную резиденцию я вошёл мрачнее тучи. Быстро прошагал мимо втянувших головы в плечи стрелков, стоящих у дверей, протопал по опустевшим сеням и переходам в повалушу, порывисто сел за стол,уперевшись руками в расписное покрывало.

— Вина!

Никифор, кивнув, скрылся за дверью. Стольниками и прочей дворцовой челядью я так, пока, и не обзавёлся. Хотя нет, есть один, но и тот сейчас в Ярославле на воеводстве сидит. Впрочем, и особого желания с этим торопиться не имею. В походе я! Вот и приходится моим рындам по совместительству обязанности стольников и чашников выполнять, предварительно скармливая всю снедь и выпивку местным поварам.

— Садись, Василий Иванович, — указал я Чемоданову место возле себя. — Раз батюшка твой погиб, ты теперь для меня ближний человек, - поднял я на юношу тяжёлый взгляд. - Кому теперь и доверять, если не тебе?

— Как ты догадался, государь? — посмурнел ещё больше Чемоданов, правильно интерпретировав неприкрытый сарказм в сочащимся ядом вопросе.

Рынды, замершие у меня за спиной, переглянулись, выступили вперёд, отгораживая от изменника.

— А это Ваське Шуйскому нужно спасибо сказать. Упредил, — я усмехнулся, глядя на появившееся в глазах бывшего друга детства недоумение. — Если бы этот торопыга не поспешил с предъявлением царского венца народу, я бы тебя даже в мыслях ни в чём не заподозрил. А так, - Я сделал над собой усилие, разжимая кулаки, грустно улыбнулся несостоявшемуся убийце: - Просто никто кроме твоего отца то место, где шапка Мономаха была спрятана, указать не мог. Правда, о нём ещё Тараско знал, но если бы его по дороге в Сибирь поймали, Васька венец на себя ещё осенью надел бы. Вот и выходит, что знание это из твоего батюшки под пытками вытянули. А ты мне про ногаев твердишь!

— Государь! — рухнул на колени Василий.

Вернувшийся Никифор, окинув взглядом открывшуюся картину, быстро поставил на стол пузатый кувшин, встав за его спиной.

— Что, государь? Мы же с тобой с детства вместе были, Вася! Я тебя даже не за товарища, за друга своего держал! А ты меня убивать пришёл? Что хоть пообещали за то?

— Батюшке жизнь сохранить. Шуйский сказал, что лишь опалу наложит и навечно его либо в Туруханск, либо в Пелым воеводой сошлёт. Даже вотчину обещал не отбирать.

— И ты ему поверил? Он и батюшке моему верно служить обещал, и самозванцу в том клялся, — я, проигнорировав движение одного из рынд, сам налил себе вина из кувшина, чуть помедлив, наполнил ещё один кубок, кивнул на него Чемоданову. — Пей. Нет уже Ивана Семёновича больше в живых. Не нужен он теперь Ваське. Помянем.

Василий припал к кубку, держа его дрожащими руками, выпил залпом, наверняка не почувствовав вкуса.

— Как хоть убить то меня должен был? Неужто ножом пырнул бы?

— Яд дали.

— Понятно, — кивнул я сам себе. — Оружие подлецов и трусов. Ладно. Чего уж теперь. Рассказывай, что на самом деле с вами случилось.

— Мы в Астрахань приехали. Батюшка решил по Волге до Нижнего добраться, а там уже и Кострома недалеко. Там нас Ломоть и встретил.

— Ломоть?! Опять?! — я грязно выругался, со всей силы треснув кулаком по столу. Рынды состроили морды кирпичом, сделав вид, что ничего не заметили. — Он то там каким образом очутился?!

Всё, достал меня этот проходимец! За каждой второй каверзой его рожа выглядывает. Он что, вечный?! Сегодня же Грязному отпишу; хватит тому без дела штаны просиживать.

— Нас ждал. Сказал, что это ты его нам навстречу послал. Батюшка шибко обрадовался. Уже вместе доскакали до Царицына. Сговорились с купцом и на струге до самого Нижнего добрались. А там нас уже ждали. Ломоть поселил в доме у своего знакомца, а сам про обоз на Кострому пошёл узнать. А вернулся уже с холопами князя Шуйского. Петра сразу зарубили, а на нас навалились дружно толпой, связали да на Москву и увезли. С тех пор я батюшку не видел.

— Значит, так и запишем: Шуйские и Ломоть. Ну, Шуйских я так и так не помилую. Дай только срок. А вот Ломоть.

— Он теперь московский дворянин. В ближниках у самого царя ходит.

— Стольником ему уже не стать, — отрубил я. — Тут вопрос другой. Ивана Семёновича я не виню. На дыбе повисишь и не такое расскажешь. А вот с тобой, дело иное. Ты ведь меня предал, Васятка.

— На всё твоя воля, государь. Казни, как пожелаешь.

— Казни. Кого другого обязательно бы казнил. Да и тебя, если бы не отец твой, не пощадил. Должен я Ивану Семёновичу. Сильно должен. Не хочу, чтобы род его прервался. В общем так, - припечатал я ладонью стол. - Завтра в Мангазею на воеводство поедешь. Доберёшься, Жеребцова с походом сюда поторопи. И сиди там до тех пор, пока обратно не позову. Уберите его с глаз моих. Посадите до завтра под замок, чтобы не умыслил чего.

Я отвернулся, вычёркивая бывшего товарища из своей жизни, немного выпил, в бесплодной надежде смыть заморским вином поселившуюся в душе горечь, задумался, незаметно для себя выпав из реальности.

— Государь.

— Чего тебе? - оглядываюсь я на нерешительно топчущегося в дверях Никиту Сысоя. — Ступай. Ты мне сегодня не понадобишься.

— Та матушка Дария к тебе просится, государь. Сказывает, весть для тебя, царь-батюшка шибко важная. А Никифор не пускает.

— Матушка Дария? — уставился я на писаря. — Монахиня?

— Игуменья Тихвинского Введенского монастыря.

— Тихвинского? — в недоумении переспросил я. — Она что специально сюда приехала. Дария. Дария. Тихвинский монастырь. Погоди!

В мозгу что-то щёлкнуло, выдав информацию. Так это же Анна Колтовская! Четвёртая полузаконная жена Ивана Грозного. Ей-то от меня что понадобиться могло?

***

Светало. Горизонт еле заметно посветлел, начав выделяться контурами еловых макушек на фоне тёмной стены леса. Деревня уже не спала. В отсветах десятка костров и густо чадящих дымом факелов суетились люди, фыркали лошади, бряцало железом оружие. Где-то на околице сиротливо прокукарекал петух и тут же смолк, словно испугавшись собственной смелости.

Надо же! Не всей животине вчера шеи посворачивали. И где только спрятаться умудрился?

Чаплинский недобро усмехнулся, наблюдая за царившим вокруг оживлением.

От загребущих рук околичной шляхты (мелкопоместная литовская шляхта) так просто не скроешься; в каждую пристройку заглянут. Да и казаки, что треть набранного капитаном отряда составляют, от них не отстают. Потому и хлопает не закрытыми ставнями каждая попавшаяся на пути деревенька; ни псу залаять, ни корове замычать.

— Пан ротмистр, лошади осёдланы. Хлопцы готовы выступить.

— Добре, — кивнул Чаплинский Янушу.

Старого казака он приблизил к себе год назад, после неудачного похищения Годунова. Вместе тогда с Запорожской Сечи удирали. Вот и сд… Хотя нет. Какая может быть дружба между благородным шляхтичем и бывшим посполитым (лично свободный крестьянин), перебравшимся на Сечь? Правильно, не может. Просто привык он к старому запорожцу. Сумел Януш стать для него незаменимым, взвалив на свои плечи большую часть бытовых проблем.

— Пойду, доложу капитану, — кивнул Станислав своему слуге. — И проследи, чтобы опять лошадей всякой рухлядью не навьючили! Сам знаешь, как он этого не любит. Только припасы на день и то, что в заплечные сумки уместиться сможет.

Януш тяжело вздохнул. Не любит — это слишком слабо сказано! Двум литвинам в самом начале похода это жизни стоило. И шляхетский гонор не помог! Пан Александр, после отказа выбросить награбленный скарб, просто разрядил в смутьянов свои пистоли, а за спиной сотня головорезов, что с ним который год в Литве разбойничала, плотоядно ухмыляется. Остальные сразу всё лишнее на землю побросали.

Так и скачут с тех пор налегке, словно волки по лесам петляя. Прирежут очередного проводника, переночуют в глухой деревеньке и на рассвете вновь на коня садись.

Януш, невольно поморщившись, (опять кости ломить по утрам ломит. Стар он уже для этаких походов стал), подошёл к одному из костров, попутно перешагнув через труп женщины в разорванной в клочья одежде.

— К капитану пошёл? — кивнул на спину уходящего в сумерки Чаплинского Щербина. — На, выпей перед дорогой, — протянул бывший запорожец баклажку с местной медовухой. — Немного можно.

Вот именно, что немного! Пан Александр само употребление хмельного в походе не запрещал, но исправно сажал на кол каждого, кто в злоупотреблении этими напитками был замечен. Глоток вина перед предстоящим походом, кружка медовухи после остановки на постой (Если ты не в дозоре. Тем и в такой малости было отказано) и всё. Выпьешь больше; сиди себе с отрезанным языком на колу да летним солнышком над головой любуйся. Впрочем, этакие непонятливые быстро вывелись, оставшись где-то там, позади.

— Всё петляем по этому лесу и петляем, — продолжил между тем Шербина, всматриваясь в алые лепестки огня. — И конца этому походу не видно. Знать бы хоть куда путь держим.

— А ты у капитана спроси, — с усмешкой предложил один из казаков.

— Куда бы мы ни шли, добыча впереди богатая ждёт, - веско заметил Януш. - Иначе зачем бы пану Александру всё бросать и изо дня в день по этим лесам мотаться?

— Это всё тот монах, что пришёл в лагерь, - зло буркнул Шербина. - После их беседы мы в поход сорвались.

— А мне и так хорошо. Жрём каждый день свежатину, сколько влезет, баб по ночам валяем. Чем не жизнь? Ещё бы выпивка под запретом не была и совсем хорошо бы было!

Януш покачал головой. Что — да, то — да. Скотину они резали без меры, вырезая всё, что находили в очередной деревушке. Всем шести сотням, что вёл за собой пан Александр досыта хватало! Да и бабам, что зазря пропадать? Всё равно за собой в живых никого оставлять не велено. А им развлечение!

— Ну, что расселись? По коням, — вернулся от капитана Чаплинский. — Недалече теперь осталось.

— Пан капитан сообщил, куда мы скачем? — поднялся от костра Януш.

Казаки замерли, не сводя внимательных взглядов с ротмистра.

— Сказал, — весело хмыкнул тот и сделав внушительную паузу, выдал: — Монастырь будем брать, — Чаплинский вновь на мгновение смолк и хохотнув, добавил: — Женский!

— Иди ты! Вот это поход! Монашек я ещё не валял! — Радостно загомонили воины, окружив принесшего весть ротмистра.

— А что за монастырь? — Януш был единственным, кто разделять веселье своих собратьев по оружию не спешил. — В каком городе стоит?

— В Тихвине. К вечеру там будем, — Чаплинский оскалился, поняв, что тревожит старика. — Не журись, Януш. Городишко небольшой совсем. Больше двух-трёх сотен воинов на стены, московиты собрать не смогут. А нам его и брать не нужно. Монастырь захватим, ночь с монашками переночуем и обратно уйдём. Только запомните накрепко, - в голосе ротмистра проскользнул металл: - Как в монастырь ворвёмся, сразу баб не трогать. Одна из них целой и невредимой нужна. Пан Лисовский так и сказал: Хоть волос с её головы упадёт, он тому мерзавцу лично кишки выпустит и на шею намотает. Найдём нужную монашку, остальные ваши будут.