Фёдор Годунов. Реконкиста

Пролог

11 февраля 1618 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Султаним, — мальчик поклонился, с видимым почтением поцеловав руку. — Я сразу же приехал на твой зов, лишь только получил на то дозволение падишаха.

— Великодушие султана безгранично, — Кёсем-султан поцеловала сына в лоб и, взяв за руку, потянула за собой, прочь от Старого дворца в дверях которого она встретила сына, — раз он дал своё дозволение так быстро. Пойдём, шехзаде (титул сыновей турецкого султана. Синоним принца или царевича). Мне захотелось прогуляться в саду. Ты же проводишь меня, Мехмед?

Мальчик кивнул, машинально стряхнув с отделанного соболиным мехом воротника сочащиеся влагой тёмно-синие хлопья, опустил глаза, привычно пряча невысказанное вслух удивление.

В этакую погоду только по саду гулять. Мерзкая слякоть к ногам липнет, промозглый ветер в лицо пригоршнями липкого снега швыряется, ледяные капли с голых веток на голову сыплются. Он, пока до старого дворца доскакал, успел все прелести испортившейся погоды на себе прочувствовать. Но раз нужно, значит, нужно. Не стала бы мать его из-за пустого каприза в этакую стыль тянуть. Наверняка хочет о чём-то важном наедине поговорить. Для того во дворец и не пустила; подгадала, чтобы у самых дверей встретить.

— Конечно, валиде (в данном случае, не титул, а термин «мать»). Твоё желание — закон для меня.

Женщина с мальчиком неспешно побрели по аллее. Следом, чуть приотстав, тронулись кара-ага (охрана шехзаде) и калфы (старшие служанки Кёсем-султан), не смея мешать беседе госпожи с сыном.

— Я соскучился, — неожиданно для самого себя признался Мехмед, радуясь, что стекающие по лицу холодные капли скрывают набухающие в глазах слёзы. — Меня почти не выпускают из Кафесе (часть султанского дворца, место заточения сыновей и братьев султана). Вокруг только стража. Если бы был жив отец…

— Султан Ахмед умер, — жёстко прервала его мать. — И этого не изменить, шехзаде. Тебе уже скоро исполнится тринадцать, Мехмед. Пора учится рассчитывать на то, что ты имеешь, не мечтая о несбыточном. Дураки и мечтатели в Топкапы (главная резиденция османских султанов) долго не живут.

Мехмед насупился, до боли закусив губу, отвернулся, сжав кулаки. Вот уже два месяца юный шехзаде жил в постоянном страхе, каждый день ожидая прихода посланных к нему убийц. Закон Фатиха был суров и безжалостен, дозволяя новому султану во имя сохранения стабильности в стране казнить даже собственных братьев. Вон дедушка, которого тоже звали Мехмед, придя к власти, сразу 19 своих братьев казнить приказал. Чего тогда о нынешнем повелителе, султане Мустафе, говорить? Ведь он ему всего лишь дядей приходится.

— Пока правит Мустафа, ни тебя, ни братьев не тронут, — поняв, о чём думает сын, успокоила Кёсем-султан. — Сам он безумен и не способен ни управлять государством, ни зачать наследника. Поэтому шейх-уль-ислам (титул духовного главы суннитов в Турции) Ходжазад Эсад-эфенди, не даст фетву (разрешение) на казнь племянников. Это может привести к пресечению династии Османов. Да и мать султана, Халиме-султан ещё не успела забыть, что в своё время я заступилась за Мустафу, уговорив мужа не казнить его. Тебе другого опасаться нужно.

— Чего султаним?

— Раз Мустафа не способен править страной, его скоро сместят. Как думаешь, шехзаде, кого провозгласят султаном вместо твоего дяди?

— Османа? — непослушные губы с трудом выдавили имя единокровного брата.

— Османа.

— И когда это произойдёт?

— Очень скоро, шехзаде. Счёт идёт на дни. Диван (высший государственный совет в Османской империи) и улемы (духовные лидеры) очень недовольны повелителем и ведут переговоры с его матерью, Халиме-султан, обещая после смещения с трона, сохранить Мустафе жизнь… — хасеки (титул матери шехзаде) выразительно замолчала.

— Ему, но не мне, — правильно понял намёк матери Мехмед.

Шехзаде зябко передёрнул плечами. Осман, не Мустафа. Единокровный брат отличался большой решительностью и упрямством, жестокостью и вспыльчивым нравом. Он не станет колебаться, если заподозрит угрозу своей власти.

— Но у него тоже нет наследников, — робко заявил Мехмед. — И они не скоро появятся. Он же старше меня всего на полгода. Вдруг он умрёт? Нас нельзя убивать. Шейх-уль-ислам будет против.

— Ты прав, — согласилась с сыном Кёсем. — Но Осман и не станет убивать твоих братьев. По крайней мере в ближайшее время. Они слишком малы, чтобы быть для него угрозой. Другое дело ты.

— Может его можно как-то убедить? Сейчас, пока он не стал султаном? Я же с ним дружил, как ты мне советовала, султаним, — мальчик и сам не верил тому, о чём говорил, отчаянно хватаясь за тень надежды. — Мы же с ним вместе по городу катались.

— Катались, — горько скривила губы хасеки. — Видит Аллах, я предвидела всё это задолго до того, как умер твой отец, султан Ахмед. Поэтому и уговорила его не казнить своего брата, Мустафу, надеясь, что потом пощадят и моих детей. И с шехзаде Османом старалась наладить добрые отношения. Это поможет выжить твоим братьям, Мехмед. Но не тебе. Как только Осман станет султаном, ты обречён, — Кёсем-султан оглянулась на топчущуюся неподалёку свиту и понизив голос до шёпота, добавила: — Мне о том предсказание было.

Шехзаде отшатнулся, вытаращив глаза на мать. То, что случится в будущем, ведомо лишь Аллаху и любая попытка предсказать его считалась великим грехом, а сами предсказатели приравнивались к мульхидам (еретикам) и предавались лютой казни. А тут сама хасеки о каком-то предсказании толкует. Услышит кто, донесёт, шёлковой верёвки не миновать!

— Какое предсказание, султаним?! О чём ты?!

— А ты выслушай сначала, не перебивай, — Кёсем ласково прикоснулась пальцами к губам сына. — Помнишь, прошлым летом, когда твой отец, султан Ахмед был ещё здоров и ничто не предвещало его скорую смерть, ко мне на приём напросился визирь московов, Иван Грамотин, присланный во главе посольства московским падишахом Фёдором.

— Помню, — кивнул Мехмед. — Этот визирь мне саблю подарил, а потом его повелитель в зиндан бросить повелел.

— На подарки этот неверный не скупился, — согласилась с сыном хасеки. — Так вот, во время беседы он заявил, что правитель московов обладает даром предвидения и прислал одно из предсказаний мне.

— Это ложь! Будущее ведомо лишь Аллаху!

— Я ему тоже так ответила, — усмехнулась Кёсем-султан. — И что у нас за такое головы рубят.

— А он что? Повинился, раз его лишь в темницу заключили?

— А он сказал, что первого из предсказаний недолго ждать осталось. Уже скоро султан Ахмед умрёт и вместо него повелителем станет его брат, Мустафа. И попросил лишь до начала зимы не лишать его жизни. Сбудется предсказание русского падишаха, он мне ещё о будущем поведает, нет, в моей воле его самой лютой казни предать.

— И ты не велела придушить этого неверного за такое предсказание?! — возмутился Мехмед. — Он посмел пророчествовать смерть отца!

— Повелитель умер в конце ноября, как и было предсказано…

Некоторое время мать с сыном молча гуляли по саду. Затем вышли к небольшой беседке густо оплетённой со всех сторон ветками жасмина. Кёсем-султан, зябко кутаясь в феранже (длинный плащ с капюшоном), присела на лавочку. Мехмед встал рядом, продолжая обдумывать слова матери. Слухи о даре провидца, которым будто бы был наделён царь северных варваров доходили до Истамбула и раньше. Но кто в такое поверит? Не верил и Мехмед. Но отец.... Шехзаде отлично помнил, что повелитель занедужил осенью и что летом его скорую смерть ничто не предвещало. Или московы как-то сумели отравить повелителя, потому и знали о его смерти заранее?!

Шехзаде, потрясённо вскрикнув, оглянулся на мать.

— Я тоже об этом подумала, сын мой, — усмехнулась хасеки, — но наследовать твоему отцу должен был Осман, а не Мустафа. Откуда московский падишах мог знать, что улемы встанут на сторону полубезумного брата султана? И теперь сбывается другое предсказание царя Фёдора о том, что Мустафа будет править до февраля.

— Что ещё предсказал повелитель неверных, султаним? — со вздохом спросил мальчик.

— Осман будет править до 1622 года. Потом его свергнут и на престол возведут одного из моих сыновей. Но это будешь не ты, Мехмед. В январе 1621 году Осман лично возглавит поход против польского короля и перед отъездом прикажет тебя казнить.

В этот раз молчание протянулось гораздо дольше. Шехзаде был слишком потрясён известием, что ему осталось жить меньше трёх лет. Кёсем-султан ждала, давая старшему сыну возможность прийти в себя после услышанного.

— Я не хочу умирать, матушка, — выдавил, наконец, из себя шехзаде.

— Всё в руках Аллаха, Мехмед, — со вздохом ответила хакеси. — Но он более благосклонен к тем, кто действует сам, не надеясь лишь на его милость. Тебе нужно бежать. И тянуть с этим нельзя. Это сейчас при полоумном Мустафе за тобой следят не так строго и можно попробовать выбраться за пределы дворца. Стоит только Осману стать султаном и вырваться из Кафесе станет невозможно.

— Но куда бежать, султаним?!

— Русский падишах готов взять тебе убежище у себя на Севере.. В тот день, когда умирал твой отец, я повелела выпустить Грамотина из зиндана и выдала ему тезкере (дорожный пропуск) на свободный проезд до Азова. Он обещал вернуться на одном из новых фрегатов, построенных по указу их падишаха и через четыре дня будет ждать тебя в карье (деревня) Доганджилы, что лежит на берегу Чёрного моря.

— Но как я выберусь из дворца? - Мехмед в этот момент больше всего напоминал обыкновенного, сильно напуганного ребёнка, беспомощно моргающего глазами. - Как доберусь до этой деревни? Я даже дороги туда не знаю!

— Тебя проводит твой эшинте (муж сестры) Окюз Мехмед-паша. Хотя султан Ахмед и сместил его с должности великого визиря, отправив бейлербеем в Айдын, он остался верен нам и готов помочь. Послезавтра во главе твоей охраны будет Еничери-ага. Он выведет тебя из дворца и последует вместе с тобой в Москву. А Мехмед-паша со своими людьми будет ждать у стен Топкапы и проводит до моря. Он знает дорогу. За это потом, когда ты сам станешь султаном, ты вновь возведёшь его в великие визири. Я обещала ему это.

— Я тоже готов ему это обещать.

— Но прежде пообещай кое-что мне, шехзаде.

— Что, султаним?

— Когда ты станешь султаном, если на то будет воля Аллаха, ты не тронешь своих братьев. А я в свою очередь прослежу, чтобы никто из них не пошёл против тебя.

Глава 1

10 июня 1619 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Ух, хорошо! — отдуваясь, я вылез из реки на берег, зайдя в шатёр, стянул с себя намокшие порты (негоже царю лишний раз голым задом сверкать. Тут и так, купание царя-батюшки в реке — событие из ряда вон выходящее), натянул сухие. — После целого дня на коне, самое то.

— Лучше бы у местного боярина на ночлег остановились, — не согласился со мной Лызлов, тряхнув мокрыми волосами. — Послали бы вперёд гонца, он бы и с мыльней для тебя, государь, расстарался и спали бы на пуховых перинах. Да не одни.

— Да ну их, бояр этих, — бросив взгляд на клонящееся к закату солнце, я решил, одев срачицу (нательная рубаха), ей и ограничиться. Скоро на ночлег устраиваться, а в шатёр кроме ближников, что вместе со мной в реке купались, рынды никого уже не пустят. Эти трое уже привыкли, а более и не перед кем фасон держать. Отучил я за эти годы своё окружение от зрелища ряженого в сотню одёжек царя. Лишь по праздникам и в особо торжественных случаях при полном параде на люди выхожу. — Будет вокруг меня, что твой петух, скакать. Отдохнуть толком не даст. И сказано же было; походным чином до Касимова скачем. По дворянским подворьям не ночуем, о том, что сам царь с вами едет, никому не сказываем.

— А то людишки сами не поймут, кого целая тысяча государевых стремянных сопровождает, — хмыкнул Никифор, разливая по кружкам квас. — Наверняка, уже по всей округе весть разнеслась.

— Весть, может, и разнеслась, а только, зная, что государь вот так, без огласки, куда-то поехать возжелал, никто из бояр и воевод навстречу выехать не решится.

— Правда твоя, Иван, — кивнул я дьяку Грамотину, третьему ближнику, которого я взял с собой в это путешествие. Остальные воины расположились чуть в стороне, охватив царский шатёр огромным полукругом костров. — С этими пирами да застольями дорога вдвое затянулась бы. Словно болото; увязнешь, так просто не вырвешься.

— А ты бы Матвея Поликарпыча на них натравил, Фёдор Борисович, — недобро скривил губы дьяк. — Никто бы и докучать не посмел. Как огня страшатся.

Я выпил квасу, пряча улыбку. Не любят Грамотин с Лызловым друг друга. Сильно не любят. С тех самых пор, как я Ивана во главе заморского приказа поставил, друг за другом следят да наушничают. Чего я, собственно говоря, и добивался. Слишком важную роль играли в выстроенной мной системе управления тайный и заморский приказ, чтобы можно было их руководителей без присмотра оставить. Лызлов продолжал осуществлять полицейские функции внутри страны, выявляя недовольных моим правлением и проводимыми реформами и пресекая уже в зародыше возможные заговоры, Грамотин, формально контролируя иностранную торговлю, сосредоточил в своих руках разведку и проведение диверсий за рубежом. Оба достаточно влиятельны, оба располагают большими административными и людскими ресурсами, оба слишком умны и изворотливы, чтобы при желании ввязаться в серьёзную игру. И оба не входят, как, например, Никифор, в число людей, которым бы я полностью доверял. Лызлову его интриги во время заговора восьмилетней давности, если и простил, то не забыл, а с Грамотиным, вообще, отдельная песня.

Последний ещё тот «сукин сын» последовательно изменивший сначала моему батюшке, затем ЛжеДмитрию I, Шуйскому, ЛжеДмитрию II, Сигизмунду. Изворотливый, беспринципный, способный на любую подлость ради собственной выгоды, но вместе с тем ловкий, можно сказать, талантливый интриган, умеющий расположить к себе людей, тонко чувствующий кого из них на какой крючок можно подцепить, чтобы затем манипулировать. В общем, человек будто рождённый для руководства шпионской сетью за рубежом. При условии, конечно, что его получится контролировать. Когда Грамотин, сменив хозяина, переметнулся уже ко мне, приближать я его не спешил. Более того, зная о любви к интригам ушлого дьяка, обратил на него внимания Лызлова, велев Матвею не слишком усердствовать. И лишь в начале прошлого года, изведя всех своих конкурентов и окончательно утвердившись на престоле, решил испытать, поручив смертельную, практически невыполнимую миссию. Выкрутится, значит, и впрямь, очень ценный кадр, этакого, хоть и с приглядом, но нужно к делу приставить, а сгинет — не велика потеря. Одним прохиндеем и предателем меньше будет.

Грамотин же не только выжил, умудрившись каким-то образом убедить Кёсем-султан повременить с его казнью за предсказание близкой кончины султана, но и вырвавшись из турецкого зиндана, сумел выполнить поручение, устроив побег в Русское царство шехзаде Мехмеду.

— Страшатся, — не стал отрицать Матвей, начав нарезать крупными ломтями сало. Ни каких-либо изысканных яств, ни царскую обслугу, что существенно замедлило бы движение отряда, я с собой не взял. — А всё потому, что я любому, кто к царю-батюшке не мыслит, аки пёс в глотку вцепиться готов. И ворам и лиходеям спуску не даю. Не то, что ты, Иван Тарасьевич. Слух дошёл, что твои людишки шведского послуха в Ивангороде поймали, — усмехнулся он. — А выпытать ничего не могут.

— Да что там выпытывать, — хмыкнул Никифор, вслед за мной приложившись к кружке с квасом. — И так понятно, что к кораблям, что в устье Нарвы стоят да к корабельными верфям интерес имеет. Всё как Фёдор Борисович в прошлом году и предсказал. Готовится свейский король к войне.

— Так он же с ляхами ратиться собрался, а не с нами — удивился Лызлов. — Ты же сам о том толковал, Фёдор Борисович — повернулся он ко мне.

— Так и есть, — подтвердил я. — Но Густав Адольф знает, что мы с польским королём дружны. А тут ещё целая эскадра из Архангельска в Балтику приплыла. Вот он и встревожился да людишек своих разведать послал.

Я невольно нахмурился, всё ещё сомневаясь; не поторопился ли? До намеченной мною войны оставалось ещё три года. Не заставит ли неожиданное появление в Балтийском море русского флота насторожится Швецию и, забыв о своих разногласиях с Речью Посполитой, сменить приоритеты? С другой стороны мне и так с трудом удалось договориться с Датским королём Кристианом IV о беспрепятственном проходе кораблей через Датские проливы. В будущем я такого разрешения мог просто не получить.

Именно 1622 год для начала войны за Прибалтику и Финляндию я выбрал не случайно.

Во-первых, десять относительно спокойных лет давали мне возможность завершить военную реформу: создать боеспособную, хорошо обученную армию, оснастить её самым современным вооружением и экипировкой, внедрить несколько неизвестных для этого времени новинок. Победа Густава на выборах польского короля позволила возобновить закупки через территорию Речи Посполитой (прежде всего лошадей для конницы), стабильный приток серебра и пушнины из Сибири дал средства для закупки всего необходимого, заработавшие на Урале заводы постепенно увеличивали объёмы добычи и переработки руды, всё увереннее обеспечивая сырьём оружейные заводы.

Кроме того, для пополнения полков нового строя, я в 1614 году ввёл рекрутскую систему (один рекрут с двадцати домов), опередив тем самым на шесть лет основателя этой системы Густава Адольфа. Примерно в это же время в армию стали поступать и первые выпускники военных училищ, заполняя вакансии младшего офицерского состава. Регулярно проводились военные манёвры, тактические учения, налаживалось взаимодействие пехоты с конницей, возросла роль артиллерии.

А во-вторых, этот год был наиболее благоприятным чисто по политическим причинам. В таких делах спешить и затевать большую войну без должной дипломатической подготовки не стоит. Вон Иван Грозный сунулся, решив взять своё нахрапом, и что в итоге? Союзниками не озаботился, реакцию со стороны других прибалтийских стран не учёл. И как результат, очень успешно начав войну, вскоре оказался один против Швеции и объединившихся в одно государство Польши с Литвой. Не думаю, что очередное появление русских в Прибалтике будет встречено балтийскими странами более благожелательно. И надеяться на дружеские отношения с польским королём тут не приходится. Может, на первом этапе Густав и поддержит войну против Швеции, рассчитывая отнять у Густава Адольфа шведскую корону, но большой помощи при этом оказать не сможет (польский сейм просто не одобрит выделение средств своему королю на эту авантюру), зато в случае успеха неминуемо потребует свою долю на завоёванных русской кровью территориях. А там и Датское королевство подтянется, германские княжества, Англия с Голландией интерес проявят. Зачем мне это?

Между тем, в 1622 году Тридцатилетняя война из Богемского королевства окончательно переместится на земли германских княжеств, надолго втянув в кровопролитные сражения не только имперских герцогов и графов, но и Англию с Голландией. Да и датскому королевству, у южных границ которого будет твориться всё это безобразие, и которое через пару лет само влезет в эту мясорубку, надолго не до Восточной Прибалтики станет. Что касается Речи Посполитой, то она как раз в это время будет вести тяжёлую войну со Швецией и я, наконец-то, откликнувшись на просьбы Густава о помощи, вступлю в войну на «законных» основаниях. Нужно лишь дождаться, чтобы Густав Адольф, захватив Ригу и высадившись под Митавой, увяз в сражениях с войском польного литовского гетмана Христофора Радзивилла и можно начинать завоевание Эстляндии.

— Шустёр больно, свейский король, — прищурил глаза Грамотин. — Пушки льёт, корабли строит. Рекрутский набор в войско опять же в своём государстве ввести хочет. Шибко опасен сей правитель. Вдруг вместо ляхов на нас кинется? Может всё же дозволишь, Фёдор Борисович? — со значением посмотрел он на меня. — У меня и сноровистые людишки в Стокгольме есть. Только твоего повеления ждут.

Я нахмурился, на секунду прекратив жевать. Слишком велик был соблазн одним ударом существенно ослабить своего главного соперника на Балтике. Не станет Густава Адольфа, кто продолжит военные реформы в Швеции? У него даже детей нет. Густава шведы точно не примут, а, значит, на престол взойдут его Катарина вместе со своим мужем бывшим польским королевичем Владиславом. Но и им там не сильно рады будут. Оба католики, Владислав сын нелюбимого в Швеции Сигизмунда. Там и до смуты недалеко, и о реформах забудут. Вот только не лежит у меня душа к подлому убийству исподтишка. Сам в своё время, когда иезуиты на меня охоту устроили, натерпелся. Да и нет у меня уверенности, что, дознавшись, кем посланы убийцы, новый шведский король вместо Польши, на Русь не набросится. Кое-какие реформы Густав-Адольф провести успел и принимать на себя первый удар шведского тарана, совсем не хочется. Пусть со шведами Радзивилл сначала пободается.

— Нет, — отверг я предложение дьяка. — У нас ещё три года на то, чтобы реформы завершить есть. Вот и не будем раньше времени лодку раскачивать. А, пока, лучше посмотрим, как польский король с султаном в Придунайских княжествах сцепится, поможем Густаву немного. С турецким царевичем опять же нужно завтра в Касимове об этом переговорить.

***

— Катька! Вот ты где. Собирайся. Завтра утром мы уезжаем.

— Куда уезжаем? — королева заёрзала в кресле, продолжая баюкать на руках двухлетнего Колю, кинула встревоженный взгляд на подошедшего вместе с мужем полковника Домарацкого. — Мы же только две недели, как из Львова приехали.

Никуда уезжать из королевского замка Марии Шуйской совсем не хотелось. Впрочем, давно уже не Шуйской и даже не Марии. Выйдя семь лет назад замуж за Густава, она не только породнилась с правящей в Швеции королевской фамилией Ваза, но и вернула данное ей с рождения имя, вновь став Екатериной. (Сменить имя на Марию её заставили перед свадьбой с Василием Шуйским, так как имя Екатерина считалось не царским).

Так вот. Желания куда-то уезжать у Екатерины не было от слова «совсем». Наездилась за эти годы вдосталь. Густав, став польским королём, живости характера не утратил, с удовольствием мотаясь по стране. Извечные слякоть и грязь на дорогах, утомительные ночёвки в очередном фольварке (поместье) или застенке (хутор), лишь изредка сменявшиеся замками какого-нибудь магната, бесконечные гулянки и вопли пьяной шляхты. Муж словно не замечал неудобств кочевой жизни, купаясь в восхищении полунищего сброда, именующего себя панами и польщённого честью принимать у себя короля.

Ну, и ладно. Она уже давно примирилась с постоянными гулянками и изменами мужа. Таков уж он есть и этого не изменить. Всё же к ней с Ванечкой муж был по-своему добр и обижать ни себе, ни другим не позволял. Плохо то, что Густав во все свои поездки и их вслед за собой таскал; хвастался перед всеми, что на царице женился, а пасынок законные права на московский престол имеет.

Екатерина горестно вздохнула. Нет, теперь не имеет. Пусть и не по своей воле, но предавшего православие царевича, на Руси никто не признает. Тут даже обратный переход к вере отцов не поможет. Московский государь перед Господом непогрешим должен быть. Потому и отпустил их Годунов, не побоялся. Знал, что обратной дороги не будет.

— В Прагу, — король сел рядом с Катей, дыхнув застарелым перегаром. — Нас там с нетерпением ждут, любовь моя!

— В Прагу?!

В программу воспитания боярский дочерей изучение географии ни коим образом не входило. Незачем девкам пустыми знаниями голову забивать! Их дело за хозяйством следить да мужу детей рожать. Но несколько прожитых лет на польском престоле несколько расширили познания бывшей царицы в политической географии. По крайней мере, столицей какого королевства является Прага и в чьи владения это королевство входит, она знала.

— С Фердинандом там встретиться договорился? — с робкой надеждой спросила она. Густав, не оставляя замыслов вернуть себе валашский трон, почти каждый год организовывал на Дунайские княжества военные походы, постоянно ища для этого союзников. Вот и к Фердинанду, в прошлом году надевшему на себя сразу две короны: Венгрии и Богемии, он в прошлом уже пару раз самолично заезжал, впрочем не найдя с эрцгерцогом взаимопонимания. — Или с эмиссаром самого императора?

— С каким Фердинандом? — задорно хохотнул муж, переглянувшись с Домарацким. — Чехи его прогнали давно. Не хотят этого надутого индюка своим королём видеть. Мало того, их полководцы Мансфельд и граф Турн уже на Вену идут.

— Я бы, ваше величество, на месте Фердинанда сидел в своей Штирии и не высовывался, — изобразил улыбку фаворит короля. Уже семь лет, с того момента как сейм избрал Густава королём, пан Мацей Домарацкий, получив он шведа патент на набор полка, стал его неизменным спутником, участвуя во всех интригах и авантюрах. — А то как бы и с венгерского королевства вместе с герцогством не сковырнули!

— А нам что с того? — пролепетала Екатерина, уже зная ответ. — Какое нам дело до герцога Фердинанда и его изгнания из Богемии?

— Так чехи мне богемскую корону предлагают, — оскалился в жизнерадостной улыбке Густав. — Только тут поспешить нужно, любовь моя. Часть протестантского дворянства на престол пфальцского курфюрста позвать хотят. Успеем первые, моя корона. Мне это твёрдо пообещали. А там и до императорского престола недалеко.

— Императорского?! Каким образом?

Королева оглянулась на подошедшего с королевичем Иваном Фрола.

Московит, приставленный дядькой к Ванечке ещё в Москве самим царём Фёдором, так и остался при сыне, заботливо опекая его все эти годы. Вот и сейчас московский дворянин вернулся вместе с принцем с прогулки и, заметив появление короля, подошёл его поприветствовать.

— Простите, ваше величество, — опомнившись, поклонился Фрол.

— Ваше величество, — вслед за наставником, повторил приветствие королевич.

— Сразу видно, что ты ничего не понимаешь в политике, Фрол, — скривил губы в снисходительной улыбке Густав. — Хотя что взять с вар… — польский король запнулся, по-видимому, вспомнив, чей негласный посланник перед ним стоит. — Впрочем, — оглянулся он на сына. — Вот и посмотрим, чему тебя обучили твои наставники, Юхан, — почти сразу после того, как швед покинул русское царство, он «позабыл» и русский язык, переиначив даже имя пасынка на шведский лад. — Уверен, что и её величеству будет интересно узнать то, каким образом выбирается император.

— Всё очень просто, ваше величество, — выпятил грудь принц, явно гордясь возможностью блеснуть своими знаниями. — Согласно Золотой булле Карла IV нового императора избирает коллегия из семи имперских князей-курфюрстов: трёх духовных — архиепископов Майнца, Кёльна и Трира и четырёх светских — короля Богемии, рейнского пфальцграфа, саксонского герцога и брандербургского маркграфа.

— И каждый из них имеет право выдвинуть своего кандидата на императорский престол, — со значением добавил Домарацкий.

— Верно, пан Мацей, — кивнул полковнику король. — И при этом, нужно добавить, что любой из курфюрстов может выставить на выборах и свою кандидатуру. Вот и я, став королём Богемии, также получу титул курфюрста, и следовательно, — с апломбом резюмировал он, — смогу не только участвовать в выборах императора, но и выставить свою кандидатуру. Ты станешь императрицей, любовь моя!

Екатерина застыла, ошеломлённая широтой притязаний своего мужа. Воистину тот не видел перед собой преград и, я явно войдя во вкус, решил напялить на себя половину корон мира. Он уже сейчас, являясь польским королём и великим князем литовский, именовал себя ещё и королём Швеции, валашским господарем и великим князем Кефе. В будущем, по известному королеве тайному договору с царём Фёдором, Густав должен был стать ещё и курляндским герцогом и регентом при Ванечке, которому была уготована корона задвинского герцога, в Ливонии. И вот теперь неугомонный муженёк вознамерился напялить на себя корону богемского короля, стать имперским курфюрстом, а затем и вовсе взойти на императорский трон.

Женщина застыла в замешательстве, не зная как отговорить мужа от очередной авантюры. Даже ей было понятно, что Густав замахнулся на слишком многое, что его новая авантюра разрушит планы, которые она лелеяла столько лет, уничтожит её мечту о короне для старшего сына.

Вот только как переубедить? Густав, если что задумает, не свернёшь. Вон, от того же Валашского княжества никак отказаться не может. Каждый год вместе со своим другом, князем Вишневецкий туда походы устраивают. Один раз даже Тыгровиште у турок отбить смогли. Ненадолго, правда. И потом Густав оттуда опять еле ноги унёс, едва не попав в плен, но притязаний на валашский престол всё равно не оставил.

Екатерина вздохнула. Лучше бы он и в этом году с турками за своё княжество грызся, чем в империю лез. Богемское королевство с императорским титулом — это тебе не задрипанное княжество где-то на краю земли. За такой кусок Густаву быстро голову открутят.

— Но дети, — она попыталась зайти с другой стороны. — Коленька слишком мал и слаб. Он может не выдержать дороги.

— Ерунда, — небрежно отмахнулся от робкого возражения королевы Густав. — Вспомни, как ты с Юханом, едва его родив, по лесам скакала. И ничего, — король небрежно провёл ладонью по курчавой голове пасынка. — Смотри какой здоровый вымахал. Кстати, тебе, сын мой, придётся поехать в другую сторону. Я издал универсал о назначении тебя губернатором Задвинского герцогства. Поживёшь пока в Риге (там находилась резиденция губернатора), а через три года, глядишь. и титулом обзаведёшься.

Екатерина задрожала, затравленно оглянувшись в сторону старшего сына.

— Оно, конечно, как тебе угодно, ваше величество, а только зря ты в это ввязываешься, — неожиданно пришёл ей на помощь Фрол. — Богемский престол тебе так просто никто не отдаст. Ты тут и католическую лигу, что Фердинанда поддерживает и евангелическую унию, что руку Фридриха Пфальцского держит, против себя настроишь. Сейчас они друг с другом воевать собираются, а тут ты промеж них встанешь, а тут разом на тебя навалятся. А об императорском троне и речи нет!

— А брат мой, царь Фёдор, разве мне не поможет?

— Фёдор Борисович тебе помощь в возврате шведского трона обещал. В том и его интерес есть, сам ведаешь. А какая корысть у него в чешских землях? Они от русского государства далече.

Было заметно, что ответ королю не понравился. В его грёзах русский царь должен был по зову куда угодно к нему на помощь стремиться. Друзья же! Вон, помнится, сам Густав, когда у Фёдора заруба с турецким султаном началась, всю Валахию поднял и на помощь своему царственному собрату бросился. Оттого и турок с татарами одолели! А тут…

— Зато турок рядом, — нашёлся Густав с ответом. — Католическая лига со мной в войну не полезет. Я сам католик, а германским князьям до Богемии дела нет. А с Фердинандом я и сам справлюсь. Тогда можно будет всеми силами и на султана навалится. Решено. Завтра выезжаем.

— Что же теперь делать, Фрол? — проводила ушедшего короля взглядом Екатерина. — Его же не переубедишь.

— Бяда! — протянул бывший разбойником. — Этак король делов наворотит. Нужно срочно гонца к государю посылать.

Глава 2

11 июня 1619 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Да хранит тебя Аллах, московский царь, — юноша, приложил руку к сердцу, обозначив поклон с плохо скрываемым вызовом подняв глаза. — Для меня великая честь принимать в своём доме такого гостя.

Ага, оно и видно. Что-то по твоей роже не сильно заметно, что ты мой визит за честь для себя считаешь. И дом этот вовсе не твой. У касимовского хана во дворце уже полтора года гостит, а всё равно хозяина из себя изображает. Ещё и встречает, несмотря на слова так, словно одолжение оказывает. Хотя турецкие султаны в это время, хоть и ставили статус русского царя выше европейских монархов, но ровней себе всё равно не считали. А Мехмед, хоть и не султан и к тому же беглец, в случае смерти Османа первый претендент на османский престол.

— И я тебе желаю здравствовать, шехзаде, — я кивнул, постаравшись всем своим видом выказать небывалое радушие. — Вот решил навестить тебя принц Мехмед. Проведать, как поживаешь среди единоверцев. Узнать, не нуждаешься ли ты в чём у меня в гостях, — вернул я ему подколку, напомнив, кто на самом деле тут хозяин — Опять же новостью с тобой хочу поделиться.

Ага, насторожился, Шехзаде. Откуда ему хороших новостей ждать? Сам изгнанник, на османском престоле крепко его единокровный брат сидит. И, что характерно, о беглеце не забывает. Ко мне уже дважды за это время послы из Истамбула приезжали. И если в первый раз молодой повелитель Османской империи лишь угрожал, обещая в случае отказа выдать беглеца, раскатать по брёвнышку всю Москву (и где он эти брёвнышки искать собрался? У меня почти вся столица кирпичными стенами на бетонном фундаменте стоит), то во второй предложил за беглого царевича целую кучу денег.

Вот и насторожился Мехмед, справедливо полагая, что и в этот раз я ему ничего хорошего не сообщу.

— Послы от султана Османа в Москву прибыли, — решил не разочаровывать я его. А что? Во главе моих раскладов, конечно, стоит Кёсем-султан; женщина хваткая, сумевшая на четверть века взять бразды правления империей в свои руки, но и с будущим султаном необходимо нормальные отношения наладить. Так пусть помнит, кому своей жизнью обязан и кто, на богатые посулы не польстившись, его на лютую казнь не выдал. Для этого я Мехмеда и спасал, что мне лояльный правитель в Османской империи на ближайшие десять лет нужен.

— Опять он за меня выкуп заплатить обещает? — сразу побледнел тот.

— Да нет, — небрежно отмахнулся я. — Твой брат уже понял, что я своего гостя ни за какие богатства не выдам. Не по-русски это, беглеца, попросившего у тебя защиты, за злато на погибель отдавать. Господь нас другому учит.

Ага, скривился. Не понравилось когда тебя беглецом называют. Но из песни слов не выкинешь. Беглец ты и есть. И своей жизнью мне обязан.

— Султан теперь наоборот, просит, чтобы я тебя у себя в гостях подольше придержал. Прояви, мол, к моему брату Мехмеду такое радушие, чтобы у него и в мыслях не было обратно в Порту вернуться. А чтобы мне тебя содержать не в тягость было, по 50 тысяч дукатов каждый год платить готов. Побольше, между прочим, чем сто лет назад платил султан Баязед II римскому папе за то, что тот его брата из Рима не выпускал, — усмехнулся я. — Любит тебя Осман. Большую сумму, чтобы тебе в Москве вольготно жилось, заплатить готов. А мне деньги очень нужны. Столько сделать нужно, никакой казны не хватает, — сокрушённо покачал я головой. — Я если, паче чаяния ты, шехзаде, скончаешься ненароком, то твой единокровный брат сразу 200 тысяч дукатов на поминки прислать готов. Причём прямо сейчас, ещё до твоей смерти. И главное мне никакого урона чести, если ты к примеру занедужишь и от той хвори умрёшь.

— Велик соблазн, — ещё больше побледнел шехзаде.

— Велик, — согласился я с ним. — Настолько велик, что даже ближникам своим, что возле сердца держу, веры нет. Как думаешь, долго Сефер Герай будет раздумывать, если султан за твою голову ему этакое богатство предложит да бейлербеем в какой-нибудь процветающей провинции назначить пообещает? — я сделал паузу и, не дождавшись ответа, продолжил: — Вот и я бы на его месте долго бы не думал. Здесь он хоть и хан, но большой власти не имеет и в золоте не купается.

Я замолчал, с интересом наблюдая за юным турецким принцем. Четырнадцать лет. Совсем мальчишка ещё. Вот только не нужно забывать, что если удастся провернуть колесо истории, этот мальчик станет правителем могущественного государства являющегося одним из злейших врагов моей страны. И православной кровушки за века противостояния этот враг прольёт изрядно.

— Что ты хочешь?

Хороший вопрос. Прямолинейный. Без всех этих словесных кружев, что так любят на Востоке. Я ещё в нашу прошлую встречу заметил, что Мехмед не умеет их плести. Ну, что же. Попробую и я напрямую ответить. Полтора года на чужбине должны были сделать принца сговорчивее. Да и Сефер Герай даром времени не терял, всё это время намекая своему гостю, что без помощи московского царя Мехмеду на турецкий престол не взойти. Так что не должен мальчишка так просто от моего предложения отмахнуться.

— Я хочу, когда ты станешь султаном, заключить с тобой мир. Мы враги. Но зачем мы враги? Что забыла Османская империя здесь, на Севере?

— Крым.

— Крым, — фыркнул я, попробовав на вкус это слово. — А зачем он вам?

— Он наш, так как крымский хан признал над собой власть повелителя.

— Это так, — признал я очевидное. — Вот только хан сидит в Кефе, не смея даже носа за городские стены высунуть, а в крымских степях хозяйничает калмыцкая конница. Под вашей властью лишь несколько городов, на которые каждый год совершают набеги казаки. Тяжёлая ноша, которая обходится слишком дорого Блистательной Порте.

— Слишком дорого? — приподнял бровь шехзаде, добавив в голос иронии.

— А ты сам подумай, Мехмед. Татары утратили контроль над Степью, а крымские города из-за рыскающих по морю казацких чаек лишились возможности торговать с метрополией. Из Крыма больше не везут в Истамбул ни рабов, ни зерна, ни кожи. Да почти ничего не везут! И, вместе с тем, вы каждый год вынуждены посылать туда войска, теряете потопленные казаками корабли, тратите на всё это много денег. Если ты не в силах удержать какие-то земли и борьба за них обходится тебе слишком дорого, не лучше ли от них отказаться, чтобы сосредоточить свои усилия на более достойной цели?

— Отказаться?! — вскинулся юноша, сверкнув глазами. — Ты хочешь, чтобы я начал своё правление с такого позора?!

— Это не будет позором, если ты получишь достойный выкуп, — хмыкнул я в ответ. — И если крымские города будут платить тебе дань, скажем, в течении десяти лет. Это значительно более почётные условия, чем смог добиться твой великий прадед, Сулейман за отказ от притязаний на Астраханское ханство. Ведь он не получил ничего.

— Ты настолько уверен, что я стану султаном? — решил перевести разговор на другую тему шехзаде. Хорошо. Не буду торопить с ответом. Пусть подумает об этом на досуге. Времени у нас ещё много. — К чему этот торг, если я сижу здесь, в Касимове, а не в Истамбуле?

— Ты по-видимому забыл о моём предсказании, шехзаде. Султан Осман скоро начнёт войну с польским королём. И эту войну он проиграет, что и послужит поводом для его свержения. Твои братья слишком малы да и Кёсем-султан видит султаном только тебя. Значит, единственным твоим соперником станет безумный Мустафа, — я иронически хмыкнул. — Всё что тебе будет нужно, шехзаде Мехмед, это добраться живым до Истамбула. Я дам тебе корабль и небольшой отряд в пару тысяч воинов. Думаю этого будет достаточно, чтобы с триумфом вступить в столицу.

— Я не вернуть в Истамбул на мечах неверных, — отрезал Мехмед.

— О каких неверных ты говоришь? — удивился я. — С тобой будет касимовский хан Сефер Герай со своими кара-ага.

Мехмед кивнул, соглашаясь. По-видимому то, каким образом он вернётся на Родину, было для принца вопросом принципиальным. И сделать это с помощью татар-единоверцев, протеста у него не вызывало.

— Хорошо, —посмотрел он мне в глаза. — И что ты хочешь за свою помощь, падишах? Не думаю, — скривил он губы в улыбке, — что твои пожелания ограничатся только покупкой Крыма.

— Я уже сказал — мирный договор на 10 лет с обещанием не нападать друг на друга все эти годы. И договор не только со мной, но и с польским королём. Я думаю, — остановил я жестом юношу, — что Густав в ответ откажется от своих притязаний на Дунайские княжества.

— Это невозможно, — рассмеялся Мехмед. — Этот неверный прославился своим упрямством на весь Истамбул.

— Мне кажется, что я смогу его убедить в том, что короны шведского короля и герцога Курляндии весят намного больше, чем титул господаря в ничтожном княжестве.

— А что ты предложишь мне, чтобы убедить в ничтожности Крыма?

— Венецию.

Мда. Всё-таки выдержки юному шехзаде, не смотря на хорошую школу, полученную во дворце султана, не хватает. Вон как глаза от изумления вытаращил. Слишком жирный кусок я ему в качестве главного блюда выложил. Венеция, обладая большим флотом, в этот период истории являлась главным соперником Османской империи на Средиземном море. Уничтожь Светлейшую и колеблющаяся в шатком равновесии чаша весов, начнёт склонятся на сторону Турции.

— Знаю. Это сложно. По морю ваш флот к Венеции пробиться не сможет, а на суше на пути лежат владения германского императора. Но ты наверное слышал о вспыхнувшем в Богемии восстании? Через три года оно перерастёт в большую войну в которую втянется половина Европы. Десятки стран сцепятся друг с другом в яростной схватке. Более благоприятной возможности нанести удар на Запад, уже не будет. Мы с польским королём сможем, не опасаясь вмешательства других стран, разобраться со своим извечным врагом — Швецией, ты уничтожить главного соперника на море — Венецию. Сопротивления со стороны германской империи не будет. Фердинанд не сможет перебросить достаточно сил на Юг страны, ведь это приведёт к разгрому его армии в Германии. Главное, чтобы каждый из нас мог действовать не опасаясь удара в спину. Подумай об этом, шехзаде.

— Даже если я смогу не боятся нападения с Севера, кто убережёт меня от удара с Востока. Или ты предлагаешь мне договорится ещё и с Аббасом?

— Я найду чем отвлечь шаха хотя бы на пару лет, — заявил я, поднимаясь. — Подумай над моими словами, шехзаде. Время ещё есть.

***

— Догнали всё-таки, — Янис Литвинов с досадой махнул зажатой в руке подзорной трубой и повернулся спиной к виднеющимся на горизонте кораблям. — А я ведь думал, что оторвались.

— Упорные, — согласился с ним Кузьма Панорин. Молодой штурман, что когда-то в Чёрном море прокладывал мне курс из Кюстендже к Кефе, за прошедшие восемь лет заматерел, раздавшись в плечах и обзаведясь густой бородой. — От самой Анголы за нами гонятся, аспиды.

— Нас тогда сумерки спасли, — со вздохом признал Литвинов. — Получилось в ночной мгле со следа сбить. А теперь не отстанут.

Не отстанут. Первый русский адмирал в этом нисколько не сомневался. И боя ему теперь не избежать. Вот всем его линкоры хороши; мощные, хорошо вооружённые, но в скорости хода маячившей на горизонте семёрке галеонов и двум каравеллам уступают. А значит, в этот раз португальцы их непременно догонят. Солнце ещё к зениту не поднялось, до ночи не дотянуть.

— Значит, примем бой, — решительно мотнул головой шкипер, подставляя лицо под задорно треплющий чёрные волосы ветер. — Покажем этим донам, что связываться с русскими моряками себе дороже выйдет. Для того государь эти линкоры и строил.

Янис кивнул соглашаясь. Этаких кораблей сейчас, почитай, и нет ни у кого. Разве что один у англичан, который они 1610 году на воду спустили. Так те же англичане все три русских линкора и построили, недаром Михайло Репнин, что при англицком дворе послом состоит их главного корабела Фениаса Петта, построившего первый английский линкор, несколько лет обхаживал на царскую службу зазывая. В итоге Петт, в Архангельск так и не приехал, но одного их его помощников Даниэля Фротту баснословным жалованием и дворянским титулом заманить удалось.

Вот он и построил за три года сразу три 64-х пушечные линейные корабля, заложив их одновременно на верфях ещё в 1613 году. В какую сумму это Фёдору Борисовичу обошлось, Литвинов даже подумать боялся. Одно знает; задумал их постройку государь давно. Тот же запас дубовых досок уже несколько лет в Костроме лежал, сушился. И уже тогда, как признался ему сам Фёдор Борисович, царь задумал эту экспедицию в Южную Африку.

Янис невольно перекрестился, вспоминая прошлое. Воистину Фёдора Борисовича божьи видения посещают. Иначе как объяснить, откуда он о сокрытых на краю света алмазах ведает? Не знает о том никто! Иначе, разве позволили бы им на берегу небольшого залива свою крепостцу поставить? Дали бы беспрепятственно экспедицию вглубь африканского континента снаряжать? До примерного места отмеченного государем на карте пришлось с полтыщи вёрст добираться. Зато когда добрались…

Адмирал невольно бросил взгляд на идущий по правому борту фрегат Надежда. Столько алмазов в одном месте даже баснословно богатые индийские махараджы, наверняка, не видели. Как-никак результат двухлетней работы в его трюме лежит. Даже страшно представить, что не довезём. А тут как раз эти португальцы, да гореть им в аду. Засевшие в соседней Анголе колонисты сразу начали проявлять интерес к появившемся в Африке русичам. Кто такие, что здесь делаете, чего вам в вашей варварской стране не сиделось? Попробовали было на прочность, но три близнеца-линкора названные в честь античных богинь судьбы: Клото, Лахесис и Атропос и два фрегата: Надежда и Удача произвели на пару устаревших каравелл такое впечатление, что те развернулись, не приняв бой. Вот только губернатор Луанды от своей затеи не отступил, очевидно затребовав помощь в метрополии и периодически засылая к неожиданным соседям соглядатаев.

— Поднять сигнал «К бою», — отдал приказ Литвинов. — Поднять Андреевский флаг. Лахедису и Антропосу «строй фронт» (идти параллельным курсом с флагманом). Капитану «Надежды» держаться вне боя. Передать Бухвостову мой приказ. В случае нашего поражения, пусть немедленно уходит и добирается до Архангельска самостоятельно. Алмазы важнее.

Следующие пара часов прошли довольно скучно. Три русских линкора, хлопая белоснежными парусами, продолжали свой путь на Север, стремясь к пока ещё далёким берегам Исландии, а неполный десяток португальской эскадры приближался всё ближе.

С ближайшего галеона рявкнула пушка. Пушечное ядро, не пролетев и двух третей дистанции, бессильно плюхнулось, зарывшись в морской пучине.

— Ну, вот и всё, — удовлетворённо улыбнулся Янис. — Теперь ворогу и в ответ поклониться можно. Фёдор Борисович повелел мне самому в драку не лезть, — пояснил он штурману. — Флаг мы подняли. Сами в драку не лезем. Но если ворог, видя Андреевский штандарт, добром разойтись не желает, встретим со всем моим удовольствием. Впредь наука будет. Кузьма Иванович, прикажи донов с кормы поприветствовать.

На корме Клото, выбранного Янисом своим флагманом, стояло всего две пушки, но зато какие! 42-х фунтовые орудия имели прицельную дальность выстрела до километра, а зажигательным ядрам, которыми эти пушки били по противнику нужно было лишь попасть в корабли противника, чтобы вызвать пожар.

Два взбитых ядрами водяных столба заставили адмирала поморщится. Но следом рявкнули кормовые пушки с Лахедиса и Антропоса и одно из ядер всё же нашло свою цель, с треском ударившись в нос галеона.

— С почином.

— Толку-то, — не пожелал разделить радости штурмана Янис. — Только нос слегка разворотили. Он даже в скорости не потерял и пожара не видно. — адмирал вновь потянулся к подзорной трубе. — Стрельба по готовности, — больше одного выстрела кормовые пушки дать уже не успевали, но вдруг? Расстояние между эскадрами к тому времени значительно сократится, а даже один выведенный из боя корабль существенно повысит шансы на общую победу.

Ответный залп также не достиг цели. Корабли противника начали сближаться, выстраиваясь в линию.

Янис хищно оскалился. Всё так. Линейное построение, в которою выстраивал свои корабли португальский адмирал, набирала в Европе всё большую популярность. Вот только его оппонент не учёл двух факторов, ставивших его эскадру в заведомо проигрышное положение; суммарную мощь пушек и координацию входящих в эскадру кораблей. Португальцам просто было нечего противопоставить его 32 — х фунтовым пушкам, размещённым по десятку в три ряда по каждому борту линкоров, а их разномастные корабли не могли тягаться с тремя однотипными линкорами, имеющими воможность выполнять все манёвры синхронно, с одной скоростью.

— Приготовится к «все вдруг» (разворот кораблей в кильватер друг за другом), — Литвинов выразительно припечатал кулаком по ограждению капитанского мостика. — Всеми стволами этим собакам отсалютуем. Всё по чести. Всё как сам Господь нам повелел.

Глава 3

26 июня — 2 июля 1619 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

В Касимове я надолго не задержался, покинув его уже на следующий день. Собственно говоря, направляясь в Нижний Новгород, я сделал крюк южнее основной дороги через Владимир, только ради разговора с турецким принцем. Если всё произойдёт как планировалось, Мехмед взойдёт на турецкий трон в семнадцать лет. Для решительного человека (а шехзаде, по сообщениям касимовского хана Сефер Герая, уже сейчас был юношей довольно твёрдым и упёртым) в таком возрасте вполне реально отстранить от власти свою мать и взять бразды правление государством в свои руки. И все наши договорённости заключённые с Кёсем-султан станут бесполезны. Вот я и решил продублировать их с самим Мехмедом и понаблюдать за реакцией шехзаде. Сойдёмся в цене, и я помогу ему взойти на османский престол, нет, и история вернётся в прежнее русло, в котором султаном станем малолетний брат Мехмеда, Мурат.

А теперь, миновав Муром, я возвращался к основной цели своего путешествия, собираясь добраться до Нижнего и затем спуститься по Волге до самой Астрахани. На то, как Кузьма Минин речной путь на Персию за эти годы обустроил, своими глазами посмотреть, о половине другого ещё более важного пути от Нижнего до Урала для себя впечатление составить, ну, и из Москвы хоть на время вырваться. Надоело на одном месте сиднем сидеть. Тем более, что дорога по Волге, (по утверждению Лызлова) стала настолько безопасной, что я подумывал с собой Марию с сыном взять. А что? Царица этакие поездки любит, что ни год отправляясь в тот или иной монастырь на богомолье, а Ванятке в апреле пять лет исполнилось и он последние дни только и делал, что канючил, прося о том, чтобы его с собой взяли. Но жена неожиданно приболела, а брать с собой наследника в дальнюю дорогу без мамкиного присмотра, я не решился. Всё-таки он у меня единственный, другого скорее всего уже и не будет.

В Нижнем Новгороде встретился с Мининым и местным воеводой, Василием Грязным, внуком моего сподвижника и ближнего боярина. Попировали немного после баньки, не без того, прежние времена вспомнили. На следующий день решил посмотреть город. Проехался по рынку, осмотрел городские стены, заглянул в слободы к мастеровым, на обратном пути выехал к базарной пристани.

— Разросся город, разбогател, — покачал я головой, разглядывая бурлящий словно растревоженный муравейник причал. — Этакой пристани и Москва позавидовать может.

— А что в той Москве, Фёдор Борисович? — в голосе Кузьмы Минина прорезались особые, совершенно несвойственные суровому голове одного из царских приказов нежные нотки. — Оно, конечно, столица, тут спору нет, государь, — спохватившись, сразу поправился он. — А потому и город для каждого русского человека особый. Но, если по правде сказать, очень уж неудачно расположенный.

— Это чем же тебе место, на котором Москва стоит, не нравится, а Кузьма Минич? — хитро прищурился Грамотин.

— А тем, что на речушке мелкой стоит, от караванных дорог в стороне, — не полез в карман за ответом Минин. — Не будь Москва столицей, туда бы из порядочных купцов и не сунулся никто. Только время терять. Иное дело, Нижний Новгород, — с придыханием произнёс он. — На бойком месте стоит. Тут тебе и пушнина из Сибири, и железо с камнем с Урала, и лес корабельный из-под Казани. Потому и гостей заморских всё больше селится. Закупят товар и либо через Ярославль в Нарву везут, либо на Север к Архангельску путь держат, а в Москву только если к государю по какому делу нужно, заглядывают. А тут ещё и с Юга по Волге другой торговый путь проходит. Из Персии, что наши, что аглицкие купцы много товаров везут. И тоже большая часть мимо Москвы, теми же дорогами в Нарву и Архангельск уходит. Да и персидские купцы, опять же у нас в Нижнем закупаются.

— Это, непорядок, однако. — нахмурил я брови. — Придётся указом торговлю в Нижнем запретить и всем заморским купцам только в Москве торговлю вести разрешить. Как это в Японии делается. Там иностранцам только в одном городе проживать и торговать можно. Строго с этим.

— В Японии, Фёдор Борисович? — раскрыл рот Никифор. — А где это?

— Да как же так, царь-батюшка! — всполошился Минин. — Чем перед тобой Нижний Новгород провинился? Захиреет же всё!

— Япония — это острова, что далеко на Востоке лежат, — ответил Никифору вместо меня Грамотин. — Очень далеко, — чуть подумав, добавил он. — Наши людишки, до океана, где те острова лежат, судя по всему ещё не добрались. А ежели из Нарвы или скажем Архангельск кружным путём добираться, то целый год плыть нужно. Вот только о том, что там только в одном городе торговать можно, не слышал, — скосил на меня глаза дьяк. — Голландцы с португальцами иное сказывают.

Вот чёрт. Не ожидал, что о Японии хоть кто-нибудь в Русском царстве слышать мог. Вот потому я дьяка, несмотря на всю его хитрожопость и ненадёжность, при себе и держу. Своё дело он туго знает. Вон даже о Японии сведения собрал. И так-то он прав. Ограничения на свободу иностранной торговли одним городом, сёгун только через пятнадцать лет наложит.

— Значит, не договаривают тебе твои голландцы, — в наглую соврал я дьяку. — А может и сами о том, не ведают. Совсем недавно их правитель указ издал. А насчёт Нижнего я пошутил, Кузьма Минич, — оглянулся я на Минина. — Ишь всполошился! Пусть город и дальше богатеет, то государству только на пользу.

Вот только скоро я этому процветанию Нижнего собственноручно подгажу. Хочешь, не хочешь, а с персидским шахиншахом Аббасом I мы поссоримся. Слишком круто тот под себя Кавказ подгребает. И через несколько лет попробует полностью подчинить себе грузинские царства.

Не скажу, чтобы я сильно переживал за грузин. Если они даже объединиться, чтобы дать достойный отпор захватчикам, толком не могут, то сами себе злобные буратина. Класть своих воинов за чужую свободу, я не намерен. Но и чрезмерное усиление там персов, мне тоже ни к чему. Этак Аббас и дальше в Северный Кавказ и Закавказье полезет, а у меня на эти земли свои планы. Да и туркам, для их похода на Запад нужно руки развязать. Вот и пусть вместо ожидаемого в 1623 году похода на Багдад, шахиншах на Север со своими войсками увязнет.

По плану, в 1622 году, сразу после известия о мученической смерти в Персии бывшего царя Картли Луарсаба II, в Картли появится Георгий Саакадзе во главе полуторатысячного грузинского отряда, который я, скрипя зубами, вооружил фузеями и обучил новой тактике. Учитывая непопулярность правившего там в это время персидского ставленника царя Симона II и авторитет бывшего великого моурави, организовать там антиперсидское восстание он сможет без труда. Одновременно с этим, в Кахетии объявится посланный туда новым султаном царь Теймураз I (на данный момент живущий в изгнании в Турции) и выступит в поход вассал Турции царь Имерети Георгий III.

В общем, полыхнёт на Кавказе знатно, и шахиншаху точно будет не до новой войны с Турцией. Вот только торговля… Я, конечно, афишировать свою роль в поднявшемся в Грузии восстании не буду, но о том, что Саакадзе при дворе русского царя живёт, получив в дар богатую вотчину, в Персии прекрасно известно.

Дальше из Нижнего, я поплыл на струге. Своё дальнейшее путешествие решил не держать как можно дольше в тайне, строго-настрого запретив Василию Грязному сообщать о том кому-либо. Загрузили судно товаром торгового гостя Петра Сверчкова, взяли с собой два десятка стремянных из личной государевой охраны, велев одеться попроще, поставили пару небольших пушек с картечными снарядами. Вслед по берегу двигалось тысяча стремянных, но держались они от нас обособленно, рассказывая встреченным в пути, что будто едут по приказу царя-батюшки на Камень, чтобы на обратном пути взять под охрану какой-то шибко ценный груз.

— Хочу своими глазами хотя бы до Казани на речной путь по Волге посмотреть, — объяснял я своё решение спутникам. — Да без пригляда и показухи, что мне начнут в глаза пускать. В Нижнем мне всё понравилось. Торговые ряды обустроены, причал в порядке содержится, каждую неделю речной караван под охраной к Астрахани отплывает. Плати за проезд и плыви с ним себе спокойно под охраной. А дальше как?

Пока что всё увиденное меня вполне устраивало. Кормчий, явно плававший к Астрахани не в первый раз, к закату уверенно приводил струг к причалу очередной прибрежной деревеньки. Причём было заметно, что существенной статьёй дохода местных жителей был как раз оживший торговый путь. В каждой можно было остановиться на ночлег, при желании переночевав в построенном караван-сарае, отужинать, купить нужную в пути мелочь. И это при том, что выдвинулись мы не по привычному здесь графику вместе с государевым караваном, а на два дня раньше.

— Скоро в этих караванах совсем нужды не будет, — расхвастался Лызлов. — От Нижнего Новгорода до Казани уже сейчас путь безопасный. Все крупные окрестные ватажки перебили. Можно и с малой охраной спокойно плыть, а далее, — чуть поморщился он, — нам бы Жигулёвские горы от татей почистить, и по всей Волге тишина бы наступила.

— Так за чем дело встало? — удивился я. — Договорись с князем Михаилом о совместном походе да подступите нежданно к этим Жигулям. Войска под рукой у Скопина-Шуйского много, ещё пару лет большой надобности в нём не будет. Сколько ратников нужно, чтобы со всех сторон татей обложить, столько и берите. И гребите с этих гор всех подчистую. Всем злодеям дело на Урале найдётся.

— Если ратники подмогнут, может и управятся, — не упустил случая поддеть своего недруга Грамотин. — А то Матвей Поликарпыч всех стрельцов под свою руку взял, а толку нет; всё равно тати шалят.

— Там леса кругом, много пещер в горах, — начал горячится Матвей. — Есть где разбойникам укрыться. А мне первым делом было нужно дорогу до Казани почистить. Не один год ушёл, пока всех татей здесь извёл да перевешал!

— Хватит вам лаяться, — остановил я разошедшихся было ближников. — Полностью всех разбойников на дорогах извести, всё равно не получится. Но стремится к этому нужно.

— Видит Господь, изо всех сил стараюсь, государь, — истово перекрестился Лызлов. — Вокруг Москвы давно все леса от злодеев очистил. Да и здесь до самой Казани ватажки больше не шалят. В том, Фёдор Борисович, можешь даже не сомневаться!

Сбыться заверениям главы тайного приказа было не суждено. К тому времени подходил к концу шестой день пути и, по уверениям кормчего, на следующий день мы должны были добраться до Казани. Мерные взмахи вёсел, плеск волн, гортанные крики чаек. Наше плавание к этому времени уже успело порядком наскучить и я откровенно дремал, убаюканный ласковыми лучами клонящегося к закату солнца. Рядом вполголоса привычно переругивались Грамотин с Лызловым, молча сопел Никифор, прохаживалось несколько стремянных.

Слитный рёв нескольких десятков глоток смешанный с редкими выстрелами из пистолей резанул по ушам, вырвав из полудрёмы.

— Чего там? — захлопал я глазами, вскочив со скамьи.

— Тати, государь!

— Какие тати! — вызверился было на стремянного Лызлов и, оглянувшись, замер на месте: — Да ладно!

Наперерез стругу от правого, заросшего кустарником берега плыло несколько лодок, густо заполненных вооружёнными людьми.

— Вот именно, тати! — если бы было можно зарезать взглядом, Никифор моего главу тайного приказа проткнул бы насквозь. — А ты говорил, что извёл из всех! — выхватив пистоль из-за пояса, он, не целясь, выстрелил в сторону ближайшей лодки. — К оружия, браты! Государя за спины.

— Ах, ты ж! — только и успел я прошипеть, бесцеремонно задвинутый за спины воинов. — Никифор, опять ты за своё?!

Собственно говоря, за прошедшие годы я от всех этих приключений основательно отвык. Времена после завершения Крымского похода настали относительно спокойные. Ни тебе непосредственного участия в сражениях и стычках, ни боярских заговоров или устраиваемых из-за границы покушений. Даже московские стрельцы, когда я оставшиеся полки до положения полицейских низвёл и значительную часть служить на Урал и в Сибирь разослал, особо не бунтовали. Так, поворчали немного и даже не вступившись за особо болтливых, быстро очутившихся в гостях у Лызлова, смирились. Вот и царствовал я целых семь лет относительно спокойно, лишь за проведением реформ следил, да вороватым и ленивым чиновникам в сторону Сибири дорогу показывал.

А тут…

Слитный залп из двух десятков фузей оказался для речных разбойников неприятным сюрпризом. Дикие крики, всплески падающих в воду тел. Ближайшую к нам лодку, потерявшую больше половины бойцов и вовсе развернуло, потянув вниз по течению. Разбойники взревели, в ответ беспорядочно посыпалось стрелы, щёлкнул одинокий выстрел из допотопной пищали. Стремянные, проигнорировав ответную стрельбу, начали сноровисто перезаряжать фузеи.

— Что, не нравится?! — грозно заорал Никифор, доставая второй пистоль. — Не по своим зубам добычу взять решили, душегубы! Всех перебьём, окаянные!

Но тати и так уже поняли, что задуманный ими набег пошёл не по плану. Не все, правда. Пара лодок продолжала махать вёслами, всё ещё на что-то надеясь, но три остальных, повинуясь команде атамана, уже разворачивались, стремясь уйти к берегу.

— Умный, — проворчал у меня под ухом Грамотин. Сам дьяк, как и я, непосредственного участия в скоротечной стычке принять не успел, но в руке наготове держал непонятно откуда взятую саблю. — Сразу понял, что не может на простом купеческом струге столько умелых стрелков быть. Быстро смекнул, что не он тут охотник.

— Всё равно не уйдёт, — мрачно пообещал Лызлов. На моего боярина было страшно смотреть. Лицо осунулось, посерело, утратив здоровый оттенок, из прокушенной губы на бороду кровь капает, глаза помертвели, намертво прикипев к незадачливым налётчикам. Понимает, что здорово подставился, не сумев предотвратить нападение. Как в таких случаях в Японии говорят; потерял лицо. — Не к тому берегу повернул, сын Каина.

Ну, да. Разбойники, удирая, развернули лодки обратно к правому берегу. Наверняка через густой кустарник к видневшемуся вдалеке лесу, если мы их преследовать надумаем, добраться надеются. Вот только того, что именно по этому берегу целая тысяча стремянных, едет, атаману татей невдомёк. А те наверняка сейчас, услышав выстрелы, во весь опор на подмогу скачут.

Гулко грохнула пушка, заливая картечью одну из почти добравшихся до струга лодок. Следом грянул ещё один залп из фузей, выкашивая экипаж другой. Задорные крики сошли на нет, сменившим надсадным хрипом, люди легли вповалку, завалив лодки окровавленными, едва шевелящимися телами. Один из разбойников, чудом уцелевший под градом пуль, сам перевалился за борт и теперь отчаянно бил руками по воде, в тщетной надежды добраться до далёкого берега.

— В штыки татей, — зло рявкнул Никифор, махнув рукой в сторону лодок. — Добить иродов, чтобы впредь другим неповадно было!

— Я тебе добью! — ожил Лызлов, распихивая стоящих у борта стремянных. — Всех, кто живой, на струг тягай. Я их по косточкам на куски резать буду, но до правды дознаюсь. Не должно было здесь ватажки быть, царь-батюшка, — оглянулся он на меня, бешено вращая глазами. — Подослал воров кто-то!

— Успокойся, боярин, — остановил я его. — Успеешь ещё полютовать. Чего над калечными измываться? Мы лучше этого пловца на струг подымим, — кивнул я на уцелевшего разбойника, упорно гребущего в сторону берега. — Да и стремянные свою службу знают, — заметил я показавшийся вдали конный отряд. — Кого-нибудь из этих душегубок наверняка живыми возьмут.

Отчаянного пловца догнали быстро, приголубил, пока вытаскивали и реки, прикладом фузеи, развернули струг к берегу. Первыми вылез десяток стременных, начав ломиться через кустарник навстречу к подъезжающим всадникам. Следом сошёл на берег и я, замкнутый в тесный круг из второго десятка.

— Всех татей побили, государь, — спешился с коня глава стремянного полка Афанасий Бутурлин. — Только троих живьём взяли. Один, кажись, атаман их. Одет побогаче и в драке люд. Якова Сладкова зарубить успел.

— Взяли?! — сунулся вперёд Лызлов. — То дело! Вот я с ним, вором, теперь потолкую!

— Погоди, Матей. Охолони. Сначала я сам на этого атамана взглянуть хочу. Показывай татя, Афанасий.

Разбойники лежали неподалёку, надёжно связанные по рукам и ногам. Я двинулся было к ним, безошибочно вычленив взглядом вожака и замер, не сделав и пары шагов.

— Вот это встреча! А я уже думал, не свидимся более. И где же тебя, все эти годы носило?

Глава 4

2 июля 1619 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Неужто знакомец какой, государь?

— Знакомец! — презрительно фыркнул я. — Бери выше, Матвей. Теперь понятно, почему ты этого вора не сыскал, раз, глазея в упор, признать не можешь. То ж братец мой двоюродный, сам царевич Пётр Фёдорович перед тобой лежать изволит. Сподобил Господь встретится.

— Тот самый? — высунулся из-за спины Грамотин, окинув пленника цепким взглядом. — И эта рвать посмела себя за царственную особу выдавать?

Выглядил Илейко, и впрямь, довольно непрезентабельно. И дело было вовсе не в одежде. Не в шелка, конечно, но приодет бывший лжецаревич был довольно добротно: синий, пусть и поношенный атласный полукафтан, суконные шаровары, чёрные сафьяновые сапоги. Всё это говорило о том, что лежит передо мной далеко не рядовой разбойник. Не зря ещё на реке во время боя мои люди в нём сразу атамана признали. Всё впечатление портило лицо; всклокоченная, с редкой проседью борода, посеревшая, отдающая болезненной желтизной кожа, жуткий, тянувшийся от подбородка ко лбу шрам.

Мда. Лызлова я, конечно, из вредности за невнимательность попрекнул. Он ведь Илейку самолично и не видел никогда. Как тут признаешь? Я и сам бы вполне мог в этом речном душегубе одного из антигероев Смутного времени не узнать, если бы он сам на меня таращится не начал. Тут уж и я пригляделся внимательней, сложил в голове мозаику.

— Это, что же, сам царь?! — переглянулись между собой два других разбойника, раскрыв рты, словно окуньки, выброшенные на берег. — Ох пропали наши головушки!

— Пасть закройте, псы шелудивые! — Лызлов, мгновенно вызверившись, пнул одного из пленников. — Покуда царь-батюшка спросить чего не изволит, чтоб вас и слышно не было!

— Оставь их, Матвей, — остановил я жестом Лызлова. — Дай со старым знакомцем побеседовать. Смотрю, побросало тебя за эти годы, братец ты мой разлюбезный, — вновь повернулся я к бывшему царевичу, — Побило изрядно. Но до сего дня всё же как-то дожил. А я думал, не встретимся более никогда. Вон Матвей Поликарпович все земли от Мурома до Кавказа обшарил. Так и не сыскал.

— А почему от Мурома, государь? — вновь влез в беседу Грамотин. Ушлый дьяк уже успел кого-то послать до струга и как раз, протерев рукавом, поставил рядом со мной табурет. — Нешто этот вор дальше на Север утечь не мог? К поморам или остякам.

— А наш царевич родом оттуда, — усмехнулся я, сев на табурет. — Вдруг решил вернуться? По родным местам побродить, свою матушку, старицу Улиту, в Воскресенском монастыре проведать.

— Отку?!

Илейко подавился словами, так и не сумев выдавить из себя до конца вопрос. Оно и понятно. О своём прошлом незадачливый царевич никому не рассказывал. В этой жизни никому. Я бы на его месте тоже глаза от удивления таращил.

— Мне многое, о чём простые люди не знают, бывает ведомо, — усмехнулся я. Ещё одно свидетельство моей прозорливости, проявленное на людях, лишним не будет. Для того этот цирк и устроил. — Я и купце Грозильникове, у которого ты потом в лавке сидельцем был, тоже знаю.

— А мне ты о том не поведал, Фёдор Борисович, — ещё больше помрачнел Лызлов. -

— Незачем было, — отмахнулся я. — Она Илейку ещё в младых годах, постригшись, бросила. Да и он, взяв по дороге к Нижнему Новгороду Муром, в тот монастырь даже не заглянул. Чужие они друг другу. Но всё же весточку передам. Представилась инокиня Улита два года назад, — сообщил я пленнику. — Умерла, так и не узнав, какого душегуба на этот свет родила. Ну, да ладно, — хлопнул я ладонью по колену. — Не о том речь. Расскажи лучше мне, Ильюша, где тебя носило все эти годы? Дюже любопытно. Только уж ты всю правду расскажи, будь милостив, — придал я голосу задушевности. — Чтобы сказки слушать, у меня другой человек есть, — кивок в сторону главы тайного приказа. — Матвей Поликарпович Лызлов. Слыхал о таком?

— Кто ж не слыхал, — Илейку, судя по всему, проняло. О том, что жить ему недолго осталось, это любому младенцу понятно было. Тут одно лишь объявление себя царским сыном, уже как минимум на дыбу с колом тянуло. Но до самой казни ещё дожить нужно. И делать это в обществе Лызлова, я бы никому не рекомендовал. — О первом царёвом псе в самых глухих деревеньках ведают да малых детишек его именем пугают.

— Всё верно, — кивнул я, соглашаясь. — Но то ещё ладно, пустое. Главная твоя беда в том, что Матвей мне только вчера божился, что Волгу от татей до Казани очистил. Не знаю, откуда ты со своей ватагой здесь взялся, но мордой в грязь ты моего главу тайного приказа ткнул знатно. Мне даже помыслить страшно, что с тобой станет, как только в руки к нему попадёшь. Понял ли?

— Ох, лихо нам! — один из татей, тут же подавившись собственным вскриком, изо всех сил вжался в траву, стремясь стать как можно незаметнее.

— Матвей Поликарпович, — не упустил случая поддеть своего недруга Грамотин. — Ты зубы, смотри, не сотри.

— Понял, царь-батюшка. Всё как было расскажу. Только рассказ тот долгим не будет.

— Вот и сказывай, — удовлетворённо кивнул я. Отдавать Лызлову ни Илейку, ни остальных разбойников, я не собирался. Не зверь же! Лишь напугал, чтобы тот, по своей привычке, тень на плетень наводить не стал. Всё-таки узнать историю о похождениях этого прохиндея было интересно. — С того дня, как из Белгорода с казаками ушёл, начни.

— Я из города раньше с десятком сотоварищей ускакал, — мотнул головой Илейко. — Понимал, что иначе казаки меня тебе головой отдадут, чтобы опалы избежать. Атаманы о том уже и сговариваться начали. Сначала на Сечи добрался. Думал среди запорожцев затаится да куда там. Туда многие из гулящих людишек, что под моей рукой в походы ходили, прибежали. Да и сам кошевой атаман меня под Нижним Новгородом, когда я к тебе, государь, на службу просился, видел. Кто-то обязательно бы признал. А уж тогда от Порохни, что дружбой с тобой известен, добра не жди. Вот и подался я дальше на Запад. Сначала полгода у молдаван жил, а потом к Адриатическому морю к ускокам перебрался. Дикий народ, отчаянный, но веры нашей православной. Вот к ним и прибился; в море ходили, турок да венецианцев били.

— Ускоки, значит?

Ускоками в это время называли хорватских пиратов, громивших в Адриатической море люто ненавидимых ими турок. Правда, начиная с начала этого века, пираты, натравливаемые герцогом Штирии Фердинандом, начали грабить и венецианцев, что и привело к войне Светлейшей (Венеция) с их покровителем. И как не раз в истории бывало, использовав славян, их потом кинули. Фердинанд (нынешний король Венгрии, Чехии и в самом скором будущем император Священной Римской империи), чтобы замириться в Венецией, принёс ускоков в жертву, объявив их в прошлом году вне закона и начав гонения.

— Грабили?

— А кто не грабит? — не принял моего упрёка Илейко. — Разве те же запорожцы или донцы только ради славы да за веру православную на турок ходят? Тоже добычи ищут. Да и ты, не в обиду будет сказано, государь, когда Крым зорил, немалые богатства оттуда вывез.

— Ты за языком следи, вор! — надвинулся на пленника Никифор. — Не забывай, к нем говоришь. А то быстро вырву.

— Дозволь, Фёдор Борисос…

— Да погодите вы! — осадил я Матвея с Никифором. — Дайте до конца сказку дослушать. Лицо когда посекли? Венецианцы или турки?

— Турки. Пять лет с тех пор прошло. Но с венецианцами тоже немало повоевать довелось. Последние три года только с ними и бились, покуда нас тамошний герцог не предал. Вот тогда лихо стало. С моря венецианцы весь берег обложили, а с суши австрийцы с венграми в спину бьют. Людишки, кто в битвах полёг, кто вместе с семьями в горы пробиваться начал. А только и там мало кто выжить сможет. Камнем брюхо не набьёшь.

Я помрачнел раздумывая. Был у меня одно время соблазн переманить ускоков к себе. Мореходы они отличные, воины отважные, турок опять же до смертельной икоты ненавидят. Вполне бы могли пополнить мои морские силы на Чёрном море. В прошлом году, когда их начали теснить от моря в горы, многие бы на мой зов откликнулись. Вот только как их через земли Османской империи или Венгерского королевства на Русь провести?

Да и с контролем этой морской вольницы могли появиться проблемы. Ускоки, не смотря на свою борьбу с турками, быть пиратами от этого не перестали. И власть того же герцога Штирии, на землях которого жили, признавали лишь номинально. И вот зачем мне под рукой ещё одна вольница? Я и с донцами, пока они, наконец, не присмирели, изрядно намучился.

— А ты, выходит, обратно сюда подался?

— Понадеялся, что забыли уже, — оскалил зубы Илейко. — Лет немало прошло. Да и с этакой рожей не каждый признает. Не дозволишь ли воды напиться, милостивец? — завозился он, пытаясь улечься поудобнее. — Здорово мне кости твои людишки помяли. Нутро горит да в горле пересохло.

— Отчего ж не дозволить? Пива или мёд не предложу, уж не обессудь. В походе сам хмельного не пью и другим не велю. А вот кваса или взвара пусть принесут, — кивнул я Никифору в сторону причалившего к берегу струга. — Цени, сам царь тебя кубком жалует.

Один из стремянных метнулся к реке, вернувшись, напоил атамана и двух других, ошарашенных такой милостью татей.

— Сюда как попал?

— Сначала к донцам подался. Думал взбаламутить казаков. Прости за дерзкие слова, царь-батюшка, но ты сам повелел всё по правде сказывать.

— И что, взбаламутил?

— Куда там! Атаманы волками смотрят, каждый если не за саблю, то за ногайку хватается. Еле ноги унёс.

А ты как хотел? Прошли те времена, когда донцов можно было легко на бунт поднять. Не зря я все эти годы с казацкой старшиной работал. Теперь у каждого донского атамана на Руси либо поместье своё, либо в каком-нибудь прибыльном промысле доля есть. У иных уже и семьи там живут, сыновья в военных школах на офицеров учатся. Им со мной ссорится не с руки. Странно только, что объявившегося смутьяна не пришибли. Хотя Илейко всегда шустрый был.

— Шустрый, — словно прочитав мои мысли, зло процедил Лызлов. — Только лучше бы тебя на Дону прибили. Для тебя же лучше, — уточнил он.

— Это да, — согласился я с Матвеем. — Под Казань ты, Ильюша, со своей ватажкой напрасно пришёл.

— Так выхода иного не было, — пожал плечами тот. — В жигулях народишко совсем обнищал. Купчины по Волге скопом под хорошей охраной спускаются. Конные разъезды вдоль берега постоянно рыскают. И не подступишься. Вот я и предложил тихонечко лесами на север податься да здесь удачи попытать. Вот только добычу не по зубам ухватить решили, — сверкнул он глазом: — Кто ж знал…

— Тебе и так долго везло, — подвёл я итог разговору. — Все самозванцы и воры за свой разбой уже давно перед Господом ответ держат. Один ты такой остался. Так что, не обессудь. Завтра довезём тебя до Казани, воеводе под стражу сдадим. А он уж тебя самолично в Москву отправит; казни дожидаться. Осенью вернусь из Астрахани, прилюдно за все свои злодеяния и ответишь. А ватажников твоих прямо здесь повесим. Не хотели мирно жить, по заслугам и награда.

Вот только до Астрахани мне добраться было не суждено. Когда через две недели мы доплыли до Самары, там меня уже ждал гонец.

— Откуда? — выхватил я послание у встретившего меня на пристани гонца.

— Из Варшавы, бачка-царь, — прогорланил в ответ пожилой бородач. — Московский дворянин Фрол Татев тебе свой поклон шлёт.

Я похолодел, внезапно узнав гонца, с силой рванул печать с помятого свитка. Что такого важного могло случиться, что Фрол своего верного помощника, черкеса Азамата в дорогу снарядил? С Густавом вроде обговорено всё. Он в очередной поход на Валахию собирался.

— Может с королевичем, что случилось? — выдвинул предположение Грамотин, явно с трудом сдерживаясь, что бы не заглянуть через плечо.

— Случилось, — машинально ответил я, кусая губы. — Но там всё как договаривались. В Ригу Иван поехал, Задвинским герцогством управлять.

— Выходит всё же король? — сразу помрачнел дьяк. — Шведам войну объявил или у Бранденбургского маркграфа Прусское герцогство отобрать решил?

— Хуже. Он в Прагу скачет, — выдавил я из себя, мысленно чертыхаясь. — Вернее уже прискакал.

— Выходит война, государь?

— Война, — нехотя признал я. — На три года раньше, чем мы планировали война, — смятый свиток упал на бревенчатый помост причала. — Всё, что было задумано, псу под хвост.

— И что теперь, Фёдор Борисович, — испуганно захлопал глазами Никифор.

— Будем воевать, — развёл я руками. — Одно радует, что я Густава хорошо знаю. Иван Тарасьевич, посылай весточку в Истамбул. Нет у нас больше времени. Переходим к плану Б.

***

— Уезжаешь?

— Уезжаю, брате. Сподобил Господь, — Иван Романов размашисто перекрестился на висящую в красном углу икону, — государевой милости дождаться. Сам о присланной грамоте ведаешь. Вот, проститься зашёл.

— Милости от Годунова.

Иван не ответил, с сочувствием смотря на брата. Не простил. Так и не простил Филарет молодого царя, не смог укротить гордыню. Уже который год в Иркутске живёт, слово Божье местным тунгусам проповедуя, а при любом упоминании о Фёдоре зубами скрипит да брови хмурит. И ведь понимает, что одержав над Романовыми верх, Годунов к ним великую милость проявил. Небывалую. Иной бы весь род за измену и воровство под корень вырезал, лютой казнью от мала до велика казнил, ан нет. Тот же Филарет, пусть и посреди тайги в немыслимой глуши сидит, а всё же живой да ещё и в епископском чине. А сын его, Михайло, судя по редким весточкам, изредка доходящим сюда из Москвы, и вовсе, окончив посольскую школу, дьяком в приказе служит. Оно, конечно, о таком ещё лет десять назад и подумать было срамно, но те времена прошли. Главное живой и даже одну из родовых вотчин за собой сохранил.

— Чего молчишь, брате? — зло стукнул посохом по полу епископ. — Кланяться Федьке будешь?

— Если дозволит Господь до Москвы добраться, буду, — не стал лукавить Иван. — Ты же знаешь, Федя, — впервые за все эти годы назвал он брата его прошлым, светским именем, — что в твою свару с Годуновыми шибко лезть не хотел. А что в итоге? Сначала вместе с братом Василием в Пелыме, сидя на цепи, чуть Богу душу не отдал, теперь более десятка лет в этом медвежьем углу воеводой отмаялся. Устал я, Федя. Спокойно остаток своих дней, что мне Господь отмерил, дожить хочу. Никиту обнять, Ульяну утешить. А потому, нужно будет, в ноги Фёдору упаду и благодарить буду.

— Это за что же ты его благодарить удумал? — опешил Филарет.

— За то, что лютой казни не предал, когда мог. За то, что сына вместе с женой вслед за мной сюда не выслал. За вотчины, что в царскую казну не забрал, — Иван запнулся, почувствовав влагу в глазах и через силу добавил: — За то, что обратно вернуться позволил.

Романов смолк, задохнувшись сухим, болезненным кашлем, сунул руку под шубу, растирая грудь. Вот же лихоманка проклятущая! Который день продыху не даёт. А впереди долгий путь. Сдюжит ли? Сумеет ли выдержать эти тысячи вёрст бездорожья, что отделяют Иркутский острог от Москвы?

Больше всего Иван страшился ответа на этот вопрос. Столько всего перенести, пробиться сквозь тайгу к указанному царём месту, выстроить острог, выжить в стычках с туземцами, выдержать суровые зимы и умереть теперь, сжимая в руке государев указ о помиловании?

— Как ты, Иван? — Филарет, тут же забыв о разгоревшейся было ссоре, склонился над братом. — Опять прихватило?

— Ничего. Проходит уже.

— И как ты, хворый, в этакую даль ехать собираешься? Сгинешь же в пути. Выждать бы тебе, брате, покуда болезнь пройдёт. Сил набраться.

— Времени нет. Лето тут короткое, оглянутся не успеешь и осень на дворе, — воевода затряс головой. — Ещё одну зиму я здесь не переживу. Мне бы до морозов до Камня добраться (Урал). Поеду.

— Бог тебе в помощь, — Филарет размашисто перекрестил брата, отступил к стене, стиснув в руке посох. — Ступай, брате. Провожать не буду. Об одном прощу; Мишане мой поклон и родительское благословение передай.

Иван замер, не решаясь сделать несколько коротких шагов, всмотрелся в лицо старшего брата, стараясь запомнить каждую чёрточку. Он вдруг ясно осознал, насколько тяжело тому давалось это прощание. Как-никак последний родной человек, что был все эти годы рядом навсегда уезжает. Больше им не свидеться в этой жизни.

— Прости меня, Федя, если в чём виноват. Не поминай лихом. Прощай.

— Я не останусь тут.

Слова Филарета остановили Ивана уже в дверях, заставили оглянуться.

— О чём ты, брате?

— Елизаров. Я пойду с его отрядом.

Романов засопел, обдумывая слова брата. Стрелецкий голова Семён Елизаров, что привёз Ивану царёву грамоту, привёл с собой в Иркутск полуторатысячный отряд из стрельцов и казаков. Огромная по местным меркам сила. Теперь новому воеводе нужно было крепко поломать голову; как обустроить и прокормить этакую ораву до следующего лета. И уже тогда начнётся большой поход на Восток к далёкой реке Амур. Первопроходцы построят на его берегу острожки, попробуют наладить дружеские отношения с местными племенами, постараются продвинуться вдоль реки как можно дальше.

— Зачем? Дорога туда будет тяжела и полна лишений.

— Сам же сказывал, что где-то за той рекой живёт воинственный народ. Вот к ним и пойду, слово Божье нести.

«Они тебя убьют», — хотел сказать Иван. — Бог тебе в помощь, брат, — сказал вместо этого он и вышел из церкви.

Филарет понимал, что его убьют. Он уходил умирать.