Фёдор Годунов. Потом и кровью.

Пролог.

— Не возражаете, если я войду, Константин Сергеевич?

— Чего уж там, входите, раз пришли, — слова давались тяжело, с трудом протискиваясь сквозь непослушные губы. — С самого утра вас жду.

— Меня? — непритворно удивился седовласый, сухонький старичок, в белом халате и внушительных массивных очках в золотой оправе. — Вас кто-то предупредил о моём приходе?

— Ну, не конкретно вас, конечно, — приложив неимоверные усилия, я заставил свои губы сложиться в подобие улыбки. — Но кого-то из меценатов, организовавших для меня эти апартаменты, давно жду. За всё нужно платить.

— А в бескорыстную помощь вы, разумеется, не верите?

— Ну почему же, верю. Так же, как и в неизбежное торжество коммунизма на всей планете.

— В принципе, вы правы, — рассмеялся посетитель, присаживаясь на стул, стоящий возле моей кровати. — У меня есть в отношении вас определённый интерес. Но всё дело в том, что, согласившись на моё предложение, вы ничего не потеряете, а приобрести можете довольно много.

Я мысленно иронически улыбнулся. Что такого ценного может приобрести одинокий, умирающий старик? Какими благами можно его заинтересовать? Ещё никому не удавалось захватить хоть что-то на тот свет. А на этом у меня никого нет. Во всяком случае, никого настолько близкого, чтобы мне не пришлось подыхать в захудалом хосписе.

Так что нечего вам мне дать, уважаемый! Тут вопрос в другом. Я-то вам зачем? Ради чего нужно было озаботиться судьбой нищего, никому не нужного старика, выбивать ему отдельную палату в и без того переполненном учреждении, подключать к явно недешёвой аппаратуре, тратить дорогие лекарства? Что с меня взять? Меня даже на органы после смерти не пустишь.

Но ведь выбили, подключили, лечат!

— Вы меня заинтриговали. Простите, не знаю, как вас по имени-отчеству?

— Лев Геннадьевич, — склонив голову, представился мне посетитель и внушительно добавил: — Академик Нечаев.

— И чем же я могу помочь целому академику? — в моей голове появилась догадка. Опыты? Да, ну. Что не могли найти экземпляр в менее подержанном состоянии?

— Опыты, — тонко улыбнувшись, подтвердил мою невысказанную мысль академик. — Видите ли в чём дело, уважаемый, — склонился он прямо надо мной. — Я хочу подарить вам новую жизнь.

Как ни абсурдно это звучит, но академику я поверил сразу. Может, потому, что просто очень хотел поверить? Да и какой смысл ему меня обманывать? Какие он с этого дивиденты поиметь сможет? Ну, разве что из спортивного интереса. Так вроде осень за окном, а не 1 апреля.

И, опять же, если Нечаев задумал что-то с моей тушкой сотворить, так тут ему моего согласия и не требуется. Оформят потом свидетельство о моей смерти и концы в воду. Никто никаких вопросов по этому поводу задавать не станет. Кому я нужен?

— Эксперименты идут уже более десяти лет, — вещал между тем Нечаев. — Но настоящий прорыв случился лишь три года назад. Врать не буду, несчастных случаев хватало. Но у нас уже имеются два удачных перемещения реципиентов в прошлое. Первый был перемещён во вторую половину 19 века, в сознание Александра II, а затем мы пошли дальше, сумев внедрить испытуемого уже пусть и в самый конец, но уже 18 века, в Павла I. Вы понимаете? — академик склонился ко мне, фанатично поблёскивая очками. — Это прорыв! На очереди 17 век. И в этот раз я предлагаю попробовать именно вам. Ну, если вы, конечно, согласитесь.

— А разве моё согласие так необходимо? — решил поделиться я своими мыслями с «благодетелем». — Наверняка и против воли засунете, если что. Для того одинокого старика и выбрали, — я закашлялся и с горечью добавил: — Обо мне и не вспомнит никто.

— Вы будете смеяться, но участие в эксперименте абсолютно добровольное, — грустно улыбнулся Нечаев. — И не потому, что я такой из себя весь белый и пушистый и до дрожи в коленках чту законы, что вы! — замахал он руками. — Просто без готовности испытуемого сотрудничать, эксперимент теряет всякий смысл. Предположим, мы забросим вас насильно в прошлое, а вы в отместку не отправите нам подтверждение, что перенос прошёл удачно. И что дальше? Вы предлагаете мне к гадалке сходить? Без подтверждения перенос будет автоматически признан проваленным.

— А других способов…

— Других способов узнать, состоялся ли перенос или нет, не существует, — перебил меня академик. — Наша аппаратура сможет лишь подтвердить факт переноса объекта в прошлое. А погиб он при этом или нет, попал ли в тело заданного носителя и получил ли контроль над данным телом, узнать не представляется возможности. Поэтому одновременно с объектом мы закидываем в прошлое специальный контейнер с карандашом и листком бумаги. Кучу энергии на это, между прочим, тратим, — пожаловался мне учёный. — У вас будет всего несколько минут. Вы быстренько пишете о том, как прошёл перенос и запаковываете бумагу обратно в контейнер. Он возвращается и мы узнаём, что эксперимент прошёл удачно. Пока только так и никак иначе, — Лев Геннадьевич грустно вздохнул и нехотя признался: — Иначе я бы с вами тут не разговаривал. Как видите, я предельно откровенен.

Я задумался, пытаясь понять причины такой откровенности. Собственно говоря, принять предложение неожиданного визитёра, я уже был готов. А что мне терять? И так таймер, что при моём рождении запустили, практически обнулился.

Но и спешить с ответом тоже не стоило. Нельзя заключать сделку, не изучив её условий. Уж чему-чему, а этому меня жизнь научила.

— А почему вы уверены, что я пошлю подтверждение?

— Совсем не уверен, — недовольно скривился Нечаев. — Но два момента позволяют мне надеяться, что вы поступите именно таким образом, — академик поднялся со стула и начал неспешно прохаживаться по палате. — Во-первых; элементарное чувство благодарности. Мы подарим вам новую жизнь, Константин Сергеевич. Вы снова станете молодым, полным сил, абсолютно здоровым человеком, да ещё и царём в придачу. Неужели такая услуга не стоит того, чтобы написать нам коротенькую записочку о том, что всё прошло успешно?

— Прямо таки царём? — добавил я в голос скепсиса.

— Именно царём, — с нажимом подтвердил Нечаев. — Чем большее влияние будущий носитель оказал на ход истории, тем проще осуществить перенос сознания объекта в его тело.

— И в какого конкретно царя вы для этой цели избрали?

— А выбора, собственно говоря, и нет, — склонился надо мной Нечаев, уперев руки в спинку стула. — Существует условие, которое мы, пока, не смогли преодолеть; мы можем осуществить перенос в тело носителя не более чем за десять дней до его смерти. И сдвинуть рамки этого ограничения в сторону увеличения, увы, не получается, — сокрушённо развёл он руками. — Поэтому желательно, чтобы реципиент был на тот момент относительно здоров. Ведь переносить вас в тело умирающего человека просто бессмысленно, согласитесь?

— Ну, да, — хмыкнул я. — Для того, чтобы я умер, совсем не обязательно забрасывать в прошлое. Я и тут с этим вполне успешно справлюсь.

— Вот именно, — академик убрал стул и присел на краешек моей кровати. — В 17 веке умерло 8 царей. И только двое из них подходят по это условие. Вы же всю жизнь историю преподавали, Константин Сергеевич. Наверняка сами обе кандидатуры назвать сможете?

— Лжедмитрий и Фёдор Годунов, — ответил я, мысленно анализируя оба варианта. — И того, и другого убили молодыми. Первому было примерно лет 25, а второму вообще 16. Но так, как и Фёдор в итоге отпадает, то альтернативы Лжедмитрию, собственно говоря, нет.

— Это почему же Фёдор отпадает? — лукаво прищурился мой собеседник.

— Так сами же сказали, что я в тело носителя за десять дней до его смерти попаду. К этому моменту, Фёдор Годунов уже будет обречён. Я просто умру молодым, вот и всё.

— Да, не повезло юноше, — трагически вздохнул Нечаев. — Шансов выжить у него практически не было. Другое дело — Лжедмитрий. Он был настолько популярен в народе, что даже после убийства ещё несколько раз воскресал, находя при этом сторонников. Зная дату заговора и имена его участников, вы легко сможете его предотвратить, ну, а дальше, всё в ваших руках. Ну, так что, вы согласны?

— Вы забыли упомянуть о второй причине, по которой я сообщу о том, что перемещение прошло удачно.

— Забыл, — согласился со мной Нечаев. — Но тут всё очень просто, Константин Сеергеевич. Согласитесь, глупо, получив в дар новую жизнь, тут же подвергать её смертельному риску, — сделал он ударение на последних словах. — Без вашего подтверждения, эксперимент будет признан неудачным. И мы, естественно предпримем другие попытки осуществить перенос, — учёный внушительно заглянул в глаза: — До тех пор, пока не добьёмся положительного результата. — веско добавил академик. — С риском стереть в этот раз уже ваше сознание, Константин Сергеевич. Так что я думаю, отправить сообщение о благополучном переносе, будет и в ваших интересах.

***

— Добрый день, Лев Геннадьевич. Всё готово. Аппаратура работает в штатном режиме. Через семь минут пробой.

— Хорошо, Серёжа, — старший научный сотрудник Сергей Николаевич Чижовский на днях как раз отметил сорокалетний юбилей, но академик Нечаев по старой привычке продолжал называть своего бывшего студента по имени. — Каково состояние объекта?

— В пределах нормы, — усмехнулся Чижовский, направившись вслед за академиком к расположенной в центре огромного зала прямоугольной капсуле. Ну, а какое ещё состояние может быть у девяностолетнего старика, одной ногой стоящ… лежащего на пороге смерти? В ближайшие семь минут до начала эксперимента не загнётся, значит, норма.

— Добрый день, Лев Геннадьевич — вразнобой поприветствовал руководителя проекта с десяток людей в белых халатах и расступились, освобождая место напротив небольшого смотрового окна, вмонтированного в стенку капсулы. Сбоку подкатился неопрятный толстячок в мятой спецовке.

— Я всё проверил, Лев Геннадьевич. Оборудование в норме. Заданные параметры введены.

— Надеюсь, в этот раз сбоя не будет? — Михеева академик недолюбливал за его несобранность и постоянное разгильдяйство, но замены главтеху просто не было.

— Ни в коем случае, — горячо заверил тот. — Забросим подопытного куда нужно. Можете быть уверены.

Нечаев демонстративно отвернулся к смотровому окну и заглянул внутрь, по привычке сунув руки в карманы халата и раскачиваясь с пятки на носок и обратно.

— Ну, что же, коллеги, приступим. Начинаем перенос.

Сам перенос подопытного продлился не больше минуты. Капсула утробно заурчала, задорно перемигиваясь световыми датчиками и мелодично звякнула, подтверждая завершение работы.

— Перемещение объекта завершено, — продублировал сигнал Михеев, отворачиваясь от компьютера.

— Значит, ждём.

Больше всего Нечаев ненавидел именно эти минуты ожидания. Минуты, когда уже ничего не зависело от него. Минуты, что заключали в себе либо успех, либо очередную неудачу.

— Что-то долго сегодня, — не выдержал гнетущей тишины один из ассистентов, и тут же смолк, словно испугавшись собственного голоса.

— В прошлый раз, когда Верника в 19 век отправляли, ещё дольше ждали! — тут же взвился Михеев, вскочив из-за стола. — Помните, Лев Геннадьевич? — повернулся главтех к академику.

— Ждём, — припечатал ладонью по столу Нечаев, пресекая завязавшийся было спор. — Время ещё есть.

— Есть! — вторя ему, проорал молодой техник, отлипая от монитора. — Сейчас проявится!

Взволнованные крики учёных, начавших тыкать пальцами в окно капсулы, подтвердили его слова.

Михеев, расталкивая коллег, бросился к компьютеру, оттеснив от него техника и, быстро считав информацию, лихорадочно застучал по клавишам.

В капсуле что-то пискнуло, панель на её стенке вновь перемигнулась огоньками и, в открывшееся круглое окошечко, на специальную подставку выдавило контейнер.

Чижевский, подскочив, цапнул холодный словно лёд шар и быстро протянул Нечаеву.

По установившейся традиции, которую никто не дерзал нарушать, вскрывал контейнер именно он.

Академик нарочито небрежным движением нажал на маленькую кнопочку, располовинив контейнер, отодвинул в сторону карандаш, достал сложенный пополам листок, развернул, вчитываясь в нацарапанные строки.

— Что там, Лев Геннадьевич? — спросил Михеев, нервно топчась возле академика и как мальчишка, норовя заглянуть через плечо. — Судя по всему, получилось? Перенос состоялся?

— Перенос? — переспросил академик, разворачиваясь к нему. — Перенос-то состоялся. А вот получилось ли? — он устало поскрёб пальцами по морщинистому лбу и выдал вердикт: — Боюсь, что нет.

— Это как же? — не понял Михеев, нервно теребя край спецовки.

— А ты сам прочти, Николай, — криво улыбнулся Нечаев, передавая ему листок.

Главтех быстро пробежал глазами по коротенькой записке, побледнел и неуверенно попытался вернуть листок обратно.

— Ты вслух прочти, — демонстративно скрестив руки за спиной, остановил его академик. — Не видишь, люди ждут.

— Идиоты! Кто так работает?! Вы меня в Фёдора Годунова засунули! Мазилы!

— Как же так, Лев Геннадьевич, — на Михеева было больно смотреть. — Я был уверен, что в этот раз всё получится! Все данные говорили о том, что на том конце пробоя именно Лжедмитрий! Да и не было такого раньше, чтобы мы сознание испытуемого не в того носителя перекидывали.

— Вот ты и подумай об этом на досуге, — сухо ответил Нечаев. — Работа аппаратуры — это твоя епархия, Коля.

— Значит опять неудача, Лев Геннадьевич, — отодвинул на задний план окончательного сникшего главтеха Чижевский.

— Что поделаешь, Серёжа, — вздохнул в ответ академик. — Потери просто неизбежны. До тех пор, пока мы не научимся полностью контролировать процесс переноса, во всяком случае. Этот хотя бы откликнулся в отличие от предыдущей четвёрки.

Учёные помолчали, задумчиво посматривая на техников, суетящихся у капсулы.

— Повторный пробой готовить? — прервал затянувшееся молчание Чижевский.

— А зачем, Серёжа? — отвлёкся от своих мыслей Нечаев. — Алтуфьев обречён. Его там на куски порежут. Но если даже он каким-то чудом сумеет спастись, предположим, удрав за границу, то вернуть власть он всё равно не сможет, — академик помолчал, пожевав губами и направившись к выходу, веско добавил: — Готовь шестого испытуемого, Сергей. В этот раз мы просто обязаны добиться успеха.

— Хорошо, Лев Геннадьевич, — кивнул Чижевский, следуя за академиком, и тихо одними губами прошептал: — По крайней мере, десять дней жизни мы ему подарили.

Глава 1

Собственно говоря, никакого переноса я не заметил.

Не было ни яркой вспышки света, ни помутнения сознания, ни навалившейся тьмы с прочими полагающимися такому событию спецэффектами. Перемещение произошло мгновенно, одним щелчком вбив моё сознание в тело будущего носителя.

Раз и всё! И вот я уже осознаю себя Фёдором Борисовичем Годуновым, не потеряв при этом собственного «Я» со всеми своими приобретёнными за долгую жизнь знаниями и навыками. Две такие противоречивые по своей сути личности гармонично соединились в одну, образовав сюрреалистический коктейль из скепсиса и суеверий, старческого рационализма и бесшабашной молодости.

Осознаю, и тут же с чувством матерюсь, мгновенно оценив размеры той задницы, в которой умудрился очутиться.

Какой к дьяволу, Годунов?! Я же в Лжедмитрия попасть должен был! А этого юношу уже завтра власти лишат и под замок посадят, а через десять дней, и вовсе убьют, то ли задушив, то ли зарезав. Историки по этому поводу давно спорят.

Ну вот, скоро я совершенно точно узнаю, кто из них прав оказался. В полной мере на себе, так сказать, прочувствую. Вот только рассказать об этом, уже никому не смогу!

Так спокойно! Без паники! Паниковать начнём, когда меня вязать придут. Но это, по любому, будет только завтра. Значит, есть немного времени, всё спокойно обдумать. Должен быть выход. Обязательно должен!

Я встал, только теперь осознав, что до этого сидел за небольшим, накрытым цветастым, шёлковым покрывалом столиком с резными ножками, стоящим возле окна. Осмотрелся, фиксируя взглядом, чужую и вместе с тем с детства знакомую обстановку; большой, покрытый чёрным лаком шкаф, стоящий возле стены, массивный кованый сундук с железным кольцом на крышке, расположившийся в противоположном углу, задёрнутый занавеской застенок — полку с несколькими иконами над ним. Дальше дверь, ведущая в царские хоромы.

Вот и весь интерьер личного царского кабинета. Вроде и довольно скромно, но при этом — богато. То же кресло, с которого я поднялся, не каждый боярин себе позволить может. А ковёр, что под ногами лежит, из самой Персии в подарок тамошним шахом Аббасом прислан. Живи, как говорится, да радуйся. Ну, радоваться я могу сколько угодно, а вот пожить…

«С пожить» большая проблема.

Тяжело вздохнув, поднимаю с ковра контейнер. Отписаться всё же нужно. Конечно, шансов выжить откровенно мало, но вдруг? Буду потом волосы на голове рвать и в холодном поту просыпаться, каждую секунду ожидая, что меня вот-вот сотрут. Нет уж! Лучше отпишусь. Заодно и пару ласковых этим сапожникам от науки напишу, душу отведу!

Упаковал записку в контейнер, проводил глазами растворившийся в воздухе шар, снова вздохнул.

Всё. Вот и последняя ниточка с прошлой жизнью оборвана. Дальше сам.

Вот только куда дальше? Под замок или сразу в окно выброситься? Ну, чтобы не мучиться! Вдруг они меня больно зарежут?

Я ещё раз непечатно выругался и сжал кулаки, упрямо мотнув головой.

Хватит! Распустил, понимаешь, сопли! Это у настоящего Фёдора Годунова шансов выжить не было. У меня перед ним есть одно важное преимущество. Я будущее знаю! И не только своё, а всего этого кровавого куска человеческой истории. Не зря, помнится, в своё время дипломную по Смутному времени писал. Теперь, главное, эти знания использовать грамотно и жизнеспособный план спасения придумать.

Итак, для начала рассмотрим со всех сторон положение, в которое я попал.

Начнём с немногочисленных плюсов. Да и такие пока ещё имеются. Первое — я царь! И пусть править мне осталось меньше суток, но сам статус до самой моей смерти никуда не денется. Так царём и умру. Второе — я молод и здоров! Только этим летом шестнадцать лет исполниться должно. В третьих, — я получил все знания и навыки своего реципиента; хорошо стреляю, неплохо владею холодным оружием, отменно образован для этой эпохи. Вон даже восемью языками владею. Похоже, не врали современники, рассказывая об блестящем образовании, что дал Борис Годунов своему сыну. В четвёртых, — я знаю заранее обо всех событиях, что произойдут в ближайшее время. Не зря более полувека историю в школе преподавал. В пятых…

Что, всё что ли? Больше и похвастаться нечем? Мда… Ну, тогда перейдём к минусам. А вот их как раз многовато будет.

Царь-то я, может, и царь, но на редкость непопулярный и не имеющий поддержки ни у одного из слоёв населения. Ну, разве что церковь в лице престарелого патриарха Иова всё ещё на моей стороне. Да и то ненадолго. Вот зарежут меня, приедет Лжедмитрий на Москву, так почти ослепшего старика сана лишат, да и сошлют в Старицкий Успенский монастырь, свой век доживать. А вместо него более сговорчивого найдут, правильно политику партии понимающего.

Я на секунду задумался. Неужели мне, и вправду, кроме немощного старика и опереться не на кого?

Войско? Так оно вместе с главным воеводой Басмановым уже перешло на сторону самозванца и идёт к Москве; ЛжеДмитрия на трон сажать. Уже к Туле, в данный момент, подходит.

Стрельцы? Так они уже завтра сторону «истинного» царя примут. Во всяком случае, когда моего реципиента власти лишали и убивали, никто из них на защиту не кинулся.

Бояре? Ну, это даже не смешно! Большинство из них выскочку Бориса Годунова люто ненавидело. Соответственно и на сына свою ненависть перенесли. Меня ещё и придушить не успеют, а они уже посольство к самозванцу пошлют и над трупом отца надругаются.

Дворянство? Так значительная часть дворян и детей боярский как раз вслед за самозванцем к Москве и марширует. Да и не собрать дворянское ополчение быстро. Меня десять раз удавить успеют, пока они придут. Это если кто-то вообще на зов откликнется!

Так. Кто у нас там ещё остался?

Народ московский? Купцы, посадские, крестьяне? Вот именно они меня вязать завтра и придут. Они как раз больше других в истинного, «природного» царя верят.

А «я» даже короноваться за то время, что у власти находился, не удосужился. А здесь это значение имеет. Недаром в народе слух ходит, что, дескать, не смеет Федька шапку Мономаха на себя одевать. Бога дескать боится; по неправде против истинного царя идти!

За что же они Годуновых так ненавидят то, а?

Характерный пример. За годы Смутного времени кроме четырёх Лжедмитриев появилось ещё несколько десятков различных царевичей-самозванцев. Иван Грозный наверное в гробу бы перевернулся, если бы узнал, сколько у него сыновей и внуков объявилось. Вымышленных, хочу заметить, которых и в природе, в отличие от того же Дмитрия, не было. Среди них даже сын Василия III затесался, хотя по давности лет на эту роль по возрасту совсем не подходил. Про Дмитрия вообще отдельная песня. Вроде и убивали не один раз у всех на глазах, а всё равно воскресал.

Ну, модно было в то время царевичей плодить. Но среди всех этой плеяды самозванцев не было ни одного воскресшего Годунова. Мда. Неприятный показатель, однако.

Итак, вывод однозначный. Средств удержать власть, у меня нет. От слова совсем. И что же в этом случае прикажете делать? Умирать, буквально чудом вернув себе молодость, что-то совсем не хочется.

В раздумье, я подошёл к окну, открыл его, наполняя комнату гулом, идущим с Красной площади.

Выход, похоже, только один. Бежать мне из Москвы надо. Без оглядки бежать. Укрыться где-то на время и подготовить почву к триумфальному возвращению. Это сейчас мои ставки совсем не котируются. Через пару лет; когда имя Дмитрия себя значительно дискредитирует, а на престоле будет сидеть ещё более непопулярный, чем Годуновы Шуйский; когда страну будут разрывать в клочья польские и шведские интервенты; когда начнут разорять города и деревни казацкие отряды и разбойничьи шайки; вот тогда появится шанс и у меня.

— Государь.

Я дёрнулся, рефлекторно хлопнув створкой окна, резко развернулся, сжав кулаки. В дверях стоял тучный, пожилой боярин в дорогой, обшитой бархатом, собольей шубе.

«Семён Годунов» — тут же подсказало подсознание, выудив информацию из памяти реципиента. — «Мой дальний родственник и глава сыскного приказа».

Вот же, козёл бородатый! Напугал! Кто же так к царю входит? Вот ведь нравы. Ни постучаться тут тебе, ни разрешения войти спросить. Ломятся в кабинет, все кому не лень!

Я тяжело вздохнул, не давая резким словам сорваться с языка. А что я хотел? Царь на Руси — фигура публичная. Постоянно на виду. И даже посрать в сопровождении целой толпы ходит. Иначе никак! И уединиться может только в опочивальне, да в собственном кабинете. И то, вот как сейчас!

Да и боярин явно не о погоде языком почесать пришёл. Вон как перекосило болезного; глаза шальные, борода всклокочена, щека как у припадочного дёргается. Сразу видно; не в себе человек и со мной причиной этакой метаморфозы спешит поделиться. Ну, так пусть выскажется. Ничего нового он мне, конечно, не сообщит, но хоть душу себе облегчит.

— Что случилось, Семён?

— Бунт на Москве назревает, государь, — хрипло выдохнул, Годунов. — Народишко о грамотках воровских шепчется да весь твой род, уже не таясь, проклинает. Сегодня ещё двух крикунов поймали. Я их в застенки хотел определить, а люди отбили. Сам еле ноги унёс.

Начинается! Вот он, предвестник завтрашней смуты, когда меня прямо в кремле вязать начнут. А потом девять дней мучительного ожидания и здравствуй удавка или нож убийцы.

— Я стрельцов хотел на помощь позвать, а те лишь скалятся да морды в сторону воротят.

— Это они сегодня скалятся, а завтра за сабли возьмутся, — мрачно пообещал я боярину, усаживаясь обратно за резной стол. — Тоже Гришку Отрепьева ждут.

Годунов затоптался, не смея без дозволения сесть в другое кресло.

Ничего, ему полезно будет. Человек он, конечно, преданный. Ну, а как иначе? Уж кому-кому, а «правому уху» царя Бориса Годунова, при падении его сына, наверняка несдобровать! Что, впрочем, и случилось в том, другом прошлом. И месяца после «моей смерти» не прошло, как Семёна в Переяславль-Залесский отвезли и там задушили.

Вот только сам он в этом и виноват! После смерти папашки моего, считай Семён правительство и возглавил, власть с моей матушкой разделив. Полтора месяца страной рулил, а что сделано? Просрал всё что можно, а напоследок ещё умудрился и Басманова, что во главе войска стоял, против себя восстановить и к измене в пользу самозванца подтолкнуть. Не знаю. Может исполнителем при царе Борисе он был и не плохим, а правитель из него дерьмовый получился!

— Что делать думаешь? — спросил я, особо не интересуясь ответом.

Ничего он уже не сделает. Раньше нужно было делать. А теперь нет у него для того ни ресурсов, ни власти. Профукал всё.

— Это всё Федька Мстиславский, — заскрипел зубами Семён. — Через него и измена по Москве идёт. Казнить его нужно, государь. Его, да всех Шуйских, да Богдашку Бельского. Они воду мутят. Дозволь, я своих людей пошлю. Не будет их, народишко и поутихнет.

— Уже не утихнут, раз самозванец к Москве подходит. Не ко времени сейчас бояр казнить. Только смуту в городе поднимем. Да и не выйдет у тебя ничего. Стрельцов не поднимешь, а против твоих людишек, у них свои есть. Нет. Мы потом с ними счёты сведём, когда расстригу одолеем. А пока нужно люд московский на свою сторону перетянуть.

— Да как же его перетянешь?

— Значит так, — задумался я. — Вели дьякам несколько указов написать.

То, что никакие указы меня сейчас не спасут, было предельно ясно. Мёртвого припарками не вылечишь. Но вот на будущее задел создать, можно попробовать. Нужно столько всего народу наобещать, чтобы даже депутаты, сравнив со своими предвыборными обещаниями, головой в восхищении покачали: «Вот, мол, даёт»! Тем более, что мне их выполнять в связи с завтрашним снятием с занимаемой должности, не придётся. Народ, конечно, над этими указами посмеётся. Они Дмитрия ждут. Но и пусть смеются. Посмеются, другим расскажут, чтобы тоже посмеялись, глядишь, молва по стране разойдётся и не забудется. А вот потом через пару лет, когда жизнь совсем хреновая настанет, обо мне и вспомнят. Особенно если всё правильно преподнести. Был, мол, царь, что жизнь простому люду облегчить хотел, да бояре не дали и даже самозванца в Кремле над собой посадили, лишь бы те указы похерить. Вот тут я весь в белом, да на лихом коне и появлюсь.

— Первое об увеличении стрельцам жалования вдвое.

— Дык оттуда деньжищ столько взять, государь — изумился Годунов. — Казна пустая.

— Коль одолеем вора у изменников-бояр имущество конфискуем, а нет, пусть тогда самозванец им и платит, — усмехнулся я. — Второе. Уменьшить все подати, что в казну посадские да купцы платят, также двое.

— Государь, — Семён, выпучил глаза, уже не зная, что и сказать.

— Третье, — решил я окончательно добить боярина. — Поместья дворянские с этого дня передаются им в вотчины и могут владельцем своим сыновьям передаваться по их усмотрению.

— Этак ты всё государство порушишь, государь, — сумел всё же выдавить из себя Годунов, хватая ртом воздух, словно карась выброшенный на берег.

— Ступай. И чтобы сегодня же эти указы на лобном месте зачитали. А бояр пока не трожь. До поры.

Ну, вот. Небольшой камушек на перспективу я заложил. А заодно и изрядную свинью Гришке Отрепьеву подложил напоследок. Пускай своё правление с отмены этих указов начинает. Популярности ему это точно не добавит. И бояр до поры сохранил. Оно, конечно, заманчиво тому же Мстиславскому или Шуйскому шеи попробовать посворачивать. Вот только, кто потом Лжедмитрия скидывать будет? Так что пусть, пока, живут. От этих я хоть знаю, чего ожидать.

Проводил взглядом понурого боярина, покачал сокрушённо головой. Вот ведь. Вроде ещё живой человек, а уже покойник. И я, на данный момент, в этом отношении от него мало чем отличаюсь. Но у меня хотя бы есть шанс, если сбежать удастся. Вот только куда бежать? За границу?

Я задумался, взвешивая варианты.

Север и Восток сразу отпадают. Нет там никого. На Севере только моржи, а на Востоке до самого Китая никакой серьёзной силы. Остаются Запад и Юг.

Взглянем на Запад. И там мы имеем только две страны, на данный момент воюющие друг с другом: Швецию и Речь Посполитую, то есть Польшу, объединенную с Литвой.

И война эта ещё долго продлится. Там ведь не только Прибалтику никак не поделят. Там ещё и личные счёты у правителей серьёзные. Дело в том, что нынешний польский король Сигизмунд, родился в Швеции. И одно время был одновременно королём в обеих странах. Вот только долго враскорячку простоять не получилось, и в Швеции Сигизмунда родной дядя с престола сковырнул. С тех пор и воюют.

И в какую из этих стран мне бежать? В Польшу? Так там не для того Лжедмитрия приласкали, чтобы обратно скидывать. Тем более, он на первых порах тому же Сигизмунду и иезуитам много чего наобещал. Так что меня там либо сразу прибьют, либо в подземелье какого-нибудь замка навечно заточат, чтобы было кем усевшегося на трон самозванца пугать.

Нет, туда мне не нужно!

Казалось бы, в связи с этим, закономерно вытекает решение искать убежища в Швеции у Карла IX, что правит сейчас северной страной. Уж он-то меня польскому ставленнику на московском престоле, ни за что не выдаст.

Так-то оно так. Вот только не нужно забывать, что у Швеции тоже свои шкурные интересы на Руси имеются. И они в Смутное время также жирный кусок оттяпать попытались. И кое-что оттяпали, между нами говоря. А мне за шведскую помощь ещё больше отдать придётся. Это если они меня вообще поддержат. У них же там свой кандидат на московский престол со временем появился. В общем, быть их марионеткой и разменной монетой, я тоже не хочу. И не буду.

Ну, а ехать ещё дальше на Запад, просто смысла нет. Там до далёком Московии никому никакого дела нет. Буду всю жизнь прозябать при дворе какого-нибудь правителя в качестве полугостя-полушута, подбирая объедки с чужого стола. Разве это жизнь?

Посмотрим на Юг. Там тоже идёт затяжная война. Хотя туркам с персами не привыкать. Они уже не один век между собой режутся. На данный момент там как раз Персия доминирует. Вот только нужно быть совсем безумцем, чтобы стать игрушкой в руках шаха или султана.

О крымском ханстве даже и речи нет. Стать виновником ещё одного кровавого набега татар на Русь? Столько крови и горя моя совесть не вынесет.

И всё же на Юге есть один если не хороший, то сносный вариант. Картли. У меня там даже и невеста уже имеется! Михаил Татищев как раз сейчас из Грузии возвращается, везя согласие картлийского цара Георгия X на брак со мной его дочери Елены. Конечно, в связи со смертью моего реципиента, эта свадьба потом расстроилась, но я-то пока живой и умирать самым решительным образом отказываюсь!

Вот только туда я тоже не побегу, так как сразу стану предметом торга. Ведь в Картли сейчас персидский шах Аббас как у себя дома хозяйничает. Да стоит тому же Шуйскому, став царём, пообещать отдать Персии Астрахань в обмен на мою голову (а он по этому поводу переживать не будет. Отдал же шведам Корелу), и шах, под угрозой вторжения, заставит моего «родственника» меня сдать. И тот сдаст, никуда не денется.

Значит, затаиться внутри страны? Если бы это было так легко! Проще в современном мире с его паспортной системой затеряться, чем на Руси 17 века. Здесь все друг у друга на виду. И любой новый человек внимание привлекает. Так что, за кого бы я себя не выдавал, если искать будут, на меня в первую очередь укажут. А искать будут очень старательно. Тут уж к гадалке не ходи.

Что же делать? Хоть в лес подальше от людей уходи! Хотя…

Я замер, обдумывая пришедшую в голову идею.

А что если мне в каком-нибудь монастыре спрятаться? Выпросить у патриарха грамоту в святую обитель поспокойнее, да от Москвы подальше, да там и затаиться. А что? Совершим рокировку. Гришка Отрепьев из монахов в цари, а я из царей в монахи. Как говорится; махнёмся не глядя! Молитвы я хорошо знаю, по грамотности любому из монахов фору дам. Вот уж где меня искать не будут, так это под рясой простого монаха, особенно если ложный след о том, что я в Грузию сбежал, оставить.

Значит, нужно идти к патриарху. А потом уже и детали самого побега обдумать. Решительно открываю дверь и замираю, застыв у порога.

Прихожая была пуста. Раньше у двери в царский кабинет важно восседало несколько бояр, толпились придворные, сновала челядь. Все терпеливо ждали выхода государя, бросались навстречу, стремясь услужить. Да о чём тут говорить, если у дверей даже охраны не было! Заходи, кто хочешь хоть толпою да режь или души своего царя без всяких помех.

— Эй! — попятился я обратно к себе в кабинет. — Мы так не договаривались! У меня же ещё полдня и ночь в запасе должны быть.

Ожидаемо не дождавшись ответа, закрываю за собой дверь, отгораживаясь от пугающей тишины.

Так. Похоже, у меня тут фарс-мажор нарисовался. Не хотят мои подданные до завтра ждать. Им уже сегодня со мной пообщаться, не терпится. Не удивлюсь, если сюда сейчас с десяток вооружённых людей топает. Убить, может, и не убьют (рано мне ещё, если верить Истории, умирать), а вот пленить и под замок запереть, чтобы завтра, ворвавшемуся в Кремль народу, мою тушку передать, вполне могут.

И как я потом, находясь под арестом, свой собственный побег организовывать буду?

Нет. Так не пойдёт! Так просто я не дамся!

Лихорадочно мечусь по комнате в поисках хоть чего-нибудь, что может послужить оружием; заглядываю в шкаф, роюсь в сундуке.

Да как так-то! Ни сабли тебе, ни меча булатного! Вон, у Ивана Грозного хоть посох всегда под рукой был. А тут даже палец себе порезать нечем!

Я в отчаянии оглянулся на дверь, буквально каждой клеточкой чувствуя, как утекает время. Нужно уходить. Попробую всё же в Успенский собор добраться. Защитить патриарх меня не сможет, но в его присутствии больше шансов на то, что мои враги хотя бы видимость приличий соблюдут и до поры не тронут.

Я вновь осторожно выглянул за дверь. Пусто. Вот она, подоплёка придворной жизни. Пока ты у власти, от льстецов и лизоблюдов отбоя нет, но стоило этой власти лишиться и всё. Всех будто ветром смело!

Ладно. Раз до меня здесь никому больше дела нет, может незаметно проскочу? Мелькнула мысль сначала добраться до царской оружейной. Мелькнула, и тут же была отброшена прочь. Дверь наверняка на замок закрыта. А ключ вместе с его хозяином в неизвестном направлении усвистал. Только время потеряю.

До выхода из дворца я добрался довольно быстро (что там идти? Пара переходов да вниз по лестнице спуститься), но перенервничал по пути изрядно. Пустые коридоры давили на нервы, намекая на затаившихся убийц, спину сверлили недобрым взглядом, заставляя постоянно оглядываться. Изредка навстречу попадались слуги, но, быстро поклонившись, испуганно прыскали в сторону, норовя поскорее убраться с пути. Не выдержав, схватил за грудки молодого парня, не успевшего скрыться за одной из дверей, встряхнул, впечатывая в стену.

— Куда все подевались?! Отвечай!

— Ну, дык… государь.

— Ты мне тут не гдыкай! По делу говори! Куда все бояре вместе со стражей делись? Почему во дворце бардак творится?

— Так это, государь, не знаю я, — заюлил слуга, ошарашенно бегая глазками. — Я истопником тут. Я…

— Если сейчас же не ответишь, — решил я припугнуть юношу, — в темнице сгною.

— Так послы цар… самозванца в Красное село прибыли. Грамоту там читали. Вот слухи сюда и дошли.

Ясно. Дошла до бояр весточка, что послы самозванца уже возле Москвы, поняли, что моему правлению счёт на часы пошёл, вот и слиняли. Так может, и не придёт сегодня никто по мою душу. Может зря я себя накручиваю? Ладно. К патриарху схожу, а там видно будет.

Отпустив впавшего в полуобморочное состояние истопника, я решительно зашагал дальше, к выходу из дворца.

Глава 2

— Государь.

Я нахмурился, разглядывая стоящих передо мной стрельцов. Вот вроде и стоят почтительно, и поклониться не забыли, а смотрят недобро и дорогу между тем перегородили. И как это прикажете понимать? Я всё же арестован или это они так неудачно расположились? Расступятся, если я напролом пойду или вязать начнут? Тот ещё вопрос. И проверять, как они в итоге поступят, мне что-то не хочется. Потому как, если всё же вязать начнут, потом назад не отыграешь.

Ладно. Попробую под молодого дурачка закосить, что даже не понял ещё, что уже власти лишился. Заодно и пределы дозволенного для себя прощупаю.

— Почему возле моих покоев стражи нет? — выделил я по обшитому серебряным галуном воротнику старшего среди стрельцов. — Куда все подевались?!

— Так неспокойно на Москве, государь, — ткнул древком бердыша в мостовую десятник. — Вот Богдан Яковлевич и встревожился. Повелел охрану всех ворот в Кремле втрое усилить.

— Повелел, значит, — скривил я губы. О том, что Бельский захватит власть в Москве, я знал. Но власть это была чисто номинальной, заполнив вакуум до прихода ЛжеДмитрия. — С каких это пор Богдан Бельский в Кремле распоряжается?

— Так он о твоей безопасности печётся, государь, — в голосе десятника всё же прорезалась издёвка. — Вот и озаботился охраной Кремля, раз больше некому.

— А ты бы вернулся в свои покои, государь, — встрял в разговор один из его подчинённых. — Ни к чему тебе здесь гулять. Опасно это. Вдруг тать какой накинется, а мы и защитить не успеем.

Я глубоко вздохнул, с трудом сдерживая рвущееся наружу отчаяние. Вот всё и прояснили. Переиграл меня Бельский. Я тут голову ломаю, где после бегства из Москвы спрятаться можно, а он саму возможность этого побега на корню зарубил. Это со мной моя уверенность, что до завтрашнего дня ничего не случится, злую шутку сыграла. Не учёл, что информация о предварительном домашнем аресте Фёдора Годунова до нашего времени может просто не дойти.

Или это всё же не арест? Бельский власть нахрапом захватил, потому что она сейчас никому больше не нужна. Никто из родовитых бояр высовываться не хочет, предпочитая выждать, чем дело кончится. А Богдан — фигура дутая, даром что фаворитом Ивана Грозного был. Никто за ним не стоит и поддержки среди знати он не имеет. И ещё неизвестно как самозванец к его самоуправству отнесётся. Вот и боится боярин в отношении меня кардинальные меры принимать. Не по «чину» ему это. Озаботился, чтобы я из Кремля не сбежал, приказал стрельцам, чтобы приглядывали, и всё. Что со мной дальше делать, пусть царевич, когда в Москву приедет, решает.

Ну, что же. Сейчас проверим.

— Дело говоришь, — сделал я вид, что не заметил хамства стрельца. Видимо, меня уже окончательно со счетов списали, раз он к царю с непрошенными советами лезть осмеливается. — Только сначала к патриарху схожу, — выкинул я последний козырь. — Исповедоваться ему хочу.

А вот это сильно. Вон как мои конво… телохранители стушевались. Понимают, что я уже практически не жилец. А отказать православному перед смертью в исповеди — великий грех. Да и куда я денусь с подводной лодки? Патриарх в Успенском соборе службу ведёт. А это тот же Кремль. За пределы его стен не вырвешься.

— Как скажешь, государь, — вновь склонил голову десятник. — Исповедоваться тебе, и впрямь, не помешает.

И вот я иду, по Соборной площади к Успенскому собору и мысленно молюсь, каждую секунду ожидая удара. Мои конвоиры, молча, топали сзади, держась в паре шагов за спиной.

Страшно. Очень страшно вот так идти, буквально каждой клеточкой чувствуя перекрестье враждебных взглядов на своём затылке. Так и хочется оглянуться; не вынул ли десятник саблю из ножен, не вскинул ли кто из бородачей бердыш над головой? Очень хочется оглянуться! Так хочется, что мышцы от напряжения свело.

Вот только нельзя мне своим «телохранителям» страх показывать. Нельзя даже шаг ускорить, чтобы у них и мысли не возникло о возможности такого нападения. Так как соблазн слишком велик!

И пусть приказа меня убивать им Бельский не отдавал, но кто такой для них Бельский? Они подчинились ему лишь потому, что сами того же хотели. А тут…

А тут я иду впереди с неприкрытой спиной. И площадь практически пуста. Если кто из дворцовой челяди нас и заметит, то, издали отбив поклон, тут же в сторону сворачивает, стремясь поскорее с глаз скрыться. Чувствуют люди, что смена власти происходит. Вот и стараются не отсвечивать, чтобы самим ненароком не прилетело.

Так что, если я повод дам, о приказе могут и забыть. Особенно, если один из моих провожатых горячим сторонником спасшегося царевича окажется. Рубанёт сплеча по темечку, и поминай как звали. И то, что в той, прошлой жизни Фёдор ещё десять дней прожил, ни о чём не говорит. Он наверняка завтрашний бунт послушно во дворце дожидался, а меня вон к патриарху понесло. А значит, и сама История немного в сторону вильнула.

Не рубанули. Я остановился, с трудом разжав стиснутые зубы, перед дубовыми дверьми и, наконец, позволил себе обернуться.

Мои конвоиры перекрестились, застыв перед ступеньками храма, склонили головы, не смея идти дальше. Оно и понятно. Войти вслед за мной в храм, рискуя нарваться на проклятие обозлённого моим арестом патриарха, никому не хочется. Русь, конечно, не Запад и церковь здесь не так сильна, но приятного всё равно мало. Тем более, как я уже говорил, деваться мне всё равно некуда. Нужно будет, и в храме достанут.

— Мы здесь подождём, государь, — всё же поднял на меня глаза десятник. — Присмотрим, чтобы тебе никто помолиться не помешал.

Присмотрят они. Ну, ладно, ждите. Я, собственно говоря, на это и надеялся. Мне в беседе с патриархом лишние уши не нужны. Это мой последний шанс со смертью в салки сыграть. Вот и попробуем из него по максимуму выжать.

***

— С чем пришёл, государь?

— Благослови, владыка, — целуя протянутую руку, разглядываю патриарха.

Так этот седой, немощный и почти слепой старик и есть мой единственный сторонник? Да, совсем плохи твои дела, Федька! С таким диагнозом долго не живут.

— С просьбой я к тебе, владыка, — начал я, когда мы уселись в кресла напротив друг друга. — Сам знаешь, самозванец на Москву идёт. Недалече уже.

— Бог того не допустит.

— Сам-то веришь в это, владыка? — патриарх от моих слов опускает голову. — Войско с ним.

— Москвичи расстриге ворота не откроют.

— Москвичи этого расстригу с хлебом да солью ждут. Спасшегося царевича в нём видят.

— То ложь!

— Ложь, — не стал я спорить с патриархом. — Вот только народ в эту ложь верит, — я сделал паузу и переходя к главному, тяжело вздохнул: — Настолько верит, что меня во дворце уже под замок посадили. К тебе вот на исповедь еле вырвался.

— Кто же посмел? — Иов после моих слов ещё больше ссутулился, чуть заметно затряс головой. — Как же стража такое допустила?

Я тяжело вздохнул, с грустью наблюдая за стариком. Совсем Иов плох. Как бы мой визит его раньше времени в могилу не свёл. А мне без его помощи никак. Мне без него можно сразу панихиду по себе заказывать.

— Богдан Бельский сейчас в Москве правит. Он и со стрельцами смог договориться, приставив за мной надзирать. Только дело не в том, что Бельский меня под стражу взял, а в том, что ему никто помешать даже не попытался! Все от меня отвернулись. Все прихода царевича ждут, — я запнулся, подбирая слова и, решившись, выдохнул: — Убьют меня, владыка. Как самозванец к Москве подойдёт, так и убьют. То, правда, сам знаешь.

— Знаю, — ткнул посохом в пол Иов. — Как придёт расстрига на Москву, навстречу выйду. Попробую усовестить.

Я, скептически улыбнувшись, посмотрел патриарху в глаза. Тот, не выдержав, отвернулся. Ну, да. Сам в то, что говорит, не верит. Не для того Отрепьев всё это затеял, чтобы победив, от задуманного отказаться. И мне это скоро наглядно продемонстрируют, если удрать, конечно, не успею.

— Что ты хочешь, государь? — прервал затянувшееся молчание патриарх. — Думаю, не жаловаться на свою судьбу, ты ко мне пришёл.

Ну, вот мы к самому главному и подошли. Сейчас очень важно старика убедить, что я не просто свою жизнь спасти хочу. Что спасаясь сам, я и своих будущих убийц от великого греха спасаю. Ну, и о собственной душе при этом думать не забываю. Только в этом случае Иов мою задумку одобрит и помочь согласится.

— Всё так, владыка. Не жаловаться, — я поднялся и, не спеша, прошёлся по келье. — Укрыться я хочу от смерти лютой. И жизнь свою спасти, — развернулся я к патриарху, — и людишек от греха великого — цареубийства, уберечь.

— И куда же бежать удумал, государь? — недобро нахмурил брови Иов. — К полякам или шведам?

Ишь, как насупился, старик. Знает, что меня убьют, а ни к католикам польским, ни к протестантам шведским отпускать не хочет. Боится, как бы для веры православной это боком не вышло. Ну, так я тебя сейчас успокою.

— Куда же я к схизматикам проклятым побегу, владыка? — деланно возмутился я. — Жизнь спасу да душу потеряю! О том и речи нет! Иная у меня задумка, — я сел напротив патриарха. — Постричься я хочу, отче. В монастырь уйти. Буду за врагов своих молиться, да за батюшку, пред Господом представшего. Думаю, в Пафнутьево-Боровский монастырь отправиться. Там и постриг приму. Только тайно это свершить нужно. Если узнают вороги, где я укрылся, то и в монастыре удавят, Бога не побоятся. Как Малюта митрополита Филиппа удавил.

Нависла тишина. Старый иерарх замолчал, обдумывая мои слова, я же замер, боясь давить на патриарха. Власти у меня над ним теперь нет, если старик упрётся, заставить не получится.

— Ладно, — отмерев, Иов с трудом поднялся, давая тем самым понять, что принял решение. — Не скажу, что я согласен с тобой, государь. Не дело истинному царю словно зайчишке лукавому по Руси бегать, да от ворогов прятаться. Этак будто бы ты сам за собой вину чувствуешь, да расстригу Гришку Отрепьева истинным царём признаёшь. Люди скажут, раз сбежал, значит нет за ним правды. Господь учит нас стойко за веру и правду стоять, — вновь стукнул он в пол посохом. — Остался бы на Москве, глядишь, и устыдились бы воры. Не посмели на божьего помазанника руку поднять. Но если ты своего решения не изменишь, помогу.

Ха. Устыдятся они, как же! На царя руку не поднимут. Держи карман шире! Вот тот же дьяк Ширифутдинов, что в «моём удушении» участвовал, настолько устыдится, что через пару месяцев после «моего убийства» и Лжедмитрия резать пойдёт. Другое дело, что не проканало у него это дело во второй раз, но тут сам факт важен. У этой сволоты рука не дрогнет.

— Нет, владыка. Я принял решение.

— Ну, так быть по сему, — вновь ударил посохом патриарх. — Отпишу грамотку о тебе Иасаафу, игумену Пафнутьево-Боровского монастыря, да с иноком сегодня и отошлю. То человек мне близкий. Не выдаст. Там и пострижёшься. Но учти, государь; постриг примешь, назад дороги не будет!

Ага. Ты это Гришке Отрепьеву скажи. Очень он этому утверждению удивится. И всё же, на душе немного отлегло. Пока всё хорошо складывается. Лучшего места, чем Пафнутьево-Боровский монастырь, чтобы правление Лжедмитрия переждать, мне не найти. От Москвы недалеко, но всё же особняком стоит. Да и игумен там, и впрямь, человек надёжный. Это же он вскоре архимандритом в Сергиево-Троицкую лавру станет и его героическую оборону от отрядов Сапеги и Лисовского возглавит. Так что неплохо бы мне с этим человеком контакты навести и к себе расположить. Ну а постриг… Как только соберётся игумен со мной обряд провести, на Божье видение сошлюсь. Мол, велел мне Господь ровно год в послушниках проходить. В это время таким не шутят. Должен игумен поверить.

Ладно. Будем считать, что надёжное место, где можно будет спрятаться после побега из Москвы, я нашёл. Остался сущий «пустяк». Этот самый побег осуществить.

— Я это понимаю, владыка, — изо всех сил скорчил я рожу, изображая смирение и покорность судьбе. — Вот только чтобы постриг принять, мне сначала из Москвы как-то выбраться нужно.

Иов ещё больше помрачнел. Старый патриарх прошаркал, тяжело опираясь на посох, обратно к креслу, осторожно сел, морщась от боли в суставах.

— Чего ты хочешь?

— Немногого, владыка. Всего лишь письмецо Ивану Чемоданову передать. А ещё Ксении помочь.

***

Багровый солнечный диск едва приподнялся над домами, играя по крышам кровавыми бликами. Прохладный утренний ветерок ласково провёл влажными ладошками по щекам, тщетно пытаясь остудить, бурлящую в жилах кровь.

С силой стиснув руками оконную раму, я напряжённо вглядывался в лежащий передо мной город.

Москва уже проснулась. Петухи давно смолкли, устав до хрипоты возвещать о наступающем дне. Теперь на смену им пришёл пока ещё несмелый гул спешащего по своим делам люда: занимали свои места лоточники, вяло переругивались мастеровые, бренчали бердышами стрельцы. Вдалеке жалобно заскулил пёс и тут же смолк, будто захлебнувшись собственным лаем.

Вот так и со мной может получиться, если хоть что-то сегодня не по плану пойдёт. Теперь вся надежда на Чемоданова. Я невесело усмехнулся. Вот же! Чемодан ещё не изобрели, а фамилия уже есть. Или это кто-то из его потомков его и придумал? Впрочем, какая разница? Главное, что если кому и доверял мой предшественник всецело, так это своему «дядьке», воспитывающему царевича с малых лет. Соответственно, пришлось довериться и мне. И теперь гадать, кусая от собственного бессилия губы; дошло ли моё письмо до окольничего, смог ли он собрать хотя бы с десяток верных людей, ждёт ли меня сейчас на Красной площади у Спасских ворот?

Ладно, чего гадать? Хватит и того, что всю ночь, сомнениями терзаясь, глаз сомкнуть не смог. А теперь времени на рефлексию не осталось. Теперь действовать нужно.

Решительно мотнув головой, тяну из-под кровати верёвку с ножом. Всё же хорошо, что Бельский на крайние меры не решился, ограничив мою свободу пределами дворца. Гуляй, где хочешь, вооружайся, как сумеешь. В оружейную я, правда, не попал, так и не сыскав ключ от запертой двери. Зато вон ножом разжился, верёвку у челяди востребовал.

Я невесело усмехнулся, вспомнив вытаращенные глаза истопника. Наверняка подумал, что я вешаться от безысходности собрался.

Ага, сейчас! Не дождётесь! Мне теперь, главное, чтобы под моим окном никто не шлялся и как я спускаюсь, не увидел. Тогда будет шанс и до Фроловских ворот добраться.

Ещё раз выглядываю в окно, теперь уже внимательно оглядываясь по сторонам. Вроде пусто. Стрельцы с другой стороны у входа во дворец расположились. Да и не ждёт этакого трюка от меня никто. Здесь цари через окна не лазают. Хотя, через год Гришка Отрепьев как раз в окно сиганёт и ногу себе сломает. Ну, так у него просто верёвку себе достать, времени не было!

Криво усмехнувшись, вновь лезу под кровать, теперь уже за подрясником и скуфьей. Мда. Легче было у патриарха согласие на побег добиться, чем разрешение в послушника переодеться получить. Целое словесное сражение выдержать пришлось. В итоге, Иов своей властью посвятил меня в послушники и, лишь свершив обряд, выдал так необходимую одежду.

Мне осталось лишь головой покачать. Экая щепетильность. И после этого некоторые ещё смели называть православных еретиками и к крестовым походам на Русь призывать? Да в той же Италии в это время римские папы, особо не стесняясь, семьи заводят и своих сыновей в кардиналы и епископы с малолетства возводят. Светский кардинал. Этот термин — чисто католическое изобретение. Эксклюзив, так сказать!

Вытаскиваю из сундука небольшой заплечный мешок со всем золотом и драгоценностями, что оказались под рукой, кладу в него царскую печать и шапку Мономаха.

Эх! Саблю бы взять да где я её под подрясником спрячу? Как и царские регалии, что самозванцу в качестве трофеев придётся оставить. Ладно. Пусть годик попользуется. Мне и печати на первое время хватит. Она похлеще иного меча ударить может.

Тут как раз случай можно вспомнить, что уже через год после моего «убийства» случился.

Когда убили первого Лжедмитрия, в Литву сбежал один из его сторонников — дьяк Молчанов. И не просто сбежал, а ещё и царскую печать с собой прихватить не забыл. И начал с этой печатью, от имени будто бы спасшегося царя, грамоты во все стороны рассылать. Так вот. Этого оказалось достаточно, для начала восстания Ивана Болотникова, которое до стен самой Москвы докатилось. Вот она какова, сила печати царской!

Спуск особых затруднений не доставил. Завязал потуже пояс, фиксируя спрятанный под одеждой нож, закинул мешок на плечо, быстро соскользнул, едва не повредив ладони. Прислушался, напряжённо вглядываясь в темноту.

От дворца до Фроловских ворот было совсем недалеко. Всего-то и нужно, мимо всё того же Успенского собора пройти и колокольню обогнуть. Вот только таким образом я как раз мимо стрельцов, что у входа во дворец расположились, пройти должен был. Если узнают, на том мой побег скорее всего и завершится. Вся надежда на предрассветный сумрак, монашескую одежду и то, что на меня внимания не обратят. Тут таких в рясах и подрясниках много шастает.

Иду уверенно, не таясь, внимательно разглядывая кладку из белого камня под ногами. Ни к чему перед стрельцами лицом светить. Оно для меня, в данный момент, главный предатель.

Вот только волновался я зря. Стрельцы если в сторону куда-то идущего послушника и взглянули, то так, мельком. Мало ли куда божий человек спешит? Во дворец не ломится, и ладно!

Точно так же без приключений миновал Успенский собор, обогнул тянущуюся к небу колокольню и невольно замедлил шаг, вглядываясь в темнеющий зев прохода в Фроловской башне. Навстречу шарахнулась одетая в тёмное фигура.

— Федя!

— Заждалась? — прижал я к себе дрожащую сестрёнку. — Что патриарх? Отправил служку к звонарю?

— Вместе со мной шёл. На колокольню уже поднимается.

— Значит, и нам наготове нужно быть, — кивнул я царевне.

К сестре я зашёл сразу после того, как вернулся во дворец. Объяснил, что ничего хорошего ни меня, ни её не ждёт, сообщил о своём побеге и с большим трудом уговорил бежать и её. Вот она на утренний молебен в Успенский собор пошла, а там служка по велению патриарха царевну через другой вход и вывел. Правда, бежать нам придётся в разные стороны. Я сначала, путая следы, в сторону Волги с Чемодановым рвану, а Ксению Семён Годунов из Москвы под шумок вывезет да через Белое море в Данию увезёт. Там сейчас Христиан IV правит. Должен на время приютить несостоявшуюся невесту родного брата.

— Ты главное у меня за спиной держись. Как через мост перебежим, сразу налево сворачивай. Там тебя Семён будет ждать. Все за мной в погоню кинутся, а вы тем временем спокойно через другие ворота уедете.

Гулко ударил колокол. Пора! Это сигнал окольничему, чтобы вместе со своими людьми нам навстречу пробивался.

— Бежим!

Схватив Ксению за руку, я устремляюсь под арку Флоровской башни. И тут же торможу, попав в перекрестье глаз десятка стрельцов. Те обернулись, всматриваясь в две укутанные в рясы фигуры, десятник, поправив саблю на боку, шагнул навстречу.

«А где же Чемоданов с боевыми холопами»? — едва не задал я вопрос в пустоту.

Ну, не стрелецкому же десятнику за опоздание окольничего отвечать? Может дядька моё послание и в глаза не видел и сидит сейчас у себя в хоромах, сбитень пьёт.

— А ну, пост… — запнулся на полуслове десятник, всматриваясь мне в лицо. — Так это же!

Рёв десятка глоток заглушил его слова и под арку ворвалась толпа вооружённых людей, тут же накинувшаяся на не ожидавшую нападения стражу. Проход под башней заполнился звоном железа, яростными криками, стонами раненых. Я выхватил нож, приготовившись встретить рванувшего саблю десятника.

— Беги, государь! — оглушительно хлопнул выстрел и ражий детина, отвернувшись от начавшего оседать командира стрельцов, выхватил ещё один пистоль. — За мостом ждут!

Впрочем, подгонять меня было не нужно. Швыряю нож в ближайшего стрельца и тяну за собой Ксению. Мой противник увернулся, отпрянув в сторону, но при этом не только драгоценное мгновение потерял, но и другому стражнику дорогу перегородил, дав нам возможность проскочить к выходу из арки. Сзади дружно затопали по камню холопы Чемоданова.

— Решётку опускай! — стеганул в спину рёв раненого десятника. — Фитили пали!

Ну, про фитили — это он сгоряча! Пока искру выбьешь, пока порох в затравочное отверстие высыпешь. К стрельбе опять же изготовиться нужно. В общем, с фитильными пищалями, даже если они заранее заряжены, мороки много. Навскидку стрелять не получится. Я к тому времени уже и мост проскочить успею.

А вот про решётку он зря! Опущенная решётка в мои планы никак не вписывается!

Ускоряюсь ещё сильней, не выпуская руку девушки, в два прыжка выскакиваю на мост и вздрагиваю от треска ударившего в камень железа.

— То дело! — задорно рассмеялся бородач с пистолями в руках, улепётывающий вслед за мной. — Сами себе дорогу перекрыли, дурачьё!

«Ага. Может и дурачьё», — зябко передёрнул плечами я, проскакивая мост. — «А только не успей я немного и нас бы с Ксенией этой решёткой к камню припечатали»!

— Сюда, государь! — вывалился из-за книжной лавки Васька, сын Чемоданова, держа двух коней за узду. — Быстрее!

Рядом оказался Семён, молча дёрнув царевну в сторону лавок.

Должны уйти под шумок. тем более, что у Годунова здесь своих людишек хватает. Значит, и мне спасаться нужно.

Рывком забрасываю тело в седло и сходу бросаю коня вскачь, одним махом вырываясь в торговые ряды, уже основательно заполненные толпой. Копыта гулко зацокали по деревянному настилу из толстых досок, уложенных между каменными лавками. Следом пристраивается ещё несколько всадников, сформировав за моей спиной небольшой отряд.

— С дороги! — рявкнул вынырнувший откуда-то сбоку окольничий, потрясая саблей. — Затопчем!

Люди отхлынули в стороны, освобождая путь. Крики, гомон, бабий визг. Кто-то грозит нам вслед кулаком, другие выкрикивают проклятья.

— Так это же Федька Годунов?! — ахнул кто-то из толпы, узнав меня несмотря на одетый подрясник и заполошно заорал во всю глотку. — Держи его! Не дайте вору уйти, люди добрые!

Откуда же ты такой голосистый взялся, а?! Чисто труба иерихонская. Когда вернусь, найду и язык вырву!

— Держи вора! — подхватили в толпе.

— Ах вы, охальники! — вскинулся у меня за спиной один из всадников. — Царя вором называть?! Вот я вам!

— Стой! Потом! — рявкнул я, извернувшись на полном скаку. — Не сейчас! Уходить нужно!

Поздно! Несколько всадников, отделившись, врубились в толпу, полосуя плетьми всех, кто попадался на их пути. Народ вскинулся, сбиваясь в грозно кричащую толпу. Холопов потянули с коней.

Проклятье! Упаси меня Боже от услужливых дураков! И сами сгинут, и людей ещё больше обозлят!

Со всех сторон понеслись гневные выкрики, оскорбления, насмешки. Толпа вспучилась прямо на глазах, ощетинилась, ещё не решаясь напасть, набираясь смелости. Ей не хватало лишь последнего толчка этой толпе, чтобы переступить черту, превращающую её в безжалостного зверя.

Вперёд! Вот уже и река совсем рядом. А там сверну направо и ворота из города недалеко. Главное вырваться!

Прорвёмся! Должны прорваться!

Сбоку, решившись, бросился наперерез какой-то мужичок в рваном армяке и, не успевая, запустил вслед чем-то тяжёлым. Высунулся наперерез жилистый бородатый мастеровой и отлетел в сторону, сбитый конём Чемоданова. Выкрикнула проклятье дородная тётка, запустив вслед пирожком с лотка. Толпа начала постепенно сдвигаться, зажимая в клещи.

Но мы уже вынеслись к реке, оставив бурлящую площадь позади.

Оглядываюсь. Следом держатся Чемоданов с сыном и тог бородач, что помог у Фроловских ворот.

Неужто, вырвались?! Облегчённо перевожу дух, отпускаю рукоять так и не вынутого из подсумка пистоля, смахиваю липкий пот, обильно заливающий лицо. И тихо матерюсь, вздрогнув от гула набатного колокола, разнёсшегося над Москвой.

Что-то быстро опомнились. У них что, звонарь уже на колокольне сидел? Всё равно быстро. По-видимому, стрелецкий десятник, что у Фроловских ворот меня схватить хотел, очень сообразительным оказался и когда с опущенной решёткой не срослось, сразу к колокольне гонца послал.

— С дороги, — в который раз яростно проревел Иван Чемоданов, на шарахнувшегося в сторону посадского.

Я лишь подхлестнул коня, стремясь как можно быстрее добраться до ворот. Сейчас всё в скорость и упиралось. Крики взбунтовавшейся толпы остались позади, доносясь до меня лишь невнятным гулом, а в чём причина набата, гулко разносящегося над полусонной Москвой, сразу и не разберёшь. Может пожар какой или мор?

Одно плохо. При набате стража, что на воротах стоит, их сразу закрывать начинает. От греха. Вдруг враг к городу подступает? И если успеют до моего появления закрыть — беда. Не уверен, что я с ними потом смогу договориться.

— Ворота, государь, — сунулся ко мне сбоку Василий, выпучив от возбуждения глаза. — Толпится так кто-то.

— Вижу, — процедил я сквозь губы. Рука привычно легла на один из пары пистолей, заботливо положенный окольничим в подсумок, притороченный к седлу. — Рядом со мной держись!

Оставшееся до ворот расстояние мы преодолели буквально в полминуты, осадив коней перед закупорившими выход людьми. С десяток стрельцов в запыленных коричневых кафтанах с трудом сдерживали напор толпы, выставив перед собой бердыши.

— Да куда же вы прёте, окаянные?! — во всю глотку надрывался их десятник, потрясая саблей. — Не слышите разве? Набат бьёт? Может мор какой на Москве, а вы напираете!

— Осади! — на передний план из толпы выдвинулся дородный дядька средних лет с густой окладистой бородой одетый в тёмно-синюю однорядку, небрежно наброшенную поверх охабня из бежево-красного цвета. — Дело государево!

Пушкин. Один из посланцев самозванца. Не успел я, всё-таки!

— Мы грамотку от истинного государя на Москву везём! — высунулся из-за плеча Пушкина низенький старичок в подбитом мехом кафтане. А вот и Плещеев! — Мы…. — Наум осёкся, встретившись со мной глазами. — Да как…

— Чума на Москве! — взревел я, воспользовавшись секундным замешательством послов Лжедмитрия, и бросил коня вперёд сквозь толпу. Если сразу не прорвусь, потом вообще шансов не будет. Вмиг сомнут. — Спасайтесь, православные! Бегом из города, пока ворота не закрыли!

Народ всколыхнулся, поражённый страшной вестью, и в следующий миг я оказался в центре бешеного потока, устремившегося через ворота.

— То ложь! Не верьте ему православные! Хватайте его!

Бессильный крик Плещеева потонул за спиной и я, миновав ворота, вырвался на простор и пришпорил коня.

Глава 3

Солнце, поднявшись высоко над головой, нещадно припекало, норовя пробиться сквозь кроны обступивших нас деревьев. Мы уже несколько часов кружили по лесу, наматывая немыслимые петли. В какой-то момент у меня даже опасение появилось, что дядька Иван с пути сбился, потеряв направление в дремучем лесу.

И ведь не скажешь, что далеко от города ушли! Не удивлюсь, если мы даже кольцо будущего МКАДа пересечь не успели. Как говорится, всё познаётся в сравнении. Да, разрослась Москва за четыре столетия, разрослась!

Впрочем, свои сомнения я пока держал при себе. Коней на переправе не меняют, проводника в лесу не поучают. Заблудились мы там или нет, а только всё равно в здешних местах Чемоданов намного лучше меня ориентируется. Коли он не выведет, я сам тем более не выберусь. И бывший владелец тела мне в этом тоже не помощник. Не больно-то он в прежней жизни по лесам шастал!

Вот и пёрлись мы вслед за окольничим, продираясь сквозь густой кустарник и преодолевая овраги. И молча сопели, терпеливо смахивая с лица пот пополам с налипшей паутиной. Ну, не скажу за Василия с Ломтём, а я точно сопел.

Кстати, из этих двоих, Михайлу я хорошо знал. Сын окольничьего, будучи на год младше Фёдора, был с детства спутником и товарищем царевича, являясь неизменным участником во всех его играх и проказах. А Гаврила Ломоть, тот здоровенный детина, что так помог мне при побеге, был мелкопоместным рязанским дворянином, давним приятелем Чемоданова, что случайно оказался в это время в Москве.

Заимка появилась внезапно. Я как раз, начиная окончательно терять терпение, продирался сквозь мелколесье, то и дело уворачиваясь от бьющих наотмашь веток, как неожиданно вывалился на небольшую поляну с добротной избушкой посередине.

— Добрались, — облегчённо выдохнул Ломоть, подтвердив тем самым мою догадку, что и он начал всерьёз задумываться о наметившейся перспективе заночевать в лесу. — Добротная избушка, — добавил он, обращаясь к Чемоданову. — В такой и боярину переночевать не стыдно будет.

— Да что боярину, — усмехнулся тот в ответ и уточнил, повернувшись ко мне. — Здесь единожды даже твой батюшка, Борис Фёдорович гостевать изволил, когда на охоту с Москвы выехал, да обратно припозднился.

Изба, и впрямь, была знатная: сруб из дубовых брёвен, доски на крыше толстой дерюгой покрыты, в окнах дорогущее по нынешним меркам стекло. По всему видать, дядька Иван заядлым охотником был и домик для себя строил с любовью, на века, чтобы и потомкам досталось.

Тронулись к дому. Со злобным лаем навстречу бросились два здоровенных, лохматых пса, но тут же завиляли хвостами, закружившись вокруг окольничего. Следом, настежь распахнув дверь, из дома вывалился кряжистый седой дедок с огромным колуном в руке.

Хозяин окинул нас быстрым, цепким взглядом, развернулся, вогнав топор в широкую массивную колоду, стоящую возле поленицы, неспешно поклонился.

— То Фрол, государь, — спешиваясь, кивнул на старика Чемоданов. — Человек мне верный. В том не сомневайся.

Вот только слова окольничего меня совсем не успокоили. Всё в склонившемся передо мной человеке выдавало опасного хищника: лицо, волевое, жёсткое, с багровым шрамом, тянувшимся через левую щёку и лоб; хитрые, с прищуром глаза, смотрящие на меня исподлобья, вроде бы неспешные, но отточенные движения. Встреться он мне в лесу, за разбойника бы принял и даже сомневаться в том не стал.

Хотя почему «бы»? Не удивлюсь, если передо мной сейчас бывший работник ножа и кистеня и стоит. И крови людской этот работничек за свою жизнь немало пролил.

Ну, да ладно. Выбирать мне не приходится. Дядька Иван вроде не вчера родился, знает, что делает. Да и не успеет старик нас никому выдать. Завтра с утра рванём в сторону Волги; только нас и видели.

Я спешился, ласково похлопал коня по холке и передал узду Михайле. Тот, молча, повёл коней к внушительному сараю приткнувшемуся сбоку к избе.

— Всё сделал, как я тебе намедни говорил? — спросил между тем Чемоданов, нависнув над стариком.

— А то, — степенно кивнул Фрол. — Всё что нужно в дорогу в мешки уложил. Припасов хватит, в том не сомневайся. Васятка у тётки Акулины заночевал. Ежели кто в деревню заявится, да вас искать станет, сразу прибежит — предупредит, — и, развернувшись ко мне, дед ещё раз поклонился. — Прошу в дом, государь. Не побрезгуй скудным угощением. Всё что в кладовке есть, на стол выложил — расстарался.

— Подожди чуток, государь, — остановил меня окольничий. — Нам бы до одного места сходить, — выразительно посмотрел он на меня. — Тут недалече. А потом и отобедать можно будет. Ты вон пока Михайлу с Гаврилой, покорми, — бросил он Фролу через плечо. — Да по сторонам поглядывай. Не дай Бог, тати какие на огонёк нагрянут.

— Что за спешка такая, дядька Иван? — спросил я, когда мы вновь углубились в лес. — Неужто чуть позже сходить было нельзя? Ты бы мне хоть переодеться дал. Неудобно в подряснике по лесу бродить.

— Ты же сам просил заранее подумать, где царскую печать и драгоценности понадёжнее спрятать, государь, — прохрипел в ответ тот, продираясь сквозь колючки. — Схрон у меня тут неподалёку, Фёдор Борисович, — пояснил окольничий. — Ночью в него и спрячу. А пока, показать хочу. А то, не ровен час, случится что со мной и пропадёт всё добро. Потерпи, государь, — успокоил он меня. — Тут недалече.

Ну, да. Прося Чемоданова помочь с побегом, я и о печати упомянул. Тащить её с собой — глупость несусветная. Мало ли что меня впереди ждёт? Пусть уж лучше полежит в надёжном месте. Целее будет. Другое дело, что вымотался я уже довольно прилично. Бессонная ночь, побег и полдня блуждания в лесу бодрости никому не прибавят. С ног валишься, а тут опять куда-то идти.

По счастью, идти оказалось, и впрямь, недалеко. И десяти минут не прошло, как мы вывалились на край широкого болота, густо заросшего травой.

— Мы сюда круголя добирались, — огладил бороду окольничий. — А на будущее запомни. Если нужда будет, иди от заимки прямо на закат, в болото это и упрёшься. Оно как видишь широкое, а до избушки с полсотни шагов всего; не заблукаешь.

— Понятно, — кивнул я. — А дальше куда?

— А ты оглянись, Фёдор Борисович, — ответил Чемоданов, поворачиваясь спиной к болоту. — Видишь вон берёзку на два стола расщеплённую?

— Вижу.

— Ну, так вот. Она тут одна такая, ежели что не обознаешься. Встанешь значит, возле этой берёзки спиной к болоту и восемь шагов сделаешь. Там и копай. Как раз схрон под ногами у тебя будет.

— Сходим?

— Не надо, государь, — отрицательно мотнул головой Иван. — Фрол раньше о схроне не знал, а теперь подозревать начнёт. Человек он бывалый; по следам найти может. Зачем в искушение вводить? Мы лучше в другую сторону круг сделаем, да обратно и вернёмся. Пущай потом ищет, если охота есть.

Тут я возражать ничего не стал. Правильно всё. Не знаю как Чемоданов, а я бы этому Фролу и еловых шишек на сбережение не оставил.

Мы ещё около получаса покружили по лесу, затем окольничий решительно пошёл напрямик, явно в сторону заимки.

Скорей бы уже. Перекушу чем Фрол послал и спать завалюсь до завтрашнего утра. К предстоящему походу Чемоданов с Ломтём и без меня всё подготовят.

Вот только отдохнуть мне было не суждено. Судьба готовила другое.

— Стой, государь, — внезапно встал как вкопанный Чемоданов, подняв вверх руку. — Слышишь? Вроде голосит кто-то у заимки. Баба какая-то. И, похоже, не одна.

— Откуда они там?

— Да кто его знает, — покачал головой Иван, потянувшись к эфесу сабли. — Окромя моей деревеньки, что за три версты отсюда стоит, вроде бы и неоткуда.

Мы осторожно подобрались к кромке леса. У избы толпились люди, что-то бурно обсуждая: сердитые выкрики мужиков, детский плач, причитание женщин, захлёбывающийся лай собак. По всему видать, что-то серьёзное произошло. Вон как мужики кулаками размахивают, пытаясь стоящему перед ними Фролу что-то втолковать. Один даже за грудки старика схватить попытался, да только тот миндальничать не стал, без лишних разговоров так в лоб зарядил, что бедный селянин кубарем покатился.

— А ну, идите отсюда, покуда целы! Сказал не пущу в избу, значит не пущу! — донёсся до меня злой выкрик старика. — До Воробьевки вон идите!

Толпа грозно зашумела, надвигаясь на хозяина заимки. В руках Фрола блеснул топор.

— Переждать бы, государь, — придержал меня за рукав Иван, заметив, что я дёрнулся к дому. — Негоже тебе местным людишкам на глаза показываться. Фрол их прогонит.

— Сомнут они твоего Фрола, дядька Иван, — со вздохом возразил я, обернувшись к окольничему. — А потом и до Ломтя с Василием, что в избушке затаились, доберутся. И что тогда делать будем? Одежда, припасы, кони; всё там. Всё равно идти придётся.

Обстановка возле заимки и вправду всё больше накалялась. Мужики всё плотнее подступали к Фролу, взяв его в полукольцо. Тот, прижавшись к двери, отмахивался, пластая топором воздух, но было понятно, что долго ему не продержаться; даже если и убьёт одного-двух, остальные навалятся.

— А ну, осади! — поняв, что удержать меня в лесу не получится, Чемоданов решительно направился к толпе, рванув из ножен саблю. — Вы что творите, мужики?! Бунтовать вздумали?!

Толпа отхлынула, развернулась на властный голос.

— Никак Иван Семёнович? — выдохнул худощавый мужик с всклокоченной бородёнкой, смахивая потёртым рукавом кровь, сочащуюся из носа. По всему видать, как раз тот буян, что недавно Фрола за грудки хватал. — Из лесу!

— Да не один, а с послушником, — поддакнули ему из толпы. — Смотрите бабы, молоденький какой!

Я мысленно поморщился. Вот ведь. Мне ещё в поглядушки с местными поиграть не хватало. Москва недалеко. Наверняка многие из деревенских там не раз бывали. Как бы не узнал кто. Может, обойдётся?

— Так то ж царь! — разом развеяла все мои надежды пожилая баба в сером платке. — Я его на пасху во время крестного хода с митрополитом рядом видела!

— Ох, ты ж божечки! — отшатнулась, вытаращив глаза рядом с ней молодуха. — И я видела!

В наступившей тишине все уставились на меня. Неверяще, поражённо, не в силах осознать увиденное. Ну, да. Разрыв шаблона ещё тот. Не в обычае тут у царей почти в одиночку в подряснике по лесам шастать. Вот и стоят, глазеют, слова вымолвить не в силах. И только ветер деревьями поскрипывает, да Фроловы собаки продолжают лаять, не в силах успокоиться.

И тут вся толпа, словно по отмашке невидимого дирижёра, внезапно бухнулась на колени, взвыв разноголосицей голосов.

— Царь-батюшка, спаси!

— Уйми татей, государь!

— Почто поруху и смертушку лютую чинят?!

— Защити, царь-батюшка!

— Да что случилось то? — растерявшись, я даже отступил на пару шагов от коленопреклонённых людей. Ну, не привык я в прошлой жизни к такому вот отношению к своей персоне. Тот же самый разрыв шаблона, как говорится налицо. — Объясните толком. И встаньте, наконец, с колен!

Вот только люди будто не слышали меня, продолжая голосить. Какой-то старичок, сунувшись вперёд, припал к ногам, норовя их обнять.

Положение спас Чемоданов.

— Тихо! — истошно рявкнул он, оттолкнув от меня старика. — Слышали, что царь повелел?! А ну, встали все и прекратили голосить! — люди испуганно смолкли и поднялись с колен. — Тимоха, — повернулся окольничий к мужику с подбитым носом. — Сказывай, что там у вас приключилось. Да только внятно сказывай! По порядку!

— Да что тут сказывать, Иван Семёнович. Разбойники на деревню наскочили нечаянно. Кого сразу порубили, кого схватили да насильничают. Мы вон насилу сбежали, да сюда на заимку и подались. Боле некуда!

— Что за разбойники? — посмурнел Чемоданов, надвинувшись на мужика.

— На откудова мне знать, Иван Семёнович? — скривился тот, понурив голову. — По всему видать, воины. Одеты не бедно, да и оружие у них доброе. На простых душегубов не похожи. Вот только лопочут не по-нашему.

— Ляхи то, боярин, — сунулся вперёд сурового вида дедок, сердито поджав губы. — Я, когда царь Иван Васильевич Ливонию воевал, в ополчении службу нёс. Навидался.

— Что ты мелешь, дед? — нахмурился окольничий. — Откуда тут полякам взяться? Где Москва, а где Речь Посполитая?!

— Так из армии Гришки Отрепьева, что к Москве идёт, — ответил я окольничему вместо старика. — К нему поляков много прибилось. Вот один из отрядов вслед за Пушкиным и Плещеевым и увязался. В Москву пока не сунулись — побоялись, а вон окрестные деревеньки пограбить, так это они завсегда рады.

— Царь-батюшка, спаси. Они там Нюшку убивают, — я оглянулся на незаметно подошедшую ко мне девочку лет шести.

— А кто такая Нюшка? — присел я перед ней на корточки.

— Так-то сестрица моя. Она хорошая! Она мне волосы расчёсывает и лепёшками завсегда делится.

Я замер, вглядываясь в эти заплаканные глаза на чумазой мордочке, смотревшие на меня с непоколебимой верой во всемогущего царя.

— Государь, нельзя нам на супостатов идти, — тихо дыхнул мне в ухо придвинувшийся Чемоданов. — На тебе даже броньки нет. Опасно. Да и времени нет совсем.

И вот как поступить? Я задумался.

С одной стороны, что мне за дело до одной подмосковной деревеньки, ставшей предвестником бедствий, только надвигающихся на Русь? Пройдёт совсем немного времени и кровь по всей стране рекой польётся. Целые города вырезаться будут, что там о деревнях говорить!

Да и я не в том положении, чтобы о спасении других думать. Самому бы ноги унести. Я ведь беглец и, в скором времени, самая разыскиваемая в стране персона. Об этом тоже забывать не стоит!

Но с другой стороны; что, вот просто так взять и удрать? Наплевать, что тут моих людей убивают и насилуют. Лишь бы шкуру свою спасти. Да, да. Именно моих! Хоть я и в бегах теперь, но царём быть ещё не перестал. Корону с меня никто не срывал, да и Лжедмитрий на царство ещё не скоро повенчается. Да и тогда с юридической точки зрения большие вопросы останутся. Если я, конечно, к тому времени ещё живой буду.

И какой же я после этого правитель, коли иноземцам позволяю безнаказанно свои деревни разорять?

Да и о пропагандистской составляющей спасения деревни забывать нельзя. Слух о том, что даже оставив Москву, невзирая на погоню, Фёдор Годунов бросился ляхов бить, русскую деревеньку грабивших, быстро по стране разойдётся. И этот слух на фоне борьбы с польскими захватчиками в будущем на мой имидж хорошо поработать может.

Ну, и наконец, просто девочку жалко. Вот как можно отказать, когда на тебя с такой надеждой и доверием смотрят? Я же тварью последней всю оставшуюся жизнь себя чувствовать буду!

— Сколько ляхов напало на деревню? — повернулся я к Тимофею.

— Примерно два десятка.

Проклятье! Многовато! Два десятка обученных солдат. А что я могу им противопоставить? Я посмотрел на Чемоданова, нашёл глазами переставших прятаться в избе Ломтя с Василием. Пятеро бойцов, если Фрола считать и чуть более десятка мужиков. Нет, по численности почти сопоставимо, но вот если на выучку воинскую посмотреть, то практически безнадёжно. Вот только выхода другого у меня нет. Не смогу я мимо пройти.

— Нужно помочь, Иван Семёнович. Нельзя ляхам русские деревеньки безнаказанно разорять! — окольничий попытался что-то возразить, но я решительно его оборвал: — Я так решил. Поляки нападения не ждут. Если внезапно навалимся, да ударим дружно, должны одолеть. Найдётся у тебя на заимке, чем мужиков вооружить?

— Найдётся, государь.

— Так доставай быстрей. Нам ещё через лес этот продираться. Как бы не вырезали ляхи всех крестьян.

***

К деревне подошли незаметно. Спрятались за деревьями, разместившись у самой кромки леса, осмотрелись.

Грабёж был в самом разгаре. Задорно горланили поляки, доносились крики женщин, громко орал связанный мужик, деловито избиваемый двумя ляхами. Рядом примостился третий, каля на костре нож. Ещё пятеро иноземцев усердно угощались, периодически черпая что-то из огромной бочки. Остальных грабителей видно не было, но судя по выкрикам и бабьему вою, они увлечённо шарились по домам.

— Пиво старостино пьют и его же и пытают, — проворчал старик, пристраивая пищаль на ветку.

План предстоящего боя, придуманный Чемодановым, был довольно прост. Залпом из пищалей сметаем сидящих у костра, быстро добиваем выживших и толпой несёмся вдоль домов, не давая остаткам отряда объединиться.

Так себе план, между нами говоря, но ничего лучшего с такими силами придумать было нельзя. Вся надежда была лишь на внезапность и ошеломление от первого залпа. Благо на заимке целых три пищали нашлось, коими и вооружили меня и Чемоданова с сыном. Ну, и Ломоть со своей пищалью к нам в компанию присоединился, да ещё Фрол где-то из личных запасов лук достал, доведя огневую мощь нашего отряда до пяти выстрелов. Остальным выдали топоры и рогатины. Такая вот сборная солянка у нас получилась.

— Фитили зажигай, — отдал приказ Чемоданов.

Это был самый опасный момент в нашем плане, могущий свести на нет наш главный козырь — внезапность. Вроде и не громко кремнем о кресало бьём, а только до врагов несколько метров всего. Услышат характерные удары-щелчки; враз разбегутся. Хорошо ещё что сами пищали заранее зарядили.

— Держите его, — каливший нож лях поднялся от костра и развернулся к избиваемому. Его мучители навалились, прижав несчастного к земле. — В последний раз спрашиваю, где гроши? — перешёл, между тем, на русский язык главный палач.

— Целься, — прошептал окольничий, припав к своему мушкету.

— Да откуда у меня гроши! — взвыл староста, извиваясь в тщетной попытке вырваться. — Вы же уже вынесли всё!

— Бей!

Жахнуло, пыхнув в лицо гарью. Я бросил пищаль и, схватив воткнутую в землю саблю, тут же рванул вперёд. Главное не дать им опомниться. Рядом хрипло взревели мужики, потрясая рогатинами.

Всех перебить мы не смогли. Рухнул прямиком в костёр несостоявшийся палач, захрипел рядом со старостой, норовя дотянуться до кровоточащей спины, один из его мучителей, схватился за торчащую из груди стрелу кто-то из выпивох. Остальные, оцепенев лишь на мгновение, потянулись за оружием.

И всё же, они немного не успели. Второго поляка, до этого державшего старосту, я зарубил сразу, наискось рубанув по искажённому страхом лицу. Тот даже нож из-за пояса толком не вытащил и, едва успев подняться, снова рухнул в траву рядом с умирающим собратом. Остальных смели мужики, буквально утыкав тела незадачливых грабителей железом.

Вот только на этом наши успехи почти сразу же и закончились. Нет, мы ещё успели ворваться в пару ближайших домов, попутно убив ещё одного ляха, увлечённо насилующего молодую крестьянку. Но основные силы поляков находились в другом конце деревни, очевидно успев обчистить всё в ближайших домах до нашего появления и теперь, выскакивая из домов, сбивались в небольшой, ощетинившийся сталью отряд.

— Вот теперь кровью и умоемся, — зло выдохнул, потрясая саблей, Чемоданов и зычно закричал: — Чего встали, мужики?! Давай в строй! А то порубят ляхи нас по одному! У кого рогатины, наперёд вставай. Ляхи хоть и не медведи, а рогатину шибко не любят!

Мужики засмеялись, оценив немудрёную шутку и, приободрившись, сбились в кучу вокруг окольничего. Вот только нормальный строй это даже отдалённо не напоминало. Не укрылось это и от наших противников.

— Это всего лишь смерды! — взревел, выйдя вперёд одетый побогаче остальных поляк, размахивая пистолем с горящим фитилём. — Порубим московитов! — вскинул он пистоль.

— Государь! — возникший рядом Ломоть, рывком потянул назад, заслоняя собой. Но целил предводитель поляков не в меня, а в окольничего. Ну, да. Хотя подрясник я снял, переодевшись в одежду что Васька носил, но на фоне Чемоданова победнее выгляжу. Вот лях в потенциального командира и выстрелил.

Резкий хлопок выстрела. Мимо. Дядька Иван воином был опытным. Не в одной сече за свою жизнь поучаствовать успел. Вот и тут, не стал пулю грудью встречать, вовремя в сторону отпрянув.

— Вперёд! — раздосадованный поляк выматерился по-польски и взмахнул саблей. — Порубим смердов!

— Ну, теперь мой черёд, паскуда, — отодвинул я в сторону Михайлу, потянув пистоль из-за пояса. — Уж я-то не промахнусь!

Выстрел, и шляхтич падает под ноги своему же отряду, несущемуся прямо на нас. А что он хотел? У меня пистоль с колесцовым замком, а не фитильный. И бой у него хороший, и осечки практически не даёт. Другое дело, что грязи боится и с зарядкой морока. Но зарядить пистоли, я ещё утром успел.

— Бей супостатов! — взревел Чемоданов, решивший воспользоваться возникшей у поляков сумятицей

— Бей! — азартно подхватили со всех сторон. — В топоры татей!

— Бей! — выкрикнул и я, бросаясь вперёд вместе с толпой. Рука, отбросив разряженный пистоль, потянулась к поясу за другим. Хоть враги по численности нам теперь и уступали, но выучкой мужиков они значительно превосходят, да и в доспех хоть и плохонький все одеты. Так хоть ещё одного перед столкновением из боя выведу. В мелких стычках каждый боец на вес золота.

Схлестнулись. Успеваю выстрелить почти в упор в дико орущего усача и тут же приняв на клинок чью-то саблю, заученным движением отвожу её в сторону и вспарываю горло невзрачному ляху с одутловатым лицом. Тот захрипел, потянувшись к лезвию пальцами. Рядом хекнул Ломоть, рубанув по голове нерасторопному противнику. Тот закрутился волчком, забрызгивая всё вокруг себя кровью. Во всё горло заголосил мужик, выронив рогатину вместе с перерубленными пальцами и тут же смолк, забулькав перебитой гортанью. С другого бока высунулся вперёд Чемоданов, отражая нацеленное мне в лицо копьецо и резко сблизившись, вгоняет в грудь копьеносцу клинок. Я, в свою очередь, вспарываю бок безусому юнцу, наметившего было, напасть на раскрывшегося окольничего сзади. И оглядываюсь вокруг, дрожа от нахлынувшего возбуждения.

Враги закончились. Яростная схватка, не успев как следует разгореться, завершилась, не продлившись, наверное, и минуты. Стоны и крики на польском и русском языках, залитые кровью трупы под ногами, и шестеро, включая меня бойцов, оставшихся на ногах.

— Как ты, государь? — тут же сунулся ко мне Чемоданов, потрясая окровавленной саблей. — Не ранен случаем?

— Бог миловал, — выдохнул я, пытаясь унять нервную дрожь, начавшую сотрясать тело. Всё-таки первый бой, как в той, так и в этой жизни. И четверых я убил собственноручно. Вернее, пока, троих. Пышноусый поляк продолжал хрипеть возле ног, зажимая руками горло. Ну, так и он теперь тоже не жилец.

— Добей, — попросил я Ивана, кивнув на него и развернувшись, согнулся в приступе внезапного рвотного позыва.

Ну, что же. Похоже я окончательно вписываюсь в этот мир. Вот уже и людей убивать научился, особыми сомнениями не терзаясь. Вживаюсь. Теперь самое главное самому раньше времени не загнуться.

Глава 4

Я стоял на берегу реки, провожая взглядом скрывшихся за холмом всадников. Вот и всё. Нет больше царя Фёдора Годунова. Сгинул где-то по дороги в Грузию. Зато вновь появился брат Фёдор, что в Самару по поручению отца игумена ездил. Мне теперь бы ещё до Боровска без приключений добраться и первую часть марлезонского балета можно считать успешно завершённой.

Ну, думается, это гораздо проще будет сделать, да и безопаснее к тому же. Разве что гораздо медленнее. Хотя, ну её к лешему, такую скорость!

Дорогу протяжённостью более чем в тысячу километров мы преодолели за девять дней. И ведь не совсем по прямой сюда добирались. Попетлять, путая следы и обходя засеки и небольшие селения, довольно серьёзно пришлось. Чуть совсем лошадей не загнали. Да что там говорить! Без сменных, что у поляков позаимствовали, загнали бы наверняка!

Вот только себе родимому замену как лошадкам сыскать, увы, нереально. В одну харю пришлось с раннего утра по поздней ночи из седла не вылазить. И хоть тело мне досталось молодое и выносливое, да и к верховой езде с малолетства приученное, к длительным конным переходам я, как оказалось, не готов.

Как итог, всё путешествие от Москвы до небольшого лесочка, что расположился на берегу Волги севернее Самары превратилось в череду отупляющей, изматывающей скачки с вкраплениями короткого отдыха на привалах без костра.

В общем, добрался я сюда можно сказать на морально-волевых. Но оно того стоило!

И погоня, пущенная вслед, так ни разу на горизонте не обозначилась, и весть, о смене власти на Москве, никого по пути не всколыхнула. Всё легче затеряться будет.

Да и не будут меня, в первое время, на Волге искать. Наверняка, погоня по кратчайшему пути на Кавказ поскакала.

Я, тяжело вздохнув, отвернулся от дороги и не спеша спустился к реке. Сунув руку, зачерпнул прохладной водицы, с наслаждением выпил.

С большим трудом подавил в себе желание искупаться ещё раз. Некогда. До сельца, где струги с купцами на ночлег встают, ещё полдня топать. Хорошо, если к вечеру добраться успею. Ближе дядька Иван подвезти не решился. Слишком оживлённо там становится. Не дай Бог, приметит кто.

А мне пересуды ни к чему. Царь Фёдор Борисович без следа сгинуть должен, словно камень в реку оброненный. Пускай дальше народ сам додумывает.

Да и моим врагам лишнюю зацепочку оставлять не стоит. Нужно, чтобы ни у кого даже сомнения не возникло, что беглый царь вниз по Волге ускакал. Поэтому Васька в царской одежде вместе с Чемодановым и Ломтём на юг и уехал. В крупные города навроде той же Самары заезжать не будут, но по небольшим селениям да крепостцам глаза местным жителям изрядно помозолят. А затем, не доезжая до Астрахани уйдут в степь и попытаются добраться до Грузии.

В Москву Чемоданову возвращаться нельзя. Там его быстро на дыбу определят. Да и вообще, на Руси ему спрятаться проблематично будет; все бояре и дети боярские на виду. Быстро вычислят и опять же в кандалах до Москвы отправят. Так что пусть уж лучше дядька Иван в Картли эти поиски переждёт; и сторонникам ЛжеДмитрия лишний довод к тому, что меня именно в Грузии искать нужно, и полезные знакомства завести попытается. С тем же Георгием Саакидзе, известным в истории как Великий Моурави, я бы на будущее задружиться совсем не отказался.

Ну, а я в Боровске пережду, потихоньку слухи о себе распуская. На Руси ещё те сказочники водятся. Если уж убитого царевича оживить смогли, то что о живом, невесть куда пропавшем царе навыдумывают? Особенно потом, когда Отрепьева на куски порвут, а страна в братоубийственную пучину рухнет.

Стоп! А ведь сегодня десятое июня! День моей смерти. Возможно, именно сейчас и должны были подойти к моему дому убийцы во главе с Молчановым и дьяком Шерефединовым, чтобы затем, то ли зарезать, то ли задушить….

Кхм. В общем, подробности меня не интересуют. Хотя нет, очень даже интересуют. Вот я в будущем при личной встрече эту сладкую парочку и расспрошу, что там у них на уме было. Ну, и с князем Мосальским заодно побеседую. Он в этом действе тоже, поучаствовать успел.

Ладно. Хватит рефлексировать! Дорогу осилит идущий.

Вздохнув, я поправил на голове скуфью и быстро зашагал вдоль реки на север. Лишь бы до ночи успеть. В постели выспаться хочу, да пожрать чего-нибудь горячего, а то Чемоданов за всё время в пути даже костра разжечь ни разу не дал. Хорошо ещё, что ночи не шибко холодные!

Так что теперь высплюсь по-людски, а заодно с людишками торговыми поговорю. Глядишь, и подвезут молодого послушника, что с самой Самары пешкодралом топает, до Нижнего Новгорода. Крюк, конечно, получится приличный, зато безопасно.

По словам дядьки Ивана, что пару раз в этих краях бывал, купцы всегда на постой в этом сельце останавливаются; отдохнуть своим людям дают. Подниматься по Волге против течения — не сахар. А если нет там никого из гостей торговых, тоже ничего страшного. Я теперь никуда не тороплюсь, так что и подождать могу.Лишь бы крыша над головой была. Ночёвками на природе я уже сыт по самое горло.

Так и шёл себе, не спеша, долгожданный отдых предвкушая. Даже песенки вполголоса начал напевать, чувствуя, как постепенно уходит прочь напряжение, что все эти дни на плечи давило.

Не так уж всё и плохо, если хорошенько поразмыслить! Смерть свою неминучую я обхитрил и от погони, пустив загонщиков по ложному следу, сумел скрыться. Теперь и пожить спокойно можно; дух перевести да по сторонам, не торопясь, оглядеться. А там ещё посмотрим, как оно обернётся!

Солнце уже начало ощутимо клониться к закату, когда я встретил Степана с Настей. Они расположились у самой воды, чуть в стороне от вольготно раскинувшего вдоль берега кустарника, вот и заметил я сидевших на травке путников лишь в последний момент, поравнявшись.

— Здравия тебе, путник, — старик неспешно поднялся и легонько поклонился, не снимая видавшего виды треуха. Одет он был очень бедно: в серые видавшие виды штаны, заправленные в онучи, да в синюю рубаху без ворота подпоясанную плетёным поясом. На ногах традиционные лапти, на голове упомянутый мною треух.

— И вам здравствовать, люди добрые, — кивнул я в ответ. — Зовут меня братом Фёдором, — представился я, вернув старику поклон. — Духовного имени, пока, не заслужил, ибо ещё не был удостоен благодати пострижения, — и перевёл взгляд на девушку.

Та тоже поклонилась и, зардевшись, начала зачем-то поправлять платок на голове.

— Меня Степаном кличут, а это Настенька, внучка моя, — степенно представился старик и гостеприимно махнул рукой на выцветший отрез ткани, аккуратно разложенный на траве. — Откушай с нами, брат Фёдор. Не побрезгуй отведать, чем Бог послал. Как раз вечеря́ть присели.

Я мазнул взглядом по двум небольшим луковицам, да разломленной надвое краюхе хлеба.

Не густо. То-то девчушка такая худая, да бледная. На таких харчах сильно не разжиреешь.

— Благодарствую, добрый человек. Не откажусь, — принял я предложение Степана. — Только не привык я с пустой ложкой к чужому столу садиться, — скидываю с плеч мешок и, присев, тяну за узелок. — Тогда уж и вы моих гостинцев отведайте.

Выкладываю на «дастархан» изрядный кусок сала, десяток варёных яиц, да полкаравая ржаного хлеба. Вроде и немудрёная еда, а только по всему видать, мои собеседники и к такой не сильно приучены. Вон как глазами зыркают.

— Экое изобилие, — не выдержав, выдохнул Степан.

— Что Бог послал, — усмехнулся я, нарезая сало и, быстро прочитав молитву, кивнул на выложенную снедь. — Угощайтесь.

Дважды просить не пришлось. И если Степан, соблюдая приличия, ещё пытался есть степенно, то Настя набросилась на еду словно коршун на зазевавшегося зайца, только зубы заклацали.

Я же, не спеша, пережёвывая кусочек сала, незаметно присмотрелся к девчушке. Сколько ей? Лет четырнадцать, от силы пятнадцать. А по всему видать, горюшка хлебнуть уже успела.

Да, батенька. Тут тебе не двадцать первый век. Люди живут очень бедно, зачастую просто выживая. День прожил, и слава Богу, сытым спать лёг, уже счастье, а коли пару монет заработать удалось, то вообще — местный Крез.

Вот, пожалуй, и положительный момент в том, что я на первых порах престола лишился. Хоть своими глазами посмотрю, как простой народ живёт. С самого низа посмотрю, без прикрас и показухи. Может тогда получше понимать буду, когда к власти вернусь, что для этих людей сделать можно будет.

Когда Степан наелся, завязался неспешный разговор.

— Мы с внучкой с Самары идём, — разоткровенничался старик. — В пригороде жили, в сельце рыбацком. Как раз рыбой сынок мой и промышлял, — решил пояснить он мне. — Жили не богато, но на прокорм хватало. Волга — река щедрая, кто с неё кормится, с голоду не помрёт. И на стол всегда есть что положить, и деньгу какую-нито, купцам рыбу продавая, заработать можно. Да только на нашу беду забрала Волга-матушка моего Васятку. Перед самой зимой забрала. Зиму ещё кое-как пережили, старые припасы подъедая. А по весне совсем худо стало. Мне старику рыбацкий промысел не по плечу теперь. В артель не возьмут, а что сам поймаю, даже подати заплатить не хватает. Ещё одну зиму нипочём бы не пережить. Вот и бредём, теперича, с внучкой до города Казани.

— А в Казани что?

— Так сынок мой второй там живёт, Мишаня, — оживился Степан. — В большие люди выбился, лавку скобяную открыл. Богато живёт! Чай не оставит в беде дочку братину, приютит. Мне бы только довести её, а там и помереть можно.

— Не нужно помирать, дедушка! — вскинулась, скромно помалкивающая до этого, девушка.

— Может, и не помру, — согласился с ней Степан, пряча улыбку в седых усах. — Тут уж как Бог даст.

До сельца решили идти вместе. Тем более, что Степан, бывавший прежде в этих краях, утверждал, что оно уже совсем недалеко. Ну, а там, решил я для себя, пристрою своих спутников в струг к какому-нибудь купцу, плывущему в Казань. Слава Богу, небольшую горсть полушек мне дядька Иван в кожаный кошель сунул. Может деньги и невеликие, но, и самому до Боровска добраться, и проезд Семёна с Настей до Казани оплатить, хватит. Если не шиковать, конечно. А шиковать я и так не собираюсь. Мне по неприметней сейчас быть нужно.

Татарский отряд выскочил из-за холмов неожиданно. Я в первый миг даже собственным глазам не поверил.

Откуда бы им тут взяться? Слишком далеко они от шляхов, по которым обычно набеги совершают, забрались.

— Настюха! В реку сигай! Живо!!!

Степан, толкнув девушку в сторону Волги, развернулся, выдернув из-за пазухи кистень. Я пристроился рядом, потянув нож и мысленно матерясь.

Что же так не везёт-то, а? Немного же совсем не дошли! Судя по словам Степана, не более версты до сельца оставалось! Там бы, глядишь, и отбились!

Очень хотелось броситься вслед за Настёной к реке. Если и был шанс спастись, то только там. В воду вслед за беглецами степняки не сунутся. И из лука вслед стрелять, вряд ли будут. Смысла просто нет. Ну, утону я, и дальше что? Навару никакого, а стрела ещё пригодиться может. Пока в родные степи не вернёшься, запасы не пополнишь!

Вот только как-то не привык я женщин в беде бросать, да за их спинами прятаться. Не так меня в той, прошлой жизни воспитывали. Так что даже если бы и спасся, потом всю жизнь как оплёванный ходил. Да и поздно уже. Татары, заметив путников, тут же взяли в галоп, резко сокращая дистанцию. Четверо окружили нас со Степаном, пятый, обогнув, поскакал вслед за Настей, раскручивая аркан над головой.

— Вот и всё, брат Фёдор, — закрутился старик, отмахиваясь кистенём от наседающих всадников. — Смертушка моя пришла. Сейчас не срубят, так потом горло перережут. Им старики в полон не нужны. Помолись за меня, коли в живых будешь.

Я не ответил, резко отпрянув в сторону. Петля хлёстко ударила по плечу, не достигнув цели. Тут же бросаюсь вперёд, в надежде добраться до ближайшего врага, но тот ловко кинул коня в бок, уходя с траектории.

Степняки засмеялись, весело комментируя мою попытку.

Играют, суки! Весело им, тварям! Эх! Хоть бы одного достать перед смертью!

Об том, чтобы сдаться, я даже не помышлял. Знаем, наслышаны! Что может быть хуже участи раба? Когда ты превращаешься из человека в живую вещь? Твои желания, чувства, надежды с этой минуты ничего не значат. Скажут козликом заблеять, и заблеешь, никуда не денешься! Методы принуждения тут веками отработаны.

Отчаянно закричала за спиной Настя.

— Настёна! — крутанулся было за моей спиной Степан и осёкся, с громким стоном заваливаясь на землю. Нависший над ним степняк весело оскалился, крутя в руках окровавленную саблю.

— Ах ты ж, сволота!

В глазах потемнело от накатившей ярости и я, не раздумывая, метнул в его сторону нож. Резко, одной кистью, почти без замаха. Лошадь, всхрапнув, прянула в сторону, унося схватившегося за горло степняка. А я уже падаю рядом со Степаном, вновь уходя от брошенного аркана, вырываю из скребущей траву руки кистень, распрямляюсь и успеваю заметить натянутый лук в руках одного из врагов. Резкий удар в грудь буквально вышиб дух, сзади кто-то навалился, опрокидывая на землю и, в следующий миг, я потерял сознание.

***

Отчаянный, полный животной боли крик немилосердно стеганут по ушам, прорвавшись сквозь липкую пелену беспамятства. А следом вернулась боль, окончательно заставив прийти в себя.

Я с трудом разлепил запорошенные песком веки, с силой выдавил на подбородок густой красноватый комок слизи и дёрнулся, попытавшись смахнуть это безобразие с лица.

Осуществить данную задумку у меня не вышло; связанные за спиной руки помешали. А вот боль, с готовностью откликнувшись на резкое движение, значительно усилилась.

Не выдержав, я громко застонал. Надо мной тут же склонилась Настя, заботливо обтерев лицо какой-то тканью.

— Кажись, послушник очнулся, — рядом с девочкой появился мужик, тряся всклокоченной рыжеватой бородкой. — Как ты? Я уж думал, не очнёшься.

— Воды, — прохрипел я в ответ сквозь стиснутые зубы. В этот момент невидимый мной мученик взвыл как-то по-особенному, умудрившись вложить в голос столько муки, что я на миг даже о собственной боли забыл. — Кто же там кричит-то так, а?

— Неоткуда здесь воде взяться, — безрадостно вздохнул рыжебородый. Настя энергично закивала, подтверждая, что мужик не врёт. — Не до нас покуда басурманам. Вот струг купеческий дограбят, тогда перед дорогой, может, и напоят. Кого водой, а кого и собственной кровушкой. А кричит купчина заезжий. Ногаи его насчёт схоронки пытают, что в струге запрятана. А после, глядишь, и наш черёд настанет.

— Я хотела у них попросить, дядечка, да только прогнали они меня, — высунулась вперёд Настя. Личико осунувшееся, опухшее от слёз, но держится, не истерит понапрасну. А что я хотел? Времена на дворе жестокие, народ тут сызмальства ко всему привычный. Боюсь, что и мне настала пора привыкать.

— Не мели, чего не знаешь, Силантий, — подсел ко мне с другой стороны парень чуть старше двадцати лет. Под глазом лилово багровел синяк, губа у самого края рассечена, рубаха, надорванная у ворота, но смотрит дерзко, с лёгким вызовом в серых глазах. — Ногаям нас голодом или жаждой морить не с руки. Впереди нелёгкий путь через степь предстоит. Да ещё с поспешанием! И так, к концу пути, половина полоняников своими костьми землю устелет. А если не напоить…. Хотя, — мотнул он стриженной головой, — в этот раз мы для степняков добыча не главная. Могут и глотки всем перерезать, если воевода самарский прижимать начнёт. Им главное товар, что со струга купеческого сняли, уберечь. За ним и шли.

Вопль купца пресёкся, словно захлебнувшись собственным криком, и перешёл в невнятный хрип: страшный, шипящий, с надрывом.

— Кончится скоро торговый гость, Илья Степанович Руковишников. Отмучится, — тяжело вздохнул парень. — И не перекрестишься даже. Ты бы помолился за него, брат послушник. Хоть постриг ещё не принял, а всё же человек божий.

— Так отдал бы им он эту захоронку, — с трудом выдавил я и попытался хоть как-то приподняться. — Стоит ли его добро того, чтобы муку такую принимать?

— Так нет никакой захоронки, — пожали плечами в ответ. — Он может, и рад бы отдать, да нечего.

— Эва как, — судя по шуму за спиной, к нам подполз ещё кто-то. — А ты откуда знаешь?

— Так я при том струге в охране воинской был, — охотно начал объяснять мой сосед. — Меня Илейкой кличут. Казак я с Терека. Мы с хлопцами в Астрахань заглянули, расторговаться товаром, что с похода взяли, так там нас Руковишников в охрану и подрядил на свою голову. Он с самой Персии вертался, товар знатный вёз. Вот его опаска и взяла.

— А почему на свою голову? — поинтересовался Силантий.

— Да с нами Арипка был. Ногай беглый, что пару лет назад на Терек от своего мурзы сбежал. Вот он, пёс продажный, о богатом товаре ногаям знать и дал. И уже тут на торжище как-то своих упредил, да ворота в село открыл. То я сам увидел. Да только сделать ничего не успел. Налетели нехристи!

— А разве среди казаков мусульмане есть? — боль в груди немного утихла и я решил принять участие в разговоре.

— Так кого только нет, — усмехнулся Илейко. — И мусульмане, и католики, и даже евреи. Терек всем беглым людишкам защиту даёт. Ты лучше скажи, за что тебя ногаи так изувечили? Ты молод и довольно смазлив. Они таких берегут и просто так не калечат. В Кафе за такого невольника хорошую деньгу получить можно.

— Я убил одного из них.

— Ишь ты. А послушник то шустёр! — хмыкнули из-за спины. — Это чем же ты его убил?

Отвечать на вопрос я не стал. Какая разница, чем убил? Главное, что убил. Метать ножи дядька Иван наследника престола хорошо обучил. Да только, что теперь в этом проку? Это же надо было так попасть? Сам себя перехитрил, называется!

Мда. Такого быстрого спуска по социальной лестнице, пожалуй, не один попаданец, о которых я в прошлой жизни любил книжки почитывать, продемонстрировать не смог. Десять дней назад, я ещё был царём, затем трансформировался пусть и в знатного, но беглеца, сегодня утром опустился до простого послушника, а к вечеру уже превратился в полоняника, с прекрасной перспективой закончить свою жизнь рабом. И это ещё если повезёт! Смерть по дороге в ногайские степи пока никто не отменял!

— Теперь понятно, отчего тебе бока намяли, — словно прочитав мои мысли, прервал затянувшееся молчание Илейко. — Тут главное, чтобы внутри ничего не отшибли и кости целы остались. Иначе не выдержишь, в дороге сгинешь.

— А почему они так далеко на север ушли? — поинтересовался я, наблюдая за суетящимися кочевниками. Судя по всему, разгрузку судна они уже закончили и сейчас торопливо увязывали тюки на спинах лошадей. — Неужели раньше нельзя было напасть: у Астрахани или Царицына?

— А как они там нападут? — упрямо помотал головой Илейко. — Мы там с опаской шли. Сторожились. Да и казачки городовые с детьми боярскими всегда на стороже. Разъезды густо бредут. А здесь, ни ногаев, ни татар считай со времён астраханского похода не было. Вот и перестали сторожиться на свою головушку.

Крики купца окончательно смолкли. Ногаи громко загалдели между собой, очевидно выражая своё недовольство ненайденной захоронкой.

— Отмучился, раб божий, — мрачно изрёк Силантий, уронив голову себе на грудь. Я зашептал вполголоса молитву. Пусть нисколько не священник, да и в Бога, откровенно говоря, не очень-то верю, но пусть будет. Так оно правильнее просто. Всё-таки человек умер, не собака какая-нибудь, да и из образа выходить, я пока не хочу.

Посовещавшись, ногаи направились к нам.

— Ой, дядечька! Страшно-то как! — прильнула ко мне Настенька.

— Не бойся. Тебя не тронут, — попытался я успокоить её. А что я ещё могу для девушки сделать? Защитить даже себя не могу. Вот возьмутся они сейчас за меня в отместку за убитого товарища и сдохну, вопя и плача, как тот купец. Может, зря я сбежал? Там бы хоть умер как царь, с гордо поднятой головой. — У купца они мошну требовали, а с тебя что взять?

— Ну, взять то с неё есть что, — хмыкнул в ответ Илейко — Но тут ты прав. Не тронут они молодуху. За неё тогда хорошую цену никто не даст.

Хоть пытали купца ногаи недалеко от нас, там и пяти десятков шагов не наберётся, к нам они подъехали на конях. Окружили собранных в кучу пленников, покружили вокруг для порядку.

В глаза сразу бросился ещё не старый, плотно сложенной степняк на вороном коне. По всему видать не рядовой воин. Если остальные ногаи были одеты довольно просто, в основном в овчинные тулупы вывернутые шерстью наружу, а не внутрь (как на Руси водилось), наброшенные на красные или голубые холщовые рубахи, то этот щеголял пусть и в слегка покорёженной, но кольчуге. Да и на коне было настоящее седло надето, а не попоны или овечьи шкуры. В руке сабля, за поясом неизменные для степняков плеть и нож, к седлу приторочены мешок, аркан и пучок сыромятных ремней для вязания пленных.

Предводитель окинул нас цепким взглядом и что-то коротко рявкнул, грозно насупив брови.

Ногаи начали шустро выдёргивать людей из толпы и, ставя по трое, связывали друг с другом верёвками, соединяя полоняников друг с другом. Я попал в одну тройку с Силантием и Илейкой

— Так-то зачем? — удивился я. — Мы же мешать друг другу будем. Кто-то быстрее идёт, а кто-то отставать начнёт.

— Отставать нельзя, — не согласился Илейко. — Кто отставать начнёт, тому сразу горло перережут. Пока силы есть, наравне с другими держись. А в этот раз они нас сильнее обычного гнать будут, — мрачно добавил он.

— Почто так думаешь? — нахмурился Силантий.

— Так далеко они забрались. Перехватить на обратном пути могут. Так что уходить изо всех сил будут. Тем боле, что мы для них довесок к товару купеческому. Добыча уж больно богатая. Не даром, они даже заводных коней под тюки нагрузили. Когда такое бывало? Так что нас совсем жалеть не будут. Сколько доведут, столько доведут.

Я лишь вздохнул. настраиваясь на нелёгкий путь.

Глава 5

Набеги кочевников издревне были бичом для русского народа, жившего по соседству со Степью. Хазары, печенеги, половцы, монголы — Степь никогда не бывала пустой и стоило нашим предкам избавиться от одной напасти, как на смену ей приходила другая.

С взятием Иваном Грозным Казани и Астрахани, Русь сумела обезопасить свои границы с Востока. Степь начала покоряться.

Но на Юге ещё оставалось Крымское ханство — последний осколок некогда грозной Золотой орды. Последний, но от этого ещё более страшный и беспощадный.

Сколько людей было угнано в рабство за те века, что просуществовало Крымское ханство? Сколько убито во время набегов? Сколько умерло по дороге в Крым? Мы до сих пор не знаем точных цифр. Сотни тысяч, наверное. И вот судьбу такого вот полоняника на своей шкуре довелось примерить и мне.

Поначалу я успевал без труда. Всё-таки перед ногаями стояла задача, как можно больше пленников довести до родных степей живыми. Зачем тогда и поход затевать, коли весь полон по степи костьми ляжет? Но и спешили они при этом изрядно. До низовьев Дона далеко, силы большой за ними не было, а значит, погони они опасались довольно сильно. От того и темп задали на пределе человеческих возможностей. То есть заставили нас почти бежать, активно подбадривая всех участников «похода» ударами плетей.

Ближе к ночи, я почти выдохся. Ноги всё больше наливались непомерной тяжестью, подрясник на спине взопрел, прилипнув к спине, в боку ощутимо закололо.

— Этак мы до степи не выдюжим, — словно читая мои мысли, повернул голову Силантий.

— Выдюжим, — упрямо повёл головой Илейко. — До ночи недалече, вот они и лютуют. Знают, что на ночёвку скоро вставать, вот и торопятся от Волги как можно дальше уйти. А нам главное первые деньки продержаться. Как поймут нехристи, что погоня отстала, так потише пойдут. Им без полона набег не в радость будет.

Предсказания казака сбылись. С наступлением сумерек степняки, согнав нас в кучу, повалили на траву и начали шустро связывать ноги.

— Дайте хоть по нужде сходить, ироды! — возмутился было Силантий, и тут же болезненно охнул, схлопотав плетью по спине.

— В порты мочись, — невесело хмыкнул казак, пытаясь расположиться поудобнее.

— Так мне по-большому припёрло!

— А коли по-большому, то до утра терпи. Раньше не пустят.

Силантий горестно застонал. Я лишь хмыкнул, радуясь про себя, что, пока, таких проблем не испытываю.

— Как ты, дядечька? — ко мне подползла Настя. Ей ногаи ноги вязать не стали, сохранив возможность хоть какого-то манёвра.

— Да что со мной сделается? — покосился я на девчонку. Судя по всему, рядом со мной решила Настёна держаться. После смерти деда, я тут для неё самый родной человек. Как-никак почти полдня вместе пыль на дороге месили. И что самое поганое, и я к ней привязываться начинаю. А это очень плохо, ведь помочь девушке я практически ничем не смогу. Только, расстройство одно. — Утомилась?

— Я привычная, — Настя потупилась и с трудом выдавила: — Можно я рядом прилягу, дядечька? Боязно мне одной.

— Ложись, — разрешил я, подавляя тяжкий вздох. — И спи, давай. Завтра силы понадобятся. Дорога нам предстоит дальняя.

Настя уснула быстро, почти мгновенно, едва положив голову на траву. Рядом захрапел Силантий. Его поддержали другие. Да и ногаи, напоив коней, и немного погорланив промеж себя, вскоре угомонились. Оно и понятно. В эту эпоху люди привыкли одним днём жить. И коль выдалась возможность поспать, то спят, оставив все накопившиеся проблемы дню завтрашнему.

А вот ко мне сон не шёл. Мысли вновь и вновь возвращались к той безнадёжной ситуации, в которую я попал. Должен же быть выход! Может попробовать сбежать, пока далеко от Волги не ушли? Мне бы только до неё добраться, а там!

Я пошевелил руками, пытаясь понять, насколько прочны путы. Нет. Туго затянуто. Без ножа самому развязаться и думать нечего.

— От них так просто не сбежишь. Сам видишь, вязать умеют, — тихо прошептал мне прямо в ухо Илейко, заставив вздрогнуть от неожиданности. — Да и наблюдают за нами всё время. Ты не гляди, что вроде рядом нет никого. Только дёрнись в сторону, враз появятся. Да и не уйдёшь ты в степи далеко, если даже сбежать сможешь. Искать беглецов эти шакалы навострились. Ты пеший, они на коне. Догонят. А как догонят, то считай всё, не жилец.

— Убьют?

— Не, сразу не убьют. Обратно пригонят, а тут уж как их старшой решит. Может кишки выпустят, чтобы другим неповадно было. А может, засекут до полусмерти, а потом дальше вместе со всеми погонят. Вот только, надолго ли тебя тогда хватит? И полдня не пройдёт, как отставать начнёшь, и тебе глотку перережут. Хотя, — Илейко сделал паузу, задумавшись, — Слышал я о таких, что выдерживали. Но сам не видел, врать не буду.

— И что ты предлагаешь? Покорно в рабство идти. Словно телок на бойню?

— Не! — задорно хмыкнул в ответ казак. — Бежать, конечно, нужно. Но не сейчас, а когда к низовью Дона спустимся. Ногаи к тому времени успокоятся, в безопасности себя почувствуют и за нами не так внимательно следить будут. Вот там и побежим. Оттуда до казацских становищ недалече будет. А пока спать давай. До Низовья ещё дойти надо!

Нас подняли ранним утром. Солнце над горизонтом ещё не показалось, лишь только обозначив своё появление, окрасив бледным багрянцем восток.

Развязали, позволив облегчиться (причём нужду пришлось справлять тут же, на виду у женщин и детей), затем хмурый, пожилой ногай досыта напоил пленников, и сунул по куску обугленного, сочащегося кровью мяса.

Давясь, всё же прожёвываю свой кусок. Голодный я точно далеко не уйду. Остальные едят не менее тщательно, мрачно поглядывая в сторону седлающих коней степняков.

— Воды не жалеют, — жуя, заметил Илейко. — По всему видать знают, где запасы можно пополнить.

— А верёвки даже на ночь так и не сняли, ироды, — не преминул пожаловаться ему Силантий. — Я уже ног почти не чувствую.

— Ничего. Расходишься, — убеждённо возразил казак. — На следующую ночь вязать не будут. Тут просто Волга рядом была. Вот они и стереглись, кабы кто к ней не утёк.

Нас грубо подняли на ноги, повторив процедуру привязывания друг к другу. Я подсуетился, вновь попав в тройку с Илейкой и Силантием. Какие-никакие, а всё знакомцы. Да и слова казака о грядущем побеге из головы не шли.

Илейко, по всему видать, несмотря на относительную молодость, человек бывалый и знает, что здесь почём. С таким, шансов сбежать, да и просто выжить, побольше будет. А, значит, возле нужно држаться. Рядом пристроилась Настя. Девочке, в отличие от мужиков, руки в этот раз связали впереди, привязав другой конец к моему поясу.

И начался затяжной, изнуряющий марафон под палящим солнцем. Ноги вновь постепенно наливаются свинцом, а лицо заливает потом. Мне оставалось только радоваться, что в наследство от прежнего носителя досталось молодое, здоровое тело. Многим было ещё тяжелее. Люди всё чаще спотыкались, слышался свист плетей, болезненные вскрики истязаемых.

Днём сделали короткий привал у небольшого ручья. Ногаи спешившись, подвели к нему коней. Затем напоили и нас, вновь сунув прямо в рот по небольшому куску мяса.

— Хоть бы получше поджарили, нехристи, — не выдержал я в этот раз, давясь сырыми прожилками. — Словно зверей диких кормят.

— Это ещё ничего, — не согласился со мной Илейко, тщательно прожёвывая свой кусок. — Вот кончится у них свежатина, что в селе забили, начнут тухлятиной кормить. Вот тогда взвоешь!

К вечеру двоих полоняников ногаи убили. Просто перерезали бедолагам горло и, отвязав от спутников, так и оставили валяться в траве на радость воронам. Я дошёл с трудом и, как только отвязали от шеста, рухнул бессильно на траву.

На этот раз руки нам развязали, выразительно при этом проведя кинжалом возле горла. Мол, если что, церемониться не будут. Затем напоили, но уже не вдоволь. Видимо на завтра никаких водоёмов степняки встретить не планировали. Я заставил себя сжевать свою порцию и вытянулся на траве, тяжело дыша. Прежние мысли о побеге казались теперь наивными. Какой побег? Далеко ли я уползу, когда сил практически не осталось?

Впрочем, остальные выглядели ненамного лучше: потухшие глаза, прерывистое дыхание, осунувшиеся лица. Ускоренный марш, затеянный степняками, полностью вымотал людей, лишив почти всех сил.

— Завтра полегче должно быть, — не потерял оптимизма Илейко, растирая руки. — Погони вроде не видать. То ли сбились со следа, то ли и гнаться не стали. Убыток не велик. Сельцо малое разорили, да несколько десятков людишек угнали. Воевода может и рукой махнуть. Прибытку, даже если и догонит, почти никакого. Морока одна!

— А купец? Товар его? — повернулся я к казаку, растянувшись на траве. Какое это оказывается блаженство — просто лежать, ничего не делая!

— А что ему купец? На то и купец, что к риску готов быть должен. Да и не сильно он товаром в Самаре хвастался. Для Казани берёг.

— Хоть руки развязали, — тяжко вздохнул Силантий. — Затекли совсем.

На мужика было жалко смотреть. Лицо синюшнее, опухшее, в глазах кровяные жилки. Все признаки предынфарктного состояния, между нами говоря. Мне ли не знать? Сам в прошлой жизни, что это такое, на собственной шкуре испробовал. Вот только тут доктора никто не вызовет. И отлежаться не дадут. Тут в лечении только один метод практикуется — ножом по горлу.

— Ты это, Силантий, — состояние мужика не укрылось и от Илейки. — Завтра, когда ногаи вязать начнут, промеж нас с братом Фёдором вставай, а не с краю. Ежели что, подмогнём немного. Только уж и ты не плошай. На своей хребтине мы тебя далеко не унесём. И сил не хватит, и ногаи не дадут. Как увидят, что тащим, враз глотку резать полезут, — казак повернулся ко мне и спросил: — Ну что, подмогнём товарищу, брат Фёдор?

— Подмогнём, — не стал отнекиваться я. — Господь заповедовал, всегда, ближнему своему, в беду попавшему, помогать.

Сказал, а сам задумался, искоса посматривая на казака. Очень я не люблю, когда чего-то не понимаю. Это мешает просчитать ситуацию и принять верное решение. Но вот что за человек Илейко, я, пока, до конца не понимал.

Нет. Что хитрован он ещё тот, это сразу понятно. По всему видно: человек себе на уме, с какого конца булку с маслом в рот совать, знает и про выгоду свою не забывает. А с другой стороны, вот Силантию помочь собрался. Ведь не может не понимать, что тот обречён. Не дойти Силантию, нипочём не дойти. И помогать ему — это только уменьшать свои шансы на выживание.

Ладно. Поживём — увидим. Нам ещё долго с ним по степи бок о бок топать. Надеюсь, что долго. Ничто так не проясняет натуру человека, как борьба на грани выживания.

Утром одного полонянина не досчитались. Мы ещё спали, когда в стане ногаев возникло оживление: звякало оружие, недовольно всхрапывали кони, хрипло переругивались на своём степняки. А затем несколько почти неразличимых на фоне догорающего костра теней скрылись вдали, погоняя коней.

— А ты говорил, что бежать бесполезно, — заметил я казаку, смотря им вслед. — Видишь. Удрал кто-то!

— Удрал, — согласился со мной Илейко и с горечью добавил: — Вот только далеко ли уйдёт? Дали страдальцу в степь отбежать, да вслед и пустились.

— Неужто, специально отпустили? — охнул сбоку Силантий. — Это зачем же? Одна морока беглецов по степи искать.

— А вот скоро увидишь, зачем, — обнадёжил мужика казак. — Дай только вернуться.

Вернулись степняки быстро и тут же направились к нам.

— Мне страшно, дядечка, — придвинулась ко мне Настя.

— Нам с тобой пока нечего бояться, родная моя, — постарался я успокоить её, косясь на привязанного к одной из лошадей пленника и уже примерно догадываясь, что задумали свершить ногаи. — А вот кому-то сейчас тяжко придётся.

Вперёд выехал знакомый хмурый бей в покорёженном доспехе. Не спеша окинул нас взглядом, покосился на понурого беглеца, и хищно оскалился, обнажив крепкие, крупные зубы.

Небрежный взмах руки и на пленника накинулось сразу несколько кочевников с обнажёнными ножами, повалив на землю.

— Помолись за меня, отче! — отчаянно донеслось до меня из-под кучи тел. — За Тимоху Лутаря помолись! Ыааа!!!

В сменившем крик вопле было столько боли, что даже живущие не в самое гуманное время мужики сжались, втянув в головы плечи. Несколько женщин заплакали: горько, жалобно, тихо.

— АААА!!! — никак не желал смолкать крик, выворачивая душу наизнанку.

— Тимоша! — девушка возрастом чуть старше Насти с такой силой рванулась в сторону ногаев, что проволокла пару метров вцепившегося в неё мужика. Тот, с трудом справившись, попятился назад, оттаскивая извивающуюся женщину.

— Куда прёшь, дура?! Охолони! Не поможешь ты ему ничем! Сама только голову сложишь, да нас под расправу подведёшь!

— Пусти, ирод! — зарыдала та, безвольно повисая на руках.

— Суки, — выдавил я из себя, чувствуя, как несмываемой волной поднимется бессильная ярость. — Нет, просто убить. Покуражиться им надо.

Рядом горько зарыдала Настя. Вот ведь. Когда деда убивали, крепилась, а тут прорвало.

— Ты бы потише буянил, — толкнул меня в бок Илейко. — А то, не ровен час, и до тебя доберутся. Вон как их старшой в твою сторону зыркает. Ему сейчас застращать полоняников надо, чтобы в дороге покорнее были и о побеге даже не мыслили. Может и тебя заодно порешить. Им что мирянин, что послушник, всё едино. Одно слово — нехристи.

— Зыркает, говоришь?

Я развернулся в сторону вожака ногаев и встретился с ним глазами. Нескрываемая насмешка, замешанная на презрении в прищуренных серых глазах, взбесила ещё больше, заставляя терять остатки осторожности.

С вызовом, не отводя глаз, я начал читать молитву: громко, перекрывая плач и бормотание мужиков.

— Что же ты делаешь, монах? — забывшись от волнения, Илейко возвёл меня в так и не полученный мною сан. — Глаза хотя бы опусти! Может и не тронет тогда. Молитвы читать, они нам не запрещают.

Между тем, крики несчастного, наконец, смолкли, захлебнувшись в кровавом бульканье. Степняки поднялись с травы, раздались в стороны, посмеиваясь и оживлённо переговариваясь между собой.

И я запнулся на полуслове, отшатнувшись от жуткого зрелища. По толпе пронёсся приглушённый, почти материальный стон, острым краем резанув по самой душе. Таким же острым, что и ножи, которыми заживо выпотрошили несчастного Тимоху.

— Твари, — выдавил я из себя, вновь подняв глаза на командира ногаев. — Ну, ничего. Я твою рожу на всю жизнь теперь запомню. Бог даст, свидимся.

Тот лишь задорно рассмеялся, махнув рукой. И вновь продолжилась моя дорога в рабство: тяжёлая, выматывающая все силы, замешанная на крови и страданиях.

Вечером на привале, вместо мяса дали чёрствые, твёрдые как камень лепёшки. Всем, кроме меня.

— Это тебе от их старшого весточка, — хмыкнул Илейко, усердно работая челюстями. — За то, что норов свой показал. Тебя теперь через раз кормить будут, да и водой иногда обнести могут. Так что, до конца пути навряд ли дотянешь, — резюмировал он, дожёвывая свой кусок.

Я промолчал, сам уже жалея о своей несдержанности.

И чего на меня нашло? Зачем на рожон полез? Ясно же, что кроме неприятностей, ничего от моей выходки ожидать не приходится. И то, что меня только с лепёшкой прокинут, то, считай, очень сильно повезло. Как бы у этой истории, и впрямь, продолжение не случилось. Бей строптивого уруского священника наверняка на заметочку взял.

Ладно. Что сделано, того обратно не вернёшь. Но на будущее, нужно себя в руках научиться держать. Строптивые здесь долго не живут.

— Возьми мою лепёшку, дядечька, — ткнулась ко мне Настя. — Я не голодная, покамест.

Ага, не голодная! А сама с этого лепёшки глаз не сводит. Отказываюсь. Нет. Так-то я себя особо хорошим человеком никогда не считал. Жизнь она штука полосатая. Были в ней и поступки, которыми гордится не приходится. Но не сволочь же я последняя, чтобы у голодной девчонки последний кусок отнимать?

Ничего. У меня, вопреки прогнозам Илейки, надежда дойти есть. Всё-таки тело мне от реципиента досталось молодое, здоровое, сильное. И что немаловажно, на данный момент, не измождённое. Даже во время бешеной скачки из Москвы, питались мы регулярно и сытно. Небольшой жировой запасец имеется. Я бы и лепёшку эту с трудом проглотил, да и сейчас особого голода не испытываю. В такую жару больше пить тянет, а не жрать.

И вот тут глядя, как Настя дожёвывает, стыдливо пряча глаза, свой кусок, я впервые твёрдо решил выжить. И не только выжить, но и вернуть себе трон. Назло всем. Вопреки всему.

Рабством меня испугать решили? Так рабство не могила! Сбегу. Непременно сбегу и вернусь. А как вернусь, то сделаю всё, что будет в моих силах, чтобы не ходили больше такие вот Настеньки через всю Степь с верёвкой на шее. Понимаю, что сделать это будет не легко. Если тех же ногаев довольно скоро приструнят, то Крымское ханство ещё полтора века кровь из Руси сосать будет. В той прошлой истории. Но теперь история другая.

Главное выжить. Непременно выжить.

А утром выяснилось, что ещё один полонянин совершил побег. И судя по поведению степняков, побег на этот раз вышел ими не контролируемый. Зло защёлкали плети, вымещая на нас закипевшую злобу, и два всадника спешно прянули куда-то в сторону.

— Может, уйдёт, — посмотрел я им вслед, от всей души желая беглецу удачи.

— Навряд ли, — вздохнул в ответ Илейко. — Степь тут ровная, да и трава в полную силу ещё не поднялась. Толком и укрыться негде. Найдут, проклятые.

— А он ещё и ногу подволакивал, — нехотя пробурчал Силантий. — Дурость это, с такой ногой убегать.

— Видел, как он сбежал? — повернулся я к рыбаку.

Тот промолчал, лишь тяжело вздохнув в ответ

Беглеца вернули к полудню, как раз к тому моменту, когда ногаи устроили привал. Русоволосый юноша примерно моих лет, был раздет до пояса и весь иссечён плетьми. Тело, грудь, спина, лицо: всё это представляло собой сплошной кровавый рубец. Один глаз закрыт. То ли вытек, то ли просто заплыл.

— Дядька Илейко, а они его тоже живым резать будут? — побледнела Настя, прижавшись ко мне.

— Не, — покачал тот головой, разглядывая пленника. — Для него они что-нибудь похуже придумают. Им запугать нас надо посильнее. Чтобы и в мыслях о побеге думать не смели. Тогда им в дороге гораздо проще будет. Слышь, брат Фёдор, — развернулся он ко мне. — Ты в этот раз потише будь. Помочь, всё равно не поможешь, а сгинуть вместе с ним запросто можешь.

— Да куда уж хуже? — пропыхтел Силантий, очевидно вспомнив о прошлой расправе.

— Есть куда, — отрезал казак, раздражённо поведя плечами. — Его счастье, что торопятся они. На выдумку ногаи сильны. Так запытать могут, что света белого невзвидишь!

Илейко оказался прав.

— Я вижу, одного урока вам мало, — снизошёл на этот раз бей до разговора с полонянами. — Ну что же, я преподам ещё один. Кудай, — повернулся он к нашему «повару».

Четверо дюжих степняков повалили юноша на землю, навалившись на руки и ноги, остальные окружили нас, выразительно помахивая плетьми. Кудай, потянув из-за пояса кинжал, склонился над жертвой, скалясь в зловещей ухмылке.

— Не надо! Христом богом молю! Не надо! А!!!

Железо вспороло живот, вываливая наружу кишки, крики сменились отчаянными воплями. Ногай ухватился за жуткий отросток и вскочил на коня, несчастного рывком поставили на ноги и отпустили.

— Мамочка родная!!! — юноша, рыдая и покачиваясь на нетвёрдых ногах, зажал руками живот, прижимая вываливающийся ливер. — Вот и смертушка моя пришла!!!

— Нэт! Ящё нэ прышла! — коверкая слова, засмеялся палач и стронув коня с места, весело крикнул: — Нэ отставай, урус!

— Господи, прими к себе раба твоего, Михайлу, — выдохнул кто-то из толпы, не сводящей глаз с удаляющейся жуткой пары: страшного ногая на коне, сжимающему в руке конец всё удлиняющейся темно-бурой ленты и рыдающего рыбака, изо всех сил пытающегося не отстать от набирающей ход лошади.

— И с каждым так будет, кто бежать удумает! — прорычал в толпу бей, рубанув саблей по воздуху. — Чего встали?! Давайте, догоняйте сотоварища своего!

И вновь защёлкали плети, понукая невольников в дорогу.

— Вот так-то оно, от ногаев бегать! — горько посетовал бредущий передо мной мужик в разодранной почти пополам рубахе. — Лучше уж горло под нож подставить, чем так!

— А мы всё едино сбежим, — зло прошептал мне одними губами прямо в ухо Илейко. — Только по уму всё сделаем. Не дуриком!

— Дай-то Бог, — тяжко вздохнул я, не сводя глаз со скорчившегося на земле юноши. Не далеко же он убежал, на пару сотен шагов, не более! И ведь жив ещё. Правда, уже и не стонет. Только трясётся мелко, страшную рану на животе сжимая.

А ногаи ещё и прямо на него полонян завернули, чтобы рассмотреть получше, смогли, чтобы до самого нутра прониклись.

— Как хоть звали его? — спросил я громко, перешагивая через умирающего. — За чью душу Господу помолится?

— Гришкой его кликали, — бросил через плечо мужик, предостерегающий до этого от побега. — Племяш он мой. Говорил же я ему, что не к добру его затея. Не послушал!

Тяжело вздохнув, я забубнил молитву, одновременно размышляя о перспективах собственного побега.

Нет, от мысли сбежать, я не отказался, хотя показательная казнь произвела очень тягостное впечатление. Страшно! Очень страшно, если догонят! И ведь даже с собой покончить, если что, не получится. В этой заросшей травой равнине даже камня, чтобы голову себе проломить, не найдёшь.

А значит, что? Значит убегать нужно так, чтобы не поймали. Ну, тут одна надежда, на Илейку. Есть у него какой-то план насчёт побега.

Ну, что же, подождём. Тут главное дойти, а не костьми посреди степи лечь. И силы, хоть немного, сохранить. А там посмотрим, как оно всё сложится.

Глава 6

Азов на меня большого впечатления не произвёл. Ну, крепость, ну стены каменные. Да таких крепостей тут столько понатыкано! А сам по себе городок невелик.

Ещё на подходе к городу в нашу сторону выстрелила пушка. Нет, стреляли не в ногаев. Просто дали понять, что подход к городу вооружённого отряда заметили и гарнизон уже начеку. Ну, и как бы намекнули заодно, что с боеприпасами у турецкого паши всё в порядке. На ядрах тут не экономят.

Ногайцы нарываться не стали. Остановились на берегу Дона, демонстративно спешились, и начали обустраивать лагерь, в свою очередь, давая, понять туркам, что никуда уходить не торопятся, но и агрессивных намерений тоже не имеют.

Нас согнали в кучу, но развязывать не стали, а, усердно работая плетьми, заставили усесться на траву.

— Хотя бы водицы испить дали, сволочи, — простонала какая-то баба. — В горле пересохло.

— Да и пожрать бы не помешало, — поддакнул ей из толпы. — С ног валимся.

— Завтра новые хозяева накормят! — зло хохотнул Илейко, поведя иссечёнными плечами. — А заодно и приласкают!

— Думаешь, дальше не погонят, дядька Илейко? –поинтересовалась Настя, пытаясь поудобнее расположиться на траве.

— А зачем? — удивился казак. — Не для того сюда гнали, чтобы ещё куда-то тащиться. Хитро придумали, — добавил он, хмыкнув. — Погоня наверняка в сторону Астрахани кинулась, думая, что нехристи, как обычно, к себе в становище возвращаются, а они вишь сюда попёрлись к крепостце турецкой. Тут свои купцы тоже есть. Цену за полон и товары дадут.

— Да зачем мы тут? — не поверил Силантий. — Крепость небольшая. Народу мало.

— Так в Каффу отвезут, там и перепродадут, — вздохнул я, вглядываясь в него. Дошёл всё-таки рыбак, не сгинул в бескрайней степи. На пределе морально-волевых, считай, но дошёл. Вот только выглядел совсем плохо. Как говорится — краше в гроб кладут. — А может и в Истамбул сразу через море перевезут. Тут уж кому как повезёт.

— Кончилась наша волюшка, — пригорюнился пожилой рыбак.

Кончилась? Ну, это мы ещё посмотрим. Я нашёл глазами развалившегося на травке Илейку. Тот, заметив мой взгляд, задорно подмигнул. Значит в силе наш с ним договор. Не собирается молодой казак на невольничий рынок отправляться. Ну и я, вслед за ним, со всех ног рвану.

Вот только с Настей как быть, не знаю. Тут бросить, совесть не позволяет. Буду потом всю жизнь вспоминать и себя ругать. С собой взять? А выдержит ли она предстоящую мне дорогу? Не сгинет ли со мной на пару где-нибудь в бескрайней степи? У меня ведь ни оружия, ни запасов продовольствия нет. И это я о возможной погоне молчу. Что эти твари с девушкой сделать могут, если поймают, подумать страшно.

Так и мучился последние дни, терзаясь сомнениями и всё же склоняясь к мысли взять Настю с собой. Вот только судьба сама за меня всё решила, рассудив по своему.

Подъехал бей к нам ближе к полудню. Огляделся, хищно сдвинув брови, нашёл взглядом Настю, коротко рявкнул. Рослый ногай решительно двинулся в нашу сторону, довольно скалясь.

— Не тронь, девочку, — встал я на его пути. Сердце обдало могильным холодом. Что я со связанными руками опытному воину противопоставить могу? — Она ребёнок совсем!

Тот, не останавливаясь, резко взмахнул рукой, опрокидывая меня на землю. Отчаянный крик Настёны резанул по ушам.

В ярости, я быстро перевернулся и, проклиная проклятую верёвку, попытался встать, но на спину посыпались удары плетью, кто-то пнул ногою в бок, вновь опрокидывая в примятую траву. Весело заржали.

— Охолонись, монашек! — донёсся взволнованный крик Илейко. — Девке ты всё равно не поможешь! До смерти забьют!

Не забили. Прошлись по спине ещё пару раз и оставили в покое. Я вновь, скрипя от боли зубами. попытался подняться.

— Совсем ополоумел, брат Фёдор? — приткнулся ко мне сбоку казак. — Не поможешь ты ей. Сам сгинешь, а её всё равно увезут, раз забрать решили. Тут их сила. Знать судьба такая у Насти. Тебе повезло ещё, что мы уже у города стоим. Иначе, как есть казнили бы. Не хотят басурмане, уже доставленный до места товар, увечить. Жадные. За тебя они хорошую деньгу получат.

— А её куда повезли?

Я с трудом поднялся с земли, постанывая, встал на колени и нашёл глазами командира степняков. Тот, в сопровождении ещё двух ногаев, уже преодолел половину расстояния до города. Девушка сломанной куклой болталась у него поперёк седла.

— Вестимо куда, — вздохнул казак, также провожая всадников взглядом. — Подарок азовскому паше повёз. Тот, как я слышал, до девок сильно охоч. Целый гарем собрал. А взамен паша купцов к ногаям пустит и торговать с ними разрешит.

Я только зубами заскрежетал от бессилия. Что может быть страшней, чем чувство собственной беспомощности? Особенно, когда происходит что-то страшное с близким тебе человеком, а ты ничего не можешь для него сделать? Да-да. Эта простая крестьянская девочка перестала быть для меня чужой. Успел я к ней прикипеть душой за время совместного нелёгкого пути по степи. Основательно так прикипеть!

В стане ногаев между тем царило оживление; зарезали двух коней, в котлах аппетитно забурлило, распространяя вокруг дразнящий, дурманящий мясной дух.

— Что пригорюнился, брат Фёдор? — вновь подсел ко мне Илейко. — Всё о девке горюешь? Так по мне, ей тут побольше других повезло. Попадёт в гарем к паше, как сыр в масле кататься будет. Турки своих наложниц в сытости держат, да и работой не утруждают. А если сына родит, так паша её и в жёны взять может. Другим доля похуже может выпасть.

— Это какая же?

— Да купит бедняжку какой-нибудь зажиточный татарин. И будет с утра до вечера на винограднике горбатиться, а ночью вместо отдыха ещё и хозяина ублажать. И так из года в год, пока не сдохнет, — казак помолчал, разглядывая текущие в полусотне метров от нас воды Дона и, вздохнув, прошептал мне почти в ухо: — Бежать со мной не раздумал?

— Нет. Когда?

— Сегодня ночью, как только басурмане спать улягутся.

— А не догонят, как тех двоих?

— Так-то в степи дело было. Там пешему от конного далеко не утечь. Да и следили за нами внимательно. А тут Дон. И вода под боком, и спрятаться в случае чего есть где. Опять же ногаи сегодня удачный поход праздновать да добычу делить станут. Присмотр за нами не такой, как раньше будет, — Илейко помолчал и нехотя добавил: — А если и догонят, то уже, вряд ли казнят. В худшем случае плетей всыпят, да и то не много. До Азова мы дошли, зачем товар портить?

— А куда бежать? — пригнулся я ещё ближе к Илейке.

— Вверх по реке, к казакам. Их становища отсюда совсем недалеко. К тому же разъезды казацкие почти до самого Азова доходят. Не решатся ногайцы далеко от Азова отъехать. Если в первый же день не поймают, то скорее всего на дальнейшие поиски плюнут. Они с добычей сейчас, им жизнью теперь рисковать неохота. Только уходить уже этой ночью надо. Завтра купцы придут и всё, прощай, волюшка. Те колодки сразу оденут, в них далеко не убежишь.

— Я тоже с вами, — присунулся к нам с другой стороны Силантий.

— Ты-то куда? — недовольно покосился в его сторону казак. — Совсем ополоумел? Ты и сюда насилу дошёл. Вон, на ногах еле стоишь! Я грешным делом уже вчера думал, что тебе горло перережут. Повезло. Азов рядом был, пожадничали ногаи. А тут быстро уходить нужно будет. Не сдюжишь ты!

— Илейко прав, Силантий, — со вздохом признал я. — Обессилел ты. Какой уж тут побег? Оставайся. Жить и в неволе можно. А там может и на волю когда-нибудь повезёт вырваться.

— Нет, — пожилой рыбак уныло покачал головой. — Если сейчас не сбегу, так на чужбине и сгину. Я ведь не дурной, Илейко, — повернулся он к казаку. — Я с пониманием. Задерживать вас с братом Фёдором в побеге буду. Ты освободи меня, когда срок придёт, и бегите. А я уж сам, потихоньку, вдоль бережка. Бог даст, и не найдут супостаты. Сызмальства у реки живу, прятаться у воды умею. А коли найдут, то на тебе вины нет. Помирать буду, всё равно тебя добрым словом помяну, за то, что надежду дал, не бросил тут связанного. Освободи, — ещё раз тихо попросил Силантий. — Не сдюжу, значит, судьба такая! Я знаю, у тебя есть, чем путы перерезать.

— Ладно, Силантий, — согласился с рыбаком казак. — Будь, по-твоему. А что касаемо побега, — посмотрел он мне в глаза, — То уходить все поодиночке будем. Глядишь, и повезёт кому до казацких становищ добраться. Вы, главное, и впрямь, возле Дона держитесь: и вода под боком, и спрятаться легче.

— Хорошо, — резюмировал я, подводя черту под нашим решением. Правда, насчёт маршрута побега у меня немного другие мысли были. Но, это я уже после с Силантием обсужу, вдвоём. Раз казак своими планами делиться не хочет, так и я не буду. Разрежет верёвки и разбежимся, каждый в свою сторону. Я ему ничего не должен и отвлекать на себя погоню, не собираюсь. — Значит, решено. Как стемнеет, уходим.

К сожалению, судьба вновь решила внести коррективы в мои планы. До вечера всё было спокойно. Ну, как спокойно? Ногаи веселились вовсю, празднуя удачный набег, но нас не трогали. Даже пожрать соизволили дать. Но вечером вспомнили и о нас.

Вначале утащили двух женщин. Мол, деньга деньгой, а о себе родненьком тоже забывать не надо. После опасного набега и расслабиться немного нужно.

Нам оставалось только женские крики слушать да зубами от бессилия скрипеть.

Затем степняки, насытив плоть, начали бряцать оружием, устроив что-то вроде показательного выступления.

— Плохо, — тяжко вздохнув, констатировал средних лет бородач, сидевший неподалёку от меня. — Как бы до беды не дошло.

— Так мы и так в беде. Куда уж дальше? — вздохнули я ему в ответ.

— Есть куда! — вызверился мужик. — Вишь, басурмане, пока, на чучелах свою удаль показывают? А кровь взыграет и до нас не ровен час доберутся!

— Кто же полон перед торгом убивает? — усомнился я. — Не для того нас от самой Самары сюда волокли, чтобы затем просто перебить. Купцам трупы без надобности.

— А весь полон и не тронут, — возразил мне мужик. — А вот самых слабых и никчёмных порешить могут.

Оракул бородатый, блин. И получаса не прошло, как несколько воинов к нам двинулись. Выхватили из толпы худосочного молодого паренька, растолкав людей подошли к нам, подхватили с земли Силантия.

— Куда ж вы меня? — задёргался тот, дико вращая глазами. — Отпустите, Христа Ради! — и закричал под обрушившимися на него ударами плетей.

— Прощай, Силантий! — приподнявшись с травы, прокричал вслед ему Илейко. — Не поминай нас лихом!

— Прощайте! Помолись за меня, брат Фёдор!

— Куда их? — крутанулся я к казаку.

— Вестимо куда, — понурился тот. — На смерть лютую. Вон видишь, двое отроков отдельно от ватаги на конях сидят, да саблями помахивают? То для них гостинец. Будут учиться, как ловчее с коня пешего рубить. На живых оно сподручнее, учиться-то!

— А как же барыш?

— Да какой с Силантия барыш? — кривился как от зубной боли Илейко. — Так, баловство одно. Они же самых слабых выбрали. Теперь понятно, почему его вчера не убили. Для своих шакалёнков сберегли.

Страдальцев выгнали за пределы стойбища в степь, сняли путы с рук, подъехавший десятник что-то сказал, хрипло рассмеявшись, и двое обречённых побежали, сопровождаемые восторженными улюлюканьями степняков.

Тяжело вздохнув, я начал привычно читать молитву. Сколько я уже их по пути сюда прочитал? Так, и вправду, настоящим священником заделаюсь.

Как и ожидалось, далеко беглецам убежать не дали. Двое юношей кинули коней вскачь и, задорно гикая, бросились вдогонку. Первый, обогнав тяжело дышащего Силантия, настиг юношу, хлёстко взмахнув саблей. Несчастный молча рухнул, ткнувшись в густую траву. Силантию повезло меньше. То ли нагнавший его степняк был менее искусен, то ли сам мужик, что-то почувствовав, в последний момент дёрнулся, но в следующий миг степь огласил полный мучительной боли крик и несчастный рыбак, обливаясь кровью и шатаясь, засеменил дальше.

— Вражина косорукая! — зло выругался у меня под ухом Илейко. — Кто же так рубит?!

Впрочем, мучился Силантий недолго. Торопясь исправить свою ошибку, степняк развернул коня и вновь сблизившись с рыбаков, ударил ещё раз, вложив в этот удар всю злость за досадный промах. Силантий охнул, сделав по инерции ещё пару шагов и неловко осел на землю.

— Сгубили нехристи души христианские, — прохрипел рядом казак. — Перекреститься бы сейчас, да нельзя. Руки связаны.

Я не ответил, продолжая читать отходную.

Ногаи угомонились только поздней ночью, долго продолжая пировать возле костров. Я уже изрядно перенервничал, считая безвозвратно уходящее время и опасаясь, что они так и до утра прогулять могут. Наконец, всё успокоилось. Костры погасли, кроме одного, возле которого остался сидеть одинокий дозорный.

— Пора, — дохнул мне прямо в ухо жаркий шёпот. — На бок ляжь.

Я послушно перевернулся на бок и уже через несколько секунд, сел, потирая затёкшие запястья.

— Уходим, — наклонился ко мне еле различимый в темноте силуэт. — Прощай, брат Фёдор. Теперь каждый сам за себя. Берега Дона держись. Он к казакам выведет.

Чуть слышно прошуршало и Илейко окончательно исчез, растворившись в ночи. Я, осторожно, выверяя буквально каждый шаг, выбрался из скопления людей и пополз в сторону реки. Спустился к берегу и под прикрытием кустарника, двинулся вверх по реке. Мне главное подальше от становища незаметно отойти, чтобы ногай-охранник не заметил, а дальше….

А дальше я по берегу Дона не пойду. Это пусть Илейко другого дурака ищет. Сам-то наверняка напрямик в Степь рванул.

Спросите, почему? Да потому, что погоня ногайская в первую очередь вдоль реки и кинется. И очень быстро идиота, то бишь меня, вздумавшего по бережку прогуляться, нагонит. Ну, а потом, уверившись, что беглецы вдоль берега идут, по замыслу Илейки, и дальше там искать будут.

В общем, ну его. Не хочу я для ушлого казака этаким отвлекающим внимание дурачком быть. Мы тоже напрямик на Север подадимся. Благо небо безоблачное, звёзды видно, а как полярную звезду найти, я знаю. Зря что ли несколько лет вместе с историей астрономию преподавал?

Отойдя вдоль берега примерно на километр, вдосталь пью воду и, найдя знакомую звёздочку, решительно направляюсь в её сторону. Впереди меня ждал изрядный марафон. За ночь нужно как можно дальше от реки уйти, пока степняки не опомнились. Мне главное пару дней продержаться. Вряд ли они больше искать будут. Не стоит моя шкурка таких энергозатрат. Им сейчас барыш делить охота, а не по степям рыскать.

Вы когда-нибудь гуляли ночью по степи? Я нет. И вот теперь довелось на старости ле…. в другой жизни, в общем. Правда, прогулкой мой забег под звёздным небом назвать было довольно затруднительно. Так вот. Никакая эта степь не ровная! И всякий неровностей и кочек в ней хватает. И если днём ты как-то умудряешься их миновать, то ночью, особенно когда спешишь, изо всех сил стараясь оторваться от погони, то обязательно за какую-нибудь, да запнёшься. Это я вам теперь авторитетно заявить могу. На собственном опыте убедился! Хотя небо над головой было довольно чистым и задорно сияло целой россыпью звёзд, да и Луна, высоко поднявшись над горизонтом, ярко светилась почти полным диском, вокруг практически ничего не было видно. Я даже руку, поднося к своим глазам, с трудом разглядеть мог.

Вот и брёл вслепую навстречу Полярной звезде, периодически спотыкаясь и матерясь вполголоса. А под утро и звёзды скрылись, спрятавшись за набежавшими облаками и заморосил мелкий, не по-летнему противный дождь. Стало совсем весело.

На рассвете вышел к небольшой речушке, медленно текущей в сторону Дона. Передохнул немного под непрекращающимся дождём, напился впрок. Сглотнув слюну, побродил вдоль берега, ощупывая руками кочки. Через полчаса выругался, бросив бесполезное занятие. И как я в детстве таким образом мелкую рыбёшку ловил, ума не приложу. То ли кочки здесь не такие, то ли рыба другая, то ли сам я… Махнув на оказавшееся бесполезным занятие рукой, переплыл речку (благо до другого берега всего с десяток метров было). И вновь побрёл, держа алеющий Восток по правую руку. Голодный, промокший, уставший.

Начавшийся день не принёс ничего нового. Разве что спотыкаться меньше стал да окрестности видны стали. Хотя — это преимущество сомнительное. Меня же тоже теперь издалека видно будет.

Интересно, далеко ли до казачьих станиц? В душе начало закрадываться сомнение, не проскочу ли я мимо, удалившись от Дона. Наверняка, их поселения к воде жмутся. Поразмыслив, решил в этот день никуда не сворачивать. У реки значительно больше шансов на ногаев нарваться, чем на казаков. Зачем мне такая лотерея? Вот только от голода брюхо уже сводить начинает. Сколько я так продержусь? Два дня, три? Потом с голодухи сам с ногаями обниматься полезу.

Ближе к полдню дождь закончился. Солнце, решительно раздвинув облака в стороны, начало не на шутку припекать, довольно быстро добавив к мукам от голода жажду.

— Этак меня на долго не хватит, — со вздохом поправил я скуфью на голове. — Хорошо, если ещё какую речушку по пути встречу? А если нет? Решено. Сегодня на север до упора шагаю, а завтра после ночёвки на запад начну заворачивать. Ещё не факт, что я там со степняками встречусь, а вот от жажды, если к воде не выйду, точно загнусь.

Вот только встреча с моими преследователями гораздо раньше состоялась. Пара всадников появилась с Востока, откуда я их не ждал. На Юг и я постоянно поглядывал, опасаясь погони, хотя и понимал бесполезность этого действия. Всадник на коне сидит и обзор у него лучше. А значит, и заметит он меня гораздо раньше, чем я его. Но всё же страх быть пойманным, заставлял меня раз за разом оглядываться, до боли в глазах вглядываясь в утопающий в зелёном горизонт.

Вот, в очередной раз оборачиваясь, в попытке рассмотреть появившуюся вдали погоню, я и зацепил взглядом скачущий совсем с другой стороны всадников.

Рванулся было бежать, и тут же остановился. А смысл? Соревноваться в степи в скорости с лошадью? Только устану. А мне судя по всему, ещё обратно к Азову топать. Это если, конечно, меня, тут, на месте не прирежут.

Так и стоял, наблюдая за неспешно приближающимися степняками.

Ногаи осадили коней метрах в двадцати от меня и уставились на загнанную добычу, довольно скалясь. Бей потянулся было за саблей, передумал, вытащил из-за пояса плеть, его спутник сжал в руке аркан. Мне же за неимением какого-либо оружия, оставалось в бессилии сжимать кулаки, проклиная своё невезение.

Недолго же я на свободе погулял. И суток не прошло! Зато заплатить за эту прогулку по полной программе придётся.

— Что не бежишь, урус? — поинтересовался бей, помахивая плетью. — Или ноги со страху не слушаются?

Второй всадник тронул коня в сторону, заходя мне за спину.

— Так тебя жду, — не стал отмалчиваться я. — Вижу, догоняешь, вот и подумал; может я там, возле Азова потерял чего-нибудь, а ты нашёл и теперь вернуть хочешь?

Ногай весело рассмеялся, оскалив крепкие зубы. Я сделал шаг в бок, стараясь держать в поле зрения его спутника.

— Насмешил, — признался, между тем, кочевник. — Хотел я тебя за побег оскопить, да в гарем хану продать, да передумал, — он сделал паузу, откровенно наслаждаясь моим страхом, и вынес вердикт: — На галеры тебя продам. Анвар-паша у меня с десяток гребцов для своего корабля собирается купить. Вот я тебя ему и продам. В море куда бежать?

Я не ответил, развернувшись боком к командиру степняков. Другой ногай всё же объехал меня по кругу и мне пришлось то и дело вертеть головой, чтобы не упустить обоих врагов из вида.

— Да ты никак биться с нами удумал, монах, — мои телодвижения, похоже, бея только рассмешили. — Совсем от страха ошалел?

Издевается, тварь басурманская!

Хотя тут он был прав на все сто. Пеший голыми руками один против двух вооружённых, опытных всадников много не навоюешь. Но не самому же послушно голову в петлю совать, чтобы как барана обратно в стойло повели?! Ну, уж нет! Я хотя бы попытаюсь.

— На колени, раб, — грозно рявкнул, между тем, степняк, наезжая на меня конём. — И говори, в какую сторону твой сотоварищ побежал. Скажешь правду, может, и пощажу! Промолчишь, быть тебе гребцом на галере!

— Он уже далеко отсюда, — процедил я в ответ, набираясь решимости. — Тебе не догнать, — и бросился вперёд к слишком близко подъехавшему всаднику. Если у меня и был мизерный шанс даже не на победу, а на достойную смерть, то только так; наброситься на зазевавшегося противника, выхватить у него из-за пояса кинжал, всадить ему же в брюхо и, завладев саблей, развернуться в сторону другого противника.

Захлестнувшийся вокруг шеи аркан, резко дёрнул назад, опрокидывая в густую траву.

Глава 7

Бум.

Рабы налегают на весло, с натугой вытаскивая его из воды, и перебрасывают мокрую лопасть вперёд, по ходу движения галеры. Я, скрипя зубами, наклоняюсь, игнорируя тупую боль в пояснице, и подгибаю колени под себя. В унисон звякнула цепь на ноге, скользнув по влажным от морских брызг доскам.

Бум.

Изо всех сил тяну неподъёмное весло на себя. Ноги упираются в толстый брусок, прибитый к доскам и я, помогая всем телом своим рукам, протаскиваю весло под водой, толкая галеру вперёд.

Опять гудит барабан под ударом невольника и всё начинается сначала. Я вновь тяну весло из воды, чтобы сделать очередной гребок.

— Равномернее тяни, Чернец, без надрыва, — хрипло советует сидящий рядом старшо́й. От своей легенды, попав на галеру, я не отступил, вот соответствующее прозвище и прилипло. — Спину порвёшь, сразу за борт скинут.

— А не побоятся, что до берега доплыву? — кивнул я в сторону виднеющейся на горизонте береговой линии. — Тут недалеко.

— В кандалах далеко не уплывёшь, — хмыкнул мне в ответ Тараско Мало́й, крепкий чубатый юноша примерно моего возраста, с которым я успел сойтись за те несколько дней, что провёл в зиндане перед отправкой на галеру.

— Ты о свободе даже не мечтай, — посоветовал с другого бока старшо́й, покосившись на проходящего мимо надсмотрщика. — Жить и тут можно. Это поначалу, с непривычки тяжко, а потом пообвыкнешь. Я вон уже третий год веслом машу и ничего. Притерпелся!

Свисток аргузина (главный надзиратель за рабами) звучит божественной трелью, извещая о временной приостановке пытки. Свист тут же дублируют двое надсмотрщиков с плетьми, расположившиеся между нами. Дружно поднимаем вёсла над водой и склонившиеся над бортом моряки, зацепив их крюками, заводят вдоль борта в специальные скобы, закрепляя там.

Ещё одна трель и моряки бросаются поднимать паруса.

Я облегчённо распрямляю спину, давая отдых натруженным мускулам. Да уж. Только второй день на весле сижу, а уже вымотался. И впрямь, каторжный труд. Спасибо тебе, попутный ветер! Ты истинное счастье для галерного гребца!

Кошусь на Тараску, сидящего слева от меня. Молодой казак отдыхал, распрямив плечи и блаженно вытянув ноги. Именно он и стал тем источником информации, благодаря которой у меня развеялось несколько мифов, сложившихся в той, прошлой жизни о судьбе галерного раба.

Нет. Жизнь его полна лишений и безнадёги. Тут спору нет. И те же надсмотрщики с нарушителями особо не церемонятся. Так в первый же час после выхода из крепости одного гребца насмерть плетьми забили и без церемоний сбросили тело за борт. И на что этот несчастный надеялся, отказываясь взяться за весло? У галерных гребцов профсоюзов не существует! Но при этом, бессмысленной жестокости тут тоже нет. Те же надсмотрщики, например, не ходят постоянно вдоль гребцов, бесконечно орудуя плетьми, как я, помнится, в каком-то фильме видел. Зачем? Избитый гребец теряет силы и быстрее выдыхается, что вскоре самым пагубным образом скажется на производительности его труда и, соответственно скорости галеры. А если таких избитых будет много?

Нет. Это не рационально! Это то же самое, что, путешествуя на катере, сознательно гробить его мотор.

Так что тут уж скорее от своих схлопотать можно. Симулянтов и халявщиков галерные гребцы не любят. Ведь если ты не работаешь в полную силу, значит, перекладываешь дополнительную нагрузку на своих соседей по веслу. Так, я ещё вчера увидел, как одному молодому невольнику неожиданно припечатал по спине, сидевший сзади гребец, а когда тот попытался, возмутившись, оглянуться и дать сдачи, то схлопотал сразу с двух сторон ещё и от своих соседей. Надсмотрщик даже подходить не стал, почитав провинившегося достаточно наказанным, и лишь издали выразительно плетью погрозил, обещая тем самым, что если выбившееся из ритма весло нормально не заработает, то в дело вступит уже он.

Те впряглись в работу, но, когда настала их очередь отдыхать, страдалец огрёбся ещё и от старшо́го.

Да! Вы не ослышались. Гребцы на галерах не гребут постоянно, даже если ветра нет. Они работают по очереди в три смены, чередуясь между собой. И, отмахав примерно два часа, ты потом мог отдохнуть в течении следующих четырёх. Блаженно вытянуть ноги, положив из на брус, облегчиться в лохань, разносимую помойным рабом, напиться, поесть.

Насчёт еды — был сломан ещё один стереотип. Рабов тут голодом не морили. От слова совсем. Ну, сами посудите. Много ли нагребёт ослабевший от полуголодного существования человек? А если бой или погоня? Этакое скупердяйство капитану боком выйти может. Так что после каждой смены, всё тот же раб ставил перед гребцом кружку воды с положенным сверху ломтём хлеба, сыром и вяленой рыбой. А перед боем или погоней, по слухам, ещё вина наливают и фрукты дают. Вот тогда галера и начинает работать во все вёсла, набирая полный ход.

И есть ещё один слом стереотипов, связанный с рабским трудом на галерах. Смертность здесь, и вправду, высока. Вот только умирают в основном гребцы не от голода или побоев, а от элементарных болезней.

— Что, умаялся, Чернец? — добродушно спрашивает Тараско, заметив мой взгляд. — Это ты ещё в нашу работу не втянулся. Оно по началу всем тяжко, — продолжил он, усаживаясь поудобней. — Ничего. Правильно дядько Иван говорит. Детина ты крепкий, даром, что бывший послушник. Со временем пообвыкнешь.

— Разве к этому можно привыкнуть? — усомнился я.

— Человек ко всему привыкнуть может, — вздохнул в ответ старшо́й. — Вот я, к примеру, из детей боярских буду. Отец мой Исай Матвеевич самому Ивану Грозному служил! То-то же! А настали на Москве голодные годины, Бориской Годуновым накликанные, и обнищал вконец. Пришлось к князю Телятевскому в боевые холопы идти. Тоже поначалу привыкнуть не мог. Из детей боярских, да в холопы! — гребец тяжело вздохнул: — А три года назад, так и вообще в полон к татарве угодил, да сюда на галеру попал. Первое время думал, с ума сойду. А ничего, привык. Вот и ты привыкнешь.

Я замер, затаив дыхание и боясь поверить своей удаче. Это что же, я сейчас рядом с самим Иваном Болотниковым сижу? Если так, то я же самый настоящий выигрышный билетик, на эту галеру попав, вытянул! Болотников появится в Польше в июле 1606 года, а до того почти целый год на немецком подворье в Венеции проживёт. Вот и получается, что галеру, на которой я нахожусь, не позже чем через месяц венецианцы на абордаж взять должны.

Вот только как?

Я задумался, лихорадочно соображая.

Каким образом венецианский корабль в Чёрном море оказался? Им же сюда хода нет. Или опять что-то в истории приврали? Хотя, если подумать, время ещё есть. Мы же в Истамбул сейчас плывём. А куда дальше? Вдруг в Средиземное море? Вот тогда можно будет реально радоваться. Там главное, во время боя случайно не погибнуть. Обидно будет, коли так случится.

Одно плохо. Годуновых Болотников сильно ненавидит. Такой человек очень бы мне мог в будущем пригодиться.

— Так ты думаешь, что в бедах на Москву обрушившихся, Годунов виноват?

— А то, кто же? Неправдой венец царский на голову одел, вот Господь и разгневался! То, что ты слух о появлении царевича Дмитрия подтвердил, меня сильно радует. Сядет истинный царь на троне московском, на Руси всё и наладится.

— Да он уже сидит в Москве, Дмитрий твой, — поморщился я. В голосе Ивана было столько веры, что переубеждать его было бесполезно. — Он уже в Тулу пришёл, когда я в полон к ногаям угодил.

— Слух был, казаков с ним много с Сечи в поход подалось, правда ли? — поинтересовался Тараско и задорно громыхнул цепями. — Эхех! Кабы не неволя эта, я бы тоже в том походе погулял. И угораздило же нас в прошлом году под Гёзлев сунуться! Хотели купцов османских пощипать, да сами в западню и угодили. Не благословил, видать, Господь тот поход.

— Ты на Господа не кивай, — обернулся к нам пожилой казак, сидевший за веслом впереди. — Он за тебя воевать не будет. И свобода твоя на конце твоей сабли обитает. Не удержал саблю в руке, вот и греби, теперича, не жалуйся!

Подошёл галерный раб, сунул мне в руки кружку полную воды, выдал положенную за работу снедь, наделил таким же образом соседей. Завязавшийся было разговор, тут же затих, сменившийся сосредоточенным чавканьем.

Я тоже впился зубами в чёрствый хлеб, сдобренный забрезжившей в душе надеждой.

Итак, что мы имеем, на данный момент? А имеем мы радостную новость, что в самом ближайшем будущем эта галера будет захвачена венецианцами и все гребцы освобождены. Допустим, повезёт спастись и мне? И что дальше? Перезимовать в Венеции на немецком подворье вместе с Болотниковым или сразу пробираться на Русь? Немного поразмыслив, я начал склоняться к первому варианту.

А всё почему? Вот какая у меня была первоочерёдная задача, когда я из Москвы сбежал? Правильно! Переждать пару лет в безопасности!

Вот вернусь я на Русь сразу, а там самый разгар царствования Лжедмитрия и активные поиски меня любимого. А к появившимся из-за границы в то время внимание пристальное и большинство воевод приграничных с Польшей волостей, наверняка меня в лицо знают. И зачем мне этот риск, если я могу самый опасный для себя год в Венеции пересидеть?

Вернусь на Русь вместе с Болотниковым. Кто будет в одном из приближённых Большого воеводы Лжедмитрия II пропавшего царя Фёдора Годунова искать? Такой абсурд даже в голову никому не придёт. Да и утихнут поиски с началом восстания. У Василия Шуйского другие проблемы будут, а значит, и приоритеты другие. Тут бы от самозванца отбиться да трон под собой удержать, а не сгинувшего больше года назад змеёныша Годуновых искать!

К тому же, участвуя в восстании Болотникова, я смогу завоевать авторитет у части дворянства и казачества, состоявшего в нём и затем ставшей частью той силы, что осело в тушинском лагере, а позже примкнуло к первому и второму ополчению. Налажу, так сказать, связи на будущее, знакомствами обрасту, людей подберу. Тут, главное, незаметно, когда болотниковцы под Москвой стоять будут, в сторону Костромы смыться, да в замок сандомирского воеводы вместе с Болотниковым не соваться. Грамотку-то от «спасшегося» царя Дмитрия ему там дьяк Молчанов выдаст; один из тех иуд, что меня не так давно в Москве «зарезать» должен был. Уж он-то меня непременно узнает!

Ветер ещё яростнее хлестанул по лицу, всё выше поднимая за бортом почерневшие волны.

— Как бы шторм не начался. — поёжился я от намокшей одежды. — Крепчает ветер.

— Это всего лишь попутный бриз, — бросил мне через плечо пожилой казак. — Пока мы в Азовском море — бояться нечего. Вот выйдем в Чёрное, там берегись. Не приведи Господь, в бурю попасть!

Буря нас миновала и уже на седьмой день плавания на горизонте появился Истамбул. Впрочем, эту новость я узнал из криков матросов. Сидя за веслом, особенно спиной по ходу галеры, вдаль особо не посмотришь.

Аргузин свистнул в свою дудку как-то по-особому и промеж рабов прокатился тяжкий вздох.

— Сейчас галера полным ходом пойдёт, — пояснил мне помрачневший Тараско. — Видишь, Истамбул показался, вот капитан и заторопился. На берег сойти скорей хочет! Так что крепись, брате. Пока не причалим, роздыху басурмане не дадут.

— А коли не сдюжит кто? — поинтересовался я, наблюдая, как сразу несколько пожилых рабов разносят промеж гребцов пищу.

— А кто не сдюжит, того за борт с горлом перерезанным. Порт рядом, там новых найдут, — откликнулся на мой вопрос Янис, невысокий, коренастый литвин средних лет.

Я за те несколько дней пути в Туретчину успел со всеми гребцами перезнакомиться. Имеется в виду с теми, кто рядом сидел.

Так со мной весло кроме Болотникова, Тараски и Яниса, делил ещё мрачный, угрюмый поляк Войцех, бывший, как шепнул мне по секрету Тараско, лыцарем в отряде самого старосты велюнского Александра Конецпольского.

Спереди тянули лямку пожилой запорожский казак Петро Нагиба, два моих земляка; Михайла, молчаливый крестьянин из-под Калуги и весёлый, неунывающий Аника, бывший в той прошлой жизни до рабства мелким приказчиком у своего же отца; тверского купчины, средних лет грузин, именующий себя Георгием и заявляющий, что раньше служил азнауром (грузинский дворянин) у кахетинского царя, во что, впрочем, никто особенно не верил и здоровенный татарин Икрам, сосланный на галеру своими единоверцами за неизвестно какие грехи.

Сзади меня расположились ещё два поляка Тадеуш и Матиуш, болгарин Радко, Богдан из Валахии и баск Инеко.

Такая вот сборная-солянка! И я был совершенно уверен, что, если опросить остальных участников нашего дружного и сплочённого коллектива, список стран значительно расширится.

Ну, а что я хотел? Оттоманская Порта в начале XVII века ещё довольно сильна и продолжает действовать наступательно. По крайней мере, в Европе. И только после разгрома турок под Веной в 1683 году австрийцами и поляками, наметится обратная тенденция. Ну, мне до этого времени всё равно не дожить, даже если благополучно из этой переделки выпутаюсь и к власти прийти умудрюсь.

Кстати, разговаривать гребцам, вопреки ещё одному расхожему штампу не возбранялось. Лишь бы это гребле не мешало и не в тёмное время суток происходило. Ночью вообще любая активность среди невольников не поощрялась. Мало ли о чём в темноте шушукаются? Может бунт или побег затевают?

— Не, мне за борт нельзя, — покачав головой, признался Аника, и взяв у подошедшего помойного раба положенный ему паёк, захрустел яблоком. — Домой вернуться хочу. Там, при новом царе, жизнь полегче будет. Да и на спасшегося царевича посмотреть охота.

— Это что же? Воскресший сынок Грозного на Москве к власти пришёл? — застыл разносивший еду раб, оглянувшись в сторону бывшего приказчика.

— Пришёл, — нехотя подтвердил я, всматриваясь в неожиданного собеседника.

Передо мной стоял глубокий старик: грязный, вонючий, заросший бородой по самые брови. По всему видать седьмой, а то и восьмой десяток разменял человек, вот и был из-за почти полной непригодности в помойные рабы определён.

А что? Еду гребцам разносить, да вонючее содержимое помойной лохани за борт вываливать сил хватит и ладно. Не здорового же раба на такую работу определять?

Вот только смотрел он на меня как-то странно, словно диковинку какую-то перед собой увидел. Неужто так новостью о воскресшем царевиче впечатлился?

— А Фёдор, сынок Бориски Годунова куда делся? — сощурил глаза помойный. — Сбежал или зарезали?

— Точно не знаю, — не стал я строить из себя всезнайку. — Но слух прошёл, что в Грузию сбежал.

— В Грузию? — явно заинтересовался Георгий, развернувшись ко мне. — Уж не в Кахетию ли?

— Нет, — покачал я головой, слегка улыбнувшись. Каждый кулик своё болото хвалит. Вот и для бывшего азнаура кроме его Кахетии в Грузию и бежать больше некуда. — В Картли. Ему же ещё при его отце, царе Борисе дочку тамошнего царя просватали. Вот к будущему тестю и сбежал.

— Может и в Картли, — отмер, наконец, старик, протягивая мне в руки кружку с водой, с положенными поверх неё лепёшкой, сушёной рыбиной и яблоком. — Вот только туда ещё добраться нужно. А семя у царя Ивана сильное, если его сынок даже с того света вернуться смог. Сильное!

— Чего это с того света? — возмутился Болотников. — Подменили царевича в последний момент! Спасся он!

— Спасся он, как же! — не согласился старик, продолжая раздавать еду гребцам. — Давно уже и косточки сгнили, поди. Мне ли не знать!

— А ты что, знаешь, что-то о царевиче? — крикнул я ему уже вдогонку.

— Да я его в глаза не разу ни видел, — обернулся тот. — Зато с Бориской Годуновым, когда он ещё на посылках у царя Ивана бегал, знакомство свести довелось. Хваток был и шибко шустёр. Такой, если убийство царевича удумает, то обязательно дело до ума доведёт. А вы говорите, спасся!

— Языком мелет, что помелом в хате метёт, злыдень старый, — зло сплюнул ему вслед Болотников. — Он, как я слыхивал, уже лет тридцать как на галере этой безвылазно сидит. А то и поболее! Сначала веслом, как мы, махал, потом по старости в помойные определили. Ведать не ведает, что на Руси творится, а всё туда же — судить берётся, о чём не знает!

Новый заливистый свист аргузина и мы берёмся за весло.

— Жив царевич, — продолжил, между тем, Иван, налегая на весло. — То мне доподлинно известно.

— Да хоть бы и жив. Тебе то что за дело, московит? — зло спросил обычно больше помалкивающий Войцех. — Всё равно ведь здесь в цепях рабских сдохнешь!

— Может, и сдохну, — криво усмехнулся в ответ Болотников, — а может и нет. То Господу решать. А то, что по правде на Руси жить будут, то душу греет. За правду и жизнь отдать не грех!

Я лишь вздохнул, матерясь сквозь зубы. Не перетянуть мне Болотникова на свою сторону. Фанатиков не переубедишь. Более того, в будущем он может стать серьёзной проблемой, особенно если предстоящую казнь, устроенную Василием Шуйским, переживёт. Такой за мифического доброго царя до последнего всем глотки грызть будет!

Впрочем, вскоре мне стало не до размышлений. Следующие несколько часов мы, обливаясь потом, налегали на вёсла, работая без перерыва под жарким летним солнцем. Усталость непомерным грузом навалилась на плечи, выворачивая мышцы, сводя судорогой руки, рвя жилы на спине. Последний час я тянул неподъёмное весло уже на морально-волевых, сцепив до зубовного скрежета зубы и не замечая ничего вокруг.

— Матка боска! Не могу больше! Силушек моих нет! — раздался полный страдания выкрик на польском у противоположного борта.

— Греби давай! — гаркнули ему в ответ сразу в несколько глоток. — Берег уже рядом! А не то забьют до смерти!

— Не могу! — в голос зарыдал поляк.

— Чего это он? — повернул голову Михайла, не забывая, впрочем, налегать на весло.

Я промолчал, не желая выдавать своего знания польского языка. Оно, конечно, тайна не велика, но чего светиться? Чем меньше обо мне знают, тем крепче я сплю.

— Не видишь разве? Не выдержал, лях, — Болотников со злостью потянул на себя весло. — Вот и плачется!

К несчастному между тем подскочил надсмотрщик, резко взвизгнула плеть, заставив гребцов привычно вжать голову в плечи. Второй встал рядом, крутя головой во все стороны и выискивая признаки зарождающегося недовольства.

— Не смотри в ту сторону, — шепнул мне Болотников. — Сейчас они в раж войдут. Тут как бы тоже плетей не получить ненароком!

Удары плетью участились, несчастный уже не кричал, а истошно выл, бессвязно что-то выкрикивая.

— Убьют ведь, твари, — пожалел поляка пожилой казак, с надрывом тяня весло на себя.

— Убьют, — тяжело дыша, согласился Болотников. — Берег рядом, так чего его жалеть? Замену быстро найдут, а нам урок будет.

— И так учёные уже, — зло прохрипел в ответ Нагиба. — Ну, ничего, — чуть слышно добавил он: — Бог даст, может и выйдет когда, должок вернуть.

Забили ли поляка до смерти, я не знаю, но в какой-то момент крики смолкли, и плеть гуляла уже по бесчувственному телу, смачно впиваясь в окровавленное мясо. Затем один из палачей, забрав у аргузина, молча наблюдавшего за экзекуцией, ключ, снял с ноги несчастного цепь. Бесчувственное тело демонстративно протащили мимо хмурых гребцов на корму и, перерезав горло, перевалили за борт.

— Отмучился, — со вздохом резюмировал казак.

— Ты бы помолился за него, что ли, Чернец — тихо попросил меня гребец, сидящий за спиной. — Ты хоть и не монах, а всё же ближе к Богу.

— Так он же не православный, — выдохнул я в ответ. — Тут ксёндз нужен.

— В Христа верует, и будет с него, — жёстко отрезал в ответ Болотников. — Помолись, — внушительно велел он. — Лишним не будет.

— Будешь теперь у нас за рабского священника, — хрипло хохотнул кто-то из гребцов.

Свисток аргузина и мы поднимаем вёсла над водой. Вновь засуетились матросы с крючками.

— Немного совсем лях не дотерпел, — выдохнул с облегчением Тараско, вытирая липкий пот с побагровевшего лица.

— Коли сломался, всё едино конец один, — не согласился с ним Иван. — Тут такие долго не выживают.

— И что теперь? — проводил я взглядом начавших высаживаться на берег янычар. — Так и будем тут сидеть?

— Если завтра отплывать, то будем, — пожал плечами Болотников. — А коли надолго встали, то раскуют и в зиндан местный загонят. Им здоровые гребцы нужны, а здесь мы толком не отдохнём.

Будущий великий воевода царя Дмитрия оказался прав. Вскоре к нам подошли надсмотрщики в сопровождении нескольких рабов, нагруженных цепями. С гребцов стали снимать с ноги цепь, прикреплённую к палубе и тут же сковывать ноги между собой. Дошла очередь и до меня.

— Шевелись! Чего встал? — тычок в спину, и я бреду в сторону приставленного к галере трапа, часто переставляя ноги. Мда. Такими шажками далеко не убежишь. Вмиг догонят. Ладно. Хоть город посмотрю. Как-никак одна из мировых столиц для этой эпохи.

Вот только город посмотреть мне не дали. Здание, где турки держали галерных рабов, оказалось совсем недалеко, тут же, в порту.

Глава 8

— Что тут думать, Чернец? — Тараско возмущённо тряхнул огромной, доверху наполненной рыбой корзиной, что мы тащили на пару с ним. — Другой такой возможности, может, и не будет никогда! Так и сдохнешь на галере этой проклятой!

Я страдальчески скривился, морщась как от зубной боли. Ну, как же не вовремя мои друзья этот побег затеяли! Последние пару дней, нас гоняли на погрузку галеры. Значит, до её отплытия считанные дни остались! А учитывая, что мы уже почти месяц в этом проклятом всеми богами зиндане паримся, то к гадалке не ходи, галера в Средиземное море пойдёт. По срокам как раз время пришло, венецианцам Болотникова освобождать!

И вот что мне теперь делать прикажете? Бросаться в авантюрный, абсолютно неподготовленный побег, с крайне сомнительными шансами на успех?

— Слишком рискованно, — оглянулся я на молодого казака. — Залив очень длинный, да ещё и узкий к тому же. Нам, чтобы к Босфору выйти, несколько миль проплыть по нему придётся. Турки шум поднимут и нас любой встречный корабль перехватит. И не разминёшься! А на выходе ещё пушки стоят, да цепь эту проклятую того и гляди натянут. Сгинем не за грош!

— Да кто шум-то поднимет? — не унимался Тараско, обливаясь потом под палящим солнцем. — Турка, что нас охраняет, цепью по голове, двух рыбаков придушим и всё! Никто больше за нами не следит! Ну, разгрузилась рыбацкая фелука, да обратно в Чёрное море на промысел рыбный пошла. Эка невидаль! Пока сообразят, пока погоню снарядят, мы в Босфор и выскочим. А там гонись за нами, — жарко дыхнул он мне в ухо. — Фелука — посудина юркая, да быстроходная. Янис божится, что нипочём не догонят!

Я покосился на идущего впереди охранника и мысленно выругался.

Совсем расслабились турки! Нет, я понимаю, что мы сейчас находимся в самом центре Оттоманской империи в их столице на берегу знаменитого Золотого Рога. И наличия огромных флота и войска, в пределах этой самой столицы, тоже отрицать не собираюсь. Но это не повод совсем уж бдительность терять!

Вот, сейчас, например. Договорился капитан нашей галеры с какими-то рыбаками о закупке рыбы перед рейсом. Ну, и ладно. Дело, как говорится, нужное. Но зачем было посылать восьмерых галерников за этой самой рыбой в сопровождении всего одного охранника? Зачем в искушение-то вводить?

И тем не менее, у пристани стоит маленькая фелука, практически готовая к отплытию. Весь экипаж — двое моряков, причём один из них старик, в охране полусонный стражник с саблей за поясом. И восемь страстно жаждущих свободы рыл, закованных только в лёгкие ручные кандалы.

Нет. Вернее, семь. О свободе я мечтаю не меньше других, вот только планы по получению оной у меня несколько другие. Более реалистичные, я бы сказал.

Но другим-то этого не объяснишь! Вот что я им скажу? Что у меня видение было о том, что мы в Средиземное море поплывём и там нас освободят? «Потерпите, мол, мужики. Незачем рисковать»!

Даже не смешно. И что самое поганое, Болотникова с нами нет. Не попал он в отряд по разгрузке злополучного судёнышка. То есть он теперь навстречу свободе поплывёт, а мы.... в несколько другом направлении.

Вот ведь гадство-то, а?! И когда только сговориться успели!

Кряхтя, заносим неподъёмные корзины в трюм галеры и охранник гонит нашу команду обратно в сторону фелуки. Последняя ходка! Во всех отношениях последняя! Обратно с пустыми корзинами мы пошли, сбившись в плотную кучу. Охранник приотстал, приложившись к баклажке.

— Ну что, Чернец, ты с нами? — требовательно дыхнул мне в спину Петро Нагиба. — Или как?

— С вами, — нехотя выдавил я сквозь стиснутые зубы. — Куда же я без вас?

А куда я денусь? И дело тут вовсе не в солидарности со своими собратьями по веслу. Западло, мол, товарищей в такой момент бросать. Можно было бы, не задумываясь, от данной авантюры отказался.

Хотят люди своей головой рискнуть, пусть рискуют. Это их головы, и их решение! Моего совета Нагиба с Янисом, этот побег затевая, не спрашивали. И кидаться за ними вслед без оглядки, я не обязан! Своя голова на плечах есть!

Другое дело, что выбора они на самом деле не оставили. Это «или как» с явным подтекстом задано было. Откажись я в побеге участвовать и лягу, цепью удушенный, рядом с незадачливым охранником. Ренегатов галерные гребцы сильно не любят. До самой смерти. Вот и удавят меня заодно с турками. Так, на всякий случай. А то вдруг я выслужиться перед османами решил и, как только фелука от пристани отчалит, шум подниму?

Удавят, удавят, даже не сомневайтесь. Тараско Мало́й, может, и не тронет, а Нагиба, наверняка, живым не отпустит. Этот казак много на своём веку повидал. Старой закалки человек!

— Тогда как на ладью взойдём, так и начнём, — удовлетворённо проворчал Петро. — Я с Михайлом воина придушу, Тараско с Федькой рыбака, тебе Георгий с Икрамом старик остаётся, а ты Янис фелуку сразу в море выводи. Аника тебе в том поможет. Господь нам в помощь.

«Божья помощь нам точно пригодится», — с тоской подумал я, оглядываясь на безлюдный порт

Эх, в такую жару даже торговцев сладостями не видно. Было бы людно, может и отказались бы мои товарищи от своей задумки. И фелука как на грех довольно далеко от нашей галеры пришвартовалась. То есть разглядеть что на ней происходит с нашего корабля невозможно. Так что теперь только и остаётся, что богу молиться, чтобы наша безумная затея благополучно завершилась.

Вот и фелука; маленький кораблик на фоне громоздящихся у пристани огромных галер и величавых парусников. Пожалуй, даже не кораблик, а так большая лодка с высокой мачтой с двумя реями посередине. И на этом судёнышке мои товарищи надеются от всего османского флота удрать и Чёрное море переплыть?

Мда. Безумству храбрых поём мы песню.

Поднимаемся по приставленной к борту доске на корабль. Глаза осматривают открывшуюся картину, отмечая каждую мелочь, что может сыграть решающую роль в предстоящей авантюре.

Четыре наполненных до краёв рыбой огромных, плетёных корзины в центре, рыболовные снасти у кормы, старый, с налётом ржавчины багор, брошенный у борта. Рыбаков двое: старик, в линялой куртке, надетой прямо на голое тело, стоял возле корзин, другой — голый по пояс мужчина лет сорока возился возле спущенного паруса, явно собираясь отчаливать, как только заберут товар.

Ну что же, это он хорошо придумал. Чем быстрее мы отшвартуемся и паруса поднимем, тем больше шансов на благоприятный исход затеянного нами безумства.

Ладно. Тот, что с голым торсом — наш с Тараской клиент. Подхожу к крайней корзине, той что ближе всех к моряку, задумчиво топчусь, будто примериваясь к тяжеленной ноше. Рядом останавливается запорожец. Кошусь в сторону будущей жертвы.

Оглядываюсь. Ну что. Все наши вроде правильную диспозицию заняли. Георгий с Икрамом рядом со стариком толкутся, Петро с Михайлой возле трапа застыли, явно стражника поджидая, Аника к багру примеряется, а Янис в сторону кормы посматривает, к румпелю примериваясь.

— Чего встали, скоты?! — взъярился стражник, поднявшись по трапу. — Живо хватайте корзины и на галеру тащите!

Пожилой казак сгорбился, вжав голову в плечи, шагнул в сторону, пропуская турка на корабль. Тот сделал шаг и развернулся к Михайле, поднимая сжавшийся кулак. Захлестнувшаяся вокруг шеи цепь, остановила руку на полпути.

И тут события сразу понеслись вскачь. Бросаюсь в сторону рыбака, с которым уже сцепился опередивший меня Тараско. Бью намотанной на кулак цепью по голове и тот оседает, так и не дотянувшись до висящего у пояса ножа.

— Старика держите!

Крик Аники заставляет развернуться, посмотреть, что происходит за спиной. Со стражником уже всё было кончено. Петро как раз, звеня цепями на руках, тянул из ножен убитого саблю, а Михайло, поднявшись с окровавленным кинжалом в руке, бросился к противоположному борту. Там отступал старик, отмахиваясь ножом от наседающего грузина. Рядом у его ног лежал Икрам, скорчившись в позе эмбриона.

— Старика не упустите! — вновь прокричал Аника, упираясь багром в пристань.

Оглядываюсь назад в поисках ножа, но им уже завладел Тараско, со всех ног кинувшийся к месту схватки. Бросаюсь следом. Поздно! Турок, умудрившись задеть ножом и Георгия, заставил грузина на миг отступить и, воспользовавшись мгновением передышки, перевалился через борт, разминувшись с ножом казака.

Всплеск, и старый моряк скрывается под водой.

Тараско грязно выматерился, перегнувшись через борт и, развернувшись к Георгию, зло бросил:

— Упустили! Что же ты за азнаур такой, что со стариком справится не можешь?!

— Нужно догнать, — пробормотал тот, зажимая залитое кровью плечо.

— Поздно догонять, — прошипел Нагиба, поигрывая обнажённой саблей. — Уходить нужно, пока турки не всполошились. Что с Икрамом? — повернулся он ко мне.

— Живот вспороли, — я как раз склонился над скулящим от боли татарином. — Не знаю, выживет ли.

— На помощь! — раздался вдалеке истошный вопль старика. — Рабы фелуку захватили! В море уходят!

— Парус! — синхронно со стариком взревел Янис. — Ставьте парус!

— Дуй к парусу, Чернец! — присел рядом со мной Петро и потянулся к Икраму. — Я посмотрю.

Фелука, между тем, отвалив от пирса, начала медленно удаляться от берега.

Я бросился к парусу, и лихорадочно начинаю возиться с узлами, удерживающими нижнюю рею, прижатой к верхней.

— Погоди-ка, — оттолкнув меня в сторону, Тараско, рубанул по канатам ножом. Рея с гулким свистом рухнула вниз, чуть не съездив по голове незадачливому запорожцу.

— Крепи, — рявкнул он мне, не обращая внимания на то, что только что чуть не проломил сам себе голову. Быстро завязываю рею. Янис, навалившись на румпель, чуть-чуть повернул корабль, ловя ветер, и парус ожил, задорно надуваясь серым полотнищем.

«Может, всё-таки вырвемся»? — забрезжила у меня в груди надежда. — «Хорошо же плывём, быстро»!

Фелука, поймав ветер, и впрямь весело заскользила вдоль берега, направляясь к ещё не видимому отсюда выходу в Босфор.

Вновь повторившиеся крики старика, стеганули по нервам, напоминая, что радоваться ещё рано. Мы лишь в начале пути и любая случайность может свести все усилия на нет.

— Всполошились, — подтвердил мои опасения Мало́й, смотря на удаляющийся пирс. — Смотри, как забегали!

— Как бы погоню не выслали, — с опаской согласился Михайло, положив ненужный теперь багор.

— Не догонят, — задорно отозвался с кормы Янис. — Ходко идём!

Литвин, дорвавшись до управления кораблём, буквально преобразился на глазах. Грудь выпрямилась, глаза сверкают, губы искривились в счастливой улыбке. Вот что значит, человек до любимого дела добрался!

— Икрам плох, — остудил наши восторги, подошедший Нагиба. — Кишку ему турок в пузе пропорол. Не выживет.

— Ножом старый турок владеть умеет, — с горечью согласился с ним Георгий. — По всему видать, в прошлом повоевать успел.

— Вас было двое, — зло сверкнул глазами Петро. — И напали вы внезапно. А он старик! Что с плечом? — кивнул он глазами на окровавленную тряпку, перетягивающую рану.

— Царапина, — вернул запорожцу косой взгляд грузин. Упрёк Нагибы бывшего кахетинского азнаура явно задел.

Гулко рявкнула пушка. От причала, нехотя разворачиваясь в нашу сторону, начала отходить галера. Вёсла с всплеском вспенивали воду, создавая сходство корабля с хищной морской птицей, устремившейся вслед за добычей.

— Опомнились! — весело засмеялся Янис, кивком головы стряхивая солёные брызги с волос. — Ветер нам в помощь! Не догонят!

— Хорошо, коли так, — кивнул ему запорожец и, склонившись над убитым турком, мотнул мне головой. — подсоби, Чернец. Нечего нехристям на нашем корабле делать. Пусть здесь остаются.

Вслед за стражником за борт полетел и моряк, вспенив плещуюся за бортом воду. Вновь грохнула пушка, вспоров ядром море далеко в стороне. Я разогнулся, саркастически скривив губы. Бросившаяся в погоню галера меня не беспокоила. Тут литвин был прав. Если попутный ветер не стихнет, быстроходную фелуку им ни за что не догнать. Меня тревожило то, что находилось впереди.

Не знаю. Надеялся ли своим выстрелами в нас попасть канонир с галеры или нет, но своей основной цели он достиг, подняв тревогу на весь Золотой Рог. Залив был довольно узким. И сотни метров в ширину не наберётся. И сейчас я с замиранием сердца наблюдал, как поднимается суета на расположенных вдоль двух берегов кораблях, как с недоумением смотрят нам вслед, находящиеся там моряки. Пока просто смотрят, не в силах осознать тот факт, что кучка дерзких рабов осмелилась захватить судёнышко и устроить побег в самом центре их логова.

Но всё чаще удивление на их лицах сменялось злостью, всё громче раздавались крики ярости, разносясь вдоль берега быстрее плывущего корабля. Ещё немного, и какой-нибудь капитан, догадается выйти нам наперерез. Мы не в море и уйти в сторону, чтобы разминуться, будет довольно проблематично.

— Ишь, всполошились. — помрачнел Нагиба. Старый казак, похоже, мысленно пришёл к тем же выводам, что и я. — Янис, — окликнул он литвина. — Побыстрее бы нам плыть.

— Куда уж быстрее? — отмахнулся тот, ловко вписывая корабль в поворот, — И так весь ветер парусом захватили. Хорошо всё будет, атаман, — впервые так назвал литвин Нагибу. — Вот уже и выход в Босфор показался. А там уйдём!

Я отвернулся от изрядно приотставшей галеры и посмотрел вперёд. И впрямь, вдалеке берега резко расходились в стороны, разжимая свои тиски и сменяясь широкой тёмно-синей полосой знаменитого пролива.

Неужто уйдём?! В душе тёплой волной поднималась надежда. Сердце гулко застучало, в радостном предчувствии. Конечно, уйдём! Иначе просто быть не может.

Впереди от берега отвалилась ещё одна галера и начала поспешно разворачиваться в нашу сторону. Гулко застучал барабан, задавая ритм гребцам, суетятся канониры у единственной пушки на носу.

Медленно, слишком медленно! Не угнаться им за нами! Лишь бы турки цепь на выходе из залива поднять не успели, да из пушек палить не начали.

— Эгей! — рядом задорно прокричал Тараско и неожиданно заливисто засвистел: — Лови теперь нас!

— К середине держи, Янис, — отрывисто бросил литвину Нагиба, хищно всматриваясь вперёд. — Про пушки на берегу не забывай.

— Не успеют, — весело хохотнул тот, — Вот пушкари только к орудиям бегут. Совсем обленились, басурмане!

Мимо начали проплывать редуты с пушками, возле которых бестолково суетились пушкари, под крики махающего кулаками офицера.

— Проспали! Лови, теперича! — вновь задорно закричал Тараско и тут же запнулся, подавившись собственный криком.

Мы замерли, не веря своим глазам. Из Босфора в залив неторопливо вплывала большая шебека, хлопая на ветру парусами.

— Чего это? — выдавил в наступившей тишине Михайло, огромный кулаком стирая несуществующий пот с лица. — Откуда он взялся?!

— Вот и смертушка наша появилась, — резюмировал увиденное Георгий. — Не разминёмся.

— Ничего, проскочим, — зло сплюнул Янис, резко заворачивая фелуку к берегу. — То случайный корабль. Ещё не поняли, что мы беглецы! Пока поймут, в чём дело, мы мимо пройдём.

О том же подумали и на преследующей нас галере. Вновь громыхнула пушка, паля скорее для того, чтобы обозначить преследование, а не попасть. И, неожиданно попала. Издалека, практически на излёте, но попала, разворотив в щепу корму фелуки.

Грубо брошенный на дно корабля, я вскочил почти сразу, и проклиная на все лады вражеского пушкаря-снайпера, бросился к лежащему ничком Янису.

— Живой? — разворачиваю литвина на спину.

— Не проскочили, друже, — прохрипел тот в ответ, харкая кровью. — Прости!

Поднимаюсь с колен, оглядываюсь. Медленно погружающаяся в воду фелюка, насупленные, ни на что больше не надеющиеся друзья.

— Эх, попытаюсь хоть одного турка с собой прихватить, — мрачно изрёк Нагиба, потрясая саблей. — Больше я им в руки живым не дамся.

Остальные сплотились вокруг своего атамана. Тяжело вздохнув, я поднял валяющийся багор. Пришло время умирать.

***

К вечеру погода испортилась. Солнце, всё реже и реже прорываясь сквозь заслон из набежавших из-за горизонта облаков, затем окончательно сдалось. И следом заморосил мелкий, не по-летнему нудный дождь, нехотя выцеживая по капле влагу, словно скупердяй, подливающий масло в общий котёл. Впрочем, это дождь был во благо. Он прогнал удушающую жару, позволяя полной грудью вдыхать влажный, пропитавшийся солью и водорослями ветерок.

Вот только вдыхать его мне, осталось совсем не долго. В этом мире за всё нужно платить. И плата эта по самой высокой ставке взимается!

Вот и стоят семь закованных в тяжёлые кандалы узников (с Икрамом возиться не стали, попросту перерезав горло на почти затонувшей фелуке), в ожидании, когда с них за неудачный побег полной мерой востребуют. А что востребуют, можно даже не сомневаться. Не зря пришедший в сопровождении двух десятков янычар толстомордый турок, нас из галерного трюма на берег вытащить приказал. Вон и семь четырёхметровых, грубо заострённых с одного края кольев рядом в вырытыми ямами лежат. Подготовились…

Следом выгнали с галеры остальные гребцов, подошли матросы, столпились неподалёку зеваки.

Всё, как всегда; одним в муках смерть, другим — бесплатное развлечение. Ещё и комьями грязи кидаются, сволочи! Суворова на вас нет.

Смотрю в сторону изгаляющейся толпы и замираю, не веря собственным глазам. Этот рыбак, что со дна залива всплыл? Я же собственными руками его за борт фелюки скинул. Так нет же, стоим рядом со стариком и зло скалится, предстоящую казнь предвкушая. Вот же! По всему видать, не убил я его во время побега, а только оглушил, а он потом в воде оказавшись, очухался.

Важный турок громко оглашает приговор. Хотя, чего там зачитывать? И так всё ясно. По колу на рыло…. Вернее, на другое место. Толпа раздвигается, пропуская янычара, ведущего под узду двух лошадей-тяжеловозов.

Ну вот и всё. Как всё-таки всё глупо получилось! И от этого вдвойне обидно! Даже не столько страшно, а именно обидно! Страх придёт чуть позже, когда меня на казнь потащат. А сейчас я и не осознаю ещё толком, не верю подспудно, что именно со мной такой ужас произойти может.

Турок даёт отмашку и двое дюжих янычар выталкивают вперёд Нагибу, разрывают одежду, волокут к крайнему колу.

— Прощайте, православные, — хрипло кричит запорожец и найдя меня глазами, простит: — Чернец, помолись за меня!

Помолюсь, куда же я денусь. Вот только кто за меня потом помолится?!

Турки тем временем, навалившись на казака, снимают с него кандалы и захлестнув ноги петлями, шустро привязали концы верёвок к лошадям. Нагиба завертелся, отчаянно матерясь, попытался вскочить, но натянувшиеся верёвки валят его обратно на землю. Один из янычар наклонился, направляя острие туда, куда надо.

И тут Петро закричал. Жутко, во весь голос, с надрывом. Тело казака изогнулось дугой, извиваясь словно большой червяк, насаживаемый на крючок. Среди сгрудившихся гребцов пронёсся тяжкий вздох.

Лошади делают ещё один шаг. Крики сменяются хрипами, натужными, с придыханием и оттого ещё более жуткими.

И вот уже янычары, шутя и смеясь в голос, опускают другой конец кола в заранее приготовленную яму. Кол проваливается вниз, несчастный захрипел, побагровев, ещё сильнее, до жути комично болтая ногами. По дереву потекла вниз жуткая смесь из крови, густо замешанной на дерьме.

И вот тут мне стало по-настоящему страшно. Да что там страшно! Я просто оцепенел от ужаса, только теперь до конца осознав, что пройдёт совсем немного времени и рядом на соседнем бревне вот так же буду сидеть и я, мазюкая его собственными нечистотами.

А янычары уже выхватывают и волокут в голос заверещавшего Михайлу.

Господи! Да что же это творится такое! Разве же можно так над живыми людьми измываться?! Что же они за изуверы такие!

В панике я оглядываюсь по сторонам и неожиданно сталкиваюсь взглядом с Болотниковым. Сдержанный кивок и сочувственный взгляд из-под густых бровей.

И паника ушла. Нет. Я по-прежнему до ужаса боялся того, что должно было сейчас произойти, но этот ужас больше не мешал трезво мыслить. Я вспомнил, что я человек, а не кусок дрожащей плоти.

И я начал молиться. Истово, горячо, впервые, пожалуй, искренне обращаясь к Богу.

Истошно взвыл Михайло, занимая место рядом с атаманом. Янычары вновь разворачиваются к нам, направляясь за очередной жертвой. Кто следующий? Я, Тараско, Янис?

И тут рявкает толстый турок, останавливая схвативших было Георгия палачей. Я замер, от души радуясь, что моего реципиента обучили турецкому языку и боясь пропустить хоть слово.

— Правоверные! Взбунтовавшийся раб заслуживает смерти. Но сегодня любимая наложница нашего повелителя Кёсем-султан подарила ему сына. Вознося молитвы к всевышнему, наш повелитель султан Ахмед в милости своей повелел, сохранить жизнь тем из рабов, кто в дерзости своей не пролил крови правоверного.

Я выдохнул, ещё не до конца веря услышанному. И только увидев, как отпустили уже подтащенного у колу грузина понял, что моя смерть ненадолго откладывается.

Глава 9

Гигантская волна с диким рёвом обрушилась на борт, круто завалив галеру на бок и тысячью ледяных игл окатила с ног до головы. Ветер, негодуя на очередную неудачную попытку опрокинуть корабль, неистовствовал, со страшным скрипом раскачивая мачты.

— Матерь Божия! Вот и смертушка моя пришла!

Вопль одного из гребцов был едва слышен за шумом разбушевавшегося моря и тут же захлебнулся под напором очередной волны.

Ну, что сказать? Хоть кричать тут бесполезно, но не согласиться с невидимым крикуном, я не мог. Под ногами до самой скамьи поднялась ледяная вода, истлевшая рубаха облепила тело мокрым, ледяным панцирем, промозглый ветер, заливая лицо солёной водой, перехватывал дыхание, вызывая безудержный кашель.

Нет! Долго я так не продержусь! Да и не только я! Даже если галера и переживёт этот страшный шторм, оставшись на плаву, к утру на ней ни одного живого гребца не останется! Все в ледышки превратимся!

— Помолись за меня, Чернец, — прохрипел, тесно прижавшийся ко мне, Тараско, клацая зубами. — По всему видать, и впрямь, умирать время пришло.

— Да тут за всех помолиться надо, — повернул ко мне голову Янис. — Я больше десяти лет по Балтике ходил, а такие штормы редко видел. Хорошо, что нехристи паруса убрать успели, не то уже давно бы ко дну пошли.

С громким треском, словно подтверждая его слова, одна из мачт сломалась почти у основания и рухнула в море, едва не выломав борт.

— Не потонем, так околеем от холода, — возразил я ему, отчаянно трясясь. Туркам хорошо. Попрятались в трюм как крысы и нос наружу не высовывают. Бросили галеру на произвол судьбы.

— Не бойся, Федька, — Аника, оставался единственным из моих товарищей, кто ещё сохранял оптимизм. — Не для того мы от казни спаслись, чтобы замёрзнуть на галере этой проклятой. Жмись друг к другу теснее, браты! Выдюжим!

Я вздохнул. Что да, то, да. Уже поболее трёх месяцев прошло, а день тот до сих пор с дрожью вспоминаю. На кол я тогда просто чудом не сел. До чего же всё-таки вовремя у султана сын родился. Хотя я и тут по самому краю прошёл. Не выжил бы после моего удара рыбак и сидеть мне на колу с Нагибой по соседству.

Страшная казнь! Как мне потом рассказали, несчастные больше двух суток промучились. Сам то я в это время в зиндане сидел. Турки, после оглашения помилования, о нас словно забыли, будто не зная что делать дальше; и казнить нельзя, и просто так отпускать не хочется. Так и просидели в душной, вонючей конуре до осени, пока гребцы для очередной галеры не понадобились.

И сейчас вон все вместе за одним веслом сидим. Разве что Георгия куда-то на другую сторону галеры загнали, да Болотникова с нами нет. Он уже, наверное, в Италии свои косточки греет. Вместо него за старшего на весле был суровый казак Данила Порохня, этакий хрестоматийный запорожец с большим чубом на выбритой голове и иссечённым сабельными ударами лицом. И чем только стричься в неволе умудряется! И не спросишь. Молчит как партизан, ограничиваясь лишь необходимыми при гребле командами.

— А что им тут делать? — поинтересовался, между тем, литвин. — Паруса вовремя убрали, уже хорошо. До берега далеко, за ночь на скалы не сядем. А дальше, как Бог решит. Выстоит корабль — хорошо, а нет, мечись по палубе, не мечись, толку не будет!

Новая волна накрывает с головой, вновь заваливая жалобно скрипящий корабль на бок.

Всё, похоже, и вправду, конец! И угораздило же капитана попереться в море в конце октября! Вообще-то в эту эпоху навигация в Чёрном море уже в сентябре заканчивается. Позже если и плавают, то вдоль берега, тесно прижимаясь к береговой полосе. Но нашему капитану видимо законы не писаны: то ли дело было спешное, то ли просто понадеялся успеть за два дня по хорошей погоде проскочить. Но как говорится, русское «авось» в туретчине не действует. Вот и тонем где-то у берегов Болгарии за милую душу!

Я не ответил, заметив какое-то движение на юте. Ночь ещё не вступила полностью в свои права и не успела скрыть в непроницаемом мраке окружающие нас предметы, превратив их лишь в размытые тени. Вот такая тень перед спуском с юта и застыла, не решаясь двигаться дальше. Неужто человек? Кому это сейчас в трюме в тепле и сухости не сидится? Точно, человек! Вон и другие невольники его заметили; зашевелились, позвякивая цепями и вытягивая шеи, какой-то смельчак рискнул даже поднять со скамьи, но тут же был опрокинут очередной волной вниз, на заматерившегося напарника.

— Кто это там? — вскинулся Тараско. — В этих сумерках, да за волной и не разглядишь толком, — пожаловался он мне, перекрикивая ветер.

— Уж точно не капитан, — хмыкнул я, напрягая глаза.

В душе неожиданно шевельнулся робкий росток умершей в Истамбуле надежды. Здорово тогда меня расставание с Болотниковым подкосило! Я ведь уже почти свободным себя на тот момент чувствовал. Уже и планы на будущее строил. И тут такой облом. Разменял наметившееся освобождения на мрачные стены зиндана!

Помнится, от нахлынувшей тоски и безнадёги, чуть умом не тронулся. Уже и мысли разные, нехорошие в голову полезли. Почти три месяца прожил на одном упрямстве, ни на что более уже не надеясь. Так что, как ни странно, этот непредвиденный рейс меня здорово выручил. Останься я в зиндане на всю зиму, неизвестно чем бы всё закончилось. А так сижу теперь, гадаю; замёрзну я тут или всё-таки утонуть быстрее успею? Креативненько. И, главное, рефлексовать особо некогда о том, что шансов на свободу почти не осталось.

Ведь на что может надеяться галерный раб? Сбежать не получится; цепи хоть и подзаржавевшие слегка, но крепкие. За этим аргузин строго следит. Вольная на султанской галере даже за выслугу лет не полагается. Тут только один выход на пенсию практикуется; ногами за борт. Выкупать меня тоже никто не собирается. Дядька Иван может и смог бы, да только как весточку на волю подать? Да и где он теперь, окольничий Иван Чемоданов? Добрался ли до Картли? Или, может, уже тризну свершил?

В общем, вариант на свободу только один, тот самый, что я, разлучившись с Болотниковым, один раз уже упустил; захват галеры в бою неприятелем. Вот только и на это надежда ничтожно мала. Тут море Чёрное, а не Средиземное. Это там у турок врагов вагон и маленькая тележка. Там и испанцы, и австрийцы, Генуя с Венецией, папский флот, наконец. А тут…. А тут внутренне турецкое море. Вокруг только земли Оттоманской Порты и её вассалов. С кем им тут воевать?

Хотя есть у меня одна небольшая надежда: запорожские казаки. Примерно в это время у них Пётр Сагайдачный к власти прийти должен. При нём начнутся смелые набеги запорожцев на турецкие владения. Вот уже в следующем году Варну разорить должны.

Но пока эти набеги немногочисленны и направлены на приморские города, а не на войну с турецким флотом. Настоящий террор турецких владений и флота только через несколько лет начнётся. И какие шансы на то, что наша галера под замес попадёт и на то, что я до тех пор доживу?

Смельчак, между тем, наконец, решился. Выждав, когда по палубе прокатит очередная волна и галера на мгновение выправится, он быстро спустился вниз и отчаянно метнулся вперёд к гребцам, покатился под ударом волны, немного не добежав, зацепился за что-то, подполз к крайнему невольнику и приник, что-то крича тому прямо в ухо.

«Помойный»! — разглядел я всклокоченную бороду старика, которому выпала судьба вновь оказаться со мной на одной галере. Он тогда в зиндане так сильно заболел, что думали помрёт. Но видать не пришло ещё его время перед Богом ответь держать — выжил, вот только, как и я, на корабль, что вместе с Болотниковым к свободе отплывал, уже не попал. Но сейчас-то какого лешего его на палубу вынесло? Сидел бы себе в тепле и сухости, раз такая возможность имеется. Древний же совсем. Казалось на чём душа держится, а гляди ка, что вытворяет!

— Чего они там? — прохрипел, клацая зубами Аника.

— Да Бог его знает, — с трудом разжал я посиневшие губы. Надежда начала разгораться, превратившись из чуть тлеющей искорки в небольшой костерок. — Одно скажу. Не спроста старик в разгар бури наружу выполз. Непроста.

Среди рабов началось непонятное поступательное движение. Наконец, оно дошло до Данилы. Сидевший перед ним гребец что-то проорал запорожцу прямо в лицо и сунул продолговатый предмет в руку.

Ключ! Я дёрнулся в сторону казака, не обращая внимания на порывистый ветер, стараясь получше рассмотреть! Точно, ключ!

Данила как раз вставлял его в замок, поджав ногу на колодке. Миг и он отбрасывает цепь в сторону. Затем бывший атаман передаёт его Тараске, и проорав что-то уже ему на ухо, рывком бросается вдоль палубы к юту.

— Порохня велел передать, — проорал мне Тараско, жизнерадостно скалясь. — Снимаем цепи и сидим на месте. Ждём. Как все снимут, идём разом турок резать.

— Справимся ли? — усомнился Аника, не сводя жадного взгляда с ключа. — Нас и сотни не наберётся. Кто сдох уже, кто обессилел вконец. И безоружны все. А там янычар полста, да моряки, да обслуга с аргузином во главе.

— Янычары на суше привыкли воевать. В море у них такой сноровки нет. А аргузина помойный зарезал. Думаешь, откуда у него ключ взялся?

В этот момент дошла очередь до меня. Я сжал негнущимися пальцами ключ, ткнул в скважину, не попал с первого раза, противно скрежетнув по металлу, всё-таки вставил со второй попытки и приналёг, с натугой проворачивая заржавевший язычок. Скинул с облегчением металлический обруч с ноги, передал ключ Янису, проорав заодно ему Данилину инструкцию.

Следующие полчаса ожидания, пока гребцы за спиной снимали цепи, были самыми длинными в моей жизни. Я вновь жался к скамье, стараясь хоть немного отогреть негнущиеся пальцы и напряжённо ждал, позвякивая цепью, сковывающую руки.

Скоро всё решится. Свобода или смерть. Не знаю, как другие, но для себя я всё решил. Если не удастся победить, живым я янычарам не сдамся. Уж лучше в море утонуть, чем на колу на солнышке загорать. Во второй раз меня турки вряд ли пощадят. Всё же не каждый день у их султана сыновья рождаются!

— Пора, — дёрнул меня за рукав Янис.

Я двинулся вслед за литвином к корме, цепляясь по пути за скамьи гребцов. Корабль по-прежнему нещадно болтало, несколько раз слышались крики смытых за борт людей. Но я уже ничего не боялся. Страх ушёл. Над всем довлело лишь одно желание, чтобы всё скорее кончилось и можно было хоть немного согреться, спустившись в тёплый трюм. Или не спуститься. Тут уж, как карта ляжет.

— Собираемся возле спуска в трюм и ждём. Потом все разом туда кинемся и перебьём янычар, — взяв за локоть, проорал мне стоящий возле юта Данила и повернулся с теми же наставлениями к ползущему следом Тараско.

Серьёзный дядя — этот Порохня. По словам всё того же Тараски, он на Сечи куренным атаманом был. Да в одном из походов в Крым года два назад вместе со всем куренем и сгинул, как теперь выяснилось, на галеру попав. Но навыков своих старый казак не утратил. Вот и взял процесс освобождения в свои руки. Каждого, подходящего в корме, встречает.

Вот только, что-то неладное он задумал. В трюме около полусотни янычар. Не задавим мы их массой. Просто этой самой массы создать не получится. Люк узкий, в него по одному спускаться придётся. Вот там нас янычары со своими ятаганами и встретят!

— Не задавим мы их толпой, дядька Данила, — решил я поделиться своими сомнениями с атаманом– Они нас по одному порубают.

— Струсил? — оглянулся на меня тот. — Так уйди в сторону. Недосуг мне с тобой возиться.

— Да, нет, — и не подумал отойти я. — Тут по-другому можно.

— И как же ты по-другому сделаешь? — навис надо мной Порохня. — Янычары сами себя не убьют.

— Так открыть люк, что к ним в трюм ведёт и пускай их топит. А мы рядом постоим, подождём. А как они наверх полезут, уже мы их по одному бить будем, а не они нас.

— А что, дельно! — хмыкнул из-за спины Тараско.

— Как бы нам галеру не утопить, — оглянулся, приостановившийся литвин.

-. Не утопим, — ощерился бывший куренной в хищной улыбке. Предложенная мною идея, ему явно понравилась. Безусловно атаман и сам понимал, что в трюме у невольников на победу шансов мало и просто собирался подороже продать наши жизни. — Как вода хлынет, шустро наверх полезут. А и утопим, — жёстко резюмировал он свои слова. — Так хоть всех басурман за собой в могилу прихватим!

— А с капитаном как быть? Они наверху в каюте живёт, не зальёшь.

— Так припрём чем-нито до поры, — окончательно развеселился Порохня. — Пускай сидит, дожидается, пока до него черёд дойдёт.

Поднялись на ют, где от столпившихся людей стало тесно.

— Долго ещё ждать?

— Околели совсем!

— Порохня, командуй! Мы этих янычар голыми руками разорвём!

— Зачем же с голым пузом под саблю лезть? — оскалился запорожец в ответ. — А ну, вы впятером, - ткнул Порохня в Анику и ещё четырёх невольников. - К каюте капитанской идите. Дверь приприте и сами рядом встаньте! Если покажется басурман, бейте нещадно. Сами внутрь не суйтесь. А мы тут с туркой погутарим.

Разделились. Я встал у люка, зажав обеими руками цепь в виде цепа. Неудобно немного, но ничего, сойдёт! Тараско с кряканьем поднимает люк и опрокидывает его на палубу. Внутрь сразу хлынула налетевшая волна. Вот ведь! Даже запереться изнутри не удосужились! Хотя, чего им было бояться? Разве что шторма.

— Какой шайтан открыл люк?! — тут же рассерженно взревели по-турецки. — Я тебе сейчас руки поотрываю!

В отверстие просунулась голова с пышными усами, вытаращила от удивления глаза и тут же встретилась в опустившейся на неё цепью. Янычар обиженно всхлипнул, залившись кровью, но завалиться обратно вниз не успел, заботливо подхваченный сразу десятком рук. Труп тут же выдернули, шустро раздели и выбросили за борт.

— А дело то пошло, — зло процедил Данила, сплюнув через отверстие в трюм. В дележе одежды он участия не принял, зато завладел ятаганом и сейчас, жизнерадостно скалясь, сжимал его в руке.

— Хорошо, — согласился я с ним, привычно крутя в руке кинжал. Я на него сразу нацелился, проигнорировав тёплые вещи, вот и успел выхватить из-под чьих-то ловких рук. Да и по голове вражину цепью именно я огрел. Так что считай, законный трофей!

— Правильно, — одобрил Порохня, заметив его у меня в руке. — Воин в первую очередь к оружию тянется. Будет оружие, всё остальное добудешь.

Вода между тем продолжала заливать трюм, не на шутку встревожив засевших там янычар. Мы успели убить ещё двоих, прежде чем до турок дошло, что люк открылся не просто так и наверху их ничего хорошего не ждёт. Затем они затихли.

— Скоро на штурм полезут, — подмигнул мне Тараско, помахивая цепью. — Ну, ничего. Своей кровью и умоются.

— От люка отойдите, ребятушки, — крикнул Данила. — Как бы из самопала не пульнули!

— Из самопала в такую погоду много не постреляешь, — весело загоготал молодой невольник с небольшой клинообразной бородкой и, заглянув в люк, добавил: — Там уже в воде всё.

Хлопок выстрела и безвольно обвисшее тело падает в люк.

— Говорил же, — зло сплюнул наш вожак. — Ну, ничего, много не постреляют.

Со стороны капитанской каюты раздались яростные крики.

— Вот, черти, — покачал Порохня головой. — По всему видать, вырвался турок.

— Ничего, — помял бороду широкоплечий армянин, в янычарском колпаке, напяленном поверх взъерошенных волос. — Там наших больше. Сомнут. А это что? - развернулся он в другую сторону.

— Янычары! - послышались крики вокруг

— Ох ты, — охнул Янис, развернувшись в сторону носа галеры. — Это откуда же они взялись?

— Откуда, откуда! — проревел, бросаясь обратно на палубу, Порохня. — Ещё видать один люк был! Вперёд, хлопцы! Нужно этих остановить, пока остальные не повылазили. С десяток у люка останьтесь, остальные за мной!

Что может быть более жуткого, чем ближний бой? Пожалуй, только ночной ближний бой на залитой водой палубе во время страшного шторма.

Галера в очередной раз завалилась на бок, жутко заскрипев оставшейся мачтой и двое каторжников даже не добрались до врага, с криками улетели за борт. Я тоже кувырнулся было вслед за ними, но, проскользив по мокрым доскам пару метром, умудрился зацепиться за одну из скамей. Затем резко поднялся, отплёвываясь, и бросился дальше, с громким воплем пытаясь задавить рвущийся наружу страх.

Схлестнулись.

На наше счастье, на беснующемся словно взбесившаяся лошадь, корабле, любая тактика и даже умение владеть оружием отходили на второй план. Какие уж тут приёмы, когда палуба из-под ног уходит? На первое место в такой битве выходит банальная численность и, самое главное, готовность умереть за победу.

Насчёт численности у восставших всё было нормально. Кто-то успел улететь за борт, кто-то остался у первого лаза, ведущего в трюм. И всё же более полусотни бывших гребцов врубилось в размахивающих ятаганами янычар. Один к трём, если учитывать, что из трюма, к тому моменту, успело вылезти едва два десятка турецких воинов.

Что же кается бесстрашия, то и тут, пожалуй, невольники превосходили своего соперника. Нет, о храбрости янычар на всю Европу ходили легенды. Вот только эти бойцы были обучены биться на суше, а не на полузатонувшем корабле посреди бушующего моря. Гребцы, пережившие на галере ни одну бурю, были к ней более привычны. Да и деваться им было некуда. Рабы шли в бой, предпочитая смерть, перспективе вернуться на вёсла или того хуже, подвергнуться жестокой казни. Во всяком случае, я бежал навстречу туркам именно с такой мыслью.

Завязалась схватка, мгновенно превратившаяся в кровавую мясорубку. Каждый понимал, что проигравшего ждёт только смерть. Потом с корабля не убежишь; найдут и обязательно кишки выпустят. Люди рубили, кололи, порой даже душили, зачастую срываясь вместе с хрипящим врагом в море.

Я, едва не вылетев за борт, слегка приотстал, ворвавшись в схватку в последних рядах. Тут же едва не напоролся на выставленный молодым янычаром ятаган, с трудом отклонился, полоснув по лезвию цепью, отмахнулся зажатой в левой руке ножом, не достал и, снова грохнулся на ушедшую из-под ног палубу, приложившись о злополучный настил. Рот наполнился солёной водой, заставив судорожно закашляться и подавив на корню матерные слова. Рывком поднимаюсь, каждое мгновение ожидая смертельный удар сверху, и встречаюсь глазами с моим противником, лихорадочно копошащимся в метре от меня.

Что, тоже не весело пришлось? Качка, она такая! Для всех качка. А вот ятаган ронять не нужно было. Я вон, хоть и треснулся, а нож не выронил, да и цепь само собой никуда не делась!

Рывком бросаюсь на потянувшегося к оружию турка, опрокидываю, с силой вгоняю нож в бок и вновь прикладываюсь головой о ненавистный настил.

Проклятый шторм! На мне так скоро живого места не останется! Вот только некогда шишки щупать, схватка у на палубе ещё кипит. И, по-моему, не очень удачно для нас. Недаром Порохня так орёт призывно, что его голос даже сквозь бурю слышно.

Несусь обратно, сжимая в руке ятаган. Оружие, конечно, непривычное, не чета сабле, но всё же получше куска цепи будет! Опускаю его на голову одному из турок, преградившего было путь, вгоняю нож в спину второму, и вновь качусь кувырком теперь уже вдоль палубы, ткнувшегося носом в пучину корабля.

На этот раз от души матерюсь, поминая всех святых и угодников вместе взятых. И, получив мощный пинок по жалобно захрустевшим рёбрам, опрокидываюсь на спину, заняв тем самым удобное положение, чтобы хорошо рассмотреть летящий мне в лицо клинок ятагана. Очередной крен, и усатого турка опрокидывает навзничь, отшвыривая прочь от меня.

— Ну, извините, граждане святые, — прохрипел я, тяжело поднимаясь на ноги. — Погорячился!

Бросился было к моему несостоявшемуся убийце, но тому уже проломил цепью голову подскочивший сбоку помойный. Старик тут же вырвал у убитого ятаган и радостно засмеялся, оглянувшись на меня. В его глазах отражались безумие и безграничное торжество.

А старик-то, судя по всему, явно в прошлом воином был. И натерпелся он на этой галере поболее нашего. Есть что супостатам высказать!

— Братья! К люку пробивайтесь! — на этот раз расслышал я отчётливо крик Данилы. — Беда будет, коли всех басурман из трюма выпустим!

Оглядываюсь по сторонам, нахожу глазами злополучный люк. Вокруг него сгрудилось несколько янычар, на которых яростно наседало с десяток невольников во главе с атаманом.

Вот оттуда показался ещё один янычар. Начав лихорадочно подниматься на палубу, но прорвавшийся сквозь вражеский строй молодой гребец смачно бьёт ногой по лицу, опрокидывает несчастного обратно. И тут же сам заваливается следом, получив сабельный удар в спину. Очередной крен опрокидывает всех к правому борту. Люди начали резаться прямо там, лёжа, пуская в ход ножи и цепы, выковыривая глаза, вгрызаясь зубами в горло.

Мне удалось удержаться, зацепившись за обломок поломанной мачты, корявым обрубком торчавший из палубы. Вскочил, подбежал к уже никем не охраняемому люку, рубанул показавшегося было из трюма турка.

— Извини! — выдохнул я, сплюнув в трюм, — но нельзя к царю вот так, без доклада ломиться. Да и не принимаю я по пятницам!

В ответ тоже плюнули — огнём из мушкета. Я отпрянул от края, радуясь, что турок умудрился промазать. Вот ведь, нехристь шустрый! Даром, что мушкет фитильный, а не искровой, всё равно в такой сырости выстрелить умудрился!

Сбоку наваливаются ещё два янычара. Сразу стало не до размышлений. Я попятился, отмахиваясь ятаганам и стараясь не дать им сблизиться. Отбил выпад одного из своих врагов, отшатнулся от железного росчерка, едва не располосовавшего лицо, от другого и упёрся спиной в уцелевшую мачту, с ужасом понимая, что очередной выпад, я могу уже и не отбить.

Положение спас старик, выскочивший у меня из-за спины. Бывший помойный хитро крутанув саблей, поймал одного из янычар на ложный финт, и походя вогнал клинок тому в живот. Турок закричал, попытавшись схватить своего убийцу за руку, но старик, выдернув оружие, уже устремился к его товарищу. Тот развернулся в сторону нового врага, пластая сталью воздух и захрипел, получив удар уже от меня.

А вот нечего было бок подставлять!

— Благодарствую, дедушка! — выдохнул я устало, схватившись за мачту, чтобы не оказаться смытым очередной волной. — Ты мне жизнь спас.

— Все под Богом ходим, внучок, — старик склонился над зажимающим живом янычаром и, вынув у того из-за пояса нож, перерезал ему горло. — Случай будет, сквитаемся.

— Надо к люку идти, — оглянулся я на крики гребцов. — Помочь.

— Да нет там более ворогов, — в голосе бывшего помойного слышалась откровенная досада. — Порубили всех супостатов, разве не видишь.

Я ещё раз взглянул в сторону люка и увидел показавшуюся из него голову радостно лыбящегося Тараски.

Глава 10

— И что дальше? Куда мы теперь?

Вопрос, заданный кем-то из бывших невольников, повис в воздухе. Очень уж непростым был этот вопрос. Так сразу на него и не ответишь!

Вчера, сцепившись с турками в яростной схватке не на жизнь, а на смерть, мы таким вопросом не задавались. Самим бы выжить, да врага одолеть. Дальше на тот момент никто не заглядывал.

Да и после, оставшимся в живых, не до того было. Люди так умаялись, что, разместив раненых в капитанской каюте, сняв цепи с рук и позаимствовав у турок одежду, сразу спустились в трюм и повалились без сил на гамаки, наплевав на всё: и на продолжавший бушевать снаружи шторм, и на заполнившую почти на четверть трюм воду, и на рухнувшую с жутким треском вторую мачту.

Выживем до утра — хорошо, тогда и думать будем, что дальше делать, а нет, так хоть умрём свободными, без цепей и кандалов проклятых.

И вот наступил новый день. Море почти успокоилось, весело покачивая многострадальное судно на своих плечах. На небе, всё чаще прорываясь сквозь начавшие расступаться облака, задорно светило солнце. Мы были свободны!

Вот только эта свобода досталась дорогой ценой. Из почти ста двадцати галерных гребцов на ногах осталось тридцать восемь человек, да и то добрая половина из них имели какие-нибудь ранения. Ещё пятеро тяжелораненых лежали в капитанской каюте. Да и сам корабль представлял теперь довольно жалкое зрелище. Обе мачты сломаны, борта местами покорёжены, в трюмах вода плещется.

Вот и собрались победители, чтобы решить, что делать дальше.

— Вестимо, куда, — наконец, прервал затянувшееся молчание Тараско Мало́й, поглаживая эфес трофейного ятагана. Забинтованное плечо молодого казака нисколько не смущало. — На Сечь пойдём.

— И как же ты до неё дойти удумал, до Сечи этой? — зло спросил его коренастый Георгий. — Мачты поломаны, а коли опять на вёсла сесть, так мало нас.

— Не так уж и мало, — возразил я. — Нас сто двадцать поначалу было, а так как мы на сменках были, то разом только сорок человек гребли. Сейчас нас тридцать восемь. Правда, раненных много, но если постараться, неспешно плыть сможем. Вот только на Сечь нам дороги нет.

— Отчего же нет? — поднял на меня глаза Порохня. Бывший куренной атаман запорожцев был сосредоточен и хмур.

— А не удастся нам скрытно мимо Крыма пройти. Галеру издалека видать, а двигаться еле-еле будет. Не у Гёдзева, так в Лимане перехватят.

— А где не перехватят? — горько усмехнулся Аника. — Тут куда не ткнись, повсюду земля турецкая.

— Вот потому и надо просто до ближайшего берега доплыть и там счастья пытать, — влез в разговор бывший помойный. А старика стало не узнать! Приоделся в турецкое, бороду расчесал, саблю с кинжалом за пояс сунул и преобразился бывший невольник. Спина гордо распрямилась, в глазах огонь загорелся, в голосе властные нотки прорезались. Ох, непрост старик, совсем не прост! Надо бы к нему приглядеться. — В море мы как на ладони. Любой нас издалека увидит, легко догонит и без труда потопить сможет. А на берегу брызнем в разные стороны. Может, кому и повезёт.

— И в какую сторону плыть? — усмехнулся Данила. — С какой стороны ближе до земли?

— На Запад, — не терпящим возражения голосом, отрубил старик. — Капитан путь в Болгарию держал. Думаю, недалеко она.

— Недалеко! — презрительно фыркнул в ответ Степан, коренастый донской казак — Буря всю ночь бушевала. Куда угодно галеру отнести могла. Да и не в этом дело, хлопцы, — окинул он взглядом бывших гребцов. — Что нам в той Болгарии делать? Там турок полно! Схватят и опять в цепи закуют!

— А куда тогда ты предлагаешь путь держать? — прищурившись, поинтересовался Аника.

— А на Кубань. Места там дикие, османских крепостей нет. Высадимся в глухом месте и к терским казакам пробиваться!

— Так тебя и пропустили черкесы на Терек! — презрительно фыркнул в ответ Георгий. — Либо вырежут, либо опять в железо закуют! Тогда уж лучше в Грузию! Доберёмся до Кахетии, всех как родных у себя в доме приму!

— А доберёмся ли? — невесело усмехнулся я. — Туда через Имеретское царство добираться придётся. А там турок не меньше, чем в Болгарии будет и флот османский вдоль берега плавает.

— И про море не забывайте, — зло сверкнул глазами старик. — Нам что в Кубань, что в Грузию через всё море плыть. Не осилим мы такой путь. И галера второй бури не выдержит. А Болгария тут, недалеко!

— Да с чего ты взял, что недалеко?! — начал закипать Георгий.

— Ветер нас всю ночь на юг гнал, немного в западу забирая — вмешался в спор Янис. — Думаю Болгария рядом совсем. Да и до Молдавии недалеко.

— Это ты как определил? — недоверчиво хмыкнул Тараско. — Да он со всех сторон дул!

— Что ты о морском ветре знаешь? — презрительно скривил губы литвин. — Думаешь, если раз на своей лодчонке через пролив до Гёнзова дошёл, так моряком стал? Я больше десятка лет по Балтийскому морю хаживал. До островов англицких добирался! Всякого в жизни повидал. А коль про ветер не веришь, на птиц внимательно посмотри. Видишь на западе кружатся? Потому как гнездовье у них там.

— Правильно говоришь, — поддержал литвина Войтек, один из трёх поляков, выживших в ночной схватке. — В Молдавию нужно плыть. Там турок нет! А оттуда каждый своей дорогой пойдёт!

— То дело! И кораблей турецких там плаваем намного меньше. Должны разминуться, — поддержали поляка земляки.

«Ишь как оживились», — хмыкнул я про себя. — Ну да, для поляков это оптимальный вариант. В Молдавии сейчас правит Симеон Могила. Он хоть себя вассалом султана и признаёт, но на престол поляками посажен. Да и до самой Польши оттуда совсем недалеко. А с другой стороны — это вариант явно лучше Болгарии. Из той давно турецкую провинцию сделали. Там нас враз повяжут. А из Молдавии нетрудно будет и в Сечь перебраться.

А что, чем не вариант, у запорожских казаков правление ЛжеДмитрия переждать?

Я с наслаждением потянулся, вдыхая в себя свежий морской воздух. Как же всё-таки хорошо свободным себя почувствовать. Больше я в плен никому не сдамся. Уж лучше смерть.

— Ну, что же, — подытожил обсуждение Порохня. — Значит попробуем до Молдавии добраться. Выбора у нас всё равно нет. А там как Бог рассудит. Будет удача с нами — глядишь и поживём ещё, а нет — так умрём с оружием в руках, как можно больше басурман на тот свет за собой прихватив.

***

Турки появились неожиданно. До горной гряды, нависшей каменной стеной над морем, оставалось примерно около мили, когда из-за мыса вынырнула галера, размеренно махая вёслами словно птица крыльями.

Бывшие невольники сгрудились возле борта, наблюдая, как турецкое судно решительно пошло на сближение.

— Вот и смертушка наша плывёт, — хрипло выдохнул кто-то у меня под самым ухом.

— Доплыли же почти! — выдохнул Аника и упрямо мотнул головой. — Может попробуем их опередить, а, Данила? Если на вёсла дружно подналяжем, должны к берегу успеть доплыть.

— И толку? — недовольно пробурчал атаман, впившись пальцами в борт галеры. — Не видишь разве, скалы кругом? Куда ты там денешься? Лучше уж тут бой принять. Порох, слава Богу, не отсырел, из пушек пульнём, потом пищали в басурман разрядим, и в железо их! Глядишь, и заставим турка перед смертью кровью умыться.

Я невесело усмехнулся. Ишь ты. Помирать он собрался. А если я ещё пожить хочу? Не для того я себе свободу зубами выгрызал, чтобы вот так в шаге от спасения сдохнуть! Хотя понять Данилу можно. В сорок рыл от галеры, где мачты целые и гребцы в полном составе имеются, не убежишь. Они нас враз нагонять. Догонят и из пушек расстреляют. Ни манёвренностью, ни умением галерой управлять, мы с турками тоже поспорить не сможем. Казалось бы, безнадёга. И ничего опытному атаману в такой безвыходной ситуации простой историк, и в море в той прошлой жизни ни разу не ходивший, посоветовать не может.

Вот только я в той жизни довольно много читал. И среди любимого, помнится, была трилогия о похождениях капитана Блада, который очень любил своих врагов в заблуждение вводить, своим для них прикинувшись. Так почему бы и нам не попробовать? Хуже точно не будет.

— Зачем сразу умирать? Можно попробовать и выжить.

— Что Федька, опять что-то удумал? — покосился на меня Тараско. Мало́й, крепко сжимая здоровой рукой ятаган, хмуро наблюдал за приближающимся кораблём. По всему видать, тоже к геройской смерти готовится.

— Так турок из себя изобразить.

— Ты никак умом рехнулся? — навис надо мной Порохня. — Каких турок?

— Ты выслушай сначала, — отмахнулся я и продолжил: — Что сейчас перед собой османский капитан видит? — задал я вопрос, кивнув в сторону корабля, и сам же на него ответил: — Потрёпанную бурей турецкую галеру он видит. И то, что она нами захвачена, он, пока, не знает.

— Ну, и что, — язвительно хмыкнул Войтек, сплюнув за борт. — Поближе подойдут и всё сразу поймут.

— А это смотря как мы их встретим, — не согласился я. — Я что предлагаю. Поднимаем османский флаг. С десяток человек оставляем в турецкой одежде, остальных раздеваем и сажаем на вёсла. Пусть турки думают, что на галере по-прежнему их единоверцы хозяйничают.

— Не поможет — покачал головой Порохня. — Они ближе подойдут. Переговорить захотят.

— Пусть подходят, — усмехнулся я весело. — Я по ихнему хорошо говорить обучен. Вот про бурю и расскажу. Мол, поломало всю галеру да народу много утонуло.

— Так они помощь предложат. Захотят сблизиться.

— Так нам того и надо, — кровожадно оскалился я. — Зарядим пушки и рядом пару умельцев в одежде янычар приставим. Доводилось кому-нибудь раньше из них стрелять?

— Я умею, — неожиданно заявил бывший помойный. — Приходилось в своё время по татарве палить.

— Вот, — довольно кивнул я в ответ. — Плывём к ним навстречу, ну вроде как сами рады, что встретились, а как вплотную подойдём, из пушек в упор и жахнем. Если повезёт, может и совсем галеру потопим, а не повезёт, так хоть дыр наделаем и прыти поубавим. А дальше все на вёсла и ходу. Глядишь и оторвёмся.

— Даже если и не оторвёмся, всё больше басурман прибьём. Славная смерть получится! — оскалился Тараско.

— Добре, — чуть посветлел и Данила.

На галере закипела работа. Несколько человек кинулись к пушкам на корме и носе и под руководством Тараски и старика начали их заряжать, в каюте капитана нашли флаг — нарисованный на жёлтом фоне с красными полосами по кроям зульфикар — раздвоенный меч-ножницы и за неимением целых мачт, привязали к одному вынутому веслу и так и подняли, закрепив на носу. Остальные быстро уселись на вёсла, положив рядом с собой уже заряженные пищали и ятаганы. Я же, переодевшись в одежду османского офицера, встал рядом с флагом.

— Держи, — подошёл ко мне Порохня, протягивая колесцовый пистоль. — За пояс сунь, рядом с саблей. Какой же офицер без пистоля?

— Заряженный?

— Нет, — покачал головой атаман. — Чтобы его зарядить, ключ особый нужен. Не нашли, — вздохнул он огорчённо. — Видно в море во время боя смыло.

— Ладно, — отмахнулся я, всматриваясь в приближающийся корабль. — Всё равно из пистоля с такого расстояния стрелять бесполезно.

И медленно потекло время. Я стоял на носу галеры и не сводил глаз с вражеского корабля. Наша галера еле двигалась навстречу; сидевшие за вёслами люди, особо и не напрягались. Силы им ещё понадобятся, когда удирать будем.

— Ты бы не стоял так, будто истукан из древесины вырезанный, — прошипел сбоку старик, одетый в форму чорбаджи, командира янычар.

Проведя годы на галере, бывший помойный раб неплохо изучил турецкий язык и тоже в случае нужды мог принять участие в предстоящей беседе. Лишь бы мои знания не подвели. Так-то мой предтеча был уверен, что на турецком говорит свободно, но за его акцент я не поручусь.

— Да не страшно, — возразил облокотившийся на пушку Георгий. — Увидят с того корабля, что их сопляк встречает, а не капитан, подумают, что он так со страху тянется. Вон у них какой важный турок вперёд вышел.

На носу сближающего с нами корабля без сомнения стоял капитан. Богатый кафтан, расшитая золотом чалма, два пистоля и огромный кинжал за поясом. Этот ещё не старый, сильный мужчина с густой, короткой бородой производил внушительное впечатление и явно выделялся на фоне ещё нескольких человек, выстроившихся у него за спиной.

— Я Култук-паша, капитан этой галеры, — прокричал он мне, едва мы сблизились настолько, что можно было понять друг друга. — Что случилось? Где капитан?

— Я Юнус-эфенди, ага, — почтительно склонил я голову. — Была страшная буря. Многие погибли. Мой господин, Ибрагим-паша погиб, пытаясь спасти корабль.

— Буря была знатная, — согласился со мной Култук-паша. — Нужно быть безумцем, чтобы выйти в море в такую погоду. Почему вы не укрылись на берегу?

— Мы спешили. Повелитель приказал срочно доставить в Варну фирман и Ибрагим-паша решил рискнуть, поплыв напрямик. Но увы, Аллах не благословил в этот раз его замыслов.

— Сколько людей у тебя осталось?

— Мало, Култук-паша. Восемь человек вместе со мной. И на веслах три десятка гребцов.

— Этого действительно мало. Я дам тебе ещё два десятка неверных и сопровожу до Варны. Тут уже недалеко.

Варна. Значит всё-таки Болгария. Плохо. Даже если удастся победить в предстоящей схватке и добраться до берега, всё равно плохо. Выбраться отсюда будет значительно труднее, чем из Молдавии. Турки непременно облаву устроят. Ладно. Будем решать проблемы по мере их поступления. Нам пока до берега как пешком до Луны.

— Да благословит тебя аллах, Култук-паша.

На вражеском корабле начали убирать вёсла, закрепляя в петли. Появился толстый аргузин и под его присмотром с некоторых гребцов начали снимать цепи. Ну, что же. Поверил в наш спектакль, доблестный паша. Вон и гребцов расковывает, чтобы потом времени не терять и сразу их к нам перевести.

Даю отмашку гребцам тоже убрать вёсла. Ничего. Этот момент мы успели обговорить. Петли сильно подрезаны. Как только пушки во врага разрядим, их сразу перережут.

— Пора! — выдохнул старик. По-нашему уговору, команду к залпу должен был отдать он. К этому моменту обе галеры окончательно сблизились, находясь всего в паре десятков метров друг от друга.

Я бросаюсь к пушке, с натугой разворачивая её чуть вбок, выцеливая прямо в нос вражеской галеры. Рядом пыхтит Георгий разворачивая туда же другую. Топчущийся сзади старик, ударив кресалом о кремень, поджигает заранее заготовленные фитили, тыкает одним из них мне в руку.

Отчаянные крики и турок с носа галеры словно ветром сдуло. Оно и понятно, выстрелить из своих пушек они уже не успеют, а изображать из себя мишени, никому не охота.

Выхватываю фитиль, подношу к запальному отверстию.

Пушки выстрелили практически одновременно, оглушительно рявкнув. Треск поломанного дерева, людские крики, наполненные болью. Я отхожу в сторону, отчаянно кашляя и тряся головой.

— Вёсла! режьте петли, хлопцы! — донёсся голос Порохни.

Проморгавшись, смотрю сквозь рассеявшийся дым. А что, удачно получилось! Нос турецкого корабля представлял собой ощерившиеся в разные стороны концы досок. Ни людей, ни пушек на нём не было. На самом корабле царил настоящий хаос. Турки носились вдоль него, отчаянно крича и ругаясь. Кто-то грозил нам саблей, несколько человек потянулись за луками, у вёсел завязалась драка между раскованными гребцами и надсмотрщиками.

Опустив между тем вёсла на воду, гребцы на правом борте сделали несколько энергичных гребков, стараясь как можно быстрее развернуть нашу галеру кормой к противнику.

Медленно! Слишком медленно!

С вражеской галеры посыпались первые стрелы, с противным свистом вспарывая воздух. Грохнул в ответ нестройный залп из пищалей, усиливая на вражеской галере сумятицу.

И всё же враги всё больше приходили в себя. Вон уже и мушкеты заряжать начали! Учитывая, что от нас до вражеского борта и десятка метров не будет, кого-то и задеть могут. А у нас каждый человек на счету!

— Пушки! — прохрипел рядом со мной старик, оглушительно кашляя. — На корме, пушки!

Точно! Мы их тоже зарядили! И галера к вражескому кораблю кормой разворачивается!

Во весь дух несусь по палубе в сторону кормы. Следом, натужно дыша, пристроился грузин.

Мы успели вовремя. Галера как раз почти развернулась кормой к противнику, собираясь уходить в сторону по касательной, как я, хватая губами воздух, поднёс фитиль в затравочное отверстие. Георгий кинулся к другой пушке. Эх, прицелиться бы как следует, но из нас с бывшим азнауром ещё те пушкари! Ладно, куда попадём, туда попадём, с десяти метров промахнуться сложно.

И вновь два выстрела практически слившихся в один. И треск покорёженного борта, слившийся с криками несостоявшихся стрелков. Паника среди турок усилилась, о нас на время забыли.

— Поднажми, хлопцы, – проревел за спиной Данила.

И галера дёрнулась, начав медленно удаляться от повреждённого судна. Вслед отчаянно закричали остатки взбунтовавшихся невольников, зажатых пришедшими в себя турками к борту галеры.

Простите, братцы. Знаю, что вы поднялись в драку в надежде на нашу помощь. Но вот только помочь мы вам ничем и не сможем. Не выстоять нам против всего турецкого экипажа. Мало нас слишком!

Несколько невольников, гремя цепями, бросаются в море.

— Это куда же они?! — охнул, размахивая горящим фитилём грузин. — Утонут!

— Конечно утонут, — зло прохрипел, приковылявший на корму бывший помойный раб. — С цепями на руках особо не поплаваешь. А только их всё едино за бунт казнь лютая ждала. Лучше уж так! Куда?! — развернулся он ко мне. Но я уже хватаю лежащую рядом верёвку, свёрнутую в бухту и, изо всех сил, бросаю в сторону ещё барахтающихся в море людей. — Не поможешь ты им, — тут же выговаривает мне старик. — Далеко!

— Так добросил почти, — горячо возразил ему Георгий и в досаде запустил догорающим фитилём в сторону вражеской галеры. — У, вражины проклятые!

Верёвка, лениво сползая за корму полусонной змейкой, вдруг неожиданно натянулась, резко ускорившись. Старик охнул, прекратив ругаться, судорожно ухватился за неё.

— Подмогните! — вскричал он, натужно тяня верёвку на себя. — Чего встали?!

Я кинулся к нему, ещё до конца не осознав, что совершённый с отчаяния поступок неожиданно принёс результат и за верёвку всё же кто-то смог ухватиться. Ну, теперь-то я её нипочём не выпущу! Лишь бы турки про нас не вспомнили, да опять стрелять не надумали.

— Тяните, — засопел мне в ухо Григорий и прохрипел, вторя моим мыслям: — Пока турки не опомнились.

Втроём дело пошло быстрее. И пару минут не прошло, как через борт на корму повалился, громыхая цепями на руках, здоровенный детина с длинными мокрыми волосами, залепившими лицо.

— Живой, — склонился над ним грузин, потрепав по плечу. — Нахлебался, поди, водицы морской!

Тот закашлялся, сплёвывая на палубу зеленоватой жижой замешанной на желчи, приподнялся, ошалело мотая головой.

— Проклятые кандалы! Чуть было на дно не утянули!

— Чего? — переспросил Георгий, не поняв ни слова из сказанного по-польски.

— Уходить нужно, вот чего! — рявкнул в ответ старик. — Басурмане, вон, опять за луки взялись! Оглянуться не успеешь, как стрелами утыкают, - бывший помойный склонился над спасённым, потянув его за рукав. - Бежим! - рявкнул он ему, переходя на польский. - Не то убьют!

- Быстрее на палубу. Там нас корма от выстрелов прикроет, - скомандовал было я и замер, встретившись с выпученными глазами поляка.

Чего это он? Смотрит так, будто чёрта перед собой увидел. Или просто меня узнал? Да нет? Мой реципиент его не помнит. Хотя....

Рявкнули вразнобой мушкеты, выбивая щепу в корабельных надстройках и мы со всех ног вываливаемся с юта к налегающим на вёсла гребцам.

— Мы где-то встречались, пан? — выдавил я из себя, с трудом переводя дух.

— Все московиты, которых я встречал, в земле лежат, — криво усмехнулся в ответ поляк, преображаясь на глазах. Вот вроде бы только что едва на корм рыбам не отправился, а уже и в движениях неуловимое пренебрежение проскальзывает, и смотрит сквозь тебя словно на пустое место. — Выходит, не встречались.

— Чего он тебе лопочет, Чернец? — Георгий, не поняв ни слова из сказанного поляком, тем не менее что-то уловил в голосе спасённого и ощутимо напрягся. — Неужто лаяться?

— Скажешь тоже — лается! — захихикал, отдуваясь, старик. — Это он так нас так благодарит да радуется. Ещё и кошель, набитый золотыми червонцами, за спасение своё обещал! По всему видать, важный пан!

Вот ведь! А бывший помойный, оказывается, ещё и по-польски понимает. Непростой старик!

А поляк, как раз наоборот; русский знает, а говорить на нём принципиально не хочет. Ещё и оскорблять почему-то сразу начал, несмотря на то, что я ему жизнь только что спас.

Что это: обычное для знатного шляхтича высокомерие или он специально мне грубить начал?

Я ещё раз внимательно вгляделся в лицо спасённого шляхтича. Хищные, слегка раскосые глаза, ястребиный нос, искривлённые в презрительной улыбке тонкие губы.

Нет. Не помню. Вот и думай теперь! Вытащил из моря на свою голову проблему! Рыбак хренов!

— Но я то, пока ещё живой, — вернул я шляхтичу ядовитую улыбку. — И умирать не собираюсь. А, пока, прошу за вёсло, ясновельможный пан. А то турки рядом, а у нас каждый гребец на счету. Нам бы на берег поскорей выбраться. А там может и выяснится, кому из нас в земле лежать.

Но на берег выбраться было не так уж и просто. Мы уже пару часов изо всех сил вёслами махали, а по левому борту по-прежнему медленно проплывали отвесные горы, начисто перекрывая доступ к берегу.

— Что же так не везёт-то? — выдохнул я с натугой налегая на ставшее неподъёмным весло. — Должна же, наконец, самая завалящаяся бухточка показаться?

— Зато туркам везёт, — процедил сквозь зубы бледный как снег Тараско. — То-то, наверное, радуются, да сабли точат!

— Видать сильно мы этого Култук-пашу разозлили, раз в вдогонку кинулся, — оскалил зубы Аника, смотря на нагоняющую нас галеру. — Сам едва на плаву держится, а вцепился будто пёс косуле в бок! Не отстанет теперь!

— Бросай вёсла, хлопцы, — Порохня похоже тоже понял, что от разъярённого турка нам не уйти. — К бою готовьтесь! Федька, Василий! Пушки заряжайте!

Бросаю весло и бегу к кормовым пушкам. Ну, вот и всё, похоже. На это раз, точно не выжить! И лучше мне в этом бою умереть. А то, есть у меня уверенность, что Култук-паша больше всех именно на меня обиделся. Так что живым в его руки попадать, категорически не рекомендуется.

Заряжаю пушку, кошусь на суетящегося возле второй старика. Его оказывается Василием зовут. А то уже полсуток вместе сражаемся, а я имени спросить так и не удосужился.

— Зря всё это, — заметил старик, деловито засыпая порох в жерло пушки. — Капитан у турок не дурак, с кормы к нам не сунется.

— А зачем тогда заряжаешь? — поинтересовался я, закатывая в ствол ядро.

— А оружие перед схваткой всегда заряженным быть должно, — задорно захихикал Василий. — Бой ведь по-всякому повернуться может! Только я бы на это сильно не надеялся. Култук-паша с боку зайдёт, из пищалей и луков нас сначала расстреляет, а только на абордаж пойдёт.

— Раз пойдёт, значит встретим, — хмыкнул я, хлопнув по плечу полубезумного собеседника. — Выходит, пришло время умирать.

— Мне да, — посерьёзнел Василий. — Ну, то не беда. И так долго на этом свете задержался. Пришла пора и перед Господом ответ держать, — старик сделал паузу, размашисто перекрестившись, и внушительно добавил: — А вот ты, Чернец, можешь попробовать спастись.

— Это как? — приподнял я от удивления брови.

— Тут под нами пороховой погреб находится, — топнул Василий по крышке люка под ногами. — Я туда спущусь и, как только турки с нашей галерой сцепятся, порох-то и подпалю. Ты только в бой не лезь и как только Култук-паша на абордаж пойдёт, за борт прыгай. До берега недалеко, а туркам после взрыва не до тебя станет.

— Щедро, — кивнул я головой, покосившись на нависающие над морем скалы. Берег, и впрямь, был недалеко, хотя выбраться по этим камням будет нелегко. — Только у меня вопрос к тебе появился, Василий. Чего это ты за меня свою жизнь класть удумал? Или корысть какая есть?

— Смерть моя и так у порога стоит, — задорно засмеялся старик. — Вон она изо всех сил вёслами махает, — кивнул он в сторону уже почти сблизившейся галеры. — Но корысть у меня, и вправду, есть, — бывший помойный тяжко вздохнул, по своей привычке легко переходя от веселья к печали и с горечью добавил: — Сын у меня на Руси остался. Жив или нет — не знаю. Так вот, Чернец, — твёрдо взглянул он мне в глаза. — Обещай, что коли жив останешься, да со временем на Русь вернёшься, то снавестишь его и весточку от меня передашь.

— Думаешь, я смогу вернуться? — покачал я головой, поражённый просьбой старика. Вот ведь! Не один десяток лет в неволе провёл, а о сыне помнит.

— Это вряд ли, — не стал меня обнадёживать Василий. — Но выбора у меня всё равно нет.

— Нет, Василий, — твёрдо заявил я, наблюдая, как турецкая галера начала забирать правее, норовя зайти к нам сбоку. — Не побегу я, товарищей своих тут на смерть бросив. Не смогу просто. Но имя своё всё же назови. Вдруг Господь чудо явит, и я выживу и домой из чужбины вернуться смогу. Тогда сына твоего найду, то обещаю.

— Василий я, — усмехнулся в усы старик. — Сын Григория Грязного.

— Грязной?! — я был настолько поражён, что на мгновение забыл о неумолимо надвигающейся смерти. — Так ты же….

— Запорожцы! — бешеный рёв трёх десятков глоток, оборвал меня на полуслове, заставив оглянуться.

Глава 11

— Свои! — бешено проорал мне прямо в лицо Порохня, вскинув вверх ятаган, — Вовремя хлопцы подоспели! Ну, теперь мы туркам жару зададим!

На меня тут же навалились со всех сторон, сжали в объятиях подбежавшего следом Грязного. В сторону лихорадочно разворачивающейся галеры понеслись злорадные выкрики:

— Смотри, турки наутёк бросились!

— Далеко не уйдут!

— Побежишь тут! Чаек вон сколько!

— Эх, жаль нам не угнаться! Я бы все кишки басурманам выпустил!

Чаек, и впрямь, было много. Выныривая одна за другой из-за скалистого мыса, они, похлопывая парусами на ветру, резво устремились в нашу сторону.

— Гей, хлопцы, меня захватите! — перегнулся Данила через борт, зазывно махая ятаганом. — Очень хочется с турками поквитаться!

Ближайшая к нам чайка в ответ полыхнула огнём и атамана окатило фонтаном морской воды, поднятой не долетевшим ядром.

Порохня бешено крутанул головой и, ударив по борту кулаком, взревел медведем: — Вы что же творите, собачьи дети?! В своих ядрами мечете?!

— Знамя! — охнул я и опрометью бросился на нос галеры. — Они же нас за турок принимают!

Ну, а за кого же запорожцам нас принимать должны, позвольте спросить? Перед ними турецкая галера, на корме Порохня в одежде янычара ятаганом машет, флаг турецкий развевается. Турки мы и есть! Я бы и сам на их месте по таким из пушки пальнул!

На нос галеры я влетел в несколько прыжков, с размаху рубанув по верёвке, крепящей турецкий флаг к веслу. Полотнище, развиваясь на ветру, ухнуло в море. С одной из чаек вновь полыхнуло огнём. От весла отлетела щепа, слегка оцарапав лицо. Я отшатнулся, заметив ещё несколько горящих фитилей и вскинутые казаками мушкеты.

— Гей, казаки! Не стреляй! — Порохня, оттолкнув меня, сдёрнул с головы юскуф (белый войлочный колпак, носимый янычарами) и встал во весь рост, махая руками. — В своих бьёте! — продолжал он орать во всё горло, ударив кулаком в голую грудь. Янычарскую одежду атаман успел скинуть ещё на бегу. — Это же я, Данила Порохня!

— Гляди! И впрямь, Порохня! Живой! — радостно закричал, поднявшийся на ближайшей к нам чайке, дородный казак, приложив козырьком руку к глазам. — А я думал, что ты сгинул где-то под Килией! А что за турки с тобой рядом стоят?

— Да то не турки, Яцко! — задорно засмеялся Данила, неожиданно приобняв меня за плечи. — То гребцы галерные! Мы турок перебили, да одежду их себе забрали! Уйми хлопцев, Яцко и греби к нам! Разговор есть!

— И то, — не стал спорить с Порохнёй атаман запорожцев. — Только вы оружие всё же бросьте, — к нам уже причалили с двух сторон четыре чайки. Остальные, не снижая хода, устремились дальше к галере Култук-паши. — И, смотрите! Ежели что, всех порешим!

— Оружие бросьте, братцы, — развернулся к гребцам Данила. — А то, и впрямь, перебьют ненароком. После вернём.

Я, тяжело вздохнув, бросил на палубу ятаган. Потом, подумав, вытащил из-за пояса пистоль и аккуратно положил рядом. Прав, атаман. Зачем рисковать? Дёрнется кто-нибудь из наших и понесётся бойня. Нервы то у всех на пределе. Обидно будет умереть, практически уже вырвавшись из неволи. Я бы себе этого потом ни за что не простил!

На палубу, подобно саранче, хлынули запорожцы, быстро рассредоточились по кораблю и вскинув в сторону бывших невольников сабли, луки и пистоли. Мне прямо в глаза посмотрел взведённый арбалетный болт. Я замер, боясь неловким движением спровоцировать стрелка. Уж больно молодой хозяин у арбалета оказался!

— Вы чего это, хлопцы? — возмущённо поднялся из-за весла Тараско. — Или не видите, что свои мы? Петро, а ну, не балуй! То друг мой, Федька Чернец!

— Мало́й! Ты откуда здесь взялся?! — не на шутку обрадовался молодой казак, разворачиваясь к моему другу и опуская арбалет. — Ты же сгинул под Гёнзевом! Ещё и оделся как басурман!

— Так осень наступила, Мохина. Холодно по ночам стало. Вот мы у турок одежду и забрали. Им на дне черноморском всё равно она без надобности, а нам в самый раз будет.

Запорожцы засмеялись незамысловатой шутке. Некоторые, так же узнав Тараску, полезли обниматься. Напряжение спало.

— Эка вас буря-то потрепала! — в нашу сторону уверенной походкой шагал Яцко в сопровождении ещё нескольких казаков.

Выглядел предводитель запорожцев представительно. Хоть сейчас на картину Репина рисуй: малиновый жупан, обтянутый шёлковым зелёным поясом, бордовые шаровары, сафьяновые сапоги, за поясом сабля торчит, да колесцовый пистоль засунут, в руке небольшая, шипастая булава, на голове высокая шапка с длинным шлыком на выпуск. Внушительный дядя, чего уж там. Разве что огромная уродливая бородавка на правой щеке всю картину портила. Зато усы, до груди свисающие, просто шикарно смотрятся!

— Ну, здорово, Порохня, — Яцко, не церемонясь, приобнял нашего атамана и трижды облобызал: — Уж и не надеялся тебя в живых увидеть, друже. Думал, сгинул ты с концами в Туретчине со всем своим куренём.

— И тебе не хворать, Бородавка! — похлопал Данила по плечу старого товарища. — Смотрю, тебя никак кошевым атаманом выкликнули? (глава запорожского войска) — спросил он, кивнув на булаву. — То любо. Сечевик ты справный!

— Так курень, похоже, и сгинул, — встрял в разговор, скривив губы, худощавый запорожец, холодно наблюдавший за объятиями боевых товарищей. — Один атаман остался.

— Сгинул, — не стал отрицать Данила, смерив оппонента оценивающим взглядом. — Так ведь похода на турка без риску не бывает, — ласково, словно дурачку неразумному, начал объяснять он. — Мы как раз к Килии подходили, а тут пять галер турецких навстречу. И ветер как на грех пропал совсем. Вот басурмане на нас и навалились скопом. Хлопцы храбро бились, да не сдюжили. Считай, на каждого казака по три турка было, — атаман замолк на мгновение, оценивая какое впечатления произвели его слова на казаков, и демонстративно повернувшись к обвинителю спиной, спросил у Яцко, — А это кто таков будет, Бородавка? Что-то я его раньше в Сечи не видел.

— Это Пётро Сагайдачный, обозным старшино́й (глава артиллерии у запорожцев) его в прошлом году казаки выкликнули. Он три года назад в Сечь пришёл, аккурат после того, как ты с хлопцами в поход отправился, — с некоторой прохладцей ответил Яцко.

Сагайдачный?! Да, ну!

Я совсем другими глазами посмотрел на будущего знаменитого гетмана, одно имя которого повергало в дрожь турок и татар.

Надо же, а по виду и не скажешь. Одет неброско, как простой казак, внешность тоже самая заурядная, разве что нос чуточку с горбинкой, да взгляд надменный и как будто сквозь тебя глядит. Да и молод ещё довольно, чтобы в вожди лезть. На вид лет тридцать — тридцать пять будет, не больше. А между тем, уже в этом году его выкликнут кошевым атаманом, а в следующем и гетманом станет. И гетманом не простым, а самым великим за всю историю Запорожской сечи. Ну, на мой взгляд, разумеется.

А какие, собственно говоря, альтернативы? Более известные Хмельницкий и Мазепа? Так они такой власти не имели, став по сути своей разменной монетой в борьбе за Украину между Россией, Польшей, Швецией и Турцией и постоянно шли в фарватере того или иного государства.

Сагайдачный же, хоть и подчинялся формально польскому королю, вёл фактически независимую от кого-либо политику и если и выступал на стороне поляков, то на своих условиях.

Именно Сагайдачный реорганизовал запорожское воинство, превратив казацкую вольницу в регулярное войско и наведя в нём дисциплину. Именно он постоянно громит турецкие города по всей акватории Чёрного моря, попутно уничтожая целые эскадры и фактически на полтора десятка лет взял «внутреннее» турецкое море под свой контроль. Именно он настолько затерроризировал крымское ханство, что татары и носа боялись высунуть со своего полуострова, чем кстати здорово помог русскому государству, фактически не дав крымскому хану воспользоваться междоусобицей «Смутного времени», именно он в 1618 году дошёл до Москвы и стоял под её стенами. И именно он в значительной мере способствовал победе поляков над огромной турецкой армией в Хотинской битве.

Крутой, в общем дядька, вот только, судя по всему, в общении не очень приятный.

— Без риску, оно, конечно, никак, — согласился, между тем, с Данилой Сагайдачный. — Но и голову на плечах иметь нужно. На то казаками куренным атаманом и выбран был, что они на твой ум и рассудительность надеялись, свои жизни в походе вверив. Безветрие переждать нужно было, а вы плыть удумали. Вот на турок и нарвались.

— Ты меня учить будешь? — Порохня, побагровев, надвинулся на обозного.

— Хватит! — решительно вмешался в наметившуюся ссору кошевой атаман. — Виновен Порохня или нет в гибели казаков — это Сечевой раде решать, а не тебе, Петро. Вот из похода вернёмся, Раду и соберём. А до той поры ты Порохню попрекать не смей! — потряс он кулаком перед Сагайдачным. — Я в этом походе атаман и склок не потерплю! Ясно тебе?!

— Ясно, батьку, — Пётр покаянно склонил голову, но было заметно, что обозный старшина остался при своём мнении. — Тогда командуй, что дальше делать. Вон хлопцы уже и галеру турецкую взяли.

На турецкой галере, и впрямь, уже хозяйничали казаки, деловито расковывая гребцов и выбрасывая трупы турок за борт.

— Вот разберусь, что здесь произошло и скажу, — отрезал в ответ Яцко и повернулся к Даниле. — Выходит вы турок перебили, да галеру захватить сумели? Изрядно. А это кто? — соизволил кошевой заметить меня.

— То Федька Чернец, — похлопал меня по плечу Порохня. — Боец отважный и голова на плечах есть. Когда мы во время бури освободились, он сообразил крышку в трюм к янычарам открыть, чтобы их водой заливать начало. Так они сами под наши сабли и полезли. Если бы не его задумка, не совладать нам с басурманами. А так, мы тут стоим, а турки рыбу на дне морском кормят.

— И турок на той галере ловко обманул, — добавил подошедший к нам Тараско. — Здрав будь, батька, — поприветствовал он кошевого. — Когда галеру басурманскую встретили, он предложил нам османами притвориться и сам в одежду янычара оделся. А как нехристи поближе подошли, мы их в упор и расстреляли! Едва совсем не потопили!

— Ну, не потопили же! — в глазах Сагайдачного, посмотревшего в мою сторону, мелькнула искорка заинтересованности. — Нужно было не в нос галеры целить, а ниже, там, где борт с водой соприкасается! Если в упор вдарить, турок сразу тонуть бы начал, а не за вами по морю гоняться.

— Тебе виднее, — хмыкнул скептически Порохня. — На то ты и обо́зный старшина!

— С пушками Пётр, и впрямь, управляться горазд, — нехотя признал Яцко. — Стреляет он знатно. Этого не отнять.

— А чего это вы поход в этакую пору затеяли? — поинтересовался Данила. — Кто же осенью по Чёрному морю плавает? Того и гляди, буря чайки во все стороны разметает!

— Так всё он, — вздохнул Бородавка, вновь кивнув на Сагайдачного. — Взбаламутил казаков на Раде, что осенью турки нападения не ждут. Вот сечевики в поход и поднялись.

— А чем плохо вышло? — усмехнулся тот в ответ. — Аккерман и Килию, считай, без боя взяли, наскоком! Теперь вот в Варну неожиданно нагрянем! Город богатый, торговый. Добычу хорошую возьмём. А буря что? От бури и укрыться можно. Для того вдоль берега и идём!

Стоп! А вот сейчас не понял! Варну же запорожцы в 1606 году разграбили. А сейчас осень 1605 года на дворе стоит. Это как же так? Нестыковочка получается! Да и командовал этим походом в той прежней истории опять же Сагайдачный, а не Бородавка. А здесь он только в замах ходит.

Оно, конечно, не мне претензии предъявлять. Этот преждевременный поход мне жизнь спас. Но как бы мне и в дальнейшем с этими датами не обмануться. Этак будешь, предположим, ждать нападение неприятеля в мае, а он в апреле или марте неожиданно нагрянет!

— Шустёр больно, — мрачно заметил Бородавка. — Варну с Килией не сравнишь. Крепость там сильная, да гарнизон изрядный. Они нас издалека заметят, да к обороне подготовиться успеют.

— Одолеем, — отмахнулся Сагайдачный. — Для того и пушки везём.

— А зачем нас напролом в Варне идти? — рискнул я влезть в разговор атаманов. — Не лучше ли хитростью крепостью овладеть?

— Никак опять что-то придумал, Чернец? — оглянулся на меня Порохня.

— А зачем что-то новое придумывать, когда можно то же самое повторить? — пожал я плечами. — У нас две галеры турецкие есть. Садимся за вёсла, часть казаков в басурманскую одежду наряжаем, других в трюме прячем, остальных на вёсла сажаем. И идём прямым ходом в Варну, турков из себя изображая. Запорожцев там не ждут, поэтому за своих и примут. А мы, как только войдём в порт, сразу всеми силами в крепость и ворвёмся! Если быстро и дружно ударим, они даже ворота закрыть не успеют. И держимся в крепости, пока подмога не подоспеет.

— Дельно, — пригладил усы кошевой. — Может получится. Такой наглости от нас турки точно не ожидают.

— А если они всё-таки успеют закрыть ворота? — засомневался Сагайдачный. — Пока казаки от галер до крепости добегут, время уйдёт.

— Не успеют, — категорично заявил я. — Как только причалим, капитаны, в сопровождении нескольких офицеров пойдут в крепость, якобы с докладом к местному паше. У нас и фирман, что турецкий капитан паше в Варну вёз, в целости сохранился. Как только пройдём ворота, подаём сигнал и набрасываемся на охрану. Крепость же рядом с портом стоит, у моря? — повернулся я к Сагайдачному.

Тот задумчиво кивнул, поглаживая пальцами рукоять пистоля.

— Значит, должны продержаться до подхода остальных казаков. Не думаю, что у ворот охрана большая будет. Кого туркам тут боятся? На них уже сотню лет никто не нападал. Как только проходим через крепостные ворота, вырезаем всех янычар, что там будут, захватываем ворот, что решётку у ворот опускает и держимся до подхода основных сил. Ещё и пушками, что в крепости на стенах стоят, поможем, если отбить сумеем. Только нужно несколько человек, которые хорошо по-турецки говорят. И волосы, — скользнул я взглядом по оселедцу, (длинному чубу на бритой голове) Яцко, — обычные должны быть, а не как у казаков.

— Я пойду, — решительно заявил Сагайдачный. — По-турецки хорошо говорю и обычаи их знаю. За капитана как раз сойду. И других хлопцев потолковей для этого дела подберу.

— Я тоже пойду, — решительно мотнул я головой.

Если и можно завоевать у запорожцев уважение, то только отвагой и храбростью в бою. К тому же, с самим Сагайдачным буду бок о бок биться, жизнью рискуя. Такое обычно сильно сближает.

— Ой ли? — оглянулся на меня обозный старшина. — То наш поход, казацкий. Сторонним людишкам в нём делать нечего!

— От чего же? — несогласно повёл плечами кошевой. — О гребцах, что с той галеры сняли, — кивнул он на бывшую галеру Култук-паши, — речи нет. А здесь невольники сами свободу себе добыли, собственной кровушкой за неё заплатив. Значит, люди храбрые и уважения достойные. Таких не зазорно и в поход к себе принять. К тому же мы собираемся на двух галерах к Варне идти. А эта галера — их законный трофей. И если мы её в дело берём, то и они имеют право в нём участвовать.

— Согласен, — кивнул Порохня. — Люди тут подобрались храбрые. Я сам всех в деле видел. Бились смело, труса никто не праздновал.

— На том и порешим, — рубанул рукой Яцко. — Если будут охотники среди гребцов, могут с нами идти на штурм Варны. Только доля их в добыче вдвое меньше супротив казачьей будет.

— Как скажешь, атаман, — недовольно скривился Сагайдачный. — Я тогда на той галере пойду и сам людей на неё подберу. А тут вы сами решайте.

Но уйти с корабля Сагайдачный не успел.

— Пётр!

На палубе, между тем, бывшие невольники уже давно смешались с казаками, братаясь и пересказывая новости. И среди этой суеты, усевшись на скамью, обозного старшину поджидал спасённый мною невольник.

— Станислав? — не на шутку удивился Сагайдачный. — Чаплинский? Ты как здесь оказался? Ты же Дмитрия на престол сажать отправился.

— Да вот, то же веслом помахать пришлось.

— Ну, пошли со мной, — кивнул ему обозный. — Расскажешь, как вместо Москвы на турецкой галере оказался.

И они ушли, пересев на одну из чаек. Я задумчиво посмотрел им вслед, вспоминая информацию из истории Смутного времени. Был там один Чаплинский, что служил ротмистром у самого Юзефа Лисовского, кровавого кошмара земли Русской. Уж не он ли? И, если он, то, и вправду, каким образом так далеко от Москвы оказался? И что его с Сагайдачным связывает?

— Ну, что там атаманы решили? — возле меня оказались Аника, Янис и Георгий. Неподалёку пристроился и Грязной, явно прислушиваясь к нашему разговору.

— А сами чего не подошли?

— Не с руки нам к начальным людям без зову лезть, — скривил губы Аника. — А ты вроде там и стоял. Вот мы и подумали, что нам потом перескажешь.

— Казаки на Варну походом идут. Если охота есть и нас с собой возьмут за половинную долю. И ещё решили вперёд галеры турецкие пустить с казаками в турок переодетыми, чтобы врасплох турецкий гарнизон захватить. Я тоже поплыву.

— Нет. Я уже смерти в глаза досыта насмотрелся, — мотнул головой Янис. — Нельзя, чудом из неволи вырвавшись, сразу ради наживы жизнью рисковать, — пояснил он мне своё решение. — Удача может и отвернуться.

— И то, — под одобрительный кивок Георгия согласился с литвином Аника. — На вёсла сядем, раз деваться некуда. А под ятаганы опять лезть, — бывший приказчик махнул рукой, давая понять, что тут и говорить не о чем.

— Ну, как хотите, — пожал плечами я. — То дело добровольное.

— Чернец! — ко мне подошёл Тараско со своим другом Петром. — Знакомьтесь. Это Петро Мохина, мой побратим, а это Фёдор Чернец, товарищ мой по веслу.

— Да познакомились уже, — улыбнулся я, разглядывая побратимов. Да уж. В чувстве юмора сечевикам не откажешь. Назвать здоровенного Тараско Малым, и щуплого, росточком мне по плечо Перто — Мохиной. Вся Сечь, наверное, над этой парочкой потешается. Но если и потешается, то по-доброму. Прозвища своим товарищам запорожцы хоть и едкие дают, не в бровь, а в глаз, как в этом данном случае, но оскорбительного смысла в них не вкладывают. — Когда мне твой побратим болт арбалетный в глаз чуть не залепил.

— Не, — задорно замотал головой запорожец. — Я без нужды не стреляю.

— Ну, и хорошо, — не стал я заострять на этом инциденте внимания. — Ты лучше расскажи Петро, что на Руси с этого лета делается. А то давно с родного края никакой весточки не было.

— А что там сделается? — пожал плечами тот. Было заметно, что-то, что творится в далёкой Московии, молодому казаку не очень и интересно. — Как сел на Москве истинный царь Дмитрий, так и сидит. Эх, — сокрушённо помотал он головой. — Надо было тоже в поход вместе с товарищами податься. С царевичем много казаков из Сечи ушло. Сейчас на Москве золотыми червонцами гремят.

— И что, мирно царствует Дмитрий или как? — придвинулся к запорожцу Грязной, искоса посматривая в мою сторону.

— Да вроде мирно, — почесал голову Петро. — Правда, слух был, что вроде бояре хотели его убить, да не вышло у них ничего. Простой люд сразу на защиту поднялся!

Ага. Ну, это видимо о неудачном заговоре Василия Шуйского речь. Ничего. Это товарищ деятельный, во второй раз получше подготовится.

— А о Фёдоре Годунове, что слышно. — уже откровенно не сводил с меня глаз старик. — Не поймали?

— Да что его ловить? — встрял в наш разговор один из проходивших мимо запорожцев. — Вести дошли, что утонул змеёныш в Оке, когда без оглядки из Москвы бежал. Вот в реку сдуру и кинулся. А о том, что мешок с золотом за плечом тяжёлый, не подумал. Так и потонул из-за своей жадности, мешок тот из рук не выпустив.

— Утонул, значит? — задумчиво переспросил я, поглаживая подбородок. — И что, даже тела потом не нашли?

— Так говорю же, мешок тяжеленный его ко дну тянет, — начал горячится казак. — Телу всплыть не даёт. Люди сказывают, тамошние людишки уже всю реку бреднями да баграми перебаламутили. Казну царскую ищут!

Ну вот, уже и похоронили. Да ещё и смерть не самую лучшую придумали. Горазд у нас народ на выдумки.

— О царице с дочерью, что говорят?

— О царевне слухи ходят, что сбежала куда-то, — поскрёб голову Мохина. — То ли к шведам, то ли ещё куда. По-разному рассказывают. А вот царицу, в собственном доме удавили, — оживился молодой запорожец. — Говорят, что трое мужиков насилу управились.

— Брешут, — авторитетно заявил так и не прошедший мимо казак. — Не бабе с мужиками силой мерится.

Я отвернулся, не желая участвовать в завязавшемся споре. Убили всё-таки Марию. Мог ли я её спасти. Нет. Я и Ксению то чудом вытащил. Но надежда, что и царицу, решив сделать из неё заложницу, не тронут, была.

Ну, ладно. Хоть человек она для меня и чужой, а с её убийцами, если всё сложится, всё равно посчитаюсь. Тем более, это скорее всего те же самые люди, что и меня убить должны были.

— Хлопцы, хватит лясы точить, — прервал мои размышления резкий голос кошевого. — Варна ещё не взята. А ну, давай делиться, кто на вёсла сядет, а кому в трюме до поры затаиться. А те, кто язык басурманский хорошо знает, ко мне подходи!

Казаки вокруг засуетились, разбредаясь по галере.

— А нам, слава тебе Господи, делать ничего не надо, — Грязной широко перекрестился. — и так в одёже турецкой стоим. Пойдём лучше, Фёдор Борисович в сторонку отойдём. Разговор до тебя у меня есть.

Я замер, вглядываясь в холодные, полные злой решимости глаза старика, машинально потянулся к поясу, нащупывая брошенную на палубу саблю.

Это как?! Старик же меня в глаза не видел?! Как он мог узнать?

— А вот это ты зря, — от бывшего опричника не укрылись мои телодвижения. — Люди вокруг, — развёл Грязной руками, неприятно оскалившись. — Нам бы без лишних ушей поговорить, — внушительно добавил он.

— Поговорим, — решительно кивнул я в ответ. — Как только казаки за вёсла усядутся и в трюме спрячутся, так и подходи.

Тяжело вздохнув, я пошёл к носу галеры, гадая, что потребует ушлый опричник за сохранение моей тайны. Умирать бывший любимец Ивана Грозного, теперь явно передумал.