Фёдор Годунов. Интервенция

Пролог

— Для меня честь принимать вас в Быхове, святые отцы, — Ян Кароль Ходкевич, получив благословение, отступил с дороги, гостеприимно махнув рукой в сторону двухъярусной арочной галереи со входом во дворец. — Не желаете ли отдохнуть с дороги? Мой замок ещё не достроен, но для таких гостей место в нём всегда найдётся. От Варшавы сюда путь неблизкий.

— Господь повелел стойко сносить все невзгоды бренной жизни, — скорчил постную физиономию отец Барч, перебирая чётки. — Нам ли, его смиренным слугам, роптать, отправляясь в дальний путь во имя дела его?

— Отдых подождёт, — твёрдо посмотрел прямо в глаза хозяину Лаврентий Гембицкий. — Прежде всего, нам бы хотелось поговорить с тобой наедине, пан гетман.

Ходкевич кивнул, вновь приглашая путников войти в дворец. В том, что разговор предстоит очень важный, великий литовский гетман ни на секунду не сомневался. Слишком серьёзной фигурой в политической жизни Речи Посполитой являлся этот невзрачный священник в простенькой, не по статусу, чёрной сутане, торчащей из-под обитого мехом плаща. Чтобы просто повидаться с гетманом, хелминский епископ, пару месяцев назад возведённый королём в должность великого коронного канцлера, в Быхов не поедет. Тем более в компании с таким спутником как отец Барч. Оба священнослужителя в последние годы активно соперничали между собой за влияние на Сигизмунда и друг друга, мягко говоря, недолюбливали.

— Анджей, — оглянулся он на замершего чуть в стороне дворецкого. — Пусть принесут в башню немного вина. Святым отцам не помешает согреться с дороги.

Свой кабинет и библиотеку гетман обустроил в южной, примыкающей к дворцу башне. Здесь в стороне от царившей во дворце суеты, Ходкевич планировал свои военные кампании, отсюда вёл переписку с королём и магнатами, заключал договоры и союзы. Здесь же великий полководец любил отдыхать, подолгу стоя у окна и всматриваясь в окрестности и текущий внизу Днепр.

— Когда же придёт благословленное тепло? — отец Барч по привычке сразу расположился у камина, положив на колени принесённую слугой шкуру. — Стар я уже стал для таких путешествий. Зябну и кости ломит.

— Вольно же было тебе со мной ехать, брат Барч, — язвительно заметил отец Лаврентий, сверля духовника короля жёстким взглядом из-под густых бровей. — Я мог бы и один всё обсудить с ясновельможным паном.

Ходкевич хмыкнул про себя, собственноручно разливая принесённое вино по кубкам. Так иезуиты и оставили без должного контроля предстоящие переговоры между королём и обиженным на него гетманом.

— А что тут обсуждать, пан канцлер? Вы же о моём участии в походе на Московию приехали договариваться? Так это без меня. У короля Жолкевский есть. Вот пусть он войском и командует. А мне вон замок достроить нужно!

— Пан Станислав возглавит королевское войско, что нанесёт удар по Смоленску, — сделал глоток из кубка Гембицкий. — Но сейм выделил средства и на набор второй армии. Здесь, в Литве. Все хотят наказать московитов за их коварство.

— Знаю, — небрежно отмахнулся Ходкевич. — О том, что Годунов нас со шведами стравил, сейчас по всем кабакам говорят. Только это не повод заключать перемирие с почти поверженным врагом. Ещё немного, и мы бы сбросили шведов в море, присоединив Эстляндию к Литовскому княжеству! Да и Рига бы потеряла статус вольного города. Так нет же! Вы договариваетесь со шведским королём у меня за спиной и возвращаете ему всё, что я с таким трудом завоевал! Московия могла подождать.

— Московия не может ждать, сын мой, — покачал головой отец Барч. — Мы должны напасть на неё именно сейчас, пока шляхта единодушна в своём негодовании на коварство восточных варваров. Потеряем время, это негодование уляжется и момент будет упущен.

— Он уже упущен, — покачал головой гетман. — В поход на московитов нужно было идти в прошлом году, до захвата Годуновым Москвы и разгрома Ружинского.

— Ты просто не знаешь всех обстоятельств, пан Ян, — хмыкнул иезуит. — Положение Годунова ещё никогда не было столь отчаянным.

— Царю придётся отбивать сразу три удара с Юга, — продолжил вместо отца Барча хелминский епископ. — Из Крыма, в ответ на призыв Шуйских, собирается в большой поход царевич Джанибек.

— Шуйских? — удивился гетман. — Разве из них кто-то ещё жив?

— Один из братьев жив, но его отправили в Сибирь. Но дело не в нём. Жена Василия Шуйского беременна и к лету должна родить царевича.

— Дела, — протянул хозяин. — И её до сих пор не удавили?

— Царь Фёдор проявляет небывалое мягкосердечие, — в голосе отец Барча проскользнули укоризненные нотки. Чувствовалось, что иезуита такое поведение удивляет и даже слегка расстраивает. — Тем хуже для него. Мне доложили, что среди бояр в пользу младенца зреет заговор.

— Но это ещё не всё, — продолжил канцлер. — Одновременно в поход на Москву отправится самозванец. Его величество пообещал поддержать его притязания на московский трон.

Отец Барч презрительно фыркнул, давая оценку этому обещанию. Поддерживать самозванца в Польше никто уже давно не собирался.

— И ещё король послал универсал к запорожским казакам, — продолжил между тем Гембицкий, — призвав их в поход на Московию. Таким образом, Годунову придётся отражать сразу три удара с Юга. И как только он выдвинется с войском — им навстречу выступим мы.

— Сколько я смогу набрать воинов в войско? — склонился как кобра перед броском Ходкевич.

— Вот здесь королевский универсал на набор двадцати пяти тысяч наёмников, — протянул гетману свиток канцлер. — Деньги, выделенные для этого сеймом, уже в пути. И ещё тридцать тысяч наберёт в Польше гетман Жолкевский. Никогда, со времён Стефана Батория, наша армия не была так сильна.

— К тому же, мы выступим для московитов не как захватчики, — раздвинул губы в ехидной улыбке отец Барч, — а как войско, желающее посадить на престол законного царя.

— Сигизмунд всё же решил поддержать самозванца? — удивился гетман.

— Вот ещё! — фыркнул иезуит. — Ты же слышал, пан Ян, о том, что ещё до разгрома под Клушино, из армии самозванца сбежало в Псков несколько бояр во главе с патриархом?

— Не очень то им это помогло, — хмыкнул Ходкевич. — Я также слышал, что при приближении армии Годунова к городу, там вспыхнул бунт и они вместе с Лисовским оттуда едва ноги унесли.

— Годунов их едва не поймал, заранее послав Подопригору перерезать дороги на Литву, — подтвердил Гембицкий. — Но Лисовский по дорогам не ходит. Но ещё раньше, — продолжил епископ, — сразу после появления в Пскове бояре смогли, опираясь на отряд Лисовского, заставить псковичей призвать на царство королевича Владислава.

— А разве призвание на царство одним городом законно? — усомнился гетман.

— После того, как мы поставим московитов на колени, они и Владислава своим царём признают, и в лоно католической церкви сами попросятся, — в голосе отца Барча зазвенел металл. — Законы устанавливают победители.

— Хорошо сказано, — улыбнулся Ходкевич. Мысленно он уже видел, как во главе войска въезжает в московский Кремль. — За это нужно выпить.

— Мы поставим этих варваров на уготовленное им Господом место!

***

Душно. Как же душно в этом тесном, неудобном возке. В небольшом, плотно обитым толстой материей ящике с узкими, едва пропускающими свет оконцами, даже в лютый мороз было тепло, а сейчас, когда ранняя оттепель скрипела мокрым снегом под толстыми полозьями, было по настоящему жарко.

Ничего. Лиза и не такое готова была вытерпеть, лишь бы он и дальше себе скользил до самого Тихвина. Там её Янис встретит. Там подручным Филарета до неё трудней добраться будет. Нет у них там такой власти как в Ростове. Вот только до Тихвина ещё доехать нужно. Далече. Они сегодня, если Господь смилостивится, только в Углич въедут.

Княгиня, закрыв глаза, зашептала молитву, пытаясь хоть немного заглушить липкий страх. Господи, да ей даже в Тушино в окружении пьяной, разнузданной шляхты так страшно не было! Там всё же можно было на рыцарских чувствах очередного воздыхателя сыграть и натравить на тех, кто о рыцарстве в пьяном угаре забыл. Или угостить слишком настойчивого поклонника кубком вина, отправив дожидаться рассвета на полу возле кровати. С людьми митрополита в такие игры не сыграешь.

Забыв о молитве, Лизка зло выругалась. Здесь, на зимней дороге, узкой змейкой петляющей посреди леса, решение промолчать не казалось ей таким бесспорным, как в тот день в Кремле. Это Янис, незнакомый с политическими раскладами на Руси, ни на мгновение не усомнился в словах Годунова. Но ей то сразу стало понятно куда её отвезут! Смолчала, не решившись идти наперекор царю. Поверила обещанию защиты и полному прощению прежней вины.

И где она — эта защита?! Этот десяток городовых казаков, что сопровождает её возок? Да они даже против разбойной ватажки выстоять не смогут. Отряд, что может в любой момент на них напасть, ватажке не чета. Наверняка романовские холопы успели хорошо к нападению подготовиться. Время на то у них было. Не зря с её отправкой из монастыря почти четыре месяца тянули.

Тягучему скрипу падающего дерева княгиня ничуть не удивилась, как-то даже сразу успокоившись. С самого Ростова ждала. Теперь хотя бы всё закончится. Грозный рёв полусотни глоток подтвердил её догадку — началось.

Со стороны леса грохнул нестройный залп из нескольких пищалей, засвистели стрелы, с гулким стуком впиваясь в стенку возка. Незадачливый пристав что-то хрипло проорал, пытаясь организовать хоть какую-то оборону.

Всё ещё живой? Разве после ливня из пуль и стрел, выпущенных почти в упор, хоть кто-то мог выжить? Хотя какая разница? Если кто и выжил, то сейчас добьют. А потом и её очередь настанет.

Елизавета покачала головой, в отчаянии сжав кулаки. Даже ножа не дали, как ни просила. С собой покончить и то нечем! А ведь лёгкой смерти ей ждать не приходится. Наверняка Филарет особые указания на то своим подручникам дал.

И всё же сразу перебить охрану напавшие не сумели. Возле возка завязался бой. Зазвенели сабли с противным скрежетом скользя по железу, вновь засвистели стрелы под матюки и стоны раненых. Кто-то дёрнул было дверцу возка и тут же болезненно вскрикнул, очевидно, сразу потеряв интерес к его содержимому. И следом слитный рёв ещё доброй сотни воинов, с азартом врубившихся в схватку.

Неужели подмога?!

Княгиня, сама того не замечая, прокусила губу до крови, пытаясь понять, что же творится снаружи. Бой явно затихает, распадаясь на отдельные схватки, в которых добивали потерпевших поражение воинов. Вот только кто победил: враги или друзья? Не в силах больше выносить муки неведения, княгиня, с силой распахнув дверцу возка, вылезла наружу, тут же провалившись в рыхлый снег. Оглянувшись, потянулась к лежащему рядом воину с торчащей из шеи стрелой, вырвала из скрюченных пальцев саблю.

Впрочем, сражаться уже было не с кем. Бой почти закончился. Лишь справа, с треском ломая жидкий кустарник, кого-то добивали всадники, с азартом махая саблями, да напротив неё с десяток воинов окружили затравленно озирающегося воина в добротном доспехе, всё плотнее сжимая кольцо.

— Живьём вора берите, живьём! — зло выплёвывал слова их командир. — Государь с ним лично побеседовать хочет!

Взятый в кольцо воин лишь скалился, озираясь во все стороны затравленным волком. И встретился взглядом с княгиней. Миг, и воин, сунувшись рукой к сапогу, резко взмахнул в сторону княгини.

Лизка охнула от резкой боли, выронив саблю, и, зажав рукой ставший влажным бок, медленно сползла в снег.

Глава 1

7 марта 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Вот такие дела, — протянул я, до боли в пальцах сжав подлокотники кресла.

Ближники ответили молчанием, не сводя хмурых взглядов с Афанасия Власова, привезшего из Речи Посполитой худые вести. Вон, тот же Василий Грязной даже глаз прищурил, словно выискивая место, в которое не справившемуся с заданием дьяку ловчее ножом пырнуть! Не менее выразителен и Давыд Жеребцов. Но новоиспечённому боярину только волю дай, и нож не понадобится. Он и так, совсем не напрягаясь, своими лапищами старику шею свернёт. Иван Годунов с Михаилом Скопином-Шуйским собственноручно прибить Афанасия, может, и не мечтали, но с общей тенденцией, ведущей к суровому наказанию, в принципе, были согласны. И лишь дьяк Иван Семёнов тихонечко скрипел пером в уголке, ничем не выдавая своего отношения к происходящему. Но он непосредственно в совещании и не участвует, выполняя здесь обязанности моего секретаря.

Вот, собственно говоря, и весь мой Ближний совет, который я, начиная с января, начал регулярно собирать. Здесь только Колтовского, оставленного мной первым воеводой в Пскове да Подопригоры, отправленного с тайным заданием под Ростов, не хватает. Ну, и ещё Пожарского с Мининым в него собираюсь ввести. Просто первый до сих пор в Коломне сидит, пристально в сторону Ляпунова поглядывая (рязанский воевода хоть мою власть и признал, но при этом даже на коронацию, проведённую в феврале, так и не явился, отговариваясь подготовкой рязанских полков к отражению нашествия крымских татар), а второй мне на Волге нужен.

— Садись Афанасий Иванович, — кивнул я Власьеву на лавку, давая понять, назвав дьяка по отчеству, что опалы на вернувшегося из Польши посла не держу. — В том, что ляхов от войны с нами отговорить не смог, в том твоей вины нет. Эта задача заведомо непосильной была. Зато сведения, что ты о готовящемся вторжении собрать сумел, очень важны. А потому принимай под руку Посольский приказ. Там тебе всё ведомо. Там ты на своём месте будешь.

— Благодарствую, государь, — поклонился мне дьяк. — Живота своего, служа тебе, не пожалею.

Ну, вот и ещё один человек в Ближний совет вошёл. Будет у меня за внешнюю политику отвечать. А то, пока в нём в сторону армии явный перекос наметился. Хотя, учитывая привезённые им вести, этот перекос на данный момент вполне закономерен.

— Как ворогов встречать будем? — спросил я, переведя взгляд с одного советника на другого. — Сила к нам идёт немалая. Если все вороги разом навалятся, можем и не сдюжить.

— А не могли тебя ляхи обмануть, Афанасий? — пригладил бороду рукой Иван Годунов. — Уж больно большое войско Сигизмунд собирает: две армии по тридцать и двадцать пять тысяч. Даже у Батория под Псковом поменьше было.

— Да говорю же, что в Польше, что в Литве вся шляхта зубами скрежещет да за сабли хватается! По всей Речи Посполитой сказки рассказывают, — дьяк зло покосился в сторону дворецкого, — как коварные московиты специально их со шведами лбами столкнули. Королю даже сейм собирать не пришлось: сами собрались и внеочередной сбор на войну по всей стране объявили. И это лишь то войско, на набор которого Сигизмунду дополнительно деньги выделены. Про кварцяное войско (две регулярные армии Речи Посполитой в Польше и Литве), армии магнатов и шляхту, что присоединится к походу по собственной воле, забывать не след.

— Яким тот поход по моему повелению свершил, — со вздохом признался я. — И благодаря ему, сейчас хоть шведов к нам в гости не нужно ждать. Вот только того, что шляхта так дружно вокруг Сигизмунда объединится, не ожидал. Они же своего короля терпеть не могут!

— Плохо, что среди бояр единства нет, — скривился Иван Годунов. — Вроде и притихли покуда, а шепчутся между собой. Крамолу против тебя, царь-батюшка, замышляют. А тут ещё Филарет, перед тем как из Пскова сбежать, ещё ненародившегося младенца благословил и прилюдно его право на царство признал. Теперь Москву без пригляда не оставишь.

— Умерла бы Мария Шуйская и последыш бы не уродился, — буркнул в сторону Грязной.

— Хватит! — рявкнул я, теряя терпение.

За последние три месяца кто только ко мне с таким предложением не подходил. Причём не только свои. И среди враждебного мне боярства доброхотов хватало. Разве что Скопин-Шуйский, чувствуя нависшую опасность над бывшей царицей, за свою дальнюю родственницу попросил. Вот только не готов я согласие на убийство ни в чём не повинной беременной женщины дать. Даже ставя под угрозу свою собственную жизнь, не готов. Не успел ещё оскотиниться до такой степени! Тем более, что, скорее всего, Мария Шуйская родит девочку, которая умрёт в младенчестве.

— Мне такой грех до конца жизни не отмолить! Михаил, — повернулся я к Скопину-Шуйскому. — Поедешь в Богородице-Рождественский монастырь и заберёшь бывшую царицу к себе. Пусть до родов в твоём доме живёт.

— Как прикажешь, государь, — повеселев, кивнул тот.

Ну, вот. Хоть какие-то дивиденды от моей слабохарактерности есть. После насильственной гибели жены Василия Шуйского в моих отношениях с князем наверняка пробежала бы трещина. Теперь же я, наоборот, ещё больше привязываю талантливого полководца к себе. Ну, и заодно посмотрю, как он себя в этой ситуации поведёт. Будет молодому князю последняя проверка.

— Тогда тебе, Фёдор Борисович, самому жениться нужно, — вновь буркнул в сторону Грязной. — Власть за своим родом закрепить.

Ближники одобрительно загудели, тряся бородами. Даже Семёнов, убрав перо от бумаги, кивнул согласно.

Я затравленно заозирался по сторонам. Сговорились, ироды! А Грязного на первый план этаким тараном выпустили. Чтобы, значит, общее пожелание высказал.

— У шведского короля дочь на выданье, — тут же влез с предложением Власьев. — И приданое за ней богатое дают, и союз с Карлом против Сигизмунда заключить можно будет.

— Толку в том союзе! — начал горячиться Жеребцов. — Свеям сейчас бы от датчан как-то отбиться! А супротив ляхов они теперь долго не пойдут. Крепко ими биты!

— Да какие свеи! — поднялся с лавки Иван Годунов. — У государя в Грузии невеста ещё его батюшкой сосватана. Вот к ним послов и пошлём.

— А ну, тихо! — вновь рявкнул я, прерывая начавшийся было спор. — Я вас сюда для чего созвал, бояре? На нас сразу пять армий в поход выступить собираются, а вы тут о том, на ком мне жениться, спорить удумали! Нашли время!

— Самое время и есть, — не согласился со мной Грязной. Бывший опричник поднял глаза, впервые решившись в открытую мне перечить. — Нельзя тебе без наследника, Фёдор Борисович. Случится что, не дай того Господи, — истово перекрестился старик, — и всё дело наше прахом пойдёт. О правах на престол Васькиного последыша сразу вспомнят. Да и сама Мария, — покосился боярин в сторону Скопина-Шуйского, — постриг ещё не приняла. Все твои недруги вокруг неё сразу объединятся!

Возразить на это было нечего. Прав Грязной. На мне тут всё завязано. И в случае чего сразу всё как карточный домик рассыпется. И большинству моих сподвижников потом несдобровать. Другое дело, если наследник будет. Тогда, опираясь на мою армию, тот же Грязной любую попытку переворота на корню задушит. Ну, почти любую.

Я бросил озабоченный взгляд в сторону Скопина-Шуйского.

Может зря я бывшую царицу под опеку к князю отправил? Если всё же родится мальчик, соблазн стать при нём на долгие годы регентом очень велик. А популярность Скопина-Шуйского после каждого победоносного сражения будет только расти. Так зачем в искушение вводить? Как бы мне эта проверка боком не вышла!

Да и самому пора завязывать с редкими походами по вдовушкам. Организм своё всё настойчивее требует. Только если уж жениться, то по собственному выбору. А то привезут из-за моря кракозябру какую-нибудь и в сторону уже не вильнёшь. Политика, чтоб её!

— Хорошо, — хлопнул я рукой по подлокотнику. — Раз для дела нужно, будь по вашему. Но ни к Катарине шведской, ни к какой-либо другой западной принцессе я свататься не буду. Сами же меня торопите, а там переговоры о принятии принцессой православия на годы растянуться могут. Грузинская невеста пусть тоже лесом идёт.

— Каким лесом, государь? — выпучил глаза дворецкий.

— Кавказским! — отрезал я. — Я, видите ли, ничего не забыл и помню, как в Картли Ивана Чемоданова встретили. Васятка рассказал.

— То правильно, царь-батюшка, — сразу оживился Власьев. — С картлинским царём породнимся — с Персией всерьёз поссоримся! А мы только с ней торговлю вновь наладить собрались.

— Верно, — кивнул я дьяку. Если всё по плану идёт, то уже в этом году первые корабли на Каспий спустить должны. Уже и экипажи из поморов набраны. — Поэтому, если и жениться, то здесь себе невесту выбрать, как на Руси со времён великого князя Василия III заведено. Иван Иванович, — кивнул я Годунову. — Объяви смотр невест. Пусть к осени в Москву съезжаются. Если удастся ворогов одолеть, выберу себе суженую, а нет — так хуже не будет.

— Сделаю, государь, — встав, поклонился мне дворецкий.

— Вот, — окинул я взглядом своих ближников. — А теперь давайте думать, как ворогов, что к нам с войском идут, встречать будем.

— А что тут думать, государь? — азартно прищурился Жеребцов. — Главная опасность к нам с Запада идёт. Вот против польского короля нужно всей силой и выступить. Сначала одно войско разбить, затем к другому развернуться.

— А если они успеют соединиться? — поинтересовался Грязной. — Тогда как? Против такой силищи мы можем и не сдюжить.

— Если быстро всё сделаем, не успеют, — хищно оскалился Жеребцов.

— Тут хуже может быть, — оживился Скопин-Шуйский. Разговоры о моей женитьбе князя явно не заинтересовали. То ли дело, планы военной кампании обсудить. — Как бы они наше войско с двух сторон не зажали.

«Эти могут зажать», — мысленно согласился я с князем. — «Что Жолкевский, что Ходкевич полководцы талантливые. Тут вся надежда на Сигизмунда остаётся. Умеет человек любое хорошее начинание испохабить. Два трона для себя и сына в Швеции и Русском царстве просрал, основы для будущего развала Речи Посполитой заложил и даже победу над рокошем Зебжидовского себе во вред повернуть смог. Чем-то он мне недавно казнённого князя Дмитрия Шуйского напоминает. Своими талантами, наверное».

— Это как?

— Встанет тот же Жолкевский в удобном месте напротив нашего войска и будет ждать. Сами пойдём в атаку, под удар гусарии попадём, начнём отступать, он следом двинется. А там уже к нему на подмогу Ходкевич спешит да всё с другой стороны к нашему войску выйти норовит. И тоже сразу в бой не лезет. Так и будут наши силы понемногу раздёргивать, покуда мы сами в атаку не кинемся.

— Как собаки медведя, — хмыкнул в усы Грязной.

— Только тут каждая собака по силе медведю не уступит, — с горечью заметил я.

— Не нужно забывать о трёх армиях, что с Юга нам придут, — решил напомнить Скопин-Шуйский. — Ляпунову с Пожарским против такой силы не выстоять. Придётся в осаду садиться. И если татары и Вор к Москве пойдут, то Сагайдачный может на соединение с Сигизмундом отправиться.

— Вот тебе и третья собака, — констатировал Грязной.

— Запорожцы, возможно, не придут.

— Как это, государь? — не понял меня Жеребцов.

— Порохня, — напомнил я ближникам о покинувшем нас атамане. — Я его на Сечь с богатой казной отправил. Он обещал попытаться Бородавку обратно в кошевые вернуть и сечевиков на поход в Крым уговорить. Там, после ухода в набег орды Джанибека, воинов мало останется. До самого Бахчи-Сарая дойти можно.

— Так тогда и царевич, как только о запорожцах услышит, обратно в Крым развернётся, — радостно оскалился Иван Годунов. — Когда свой дом в огне, о чужом добре не думаешь.

Мои ближники приободрились, заметно повеселев. В чернильной тьме охватившей их безнадёги появился первый просвет.

— С Джанибеком придётся сразиться, — немного остудил я их радость. — Пока до царевича весть из Крыма дойдёт, он много бед наделать успеет. Да и у Порохни может ничего не получиться. Значит, так, — отрубил я, приняв решение. — Ты, князь, возьмёшь под свою руку всю поместную конницу, стрельцов, рязанцев и пойдёшь навстречу Орде. Верю, сможешь супостатов разгромить. Пусть потом их Ляпунов по всей степи гонит, а ты ко мне на соединение иди.

— Как прикажешь, государь, - поклонился Скопин-Шуйский.

— Ляпунову передай, пусть в плен никого не берёт. Все, до кого дотянется, в землю лечь должны. Чтобы помнили, стервятники, что на Руси им больше не рады. А мы с Жеребцовым и князем Пожарским на вора пойдём. Ты, Давыд, со своими стрельцами и ополчением, что на мой зов отозвалось, Тулу в осаду возьмёшь. Войска там немного будет: Вор всё что можно к Калуге стянет. Город не штурмуй, а всем, кто сдастся, прощение моим именем обещай.

— Сделаю, государь.

— А мы с князем Пожарским на Калугу пойдём, Вора имать. Ну, и запорожцев, если у Порохни ничего не получится, встретим. Туда к нам на соединение и идите. Василий Григорьевич, — оглянулся я на Грязного. — На тебе Москва. И за Шуйской во все глаза приглядывай. А то могут ребёнка и подменить. Только в этот раз мальчишку вместо девочки подложат. А ты, Иван Иванович, за боярами присматривай да Грязному во всём помогай.

— В моём доме не подменят, — насупился князь Михаил. — Матушке с женой строго-настрого за тем следить накажу. Но коли мальчик родится, не обессудь, государь, скрывать не стану. Уж лучше тогда в монастыре её оставь.

— Родится мальчик, так тому и быть, — жёстко припечатал я, глядя князю в глаза. — Тебе на воспитание и отдам. Но если девочка, сам в том на Лобном месте перед народом поклянёшься. Уговор, князь?

— Уговор, — сглотнул тот, не отводя в сторону глаза.

Ну, вот и хорошо. Раз придушить Шуйскую у меня рука не поднимается, то лучшего видока, чем Скопин-Шуйский не найти. Ему москвичи поверят.

— А с ляхами как быть? — вспомнил о главной цели нашего совещания Жеребцов. — Они же всей силой на Москву навалятся, если мы с войском на Юг уйдём. На то у короля и расчёт. А могут и в спину нам ударить.

— Не должны, — усмехнулся я. — Я Шеину и Колтовскому велел к Сигизмунду гонцов послать. Дескать ждут его в с хлебом-солью. Вот пусть король лбом в стены Смоленска и Пскова и упрётся. Ему эти твердыни и за год не взять.

— А если не будет король те города осаждать?

— Будет, — криво улыбнулся я. — Сигизмунд он такой… Настойчивый. А тут ещё обидится, что воеводы его обманули. Его потом даже Жолкевский с Ходкевичем с места не свернут. Всё. С Богом, бояре. Готовьтесь к походу, скоро выступаем. А ты, Афанасий Иванович, задержись, — остановил я начавшего подниматься вслед за другими Власьева. — Обсудим, что тебе, встав во главе приказа, сделать нужно будет.

— Готовь большое посольство, дьяк, — заявил я, едва закрылась дверь за моими ближниками.

— Далече, государь?

— Да по всей Европе поколесить придётся, — усмехнулся я и начал перечислять: - Швеция, Дания, Англия, Франция, затем итальянские Милан, Флоренция и Венеция, и дальше, через имперские земли уже обратно вернуться.

— Эва как! — протянул глава посольского приказа. — Путь неблизкий!

— Неблизкий, — согласился я. — Задумал я, Афанасий Иванович, в этих странах постоянные посольства открыть. Чтобы жили людишки посольские там круглый год да в порядки местные вникали.

— То дело непростое, — поджал губы дьяк.

— Непростое, — вновь согласился я с ним. — И дюже затратное. Нужно будет домину в каждом городе для жилья выкупить, деньгой для достойного проживания каждого посла с его людишками наделить. Они ведь мою особу перед местными правителями будут представлять. Но и польза с того будет немалая. Каждый посол со временем моими глазами в заморской стране станет. Обычаи чужестранные узнает, знакомствами обрастёт, обо всём, что в этой стране полезного для нас имеется, разузнает.

— Деньги одно, государь, — вздохнул Власьев. — Тут ещё вопрос, где столько людишек грамотных найти.

— На первый раз соберём, — жёстко заявил я. — А в дальнейшем обучать людишек будем. Первый посол сроком на три года на чужбину уедет. А через год к нему товарища пошлём, что два года при после всему учиться будет, а потом сам во главе посольства встанет. И так каждый год. А бывший посол, вернувшись со своими людишками, всё о нравах и обычаях той страны, где он службу нёс, уже здесь в посольской школе ученикам расскажет и обучит.

— Мудрёно, — было видно, что Власьев моего энтузиазма не разделяет, но спорить не решается. — А кто в той школе будет обучаться?

— Недоросли дьяков и подъячих, — пожал я плечами. — Хочешь в посольском приказе служить, будь добр школу окончить и хотя бы один иностранный язык выучить. Но и из других сословий туда тоже принимать будут. Я тут недавно с патриархом долгую беседу имел, — вздохнул я, вспоминая тяжёлый разговор. — Теперь при каждом монастыре школы для крестьянских и посадских детей откроются. Грамоте и счёту всех желающих будут бесплатно обучать. Ну, и слову Божьему, куда же без него? Ну а тех, кто посметливей и к наукам тягу имеет, уже сюда в Москву будут отсылать. Я здесь университет и несколько школ при нём в следующим году открыть собираюсь.

— И патриарх разрешил?! — не смог сдержать удивления дьяк.

— С великой неохотой, — усмехнулся я. — Но университету в Москве быть! Так вот. У большого посольства ещё одна задача будет: учёных людишек для университета сюда переманить. Список кто мне нужен и где их искать, вон у Ивана, — кивнул я в сторону секретаря, — возьмёшь.

***

На следующий день прискакал Подопригора: озябший, уставший, злой.

— Что не так? — сразу насторожился я. — Что, не соблазнились на приманку воры?

— Соблазнились, — было видно, что Яким с трудом сдерживается, чтобы не выматериться. — Княгиню Зубатую ранили.

Я мысленно скривился, вспоминая всех чертей и святых угодников вместе взятых. Перед глазами сразу встал образ Яниса, укоризненно смотревшего мне в глаза.

Мда. Похоже, заигрался я в эти придворные игры. Людей за ними перестал замечать.

В Ростовский Богородице-Рождественский монастырь я отправил бывшую ЛжеМарину вовсе не для того, чтобы от людских глаз спрятать и позже тайно вместе с Янисом в Голландию переправить. Для этого вполне можно было и одноимённым женским монастырём в Москве обойтись. Тут бы и сама княгиня у меня под рукой была, и Янис меньше психовал. Особенно если учесть, что обещанный месяц на четыре растянулся. Но мне захотелось в сложившейся ситуации для себя дополнительные дивиденды получить. Вот и решил перед отправкой за море Елизавету в качестве наживки использовать.

Ростов был городом Романовых. Там у них имелись вотчины, оттуда плёл свои интриги Филарет, там повсюду были его люди. Не удивлюсь, если и Лизке из монастыря сбежать немножко помогли, собираясь задействовать в задуманной ростовским митрополитом интриге. И большинство этих людей остались в городе, прикрывая бегство опального иерарха. В тот раз я спустил ситуацию на тормозах, не став проводить розыск. Теперь пришло время выявить романовских доброхотов и провести чистку.

Вот я и подбросил им приманку в виде бывшей ЛжеМаринки, своим признанием сломавшей митрополиту всю игру. Ну не мог Филарет своей марионетке такой измены простить! Никак не мог! Ясно же, что обязательно наказать захочет. Вот только как? Игуменья получила от меня строгий наказ, не оставляющий ни тени сомнения, что если с Елизаветой в монастыре хоть что-то случится, ни ей, ни всей обители несдобровать. И в то же время ей тонко намекнули, что пленница здесь ненадолго и её через пару-тройку месяцев увезут на пострижение в Тихвин.

И всё. Приманка готова. Оставалось только дождаться нападения на пристава со стрельцами, когда они с узницей из Ростова уедут. И в этот момент встретить псевдоразбойников со всем радушием, на которое только был способен Подопригора.

Встретили. И что я теперь Янису скажу?

— Сильно?

— Ножом бок зацепило, — поморщился воевода. — И зачем только из возка вылезла! Мы уже и порубили почти всех, старшого окружили да вязать собрались, а тут она. Так этот вор изловчился да засапожник бросил.

— Выживет?

— Не знаю. Крови много вытекло. Мы её перевязали и в Богоявленский монастырь отвезли, благо Углич совсем рядом был. Может, монахини и выходят.

Я тяжело вздохнул, прикрыв рукой глаза. Яким затоптался рядом, виновато сопя.

— Вора хоть связали?

— Тут он. С собой привёз.

— Грязному отдай. Тот обо всём дознается. И это, — вновь вздохнул я. — Гонца в Тихвин к Литвинову пошли. В обитель я отпишу, чтобы к болящей его пропустили. Иди.

Хлопнула дверь и я, наконец, смог выматериться, зло ругаясь на себя.

Глава 2

12 марта 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Ну вот и свиделись, Иван Исаевич.

— Свиделись, государь.

За те два с половиной года, как я увёл свой полк из-под Коломенского, большой воевода сильно изменился. Широкий лоб избороздила сеть глубоких морщин, в бороде и волосах появились желтовато-белые нитки седины, левую половину лица изуродовал застарелый, плохо зарубцевавшийся шрам. Но главное, изменились глаза. Не было больше в них того задора и непоколебимой веры, что так привлекала к вождю людей. Погас в них огонь, потускнел, осыпавшись пеплом вслед за утраченной мечтой.

Не передержал ли я его в тюрьме? Хотя, конечно, и условия содержания государева вора, после моего возвращения в Москву, были совсем другие, и Тараско периодически к сидельцу заглядывал, прямым текстом намекая о грядущих переменах в судьбе. И всё равно, не чувствуется в Болотникове той энергии, что позволила бывшему галерному рабу основательно встряхнуть Русское царство, бесцеремонно пнув сапогом в ворота столицы.

— За такую встречу и выпить не грех! — Тараско поставил на столешницу большую, пузатую бутыль, выставил рядом три серебряные чарки.

— Отчего же и не выпить, — сел я на внесённый в темницу столец. — Заморское вино, — небрежно постучал я ногтем по бутыли. — Их самой Тосканы купцы привезли. Не пробовал такое, когда в Венеции жил?

— Не по моей деньге товар, — хмыкнул Болотников, наблюдая за разливающим жидкость по чаркам Тараской. — То вино господское. Но, когда на Москву походом шёл, выпивать доводилось.

Ещё бы ему не доводилось! Немало усадеб по дороге к столице пограбили. Хотя, конечно, самые богатые боярские вотчины находятся отнюдь не на Юге русского государства.

— Помянем наших товарищей по веслу, — поднял я чарку, — что в Туретчине сгинули, из неволи так и не выбравшись.

Выпили, помолчали немного, вспоминая былое. Болотников ждал, прекрасно понимая, что я сюда не вина с ним распивать пришёл. Что дело у меня к нему есть. Я тоже не спешил, раздумывая, как лучше начать разговор.

— Твоё заключение подошло к концу, Иван Исаевич.

— И куда я теперь? На плаху али как?

— А то от того, как ты на мой вопрос ответишь, зависеть будет, — вздохнул я, крутя в руке чарку. — Ты всё ещё веришь в царя Дмитрия?

Тяжёлое безмолвие стало практически материальным, навалившись на плечи. Тараско застыл, боясь даже вздохнуть, переводя встревоженный взгляд с меня на Болотникова. Тот сразу помрачнел, буравя тяжёлым взглядом столешницу, стиснул побелевшие на костяшках кулаки, положив руки на стол.

Вот сейчас всё и решится. Заявит бывший большой воевода о своей верности самозванцу — и наши дороги навсегда разойдутся. Нет, казнить я его не буду. Хотя, по уму и нужно, конечно, вот только рука не поднимется. Слишком много меня с этим человеком связывает, чтобы вот так хладнокровно его в руки ката отдать. На реку Иркут вместе с Иваном Романовым отправится: острог там ставить, земли окрестные под мою руку приводить. Вот только кто тогда вместо него на Южный Урал поедет? Нет у меня на примете больше надёжных людей, кто грядущие там тяготы смогут превозмочь.

— Я так скажу, государь, — поднял он на меня глаза. — Ты уж не гневись, но на троне московском истинный царевич сидел. За то я и на дыбе твёрдо стоять буду. Хочешь казнить? Твоя воля, казни. Вот только Дмитрий Иванович в то утро изменниками-Шуйскими был убит. Не смог он спасись. Обманули меня. И тот иудейский отрыжка, что под Москвой стоял — не царь вовсе, а вор поганый.

— И как давно ты это понял?

— Ещё там, в Коломенском, сомнения появляться начали. Потому и отпустил вас с Порохнёй, — признался Болотников. — Вот только тем сомнениям я волю не давал. Иначе, зачем все эти тяготы, кровь, лишения? А уже потом, когда в осаде в Туле сидел, стали появляться людишки, что истинного государя в лицо прежде видели и с пришедшим в Стародуб самозванцем сравнить смогли. Вот тогда я веру и утратил, да только поздно было.

— Мне служить будешь?

— Буду. Вот только разве можно меня помиловать, государь? Я же за самозванца воровал. Его именем войско к Москве привёл. Выходит, и сам главный вор.

— Может, и воровал да только против Васьки Шуйского. А он такой же вор был, — усмехнулся я. — А я, пока вы промеж себя ратились, силы набрать сумел. Вот и выходит, что мне ты, сам того не желая, помог. Но полностью я тебя помиловать не могу. Слишком много крови пролилось. Поэтому моё решение будет таким. Поедешь ты, Иван Исаевич, на Камень воеводою: руду искать, заводы возводить. Поедешь уже завтра, покуда я из Москвы самозванца добивать не ушёл. Людишек для сего похода я полгода собирал: рудознатцы есть, железных дел мастеровые, даже одного аглицкого мастера с тобой поехать уговорил. Знал бы ты, сколько мне это стоило, — покачал я головой, страдальчески сморщившись. — Где руду искать, я тебе примерно скажу. Обживёшься, место для заводов подготовишь, ещё охочих людишек наберёшь. А вскоре купец аглицкий с нужным для возведения заводов товаром приплывёт. Так я вслед за тобой ещё обоз отправлю.

— Заводы ставить — дело непростое, — нахмурился Болотников. — Людишек много нужно будет.

— По всему пути к Камню людей набирай. Но только доброй волей, — добавил я в голос стали. — Оклад хороший положишь, найдутся охотники. Денег дам, — я вновь скривился и неожиданно для самого себя пожаловался: — Разорюсь я с этими прожектами. Серебро, золото, меха — всё как вода сквозь пальцы уходит. И подержать в руках не успеваю. А тут ещё эта война проклятая. Наливай, Тараско, что рот раззявил? Думаешь, у царя жизнь — пряники медовые? Мне, может, тоже молок… Ладно, выпьем, чего уж теперь.

Выпили, допив остатки из показавшей дно бутылки. Тараско со вздохом отодвинул от себя чарку, бросил в мою сторону укоризненный взгляд, намекая на то, что можно было бы и побольше принести. Я намёк демонстративно проигнорировал. Не пьянствовать сюда пришли, а о деле поговорить.

— Завтра ещё до свету тебя выпустят. С десятком конных стрельцов до Нижнего Новгорода доскачешь. Там Кузьму Минина найдёшь. Он и обоз со всем необходимым подготовил, и казну тебе выдаст. Доберёшься до Камня, в первую очередь острог поставь. Места там неспокойные. То башкиры набегут, то казахи. А скоро ещё калмыки объявятся. Народ кочевой, непредсказуемый. Сегодня в дружбе клянутся да под царскую руку просятся, а завтра на тебя же в набег идут. Я к ним послов отправил, на земли к востоку от Каспия их зову.

— А зачем ты их зовёшь, государь, если они непредсказуемы? — удивился Тараско.

— Так они всё равно сами туда придут, — отмахнулся я. — Зато ногаев под корень вырежут. А там, может, и на крымских татар натравить удастся. А мы, если что, подсобим. С этими стервятниками нужно решать вопрос раз и навсегда. Сколько горя они принесли, сколько плодородной земли из-за них пустует. В общем, с калмыками, Иван Исаевич, не ссорься, но будь настороже. Если что, к Строгановым за помощью обратись. Я им уже послание о том отослал.

— Выходит, знал, государь, что я не откажусь? — грустно улыбнулся Болотников.

— Не знал, — вернул я ему улыбку. — Просто, если бы не ты, то кто-то другой туда поехал. Но лучше ты. Слишком трудное дело, чтобы абы кому его доверить. Ты уж постарайся, Иван Исаевич, — поднялся я из-за стола. — Поднимешь заводы — тут тебе и помилование, и честь великая будет.

***

Договорившись с Болотниковым, решил заглянуть к сестре. Послезавтра в поход, который, учитывая количество врагов, ещё неизвестно чем закончится. Может так случиться, что уже и не вернусь. И это будет катастрофой не только для страны, которая всё же скатится в пропасть кровавой Смуты, но и конкретно для царевны. В том, как с ней поступит победитель, возможны варианты, но хорошего ждать не приходится.

Покои царевны находились в другом крыле дворца. Быстро миновав несколько переходов, вхожу в просторную светлицу. Ксения, отбросив вышивку, несмело улыбается, несколько боярышень, встав с лавки, дружно кланяются, стреляя в мою сторону глазами. Сколько знакомых лиц. Тут и Мария Подопригора, и Анастасия Малая, и ещё одна Мария, как-то, между делом, вытащившая меня из трясины. Её отца за сей подвиг я возвёл в царёвы чашники, заодно пожаловав небольшой деревенькой под Костромой, а саму девушку пристроил в свиту к сестре.

Собственно говоря, я специально окружил царевну сверстницами. События четырёхлетней давности не прошли для Ксении бесследно. Убийство практически на её глазах матушки, неудачная попытка спастись бегством с последующим заключением в монастырь, известие о моей гибели, а затем жизнь в постоянном ожидании пострига или выдачи на потеху самозванцу. Всё это наложило на сестру свой отпечаток, превратив жизнерадостную девушку в тихую, молчаливую затворницу с глазами затравленного зверька. Но постоянное присутствие подруг, их беззаботность, энергия и задор постепенно делали своё дело, пусть медленно, но верно возвращая мне прежнюю Ксению.

И всё же иногда сквозь играющую на губах улыбку проскальзывал казалось бы уже забытый страх, прятался в глубине карих глаз затаённый испуг. Вот и сегодня сестра явно была сильно взвинчена, тщетно пытаясь скрыть свою тревогу подобием улыбки.

Ладно, сейчас разберёмся, что её тревожит. Повинуясь моему кивку, девушки оставляют меня наедине с сестрой. Царевна, больше не сдерживаясь, неожиданно бросается ко мне на шею и рыдает.

— Ты чего, Ксюша? — откровенно растерялся я, прижимая к себе сестру. — Может, обидел кто?

— Ты опять в поход уходишь. Мне страшно, Федя. Страшно, что не вернёшься. Люди сказывают, что враги со всех сторон на нас с войском идут. Много их.

— Кто сказывает? — вот же сплетники! Узнаю кто, язык вырву. — Опять кто-то из твоих подружек страстей понавыдумывал?

— И ничего не напридумывал, — шмыгнула носом Ксения. — О том, что татары большой ордой в набег на нас собираются, по всему Кремлю слухи ходят!

— Собираются, — не стал отрицать я. — Только не такая уж эта орда и большая. После того, как хан Казы Герай, разгромленный батюшкой, обратно в Крым только треть войска привёл, о стотысячных армиях теперь и речи нет. Хорошо, если крымчаки хотя бы половину от прежней силы наберут. А я им навстречу князя Скопина-Шуйского пошлю. Он, несмотря на молодость, воевода опытный. Спуска супостатам не даст.

— А ты разве не с ним будешь?

— Нет, — решил успокоить я девушку. — Я с другим войском на Калугу пойду. Пришло время от воров все русские земли освободить. Но эта война не страшная. После Клушинского разгрома сил у самозванца нет. Не удивлюсь, если он без боя сбежит. А нет, так и того лучше. Схватим вора, посадим на кол и заживём себе спокойно.

— Правда? — отстранившись, Ксения заглянула мне в глаза.

— Правда, — улыбнулся я, сделав честные глаза. — Иначе зачем бы мне осенью невест на смотр в Москву зазывать? Не на похоронах же оплакивать? Вот разгромим татар и ногаев, перевешаем всех воров, что на Юге озоруют, и сразу две свадьбы сыграем.

— Почему две? — опешила от неожиданности Ксения.

— Так тебя замуж давно пора выдавать, — хмыкнул я. — Больше ждать нельзя. Заневестилась уже давно.

— Что, жениха уже нашёл? — щёки царевны запылали алым румянцем. — А из какой он страны?

Я, отстранившись от сестры, не спеша подошёл к лавке, сел, беря себе паузу на раздумье.

Из какой, из какой. Из нашей! Где я тебе заморского принца, готового переехать жить в Московию и принять православие, возьму? Тем более в кратчайшие сроки? А отправлять Ксению к католикам или протестантам, не вариант. Патриарх Иаков на дыбы встанет. А мне сейчас с таким союзником ссориться не с руки. Мне его поддержка с намечаемыми реформами очень нужна.

— Не нашёл. И искать его где-то за морем не собираюсь. Вот вернусь из похода и подберём тебе будущего мужа из бояр или дворян, кто больше по нраву придётся. Вот и будете рядом под моим приглядом жить.

— А разве так можно, Федя? — засомневалась Ксения. — А как же урон чести царской? По обычаю нельзя царскую дочь за служилого холопа отдавать.

— Да откуда он, этот обычай взялся?! — начал горячиться я. — Ни у Фёдора Ивановича, ни у Ивана Васильевича, ни даже у Василия Ивановича дочерей на выданье не было! А значит, и прецедента нет. Не было раньше запрета ни для одной из дочерей московского государя на брак со служилым князем или боярином, — пояснил я сестре значение вырвавшегося слова «прецедент». — Потому как за последние сто лет ни одной царевны не было! А вот ещё раньше, у Ивана III несколько дочерей было. И одну из них, Феодосию, он за князя Василия Холмского замуж выдал. Служилого князя, не удельного! И никакого урона своей чести в том не усмотрел, хоть Феодосия по матери, Софье Палеолог, ещё и потомком византийских императоров была! Вот так всем ревнителям старины и царской чести и скажем, — резюмировал я. — Тем более, что ты в боярской, а не царской семье родилась. То тоже помнить нужно.

Немного успокоив и обнадёжив сестру, спешу в грановитую палату к созванным в Думу боярам, но попадаю в «засаду» к поджидающим меня в сенях боярышням.

— Царь-батюшка, а правду сказывают, что ты осенью невесту себе будешь выбирать? — краснея, интересуется вытолкнутая подругами вперёд Анастасия. Ну, а кого бы они ещё в атаку бросили? Им с такими вопросами к государю лезть невместно, а Настя всё же сестра, хоть и названная. — И любая девица из дворян на тот смотр сможет прийти?

— А тебе что за дело? — решил я немногого потроллить девушку. — Ты же замужем давно. Или Тараско уже не люб?

— Да то не мне! — мгновенно покраснела девушка. — То другим…

— А другим передай, — перебил я её, — что слишком разборчивыми стали. До меня слух дошёл: уже двоим в сватовстве отказано. Моим обещанием жениха найти отнекиваются да заступничеством царевны пользуются. Ну, погодите у меня. Вот вернусь, всех замуж немедленно выдать прикажу. Будете у меня знать.

Напугав таким образом хихикающих девушек, всё же добираюсь до Грановитой палаты, где у входа меня уже ждёт Василий Грязной.

— Всё готово?

— Всё, государь. Мои людишки по первому зову войдут. А в Кремль Ефим со своей тысячей въехал.

— Не много ли чести для одного боярина? — фыркнул я.

— А вдруг у него заступники объявятся? — поддержал моего ближника Никифор. — Глядеть в оба! — рявкнул он столпившимся за спиной рындам. — Дело государево!

Вхожу в зал, киваю в ответ на поклоны бородачей, всматриваюсь в лица рассевшихся по лавкам бояр. Есть ли среди них сторонники бывшего воровского патриарха? Наверняка. Осмелятся ли они вступиться за его соглядатая в Думе? А вот сейчас и проверим!

— Я собрал вас, бояре, чтобы поделиться теми слухами, что гуляют по Москве. В то время, когда я собираюсь в поход, чтобы оборонить государство от басурман, воров и латинян, у меня за спиной некоторые из бояр строят козни и плетут заговор.

— То навёт! Мы все здесь к тебе, государь, радеем. Нет среди нас изменников.

Мстиславский, кто же ещё? После рождения дочери и смерти девочки, князь явно на меня озлобился, вновь встав во главе негласной оппозиции. Правда, вперёд по своему обыкновению, князь не лезет, подставляя под удар кого-нибудь из менее осторожных сторонников.

— На Москве по закоулкам шепчут, что если де Мария Шуйская родит мальчика, то значит сам Господь так восхотел, — веско заявил Грязной. — А ещё благословение Филарета вспоминают.

— Государь, — вскочил со скамьи Скопин-Шуйский. — Богом клянусь, в том моей вины нет!

— Сядь, князь, — отмахнулся я. — Я на тебя и не думал даже. Ведаю, что Марию в твоём доме под строгим присмотром держат, а на подворье холопы никого ни днём, ни ночью не пускают.

— Даже если на Москве и шепчутся о том, — влез в разговор мой несостоявшийся сват на грузинской принцессе, думный дворянин Михаил Татищев, — то отчего ты на бояр думаешь, царь-батюшка? У Филарета и без того в городе свои людишки есть.

— Есть, — согласился я. — И не только в Москве. Недавно его сторонники напали на стрелецкий отряд с приставом, что княгиню Лизку Зубатую из Ростова в Тихвинский Успенский монастырь перевозил.

— Убили? По заслугам и смерть воровке! То Филарет отомстил! А зачем её в Тихвин повезли? — загалдели со всех сторон бояре.

— А затем, чтобы людишек, что на неё нападут, схватить, — усмехнулся я.

— Схватили?

— Их начального человека поймать смогли, — ответил я князю Борису Лыков-Оболенскому. — Да ты его знаешь, Борис Михайлович. То Васятка, сынок свояка твоего, Ивашки Сицкого! Тот самый Васятка, что в Ярославле стрелу в меня метнул да верного слугу моего, Семёна Лутохина убил.

В зале воцарилась тишина. В моих словах было столько яда, что даже распоследнему идиоту стало бы понятно, что сказаны они были неспроста. Бояре, все как один, развернулись в сторону Лыкова, впились в князя глазами, отслеживая реакцию. Тот сильно побледнел, стиснув рукой посох, но голову не опустил, с вызовом смотря мне в глаза.

— Я к чему речь веду, князь. Сицкий на дыбе всех воров, что руку Романовых держат, выдал. А в Москве на тебя, как главного подручника Филаретова, показал.

— Я не подручник. Лыковы у Романовых под рукой никогда не ходили!

— Ах ты, изменник! — взревев медведем, вскочил со своего места Жеребцов. — На государя умышлять удумал! Удавлю, Иуду!

— А ну, стоять! — вот вроде Грязной и голоса почти не повысил, а даже у меня мурашки по спине пробежали. — Охолони, Давыд. Зашибёшь князя ненароком, а тут дело государево. Тут без розыску никак нельзя!

Вбежавшие в палату холопы набросились на опального боярина, поволокли из дворца. За спиной засопел Никифор, но никто из думцев даже не дёрнулся вслед.

Вот и хорошо. Вот и правильно. Значит, на время мои недруги присмиреют, устрашённые расправой с Лыковым. А там уже и я из похода вернусь. Там уж с корнем измену начать выкорчёвывать можно будет.

Глава 3

19 марта 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Ну, с Богом, Давыд Михайлович, — приобнял я Жеребцова. — Надеюсь на тебя. Ворогам спуску не давай да город к обороне готовь.

— Думаешь, не одолеет Скопин-Шуйский татар? — скосил губы в усмешке новоиспечённый тульский воевода.

— Одолеет, — решительно отмёл я его сомнения. — С князем пятнадцать тысяч поместной конницы ушло. И семь тысяч стрельцов. А там ещё Ляпунов со своими рязанцами на соединение подойти должен. Сила! Но если орда по своему обычаю на загоны разделится, какая-то часть татар может и сюда просочиться.

— Не должны, — покачал головой Дмитрий Пожарский. Князь, неожиданно назначенный главой второго царского войска, взлетел на немыслимую для себя высоту. И, тем не менее, он решительно взял бразды правления войском в свои руки, не стесняясь оспаривать мнение царя. — Джанибек прекрасно понимает, что ты, государь, ему войско навстречу вышлешь, а потому до решающего сражения свои отряды в кулаке держать будет.

— Хорошо, коли так. Лишь бы Прокопий опять воду мутить не начал, — задумчиво покосился в сторону городских ворот Жеребцов. Его полуторатысячный отряд, пришедший вместе с ним год назад ко мне на подмогу, уже скрылся за стенами города. — Тот ещё смутьян!

— Я повелел князю Михаилу сразу Ляпунова под стражу брать, если тот баловаться начнёт.

— Не начнёт, государь, — снова не согласился со мной Пожарский. — Я Прокопия Петровича хорошо знаю. Он татар с ногаями люто ненавидит.

— Даже сильнее, чем меня? — изогнул я бровь, оглянувшись на князя.

Рядом заржал Тараско, потешаясь над впавшим на мгновение в ступор воеводой.

— Про то не ведаю ничего, царь-батюшка.

Ишь ты, дипломат какой выискался. Не ведает он! Зато я ведаю. Другой вопрос, что деваться рязанскому воеводе некуда. Нет сейчас больше претендентов на престол, кроме ещё не родившегося ребёнка Марии Шуйской и королевича Владислава, кандидатуру которого выдвинули беглые бояре во главе с патриархом. Ну, не к вору же Ляпунову на поклон идти? Тем более сейчас, накануне большого татарского набега. Поневоле, хотя бы на время, под мою руку пойдёшь. Ну а потом, если от поляков с татарами отбиться получится, я Прокопия, к примеру, воеводой в Галиче посажу. Он поддержкой рязанцев силён. Убери эту поддержку и всё: обычный дворянин, которого затем, при желании, в бараний рог согнуть можно будет.

И не только его. У каждого из моих врагов своя «ахиллесова пята» есть. Нужно только знать, где её искать. Так, к примеру, сына Филарета, Михаила Романова, за вину отца лишённого всех вотчин и родового боярства, я взял к себе в Кремль, присоединив к дворцовой челяди. А чтобы не обидел кто невзначай, Грязного за мальчишкой попросил присмотреть. Я думаю, бывший патриарх данный намёк поймёт. Дураком он точно не был.

Мимо нас, чмокая сочащимся грязью снегом, потянулся к городу обоз. Взгляд зацепился за сгорбленную фигуру в иноземной одежде.

— За иноземцем ещё присмотри, — кивнул я Жеребцову в сторону Жана Лоне. — И помоги, чем сможешь.

Бретонец был мрачнее тучи. Умаялся, наверное, по этакой грязюке до Тулы добираться! А тут его впереди много работы ожидало, потому как, если будущий казённый оружейный завод к осени первую продукцию не выпустит, я этого точно не пойму. Мне его поштучные мушкеты погоды не сделают. Мне их как минимум с десяток тысяч уже вчера надо!

И не нужно мне говорить, что глупо начинать строительство, когда угроза появления под городом вражеских отрядов полностью не снята. Я и сам это прекрасно понимаю. Просто времени у меня совсем нет. Пройдёт всего с десяток лет — и такие мушкеты в других странах появляться начнут. Вот мне и нужно хотя бы на несколько лет раньше свою армию таким оружием вооружить. Тогда и за Прибалтику можно будет пободаться.

Поэтому пусть строят. Я ещё и севернее Тулы, на берегу реки Скниги, одному из двух англицких мастеров строительство железопередельного завода поручил. На сорок лет раньше, чем в прошлой истории.

А враги…

Я слишком верю в гений Скопина-Шуйского, чтобы появления татарской орды под Тулой опасаться. А с мелкими отрядами и сам Жеребцов прекрасно справится. И Вора теперь, после того как атаман Просовецкий без оглядки из города драпанул, здесь тоже ждать не приходится. Ему бы сейчас в Калуге удержаться. Где уж тут о наступательных действиях думать?

А о запорожском войске пока ничего не слышно. Очень надеюсь, что у Порохни всё получится. Тогда и мне на одну головную боль меньше, и крымскому хану от нас пламенный привет. Пусть на своей собственной шкуре, собака сутулая, испытает, каково это, когда на твою землю с набегом приходят.

Ладно, ехать пора. Сейчас только полдень, даже не спеша изрядный кусок дороги в сторону Калуги проеду. Ночевать в Туле я не собирался. Всё же этот город был второй после Калуги воровской столицей. Здесь, начиная с ЛжеДмитрия I, всегда самозванцев охотно принимали. И сейчас, даже после дискредитации второго Димки, наверняка у него там сторонников хватает. Пальнёт из-за угла какой-нибудь фанатик и ещё попадёт, не приведи Господь. И зачем мне это шапито, если спокойно мимо города можно проехать?

Единственный минус — эта дорога проклятая! Ведь зарекался же по раскисшим хлябям в поход ходить. Ещё в прошлом году зарекался! А тут ещё и весна, как на грех, пораньше пришла да солнышком припекает. Вот только времени нет совсем! Хочется ещё до появления орды Вора в Калуге успеть запереть и саму орду как можно ближе к окраинам своего государства встретить. Не хочу я, чтобы новые сотни молодых юношей и девушек на Юг по степи с арканом на шее побрели.

А с дорогами нужно что-то делать. Тут ведь дело даже не в моём удобстве. Дороги — артерии экономики. Если переживу нашествие своих недругов, обязательно начну их строительство. Хотя бы гужевые для начала. Мне бы такими дорогами с Москвой оба Новгорода, Смоленск и Тулу соединить, почтовые станции с постоялыми дворами на расстоянии дневного перехода поставить, сменными лошадьми для курьеров озаботиться.

Мечты, мечты! Как бы мне, по примеру Василия Шуйского, царские драгоценности вскоре распродавать не пришлось. Обнищал совсем.

К вечеру солнце скрылось, нырнув в плотную завесу из облаков. С неба посыпал мокрый снег, размазываясь влагой по лицу, начал подниматься ветер.

— Погода портится, государь, — подъехал ко мне Ефим. — Но ты не сомневайся, царь-батюшка, деревенька, что Дмитрий Михайлович для нас на постой определил, уже недалече.

— Хорошо, коли так. Надоела эта слякоть!

— Нужно было в Москве оставаться, — не замедлил с упрёком Тараско. — С Вором мы, Фёдор Иванович, и без тебя бы управились. А ты бы за столицей лучше последил.

— Это зачем же? — тряхнул я головой, стряхивая с шапки снег.

— Ну, как же? — удивился мой друг. — За кем Москва, тот и правит.

— Правит тот, за кем войско, — не согласился я. — Помогла мне та Москва, когда войско под руку Отрепьева переметнулось? А был бы я сам с войском, может и сумел бы измену пресечь. Вон Васька Шуйский, — продолжил я, шмыгая носом, — когда сам войско возглавил, смог Болотникова одолеть, а стоило на других воевод положиться, и где он теперь, тот Васька? В аду кости греет. Вот и я, лучше уж здесь с войском побуду. Даже если москвичи мне изменят, с войском всегда есть надежда столицу обратно вернуть. Изменят служивые и всё. Можно опять на чужбину без оглядки бежать. Только в этот раз навсегда.

— Да как же то может быть, государь! Батюшка измены не допустит!

Я оглянулся назад, смерил насмешливым взглядом одного из рынд.

Ну надо же, заговорил! А то с самой Москвы, кроме «будь здрав, государь» от Бориса Грязного ничего и слышно не было. Только держится сзади как приклеенный и в спину дышит. И что характерно, даже Никифор между нами не лезет. Видимо, перед отъездом из Москвы успел со всесильным Слугой государевым пообщаться. Василий Грязной при желании умеет очень убедительным быть.

В принципе, против дополнительного охранника я и сам был не против. Понятно же, что случись что, внук бывшего опричника, не раздумывая, за меня жизнь отдаст. Но само постоянное присутствие хмурого, немногословного жильца немного раздражало.

— Государь, — не дал мне ответить Никифор, с тревогой всматриваясь в снежную завесу. — Вроде дозор возвращается.

— Где?

— .Да вон, прямо через поле ломятся!

К нам подъехал десяток всадников из отряда Подопригры, расступились, пропуская вперёд смертельно уставшего, с торчащим из плеча обломком стрелы молодого воина в видавшим виды тегиляе.

— Так это же Петрушка Колупаев, государь, — во второй раз за этот день соизволил открыть рот Грязной. — Сын боярский из Одоева, — пояснил он мне.

— Государь?! — неверяще уставился на меня дворянин. Впрочем, за Грязным привычки шутить явно не водилось, поэтому Колупаев, быстро сориентировавшись, буквально сполз с коня, ухнув коленями в белую жижу. — Спаси, государь! От всех жителей Одоева тебе челом бью!

— Это от кого же я их спасти должен? — невесело усмехнулся я. — От их собственной измены? Да и ты, выходит, руку вора держал.

— Колупаевы тебе завсегда верны были, царь-батюшка, — не вставая с колен, поднял голову воин. — Моего батюшку за это Вор, что царевичем Петром себя величал, велел смерти предать!

— Это правда? — оглянулся я на Грязного. Раз он здесь самый признанный эксперт по одоевскому дворянству, пусть и докладывает.

— Правда, государь, — подтвердил тот. — Сына боярского Никитку Колупаева самозванный царевич три года назад повелел со стены одоевской крепости сбросить.

— Ну, поднимайся, Пётр Никитич, коли так, — усмехнулся я. Двое рынд, соскочив с коней, помогли подняться раненому. — Что там с Одоевым такого случилось, раз ты со стрелой в плече по окрестностям Тулы скитаешься?

— Ногаи, царь-батюшка. Пять сотен к городу подошло. А у нас добрых воев и сотни не наберётся. Кто к Калуге ушёл, кто на Дон подался. Не выдержать нам доброй осады.

— Пять сотен, — протянул у меня за спиной Никифор. — Видать какой-то бей решил впереди орды со своим отрядом проскочить да вволю пограбить.

— Ну и пусть грабит! — зло поджал губы Тараско. — Раз жители Вору поклонились, пусть Вор их и защищает. Иным впредь урок будет!

Я тяжело вздохнул, наблюдая как гаснет надежда в глазах гонца. В чём-то, конечно, Тараско прав. Именно на Юге русского государства горячо поддерживали всякого рода самозванцев и воров. Именно они стали той базой, в которой черпали силу эти проходимцы. Но это были мои земли, мои города, мой народ. И ещё у меня были личные счёты с ногаями.

— Найдите мне Подопригору. Хватит ему без дела по лесам шастать!

***

— Просыпайся, Богдан. Ну и горазд же ты спать! И не добудишься никак!

— Чего тебе, Ослоп.

— Да Сагайдачный Раду сзывает, — высокий, тощий как жердина Остап, за свою худобу и рост получивший от сечевиков меткую кличку «Ослоп», продолжил тормошить товарища. — Хлопцы сказывают, что королевский универсал с призывом на московитов в поход идти, на Сечь привезли. Поднимайся скорее, в шинок сначала забежим. Там Порохня всем товарищам по чарке горилки наливает. Выпьем да пойдём послушаем, что кошевой лыцарству сказать хочет.

При упоминании о горилке Богдан оживился. Пожилой сечевик, кряхтя, поднялся с ложа, нашёл мутным взглядом кадку, припал к ковшу, всасывая в себя тепловатую влагу.

Порохню Богдан уважал. Да и кто на Сечи не слышал об удачливом атамане, отголоски подвигов которого и сюда уже давно долетели? Подняться до царского воеводы, одержать несколько славных побед, встать рядом с правителем огромной страны. И это после неудачного похода в Крым и попадания за рабское весло на галере?

Среди лыцарства очень ценилась удача. Большинство отправлялось на Сечь, втайне мечтая о славе и богатстве. Порохня стал этаким символом, доказывающим, что их мечты реальны. А его отказ, во имя лыцарства, от боярского чина, места рядом с царём и богатого поместья подняли престиж вернувшегося на Сечь атамана на недосягаемую высоту.

Но, кроме всего прочего, Порохня оказался ещё и небывало щедр, угощая уже который день сечевиков на свой счёт. Вот и Богдан вчера после этакого угощения еле до кровати дополз.

— Ну, пошли, раз на Раду кличат, — решительно тряхнул головой Богдан. — Послушаем, что нам Старши́на скажет.

Запорожская Сечь бурлила. Полупьяные сечевики свирепо кричали, потрясая саблями, грозили друг другу кулаками, палили из пистолей. Богдан бесцеремонно вклинился в бурлящую толпу, выдвинулся в первый ряд.

— О чём ты говоришь, кошевой?! — проревел в этот момент Яким Бородавка. — Зачем нам нужен этот поход на Московию? Реестр? Там мы запорожцы низовые. Нам до увеличения реестра дела нет!

— Нам нет, так братья наши в него попадут, — возразил ему Сагайдачный. — Но тут не только о реестре речь идёт. Король большой поход на Московию затеял, а сейм ему на найм войска деньги выделил. Сила великая! И против такой силы московитам нипочём не выстоять! А значит, все, кто примет участие в этом походе, такую добычу взять смогут, что даже с той, что мы в Варне взяли, не сравнится. Мы заберём все богатства московитов, сожжём их дома, возьмём их жён и дочерей. И нет той силы, что сможет нас остановить!

— Правильно, батьку, веди нас на московитов!

— Засиделись без дела! Давно в поход пора!

— Иди прочь, Бородавка! Уходи, пёсий сын, пока саблями не посекли!

Присоединился к крикам и Богдан. Пожилому сечевику в последние годы не везло. В знаменитый поход на Варну он не попал, а добыча, взятая в прошлом году в Перекопе, оказалась скудна и быстро закончилась, осев в загребущих лапах шинкаря. Поэтому идея поправить своё благосостояние, хорошенько пощипав северных соседей, нашла в его душе горячий отклик.

— Правильно, товарищи! — одобрительно потряс булавой кошевой атаман. — Значит так и порешим: походу на Московию быть!

— Ты погоди решать, Петро. Дай и другим своё слово лыцарству сказать.

А вот и Порохня. Богдан завистливо вздохнул, рассматривая богатый наряд запорожца. Сафьяновые сапоги, парчовый кафтан подпоясанный широким поясом с золотыми нитками, соболья шапка. Из-за пояса торчала сабля в богатых ножнах и два дорогущих колесцовых пистоля. На Сечи ходили слухи, что те пистоли своему воеводе сам царь на прощание подарил.

— Ну, ты-то, Порохня — известный сторонник царя московитов. Столько лет ему служил, аки верный пёс! Тебя и слушать теперь незачем!

Но если и хотели сторонники Сагайдачного заткнуть рот Порохне, у них ничего не получилось. Слишком популярен был бывший куренной атаман на Сечи, слишком многих успел перетянуть на свою сторону, угощая в шинке или помогая деньгой.

— А ты почто, Барабаш, сечевику слово сказать не даёшь?

— Каждый на Раде слово сказать может. На том наше лыцарство и стоит!

— Говори, Данила!

— Пусть говорит. Порохня — казак добрый, — поддержал эти выкрики и Богдан. Успев перед началом Рады пропустить за счёт щедрого казака чарку горилки, он в своих словах нисколько не сомневался. — Говори, если есть что сказать!

— Был бы я псом, Барабаш, здесь бы перед тобой не стоял, — жёстко ответил войсковому писарю Порохня. — Однако я здесь, а не в боярских хоромах мёд пью. А всё потому, что я казак! Мне вольный ветер, сабля да верные товарищи рядом любого злата и почестей дороже! И нет надо мной ни русского царя, ни польского короля, ни турецкого султана. А вы с Сагайдачным нас как раз на службу к польским панам зовёте. Неужели вы забыли, товарищи, как оно раньше не раз уже бывало?! — повысив голос, оглядел он примолкших сечевиков. — Покуда есть у панов нужда в силе казачьей, они и реестр увеличить готовы, и наши вольности признать пообещают, а кончится война — и вновь не казаки мы для них, а быдло бессловесное! Или не так я говорю, товарищи?

— Так!

— Правду Порохня говорит!

— Хуже, чем к собакам к нам шляхта относится!

— Так зачем же нам за эту шляхту свои головы класть? — продолжил Порохня. — Тут кошевой нам лёгкую победу и богатую добычу обещал. Так вот, товарищи. Я сам воеводой у царя Фёдора несколько лет был. Мне ли силу его полков не знать? Не будет для нас там лёгкой победы. Многие из того похода не вернутся.

— А хоть бы и так, — перебил Данилу Сагайдачный. — Кто на Сечь пришёл, тот завсегда к смерти готов. Здесь трусам не место, а смерти бояться — в походы не ходить. Или ты предлагаешь, Порохня, нам сиднем на Сечи сидеть, да носа за пределы острова высунуть страшиться? Так тебе тогда лучше жинкой обзавестись да возле её юбки сидеть!

Рада взорвалась смехом, дружно веселясь над удачной шуткой кошевого. В сторону Порохни полетели обидные выкрики, насмешки, советы, в каком месте лучше поискать жинку.

— Да нет, атаман. Сидеть в Сечи я не предлагаю, — спокойно заявил Порохня, переждав смех. — Только зачем же нам свои головы в Московии класть, если в другом месте можно не менее богатую добычу взять да почти без потерь на Сечь вернуться?

— Это ты о чём? — выкрикнули из толпы.

— А разве никто из вас, товарищи, не слышал, что кроме поляков ещё и крымчаки большой силой на московитов идти собрались. Джанибек чуть ли не всех, кто на коне может держаться, с собой в тот набег забирает.

— Ну, слышали. И что?

— А то, что как только они уйдут, Крым без защиты останется? Если мы неожиданно там высадимся, кто нас встретит? Старики да сопляки. Если зевать не будем, до самого Бахчи-Сарая быстро дойти можно. К хану в гости заглянуть да горилкой его напоить.

— Так он же не пьёт! — выкрикнул Богдан. — Ему вера не велит!

— А кто его, собачьего сына, спрашивать будет?

Богдан весело рассмеялся, оценив шутку. Идея нападения на оставшийся без защиты Крым ему понравилась гораздо больше, чем набег на земли воинственных московитов.

Глава 4

24 марта 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Всё, государь, заканчиваются гранаты с зельем огненным. Вот эти последние остались!

Я не ответил Мизинцу, не сводя взгляда с Калуги. Город горел. Слитный гул мечущихся по городу людей; гулкий, тягучий звон колокола с колокольни Лаврентиева монастыря; плотные, густые столбы дыма, тянущиеся к затянутому облаками небу.

Удастся ли горожанам потушить пылающие здания? Не знаю. Пожар был настоящим бедствием для деревянных древнерусских городов, зачастую выжигая их дотла. В той же Калуге в самом недалёком будущем (в 1626 году) выгорит весь кремль. Оттого и поджигателей на Руси всегда били смертным боем, без всякой жалости.

В этот раз в роли поджигателя выступил я…

А что, собственно говоря, мне было делать? И так под городом уже четыре дня простояли, на городские стены любуясь. А они тут, что у города, что у Кремля, пусть и деревянные, но построены на совесть: толстые, высокие, мощные. Этакие сооружения и из пушек не сразу прошибёшь. Вон, воеводы Василия Шуйского четыре месяца под городом простояли, а с севшим в осаду Болотниковым ничего поделать так и не смогли. Недаром Калуга входила в последнюю линию обороны южных границ Русского государства.

У меня столько времени нет. На меня со всех сторон враги надвигаются. И каждый день под стенами города непоправимой бедой обернуться может. Вот я ещё в Москве и решил, что если не удастся уговорить защитников города сдаться «по-доброму», то можно будет заставить их это сделать под угрозой сожжения Калуги. Вот только чем пригрозить? Опять стены города деревянным подмётом обложить? Так Болотников ещё в прошлый раз показал, как с этим бороться, взорвав подмёт вместе с несостоявшимися поджигателями.

— Тогда прибереги покуда, стольник, — Мизинца я ещё до отъезда из Москвы в чин стольника возвёл. О порученном ему деле бывший смоленский пушкарь всей душой радеет, так что по заслугам и награда. Заслужил. — Дмитрий Михайлович, — оглянувшись, я взглядом нашёл среди бояр Пожарского. — Пошли опять к воротам бирюча. Пусть попеняет калужским людишкам за их воровство и непослушание и передаст, что государь, мол, в милости своей сегодня город ядрами больше жечь не будет, но если они до завтрашнего рассвета не одумаются и с повинной ворота не откроют, то завтра всю Калугу дотла сожжём.

— Так нечем более жечь, царь-батюшка! — горестно скривился Мизинец. — Говорю же, почти все ядра в город закинули!

Я мазнул глазами по четырём заботливо выложенным в ряд снарядам, подошёл к пушке, провёл рукой по горячему стволу, морщась от залпов соседних орудий. Все наличные пушки пушкарский голова сосредоточил здесь, в одном месте, поставив пушкарям лишь одну задачу: обезопасить это конкретное орудие от ответного огня противника. Вот только полного успеха достичь всё равно не получилось. Слишком малоэффективны оказались новые снаряды, слишком часто улетали вхолостую, не нанеся городу особого вреда. Хотя, мне ли жаловаться? У меня и этого могло не быть.

О зажигательных снарядах я подумал ещё во время своего первого приезда в Устюжну. Подумал и благополучно забыл, сознавая нереальность воплощения данной затеи.

Не было у меня для этого необходимых знаний! Если форму самого снаряда я ещё мог скопировать с изобретённого в 1672 году в Ирландии «каркаса» — двух полусфер, стянутых железными, обёрнутыми материей обручами, то о составе самой смеси имел лишь приблизительное представление: сера, селитра, смола, сурьма и скипидар. Вроде ещё и горячий жир потом туда доливали. Так ли это и в каких пропорциях всё это делалось, оставалось лишь гадать.

Вот только зачем гадать, если у тебя под рукой есть приговорённый к смертной казни алхимик? Решив, что хуже точно не будет, я отложил казнь на год и сделал Густаву предложение, от которого тот не мог отказаться, отдав будущего пиротехника под строгий надзор в Моденский Николаевский монастырь, что находился в тридцати шести верстах от Устюжны.

Густав справился за четыре месяца, прислав весточку с приставом. Пришлось срочно командировать туда Мизинца, с наказом провести испытания и, в случае успеха, поставить на уши всю Устюжну с окрестностями, но выковать как можно больше зажигательных ядер и к началу марта доставить всю продукцию в Москву. Вот только много выковать всё равно не успели.

Мда. Вот такая вот несуразица. С одной стороны мысленно себя за поджоги в русском городе корю, с другой в том, что нормально поджечь не получилось, огорчаюсь.

— Так им о том откуда знать, а, Гаврила? — хищно оскалился я. — Может я целый обоз этаких гранат с собой привёз да завтра ими весь город забросаю? Князь, — вновь окликнул я Пожарского. — Проследи, чтобы до утра лагерь никто покинуть не смог. Не дай Бог, весточка о нашей скудости до врагов дойдёт. Никто, слышишь? Даже если я сам выехать задумаю. А будет кто упорствовать, — оглянулся я на бояр, — имать, вязать да ко мне на правёж тащить. Понял ли?

— Сделаю, государь.

Этот сделает. Вон как недобро в сторону высокородных зыркнул. Даже имея за спиной мою поддержку, натерпеться успел.

В этот поход я прихватил с собой с десяток бояр во главе с Фёдором Шереметьевым, с чьим войском посланные мною к Астрахани Годуновы два года назад едва на Волге разошлись, и Дмитрием Трубецким, теперь уже несостоявшимся вождём первого ополчения. Князь, успев вовремя вернуться из Тушино в Москву, тем самым не попал под мой указ о лишении чинов и вотчин. Вся эта камарилья (реальной власти в войске я им не дал, устроив из думцев что-то навроде военного совета) с самого появления под Калугой постоянно таскалась вслед за мной, донимая советами, склоками и навётами друг на друга. Ну и заодно вставляя по возможности палки в колёса этому выскочке Пожарскому.

Ладно, пусть пока тешатся. Зато я Василию Григорьевичу задачу по сохранению контроля над Москвой облегчил, существенно ослабив боярскую оппозицию. Пусть уж лучше здесь, у меня под присмотром нудят, чем заговоры в столице устраивают.

— А ты, Гаврила, ближе к вечеру ещё две гранаты в город метни. Мол, пушкари без указу забаловали и покуражиться решили. Пусть Заруцкий с самозванцем думают, что у нас этаких гранат ещё много, раз на этакое баловство не жалко. Пошли в шатёр, бояре, — махнул я рукой своей свите. — Будем думать, что делать, если воры завтра не сдадутся.

Думали до самого вечера, споря до хрипоты и размахивания кулаками. Кто-то (Фёдор Шереметев) говорил об осаде Калуги, другие (Дмитрий Трубецкой и Михаил Татищев) настаивали на штурме города, третьи (Дмитрий Черкасский и Фёдор Татев) предлагали оставить под городом часть войска и идти на соединение с князем Скопином-Шуйским. Я же лишь кивал с задумчивым видом, не спеша принимать чью либо сторону.

Я ждал ночи. Именно под её тёмным покровом и должна была решиться судьба города, а вместе с ним, возможно, и судьба всей затеянной мною военной кампании. Ожидал, рассчитывая на один из трёх вариантов возможного развития событий: вылазку, попытку прорыва, появление готовых сдать город изменников.

К вылазке мы были готовы. Между городом и зловредной пушкой, едва не спалившей город, были выставлены засеки. Туда же с наступлением темноты скрытно подтянутся бойцы из отрядов Кердыбы. В засаде будет стоять тысяча Ефима. В общем, собственной кровью умоются защитники, если вздумают в этом направлении сунуться.

Вырваться из города тоже будет непросто. Те же засеки и чеснок напротив наиболее вероятных направлений прорыва, полки Кривоноса с заряженными мушкетами, пушки с приготовленной для боя картечью. И находящиеся в резерве кирасиры Тараско, готовые прийти на помощь на ставшим проблемным участке.

Эх! Если бы ещё Подопригора куда-то не запропал! Его отряд для этой цели больше подходит.

Для трёхтысячного отряда лёгкой конницы, направленного мной для снятия осады с Одоева, пять сотен ногаев стать проблемой были не должны. На стороне Якима было шестикратное численное превосходство, значительно более лучшая экипировка и вооружение, внезапность появления. На месте ногайского мурзы, на свой страх и риск сунувшегося в рискованный набег, я бы вообще постарался удрать, не принимая боя.

Плёвое, в общем дело. Но, между тем, по моим расчётам воевода должен был вернуться из-под Одоева ещё вчера. И до сих пор не объявился, заставляя всё сильнее беспокоиться.

Ну да ладно. Об этом я буду думать уже завтра, когда здесь хоть что-то прояснится.

Лично я надеялся на третье развитие событий: появление изменника. ЛжеДмитрий II и Заруцкий ко мне на поклон, конечно, не придут. Понимают, что им в любом случае кроме плахи ничего не светит. Но вот военачальники рангом поменьше, после сегодняшней демонстрации новых зажигательных ядер, наверняка призадумались. Если допустить, что у меня их осталось ещё много, то при всей их убогости и малоэффективности, город обречён. Не научились ещё в это время как с этакой напастью бороться. Горожане и сегодня возникшие пожары с большим трудом погасили. А значит, для некоторых самых ушлых и продуманных настало время собственную шкуру спасать. Вот я и посмотрю, кто ко мне этой ночью на огонёк заглянет.

Ночной гость себя ждать не заставил, заявившись сразу после полуночи.

— Привели, государь, — выглянув на зов, вернулся в шатёр Никифор. — Своё имя не называет, таится.

— Пусть введут, — зевнул я, сделав глоток горячего сбитня. О том, чтобы гостя тщательно обыскали, изъяв всё оружие, можно было не беспокоиться: Никифор своё дело знал. — Посмотрим, что за птицу нам с Калуги ненароком занесло.

— Государь, — русоволосый мужчина лет тридцати одетый в богатую польскую одежду, едва переступив порог, тут же рухнул на колени. — Свою повинную голову на твой суд принёс. Вина за мной немалая. Если казнить повелишь — на то твоя воля, а коли помилуешь, живота не пожалею, чтобы лиходейство своё сполна искупить!

Ишь, шустрый какой. Сразу на свою помощь в овладении городом в случае прощения намекает. И в то же время отчаянный игрок. Вместо того чтобы гонца вперёд послать, сам ко мне прийти решился, свою голову на кон поставив.

— Ты кто таков будешь?

— Андрюшка то Просовецкий, государь, — выступил у меня из-за спины Борис Грязной. — Встречал, когда мы с дедом в Тушино за царицей-воровкой ездили, — добавил он, заметив мой вопросительный взгляд.

— Просовецкий, говоришь, — я едва не пошутил, с трудом удержавшись от фразы: «Хорошо, что не Прокитайский». — А ну, встань. Хочу посмотреть, каков ты из себя будешь, добрый молодец.

Вот ты, значит, какой, один из воевод тушинского вора, на пару с Лисовским проливший море безвинной крови. Правда, в этой истории так порезвиться тебе уже не удалось, но в моих глазах вины с тебя это обстоятельство не снимает. И тут тебе не Романовы, при которых, вовремя переметнувшись, ты чин московского дворянина получишь и ещё три с половиной десятка лет проживёшь.

— И как же ты собираешься вину за своё воровство искупить, Андрюша?

— Мои люди на воротах стоят. Прикажи, сразу откроем да ратников твоих в город впустим. А затем, где повелишь, там и биться за тебя, царь-батюшка, буду.

— И против дружка своего, Ивашки Заруцкого пойдёшь?

— Не был я никогда у Заруцкого в дружках, государь, — твёрдо взглянул мне в глаза Просовецкий. — А теперь и вовсе за вора и изменника его считаю. Он сегодня незадолго перед рассветом через южные ворота вырваться из города собирается, — решил выкинуть ещё один козырь в свою пользу атаман. — Меня с собой звал.

Через южные ворота, значит. Ну, это как раз понятно. На Дон атаман хочет уйти. Там и укрыться можно, и новое войско попробовать набрать. Вот только мы с Пожарским и так именно в этом направлении возможную попытку прорыва ожидали. А теперь я в ту сторону и Тараску отправлю. Пусть его кирасиры воров со всем радушием встретят.

— И зачем ты мне тогда нужен, Андрюшка? — ласково вопросил я атамана. — Неважно, прорвутся Заруцкий с Вором из Калуги или у её стен полягут, оставшиеся в городе мне потом так и так ворота откроют.

— Может откроют, государь, а может и нет, — криво улыбнулся Просовецкий. — Заруцкий один уходить хочет, без самозванца. Тот даже не ведает о том, а потому в городе останется.

Вот, значит, как. Совсем плохи дела у второго Димки, раз его военачальники во все стороны как крысы разбегаться начали. Даже странно, что раньше не разбежались и в осаду сесть осмелились. Но так оно, пожалуй, даже лучше. Одним ударом всех этих тварей прихлопну. Не придётся потом за каждым по окраинам русской земли бегать. И ворота в город мне скорее всего горожане сами утром откроют. Судя по всему, желающих идти на смерть за «царя Дмитрия», практически не осталось.

Ладно. Нужно заканчивать этот балаган. А то вон атаман уже заметно нервничать начал. Слишком молчание затянулось.

— Останется Вор в городе или тоже сбежать попробует, уже неважно. Дальше плахи ему не убежать. И тебе, Андрюшка, вместе с ним за воровство ответить придётся, — на Просовецкого тут же навалились рынды, но атаман даже не попробовал сопротивляться, безвольно опустив руки. По всему видать, не на такой итог после нашей беседы рассчитывал. Не ожидал, что я от предложенной сделки откажусь. — Ну вот и всё, — резюмировал я, дождавшись, пока атамана выволокут из шатра. — Осталось к встрече с Заруцким приготовиться. Никифор, зови сюда воевод.

Рассвет я встретил, сидя на коне в окружении воевод. Рослый бирюч выкрикнул ещё раз моё требование открыть ворота, пригрозил возобновлением обстрела города зажигательными ядрами и, не дождавшись ответа, уныло поплёлся обратно к лагерю.

— Неужто не откроют, государь? — Тараско раздражённо хлопнул нагайкой по ноге, явно ещё не отойдя до конца от горячки недавнего боя. — На что они надеются, после того как их казаки бросили? Кому на стенах стоять?

— И главное молчат, воры, — недовольно проворчал Шереметев. — Намедни хотя бы лаялись. Будто уснули все!

— Раз уснули, разбудим, — зло буркнул я в ответ. — Гаврила. А ну, пальни по этим лежебокам последними гранатами.

— Как повелишь, государь.

Да, что-то мало в голосе пушкарского головы радости. Зажигательных гранат у него всего на пару выстрелов осталось. Впрочем, мне сейчас тоже не очень весело. Всю ночь до самого утра в сомнениях извёлся. Всё раздумывал, правильно ли поступил, что с Просовецким на сделку не пошёл. От верного же шанса влёгкую городом овладеть отказался! Как бы теперь локти кусать не пришлось, если оставшиеся в Калуге сторонники Вора до конца за него стоять решатся. Не так уж и мало их после разгрома отряда Заруцкого в Калуге осталось.

Сам я в ночном бою участвовать не стал. Не пристало царю самолично в каждую стычку лезть. Неправильно это. Вот и пришлось довольствоваться бессвязными донесениями редких гонцов да с тревогой вслушиваться в рёв сцепившихся друг с другом сотен воинов. Но зато и весь отряд, почти никому не дав уйти, покрошили, и самого тушинского боярина вместе с десятком атаманов рангом помельче в плен захватили. Вон они стоят на виду у города, глазами землю у себя под ногами прожигают.

Вот только даже это зрелище на оставшихся в Калуге защитников города не подействовало. Затаились за стеной, наблюдают и ворота «по-хорошему» открывать не хотят!

Так что теперь вся надежда на последние зажигательные снаряды осталась. Испугаются осаждённые, решат, что это начало обещанного обстрела, откроют ворота — хорошо. Упрутся в своём нежелании сдаваться на милость победителя — придётся штурмовать город. И тогда моё чистоплюйство может большой кровью обернуться.

Рявкнула пушка. Выпущенный снаряд ухнул где-то в центре города, затрещала сломанная древесина, потянулся чёрный дымок.

Мда, пристрелялся, похоже, Мизинец. Метко бьёт. Метко, но не долго. Вон уже и второе ядро в жерло пушки закатывают.

— Не хотят воры сдаваться, Фёдор Борисович, — покосился в мою сторону Пожарский. — Придётся штурмовать. Только пусть сначала Мизинец своими пушками хоть какую-то брешь в стене пробьёт.

— Так и сделаем, — кусая губы, согласился я. — Только штурм сразу со всех сторон одновременно начнём. Нет у Вора столько воинов, чтобы всю стену прикрыть. Мало их после предательства Заруцкого осталось.

Мизинец склонился над пушкой, выцеливая последний выстрел. И вдруг разогнулся, сложив ладонь над глазами в виде козырька.

— Государь! Ворота открываются! — неверяще рявкнули у меня за спиной.

— Открываются, — прошептал я одними губами, чувствуя как в глазах наворачиваются непрошенные слёзы. — Всё. Нет более на Руси самозванцев! Вышло их время.

Глава 5

3 апреля 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Идут! Ногаи идут!

Тревожная весть пронеслась по рядам изготовившихся к бою воинов, заставляя плотнее сомкнуться в строю. Стоящие впереди копейщики сдвинули деревянные полутораметровые щиты, ощетинились копьями в сторону показавшихся на другом конце поля всадников. Сзади замерли стрелки, приставив к ноге заряженные колесцовые мушкеты, вынули из подсумков гранаты гренадеры.

Моё маленькое, прижатое к Оке войско застыло, собираясь подороже продать наши жизни надвигающемуся врагу. Во всяком случае, я надеюсь, что ногаи считали именно так, потому как эта битва, несмотря на троекратное превосходство врага в численности, значительно больше была нужна мне, чем степнякам. Начни они по своему обыкновению кружить, избегая генерального сражения, и через пару-тройку дней моё положение станет близко к катастрофическому.

А ведь всё так хорошо начиналось! После успешного, и, главное, быстрого взятия Тулы и Калуги, пленения Заруцкого, гибели ЛжеДмитрия II, мне показалось, что удача по-прежнему на моей стороне. Оставалось лишь дождаться появления разбившего крымскую орду Джанибека, князя Скопина-Шуйского, убедиться, что Порохне удалось увести запорожское войско в сторону Крыма, и можно было развернуться на Запад, бросив все силы на борьбу с главным врагом — польскими и литовскими отрядами. Вот только всё, как обычно, пошло не так.

Первый звоночек прозвенел ещё до взятия Калуги. Задержка с возвращением конницы Подопригоры с каждым часом беспокоила всё сильнее, заставляя с тревогой поглядывать на юго-восток в направлении Одоева. Но всё, что я смог в тот момент, это послать в ту сторону полутысячу казаков Юрия Беззубцева, дав задание, по возможности не вступая в бой, разведать что же случилось с отрядом Якима. Калуга была важней и дробить и дальше своё и так не очень большое войско, в предвидении возможного штурма города, я не мог.

— Эк их повалило! — протянул, всматриваясь во всё прибывающую вражескую конницу, Никифор. — Если всей силой дружно навалятся, можем не сдюжить.

— Сдюжим, — отмахнулся от рынды Пожарский. Стратегию борьбы с кочевниками и место для сражения выбирал лично он. Я лишь слегка улучшил его план, подкинув ногайскому бию приманку, от которой тот просто не мог отказаться. — Лишь бы Малой со своими кирасирами не подвёл.

— Не подведёт, — заступился я за друга. — Главное, чтобы потом ногаи с этого поля вырваться не смогли. Гоняться за ними по всем окрестностям у нас просто нет времени.

Я тяжело вздохнул, оглянувшись на собранных с соседних деревень мужиков, спешно сколачивающих плоты. То, что времени мало, я ещё перед началом похода понимал. Но вскачь оно понеслось, как ни странно, именно после взятия Калуги. Уже на следующий день в город прискакал гонец от Шеина, сообщив о появлении под Смоленском армии польского короля. Вестей от Колтовского пока не было, но можно было не сомневаться, что и у него под Псковом не купцы со своими товарами в ворота стучатся. Ходкевич на купца не сильно похож. И теперь оставалось гадать: удержит ли упрямство короля этих полководцев под стенами городов-крепостей или кто-то из гетманов сможет доказать Сигизмунду, что ни Смоленск, ни Псков быстро не взять и, не теряя времени, двинется дальше. И что-то мне подсказывает, что это движение будет не в сторону Москвы (тоже плохой вариант, отдающий под разграбление врагам центральные уезды моего государства, но при этом дающий мне время на то, чтобы разобраться со своими противниками на Юге), а сюда к Калуге, ставя мою армию на грань разгрома.

Но неприятные новости на этом не закончились. Атаман Просовецкий, пытаясь спасти себе жизнь или, на худой конец, избежать мучительной казни, открыл мне причину, по которой ЛжеДмитрий с Заруцким при приближении моей армии остались в городе, решив сесть в осаду. Как раз в тот день, когда передо мной открыла дверь Тула, к ним прискакал гонец из-под Чернигова с известием о спешащем на помощь запорожском войске.

Нет, здесь речь идёт не о казаках Запорожской Сечи. Удалась ли моя затея с попыткой натравить сечевиков на Крымское ханство или на Раде одержал верх Сагайдачный со своими сторонниками, мне до сих пор было неизвестно. Речь идёт о Его Королевской Милости Войске Запорожском, состоящим из реестровых казаков, одним из которых когда-то был Подопригора. И всё бы ничего. В конце концов ещё год назад его численность согласно реестру не превышала четырёх тысяч легковооружённых воинов. Вот только Старший запорожского войска (самовольно присвоивший себе титул гетмана) Каленик Андриевич в своём послании сообщал самозванцу, что имеет под рукой сорокапятитысячную армию. Вполне реальная цифра, если учесть универсал Сигизмунда о наборе в реестр всех, кто имеет оружие и присоединится к походу на Московию. Конечно, боеспособность этакого войска была невысока, но сама численность движущегося с юго-запада к Калуге войска внушала уважение.

А затем ещё и Беззубцев из-под Одоева вернулся и ещё больше «порадовал»…

— А вот, похоже, и сам бий с мурзами подъехал, — прокомментировал появление небольшого отряда богато одетых степняков Шереметев. — Не соврал Юрка Беззубцев. Всё войско ногайское под Одоев пришло. И куда только князь Михаил смотрит?

— За татарами он смотрит, — пробурчал в ответ Пожарский. — Малыми заслонами ногаев было не остановить, а дробить свои силы, не разбив Джанибека, глупо.

«Глупо», — мысленно согласился я. — «И всё же при встрече я Скопину-Шуйскому по этому поводу выскажу. Пропустить в сторону Тулы тридцатитысячную ногайскую орду, подставляя тем самым меня под ещё один удар, это уже изменой попахивает! При Иване Грозном и за меньшее воевод казнили».

Подошедший к Одоеву полутысячный отряд ногаев был лишь авангардом. И примчавшийся на выручку горожанам Подопригора неожиданно для себя наткнулся на огромное войско, возглавляемое самим бием Баран Гази-бием. И, не сумев вырваться из капкана, Яким едва успел заскочить в город, сев в осаду вместе с горожанами. А я оказался перед дилеммой, решая, в какую сторону броситься в первую очередь.

— Сейчас ударят, — прошептал Никифор, кусая от напряжения губы. — Вон первые отряды сближаться начали!

Ударят. Обязательно ударят. Ведь что видит перед собой ногайский бий? Вжавшееся в треугольник из Оки и впадающей в неё реки Упы войско урусов он видит. Семь тысяч спешившейся пехоты, тысячу жмущихся за их спинами к реке всадников, лихорадочно строившиеся плоты для переправы через Оку. Откуда бию знать, что это место было выбрано для сражения заранее и мы, «устрашившись» втрое превосходящего по численности врага, весь день целенаправленно «удирали» именно сюда? И разве можно позволить скрыться повелителю русичей теперь, когда он загнан в ловушку и нужно лишь протянуть руку, чтобы овладеть столь богатым трофеем? Немыслимо!

Собственно говоря, именно известие, что во главе появившегося под Одевым войска урусов стоит сам царь и заставило ногайского бия броситься за нами в погоню, забыв про почти взятый город. Сработала моя задумка. Вот только Беззубцева жалко. Не факт, что «предатель» сможет выжить, когда Баран Гази-бий поймёт, что его самого заманили в ловушку.

— Алга! Алга!

Перед ощетинившимся копьями строем закрутились всадники. Гулко забарабанили стрелы о щиты, раздались первые крики раненых.

— Бей!

Подчиняясь приказу, копейщики встали на колено, давая возможность уже изготовившимся к стрельбе стрелкам разрядить мушкеты. Полутысячный залп практически выкосил передние ряды всадников, собрав кровавую жатву. Растерянные крики, ржание покалеченных лошадей, вопли раненых. Град из стрел мгновенно сошёл на нет, иссякнув как вода в высохшем источнике. Всадники попятились, развернув коней прочь, но первая шеренга стрелков, сняв разряженные мушкеты с сошек, уже отступила назад, открыв обзор для второй шеренги.

— Бей!

Второй залп опрокинул на землю ещё около сотни кочевников, превратив начавшееся было отступление в повальное бегство. Кочевники отхлынули, быстро ретировавшись к основным силам.

— Гляди-ка, не понравилось! — оскалился Никифор. — Думали наскоком взять, а оно вон как вышло.

— Как бы не передумал бий с нами сражаться, — озаботился Пожарский. — Ведь понял же, что стрелами издали нас забросать не получится. У нас всего несколько воинов задело, а в ответ мы этих самых лучников знатно проредили. А обойти нас реки не дадут. Тут только в лоб бить остаётся, надеясь быстро до нашего строя добраться и копейщиков опрокинуть. А тут ещё испанские козлы перед ними стоят. Я бы отступил.

— Этот не отступит, — обнадёжил я своего воеводу. — Ему жадность глаза застила. Уже размеры выкупа, что за меня получит, подсчитывает. Поэтому будет в наши щиты биться, пока рога не обломает. Не зря его Бараном кличут.

Баран Гази-бий моих надежд не обманул. Вдоль бурлящего на другом конце конского моря заметались на своих конях мурзы, сбивая разрозненные группы ногаев в единый кулак.

— Алга! Алга! — в едином порыве заорали тысячи глоток.

Вся многотысячная масса стронулась с места, быстро набирая ход. Я замер, не в силах отвести взгляд с жуткого, завораживающего зрелища. Казалось, что этот бесконечный поток, стремительно приближающийся к жиденькому строю копейщиков, невозможно остановить. Он просто снесёт всё на своём пути, не замечая препятствий. Страшно. И это в основном всего лишь лёгкая конница. Представляю, каково стоять в строю, когда на тебя несётся тяжёлая конница польских гусар.

— Ур! — вновь засвистели стрелы, стремительными росчерками закрыв половину неба.

— Бей! — громыхнул в ответ залп из мушкетов, ссаживая на землю скачущих впереди всадников. Но орда этой потери даже не заметила, втаптывая несчастных в траву десятками тысяч копыт.

— Бей!

Ещё несколько залпов, что успели сделать стрелки, также не смогли остановить бешеный напор степняков. Щёлкнули в последний раз луки; взвились вверх сабли, грозя в следующий миг обрушиться на головы урусов; зло заржали кони, скалясь по-волчьи на вскинутые острия пик.

И в следующий миг, не добравшись до вожделенной цели буквально пару десятков метров, передние ряды всадников рухнули, срывая своими телами дёрн с выкопанных вдоль строя ям. И туда же, в образовавшуюся мешанину из конских и человеческих тел полетели десятки гранат, увеличивая кровавый сумбур.

Орда остановилась, потеряв разгон, но не отступила, подпираемая задними рядами, вновь двинулась вперёд, сметая козлы, навалилась на щиты, проламываясь сквозь стену из пик. Казалось, ещё немного — и ногаи всё же вклинятся в наши ряды, буквально продавив строй, и тогда уже начнётся безжалостная рубка, в которой у моих пехотинцев не будет шансов на победу.

— Пора, — кивнул стоящему рядом трубачу Пожарский.

Тот протяжно затрубил, подавая сигнал. Тысяча рейтар Ефима тронула коней, забирая к левому флангу ещё держащему строй копейщиков, а у кромки видневшегося вдали леса выстроились в линию всадники. Кирасиры Тараско двинулись вперёд, набирая разгон.

***

— Как кличут? Кто таков? Не беглый ли, случаем?

— Да какой же я беглый, Яков Митрофанович? — опешил рыжебородый стрелец в драном, сильно замусоленном стрелецком кафтане. — Аль не признал?

— Вот ещё! — взвился, зло сверкнув глазами, сухонький пожилой подьячий, — Не хватало мне тут с ворами и душегубами знаться! Сказывай по делу, лихоимец, покуда плетей не получил! Мне что тут, до вечера с вами возиться?!

Косарь растерялся, не находя слов для ответа. Доля правды в словах подьячего была. Несколько сотен взятых в плен воинских людишек служили Вору, а значит, по закону, и сами в том воровстве были виновны. И провозится десяток подьячих с писцами с этакой оравой, и впрямь, довольно долго.

Вот только не Якову его попрекать! Сам без малого три года в земской избе при самозванце просидел. А теперь вон оно как дело повернул!

— Странно, Яков Митрофанович, что ты с ворами знаться не хочешь, — нашёлся наконец с ответом стрелец. — С кем же тебе ещё знаться, коли и сам вор?

Сказал и тут же пожалел о своей запальчивости. Хоть и обидны были слова бывшего знакомца, с коим не раз за чаркой хмельного мёда вместе посидеть доводилось, а всё же лучше было бы промолчать. Потому как Яков, вон, опять при власти оказался, а он на воровстве попался. Того и гляди на дыбу потащат!

— Ах ты, антихрист! Иуда! Вошь навозная! — взвился от ярости подьячий, потрясая козлиной бородкой и поливая отборными ругательствами незадачливого стрельца. — Да я тебя в порубе сгною! Хватайте его, служивые! — развернулся он к воинам, присматривающим за арестантами. — Это закоренелый злодей! Верой и правдой самозванцу служил, а к истинному государю не мыслил! Тащите его в поруб к воеводе. Там быстро у этого душегуба до всей правды дознаются!

Двум дюжим стрелкам, потащившим его на правёж, Косарь даже не сопротивлялся. А толку в том? По всему видать, судьба у него такая, на плахе свою голову сложить. Сам на эту дорожку свернул, когда по своей дурости от службы Годунову отказался.

— Федька?! Косарь! Ты, что ли? Живой! Вы куда его ведёте, служивые?

Косарь поднял голову, вытаращил глаза на дородного боярина в накинутой на дорогую броньку соболиной шубе, силясь понять, откуда тот его знает.

— К тебе в поруб, Тимофей Михайлович, — почтительно ответил один из стрелков. — На него один из подьячих показал, что это, мол, преданный Вору слуга.

— Тимофей? Кердыба?! — изумлённо выдохнул Фёдор, только теперь разглядев за богатой одеждой своего приятеля, с которым служил когда-то в городовых стрельцах в Ельце. — Ты как тут?!

— Воевода я тут, — усмехнувшись, отрезал тот. — Фёдор Борисович за городом приглядеть оставил. Слуга, говоришь, — развернулся воевода к стрельцам, — Ладно, ступайте, — махнул он широченной ладонью служилым. — Сам измыслю, куда сего слугу определить.

Вскоре Косарь уже сидел за столом у воеводы, шустро орудуя ложкой над чугунком с наваристой кашей.

— Эк ты оголодал, Федька, — хмыкнул, с добродушной усмешкой наблюдая за бывшим товарищем воевода. — По всему видать, не баловал вас вор разносолами. Вон картохи ещё отведай, — придвинул он стрельцу миску с мятой картошкой. — То плод, что по приказу самого царя из-за моря привезли.

— Слышал, Тимофей Михайлович, — с готовностью потянулся к картохе Косарь. Назвать своего бывшего приятеля как раньше просто Тимошкой, ему даже в голову не пришло. — Слухи о ней давно ходят. Вкусно, — отправив ложку с картохой в рот, Фёдор покосился в сторону кувшина.

— То-то, что вкусно, — правильно истолковав взгляд гостя, Кердыба наполнил чарки мёдом. — Ну, выпьем за встречу, друже. Не думал я, что после того, как ты из-под Костромы ушёл, ещё встретиться доведётся.

— И я не думал, — ещё больше помрачнел Косарь. — Как не сгинул до сих пор, сам удивляюсь. Несколько раз рядом со смертью прошёл. И самое обидное, ради чего? Я ведь уже в Туле в истинности объявившегося царя Дмитрия сомневаться начал. А после, когда под Орлом в его лагерь пришёл, в том ещё больше убедился. Людишки, что настоящего Дмитрия Ивановича в Москве видели, о том промеж себя шептали.

— Так чего не ушёл тогда он Вора? — прищурил глаза Кердыба.

— А куда я пойду, если я самому Годунову служить отказался и ратных людишек против него поднять пытался? — поднял Косарь глаза на воеводу. — Такое не прощается. За такое и дыбы мало. А с Вором за обман я уже здесь посчитался, — сжав кулаки, добавил Фёдор: - Это ведь я его, когда народишко поднялся, сабелькой полоснул.

— Ишь ты, — покачал головой воевода. — Посчитался, значит, с Иудой за обман его. Ты только никому более о том не говори, — склонился он над столом. А то государь шибко расстроился, что самозванца живым взять не получилось. Он его по всем городам в клетке хотел возить, людишкам показывать. Хотя, может и простит, — спрятал ухмылку в бороду Кердыба — Фёдор Борисович милостив. Вон даже Болотникова простил.

— Да ну?! — не донёс чарку до губ Косарь. — Врёшь, Тимоха! — и тут же судорожно выдохнул, давясь словами: — Прости, боярин. Сам не ведаю, что говорю.

— Не боярин, а московский дворянин, — веско заявил воевода. — Но если Бог даст, со временем и в бояре выйду. Фёдор Борисович за верную службу жалует и чинами не обходит. И ты бы, Федька, мог в дворяне выйти, кабы не дурость твоя!

— Чего уж теперь, — отвёл глаза Косарь и вновь потянулся к чарке. — Дело прошлое. Теперь уже ничего не поделаешь.

— Оно может и так, а может и по-другому повернуться.

— О чём ты, Тимофей Михайлович?

— Болотникова государь и вправду помиловал. Тот в темнице у Васьки Шуйского сидел, а Фёдор Борисович его оттуда вынул да на Урал-камень воеводой отправил. Будет там Иван Исаевич руду железную промышлять да заводы ставить. Так вот, — продолжил свой рассказ воевода. — Повелел мне государь, покуда тут в Калуге сижу, из ратных людишек, что мы в полон взяли, тех кто потолковее и вину свою осознал, отобрать да в помощь Болотникову на Урал отправить. Ну так что, Федька, готов под рукой Ивана Исаевича царю-батюшке послужить? Дело там шибко трудное предстоит, зато и награда немалая будет. Тут тебе и прощение, и дворянство выйти может.