Федька Волчок 3

Глава 1

В Барнауле меня ждала телеграмма от Анисима, он сообщал о болезни деда. Я сразу телеграфировал, что выезжаю. Не стал задерживаться у Зверевых, сразу же отправился в Ново-Николаевск.

Через пять дней был уже в Санкт-Петербурге и тут же понесся в Рождествено.

— Быстрее, быстрее, родной, — поторапливал извозчика.

Волчок, вопреки его привычному бегу рядом с санями, сегодня сидел у меня в ногах. Нет времени ожидать его, пока он будет нарезать круги по полям после долгого сиденья в вагоне.

В Рождествено спустил волкособа с поводка, сам вбежал в дом. Первым, кого увидел, был Анисим. Он собирался выходить.

— Слава Богу, Федор Владимирович, прибыли, — произнес приказчик со скорбью в голосе. — А меня Иван Васильевич за священником послал. Сказал, исповедаться надо перед смертью.

И заплакал.

Я скинул шубу, бросил шапку в руки слуге и побежал к лестнице. Буквально взлетел на второй этаж. У дверей дедовой спальни едва не столкнулся с Глафирой Сергеевной — она выходила из комнаты с подносом в руках.

— Что с ним? — выдохнул я, но экономка только покачала головой и, горестно поджав губы, пошла по коридору.

Вошел в спальню. Над кроватью склонилась Настя, меняя деду компресс. Я подошел ближе и тихо спросил:

— Как он?

Дед сильно сдал, пока меня не было. Похудел, лицо бледное, губы сухие, растрескались.

— Плохо, — так же тихо ответила Настя. — Простудился, и уже вторую неделю лежит. Врачи руками разводят. Столько лекарств перепробовали. Так-то Анисим за ним ухаживает, а днем мы с Глафирой Сергеевной. Иногда Елена Ивановна навещает. А Иван Васильевич все о тебе спрашивает, говорит, мол помру и Федечку не увижу.

Да, дед действительно плох, если стал в разговоре звать меня не Федькой или Федором, а Федечкой.

— Ты, Федор, иди, он только задремал. А когда проснется, я сама позову тебя. А ты пока с дороги отдохнешь, — Настя нахмурилась, но я приложил палец к ее губам.

— Никуда я не пойду, Настасья, — ответил ей.

Девушка поставила миску с водой на тумбочку и, повернувшись ко мне, уткнулась в плечо. Она тихо плакала, я гладил ее по волосам и шептал:

— Ну будет, будет, не плачь. Дед крепкий орешек, выкарабкается.

Хотя сам в этом уверен не был. И так старый Рукавишников уже обманул судьбу на два года. В моей прошлой реальности он умер от рака в тысяча девятьсот первом году, если не ошибаюсь, где-то в феврале.

Я моргнул, убеждая себя, что не собираюсь заплакать вместе с Настей, но сердце болело: Иван Васильевич — единственный, кто стал мне родным человеком в этом времени. Кроме Насти, конечно.

Каким бы шумным и резким не был Иван Васильевич, но где-то под его деловой хваткой и железной волей прятался романтик и мечтатель. Я мысленно пообещал себе, что если дед выживет, мы с ним обязательно съездим на Потеряевский рудник, через гору спустимся к входу в Беловодье и я приложу все силы, чтобы открыть эту дверь…

— Ну что нюни распустили, жив я, и покуда помирать не собираюсь, — услышал я слабый голос старика.

— Дед! — кинулся к нему.

Присел на край постели и осторожно взял его руку в свою.

— Ты, Федька, пойми одно. Человек — он ведь не смерти боится, он неизвестности боится. Вот вернулся бы кто оттуда, — Рукавишников поднял руку и ткнул указательным пальцем вверх, — рассказал бы, что там и как, так и страх бы у людей пропал. Есть там что за смертью, али вообще ничего нет и попы врут.

— Даже Иисус Христос ничего не рассказал своим ученикам о том, что деется в Царствие Божием, — раздался от двери густой бас, который мог дать басу Рукавишникова фору — и фору серьезную.

— Отец Михаил, поди ближе, — слабо попросил дед. — Вон как получилось, обещал внуку за Настей присмотреть, а теперь она за мной смотрит.

— Иван Васильевич, да что вы такое говорите, — всхлипнула Настя. — Вы еще встанете, еще ругаться на всех будете.

— Сил у меня нет на ругань, дочка, — голос Ивана Ильича едва слышался с широкой кровати. — Последнее желание у меня, Федя. Хочу, чтобы вы обвенчались с Настей. Тогда и умру спокойно…

Настя взглянула на меня, в глаза заплескалась растерянность и вместе с тем вопрос. Я кивнул ей, но деду ответил честно:

— Я готов, но Настю неволить не буду. Как она сама хочет.

— Я тоже не против, — ответила девушка, утирая слезы.

— Но дед, давай ты поправишься, сделаем свадьбу, все по людски. Сам с нами в церковь поедешь, — я поймал себя на том, что уговариваю старика, как ребенка.

— Не встану я больше с этой постели, — Иван Васильевич сказал это как-то через чур обычно, будто говорил о подгоревшей яичнице., но тут же посмотрел на священника своим прежним, строгим взглядом.

— Отец Михаил, обвенчайте молодых, — просьба прозвучала как приказ.

— Это нельзя, — священник подошел к кровати, взял стул, придвинул его ближе и, привычным движением подобрав рясу, уселся. — Это военные священники могут, у них как: где алтарь стоит, там и храм. А мне перво наперво брачный обыск провести нужно…

— А это что такое? — я удивился, впервые слышал об этом. — Обычай такой? Или процедура какая?

— Вот молодежь пошла, — отец Михаил посмотрел на меня с легким укором. — Брачный обыск — это я выяснить должен, что не родственники вы, и не свойственники, не в восходящем и не в нисходящем колене.

— Так я тебе и так это скажу, — дед приподнялся, и Настя поспешила помочь ему: поправила подушку, помогла сесть.

Компресс упал с его лба, Рукавишников раздраженно отбросил тряпицу в сторону.

— Настя сирота, все родственники умерли, и с Федором родней никаким образом не является, — дед нахмурился.

— Так запись нужно в обыскной книге сделать, по всей форме, заверить подписями и печатями, — опять возразил священник.

— Да что ты мне тут перед Богом бюрократию разводишь! — взорвался Рукавишников. — Я тебе церковь новую построил? Я тебе школу построил и содержу? Венчай, сказал, перед Богом, а там записи уже сам сделаешь. И бумажку молодым дашь, что обвенчаны.

— Дед, зачем спешка такая? — я посмотрел на Настю.

Она стояла, потупив глаза, а когда поднимала их, то взгляд по-прежнему был растерянным.

— А то и спешка, что смерть за мной пришла, — и старик откинулся на подушку. — По нашей, старой вере, для венчания три человека нужны — жених, невеста и священник. И Господь наш Иисус Христос…

— И двое свидетелей, — напомнил отец Михаил.

— Анисим, подь сюда, — дед впервые за все время, что я стоял у его кровати, крикнул басом, но тут же зашелся в кашле и Настя поспешила поднести ему стакан воды.

Через час я стал женатым человеком…

Дед тут же отправил нас с Настей из комнаты.

— Все, исповедоваться буду, — прохрипел он.

Только вышли за дверь, Настя перестала сдерживаться и разрыдалась.

— Как жалко Ивана Васильевича, — прошептала она. — Вот уж не думала, что господин Рукавишников умрет так рано.

— Все там будем, — скорбно ответила ей стоявшая тут же Глафира Сергеевна. — Кто-то раньше, кто-то позже, но никто не избежит смерти, прости меня Господи, — и она перекрестилась.

Анисим стоял тут же, шмыгал распухшим носом, тер красные от слез глаза.

— Мог бы, так и свою жизнь отдал бы Ивану Васильевичу, да разве ж так можно? — бормотал он.

— Ну что-то наверное сделать можно, — ответил я и быстро побежал к лестнице, на бегу крикнув:

— Ждите!

У крыльца кроме саней, на которых прибыл отец Михаил, стояли и наши сани.

— Хорошо, что не распряг лошадей, — я запрыгнул в кошевку и только потом увидел, что кучер другой.

— Так, барин, мы ж круглые сутки тут дежурим, по очереди. Меняемся и коней меняем, — сообщил мужик. — Коней нельзя долго на холоде держать. А так-то мало ли что? За доктором съездить, лекарство какое привезти.

— Быстро на Поклонную гору, — распорядился я. — Гони что есть духу, к Бадмаеву.

До дома-пагоды Бадмаева ехали два часа. Перед домом стояло несколько саней. Я вбежал в дом и, едва кивнув присутствующим — а посетителей в приемной набилось достаточно — прошел к дверям кабинета. Молодой бурят-прислужник попытался задержать меня.

— Петр Александрович сейчас занят, — произнес он ровным голосом.

Но дверь в комнату, где старый бурят принимал посетителей, распахнулась и на пороге появился сам Бадмаев. Бросив на меня быстрый взгляд, он поклонился присутствующим.

— Прошу простить, господа… дамы… но, к сожалению, у меня срочный вызов, — и махнул рукой, приглашая меня следовать за ним.

Я прошел в комнату, закрыл за собой дверь.

— Что же вы мне не телефонировали? — упрекнул он.

— Совсем из головы вылетело, даже не вспомнил про телефон! — воскликнул я, стукнув себя по лбу ладонью.

Действительно, сглупил. Но когда выбежал из дома, я не думал вообще ни о чем, кроме того, что дед умирает.

Бадмаев не торопясь собрал в старый, матерчатый саквояж предметы культа. Туда перекочевала со столика поющая чаша, благовония, курительница, небольшая жаровня. Еще несколько предметов он взял с полки.

Собирался минут двадцать и хоть я готов был уже на стену лезть от его медлительности, но молчал, понимая, что бурят будет помогать не только по доброте душевной. Но я готов был заплатить любую цену.

В Рождествено летели, как на крыльях, кучер то и дело щелкал кнутом, погоняя лошадей. Но мне казалось, они едва тащатся. Мыслями я был там, у кровати деда. «Господи, хоть бы не умер, пока мы в пути», — молился я.

Бадмаев всю дорогу молчал, прикрыв глаза, заговорил перед самым домом.

— Я только взгляну на его карму, — как всегда туманно произнес он. — Если можно, скажу. Если нельзя — тоже скажу.

— Петр Александрович, вы же врач, — воскликнул я. — Вы же должны бороться за жизнь больного! Сделайте все возможное, я в долгу не останусь. Я хочу, чтобы дед жил!

— А сам он хочет? — вопросом на вопрос ответил бурят и вошел в дом.

Дом был тихим, слуги разговаривали шепотом, передвигались бесшумно, словно тени. В коридорах не суетились вечно снующие по дому горничные с тряпками и метелками, с кухни не выносили подносы с едой, как это всегда бывало во время ужина. Тишину нарушил только бой часов в фойе.

Мы передали верхнюю одежду слуге, и быстро поднялись по лестнице. Я почти добежал у двери и, развернув к себе Анисима, который стоял прижавшись лбом к стене, выдохнул:

— Как он?!

Анисим кивнул и снова уткнулся заплаканным лицом в стену. Рядом тихо рыдала Глафира Сергеевна, то и дело поднося к лицо платок.

— Да что ж вы его раньше смерти хороните?! — разозлился я и толкнул дверь в спальню.

Попа рядом с кроватью не увидел, в комнате была только Настя. Она сидела у кровати Ивана Васильевича, держала его сухую ладонь в своих руках.

— Отче наш, Иже еси на небеси да святится имя твое… — услышал я.

Бадмаев подошел к кровати, Настя вскочила и отошла в сторону.

— Выйди пожалуйста, — попросил ее.

Девушка обожгла меня сердитым взглядом, но возражать не стала, просто выполнила просьбу.

Бадмаев взял кисть Рукавишникова, нащупал пульс и замер, глядя на циферблат своего брегета. Потом склонился над дедом, пальцами оттянул его веки вверх.

— Я буду здесь долго, никто не должен войти в комнату, скажи всем, — Бадмаев произнес это как-то буднично и тут же попросил:

— Сам вернись, помогать будешь. И попроси, чтобы под дверями не стояли, будут мешать. Они громко скорбят, громко думают…

Я вышел в коридор.

— Анисим, — обнял дедова друга, похлопал по спине, успокаивая. — Иди к себе. И вы, Глафира Сергеевна, тоже идите. Насте приготовьте постель в моей комнате.

— Никуда я не пойду, — возмутилась Настя. — Вдруг укол надо будет поставить или другая какая помощь понадобится?

— Настя, дорогая моя, Петр Александрович — образованный человек, врач. Он справится. А я ему помогу. Но он попросил, чтобы под дверями никто не шумел и вообще никакой возни не было. Иди, отдохни, тебе правда нужно.

Я подождал, пока коридор опустеет и вернулся в комнату.

Петр Александрович уже разложил на полу все, что принес с собой. Возле кровати стояла жаровня, угли в нее Бадмаев взял из камина. Рядом, на тканом маленьком коврике стояла чаша, тут же курительница, над которой поднимался вверх сизый дымок, закручивался вензелями и таял в воздухе. На столе горела еще одна свеча, рядом лежала открытая книга. Бадмаев подошел к столу.

— Читаешь это, девять раз по девять, — он ткнул пальцем в псалом девяностый, перелистнул страницы, открыв молитвенник на следующей закладке. — Потом «Отче наш», тоже девять раз по девять. После молитву о болящих — просто девять раз. И опять возвращаешься на девяностый псалом. Без остановок, без перерывов, без эмоций. Просто читаешь и читаешь, пока я не закончу. Здесь важно не чувство, здесь важен ритм.

Он вернулся к своему коврику, сел, поджав под себя ноги на восточный манер и, взяв жезл провел по краю чаши. Чаша запела, застонала, а я начал читать:

— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…

Бурят затянул свое — заунывно, мелодично, в той же тональности, что пела чаша. Звук взлетал вверх, и голос Бадмаева становился вышеи тоньше, звук падал, опускаясь до самых низов, и Бадмаев пел ниже, порой переходя на горловое пение.

А я читал, не останавливаясь:

— Отче наш, Иже еси на небесех…

Было такое чувство, будто сознание раздвоилось: вот он я читаю молитву. И наблюдаю за происходящим, отмечая каждое действие бурята — тоже я.

Бадмаев бросил в жаровню горсть сухой травы. По комнате поплыл дым. Различил розмарин, лаванду, кажется, сандал. Но вот что за горькие ноты в этом аромате — определить не смог.

Я читал:

— Владыко Вседержителю Святый Царю наказуяй не умерщвляяй, утверждай ниспадающия и возводяй и низверженные…

Бурят провел жезлом по чаше, звук получился долгим, похожим на стон. Показалось, что этот звук проникает в меня сквозь кожу, вынимает душу. Петр Александрович встал, в одной руке колокольчик, в другой пучок тлеющей травы. Он склонился над дедом, пел и одновременно водил этим пучком над кроватью. Звук его колокольчика терялся в пении чаши, но все равно был слышен. Тот, что висел у меня на шее, отзывался — по-другому, грубее, но отзывался на эти звуки.

— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится… — читал я.

Когда-то давно я — тогда еще молодой геолог, в экспедиции серьезно поранил руку. Кровь остановить не смогли, перемотали кое-как.Надо было ехать в ближайший фельдшерский пункт, но машина не заводилась. Поварихой в ту поездку была женщина из местных, нанятая временно, пока не подъедет наш человек из Барнаула. Глянув на меня, она сказала, чтобы я подошел. Размотала бинт и, проигнорировав льющуюся кровь, так же вот открыла молитвенник, ткнула пальцем в страницу и в точности как сегодня Бадмаев, приказала: «Читай. Не останавливаясь, читай».

Я читал где-то минут двадцать. Был в трансе, ничего, кроме слов молитвы не существовало вокруг. Очнулся от прикосновения. Повариха трясла меня за плечо. Когда я замолчал, она взяла мою руку. Кровотечение прекратилось. Женщина хмыкнула: «Хорошо. Теперь эту» — и снова ткнула пальцем уже в другую молитву. Когда закончил, рана, которую, как я думал, придется зашивать в амбулатории, затянулась. Свежий розовый шрам пересекал ладонь. А женщина сказала: «Лечат словом, — потом помолчала, помешивая в котле кашу. — И убивают тоже словом»…

— Отче наш Иже еси на небесех да святится имя Твое…

Время перестало существовать, осталась только молитва. Бадмаев, его заунывная песня и пение его чаши перестали отвлекать, стали фоном.

Когда он потряс меня за плечо, я не сразу среагировал, дочитал очередную молитву до конца и только потом поднял на него взгляд. Лицо бурята похож на сморщенное яблоко — так глубоко прорезали кожу морщины. «Как человек постарел лет на десять за такое короткое время?», — мелькнула мысль и пропала.

Короткое?..

Оглянулся на окна. Светает уже. Я что, всю ночь читал молитвы?

Бурят подал мне стакан. Залпом осушил его и только потом почувствовал вкус. Какие-то горьковатые травы.

Вскочил, подбежал к деду. Иван Васильевич спал. Дышал он ровно, мертвенная бледность пропала, на щеках появился румянец — не лихорадочный, здоровый.

— Он уйдет, — Бадмаев неслышно подошел и встал рядом. — Но не сейчас.

Он протянул мне небольшую бутылочку.

— Два раза в день перед едой, столовую ложку, — проинструктировал меня.

— Что это? — я поднял руку, посмотрел сквозь стекло — жидкость внутри была темной, почти черной и густой.

— Долго перечислять, там много всего, — ответил Бадмаев, собирая свои вещи.— Не провожай меня.

Он прошел к двери, уже взялся за ручку. Но обернулся. Посмотрел мне прямо в глаза, сказал — буднично и бесцветно, как разговаривал всегда:

— Ты мне должен. И долг отдашь с благодарностью.

— Конечно! Скажите, сколько?! — я подошел ближе.

— Это не материальный долг, но большой… — он вышел, не дожидаясь моего ответа.

Я смотрел на закрывшуюся дверь. Чувство было такое, будто я продал душу дьяволу.

Глава 2

После ночи в комнате, пропитанной едким запахом трав и благовоний, кружилась голова. Хотелось на воздух. Я еще раз посмотрел на деда — старик крепко спал. Это хорошо, сон лечит.

Вышел и сразу же, в дверях, столкнулся с Анисимом. Тот только собирался войти.

— Как он? — прошептал приказчик.

— Жить будет, — ответил я и только сейчас понял, что это действительно так.

— Слава те, Господи! — Анисим перекрестился и отступил, пропуская меня.

Я спустился вниз, вышел из дома. Встал на крыльце, потянулся,вдохнул полную грудь свежего морозного воздуха.

— Федя… — оглянулся и увидел Настю. — Как он?

— Все в порядке, Настена. Помог Бадмаев, — ответил ей. — Что так рано встала?

— Да я и не спала толком, — она вздохнула. — Засну — похороны снятся, будто Ивана Васильевича хороним, а он бы такой весь чинный, лежит в гробу. Прости Господи мя грешнаю! — и перекрестилась.

Ее беспокойство было понятно, столько дней и ночей просидеть у постели умирающего старика…

— Не переживай, — постарался успокоить Настю. -Покойника видеть во сне — к перемене погоды, — я притянул девушку ближе, обнял ее худенькие плечики. — Плохой из меня муж, Настена. Первую брачную ночь пропустил.

Она смутилась.

— Скажешь тоже!— посмотрела на меня долгим взглядом и с беспокойством в голосе предложила:

— Шел бы ты спать, Федя. Я сейчас Волчка покормлю, и к Ивану Васильевичу пойду. Посижу с ним, мало ли что.

Мы вернулись в дом. Настя юркнула на кухню,и тут же вышла с миской костей для волкособа. Помог ей накинуть шубейку, придержал двери, ожидая, пока она выйдет.

«Действительно, надо поспать», — подумал я и зевнул. Пока шел через фойе, отметил, что дом будто ожил, стоило только отступить беде. Навстречу пробежал слуга в косоворотке и полосатых штанах, заправленных в сапоги. Еще один обогнал меня, с двумя ведрами воды в руках. За ним спешила горничная в сарафане и небольшом кокошнике, в руках какая-то ветошь. С кухни тянуло чем-то мясным, аромат такой, что невольно сглотнул слюну. Уже почти поднялся на второй этаж, как хлопнула входная дверь. Я обернулся.

В фойе буквально влетел Василий Рукавишников.Он скинул длинную, до пят, шубу на руки слуге, отбросил трость в сторону. Я смотрел на него и в который раз поражался его вкусу, точнее — полному отсутствию вкуса.Сегодня на этом моднике был надет кургузый пиджачок, белого цвета. Под ним пуловер, белый. Брюки тоже белые, широкие штанины доходили до середины икры и были присобраны на манжетах, на манер шаровар. И белые туфли — совсем не по сезону. На голове кепка, приплюснутая блином, тоже вариант не для российской зимы. Такая была бы уместнее где-нибудь в Италии или Испании. На худой конец, в Британии.

— И наше северное лето — карикатура южных зим, — грассируя, продекламировал он,словно прочитал мои мысли.

Он быстро взбежал по лестнице, остановился рядом со мной и,натянув маску фальшивой скорби, поинтересовался:

— Слышал, отца вчера соборовали, уже представился старик? Или еще дышит? Я бы хотел проститься, да боюсь, опоздал… — он помолчал, пытаясь выжать из глаз слезу, но не получилось. Тогда Василий просто приложил белоснежный платок к сухим глазам. Но тут же убрал его и как-то хулиганисто добавил:

— Надеюсь, очень надеюсь, что опоздал,— и ухмыльнулся.

Мне захотелось стереть эту глумливую ухмылку с его лица. Вот так влепить кулаком в его холеную физиономию, чтобы нос до хруста, до кровавой юшки. С трудом сдержался,все-таки последние годы, проведенные в обществе, полном лицемерия и цинизма, не прошли даром.

— Василий, вы ведете себя неподобающе, — ответил ему вежливо, но один Бог знает, с каким трудом мне далась эта вежливость.

— Вы скрываете от меня состояние папА! — срываясь на крик, произнес Василий. — Я подозреваю, что старик уже давно умер! У вас тут заговор! — и он попытался обойти меня.

Сейчас еще не хватало, чтобы этот павлин разбудил Ивана Васильевича! Я придержал его за локоть и попытался еще раз спокойно объяснить:

— Иван Васильевич этой ночью пережил кризис, сейчас он спит, и пустить вас к нему я не могу. Просто не имею права.

— Я вам не верю! — взвился Василий. — Пустите мой локоть!!! Я вообще никому не верю, — весь светский лоск слетел с моего «доброго» дядюшки. — Я выведу вас на чистую воду! И, более того, об этом будет знать весь Петербург! Во всех газетах напишут, что вы скрываете смерть моего отца, чтобы прибрать к рукам его состояние!

Я не думал, я просто схватил Василия за лацкан его модного кургузого пиджачка, развернули буквально стащил с лестницы.

Он не дал сдачи, не полез в драку. Стряхнул мою руку, снова ухмыльнулся, потом шутовски поклонился мне, потом сквозь зубы процедил:

— Уступаю грубой силе, — но тут же, с ненавистью добавил:

— Теперь ходи — оглядывайся. Щенок! — и почти выплюнул последнее слово:

— Бастард!

Схватил его за воротник, встряхнул. Привратник, угадав мое намерение, распахнул створки дверей. Я выволок Василия Рукавишникова за порог и, хорошо поддав ногой для ускорения, спустил с крыльца. Вырвал из рук привратника шубу, кинул ее прямо на барахтающегося в снегу модника.

— Ноги чтобы твоей тут не было, — процедил сквозь зубы и вернулся в дом.

На самом верху лестницы, держась за перила, стоял дед.

— Выводы делай, — сказал он. — Я не вечный.

— Иван Васильевич, да что ж вы… да нельзя ж вам еще вставать… — причитал за его спиной Анисим.

Я поднялся к деду, поддержал его за локоть.

— Анисим прав, рано тебе вставать. Давай провожу в спальню? — предложил ему.

— В столовую, — прогрохотал Рукавишников своим обычным басом. — И чтобы никаких кашек! Слышишь, Аниська, еды нормальной пусть принесут! Мяса!

— Здоровы, — расцвел приказчик. — Если ругаетесь, значит, здоровы!

Я проводил деда до столовой. Помог устроиться на его обычном месте, подвинул поближе газеты.

-Перепугал ты нас, дед, — сказал я.

Дед усмехнулся, но как-то невесело.

— Что Бадмаеву пообещал за лечение? — спросил он.

— Не знаю, — я пожал плечами. — От денег он отказался, — ответил как есть. — Сказал только, что буду должен ему.

— Плохо, Федя, очень плохо. Никогда нельзя быть должным таким людям, да вообще никому нельзя быть должным, — дед нахмурился. — Бадмаев… он не плохой человек, но при этом и не хороший. И хитрость в нем какая-то не человеческая, а… — он замолчал, подбирая подходящее слово.

— Лукавая? — подсказал я.

— Да нет. Не то. Скорее — змеиная. Сам посуди, кем надо быть, чтобы из бурятских степей пролезть на самый верх, и не только получить аудиенцию у Государя Императора, но и стать его личным врачом? А уж князь Ухтомский, тот вообще без Бадмаева даже дышать не может, — сообщил Иван Васильевич. — Власть у этого бурята большая, но не видная, а от того куда более опасная.

В столовую вошел приказчик, за ним двое слуг с подносами в руках. Третий, тоже с подносом, прошел к буфету, выставляя на него закуски, которые полагалось подавать по сере того, как будут съедены основные блюда. Там же стояли графины с фруктовыми взварами, с брусничной водой, которую дед мог пить литрами, чайник.Анисим — уже при полном параде, в белых перчатках, которые он надевал, когда прислуживал за столом, порхал вокруг Ивана Васильевича, попутно раздавая приказы слугам.

-Господин Бадмаев, когда уходил, просил вам передать, что ближе к вечеру приедет еще раз — посмотреть ваше состояние, — сообщил он Рукавишникову.

-Ишь, заботливый какой, — проворчал дед, но, скорее для порядка.

— Вот вечером и поговорим, кто кому и сколько должен, — завершил я разговор.

Слуги расставили тарелки, блюда, розетки с вареньем. Я попытался вспомнить, когда последний раз ел — и не смог. Придвинул ближе тарелку с мясной нарезкой и вилкой подцепил кусок буженины. Анисим тут же отрезал от запеченной с яблоками утки большой кусок и положил мне. Ел я быстро, жадно, но почти не чувствуя вкуса. С тем же успехом мог проглотить пресную кашу — разницы никакой.Условие Бадмаева, так не понравившееся мне после ночи молитв, сейчас казалось еще загадочнее.

— Иди поспи, — дед смотрел на меня очень внимательно. — Всю ночь молитвы читал.

— Ты слышал? — удивился я.

Иван Васильевич кивнул. Я действительно чувствовал усталость. Глаза слипались, тело будто налилось свинцом.

— Ты прав. Пойду, дед. И… вот очень прошу тебя,сильно не геройствуй, а то еще одна такая ночка — и я рядом с тобой лягу, — сказал ему.- Анисим, присмотри за Иваном Васильевичем?

— Идите уже, Федор Владимирович, не беспокойтесь, все будет в полном порядке, — уверил меня Анисим.

Я вышел, добрел до своей комнаты, буквально засыпая на ходу. Скинул одежду, рухнул на кровать, натянул одеяло до самых глаз. Постель пахла медом и, прежде чем заснуть окончательно, я с улыбкой подумал, что это Настин запах.

Вечерний визит Бадмаева я проспал. Проснулся следующим утром. Рядом, положив голову мне на плечо, лежала Настя. Я погладил ее по волосам, осторожно прикоснулся к щеке, провел подушечками пальцев по ее нежной коже. Она открыла глаза и улыбнулась. И тут же потянулась ко мне.

Я забыл, как это оказывается сладко — целовать любимую женщину!

Из постели выбрались через час…

Настя, смущенно отводя взгляд, прошептала:

— Федя, ты меня любишь?

— Вот глупая, — я рассмеялся. — Конечно, люблю.

— А Елизавету Рябушинскую тоже любил? — она нахмурилась и повернулась ко мне спиной.

Женщины, что с них возьмешь?

Я осторожно сжал ладонями ее плечи, развернул к себе и, посмотрев в лицо, серьезно сказал:

— Я расскажу тебе, но давай сразу договоримся: больше ты эту тему не поднимаешь?

Она кивнула.

— С Рябушинской я поехал из чистого любопытства, на встречу с эсерами. Кроме нас с ней, в той гостинице было еще три человека. Тут же сообщили о том, что полицейские устроили облаву. Те трое ускользнули, а я и Рябушинская не успели. Но все выглядело так, будто у нас тайное любовное свидание. Пусть и не специально, но я скомпрометировал девицу, и девицу не простую, а из хорошей семьи.Мой дед и старший брат Елизаветы Павловны тут же вцепились в меня мертвой хваткой, — я говорил и наблюдал, как ревнивая обида исчезала из Настиных глаз, как в них появилось понимание. — И больше это имя ты не вспоминаешь, — с нажимом произнес я. -Договорились?

Настя кивнула.

За завтраком дед выглядел отлично, не скажешь, что буквально сутки назад едва не умер. О визите Бадмаева говорить ничего не стал, неопределенно махнув рукой…

— Змей — он и есть змей. Аспид! — проворчал Рукавишников.

Я думал, что Настя будет смущаться за одним столом с Рукавишниковым, но ошибся. Дед рядом с ней превратился в кусок мягкой глины, из которого девушка лепила все, что душе вздумается. За время болезни он, кажется, привык слушаться свою строгую медсестру.

— Эх, Анастасия Никифоровна, был бы я помоложе… — и вздыхал, подкручивая ус.

— Глупости говорите, — Настя рассмеялась, звонко, радостно. — Но уж лучше говорить глупости, чем кашлять и в жару бредить.

— Что, много я говорил, пока без сознания был? — дед заволновался. — Поди ругался, как пьяный сапожник в базарный день?

— Не без этого, — Настя посмотрела на старика с некоторым лукавством во взгляде. — А еще про клад говорили, где его спрятали и как к нему добраться,только Анисим знает.

Анисим после этих слов выронил тарелку, она со звоном ударилась о паркет. Слуги бросились собирать осколки.

Дед помрачнел. Однако, это было не все, и Настя продолжила, »добивая» его:

— А еще про какие-то акции говорили, так переживали, что мало купили, — она нахмурилась, сморщила носик, — но какие — я не запомнила. Вроде как императорские…

Я для себя отметил, как дед после этих слов быстро перевел разговор на другую тему, как забегали его глаза. Надо будет серьезно заняться ценными бумагами. Если война с Японией все-таки начнется, надо будет скупать их, пока цена будет падать. Но потом сразу же, как только начнется восстановительный рост, избавляться. Насколько помню, половина Европы разорились на том же железнодорожном консолидированном займе Российской Империи. Кажется. Был какой-то скандал, связанный с Ротшильдами, но что точно случилось, я не смог вот так сразу вспомнить.

Следующее утро началось со скандала. Дед прочел в газете несколько маленьких заметок примерно такого содержания: «Ходят упорные слухи, что Иван Васильевич Рукавишников, обладатель огромного состояния, скончался. И что смерть его скрывается от общественности. Что это? Игры наследников? Это нам предстоит узнать», — и дальше в том же ключе.

— Васька, гаденыш, расстарался! — взвился Рукавишников и побежал в телефонную комнату.

Он кричал так, что слуги шарахались после каждого его возгласа. Видимо, мало никому не показалось, потому что на следующий день по Санкт-Петербургу бегали мальчишки-газетчики, зазывая покупателей:

— Свежие новости! Магнат Рукавишников жив! Слухи о его смерти сильно преувеличены!..

За делами — я теперь больше помогал деду,входил в управление его «империей», проводил встречи с деловыми партнерами и компаньонами, ездил на заводы и фабрики. За делами я как-то совсем забыл о Бадмаеве и его загадочных словах по поводу долга.

С Петром Александровичем мы все-таки встретились. Не скоро, спустя три месяца после той памятной ночи. Время пролетело как-то удивительно быстро...

Мы с Настей заняли отдельный флигель в Рождествено. Я сначала хотел перебраться в город, но передумал — из-за Волчка. Все-таки вольный зверь, ему простор нужен. Да и деда боялся одного оставлять, что уж говорить.

Василий, который очень не любил русскую зиму, в этом году не уехал в свою любимую Италию. Правда, и к Ивану Васильевичу в гости он не заглядывал, но, как рассказывала Елена Ивановна, здоровьем отца интересовался постоянно. Я знал, чем вызван этот интерес, но не комментировал, понимая, что моя экзальтированная тетушка живет в мире, где все люди добрые,и подлость в ее мире не существует как явление.

Весна в девятьсот третьем году радовала ранним теплом, дожди, обычно заливающие Санкт-Петербург, случались, но не так часто, как ожидалось.

Иван Васильевич по прежнему контролировал все, но из своего кабинета в Рождествено. Все остальные дела были на мне.

Я с самого рассвета уезжал в контору и возвращался вечером, попутно забирая жену из общины Святого Георгия. Она по прежнему работала в больнице, правда, ночные дежурства перестала брать. Как я не уговаривал ее оставить работу, Настя не соглашалась. С одной стороны я понимал ее, но с другой стороны она теперь не просто бедная девушка, а сноха очень богатого человека. Я позаботился о ее безопасности, двое нанятых сыщиков постоянно следили за больницей, когда там была Настя.

Иван Васильевич тоже ворчал по поводу Настиной работы, но ровно до того дня, когда ему передали, что мать Императрица Мария Федоровна публично отметила этот факт. Похвалила и поставила в пример, что супруга наследника богатейшего состояния работает в больнице для бедных. Я ускорил работы по строительству больницы в Рождествено, мечтая, что Настя будет находиться рядом с домом. Понимал, что перестраховываюсь, но ничего не мог с собой поделать. Новое двухэтажное здание больницы было почти готово, шли отделочные работы. Я уже поручил подобрать врачей и персонал, и в первую очередь позвонил Бадмаеву с этим вопросом. Это было в начале мая.

Бадмаев выслушал, но по телефону обсуждать эту тему не стал,пригласил приехать. Я выдохнул — наконец-то! Так-то я за прошедшие месяцы несколько раз заезжал к нему, но принять меня Петр Александрович так и не смог. То у него посетители, то — очень важные посетители (!), то молодой послушник говорил, что Бадмаев в отъезде и будет не скоро.

— Жду вас к пяти часам, — попросил Бадмаев.

Ровно в пять вечера вошел в дом Петра Александровича на Поклонной горе. Здесь ничего не изменилось: тот же самый парнишка-бурят провел меня в комнату с подушками на полу и маленьким столиком, уставленным предметами культа.

Баlмаев сидел, поджав ноги под себя и водил жезлом по чаше. Чаша пела. Я уже научился различать ее голоса. Ночью, когда мы с Бадмаевым вытащили моего деда с того света, звуки, которые издавала чаша, были похожи на раскаты грома, на вспышки молний. Сейчас же в ее пении слышались дуновение легкого ветра, шелест листьев,щебетание птиц. Бурят открыл глаза, посмотрел на меня долгим, спокойным взглядом, отложил жезл и показал на подушку напротив себя. Я присел. Сам разговор не начинал, ожидая, пока хозяин закончит говорить с духами или с кем он там общается в астрале?

Наконец, Петр Александрович погладил седую бороду, улыбнулся и спросил:

— Хотите чаю?

— Нет, благодарю, — ответил я и сразу перешел к вопросу, который волновал меня больше всего:

— Я вам должен, ноне в моих правилах забывать о своих долгах.

Бадмаев налил себе чая, взял пиалу тремя пальцами, поднес к лицу и с видимым удовольствием вдохнул. Потом сделал маленький глоток, поставил пиалу на место, и только после этого произнес:

-Именно об этом я хочу поговорить.

Глава 3

Я молчал. С Бадмаевым вообще торопиться не стоит. И, мне кажется, он сегодня нервничает. Хотя внешне вроде бы все так же спокоен, но жесты чуть торопливее, взгляд чуть более быстр, слова чуть более конкретны, без обычной размытости.

— Иван Васильевич в добром здравии, — наконец, произнес Бадмаев — не вопросительно, утвердительно.

— Вашими молитвами, причем в буквальном смысле, — ответил я.

Бурят засмеялся — впервые, за все время моего знакомства с ним.

— И вашими тоже, — сказал он с некоторой долей иронии. — Но речь не о том. Насколько я слышал, вы сейчас активно занимаетесь делами вашего деда. Заменяете его, надо сказать, с большим успехом, и уже заключили несколько очень выгодных сделок.

— Благодарю, приятно слышать, — я ответил, скорее, формально.

— А вы знаете, что слухи о ваших подвигах в горах Алтая распространились очень далеко? — он тонко улыбнулся. — Меня многие спрашивают…

— О чем же? — я поддерживал беседу, хотя пока не понимал, к чему все-таки ведет хитрый бурят.

— Вы же сами понимаете, что сын барона Рифтгофена — это не простой путешественник, попавший под обвал? А его отец слишком стар, чтобы лично провести расследование обстоятельств смерти своего сына, — он осторожно поднял чайник с горелки, налил себе чая и медленно поднес пиалу к губам.

— У меня двойственное чувство, — ответил ему с вежливой улыбкой, но холодно. — Не могу понять, что это: предупреждение или угроза?

— Когда человек получил нужные сведения, он предупрежден об угрозе, — Бадмаев теперь смотрел на меня серьезно. — Но пригласил я вас не для этого. Я слышал, что господин Рукавишников на днях собирается представить вас министру финансов Витте. И мне очень надо, чтобы вы донесли нашу озабоченность о положении дел на Дальнем Востоке.

— Интересная просьба. У меня встречныйвопрос, Петр Александрович… — я смотрел ему прямо в глаза. — Не проще ли вам самому сделать это? Все-таки господин Витте регулярно пользуется вашими услугами.

— Я постоянно об этом говорю, но Сергей Юльевич не воспринимает мои слова серьезно, у нас другие отношения, — Бадмаев вздохнул. — Другое дело — выслушать мнение человека со стороны,обладающего свежим, незамутненным взглядом на ситуацию. И самое главное, этот человек не замешан ни в каких политических или дворцовых интригах…

— А вы участник этих интриг? — я усмехнулся, не ждал, что бурят ответит на этот вопрос, но он ответил:

— Дело в том, что многих высокопоставленных особ я вижу в своем кабинете без штанов, — он второй раз за короткое время рассмеялся. — Но, прошу прощения, тут вопросы профессиональной этики, — он помолчал, но счел нужным пояснить:

— На втором этаже у меня оборудован современный смотровой кабинет и небольшая операционная.

Я задумчиво смотрел на него. Может быть, он и не участник интриг, но точно режиссер многого, что происходит сейчас в правительственных кругах. Умный человек этот Бадмаев. Хитрый, но не корыстный. Стратег и тактик в одном флаконе. Обладает большой властью, но при этом не властолюбив. Гармоничная личность и, как бы это пафосно не звучало, он — настоящий буддист. Впервые за все время, что нахожусь здесь, мне захотелось поговорить откровенно.

— Вы знаете, что бывает перед распадом империй? — спросил его и прежде чем Бадмаев собрался ответить, я сам ответил на свой вопрос:

— Чем ближе развал империи, тем более идиотские действия предпринимает власть. Она как будто специально выбирает из всех плохих решений самое плохое. Война с Японией — самое плохое решение, которое запускает целую цепочку трагических событий. Причем одно страшнее другого.

— Расскажите о том, какие события вы видите? Интересно сравнить ваш прогноз со своим, — бурят смотрел на меня серьезно, но без тревоги во взгляде — скорее, с ожиданием.

Я задумался, потом спросил:

— Но вы понимаете, что это только прогноз? Предположение из имеющихся предпосылок к развитию событий?

Он кивнул.

— Тогда я не буду говорить избитых фраз о том, что плохой мир лучше доброй ссоры. Для того, чтобы избежать русско-японской войны, нужно сделать две вещи: отказаться от претензий на Корею, которая для России просто неподъемная ноша, — начал я.

Бадмаев снова согласно кивнул и уточнил:

— А второе?

— А второе — это немедленно отозвать концессии Безобразова на реке Ялу, и вы это знаете лучше меня, — я замолчал, давая возможность Бадмаеву высказать свое мнение.

— Складывается впечатление, что вы уверены в поражении России в этой предполагаемой войне, — скорее констатировал, чем спросил Бадмаев. Вопрос он задал чуть позже, сначала сделав глоток чая.

— Что делает для вас поражение Российской Империи неизбежным? На какие факты вы опираетесь, Федор Владимирович, делая такое заключение? — спросил он очень напряженным голосом.

Я отметил это, но думать о причинах его некоторой нервозности не стал. Тем не менее, отвечая, тщательно подбирал слова:

-Прежде всего — отсутствие коммуникаций. Как перебросить на Дальний Восток подкрепление, боеприпасы, провиант?

— А море? — напомнил Бадмаев.

— Теоретически можно, что сейчас пытается делать судоходное общество «Доброфлот», но это капля в море в случае войны. Япония легко перекроет проливы так, что мышь не проскочит, — возразил ему. — И это только первая проблема в случае начала военных действий.

— Есть еще? — Бадмаев даже подался вперед, с таким вниманием он слушал мои «аналитические выкладки».

— Есть. И много. Но я назову только одну причину, которая делает поражение неизбежным. Вспомните хотя бы позицию Англии, у которой с Японией заключено соглашение о взаимопомощи. Продолжать надо? — Бадмаев отрицательно покачал головой. — Этого уже достаточно, чтобы подумать, и не начинать войну.

— А если все-таки война случится и Российская Империя проиграет? — Бадмаев поднял со столика жезл и невесомо прикоснулся к чаше.

Звук раздался, вопреки легкому прикосновению, тяжелый, низкий, тревожный.

— Что случится? — переспросил я. — Катастрофическое поражение Российской Империи подорвет престиж царской династии… Но не сразу. Сначала случится всплеск верноподданнических чувств в народе, что сильно испугает царскую семью в частности и власть вообще, — я вспомнил о трагедии «кровавого воскресения», но рассказывать об этом Бадмаеву не стал. — Дальше слабость Империи почувствуют революционеры, которые уже сейчас создают большие проблемы для власти и постоянно набирают силу.

Бадмаев одобрительно кивнул.

— Пока мы с вами думаем в одном ключе, — заметил он. — Но продолжайте, Федор Владимирович.

— Петр Александрович, а стоит ли? Вы же сами все это видите и знаете, — я сделал глоток чая из своей пиалы. — Так же вы знаете, что во время войны и после поражения всплывут на поверхность все нерешенные вопросы. Могу ошибаться в последовательности, но перечислю:земля крестьянам, ликвидации сословных привилегий, засилье иностранного капитала, что,кстати,очень не нравится русским предпринимателям.

-И вопросы эти решать будет некому? — бурят снова задал провокационный вопрос.

-Вы правы, некому.В результате российский капитал отвернется от власти, а это подорвет основы, на которых держится государство. В конце концов станет модным плевать на царскую власть, требовать ее поражения, и лозунг: »Чем им хуже — тем нам лучше», станет популярным не только среди низших слоев, но и в кругах образованных людей… А это значит, что революция неизбежна — в любой ее форме. Любые попытки спасти Российскую Империю от развала провалятся в виду новой войны.

После этих слов Петр Александрович удивленно поднял брови, а его узкие, прищуренные глаза стали почти по-европейски большими.

— Еще одна война? Аргументируйте, — потребовал он.

— Пока только предпосылки к войне, которая охватит весь мир, но они достаточны для внимательного наблюдателя. Достаточно взять ситуацию на Балканах в целом, — ответил я. — В случае аннексии Босни и Герцеговины Австрией, сразу подразумевается включение России и Турции в конфликт. Если у Турции сейчас мало возможностей как-то повлиять на развитие событий — ей дай Бог самой бы выжить, то с Россией другая история, — я вздохнул, понимая, что сейчас, в тысяча девятьсот третьем году все, что я говорю, кажется дурной сказкой, но продолжил:

— А у России, после поражения в русско-японской войне, не будет ни сил, ни возможностей хоть как-то урегулировать конфликт на Балканах. В результате «братья-сербы» будут брошены на произвол судьбы, и тут начнется самое интересное: Сербия начнет усиливать свою армию, но… при помощи Франции.Параллельно без поддержки Сербского правительства начнут самоорганизовываться террористические группы. Австро-Венгрия заявит протест против вмешательства Франции фактически во внутренние дела двуединой империи. Тут же включится в конфликт Германия. И дальше по нарастающей…

— А с чего начнется война? — снова уточнил Бадмаев. — У вас есть какие-то предположения?

— А с чего обычно начинаются войны? Чаще всего с убийства любого члена императорской семьи. Цель сербских террористов — любой австрийский чиновник. Но метить будут в представителей императорской семьи Австро-Венгрии. Скорее всего, удар будет нанесен по наследнику престола, — ответил я, как бы размышляя — не утверждая. — Но… знаете, в чем опасность прогнозов? Любых? Они имеют свойство превращаться в сценарии, и тогда становятся предсказаниями. Петр Александрович, переходите к делу. Вы же не для разговоров о политике меня пригласили?

— И для разговоров тоже, — Бадмаев смотрел на меня, будто видел впервые. И при этом словно оценивал, проверял, насколько я готов выполнить его просьбу — в чем бы она не заключалась.

Наконец, после нескольких минут молчания, он громко позвал:

— Алдар!

В дверях тут же показался его молодой прислужник.

— Господин, которого я ожидаю, прибыл? — поинтересовался Бадмаев.

— Да, дядя, — ответил парень.

— Пригласи его, — попросил Петр Александрович и, посмотрев на меня, с нажимом произнес:

— Окажите всяческую поддержку человеку, которого я вам сейчас представлю. И будем считать, что ваш долг за то, что я вылечил Ивана Васильевича, погашен.

Ответить ему не успел. Дверь снова отворилась и в комнату бесшумно проник коротко стриженый молодой человек в тонком, не по сезону, плаще и с кепкой в руках.Двигался он молниеносно, с какой-то особой, змеиной грацией. Вот только стоял в дверях — а вот уже пожимает руку Бадмаеву.

— Глеб Бокий, но зовите меня Кузьмой — это мой партийный псевдоним, — он протянул мне руку, я пожал.

Рука была твердой, рукопожатие сильным, но коротким.

— Кузьмой? — я усмехнулся. — А, может, удобнее будет называть вас Максимом Ивановичем? Или просто дядей?

Бокий замер, сначала посмотревна меня с недоверием, потом рассмеялся.

— А вы не так просты, как о вас думают, — произнес он, все еще посмеиваясь. — Приятно иметь дело с компетентным человеком. Откуда знаете все мои псевдонимы?

— Паранойи не случится? — так же с некоторой долей сарказма спросил я.

— Отнюдь, Федор, я предпочитаю играть в открытую. Ну и потом, мне точно известно все о ваших соглядатаях, и среди них нет ни одного, кто бы мог донести о ваших связях с тем же Зубатовым, — Бокий сел напротив меня, поджал ноги калачиком и сделал это легко, привычно.

— Алдар! — крикнул он и когда молодой бурят возник в дверях, попросил:

— Принеси мне чаю. Большую кружку, пожалуйста. Боюсь я из ваших мисочек пить, того гляди раздавлю, — он осторожно, едва прикасаясь большими пальцами к пиале, отодвинул ее подальше, к чайничку.

Пиалы действительно были сделаны из очень тонкого китайского фарфора.

Алдар внес большой медный чайник и кружку, в которую сразу вошло бы пол литра чая.

— С уважением лить или как? — поинтересовался парень, с трудом сохраняя невозмутимость, но в его глазах сверкнули озорные искры.

— К лешему уважение, наливай с горкой, — расхохотался Глеб Бокий.

«А он ведь здесь давно свой человек», — подумал я.

Мне вспомнилась знаменитая фотография, сделанная в тысяча восемьсот девяносто седьмом году. В первом ряду, в центре еще молодой Владимир Ульянов. Его тогда не называли Владимиром Лениным, и о своей роли в истории он тоже не подозревал. Рядом с ним по левую руку сидят Кржижановский и Старков. По правую руку, вытянув и скрестив ноги, удобно устроился будущий вождь меньшевиков Юлий Мартов. А вот второй ряд, справа налево, куда интереснее: Ванеев, Запорожец, Мальченко и Глеб Бокий.

Найти эту каноническую фотографию в будущем невозможно, как я думаю, даже в архивах. Мальченко убрали с фото после его расстрела по приговору коллегии ОГПУ — в тридцатом году. А вот когда именно с фотографии удалили Глеба Бокия, я не знаю. И причины тоже не знаю, не нашел никакой информации.

В печатных изданиях о нем писали много, но каждая статья утверждала что-то, противоречившее предыдущей. Общей картины об этом человеке у меня не сложилось. Пожалуй, самое детальное описание его характера и роли в революционном движении России, как бы это ни было странно, я нашел в книге «Окультисты Лубянки».

И вот сейчас я смотрю на этого человека и понимаю, что он мне нравится. Нравится своей открытостью, прямотой, умением называть вещи своими именами, не оглядываясь на мнение окружающих.

— Я буду обращаться к вам по имени, мы почти ровесники, — не попросил, а поставил перед фактом Бокий. — Я даже чуть постарше.

— Не возражаю, — ответил я и усмехнулся, подумав: «Знал бы ты, насколько „постарше“ на самом деле».

Бокий кивнул и сразу перешел к делу:

— Петр Александрович рекомендовал вас как здравомыслящего человека, который привык получать оптимальный результат от каждого своего действия, — произнес он с улыбкой.

— Это вы сейчас меня так обтекаемо обозваликорыстным трусом? — я рассмеялся. — Вам впору дипломатом работать.

— Отнюдь, — возразил Бокий. — Я только констатировал факт и обозначил лучшее качество вашего характера. Кстати, именно из-за этого выбор пал на вас.

— Мне полагается быть польщенным? — я не хотел вступать с ним в пикировку, но почему-то казалось важным почувствовать его слабые места.

— На ваше усмотрение, — Бокий улыбнулся, широко, открыто.

— Хорошо, мне нравится такой подход к делу. Тогда давайте прямо: чем я могу быть вам полезен? — мне уже хотелось поскорее завершить эту встречу, расставив все точки над «Ё».

— Если вы думаете, что я сейчас буду у вас просить круглую сумму наличными на революционную борьбу и пропаганду, то вы ошибаетесь. У нас есть свои источники финансирования, — сообщил Глеб Бокий.

— Рад за вас, — опять я не удержался от сарказма.

— Оставьте иронию, Федор Владимирович, — Бадмаев впервые вмешался в разговор и я понял почему.

Люди с такими яркими эмоциями и такой степенью открытости к собеседнику, как правило, вспыльчивы. «Значит, наш революционер сарказм понимает, но не принимает», — подумал я.

Вдруг вспомнил, что именно Бокий будет, по версии Юлиана Семенова, учителем и наставником Максима Максимовича Исаева — так любимого в Советском Союзе Штирлица. Я, кстати, до сих пор не знаю: Исаев — это реальный человек или собирательный образ? Но, в любом случае, Бокий, которому сейчас всего двадцать четыре года, сыграет очень важную роль в становлении спецслужб будущего Советского государства.

— Так что же вы от меня хотите, если не деньги? — спросил я. — Поскольку у меня долг чести перед господином Бадмаевым, который он переуступил вам, то прошу ответить прямо.

— На прямой вопрос — прямой ответ, — тут Бокий стал очень серьезным. — Нам нужны знания, которые хотели получить наши протагонисты из общества Вриль… — он помолчал и, видимо заметив непонимание в моем взгляде, поспешил пояснить:

— Но с той разницей, что они хотели употребить это знание для того, чтобы поработить человека, а мы хотим освободить.И это будет не одностороннее соглашение:мы сосвоей стороны предоставим вам и вашей семье защиту.

— С этого место прошу подробнее, — я внутренне подобрался. — Вы считаете, что меня и мою семью требуется от чего-то защищать?

Бокий вскинул голову и, посмотрев мне прямо в глаза, ответил вопросом на вопрос:

— А вы считаете, что один волк устоит против стаи гиен?

Глава 4

— Аргументируйте, — я не торопился соглашаться на его предложение.

Одно дело — заплатить моральный долг Бадмаеву, и совсем другое оказаться в таком же долгу у Бокия. Человек, который вскоре станет основателем шифровального отдела в ВЧКа Советской России и дальше будет вести свою, не очень понятную игру в политике, не тот, кому я бы хотел быть должен. Даже сейчас в свои двадцать четыре года он очень не прост. Уже то, что Бокий прекрасно осведомлен о делах и планах немецкой организации, говорит о многом.

— Прошлогоднее покушение на вашего деда, вам этого мало? Или напомнить про Василия Рукавишникова? А ваша жена работает в больнице, — он смотрел прямо и говорил тоже прямо, без намеков. — Добавлю сюда Зубатова, который тоже имеет на вас виды и готов пойти на серьезные меры, даже на тот же шантаж.

— Не в моих правилах отказываться от взаимовыгодной сделки, — я сделал ударение на слове «взаимовыгодной».

— Я вас понял, что я могу предложить? Наши люди везде. На заводах и фабриках, в деревнях, в домах практически всех значимых людей столицы. И у нас хватит возможностей, чтобы не просто предотвратить опасность, а сделать это заранее, предвосхищая.

— Не буду отказываться, поскольку смысла в этом никакого, вы все равно ведете наблюдение. А что касается вашей просьбы, то через неделю планируется экспедиция Обручева в те места. Можете присоединиться к нам.

— Хорошо. Но я сделаю это уже на Алтае, — он встал, пожал мне руку, простился с Бадмаевым и вышел.

— Думай, кого выбираешь в попутчики, — вдруг произнес бурят, — думай, какую дорогу выбираешь.

— А разве дорога не сама выбирает, кому по ней идти? — я вернул Бадмаеву метафору.

Простившись с Петром Александровичем, отправился домой. По пути в Рождествено неожиданно вспомнил еще некоторые подробности биографии Бокия, и очень интересные — в ключе нашего недавнего разговора. В девятьсот первом году Глеб Бокий участвовал в экспедиции генерала Жилинского. Целью той экспедиции были поиски трона Чингиcхана. И как попал простой выпускник Санкт-Петербургского горного института, который числился у охранки в списке неблагонадежных, попал в экспедицию к Болотному генералу? Жилинский славился своей подозрительностью, и без рекомендаций к нему обращаться было бесполезно. Отсюда вопрос: кто рекомендовал Бокия? Причем этот человек должен находиться где-то очень близко от Генерального штаба Российской армии.

Сейчас социал-демократическая партия готовится к съезду, на котором примут устав, программу и, собственно, станут не просто реальной партией, а одной из ведущих сил. Так же на этом съезде социал-демократы разделятся на большевиков и меньшевиков. Бокий имеет за своей спиной большую силу и реальную поддержку. Он не тот, за кого выдал себя во время встречи. Не рубаха-парень, не сверстник, и уж совсем не откровенный, открытый человек. Но — хороший актер.

Тем не менее, опасений по его поводу у меня не было. Сложилось четкое убеждение, что тем, кто стоит за Бокием, я нужен больше, чем они мне.

Бадмаев вряд ли дергает за ниточки революционеров, скорее, он просто помогает вырасти той силе, которая потом будет способствовать ему в достижении собственных целей.

Но просьба Бокия все-таки оказалась для меня неожиданной. Я думал, что все банально сведется к деньгам. Может быть, «оккультисты с Лубянки» — не такой уж и миф?..

Вечером ужинали с Иваном Васильевичем. Когда мы с Настей вошли в столовую, он уже сидел во главе стола. После болезни дед сильно сдал, похудел, скулы заострились, но взгляд был по прежнему грозным. Он достал брегет щелкнул крышкой, посмотрел время и недовольно причмокнул губами. Потом сунул часы в карман жилета, поправил на животе золотую цепочку и сердито произнес:

— Заставляете себя ждать, молодые люди.

— Иван Васильевич, я учусь и работаю, Федя тоже работает, — тут же возразила Настя. — Федор сегодня такой уставший…

— Устает он, — пробасил дед. — Это мужики в поле устают, потому что землю пашут. А у нас какая работа? Языком болтать, да бумажки перекладывать? А тебе, Анастасия, вообще работать смысла нет, так — каприз женский, но неправильный. Лучше бы ты по-другому капризы свои выражала. Как другие дамы, к примеру. По магазинам бы ездила, платья бы себе покупала. А у тебя, как посмотрю, даже шляпки приличной нет.

— Не в шляпках счастье, — огрызнулась Настя, чем очень насмешила Рукавишникова.

Дед расхохотался, громко, от души, до слез.

— Настенька, девочка моя, ты даже не представляешь, какое на самом деле это счастье — когда только шляпки и заботят! — он достал из кармана платок, промокнул глаза, вытирая выступившие от смеха слезы.

Настя, после болезни деда, просидев неделю у его кровати, совершенно перестала смущаться, даже спорила с дедом.

— Иван Васильевич, думать только о шляпках — это упадок ума и души, — она нахмурилась. — Я есть не могу спокойно. Смотрю на ваше изобилие и думаю, что у многих сегодня даже куска хлеба на ужин нет. Несправедливо это, неправильно!

Анисим дал знак и лакеи, бесшумно поставили перед нами тарелки. Приказчик тенью скользнул к буфету. Первое подали мгновенно — суп с щавелем, яйцом и сметаной. Настя взяла ложку и с осторожностью, боясь обжечься, начала есть.

Дед тоже ел молча, и только когда сменили тарелки, поставив глубокие, для жаркого, Иван Васильевич произнес:

— Анисим, пусть лакеи пойдут прочь, сам справишься.

Парни в косоворотках и красных кушаках вышли из столовой, забрав с собой грязную посуду.

Рукавишников отложил в сторону нож и, глядя на Настю с отеческой заботой в глазах, произнес:

— Настенька, девочка моя, никогда не спорьте со старшими при чужих. Лакеи есть лакеи, тоже люди, и уши у них есть. Слово здесь, слово там, услышат, запомнят… А язык без костей. Так и передаются сплетни из дома в дом, а то еще переврут, до охранного отделения дойдет. Лопухин — он сейчас директор департамента полиции, — заметив растерянный взгляд Насти, пояснил дед. — Так вот, Алексей Алексеевич хоть и говорит, что не собирает данные и не занимается провокациями, но на ус мотает. И, если потребуется, все это будет вынуто на свет божий — каждое слово.

Настя, смутившись, кивнула.

— А шляпки новые себе все-таки купи, — дед улыбнулся.

Анисим в этот момент подал рябчиков, жареных с клюквой— на круглом серебряном блюде. Запах пошел такой, что я невольно сглотнул слюну.

— А вот это хорошо! — одобрил Иван Васильевич. — Скажи повару, сегодня он угодил. И премию ему передай, три рубля… нет, лучше пять!

— Слушаю-с, Иван Васильевич, — ответил Анисим и тут же исчез за дверью.

— Настенька. — прежде чем начать есть, обратился к моей жене Рукавишников, — ты добрая девочка. Но запомни, твоя доброта может быть истолкована, как неблагонадежность. Федька, прекращай рябчиков трескать, объясни свое жене, какое сейчас время и что такое в обществе творится. Работа, учеба… Не хватало еще повторения истории с Лиззи.

Я едва не подавился. С трудом проглотил кусок, запил клюквенным морсом, промокнул губы салфеткой.

— Дед, ты перестраховываешься, — возразил ему. — Кого интересуют застольные разговоры?

— Да очень много кого интересуют! На днях, как мне сообщили, среди прислуги у господина Витте обнаружили родственника известного социал-революцонера. А казалось бы, человек доверенный, давно служит. Дворник донес, что слуга господина Витте общается с подозрительными личностями — студентами. Тот в отказ, мол племянник это мой. А племянник тот давно уже на карандаше у охранки. Так-то. Вот и думай, что он передавал террористам, — рассказал дед. — А потом удивляемся, почему так удачно и вовремя взрывают высших чиновников. Вон, того же Сипягина как ловко застрелили. А все потому, что заранее были осведомлены о планах.

— Мы здесь, Иван Васильевич, ни о чем важном не говорим, и планы свои при слугах не обсуждаем, — я постарался сказать это без раздражения. — Вам не о чем беспокоиться.

— Завтра будь готов, поедем на встречу с Плеве. Вячеслав Константинович хочет лично побеседовать с тобой, — сообщил Иван Васильевич.

— И чем я заслужил внимание такой высокопоставленной особы? — я усмехнулся.

— Он сторонник переселения крестьянства из центральных Российских губерний в Сибирь. Я сам напросился на аудиенцию, хочу поговорить о переселенцах. На Потеряевском руднике не хватает людей, и людей этих кормить нужно. А землица там жирная, в предгорьях. Так и сами кормиться будут, и рудник кормить, — поделился своими планами Рукавишников.

Я усмехнулся, но вслух ничего не сказал. Есть у деда привычка приукрашивать. Выгода деда, идея деда, а Плеве вдруг захотел «поговорить со мной лично»? Ну-ну!

Я постарался скрыть усмешку и спросил как можно серьезнее:

— Во сколько встреча и где?

— В три часа дня, чтобы до обеда поговорить можно было, — проинформировал дед. — У него, на Аптекарском острове, на казенной даче Там будет ждать. И чтобы без опозданий, Федор! — он погрозил мне пальцем, как несмышленому постреленку. Я только вздохнул.

— Он готовит всеподданейший доклад о переселенческом движении, твое мнение и результаты твоих поездок ему были бы очень интересны, — наконец. Снизошел до объяснений Иван Васильевич.

Вечером, гуляя с Настей в саду, я слушал ее рассказы об учебе, о работе и улыбался.

— Ты не обижайся на деда, — вдруг сменила тему разговора Настя. — Он не злой, он просто старый.

Она присела на скамейку, погладила Волчка, тут же подбежавшего к нам и продолжила:

— У нас перед отъездом на Алтай дед умер. Еще в Воронежской губернии. Так ему лет было столько, что уж и позабыли, сколько на самом деле. Так я к чему веду, — она повернулась ко мне, положив руку на спинку скамьи, — вот как все дома, и дел много — ну стирка там, или хлеб надо печь, дед из своей комнатки выйдет обязательно. И ведь сам едва стоит, а нос везде сует, всех ругает, во все вмешивается. Мы уж с той же Марфой, не к ночи помянутой, задерганные все. А дед будто молодеет от этих ссор и споров. Я сколько раз замечала, как уходит с кухни, так щеки розовые, глаза блестят, а сам будто покушал хорошо. Даже походка лучше становилась, ногами шаркать переставал.

— Не удивительно, — я хмыкнул. — Энергетический вампир.

— А кто это? — Настя покраснела.

Стал замечать, что она последнее время стесняется того, что не знает чего-то.

— Были такие существа, которые жили вечно, потому что пили кровь. В сказках буквально, а в твоем рассказе — иносказательно. Когда человек злится — он отдает силы, — объяснил я.

— Так то ж упыри, — Настя шлепнула меня ладошкой по плечу. — Так бы и говорил, что заложные покойники!

— Какой-то разговор у нас с тобой на ночь нездоровый, — я рассмеялся, притянул жену к себе, обнял обоими руками. — А ну как приснится ночью?

— Не приснится. Я днем вокруг больных так набегаюсь, что сплю, как мертвая!

— Да типун тебе на язык! Скажешь тоже, — я приложил палец к ее губам. — Давай будем говорить только о хорошем.

Настя встала и вдруг покачнулась. Я вскочил, поддержал ее.

— Настя, тебе плохо? Не заразилась чем в своей больнице? — обеспокоенно спросил жену и предложил:

— Давай доктора пригласим?

— Не надо, Федя, хорошо все, — она взяла меня под руку и мы медленно пошли к своему флигелю.

— И когда ты собираешься сообщить мне, что у нас будет ребенок? — спросил ее.

Настя густо покраснела.

— Как ты догадался? — прошептала она.

— Настя, ну я не маленький. Тебя тошнит по утрам, головокружение, опять-таки, есть начала то, от чего раньше наотрез отказывалась. Ту же клюкdу, к примеру. Помнится, ты вообще ничего кислого не ела, а теперь уминаешь за обе щеки и бруснику, и лимоны, — я немного помолчал, потом все-таки спросил:

— Настен, расскажи, чего ты боишься?

— Сглазить боюсь свое счастье, — тихо ответила Настя. — Чувство в душе какое-то нехорошее. То вроде бы спокойно, тихо, а то сердце сожмет будто чьей рукой и так сдавит. Боюсь я, Феденька… У меня перед тем злосчастным пожаром так же сердце давило, будто знало, что скоро от горя захлебнется.

— Настя, дорогая моя, — я развернул девушку к себе лицом, посмотрел в глаза, — все будет хорошо! Есть такая поговорка: «Не буди лихо, пока спит тихо». Знаешь? — она кивнула, но взгляд отвела. — Не тяни беду, не думай о ней. И, вот еще что, работу с завтрашнего дня прекращаешь. Тебе осталось месяц учиться, я не против, но потом, когда ребенок родится, Бог даст, все хорошо будет, подумаем, что делать с работой. А пока даже не обижайся.

— Не буду, — ответила Настя, но сердито нахмурилась.

Ладно, пусть так, но что спорить не стала — уже хорошо. Утром, прежде чем уехать в контору, я зашел в главный дом.

— Позови-ка Анисима, и быстро, — приказал привратнику.

Анисим будто находился где-то рядом. Он вышел к дверям сам.

— Собирайся, поехали, ты мне нужен, — сказал я, но, поняв, как выглядит такой вот приказ, попросил мягче:

— Пожалуйста, скажи Ивану Васильевичу, что твоя помощь требуется сегодня. Или, если хочешь, сам попрошу?

— Да какой там просить? — приказчик всплеснул руками. — Иван Васильевич с вечеру уехали в Санкт-Петербург, сказали, что дела у него с самого утра. Так что, Федор Владимирович, на сегодня я весь в вашем распоряжении. Дайте пару минут, я соберусь.

Я заметил Глафиру Сергеевну, подошел к ней и отвел в сторону от гувернанток.

— Глафира Сергеевна, Настя сегодня дома осталась, неважно себя чувствует. Присмотрите за ней, пока меня не будет? — попросил ее.

— Настя заболела? — тут же всполошилась экономка. — Что-то серьезное?

— Очень серьезное, — я улыбнулся, — но не в том смысле, что пугаться надо. Она сама вам скажет, — последние слова я говорил ей в спину, Глафира Сергеевна, подхватив юбки, почти бегом бросилась из дома.

Анисим был готов действительно через пару минут.

Мы доехали до Санкт-Петербурга быстро. Во время поездки я изложил приказчику свою просьбу. Он внимательно выслушал, потом задал резонный — на его взгляд — вопрос:

— Не боитесь, Федор Владимирович, такие деньги мне в управление оставлять?

— Анисим, если уж тебе нет доверия, то кому оно тогда вообще есть? — я вздохнул. — Жизнь — штука настолько непредсказуемая, что я просто не хочу рисковать. А ты человек умный, опытный в делах, и честный, кому, как не тебе оставить доверенность?

Скоро мы сидели у поверенного в конторе. Он составил завещание. Все. Чем я владел, в случае моей смерти должно было отойти Насте и ее детям. Опекуном и душеприказчиком был назначен Анисим и господин Зверев, которого поверенный должен был надлежащим образом уведомить.

Я только вышел из конторы и простился с приказчиком деда, как ко мне тут же подскочил молодой человек в форменной студенческой фуражке с выломанным гербом — чтобы нельзя было определить в каком учебном заведении он учится.

— Господин Рукавишников! Федор Владимирович! — он заговорил быстро, полушепотом и все время нервно оглядывался по сторонам. — Сегодня вечером состоится собрание, на котором вам непременно нужно быть.

— И почему же? — я невольно отстранился от чудака.

— Потому что мы будем чтить память борцов, погибших за свободу! — воскликнул он громко, но тут же понизил голос:

— В память Елизаветы Рябушинской и Алексея Покатилова, встреча состоится в рабочем клубе на Выборгской стороне. А вы ведь были женихом Елизаветы Павловны?

— Которого она бросила, — напомнил я финал моего скандального жениховства.

— Мы ведь все понимаем, что это было ради дела! — снова повысил голос «студент». — Она вас очень сильно любила, и не раз это говорила товарищам по борьбе, — он снова понизил голос и прошептал совсем тихо:

— С вами хочет встретиться очень серьезный человек.

— У меня сегодня другие планы, прошу вас отойти, — я обошел его, прошел к пролетке.

«Студент» быстро пошел по тротуару, за ним тут же поехала стоящая неподалеку пролетка, в которой сидел вроде бы скучающий щеголь. Фуражка «студента» мелькнула в проходном дворе и исчезла. К щеголю в пролетке подбежал дворник. Тот сунул ему монету и дворник побежал следом за «студентом».

«Топорно работают», — подумал я, усмехаясь.

— Анисим, ты сам доберешься? Или тебе коляску отдать? — спросил я приказчика.

— Сам доберусь, не заблужусь, — Анисим поклонился и направился на противоположную сторону улицы.

— На вокзал, — крикнул он извозчику.

Я тронул лошадей и только потом достал из кармана брегет. На часах было одиннадцать утра. На Аптекарском острове надо быть в три. Время есть. От конторы деда на Морской улице пешком минут пятнадцать идти. Я решил навестить Елену Ивановну. Давно не был у Набоковых.

Но когда подъехал к дому и почти дошел до крыльца, то с удивлением заметил, как на пороге топчется недавний «студент». Я отошел за кусты сирени, встал так, чтобы видеть двери в дом.

Дверь открылась, на крыльце появился Василий — собственной персоной. Одет по-домашнему. На плечи наброшен шелковый халат, на голове сеточка для волос. Он достал из кармана небольшой кисет, бросил его нервному «студенту» и. Брезгливо морщась, произнес:

— В следующий раз попрошу меня не беспокоить дома. Ты уверен, что филеры видели ваш разговор?

— Все сделано в лучшем виде, — угодливо ответил «студент».

— Идите, я вас не задерживаю, — и Василий, махнув холеной рукой, вернулся в дом.

Глава 5

Интересная ситуация…

Василий озаботился тем, чтобы скомпрометировать меня? Или у него с этим эсером свои дела,и просто совпадение? Не знаю, время покажет.

Я хотел уже покинуть свое убежище, но тут на дорожке появился еще один человек. Надо же, Евгений Филиппович Азеф собственной персоной. Я отступил глубже в кусты сирени, подумав, что уже не первый раз становлюсь свидетелем чужих встреч и чужих планов именно у этого дома.

Какие дела могут быть у Азефа с этим хлыщом? Что общего у Василия Рукавишникова с главой боевой организации партии эсеров и главным провокатором по совместительству?С каким Азефом у Василия контакты: с террористом или с секретным сотрудником охранки? Зная Василия, готов поспорить, что он имеет интерес к охранному отделению. А зная Азефа — пусть и поверхностно — тоже готов поспорить, что он пришел сюда как эсер. Хмыкнул: задача с двумя неизвестными.

Азефа, в отличии от недавней мелкой сошки в движении эсеров, с которым беседовал мой дядя, не стали держать на крыльце — пригласили в дом.

На мое счастье Азеф отказался входить.Василий Рукавишников вышел к нему сам. На этот раз без халата, в домашнем сюртуке баклажанного цвета и ярком, зеленом галстуке, повязанном замысловатым бантом под воротником небесно-голубой рубашки.

— Все сделали, как я просил? — вместо приветствия произнес Василий.

— Да, жду оплату до вечера, в противном случае вы понимаете, какими будут последствия, — Азеф говорил спокойно, даже лениво, но Василий побледнел и начал заикаться. Он всегда заикался, когда нервничал.

— Оп-плата б-будет немед-дленной и п-постоянной, к-как мы и д-договаривались. Но п-при условии, что все т-трое останутся т-там, — Рукавишников-младший старался смотреть на Азефа свысока, но у него это плохо получалось, он то и дело отводил глаза, прятал бегающий взгляд.

— Не ставьте нам условия. Ваше дело — дать точное время и место, — провокатор отступил от дверей, быстро развернулся и, уже уходя, бросил:

— И вовремя заплатить — это главное, — он поднял руку, махнул ею и удалился, насвистывая веселенький мотивчик.

— Жидовская морда! — выругался Василий вслед гостю и сплюнул. — Вы, главное, сделайте, господин Азеф, а там я сам найду, как вас прищучить.

И ушел в дом, громко хлопнув дверью.

Я медленно вернулся к пролетке.

Что связывает Василия Рукавишникова с Азефом? И за что Василий должен эсеру денег? Как пить дать, одним платежом не отделается.

Василий вступил в ряды социалистов-революционеров?Бред! В самом принципе быть такого не может!Хотя… при его экстравагантности и склонности к позерству… Кто его знает?

Странно все это, но — тайное имеет свойство становиться явным. Стоит только немного подождать. Я не подслушивал специально, просто стечение обстоятельств.

В желудке заурчало. Я сегодня толком не позавтракал. Заехать куда-нибудь пообедать? Так и сделаю. Но сначала надо купить подарок Насте.

Надо же, у меня будет ребенок. Сын или дочь? Сейчас пол ребенка — таинство, не то что в будущем, когда УЗИ станет обычным делом.

Я не мог понять своих чувств. Полагается, что будущий отец, ожидая наследника, как минимум, должен раздуваться от гордости.

В той жизни, которую я уже прожил, у меня не было детей, и как правильно вести себя — этого я тоже не знал. Но, думаю, просто любить жену и заботиться о ней — разве этого будет не достаточно?

Надо купить Насте подарок. Что-то такое, что станет памятью об этом событии.

Я свернул на Невский проспект. Дома здесь стояли как солдаты, плечо к плечу, почти срослись стенами. Я остановил пролетку возле знаменитого дома номер сорок восемь. Вошел внутрь, остановился, впитывая праздничную атмосферу пассажа.

Дед как-то говорил, что пассаж уже не тот, что публика простая, что обыватели и мещане заполонили все. Что раньше здесь бывали в основном аристократы и богатые дельцы, первые богачи Российской Империи.

Я понимал, слыша подобное из уст деда, что это не снобизм, это, скорее,у деда приступы ностальгии по молодости.

Его охватывает ностальгия по тому времени, когда он был полон сил, планов, надежд. Когда ему было за что бороться, к чему стремиться. Если учесть мой реальный возраст, то я его очень понимаю. Сам пережил что-то подобное. В тот злосчастный вечер, когда меня провожали на пенсию, думал: вот и все, жизнь кончилась. Я хорошо помню то тоскливое состояние…

Тем не менее, пассаж оставался прежним: блестящие стеклянные галереи, лавки на любой вкус, товары со всего света. Я прошелся вдоль лавок, разглядывая витрины.

Что купить Насте? Чему она обрадуется? Конечно же, книге. Но в библиотеке в Рождествено книг столько, что хватит на три жизни. Читать — не перечитать.Платья? Без женщин делать такие покупки — деньги на ветер, это как минимум. Как максимум — обида или скандал.

Я остановился у ювелирной лавки. Банально. Тем более, Настя как-то не особо жаловала дорогие украшения. В чем-то она по-прежнему оставалась простой деревенской девушкой. Она больше обрадовалась бы простым бирюзовым бусам, чем кольцу с бриллиантами или ожерелью с рубинами или изумрудами. И уж носить бы точно не стала, особенно,услышав,сколько стоит украшение.Это мы уже проходили…

Остановил свой выбор на маленьких часиках «Картье Сантос».

— Это самая новая разработка мсье Луи Картье! — распинался приказчик, уже предвкушая барыш. — Господин Картье разрабатывал их для супруги своего лучшего друга Сантос Дюмона и, оцените, какое изящество у него получилось! — он открыл коробочку, обтянутую сафьяном, и протянул мне с легким поклоном.

Действительно,изящная работа. Часики маленькие, овальной формы, на легком ремешке из крокодиловой кожи. Насте точно понравится! Я отдал двадцать пять рублей, по этим временам бешеные деньги. Убрал покупку в карман сюртука, перехватил трость в другую руку и вышел из лавки.

Следующая остановка была в лавке с витиеватой надписью «Жоржъ Борманъ». Здесь глаза просто разбежались. Шоколадные конфеты разных сортов, в коробках и россыпью, жестяные банки с какао, пастила в картонных упаковках с яркими картинками. Как-то мы заходили сюда с Настей и она, никогда раньше не видевшая такого изобилия, кажется, на минуту перестала дышать, задохнувшись от восторга. Я улыбнулся, вспомнив об этом. Взял несколько видов самых дорогих конфет, по рубль пятьдесят: «Триумф», «Пажеские», и немного попроще — «Цыпочку» и Жмурку». Так же купил карамель «Ясная поляна» — порадовать Глафиру Сергеевну. Она была большой поклонницей именно этих конфет.

Вышел довольный, с охапкой пакетов.

И тут же едва не столкнулся с Обручевым. Владимир Афанасьевич шел навстречу, уткнувшись в газету. Я окликнул его за полшага до столкновения.

-А, Федор! Вот прямо на ловца и зверь бежит! — воскликнул Озеров, перехватив у меня несколько пакетов. — Пойдемте, провожу вас до коляски, по пути и поговорим. Я завтра уж к вам визит хотел нанести, с самого утра. И завтра же собираюсь на Томск выехать, поезд отходит вечером. Вы к нам когда присоединитесь? И, самое главное, где?

— Владимир Афанасьевич, я задержусь на неделю, как поначалу планировали. Выезжаю сразу же, уладив здесь несколько дел, — мы вышли из пассажа, я сложил пакеты в пролетку, наконец-то освободив руки. — Встретимся с вами в Барнауле. Вы где планируете остановиться?

— Федор Владимирович, да где бы я не остановился, визит господину Звереву нанесу обязательно. И его метеорологическую обсерваторию посещу всенепременно! Последние сборы к экспедиции уже проведены, я выслал людей и в Барнаул, и в Потеряевку, уже ждут. Дмитрий Иванович сообщит вам, где меня найти. Да и Барнаул — большая деревня. Там у любого мальчишки спросить, все новости расскажет.

— Отлично! — я улыбнулся, пожал протянутую руку и пообещал:

— Постараюсь не задержаться дольше, чем требуется. А уже на месте мы с вами серьезно обсудим перспективы поиска урановых руд.

— Обязательно, Федор! Обязательно! Знаете ли, у меня самые хорошие предчувствия по предстоящим результатам, — воскликнул Владимир Афанасьевич и направился по своим делам.

— Господин Обручев! — крикнул ему вслед. — А в пассаже-то что купить хотели?

Он остановился, повернулся и сначала непонимающе посмотрел на меня. Потом хлопнул себя ладонью по лбу, рассмеялся — раскатисто, откидывая голову назад.

— Вот ведь как хорошо, что напомнили! Лупу вчера сломал, — сообщил он. — Хотел взамен сломанной новую прикупить. И трубу подзорную приобрести, за встретил вас и запамятовал! А вы только за сладостями заглянули? — полюбопытствовал он.

— подарок жене купил, — ответил я.

Достал сафьяновую коробочку из кармана, открыл. Часики сверкнули на солнце.

— Хорошая вещица, — одобрил Обручев. — Вот только дарить часы — примета плохая. Разве не знаете?

— Впервые слышу, просветите, Владимир Афонасьевич, — попросил его.

— Да глупости, суеверия, — отмахнулся он. — Говорят, будто дарить часы — к разлуке. Но не берите в голову, ерунда это все, суеверия.

Обручев поспешил вернуться в пассаж, а я запрыгнул в пролетку и тронул конец, направляясь в сторону дедовской (и моей тоже) конторы.

Разговор с Обручевым немного отвлек, но мысли о Василии вернулись сразу же, как только Владимир Афанасьевич скрылся за дверями пассажа. Почему-то казалось важным сообщить деду о контактах его сына с эсерами.

Но в конторе Рукавишникова не было.Управляющийтолько развел руками.

— Телефонировали от господина Плеве, просили прибыть раньше, — сообщил он. — Федор Владимирович, а какое распоряжение будет по ленскому золоту? Тут справлялись из банков, интересовались, будем ли мы участвовать в акционерной компании, увеличивать паевой фонд. А я от Ивана Васильевича так ничего и не добился. У него семь пятниц на неделе. То распродаем, то дальше будем работать. Ведь сам-то и не знаю, что отвечать банкирам, и полномочий принимать такие решения не имею.

— Игнатий Петрович, не торопитесь. Завтра прямо с утра решим этот вопрос, — успокоил его. — А сейчас прости, не до того — дела.

И едва не бегом покинул контору на Морской.

Погода стояла отличная, настроение — под стать. Поймал себя на том, что мурлыкаю какую-то песенку.

Потрогал в кармане футляр с часиками. Улыбнулся, предвкушая, как вручу их жене. Но — это вечером. А сейчас — на Аптекарский остров.

Пролетку трясло на брусчатке, даже не смотря на то, что рессоры немецкой конструкции, но я уже привык к этой тряске. Выехал к Неве.

На набережной многолюдно. Идет корюшка. Уже не так, как в апреле, но все равно вода вспенивается то тут, то там. Ветер с реки сырой, с запахом рыбы — этот «аромат»ни с чем не спутаешь.

Запах свежей корюшки — огуречный, чуть сладковатый. Он плывёт от Невы и, кажется, заполняет собой весь город, перебивая и привычный запах конского навоза, и дым кухонных печей, и специфический болотный-морской дух Петербурга.

На набережной оживленно. Раньше я думал, что рыбачат только бедняки, но нет: тут и прилично одетые господа в котелках, и рабочие в засаленных картузах, и мальчишки, то и дело норовящие залезть в чужие ведра. Снасти у всех простые — длинные удилища у господ, у простых людей чаще просто лески.

На самой Неве сотни лодок, от больших, тяжелых яликов до ветхих лодчонок. Рыбаки медленно выбирают сети. Судя по тому, что я вижу со своего места, сегодня богатый улов.

На мосту дует сильнее и запах корюшки становится невыносимо аппетитным.

Внизу, прямо подо мной, мужик в латанной поддевке вытащил полный сачок — рыбёшки трепещут, серебрятся на солнце. Лицо у мужика довольное. Рядом мешок с уловом.

Вчера обедал у Кюба, за соседним столом кто-то жаловался: «Опять этим мелким рыбным мусором весь дом провонял. Подают форель, или семгу, а кажется, будто корюшку ем, как нищий с улицы».

А мне нравится эта весенняя суета у Невы, этот аромат. И, что уж таить, корюшка тоже нравится. Слегка маринованная, зажаренная в панировке или в кляре. Вкуснотища!

Сглотнул слюну. Надо было заехать, перекусить где-нибудь. Неизвестно, сколько пробудем у Плеве, и вряд ли нас там пригласят к обеду — встреча сугубо деловая, как вчера сказал Рукавишников.

Казенная дача на Аптекарском острове — двухэтажное деревянное здание казенного типа. Дача принадлежала Министерству внутренних дел, казалось, испокон века. Использовалась, обычно, для приёмов: в приемные дни здесь толпились посетители, которых старались не тащить в Министерство. Так же на казенной даче проводились неформальные встречи, такие, которые афишировать не хотелось.

Я остановил пролетку не доезжая с десяток метров до ворот. С противоположной стороны подъехало полицейское лондо. Из него вышел фельдъегерь с большим саквояжем в руках. С ним два жандарма. Увидев меня. Один из жандармов быстро отвернулся. Мне его лицо показалось смутно знакомым, но кто это — я и не рассмотрел толком, и вспомнить не смог. Может, один из тех, что приезжали за мной по приказу Зубатова?

Один из жандармов, широко шагая, прошел к крыльцу, поднялся по ступеням, широко распахнул двери. Следом прошел фельдъегерь, я обратил внимание, что шагает он осторожно и старается не задеть саквояжем за перила или косяк — когда входил в дом, саквояж выставил перед собой. Третий жандарм завершал шествие.

Когда я вошел в фойе, сразу увидел секретаря за небольшим столиком. Он склонился над бумагами и что-то быстро строчил, то и дело макая перо в чернила.У дверей за большим письменным столом сидел адъютант Плеве — полковник Новицкий. Кроме него здесь же находились два жандарма, они отвернулись к окну и о чем-то тихо шептались, глядя во двор.

Фельдъегерь препирался с жандармским полковником, который не хотел пускать его к министру.

— Передайте документы мне, на мою личную подпись, — требовал полковник.

— Никак нет, велено передать лично в руки господину Плеве. Из канцелярии Государя Императора, — возражал фельдъегерь.

— Почему мне ничего не телефонировали? И кто вас направил? Почему я вас не знаю? — полковник явно закипал. — Оставьте пакет здесь, под мою подпись. А я сейчас телефонирую дворцовому коменданту.

Не знаю, чем бы закончилось это препирательство, но дверь кабинета распахнулась и на пороге появился сам Плеве. За его спиной, в кабинете, я увидел Рукавишникова. Заметив меня, дед привстал со своего места и попросил:

— Федор, я в пролетке бумаги оставил, сбегай за ними?

Я кивнул, встал и пошел на выход. Уже открыл дверь, но меня будто кто дернул за одежду или окликнул: сам не знаю, почему, я оглянулся.

Дальше все было как в плохом боевике: фельдъегерь бросил саквояж на пол — резко, с силой; Плеве отшатнулся; жандармский полковник кинулся к фельдъегерю; взрыв, грохот, огонь…

Меня выбросило за дверь взрывной волной.

Я опрокинулся, пересчитав ступени спиной…

Надо мной, как в замедленной съемке, пролетали горящие бревна, куски черепицы, кирпичи, обломки мебели, тряпки…

Рухнул второй этаж…

Упал балкон…

Со двора и из дверей боковых пристроек бежали люди. Я видел перекошенные в крике лица. Но не слышал ни звука.

Сел, зажав уши руками.

Иглой прошил страх:

— Дед! — закричал я, вскакивая.

Мир перед глазами поплыл, завертелся, к горлу подкатила тошнота. Вяло подумал: хорошо, что не поел.

Во двор тем временем набивались зеваки. Какой-то мещанин закричал:

— Убивец! Держите его! Я видел, как с теми, которые с бонбой, шел!

Я снова слышу? Контузия не сильная. Потряс головой, заткнул нос. Мир снова качнулся и встал на место.

Рванулся меж горящих бревен внутрь, в развороченную взрывом приемную. Сам не помню, как просочился меж завалов. Пол, к счастью, был цел. От Плеве, фельдъегеря и, кажется, от жандармского полковника остались только кровавые клочья. Тут же под бревнами угадывались трупы двух «жандармов», сопровождавших террориста-смертника.

Деда увидел, только когда — да простит меня Бог — перепрыгнул через кровавые останки в кабинет. Рукавишников лежал неподалеку от входа, ни крови на нем, ни следа от недавнего взрыва. Небольшая ранка на голове, из которой торчал осколок стекла.

— Дед! — я рухнул возле него на колени и затряс, еще не отдавая себе отчета в том, что случилось. — Дед, да очнись же ты?!

А со двора неслись крики:

— Убивец! Бомбист! Хватайте его, он внутрь забежал!