Федька Волчок 2

Глава 1

Следующий важный этап в моей новой жизни начался, как это не странно, опять со свинорожей Марфы. Я, пожалуй, прошел бы мимо, не обратив внимания на нищенку, что стояла с протянутой рукой. Обычная тучная тетка, в старом платье с заплатками, в какой-то растянутой вязаной фуфайке. Голова подвязана платком. На ногах разбитая обувь.

Безразлично скользнул взглядом и все. Был занят своими мыслями, как-то не особо обращал внимание на толпу вокруг, но она окликнула:

— Федор!

Смотри-ка, узнала меня, не смотря на то, что за прошедшие три года я сильно вытянулся и теперь ростом был почти с деда. Статью тоже пошел в него, высокий, но все такой же узкий в кости, и вряд ли мне грозит в будущем косая сажень в плечах. На Дон Кихота к старости, как дед, я, скорее всего, не буду походить — лицом, видимо, в мать пошел, но какое-то неуловимое родственное сходство с Рукавишниковым имеется. Как, впрочем, и с его детьми — моими дядькой и теткой.

Дядьку звали Василием, и знакомство с ним прошло не очень душевно. Скорее, наоборот. Второй сын Рукавишникова, младший брат моего отца, показался мне человеком тщеславным и мелким, но говорить вслух об этом я, естественно, не стал.

Василий же не был настолько вежлив. Он окинул меня оценивающим взглядом и процедил сквозь зубы:

— Где вы нашли такой алмаз, батюшка? Вы знаете, алмаз можно либо огранить, и сделать его бриллиантом, либо использовать для резки стекла. Что-то мне подсказывает, что для второй цели он более подходит.

И потерял ко мне интерес.

А вот сестра, Наталья, та напротив, обрадовалась, увидев меня и тут же взяла под опеку. Я не знал, куда от нее сбежать: всеми способами пыталась привить мне светский лоск. Никогда не думал, что понятие «этикет» включает в себя столько неписаных правил и законов, и это помимо писаных, но теперь, когда слышу фразу «хорошие манеры», у меня просто сводит скулы.

Наталья была любимицей Ивана Васильевича, женщиной легкой и радушной. Не сказать, что красивая, но ее весылый нрав и легкость характера делали Наталью Ивановну очень привлекательной.

Не сразу, но дед все же официально усыновил меня, хотя в синоде рассматривали этот вопрос два года, не смотря на щедрые «подношения», которые делал Рукавишников.

Вообще жизнь в Рождествено все эти годы, что я провел с дедом, была насыщенной. Я каждое утро тренировался, бег, физкультура, верховая езда, стрельба. Научился очень метко метать ножи — приключения на Потеряевском руднике заставили сделать выводы. Стрелял тоже отлично, что из револьвера, что из ружья.

Волчку в Рождествено было привольно. Свободу его никто не ограничивал, а он сам близко к людям не подходил. Ни одного человека, кроме меня, не подпускал к себе. С годами он стал все больше походить на волка, и люди шарахались, увидев нас на прогулке.

Жил он в теплом вольере, который был сделан по приказу деда. Кормили его мясом, костями, супы и каши Волчок на дух не переносил — волчья натура брала свое. Возраст, конечно, у него уже не щенячий, но поиграть любил. Утром бежал со мной, радостно подскуливая, знал, что пробежка закончится веселым купанием в пруду.

Рукавишников потихоньку вводил меня в курс дел. Мы сильно сблизились за эти годы. Много разговаривали, интересно было и ему, и мне. Пожалуй, если бы я был в своем прежнем теле, то мы могли бы стать друзьями — как равные, хотя бы даже по возрасту (моему реальному) и опыту прожитых лет.

О прежней жизни вспоминал редко. Психика человека на самом деле очень пластичная штука. Так бывает после потери близкого человека. Если сердце сразу не перестало биться от горя, то постепенно боль потери вытесняется, уступая место светлой памяти. Так и со мной. Та жизнь становилась все дальше, все меньше напоминала о себе. Пожалуй, вспоминал о том, что попал сюда в чужое тело только в том случае, когда история разнилась с той, которую я знал раньше.

Расхождения небольшие, но они были.

Во-первых, супруга Рукавишникова, насколько я помнил по прежней жизни, была жива. Ольга Николаевна умерла как раз в тысяча девятьсот первом году. Иван Васильевич, насколько я помню ту историю, и года не протянул после ее смерти. Здесь же, в этой реальности, мой дед был вдовцом уже давно. Жену похоронил десять лет пятнадцать назад и больше не женился.

Во-вторых, Витте. Здесь, в этой моей жизни, он совмещал кучу дел и обязанностей, занимая сразу три ключевых государственных должности: председатель комитета министров, министр финансов и управляющий кабинетом Его Императорского Величества. Закулисные интриги, и очень серьезные, против Витте велись постоянно, но он, как опытный гроссмейстер, выигрывал одну партию за другой.

И очень активно, гораздо активнее, чем я помнил по истории начала двадцатого века, шло освоение Маньчжурии. Витте сделал очень интересный ход. Он передал КВЖД и зону отчуждения КВЖД в месте с городами Харбин, Гирин, Порт-Артур и Дальний. Единое комплексное управление жало экономию средств и возможность не только единого управления, но и комплексного освоения зоны КВЖД.

Китайская Восточная Железная Дорога стала местом, где можно не только заработать, но и жить в безопасности. В регион потянулись переселенцы из Центральной России.

Так же Витте продавил решение о том, что все инородцы — китайцы, маньчжуры, корейцы и прочие, что селились в зоне отчуждения КВЖД становились поданными Российской Империи со всеми вытекающими. Тут же хлынули китайские беженцы, пострадавшие от беспорядков во время восстания Ихэтуаней, что вызвало недовольство Японии. Но Витте удавалось пока лавировать и до открытого военного конфликта дело не дошло. Пока не дошло, а как будет дальше — посмотрим.

За эти три года в Рождествено, закончил Санкт-Петербургский горный институт, экстерном. Учеба была больше для того, чтобы завести полезные знакомства, обрасти связями. А сама учеба давалась легко, я порой ловил себя на том, что знаю больше иных профессоров.

Вроде бы все шло по накатанной колее, но вот поездка в Барнаул стала неожиданностью.

Началось с того, что вернувшись с пробежки, увидел в холле Анисима. Приказчик и по совместительству друг моего деда, стоял прямо, лицо серьезное. Он смотрел на часы. Я тоже глянул. Странно, до завтрака еще час, с чего Анисим вздумал меня ждать?

— Анисим, что-то случилось? — спросил его.

— Случилось, что вас днем с огнем не доищешься, Федор Владимирович, — он поджал губы и снова глянул на часы.

— Да говори толком, — я начинал закипать.

Анисим, когда хотел, мог серьезно испортить настроение. Это только к моему деду он был всегда внимателен, предупредителен и заботлив.

— Иван Васильевич желают с вами поговорить, — наконец, изволил сообщить приказчик и тут же удалился быстрым, четким шагом.

Я пошел по коридору к лестнице, поднялся на второй этаж и свернул в правое крыло. Рукавишников почему-то выбрал для кабинета комнату окнами на подъездную аллею. Из большого окна можно было наблюдать за всеми, кто приезжает в поместье с главного въезда, через парк. У меня тоже был кабинет, но в другом крыле, рядом с моей спальней. И главное — рядом был выход в оранжерею. Я любил там проводить время, особенно, промозглыми дождливыми вечерами, среди растений, в теплом, влажном помещении, с книгой в руках.

Я поднялся к деду в кабинет. Любил здесь бывать, красивая комната. Обставлено со вкусом, мебель дорогая, аксессуары — такие, как пресс-папье, чернильница на столе, картины на стенах — дорогие. Но все же в кабинете деда была какая-то мужская, суровая атмосфера, даже не смотря на роскошь.

Рукавишников стоял у окна, смотрел на подъездную аллею. Руки сплетены на груди, трость стоит рядом, прислонена к стене. Портьеры — тяжелые, темные, винного цвета, отдернуты не до конца, в комнате полумрак.

— Федя, — тихо произнес он, не оборачиваясь, — надо бы тебе на Алтай съездить. Не нравится мне как идут изыскания по железной дороге. Есть два пути. Первый — от Ново-Николаевска до Барнаула, Бийска и далее на Туркестан, в Верный. А второй путь томские купцы усиленно продавливают. От станции Тайга на Кузнецк, и только оттуда на Барнаул. Вот мне очень это не нравится. Там и затраты будут больше, и времени уйдет больше. И Салаирский хребет там просто так не преодолеть, — дед вздохнул, заложил руки за спину, походил по кабинету. — У нас большой пакет акций, наше слово весомое. Но есть люди, которые супротив нашего слова своими долишками сложились и думают, сила теперь за ними, вот и воду мутят. Могли бы свою линию прогнуть — так прогнули бы, но мне докладывают все быстро и, главное, вовремя. Так что меры принять успею. Точнее — успеешь. Ты.

Он повернулся, посмотрел на меня как-то неожиданно строго, потом взял трость, перекинул ее из руки в руку, и только потом подошел к столу. Выдвинул ящик, достал и положил на стол бумагу с императорским гербом. Сел в кресло с высокой спинкой. Больше похожее на трон и прихлопнул бумагу ладонью.

— Вот, Федор, ты парень умный и понимаешь, что это значит, — сказал он и, упершись в столешницу локтями, сплел пальцы замком. — Твои теперь и акции, и дорога — твой интерес. А потому тебе и ехать, разбираться с этим.

— Василий знает, что ты мне отписал железные дороги? — поинтересовался я, заранее представляя реакцию своего дядьки. Сын Рукавишникова меня ненавидел до зубовного скрежета. Когда он приезжал к отцу, что, кстати, случалось довольно не часто, я предпочитал проводить время у себя, чтобы только не сталкиваться с этим хлыщом.

— Куда ж ему что-то еще знать, помимо его друга сердешного, — дед скривился и сплюнул — зло, смачно. — Итальяшку своего обихаживает, думаешь, ему дело есть до меня и моих забот? Пока деньги идут ему, он не почешется. И ты Василию ничего не говори. Не надо ему знать того, что его не касается.

— Понял, не скажу, — я прочел документ, уложил его в портфель, свой, кожаный с замком — дед торжественно преподнес мне его на восемнадцатилетие, с дарственной на Невьянские заводы, вложенной внутрь. — Когда отправляться? — уточнил я.

— Да прямо сейчас, — усмехнулся дед.

— Вот прямо срочно? Что, даже позавтракать не дашь? — удивился я.

Совместное застолье, будь то завтрак, обед или ужин, у деда обязательный и непреложный ритуал.

— Увы, уже некогда, — он достал из жилетного кармашка часы, нажал кнопку и крышка щелкнула, открываясь. Послышалась приятный мелодичный звон. — Поезд отходит через час, — щелкнул часами, спрятал их обратно в карман. — На Москву. Но поедешь не просто так, а в личном вагоне, как министр путей сообщения.

Я поднял брови.

— Этого мне только не хватало! — возмутился невольно.

Не люблю таких «сюрпризов». Дед захохотал, как всегда, басом. Шутник. Хотя от него, с его деньгами и связями, и еще чувством юмора, никогда не знаешь. чего ожидать.

— Ну в министры, Федя, тебе рановато. Зелен ты у меня еще, — сказал он, продолжая смеяться. — Политика, внук, такая вещь, что держаться от нее надо ровно на таком расстоянии, чтобы ты, если нужно, смог дотянуться, а она — нет. Власть, она ох и кружит головы, ох и кружит, — и он снова хохотнул.

Птица, вздумавшая сесть на подоконник, при звука его смеха испуганно шарахнулась от окна.

Я постоянно удивлялся голосу Ркавишникова, одарила же его природа! С таким голосом ему бы, как Шаляпину, на сцене был бы обеспечен аншлаг. В голосе Рукавишникова не было ни дребезжания, естественного в его возрасте, ни тусклости, тоже естественной. Хотя, шестьдесят лет — разве возраст? Самому мне, по сути, чуть больше. Но — не здесь, увы, не здесь.

— Ладно, шучу, куда тебе до министра, — дед снова рассмеялся.

— Раз так, я пойду собираться, — развернулся и хотел выйти из кабинета, но дверь открылась и возник Анисим с моим чемоданом в одной руке и какой-то одеждой в чехле, перекинутом через руку.

— Извольте за мной, Федор Владимирович, — попросил он. — Вещи ваши собрал, пролетка ждет.

Я уже хотел выйти, но дед окликнул меня:

— Федор, ты там, в вагоне, как прибудешь на вокзал, Михал Ивановичу от меня нижайший поклон передай. Хорошо? — он ждал ответа.

— Конечно. Только какому именно Михал Ивановичу? — уточнил я.

Среди знакомых и партнеров Рукавишникова «Михал Иванычей» набертеся с десяток, если не больше.

— Да Хилков в Москву едет, с инспекцией. Будет там не долго, составишь компанию — и тебе полезно, и ему лестно, что молодежь уму разуму учит. А другим днем Хилков сразу в Ново-Николаевск отправится. Вот и ты с ним, в аккурат к заседанию акционеров успеваешь. Всыпь им там Федя, чтобы даже в сторону Кузнецка не то что глядеть — думать боялись.

Я улыбнулся и вышел. Дпролетка отвезла меня на вокзал и скоро я ехал в шикарном личном вагоне Витте.

Собрание акционеров прошло бурно, но результат предсказуемый. Дорога пойдет так, как надо Рукавишникову. И мне…

Вот так я и оказался на Алтае. В Барнауле первым делом решил навестить Зверева, но с пустыми руками в гости не пойдешь. Тем более, Максимка вырос. Надо игрушку какую купить. Да и сладостей взять, хотя бы той же Фене, помню, она очень уважает леденцы. И цветы Марии Федоровне.

Но едва зашел на рынок, как эта нищенка. Еще подивился, такая толстая баба, и на хлеб просит? Но когда она крикнула:

— Федор! Христа ради, подай на пропитание, не дай с голоду помереть, — я посмотрел на нее и вдруг воспоминания накатили волной.

Зима, снег, умирающая Луиза рядом со мной. Я — хлипкий мальчишка с щенком в руках. И эта мразь, срывающая драгоценности с умирающей. Вспомнил, как мне захотелось ударить сволочную бабу, желательно, ногами, и то бессилие, когда не мог не то что вступиться за спутницу, но и пошевелиться, тоже вспомнил. Только и хватало сил, что прижать к себе шубейку, в которую был завернут щенок.

А Марфа, осмелев, подскочила ближе и вцепилась короткими пальцами мне в локоть. Я скинул ее руку и брезгливо отодвинулся.

— Где Никифор? Настя? Клим? — спросил ее. — Почему побираешься?

— Ой, померли все, померли, ой померли, — запричитала Марфа. — Ой, вы ж меня барин не забудьте, я ж вас спасла тогда от гибели неминучей. И кормила, и поила, от себя последнее отрывая, изо рта у себя последний кусок вырывала.

Я выматерился про себя. Вот если нет у человека совести, своей не отсыплешь!

— Городового крикнуть, или сама замолчишь? — произнес тихо, но таким тоном, что сквалыжная баба споткнулась на полуслове. — Хорошо. Теперь спокойно, по порядку, обстоятельно все рассказываешь.

— Да что там рассказывать? — Марфа вздохнула, махнула рукой и развернулась уйти.

— Городовой! — крикнул я.

Мог бы и сам остановить, но прикасаться к этой женщине было противно, и вовсе не из-за грязной одежды.

— Тихо, барин, тихо, да что ж вы сразу? — маленькие, утопленные в щеках глазки испуганно забегали. — Да что там говорить? Тиф кто-то в деревню принес. Одни заболели, потом другие, потом старший сын Никифора всей семьей слег. А Настька туда помогать побежала, да там и осталась. Я в избу-то захожу — Никифор в бреду мечется, Акимка тот при последнем вздохе. Ну я и собрала все, что ценного было, а тут телега запряженная стоит, собирались за врачом в Сорокино ехать. Ну я туда все скидала и поехала, куды глаза глядят. Что пропадать-то, жить-то хочется.

— А как ты до такого дна докатилась? — спросил Марфу.

— Да как-как? Сначала как королева жила, а потом ко мне посватался один тут, ну я женщина вдовая, дала согласие, — она помолчала, пошамкала губами. — А утром проснулась — ни жениха, ни вещей, ни денег. Так не дадите пропасть, господин хороший?

Я бросил ей полтинник.

— Так ты точно знаешь, что и Настасья, и Никифор с Климом умерли? - все-таки уточнил.

— Точно, точно, тиф же, — ответила Марфа, сунув монету за щеку.

Я был уверен, что по поводу смерти людей, проявивших ко мне доброту и сочувствие, фактически не давших мне сгинуть, Марфа врет. В остальном все так: в том, что эта жадная баба обокрала семью Никифора, я даже не сомневаюсь. Но Настя…

Я повернулся к Марфе, хотел задать еще пару вопросов, но она, увидев кого-то за моей спиной, вдруг отшатнулась, едва не упав, попятилась. Потом быстро-быстро перекрестилась и, расталкивая локтями людей, с визгом кинулась прочь. Народ вокруг шарахнулся в стороны, где-то заплакал ребенок.

— Бейте ее! — заголосила какая-то баба указывая пальцем на выход с базара..

Полетели камни — куда-то в сторону, за мою спину…

Глава 2

Я обернулся и обомлел. Обычно уродство заставляет людей стыдливо отводить глаза в сторону. Кто-то испытывает сочувствие к несчастному, с которым так несправедливо обошлась судьба, а кто-то наоборот, радуется, что с ним такого не произошло. Или, как в случае с цирковыми уродами, люди удивляются и гогочут. Здесь же было что-то другое.

Существо, появившееся у входа на базар было отвратительным, мерзким. На него невозможно было смотреть, но и глаз отвести тоже невозможно. Сгорбленная фигура, одно плечо выше другого, переломанная рука торчит куда-то в сторону, ноги одна короче другой. Но самое страшное — лицо. Покрытое шрамами, на лбу вмятина, кость ушла внутрь, и я удивился — как вообще можно было выжить после такой черепно-мозговой травмы? Нос срезан от переносицы, вместо ноздрей дыры. И поверх всего этого страшная, гноящаяся короста, с которой свисали струпья и ошметки кожи. Седые всклоченные волосы сбились в колтун, и сразу невозможно было даже разобрать, мужчина это или женщина. Но присмотревшись, понял — женщина, под тряпьем угадывалась грудь.

А толпа неистовствовала. Визжали бабы, матерились мужики. Кто-то рядом со мной молился — громко, зло.

Стоявший рядом со мной мужик в армяке и серой косоворотке заорал, показывая пальцем на нищенку:

— Коровья смерть идет!

— Гони отсюда, заразу разносит! — тут же поддержал его прилизанный приказчик, только что выскочивший из лавки.

— Городового, городового зовите! — поддержала их какая-то кухарка, видимо, пришедшая закупить продуктов к хозяйскому столу.

— Да прибейте ее кто-нибудь ужо! — это уже пронзительный, женский визг позади меня.

— Вон в Хмелевке сначала мор из-за нее, а потом и огня пустила! Зашла туда — и половина деревни вымерла, а другая погорела! — а это вот крикнула из толпы Марфа, я узнал ее голос.

И что ж она так старается возложить вину за беду в своей деревне на чужие плечи?

— Да ты-то почем знаешь? — возразил ей кто-то, не вовлеченный в общую истерию. — Может, вы с этой заодно тут работаете? Православных христиан обчищаете? Ай, держите ее, она мне руку до крови прокусила! — раздался возмущенный крик за моей спиной, но он потонул в общем гуле.

Кричали все, однако близко к несчастной никто не подходил, бросали издалека палки, камни, какой-то мусор — кому что под руку попадет.

— Люди! — крикнул я. — Да человеку в больницу надо! В приют определить!

Но это был глас вопиющего в пустыне.

Несчастная нищенка стала единственной, кто отреагировал на мой возглас. Она посмотрела на меня и ее глаза затопила ненависть, такая густая, что я буквально кожей ощутил это. Не отрывая взгляда от моего лица, она вдруг выпрямилась, осанка стала почти царственной, посадка жуткой головы — надменной. Посмотрела на меня и характерным жестом провела пальцем по горлу. И тут же, развернувшись, поковыляла прочь. В спину ей попали несколько камней, но женщина даже не вздрогнула.

Странная встреча оставила неприятный осадок на душе. Народ успокоился сразу же, стоило ей только пропасть из поля зрения, и о недавнем инциденте напоминали лишь разговоры торговцев и простого люда, вспыхивающие то тут, то там. В вину нищенке вменялись все беды: хвори, неурожай — все, что случилось в последние годы на Алтае.

Я прошелся по рядам, дошел до магазина господина Сухова, который славился своими сладостями. Купил много, специально попросив упаковать один пакет для Фени, помню, что она сладкоежка.

Для сынишки Зверева подарок передал дед. Ружье «Монтекристо», мечта всех мальчишек его возраста. Небольшое ружьишко, игрушечное, с коротким прикладом, но по виду оно очень походило на настоящее. И даже зарядить его можно было специальными маленькими патрончиками. Холостыми, конечно же, но выстрелы звучали почти как настоящие, и даже громче. Вряд ли Мария Федоровна поблагодарит за такой подарок, но Максимка точно будет в восторге!

До заимки добирался на извозчике. Вошел в распахнутую калитку, окинул взглядом двор, теплицы — ничего не изменилось. Навстречу кинулся Макарка. Он вырос, вытянулся еще больше и возмужал. Но на лице все та же детская улыбка. Меня узнал, я даже удивился этому.

— Ой, молодой барин приехали! — закричал он, переполошив работниц в теплице.

На крыльцо вышла Мария Федоровна и тут же выскочил Максим. Он меня не помнил, но глазенки блестели любопытством.

— Мария Федоровна, здравствуйте! — я передал ей гостинцы. — А это для Фени. Она здесь?

— Федор! Феденька, я тебя не признала! — воскликнула супруга Зверева, чисто по-женски причитая:

— Как вытянулся-то! Как возмужал! Как похорошел!

— А это тебе, парень, — отдал Максимке ружье и он тут же, в мгновение ока, стащил оберточную бумагу и завопил:

— А где патроны? Патроны-то где? Я же настоящий индеец, мне патроны нужны! Как я буду на бизонов охотиться?

Я рассмеялся.

— Бизоны никуда не пропадут, а патроны я отдам твоему отцу. Боеприпасы, дорогой Максим, строго по счету и под роспись, — сообщил ему.

Я смотрел на обиженную мальчишескую физиономию и понимал его: сам в его годы вряд ли удержался от искушения сразу выстрелить из такого чудесного ружья. — Договорились?

— У-ууу, так не интересно, — расстроился Максимка.

Хотел потрепать его по волосам, но вовремя вспомнил, как меня самого еще три года назад бесила эта «взрослая» ласка и воздержался.

— Федя, пойдемте в дом, чаем напою, — пригласила Мария Федоровна.

На кухне хозяйничала Феня. Странно, когда жил здесь три года назад, Феня казалась мне женщиной среднего возраста. Сейчас глянул на нее и поразился тому, как Аграфена постарела за эти три года. Волосы с серьезной проседью, на лбу морщины, и две глубокие складки от носа к губам. Увидев меня, Феня всплеснула руками.

— Надо же, из такого мальца такой господин вырос! — воскликнула помощница Зверевой. — А глаза все такие же, чисто ангельские.

Передал ей сверток в фирменном пакете «Кондитерские изделия Сухова». Феня зарделась, приняла подарок и, быстро вскрыв пакет, тут же достала конфету и, развернув фантик, сунула ее в рот.

— Идите, идите в гостиную, — выпроводила нас с Марией Федоровной из кухни. — Сейчас подавать обед буду.

Я прошел вслед за хозяйкой дома. Мария Федоровна за те три года, что я не видел ее, раздобрела, лицо округлилось и стало более милым, хотя куда уж больше? Белая блузка с ниткой бус на груди, воротник глухой, с кружевом по краю, пышные рукава. Синяя юбка в пол, широкая, но простая, из сатина. Прическа тоже самая простая — густая коса закручена в тугой узел на затылке и приколота шпильками. В ушах небольшие золотые серьги с янтарем. Она была удивительно уютной и домашней женщиной.

Сели за стол. Окинул взглядом гостиную. Ничего не изменилось, разве что занавески сменили, да ковер на полу другой, кажется.

— А Дмитрий Иванович где? — поинтересовался я.

Мария Федоровна глянула на часы и нахмурилась.

— Должен быть полчаса назад, — сказала она. — Задерживается видимо… — начала она она, но послышался голос Зверева и ржание лошадей. — А вот и он сам! — расцвела хозяйка дома. — Простите меня, Федор, — обратилась ко мне почему-то на «Вы», — я встречу супруга.

Я улыбнулся, глядя ей вслед. Зверевы — хорошие, добрые люди, небезразличные к чужой беде, радующиеся чужому счастью. Побольше бы таких, глядишь, и мир стал бы лучше.

Зверев вошел в комнату быстрым шагом.

— Федор! Ну-ка дай, посмотрю на тебя! — он схватил меня за плечи, повернул к свету. — Молодец! Крепким стал, а ведь какой был заморыш? Дед писал о твоих успехах.

— Он преувеличивает, — усмехнулся, в ответ на заявление Зверева.

Рукавишникову только дай волю похвалиться, не важно чем: новым прииском, успехами своих детей, новым жеребцом, победившим в скачке или коллекцией картин, приобретенной на аукционе за безумные деньги. В этом весь мой дед.

— Ну не скажи, не скажи, — возразил Дмитрий Иванович. — Ну да ладно, о всех делах после обеда.

Феня уже накрыла на стол. Я с удовольствием поел. До Анисима Фене, конечно, далеко, но готовила она все-же отменно. Сегодня на столе был борщ, утка, томленая в печи с гречневой кашей, творожная запеканка и кисель.

Мария Федоровна рассказывала о каких-то женских заботах. Максимка за обедом восторгался подарком Рукавишникова, Феня, от которой пахло шоколадом, старалась подложить мне добавки, отрезать от утки кусок побольше. В кармане у нее шуршали фантики от конфет, и это шуршание вызывало улыбку Марии Федоровны.

Я отдал должное каждому блюду и, наконец, сыто вздохнув, откинулся на спинку стула.

— Дмитрий Иванович, у меня к вам несколько вопросов, но лучше пройти в кабинет и поговорить наедине, — предложил я Звереву.

— Конечно, конечно, Федор, — Зверев встал, небрежно бросил на стол салфетку и первым покинул гостиную.

Я, поблагодарив Марию Федоровну за обед, последовал за ним.

В кабинете Дмитрий Иванович усадил меня в кресло, сам сел напротив и закинул ногу на ногу.

— Статистический отчет для вас готовится, но я телеграфировал Ивану Васильевичу, что раньше сентября не управлюсь. Не ждал так рано в Барнауле, — начал он.

— А хотя бы… — я замолчал, подыскивая подходящее слово, — экстракт какой-то можете предоставить? В самое ближайшее время? Дело в том, что работы по проектированию Алтайской железной дороги из теоретической фазы вышли на практическую. Куда вести, по каким направлениям, какие затраты на изыскания. Изыскательскую партию посылать надо вот уже срочно, пока сезон стоит, и ваши цифры просто необходимы, даже скажу больше — нужны, как воздух.

— Вот это размах, вот это скорость! — восхитился Зверев, хлопнув себя по коленям ладонями. — Так ведь американцев скоро догоним!

— Ну вряд ли, — возразил я. — Американцев нам догонять долго и сложно. Да и не нужно этого, у них свои дороги, у нас — свои. Но цифры нужны.

— Будут, — Зверев кивнул. — Три дня дадите, и составлю вам необходимую справку: объемы вывозов, урожайность, виды на урожай в этом году. А так же, давно у меня справка эта лежит, какая предполагаемая нагрузка на дороги с вывозом руды с рудников, а так же с заводов уже готовых изделий. Я просчитал все связи, все торговые соглашения. Как возили и в каких объемах возили руду и древесный уголь во времена пика развития Колывано-Воскресенских заводов. Это просто колоссальные цифры, колоссальные! — он вскочил, прошел по кабинету к окну, вернулся назад и, встав рядом со мной, продолжил:

— Какое расходование человеческой силы, сколько народной энергии тратится зря! И какое высвобождение русских людей от тяжелого труда будет благодаря железной дороге! Это же такие мощности!

— Все это понятно, Дмитрий Иванович, — я улыбнулся его увлеченности своим делом. — Не надо меня агитировать за светлое будущее, я в него и так верю. У меня к вам два личных вопроса. Что случилось в Хмелевке? Откуда тиф в таежной деревне?

Зверев нахмурился, плюхнулся обратно в кресло, закинул ногу на ногу и сцепил пальцы рук замком на колене.

— А вот это вот загадка. Я не люблю мистику, и вообще верю только в Бога и в положительные науки. А Хмелевку будто кто сглазил. Ты знаешь народное суеверие о Коровьей смерти? Страшные сказки в детстве слышал?

— Нет. Большое упущение в моем воспитании, — я хохотнул. — Легенд местных знаю много, но об этом впервые слышу, — ответил Звереву.

— Так слушай, — он откинулся на спинку кресла и начал рассказ:

— Коровья смерть людям показывается по разному. Чаще женщиной, не совсем старухой, просто очень худой и очень больной. Как правило либо на дороге просит подвезти, и спрашивает, где живет человек, который ей помогает добраться до жилого места. Либо ходит по деревне и стучится в окна, в ворота, просит поесть чего-нибудь. Если ее только запустят во двор, как тут же начинается падеж. Сначала заболевает домашняя скотина, потом птица, а потом и сами люди. И так пока вся деревня, либо весь поселок не вымрет. Или пока не найдется смельчак, который Коровью смерть обманет и уведет из деревни. Но одно правило: сочувствовать ей нельзя.

Я слабо верю в сказку о Коровьей смерти, любые эпидемии и эпизоокии — дело сугубо медицинское. Но вспомнил сегодняшнюю встречу на базаре и как-то стало не по себе.

— Так что с Хмелевкой? — напомнил Звереву.

— Слух прошел, что в Хмелевку ваш спаситель, Никофор, Коровью смерть привез. Будто-бы ехал он по екатерининскому тракту из Сорокино, женщина на дороге попросила подвезти, больная, худая, а он мужик добрый, отзывчивый. Подвез, домой пригласил, накормил даже. Потом до фельдшера отел проводить, глядь — а попутчицы нет. Вот была — и как корова языком слизала.

— Ну это слухи, — я отмахнулся. — А факты?

— А факты такие: вспышка тифа, неожиданная совершенно. Это среди людей. Падеж скота — сибирская язва. И следом ряд пожаров. Дом Никифора сожгли вместе с ним и домочадцами. Следователь Курилов там разбирался, но, как это у него всегда бывает, концов не нашел. Двери подперли и запалили. А кто — то неведомо. Да там с тех пор много всего произошло. Тебе, Федя, лучше с Натальей Николаевной поговорить. Она там фельдшером до сих пор работает. Кстати, после того, как Никифора с семьей спалили в доме, эпидемия, как ни странно, прекратилась…

Он вздохнул, откинул со лба волосы и, внимательно глядя на меня, тихо сказал:

— Все стремимся к лучшему, науку развиваем, просвещение в народ несем, а завопит один, мол, коровья смерть пришла, и все люди тут же в стадо превращаются.

— Сегодня довелось наблюдать подобную картину, — я вкратце рассказал Дмитрию Ивановичу о происшествии на базаре.

— Не слышал о таком. Но сегодня же сообщу полицмейстеру, чтобы нашли эту нищенку и определили в богадельню. Либо в Казанский монастырь, там сестры как раз в таких тяжелых случаях помогают.

Он встал, я тоже.

— У нас остановишься? — спросил Зверев. — Твоя комната так и стоит свободной.

— Благодарю за предложение, но нет. У меня дела еще. Хочу в Хмелевку съездить. Долг там остался, моральный, — я вздохнул. — Надеюсь, хоть кто-то из семьи Никифора выжил. Я сегодня его жену видел, Марфу. На базаре милостыню просит.

— Она, кстати, сразу после пожара и пропала. А что хочешь быстрее поехать, то понимаю, — Зверев положил руку мне на плечо и мы вместе вышли из кабинета. — Может, мою пролетку возьмешь? — предложил он. — Всяко удобнее, чем с извозчиком. Да и цену до Хмелевки заломят такую, что не дай Бог! — Зверев рассмеялся и, подражая кому-то, проговорил в нос:

— Авес-та ноне скока стоит? Ить и не укупишь авес-та энтат, таку цену ломют, ироды!

И рассмеялся, будто только что не обсуждали с ним такие тяжелые темы.

Я улыбнулся, но скорее из вежливости. На душе скребли кошки. Жалко было Никифора, хороший мужик, добрый. А сыновья его? Клим и Аким? Живы, нет? А Настя?

Задорное личико Настасьи стояло перед глазами. Вот она поддразнивает Марфу, вот стоит, лузгает семечки, а вот возится с Волчком…

последний раз видел ее здесь, в Барнауле, в торговый день на базаре. Тогда она показала подаренный мной рубль, из которого сделала украшение. Неужели и эта веселая, смешливая девочка, которая только встретила любовь, которая так счастливо говорила о свадьбе, тоже умерла?..

Я готов был пуститься в дорогу прямо сейчас, но Зверев отговорил.

— Что ты, Федор! Кто ж на ночь глядя едет? Да и на дорогах сейчас неспокойно. С утра и отправишься.

Переночевал в своей комнате, которую занимал то недолгое время, пока дед не забрал меня в Санкт-Петербург. С утра, чуть свет, уже был на ногах.

Выехал, еще не рассвело толком. Взял направление на Гоньбу, лесом выехал на Гоньбинский тракт, на пароме переправился на другой берег Оби.

Комары зверели, порой казалось, что зудят в самих ушах. То и дело отмахивался веткой, потом, как съехал с парома, пустил лошадь вскачь, чтобы комары отстали.

Уже прилично отъехал от реки, когда увидел на дороге понуро бредущую фигуру в черном одеянии. Женщина шла по дороге, опираясь на длинный посох, сделанный из обычной ветки. Услышав звуки приближающейся пролетки, она обернулась и взмахнула рукой. Я даже не понял сразу, что ей надо? Чтобы я быстрее проехал мимо, или чтобы остановился?

Я натянул поводья, останавливая лошадей.

Глава 3

Женщина обернулась, и вздохнула с облегчением.

— Спасибо, добрый человек! — сказала она, забираясь в пролетку.

Ей было лет пятьдесят на вид, морщины, седые волосы выбивались из-под черного платка. Платье тоже черное, вдовье. На шее крест, больше никаких украшений. Через плечо котомка.

— А я вот на Святой ключ иду, в Сорочий Лог. Да совсем из сил выбилась, думала своими ногами дойду, а ноги-то совсем старые стали. Думаю, может, кто подберет по дороге. А как на грех, никого. Ты вот первый и подвернулся. Такой молоденький и уже один ездишь, не боишься?

— А чего бояться-то? Вы вон женщина, а одна в такой дальний путь отправились.

— А что делать? Вода в Святом ключе целебная, вот и пошла испить водицы. Про то много не говорят, не все знают, не святили еще ключ, но люди-то знают, — она вздохнула и умолкла.

Какое-то время ехали молча, но скоро женщина, видимо, чтобы скрасить путь, затянула песню:

— Тина, Тина, Тиночка, милка-сиротиночка, сиротинка горькая, нарвалась на бойкого…

Я не стал просить прекратить пение, но песня мне очень не понравилась. Думал о Насте, жива она вообще или нет? А если жива?

— …на бойкого, на рьяного, на Ваську Сутрапьяного… — допела женщина и, глянув на меня, всплеснула руками:

— Простите меня, ради Христа, дуру старую. Сама не знаю, почему вдруг вырвалось. Так бывает иногда, нахлынет что-то, и слова сами наружу рвутся. А песня плохая, о том, как сироту дурной жених сгубил.

Я ничего не ответил, взмахнул вожжами, лошади прибавили ходу. Хотелось поскорее избавиться от попутчицы, которую сам же и подобрал на свою голову.

Святой ключ в Сорочьем Логу в мое время стал широко известен. Со всей России туда ехали. Но освятили его только в девяностые годы двадцатого столетия.

Хотя мне было не совсем по-пути, довез женщину до самого места. У ключа стояли несколько богомольцев, тут же установлен поклонный крест, сам ключ пробивался на дне глубокого оврага. Чьи-то заботливые руки выложили по склону ступеньки и даже сделали перильца.

Я помог женщине спуститься и сам тоже зачерпнул горсть воды — ледяной, кристально чистой. Не знаю, как со святостью, но вода чистейшая, вкусная.

Паломница перекрестила меня.

— Дай Бог тебе счастья, и обереги от бед, — пожелала она. — Впрочем, беды тебя не коснутся, ангел хранитель у тебя сильный. А вот когда дорогу выбирать будешь, не ошибись, по какой идти и кого с собой в путь брать.

— Спасибо за предупреждение, тетушка, — ответил ей вежливо, хотя не люблю таких вот предсказаний.

— Берегись хитрого нерусского человека, и один раз умершей женщины, — вдруг, потемнев лицом, каким-то потусторонним голосом произнесла она. — Но ты узнаешь ее, ей Бог на лицо метку поставил…

И тут же, вздрогнув, заморгала.

— Что это я? Ты уж прости меня, иногда так вот охватывает, и вроде говорить нельзя, и в себе не удержишь, — она перекрестилась, склонилась над родником, зачерпнула горсть воды и плеснула себе в лицо. — Как с гуся вода, так с рабы Божьей Матрены худоба, — прошептала она, и снова склонилась над ключом, зачерпывая воду.

Плеснув три раза воды и повторив короткую молитву, больше похожую на заговор, женщина, не стесняясь меня, подняла подол платья и самым краем промокнула лицо.

Потом, глянув на мое удивленное лицо, пояснила:

— Самое верное средство от всех сглазов и наваждений. И от чужой злобы тоже.

Я поднялся по склону, сел в пролетку и тронул коней. Предсказание от кликушества отличается тем, что оно светлое. Кликушество же, напротив, сплошная тьма. Здесь же было что-то среднее. Вроде бы и успокоила, и предупредила, но осадок на душе остался. Женщина сказала почти правду, и я прекрасно понял, что ей привиделось. Хитрый нерусский человек — это Джа-лама, о котором я за эти три года, надо признаться, позабыл. А вот один раз умершая женщина озадачила. Даже предположить не могу, кто это? Вспомнилась нищенка на базаре. Такая ненависть на пустом месте не возникает, и адресована эта ненависть была лично мне. Могу предположить только одну особу женского пола, которая могла бы питать ко мне такую глубокую неприязнь. Это Боголюбская, сестра того ряженого «жандарма», который остался лежать на козырьке, над странной долиной отвалов. Но она осталась там же, с кровавым пятном вместо лица. Митроха проверил, сказал, что мертвее мертвого. Не дышит. Но — если не она, то кто?

А если выжила? И та калека на базаре — Боголюбская? Мороз продрал от этой мысли. Врагу не пожелаешь такой судьбы…

Судьба Насти, дочери Митрофана, и вообще всей семьи Никифора, тоже не давала покоя. Я невольно подгонял лошадь, хотелось скорее добраться до Хмелевки. Только когда проехал Сорокино и выехал на Екатерининский тракт за селом, заметил, как был напряжен все это время. Выдохнул только увидев крайние дома деревни. В Хмелевку въехал к вечеру. Сразу направился к съезжей избе, в надежде застать на месте урядника.

Платон Иванович не узнал меня.

— Чем могу быть полезен, господин… ?.. — начал он и умолк, ожидая, когда я представлюсь.

— Платон Иванович, не узнали? Федор. Федор Рукавишников, — назвал свою фамилию и добавил:

— Федька Волчок, три года назад привезли сюда с тракта, когда каторжники фельд-егерский возок ограбили.

— Ну-тка, ну-тка, дай как гляну на тебя? — урядник встал из-за стола, подошел ко мне и, глядя снизу вверх, покачал головой. — Вымахал-то что твоя верста коломенская, где ж тут узнать? У нас-то совсем мальцом был. Какими судьбами сюда?

— Вот именно что судьбами. Судьба моего спасителя, Никифора интересует. Правда ли, что он сгорел в пожаре, и что с его семьей сталось?

— Да ты… — урядник осекся, тут же поправился:

— Вы садитесь, господин Рукавишников, — смахнул невидимые пылинки со стула, подвинул его к столу.

Сам обежал стол, вернувшись на свое место под портретом Государя Императора. Здесь ничего не изменилось за прошедшие три года. Та же зеленая скатерть на столе, железный ящик с левой стороны, на нем навесной замок. Скамьи вдоль стен, накрытые самотканой дерюжкой, та же лампа-семилинейка под потолком. Но вот сам урядник стал каким-то другим, более ухоженным, что ли? Я внимательно посмотрел на Платона Ивановича и вдруг понял, в чем дело.

— Так вас с законным браком поздравить можно? — полувопросительно-полуутвердительно произнес я. — Уговорили таки Наталью Николаевну под венец пойти?

Платон Иванович расцвел.

— Сам себе не верю, но уговорил! — он подкрутил ус, крякнул. — Когда дом Никифора подожгли, я все его оттуда пытался вытащить, и ведь вытащил же! Да сильно обгоревшего, не выжил, до больницы донести не успели — помер. А я, когда в горящий дом-то лез, и не заметил даже, как меня по голове бревном шарахнуло. А уж до дому потом дошел после пожара, да и упал у забора. Так Наталья Николаевна меня выхаживала. Бегала каждый день, перевязки делала. Так-то к ней в лазарет нельзя, там с тифом больные. Настя, дочка Никифора там была, потому и жива осталась. — Урядник вздохнул. — Вот уж воистину, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Я не понял, кого он имеет ввиду — себя или Настю. Хотя. Может и то, и другое.

-Так Клим тоже с отцом сгорел? — уточнил у урядника, даже не представляя, как все это пережила девочка.

— Тоже. Вместе хоронили. И следом старшего сына — Акима с семьей. Тиф. У нас еще несколько человек представились. Но переболели половина деревни, не меньше. С Барнаула целая бригада докторов приехали, почти всех выходили. А если бы этого не было, то не знаю, плохо было бы совсем.

— Я Марфу в городе видел, — сообщил уряднику. — Не знал всего этого, так бы не отпустил ее.

— Ничего, не уйдет, — урядник нахмурился. — Думали, она тоже в доме сгорела, ан нет — только двое. И двери были снаружи ломом подперты, да ставни все закрыты намертво. Кроме как Марфе некому было такое злодейство учинить. Потом Настя Наташень… гм… — урядник смутился. — Наталье Николаевне рассказала, что денег у Никифора много припрятано было. На приданое собирали. Так сундук-то уцелел, железом окованный. Барахло там какое-то, а вот червонцев нет. Настя сказала, что Никифор специально в город ездил, в банке ассигнации на золото менял.

— А сейчас где она? — я понимал, что в беде девчонку не оставили, но все же хотелось ее скорее увидеть.

— Да тут не все так просто… — Платон Иванович замялся, покраснел, на лбу выступил пот.

— Платон Иванович, да говорите уже все как есть! — я раздраженно хлопнул по столу ладонью.

— Просватали ее. Через неделю свадьбу собираются играть, — урядник снова вздохнул.

— Просватали, значит? — я нахмурился, на ум пришла песенка моей случайно попутчицы и я невольно повторил слова:

— За бойкого, за рьяного, за Ваську Сутрапьяного…

— Откуда узнали, господин Рукавишников? — брови урядника сморщили потный лоб в мелкую складку. — Али сказал кто?

— Силой заставляете? — поинтересовался я и, вспомнив давний разговор с Настей, поинтересовался:

— А где кузнец, за которого она еще три года назад собиралась замуж?

— Да отродясь никакого кузнеца не было! — сейчас помимо взлетевших бровей у него даже рот приоткрылся. — У нас в Хмелевке кузница есть, да кузнец Настасье в отцы годится, если не в деды. Женат давно и детей не то семь, не то уже восемь! Неправду вам донесли, — он поднял руки и замахал ладонями, будто отгоняя от себя морок. — А Васька… Федотов сын, местного крестьянина… Сам-то Федот справный мужик, работящий, у него в хозяйстве гвоздик к гвоздику, зернышко к зернышку, не бедствует, а вот сын не в него пошел. Гультяй гультяём, да как Настя одна осталась, поперву-то в лазарете лежала, да потом там и осталась — Наташе помогать, так ей проходу не давал. Одну никуда не пускали, чтоб где девку не ссильничал в кустах. Уж я с ним говорил, и запереть грозился, а все не отстает. Отцу бы вожжи взять, да протянуть Ваську вдоль спины, ан нет — не может, любит сына. Эй, — Платон Иванович махнул рукой, — кто ж так любит — без ума-то? Ну вот Федот и решил, раз уж так девку хочет, так может и правильно, пришел ко мне, мол, Настасья — девка работящая, справная, так, глядишь, и Васька пить бросит, и за ум возьмется. Наталья сразу в отказ, мол, Настя сама должна выбрать. А Настасья возьми и согласись. Наташа уж ее и так отговаривала, и так, а девка уперлась, говорит, мол, не хочу вам в тягость быть.

— Так значит ее в больнице искать надо? — я вскочил. — Там?! — почти крикнул.

— Там, — кивнул урядник и предупредил:

— Только смотри, Васька — дурень, каких поискать надо, и дружки у него такие же… Тюрьма по ним плачет.

Последние слова он сказал мне в спину, я уже рванул дверь и вышел на крыльцо.

Дорогу до больницы помнил хорошо, от съезжей избы недалеко. Добежал и, не зная с какого входа войти — с больничного или с жилого — остановился. У Натальи Николаевны помощница была. Как ее? Нюра? Да, кажется, Нюра, но она, насколько помню, ночевать домой бегала. Фельдшер вышла замуж за Платона Ивановича, живет у него. Значит, жилая половина либо пустует, либо там живет Настя.

Я прошел ко второму крыльцу, вошел в сенки и постучал. Послышались шаги, дверь открылась…

Умом я понимал, что это Настя, дочь Митрофана, но не узнавал ее. Передо мной стояла строгая, печальная девушка. Худая, вокруг глаз залегли черные тени, нос заострился, скулы выпирали на худом лице. Бледная, на впалых щеках не то что румянца, вообще ни кровинки. Голова повязана платком, видно, что волосы срезаны. Отросшая челка щеточкой торчит из-под платка надо лбом.

— Красивишна? — усмехнулась она. — Не узнал, да?

— Узнал, — ответил ей почему-то севшим голосом. — Здравствуй, Настя.

— Ну раз узнал, то проходи, — она запустила меня в комнату.

Быстро окинул взглядом обстановку. Все то же самое: кровать, шкаф, комод, на комоде зеркало. На стене портрет Государя Императора, рядом календарь. Пожалуй, только календарь другой, тот, насколько помню, был в фиалках и с дамой в шляпке по центру, а этот с изображением паровоза.

— Садись, чаем напою, проголодался поди с дороги? — она немного суетилась, доставала чашки, выбирая, какая покрасивее будет, перебрала чайные ложечки, потом долго искала блюдце, расцветкой совпадающее с чашкой, чтобы составить чайную пару.

— Настя, а зачем ты мне тогда на базаре соврала, что посватали тебя за кузнеца? Кузнец-то в деревне у вас старенький да многодетный, — я внимательно смотрел на нее.

Она не смутилась, не покраснела.

— Что теперь вспоминать? — сказала спокойно и как-то глухо. — Было и было. Глупая была, думала, ты заревнуешь, рассердишься, а я пойму, что тебе не безразлична. А так-то приезжали с отцом ассигнации на золото в банке менять. Поменяли на свою голову… — она помолчала и со вздохом добавила:

— Говорила тогда отцу, на Акулине женись… А он Марфу выбрал. Если бы не это, жив был бы…

— Ты не плакала, — констатировал я. — Не выплакалась, как отца схоронила, как братьев в могилу опустили, слезинки не пролила. Как встало горе колом, так и стоит. Тебе поплакать надо.

— Не могу. И рада бы, да не могу, — она вздохнула, приложила руку к груди и прошептала:

— Вот здесь как камень положили, вздохнуть свободно не дает.

— А замуж зачем согласилась? Не любишь ведь его, — я смотрел на нее в упор, надеясь, хоть чем-то встряхнуть девушку.

— Какая разница, — она равнодушно пожала плечами и вдруг спросила:

— Как там Волчок? С тобой еще?

— Куда бы он делся, — я улыбнулся. — Живет в Рождествено, ему там раздолье. Сейчас в поездку его не взял, приеду — обижаться будет.

— Я бы тоже обиделась, если бы меня одну оставили, — Настя посмотрела на меня и такая тоска была в ее темных глазах, что я едва не утонул в ней.

— Поедешь со мной? — слова вырвались помимо моей воли.

Когда ехал сюда, думал, что помогу деньгами, дам на строительство дома, на обзаведение. Но увидев эту девушку, вдруг ясно представил ее судьбу: подорванное после болезни здоровье восстановить ей не получится, сразу после свадьбы на ее худенькие плечи ляжет вся крестьянская работа. Будет ходить за скотиной, варить пойло коровам и свиньям, кормить курей, гусей, готовить, стирать, убирать, летом на поле, зимой с прялкой или за ткацким станком. И муж, как сказал Платон Иванович, что ни день, то пьяный и подраться любит. Сколько она так протянет? Вряд ли год…

— В каком качестве? — спросила она.

— В любом, — ответил я и прикусил язык.

Вспомнил, что лет мне уже очень много на самом деле и я совершенно не помню, как разговаривают с молоденькими девушками.

Хлопнула дверь в сенях, распахнулась дверь в комнату. На пороге стояла Наталья Николаевна. Она была такой же порывистой, резкой и в словах и в движениях. Тряхнула короткими волосами, прошла ко мне, протянула руку. Рукопожатие было крепким, почти мужским.

— Есть Бог на свете! — она сказала это серьезно. — Услышал мои молитвы. Вот что, Федор, увози ее отсюда, и чем скорее, тем лучше, — заметив, что Настя собралась возразить, она подняла руку ладонью вперед, останавливая ее. — И ничего мне не говори. Девочка, похоронить себя я тебе не дам, не пара тебе этот пьяница, и семью их хорошо знаю, свекровка там такая будет, что присесть не даст, — сообщила Наталья Николаевна. — Мне как Платон сказал. Так я быстро твои вещи собрала, — она бухнула на пол небольшой саквояж. — И еды в дорогу, — протянула узел с провизией. — Давайте, еще засветло успеете до Сорокино доехать.

Но ночевали мы все же в Хмелевке, в доме Платона Ивановича и Натальи Николаевны. Я сослался на то, что и лошади надо отдохнуть, и мне.

Выехали поутру, с первыми лучами, но не успели отъехать от деревни, как я услышал крики:

— Стой! А ну стоять! Это наша девка!

Глава 4

Я натянул вожжи, останавливая пролетку. Мой жеребец против их заезженной на сельскохозяйственных работах клячи все равно что орел против курицы. Но убегать от деревенских парней? Ну уж нет, хотя драка в мои планы не входила, я все-таки спрыгнул с пролетки и подождал, пока «преследователи» поравняются со мной.

— Тпру! Тпру, скотина ледащая! — заорал парень на телеге и, когда лошадь вдруг встала, он не устоял на ногах, завалился назад.

Из телеги послышалось пьяное бормотание, звук оплеухи, потом «преследователь» вылез и, пошатываясь, направился ко мне. Ростом не выше меня, но здоровый, плечи широкие, кулаки как кузнечные молоты.

— Я сказал, это наша девка! Друг мой на ней жениться будет! — проорал он, замахиваясь.

Парень был пьян в дымину, не смотря на раннее утро. А, может, со вчерашнего не протрезвел. Он махнул кулаком, я отступил на шаг. Он замахнулся еще раз, другой рукой, в которой держал кнут, но координация подвела — кнут выпал из рук, парня повело. Слегка толкнул его в плечо, придав ускорение. Он плашмя рухнул на спину, ударился затылком о тележное колесо.

— Эй, ты живой? — я ткнул его в бок носком сапога.

Детина что-то промычал, перевернулся на бок. Руки и ноги разъезжались в стороны, собрать их в кучу у пьяного не получилось.

С пролетки спрыгнула Настя и подошла ко мне.

— Это Егорка, Васькин друг, — сообщила она.

— А это, я так понимаю, жених? — я кивнул на телегу.

Девушка подошла ближе, вздохнула и ответила:

— Он самый.

Отвергнутый жених лежал на голом дне телеги, в обнимку с бутылью, на дне которой плескались остатки мутной белесой жидкости. Поверженный друг жениха все-таки кое-как встал и, пошатываясь, подошел к телеге. Оперся задом о борт, сжал кулаки и, прищурив один глаз, видимо, чтобы сфокусировать взгляд на мне, заплетающимся языком произнес:

— Слышь, подойди ближе, щас я те морду бить буду.

Я рассмеялся.

— Тебе надо, ты и подходи, — ответил ему.

— Не, я не могу, — он потряс головой, — земля качается.

Лошадь, до этого стоявшая с флегматичным видом, вдруг сдвинулась с места и направилась к обочине. Друг жениха снова оказался в дорожной пыли. Жених в телеге подкатился к борту, стукнулся об него и перекатился к другому борту. Стук-стук — телега удалялась, жених и бутыль стукались о деревянные борта.

— Куда, проклятая! — завопил пьяный, пытаясь встать, но кляча, видимо, была еще и глухая, она шла своим путем, по направлению к ближайшим зарослям ивняка.

— Ну и как тебе такой жених? — спросил я у Насти, подсаживая ее в пролетку. — Сколько бы выдержала с таким пропойцей?

Она ничего не ответила.

— Поехали, нам здесь делать больше нечего, — я взмахнул вожжами, жеребец Зверева пустился вскачь.

Какое-то время ехали молча. Настя смотрела в одну точку, думая о чем-то своем. Я не выдержал.

— Настасья, ты хоть что-нибудь скажи? — попросил ее.

— Страшно, — прошептала она.

— Меня боишься? — я удивился, уж такого ответа точно не ожидал.

— Нет, не тебя, — тихо ответила девушка. — Просто неизвестно, что дальше будет. Жизнь незнакомая. Так страшно, что рассказать и слов-то никаких не хватит.Здесь я все знаю, всех знаю. Что сегодня буду делать, что завтра, что в старости… если доживу до нее, тоже знаю.

— Мне в твои годы к звездам полететь хотелось, весь мир увидеть, — сказал ей назидательным тоном и прикусил язык.

— Скажешь тоже, к звездам… — она улыбнулась, слабо, едва заметно, но это была первая улыбка со времени нашей встречи вчера вечером. — Люди не летают, особенно к звездам.

Я порадовался, что девушкане придала значения словам «я в твои годы». Подумал, что все-таки возраст, даже если ему не придаешь значения, прорывается такими вот въевшимися выражениями.

Натянул поводья, останавливая пролетку.

— Почему остановился? — Настя удивленно подняла бровки.

— Смотри, видишь ту березу? — махнул рукой в сторону дерева.

— Ну вижу, и что? Обычная береза, — она пожала плечами.

— Три года назад я обнаружил себя у этой березы. Не помню, что случилось, кто я, кто рядом со мной. Тоже страшно было. В руках Волчок… Ты помнишь, каким он был маленьким?

— Помню, — Настя кивнула. — И как тятя нашел тебя, тоже помню. Он на руках тебя в сани отнес. Тятенька добрый был, — Настя всхлипнула, видимо, живо представив тот день.

— Марфа тогда с Луизы кольца сняла, серьги с ушей сорвала и сумочку с собой прихватила, а Никифор ругался на нее, к совести призывал, — я специально старался вызвать в девушке воспоминания, заметив, как с ресниц сорвалась слеза, потом другая.

Настя заплакала, сначала молча, утирала ладонью слезы, всхлипывала. Потом будто сорвало плотину и она зарыдала, громко, с криком.

— Поплачь, — я привлек девушку к себе, обнял ее худющие плечи, — поплачь, Настя, легче будет. Нельзя так жить, сердце от горя разорвется.

Она плакала долго, я не мешал. Потом резко выпрямилась, утерла лицо и, посмотрев на меня, решительно сказала:

— Поехали!

— Куда? — спросил ее с улыбкой.

— Куда угодно, да хоть в новую жизнь! — воскликнула она, вдохнув полную грудь воздуха.

Дальше ехали молча, лишь иногда перебрасываясь короткими фразами.

— Замуж за тебя я не пойду, — вдруг ни с того, ни с сего заявила Настя.

Я в этот момент достал флягу с водой и только сделал глоток. Поперхнулся, вода пошла носом, закашлялся. Ничего себе, заявление!..

Настя постучала по спине, помогая продышаться.

— Вообще-то я тебя туда не звал, — ответил ей сквозь кашель.

— Куда туда? — она нахмурилась.

— Замуж, — пояснил я. — Мы с тобой виделись-то три раза, говорили тоже три раза — и то ни о чем конкретном. Полагаю, чтобы влюбиться, этого недостаточно.

— Вот глупый, чтобы влюбиться, один раз посмотреть достаточно, — она лукаво глянула на меня.

— Ну вам, женщинам, это лучше знать, — я поймал себя на том, что мечтаю поскорее оказаться в Барнауле, на заимке Зверевых, среди людей.

— Да нет, тогда мне тебя жалко было, ты маленький был, какой-то весь примороженный, — она бросила на меня оценивающий взгляд. — А сейчас ничего такой стал, заженихался. Но замуж все равно не пойду за тебя, — онапрыснула и я на какой-то миг увидел ту самую, острую на язык, веселую девчонку.

Слушал ее и улыбался — широко, с удовольствием. Эта Настя мне нравилась больше, чем та бледная тень, которую я встретил вчера в Хмелевке.

— А знаешь, почему не пойду? — настаивала она.

— Ну так просвети, буду знать, — я легонько подтолкнул ее локтем.

— Я учиться буду, — серьезно сообщила Настя. — Как Наталья Николаевна, фельдшером стану, или сестрой милосердия. Буду людей лечить. Да и работа опять-таки, на жизнь себе заработаю.

— Благие намерения, — одобрил я. — Я тебе помогу.

Но в голове навязчиво вертелась известная оговорка: «Благими намерениями вымощена дорога в ад»…

Сделали остановку в Сорочьем Логу. Настя сходила на Святой ключ, вернулась к пролетке спокойная, с просветленным лицом. У поклонного креста склонилась в пояс, выпрямилась, перекрестилась.

В пролетке развязала узел с едой, расстелила на сиденье льняное полотенце и выложила на него вареный картофель, сало, хлеб.

— Знала бы, что ты приедешь, пирогов бы напекла, — сказала она и со вздохом добавила:

— Наталья Николаевна душа человек, но готовить совсем не умеет. Платон Иванович как со службы придет, поворчит и начинает кашеварить. А потом, как я у них жить стала, так готовку на себя взяла. То борща наварю, то пирогов напеку. Да и хлеб сама стала печь, а то у соседей брали.

— Ты ешь, не болтай, — сделал ей замечание.

— Федор, вот ты младше меня почитай что на год, а ведешь себя так, как мои старшие братья, — она умолкла, глаза наполнились слезами и я испугался, что сейчас опять разрыдается.

Но нет, она подняла взгляд к небу, сморгнула слезы и снова принялась за еду. Я тоже перекусил, но немного, особого аппетита не было. Как-то неспокойно на душе, все время вспоминалось непрошенное предсказание вчерашней попутчицы.

К Оби подъехали как раз перед отправкой парома.

— Успели, — заметил я, направляя коня на паром. — Следующий два часа пришлось бы ждать.

— Куда дальше? — поинтересовалась девушка. — Где остановимся в городе?

— У хороших людей, — ответил ей неопределенно.

— Нет уж, давай рассказывай, что за люди, как меня примут. Не подумают плохого, что с тобой вместе приехала, — потребовала Настя.

— Не беспокойся, не подумают, — ответил ей, но удивился — оказывается, репутация не пустой звук. — Да ты видела Дмитрия Ивановича, он меня три года назад из Хмелевки забирал. Не переживай, дом у них большой, комнат много. И супруга Зверева — Мария Федоровна — женщина добрая.

Настя кивнула, но я читал беспокойство на ее бледном лице. Иногда она поворачивалась ко мне, в глазах плескалась тревога, но вопросов больше не задавала.

Скоро мы были на заимке Зверевых.

Мария Федоровна приняла нас радушно. Тут же захлопотала над Настей, увела ее в комнату, которую до этого отвела мне.

— Ты на сеновале переночуешь, не кисейная барышня, — заявила она.

— Так и хорошо, и отлично, свежий воздух, — начал я.

— Комары тоже свежие, — рассмеялась Феня, вошедшая в комнату со стопкой свежего белья.

Планы обсуждали вечером, за ужином. Настя, смущаясь, рассказала о своем желании закончить фельдшерские курсы. Мария Федоровна горячо поддержала ее.

— Я сама когда-то курсисткой была, в Томске училась, но работать не получилось. Сначала немного в госпитале служила, потом, как замуж вышла, не до работы стало. Теплицы, хозяйство большое. И ребенок — не оставишь на нянек, — она потрепала по волосам Максимку. — Тоже в Томск поедешь на курсы поступать?

Настя ничего не ответила, только растерянно посмотрела на меня.

— В Санкт-Петербурге тоже есть где выучиться, — ответил я на ее немой вопрос. — Там всяко под присмотром будешь, — улыбнулся Насте. — И не одна.

— Правильное решение, — Зверев хлопнул меня по плечу. — Завтра день еще буду готовить расчеты для Рукавишникова, как раз время есть барышню приодеть и в дорогу собрать.

Настя вспыхнула.

— Не смущайся, все-таки в столицу поедешь, негоже в старенькой залатанной кофте ехать, и юбке, которая того гляди с тебя свалится, — Мария Федоровна взглянула на Настю тем взглядом, каким художник смотрит на полотно, перед тем, как сделать первый мазок. — Тебе еще повезло. Обычно после тифа выглядят так, что в гроб краше кладут, а ты ничего. Смотрю, Наталья Николаевна тебя крепко на ноги поставила.

— Да, вовек не забуду ее, — прошептала Настя.

— А за волосы не переживай, отрастут гуще прежнего, — утешила ее Мария Федоровна.

Из-за стола переместились во двор и вечер провели за разговорами обо всем и ни о чем конкретно. Такие тихие семейные вечера не часто случались в моей жизни, пожалуй, только в молодости, когда приезжал к родителям в деревню — там, в другое время, в другом теле…

Женщины ушли в дом раньше. Мария Николаевна — укладывать Максимку в кровать, Настя пошла с ней. Мы остались с Дмитрием Ивановичем вдвоем и разговор как-то сам собой перетек на политические темы.

— Ты не слышал, Гучковы вернулись из Африки? Или еще в Трансваале? — спросил Зверев.

— Я читал корреспонденцию Александра Ивановича, дед давал его письма, кстати, сильно пишет, ярко.

— Говорят, ранен он был? — спросил Дмитрий Иванович.

— Был. Но жив. Англичане захватили его в госпитале и потом интернировали в Лондоне, — ответил ему.

Гучков Александр Иванович лично участвовал во всех конфликтах и войнах, начиная с русско-турецкой войны тысяча восемьсот семьдесят восьмого года. Потом вместе с братом Федором они помогали армянам на территории Османской Империи. Затем Гучкова потянуло в Тибет, он был принят лично далай-ламой. После этого Гучков успел отметиться на строительстве Китайской Восточной железной дороги. Был уволен по распоряжению Витте. Сергей Юльевич питал к нему личную неприязнь, буквально на дух не переносил дерзость Гучкова. Что, впрочем, не помешало скандалисту и дуэлянту Александру Гучкову устроить скандал прямо в кабинете Витте, вызвав его, а дуэль. А когда Витте отказался от дуэли, то дело до мордобоя дошло. Правда, побил Александр Иванович секретаря Витте, но тем не менее — оскорбил действием. Витте хотел подать на него в суд, однако не успел — Гучков, прихватив брата, отправился в Южную Африку, воевать с англичанами за свободу буров.

— Его из Лондона выкупил старший брат, — сообщил я Звереву последние новости. — И Александра Ивановича отпустили под честное слово не воевать больше против Великобритании.

— Вот ведь человек неуемный, — усмехнулся Зверев. — Сколько лет его знаю, и все время удивляюсь, как он вообще живым из таких передряг выбирается.

— Сейчас он, кстати, в Маньчжурию отправился, — сообщил я. — Хотя и хромает очень сильно после ранения, но все равно поехал. Он перед отъездом к деду заходил. У них с Иваном Васильевичем разговор был серьезный и длительный. И, почему-то совершенно секретный.

— Вот я когда Гучкова вспоминаю, знаешь, о чем думаю? — спросил Зверев.

— Не знаю, — ответил я, отгоняя прутиком комаров.

— Люди умирают не от болезней, а от смерти. Один, глядишь, боится этой смерти, бережется, шагу неосторожного не сделает, а она придет за ним. И так неожиданно. Порой просто сосулька с крыши упадет на темечко. Или нога подвернется и головой о ступеньку приложится неудачно. Был человек — и нет его, представился. А такой вот, как Гучков, ходит по свету, смерть за усы дергает, а она от него бегает. Смерть смелых седьмой стороной обходит… — он помолчал немного и спросил:

— Иван Васильевич как? Не мучает старая болезнь?

— Впервые слышу. Так-то бодрый, дела у него одно за другим делаются, на месте не сидит. А что за болезнь такая? — я нахмурился. — Просветите меня, Дмитрий Иванович, ни сном ни духом не ведаю.

— В роду у него часто случается внезапная смерть. Вроде шел человек — упал и умер. Сердце останавливается.

Я вспомнил, как дед едва не заполучил инсульт на Потеряевском руднике и вздохнул — медицина в тысяча девятьсот втором году оставляла желать лучшего.

— Я учту это. Присмотрю, чтобы он чаще отдыхал, — не знаю, пообещал это Звереву или же самому себе.

Ночь провел на сеновале, смотрел на звезды, особо ни о чем не думал, так, незаметно и уснул.

Размышления Зверева по поводу смерти вспомнил уже следующим утром…

Началось все обычно — подъем, бег до речки. Правда, три года назад я бегал на берег Оби с Волчком. Как он там, бедняга, без меня? Тоскует, как пить дать.

Сегодня за мной увязался Макарка. Он так и остался большим ребенком. Купался с визгом, брызгался, прыгал с с мостков в воду «бомбочкой» и хохотал. Я улыбался, глядя на него. Сам проплыл вдоль берега метров сто, вернулся к мосткам — и на этом все. Растерся полотенцем, надел одежду. Вернулся уже к завтраку.

Настя помогала Фене накрывать на стол. Выглядела она куда лучше, чем вчера, по крайней мере уже ничем не напоминала бледное привидение с остановившимся, неживым взглядом.

Поел с удовольствием. На завтрак Феня подала пшенную кашу, блины с вареньем, и густые взбитые сливки.

Рассиживаться за столом не стали, дел много. Я запряг пролетку и сел на козлы. Женщины устроились сзади.

Как многие мужчины, я не любил принимать участие в походах по магазинам. Поэтому довез Марию Федоровну и Настю до базара и под благовидным предлогом просто сбежал. Сказал, что вернусь за ними часа через два.

Решил пешком прогуляться до Оби, прошел проулок и…

Не знаю, из какой подворотни вылетела нищенка, встреченная мною в первый день по приезду в Барнаул. Блеснуло лезвие ножа, неуклюжий замах переломанной руки, рывок…

Я отступил на шаг и, схватив женщину за запястье, продолжил ее движение. Она полетела вперед. Непроизвольно схватил ее за седые космы и не удержал. В руках остался пучок волос, а нищенка упала на камни. Послышался треск, будто лопнул спелый арбуз.

Я подскочил к ней, присел рядом. Остаток волос заливала кровь, рана на голове была глубокой. Перевернул ее и, с трудом подавив приступ отвращения, посмотрел в затянутое струпьями лицо.

— Там свет был… — прошептала она, глядя на меня с ненавистью. — Там такой свет был яркий… ты меня не пустил туда… а там золото… много золота… оно с неба сыпалось. на меня прямо…

— Боголюбская?.. — все еще сомневаясь, спросил я.

— Какая я теперь Боголюбская… — тихо прошептала нищенка. — Боголюбская там осталась… у входа… будь ты проклят…

И затихла.

Глава 5

Я встал, огляделся. Вокруг собрались зеваки.

— Так это же она! — завопил кто-то из толпы. — Коровья смерть!

— Бейте ее, что вы смотрите! — раздался крик и камень.

За первым камнем в тело упавшей полетел второй, потом третий.

Я заорал:

— Прекратите! Вы же люди, не звери!

— Так она сама тебя зарезать хотела, мы ж все тут видели! — это сказал тощий мужичонка, чем-то похожий на деда Щукаря в известном фильме. Не смотря на жару, он был в шапке с оторванным ухом. Второе торчало вверх и тесемка на нем покачивалась из стороны в сторону, когда мужичок вертел головой.

— А ну, разойтись! А ну. Прекратить! — раздался крик и тут же звук свистка.

Придерживая шашку, сквозь толпу пробирался городовой. Люди отпрянули от забитой камнями нищенки. Но не разошлись, просто отступили. Из толпы слышались возгласы:

— Совсем нищие распоясались…

— Да что ж такое творится-то, уже с ножом на порядочных людей кидаются…

— Какие нищие, и не нищие совсем, тут целая шайка орудует…

— Куда полиция смотрит?..

— Близко не подходите к ней, вдруг заразная, — сказал городовой.

Он достал свисток и дунул в него. Спустя пять минут подбежали еще двое, засуетились над телом.

Я смотрел на забитую женщину и думал, что заразы тут точно нет. Её состояние было очень похоже на симптомы, какие бывают при лучевой болезни. И ее предсмертные слова о золоте, которое падало ей на лицо, меня очень насторожили. Я помнил, как Боголюбская повисла на камнях, как Митроха приложил руку к ее груди и посчитал мертвой.

Как она вообще осталась живой? И как она выбралась с той дороги без посторонней помощи? Одни вопросы, на которые я пока не знаю ответов.

— Вы, господин хороший, зайдите в полицейское управление на Московском проспекте. Дадите свидетельские показания, — вежливо попросил городовой, после того, как я представился.

Я вернулся к базару. Мария Федоровна и Настя вышли навстречу довольные, за ними мальчишка тащил кульки и пакеты. Загрузив все в пролетку, отвез женщин на заимку и только потом отправился на Московский проспект.

Но, перед тем, как выехать из дома, вымыл руки сначала с мылом, потом, попросив у Марии Федоровны спирта, обработал еще раз. Чем бы ни была больна Боголюбская, рисковать я не хотел.

Следователь Курилов ждал меня в просторном кабинете.

— А, вот и Федор Владимирович пожаловали, — расплылся в улыбке толстенький следователь. — Здравствуйте, здравствуйте, голубчик! Что-то очень уж часто мы с вами пересекаемся, — и он подозрительно прищурился.

— Что-то очень уж часто в вашей епархии на честных людей нападают, — ответил ему в тон.

С такими людьми нападение — лучший способ вести дела. Обвинений Курилов не переносил от слова «совсем». Он тут же сдулся и, суетясь, стал записывать мои показания. Потом махнул рукой и сказал:

— Расскажите все моему помощнику, он запишет. А у меня дел очень много. Из-за какой-то нищенки время терять, — и быстро направился к выходу, но у дверей остановился. — Если вы не против, я вечером посещу вас и там, на заимке у Дмитрия Ивановича побеседуем о некоторых странностях.

Сообщил он мне это вовсе не вопросительной интонацией.

— Я не могу раздавать такие приглашения, как вы помните, я сам гость. Так что обратитесь к Дмитрию Ивановичу, — ответил Курилову, но следователь, не дослушав, уже вышел за дверь.

Надо сказать, что Зверев, выслушав рассказ о сегодняшнем происшествии, нахмурился.

— Ты уверен, что это была Боголюбская? — уточнил он.

— Да. Она перед смертью сама сказала, — ответил ему. — Еще о золоте что-то бормотала. Не знаю, может, умом тронулась, когда выбиралась оттуда, с рудника. Мы-то ее мертвой посчитали.

— Ну не кори себя за это, раз умерла, значит, ее время пришло, на то воля Божья, — он похлопал меня по плечу. — Пойдем к женщинам, уже заждались. Ужинать пора.

Вечером Курилов все-таки заявился на заимку. Он прибыл в аккурат к ужину. Когда мы со Зверевым вернулись в гостиную, следователь восседал за столом и рассыпался в комплиментах — хвалил пироги Марии Федоровны.

— Полноте, Владимир Николаевич, я тут не при чем. Пироги Аграфена пекла, ее и благодарите, — отмахнулась от Курилова Мария Федоровна.

— Но под вашим строгим надзором, под вашим чутким руководством, — физиономия Курилова расцвела льстивой улыбкой.

Мария Федоровна нахмурилась, но обижать гостя резким ответом не стала. Настя вообще сидела молча. Она была в новом платье, темно-синем, с белым кружевным воротничком под горло. На груди скромная нитка речного жемчуга. Вместо старого ситцевого платка на ее голове была повязана плотная кружевная косынка. Девушка сидела за столом ровно, вся такая строгая, чинная…

— А вообще, Федор Владимирович, как-то удивительно вы оттолкнули ее. И вот прямо мгновенно умерла несчастная, — Курилов снова прищурился, глядя на меня.

— Владимир Николаевич, я читал отчет из прозекторской, — сразу перебил следователя Зверев. — Нищенка умерла не от удара о мостовую. И даже не от камней, которые в нее бросали барнаульские обыватели. Организм этой женщины полностью был подточен некой болезнью, которой наши врачи не смогли дать определения. От этого и скончалась — просто остановилось сердце. И потом, свидетели показали, что нищенка кинулась на Федора с ножом, а он просто оттолкнул ее. Так что даже не пытайтесь слепить что-то из этой неприятной истории. Преступления тут точно не было.

— Вы меня превратно поняли, дорогой Дмитрий Иванович, — тут же сдал назад Курилов. — Просто опознать труп никто не смог.

— Полноте, Владимир Николаевич, ну не за столом же такие темы обсуждать? — попеняла Курилову Мария Федоровна.

Настя, поблагодарив за ужин, встала и вышла из-за стола.

— Федор Владимирович, а как это понимать? — Курилов кивнул вслед Насте. — Невестой деда огорчить хотите?

— Ну почему же огорчить, господин Курилов? — вопросом на вопрос ответил я.

— Так девица явно не вашего круга, — безапелляционно заявил Курилов. — Такой видный жених и простой крестьянке достанется? Мезальянс-с…

Мне захотелось стереть мерзкую ухмылку с лица Курилова, вмазать кулаком так сильно, чтобы его физиономия съехала на бок. Видимо, Зверев понял мое состояние.

— Федя, сходи к Насте, помоги собраться в дорогу, — предложил он.

Я опомнился. Нельзя затевать скандал в чужом доме. Встал, смял салфетку и, пробормотав слова благодарности, быстро покинул гостиную.

Не люблю таких люде, как Курилов. Вот вроде бы ничего плохого не говорят, но посидишь рядом минут пять, и такое чувство появляется, будто в грязи вымазался с ног до головы.

Вышел во двор.

Настя стояла у забора и смотрела на Обь.

— Прогуляемся? — предложил девушке.

Она кивнула, вышла за калитку. Пошел за ней, придерживая за локоть на спуске. Она вырвала руку и строго посмотрела на меня.

— Вы мне не жених, чтобы под руку меня водить, — сердито сказала Настя.

Я просто пожал плечами. Правила в этом времени куда жестче, чем в моем. А на счет «жениха» даже не думал. Она хорошая девушка, но для чего-то большего нужно, чтобы помимо жалости в душе было еще какое-то чувство. Я же смотрел на нее, как на ребенка.

На берегу девушка остановилась, раскинула руки и вдруг воскликнула:

— Господи, бывает же такая красота на свете!

Солнце клонилось к закату, отражаясь в водной шири великой сибирской реки. Лес на другом берегу казался сплошной стеной. У противоположного берега шла небольшая рыбацкая лодка под парусом.

— А почему здесь чаек зовут вшивиками? — озадачила меня вопросом Настя.

— А ты разве не знаешь? — я улыбнулся. — Из-за их криков. Прислушайся, как кричат чайки: «Вшиу, вшиу». Вот в народе их так и прозвали.

Она прыснула.

— Смешно! Ай! — шлепнула себя по щеке.

— Пошли, пока нас с тобой комары не сгрызли, — подтолкнул ее к склону.

Когда взобрались на крутой берег и дошли до дома, уже стемнело. Я проводил Настю до крыльца и отправился на сеновал.

На следующий день на заимку, с самого утра — Дмитрий Иванович еще не успел уехать на службу — подлетела полицейская пролетка. Молодой полицейский чин с расшаркиванием обратился к Звереву:

— Так что Владимир Николаевич Курилов просят вас и молодого господина Рукавишникова пожаловать на опознание погибшей нищенки. Велено вас доставить… — он замялся, окинул взглядом двор и уточнил:

— Али вы сами поедете на своей пролетке? Тогда я следом за вами.

Мы со Зверевым поехали на своей пролетке, полицейский трусил чуть поодаль позади нас.

В полицейском управлении на углу улицы Бийской и Московского проспекта нас встретил Курилов, прямо на входе. Лицо его было бледным и на удивление озабоченным.

— Пройдемте, пройдемте, — он поманил нас за собой.

Говорил много, видимо, нервничал сильно.

— Тут у нас небольшой морг есть для неопознанных трупов. Во дворе, вот прямо тут и есть, — он провел нас к неприметному домику с забранным решеткой окном.

— Да что стряслось-то? — не удержался от вопроса Зверев.

— Да ничего, ничего… Ничего не могу объяснить, сейчас сами увидите, — пробормотал Курилов. — Составим бумагу, подпишем.

Возле входа в морг стоял городовой, что было очень удивительно. Курилов своим ключом открыл дверь. Помещение, не смотря на то, что начинался теплый летний день, было холодным. В большой комнате стояли два стола. На одном угадывалось под белой простыней тело.

Курилов остановился рядом с занятым столом, глубоко вздохнул и произнес:

— Господа, вам предъявляются для опознания человеческие останки, — и театральным жестом сдернул простыню.

То, что предстало нашим глазам, было невероятно! На столе лежало нечто, напоминающее мумию. По форме угадывались человеческие останки, руки-ноги-голова — вроде бы все на месте. Но… — от «мумии» исходило радужное свечение.

— Мне это одному видно? — Курилов, с лица которого слетела вся спесь, всхлипнул. — Дмитрий Иванович, я не зря за вами послал. Дорогой мой, вы человек ученый, статистик, человек точной профессии. Объясните мне, недалекому, что это за мистификация?

— Если это та нищенка, то она в размерах в половину уменьшилась, — заметил я.

— Я почему сразу в прозекторскую-то побежал? Городовые ночью доложили, что свет из окна идет, а снаружи закрыто и решетка на окне цела, не взломана. Я едва дождался рассвета, чтобы за вами послать. Всю ночь тут пропрыгал вокруг трупа.

— И что, всю ночь светилась? — поинтересовался Зверев.

— Вот именно так. Только сейчас свет ярче, — ответил Курилов. — А ведь день на дворе! Засса тоже попросил приехать, отправил за ним городового.

Я пожалел, что нет подходящего оборудования, чтобы сделать хотя бы спектрометрический анализ. Хотя у того же Засса неплохая лаборатория, но уровень развития экспериментальной техники все равно удручающе низок.

— Та-а-ак-так, шьто ми тут видетт? — в прозекторскую вошел старый немец.

Засс сильно сдал за три года. Постарел, линзы в очках на мясистом носу стали толще, волосы реже и совсем белые.

— Эт-то есть неф-фероят-тно! — воскликнул он. — Если я есть алхимик в срет-тний фек, я есть сказать, что эт-то есть послет-тний стадий трансмутация челоф-феческой плотть в золот-то, — заявил он.

— Дмитрий Иванович, голубчик, прошу, расскажите мне, что он сейчас сказал? — взмолился Курилов. — Только по-русски, пожалуйста!

— Боюсь, что у вас тут естественным образом повторился опыт Агриппы фон Неттесгеймский по созданию «Золотого человека». Известно, что в конце пятнадцатого века века в Богемии, в рудниках Кутной горы нашли мумию человека, ставшего полностью серебряным. То есть естественная минерализация превратила его в статую. Этим делом занимался император-чернокнижник Рудольф. Позже статую изучал император Крал Пятый. Он предложил гостившему у него Агриппе сделать такую же. Агриппа принял его вызов и сказал, что сделает из живой материи то жесамое, но из золота. Вы этот случай имели в виду, Фердинанд Егорович? — он посмотрел на Засса, тот закивал головой.

— Т-та, т-та! Ф-фы соф-фершенно праф-фы! — возбудимый и нервный Засс уже три раза обежал вокруг стола, на котором лежала нищенка.

— Это как надо было нагрешить, чтобы Бог так страшно наказал? — вопрос, который задал Курилов, был риторическим, но Засс на него ответил:

— Заш-шем наказат-т? Эт-то есть великолеп-пный научный резултат-т! Я мнок-ко дать, чтоп-пы сам так умерет-т! Для науки отдайт-т фсе! — воскликнул старый немец.

— Да, но мне-то что сейчас делать? — произнес Курилов растерянно.

— От-тать мне т-тля оп-пытоф! — воскликнул Засс.

Глаза ученого за толстыми линзами горели такой чистой любознательностью, что я понял — он не связывает происходящие процессы с человеческой жизнью. Да, пожалуй, для него человек вообще вторичен, после процесса познания мира.

— Если бы здесь лежал любой другой человек, — задумчиво сказал я, — то я бы вспомнил буддистские письмена. Как-то читал в одном о смерти особо просветленного монаха. Он, якобы тоже, после смерти превратился в свет. От него остались только зубы и волосы. Признаться, когда читал об этом, то думал, очередная легенда или сказка.

Пока мы стояли и обсуждали ситуацию, процесс распада трупа ускорился. Раздался негромкий хлопок. Курилов шарахнулся, налетев на меня. Я, чтобы не упасть, оперся о стол рукой. Тут же свечение тела стало невыносимо ярким. И — на стол в прозекторской осыпалась золотая пыль.

— И что мне с этим делать? — Курилов едва не плакал. — Как я об этом начальству доложу? Да меня сумасшедшим объявят. Так не бывает! Ведь правда, — он схватил Зверева за рукав и заглянул ему в глаза, — не бывает же так?

— Увы, дорогой Владимир Николаевич, мы все были свидетелями. А что с этим делать, решайте сами. Вариантов всего два. Первый — мы составляем протокол, вы пишете что тело было не опознано и отдано для захоронения в общей могиле.

— А второй вариант? — проблеял Курилов.

— А второй вариант такой: выбрасываете все протоколы по смерти нищенки в огонь, пыль эту сметет сейчас Фридрих Егорович в свои колбы и пробирки и унесет к себе в лабораторию. Выбирать вам.

— Где-то тут веник был с совком, — пробормотал следователь и тут же, опомнившись, закричал:

— Какой веник?! Какой смести?! Да как так-то?! — и, вдруг поникнув. Заискивающе попросл:

— а, может, вы третий вариант найдете?.. Третьего-то в запасе случайно нет?

— Есть и третий вариант, — кивнул Зверев. — Мы уходим, а вы разбираетесь, как вам угодно, — и он действительно направился к выходу.

— Подождите, Дмитрий Иванович, подождите! — всполошился Курилов. — Думаю, вы правы. Нет тела — нет дела!..

Я мысленно поаплодировал следователю — «перл» в лучших традициях детективных сериалов, каких я пересмотрел в своей прошлой жизни достаточно.

— Фердинанд Егорович, забирайте тут все, чтобы даже пылинки не осталось, — распорядился Курилов. — Искать погибшую все равно никто не будет, отчитываться мне не перед кем. Так что все, с глаз долой — и будто бы ничего не было, — он вздохнул с большим облегчением и тут же, блеснув глазками, поинтересовался:

— А золото настоящее?

— Не советую вам даже думать об этом, не то что трогать. Коросту на лице покойной видели? Хотите такую же? — я смотрел на Курилова в упор.

Он перепугался, перекрестился, пробормотав: «Упаси Господи от такой напасти!»…

Мне в прозекторской делать больше было нечего, да и хотелось на свежий воздух. Я развернулся, успев заметить, как от окна кто-то отпрянул.

Вышел на крыльцо, быстро шагнул за угол здания. Успел увидеть только спину невысокого, щуплого человека, удирающего со всех ног. Под окном валялась шапка с оторванным ухом.

— Тебя здесь зачем поставили? — спросил городового. — К окнам зеваки липнут, а ты стоишь столб столбом!

— Так мне двери сказали охранять, — проворчал городовой, не сильно впечатлившись моей отповедью. — Я и стою, я и охраняю.

Вздохнув, прошел к нашей пролетке. Хотел отвязать поводья от коновязи, как вдруг заметил золотую пыль на руке, как раз по центру ладони. Видимо, испачкал руку, задев прозекторский стол, когда меня толкнул Курилов. Я достал из кармана носовой платок, тщательно протер ладонь. Тщетно, золотая пыль будто въелась. Решил смыть проточной водой, прошел к водоразборной башне — небольшому квадратному зданию напротив полицейского управления. Рядом с ним была колонка. Надавил на рычаг, подставил ладонь под струю воды.

Бесполезно. Вернулся к лошадям, дождался Зверева. Пока он усаживал в пролетку Засса, я тайком глянул на ладонь — пятно золотой пыли увеличилось в два раза. От него пошли тонкие, похожие на паучьи ножки, полосы к пальцам и запястью.