Федеральный округ номер Ноль

Глава 1

Красногвардеец привалился спиной к обломку стены, чувствуя, как вибрация от разрывов проходит сквозь бетон. Лазерная винтовка в руках нагрелась, но он не выпускал её. Вокруг валялись искореженные корпуса техники, то, что осталось от его отряда и от их противников. Было больно, броня местами оплавилась, но он держался. Уже не на адреналине, просто не хотелось падать на милость пендосов.

Из-за обломков раздался усиленный динамиками голос. Железный человек завис в воздухе, его маска отражала серое небо.

— Всё, русский. Всё кончено. Ты проиграл. Сдавайся.

Шестаков поднял голову. Глаза воспалены, пот стекает по вискам. Он не кричал, не бил себя в грудь.

— Русские не сдаются, — произнёс он тихо, почти безжизненно, но так, что слово долетело до Тони.

Он сделал кувырок в сторону успев до того как укрытие превратится в расплавленную плазму, вскинул винтовку, но выстрелить уже не было сил.

В воздухе навис резкий, и оглушающий гул, который невозможно игнорировать. Красногвардеец узнал этот звук, это были наши. Гул «Калибров» и роящихся дронов.

Тони обернулся.

Над руинами повисла туча российской техники, боевые дроны, транспортники, боевые машины прикрытия. Они заполонили небо так плотно, что солнечный свет стал рассеянным. Внизу, между развалин, замаячили силуэты российской бронетехники.

Дроны начали спускаться. Взрыв, ещё взрыв, американская техника вспыхнула факелами. Железный человек метнулся в сторону, но его тут же накрыла волна огня и осколков.

***

За десять лет до вышеперечисленных событий.

***

Сырой подвал бывшего НИИ. На стенах, выцветшие плакаты с лозунгами, портреты вождей, перечёркнутые трещинами. Посреди комнаты, круг, выложенный из обломков кирпича и гильз. В центре, старый бюст Сталина, на котором висит офицерская фуражка.

Пятеро мужчин в одинаковых тёмных пальто стоят по краям круга. Свет падает от единственной лампы, висящей на проводе. Один из них — с проседью, с жёстким лицом — держит раскрытую книгу в кожаном переплёте. Листы пожелтели, некоторые вырваны.

— Начинаем, — говорит он тихо, почти шёпотом. — Время пришло.

Остальные склоняют головы. Свет начинает мерцать. Один из них произносит слова на старом русском, сбивчиво, как будто вспоминает забытый текст. Остальные повторяют за ним.

Пол под ногами начинает вибрировать. Пыль срывается с балок, падает вниз. Бюст Сталина чуть заметно покачивается.

— Мы призываем того, кто защитит нас, — говорит седой. — Того, кто спасёт Россию от хаоса.

Внезапно свет гаснет. В темноте — вспышка, ослепительная, белая. Звук, похожий на разрыв снаряда. Пол вздрагивает, стены трещат.

Когда дым рассеивается, комната пуста. На полу — только остывшие гильзы и пепел. Света нет.

В соседнем помещении, через стену, кто-то начинает кричать.

***

Они вышли в коридор и остановились у окна. Бурбулис держал папку с документами, но не раскрывал её, просто стоял и смотрел на Шапошникова. Тот молчал, засунув руки в карманы кителя.

— Ты видел? — спросил Бурбулис тихо.

— Видел, — ответил Шапошников.

— Он просто… смотрел на бумагу, как будто первый раз её видел.

— Может, давление. Врач говорил, ему нужно отдыхать.

— Давление, — повторил Бурбулис без всякой интонации. — Он лично вчера диктовал этот указ, каждую букву. Говорил, что надо ударить по партии, пока они не пришли в себя.

— Ты с ним по телефону разговаривал сегодня?

— Нет, — сказал Бурбулис. — Я пришёл утром, секретарь говорит, мол сидел на кровати, смотрел на руки. На свои руки. И молчал так странно.

Шапошников перевёл взгляд на дверь кабинета. Дверь была закрыта.

— Может, это последствия, — сказал он негромко. — Ну знаешь… Стресс, нервы, эти дни были тяжёлые. Горбачёв тоже после путча себя странно вёл. Ничего не помнил.

— Это другое, — ответил Бурбулис. — Я ему говорю: «Борис Николаевич, мы принесли указ». А он смотрит на меня, как на чужого. Я ему протягиваю ручку, а он её берёт и спрашивает: «А что будет с Союзом?»

Шапошников медленно повернулся к нему.

— Да, это было странно.

— Вот и я о том же, — кивнул Бурбулис. — Он стоял на танке, кричал о суверенитете, а теперь спрашивает, что будет с Союзом. Как будто он не подписывал документы вчера. Как будто он вообще не знает, что мы делаем всё это время. Он явно в каком-то невменозе, не дай Бог, люди поймают сходство с Брежневым, и другими старцами. Это вредно для имиджа, особенно после такой красивой победы над комитетчиками.

Шапошников отвёл взгляд, посмотрел в окно. Внизу, на кремлёвской территории, ходили люди, солдаты, какие-то гражданские. Обычный день после путча, но всё ещё напряжённый.

— Ты думаешь, это надолго?

— Не знаю, — сказал Бурбулис. — Не знаю.

Потом он открыл папку, посмотрел на подпись. Почерк был тот же самый — быстрый, с нажимом. Но было что-то в нём неуверенное, как будто человек, который ставил эту подпись, не был до конца уверен, что правильно делает.

— В любом случае, он подписал, — сказал Бурбулис. — Это хорошо.

— Ты скажешь ему про Горбачёва? — спросил Шапошников.

— Скажу. Но я не знаю, что он ответит.

Он закрыл папку и посмотрел на Шапошникова.

— Давай подождём. Если он через час выйдет и всё будет нормально — значит, просто устал. Если нет…

Он не договорил. Шапошников молчал.

— Врача позвать? — спросил он.

— Позови, — сказал Бурбулис. — Для порядка.

Шапошников кивнул и зашагал к лестнице. Бурбулис остался у двери, прижимая папку к груди, и тихо сказал сам себе:

— Хоть бы ты очнулся, Борис. Хоть бы ты очнулся.

Глава 2

Память наконец устаканилась, перестала стрелять разрозненными образами внутрь моей черепной коробки, и я сидел на краю кровати, чувствуя, как в голове наступает тишина, после долгой череды потрясений, я наконец мог сосредоточиться, и начать мыслить в более трезвую сторону, выдавая хоть сколько-то объективные суждения.

Я поднял голову, посмотрел в зеркало на этого чужого человека, который теперь был мной, и вдруг задал себе вопрос, от которого сам опешил: «А чего я, собственно, боюсь?»

И правда, чего?

Я же всю свою прошлую жизнь потратил на то, чтобы бороться с Красным Стражем и его прихлебателями, которые считали себя богами, имевшими права чинить любое бесчинство, без страха того что правосудие рано или поздно настигнет их, считая что на всей земле нету такого суда, или силы способной призвать подонков к ответу.

Тогда я с огромным риском для своей жизни, теряя друзей, и буквально части своего тела, противостоял им, не боялся. Хотя точно знал, что умру, и тем не менее, я не боялся, потому что смерть была для меня просто дверью в загробный мир, за которой меня ждали моя жена, и дочь. Я боялся только одного, не успеть. Не успеть уничтожить, или подчинить всех суперов до единого, не успеть оставить Россию безопасной, и чистой, чтобы больше никто не страдал так, как страдало мое поколение.

И тем приятнее осознавать что мои опасения были напрасны. Я уничтожил Красного Стража, я размазал его гнилые мозги по бетонному полу, и смотрел, как его глаза наполненные страхом и ужасом стекленеют, и последнее что он видел мое лицо, и фотографию моих родных которую я ему всунул прямо в лицо, в самый последний момент, чтобы он видел и вспомнил, за что я так поступил с ним. Так что умирал я с этим знанием, и был готов уйти в темноту, и даже почти ушёл в неё, но вместо этого проснулся здесь, в теле человека, который только что взял свою судьбу в свои руки, и сейчас держит в руках Россию, которую я так хотел защитить.

Мне сейчас дан такой шанс, который очень редко выпадает на долю простого смертного. Не просто умереть с чувством выполненного долга, а реально что-то изменить к лучшему, самому. Не просто следить из тени, как радикал, и отщепенец доведенный до отчаянья, используя насилие как единственно доступный путь, а выйти на свет, встать у рычагов власти, и объединить помыслы, и усилия миллионов простых людей. С помощи воли, и ума дарованного каждому смертному, через потери, и страшные испытания, выгрызть у мироздания право вершить судьбы сверхсуществ, и подчинить каждого супера, или мутанта милости смертных.

Да, Советский Союз развалился. Я видел обрывки чужих воспоминаний - Украину, Беларусь, другие республики, которые уходят, или уже ушли, и это не остановить а сожалению. Но есть ещё Россия, РСФСР, которая осталась при мне, которая теперь в моих цепких руках. И я могу сделать её такой, какой хочу. Я сделаю все чтобы не допустить тех ошибок, которые может допустить этот Ельцин, я могу спасти людей от нищеты и хаоса, которые их ждут после коллапса такой огромной системы как Советский Союз, я могу построить что-то новое, пусть даже не идеальное, но хотя бы рабочее, хотя бы такое, в котором можно жить без страха, что завтра тебя разорвут супергерои-ублюдки, которых никто не звал.

Нельзя бояться, я не имел право. Тем более бояться нечего, я уже мёртв, я уже выполнил свою миссию, и теперь каждый следующий день, это просто бонус, это подарок, который я могу использовать так, как считаю нужным. Если я облажаюсь… что ж, я хотя бы попытался. Но если я не попытаюсь - тогда я никогда себе этого не прощу.

Поднявшись с кровати, подошёл к зеркалу, посмотрел в глаза этому чужому человеку и сказал ему тихо:

— Ну что, Борис Николаевич, давай попробуем. Всё равно терять нам нечего. А вот России есть что.

И улыбнулся - впервые за последние несколько часов.

***

Я вышел в коридор, где уже стоял Бурбулис с папкой в руках, и сказал ему, стараясь, чтобы голос звучал ровно и без лишней эмоциональности:

— Геннадий, собери мне Шапошникова, Руцкого и Коржакова. Через десять минут в кабинете. И никого больше.

Бурбулис посмотрел на меня с недоумением, но я не дал ему возможности спросить, потому что уже развернулся и пошёл обратно в кабинет, оставляя его стоять в коридоре с открытым ртом, и я слышал, как он зашевелился, слышал, как он начал кому-то звонить. Он подчинился это очень хорошо хотя в его глазах я видел тот же самый вопрос, который мучил меня самого: что случилось с президентом?

Через десять минут они стояли передо мной - Шапошников в военной форме, Руцкой, и Коржаков в костюмах, было видно как они напряжены. Слухи о переменах в поведении Ельцина успела обойти весь Кремль, и элитные кулуары за ее пределами. Пока это лишь были слова, которые не выросли в нечто более опасное.

Я смотрел на них и понимал, что это всё, что у меня есть, что от этих троих зависит, смогу ли я удержать власть, потому что без силового контура все указы, все реформы, все разговоры о реформах просто пустые слова, которые можно порвать на следующий день.

— Братцы, — сказал я, стараясь не выдавать своей неуверенности. — Не буду тянуть кота за хвост, и сразу перейду к делу. Я вас собрал, потому что ситуация требует немедленных действий. Мне нужна личная группа людей, на которых я могу положиться в любой ситуации, помимо вас. Боевая единица, способная выполнять любые задачи. Я хочу, чтобы вы предложили мне кандидатуры.

Шапошников первым подал голос, и я услышал в его голосе привычную осторожность:

— Борис Николаевич, у нас есть люди из ВДВ, которые уже показали себя во время путча. Грачев и Лебедь талантливые, и что важно, преданные вам офицеры. Я могу предложить их, можете быть полностью в них уверены.

Я кивнул, но я уже знал из соображений самого Ельцина, что Грачев и Лебедь - это только верхушка, что мне нужны те, кто стоит за ними, и я спросил:

— А кто ещё конкретно? Вот вы сказали что люди воздушно десантных войск. Кто из офицеров доказал свою лояльность?

И Шапошников начал перечислять фамилии, какие-то майоры, подполковники, командиры батальонов - я слушал его и запоминал каждое имя, потенциально эти, пока что, мелкие сошки, должны были стать опорой моего будущего правления.

Вмешался Руцкой, и я услышал его голос, резкий и уверенный:

— Борис Николаевич, я тоже могу дать вам рекомендации, людей из числа афганцев. Они прошли огонь и воду, и я ручаюсь что они не предадут.

Я посмотрел на Руцкого, и его предложение мне нравилось, ветераны Афганистана - это та сила, которую я мог использовать к своей выгоде достаточно вольготно, среди них было достаточно тех, кто плохо относился к старой власти, и их было легко переманить обещаниями что в новом обществе они займут достойное место. Что даже в общем-то являлось правдой.

Коржаков, молчавший до этого, вдруг сказал:

— Я могу предложить структуру службы безопасности. Малый и большой круг охраны, как мы обсуждали. Если вы дадите мне людей, я могу уже приступить к работе.

Я кивнул ему и сказал:

— Группа отбора, завтра. Я хочу видеть каждого, кто войдёт в эту группу. Лично.

Они смотрели на меня, и я видел в их глазах удивление, смешанное с настороженностью, и я понимал, что они не привыкли к такой решительности, что прежний Ельцин был более мягким, более колеблющимся, и я знал, что это может вызвать подозрения, но у меня не было времени разыгрывать спектакль, и я продолжил:

— Это только начало. Я хочу, чтобы вы также подготовили список тех, кого нужно убрать с ключевых постов. Тех, кто колебался во время путча. Тех, кто может быть опасен. Я не собираюсь ждать, пока они ударят первыми.

Шапошников переглянулся с Руцким, и я понял, что они не ожидали такого поворота, но они кивнули.

Глава 3

Я вышел из кабинета, оставив силовиков договариваться по спискам, и прошёл в приёмную, где Бурбулис в окружении своих людей что-то писал:

— Геннадий, зайди ко мне. Есть разговор.

Он кивнул, отложил папку и пошёл за мной. В кабинете я сразу перешёл к делу, время поджимало, нужно было позаботиться о контроле за сверхлюдьми:

— Так, снова внимание, — сказал я, садясь за стол и жестом предлагая остальным тоже сесть, — давайте продолжать, но теперь вместе с Бурбулисом. Есть ещё одна проблема, которую нельзя откладывать, и о которой я не говорил до поры до времени, а зря. Речь идёт о мутантах и металюдях, которые остались в наследство нам от старого Союза. Советские команды, Супер-Солдаты, Верховные Советы, все эти структуры, они всё ещё существуют, они как воинские части, но они висят в воздухе, не зная, кто теперь их хозяин, и что с ними делать дальше, а это опасно, потому что если мы не возьмём их под контроль сейчас, то они либо разбегутся, либо найдут других хозяев, и тогда нам придётся иметь с ними дело уже как с врагами. Этого мы допустить не можем.

Бурбулис, который только что сел, поднял на меня взгляд, и я заметил, что он немного нахмурился, словно обдумывая услышанное.

— Борис Николаевич, — сказал он осторожно, — у нас сейчас и без того хватает проблем, экономика, регионы, отношения с Горбачёвым. Мутанты это сложная, щекотливая тема. Они много лет были вне закона, их боялись и ненавидели, и если мы сейчас вдруг объявим, что даём им права, это может вызвать бурную реакцию, особенно среди старой гвардии, которая ещё не отошла от путча.

Я посмотрел на него:

— Понимаю, я это понимаю, но мы не можем оставлять их в подвешенном состоянии. Эти ребята, не обычные люди, они обладают способностями, которые в любой момент могут стать критическими, особенно в нашей ситуации. Грубо говоря каждый из них ходячая ядерная бомба, так что для блага всех мы должны перетянуть каждого из них на свою сторону. Для начала предлагаю всем мутантам дать права наравне со всеми, это уже будет сильным ходом, по сравнению с тем что было, так же для служащих мутантов, и металюдей создать единую структуру, которая объединит все существующие команды под личным контролем президентского кресла, и будут подчиняться напрямую мне и действовать как отдельная боевая единица, но при этом они получат гражданские права, то есть защиту, социальные гарантии, чёткий статус. Пора перестать их бояться, мы легитимизуем новый статус металюдей и одновременно ставим под контроль, хорошо ведь, и овцы целы, и волки сыты.

Шапошников подал голос, и я услышал в нём привычную осторожность:

— Борис Николаевич, а что делать с теми командами, которые уже начали действовать самостоятельно?

Я посмотрел на Шапошникова и сказал:

— Мы отправим к ним представителей. Предложим им войти в новую структуру на условиях сохранения их автономии в обмен на лояльность. Если откажутся… что ж, у нас будет законное основание для более жёстких мер, но я надеюсь, до этого не дойдёт.

Руцкой, который до этого сидел молча, наконец произнёс:

— Борис Николаевич, я понимаю вашу логику, но военные не привыкли доверять мутантам. Многие генералы считают их опасным оружием, которое можно использовать против нас же самих. Если мы дадим им права, мы создадим прецедент, и это может вызвать недовольство в армии.

Я повернулся к нему и ответил:

— Саша, ну что вы, армия тоже будет реформирована, но это, отдельный разговор. К тому же, я не предлагаю нам бросаться в крайности. Мы не даём им права управления страной, мы даём им защиту от преследований и чёткий статус, который позволяет нам использовать их, чтобы это было выгодно и для них самих. Если сейчас отпустим эту ситуацию, то через пару лет мутанты станут неуправляемой силой, и тогда мы будем жалеть, что не сделали этого сегодня.

Коржаков, который до этого молчал, сказал коротко:

— Я могу выделить людей для охраны этих переговоров. Но мне нужен точный список.

Я кивнул ему и повернулся к Бурбулису:

— Геннадий, я хочу, чтобы ты подготовил проект указа о создании Зимней Гвардии и о новом статусе мутантов. Ты понимаешь, что я имею в виду: права, обязанности, система отчётности, дисциплинарный кодекс.

Бурбулис снова нахмурился, но кивнул:

— Мои люди займутся этим, Борис Николаевич, но предупреждаю сразу: это может занять время. Бюрократия не терпит спешки.

Я посмотрел на него и твёрдо сказал:

— Опять же, я все понимаю, но вам придется проявить свои таланты. Через три дня я хочу увидеть проект на столе. Привлеките кого угодно, кого хотите, я даю вам полный карт-бланш, но через три дня чтобы было, и другие указы тоже не забывайте. Я должен дать хоть что-то мутантам, и металюдям состоящим у нас на службе, дать им надежду. Мы итак потеряем часть флота и армии, не хватало ещё столь ценный актив терять сверх того.

Он помолчал секунду, потом кивнул:

— Хорошо. Я сделаю.

Шапошников покачал головой, но я видел, что он не собирается возражать, просто он привык к более медленному темпу. Руцкой смотрел на меня с уважением, смешанным с настороженностью, и я понимал, что они все пока не до конца верят, но я не мог позволить себе ждать, пока они привыкнут к новому стилю управления.

Я ещё раз обвёл взглядом силовиков, чувствуя, как внутри нарастает напряжение, которое всегда предшествует принятию важных решений. Сейчас мне нужно сделать так, чтобы эти приказы начали работать немедленно, потому что любое промедление могло стоить мне власти, а может быть, и жизни, и я посмотрел на Бурбулиса, который сидел с блокнотом на коленях, и сказал ему:

— Все остальные в принципе могут идти работать, но ты Геннадий, задержись.

Шапошников, Руцкой и Коржаков поднялись, кивнули на прощание и вышли из кабинета, и когда дверь за ними закрылась, я повернулся к Бурбулису, который смотрел на меня с привычной настороженностью, и я сказал, стараясь, чтобы голос звучал как можно ровнее и спокойнее:

— Мы сейчас начнём формировать основу нашей власти, Геннадий. Я буду говорить, что нужно сделать, а ты будешь оформлять это в виде указов. Если я где-то ошибаюсь или что-то упускаю - поправляй, но без лишних сомнений. Времени у нас в обрез.

Бурбулис кивнул и взял ручку, готовый записывать. Я начал, стараясь говорить чётко и без лишних пауз:

— Первое. МВД, КГБ и армия на территории России переходят под моё прямое подчинение. Я должен быть Верховным главнокомандующим, и никто, кроме меня, не имеет права отдавать приказы военным, и прочим силовикам. Подготовь указ о переподчинении всех силовых структур РСФСР. Нужно потеснить союзные центры, и поставить наших людей на ключевых местах.

Бурбулис записал, потом поднял голову и сказал:

— Это будет означать фактический захват власти у Горбачёва, Борис Николаевич. Он формально остаётся президентом СССР, и армия подчиняется ему.

— Я знаю, — ответил я, — но Горбачёв это просто фигура, которая ничего не решает, он сбитый лётчик. Мы проведём встречу завтра, и он подпишет всё, что я скажу. Не волнуйся, я не думаю что он будет сопротивляться.

Бурбулис помолчал секунду, потом записал и спросил:

— Хорошо, а дальше?

— Второе. Нужно создать новую структуру власти на местах. Я хочу, чтобы вместо председателей исполкомов появились главы администраций, которые будут назначаться президентом и подчиняться напрямую мне. Это позволит нам убрать старую советскую власть и поставить своих людей в регионах.

Бурбулис нахмурился, обдумывая мои слова, потом сказал:

— А вот это точно вызовет широкое сопротивление, Борис Николаевич. Местные Советы не захотят отдавать власть. Следует ли нам лезть в это болото?

— Я знаю, — ответил я. — Но если мы не сделаем этого сейчас, они будут тормозить все наши реформы, и мы никогда не сможем изменить ничего. Готовь указ о введении должности глав администраций.

Бурбулис снова записал, и я продолжил, чувствуя, как мысль начинает работать быстрее, как слова сами складываются в чёткие фразы, и я понимал, что это именно то, что нужно делать:

— Третье. Экономика. Все союзные предприятия на территории России переходят под юрисдикцию РСФСР. Заводы, фабрики, все ресурсы, теперь наша законная добыча. Это даст нам контроль над финансами и производством, и мы сможем начать реформы, не оглядываясь на союзный центр.

Бурбулис поднял голову и сказал:

— Это серьёзный шаг, Борис Николаевич. Союзное правительство будет против.

— Союзное правительство уже не существует, Геннадий, — ответил я. — Там остались только люди, которые не знают, что делать, и ради чего вообще существуют. Мы должны действовать быстро, пока они не пришли в себя.

— Четвёртое. Информация. Я хочу, чтобы все СМИ перешли под контроль президента. Телевидение, радио, газеты - они должны работать на нас. Мы не можем позволить, чтобы кто-то сеял панику и дезинформацию.

Бурбулис записал и сказал:

— У нас уже есть проект указа о передаче издательств и типографий под контроль Министерства печати. Я могу доработать его к вечеру.

— Отлично, — сказал я. — И ещё. Подготовь указ об аресте членов ГКЧП. Они должны быть под стражей уже сегодня. Я не хочу, чтобы они начали новые заговоры.

Бурбулис записал, поднял голову и сказал:

— Борис Николаевич, это много указов. Их нужно будет подписывать, публиковать, доводить до исполнения.

— Я знаю, — ответил я. — Поэтому я хочу, чтобы ты координировал всё это. Ты будешь отвечать за реализацию этих решений. Если нужны будут люди, подключай.

Бурбулис вздохнул, потом сказал:

— Слушаюсь, Борис Николаевич, я осознаю что сейчас нужно сосредоточиться на указах, но есть ещё одна вещь, которую нельзя откладывать. Вы должны выйти к народу. Сегодня. На митинг у Белого дома. Люди всё ещё в ажиотаже после путча, они ждут вас, они хотят видеть своего президента, и если вы сейчас не появитесь перед ними, то они могут решить, что вы боитесь или что вы отстранены от власти.

Я посмотрел на него, обдумывая его слова, и я должен закрепить свой образ победителя и показать, что власть теперь моя, вслух я сказал:

— Ты прав, Геннадий. Более того, после митинга, и пресс-конференции. Надо выступить по телевидению, чтобы каждый в стране знал, что я держу ситуацию под контролем, а не только в столицах.

Бурбулис кивнул, записывая что-то в свой блокнот, но я уже думал о другом, о том, что пока я буду говорить с народом и журналистами, можно использовать это время для решения ещё одной задачи, которая казалась мне не менее важной, чем указы и переподчинение силовиков, и я сказал:

— И вот что ещё, Геннадий. Пока я буду на митинге и пресс-конференции, мне нужно, чтобы ты побыстрее нашёл всех суперов, которых можно достать. Я имею в виду тех, кто состоит на службе у государства, кто ещё не разбежался и не ушёл в подполье. Красное Динамо, Тёмная Звезда, всех, кого можно собрать в Москве. Я хочу поговорить с ними сегодня вечером. Лично.

Бурбулис нахмурился, и я видел, что он не совсем понимает, зачем мне это нужно, но я уже знал, что мне нужно как можно быстрее наладить контакт с этими людьми:

— Я знаю, что металюдей, мы не достанем прямо сейчас. Но те, кто в России, они должны быть на нашей стороне. Я не хочу, чтобы они чувствовали себя брошенными или забытыми. Они должны знать, что их новое правительство готово их принять и защитить.

Бурбулис посмотрел на меня так, будто пытался понять, что стоит за этим решением, но потом кивнул и сказал:

— Хорошо, Борис Николаевич. Я пошлю людей в воинские части и штабы. Если кто-то из них в Москве, их найдут к вечеру.

Я кивнул, чувствуя, что мы движемся в правильном направлении, и сказал:

— Тогда действуй, Геннадий. Чем быстрее мы всё это сделаем, тем лучше. Я выйду к народу, а ты найди мне этих людей. И мне нужен триколор. Достань мне флаг.

Бурбулис на мгновение замер, переваривая мои слова, и я видел, как он смотрит на меня с тем же выражением, которое я уже начал замечать за ним в последние часы - настороженность и лёгкое недоумение, будто он пытается понять, что происходит с президентом, но он был слишком опытным политиком, чтобы задавать лишние вопросы, и он только спросил, чуть наклонив голову:

— Борис Николаевич, вы уверены? Митинг у Белого дома, там тысячи людей, они ждут вас, но это же неофициально, это скорее стихийное мероприятие.

Я посмотрел на него и сказал:

— Триколор это символ новой России, и я хочу, чтобы они почаще видели меня с этим флагом. Достань мне его, Геннадий.

Бурбулис помолчал секунду, потом вздохнул и сказал:

— Хорошо, Борис Николаевич. Я найду триколор.

Он вышел из кабинета, и я остался один, глядя в окно на серое августовское небо над Кремлём, чувствуя, как внутри меня нарастает странное спокойствие, которое всегда появляется перед боем.

Через полчаса я уже стоял на Краснопресненской набережной, передо мной была огромная толпа, тысячи людей, которые пришли сюда, чтобы отпраздновать победу над путчистами, и я смотрел на них и чувствовал, как внутри меня нарастает смешанное чувство презрения и жалости, к идиотам. Бурбулис, стоявший рядом, подошёл ко мне и сказал тихо, чтобы никто не слышал:

— Борис Николаевич, вот триколор.

Я взял флаг в руки, чувствуя тяжесть ткани, и поднял его над головой, и в тот же момент толпа взорвалась криками, и я услышал, как кто-то из журналистов закричал, чтобы его снимали. Скорее всего эти кадры увидят миллионы людей по всей стране, и я произносил слова, стараясь, чтобы голос звучал громко и уверенно, обращаясь к толпе:

— Сегодня я принял решение объявить государственным флагом России трёхцветный флаг! Мы это заслужили своей победой! Мы выстояли против тех, кто хотел вернуть нас в прошлое, и теперь мы будем строить новую Россию - свободную, демократическую и справедливую!

Толпа заревела, и я продолжал говорить, чувствуя, как слова сами находят путь к людям, как они откликаются на каждую мою фразу, и я говорил о том, что Россия будет идти к светлому будущему, что мы не повторим ошибок прошлого, что мы построим страну, в которой каждый человек будет чувствовать себя защищённым, и я видел, как люди поднимают руки, как они кричат и аплодируют, и я знал, что это работает, что я закрепляю свой образ в их сознании, и что это даст мне ту самую поддержку, которая будет нужна мне в ближайшие дни.

После митинга я прошёл в зал для пресс-конференции, где уже собрались журналисты, в том числе иностранные, я сел за стол, чувствуя, как усталость начинает накатывать, но я не мог позволить себе расслабиться, потому что впереди был не менее важный момент, и я начал говорить, довольно энергично, сначала о том, что мы сделали, о указах, о переподчинении силовиков, о том, что Россия становится независимой, но потом я перешёл к тому, что было для меня действительно важным, и я сказал, уже привычно стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и без тени сомнения:

— И ещё одно. Мы должны пересмотреть отношение к тем, кого раньше называли мутантами. Советская власть обращалась с ними ужасно. Я заявляю, что новое правительство будет относиться к ним иначе. Они такие же граждане России, как и все, и они заслуживают защиты и уважения. Мы будем работать над тем, чтобы дать им права, чтобы интегрировать их в общество, и чтобы они могли служить своей стране на равных с другими.

Глава 4

Кортеж выехал с Краснопресненской набережной и двинулся к Останкино. Я сидел внутри правительственной чайки, и смотрел на проносящиеся за окном улицы Москвы. На толпы людей, которые всё ещё выходили на улицы, на царившее всеобщее ликование, или всеобщее горевание это как посмотреть, которое было одновременно и искренним, и каким-то тревожным. Словно люди держали хорошую мину, при плохой игре, скрывая за всем этим псевдоподъёмом чудовищных масштабов, хаос, который как они рассчитывают кому-то придется разгребать, не им конечно, а кому-то другому. При этом всякий раз они с надеждой посматривают в мою сторону. Забавно конечно, одновременно просить свободы, да побольше, да погуще, и одновременно же требовать что бы тебе это свободу обеспечило государство, и при этом извольте все права соблюдать, до последней запятой. И трудные решения принимайте так, чтобы никому не было обидно, а сами мы конечно никакой ответственности нести не будем. Во как.

Когда мы подъехали к Останкино, я вышел из машины и направился к входу, чувствуя, как за моей спиной движется целая кавалькада людей - охранников, помощников, журналистов, - и всё это напоминало мне военный парад, только вместо солдат вокруг были чиновники и телевизионщики, и я прошёл в студию, где меня уже ждали. Поздоровавшись со всеми, я сел перед камерой, чувствуя, как свет прожекторов слепит глаза. После отмашки, начал говорить, в какой уже раз за день стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно, обращаясь к миллионам людей, которые сейчас смотрели на меня по всей стране:

— Граждане России! Ситуация полностью контролируется. Путч подавлен, члены ГКЧП арестованы, и мы начинаем новый этап в истории нашей страны. Я подписал указы о переподчинении силовиков, о новой структуре власти на местах, о переходе экономики под юрисдикцию Новой России. Отныне, с этого дня мы будем строить демократическое государство, в котором каждый человек будет чувствовать себя защищённым. Не поддавайтесь панике, доверяйте власти, и мы справимся со всеми трудностями.

Я говорил ещё несколько минут, чувствуя, как слова сами находят путь к людям. Я видел как члены съёмочной команды откликаются на каждую мою фразу. Закончив, мы быстренько вышли из студии, чувствуя, как внутри меня нарастает облегчение, смешанное с усталостью, и я направился к выходу, где уже стоял Бурбулис в окружении многочисленной свиты, спросил его, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее:

— Ну что, Геннадий, нашли кого-нибудь?

Бурбулис посмотрел на меня, потом заглянул в свои записи и сказал:

— Да, Борис Николаевич. Мы нашли Урсу Майора, он в казармах под Москвой. Темную Звезду тоже удалось найти, она была в отпуске, но мы вызвали её обратно. Красное Динамо уже в городе. Они ждут ваших распоряжений. Есть ещё несколько человек, но они пока вне доступа.

Я слушал его и удивился, такому хорошему началу, но мне нужно было больше, и я сказал, перебивая его:

— Это хорошо, но мне нужны телепаты. Я знаю, что есть люди, которые умеют читать мысли и контролировать сознание. На данный момент они самые опасные и самые важные. Мы должны найти их в первую очередь. Телепаты это ключ к тому, чтобы держать всё под контролем. Я хочу видеть их сегодня.

Бурбулис нахмурился, обдумывая мои слова, потом сказал:

— Мы знаем о Слепой Вере, она из Сиберфорса, но её точное местонахождение пока не установлено. Есть ещё Микула Голубев, он из Богатырей, но они только формируются, и я не уверен, что он в Москве. Мы ищем, Борис Николаевич.

Я посмотрел на него и сказал:

— Ищите быстрее. Если они будут на нашей стороне, в кризисный момент, мы сможем уберечь очень много жизней. Если они будут против нас, они станут нашей главной угрозой. Я хочу видеть их сегодня, Геннадий. Сегодня вечером. Сделайте всё возможное.

Бурбулис кивнул и сказал:

— Я понял, Борис Николаевич. Мы сделаем всё, чтобы найти их к вечеру.

***

Кортеж въехал в Спасские ворота Кремля, августовское солнце уже клонилось к закату, и я вышел из машины, чувствуя, как воздух становится прохладнее, но я сразу заметил, что людей в Кремле заметно прибавилось - военные в форме, гражданские в костюмах, все они стояли вдоль стен, смотрели на меня, не знамо чего дожидаясь. Ждут, что я скажу что-то, что определит их будущее. Я направился к входу, и ко мне подбежал один из помощников, запыхавшись, и сказал тихо, чтобы никто не слышал:

— Борис Николаевич, Горбачёв уже здесь. Он приехал около часа назад и ждёт вас в Ореховой комнате. Говорит, что хочет обсудить ситуацию.

Я кивнул, и меня это даже не удивило. Очевидно что Горбачёв будет ждать, ничего другого ему не оставалось. Он не мог, не приехать, ведь он уже проиграл эту битву, и вообще войну, теперь он просто пытается сохранить лицо, но я не дам ему этой возможности, я сделаю так, чтобы он понял, и все окружающие тоже, что его время прошло, и что теперь власть принадлежит мне. Я шёл по длинному коридору, и в моей голове прокручивались мысли о том, что я скажу ему, походу дела я вспоминал, каким был Горбачёв в моём мире - мелким политиком, который ничего не успел сделать, но здесь он стал генеральным секретарём, потом президентом, и проиграл, не смог удержать власть, и теперь сидит в Ореховой комнате и ждёт своего приговора.

Я вошёл в комнату, и Горбачёв поднялся мне навстречу, я сразу увидел его глаза - уставшие, растерянные. Было видно что он уже знает, что проиграл, но он всё ещё пытается сохранить видимость достоинства. Я сразу начал высказывать ему, не садясь за стол, а напротив оставляя его стоять передо мной, чтобы он чувствовал себя неуютно:

— Михаил Сергеевич, вы назначили Моисеева министром обороны, Шебаршина главой КГБ. Эти люди замешаны в заговоре или целенаправленно молчали, когда страну пытались задушить. Вы не имели права их назначать. Сегодня же отмените эти указы.

Горбачёв заёрзал, и я увидел, как он пытается найти аргументы, чтобы возразить:

— Борис Николаевич, но это уже опубликовано, по телевидению показали… Я не могу просто взять и отменить…

— Можете, Михаил Сергеевич, — перебил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, но внутри меня уже начала закипать злость, не моя, а тела. — Вы позвоните им прямо сейчас, и скажете, что они уволены. Или я сделаю это сам, и тогда вам будет хуже.

Он попытался возразить, говоря, что он должен подумать, как это исправить, что это сложный процесс, но я не дал ему опомниться:

— Нет, Михаил Сергеевич, вы не поняли. Вы сделаете это прямо сейчас. Моисеева, Шебаршина, всех - отправляйте в отставку при мне. Я не уйду, пока вы не сделаете это.

Он вздохнул и взял телефон, и я слушал, как он отдаёт приказы. Это точно был конец его власти, раз он безропотно согласился на такое, но я не собирался останавливаться, и я продолжил давить, я сказал, что я подписываю указ о приостановке деятельности Коммунистической партии РСФСР, и что он подпишет его как президент СССР, и выступит с заявлением о самороспуске ЦК КПСС, и когда он попытался возразить, говоря, что это невозможно, я шагнул ближе, глядя ему прямо в глаза, и сказал:

— Посмотрите на себя, Михаил Сергеевич. Ваша партия… ваша партия! Поддержала путч. Что вы хотите сохранять? Власть уходит, и вы это знаете. Я выиграл эту войну. Чем быстрее вы признаете это, тем легче будет всем. Сделайте это - и вы сохраните лицо. Будете сопротивляться - я объявлю, что вы были в сговоре с путчистами, и тогда никто не вспомнит о вас ничего хорошего. И вообще никто не вспомнит о вас.

Горбачёв молчал, и я видел, как он сдаётся, и он спросил, что я хочу, и я сказал:

— Шапошников - министр обороны, Иваненко - председатель КГБ. Все ключевые назначения, только с моего согласия.

Он кивнул, и я развернулся и пошёл к выходу, но в дверях остановился, обернулся и сказал:

— И ещё, Михаил Сергеевич. Здание ЦК КПСС сегодня опечатают. Надеюсь вы не против.

Он ничего не ответил, и я вышел в коридор.

***

База располагалась в лесу, километрах в сорока от Москвы, и если бы кто-то пролетал над ней на самолёте, то не заметил бы ничего, кроме обычных военных казарм, которые стояли здесь ещё с самого разгара холодной войны. Внутри было тихо, даже уютно. В одной из комнат, больше похожей на казарму, чем на штабные хоромы, сидели несколько человек, и лица у них были разные, но выражение было одно - растерянность, смешанная с усталостью.

Урса, огромный мужчина с медвежьей статью, сидел на стуле, который едва выдерживал его вес, и молча смотрел в пол. Рядом с ним расположилась Темная Звезда, женщина с короткой стрижкой и усталыми глазами, которая крутила в руках пустую кружку, словно надеясь найти в ней ответы на все вопросы. Авангард, самый молодой из них, стоял у окна и смотрел на серое небо, пытаясь не показывать своего волнения.

— Ну и что теперь? — спросил он, не оборачиваясь. — Путч подавили, Ельцин у власти, а нас, похоже, просто забыли.

— Нас не забыли, — ответила Темная Звезда, не поднимая глаз от кружки. — О нас, никогда просто так, никто не забудет, скорее всего они просто пока не знают, что с нами делать. Мы слишком важные, слишком ценные, как военный ресурс.

Урса поднял голову и посмотрел на неё тяжёлым взглядом:

— И что ты предлагаешь? Разбежаться по домам?

— А почему бы и нет? — пожала плечами она. — Я, например, не вижу смысла сидеть здесь и ждать у моря погоды, пока кто-то решит, что мы ему нужны зачем-то. У нас же тут независимость. А значит, я могу уехать в уже независимую Беларусь. Там у меня родственники, и там, поспокойнее.

Авангард обернулся и усмехнулся:

— В Белоруссию? А ты уверена, что они тебя там примут, родственнички-то наши? Да и вообще, кто тебя отпустит, ты же не просто солдат, ты мутант, сама понимаешь. Они будут бояться тебя так же, как боялись здесь.

— А я и не собираюсь говорить им, кто я, — ответила она. — Я просто буду жить. Как обычный человек.

— Ты никогда не была, и не будешь обычным человеком, и скрыть это тоже не сможешь. Кому надо, всегда будет знать, кто ты и что ты, — вмешался Урса. — И ты это прекрасно знаешь. Мы все знаем. Проходили уже.

Он помолчал, потом добавил:

— Я не уеду. Я давал присягу. Советскому Союзу, да сейчас его считай уже нет. И я на самом деле затрудняюсь понять, кому она теперь нужна. Может быть, России? Она же самая большая, она как бы наследница.

— А почему не Украине? — спросил Авангард, поворачиваясь к ним. — Или Казахстану? Они тоже большие. Или, может быть, США? Там, говорят, мутантов не преследуют.

— Ты серьёзно? — Темная Звезда подняла на него глаза. — Ты готов воевать за Америку?

— Я не готов воевать ни за кого, — огрызнулся он. — Я просто устал. Мы все устали. Мы сражались за страну, которая нас использовала, а теперь, когда она развалилась, никто даже не знает, что делать с нами. Может быть, лучше просто забыть всё и начать новую жизнь?

— Вы меня вообще слушаете, это не так просто, — сказал Урса. — Даже если мы все забудем как страшный сон, никто вокруг точно не будет делать вид, что не узнают нас. Мы оружие, и оружие всегда находит хозяина. Вопрос только в том, кто им будет.

Он помолчал, потом добавил:

— Я думаю, что нам нужно остаться здесь. В России. Это наша страна, даже если она теперь называется по-другому. Мы должны помочь ей выжить в это тяжёлое время.

— Или она раздавит нас, — тихо сказала Темная Звезда. — Как раздавила всех, кто был нам дорог.

Комнату заполнила тяжёлая тишина, и никто не знал, что ответить на это, потому что каждый из них чувствовал это — страх перед неизвестностью, перед тем, что их либо используют, либо выбросят, как ненужный инструмент.

Внезапно дверь открылась, и в комнату вошли двое. Первым был полковник, которого они знали по базе, - высокий, седой, с усталым лицом. Вторым был человек в гражданском, которого никто из них не узнал, но который держался с уверенностью, свойственной тем, кто привык раздавать приказы.

Полковник обвёл взглядом комнату, остановился на каждом из них, потом сказал, негромко, но чётко:

— Вам приказано собраться. Через час машина отвезёт вас в Кремль. Президент хочет поговорить с вами лично.

Авангард удивлённо поднял брови:

— С нами? Всех?

— Всех, — подтвердил полковник. — Это приказ. Собирайтесь.

Он развернулся и вышел, оставляя их в полной растерянности.

Урса поднялся, чувствуя, как его тело недовольно скрипит.

— Ну что же, — сказал он. — Похоже, у нас есть шанс узнать, что с нами будет.

Остальные молчали, но в их глазах читалось одно и то же: страх, смешанный с надеждой.

***

Машина остановилась у Спасских ворот, и когда они вышли, первое, что бросилось в глаза - это было необычное для Кремля оживление. Военные в форме, гражданские в костюмах, какие-то люди с папками сновали туда-сюда, и все это создавало ощущение, что внутри стен что-то происходит, какая-то кипучая деятельность, которая не прекращалась ни на минуту. Урса, вышедший первым, окинул взглядом эту суету и ничего не сказал, но в его взгляде читалось любопытство. Темная Звезда, шедшая следом, поджала губы, разглядывая кремлевские стены, которые вблизи казались еще более массивными и древними, и ее лицо сохраняло сосредоточенное выражение. Авангард выглядывал из-за плеча Урсы, пытаясь рассмотреть, что происходит дальше, и в его глазах читалось легкое удивление.

Они прошли через пропускной пункт, и оказались на внутренней территории, где людей было еще больше, и все они куда-то шли, что-то обсуждали, и никому не было дела до троих мутантов. Провожатый в гражданском костюме жестом показал им следовать за собой, и они пошли по широкой дорожке, огибая здания, пока не оказались у одного из входов в главный корпус. Внутри было светлее, и они прошли по длинному коридору, и тут Темная Звезда замерла на мгновение - она увидела мужчину с характерным родимым пятном на лбу, который о чем-то тихо переговаривался с кем-то из помощников. Это был Горбачёв. Она задержала взгляд, но ничего не сказала, только чуть приподняла бровь. Авангард тоже заметил его, и его глаза расширились на секунду, но он быстро взял себя в руки, стараясь не показывать удивления. Урса, шедший первым, даже не обернулся - он видел Горбачёва и раньше, и для него это не было событием.

— Ух ты, ё моё, — прошептал Авангард, когда они завернули за угол, но на него шикнула Темная Звезда, и он замолчал.

Их провели в кабинет, который оказался просторным, с высокими потолками и тяжелыми шторами на окнах. За столом сидел Ельцин, и когда они вошли, он поднялся, улыбнулся широко и пошел к ним навстречу.

— Добрый день, добрый день, — сказал он, пожимая руку Урсе, потом Темной Звезде, потом Авангарду. — Я очень рад, что вы согласились приехать. Очень рад вас всех видеть. Заходите, проходите, садитесь, пожалуйста.

Он показал им на стулья, стоявшие вокруг стола, на котором уже были расставлены чашки, и сладости на тарелках, стояла даже бутылка коньяка, и другого разного спиртного.

— Вот, располагайтесь, — сказал Ельцин. — Чай, кофе, может, что покрепче? Выбирайте. Я хотел бы с вами поговорить по душам.

Они переглянулись, и удивление было заметно в их взглядах, но они сели, чувствуя, как их скованность постепенно уступает место любопытству. Они заказали чай, и пока заносили, Ельцин сидел напротив и смотрел на них с интересом, который трудно было назвать показным.

— Я собрал вас вот здесь, — начал он, когда все устроились, — потому что мы строим новую Россию. И в этой новой России важны все. Я подчеркиваю, все люди. И металюди, и мутанты, тоже конечно. Советское отношение к вам, я знаю, было разным, и в нем было много ошибок. Не скажу, что у нас все было идеально, были перегибы, конечно, были. Но я хочу сказать прямо: новое руководство прекрасно понимает, что отношение к вам должно быть другим. Мы не можем позволить себе повторять ошибки прошлого.

Он кивнул своему помощнику, который стоял у двери, и тот подошел, держа в руках толстенную папку. Ельцин взял ее, положил на стол перед собой и развернул так, чтобы было видно название документа.

— Вот, — сказал он, показывая на бумаги. — Это указ. О равных правах для мутантов и всех граждан. Он будет закреплен в новой конституции. Я хочу, чтобы вы знали: мы собираемся сделать это официально.

В кабинете повисла тишина. Урса, Темная Звезда и Авангард смотрели на папку, на плотные листы бумаги, на подпись, стоящую внизу, и никто из них не знал, что сказать. Они переглянулись, и в их глазах читалось удивление, смешанное с недоверием, но никто не проронил ни слова. Ельцин отодвинул папку в сторону и посмотрел на них уже не так широко улыбаясь, но все еще внимательно.

— Конечно, — продолжил он, — я понимаю, что у каждого из вас есть право выбирать. Вы можете уехать куда угодно. Хотите в Беларусь, в Украину, в США - ваше право. Но я прошу вас дать нам шанс. Дать России шанс. Остаться здесь, помочь нам в это трудное время.

— Мы польщены, — начал Урса, и его голос звучал тихо, но твердо. — И мы все понимаем, что мир изменился. И мы тоже готовы идти навстречу новой власти, которая относится к нам так уважительно. Но…

Он не успел договорить. Темная Звезда резко подняла голову и перебила его:

— А если мы все равно уедем? Что тогда?

Ельцин, казалось, не удивился этому вопросу.

— Ну, если вы решите уехать, — сказал он спокойно, — мы не будем вас держать. Мы не тюрьма, мы не хотим вас задерживать. Но я хочу добавить вот что: даже если вы решите уехать, вы в любой момент можете вернуться. Мы не обрубаем связи. Если захотите, у вас будет гражданство Российской Федерации. Всегда будем рады принять вас обратно.

Темная Звезда замолчала, обдумывая его слова. Авангард тоже задумался. Урса смотрел на Ельцина с выражением, которое трудно было прочитать.

Ельцин выдержал паузу, давая им время осмыслить услышанное, потом спросил, глядя на них по очереди:

— Ну что, кто готов остаться?

Глава 5

Дверь в кабинет закрылась за последним из металюдей, и я вздохнув откинулся на спинку стула, чувствуя, как усталость наваливается на меня, но при этом внутри было какое-то странное удовлетворение, потому что встреча прошла лучше, чем я мог ожидать: Урса, Авангард и остальные согласились остаться, и это уже было победой, хотя я знал, что самые сложные вопросы ещё впереди.

Вот хотя бы взять Темную Звезду, все же несмотря на мои увещевания, ушла, как я и обещал никто останавливать её не стал, это её право, но я также велел Бурбулису, чтобы он через своих людей наладил с ней контакт, и чтобы белорусские власти знали, что она под нашим наблюдением. Даже если она уезжает, это не значит, что мы теряем её из виду.

В дверь постучали, я сказал: «Войдите». В кабинет зашёл мужчина, которого я видел несколько раз, но не запомнил его имени - он был из тех, кто постоянно слонялся по коридору исполняя приказы, носил папки и выполнял поручения, но его лицо казалось мне знакомым, и он сказал, чуть склонив голову:

— Борис Николаевич, меня отправил Геннадий Эдуардович. Он просил доложить вам по вопросу мутантов-телепатов. Можно?

Я кивнул, жестом показывая ему подойти ближе, он шагнул к столу, держа перед собой какую-то тонкую папку, и начал говорить, стараясь, чтобы голос звучал ровно и деловито:

— С мутантами-телепатами ситуация сложнее, Борис Николаевич. Есть несколько человек, которых мы пока не можем контролировать. Первый - это некий мутант, из числа ещё советских диссидентов, который скрывается в подполье, у него небольшая группа, и он не доверяет новой власти. Мы пытались выйти на него через посредников, но он отказывается от контакт. Не верит, что отношение к мутантам изменится. По сути, нам нужен кто-то, кто сможет убедить его. А убедить его, как вы понимаете, можно только через другого телепата.

— Кто это? — спросил я, нахмурившись.

— Мы не знаем его точного имени, — ответил помощник. — Оперативники называют его «Голосом», потому что он может подчинять волю на расстоянии. Говорят, он был связан с диссидентами ещё в восьмидесятых.

Я кивнул, обдумывая услышанное, и спросил:

— Есть ещё кто?

— Да. Есть один наш, государственный. Микула Голубев. Он из команды «Богатыри», они только формируются, и он считается одним из сильнейших телепатов. Но с ним есть проблема.

— Какая? — спросил я.

— Последние пять лет он находится под ошейником. У него на шее устройство, которое подавляет его способности, — сказал помощник, и голос его стал чуть тише. — Его считают очень опасным. В последний раз, когда он был без ошейника, он устроил диверсию на одном из объектов, и это... ну, говорят, косвенно связано с Чернобылем. Там, конечно, не доказано, но ходят слухи, что он мог повлиять на ситуацию.

Я посмотрел на него, стараясь не показывать удивления, и спросил:

— И ты хочешь сказать, что Горбачёв знал об этом?

— Я не уверен, Борис Николаевич, — ответил он, пожав плечами. — Но если кто и знает, то только он.

Я помолчал, переваривая эту информацию, потом махнул рукой, показывая, что мы вернёмся к этому позже, и спросил:

— Есть ещё кто?

— Есть ещё девочка, — сказал помощник. — Она содержится в специальном учреждении. Мы выясняем точное местоположение, сами понимаете сейчас чехарда во всех министерствах, но это что-то вроде закрытого интерната для детей с нестандартными способностями. Известно что она не контролирует свои способности, и её специально изолировали, чтобы она никому не навредила, от неё сейчас мало пользы, контроль плохой способности непредсказуемы, она может случайно прочитать мысли или передать образы, даже не осознавая этого. Это делает её опасной для всех, кто находится рядом с ней.

Я слушал его, и в моей голове уже начал формироваться план, как использовать этих людей - даже тех, кто казался нелояльным или опасным. Очевидно что каждый из них мог стать либо союзником, либо врагом, и я не мог позволить себе оставлять такие ресурсы без контроля, и я сказал:

— Хорошо. Сделай так: подготовь мне полный список всех этих людей, и этого «Голоса», и Микулу, и девочку. Я хочу знать, где они находятся, какие у них условия содержания и как мы можем с ними связаться. И найди мне способ встретиться с Микулой. Если он такой опасный, я хочу поговорить с ним лично.

Помощник кивнул, записал что-то в свой блокнот и спросил:

— А что делать с «Голосом»? Мы можем попытаться выйти на него через его группу, но это займёт время.

— Времени у нас в обрез, — сказал я. — Но мы будем действовать осторожно. Если он не хочет идти на контакт, мы найдём способ его заинтересовать. Может быть, через тех, кому он доверяет. Работай над этим.

Он снова кивнул, развернулся и направился к выходу, а я остался сидеть за столом, чувствуя, как тяжесть этого дня давит на плечи, и в кабинете было тихо, только часы на стене мерно тикали, отсчитывая минуты, я поднял глаза на циферблат и увидел, что стрелки показывали два часа ночи, двадцать третье августа, я провёл здесь уже почти сутки, и хотя Горбачёв был сломлен, ГКЧП арестован, а силовики переподчинены, я понимал, что останавливаться было нельзя, потому что впереди были ещё десятки решений, которые нужно было принять, пока старые структуры не успели прийти в себя.

Я нажал кнопку вызова на столе, и через несколько секунд в кабинет вошёл один из помощников, тот самый, с папкой, и остановился у двери, ожидая указаний.

— Слушай, вот что, — сказал я, потирая переносицу. — Мы разобрались с ГКЧП, с арестами, но есть ещё одна структура, которую нельзя оставлять без внимания. Военно-политическое руководство. Политработники, комиссары, вся эта коммунистическая прослойка в армии. Они до сих пор существуют, а это значит, что влияние КПСС на военных сохраняется. Нам нужно это прекратить.

Помощник молча ждал, пока я продолжу.

— Подготовь проект указа о прекращении деятельности военно-политических органов и партийных структур в Вооружённых Силах на территории РСФСР. Чтобы к завтрашнему утру их как структуры не существовало.

Он кивнул, записал, затем, чуть помедлив, доложил:

— Борис Николаевич, по вашему предыдущему поручению. Мы уточнили ситуацию с членами ГКЧП. Министр обороны Язов арестован. В ночь на двадцать второе августа в аэропорту Внуково-2. Его задержали Баранников и Степанков. Все остальные члены комитета Крючков, Павлов, Янаев, тоже под стражей. Ваш указ об освобождении Язова от должности уже подписан.

— Хорошо, — сказал я. — А министр обороны?

— Шапошников утверждён. Сегодня, двадцать третьего августа, Горбачёв подписал указ о его назначении. Министерство перестраивается под нового министра, — он помолчал. — И ещё. По вашему указу номер семьдесят пять от двадцать второго августа, мы подготовили список глав администраций на местах. Председателей исполкомов заменяем на назначаемых президентом глав.

Я взял протянутый список, пробежал глазами по фамилиям. В голове всплывали обрывки воспоминаний из прошлой жизни, где я видел этих людей, не знаю как они себя проявят в новой России, но по тем данным по советской номенклатуре что были у меня, я мог многое сказать, о том нужны ли мне они или нет. Некоторые фамилии я вычеркнул, не раздумывая, другие оставил, но с пометкой «наблюдать».

— Так, — сказал я, откладывая список в сторону. — Где Шапошников? Мне нужно с ним поговорить.

Через полчаса он уже стоял передо мной. Форма сидела на нём так, будто он в ней родился, но я видел, он устал, устал не меньше меня.

— Докладывайте, Евгений Иванович, — сказал я, жестом указывая ему на стул. — Что у нас с армией? Какие подразделения можно считать лояльными?

Он выдохнул, помедлил, собираясь с мыслями, и начал говорить, без пафоса, спокойно, по-деловому:

— ВДВ, Борис Николаевич. Таманская дивизия, части Кантемировской, личный состав которых принял вашу сторону. Группа «Альфа», они не пошли на штурм Белого дома. Большая часть армии сейчас ориентируется на нас.

— А нелояльные?

— Убираем. Постепенно, без шума. Кого-то уже отстранили, часть пишет рапорты «по собственному желанию». Я лично контролирую процесс. В целом, армия наша.

Он замолчал на секунду, потом добавил, чуть тише:

— Но с КГБ всё сложнее. Там много нелояльных элементов. Крючков арестован, но его люди никуда не делись. Среди оперативников и руководства среднего звена ещё много тех, кто не принял новую власть. Это может стать проблемой.

Я кивнул, обдумывая его слова.

— Тоже верно, думаю одного указа будет мало. Надо подумать.

Я сидел за столом, глядя на Шапошникова, и чувствовал, что время работает против нас, и каждая минута промедления могла стоить мне контроля над страной. Подняв трубку внутреннего телефона, сказал помощнику, чтобы тот немедленно нашёл Бурбулиса, Иваненко и Руцкого и привёл их в кабинет, и чтобы они были здесь не позже чем через двадцать минут, потому что я не мог ждать до утра. Через двадцать минут они вошли - Бурбулис с блокнотом в руках, Иваненко в форме, которую он, видимо, не успел снять после ареста Крючкова, и Руцкой, который выглядел так, будто его подняли с кровати.

Я жестом показал им садиться, и когда они расселись вокруг стола, я начал говорить:

— Мы должны взять КГБ под контроль сегодня ночью. Крючков арестован, но его структура никуда не делась. Там сидят люди, которые не приняли новую власть и вряд ли когда-то примут, и если мы не сработаем в ближайшее время пока царит неразбериха, они могут стать угрозой. У нас есть лояльная армия, у нас есть металюди, и у нас есть возможность сделать это быстро.

Бурбулис поднял голову от блокнота, но ничего не сказал, и я продолжил:

— Первое. Виктор Степанович, — я повернулся к Иваненко, — я назначил вас председателем КГБ РСФСР. Сегодня ночью. Указ уже подписан, и вы вступаете в должность немедленно. Ваша первая задача на должности занять здание КГБ на Лубянке и объявить о смене руководства.

Иваненко кивнул, и я видел, что он уже обдумывает, как это сделать, но я не дал ему времени на размышления:

— Второе. Евгений Иванович, — я посмотрел на Шапошникова, — вы выделяете подразделения ВДВ, которые лояльны нам. Они должны взять под контроль здание КГБ, перекрыть все входы и выходы и не допустить, чтобы кто-то мог уничтожить документы или организовать сопротивление. Это делается одновременно с назначением Иваненко.

Шапошников кивнул и сказал:

— У меня есть десантники, которые готовы выполнить любой приказ, Борис Николаевич. Я свяжусь с ними сейчас.

— Третье, — сказал я, обводя взглядом присутствующих. — Урса и Авангард, эти двое должны быть на месте. Они будут стоять в холле или рядом с кабинетом нового председателя, чтобы каждый, кто войдёт, понял, что сопротивление бесполезно. Продемонстрируем мощь, чтобы никто не вздумал сопоставляться.

Руцкой усмехнулся и сказал:

— Хороший ход. Они не будут стрелять, но их одного вида достаточно.

— Четвёртое, — продолжил я. — Геннадий, готовь указ о деполитизации КГБ. Запретить любую партийную деятельность внутри комитета. Мы не можем позволить, чтобы КПСС сохраняла влияние в этой структуре.

Бурбулис записал и спросил:

— А что делать с теми, кто будет сопротивляться?

— Выборочные аресты, — ответил я. — Арестуем тех, кто причастен к заговору или кто открыто заявит о своей нелояльности. Остальным, предложим присягнуть новой власти. Те, кто откажется, будут уволены.

Иваненко, который до этого молчал, спросил:

— Борис Николаевич, а как быть с архивами? В здании КГБ хранятся документы, которые могут скомпрометировать многих. Если их уничтожат…

Я посмотрел на него и сказал:

— Поэтому ты должен быть в здании в течение часа. Твои люди должны перекрыть доступ к архивам и взять их под охрану. Никто не должен иметь возможности уничтожить или вывезти документы. Это приоритет.

Шапошников поднялся и сказал:

— Я даю команду. Через полчаса десантники будут на месте.

— Через час, — поправил я, — я хочу, чтобы Иваненко уже сидел в кабинете председателя.

Иваненко кивнул, и я видел, что он готов действовать, и это было хорошо.

Руцкой спросил:

— А что делать с Горбачёвым? Он формально ещё президент СССР.

— Ну пусть и остаётся, это нам на руку, будет подписывать указы, которые мы ему дадим, — ответил я. — Ему некуда деваться.

Я замолчал, обводя взглядом собравшихся.

— Вопросы?

Они молчали.

— Тогда за работу, — сказал я. — Действуйте.

Они начали расходиться, и я остался один в кабинете, глядя на часы. Если КГБ перейдёт под мой контроль, я смогу спать спокойно. Если нет - эта ночь может стать последней.

***

Ночь на Лубянке. Памятник Дзержинскому уже лежал на земле, опрокинутый толпой, - бронзовый великан валялся в пыли, его голова смотрела куда-то в сторону, словно он не желая лицезреть это безобразие и отвернулся от того, что творилось вокруг. Толпа неистовствовала: люди кричали, размахивали флагами, некоторые забирались на постамент и выкрикивали лозунги, а репортёры сновали между ними, заслоняя объективами камер всё, что происходило вокруг. Милиция стояла в оцеплении, но её силы были слишком малы, и незначительны, чтобы хоть как-то сдерживать этот напор - они просто наблюдали, время от времени пытаясь оттеснить наиболее буйных, но тщетно. Внутри здания КГБ было тихо, сотрудники заперлись в здании, забаррикадировали двери, заклеили окна, и никто не знал, что будет через час.

И в этот момент со стороны Мясницкой улицы послышался гул моторов. Колонна вошла на Лубянскую площадь без сирен, но с включенными фарами, и гул моторов был первым, что услышала толпа, перекрывая людской гомон. БТРы и “Уралы” с десантниками вынырнули из переулков и начали разворачиваться полукругом, перекрывая подступы к зданию. Сначала люди на площади замерли, кто-то попятился, а в толпе пронесся тревожный шепот: «Это наши? Или КГБ опомнился?» Но вскоре по цепочке передали: войска верны Ельцину.

Демонстранты, только что готовые штурмовать «желтый дом», встретили солдат одобрительными криками и стали расступаться, освобождая проход. Внутри здания тоже заметили движение - люди в штатском у окон отступили в глубь коридоров.

Тем временем из колонны вышли фигуры, которые заставили площадь затаить дыхание: Человек-гора в медвежьем обличье, и фигура с переливающимся силовым полем вокруг рук. Они направились к главному входу, и человек медведь, даже не задумываясь, снес тяжелую дверь с петель одним ударом. Когда дверь рухнула, по площади прокатился рев одобрения. Десантники хлынули внутрь, а их командиры выставили оцепление, чтобы толпа не хлынула следом.

Техника подошла к окнам: лебедки БТРов с грохотом вырывали решетки, освобождая проходы.

Тем временем в главном зале на втором этаже уже собирали сотрудников КГБ. Их выводили из кабинетов, опустив руки и не глядя в глаза. В центре зала на возвышенности из заваленной мебели, стоял человек в форме генерал-майора - Виктор Иваненко. Рядом с ним застыли Урса и Авангард.

Иваненко поднял руку, призывая к тишине, и заговорил:

— Товарищи, я Виктор Иваненко. По указу Президента РСФСР назначен председателем Комитета государственной безопасности Российской Федерации. Все, кто был причастен к антигосударственному заговору, будут отстранены. Остальным предлагается сотрудничать с новым руководством.

Он сделал паузу.

— Архивы опечатаны. Доступ к личным делам и оперативной информации прекращен до особого распоряжения. Телефонные линии перекрыты. Здание взято под контроль.

Десантники уже налаживали связь по внутренней сети, оповещая все подразделения о смене власти. Так же поступили и с ключевыми объектами: центральный архив взяли под охрану, хранилища опечатали, доступ к связи перекрыли. Сотрудникам, согласным работать дальше, велели ждать новых приказов, а колеблющихся - отправили по домам. В течение часа по внутренней связи КГБ объявили о смене руководства, а в коридорах начали заклеивать портреты старых начальников.

На площади десантники постепенно теснили толпу, но люди не расходились - они ждали новостей, глядя на темные окна. Через полчаса на крыше здания подняли российский триколор, и по площади снова прокатился гул. «Желтый дом» был взят.

Глава 6

Телефон на столе зазвонил резко, разрывая тишину кабинета, и я снял трубку, услышав голос Иваненко, уставший, но довольный, будто он только что завершил самый сложный бой в своей жизни. Доклад начался с того, что здание КГБ взято, потерь нет, сопротивление было минимальным, и всё прошло по плану, который мы обсуждали несколько часов назад.

Я слушал его и чувствовал, как внутри меня нарастает облегчение, смешанное с холодной решимостью, потому что было понимание, что это только начало, что самое сложное ещё впереди, и я сказал ему, стараясь, чтобы голос звучал ровно и без тени сомнения:

— Хорошо, Виктор Степанович, молодцы. Но сейчас не расслабляйтесь. Первое, вы должны взять под полный контроль архивы. Опечатать всё, доступ только по моему личному разрешению. Никто не должен иметь возможности уничтожить или вывезти документы. Это ваш главный приоритет.

Он ответил, что уже отдал соответствующие распоряжения, и я продолжил:

— Второе. Начинайте кадровые перестановки. Сейчас же. Убирайте всех замов и начальников отделов, которые были лояльны Крючкову и старой власти. Ставьте новых людей, мы вам окажем поддержку, вам пришлют списки кандидатур, но и сами смотрите, кто надёжен, кто нет. Нам нужны полностью лояльные силовые структуры.

Иваненко сказал, что всё понял, и что он уже начал эту работу. Положив трубку я повернулся к Шапошникову и Руцкому, которые стояли у стола и ждали моих указаний, и я спросил их, стараясь, чтобы голос звучал требовательно:

— Что с зданием ЦК КПСС? Опечатали? Архивы партийные взяли под контроль?

Шапошников кивнул и ответил:

— Да, Борис Николаевич. Ещё днём опечатали здание ЦК и МГК КПСС. Все партийные архивы взяты под охрану. Никто не имеет туда доступа без вашего разрешения.

— Хорошо, — сказал я, чувствуя, что мы делаем всё правильно, и я перевёл взгляд на Руцкого и сказал: — Теперь нам нужен новый министр внутренних дел. Я хочу назначить Баранникова. Он хорошо себя показал во время ареста членов ГКЧП, вполне надёжен и думаю он не подведёт.

Руцкой кивнул, не споря, и сказал:

— Баранников хороший выбор, Борис Николаевич. Я поддерживаю.

Шапошников тоже кивнул, вопрос решён, и я сказал, глядя на них обоих:

— Теперь самое главное. Я хочу, чтобы вы нашли Горбачёва. Он должен подписать указ о приостановлении деятельности КПСС на территории РСФСР. В прямом эфире. Я хочу, чтобы вся страна видела, что он делает это, и чтобы он сидел рядом со мной в одном кадре. Где бы он ни был, в Кремле или в Останкино, достаньте его сюда. У вас есть час.

Шапошников и Руцкой переглянулись и вышли, а я остался один в кабинете, чувствуя, как напряжение нарастает с каждой минутой. Эфир должен стать ударом, который окончательно сломает старую систему, и я подозвал помощника, который стоял у двери, и сказал ему, стараясь, чтобы голос звучал спокойно:

— Нам нужно организовать прямую трансляцию. Здесь, в Кремле. Горбачёв должен подписать указ в прямом эфире, и я хочу, чтобы вся страна это видела. Аппаратуру ещё не вывезли?

Помощник улыбнулся и ответил:

— Нет, Борис Николаевич, не вывезли. В том же самом кабинете где мы вчера вели эфир всё необходимое, камеры, свет, звук. Техники уже работают. Мы можем запустить трансляцию в течение часа.

Я кивнул и добавил:

— И ещё. Я хочу, чтобы Урса и Авангард были рядом со мной. Чтобы их было видно в кадре. Надо, чтобы каждый, кто увидит этот эфир, были в курсе, что у меня есть сила, и что я готов её использовать.

Помощник кивнул и вышел, а я остался сидеть за столом, слушая, как за стеной возятся техники, устанавливая аппаратуру, и через некоторое время в кабинет вошли Урса и Авангард, и я посмотрел на них и сказал, стараясь, чтобы голос звучал требовательно:

— Вы будете стоять рядом со мной в эфире. Это не обсуждается.

Урса и Авангард переглянулись, но ничего не сказали, и я понимал, что они пока не знают, что я собираюсь сделать, но они были здесь и готовы выполнять приказы, и это было главным.

Через некоторое время в кабинет ввели Горбачёва, он был бледным, взволнованным, и я посмотрел на него и сказал, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и без тени сомнения:

— Михаил Сергеевич, мы сейчас выйдем в прямой эфир, и вы подпишете указ о приостановке деятельности КПСС на территории РСФСР.

Он попытался возразить, я видел, как он открыл рот, чтобы сказать что-то, но я перебил его и сказал, указывая на Урсу:

— Если вы сейчас не подчинитесь, этот человек, — я кивнул в сторону Урсы, — вам голову свернёт.

Урса на мгновение замер, посмотрел на меня странным взглядом, как будто спрашивая, что я делаю и в своем ли я уме, но потом перевёл взгляд на Горбачёва, и его лицо осталось непроницаемым, но зато лицо бедолаги побледнело ещё больше. Очевидно, что он испуган, что он сломлен, и он кивнул, не проронив ни слова.

Мы прошли в соседнюю комнату, где уже была работала телеаппаратура, и техники проверили свет и звук, и диктор, стоящий в углу, объявил, что сейчас президент СССР подпишет указ о приостановке деятельности Коммунистической партии на территории РСФСР, и Горбачёв сел за стол, я сел рядом с ним, а за нашими спинами стояли Урса и Авангард, и я смотрел на Горбачёва, который взял ручку и поставил свою подпись, и когда он отложил ручку, я поднялся и сказал в камеру, глядя прямо в объектив:

— Старый мир ушёл навсегда. Сегодня мы начинаем строить новую Россию. Свободную, демократическую, сильную.

Я повернулся к Горбачёву и увидел, что он сидит с опущенной головой.

Этот день заканчивался. Я попросил отправить Горбачёва в его покои, и сам тоже пошёл в свой кабинет, планируя поспать ещё несколько часов.

***

Глаза открываются с трудом, будто веки налились свинцом, и я несколько секунд просто смотрю в потолок, пытаясь понять, где я и что происходит, а потом до меня доходит, что я лежу на диване в своём кабинете, и что я всё-таки уснул, хотя не помню, как это случилось, и, кажется, я так и не дошёл до спальни, потому что заснул прямо здесь, в одежде, и теперь спина затекла, а шея болит от неудобной позы. В комнате полумрак, часы на стене показывают начало восьмого утра, я спал около трёх часов, и этого явно недостаточно, чтобы восстановить силы, потому что тело ломит, голова гудит, и в горле сухость, как после долгого разговора, но в дверь уже стучат, и я слышу голос одного из помощников, который говорит, что пора вставать. Верховный Совет ждёт, и что нужно выходить, и я сажусь на диване, чувствуя, как каждая мышца протестует против движения, но я заставляю себя подняться и идти умываться.

Через сорок минут я уже иду по коридорам Кремля в сторону здания Верховного Совета, и когда я выхожу из дверей, то сразу же вижу, что у входа уже собралась огромная толпа - депутаты, журналисты, просто люди, которые пришли посмотреть на то, что происходит, и когда я появляюсь, меня сразу же окружают несколько человек из моей охраны, которые прокладывают путь сквозь это море людей, и я слышу, как кто-то кричит мне вслед, пытаясь задать вопрос, но я не оборачиваюсь. Сейчас не время для разговоров, тем более с журналистами, сейчас время действовать.

Внутри здания шумно, и я сразу же замечаю, что здесь собралось очень много людей - депутаты, которые только что пережили путч и которые ещё не до конца понимают, что произошло, и которые смотрят на меня с таким выражением, в котором смешались надежда и страх, и я прохожу к трибуне, чувствуя, как на меня направлены объективы камер, которые уже работают, и я вижу, что среди журналистов есть те, кто получил аккредитацию от новой администрации - это лояльные нам люди, которые будут транслировать то, что я скажу, на всю страну.

Я поднимаюсь на трибуну, и шум в зале начинает стихать, я оглядываю этих людей - депутатов, журналистов, чиновников - и чувствую, как от их взглядов зависит всё, что будет дальше, поэтому я начинаю говорить, стараясь, чтобы голос звучал ровно и без лишней дрожи:

— Уважаемые депутаты, товарищи, граждане России! Я обращаюсь к вам в этот исторический момент. Те, кто пытался вернуть страну в прошлое, кто думал, что можно задушить свободу танками и приказами, проиграли с треском. Путч, организованный ГКЧП, полностью подавлен, власть в стране находится в руках законного правительства, все участники заговора арестованы и понесут наказание, которого заслуживают.

Я делаю паузу, чтобы люди осознали услышанное, и продолжаю:

— Мы выстояли, и это значит, что старый мир больше не вернётся. Но победа, это только начало. Теперь нам предстоит строить новую Россию, и для этого я подписал ряд указов, которые уже вступают в силу.

Я выдерживаю паузу, оглядывая зал, и начинаю перечислять:

— Первое. Я подписал указ о приостановке деятельности Коммунистической партии РСФСР. Партия, которая привела страну к хаосу, больше не имеет права голоса, её имущество - здания, счета, типографии - переходит в собственность государства.

Я вижу, как в зале пробегает волнение, но продолжаю:

— Второе. Я подписал указ о создании новой вертикали власти на местах. Вместо председателей исполкомов теперь будут назначаться главы администраций, подчинённые напрямую президенту. Это позволит нам убрать безответственных чиновников и навести порядок в регионах.

— Третье. Все структуры КГБ, Министерства внутренних дел и Министерства обороны СССР переходят под юрисдикцию РСФСР. Я принимаю на себя полномочия Верховного главнокомандующего. Назначены новые министры: Евгений Шапошников, Виктор Баранников, Виктор Иваненко. Это люди, которые доказали свою верность стране.

— Четвёртое. Я подписал указ о средствах массовой информации. Отныне все СМИ на территории РСФСР переходят под контроль нового руководства. Мы не допустим дезинформации и паники в столь важный для страны момент.

Я замолкаю, глядя в зал, чувствуя, как напряжение в груди начинает отпускать, но я не могу остановиться, потому что впереди ещё много работы, и я продолжаю:

— Это только начало. Мы будем работать дальше, чтобы каждый человек в этой стране чувствовал себя защищённым, чтобы его права были гарантированы, чтобы будущее было светлым. Спасибо за доверие.

Я отхожу от трибуны, и зал взрывается аплодисментами, и я вижу, как люди встают, а объективы камер всё ещё направлены на меня.

В коридоре меня нагоняет Бурбулис, он выглядит взволнованным и довольным одновременно, и он говорит, что всё прошло отлично, что указы приняты, что теперь нужно только, чтобы они заработали на местах.

***

Я вышел из здания Верховного Совета, где только что закончилась сессия, и сразу же жестом подозвал к себе Бурбулиса и Шапошникова, пока мы шли по коридору, и сказал им, не останавливаясь:

— Где Горбачёв?

— В Кремле, — ответил Бурбулис. — Его привезли утром, он в своих апартаментах.

— Пусть готовится. Через час я хочу видеть его у себя. И позвоните в Останкино, скажите, чтобы готовили прямой эфир.

Через час Горбачёв сидел в кресле напротив моего стола, и я смотрел на него и видел, что он уже знает, что это конец, что ему некуда идти, и я сказал ему, стараясь говорить спокойно, без лишних эмоций:

— Михаил Сергеевич, сегодня вы сделаете два заявления. Первое - вы слагаете с себя полномочия Генерального секретаря ЦК КПСС и призываете ЦК к самороспуску. Второе - вы подписываете указ о роспуске Кабинета Министров СССР и передаче всех функций управления Комитету по оперативному управлению народным хозяйством РСФСР.

Горбачёв сидел молча, и я видел, как он что-то пытается сказать, но слова застревали у него в горле, и я продолжил, чтобы он не успел прийти в себя:

— Это не обсуждается. Вы сделаете это в прямом эфире, чтобы вся страна видела.

Он смотрел на меня, и я видел в его глазах, что он понимает: это не просьба, это приказ.

— Но если я сделаю это, — сказал он с трудом, — что останется от Союза?

— Союза больше нет, Михаил Сергеевич, — ответил я. — Союза нет с того момента, как ваши люди попытались захватить власть. Раньше надо было думать, сейчас нужно хотя бы Россию спасти.

Он кивнул, и я мог видеть, что он сдался.

Я повернулся к Шапошникову и сказал:

— Готовьте документы. Через полчаса мы выходим в эфир.

Через полчаса камеры уже работали, и Горбачёв сидел за столом, я стоял рядом, и в кадре было видно, как он берёт ручку и подписывает бумаги. Диктор объявил, что президент СССР слагает с себя полномочия Генерального секретаря и призывает ЦК КПСС к самороспуску. Затем Горбачёв подписал указ о роспуске Кабинета Министров СССР.

— Михаил Сергеевич, — сказал я, когда он отложил ручку, — теперь вы свободны. Всё, вы устали, уходите.

Он поднял на меня взгляд, но ничего не ответил. Он просто встал и вышел из-за кадра, и я остался стоять перед камерой и сказал:

— Союзный центр больше не существует. Вся власть на территории РСФСР переходит к законно избранному президенту и правительству России.

Всё было кончено. Второго центра власти больше не существовало.

***

Мы вышли из помещения, где всё закончилось, и когда мы отошли на достаточное расстояние, я остановился, чувствуя, как адреналин начинает понемногу спадать, и повернулся к Бурбулису и Шапошникову, которые шли за мной по коридору, и сказал им, стараясь в который раз, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело от усталости:

— Слушайте, вот что. Я вам давал указания по поводу мутантов. Сколько вы вообще нашли на данный момент? Кто уже у нас есть, а кого ещё ищем?

Бурбулис переглянулся с Шапошниковым, и я сразу понял, что они ещё не собрали полную информацию, и он ответил, чуть помедлив:

— Борис Николаевич, пока точной информацией мы не располагаем в полном объёме. Этим занимается один из моих помощников, он чуть позже подойдёт и доложит всё в деталях.

Я нахмурился, но кивнул, понимая, что они не могли сделать всё мгновенно, и сказал:

— Тогда так. Когда соберёте информацию, я вот что хочу. Мы должны всех мутантов, которые были на службе у Союза, и все элитные подразделения - «Альфу», «Вымпел», всё, что есть на территории России, - перевести в одну структуру. Я хочу, чтобы они были под моим личным контролем. Не под КГБ, не под МВД, а подо мной.

Шапошников, который стоял рядом и слушал, перебил меня, и я заметил, что он как будто начал что-то обдумывать, пока я говорил, и он сказал:

— Борис Николаевич, если говорить о «Альфе» и «Вымпеле», то на территории России их не так много, как может показаться. Основные силы были распределены по всему Союзу. Но те подразделения, которые находятся в Москве и области, мы можем зачислить в ближайшие сутки. Что касается мутантов - Урса и Авангард уже с нами, Темная звезда как мы знаем уехала в Беларусь, других пока немного, но мы работаем над этим.

Я кивнул, обдумывая его слова, и сказал, стараясь, чтобы голос звучал требовательно:

— Это серьёзный шаг, я понимаю. Но я хочу, чтобы они подчинялись только мне. И первыми туда зачисляете Урсу и Авангарда. Статус офицеров. Зарплаты, бонусы, всё на высшем уровне.

Шапошников кивнул и сказал, и его голос звучал так, будто он уже начал прорабатывать детали в голове:

— Я подготовлю приказ, Борис Николаевич. И свяжусь с командирами подразделений, чтобы они знали о предстоящих изменениях.

Бурбулис, который до этого стоял молча, вдруг добавил:

— Борис Николаевич, если мы создаём такую структуру, нужно будет продумать её правовой статус и систему отчётности. Иначе могут возникнуть вопросы у Верховного Совета и прокуратуры.

Я посмотрел на него и сказал:

— Геннадий, ты займёшься этим. Чтобы всё было юридически грамотно.

— Хорошо, Борис Николаевич, — сказал он и записал что-то в блокнот.

Мы пошли дальше по коридору, и я чувствовал, как усталость начинает накатывать, но когда мы зашли в мой кабинет, и я сел за стол, чтобы перевести дух, в дверь постучали, и вошёл один из помощников, и он выглядел так, будто у него были новости, и я спросил его, жестом показывая, чтобы он подходил ближе:

— Что там?

— Борис Николаевич, мы нашли Микулу Голубева, — сказал он, и я сразу заметил, что он не спешит, он подбирает слова, будто не хочет говорить плохих новостей, но знает, что сказать их нужно. — Но есть нюансы.

Я нахмурился и сказал:

— Какие нюансы?

— Ну, он под ошейником, вы помните, мы говорили, — сказал помощник, чуть склонив голову. — Его способности уже несколько лет подавлены, но встреча с ним всё равно считается рискованной. Мы предлагаем, чтобы рядом с вами находились офицеры в специальных шлемах, они блокируют ментальное воздействие. Вам тоже придётся надеть такой шлем. Офицеры будут готовы в любой момент применить оружие, если он попытается сделать что-то.

Я обдумал его слова, и я спросил, стараясь, чтобы голос звучал спокойно:

— А что ещё? У нас есть другие рычаги давления?

Помощник помедлил, и я видел, что он как будто взвешивает, стоит ли говорить это, но потом он ответил:

— У него есть семья. Сестра и мать. Аналитики считают, что он пойдёт на сделку, если мы пригрозим им. Он своей жизни не боится - такие обычно не боятся, но родные для него слабое место. Мы можем использовать это, чтобы получить информацию по другим суперам. И чтобы он согласился на сотрудничество.

Я посмотрел на него, и я спросил, чувствуя, как внутри нарастает тяжесть:

— А кто у нас уже есть? Урса и Авангард — с нами. Что по остальным?

— Мы ищем, — ответил помощник. — Есть информация, что Красное Динамо в Москве, но точных координат пока нет. Что касается Красногвардейца - он на миссии, мы не можем раскрыть его местоположение, но в ближайшее время постараемся вытащить его.

Я кивнул, чувствуя, как усталость смешивается с раздражением, но я понимал, что сейчас не время для эмоций, и я сказал, стараясь, чтобы голос звучал уверенно:

— Ладно. Давайте тогда так. Привозите этого Микулу сюда. И пусть Урса и Авангард будут рядом со мной, когда я буду с ним говорить. Я зайду к нему вместе с ними. Где вы его сейчас держите?

— В специальном изоляторе на окраине Москвы, — сказал помощник. — Мы можем доставить его в Кремль в течение двух часов.

— Хорошо. Делайте, — сказал я. — И подготовьте всё необходимое для встречи.

Глава 7

Микулу ввели в комнату. По первому виду стало понятно, что это будет тяжёлый разговор, потому что он выглядел так, будто его вытащили из какой-то глубокой ямы, где он просидел несколько лет.

Его глаза были пустыми и злыми одновременно, а на шее тускло поблёскивал металлический ошейник, который, как мне уже объяснили, подавлял его способности уже несколько лет подряд. Когда он вошёл, он не смотрел на меня, а куда-то в стену, будто я был для него пустым местом. Впрочем было понятно, что это только внешнее спокойствие, что внутри него всё кипит, и я понимал, что мне нужно быть осторожным, потому что такие люди, как он, не прощают слабости. Рядом с ним стояли двое офицеров в специальных шлемах, и я заметил, как они слегка напряглись, когда Микула без разрешения сделал шаг вперёд, и один из них коротко, без лишних слов, ударил его под дых, чтобы он не подходил слишком близко. Микула согнулся, выдохнув с хрипом, но даже не вскрикнул, только усмехнулся сквозь стиснутые зубы. Бедолага, привык к боли, что она для него стала чем-то обычным, что даже позволяет себя подобную браваду.

— Садитесь, — сказал я, показывая на стул напротив себя, и Микула медленно, с достоинством, которое казалось неуместным в этой ситуации, сел, но продолжал смотреть в стену, и я начал говорить, стараясь, чтобы голос звучал ровно и без лишних эмоций, хотя внутри я чувствовал, как напряжение нарастает: — Я знаю, кто ты, Микула. Я знаю, что ты сделал. И я знаю, что ты понимаешь, почему ты здесь.

Он перевёл на меня взгляд, и я увидел в его глазах что-то похожее на насмешку, и он сказал, и его голос звучал сухо, будто он давно не пил воду:

— Вы думаете, что знаете меня, господин президент. Но вы не знаете ничего.

Я не стал на это реагировать, а продолжил, и я видел, как офицер за его спиной сделал шаг вперёд, готовый вмешаться в любой момент:

— Ты виноват в Чернобыле. Я знаю эту историю. Не всю, но достаточно, чтобы понимать, какой ты человек. И я также знаю, что у тебя есть семья. Сестра. Мать.

При этих словах я заметил, как изменилось его лицо - оно стало более напряжённым, в глазах мелькнула тревога. Я попал в точку, что семья действительно была для него слабым местом, и он спросил, и в его голосе уже не было той насмешки, а скорее осторожность:

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что твоя семья сейчас под присмотром, — ответил я, стараясь говорить спокойно, но вкладывая в слова смысл, который он не мог не понять. — И от того, как пройдёт этот разговор, зависит, останется ли она под присмотром, и будет ли в безопасности.

Он смотрел на меня несколько секунд, и я видел, как он переваривает мои слова, как внутри него борется злость и страх, и он спросил тихо, с какой-то почти детской надеждой, которая была странной для человека с его репутацией:

— Вы обещаете, что с ними ничего не случится, если я пойду на контакт?

Я посмотрел на него и ответил, чувствуя, что мне нужно дать ему что-то, чтобы он поверил:

— Я даю тебе слово.

Вздохнув, он покачал головой, и я увидел, как в его глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние, и он сказал, и при этом его голос дрожал:

— Поклянитесь. Поклянитесь всем, чем дорожите. Тогда я поверю.

Я удивился, и по новому посмотрел на него и чувствовал, как внутри меня что-то меняется, потому что я видел перед собой не опасного телепата и не врага, а человека, который потерял всё, кроме семьи, и который готов был ухватиться за любую соломинку, и я сказал, не раздумывая:

— Я клянусь.

И я снял шлем, и офицеры за моей спиной замерли, и один из них сказал, что это небезопасно, что я не должен этого делать, но я поднял руку, останавливая их, и приказав ослабить его ошейник, я смотрел на Микулу, чувствуя, как он пытается проникнуть в моё сознание, но я был готов к этому, я сосредоточился, использовал свой опыт, чтобы защитить свой разум, перемещая важные узлы памяти, подставляя нужные, вспоминая уроки уральских монахов. И я видел, как его лицо на мгновение стало растерянным, будто он увидел что-то, что не ожидал увидеть. Я показывал ему лишь то что мне нужно, затем смотря на него и сказал:

— Я даю тебе слово, Микула. Твоя семья будет в безопасности.

Он смотрел на меня, и я видел, как он сдаётся, как его плечи опускаются, во мне он уже не сомневался, он знал что я не вру, и ещё много чего он обо мне узнал, то что я хотел ему показать:

— Хорошо. Я сделаю, что вы просите.

Я кивнул и надел шлем обратно, чувствуя, как внутри меня нарастает усталость, но я не мог позволить себе расслабиться. Чуть погодя я сказал ему, что ему предоставят все необходимые условия, и что через несколько дней он снова будет мне нужен, и он кивнул, не поднимая глаз. Офицеры сопровождения вывели его из комнаты, а я остался сидеть за столом, чувствуя, как напряжение начинает отпускать, и я думал о том, что он увидел в моей голове, даже если он попытается использовать эту информацию, ему никто не поверит, и я лично прослежу, чтобы он не смог передать образы никому. Да и не выгодно ему, сейчас уж точно не выгодно.

***

Микулу вывели из кабинета, и дверь за ним закрылась с глухим щелчком, и я остался сидеть за столом. И не успел вздохнуть, в тот же момент в дверь постучали, и вошёл Коржаков, и я заметил, что у него такое выражение лица, которое бывает, когда человек пришёл с новостями, и он хочет их сказать, но не знает, с какой стороны подойти, и он остановился у двери и сказал, чуть помедлив:

— Борис Николаевич, две новости. Хорошая и плохая.

Я посмотрел на него и сказал, жестом показывая, чтобы он продолжал:

— Давай с плохой. Что там?

— В Чечено-Ингушетии напряжённая обстановка, я бы сказал даже немного критическая, — сказал Коржаков, и я увидел, как он подбирает слова, стараясь говорить спокойно, но в его голосе чувствовалась тревога. — Как вам известно, местные власти, которые поддержали ГКЧП, сейчас фактически разогнаны. Используя этот фактор, на их место приходят люди из Общенационального конгресса чеченского народа, они уже начали захватывать здания в столице субъекта. Ситуация накаляется, и если мы ничего не сделаем, там может начаться настоящий хаос.

Я кивнул, обдумывая его слова, и сказал:

— Понятно. А вторая новость получается, хорошая?

— Да, Борис Николаевич, хорошая новость в том, что списки для силового контура готовы, — сказал Коржаков, и в его голосе появились нотки удовлетворения. — Я подготовил структуру малого и большого круга. Малый круг, это люди, которые будут непосредственно при вас, в вашей охране. Большой круг, те, кто будет задействован в операциях. Я отобрал людей из «Альфы» и «Вымпела», все проверенные, все надёжные.

Я посмотрел на него и сказал, чувствуя, как внутри меня начинает формироваться решение:

— Хорошо. Тогда давай так. Ты включаешь этих людей в Управление Специальных Операций, мы туда уже мутантов и часть силовиков запихали, там будут силовики. Мы объединяем их в одну систему. А сейчас нам нужно собрать совещание по поводу Чечни.

Коржаков кивнул и сказал, что он организует встречу, и через час в моём кабинете собрались все, кого я хотел видеть: Шапошников, Руцкой, Бурбулис, Коржаков, их помощники и заместители, все сидели вокруг стола, глядя на меня, и я начал говорить:

— Я понимаю что все устали после московской свистопляски, которую мы кое как успели устаканить. И все наверняка поняли, что я вас собрал чтобы обсудить новую ситуацию в Чечне. Коржаков уже доложил, что там происходит. Местные власти разогнаны, к власти приходят люди Дудаева. Если мы ничего не сделаем, это почти наверняка может привести к серьёзным последствиям. Я хочу услышать ваше мнение.

Бурбулис, который сидел с блокнотом в руках, первым подал голос:

— Борис Николаевич, я понимаю ваше беспокойство, но нужно учитывать юридический статус региона. Чечено-Ингушетия это часть РСФСР, и любые наши действия должны быть обоснованы с правовой точки зрения. Если мы введём войска без формального решения Верховного Совета, это может быть расценено как нарушение Конституции.

Руцкой, который сидел напротив, перебил его и сказал, и в его голосе чувствовалось раздражение:

— Геннадий, ну Гена, мы не можем ждать, пока Верховный Совет соберётся. Пока они будут обсуждать, Дудаев уже захватит власть. Я согласен с Борисом Николаевичем, мы должны действовать сейчас, пока проблема не переросла в нечто большее.

Шапошников, который вошёл в кабинет чуть позже и сел за стол, сказал:

— Я тоже поддерживаю точку зрения президента. Тем более, мы военные готовы к действиям. Есть лояльные части ВДВ, которые можно задействовать в любой момент. Но Борис Николаевич, нам нужно чёткое решение, все помнят предательство

Я посмотрел на них и сказал, чувствуя, как внутри меня нарастает уверенность:

— Я понимаю ваши опасения, Геннадий Эдуардович. Но если мы сейчас не вмешаемся, это создаст опасный прецедент. Татарстан, Дагестан, Башкирия, все будут смотреть на нас и ждать, как мы поступим. Если мы покажем слабость, они тоже начнут требовать независимости. У нас есть УСО, у нас есть мутанты, у нас есть «Альфа» и «Вымпел». Я предлагаю использовать их для точечного вмешательства. В конце концов, мы же не вводим регулярные войска, и не проводим общевойсковую операцию, считайте мы отправляем оперативную группу, чтобы навести порядок на месте. Только и всего.

Бурбулис снова попытался возразить:

— Но даже точечное вмешательство может быть расценено как применение силы против населения…

Я перебил его и сказал:

— Конечно, если бы мы применили силу против населения, это было бы катастрофой. Но мы, не будем применять силу против своего населения. Мы будем действовать против тех, кто пытается захватить власть незаконным путём. Это не подавление воли народа, это подавление сепаратистов. Я лично возглавлю эту операцию, и сам поеду в Чечню, чтобы разобраться на месте.

Шапошников посмотрел на меня и сказал, и я заметил, что он не пытался меня отговаривать, а скорее уточнял:

— Борис Николаевич, вы уверены, что это хорошая идея? Это может быть опасно.

Я посмотрел на него и ответил:

— Если я не поеду, это будет означать, что я боюсь. А если я боюсь, никто не будет меня уважать, никто не будет уважать нас. Мы собираем силы и мы выдвигаемся в Чечню. Мы разберёмся с этим на месте.

Я замолчал, и в кабинете повисла тишина, и я видел, как они смотрят на меня, и я понимал, что это решение может изменить всё, и я сказал:

— Это будет знаком для всех остальных регионов. Мы покажем, что с сепаратизмом мы будем бороться жёстко. Если мы справимся, это облегчит нам переговоры с Татарстаном, Дагестаном и другими республиками. Начинайте подготовку. Мы выезжаем в ближайшие дни.

— Еще раз, я понимаю ваши опасения, Геннадий. Но если мы сейчас не вмешаемся, это создаст опасный прецедент. У нас есть сила, есть «Альфа» и «Вымпел». И я предлагаю использовать их для точечного вмешательства, — сказал я, обводя взглядом собравшихся. — Мы не вводим войска, мы отправляем оперативную группу, чтобы навести порядок на месте.

Бурбулис снова попытался возразить, но я перебил его и продолжил, чувствуя, что время поджимает, и что если мы не начнём действовать сейчас, то упустим момент:

— Но пока мы готовим десант, нужно подготовить землю. Чтобы когда мы приземлимся, нас не встретили как врагов. Я хочу, чтобы к завтрашнему утру у нас там были свои люди, подобие плацдарма и понимание, что центр не бросил республику на произвол судьбы.

Я подошёл к карте Северного Кавказа, так удачно разложенной на столе, и провёл пальцем по линии, обозначающей границу Чечено-Ингушетии:

— Первое. Внутренние войска. Они разбросаны по всему Северному Кавказу, и мы можем стянуть их из разных точек. Управление в Ростове-на-Дону координирует всю группировку на Северном Кавказе, но это не значит, что мы ограничены только ими. В Дагестане, в Махачкале, дислоцируется 102-я отдельная бригада оперативного назначения, это боеспособное подразделение, которое можно задействовать. В Ставропольском крае есть свои части, в Северной Осетии, тоже. Я хочу, чтобы к моменту нашей высадки все эти подразделения были приведены в повышенную готовность. Они не входят в город, они ждут на подступах, готовые к выдвижению в любой момент.

Шапошников, который всё это время слушал, подошёл к карте и спросил:

— Какие именно части мы задействуем? — Он явно был воодушевлен, и восхищён моей осведомленностью как президента.

Я провёл пальцем по карте, отмечая точки:

— Ещё раз, в Махачкале, 102-я бригада. В Ростове, 54-я конвойная дивизия и 90-я бригада оперативного назначения. В Ставрополе — 46-я бригада. В Северной Осетии, полк внутренних войск, который уже участвовал в разоружении незаконных формирований. Это не считая тех частей, что дислоцируются непосредственно в Грозном, я знаю там есть две части внутренних войск. Они деморализованы, сидят без приказов и не знают, кому подчиняться. Сегодня же нужно передать им: центр их не бросает. Мы гарантируем защиту тем, кто останется верен присяге.

— Второе, — я повернулся к Бурбулису. — Нужно решить вопрос с властью в республике. Завгаева снимаем сегодня. Он поддержал ГКЧП, его присутствие в Грозном дестабилизирует ситуацию и даёт оппозиции повод для захвата власти. Я хочу, чтобы он публично признал свою ошибку и передал полномочия временной администрации. Кого поставим, решим к вечеру.

— Третье, — я снова посмотрел на Шапошникова. — Свяжись с командованием внутренних войск в Ростове. Я хочу, чтобы они передали местным силовикам в Грозном: центр их не бросает. Им дадут деньги, оружие, подкрепление. Сегодня же.

Я обвёл взглядом всех, кто сидел за столом:

— Всё это мы делаем параллельно с подготовкой десанта. Шапошников, ты отвечаешь за координацию с Ростовом и соседними регионами. Бурбулис и твои люди, готовь документы по отставке Завгаева и назначению временного главы. Коржаков, свяжись с нашими людьми в Грозном, через свои каналы передай местным: свои идут, они не одни.

Я посмотрел на часы:

— У нас есть сутки. Завтра утром мы вылетаем. К этому моменту на месте должна быть готова почва: сменённое руководство, подбодренные силовики и войска, готовые подойти в любой момент.

Шапошников кивнул и вышел из кабинета, Бурбулис уже начал что-то диктовать своему помощнику, а я остался стоять у карты, глядя на точку, где был обозначен Грозный. Внутри меня нарастало напряжение, но я не позволял себе сомневаться, слишком многое было поставлено на карту. Жребий брошен, в скором времени бывший осколок Союза, должен снова предстать Империей в глазах всего мира.

***

Ночь с 23 на 24 августа. Кремль. Я сижу в кабинете, смотрю на карту Северного Кавказа. Слева, Шапошников, справа, Коржаков. За спиной Бурбулис и Руцкой.

— Сколько самолётов? — я спрашиваю, чтобы начать разговор по существу, без лишних вступлений, потому что время уже поджимало, и каждая минута могла стоить нам контроля над ситуацией.

— Восемнадцать бортов, — отвечает Шапошников, и я замечаю, что он не сводит глаз с карты, будто проверяя маршруты. — Четырнадцать Ил-76, четыре Ан-22. На Чкаловском уже грузят технику. БТРы, миномёты, инженерные машины, всё, что нужно для быстрого захвата аэропорта.

— Топливо? — спрашиваю я, и Шапошников смотрит на меня, кивая, и говорит, что заправка рассчитана на полёт до Моздока и обратно, с запасом на несколько часов боевого патрулирования.

Я поворачиваюсь к Коржакову и спрашиваю:

— Твои группы?

— «Альфа», две группы по тридцать человек, — говорит Коржаков, и я вижу, что он держит в руках список, готовый в любой момент передать его мне. — «Вымпел», две группы по двадцать пять. УСО двадцать человек, включая Урсу и Авангарда. Все готовы к вылету через два часа.

Я смотрю на часы, вижу, что уже почти два часа ночи, и поворачиваюсь к Руцкому:

— Ветераны?

— Сто двадцать человек, — отвечает Руцкой. — Все с боевым опытом. Я их лично собрал, проверил, поговорил с каждым. Они грузятся в четвёртый и пятый Ил-76.

— Журналисты? — я поворачиваюсь к Бурбулису, который поднимает голову от блокнота и говорит:

— Двенадцать групп, по три человека. Операторы, репортёры, звукорежиссёры. Шестой и седьмой борта. Я договорился с Останкино, они будут выдавать картинку в прямой эфир через час после высадки.

Я киваю и смотрю на Шапошникова:

— Маршрут?

— Первая волна: Чкаловский - Моздок, — говорит он, и я вижу, как его палец движется по карте. — Два часа сорок минут. Вторая волна: Моздок - Грозный. Десант высаживается прямо на взлётную полосу. Разгрузка техники, сразу после.

— Истребители?

— Два МиГ-31 на сопровождение первой волны. Ещё два поднимутся из Ростова-на-Дону для прикрытия второй волны.

Я встаю.

— Через два часа я должен быть в самолёте. Коржаков, со мной. Урса и Авангард, тоже. Мы летим первым бортом.

В 4:30 утра я выхожу из Кремля, сажусь в машину, и мы едем по пустым московским улицам в сторону Чкаловского, где уже вовсю кипит работа: техники проверяют системы, грузят ящики с боеприпасами, заправляют машины, и это всё происходит без суеты, потому что каждый знает свою задачу и не тратит время на лишние разговоры. В 5:10 я уже поднимаюсь по трапу первого Ил-76, и когда я забираюсь внутрь, то вижу сорок человек десанта, двух суперов и Коржакова, который проверяет связь с остальными бортами, и я сажусь на своё место, чувствуя, как внутри меня нарастает напряжение, но я не позволяю себе думать о последствиях, потому что сейчас есть только задача. За бортом, ещё семнадцать самолётов, загруженных боеприпасами, техникой и людьми. В 5:45 мы начинаем рулежку, и я смотрю в иллюминатор, чувствуя, как самолёт набирает скорость, и в 6:00 — взлет. Я смотрю в иллюминатор, и под нами уходит Москва, и я чувствую, как самолёт набирает высоту, и знаю, что через два часа мы будем в Грозном.

Глава 8

Вечер двадцать третьего августа в Грозном выдался тревожным, и Руслан, чеченец, поднимаясь по лестнице к квартире своего друга Георгия, услышал из-за двери голоса - Георгий с сыном Алексеем о чём-то спорили, но когда он постучал, голоса стихли, и через щель Георгий спросил, кто там, а потом открыл и пропустил его внутрь.

— Заходи, Руслан, заходи, — сказал Георгий, и Руслан сразу заметил, что его друг взволнован, хотя и старается держаться спокойно. — Мы тут как раз дверь смотрим. Что-то мне она не нравится.

Руслан вошёл, посмотрел на входную дверь — старая, облупленная, замок ржавый, явно не надёжный, и сказал, качнув головой:

— Да, её надо укреплять. Ты видел, что на улицах творится?

— Видел, — ответил Георгий. — Но я думал, это так, временное.

— Временное? — переспросил Руслан, и в голосе его послышалась горькая усмешка. — Там вооружённые люди по улицам бегают. Ты это временным называешь?

Пока они говорили, Магомед, брат Руслана, уже стоял у двери с рулеткой в руках, и он спросил, не поворачивая головы:

— Что будем ставить? Швеллеры или металлическую полосу?

— Швеллеры, — ответил Руслан. — Надёжнее. А замок этот ржавый выкинь, поставим нормальный. Я завтра принесу, у меня в гараже есть.

Алексей, сын Георгия, парень лет двадцати, добавил:

— И засов дополнительный. Я слышал, как кто-то говорил, что дверь можно выбить плечом, если у неё слабый засов.

— Правильно, — сказал Руслан. — Сделаем засов, и накидные петли с внутренней стороны.

Они работали, и пока Магомед с Алексеем прибивали швеллеры и укрепляли дверь, Руслан отвёл Георгия в сторону, отошёл от них на пару шагов, чтобы они не слышали, и сказал тихо, смотря ему прямо в глаза:

— Слушай, Георгий, ты знаешь, я тебя не буду уговаривать, но я прошу тебя, сиди дома, пока я не скажу, что можно выходить. Не выходи, не открывай никому, кроме нас. Ты видел, что там творится?

— Видел, — ответил Георгий, и его голос дрогнул, хотя он всё ещё пытался улыбнуться. — Ну, я думал, Ельцин там в Москве быстро навёл порядок, может, и сюда доберётся. Говорят, мужик он нормальный, деловой.

Руслан вздохнул и ответил:

— Может, и доберётся, но пока он доберётся, нам нужно держаться. Ты главное сиди дома. Если что — звони мне на работу, или Магомеду, или соседям, я им скажу. Мы все будем здесь, рядом. Ты понял?

Георгий кивнул, но было видно, что он не до конца верит в опасность, и Руслан понял, что не сможет его переубедить, но он решил, что хотя бы будет на связи и сможет прийти на помощь, если что-то случится.

Они закончили работу, и Руслан обнял Георгия на прощание и сказал:

— Держись. Если что — я рядом.

Руслан вышел из квартиры, спустился по лестнице и оказался на улице, и первое, что он увидел, — это группа людей, которые бежали по противоположной стороне дороги, что-то крича, и один из них был с автоматом. Он постоял секунду, глядя на них, потом сел в свою машину и поехал к дому своей тёти, которая жила в центре, потому что он уже слышал от знакомых, что в центре всё хуже, чем на окраинах. Когда он приехал, он увидел, что его тётя, пожилая женщина, которая жила одна, уже собирала вещи, но не знала, что делать, и он сказал ей:

— Тётя, собирайтесь быстро. Я вас отвезу к моим родственникам на окраину, там пока спокойнее. В центре начинается такое, что я не хочу, чтобы вы здесь оставались.

Она испуганно кивнула, и он помог ей собрать вещи, погрузил их в машину, отвёз её к кузине, которая жила в частном доме на окраине, и когда он убедился, что тётя в безопасности, он поехал к дому другого своего родственника — двоюродного брата, который жил в многоэтажке на другом конце города, и там он уже не застал его дома: соседи сказали, что брат уехал к родственникам в село. Руслан немного постоял у подъезда, не зная, что делать, но потом решил, что раз брат уехал, значит, он сам позаботился о себе, и он поехал к ещё одной знакомой семье, у которой были маленькие дети, и он помог им перебраться в подвал соседнего дома, где было хоть немного безопаснее, потому что в этом районе уже слышались выстрелы.

Когда он уже заканчивал с ними, к нему подошёл его друг и сказал:

— Руслан, там у здания КГБ что-то происходит. Вроде стрельба. Я слышал, что там дудаевцы его блокируют и требуют сдачи.

Руслан кивнул, но не поехал туда сразу, потому что нужно было помочь ещё одному родственнику, и только когда он закончил с этим, он сел в машину и поехал в сторону центра. Дорога была почти пустой, и он заметил, что некоторые магазины уже закрыты, а витрины у некоторых были разбиты. Он подъехал к зданию КГБ и остановился на некотором расстоянии, и увидел, что здание окружено вооружёнными людьми, и оттуда слышались выстрелы и крики. Кто-то из осаждающих кричал в мегафон, чтобы те, кто внутри, сдавались, потому что сопротивление бесполезно. Руслан смотрел на это, и у него в голове не укладывалось, что всё происходящее — реальность. Он выключил двигатель и смотрел на это несколько минут, не в силах поверить, что он находится в Грозном, что его город, который он знал с детства, превратился в поле боя. Он видел несколько тел на асфальте, и ему стало плохо, но он заставил себя успокоиться и поехал домой, надеясь, что его собственная семья в безопасности.

Он уже почти подъехал к своему дому, когда заметил у подъезда соседа, который махал ему рукой. Руслан остановил машину, опустил стекло, и сосед сказал, тяжело дыша:

— Руслан, у дома твоего друга Георгия собралась толпа. Там что-то случилось. Я слышал, что кто-то застрелил его семью.

Руслан не поверил сначала, подумал, что сосед ошибается, и он поехал к дому Георгия, но когда он подъехал, он увидел толпу зевак, машины скорой помощи и участковых. Он вышел из машины, пробрался сквозь толпу, поднялся по лестнице, и когда он подошёл к квартире, дверь была взломана. Он зашёл внутрь и увидел Георгия, его жену, дочь и сына Алексея. Они все лежали мёртвые.

Руслан замер, глядя на них, и в голове его пронеслось всё, что он говорил Георгию всего несколько часов назад: «Сиди дома, не выходи, если что — звони». Он не мог поверить, что это произошло, что его друг, с которым он вырос, с которым служил, которого знал всю жизнь, больше не существует. Он поднял голову, чувствуя, как внутри него нарастает пустота, и сказал:

— Господи, что же делается?

***

Утро в Моздоке началось с того, что за несколько часов до прибытия самолётов вся база была приведена в состояние повышенной готовности. Ещё накануне вечером из Министерства обороны пришёл прямой приказ: подготовить аэродром к приёму восемнадцати тяжёлых транспортных самолётов, проверить состояние взлётной полосы, обеспечить заправку и техническое обслуживание для вертолётов и истребителей сопровождения. К пяти утра на аэродроме уже кипела работа: техники проверяли системы заправки, механики осматривали вертолёты, которые должны были участвовать в переброске десанта, а командир гарнизона, полковник Седов, уже несколько раз обошёл периметр, проверяя готовность охраны. На лётное поле подогнали множество цистерн с топливом, а на площадке для техники уже выстроились машины для перевозки личного состава.

К девяти утра Седов отдал приказ поднять в воздух дежурные истребители для сопровождения - на случай, если что-то пойдёт не по плану. В 10:15 он стоял на краю взлётной полосы, глядя на север, откуда должны были появиться самолёты. Вскоре дежурный по аэродрому доложил:

— Полковник, группа из восемнадцати бортов на подходе. Идут плотным строем.

— Принимаем, — коротко ответил Седов.

Первые Ил-76 начали заходить на посадку, и в течение следующих пятидесяти минут все восемнадцать машин приземлились - четырнадцать Ил-76 и четыре Ан-22, как и было запланировано. Трапы опустились, и на бетон начали выгружать десантников в полном снаряжении, а за ними - ящики с боеприпасами, провизией и полевые палатки. Сразу после этого началась разгрузка бронетехники: из трюмов Ан-22 с помощью специальных аппарелей выкатывали БТР-80 и БМП-2. Механики-водители, не теряя времени, заводили двигатели и перегоняли машины на специально подготовленную площадку, где они выстраивались в колонны по четыре ряда. К 11:30 на площадке стояло уже двадцать единиц бронетехники, и рядом с ними суетились десантники, проверяя вооружение и крепления для марша.

Пока шла разгрузка, был отдан приказ о формировании наземной колонны для движения в сторону Грозного. Вертолётная группа готовилась к вылету, но параллельно с этим на северо-восточной окраине аэродрома начали собираться грузовики и БТРы, которые должны были двигаться по грунтовым дорогам и трассам в обход возможных блокпостов. К полудню колонна из сорока машин, включая бронетранспортёры, топливозаправщики и машины с боеприпасами, была готова к выдвижению. Ещё до прибытия Ельцина, по приказу из Москвы, из соседних субъектов - Дагестана, Северной Осетии и Ставропольского края - уже начали стягиваться части внутренних войск. В Махачкале подняли по тревоге 102-ю отдельную бригаду оперативного назначения, в Ставрополе - 46-ю бригаду внутренних войск, а из Владикавказа выдвинулся полк, который должен был блокировать возможные пути отхода сепаратистов. Все эти подразделения двигались к Грозному с разных направлений, и к вечеру их передовые отряды должны были выйти на подступы к городу.

К этому моменту из головного самолёта вышел Ельцин, и Седов, увидев его, подошёл и доложился:

— Полковник Седов. Гарнизон готов к развёртыванию.

— Вертолёты готовы? — спросил Ельцин.

— Так точно. Двадцать четыре машины, заправлены и проверены. Экипажи в казарме, готовы к вылету.

— Хорошо. Самолёты уходят обратно за подкреплениями. Обеспечьте дозаправку и подготовку к повторному вылету.

Седов кивнул и отдал команды. В течение следующих трёх часов аэродром работал без остановки: десант перегружали в вертолёты, технику распределяли по площадкам, а Ил-76 и Ан-22 заправляли и готовили к возвращению в Москву за следующей волной. В 14:00 наземная колонна, состоящая из БТРов, грузовиков и машин с боеприпасами, начала выдвижение по трассе в сторону Грозного.

Колонна вертолётов поднялась в воздух, и Седов, стоя на командном пункте, смотрел в небо и на дорогу, где уже терялась в пыли наземная колонна, чувствуя, что этот день изменит всё.

***

Группа получила задачу ещё утром в Моздоке. Командиру группы «Вымпел» передали приказ, и через час два вертолёта Ми-8, загруженные бойцами в полной экипировке, оторвались от взлётной полосы Моздока и взяли курс на юго-восток.

Внутри было тесно, и сидели почти молча, только изредка перебрасываясь короткими фразами, потому что каждый знал свою задачу, а лишние разговоры только мешали сосредоточиться. Командир группы, майор Валерий Соколов, сидел у открытого люка, сверяясь с картой и поглядывая на часы. До Грозного оставалось около получаса, и он уже знал, что аэропорт «Северный» не охраняется серьёзными силами, но неизвестно, есть ли там уже люди Дудаева или они подойдут позже, поэтому нужно было действовать быстро и без шума. Вертолёты летели на низкой высоте, огибая населённые пункты, чтобы не привлекать внимания, и когда на горизонте показались огни города, пилоты снизились почти до уровня земли, и по рации передали команду на посадку.

Первый вертолёт коснулся земли на окраине лётного поля, и бойцы, не мешкая, начали выгрузку. Соколов, выпрыгнув вслед за ними, дал сигнал рукой, и группа разбилась на две подгруппы: первая - для захвата диспетчерской вышки, вторая - для блокировки взлётно-посадочной полосы и стоянок техники. Двигатели вертолётов ещё не успели остыть, как бойцы уже рассредоточились по территории. На лётном поле было пусто, и только в здании аэровокзала горел свет, но людей, кроме дежурного персонала, не было видно.

Первая группа подошла к вышке, и двое бойцов бесшумно открыли дверь, проскользнули внутрь и через минуту уже стояли в диспетчерской, где за столиком сидел худощавый мужчина в наушниках, который, увидев вооружённых людей, поднял руки и сказал:

— Вы кто?

— Федеральные войска, — ответил один из бойцов, показывая ему рукой, чтобы тот встал и отошёл от приборов. — Возьмите себя в руки. Приказано взять аэропорт под контроль. Вы будете работать в обычном режиме, но под нашим присмотром.

Тем временем вторая группа перекрыла въезд на лётное поле, выставила посты у ворот и вдоль периметра, чтобы не дать никому проникнуть на территорию. Соколов, обойдя территорию, убедился, что взлётная полоса чиста, а технические помещения пусты, и вернулся к диспетчерской, чтобы связаться с Моздоком.

— База, я «Сокол», — сказал он в рацию. — Объект взят. Периметр блокирован. Личный состав аэропорта под контролем. Зачистка завершена.

В ответ послышался голос из рации:

— Принято. Удерживайте объект до прибытия основных сил.

Соколов отключился и, посмотрев на небо, где всё ещё кружили вертолёты, сказал своему заместителю:

— Проверьте, чтобы связь работала без перебоев. И подготовьте список персонала — кто сейчас на территории, кто на дежурстве.

Бойцы начали проверять здания, изымать у персонала средства связи, чтобы они не могли связаться с внешним миром, и устанавливать посты у входов и выходов. Операция заняла чуть больше часа, и аэропорт фактически перешёл под контроль федерального центра. Когда первые лучи солнца осветили бетонную полосу, из Моздока поступил новый приказ: подготовить аэродром к приёму самолётов с десантом. Всё было сделано.

***

Приказ поступил в штабы подразделений вскоре после того, как президент вылетел из Москвы. Шапошников, оставшийся в штабе развёрнутой группировки, отдал короткое распоряжение: «Занимать рубежи согласно плану. Движение начать немедленно». Командиры, получив приказ, не стали затягивать с выдвижением.

Колонна 50-й бригады, дислоцировавшейся в посёлке Казачьи Лагери (Ростовская область), поднялась по тревоге в 8 утра. В состав бригады входили три моторизованных батальона, артиллерийский дивизион и подразделения обеспечения - всего около 2000 человек. К 9 часам колонна из 80 единиц техники - БТР-80, грузовиков Урал-4320 и топливозаправщиков - выдвинулась по трассе М29 в сторону границы с Чечнёй. К 14:00 передовые подразделения достигли посёлка Наурская, расположенного на северном берегу Терека. Бригада заняла позиции вдоль трассы, перекрыв участок от Наурской до границы с Дагестаном. Посты выставлены через каждые 5 километров. Блокпосты оборудованы бетонными блоками и пулемётными гнёздами, инженерные подразделения начали установку противопехотных и противотанковых заграждений на дорогах. Движение по трассе в сторону Грозного перекрыто.

49-я бригада, дислоцированная во Владикавказе, поднята по тревоге в 6 утра. К 10 утра колонна из 60 единиц техники выдвинулась в сторону Чечни. Бригада двигалась двумя эшелонами: первый - к населённому пункту Малгобек (Ингушетия), второй - к посёлку Верхний Акбаш. К 14:00 бригада заняла блокпосты на всех крупных дорогах, ведущих из Ингушетии в Чечню. На подступах к Малгобеку выставлены заслоны. У перекрёстка дорог Владикавказ - Малгобек - Грозный оборудован командный пункт бригады. Посты усилены бронетранспортёрами.

102-я бригада поднята по тревоге в 5:30 утра. К 9 утра колонна из 70 единиц техники выдвинулась в сторону границы с Чечнёй. В 13:00 передовые подразделения заняли Хасавюрт - ключевой узел на трассе М29. Бригада перекрыла все дороги, ведущие из Дагестана в Чечню, установив блокпосты на въездах в Хасавюрт. На трассе в сторону Кизляра также выставлены посты, перекрывающие возможные пути отхода дудаевцев на восток. В течение дня заняты позиции на высотах вокруг Хасавюрта, обеспечивая контроль над прилегающей местностью.

Бригада поднята по тревоге в 7 утра. К полудню десантники на 20 БТР-Д и грузовиках ГАЗ-66 выдвинулись в сторону Моздока. В 12:00 передовые подразделения достигли аэродрома Моздок, где уже располагался штаб оперативной группы. Две роты десантников высажены с вертолётов в районе посёлка Наурская, прикрывая переправу через Терек. Остальные силы сосредоточены в Моздоке, образуя резерв для решающего удара на Грозный.

Части внутренних войск, дислоцированные в Грозном, получили особый приказ: занять круговую оборону в местах постоянной дислокации. Личный состав приведён в боевую готовность, казармы укреплены мешками с песком. Посты выставлены по периметру, на крышах казарм и административных зданий. Связь с Моздоком поддерживается через полевые радиостанции.

К вечеру 23 августа было сформировано сплошное кольцо из блокпостов и заслонов вокруг Чечни.

На каждом из направлений - у Наурской, у Малгобека, у Хасавюрта, в самом Моздоке - вместе с войсками работали съёмочные группы. Всего их было больше тридцати: операторы с камерами, репортёры с микрофонами, звукорежиссёры, водители машин с передвижными спутниковыми станциями. Их привезли на самолётах из Москвы ещё накануне, и Бурбулис лично инструктировал главных редакторов и продюсеров: «Снимать всё. Ничего не обрезать. Выдавать в прямой эфир».

У блокпоста на трассе М29 стояла группа с каналом «Останкино» - оператор снимал, как БТРы выстраиваются в колонну, как солдаты проверяют оружие, как командир бригады сверяется с картой. Репортёр, стоя перед камерой, говорил в микрофон с той спокойной интонацией, которая обычно используется в новостях, но в его словах чувствовалась важность момента: «Это движение началось сегодня утром по приказу президента. Войска занимают рубежи вокруг Чечни. Демонстрация готовности центра действовать решительно». Рядом с ним мелькали люди в камуфляже, проезжали грузовики с боеприпасами, гражданские машины, и оператор старался захватить этот поток, показывая масштаб операции.

В Хасавюрте, где уже стояла 102-я бригада, другая группа снимала, как блокпост перекрывает дорогу: бетонные блоки, пулемётное гнездо, солдаты с автоматами проверяют редкие машины. Репортёр, стоя на обочине, говорил: «Бригада оперативного назначения прибыла из Махачкалы по приказу Министерства обороны. Её задача - перекрыть восточный коридор и не допустить прорыва в Дагестан». В кадр попал офицер, который проверял удостоверения у водителя, и репортёр добавил: «Настрой жёсткий. Все, кто попытается пройти, будут задержаны. Таков новый, правильный, демократический порядок вещей».

На перекрёстке у Малгобека, где блокировала дорогу 49-я бригада, репортёр брал интервью у командира роты. Тот, не снимая каски, сказал коротко: «Приказ выполнен. Дороги перекрыты. В случае необходимости готовы к бою». Репортёр, не задавая лишних вопросов, повернулся к камере и добавил, что бригада заняла позиции на западных подступах к Чечне и готова действовать.

В Моздоке, где уже стояла 21-я бригада ВДВ, репортёр снимал, как десантники выгружают технику из самолётов. За его спиной уже выстраивалась колонна из БТР-Д и грузовиков, готовых к выдвижению в Грозный. В кадре мелькали лица офицеров и солдат, а репортёр, стоя у трапа, говорил: «Элитные части ВДВ прибыли в Моздок. Это ударная группа, которая будет двигаться к Грозному вместе с президентом. Такая операция, знак того, что центр не позволит отделить Чечню от России».

Прямые включения шли в эфир каждые полчаса. По всей стране люди видели, как войска занимают позиции, как перекрываются дороги, как действует президент. Ведущий в студии в Москве комментировал: «Москва демонстрирует готовность использовать силу для сохранения целостности страны». В кабинетах руководителей республик - в Татарстане, в Башкирии, в Дагестане - тоже смотрели эти репортажи.

Они понимали, что если Чечня отвалится, это будет сигнал для всех. Но если центр покажет силу и удержит республику, значит, и остальные придётся удерживать.

Глава 9

Аслан сидел за баранкой своего старенького Уазика, и честно говоря, он уже начал уставать от этой беготни непрекращающейся с самого начала ГКЧП. Только за последние три дня они проехали всю Чечню, от Грозного до Аргуна и обратно. При всяком удобном случае кто-то из старших и старожилов национальной борьбы твердил без остановки, что вот-вот сейчас всё решится, что власть уже у них, но каждый день приносил новые слухи, и нюансы которые круто всё меняли, о том, что Ельцин собирает войска, о том, что из Моздока идут какие-то люди в чёрных масках, о том, что аэропорт перекрыт. И когда в 8 утра их новый командир, Ризван, сказал, что они едут перекрывать дорогу на Шали, Аслан просто завёл мотор и поехал, не задавая лишних вопросов.

В машине, кроме него, сидели трое: Ризван, который смотрел по сторонам и периодически что-то бубнил, рядом Умар возился с автоматом и ругался на неисправный советский магазин, и Ваха, спал на заднем. Вторая машина, «Нива», ехала за ними, и Аслан иногда видел в зеркало её силуэт, а третья, старенькая «Волга», замыкала колонну. Всё было обычно: пыль, выбоины на дороге, редкие люди, которые спешили спрятаться.

Они проехали Грозный, который ещё не оправился от событий прошлых дней, и свернули на трассу в сторону Шали. Минут через сорок они въехали в лесной участок, где дорога сужалась и шла между высокими насыпями. Аслан подумал, что здесь можно нарваться на засаду, но вслух ничего не сказал, считая что лишь вызовет смех своих товарищей. Ризван курил, сидя на переднем сиденье, вдруг сказал:

— Притормози.

Аслан сбавил скорость, и «Нива» сзади тоже начала тормозить, но как только он хотел переключиться на пониженную, впереди прогремел взрыв, вверх поднялся клуб пыли, и асфальт под головной машиной будто приподнялся, а потом осел. Одновременно сзади раздался ещё один взрыв.

Дорогу заблокировали с обеих сторон. Командир истошно заорал: «Назад! Назад!» - но «Нива» уже упёрлась в воронку, и «Волга» тоже остановилась. В следующие секунды Аслан услышал звук, который он ни с чем бы не перепутал. Выстрелы раздались с двух сторон, стреляли прицельно прямо по ним. Первая очередь прошла по кабине, первым погиб Умар, он резко дёрнулся и выпал из машины, уронив автомат. Аслан хотел включить задний ход, но двигатель заглох, и в ту же секунду он почувствовал, как боковое стекло разлетелось, и кто-то из сидящих сзади вскрикнул. Ризван, открывший было дверцу, откинулся назад и затих, командир больше не шевелился, пуля буквально взорвала ему затылок, как переспелый арбуз.

Аслан пригнулся, пытаясь сообразить, что делать, но стрельба не прекращалась не давая ему сосредоточиться, она шла с двух сторон, короткими и точными очередями. Стреляли по каждой машине, по каждому колесу, по каждому, кто пытается выбраться. Соседняя «Нива» начала гореть, и кто-то из второй машины закричал и стал биться по стеклам ладонями, и ногами. Аслан попытался выползти наружу чтобы помочь выбраться из огненной ловушки, но как только он привстал, он почувствовал резкую боль в плече и откинулся назад. Дышать было трудно, и он видел только клубы пыли и дыма, а рядом с ним на сиденье лежало тело Умара, и кровь уже успела залить резиновый коврик. Стрельба стихла так же внезапно, как и началась, и наступила тишина, нарушаемая только треском огня и далёкими криками где-то в стороне. Аслан хотел подняться, но не смог, ноги уже не слушались, он терял сознание, и последнее, что он успел подумать, было о том, что он не знает, кто на них напал, кто это сделал и зачем. На секунду мелькнули чёрные маски, которые наводили на мысль о том, что это не случайные люди.

***

Операция федеральных сил разворачивалась одновременно на нескольких направлениях. Пока 18 бортов с десантом и техникой разгружались в Моздоке, колонны внутренних войск выдвигались к границам Чечни, а группа «Альфа» получила отдельную задачу: взять под контроль аэропорт «Северный» в Грозном, пока дудаевцы не успели его перекрыть.

В 6:30 утра два Ми-8 с бойцами «Альфы» вылетели из Моздока. Летели на низкой высоте, огибая населённые пункты, чтобы не привлекать внимания. Через сорок минут вертолёты сели на окраине лётного поля. Бойцы выгрузились, рассредоточились и без шума блокировали диспетчерскую вышку, въездные ворота и стоянки техники. Дежурный персонал - диспетчер, два охранника, механик - были задержаны и изолированы в служебном помещении. К 7:15 аэропорт перешёл под контроль «Альфы». Посты выставлены по периметру, связь с Моздоком установлена.

Пока «Альфа» закреплялась в аэропорту, внутренние войска продолжали выдвижение. 50-я бригада из Казачьих Лагерей заняла позиции вдоль трассы М29 от Наурской до границы с Дагестаном. 49-я бригада из Владикавказа перекрыла дороги у Малгобека и Верхнего Акбаша. 102-я бригада из Махачкалы блокировала Хасавюрт и трассу на Кизляр. В каждом районе выставлены блокпосты, оборудованы пулемётные гнёзда, перекрыты все въезды и выезды. Движение по дорогам, ведущим в Чечню, остановлено.

В Моздоке основные силы готовились к выдвижению. 21-я бригада ВДВ завершила разгрузку техники, колонна из 80 единиц выстроилась на северо-восточной окраине аэродрома: БТР-Д, грузовики с боеприпасами, топливозаправщики, полевые кухни. Командиры провели последние инструктажи. Связь с группами «Альфы» и «Вымпела» работала без перебоев. Головная колонна была готова к выдвижению по трассе на Грозный.

Параллельно группы «Альфы» и «Вымпела» начали точечную ликвидацию передовых отрядов дудаевцев, которые пытались закрепиться на подступах к Грозному. В 9:00 разведка «Вымпела» засекла колонну из трёх машин с вооружёнными людьми, двигавшуюся по трассе из Аргуна в сторону Грозного. Группа «Вымпела» организовала засаду на участке дороги у поворота на посёлок Пригородный. Бойцы заняли позиции на обочинах, замаскировались. Когда колонна вошла в зону поражения, подрывник подорвал дорожное полотно перед головной машиной. Остальные две машины, потеряв управление, врезались друг в друга. Огневая группа открыла огонь по двигателям и колёсам. Через две минуты стрельба прекратилась. Зачистка показала: шестеро убитых, двое раненых, троих взяли в плен. Документы и оружие изъяты. Группа отошла к месту сбора.

В 11:30 группа «Альфы» перехватила ещё один отряд - пять человек на двух легковых машинах, двигавшихся по объездной дороге к телецентру. Засада была устроена у старого моста через Сунжу. Когда машины выехали на мост, бойцы открыли огонь из укрытий, предварительно заблокировав выезды. В ходе перестрелки уничтожены четверо, один взят в плен. Документы изъяты, машины сожжены.

К 14:00 все оперативные группы «Альфы» и «Вымпела» действовали автономно, перекрывая ключевые дороги и уничтожая мелкие банды дудаевцев, пытавшихся закрепиться в пригородах. Потери среди бойцов отсутствовали. Внутренние войска завершили развёртывание по периметру. В Моздоке головная колонна начала выдвижение в сторону Грозного. Аэропорт «Северный» удерживался «Альфой». Операция входила в основную фазу.

***

Группа «Вымпела» получила задачу ещё накануне: перехватить колонну дудаевцев, которая, по данным разведки, должна была выдвинуться из Аргуна в сторону Грозного. По уточнённым данным, в колонне было не меньше пяти машин, включая грузовик с боеприпасами и две «Нивы» с пулемётами. Группа «Вымпела», состоящая из двенадцати человек, выдвинулась к месту засады ночью и заняла позиции вдоль обочины на участке дороги, где она проходила между двумя насыпями, образуя естественный коридор длиной около ста метров. Трое бойцов с гранатомётами расположились на возвышенности слева от дороги, ещё трое — справа, а шестеро рассредоточились вдоль насыпей, образуя огневой мешок. Два пулемёта ПКМ были выставлены так, чтобы простреливать всю зону поражения. Командир группы, капитан Сергеев, проверил связь с каждым постом и доложил в штаб о готовности.

В 9:30 на горизонте показалась колонна. Она двигалась без соблюдения дистанции — головная «Нива» шла быстро, за ней два УАЗа, потом грузовик с тентом и замыкающая «Волга». Сергеев дал команду приготовиться. Когда головная машина поравнялась с замаскированным гранатомётчиком, Сергеев коротко сказал в рацию: «Работаем». Первый выстрел из РПГ-18 пришёлся точно в переднюю часть головной «Нивы» - взрыв разметал капот и отбросил машину в сторону, перекрывая дорогу. Одновременно второй гранатомётчик ударил по замыкающей «Волге» - она встала, загоревшись. Грузовик, потерявший управление, врезался в УАЗ, который пытался объехать головную машину. Колонна остановилась, и сразу же два пулемёта ПКМ открыли прицельный огонь по двигателям и колёсам. Пули крупного калибра прошивали капоты и радиаторы, и через несколько секунд все машины уже не могли двигаться. Оставшиеся четверо гранатомётчиков били по грузовику и УАЗам, превращая их в груды металла.

Из машин начали выскакивать люди, но как только кто-то появлялся в проёме двери, по нему открывали огонь из автоматов. Снайпер, находившийся на возвышенности, снимал каждого, кто пытался занять позицию за колёсами. Стрельба велась с двух сторон, без перерывов, и те, кто все же успевал выпрыгивать из машины, не успевали даже понять, откуда стреляют. Кто-то пытался укрыться за грузовиком, но гранатомётчики били по тенту, и взрывная волна опрокидывала машину набок. Вся операция заняла около трёх минут. Когда стрельба стихла, капитан Сергеев отдал команду на зачистку: четверо бойцов, прикрываемые пулемётами, двинулись вдоль колонны, проверяя каждую машину и каждого лежащего на земле. Из грузовика ещё раздавались стоны, два человека были тяжело ранены, их добили выстрелами в голову. Тела убитых лежали вокруг машин и под ними. Машины были полностью уничтожены, от головной «Нивы» остался только остов, грузовик продолжал гореть, и чёрный дым поднимался вверх. Выживших не было. Группа собрала документы, оружие и боеприпасы, которые можно было забрать, и отошла в лес. Через полчаса на месте засады остались только догорающие машины и тела, которые никто не собирался забирать.

***

За несколько минут до боя, капитан Сергеев, командир группы «Вымпела», кивнул оператору и сказал коротко: «Держись сзади. Не мешай. Снимай, что хочешь, но без вспышек». Оператор Игорь, который работал на Центральное телевидение уже лет десять, ничего не ответил, только проверил камеру и плотнее прижался спиной к насыпи. Рядом с ним стоял звукорежиссёр, который тащил на себе тяжёлый рекордер и батареи, и репортёр, молодой парень, который впервые выезжал на съёмку боестолкновения. Их подняли после тяжёлого перелета, погрузили в вертолёт вместе с группой и сказали: «Снимаете всё, не отвлекаясь на разговоры». Теперь они лежали за камнями, а в тридцати метрах внизу, дорога, и было слышно, как где-то вдалеке тарахтит мотор приближающейся колонны.

Сергеев поднял руку, и Игорь сфокусировал камеру на дороге. Оператор понимал, что снимать нужно так, чтобы было видно и технику, и лица, если удастся. В кадре сначала показались две «Нивы», потом УАЗ, а за ними грузовик с тентом. Сергеев сказал в рацию: «Работаем». Игорь нажал запись, и в следующую секунду камера зафиксировала взрыв, который разорвал головную машину. Оператор успел поймать момент, когда взрывной волной отбросило капот в сторону и машина накренилась на бок, блокируя движение. Сзади раздался ещё один взрыв, и Игорь перевёл объектив, замыкающая «Волга» горела, из неё никто не выходил. Он снимал, как бойцы «Вымпела» открыли огонь из пулемётов, как пули прошивали двигатели и колёса, и как серая пыль мешалась с чёрным дымом от горящего грузовика. Из машин начали выпрыгивать люди с оружием, но огонь был таким плотным, что они падали на асфальт, даже не успев прицелиться. Игорь слышал крики, но не мог разобрать слов, только звуки, которые смешивались с треском выстрелов и рёвом взрывов. Он продолжал снимать, стараясь держать камеру ровно, хотя руки дрожали, потому что земля содрогалась от каждого взрыва.

Когда стрельба стихла, Сергеев дал команду на зачистку. Игорь пошёл за ними, снимая, как бойцы проверяют каждую машину, как ищут раненых, как складывают оружие в кучу. В кадр попали тела людей, которые лежали на асфальте, у некоторых ещё были автоматы в руках, у других, рюкзаки, из которых уже вываливались магазины с патронами. Оператор подошёл к грузовику, где в дыму и огне виднелись ящики с боеприпасами и самодельные гранаты. Он снимал всё это, не отрываясь, чтобы каждый, кто увидит этот репортаж, понимал, что убитые это не мирные люди, и информацию было труднее исказить. Репортёр стоял позади и вполголоса комментировал для диктофона, но Игорь не слушал его, он следил за кадром, за тем, как бойцы отходят, как дым всё ещё поднимается над остатками колонны.

Через полтора часа запись была в Моздоке, а ещё через два, уже в Москве. Бурбулис лично просмотрел материал перед эфиром, потом отдал распоряжение: «Без цензуры. Всё в прямой эфир». Вечером новостной выпуск начался с кадров, снятых Игорем: взрывы, дым, тела на асфальте, груда оружия. Диктор за кадром говорил: «В ходе спецоперации по наведению конституционного порядка в Чечне подразделениями федеральных сил уничтожена колонна боевиков, следовавшая в сторону Грозного. В машинах обнаружены оружие, боеприпасы и снаряжение, предназначенное для незаконных вооружённых формирований». Показывали крупным планом автоматы и патроны, потом остатки машин. Прямые включения повторили в выпусках всех новостей, с комментариями о том, что федеральный центр готов жёстко пресекать любые попытки сепаратизма.

Через час в программе «Время» показали первые реакции из-за границы. Корреспондент Би-би-си, находившийся в Москве, в своём сюжете говорил о «жестоких методах российских спецслужб», но кадры были сняты с других ракурсов, и не было видно, что из машин извлекали оружие. В Париже и Вашингтоне заявили о «необходимости соблюдения прав человека» и призвали к диалогу, но кулуарно западные посольства в Москве были удивлены оперативностью действий новой власти. Агентство Рейтер передало короткое сообщение, что «Ельцин, похоже, решил действовать жёстко, чтобы не потерять контроль над регионом». В самом же Кремле и в штабе в Моздоке на эти сообщения не обратили особого внимания, главным было то, что операция шла по плану и в нужном направлении.

***

К исходу дня 24 августа, когда солнце уже клонилось к закату, колонна бронетехники начала медленное движение по трассе, ведущей из Моздока в сторону Грозного. Впереди шли разведчики на бронеразведывательных машинах БРДМ-2, прикрывая основные силы, а за ними, на дистанции около километра, двигались десять БТР-80 с десантом 21-й отдельной бригады ВДВ, три грузовика с боеприпасами и две санитарные машины. Замыкали колонну три «Урала» с полевыми кухнями и топливом. Дорога была пустынной, и только иногда на обочинах попадались брошенные машины и сгоревшие остовы.

Одновременно с этим из Моздока поднялись вертолёты, восемь Ми-8 и четыре Ми-24. Пара боевых машин шла на высоте около 200 метров, прикрывая колонну с воздуха, остальные взяли курс к северо-западной окраине Грозного, где, по данным разведки, могли укрываться группы дудаевцев. В вертолётах сидели бойцы «Альфы» и «Вымпела», готовые к десантированию. Через полчаса лётчики заметили движение у одного из пустырей, где стояли три «Лады». Вертолёты снизились, десантники высадились в 200 метрах от позиции и рассредоточились. Завязалась короткая перестрелка. Бойцы «Вымпела» действовали быстро: они блокировали машины с двух сторон и открыли огонь. Вся операция заняла не более пяти минут. Две «Лады» загорелись, третья была полностью расстреляна. Восемь человек были уничтожены, двое взяты в плен.

К моменту, когда колонна достигла северной окраины Грозного, вертолёты уже завершили разведку и доложили, что основные силы дудаевцев сосредоточены в районе центральных улиц, но крупных укреплений нет. Шапошников, находившийся на командном пункте в Моздоке, принял решение входить в город через проспект Победы, двигаясь к центру. Головная колонна начала выдвижение к площади Минутка, где ожидалось наибольшее сопротивление. Вертолёты остались в воздухе, чтобы прикрывать колонну с воздуха и не допустить подхода подкреплений к городу. Колонна остановилась на въезде в город, БТРы развернулись в боевой порядок, десантники начали выгружаться и рассредоточиваться вдоль улиц. С ними вышли Урса и Авангард. Урса, огромный, в своей обычной одежде, которая едва скрывала его габариты, стоял рядом с БТРом и молча осматривал улицу. Авангард, более компактный, держался чуть позади.

Первая группа, состоящая из двух взводов 21-й бригады ВДВ, начала движение по проспекту Победы. Урса и Авангард двигались за ними, чуть в стороне, готовые вступить в бой в любой момент. На перекрёстке с улицей Ленина разведка доложила, что в здании бывшего универмага замечены вооружённые люди. Командир группы принял решение не входить в здание с главного входа, а использовать тактику малых групп. Урса получил задачу: пробить стену с тыльной стороны здания, чтобы создать дополнительную точку входа. Урса ударил плечом в стену и кирпичи посыпались внутрь, и в образовавшийся пролом хлынул дневной свет, смешиваясь с пылью, которая поднялась от удара. Авангард шагнул следом, держа перед собой полупрозрачный силовой щит, прикрывая вход. Внутри было темно, пахло сыростью и пылью, и с верхних этажей доносились голоса, которые через мгновение превратились в крики и звуки передёргиваемых затворов.

Урса перешагнул через груду обломков и двинулся вглубь помещения. В полумраке мелькнула фигура, один из боевиков, который выскочил из-за угла с автоматом, направленным в сторону пролома. Урса даже не остановился. Он схватил ствол автомата левой рукой, рванул на себя, и боевик, не удержав равновесия, полетел вперёд. Правая рука Урсы уже сжала его за воротник, и через секунду тело с глухим стуком ударилось о стену, оставляя на ней тёмное пятно. Боевик сполз на пол и затих.

Через пролом уже заходили бойцы «Альфы», трое, пригнувшись, с автоматами наготове. Один из них коротко сказал: «Чисто», и они рассредоточились по первому этажу, проверяя углы и закутки. Урса двинулся к лестнице, ведущей на второй этаж. Авангард шёл за ним, держа щит, готовый в любой момент перекрыть коридор от пуль. На лестнице было тихо, но наверху слышались шаги, кто-то перебегал по коридору, что-то кричал. Урса ступил на ступеньку, и в тот же момент сверху раздалась очередь, пули застучали по силовому щиту Авангарда, оставляя на нём рябь, но не пробивая его. Урса, не обращая внимания на стрельбу, поднялся на площадку второго этажа. Там, в конце длинного коридора, он увидел двоих, которые стреляли в сторону лестницы, не видя, что их позиция уже раскрыта. Урса побежал, быстро, сокращая расстояние. Один из стрелявших заметил его только тогда, когда он оказался почти рядом. Боевик попытался развернуть автомат, но Урса уже был на расстоянии вытянутой руки, он перехватил ствол и рванул вбок, и боевик, потеряв равновесие, ударился головой о стену и вырубился. Второй выбросил вперёд автомат, пытаясь отступить, но Урса молча шагнул вперёд, короткий удар в грудь, и тело отлетело в стену, оседая на пол.

Сзади уже подходили бойцы «Альфы». Один из них, капитан, коротко кивнул Урсе и указал рукой в сторону коридора, где виднелась ещё одна дверь. «Там, по-моему, есть ещё», — сказал он тихо. Урса подошёл к двери и выбил её ударом ноги. За ней оказалась пустая комната, но в следующей уже двое боевиков с грантами. Увидев Урсу, они замерли на мгновение, но этого было достаточно. Бойцы «Альфы» зашли с флангов, и через несколько секунд всё было кончено. Комнату зачистили, собрали оружие и боеприпасы.

На третий этаж был пуст. Бойцы «Альфы» проверили все комнаты, но никого не нашли. Через полчаса здание было полностью зачищено. Урса вытер руки о штаны и вышел на улицу через тот же пролом, где его уже ждали полевые журналисты.

Позже поступил доклад от группы «Альфы», которая наткнулась на блокпост дудаевцев на пересечении двух улиц в районе площади Минутка. Блокпост состоял из двух грузовиков и нескольких мешков с песком, за которыми укрывались около 15 человек. Урса и Авангард выдвинулись к блокпосту вместе с группой. Когда «Альфа» начала обход с флангов, Урса пошёл прямо по центру улицы, привлекая внимание противника. Дудаевцы открыли огонь, но пули отскакивали от его плотной шерсти и мышц, почти не причиняя вреда. Авангард, шедший рядом, прикрывал его щитом, блокируя самые опасные выстрелы. Когда Урса приблизился к грузовикам, он схватил один из них и перевернул его, превращая в укрытие для остальных бойцов. После этого «Альфа» быстро подавила остатки сопротивления. Бой длился около десяти минут. Все боевики на блокпосту были уничтожены.

Далее, чуть позже десантники 21-й бригады наткнулись на засаду в одном из дворов на улице Пушкина. Группа из пяти человек вошла во двор, когда с верхних этажей соседнего дома открыли огонь. Десантники сразу прижались к стенам, запрашивая поддержку. Урса и Авангард, находившиеся неподалёку, прибыли через две минуты. Урса, не раздумывая, вбежал в подъезд, сметая дверь плечом. Он поднялся на четвёртый этаж, где располагалась огневая точка, и вышвырнул всех троих боевиков из окна. Авангард прикрывал его снизу, блокируя возможные выстрелы с других этажей. Десантники потеряли одного человека раненым, его отправили в санитарную машину. Урса и Авангард не пострадали.

К 16:00 федеральные силы контролировали центр Грозного. Урса и Авангард, уставшие, но не получившие серьёзных повреждений, вернулись на командный пункт, где их уже ждали журналисты. Репортажи вышли в вечерний эфир, и по всей стране люди видели не только силу федеральных войск, но и тех, кто делал эту операцию возможной.

Глава 10

Колонна техники со мной въезжала в Грозный уже под вечер. Внутренние войска уже спокойно держали центр, и добивали очаги сопротивления на окраинах города, теперь двигались по улицам, патрулируя их совместно с подразделениями регулярной армии, - БТРы спереди и сзади, и несколько машин с охраной по бокам. Я смотрел через затемнённое стекло на тихий город, который затаился в ожидании. На балконах стояли люди, кто-то просто смотрел вниз, кто-то переговаривался с соседями через окна. В нескольких местах я заметил небольшие группы, которые стояли у подъездов и молча провожали взглядом колонну. Я не видел враждебности - скорее настороженность и любопытство, смешанные с усталостью. Люди просто были очень рады тому что весь этот кошмар вроде как заканчивался.

В одном из кварталов из подворотни выбежал парень с флагом России, который тут же был остановлен ближайшим патрулем, который стоял как раз у этой подворотни. Парень крикнул что-то, но я не разобрал слов - возможно, «Ура!», возможно, что-то ещё. В другом месте женщина махала рукой с балкона, но потом скрылась за дверью, будто испугавшись собственной смелости. Город был живым и обитаемым, но в силу последних событий затаился, дожидаясь когда уже порядок снова воцарится.

Мы подъехали к зданию администрации, я вышел из машины. Там внутри меня уже ждали Илюшин, Шапошников и Коржаков. Пока мы шли по коридору, Коржаков сказал, что от Иваненко пришёл человек с докладом. Я кивнул, и через минуту в кабинет вошёл сотрудник центрального аппарата КГБ. Он открыл папку и начал говорить коротко и по делу:

— Борис Николаевич, у нас есть данные по лояльным центру силам в республике. Проверены, подтверждены. Самый заметный из них, это Умар Автурханов - глава Надтеречного района, он уже публично выступал против Дудаева. Председатель Совета старейшин, несколько глав районов, общественных деятелей, и большинство населения устало от хаоса и не поддерживает вооружённые методы Дудаева. Если мы предложим им альтернативу, они не будут сопротивляться, напротив будут рады, избежать долгого кровопролития.

Шапошников, стоявший у стола, добавил:

— Эти данные совпадают с теми, что передали из Моздока. Можно работать.

Илюшин, стоявший чуть позади, сказал:

— С ними действительно можно работать.

Я выслушал их и спросил, где можно сделать заявление для всей республики. Шапошников ответил, что телецентр уже под контролем войск, и туда можно выехать. Я поднялся, и через несколько минут колонна уже двигалась по пустынным улицам к телецентру.

В телецентре было шумно, это наверное было первое место в городе, где было так шумно - военные проверяли коридоры, техники настраивали аппаратуру, съёмочная группа готовила камеры. Без лишней возни, я прошёл в студию, сел за стол, перед которым уже стоял микрофон. Когда оператор кивнул, я начал говорить:

— Я обращаюсь к жителям Чечни и всей России. Мы взяли под контроль ситуацию в Грозном. Сейчас наша главная задача - восстановить порядок и мирную жизнь. Мы признаём, что Москва допустила ошибки в отношении Чечни, и мы готовы их исправить. Мы не позволим никому использовать ситуацию для захвата власти и разжигания войны. Я объявляю о создании Временного совета Чеченской Республики. В него войдут представители районов, старейшины, деятели культуры, которые выступают за диалог и мирное развитие. Все, кто сложит оружие и признает законные власти, получат амнистию. Дудаев и его ближайшие соратники будут преданы суду за вооружённый мятеж и убийства. Мы не воюем с чеченским народом. Мы боремся с бандитами. И мы сделаем всё, чтобы в Чечне наступил мир.

***

Я вышел из телецентра в окружении многочисленной охраны и разгорячённой съёмочной охраны, когда уже начало смеркаться. Город постепенно затихал, люди расходились по домам, улицы пустели. Я сел в машину, и мы поехали обратно в здание администрации. После моей речи, кажется город пребывал в совсем ином качестве, и положении. Даже тишина в Грозном теперь казалось другой.

В кабинете меня уже ждали недавно прибывший из Моздока Шапошников, Коржаков, Суханов и представитель КГБ. Я сел за стол, посмотрел на часы и сказал:

— У меня есть два часа до вылета. За это время нужно решить всё.

Я повернулся к Суханову:

— Лев, где Автурханов?

— Он в здании, Борис Николаевич. Ждёт вашего приглашения.

— Пусть заходит.

Через минуту в кабинет вошёл Умар Автурханов. Он был спокоен и собран, держался с достоинством, но без вызова. Я поднялся из-за стола, подошёл к нему и протянул руку:

— Умар Автурханов. Я много слышал о вас. Спасибо, что пришли.

Он пожал мою руку и ответил:

— Здравствуйте, Борис Николаевич, честно признаться не ждал вообще этой встречи, но видимо такова судьба.

Я жестом предложил ему сесть.

— Я хочу сказать вам прямо, — начал я. — Вы единственный заметный человек в этой республике, который сохранил власть и не пошёл за Дудаевым. Я ценю вашу роль, в сохранении стабильности в регионе, до нашего прихода.

Он слушал, не перебивая, и я продолжил:

— Сейчас я предлагаю вам возглавить Временный совет Чеченской Республики. Вы будете отвечать за восстановление порядка и управление республикой. Это должность не формальная, очень даже важная, будете работать до первых выборов, там посмотрим от качества вашей работы, но думаю перспективы вам предложить могу.

Автурханов посмотрел на меня, потом медленно кивнул:

— Я готов, Борис Николаевич. Но мне действительно нужны будут полномочия и поддержка, без них я ничего не смогу сделать.

— Вы их получите, — ответил я. — Мы оставляем здесь войска до полной стабилизации. С вами будет работать мой представитель, Лев Суханов. Он будет координировать ваши действия с центром. Военную часть курирует генерал Дейнекин, заместитель Шапошникова. Они будут работать вместе с вами.

Я наклонился чуть вперёд:

— Я хочу, чтобы вы понимали, должность эту вам не просто так дают. Я делаю ставку на вас. Если у вас будут проблемы, вы звоните мне напрямую, в ответ же требую самого серьёзного подхода от вас. Это не пустые слова.

Автурханов выдержал паузу, потом сказал:

— Тогда мы договорились, Борис Николаевич. Я сделаю всё, чтобы здесь был порядок.

Мы ещё раз пожали друг другу руки, и я повернулся к остальным:

— Завтра Временный совет должен начать работу. Суханов и Дейнекин будут рядом. Доклады - через установленные каналы. Я вылетаю через час.

Мы пожали снова друг другу руки на прощание, и я вышел из кабинета. Автурханов остался в комнате вместе с Сухановым - они уже начинали обсуждать первые шаги. Я сел в машину, и колонна двинулась в сторону аэропорта.

***

Самолёт шёл на снижение уже минут двадцать, и я смотрел в иллюминатор на серую пелену облаков, которая постепенно редела, открывая подмосковные поля и редкие деревеньки, а потом и бетонную полосу аэропорта Внуково, которая приближалась с каждой секундой, и когда шасси коснулись земли, по салону пробежала лёгкая вибрация, и я услышал, как реверс двигателей начал гасить скорость, и через несколько минут самолёт остановился у терминала, где уже стояли несколько машин с мигалками и группы людей в штатском, военной форме, просто гражданские. Я поднялся, прошёл по салону к трапу, и когда дверь открылась, я увидел огромную толпу, которая собралась за ограждением, - люди махали флагами, кричали, и их голоса сливались в общий гул, который нарастал с каждой секундой. Я почувствовал на мгновение что-то похожее на благоговение, потому что они приветствовали меня не просто как президента, а как человека, который, по их мнению, сделал то, чего от него ждали, - предотвратил войну, я в свою очередь тоже поднял руку и помахал им, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, и затем спустился по трапу к машине, которая ждала у подножия.

Машина была чёрной, бронированной чайкой, с затемнёнными стёклами, я сел на заднее сиденье, водитель закрыл дверь, и кортеж начал выстраиваться - впереди шли две машины сопровождения, за ними - моя, а сзади - ещё три, с охраной и операторами, которые должны были снимать всё происходящее, чтобы вечером эти кадры показали по телевидению. Мы выехали за ворота аэропорта, и я смотрел в окно на людей, которые стояли вдоль дороги - они махали, кричали, и их было так много, что казалось, будто вся Москва вышла на улицы, чтобы встретить меня, я продолжал махать им через окно в ответ, хотя чувствовал только усталость и странную пустоту внутри. Впереди предстояло ещё много работы.

Кортеж двигался по Ленинградскому проспекту, люди на балконах, на мостах, на остановках махали мне, и операторы, которые ехали в соседних машинах, ловили каждый момент - моё лицо, мои руки, мои глаза.

Когда мы въехали на территорию Кремля через Спасские ворота, почувствовал, как напряжение начинает отпускать, и когда машина остановилась у главного входа, я вышел и направился к дверям, и в коридоре меня уже ждали Бурбулис и Руцкой, которые подошли ко мне, пожали руку и начали говорить о том, что всё прошло хорошо, что репортажи из Грозного уже вышли в эфир, что реакция в стране положительная. Бурбулис начал уговаривать меня, что сейчас, на волне этой победы, самое время начать переговоры с остальными республиками - с Татарстаном и Башкирией в первую очередь. Я поднял руку, останавливая его:

— Геннадий, дай мне два часа. Я не могу сейчас говорить, ни с кем, и не спал почти сутки. Подготовьте мне информацию: что там сейчас происходит, какие у них настроения, какие у нас рычаги. Через два часа доложите.

Бурбулис кивнул и вышел. Я снял пиджак, сел в кресло, закрыл глаза. Усилием воли, я мгновенно уснул.

Через два часа когда я проснулся, и принимал завтрак, Бурбулис вернулся. В руках у него была папка. Рядом стоял Руцкой.

— Борис Николаевич, я подготовил краткую справку по Татарстану.

Он открыл папку и начал говорить:

— Шаймиев - президент Татарстана с июня этого года. В августе 1990 года его Верховный Совет принял Декларацию о государственном суверенитете. Он настаивает на том, что Татарстан должен подписывать любые договоры с Москвой «по горизонтали» - наравне с союзными республиками, а не в составе РСФСР.

Я слушал, и внутри меня зрело понимание, что Шаймиев - фигура сложная, но его позиция шаткая, потому что Москва всегда может перекрыть финансирование, и это будет означать для Татарстана коллапс. Бурбулис продолжал:

— Он уже пытался. 19 августа у него была назначена встреча с вами в Москве, чтобы обсудить подписание Союзного договора. Но начался путч, встреча не состоялась. В те дни Шаймиев занял выжидательную позицию, и хочу отметить что по некоторым данным, он вообще поддержал ГКЧП.

Руцкой, стоявший рядом, усмехнулся:

— Я бы с ним пожестче поговорил. Показал бы, что значит поддержать путчистов.

Я посмотрел на него, потом снова перевёл взгляд на Бурбулиса:

— Что ещё?

— Республика зависит от федерального бюджета. Если мы задержим финансирование или перекроем федеральные программы, у них будут серьёзные проблемы. Кроме того, у Шаймиева есть оппозиция внутри республики, радикальные националисты, которые требуют полной независимости. Он балансирует между ними и Москвой. Если мы начнём поддерживать оппозицию, это ослабит его позиции.

Я помолчал, обдумывая услышанное, потом сказал:

— Дайте мне телефон.

Мне протянули трубку, я взял трубку не сразу. Я ждал, слушая короткие гудки, и в голове уже прокручивал, что он мог слышать от своих советников за последние часы - наверняка ему уже доложили о моём возвращении, о том, что Чечня зачищена, и он понимает, что сейчас ему позвонят и предложат либо договариваться, либо искать другие способы. Когда он наконец ответил, голос его звучал ровно, без лишнего напряжения, но я уловил эту едва заметную паузу перед первым словом, он ждал, что я скажу первым, и я решил не тянуть.

— Минтимер Шарипович, здравствуйте.

— Здравствуйте, Борис Николаевич. Рад, что вы вернулись.

— Спасибо. Как у вас обстановка?

— Спокойно. Люди ждут перемен. Но вы не для этого позвонили.

«Он уже понял, куда я клоню. Или ему подсказали. Это хорошо, значит, он готовился».

— Не для этого. Вы знаете, что было в Чечне. Я не хочу, чтобы Татарстан оказался в похожей ситуации.

Он ответил не сразу. Секунда тишины, и я подумал, что он решает, показать слабость или стоять на своём обостряя переговоры.

— А я не хочу, чтобы Татарстан оказался в ситуации, когда его мнением пренебрегают. Мы хотим диалога, а не ультиматумов.

«Диалога он хочет. Это уже прогресс. Но он проверяет, насколько я готов давить».

— Диалог, это хорошо. Я предлагаю двустороннее соглашение: культура, язык, внутреннее управление, ваше. Армия, спецслужбы, внешняя политика, федеральный центр.

— Мы уже слышали подобные обещания. Обычно Москва о них забывает.

— Я не Горбачёв, Минтимер Шарипович. Я только что доказал, что умею держать слово. Если я обещаю, я выполняю.

«Он сомневается. Нормально. Даже хорошо, что он не верит на слово. Это значит, что он ещё не решил, но уже думает».

— И что вы предлагаете мне сейчас? Сдаться?

— Я предлагаю вам сохранить лицо и реальную власть. Если вы откажетесь, мне придётся использовать другие методы. У меня подписан указ о назначении глав администраций. Я могу начать этот процесс в Татарстане. Могу поддержать вашу оппозицию. Могу перекрыть финансирование. И тогда вы останетесь ни с чем.

Пауза. Я слышал, как он дышит в трубку. «Он просчитывает. Это не гнев, это холодный расчёт. Значит, он не отмахнулся, а ищет выход».

— Вы мне угрожаете?

— Я вас предупреждаю.

Шаймиев молчал. Я дал ему время на подумать, потому что торопить его сейчас было бы ошибкой.

— И что вы хотите от меня прямо сейчас?

— Я хочу, чтобы вы приехали в Москву через два дня. Мы подпишем соглашение и объявим об этом публично. Татарстан станет примером для других республик.

— Два дня это слишком мало.

— У вас есть два дня, Минтимер Шарипович. Если вы не приедете я приеду к вам. Только времени у вас меньше, я уже знаю, как это делается.

Я услышал, как он выдохнул.

— Вы не оставляете мне выбора.

— Жду вас через два дня.

Я положил трубку. Вздохнув, я сказал что через час буду говорить с другими республиками, пусть готовят доклады по ним. А теперь я хочу отдохнуть.

***

После череды переговоров, вечером того же дня в кабинете собрались Бурбулис, Руцкой, другие мои помощники, и соратники. Решение вопросов с республиками внутри РСФСР, органично перешли на бывшие советские республики. Они разложили на столе карты и папки, и Бурбулис, перебирая бумаги, начал говорить:

— По Украине ситуация неопределённая. Кравчук уже заявил о референдуме, и судя по настроениям, он пройдёт в пользу независимости, но у них есть слабые места. Во-первых, на Украине находится почти две тысячи ядерных боеголовок, третий по величине арсенал в мире. Они однозначно не смогут его обслуживать сами, это исключено, и украинцы прекрасно это понимают. Во-вторых, Черноморский флот, в целом это почти тысяча кораблей, и он формально остаётся под командованием союзного центра. Мы можем использовать это.

Я слушал и думал о том, что если мы сейчас не заявим о своих правах, то потом будет поздно, в моей голове уже начал складываться план.

— По Беларуси, — продолжил Бурбулис, — Шушкевич слаб, он пойдёт за Москвой, если мы правильно надавим. Минск полностью зависит от наших поставок.

— По поводу Прибалтики, — добавил Руцкой, — три республики почти ушли. Там мы можем только попытаться сохранить влияние через русское население.

— Средняя Азия? — спросил я.

— Казахстан готов к диалогу, — ответил Бурбулис. — Назарбаев хочет сохранить экономические связи. У нас есть шанс закрепить за собой контроль над Байконуром. А вот Закавказье… там сложно. Грузия и Азербайджан уже заявили о своей позиции, и там будут свои проблемы.

Я поднялся, прошёл к карте и обвёл рукой Крым:

— Начнем с того мы не отдаём Черноморский флот. А громко заявляем, что он, российская собственность, и остаётся под нашим контролем. Это восемьсот кораблей и сто тысяч военнослужащих, огромная мощь. Если мы позволим Украине забрать его, мы потеряем выход к Чёрному морю. Такое нельзя допустить.

Бурбулис нахмурился:

— Борис Николаевич, если мы просто заявим о своих правах, это может привести к конфликту.

— Пусть, — ответил я. — Мы предлагаем им раздел флота, но на наших условиях, и мы требуем долгосрочной аренды Севастополя. Это не обсуждается.

— А если они откажутся? — спросил Руцкой.

— Тогда мы действуем через командующего флотом. Касатонов наш человек. Он не подчинится Киеву, мы блокируем финансирование флота из союзного бюджета, чтобы украинская сторона не могла его содержать, и мы затягиваем переговоры до тех пор, пока они не согласятся на наши условия.

Я перевёл взгляд на карту, где были отмечены ядерные арсеналы.

— Теперь по ядерному оружию, это наш главный козырь. Украина не сможет содержать его сама, и США не заинтересованы в том, чтобы ядерное оружие оказалось у пятнадцати новых государств вместо одного. Штаты будут на нашей стороне в этом вопросе, и мы используем это как рычаг. Мы говорим Украине: вы отдаёте нам ядерное оружие, и мы гарантируем вашу безопасность, если вы оставляете его у себя, вы остаётесь один на один с проблемами, которые не сможете решить.

Бурбулис и Руцкой переглянулись.

— Далее, резюмирую, — сказал я. — Вот что мы делаем. Первое: Украина, мы не признаём её независимость просто так, напротив мы ставим жёсткие условия. Крым остаётся за Россией, Черноморский флот, наш, Украина должна сохранить единое экономическое пространство с нами, без пошлин и таможен, и они должны отказаться от членства в любых военных союзах. И мы вывозим всё ядерное оружие с их территории.

— Второе: Беларусь. Мы предлагаем им союзное государство. Общая валюта, общая армия, общая внешняя политика. Если они откажутся, мы перекроем поставки. Шушкевич поймёт.

— Третье: Прибалтика. Мы признаём их независимость, но ставим условие: равные права для русскоязычного населения и двойное гражданство. Если они не согласятся, мы блокируем их доступ к российским рынкам, и отрубаем от общей энергосистемы.

— Четвёртое: Средняя Азия. Казахстану мы предлагаем сохранение экономических связей и совместное управление Байконуром. Другим республикам, оставляем за собой контроль над их энергоресурсами, право вето на их внешнеполитические решения, права для русского населения, и прочих этнических, религиозных меньшинств.

Руцкой усмехнулся:

— Как-то круто, а если они будут сопротивляться?

— Тогда мы не будем ждать, пока они подготовятся, и начнём душить их потуги в государственность в самом зачатке, земли их нам не надо, но они должны понимать, кто главный в постсоветском пространстве. Чтобы жить в новом мире, им придется быть реалистами.

Бурбулис сказал:

— Борис Николаевич, это очень агрессивный план.

— Зато прагматичный, — ответил я. — Если мы упустим это время, мы потеряем шанс отхватить себе выгодные условия, я хочу, чтобы вы подготовили документы по каждому направлению.

Бурбулис, помедлив, переглянулся с Коржаковым и начал говорить, стараясь подбирать слова так, чтобы не звучало как прямой спор, но чтобы донести свою мысль:

— Борис Николаевич, я понимаю вашу логику. Но если мы просто заявим, что всё забираем, мы рискуем получить обратный эффект. Там, в Киеве, уже начали формировать свои вооружённые структуры, и Кравчук наверняка будет искать союзников на Западе, если почувствует, что Москва действует слишком жёстко. Может быть, нам стоит больше давить через экономику, у нас есть рычаги, которые не требуют прямого военного вмешательства. Мы можем использовать статус ядерного оружия на их территории как аргумент в переговорах, но предлагать им не ультиматум, а сделку. Скажем: «Вы признаёте нашу юрисдикцию над Черноморским флотом и Крымом, а мы, со своей стороны, гарантируем вам поставки газа по льготным ценам и снимаем вопросы по вашему внешнему долгу». Это может сработать лучше, чем прямой приказ.

Я посмотрел на него, чувствуя, что он прав в том, что переговоры требуют гибкости, но я также знал, что уступки могут быть восприняты как слабость, и я ответил ему, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо:

— Геннадий, я согласен, что экономические рычаги важны. Но мы не должны забывать, что Украина получила в наследство не только заводы и шахты, но и почти две тысячи ядерных боеголовок, если мы не вывезем их, они останутся там, и тогда через несколько лет у нас будет ещё одна ядерная держава у границ. Тоже США будут на нашей стороне в этом вопросе, потому что им тоже не нужен новый ядерный игрок. Так что мы будем использовать и экономику, и ядерный вопрос, и Черноморский флот, и статус Крыма, все вместе.

Я перевёл взгляд на Коржакова:

— Но если вы хотите спорить, то хорошо, давайте пройдемся по всему региону, что по Беларуси?

Коржаков, до этого молчавший, ответил:

— Там действительно ситуация проще. Шушкевич слаб, его правительство полностью зависит от наших поставок. И решение предложить союзное государство, может сработать. Иначе мы перекроем нефть и газ. Они не выдержат и недели.

— По Прибалтике, — продолжил я, — мы признаём их независимость, но ставим условие: равные права для русскоязычного населения, двойное гражданство и компенсация за оставленную инфраструктуру. Если они не согласятся, мы блокируем их доступ к российским рынкам и сделаем всё, чтобы помешать их вступлению в НАТО.

Бурбулис, немного помедлив, возразил:

— Борис Николаевич, по Прибалтике есть нюанс. Они уже начали переговоры с Европой и НАТО, и если мы будем слишком жёсткими, они могут попытаться ускорить этот процесс. Возможно, нам стоит сделать акцент на экономических преференциях для русскоязычного населения, а не на политических требованиях. Это даст нам рычаг влияния, не вызывая немедленной конфронтации.

— Хорошо, — сказал я. — По Прибалтике делаем акцент на экономику: двойное гражданство и гарантии для русских. По Средней Азии, мы сохраняем контроль над их энергоресурсами и оставляем за собой право вето на их внешнеполитические решения.

Коржаков добавил:

— Назарбаев уже дал понять, что готов обсуждать совместное управление Байконуром, это можно использовать как основу для более широкого соглашения. Казахи хотят, с нами сотрудничать.

Ещё где-то полчаса обсудив ближнее зарубежье, я поднялся и подошёл к карте, где были отмечены границы бывшего Союза.

— Есть ещё один важный вопрос, военные базы в Восточной Европе. У нас там остались группировки войск, и мы не можем просто так их отдать. Мы должны потребовать от стран Восточной Европы либо огромную компенсацию за оставленную инфраструктуру, либо сохранить за собой право на их использование. США конечно будут давить на нас, чтобы мы вывели войска, но мы можем использовать это как рычаг в переговорах по другим вопросам.

Я обвёл взглядом собравшихся:

— Я хочу, чтобы вы подготовили документы по каждому направлению. Через неделю мы начинаем переговоры. Мы не отдадим ничего даром. Если они хотят независимости, пусть платят за неё. Если захотят репараций я тоже не против, номера наших счетов они знают, пусть присылают деньги.

Глава 11

Вечер 26 августа.

Я сижу в кабинете, когда входит Шапошников с папкой.

— Борис Николаевич, вам ещё утром хотели сообщить об Афганистане. Наджибулла волнуется, и запросил подтверждение поставок, он хочет знать в силе ли все, главным образом ео интересует топливо для авиации. Аналитики сообщили что боеприпасов у Наджибуллы ещё на два года активных боевых действий, но топлива мало и расходуется каждый день, без авиации он не сможет продержится до зимы. Авиация его единственный козырь против повстанцев.

Вздохнув, я беру папку, пролистываю. Цифры поставок топлива, боеприпасов, продовольствия. Всё то же, что и раньше.

— Мы уже прекратили поставки? — спрашиваю я, хотя знаю ответ. — Скажи что нет, не хватало ещё Афганистан потерять.

— Формально нет, но фактически поставки сбились. Хаос в Министерстве обороны, старые каналы разорваны.

— Ладно, поручи Шапошникову, восстановить, — говорю я. — Я хочу, чтобы поставки шли по-прежнему. Топливо, оружие, продовольствие. Никаких сокращений.

Шапошников на мгновение задерживает взгляд на мне:

— Борис Николаевич, но мы же сворачиваем программы... Это может быть воспринято как продолжение прежней политики, хорошо ли это отразиться на наших взаимоотношениях с западом?

— Это будет восприниматься как защита наших границ, главное быть последовательным и идти до конца, — отвечаю я. — Если Афганистан рухнет, через два года у нас будут проблемы на юге. Я не хочу, чтобы та же самая история, что в Чечне, повторилась там. Нельзя мямлить, и засовывать голову в песок, не хватало ещё чтобы запад привык к нашей слабости. В будущем такая половинчатость обернётся куда большими потерями.

Он кивает, записывает.

— И ещё, — добавляю я. — Я хочу, чтобы вы не отзывали военных советников без моего прямого приказа, пусть продолжают работать. Если кто-то попытается их вывести, я хочу знать, кто и зачем.

Шапошников уточняет:

— Ещё Наджибулла просит о встрече. Не официальной, а через каналы КГБ.

— Отвечайте, что я готов обсуждать продолжение сотрудничества. Но никаких обещаний до окончания переговоров по остальным республикам. Пусть не трясётся, мы его не бросим.

***

The New York Times (США)

Ельцин укрепляет власть: подавление мятежа в Чечне и ультиматум национальным окраинам.

«В Москве наблюдается невиданная концентрация власти. Ельцин, действуя с грубой свирепостью, подавил процессы в Чечне, используя только что созданное Управление специальных операций. Западные дипломаты отмечают, что тем не менее жесткий подход президента России приводит к результатам: Татарстан и Башкирия заявили о готовности к переговорам о новом федеративном устройстве».

Le Figaro (Франция)

Чечня: печальный урок для всех нас.

«Пять дней, которые потрясли Кремль. Ельцин, лично возглавивший операцию в Грозном, показал, что Москва не намерена мириться с попытками силового захвата власти. Чеченский прецедент стал сигналом для всех республик: федеральный центр будет действовать жестоко и кроваво».

Die Welt (Германия)

Ельцин: «Экономика, армия и внешняя политика - это вопросы федерального уровня, ТОЧКА»

«В интервью немецким журналистам исполняющий обязанности президента России подтвердил свою позицию: республики могут получать широкую культурную и языковую автономию, но контроль над экономикой, армией и внешней политикой остаётся за Москвой. Политологи связывают этот шаг с успешным, и жестоким подавлением чеченского кризиса».

Известия (Россия)

Переговоры с республиками: первая победа

«Президент Борис Николаевич Ельцин провёл серию телефонных переговоров с руководителями Татарстана и Башкирии. Стороны договорились о подготовке двусторонних соглашений, которые закрепят особый статус республик в составе России. Это стало возможным после демонстрации силы в Чечне, где федеральный центр показал, что готов действовать решительно».

The Washington Post (США)

Россия и Украина: битва за Черноморский флот.

«Переговоры с Украиной остаются самым сложным участком. Москва требует особый статус Крыма и весь Черноморский флот для России, а также сохранения единого экономического пространства. Киев, в свою очередь, настаивает на полной независимости. Эксперты прогнозируют затяжные переговоры, но отмечают, что Ельцин, успешно подавивший мятеж в Чечне, сейчас находится в позиции силы».

ТАСС (Россия)

Прибалтика: права русских и компенсации.

«Россия может признать независимость Прибалтийских республик, но прежде всего ставит жесткие условия: гарантии прав русскоязычного населения и двойное гражданство. Москва также настаивает на компенсации за оставленную инфраструктуру. В ответ на заявления Таллина о желании вступить в НАТО, Кремль напоминает, что будет использовать все ресурсы чтобы повлиять на этот процесс».

Правда (Россия)

Ельцин закрепил успех: Татарстан и Башкирия идут на уступки.

«После чеченской операции президент России провел серию встреч с руководителями регионов. Татарстан и Башкирия согласились на новый формат отношений в составе России, признав за центром полномочия в ключевых сферах. Эксперты считают, что это результат жёсткой и последовательной политики президента Российской Федерации, который показал, что не готов мириться с сепаратизмом».

Reuters (Великобритания)

Ельцин единолично укрепляет вертикаль власти.

«Президент России продолжает консолидировать власть. Указ о назначении глав администраций, подписанный сразу после подавления путча, уже начал реализовываться в регионах. Аналитики связывают это с успешным подавлением чеченского мятежа, которое создало прецедент для всей страны».

The Economist (Великобритания)

Чечня - прецедент для Татарстана и Башкирии.

«Успешное подавление мятежа в Чечне стало важным сигналом для других республик. Татарстан и Башкирия, ранее заявлявшие о своем суверенитете, пошли на переговоры с Москвой, согласившись на широкую автономию, но без выхода из состава России. Эксперты считают, что это станет моделью для других регионов».

Нью-Йорк Таймс (США)

Ельцин: «Я не позволю развалить страну»

«Президент России дал интервью, в котором заявил, что не допустит повторения чеченского сценария в других регионах. Успешное подавление мятежа в Грозном стало ключевым аргументом в переговорах с республиками. Политологи связывают это с укреплением вертикали власти и ростом популярности Ельцина внутри страны».

***

Белый дом, утро 27 августа 1991 года. В Овальном кабинете собрались несколько человек. Президент Джордж Буш-старший сидел за своим столом, слегка откинувшись в кресле, и в задумчивости постукивал пальцами по столу. Его взгляд был устремлен на карту мира, висящую на стене, но мысли были далеко отсюда, ближе к Москве. Напротив него разместились государственный секретарь Джеймс Бейкер, советник по национальной безопасности Брент Скоукрофт и посол США в СССР Роберт Штраусс, только что вернувшийся из Москвы.

Бейкер первым нарушил молчание, положив на стол папку с донесениями из американского посольства в Москве.

— Господин президент, мы получили окончательную оценку ситуации на сегодняшний день. Путч окончательно провалился. Ельцин победил и сейчас контролирует все ключевые силовые структуры в России. ГКЧП арестован, Горбачёв вернулся в Москву, но он полностью потерял инициативу. Ельцин уже подписал указы, которые фактически передают ему контроль над армией, КГБ и МВД на территории РСФСР. И по словам нашим аналитиков, русские уже начинают подавать сигналы по тайным каналам, по поводу признания их режима.

Буш слегка кивнул, но ничего не ответил, продолжая рассматривать карту. На его лице не было ни радости, ни тревоги, только сосредоточенность человека, привыкшего взвешивать каждое слово.

— И что говорят наши аналитики? — наконец спросил он, переводя взгляд на Бейкера. — Каковы их прогнозы на ближайшие недели?

— Ситуация неопределенная, — ответил Бейкер, перелистывая несколько страниц в папке. — Мистер Ельцин показал себя как сильный лидер, легко подававший мятеж в Чечне, продемонстрировав, что готов применять силу для сохранения территориальной целостности России. Кроме того, он ведет жесткие переговоры с национальными республики внутри России, настаивая на сохранении федерального контроля над армией, спецслужбами и экономикой. Очевидно что он нацелен на консолидацию власти.

Скоукрофт, сидевший в кресле у окна, подал голос:

— К тому же, господин президент, у нас есть серьезные опасения по поводу ядерного оружия. На Украине, в Беларуси и Казахстане остаются тысячи боеголовок, и если СССР окончательно развалится, это оружие может оказаться под контролем нескольких государств. Это недопустимо, мы должны быть уверены, что все ядерные арсеналы останутся под надежным контролем, хотя бы той же России, или же договорится об их полном вывозе в подконтрольные нам территории.

— Что ж, чем больше я узнаю фактов, тем сильнее настаиваю на том что мы должны признать Россию как правопреемницу СССР, — твердо сказал Буш, и его голос стал жестче. — Я понимаю, что это сложный шаг, но если хотим сохранить контроль над ядерным оружием и предотвратить хаос, нам нужно иметь дело с кем-то, кто может гарантировать выполнение международных обязательств, с кем-то одним желательно, и Ельцин на мой взгляд, единственный, кто может это сделать. Горбачёв уже сбитый летчик, и возможно не жилец. Так что нет, я говорю вам господа, ни за что, наша администрация не может ждать, и попусту умножать риски.

Штраусс, сидевший в кресле напротив Буша, осторожно кашлянул и произнес:

— Господин президент, как вы знаете, я только что вернулся из Москвы, и у меня были встречи как с Горбачёвым, так и с Ельциным. Я вам должен сказать, что разница между ними колоссальна, Горбачёв выглядит сломленным, и жалким, он не контролирует ситуацию, его никто не слушает. Ельцин, напротив, полон энергии и решимости, он показал, что способен действовать быстро и жестко. У него есть поддержка армии, и он уже начал формировать новую систему власти в России. Если мы хотим иметь дело с надежным партнером, это Ельцин.

Бейкер отложил папку в сторону и нахмурился:

— Да постойте, постойте же! О чем речь вообще! Джордж, я понимаю твою логику, но признание России как правопреемницы СССР, это серьезный, и очень рискованный шаг. Не создадим ли мы просто ещё одну русскую супердержаву, к тому же это может быть неправильно воспринято нашими союзниками, и во всей этой неразберихе, мы должны учитывать позицию Украины и других республик, они тоже могут претендовать на статус правопреемников, если мы признаем только Россию, это может вызвать непредсказуемую реакцию.

— Джеймс, я понимаю твои сомнения, — ответил Буш, слегка подавшись вперед. — Но посмотри на факты. Россия, это 80% территории, 60% населения и, что самое важное, фактический контроль над ядерным оружием на их территории. Если мы хотим сохранить стратегическую стабильность, нам нужно работать с Москвой. Да, Украина и другие республики важны, мы будем вести с ними переговоры, но сейчас приоритет, не допустить ядерного хаоса, Ельцин должен получить нашу поддержку.

— Но не слишком ли быстро мы идем на это? — спросил Бейкер, и в его голосе послышалась неуверенность, которая редко появлялась у этого опытного дипломата. — Может быть, нам стоит подождать, пока ситуация окончательно прояснится? Европейцы тоже еще не определились. Если мы признаем Ельцина и новую Россию, а через месяц окажется, что он не сможет удержать власть, мы окажемся в неловком положении.

Буш покачал головой, и в его глазах мелькнула твердая уверенность.

— Джеймс, я знаю Ельцина, и в самые напряженные дни путча довольно часто мы говорили по телефону. Этот человек ни за что не сдастся, у него есть воля, есть поддержка народа и армии. Да, возможны сложности, да, он может столкнуться с сопротивлением. Но если мы будем ждать, пока ситуация станет идеальной, мы рискуем упустить момент. Признание России сейчас, это мало того что дипломатический жест, это сигнал всем республикам бывшего СССР: мы готовы работать с новой Россией как с главным партнером в регионе.

Он поднялся из-за стола, подошел к окну, выходящему на Белый дом, и продолжил, не оборачиваясь:

— Кроме того, это наш шанс закрепить отношения с новой Россией, мы можем предложить Ельцину помощь в реформировании экономики, поддержку в международных делах. Все это будет к нашей выгоде. Если мы промедлим, его окружение может решить, что Запад не заинтересован в сотрудничестве, и тогда он начнет искать других союзников, а это не в наших интересах.

Он обернулся и посмотрел на Бейкера и Скоукрофта.

— Ельцин хороший лидер, с ним можно иметь дело, да, у него жесткие методы, но это то, что сейчас нужно России. Мы должны дать ему понять, что он может рассчитывать на нас, мы можем признать Россию сейчас, а потом, по мере стабилизации ситуации, обсудить другие вопросы: статус Украины, Прибалтики, экономическую помощь. Но фундамент должен быть заложен немедленно.

— А как же Прибалтика? — спросил Скоукрофт, который до этого молчал. — Тут мы должны занять четкую позицию. Европейцы уже признали независимость Литвы, Латвии и Эстонии, если мы будем медлить, мы потеряем значительное влияние в регионе.

Буш вздохнул, чувствуя, что разговор затягивается, но эти вопросы нужно обсудить сейчас, пока есть время.

— Я знаю, Брент. Мы работаем над этим. Я уже говорил с Горбачёвым и Ельциным по этому вопросу, мы не признавали присоединение Прибалтики в 1940 году, и мы не собираемся признавать ее сейчас, но я хочу, чтобы Горбачёв и Ельцин сами признали независимость Прибалтики, прежде чем мы сделаем это официально. Это снизит напряжение и покажет, что мы действуем в рамках международного права, а не просто поддерживаем распад СССР.

Он снова сел за стол, посмотрел на Бейкера и продолжил:

— Джеймс, я хочу, чтобы ты связался с нашими европейскими коллегами и объяснил им нашу позицию: мы поддерживаем Ельцина и новую Россию, но мы также готовы признать независимость других республик, как только они выполнят необходимые условия. Мы не хотим создавать вакуум власти или провоцировать новые конфликты, наша цель, стабильность и безопасность.

Бейкер кивнул, записывая что-то в блокнот, но Буш еще не закончил:

— Кроме того, нам нужно начать переговоры с Ельциным по Черноморскому флоту. Мы не можем допустить, чтобы этот конфликт был решен в пользу Москвы. Если Ельцин сможет договориться с Украиной о разделе флота, на паритетных основаниях это будет большим шагом вперед. Мы должны предложить им нашу поддержку в этом вопросе.

— А как быть с экономической помощью? — спросил Бейкер, поднимая глаза от блокнота. — Мы приостановили помощь после путча. Когда мы можем возобновить ее?

Буш на мгновение задумался, потом ответил:

— Мы возобновим помощь, когда увидим, что Ельцин начинает реальные реформы. Пока он показал себя как сильный лидер, но мы должны убедиться, что он готов проводить экономические преобразования которые выгодны нам. У меня есть информация, что он уже начал формировать команду реформаторов, как только мы увидим конкретные шаги, мы можем начать переговоры о помощи.

Он откинулся на спинку кресла и обвел взглядом присутствующих:

— Джентльмены, мы находимся в историческом моменте. Мы не должны упустить шанс, я подготовлю заявление для прессы. Мы признаем Россию как правопреемницу СССР, выразим поддержку Ельцину, тем самым окончательно уничтожим советский проект, и поставим новую Россию на страже от большевиков, за их же деньги. Одновременно мы продолжим работу с другими республиками, чтобы обеспечить мирный и стабильный переход. Я хочу, чтобы вы подготовили необходимые документы.

Он поднялся, давая понять, что встреча окончена.

— Джеймс, ещё раз, свяжись с нашими европейскими коллегами. Скажи им, что мы будем действовать быстро. Нам нужна их поддержка. Брент, подготовь проект заявления. Роберт, останься, мне нужно обсудить с тобой детали твоей миссии.

Когда остальные вышли, Буш повернулся к Штрауссу и сказал, понизив голос:

— Я хочу, чтобы ты связался с Ельциным через его ближайшее окружение. Скажи ему, что мы готовы признать его власть, но у нас есть условия: он должен гарантировать контроль над ядерным оружием и начать переговоры с Украиной по Черноморскому флоту. Мы не можем позволить, чтобы эти вопросы остались нерешенными, без нашего надзора.

***

К концу августа, когда Москва начала привыкать к мысли, что путч действительно подавлен, а власть окончательно перешла к новому президенту, в Кремле уже не собирались останавливаться на достигнутом. Здание на Лубянке, некогда стоявшее на страже одной девятой суши, было взято под контроль, а его аппарат предстояло не просто подчинить, но и переформатировать, создав на его основе новый инструмент влияния, превратить его в структуру, лояльную лично президенту, и способную контролировать ситуацию в каждом регионе обширной страны.

Виктор Иваненко, назначенный председателем КГБ РСФСР ещё до путча и лично арестовавший Крючкова, получил новое поручение. Теперь он должен был возглавить процесс превращения республиканского КГБ в новую структуру, а именно Агентство федеральной безопасности (АФБ) РСФСР.

Переименованием дело не ограничилось, следовало полностью переформатировать идеологию и задачи ведомства, очистив его от наиболее одиозных фигур, связанных с прежним режимом. Вместе с этим на базе Управления специальных операций (УСО) при президенте, начали создавать новую структуру.

Одновременно с преобразованием центрального аппарата началась масштабная операция по установлению контроля в регионах. Опираясь на указы, переподчинившие все структуры КГБ, МВД и Министерства обороны на территории РСФСР непосредственно президенту, было решено направить во все регионы офицеров УСО и новой АФБ. В бывших зданиях республиканских КГБ теперь размещались региональные управления АФБ, а в ключевых точках, где их не было, создавались новые штабы УСО, это был символический и практический жест: старая система рушилась, и на её месте выстраивалась новая вертикаль, подчинённая непосредственно центру.

Принципиальным пунктом новой политики стало требование, чтобы в национальных республиках, входивших в состав России, не существовало собственных, «республиканских» спецслужб. Это условие, наряду с вопросами армии и внешней политики, становилось частью договора с руководством республик, таким образом, контроль над всеми силовыми структурами на территории страны закреплялся за Москвой, что должно было гарантировать невозможность новых сепаратистских выступлений на местах.

***

30 августа.

Я сидел за столом, чувствуя, как усталость наваливается на меня тяжелым грузом, который невозможно сбросить, потому что за последние четыре дня я спал, наверное, часов десять в сумме, и каждое утро начиналось с того, что я вставал, пил холодный кофе, закусывал холодной же яичницей с хлебом, и снова погружался в бесконечные переговоры, встречи и указы. Вчера я провел четыре часа с дипломатами из Франции и Германии, объясняя им новое положение дел, что Россия уже самостоятельный игрок с которым нужно иметь дело, и что если они хотят стабильности в Европе, им стоит признать это как можно быстрее.

Позавчера, утром я уже успел подписать указ о реорганизации КГБ в Агентство федеральной безопасности и дать поручения по созданию региональных штабов УСО, которые должны были распространить контроль центра на всю территорию страны, включая национальные республики, где старые структуры были либо развалины, либо недостаточно лояльны. Я чувствовал, как голова гудит, а глаза слипаются, но я не мог позволить себе расслабиться, потому что впереди была самая сложная битва, экономика.

Бурбулис, стоявший у входа с папкой в руках, подошел ко мне и сказал тихо, чтобы не привлекать внимания:

— Борис Николаевич, я собрал всех, кого вы просили. Ведущие экономисты страны ждут в приемной. Если позволите, я кратко представлю их и их подходы, чтобы вы могли принять взвешенное решение. Хотя, уверен значительную часть, вы их предложений вы уже слышали. Но тем не менее, лучше я повторю.

Я кивнул, и Бурбулис, открыв папку, начал перечислять, стараясь говорить четко и без лишних эмоций:

— Егор Гайдар, тридцать пять лет. Институт экономической политики. Его подход, весьма и весьма радикальный: одномоментная либерализация цен, снятие ограничений на торговлю, массовая приватизация. Он считает, что это единственный способ запустить рынок, но риски очень высоки: гиперинфляция, обнищание населения. Далее, Григорий Явлинский, тридцать девять лет. Программа «500 дней». Он предлагает начинать с малого бизнеса, создавать конкурентную среду и только потом отпускать цены. Так же что еще характерно, это сохранение экономических связей с республиками, его ключевая идея. Третий это, Леонид Абалкин, шестьдесят один год. Академик. Автор, предложений, по эволюционному переходу к рынку с сохранением госконтроля в стратегических отраслях. Его подход близок к китайской модели, но многие считают его слишком медленным. И конечно, Николай Петраков, пятьдесят четыре года. Академик. Сторонник сбалансированных реформ, критикует радикализм Гайдара, но его предложения не всегда конкретны.

Я слушал его, чувствуя, как от обилия информации начинает болеть голова.

— Пусть заходят, Геннадий. Пускай, всех. Начинаем.

Через несколько минут в кабинет вошли десять человек. Они рассаживались за длинным столом, и я видел, как они переглядываются, оценивая друг друга. Гайдар, самый молодой и, как мне показалось, самый нетерпеливый, почему-то сразу же подал голос, едва успев сесть:

— Борис Николаевич, прежде чем мы начнем, вы должны понимать что мой способ он единство верный, я предлагаю быструю и радикальную реформу. Да, это будет тяжело, да, население обнищает, но это единственный способ сломать старую систему, и если мы будем медлить, мы потеряем всё.

Я смотрел на него и слышал в его голосе решимость, но я также слышал самонадеянность, которая часто приводит к ошибкам, а в случае государственного управления, ошибки будут фатальны. Я перевел взгляд на Явлинского, который сидел напротив и, дождавшись паузы, начал говорить, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и убедительно:

— Борис Николаевич, я не согласен с Гайдаром. Мы не можем позволить себе шоковую терапию, она уничтожит сбережения людей, остановит производство и приведёт к коллапсу. Я предлагаю начать с малого бизнеса, создать конкурентную среду, а уже потом отпускать цены. Программа «500 дней» предусматривает именно такой путь, поэтапный, с сохранением экономических связей между республиками, это будет дольше, но безопаснее, и гарантирует успех.

Гайдар, перебив его, возразил с явным раздражением:

— Григорий, сколько можно ждать? У нас нет времени. Если мы не начнём сейчас, через год мы будем иметь гиперинфляцию и разруху, а не плавный переход. Сейчас мы на перепутье, это идеальный момент чтобы решить этот принципиальный вопрос.

Абалкин покачал головой и сказал, и голос его звучал спокойно и уверенно:

— Борис Николаевич, вот сейчас было очень много сказано, правильных вещей, и не очень. Со сказанным здесь, можно спорить, или соглашаться, но все озвученные вещи, по большей части не системные, и представляют из себя теоретические выкладки, в отсутствие практики. Но я лично, предлагаю эволюционный подход, как в Китае. Мы должны сохранить государственный контроль над стратегическими отраслями и проводить реформы постепенно, шаг за шагом. Резкие движения, это всегда риск.

Я слушал их и чувствовал, как внутри меня нарастает раздражение, потому что каждый из них говорил о своей правоте, но никто не предлагал реального компромисса, и я решил, что пришло время сказать своё слово.

— Хватит, — сказал я, поднимая руку. — Я слышал вас всех, и я вижу, что вы готовы спорить друг с другом до бесконечности, в иной ситуации я бы вас даже похвалил. Но сейчас, видимо только я понимаю, что времени в обрез, и мне нужен рабочий план, чем раньше тем лучше. Поэтому я предлагаю следующее. Мы создаем консенсусную программу, Гайдар, вы отвечаете за приватизацию и либерализацию, но мы начинаем с малого и среднего бизнеса, а не с крупных предприятий. Явлинский, вы работаете над сохранением экономических связей с республиками. Абалкин и Петраков, вы разрабатываете механизмы поэтапного перехода и государственного контроля в стратегических отраслях. Я создаю экономический совет, который будет координировать вашу работу, у вас есть три дня, чтобы подготовить общую стратегию, которая учитывает лучшие идеи каждого из вас.

Гайдар нахмурился, и я видел, что ему не нравится идея компромисса, но он не стал спорить. Я посмотрел на них и добавил:

— Я понимаю, что у каждого из вас есть свои взгляды, но мы не можем позволить себе действовать по одному шаблону, или действовать. Мы должны быть гибкими и прагматичными, это не вопрос амбиций сейчас, тут на кону стоит выживание страны. Я не хочу, чтобы через год мы оказались в ситуации, когда люди будут умирать от голода, потому что мы не смогли договориться. Вы меня понимаете?

Я поднялся из-за стола и посмотрел на них, чувствуя, как усталость снова наваливается на меня, я не могу позволить себе показать это.

— Всё, идите работайте. Через три дня я жду ваш план.

Они начали расходиться, и я слышал, как Гайдар что-то тихо сказал Явлинскому, но я не стал вслушиваться, я знал, что они будут спорить ещё долго.

***

31 августа.

Я сидел за столом, когда Бурбулис вошёл с папкой. Он коротко доложил:

— Борис Николаевич, как вы и просили Госбанк СССР перешёл под наш контроль. Сегодня утром наши люди заняли здание, председатель Геращенко подал в отставку. Золотой запас, валютные резервы и фабрики Гознака, всё теперь под юрисдикцией России.

Я кивнул, и он продолжил, открывая папку, словно проверяя список:

— Кроме того, мы начали процесс передачи всех союзных предприятий. Указ № 66 от 20 августа уже работает: все заводы, фабрики и организации союзного подчинения на территории РСФСР переходят в ведение российских органов управления. ВПК, в том числе. К концу года мы планируем завершить передачу большей части.

Я слушал его и чувствовал, как внутри меня нарастает то холодное удовлетворение. Госбанк был ключевым звеном, без него вся экономическая реформа превращалась в пустой звук. Мы установили контроль над ним, и теперь у нас были рычаги, чтобы диктовать условия, это очень кстати. Бурбулис, словно угадав мои мысли, добавил:

— Многие предприятия, особенно оборонные, уже начали переходить на наш баланс. Сабуров считает, что это даст нам основу для приватизации. Конечно, процесс идёт не без сопротивления, директора заводов не всегда рады смене владельца, но у есть ресурсы, чтобы надавить.

Глава 12

Новостная студия программы «Время», утопал в ярком ровном свете, по середине студии стоял широкий стол покрытый синей краской, за которой сидел ведущий Игорь Кириллов в тёмном пиджаке, и официальный логотип в углу кадра. За его спиной на широком мониторе резко сменялись кадры Москвы и Кремля сразу друг за другом, снятые с разных ракурсов, и крупные планы людей в штатском, которые сновали у ворот. Кириллов выдержал паузу, прежде чем начать.

— В эфире программа «Время». Сегодня, первого сентября 1991 года, в Кремле президент СССР Михаил Горбачёв при торжественной обстановке, сложил с себя полномочия, и передал их президенту РСФСР Борису Ельцину. Россия с этого момента окончательно становится правопреемницей СССР на международной арене и принимает на себя все связанные с этим обязательства.

Он сделал короткую паузу, давая зрителям осознать услышанное, и продолжил:

— Большая часть встречи в Кремле прошла при закрытых дверях, но нам стали известны её ключевые детали. Михаил Горбачёв, сохранявший формальный пост президента СССР после провала ГКЧП, зачитал заявление о прекращении своих полномочий. Фактически, на деле, это означало бы полную передачу власти в руки президента Российской Федерации, который уже контролирует надёжно вооруженные силы и специальные службы на территории всего РСФСР.

За спиной ведущего на экране появились свежие кадры со встречи: Горбачёв и Ельцин сидели за столом и смотрели на камеры, отвечая на вопросы репортёров, затем несколько рукопожатий, и натянутые улыбки на камеру, особенно она была натянута у Михаила Сергеевича, даже слегка подрагивала. Тем временем Кириллов продолжал:

— Официальные источники в правительстве подтверждают, что в ходе встречи Михаил Горбачев подписал указ о передаче президенту России Борису Ельцину заветного «ядерного чемоданчика», ключевого элемента управления стратегическими ядерными силами. Эта процедура, по словам очевидцев, прошла с участием министра обороны СССР Евгения Шапошникова. Ранее Ельцин заявлял, что намерен лично принять у Горбачева «ядерный скипетр», и, как мы видим, это обещание выполнено.

Камера переключилась на вид Кремля снаружи. Над Спасской башней развевался российский триколор. Кириллов взглянул на экран, затем снова в камеру:

— Тем временем над кремлёвским ансамблем уже поднят российский триколор. Наш корреспондент передаёт из Кремля.

Репортёр стоял у красного кирпича кремлевской стены в тёмном пальто, за его спиной мелькали машины с мигалками и многочисленные прохожие, которые замирали или напротив ликовали смотря на происходящее. Он говорил быстро, чуть прищурившись от ветра:

— Здесь, у стен Кремля, сейчас очень многолюдно. Собрались не только журналисты, но и простые москвичи, которые пришли увидеть этот исторический момент своими глазами. Настроение у людей разное: одни говорят о долгожданной стабильности, другие сетуют о жалком конце великой державы. Однако, как сообщают из администрации президента, сегодняшние решения должны положить конец периоду хаоса и неопределённости, который длился последние полторы недели.

Кириллов кивнул, принимая информацию, и повернулся к экрану, где уже был готов к выходу политический обозреватель:

— Политический обозреватель нашей программы, Сергей Петров, уже на связи. Сергей, что означает этот шаг для международного признания России?

Эксперт сидел в другой студии, с папкой на столе и наушниками. Он чуть наклонился вперёд, глядя прямо в камеру:

— Это ключевой момент, Игорь. Пока сохранялось двоевластие, западные лидеры не знали, с кем иметь дело, с Горбачёвым или Ельциным. Теперь этот вопрос снят. Подписание указа о передаче ядерного чемоданчика, это не только вопрос безопасности, но и мощный политический сигнал. США, Великобритания, Франция и Германия, которые уже заявили о поддержке Ельцина, теперь могут официально признать Россию правопреемницей СССР. Ожидается, что в ближайшие дни последуют официальные ноты о признании.

Кириллов снова взглянул в камеру:

— И, наконец, ещё одна новость. Президент России Борис Ельцин уже подписал указ о передаче всех союзных структур, включая МИД, Министерство обороны и КГБ, под юрисдикцию РСФСР. Это решение, по мнению экспертов, окончательно закрепляет вертикаль власти и создаёт фундамент для проведения реформ, анонсированных ранее.

На экране снова появился репортёр у стен Кремля:

— В кулуарах Кремля сообщают, что уже завтра начнутся консультации с руководителями бывших союзных республик о новом формате отношений. Однако, по информации из администрации президента, ключевые вопросы - статус Черноморского флота, ядерное оружие на Украине и права русскоязычного населения в Прибалтике - будут решаться с позиции силы и защиты национальных интересов России.

Кириллов выдержал паузу, глядя прямо в камеру, и завершил выпуск медленнее, чем обычно:

— События этого дня, без сомнения, войдут в историю. Власть в стране окончательно консолидирована, и начинается новый этап - строительство новой России. Впереди - экономические реформы и переговоры с бывшими союзными республиками, но, как заявил сегодня президент Ельцин, «мы не позволим развалить страну и будем действовать быстро и решительно». Следите за нашими новостями. С вами была программа «Время». Всего доброго.

Свет в студии начал медленно гаснуть, и на экране появилась заставка программы. Передача завершилась.

***

Самолёт зашёл на посадку над афганской землёй, в тот момент когда солнце уже клонилось к закату, и длинные тени от гор ложились на взлётную полосу бывшей советской авиабазы Баграм, которая последние годы была главным узлом снабжения правительственных войск, после ухода основной части советского контингента. Внутри Ил-76 было тесно от грузов: топливные бочки, ящики с боеприпасами, медицинские наборы и продовольствие, всё то, без чего армия Наджибуллы не могла бы продержаться и месяца. Шасси коснулись бетонной полосы, и лётчики, придерживаясь строгих инструкций, начали торможение, а когда самолёт остановился у разгрузочной площадки, створки грузового люка открылись, и изнутри уже начали выкатывать паллеты с грузом, которые тут же подхватывали афганские солдаты, спешащие убрать их в защищённые хранилища. Вокруг суетились люди в военной форме, и среди них выделялся русский офицер в гражданской куртке, который, стоя у трапа, сверялся с планшетом и время от времени обменивался короткими репликами с афганским коллегой, уточняя количество и 1,1 им. состояние поставок.

Через час, когда последние ящики были убраны со взлётной полосы, и Ил-76 уже готовился к обратному вылету, в небольшом штабном помещении на базе раздался телефонный звонок. Афганский офицер снял трубку, послушал, потом передал её русскому генералу, который прибыл вместе с грузом для координации общих действий:

— Господин генерал, президент Наджибулла хочет выразить вам личную благодарность.

Генерал взял трубку, и на другом конце провода раздался голос, хорошо знакомый по долгим годам сотрудничества, - усталый, но спокойный, с едва заметной хрипотцой.

— Генерал, я хочу поблагодарить вас и всю Россию за то, что вы не оставили нас в трудный час. Мы знаем, что в Москве сейчас непросто, что ваша страна переживает перемены, но вы продолжаете помогать нам. Топливо, оружие, припасы — это то, что позволяет нам держать оборону и не дать радикалам захватить страну.

Генерал, державший трубку, ответил ровно, без лишних эмоций:

— Господин президент, мы помним о наших обязательствах. Россия не бросает тех, ща кого уже взяла ответственность. Мы будем продолжать поставки, пока это необходимо. Афганистан должен устоять.

— Мы устоим, — сказал в ответ Наджибулла. — Благодаря вам у нас есть шанс. Передайте Москве: мы не забудем этой помощи.

***

Я проснулся от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь. В комнате было светло — сентябрьское утро уже вступило в свои права. Я сел на кровати, потёр лицо, пытаясь прогнать остатки сна. За последние дни я привык к тому, что меня будят в любое время, и это уже не вызывало раздражения.

— Войдите, — сказал я, и в дверь вошёл Бурбулис, который выглядел весьма озабочено сжимая в своих руках папку. Очевидно у него были тревожные новости, что неудивительно, учитывая обстановку в стране.

— Доброе, Борис Николаевич, я прощу прощения за столь ранний визит, но у меня срочные новости по Прибалтике, вы сказали сообщить вам как только будут новости.

— Садись, Геннадий, — сказал я, показывая ему на стул. — Что там?

Он сел, открыл папку и начал говорить без предисловий:

— Помните мы отправили переговорную группу, и они пытались и пытались вести переговоры. Сегодня руководитель группы сообщил, что они в тупике. Прибалты упорно не идут на уступки. Литва, Латвия и Эстония заявляют, что Россия не имеет права вмешиваться в их внутренние дела. Они отказываются обсуждать вопросы, касающиеся статуса русскоязычного населения, и настаивают на полной независимости от наших требований.

Я слушал его, и постепенно начало нарастать раздражение.

— И чего они хотят? — спросил я.

— Они хотят, чтобы мы признали их независимость без каких-либо условий, и, что все вопросы будут решаться на двусторонней основе, но при этом не собираются идти на компромиссы.

Я помолчал, обдумывая услышанное. Потом сказал:

— Хорошо, тогда вот что, мы не можем позволить им диктовать нам условия, тем более у нас есть рычаги давления, и мы будем их использовать.

Бурбулис наклонился, готовый записывать.

— Первое, — начал я. — Мы перекрываем поставки нефти и газа в Прибалтику, ссылаемся на технические проблемы и неурегулированность квот. Нужно сделать все чтобы спровоцировать у них топливный кризис, и нарастить его до уровня регионального коллапса. Учитывая их тотальную зависимость от наших энергоносителей, это вполне реальная перспектива.

Бурбулис кивнул, записывая.

— Второе, — продолжил я. — Мы прекращаем поставки ядерного топлива для Игналинской АЭС. Тоже ссылаемся на трудности. Если они не идиоты, то догадаются что имеющихся запасов у них хватит на год, а то и меньше. Запад им не поможет, их тип топлива не пойдет на советские реакторы.

— Третье, — сказал я, чувствуя, как внутри меня нарастает уверенность. — Мы затягиваем транзитные соглашения. Пусть их порты работают в условиях неопределённости. Если они хотят сохранить транзит, пусть идут на уступки.

Я сделал паузу, глядя на Бурбулиса, который продолжал записывать.

— И четвёртое. Мы используем вопрос русскоязычного населения как рычаг давления. Мы резко потребуем гарантий их прав и двойного гражданства, если они не согласятся, мы будем действовать жёстко.

Бурбулис поднял голову и сказал:

— Борис Николаевич, это очень резкие меры. Они могут привести к международному конфликту.

— Это очевидно, и последствия хорошо мной осознаются, — ответил я. — Но если мы сейчас уступим, они пойдут дальше, и поймут что могут творить все что угодно. Мы не можем позволить им диктовать нам условия. Надо действовать быстро и решительно, для нашего, и их же блага.

Бурбулис кивнул, записал всё в блокнот и сказал:

— Я займусь этим сегодня же.

— Хорошо, — сказал я. — Держи меня в курсе.

Он поднялся и вышел из комнаты, а я остался сидеть на кровати, чувствуя, как усталость накатывает волной. Потерев лицо, чувствуя, как усталость всё ещё держится в теле, но я заставил себя подняться. В ванной я умылся холодной водой, глядя на своё отражение в зеркале. Лицо было бледным, под глазами залегли тени, но я знал, что сейчас не время думать об этом. Я сделал несколько лёгких упражнений, чтобы разогнать кровь, и почувствовал, как тело начинает оживать.

После лёгкого завтрака я прошёл в кабинет, где уже собрались все. Это стало привычным частью ритуала, каждое утро мы обсуждали и корректировали общую стратегию. Руцкой, Бурбулис, Шапошников, Коржаков и Илюшин сидели за столом, я сел во главе, и кивнул Руцкому, который держал в руках папку с документами.

— Саша, докладывай, — сказал я.

Руцкой открыл папку и начал говорить:

— Борис Николаевич, ситуация на Украине остаётся напряжённой. Украинская сторона продолжает затягивать переговоры по ключевым вопросам. Они не хотят договариваться по Черноморскому флоту, по Крыму и Севастополю. Каждый раз, когда мы поднимаем эти вопросы, они говорят о необходимости «дополнительных консультаций». Наша делегация в Киеве докладывает, что украинцы упрямо тянут одеяло на себя, пытаясь выиграть время.

Я слушал его, чувствуя, как внутри нарастает раздражение, но я не показывал этого.

— Но есть и хорошие новости, — продолжил Руцкой. — Адмирал Касатонов, командующий Черноморским флотом, подтвердил свою лояльность. В частных беседах он дал понять, что готов действовать в интересах России, если получит чёткие указания. Кроме того, из Крыма приходят сигналы о поддержке. Республиканское движение Крыма и Русская партия Крыма активно выступают за сохранение связей с Россией. В Донбассе и Луганске к нам также обращаются местные элиты, они опасаются, что Киев не сможет обеспечить их экономические интересы. Они просят поддержки.

Руцкой сделал паузу, пролистывая страницы в папке.

— И ещё один момент, Борис Николаевич. В Киеве есть оппозиционные силы, которые недовольны политикой Кравчука, мы можем найти с ними общий язык, если будем действовать осторожно.

Я выслушал его, обдумывая услышанное.

— Вот что мы делаем, — сказал я, обводя взглядом собравшихся. — Первое, решительно заявляем о полной поддержке адмирала Касатонова. Он действует в интересах России, и Москва берёт на себя политическую ответственность за его решения. Восстанавливаем финансирование Черноморского флота.

— Второе, мы начинаем работу с пророссийскими силами в Крыму и на Донбассе.

Я перевёл взгляд на Бурбулиса:

— Третье, начинаем экономическое давление. Мы перекрываем поставки энергоносителей на Украину. Упрямо, ссылаемся на технические проблемы.

— Четвёртое, — продолжил я, — мы используем ядерный фактор. Мы ставим условие: вывоз ядерных боеголовок на нашу территорию возможен только после согласования вопросов по Крыму и Черноморскому флоту.

Я сделал паузу, глядя на них:

— И пятое, начинаем работать с оппозицией в Киеве. Я хочу, чтобы у нас были каналы связи с теми, кто недоволен Кравчуком.

Я посмотрел на Шапошникова:

— Евгений Иванович, вы связываетесь с Касатоновым. Передайте ему, что Москва его поддерживает и что мы восстанавливаем финансирование флота в полном объёме.

Шапошников кивнул:

— Будет сделано, Борис Николаевич.

Я перевёл взгляд на Коржакова:

— Александр Васильевич, вы отвечаете за контакты с пророссийскими силами в Крыму и на Донбассе. Я хочу, чтобы к концу недели у нас были конкретные люди, с которыми мы можем работать.

Коржаков коротко кивнул.

— И последнее, — сказал я, обводя взглядом всех присутствующих. — Мы не дадим Киеву времени на раскачку. Если они хотят независимости, пусть платят за неё, и пусть знают, что с нами лучше договариваться, чем воевать.

— Всё, идите работайте.

Они начали расходиться, и я остался сидеть за столом, глядя в окно на серое утро.

Я уже собирался выйти из кабинета, когда Бурбулис, который до этого вышел в коридор, снова зашёл. Я остановился, ожидая его слов.

— Борис Николаевич, можно на минуту? — спросил он.

Я кивнул и жестом показал ему сесть. Он сел, положил блокнот на стол и начал говорить, стараясь подбирать слова:

— Я хочу сказать, что ваша стратегия по Украине, она, конечно, логична. Но у меня есть несколько серьёзных опасений.

Я сел напротив него, чувствуя, что он не просто так задержался.

— Я слушаю, Геннадий.

Бурбулис вздохнул, как будто собирался с мыслями:

— Первое. Экономическое давление. Если мы перекроем поставки энергоносителей, это ударит и по нам. Украина, ключевой транзитёр нашего газа в Европу. Если они перекроют трубы в ответ, мы потеряем валютную выручку. Мы не готовы к такому сценарию.

Я кивнул, соглашаясь с его логикой, но уже обдумывая контрдовод:

— Геннадий, я понимаю риски. Но если мы не покажем им, что готовы действовать жёстко, они будут тянуть резину до бесконечности. К тому же, Европа не даст им перекрыть транзит, это их собственный газ, и они зависимы от него, а мы можем сыграть на том, что Украина не сможет без нас даже заплатить за этот газ.

Бурбулис нахмурился, но продолжил:

— Второе. Ядерное оружие. Украина не откажется от него добровольно, они могут использовать его как рычаг давления на нас. Если мы начнём давить, они могут заявить, что ядерное оружие, это их гарантия безопасности, и с радостью оставят его у себя.

Я усмехнулся:

— Они могут заявить что угодно, всем плевать, США и Европа не дадут им сохранить ядерный статус. Это наш козырь. Вашингтон, Лондон, Париж, и мы, все будут давить на Киев, чтобы они отдали оружие России. Мы заявим, что готовы его принять, но только после урегулирования всех вопросов. Мы делаем их проблему нашей проблемой, и Запад сам начнёт торопить Украину.

Бурбулис помолчал, потом сказал:

— И третье. Работа с оппозицией и пророссийскими силами в Крыму и Донбассе. Это может быть воспринято как вмешательство во внутренние дела Украины. Это может спровоцировать конфликт.

Я посмотрел на него и ответил:

— Необходимо быть решительными, к тому же, мы поддерживаем тех, кто сам к нам обращается. Если люди в Крыму и Донбассе, или где бы то ни было в мире, хотят сохранить связи с Россией, мы не можем им отказать.

Я выдержал паузу и добавил:

— Геннадий, я понимаю твои сомнения, но мы не можем выиграть эту игру, если будем действовать мягко, когда именно сейчас столько на кону. Украина, это не Беларусь. Там нельзя договориться с одним человеком. Нам нужно создать такую реальность, в которой любому будущему украинскому лидеру будет невыгодно идти против нас. Если мы будем ждать и бояться, мы потеряем всё.

Бурбулис вздохнул и сказал:

— Я понимаю вашу логику, Борис Николаевич. Но я хочу, чтобы вы знали: эти шаги могут привести к серьёзным последствиям.

Я поднялся и сказал:

— Я знаю, но если мы сейчас не сделаем этого, последствия будут ещё серьёзнее. Мы будем действовать по моему плану. Доверься мне.

Он кивнул, поднялся и вышел из кабинета.

***

Час, прошедший после совещания по Украине, я провёл в кабинете, разбирая бумаги, которые принёс Илюшин. В папке лежал доклад о ходе исполнения Указа №75, о назначении глав администраций на местах вместо председателей исполкомов.

Цифры были такие: из восьмидесяти девяти регионов РСФСР новые главы администраций были назначены и приступили к работе в сорока двух. Ещё в двадцати трёх шёл процесс согласования кандидатур, кто бы мог подумать, но местные Советы тянули, пытаясь сохранить старые порядки. В остальных двадцати четырёх регионах дело забуксовало, по другим причинам, либо не могли найти подходящего человека, либо старая номенклатура откровенно саботировала указ.

Отдельно Илюшин выделил проблемные зоны. В Краснодарском крае и Ростовской области местные исполкомы просто проигнорировали указ, и просто продолжали работать по-старому, ссылаясь на отсутствие «ясности» из центра. В Свердловской области и на Алтае старые элиты открыто заявили, что не признают назначенцев. Пришлось вводить прямое президентское правление, в этих четырёх регионах уже работали временные управляющие, назначенные лично мной.

В дверь постучали, и Бурбулис заглянул, сказав, что все собрались. Я поднялся и прошёл в соседний зал, где за длинным столом сидели Гайдар, Явлинский, Абалкин, Петраков, Шаталин, Ясин, Бунич, Шохин, Авен и Нечаев. Гайдар взял слово первым:

— Борис Николаевич, мы подготовили проект программы. Мы учли мнение всех сторон и выработали общую структуру. Я кратко изложу ключевые пункты.

Он начал перечислять: либерализация цен, приватизация малого и среднего бизнеса, сокращение дотаций, антимонопольное регулирование. Когда он закончил, я спросил:

— Егор Тимурович, в плане нет ни слова о сохранении экономических связей с бывшими республиками. Вы предлагаете разорвать все цепочки поставок?

Гайдар тут же ответил, что эти цепочки неэффективны. Я перевёл взгляд на Явлинского, который покачал головой:

— Борис Николаевич, в нашей ситуации, разрыв экономических связей, это катастрофа. Если по какой-то причине мы обрубим все цепочки, мы убьём не только их экономику, но и свою. Наши заводы зависят от украинских комплектующих, казахстанского сырья, белорусских станков. Сохранение общего экономического пространства это жизненно необходимая задача.

Я кивнул:

— Включите этот пункт в план. Теперь по дотациям. Я понимаю, что вы хотите сократить расходы, но есть предприятия, которые нельзя закрывать. Например, те что выпускают уникальную продукцию, где работают специалисты, которых мы не сможем заменить.

Абалкин поддержал меня:

— Борис Николаевич, я полностью согласен. Предприятия для космической отрасли, авиастроения, оборонки нужно сохранить, даже если они убыточны сейчас.

Гайдар нахмурился, но я продолжил:

— Вы составите список стратегических предприятий. Они будут получать госдотации, пока мы не увидим, что они могут работать самостоятельно. Это временная мера. Доработайте план в течение двух дней и включите в него сохранение экономических связей и список стратегических предприятий.

Дальше уже шло более бурное обсуждение между специалистами. Когда Гайдар закончил перечислять основные пункты, я поднял руку, останавливая его, и сказал, глядя на Абалкина:

— Леонид Иванович, я хочу услышать ваше мнение по поводу внешнего долга. У нас остались обязательства перед западными кредиторами, и если мы просто откажемся от них, это может закрыть нам доступ к международным рынкам на годы. Как вы видите решение этого вопроса?

Абалкин, откашлявшись, ответил:

— Борис Николаевич, мы должны признать внешний долг как правопреемники СССР. Это вопрос доверия. Если мы откажемся платить, мы станем изгоями. Но мы можем попытаться реструктуризировать его, и попросить отсрочку или частичное списание. Это вопрос переговоров, а не одностороннего решения.

Я кивнул и перевёл взгляд на Гайдара:

— Егор Тимурович, вы согласны с этим?

— Да, Борис Николаевич, — ответил он. — Мы должны признать долг, но мы должны также чётко обозначить, что мы не можем платить по старым графикам. Мы можем предложить западным кредиторам программу реформ в обмен на реструктуризацию. Это стандартная практика в таких случаях.

Я обвёл взглядом собравшихся и спросил:

— Теперь по эмиссии. В стране огромное количество ничем не обеспеченных рублей. Если мы просто начнём печатать деньги, инфляция уничтожит сбережения людей. Как вы предлагаете решить эту проблему?

Гайдар, немного помедлив, сказал:

— Борис Николаевич, мы должны остановить эмиссию. Мы можем выпустить новые деньги, но только под обеспечение реальными активами. Это болезненно, но это единственный способ остановить инфляцию.

Явлинский, перебив его, сказал:

— Борис Николаевич, я не согласен. Если мы просто остановим эмиссию, мы можем спровоцировать дефляцию и коллапс экономики. Нужно постепенное сокращение денежной массы, а не резкое. Это даст нам время адаптироваться.

— Хорошо, — сказал я, обводя взглядом собравшихся. — Я хочу, чтобы вы включили в план конкретные механизмы по реструктуризации долга и по контролю за эмиссией. Я хочу видеть цифры, а не общие слова.

— Я хочу, чтобы вы создали рабочую группу по этим вопросам и отчитались мне через три дня.

Я перевёл взгляд на Петракова, который до этого молчал, и спросил:

— Николай Яковлевич, вы не сказали ни слова. Что вы думаете по поводу земельной реформы?

Петраков поднял голову и сказал:

— Борис Николаевич, я считаю, что земля должна оставаться в государственной собственности. Мы можем передать её в аренду фермерам, но не в частную собственность. Это позволит сохранить контроль над сельским хозяйством и избежать спекуляций.

Гайдар перебил его:

— Борис Николаевич, это тупиковый путь. Если мы не передадим землю в частную собственность, мы не создадим фермеров. Мы так и останемся с колхозами.

Я поднял руку, останавливая их, и сказал:

— Хватит. Я хочу, чтобы вы сделали следующее. Вы разделите земельную реформу на два этапа. На первом этапе вы передаёте землю в аренду фермерам, на втором, вы рассматриваете вопрос о частной собственности. Вы представите мне конкретный план по каждому этапу.

Я сделал паузу, давая им осмыслить услышанное, и добавил:

— Товарищи мои, я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. Я не собираюсь принимать решения, которые приведут к коллапсу. Мы будем двигаться постепенно, и каждый шаг должен быть продуманным. Я не хочу, чтобы через год мы оказались в ситуации, когда люди будут умирать от голода, потому что мы не смогли договориться. У вас есть три дня. Я жду ваш план.

Я поднялся из-за стола и вышел из зала.

Глава 13

Я вечером сидел в кабинете, когда вошёл Коржаков, постучав, он поставил толстую папку.

— Вот. Всё, что есть.

Я открыл. Фотографии, копии, несколько страниц с пометками. Коржаков стоял рядом, молчал.

— Что по Брюховецкому? — спросил я, листая. — Он насколько я помню, председатель комитета по промышленности и энергетике. Если мы хотим провести реформы, его голос будет важен.

— У него явно хорошие связи с уральскими директорами, и если мы поколдуем с поставками, и поговорим с кем надо, на него надавят свои же.

Я перевернул страницу.

— Савельев?

— Савельев, член комитета по бюджету. Старый, опытный, он и его сетка, боится потерять контроль над финансами. Если пообещаем его сетке, что сохраним их людей в новом кабинете, проголосует как надо.

— Казанцев?

— Казанцев, ну вот он принципиальный, но он из Татарстана. Если без обидняков дадим Шаймиеву понять, что позиция Казанцева по ряду вопросов, мешает подписанию соглашения, Шаймиев сам на него надавит.

— А как же Микулич? — спросил я, закрывая папку. — Ты же говорил, он умеет работать с теми, кого не берут ни угрозы, ни деньги.

Коржаков помедлил.

— Микулич уже работает. Он проверил нескольких депутатов. Нашёл тех, кто не берёт ни деньгами, ни угрозами, у них просто принципы. Но у каждого из них есть страхи, о которых они не говорят. Если мы их узнаем, они перестанут быть проблемой.

— И что, он может их использовать?

Коржаков на секунду задумался, словно проверяя, можно ли сказать это вслух.

— Не напрямую, это будет слишком, но он может помочь нам понять, кто из них устал бороться. Если вы разрешите включение Микулича в оперативную группу, то результаты будут уже через пару-тройку дней.

Я кивнул.

— Хорошо. Пусть работает. И подготовь досье на всех, кто качается. Если кто-то попытается сорвать голосование, я хочу в кратчайшие сроки знать про него все. Чтобы можно было расколоть до ж*пы.

Коржаков забрал папку.

— Я понял.

Он направился к двери, потом остановился.

— С Микулой я свяжусь сегодня же. Если он сможет заставить их колебаться, голосование пройдёт легче.

Он вышел. Я откинулся на спинку стула. Голосование завтра. Когда дело дойдёт до него, у меня будет больше козырей, чем у самого информированного бонзы во всей столице.

***

«Известия» (Россия)

Верховный Совет утвердил пакет реформ: Голосование стало историческим

Вчера вечером Верховный Совет РСФСР после многочасовых дебатов утвердил пакет законов, открывающих путь к рыночным реформам. Документ, подготовленный экономическим советом при президенте, был принят большинством голосов — 243 «за» при 18 «против» и 7 воздержавшихся.

Согласно новому закону, уже в октябре начнётся поэтапная приватизация малых и средних предприятий, а также будут либерализованы цены на непродовольственные товары. Крупные промышленные объекты, включая оборонные предприятия, временно останутся под контролем государства.

Президент Ельцин назвал решение депутатов «историческим шагом» и пообещал, что правительство начнёт работу над вторым этапом реформ уже в январе 1992 года. Оппозиция, в свою очередь, заявила, что реформы уничтожат промышленность и приведут к обнищанию населения.

***

«Российская газета» (Россия)

Социальная защита населения: новые меры

В рамках экономической реформы правительство также утвердило пакет мер по социальной защите населения. Согласно заявлению вице-премьера Егора Гайдара, с 1 октября будет введена компенсация для пенсионеров и граждан с фиксированным доходом, чтобы сгладить последствия либерализации цен.

«Мы прекрасно осознаём, что реформы будут болезненными, — заявил Гайдар. — Поэтому государство берёт на себя обязательство поддержать тех, кто не сможет адаптироваться к новым условиям в первые месяцы».

В плане также предусмотрены временные субсидии для многодетных семей и льготные кредиты для фермеров. По словам экспертов, эти меры могут снизить социальную напряжённость в переходный период.

***

«Московский комсомолец» (Россия)

«Мы не бросим людей на произвол судьбы»: Как будут жить простые люди после реформ?

Москвичи и жители других городов встретили новости о реформах с тревогой. Вчера на улицах столицы корреспонденты «МК» опросили прохожих: что они думают о новых экономических планах?

Анна, пенсионерка из Тёплого Стана:

«Страшно. Всю жизнь жили по-старому, а тут всё меняют. Но говорят, что пенсии проиндексируют. Если честно, я не знаю, чему верить».

Валерий, таксист:

«Надо что-то делать. Лавки пустуют, зарплаты не платят. Если реформы помогут — я за. Главное, чтобы нас не обманули».

Михаил, студент:

«Я слышал, что хотят разрешить частную торговлю. Может, тогда продукты появятся. Лишь бы не было войны».

***

«The New York Times» (перевод, США)

США готовы признать Россию правопреемницей СССР: Ельцин одерживает первую дипломатическую победу

Вашингтон. Администрация Буша выразила готовность официально признать Россию правопреемницей Советского Союза. Как сообщают источники в Госдепартаменте, признание будет объявлено до конца недели при условии, что Москва гарантирует полный вывоз ядерных боеголовок с территории Украины и Беларуси.

Укрепление власти Ельцина — в частности, подавление путча и наведение порядка в Чечне — убедило американских дипломатов в том, что Москва является надёжным партнёром в вопросах стратегической стабильности. «Россия — единственный субъект, способный гарантировать контроль над ядерным арсеналом», — заявил высокопоставленный чиновник Белого дома.

США также согласились начать консультации по экономической помощи. Однако Вашингтон, по данным источников, настаивает на урегулировании вопросов, связанных с Черноморским флотом и правами русскоязычного населения в Прибалтике.

***

«Коммерсантъ» (Россия)

Послы США и Европы готовят признание России: экономическая помощь возможна

Вчера в Кремле состоялась встреча президента Ельцина с послами США, Германии, Франции и Великобритании. Как стало известно «Коммерсанту», стороны обсудили процедуру официального признания России правопреемницей СССР. По информации из дипломатических кругов, западные партнёры готовы поддержать Россию в международных организациях, но выдвигают ряд условий.

В частности, обсуждается вопрос о вывозе ядерных боеголовок с территории Украины, Беларуси и Казахстана под международным контролем. Кроме того, европейские лидеры настаивают на гарантиях прав русскоязычного населения в Прибалтике.

В ответ на это президент Ельцин подтвердил, что Россия продолжит курс на рыночные реформы и демократизацию. По его словам, переговоры уже вступили в завершающую стадию, и признание может состояться уже на этой неделе. Ожидается, что в ближайшее время последует официальное заявление.

***

«Труд» (Россия)

Что изменится в жизни каждого из нас?

Новые реформы затронут каждого. Согласно опубликованному вчера постановлению правительства, в октябре начнётся приватизация магазинов, кафе и мастерских. Государство также планирует передать в аренду землю фермерам. Однако ключевые заводы и оборонные предприятия останутся под контролем государства на переходный период.

Власти обещают поддержку пенсионерам и многодетным семьям. Кроме того, профсоюзы потребовали сохранить бесплатную медицину и образование. Глава правительства пообещал, что социальные гарантии останутся неизменными.

Глава 14

Я сидел в кабинете, когда вошёл Бурбулис. Он был без пиджака, с папкой под мышкой, сел напротив, положил папку на стол и начал говорить, слегка наклонившись вперёд.

— Борис Николаевич, я хочу обсудить ситуацию с Верховным Советом. Голосование прошло хорошо, реформы приняты, но вы же понимаете это покладистость лишь временно. Они уже начали собирать коалиции, и вскоре превратятся в мощный противовес. Я слышал, что несколько депутатов формируют неформальные группы, чтобы блокировать ваши решения в будущем. Официально они не могут вас обвинить в узурпации власти, но по факту они готовятся к вашему свержению.

Я кивнул, чувствуя, что он прав. Верховный Совет был болотом, и я знал, что рано или поздно это болото начнёт засасывать.

— И что ты предлагаешь? — спросил я, глядя на него.

— Чрезвычайные полномочия, — ответил он. — На год, не больше. У нас есть уникальный момент. Съезд народных депутатов состоится в ноябре. Мы можем сделать так, чтобы они сами отдали нам власть. Как?

Он выдержал паузу, и я видел, как он обдумывает свои слова, прежде чем продолжить.

— Мы скажем им, что реформы будут тяжёлыми. Скажем, что нам нужны полномочия, чтобы провести их быстро и без оглядки на кого бы от ни было. Они не захотят брать на себя ответственность за реформы. Они не верят в них. Они побоятся, что реформы провалятся, и тогда вина падёт на них. И они отдадут нам власть, чтобы умыть руки.

Я смотрел на него, и в голове уже выстраивался план. Но я хотел услышать его до конца.

— А если они откажут?

— Если они откажут, мы скажем, что реформы под угрозой. Скажем, что страна на грани коллапса, и только мы можем её спасти. Мы используем медиа, чтобы создать давление. Покажем им, что народ на нашей стороне.

Я поднялся из-за стола, подошёл к окну и посмотрел на серое небо. В голове уже крутились мысли о том, как я использую этот шанс.

— Что дальше? — спросил я, не оборачиваясь.

— Мы берём полномочия. Проводим реформы. А затем, через год, мы меняем правила игры. Усиливаем Совет Федерации. Создаём новый парламент. Закрепляем всё это через конституционную реформу. Чтобы такие ситуации больше не повторялись.

Я повернулся к нему. Бурбулис ждал моего решения.

— Хорошо, Геннадий, — сказал я. — Начинай подготовку к Съезду. Я хочу видеть план действий через неделю.

***

«ТАСС» (официальное сообщение)

Президент РСФСР подписал указ №102

9 сентября 1991 года Президент РСФСР Борис Ельцин подписал указ №102 «О признании утратившими силу актов органов государственной власти и управления, принятых в период с 19 по 21 августа 1991 года». Согласно документу, все указы и распоряжения, подписанные в дни путча ГКЧП, аннулируются. В Кремле заявляют, что это решение направлено на восстановление правопорядка и недопущение повторения попыток антиконституционного переворота.

***

«Известия» (Россия)

Ельцин подписал указ о реформе правительства: «Мы берём ответственность на себя»

11 сентября Президент РСФСР подписал указ №112, согласно которому Совет Министров РСФСР получает право самостоятельно принимать решения, обязательные для исполнения на всей территории республики. Правительство теперь подчиняется непосредственно президенту, а не Верховному Совету.

В администрации президента заявили: «Реформы не могут ждать. Мы не можем позволить, чтобы бюрократические проволочки тормозили спасение страны». Оппозиция, в свою очередь, уже назвала указ «узурпацией власти» и «переворотом в тишине».

***

«Московский комсомолец» (Россия)

«Ельцин забирает власть»: Что означает указ №112 для простых людей?

Вчерашний указ президента о переподчинении правительства вызвал неоднозначную реакцию. «Раньше министры отвечали перед депутатами, теперь — только перед Ельциным», — комментирует политолог Сергей Петров. «Это делает президента практически единоличным правителем страны».

В то же время сторонники реформ заявляют, что это единственный способ провести необходимые преобразования. «Верховный Совет тормозит всё, что можно, — говорит один из депутатов, пожелавший остаться неназванным. — Если бы мы ждали их одобрения, реформы бы не начались никогда».

***

«Нью-Йорк Таймс» (перевод, США)

Российский президент Ельцин отстраняет парламент в стремлении к реформам

МОСКВА, 11 сентября. Президент Борис Ельцин подписал указ, который фактически передаёт контроль над правительством от Верховного Совета к президентской власти. Этот шаг, предоставляющий Совету Министров право издавать обязательные решения без одобрения парламента, рассматривается как очередной этап консолидации власти Ельцина.

«Старая система мертва», — заявил представитель Кремля. — «Мы строим новое государство, и мы не можем позволить себе замедляться из-за тех, кто цепляется за прошлое».

Указ встревожил парламентских лидеров, которые назвали его неконституционным захватом власти. Однако, учитывая сохраняющуюся популярность Ельцина после августовского путча и чеченской операции, оппозиция выглядит раздробленной и неспособной организовать серьёзный отпор.

***

«Вашингтон Пост» (перевод, США)

Властный ход Ельцина

МОСКВА. Подписав указ №112, Борис Ельцин в очередной раз продемонстрировал, что он не из тех, кто ждёт разрешения. Указ, ставящий всё российское правительство под его личный контроль, является ясным сигналом того, что президент намерен править указами, а не консенсусом.

Критики предупреждают, что этот шаг может спровоцировать конституционный кризис, но союзники Ельцина утверждают, что чрезвычайные времена требуют чрезвычайных мер. «Мы не разрушаем демократию, — заявил помощник президента. — Мы спасаем её от тех, кто похоронил бы её под бесконечными дебатами».

***

«Советская Россия» (оппозиционная газета)

Власть захвачена: Ельцин объявляет войну парламенту

Вчерашний указ президента о подчинении правительства стал последней каплей. Совет Министров больше не подчиняется Верховному Совету — он подчиняется напрямую Ельцину. Это не реформа — это государственный переворот.

«Мы живём в правовом государстве, — заявил один из депутатов Верховного Совета. — Но Ельцин, похоже, решил, что законы писаны не для него. Если мы не остановим его сейчас, завтра он подпишет указ о роспуске парламента».

***

«Коммерсантъ» (Россия)

Ельцин выбирает путь силы

Две недели назад Борис Ельцин стоял на танке и обещал демократию. Сегодня он подписывает указы, которые ставят его власть вне контроля парламента. Что это — неизбежность или предательство?

С одной стороны, Верховный Совет действительно был болотом, тормозящим любые реформы. С другой — методы, которыми Ельцин прокладывает себе путь, всё больше напоминают те, против которых он боролся в августе.

Но факт остаётся фактом: страна меняется, и меняется она так, как хочет Ельцин. Вопрос лишь в том, какой ценой.

***

— Да, я в курсе, — говорит он, не отрываясь от бумаг. — Указ №112 уже действует. Новые назначения, через мою канцелярию. Всё, что касается старых, в архив.

Секретарь вбегает с папкой, почти сталкиваясь с помощником, который выходит с другой стопкой.

— Из Кремля звонили, — говорит секретарь. — Нужно ускорить передачу документов по Министерству финансов.

— Значит, ускоряйте, — отвечает министр, даже не поднимая глаз. — Что вы стоите?

В дверь заглядывает помощник:

— Звонят из областного управления. Говорят, не понимают, как теперь оформлять кадровые перестановки.

— Передайте, чтобы читали новый указ президента. Всё написано. Если не поймут, пусть звонят в администрацию. Я не справочная в конце концов.

Министр берёт очередной документ, ставит подпись, откладывает. Снова звонит телефон. Он снимает трубку, слушает, потом резко отвечает:

— Нет. Мы не возвращаемся к старым порядкам. Всё, что было подписано в августе, уже не действует. Работайте по новым инструкциям.

***

— Борис Николаевич, я хочу понять: что будет с теми решениями, которые уже были приняты Верховным Советом? Они теряют силу?

— Да. Всё, что противоречит новым указам, аннулируется. Мы начинаем с чистого листа.

Он не отводит взгляд, я чувствую его сопротивление:

— А как быть с теми министерствами, которые уже начали работу по старым распоряжениям? Мы должны остановить всё и начать заново?

— Вы должны перестроиться, — отвечаю я. — Я не говорю, что это будет легко. Но мы не можем позволить себе роскошь ждать.

Другой министр, молодой, с резкими чертами лица, вступает в разговор, чуть наклонившись вперёд:

— Борис Николаевич, а если кто-то из наших коллег не согласен с этим решением? Что им делать?

— Они могут уйти. Но если они остаются, они работают по-новому. Другого не дано.

***

Поздний вечер, 15 сентября 1991 года. Московская кольцевая автодорога.

***

Хасбулатов сидел на заднем сиденье правительственной «Волги». День был тяжёлый — заседание Верховного Совета затянулось до вечера, и он чувствовал, как в висках пульсирует усталость. За окном мелькали огни встречных машин. Он закрыл глаза, пытаясь отдохнуть.

— Руслан Имранович, мы почти приехали, — сказал водитель, глядя в зеркало заднего вида.

Хасбулатов не ответил. Он думал о том, что Ельцин явно задумал что-то серьёзное. Его указы, его давление на Верховный Совет...

Внезапно машину дёрнуло. Хасбулатов открыл глаза.

— Что там?

— Какая-то фура, Руслан Имранович, — ответил водитель, пытаясь объехать грузовик, который вилял по дороге. — Водитель, видимо, уснул!

Но фура не уступала. Она начала смещаться вправо, прижимая «Волгу» к металлическому ограждению. Водитель нажал на газ, пытаясь вырваться, но грузовик вдруг резко ушёл в бок, и «Волгу» закрутило. Хасбулатов почувствовал, как тело вдавило в сиденье, а затем — удар, глухой и сильный. Мир вокруг него начал затихать, уступая место тишине. Где-то далеко, словно сквозь вату, доносились голоса, и он почувствовал, как кто-то трогает его за плечо, проверяя, жив ли он. Свет фар, резкий и неприятный, бил в глаза, и он увидел склонившиеся над ним лица людей — врачей, спешивших оказать помощь, но всё, что он мог слышать, было гудение, которое постепенно угасало в темноте.

На обочине, метрах в пятидесяти от места аварии, стоял человек в тёмном пальто. Он смотрел на карету скорой помощи, которая уже подъезжала к месту столкновения. В руке он держал рацию.

— Объект нейтрализован, — сказал он в рацию. — Повреждения, тяжёлые. Вероятность выживания, минимальная.

Из рации раздался спокойный голос:

— Принято. Всё чисто?

— Всё чисто. Причина, техническая неисправность фуры.

— Хорошо. Возвращайтесь.

Человек в пальто убрал рацию в карман и, не оглядываясь, пошёл к припаркованной неподалёку машине. Завтра газеты напишут о трагической гибели одного из самых влиятельных политиков страны, но никто не узнает, что фура была взята под контроль оперативниками УСО за два часа до того, как она выехала на МКАД.

***

На следующий день: газетный заголовок

«Трагическая авария на МКАД унесла жизнь председателя Верховного Совета РСФСР Руслана Хасбулатова»

В одном из кабинетов Кремля Ельцин сидел за столом, просматривая утреннюю сводку новостей. Коржаков стоял рядом, ожидая реакции. Ельцин прочитал заголовок и отложил газету в сторону. Его взгляд оставался спокойным, почти невозмутимым.

— Жаль, — сказал он ровным голосом. — Хороший был человек. И полезный. Для страны.

Коржаков промолчал, но в его глазах мелькнула тень понимания, краткая, как вспышка, и тотчас угасшая, уступив место привычной невозмутимости. Ельцин поднялся и направился к окну. За стеклом — серое утро Москвы, где начинался новый день без Хасбулатова.

***

Первая неделя сентября 1991 года выдалась странной. Члены ГКЧП, арестованные всего несколько дней назад, начали умирать один за другим. Официальные причины звучали убедительно: сердечные приступы, инсульты, несчастные случаи. Но в кулуарах шептались о нестыковках, о загадочных обстоятельствах, которые не вписывались в официальные версии. Смерть каждого из них оставляла больше вопросов, чем ответов.

***

Газетные заголовки начала сентября 1991 года

1 сентября

«ТАСС»: В следственном изоляторе скоропостижно скончался бывший председатель КГБ Владимир Крючков. Причина смерти — острая сердечная недостаточность.

2 сентября

«Известия»: Бывший министр обороны Дмитрий Язов госпитализирован в тяжёлом состоянии. Предварительный диагноз — отравление. Источник токсина не установлен.

3 сентября

«Московский комсомолец»: Геннадий Янаев найден мёртвым в камере. Официальная версия — самоубийство. Однако эксперты усомнились в достоверности предсмертной записки.

4 сентября

«Коммерсантъ»: Бывший премьер-министр СССР Валентин Павлов скончался от инсульта. Врачи отмечают, что у него не было предпосылок к заболеванию.

5 сентября

«Московские новости»: Олег Бакланов госпитализирован с черепно-мозговой травмой. По неофициальным данным, он упал с лестницы в тюремном коридоре. Обстоятельства падения выясняются.

6 сентября

«Труд»: В следственном изоляторе найден мёртвым Александр Тизяков. Причина смерти — сердечный приступ. Соседи по камере утверждают, что ночью слышали странные звуки.

7 сентября

«Независимая газета»: За неделю в изоляторах скончались уже шесть членов ГКЧП. Официальные причины варьируются от инфаркта до самоубийства. Эксперты говорят о «необъяснимой волне смертей».

9 сентября

«Вашингтон Пост» (перевод): В Москве загадочно умирают ключевые фигуры августовского путча. Администрация Ельцина хранит молчание. В Верховном Совете требуют расследования.

***

Глава 15

Зал Верховного Совета. Высокие потолки, тяжёлые шторы, портреты Ленина и Маркса. Я сижу на трибуне, смотрю на депутатов. Их меньше, чем было неделю назад. Часть, растеряны, часть, озлоблены. Неудивительно, учитывая гибель Хасбулатова.

— Товарищи депутаты, — начинаю я, и голос мой звучит ровно, без лишних эмоций. — Сегодня мы голосуем по вопросу о предоставлении мне чрезвычайных полномочий для проведения реформ. Я не буду говорить о том, что это необходимо для спасения страны. Вы и так это знаете.

Я делаю паузу, давая им осмыслить услышанное. В зале тихо. Слышно только, как где-то в углу кашлянул депутат.

— Я понимаю, что многие из вас не согласны с этим решением. Но я также понимаю, что вы не хотите брать на себя ответственность за последствия, которые последуют, если мы не начнём реформы сейчас.

Один из депутатов, пожилой мужчина с седыми усами, поднимается с места:

— Борис Николаевич, мы не против реформ. Но мы против того, чтобы вы получали власть, которая не подлежит контролю. Мы, парламент, и мы должны сохранить хотя бы видимость противовеса.

Я смотрю на него в упор.

— Видимость противовеса? Вы хотите, чтобы я играл с вами в бирюльки, пока страна разваливается? Извольте, но только не жалейте что через год озлобленный народ будет штурмовать Белый Дом.

В зале поднимается шум. Кто-то аплодирует, кто-то протестует. Начинается голосование в специальном порядке.

Голосование заканчивается. Результат объявлен: большинство голосов «за». Я получаю чрезвычайные полномочия.

***

Три дня спустя. Коржаков входит в мой кабинет, закрывает дверь. Кладёт на стол папку.

— Борис Николаевич, выполнил ваше поручение. Верховный Совет обезглавлен. Хасбулатов был единственным, кто мог объединить их в кулак. По данным разведки, нового лидера у них нет, но они всё равно начинают договариваться. Создаются неформальные группы, со своими лидерами. Они будут тормозить наши указы, ссылаться на процедуры, требовать дополнительных согласований.

Я открываю папку, смотрю на документы.

— Я и не думал, что они остановятся. Это было бы слишком легко. Конституционная реформа и пересборка законодательной системы, вот что уберёт угрозу окончательно. План остаётся в силе.

Коржаков кивает.

— Мы готовы. Нужно только ваше решение.

— Продолжаем работать. И держи эти группы под наблюдением.

***

— Борис Николаевич, по вашему поручению. Мы проверили материалы, которые оставил Кручина.

Я открыл папку. Документы, выписки со счетов, несколько фотографий. Управляющий делами ЦК КПСС, выбросившийся из окна 26 августа, перед смертью оставил на рабочем столе толстую папку с документами. Наша разведка успела снять копии, прежде чем всё это ушло в сейфы Генпрокуратуры.

— Партийная касса, — сказал Коржаков. — На 1 января 1991 года на счету Управления делами ЦК КПСС было около семи миллиардов рублей. Где-то двести миллионов долларов по тогдашнему курсу. Но это только то, что было на виду. Были и другие счета.

— За рубежом?

— Да. По некоторым данным, до одиннадцати миллиардов долларов. Но никто точно не знает. Кручина знал…

Я посмотрел на папку.

— Где наш телепат?

— Ждёт в коридоре.

— Запускай.

Микула вошёл в кабинет.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвал, — сказал я.

— Знаю, — ответил он. — Золото партии. Вы хотите, чтобы я помог его найти.

— Не только. Ты поможешь нам понять, что знали те, кто уже не может говорить. Партийный казначей Кручина оставил документы, но документов мало. Он вёл переговоры с людьми из Госбанка, с зарубежными финансистами. Он знал, где лежат деньги. Я хочу, чтобы ты помог мне узнать, что он знал.

Микула помолчал.

— Я не могу читать мёртвых, Борис Николаевич.

— Этого и не требуется, ты можешь читать живых. Тех, кто работал с ним. Тех, кто знал о счетах. Я дам тебе список. Ты встретишься с ними. Ты узнаешь, что они знают. И ты расскажешь мне.

Он посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на папку. Я видел, как он размышляет, просчитывает риски.

— А если они не захотят говорить?

— Тогда ты сделаешь так, чтобы они захотели. Мне плевать как, я тебе даю президентский карт-бланш, на любые методы, мне нужен результат. От этого зависят сотни миллионов жизней, в том числе и твоей семьи, понимаешь?

Микула кивнул. Я взял из папки первый лист — список фамилий, адресов, счетов.

— Начинай с этих. Время есть, но не много.

Он взял лист, посмотрел на него, спрятал во внутренний карман.

— Будет сделано.

Он вышел. Я остался один в кабинете, глядя на закрывшуюся дверь.

***

— Третий, — сказал Микула, закрывая за собой дверь кабинета. — Был директором одного из зарубежных счетов. Он не знал, откуда берутся деньги, но знал, куда они уходят. Я вытащил из него информацию о трёх счетах в швейцарских банках. Два из них уже закрыты, третий, активен.

Я смотрел на него, сидя за столом, и чувствовал, как внутри нарастает холодное спокойствие.

— Сколько?

— Около трёхсот миллионов долларов. Плюс несколько счетов в Гонконге и Лондоне, но там суммы меньше. В основном, партийные деньги, которые выводились на подставные фирмы и оседали в банках. Никто из них не знал всей картины, Борис Николаевич. Кручина держал всё в своей голове. Мы нашли обрывки, но целой картины пока нет.

Я помолчал, обдумывая услышанное. Триста миллионов, это немного. Но это могли быть только «видимые» счета, а остальное было надёжно спрятано.

— Кто ещё мог знать? — спросил я.

— Остались только те, кто подписывал документы. Но их уже нет в живых. Я проверил всё, что мог. Семья Кручины тоже в неведении, он не делился с ними делами. Единственный, кто мог бы пролить свет, это один из его заместителей, который сейчас в процессе получения немецкого гражданства. Он ещё в Москве. Мы можем доставить его сюда, но это займёт время.

Я кивнул.

— Хорошо. Организуй это.

***

В посольстве США было многолюдно. Хрусталь, приглушённый свет, люди в костюмах и вечерних платьях. Я стоял у стены с бокалом воды в руке, пить всё равно нельзя было, я запретил себе, а держать что-то в руках было привычнее, чем стоять как бедный родственник на свадьбе. Только что посол США объявил ноту о признании России правопреемницей СССР. Американцы, французы, немцы, британцы, все они были здесь, и каждый из них смотрел на меня с улыбкой, которая ничего не значила. Ничего не поменялось, что в прошлом мире, что в новом.

— Поздравляю, господин президент, — сказал кто-то, подходя с бокалом. Я кивнул и не запомнил лица.

Я думал о другом. Признание, это конечно хорошо, но это не даст стране денег на реформы.

Бурбулис стоял рядом с послом Франции и что-то говорил, жестикулируя. Я перевёл взгляд на него, но в тот же момент кто-то коснулся моего локтя. Я обернулся. Коржаков. Он смотрел на меня ровным взглядом, каким смотрит, когда есть новости, которые не терпят отлагательств.

— Борис Николаевич, — сказал он тихо, так, чтобы никто из стоящих рядом не услышал.

Я чуть наклонил голову, давая понять, что слушаю.

— Микула отработал зацепку. Заместитель Кручины жив и готов говорит, он вышел на контакт через посредников. По его словам, есть как минимум пять зарубежных счетов, о которых никто не знал. И суммы там, не триста миллионов, Борис Николаевич. Гораздо больше.

— Сколько? — спросил я, не повышая голоса.

— По его оценке, около трёх миллиардов. Долларов. Может, больше. Мы проверяем, но информация выглядит надёжной. Микула сказал, что старик не врёт.

— Где он сейчас?

— В безопасности. Мы перевезли его на один из объектов, под охрану. Он сказал, что готов передать все данные, но хочет личную встречу с вами и гарантию безопасности для себя и семьи.

Я посмотрел на зал. Журналисты, дипломаты, генералы. Все они видели меня стоящим у стены с бокалом воды, и никто не знал, что внутри меня холодно закипает расчёт.

— Организуй встречу, — сказал я. — Завтра. Я прилечу, как только здесь всё закончится.

Коржаков кивнул и бесшумно исчез в толпе.

Я снова повернулся к залу, улыбнулся кому-то из дипломатов, поднял бокал в ответ на тост.

Бурбулис подошёл ко мне, когда я уже собирался покинуть зал.

— Всё хорошо, Борис Николаевич? — спросил он.

— Всё хорошо, — ответил я. — У меня завтра дела вне протокола. Нужно внести изменения в мое распаривание.

Он удивлённо поднял бровь, но не спросил, зачем. Он уже привык не спрашивать.

***

Заместитель Кручины, старик с седыми висками и руками, которые дрожали, когда он подносил стакан к губам, сидел в комнате без окон, где его держали последние два дня. Он не знал, где находится, то ли в Моздоке, то ли в Подмосковье. Ему не говорили. Он сидел и ждал, пока в комнату вошёл Микула, и старик поднял на него взгляд.

— Я не знаю, чего вы хотите, — сказал старик.

— Знаешь, — ответил Микула, садясь напротив.

Он не задавал вопросов. Он просто смотрел в глаза старику, и тот начал говорить сам. Сначала о счетах в Швейцарии, о тех, кто их открывал, о том, что Кручина называл эти деньги «резервом страны на чёрный день». Потом о Гонконге и о том, как переводили деньги через подставные фирмы.

— Я не помню всех номеров, — сказал старик.

— Ты помнишь, — сказал Микула. — Просто вспомни.

В коридоре уже ждали люди в штатском, которые записывали каждое слово и передавали дальше. Там, в другой комнате, уже сидели сотрудники УСО и сверяли полученные данные с теми, что уже были.

Через час Микула вышел и передал список:

— Семь счетов. Два, в Швейцарии, три, в Лондоне, один, в Гонконге, один, на Кипре. На всех, около двух миллиардов долларов. Плюс информация о том, кто может подписать доверенность.

Генерал УСО, стоявший рядом, взял список, прочитал и сказал:

— Это можно сделать. Но нужно, чтобы тот, кто подписывает, был в курсе и готов.

— Я знаю, кто это, — сказал Микула, глядя на генерала. — Я могу с ним поговорить.

На следующий день я сидел в кабинете и слушал Коржакова, который докладывал ситуацию.

— Заместитель Кручины дал всё, что знал. По его словам, доступ к счетам есть у человека, который сейчас находится в Париже. Бывший сотрудник Управления делами ЦК. Он не знает, что мы его ищем.

— В Париже? — переспросил я.

— Да. Мы проверили, он жив, работает в одной из консалтинговых фирм. Если мы возьмём его в оборот. Это даст нам юридическую основу для вывода денег.

Я помолчал.

— И сколько это займёт?

— Неделю, чтобы привезти. Ещё неделю, чтобы оформить все бумаги.

Я кивнул.

— Приступайте.

***

Через две недели я смотрел на отчёт, который лежал передо мной. Два миллиарда.

— Этого хватит, чтобы начать, — сказал Бурбулис, стоявший у окна.

— Знаю, — ответил я. — Но это не конец. Мы будем копать дальше.

— Я хочу, чтобы всё, что было у СССР, стало нашим, — сказал я, обводя взглядом собравшихся. — Всё до копейки. Счета, здания, акции, земля. Четыре тысячи объектов в ста двадцати странах.

Повисла тяжёлая тишина. Первым заговорил генерал УСО, сидевший у окна.

— Борис Николаевич, это не вопрос одного приказа. В каждой стране, своя юрисдикция, свои суды. В Германии, например, без отступных бумаг от каждой бывшей республики нам просто не перепишут ни одного здания. А Украина такие бумаги давать не собирается.

— Тем более, — добавил начальник ГРУ, — у нас даже нет полного перечня того, чем мы владеем. Старые архивы разбросаны, часть документов уничтожена. По разным оценкам, реальная стоимость зарубежных активов СССР может достигать трёхсот-четырёхсот миллиардов долларов, но где и что, мы не знаем.

Я смотрел на них, чувствуя, как они ждут моего ответа. На карте, разложенной на столе, красными флажками были отмечены объекты в Лондоне, Париже, Нью-Йорке, Берлине. Я понимал, что переоформить всё сразу, невозможно. Но можно начать. Украина уже претендовала на шестнадцать процентов, а самих объектов было больше четырёх тысяч. Юридически мы были правопреемниками, но это не означало, что нам всё отдадут просто так.

В комнате воцарилась тишина. Все смотрели на меня, ожидая приказа.

— Дайте мне список того, что мы можем перехватить в ближайшие несколько месяцев, — сказал я. — Остальное будем закрывать постепенно, через суды, переговоры или агентов. Это будет долго. Но мы начнём сейчас.

Генерал УСО поднялся и открыл папку:

— Есть несколько банковских счетов в Швейцарии, которые удалось найти. Сумма — около двухсот миллионов долларов. Они не были внесены ни в один реестр. Мы можем попытаться вывести их через подставные фирмы, но это рискованно.

— Работайте над этим, — сказал я.

Коржаков, стоявший у двери, добавил:

— ГРУ нашло старые архивы в одном из зданий в Берлине. Там могут быть документы на недвижимость в Восточной Европе, которую никто не оформлял. Мы можем попытаться перерегистрировать её на Россию, пока другие республики не успели заявить свои права.

— Займитесь этим, — сказал я

***

Берлин. 2:15 ночи. Район Лихтенберг, бывшее здание Госплана ГДР. Серая панельная коробка с узкими окнами, за которыми уже три года никто не зажигал свет. Согласно данным ГРУ, внутри до сих пор хранятся документы о переводе советской недвижимости в Восточной Европе на подставные фирмы. Если их заполучить, Россия получит законное право претендовать на десятки объектов в Германии, Польше, Чехословакии. Если нет, они достанутся Украине, которая уже отправила своих людей в Берлин.

Группа стояла у старого ангара в полукилометре от цели. Восемь человек. Четверо из ГРУ. Двое из УСО, оперативники, которые уже работали с мутантами. И двое «особенных»: объект «Медведь» и объект «Авангард». Они прилетели из Подмосковья через Варшаву, под видом частной охранной фирмы из Литвы. Документы были чистыми, на случай, если кто-то проверит.

Командир группы, майор ГРУ с позывным «Седой», стоял у карты, разложенной на капоте микроавтобуса.

— Время пошло, — сказал он, глядя на часы. — У нас сорок пять минут до смены охраны. Мы входим через чёрный ход, поднимаемся на второй этаж, забираем документы, уходим. Без шума.

— Что делать в случае форс-мажора? — спросил один из оперативников УСО, поправляя глушитель на автомате.

— Тогда план Б, и нам пригодится их помощь, — Седой кивнул в сторону «Медведя» и «Авангарда». — Вы двое, в тылу. Если что-то пойдёт не так, вы прикрываете отход.

Группа двинулась к зданию. Двигались бесшумно, резиновая подошва ботинок, приглушённые шаги по асфальту. Первая дверь, чёрный ход, была закрыта, но замок поддался через тридцать секунд.

Они вошли внутрь. Коридор был тёмным, пахло пылью и машинным маслом. Седой поднял руку, группа замерла. Впереди, в конце коридора, двое охранников стояли у поста. Один курил, второй смотрел телевизор. Обычные работники частной фирмы, нанятой для охраны здания. Никакой сложной системы, никакого спецназа.

— «Медведь», — шепнул Седой.

Медведь шагнул вперёд. Охранник, который курил, обернулся на звук, но Медведь уже был рядом, рука легла на его плечо, и тело охранника беззвучно осело на пол. Второй охранник открыл рот, но Авангард уже накрыл его силовым полем, короткий импульс, и охранник замер, потеряв сознание.

— Чисто, — сказал Медведь.

— Поднимаемся, — Седой указал на лестницу.

Второй этаж, длинный коридор, двери кабинетов, и в конце, металлическая дверь с кодовым замком. Седой достал планшет, сверился с данными.

— Замок старый. Код мы знаем, — он ввёл цифры, и дверь открылась.

Внутри было тесно — шкафы, стеллажи, стопки папок. Седой подошёл к сейфу, который стоял в углу, и достал из кармана бумажку с кодом.

— Если код правильный, мы забираем документы и уходим, — сказал он, поворачивая диск.

Сейф открылся. Внутри, толстая папка, аккуратно перевязанная бечёвкой. Седой взял её, перелистнул первую страницу, потом вторую. Всё, что нужно, было здесь.

— Есть, — сказал он.

В этот момент сработала сигнализация. Где-то внизу раздался звук, резкий, пронзительный. Кто-то нажал тревожную кнопку.

— Отходим! — Седой спрятал папку в рюкзак, и группа двинулась к лестнице.

На первом этаже уже было двое охранников с пистолетами. Они увидели спускающихся людей и открыли огонь, пули застучали по стенам.

— Прикрытие! — крикнул Седой.

Авангард шагнул вперёд, создавая силовой щит. Пули останавливались в воздухе, падая на пол. Медведь выбил дверь плечом, и группа оказалась на улице.

За углом уже стояли три полицейские машины. Немцы. Они только что приехали, и из машин выбегали люди с пистолетами.

— Уходим! — крикнул Седой.

Группа побежала в сторону переулка. Полиция открыла огонь, короткие очереди, пули свистели над головой. Авангард обернулся и бросил силовой купол, который задержал полицейских на несколько секунд. Медведь схватил железную бочку и швырнул её вперёд, прокладывая путь через груды хлама, загромождавшие переулок.

Оперативники ГРУ открыли ответный огонь, не на поражение, чтобы не было жертв, а по ногам и в воздух. Один из полицейских упал, схватившись за бедро. Другой побежал за укрытие.

— К машинам! — закричал Седой.

Группа добежала до перекрёстка, где ждали две чёрные «Ауди». Водители уже завели двигатели. Все запрыгнули в машины, и они сорвались с места, оставляя позади сирены и крики. Авангард, сидевший на заднем сиденье, стянул с головы капюшон и посмотрел на папку, которую Седой держал на коленях.

— Это то, что нужно?

— Да, — ответил Седой, не оборачиваясь.

Через час они уже были в воздухе. На борту транспортного самолёта, взлетевшего с частного аэродрома, было тихо. Медведь сидел в углу, закрыв глаза. Авангард смотрел в иллюминатор на уходящие огни Берлина.

Папка лежала на коленях у Седого. Папку уже ждут в Москве.