Фавориты

Гостинг (определение чина)

Было это в Саратовской губернии. В это время на службу в армию нанимали сыновей дворян и многих бывших бояр. Различие между ними было колоссальное. Ежели бояре, вышедшие из купечества, привыкли к торговым отношениям, то дворяне, не строили их так. Они привыкли к домовитым хозяйственным режимам, и недоумевали в том, что их сослуживцы, между делом, приторговывают, либо подтасовывают что-нибудь.

Вот такими боярами оказались два офицера,

Юрий Капитонович Параткин, и Василий Кузьмич Майоров. Они, выходцы из неймущих боярских семей, решили доблестью своей завоевать, хотя бы этот край военной территории. И отправились, в своё время, на этот путь. Одевшись в каплуны (тулупы), в двадцатилетнем возрасте. они двинулись в Саратов.

Здесь их встретили майор Облатов и генерал Мусурманов, отличившийся в польской войне.

Не могу их не представить поподробнее. Облатов имел вид небольшого темноволосого шныря, который отлично справлялся с ролью адьютанта.

Мусурманов был блондином с ярко-голубыми сияющими глазами. Оба молодые и вышколенные офицеры. К ним съезжались, как они называли, утята, которые без них пока не выплывут. Но они не ожидали, что есть и другие варианты.

Войдя в помещение, наши юнцы сразу отрапортовали, что прибыли по назначению, в полк императрицы Екатерины, под личный её удел. Это показалось странным. И, когда лучники повели их в отдел императрицы, они посмеивались. Но это оказалось правдой, так как они прибыли в её роту.

Подошли по росту, 2 м. 10 см.

Их стали обучать караульным делам, и делам защиты царицы, то есть готовили на выпуск в её дворцовый лад. Когда она увидела их при своём дворе, похвалила наборщиков, и обучавших их. - Стоят великолепно! Красавцы! - Служим вашему императорскому величеству. И вдруг Майоров выпалил: - какие будут личные указания? Она внимательно посмотрела на него, и сказала ровно: - его повысить в звании. Второй прокричал: - готовы к исполнению. Посмотрев на Параткина сказала: - и второго тоже. Они другорядь отчеканили: - служим вашему императорскому величеству. Ура! Она удивилась. - Где таких набрали отчаянных? Секретарь сказал: - из Саратовской губернии прибыли. - Поболе бы таких шустрых. И ушла.

Майоров деловым тоном спросил секретаря: - где раздеваться? - Зачем? - Ясно же, матушка выбрать должна, с кем она будет. Секретарь мигом понёсся к ней. - Матушка, ради бога, прости нас дуралеев. - За что? - Как за что? Ведь они подумали, идиоты, что ты выбор содеешь меж ними. - Какой? - Прости ты меня, но с кем почивать будешь. Говорят, где раздеться-то на выбор? Возникла пауза о двух минут. Затем Катя протянула нежно: - я знала, что когда-нибудь это да сольётся в мой путь. Ну то ж Данилыч, веди их в баню. Оглядывать буду. Да воды нагрей поболе. Сильны молодцы-то. И там-то видать уж давненько рдеется ко мне-то. Кто их токмо нашёл таких отважных? Какой другой бы побоялся, к примеру ты. - Да, матушка, боязно мне. Вдруг, чо не так содеял бы, а ты бы взбушевалася, да и вон меня отсель. Вона как. - Вот видишь, доблесные они. - Да..., оченно. Даже поджилки трясутся, а им хоть бы шо. - Вот видишь Данилыч, какова наша армейская удаль приспела ныне. Орлы! Данилыч заволновался. - Ну, не оплошать бы им, не оплошать бы, конечно-ть. Впору бы всё, впору. - Да дорогой, правда то, правда.

Пришла Екатерина в баню, а там два весёлых, и голых гусара намывают друг друга. Майоров счастливо воскликнул: - О, Катенька к нам пришла, дорогуша наша. Сымай скорей наряд, и попарим мы тебя так, как никто и никогда. - Да долгенько моя одежда раздевается. - А эт не важно. Главно, что б ты была посредь нас, така прекрасна и величественна. А уж мы тебя утопим в соблазнах-то. - Так уж и утопите? - Ага. Прада Юр? - Стало быть ты Юра. Да, похож на Ура. А ты, стало быть? - Вася я, Василий. - Ну что голубчик, умеешьли ты держать язык за зубами? - Ага, со всем превиликим удовольствием. - Ну а ты? - Я, не. Просто молчу, не отвечаю на вопросы, хоть меня за усья выдерни молчу. - Уху, значит надёжа моя прибыла, и испытания мои поокончились. - Да, мы надёга верная. Сто процентов. - Хорошо. С чего начнём? - Как с чего? Миловать тебя будем. Давай к нам. - А ты Юрий что ж молчишь? Ай, не нравлюсь я тебе? - Что ты государыня? Аж мурашки по телу бегают. - Дорогой ты мой, ну раздень меня. - Щас, колени отойдут. Что-то подогнулись они у меня от таких щедростей судьбы моей. Василий подскачил. Через минуту платье лежало на полу, а на нём Катя. Вася нежно ласкал её, и расцеловывал, как можно тоньше. Он вспомнил всё, чему учил его отец, и вскоре Катя закричала от сладостных сотрясений. Вася произнёс: - Дорогая моя, вижу натерпелась голубка. Красавица ты наша, любовь ненаглядная. Недостатка теперь не будет у тебя. Иди Юрок. Колени-то отошли? - А я с тобой дале хочу. - Да видел я, как ты на него глянула. Это любовь, конечно. Да, Юр? - Да, и я опешил от этого такмо. Люба ты мне ненаглядностью да красотою своей несметною. Хочу тебя ужасно, как во первой раз, кады увидал тебя впервые. - Голубь мой, иди ко мне. Юрий вытер слезу, набежавшую внезапно, и опустился на колени перед императрицей. Пока ещё не ясно соображая, он повторил всё тоже, что содеял Василий, друг детства его. Екатерина была счастлива. Два влюблённых красавца сразу в подарок от судьбы, апосля многолетнего голода.

И вдруг в дверь кто-то постучался. Майоров схватился за оружие. - Постоим за царицу-матушку. Юрий сделал тоже. Но там пропищал низкий женский голос. - Матушка, вас император к сябе требат. - Пошли его на х, Хавронья, и не будь мне помехой в мытье. - Слухаю, голубка моя. А шо сказывать-то яму? - Ты слыхала. - Да убьёт он меня. - Да? А прежде я укокошу. - За шо? - За горло подвесить надобно, да на площадке румяной. - А кто эт с тобою парица-ть? Юрий прикрылся полотенцем, и силой толкнул дверь. Бабка упала, и боле её никто не видывал. Страже двинул под рёбра. - За шо? - А за то, что дуриком стоите. Вас зачем поставили? - За наблюдать. - Зачем наблюдать? - Тобы никого не пускать из чужих. - А ты откудова знашь, кто для неё чуждый? Стражник затих. Юрий продолжал: - убяри покойницу совместно со вторым болваном, и чтобы не едина мурашка сюда не пролётывала, дурни кочагоровы. Когда они вернулись, Катя имела счастливейший вид, и поняла, что ей теперь ничего не страшно. Эту старуху она возненавидела сразу, так как она шпионила, и доносила Петру третьему. И, наконец, она избавилась чудным образом от Хавроньи. Василий, наблюдавший за округой, заметил двух, стоящих на страже офицеров, со стороны Петра, с его дворцового крыла. Когда вынесли старуху, один отлучился. Катя к этому оказалась безразличной. Отношений с мужем у неё не было. Она закрыла ставни, и бросилась в любовь напропалую, которая длилась до конца её лет.

Параткин и Майоров сразу были возведены в чины капитанов, и ходили за своей любимой Катенькой, как няньки. Они стали хранителями её тела. Когда Пётр с его любовницей захотели напакостить ей, выбрав других к её ряду, она представила Василия и Юрия, как других. Он не заметил перемен, так как форма и рост были у всех едины, а звания она им ещё на два повысила. Отметила, что майор Майоров - это дичь, а не тон. Пусть состоятся уже в полковниках. Петр же искал капитанов. Найдя полковников, сказал: - прекрасно! Наконец, достойные хранители тела для моей дрожайшей негожей жены. И, надсмехаясь над секретарём: - молодец Опричников. Я тебя повысил до генерала. Получи от меня премию. И Вольфган Стабель стал генералом.

Ну, это позже, а ныне два счастливейших капитана зажили по царски

Херувимы

Прошли годы, и надо признать, что крепость дружбы наших героев не изменилась. Напротив, она стала всё насыщенней и разнообразней. Но, и с посторонней стороны тоже. Сейчас поясню.

Не плохи собой, однако, были они оба, что Юрий, что Василий. Раскошные блондин и брюнет. Похождения на стороне, как всегда зачинал капитан Майоров, а Параткин нехотя тащился за ним. И вот однажды, в прекрасный огненно-красный осенний день, Параткин взошёл в залу гостевых уведомлений

в эполетах генерала. Хотя, ещё не дослужид и до майора. Все ахнули, а Екатерина только хохотала, приняв это за развлечение. - Да хоть сколько пускай тешит себя. Я токмо радая. Затем и Майоров так сотворил. И она стала думать, чтобы им подарить. Видать, просят что-то. И придумала. Повысила их на чин, чем расстроила обоих. Один начал хандрить по ночам, а другой и вовсе перестал в спальню хаживать. Все смеялись над сочетанием капитан Майоров, а теперь же, над тем, что казалось кличкой - майор Майров. Ей об этом донесли. И она подняла звание ему ещё на один чин, до полковника, забыв про Юрия. Параткин бесновался. Он не признавал возвышений над ним друга, так как они всегда были на равных. Он спросил Екатерину: - что же Катя, я не заслужил честь полковника доселе? А она не повернулась даже. Промолчала, и ушла. И он понял, что стал в чём-то здавать. Чем худенько, так лучше вообще дело не делать. И он отлучился на пять дней, якобы в Саратов уехал, родных повидать. Сам же поехал на бал к тётке своей Елизавете Игоревне, и остался там с её подругой, красавицей Дуэньей, на месяц. Затем спрыгнул снова во дворцовый объём, к Екатерине.

Она уже флиртовала с городецким князем. Это был красавец, с коего можно было картины писать.

Он был женат, имел пятерых детей, и был достойного возраста. Это был потомок знаменитых князей Хуриных, которые покинули страну навсегда. Он же, а звали его Игнат, не пожелал уезжать с родителями, и остался на Родине. Екатерина одаривала его орденами, золотом, серебром, за заслуги ео рода перед отечеством в хозяйственном и культурном развитии, а так же медицине, военном деле. С подчерком на то, что взятие Астрахани и Ревеля, да и Казани, заслуга рода Хуриных. - С вашими войсками, с пол России величиной, Иван и одержал доблесную победу, токмо присовокупил он её своей персоне, не богатой тогда в этом. - Ну, что было, то было, государыня. Пусть им будет счастье везде, где они. Я же шибко Родину возлюбливал. Вот и стою у тебя теперь. Катя покачнулась, и содеяла вид, что падает, а Игнат поймал её на руки, и отнёс в её покои. А далее. вы уже поняли, какой приятный сюрприз её ожидал.

Через пару часов они вышли оттуда вместе, будучи бодрыми и весёлыми. И, как бы продолжали разговор. - Я думаю, Игнат Евсеич ты заглянешь ко мне крайний разик-то, обсмотришь здоровье-то? - Да, конечно, ежели Ульяна- то не доглядит, которую брат мой Алексий муштровал на доктора рти года к ряду, а затем ещё шесть лет в деятели совместной. Как что, так ты меня скоро зови. Здоровье-то не требует никаких промедлений. Да, да Игнасик, да дорогой. Уж ты меня ныне так поправил, кабы и во век не лечилась бы. - Ну что ты, что ты, Катенька, я другорядь и послаще лекарствие найдуть. - Вот молодец, а то всё горчит, и горчит лекарство-то здешнее. Якобы лекари не дотянули. - Что ты, милая моя, вроде тут не плохой состав лекарский-то имеется. - Ну вот, лучшее тебя не найдено ещё. Ты призёр, и лучший! Как, впрочем и все Хурины, конечно-ть. Повезло мне, кого-то из Рюриков повидать, да ищ и полечиться чудотворною их струёю молодящею. Корни-то у вас оттуда. - Да, дорогая, да.

От него, предочка дорогого, да от Салтыка, князюшки здешнего, старинушки светлого нашего. Екатерина встала, и дала Игнату знак ожидания рукой. Тот сел в кресло. Через 5 минут вошёл службаносец, и подал геральдический знак, в виде бриллиантовой звезды огромных размеров. Екатерина торжественно вручила его Игнату, и подвеску бриллиантовой луны на красной ленте тоже. Это означало, что род наипервейший, и он в особливой чести. - Виват! Виват! Виват! Весь двор повторил тоже самое. В такой фаворе, в един миг, оказался Игнат Евсеевич Хурин, единственный старший родоначальник великих княжеских родов, поднявших Русь из хаоса и бдений. Приведших её к развитию во всех деятельных структурах.

Когда-то Иван Грозный, казнив нескольких летописцев за несогласие, переписал летописи родовых связей с Рюриком в свою пользу, истребив там ветку Хуриных, за передавичество и возбухание выше его. Произрёк: - дадно не им, а мне управлять Русью. Едино. Усё на эндом. И стал методично изживать князей Хуриных с их половины Руси. ( Роман Хвори. Юлия Сазонова. Автор Тудей)

Юрий вернулся после отъезда Игната, и узнав, что здесь происходило промолвил: - продолжим дело Ивана третьего. Он стал пристально следить за поездками Екатерины, и надоедать ей оным отчаянно. Но странно, что инцидентов не находил. Спустя год только заметил, что она по долгу на службе стоит в церкве пристольной, и выходит запыхавшись оттуда. - Неужели с им, с Хуриным тама хороводит? Вот вышла Катя, а вот за нею в ливрее, с закрытым ликом ктой-то. Угу, ныне сузнаем, кто таков. Аль ён, аль не ён. И бросился к нему. Открыл ливрею, а там её брат иноземных кровей, как сказывал секретарь её. Но поехал он не на запад. Параткин отправился за ним. И вдруг. он просто исчез из вида. Юрий, аж крякнул от страха. - Куда ж ён делся-то, прямо с конём? Так же не могёт быть. Эндо колдовстие чо ли? Мурки по коже хаживают. Чой-то не по себе. Развернул коня, и отправился рысью домой. - Однако, брат чтой-то не походит на её облик. Она маленькая, аккуратная, а ён такой, как я ростом-то. Да красавец необычный! Яки вселенная в ём прекрас зиждица. Ну Катя, берегись. Я те устрою пыточку. Токмо знай, чо шо, не буду с тобою выпиться (выпестывать, нянькаться). Другую заведу, такмо и знать будешь, яки с любовником в церквах кажный божий день помоливаться-то. А Хурина я уберу. Как не было его при дворе, так и не будет. Конкурент жестчайший. Это я ещ дураку Майорову не сказывал. То ли ещ будет.

А Катя изозлилась, на этот случай, и поставила Юре минус в своём дневнике. А Майоров, не долго думая, побрёл к ней на поклон, отвертевшись от одной француженки, которая запела о женитьбе. Купил ей бриллиантовую брошь, и стал осыпать поцелуями так, как вопервые. Она не была против, хотя глядя на него, устало вздыхала. Понятно, что любовь они оба проиграли, так как весь пыл её в этом уходил на Игната. Но вовсе, как понял Василий, изгнаны они не были. - Ну что ж, играть так играть. И поставил эту карту на кон. Сам он стал метаться между Марией Петровной Балыбиной, и Екатериной ювелирно, убеждая каждую, что она едина во всём свете для него. Каждая верила.

Для Юры тема Кати, была, яки боль, как он говорил. Он любил её до конца жизни, даже ежели кем-то увлекался. Друг друга они не сдавали никогда, и не пускали в ход кулаки. Но, один другого принуждал к содействию.

И вот однажды. морозной зимой, проезжая мимо поместья Марии Петровны Балыбиной, Екатерина увидела Василия, в объятиях Марии из каретного окна. Её мороз по коже пробил. Она остановила карету, и вышла наблюдая за ними. Её увидела Маша, и закричала, государыня. А Вася не понял, и сказал: - да Машенька, ты моя краса ненаглядная, и моя государыня. На что Катя фыркнула. и повернула назад.

После этого случая, начались мучения для друзей,

Так как Хурина Игната, они всё ж извели. Отбыл он с семьёю своею в дальний путь, который ранее совершили его родители с братьями и сестрами, на встречу им. Катя была вне себя от горя. Пять лет лечилась от нервного и других заболеваний, связанных с сердцем и сосудами. Пять раз она пыталась бежать за ним, но Юрий следил за ней денно и ношно. И вот теперь она ясно осознала, что их привязка к ней, ни что иное, как сплошные враки, а не горячая любовь, как они это ей представляли.

Она прибыла во дворец, и назначила Майорову отставку. Юрий молча ковырял статуэтку Мадонны, отвернувшись к окну, а потом и разбил её. - Мать твою. дорогая что ль, Кать? - Не, бей себе сколь хошь, токмо меня не тронь боле. - А чо так жёстко-то? - А ты чо, ласково? - А чо я-то? - Я с тобою на все времена. Зато он у нас полковник, а я так, в майорах застрял, видать на долго. - На всегда. И того разжаловать до капитана, и тебя. - Меня-то за что? - А тебя до лейтенанта. - Вона как. Определи причину-то. - Сам знаешь. - Не. - Да за Хурина, конечно. - Эт не я, честью клянусь. Что б мне завтра подохнуть. - Пальцы расцепи, не скрещивай, и на ногах тож. - Я не можу. - Чо так? - Вмиг окалею. Я выживал, не скрою. Люблю тебя потому. Токмо тебя. Такмо и убил бы его, да и эндого дурня, что с Машкой цупился. - А он сказывал, что сестра это его. - Да ладно, зацепился он с нею невзначай, но токмо на поцелуйчиках, конечноть. - Хватит. Яко черти меня облепили, и замучили от ревности-то, а сами не вылезли из-под юбок чужих, с жопами с телегу. - А, это ты про Таисию Кузнецову? Так она сама к нему склеилась, да и разделась до нога, покуда мужа дома не было.

А он её и погнал, наш-то. При мне было, поклясться могу. Её богу. И перекрестился три раза. - Размозжи меня крестна сила. - Чо, честно что ль? - Да, клянуся сам собою. Не был он с ею. Да и с этой-то, так, маненько, флирт. Вешаются они на нас, яки игрули на новый год ёлочные. Отлетим, они за нами. Отлетим, они за нами. И так прячусь с тобою-то. Ты ж видишь, куда ты, туда и я, яки тень расхаживаю за тобою. А мне якоб было, при любви-то такой огненной к тебе, вдруг любовник яростный возник. Я от родства прибыл с Саратова-то, а ён окружил тебя, яки орёл горделивый, и нету мне спаса было. Сам я к лекарю хаживал, да травы опивался. Вот так-то Катенька. До болей жгучих в сердце-то доходило, и с дыхалкою чтой-то сделалось. Вона, любовь-то какая. А ты жаловать, не жаловать. Странно даже. А Майоров тоже тебя любит, но ко мне ревнует часто. Из вредности токмо поьзитирует девкам иной раз, и попрыгать в круг него. А ты казнишь нас Катя. А мы сколь работы за министра твого содеяли, да за Пургиева, воеводу твоего. Врагов твоих, десятин восемь, а то и десять к небу привязали. Верные мы псы-то тебе Катя. - Эндоть, прежде всего, ваши были враги. - Да? И Петя наш? - Конечно. - Да что ты? Ему на нас в полковничьих чинах, да наплевать было. А на тебя подсадка шла от его мамзель. Её хачивал он на трончике видывать Катя, а не тебя, моя любовь. - Ах, да. Я запамятовала. - Во так-то. Зато Хурину вся честь и фавора ушла, да и любова ключом била, а нам, понижение в званиях да чинах токмо. А эндо-то мы за тебя сражались на всех поворотах судьбы, а не он. - Заткнись, убью. Не тронь его своим языком. Юрий услышал, и осел поняв, что здесь настоящее обитало, а не скалкой об косяк.

Далее Екатерина посадила их под арест на пять суток, и разжаловала до капитанов.

После этого и начались их истории и похождения, которые живы в народных сказах и по сей день. Ну а я решила записать их, и предоставить вам, дрожайшие, для ознакомления. Ну, слушайте.

Жила в уездном граде одна семья. Майоров частенько заходил к ним. Там росли две дочки. Одна была худая и высокая, а другая, младшая, кругленькая и задорная. Решил он за ней приударить, как ей токмо иполнился семнадцатый год. Приехал он на красивейшем коне, в эполетах генерала и каплуне, расшитом золотом. Та и ахнула. - Красавец! Мать забегала. - Да холостой же, ей богу. Да с задором яким! Прелесть кака! Даже ота (отец) повёлся на то. - Что ж тебя занесло-то сюда в таком параде? - Да вот, сватать приехал. - Да кого жа? - Да вот, Анисию, старшую твою. Кузьма посмотрел на него с недоверием. - Да врёш жа. - Да так, сшутковал маненько, конечноть. Не Анисию, а Маню. - Маню? Ты ополоумил слегонца-то. Табе ж в люди выходить надоть буде, а ты с коротенькой. Бяри ужо Анисию тады. - Ладно. Давай их обоих глянем. Кузьма заорал: - девки, сбирайтеся, жаних прибыл глянуть на вас. Кабы кака в жёны пригодилася бы, наверное.

Вышли обе. Одна под потолок смотрит, а другая ей же в пуп лбом упирается. Майоров, чуть со стула в смехе не свалился, и Кузьма вместе с ним. Им-то поржать мужикам, а мать по стенке спускаться стала. Василий подскочил, что б поднять-то её, а она и глаголит тихо: - уехай, кабы табе и не было. Не то страдать будут сильно. Табе забава, а им мука. Выросли они ужо. Нельзя такмо. - Угу. Встал, откланялся, и только за порог, как Анисия за ним кинулась. - Не покидай меня. Я верная буду. И красоточкой уж меня называют, а далее я улучшаться буду. Такая вот, яки мамка стану на лик-то. Он взглянул на мать, и обомлел. Платочек спал, а там коса белоснежная, да в копну уложена, да лик мраморный, красоты необъятной. Подумал Вася, и остался. Живёт там год, другой, а сего не знает, что друг его ищет с причиной странной для них.

И вот нашёл он Майорова, в своих воспоминаниях, которые нахлынули метко. Поехал он по старинным местам, и нашёл его. В простой робе дрова рубит. Подошёл к нему и заорал: - здравие желаю генерал Майоров. Депеша вам из царской вотчины пришла. На службу пора никак ныне. Василий обернулся, и обмер увидя Юрку в чине генерала. Обнял друга. Пойдём дорогой в домик мой ныне. Отдыхай, но с девками не балуй. - А то что? - Оту видишь? - Да. - Лопатой перешибёт. - Понято. - А я женат, видишь. - Которая? - Вот энда моя. Юрий заржал. - Потолок-то головой подпирает, да не даёт упасть ему. - Да, под мой рост , пожалуй, сойдёт. Да и дитя носит моего под сердушкой-то. Живи, да радуйся. Вона как. - А я там же пробабляюсь, на тех же харчах, да ешё с Наденькой, женою моей, да деток двое ужо. И хозяйство справное у нас. Поехали, пока у нас поживёшь, да в дороге порасскажу всё, яки водится за чаркою-то винца доброго. - А Анисия-то? - Да с собой заверни. - А яки же Катя-то? А, как узнает? - Да не надоть мы ей ужо. Крутится возле ней един одноглазый. Так что свободны мы таперь. И форму-то свою одень, одень, а то трудновато будет проезжать. - Зачем я ей нужон , ты мне сказывай. - Да не ты. Ей камзол генеральскай нужен. - На чем? - Да, для него же, для любовника его. - У, точно убьёт. - Неа. Я уж плато вместил. Она поверила, яки завсегда. - Сбирайся ныне. - Да чо там соборов-то, Ларец, да сундук ейный. - Ну там он ей не спонадобен будет. Мода другая, чем тут-то в глуши. - Как сказывать. Она умеет выглядеть. - Да что ты? Я поверил, почти шо. - Анисьюшка, сбирайся детка. Да платьице под праздничек одень. В город переезд будет нами содеян. Позже и всех заберём, яки устроим жилище наше. А пока так, вдвоём. Вот у друга жить будем, у Юры. Кузьма прорёк: - что же у тебя, у генерала там и жить-то негде? - Да есть отец, да так, по холостяцки было. А ныне не подходит эндоть. Лучшего надобно ныне-то. - А, эндо да. Ну старайся, старайся. Дитятка в скорости. Надоть, надоть.

Каково же было удивление Юрия, когда он увидел ту, которая умела выглядеть. Он открыл рот, и застыл от изумления. Анисия проплыла, яки бела лебедь в ярко-красной накиди мимо него. Из-под белоснежного воздушного платья мелькали ярко-красные черевички, с белыми бабочками на носиках. Нежданно для себя он промолвил: - уж подить-то тебе некуда! Ужо, яки хороша-то павлина-то! Вот ты шельмец, Васька. - Чо так? - Таку нимфу себе отхватил, а мне даже слова не вымолвил. - А чо, на двоих думал? Та эндо тебе не Катя. Это жена моя венчанная. - А... венчанная. Тады ой. - У тебя ж Настя. - Да, и двое детишек. - Вот и знай своё место подле неё. - Угу. Вроде согласился Юрий, а сам поглядывал в сторону Анисии ежесекундно в карете. - Да, красивая на лик, в моде знает толк, а образована ли? И заговорил с ней на французском. Она вопросительно посмотрев на него, начала ловко парировать его колкие фразы. Он удивлён был, что в такой глуши выросло такое чудо, и заговорил на польском. Она ответила с разворотом всех событий, так как Кузьма был поляком по отцу. Дома он говаривал с детьми только на польском. Затем он перешёл на немецкий, но и здесь не заметил изъяна. Тогда он проговорил: - Вась, во дворе не хватает статс-дамы. Думаю, твоя Анна потянет. - Анисия я. - Я слышу хорошо, и память не плохая. Василий улыбнулся ей, и молвил: - понято.

От качки беременная Анисия стала засыпать. И Василий стал опасливо отводить взгляд Юрия от жены разговорами на интересные для него темы. Более всего их занимали общие воспоминания о совместных проказах. Василий начал.

- А помнишь, яки стременной твои стремена с моими перепутал, и мы не смоглаи проехать и пяти шагов лошадиных. В канаву свалились, и в тако виде прибыли на вечеринку ко князу Физанову? - Да мы не к Физанову ехали, а к Волохову. - Разве? А кто его дочку за даерью топтал? - А, это у Физановых. Ну, она уж и не девочка была, ребёнка имела о двух лет. - Да, я помню. Токмо не припоминаю, где же её муж был? - Да за столом сидьнем сиживал, да в гротики игрывал. - Выиграл? - Не. Она сказывала по всем манерам в проигрыше остался. Они стали смеяться тихо, про себя. - Что ж ты, болван, Катю предал, гадёныш такой? - Да что ты? Господь с тобою, токмо о ней и думал, вот токмо о ней. - А что, друг мой Юрий, за дверью-то вдобнее было, чем в койке-то? - Да вот токмо юба помешивала, а такмо гуд плезир, забористо! - Ну-тка? - Да. Ещ на балкончике не худо было. Там-то расположились с уютом и комфортом, лёжа прямо. Ножки вскинул на плечи-то, а там и нет ничего. Ну думаю, сам бог велел. - А она-то ничо, весёленькая. А муж-то где был? - А ён завсегда рядышком с ею ютиться. Под балконом стоял, покеда она не заголосила сильнейшё-то. Глас евоный даж услыхал я. - Что ты. душка, там кричишь-то с силою такой? - А она ему что? - Я потише буду. Вася прыснул от смеха. - Вот ты шельмец! Самому бы не попасть в такую прореху.

- Да? А ты кто? Я помню, как ты к княгине Фуриной захаживал, и рога наставлял её муженьку. - Ну, так отсутствовал он тогда. - Что-то вы капитан Майоров память терять стали. Вспомните, яки вы напялили аксельбанты генерала, и его форму, и попёрлися напрямки в их спальню. - Дык, приглашённый я был в опочивальню-то. Пришёл, там уж всё было в приёме. И постель разобрана, и мадам тоже. - А муж где был? - Говорю тебе, не было его. - Да как же не было? Он весь вечер за игровым столом мне мозги шуровил. То ставь ка карту, а то не ставь. Я ж за вас отдувался по полной некуда. А он мне не было, не было. Туфтач негожий. Он там блаженствовал, а я , шо дурень под конвоем, весь вечер маялся с эндим дурашливым плешивым идьонтом, в кальсонах с круглым пузом. Не можу осознавать, яки она с таким жабом ежедневно баиньки-то залягивает. Это ж чучело какое-то, ей богу. Так что, ей Майоров повезло с тобой несметно. Кой годик ты к ней хаживал? - Три года с гаком, пока Катя не заметила, что я часто к ним мечусь, да отселила их подале, а сладкая была партия, ничто не скажешь. - Вот дурень, надо было ей глаза замазать. - Да мазал, не повезло.

Ну, ничего, свыкся. Через годик попривык к своему положению, и другую партию нашёл. - А, эндо у француженки? - Не. Та, яки прыск на секундочку. А вот, Никифора дочка, румяна да дородна, вот эндо на долго. Лет пять с нею провожжался. Да чего хороша была. И теперь по ней душенька-то шепчет. Во как. - А чо ж ты на ней не женился? - Катя не дала. Она её бить приказала ботогами, покеда ота её не собрал петиции от дворян, да не подал Петруши. Вот ён и пошёл войной супротив её, напомнив про народный бунт на регеньев день. Так то народ с граблями да косами, а здесь образованное население, особливо в военном деле. Не страшно тебе? Ещё раз так сделаешь, сама будешь стёгана. Но к ней я уже ездить перестал, конечно. Так жаль было её, так жаль, любил я её во всю прыть. Сладкая, полная, красавица! Уж сладка! Уж сладка!

- Ты ж не любил с телегою. - Ну дак, ежели телеса не в равной степени распределены. Афонию я изгнал, когда она токмо разделась предо мною. Вся, яки статуэтка, а зад висит, что нахлобучка крутая на теле-то. А она, главное, не понимает чегой-то я, взбесился что ль? Стоит, и молвит о том, что якобы у мужа претензий нет к фигуре-то. А я гляну на её зад, на ту телегу-то неприподъёмную, и смешно мне. Остановиться не могу. Еле молвил от смеха, одевайся за ради бога-то. Силов боле нет смотреть-то. Ну, она обиделась, и уехала. А я к себе, к Кате. Та и приняла спокойно, яки завсегда тепло и дружественно. То есть вместе с тобою, дружище.

Юрий подметил: - случай был в одной из наших деревень. Этот случай не опишешь в подъёмниках. Однако, моя мама, голубушка, утверждала, что Настасья Федосовна была жарка и своенравна. Бегала она за Кобылиным, да за Трюбьевым одномоментно. Кабы влюблена она едино и в того и в другого. Вот и вышел карамболь меж ними. Пришлось втроём ночевать. Так шо, мамзель Катя не едина в эндом мире людского пространства. Их множество таких пылких-то. Так-то вот Василий, друг ты мой, скажу.

Вася задумался, а затем закрутив ус повыше, стал вспоминать, как Юрий в шумейную ходил, ещё в Саратовской губернии, да успех имел у девиц не малый. И сказывали, что он имел какой-то знак приворотный. Не простой, стало быть, был ён, а колдовством обладал любовным, что девки тащились от его. Вот и начал с эндого вопроса к ему. - Ты сказывай, голубь мой ясный, пошто все девки на шумихах-то твоимим становились, ежели мы вдвоём с тобою туда хаживали? Я ведь не хуже тебя, ежели не лучее. - Да, не хуже, но и не лучшее. - Как эндо не лучшее? - На 3 сантиметра выше тебя. Лик опрятный, круглый, волос вороной да кудри вьются. А ты, прости конечно, яки белое пятно на моём подтексте, написанное никем. - Ну, то шо я блондин, не говорит о бледности. - Как раз таки и говорит. Ты ж невидимый, а стону, яки от меня. В чём дело-то? - Да бабка заговорила, ежели по чести будет сказано. - Ах, вот оно что... Понятственно, почему Катя на тебя внимание обратила сразу, на энду белую амбразуру. - Бабка не такая была сильная, но всё же.

- Угу, я понял твои ходобы к Марфе и Лукерье одномоментно. Так бы они поубивали тебя, а так вишь, с заговором-то, на двоих скудно-то делили. - Как эндо скудно? Ты чо, опороса не имел давненько? А то получишь немедля. - Я не про то. - А про шо? - А про то, шо в мать-то их более сливалося тебя, чем в дочек-то. - А шо делати, дружильник мой? Такова жизть. Сей день тихо, а на след вдруг, как полыснёт, токмо и держи карман-то поширше. Баба к бабе такмо и цепче шуруют.

Вот например. Был я в Белояровом поместье. День еду, нет такмо и вовсе никого, кто б интересовал меня. След еду, а там помещица Шпуткова со своим мужем в гостях находится. Красы невероятной дама. Аж до костей пробрало. Думал я думал, яки след взять, и придумал. Зацепил я муженька её на охоту, и на спор вывел. Кто, мол, более всего уток набьёт за три часа. Он говаривал, я и ранее буду. А я процедил, что не буду ранее. Спор есть спор. Он молвил, я тож. На этом разошлись на ночь. Вот уехал ён ранее меня, так как комердинер отрапортовал, что я сплю ещ. Я и отправился к Акулине Петровне. А она ночью-то меня за мужа приняла. Темно зимой-то было, зябко. Я и обнял её. Да так её понравилось, что сама и присела на меня. А далее, как по-написанному. Я ей, а она мне. Такмо до восьми утра и проволындались в сласть. Далее я оделся, и ушёл. А она еще стонала от счастья. Потом я сел на коня, и поехал в рощу, кою знавал с детства, да тетёрок настрелял вдоволь. Вернувшись, обнаружил его в бешенстве, так как он приехал пустым и злобным. А я с птицами за седлом. Вот и вся история. - Не понял, ты с ней более ни-ни? - Почему ни-ни? Встречался ещё некоторое время, покуда он нас не застукал. Она в шкандаль с им, а я за оружие. Он сел, и стал слушать.

Она бормочет едино: - да сладко мне с им. А с тобою жуть, как кисло. Яки яблоко сушёное съела, аж тошнит ужо. Он встал, и вышел. На след день поехали мы совместно в церкву местечковую, а там поп пьянющий отчёт толпы ведёт. Я и сказываю ему: - Давай Данилыч пособлю, двигай баюшки порою-то. - Но лано, сам отстою. - Не, не отстоишь. Благо, я рядом был. Схватил его незаметно, кабы по- дружески, и уволок в сторону. А ён песню спевать стал, да так криво, шо я туркнулся от невзгод.

Поросёнок егого,

Враз уселся на него.

А я маненький ушёл,

И к Манянечке дошёл.

И я прыгнул на её,

Что был смел и в событьё,

Что стремниною несёть,

А затем дорога ждёть.

И я был в еёных сетях,

Покеда блажь у ей цвела.

Но ёна была замужем,

И четвёртого ждала.

Ну, конечн, не от меня

Ёна дитятку ждала.

Прихожане, в изумлении, застыли в тишине полнейшей. Объявили, что пьяный зашёл.

Молвил пажёнку-то егонова выйти с им вместе. Взял буклет, надел рясу. Маненько коротковата она мне пришлась. И стал наигранно читывать всё, чего там было. И все замерли. Никогда такой тишины не бывало. А когда закончил я, то мама моя чтой-то завыла. Я обернулся, а в церкви-то никого нетути. Всех, яки волной посмывало. Не можу осознавать, чой-то они выскочили. А дело-то во гробе, что позади меня стоит. А я о здравии чешу так, шо покойник-то зашевелился, и встал. Карета затряслась от Васиного смеха. - А шо ты думаешь? Смех вишь ему. А мне каково было? Встал, и расхаживает по церквушке-то. А я выскочил к ему, и молвил чётко: - ты, мол, умер и воскресию не подлежишь. Он и слёг снова туды. А ведь не спится уж. Ён оттедова молвит: - чой-то я уме-то? Данилыч не говаривал мене такого страшного. Как улёгся я вчёрась в сон-то, так и спал мирно-то, хошь и пьян был. За шо ендо, я ж не буйствовал ретиво? Н-да. Тогда я соображать стал, что он не мёртв был, а пьян. Вышел к народу, и объявил: - Петро ожил. Моими молитвами. Все захлопали в ладоши, особливо его жинка. Вывел я его со словами: - примите в мир раба божьего, и народившегося внове. И отдал его жене. Всё бы было здорово, кабы не малец, что увидал мои кальсоны. О чём ён и крикнул из толпы. Я неторопливо развернулся, и прорёк: - таперича такая оказия. Одеваться так попы будут. Так он не угоманивается стервец, и кричит о том, что Данилыч не поп, а дьякон. Я подчеркнул, мол, и дьяконы тоже. А я вот, на показ привёз. А ён мне с ехидцей такой, а ряса-то его. Я прорёк жёстко, рясу в подарок не можу тебе дать, и скрылся скорее в церквушке. Малец выкрикнул, не поп эндо. И ежели б не Петро, всё б дело провалилось. - Ну, что с того, ежели ендо не Данилыч. Воскресил же он меня, и вас воскресит, кабы надобно будет. Эх вы, верить надобно в бога-то. И все покойненько разбрелись по домам. А мальчишка эндот в каптёрке прятался, дабы нас улучить в неправоте. А я-то задним ходом вылез, сел на коня, и отчалил потихому. Вот тебе и божье проведение.

- Ну, эко ты хватил. Я тебе про заговоры любовные на тебя, а ты мне про церковь с попами да дьяконами. К какому лиху они вовсе-то нужны здесь были? И не пойму я. Будто сами помолиться не могли бы. Аж странно. Вот накой здесь, в истории твоей алкаш эндот?

- Эндоть я токмо почал рассказ-то свой. Вот слушай далее. Приехал я в таком виде в один дом, в который ездивал не однажды. Там в интерес меня ввела к ней дочь его, Данилыча-то. Красоты невероятной девица-то, яки мак на рассвете с росою, что переливается. А в другом доме её сестра, такмо же хороша, токмо постарше лет на десять, и с мужем. А я и не ведаю, к какой деваться-то, и яки кости приложить, так как обе довольны мною. Пошёл к старшей, там муж рычит. Пошёл к младшей, там дьякон бодает, мол, девку в соблазн ввел своими глазищими-то. Хоть сватай младшую. А не в терпёж же. А тут жинка идёт Данилыча. И вовсе сахаровидная, да мёдиком политая. Думаю, конец мне. Не выживу. И вдруг, мамаша-то и глаголит: - О чём тужишь вьюноша сладкого вида-то фигурою? Ну я и выпалил, что влюблён, мол. - В кого это? - Да в тебя. Она и в обморок упала. Я поднял её, и раздел в её же спаленке. А она и застонала подо мной. Вот и пошла меж нами дружба-то не наотмашь. Данилыч на службу, а мы в кровать до обеда. Поели, и снова в кровать, яки к вечерни звонят. Так и прожил у них два года, с перерывом на службу у Кати. А ей сказывал, что больно богом увлёкся. Обучаюсь у Данилыча, и ужо практику имел.

Тут проснулась Анисия, и взглянула на Юрия. - Странный мне сон приснился про тебя, Юрий. - Какой же? - А такой, что ты сидишь в церкве на пристольном, а в гробу кто-то шевелится. А ты, кабя его и оживил. Ну, а потом уж и к девке поехал за сладеньким. - Надо же, бывает же такое. Силою я конечноть обладаю несметною, но чтобы мёртвого поднять? Да пьяный был, поди. - Неа. Ён уж в хирувимах побывал, а потом его вернули, благодаря твоим молитвам странным, конечно. Они, якобы и пелись, но зависали в церквушке из коей звучали. А потом вышел чёрт из пьяного дьякона, и ударил ладонью по деду, что во гробе мутном волёживал, тот и вскочил. А народ, видя это и разбежался в рассыпную. - Слыхал друже мой? А ты мне не верил. Вот в чём и проведение Исуса нашего, конечноть. Василий, наконец, смог засмеяться громко.

- А что смешного? Я смешна для тебя? - Ну что ты, свет мой ясный. Я токмо радуюсь за друга. Вишь, смог Данилыча воскресить. Юра встрепенулся: - не Данилыча, а Петра. - Да Петра-то само собой. А вот Данилыч-то, хошь и пьян был в чертенятину, а службу справил свою. Встал же Петро-то. - Да... Конечноть. Вот ты друг называешься. По твоему, это я чёрт-то? - Да нет же. Ты чертёнок ещ. А вот Данилыч вполне взрослый чертяка будет. - Да ладно, хватит тебе обижать его. Он мне два года жизни спас на его же харчах, думая, что за девкою его волочусь. Анисия удивилась. - Что же тут спасительного? - А то, что я не с той любился-то. - А с какой? - А с женой его. - О, господи! Я не осознаю не как, яки же так можно? - Так бывает, кабы красота невмоготу. И с тобой так может случиться. - Нет, не может. Мы с Васенькой ужо поживём в сладушку-то. Вася подтвердил. - Такмо, друг мой, такмо.

Так они доехали до Царицино. Отдали поклон Екатерине, да китель с генеральскими эполетами. Она подивилась красоте и статности Анисии, представленной Анной. Поначалу она отринула её, увидав превосходство во внешности и росте. Но, апосля Юриному сказу об её талантах и образованиях, смирилась. И Анна заняла достойнейшее место статс-дамы при её дворе. Но самой ей приходилось использовать каблуки на черевичках, иначе они смотрелись смешно.

Затем они прибыли во дворец Юрия. Настя его сконфузилась, и не вышла вовсе. По убеждениям Юрия она появилась в гостевой только на следующий день, и тоже на каблуках, и не малых. Казалось, она подросла сантиметров на шесть, что ей было приятно. Это отметили её родители, приглашённые в гости. Было весело, и по домашнему, кабы Юрий, по старинке не назвал Василия капитаном. Анисия аж расплакалась. Пришлось ему исправлять свою оплошность, и объяснять, что он так шуткует. Она успокоилась. Настя заметила. - Подумаешь, из-за чего сыр бор-то? Какая разница майор али капитан? Молодые ещё, дослужатся. Анисия парировала. - Для меня есть разница в том, что я княжна была, когда замуж за Василия шла. Для того и необходимо ему иметь чины. Меня бы тятя так не отдал, без чинов-то. - Ну ты ужо за им. Угомонись-то. - Ну да, уже. - Ныне, за его счёт, да по договору от Юры моего статс-дамой будешь. - Эко, велика честь. - Как эндо? - Ты вторая личность станешь, апосля государыни. Вот и вся честь. Анисия не смутилась. - Я бы и первой могла быть. Встала, с лёгкостью королевы, и прошла на проминад, сказав: - извинения прошу, мне на проминад пора выйти. Все расступились, подивившись её величеству.

Жили они счастливо, так как Екатерина находилась во власти нового увлечения своего. Хитрого и ловкого князя Потёмкина, под рукой коего находилось всё войско. Коего боялись, и подчинялись коему беспрекословно. Отношения между Василием и Екатериной стали чисто дружелюбными, а Юрия она вызывала в секретный дом, когда её фаворит отсутствовал по делам государственной важности. Звание генерала она вернула капитану Майорову, узнав от Юрия о том, что Анисия княгиня.

Веселые фальцеты

Самым занятным времяпрепровождением у генералов Василия Майорова и Юрия Параткина обнаружилось чуть позже. Когда от невыносимой игры своего сына Антона Васильевича на скрипке, Майоров убегал из дому к острову спасения своему, к Юрию, в его тихое убежище с бабьим царством. Там царили платочки, кусточки, вышивки, да рисуночки. И, покеда Настасья готовила им пироги на свой знаменитый рецепт с солёными огурчиками, да с запивкой лимонадом ясным, друзья беседовали, и вспоминали былые годы.

Однажды прибежал Василий такмо, да сходу отрапортовал другу: - помещица Ульянина прибыла со свитою своею на прошлой неделе к Екатерине в гости. Яки завсегда, в домике рейдов поселила, что на кораблик яловый походит. - Да помню я. И что с того? - А то, что Катя повелела, через жену мою, к ней немедля прибыть, но без жён. - А что ж ты молчишь-то? Яки языка и в помине не имелось у тебя-то. - Как молчу? Только что сказывал. - Да ну тя. Юрий вскочил, надел хворму поярче, да лент поболе с позументами. Василий побежал домой, и содеял тоже. Через тридцать минут были они нарядные в кулуарах дворца Екатерины.

Подходя, услыхали смех и разговор о них же. Катя причудливо изображала напыщенно входящих, в торжественных нарядах генералов. А Клавдия Ульянина умилялась, да хихикала. - Приедут, приедут, в твою угоду обязательно Клава. Примчатся по старой памяти-то. - Да не в мою угоду-то, а в твою. К тебе они, яки псы верные, от жен-то на четвереньках поспешают. Далее раздался бурный смех обеих. Майоров остановил рукой Параткина, коей и сорвал с него всю одежонку, вплоть до рубахи. И сам скинул всё, до нагого. Так они и ворвались парадку-то. Вася в единых белоснежных кальсонах, а Юра в распахнутой по грудь рубахе.

Обморока с женщинами не произошло, но конвульсии желаний сильнейших случились у обеих. Катя бросилась к Юре, а Клава, со словами, любимый мой родной, к Васе. И всё бы было хорошо, кабы Вася случайно не проронил: - ну дак, кто на четвереньках поспешает тут? Клава отринула его и отошла. - Никак обиженный на меня стал? - Не, ну что ты? Я шуток понимаю слегка-то. И любовь нашу помню страстную. И постепенно она пошла на встречу. А Катю было уж не остановить. Они и заняли основные апартаменты. А когда Клава дозрела и разгладилась, они с Васей тоже туда пошли, и набрели на ту пару. Оказалось, что спальня токмо едина там, в этом домике имелась. Тогда они возвернулись в паратку, где стоял неказистый диван, но на двоих. Там они и расположились со смаком, по старой любви-то. И вот, в самый ответственных момент вбегает в парадку одноглазый, шустрый идиот, и начинает стаскивать Майорова с Клавы. Клава кричит: - погодь, дай закончить. Ты нелюдь что ль? Тут Потёмкин понимает, что это не Екатерина, и задаёт вопрос: - а где Катя? На что Клава вопит задыхаясь в оборотах любви, так как Вася и не думал прекращать любовный ход событий: - пошёл к чёрту, гнусный шут. Это мои апартаменты. Вон пошёл изуит. - Я те покажу изуит. Но тут он увидел, что Клава начала испытывать высшую точку, и исчез. Завершив акт любви, они бросились упредить Катю и Юру о проверке. Но им было наплевать. Там картины разворачивались такмо, что Катя завопила: - брошу я эндого чёрта. На кой хрен он мне сдался, когда любовь у меня такая имеется. Дурень какой-то. Лишний раз до постели не добредёт. Дела, сказывает у него, государственной важности. А Майоров от откровения такого в крайнее удивление попал, и промолвил: - а ты Катя, не так важна в эндом государстве для него? Вот Юра такмо никогда не считал, да и я тоже. Он что, в каталажку захочивал прогреметь ныне-то? Мы эндо устроим на медни-то.

Екатерина сконфузилась. - Да ты что? Не смей уж. У него войско целое. Они его слуги все. Послушание полное ему отдано, и на флоте тож. - Ты Катя распустила его, злодея-то. Не боюсь я его. Эполеты тож имеются не по простому достались. Государственные перевороты умеем-то сыгрывать. Не топориком рублены-то. И Юра тож, заметь. Юрий наконец выпустил, добившись успеха, Катю из-под себя, и подтвердил. - Я за. Да вон он под окнами бегает. Пойду исполню, а то плохо спится чтой-то ныне. Катя бросилась за ним. - Да, за ради бога остановись ты, дурень. За ним армия, флот, не понимаешь что ль? - Я-то понимаю, что пригнулась ты перед эндим супостатом, а ведь ты царица. Ты должна держать значок. Я что ли для него тебе власть добывал, вон с Васей? Мы для тебя ж эндо деяли. А мне он к чёрту не сдался здесь, отродье поганое. Пускай поначалу глаз починит, дурень одноглазый. - Да нормальный у него глаз. Так, притирку делает. Типа постродал за отечество, яки же и другие в бою-то. - А, дык ён ещё и сволочь, проклятая богом. - Да, ён таковой. Я сама в боязни от его хожу. Вася прорёк: - о... какой карамболь приключился. Да, пора кончать с эндим бармалеем наконец, коли царицу нам запугивать стал. Стало быть, власть не у тебя, а у эндого чёрта одноглазого. Конец тебе, и выскочили на охоту. Но его у домика уже не было. Вася закрехтел: - я его вычислю негодяя. Смерть ему таперь. Юра встал рядом. - Я с тобой.

Екатерина долго уговаривала, не надеясь уже в своих силах в правлении. На столько Потёмкин заблокировал её, подчинив своей воле. Но Майоров и Параткин стали на своём и Клава с ними. Катя постепенно начала сдаваться, и наконец дала согласие на избавление от него. - Вот подпишет договор с Османской империей, по приезду и содеяте. Юрий неожиданно употреблявший иностранные слова, молвил: - гуд, тем более, что я и еду в энду поездку с ним-то толмачём и поверенным по делам иностранным. - А я в охране руководство беру, стало быть. Катя кивнула головой. - Токмо до того ни-ни. А то османсы нападут, что деять-то будем? Юрий с Василием залились смехом, а Клава посмотрела на неё с укором. Катя встала, и сказала: - все свободны. Юра развеселился ещё пуще. - Кать, а куды ж нас со стоячими-то ринуть-то? Все захохотали, и Катя тоже. Юра внёс предложение. - Давайте поедем на Серебчики, в мой домик тайный. Наберём закуски поболе, шампань Арлазорский купим. Весело же Катенька. - А поехали. Гулять, так гулять. Токмо оденьтесь по вежливей, а то зайцы от вас в лесу разбегутся. - Угу. - Так точно, королева моя!

Отгуляли они три дня. Вернувшись домой, оба обнаружили холостяцкие берлоги, заместо семейных гнёзд. И в наказание, прибывших родителей с другой роднёй на разбор поведения в людской массе. Но всё обошлось, так как вошли они при полном параде в парадную, и отропортовали, что задание, особо государственной важности от императрицы исполнено. Следующее токмо ж через две недели, по дороге в Османь. К туркам поедем на договоры. Родители отступили, и вызвали жён с детьми. Отладили отношения, и разъехались, поночевав еще пару ночей для без скуки. И жизнь продолжилась, яки и ранее.

Но вот, со следующим заданием была загвоздка, так как Катя пошла напопятку, и даже не пустила их в дорогу. Но они сговорились с самим Григорием Потёмкиным, так как османского языка толком никто не знал, кроме Юрия. А в свою свиту Юрий взял Василия. Григорий побаливал какой-то странной болезнью, от коей ему то плохо было, то резко улучшение шло. Он считал, лихорадит его. Трав попьёт, и всё кончится. На самом деле, его уж кто-то травить начал, из своих стало быть, потихому-то. А Катя ухаживала за ним, с советом у своего лекаря, который советовал больному токмо проминад, и ничего боле. В таком состоянии он и выехал на переговоры, но дотянул токмо до Николаева. Так и помер, приказав вынесть его в степь широкую, на воздуха глаток. Его тело вывезли с нарочным назад, а компанию завершил Юрий.

Отравителя нашли через пол года. Это был адьютант Григория, Дмитрий Послёнин. Он обстоятельно готовил переворот в государстве, судя по переписке с одним из генералов. Хур был славен в боях, и мечтал о воздвижении, а Дмитрий был его племянником. Он не думал, что Юрий ещё во дворце заметил, что он подсыпает в пищу Григория порошок. И поведал он об этом Екатерине, по приезду. Доказал, что они с Васей здесь ни при чём,

что и была чистая правда. - Там и деять-то было нече Кать. За всё уже Дмитрий взялся рьяно, и доконал его в пути-то. Мы токмо договоры спасали. А более ничего. Екатерина поверила, особливо после предоставленной ей переписки Дмитрия с Хуром.

После оного произошло повышение их в чинах,

и награждение прилюдного достоинства, в присутствии их жён, конечно. Чему жёны были оченно зарадованы, и даже облобызали мужей при всех.

Далее наступили дни отдыха, когда Василий, сидя в гостинной у Юрия, как я уже упоминала, вспоминали прошлые шалости. Первым вступал всегда Юрий.

- Так вот, друг мой, как вы помните, были времена, когда я слыл величайшим боксером в гвардии нашей. И напротив нашей казармы проживали девки, родом из одного селения. И вот однажы мы с сотоварищем пробрались к им. Резвились по полной. Он с одной стороны, а я с другой. Но вот какой карамболь вышел. Пришёл посреди ночи к нам офицер, и затребовал выдать нас, дабы мы исполнили свою службу ночную. Мы и вышли к ему. А ён оказался штабс-поручиком гусарского полка, который во власти Екатерины. Мы и пригнулись прел ним. А он, не долго думал, и захватил нашу опушку-то с девицами кудрявыми. Сел и сидит неделю другую. А мы в голод пустились из-за него. Думали думали, что делать и придумали.

Уснули все в казарме-то, а я переоделся в форму капитана, и отправился к девицам. А тот уж прилёг видно с одной-то. Доволен собою хаживает. А я ему смирно. Так ты, паршивец эдакий, свои обязанности выполняшь? Ну-ка бросок в город и назад в наказанье-то. Бегом марш. Ён оделся, и побёг быстрее молнии. А мы и улеглись со своими-то подружками, чем они были и радостны. А ён прибежал с марш-броска-то, и пошёл докладывать. А доложить-то некому. Я и попался на мякине. Выбросили меня из гренадёров, а Вася вслед попросился. Ну, а дале ты знать должон. - Не, не ведаю. - Ну, яки же? Катя нас затребовала, по просьбе моей матушки. - Ах, вона как? А я и не ведал. - Вишь, яки тебе с дружком верным свезло. Перечислила она мои заслуги в обучении, и твои стало быть тож. Вот мы и оказались степенными генерал-майорами. Такова стори наша, дружок.

Да, а я вот вспоминаю ещё одну, яки ты на аглицком своём любимом, называешь стори.

Жив я до селе, токмо потому, что ота мой родный, был командиром гусарского полка, и его полк стоял на границе с Польшею, где мы и проживали в ту холодную зиму. И вот однажды, когда я был юнец вовсе, подошла ко мне женщина возраста моей маман. И сказывала: - что мол, юный красавец, здесь ты делашь? - Стою. - Нет, с кем живёшь здесь и зачем? Я, конечно, не ответил, так как ждал юную деву, с коей можно было бы сыграться. Но она не отступала, и опять пришла ко мне на будущие дни. Я спросил её: - ты зачем меня насилишь? - Я влюблена в тебя. - Я юный, а ты стара для меня. - Да, но есть чему поучиться у меня. Ты красив, молод, а я зрелая и опытная. Пойдём. - Куда? - Ко мне. - Нет. Я подожду своего часу. - Какого? - С молодой. - А я, стало быть старая? - Да. Она ушла, а я побрёл до дому, но плохо себя почувствовал. Когда вернулась мама с базара, я выглядел, яки старичок. Она увидела меня, и упала, едва схватившись за портьеру. Она села ко мне на кровать, и заплакала. - Где ты был? - На улице гулял. - С кем? - С дамой старой, коя меня пыталась увесть к себе. Я не пошёл, и она меня заколдовала. Что-то на ухо прошептала про молодость и красоту. Мама выбежала на улицу, и помчалась через всю дорогу куда-то, велев слуге сидеть подле меня, и никого не пускать. Через час она пришла, и мне стало легче. А была она у волшебницы, коя заговорила меня от эндой хвори, и вернула её назад колдунье. - Вот так история. Стало быть, ты с детства заговорённый от старости. - Да, можно и так сказывать. - Я гляжу, ты не седеешь. - Да ты тоже. И с какого ляха нам седеть, ежели по 35 нам. Чой-то ты про седину-то вякнул? - А ещё одну стори вспомнил. - Ну сказывай Юрий.

- Было это на новый год на подворье Татьяны. Соседка моя. Ну бойкая была, караул! Парни не угонятся. А я, как пентюх за нею ползал. Не разворотливый был, хотя и здоровенный. Вот она молит стоит богов, кабя я с нею прошёлся, а Велес мимо ходит. Мол, не твоя эндо судьбина детка. А затем она стала прихрамывать. Я её на руках стал нашивать на прогулке-то. Вот однажды она и показала себя. Взяла, и положила в моё кафтанное окошечко записку про любовь. Я достал, а читать невмочь, боюсь. Вдруг чо попросит, а я ни в зуб ногою. Стою, яки дурень. Пенёк пеньком. А она уж воет от прохлады-то. А я ей, Танюш, ты чо? - А ты что не читываешь-то? Не любишь меня вовсе. - Я, да. - А вот и нет. - Не сможу я жениться на тебе. - А тебя никто и не просит. Я токмо пробывать хачивала с тобою. - Яки пробывать? - А так, поверху якобы. - А, давай, и стал целовать её в губы. - Вот дурень-то, и убежала от меня. Я заплакал, но она не возвернулась. Позже я увидал её с каким-то заезжим принцем под руку. Ходила, и песни с им пела. А я ревел от злобы-то. И понял я тогда-то, что своего не упускать надобно, даже с девками. Ведь никто боле не попросился. Так един и хаживал до Анюты-то. Аж подушку сгрыз всю по ночам-то. Вот так-то друг мой любезный. И ты не упускай никогда, хотя что мне тебя упреждать. Ты своего никогда не упустишь.

- Да яки сказывать. Бывало, друг мой Юрий, и таковое. - Да что ты? Не поверю. - Ну слушай.

Была у нас как-то в дому проездом дамочка одна. Великая она. Пела лучше всех на свете. И звали её Розой Золотой. Была она певицей отменной и княгиней при том. Увлечение её песнопением, что предоставил ей ота, слилось в единый ход событий, который привёл её на большую сцену. Стала она петь в опере на одной сцене с Кутасьо и Баньони. И до того великой стала, что присвоили ей в Швеции звание лучшей во всей Вселенной. А муж у неё другой вовсе. Не ладный какой-то, не весёлый и главное, какая-то в ём невезучесть видна была, кабы вскоре и помирать ему, хотя и не стар вовсе. Я и подкатил к ней с эндим. А мать моя, дурочка, встряла меж нами. С мужем, мол она, отстань. Я и осел, хошь влюбился в неё бесконечно. Прямо ныне ж взял в жёны. И она мне благоволила какой-то симпатией скрытной. Видел, что нравлюсь ей. Вот и проворонил зазнобушку свою на всю жизнь. Никого так не жалею, яки её, голубку. - Да. Коротка стори твоя, но поучительна. Надо было брать её сразу же, не глядя на матушку. - Яко же я плакал, когда она уехала Юра. На разрыв сердца шло. Лекаря вызвали. Ён матери и всыпал моей по полной програмке театральной. - Дура, разве можно любовь разбивать? Иш, лопатой своей чиркнула. Куды мне всё эндо девать таперь? Она и молвила, вали на меня, раз виновна. Вот ён и свалил. Я выздоравливать стал, поутих немного, и токмо плакал слегка от того, что в жизни такую любовь потерял, не начав её. - Ну ладно уж, упокойся. Сколько времени прошло. Забылось всё уж, а то я тож заплачу.

- А вот и напрасно ты так решил, дружище. - Как? Неуж встренулись где-то? - Вот именно. У Кати-то и встренулись. Она ж к ей подружкой-то приезживала, а Катя её нахваливала ежеминутно. Влюблена она была в неё. Во как. - Это не та, что шла, а из-под ног у неё искры золотые летели, да нимбы сияли над головой? - Именно. - Ну и что ж ты не увязался за ней? - А ты что не увязался? - Не, я тёмен для таких дам. У меня ж ота колдуном был чёрным. Да и Катя не дала бы. Я осознавал, что прильнёшь к ей, и не отпустит любовь энда никогда уж. А я раненый буду ходить. - Вот я и хожу раненый. Я-то двинулся за ней. Подумал украсть её у мужа, да за грань государства двинуться скорей. Пришёл к ней в театр, а она окружена мужчинами, един лучше другого. Сунул ей подарок в руку, а она спрашивает: - что это? Я и сказывал: - творог на судьбу нашу. Она посмотрела на меня недоуменно, и развернула шарф. Увидев браслет, произнесла: - старинная вещь. Я ответил: - да, бабушкина. К нашей свадьбе. Я влюблён в вас мадам с юности. И делаю вам предложение выйти за меня замуж. Она подумала немного, и молвила: - я бы и вышла за такого красавца и умника. Но, как мне жаль, что я опять замужем и не за вами. Я, яки стоял, так и упал под сцену куда-то. Видимо меня к люку повело. Она заголосила: - ради бога, помогите генералу. Он в люк сценный упал. Подбежали рабочие сцены. Говорят, вы подниметесь сами? А я в обмороке. Ничего не понимаю. Она вдруг прикрикнула строго. - Вы не понимаете, плохо ему стало. Не осознан он. Они полезли, и выволокли меня на сцену. Вдруг подбежал юноша, прекрасней некуда. Я стал приходить в осознание, и разглядел его. Стройный, высокий блондин. Красив, ей богу, яки сто богов. И крутится подле неё, и ручки целует, и песни любви поёт. Будто и нет никого, акромя её-то. Я спросил: - как мужа фамилия вашего, позвольте прознать? - Князь Голицын. - А куда тот-то делся недотёпистый? - Он умер. - А это кто, позвольте узнать, рядом с вами? - Мой антрепринёр и любовник. Я понял, место занято и с той, и с другой стороны. И глупая моя мать, что счастье у меня украла. Там бы я добился успеха, а ныне зря токмо ноги топтал. Ну хоть увидел её ещё разок на последок. - Чо ж такмо-то? Може встретитесь ещё. - Нет. Я следил за нею всё время. На концерты к ней заезживал. В круг дружеских людей вписался. Потом узнал, что она, похоронив мужа, вышла ещё раз замуж за грузинского князя, а затем и его похоронила или развелась с ним. Но потом её увидали в Швейцарии, в Женевском оперном театре. Она там прибывала с мужем своим, бывшим любовником, вот эндим красавцем, коего тоже называли князь Голицын. Верно, на её фамилию и титул перешёл. Важный стал, и детей завели двоих совместных. Дочку и сына. А я ужо не вписывался и вовсе в её репертуар. От такой любви, яки у него не удерёшь. Он не стесняясь ей ноги моет, да целует. Там негде ютиться-то мне. - А там-то может не достаёт? - Не думаю. Ён, яки конь вороной, токмо белоснежной масти. Ты просто не видывал его. Это такое чудо, коего обойти невозможно. Даже я ему не конкурент, одень я сто аксельбантов на себя. И ён токмо её принц. Потом я узнал, что он боярин. Попал к ней в услужение, да так и остался навсегда. Вот така у меня невзгода на всю жизнь, друг мой родной. И Юра заплакал.

- А ты-то что плачешь? - Тебя жаль, но и себя тож. - А себя-то что? - Знать, мы с тобою вдвоём за нею мотались, не сказывая дружке об эндом. - Да бог с тобой Юр. Ты чо, тоже, как и я, был влюблён в неё? - Ещё как, хотя самому себе не признавался в эндом. Сердце кровью обливалось. Понимаешь, эндо любовь такая, что до невыносимости доходит. С другими как-то поровну идти можно, а эндой токмо во всю прыть и впереди, иначе затопчут следующие. Я два раза к ней стучался. Тебе-то она хоть да, яки номинацию дала. А мне-то сходу атанде сунула. Не гляд ты мне и всё. Не в её вкусе я, понял ты? Не в её.

- Ужас какой! Прости Юра. Я знать счастливей тебя оказался, а плачусь сижу. Всё, домой ухожу, иначе разревёмся, яко дети малые из-за игруши, что не досталась ни мне ни тебе. Хотя эндо и было единственное настоящее. Остальное всё притворство какое-то, да враки. Юра плакал, глядя в окно, а Вася встал тихо, и вышел.

Красивейшая

Пришёл Василий к Юрию, как-то вечерком, посидеть за чашечкой чая. А в эти дни гостила у него кузина Варвара Степановна. Хороша была, яки мак в полном цвету. Вот и загляделся на неё до кроватки-то в её спаленке. А у Варвары Степановны был муж, седой и грозный генерал, коего она просто боялась. И вдруг, посреди ночи, в разгар любовных утех, постучался он в переднюю с голосом: - открывайте скоростно, я приехал. Варвара вскочила с постели, и побежала к нему. Юрий, конечно, прикрывал друга. Он выбежал к Статину, и вопросительно воскликнул: - ты откуда, дорогой? Сто лет тебя не видывал. Так уж рад, так рад! Ну проходи дружище в застолье-то сразу. Орделион принял тёплую встречу за гостеприимство, и с удовольствием направился к столу. Настасья тоже всколыхнулась, и начала быстро управлять прислугой, которая и организовала им фуршет. - Яки же ты , однако, вовремя прибыл дружище. У меня, как раз-то дружок мой полковой гостит. Да ты помнишь его верно, Василий. - А, на коего болтали, что он гренаду Кати мотал, вот гренадёром и прослыл? - Да не, враки всё эндо. Красив ён, вот зависть и ползла к ему с подворотни-то. А такмо он тих и домашен. - А чой-то ён у тебя, коли живёт-то рядом? - А дети мучивают. Вот у меня и отсыпается кой-то раз. - А у тебя знать не мучивают? - У меня девки в тихую игрывают. - А у его знать пацаны? - Да, един. Да вихрь какой! О... ты не ведашь его. А на скрипке зачнёт, так святых выноси. Ён у меня и прячется. - Ночью на скрипке? - Не, со дня зачинает, а мы вот в засидку попадаем до ночи. - Ну где ж ён? Зови его. - Да спит он поди, будить надобно. Ну иди Парась буживай его. - Да он в спаленке там с... Тут Юрий показал ей кулак, и она замолчала. - Сейчас разбужу. И ушла. Так они вчетвером, расположася в гостинной, обсуждали погоду, природные явления необычайной силы и красоты. И всё шло по накатанной, пока Оделион не вспомнил о Майорове. - Да где же ён, друг-то твой? Уж такмо повидаться хотца. Лет пять не видывались-то. - Ну спит. Что ж делать-то, друг мой, в другой раз. - Да ладно, пойду сам сосну хотя и не так много. Завтра, да уж ныне, вставать, да в часть пилить. Вот наказанье-то. Какой-то майор чем-то проштрафился. Разбора грядёт, вот такмо. - Ты ужо не ахти как лютуй-то. Майоры, они ж подневольные. - Да, такмо оно так, дак зачем душу-то выбивать из других? Забил он своего товарища, по причине любви к одной и той же дамочке вельможной. Кажись Ульяною зовут, али фамилия такая? - Ульянина? - А, вот-вот. - Ну, это Катина фаворитка. Хороша, конечноть, до ужаса! - Надо бы глянуть на неё. - Не, не надо. - Чо так? - А, яки Варю забудешь? - Да, кстати, Варвара Степанна, будьте так любезны, пройдите в спаленку на рандеву. А то бишь, скучала по мне-то? - Да дорогой, несметно. Я ж тебя учёрась ждала. - А я не мог, по причине мелкого раздору с соседкой. Представляешь друже, снова ставит ограду и грядки свои на мой луг, где я овец пасу. Якобы лужок эндот ей от тяти в наследство достался. А я к Стромынскому езживал, к нотару нашему, и доказывал, что эндо не так. И доказал. Ей предписали штрафу на семь рублёв, да чоб убралась с земельки нашей-то немедля. - А чтой-то она решила, что эндо её кусок-то? - Да так, давняя история. Потом сказывать буду, не при дамах. - А, понято. Вошёл Ордалеон в спальню, а там окно раскрыто, и прохладою веет. - Ты зачем окно-то открыла? И подошёл закрыть. И, вдруг увидел длинную простынь, болтавшуюся из него. Юра мгновенно исчез. Генерал обрушил свою ярость на Варю. Столько выпалил не лестного! А Юрий, тем временем за Василием побежал, и положил его в другую спальню, поодаль от этой. Оторавшись, Ордалеон уж и за сабельку хватился. И тут вошёл удивлённый Юрий. - Вы чего тут раскричались? - Любовником он её был, знать. Гляди, окно открыто. - Ну и что? Воздух знать нужен. - Может и нужен, токмо простынь к чему? - Да Паранька повесила, поди. - Зачем? - Парань, поди к нам-то. - Ща, киселя доварю. - А чо надо-то. - А то и надобно знать, ты зачем простынь связала? Вон за окошком висит. - А кот нассал, мерзавец. Стирывай, не стирывай, и не отмоешь. Вот повесила, чтоб хоть проветрить маломальски, а потом уж и за стирочку. Ордалеон с шумом выдохнул, и слегка осел. - Но всё же, я хотел бы взглянуть на спящего. Варя безнадёжно заплакала. А Юра, как ни в чём не бывало сказал: - ну что ж, поди же, токмо не побуди спящего. Уж любит у меня выспаться. - Уж не с твоею женою? - Да что ты? И коленкор, поди, не тот уж. К сорока уж, ослаб. Не до баб, поди. С дитём бы справиться. И вывел его в далюнюю спальню, где Василий слушал шаги. Быстро лёг, притворившись спящим. Ордалеон влетел в спальню, и открыл одеяло. Там он увидал спящего Майорова в форме по полной выкладке. - Чой-ты друг спишь в форме? - Генерал, вам что надобно? Яки надобно мне здеся, такмо и сплю. Встаньте по выкладке предо мною, и отчитывайтесь, что вас занесло-то к нам в дом в такой поздний час. - Я к жене приехал. - К моей? - Нет, к своей. А у вас что, жёны одинаковые? - А, я у Юры же. Вот чёрт, запамятовал. - И ботики у вас в грязи свежей. - Да. Я любитель хаживать подолгу. И что ж вы хачиваете от меня-то? Прогулки совместной, поди. - Нет. Я жену уличаю. - Мою? - Свою. - Ну, уличайте, токмо свечу задуйте. Она мне спать помехой будет. И улёгся снова. - И всё же, не годь в одеянии почевать. - Да, я ведаю, яки улёгся. И что с того? Яки хачиваю, таки и на бог ляживаю. Вы что ко мне придирчивый такой ныне? Я вам не подчинен. Ах, да. Так зачем вы к нам? - К жене. - Ну и ступайте к ней. Да, Юра, у тебя гораздо шумнее стало, аж и поспать негде. Вы свободны господа, хочь бы до утренней росы подремать-то вышло-то. Все вышли из спальни. Настя побежала к Аксинье. Нашептала ей что видела. - Ну так мой-то невиновен. Спит и спит там. - Ну да, яки ушедши к себе, такмо и спит. Она оделась, и пошла в дом Юрия с Настей. Представилась кто она, и упредила генерала в том, что ежели он не перестанет озорничать, она донесёт эндо случившиеся , будучи статс-дамой, до царицы. - Однако, яки вы могли такое подумать, будучи таким блестящим и, прямо сказывать, красивым человеком? - Да мало ль мадам красивых на свете? Вот вы например, тоже мне понравились, но я ж не лезу вам в постель. - Жаль, а я бы была не против такой партии. И дайте выспаться моему мужу наконец. - А вы ныне не спите зачем-то? - Да, не спится вовсе сей день. - А не покажете ль вы мне свою усадьбу? - Да как же, конечноть покажу, во всей полноте. И они ушли вместе. По дороге они мило беседовали на тему войны, а дойдя до дома, свернули в аллею, где стояли домики для заезжих гостей, к коему они и забрели, якобы случайно. - А муж-то как? - Не стоит об этом. Его теперь пушкой не разбудишь. Анисия, она же Анна, статс-дама двора её величества, не пожалела, что ночь преподнесла ей такой мон- плезир. Ордалеон стал счастливейшим из мужчин, так как Анна предложила погостить у них ещё недельки две, три, покуда жена его гостит у брата Юрия. Он откинув все дела, без умысла, а в удовольствие своё согласился, и быстро перевёз все веши. Так они прожили год, пока Майоров не опомнился.

Первой запротестовала Настя, молвив, что это странное обстоятельство. Две пары разлучены, и живут наоборот, поменявшись дружками. Юра не придавал этому значения, но произнёс, что маменька не довольна уж. Сестры нет и нет дома-то. Её муж тоже не имеет присутствия дома-то. Дети скучают, уж и подросли на год. Эндо что за карамболь? Ордалеон был в крайнем удивлении, так как считал, что Варвара, жена его давненько ужо в поместьи с детьми прживает, а он якобы на службе ныне. Василий не ведал, что Ордалеон живёт у них в гостевом крыле. Узнав таковое, оба предложили развод, но смирились по причине детей, и остались в тех же семьях. Апосля оного они разъехались болезненно, и обещали частые встречи. Жить стали холодно, но постепенно свыкались. Через год, два всё было забыто, но встречи, хотя и редкие бывали. Через три года, хлопотами Анны, Ордалеона повысили уже до звания генерал-майор. Чему он был безмерно благодарен ей. Она его приблизила ко двору, но Кате не показала. Она бы могла отнять. Так и щла её жизнь на двоих мужчин. Он стал возглавлять её личное охранение, называя её, никак иначе, чем Красивейшая, якобы дав ей новое имя.

При дворе её так и называли. А Майоров часто встречался с Ульяниной, так как Варвару не пускала мать. Она нашла уют в объятиях своего соседа по поместью, роскошного генерала Прыскина. Для коего Варя, пухленькая и очаровательная, тоже была Красивейшей.

Игристый ряд

Однажды, в студёную зимнюю пору, когда аунывен ветер за окном, и бьёт пурга по округам пустынных полей, и становится жгуче грустно от погодушки немилосердной, Майоров решил погулять, как следует.

Пригласил он Параткина на гульбище оное в ночное время, под соусом верной службы государыне. Приехали они вдвоём в яр к цыганам. И неуспели раздеться, яки прыгнула на его блондинка пышногрудая, да ещё с цветком между ими. Вот и потянули они вдвоём энду песню цыганскую разудалую. А Юрий побрёл с цыганкой, коя ему улыбалась и танцевала. И вот, что из эндого вышло.

Параткин был вышиблен каким-то цыганом из её постели, а Майоров продолжал гульбу в таборе до утренней зорьки. Апосля чего, двинулся с ней к попу на венчание. Но поп не принял их пьяных. Сказывал: - грешно вам в ендом видаке во церкву ко мне вползать, тем паче, с кольцами на руках. Вначале с жёнами да мужьями разбор подайте, а затем уж ко мне шастайте, упыри вонючие. Проклял бы я вас, да должность не позволяет. Повыше чином-то надо быть. Эх, офицерьё. И вовсе совесть-то потеряли, яки эндот Парашкин, али как его там, да Маторов, али Мастёров, али Матёров. Уж и не знаю, кто что молвит. Говору-то о них не оберёшься. Тьфу на их бесов-то. И вы туда же. Не совестно вам? Майоров вдруг вспомнил, что женатый ён. И высунул пятак за молчание. Поп не понял ничего, и не взял. Но потом спохватился, и сказывал: - давай пятак. Я службу о них исполню, дабы не заражали общество своими хворями. - Для эндого надобно самим не болеть. - Да, и эндо тоже. Молодец, прав ты здеся. И умён стал. Но пятак Василий не отдал, и ушёл огорчённый до дома его пассии на месяц, другой.

Вернувшись в своё поместье он обнаружил разгром и пропажу половины вещей. Прислуги не оказалось, кабы ён не звал. И токмо эхо повторяло его глас в пустую. Затем выполз на четвереньках полупьяный сторож, и обсказал то, что происходило в егоном отсутствии, яки выразился Кузьма.

- Чо тут было-то! Ай-яй, и не приведи господь наш вездесущий. Поп прибыл развенчивать вас с женою Анею. Сказывал, шо не могу, мол, обвенчивать мужа твоего с грудастою блондкою. Яки оса она стоит предо мною, и жужжит яму в предплечье-то. А я-то тут причём? Разе можу я супротив бога-то хаживать? Венчаны ж вы. Вот вначале развенчаю, а затем ужо и свадьба-то другая буде. Анечка-то в обморок-то и плюхнулася, а я и поймал её-то, уж яки нибудь-то. Попу-то она разряшила, токи ён прикрикнул на её. Мол, такмо здаваться-то не велено. Дети жа. Вот ба без деток ба, тады гуд, ладно стало быть. А с детятками ни-ни, нияки, нияки. - А зачем тады примчался сюды-то, окаянный? - А за пятак месть отдать надобно. И отбыл восвояси с палкою-то от меня. Вона, яки приключенице-то было!

- Молодец Кузьма. Теперь эндот пятак тебе принадлежит, заслужил, и не бросил меня. - Да, яки ж я брошу-то, коли с детства вашего за вами хаживаю, яки тень-то. Не. Мене и жизть-то не в жизть без вас-то барин-то. Усё жду, когда мол Васятка-то мой приидет? И иде его чёрт-то носит окаянного с тою блондкою сисястою-то? - Ну ладно, ладно, не плачь Кузенька, не плачь. Эдак я и сам-то зарыдаю. Чего деять-то будем ныне? - Жану ворощать конешоть. - А яки? - Яки, яки? Оченно просто. Я обскажу, як было усё на делишке самом-то. Шо мол, поп тот заядлай игрок, и в карты продул табе Васенька. И сам я слыхал, яки ён, мерзавец, за пятак мстить прихаживал. - Ловко Кузьма Петрович. - А шо, такмо ведь и было у вас-то тама? Пранда али як? - Да...конечно. Подумав, добавил, ть.

Вот и возвернули таким образом Анну. Она в поведении попа того не смирилась, и прошение о наказании Екатерине подала. Она рассмотрела прошение, и в негодовании на попа, сослала его в губернскую деревушку, о названии коей никто и не ведал. Так и сгинул ён с престола-то своего.

А Майоров был повышен в звании до генерал-полковника, так как успел он меж попойками сгонять ещё и в Польшу, и мировой договор с ими своею кровью подписал. Ту бумагу и подал он Кате, при приезде во двор к её царскому высочеству. Что характерно, она-то забыла о том сказе на ассаблеи,

что такой договор нужен. - Как же ты един езживал, дружок? Эндоть опасно жутко. - А что опасного? Ну, вошёл я сильно встревоженный, и сразу за дело. Так, мол, и так, от царицы я с поручением о мировой бумаге. Надоть и всё, мол мне. Они начали меня чаем угащивать, затем яиц и кур подали, а затем уж и вина. Вот я к вам приехал с доброй волею, и намерением дружбы, якобы соседи мы добрые должны быть. А яко же? Бусурман что ли оглаживать? Мы ж славяне честные, а ни какие нибудь дряни подлые. Заедино должны мы быти, конечноть. И песню заспевал им о здравии. И всё заметь Катенька, на их родном наречии. Вот и поддались они чарам-то моим. А вот и бумага. Просили ещё пожить у них, но я сказывал, то не потребуется мне ныне, а вот другой раз, может с государыней совместно, отгостим. И вас к себе просим на милую развлекательную фиерию. Обещались зимой приехать, в новогодние праздники. Так шо, Катя готовь поболее различных выдумок для них-то. Да в фейерверками и взрывами буйными огней-то салютов почаще, дорогая моя. - Ах, Вася! Я ж тебя не оценивала, а ты такой смелый да буйный, да деятель с политикою дружный. - А чо ж не-то, Катя? Мы ж с детства эндому комуфляжу обучены. Бояре мы, всёж таки. Образованы мы, да и чины родовые имеем. Нас надобно, Катя использовать. - Да, ты прав, дружок мой ясный. И не по единому токмо назначению, а по множеству. Я вот токмо не пойму, куда ты Юру дел по дороге-то? - А где ён? - Дома, на печке греется, покуда ты, дружок мой прекрасный, отчизну спасаешь. Вышли вы вместе, однако ж. - Да, вместе, но по разным делам. Он, конечноть не поехал за мою. - А почему же? - Сказывал, невмоготу ему Катеньку едину оставить. - Во как! И не приехал ко двору ни разу с того-то времени. - А, знать ты у нас шибко занята побывала на эндоть временной участок-то? - Ах да, я скучала, конечно, но дел было не впроворот. - Я так и думал. Мы знать душу тратим на вас женщин-то, а вы знать всё делами заняты да ревностию ужасающей. Понятственно... Юра там слёзы льёт по утрате к ему антересу-то, аж бы и сам бы под телегу уж лёг, а здесь дел просто много бы. Я понял, и глянул на хорошенького парня, стоящего с ней рядом. - Ну ладно тебе Вася. Токмо ему не сказывай, не то обидется он. Парень фыркнул, щёлкнул каблуками, и ушёл, от обиды всплакнув по дороге. - Ну что с им сделаешь? Привязался, никак не могу отвязаться. Клавдии сын. Ульянин Дмитрий. Толку-то чуть от его. Бродит и бродит за мною, яки тень. Может Юра прогонит всёж его? - Ну вызови. Поди, из ботиков ныне вылетит своих от радости-то, да босыми ногами-то и пришлёпает скоренько сюды-то. Катя рассмеялась звонко.

Юра прибыл, как смог оторваться от цыганки, коя сама побежала за им вослед. Содеяв вид, якобы он не прощает измену, коя ему известна, холодно отрекомендовал о прибытии. - Звали, ваше сиятельство? - Какое сиятельство? Ты рёхнулся что ли? Во первых высочество. - А во вторых, я видимо уж и не требуюсь здесь? Слегка ктой-то другой поднапёр? - Ну ладно те, Юр. Я ж занята была просто. - Мда? Хм. И отвернул голову. - Ну, Юр. Я ж сказываю, с поляками разбирались. Кабы не друг твой сиятельный, то война бы приключилась. Не до ангажементов мне было-то. - Ну да, особливо с красотою на букву У. - За ради бога прости, Юр. Это так просто, дружеское, по детски. - Ну да. Я тебе верой и правдою, а ты знать так, в присядочку, конечноть. - Ну Юр, ну ради бога. Это ведь так, флирт да и токмо. Ничего серьёзного. - А ты у лекаря-то апосля флирта бывала? - Да ён юнец ещё. Ни с кем ещё не был. Так, на обучение брала. - Кого? - Ну, на букву У. - Ты что, издёвкой решила заморить меня? - Юр, я всё исправлю. Ныне же. И громко приказала: - Дмитрия Ульянина, красавчика нашего, не впускать без моего ведома. - Ах, он ужо и без ведома заход имел смелый? - Ох я дура-то. - Убью его, стервеца. Тихом сапом в постель к нам перелез со своею матушкой, и меня изгнал прочь от любви моей верной! Ён кончен будет мною завтра же на дуэле. Решено.

Катя чуток запинаться стала. - Ужо не ведаю, яки и остановить-то его. Он же уконтропупит сына моей подруги. И дружбе конец, и прибыле моей с её магнатства тож. Ради бога, Вася содей какую либо пользу ныне. И Вася вступил. - Я тебя, родной ты мой, понял чётко, конечноть. Завтрева пришлю к тебе секундантов. Но, имей в виду, яки ты, командующий войском, да при генеральских погонах-то, убьёшь малолетнее дитя, да ещё и на сабельках-то? Что ж о тебе сказывать будут в миру-то? - Какое дитё, ежели хрен стоит? - А ты не думай об эндом. Ты, друг мой, отбрось ныне пыл мести, и подумай о том, яки чествовать будут тебя? - А ты что ль за Катю в эндом-то амплуа? - Нет, что ты. Я за истину, и за тебя, конечноть. Я за юную особу тоже, всёж таки сын Ульяниной. - Ах, вота что. Понятственно, сговор у вас имеется на лик-то неприглядный. Я-то думал, ты мне друг яростный, а ты...и ушёл.

- Ну вот, я тож крайним оказался от бед-то ваших междусобойных. - Ну да, постродал малость. Ну ничего, авось заживёт в нём до завтра-то, оно и позабудестя. Уймётся маненько-то, и назад вернётся он, миленький мой-то. Вдруг, кто-то из орденарцев её в энду тему встрял нагло. - Ну да, назад. Его, поди, из табора на аркане таперь не вытащишь. Всё песни там слушает, ходит якобы. Музыкантом он стал у нас, любителем, ажно дома не ночует слегка-то. Потрачивается там на даму едину, цыганской породы. И заржал. Остальные тоже.

Екатерине стало плохо с сердцем. Вызвали лекаря срочным порядком. Рядом стоящий отчаянно двинул крикуна по шапке ошеломляющей затрещиной. Майоров поспешил за Параткиным вслед. Он нашел его уже подле дома, и заорал на него чудовищным гласом. - Ты что, дурень? Плохо ей с сердцем. А случись что, где ты будешь в эндом мире? Лекаря вызвали. Ну ка быстро к ней. Юра был ошеломлён. По дороге Василий поведал ему всё, что там произошло. Был бы ты, он бы не крикнул, понимаешь? А Настя подумала, что война, и бросилась за мужем. Там развернулась целая баталия. Были скандалы, но не до такой степенной эксцентрики. Мужчины бились на кулаках стойко. Того, кто кричал забили на смерть. Юра ударил Васю. Тот был ошеломлён. Это за что? - А за то, что ты всем сказывал о моей находке в яру. - Вот дурень, и двинул его. - Эндо не за то, что ты так с Катею поступил. Вы с нею на равных. А за то, что ты, подонок, сам попавший в прорах, меня туда подставил, да ещ и подумал обо мне худо, да эндо худо прилюдно нацепил. На тебе ещ для ума. На эндом прощевай, куманёк похотливый. И глаза хорош замазывать мне. Вижу теперь, что ты делывал для меня, раз такмо обо мне подумал. И ушёл. Женщины визжали в восторге от него. Одна даже двинулась вслед за ним по пятам, но наткнулась на Анну. Вместе они уехали домой.

Дома разразился такой же скандал, только с поножовщиной, так как в своей спальне Вася обнаружил рубаху Ордалеона. И неизвестно, чем бы это кончилось, кабы не дитя. Сын выпалил: - ота, эндо я захоживал к маме-то, и рубаху оставил свою на постирку. - А флакон духов кто ей оставил? - Царицин подарок, и улыбнулся благостно. Василий остыл. Анна благодарно взглянула на сына. - А что молчала? Спрашивал ведь, кто входил? И чьё эндо? - Я не ведала, что Павел захоживал. А духи мои, чьи же ещё? - Я имел ввиду, кто презент такой дорогой состряпал тебе? - Ну Катя, конечно. - Ладноть, опрошу её, апосля болезни. Василий бросил нож, и без сил уж упал в постель. Но тут на скрипке начал играть сын. Вася вскочил. - Угомони его. Жена сказала: - хорошо, и ушла на переговоры с сыном. Скрипка затихла, и ён уснул крепко.

На утро его не нашли. Анна сказала: - ну, во дворец поехал. Пора и мне сбираться. Оделась по последнему стилю, набрала подарков, и вышла к карете. Майоров задумчиво шёл домой. - Ты куда? - Во дворец, за тобой. - Я не там был. - А где? - На могиле, у матушки с тятенькой. Цветов возложил несколько, да помянул в душе-то. - А Катя как, не ведаешь? - Яки ты сказывала? Как? - Да, на новый ритм переведены. Яки в запрете ныне. - Вот сложности-то с речью-то. Ну что, будем обучаться, коли Катя выжевет ныне. Полоснул эндот майор по ней сильнейше, сволочь. - Ты Васенька, на Юру зла не держи. Он добр к тебе и заботлив, а то, что случайно выпалил, ерунда всё. Пройдет это. Что пройдёт, синяк? - Ну да, и синяк тоже. Поди у Вали бодягу возьми. Прикладывай ежеминутно, постоянно. Я знаю, быстро проходит. - Откуда ты знаешь? - Я сестру ей мажу, когда к им приезд делаю. - Зачем? - От мужниных побоев спасается такмо. - Ты что, дура у меня? Ты почём мне не сказывала? Мужчины что ль нету дома? - Ну-ка сбирайся, поехали к им. Мне плюсовать синяки не страшноть. До ужаса хотца ему морду расклеить, ничто эндому подлому. - Да ну, не надо, Вась. - Я что сказывал. Мигом оделась в тёплое, али един ускачу. Она быстро собралась, и детей упредила.

По приезде увидали, что Матвей един сиживает за огромным столом, и жрёт немерено. Остальные, в ожидании стоят рядом, и молча смотрят, как он резвится сам с собой за мискою своею. И тут распахивается дверь, и выбегает жена его. - Господи, счастье-то какое. Во время-то вы яки! Я ж жду вас денно и ношно. Горе ведь у нас. Сын старший погиб под Львивом, во прошлый четверг привезли. - О, господи! Анна осела. - А ты что же за стол-то никого не саживаешь? Поминки, как я понимаю. - Чавось? - Яко я понимаю. - Да, но муж не велит. Токмо позже, апосля егоного насышения пищей. Тут Вася взревел. - С какого-то переполоху, в вашем же доме, хозяин оного, яки на паперти выстаивает? Отец заплакал. - Так и ладно, Вась, ладно. - Ну-ка, сбирайтесь все. - Усе? - Да, акромя хомы, конечноть. - А из хозяйства чо брать-то? - Жану. И вышел, а Матвей буянить начал. - Не сметь мне здеся других, пришлых слухивать! Я приказал, и сукнул кулаком по столу. Анна побежала за мужем. Он ворвался с саблей, и Матвей убежал, и в заперти сидел до отъезда. В дороге Василию стало худо. Он явно заболел, от потрясений. Но Кузьма очень хорошо лекарствовал. Многие к нему за помощью приходили. И видел он ясно многие картины, что не ведомы глазу обычному. И в дороге он выявил порчу от друга Васиного, и снял её, переключив на тех, кто зачал всё эндо лихое. Постепенно он стал подниматься, а по приезду в усадьбу, уж и вовсе прыгал-то, перенося малышей через лужи-то, так как началась неожиданно оттепель.

Расположили их в гостевых домах, на условиях единой семьи, и выдал он чеков поболе на питание и одежду. Осознав ответственность перед такой ограменной семьёй из шести душ, да своих семеро, Василий стал примерным семьянином.

И был он весел, и счастлив. В доме царило доброе начало и прибавление ожидалось к осени-то. И Анна, и её сестра родили детей, да троих разом единым. - Аннушка моя подарок мне выписала. Аж двоих выпалила разом, да сыновья ж оба! Вот это гаубица сработала! Эндо вам не яйцы часать на завалинке. Здеся крупная артиллерия на потребу захаживала.

А старшие дети подрастали, да юнцы в основе своей. С дедом уж и не так интересно было судачить-то про огород, да про пасеку, да молодьбу с коровами. Их ужо проявлял пыл ко любовным рецептам. Да с красотами таковыми, яко у них, вполне уместно-то. Пора бы уж и тренинги проводить с невестами-то. Вот и занялись разговоры на энду тему-то щекотливую. И, конечноть, руководителем в таком вопросе имел место быть его величество любовных дел мастеров генерал-полковник, фельдмаршал Майоров Василий Кузьмич.

О Юре он ужо не поминал, хотя встречи он организовывал иной раз по домашнему, и при дворе тож встречались по необходимости. Чаще всего на ассамблеях. У Юры с женой такмо и не сложилось.

Узнала она тогда, что любовь у её мужа с Катей страстная, да ещ цыганка примоталась с яру-то. Собрала вещи, взяла детей и ушла от его оченно тихо, боясь всплеска огня от его. Стал ён проживать един, и токмо с Катею был, а боле не с кем, так как уличила она его. Поправившись от сердечной недомоги, призвала она неожиданно табор с яра во дворец, якобы Юру повеселить, а в самом деле понаблюдать, кто ему на шею-то кинется. И нашла она злодейку ту. Обрадовалась она, увидев его, и начала танцевать пред ним ярко и заманчиво, а ён кабы без реакций на неё. Вот Аза фыркнула, обиделась, плюнула ему в лик, и ушла. - Не пойму, за что Панкратова забили? За правду что ль? - Какую правду, Катя? - Очевиден свет, и цыганка твоя видна полностью. Женился что ль на ней там? - Нет, и не моя она. - А что это цыгане стали расходиться, и смотрят на тебя волком? - А я откудова ведаю? На меня все в последнее время волком глядят Катя. И токмо ты приласкала. Даже Майоров кинул. - Да видались же вы не так давно. - Да, в сожалении. - Что так? - Да, не нужон я ему вовсе. - А, ну что ж, милости просим на мой уют. И Юра радостно переехал во дворец. Как в то время говорили, из-под юбок Кати не вылезая процветал, получая повышения, награды, и должности. Со временем пристроил дочерей на дворцовые диваны, и счастливо выдал замуж.

На плацу

- Ну слушай Ваня, коли у тебя интерес к эндому имеется, конечноть. - Конечно, дядя. Я весь внимание. - Вот Ванечка, никогда таковой ошибки в допуск не пускай. А было эндо, когда я ещ служил в гренадёрах. Был у нас полковой лекарь, который предписал командывающему полком нашим свежий воздух, и ежеминутное внимание жены. Вот тебе смешно, а он эндо в серьёз принял, и заставлял нас маршировать на плацу по три часа к ряду, покеда сам не упадёт. А жена его, рядом хаживала, как зачумлённая. Видно было, что издёвка эндо для неё. И я решил поддержать её маненечко, и тихонько молвил: - чудесная. Она обернулась, глянула в мой лик, и ужо не отходила ни на шаг. А эндот дурак, рядом-то шепчет: - и пошла, пошла гуськом-то за тобою. Такмо и станет теперича хаживать. Хорошо, что сладчайшей не назвал. А то б штрафрота была б обеспечена тебе пожизненно, ну а я б за тобою, яки дурень поплёлся б. И угораздило тебе подхвалить её. Да ладно была б краше некуда, а то навозная куча какая-то. Шопот его эхом разносился по всему полку, на юру-то. Ржание началось лошадиное. А она не поймёт, к чему это. Идёт и заглядывает ужо и вколготы мои белоснежные. Я ужо согнулся слегка-то, дабы не возбуждать мадам в дальнейшем, так как размеры видны были отчётливо. И глаголю: - сударыня, вы меня смущаете легонько. А она, какбы и не замечает конфуза моего. Такмо и шастает за мной по плацу, яко привидение за ёжиком в лесной чащобе. Я ужо со стоном обратился к её мужу. - За ради бога, уберите женщину с плаца. - Почему же? - А потому, что дома по ночам, ей видимо не достаётся ласк. Он ударил меня по лику ладонью, и она бросилась меня защищать с криком: - я уеду к маме, а ты будь проклят. - За что? - А за то, что я за те семь лет, что с тобою живу, ни единого разу не опросталась, хотя желание жгучее имею. Он стал её мутузить. Тут я вступился за неё. - А её-то что? Надо бы с себя начать. - Что? Да яко же ты смеешь? - За даму за честь приму. Яко ж вы надев такую форму, можете женщину не идеалить? Зачем женились тогда на ней? Она права. - В чём это? - А в том, что ты, паразит на её шеи. По полку пронёсся ропот. - Тебе штрафбат обеспечен. - Нет. Я в церковь пожалуюсь, катехизатору. - За что? - За то, что жену довёл до истощения в любовном и физическом уровне. Да и нас тож. - Как эндо вас? Вы и обязаны вышагивать на плацу по три часа в день. - Да. Но с перерывом на шесть часов. То есть по полтора часа, два раза в день. А то, что ты делаешь, в угоду себе и своему дрожайшему здравию, не в един контекст не пишется. Полк закричал единое Ура! Апосля чего всё стихло, и он спровадил, наконец, жену домой.

Потом он пришёл ко мне улыбаясь, боясь видимо жалобы, и стал опрашивать, как надобно с женою спать. Я рассказал легонько основу. Он благодарил, и удалился. На след день он пришёл, и обсказал, что ежели такмо, то она шибко оручая становится, и изгибается, яки оса подо мною, а я не можу средоточить в её выброс. - Так ты подожди финального её крика-то с силою, а затем делай для себя. - Попробую. Ушёл . Юра аж подпрыгнул. Он что, изувер? Садюга. Нормальная барышня оказалась-то, а ён мучает её просто. Идиота кусок, а не муж. - Дурень, просто дурень. Вот и дождётся, что жена к другому уедет от мамы-то. Господь милостивый, неужто не понять-то егоной тупой башкой, чого в постели предпринимать-то надоть. Ужас, яки долдон, ужас.

На след день я вышел за куривом для роты, хотя сам я не курил. Роби просили меня, так как продавщица ко мне благоволила, и давала вне очереди. - Что давала? - Да всё Ванюша давала. Токмо приди, за ради бога. Я и хаживал. Ну так, часок побуду у её, дык ещё быстрее даёт, и споро эдак открывается. А меня нет, дак стойте и ждите. - А дядю Юру принимала? - Нет. Она его не любила. Она меня любила, яки и все. А ён у меня прицепом завсегда хаживал, яки довесок какой. Я и на Катю первым влез, а ён уж прицепом отправился, по моим лекалам-то и в рай пролез.

Та вот иду я за табаком-то, а полковой наш стоит во зле, и поджидает меня с кулачищами-то. Хачивал ужо и кинуться, да продавщица закричала от ужаса, что меня казнят не за что. Он прекратил, и претензию на меня выпалил. - Какую, дядя? Ты ведь обучил его. - Да, но его эндо сынок, не устроило. Кричит она, стерва, шибко в эндот миг сладострастия. Я молвил, это хорошо же. Стало быть есть достижение-то серьёзное. А ён заржал, и повесил мне ярлык угодничества перед бабами. - Ежели хачиваешь, да. Но я даму никогда не оставляю голодной. А ён ответствовал, что за такой крик, он ей рот её же чулком заткнул. И что б не барахталась, к простынке ремешком привязал слегка-то.

Я, яко же и пообещал побрёл к катехизатору, и сказывал о нашей беседе. Он обалдело посмотрел на меня, и утвердил его правоту. - К чему такмо разнуздываться? Надо тихо, мирно всё делати. Я не стал с им спорить, сказав токмо, что он тоже садюга над бабами. И вдруг я услыхал. - А я их не имел. - Кого? - Баб-то. - Так что ж ты дела-то разгребаешь чуждые тебе самому? Ты ж не петришь в них ни шиша. - Ну дак поставили на пост, вот и дею. - Грех-то якиж на себя берёшь! Ужас. Ты подумай токмо об эндом. Т ы баб несчастными ставишь, а их пытателей в правые выводишь. А кабы с твоею матерью эдак поступили, али с сестрою? Что ж ты вытворяешь-то здесь? - Уйди, не разводи здесь не честь мне. - Эндо ты не честь, причём глухая. Ты даже не услыхал, что сказывали тебе. - Я про тебя молитву буду чтить, шо б ты опомнился дурень. Я вот прожил без эндого и нормалишно мене. - А ремешки-то от простыни кто будет отстёгивать? Може тятю её позвать, али с дружиною дежурною притить до их кровати-то? Она ж лежит там в кровушке-то болезная, а ты тут молитовки чтёшь праведные, особливо за меня дурака-то. А я ведь сказывать буду на суде праведном, что прихаживал я к тебе за правотою-то, да защитою. Но ты сказывал, что прав муж ейный, мучитель стало быть. Поп бросил все дела, и помчался до их дому, и обнаружил Энду Лиду несчастную в петле, висящую над той кроватью, с руками, связанными сзади. Он начал орать, созывая людей. Вынули её из петли, где она начала уже задыхаться, и поп заплакал. - Господи, ежели ей эндо так важно, таки дай ей, чо хочивает она бедная. Наконец, она стала дышать ровно, и попросила развязать ей руки, кои скручены её мужем сзади. И тут поп понял, что имел ввиду Василий. - Ежели в постеле груб, знать беда и в жизни случится. Такмо характер злодейский виден. Понял я теперь-то, что она по ночам-то крикивала. Истязал он её, а не любил. Собирайся-ка дочка, со мной поедешь. - Куда? - В суд дело отдам за истязание и живопырство твоего мужа над тобою. Она испуганно заморгала. - Эндо я сама. - С завязанными руками? Эко ж ён тебя запугал-то, не на что смотреть, извёл. Прав ён, прав, конечно. - Кто? - Да майоров эндот, из младшего офицерского состава. И она заплакала. - Защитник твой оказался. - Я бы всё отдала, что б его ещё хошь разок повидать- то. - Свидитесь на суде.

На суд её принесли на носилках, так как перед тем, яки повесить муж её изувечил, завязав ей рот. - Ласки табе, любови искренней и тёплой захочивалось? Ну на табе усё и на блюде остреньком. Пытал ён её четыре часа к ряду, но оставляя покеда в живых. Поодаль в своей колыбели спал младенец шести месяцев, коего она ещ грудью кормила. А двое малышей в отдельной комнатке. Суд задержали на несколько дней, поскольку Лиду спасали в судейской лекарни от потери крови. Два лекаря боролись за её жизнь.

Суд приговорил Аношкина Василия Фёдоровича, полковника гренадёрских войск за истязание над женой и ротными офицерами к повешению под барабанную дробь. А перед казнью, быть избитым батогами с острыми оконечниками, до полусмерти. В таком виде и повесили.

Лидию Прокоповну около года лечили там же, принося на общение детей. Они плакали, когда их уносили, но уход за ними был отменный. Она это видела. Через год она стала потихоньку передвигаться, а через пять лет обрела домашний уют с соседским управляющим двором. - Уж оченно на моего знакомого одного похож, и такмо же добр ко мне и учтив. Я почти что счастлива и весела от детей и от мужа. Ура!

Пикник

Дядя, дядя, ну порассказвай мне что- либо. Что ж порасказывать-то тебе, дружок? - Любовное, конечноть, лирическое. Я сам в теме уж той нахожусь, почитай, яки два года, а то и три ужо. - А, эндо факт весомый. Но я не ведаю, в пользу ль тебе, Ванюша? - Да, да, в пользу. Пользительно оченно, и даж благодарен тебе я за то. - Ну что ж, выслушивай тогда маненько-то, да на усы свои коротенькие крути. Затем, постепенно к камину сбиралась вся семья, и Василий, слегка взволнованный, мостил свои воспоминания, и выдавал оные на огласку родных и челяди. Время от времени послыхивались шёпот в удивлении. - Вона, яки было. Таки, таки. Ужас-то какой! Али восторженный афес. - Яко же славно содеял-то! Чудесно, чудесно! И, когда Василий зачинал повесть-то, каждый занимал ужо своё место, и не дай бог, кто его займёт.

Так вот, были мы с юрием проездом в одной губернии, где сливались две реки. Угра и Ослева. Там мы и расположились, кажись неподалёку от Смоленска. И наши жены тож были с нами. Анисия, она же Анна, готовила обед на всех, а его Настасья кидала камешки в реку для баловства. И вдруг она заметила чью-то голову, по которой попала малюсеньким камешком. Она закричала: - простите за ради бога же, люди добрые. Не видывала я вас чой-то ныне-то. Но оно не обернулось, и даж не ответило ой. Настя повернулась ко мне, и взглянула на меня с вопросом. Я, конечноть осознал, в чём здесь дело-то. Взял багор, и осторожно зацепил тело-то багром, да на себя потащил. И что вы думаете? На крючке-то женщина оказалась, а может девушка. Да молоденькая вовсе, лет осьмнадцати от роду-то. Я ей и шепнул в ушко-то: - хороша поимка-то. Она и глазки открыла, и на меня взглянула так, что мурахи под рубахою-то и поползли у меня. Как будто любовь случилась сразу.

Анна всё это увидала, и сказывает: - отпусти её. Пускай идёт, куда шла. А я не мог отпустить, так как понял, якобы идти ей некуда. И, когда она малость в себя пришла от потрясшей её судьбины страшенной, то стала говорить со мною. А Анна чрезвычайно нервничала, и заставила меня поленья собирать для костровища огромного для ночного уюта. Так и просидела она одна у коста-то, а я подле жены.

Ну вот и утро настало. Сунулся я из нашей палати, а её и нету. Ну, стали, яко и ранее жить да отдыхать. И вдруг, она прибежала в страшном шоке, с просьбою помочь ей в защите от врагов лютых. Первым встал Юрий. - Надоели мне все. И отдых не в отдых, коль рядом утопленницы будут, коих надобно баграми тащить к берегу. А то и труп приплывёт, поди. Сбирайся Вась. Я встал, надел мундир, взял оружие, и увидал польско-литовское войско. Тогда я угомонил Юру, и забрав женщин, оченно быстро ретировался в глубь России матушки, со страшной скоростью. Вот, представьте себе, мчу, яки угорелый, а она на меня бежит, и плачет. - Я едина оставалась здесь. Остальных уж в живых нетути. Забери меня, за ради бога. Я притормозил резко, схватил её на лету, и помчал дальше. А Анна не захотела, и так же на лету и съехала с обоза. Я себе не поверил, яки может судьба повернуть на обмен жёнами, и помчал дале. А Юра забрал её, молвив ей чётко: - не дури, и не порть наш план побега от вражеских войск, иначе они с нами жестчайше расправятся, потому, яки мы в форме русского офицера одеты. А вас, яки птенцов перемесят сабелькою-то. И детишек такмо ж, заметь. И она этому не придала значения, и вновь спрыгнула, показав язык. И пошла к ним, яки к родным. Они поравнялись с нею, пошептались о чём-то, и они уехали. И токмо тогда я осознал, что для неё эндо было-то безопасно, так как её родичи ближние самые - поляки. И у неё свой план был. Ну об этом потом. А Юре она крикнула: - обо мне ни-ни, чтобы не случилось, а то мои планы сорвёшь. - Угу.

Так и разъехались по разным сторонам. А я вышел из обоза, и за ней побёг. Юрий мне крикнул: - стоп. У неё там свои дела, яки у польки. И тогда я вспомнил, кто она, и пошёл снова в обоз. Но, когда вернулся, у меня сердце чуть не остановилось. На месте той девушки, сидела какая-то старуха. Я ей молвил: - а где ж девица младая? - Я её мать. - А она-то где? - Как где? Вон там, спит. Я развернул одеяло, а эндо не она, однако. И тогда я осознал, что мой обоз ускакал далёко, а эндоть след, что на нас наезживал. Ну, присоединился я к им, и чай стал распивать травный, да и уснул невзначай под тряску телеги-то. Ну вот и всё, поди. - Яки всё? Дядь Вась, ты шуткуешь что ль? А далее-то что было? - А, далее? А кабы интересно тебе? Так ли? - Все хором: - да, да, интересно. Дале, дале. - Ну ладноть. Слыхивайте.

Прибыли мы на одну и ту ж линейку безопасного движения, а там в углу поляны, кто-то движется, и упрямо таращит глазья свои на меня. Я не сдержал свой интерес, и ломанулся туда. А там, моя Анна стоит тихо, и подтаскивает солдат наших. Я и встал во главе их. Она пробралась ихними тропами, без опаски, к нашим, и привела их сюда на защиту. Вот мы и собрали войско-то по прилежным к границам приториям. (принадлежность) И всё бы было хорошо, кабы не вьюрковые войска их, что выскочили на нас из-за засады. И снова она выручила, молвя о том, что мы из Польши прибыли на новое место жительство. Они и проехали далее.

Но, обоз наш полон был чужачек, из близ лежащих деревень да сёл. И едина из них промолвила громко: - гвардеец тут у нас. Лихой наездник. Произнесла нарочито на польском языке. Все обернулись на неё, и какого было удивление моё, когда я увидал свою багровую находку! Она стояла, выпялив на меня глаза, и бормотала чтой-то себе под нос. Потом схватила меня за штанину, и поволокла к им. Я, конечноть, не успел оправиться от такого ударища морального характера, но сказывал ей: - заткнёшся, замуж возьму. А нет, зарежу. И вытащил свой нож. Един подошедший достал ружьё. - Где ён? - Кто? - Гвардеец. - Дак эндо тама было. Я ж говаривала вам к сведению. - Вот дура-то смешная. - Что дура? И же искать надо. - Ах, да. Я уж забыл про то. Ладно найдём. И ушёл. А сам стал поглядывать за нею с любопытством, но ничего не обнаружил. Взял, да и уснул вскоре. А та, яки егоза, поспешила в мой обоз, якобы венчаться. Я промолвил: - по приезде, пойдём в церквушку венчаться. А она мне: - а я ныне ж хачиваю. - Ладно, вот токмо угомоню конвоира-то. - А ён дремает крепко. - Да? А за спиной-то у тебя кто? Она обернулась, и ён разрезал ей лик пополам. Она вскричала диким криком. - Эндо брат мой, дурак. Я и заговорил на польском-то чётко, а ён и нож выронил. - Да почему ж ты одетый такмо? - А потому, что их мы поймали, да переоделись в путь в безопасности. - Ой, прости, что ж содеять-то мне? - Да лечить её, конечноть. - Я ж не лекарь. - Ну кликни, на зов приидет. Он кликнул, и двое пришли. Стали смотреть рану, а у неё уж глаз вытек, и пол носа обвалилось. Увидал он, что натворил, и сбежал, так как эндо оказалась дочка начмейстера их. Вот ему и угроза пошла к штрафным-то санкциям и наказанию.

А мы поехали далее. Её я боле не видывал, но прослышал, что обоз тот кто-то перехватил, и забрали её в плен, яки душевную больную и уродливую, для развлечений в их полку. И потом только утвердились, что она своя-то, да не простая. А лекарей наших заставили ихний люд в военных формах вылечивать. Ну а потом, они сбежали к нашим.

Вот я и думаю, перед тем, яки подлость содеять, надобно али нет подумать-то, а яки ж эндо на тебя-то польётся-то? Кузьма всполошился. - А ты что, на ней жениться намерился? - Что ты, дорогой тестюшка? Не понял, что для обману сказывал. Я ж женат вже. - А, я и запамятовал в сказе-то твоём. - Ну, яки ж ты запамятовал, кады Анна-то, то-то Анисия твоя. Её ж здесь так назвали-то при дворе. Якобы наиболе цевильно-то. - А, таперя понял я. Внуки тут же встряли. - Ну деда, и тако же понятственно. Что ты мелочи-то нияки не доберёшь-то? - Ну стар стал, забываю. Что ж таперь, не говаривать что ль? О господи, дремати выду. Дурак я стал какой-то. Василий остановил его фразой. - Ну какой ты дурак? Ты герой. - Я? От удивления у него брови встали колышком. - Ты, а кто ж ещ? Ведь ты же нам подмогу-то сбирал с Анею. Этмо-т хоть помнишь? - А, да сбирал. - Ну вот и награда к тебе прилипла по новой. И нацепил ему на грудь свой орден за успехи в партизанском движении. Все бросились его поздравлять, и токмо Анна стояла поодаль, и плакала. Василий заметил, и преподнес ей другой орден. - А тебе, сокровище моё ясное, другая награда, за спасение русских войск от нашествия на них польско-литовских интервантов. (интервентов) И надел на её шею бант с подвязкой, да с надписями таковыми. Обе медали именные. - Да к эндому денежная масса полагается. Тебе Кузьма сто рублёв золотом, а тебе Аннушка восемсот рублёв золотом. И выдал их им. Нежданно эндо было для всех. С четверть часа все молчали, радостно разглядывая героев. Кузьма первым нарушил молчание. - И давненько у тебя они лежат-то? - Ныне Катя выдала за старые заслуги тем, кто в её списках не значился, а содеял многое. И даже более, чем политиканы. - Это ты с утра молчал? - Да. Ожидал, что вся семья в соборе окажется, а то не честно было бы. - Ну таперя ночь-то уж. Кады праздник-то праздновать? - А завтрева, яки в раз, на крещение. Сын закричал: - вот здорово! И стол будет пышный, да и на санях поидем кататься. Да, пап? - Да, сынок, конечноть. Да и к дяде Юре заедем. Чо нет-то? - Да, здорово! Вместе пошалим! - Угу, а теперь спатки. на завтрева многие дела надобно переделать. Отдых нужен телу-то. - Ага тятя, конечноть. Мы спатки, мы баюшки. - Вот и молодцы. - А мы победили их? - Да я и дядя Юра повели наши войска в битву. Раз, два, и нетути ихних-то. Возникло общее ликование.

Но вдруг старший молвил: - вы ж своих тоже сдали. Анна упёрлась в него странным взглядом, а Кузьма стал объяснять. - Понимашь, сынок мой дорогой, я не хочу тебя забидеть, но ты должён уяснить себе раз и навсегда. Родина, она та, иде ты рос и рождённый был. Судьба нас занесла кадый-то в Русь. Давненько эндо было. И вот мы здеся и рождаемся. И вот энду земельку-то мы и должны защищать. Вот эндо и есьмь Родина наша, а не то, шо ты подумал. По нациям люди не делятся, а делятся по произрожданию в территориях. Понял? - Да, но всёжки, они поляки тож. - А ты-то русич, поди. Папка-то твой русский от роду-то. А в их-то войсках не поймёшь чо. И литовцы, и тевтоны, и турки прибрежные, и поляки, помесью с гайдуками, да хохлами чубастыми. Усё, шо хошь наидешь. Вот и думай, кто друг, а кто вражина злейший. Анна захлопала в ладоши, и все поддержали. - Я понял дед, понял. Но, думаю, что не было б её, войны-то, лучшее б было многим. И жизть-то надёжнее была б. - Эт, конечноть. Но, кабы напали б на тебя, ты чо б делал? - Я б сражался. - Ну вот, и мы сражалися за жизть свою, своих близких, да за Русь великую, на которую многие притенды имеют из-за богатства нашего в земельке-то нашей чистой да просторной. И завсегда так будет. Токмо и зри, откудова полезуть вражьи роги-то.

И вдруг Василий строго приказал: - держать редут! Стройсь, и на выход к себе шагом арш! И все подчинились. Остались в гостинной Анна и Василий. Обнялись, и продолжили говор меж собою.

- Ты был со мной честен тогда? - Да. - А ты? - И я. - Вот и ладно. А я-то грешным делом подумал, что с польским офицером сбежала от меня, а на замену мне утопленницу подкинули. - Нет, просто не хачивала никому сказывать, чтобы тихо было, а то не сбудется. - А ты ж переживал за меня. - Конечноть. Искать тебя бросился. Хорошо, Юрий подсказал, что планы у тебя свойски там имелись, а то б я к ним и попёр тебя выручать-то. - О господь ты мой, какая ж я дура. Надо было б сказывать тебе на ушко-то. - Ну да, сказывай, душа моя зазнобная завсегда уж. - Угу. Спать хочу, сил уж нету. - Ну, пойдём дорогая. Отдых в нашей армии преждее всего ныне.

Великие Луки

- Тять, а ты кода сказывать-то дале бушь? - О чём сказявать-то, сынок? - О табе и дяде Юре, таком высоком и славном. - А я, стало быть не высок и не славен якобы? - Нет, что-ты? - Який же я? - Ты правдивый, наикрасивейший, да в стати более таких не предвидится. - А славу куда дел? - С другом делиться надобно. - А что, на Руси славы маловато становится вовсе? - Нет, просо надобно раздел меж вами содеять. Ты таков, а ён таков. Ну вот, про раздел я тебе и сказывать буду.

Была одна хорошенькая особа на Юрином пути. Она и быстрая на ногу-то, и ловкая, и раскрашена природой-то. И всё бы здорово было, кабы не её кузин, коего Юрий терпеть не мог. И вот однажды, в ненастный день, когда ливень заливал все дороги подряд, он и приехал внезапно к своей кузине.

Юрий продолжал делать вид, что зашёл по соседству на чашечку чая, а кузин расположился на его ложе. Юра, чуток всплакнул от того, что его лишили удовольствия интимного характера. А кузен начал петь развесёлую песню и, казалось, не сбирался до дому. Так прошёл вечер, и Юра ушёл ни с чем. В след день повторилось всё тоже. А краса его ненаглядная, неотрываясь глядела на него, и кабы чтой-то выпрашивала. А Юра молчал и морщился от вида этого наглеца, коий осознавал, что он сотворяет. Но он молвил: - а что ж ты хочивал Юра? Ходить сюда, и резвиться с сестрою моей не содеяв акта супружества? Ты женись на ней, а уж затем и потчуй и её и себя сладким-то. Вот так-то дружок.

Юра не встал, а вылетел оттуда, поняв зачем он приехал. А пассия его уныло села у камина, и плакала. - Рано ты брат о свадьбе заговорил. Сорвал мне любовную лиру. Дурень ты, да и мать твоя тож. Идьоты вы глумливые, вот кто вы. Брат оделся, и вышел. Но, как токмо ён отъехал, вернулся Юра с букетом цветов, и с предложением о супружестве. Счастью не было предела. Новая чета так и стояла в обнимке.

Но в этот миг влетела мать кузена с распросами о Юре. Ён поведал о себе. Тогда она повернулась к племяннице, и проговорила о свадебке. - Да, тётя. Юрийне предложил эндо, и я согласная стала. Ныне и венец беру. - А ты сказывала о себе-то? Юра внутренне перекрестился. - А что ей о себе сказывать? Девочка она ещ маненькая, любимая мною. - Э, нет. Пущай сознаётся, дабы претензиозностей к мене более не бывало никогда и ни с кем.

И она начала сказывать. Токмо Юра глаза закрыл, дабы не ощущать себя идьётом-то во всём эндом скопище предательского рода.

- Вот была я однажды маленькой, и жила с маменькой и тятей. И был у нас огород сильнейший. М ты. тётя, в него хаживала за овощами, да и фруктами тоже. И однажды ты пришла не едина, а с эндим трусом и скотиной, сынком твоим мне противным и вонючим. Вот ён и вскарабкался на меня, малую-то, да снасильничал. И стал он так хаживать ко мне ужо и без тебя. Тётя заплакала. - Ну ладно, боле не сказывай ничёго. - Как не сказывай? Всё так всё. А я-то, малая и не думала, что не буду несчастной. Он ведь вроде о супружестве молвит. Якобы в жену меня берёт, хотя ён мне и противен. Ну, думаю, бог с им. А то ж едина с дитятей останусь. И пускала его до того, яки Юра не появился.

А ён-то по другому обхаживать стал. Вот и любовь проявилась меж нами. Любезен ён, целомудренен, и чист. За него и пойду. Юра вздрогнул. - Ты с ним была этими двумя ночами? - Да. Ён избил меня, и брал силою. Вот доказательства, и показала синяки на ногах и руках. - Что ж ты молча переносила? Я бы ответил ему. - Не успел бы. У него нож в кармане. И ныне тож. Тётка всполошилась. - Яко нож-то? Зачем тебе нож-то, ирод рода человечьего? - Сказывать не буду. - Ах, вона яки? Тебе конец от оты-то. Вот ён задаст тебе тятя-то твой родный. - Не задаст. Ён мне его и наточил для рыбалки. - Так тож для рыбалки, а не для жизни дневной. Ён во гневе станет быть. - А ты не молвишь яму ничёго. - Ан, буду сказывать. - Ан, нет. Калина вступила в беседу. - Прекратите. Вы в гости пришли, а не на улице брешетесь. И они прекратили. Уйдите все из моего дома, акромя Васеньки. Все встали, но и ён тож. И отправились по домам. - Васенька, ты куда? - Видать, тебе его ласки тож необходимы. К тому ж дидятка общее есьмь, яки я осознал. К чему я тут? Да ещё един, видно, появится в скорости-то, апосля ночей таких жарких-то, да с синячищами меж ног-то. Она заплакала, упав на кровать. И что бы вы думали? Эндот племянник остался вместе с нею на всю жизнь.

- Тять, а к чаму ты дяденьку Юрочку Васенькой прозвал? - Да? Всерьёз? - Да. А...вот стало быть почему. Я бы такмо поступил-то, яки и ён. Даже с сожалением великим о ней, но так бы и содеял на медни-то. А ты Ваня как? - Я так бы. - А ты, сынок? - Я нет. При таковой любови необходимо соблюсти правило. - Каковое ж правило-то? - А вот каковое правило-то. Первое - женись сразу, а не шастай к ней за подачками-то. Второе - не подпускай иных, коль хочешь вместе любиться. Третье - путь, намеренный нам не будет осуществлён, ежели ты на монету отступишь. Яки решение принял, такмо и ступай по нему. Не болтай ногами-то туда-сюда. А бросать девицу впопыхах мы все горазды. А вот руку ей подать, да защиту кинуть никого. Вася молчал. Он считал, что Юра содеял праведный поступок. Ей не надобно было ночей проводить с братом. Он так и высказал эндо сыну. А сын ответствовал. - Да так-то оно так. Да токмо не осознали вы, что она смелее вас оказывалась там-то, в истории эндой. - Почем? - А такмо, что не боялась она в защите Юры участие своё принять, а ён вот ею апосля эндого побрезговал, да в оскарбленьях утоп. А коль убил бы братец-то еёный дядю Юру-то? Тихонько ножечком чикнул. Яко ж тогда бы ты заговорил бы, а? - Я чтой-то не задумался об эндом, сынок. Може ты и прав, хотя и молод ныне ешо. Но умён не по детски ты-то у меня. Я горд тобою-то. - Вот так-то тятенька. Так шо, сыми с рассказа-то эндого имя-то своё, и не позорься ужо. - Да невмоготу мне снять-то. - А...я осознал, ота. - А тебе-то что? Хорошо, что ведь родился от другой матери. - А души ранее распределены-то. Мы б всё одно зародилися. Хошь у тебя, хошь у маменьки, но были бы. И от Калины бы нас родил.

Тут вступил Кузьмич, и поддержал Васю. - А я думаю, прав был Юра-то. Мы ведь о ём говорим-то, глядя на дверь, за коей якобы спит Анна. Все: - да, конечноть. - Ну дык вот, что я сказывати буду вам, дорогие вы мои. Конечноть, жизть такая, шо и не разберёшь, иде правый. Но, я сказывать не буду об эндом, а просо нарисую картинку об эндом. Вот Юра взял Калину. Чо дале? А дале, она яму родит ешо единого малыша покрою еёного братца бешаного. И будуть у яго двое дитяток - враги. Да ко всему с прикладом их тятеньки, да тётки злющей, ненавидящей его. Вот и думайте, яка жизть красива, да вольна ожидала бы Юру. Здеся тётка трищит неуёмно, да к внукам бегает бесконца. Тама сынок её с ножиком за дверями-то усё прячется, кабы незаметно-то. Ты бы что Ванечка выбрал-то, и ты Серёженька? Дети молчали, обдумывая сказанное дедушкой. Вася с облегчением молвил: - ну, хоть ктой-то в защитничество встал. А Сергей отрезал резко: - переехать бы можно было, и покончить с той семьёй навсегда. А Кузьма спросил: - а деток еёных куды дел бы? - А иде они были-то? Рядом с ней небыло дитя. Вторы в недоказательств. Так что не накручивай деда соломы на петлю энду. И ушёл спать. Вася аж съёжился внутренне, почувствовав разницу с сыном в порядочности и чистоте.Был героем, и вдруг упал в его глазах-то.

Ваня спросил: - а далее что было? Василий решил, что не сможет далее объяснять, и завершил рассказ. Все разошлись по своим кроватям. И токмо на след день Василий смог завершить свой сказ, так как все собрались вечерком, апосля застолья вечернего, и Ваня не отступал.

Ладноть, но не казни меня потом, друг мой любезный. - Лано, не буду. Слово даю. И Василий продолжил. Так вот, яки же дело обернулось. Были мы в походе едином. там был офицер, но младше меня званием. И зачал пытать меня на эндо имя. Я не понял ничего. - При чём здесь Калина? - А при том, что повешенной её нашли, с месяц назад-то, с дитём в пузе-то. - И что? - А то, что дитё оттудова и вывалилось к нам-то. Схватили мы дитя на руки, и её-то сняли. Да успев, откочали. А она-то думала, что умерла в беспамятстве-то, и твоё имя произнесла. Сказывала, мол, ота ты девочки вновь рождённой-то. Все ахнули. Анна закричала: - где она? Я поеду за ней. - Нет, не надобно. Вот что поведал мне офицер оный. Слушайте далее, да не перебейте боле.

Возникло тишайшее молчание. Стало слышно, яки пролетела муха. И Вася продолжил. Не ведаю, яки мне штруд (тряску) унять. Чаю принеси мне, Анечка. Она принесла ему чаю с мёдом и лимоном. Ён выпил, и стал сказывать. Так вот майор и глаголит мне: - увёз её какой-то хлыщ, по имени Мотик. Матвей верно. Она его так назвала. Ещё молвила любимый, и где ты был? Потом отрекомендовала его, яки мужа, почему-то постылого. Я и не понял, надоть тебе она, али нет. Но все ж решил сказывать, дабы быть честным в эндой истории. Далее делай, яки совесть подсказывает тебе полковник. Я встал, надел сюртук с подпушкою, и отправился по адресу, указанному майором. Но там я никого не нашёл, и токмо ветер бередил занавес в открытом окне.

И вдруг крик Василий остановил меня, и я пошёл на него. Увидел в каморке мою Калину, кормящую грудью девочку. Она плакала от счастья, что я приехал. А я не мог понять, и снова ушёл. Думал, что она расстроена мною. Ваня взбунтовался. - Яко ж такмо? Слова не высказал, и исчез? А дочка-то, дочка? - Да не моя она, увидал я. Я тёмный, а она вовсе белобрысая, да и на личико другая вовсе, нежели я-то. Анна всплеснула. - Ты что же, из-за эндого уехал, и дитё предал? У них же вид меняется позже, даже оки в цвете. Серёжа тож блондин родился, затем уж потемнел под тебя-то, да и похожим не был вначале-то. Даже ота мой апротестовал тебя в ём. Претензию имел ко мне-то по его рождению. Кузьма опустил голову. - Было грешным делом-то.

Василий, яки споткнулся об эндо. - Я не подумал тады. Не ведал ещ ничего. Анна вскочила. Сбираемся, и едем туда. - Эндо далёко, Аня. За 300 вёрст. - Тогда завтра.

На утро, апосля завтраку, все собрались в поездку. - Нет, вы не едите. А токмо мы с мамою. - Нет, молвил Кузьма. - Я поеду такмо. Да и усе они. Хошь сестру проведать надобно. Василий долго супротив их стоял, но сдался под их натиском невероятным. Далее была утомительная дорога, но для детей оченно познавательна. Они увидели просторы русской земли, простиравшиеся казалось в бесконечность. И вот наконец, прибыли они в Великие луки, в тот самый дом. На встечу выбежал мажордом , и с радостью встретил их, видя богатство. Вышла и Калина улыбаясь. Но, завидя Василия, убежала с крыльца в дом. Она плакала долго, и навзрыд. И все эндо слыхали. Но успокоившись, вышла к гостям. Мажордом объявил: - Василий Кузьмич Майоров генерал-полковник её величества с семьёю. - Да вижу я, можешь не стараться. Ты что заехал-то? Снова шутки со мною игрывать? Ежели думаешь, тебе всё могущественно, то не такмо эндо. - Я токмо поговорить, и обсудить то, что меня всю жизть тревожит. - А... я-то не вижу такого. - А вот оно и есьмь. Знакомься. Эндо жена моя, Анна. И дети, и тесть, и племянники. - По что честь-то така? - А по то, что сказывал я им историю нашу, и много белых пятен в ней осталось, яки рана, что никак не заживёт. - Ну прохоть, коль не шутишь. Все вошли в дом.

Он казался светлым и уютным, хотя горела токмо едина свеча, что стояла на столе. Вся толпа уселась подле камина, и начался разговор.

- Я не пойму, к чему ты здесь? - Могу я спрашивать, почем ты повешена была, яки я прознал? - А, эндо давнишняя история. Я тяжёлой была, а муж простить привёл, да при мне с ею любился. Да не един раз. Я тихо ушла, да исполнила. Всё. За эндим приехал-то? - А ныне ж где негодяй? - Я не ведаю. Он пропал без всякой вести о нём десяток годов в прошлое. - А ты яки, едина? - Нет. Я замуж вышла за милейшего чиновника, хорошего хозяина. Правда, на десяток годов старше меня будет. Зато спокойно прожила энти годы, и дочь подрастила. - А первый-то где? - Кто первый? - Ну сын кабы. - Чей? Путаешь ты меня что ли с кем? - Так эндо первой, дочка-то? - Ну да. Из спальни вышел мужчина со словами: - ты скоро, дорогая моя? Все были ошеломлены. Раздался общий ах. Мужчина эндот, то бишь муж Калины, был копией Василия. И не отличишь поначалу-то.

Затем вышла дочка, услыхав чей-то говор, и начала трястись сильно. Потом попросила чаю с мёдом, и начала успокаиваться. Василий спросил: - что с тобою? - Я сама не ведаю того. Токмо, ежели человека в форме вижу, меня колотит маненько. Видно в детстве ктой-то напужал. Потому и муж у меня гражданский стал. Яки приидет в форме сватать, таки меня тресёт меленько-то, пока чаю не изопью с мёдом-то. - Это тятя твой, дочка. И Мария стала падать. Отчим подлетел, и подхватил её. Стали омахивать. Мажордом вызвал лекаря, а отчим сказал: - со знакомством, и повёл Васю на разговор. - Не тревож ты её за ради бога. Натерпелась она голубушка и от тебя, и от отчима бывшего, царствие ему небесное, где бы он ни был. А вот дети твои, конечто правильно решили приехать, так как сестру знать необходимо. Не ведая родства, яки жить-то. Вот я переехал сюда, из-за лады моей, а по своей семье скучаю. Но да ладно. Пойдём оздравную выпьем, да отужинать с нами вместе-то. - Благодарствуйте. И, едва поместившись за стол, семьи начали спокойную, почти светскую беседу. А Василий, да и все вокруг увидали, что сходство меж Василием и егоной дочкой идеалистическое. Яки и должно быть меж дщерью и отом (отцом).

Оставил он ей в наследство 300 тысяч рублей золотом, и внучку обнял свою наконец-то. Уехал огорчённый очень, что в глазах всех подонком оказался, а в себе самом каким-то мелким и неказистым. Может и можно всё понять, но за столько годов дочь не вспомнил навестить. Позор.

Во время пути Анна плакала сильнейше, так как поняла, что период эндот с ею совпал. И, ежели б не она, то он бы с Калиной счастлив был бы возможно. - Ты что плачешь-то всё время? - Я не плачу, а сожалею, что помехой встала меж вами. К ней заспешил небось? - Нет, эндо ранее было на год. Она постепенно стала успокаиваться, и заснула наконец-то.

Некое время у камина было пусто. Василий сидел по вечерам един, и токмо послушивал, яко трещит огонь в ём, и бушует. Внутри его находились взрывы такмо же сильны. Ён увидал вдруг лик Юры с укоризной, и словами: - нече болтать про меня хвори. - Да, правда. Виноват, дак сам и ответствовать должон. Но вот един сиживаю тут. Даже Анна не подойдёт со своими заботами. А я, яки пёс паршивый, забытый всеми сижу, и гляжу на пламя эндо. Ну что же я, вовсе гаден такмо всем содеялся? Все ж семью образовал, да спас её же. Что же я, злодей какой? И вдруг, услыхал глас за спиной: - нет тять, ты добр и умён, токмо не допёр однажды, то не в честь надобно было, а в любовь жизть-то складывать. Видел я, яко ты на неё всматриваешься-то. Аж мураши пошли по телу-то. Вот эндо любовь, подумал я. На всю жизть. - Да что б ты понимал. Моя любовь до обморока в Женеве живёт. Там и поёт в опере, хошь и княгиня высотная. Рюрик в её роду имеется, да Сколов, первоязычников настоятель. Да с польской стороны князья великие по отцу-то. Вот так-то дорогой. - Что из-за высотности? - Вот дурень! Я табе про любовь. Не забуду её никогда. Аминь.

А сказывать будешь? - Про чо? - Про неё-то. - Неа. Больно шибко. Мать подвела. Она-то была бы моей. Я эндо знал. Ну, не будем об эндом. - Хорошо, раз тебе тяжко-то. А ты сказывай что либо весёлое, оно и попроще, и повеселее буде. - Гуд, окей. Позади что-то грохнуло. Василий повернул голову. Анна тихо сползла по стенке, и упала. Он скочил, и стал омахивать её. - Что ты, Аня? Не волнуйся такмо, голубок мой. Ныне-то одна ты у меня. Она открыла глаза, и вновь закрыла. Василий отнёс её в постель. Яки сталось, все слыхали разговор Васи с сыном, тихо стоя за его креслом, что стояло у камина. Кузьма пустил слезу: - то надоть, усё время без особой любви-то прожила. Жена его успокоила. - Ты шо, с дуба скинулся? Усе так движутся совместно-то. Мало ль шо в голову в любови-то приидет. Ныне един, завтрева другой. - Ты шо, изменщица мне-то? - Во дурень. Я с тобою ж завсегда. А ты шо? - Я шо? Знать тожа с тобою-то. Ни раз ни-ни. - А, я ужо и недумаю об эндом-то. - А напрасно-то. Ну-кась, шуруй-ка вопочивальню поманеньку. И Зоя послушно пошла за им. А Ваня произрёк: - вот эндо и видно, шо любова сильнейшая. На деда равняться-то надобно. Уж любит, таки любит бабушку-то нашу. Герой!

На пути

Жизнь пошла своим чередом, и у камина стали сбираться все домочадцы, и просить Василия рассказов его чудных, с приключениями-то любовными. - Ота, токмо не оченно слезливый давай нам учений в эндом, иначе мы к тебе затихнем, говаривал Сергей. - Угу, и зачинал поманеньку.

- Были мы в одном грошёвом ночлеге. И были там две сестры близняшки, кои пристали к нам с Юрием не мало. Но мы брыкались, яки силов-то имелось. А они весёлые были, и на энти крюки мы и попались с им. Вот и начали флирты крутить они с нами-то. А сами не хотят близости-то. Я-то энто осознал, а вот Юрий понимал позже, и зачал крутить по полной. Вот я и поведал ему ихний замысел дремучий. - От меня ведь Юра ни едина барышня не уходит, а энта штука фальшивая сбёгла в самый ответственный момент. Вот и думай сам, за что они хотят зацепить-то. Вот в чём и вопрос. О любви здесь речи нет, друг мой любезный. Ваня всполошился. - Неуж воровки? - Да. Токмо они не вещи хачивали брать у нас-то, а души. Мол, влюбись в меня сильно-то, а я полразню тебя шибко-то. Ты замучаеся, а я-то здоровая и красивейшая уеду. Да в городе об вас доложу. Что, мол, был такой Майоров, поручик-то, да Подпраников Юра. Два остолопа, кои и поддались нашим чарам внеземным, якобы. Ваня глаза округлил. - Деда, ты чо либо понял? Подпраников якой-то. Он ж Параткин. - Неа. Не осознал. Поясни нам, умишком-то малым. - А чёго объяснять-то? Ён, просто такмо назвал себя, дабы фамилию не таскать. А мне всё едино, потому я свою глаголил. Ну, правда, звание изменил слегка, дабы за деньгой не гнались страшно-то шибко. А то единажды сказывал, а затем арестовали меня, по причине соблазну дщери генеральской, коя в мои штаны нагловато влезла беспроса, напрямик на спящего-то. Я с испуга чуть с койки не вывалился. К тому ж рожею она не вышла-то. Нос вострый, яки игла, и длиннён так, шо до подбородка клюёт. Все дружно засмеялись, а маленький на пол упал, за живот держался в смехе-то.

Вот и наказан был я штрафбатом за эндоть, а Юра выучил урок мой, но не сдал меня. А сказывал ён другому генералу, что выше эндого, что Зоя и к ему приставала ночью-то. Так шо и меня в штрафбат веди. Тот был ошеломлён. - Ты в серьёз эндо мне сказываешь, али шуткуешь? - Да яки ж тут шутки, ежели она пол роты нашей окучила? Я уж у неё-то четвёртый был. - Клянись. Юря молвил: - библию несите. Принесли библию. Ён встал на колени, три раза перектился, да звонко преподнёс: - клянусь я всем своим, что есьмь у меня, и собою тоже. Аминь. Тот проверил, нету ли подвоха, но не увидел. И обалдел. Знать не винен друг твой. Не, не винен. Вы б на неё глянули, и всё б поняли. - Хорошо, и поехал туда.

А там крупная стычка произошла в тот день-то. И не понял никто, зачем эндо. Вроде не было и духа того, а стычка имеется не к стати. И вот, по приезде эндого начальника штабного, все разбрелись к себе, а Юра остался ждать его у камина в тамошнем трактире. Ён подъехал, и напал на какую-то девку, что в штаны к ему полезла. Юра вышел в парадную взглянуть, что за заваруха там. И молвил: - такмо эндо она и есьмь, та самая. Штабной поймал её за руку, и повёл к оте (к отцу). А тот не долго думая обвенчал их со словами: - ну слава богу, хоть кого-то нашла достойного. А то всю мелочь какую-то водила.Штабной снял плащ, и наш генерал увидел, что эндо проверяющий из штаба, и выше его по званию. Вытянулся по стойке смирно, и очеканил: - обознался, звиняйте. Происшествий за эндот период не состоялось. Тихо, спокойно. - Что значит тихо? Четвёртый гвардеец уходит в штрафбат. Яки вы энло объяснять станете, милостивый осударь? - Я не ведаю. Дрались верно. - Вот с ей что ль? - Почём с ею? - А потом, что хватывает оная девка всех входящих в двор эндот за пипки, скользя рукою прямо в мои штаники. - Знать здеся все в ваших штаниках хаживают? Однако. Надеюся, на мне-то мои? - Пишите рапорт об увольнении, и благодарите, что только эндо. Что на суд вас не отдал, фальшифку эдакую, с вашей позорищей. И кинул девку к ему. - Ты пошто её-то обидел. - А пото, что пока ты здесь румяна наводишь, она вот, сташилище эндо носастое, чуток бы, и насилие ко мне применила, с интимными связями. Так что да, штаны у нас едины оказались-то со штрафными-то. Может она и к тебе так же прыгает, несмотря на отовский плизир? - Ты что, я-то тут при чём? - А при дщери своей неугомонной. - Да угомонная она, токмо слегка головкой не вышла, яки и её маман. - Так что ж ты её здесь держишь, а не дома-то? - Так я мечтал ознакомить её с кем-то, да выдать замуж поди. - Да яко ж ты эндо свершишь, ежели ёная особа уж под всеми побывала, и все в осознании эндого?

- Яки ж все-то? Токмо един вроде был-то. - Но, но, не дивись фальшиво. Уж донесение пришло мне письменное, и клятва на библии дадена. - Ты чо, спала что ль с ими? - Ну так, не много. - Чо? Ты дура что ль? - Я маяла можно, коль ты привёл сюда. Последующий крашен был оченно ота. Я сама к яму и бросилася, яки на паперть. Можа. хошь на последок, перед отправкою куда-либо, соблаговолит меня попотчевать. А то жизть не в жизть кажется. Верно, я полюбила яго. А вот еэдот, что в передней сиживает, блонд-то, тожа ничёго. Красавчик телом-то, но ликом тот лучшее был. Жуть, яки хорош. Верни яго тятенька, и прикаж на мене женится. - Вот дура-то. Да кто ж такмо женится-т на тебе? Эндо любовь нужна. - А ен не понял ничёго. Я на его спящего влезла, а ён думал жана яго. Яки крикнул: - Катя, я сплю ужо. Утром, усё утром, и уснул снова-то. - А ты шо деяла, дура-то? - А я рядом спала до утра-то. - А утром шо? - А утром ен прогнал меня, испугавшись моего присутсвия-то. - Вот так да, а чо ж ты сказывала мне, шо ён был с тобою, за то и накан мною был? - Як же наказан? Я его люблю. Возверниего мне-то. - Возвернуть придётся таперь-то. А вот замуж ты за него ужо не выйдешь. - К чему такмо в строгости меня держишь? Штабной расхохотался. - А потому, что он женат детка. Венчаный ён с эндой Катею. - А, ну тады с эндим, и показала на штабного. - Я тож женатый.

Кое как успокоившись от смеха, выписал штрафы в пользу обиженных, и уволил с должности генерала. Уехал ён, однако, в приподнятом настроении, и сам прибыл ко мне с оповещением о возврате к своим делам офицера. И лицезреть меня захочивал, яки я на лик-то глянусь. Увидел, и обомлел. - Да, красив! Оченно! Здесь я еёную душку осознал, но не оты её. Вытащил ён и остальных, кои оказались тож красавцами отменными, и бравыми офицерами. И дружно поехали мы по пунктам назначения, далее продолжать свою стезю жизти оной.

Все развеселились, а Ваня заплакал. - Ты чего плачешь-то? Кузьма погладил его по голове. - А чо? Ежели не такмо хороша, таки не нужна никому? Василий глаголил: - вот, что я скажу тебе, дорогой. Нету здесь речи о красоте внешней, хошь она и имеет место наземное. - А о чём тады? - А о том, племянник мой ретивый, что на всё в жизни имеется свой срок, и ловить его не надоть. - Да яко ж не надоть, ежели едина она сидит стоко время, и никто за нею не хаживает? Именно надоть. Вася задумался. - Я не осознал оного. А ты вот подсказал, озорник мой любименький. Ну всёж, стараться милее надобно быть. Чо ж таковой страшной-то хаживать? - Нос что ль ей отрезать? - Да нет. Но, хошь бы припудрилась, али краску какую наложила. А то вель бледная, яки смертушка, да страшная ещ. Жуть какая. И ума-то нету. Кому ж она надобна? - А не ведашь ли ты дядя, яко ж ёная особа таперя проживат и где? - Ты поедешь что ль? - Нет, просо в интересах, яки там она? - Вот дурень. Ей уж лет пятьдесят с гаком будет ажно. Она ведь старше меня многим была.

Анна вздрогнула. - О, господи. Понятственно, почём бросалась-то на офицерьё-то. А уж красавцы, и того румянее для неё были-то. Я вот, яки впервые увидала тебя, такмо и забыть не смогла. Всё думала, якож скоро ты приидешь за мною, коль во сне я тебя вижу мужем-то. - И зачем я нужён-то тебе был? Жила б покойненько без меня, да и токмо. - Нет, я б ничёго поменять не стала. Счастливая я. А вот сестра моя не оченно.

- А что такмо? Юра кабы ей не понраву? Давай сведём их. Она и на Катю слегка походит, даж лучшее. Красивше многим она-то. Сосватаем, да и всё. - А давай. На след день пошли к Юре. А ён, яко ожидал такового, и устало взглянул на них, без радости. - Ну Юра, вот невесту тебе состяпали. - Какову? - Сестру Аннушки моей. - Не, не можу. - Чо такмо? Красива ведь. - Да, я заметил, да токмо не ловко мне с ней любиться. - Что? - Да был я с нею уж. - И чо? - Даже ноги не хачивает раскрыть предо мною-то. Сказывает, что такмо ей уютно. Что за ерунда, не осознаю никак. Я и шесвовал к ней с любовью-то, да видать напраслина моя любовь-то для неё. Анна всполошилась. - Нет Юоа. Она полюбила тебя. Юра ободрился. - Истину ль глаголишь? - Да. Василий вскочил. - Быстрее к ней. Осознал я в чём дело-то.

Прибежали вместе. Юра стал допытывать. - Сказывай на чистую струну, иначе я такмо и не пойму, яки надобно с тобою, и почём. И Мария стала сказывать. - Было эндо в первую брачную ночь. Вася затянул: - я такмо и думал. - Да, истину подумал ты. Исполнив дело своё, муж взял утюг горячий, что мать моя в парадной оставила на остуду... А далее криком завыла дочка, и зарыдала Анна. Дети разбежались со слезами на глазах. Юра спросил: - а что ж ты не противилась ему? - Я ужо спала, устав от долгого застолья. А ён подкрался тихохонько. А кады я завыла от боли-то страшенной, поздно уж было. - Подонок. Поеду, ему оки выдеру, и хрен со свёклой натру на обед-то. Сволочь поганая. Ничего, там лекарь есть чудотворный. Он содеет всё, да исцелит тебя, голубка моя. Ты прости, что я недогада такой. Просто и не подумаешь о том, что таково в возможности имеется меж людями-то. Тем паче в семье.

Повели они Машу лечиться. И токмо через год она пришла к норме, от ран-то непроходящих. А Матвея суд приговорил к убиению, с теми же пытками вначале.

Вот и вся история, кабы не Юра. Ждал он её, а затем и повенчались. И каково было изумление Юрия, что брачная ночь прошла успешно. - Браво дорогая, люблю тебя! И зажили счастливо-то. Такмо В доме Юрия сыновей, аж двое появилось. Общая семья ещё прибавилась. И стали с того момента Василий и Юрий родными. Так-то судьба распорядилась. Не дала друзьям волками-то жить дружке. А в основу дала уют на двоих сильнейший, в единых узах семьи. И заместо разора, укрепление повелось, да кристины совместные детишек-то. И зятья дружке, и кумовья.

Грусть

Не было стати, да было время. Вот и произошло нечто непредвиденное. Было это на седьмую годовщину свадьбы Юрия с Марией.

Праздник удался на славу, хотя ж Кузьмич не хачивал её. А вот матушка ейная благоволила, да сама и подталкивала. - Счастье найдёшь тама. - И сама ведаю, но боле люб мне Васенька, хошь бы и сердцеед. - Дак ён сестры твоей. - А приезживал-то за мною, а вы отговаривали. Знать Анисию более цените, яко ж меня без любови спровадили к людоеду эндому. - Ой, да что же ты говоришь таковое? - А то и говорю, то и ведаю, по что сама и спотыкиваюсь. Вот ужо пять годков, яки на тын хаживаю к бабе моей любимейшей. А ёна не прощат вам меня. - Не? - Не. Так и сказывает, мол, матери приветиков не передай от меня, а оте сказывай, чо трус ён подлейший, коли за дитя не вступился, а на поводу у ящура поплёлся. Мать заплакала, и ушла.

Но, со временем она его ценить стала, да симпатию увидала к ему, кабы не боли-то непроходимые кабы. Но вот и свадебка, по исцелению-то, и детишек трое уж совместных-то. Вот и празднецтво по седьмице в эндом-то, в свадебке. И, казалось бы, не жизть, а малина. Ан нет. Судьба подносит новый поворот, и ребром ставит всю жизть-то верную.

Съехали они на санях с горки, опосля застолья-то.

а детей не дождутся. И не ясно где они, за горкой, али убёгли ужо. Встали они, и пошли к горе с обратной стороны. Вышли туда-то, а глядь, лошадь их увозит, мол покататься. Маня захохотала, а Юрий схватил свою лошаль, да едва жену туда запихал. Упёрдась оченно. Хочу. мол, кататься, и всё тут. Пока выехали, пока догнали... А они ужо деток перебросили на другу телегу-то. Все дрались, и съехали, а Ваню злодеи связать успели, и увезли. Вот так праздник и обернулся горем горьким всем. Вася, узнав об эндом, чуть Юрия не убил-то. Схватил за шкирки-то, и затряс скудненько покеда, с вопросом-то. - Ты чо ж, скот эдакий, Ваню не вытащил-то? - На другой телеге увезли. Тогда, указав на Машу, со взором на неё удивлённым, промолвил: - а ты-то где хаживала, коли роби едины. без тебя оставалися? - Я на санях с Юрой ездивала, да не осознала, что эндо злодеятели, а думала шуткует кто в праздник-то наш, и деток качивает намедни-то. - Ну и дура. Вот эндо матка! Вот чудо-то в перьях-то ослиных. Из рук дитёв вытащили, и увели, а ей хоть бы хрен по деревне-то. Она зарыдала. Юра вскочил на Васю. и остановился вдруг, так как увидал за ним стоящих детей. что глядели на него и на мать с укоризной. Ён застыл, и заплакал тож.

- Что ж деять-то будем, Юра? - Искать. - Сбирайся, по полной выкладке офицерского состава. Война идёт с террором-то видать. Юра ушёл. Через пять минут он стоял уж сызнова в дверях. и просил не беспокоить Маню. К ей лекарь прибыл, кой и сообщил в режим досмотра о происшедшем. Досмотрщики стали с учащением досматривать лес, и места, куда двинулись сани с Ванюшей. Василий оставив Кузьму тестя, а так же сторожа Кузьму на охранении дома, и всех домочадцев под его крышу, бросился к той злосчастной горе. И залегли они с Юрою в засаду, таки стояла оная, в разок посередь меж домом и лесом тем.

И вот началась ежедневная, неусыпная служба всех, кто живал тогда рядом-то. Да и царским указом предписание-то вышло, натить и казнить виновников эндого происходимого. И поймали всем миром-то. А Ванечка побит ими был немерено, да всё по глазкам хлестали-то, а ён жмурился. И спросил наконец: - а за шо вы меня? Я ж ничого не деял худого вам. - А за то, шо твой ота не присылает нам награды за тебя. - Кака ж награда, ежели вы меня мучить вздумали. - Дык прислал бы, мильона три, не мучили б. - Да, ён бы прислал, обязательно прислал, дак токо его ж казнили чтой-то в бывшем-то. А нонишный, и не ведаю яки даст али не ведает ён чо ли об эндом деле. а мать-то тако, дурковатая малость, яко дитя в юбе.

У единого даж штанцы с верёвки спали, и ён их подтягивать стал. - Вы чо, меня повесите таперя-то? - Да на хрен ты нам здался? Не того взяли. - А кого надобно? - А родное дитё отца. И тут Ваня впервые солгал: - а нету родных там. Все мои братья да сестры от певого мужа-то, вампира её. - О, боже-то! Эндо про неё здеся слухи-то хаживали, с утюжком-то? - Ну да, конечноть. Дак рожала она вроде яки. - Да, нас и вывезли оттеда, кода она тяжела была от оты. Буквалишно на сносях. - А ты, бишь помнишь эндо? - А яко же? Такое не забудешь никода. - Вот шо я табе кажу, сбирайся малец. Повязу табе назад, к горе эндой проклятущей. Взял грех-то на душу, а ён пустой-то оказамшись. Яки дурень-то пеньковый оказался-то. - Почём эндо? - А потом, то-то не есьмь ты сын яго родный. Не дасть ён денежную массу-то, яки не спрашивай. - Почём эндо? Даст. - Ну, ну, не кипятися малец. Хорош ты малый. За зря я тебя побивал вишь. Прости ты меня старого дурня. Вот так я табе кажу. Собрался, и надел сам на Ваню его шубейку, так как Ваня глаза жмурил пред ним, бояся удара ужо. - Куды тябе весть-то? - Да к горе поди. Ждут меня там поди, наверноть. Аль нет? Ужо и не ведаю дядь. - Ладно, поихали, горе моё луково. Сел ён на телегу, да Ваню посадил. Тут его и схватили. - Властью, царицею нашей Екатериной даденую, велю под арест эндого изувера поставить, и к лобному месту отвесть. За воровство, наглые пытки, и истязательства дитяти и его родичей. подвергнуть тем же пыткам, и повесить прилюдно. Где вторый? - Ушёл молвя с неохотою он содеял эндо, и раскаялся. И вдруг, ён выполз из берлоги медвежьей, дабы обмочиться. Тут его и взяли. Проверив берлоги, где они ютились, обнаружили сеть ловчую, да верёвку чумную, о двух концах заточенную, дабы хлеще била, да зловещее была.

Так и пойманы были злодеи. А Ваня долго не мог понять, почём два дня они его мучали. То пить не дадут, то есть, а то стёгивают по глазам-то. А то и руками бьют, да и ногами тож. Его лечили полгода лучшие лекари двора.

В берлогах обнаружили много золота, и другой прибыли. Василий отправил Екатерине. Она брать отказалась. отдав по праву мальчику, пострадавшему от злыдней всесущих, да его матушке на лечение нервов и сердца.

А сама стала обихаживать Юру, но ён потерял антерес к интиму полностью узнав, что един из злодеев эндо проделал с мальцом малым. - Не ведаю, яки русский мужик сможе такого сотворить с малым дитятем. Эндо ж какое надобно сутевое иметь? Ён же хужее зверя, токмо что в человечьей шкуре. И заплакал. Катя старалась, яки можила, а ён никак в заводе не был. Она отчаялась, и прописала ему лечение от нервного взрыва в ём самом. Отпустила его домой, без дел сидеть дома, и спать по множеству часов. И даже водки назначила, по две рюмки в день, утром и на ночь.

Вызвала Василия. Поговорив с им выяснила, что живут они ныне под одной крышею, дабы не разбивать охрану. Она приказала усилить охрану. - Хозяин-то ён Катя никакой ныне. Вот и пришлось мне о всех делах его поместья ныне позаботиться. Ведь не думал ён, что его такое горе коснётся. Друг эндо был его самый-то лучший, Ваня-то. - А бишь чей эндо сын-то? - Да сестры моей жены Анны. Совместно рыбалка, совместно катания на санях, снежки да прятки. Да пряники совместно лопали. Совместно сказы мои слушали, а тут такое. А ведь ему всего 12 лет. Что за горе-то таковое? Не думал, что ён так сильно переживёт, хотя я бы не пережил тож. - Почём? Ты ж ближе по родству. - Да, но ён по нраву ближе, и по тому, что за своих теперь боязно. - Каких своих? Они же у меня при дворе обитают в чести и аккуратности, да под моим воспитанием чётким. - Да дорогая так. Но видать представил, а якобы? - А, якобы. - Да, эндо трудновато. Я б за Павлушу всё отдала. А вы то что ж не оплатили требуемое? - А трендий просо сбежал, не добравшись до нас. Мы и не ведали, сколь хочут, да и кто? В эндом-то и дело всё. Ванечка страдалец попусту. - А что с матерью ныне-то? Поди валяется в обмороке по сей день? - На пятый денёк уж встала, а мужа нет вовсе. - Какого мужа? Она замуж вышла что ль? Вася понял, что вовсе прокололся, так как Юрина женитьба в таинстве была. И ён просопел: - ты ж казнила оного. - Да, а она не довольна? - Да, я ж говорю, в беспамятство впала. Чтой-то и вовсе поглупела. Причудилось ей, что она в Гускаре ещ, ажно пытки по телу-то пошли вновь. - Знаешь что? Своди - ка ты её в лекарню мою. - Я не. - Почём? - А проворонила сама. пускай сама и ходит, али Анна её сведёт. - Ну да ладно тебе. Мало ль чего бывает на свете? Что ж ей от сына не отойти и на шаг? Кто ж думал, что так случится? Ты не прав. - Ты думашь, Катя? - Я уверена Вася. Я подумаю над энтим.

А теперича, я не скрою, что скучаю по тебе немеренно, длань моя ненаглядница. Знамо, то не чествуешь меня, яки Юру-то. Ну, да ладно, чего ужо там? - Нет. Я чествую и тебя, яко ж и Юру. Просто ты недоступен частенько бываешь, а Юра завсегда тут. - Ах, вона как? А далее уж было бессмысленно что либо сказывать. Единым прыжком Василий был уж у её ног, и лабзаньями покрывал её всю.

Через пару часов Катя ужо нахваливала своего фаворита, кто, по её словам, и Юру превзошёл в генеральских почестях, яко и в политтруде на благо отчества. Назвала Васеньку своего любимого соколом ясным, и даже произнесла восторженное ура!

Тот, апосле тяжёлого трудового дня возвернувшись домой, прилёг на диван подле камина. Жена прошептала: - отужинать. - Да, иду дорогая. - Что, тяжко было? - Да так, немножко. Юрины дела на меня перекатились срочно-то. Един ведь я стал при дворе-то. Юра дома ныне, на отдыхе отсыпается, Потёмкина загубили. Токмо Майоров и остался всецелостным, хошь и потрёпанным малость. А осударыня приказом своим велела привесть Маню к лекарю её лучшему. Да сморти не сказывай, что они женаты. - Да знаю я. - Допытывалась она. Я был впечатлён, кабы знает что. - Нет, все молчат.

Токмо отужинал, и Юрий вышел к нему с теми ж вопросами. - Ну что Катя? - Как завсегда, постель требовала с меня, раз тебя нету. - Дал поди? - А яко ж? Али хошь, проглотства с её стороны-то? - Нет. Ты молодец, прикрыл. Не до неё мне ныне. - Да я осознал уж. Надоть так надоть. - Не посрамил честь-то? - Не. Все гуд. Вот ленту подарила именную за отвагу, да медаль за защиту её величества. А, да. Ещ три миллиона подарком преподнесла. Вон там мешок-то стоит. Сказывала, что теперь ёна и неделю никого не примет. - А чё, на двоих деньги-то? - Не, сказывала, вот токмо тебе Васенька и выдам, поскоку ты завсегда мною пышешь, хошь днём, а хошь по ночам зови. - Вот стерва. Ведь видела меня. Знала, что я в расклее. Вишь, яки мстит-то. - Ну ты хошь бы погладил её, а то плох чтой-то, да хворый. - Ну да, ошибся. - Здеся, друг мой Юрий, ошибок быть не должно. Да хотя б она и жена твоя была. Баба есьмь баба. Ежели треба ей что либо, надо дать. Помни эндо до конца своей жисти. - Ну, коли не встал? - А сам знашь, что деять-то надобно. Вон Потёмкин, эндим-то и пробоблялся, а такмо никакущий ён был-тов силе-то наше, да и яки гос деятель так что ли себе гусик. Токмо вид напускной. Вот Хурин, да. Это сила. В основе конкуренция и была токмо от его. Напужал я его сильно. С женою его он меня застал. А она металась, металась, и затихла. Сладко видать стало. А когда ён вхаживал, я и поднажал получше-то. Она и закричала в сласти-то. Ну и я тож следом-то. Ён и собрал всех, да укатил на острова какие-то, где его предки обосновали житие сладчайшее-то.

Вот так. Судьбы меняю особ-то царских родов. А ты сказывать будешь, ошибка. - Ну ладноть. Я тебе не Хурин, и уезживать не сберусь. А деньгу пополам-то. - Неа. - Сам ступай работай. - Ну не можу я ныне. - Ну язык-то не отсох. Старайся. А то я должён и Кате угодить с полдня-то, и Анечке, а може ещ Маню взять на абордажик-то? - Не, я её люблю. Ради бога, не трож. Пойду я завтрева к Кате. - Вот то-то. Ошибка у его. Юра повеселел, однако, так как понял, что и Катя, и Вася вытаскивают его на свет божий в раже к жизти, чего никто боле содеять не мог.

Так, постепенно жизнь входила в своё русло, а посиделки у камина возобновились. И дабы увеличить желание к жизни у всех, Василий стал будить нотки юмора , а не нравоучений в самом себе и в домочадцах. И вот ён начал сортировать свои стори на праведные и смешные. И назвал он их осколки. Вам я их и поведаю, яки на духу, но от своего имени, так как сказы сказываю правдивые. Что было у меня, штаб гвардии генерал-майора Филатова Фёдора Ильича, в связи с событиями текущими в эндом, то и вы знать станете.

Осколки

Было время, ныне и не вспомнить иного, но ежели напрячь память чуток, то можно вызвергнуть оттуда не много историй, кои будут освежать будущих времён, да с таким норовом, что и в загон нравственности не вписать-то их. Однако, эндо было-то, и чтимо будете, а надобно признать, что эндо факты настойчивые, как ни крути. Вот первая из них.

Лазарет

Лёживал я единажды в лазарете у моего зятя, то бишь мужа сестры, и даже хворая осознал, что в эндо время имеется много такого, что я не мог бы даже себе представить в среде военных. Как можно-ть, в таковое время, когда польские войска организованно вторгались на наш быт российский, так шутить и развлёкиваться. Однако, эндо смешило меня, и подымало офицерский дух. Потому я со смирением и учтивостью принрмал сказы энди. Токмо немножко съёживался, кады речь заводилась об её императорском величистве Екатерине, нашей матушке милостивейшей.

Итак услыхал я следующее. - Иду я, как отставной майор ужо, так как меня понизили в званиях, по проходу меж арками, а навстречу бежит лодырь какой-то, и крикивает: - отдай газету хош бы. Я ему: - отодь, проклятый олух. А ён мне: - цисарка проклятая сам-то. - Что так? - Да усья к табе не идут. Яки таракан с ими-то ты рыжий. - Я не рыжий, и усы мои чисты и прибраны, аж звон от них идет. - Не, ёни в каках, а ты стерлядь варёная. И не пойму я, что бы ён ко мне придолбался? Просо так, кто бы навязывался? А ён катится за мною, и катится, кабы преисподнюю не открыл своими-то каками. Я ему и проглаголил: - и кто ж тебя подослал, дубина ты стоеросовая? А ён в сторонку отошедший содеяся.

И вот я и подумал, разузнать об эндом факторе. И пошёл за ним, другими ходиками так, что бы ён не ведал. А сам не пойму, зачем я эндо содеял. И вдруг, ён останавливается у дома мне известного, графини Фурцевой, кою я давненько обрабатываю для постельного режиму-то. Да никак не можу я добиваться успеха в эндом, так скажем, скурпулёзном дельце-то.

И вот в одно и то же время, я таскался и к ней, и ко графине Володиной. Но ни та, ни другая, согласия не дали, а такмо объявили мне войну, как сердцееду какому-то. Но я не понимал эндого тогда. Но верил, что какая-то из них пойдёт на уступку, при моеё-то красоте и пригожести в фактуре мужественной. И вот, в четвёртый месяц ухода за ими, Володина сдалась. Я не знаю как бы дело-то обернулось, яко не сыщик, в образе безобразного лодыря, коий был изгнан мною, а Фурцева Мария Павловнв его держала для слежек за мною. Вот и пошла молва, что я к Володиной Анастасии Петровне хаживал, а имел на будущее Фурцеву. Тут и пошла карамболь такая, что я сам-то едва вертелся в эндом чуме страстного режима.

Я и не полагал, что бабы наши бывают так осведомлены, что даже и следоки не поспевают выяснить что-либо, а ёни вже в курсе всех событий.

И вот в эндот временной участок, и пришлось мне заночевать у одной красотки, имя которой я не в силах произносить, так как эндо дело государственной важности. Будем её просо называть Катею. И вот Катя моя не смогла выдержать натиска говора обо мне-то, и понизила меня в чинах, отправив на передовую. А я вишь- ли ранен оказался тама-то, и не подлежу дальнейшей службе, так как нога у меня отказыват пока что.

Ну вот я и поехал к Володиной на повестку, что сдеся я, в строю для них обоих-то, так как она и Фурцеву оповестит тож. А та взвихрилась честно, яко пыль с дороги, либо песок пустынный в дурную погоду, что я не её. А я и не хачивал боле её-то, так как мне и Кати хватало, и Анастасии тож. Не разорваться же меж тремя-то.

А её дружок, по имени Фриц, был сыщиком от бога, как они говаривали. И ён взял, и напалил на меня обратную планшетку, оповестив дурным делом всё, что я содею. И вот ён пришёл ко мне, и нагло заявил: - ты давай, расторопней выдавай общество, в коем ты принадлежишь. Я набил ему морду, и вышвырнул вон из моего дома, приказав не впускать оного боле. А ён не в остановке был-то, и оповестил Катю об эндом деле-то. Ёна встрепенулася, так как неожиданно для неё, я оказался в ранении. Эндо её более всего встревожило. Она велела привести меня во двор к себе немедля. И я снова очутился у её прекрасных ног, что ей об эндом и сообщил. Ёна прыгнула на меня немедля, изгнав всех, кто рядом долой.

Далее мы придавались любви немеренной, так как на самом же деле любили дружку, в чём и признались. И Катя вернула мне все заслуги осознав, что Вася прав во всём, так как утвердил наветами на Юру все происки бабьих склок. - Разлуку хачивают вам изобразить, да и токмо. Ну что ж, за другом придётся езживать в часть к ему, да служивать совместно, дабы не подвесть оного, что Катя и проотрицала. Ведь никто не позаботится о ней так, как Васенька, красавчик удалой. Ёна и написала указ о возврате меня на место к ейной стати родной ужо для меня.

Вот мы и оказались в одной упряже с им снова, и при Катеньке моей славной, кою я люблю беззаветно. И я интересоваться стал: - а яко ж ты здесь с нами, ежели ранений нет уж вовсе давненько, и ты не служивал на арьергарде войны-то с год уж?

И он поведал. - Я был, как на войне, меж женщиной в летах и её дщерью взрослой уж. Походили ёни на дружку оченно, а в красоте и равных не бывало. Думал, провалюсь в их до конца годов своих, но нет. Василий, дружок мой верный, а иной разок и ехидный помог.

Пришёл ён ко мне впопыхах, и зачал беседу сокраментальную о Кате с тем, кому ёна боле принадлежит, ему али мне? Но ко мне в тот момент, как разик, ёна и пришла, Катя-то. А ён един остался. И голосил, что проспорил-то явно-то. Не в его пользу день сложился, так как ёна сказывала нам не мешать. И ён заплакал ажно. А я посожалел о ём, и молвил: - поди-ка ты Вася ко двору единому, что за церковью новой в Хамовниках стоит ужо. Домик там имеется секретный, да две дамы прелестные в ём кружат. Едина постарше будет, а другая помоложее станется. Но обе готовые принять меня. Вот и оденься ты, как я-то. Хотя и стараться в эндом нече. Формы едины у нас с тобою. А огней-то там маловато, и вовсе не видно ничого. А ён и подхватил курок-то наставленный на их-то, и попрыгал с радостью туда.

Вот ён приходит к им-то, а там темень и мрак. Свечей экономят верно, а может и нет. Кто его знает? Но Вася не из тех, кого напужать бы сможивали. Нет. Ён напролом и пошёл. Вначале к единой схаживал, отметился. А затем и к другой. Но вдруг по ночи-то оказалось, что и трендия присутствует, и тож ничого себе. В летах прада. А утром ранним ён собрался, и отчалил из дому эндого, так как служба, якобы, не терпит. Они его и выпустили. Откланялся ён, щелкнул каблуками, содеял плизир на будущее, и ушёл с благодарностью Юре.

- Великалепная затея, Юра! Я в тебе, яки в друге сомнения не имел якобы. - А чо ж якобы? А то, что их там три дамы оказалось-то. И кажная моё тело просить изволит. - А, трендия, это-ть бабушка ихняя из светлушки ейной выходит поглядеть на всё. - Но ёна и в постеле не плоха, Юра. - Да что ты? Буду иметь ввиду. - Да, да, ежели б не еёная нога костяная. Её всё время поравлять приходится. А такмо справная баба, справная. Ещ порезвее молодых-то будет. - Фу, Вась, ты в своём умишке-то? - Да шуткую я. Не бабушка эндо-ть была, а подружка к младшей-то прихаживала. Потом уехала на веселе, что с тобою-то полюбовно рассталась. Я ей от тебя-то руку и предложил. Свадьба у тебя ныне в 10 вечера, у Портных в застолье. А венчание затем, на утро-то назначено. Я с батюшкой ужо сговаривался, не беспокойся об эндом, дружок мой ясный.

У Юры вначале волосы дыбом стали, а затем он прохрюкал: - ты зачем мне жизть спортил, дурень эдакий? Я не. Эт ёна всё твердила замуж за тебя хачиваю. Отобью у подруги-то. Вот и ступай туда к десяти-то с цветами, да с подарками маме и тяте. Да, сестре не забудь. - Я-то пойду, а вот ты-то где будешь? - Шафером, конечно-ть. Я ж вас свёл-то, в идее несётся кабы. Юра чуть не орабел, но взял эндот штык, и повёл тему дале.

Когда ён пришёл к Портным, Елизаветы Алексеевны не оказалось дома, а родители её ни о чём не подозревали. Она явилась через час, в сопровождении красивого офицера гусарского полка. И нео чём не подозревавшей Лизе, встав на колени, содеял предложение. Мать руками всплеснула: - ой, я ж не подготовилась, яки надобно. Что ж вы молча сидели-то час. Тут ота вступил: - а то и такмо не видать. Сидит, да в окна зырит, когда Лиза-то вернётся- ть. Мать стала суетиться, и сбирать на стол. Лиза растерялась окончательно: - я ж не заказывала вас ныне. Гусар с возмущением выпялил на её оки страшного розмера. - Чаго? - Я имела ввиду то, что ён не со мною бродивал-то, а с подругой моею, да и с её мамою вместе. - Вы чо несёте-то, осударыня? - Нук я не ведаю, но токмо ён не в мой дом-то хаживал. - А вы мне по вкусу, эндо ничого такого сильного-то? - Да сказываю, что ён не мой был, а её Настин-то. - Ты что, с дуба соскочила-то? Предложил-то ён тебе однако? - Да, но эндо странно. Юра встал, и в эндот миг выпали из его обшлага кольца обручальные, кои ён и поднял. Тут в окно постучался Василий, что с удовлетворением наблюдал энду катастрофу над Юрой происходящую. Мол, выходи. Адрес не тот дали стервецы. А Юра с охотой принял игру, и решил отмстить товарищу. - О, и шафер подоспел ужо к нам-то налегке. Пустите его в дом-то. Прохладно-ть, хошь и оттепель движется. Лиза охнула. Она узнала по силуэту Василия. Но, были бы гонги за Лизою, то да, было б натурально. А так, выглядело, кабы офицеры на посиделку дружкою собралися. Огня любви ни в ком не наблюдалось, даже в гусаре, что с ней припёрся туго. Но, дело чести.

Ён тож стал претендовать на еёную руку, и родители стали хлопотать за неё, выспрашивая гусара, кто ён. А ён начал сползать с эндой темы-то, и уходить в клазет. - Я бы, конечно-ть довольсвовался таковым, но вижу здесь не един я в целом-то. Кабы мне не вылететь с места пришедшего всерьёз. Гусары узнали дружку-то. Кремнёв Илия, что с Лизою приволокся, страстным лавеласом числился, что до жути ранил дамочек. Обладал ён теми же мужскими качествами, что и наши герои. Влюблял в себя сразу, но и бросал так же быстро. Похождений его не было конца.

И вот ён, попал в энду котовасию, и стал задумываться, яко ж из неё выползти-то? - Да, да, откройте шаферу. Лиза всё поняла, потупив взор. Един красавец отступил. Двое тож собирались уйти, а мать с отцом прыгали уж во всю прыть, назначая бальных прислуг на подготовку к свадебке. Вася понял, что хачивает содеять Юра, и он намерен отыграться на нём. И в дом ён не пошедший стал. А Юра себя, кабы запер в точке эндой. Хорошо, что не представился родичам-то ейным, иначе с лихвой огрёб бы от оты с мамою-то ейных.

Вот стоит ён, и потеет, а Лиза поняла в чём дело-то, и начала хохотать над ими всеми. - Мама, тятя, не спешите. Нету здесь женихов-то славных. Едины пугала, что в огороде стоят с ружьями-то деревянными. Спор меж ими видно вышел, кто кого пересилит в любовной лире-то. Но, никто не выиграл. Раскусила я вас-то. Все пошли вон. А ты Юра у меня получишь, совместно с шафером твоим. - А за что? - А за то, что друга своего подослал под Настю-то. Помню я силуэт эндого шафера. Хошь в ночи, а запомнила. - А я, то бишь ён не к ним хаживал. - А к кому? - К тебе. Лиза пошатнулась. - Яки ко мне? Мы не были с им-то вовсе. - Да, потому ён бедолага на бабушку ихнюю и покусился с беды-то невыносимой для его. Тебя-то нет. - Ты что дурень, вовсе попутал в событиях всё-то? И она начала судорожно их перечислять. - Вначале ты пришёл, затем ён, затем я. А с кем ты-то был? - Как завсегда с Настей. - Так зачем ты спрашиваешь меня о женитьбе, коли с Настей ты? - А я не за себя спрашиваю, а за него, и показал на Василия.

Неожиданно дверь отварилась, и на пороге появилась Настя с дружком новейшим казалось бы. Лиза просияла: - ну вот и ён, что был тож у ней с мамою ейной-ть. Юра процедил: - теперь яснее некуда, почём крепость не сдавала так долго. Да, лучшее б к Марии пошёл. А ещё лучшее, ко Кате вернулся б, хошь бы и там тоже б было бы. Завернулся в плащ и ушёл. За ним поспешно вылетел Илия. Дружно втроём пошли в харчевню отметить избавление от пут семейственной кабалы. А дам эндих подчевать не перестали, токмо Лизу обходили стороной. Вздорной показалась она им.

А я спросил: - а при чём тут рана-то на ноге твоей. - А, эндот случай? Я и забыл про него. Ну, порасскажу на днях-то, не перживай. Всё спереди у нас же. А вот токмо бабёшек бы поболе здесь было бы, а то скучновато без них-то. - Да, эндо правда. Хошь бы кто зашёл, али приехал нарочно ужо проведать. - А что ты делать-то будешь? Нас же много тут. - Повыганю всех вас, и возляжу с женою моею по чести да совести пред ней.

И вдруг, дверь отварилась, и вошла прекрасная незнакомка. И токмо Юрий узнал её. - Катя, любовь моя! Яко ж я устал без тебя, милая моя птичка. И ёна приказала: - все вон. Для начала все стали по стойке смирно, а затем и вышли гуськом, так как ожидать ёна не моживала ужо. Ей эндо было невыносимо. Двери закрылись, и мы вчетвером переместились в другие палати. Такмо я впервые увидел царицу вблизь. Она не обладала красотою дивною, но чтой-то в ней было такое, что переполняло сразу любовью к ней. Симпатия какая-то была, и одёжка небывалой красоты, да запах чудный от её исходил.

Лошадь

Были мы единажды в поле у ручья. А в дали гдёй-то виднелись батальоны с царскими поездными. (наездниками) И вот тогда я и вспрыгнул на своего огненного скакуна, и поехал в ту рощу. А меня там ожидал Василий Майоров, фаворит Екатерины 2. И я, как гвардеец её величества, должён был вести охотный ряд всего двора. По должности мне было положено эндо исполнять. Вот я и прибыл в указанное время и на сведёное место.

А далее я не буду распыляться, а сказывать стану то, что было немерено забавным в тот час.

Мы, стыковавшись, отправились совместно в лес. Там всей гурьбою встали в лагерь. Увидя, что палати Екатерины близёхонько, я набрал воды из реки, и унёс к ней, дабы она присутствовала в её контексте. Якобы вымыть руки, али лик снегом талым-то чистейшим. Ах, как пользительно! Но не увидел её там, сожалея. А лицезрел компанию ейных приближённых дружков, кои носились взлохмаченные и чумные почему-то.

И вот я пошёл по трапу от её палати, а ёна на встречу мне идёт, и охает: - я и не думала, что ныне такмо развезёт к весне-то. А ты? Я опешил внвчале-то. Затем спохватился, и молвил тихо-то, грудным волнительным баском: - конечно-ть. Весна-то ранним образом обернулась к нам-то передком, яки красота ненаглядная развернулась пред нами-то. - А, так ты и поэт, стало быть? - Да что ты осударыня? Дак, токмо при тебе и случается такое-то. - А что так? - Яки? - Да с предыханием. - Дык яко же, пред такой красотой-то по другому? - А-а. А тебе, небось, и хотца до красоты-то дотронуться? - Я, да. - А ты, знать, нет? - Чой-то нет я? Я тож да. Где твоя палатя? - Ну вон она. - Ой, ёшкин кот! Воду-то я тебе отнёс-то, в твою палати-то. - Да ладно, неси уж такмо, на руках-то ясных, да натруженных. Награда-то будет для тебя сладка, яки никогда.

Я схватил её, да не на ту ногу вступил по брёвнам-то. Мы и бахнулись вместе-то. Но её бережно сберёг всёж. Она хохочет, а я со стыда сгорю хошь бы. Ужас, яки страх берёт. Подхватил я её другорядь, да снова кувырнулся. - Такмо не доползти нам-то до палати твоей. Давай сама пойду. А здесь Юрий Параткин выскочил. - Что за шум таковой бойкий? Никак Филатов меня обогнать в скачках надумал? Ну погоди, вырублю я оного из нашего окружения-то. А то шибко бойкий любовник ён, не удержать-то его и вовсе. Ажно по брёвнам скакать вздумал с царицею-то на плечах-то. Екатерина хохотала. Она абожала подобные монплезиры, по видимому и расчитывая на эндо.

А в другое время, ёна б и не вспомнила про меня, так как я был не в еёном вкусовом распекте (аспекте). И, когда я был на возвышении, рядышком с нею, то ёна меня не принимала к себе, хоть бы я и желал того. А здесь я решил не упустить возможности таковой, и выступил за Катю. - А чо ты подумал бы, яко б я был бы с ею? - Я б тебя убил на дуэли-то. - Не, я тебя. - Як же ты меня, кады ты и во поле-то небывал нечаянно даж. А я-то пороха нанюхался в её честь-то, да по ранению и списанный бывал я-то.

И вот, слово за слово, а там и за дело-то принялись. Ёна уж и кричит: - я приказываю, остановитесь! Срочно убрать зачинщиков в их палати, да усмирить негодующих-то немедля. Но Юра сказывал строго: - дело чести, и все отступили. - Ты мне моего лучшего коммивояжёра убьёшь лучшего, Юра. Я не дам того сотворить. - Ах, так? Влюбилась в него? - Нет. Ты знаешь, кто мне по нраву. - Не, объяснитесь, мадам. - Ты что ль с ума спятил? Чой-то я тебе должная объясняться? Иль в штрафбате не бывал давненько? Выполнять приказ. И их растащили. Подействовал Василий, главным-то ёбразом. Ён тихо подошёл к обоим, и тихо чтой-то шепнул. Они и разошлись сами-то.

Катя была в задумчивости от такого исхода, и не поняла что ей дале деять-то. Злиться-то сильно, али петь с радости, яко ж миновала стрельба в дружку-то. И снова помог Вася-то. Ён взял Катю за руку, со словами, модными ныне: - пардон миссия. Я ваш на веки с головы до пят. И увёл её в свои палати, где находились ёни до атмосферы ночного бдения средь гусаров её батальона, с началом песнопений и других развлечений для неё.

Вышел и Юра. - А где Вася-то? Един Филатов шастает, ищет Катю. Но нет её персоны-то нигде. Стало быть, я пострадывал с Филатовым-то, а эндот пёс Катю мою поёмывал? Тако эндо что либо, вести невесте, было? Замечу, что Катя не позволяла ругаться сильно-то матюком. Так-то, маненько токмо, намёк на эндо и мог быть-то, и то слегка ж-то, надменненько над им же.

И вот находит ён его палати, Юра-то. А тама всё в поряде, и постеля заправлена по форме-то. А вот, из соседней-то палати и несётся крик-то ейный сладострастия безумного. Яки кто её сызнова , и сызнова заставлял ажно плакать от удовольствий великих. А сам токмо гудел, яки труба от эндого ж.

И вот, кады ёна уж подошла к истрепанию в эндом оконечному, вдруг очнулся Юрий, и пришёл на эндот шумок-то сладенький, мимо его прошедший. А я, токмо и подумал, что не кстати там окажуся, и не пошёл туда. И верно поступил, яки не срослось-то сразу-то. Чо ж тут метаться-то?

И вот тут-то и случился анкл бенс, яки затем сказывал Юрий. Лётывали мы всей гурьбой изо стана эндого, что фишки со стола игрового, акромя Василия, кой защитным смерчем от Кати-то и был окружён, яки щитом надёжным. Но потом успокоили его, угомонили. А на трендий день апосля того, ён и вовсе угомонный стал, по причине ласк к ему Кати нашей. Вот ён и оттаял постепенно-то. Но офицеры стали относиться к ему с опаскою. Вдруг, невзначай, проколит кабы али стрельнёт с дуру-то. Кто ж его знает, эндого бунтаря с сабелькою-то? Опасен, знать.

А мы не разошлись с им по здорову-то. Ссора-то лежит полёживает меж нами-то. Вот и начал ён в своей мысли продолженьеце, кады б я ужо и не думал об эндом. Да, ненасытен ён к Кате был. Любил видать. И единому токмо прощать её мог, но не мне, а Василию Майорову-то. Такмо совместно ёни зачинали фальцетики любови с ею, ну и, яки дружку свому, конечно-ть. Энда история, конечно-ть ретивая, но не та, что якобы, о чём я либо. А о другом категорийном словно бы. Эндо такмо, к слову пришлося-то. То я, мол, не такой-то и последний был-то, то Яко Катя на меня расчитывала тож. Да вот ёна.

Была у меня лошадь ретивая, а у Юры кляча, подкинутая мною. Но вид железнай. Яко же из фаянса выколота, но даже ступала уж едва. Вот я и удумал подшутковать-то над им в отместку за Екатерину. Что не сбыл моих мечт в её анклав. Вот я и предложил ему состязание, яки в древние времена турниров за дам. Ён и согласие дал не глядя-то в дальний уголок-то. А Вася ему сказывал: - не иди на эндо. Там подвох и немалый. - Почём ты тако подумывал? - А потом, друг мой бесхитростный, то Катенька наша, ужо больно хохочет и резвится в эндом чутье-то своём. - Вот пусть и наиграется. - Во дурень-то, Юра ты. Не сказываю какой, а вовсе неосмысленный. Во яко я сказываю на тебя. Я ж те зла не желаю, да и с хоромым мне хаживать тоже не прельстит.

А тот разухабился, да и оседлал лошадку-то, кою Осинкою прозвали за её ловкий стан-то. Ёна и обалдела немного-то, яко на пензии ужо давненько пребывала-то, яки боевая и выносливая, что крайне отличилася в боях с поляками да литовцами отчаянно. Таких на полный пансион брали, да для любований дальних по виду-то. Вот и ёна такая зазнобы и была. Я ж, зная об эндом, всю её рунную струну и выпустил на свободу, сказывая ей в ушко-то: - да ты не ахти, яки старайся-то. Так, на медляке пройдися для виду-то, да и не падай, поди. Покачай бочками, да Катеньку порадуй мал-маля. Ёна фыркнула, да и побрела под им-то поманеньку-то со старту-то. А я и выиграл Катю-то намедни такмо, умчавшись в даль далёкую со старту-то ретиво и глянцево. Катя и зарадовалась, да таким смехом-то, шо офицеры встали предо мною, и аплодировали всеми дланями. А Юра, яки не старался, такмо и не уехал никуда. И токмо в отместку, Осинка-то его и лягнула по месту-то по мягенькому, что быстро ехать-то хачивал. Да укусила сильно, за то, что по бокам-то ей пинал, да бил нещадно. Ён и свалился от её удара в ров, для полнейших утех окружающих, но не Кати. Ёна стала следствие вести, кто лошадь подсунул, так как Юра завыл от боли. Я сознался. - Прости ужо. Хачивал для хохмы-то, что бы развеять тебя мал-маля на досуге-то. А вышло, то я гад каковой-то. - Да, гад. Кабы хужее конь был бы, я б и слова не сказывала. Да смешно, стало быть. А ты ж неходячую клячу подсунул, что ногами едва двигала. Видала, что на ухо ей шептал приказ кой-то. Что говаривал ей? - Что б плелась по-тихому, и ковылялась едва, кабы ей не уговаривали. - Понято. Лошаль в стойло вернуть, а тебя в штрафбат, что Юре казнь прилюдную устроил, кою ён не заслужил. Я и отправился туда, но при эндом заметил, что ён меня не мене унизил, то украл тебя у меня надысь.

- Ах, вот в чём дело. Ну ладно, останься. В любви ён прожёг тебя, а эндо значит, вы квиты. Всё, эндой тяжбе конец пришёл. Баста, да и токмо. Кто помянет, тому и око вон. Ура. Все дружно произрекли ей дружное ура!

Вот и валялись мы в лекарьском отделе у неё оба, так как он мне рожу-то намылил, и нос свернул при том. Однако и эндо не кончено было. Ведь уехала Катя-то от его счастливого, а на меня и не взглянула толком-то. Вот я стал его одноногого спрашивать.яки ён эндого добился? А ён и разговор ведывати не стал бы. Но я всавал с койки своей, и содеевал вид, что прыгну на него слегка-то, на ногу его. И ён стал сказывать, мол, гаду-то идиётскому, то бишь мне треклятому злостному негодяю. И вот, что поведал, херувим-то наш ангельскай.

- Мы с Василием Майоровым первые подкатили к ней, к Кате-то. Она тогда измучена была Петром, мужем ейным, ныне покойным с нашею с Васей помощью. Дабы расчистить оному ей персонному трончик Российской империи. Ну а ёна не принимала его по ночам-то, а ей-то было тоскливо да одиноко там-то без ласк да утех-то сказочных от нас-то с им. Вот и начались наши игрища. А я и влюбился в её не на шутку, и даже Вася поманеньку стал отходить от забавы эндой. А я-то ни-ни. Вот такмо всё и было. Потому, дуралей ты эдакай, его я и простил. А тебя не на век не прощаю. - А за что? - А за то, что ты шкандаль сочинил ей в её же честь гнусную. Как якобы ёна, простить была бы, а не праведная государыня. Ты ж хачивал её в палати свои перенести-то, то и догадался я. А мир-то ушми полон. - Ну и чо? Вася-то перенёс. Яка в сём разница? - А така в сём разница, то ёна моя и его, а не твоя. И на эндом всё, кончено болтать-то. Понял ты своими мозгами солдатской реформы?

- Да. У тебя мозгов полно. Взял, да и выболтал всем тайну её-то, якобы я тебе ногу сверну. Вот дурень. - Сам ты дурень. Эндо-ть и эдак все знамо-то, акромя тебя дурилы пустоголовой. Все в согласие с им вошли. - Ага, знали мы. Потому и не клеились к ней-то. И токмо ты отличился, яко особо страждущий её-то. - А я и не спрашивал её-то. Токмо воду в палати принёс. - Вот вишь, и водичку ужо заготовил для удобствия, и нас заставил работать, яки рабов на плацдарме. А сам, вишь, за нею увязался. - Не. Я её в случае встренул, кабы нечаянно. - Вот именно, кабы. - Вот дурень. Сказываю, то не я начал-то. - А, зайка ты? И все захохотали. - Вот дурни-то. Я не винен. Сама ёна попросила меня перенести её через воду. Придури ходячие. Воды тама было по пятки, аль щиколотки. Да не удержал её, по брёвнам-то круглым хаживать с такою-то ношею. Платье-то в криналине, поди. Иду, а спереди лишь платье её пред оками-то. Вот и не удержал её. Помолчал, и молвил: - дважды. Хохот разразился пуще прежнего.

Тут Юра, с костыликами своими вскочил, яки пёс злобный, и напал на меня лежачего. Я взмолился: - лежачего, даж в борьбе воинской не кусают. Что ты ярость напускную содеял? Ясно ж, то небыло ничого меж нами-то. К Васи вон иди, да с им барахтайтеся. Тьфу, дурень таковой, прекращай. А не веришь, поди да спрси у царицы сам. - И пойду. И закостылял к дверям-то. А брат милосердия, что у нас дежурил возвернул его со словами: - Юрий, неуж вы не верите в чистоту Екатерины? Я склонен в эндо верить. Не гоже ревновать такмо по пустяшному делу. Ну подумашь, перенёс чрез воду-то? Что в эндом особого-то? Я такмо часто дею. И даже с незнакомыми мне дамами. Просо, что б помочь по малу-то. А то, яки жить-то без помощи? А тут царица указала. Конечно-ть ён взял, да и понёс ейный объект бесценный-то. Другое дело, то и были брёвна круглы, да скользки. Вот и падал ён неугомонно на её-то. Тут ужо ржали все, даже неосознающие юмора.

Юрий двинулся на угомонщика эндого в зловещем антураже, и содеял замах на его персону. Но на шум вошёл лекарь главного режима, и приказал ему лечь смирно, иначе будет рапорт её величеству. Все разлеглись, и угомон настал своевременно, так как за им пришла снова Екатерина.

Ёна была в белоснежном платье необъятного фасону, и начала с ласк ко мне-то, яко родная. - Яко себя чуешь, друже? - Ок, глаголил я бесцеремонно, знамо ихние словечки надысь аглицкаи. Она хмыкнула. - Ну молодцом, молодцом. Ёна ужо хачивала итить к Юре, а я не мигая оком, отрапортовал: - я из-вас покоя не ведал здеся, а вы уходите, мадам. - А, что я по вашему, должная сидеть с вами что ль? - Не, хошь бы ручку целовати един разок-то. - А, эндо конечно-ть. С превеликим радостным маршем, мой генераль. И подала мне ручку. - Ууу, в перчатке... Вы разочарованы? - Конечно-ть. - Ну, да ладно-ть. Для вас я готова её и снять. Ёна так и содеяла. А я стал тихонечко обцеловывать ей запястье, а затем и пальчики, по единому, глядя ей в оки-то. А затем и ручку всю до локотка-то. Тут ёна и зарделася. Вот ей впору и раздеться предо мною, а не та атмосфера вишь случилась-то.

И ёна скомандывала: - все вон пошли, акромя Юры. Я и сел в тупик с эндим-то. Во дурень-то. Токмо себя изводил за зря-то. Осёл ослиный. Выйду, да найду для себя фавору еёную, красотку какую. А ёни, апосля двухчасового приклада на жизть, благополучно расстались, яко такмо и придётся. А я с носом поломанным такмо и остался доживать без царских-то ласок от Екатерины-то матушки второй. Вот такмо и история энда завершена была нами-то тогда бы. Кабы не след историческай факт, что вырисовался из оного лошадиного гогота. Ну, слушай дале.

Поземка

Апосля уходу ейного, Юра поблагодарил меня за подмогу своевременную в разжиге Катиных эмоций и ощущений трепета. Да за науку благодарствую, так как не ведал я, чтобы пальчики, да запястия такмо сладенько подрагивали у её. Да и другие части тела-то ёные. Молодца, молодца Филатов-то, молодца...

Мне, конечно-ть хачивалось морду-то егоную довольную расквасить, да не пришлось, так как перевод содеял лекарь меня, ко мне домой, к жене и детям. Она и предъявила мне претензии, и угрожая, что переедет к мамошке, стала сбираться скоростью. Я же ей не советовал, так как по пусту ёна порхает. Небыль всё эндоть. А лучшее, едь за мазями, что лекарь прописывает, и протянул ей бумагу. А ёна заплакала. Взглянул я, что отдал-то, а эндо штрафные санкции за ущерб в лекарни-то, на сто рублёв. - Да, пустое, заплатим. - А что ты натворил? - Пытался на лошади кататься на тамошней. Вот ёна меня и пнула. Оказалась пенсиённой. А я ж не ведал, а штраф пришёл, вишь. Надо ж такмо опозориться! Вот я осёл-то ослиный. А чо ж ты, душа моя, ни в раз не прибыла ко мне-то в гости туда? Раненого ж не навестила? - Я дома не была. - А гдеж ты шаталася без меня? - Я не шаталася, а у мамы пребывала в гостях. - Стало быть, я позади всех у вас, мадам, в вашей сокраментной и драгостной жизти-то? - Да, почти что. - Объясняйте.

- А чо тут яснить-то? Я едино, а Екатерина другое. Я на неё глаза вылупил. - Не понял. - Ну службу свою вы более цените, а мне-то что содеять? - А вы, мадам, не в курсе, что мы живы-то на деньги из её ларца, и я обязан подчиняясь её власти, содеявать для неё уют и удовольствия. - Вот, вот. А я-то без них обхожусь. - Без кого? - Бе удовольствий. - Как эндо без них? Все фейерверки, праздники, причуды с ряжеными, разве без вас проходят? - А энди? - А какие ещё-то? - Я думаю, что ещё и кроватные сцены имеются. - Я женатый по всем местам, мадам. Там и без меня хватат ретивых-то. - А ты-то не ретивый что ль? - С тобою, да, мой солнцесвет. А с Катею токмо Майоров да Параткин.

Жена в плач ударилась. Яко ж я так думала-то? Видать для меня и милее тебя нетути? Я обнял её, и целовал несметно. Аж зашлась ёна кучно на меня. И пошла любовь меж нами с новой силою. А казнь от Юры поблекла вовсе, да и сам ён показался мелочным и ревнивым, яко жена моя девственная. А я стал наведываться в дом почаще, дабы сохранить свой статус мужа и отца и там. Но вот яка оказия произошла единажды.

Был я в Подлипках на военных учебных тренингах. А там, у Майорова девица была в запасе с прошлых тогдашних деятельных схем. И вот она приходит к ему в казарму, а ен со мною в фишки режется. Она ему и сказывает, по праву-то. То, мол, ты дорогой, не идешь ко мне-то, приехав ненадолго ? А её спросонья и молвит: - а я не желаю того, кабы. Ёна заплакала, и убежала. Я с серьёзным видом спросил: - дак не надоть ёна тебе, равно что? - Да ну её, ходит и ходит за мною, а я таких не балую. А ён понял, кабы, за что я зацепиться хачиваю, и обронил: - ты чо ль к эндой соломинке пушистой заглянешь заместо меня? - А то бы нет? Какая ей разница, кто плечо зимой подставит, а не прогонит. Видно же, то добра ёна и хороша собою. Так то ёно так, да токмо ота у ней статный дуралей, не допускает к ней. Приходится через него прыгать часто, а я не в силах ужо.

Такмо и прошёл бездарно эндот вечер. На след день ёна снова пришкондыбала, токмо с дитями ужо. А я и не видал того. Ёни с офицерским составом игрывать отправились. Я воздел к ней руки, и пошёл за нею, в её сени. А затем и в комнату для сна. И вот ёна прыгнула на меня сходу-то, а я ещ и опомниться не смог, и мораль подготовить даже. Не ожидал от её таковой прыти в койке-то.

Я и содеял быстро-то всё, от неожиданного поворота. А ёна заплакала, да с укором ко мне. Что, мол быстрый слишко-то. Ну я и выполнил всё, яки по уставу, для еёного блаженству. Часа через два токмо и выполз от её-то. А ёна разболтала подругам о том, что я поначалу-то, яки козлик быстрый. А затем уж и долго мог бы. Вот и пошёл слушок обо мне таковой.

А Кате ён понравился как-то. Не знамо почём, но ёна вызвала для интиму меня. А я не спрашивал её, як надоть-то, а почал с того, шо знаю. И вот ёна меня ругивать стала-то. - Чо ж не спрсишь, что надо-то мне? - Да думаю, тоже, что и другим, но в улучшении, конечно-ть. - Ну давай, пробуй. - И я начал. И вдруг ёна рассердилась, и пнула меня ногой. - Вон поди прочь, и зови сюда милого моего. - Коего? - Юру. Я позвал. Тот влетел, и увидел её уже голую предо мною и им. - Чо стоишь-то? Поди ужо отсюда. Я и вышел. Но стал слушать, кабы дежурю стою, что она молвит Юре-то.

А ёна слезу дала даж. И молвит: - дабы духу мого тама боле не было. Мне обидно-то стало. Я и вошёл: - за что меня-то? - А вот ты где? Сидеть, и глазами впитывать. Юра окаменел. - Уволь. Я не буду под пытками ока эндого болвана любиться с тобою. - А Вася мог. - Он мог, а я нет. Пусть к жене чешит, и к дочерям своим в лоно судьбы своей, Катя. А мне ён здесь в помошниках не нужон. Ёна захохотала, а затем выдала фразу: - брысь отсюда, обезьяна паршивая. Видать слова Юры были для неё без всякой цены. Я встал, и ушёл обиженно. Со всеми эндо норма, а для неё нет, видишь ли.

На след день я пришёл к Кате, и попросил прощения за неурядицу кроватную. - А что, исправиться хачивал бы? - Да. Я у Юры спрсил, яко для жены. Мол, не довольна ёна. Он выучил меня строго. Ёна захохотала. Знать подло проделал, и спать я тобою не ляжу. - А чо так? - А так. Знать с подвохом ён тебя обучивал, думая, то ко мне придёшь с эндим. Я и обронил фразу-то: - я-то могу и без него. У жены выведал. - А, эндо другое дело-то. Ну давай, пробуй на фрейлинах. Я и запросил Анну-то, статс-даму её, жену Майорова. А ёна, не долго думая, ответ дала рьяный: - кабы я была женою Васиной, то на тебя б и не глянула. А знать, и ёна не посмотрит кабы-то. А потом, ты смотришь со своей сторонки-то, а мы бабы со своей. Нам ведь чины ваши до балды, и по барабану. А вот шаги кроватные в чести у нас, яко же и внешность ваша мужицкая-то. Тронет ёна сердечко-то али нет. - Вот меня, к примеру, твоя трогает. - А меня, к плезиру, твоя нет. - Я чо ж звала-то? - Да так, чтой-то на новенькое потянула случаем-то. Да, думаю, трёп эндо был. - Какой? - Да, о красавице какой-то, к коей ты таскался весь учебный сезон. Да на плацу ёна бегала, на тебя смотрела. - Да, эндо истина.

Ну я не ведаю, яко ж тебе нужно-то. - Да всё нормально было-то. Да вот токмо остёр ён у тебя, яки нож какой. - Как же остёр? Норма там. А сам вспоминать стал, в чём дело-то. - А..., вспомнил! Вот голова садовая, чучело древнее. Я ж кольцо-то не сымал, что там для жены-то держу. Вот дурень-то. Катя опешила. - Какое такое кольцо? - Да вот ёно, и покал ей держатель розмеру из металла нержавеющего. Ёна захохотала. - Ну, ты Филатов и дурень. Какая ж баба от такового розмеру откажется? - Моя. - Вот дура-то. - Не. Ей лекарь пропись дал из-за нежности тамошнего состояния. Больно ей с моим гигантом-то. Катя стояла, яки громом поражена.

- Ну-ка, быстро её ко мне в лазарет. Что это за иуда еёный влагалищный вид лечит? Казню его намедни. Сволоч ён двухкратная. И к тебе сволочь, так как пользы нет от кольца-то страшного. Един вред для тебя-то. И мне совредил из-за него. А вот жена твоя, сдаётся мне, больна сильно. Может, и не поправимо. Бежи быстрее молнии до дому-то. Авось, ещё жива ёна, жена-то твоя излюбленная.

Я кинулся в дом, со скоростью света, а жена моя Ксения, была не такая уж и глупая. Ёна имела лекаря, того, что выписан был из Джомани. А там считался лучшим. Это меня и обнадёжило. И вот я дома. а ёна не приходит никак. Я зову её в саду. Тоже нет. Тогда побёг на пост, кабы не пропустить её. А няня молвит: - ты, дорогой, не суетись тако, и поди перекуси с дороги-то. Ажно запыхился весь-то. Достоинство держи чаще-то.

Я сел, наелся, угомонился, и пошёл в спаленку отдохнуть кабы. А там ужо занято оказалось-то. К удивлению моему не мной, но и не женою моею, дщерью с молодым офицером-красавчиком-то. Вот ведь какой курьёзный случай вывернулся ко мне-то в постелю. Я к няне. - Ты ополоумела, Егорона? - Я и ведала ничого. - Конечно-ть, ежели не суетлива такова. Что мне делать-то дале? Ты в своём уме-то? - А чо деять-то? Жанить токмо, да и пускай ластятся-то, коли по нраву им они-то. - Дура ты что ль? Он ж предложения не давал Ольге-то. Ёна глаза вылупила. - Эндо-ть ты дурень, поди. Ольга-т маненька ещ. Ей элэван токмо. А эндо-ть большая, в постеле-то. - Тады хто эндо-ть, Егорона? Со страху, на её манер спросил я. - Да Ксюша твоя. - Не. Ту я б узнал враз, тем паче голую-то. Моя толстенька, да симпатична эндим-то. А энда худа, да стройна вовсе-то. Да высока, яко же жердина. На ноги я ей присел даж, не расчитав. - А ты спрсил у его честь отдать? - Не. - Таки поди содей. Ты ж главный-то.

Я и пошёл. Вхожу, а им всё одно. Не смотрят дажа на меня-то несчастного. Я и рявкнул: - А-ну представься немедля для началу-то. Ён и вскочил голый-то. А я и вышел, дабы ён надел мундир. Токмо лица поменяны были, покуда я к Егороне хаживал.

Вхожу другорядь, а ён в башмаках ужо, а не в офицерской ригатской (уставной) форме-то. Вот я и подумал их вывести на чистую воду-то, и говор затеял-то скудненько. - А чё ж в гражданское-то переодели тебя молодец? В форме-то тебе лучшее шло. - Я не был в форме. Эндо товарищ мой Василий в форме-то прихаживал. - Не понятливый я чтой-то ныне-то по что либо. Вас что ж вдвоём здесь имели, мадам? - Да. Един из окна бросился, завидя погоны ваши, а другой остался. - А ёни близняшки кабы надысь-то знамо-то? - Не. Разные ёни. - Да един лик кабы намедни-то. И ёна заплакала.

Я упокаивать не бросился, а с интересом к особе-то и спрашивал: - ты шо ль, Ань? - Не, не я. - А чо в моей постеле-то деешь? - Да так, лёживаю. - С эндим чомом усатым, кабы? - Ну, да. - А Вася в курсе? Али в тайну взять? - Яко ж знать-то ён не должён, яко ушёл только ж? - А я не про эндова. - А про кого? - А про мужа твоего верного, вот про кого. - У меня нет ещ мужа. - А в несознавание пытки имеешь? - Я ничого не имею, и не Аня я, а Зося. Вот вам. - Ах. да. Ёна ж во дворце, при деятельности. Не пойму тады, какого росту ещё здесь дамы имеются. Вопрос для меня. И я отдёрнул одеяльце.

И увидал там схему славную. В ногах у дамы лежит тот офицер, несносно красивейшего вида. А в ногах у второго, что предо мною стал, лёживает под энтим одеяльцем-то Ксюша моя. Здесь и разразилась во мне карамболь дичайшая. Яко я дурак супротив их, что не хочет быть с женою своей, а пропадает во дворце, всё надеясь завоевать Катю. А тут, под моей же крышей дома родного, с моею же женою, развлёкся офицер-красавчик молоденькай такой, что усики едва подросли. Да ещ в паре с другой парою. И тут я понял, что меняются ёни ещ-то. То бишь, то един с нею, то другой. Меня чуток бы и удар хватил от такового-то плезира.

Выручила Егоровна. Ёна принесла цельный стакан водки мне, и солёный огурец. Я выпил залпом, и пошёл к Кате полупьяный. Она выслушала меня, и помазала: - будешь моим. Наплюй на них, и бысто в спальню мою. Мстить будешь таковой дуре. А то с размером не срослось. Да плевать на её.

И тут я её такмо полюбил, что и ног под собой не чуял. Яко взлетел над нею, и завис. Такмо и прошли три дня. А затем приехал Юра зачем-то, и перебил любову нашу. Но, не вовсе, а токмо мимолётно, часа на три будет, кабы. Вот так-то я и попал, наконец в Катины фаворы. А на службу наплевать стало. Лишь бы с нею побывать-то. Вот и стал хаживать рядышком, а хозяйство передал Зайцыву Афанасию Фёдоровичу, назначенному мною управленцем царского дворца. Так и проистекала история наша с Катею-то наша. Всёж вышел я в её расположение, хотя б и не своим ходом как-то.

Хурт

Было эндо в польском расположении. Однако, в плен нас взяли. Да, да, и тако бывало-то. А вы думали? Мы еть с Васей-то, и с Юрою повоевали своё-то, и чести не потеряли, и достоинства.

И вот единажды, пошли мы во поле, грибы им сбирать, да плутанули не мало-то. А не вернувшись, оказались беглыми преступниками аж. А вот, кады возвернулись, там ужо наш лагерь установился, так как Катя приказала вырубить сей польский заслон резко. - Пленят, и пленят наших. Доло их. треклятых наотмашь. Эдак и содеяно было.

Вот мы и вошли туда с грибами-то, под звуки Ура! А я не понял, кому они пренадлежат, энди почести великие. Стоим на плацу, а ёни начали чествовать нас троих. Мы и не поняли за чо, но взяли всё, и медали, и деньги, и отпуска. И отправились на побывку к родне своей, по своим домам.

А дома тож чествие началось, да переводы в штаб высотных сутей её величества. А я дома-то дай да спроси: - да чо вы? Каковы заслуги-то? Подумаешь, в лесочке прогулку содеяли, да плутанули чуток. Мои засмеялись. - Вот молодец, и насмешник над собою-то. Знаем, знаем, яко вы лес-то эндот прочёсывали, да поляков испужали внешним видом своим. Они и побёгли к себе-то. Наши-то и заняли все ихние позиции-то. Я не стал теряться-то. - А, эндо да. Шо было, то было. Не проотрицаю. Гуливали, ажно с грибками-то и вернулися в корзинках-то. Всем снова стало весело. Дед мой запрос содеял: - иде ж вы, господь прости мя, корзины-то забрали-то? - А у поляков забрали. - Я такмо и подумал, и ушёл спать покойненько. Мама ту же песенку почала. - А много ль грибов-то собрали-то? - Да на роту хватило бы. - Да в един миг и не одолеешь. Дед остановился в дверях-то. - Скоко ж вы сбирали-то. Три дня и три ночи, что ль? - Да. Ровно. - А кады ж вы поляков успели потоптать? - А заедино ж, деда. Своим же чередом взяли форпост-то ихний. - Яки ж своим жа чередом-то? - Изнутри. Мы ж в плену у их были-то.

Все переглянулись меж собою, и тихо разошлись по своим светёлкам. На след день никто не обращал на меня внимания. А я содеял вид, будто ничого не понял, и я токмо геройский, а не блуд каковой. А дед сказывал мне. - Не выпендривайся боле. И деньги верни в казну, и орден тож. Я произнёс с достоинством так, шоб все ёни слушали. - Я не на помойке найден, да и не пальцем делан такомо. А медаль дадена мне за мои заслуги перед отечеством. И не важно, где я побывал тама-то, и в яких передрягах пображивал на войнах-то, а не сидя у печки греяся, и не на заваленке мутной-то отсиживаясь. Боёв повидал я, деда, поболе твоего в твоей-то жизти -то покойненькой. А, кабы с моё-то пороха понюхивали, да по плацам-то похаживали, да на стрельбищах, лёжа-то в лужах гадких пробывали-то, тады да, чо либо молвили. А то,мол, не гож я для вас-то, сидящих за кружечкой горячей похлёбочки, да в тепле-то уютненьком оказался-то. Ну что ж, прощевайте те, за кого я и Юра, и Вася под пули-то лаживались.

Собрал вещи, взял энди деньги не малые, и съехал то их. Мать ссору с дедом содеяла. А ён сказывал: - кода мы войны вели-то, то себя убить должны были, ради победы-то, а не в плен сдачу проводить-то. Вото як же. Мать чуть не огрела его поленом. - А ты, старая сука, ему смерти жалал? - Не. Я радый, шо ён возвёрнутый. Но не герой жа. - Ах тако же? Тады бери мечь свой, и ступай на поляков, нас под защиту возьми. Дед и отступил.

Мать догнала меня по дороге, а я не поехал назад. Ёни мне все противны стали, акромя мамы, коя со мною и увязалась.Вот мы проехали 80 вёрст, и отановились в Луховицах. Но там мне не понравилось вовсе. И я сказывал маме, что необходимо движаться на Московию.Там и обитают други мои верные, с коими и воевали, и мечтали о девках совместно.

Прибыв туда, и нашли мы их. А их-то уж к царициному двору переставили, и ёни ужо её берегли давненько. А я токмо втесался-то, и то с мамою. Ну её ёна взяла сразу в опочивальню, к стразам. То бишь, ларец беречь. Она его такмо и таскала за собою на цепочке-то, что смешило всех вокруг. А ёна, мама-то, не глупа была. А поддакнула, да назвала ларец кисою. И общалась с им такомо. Катя и смеялась, и плакала над нею. Но не выдавала её никому, так как в честности её ужо сомнений не было.

А мама была оченно довольна, и завела себе ухажёра сразу-то. Красивого, да румяного пажа её величества Просова Григория. С им и была несказанно счастлива, в чём и боготворила Екатерину, что свела её с им. - Богатейший ён и чист, да и не женатый доселе-то. Ужо пять лет, яко жена-то померла. А ён всё одинокай бродит, яки лунь на прожилках-то. - Ну ладно, Катя, воля твоя. Буду я с им-то, хошь и не оченно ён мне-то внешне. - А ты пробуй для начала-то. Авось, и сладится, ежели гладится. - Попробую Катя, хошь чрез силу иду. - Вот и ладно-то.

А дед приехал нагло-то, да притащил ножи родовые. Да ещ сказывал, якоб не ён, и яго претензь, то был бы ён не при Кате-то царице, а дома у себя на хозяйствовании. Так шо, ён прав, шо прогнал его тады, якож и случилось к месту-то. Я от таковой его наглости чуток покосолся на маму. А ёна ему в лик-то и плюнула. - Да, теперича мы с сыном приживалим во дворце-то в прислужниках, а ты хозяйством моим заправляешь тама. Я захохотал над им. Ён закрутился, и сбежал.

А дома, закрыв оки свои наглые от всех, произрёк, якобы яго встренули чин-чином во дворце-то, да нарядили, да за стол посадили, да речь сказывали о здравии. Во яко!

Затем с большой зависти сестры ездивали, пытаясь устроиться у меня. Я не впустил оных. Катя тож. И ёни увидали, яко мать Кате прислуживает, таская ларец за собою, и хохотать зачали. А ёна со стоном, конечно-ть, но прогаркнула: - вон-оть отсюда, покамест не вбила вас, рождённых мною в сожалении. Вишь, в тятеньку своего пошли дуры-то, коего я в ненависти имела все годики лихие энди. Кой сына моего воевать спровадил с дедом-то придурочным. Все вы сволочи поганые. Токмо жопу греть и могёте у камина-то. Вот и поживите без хозяйки-то маненько сами-то. Авось, станете поумнее, верша делами рук собственных.

А я взял маму на руки, и отнёс к мужу. - Ну, ну, мама моя, не плачь по бедствиям прошлым-то. Ныне-то всё к лучшему. И ты, и муж твой богатейший, да наидобрейший есьмь. Отдохни у его-то покойненько. Григорий выскочил, схватил ларец, что помехой стал для ходьбы-то мне, и двери открыл. Сёстры-то и разрыдались, видя счастье еёное, но без эндих кобыл дуростных. И токмо едина держалась смело, крикнув: - не плачь мама, всё будет хорошо. И со смехом тож. - Я знаю. Был ответ - Уже здорово. - А чо ж вы нас за стол не посаживали, яко ж деда? Я ответствовал: - его изгнали. И мы удалились. А их вывела охрана. Более мы с роднёю не видывались.

А ведь с детства приучали нас всё и завсегда содеявать хуром, гуртом стало быть. А вот пришёл срок, и нету хура. И развал полный, а жизть всё распределяет по своему.

Сапоги

Было ендо-ть с лета на осень. И погода приспела яснейшая, да благоухающая жаром пышущим, яко заря, о коей можно токмо мечтать, а ёна вот тут и новообразовалась.

Я и жена моя, хоть теперь и дальняя мне со смыслу жизти, поехали на бал к Литвиновым. И вот, с того момента и началась другая молва о семье нашей. А было эндо такмо.

Я и моя супруга были в ненастье, яко вы все знаете. Но единажды ёна хватила меня за штанцы, и просияла от ендого. - Ведь надо ж когда нить мериться-то от стужи домашней. А я ничого не сказывал, а много диферамбов ей спел потом, опосля встречи-то страстной. Видать обучали её не плохо за эндот момент временной, за полгода-то.

И вот мы лежим в койке-то совместно, апосля каверзы ейной. А я покоен, так как отмщён Катею умнейшей и предобрейшей нашей. А ёна мне опять молвит: - чо ж ты молчишь-то на счёт ссоры нашей? - А чо глаголить-то? Было и было. - А я не думала, что ты такой страстный в эндом. - В чём? - В ревности. - А ты, пристно, кабы поступила на моём месте-то? А ёна, без зазрения совести и глаголит: - я бы, друг мой бедный, к макме уехала с дочками. - Ах вот оно яко же? А я вишь, не поехал к маме-то чой-то. С дочками-то. Ёна прыснула от смеха, и заметалась в прости - мерси. А я вышел на крыльцо, дабы глоток воздуха содеять наконец-то. А ёна чтой-то там засуетилась часто-то.

Вот я и вошёл увидеть, что ей понадобилось. И лицезрел странную картину. Стоит ёна в передней, и держит в руках мои сапоги, и молвит им: - ну что, дорогой? Будешь ещё хаживать к Кате-то, ай нет? А я и не удержался, и сказывал: - а-то... Не, шоль? Ёна от неожиданного шоку пала предо мною на задний реестр. И по шламбам пошла, якобы убегая, но у ней наоборот получилось. Ко мне так и подползла. - Яко ж нет-то? Ведь хорошо у нас всё. - Оно и было хорошо, покеда я тебя с оными парами не увидал. - Да так эндо было, представление, дабы ты поревновал маненько, да ко мне бы и вернулся. - Ты напрасно препираешься со мною, Ксюша. А теперь, прощевай. Мне к маме пора, с дочерями-то. - Как эндо? - Да такмо. Катя их к себе затребовала от такой-то простити матери ненадёжной. - А я что буду едина-то деять? - Да яко завсегда, поди. Сама ужо разберёшься, кто из них тебе милее-то.

Дщери оделись моментально, и в самое лучшее. И маленькая стала выглядеть, яко ж взрослая почти что. А я залюбовался ими. - До чего ж хороши вы, доченьки мои. И замуж вас выдам там же. Но, без моего разрешения дабы не хаживали ни с кем, а то молва поплывёт о вас, яко ж о матери вашей. Не отмоетесь затем-то. - А ты отмоешься, муженёк, что там-то время с кем-то проводил, и со мною, то в дом -то вхаживал мой, между прочим.

- Я на эндот дом не претендую. Дочкам ён также не нужён. Живи в нём, да развлекайся мало по малу, хоть сюда я не мало денежек вваливал. Но, и достаточно. И ёна всё разом осознала. Остаётся ёна едина, без семьи, без денег. - А как же я? - Не ведаю. Да, в плезире-то было, конечно-то с Катею, да не бывал я с ею-то никогда тогда-то. Первая ты мне измену-то учинила. И Катя-то хорошо знает об эндом. Её эндо идея-то была. - Какова идея? - А такова, шо б тебе отмстить за меня, в койку к ей меня и бросила сама-то. - Вот сучка! - Не, ёна права. Я б эдак не отыгрался никогда. А такмо всё вровень. Бой на бой случился. - Будь ёна проклята, и ты тож, и весь еёный род царского посолу. Во яко!

В эндот миг дверь распахнулась, и управленец внёс письмо для меня. Я развернул его. Там было писано, что я могу оставаться дома до завтрашнего полудня. А к полудню явиться во всём блеске с дочерями на бал к Литвиновым. Но я не смирился, а поначалу устроил дщерей. Привёл их к царице. Ёни заулыбались, раскланялись. и содеяли Екатерине реверансы и небольшие компленты (комплименты). И вот тогда-то моя дочь спросила: - а правда ли, то сказывают о вас? Екатерина удивилась. - Что же? - А то, что вы имеете ракурс книжки сказывать в письменной форме? - Да, дорогая, верно. - Но, такмо чудесно же! Это дар должон быть необычный в вас-то. Хотя б мне что-то из ваших даров-то было бы. Екатерина рассмеялась, и пошла на попятную. Не возьму я их. Завистливые больно. В мать видать. - Не. Ёна, просто, маненька ещ. - Да? А сколько ж ей? - Да дюжина токмо, и того нет ещ. День её рождения на носу. Ёна и рассуждает, яко дитё малое. А такмо ёна проста и отзывчива, яко и старшая. Последнее отнесёт тебе. - А, ну ладно-ть. Токмо ты её упреди, что б впредь помалкивала, хотяб пред гостями-то. - Да, сказывать буду, да обучать, яко вести-то себя. Хотя сам не оченно везуч в эндом. Всё вываливаю на прыску в смехе-то. - Ну ладно-ть, ладно-ть. Угомонись ужо. Пойдем пошепчемся одни, а их в покои сведите. Авось не скучно вдвоём-то будет.

И во Катя молвила мне таковы слова: - я не буду с тобою, так как я полюбила другого. И теперь ён со мною. Я опешил. - Яко же, Катя? Люблю же я тебя. - Ну. тогда изредка. - Что, с Юрой снова участилась? - Нет, ещё не с кем. - Ну ты загадки мне задаёшь. - Не можу. Извиняй, отлынь от меня. Такмо люблю, то не сплю более ночами, а всё думаю о нем. Вот, как Юра приидет, такмо ему эндо и сказывать буду. - Не, ему не сказывай, и Васе не сказывай тож. - Как нет? - А такмо. Запрещаю я тебе. Убьёт ён его. Война начнётся. - Кто кого? - Да ясно же, что посол тебе австрийский глянулся, хошь бы и холоден к тебе, и видно эндо. - Ты о себе думай, и об престоле Российском, а не о штаниках коротеньких австрийских. Ты ж царица наша. Не забывай об эндом во первую разу. А затем, мог бы и подарок ён привесть. Шо ж пустой, яки приблуд дурной прибыл-то? Вот чмо-то. К царицам такмо на поклон не езживают из других-то результатов. Катя стала задумываться об эндом. И стала волос крутить у виска.

- Пойдём-ка, дорогая моя, мы с тобою в опочивальню. Изласкаю тебя я, и излюблю такмо, то забывчивой станешь к ухарю мельчайшему, то тебе не впору. Ёна стала супротив меня толкать. А я, не будь глупым захватил же её, и в коечку, за ласочки принялся, яко же мать моя меня и учивала. Яко ж по еёному писанию и пошло. Поначалу-то бьётся, голубка-то белая, а затем и привыкает. А потом и вздыхать по тебе начнёт: - где ж любимый-то мой, голубь сизокрылай. А потом ужо и соколом ясным обзовёт от счастья-то постельного. Такмо и случилось ёно-то. Мама-то мудра у меня.

А уж после того, по щеке меня двинула: - как ты мог, без моей на то воли, поперёк меня содеять энду постелю нашу? - А, Катенька, любимая моя, разве ж плохо тебе бывало-то? Я ж для тебя и старался всё, а для себя лишь толика малая. Ёна обернулась ко мне-то, и молвит: - я теперь и не ведаю, что люблю его-то. Тебя-то боле... сокол мой ясный-то. Тебя ж, конечно. Аль Юру? Аль обоих? Вот ты мне задачу поставил. Я и не думала, что так люблю тебя и ласки твои сильнейшие. Вот я дура-то. Поди к Зайцыву. Пусть выдаст тебе 5 миллионов рублей, да сребром токмо, а то медяшек навалит, дуралей-то. - Да за что, любовь моя? - Сама знаю за что. Ступай, получай, а то тресну ещё разок уж по другой щеке. Всю симфонию мне рассорил во мне, живоглот противный. Аж мечтания все ушли. А вот токмо бы о тебе фальшивщик.

- Что? Дая токмо за тобой и след держу, дорогая моя. - Да? А кто отлучался в свой домик не так ужо давненько к жене-то? - Ты ж сама пиказала девок моих осмотром к тебе привесть. - А, я забыла. Точно. Что ж ты мне не напомнил-то? - Ну, прости уж родная моя жёнушка. Ёна обернулась резко. - Что? - А то, что живём с тобою, яки муж с женой. Вот и всё. И любим дружку, и уважаем. А надоть, и в помощь дружке идем. Вот эндо и есьмь семья настоящая, а не выдумка про австийскай кундраж дурацкай.

Ёна поначалу опешила, а затем запела о счастье таком в её дому песенку на её родном языке. Потом подошла, и обняла меня. Я её облобызал, и мы сызнова свалились в коечку обширную её. Очнулись к вечеру, то в ассамблею пора спешить. Ёна быстро надела паричок, дабы не делать причаси. А я, яко был в парадном, такмо и отправился туда.

Апосля того мы отправились на встречу с послом Австрии и Венгрии одномоментно. Оказалось, что эндо единый гражданин. Красивейший, яки картина, выписанная маслом-то. Но холоден и натурально расстроен чем-то. Я дай, да и спрось у его-то: - пошто тако не весел ты граф? А ён мне с обидою таковой и молвит: - а я не обращаю внимания на свой удел в жизти, а токмо на удел её величества. - Да что ты? - А я-то думал ёна обделена тобою на всплески-то любви к ей горячной-то. - Не. Я её полюблю, конечно-ть. Но, не ныне. - А когда ж, да и где? - А по приезде к ней опять в Австию. - А, ты ж про свою глаголишь? - Да, разумеется. А ты про какую? - Про неё же, про твою, конечно-ть. - Ну, ну.

Я угомонился на тему энду, и задал ему вопрос на тему, яка мучала меня всё эндо время, что ёни у нас пребывали. - К чему, друг мой иноверный, вы все руками водите по себя, яко молитесь, и нещадно морщитесь от эндого такмо строго, шо икать хотца даж? - Да что уж ты такмо о нас суёшься? Я ж не малый. поди. разберуся сам-то, мол. А я с им опять за эндо связался. - А суюся я за то, шо вы, яко мне зиждится не так уж и здоровы. Нервы не в поряде, кабы. - А нервы у нас в поряде, даж оченно. - А шо ж не в поряде-то? - А то, шо и у вас. - Как-то? Наши не орудуют ручищами-то. Дольфо оглянулся, а мы все прилежные, и руками не сучим по телам-то нашим ясным. Ён аж отпрянул от стола. - Ты что ж, господин Филатов, всё врёшь? - Не, не вру. - Да разе может такого бытия? - Какого может бытия? - А такого, что мыши да блохи везде имеются. Я, признаться, дар речи потерял, и решил сыграть маненьку шутошку на энду прысь-темку.

И вот, кода ён уселся подле царицы на говор с ею, я молвил: - а что, ежели так, смеха-то ради, вам паркиями (париками) перемениться? - Ты обалдел, муженёк мой дурень? А тот с хмельного веселия, да с хохмами пред энтим бывавшими и крикнул: - яволь. И сбросил паричок-то свой на пол. Ёна и ахнула по ему снова-то. Там, под нём-то прекрасный чёрный волос имелся, да такой красоты с волною, что ёна и залюбовалась им. Ён эндо заметил, и приблизился, неожидая такого изумления им. Катя тож приближаться стала улыбаясь ему, и соглашаяся с эндим. А я не мог устоять, и молвил крошечно: - ой, кабы не задело Катю-то мою эндим шлейфом-то страшным. Яко спать-то с ею тады? И вовсе нельзя-то, мол. Ёна и отпрянула тут же, но не поняла от чего. А ён, яко ни в чём ни бывало, стал сладко так к ней ластиться. А она всмотрелась в голову-то его, и в парку егоную, лежащую на полу. И стало ей не по себе от вида того.

Ёна, яки завизжит испуганно до крайней степени: - убери от меня эндого заразу, посла то бишь. Я и убрал в баню-то. Ну и всех разом от ихних чужестран вывезенных сюда. А баньщикам приказ дал, обрить ихних негодяев, страху наводящих своими червями да блохами в голове, солидолом потчевать по три разов на дню. А баньку топить, яки зимней стужею, в лютый морозец. Дабы все они повывелись из них. Постели ихние решил я сжечь, а им настлал соломы покеда на сеновале, без белья. Дал им токмо одеялец вохровых, да на пару штуку. Не зима. поди, не смёрзнутся.

Десять дён ихний лагерь там стоял, а затем уж стали ёни на двор казаться, да и то издалёка. А кто ближе подходил, их выгоняли, да с треском таким, что б неповадно было-то.

И вот един пробрался к кухарке, что еду им носила. А ёна ему щи на голову вылила со словами: - ты негожий для флирта, тому ж ёжик на голове твоей. Не хоть сюды. Иди, и лечися. А вот, кады здоровеньким станешь, приходь предложение руки и сердца деявать. Тот усмехнулся, и начал наступать на Пасю. А Егор, наш дворовый ключник проведал таковое, и доклал Кате. Катя вбежала, и увидала, что Пася половником машет, и не даёт ему подойти. А тот ключик свой достал, и на неё пошёл с остраскою-то. Катя схватила стул, и кинула в его. Он зашипел от боли, и выполз с кухни той. - Вот Пася, не бери его боле. - Я, Катенька, и не брала яго. Мерзок ён мне, да и глуп, яко пингвин усатый был-то. А ныне и подавно, яко ёж колючий бродит, да и пугает меня, ажно сиськи намял руками, аж заболели. - Сходи к лекарю немедля. - Слушаю тебя, матушка.

А Катя прибежала к послу их, и увидала, что ён ходит к тамошней ключнице за любовью-то. Вызвала её, и отрекомендовала в её же избу. - А за шо? - А за то, что ты балуешься с больным. - Так здоров ён ужо-то. Да и не былуемся мы с им, а ён мне предложил жизть с им тама, у его-то. То бишь, уехать с им-то. Любовь у нас-то. Вот яки, Катенька. А ёна вскипела, яко же волна кипучая, и начала бить её. Потом остановилась, и приказала привязать, яки нарушевшую её приказ, к позорному столбу, и выбить из неё всю дурь. Так и содеяли. Её избили розгами. А та со столба кричала: - тебя бы такмо, за любовь-то страстную кто выбил в дурь-то.

Прибёг еёный ота, и отвязал от столба-то. И огласил, что таперя мы не в её деснице, не в Катиной, ежели ёна девицу мою решила за любову и мечту к стране чуждой нам, повесить на столб, да бить. И все пошли за него, даже Юра. Виду ён не подал, но сговорившись с послом, дал ему все вожжи, дабы съехали ёни в Австрию И оказалась Ёна в ледяном просторе. Никто улыбки не подал.

А претензя ко мне пришла. - Чой-то ты, дорогой ты мой, побыстрей спровадил их в Австрию? - Что ты, Катя? Я ж для тебя на всё потить мог до сего дня. Мог бы и с им поделиться, ненадолго-то. - А ныне что? - Да яко ж ту ласкать. что приказом от неё садизмы идут за любовь-то, да и сама побивала-то невинную молодку? И ёна поникла разумом к эндому. И осознала. почём с эндих пор к ей мужики наши не ласкаются, а токмо бурчат чтой-то этикетово под нос. И ёна стала выходить в состояние малышки, что казалось идиотством для всех нас. Но мы не могли видеть того, и уходили быстро.

Такмо ёна просилела три недели едина. Затем попыталась пробиться в душу мамы моей. Ёна сказывала: - Катя, ты не просто содеяла акт, а напужала всех вокруг зверством-то. Лекарь постановил у её выбитое око, да ещ многое. - Яко ж ён её без ока увёз-то? - А так, любя верно. Сказывал, то вылечат ейную фигуру, да оки дивнаи тама. Тут Катя на неё крикнула. - Ты что, издёвку деяшь мне? - Издёвку? Ну-ка объясни, что за душою-то у тебя? - А вот что. Люблю я его. - Кого? - Да посла. - А, тако я бы и не думала. Вот оказывается, в чём притча поведения твого. А я думала, то ум поехал что ли? - Ты что, дура? Каждый понял. - Нет. И я не дура, и не понял никто. А приняли за наказание, по невыполнению приказа твого, яко ты и глаголила. - Не ври. - Да спроси кого хошь. Ты пойми, эндо ён тебе таковым красавцем кажется. А я б и не взглянула на него. Кому что ндравится. Ты хошь сыну моему не молви об ендом. Ён ведь любит тебя. - Ужо нет. Меня теперь никто не любит. - Ну эндо ты зря. Таковые чувства просто такмо не проходят. Да, не скрою, мучатся оне, конечно-ть, но приходят вновь и вновь. Поди, изрыгни всё ему, яко ж есьмь, ён и поймёт тебя всёж. - Угу, и бросит снова, и уж вовсе. - Не. Ён не таков. Вот увидишь. Ступай к ему. Я мать, я знамо.

И ёна пришла ко мне-то, в опочивальню в ночи. А я подумал, что мама идёт, и сказывал ей: - мама, я чтой-то в последнее время спать не хочиваю. Заболел я что ль? Аль ещё кака хворь приключилась со мною? А ёна ответствует: - я не мама, а мать всей страны. И к тебе пришла, дабы сказать всю правду. - Хорошо, мама всей страны. Зажги свечь поболе, да сказывай мне о себе. Она так и содеяла, и начала из далёка.

Была я в Дрездене, а мама моя в Кёльне. так судьба распорядилась единажды. И некому было меня обучать поведенчеству, дабы не сносить других, и не пачкать их же. А вот пришёл черёд, и я мамой своей увезена была в Россию, на отлучение от её навеки. И ёна пошла и на эндот шаг, а я была в недоуме. За что меня мама такмо не требует к себе, а всё удаляет, и удаляет. Дале, и дале, и дале. И вот однажды я вышла в сад, и вдруг услыхала еёный голос, как чужой. Но эндо была ёна. Плакала ёна там по мне-то, на Родине на моей старой. Вот тебе и ответ на всё. Ежели любишь, то и виду не подашь, а содеешь всё для счастья того, кого любишь.

- А ты что содеяла для счастья того, кого любишь? Да и любишь ли ты кого в эндой жизти-то? Ёна пила из бокала, и поперхнулась. Откашлившись, Катя встала, и начала гасить свечи. - Да не надобно, Катя, я и сам-то встану . - Ну встань. Я встал медленно, и увидел, что по её лику бегут слёзы, а ёна сама выплаканная. - Ты что, плачешь завсегда теперь? - Да. Я во льду оказалась за любовь-то. - Какую такую любовь? - К нему. - А, к эндому заразе? - Ну так, пустое. - Говаривал я тебе ранее, что с народом надобно тишайше, а не нахраписто. - Да поняла уж. - Вот и славно. А теперь, иди ко мне. Она зарадовалась, и прижалась к моей фигуре. Я обнял её, а ёна ещ более всплакнула, и начала истерику. Я понял, что дошло до неё сутевое обиды, и сказывал: - что ж ты, Катя ранее не пришла к мужу-то своему верному? - И кто ж, моя дорогая, тебя пожалел бы, кабы не я?

- Да. Токмо мама твоя и знала, кто ты есьмь. Я тебя обожаю и люблю всем сердцем. Ты сама доброта. И мы улеглись с нею в постель, и проговорили всю ночь. А утром пошли на прогулку, и нам навстечу шла моя мама с ларцом. - Вот кису выгуливаю, а то накладёт в гардероб-то, убирайся затем-то. И мы рассмеялись. Такмо началась у неё, да и у меня оттепель.

Ах да, сапоги! Запамятовал вовсе. Так вот, когда жена-то моя Ксения уловилась мною на говоре с сапогами, и пала предо мною, я и прознал всю истину о ней. А было эндо такмо.

Я отдал приказ их осмотреть, дабы натереть до блеска, стерев еёные пальцы с лоску ихнего. А сторож мой, кой и занят был тем делом, отказал мне в эндом несложном задании для него. А мотив был единый. Якобы ён уж чистил их и перечистил.

Я пошёл то деять сам. И наткнулся на запись странную в одном из их лежавшую в виде свёрнутой бумажицы. Ёна гласила, я люблю рыцаря и ён меня. А муж мне помеха. Пускай уедет навсегда в край без утеха. Как ён меня утехам не дал, такмо и я его убъю.

Я осел как-то, и подумал о шутке, но бумажицу ту я отнёс к Филе Ильину, знахарю дворцовому. А надев сапоги осознал, что не мои ёни вовсе, так как на размер иль два менее оказались моих-то сапожек. И тогда я осознал, почём сторож отказал их чистить. Я вспомнил его бурчание. - Мне тебя в достатке. Пошли бы ёни, долбари еёные на три чуя. А ввалять мене ешо чо, уйду отсель. А на послед вдую эндой дуре, разукрашенной под обезьяний хвост, сам. Чёрт-те что вытворят, срамной домик образовала, чучела. Вот такмо. Ша.

И я на осознал, зачем ён то твердит. Думал, токмо любовники, а ён и про эндо знавал, так как от дому без отлучки жил.

Фома мне сказывал: - страшная судьбина тебя бы ожидала, кабы не ты сам, кто не погнушался, да и вычистил сапог эндот. Хошь ён бывал и не твой. Но меняться не стоит ими. Да и энди не ношивай, а бяри, да снеси их в её спаленку. Авось, забяруть их тожа. А я усё содею, дабы тебя искарабкивать отсель, из ихнёго болота-то. Вона яко ж, нежданно обярнулося. А ты усё на Катю валил, то ж любить, а то ж не хочить... Вот ты дурень-то. Давно б по разводу проведший был. Вот я, яко ж увидал письмо подобное эндому, такмо и бросил еёную особу. Хошь бы ёна и смерти мене не хочивала, а такмо, яко ж дура писывала про меня, и хворь насылала. Я попу эндо и снёс с вопросом, яко жизть мостить дале, при колдовстве таковом? Ён и осел, да разводную часть и подписал, а еёную форматуру долговато читывал на алтарях, уместе с начальством своим. А её, ажно корёжило усю. Дурь-то и повыбили совместно. Вот и усё. Яко на духу сказывал. А у тебя шо?

Я тебе сказывал ужо. - А шо? - Ну бумажица в сапогах-то. - Зачем в сапог- то складировати? - Ты дурень что ль, Филимон Игнатич? - Не. Эндоть ты дурновой, яко ж прибыл до меня, и смалкиваешь о своими бедами. Надоть усё казывать. - Ты что ль память в пиве потерю содеял? - Не. Подиж ты на хер, у меня делов цельная куча, а ты влез без дела, да ещ ржёшь надо мною, негожество. - Вот дурень! Я тебе записку дал. Читывай её. - Не, не стану я еёный хфварш супротив тебя читывать. - Да яко ж ты снимать будешь? - Чего? - Ну, что в записи эндой. - Какой? - Ну, что в руках у тебя? - А, эдной? Вот ты-то и есмь дурень стражновай. Съём произвёл давненько я того-то, да и забыл ужо. Думал, ешо чо притаскивал, а ён об ендом жа. Чо ешо есьмь-то? - Нет покамест. - А на нет и суда нетути. Вали отсель, покеда не съезживал по харе. Побудит ютром раненько... Спасу от вас нетути от дураков.

Ён улёгся почивать, а я побежал вприпрыжку отдавать сапоги спальне её. Поставил, и гора с плеч.

Через неделю я их не обнаружил в доме, а записочка та, лёживала на диване, что я любил занимать в передней. А сапожки мои хромовые на своём месте стояли. А моя шапка-папаха с начёсом сильным и высоким оказывалась внизу, а клал я её наверх. То есьмь террор продолжался, и не на шутку. Стало быть война.

И вот, когда я оставался, и спал с нею, снились мне сны странноватые. Будто голубь я ясный, а жена моя чёрная черепаха. И вот, залезла ёна ко мне в спину, и задавила руслом своих невзгод. А я и вместе с нею, и нет. Кабы на том берегу ёна чёрном, а я на белом. И шли бы совместно, да яко оборотень ёна. То черепаха во зле ко мне, то зверь неизвестной породы, со змеями на главе, что шевелятся и пищат. И не пошевелишься от их-то, да и не заплачешь даж. Аж жуть брала. Но я выходил на свет какой-то, что мерцал мне из дали, и пел свою молитву. И ёна, ведьма моя, исчезла яко. А затем, была ещё одна причудливая сцена.

Я стою, а ёна ползёт ко мне, яко крот. А я укжо в могиле с кем-то знакомым мне. И я ей сон эндот сказывал, а ёна произнесла: - знать наказание мне пойдёт смертное. Ну и ладно, всё едино помирать. - Да, но глядя когда. И ёна вздрогнула. Пойду отчитывать себя у попа. Я сказывал, гуд. Я с тобою наведаюсь. И пошёл с ею в церкву, что на нашем подворье была. А дьякона там не оказалось. Сторож оповест дал, что видал его в пьяном виде у калитки егоного домика. С женою дрался. Мы м пошли к другому.

Тот поп смиренный был. И попал ён в восторг, что мы припёрлись к ему. Даж облобызал немало. Но затем, опосля исповеди моей, ён тронул жену. - Ксения, подойдь ко мини, и стой смиренно. Ты писывала запись энду вот? И показал бумажицу ту, со страшенной записию обо мне. - Да. - Почём содеяла грех таковой, что супротив жизти развернула мужа? - А на чо ён мне? Токмо на службе торчивает, а я и не будь у его, всё мило. - Дак яко ж ты житие станешь весть без службы егоной? - Есьмь замена. - Хорошо. Я развод охформлю. Так и быти. Не гибель же ему нести, вместе с его службой-то придворцовой.

И вдруг, ёна кинулась не его. - Ты что, старый чёрт, рёхнулся здеся при алтаре-то? Ты ж уговаривать должён, не распадись семья. - Не, не должён. Он достал бумаги, и положил их на пристолье, где записки пишут, а ёна его залила чернилой, да рукав попа-батюшки в ендот мироп и опустила. Захохотала, и сбежала. Ён был в шокирующем стразе. А я пришёл во гнев от эндой выходки, и побёг изловить её, со словами: - убью дома за энду сцену поганую. Тварь ты таковая.

Но прибегнув ко дому, увидал ейного хахаля рожу. и ёна пряталась за им. Я плюнул на их и ушёл на службу. А там Катя помогла видя, что не в себе я. Допытываться стала, что со мою. Я и сказывал, как-то ёно было-то. Ёна руками всплеснула. Стало быть, и на меня тож делано ею. Что ж ты помалкиваешь тихо? Так нельзя. Мы тут едины все, и даж Фома, что почти в дела не лезет. Но тут и его надобно будет привлечь, и Филимона, и Ефроху тож. Вместе одолем.

И вот взялись за дело совместными знахарскими усилиями. Ёни подключивали ещё когой-то. А Катя собрала свой светский совет с вопросом обо мне. - Что делывать будем с ими двумя? Все молча сидели. Наступило долгое затишье. Затем Вася встал, распрямился, и молвил: - ждём результатов от целительства. Покеда всё, оспода. Просьба всем пойти на свою службу. Единственно о чем просьба, не впустить энду странную леди, без буквы я, в нашу паству. А попу тому вышлем счёт на сумму ремонта, и покупки одежёнки егоной. Ша. И все разошлись.

- Какмо я тебя люблю! Катя подошла к нему, и обняла за талию, так как выше не доставала. Ён поднял её на руку, и отнёс в спаленку.

На след день я приехал домой, и увидел, что жена лежит больная, и жаром пышет. - Лекарь был? - Да. Да ён дурак. Пилюли дал токмо. - Так пей их. - От их катит (тошнит). А ты зажмурься, да испей наспех. - Не можу. Ну, тада гибни. - Я чай да с мёдом испиваю. Да лимон гдей-то Никифор добыл. Такмо сторожа прозывали. Я ушёл к себе. А в ночь ту сон мне тож приснился.

Сижу я на коряге какой-то, а через меня моя жена хаживает, и ржёт надо мною. И я не ведаю, что ёна деет, а токмо вижу, что пыль у ней под хвостом, и боле ничого. Спустя минуту затихла, и обернулась такой дивной красавицей, что я б хотел с нею быть. А ёна была смуглой, и я от её образа отвёрнут тем бывал, но не стал я её вовсе бросать, а позже подобрал на радость себе и ей. Странный сон-то, так как ёна и не походила на себя саму. Жена-то, хошь и белокожая, да такмо себе, ничого особенно хорошего с лика-то. Сам и не ведаю, яко подлип-то с нею в браке. Видать , что её мать подмешала, али ёна сама-то, яко ж теперь я осознаю.

Ну всё ж вытянулась ёна из болезни той, а я пришёл к попу, и ён заплакал. Я передал деньги, и ушёл. Ён руками всплеснул: - да яко ж ты такмо уйдёшь-то? А развод? - Да знахари отхаживали её. Авось поможе. Вот ждём. - Напрасно ждёшь. - Что так? - Я с богом-то говаривал, а ён и слухать не пробывал. А сказывал бросать её надобно. Во яко ж Саваоф приказывал передать тебе. - Я понял. - Другая у тебя судьбина сбудется гдей-то в Африке. Не-то в Наобии, не-то в Наибии, не-то в Ежипите.

Я подумал, что кукухой поехал поп-то у нас ныне, и пошёл своей дорогою. И с кем ён там бранцы (сплетни) сводит, неведомо. Аль с пьяну шо ль на кич такую полез без разбору-то? Да вродь не пасёт от его медовухою, а странно оками-то щурит на меня. Яко ж впервые видеть вздумал.

А сапоги я себе сшил отменные, у лучших мастеров семейного подряда старины глубочайшей. Предки ихнии, ещё Ботайским шили. Знаменитым щёголям нашим, а ныне графам важнейшим и ценнейшим. И стал я хаживать свободно в их, яко в домашней обуви мягчайшей. Записок жутчайших боле не видывал, так как спал токмо у себя в спаленке. И сапоги ставил тож там.

Сыть

И было всё чудеснейше, ежили б не моя болезня сердца, яко образовалась вдруг. Зайцыв увидал, что я за сердце держусь частенько, и доложил об ендом лекарю, кой не заставил себя ожидать. Схватил меня за руки, и повёл к себе на говор якобы.

А сам положил меня в койку, да запер, опосля осмотру. Через пять минут прибежала взволнованная Катя, прибывшая что токмо с яру от цыган. В эндот шумный шабаш увёз её Юрий, да и Василий тож. Что б дома не сидела, да не портила всем уют. Взяли её туда под соусом новенького представления, что предоставили в яру. Я ехать отказал её. Сердце болело.

И вот ёна влетела с разволнованным видом, и плакала. - Я не была с ими, ей богу. Мы токмо виденным лакомились, а боле нечем. Поверь мне. - Я верю. - А что ж поплохело-то? - А то Катя, что я ранее слыхивал. - А что ж ты слыхивал ране? - А то, что ты к ему уйдёшь, бросая меня. - Тьфу ты, зачем я эндо содеяла. Я ж тебя люблю безумно. - Какая ж я дура-то. Ведь никто мне не в интерес, акромя тебя, душка ты мой миленький. И ты давай не хандри, а вставай, и со мною любись долго-то. - Но не сегодня, Катя. - А когда? - Вот лекарь знамо. А я нет. - И эндого не можно? Лекарь оторопел. - Я первый раз такое вижу. - Что ты видишь? - А то бы у мертвяка, почти что, эндого прашивали. И ёна стала падать.

Я хачивал вскочить, дабы поддержать еёную телу, а док сказывал мне цыц. Я и прильнул к койке дале, а ён прыгнул сам, и поймал её. И тут я осознал, что ёна меня и в правду любит, и боится в потерю иметь.

А лекарь всё нападал на её, яко мне казалось. - Ты постой возле стенки, а я лечить мужа твоего буду, а то ён умрёт ранее, чем ожиданно. Ёна и упала вовсе. А ён, яко ж ни в чём не бывало стал меня охаживать лекарствиями. - Эндо, самое сильное. Идёт на зажив сердца. Жри его немерено. И дал мне куски прополиса пчелиного с кило, а может и более. Сколько съестца, столько и ешь. Но, не менее трети в сутки. Ночью приду будить тебя, дак не пужайся. Заставлять буду кушать еного тёмного. А вот завтрева приведу к тебе ещё целителя. Ён все хвори твои энерджией (энергией) сымет в миг-то. Ой, силён. Но, слушай его сильно, и глаголь токмо по егоному. Понял? - Осознал. - Молодца. И дал мне ещ три лекарствия, что пахли мятой немеренно. Наелся я на цельный день, ажно спать захотел. И благодарен я был ему за то, дабы боль несметная чуть отсткпила у меня.

Затем ён привёл в чувство Катю мою, и повёл её в другую комнату на осмотр. - Ну, ну. Эндо испуг просто. Не волнуйся ты за его. Вытянем, надеюсь я. Потом покашлял, и добавил: - когда нить. И Ёна снова стала терять осознание. - Что ж такомо-то ныне творится? Катя простонала полушёпотом: - проклятье какое-то. Апосля Австрийцев и ихних клопов, всё поперёк подвинулось. - Ну так, давай Ильину сказывать будем. - Давай.

Пришёл Ильин с бутылём пива грязного. - Не фильтровал ешо. А пить ох, как хотца. А чо здесь царица-то дееть? - Я здеся почиваю, Филя. - Ты чо? Здеся энерджи сухи. Ступай в сад лучшее, Катенька. - Не. Здесь муж мой лёживает. - Петя шо ль? - Ну хватит тебе. Лечи давай меня. - Я подумал яго, раз-то ён здеся лёживат. - И яго тожа. Ответила Катя на егоный лад.

Вот ён глянул раз, другой, и закричал: - Чо ж я деять-то будучи? Куды сброс-то затеявать? - Чо затеявать? - Ну, надо ж виновным отдать-то, по наказанию. - Ну и отдай немедля-то. - Не можу. - Как не можешь? А зачем я тебе деньгу плачу немалую? - А затем, что б я существовал, на твоё благо. - Хвать болтать. Содеевай. - Ну лано-ть. И виновность всю скинул на Катю, что виной стала моей болезни-то. А её испуг растворил вовсе-то. - Лано, сам запью чем либо. И усё, сбудется у вас-то. Ну иде болявый-то. Пошли руками лячить яго. - Как яго? А я-то, я-то? - А ты-то здорова вже. Вставай, и уперёд, на пути к трону-то хренач поманеньку-то. А то рассержусь, шо просо такмо вал здеся устроила мене. И притворщицей ляжить королевишна-т наша-то. - Я те ща вмажу. - Не, не успешь. - Щас встану, и получишь. - Не, не успешь ты в своём криналине-то диком. Яки початком кукурузы наелася, а дажа не её самою. Чо ты такмо рядисся, яки дура распоследняя. Одела б чо нить простенкое, незамудренное, яко в рубашёнке-то в сравненьи, да и блуживала дале. Тогда б и посол, и завсе егоныя приблуды во швах-то. тьфу, то бишь вшах. Но я не про ходьбу, конечно-ть, и пали. - Куда пали? - Да разницы нету куда. Разность, ёна токмо в чём. - Ты чо несёшь, дурень? - А то, шо криналины твои токмо помеха в сурьёзных хождениях по мужеским рукам-то. Захачиваешь хаживать, дак ступай, токмо тихонечко, без докладу-то твому мужу названному.

- Ладно, сама разберусь. Ступай вон, дурень. - Не, покеда усё не выскажу, утить не можу. Вот такмо ж я говно, Катенька. - И чо ты мне молвишь? - А вот чо. И ду я единажды в наш сартир. - Ты чо, дурень что ль и вовсе? Я те бошку ж срублю. - Не Кать, не вижу я эндого. А вот тебя видываю с Петей рядом-то, кабы не выслушаешь меня. - Ну давай неси свой бред вонючий. Подавай царице на блюде говно своё жирнющее. Вот сволочь-то, такмо сволочь. И зачем я тебя приветила токмо. Ни дня покойного от тебя. Пиво токмо и жрёшь цельными днями-то. - А чо, тебе нолить, Катя? - Не. Я с твоими слюнями не буду. - А я ещь не трагивал. Токмо нолил ко сну-то, и ужо бягуть за мною. Мол, Филечка, тама Фёдор гибнет. Я мухою сюды метнулси, ажно в забытии шнурку от пояса стерял. Во, яко мчался-то. - Во дурень-то. От какого пояса, звериная твоя морда? - От моего. - Не от пояса, а от фуфайки верно-ть. - Не, Катя. Ты шо думашь, я дурень шо ль якой-то? - Да. - Не. Я в поял мой милай, и кладу шнурку-то волшебную, что мене мама в дестве дадивала. И я с ею и браживаю повсюду с эндих пор-то. - Ну и поди ж ты с эндой шнуркою в пояске-то мамином ко чёрту-то еёному. - А чой-то ты чёрта приплела? Ён мене не дружок вовсе-то. Не, я с им не хаживаю и вовсе-то. - Чо ты хачиваешь мне сказывать эндим, дурень. - А то Катя, шо я в тебя влюблён давненько, а хфигурки твоей видывать не мог никогда. А вот в рубашечке-то увидал ба.

- Я тя щас убью, сатана. Дурень. Эндо муж не слыхивает, а то бы ён эндо обязательно содеял бы. - Ну и лано. Не хошь, и не надоть. - А чо сказывать-то хачивал? - А усё, Катенька. Бежи по добру по здорову от меня, покеда не расшатал и вовсе-то до бесконца-то, я-то тебя-то. Она стала в него какие-то вещи бросать, что под руку пришлися, а ён запел.

- Был я однажды в тебе дорогая.

Ем я тебя, ты жа такмо сладкая.

Дашь же мене и другие места,

Яко ты сердисся уся на меня.

Ни хаживал я никода из дому,

А лишь любил табе, холил, что лёлю.

Ты ж убежала от меня слегка,

Я-то и помер тады. Ой, тоска.

И я бывал на плезире у Литвиновых,

А дорогой мне был лишен тады.

И я жану яго страстно обидела,

Хошь и таскалася с Васею в дым.

Тут ёна вскочила, и стала побивать его руками. А затем уж и ногами такмо. И док их успешно разделил, будучи мощным по фактуре. - Вы чо, с дуба соскочили, не опроставшись-то? Прекратить немедля той квардак немалый, что учинили у меня тут. - Я вас обоих уволю. Ты что не понял? - Чого понял? - Ён, падаль таковой, на меня перевёл усе, яко ён и сказывает, грехи-то. - Да ён пьян, Катя. Просо такмо и мелит с пива-то. Вон, даж и не фильтровал его. Я его уволю нахрен. - Не Кать, его не надо-ть. Меня уволь, лучшее будет. - Как тебя? Вы оба здесь попутали мозгами-то? - Давай честно, Катя. Я стою пред тобой с лекарствами своими, и ничого не произошло. А ён за пять минут поднял тебя с прыжка аж. - Так ён изозлил меня до крайности. Да ещ и опозорил напрасно-то. Я ж не бывала у Литвиновых. Вишь, чо приклеил-то. - Вот и ты и дурна, а не ён. - А чоё-то я-то? - А той-то. Ён тебе и рассказ дал, на дальнее. Дабы ты эндого не пускала в событиях-то. Тада и ты, и муж твой названный живы да веселы и сбудетесь. Понятно те, Катя? - А, теперь осознала. - А разгром кто схлынывать у меня будет?

Ну ладно, ты уж прости меня. Вспыльчива я чтой-то содеялась ноне. Не до сказок даж. А то писывать желание было. А теперь токмо спать и всё. - Вот и молодца, Катюша. Поди, да отдыхивай у себя-то. А мы дале пойдём лечить-то. Ёна зазевалась, и ушла.

А компания энда ко мне завалилася, с теми ж представлениями. Ужас, чо тваривали. И песни пели, и стишки читывали. И токмо затем сел Филя рядом, и на сердце руку-то возложил. И полегчало мне-то. Но, сказывал не шавелить телом-то. Вот я и лёживал, яко чурбан, днёв 9-12. Потом выяснилось, что три месяца. А Катя, будто и забыла про меня. И токмо изредка наведывалась, да вопросы о здравии спрашивала. А потом по еёной просьбе, наведался док знаменитый из англикан. И вот, что ён сказывал. - Я такого не лечу. Ежели вы сможете, то берите и дейте, а меня увольте. Шибко сильнейший разрыв был на почве нервной напряжённости. Яко ж удар какой-то. И ушёл. После эндого, Катя зачестила ко мне сразу по два раза на дню. Но любови не давала. - Боюсь я за тебя. Не надо-ть, якобы. А я стал узнавать потихоньку-то, с кем ёна ныне-то водится. Все ответствовали едино. Мол, сидит в своей спаленке в скорби о тебе, и свои сказки сочиняет. Токмо перо стучит, аж слышно всем.

А я дай, да молви её-то: - Катя, принеси мне сказок твоих прочесть новых-то. А ёна мне и ответствует: - нет новенького ничого-то. Токмо то, что ты читывал вже-то. Я и затосковал снова-то. Тут вошёл док, и дал мне их много. Я зарадовался. - Мы все читаем. Славные они. - Ты чо ж, у меня в столе рылся, док? - Да. Вижу, что больной тоскует. Надо ж подбодрить его-то. А ёна кабы не сознаёт, и молвит: - да читывал ён всё эндо на днях-то. Я ж передавала ему. Я молвил: - не, не дали. - Это ещё что? Ёна удивилась. И я был рад, хошь читывать и не захотел. А ёна тож была рада. Ну такмо виделось. Поцеловала ёна меня, и ушла. А я с горя заплакал. Док мешать не стал.

- Списакла знать меня. А то, скоко я здесь валяюсь-то. Ей же живое надо. А я, яко мёртвец пролёживаю. А лекарь мне напел: - нету у её никого. Едина ёна. А я запрет ей ввёл на распыл-то, да и Филя тож. Ён меня и упокоил. Я тихий стал и мирный. Такмо до полугода и было, а ёна мне сказки носила свои новые.

То смешно мне было от их, то грустно. Но я осознавал, что я жив, а ёна моя жена в заботе обо мне-то. А вот вышел я из лекарни с помпой, торжественно. А Данило, лекарь мой, премию получил. Вот так-то. Но ждало меня плохое происшествие. Чутьё меня не подвело. Была ёна всё эндо время с Васей. А иногда и с Юрой. Такмо мне докладывала Анна.

Но затем оказалось, что ёна про душу, да дела. А я чуток не свихнулся снова в лекарню. Ёна увидала, что я бледнею сильно, и добавила это-ть. Я оправился, и ёна прошла к Кате. Чтой-то шепнула ей. Та выбежала ко мне-то. - Ты чой-то подумал-то, дурень? - Ну-ка ко мне в опочивальню бегом. Я и побрёл немедля. А ёна быстро распрощалась с Васей, кто не совсем одетый сидел, а в рубахе токмо. Но Анна была покойна при том, и я тоже упокоился надысь медленно.

А затем ёна пошла меня лобзать сильно. Мол, сучала. И, что любит меня, сказывала сильно. А я-то и поверил дурнем-то. А след раз там Юра просиживал, в том же виде. С ясным взором меня встретив, сказывал: - ну, наконец. Есьмь кому ценность передать. Жив, здоров. Рад за тебя! Я и упал в обморок.

- Ты что ж мне мужа-то убил? - А я кто, Катя? Любовь же у нас. - Да, но муж-то ён. - Как же ён? Я ж был до селе. - До селе был. А ныне-то ён. Ён и остался, и будет ён. Я услышал, открыл оки. А ён не угоманивается, и рвёт еёную душу. - Нет, давай признание, что муж я твой был и буду. - А что б ты был мужем, надобно свободы иметь от жены. У тебя её нету. А у моего мужа Афанасия есьмь. Вот тебе и ответствовала я на эндо. - А, ну-ну. Прощевайте, други милые. Не буду вас беспокоить. И вышел.

- Что эндо ён, Катя несёт? - Да, чушь какую-то. Не слушай ты никого. Ты мой, а я твоя. Вот и всё. А Юра, видать, не просо такмо, а каверзу задумал. И вот подошло время моего первого выхода на бал, к тем же Литвиновым, кои эндо излюбили навсегда-то.

И вот отправились мы с Катею в сей ответственный для нас походец. А Фома Гордеич, здешний приказной, нас встетил по отчески, и предложил напитки разом все. Я выбрал морс, а Катя мажорный напиток шампань. И эдак надрызгалась сразу-то, что я её и вынес сразу до дому. Вот и вся бала. Не, ёна бы и далее веселилвсь да тешилась, едва на ногах стоямши. Но Фома спрси кабы невзначай: - что же ы. голубушка, Екатерина Алексевна, такмо с пылу-то и накидалися? -Не чуяла я, что ён хмельной такмо сильнейше. В голове такмо и закружилося всё квандыком-то, от кваска-то вашего, как вы выразились, легчайшего. - Так ведь,эндо для нас-то мужиков ёно легонькоё, а в вас не надо-ть стоко вливать-то, по кружке спылу-то. - Да поняла я уж. Вот зануда-то скверный. Как ёни тебя на посту эдаком держать-то могут? - А я лучшее всех-то у их. Я с предупреждениями всякоми. - Ну и дуб дубыч. - Не, я аккурат. - Ну ладно, поехали. С им не переспоришься. Осёл упрямейший. Я рявкнул ему цыц, а то б и вовсе не выползли оттедова.

По дороге к нам Вася присоединился. - Да ну его, Фому неверующего, эндого Литвинова. Орёт мне в горло, что ён отставной генералиссимус, а мне с того что? Врёт, поди. Катя ажно подпрыгнула. - А ты думал, что я поеду в гости к низеньким что ль? - Ты чо, Кать? Ён же подпоручик был два года назад. - Эндо другой Литвинов, брат его двоюродный, кузен. - А, я-то грешным делом подумал, что ён к тебе склеиваться пожелал о повышении мечтая.

Тут у Кати началась истерия с выпалом из кареты. Я приказал её останавливать, и пошёл к ней. Ёна лежала не шевелясь, яко клумба. Я поднял её, и приказал каретному приблизиться. А ёна от меня выпорхнула. - Что ты Какенька? Эндо ж я, муж твой милый сердцу, а не оскорбитель, что в твоей карете посиживает. И не обращай внимания на него. А помни, что тебе Филя сказывал. Сговор я вижу у Василия с Юрием был супротив меня и тебя, дабы совместно мы не были. Вот и всё. А то с какой бы эндо стати ён от бала, да девок отказываться стал? Вот узнаешь по утру-то, кабы ён назад-то и возвернулся, к веселию-то. Ёна вскочила, и дала мне по лику ладошкою. Я промолчал, а затем произнёс: - на их ряд игрываешь. И ёна затихла. Я её поцеловал, подсадил на сидение, а Васи ужо там и не было вовсе.

У Кати слеза пошла по лику, а я не поддался, и отвернувшись от её вовсе, сел нахмуря брови. Ёна ещё пуще плакать стала, а я не повел и бровию. Катя сердилась на меня, а я погладил щеку, и якобы вытер слезу рукою. Ёна перестала плакать, и заговорила. - Ну прости. Я пьяна была. Вот снег токмо отрезвил. Я не сдержал эмоциональной волны. - Я, Катя, боле не буду у тебя под битием лаживаться. Запомни эндо. Хошь ладом, да миром существовать со мною, дак живи по ласке-то, яко на Руси матушке пользительно для всех. И она тихохонько молвила да. Я полез в карман, и достал малюсенький арбуз. - Вот тебе, моя согласная, из сада Хуриных виноградину большую, да с полосками. Ёна окам своим не поверила. Такмо ей весело стало, что ёна обнимать меня стала, да обцеловывать. Откуда ж ты взял роскошь эдакую? - Из сада, что ещё князь Хурин, при Иване Суровом (Грозном) саживал. Всё цветёт и благоухает там. Новый агромастер явился, и техники те узриши, стал на их свои класть. Вот и плоды первые поспели. Тебе и несу срочно же.

- Как же я тебя люблю, дрожайший ты мой! Не ведаю, что бы я без тебя делывала. И мы доехали до дворца, и спать пошли на весёлости такой, что нас не разлучить никогда.

Опилки

И вот до кровати, а Какя мне и молвит: - Я, дорогой, не выношу храпа, но мирюсь с ним. А ты невыносишь меня, но миришься со мною. - Ты, Катя что-то путаешь. В пример любовь с ненавистью. Кто ж тебе навязвл-то этого? - Я. - Зачем? - Так надобно знать. - Тебе-то этого зачем? - А за надо. - Не пойму, пьяна ты до сих пор что ль? - Не, я грязна в мыслях и деятельности. Прости. - Ну, этого мне не ведомо. - Да, но эндо-ть такмо и есьмь. - Ну, да ладно. Есьмь и есьмь. Что на энду тематику болтать-то лишко? - Я люблю тебя таковой, кем ты являешься. - Ну хорошо. Тогда давай спать. И мы уснули.

На след день ёна затеяла ту ж беседу. А я не догадывался зачем. А ёна была терпкой в эндом. А я уже и настаивать перестал. Ну зошь эдак, такмо всёж и будь. Мало ли кака блаж войдёт в её голову-то? Поди, да разбери. А ёна была кроткою и нежною со мною. И я осознал, что приключилось с неё чтой-то несносное, но касаемо меня. Я к маме пошёл. А ёна отказала в помощи. Мол, разберись самим ходом.

И вот здание, что я строил множество лет, стало разрушаться под её напором. А сама Катя меня не стала устраивать. Занимала меня всякими делами побочными, и теребила по пустякам. Я устал с нею. А ёна не выносила вида скуки на моём лике. И вот пошли меж нами ссоры, и начались разлады.

- Ну где твой Филя? Обещал крашеную жизнь и прекрасную. А сам исчез от меня кудай-то вдаль. Я снова стал паинькой. - Давай строить по новой отношения. Ёна удивилась. - Разве-жь мы теряли их?

- Нет, но холодили. - Да, я об эндом. Не вишь ты, что я другим увлечена? - Яко ж другим-то? -Ну, к примеру Зайцывым. - Не, не вижу. - А Кроликовым? - Тоже не. - А я вот вижу, что ты, друг мой увлёкся моей новой статс-дамою. - Эндо новость для меня самого и, думаю, для тебя тож. - Нет. Вижу, яко ты смотришь в Анину сторону. - А что, её такмо, яко предыдущую кличут? - Да. Вот и познакомились разом-то. - С кем? - Я с мужем, ты с женою. - Ты, Катя, где-то рассудок-то бери иной раз. Я эть, не хромал до селе в эндом. А тут и не ведомо, куда ты ведёшь, а где мы с тобою, вишь ли будем. Ну и я не ведаю того.

- Сего ты не ведаешь-то? - А того, зачем ты дружков своих подставил. - Яко ж подставил-то? И где? Да и когда? - А тогда, у Литвиновых. - Ну ты хватила! Ты этого вот продолжаешь, кабы далее их обелить, стало быть? - Да ёни сами обелились. Нашли преступничка, что в карете езживал ночькой той. Да токмо не Вася эндо был-то, а Литвинов младший, что без чинов-то оставался, и без наград от меня. - Ох, ну слава богу! Я зарадовался, яко дитё.

Ёна заментила этого, и зачала со мною длинную беседушку на тот счётик. А я и не думал, что ёна такмо рассуждает. Для меня эндо побывало новостью. И я полностью переболел её рядом эмоциональных сфер. И вот она почала.

- Сижу я в горнице своей, и думаю что надеть на бал во моём дворце. А рядом ктой-то стучит каблуком. Я повернула голову, а там стоит мой верный паж Семён, и глаголит: - к вам ваш муж. И отошёл. И я с удивлением обнаружила оками своими не тебя, а Юру, что представился таковым. Я знала его энду блаж, и не расстраивала его более по теме супруга. Но я и не подозревала, что ён будет предо мною шуметь, яко супругу полагается.

Для начала, ён вытащил штатив заголовков, при кем ты, мой сударь ясненькай, предо мною виновен. А затем, ён нажал на трепет свой, и разгорелась любовь у нас по новой. Вот как всё и было.

- Понято. Я откланялся, и вышел. - За ненадобностью удаляюсь. Так как требовать любви от Кати, было в сравнении бития лобом о стену еного хлада царского. И, как только я вышел, ёна громогласно запела песню о нём.

Ты мой сокол и орёл!

Ты лети ко мне в подол.

Будешь верно мне служить,

И меня собой тушить.

В огне страстном и любви,

И нам будет до зори

Много веселых хурбат (совместно)

Где мы сбудемся в тарбат. (мыс)

Где мы сбудемся в арбат,

И сольёмся в един ряд.

Я похолодел, яко д эндо услыхал, но не вернулся, тако мама моя предупредила меня об измене. Я и отошёл в сторону. И, наконец, съехал из-под её, Катиного, внимания пристали в свою среду, на свою вотчину. А мама осталась уследить, дабы не было дальнейших репрессионов к нам вовсе. Екатерина была крайне изумлена, так как не увидала меня нигде. Ёна пошла к маме моей. - Ты знала об отбытиии его? - Да, конечно-ть, а яко ж не знать-то, что ты его, сына-т моего верного, в атанде поставила. Екатерина удивилась. - Я не отсылала его. - Ну, этого и не требуется. Даже я поняла, да и весь люд во дворце, что не нужён ён тебе оказался боле. Износила, яко перчаточку, да и бросила за его же доброе сердце. - Ты что? Я не бросала его. - Да? А ён мне такмо и преподнёс. Мол, хватит препираний с Катею. Все нервы выдернет такмо, а в подлости тож поставит. И кто теперь докажет, по карете-то что? Ёна говорит Литвинов был, что без чинов. А я Васю видывал с его же голосом. Подумать так, ёна и гласа-то егонова не слыхала, да и оками его-то не видывала. А ёни, кого шошь подставят. Но я ещ во своём уме-то. И мать сказывала твёрдо. - Мой сын такмо правдив, что за энду правду завсегда пострадывает. Такмо вот и дедом егоным случилося. Изгнал ён его из дому-то, вот ён и отправился оттеда. А я с им увязалась.

Не ведаю, что ещё ей мама говаривала, токмо вызвала ёна к себе Юру, и отчитывала, яко полагается, за эндот сговор супротив меня. И Юра сознался, под натиском эндим, что пошутил не такмо уж и много надо мною, стало быть. Не над ею. И ёна рассвирепела. И выгнала его прочь. - Тебе стыдно иметь столько женщин вместе с женою, и помехи делывать мне одномоментно. Я ведь токмо с им. - Эндо-ть и страшно, что токмо с им. А вдруг ён царём-то станет? Нам-то чего делывать? Подчинку ему повести что ль? - И что тут такового? - А то, что привели его на свою голову, а теперича не ведаем куда девать. - Ну радуйтесь, ушёл ён от меня. Всё содеяли ужо. Как Хурина отмолили от меня, что ён ушёл, такмо и любимца моего теперешнего.

Ён обрадовался, и ушёл в прекрасном настрое. А Катя поехала за мною вслед. Но я не поехал назад, сославшись на плохое чувствие. Ёна изозлилась. - Ты думал, може я замену не найду тебе, такому трепетному да чистому? - Ну что ты, Катя? Таких, как я, да вся Россия наполнена. - Уж изволь встать, да присягнуть мне, как жене своей честной. - Честной? А что ж ты с Юрой сиживаешь по три часа? Яки ж стратегии решили? - А то и решивали, что под конвоем его и увели от меня. Можешь у мамы спрашивать. - Зачем же? Я верю тебе. В постеле стал плох? - Нет. Вернее, не знаю. А вот допытки сотворила с им, и выяснила. - И что же? - А то, что ён эндо был, а не Вася. - Вот смеху-то. Друг дружку покрывают ещ. - Василий эндо был, Екатерина Алексевна, я видел отчётливо, и всё тут. Но, поскоку затейник Юра, то и расплату взял ён на себя, в честь дружбы ихней величественной якобы.

Токо вот не пойму я, Екатерина Алексевна, по что Литвинова малого ещё понизили, да в штрафроту спровадили? - Я его уж вернула. Приказ дала. - И где ён? - Думаю, под Таболом ныне уж. Назад плетётся. - Ну ладно-ть, хоть эндо решилось. Бедные Литвиновы. Вот и устаивай неким-то веселье. Что и приводит к нулю для их же. - Да я и повысила его ужо. Ошибкою назвала по фамилии. - Нечто, другого спровадили? - Нет, никого не тронут боле. - Ну и эндо-ть гуд всёж-таки. И Катя повеселела. А я продолжал в её же духе.

- А что принцы-то, упокоились на счёт сжига нашего сенца-то. - Да. Дело содеяно. Я приказала отправить послу тому из Австрии послание, в коем пишу открыто о войне, ежели не прекратит подговоры за деньги по сжигу полей наших. - И что? - Ещ не что, но гореть перестали срочно-то, да и в миг-то у нас. - И эндо здорово. Ну ладно-ть. Коль так, сбираюсь. Она встала ужо. - Ан, нет. Не можу. Я ж сердцем болен и душою. - И что? Едем к лекарю. - Не. Лучшее здесь помру безвременно. - Ты что этого удумал? Ну-ка вставай. - А зачем? Завтрева Вася придёт, апосля Юра. А я то ни пришей ни пристегай. Ну, хоть бы разок в неделю досталось что. А то ведь, ничого и вовсе. Зачем мне суетиться-то? Эть не нужон я за последнее время-то стал и вовсе.

- Ну и сиди един. Хватит. Эндо уж лишко. Мои дела, с кем мне спать. - Ну, простите, Екатерина Алексевна, дабы опротивел вам такмо в кроватке-то, что и не ладится видимо у нас-то, и вовсе с вами-то.

Ёна оторопела. -Эндо когдай-то у нас не ладилось? - Да завсегда, поди. - Ты что, ухи переелся? - У нас по сей день ладилось. - А чо ж ты тода с другими-то шастаешь по кругу их интересов? Скачешь, яко зайчик то к единому, то к другому? - Такмо с ими тоже ладится-то не менее, а може, порой и боле.

Меня эндоть резануло несметно. Я и начал свирель к отступлению от дворцовых дверок-то. Понял я, что надобно быть совершейнейшим холодом, дабы эндо выдерживать сухо. - А что ты глянул на меня такмо? С пристрастием якожим? Не надоть тебе ждать-то, такмо заведи фрейлину какую? И что ты в узел-то себя ради меня завязал? Не надо жертв для активности-то. Я сразу ж вскочил, делая вил, что мне эндо надо. И собрался в миг. И ёна захлопала. - Ну, наконец-то. Договор подписан мною. - И мною.

И я выбрал фрейлину-кокотку, что мне строила оки ужо давненько. Красивейшая. И я стал привыкать к её порядкам, яко пусть балуется. А затем, приехала едина дама из польских посланий. И я подрядился хаживать и к ней, забыв о Кате. И удовольствие от жизти эндой стал получать и не в любви, а по увлечению. Такмо и ёна. Но тут у её сердца и произошла авария. Ёна токмо и понятие получила, что без любови ясной быти и опрокинутой можно. Так как я не реагировал на еёные вызовы вовсе. А прихаживал токмо, яко хочется самому. А нет её, дак к своей фрейлине двигаюсь. Тут ёна и отчаяние получила, взамен чувств. Я и стал причиной теперь её любовных разоблачений, а не ёна моих. Вот и всё.

Вот здесь горел я с фрейлиной. Но, когда ёна обнаружила ещ и даму из Польши, то предъявила мне вердикт о разводе. А я ей договор о свободе моих действий по кроваткам. На эндом и сошлись воедино. Катя стала прашивать меня не дять боле того, с другими-то. А я сказывал: - даш на даш. И ёна образумилась, боясь и вовсе меня потерять, так как я понимал, что любовь у нас имеется.

С эндих пор угомонились и опилки, летевшие со жжёных ветвей любви нашей. Но Юра, всё одно прихаживал порою к ней, и даже оставался на ночь. А я шёл к фрейлине своей. Не так уж и плохо с нею было-то. И вдруг, ёна того заметила, и велела её изгнать. Тогда я ей предъявил ту ж претензь, токмо про Юру. Ёна аж ощетинилась на меня, и выгнала из её опочивальни, призвав его срочно. А ён в эндо время был не един, и не смог с неё встать. Были б претензии всерьёз. Одидала ёна его с полночи, но не дождалась вовсе. Тогда ёна вызвала Васю, но ён не прибыл, сказавшись сонным и уставшим с дороги-то. Мол, к родным в гости наведывался. Завтра, по утру, будет. - На кой хрен вы мне здесь все поутру надобны? Ёна изозлилась, и послала ямщика в ночи за мною. А я решил проучить её, яки след, и навязал ему присловий с отказом к приезду моему.

Так ёна такмо плакивала, до истерии дошло, что даже мама моя к ней прибегла в ночи-то. А ёна ещ пуще плакивала, и судьбину свою кляла. Что, мол, вот делают, как сами хачивают, а я еть царица. А накажешь, все двинутся войною. Ну, акромя мужа, конечно-ть. - А где ён делся-то? Чой-то ты в ночи едина на ложе-то супружском лёживаешь? - Да я изгнала его. - Какмо изгнала? - Так, за неверие. С другими шляться стал. - Почём? Не спишь что ль с им? - А ты не знамо яко. - Не. Я своею жизтью здеся проживаю. Со своим мужем. Мне и невдомёк, чтоты здесь-то едина-то, а ён гдей-то с другою. Вот я ему задам подлецу. Не ведала я того, что ён такмо спортится. - Не, не надо-ть. Сами разбор устроим. - Да яко ж не надо? Я ж мать. Мне за него краснеть-то. Ты что, Катя? Я эндо такмо не оставлю. Сейчас ж еду к нему. - Не, постой. Я объясню. Не ён виновен-то, а я сама. Я упустила моменты наши. Дура я видно. Чистоту его принимала за верность тупую, и отпустила сама-то к другим. - А... Да разве ж можно, Катя любовь на промежки подменять? Он ведь любит тебя сильнейше, и ты знать должна, что ён и во сне, и на яву с тобою хочет токмо бывать. Яко ж ты его возделываешь к себе-то во вред? - Вот я в том и дура. А теперь и ему не надобна. - Ну ладно тебе. Оттает утром-то, да и придёт. - Не думаю, мила моя. Замучила я его уж своими изменами. Така дура, что и плачу за эндо, а не за его путь. Он-то чист, а токмо приказ мой сполнил. Вот и всё. Мать охнула. - Ну и отмени его, приказ-то. - Да ужо отмена была. Да токмо я то продолжила с Юрою, по старой памяти. Он же мне, яко муж был, а потом уж твой-то сын. О горе мне горе! Всех растеряла ни на ком не остановившись. - Ну ладно тебе. Сына жаль, конечно. Ну, поскоку ты царица наша, и кормилица от двора-то немалая, помогу я тебе. Но не теперь. - А чо так? - А ты в зеркальце-то поглядь на себя, и увидишь. Поеду к сыну, кода себя в порядок приведёшь. А ныне умойся получшее, да спать ляг. Утро вечера мудрёнее. Ёна такмо и содеяла.

И мама тож. На утро ёни совместно приехали за мною. А я, ни в чём не обвиняя себя, радостно и счастливо спал. И ёни ввалились ко мне в опочивальню всей толпой. Я увидел маму, и заорал: - иди, мама, я тебя поцелую. О Кате ни слова. Ёна стала выпрашивать прощение, яко дитё малое. Я и поддался. Встал и молвил, прощена. Токмо оделся, а ко мне вваливаются, и вваливаются офицеры, с тем же запросом. - Приказ её величества, вернуться во дворец. Мы, дескать вывезли, мы и увезём назад.

Я оторопел. - Вы что, все с дуба съехали не ко времени? - А ёни голосят своё, да и ладно. Я встал и заорал: - все вон. И все вышли. Я покойно оделся, и вышел в залу. Там сидел токмо мой управленец. - Где все? - На дорогу вышли. Тама ожидают. Я выпил чаю с хлебцем, и пошёл к им. Но, на дороге никого не было, а под нами ниже они стояли все. Я и отправился туда.

А кода приближённый стал, то опрометь пошла назад, так как ёные глаза бывали не на меня, а на Васю, что приспел в срочную утром-то, как ён и обещался. И ёна закричала диким криком: - стой, дурень. я не с ним, а стобою. Тут Вася развернулся, и ушёл. А я вернулся, и начал ей о любви говаривать. Она молча выслушала, а затем меня охолонула. - Ты, мой дорогой, не серчай ужо, а выслушай хотя б сам-то. Я кивнул, мол, буду слушать. Я пошёл, и тихо застонал, так как еёная речь меня выбивала из всех колей, что были во мне.

- Ты, милый мой, не должён быть в сухости ко мне-то. Игривый должён бывыть, яко ж Вася ныне приехавший. - И где ён? - А там, в свите гдей-то. - Не, ёного субъекта уж и не видится. - Да, возможность таковая имеется, из-за твоих выходок дурацких. Что-то ты ему ныне не пондравился. А ён мужик дерзковатый, да краше тебя будет. Вот смотрю на него, и хошь в петлю лезь. И наказать не можеваю. Вот так-то. - А меня можеваешь? - Да. Ты такмо эмоций не вызовешь, хотя и бросок такмо сильнейше. Но ён обладает качеством, пред коим невозможно устоять. Даже Юра не мог с ним состязаться. И токмо единый случай был, что тот преодолел его. - Посол что ль дурацкий? - Не, а токмо Хурин. Вот орёл, такмо орёлище. За им на конец света бы поползла безропотно. Рюрик да Салтык Сколков его ж предки. Силища неимоверная во всём. Что красота, рост, и стать вся. И сияние круг него. Входи, и сияй тож. А постель такова, что вы и вчетвером рядышком не стоите. - Да что он есьмь такое за колосс?

Погоди, яко ж вчетвером? Мы ж токмо три у тебя. - Как три? А посол? - А ён-то не бывал ещё в твоей постели. - Как же не бывал? Бывал, и не единожды. У меня поджилки затряслись от эндого заявленица. То бишь, скоко я с нею, стоко я и с рожками хаживаю, да ещ под опастностью болявым быти жуками. - Кода ж ты успела? - Да со среды, да на субботу тады. - Я осознал иронию, но не был радый от ентого. И поплёлся на венец тот страшный токмо ради неё. Вот и всё. А далее были годы того ж мучения, но я не выдержал единожды, и кич поднял для её. А ёна меня прогнала в конец, со словами: - ты меня и вовсе загнал в петлю своего нравственного позиционного. Я лучше возьму Зайцыва. Ну не его, такмо ещё кого другого. Вот Юра с Васей осознанно ведут себя Они верят в то, что я им благодать. И ёни мне обязаны. А ты, яки дурень на пеньке сидевший. Упёрся в то, чего и небывало. И твердишь, яко молотый свинец чешешь, что я твой муж, и ты обязана. Ты прекращай срочнейше. Иначе, ты становишься похожим на Петра, кто меня в истерию вгонял, выслеживая. - Так ты на меня тогда не зарься, да не следи. - Вот и по рукам. И ушла царским шагом.

Вот я и съехал вновь, оставя место эдакое насиженное другим. Такова история моя и моей мамы, что пошла следом за мною, совместно со своим мужем, на свои хлеба. А ларец тот, велела Катя поставить в палаты царские, да под замком хранить. Такмо и назвала их Палисандровские, по смыслу береги её сан. Пали за сан.

Мама уехала к мужу, а я в свою усадьбу, где поселился другой мужчина заместо меня. И вот начал ён в меня пальбу также. А я сказывал ему о том, что, кабы свой двор иметь надобно в его-то возрасте. Что ж ён не накапливал на его? А ён мне надменно и ответствовал, что вбухивал покамест всё в эндот двор, бишь в мой. Мне и сказывать нечего. Потом добавил: - ты не оченно кичись здеся. Я хозяин всего, а не ты. Мы совместно всё наживали, а ты приехал на день, другой, так и сиди покойненько у себя, да не вылазивай. А делай вид, что будто бы всё здеся чудесненько. Понято? Ну эндого я ужо не стерпел, и вызвал Васю и Юру. Они с удовольствием вышвырнули того мужа за дверку, содеяв вид, что их охранников ёни. Объяснили, что их семейный союз липовый, и настоящий муж возвернулся домой со службы у царицы. И ему теперича тут места нетути. Юра аж присвистнул при эндом, делав вид, чтоб ён выметался. Ён стал в сопротивление. - Я здеся четвёртый год ночую, и никуда не уеду. Живу я тут. Эндо-ть всё. И графский титул у меня имеется, и погоны, почище ваших. - Ну тада мы сами тебя соберём. Ксюша стояла, яки в морозе, такмо понимала, что его немедля вышибут. А ён ей дорог всё ж и мил.

И я с дуру решил ей помочь. - Ты можешь с им идти. Я тебя не держу. А ёна заплакав, содеяла шаги к ему. А ён от нее. - Да зачем ёна мне, коли жизнь не идёт по моему. И не надоть вовсе. Куды ж я ёную Ксюшу привесть смогу? К жене что ли? И я внутри себя захныкал поняв, что обуза энда снова остаётся мне. И Юра понял. А Вася нет, али якобы нет. - Ну вот и ладненько. Разьехались по домишкам-то, и жизть далее клеиться сбудет.

Я всполыхнул. - Как эндо некуда забрать? Пользовал, такмо бери, и уводи особу энду. Я опосля тебя иметь её должён? Тот чуть в обморок не упал. Аж покачнулся. - Ты, мужик не серчай, но я и впмсался сюда ради дома-то, а не ради жены твоей прекрасной. Ты, звиняй, конечно-ть, но обузу таковую я тащить далее не буду. Собрался, и вышел.

Такмо я прописался в домашнем уюте своём на собственных харчеваниях, а не на царских подачках. Постепенно стали мы, по старым традициям хаживать в спаленки к дружке, и наконец, наладили наш быт и вовсе. Да, без излишеств и балов, но в своей приятной атмосфере уюта и покоя домашнего очага. Денежные массы на меня и дале шли от Кати. Не забывала ёна меня. И перешёл я на удел Юры и Васи, с иным вызовом к ней, по старой памяти любови нашей. По началу я сокрушался, а затем и привык. Юра подзадорил меня: - добро пожаловать в ряды наши отвергнутых ране.

А дале у неё появился новый сильнейший фаворит, по фамилии Зубов, что так в неё зубами и вцепился. Да, приятен ликом, да не такмо красив, яко ж я, али Юра, и уж не Вася вовсе-то. Ан нет, чтой-то задело еёную фантазию. И вот полетела ёна с им в саночках любовных игр. Вела ёна также себя, яко ж и со мною. Токмо вот разница едина. Я её в действии любил в настоящую, а ён в холодненькую, имея фрейлин до крайней кучи, но тишайше. А потому, не требовавший от её имени и души ничого лишнего, для неё казавшись чтобы. Так вот и сложилось у ней-то с им. А ёна говаривала: - терпеть ён может не так, как ты и Вася-то. Потому с вами и разрыв пошёл. - А Юра? - Тихоня, яко ж мой новый. Не ведаю, что ён там вытворяет. И покойненько мне от того. Хочу его жду, а приспичет, дак и к вам иду. Он этого осознал сполна. Эндо тебе не Потёмкин, что бегал на проверки, а добегался до сноса его с околотрону-то. Вот тебе и вся недолга. Ведь скажу тебе по секрету, хачивала я с тобою ужо расправу содеять за нрав твой дурацкий. Вася остановил, а потом и Юра бросился на меня с кулаками. Мол, негожество я. Я и затихла. Но, вот мама мешала кончено. Пришлось уволить. - Чем? - А всё причитала ходила с сундуком энтим, что я первая измену-то сыну её устроила. Её уж хачивали мои убрать. Ёна всем надоела. Но вспомнила я, как ёна меня к успокою вела, что мне плохо-то было, и не смогла. Такмо на вольные харчишки да и выпустила. Ёна вздохнула лёгонько, и ушла восвояси.

Маму я Кате простить не мог. никогда, да и себя тож. Но быт ёна мой не упускала. Жил я дале в роскоши, и мстить не стал, конечно. А благодарил немерено.

Сути

Мы были вовсе слепы тогда, и не ведали, что я не переносил правды, коя равнялась откровению. А Юра противился обратному. Ему надобна истина завсегда. Вася же в энди споры наши не встревал и вовсе.

Вот однажды, мы шли по отвесной скале где-то на юге, а на севере был парад, но небольшой. И мы прыгали с той скалы вниз, дабы рассмешить дам. Но Юра не прыгал, а стоя помагал нам выбраться из воды. А дама едина, пожелала от его персоны прыжка в воду, на что он ей и отказ дал. А ёна не проста была, и повела жалобу оту своему. И я запросил Катю содействия, так как по её прихоти, энда дама была в развлечении с нами, и помехой стала для Юры. Ёна прислушалась, но не сразу.

Затем Юру арестовал конвой. А конвоир заплакал над им, и проирёк: - пошто на шалость её не повёл? - Да ты не видел что ль? - Ёна страшилище ходосочная, яко ж вобла сушёная. Да видать ещё и жаба доносливая. Разве ж я клюну на такую-то? Расщедрилась-то до купальника предо мною, коленями вострыми крутит, а мне ужо плохо с их-то. Тот начал ржать уж до упаду. - Ой, не в моготу, Юра. Сейчас помру со смеху-то. - Ты пойми друг, у меня жена в три-четыре раза толще. К другим объёмам я привыкал долго. Ляжки чтобы были, да сисек с две, яко ж минимум. Ну хошь небольших. А здеся ведь ничого. Конвоир хохотом заразил других. Получилось, все осмеяли оную особу, а Катя этого поняла, и приказала наказать Юру тем, что отвела его к себе в спальню.

Там ён и начал ей сказывать всё такмо. Ёна веселилась, конечно, но затем серьёзной содеялась. - Я вынуждена тебя казнить за осмеяние особы той. - Да что ты, Катя? Я еть шутковал токмо. А над княжескими особами шуток не бывает. Ёни равны мне. Я и онемел за Юру-то.

И всё бы такмо покончилось, яко ж не случай вдобнейший. Припёрлась ёна ко мне в спаленку, апосля веселия дикого, и глаголит: - хачиваю я, яко ж и Катя на тебя голым смотреть. А я и ответ держу: - не, не могу. - Что так? - Изранен я везде. - И там? - Где? - На переднем месте. - А эндо-то зачем вам-то? - А надобно. Я сказывал, хорошо, и достал его. Ёна плюнула, и ушла. Опосля эндого, я долго не спал. Но уснув, почуял тревогу. Посреди ночи меня разбудил тот же конвоир, и взял под стражу.

- Катя знает? - Что? - То, что я под стражей. - Ёна и приказала. Меня привели к ей. Ёна вытерла мне лик, и спрашивала: - ты где был ночью-то? - У себя в спаленке. - А ёна где? - Кто? - Ну Герда энда. - Я её не знавал. Кто эндо? Ёна засмеялась зная, что я лгать не умел. - Выпустить, да спатки кажного отвесть в опочивальню. А Васю ко мне. Я всполошился, и Юра тож. - Чой-то Васю-то? А я? - И я тож готов. - Ну лано, оставайся. - Кто? - Оба. И мы вместе пошли в её опочивальню. И там было уютно и втроём.

Мы веселились, и ёрничали. А поутру уснули вместе вповалку. Проснулись токмо к вечеру. А ёна приползла к Кате, и снова начала свой допрос на тему посягательств на её душу. - А ты, душенька, на чужих мужей внимания менее обращивай, нето ёни тебя выласкают так, яко ж тебе и не снилось. Вот яко ж меня, вдвоём-то, а то и трижды бывает. Обернулась ко мне и спрашивает: - ну где ж ён трендий-то? Васка-то иде, спрос вяду? Той не по себе стало. Осознала ёна, что не в ту дудку игрывает с царицей, и еёных мужей заманивает в сети свои нагло. Ёна извинилась чётко, и сбежала. А Катя долго хохотала над нею.

Дале все вместе выдерживали их осаду, но лезли ёни тщетно. Катя, да и мы расшвыривали их, яко щенков голодных, а затем устроили пир безмятежный, но с одурью зачем-то. Но надо было, знать.

Вот припёрся яр к нам с цыганами да медведями ихними. Мишки наклали разом, и стали плакать, что у них такмо случилось. Катя пожалела оных, и отписала им две банки огромнейшие мёда с ейного пчелиного хозяйства. И всё было б прекрасно, но ёни не хачивали уйти с залу, и хозяин порешил избить единого, а другой, мол, сам и пойдёт. Катя воспротивилась. Не бей животинуу-то. Я его полюбила, Мишку-то. Хороший ён, ласковый, добрый. Не забидь его. И ён не стал. Та Мишка пред ею такмо танцевал, что все рады были. А затем ён пришёл к Кате, и целовал руку ейную, и ногу лизал. Вот те и Мишка. А другой, Зорик не подоспел к ейному телу, и пошёл обиженый, поворачивая голову грустно. - Зорик, поди ко мне. Что ж ты не ласков со мною? Зорик подпрыгнул от радости, и побежал к Кате. А ёна сидела молча, и улыбаясь смотрела на ихнюю игру. Потом встала, и сказала хозяину. Отныне Мишка - эндо Юра, а Зорик -Фёдор.Стали ржать до колик в себе, а нас эндо вызлело. Унижение проощущали мы. Особенно старался Вася, в дальнейшем развивая ту тематику сравнений нас с медведями.

Я спросил хозяина: - а где ж трендий особь? - А трендьего не имеется у нас-то. Вот жаль! Куда ж нам Васю-то приписать-то? Ён вспыхнул. - А я-то тут при чём? Катя выручила. - При мне, конечно-ть. - А я что, медведь по-твоему? - Нет, конечно. Эндо аллегория и шутка. - Я не скоморох, что б надо мною таковые шуточки сшучивать. - Да что ты? А ты, стало быть, читенький у нас-то. И шуток не над кем не шучивал? - Я, да. - Да что ты? А ежели припомнить хорошо? - А энду? Ну прости за ради ж бога. А я затянул ту ж песню. - А мне-т за што? - Да вы все взбеленились что ль, решив мне празднование вашего же освобождения от фурии Герды сорвать? Ну я первой и уйду. И все стали расходиться за ней. А Мишка и Зорик пошли покорно за хозяином видя, что не к месту.

И токмо цыгане не разошлись. Спать остались в зале. Юра и пошёл к своей старинной, жене тамошней. Увёл её к себе, и жар любви начался снова у них. А Катя прознала того, и начала распыл вести с его, так как ночью никто её не посетил. Юра вскочил, когда за ним конвоир пришёл.

- Ты думал, я буду терпеть того форту, что ты устроил пред всеми? Нет. Я тебя разжалую на пять уровней. - Во как! А чо ж не на шесть? За Мишку-то надобно и на шесть. Катя была в бешенстве, так как понимала, что пустой сыр-бор получается. Хлопнула дверью, и ушла. А ён продолжил с цыганкою, вернувшись. И ёна всё стерпела, зная всё. Вызвала ёна и меня утром. - Что ж не навестил меня? - Я бы и хачивал, да ты на меня волком глянула, вот и спал в прохладе един. - Да что ты? А цыганка? - Это-ть не моя стезя. - А фрейлина? - Ну что фрейлина? Ты ж еёную особу сама прогоняла от меня. Вот ёна и закрылась, да и не надоть ёна мне. - А что, ежели ныне пойдём со мною? - Я с радостью. - Ну вставай. Я встал, и вдруг заметил, что ёна смотрит на мой туды. Это радует. Я схватил её за талию, и почал деять. А ёна мне: - лижи мне руку. Я поцеловал. - Лижи мне ногу. Я содеял. Ёна плюнула на меня, и глаголит: - вот почему я Васю выше всего ценю. У него достоинство на первом месте. Он бы не стал. - Может и не стал бы. Да токмо не достоинство ендо-ть, а похоть без любви. - А у тебя знать, с любовию. - У меня, да. - Ну и ладно, лижи дале. Я и излезал еёную фактуру всю, и до конца. И ёна торжествовала. Велела мне ещё едину петлицу дать, за любовь мою к ней безмерную, на уровне самосуда над собою самим и покорностью. Да пять миллионов рублей дала за соблюдение договора меж нами.

И вызывать стала токмо меня, ежели Зубов отсутствовал. А другие её боле не интересовали. Сказывала: - буду по любви.

Лишь единажды Васю кликнула, и то не для себя, а влюбилась бы принцесса, стройная, Яко ж оса, и красивейшая, яко ж огонь. Даже я вздрогнул со своею верностью. При эндом, ей пришлось ему титул княжеский пожаловать, так как ёна не пошла б с ниже. Вася отказался. - Мне дома жена таковая надоела. Токмо и косточки рядом гремят. Ничого смака не ощутить, да тепла тела полного женского. Вот взяли моду худеть до изнеможения, дуры-то. У неметчины всё учатся идьотки.

Юра тоже, и по тем же притчам. А Я, яко ж подневольный из прошлого её высочества, пошёл отдуваться за них. И я стал волочиться за нею. А ёна выбрала не меня, а Зубова. Платон отказал ей, показав на Екатерину. Дал понять, что ён ей принадлежит. И ёна пошла со мною, но прохладно.

Позже вернулся Вася с какими-то бумагами по егоным делам. И ёна, гостившая у Кати, буквально влипла в его оками. А я в стороне оставался, хотя и якоб с нею уж. Вот ён и завопил: - прекрати зырить на меня, несуразица длинная. Дырку протрёшь. Катя захохотала во весь глас. А принцесса Гонда интересовалась, о чём эндо ён. А Катя не сломалась, а смешиться стала. - Да ён о коровах своих, да быках в стойлах-то. Вот, земельную участку просит расширить. Вася обалдело поглядывал на её, и на другую. И токмо потом понял кто ёна. Вдруг подошёл ко мне и высказался. - Тебе, друг мой, заместитель мой верный, пора бы памятник поставить при жизни-то. А ведь вон оно, яки получится. Исторический факт пойдёт токмо Зубову, а не нам. - За что ж ты такмо меня, в памятники-то? - А вот за что дорогой.

Бывал я ныне в угодиях твоих. А их и нету. Что ж ты не выпросишь земли у Кати? И хозяйство твоё малое вовсе, а заслуги перед её высочеством немалые, включая энду-ть жердину.

- Ну ладно те Вась, угомонись. И Катя помолчав, снова засмеялась звонко. - А что, жену-то не любишь чтоль? - Да я на ней случайно женился. Заехмши к Кузьме обнаружил, что ёна выросла ужо под потолок. Хачивал я жениться на сестре ёной, а ёна в меня вцепилась с гласом: - бери меня. А другая стоя молчала. Ктой-то заметил: - во яко надобно, понял? Вот так лучших-то мужиков арканят, и не пикнешь вовсе. И все засмеялись, и токмо Катя заплакала. - О боже. Какая ж я дура! И все всё поняли.

Стало быть, любила-то ёна Васю, но свой шанс раздала другим. В распыл любовь запустила. А принцесса на русском языке вдруг молвила: - меня бери, совершив, по сути тоже, что и его жена. Ён отвернулся, и молвил тихо: - да такая ж ёна, яко ж и ты. Длинная и неуместная для меня жердина. Куды ж мне двоих-то вас тащить одинаковых? Единой хватат, ажно и сердца-то не оставалось, поди. Катя взмолилась: - хватит, Вась. Не выдержу я боле. Такмо жаль нас. Ужас. И ён промолчал. Та тож замолкнула.

А что ж в сути-то отношений? Разумею я, что ухватывать необходимо всё и сразу, но я не ведал, что у Васи когда-то были с ней чувства, так ка ён держался, дабы не всплакнуть от еёных слёз. Ёна подписала все его документы, и дадено было ему на развитие его ж хозяйствования десять миллионов рублей сребром, да медию пяток. Вот такмо. А мы на Юру думали о каверзе с каретою, а ён сам сознался, что любил-то Катю когда-то. Но горд на столько, что в ногах валяться не будет, хошь бы и у царицы.

Василий уехал, а Катя перенесла первый инфаркт, осознав свою ошибку. И возвернуть ничего нельзя уж теперь. Всю жизнь профурыкала на мелочи, а главное упустила. И был то Василий,красавец, коих нет - Упустила всех. И Майорова, и Хурина. И живу с эндим слюнтяем, яко ласточка в клете. И даж Фоничку упустила. И ныне эндой курве сдала. Дура я, дура. О, господи! Дай-то мне мозгов каплю, что б в сути разбираться в людской-то. Аминь.

Низами

Единажды судьба забросила нас в Африку. И я заболел ими настолько, что не хотел уехать. И, когда возникло такое надобие, я вызвался остаться в посольстве. А зачем, поведаю.

Была там одна девица по имени Урона. Ёна была грамоте обучена. И знавала семь языков. А я токмо пять. И ёна следила за теми, кто меня может обманывать в эндом. Но я не хотел её присутствия, так как не оченно возлюбил оную особу.

Черт еёного характеру было множетво. Ёна могла кинуться и на меня, ежели думала, что я не прав в где-то. Но я не подумал о том, что у её множество сильного и бодрящего. И я дал указ её унять из посольства, дабы не смущала ёна своими выходцами.

Да, ёна вышла из оттуда, а я вот, почти тоже. И, кода я был в оттепели у Кати, а не в чести, и кода я стал правящим, то осознал, что ёна пылко-бережлива ко мне. А энда особа не вызывала доверия, постоянно брыкая меня. Вот так и пошла моя жизть без Уроны.

Но единажды, я и моя жена, поехали на базар за пропитанием на день. И я увидел всё, что надо мне знать о ней, своими оками. Ёна стояла, и бойко торговала арбузами и дынями, что привозил ей её ота. А я, я ки был смущённый встречей той, спрятался за жену. А Ксения, наоборот выпятилась. Я её не мог доказать, что надо тихо.

Но вот, вышли мы с нею на просторы открытые, и я проощущал чей-то пристальный взгляд. И эндо и была Урона, и еёный посыл. - Ну что, прячешься от меня теперь? - Нет, слживил я. Не прячусь, обхожу, яко ж ты, как обезьяна бы, на меня не прыгнула. - Ну и дурак. - Почему же? - Потому, что я тебя любила, от того и злилась. Ты на меня внимания не обращал. Ксюша закипела. - Да как ты посмела-то при мне мужа утаскивать? Урона была такмо удивлена, что замерла на мгновение. - Я подумала, что ты егоная прислужница. - Как прислужница? Почём? - А такмо. Ты ж простая, не человек даж, а ён божественный фей. Я тож фейка, и подумала мы пара. Я хороша собою, а ты сильнейше. Разница токмо в цвете кожи. Я смуглая, так как арабеска.

Жена задумалась. Потом парировала. - Я княгиня тож. Эндо высокое звание в миру. Приближённо, яко у вас царь. - А, понято. Но не вовсе, так как я не пойду и с эльфом. Ён форматом ниже меня. Ты почём с такою дурою ходишь, да ешё в жёны взял? Я ничого не осознал, по чести будет сказано, но обратился к ясным в видении. И пришёл я к единой, по имени Низами.

Ёна сидела на высоком троне, в окружении своими подданными. И вот ёна-то мне и поведала, кто я. И я с ней в согласие вошедший стал, так как увидывал всё своими оками. Вот ёна и начала свой сказ.

Был ты единажды в таком царстве, где жила токмо Русь. И энда страна не была на карте мира. И вот тогда я стал протестовать, сказывая о том, что Русь завсегда имелась на карте. А ёна посмотрела на меня лениво, и молвила: - ты глуп оченно. А ежели такмо, то сиди, и помалкивай. А я вещать токмо едина буду, без первывов твоих странных. Я и замолк. Жена стукнула меня в бок. Мол, спорь дале. А я не схотел с нею барахтаться. Ну скажет всё своё бредовое, и я уйду. Не страшно ведь мне-то. И я сидел тихо, да и ей велел.

А ёна продолжала, яко ж ни в чём не бывало. - Вот, в те далёкие, старинные времена, ты и проживал там на свете. Многого ты не ведал, и многого не знал, а я тебе скажу, кто ты по рождению есьмь. Был ты воином отменным, яко ж и теперь. Высокие силы и награды имел ты там. А вот бедная прачка, что тебе настирывала, и укоряла при том, не была с тобою нежна. А может, и не прачка эндо. Может и жена, так как вижу я меж вами розницы, а дети общаком стоят.

Я ничого не понимал. К чему эндот бредовый лес? Дурень что ль я, поверить в энду чушь? А ёна продолжала. И вот единажды, кода ты был в походе на врага, ёна полюбила такого ж красивого и мощного. Ты вернулся, а ёна устроила пыл в него, да не пустила тебя к дому-то. Ты и вышел угрюмо. А ёна была не едина ужо, а ты един и вовсе. Усталый и немощный уж опосля боя, ты пошёл к хранителям тем и бытия на Руси, и наткнулся на Бориса, коий служил во храме, что вёл к богу правды и посевного всхода. И звали его Велес.

Я насупился, коль речь пошла уж о богах. А ёна глаголила. - И вот эндот бог, и привёл тебя к истине. Ты встал на колени, а ён сказывал: - не надоть тебе спину гнуть, а дай своим познаниям сработать на тебя, иначе ты никогда не поимеешь тем, что тебе знакомы и родны. Ты встал, а ён сказывал тебе. - Ты пришёл с созвездия Сультан, из гелэкси Фрои, где проживали хорошие феи. Но в вашей среде не было достаточно воздуха. И вы решили просить совет всех галактик о вступлении вас фей, в другую площадь для жилья. И вас поселили на Здрунгу. Но там не было в достатке водных гладей. И вы снова ринулись в совет за спасом ихним. И нашли для вас новую планету, кою организовала опосля взрыва ядер людьми, и оживила Хора. Богиня родительница всех богов.

- Ну уж эндо ты зряшно сказывала. У их своя матка у кажного. - Да, своя теперь, ежели ёни в переродах принимают участие. А первая мама их всех, эндо Хора. Вот её так и назвали, весь хор ведущая. Каждый её за первомать держит. Ты, яко ж фей, должён знать эндого во первую черёднось, и главшейшую. И не перечь мне, а то выгоню, и не приму боле. Я и заткнулся вовсе.

- Энда богиня у нас зовётся Хатор. Её символика проста. Эндо-ть корова, то бишь кормилица. Именно ёна и кормит всех детей, что родила когда-то для назначений разного режима. А ёна сама многогранность, коей нет в сравнении нигде боле. Вот и думай, сказывал тебе Велес, к кому за советом идти.

Я был удивлён. Ёна наговорила многого, а не сказывала мне ничого. И я того заметил ей. А ёна просияла даж от радости какой-то неизъяснимой. И я понял, что должён итить к той Хатор в ейный храм. Встал, и побрёл. По дороге, жена пообещала боле не бросать меня. Я шёл молча.

И вот, подошли ко храму, на столько великому, что и с Катиным вне сравнении. Там сидел старик на пороге, и торговал палочками для клинописи. Я купил пару. Ён благодарно повернул голову, и затих, услыхав просьбу, что я произнёс вслух. А произрёк я след. - Будь моею женой, дорогая! Я фей, ты божество первейшее. Может я обрящу покой в любви-то чтстейшей. Жена сразу выбежала оттуда. А я продолжал: - ты моя любимая и превосходная. Встал на едино колено, и заплакал от жути, что я на такое решился. Так я стоял и плакал. И вдруг, ёна сама ко мне явилась. И приказала упокоиться сразу, тако не выносит слёз в еёном дому.

Увидев её, я был поражённый, яко ж громом. А ёна и высилась надо мною, и казалась рядышком. Ёна мне прошептала: - жену обидел. Я молвил: - да. - Ну догони её. - Нет охоты. - Почём? - Нет чистоты отношений у нас. - А ты ведаешь почём? - Нет, не ведаю. - А потому, что ей и такмо знатненько проживается. А вот тебе нет. - Я сам не ведаю, зачем гонюсь о чистоте биться. - А затем, сын мой, что лепила я тебя когда-то из тонких тканевых идей, что несут в себе энди познания. И назвала я тебя тогда, во первой родившегося Богом чистоты отношений. Ты и должен самим собою регулировать их в наземном арбитраже, ну и на других планетарных режимах, где ты есьмь. - А что, я не един, мама? - Нет, тебя много. И ты баланс между статью в других и самим собою. Где ты, там и идёт развитие чистого и правдивого.

Ах вот почём я врать-то не умею никогда. Другие эндо деют, и играют на успех, а я невмоготу. - Да, сынок, и помни, что имя твоё по первозданности родов моих, и от меня самой Улют. А девушка, коей ты отказал во всём, это твоя наяда. Ёна и подивилась, что ты её не берёшь. Кто тебе глаза-то на то замылил, с кем тебе быть? Проверь поди к Наяде. Я заплакал. - Мама не уйди, побудь со мною, ради наших отношений. Ты похожа на одну княгиню, но ёна ж и певица. Зовут её в миру Роза Золотая. Глас имеет небесный, ангельскай. Так же я её люблю. Я даж подумал, то ёна с небес спустилась, хотя знамо, что ёна живёт в Женеве ныне. И поёт ёна в Женевской опере. - Да, Улют, эндо я.

Я думал умру, от того, что произошло. Стоял и плакал. Как дурак простоял на сцене с букетом рядом с нею, и даж не подошёл его отдать. Положил у ног, и ушёл. Вася хошь подарок исполнил ей, хошь и провален был кем-то в люк, коий открылся внезапно. А я и вовсе болван болваном! Я эндот неуспех на всю жизнь запомню. И был бы счастлив в чистоте, кабы решился на оборот в судьбе такой, а я по боязни не прошёл, любя её безумно. Не пойму, что я вообще-то здесь делаю? Зачем? Не ведаю сам, без неё-то. Подменил её Катей. Думал, что её люблю. А ныне и Уроне отказал, хоть есть в ней черты Розы в чём-то.

И вдруг, догадка осенила меня. Я ещё пуще зарыдал, так как понял, что эндо тож она. - Вот дурень-то, такмо дурень! Бегу развод сотворять с женой. И брать пойду Урону в жены. Мою любимую самую Розу. То бишь Хатор, а по божественным порталам Хору. Да. Она нигде, а и везде. Аминь.